Уже который год я живу в страхе. Это не тот страх, что заставляет прятаться по углам и запираться в спальне, не тот, который подстерегает в темном переулке с пистолетом в руках или проникает в тело вместе со страшной болезнью. Мой страх не заметен окружающим. Он таится глубоко внутри и не показывается наружу. Но я все время помню о нем. Я так же, как и всегда, мило улыбаюсь и флиртую с кавалерами. Я пью шампанское и хожу в театры, каждый день надеваю красивое платье и укладываю волосы, каждый день радуюсь и грущу, смеюсь и плачу.

Но страх всегда со мной, и днем и ночью, и летом и зимой, и в болезни и во здравии… Он проник в каждую клеточку моего тела и моей души, намертво въелся в сердце. Я совершила самое страшное предательство из возможных — я предала свою любовь. Что ждет меня за это? Как накажут меня Бог и жизнь? Хотя уже наказывают. Потому что я ни разу с того времени не была счастлива. Ни одного дня, ни одной минуты.

— Роланд, мы сможем позволить Софи лето в Девоншире? — напряженным голосом спросила за обедом мама. — Ты же знаешь, если Софи не поедет, нас все засмеют.

— Амалия, — раздраженно фыркнул папа, — у меня долгов, как звезд на небе, мы не только не можем себе позволить каникулы Софи, но и, боюсь, придется ей сменить школу.

Я застыла, не донеся до рта ложечку с кусочком торта. Предпоследний класс, друзья, знакомые, недоброжелатели и завистники — вся моя жизнь в школе Солентон. Я проучилась в ней почти пять лет. Даже не так, я прожила в ней пять лет, посещая родительский дом только на Рождество и на летних каникулах. Я так привыкла к древним массивным стенам, сложенным из красного камня, которым уже более ста лет, привыкла к высоким потолкам и гулким коридорам. Самая престижная частная школа в Англии. Лучшие из лучших, самые-самые — это мы, ее ученицы. Нас всего тридцать девочек, все — наследницы огромных состояний, завидные невесты, гордость и краса королевства.

Позвольте представиться: старшая дочь виконта Нордвика, отпрыск благородного древнего рода, София Антуанетта Октавия, баронесса Нордвик. Мне семнадцать лет (точнее, семнадцать с половиной), я умею рисовать, играть на арфе и фортепиано, читаю и пишу по-французски и по-немецки. Пою. Хорошо знаю латынь. И еще много всего, так необходимого молодой, хорошо воспитанной девушке.

— Что ты такое говоришь, Роланд?! — воскликнула мама. — Мы не можем забрать из пансиона Софи! Ей осталось доучиться всего год. Ты же знаешь, как сейчас модно для девушки иметь хорошее образование. Наша возлюбленная королева…

Мама села на своего любимого конька и еще некоторое время продолжала петь оды королеве Виктории.

— После принятия закона о всеобщем образовании не знать латынь было бы верхом неприличия… — распиналась мама дальше, папа пытался вставить слово, но куда там! — Сейчас не только мальчики из аристократических семейств обязаны пройти обучение в Итоне или Кембридже, девочки также имеют возможность получить приличные знания. Даже дети крестьян и рабочих ходят в школу, а ты хочешь лишить наших девочек…

Сама виконтесса Амалия Нордвик (моя обожаемая мама) всегда шагала в ногу со временем. Обучалась в престижной частной школе для девочек в Оксфордшире, говорила на итальянском, французском и немецком языках, умела поддерживать беседу на любые темы. И постоянно кичилась этим перед папой, который кроме английского других языков не знал, хоть и закончил в свое время Итон.

— Да я не об этом, — махнул расстроенно рукой папа, — я о том, что школа стоит огромных денег. Несколько тысяч фунтов в год, Амалия! Где их взять?!

— Можно подумать, это ты платил за прошлый год! — фыркнула мама. — Мой отец оплатил Софи школу.

— В прошлом — да, а в следующем? — насупился папа. — Твой обожаемый отец — непредсказуемый тип. То он дает деньги, то даже не отвечает на просьбы.

— А нечего было называть его выскочкой и нуворишем…

«Началось», — хихикнула в кулак я и перевела взгляд на потолок. В такие минуты я рассматривала лепнину, роспись или гобелены с вышивкой, которыми были затянуты стены столовой. В нашем древнем замке было на что посмотреть. Правда, гобелены несколько поистрепались, лепнина потрескалась и кое-где осыпалась, а стул подо мной так и норовил развалиться, но мне все нравилось — и пыль, и запустение, и некий налет ветхости и древности на замке. Каждый раз, приезжая на каникулы домой, я открывала для себя что-то новое и интересное. То картинную галерею в западном крыле, то чердак с пыльной поломанной мебелью восемнадцатого века, то изящный орнамент с амурчиками в странных позах на потолке оружейной. До двенадцати лет я жила с родителями, потом меня отдали в пансион. После этого каждый приезд в родовой замок Нордвик становился для меня событием. Замок был построен еще в семнадцатом веке на берегу Ирландского моря в живописном уголке графства Камберленд. И пусть здесь почти всегда ветрено и сыро, я очень любила свой дом.

Мама была дочерью богатого промышленника, разбогатевшего на производстве ткани, шерсти и кожи и получившего рыцарское звание за заслуги перед короной лишь двадцать лет назад. Так что, теоретически, мезальянсом их брак не был. Мама и папа были дворянами. Но иногда я слышала, как ругались родители (а делали они это довольно часто). Обвинения в низком происхождении звучали из уст папы в ответ на мамины заявления о нищенском прозябании виконта до свадьбы и огромном приданом, которое спасло семью Нордвик от разорения.

«Но, видимо, ненадолго», — подумала рассеянно, прислушиваясь к разговору, который велся уже на повышенных тонах.

— Куда ты мог деть пятьдесят тысяч фунтов приданого?! — воскликнула мама, и я вздрогнула, очнувшись от задумчивости.

— Во-первых, дорогая, — саркастически произнес отец, — твои пятьдесят тысяч были потрачены еще двадцать лет назад. Ты знала, что почти все пошло на оплату долгов моего отца.

Он в раздражении бросил на стол вилку.

— После свадьбы я не получил ни фунта сверх приданого, хотя не раз обращался за помощью к тестю.

— Нужно было с умом управлять землями и распоряжаться деньгами, а не вкладывать в сомнительные авантюры, — бросила в ответ шпильку мама. — Ты всегда был бесхарактерным и безвольным. Прав был мой отец…

«Опять», — вздохнула я. В последнее время мама и папа ссорились очень часто. Почти каждый день. Если я правильно поняла, то папа потерял деньги, вложив их в спекулятивные акции и прогорев на них. Мама постоянно шпыняла его за неспособность заработать, а папа в ответ говорил, что лорд и не должен зарабатывать, «пусть зарабатывают плебеи, такие как тесть». После этого (как правило) было слышно звон битой посуды и крики мамы «Лучше бы я приняла предложение графа К…» или «Ты ничему не научился в Итоне, только проигрывать на скачках и в карты!» — и все в таком роде. После таких ссор родители по несколько дней не разговаривали, а я старалась не попадаться им на глаза, проводя все время с младшей сестрой в ее комнатах.

Адели было десять лет. Она не садилась с нами за стол и ела обычно в своей спальне в обществе няни. Адель родилась с больными легкими. Поэтому она постоянно кашляла, и у нее был плохой аппетит. Полгода она проводила в Бате на водах, полгода — на южном побережье Франции и только несколько недель летом в нашем поместье. Так что видела я сестру редко. Мы почти не общались: няня запрещала ей долго разговаривать (чтобы не напрягала легкие), доктор советовал не перегружать обучением (в десять лет она умела только читать и плохонько писать). Я сама развлекала ее. Рассказывала о своем пансионе, читала вслух книги, описывала своих подружек. Адель слабо улыбалась и тихонько кашляла в платок. Бледная, худенькая и слабенькая, сестра была постоянной головной болью родителей и моей сердечной болью.

— Роланд, ты хочешь сказать, что наши дела совсем плохи? — наконец спросила мама, поднося платочек к глазам (наверное, решила не доводить дело до скандала). — И мы в этом году не поедем с Аделью в Бат? Я виделась с графиней Мерсисайд, и мы договорились встретиться…

— Не знаю, Амалия, — папа встал и бросил на стол скомканную салфетку, — если удастся взять в долг…

— Но девочке нужен теплый климат, ты же знаешь, — всхлипнула мама, — бедная Адель не сможет перенести зиму в Англии. Мы весьма недорого сняли виллу в прошлом году в Неаполе.

Папа раздраженно махнул рукой.

— Попроси у своего отца, — бросил он сквозь зубы, — пусть даст.

— Папа и так оплачивает пансион Софи и дал нам денег на поездку в Бат в прошлом году. Он тогда сказал, что помогает в последний раз, — и добавила: — Я же тебе говорила.

— Значит, попроси еще. Поплачь, — папа был злым и раздраженным. — Ты же это умеешь. Я пройдусь. Не жди меня к ужину.

И, развернувшись, быстро вышел из столовой, громко хлопнув дверью.

— Только и знаешь, что пить и играть на скачках, — буркнула мама закрытой двери. — И зачем я погналась за титулом?

Мама перевела взгляд на меня. Вопрос, скорее всего, был риторическим и ответа не предусматривал. Я легко пожала плечами и встала из-за стола.

— Пойду к Адели, почитаю ей, — произнесла, вежливо присев. Мама расстроенно махнула рукой и принялась за второй кусок торта. Я быстро вышла из столовой.

Если я правильно поняла, то наша семья давно уже балансирует на грани бедности. Из всех домов в более-менее жилом состоянии остались только родовое поместье да особняк в Лондоне. Земли давно уже были распроданы, причем даже не папой и не его отцом, а гораздо раньше. Выгодная женитьба сына, по-видимому, смогла ненадолго отсрочить погружение семьи в бездну. Нужно было менять образ жизни или предпринять еще какие-то кардинальные меры, но что папа, что покойный дедушка по папиной линии, что прадедушка нисколечко не заботились о возрождении былого богатства. Максимум, что они делали, это женились на богатых наследницах. Но, как видно, способ оказался не очень действенным, точнее недолговечным.

Я приехала на летние каникулы домой, в замок Нордвик, но через две недели должна была ехать на юго-западное побережье в престижный пансионат Торки «Изумрудная бухта». Он был на все лето арендован нашей школой для двух классов — выпускного и предвыпускного (то есть моего). Два месяца на берегу моря — солнце, песок, пальмы… Я считала само собой разумеющимся, что поеду вместе со всеми, и с огромным нетерпением ждала каникул. Мы с девочками мечтали о глотке свободы после строгой школьной дисциплины и постоянного надзора гувернанток. Все разговоры в последние месяцы были только об этом. Мои подружки, графиня Бергшир и виконтесса Девон, уже сшили себе купальные костюмы и хвастались, что выглядят в них очень по-взрослому и даже слегка фривольно.

С нами на побережье должна была поехать почти половина учительского состава школы (только женского), так как было решено, что эти два месяца мы будем практиковаться, совершенствуя навыки владения французским и немецким языками.

У меня тоже был купальный костюм, правда, не такой модный, как у подружек. Мне его сшили в прошлом году, когда мы с родителями и Аделью ездили в Бат. Пышное голубое платье до колен, штанишки с бантиками, легкие туфли и шляпка. Я в нем выглядела маленькой девочкой, но на мою просьбу пошить что-то более модное и открытое мама ответила, что девушке в моем возрасте неприлично открывать ноги (даже в чулках) и носить обтягивающие вещи. Странно было услышать такое из ее уст: я всегда считала маму просвещённой и современной женщиной. Сейчас я думаю, что, возможно, это была не забота о моей репутации, а банальная экономия.

Я была послушной дочерью и никогда не перечила родителям. Нет, так нет. Я бы даже ни слова не сказала, если бы они отказались посылать меня с классом. Но так как это было дело престижа семьи, то деньги нашлись. Не знаю, откуда — то ли дедушка дал, то ли папа занял — меня это не интересовало. Главное — я поеду!

