Когда я прихожу в себя, аудитория пуста, и только верный Колька сидит рядом. Пристроив на моем плече подбородок, заглядывает в тетрадь, сокрушенно вздыхая:

— Ты невозможна, Воробышек. И совершенно потеряна для науки. Опять за свое принялась, да?

— Жень? — негромко окликает, когда я молча убираю исписанный правками конспект в сумку и, в который раз чертыхаясь на внезапно нагрянувшее вдохновение, встаю из-за стола. — Надо поговорить.

— Что, Невский, Ваше Величество уже снизошли до меня?.. — я поднимаю бровь, впрочем, избегая смотреть на парня. Зная, что вряд ли устою перед зеленью его глаз и еще, чего доброго, расплывусь во всепрощающей улыбке. — Извини, Коль, не хочу тебя отвлекать. Занимайся.

Я иду к двери, но, не дойдя, останавливаюсь.

— Кстати, — оглядываюсь, вспомнив, что хотела поблагодарить его, — спасибо, что не бросил в клубе и доставил домой. Надеюсь, ты не сильно потратился на такси? Я сегодня из дому, так что могу вернуть тебе часть денег прямо сейчас…

— Перестань, Жень, — Колька одним махом выбирается из-за парты и уже через секунду обнимает меня за плечи, брезгливо отталкивая полураскрытую сумку. — И не говори глупости. Еще бы я тебя бросил после всего, что ты отмочила! — по-дружески встряхивает, заглядывая в лицо. — Ну что, мир?

И как перед таким устоишь?

— Мир, — киваю я и вдруг замечаю изумленно: — Колька, что с твоим лицом? Я думала, Танька пошутила, а у тебя и правда, что ли, глаз подбит? Ты чем это занимался в свой день рожденья? — требовательно поворачиваю парня к себе за подбородок, разглядывая. — Кулачные бои устраивал?

Синяк у Невского не так чтобы очень большой, но лиловый и прямо под левым глазом. Мне жалко его и одновременно смешно: уж очень с ним парень похож на пирата. Особенно сейчас, когда его жесткие волосы взъерошены и торчат надо лбом русым козырьком.

Невский кривится и касается щеки.

— У Люкова спросишь, чего он вдруг размахался, — недовольно бурчит, с интересом поглядывая на меня. — Заодно и за доставку до общаги поблагодаришь. Да и реанимировал тебя после слоновьей дозы текилы тоже он, правда, с другом. Похоже, в спиртное дрянь какую-то подмешали, пришлось тебе промыть желудок. Но ты не переживай, Жень, — реагирует Колька на мой ошеломленный взгляд живым сочувствием. — Я был рядом и все контролировал! Твоя честь осталась нетронутой!

— Какая честь, Невский? — тяну я, не зная, что и думать. Хотя теперь понятно, откуда на мне оказался свитер Люкова. Похоже, одевал меня тоже он. — Шутишь? — бормочу потерянно. Ок! — Хуже такого стыда и быть ничего не может.

Взгляд Кольки неожиданно тухнет, а губы сжимаются в твердую линию.

— Может, птичка, — серьезно замечает он. — Потому и поговорить хочу. Я тебя люблю, как друга, и не хочу, чтобы тебе было больно. Понимаешь, о чем я?

— Не совсем, Коль.

— Люков темная лошадка, не для такой девчонки, как ты.

Неожиданно, но сказать, что Невский застал меня врасплох своими словами и удивил, — соврать себе. Однако щеки помимо воли вспыхивают у скул предательскими пятнами румянца, не позволяя отшутиться в ответ на сказанное парнем.

— Между нами ничего нет, Коль. Ты же знаешь, — я заставляю себя беззаботно улыбнуться, — Илья со мной просто занимается, да еще и не по своей воле. Мы с ним скорее друзья… — Невский смотрит так пристально, что я, не выдержав, отвожу взгляд. — Наверно.

— Вот именно, что наверно, Жень. И врать ты совершенно не умеешь.

— Коль, перестань, это же смешно — я и Люков! — я беру себя в руки, пытаясь быть смелой. — Нарьялова придумала, а все поверили. Серые птички, подобные мне, не привлекают таких парней, как Илья — слишком много рядом ярких девчонок. Мне среди них делать нечего! — Я со значением фыркаю, но получается откровенно жалко.

— Я бы так не сказал, Воробышек, не принижай себя, особенно после того, что сам видел. Скорее грустно. Сегодня грустно, а завтра может быть больно и обидно. И куча ноющих осколков в груди.

Мне нечего сказать, и Невский говорит за меня сам.

— Я видел, как он смотрел на тебя, когда ты танцевала. Да и после тоже, я не слепой. Черт, Женька! Я сам такая же сволочь, как он! И, если представляется случай, легко лезу под юбку…

— Перестань, Невский, городить ерунду! — я почти сержусь, толкая друга в грудь. — И слушать не хочу! Ты не такой!

— Да ладно, Воробышек, с чего вдруг? — Лицо Кольки пересекает ехидный оскал. — Только потому, что я твой добрый приятель, и тебе нравится думать, что я хороший и правильный?.. — парень смеется, запрокинув голову. — Уверяю тебя, Воробышек, я ничем не лучше Люкова. Возможно, менее удачлив, и к моей ширинке не тянется столько рук, сколько бы хотелось, но почесать горячее место о женский лобок я, точно так же, как и он, не прочь.

— Замолчи! С ума сошел?! — округляю я глаза, теряя голос. — Что ты несешь…

— Правду, Воробышек, — вновь становится серьезным Колька. — Если бы твоя подруга по комнате позволила, я бы задержался с ней на часок, а может, и до утра. И поверь, не мучился бы после чувством вины, что так и не запомнил ее имя.

— Ты бы не поступил так, Невский, не выдумывай! И там была я.

— Брось, Воробышек! — очень уверенной усмешкой стирает парень мое возражение. — В том состоянии, в котором я тебя оставил на койке, ты бы не стала для нас помехой.

— Дурак ты, Колька! — я отворачиваюсь от друга и приваливаюсь бедром к ближайшей парте, устало опуская сумку на стул. Вот такой — циничный и злой — он совсем не знаком мне. — Врун, пошляк и задавала! Хорошо, что тебя не слышит Танька.

— Знаю, Жень, — отвечает он тихо. — Но пусть лучше дурак и пошляк, чем видеть завтра, как тебе больно. Не хочу твоих слез, мне нравится твоя улыбка, я к ней привык. А Люков… Он привлекательная сволочь, и не из тех, кто отступает, не потешив интерес. Только лишь интерес, Жень, понимаешь? Не ведись на крючок. Ты хорошая девчонка, и я не прощу себе, если тебя обидят. Я ведь чувствую, что ты уже обжигалась когда-то, а теперь еще и знаю, какой можешь быть. И мне не нравятся догадки, из-за каких причин ты прячешь себя.

Права была Крюкова. Неужели на свете не осталось ни одного человека, для которого бы Женя Воробышек не казалась прозрачней и проще открытой страницы букваря?

Видимо, не осталось.

— Не стану, Коль, — я заставляю себя по-новому взглянуть на друга. Может быть куда серьезнее, чем он привык, но слова Кольки, до боли правдивые и жесткие, неожиданным уколом будоражат то, что спряталось ото всех в сердце. Вызвав отчаянное желание возразить парню, несмотря ни на что. — Но и в выводах насчет Люкова с тобой не соглашусь. Извини, если разочарую своей наивностью. Что думают о нем другие — мне нет дела. Я давно выросла из подобных советов и из чужих мнений. Понимаю, что беспокоишься ты по дружбе, по доброте душевной, но… До сегодняшнего дня у меня не было повода сомневаться в Илье. Думай, что хочешь — он куда лучше многих парней, которых я знала. И честнее. Спасибо за беспокойство, Невский, но не переживай за меня, хорошо? Полагаю, с крючком я справлюсь.

Ну вот, сказала. Теперь Кольке только и остается, что обреченно вздохнуть и покрутить у виска пальцем. Еще бы — глупая птичка. Простая и нехитрая, как детский букварь.

И он вздыхает — тяжело, с присвистом, — смотрит на меня с отеческим укором в глазах.

— Что-то сомневаюсь, — неохотно признается. — Легко сказать, Воробышек, сложнее выполнить. Ну, да ладно, разберемся без тебя, Женька, — вдруг улыбается, потирая синяк. — Жаль только, я жизни задолжал слегка, даже не знаю, как теперь быть?

— В смысле? — настораживаюсь я, почему-то отчаянно веселя парня.

— В Испанию вот к отцу не слетал в этом году, а он, между прочим, ждет. Сегодня уже второе января, Воробышек, а я до сих пор здесь! Торчу с тобой в чертовом универе, а там такая рыбалка на Коста-Брава! Закачаешься!

— Рыбалка? — удивляюсь я переменчивому настроению Невского, поднимая к нему лицо. — Ну и при чем здесь она? Что-то не пойму.

Колька садится рядом и обнимает за плечи, снимая своей близостью охватившее меня напряжение.

— Как это при чем, птичка? — искренне изумляется. — Я тебе кто? Друг? Или мимо проходил?

— Друг, — соглашаюсь я.

— Правильно, — кивает парень с одобрением. — Причем самый верный! И, как друг, буду вынужден вступиться за поруганную честь подруги. А еще лучше до того, как над ней надругаются! Вот тут-то Люков меня и укокошит, а значит, прощай Испания и потрясающий клев. Адьос, девочки! Поплачьте над хладным трупиком Невского!

Я подозрительно кошусь на парня, соображая, где в словах подвох, но глаза у него честные-честные.

— Ты шантажист, Колька! — не сдержавшись, толкаю его под ребро локтем.

— Есть такое, — не увиливает он. У Кольки странное чувство юмора, но я давно привыкла к нему.

— И почему сразу он? — бормочу, поправляя очки. — А вдруг ты? Вон у тебя какая лапища, Невский, — тычу указательным пальцем в крепкую мужскую ладонь, лежащую на моем плече. — Подумаешь, какой-то Люков.

— Исключено, — дергает подбородком Невский, не поддавшись на провокацию. — Даже вампиры, Воробышек, бессильны против терминатора, — замечает грустно, — а я слышал, парень отлично дерется. Вроде бы даже участвует в закрытых боях без правил, и ставки на него там не шуточные.

Я позволяю себе улыбнуться: да-а, фантазия у Кольки будь здоров!

— Колька, врешь ты все! Илья, конечно, бывает резок, но я никогда не замечала за ним заносчивости или излишней агрессии — той самой, что крушит все вокруг. Я знаю, что это такое, поверь, я бы почувствовала. Надо же было такое придумать: выдержанный, холодный Люков и драка! — искренне недоумеваю.

Не знаю, что поражает друга больше — упрямое неверие в моих глазах или слова, но он вновь серьезен. Смотрит в окно, словно раздумывая над чем-то.

— Воробышек, Люков далеко не прост даже на первый взгляд, а уж на второй… Год с лишним назад у него была серьезная разборка с серьезными людьми из-за брата. Эта информация из источника, которому я склонен верить, и я не шучу. Вроде бы брат продул в карты кучу денег и подставил Илью, выставив своим поручителем, а сам смотался. Но, думается мне, там сразу интерес был связан с подпольными боями и тотализатором, веришь ты или нет.

Стычку видели ребята из соседнего факультета: братва подъехала к универу на двух бэхах, вызвала Люкова на разговор, и парень устроил настоящую мясорубку прямо под окнами их учебного корпуса. Говорят, то ли убил, то ли покалечил кого-то, — не знаю точно. Короче, только чудом не сел и не вылетел из университета. Вроде бы сам Синицын за него перед учебным советом вступился, тогда как папаша остался в стороне. — Колька вновь смотрит на меня. — Ты ведь знаешь, кто у нас отец, Жень?

— Э-э, — оторопело киваю я, впитывая невероятную информацию. Вспоминая и привязывая к ней слова Ильи о том, что он кое-чем обязан Синицыну, — Р-роман Сергеевич, а что?

— Даже так? — заламывает бровь Колька. — А фамилия?

— Люков, наверное, — осторожно говорю.

— Градов, Воробышек. Роман Градов, — сообщает парень, присвистнув, — самый богатый человек в городе. Тебе это о чем-то говорит?

Еще как! Настроение почему-то неожиданно портится. Например, о том, что я работаю в его торговом центре. А еще о том, что кто-то не заплатил за Якова долг, предоставив Илье решать чужую проблему, не постеснявшись после слезно вымаливать у меня упущенное время общения с сыном и невысказанное прощение у последнего. В голове эхом отзывается голос Яшки, с ехидной хрипотцой заявляющий: «Зачем он тебе, детка? Ты же ничего о нем не знаешь. У него нет ни черта, все бабло у меня!». И недосказанное им же: «И отцовская любовь тоже. Во всяком случае, была до поры». И черно-белое фото серьезного не по годам белобрысого мальчишки на фоне длинной китайской фанзы, странно одинокого среди таких же неулыбчивых темноволосых товарищей. Случайно найденное Танькой в доме Люкова. Воспринятое нами как удачная шутка-фотошоп.

Не удивительно, что между братьями такие сложные отношения. Вот уж действительно — чертов Босс!

Я пожимаю плечами, не зная, что сказать. Говорить другу о новогодней ночи, проведенной в богатом доме Градова, не хочется. Да, пожалуй, и не поверит он.

— Люкова не было в универе год, в сентябре он вернулся. Я видел его брата в одном из клубов города — развязный тип. Не знаю, есть ли между ними что-то общее, кроме родства, но все же, Жень, держись от нашего принца подальше. Хорошо? Не то я сдохну, но его смазливую морду достану, клянусь!

— Коль? — мне неожиданно становится просто физически нехорошо. Я встаю, тяну на плечо сумку и пожимаю рукой запястье верного Невского. — Я пойду. Не переживай за меня, я все понимаю. Просто выбрось эту ситуацию из головы, ладно? Твоя подруга давно уже взрослая девушка. Увидимся завтра, Коль!

Я ободряюще улыбаюсь и ухожу, оставив парня тоскливо смотреть мне вслед. На улице солнечный зимний день, праздничный город приятно расслаблен, и я бреду вдоль заснеженной дороги, разглядывая витрины, и дальше через парк к общежитию, оставив остановку далеко позади, думая о своем и растворяясь в погожем дне.

«Но думается мне, там сразу интерес был связан с подпольными боями и тотализатором, веришь ты или нет». Перед глазами непрошеной картинкой встает Илья, лежащий на кровати. И длинные багрово-синюшные следы на смуглой коже…

Господи! Неужели Невский прав?

В общежитии непривычно тихо — пора каникул разогнала одних студентов по домам, других усадила за учебники, и мои шаги легко выдергивают старенькую вахтершу из ленивой дремы.

— Здравствуйте, теть Мань, — здороваюсь я, подходя к освещенной каморке. — С наступившим Вас! Какая красивая елочка, — показываю взглядом на игрушечное чудо размером с ладонь, уместившееся на небольшом столе, — под такой немудрено и заснуть!

По телевизору показывают сказку «Морозко», на ногах у женщины вязание… Она довольно кряхтит и поднимается мне навстречу. Стягивает со стола открытую коробку конфет, предлагая:

— Угощайся, детка! И тебя с праздником!

Я беру конфету и сую за щеку.

— Мм, вкусно, — прикрываю глаза, облизывая губы. Женщина не отнимает коробку, поэтому я решаюсь угоститься еще одной. — Спасибо! Какие вкусности у вас тут, теть Мань! Надо же, ассорти с миндалем! Неужели наш дорогой комендант расщедрилась на угощение? — удивляюсь, проходя в каморку. — Теть Мань, я сегодня с дороги сразу в универ… К вам мои младшие братья должны были заглянуть — оставить для меня сумку… У мальчишек в городе спортивное мероприятие, так что мне повезло не тащить баул на себе.

— А как же, Женечка! — с готовностью кивает головой женщина. — И заглянули, и оставили! Хорошие братишки у тебя, вежливые такие, симпатичные. — Я нахожу глазами сумку, приставленную бочком к стене, затаренную бабулей под завязку, и выношу ее в коридор. — Все трое. Особенно старшенький!

— Что? — я останавливаюсь у двери, оглянувшись. — Старшенький?

— Ну, ты же о братьях сейчас говоришь, или как? — щурит вахтерша сквозь очки хитрый глаз.

— Да.

— Вот! Значит, и я о них! Старшенький, говорю, особенно симпатичным показался. Кстати, конфетки — это вот он принес, поздравил старуху с Новым годом. И пакет для тебя передал, вот этот. Да чего смотришь, девонька, держи давай!

— Ой! — я принимаю из рук женщины небольшой пакет и прижимаю к груди. Растерянно поправляю шапку. — С-спасибо, теть Мань.

— А мне-то за что? — удивляется вахтерша, возвращаясь в кресло. Отмахивается от меня рукой: — Это братишке спасибо скажи, не мне! И беги уже, вязание у меня, отвлекаешь…

В комнате пусто и странно одиноко без Таньки: экзамены у Крюковой начнутся двенадцатого, до десятого января девушка в общежитии не появится. Я захожу в комнату, раздеваюсь и устало сажусь за стол, неожиданно досадуя на то, что некому сейчас прыгнуть мне на шею и бесцеремонно заглянуть в чужой пакет, чтобы с криком «Вау! Вот это да, Женька!» вынуть из него новенький телефон, ключи, несколько денежных банкнот и записку… написанную таким знакомым ровным почерком:

«Воробышек, это тебе от Яшки — номер я восстановил. Холодильник к шестому Бампер забьет. Деньги… купи, что хочешь. Илья».

И удивиться, обнаружив в пакете от Люкова рядом с телефоном теплый голубой шарф, громко задавшись вопросом: а что же, собственно, он там делает? Такой знакомый, Женькин, странным образом пропитанный запахом дикого можжевельника и горького апельсина?.. Подарок, который Илья вернул. Вернул, несмотря на мой щедрый порыв. Так почему же тогда я так глупо улыбаюсь?

Я беру в руки недорогой, очень симпатичный белый смартфон и отвечаю сама себе, прижимая шарф к груди: потому что ты, Люков, такой же обманщик, как и я. Как же, от Яшки…

Телефон включен, и в набранных звонках высвечивается знакомый номер с тремя семерками в конце — случайно набранный неизвестным пользователем абонент… Прозрачно даже для такой простодушной птички, как я, но твое внимание мне приятно. Ты же не знаешь, что я помню твой номер наизусть.

Я отваживаюсь долго — то набирая, то удаляя текст, прогоняя смущение улыбкой, вновь сомневаясь и тут же ругая себя за трусость. И все же пишу: «Спасибо!» и даже добавляю веселый смайлик с подписью: «Это я». С надеждой жду ответ, и только вечером, когда общежитие засыпает, свет гаснет, а тонкий серп месяца разрезает рваные облака… когда я, закрыв ноутбук и забравшись с ногами под одеяло касаюсь наконец холодной щекой подушки, ты присылаешь короткое «Да, смайлик, ты», позволив мне наконец счастливо закрыть глаза.

Экзамен Игнатьеву сдан на тройку, и мне очень хочется верить, что оценка, пусть невысокая, заслужена честно. Ребята вновь собираются в клуб, приглашают присоединиться, Рябуха сыплет анекдотами, зажимает Петрову и обещает исполнить с девушкой в клубе грязные танцы, но я отказываюсь, сбегаю в общежитие и самостоятельно, день за днем упорно штурмую термодинамику, готовясь к экзамену. Хотя кому я вру? С нетерпением ожидая встречи с Ильей.

Я скучаю по нему, скучаю, и ничего не могу с собой поделать. Понимаю, что не должна, что так тосковать по парню неправильно, что ничем хорошим для меня влюбленность в Люкова не закончится, что у него таких девчонок, как я, дюжина и еще пучок… и все равно дни до шестого января тянутся невыносимо медленно, а каждый вечер, засыпая, я вспоминаю его тепло рядом с собой и голос. И когда оно все-таки наступает, когда первые осторожные солнечные лучи проникают сквозь тонкие шторы в комнату, я вскакиваю с постели и приникаю к окну, желая разделить с солнцем радость начавшегося дня.

— Женька, а давай с нами вечером в парк махнешь, скучно же одной! — предлагает соседка Лиля, помешивая длинной ложкой суп на плите в общей кухне и выдыхая сигаретный дым в сторону приоткрытой форточки. — Сначала посидим как люди за столом, а потом на елку! Я тебя с ребятами познакомлю из химико-технологического, думаю, будет весело. Опять же, Настьке кавалера найдем, а то никак у подруги с любовью не срастется. А может, и тебе. Ну, так как? Или у тебя планы?

Я достаю из духового шкафа румяные пряники и обмазываю их нежной глазурью. Выкладываю выпечку аккуратно на большой поднос, присыпая корицей.

— Мясо я замариновала — поставишь тушиться на огонь часа в два, с салатами сами справитесь. Да! Смотри пряникам дай хорошенько остыть, не то глазурь смажется! Не знаю, как получится с парком, Лиль, думаю, вернусь в общежитие часам к восьми, не раньше, так что вы вряд ли меня дождетесь. Но, если что, я перезвоню и найду вас, хорошо?

— Как знаешь, Жень, — передергивает плечами девушка, закрывая форточку. Скрестив на груди руки, закатывает глаза. — И вся-то ты в тайнах, Воробышек, в планах переменчивых. И раньше разговорчивой не была, а теперь и вовсе скрытной стала. Даже Крюкова отметила.

— Почему это? — я удивляюсь, вытирая руки о кухонное полотенце и выключая плиту. Кидаю быстрый взгляд на старенькие настенные часы, где маленькая стрелка медленно приближается к одиннадцатичасовой отметке. Интересно, если я приду к Люкову к двенадцати, не будет ли это слишком рано? Хотя мне еще приготовить и убраться надо. Да и в магазин забежать — очень хочется для Ильи сюрприз сделать, пусть и не оригинальный в рождественский вечер, но все же. — Не выдумывай, Лиль, — поворачиваюсь к девушке. — Скажешь тоже! Такая же, как всегда.

— Не знаю, не знаю, — вздыхает соседка. — Сейчас убегаешь от нас не пойми куда, в Новый год домой сорвалась, никому ничего не сказав… Хорошо хоть перезвонить догадалась из своего Гордеевска, а то мы тут с Танькой обыскались тебя. Как думаешь, Жень? Можно снимать или еще подержать? — спрашивает девушка, показывая пальцем на забранные в бигуди короткие волосы. — Вдруг стану кудрявой, как овца? Объясняй потом парням, что это красота неземная, — засмеют ведь. Мало им блеющей Настьки, не способной в мужском обществе внятно связать двух слов, так еще и я, соответствующая образу, так сказать.

— Снимай! — разрешаю я. — Пусть только попробуют посмеяться, Лиль! Вы с Настей у нас красавицы. Только воском после пройдись по концам, а то распушатся, — советую девушке и оставив ее продолжать в кухне праздничную готовку, убегаю в комнату, чтобы наконец одеться в привычный серый свитер, джинсы, закрутить волосы на макушке в луковичку, натянуть шапку, шарф, и, прихватив сумку, вылететь в день неприметной девчонкой. Не способной вызвать к себе у парней, подобных Люкову, интерес.

Вот и хорошо! Пусть! В конце концов, мне об экзамене думать надо. И о приличной зачетке. А не о колючих глазах!

Домовой сидит на дереве у знакомого дома на набережной застывшим рыжим пятном, дожидаясь хозяина. Упакованная в коробку пластиковая елка с игрушками в одной руке и утка с фруктами в другой заметно оттягивают руки, но я, уже ступив на крыльцо подъезда, все равно возвращаюсь к зимнему клену и зову кота:

— Эй, Домовой, узнаешь? Пошли, что ли!

Поспешно отступаю в сторону, когда он послушно слетает с ветки и мышью прошмыгивает возле моих ног и мимо припаркованных у тротуара машин к подъезду, оглашая улицу тоскливым мяуканьем. Пересекаю аллейку, прижимая елку к груди, готовясь открыть кодовый ключ входной двери и вдруг испуганно вздрагиваю, среагировав на громкий хлопок дверцы незнакомого темного автомобиля, неожиданно раздавшийся возле меня. Прозвучавший так яростно, словно человек за тонированным стеклом еле сдержал злость, внезапно передумав выходить.

Не оборачиваясь, чтобы не стать участником чьей-то ссоры, я взбегаю на крыльцо и исчезаю в доме, желая поскорее очутиться в надежной квартире Люкова.

— Здравствуйте, — здороваюсь с выглянувшей мне навстречу из-за дверей своей квартиры Семеновной и несмело улыбаюсь женщине, раздумывая, что бы такого вежливого сказать на ее вопрошающе-недовольный взгляд, остановившийся на мне. — Это снова я.

— Вижу, что ты. Надо же, задержалась, кто бы мог подумать!

— Да, как видите, — качаю я головой, вставляя ключ в замочную скважину.

— И девок не водит. Совсем.

— Хм…

— И ключи, смотрю, у тебя хозяйские.

— Послушайте, как вас там — Семеновна, кажется…

— Иди домой, Мусик! Немедленно! — неожиданно взывает пожилая женщина к Домовому, в нетерпении пристроившемуся у моих ног, и даже высовывает на площадку ногу в растоптанном домашнем шлепанце. — Между прочим, дорогуша, это мой кот! — заявляет категорично, уткнув кулак в бок, но я ныряю с котом в квартиру, щелкаю замком и с радостью показываю закрытой двери язык:

— Му-усик… Фу! До чего же эта Яга Семеновна противная!

— Мя-яу! — обреченно подтверждает Домовой и нагло шлепает мокрыми лапами в сторону кухни, оставив меня глупо улыбаться тишине знакомого дома.

Здравствуй, мир Люкова, это я!

Раздевшись и накормив кота, я обхожу квартиру, дотрагиваясь до стен, и принимаюсь за уборку с готовкой, получая удовольствие уже от того, что просто нахожусь здесь. Чувствуя кожей ментальное присутствие парня и отметая мысли, что это, быть может, странно и неправильно — ощущать чужой дом своим.

Холодильник полон, как и обещал Илья. Да так плотно полон, что в нем, пожалуй, хватит продуктов накормить целую дюжину крепких парней! А прямо передо мной на нижней полке стоят большой и белоснежный, в шоколадной крошке торт и коробка дорогих швейцарских конфет.

— Ну надо же! — удивляюсь я такому размаху хозяйской щедрости. — А еще говорил, что никого не ждет.

На миг щемящая грусть, сродни ревности, забирается в сердце, но я решительно отметаю ее прочь глубоким вздохом: разве я вправе решать, что волен покупать Илья и кого ожидать в гости? Правильно, не вправе. Зато вправе, раз уж я здесь, привнести от себя в его дом немного чистоты и уюта. А может, даже праздничного настроения!

Моя мама — отменная хозяйка, и рождественскую утку в медово-горчичном пряном соусе с яблоками, орехами и листиками свежего тимьяна я готовлю по ее рецепту. Крошу салат, заготавливаю нарезку, сушу немного гренок из белого хлеба к утке… Тушу жаркое с мясом — а вдруг и правда гости? Перемываю и выкладываю в корзину фрукты… Собираю и ставлю в гостиной на комод небольшую елочку, украсив деревце яркими игрушками.

Я долго решаюсь и все же снимаю с балконной бельевой сушилки несколько чистых рубашек Люкова, глажу их и убираю в шкаф, — это привычно для меня и совсем не трудно, я привыкла быть старшей сестрой своим братьям. Протерев пыль, пылесошу пол… Поливаю цветы, незаметно для себя оставляя за спиной утекающее прочь время. Больше не резиновое, но все еще ленивое от того, что Ильи нет рядом.

Когда раздается звонок в дверь, к столу уже все готово, и я с колотящимся сердцем и улыбкой бегу в прихожую, не в силах справиться с переполняющей меня радостью ожидания встречи с хозяином квартиры. Без колебаний щелкаю замком, распахивая дверь нараспашку, вылетаю в проем птицей… чтобы мгновение спустя застыть соляным столбом, наткнувшись на взгляд стальных глаз.

— Ну, здравствуй, моя девочка. Как ты тут без меня, не скучала?

Высокая, плотно сбитая коренастая фигура, широкие плечи, обтянутые черной кожей короткой куртки. На бычьей шее золотая цепь в мизинец толщиной, бритый череп с татуировкой ящера над виском. Серые с прищуром глаза под тяжелыми надбровными дугами… Изогнутые в злой усмешке тонкие губы…

Игорь. Мой неустанный преследователь и личный ужас. Нашел.

Он. Меня. Нашел.

— Ну что, парень? Чего молчишь, не ошиблась я? — вопрошает скрипучий голос Семеновны где-то в параллельной вселенной, пока я пытаюсь проглотить расширивший горло до немоты ком изумления, и мой кошмар отвечает:

— Не ошиблась, она. А теперь исчезла, старая, брысь! И не вздумай мне глазом отсвечивать. Насажу на спицу и одноглазой урою в землю, поняла?

Дверь соседской квартиры с шумом захлопывается, а я вздрагиваю, не то от хлопка, а не то от звука сухого голоса Игоря, от которого у меня стынет в жилах кровь и подгибаются колени. Полоснувшего слух, словно опасная бритва. Затененный сознанием, но не забытый, после всех этих месяцев тишины, он вновь раздается совсем рядом и бросает в пустоту площадки, в то время как его обладатель не сводит с меня взгляд:

— Филин, Рыба! — легкий кивок бритой головы. — Осмотрелись здесь, быстро! Мало ли что шалава из клуба сказала, я ей не доверяю.

— Сделаем, Грег. Да и на притон нариков позырить охота. По всему видно, что у пирсингованной с женишком твоей свои счеты есть. Сбежала, сука, не то бы я ей впорол…

Две юркие высокие фигуры протискиваются в проем по обе стороны от меня и исчезают в квартире, шумно гремят дверьми, пропадая в спальне, затем в кухне, где-то что-то хлопает, бьется стекло, а я так и стою, не в силах выйти из охватившего меня оцепенения. Не чувствуя собственного дыхания из-за пронзительного холода горячих пальцев, ласкающих кожу щеки.

— Женечка…

— Ни черта себе! Слышь, Грег? А они нехилое гнездышко себе обустроили! Твою мать! Мне бы так жить! Ты уверен, что твоя с нариком?.. Не похоже.

— Рыба! Ходь сюды! Какая жрачка, видал? Грег, это мы хорошо зашли, девчонка хозяйка, каких поискать. Черт, какие запахи! Пожрать бы, целый день на улице торчим. — Одна из фигур, приблизившись к Игорю, задевает мое плечо. — Никого, Грег. Зря ждали. Уверен, что ее хер появится сегодня?

— Вырвать бы тебе язык, Рыба. Ее хер — это я, правда, солнышко? — стальные глаза цепко удерживают мой взгляд. — Чего молчишь? Придумала историю с женишком, сбежала… А я спасать тебя приехал. Как услышал от Мишки, что с компанией плохой связалась, так места себе не находил. Нельзя тебе с плохой компанией, моя девочка, ты у меня птичка домашняя. Черт, Женька! — Игорь подступает ближе, хватая меня за плечи, а я ловлю глубокий вздох. — Зачем ты меня дразнишь? Я ведь мог не сдержаться.

— Уходи! — голос еще предает меня, но руки от ненавистного прикосновения оживают и упираются в мощную грудь. — Немедленно, слышишь! Убирайся! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Только попробуй тронь меня! — испуганно выдыхаю, отступая под мужским натиском в глубь квартиры, и следом к стене. — И я… И я…

Я чувствую, как мой голос срывается, и в отчаянии закусываю губы, не желая, чтобы он видел, как они дрожат.

— Ну? Что ты, Женечка? — Игорь неумолимо приближается. — Что ты мне сделаешь, скажи? — Упирает ладони в стену по обе стороны от меня и смеется. Склонившись к лицу, скользит ненавистными губами по шее. — Ошибаешься, моя девочка, — ловит пальцами подбородок, заставляя взглянуть на него. — Ты мало что можешь сделать мне, а вот я могу сделать с тобой многое. И с твоим женишком тоже. Ты ведь знаешь: я слов на ветер не бросаю, а сейчас, к тому же, страшно зол на тебя. Черт, Женька! — руки парня вновь впиваются в меня, прижимая к мужскому телу. — Я так скучал! Говорил, что найду, что не отпущу! А ты… Шлюха! — рычит он и ворот свитера медленно рвется по шву под натиском еле сдерживаемого гнева. — Кто он?! Кто тот урод, с которым ты живешь?

— Ты не посмеешь… — задыхаюсь я от одной мысли о том, что кошмар моего прошлого коснется жизни Люкова. Нет, только не Илья!

— Лучше ответь. Если хочешь, чтобы он жил…

Вот они, цепи, вновь на мне, и я почти послушна. А ведь, считай, поверила, что спаслась.

— Никто. Просто вместе арендуем квартиру, вот и все.

— Шутишь, солнце? — Грег напрягается, и его сильные пальцы стальным обручем охватывают мое предплечье. — У тебя нет такого бабла. Даже вскладчину тебе не снять сортир в этой гребаной квартире! Так кто он?! И не ври мне, моя золотая, иначе я передумаю и накажу тебя. Сама понимаешь, как я обижен.

— Хорошо, ты прав. Я не живу здесь, а работаю. Уборщицей и поломойкой, — я пытаюсь скинуть с себя мужскую руку, но у меня не получается. — Этот парень просто дает мне уроки, и это все, что нас связывает. Пожалуйста, Игорь, уходи, он здесь ни при чем, и его дом тоже. Я прошу тебя!

— Все? — слишком ласково спрашивает Грег, и я чувствую, как его дыхание учащается, а пальцы пробираются под свитер, скользя вдоль талии по голой коже. — Только лишь уроки?

Он не верит мне, ни капли, и не собирается уходить. Господи, хоть бы Илья не вернулся сейчас. Сейчас, когда… когда Игорь, кажется, позволит себе все, а я не смогу его остановить.

— Да! Пусти меня, слышишь! — закипаю, бессильно сопротивляясь настойчивым рукам. — Он просто богатый ботаник! Знаешь таких? Прыщавый заучка-аспирант! Только попробуй тронуть его и я, клянусь, я…

— Да…

— Я убью себя! И ты никогда меня больше не увидишь!

Игорь на мгновение застывает, затем больно впивается губами в мой сжатый рот, надсадно целуя.

— Он успел кем-то стать для тебя, да? — отрывается, зло полоснув щетиной по щеке, чтобы, запрокинув голову, запустить пальцы в мои волосы. Не отрывая взгляда, вытаскивает из них шпильки, позволяя длинным прядям рассыпаться по плечам. — Да, моя девочка? Успел? Потому что мне не нравится, как ты это сказала. Рыба, Филин, пошли вон! — резко бросает за плечо, нашарив пальцами и расстегивая на мне застежку пояса брюк. Стягивая с меня свитер, роняя куда-то под ноги очки. Легко пресекая властным напором мои отчаянные попытки борьбы.

— С каких пор ты стал таким стеснительным, Грег? С другими девчонками ты очень даже… — мужской голос, отпустив смешок, тут же трусливо обрывается от рыка.

— Вон, я сказал!

Брюки ползут с бедер, спина упирается в стену, и вслед за свитером мой кошмар стягивает с меня футболку. Проводит ладонью вдоль позвоночника к трусикам, сминая ягодицу и тесно прижимая к себе.

— Ненавижу тебя! Не смей прикасаться ко мне, слышишь! Не смей!

— Чем он лучше, Женька, ответь? Лучше трахает тебя, чем я?.. Так ты не мучь, скажи, чего хочешь! Как тебя трахнуть так, чтобы ты застонала подо мной? Чертова сука! Чтобы осознала, что моя и никого больше!

Руки Грега становятся еще смелей и нетерпимее, губы безжалостней, и вот уже бюстгальтер летит прочь, а грудь сминается в жадных пальцах.

— Отпусти, сволочь… Больно! — не знаю, кажется, я плачу. Поклялась никогда перед ним… и вот опять.

— Не могу, Женька, так долго ждал. — Грубая мужская пряжка ремня касается оголенного живота. Пальцы пробираются между ног, бесстыдно вздергивая тело вверх. — И что в тебе такого, что я схожу с ума, как последний дурак? Раскрой секрет, моя девочка. Твой запах грешен и искусителен, а кожа так нежна, что не устоять… Я знал, что ты будешь моей, когда тебе исполнилось лишь двенадцать, и я впервые увидел тебя шагающей из школы. Так зачем сопротивляться неизбежному?

— Я не игрушка, Игорь, я человек. Меня нельзя пообещать, купить или продать. Нельзя просто взять! Я не хочу тебя! Не хочу! Когда же ты это поймешь!

Игорь смеется, но в его сиплых коротких выдохах мало веселости. Как и нежности в терзающих тело пальцах.

— Не хочешь меня, говоришь? А кого же ты тогда хочешь? — тонкие губы вновь у моего лица, а рука жестко ложится на скулы, сдавливая их. — Кто тебя возбуждает так, что ты сама готова расставить ноги? Готова встать на колени и заставить кончить одним касанием языка, впустив в свой рот?.. Кто? Твой пидор-танцор, ненаглядный Виталик, который предпочел проблемам со мной две сотни баксов, уйдя в тень? Или сегодняшний прыщавый женишок, что поскупился моей девочке даже на новые шмотки?.. Скажи, Женька, что ты позволяла ему, что так трясешься за его шкуру? Что этот жлоб делал тебе такого, чего не делал я?

Я знаю, что сейчас будет больно, — не от удара, нет, Игорь еще ни разу не ударил меня, — но от того, что в ненавистной близости он не станет жалеть мое тело. И все же бросаю ему в лицо, отчаянно отдирая мужские пальцы от своей кожи. Заставляя непослушные губы изогнуться в подобие улыбки.

— Всё! Я позволяла и делала ему всё, слышишь! Всё! И то, в чем отказала тебе!

Белье рвется на мне, как ветхий хлопок, опадая куда-то в спущенные к коленям джинсы, руки в мощном рывке задираются над головой. Пах Игоря напряжен и требовательно трется о живот, молния брюк скользит вниз…

— Сука! Ты специально заводишь меня, я знаю! Но ты напрасно думаешь, что я откажусь от тебя. Давай же, моя хорошая, как скажешь! Сейчас я готов сыграть по твоим правилам, но после ты ответишь за свои слова!

Он с силой наваливается на меня, прижимается задыхающимся ртом к шее, кусает кожу, и я зажмуриваю глаза, стискивая руки в кулаки, сдвигая ноги, готовая сопротивляться до последнего. Ожидая от Игоря новые витки гнева, но вместо них слышу вдруг до боли знакомый голос Ильи. Негромким приказом раздавшийся совсем рядом:

— Тихо. Не дергайся и отойди от нее.

Заставивший мир вокруг меня окончательно посереть и уйти из-под ног, рухнув громоздкой тушей в пропасть.

Люков! Вернулся! Сейчас, когда прошлое в лице Игоря настигло меня и незваным гостем вошло в его дом! Когда я привела его за собой, не представляя, какой опасности подвергаю хозяина. Сейчас, когда мой кошмар так зол, что едва ли услышит меня!

Момент собственного унижения отходит на задний план и кажется ничего не значащей ерундой в сравнении с пониманием, что теперь в силах Грега сделать мне по — настоящему больно. В силах сорвать ярость на том, кто не заслужил участи стать заложником нашего прошлого и ответчиком за сегодняшнее. Кто стал мне другом, а в сердце — во сто крат больше, чем друг.

Кто может пострадать по моей вине и кого Грег не пощадит.

Голос Люкова настолько холоден и обманчиво спокоен, что от его звука пространство вокруг нас троих схватывается льдом. И тут же раскалывается, исходит трещинами от мгновенно протянувшегося между мужчинами звенящего напряжения, опадая к ногам ледяным крошевом.

— Мне кажется, или ты намерился в моем доме безнаказанно трахнуть мою девушку?

Спина Грега напрягается, и он коротко оглядывается на парня, сужая взгляд стальных глаз. Закусив тонкие губы, разглядев вошедшего, медленно вскидывает бровь, поднимая и поглаживая пальцем мой подбородок.

— Твою девушку?.. Зая, ты сказала, он твой репетитор, ты солгала?

— Нет! — с отчаянием дергаю я головой, впиваясь пальцами в дутые плечи. — Пожалуйста, Игорь, — обхватываю щеку своего преследователя ладонью, удерживая на себе вспыхнувший тлеющим пеплом взгляд, — не тронь его. Он просто здесь живет. Он ни при чем, слышишь! Я сейчас соберу вещи, и мы уйдем! Уйдем, обещаю…

— Знаешь, что полагается лгунишкам, моя хорошая? — остужает недоброй усмешкой мой пыл Грег. — Наказание с последующим извинением в коленопреклоненной позе. Филин! Рыба! Сюда! — отдает короткий громкий приказ своим шестеркам, и, когда никто не откликается, медленно с удивлением отрывается от меня.

— Говоришь, надо с тобой считаться, парень? — сцеживает злые слова сквозь кривую ухмылку, застегивая пояс брюк. Поворачивается к Люкову, сощуренным взглядом изучая соперника.

— Говорю. Давай выйдем, кто-ты-у-нас-есть, не хочу пугать ее видом твоей крови.

Грег смеется, самоуверенно одергивая на плечах куртку. Заслоняя меня от Люкова, не позволяя видеть его лицо, бросает брезгливо Илье под ноги:

— Много чести, полюбовничек, для зарвавшегося ёбаря. Здесь решим спор. Хотя ты, кажется, не так уж плох, если смог разобраться с моими ребятами. Эх, Женечка-Женечка, удивила, — качает бритой головой. — Ты же у меня, вроде, птичка наивная, а тут такой холодный расчет. Она моя! — вмиг холодеет в голосе, звеня знакомой сталью. — Если ты не понял, парень, я пришел за своей девчонкой. Не мешайся под ногами, раздавлю! Хотя ты и так у меня захаркаешь пол кровью за то, что посмел лапать ее.

Он сделает, он сможет, я знаю, как Грег жесток. Еще никто не сумел остановить его. Слезы бессилия и страха катятся по щекам, стекают по шее, душу заполняет тяжелая вязкая муть безысходности от осознания ужаса происходящего. Я думала, что сбежала, думала, спаслась, и вот, все повторяется снова. Только теперь я не одна, и простой сговорчивостью мне не отвлечь его.

— Пожалуйста, Игорь, отпусти! Ну, зачем я тебе? Ради забавы? Тебе всегда хватало игрушек, так откажись от одной, ты даже не заметишь! — подавшись вперед, бросаю в отчаянии в широкую спину и тут же отшатываюсь на стену, когда серые злые глаза вновь оказываются у моего лица, а ненавистное дыхание овевает висок.

— Ошибаешься, золотая! — миг, и прядь моих волос скользит в мужских пальцах — крепких, сильных, чужих, совсем не красивых, в отличие от пальцев Ильи. — В моей игровой комнате тебе всегда будет отведено главное место. Может, я — ужасный Карабас Барабас и не люблю терять игрушки? Любимые игрушки. А ты, Женечка, знаешь, как в отношении тебя обстоят дела.

Голос Люкова режет стылый воздух. Рассекая его обманчиво лениво, с перекатывающейся, словно волна по гладкой прибрежной гальке угрозой.

— Я тоже эгоист и не намерен делиться. Кажется, чертов кукловод, я ясно сказал тебе отойти от нее!

— А не могу! — неожиданно смеется Игорь в ответ на прозвучавший в бесцветном голосе вызов. Отступает на шаг, открывая меня глазам Ильи. — Смотри, какая девочка, — оглаживает широкой ладонью лицо, медленно спускаясь к шее, — куколка! А ты, херов ёбарь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать… Видел бы ты, что я ей покупал, под ноги псиной стелился. Никого так не обхаживал, как ее… А она не взяла, побрезговала от Игорька-то колечко принять. Сбежала…

Рука Грега касается моей голой груди, большой палец по-хозяйски властно, с удовольствием очерчивает напряженный сосок, пока я, затаив дыхание, прижимаюсь к стене, не сводя с Люкова ошалелых от страха и стыда глаз.

Он тоже следит за рукой Игоря. Сжав губы в твердую линию, поигрывает на скулах натянутыми желваками. Скользит из-под полуопущенных век колючим взглядом по животу… ниже… Медленно стягивает с головы бандану, позволив спутанным светло-русым прядям упасть на щеки и лоб. С настораживающим хладнокровием размеренно наматывает черный платок на кисть руки, пугая меня своим молчанием.

— Прости… — только и выдыхаю я одними губами, встретившись с ним долгожданным взглядом, в то время как Игорь безжалостно расправляется с моей гордостью, вновь учащаясь в дыхании.

— Он дорог тебе? — тоже на выдохе одними губами спрашивает Илья, и я так яростно дергаю в отрицании головой, что не удерживаюсь от громкого всхлипа.

— …от меня сбежала, а ему вот, жлобу, отсасывала. Шлюха! — рычит Грег, две высокие фигуры стремительно несутся навстречу друг другу, а уже через секунду бритая голова, запрокинувшись, с такой силой врезается в шкаф-купе, что толстая панель от удара раскалывается надвое, смяв и выдавив зеркальную дверь из направляющих ход пазов, словно бумажный лист.

Игорь обрушивается возле меня громоздким кулем. Сбивая ногами ковер и тряся головой, порывается встать, но жесткие удары Люкова, оказавшегося над ним, в грудную клетку и, сразу за тем, в лицо, кажется, впервые в жизни лишают мой кошмар сознания. Кровь хлынувшим из сломанного носа темно-алым ручьем заливает некогда так уверенно выпяченный подбородок, стекает на мощную шею, капает на пол…

Ноги не держат меня, и я падаю на колени, запутавшись в спущенных с бедер штанинах брюк. Оседаю на пол, прикрыв лицо рукой. Люкову не нравится соседство парня со мной, и я чувствую, как туша Грега, оторванная сильной рукой от пола, переваливается к дверям, давая мне возможность дышать.

— Грег… Грег?! Ах ты, сука! Ты… — слышится от порога голос не то Филина, не то Рыбы, следом шум ударов и вновь тишина. Давящая, гнетущая, а сердце стучит так гулко…

— Женя…

…что слышно лишь его бешеный, заполошный крик. Или это уже только эхо былого крика, но от него все так же нестерпимо больно в груди, и хочется выть белугой. От облегчения и отпустившего страха, что не Илья пострадал, от унижения, а еще от мысли, что я для парня уже никогда не стану той девчонкой, с которой захочется провести праздничный рождественский вечер.

— Женя, — руки Люкова подхватывают меня за голые плечи и осторожно вздергивают вверх. — Вставай, нельзя тебе на полу — простудишься. Подожди… — натягивают на бедра брюки, застегивают пояс, надевают футболку, затем свитер, просовывают руки в рукава верхней одежды, пока я безвольно стою, крепко зажмурив глаза. — Обопрись об меня и подними ногу!

Наверное, я выполняю приказ, опираюсь ладонями в широкие плечи присевшего передо мной парня, обтянутые мягкой, все еще холодной с улицы кожей куртки, пока он натягивает мне на ноги мои ботинки и шнурует их. Надевает шапку, кособоко севшие на нос очки…

— Женя! Ну же, посмотри на меня, — подбородка касается рука. Пальцы осторожно пробегаются вдоль щеки. — Пожалуйста…

— Да, — я послушно размыкаю веки, встречая внимательный взгляд карих глаз. Неожиданно теплый, не обвиняющий. Как будто и не я стала причиной того, что в его доме оказались три незнакомых отморозка.

— Уже все хорошо. Для тебя все закончилось, ты поняла?

— Да.

— Вот и умница! А сейчас тебе лучше уйти. Сможешь добраться до общежития? — Люков скользит рукой в карман, поднимает мою ладонь и вкладывает в нее бумажную купюру, зажимая в кулаке. — Держи…

— Не надо…

— Надо! Поймай такси — здесь на набережной их много, мне будет спокойнее. Ну? Сделаешь, как я говорю? Я приду к тебе позже.

Нет, не придешь. Но я киваю:

— Хорошо. — Делаю дрожащий шаг к двери и вдруг оборачиваюсь. — А как же ты? — Заставляю себя силой воли взглянуть под ноги, туда, где у стены начинает ворочаться Игорь, приходя в себя, в попытках подняться цепляясь рукой за стену. — Он… — сглатываю ком в горле. — Он…

Он не простит! — хочу я сказать, но только встречаюсь с полными ярости стальными глазами, как тут же вновь цепенею на месте.

— Знаю. Не думай, Воробышек. Разберемся.

— С-сука! — сцеживает мой кошмар разбитыми губами. — …падла, зубы выбил! — Стоя на коленях, сплевывает на пол кровавые сгустки. — Кто ты, чертов хер? — поднимает татуированную голову, зло утирая рот. — Женька! — тянет ко мне руку, и, не дотянувшись, с силой ударяет кулаком о распахнутую дверь, заставляя меня содрогнуться всем телом. — Я же тебя люблю, дура! Я прощу, слышишь!.. Ты! — оглядывается на Люкова. — Только попробуй ее выпустить, и я тебя убью, ёбарь, клянусь…

Я по-прежнему не могу сойти с места, и Илья становится между нами. Возвышаясь над Игорем, говорит холодно привычно-бесцветным голосом:

— Девчонка уйдет. А мы с тобой поговорим, Грег. Разберемся между собой, чья птичка. Тем более, что Грег Ящерица, помнится, давно искал со мной встречи, так чем не повод? Здесь не бойцовский круг, но, так и быть, я удостою тебя особой чести попытать счастья набить мне морду. Вставай! Или мне самому поднять тебя?.. — И совсем другим — тихим, но твердым: — Уходи, Женя. Сейчас же!

— Люк?! — изумленно выдыхает мой кошмар, и это последнее, что я слышу, выбегая из квартиры в слепой вечер.

Алим сидит по левую сторону от Шамана и зорко следит за людьми Байгали, занявшими весь периметр пышно убранной гостиной комнаты дома хозяина. Еще два охранника Айдара стоят за его спиной, остальные четверо разделились, замерев у окон и входа. По обычаю гостеприимства в доме все без оружия. Да оно и не надо. Оружие здесь — я и Алим, но с некоторого времени между нами больше нет спора.

Упругая виноградина лениво перекатывается в тонких пальцах Матвея, он улыбается в бороду, оглаживает живот и, не сводя с Шумана хитрых глаз, отправляет ягоду себе в рот. Довольно качает головой, хлопнув ладонью по столу, тем самым показывая, что трапеза окончена:

— Ну, спасибо, Айдар! Спасибо, уважил старика! Богатый дастархан накрыл, не поскупился. За то воздаст же Аллах тебе и дому твоему добром! Ну да гостя за щедрый стол ноги сами ведут. Дом, где не потчуют вкусной едой, не то, что человек — собака избегает.

Шаман вслед за Матвеем отставляет пиалу с чаем и утирает рот куском пшеничной лепешки.

— Верно, Байгали, — говорит радушно. — Гостю в моей скромной казахской юрте всегда рады, а уж такому, как ты, — и подавно. Вот только какой же ты старик, Байгали? Ведь моложе меня лет на десять, поди?

— А кто его знает? — разводит руками Матвей. — Забыл я. Как жизнь к земле пригнула, луг да пашню дала, так и тружусь, спину не разгибаючи. Молод ли, стар… Иной и до старости глупой овцой живет, что от стада отбилась да пастуха не слушает. А надо слушать, Айдар, надо, волки вокруг. Задерут еще, кто тогда о ягнятках подумает? Пропадут ведь. А черной козе чужой приплод ни к чему. В тягость он ей.

— Так луг-то большой, Байгали, степь широкая — пасись не хочу, места всем хватит. А на волков завсегда собак натравить можно, даром, что ли, кормлены?

— Ой, не скажи, Айдар. Даром — не даром, а против матерого волка пес — что щенок молочный. Иной-то волк и в овечью шкуру влезть изловчится. Глаза отведет, вспорет овце брюхо, а потом уповай на псов да пастуха зови, все одно поздно уж.

— Так что овце делать-то, чтобы на зубы матерому не попасть?

— Пастуха слушать! Отары держаться да шерстью обрастать. А по весне той шерстью пастуху за уход, за кров платить. С овцы не станется, обрастет еще, места богатые у нас. Хорошую овцу хозяин пуще глаза стережет, а паршивую… А паршивая овца и на шужук[1] не сгодится. Ладно, Айдар, засиделись мы в гостях у тебя, пора и честь знать!

Матвей встает с курпачи,[2] а следом за ним и я. Алим схватывается на ноги вместе с Шаманом, в почтении склоняет перед Байгали голову, зыркает сердито исподлобья, ожидая ответного поклона от меня, но я зарекся Шаману кланяться, а потому просто стою, держа взгляд и закрывая старика собой.

— Вот! Названный сын мой! — неожиданно громко произносит Матвей, давая отмашку охране, и гордо обнимает меня за плечи. — Хороший джигит, благодарный. Люблю его, тянется к мальчишке душа старика. Как думаешь, Айдар, достойным преемником мне станет? Знаешь ведь, дочка у меня подросла — не дал Аллах сына, отдам за него, и дело с концом!

Шаман бледнеет, но выдержки ему не занимать, и он радостно расцветает в бороде улыбкой.

— Хороший выбор, Байгали! — приблизившись к Матвею, хлопает мужчину по плечу. — Достойный мудрого бая. Решишь пригласить на свадьбу — щедро одарю молодых!

— А и правда, сынок, женился бы на моей Анаргуль? — Матвей щурит хитрый глаз и клонит в вопросе голову, когда мы возвращаемся в машине в его загородный дом, сопровождаемые кортежем охраны. — Хорошая она у меня девочка, славная. Шестнадцать годков через месяц стукнет.

— Не молодая ли для замужества, Байгали?

— Так в самый смак, сынок! — смеется Матвей. — Пока покумекаем, пока суд да дело, уж и созреет ягодка! Видел, какая она у меня красавица? Вся в мать удалась: черноглазая, чернокосая, как Зарина. А шалунья какая, — с такой не соскучишься. Да и здоровьем Аллах не обидел. Может, подумаешь, а, Илья? Единственная дочь, а я человек богатый… Да и глаз у Гульки на тебя горит, я ж не слепой.

Я долго вглядываюсь в пролетающий за окном «мерседеса» вечерний городской пейзаж Астаны, вспоминая остановившуюся у подъезда дома птичку. Свежую, с легким румянцем на щеках и мягкой улыбкой. Со встрепанными ветром волосами, в которые так хочется уткнуться лицом, обхватившую руками плечи, которые так хочется обнять, замершую в легких туфельках на снегу.

«Конечно, Илья. Я приеду к тебе… Если хочешь…»

Черт! Как же долго длится день!

— Твое предложение — большая честь для меня, Матвей. Рад бы я с тобой породниться, хороший ты бай, да у меня, вроде как, — слова сами слетают с языка, — невеста есть.

— Ай, шайтан! — стучит Байгали кулаком по спинке сиденья водителя и рассыпается в проклятиях. — И когда только успел?.. — качает головой. — Так мы ее тоже за хорошего джигита отдадим, сынок! — лукаво улыбается в бороду, найдясь с ответом. — Да хоть за Алима, если бойцов любит! Еще и с Айдара калым богатый стрясем! А мою Анаргуль за тебя просватаем. Подумаешь, невеста…

— Не шути так, Байгали, — шепотом говорю я, выдержав долгий пронзающий душу взгляд друга. — Не шути, иначе мы с тобой больше не встретимся.

Матвей и не думает, он вдруг становится очень серьезен, прогнав из глаз лукавство.

— Красивая? — только и спрашивает, тяжело откинувшись на сиденье.

Я раздумываю, но все же достаю из внутреннего кармана куртки фотографию птички и протягиваю мужчине, чувствуя непривычную ревность от того, что мужской взгляд в любопытстве скользит по девичьему стану.

— Красивая, — грустно выдыхает Матвей. — И нежная, как цветок миндаля. Я назову ее Гулбахрам — весенний цветок. Или Кунсулу — солнечная. Привезешь познакомить к названому отцу?

— Не знаю, — я отбираю снимок и прячу в карман. — Все же ты старый волчара, Матвей, — не могу сдержать улыбки, глядя в сердитое, еще не старое, но уже испещренное множеством морщин озадаченное лицо. — Напугаешь Кунсулу клыками, объясняй потом девчонке, что ты ей рад…

На прощание Байгали долго потчует меня отцовскими наставлениями, ведет в свой кабинет и достает из сейфа шкатулку, доверху наполненную драгоценностями. Щедрым жестом рассыпает золотые изделия передо мной на столе.

— Вот, для Анаргуль берег, гляди, от чего отказываешься! — сверкает черным глазом, как агатом. — Но и для гостя дорогого не пожалею. Я ведь не для красного словца, Илья, сыном-то тебя при Шамане назвал — виды на тебя дельные имею, сам видишь, какая отара у меня жадная да непослушная, такую в порядке держать надо, а про тебя уважаемые баи наслышаны. Не посмеет Шаман против воли моей идти, не чета тебе его сыновья. Выбирай для Кунсулу свадебный подарок! Скажешь, отец названый подарил!

— Не возьму, Матвей, — улыбаюсь я, глядя в лицо мужчине, удивляясь про себя несвойственной Байгали щедрости. — Хороший ты человек, не стоишь пустых обещаний. И обидеть тебя не хочу.

— А обижаешь! — хмурится Матвей, дернув в бороде губами. — Долг свой ты мне, сынок, сторицей вернул и верность доказал. Не спеши отвечать, я тебя с ответом не тороплю, про завтрашний день мы с тобой завтра и потолкуем, а сейчас возьми безделицу, какая в глаз упадет, уважь старика. Здесь все добро ручной работы, по себе подбирал. Узнают баи, что Байгали калым за невесту не дал — засмеют!

Эх, птичка-птичка, — я долгим взглядом окидываю Матвея, вспоминая девчонку, — знала бы ты, чем обернулись твои слова. Печалью на сердце друга и зыбкой надеждой для меня.

Я знаю хозяина дома и сейчас чувствую: он серьезен, как никогда. Мне не хочется обижать того, кто однажды поверил в меня, и я соглашаюсь:

— Хорошо, Матвей, возьму, — опускаю глаза на золотые украшения щедрого казаха — вычурные, тяжелые, богатые резьбой и драгоценными камнями, совсем не подходящие для рассветного воробышка, — пожалуй… — застываю в смятении, не представляя, на чем остановить выбор. — Черт, даже и не знаю! — отдергиваю руку, так и не коснувшись сверкающего вороха.

Байгали весело хлопает в ладоши и пятерней сгребает золото обратно в шкатулку. Тянется к сейфу, достает узкий футляр и бросает его на стол, раскрывая для меня. Спрашивает с присущим ему лукавством в глазах:

— Вот, смотри, если такой гордый. Так, безделушка против того, что предлагал. Для дочери из Абу-Даби привез, да Гулька забраковала. Камушки ей мелкие, видишь ли, браслет узкий. А по мне, так самое то для девчонки. А? Как тебе такой подарок, сынок?

Часики — золотые, аккуратные, на тонком ажурном браслете, с двумя маленькими жемчужинками на овальной головке. Подарок неизвестного арабского мастера золотоволосой птичке. Сделанный умелой рукой только для нее.

— Ну! Чего столбом застыл, джигит? Бери! С благословением отцовским даю, дарю от всей души! Вижу же, что понравились! — смеется Матвей в ответ на мою осторожную улыбку и встряхивает довольно щуплыми плечами. — Что, не ожидал от меня?

— Не ожидал, — признаюсь, пряча футляр в карман. — О твоей скупости, старик, легенды ходят. — Обнимаю друга и покидаю его гостеприимный дом. — Спасибо, Байгали, запомню доброту твою.

— Как дела, Рыжий? — я выезжаю на набережную и созваниваюсь наконец с Бампером.

— Вернулся? — слышу в ответ сонный голос. Рыжий горазд дрыхнуть сутки напролет.

— Да, меньше часа, как прилетел. Сейчас в дороге к дому.

— И что там? Как дела в Астане? — Бампер заметно нервничает. — Ты не думай, Илюха, я не из праздного любопытства спрашиваю. Ты хоть цел?

Улыбка сама собой наползает на лицо, подарок приятно оттягивает карман, и пусть я подарю его воробышку не сегодня, я не могу избавиться от радостного предвкушения встречи с девчонкой.

— Я завязал, Бампер, говорил же. Просто проведал друга. Ты лучше скажи, просьбу мою выполнил? Если нет, то лучше спрячься куда-нибудь поглубже и не отсвечивай пятаком, потому что я на тебя надеялся.

— А как же! — фыркает обиженно друг, тиская какую-то девчонку. В динамик телефона врывается довольный девичий хохот и визг. — Все в порядке, шеф! Свил ажур, как обещал. И зацени, даже вопросов лишних не задал.

— Заценил.

— А..

— Вот и не задавай.

— Черт! А хочется! — смеется Рыжий. — Первый раз тебя таким придурком вижу, Люк! Сначала машину ему подгони, потом холодильник забей, да конфетки не забудь, а завтра что? Детей из детсада забери?! Блин, я к тебе нянькой не нанимался!.. — Голос Бампера подозрительно стихает. — Илюха, скажи, это все она, да? Ну, та девчонка?

Мы оба понимаем, о ком идет речь, повисшее в трубке молчание звенящей паузой щекочет слух, и я обрываю наш разговор коротким:

— Увидимся.

Светофор на поворот горит зеленым. Я снижаю скорость, включаю поворотник, перестраивая «ауди» в крайний левый ряд, отвлекаюсь на боковое зеркало, а потому не сразу замечаю знакомую женскую фигуру, выскочившую из темноты широкой арки, ведущей к моему дому, и бросившуюся наперерез машинам к притормозившему на светофоре такси.

Марго? Здесь? Какого рожна? Кажется, я ясно дал девушке понять, чем для нее закончится еще одно вмешательство в мою жизнь. Пришедшая в голову мысль, что Рыжий или Костя проговорились о моем возвращении, и Марго могла застать в квартире воробышка, совсем не нравится мне, и сквозь поднимающуюся волной тревогу я уже предвкушаю то удовольствие, с каким оторву двум чертовым ублюдкам их длинные языки и засуну в задницу, если девчонка вновь пострадает из-за этой стервы. На сегодняшний день мне хватило ее выходки с Яшкой.

Я въезжаю в арку, выруливаю к дому и стопорю «ауди» на свободном пятне парковки. Выйдя из машины, привычно тянусь за сумкой, но в последний момент резко захлопываю дверь и оборачиваюсь к подъезду, реагируя на острое чувство опасности, знакомо шевельнувшееся под левой лопаткой. Черт!

Незнакомая машина с чужими номерами у подъезда — ничего необычного, но я привык доверять инстинктам. Распахнутая в подъезд дверь. Двое мужчин на шухере у моей квартиры. Одного я убираю тихо — боковым ударом руки в основание шеи…

— Кто тебя возбуждает так, что ты сама готова расставить ноги? Готова встать на колени и заставитькончить одним касанием языка, впустив в свой рот?.. Кто? Твой пидар-танцор, ненаглядный Виталик?..

… второго, успевшего среагировать, встречаю кулаком в подбородок, тяну на себя и надолго лишаю дыхания ударом колена в печень…

— Скажи, Женька, что ты позволяла ему, что так трясешься за его шкуру? Что этот жлоб делал тебе та — кого, чего не делал я?

— Всё! Я позволяла и делала ему всё, слышишь! Всё! И то, в чем отказала тебе!

… рухнувшего на колени, отталкиваю прочь.

Воробышек…

Я не вижу ее, но слышу голос. Тесно прижатую к стене девчонку от меня закрывает широкая мужская спина, и я замираю на пороге собственной квартиры, в этот самый миг вспоротый болью, разорвавшей душу на части, одновременно пригвожденный к месту открывшейся глазам картиной борьбы и страшным рыком зверя, в бешенстве собственника взвившегося внутри меня.

Крупный качок. Значительно выше птички. Старше. Словоохотливее. Сильнее. И куда возбужденнее девчонки в его руках…

Они знакомы и были близки — это знание почти вышибает из меня дух…

— Сука! Ты специально заводишь меня, я знаю! Но ты напрасно думаешь, что я откажусь от тебя. Давай же, моя хорошая, как скажешь! Сейчас я готов сыграть по твоим правилам, но после ты ответишь за свои слова!

… Если я сейчас коснусь его, я окрашу его проклятой кровью весь мир, пока этот мир не сдохнет. Или не сдохну я сам.

И ее тоже. Я окрашу кровью птичку тоже, превратившись в зверя на ее глазах.

— Тихо. Не дергайся и отойди от нее. Мне кажется, или ты намерился в моем доме безнаказанно трахнуть мою девушку?

Он смотрит на меня стальными глазами, ясно расслышав акценты. Скользит изучающим взглядом, настороженно раздувает ноздри, с удивлением встречая предупреждающий рокот зверя, вернувшегося на свою территорию, затрепетавшего в предвкушении неминуемой схватки.

— Твою девушку?.. Зая, ты сказала он твой репетитор, ты солгала?

— Нет! Пожалуйста, Игорь, не тронь его! — тонкие руки птички, взметнувшись из-за плеч незнакомца, касаются чужого лица, и я тут же надстраиваю над оскалившимся в болезненном рыке зверем холодные клети, временно остужая пыл, заставляя его в бессильной ярости скулить и царапать когтями ледяной пол. — Он просто здесь живет. Он ни при чем, слышишь! Я сейчас соберу вещи, и мы уйдем! Уйдем, обещаю…

Такой родной голос, по которому я скучал. Так много сказавший мне этой фразой…

— Знаешь, что полагается лгунишкам, моя хорошая? Наказание с последующим извинением в коленопреклоненной позе.

А вот за это ты заплатишь…

— Рыба! Филин! Сюда! — и вновь удивленный стальной взгляд, еще жестче, еще холоднее. Видимость, за которой уже родился страх. — Говоришь, надо с тобой считаться, парень?

— Говорю. Давай выйдем, кто-ты-у-нас-есть, не хочу пугать ее видом твоей крови.

Он смеется, надеясь выгадать время. Все еще не веря, что привкус меди вот-вот появится на его языке. Он не привык отступать, но уже понимает, что просто теперь не будет. Ни для него, ни для меня.

— Она моя! Если ты не понял, парень, я пришел за своей девчонкой. Не мешайся под ногами, раздавлю!

Я набрасываю на зверя пудовые цепи и вбиваю в кандалы клинья. Впиваюсь в холку жесткой пятерней, пытаясь удержать в рвущихся путах.

— Пожалуйста, Игорь, отпусти! Ну, зачем я тебе? Ради забавы? Тебе всегда хватало игрушек, так откажись от одной, ты даже не заметишь!

— Ошибаешься, золотая! — Он возвращается к птичке и трогает ее волосы — последний раз в своей жизни. С неожиданной тоской и лаской в пальцах, так, как мог бы ее ласкать я. — В моей игровой комнате тебе всегда будет отведено главное место. Может, я — ужасный Карабас-Барабас и не люблю терять игрушки? Любимые игрушки. А ты, Женечка, знаешь, как в отношении тебя обстоят дела.

Я сбрасываю с клети внешние ледяные замки, позволяя крепким стенам содрогнуться под ударом мощного плеча.

— Я тоже эгоист и не намерен делиться. Кажется, чертов кукловод, я ясно сказал отойти от нее!

Черт! Мне бы только выдернуть отсюда воробышка! Но гость, словно чувствуя мою еле сдерживаемую ярость, не отходит от девчонки.

— А не могу! — со смехом выдавливает раздирающую его изнутри злость. — Смотри, какая девочка, — цедит сквозь зубы, открывая птичку моим глазам, и властно касается рукой ее кожи. — Куколка! А ты, херов **арь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать…

А дальше мир раскалывается напополам. Едва я вижу ее — обнаженную, испуганную у стены, я понимаю, что сдохну, но поломаю пальцы, касающиеся сейчас ее тела. Нежного, мягкого в линиях, светлого… Я не могу оторвать от него жадных глаз, не хочу, но скольжу взглядом по высокой упругой груди, животу, ниже, туда, где смыкаются ее гладкие бедра… Гладкая, вся… И такая желанная рассветная девчонка, с застывшим вскриком на полураскрытых губах. Пригвожденная к стене печатью требовательных рук, униженная прямым взглядом направленных на нее двух пар мужских глаз. В страхе за меня выдохнувшая:

— Прости…

Я вижу слезы на ее щеках и понимаю, что ждал слишком долго. Что вряд ли остановлюсь, даже если тот, кого она сейчас сводит с ума и заставляет сбиваться в дыхании одной только близостью тела, кто уже познал ее и признал своей, окажется ей дорог.

— Он дорог тебе?

Она в отрицании дергает подбородком и неожиданно громко всхлипывает. Затыкает ладонью рот, прерывая плач. Он пугает ее до черта, до рассыпания костей, до нутра. Губы не послушны мне, а сердце останавливается, ударившись о грудь с особой силой. И вдруг заходится в бешеном ритме вместе с утробным рыком: моя!

— Шлюха!

Красная пелена омывает взгляд, и зверь вырывается из клетки. Дает выход вскипевшей ненависти, оскаливает в злой хватке клыки, выпускает когти, желая рвать… но тут же испуганно скуля, прижимает морду к полу, увидев ломаное падение птички.

Она скрыла лицо под волосами, и даже когда я поднимаю ее, вздернув вверх за холодные плечи, прячет взгляд за плотно сомкнутыми веками…

— Женя…

…уходит так глубоко в себя, что мне приходится вырывать ее у отчаяния, снова и снова повторяя ее имя. Пряча звенящее дрожью и болью унижения тело от впившегося в него холода под слоем теплой одежды, в тщетной надежде вернуть девчонку…

— Женя…

…Умеряя силой воли рвущийся из меня крик. Смиряя желание, не позволяя рукам, окрасившимся кровью, решиться на большее. Чтобы не оттолкнуть еще дальше, не испугать… И не отчаяться самому.

— Женя! Посмотри на меня. Пожалуйста…

Я не сдерживаюсь и касаюсь рукой холодной кожи. Провожу пальцами вдоль влажной от слез щеки, почти умоляя птичку подарить мне взгляд.

И она отвечает. Широко распахивает свои невозможно-серые глаза и выдыхает чуть слышно:

— Да.

— Уже все хорошо. Для тебя все закончилось, ты поняла?

— Да.

— Вот и умница! А сейчас, — как можно спокойнее и увереннее, так, чтобы девчонка ощутила почву под ногами, — тебе лучше уйти. Сможешь добраться до общежития? — рука в привычном жесте тянется в карман. — Держи!

— Не надо… — Столько похожих проявлений щедрости до нее, но только с воробышком я чувствую себя последним гадом.

— Надо! Поймай такси. Я приду к тебе, позже.

Она кивает, слишком послушно и обреченно:

— Хорошо. — Согнутая дужка очков и треснувшее в окуляре стекло заставляют мои кулаки сжаться, но едва ли птичка замечает это. — А как же ты? — шагнув к двери, вдруг загорается страхом, споткнувшись взглядом о скрюченную фигуру ублюдка. — Он… Он… — силится сказать перехваченным в панике горлом, но только беспомощно хватает воздух ртом.

Ч-черт! Прости, девочка, но мне не отложить разговор. Не уйти с тобой, не поставив точку. Зверь внутри меня вскидывает от земли морду и довольно оскаливается, заметив шевеление Ящера: после Алима я не питал его кровью.

— Не думай, Воробышек. Разберемся.

— Женька! Я же тебя люблю, дура! Я прощу, слышишь!.. Только попробуй ее отпустить, ёбарь, и я тебя убью, клянусь!

И столько ужаса в глазах девчонки в ответ на признание бритоголового, что сердце сжимается стальным ободом. Совсем как тогда, когда искрой вспыхнувший в ее глазах страх заставил меня сказать: «Все будет хорошо, воробышек. Никто не сможет заставить тебя любить себя против твоей воли, что бы ни сказал Донг». А ей ответить с надеждой: «Правда?».

Никто, воробышек, даже я. Верь мне.

— Девчонка уйдет. А мы с тобой поговорим, Грег. Разберемся между собой, чья птичка. Тем более, что Грег Ящерица, помнится, давно искал встречи со мной, так чем не повод?..

Ну вот, наконец-то, узнавание в распахнутых глазах и уже ничем не прикрытое изумление, и страх, так заводящий рычащего зверя.

— Уходи, Женя. Сейчас же!

— Люк?! — он смотрит на меня во все глаза, в последней надежде цепляясь за неверие. Впившись пятерней в стену, пошатываясь, поднимается на ноги. Здоровый увалень, сытый, с тяжелым подбородком и тугими раздутыми мускулами под дорогой курткой, которыми так легко напугать птичку.

— Он самый.

— Но… ты и Женька?

Это не его собачье дело, абсолютно. Отследив стихшие шаги воробышка, выпорхнувшего из подъезда, я захлопываю входную дверь в квартиру, подхожу вплотную к незваному гостю и показываю свое отношение к его вопросу коротким, резким ударом в живот. Отдернув кулак и проведя ладонью по обмотанным платком костяшкам, так и не дав Ящеру разогнуться, бью сбоку в челюсть, обрушивая бесполезную груду мышц на пол.

— Я и Женька, — сцеживаю сквозь зубы. — И никаких «но».

— С-сука! — Ящер переваливается на колени, хватая ртом воздух. Цепляясь за стену, порывается встать… Связка глухих ударов обрывается громким стоном на полу.

Определенно, моему зверю нравится подобная игра. Сегодня она как никогда эмоциональна.

— Я люблю ее. Она моя! — когда к Грегу возвращается дыхание. И сразу же за этим натянутая на череп кожа в месте татуировки окрашивается кровью, лопнув от соприкосновения со сжатой в кулак рукой.

— Я так не думаю.

Он рычит и бросается вперед, по-бычьи расставив плечи… Мне следовало сделать это раньше, и я с удовольствием отбиваю ему яйца, заткнув немой крик собственным коленом.

— Это тебе за суку. А это, — с силой вздергиваю Грега за ворот вверх и нахожу точным ударом печень, — за то, что заикнулся девчонке о наказании.

Я опускаюсь перед Грегом на корточки и терпеливо жду, когда затуманенный взгляд, полный боли, найдет меня. Медленно отнимаю его руку, накрывшую пах, от тела и вплетаю в нее свои пальцы. Резким движением выбиваю из сустава мизинец, заставив парня взвыть от боли.

— За то, что назвал Женю шлюхой. Что назвал своей. — Зверю не хочется останавливаться, и я позволяю ему продолжить, добавив к мизинцу безымянный. — За то, что напугал девчонку и испортил праздник, сунувшись в мой дом. — Сглатываю подкативший к горлу ком и затыкаю выброшенным кулаком новый крик Ящера, впечатывая бритый затылок в стену. — Что позволил себе касаться ее волос и трахать взглядом. Ну, а это… — с силой впиваюсь побелевшими пальцами в горло, стискивая их над выпяченным кадыком, встаю, медленно поднимая Грега за собой, ставлю парня на колени, не позволяя отвести взгляд, — чтобы знал, кому воробышек, мой воробышек, принадлежит. И кому с сегодняшнего дня принадлежит твоя гребаная жизнь.

Он задыхается и хрипит под моей застывшей рукой. Покорно смотрит в глаза мутным взглядом, пока я хлесткой пощечиной не отбрасываю его прочь, возвращая царапающимся в дверь дружкам, принявшим расклад сил и не смеющим прервать наш с Грегом разговор тет-а-тет.

— Пшел вон! Пока я тебя не убил… Найду. Позже.

Старенькая вахтерша дремлет на своем посту, и я беспрепятственно захожу в общежитие, минуя освещенную каморку. Поднимаюсь на второй этаж и останавливаю первых попавшихся девчонок, сбегающих мне навстречу по лестнице.

— Не подскажете, Женя Воробышек с физико-технического где живет? В какой комнате?

— Ой, это же Люков! — удивленно замирает одна на бегу и, смеясь, дает отмашку наверх. — На шестом, а что?.. Комнату, правда, не знаю, но если очень надо, могу узнать!

— Спасибо, я сам, — бросаю и оставляю девчонок хихикать в одиночестве.

— Воробышек? Новенькая которая? Такая светленькая, в очках? Да, где-то здесь… А у нас вечеринка намечается до утра, ты ведь Илья с четвертого, да? А я Саня с мех-мата, мы с тобой как-то пересекались у Стаса. — Я механически пожимаю руку. — Приходи! Девочки, выпивка… сам понимаешь… Скучно не будет, обещаю!

— В другой раз…

— В шестьсот девятнадцатой. Только она, кажется, еще утром уехала, спешила куда-то. А я Лиля, а вот она Настя. А ты…

— Спасибо, Лиля.