Мы сели в Уинчестере на поезд и отправились в Девоншир. Нас было пятнадцать девочек в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет, с каждой ехали компаньонка и горничная. Сопровождали нас десять учительниц из пансиона. В общем, толчея на перроне при отправке поезда получилась приличная. У каждой девушки было отдельное купе, но мы с подружками всю поездку просидели в моем, мечтая, как будем купаться и загорать вдали от родителей и строгих учительниц. Два месяца свободы и развлечений! Потом опять начнутся занятия, этикет, танцы, музицирование. Поездка в Лондон, представление ко двору, потом (возможно) ярмарка невест, помолвка, свадьба. Но это в будущем, которое еще пока далеко, а сейчас… Сейчас нас ждут приключения и опьяняющее чувство свободы!

Я выбросила из головы проблемы и ссоры родителей из-за денег. В семнадцать лет меня нисколечко не волновали такие сложности. Жизнь казалась захватывающим приключением, а все происходящее — увлекательной авантюрой. Я предвкушала два месяца сказочных головокружительных открытий. Мне было семнадцать, и я страстно хотела новизны и впечатлений.

Я впервые была одна так далеко от дома, и мне все очень нравилось. Мы, как стайка разноцветных птичек, щебетали и порхали, не в силах усидеть на месте. Конечно, я ездила в поезде, конечно, я видела море. Но поездка с папой, мамой, Аделью и кучей прислуги отличалась от этой поездки как небо от земли. Учителя оставили нас в покое, моя компаньонка, мадмуазель Буше, отправилась пить чай с другими сопровождающими, а мы наслаждались болтовней, мелькающими в окне видами и рассматривали картинки в модных журналах, «случайно» оказавшихся в сундуке у Лилии, графини Бергшир.

Пансионат представлял собой несколько небольших двухэтажных коттеджей, расположенных в живописной бухте. Большая территория была обсажена кипарисами, за которыми виднелся высокий решетчатый забор, плавно уходящий в море. Нам выделили по отдельной комнате на втором этаже, прислугу поселили на первом. После того как все расположились, мы с девочками переоделись и побежали на пляж. Мы резвились и плескались как дети, мадмуазель Буше только улыбалась, сидя в шезлонге рядом с другими женщинами.

Моя компаньонка была француженкой. Мама нашла ее по протекции своей подруги, графини Мерсисайд, и я до сих пор благодарила судьбу, что мне так повезло. Француженка (по слухам, она происходила из разорившего рода французских аристократов, сбежавших в Англию после революции) была старше меня всего на десять лет, имела легкий веселый нрав и доброе сердце. Она жила в нашей семье всего полгода и после того, как я выйду замуж, должна была остаться присматривать за Аделью.

Постепенно у нас установился следующий распорядок дня. После завтрака мы занимались французским или немецким, потом обязательная экскурсия в Торки. После обеда — на пляж. Игры на открытом воздухе, крикет, пинг-понг. Шахматы или бридж. Ужин и девичьи сплетни в гостиной. Иногда после ужина, захватив с собой книгу, а чаще альбом для рисования, я уходила на пляж любоваться закатом.

Я любила рисовать. Было удивительно наблюдать, как под карандашом на белом листе оживают цветы или наполняются ветром паруса яхты, которую частенько можно было видеть на горизонте. Конечно, великой художницей я становиться не собиралась, да мне это и ни к чему. Леди не должны зарабатывать. Поддержать разговор на французском, усладить слух гостей или мужа игрой на фортепиано, развлечь зарисовками видов парка или акварелями. Пожалуй, все. Это у меня хорошо получалось, я только не любила вышивать, хотя и умела.

Атмосфера свободы и праздника не покидала нас. Даже строгие и чопорные учительницы, заставлявшие весь год зубрить склонения и заучивать гаммы, превратились в улыбчивых милых дам. На территории пансионата мужчин не было. Только возчики рано утром привозили на подводах продукты, свежее молоко, хлеб. Кухарки, служанки и даже садовница — все были женщинами.

За две недели я немного загорела. И пусть шляпка всегда была на моей голове, даже во время купания, на носу появилась россыпь так не любимых мною веснушек, а золотистые волосы разнообразились выгоревшими белоснежными прядками.

В этот раз я решила забраться в дальний уголок территории. Здесь почти у самой ограды рос прелестный розовый куст. Чайные розы так и просились на холст. После ужина я, взяв альбом и карандаши, тихонько ускользнула. Нужно было поймать угасающие лучи заходящего солнца. Я увлеченно рисовала, пока совсем не стемнело. Розы на бумаге выглядели потрясающе. На каждой ветке по пять, а то и по шесть роскошных бутонов в обрамлении широких зеленых листьев. Положив альбом на песок, с удовольствием потянулась, поднимая и разводя руки. И вдруг услышала шорох. Испуганно обернулась. За оградой, на противоположной стороне, кто-то сидел. И, по-видимому, давно. Удобно расположившись, сложив ноги по-турецки и подперев голову ладонью. В сумерках я не могла разглядеть лица, оно размытым пятном белело за решеткой забора.

— Кто здесь? — послышался в тишине мой дрожащий голос. — Что вы здесь делаете?

— Не пугайтесь, мисс, — произнес приятный мужской голос, — я вышел прогуляться и увидел вас, увлеченную рисованием. Не хотелось мешать. Я уже час наблюдаю за вами. Чем же так привлек вас этот куст? Можно посмотреть?

Я осторожно встала и подошла к ограде. Через решетку сумела рассмотреть симпатичного юношу, возможно лет восемнадцати-двадцати. Он добродушно улыбался, даже не пытаясь приблизиться, видя мою застенчивость и пугливость.

— Возьмите, — протянула я альбом ближе к забору, — можете посмотреть.

Молодой человек протянул руку сквозь прутья и взял альбом. Несколько минут рассматривал розы, потом принялся молча перелистывать страницы. Пляж, яхта, закат, смеющаяся графиня Бегшир, моя сестренка…

— Вы прекрасно рисуете, мисс! — в голосе сквозило восхищение. — Вы художница?

Впервые мои картинки оценивал посторонний человек. Мама рассеяно, всегда на бегу, хвалила меня, если я успевала ей показать хоть что-то. Учителя постоянно указывали на недочеты и критиковали стиль. Но вот так, совершенно чужому человеку, я показывала свой альбом впервые.

— Нет, — рассмеялась я, — какая из меня художница! Просто увлечение, одно из многих.

— И у вас чудесно получается! — воскликнул молодой человек, а потом, словно опомнившись, протянул руку: — Позвольте представиться — мистер Роберт Уайт. А как зовут вас, прекрасная незнакомка?

— Мисс София Нордвик, — улыбнулась я. Меня еще никто не называл прекрасной незнакомкой. Было так непривычно и интересно стоять здесь, на пляже, в таинственных сумерках и разговаривать с мужчиной.

— Вы здесь отдыхаете? — задал вопрос Роберт.

— Да, — ответила я, — мы с классом на каникулах. Школа для девочек Солентон из Нортгемптона. А вы что делаете в Торки?

— Я работаю на каникулах, — послышался в темноте тихий голос, — в пансионате для мальчиков. Вот он.

Молодой человек показал за свою спину, вдалеке виднелась темная громадина здания.

— Как интересно! — воскликнула увлеченно я. — И чем вы там занимаетесь?

— Всем понемногу, — рассмеялся Роберт. — Это школа для мальчиков десяти-пятнадцати лет. Преподаю на каникулах физику, химию, астрономию. Мисс Нордвик, вы разве не знаете, какие великолепные звезды на побережье?

Я отрицательно покачала головой, потом, спохватившись, что в темноте он мог не заметить, ответила:

— Нет, не знаю… Признаюсь честно, я не очень увлекаюсь астрономией.

— Именно на побережье ее и лучше всего изучать. Только здесь, где линия горизонта сливается с земной твердью, и нужно рассматривать звезды, — тихим завораживающим голосом произнес Роберт. — Вам несказанно повезло встретить меня. Вы только посмотрите…

Я подняла голову и ахнула. Небосклон сиял миллионами бриллиантовых искр. Это было восхитительное зрелище! Они переливались, сверкали, вспыхивали и гасли. Все небо до самого горизонта пылало огнями.

— Вон, видите… — мужчина чуть притронулся к моей руке: я даже не заметила, что он подошел почти вплотную к решетке. Я испуганно отпрянула от забора.

— Нет-нет, не пугайтесь, мисс, — его тихий ласковый голос в темноте укутывал, словно пуховым одеялом. — Смотрите, на юге, почти на горизонте, Большой Квадрат Пегаса, а в углу, на северо-востоке, три яркие звезды…

Я силилась рассмотреть в огромном сверкающем скоплении этот квадрат. Но, боюсь, у меня так ничего и не получилось. Все звезды сливались воедино. Тем временем молодой человек продолжал:

— Это Альферац, Мирах и Аламак, самые яркие звезды Андромеды. Прекрасно, не правда ли?!

В голосе Роберта звучало такое восхищение и восторг, что даже я, далекая от астрономии личность, прониклась его энтузиазмом.

— Прекрасно, — эхом подтвердила я, — но боюсь, я так и не нашла ваш квадрат Пегаса.

Мужчина прыснул.

— Простите, мисс, я увлекся. Я изучаю физику и геологию в Кембриджском университете. И подрабатываю там же.

— А как это? — удивилась я.

— Это значит, что обучение у меня бесплатное, но на еду, жилье и прочее нужны деньги, — рассмеялся молодой человек.

— Простите за бестактность, — я смутилась.

— Что вы, мисс. Нечего прощать. Пишу домашние задания молодым богатым бездельникам в Кембридже, даю уроки на каникулах… — он хмыкнул. — Много еще всего.

— Интересная у вас жизнь, господин Уайт, — восхитилась я.

— Да, — рассмеялся мужчина, — можно и так сказать.

— Ой, — я вдруг спохватилась, — поздно уже, мне пора.

Я отошла от забора.

— Мадмуазель Буше будет искать…

— Подождите, мисс! — мужчина взволнованно прижался к решетке. — Я смогу увидеть вас завтра? Вы еще придете рисовать?

— Не знаю… — растерянно произнесла, и вдруг чисто женское кокетство заставило лукаво добавить: — Возможно.

— Я буду ждать, мисс Нордвик, — от его хрипловатого голоса внутри меня все затрепетало.

Подхватив юбки, побежала к корпусам. Сердце стучало от волнения, вызванного необыкновенным приключением. Я познакомилась с молодым человеком! Впервые разговаривала с мужчиной наедине! Правда, я не очень его рассмотрела — было темно, и я смущалась — но завтра… Я замерла. Неужели пойду?…

Конечно же, я пошла… На следующий день мы встретились, когда солнце только-только опустилось за горизонт. Когда я подошла к забору, Роберт уже стоял с той стороны, опираясь на решетку. Высокий, стройный, одетый в парусиновые светлые брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Услышав шорох, юноша обернулся и улыбнулся, тепло, хоть и (может, мне это только показалось?) немного грустно. Я протянула руку.

— Добрый вечер, мистер Уайт, давно ждете?

— Красивую девушку можно ждать вечно, — вроде бы банальность, но мне показалось, что прекраснее комплимента мне никто не делал.

— Я поспрашивал в округе, — он кривовато улыбнулся, — мне рассказали, что сейчас в вашем пансионе отдыхают самые титулованные девушки Англии. Сплошные герцогини, графини и баронессы…

В его голосе было что-то похожее на смущение. Я тряхнула головой и весело рассмеялась.

— Ну что вы! Я всего лишь дочь виконта и не планирую в ближайшем будущем менять титул и становиться, к примеру, герцогиней.

— Точно? — переспросил молодой человек, уголки губ дрогнули. — Обещаете?

— Обещаю! — торжественно произнесла я.

— Ловлю на слове, — заулыбался Роберт. Я зачарованно уставилась на преобразившееся лицо.

Открытый ясный взгляд притягивал, словно магнит. У него было умное подвижное лицо, высокий чистый лоб, широкие прямые брови и твердый подбородок с ямочкой. Его улыбка была самой доброй и искренней на свете. Серые глаза лучились теплотой и дружелюбием. В моем окружении никто так не улыбался. Мама чуточку поднимала уголки губ, не разжимая рта, папина улыбка и вовсе была похожа на саркастическую усмешку. А от улыбки Роберта мне самой хотелось улыбаться.

— Что вы сегодня будете рисовать? — поинтересовался он.

— Мне все равно, — ответила я, и вдруг непроизвольно вырвалось: — А может, мы просто поболтаем? Вы мне еще раз покажете Андромеду… На этот раз я постараюсь рассмотреть.

— Замечательное предложение! — улыбнулся молодой человек. — Астрономия — мой конек, я могу говорить о звездах часами…

— Отлично! — улыбнулась я. — Показывайте, я вся внимание!

Мы с Робертом стали встречаться каждый вечер. Просто удивительно, как быстро я научилась изворачиваться и сочинять небылицы. Я, считавшая себя самой честной и искренней девушкой на свете, бессовестно врала компаньонке, что «у меня солнечный удар, лягу пораньше», «я накупалась и устала», «я буду читать в спальне, нужно повторить упражнение по французскому языку», «хочу написать письмо родителям»… И прочее, и прочее. А сама запирала спальню изнутри и выбиралась по балконам и террасам в сад.

Иногда прийти не получалось. Тогда я предупреждала Роберта запиской, приколотой к шипам розового куста, росшего у ограды. У нас был свой тайный код: если я приду — рисовала на клочке бумаги распущенную розу, если не смогу — закрытый бутон.

Однажды Роберт пытался показать мне созвездие Кассиопеи. Но у него ничего не получалось, так как очень неудобно было ориентироваться по его руке, просунутой через решетку забора.

— Нет, мне это уже надоело! — ругнулся он и поднялся на ноги. — Отвернитесь, мисс София.

Я удивленно наблюдала за ним снизу, сидя на земле. Что он задумал? Мужчина принялся стягивать с себя рубашку. Я смутилась и опустила голову. Через минуту до меня донесся плеск — Роберт огибал ограду вплавь, по воде. Я сидела, не смея поднять глаза.

— Я уже оделся, отомрите, мисс, — произнес Роберт насмешливо. Я подняла голову. Он стоял рядом, с волос капала вода, одежда была чуть влажной, ведь он натянул ее на мокрое тело. Роберт уселся рядом со мной и продолжил разговор с того места, на котором мы остановились, словно ничего особого не произошло. Сначала я смущалась, ощущая волнующее мужское присутствие так близко. Но потом увлеклась и через десять минут уже и забыла, что нужно испытывать неловкость и стеснение.

С этого дня он каждый раз встречал меня с моей стороны ограды.

Роберту было двадцать два. Он был единственным сыном приходского священника из Суффолка. С детства увлекался механикой и физикой. В пятнадцать лет самостоятельно смастерил велосипед. И ни разу не усомнился, какую профессию выбрать в жизни.

До чего же интересно он рассказывал! Самый обычный камушек на его ладони обретал увлекательную историю и свою собственную жизнь, от рождения в недрах земли до появления в его руке. Мне казалось, что Роберт — прирожденный педагог, и ученики должны обожать его. Он забывал обо всем, страстно описывая паровую машину, толкающую поезд, механические повозки и большие мощные телескопы, в которые можно увидеть Венеру и Марс. Его лицо дышало восторженностью и азартом. Он заражал своим пылом, и я внимала каждому слову, подпадая под его мощное обаяние.

— Вы бы слышали проповеди моего отца по воскресеньям! — смеялся Роберт. — Вот кто настоящий оратор!

— Вы талантом пошли в отца, — отвечала я. — Никогда не хотели стать священником?

— Нет, — задумчиво ответил мужчина, — всегда хотел быть инженером, физиком или геологом.

— Наверное, я слишком материалист, — добавил Роберт через некоторое время.

— Материалист? — тихо переспросила я. — Как это? Вы что, не верите в Бога?

Я повернулась к Роберту и мрачно уставилась ему прямо в глаза. Он улыбнулся краешком губ. А я вдруг ощутила, что мои губы непроизвольно растягиваются вслед за его. Какая же у него обаятельная и красивая улыбка! Внутри все затрепетало, словно под кожу забрались бабочки.

— Мисс, вы бы слышали наши споры с отцом о божественном происхождении человека и жизни на земле, — таинственно прошептал он, — чуть до драки не доходит…

— Вы что, последователь мистера Дарвина?! — округлила глаза, стараясь казаться серьезной. — Вы один из тех молодых людей, которые думают, что мы произошли от обезьян?!

И добавила обиженно, надув губы:

— Я что, похожа на обезьянку?

— Ни капли, — улыбнулся Роберт. — Вы самая красивая девушка на свете, мисс София. И если теория мистера Дарвина верна, то ваша предшественница была принцессой среди обезьянок.

Я не могла дальше дуться и прыснула в кулачок.

— Вы льстец, мистер Уайт! — и смущенно опустила голову.

— Нисколечко, — ответил Роберт хрипловатым голосом. Я подняла глаза и встретилась с его пристальным взглядом, — я всегда говорю только правду.

Он показывал мне известняк и перламутровые раковины, панцири моллюсков, выброшенные на берег, частицы слюды и кварца. В руках Роберта каждая раковина, каждый камешек превращались в удивительную находку. Он увлеченно рассказывал о том, как веками ветер, дождь, солнце разрушали горы, осыпали скалы, дробили камни, превращая их в миллиарды песчинок, делая из них песок, на котором мы сидим. Это было очень интересно и познавательно, но больше всего мне нравились его рассказы о звездах и созвездиях. Я все-таки нашла Большой Квадрат Пегаса и рассмотрела туманность Андромеды.

— Когда-нибудь наши потомки обязательно полетят к звездам, — взволнованно говорил он, сидя на пляже, подняв голову к небу и опираясь руками за спиной. — Вы читали Жюля Верна? «С Земли на Луну», например?

— Нет, к сожалению, — ответила я, исподтишка рассматривая рельеф напрягшихся на руках мышц, четко проступающих через тонкое полотно его рубашки. Закатанные до локтей рукава открывали крупные сильные руки человека, привыкшего к физическому труду.

— Почитайте обязательно, — страстно продолжал Роберт, — очень интересно!

— Боюсь, что путешествия на Луну вряд ли меня заинтересуют, — рассмеялась я, — вот если бы он писал о том, как удачно выйти замуж или руководство по привлечению завидных женихов…

— Думаю, баронесса, у вас не будет сложностей с реализацией этой задачи, — сухо произнес Роберт, глядя в сторону. Впервые на моей памяти за две недели почти ежевечерних встреч он вспомнил о моем титуле. После того раза, когда он говорил о наследницах и о нашем пансионате, мы больше ни разу не заговаривали о социальном неравенстве.

— А давайте я нарисую ваш портрет? — мне хотелось сделать ему что-то приятное.

— Это, пожалуй, единственное, что у меня получается лучше, чем у вас, — рисовать, — лукаво добавила я.

Роберт мгновенно оттаял.

— Мисс София, вы даже не представляете, сколько у вас удивительных талантов, гораздо более выдающихся, чем у меня.

Ну вот, опять он смущает меня комплиментами. И я не могу оторвать глаз от его лица, от улыбки, от смеющихся прищуренных глаз…

Взяв альбом, широкими штрихами стала наносить контур головы. Роберт немного смущенно приподнял брови и спросил:

— Мне нужно как-то позировать? — я мотнула отрицательно головой. — Признаюсь честно, меня впервые рисуют.

— Не отвлекайтесь, — улыбнулась я, — продолжайте занимать меня беседой, у меня прекрасно получается и рисовать, и слушать вас…

Роберт рассмеялся, откидываясь назад и вновь опираясь на руки. Я невольно залюбовалась четким профилем, рельефными мышцами на плечах и груди.

— Хорошо, тогда слушайте рассказ о моем первом провале. В шесть лет я решил сделать себе телескоп, — таинственным голосом начал он. — Украл у отца очки, дело стало за трубой…

Роберт рассказывал, а я беззастенчиво любовалась им. Следила за выразительными красивыми губами, наблюдала, как двигается кадык на горле, как неосознанно, привычным движением мужчина стряхивает песок с ладоней или убирает челку со лба, а моя рука, словно живя своей собственной жизнью, порхала над бумагой, перенося на белый лист толику его обаяния и привлекательности.

— А моя жизнь скучна, — через некоторое время улыбнулась, откладывая альбом. Стемнело, и я почти не видела, что рисую. — Я самая обычная девушка. Совершенно неинтересная. Школа, манеры, осанка, этикет…

Мне хотелось тоже что-то рассказать о себе, но ничего не приходило на ум. У Роберта жизнь была более насыщенной и разнообразной. Что я могла поведать? Как сплетничаем с подружками о шляпках? Или о представлении ко двору в следующем году?

— Не может такого быть! Я уверен, у вас очень интересная жизнь, и вам есть что рассказать, — убежденно заявил Роберт. Он аккуратно взял мою ладонь и начал легонько поглаживать тоненькие пальчики. — И я бы ни за что не назвал вас неинтересной. Ваша красота, как солнечный луч, освещает тьму. Вы сияете ярче звезд на небе. Вы умеете слушать и сопереживать. Вы искренни, открыты и необыкновенно очаровательны…

Я вспыхнула от восторга. Так естественно и безыскусно это прозвучало. Ни капли лести или лицемерия. Словно он и вправду так думает (сама-то я считала себя неинтересной и скучной особой). Я смотрела в его глаза и видела отсвет отражающихся в них звезд, сияющих над нашими головами. Роберт, словно зачарованный, медленно наклонился ко мне. Меня окутало теплом и странным волнующим запахом его горячей кожи. Сердце застучало быстро-быстро, в горле пересохло… И тут я, словно очнувшись ото сна, резко отпрянула.

— Я вспомнила! — воскликнула дрожащим голосом. — Однажды, когда мне было то ли четыре, то ли пять лет, я чуть не утонула в ванной.

— Да? — прохрипел Роберт, опустив голову. Казалось, он забыл, как разговаривать, и с трудом справлялся с собственным голосом. Молодой человек тяжело вздохнул и поменял позу, немного отодвинувшись.

— Признайтесь, мисс, — в конце концов, произнес он, — вы хотели стать рыбкой?

— Да, — рассмеялась я, — наверное. Меня тогда купала няня, и я решила показать ей, как долго могу задерживать дыхание под водой. Правда, я почему-то решила это продемонстрировать, когда она ушла за полотенцами. Я зажала нос пальцами и опустилась на дно ванны. Но, поскользнувшись, съехала и разжала руки. Потом не помню, наверное, в панике, вдохнула воздух, то есть воду внутрь, — я тараторила без умолку, жутко волнуясь от его серьезного вида, от напряженного тяжелого взгляда. — Пришла в себя уже в кровати, возле меня хлопотали доктор, мама, перепуганная няня и горничная. Внутри плескалась мыльная вода, было противно и стыдно, особенно после того, как няню уволили…

Роберт молча пристально смотрел на меня, я растерялась и смутилась от этого чисто мужского горячего взгляда.

— Вот такая история, — неловко пожала плечами. — После того случая я несколько лет боялась воды. И, конечно же, не плавала в водоемах.

Мы немного помолчали.

— Пожалуй, мне пора, мисс.

С этими словами Роберт сильно оттолкнулся руками от земли и одним изящным движением поднялся на ноги. Странно, он не протянул мне руку, как делал обычно, чтобы помочь подняться. Быстро раздеваясь и вешая одежду на прутья решетки забора, он уверенно шел к морю. Я всегда отворачивалась в эти минуты, но не сегодня. Сегодня я зачарованно смотрела на широкие плечи, на обнаженную спину, сужающуюся к талии. На сильные мышцы ног, ягодиц. Золотистый загар покрывал гладкую манящую кожу. Я залюбовалась. Он был живым воплощением молодого бога. Гибкий, стройный, грациозный. Как Аполлон, мраморную статую которого я видела в музее в Лондоне, только гораздо красивее. Впервые я увидела вживую полуобнаженное мужское тело, и оно мне необычайно понравилось.