Нужная мне комната оказывается в конце длинного, слабо освещенного коридора. Я подхожу к ней медленно, чувствуя внутреннее напряжение от ожидания встречи с птичкой, волнуясь, что не застану девчонку здесь. Останавливаюсь у двери с просевшими петлями, искрашенной семью слоями белой краски, и коротко стучу. Не в силах вынести безответную тишину, сам толкаю дверь и захожу внутрь пустой полутемной комнаты, где в отсутствие хозяек на столе одиноко горит настольная лампа.

Шкаф, стол, маленький телевизор на выдвинутой к окну тумбочке, рукомойник с овальным зеркалом, две койки, два стула и старенький холодильник. Все очень скромно даже по нынешним временам. Я сразу догадываюсь, где спит воробышек. В отличие от стены соседки, увешанной яркими постерами брутальных киногероев, дорогих авто и звезд спорта, со стены птички мне одиноко улыбаются известный писатель и два киношных героя знаменитой саги о властелине колец — мужественный Арагорн и красавица Арвен, намекая, чем заняты мысли птички.

Куртка воробышка сброшена на стул у стола, ботинки стоят у стены… Девчонка вернулась, а значит, можно унять сердце и спокойно сказать:

— Привет.

Она входит в комнату и испуганно вздрагивает от звука моего голоса, прозвучавшего у ее плеча, прижимается спиной к захлопнувшейся за ней двери, стягивая у шеи в комок широкий ворот плюшевого халата. На ней банное полотенце, обмотанное вокруг головы, знакомый светло-голубой халат и принадлежности для душа в неуверенных руках — птичка только что пыталась отмыть себя, понимаю я.

— Я напугал тебя? Извини, дверь была открыта.

Она поворачивается и смотрит на меня, качает головой, расслабляясь в плечах:

— Нет. Конечно, нет. — Замирает на месте, не отводя от моего лица распахнутых глаз, и вдруг выдыхает еле слышно. — Ты все-таки пришел.

— Пришел, — я тоже отвечаю ей прямым взглядом. — Я обещал.

— А…

— Не думай о нем, птичка. Больше никогда.

— Но…

— И об этом тоже. Это не твоя вина, вовсе нет.

Но она не соглашается со мной, опуская глаза.

— А мне кажется, моя. Ты мог пострадать из-за меня.

Воробышек медленно проходит в комнату, на минуту останавливается у окна и садится на койку, тут же прогнувшуюся под ней. Опустив плечи, говорит тихо, глядя на свои руки.

— Наверно, я должна рассказать тебе.

— Не должна, — мягко возражаю я. — Только если хочешь.

— Хочу, — она откладывает гель для душа и мочалку в сторону от себя, прямо на постель. Поднимает голову, упирая взгляд перед собой в стену, в яркие цветные постеры подруги. — Хочу, Илья, я устала от своих воспоминаний. В них нет ничего хорошего, и мне очень жаль, что тебя коснулась неприглядная сторона моей жизни. Если ты выслушаешь, я расскажу.

Я отвечаю молчанием, и воробышек начинает:

— Виталик Климов… Моя детская привязанность и первая юношеская любовь. Партнер по танцам, красивый мальчик, воспитанный, скромный и обходительный. Когда мы встретились и встали в пару — нам было двенадцать. Достаточный возраст для того, чтобы учиться чувствовать и испытывать друг к другу если еще не любовь, то нежную привязанность. В пятнадцать лет я уже знала, что Климов — моя судьба и выбор на всю жизнь. Уже не дети, еще не взрослые, я чувствовала, что любима, и радовалась этому, думала, так будет между нами всегда. Что он никогда не оставит и не предаст. А потом…

Я сглатываю подкатившийся к горлу ком. Подхожу к столу и тяжело опускаюсь на стул.

— Что потом, воробышек?

— А потом появился он — Игорь, и все изменилось. Навсегда. Точнее, он был раньше, — он жил со мной по соседству, и я много раз замечала его у своего дома, пока он с семьей не переехал в дорогой район. Когда мне было лет тринадцать, Игорь часто встречал и провожал меня похабными шуточками, задирал перед дворовыми девчонками, но он был старше, не распускал рук, и я никогда всерьез не воспринимала его. До тех пор, — воробышек поджимает губы и отворачивается к окну, — пока однажды не оказалась в его постели.

Я снова чувствую это проклятое чувство, когда невидимый кулак врезается в грудь, вышибая дух и начисто лишая дыхания, и почти рву на себе ворот свитера, освобождая горло.

— Это произошло просто. Гораздо проще, чем можно представить, — тихо признается птичка. — Мне было пятнадцать и Игорю легко удалось заманить меня в машину, поймав после урока танцев у дома культуры, сказав, что пропустивший занятие Виталик попал в страшную беду. — Она умолкает, опустив глаза. — Совсем как Яков. Видно, жизнь меня ничему не учит. Игорь что-то рассказывал о карточном долге, о серьезных людях, которым Виталик проиграл уйму денег, — уже тогда я замечала за Климовым страсть к игровым автоматам, поэтому легко поверила. О том, что если он не рассчитается с ними тем же вечером, утром его найдут мертвым в петле, потому как карточный долг — долг чести. Говорил, что мой партнер по танцам просил временно спрятать меня, а Игоря помочь через старшего брата Михаила решить дело с парнями.

Он оставил меня на даче на самые долгие в моей жизни два часа, а когда вернулся, сказал, что решил все вопросы. Что взял долг Виталика на себя, и, если я хочу, чтобы он простил все моему парню, то неплохо было бы отблагодарить его за дружескую помощь.

Все было непонятно и страшно, сегодня я плохо помню далее произошедшее. Только темную комнату, жадные губы Игоря и его руки… везде. И себя голую под ним.

Воробышек поднимает голову и смотрит на меня. Устало стаскивает с головы полотенце, позволяя влажным прядям волос упасть на плечи. Улыбается горько непослушными губами:

— А ты думал, что я… что никогда. А я вот, Илья, видишь как.

Теперь я смотрю на свои руки, отпуская взгляд птички. Не позволяя ей прочесть то, что сейчас пляшет в моих глазах — сожаление о собственной несдержанности и гнев на того, кто заплатил сегодня куда меньшую цену, чем задолжал девчонке. И кто еще расплатится, пожалев, что не сдох во время нашей первой встречи.

— Он был жесток с тобой?

— Нет, — отвечает птичка. — Он не был жесток в прямом смысле этого слова. Старался, чтоб мне понравилось, так он говорил. Позволял себе слишком много для первого раза и все ждал ответной реакции. Удовольствия и россыпи благодарности от вынужденного секса в пятнадцать-то лет!..

Воробышек вздыхает, встает и подходит к окну. Замирает спиной ко мне, опустив ладони на подоконник, разрешая мне вновь смотреть на нее. На удивительно гордую, стройную девчонку, откровенно рассказывающую мне в полумраке маленькой комнаты свою историю.

— Потом я долго плакала, просила Игоря оставить меня в покое, и он согласился. С условием отсрочки на несколько лет. Сказал, что давно любит меня, никогда не откажется, и что в будущем… намерен сделать своей женой. И убил напоследок признанием, что никакого карточного долга не было, а трус Виталик просто испугался и согласился «продать» ему меня за двести баксов. (Да, я забыла сказать, что Климов позвонил и попросил довериться Игорю, сказав, что ему нужна помощь.)

Сегодня я уже простила бывшего партнера. Виталику было пятнадцать, он был почти ребенком, что он мог противопоставить взрослому двадцатилетнему парню?.. Почти ничего. Но он мог хотя бы попытаться мне помочь. Хотя бы попытаться.

Так закончилась моя любовь. Наверно, я была слишком молода и глупа, но после я так никому и не рассказала о случившемся. Все боялась, что мама узнает и кинется меня защищать, а у Игоря влиятельная семья, связи, авторитет в городе. У мамы же, кроме меня, двое мальчишек и старенькая мать на плечах. Надеялась, что пройдет время, и он забудет меня. А танцы бросила навсегда.

— Не забыл? — тихо спрашиваю я, уже зная ответ, и воробышек так же тихо отвечает:

— Нет.

Она отворачивается от окна, обхватывая себя руками за плечи.

— Игорь известный плейбой. Время от времени я встречала его в городе с разными девушками, иногда он не стеснялся в их присутствии намекать о своем не угаснувшем интересе ко мне. Я не хотела верить. Прошел не один год, и все это время он не трогал меня, зачем бы я понадобилась ему вновь?!.. Сколько глупых девчонок, подобных мне, перебывало в его руках? Вряд ли он после щадил их чувства. Но я ошиблась. Не знаю, что двигало им, не хочу верить, что такая любовь возможна, я вообще мало что знаю о нем. Только то, что он мой прижизненный ужас.

В следующий раз он был вежлив и обходителен. Встретил меня возле университета в строгом костюме с цветами и пригласил в ресторан, сказав, что соскучился, что дал мне достаточно времени, чтобы повзрослеть и принять его. Что прошлая наша встреча была ошибкой, и он сожалеет, что был несдержан и напугал меня. Что теперь все будет по-другому. Что… — голос предает Воробышек, и она медленно, тяжело вздыхает, зарывшись рукой во влажные волосы, — Много чего говорил.

Конечно, я послала его к черту. Ответила отказом, сказав, что знать не хочу, кто он такой, и попросила никогда больше не беспокоить, потому что общение с ним для меня невозможно. Что он неприятен мне, и я не хочу вспоминать самый страшный эпизод своей жизни…

Он ушел легко. Оставив меня стоять с брошенными к ногам цветами и бледнеть под любопытными взглядами однокурсников. Ушел улыбаясь и не прощаясь, а вечером… А вечером мои братья не вернулись домой.

Они оказались заперты в магазине мобильной техники брата Игоря, пойманные охраной за кражей какого-то дорогого товара. Когда мы с мамой хватились мальчишек, полиция уже доставила их в участок и провела первичный допрос, наплевав на права несовершеннолетних, потому как дело обернулось еще одной нешуточной проблемой — тридцатью граммами порошка наркотического свойства, обнаруженного у братьев при задержании. Расфасованного в пакетики-чеки и предназначенного для распространения. По всей видимости, в школе, — так они сказали. И предупредили, что ответственность за сбыт наркотиков у нас наступает с четырнадцати лет.

Надо ли говорить, в каком мама оказалась отчаянии, — мне было больно на нее смотреть. В виновность мальчишек ни я, ни она не поверили ни на секунду: мы их воспитали, они взбалмошные, но честные ребята. Однако в предстоящей схватке с законом на их будущем и добром имени нашей семьи можно было поставить крест. В нашем небольшом городке слухи распространяются очень быстро.

Так быстро, что уже через час Игорь дозвонился до меня и предложил решить проблему, переведя суть ее решения в постельную плоскость. Так и сказал: не хотела по-хорошему, золотая моя, получай по-плохому, я всегда добиваюсь, чего хочу. Позволишь себя трахнуть — уже через полчаса, отсчитывая с этой самой минуты, твои братья будут дома в тепле и уюте, а дело замято. Будешь набивать цену — доберусь и до матери.

Мальчишки позже рассказывали, что охрана Михаила смеялась над ними всю дорогу, выпроваживая из участка и сопровождая домой. Обвинение в краже оказалось поспешным — брат Игоря забыл предупредить охрану, что великодушно подарил списанный планшет случайным мальчишкам, познакомившись с ними в Сети, а порошок был всего лишь сахарной пудрой, чьей-то нелепой шуткой-предупреждением. С приходом Михаила в участок все действительно разрешилось очень быстро.

— Ты согласилась… — выдыхаю я, встречаясь с птичкой глазами.

— Да, — отвечает воробышек. — Согласилась.

Она туже запахивает на груди и шее халат, словно желая укрыться за мягкой тканью от моего прямого взгляда. Проводит непослушной ладонью по бледной щеке, виску, склоняет голову, прячась за волосами…

— Согласие стоило мне трех дней пребывания в доме Игоря и представления друзьям и семье как его постоянной девушки. Которую можно брать столько раз, сколько захочешь. Без стеснения называть любимой, но напоминать о долге всякий раз, когда ее губы отказываются отвечать на ненавистные поцелуи, а тело сжимается и дрожит от отвращения к настырной смелости жадных пальцев. И ничего нельзя сделать, ничего! И ответить нечего на то, что холодная и бесчувственная. Что неблагодарная кукла.

Я хорошо запомнила эти пальцы, следы их прикосновений две недели сходили с моей груди и бедер, я так ненавидела их. Так хотела, чтобы они оставили меня в покое…

Все закончилось очередным новым платьем и шумной вечеринкой в незнакомой компании в каком-то модном клубе, на которой Игорь объявил меня своей невестой и предложил принять от него обручальное кольцо. Он выглядел таким уверенным, словно ему по силам было чувствовать счастье за нас двоих… Словно мой ответ вовсе и не интересовал его.

Воробышек смотрит на меня, и я говорю за нее:

— Ты не взяла.

— Нет. Я отказалась принять кольцо, честно ответив, что не питаю к нему ответных чувств. Что… что лучше умру, чем стану его женой. Что он может хотеть, но его желание никогда не исполнится. И что его смех в ответ на мои слова — совсем не его победа надо мной, а моя, потому что он для меня навсегда останется пустым местом.

Я знала, что Игорь не простит мне прилюдного унижения. Я еще никогда не видела его таким злым и желала только остаться целой после его рук. Он привез меня в свой дом и долго мучил, заставляя чувствовать кожей его разочарование и обиду, а потом сильно напился, закрывшись со мной в комнате и твердо пообещав доказать наутро, как я ошибалась.

Я сбежала ночью, отобрав у него ключ и незаметно покинув дом. Когда меня увидела мама, она долго плакала, прося прощения. Все время, пока помогала мне собирать вещи и провожала ранним утром на вокзал, отправляя к тетке, — и за это я еще больше ненавижу его.

Через две недели мама помогла мне переехать в этот город, воспользовавшись давним знакомством с Синицыным, перевестись в университет и начать новую жизнь. Вот, пожалуй, и все. Осталось только сказать, что у меня почти получилось.

— У тебя получилось, воробышек. Не почти, а получилось.

Она вновь садится на постель, сминая на коленях халат. В комнате холодно, она только что пришла из душа… Я вижу, как кожа на голых икрах девчонки покрывается мурашками.

— Илья? — птичка стыдливо касается взглядом моего лица.

— Да?

— Я… я так хотела, чтобы праздник для тебя стал настоящим. Домашним. Ты этого заслуживаешь. Чтобы твоим друзьям понравилось. Я не могла подумать, что сама… что из-за меня… Илья, пожалуйста, извини за все и… спасибо, что пришел.

Я молчу, наблюдая за девчонкой. Только сейчас обращаю внимание на доносящиеся из-за стен и двери звуки вечернего общежития, готовящегося достойно встретить рождественскую ночь. Обвожу взглядом полуосвещенную комнату, поднимаюсь со стула и твердо говорю:

— Одевайся, воробышек. Нам пора.

Птичка удивленно вскидывает голову и снова туже запахивается в халат.

— Куда? — спрашивает растерянно.

Я передергиваю плечами и честно отвечаю:

— Не знаю, воробышек, дорога покажет. Просто пойдем.

— Ты уверен? — задает она странный вопрос и хмурит брови, вглядываясь в мое лицо.

— Уверен, птичка. Оденься потеплее, ты совсем замерзла, и возьми с собой теплые носки. Я подожду за дверью.

— Нет! — она останавливает меня, стремительно поднимаясь с кровати. — Не уходи, — просит, делая ко мне шаг, но тут же поспешно отступает. — Не надо. Просто отвернись, этого будет достаточно.

Она не хочет оставаться одна, понимаю, но признаться в этом выше ее сил, и я уступаю. Я отворачиваюсь к двери и целую минуту разглядываю трещины в старой деревянной панели, соблюдая кодекс приличия, но девчонка манит меня к себе, как ночного мотылька фитилек, и я поворачиваю голову и нахожу ее отражение в потемневшем по краю овальном зеркале на стене…

Черт!

Птичка сняла халат, оставшись в черных трусиках-бикини, и ее стройная спина с перекинутыми на плечо волосами, тонкая талия и округлые бедра заставляют меня глубже вздохнуть и с досадой и болью за девчонку стиснуть зубы: я слишком сильно соскучился по ней, слишком сильно ждал встречи, чтобы сейчас заставить себя хоть на секунду отвести от нее взгляд. От моей птички, едва не угодившей в пасть к Ящеру.

Как же я тосковал по тебе, воробышек! Я бы проклял себя, если бы не успел.

Встреча с прошлым не прошла для девчонки бесследно: руки не послушны ей, а движения рассеянны. Она долго мучает застежку бюстгальтера, надевает джинсы, натягивает свитер… Включив фен, сушит волосы. Подойдя к шкафу и отворив длинную створку, долго смотрит на полку перед собой, пока наконец не достает две пары носков. Надев одну, вторую — шерстяную — растерянно держит в руках, прижав к груди, оглядывается на меня, видимо, не зная, что с ней делать.

Я отбираю у нее носки и помогаю надеть куртку. Спрашиваю после ее минутного замешательства:

— Где твоя шапка, воробышек? На улице холодно.

Птичка оглядывается на вешалку и неуверенно бормочет:

— Не знаю. Кажется, потеряла. Но это не страшно, — говорит, застегивая ворот и сжимая его в пальцах, — ведь есть капюшон… Правда, я не помню, куда положила твой шарф…

Мой шарф… Я не хочу, но улыбаюсь про себя мыслям девчонки: воробышек-воробышек, ты неисправима.

Она берет со стола и надевает очки, наклоняется застегнуть ботинки, но очки тут же падают к ее ногам, не удержавшись на лице. Птичка поднимает их — погнутые, с трещинкой на стекле, пытается согнуть поврежденную дужку непослушными пальцами… Вновь надевает и застывает у двери, остановив взгляд на своем отражении в зеркале над умывальником…

Чертов ублюдок! Я чувствую, как во мне напрягается каждая мышца.

Когда ее рука, поднявшись, касается оцарапанной щеки и вспухших обветренных губ, я обнимаю девчонку за плечи и решительно вывожу из комнаты, не дав ей шанса вновь уйти в себя.

— Пошли, птичка!

— Да…

В кинотеатре полно народу. Она сидит, уткнув нос в воротник своего пуховика, и, не мигая, смотрит перед собой на экран. Наверное, зря я выбрал комедию, воробышку совсем не смешно, впрочем, мне тоже. Но мы продолжаем молча смотреть фильм, в котором известный голливудский комик изображает важного профессора, в результате неудачного эксперимента над собой на глазах своей девушки и студентов — учеников демонстрирующего истовую влюбленность в молоденькую самку кенгуру, в результате чего все время получает от озадаченного животного передними лапами по морде.

Народ в зале покатывается от смеха, дружно жует попкорн, делится впечатлениями… После часа просмотра я встаю и говорю птичке:

— Пойдем, воробышек, — нахожу ее руку и увожу за собой из зала…

Мы в торгово-развлекательном центре Градова. В новогодние праздники центр украшен праздничной мишурой и полон праздношатающегося народа, я завожу девчонку в маленькое популярное кафе итальянской кухни, с трудом отыскав свободное место в людном зале, и спрашиваю, помогая ей раздеться и разместиться за угловым столиком.

— Что тебе заказать? Ты проголодалась? Пиццу? Что-то посерьезнее? Здесь хорошая кухня и быстрое обслуживание. Вот увидишь, нам не придется ждать.

— Спасибо, Илья, — отвечает птичка, складывая руки под столом на коленях, и чуть улыбаясь мягкими губами, такими яркими сейчас на ее лице. — Я ничего не хочу. Просто посижу, если ты не против.

— Еще как против, — я опускаюсь на стул напротив девчонки, взглядом останавливая подошедшего к нам официанта. — Так не пойдет, птичка. Если ты не будешь есть, я тоже не буду. А я с дороги и, черт возьми, голодный как волк! Еда в самолетах отвратная, но я бы и от нее сейчас не отказался, уже и не вспомню, когда последний раз ел. Так что, уходим?

— Но…

— Воробышек, не упрямься. Ты сама меня научила этому хитрому приему дружеского шантажа — помнишь, с шампанским? Теперь твоя очередь.

— Но я действительно не хочу, Илья, — волнуется птичка, и это ее волнение и наползающий на бледные скулы румянец уже дорогого стоят. — Я не смогу сейчас… Мне кажется, — она вздыхает, поправляет очки и смущенно оглядывается на официанта, — не смогу ничего съесть. Извини.

— Тогда, может, чай? — я не намерен легко сдаться на ее волю, вокруг приятная суета, мелькают официанты, тихо играет музыка — мне очень хочется, чтобы птичка расслабилась. — Ты любишь с мятой, я помню. Или лучше кофе? Я слышал, здесь отлично готовят капучино.

— Нет, лучше чай, если можно, — уступает она.

— Хорошо, — я беру со стола меню и делаю заказ.

Люков замечательно ест — не спеша, но и не затягивая с процессом, с ровным мужским аппетитом. Мне кажется, я бы могла смотреть на него вечно. Разламывает в красивых пальцах хлеб, ловит твердыми губами оливку, жестко смыкая рот…

— Воробышек, лазанья сегодня восхитительна, хочешь кусочек?

Колючий взгляд останавливается на моих губах, скользит по щеке и только после этого поднимается к глазам. А передо мной вдруг проносится видение, как этот самый взгляд скользил по моему голому телу.

— Э-э, нет, — я утыкаюсь носом в широкую креманку и вяло подхватываю ложкой десерт, справляясь с неожиданно нахлынувшей волной стыда. Злая щетина Игоря оставила на моих губах и щеках болезненные следы, словно прошлась по коже наждачной бумагой, наверняка парень заметил, как они горят. Если бы их можно было стереть, смыть с себя, я бы сняла кожу, но сделала это, а так… Я утыкаюсь носом в десерт, подношу ложку ко рту и повторяю это ленивое действие раза четыре, прежде чем меня настигает мысль:

— Илья, это же клубника, свежая!

— Да, фирменный десерт кафе. Со сливками и шоколадом. Должно быть, очень вкусная?

— Очень, — киваю я изумленно. — Но, ведь это дорого? — выдыхаю. — Я знаю!

— Не дороже денег, — отвечает Илья и отпивает кофе. — Чего замерла, птичка, хочешь угостить?

— А ты хочешь?.. То есть, угощайся, конечно! — я запоздало отодвигаю от себя креманку в порыве щедрости, но Люков останавливает меня, накрыв мою ладонь своей.

— Воробышек, я пошутил, — сжимает пальцы… и вдруг резко отпускает, почувствовав, как я напряглась от неожиданно-обжигающего прикосновения. — Ешь, это тебе.

Он достает деньги и вкладывает в счет заказа. Продолжает смотреть на меня все время, потягивая ароматный кофе, не замечая кокетливых девичьих смешков, долетающих со стороны соседних столиков, пока я расправляюсь с потрясающе вкусной клубникой.

— У тебя сливки на губах, вот здесь, — Илья касается уголка своих губ языком, и я синхронно за ним повторяю это движение. Копирую осторожную улыбку, мелькнувшую на лице парня.

— Пойдем дальше, Воробышек? — убедившись, что я закончила с ужином, Люков поднимает меня из-за стола и помогает одеться. Провожает к выходу, приобняв за плечи. — Уже поздно, а нам с тобой еще надо успеть кое-что купить, пока не закрылись магазины.

«Оптика» — читаю я название магазина, когда эскалатор поднимает нас с Люковым на второй этаж торгового центра его отца, и парень подводит меня к стеклянным дверям и освещенной витрине.

— Э-м… — начинаю мычать что-то нечленораздельное, но Илья уже уверенно распахивает передо мной двери и вводит в небольшой торговый зал.

— Здравствуйте! Хотите приобрести очки? Нужна консультация? — тут же бросается к нам навстречу из-за прилавка девушка-продавец и Люков одаривает ее скупой улыбкой.

— Да, хотим. Нужны очки минус четыре, в легкой овальной оправе, вот для этой девушки.

— А…

— Самые лучшие.

— Чудесно! — деловито восклицает продавец и профессиональным жестом приглашает меня пройти вместе с ней к прилавку. — Пожалуйста, пройдите сюда! Я покажу вам все самые новые модели оправ!

— Илья, не надо, — я не упрямлюсь, но чувство неловкости сковывает меня. Все же должен быть край доброте Люкова. И лучше бы мне этого края держаться и помнить о том, что жалость или сожаление не должны быть за чужой счет.

— Воробышек, я ведь не железный, — неожиданно серьезно отвечает парень, оказавшись от меня слишком близко.

— Т-то есть? — я поднимаю на него глаза, чувствуя, как меня окутывает тепло гибкой, широкоплечей фигуры и колючего взгляда. Теряясь от того, что в простых словах сердце посмело расслышать одно ему ведомое.

Люков протягивает руку и касается моего виска, осторожно снимая с лица очки. Складывает дужки, сжимая предмет в кулаке.

— Я не железный, воробышек, и не могу вот на это спокойно смотреть. На то, что уже трудно назвать очками. Давай просто выбросим их к черту и забудем!

Его близость странно действует на меня — умиротворяюще и вместе с тем обжигающе. Так, что нечем дышать, что слабеют ноги, но от пытки не отказаться.

— Ты запомнил, что у меня минус четыре, — тихо говорю я, забыв обо всем, кроме темных глаз, смотрящих в меня.

— Запомнил. У меня отличная память.

— И пришел в общежитие.

— Пришел, как обещал.

— Почему, Илья?

— Кхе-кхе! — прочищает горло девушка-продавец и шаблонной улыбкой вытряхивает меня из странного транса. Вежливо подхватив под локоток, провожает к стеллажу, а затем к зеркалу. Щебечет уверенно: — Прошу примерить вот эти модели, девушка!

Я все-таки упрямлюсь и подбираю очки средней цены, хотя они в пять раз дороже тех, что я всегда носила. Легкая металлическая оправа удобно садится на лицо, стекла подходят идеально, — я вновь обретаю нормальное зрение, и Люков без вопросов оплачивает стоимость покупки. Радует суетливую продавщицу щедрой купюрой за внимание.

— Спасибо, Илья! — я не успеваю опомниться, как мы уже оказываемся за пределами магазина, а рука Люкова вновь лежит на моем плече.

— Пустое, Воробышек.

Он вновь увлекает меня к эскалатору и заставляет подняться на третий этаж.

— Что это? — замираю я, съехав со ступеней на твердую поверхность, изумленно прикипая взглядом к широкому экрану подвешенного под потолком большого зала панорамного монитора, встретившего нас подвижной картинкой множества людей.

Руки Люкова отворачивают меня от монитора на сто восемьдесят градусов.

— Это ледяной каток, Воробышек. Ты когда-нибудь стояла на коньках?

— О-очень давно, в детстве. Когда мы жили в большом портовом городе. Послушай, Илья, — я задираю подбородок и недоверчиво смотрю на парня, — ты серьезно?

— Вполне, — уверенно отвечает он. — Пойдем, птичка, возьмем тебе коньки!

От удивления я не нахожусь с ответом. Молча следую за Люковым к номерным гардеробным шкафчикам и к стойке проката коньков, поглядывая искоса на людный каток, расцвеченный новогодними светодиодными гирляндами. Снимаю с себя куртку и называю работнику проката нужный размер обуви.

— Дайте на размер больше, — распоряжается Люков, — чтобы на теплые носки впору пришлись. А что-нибудь вроде утепленного жилета у вас есть? Нет? Жаль… Да, в первый раз. Отлично, пусть дороже, вот эти новые и возьмем! Сколько с меня?

— А ты? — робко заикаюсь я, опускаясь на скамейку и принимая из рук Ильи взятые напрокат коньки.

— А я, Воробышек, здесь постою, — с мягкой усмешкой отвечает парень. Наклонившись, отбирает и прячет в шкаф снятые мной ботинки.

Он никогда раньше не катался на коньках, понимаю я, но ни за что не признается. Парню, привыкшему твердо стоять на ногах, подобное признание может стоить, как минимум, хлесткого удара по самолюбию.

— Ты никогда не катался, да? — вырывается у меня. — Не знаю, смогла бы я тебя научить…

Но я ошибаюсь — Люков легко признается:

— Когда-нибудь, птичка, ты обязательно меня научишь. И стоять на коньках и многому другому. Но только в следующий раз. А сейчас давай помогу, не хватало еще ногу подвернуть. Мне кажется, это туже шнуровать надо.

У Ильи сильные руки и, присев передо мной на корточки, он без труда шнурует коньки и помогает подняться. Провожает к распахнутой в бортике дверце, пока я делаю несколько неуверенных шагов вперед…

— Черт! А может, Воробышек, ну его?.. Кажется, это была не самая лучшая идея.

— Нет! — возражаю я, с каждым новым шагом обретая в ногах все больше твердости, а в теле равновесия. — Это была замечательная идея, Илья! Кажется, мне хочется к ним! — бодро отвечаю и показываю подбородком на катающихся по ледовому полю людей. — Да, я уверена, что хочется!

Я вновь пошатываюсь, и губы Люкова тут же жестко смыкаются, обозначив натянувшиеся на скулах желваки.

— Бога ради, осторожней, птичка! — выдыхает он, но я, скользнув по его напряженному лицу благодарным взглядом, уже выхожу на каток и, держась за бортик, пробую первый скользящий шаг. Еще один. Какая-то парочка проносится мимо, обдав ветром, а вместе с ним и желанием почувствовать подобную скорость и полет, и я, ведомая этим овеявшим меня настроением, осторожно увязываюсь за ними.

Сколько же я не стояла на коньках? Девять лет? Или чуть меньше? Но правду говорят: если однажды освоил езду на велосипеде, ты никогда не забудешь добытого вместе с шишками и ссадинами умения. Навык держаться на льду возвращается ко мне, и я уже смелее пробую лед.

Первый крут позади, я отрываю руки от бортика и вполне сносно качусь вместе с другими отдыхающими вдоль ограждения. Через два круга еще уверенней опускаю коньки на лед и позволяю себе куда больший прежнего скользящий шаг.

— Оп-па! Тёма, гляди сюда! Какая симпатичная девушка, и без охраны! Это в такой-то вечер! Девушка, а девушка! А давайте познакомимся? Меня Виктор зовут, вот его Артем, а вас?.. Вы почему такая грустная? Неужели потому, что у вас до сих пор не было хорошей компании?!

Смелая рука того, кто Виктор, обхватывает мою талию, привлекает к себе… Парень, смеясь, несется по кругу, не замечая, что я настойчиво пытаюсь избавиться от чужих рук, удержаться на ногах и остановиться. Мне удается оттолкнуть его от себя, прижаться к ограждению и даже повернуться, чтобы достойно ответить наглецу… но его уже держат крепкие руки Люкова, пригвоздив виском к дереву бортика.

— Дружка забрал и сдернулись, быстро! Чтобы через секунду не видел! Не то поговорим по-мужски.

— Черт! Парень, извини! Виноват! Не знал, что твоя девчонка… Эй! Сказал же — виноват! — незадачливый кавалер падает на колено и впивается пальцами в напряженное запястье Ильи. — Отпусти клешни, придурок, ты мне шею сломаешь!

Я останавливаюсь, готовая провалиться под лед от своей невезучести, не зная чего ожидать от неожиданной стычки незнакомых парней с Люковым, но Люков, как ни в чем не бывало, улыбается мне. Без труда удерживая возле себя парня, кивком головы предлагает продолжить прерванное занятие:

— Катайся, Воробышек. Ну, чего остановилась?

И я послушно отъезжаю и делаю медленный виток вдоль катка, стараясь усмирить зашедшееся в груди сердце. Оглядываюсь на высокую фигуру Ильи, уже в одиночестве стоящую у ограждения. На парня, невозмутимо сложившего руки на деревянный бортик, и провожаю его взглядом…

— Осторожно, девушка! Здесь вам не остановка общественного транспорта! Мы же могли сбить вас с ног! Эй, Наташка! Объезжай и догоняй! Элька, встретимся под елочкой!

— И-извините, — я шарахаюсь в сторону от промчавшейся мимо тройки студенток.

Лед все тверже подо мной, ноги устойчивее, музыка спокойнее, или это я смелее? Но на десятом круге я уже вполне в состоянии сделать приличный поворот и даже, увидев, как девчонки-студенточки, едва не сбившие меня с ног, машут своим друзьям, расположившимся за стойкой кафе-бара, ответить на пристальный взгляд Люкова коротким взмахом руки над головой и улыбкой: все же каток — это замечательно!..

Его нет! Не знаю, что случилось, но Люков больше не стоит у деревянного бортика, и я чувствую, как разочарование, а может, паника, тут же захлестывает меня, поднимается к горлу из образовавшейся в груди дыры холодной волной, бьет под вмиг ослабшие колени, унося почву из-под ног.

Я скольжу, теряюсь среди обгоняющей меня яркой толпы людей, тону, отчаянно верчу головой, пытаясь удержать равновесие и зацепиться взглядом за высокую спортивную фигуру самого красивого на свете парня, который в этот сложный вечер по неизвестной причине предпочел меня своим друзьям и подругам, и не нахожу…

— Эй! Птичка! — он улыбается, спрятав руки за спину, не зовет меня, скорее окликает, но я сама лечу к нему навстречу и впиваюсь дрогнувшими пальцами в дерево ограждения.

— Илья! А я думала, ты ушел!

Он удивляется, сильно. Не говорит ничего, но я замечаю его изменившееся настроение по потемневшему взгляду, обрисовавшимся скулам и вновь ставшими жесткими губам.

— Иди сюда, — говорит отрывисто, требуя подъехать к бортику вплотную. — И глаза закрой!

Я подъезжаю и закрываю, стараюсь, чтобы слезы отчаяния, едва не пролившиеся из глаз от страха, что я осталась одна, так и не появились в глазах. Закрываю и чувствую…

— Ой, Илья! Что это?

— Шапка! — руки вновь касаются меня и укутывают теплом шею. — И шарф. Тебе, Воробышек!

— З-зачем? Не надо…

— Надо, не спорь! Подарок, к празднику. Могу я сделать тебе подарок? Ты ведь подарила мне шарф? По-моему, — Люков отстраняется от меня и окидывает внимательным колючим взглядом, — тебе идет.

Я чувствую, что шапка и шарф мягкие и теплые, почти невесомые, но рассмотреть подарок удается только у раздевалки. Накинув мне на плечи куртку, Люков останавливается у широкого зеркала и поворачивает меня к нему лицом.

— Я думаю, ты красавица, птичка, — как-то тихо говорит, взяв сзади за плечи.

Он улыбается. Осторожно. А я смотрю на свое отражение — на невысокую девчонку в светло-голубой шапке с крупными белыми снежинками и белоснежным песцовым помпоном, с румяными щеками и покрасневшим носом, с кудряшками, упавшими на плечи, с царапинами на щеках, в очках, — перевожу взгляд на красивого парня, замершего за моей спиной, и выдыхаю, не в силах сдержать улыбки: шутник!

— Это точно! — поворачиваюсь к Люкову и ловлю его руки, а поймав, крепко прижимаю к себе. — Спасибо тебе, Илья! За все! Большое-большое!

Мне хочется еще много чего сказать ему, но разве так запросто подберешь слова? И я только смотрю на него, впитывая в себя немигающий взгляд темных глаз.

Нас прерывает негромкий телефонный звонок. Я неохотно отпускаю от себя горячие ладони Люкова и отступаю, а он, чертыхнувшись, поднимает трубку.

— Да, Кира… Хорошо… Пусть все уберут и оставят в квартире человека. Дайте мой номер телефона: если будут гости, пусть сразу звонят мне, никаких разговоров, я сам разберусь. От Большого Босса?.. Когда?.. У нашей общей знакомой Алисы Семеновны слишком длинный язык и слабые нервы, видно еще с того самого времени, когда она учила вас с Боссом в начальной школе. Да, Кира Юрьевна, я в курсе ваших «родственных» связей. Это не его дело, вы не должны ему ничего объяснять. И да, я знаю, что засранец, и что за окном праздничный вечер. И что вы самая лучшая. И все же, как насчет моей просьбы?.. Отлично, спасибо. Да, такой вариант вполне подойдет.

Мы выходим с Люковым на улицу, и я впервые замечаю, какая красивая нынче ночь, будто и не выбегала отсюда много раз, сломя голову, после вечерних смен. Витрины торгового центра ярко освещены, украшены праздничной символикой и подвижной рекламой. Перед входом в кинотеатр толпятся многочисленные группки молодых людей. Мы проходим мимо них к уличной парковке, и я невольно засматриваюсь на сонные зимние деревца, опутанные разноцветными огоньками гирлянд, точно сверкающей сказочной паутиной…

— Саня! Женя! Мы здесь!

Мужской окрик раздается где-то сбоку, и адресован совсем не мне, но я все равно сбиваюсь с шага, позволив краскам вечера вмиг потускнеть от проступившего перед глазами образа Игоря.

— Все нормально, Воробышек?

— Да, Илья, — я пробую вернуть на лицо беспечность. — Все хорошо. Наверно, мне просто пора домой.

— Да, птичка, тебе точно не мешает отдохнуть.

Уже довольно поздно, я отняла у Люкова слишком много личного времени и сил, он распахивает передо мной дверь своей белоснежной «Ауди», предлагает забраться внутрь, и я замечаю вслух, дождавшись, пока он окажется рядом и заведет двигатель:

— Тебе тоже, Илья. Тоже не мешает отдохнуть, ведь ты с дороги.

— Не мешает, — просто соглашается он.

В машине тепло и уютно, рядом со мной самый надежный водитель, и я, вновь ощутив опускающееся на плечи спокойствие, легко отвлекаюсь на замелькавшие за стеклом автомобиля дорожные фонари, заснеженные улицы и теплые окна домов. Таращусь в окно не знаю сколько времени, пока наконец не замечаю, что мы давно оставили позади мое общежитие, дом Люкова и едем, взвивая колесами дорожную поземку, по загородной трассе.

— Люков, у тебя сегодня был сложный день, ты вовсе не должен со мной возиться. Ты мне ничего не должен, слышишь?

— Поздно, Воробышек, — бросает он в ответ одними губами. — Уже слишком поздно. — Тверже обхватывает пальцами руль и коротко оглядывается на меня. — Не бойся, мы просто переночуем в тихом и спокойном месте. В частной гостинице — ведь это не страшно? Не стоит тебе сегодня возвращаться в общежитие.

— Нет, конечно. Просто…

— Просто не думай о нем, хорошо?

— Я и не думала.

— Вот и отлично.

— Я думала о тебе. О том, что ты не был дома несколько дней, и вот из-за меня снова уезжаешь в ночь. И я не боюсь, Илья, ты же знаешь.

— Да, знаю. Я помню, Воробышек.