Роберт вплавь обогнул забор (мне показалось, что в этот раз он плыл дольше, чем обычно) и вышел на берег с другой стороны. Я мельком взглянула на выходящего из воды обнаженного мокрого мужчину и, вспыхнув, опустила голову. Как он прекрасен! И пусть было почти темно, и фигуру скрывали кусты, но в памяти намертво запечатлелась совершенная мужская красота. Сердце колотилось как сумасшедшее. Щеки горели, я боялась, что расплачусь от переизбытка чувств. Через некоторое время из-за забора послышался тихий шёпот:

— До завтра?

— До завтра… — эхом ответила, не поднимая головы.

Уже глубокой ночью я закончила портрет. Красивое открытое лицо смотрело на меня с листа и улыбалось. Губы изогнулись, словно готовясь произнести какую-то шутку. Чуть прищуренные глаза, растрепанные волосы, распахнутый ворот рубашки… Я поставила рисунок на стол, подперев стопками книг, и задумчиво рассматривала. Меня охватило странное нереальное, почти потустороннее состояние. Кожа покрылась мурашками, глазам стало горячо. Я сидела в кресле и десятки разных мыслей проносились в голове, а глаза не могли оторваться от портрета. Такое родное, дорогое лицо. Самое любимое лицо на свете. Сердце наполнялось мощным всепоглощающим желанием — видеть его всю жизнь, улыбаться, ловить ответную улыбку, быть рядом… Я смотрела и не могла насмотреться.

Ощущение недосказанности не покидало меня весь день. Что-то я вчера упустила, что-то важное, особенное… Днем мне в голову внезапно пришла ошеломительная мысль: вдруг он уедет, и я больше никогда его не увижу?! Я в панике металась по пансионату, коря и ругая себя, что за несколько недель даже не взяла его адреса! Наверное, у нас были сходные мысли, так как вечером, как только я приблизилась к Роберту и протянула ему руку, он торопливо спросил:

— Долго вы еще будете здесь отдыхать?

— Месяц, а вы? — я с таким же нетерпением ждала ответа, сжимая кулачки. Роберт облегченно выдохнул:

— Почти до сентября, — и добавил: — Я могу вам написать в школу, мисс Софи? Вы будете читать мои письма?

— Я буду их ждать с огромным нетерпением, — ответила серьезно, отрывая листок альбома и записывая на уголке адрес.

Роберт взял мою руку и поднес к губам. Разжав ладонь, перехватил белый листик и нежно поцеловал в центр ладошки, потом провел указательным пальцем от запястья до пальчиков. Я зачарованно смотрела на темную макушку, чувствуя на коже теплое дыхание. Бабочки побежали по руке, по плечу и забрались в живот, щекоча его изнутри. Сердечко замерло.

Роберт лукаво посмотрел снизу вверх и быстро спрятал листик в карман брюк.

— Первое желание исполнилось, — с хрипотцой пробормотал он, — второе…

Его руки обняли меня и ласково притянули ближе. Меня окутало теплом его тела и свежим морским запахом, исходящим от кожи. Я не испугалась, только тихонько удовлетворенно выдохнула. Это было и мое заветное желание. Именно здесь, в его объятиях, я и мечтала оказаться с утра. Подняла глаза и утонула в безграничной нежности, плескавшейся во взгляде Роберта.

Первый поцелуй. Долгожданный. Робкий, нежный, сладкий-сладкий… Трепетное прикосновение губ, теплое дыхание на щеке. Таинство, зарождающееся под темным небом. В тот вечер Роберт не рассказывал мне о минералах и не показывал созвездий. Гораздо ярче и ослепительнее эти звезды сияли в наших глазах. Мы целовались как сумасшедшие, и, казалось, ничто в мире не способно нас разъединить.

Любовь расцвела, как цветок под солнцем. Первая, кристально-чистая, упоительно-волшебная. Я забыла обо всем на свете. О титуле, школе, родителях. Я забыла себя, потерялась в этих жарких днях и коротких летних ночах. Я забыла, что осталось меньше месяца каникул, я забыла, что скоро мне предстоит поездка в Лондон на ярмарку невест и представление ко двору. Это было так несущественно по сравнению с великой, могучей силой эмоций, захлестнувших меня тогда, в то прекрасное лето.

Только бы поскорее опять увидеть его улыбку, только бы удалось выскользнуть из корпуса, только бы успеть ухватить ускользающее счастье быть с ним, касаться его, целовать его… Я бежала на свидания, и сердце колотилось у меня в груди.

Думаю, многие заметили, что я изменилась. Я светилась изнутри, и улыбка не покидала моих губ. Однажды утром после завтрака Лилия приперла меня к стенке.

— Ты влюбилась!? — ахнула она после моего краткого рассказа о Роберте. — Это же прекрасно! Боже, как я тебе завидую!

Я рассмеялась и закружила по комнате.

— Лили, это сказочно! — пропела я. — Ты не представляешь, как я счастлива!

— Я рада за вас, мисс Нордвик, — чопорно поджала губы Лили, — но что ты будешь делать дальше? Ты подумала? Родители? Школа?…

— Нет, еще не думала, — беззаботно ответила я. — Мы пообещали писать друг другу. Кстати, можно я дам и твой адрес, а то у воспитателей могут возникнуть подозрения, если мне начнет вдруг приходить много писем?

— А ты уверена, что их будет много? — лукаво спросила Лили.

— Уверена! — рассмеялась я. — Ты не представляешь, какой он чудесный! Он самый лучший человек на свете! Самый красивый! И такой умный!..

— Все-все, хватит! — замахала руками подруга. — Я все поняла! Как хорошо, что я не влюблена, иначе тоже стала бы такой же, как ты, сумасшедшей.

— Я не сумасшедшая! — радостно возразила ей. — Я на седьмом небе от счастья!

Лилия только смотрела на меня и иронично качала головой.

Странно, но усталости после бессонных ночей совсем не чувствовалось. Успевая поспать всего пару часов, я выглядела так мило и свежо, словно провела в своей постели всю ночь.

Мы открывали целый мир, наполненный волшебством. И в этом мире завораживающий мужской голос звучал в темноте ночи, рассказывая о вулканах и механических изобретениях, ему вторил более высокий и звонкий мой. Но чаще всего мы сидели и молчали, тесно прижимаясь друг к другу. Шучу! Конечно, мы не просто сидели — мы целовались.

После того как я открыла для себя сладость поцелуя, уже не могла ничего с собой поделать. Я все время жаждала его прикосновений. Я тянулась к его губам, они манили меня, словно самое вкусное лакомство. Я стала ненасытной и одержимой теплом его кожи, его запахом, ласковыми руками.

— Пощади меня хоть немного, — шутливо стонал Роберт, с нежностью обхватывая ладонями мое лицо, — я и так давно уже не сплю. После наших встреч я как тяжелобольной старик — руки трясутся, голос не слушается, колени подгибаются…

— Ты заболел? — шепнула ему в губы, слабо понимая, о чем он говорит.

— Да, — ответный шепот, — я заболел тобой. Ты — моя болезнь и мое лекарство.

Дни бежали все быстрее и быстрее. Пролетали, словно кометы, которые мы иногда видели на темном небе. Я почти не помнила, чем занималась днем, я жила вечерами и ночами.

Если мадмуазель Буше и замечала что-то, то никак не комментировала свои подозрения. Она и сама часто пропадала то на полдня, то почти на целый день. Неужели у нее тоже появился кавалер? Если бы это оказалось правдой, то я бы искренне за нее порадовалась. В ее двадцать шесть лет давно пора было иметь семью (по крайней мере, подружки мне говорили, что старыми девами становятся где-то в двадцать четыре-двадцать шесть).

Забегая наперед, скажу, что действительно, после того, как компаньонка доставила меня обратно в школу, она уволилась и уехала в Францию. Мы все недоумевали и могли только догадываться, кого она встретила в Торки — свою любовь или потерянных родственников. Но, как бы то ни было, этим летом я была предоставлена сама себе.

И ощущала себя самым счастливым человеком на свете. Словно Роберт — именно Он. Тот, о ком я читала в детстве в сказках. Тот, о ком мы с девчонками вздыхали вечерами, поверяя друг дружке свои сокровенные мечты о прекрасном принце. Настоящий, истинный. Герой, рыцарь, воин. Мой идеал, мой любимый, мой единственный…

Лилия смеялась, выслушивая мои восторженные отзывы о Роберте:

— Это у тебя на глазах розовые очки! Вот увидишь, стоит только разлюбить, и он сразу же перестанет быть таким идеальным.

— Как можно разлюбить? — удивилась я. — Разве любовь не одна на всю жизнь?

— София, ну ты даешь! — расхохоталась подруга, она в свои семнадцать была (ну, или считала себя) умудренной опытом. Когда ей было четырнадцать, она влюбилась в своего кузена — Патрика Фолриджа, баронета. Но тот не ответил ей взаимностью. Лилия пострадала, поплакала (роль жилетки в школе для нее исполняла я) и разлюбила… И вот сейчас она считала себя опытной в любви девушкой. А на меня смотрела снисходительно. Ведь у меня в семье не было кузенов, папа был единственным сыном. Так что тренироваться было не на ком.

— Я не хочу, чтобы моя любовь заканчивалась, — отвечала Лилии, — я никогда не была так счастлива. Я готова обнять весь мир! Я готова кричать о своей любви всем людям!

— Кричать не нужно, — Лилия скептически поджала губы и лукаво добавила: — Покажешь его? Или это секрет?

— Конечно, я вас познакомлю! — воскликнула я. — Вот увидишь — вы понравитесь друг другу.

Знакомство состоялось в тот же вечер. Мы с Лилией вместе сбежали после захода солнца от остальных, хотя и пришлось немного опоздать на встречу. Роберт уже ходил взад-вперед на нашей стороне территории.

— Лили, это мистер Роберт Уайт, — веселясь, как игривый жеребенок, представила я их друг другу. — Роберт, это леди Лилия Бегшир, моя лучшая подруга. Мы вместе учимся в Солентон.

Роберт с серьезным видом поклонился.

— Очень приятно, миледи. София много рассказывала о вас, — произнес он.

— Знали бы вы, сколько София рассказывает о вас, мистер Уайт! — рассмеялась Лилия. — Я ожидала увидеть здесь короля Артура и Леонардо да Винчи в одном лице. Для Софи вы — рыцарь в сверкающих доспехах.

Я покраснела и опустила голову. Мне было ужасно стыдно. Казалось, что сейчас Роберт посмеется надо мной, над моим детским восхищением и восторженностью. Через мгновение я почувствовала теплую ладонь, охватывающую мои пальчики. Роберт нежно взял мою руку и поднес к губам. Смущенно подняв глаза, встретилась с таким откровенным восхищением и нежностью, что мое сердце сладко замерло. Я смотрела в его глаза — огромный бесконечный мир был заключен в них. Мы даже не заметили, когда ушла Лилия. Нам казалось, мы одни на свете и вся Вселенная принадлежит только нам.

— Он красавчик, — на следующее утро после завтрака объявила мне Лилия, — и явно любит тебя. Он так смотрел…

Я, слегка покраснев, смущенно улыбнулась.

— Как? — заинтересованно уточнила.

— Словно ему хотелось тебя съесть! — Лилия шутливо показала зубы и зарычала. Я бросила в нее подушкой.

— Хватит шутить! Я серьезно!

— А если серьезно, Софи, — она тут же нахмурилась, — он, конечно, симпатичный. Но ты только посмотри, как он одет! Дешевые брюки, застиранная рубашка… Стоптанные туфли… Хоть и начищенные.

— Я ничего не заметила, — буркнула я, — и это совершенно неважно. Я люблю его не за одежду.

— Я верю тебе, подружка, — вздохнула она, — но что скажут твои родители?

— Они полюбят его, — быстро ответила я. — Он умный. Закончит Кембридж, найдет работу…

Лилия скептически скривилась.

— Работу? — уничижительно протянула она. — А ты будешь готовить ему обеды и стирать белье? Ты когда-нибудь это делала?

Я отмахнулась.