«…Ответь, птичка, я хочу знать. Воробышек? Только честно.

— Я не знаю. Просто чувствую себя спокойно возле тебя, вот и все.

— Возле меня? Вопрос был о моей машине.

— Илья, перестань…»

Он смотрит перед собой на дорогу, а я смотрю на его прямой профиль, скрытый сейчас тенью ночного сумрака, и совсем не хочу отводить глаз. Он помнит мои слова-признание, оброненные в такой же поздний вечер, но сегодня это почему-то уже не смущает меня. Я смотрю и не могу поверить, что он рядом. Что, если бы он не вернулся сегодня, если бы я никогда не встретила этого невероятного парня в огромном городе, длинный день закончился бы для меня дорогой в Гордеевск в компании Игоря и беспросветным завтра.

«Белый Терем» оказывается не просто гостиницей, а двухэтажным частным домом отдыха — небольшим и уютным, со сторожкой у ворот и высокой бревенчатой оградой, за которой в этот праздничный вечер слышится людской гомон, и где машинами занята практически вся парковка.

Время позднее, но в «Тереме», похоже, в эту рождественскую ночь никто не собирается спать, и, когда мы с Люковым, оставив машину, направляемся по заснеженной аллейке к освещенному крыльцу здания, в макушку Илье неожиданно прилетает снежок. Едва он останавливается и оборачивается, о плечо разбивается еще один.

— Эй! Что за… Черт!

Мальчишки. Трое. Лет десяти. Спрятались за ближайшим, навернутым дворником сугробом, и пока их родители отвлеклись на дружеские посиделки в зимней беседке в компании шашлыка и музыки, устроили припозднившимся гостям Дома отдыха настоящий прицельный обстрел.

Это выходит само собой, мне столько раз доставалось от младших братьев, что, когда снежок задевает помпон, сбивает шапку набок и ссыпается в капюшон, я стремительно приседаю и загребаю ладонями снег. Дернув оторопевшего Илью за рукав куртки, кричу, вскакивая и посылая некрепкий снежок за сугроб.

— Это не черт, Люков! Это война! По снежным троллям — пли!

Илья легко попадает в мальчишку, в отличие от меня. Ссыпает снежок за шиворот еще одного, не вовремя показавшегося из засады, вызвав у последнего взрыв восторженного негодования, но я тоже не стою без дела и стойко держу оборону нашего маленького отряда.

— Сдавайтесь, гоблины! Вы окружены! Мы вас победим! — кричит самый маленький мальчуган и с довольным хрюком запускает в нас пару метких снежков, ныряя за сугроб.

— Кто?! — Люков изумленно вскидывает брови, отряхивая грудь от снега. — Гоблины?!

Я смеюсь и поправляю шапку:

— Кажется, Илья, нас с тобой только что причислили к отряду нелюдей.

Я знаю, он намеренно закрывает меня собой и позволяет мальцам «расстрелять» его.

— Ах, так? — недовольно рычит, наклоняясь и набирая в ладони горсти снега. — Гоблины не сдаются! Никогда! Ну, держитесь, мелкие тролли, и молитесь, как бы не растаять! Потому что сейчас самый меткий на свете гоблин задаст вам жару!

— Полундра! — визжат мальчишки, а я сама не замечая того, хохочу, когда, уворачиваясь от летящего в меня снежка, вдруг сажусь в сугроб.

— Дети! Вы с ума сошли? А ну прекратите немедленно!.. Толя! Да иди же сюда, в конце концов! Уйми их!

Высокая полная женщина, выбежав из беседки, хватает двоих мальчишек за шиворот и, как котят, прижимает к себе, пока невысокий щуплый мужичок, значительно уступающий даме в росте, за ухо вытаскивает из-за снежного укрытия третьего.

— Извините! Ради бога, извините наших мальчиков, — щебечет покаянно дама, — виноваты, не досмотрели! Не хотелось их спать укладывать — нам в пять утра в город возвращаться, — думали, пусть побегают, порезвятся себе вволю на природе: здесь же воздух какой, да и Рождество на носу! Отоспаться всегда успеют! А они, негодники, вон что учудили! В людей снежками! Эх, дайте только до ваших задниц добраться, пожалеете у меня, что мать не послушали и спать не легли. Распустил вас отец! Толя?!

— Все хорошо, не переживайте, — успокаивает женщину Люков, вынимая меня из сугроба и вертя перед собой на предмет возможных повреждений, — люди целы и, кажется, вполне здоровы. Славные у вас тролли.

— Кто? — успевший принять на грудь хмельное мужичок отчаянно старается придать взгляду трезвую заинтересованность, тараща на нас изумленные глаза. — Какие еще тролли?

— Пап, это мы! Мы тролли, а они — гоблины! Скажи, классно?! — ловкий мальчонка выскальзывает из нетвердой отцовской хватки и гордо утирает варежкой нос, сверкая улыбкой поверх утыканного сосульками шарфа. — Они хотели пробраться к вам в зимний домик и взять в плен маму! А мы с Юркой и Мишкой их победили!

— З-зачем, сын? — неожиданно грустно спрашивает мужчина, и его счастье, что жена не слышит этих слов, вовсю распекая понурившихся сыновей. — Разве ты не знаешь, что нашей маме сам черт не страшен?

— … сказала! Посмотрите, на кого вы похожи? Юра, я же просила тебя побыть за старшего! Марш в беседку под присмотр! Толя, за мной! Извините нас еще раз, молодые люди.

— Пойдем, Воробышек, — Люков приобнимает меня за плечи и уводит от нескучной семейки по аллее в сторону крыльца, а я слышу за спиной властный женский голос:

— Ты слышал, папуль, как он ее назвал? Я тоже хочу быть птичкой! Ну, хотя бы ласточкой!

— Здравствуйте! Рады видеть вас в «Белом Тереме». Конечно, Кира Юрьевна звонила и предупредила, что вы приедете, так что номер за вами зарезервирован, не волнуйтесь. Обычно в это время года у нас яблоку упасть негде: Рождество — семейный праздник, а у нас культурная программа, замечательная кухня, вокруг сосновый бор… сами понимаете, пользуемся спросом… Так что, только из уважения к Кире Юрьевне и не посмели отказать. Вот, проходите сюда, пожалуйста. Надеюсь, вы останетесь довольны нашим обслуживанием.

— Что это? — первым войдя в предложенный номер, Люков останавливается посреди маленькой уютной спальни и хмуро оглядывается на администратора — молодого мужчину лет тридцати. — Я просил номер с двумя отдельными спальнями или же два одноместных. Не думаю, что Кира меня не поняла, так может, дело в вас?

Мужчина — профессионал своего дела, капризы клиентов ему видеть не впервой, и он стойко выдерживает колкий взгляд Люкова.

— Не думаю, — отвечает с невозмутимым спокойствием, надев на лицо вежливую улыбку. — Пожелание Киры Юрьевны было весьма четким и озвучено лично мне: предоставить на сегодняшнюю, а, если понадобится, и последующие ночи номер для молодоженов. Да, этот номер не самый дорогой, — скорее, эконом-класса, — но на данный момент единственный свободный из всех номеров в отеле… Возможно, завтра нам и удастся помочь вам, подыскав что-либо более комфортное, но, увы, на сегодня в «Белом Тереме» мест нет.

— Могу я видеть управляющего? — не сдается Люков, приближаясь к мужчине.

— Конечно, он перед вами. Но я уже ответил вам, а вот владельца требовать не советую, — словно предупреждая возможный вопрос, говорит мужчина, — все полномочия у меня, так что рад был помочь.

Люков неожиданно расслабляется в лице, растягивая губы в кривой ухмылке:

— Как же я сразу не догадался? Неужели и этот чудо-терем принадлежит Градову?

— Заметьте, не я это сказал! — на всякий случай уточняет администратор (он же — управляющий), и оставляет нас одних, аккуратно притворив за собой дверь, а я слышу в образовавшейся тишине короткое:

— Кира… Зараза! — И следом, на выдохе, уже куда более спокойное. — Ладно, Воробышек, сейчас что-нибудь придумаем. Должны же быть в этом чертовом городе свободные гостиницы!

Он сбрасывает с плеч куртку, достает телефон и набирает номер. Отходит к окну, говорит с кем-то, требовательно озвучивая просьбу.

— Илья, не надо. Уже поздно, не нужно никому звонить, слышишь? — я подхожу к нему со спины, касаясь пальцами локтя. — Ты устал, не надо никуда ехать. Я не хочу, чтобы из-за меня ты носился по городу, решая проблему ночлега. Это не твоя вина, что ты оказался здесь.

Он не поворачивается, но застывает под моей рукой. Прервав разговор, медленно опускает телефонную трубку на подоконник.

— Я знаю, о чем ты думаешь, птичка, — устало говорит, дав тишине комнаты время соединить нас. — Твоей вины в том тоже нет. Возможно, идея приехать сюда и не была самой лучшей из всех, пришедших мне в голову, но я не оставлю тебя в этом месте одну и не верну в общежитие. Нам обоим хватит на сегодня сюрпризов.

Это неожиданные слова, впервые за вечер озвучившие его мысли. Я слышу в них усталость, сдержанную твердость и ответственность за меня. За тот непростой момент, свидетелем которого он стал, и понимаю, что одному Богу известно, почему он ведет себя так со мной. С той, что своим появлением привнесла в его жизнь столько проблем.

Мне становится неуютно от их груза, лежащего на чужих плечах, и еще более неловко от того, что я собираюсь сказать ему.

— Я вовсе не предлагаю тебе уехать, Илья. Просто сегодня лучше этого места нам не найти.

Вот теперь он напрягается по-настоящему. Мышцы плеча каменеют под моими пальцами, спина разворачивается от медленного вздоха. Я тут же отпускаю его, отдергиваю руку от теплой ткани джемпера, вобравшей тепло его горячего тела, давая Илье возможность не чувствовать меня. Не сожалеть еще больше о сегодняшнем дне, о том, что коснулось его так неприятно и неожиданно.

Тишина в комнате вязкая и плотная, почти как застывшие в воздухе туманной дымкой пыльные кристаллы воды. Она обтекает нас, оплетает, вьется невидимыми нитями, связывая руки и сковывая дыхание, выдавая с головой малейшие интонации голоса. Сейчас голоса Люкова, оцарапавшего эту тишину тихой хрипотцой.

— Тогда как же нам быть, Воробышек?

— Мы переночуем здесь. Ты и я. Ты сказал, что это не страшно.

Он смотрит перед собой в чуть подернувшееся морозцем стекло, за которым в свете молодой луны застыл лес, проводит рукой по растрепавшимся на ветру волосам, с силой сжимая затылок.

— Сказал. Но ты же видишь, здесь только одна кровать…

— Она… она широкая.

— …и одна напуганная девчонка.

— Не одна, Люков, она с тобой.

— Не думаю, что она захочет сегодня делить ее со мной.

— Девчонка делила. Все это было уже, Илья. Просто еще одна ночь, просто еще одна комната. Просто отдых, так нужный и тебе и мне.

Он поворачивается и отходит от окна. Подойдя к фигурному креслу, одиноко приткнувшемуся у стены, поднимает сброшенную было куртку. Возвращается за телефоном…

— Илья… — кажется, я двигаюсь за ним, как тень.

— Все нормально, Воробышек. Оставайся здесь и поспи, номер вполне уютный. Я буду рядом, обещаю. Переночую в машине, так что не переживай.

Мне сложно признаться, но остаться одной после чудесного вечера, что он подарил, равносильно оказаться выброшенной на берег рыбешкой, и все же мои страхи — ничто перед осознанием того, что он поступает неправильно. Что это не честно, что так нельзя, что это мне, а вовсе не Люкову, Бог знает сколько времени проведшему со мной, сейчас должно быть холодно и неуютно, и негде спать.

Не знаю, надеюсь ли я на ответ — он ничего не должен мне, — и мой вопрос, взволнованный и как-то неожиданно по-женски прозвучавший — с досадой и разочарованием, — догоняет его у самых дверей:

— Илья, почему?

Почему ты бежишь от меня, когда столько времени был мне хорошим другом?

И он отвечает тихо. Медленно отпустив ручку входной двери, повернувшись вполоборота, чтобы поднять на меня свои невозможно темные глаза.

— Потому что я не смогу, птичка. Так, как было… Не смогу.

Потому что даже человеческому участию и сочувствию отмерена мера.

В тишине комнаты слова Ильи разбиваются о мое ожидание, словно о стену звонкое стекло, осыпая меня осколками. Он не сможет так, как было. Не сможет там, где я… После Игоря. Потому что знает, потому что видел…

Я сдергиваю шапку и впиваюсь рукой в шарф, внезапно вонзившийся в шею тугой лентой, точно свернутое кольцом тело змеи. Мир сереет вокруг, и я выдыхаю ставшими вдруг непослушными губами:

— Думаешь… Думаешь, я сама виновата, да? Сама спровоцировала Игоря на ненавистную мне близость? Сама захотела, чтобы меня вот так…

— Что?.. О Господи! Нет, Воробышек, — Люков шагает навстречу, но поздно, я уже трусливо пячусь назад, поменявшись в лице. — Конечно, нет!

— Сама захотела быть послушной куклой — бездушной и неотзывчивой? Думаешь, сама?..

Пальцы Ильи касаются моего плеча, но до стены два шага, и расстояние вновь разделяет нас.

— Думаешь, мне греет сердце понимание, что я, быть может, никогда… никогда не смогу нормально… ни с кем?

— Нет, — твердо отвечает Люков, застыв на месте, — успокойся, птичка, я так не думаю. И никогда не стану думать, ты знаешь.

— Нет, — я упрямо качаю головой. — Не знаю.

— Знаешь, — осторожно настаивает парень, — иначе не подпустила бы к себе так близко. Воробышек, услышь меня, — он делает еще одну попытку приблизиться, и на этот раз я позволяю ему, — это не твоя вина, что тебе случилось встретить на своем пути ублюдка. Перестань корить себя, ты должна забыть все и жить дальше. Ты… замечательная девушка.

— Не могу, — он так близко, что с моих губ, поднявшихся ему навстречу, срывается лишь шепот.

— Сможешь. Близость может быть очень приятной, Воробышек, и когда-нибудь ты это узнаешь. Она может быть короткой и яркой, как вспышка, ни к чему не обязывающим удовольствием, а может быть очень желанной, опаляющей не только тело, но и душу. И всегда для близости нужно обоюдное желание, иначе близость превращается в ад…

— Да. Для одного, я знаю.

— Нет, — очень серьезно отвечает Люков, — для двоих, птичка.

— Но почему?

— Потому что неразделенное желание — тоже мука, Воробышек, сильная, сродни неутоленной жажде. Сопротивляться ему очень больно. И чем желание сильнее, тем мука болезненней. Испив скупой глоток, ты только распалишь жажду больше, ничего не получив взамен. Ящер не получил то, что хотел, птичка. Ты смогла наказать его.

— Не знаю. Наверно, — я неуверенно бормочу, удивляясь словам Ильи, той неожиданной горечи, что неприкрыто прозвучала в них. Получил ли Грег, что хотел?.. Я всегда считала, что да. О душе я позволяла ему только мечтать.

Рука Люкова упирается в стену над моим плечом, губы жестко смыкаются… я смотрю на него, на его сосредоточенное лицо и понимаю, что он никогда бы не прибегнул к обману, как поступил Игорь. Хотя такие парни, как Илья, вряд ли когда-нибудь в своей жизни вообще получают отказ. Во всяком случае, те девушки, которых я видела рядом с ним, все были счастливы привлечь его внимание.

Я неожиданно вспоминаю момент нашей короткой борьбы, когда застала Илью в алкогольном дурмане, всего в синяках, и то, как легко он отпустил меня, едва я попросила об этом. Вопрос сам собой слетает с языка, очень личный, мгновенно вызвавший на щеки румянец стыда, но Люков много чего сегодня позволяет мне, и я решаюсь задать его.

— Илья, скажи, а ты… У тебя было когда-нибудь, чтобы ты хотел, а тебя нет? Откуда ты можешь знать, каково это — желать без взаимности?

Он медлит с ответом, все это время удерживая мой взгляд, заставляя чувствовать непонятное напряжение, исходящее от его горячего тела, сейчас такого близкого, вновь заслонившего меня от всех страхов сегодняшнего дня… и все же признается:

— Нет, птичка, никогда.

— Вот видишь… — я совсем не удивляюсь, совсем, — не стоило и думать иначе. Но Илья вдруг добавляет к сказанному несколько негромких слов:

— Никогда, до встречи с тобой. Поверь мне, это больно — хотеть женщину, теперь я знаю.

Она смотрит на меня, почти успокоившись, и вдруг изумленно распахивает глаза. Стремительно отшатывается, как от чумного…

— Женя… — Я делаю к ней шаг, протягиваю руку, но воробышек продолжает пятиться назад, спотыкаясь о нехитрую мебель. — Женя, успокойся! — прошу, вновь замирая на месте, глядя, как птичка беспомощно шарит рукой по шее.

— Но ты сказал, что не сможешь. Не сможешь быть рядом. Не сможешь, как было. Ты сказал…

— Сказал, — соглашаюсь я, пытаясь дать воробышку хоть какую-то опору. — Потому что я хочу тебя, Женя, так сильно, что твоя близость приносит боль, но это моя проблема, и я не собираюсь тебя ни к чему принуждать.

— Но как же, Илья… — шепчет она предавшим ее голосом. — Как ты можешь хотеть после всего, что видел? После того, что я рассказала тебе?.. Как ты можешь? Пусть раньше, когда рядом была Ирина, чтобы досадить ей, но теперь?.. Ты… ты из жалости так говоришь, да?

Глупая, глупая птичка воробышек!

У меня перехватывает дыхание от таких слов девчонки. Но, черт! Я сам виноват: нашел время для признания! И сейчас, пытаясь сгладить сложный момент между нами, я отворачиваюсь от нее, от ее распахнутых серых глаз, чтобы хоть немного ослабить ту нить притяжения, что с невероятной силой влечет к ней, и говорю как можно суше:

— Раздевайся и ложись спать, воробышек, — должен же этот чертов день когда-нибудь закончиться! Я выйду…

— Илья…

— …в ванную комнату. А после устроюсь на полу. Ничего, — предупреждаю ее новый вопрос, почти сорвавшийся с языка, — не замерзну, не переживай, я привычный.

И ухожу, отчаянно желая дать телу почувствовать наконец так необходимый ему сейчас остужающий холод жестких струй воды и освободить его, пусть на короткое время, от вконец измучивших мук желания.

Это неправда. Это не может быть правдой — то, что сказал Илья. Не может! Пусть и прозвучало так искренне, что напрочь огорошило меня. Это просто нелепость, просто участие, сочувствие, жалость, да что угодно, но не влечение к женщине само по себе, вовсе нет! Во всяком случае не то, что приносит боль, не то, о котором он говорил.

Да, я встала на его пути — навязалась с учебой, попалась так глупо сначала с Яковом, потом с отцом. Затем заслонила собой от Ирины… Могла ли я внезапно оказаться той, на которой свет сошелся клином? После всех ярких подруг Ильи?.. Нет, не верю. Да и не о чувствах он говорил, я пока еще не сошла с ума. Я — просто еще одна девушка, одна из многих, приблизившаяся к Люкову слишком близко. Оказавшаяся в его личном пространстве, привлекшая временное внимание проблемная девчонка, с которой почти удалось то, что удавалось со всеми… Почти, если бы не ее проблемы, вставшие преградой на пути к удовольствию. Женщина, с которой не удалось, и к которой не пропало желание. Желание, разбуженное страстью к другой.

Да, он хотел меня и был готов к близости, я чувствовала это в доме его отца. До сих пор хотел ту, через которую не получилось просто перешагнуть и отпустить, как других. Забыть уже на утро. Это куда ближе к истине, куда ближе к тому, что можно назвать желанием, — назойливым, быть может, неутоленным, но могу ли я за то пенять ему? Тому, кто сам вызывает во мне столько чувств, что впору бежать от них сломя голову. Бежать от парня, рядом с которым мне так спокойно, словно я напрочь отрешена от мира со всеми его бедами. К которому меня тянет точно магнитом. Рядом с которым… Да, я должна признаться себе! Рядом с которым я хочу быть больше всего на свете, и которому никогда не признаюсь в том.

И все же, как он может меня хотеть? Измятую чужими руками, с исцарапанным лицом и измученными губами, представшую перед ним в таком неприглядном свете? Как? Ту, из-за которой пострадал его дом? Из-за которой он едва не пострадал сам! Это жалость, это сочувствие и все, что можно считать человечностью, это минутное притяжение, — ведь я давно поняла, что Люков вовсе не ледяная глыба.

Господи! — я вновь вспоминаю все, произошедшее с нами, и закрываю лицо руками. — Какая ужасная ситуация! И как ужасно, что мое прошлое сегодня коснулось Ильи.

В комнате достаточно тепло, однако меня все равно бьет непроходящая дрожь. Я стягиваю джинсы, но остаюсь в свитере и послушно забираюсь в постель — похоже, слушаться и доверять Люкову уже входит у меня в привычку.

Постель большая и холодная, не уютная, чужая. Я ложусь на самый край и укрываюсь одеялом до подбородка, желая по минимуму ощутить себя ее частью. Жду Люкова, не смыкая глаз, так и не выключив свет, и не прикрываю глаза даже тогда, когда он выходит из ванной комнаты и подходит к кровати. На мгновение склоняется надо мной, обдав запахом мужского геля и свежести, сдергивает подушку, свернутый в валик плед, еще один и расстилает себе на полу походную постель вблизи от меня. Щелкнув выключателем, раздвигает шторы — так, чтобы снежная ночь осветила комнату, и, не раздеваясь, ложится на пол, оставшись в джемпере и джинсах, забросив руки за голову.

И замирает, не выдает себя в тишине ни одним движением. И лишь спустя длинный выдох…

— Спокойной ночи, Воробышек.

И мой прервавшийся вздох…

— Спокойной, Илья.

И вновь тишина. И густая полутьма ночи, в которой мы долго лежим молча без сна, думая каждый о своем.

Я знаю, что он не спит. Его спокойное дыхание едва слышно, но ему не обмануть меня. Я поворачиваюсь на бок, затем на живот и чуть сползаю с края кровати, желая видеть хотя бы тень Люкова.

— Илья… — окликаю шепотом парня, упирая подбородок в подушку. — Ты спишь?

— Нет, — тихо отвечает он, подтверждая мою догадку. — Так же, как ты. Что случилось, птичка? Тебя что-то беспокоит?

— Нет, — дергаю я подбородком, пусть он этого и не видит, и тут же признаюсь: — То есть, да…

— Что? — бесцветно интересуется Люков.

— Собственная глупость. Илья, извини, я так глупо повела себя, когда ты сказал, что… когда я спросила тебя… Как маленькая, честное слово!

— Ну, не такая уж ты и взрослая.

— Но и далеко не подросток же, чтобы так шарахаться от слов на ровном месте! Глупо.

— Нет. Это мне не стоило говорить. Не знаю, что на меня нашло, — он шумно вздыхает. — Спи, Воробышек, уже поздно, я не собираюсь набрасываться на тебя.

— Знаю. Просто я хотела…

— Что? — Я чувствую, как Люков напрягается, поворачивая лицо в мою сторону. — Что же ты хотела, птичка? Кристальную слезу единорога? Или звезду с неба? Сегодня до неприличия звездная ночь, пожалуй, я мог бы попробовать.

Улыбка сама собой трогает мои губы: он все еще пытается приободрить меня.

— Сегодня я не стану загадывать желание, Илья.

— Почему?

— Потому что глупо желать большего, чем ты для меня сделал.

— Жаль, — серьезно отвечает Люков, снова направляя взгляд в окно, где светит заметно пополневшее с нашей прошлой встречи ночное светило. — Веришь, так и чешутся руки ухватить эту проклятую луну за хвост.

Он опускает руку на бедро полусогнутой ноги. Сдернув плед, чертыхается, недобро помянув градовский отель.

— Я хотела объяснить, о завтрашнем дне…

— Я говорил, птичка. Тебе не стоит больше бояться Ящера. Просто забудь о нем.

Просто забудь… Если бы это было так легко! Но…

Как он может так чувствовать меня? Буквально угадывая то, о чем я думаю? Разве так бывает? Но Люков удивительный, и я не могу не сказать ему об этом, выудив из водоворота мыслей самую неожиданную.

— Ты удивительный человек, Илья. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. И сердце у тебя вовсе не с желудь размером, — это Донг в сердцах сказал, — а большое и отзывчивое.

Он вновь молчит и смотрит на меня, а я… Я, подавшись вперед, высвободив руку из-под одеяла, черчу пальцами непонятные узоры на ковре, все крепче прикипая к парню взглядом.

— Не знаю, смогу ли я забыть Игоря. Позволит ли он мне забыть о себе, но, Илья, я очень тебя прошу, не связывайся с ним. Грег злопамятный, он не привык к унижению, не привык получать отпор.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, птичка. Если понадобится, я закреплю за Ящером это знание.

— Бывает, — соглашаюсь я. — Да, я теперь знаю, что даже такого, как он, можно остановить, и все же… Я не хочу, чтобы у него появился хоть малейший шанс навредить тебе. Я так испугалась, когда ты вернулся, я видела, каким он бывает жестоким…

— Воробышек…

— Возможно, я в конце концов сдамся, — я говорила, Игорю под силу причинить вред моей семье, он не остановится ни перед чем, — но я никогда не соглашусь быть… никогда не буду с ним по доброй воле. Понимаешь?

Я протягиваю руку, нахожу его ладонь и вплетаю в нее свои пальцы. Новая неожиданная мысль вместе с пробуждающимся в моем теле теплом всплывает из водоворота на поверхность, и я признаюсь:

— Знаешь, а ведь я купила елку и новогодние игрушки, я помню, ты хотел. Только, кажется, их разбили.

— Воробышек, что ты делаешь? — шепотом спрашивает Люков, безвольно встречая мое прикосновение.

— Не знаю.

— Женя…

— Илья…

— Ты понимаешь, что я не смогу остановиться?

— Не останавливайся…

Люков осторожно высвобождает ладонь из моих пальцев и садится на полу, уронив волосы на лицо.

— Черт! Птичка, — шепчет с досадой, — это выше моих сил! Все же мне лучше уйти! — Стремительно поднявшись, бросает подушку и плед в кресло, направляясь к двери. — Ты спи. Я вернусь за тобой утром.

Вот так — коротко оборвав нити, уходит светлой тенью в ночь, оставляя меня одну, а я понимаю, что не хочу отпускать его. Не могу! Потому что это тоже выше моих сил — остаться без него. Потому что все, что я думала о нем, думала о себе — все ерунда! Глупость! Тлен! Ничто! Пыль перед откровением, накрывшим меня с головой. Пониманием, что только он сейчас важен для меня, только его близость, только его руки, только его тепло.

Только это наше общее с ним мгновение.

Глупая, глупая птичка воробышек! Что же ты наделала?!

Я вскакиваю с кровати, путаюсь в одеяле и падаю на пол. Поднявшись на ноги, отбрасываю одеяло прочь и нагоняю Люкова уже в прихожей. Вцепившись в предплечья, приникаю лбом к широкой мужской спине и выдыхаю, взмаливаюсь, останавливая, но мне плевать:

— Не уходи! Да! Люков, слышишь, да! Пожалуйста… Не оставляй меня.

Он замирает под моими руками, а я крепче прижимаюсь к нему.

— Помоги узнать, как это — быть с тем, кто хочет тебя, и кого хочешь ты. Кого очень хочешь! Если ты сможешь ко мне прикасаться после Игоря.

Он вновь словно статуя — напряженный, твердый, и только сбившееся дыхание выдает его. Я отпускаю руки, обхожу его и заглядываю в лицо, скрытое сейчас от меня полумраком ночи.

— Илья, не молчи. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Я все равно тебя не отпущу, не отпущу, слышишь!

Он не молчит, напрасно мое зашедшееся в волнении сердце пропускает удар, он просит, опустив голову, жарко выдохнув в мой лоб:

— Да, не отпускай. Дотронься до меня еще раз, птичка. Ради бога, сделай это!

Сделай это! — мягкий шепот опаляет меня, и я с радостью встречаю овеявшее душу тепло. Прикасаюсь к Люкову, подступаю еще ближе, медленно поднимая ладони вдоль рук к широким плечам.

— Нет, не так! Мало! — он сдергивает через голову джемпер и отшвыривает его в сторону, снова замирая в ожидании моего прикосновения.

Какие сильные у него руки. И плечи. Он весь словно соткан из мышц — живое воплощение силы и красоты. Должно быть, именно такими испокон веков создавала природа лучших своих детей. Я опускаю руки на горячую, потрясающе упругую обнаженную кожу и веду ладони вдоль гладких мышц, отмечая вниманием каждую выпуклость, каждую впадинку, чувствуя в душе нарастающий трепет от безумно смелого прикосновения. Прикосновения женщины к мужчине. К своему мужчине.

Странная мысль, неожиданная, но сегодня я позволяю себе безоглядно верить ей. Я действительно трогаю, ласкаю своего мужчину. Впервые в жизни не стесняясь себя и проснувшегося желания. Глажу его грудь, спускаюсь к животу и провожу пальцами по рельефному прессу. Увожу ладони за спину Люкова, приникая щекой к крепкой груди. Трусь о нее как кошка — осторожно, пытливо, с наслаждением впитывая в себя эту нечаянную радость — быть к нему так близко.

Он тут же обнимает меня в ответ, замыкая на мне руки. Утыкается губами в макушку.

— Же-еня… — пробует мое имя на вкус, шевеля дыханием волосы, перекатывая его на языке так бережно, будто в чаше ладони хрустальные шарики: — Женя…

— Теперь ты, — наверно, я сошла с ума, но я тоже хочу гораздо большего. И я одним движением уверенных рук стягиваю с себя свитер и бросаю под ноги, оставшись в одном белье. Не колеблясь ни секунды, прошу парня, отыскав в рассеявшейся полутьме прихожей колючие глаза. — Ты, Илья! Сейчас. Дотронься до меня.

Он не расцепляет рук, но прижимает меня крепче, и я целую его в ключицу, в шею, заставляю с силой втянуть в себя воздух.

— Пожалуйста.

— Я боюсь обидеть тебя, птичка, — ласковые пальцы зарываются в мои волосы, шершавые подушечки оглаживают щеку, висок. — Как, подскажи?

— Вот так, — я беру мужскую ладонь и опускаю себе на грудь, подаюсь на остром вздохе навстречу новому прикосновению. — Подожди! — завожу руки за спину, желая расстегнуть застежку бюстгальтера и сбросить с себя досадную помеху, мешающую коже впитать желанную ласку… но он останавливает меня.

— Нет, — ловит руки, опуская к бокам, поворачивает к себе спиной, скользя осторожными пальцами по обнаженным плечам. — Не надо, Воробышек. Я сам.

Не знаю, скольких женщин ему довелось раздеть, сейчас я не хочу об этом думать, но он долго играет с нашим общим желанием, трогая, перебирая пряди моих волос, опуская ладони вдоль спины до самых ямочек на пояснице. Оглаживая талию, касаясь живота, возвращаясь к плечам, — познавая меня так же внимательно, как я его минуту назад.

Вот пальцы скользнули к лопаткам, замерли на секунду, и деталь моего белья исчезла где-то у стены, освободив грудь. Вот медленно огладили позвонки, отвели на плечо волосы, подбираясь к затылку и обнажая шею. Теплые губы прошептали за ухом, прежде чем коснуться кожи и лишить дыхания, так тихо, почти сливаясь с тишиной комнаты, и все же позволяя услышать. Понять, как сильно он меня хочет.

— Женя…

И вновь кольцо сильных рук и губы на пульсирующем виске. И мое третье по счету «да» за сегодняшний вечер. И подкосившиеся колени, когда его ладони наконец накрывают в долгожданной ласке грудь.

— Да… — шепчет она протяжно, и на ее шепот откликается каждый натянутый нерв моего тела, сводя с ума звенящей дрожью плещущегося в нем желания.

Птичка. В моих руках. По своей воле. Расслабленная и одновременно возбужденная. Обнаженная, теплая, близкая. Опьяненная одной со мной страстью. Искренняя в своем выборе. Настоящая.

Ее ладонь тянется к моему лицу, а я тянусь к раскрытым на вздохе губам. Ловлю их осторожно, сдерживая себя на остатках самообладания, помня о том, что сегодня напугало ее, но едва касаюсь обветренной кожи, едва чувствую сладкий вкус удовольствия, проникший в кровь… со стоном выпиваю девчонку до дна, теряя голову. Приникаю к ней, как к единственному источнику утоления снедающей меня жажды, готовый проклясть себя за несдержанность, когда внезапно понимаю, что птичка отвечает мне тем же.

С не меньшей страстью припадает к моему рту, с не меньшей силой обнимает руками спину, прижимая к себе. Отзываясь, увлекая, позволяя двигаться дальше.

Руки скользят по бедрам, и черные бикини воробышка уже на ее красивых щиколотках, а мои губы мнут мягкий живот. Она оказывается на узком комоде у стены прихожей раньше, чем я успеваю сообразить, что сделал. Откидывает голову, разводит колени, притягивая меня к себе, а я внезапно понимаю, что поступаю сейчас с ней ничем не лучше урода Ящера, готовый немедленно ворваться в ее податливое тело. Взять девчонку у гребаной стены в чужой прихожей гребаного отеля.

Черт! Как в дешевом рейтинговом кино для взрослых. С одной лишь разницей: все, что в эту ночь происходит между нами, — отнюдь не инсценировка чувств, не короткая схватка желаний, все куда серьезнее.

Я останавливаюсь, тяжело дыша, нависая над плечом птички. Не в силах отступить и вместе с тем боясь ранить. Испортить все к черту своей порывистостью!

— Нет! — неожиданно твердо говорит она. — Не смей! Только ты… Только ты сейчас, слышишь! Его для меня не существует! — и вновь эти сумасшедшие губы на моей коже и смелые пальцы, отыскавшие ремень джинсов. И голос моей нежной девочки, утонувший в глубоком поцелуе. — Я хочу тебя, Илья…

Хочу тебя…

Два ключевых слова, сорвавшие последние оковы с моего желания. Сулящие телу освобождение от боли, заставившие сердце в ответ на них удариться о ребра с двойной силой, пламенем сказанного напрочь лишив дыхания.

Да, только я. Только для тебя. Только с тобой.

Не сейчас — всегда.

Господи, воробышек, как же долго я ждал! Кажется, века. Слышал голоса многих, был со многими, а отозвался лишь на шепот залетевшей в душу сероглазой золотоволосой птички.

Я вхожу в нее медленно, на прерывистом вдохе, держа раскрытыми губами ее губы и закрыв глаза. Выпивая ее первый стон удовольствия до последней капли, новым толчком побуждая еще больше раскрыться для меня.

Да, моя девочка, вот так встречай меня. Неизменно горячей и отзывчивой. Стонущей. Оплавляющейся свечным воском в моих руках.

— О-ох! — выдыхает она, прочерчивая напряженными ноготками кожу на спине, сжимая вокруг моих бедер колени, и я тут же прячу в изгибе ее открытой шеи довольный рык. — Ты… большой, Люков.

— Птичка… — на миг замираю от такого признания, не зная, что сказать и что ожидать от девчонки, но она уже скользит пальчиками к затылку, зарываясь ими в мои волосы, шепчет, притягивая меня к себе, опаляя жарким дыханием ухо.

— Большой. Мне нравится…

Ах ты, хитрая плутовка! До самых кончиков мизинцев ног настоящая женщина, пусть и не ведающая о том. Я нахожу мягкие губы и вновь заставляю птичку ответить мне протяжным стоном. С трудом оторвавшись от нее, честно предупреждаю, осторожно прикусывая нежную кожу на запрокинутом подбородке, жадной рукой прогибая ее под талией к себе.

— Воробышек, осторожней. После таких признаний я не продержусь долго. Ты и так сводишь меня с ума. Ты невозможно…

— Я тоже… — тонкие ноготки ложатся на лопатки, соскальзывая вниз, сердце девчонки гулко бьется о мою грудь, — тоже не продержусь… Ох, Илья!

— Что? О Господи! — Я чувствую, как птичка сжимает меня, задерживает вздох… и отпускает себя, тихонько вскрикнув, нанизывая на бьющееся во мне желание волны своего удовольствия. И задыхаюсь сам, растворяясь в ней, встречая хриплым стоном раскроивший меня надвое цветной мир. Целую девчонку, крепко прижимая к себе, чувствуя переполняющую сердце радость от нашего общего с ней финиша встретившихся желаний.

Вот теперь она моя. До последней клеточки, вся и неделимо. Только бы подобрать слова. Только бы успокоить и уверить, что никогда больше Ящер не коснется ее даже взглядом и не встретится на пути. Только бы не испугать напором.

Черт! Как же много этих «только»! И как больно ранит сердце ее неверие!

Но как тепло ласкает душу блестящий взгляд.

«Помоги узнать, как это — быть с тем, кто хочет тебя, и кого хочешь ты. Кого очень хочешь!»

Птичка-птичка, невеличка, надеюсь, ты простишь мне мой голод. Потому что я едва насытился. И потому, что не могу отказать тебе в любой просьбе.

— Воробышек, — я отрываю от нее губы, спускаю руки по плечам и приподнимаю в осторожной ласке упругую грудь, наполнившую мою ладонь, — ты чудо! — Провожу большими пальцами по соскам, вновь прерываясь в дыхании от эмоций, так и не отпустивших меня, склоняю голову и играю с грудью губами, вызывая в птичке ответный трепет. Сжимаю гладкие ягодицы, оглаживаю разведенные для меня бедра, пока не чувствую, что готов войти в нее снова.

Однако же я оценил ее смелость, и продолжим мы уже не здесь.

— Илья, я не против, но мой копчик помнит, что где-то в номере есть кровать, — словно подслушав мои мысли, улыбается Воробышек, и я на руках уношу свою девочку в комнату, не позволив ее босым аккуратным ступням коснуться пола. Опустив на постель, сам ложусь рядом, укрываю нас одеялом и долго просто смотрю на нее, не в силах отвести взгляд от рассыпанных на подушке волос и точно фарфоровых в лунном свете плеч.

Рассветная девчонка, такая хрупкая и такая живая. Манящая, как родник с ключевой водой. Пробуждающая телесную жажду одним только взглядом. Дарящая чувство покоя и непреходящее желание быть рядом. Доверчиво и так щедро раскрывшаяся для меня. Отпустившая себя на волю.

«Я хочу тебя, Илья!»

Больше я не намерен спешить, какой бы силы голод ни владел мной и каким бы призывным блеском ни горели сейчас в сумраке ее серые глаза. Я хочу насладиться близостью с ней. Хочу, чтобы птичка позволила мне пройти каждый шаг на пути к удовольствию, позволила снова познать ее, принимая для себя эту ночь, неожиданно ставшую нашей. Принимая мое неостывшее к ней желание.

Или смогла остановить, если на то ее воля.

Край одеяла ползет вниз, к самым ногам, я приподнимаюсь на локте и, нависнув над птичкой, накрываю пальцами ее мягкие, чуть припухшие губы. Глядя девчонке в глаза, очертив линию скул, спускаю пальцы в неторопливой ласке вдоль шеи к груди… к животу… ниже… Задерживаю их там, в развилке стройных ног, встречая легким поцелуем ее участившееся дыхание и собственную влагу…

Не оттолкнула.

И вновь поцелуй — мягкий, успокаивающий, тягучий: верь мне, девочка моя, просто верь. Пусть я пока не найду слов, ты должна чувствовать, что я схожу с ума, касаясь тебя. Теряю голову, вдыхая один с тобой воздух. Пропадаю. И она верит. Все это время она лежит без движения, позволяя мне смотреть на нее, трогать, исследовать атлас кожи там, где она особенно теплая.

Я сгибаю ногу птички в колене, тяну край простыни и вытираю тканью ее гладкие бедра, дрогнувшие, но все же послушно открывшиеся для меня. Плевать, что утром подумают горничные, это только начало нашей ночи. Толкаю в нее пальцы, поймав губами короткий вздох, прислоняюсь лбом к виску, пробуя на вкус ее кожу, лаская языком маленькое аккуратное ушко.

— Ммм… Илья, щекотно! — прикрыв глаза, улыбается воробышек, прогибается податливо, касаясь ладонью моего лица.

— Где, здесь? — я тут же осторожно прикусываю зубами мочку ее уха. — Или здесь? — ловлю губами мизинец. — А может быть, здесь? — спрашиваю, сжимая руку меж разведенных ног, глубже проникая в нее. — Здесь щекотно, воробышек? Если да, то ты крайне чувствительная для птички. Мне нравится.

Воробышек замирает и распахивает глаза, а я понимаю, что невольно смутил ее. Представляю, как жаркий румянец ползет по нежным щекам и, не сдержавшись, вновь целую ее, теперь уже настойчиво требуя ответа. Добившись того, что губы птички сами смыкаются на моих, веду языком по ее щеке, зарываясь носом в волосы. Не забывая ласкать ее.

— Я не успел сказать тебе, — шепчу в пылающее девичье ушко, — ты невозможно сладкая, птичка. Как французская булочка. Я ведь говорил, что люблю сладкое?

— Нет, не говорил, — часто дышит девчонка, — но догадаться не трудно. Что, такая же сдобная и пышная?

Ее колени сгибаются и подрагивают, и я понимаю, что скоро она позовет меня.

— Нет, — спускаю губы к шее, забывшись, оставляя на фарфоровой коже свой след. Касаюсь языком твердой горошины соска. — Такая же свежая и вкусная. Ароматная… Черт, Женя, — уткнувшись лбом в ее лоб, прижимаю девчонку к себе, сбившись в дыхании от ее пальцев, скользнувших на мои плечи, — я так…

Но она опережает меня.

— …хочу тебя. Илья, пожалуйста! — запрокинув голову, шепчет в ночь, приглашая, жадно приникая к моему рту, и я накрываю ее тело своим.

Он так и не отпустил меня после всего. Лег на спину, притянул к себе и позволил моей ноге свободно лежать на его бедре, а мне — прижаться щекой к его груди и слушать стихающее биение сильного сердца, чувствуя кожей спокойные движения его пальцев, время от времени пробегающие по моим позвонкам, перебирающие у шеи волосы.

Мне тоже сложно сдержать себя, и даже в таком покое я глажу его твердую рельефную грудь, отлитую точно из живого камня, очерчиваю ноготком линию крепкого плеча.

— Ты оказался прав, Люков, — нахожу нужным сказать, благодарно касаясь горячей кожи обласканными губами, — это было приятно. Очень. Спасибо тебе. Поверить не могу, что я сама… Что ты захотел со мной, после всего, что видел… Ты понимаешь?

Я вскидываю голову и смотрю в темные глаза.

— Да, Воробышек.

Не разрывая взгляда, опускаю подбородок ему на грудь, тянусь ладонью к уже колючей щеке.

— Как мне жаль, что я не встретила тебя раньше. Что Игорь, а не ты стал первым. Ты должен знать, Илья: я ни о чем не жалею и очень счастлива, что узнала тебя в своей жизни. Что бы нам ни принесло завтра, я благодарна тебе за эту ночь. За то, что ты не отвернулся.

Трудные слова, возможно, лишние, но они много значат для меня, и я рада, что моей смелости хватает на то, чтобы сказать их Люкову. Если каждой девушке достается столько внимания от него, как сегодня досталось мне, то не удивительно, что они спешат вернуть его парню сторицей.

И все же мне почему-то хочется верить, что Люков такой не со всеми.

Он не отвечает, он только крепче привлекает меня к груди и согревает теплом своего горячего тела, зарываясь губами в волосы на макушке. Гладит спину, давая почувствовать, что я не одна и что сегодня для него желанна. Ловит мою руку в свою, разворачивает ладонью к себе и проводит большим пальцем по выступающей на запястье пульсирующей жилке…

— У тебя такие тонкие запястья. И кожа почти прозрачная. Ты очень хрупкая, птичка, и очень ранимая.

— Вовсе нет…

— Да. Тебя нельзя давать в обиду.

— Нет, ты ошибаешься, Илья. Не такая уж я и хрупкая. Неужели, — прерываюсь на вздохе, когда раскрытые губы Люкова, опалив кожу мягким прикосновением, скользят по запястью, — все действительно так печально?

— Ммм… Печально, птичка. Уж поверь мне. А еще ты мечтательница и фантазерка, и тебе никогда не стать инженером-физиком. Ты — сказочница.

Я чувствую на коже его улыбку и улыбаюсь в ответ: почему бы хоть раз в жизни не признать очевидное?

— Ох, это правда. Не стать. Но я не слабая. Пожалуйста, Люков, скажи, что это не так! Иначе все мои старания в этом городе — просто разлетевшийся дым.

— Нет. Конечно, не так, — соглашается парень. — Ты очень сильная, птичка. И очень смелая.

— Спасибо, — благодарно выдыхаю в ответ, а Люков уже целует меня в ложбинку локтя, опрокидывает на подушку и игриво рычит в шею, нависая сверху:

— И очень вкусная! Так и хочется съесть!

Я не выдерживаю и смеюсь, вновь ежусь от щекочущего кожу дыхания. Порываюсь встать, но сильные руки легко удерживают меня в своем кольце.

— Илья, мне надо в ванную! — шутя толкаю парня в грудь. — Перестань! Вот если бы не знала, каким вниманием ты пользуешься у девушек, честное слово, списала бы все на замашки собственника!

— Женя…

Его голос вновь серьезен, а пальцы неохотно отпускают мои плечи. Я сажусь в постели, тяну на себя простыню, но Люков тут же сдергивает ее с меня. Едва я повторяю попытку спрятаться под атласным полотном от его взгляда, — от снежной ночи мрак в комнате рассеялся, глаза давно привыкли к сумраку, и я понимаю, что, если встану, он не отпустит взглядом мою голую фигуру, — как он вновь обнажает меня.

— Илья, я не могу, — я взмаливаюсь, с улыбкой глядя на упрямого парня. Я знаю, моя запоздалая стыдливость после нашей близости для него, должно быть, выглядит странной, и все же меня страшно смущает тот факт, что мне придется пройти в костюме Евы через всю комнату под его пристальным взглядом.

Глупо, понимаю, но только я собираюсь вывернуться из вновь поймавших меня рук и схватить плед, как Люков тихо просит, пустив ласкающей хрипотцой под кожу горячую дрожь, поцеловав так, что я не могу отказать ему:

— Мне будет приятно, Воробышек. Ну, что тебе стоит? Или я поспешил назвать тебя смелой?

В ванной комнате горят светильники, и девчонка, что стоит сейчас перед большим зеркалом в полный рост, взлохмаченная и зацелованная, в их рассеянном мягком свете выглядит неприлично счастливой.

— Господи! Неужели это я? — я поднимаю руку и касаюсь ярких припухших губ. С улыбкой провожу пальцами по щеке, новым взглядом изучая густые царапины, оставленные злой щетиной Игоря, больше не чувствуя боли от них. Не чувствуя грязи на себе, не чувствуя беспомощности и стыда от своей обнаженности, только приятную истому и легкую радость, проступающую сквозь поры кожи, словно подсвечивающий меня изнутри теплый свет.

Он тоже оставил на мне следы — мой невозможный Люков. На левой груди, у ореола соска, у подбородка на шее — темнеют полумесяцем розовые пятнышки его внимания. Пристального, но осторожного, неожиданно нежного — я помню, как бережно он касался меня губами. Я трогаю эти пятнышки, чувствуя себя немыслимо глупой от того, что хочу сохранить их. В отличие от ненавистного внимания Игоря и синюшного осадка на коже, хочу запомнить, какой может быть настоящая близость мужчины и женщины. Когда мгновение, желание и шаги навстречу одни на двоих.

Я включаю воду, поднимаю волосы на макушку небрежным узлом и становлюсь под душ, смывая с внутренней стороны бедер следы моего с Люковым удовольствия, — как опрометчиво было с нашей стороны так забыться! И как странно, что это сейчас ничуть не тревожит меня. Ополаскиваю кожу гелем и заворачиваюсь в махровый халат, любезно предоставленный постояльцам администрацией отеля. Ступив на пол, оборачиваюсь к зеркалу и вновь ловлю себя на том, что улыбаюсь. Даже тогда, когда смущающее воспоминание о смелых пальцах, раздвигающих мои ноги, входящих в меня под пристальным взглядом колючих глаз, всплывает в памяти.

— Илья? — я распахиваю дверь и упираюсь носом в крепкую грудь парня.

— Тебя долго не было, Воробышек.

— Долго? — растерянно бормочу, поднимая на Люкова глаза. — Всего каких-то десять минут.

— Долгие десять минут, за которые я успел подумать, что сероглазая птичка обо мне забыла.

Он улыбается, и я отвечаю ему тем же, радуясь покою в его глазах. Любуясь чертами его лица — спокойными и красивыми. Думая, как же красят Илью эти дерзкие ямочки на щеках, к которым так хочется прикоснуться и которые невозможно забыть.

— Привет, Воробышек.

— Привет, Люков.

Нас окружает ночь — тихая, спокойная, с приятными звуками наступившего праздника. Где-то на улице гости смехом празднуют пришедшее Рождество, затягивают песню, но долетающие в комнату звуки едва ли способны разуверить, что в этот миг мы во Вселенной одни. Я смотрю на Илью, на то, как он затаил дыхание, остановив на мне взгляд, на сильные руки с обозначившимися мышцами, упирающиеся в дверной проем по обе стороны от меня, на длинные пряди волос, упавшие на лоб… и шагаю к нему навстречу. Сама. Привстав на цыпочки, тянусь губами к его обманчиво твердым губам, вскидываю руки и обнимаю свою любовь за шею со всем расцветшим во мне чувством, на которое способна.

И он встречает меня. Прижимает к себе крепко-крепко, впиваясь в губы, отрывая от пола. Легко подхватив на руки, уносит в комнату, кладет на постель, а сам садится рядом. Нависает сверху, медленно распахивая полы моего халата. Вдоволь насмотревшись на меня в темноте, говорит с многообещающей улыбкой, опуская ладони на голую грудь:

— Надеялась спрятаться от Серого Волка, птичка? Не выйдет.

Она вновь готова принять меня. Просто чудо, сколько в Воробышке живой чувственности и желания. Она гладит горячими ладошками ключицы, сидя на моих бедрах, целует плечо, а я в тысячный раз задыхаюсь от ее ласки. Теряю голову от шелеста ее дыхания, от ощущения мягких губ на своей коже, от серого хмеля глаз… От того, как она сейчас от меня близко.

Непослушный рассудку шепот срывается с губ вместе с выдохом.

— Женя, я хочу тебя…

Я обхватываю ладонями лицо птички и скольжу ртом вдоль линии ее скул. Запрокинув подбородок, спускаюсь к нежному горлу. Прижимаю девчонку к себе, прогибая стройную спину в талии, сдерживаясь из последних сил, чтобы не войти в нее.

— Я знаю, — игриво выдыхает плутовка мне в лицо. — Знаю… — кусает за мочку уха, приучая к новой ласке, целует в висок, подбираясь ладошками слишком близко к напряженному паху. Дразняще царапает ноготками кожу, полным желания голосом заставляя сердце плавиться в беснующемся пламени. Вынуждая тело замереть в предвкушении долгожданного прикосновения.

— Я знаю, что хочешь. Я чувствую.

— Смелая, да?! — я ловлю сводящие меня с ума запястья, опрокидываю девчонку на постель и закидываю ее руки над головой. Прижимаюсь к ней, доказывая, как она права. — Чувствуешь? — трусь об ее бедра, вдыхая у шеи птички пьянящий запах. — Знаешь?.. — спускаю губы к груди, до последнего удерживая ее взгляд. — Сейчас посмотрим, насколько ты смелая!

Ее грудь куда совершеннее, чем я мог представить, не зря Ящера потряхивало от одной мысли о том, что я касался воробышка. Я ненавижу его, но понимаю: мне тоже навечно уготована участь быть ревнивцем. Я пробую ртом ее приятную тяжесть, прихватываю губами соски, обводя языком широкие ореолы. Опускаю голову к животу, пробуя каждый сантиметр шелковой кожи на вкус, навсегда стирая из памяти птички прикосновения меченого ублюдка. Скольжу руками вдоль податливого тела, жадно оглаживая бока, играю зубами и языком с сережкой в пупке, в какой-то миг снова заставив девчонку отпустить на выдохе короткий смешок.

Но едва моя ладонь проникает между ног птички и требовательно раздвигает их, раскрывая ее навстречу моему голоду, она затихает, сжав мои плечи.

— Илья, не надо… — сбивчиво шепчет, зарывая пальцы в волосы, сгибая и сводя колени, и я, чувствуя ее смятение, тут же поднимаюсь к губам.

— Поздно, моя девочка! Ну, чего испугалась? Все хорошо… — успокаиваю воробышка долгим поцелуем, чтобы после, заручившись согласием расслабившегося тела, вновь продолжить ласкать ее.

Время — давно за полночь, наша постель неприлично смята, и птичка, обнаженная и открытая, с разметавшимися волосами, в сбитых простынях при свете луны видится мне самой красивой и желанной. Я целую ее колени, раскрываю бедра… И дарю моей рассветной ту ласку, которую привык получать сам. Впервые в жизни чувствуя потребность познать женщину по-настоящему.

— Ох! — выдыхает воробышек, выгибается навстречу моим губам, громким вздохом встречая приникающий к ней поцелуй. — Люков, ты… с-сошел с ума!.. — потрясенно шепчет и тут же наполняет ночь рваным дыханием, все смелее отдаваясь на волю зарождающемуся удовольствию и ласкающему ее рту.

— О да-а… — закрывает глаза, запрокидывая голову, сжимает ладони в кулачки, и я спешу оторваться от нее, чтобы накрыть ее тело своим.

— О нет, воробышек! — говорю, глубоко проникая в нее, и, лишь ударившись с первым долгожданным толчком, встретив ее задернутый поволокой взгляд, не сдерживаю хриплого стона. — А вот теперь, моя хорошая, «да»…

Она спит. Прижавшись спиной к моей груди, доверчиво накрыв мою руку, покоящуюся на ее животе, своей ладонью. Мы так ничего и не сказали друг другу: я просто обнял птичку, притянул к себе и позволил уснуть, перебирая пальцами ее волнистые волосы. Не спеша поднимая их с плеч вверх по прядке, открывая своим осторожным губам нежную шею.

У воробышка красивая линия плеч, тонкая гибкая талия, а попа… — странно, но то, на что я сейчас смотрю, то, что доверчиво прижимается к моему паху, греясь в его тепле, задницей не обзовешь, только таким, непривычным для меня словом, — попа у моего воробышка перевернутым сердечком, упругая и в то же время мягкая, с ямочками над ягодицами, с такой гладкой кожей, что так и напрашивается на ласку.

Я осторожно освобождаю свою ладонь из захвата и касаюсь ее. Как вор крадусь пальцами по коже, перебегая с ягодиц на внутреннюю часть бедра. Уткнувшись подбородком в затылок птички, закрыв глаза, отдаюсь чувству покоя и тлеющего удовольствия…

— Ты… неугомонный, Люков, — урчит она довольной кошкой, подставляя плечо, а затем и шею для поцелуя. — Сумасшедший… — шепчет в короткий вздох, когда я, не выдержав пытки так и не стихшего желания, снова наполняющего меня томительной болью и жаждой исцеления, толкаю ногу сонного воробышка вверх и вхожу в нее сзади, положив ладонь на живот и крепко прижав к себе… — Совершенно невозможный…

А после она вновь засыпает — быстро и тихо, легко позволив вытереть себя и убаюкать у груди. У нас обоих был трудный день, усталость наконец смаривает меня, но что-то в калейдоскопе сегодняшних событий, лентой мелькнувших перед глазами, какая-то неясная деталь, затертая встречей с Ящером, упрямо удерживает сознание от того, чтобы вконец отдаться на волю сна.

«Смотри, какая девочка, куколка! А ты, херов ёбарь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать… Видел бы ты, что я ей покупал, под ноги псиной стелился. Никого так не обхаживал, как ее… А она не взяла, побрезговала от Игорька-то колечко принять. Сбежала…»

Она только что уснула, это жестоко вновь будить ее, но внезапное желание одарить птичку просто нестерпимо, и я покидаю постель на минуту, чтобы найти свою куртку, а в ней золотой подарок Байгали. Воробышек даже не слышит, когда я надеваю аккуратные часики на ее безвольное запястье…

Утром. Я попытаюсь объяснить все воробышку утром. А сейчас мне тоже пора спать.

Да, иди ко мне, моя девочка, вот так.

Как же не хочется, чтобы эта волшебная ночь заканчивалась. Я открываю глаза и смотрю в окно, за которым по-прежнему тихо и темно, но где уже вот-вот готов родиться рассвет.

Как это странно. Странно и удивительно все, что с нами с Ильей произошло.

Люков крепко спит, притянув меня на грудь, согревая в эту зимнюю ночь теплом своего горячего тела. Положив широкую ладонь на мою ягодицу, другую руку закинув за голову. Ммм… я трусь лбом о его подбородок, приподнимаюсь и касаюсь губами щеки, чуть тронутой щетиной: мой невозможный, замечательный Люков. Такой уютный, очень нежный и дарящий. Самый лучший на свете парень!

Сколько же продлится наша связь?.. День? Два? Неделю?.. Хотя больше дня, это ясно. И все же, сколько?.. Прежде чем он забудет меня, как забывал других, устав от моих проблем?.. Смогу ли я — влюбленная птичка воробышек, оказавшись в числе позабытых Ильей девушек, достойно встретить завтрашнее холодное равнодушие парня, не потеряв себя?..

Меня тянет к нему. Сильно. Должно быть, Игорь чувствовал ко мне нечто подобное, и это ужасно. Потому что унять желание быть рядом невозможно, а навязывать себя — малодушно.

Я целую его плечо, глажу грудь, пользуясь крепким сном и покровом ночи.

— Я справлюсь, Люков. Даже теперь, когда точно знаю, что могла бы быть счастлива с тобой. Могла бы, если бы ты… — Я отстраняюсь, тянусь к Илье рукой и отбрасываю со лба спутанные пряди волос, кажущиеся сейчас непривычно темными. — Если бы ты смог полюбить меня. Если бы смог довольствоваться мной одной.

Я вспоминаю теплые слова Люкова, его откровенные ласки, проникающую под кожу будоражащую хрипотцу, и стихнувший было внизу живота жар, при одной только мысли о том, что вытворяли со мной его твердые губы, разгорается вновь. Наполняет грудь приятной тяжестью вкушенной истомы, заставляя сердце забиться чаще. Заставляя почувствовать голод женщины, знающей, что такое настоящее удовлетворение.

И все же это удивительно, как близость с одним мужчиной искалечила меня, а с другим — исцелила. Я смогу. Я смогу жить дальше, сохранив это все для себя в памяти, не разбившись о завтрашние равнодушие и ревность. Мне просто надо уехать. Туда, где я буду одна, где смогу сберечь себя, не распавшись на кусочки. Люков очень помог мне, и он не предавал. Он ничего не обещал, он меня лечил. Со всей нежностью, на которую оказался способен.

Люков… моя нежная, безответная любовь.

Я не могу сдержаться и осторожно касаюсь губами его губ, вдыхаю у шеи его запах — не можжевельника, другой, запах гостиничного геля, и все равно на коже Люкова — самый лучший. Встаю с кровати, стараясь не побеспокоить его, и тихо одеваюсь, пройдя на цыпочках в прихожую, с трудом отыскав свои вещи и очки в темноте.

Да, так будет лучше. Для меня и для Ильи. А о том, что я ни о чем не жалею, я ему сказала.

Что-то царапает кожу на руке, зацепившись за ткань свитера, пропадая в туннеле рукава куртки, как будто часы, но странно, я не помню, чтобы надевала их вчерашним утром. Покажется же! Я натягиваю шапку, шарф и еще раз возвращаюсь в комнату, чтобы посмотреть на спящего парня.

— Прощай, Илья, — произношу одними губами и, как мышь в подпол, ухожу из номера, надеясь успеть напроситься в ранние попутчики к семье обстрелявших нас вечером мальчишек.

— Что с Гордеевском, Кира? Я уже переговорил с Егором, но хочу услышать от тебя в двух словах. Проблем с полицией нет?

— Нет, ребята Егора Федоровича все замяли. Этот парень — Игорь — в очень плохом состоянии. Если честно, Рома, на нем живого места нет, но жить будет. Еще у двоих его друзей состояние средней тяжести. Скажи спасибо, что Борис успел вовремя. А ведь мог не успеть: мальчишка как с цепи сорвался.

— Это я, старый дурак, мог не успеть! Надо было сразу Егору звонить, а не рыскать полночи по следу. Что с бумагами? Ты заверила подписи?

— Да, как всегда. Бизнес семьи Ящеренко теперь твой. Михаилу с семьей озвучен срок в два дня убраться из города. Поздравляю, если поздравления здесь уместны.

— К черту бизнес, Кира! Я сказал Егору, пусть забирает все.

— Рома, ты же знаешь, Егор Федорович против тебя никогда не пойдет. Откуда ему знать, что у тебя на уме, и с какими намерениями ты завтра проснешься. Смирись. Босс у нас ты, не он.

— Ладно, Кира, после обсудим. Как Илья?

— Сходит с ума. Рома, я переживаю. Бои в клубе стали ежедневными, но это цветочки. Его друг сказал мне, что он вновь связался с Шаманом и намерен к нему лететь.

— А что наша девочка?

— Ее нет в городе. В Гордеевске тоже. К ее семье мальчишка подходить запретил. Рома, надо срочно подключать Донга!

— Бесполезно, Кира. Донг видел мальчишку.

— И что же?

— Ничего. Мало мне проблемного Яшки в доме, так теперь у меня еще и полоумный китаец завелся. Все время стенает о каком-то золотом драконе и его рассветной, молится не пойми каким богам, и всерьез вознамерился отсечь себе тесаком язык.

— Рома, тогда, может, все-таки я попробую вмешаться? Вдруг он меня послушает. Разреши.

— Не трожь его, Кира! Я, кажется, сказал! Твое дело наблюдать и решать мои вопросы! Мальчишке просто нужно время, — думаю, он допустил ошибку. Какую — не знаю, но обязательно разберусь. В конце концов, я его отец!

— Я удивляюсь твоей выдержке, Босс. Так что же делать-то? Лично я не могу больше на это смотреть. Я только и жду, что однажды он не сможет остановиться и кого-нибудь прибьет в этом своем чертовом круге! А теперь, зная, насколько он готов поднять ставки…

— Кира, выкупай билеты на рейс в Астану. Все! И следи, чтобы никаких неожиданных сюрпризов с бронью. Будь я проклят, если выпущу его из города!..

— Роман Сергеевич, это Юра, частное агентство розыска «Полис». Борис сказал, я могу напрямую звонить вам.

— Слушаю, Юра.

— Мы нашли девушку.

— Хорошо. Где?

— Село Боровое, пять часов езды от Гордеевска, северное направление. Она вот уже недели две как гостит у тетки. Жива, здорова, ни с кем из местных жителей не общается, держится уединенно. В течение данного отрезка времени вышеозначенный населенный пункт не покидала.

— Ясно. Что ее семья?

— Все спокойно. Только мать сегодня отлучилась к дочери, благодаря чему мы и вышли на Евгению. Наши ребята по-прежнему ведут круглосуточное наблюдение за домом. Из семьи Ящеренко никто в городе замечен не был.

— Что сын?

— Его машина по-прежнему подолгу стоит у дома.

— Помни, Юра, все, что от тебя требуется, — это держаться на расстоянии. Никаких контактов, ясно?

— Вас понял, Роман Сергеевич.

— Ну! Не мнись, Борис, говори уже, что хотел?

— Роман Сергеевич, с вами просит встречи Вардан Антипов, — он у нас под Глебом. Это по поводу вчерашней перестрелки у клуба «Бансай».

— Перетопчется. Хватит с него и тебя. Итак?

— Он уступает вашему сыну клуб, черный сбыт, но просит оставить за ним рынок и заправки в этом районе. Просит замолвить в полиции слово за своих людей.

— Боря, передай этой блядской шушере, что если бы с моего сына упал хоть один волос…

— Роман Сергеевич, вы же знаете, как обстоят дела. Вас уважают в городе, но Илья нарывается. Группировка Вардана не самая слабая, им не нравится, что на них давит какой-то сопляк. К тому же, часть людей Вардана после вчерашнего готова отколоться к мальчишке. Это ничем хорошим не закончится. Нам пока удается держать ситуацию под контролем, но…

— Борька!

— А?

— Заткнись, сучий гад! Сам знаю, и без тебя тошно. А Вардану передай, если, не дай Бог, с моим мальчиком случится непоправимое…

— Роман Сергеевич…

— Я достану любого, клянусь! Отомщу! До последнего колена не пощажу! Че-ерт…

— Он улетел. Еще вчера утром.

— Кира…

— Рома, клянусь, я не знала! Я не могу два месяца держать бронь! Только неделю как сняла, и тут… У меня никаких с ним контактов! Он как сухарь, понимаешь?! Словно подобрался весь перед прыжком. Ни выпивки, ни девок, — один мордобой. Думала, он отсыпается после боя или вновь уехал в тот город, в свой Гордеевск, а он улетел. Как узнала, тут думала и задушу дурака Рыжего! Не посмотрю, что единственный сын у родителей.

— Говори!

— Мальчишка, Бампер, упомянул какого-то Матвея по прозвищу Байгали… Или его зовут так, я толком не поняла. Так вот, этот Матвей ничего не должен знать о поездке Ильи к Шаману. Рома, ты понимаешь, что это значит? Нужно срочно найти этого Байгали, где бы и кто бы он ни был! Это наш шанс!

— Черта с два это наш шанс, Кира! Наш шанс — девчонка, и тянуть с ним дольше некуда. Оформляй билеты на самолет на меня и ребят Бориса в Астану. Я в курсе, кто такой Байгали. Кажется, пришло время встретиться с этим степным волком и помериться клыками. Я пока еще тоже чего-то стою.

Аккуратные золотые часы на ажурном браслете с двумя белыми жемчужинками на часовой головке, ловко перехватившие мое запястье… Тонкие, изящные и очень красивые. Я увидела их уже дома в Гордеевске, куда уехала к маме, после того как, заехав в общежитие, наскоро собрала вещи и оставила Таньке записку, что больше не вернусь к учебе. Часы, надеть которые мне на руку мог только один человек — Илья.

Прошло два месяца с тех пор, как я трусливо сбежала от него в рождественскую ночь, а я так и не смогла ответить себе ни на один вопрос. Почему надел, и почему я не вернула?.. Почему ношу дорогую вещь, не снимая, каждую ночь прижимая к щеке, отворачиваясь от косых взглядов старой тетушки, запретив себе даже думать о том, для кого они предназначались и почему оказались на мне. Запретив себе честно ответить, чем я такой подарок заслужила.

— Женька, ты на кой черт в такую глушь цацку дорогую нацепила? Снимай, поломаешь еще! Все равно ведь печь гребешь! И по селу нечего перед алкашней красотой светить, мало ли что! Вон, Васька Васильев тебя и без этой цацки замуж возьмет. Уж все гляделки, прощелыга, поверх забора на тебя проглядел!

— Да я аккуратно, теть Галь, тут золы немного совсем, не испачкаю. А на улице их под курткой и кофтой не видно. Да и время смотреть удобно: ваши-то часы всегда отстают, а у меня точные.

— Ну да, точные! Что тебе с них, спутник в небо запускать, что ли? Или корову Маньку к побудке строить?.. Скажешь тоже… Вот красивые — это да. Небось, подарок чей?

— Теть Галь, снова вы…

— А что я-то? Что я?.. Ты расскажи старой дуре сказку, я и послушаю. Раздули с мамкой секрет!

— Не могу. Правда, не могу. Да и не знает мама ничего, зря вы так, теть Галь. Я лучше в сенях приберусь, хорошо? Смотрите, как на улице потеплело, самое время после зимы окна мыть…

Бегство не спасло меня. Напрасно я надеялась, что вдали от Ильи мне будет легче справиться со своими чувствами, легче успокоить сердце. Напрасно надеялась уговорить себя жить без него. Я скучаю по нему. Так сильно скучаю, что зову каждую ночь в свои сны. И он приходит. Тихо становится рядом и разрешает обнять себя, прижаться к груди, и в который раз попросить у него прощения за собственные малодушие и трусость. За то, что оставила, не попрощавшись. Что не сказала, насколько важным и родным человеком он стал для меня. Почему так? Не знаю. Но чувство вины не покидает меня с той самой ночи, как я ушла.

А теперь, когда я знаю, что наша близость оставила свой след… Когда чувствую, как частичка Люкова растет во мне, приучая к себе, настраивая организм слышать ее… Когда думаю, что смогла сохранить в себе часть нашей волшебной ночи… Я так боюсь разочаровать его. И боюсь разочароваться сама, если он отвернется. И все же это маловероятно: Люков доказал, что человечности и участия в нем хватит и на десятерых. Но как найти в себе смелость вновь увидеть его?.. Взглянуть в темные глаза и не отвести взгляд. Как найти силы не поцеловать, не прижаться к сильной груди, не обнять, не сказать, что люблю его? Не признаться, как сильно ждала, даже не надеясь на верность. Не понимая себя. Не принимая никого рядом с ним, умирая от одной только мысли о том, что он близок с другой, и оттого так отчаянно тоскуя.

Я знаю: я смогу не переступить черту, не стану привязывать, но и скрывать не стану, это не честно по отношению к Илье. Пусть я и сама приняла решение. А если вдруг увижу равнодушие в колючих глазах… Приму, и все равно постараюсь стать самой счастливой на свете. Потому что он был в моей жизни и потому что навсегда останется со мной.

Мне надо так мало, но я должна думать, как буду жить дальше. Как буду кормить себя и… и своего ребенка. Ради него я готова вернуться к танцам, пусть не сейчас, но все же… Как странно звучит — я мама. Однако, всякий раз, когда я произношу про себя эти слова, меня охватывает тихая, но такая всеохватная радость, что я глупо улыбаюсь, пряча от бабушкиной сестры глаза. Ей пока рано знать. Пока рано. А Илья?.. Господи, как же хочется взглянуть на него хотя бы глазком. Пусть издали и пусть на одно короткое мгновение. То мгновение, которое случай так и не подарил мне, когда я вернулась к дому на набережной спустя три дня в надежде увидеть его, а после — ехала к тетке ночным рейсом, представляя его с другой, собирая по кусочкам рассыпающееся от боли сердце.

Сегодня я беспокойно спала. Сегодня мне вновь снилось, что Илья зовет меня. Сегодня я первый раз за все время решилась позвонить ему. Наверно, я схожу с ума, но отключенный номер выбил почву у меня из-под ног.

— Женька! И куда это ты собралась на ночь глядя? Мать, вроде, сама к выходным обещалась быть.

— Нужно мне, теть Галь. Очень! Я туда и обратно. Маме не звоните, не беспокойте пока. Не знаю, когда вернусь.

— Ага, значит к ухажеру своему в город намылилась, да? От которого сбежала? Не к тому ли, что о твоем сюрпризе ни сном ни духом? Что о тебе за два месяца и не вспомнил?

Только я растерянно застываю у порога, поднимая на тетку глаза, как она уже обнимает меня за плечи, прижимая к себе.

— Я тебе уеду, немощь ходячая! Я тебе уеду! Только неделю, как блевать перестала, в себя пришла, а уже вперед паровоза мчится! Нечего тебе с пузом по тарантайкам гасать! Надо будет — сам найдет! А не найдет — так и хрен с ним, слышь! Вон, за Ваську просватаем! А нет, так я и сама еще при силе, да и Антонина с Валентиной тоже. Ты, Женька, не переживай, это я так ворчу, а на деле выкормим. Что поделать, если у вас, у современных девок, ума нет!

— …Тетя Галя, ну что вы такое говорите…

— А то и говорю, что знаю! Чего уж теперь!

— И давно знаете? Ведь не видно совсем.

— И что? — тетка отрывается от меня, суетливо поправляя на голове косынку. — Зато слышно, как тебя с утра подбрасывает! Ты что, девонька, думаешь, если своих детей бог не дал, так баба сразу сухарь ржаной?.. Я же вас, деток Антонининых, как своих люблю! Сердце за вас болит: за тебя, за мамку, за мальчишек. А ты молчать вздумала, пожадничала мне, старой, новость-то сказать.

— Простите, теть Галь! — я обнимаю тетушку в ответ, но от намерения ехать в город не отступаю. — Мне, правда, очень нужно. — Целую женщину в щеку и выхожу на крыльцо, чтобы уже через секунду удивленно застыть на нем с ней вместе, глядя, как по улице в нашу сторону несутся два черных джипа и тормозят у ворот, выпуская из недр затемненных кабин незнакомых людей, и среди них вдруг неожиданно…

— Мама?!.. А что ты делаешь в машине Романа Сергеевича?!

— Доченька, с тобой все хорошо?

Я смотрю на маму, на ее беспокойный взгляд, ощупывающий меня с ног до головы, и киваю:

— Д-да.

— А почему ты с сумкой? — Простоволосая, в наскоро наброшенном на плечи стареньком плаще, в легких туфлях и почти без макияжа, мама выглядит непривычно растерянной и взъерошенной. — Женечка, что происходит? — она коротко оглядывается за плечо на нагоняющего ее Большого Босса и недовольно хмурится. — Этот мужчина, он что, заставляет тебя ехать с ним?! Он звонил тебе?! Пожалуйста, скажи мне!

А вот Градова не узнать. За те два месяца, что мы не виделись, отец Ильи заметно изменился и выглядит сейчас в соответствии со своим прозвищем — собранным и налитым силой человеком, несмотря на тени, остро обозначившие черты его все еще привлекательного лица. На котором не осталось и следа той болезненной усталости, что бросилась в глаза при нашей первой встрече, только хмурая печать ответственности на твердых губах и неожиданно мягкий блеск карих глаз, остановившихся на маме.

— Прошу тебя, Валентина, дай мне возможность самому объясниться с Женей. Ты все не так поняла… — И уже мне, приблизившись, все так же мягко:

— Здравствуй, Женя. Рад тебя видеть, девочка.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич. Я вас тоже.

На мужчине дорогой костюм с белоснежной рубашкой, шелковый шарф и пальто, от него за версту разит силой и надежностью, он слишком «другой», слишком тверд для привычного нам круга людей, чтобы не напугать маму. Его рука касается ее локтя…

— Валюша, позволь…

… и она тут же вздрагивает. Стремительно поворачивается к нему лицом, заслоняя меня собой:

— Роман Сергеевич, уважаемый, давайте обойдемся без фамильярности. Несколько часов пути ничего не меняют: я все еще вижу вас первый раз в жизни и не имею чести быть с вами на «ты». Пожалуйста, не мешайте мне говорить с дочерью!

Он уступает ей в шаге, но не в намерении. Отпускает локоть, вскидывая ладонь.

— Ну, что ты, Валюша, и в мыслях не было! Просто разговор. Хотя я лично абсолютно уверен, что не последний. А насчет чести… буду крайне рад, если ты окажешь ее мне, называя Ромой.

Я вижу, как мама теряется от самоуверенности Большого Босса, приблизившегося к ней непозволительно близко, и растерянно поднимает на высокого мужчину удивленный взгляд, убирая от лица растрепанные ветром рыжеватые пряди волос.

— Окажу вам?… Да… да как вам не стыдно, уважаемый! Сначала мать переполошили, следом за ней детей, затем меня сорвали с работы! Всю дорогу пугали возможными неприятностями, связанными с вашим сыном, смотрели так, как будто… как будто у меня третий глаз на лбу открылся, или я зверушка какая цирковая, а теперь издеваетесь?!.. Почему я вообще должна вам верить? И зачем только привезла сюда! Женечка…

Родная рука ложится на мое плечо, но я не слышу мамин голос. В миг, когда мама упоминает об Илье, я чувствую, как твердый пласт земли под моими ногами, вздрогнув, идет трещинами и рассыпается комьями вслед за обрушивающимся в бездну миром.

— Что с ним? — я шагаю к мужчине и с трудом нахожу непослушными пальцами его твердый локоть. — Ради Бога, Роман Сергеевич, не молчите, скажите! — растягиваю другой рукой ворот куртки, освобождая для вдоха сжавшееся от волнения горло. — С Ильей что-то случилось?!

И мужчина, словно почувствовав слабость в моих ногах, тут же подхватывает меня под плечи.

— Да, Женя, случилось, — отвечает взволнованно, возвращая взгляду серьезность. — Девочка моя, умоляю, если мой сын тебе не безразличен, сделай что-нибудь! Иначе Илья убьет себя, а я не смогу ему помешать!

День ветреный, солнечный, но воздух вдруг становится таким вязким и липким, что мне с трудом удается вдохнуть его.

— Где он?