— Нет, конечно. Наймем служанку, мама и папа помогут, — ответила ей. И добавила чуть обиженно: — Ты что, против нашей любви? Я думала, ты поддерживаешь меня.

— Ты такая наивная, Софи, — немного сконфуженно рассмеялась Лилия, — но я искренне желаю тебе счастья. И если нужно — помогу.

— Спасибо, — я подошла к подруге и мы крепко обнялись. Хоть Лилия и бывала иногда весьма резкой и ехидной, но я любила ее. И за ее сарказм в том числе.

«Лихорадка. Возможно, воспаление мозга, — вклинился в звенящую пустоту, царящую у меня внутри, незнакомый мужской голос. — Очень плоха. Температура, озноб, бред».

«Доктор, сделайте что-нибудь», — знакомый женский голос. Мама?

«Даже не знаю. Возможно, морфий поможет… Сейчас, правда, он не очень популярен. Есть побочные эффекты, но…».

«Мы согласны, доктор, — это папа? — Герцог уже спрашивал, что с его невестой, не больна ли она. Нужно как можно скорее поставить ее на ноги. Мы будем вам очень благодарны».

Что-то прохладное коснулось губ, потекло в горло, и опять меня накрыла тьма. Только уже не страшная, а мягкая и ласковая, как пуховое одеяло. Мне приснился сон. Я иду по пляжу. Лето, теплый песок, лазурное море. Впереди меня идет Роберт. Я пытаюсь его догнать, но он идет все быстрее и быстрее. Я уже почти бегу, только ноги вязнут в песке и, как я ни стараюсь, ни на шаг не приближаюсь к цели. Роберт все больше удаляется от меня. Я кричу: «Роберт! Стой! Подожди меня!», а он даже не оборачивается. А я смотрю на его напряженную спину, расплывающуюся в дымке, и ничего не понимаю. Он бросил меня?!

— Софи, — нежный тоненький голосок пробудил меня от беспамятства, — просыпайся, сестричка.

Я открыла глаза. В голове царили восхитительная пустота и покой. Я лежала в постели, за окном были сумерки, рядом сидела Адель и гладила меня по волосам. Горничная дремала в кресле у камина.

— Ты очнулась, — прошептала девочка и вдруг громко, с надрывом, зарыдала.

— Почему ты плачешь? — ничего не понимая, удивленно спросила сестренку. Разве я больна? Я никогда не чувствовала себя лучше. Мне было так спокойно и хорошо. Все проблемы, которые разрывали сердце на части, остались где-то там, далеко за горизонтом. Я огляделась. Кровать, два стула рядом. На туалетном столике какие-то бутылочки и склянки.

— Почему я лежу в постели? — пришла в голову странная мысль.

— Мисс София, вы проснулись! — подскочив, обрадованно воскликнула Мэри. — Сейчас позову миледи.

— А что произошло?

— Ты болела, сестричка, — тихонько прошептала Адель, — почти две недели.

Следующий месяц все в доме буквально носили меня на руках. Сдували пылинки, выполняли любые пожелания. Я стала «светом очей», «самой лучшей дочерью» и «спасительницей семьи». Папа опять превратился в милого легкомысленного джентльмена, а мама — в добрую великодушную родительницу. Но я больше не доверяла им. Мысленно я стала называть их обманщиками и лгунами. Я помнила искаженное гневом и презрением лицо отца и мягкие слезливые уговоры мамы. На всю оставшуюся жизнь это врезалось в память, вряд ли когда-нибудь я смогу забыть.

У меня еще немного заплетался язык и путались мысли в голове, но врач сказал, что это побочный эффект после приема лекарств. Внутри все выгорело. События, связанные с Робертом, казались давними, словно происходили не со мной. Словно прошли не недели, а многие годы. Шквал сильнейших эмоций — любовь, ненависть, тоска, боль — отступил, оставив после себя пепелище. Я смотрела в зеркало и видела серьезные взрослые глаза на похудевшем лице.

Понемногу стала выходить в свет. Герцог ухаживал за мной уже официально. Пусть он не танцевал со мной на балах, не подносил напитки и не говорил комплиментов, но всегда находился где-нибудь поблизости. Важный, надутый, неразговорчивый. Да, я вспомнила его. Мы с Лили шушукались за колонной тогда, на балу в Олмаке, а он проходил мимо и остановился, пристально рассматривая нас в лорнет. Наверное, именно тогда он и присматривался к дебютанткам. И выбрал меня. Мелькнула и пропала мысль: «Ну, хоть Лили повезло».

— Ты знаешь, — шептала мне подруга на ухо, — твой герцог был изрядным ловеласом в молодости. Мне мама рассказывала.

Я недоуменно приподняла брови.

— Этот хмурый старик с дряблыми обвисшими щеками и лысиной?

— Да, — таинственным шепотом продолжала Лили, — он был красавчиком. Я слышала, что у него куча любовниц и внебрачных детей.

— Прекрасно, — рассеяно ответила ей. Мне было неинтересно. Сам герцог, его характер, биография, состояние… Я смотрела на жениха отстраненно, как на неизбежное зло. Как, например, на ураган или на землетрясение. Я пыталась принять свою судьбу стоически и вытерпеть то, что изменить не в силах. Что будет дальше, после свадьбы, мне представлялось весьма расплывчато и туманно. И если, как говорит Лилия, у него есть любовницы, мне стоит только порадоваться этому факту.

Мы с Лилией, как две шпионки, наблюдали за внушительной фигурой моего будущего мужа, прохаживающегося по залу. Прятались за колоннами и злословили за его спиной.

У меня было стойкое ощущение, что эта свадьба нужна ему так же, как и мне. Его надменный холодный вид пугал меня, но, слава богу, мы почти никогда не оставались наедине. То мама, то Лилия, то тетушка все время были рядом. Мы вместе посещали театры (у герцога была своя ложа рядом с королевской). Иногда выезжали в ландо на прогулки. За два месяца мы обменялись, кроме приветствий, от силы несколькими словами о погоде.

Балы герцог не любил. И частенько, проводив меня в зал, удалялся в бильярдную, курительную или в кабинет.

Лилия дурачилась, всячески пытаясь меня приободрить. Она даже заметила, что сейчас я выгляжу гораздо красивее, чем прежде, болезнь словно пошла мне на пользу. По ее словам, в моем облике появилась некая таинственность и загадочность. В глазах теперь мерцала бездонная глубина и недетская взрослость. А худоба делала меня похожей на фею, только без крылышек.

— Не стой на сквозняке, — отодвинула меня от окна подружка, — ветер подхватит и улетишь отсюда. Лови потом…

Я кривовато усмехнулась.

— Лили, не нужно меня опекать, я в порядке, — попыталась отмахнуться от ее заботы. — Кстати, как твой Бертон?

Я перевела разговор в другое русло.

— Ах, он прелесть! — воскликнула Лилия. Я залюбовалась ее оживленным личиком. Стоило только произнести имя ее жениха, как подружка преображалась. Неужели и я была такая? Сердце кольнула мимолетная боль.

— Представляешь, он подарил мне собаку, — заулыбалась она, — сказал, что она будет охранять меня тогда, когда он сам не сможет.

— Интересно, от кого бы это? — пробормотала я. Лилия не обратила внимания на мои слова. — А порода?

— Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Такой милашка!

— Ну, этот наохраняет! — рассмеялась я. — Скорее, это тебе придется его охранять — от кошек.

— Ну тебя! — надула губы подруга.

Однажды, спустя несколько недель после болезни, я спросила у мамы, что случилось с Робертом.

— Надеюсь, его отпустили? — деланно равнодушным тоном поинтересовалась у нее. — Не хотелось бы, чтобы Роберта посадили в тюрьму из-за того, что он влюбился в неподходящую девушку.

— Да, его отпустили в тот же вечер, — ответила мама. — Он уехал, Софи. Далеко. Тебе нужно его забыть.

— Я забуду, — согласилась я просто, — почти забыла.

В моей комнате не осталось ни одного изображения Роберта. Не то чтобы я искала… Но раньше его лицо смотрело на меня отовсюду. Портреты в альбомах, зарисовки на полях в тетрадках, даже в книгах и журналах я умудрялась черкать на свободных листах. Подозрения подтвердились, когда я не нашла в сундуке писем. Мама спрятала или уничтожила все, что могло меня расстроить? «Это к лучшему», — решила я и стала жить дальше.

Месяцы помолвки пролетели быстро. Ежедневная рутина — умыться, одеться, причёска, прогулка, ответные визиты, чаепития, сплетни, обед, бридж, театр — спасала не только от мыслей, но и от свободного времени. Как хорошо, что кто-то умный и дальновидный придумал этикет, манеры, условности, протоколы и церемонии.

Обида на родителей засела в сердце острой иглой. И где-то глубоко-глубоко внутри я до последнего надеялась, что Роберт приедет и спасет меня, прямо из-под венца. Прискачет, как рыцарь на белом коне, решительно скажет «Я против этого брака!», и все сразу станет хорошо. Мечты… Мечты… Они были совершенно сказочными и неправдоподобными. Ведь папа уже занимал деньги у кредиторов под обещание породниться с герцогом. И его банкиры ждали свадьбы даже больше, чем он сам.

Наконец настал день свадьбы. Я вся издергалась и просто хотела, чтобы это испытание поскорее закончилось. Мне сшили прелестное белоснежное платье с узким лифом, объемной юбкой на кринолине и длинным шлейфом. От герцога доставили шкатулку с драгоценностями. В ней обнаружилась великолепная сапфировая брошь с бриллиантами, длинные серьги и диадема. Наверное, я выглядела прелестно, но сама даже ни разу не глянула в зеркало.

Свадьба. В розовых девичьих мечтах этот день представляется самым счастливым из всех. Таинство, ожившая сказка, ожидание чуда… Соединение перед Богом и людьми двух любящих сердец. Что может быть прекраснее?

Для меня день свадьбы стал кошмаром наяву.

Собор Святого Павла в Лондоне собрал в тот день сотни гостей. Десятки украшенных карет заполнили площадь перед собором. Розовые лепестки под ногами, старый неприятный мужчина рядом возле алтаря. Надменное холодное лицо, поджатые тонкие губы, крючковатый нос. Станет ли он мне близким, родным? Хотя бы другом? Приятелем? Или так и останется незнакомцем?

Архиепископ что-то говорил — я не вникала в его слова. В голове звенела пустота, и только одна мысль билась в этой пустоте: «Я переживу этот день. И следующий день. И еще один…». Краешком царапнуло воспоминание о счастье и радости, словно пахнуло свежим летним ветерком… Нет! Не думать! Я так сильно сжала зубы, что они заскрипели.

«Я смогу. Я переживу этот день. Дальше будет легче», — мысленно повторяла словно молитву.

— Что? — очнулась я от ощущения звенящей тишины вокруг и, осмотревшись, заметила удивленные лица гостей, напряженное — папы и скривившееся — герцога.

— Ах, да! — кивнула и добавила спокойным и ровным голосом: — Я согласна.

«Я переживу этот день…».

К ночи я уже совершенно отупела и ничего не чувствовала, самой себе напоминая деревянную бездушную куклу на ниточках, за которые дергали все кому не лень. «Повернитесь, леди. Вот так», — вспышка фотоаппарата. «Софи, улыбайся, на нас смотрят», — мама. «Пройдите сюда, расправьте шлейф, у вас растрепалась прическа», — тетушка. «Вы слишком много улыбаетесь, ваша светлость, это неприлично», — мерзкий дребезжащий голос мужа. И так целый день. И когда вечер традиционно завершился брачной ночью, я с радостью поприветствовала резкую режущую боль внизу живота, она стала логичным завершением этого ужасного дня. Я даже обрадовалась ей, потому что эта боль дала мне понять, что я еще могу что-то чувствовать.

Наверное, первая любовь всегда остается несбыточной мечтой. Она априори не может быть счастливой. Теперь я это понимаю. Достигнув определенного возраста и определенной степени цинизма, я твердо знаю, что сказки в принципе не имеют привычки сбываться. Это противоестественно. Не может бедная замухрышка Золушка выйти замуж за принца. Не может Красавица полюбить Чудовище. Не может простой сын священника жениться на баронессе. И глупые детские мечты для того и существуют, чтобы оставаться мечтами.