— Где-то под Астаной. Через пару часов я буду знать точно. Улетел вчера утренним рейсом, оставив другу документы на свой клуб «Альтарэс». Если мы поторопимся, мы будем на месте уже поздним вечером и, дай-то Бог, успеем вовремя.

— Подождите, я не поняла… В Казахстане?!

— Да.

— Но… но почему он там? Зачем?

— Подпольные бои без правил, девочка. Игры для серьезных людей с очень большими деньгами. Не всегда честные, но всегда азартные. Илья улетел, чтобы принять в подобной игре участие.

— Подпольные бои?.. — я чувствую, как моя кровь застывает в жилах, а тело наливается холодом от правды, горящей в глазах мужчины. — Но ведь Илья совсем не азартен, я знаю. Зачем ему это нужно?

Лицо Большого Босса меняется. Теперь он всматривается в меня так цепко, что от его прямого взгляда становится больно.

— Ответь мне, Женя, он первый ушел или ты?

И я не могу соврать этим темным глазам или уйти от ответа.

— Я.

— Я так и думал. Почему?.. — Он хмурит брови, но тут же раздраженно вздыхает: — Впрочем, не отвечай, сам знаю. В конце концов, я и есть то чудовище, что приложило руку ко всему сегодняшнему кошмару.

— Вы не сказали…

— Скорее, не добавил. Женя, Илья — хороший боец, самый лучший. Я не знаю, что между вами произошло, что послужило причиной того, что вы не вместе, — это не мое дело, — но, глядя, как он жил последние месяцы, во что превратилась его жизнь… Боюсь, мой мальчик сознательно решил испытать судьбу. Его поездка в Астану — чистой воды самоубийство. Если не вмешаться, ему не дадут уйти живым. Ты понимаешь?.. Да он и сам не уйдет, если не погасить в нем желание выйти в круг, а это под силу только тебе.

— Мне? — холод от слов отца Ильи насквозь пропитал тело и обездвижил ноги, но сердце бьется так сильно, что я почти задыхаюсь. — Роман Сергеевич, вы правда думаете, я смогу?

— Уверен, Женя, — тихо отвечает мужчина. — Участие Ильи в нелегальном турнире — вызов. Личный способ моего сына справиться с болью, что разрывает сердце. Скажи, — он вдруг склоняет голову и крепче впивается пальцами в мои плечи, — ты ведь любишь его, девочка? Да?

Неожиданный вопрос, откровенный, личный, но Босс напрасно замирает в хмуром ожидании. Признание дается так легко, словно давно просилось слететь с губ. Ни капли не смущая, наоборот, заставляя меня смело встретить пытливый взгляд карих глаз.

— Да, Роман Сергеевич. Очень!

— Вот и хорошо. Потому что я наконец-то разгадал причину сумасшествия сына, и теперь точно знаю, что тебе удастся вернуть его. И мне вернуть, и себе.

Я с удивлением смотрю на мужчину, устало вздыхающего полной грудью.

— Причину?

— Да, Женя, причину. Он любит тебя, мой Илья, верь мне. Всем сердцем любит и думает, что его чувства не взаимны.

Голос мамы доносится до меня, словно из-под ватного одеяла. В ушах шумит и, если бы не мамины руки, подхватившие под спину, я бы, кажется, не удержалась на ногах.

— Какой ужас! Женечка, доченька, это что, все правда? — щеку овевает родной голос, но я сейчас едва ли способна реагировать на него, так меня поразили слова, сказанные отцом Ильи. — Вот то, что этот… этот Роман Сергеевич сказал о своем сыне? Правда?!.. Это ведь он, да? Тот парень, с которым… Он что, связан с криминалом?

— Мать, ты чего? Не нагнетай! Мы же говорили тебе, что кент, с которым Женька жила, — классный! Знаешь, как он отделал Грега — в лепешку! Мудака еле отскребли от стены, говорят, урод даже обоссался от страха, еще и дружкам нехило перепало на запасных. Думаешь, сдался бы ему Ящер, если бы не наша Женька?..

— И не жадный он! Сразу было видно, что у них серьезно! Вон, как сеструха у него дома хозяйничала — как у себя, а вы с бабкой заныли в один голос: «мать-одиночка, мать-одиночка! Залетела! Кар-кар! Как теперь одна воспитывать буде…» Ай, ма, ты что?! С ума сошла?! Больно же!

Затрещина, доставшая брата, в повиснувшей тишине выходит такой неожиданно-громкой, что даже меня приводит в чувство. Ванька с Данькой, притихшие и поникшие под сердитым взглядом нашей мамы… А они-то откуда здесь взялись?!.. Неужели Роман Сергеевич для надежности всю мою семью из Гордеевска привез?

— А ну, трепло-пехота, марш отсюда в дом, живо! И чтоб не высовывались мне, — нашли момент вылезти! Это же надо, воспитала обалдуев на свою голову! Вы еще по местному радио новость растрещите! Не видите, что ли, и так соседи на заборе висят! Ну, чего встали? Сдулись с ветром и чтоб духу мне…

— Э-э, Валюша, ты бы полегче с мальчишками.

Лицо мамы горит смущением и гневом, рука упирается в висок, а серый взгляд привычно сверлит нашкодивших братьев. Она с досадой поджимает губы, запахивает на груди распахнувшийся было плащ, и в этот момент я в который раз жалею ее, ведь ей одной приходится воспитывать таких, в сущности, уже взрослых сыновей.

— Рома, помолчи! — резче, чем можно ожидать от нее, отвечает мама. — Лучше дай ремень! Веришь, сил моих больше нет на этих дуралеев смотреть! Когда же они уже вырастут и поумнеют, наконец!.. Ох, что это? — она неожиданно вздрагивает и теряет всю грозность взгляда, когда Градов осторожно разворачивает ее за плечо к себе, протягивая навстречу руку.

— Ремень, как ты просила.

— Ремень? — в голос мамы вкрадывается какое-то странное удивление. Она поднимает на мужчину глаза и недоверчиво склоняет голову, словно по-новому оценивая его, пока я взглядом прошу мальчишек все же уйти в дом тетушки. — А с тебя штаны не спадут? — замечает с нервным смешком. — Как-то много потрясений, знаешь ли, для одного дня. Еще одно, связанное с тобой, точно будет перебором. — Она неуверенно оглядывается, смиряя тон. — Мог бы и у водителя взять, все равно человек за рулем сидит.

— Не мог, — разводит руками Градов, показывая взглядом, что брюки все еще на нем. — Это мне на тебя впечатление произвести надо, а не водителю. И потом, Валюша, у меня ремень куда крепче, можешь проверить: из кожи аллигатора. Для воспитательных целей самое оно. А вот про потрясение — это ты верно заметила. — Теперь он смотрит на меня. — До сих пор в себя прийти не могу. Неужели то, что я услышал от мальчишек — правда?

— Рома, — голос мамы вдруг становится слишком усталым и вместе с тем настороженным, вмиг растеряв всю возможную заинтересованность мужчиной, — только попробуй моей дочери что-то сказать по этому поводу нехорошее, слышишь? Трижды подумай над словами. Она не виновата, а я тебя предупредила!

Эти двое ведут странную перебранку, не отрывая друг от друга глаз, и мне внезапно становится неловко и стыдно за то, что я стала невольной причиной этого разговора и заставила стольких людей нервничать. Что заставила отца Ильи в поисках меня мчаться за тридевять земель от родного города, обыскав Гордеевск. Что заставила маму, в который уже раз, переживать очередное беспокойство за дочь, как будто ей мальчишек мало!

— Мам, не нужно, все хорошо. Роман Сергеевич имеет право знать. — Она обнимает меня и закрывает собой, но я мягко отстраняю ее. — Я уже приняла решение, и мне не важно, одобрит его кто-то или нет.

— Женя, девочка моя, скажи, что я не ослышался и все понял верно? Вы что, с Ильей ждете ребенка?

Я смотрю на Большого Босса, на то, как он странно замер в ожидании ответа, впившись рукой в лацкан черного строгого пальто, и выше поднимаю подбородок.

— Не ослышались, — говорю, глядя в лицо мужчине. — Хотя не совсем так. Я жду ребенка, Илье об этом ничего не известно.

— Не важно! — вдруг отмахивается Большой Босс. Шагнув ко мне, крепко обнимает, прижимая к себе, целует в макушку и громко командует водителю: — Едем, Юра! Борис, в машину! Прямо в аэропорт! Женя?.. — Мужчина с надеждой заглядывает в мое лицо. — Я знаю, что не могу просить тебя, а тем более настаивать, и все же… Он мой сын, понимаешь?

Понимаю ли я? Да я, кажется, умру, если не увижу Илью. Даже если его отец ошибся в его чувствах ко мне, я должна убедиться, что он жив!

— Конечно, Роман Сергеевич. Я еду с вами! Если нужен паспорт, он у меня с собой!

— Решим на месте! Спасибо тебе, девочка. А теперь живо прощайся с родней и забирайся ко мне в машину вместе с…

— Значит, так! — мама решительно вклинивается между нами, преграждая мужчине путь. — Не знаю, кто ты у нас такой, — строго говорит, упираясь в Градова взглядом, — но я ее одну не пущу! Слышишь? Тем более в таком состоянии и черт знает куда! Мало ли, что она согласна — это другая страна!

— …с мамой!.. Валюша, радость моя, — руки Градова осторожно опускаются на женские плечи, — ну как ты могла подумать, что я оставлю тебя без внимания, тем более сейчас, когда оказалось, что нас столько связывает. Конечно, ты едешь с нами!

— Ро… Роман Сергеевич, немедленно прекратите эти свои вольности! — маме удается выскользнуть из рук Босса и оттеснить меня на шаг. — Пусть без отчества, но я для вас — Валентина!

— А мне казалось, Валюша, мы перешли на «ты».

— Это вышло случайно. И не совсем уместно. И вообще…

Я беру маму под руку и внезапно ловлю себя на мысли, что ей очень идет смущение. Особенно сейчас, когда она отчаянно старается спрятать его за хмурым взглядом и серьезно поджатыми, как у надменной девчонки, губами.

— Вообще не уместно или только сейчас? — с пониманием подмигивает мне мужчина и тут же отдает распоряжение: — Борис, подключай ребят сразу за Гордеевском, пусть везут нас в аэропорт. И попроси Киру в срочном порядке оформить на женщин все необходимые документы и решить вопрос с таможней по поводу нашего груза.

— Да, Валюша, прошу вот сюда вместе с Женечкой… Умница! Ну, успокоилась? Хорошо. Ты мне так и не ответила на вопрос: сейчас не уместно или вообще?..

— Что? — кажется, напор Большого Босса совершенно огорошил маму. Она садится, послушная его руке, в огромный салон черного джипа и позволяет мужчине поправить на своих стройных коленях полу распахнувшегося плаща.

— Кто у нас строгий? Друг или есть муж?

— Нет. Мужа нет.

— Правда?.. — вскидывает бровь Градов, властным жестом руки отдавая команду мужчине (видимо, охраннику) покинуть салон автомобиля и перебраться в соседнюю машину, освободив для него место рядом с водителем. — Нет, я знал, конечно, но хотел убедиться сам.

— Да, — как-то тихо и с опаской отвечает мама.

— Ну, и чего так грустно, Валюш?.. — Градов садится в джип и дает команду трогаться с места. — Не расстраивайся, — пристегиваясь, оборачивается за плечо, поправляя на груди строгий ворот пальто, — это же все временно.

— Что значит — временно? — настораживается мама, с ходом машины подавшись вперед, а я вдруг понимаю, что все-таки мне не кажется, и отец Ильи беззастенчиво заигрывает с ней.

— Потому что в скором времени будешь!

Из-за метеоусловий перелет в Астану затянулся, и мы приземляемся в аэропорту на час позже означенного в расписании времени прилета. С Боссом десять человек охраны, нас провожают к кортежу из шести машин во главе с белым «Мерседесом», в который усаживаются сам Роман Сергеевич и два охранника…

— Девочки, лучше бы вам не ехать со мной. Чужой город, не дай Бог, что случится…

…и везут через всю столицу в неизвестном направлении.

Астана неимоверно красива — высока, современна, многолюдна, расцвечена огнями, но все мои мысли заняты лишь Ильей и тем, что с ним, и где он сейчас находится. Я равнодушно смотрю в окно на мелькающий за ним городской пейзаж, на широкую серую ленту дороги, в то время как маму, похоже, наше путешествие все больше повергает в шок.

— Женька, куда мы с тобой попали, а? Это же почти на другом конце света! — тихонько восклицает она, робко скосив взгляд на водителя-казаха, и плотнее придвигается ко мне. Я тут же склоняю голову на ее плечо и беру маму за руку.

— Мамочка, прости меня! Прости! — шепчу, глядя, как мы все дальше уезжаем за границу города. Баюкаю в ладони, глажу ее пальцы, пытаясь успокоить, пока машина, наконец, не останавливается возле ворот очень богатого с виду белокаменного особняка, обнесенного белым «кружевным» забором.

— Пожалуйста, — вежливо кивает водитель на дверь, — вы можете выйти.

— Ну, спасибо!

Мама решительно вытаскивает меня за руку из автомобиля, но тут же растерянно замирает при виде большого скопления мужчин, выстроившихся полукругом у входа в дом. Встретивших наше появление любопытными взглядами.

— Валентина! Евгения! Пройдите к Роману Сергеевичу, — знакомый «шкаф» Борис провожает нас к Боссу и прячет в тени его охраны.

— Ну что ты, Валюша, взъерошилась? — словно почувствовав охватившее маму беспокойство, говорит Градов и, отвернувшись от помощников, обнимает ее за плечи. — Ты не смотри, что здесь людно — так надо. Никто вас с Женечкой не тронет, вы же со мной.

— Ох, Рома… — только и выдыхает мама, зябко кутаясь в старенький плащ. Народ вокруг собрался серьезный, напряжение так и витает в воздухе, и она даже не возражает, когда Босс, расстегнув пальто, по-хозяйски притягивает ее к себе сильной рукой, стараясь укрыть от гуляющего холодного ветра.

— Потерпи, Валюша. Сейчас поприветствуем хозяина и зайдем в дом.

— Роман Сергеевич, неужели Илья здесь? — я тут же спешу спросить, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди в немедленной потребности заставить тело куда-то бежать, но Градов отрицательно качает головой.

— Нет, Женя, Ильи здесь нет. Зато есть тот, кто точно может нам помочь. А вот и он, — уточняет, когда невысокий мужчина в бархатной тюбетейке и темном парчовом бешмете, наброшенном поверх строгого костюма, выходит из дверей дома и, оглядевшись, направляется к нам, взмахом ладони приказывая многочисленной охране оставаться на месте.

У мужчины худощавая фигура, осторожная походка и острый взгляд черных глаз. Он цепко впивается ими в Градова, пока неспешно спускается с парадных ступеней крыльца, минует мраморную аллею и останавливается напротив Большого Босса, усмехаясь в короткую бороду уголками тонких губ. Его не старое еще лицо испещрено морщинами, тело под одеждой не отличается крепостью, но блуждающая на губах усмешка даже мне не дает усомниться в том, что перед нами под маской хозяина дома застыл хищник в человеческом обличье.

Он еще раз окидывает взглядом отца Ильи и замечает:

— Мне нравится эта старая как мир привычка беречь у груди своих женщин. Она достойна поступка бая.

Перевес сил не в нашу пользу, охрана Градова заметно напрягается, поглядывая по сторонам, но сам Босс ничем не выдает беспокойства, и я уговариваю себя не нервничать понапрасну, глядя, как уверенно лежит его рука на родном для меня плече.

— Да, — ничуть не смущается он наличию мамы под своим боком. — Не радует вас нынче весна теплом. Шалит. В такую погоду в самый раз гостя в дом приглашать, за стол усаживать, а не держать на холодном ветру.

— Так это смотря какого гостя и смотря за какой стол, — находится с ответом незнакомец, хитро сощурив глаз на прозвучавший упрек. — Иной-то гость, прикинувшись овцой, и у хозяина не постесняется баранью ногу стащить.

— А ты не корми гостя пустыми разговорами, глядишь, и не оголодает. Иной человек и в простой надежде на помощь к теплому порогу прибиться рад.

Черноглазый по-птичьи склоняет голову к плечу, задумчиво оглаживая ладонью жесткую бороду.

— Твоя правда, — согласно кивает и к нашему с мамой облегчению протягивает Градову руку для приветствия. — Пустой разговор — что еда без соли. Ну, здравствуй, Роман!

И Босс тепло отвечает:

— Здравствуй, Матвей!

— Как долетели?

— Спасибо, хорошо. Как видишь — целы и невредимы, и все твоими молитвами. Если и в просьбе моей не откажешь, видит Бог, сполна отплачу за доброту твою.

Мужчины долго не разжимают рукопожатие, изучая друг друга взглядами, а я, позабыв обо всем, жду, когда же кто-нибудь из них заговорит об Илье.

— Удивил ты меня, Роман, и сын твой удивил: так обвести Байгали вокруг пальца! — прогнав с лица улыбку, наконец произносит Матвей, и я вся обращаюсь в слух. — И ведь, паршивец, не заикнулся о тебе ни разу!

— М-да, нечем мне перед тобой похвастаться. По всем статьям я виноват. Так что скажешь, Байгали?.. Поможешь? Или на свои силы рассчитывать?

— Не дома ты, Большой Босс, чтобы в одиночку в незнакомом лесу рукава закатывать да сучья рубить. Боюсь, не справишься. Шаман — сошка мелкая против тебя, ну так и ты не на своей земле стоишь. А в чужой степи да на чужой тропе не то, что заяц — матерый волк в капкан угодить может!

— Так как, Байгали?

— Помогу. Все же сыну твоему я не просто друг, а отец названный. И не смотри так ревниво! Знай я раньше, чей он сын — жилы бы из тебя вытянул, что такого парня едва не загубил! Я ведь его в преемники хотел. В зятья. Дочь у меня подросла — Гулька. Красавица! Глаз на него положила, но разве ее за то винить можно?..

Я так и застываю с заполошенно бьющимся сердцем, а мужчина договаривает:

— Такой джигит, эх… Цена мне — линялый тымак,[3] если не помогу!

Он улыбается хмуро поджавшему губы Боссу и показывает широким жестом на дверь.

— Прошу в дом, гости дорогие! Женщин к столу — обогреться с дороги, а нам бы с тобой, Роман, с глазу на глаз поговорить не мешает, раз уж свидеться выпал случай. Ни к чему ребят напрягать, вон как встопорщились молодцы!

— Поговорим, Матвей, — соглашается Босс и дает отмашку обступившей нас охране отойти к машинам. — Идем в дом, Валюша, вы с Женечкой совсем замерзли, — мягко подталкивает под спину маму, на которой, кажется, и лица нет — настолько происходящее этим днем все еще ошеломляет ее.

У Босса очень теплый тон и внимательный взгляд, он ведет нас к дому, приобняв за плечи, показывая всем свое расположение, но даже я сбиваюсь с шага, когда черноглазый Матвей, поднявшись по ступеням крыльца и собственноручно распахнув перед нами массивные входные двери, вдруг обращается к маме, приглашая переступить порог:

— Госпожа Градова?

— Черта с два! — она спотыкается и говорит это очень быстро и тихо, схватившись рукой за ворот плаща, но все равно сказанное ею звучит невежливо, и мама, глядя, как удивленно замер у дверей хозяин, тут же пытается исправить ситуацию:

— Госпожа Воробышек! То есть, не госпожа, — теряется, покраснев, как помидор. — Просто Воробышек.

Теперь озадачен мужчина, хитрая улыбка покинула лицо, но его рука все так же поднята в приглашающем жесте, и мама, буркнув извинения, скрывается внутри дома, оставив за Боссом право легко отмахнуться на ее слова и пожать плечами:

— Не обращай внимания, Матвей. Это у нас игры такие — брачные. В птички! — И снова поймав маму за плечо, когда хозяин отвлекается на своих людей: — Поверь мне, Валюша, это Восток. Лучше, если тебя здесь будут воспринимать, как мою женщину. Да и мне спокойнее, пока вы тут без меня с Женечкой…

— Чт-то?

— Ну, не упрямься. Давай помогу снять плащ. И чего разнервничалась, спрашивается?

— Сумасшествие какое-то… — как-то потерянно отвечает мама, послушно отдаваясь рукам Босса. — Рома, — поднимает к мужчине все еще смущенное лицо, — кажется, я не одета для такого дома. Я ведь с работы.

— Не бери в голову, Валентина, это мне переживать нужно, не тебе. Скажут люди, что я жадный, — поясняет на ее удивленный взгляд, — а я не жадный, правда, Валь! Вот совсем! Дай только сил с нашими детьми разобраться. Так что выше голову и чувствуй себя королевой, — тебе по положению положено!

Я тоже раздеваюсь, едва ли замечая богатое убранство дома, выдержанное в светло-золотых тонах. Сбрасываю с головы капюшон, поправляю волосы…

— Рад тебя видеть в своем доме, Кунсулу! Так вот ты какая… — оказывается рядом Матвей, но я не сразу понимаю, что слова мужчины обращены ко мне, поэтому ответная улыбка получается откровенно натянутой.

— Роман Сергеевич! — обращаюсь к Градову, пользуясь тем, что он сам провожает нас с мамой в парадную столовую, прежде чем уединиться с хозяином в его кабинете. — Я так боюсь, что будет поздно, и Илья пострадает! Что же мы тянем? Ведь это, — обвожу рукой вокруг, — совсем не важно!

Но он возражает мне, разрешив беспокойству проявиться в голосе:

— Ты ошибаешься, Женя. Здесь свои обычаи, и это нельзя не учесть. Гостеприимность хозяина многое говорит о его расположении и желании помочь. К тому же, мы должны набраться терпения — Байгали нужно время созвать своих людей. Бои начнутся с приходом ночи, а мы, к сожалению, до сих пор так и не выяснили место проведения турнира…

У меня покалывает щеки и грудь, подводит живот, ноги совсем непослушны, но в доме неожиданно людно, и Босс, притянув меня к себе за плечи, с отеческой заботой просит держаться ради Ильи и мамы.

— Пожалуйста, девочка. Если с тобой что-то случится, я никогда себе не прощу, что привез тебя сюда. Но ты — моя последняя надежда!

Мне почти все равно, что он может оказаться неправ в своих ожиданиях относительно чувств своего сына ко мне. Главное сейчас — найти Илью, и я заставляю себя улыбнуться мужчине, возвращая ему и себе уверенность.

— Все хорошо, Роман Сергеевич. Не беспокойтесь, конечно, мы с мамой подождем вас.

У Байгали красавица жена и не менее красивая дочь. Они встречают нас довольно прохладно, как встречают незнакомых, невзначай навязанных для общения людей. Беседу за столом в отсутствие хозяина и его главного гостя поддерживают трое из присутствующих женщин — то ли сестры, а то ли тетушки Матвея, — к счастью, не требуя от нас особого внимания, не вовлекая в разговор, позволяя нам с мамой молча цедить горячий чай с молоком и довольствоваться, несмотря на полный угощений стол, лишь кусками сыра и вкусной лепешки.

Разговор ведется вокруг Анаргуль — дочери Матвея, — ее успехов в учебе, красоты, нарядов и прочих атрибутов юной любимицы. Женщины без устали восхваляют девчонку, сулят ей выгодное замужество, упоминают о тайной симпатии, а она не спускает с меня цепких глаз. Когда я, в очередной раз поймав на себе чуть раскосый высокомерный взгляд, не без раздражения поправляю очки, она, взметнув косами, привстав над столом и под громкий тетушкин «Ох!» поймав крепкой рукой мое запястье, требовательно говорит, показывая взглядом на тонкий золотой браслет.

— Откуда это у тебя?

И я, сама того не ожидая, отвечаю вдруг холодно и почти зло:

— Руку убери. Не то откушу.

Эта девочка — Анаргуль — обласкана вниманием, с ней нельзя говорить подобным тоном, и она совершенно по-детски теряется, повернувшись к матери.

— Мама! — громко восклицает и разом сникает. А я встаю из-за стола, больше не в силах выносить эту компанию незнакомых мне людей и слушать неинтересный разговор, наверняка переступая черту допустимого приличия.

— Гуля, сядь!

— Спасибо за чудесный ужин! Извините нас, Зарина, но мы с дочерью, пожалуй, выйдем подышать свежим воздухом. Это все перелет виноват, смена климата и перепады давления! — моя мама тоже знает, когда вмешаться, и я с облегчением и благодарностью ловлю ее руку. Не глядя на поджавшую губы Анаргуль, плюхнувшуюся под материнский окрик на стул, в свою очередь благодарю хозяйку:

— Спасибо вам за гостеприимство, и правда, все было очень вкусно.

Когда час спустя хозяин с Боссом находят нас с мамой в теплой беседке за домом, Байгали без стеснения говорит:

— Не обращай внимания на мою Анаргуль, Кунсулу. Понравился ей Илья — видный джигит, дрогнуло девичье сердце. А тут я еще масла в огонь подлил, рассказав о невесте. А подарок от всей души, не сомневайся! Горсти золота парень отмел, а на часиках этих остановился. Как увидел, так и загорелся взгляд! Да я и сам вижу, что не прогадали мы с подарком.

— О невесте? — я чувствую, как мой голос внезапно предает меня, а к сердцу подкрадывается холод. — У Ильи… есть невеста?

— Шутница ты, дочка, однако, — коротко смеется Матвей. — Есть! Как две капли воды похожи вы с ней! Сам не ожидал, что мальчишка так скоро определится. В последнюю нашу встречу Гульку свою за него сватал, — буду честен, с радостью бы отдал, — а он так старика удивил. Отказал, надо же! Самому Байгали отказал, слышишь, Роман! Не увидишь меня, говорит, если будешь с родством в душу лезть, и все тут! И фотографию любимой Кунсулу под нос, чтобы пасть свою волчью, значит, зря не разевал.

— Ф-фотографию? Мою? — я так удивлена, что и не знаю, что сказать. Кусаю губы, не представляя, откуда у Ильи мог оказаться мой снимок.

— А ты чего стесняешься, Женя? — поднимает густую бровь Большой Босс. — Ведь в новогоднюю ночь признались еще!

— Как в новогоднюю? — теперь очередь удивляться маме. — Женя?

— Это было недоразумение… Я обронила случайно, когда встретила Михаила, а Илья не стал говорить.

— Случайно — поутру двумя ногами в один сапог влезть, Кунсулу, — вновь называет меня непонятным словом Матвей. — А джигита случайно женить — плевком солнце достать, так же невозможно. То, что у тебя на руке — свадебный подарок моего названого сына своей невесте. Его выбор и его решение. Не случайное, уж поверь старому Байгали. А вот то, что сегодня с Ильей происходит, даже недоразумением не назовешь. Почему так, мне понять сложно.

Я не знаю, что и думать. Если мужчина прав, и отец Ильи не ошибся… Почему не сказал? Почему не нашел? Ведь смог бы, если захотел…

Понимание настигает меня ударом молнии. Огорошивает похлеще ушата ледяной воды. Бросает из воды в полымя, вновь побуждая сорваться с места и бежать, нестись в опустившуюся на город ночь сломя голову. Ведь я чувствовала, каким нежным он был со мной, знала в душе, что не мог он быть таким с другими! Должна была понять, когда пришел! Когда после Игоря не отвернулся! Когда так целовал, что от счастья заходилась криком душа!

Почему же мы промолчали оба?!

— Потому что пообещал, — говорю я потерянно вслух. — Я попросила, а он пообещал, что никто и никогда не заставит меня любить его против моей воли.

— Четыре боя, Люк. Четыре боя с лучшими бойцами моих друзей и, если ты выстоишь, как заявляешь… Если продержишься на ногах первые три, до встречи с моим новым бойцом — Сагитом, — я заплачу тебе с общака вдвое больше твоей прошлой доли. А если не устоишь…

— Если я не сдохну, Айдар, ты заплатишь мне половину. В противном случае — моя доля достанется тебе.

Руки Шамана мерно катают в пальцах черные бусины чёток, пока узкий взгляд сверлит мое лицо.

— А ты стал дерзок, мальчишка. И без гаранта. Я бы на твоем месте, пастушок, попридержал норов. Не думай, что на собак Байгали не найдется пары голодных волков, а на расплодившееся стадо — нового пастуха. Жаден к богатствам степи отец твой названый стал, а ты с него дурной пример берешь. Заносишься. Нехорошо.

— Я беру свое, Айдар. Если ты опустил мое в свой карман — не сетуй на чужую жадность, с себя спрашивай. Матвей в любом случае, как гарант, получит с моей доли часть денег, здесь мы с тобой прежде ударим по рукам. Не советую играть на «сыновних» чувствах. Я доброту старика помню, а сам обид не забываю.

— Я выставлю против тебя сразу Сагита и Алима, не побоишься? Баи сегодня собрались серьезные, а ты, пастушок, дерзишь не в меру. Проучить бы тебя не мешало, а нам интерес поднять. Так как?

Я поднимаю глаза на замерших за плечом Шамана Алима и нового, незнакомого мне бойца — крупного парня лет тридцати, в ответ на мой взгляд набычившего широкие плечи и нервно заигравшего на скулах желваками.

— Этот бой будет стоить тебе, Шаман, и твоим баям общака.

— Если выживешь.

— Если выживу.

Айдар долго смотрит на меня, откинувшись в кресле. Отложив четки на стол, оглаживает толстыми пальцами бороду, щуря глаза, покусывая губы. Я — желанная добыча, сумма за каждый бой со мной заявлена немалая (в этот раз я сам выдвигаю условия и не намерен щадить ни себя, ни чужие кошельки) и все равно среди желающих испытать своих бойцов Шаман самолично отобрал лучших. При любом исходе боев он как организатор получит половину, но за озвученное им желание придется платить и ему самому…

Он долго думает, пока я отпускаю насмешку в широкое, искаженное сомнением лицо: да, это вызов нам обоим, но если уж ты решил испытать чужое мужество, найди смелость проявить свое. Шаман слишком любит деньги, чтобы все потерять и, все же, я не сомневаюсь, что бай согласится: слово брошено, дело за личной неприязнью и несведенными счетами. А мне сейчас все равно.

— Хорошо, Люк. Если ты не сдохнешь, ты заберешь все. Но для тебя бой с Алимом и Сагитом из четырех будет последним. Каким бы ты ни пришел к нему, хоть ползком на коленях, я все равно вздерну тебя на ноги и отдам своим джигитам. Не думай, щенок, что ты увернешься после того, как мы с тобой при свидетелях ударим по рукам. Я сегодня намерен поставить на своих ребят большие деньги и увидеть результат. И я бы сейчас не скалился на твоем месте. Возможно, именно мое слово и моя рука будут последними, в чьей воле окажется твоя жизнь.

Он нервничает, вновь в бороде покусывая губы. За мою смерть, случись таковая в бою, ему придется дорого заплатить, — Байгали спросит за названого сына. Но Шаман готов рискнуть, заручившись моим словом и согласием, данным приглашенным баям. Слишком манят его риск и азарт. Слишком сильно желание ослабить власть Матвея. Слишком много в предстоящей схватке личного между нами тремя.

— Не переживай, Айдар. Я буду очень стараться проиграть, но твоим ребятам придется попотеть. Я не отдам свою жизнь дешево. А насчет щенка… — Я встаю с кресла и приближаюсь к Шаману на шаг. Нависаю над сидящим баем, заставляя его охрану вцепиться мне в руки. Давая повод возненавидеть меня еще больше. Заводя себя, давая себе то, что мне сейчас так нужно, — ярость. Полностью включаясь в игру. — Это был последний раз, когда ты обманулся на мой счет, Шаман. Ты только что признал за мной право ставить тебе условия и оскаливать клыки. В следующий раз они располосуют тебе горло. Не вынуждай меня закончить наш спор прямо сейчас.

Ярко освещенный бойцовский круг. Напряженное дыхание соперника на расстоянии вытянутой руки, сдержанное волнение разгоряченной толпы на периферии зрения и такой знакомый звук глухих хлопков и ударов. И боль, что не приносит облегчения…

Она все еще недостаточно сильна для того, чтобы разломать тело на куски и, наконец, освободить меня. Ну же! Я не отпускаю ее, позволяя взрезать меня. Я хочу этой чертовой боли, чтобы забыться! Чтобы тело ныло и болело так же, как душа! Но Бог Удачи сегодня играет в странные игры, и тело снова предает меня, раз за разом окунаясь в приступы холодной стремительной ярости, не позволяя тому, что сушит меня изнутри, усмирить его.

Твою мать! Я заканчиваю второй бой в надежде, что третий соперник окажется куда проворнее валяющейся у ног бессознательной туши, вскидываю руку и скалю Шаману все еще целые зубы:

— Второй за мной, волчара!

Минуты ожидания тянутся так медленно, что, кажется, наступившая ночь давно слилась с вечностью, стерев воспоминания о прошлом дне. Лицо Романа Сергеевича в косом луче уличного фонаря отдает пепельной серостью, губы так плотно сжаты, что видна лишь темная линия, разрезавшая рот, и я понимаю, что ему сейчас ничуть не легче, чем мне.

— Ну что, Матвей? — Байгали стремительно распахивает дверь беседки, и мы с Боссом дружно подаемся навстречу показавшемуся мужчине. — Есть что-нибудь об Илье?

— Хвала Аллаху! Нашли, Роман! — хозяин дома взметает руки к небу. — Он в двух часах езды от Астаны, на территории завода младшего Касым-бая! Ребята Давида будут там с минуты на минуту, Рахмана и Мусы — подтянутся минут через двадцать. Пока пройдут бои новичков, пока примут первые ставки, должны успеть.

— Что наша охрана?

— Прикроет тыл. Ничего не поделаешь, придется действовать чужими руками, иначе потеряем время.

— Так доверяешь?

Матвей застывает на месте, хищно кусает губы и вдруг коротко щурит на Босса черные глаза, цепляясь пальцами, как крючьями за жесткую бороду:

— Вот и проверим верность отары пастуху. Если что — загрызу паршивых шакалов! А теперь в дорогу!

За домом Байгали разбитый на аллеи и парадные зоны сад, с беседками и фонтанами, за садом — небольшая вертолетная площадка. Когда мы с мамой и мужчинами выходим на нее, пилот, сидящий за штурвалом стальной машины, уже привел вертолет в рабочий режим, и теперь машет нам и хозяину из кабины рукой в приветственном жесте.

— Женя, как ты себя чувствуешь? — с опаской спрашивает Большой Босс, глядя, как решительно я семеню за ним. Его брови хмурятся, он останавливается и берет меня за плечи. — Не много ли для тебя на сегодня полетов, девочка?.. — Спрашивает с тревогой в голосе, склонив ко мне голову. — Мне важно было, чтобы сын узнал, что ты рядом, но, думаю, будет ошибкой взять тебя с собой. Кто знает, чем обернется наша встреча с местными баями, да и Матвей подтвердит Илье, что ты прилетела. Оставайся-ка ты здесь.

Очень убедительно и по-отечески. Я верю, что Большой Босс сейчас искренен, как никогда, только вот я не намерена уступать ему, пусть не надеется. Я выдавливаю из себя подобие улыбки и даже вполне уверенно задираю подбородок.

— Я чувствую себя отлично, Роман Сергеевич, во всяком случае физически. Не беспокойтесь на мой счет. Раз уж я здесь, я полечу с вами дальше. Я и так слишком долгое время была в стороне, хватит.

— Валюша! — Босс поворачивается к маме, лицо которой от переживаний за сегодняшний день растеряло все краски и отдает сейчас бледностью. — Извини дурака за дочь! Клянусь, с головы Жени не упадет и волосинки! А вот тебе, думаю, лучше остаться в доме Матвея. Хоть отдохнешь по-человечески, все же сегодня я вел себя с тобой совершенно по-свински!

Я знаю, когда с мамой спорить бесполезно, а потому молчу — Роману Сергеевичу придется самому узнать характер понравившейся ему женщины. Лопасти вертолета усиливают вращение, и мама придерживает у виска взметнувшиеся под порывом ветра длинные пряди волос.

— Шутишь? — хмуро смотрит на Градова фирменным серым взглядом «А ну быстро признавайтесь, шалопаи, что еще натворили в школе?», давая понять, насколько несвоевременно сейчас его предложение увести меня с ее родительских глаз. — Давай, Рома, я сама буду решать, что и как для меня лучше! — только и говорит, упрямо направляясь к Байгали, ожидающему нас у ступенек в кабину вертолета.

Для мамы, как и для меня, полет на вертолете сродни экзотике: у нас обеих захватывает дух, закрываются глаза, и подводит животы от быстрого взлета. Мы обе молчим, хотя в какой-то момент, когда вертолет, набрав высоту, делает в развороте крен, я почти уверена, что мама отпускает вслух редкое, но сильное ругательство.

Все развивается словно события какого-то боевика — зрелищно и стремительно. Вертолет пересекает расцвеченный огнями ночной город, разрезает молчаливое небо над спящими полями и лентами дорог, и аккуратно приземляется на площадке незнакомого особняка. Суетливые люди тут же обступают нас, осыпают Байгали и Босса заискивающими улыбками и рукопожатиями и провожают к выстроенному на изготовку кортежу машин, что уже через пару минут срывается с места на бешеной скорости, доставляя нас к ряду заводских зданий, окруженных по периметру высоким бетонным забором.

В этот ночной час здесь неожиданно многолюдно и странно молчаливо. Едва мы выходим из машины, как от одной из групп отделяется мужчина лет тридцати пяти и торопливым шагом устремляется навстречу Матвею.

— Клянусь, Матвей, я ничего не знал! — только и успевает сказать, прежде чем лишается голоса и останавливается, напоровшись на черный взгляд.

— Я говорил тебе, Касым, когда ты был еще зеленым щенком и побирался по миру, уважать расклады баев и чтить слово старших?

— Говорил, Матвей.

— Говорил, что всякая божья тварь помнит добро и только шакал теряет память?

— Говорил.

— Так с каких же пор, Касым, ты не хозяин своей памяти? С каких пор начал водить дружбу с Шаманом за моей спиной?.. Или ты думал, старому пастуху не уследить за молодым стадом, а черной козе не под силу вспороть блудливой овце брюхо?!.. Помнится, твой отец подобных мыслей не допускал, — праведный был бай.

— Матвей…

— Для тебя, щенок — Байгали!

На мужчину жалко смотреть, его обступают человек двадцать и замирают в послушном ожидании слов Матвея.

— Прости, Байгали!

Он понуро оглядывается и, кажется, в искреннем сожалении намеревается преклонить колени.