После свадьбы я переехала жить в лондонскую резиденцию герцогов Мелвилль, гигантское претенциозное здание на Пикадилли. Дом был огромным и страшным, как древнее доисторическое чудище. Он угнетал, высасывал из тела тепло и жизненные соки. Пугали бесконечные лабиринты коридоров, где так легко было потеряться маленькой испуганной герцогине. Но меня всегда находили. То дворецкий, то горничная, то экономка. То сам герцог. Спустя некоторое время я поняла, что прятаться и скрываться в дальних комнатах не выход из положения, и начала учиться выживать в этом склепе.

Покои герцогини состояли из нескольких больших комнат — личной гостиной, кабинета, будуара и спальни с примыкающими к ней гардеробной и ванной. Хорошо, что мама отдала мне Мэри в личные горничные, иначе я бы сошла с ума от тоски и одиночества в первое время. Чужой дом, чужие люди, чужая постель. Чужой неприятный человек рядом. Все в этом доме было старым. Нет, не в смысле мебели или обстановки, она была выше всяких похвал. Сам дом был холодным и равнодушным, впрочем, как и его хозяин. Меня окружали пожилые люди с малоподвижными бесстрастными физиономиями. Слуги все до единого были в возрасте. Ни одного молодого лица, ни смеха, ни веселья, ни радости в доме. Скорее всего, всю прислугу набирали еще при прежней герцогине, и за двадцать лет ничего не изменилось.

Герцог не покидал Лондон, он заседал в Палате лордов и очень ответственно относился к своим обязанностям. Он был наследственным пэром, это значит, что он не избирался, как большинство, а имел право заседать в парламенте по праву рождения. Мне это было даже на руку, так как герцог целыми днями пропадал в Вестминстерском дворце и приезжал только к ужину (совместный завтрак я игнорировала, подолгу валяясь утром в постели).

Дому, как и самому герцогу, не требовались ни хозяйка, ни забота, ни внимание. Многочисленная прислуга великолепно справлялась со своими обязанностями. Бывшая герцогиня ушла отсюда всего год назад, а я не собиралась ничего менять в установившемся порядке. Все здесь работало как часы. Дворецкий, камердинер, горничные, конюхи, грумы, кухарки — все знали свои обязанности. Были корректны, внимательны и воспитаны. Мне оставалось только иногда согласовывать меню к ужину или выбирать букеты, которыми позже украсят гостиную.

Двадцать лет до меня здесь жила другая герцогиня. Может, она любила этого надутого индюка? Может, она была счастлива здесь? С любовью выбирала ткань для портьер или вон тот столик для рукоделья? Приносила мужу в кабинет газету или гладила по лысине? Брр! Бедная женщина. Развод сам по себе является позором, а она еще осталась виновной стороной. Где она сейчас, что с ней?

Сначала герцог приходил ко мне в спальню два раза в неделю. В четверг и в субботу. Почему именно в эти дни, а не, например, в понедельник или вторник? Не знаю. Он сам себе установил расписание и неукоснительно ему следовал. Может, в остальные дни он посещал своих любовниц? Мы почти не разговаривали. Очень долгое время единственными словами, сказанными друг другу за целый день, были «Добрый вечер, милорд» и «Добрый вечер, миледи».

Потом, спустя несколько месяцев, остался только четверг.

Наши ночи были похожи друг на друга, как близнецы. Нет, я знала, как все должно происходить. Мама объяснила перед свадьбой, да и в школе мы с девчонками шептались под одеялом о происходящем на брачном ложе. Но действительность оказалась еще более ужасной, чем я представляла.

Сначала было противно и больно. Я едва сдерживала тошноту, зажимая рот, когда дряблое грузное тело наваливалось на меня сверху, прижимая к матрацу. Одно радовало: это происходило в темноте, и я ничего не видела, только слышала сопение и кряхтение герцога в тишине спальни.

Потом… Я представляла себе Роберта. Когда муж приходил в спальню и забирался на меня сверху, я закрывала глаза и вызывала из глубин памяти любимое лицо. Я жалела, что не подарила свою девственность Роберту. Там, на пляже, под звездным небом, когда была такая возможность. Поэтому вспоминать могла только поцелуи и ласковые объятия.

Спустя некоторое время даже эти воспоминания поистрепались и больше не помогали. Может, нельзя было их так часто использовать? Нужно было хранить и беречь как зеницу ока? И доставать только по праздникам или когда становилось совсем невмоготу и хотелось отравиться? Со временем образ Роберта затуманился, растворился в дымке, как легкое облачко над горизонтом. Как я ни силилась, но уже не могла припомнить ни тепла его губ, ни нежности рук — все перечеркивала грубая действительность. Теперь только морщинистое неприятное лицо герцога вставало перед глазами, как только я закрывала веки.

Потом… Мне стало все равно. Во время супружеских посещений я планировала прогулки по магазинам, рисовала в голове эскизы платьев, которые буду заказывать у портнихи. Перебирала в памяти приглашения и решала, на которые стоило отвечать, а которые можно было игнорировать. Герцог пыхтел, а я обдумывала планы на следующий день.

Сначала я ужасно его боялась. Стоило герцогу обратиться ко мне с каким-либо вопросом, будь то сожаления о плохой погоде или новости из газет, я терялась, бледнела, начинала заикаться и лепетать нечто бессвязное и глупое. Герцог, по своему обыкновению, уничижительно кривил тонкие губы и бросал какую-нибудь язвительную реплику.

Я по своей наивности на первых порах думала, что мы сможем стать если не друзьями, то хотя бы добрыми соседями в пределах одного дома. Я рассчитывала на его благородство, добродушие, а возможно, и на снисходительность ко мне, как к молоденькой девушке. Все-таки он старше, мудрее, опытнее. Я думала, что мой веселый нрав и оптимизм смогут растопить его сердце и добавить в строгий распорядок дома толику радости. Но, увы!

Надменный, высокомерный, занудный, герцог все время шпынял меня и ехидничал. Вряд ли мы смогли бы хоть когда-то проникнуться друг к другу симпатией. Слишком далеки мы были и по возрасту, и по привычкам, и по воспитанию. Мы жили в доме как два абсолютно чужих человека, встречаясь только за ужином и раз в неделю в постели.

— Не показывайте своего восторга прилюдно. На нас смотрят, — шипел он мне в театральной ложе, когда я наслаждалась спектаклем «Сирано де Бержерак».

— Кто вас учил так одеваться? На вас слишком открытое платье, — на приеме в королевском дворце.

— У вас ни капли таланта. Не позорьтесь, — когда меня попросили сыграть на фортепиано что-нибудь легкое у леди Элизабет Левенвольд.

Эти обидные уколы заставляли меня переживать и расстраиваться. Плакать и заниматься самоедством.

— Брось, Софии! — смеялась Лилия. — Даже будь ты семи пядей во лбу, все равно для него ты будешь некрасива, глупа и необразованна.

— Но почему? — недоумевала я.

— Потому что тебе восемнадцать, а ему шестьдесят. Он просто завидует твоей молодости. Ему не нравится абсолютно все. Погода, люди, лошади, еда, ты… Старики все такие.

Единственной отрадой для меня стало счастье моей любимой подруги. Я часто бывала в их гостеприимном доме на Рагби-стрит. И Лилия, и Бертон излучали яркий сильный свет любви. Я впитывала его как губка и молча завидовала, утирая слезы. Они были так похожи друг на друга — оба веселые, слегка язвительные, но всегда улыбчивые и милые. Вместе ходили в театры, вместе подшучивали над газетными сенсациями и сплетнями. Вместе делали ставки на ипподроме и вместе проигрывали. Всегда весело и шумно. Моя тоска отступала, когда я смотрела на их чудачества.

Но счастье Лилии просуществовало недолго. Через полтора года после свадьбы, когда Лилия была на седьмом месяце беременности, Бертон завел любовницу — приму Ковент-Гардена, красивую и яркую Офелию. Он совершенно не скрывался. Все в Лондоне знали об этом, в том числе и я. Пока Лилия в загородном поместье готовилась произвести на свет наследника, Бертон (такой же веселый и добродушный, как всегда) открыто показывался с Офелией в ресторанах, дарил цветы и посещал ее гримерку в антрактах.

Лилия родила сына. Я стала крестной. Маленького карапуза назвали Кейси. Ребенок был замечательным. Спокойный, улыбчивый, он очаровывал всех и был очень похож на папу. На месте Бертона любой мужчина носил бы жену на руках и радовался первенцу, но этого не произошло. Былая гармония в семье уже не восстановилась. Бертон и после родов не оставил любовницу. Бесконечные ссоры и ругань превратили милый уютный дом на Рагби-стрит в унылое и мрачное место. Если я и наносила туда визит, то только для того, чтобы проведать подружку, развлечь ее сплетнями и подарить погремушку крестнику.

Меня все чаще посещала мысль — неужели моя мама была права? Неужели любовь действительно долго не живет? И наша любовь с Робертом тоже превратилась бы в вот такую ужасную пародию на чувства? Только нам было бы вдвойне хуже — мы были бы бедны. Тогда, получается, я правильно сделала, что вышла замуж за герцога? Сейчас у меня есть утешение — деньги и возможность их тратить. Тогда бы не было ничего.

Я часто размышляла над своим браком. Браком по расчету с нелюбимым человеком. Что он для меня? Тюрьма? Клетка? Или все-таки свобода от любых обязательств и повинностей? Никаких чувств, никаких переживаний, душевной боли. Те бурные взрывные эмоции, которые я испытывала с Робертом ранее, больше не тревожат мою душу. Все это время я училась не показывать на людях своих переживаний, не смеяться открыто, не ходить быстро, не чувствовать, не терзаться, не грустить и не радоваться.

Но я не перестала быть девушкой, женщиной. И мне нужна была отдушина в моем тягостном существовании. Я пыталась раскрасить невеселую картину супружеской жизни пусть не в яркие, но хотя бы в приглушенные, пастельные тона. И брала краски, которые были под рукой. Возможностей хоть как-то примириться с реальностью было немного. Одна из них — деньги. Большие деньги. Единственное, что мог предложить мне этот брак. И я стала наслаждаться хотя бы этим.

Я скупала драгоценности горстями. Заказывала самые роскошные платья и аксессуары. Ручное кружево мне привозили из Ирландии, а перчатки и шляпки из Парижа. Я часами могла выбирать ткань у портнихи или дорогой гарнитур у ювелира. Герцог молча оплачивал счета и ни разу не позволил себе даже намека на недовольство моим транжирством. Возможно, он понимал, что шестьдесят два года на чаше весов сможет уравновесить только его богатство.

Шелка, атлас, тафта, муар, бархат и меха заполнили гардеробную комнату. Я переодевалась по четыре-пять раз за день. Костюм для верховой прогулки, утреннее домашнее платье, платье для приемов, вечернее, бальное… Ни разу ни на одном балу я не повторилась в наряде, стать законодательницей моды с миллионами герцога было так просто.

Весь день у меня был расписан по минутам. Приглашения, чаепития, верховые прогулки, пикники, бридж, театры и выставки. Только визитов к родственникам не было в этом списке. С родителями у меня установились прохладные неприязненные отношения. Герцог не уважал моего отца. Считал бесхарактерным и слабым. Когда разговор заходил о папе, он всегда кривил губы и бросал что-нибудь презрительное.

Да я и сама не рвалась встречаться с родными. То, как цинично они меня продали, до сих пор бередило рану в сердце. Я спасла семью от разорения, но ни удовлетворения, ни гордости от этого не испытывала. Выиграли все. Все, кроме меня. Отец расплатился с долгами, Адели купили небольшую виллу на берегу Ионического моря, вблизи Сиракуз. Даже дедушка поправил свои дела и теперь кичился родством с герцогом Мелвиллем. Он с легкостью взял новый заем в банке и наладил поставки сырья для своих фабрик из колоний. И чем лучше шли дела у моих родных, тем больше я злилась и старалась их наказать. Чтобы хоть немного, хоть чуточку им стало так же больно, как больно мне…

Месяц проходил за месяцем, а наследника все не было и не было. Герцог начал нервничать. Прошло больше года, а мой живот оставался плоским. Однажды, когда супруг зашел в четверг в спальню, а я сообщила, что у меня женские недомогания, услышала злое шипение:

— Похоже, мне продали порченый товар. Еще и за непомерную цену…

Оскорбительные слова так расстроили меня, что я проревела полночи. Было так горько и обидно это слышать, словно я была в чем-то виновата.