— Ладно-ладно, сынок, не время сейчас! — Рука Матвея неожиданно мягко ложится на шею растерянного мужчины. — Будет тебе! Скотина — и та спотыкается, а ты человек, мог ошибиться. После поговорим. Где Айдар?

— Внутри.

— О нас знает?

— Нет. Клянусь, Байгали, нет! — поспешно отвечает Касым на пристальный взгляд Матвея, облегченно разворачивая плечи. — Давид бы меня раньше тебя достал!

— Молодец, Давид, — довольно кивает мужчина и отвешивает барский поклон в толпу. — Да будет полон дом твой детьми и богатством, а дастархан — живой беседой и вкусной едой! Веди, Касым, — коротко командует повинившемуся баю, шагая сквозь строй расступившихся перед ним мужчин, — да джигитам своим накажи быть начеку: пришло время решить вопрос с Шаманом.

Босс не намерен брать нас с мамой с собой, я это чувствую, а потому согласно киваю на предложение отца Ильи подождать в машине, пока он будет решать вопросы с Матвеем, и послушно сажусь в салон. Ни к чему ему еще додуматься запереть нас. Но как только его высокая фигура скрывается из виду, я целую маму в щеку и выскальзываю на улицу, оставив за дверью «Мерседеса» ее возмущенный вскрик.

— Пожалуйста, мамочка, ты только не волнуйся! Я быстро! Посмотрю и вернусь!

Освещенный тусклыми фонарями заводской двор, несколько десятков дорогих авто с редкими скучающими водителями внутри и паренек-охранник на входе, примерно моих лет, оставленный на посту, видимо, старшими товарищами, озаботившимися прибытием таких важных персон, как Байгали и Большой Босс. Все довольно страшно и неуютно, но беспокойство за Люкова сильнее меня, и я бегом пересекаю широкий двор и уверенно проскальзываю сквозь мальчишку, огорошив последнего новостью, что перед ним ни много ни мало — названная дочь самого Байгали! Отметив про себя его присмиревший взгляд, как привычную реакцию на присутствие на подобных мероприятиях женщин. Спускаюсь по ступеням, распахиваю тяжелую массивную дверь и застываю на входе в большой ангар, в середине которого, вокруг ярко освещенного круга колышется затаившая дыхание толпа людей…

Я вижу его сразу, и непослушные ноги тут же едва не предают меня.

Мой невозможный Люков! На ринге! Один против двоих бойцов! Я никогда не присутствовала на подобных боях, но мне не нужно быть специалистом, чтобы оценить несправедливую расстановку сил и всю серьезность развернувшегося передо мной действия. Я так давно не видела его — кажется, целую вечность! — и сейчас прикипаю к Илье жадным взглядом, толкая вперед, словно налитое свинцом, непослушное тело. Не мое, чужое. Такое же нереальное и эфемерное, как вставшая перед глазами картина неравной драки.

Он остриг свои светлые волосы и стал, кажется, еще сильнее. Свободные серые штаны туго перетянуты на гибкой талии темным поясом-кушаком, на широких плечах и спине следы от множества ударов…

— Это его четвертый бой… Четвертый бой! Господи, — убито вздыхает рядом знакомый голос. — Что же я наделал! Будь я вечно проклят, но только пусть мой сын останется цел! И жив! — сипло добавляет, когда Илья жестко встречает плечом нацеленный в него удар и пропускает еще один — скользящий удар ногой в бедро от второго соперника.

Мы встречаемся с Градовым в этом незнакомом зале как два случайно притянутых друг к другу родных человека, связанные общей бедой. Случайно находим плечами друг друга, и я забываю, что ослушалась его, а он — что оставил меня в машине.

— Илья сошел с ума… — потерянно шепчу, впиваясь пальцами в руку Босса. — Пожалуйста, Роман Сергеевич, нужно немедленно прекратить это!

— Я не могу остановить бой, Женя, это дело чести всех сторон. Мне не простят этого здешние баи, поставившие на бой деньги, — но мне плевать на них! Мне не простит вмешательства сам Илья. Слишком поздно я принял сына в свою жизнь, чтобы полагаться на его доверие.

— Но как же так… — изумляюсь я, холодея сердцем. — Его ведь могут покалечить!

— Он дал согласие на бой, Женя. Сам. Нам остается только надеяться, что Илья не решил свести счеты с жизнью, в противном случае он должен справиться.

Удар, еще удар, и я вновь выпадаю в нереальность, в которой два крепких парня, сотканные из одних только мускулов и кожи, пытаются загнать Люкова в угол.

— Что он делает? Что делает?! Они же пробуют его, а он почти не сопротивляется? Все! Я не могу на это смотреть, я прерываю бой и к чертовой матери всех!

— Нельзя, Роман, — до меня, как сквозь вату, доносится уверенный голос Матвея, раздавшийся вдруг за нашими спинами. — Слово джигита закон! Ты лучше посмотри на него. На его лицо. Он же играется с ними, сучий волчонок! Вот как сейчас! — замечает мужчина, когда Илья, стремительно развернув корпус, ударом ноги отбрасывает одного соперника на мат, а другого достает в голову сжатой в кулак рукой, снова оказавшись в боевой стойке в центре круга. — У него едва задета бровь и подбородок — и это все. Все, Роман! Играет, я твоего щенка знаю!

Не знаю, что видит Матвей, думаю, Босс тоже сейчас едва ли солидарен с ним. Мы вновь застываем накренившимися вперед статуями, со вскинутыми к груди руками и забываем о дыхании, когда две темные фигуры обступают Илью, успешно нанося ему боковые удары.

Он отступает в сторону и вдруг спотыкается, припав на колено, только чудом избежав прямого попадания летящей ступни в голову.

— Илья! — я больше не могу молчать и так сильно кричу, что гул, стоящий в ангаре, враз смолкает, дав моему звенящему голосу прорезать на миг образовавшуюся тишину. — Пожалуйста, миленький! — я не знаю, что сказать и просто реву. Расталкиваю руками чьи-то спины, плечи, пробираясь к тому, без кого жизнь просто закончится для меня. — Я так тебя люблю, слышишь! Очень-очень! Пожалуйста, не дай им себя убить!

Он не смотрит на меня, он не видит меня, но что-то в нем неуловимо меняется. Больше он не играет. Он просто быстро и четко расправляется с теми, кто почти загнал его в угол.

Вот теперь я вижу бой — страшный, стремительный и тихий. Тот бой, которого, должно быть, ждут от него все здесь присутствующие, — настолько тесно сужается кольцо вокруг бойцов, и затихает в предвкушении близкой и невероятной то ли победы, а то ли расправы зал.

Люков — словно отточенный смертельный клинок — летящий и безжалостный. Каждое его движение почти неуловимо глазу, тело налито стремительной силой, и я ловлю себя на мысли, что обычный человек не может быть таким совершенным воином. Не может вот так враз оставить одного соперника лежать бездыханным на полу, а уже через мгновение занести руку над другим для последнего в этой изначально неравной схватке удара.

— Илья, стой! — я срываюсь с места, сбрасываю с себя чужие руки и вылетаю в круг, не слыша за спиной изумленный окрик Босса. Просто не желая его слышать!

— Осторожно, Женя! Что ты делаешь?! Его опасно трогать в таком состоянии!

Он стоит над поверженным противником, припав на одно колено, и целится сжатой в кулак рукой в разбитое в кровь лицо. Я вижу его холодный профиль, лишенный каких бы то ни было эмоций, кроме решимости, подбегаю к Илье, падаю на колени и обнимаю под каменной грудью, крепко прижимаясь щекой к твердой спине.

— Люков, не смей! Не смей, слышишь!

Его тело так сильно натянуто, что почти ощутимо звенит под моими руками. Под упругой кожей перекатывается шальная сила, отзываясь в мышцах стальной дрожью. Я чувствую, что в этот миг Илье по плечу сокрушить мир. Разнести в пыль, не оставить камня на камне, пусть даже и разбившись о мир самому. Но я не хочу, чтобы он погиб, я так его люблю, и я делаю то, что могу и на что способна. Я приникаю щекой, губами, лбом к его спине и глажу, глажу грудь, плечи, шею… Шепчу, задыхаясь от отчаяния, наплевав на прямые взгляды стольких людей:

— Илья, миленький, не надо! Оставь его, пожалуйста! Вернись ко мне! Вернись…

Я чувствую, как сталь отпускает его. Не уходит совсем, но уступает моему голосу и рукам, скрываясь до поры в сильном теле. Возвращая окаменевшим было мышцам жизнь. Слова даются ему с какой-то внутренней болью, словно горло давно иссохло и разучилось говорить, и оттого только сильнее проникают в сердце.

— В-воробышек… ты.

И я еще сильнее даю ему почувствовать свою ласку, притягивая к себе.

— Да, я нашла тебя!

Он разжимает сжатые в кулак пальцы и опускает руку, справляясь с бьющей его изнутри дрожью. Часто и глубоко дышит, усмиряя отпущенное дыхание, поднимает голову, все еще замерев над соперником.

— Я думал, что сошел с ума… Воробышек! — вдруг выдыхает с такой надеждой, что у меня, кажется, щемит сама душа. И снова мои руки гладят его, касаясь затылка и жесткого ежика волос.

— Я здесь, глупый. Здесь! Ну, посмотри, что ты с собой сделал, — слезы застилают глаза, закрывая от взгляда вспухшие кровоподтеки на плечах, но я провожу по коже осторожными пальцами, желая унять, забрать себе хоть чуточку его боли. — Зачем, Илья? Зачем?!.. — твержу, как заведенная, не понимая подобного выбора. — Ты же мог умереть в этой жестокости!

И он отвечает, не оставляя сомнений в правдивости своего признания. Вставая на ноги и поднимая меня за собой.

— Я хотел.

— Нет!

— Да, Воробышек. Думал, что не нужен тебе.

Я не забыла, какая широкая и ровная у него спина, насколько он выше меня. Я все еще не вижу его лица и таких любимых колючих глаз, но чувствую Люкова в своих руках, и эта долгожданная близость наполняет меня надеждой на наше будущее и, вместе с тем, пугает страхом потерять. Я провожу ладонью вдоль его позвоночника, — успокаивая, возвращая себе, поднимаю вторую ладонь на лопатку… и вновь обхватываю руками под грудью, приникая к нему лбом.

— Никогда не говори… Я так сильно тебя люблю, что своими словами ты приносишь мне боль! Пожалуйста, Илья, — громко всхлипываю, не в силах сдержать в голосе твердость. — Не смей так говорить, слышишь!.. И прости меня, прости, если сможешь!

Он накрывает мои руки сильными горячими ладонями, отрывает от себя и медленно подносит к лицу. Я чувствую, как он касается их губами и затаиваю дыхание, не в силах что-то сказать, кроме повинного и слишком запоздалого:

— Прости, Илья.

Как же мне вымолить у тебя прощение? Как же загладить вину, что не поняла! Что убежала! Какими словами выразить ту тоску, что разъедала без тебя сердце?.. Жесткий ком подкатывает к горлу, а Люков уже оборачивается и крепко прижимает к своей груди, закрывая ото всех широкими плечами. Шепчет, целуя в висок:

— Ты пришла. Сама. Как же я скучал по тебе, птичка! Как же я скучал!..

Он так искренен в своей тихой радости, так сильно обнимает, что дар речи просто отказывает мне, и я послушно растворяюсь в долгожданном объятии.

— Никогда не оставляй меня, воробышек, никогда! Это слишком больно — жить без тебя. Невозможно больно!

— Ну, что ты такое говоришь, Илья!

— Я знаю, моя девочка, что говорю. Поверь мне, знаю.

И я не хочу, но верю ему.

— Я не могла подумать. Ведь ты всегда был таким гордым, а я… я была простой серенькой птичкой. Я просто пыталась выжить и не разбить себе сердце.

— Не разбила?

— Нет, — я улыбаюсь в его шею, зная, что Люков почувствует кожей мою улыбку. — Я сбежала, но оставила свое сердце тебе.

Илья горько смеется, зарываясь пальцами в мои волосы, поднимая к себе мой подбородок и наконец-то заглядывая в лицо. Затягивая меня в такие любимые и искрящиеся, колючие омуты темных глаз.

— Ты никогда не была простой, воробышек. И серенькой тоже. Ты всегда была искренней и настоящей. Желанной. Я не мог забыть тебя с нашей первой встречи. К черту гордость! Я такой дурак, но я боялся тебя обидеть! Если бы я сегодня не сдох, я бы приполз к тебе на коленях. Я бы отдал за тебя свою жизнь.

— Что ты, глупый! Замолчи! — Он вновь пугает меня признанием, и я обнимаю ладонями родное лицо, глажу счесанную в драке щеку, касаясь пальцами разбитых губ. Осторожно целую их, замирая на вдохе под новым пристальным взглядом.

— Женя…

— Илья…

Я знаю, чего он хочет. Я сама хочу того же, но здесь слишком много свидетелей нашей встречи — чужих, незнакомых, не интересных мне людей, чтобы веселить их дальше, обнажая перед ними в свете софитов свои чувства.

— Пожалуйста, давай уйдем отсюда! — оглядевшись, шепчу Люкову. — Ты устал. Зачем они тебе?

Он соглашается. Ступает за мной к краю круга, но останавливается, когда один из его недавних соперников, тот, которого он пощадил, окликает его, пытаясь встать на колени.

— Люк!.. Это был достойный бой одного лучшего бойца и недостойный двоих. Я больше никогда не выйду против тебя и никогда не подниму руки, что бы ни сделал Шаман.

И Люков отвечает ему — коротко и жестко, едва повернув голову и удостоив взглядом:

— Значит, будешь жить, Алим. — А после обнимает меня и уводит прочь, оставив в круге вместо себя Байгали, хищно заявившего в толпу:

— Эй, Айдар! Самое время предъявить справедливым баям общак, и показаться самому. Не дело это — заставлять ждать молодого джигита, когда его чествует такая красавица. И прибери бойцов, у старого пастуха к тебе разговор есть.

— Моя девочка… — в глазах мамы стоят слезы. Она давно уже в зале и видела бой Ильи — изумление все еще читается на ее лице, когда я нахожу ее взглядом и спешу подойти. — Если бы я знала, что здесь творится, я бы никогда не позволила Роману Сергеевичу привести нас сюда. Какой ужас! Этот парень… Ты действительно любишь его? Так сильно?!

Я чувствую руку Люкова, сжавшую мое плечо, и придвигаюсь к нему ближе.

— Да, мам. Очень люблю!

— Но, доченька, — теряется мама, хмуря брови, окидывая Илью изумленным взглядом, — он же опасен, я видела. Он еще опаснее, чем… — она все же не произносит ненавистное имя из моей прошлой жизни, и только я, ее дочь, понимаю, чего ей это стоит, как велико ее беспокойство обо мне.

— Валюша, давай обо всем после поговорим, — неожиданно приходит на помощь Градов, обнимая маму за плечи. — Не место сейчас, да и не время. Пойдем в машину, сейчас ты просто смущаешь Женю.

— Да, — отступает она, виновато скользнув по щеке ладонью. Сама смутившись уже от того, как уверенно ее дочь обнимает полуголого парня, отмеченного следами битв, на ее глазах. — Ты прав, Рома, потом. Просто это все так неожиданно, я и подумать не могла. Думала, моя девочка обожглась, ошиблась, а тут он. Такой… такой…

Я знаю, моя мама еще полюбит Илью, непременно полюбит, поэтому просто целую ее в щеку и возвращаюсь в объятия Люкова.

— Валентина, поверь слову отца — Илья очень умный парень, рассудительный и деловой. Тебе не о чем беспокоиться. Все остальное заживет до свадьбы.

— Но я не понимаю, почему? — теперь ее взгляд обращен на Большого Босса. — Почему, если ты знал, если все знали, что моя дочь — невеста, почему моя девочка…

— Валентина, следи за словами! — Градов мягко придвигает маму к себе, став невольным отражением нас с Ильей. — Все новости только из уст твоей дочери. Все остальное — не нашего с тобой ума дело!

— О чем они говорят, птичка? — губы Люкова шевелят дыханием волосы у виска, и я чувствую, как его рука, сбросив с разбитых костяшек боксерский бинт, пробирается под расстегнутую куртку, забирается под ткань тонкого свитера и ложится на кожу. Мягко царапает живот горячими подушечками пальцев, пока я замираю от забытого ощущения — проявления нежности моего мужчины.

Я понимаю, о чем мама ведет речь, о чем ее просит Градов, но не готова признаться Илье, не сейчас, когда я только вернула его себе и когда он слишком наэлектризован прошедшим боем, чтобы услышать новость, а потому прошу парня:

— Давай потом… потом спросим их, о чем.

За нашими спинами что-то происходит, люди быстро покидают заводское помещение, не стесняясь на ходу поздравлять победителя, и Люков, оглянувшись, вдруг передает меня Боссу, снова для всех становясь отстранение-холодным. Смотрит в глаза отца.

— Присмотри за ней, я знаю, ты сможешь.

— Не стоит, сын, — Градов мягко прижимает меня к себе, оценивая обстановку за своей спиной в душном зале ангара. — Матвей справится.

— Знаю. Но это не только его разговор, но и мой тоже. Старые счеты — тяжесть в ногах, как говорит Байгали. Пришло время разрешить их и забрать свое. Не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь.

— Хорошо, — невозмутимо соглашается Босс, а я не могу поверить в такую странную покладистость мужчины, что еще несколько часов назад в поисках сына пересек тысячи километров суши. Что привлек в свое мероприятие нас с мамой и стольких людей, а теперь вот так запросто отпускает его от себя. — Будь осторожен, мы будем ждать тебя в машине.

— Илья! — я ловлю руку Люкова, не в силах так скоро расстаться с ним, но он тут же на глазах у всех целует меня в раскрытую ладонь, не стесняясь своего порыва. Только для меня впуская в глаза мягкость.

— Не надейся соскучиться, моя птичка. Больше никогда.

Но я скучаю. Я ужасно скучаю по нему. По моему несносному Люкову! Все невыносимо долгие минуты ожидания в машине, пока он находится рядом со своим названым отцом. И я надеюсь, он скучает по мне тоже, потому что, когда он возвращается ко мне, когда мужчины выходят из ангара и знакомая высокая фигура, что так дорога моему зашедшемуся в радости сердцу, отделяется от охраны Байгали и безошибочно находит меня в одной из машин, когда уводит за руку из-под носа Босса и мамы, пересаживая в черный внедорожник и увозит в ночь от всех глаз… когда он останавливает машину на обочине дороги и притягивает меня к себе, отыскивая жадными губами мои губы, шепча: «Только ты, воробышек! Как же долго я ждал!», я разрешаю Люкову исследовать его владения и наконец сделать то, что нам обоим так хочется.

А после мы молчим и смеемся, говорим друг другу глупости и просто смотрим в глаза, пока он греет руками мои голые ноги, так и не спустив со своих бедер.

— Ты остриг волосы… — Я провожу рукой по светлому жесткому ежику, чувствуя губы Ильи на своей груди. — Знаешь, я когда впервые увидела их, не поверила своим глазам. У тебя очень красивые волосы, Илья, пожалуйста, отрасти их для меня.

— Да. Все что захочешь, птичка.

— Сегодня, когда ты дрался, Матвей сказал, что ты играешь, почему?

— Байгали так сказал? — рука Люкова сжимает мое колено и ползет на внутреннюю сторону бедра, туда, где сейчас так горячо. Лаская открыто и без стыда, с истовым желанием, проникая в меня, заставляя выгнуться ей навстречу на коротком вздохе. Пальцы другой руки зарываются в волосы, откидывают голову назад, открывая шею нежным, но таким ненасытным губам.

— О-ох…

— Да-а…

— Илья, ты не ответил…

— Мм, какая же ты сладкая, моя девочка… Когда-то, когда я был сопливым восьмилетним мальчишкой и жил в интернате, мой учитель кунфу любил наказывать своих учеников ударами по лицу. И это не были просто пощечины, от этих ударов звенела голова, текли слезы и закипала от стыда и унижения кровь. Очень нескоро, но я научился избегать их, а после и вовсе не допускать. Когда я стал старше и однажды смог победить учителя, я поклялся, что больше никто и никогда не ударит меня в лицо… если только я сам не позволю. Сегодня я хотел, — он вновь толкается в меня, а я падаю лбом на его плечо и крепко обнимаю за шею, — но эта клятва выше меня, птичка. Когда-то я имел неосторожность рассказать о ней Матвею, с тех пор он меряет мои бои степенью кулачных отметин на лице.

— Я больше никогда, никогда не хочу испытывать страх за тебя, Илья! Никогда! Я знаю, что прошу многого, но это всегда будет со мной, понимаешь?

— Женька! Женечка, я виноват! — он вдруг так целует меня, так крепко прижимает к себе, что на глаза невольно наворачиваются слезы. — Я дурак, но я не мог сам справиться. Не исчезай из моей жизни, никогда! Теперь, когда я знаю, что ошибался, я все равно найду тебя, найду!

Мы любим друг друга вот так — запросто и без удобств, до скорого рассвета, и когда он наконец наступает, когда горизонт над бескрайней степью прожигает огненно-пурпурная полоса восходящего солнца, Люков тихо шепчет в мой висок, давно набросив на мои плечи свою куртку и пригрев на широкой груди:

— Вот и рассвет, птичка. Наш по-настоящему первый рассвет. Ты не исчезла, ты все-таки вернулась ко мне.

Большой Босс нанимает чартерный рейс, и мы все возвращаемся в свой город в этот же, новый для нас с Ильей, день. На прощание Матвей крепко целует меня в щеку и отвечает на мой взгляд, полный сомнения, добрым укором, в третий раз настаивая на обещании не забывать его самого и не обходить стороной его гостеприимный дом.

— Не отвечай сейчас, Кунсулу, но помни, что я всегда рад видеть вас с Люком у себя в гостях. Тебе нечего делить с моей Анаргуль. Как бы ревниво Гулька не косилась, мой названый сын никогда не посмотрит на нее так, как на тебя, а что же я буду за отец такой, если закрою глаза на счастье единственной дочери…

— Что значит «Кунсулу», Илья? — спрашиваю я Люкова, когда Астана скрывается в плотных ватных облаках под нами, а мы вновь принадлежим только друг другу.

— Это значит «Солнечная». Но для меня, воробышек, ты всегда будешь моей рассветной птичкой.

В этот раз все по-другому. Я просыпаюсь в своем доме, в своей постели и впервые за эти тоскливые месяцы одиночества вдыхаю воздух полной грудью, улыбаясь наступившему утру.

Она осталась со мной, моя золотоволосая девочка. Я просто не отпустил ее от себя, а она не стала сопротивляться, доверившись моим загребущим рукам, своровавшим ее у привычного для нее мира.

Я просыпаюсь, и мое сердце пропускает бездонный удар и еще один, пока я в панике осматриваюсь по сторонам, не обнаружив воробышка рядом с собой. И только когда я слышу ее нежный голос, разливающийся по квартире тихим журчащим ручейком, ко мне возвращается мгновенно утраченная было способность дышать…

Моя птичка! Рядом! А значит, я могу жить дальше.

На кухне тихо работает телевизор, косой солнечный луч прокрался сквозь задернутые гардины и падает на девчонку, золотя ее кудряшки, лежащие на плечах. Она стоит у стола, в моей футболке и тонких носках, мурлычет под нос знакомую песенку и творит какое-то одной ей ведомое волшебство с горкой муки. Ее пальцы все в белом порошке, даже на щеке виднеется след от муки… Я отхожу от порога кухни, где замер, на время любуясь птичкой, подхожу к ней и прижимаюсь грудью к стройной спине, с удовольствием впитывая в себя пробежавшую по телу дрожь узнавания. С голодом запускаю руки под футболку и медленно провожу ладонями по голым теплым бедрам к маленькому кружевному бикини.

От моего прикосновения и ожидания у птички перехватывает дыхание, но я продолжаю исследовать ее. Мне интересно каждый раз открывать эту девушку — мою девушку — заново.

Я склоняю голову и провожу губами за ухом, жарко выдыхая в ее затылок слова утреннего приветствия. Шепчу, как я за эти несколько часов сна успел соскучиться по своей девочке. Стягиваю шелковую резинку вниз и скольжу пальцами к низу живота…

— Опрокинься на меня, — прошу, притягивая ее к себе и сжимая обнажившуюся в широком разрезе горловины грудь.

— Илья, подожди! У меня же руки в муке! — пробует протестовать она, но под нежным натиском моих пальцев послушно прогибает спину и прижимается к моей груди плечами и затылком.

— Мне все равно. Умница, птичка! Подними ногу, да, вот так… Не спрашивай! — прерываю поцелуем в шею так и не слетевший с ее приоткрытых губ вопрос, оглаживаю колено и опираю его о стол, раскрывая воробышка для себя так, как мне того хочется.

— Илья, — то ли вновь протестует, а то ли уже требует она, и я скольжу пальцами между ее ног, ласкаю губами ее нежную кожу за аккуратным ушком, возвращаюсь и снова скольжу, будоража в ней и в себе урчащее зверем неутоленное желание.

Она дышит все чаще, задерживает дыхание и снова отпускает. Наплевав на муку, впивается пальцами в мои бедра…

— Илья, — отрывисто шепчет с полустоном, и я понимаю ее без слов, хотя и отвечаю:

— Да, моя хорошая. Сейчас.

Я разворачиваю птичку к себе лицом и усаживаю на стол. Сдернув с точеной ноги белье, снимаю с девчонки футболку, освобождая своему взгляду и рукам доступ к влекущему меня телу. Опустив глаза, медленно провожу большими пальцами по груди, спускаю руки на бедра. Скольжу ладонями по гладкой коже, раздвигая ноги… Опустившись перед ней, целую колени.

Моя птичка. Только моя! Клянусь, я сделаю все в этой жизни, чтобы ты была счастливой!

А сейчас я обнажен, и она может видеть мое желание.

Я вхожу в нее быстро и до конца. Она тут же обхватывает меня ногами и отдает губы для требовательного поцелуя. Отвечает на каждое мое уверенное движение едва слышным горячим стоном. Даже в любви моя девочка нежна, как летний цветок.

— Да, моя сладкая, повтори еще раз…

— Илья… Мой невозможный… Мой…

— Да, птичка, только твой…

Когда все заканчивается, я долго прижимаю ее к себе, не в силах отпустить. Приникнув губами ко лбу, впитываю тепло атласной кожи. У меня давно все плечи и спина в муке, да и воробышек выглядит слегка припорошенной.

— Ну вот, — смеется она в ответ на улыбку, почувствовав кожей движение моих губ, — называется, приготовила для именинника завтрак.

— От такого завтрака, воробышек, я не откажусь никогда. Что это, если не утоление голода?.. Постой! — я отрываюсь от нее, заглядывая в глаза. — Ты сказала «для именинника»? Женька, с чего ты взяла?

Она вдруг смущается, неуверенной рукой поправляет волосы, отворачивается, но я ловлю пальцами ее подбородок, поднимая к себе.

— Твой отец… Роман Сергеевич с утра позвонил маме и попросил ее отправить на мой телефон сообщение для тебя. Он поздравляет тебя с днем рождения и просит нас навестить его вечером. Илья! — ее серый взгляд вдруг зажигается искренней радостью. — Он написал, что дарит тебе Валдая! Что уже оформил все необходимые документы и просит простить его!.. Почему ты молчишь? Ты ведь хотел этого!

— Что еще? — я не хочу, но чувствую, как мой голос стынет. Если чертов старик думает, что откупится после всего щедрым подарком… Хотя к чему эта поза? За воробышка я должен ему несметно больше. Черт! — Воробышек?

Она удивляется, но птичка не мастер умалчивать и скрывать, а потому нехотя сознается под моим прямым взглядом:

— Еще Роман Сергеевич написал, что вместе с Валдаем дарит твоей… твоей невесте Сантьяго. Но ведь это не может быть правдой?

— Что именно, Жень? — я вновь привлекаю ее к себе, поднимая бровь. — Что Большой Босс дарит тебе молодого жеребца элитных кровей, грозящего уже через пару лет превратиться в роскошного скакуна, или то, что у меня есть невеста?

Воробышек тоже хорошо владеет мимикой, и я с радостью засчитываю за нами ничью.

— А разве у тебя есть невеста, Люков?

— Есть. Когда узнал, сам удивился, а потом уже поздно было открещиваться — увяз по уши! Сероглазая девчонка, аппетитная как булочка!

— Да-а? — она игриво опускает ресницы, поднимая руки на мои плечи. — А она об этом знает? Та, которая как булочка.

— Уверен, что догадывается, — целую я мягкие губы. — Хочешь, покажу фотографию, что стащил из ее дома? Она у меня красавица.

— Так уж и красавица? — птичка в сомнении ведет голым плечом.

— Именно!

Воробышек вздыхает, а я играю с ее волосами. Отвожу волнистые пряди от лица, пропуская их сквозь пальцы. Глажу сбитыми костяшками нежную щеку своей девочки.

— Какой ты самоуверенный, Люков, — замечает она, лаская меня теплым взглядом.

— Что есть, то есть, — соглашаюсь, вспомнив вдруг, какой удивительно чистой и наивной она показалась мне, впервые очутившись в моей квартире, и каким я себе тогда казался грязным. — Так ты ответишь «да»?

Я опускаюсь на колени, накрывая ладонью тонкое запястье, лежащее на моем плече, и наконец говорю то, что чувствую, заглядывая с надеждой в распахнувшиеся любимые глаза.

— Воробышек, я хочу тебя целиком и полностью. Рядом, на всю жизнь. Я хочу засыпать с тобой и с тобой просыпаться, любить тебя каждую минуту, с каждым биением своего сердца только сильней. Моя сказочница, я хочу быть твоим мужем.

«Мамин взгляд полон укора и неодобрения, а еще усталости. Я только что сказала ей, что остаюсь с Ильей и понадеялась на порядочность Босса, вызвавшегося самолично доставить маму домой в Гордеевск, пролистав в руке, но так и не дав ей обещанный телефонный номер Люкова.

— Значит, так официально, да? Илья Люков? — вспоминает мой промах Илья, когда мы два часа спустя лежим в его спальне, и я, воспользовавшись короткой передышкой между нашими ласками, ускользнув на миг из рук, что сводят меня с ума, оторвавшись от губ, что кружат голову, сев в кровати, пытаюсь узнать, как мама добралась домой.

Люков мягко отбирает телефон и смотрит в адресную книгу абонентов.

— Ну, наверное.

— Измени, — шепчет, прижимаясь грудью к моей спине и целуя в затылок. Крадется пальцами по плечам. — Воробышек, измени, я так хочу.

Он так нежен со мной, так невозможно ласков, что мне ничего не остается, как выгибаться под его руками урчащей кошкой.

— Ммм… Но как же мне тебя записать, Илья? — спрашиваю, накрывая на своей груди его ладонь, подставляя шею под опаляющее кожу горячее дыхание.

— Придумай, птичка, ты же у меня романтик и выдумщица. Согласен быть хоть злым Мордредом, лишь бы только твоим рыцарем.

— Скажешь тоже! — я смеюсь, почему-то краснея от воспоминаний о нашем с Ильей совместном проезде на красавце Валдае и моей шуточной речи, эмоционально произнесенной с трибуны паддока. — А я? Как я записана в твоем телефоне? — в смущении пытаюсь перевести разговор на себя. — Наверняка, „Воробышек“!

— Не угадала, — ворчит Люков, и я улыбаюсь, уклоняясь от щекочущего шею подбородка.

— А как же тогда? — спрашиваю, опрокидываясь под руками Ильи на подушку.

— Догадайся.

— Женя? — пробую как вариант.

— Нет.

— Дай посмотреть!

— Не-а…

— Ну, пожалуйста, Люков!

— Еще!

— Что?

— Попроси! Нет. Не так.

— Вот так?

— Да, уже лучше! — довольно улыбается Люков, когда я оказываюсь на нем верхом и тянусь рукой к прикроватной тумбе. — Женька, ты сводишь меня с ума… О-ох… Отдай телефон, заноза! Не то укушу! Как вампир, вот сюда!

— Еще чего! Не отдам! Теперь он мой! — я глупо радуюсь добытому трофею, поднимаю телефон над головой и, увернувшись от рук Люкова, подношу к глазам. — Сейчас узнаю все твои тайны, — грожу ему пальцем, внезапно прерываясь в дыхании. — И вампиры сюда… ммм… не кусают… Илья?

— Да? — пальцы Люкова сжимают мою талию, язык щекочет грудь, а я смотрю в экран телефона, на знакомые цифры своего номера, на надпись над ними, разом растеряв весь свой исследовательский пыл. Признаюсь растерянно:

— Я не знаю, что сказать.

— Скажи первое, что придет на ум, — великодушно разрешает он.

— Здесь написано: „Глупая смешная птичка“.

Люков смеется. Громко и с удовольствием, запрокинув голову. Легко приподнимает меня над собой, целуя в живот. Опрокидывает на широкую грудь, падая вместе со мной на подушку.

— Да ты, оказывается, лгунишка у меня! Та еще обманщица! Там написано „любимая“, и за ложь, мой хитрый изворотливый воробышек, тебе полагается крепко поцеловать меня…»

— …Моя сказочница, я хочу быть твоим мужем.

Я смотрю на него, на то, как серьезен его взгляд, как он замер в ожидании моего ответа, и касаюсь ладонью любимого лица.

— Илья, ты ведь знаешь, что я отвечу «да»? Что не смогу без тебя.

— Знаю.

— Что я люблю тебя.

— Да, птичка.

— Что никогда не стану ни с кем делить. Никогда и ни с кем, сколько бы лет нам ни было.

— Знаю, родная, — он встает и обнимает меня. Гладит по волосам, прижимая к себе. — Знаю и чувствую то же, что ты.

— Ну, тогда надо сказать Боссу, что твоей невесте вовсе не нужен молодой жеребец с элитной родословной. У нее уже есть один, хватит.

Каждый раз, когда я заставляю его смеяться, у меня замирает сердце от того, каким новым он предстает мне. Только для меня открываясь, только со мной теряя всю присущую ему холодность.

Снежный Кай — вовсе не снежный, а для своей Герды очень даже внимательный и горячий.

Мой Люков!

— Я надеялся, что не разочарую тебя, птичка, но такое сравнение даже мне льстит! Жеребец, говоришь?..

Он легко подхватывает меня на руки и уносит в ванную комнату. Включив душ, смывает с моих бедер следы муки, отворачивает от себя, выписывая пальцами на моей попе круги и целуя спину, и когда, наконец, наше дыхание предает нас, я легко прогибаюсь ему навстречу, разрешая любить себя так, как это умеет только он, — нежно, со всей страстью. Со своим мужчиной без стеснения и стыда.

— Илья, а ведь я даже не знаю, сколько тебе лет.

— Двадцать три. — В доме Люкова нет моих личных вещей, и он облачает меня в свою рубашку; усадив к себе на колени, сосредоточенно застегивает на мне пуговицы и закатывает рукава, делая это с видимым усердием и удовольствием. — Я совсем старик для тебя.

Да уж. Наши даты рождения разделяет три года и пять мартовских дней, но мне не хочется сейчас упоминать об этом.

— Так значит, твой отец ничего не напутал, и ты действительно сегодня именинник? — возвращаюсь я к нашему разговору.

— Значит, действительно, — Люков дарит мне мимолетный поцелуй в кончик носа. Смотрит серьезно колко-колючими глазами. — Но это ерунда, птичка, не стоящая внимания. Странно, что Босс вспомнил.

— Как это — ерунда? — я изумляюсь, поправляя пальцем очки на переносице. — И почему странно? Илья, Роман Сергеевич — твой отец и любит тебя. Знаю, он справедливо заслужил твою обиду, только те чувства, что я видела в его глазах вчера, невозможно сыграть — они были искренни! И потом, как подумаю, что, если бы не он, я бы так и не нашла тебя в городе, не увидела. Так и не сказала бы, что ты… что я…

Я смотрю на него, закусив губы. Казалось бы, чего таиться? Проще простого взять и сказать любимому человеку, что ждешь от него ребенка. Тогда почему так крепко прилип язык к небу?

— Бог с ним, с Боссом. Свой главный подарок — тебя — я получил. Воробышек? — пальцы Ильи пробираются под рубашку и ложатся на живот. Темные глаза останавливаются на моих в ожидании ответа.

— Что я люблю тебя, — выдыхаю я.

— Это правда, я чувствую, — Люков целует меня, довольно прикрыв веки, — но не вся. Да, птичка? — вновь внимательно смотрит, заставляя отчаянно краснеть под его взглядом.

— Эм, да-а…

— Так что ты собиралась сказать мне, окажись я в городе?

— Что я скучала по тебе. Очень!

Теплые пальцы наглаживают живот, лишая меня слов. Губы скользят по шее, осторожно прикусывая кожу.

— Да-а… Какая у меня честная девочка, — урчит он сытым котом, — и никаких секретов от будущего мужа. Ни единого секрета. Ни единого сговора кое с кем не очень приятным.

— Илья! Перестань! — возмущаюсь я. — Если ты догадался, так почему молчал?

— Не мог поверить, — серьезно отвечает он, — что ты решилась, сама… До сих пор не верю.

А я не верю, что он мог подумать обо мне иное.

— Я бы никогда не смогла поступить по-другому. Я не думала и минуты! Как только узнала новость, сразу решила, что он будет в моей жизни. Что он будет в нашей жизни!

Руки Люкова застывают на моей коже, а на лицо медленно наползает хмурая тень.

— Кто «он»? — произносит он как-то придушенно-хрипло, замедляясь в дыхании и напрягаясь в теле, заставляя меня в волнении заерзать на его коленях, отползая назад.

— Ребенок… Илья, я не успела приготовить торт, но у меня все же есть для тебя подарок. Только вот подарить его тебе я смогу не раньше, чем через шесть месяцев с маленьким хвостиком… Нужно время, понимаешь?

Я смотрю в его немигающие глаза и вижу, как в них снова зажигается жизнь, расцвечивая искрами потускневший было взгляд.

— Воробышек! — задыхается он, притягивая меня за плечи. — Что?! Повтори!

И я с облегчением признаюсь:

— У нас будет ребенок, Илья. Я беременна больше двух месяцев, с той самой первой нашей с тобой ночи. Прости, что так долго молчала. Не знала, как сказать, сомневалась. Не знала, хотел ли ты, чтобы так случилось.

Он продолжает молча смотреть на меня, и я запоздало интересуюсь, сообразив, наконец, что, похоже, поспешила с выводами:

— А ты что подумал?

— Что ты сама хотела меня найти, даже пойдя на сговор с Боссом.