— Не бери в голову, — сказала Лилия утром на прогулке в парке, видя мои красные глаза и опухшие веки. — Вон, Розалинда де Мар два года замужем, и не за шестидесятилетним стариком, а за своим ровесником. И он ее не раз в неделю посещает, а почти каждый день.

Я прыснула в кулачок. Розалинда нам уже все уши прожужжала, какой у нее неутомимый муж. Подруга тем временем продолжала:

— И ей так же не удается забеременеть. А у тебя? Раз в неделю, в четверг?

И Лилия громко рассмеялась.

Так постепенно я взрослела. Через год я обросла шипами и колючками, через два и сама умела уколоть так, что мало не покажется. А через три никто, ни один мужчина или женщина не смогли бы сделать мне больно. Уже никто не мог заставить меня заплакать или почувствовать себя виноватой.

Сначала я всеми фибрами души не хотела иметь ребенка от герцога. Зачатого в муках, в отвращении, в боли. Ребенка не от любимого, а от ненавистного уродливого старого мужа. Я заранее ненавидела его порождение.

Время шло, и я уже сама захотела ребенка. Но только для того, чтобы муж больше не приходил ко мне, оставил в покое.

А потом прошли годы, и я опять изменилась. Я страстно захотела маленькую девочку, малышку, о которой я могла бы заботиться, холить и лелеять. Мне было все равно, что она будет не от любимого человека. Она будет моя, только моя и ничья больше.

Но мне так и не повезло.

Все реже герцог приходил в мою спальню, и все больше времени ему требовалось, чтобы возбудиться. Он больно тискал грудь и щипал за соски, иногда у меня даже оставались синяки после таких «ласк». Но я не жаловалась. Терпеливо сносила его визиты, грубые прикосновения и боль. В меня с детства как тяжелым молотом вбивали понятие: долг каждой женщины — родить наследника. И я терпела.

А однажды наступил такой момент, когда герцог, как ни старался, так и не смог достаточно воодушевиться, чтобы исполнить супружеский долг.

— Я могу себя поздравить, дражайший супруг? Вы больше не будете оказывать мне честь своими посещениями? — презрительно спросила я, когда он, пыхтя и сопя, пытался расшевелить свой детородный орган.

Тогда впервые он меня ударил. Пощечина была не то чтобы болезненной, просто оскорбительной.

— Бесплодная стерва! — проскрежетал он хриплым голосом.

— А вы уверены, что именно я бесплодна? — я поднялась с постели, запахнула пеньюар и немного добавила света в комнате.

— Уверен. У меня куча внебрачных отпрысков, — угрюмо произнес супруг.

— А они точно ваши? — зло рассмеялась я. — Ваши любовницы могли сказать что угодно. Особенно, если им были нужны от вас деньги.

Герцог молчал, сидя на кровати в распахнутом халате. Полное обрюзгшее тело белело в полумраке спальни. Дряблый живот, тонкие кривые ноги, безвольный поникший мужской орган — меня передернуло от отвращения.

— Ваша бывшая жена… Она же была верна вам?

— Естественно, — самодовольно прохрипел герцог.

— И двадцать лет не могла понести. Тогда это уже закономерность. Будете еще пробовать? Третью жену? Четвертую? — я насмешливо смотрела на него сверху вниз и впервые чувствовала себя победительницей. Возможно, из-за того, что дамоклов меч его посещений уже больше не висел над моей головой.

Герцог тяжело встал, запахнул халат, пожевал губами, задумался, словно собираясь что-то мне сказать, потом махнул рукой и молча вышел через дверь, соединяющую наши спальни.

Я была так взбудоражена, что стало не до сна. Нервно ходила взад-вперед по спальне и не могла решить: радоваться мне или огорчаться? То, что у меня не будет детей, это огромный минус. Но то, что герцог не будет ко мне больше приходить, это плюс. В итоге я выпила немного вина (то ли в честь праздника, то ли поминок) и легла спать.

У Лилии с Бертоном все окончательно разладилось. Он не скрывал своих любовниц, она демонстративно смешивала его имя с грязью и распускала обидные слухи.

— Знаешь, Софи, — сказала она мне однажды, — я приняла решение. Свой долг я выполнила, наследника родила. А дальше могу делать что угодно.

— Что ты имеешь в виду? — я перевела взгляд с прилавка с тканями, которые выбирала, на пылающее решительностью лицо Лилии.

— То, что я свободна от обязательств, — заявила она. — Если у мужа любовницы меняются каждые полгода, почему я должна хранить ему верность?

Я нахмурилась. Прелюбодеяние — мерзкое слово. И пусть я считала себя уже достаточно циничной особой, супружеская измена для меня по-прежнему оставалась неприемлемой.

— Лили, милая… Это же позор. И дети… — начала я. Лилия меня резко прервала. Она нервничала, стараясь казаться смелой, но я видела страх и боль в ее глазах.

— Софи, ты как была наивной простушкой, так и осталась, — дрожащим голосом заявила она, и я услышала нотки паники в ее голосе. — Сейчас столько способов предохранения, что дети — последнее, о чем стоит волноваться. А если вдруг забеременею, всегда можно посетить спальню супруга. Если, конечно, мне повезет его в ней застать.

Последнее она пробормотала в сторону.

Я с болью в сердце смотрела на свою подругу. Никакие уговоры и убеждения на нее не действовали. Упрямство, злость, желание отомстить мужу затмили разум Лилии и сделали ее невосприимчивой к доводам рассудка.

Первым ее любовником стал ветеран первой англо-бурской войны — капитан де Лориньи. Военный мундир и ордена всегда манили женщин, как огонь мотыльков. Лилия влюбилась без памяти, а я вынуждена была выслушивать ее восторженные отзывы о капитане. Она восхваляла широкий разворот его плеч и сильные руки, боевые шрамы и неутомимость в постели. Для меня это было одновременно и неприятно, и интересно. Как может нравиться то, что делают двое в спальне — я не понимала. Постель ассоциировалась у меня только с герцогом. И любое упоминание о плотских утехах вызывало стойкое отвращение и брезгливость.

Бертон закатил скандал. Лилия в ответ припомнила ему и Офелию — актрису, и мадмуазель Коко — певичку, и молодую вдову барона Чандерса, и многих других. Муж заткнулся. А дальше… Дальше было все хуже и хуже. Нет, в высшем свете всегда царили вольные нравы, и измены были частым явлением среди аристократов. Но их не принято было афишировать. Все происходило за закрытыми дверями, в темноте спальне. Но Лилия, как будто специально, выставляла свои увлечения напоказ. Словно наказывала своего мужа, мстила ему за боль… «Куда это все приведет?» — спрашивала я ее, но она только отмахивалась.

Слухи и сплетни было не скрыть. Герцог за ужином обратился ко мне с нравоучениями.

— Миледи, — я подняла голову: нечасто он обращался ко мне, особенно в последнее время, — я бы вам советовал прекратить любые отношения с Лилией Девони. У нее очень плохая репутация в свете.

Я фыркнула и продолжила есть.

— Я настаиваю, — высокомерно произнес супруг.

— Лилия — моя подруга с детства, — наконец ответила я, — я буду с ней общаться, даже если она будет ходить по улицам голая.

— Но слухи… — задохнулся он от возмущения, — слухи могут коснуться вас!

— Не коснутся, — бросила я холодно. — Вы сами говорили, что герцогиня стоит так высоко над простыми смертными, что ничто не сможет пошатнуть ее репутации.

— Я вас предупредил, миледи, — скривил губы герцог. — Если вы так невоспитанны и безнравственны, что позволяете себе…

Я встала из-за стола, не дослушав его гневную тираду. Меня уже давно перестало волновать мнение герцога обо мне.

— Стойте! — донесся дребезжащий окрик. — Я еще не договорил!

— Ну, так договорите в одиночестве. У вас это хорошо получается, — бросила я, даже не приостановившись.

Я тщательно следила за приглашениями и визитными карточками. И никогда не принимала участия в мероприятиях, где предположительно могли появиться мои родители. Мама настойчиво пыталась посетить меня дома, присылала письма (не распечатывая, в камин), приглашения, визитные карточки (сразу в мусорную корзину). Подстерегала в парке и в театре.

— Нам нужно поговорить, Софи, — умоляющим тоном уговаривала она меня.

— Нам не о чем разговаривать, — бросала я и поворачивалась спиной.

Но однажды мама неожиданно нанесла визит. Было раннее утро, я еще была дома, и встречи избежать не удалось.

— Доброе утро, миледи Нордвик. Чаю? — прохладно произнесла я, присаживаясь на кушетку в гостиной.

— Софи, перестань изображать из себя герцогиню, — устало произнесла мама, — я пришла к тебе просить прощения.

— Вовремя, правда? — саркастически усмехнулась я. — Хорошо просить прощения и каяться, когда все уже случилось, деньги уплачены и назад дороги нет.

— Уже столько времени прошло после свадьбы, а ты все злишься.

Мама всхлипнула и поднесла платочек к глазам. Я усилием воли задавила в сердце сочувствие и жалость.

— Как отец? Я слышала, он путешествует по Европе, — бросила я небрежно, — уже почти год.

— Мы разошлись и давно не общаемся, ты же знаешь, — тихим тоном ответила мама. — Я сейчас с Аделью в Бате. Она передает тебе привет. Может, приедешь на лето к нам? Пообщаетесь?

Я отрицательно мотнула головой. Мама тяжело вздохнула и полезла в ридикюль.

— Вот, возьми, она тебе написала, — мне протянули письмо. Первым порывом было гордо оттолкнуть руку, но любовь к сестричке не позволила это сделать.

— Спасибо, — я положила конверт на столик. — Что-то еще, миледи?

— Да, — голос мамы словно помертвел, красные опухшие глаза смотрели в сторону, — меня давно мучает раскаяние…

Я насмешливо поджала губы, но промолчала. Я годами вытравливала из себя любое сочувствие и преклонение перед родителями, строила вокруг сердца каменную стену, и ее слезы уже практически не трогали меня.

— Мы виноваты перед тобой, — наконец выдавила она из себя, — сильно виноваты.

— Неужели? — я подняла удивленно брови. — Что же может быть хуже того, что есть сейчас?

— Я… — мама опять всхлипнула, крупные слезы побежали по щекам, — я обманула тебя. Это мучительно… Перед свадьбой… Я испугалась… Роберт…

Бессвязные слова заставили меня напрячься, появилось нехорошее предчувствие. Внутри образовался ледяной комок. Я с ужасом ждала продолжения.

— Его не отпустили тогда… — у меня по спине побежали мурашки. — Я умоляла твоего отца, но он был непреклонен. Особенно после того, как мы нашли письма и многочисленные портреты юноши в твоей комнате. Мы поняли, что у вас все слишком серьезно. Когда его уводили, Роберт кричал, что не оставит тебя, что найдет способ помешать свадьбе. И мы испугались…

Мама замолчала, пытаясь справиться с рыданиями.

— Продолжай… — тихим свистящим шёпотом произнесла я, волоски приподнялись у меня на руках от внезапного страха.

— Отец заплатил полисменам. Роберта осудили за кражу. Роланд был на суде, подтвердил, что молодой человек забрался в дом и пытался украсть твои драгоценности.

— Дальше.

— Ему дали три года колоний, — наконец призналась мама, опустив голову. — Отправили на пароходе вместе с другими заключенными в Австралию.

Я от шока не могла вымолвить ни слова. Потом вскочила и заметалась по комнате.

— Я найду его. Сегодня же поеду в Скотланд-Ярд. Его уже должны были освободить, но я сниму с него все обвинения. Деньги у меня есть. Я этого так не оставлю, — торопливо бубнила под нос сама себе.