Я смеюсь и обнимаю его за шею:

— Конечно сама, дурачок! Хотела! — целую Люкова в заалевшие от волнения щеки. — Очень хотела найти тебя, всю свою юность хотела, и вот нашла! Красивого, сильного и моего! Самого лучшего!

В этот раз он дарит удовольствие только мне, запретив касаться его. Мое сердце бешено стучит, а душа млеет в упоительной радости признания:

— Хотел ли я? Да, я надеялся, птичка, ты должна была понять. Я ни с кем до тебя не был таким беспечным. Сначала сошел с ума, а потом не хотел… Не хотел, как с другими. Это чудо любить тебя просто так. Чудо надеяться, знать, что ты моя и для меня. Что ты единственная.

День пролетает незаметно. Я все-таки готовлю для Люкова полюбившийся ему черничный пирог — почти из ничего, и даже получаю от Ильи щедрую порцию похвалы и восхищения моим кулинарным талантом.

— Женя, ты уверена, что не замерзнешь? — спрашивает он меня наверное в десятый раз, когда я отказываюсь надеть на себя предложенный Ильей свитер, собираясь вместе с ним покинуть квартиру. — Мне кажется, твой свитер недостаточно длинный и теплый. На улице холодно, и ты можешь простыть!

На мне джинсы, шерстяная водолазка с высоким узким воротом и легкая весенняя курточка-пуховик до бедра, — вполне себе пригодная одежда для мартовского вечера, который планируется провести в машине.

— Илья, если я надену твой свитер, именно тот, который ты сейчас держишь в руке, он будет болтаться на мне почти до колен. Меня же люди засмеют, а вместе со мной и тебя!

— Мне все равно. Пусть только попробуют! — отвечает он на полном серьезе, ожидая меня у порога. Несмотря на ссадину на брови и подбородке, одетый и выглядящий сейчас, как герой рекламного ролика для любящих стремительность и опасность мужчин: синие джинсы, черная кожаная куртка, черный джемпер с открытым V-образным воротом и колючий взгляд карих глаз на смуглом красивом лице. Зажигающийся теплом всякий раз, когда останавливается на мне.

— Все будет хорошо, я не замерзну, — я щелкаю у подбородка молнией куртки и, привстав на цыпочки, касаюсь губами любимых губ. — Пожалуйста, не переживай!

— Значит, тебе нужна новая куртка, птичка. И новая теплая одежда, — не унимается мой мужчина. — И вообще… Черт! Тебе же нужно молоко!

Я смеюсь. Он просто невозможен в своей заботе.

— Люков, не сходи с ума, — прошу, любуясь им. — Мне просто нужно попасть домой и забрать свои вещи. И пожалуйста, не вздумай меня носить на руках! — предупреждаю, как только мы переступаем порог квартиры, оказываемся на лестничной клетке и его руки, взметнувшись от плеч, готовятся принять странное положение. — Я вполне себе здоровая девушка! Я с тобой даже о токсикозе забыла, не то что… Илья, в чем дело?

— Токсикоз?!.. — он смотрит на меня так, словно контроль над привычным ему миром впервые ужом ускользает из рук, расползаясь под пальцами лакмусовой бумагой, — растерянно и с беспокойством. — Женя! Тебе немедленно надо на свежий воздух!

— Илья, не глупи, — уже просто хохочу я. — Мы с тобой и так направляемся на улицу!

— Кхм, точно, — хмурится Люков. — Как думаешь, может тебе будет лучше в Черехино? Там лес рядом и пруд с садом… Черт! — ругается сквозь зубы. — Снова этот чертов Босс!

Он тревожится обо мне, не на шутку переживает, и это его внимание невозможно трогает душу. Что бы он ни придумал для меня сейчас, правда всегда будет одна…

Я беру его за руки и прижимаю к себе:

— Люков, мне хорошо только там, где ты. Только рядом с тобой и нигде больше. Запомни это сегодня и навсегда.

У Ильи дела. Я понимаю это из его короткого телефонного разговора: десяти секунд молчания и отрывисто-сухого «Да, Рыжий, я в городе. Скажи, пусть ждут, скоро буду».

Мы стоим на набережной у бетонного парапета и смотрим на темную, подернутую стальной рябью воду реки, распростершейся под нами. Руки Ильи все еще обвиты вокруг меня, подбородок уткнут в макушку, а широкая грудь прижата к моей спине.

— Тебе надо уехать?

— Нет, позже, — отвечает он. — Не замерзла? — С реки дует холодный ветерок, зябко кусая за ноги, играя с прядями распущенных волос… Люков разворачивает меня к себе за плечи и мягко увлекает к машине. — Пойдем, Воробышек, погода портится, а ты в легкой куртке…

— Да, мы берем. Да, и это тоже, — отвечает он час спустя девушке-продавцу в магазине женской одежды градовского торгового центра, когда я вежливо отклоняю ее предложение примерить, вслед за выбранной для меня Люковым верхней одеждой и обувью, четвертое по счету платье.

— Илья, это не смешно, и это слишком.

— Нет, — серьезно отвечает он, скупым кивком показывая девушке отнести покупки к прилавку.

— Но я последнее даже не примерила! — Все женщины в магазине давно таращатся на Люкова, вслед за ним на меня, и мне становится немного не по себе от такого неприкрытого внимания.

— Ничего, дома примеришь.

— А что если не подойдет? — я застегиваю на себе куртку, заглядывая в невозмутимое лицо.

— Вернем.

— Илья, ну зачем?.. — хмурю я брови. — Ты сказал белье, и я согласилась исполнить твое желание в твой день рождения. Но ты совсем не должен покупать мне все это!..

Я выхожу из примерочной, и он тут же ловит меня за плечи. Прижимает к своему боку, уверенным движением давая понять приунывшим в модном салоне дамам, кому именно принадлежит его расположение.

— Люков! — последний раз пробую протестовать я, но бумажник уже раскладывается в его руке, а губы шепчут в мгновенно вспыхнувшее от прикосновения языка и губ ухо:

— Поздно, птичка. Раньше надо было думать, ты уже сказала «да».

Клуб «Бампер и Ко» привычно встречает мигающим неоном, резонирующими звуками музыки, гуляющими между пустыми коробками высоток, и забитой автомобилями и мотоциклами парковкой.

— Женя, мне нужно встретиться с компаньоном, это недолго.

— Конечно, — кивает воробышек, пряча за улыбкой проступившую в глазах грусть. — Хочешь, чтобы я тебя подождала в машине?

Хочу ли я оставить свою девочку в месте, где количество озабоченных придурков на один квадратный метр зашкаливает допустимые моралью нормы?.. Где каждый второй, завидев скучающую симпатичную девчонку, расшибется в лепешку в стремлении почесать об ее передок свои зудящие яйца, не заботясь о настроении последней?.. Где я сам в пяти метрах отсюда столько раз пользовал тех, кто ничего не имел против…

Нет уж, моя дорогая…

Я стопорю «Ауди» на своем привычном месте и открываю воробышку дверь.

— И не мечтай соскучиться, птичка. Кажется, я обещал… Пошли!

Я помогаю ей выйти из машины и увлекаю за собой к клубу. Коротко киваю на входе знакомым вышибалам, отметив взглядом нового охранника, чиркнувшего при виде меня у лица зажигалкой. К черту! Персонал всегда был заботой Бампера.

— Добрый вечер! — переступив порог зала, бормочет птичка в ответ на очередное приветствие кого-то из завсегдатаев, и я, как дурак, прижимаю девчонку спиной к себе, мимолетным движением касаясь ее щеки костяшками пальцев. Показывая тем самым всем вокруг, кому она принадлежит. Чувствуя ревность уже от того, с каким интересом и узнаванием останавливаются на ней любопытные взгляды: как же, сексуальная до жара в паху светловолосая танцовщица, здесь все еще помнят ее сумасшедше-заводной батл.

Наш путь с воробышком лежит через бар, и я внезапно замечаю знакомое лицо, как ни в чем не бывало разговаривающее у барной стойки с барменом.

— Я разве не сказал тебе, что эта территория запретна для тебя? Какого черта ты здесь делаешь, Марго?

Девушка сидит на барном стуле и медленно потягивает коктейль. Заметив меня, отставляет бокал, встает и отводит глаза.

— Стоп, Люк! Не заводись, — одергивает меня подоспевший Бампер, когда я останавливаюсь возле нее, желая прояснить ситуацию. — Марго уже уходит! Так, Марго? — обращается к девушке, недвусмысленно кивая подбородком на входную дверь.

— Нет, не так, — неуверенно возражает она. — Я ждала тебя, Илья. Уезжала, а теперь вот вернулась ненадолго, чтобы сказать…

— Зачем?.. — отрезаю я. — Мы с тобой уже все сказали друг другу, больше к сказанному добавить нечего: мы делили время, но не чувства. Ты знала, на что шла. А сейчас уходи сама, если не хочешь, чтобы я дал волю рукам.

— Это была моя ошибка, Илья. Я здесь, чтобы извиниться!

Почему ее голос не трогает меня?

— Это была твоя месть человеку, не касающемуся тебя никакой стороной, и в ней ты преуспела дважды. Я больше никогда не хочу видеть тебя и вспоминать о твоем проступке. Прощай, Марго!

Я чувствую, как рука воробышка оплетает мою талию, а сама девчонка теснее льнет ко мне.

— Пойдем, Илья, — шепчет в шею, переплетая свои пальцы с моими. — Пожалуйста, пойдем!

Ее прикосновения нежны и желанны, кожа горяча… мое напрягшееся тело тут же отвечает на них разлившимся в мышцах теплом.

Словно почувствовав, кто здесь лишний, Марго срывается с места, схватив сумку, но уже через пару шагов останавливается, наткнувшись на невидимую преграду. Оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на птичку:

— Так, значит, ты не соврала?

Мне все равно, что она имеет в виду под своим вопросом, все равно, о чем и когда был их прежний разговор, я не даю встрепенувшемуся воробышку ответить на него, — слишком мало эта темноволосая девушка-гот сегодня значит для нас — для меня и моей девочки. Слишком зол я на нее за Ящера и Яшку. Слишком много между нами осталось вот этого «слишком», как песка в глазах.

Прочь! Я готов оставить за спиной, что было вчера.

Мы заходим с птичкой и Рыжим в наш общий с ним кабинет и я, недолго думая, сбросив куртки с себя и воробышка, сажусь за стол и притягиваю девчонку к себе на колени, заставив Бампера изумленно вскинуть бровь в ответ на не свойственное мне проявление чувств.

— Кто здесь сегодня? Ребята Антипова? — спрашиваю, пододвигая к птичке коробку с дорогими конфетами, оставленную в кабинете для гостей, и обнимая за талию. — Что хотят? — убираю за аккуратное ушко кудрявую прядь волос, чтобы видеть ее мягкие, зацелованные мной до припухлости губы, откусывающие шоколад.

— Бери выше! — плюхается Рыжий задницей прямо на стол. — Сам Вардан собственной персоной! Два часа в зале ждет. Ты, мать твою, Люк, где был-то? Сказал же — «скоро»!

— Где? — я не могу удержаться и слизываю с уголка рта воробышка каплю ликера. Притянув к себе ближе, игриво кусаю за точеный подбородок. — В магазине. Выбирали туфли и платья для моей Женьки.

— Чего? В магазине?! — Бампер резко подается вперед, недоверчиво щурясь. — Ты что, Люк, мозгами двинулся? — изумленно стучит себя пальцем по лбу. — Тут такие дела творятся: третий день Глеб названивает насчет «Бансая» и своих ребят. Вот Вардана прислал по душам поговорить, — не иначе Большой Босс авторитетно яйца накрутил, а ты с какой-то девчонкой милуешься…

Я достаю его так быстро, что он не успевает и глазом моргнуть. Наклоняю к себе за мощную шею, шипя в лицо:

— Осторожнее, Рыжий! Эта девчонка, что сейчас у меня на руках, — мать моих будущих детей. Ты все понял, друг? Или тебе пару раз съездить по шее, в надежде научить вежливости?

Бампер не был бы моим другом, если бы не мог читать по губам. Он тихо ржет, разминая затылок ладонью.

— Нет, ты все же придурок, Люк! Я сразу понял, как только увидел эту малышку в своей машине, что дело не чисто. Когда ты меня с сигаретой сделал. Когда просил затарить жратвой холодильник, понял, что Илюха, кажется, влип. Когда с ума сходил, не мог понять, в чем дело. Но чтобы аж так торкнуло… не ожидал. А ты шустрая, детка! — бросает он смешок нахмурившейся птичке и протягивает руку. — И до черта хорошенькая! Давай, что ли, познакомимся, сероглазая, как люди! Будет чем Шибуева уесть!

— А ты можешь быть куда вежливее и приятнее, чем кажешься, — вздыхает воробышек, выпрямляя спину. — Евгения, — протягивает Бамперу для пожатия руку и по-королевски великодушно улыбается, когда он вдруг, приняв напыщенный вид, галантно целует ее.

— Бампер. По протоколу — Виктор, будем знакомы. Друг будущего отца твоих детей и по совместительству компаньон в делах. Для своих можно просто — Рыжий. Приятно познакомиться, Евгения.

— Взаимно! — одергивает ладошку птичка и удивленно шепчет мне на ухо, не представляя, какой вид открывается сейчас на ее нежно-фарфоровую шею и скулу сглотнувшему слюну Бамперу.

— Илья, так ты и есть тот самый таинственный «ко» в приставке, да?.. А что Виктор имел в виду, когда упомянул Босса?

Моя девочка тревожится, и уловила нить разговора. Конечно, я сглупил, взяв ее с собой, но я просто не в силах сегодня с ней расстаться. Ни на минуту. К черту дела! К черту Вардана! К черту всех! Все что я хочу, это оказаться с ней вдвоем в нашей квартире и самолично снять с воробышка всю одежду. Медленно, зубами, одну за одной, пока ее голая атласная кожа от желания не покроется мурашками, и она не разрешит любить себя до тихого, сорвавшегося с приоткрытых губ стона «Илья…».

Моя нежная фарфоровая птичка. Такая хрупкая на вид, но такая горячая внутри. Отдающая себя любви без остатка.

К черту! К чертовой матери всех!

— Чей? — ловлю я на выходе из клуба нового охранника, легко притягивая к себе за грудки крепко сбитого в мышцах парня и заглядывая в глаза. Холодно смотрю, не мигая, ясно давая понять, что чувствую дрожь азарта, подогревающего его кровь.

— Глеба, — все же сдается он, когда мои пальцы ложатся на дернувшийся кадык.

— Хорошо, — я отпускаю его, отталкивая назад к дверям. — Передай патрону, пусть спит спокойно. На ближайшее время я выхожу из игры.

— Илюха! Подожди! — догоняет нас с птичкой у машины Бампер, вручая мне толстый конверт. — На, держи! Вардан передал.

— Отлично, — я оборачиваюсь через плечо и бросаю остановившимся у входа мужчинам скупой кивок. Вновь поворачиваюсь к машине. — Чего скалишься? — интересуюсь у Рыжего, усаживая воробышка на переднее сиденье «Ауди» и поправляя на ее плечах отброшенный ветром на затылок капюшон куртки.

— Да так вот… — пожимает друг плечом, глядя на меня и закуривая сигарету. — Смотрю на тебя и удивляюсь, какой ты придурок. Ромео, мать твою!

— Зубы выбью, урод. Терпеть не могу шутников.

— Знаю, — огрызается Бампер, — потому затыкаюсь. Но девчонка хороша, — дергает подбородком, прищелкнув языком, когда я захлопываю за воробышком дверь и поворачиваюсь к нему. — Не для таких, как мы. Словно из другой жизни.

— Знаю, — теперь это уже мой ответ. — Потому и выбью, Витек, будешь пялиться. И на твою юродивость не посмотрю.

Он вновь смеется, хлопая меня по плечу.

— Да ладно, Люк! Я ж только рад, ты меня знаешь! Может хоть теперь бабы, лежа подо мной, не будут скулить о тебе.

— Говорю же — урод, — отворачиваюсь я, впрочем, не сдержав улыбку. — Чертов поршень….

— А то! Кто же спорит. Слушай, Илюха… — он останавливает меня за локоть, когда я намереваюсь обойти машину со стороны капота, чтобы сесть за руль. — Тут такое дело… — кривит рот, постукивая по стеклу пальцами.

— Что еще?

— Ирка объявилась. Вчера явилась в клуб при всей красе. Говорят, ее Яшка бросил.

— Плевать. Мне это не интересно.

— Да мне как бы тоже один хрен, просто предупредить хотел. Яшка тоже был. Как раз в тот день, когда ты улетел. Тебя спрашивал.

— Что хотел?

— Хотел сказать, что пытается спрыгнуть. Спрашивал, как до тебя достать.

— И что ты сказал?

— А как есть, так и сказал. И не скрипи зубами! Ты же не при себе был! Я сам чуть башкой не двинулся! А тут еще Кира истерику закатила…

— Ладно, Рыжий, забыли. Все?

— Да все уж! Давай, Ромео, — ржет Рыжий, отталкиваясь от машины и отступая назад. — Отчаливай!

Я сажусь за руль, завожу мотор, но, едва тронувшись с места, останавливаюсь. Приспускаю стекло двери, чтобы окликнуть Бампера:

— Рыжий, я вот что подумал…

— Да…

— Нам бы в бар аппарат для молочных коктейлей купить. Закажи на днях.

— Что? На кой черт, Люк? — морщит лоб Бампер.

— Надо, — ухожу я от ответа, замечая краем глаза, как улыбается птичка.

— А-а… — щерит рот Рыжий, поймав взглядом ее улыбку. Отступив еще на шаг, с укоризной наставляет на меня палец, а после стучит им у виска. — Говорю же — придурок!

Мне хочется вернуться домой, я взял с воробышка обещание жить со мной, но моей девочке нужны необходимые ей вещи, и я везу ее в Гордеевск, наплевав на приглашение Босса и, возможно, устроенную им по поводу моего дня рождения вечеринку.

— Пора, воробышек, познакомиться поближе с будущей тещей. Кажется, я не очень ей пришелся по душе, но сегодня готов постараться произвести нужное впечатление.

— Глупый, — смеется птичка. — Мама полюбит тебя, я знаю, — опускает ладонь на мой затылок и ласково поглаживает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть от этой ее простой ласки глаза. — Она переживает, вот и все. Слишком много я принесла ей огорчений.

— Поцелуй меня! — вдруг просит, прогнав с лица улыбку, и я, наплевав на дорогу, касаюсь ее губ своими губами.

— Все, что хочешь, воробышек! Все, что хочешь…

Мы едем очень медленно, целуясь всю дорогу, пропуская сигналящие нам в спину, пролетающие мимо автомобили. Я давно разулась, забралась с ногами на сиденье и теперь, развернувшись к Илье, обнимаю парня за шею, щекоча языком и покусывая его ухо.

— Женька, прекрати! Врежемся!

— Не-а…

— Сейчас остановлю машину и накажу!.. Сумасшедшая… — рвано вздыхает он, когда я, распахнув на нем куртку, просовываю пальцы под свитер и глажу твердую грудь и живот. Наклонившись, касаюсь шеи и груди губами. Проскользнув под рукой, спускаю губы ниже к животу…

— Женька…

— Размечтался! — вновь целую его в щеку и прижимаюсь к плечу. — Не здесь же!

— А где? — искренне удивляется он, заставив меня засмеяться от такой неожиданно мужской непосредственности.

— Дома.

— Обещаешь? — выравнивает дыхание Люков.

— Да-а…

Но меня хватает всего на несколько минут, и вот я снова урчу у его лица кошкой. Глажу жесткий ежик волос, все еще не веря, что этот парень мой.

Мой, для меня и ни для кого больше!

— Черт! Птичка, давай развернемся! Не выдержу ведь!

— Выдержишь! — показываю я на приближающийся впереди дорожный указатель с надписью «Гордеевск» и уверенно замечаю: — Ты у меня сильный.

Он улыбается мне немного грустно. Криво приподнимает уголок рта, углубляя темную ямочку на щеке, шепчет, притянув к себе и целуя в висок:

— Да, я у тебя сильный, птичка, не сомневайся. Сильный во всем, что не касается тебя.

— О! Это еще кто тут у нас такой важный нарисовался?

Бабуля распахивает дверь квартиры и прижимает руку с дымящейся поварешкой к кухонному фартуку.

— Привет, бабуль! — я отрываюсь от Ильи и целую бабушку в щеку. — Как же я рада тебя видеть, — говорю, ни капли не кривя душой, пропуская Люкова через порог. — А это мы! Твоя любимая внучка и…

— Ваш будущий любимый зять.

Я закусываю губу и прыскаю от смеха. От важного тона, выбранного Ильей, пока бабуля приходит в себя, вместо платка обмахиваясь у лица поварешкой и неловко принимая из его рук цветы.

— Так уж и любимый, — охает она, но тут же находится с ответом: — Ну, это мы еще посмотрим!

Она долго сверлит его взглядом, пока мы раздеваемся. Затем семенит за нами в комнату, теребя фартук, и наконец говорит, без стеснения подойдя к парню и заглянув в глаза:

— И где такого красавца отхватила, а, внучка? Хоро-ош! Небось от девок-то отбоя нет?

— Нет, — соглашается Люков.

— Ты мне это! Это вот… Смотри мне! — волнуется бабуля, вмиг суровея во взгляде и поднимая к лицу поварешку. — Наша Женя не потерпит! — смело наступает вперед, и я грозно подтверждаю, обнимая ее за плечи:

— Не потерплю!

Но стоит Люкову улыбнуться, как тут же все преграды к сердцу дорогого мне человека обрушиваются в пыль.

— Я знаю.

— Нет, ну как хорош, а! — меняется в лице бабушка, забыв, как строго выглядела всего мгновение назад. — Весь в нашего Санечку! Помнится, он тоже мне сразу понравился, — хороший был парень! Только простой, как рубаха, совсем без головы. Куда кому-то боязно, ему все нипочем, вот и поплатился. Но как мою Валюшу любил, как любил… Антонина Макаровна я, а ты у нас кто таков будешь?

— А я у вас, Антонина Макаровна, вскорости буду Жениным мужем. Так что прошу любить и жаловать — Илья Люков.

— Илюша, значит, — качает головой бабуля. — Хорошее имя. Жаловать-то мы тебя будем, Илюша, а вот любить… это как заслужишь! Да вы проходите, дети, не стесняйтесь. После разберемся, кто каков! А сейчас, может, поужинаете с дороги? У меня уж и готово все, — суетится хозяйкой, пока я прислушиваюсь к тишине квартиры.

— Ба! А где мама, мальчики? — спрашиваю я, осматриваясь вокруг. — Мы тут с Ильей торт привезли, думали все вместе чаю попить, познакомиться…

— Где? — поджимает губы бабушка, сминая в руках фартук. — Так уехали все, внучка. Час назад, как уехали.

— Куда? — удивляюсь, очень уж мне хочется попытать счастья второй раз и познакомить Илью с мамой и мальчиками в домашней обстановке. Да и время за окном вечернее, погода сырая и ветреная, совсем не располагающая к поездкам за пределы Гордеевска. — Почему? Мама ничего не говорила…

— А это вроде сюрприза получилось, — разводит руками бабуля. — Для всех! Мы тут с Валюшей только готовкой занялись — оладок сырных замесили да бульон поставили, а он приехал, и ну всех торопить. Айда, говорит! Собираемся вмиг и все ко мне! Даже меня с собой звал, да что мне там с ними, старой, делать-то?

— Кто? — спрашиваю я, крепче сжимая руку Ильи.

— Так Роман Сергеевич! Отец вот, женишка-то твоего! Хороший мужчина, я тебе скажу, представительный! Он мне еще в первый раз понравился, когда Валюшу привез. Вон, погляди в зале, внучка, какой букет красивый твоей матери подарил. Дорогу-ущий! Не то что этот ее милиционеришка… Тьху! Чтоб его! И вспоминать не хочу! Все покоя ей, проклятый, не дает!

Мы прощаемся с бабулей, так и не попив чаю. Выходим на улицу, садимся в машину…

— Илья, мы можем не ехать в Черехино, если ты не хочешь. Ну не съест же, в самом деле, твой отец моих родных. Да он о мальчишек зубы сломает, я уж не говорю о маме! — Я неуверенно жму плечом. — Ох, или нет.

Люков молчит, и я забираюсь ладонями под его куртку. Прижимаюсь щекой к твердой груди, чувствуя, как его руки тут же обнимают меня.

— Ну, скажи что-нибудь. Пошли его к черту, что ли…

— У него твои братья…

— Не маленькие уже…

— И твоя мать.

— И мама…

— Чертов манипулятор!

Я смеюсь и целую своего Люкова в шею. Он снова пахнет горьким апельсином и можжевельником, и я с удовольствием вдыхаю этот запах, потираясь носом о теплую кожу.

— Градов хитрый и расчетливый, верно, Илья, но он твой отец. Может, дадим ему сегодня возможность побыть им, а? Он хочет, ты же видишь.

— У него уже был шанс.

— Я знаю, он говорил мне. Говорил, что ошибся и что жалеет. Что был несправедлив к тебе.

— Ты смотри, какой разговорчивый тебе попался Босс, птичка… Даже завидно. Умеешь ты расположить к разговору людей. Больше ничего не говорил?

— Еще каялся в эгоизме.

— Говорю же, нимб и крылышки тебе к лицу.

Я толкаю его локтем в бок, и мы тихо смеемся.

— Скажешь тоже…

— Послушай, Илья, — спрашиваю после того, как он отпускает меня, снова с удовольствием нацеловав мои губы. — Ты только не подумай чего… А Большой Босс он что, всегда так любезен с женщинами? Вот как с моей мамой?

Люков вздыхает:

— Не думаю, воробышек. Скорее наоборот: слишком много всегда было охочих заполучить Градова. Пока я жил рядом с ним, я не замечал возле него ни одной женщины, хотя я мог и не знать об этой стороне его жизни.

— А что же мама Якова?

— Живет в Америке, насколько я знаю. Он давно избавился от нее.

— Странно это все.

— Что? Волнуешься? — Люков легонько щелкает меня по носу.

— Да. Мне кажется, моя мама ему нравится. Или, — я поднимаю к нему лицо, — это очередная шутка Босса?

— Я так не думаю, моя девочка, — он гладит меня по волосам. — Ничего удивительного, я его понимаю.

— Да? — удивляюсь я.

— Да, — серьезно отвечает Люков. — Ты очень похожа на свою мать. Дай время и, думаю, она так же, как ты из меня, будет вить из Босса веревки.

— Что? — я даже отодвигаюсь от Люкова, возмущенно моргая. — Я не буду, Илья! Никогда! Зачем мне?

— Будешь, — он мягко возвращает меня к себе в объятия, шепчет на ухо. — И знаешь что?

— Что? — затихаю я на его груди.

— Я тебе это позволю. И даже буду получать настоящее удовольствие. Не позволю только одного — снова уйти.

— Ох, Илья, мне так жаль…

— Ладно уж, моя жалостливая птичка. Поехали. На каждой вечеринке должен быть свой гвоздь программы. Похоже, сегодня эта злая участь выпала нам.

Но вечеринки нет. В доме Романа Сергеевича Градова не в пример прошлому разу тихо и пустынно. Лишь молчаливая охрана, беспрекословно распахнувшая перед нами ворота в поместье, и черный дворовой пес, мирно пробежавший рядом с машиной по одинокой аллее.

Дворецкий встречает нас вежливым приветствием и провожает в незнакомую мне столовую — небольшую уютную комнату в глубине дома, отделанную тонкой позолотой, светлым палисандром и камнем, очень похожим на малахит. Мы с Люковым входим в нее и останавливаемся на пороге, удивленные отсутствием большого количества лишних людей.

Только Градов. Мама. Братья.

Больше никого.

И мы.

У мальчишек ошеломлено-убитый вид. Пожалуй, я еще не видела их такими понурыми. Они сидят за богато убранным столом, трусливо втянув голову в плечи, спрятав руки под скатерть, и косятся вокруг хмурыми взглядами. Мама тоже не светится воодушевлением. Ее симпатичное, всегда с легким румянцем лицо, сейчас бело, как мел, а сложенные на коленях руки говорят о волнении. Я хорошо понимаю своих родных, их мысли и чувства, все, что они сейчас испытывают, и искренне проникаюсь сочувствием. Попасть в дом Большого Босса после нашей скромной квартиры со стертыми босыми ногами братьев половиками — все равно, что внезапно оказаться в числе почетных гостей на приеме во дворце арабского шейха. Где снуют слуги, журчат фонтаны, а броская в своей оригинальности роскошь нещадно слепит глаза. Очень непросто.

— Смотри-ка, Валюша, кто пришел! Вот и Женечка с Ильей подоспели! Как хорошо! А ты переживала, что не приедут, — восклицает Большой Босс, возвышаясь над столом, как заправская хозяйка, с фарфоровым салатником и фигурной ложкой в руке. — И как раз к ужину!

На Боссе темные брюки и белая, отутюженная словно фабричным гладильным прессом рубашка. Без галстука, по-домашнему вольно расстегнутая на груди. Он свеж и подтянут, располагающе вежлив и обходителен, неожиданно суетлив… в нем не осталось и следа того незнакомца, что встретился мне два с лишним месяца назад. Но так же, как и прежде хозяина дома в нем выдают не проявившийся уверенный разворот плеч, не блеск платиновых запонок с инкрустацией дорогими камнями в широких манжетах, а жесткий, колючий взгляд темных глаз. Сейчас открытый и мягкий, но всегда готовый сжаться в тугую иглу.

— Проходите же! Сынок, Женя, не стесняйтесь, — приглашает Босс, опуская руку маме на плечо; незаметно в успокаивающем жесте поглаживая его пальцами, — помните, что вы дома! Посидим, поговорим по-семейному, с братьями твоими, Женечка, познакомимся. Только не взыщите, мы тут с Донгом сегодня сами куховарили, так что больше получилось сытно, чем полезно. А вот торт заказали в лучшей городской кондитерской, так что именинный десерт у нас с вами будет на славу! Женечка, надеюсь, тебе можно легкий бисквит со сливками?

— Он так изменился, твой отец, — говорю я чуть позже, когда после поднятого тоста за знакомство, нам всем удается немного расслабиться, и Большой Босс занимает разговором выхлебавших безалкогольное шампанское мальчишек. — В прошлый раз он показался мне значительно старше. Он говорил, что болен, а сегодня… А сегодня, кажется, твой отец прекрасно себя чувствует.

— Нельзя верить на слово тому, кто однажды уже обманул ожидания. Поверь, птичка, он привык просчитывать каждый свой шаг. Если он сегодня умрет, а завтра воскреснет — стоит задуматься, где он выиграл и в чем использовал свой резон. Уверен, что он просто умело водил всех за нос.

Время за разговором потихоньку набирает бег, и мама оттаивает. Даже позволяет себе улыбнуться в ответ на шутку Ильи, поддернувшую мальчишек. Осторожно изучает его из-под длинных ресниц, привыкая к моему выбору. Отмечая его внимание ко мне и мое собственное спокойствие сначала настороженным, а затем одобрительным материнским взглядом.

На ней неброское серое платье под цвет глаз и легкая шелковая шаль на плечах, неожиданно сочетающаяся с изумрудной зеленью комнаты. Из украшений — серьги и тонкая золотая цепочка к ним в ансамбль с кулоном, немного старомодным и простым, в виде слезы, но придающим своей простотой маме особую женственность.

Когда Босс просит ее помочь ему на кухне, и мама встает из-за стола, я отмечаю, что она обула свои лучшие выходные туфли на высокой шпильке и понимаю, насколько ей небезразлична эта встреча с Градовым. А когда возвращается с наметившейся на губах улыбкой и вернувшимся на щеки румянцем, прихожу к выводу, что Босс не терял времени даром, и в настоящем мы имеем образовавшуюся в броне Валентины Воробышек брешь.

— Блин, сеструха! Никогда тебе не прощу! Ты что, не могла предупредить, что твой жених реально крутой чел? — шепчет сердито Данька, наклонив темную вихрастую голову в мою сторону. — Мы бы хоть морально подготовились и не выглядели сейчас, как два придурка на арене этого, как его… черт! серпентария! У меня же, блин, кеды дырявые! А если бы разуться пришлось, так вообще… Птиц, урод, мои носки новые спер!

— Сам урод! Они на моей кровати лежали! — получает затрещину от Ваньки и тут же в ответ пихает брата кулаком в бок. — Что, я виноват, что этот тип раскомандовался, а у меня как раз порвались! И вообще, что это он на нашу мать слюни пускает?

— Просто ухаживает за гостьей, — отвечаю я. — И потом, Вань, — строго замечаю, — по-твоему что, наша мама понравиться никому не может?

— Такому? — вскидывает брови Данька, громко присвистнув. Щерится криво в сторону Босса, усадившего маму на стул и склонившего к ней лицо. — Ха! Сдуй буфера и сдай назад, сеструха! Вернись на землю. А-ау! — приставляет ладонь ко рту. — Так не бывает!

У Люкова длинные быстрые руки, брат и не замечает, как оказывается оттянут за ухо к столу.

— Я тебя, Птиц, кажется, предупреждал! Еще услышу — откручу!

— Не открутишь, — нагло скалится Ванька, пока я вмешиваюсь, усаживая брата на место. — Тебе Женька не даст! — игнорирует, паршивец, мою угрозу в форме сжатого кулака. — Во-первых, у нас шок, а во-вторых, она нас любит!

— Меня она любит больше, — невозмутимо заявляет Люков, и потрясенные улыбки тут же сползают с лиц близнецов. — Так что, босота, задраили рты и вспомнили свое место приматов в эволюционной ветви, ведущей к человеку. А то выдеру и лишу карманных денег!

Последние слова Ильи даже меня заставляют удивленно открыть рот, а братья и вовсе на какой-то миг теряют дар речи.

— Что? Карманных денег? Ни черта себе! — переглянувшись, дружно восклицают, и я понимаю, что с этой самой минуты их души и сердца навечно куплены Ильей с потрохами.

— Что слышали! Надеюсь, с учебой и спортом проблем нет?

— Э-э… ну, в общем-то, н-нет.

— Вредные привычки?

— Не-а!

— Матери по дому помогаем?

— Стараемся.

— Это хорошо, — с пониманием приподнимает Люков уголок рта. — Будут проблемы, не будет денег. Не будет проблем, будут у каждого свои носки. Арифметика проста, все ясно?

Мне становится смешно, а в глазах мальчишек появляется уважение, граничащее с обожанием.

— Ясно!

— Ну, что же мы сидим?! Женя! Илья! — снова берет бразды правления в свои руки хозяин дома, наворковавшись с мамой. — Давайте еще по бокальчику! За знакомство и просто за хороший вечер! Поверить не могу, что вы все у меня в гостях! Валюша, перед десертом положена прогулка, как ты смотришь на то, чтобы немного прогуляться по саду и посмотреть на лошадей?.. Думаю, тебе и мальчикам будет интересно взглянуть на конюшню. Надеюсь, что и Илья с Женей к нам также присоединяться. А, Женечка?.. — смотрит на меня лукавым взглядом Градов. — Ты ведь помнишь Сантьяго? Санти сейчас подрос и стал такой красавец! А Валдай и вовсе показывает себя выше всяких похвал! Только и слышу от тренера, как он доволен питомцем. Через неделю, если Илья позволит, Валдай примет участие в первых соревнованиях!

Он не упоминает о своем подарке, и за это мне хочется сказать Большому Боссу спасибо. Как и Люкову за то, что этим вечером он умерил свою обиду и холодность к отцу, и держится с моими родными на удивление непринужденно, с каждой минутой все больше завоевывая симпатию мамы и братьев. Рассказывает интересные вещи о Китае, заставляя нас всех удивляться менталитету и диковинности восточного народа и его жизни. Впечатляться фактам из истории этой удивительной страны.

— Босс, где Яшка? — спрашивает Илья некоторое время спустя, когда мы все выходим на улицу, и мама отвлекается на братьев, чтобы привести в чувство их по-обезьяньи перекошенные от обилия ярких впечатлений физиономии.

Роман Сергеевич хмуро оглядывается на меня и вдруг добела сжимает рот. Смотрит на сына с ожиданием в глазах, но тот лишь крепче обхватывает мои плечи рукой, давая отцу понять, что не против моего присутствия при их разговоре.

— У себя. Ты уже знаешь, что он порвал с Ириной?

— Слышал.

— Понятно, — тяжело вздыхает Градов. — Но она здесь ни при чем. При всей моей нелюбви к этой девушке, я не могу ее винить. Их отношения давно закончились. Если и вовсе были.

— Что случилось?

— Он искал тебя. Я не знаю зачем, но догадываюсь. Видно Яшке, как и мне, было, что тебе сказать. А может, попросить прощения.

— Босс, не томи…

Градов неожиданно резко проводит рукой по волосам, сильно, почти с видимой болью выталкивая из расширившихся до предела легких воздух.

— Сынок… не мучай! — отводит злой взгляд, сцедив слова сквозь зубы, чтобы уже через мгновение взять себя в руки.

— Он на таблетках и капельнице. У него очередной срыв. В тот день, когда ты улетел, он пытался вскрыть себе вены. Сейчас с ним круглосуточно находятся Донг и врачи. Мы надеемся, что он справится, но его психическое состояние не вдохновляет.

— Ч-черт… Воробышек?

Я понимаю его без слов.

— Конечно, Илья, иди…

— Ты…

— Нет, я никуда не исчезну, обещаю. Когда ты вернешься, я буду здесь, — с мамой, братьями и Романом Сергеевичем.

— Никуда… — строго повторяет Люков. — Слышишь, птичка! Никуда!

Он возвращается в дом, даже не вспомнив о Валдае, не взглянув на отца и не заметив эмоцию неприкрытой надежды, осветившую его лицо. Не отметив шумного вздоха и поднявшихся плеч мужчины, как будто кто-то облегчил лежащую на них ношу. Не услышав горького:

— Оба мои, но такие разные… Как же я сожалею, сынок!

Мальчишки при виде конюшни и паддока приходят в шумное восхищение, галдят как сущие дети, снова приводя маму в смущение, и мне где-то становится жаль, что Илья не слышит их восторга. Той радости, что так удивляет, заражает и смешит одновременно. Того бешеного вихря живых эмоций, что владеет сейчас братьями, что так заряжает жизнью.

Мы все еще держимся с Боссом друг друга, когда Илья возвращается к нам через время. Вместе спрашиваем: «Как он?» и вместе получаем ответ: «Паскудно. Но жить будет».

«ПОСЛУШНИК ТЬМЫ»

(Пьеса)

(Конец)