— Софи, Софи, стой, подожди, — мама умоляюще протянула ко мне руки. — Я… Я потом захотела восстановить справедливость. Конечно, уже после твоей свадьбы, прости. (Мама опять заплакала.) Я узнавала… Роберт Уайт погиб в колониях на руднике. Там произошел взрыв парового двигателя. Много заключенных погибло. Это точно. Мне написал его надзиратель, лично.

Я стояла в центре гостиной, и что-то рушилось и ломалось внутри меня. Возможно, последние остатки доброты и любви к родителям?

— Я ненавижу вас, — ровным бесцветным голосом, в конце концов, произнесла я. — Убирайтесь из моего дома. Я не хочу вас больше видеть.

— Софи! — умоляюще прошептала мама. Я презрительно махнула рукой.

— Ваша светлость. Так нужно обращаться к герцогине, вы сами мне говорили, — и, выглянув в коридор, громко произнесла: — Максимилиан, проводите леди Нордвик, она уже уходит.

Внутри образовалась ледяная глыба. У меня больше нет сердца, у меня больше нет матери, нет отца, нет любви. У меня есть только титул и деньги. Равноценный обмен, не правда ли?

— Ты посмотри, какой красавчик, — достаточно громко произнесла леди Лилия Элизабет Девони, моя лучшая подруга, обмахиваясь веером. Так громко, что стоящие рядом пожилые женщины возмущенно зашушукались.

Я сделала вид, что мне интересно. Мы стояли на террасе и смотрели на ярко освещенный танцевальный зал, хорошо просматривающийся в проеме арки. Молодой человек, который привлек наше внимание (точнее, внимание Лилии), топтался возле двери и растерянно поглядывал вокруг, явно кого-то высматривая.

— Да, неплох, — негромко ответила я, — высок, строен, мускулист… Лакомый кусочек. Но он кого-то ждет.

— Возможно, меня? — произнесла Лилия с придыханием и двинулась к двери. «Ну вот, — вздохнула мысленно, — сейчас начнется». Ее способ обольщения я знала наизусть. Жертва еще ничего не подозревает, а ей уже никуда не деться.

Лилия месяц назад рассталась с очередным любовником (сказала, неимоверно скуп) и теперь присматривала нового. Мы пришли на ежегодный бал-маскарад только за этим. Вот и первый кандидат. Я рассеяно смотрела, как Лилия взмахивает веером: «Ах, как здесь жарко, вам не кажется?». Изящно наклоняет набок головку так, что бриллиантовые капельки в ушах призывно покачиваются. Пристальный томный взгляд из-под ресниц… Словно нечаянно чуть тронула рукав, обращая внимание на великолепно украшенный зал. Я усмехнулась: план работает. Юноша, не отрываясь, смотрел на Лилию и, по-моему, уже пригласил ее на танец. Птичка почти залетела в клетку, осталось захлопнуть дверцу…

Пока я наблюдала за Лилией, сплетниц на террасе прибавилось. До меня долетали отрывистые фразы «Совсем стыд потеряли», «Любовников выбирают, как товар на ярмарке», «И куда только мужья смотрят?».

Наконец мне надоело. Я высокомерно развернулась к ним лицом и громко произнесла:

— Прекрасная погода, леди, не правда ли?

— Да, герцогиня Мелвилль, великолепная, — подобострастно ответила леди Торншир. Остальные легонько присели в реверансах. Я сдержанно улыбнулась. Хорошо быть герцогиней.

Нас с Лилией называли самыми скандальными особами в Лондоне. Обе были свободны и независимы, только по разным причинам. Обе, по слухам, меняли любовников как перчатки и устраивали совместные оргии в своих лондонских домах. Обе считались дамами, потерянными для общества и семьи. Но, тем не менее, нас регулярно приглашали на балы и маскарады, на пикники и крестины. Странно. Чем больше я творила безумств, тем популярнее становилась. Герцогский титул, знаете ли… Он искупает все.

Мой муж уже давно не интересовался, что я делаю, где и как. Несколько лет назад у него случился удар, и теперь он приволакивал правую ногу и слегка заикался. Герцог ушел из парламента, переехал жить в загородное поместье, а мне оставил в полное распоряжение лондонский дом. После десяти лет совместной жизни мы так и оставались абсолютно чужими друг другу людьми. Он, как и я, томился в этой клетке, именуемой браком. Ни счастья, ни радости, ни детей этот союз так ему и не принес. Мы оба оказались в проигрыше. Иногда мне даже жаль было старика, но я сразу же одергивала себя, мысленно приговаривая: «Он был взрослым, опытным человеком, а не восемнадцатилетней испуганной девушкой с разбитым сердцем. Он знал, на что идет».

Сначала я была так зла на родителей, герцога, на всю эту несправедливую и тоскливую жизнь, что специально лезла на рожон. «Веселилась» и дурачилась напропалую. Мне приписывали романы со многими мужчинами. Но реально дружна я была только с двумя. И то, следует заметить, слово «дружна» совсем не предусматривало совместную постель.

Я везде появлялась с Лилией, самой скандальной дамой Лондона. Мы обедали с ее очередным любовником в ресторане «Савой», веселились на маскарадах и укорачивали платья по французской моде почти до колен. Надевали на верховые прогулки облегающие бриджи и посещали игорные дома.

Злобные комментарии герцога и робкие намеки мамы на мое неподобающее поведение еще больше подстрекали к безумствам. Мне хотелось сделать им больно, и если я не могу быть счастлива, то пусть и они страдают.

Для полной картины нужно было «завести любовника». Естественно, спать с ним я не собиралась (я до сих пор питала стойкое отвращение к этой стороне супружеской жизни), поэтому мы с Лилией придумали план. Я выбирала самых отъявленных бабников и щеголей. Кокетничала, завлекала томными взглядами и обещаниями. Но дальше флирта, объятий на террасе, где нас могли бы увидеть, дело никогда не заходило. Их «слава» играла мне на руку. Никто бы не поверил, что между нами ничего нет. Да и сами «жертвы» также не спешили развеивать слухи, чтобы не портить свою «репутацию».

Молва — странная штука. Она скорее поверит плохому, чем хорошему. И я этим пользовалась. Только Лилия знала правду, но ей я могла доверять. Только она одна знала, что все мои чувственные манящие взгляды из-под ресниц, нескромные разговоры и многообещающие авансы ни что иное как игра на публику.

Сначала герцог терпел. Возможно, он надеялся получить наследника хотя бы таким странным способом. Бедняга. Он не знал, что мои «любовники» так ни разу и не побывали в моей постели.

А однажды мне крупно повезло. У меня завязался «долгий роман» с офицером Скотланд-Ярда Питером Дюбуа. И мне, и ему было на руку изображать отношения. Он получал доступ в высший свет (иногда это требовалось ему по работе), я же получила крепкую надёжную спину, поддержку и «ревнивого любовника», отпугивающего других кавалеров. Наши «отношения» продолжались больше трех лет и закончились совсем недавно. Поэтому я, как и Лилия, искала «новое увлечение», чтобы заменить Питера.

Почему-то связь именно с Питером разозлила герцога по-настоящему. Он рычал и брызгал слюной. Кричал, что крупно прогадал, отдав за меня такие деньги. За сто тысяч получил глупую идиотку, расчетливую мотовку и бесплодную шлюху. Я листала модный журнал и даже не пошевелилась, когда он зашел в библиотеку.

— Лучше я бы взял в жены дочь графа Сеймура! Она за десять лет родила своему мужу уже троих детей.

— Правда, от трех разных мужчин, — добавила я ехидно, — но вам же это безразлично. У вас тоже есть дети, только вашей крови в них нет ни капли.

Я знала, что после того, как герцог потерял всякую надежду заиметь наследника в браке, он начал присматриваться к «своим» взрослым незаконнорожденным детям. Я разузнала о них все, что смогла. И сведения не радовали.

— Я признаю наследником одного из своих сыновей, — заявил он грозно, — а тебе не оставлю по завещанию ни фунта!

— Это кого же? — подняла я насмешливо брови. Смотреть на задыхающегося лысого старика с красным потным лицом, размахивающего руками, было и смешно, и грустно.

— Пьера, который сидит в долговой тюрьме, или Адама, картежника и игрока? Или, может, Филиппа, которого подозревают в убийстве своей содержанки? Дочери так же отличились: одна куртизанка, другая ушла в монастырь. Ваши дети, если они, конечно, ваши, — с нажимом добавила я, — достойны славного имени герцогов Мелвилль.

Удар был страшен. Лицо герцога покрылось багровыми пятнами, руки сжались в кулаки.

— Ты! — закричал он, брызжа слюной. — Злобная стерва! Я лишу тебя всего! Я выброшу тебя на улицу, где тебе самое место! Ты больше не получишь и цента!

— Вот этого, милорд, вам лучше не делать, — холодно прервала его проклятья.

Я любила деньги. Я любила ласковое прикосновение к коже натурального индийского шелка, сияние бриллиантов на моих пальцах и в ушах. Я любила тонкое кружево и изящные кожаные сапожки, которые шили мне на Риджент-стрит в самой дорогой обувной мастерской Лондона. Любила свою белоснежную кобылку ахалтекинской породы. Когда я выезжала на ней на прогулку в парк, все прохожие оборачивались мне вслед. Я любила те блага, которые давали большие деньги, и не собиралась отказываться от них. Слишком дорого я за них заплатила.

— Это почему же? Вы мне угрожаете? — герцог задыхался. Я даже испугалась, как бы старика не хватил удар, и я не оказалась виновной в его скоропостижной кончине.

— Если вы не хотите, чтобы ваше имя после смерти смешали с грязью, — мой голос звучал ровно. — Я знаю много неприглядных тайн и секретов герцога Мелвилля…

— Каких же? — супруг тяжело оперся на спинку кресла и хрипло дышал.

— В прошлом году вы получили десять тысяч фунтов за отданный при голосовании в парламенте голос, — впервые я подняла глаза на герцога и скривила губы. — Чем вам не понравились сельские школы? Они вам мешали? Зачем урезали финансирование?

— Бред, — фыркнул герцог, — это только грязные слухи!

— Ладно. А дом в Ницце? Два года назад. Вам же подарило его правительство Германии, я не ошибаюсь? — я шутливо подняла брови. — И за что, интересно? Неужели за планы Великобритании в деле подписания союза с Россией и Францией?

— Откуда вы?…

— У меня есть уши. А также глаза, память и мозги, — и мысленно добавила: «Хоть где-то они мне пригодились». Отличное образование, полученное в частной школе Солентон, знание языков, математики, философии, как показала жизнь, так и не нашли применения в высшем свете. С восемнадцати лет я не бралась за кисть, да и вышивка с пением не привлекали. Иногда играла на фортепиано, но редко — негоже герцогине развлекать публику.

— Вы ничего не докажете! — герцог тяжело сел в кресло и смерил меня с головы до ног пристальным взглядом. Где та робкая пугливая девочка, которая вошла в этот дом столько лет назад? Которую можно было безнаказанно шпынять и критиковать? Ее больше нет. Я презрительно хмыкнула.

— А мне и не нужно ничего доказывать. Достаточно намекнуть кому следует, и они сами все раскопают. В Скотланд-Ярде работают смышлёные ищейки. Мистер Дюбуа, например…

— Это он ваш новый любовник! Я слышал!

— Неважно. Достаточно того, что мне есть к кому обратиться. И советую вам случайно не придушить меня во сне в своих любящих объятиях, не уронить с лестницы и не подсыпать снотворного в чай… Письмо с подробными инструкциями и несколькими вашими расписками, найденными в ящиках стола, сразу же после моей смерти прямиком попадет в Скотланд-Ярд.

Я насмешливо улыбнулась.

— Ну же, милорд. Не дуйтесь. Давайте жить дружно. Сколько вам уже осталось? Пора думать о вечном. Зачем ссориться?

Я встала и проплыла мимо герцога, застывшего в кресле.

И вот теперь, расставив все точки над «и», отпугнув маму, заткнув рот герцогу, потоптавшись по репутации как виконтов Нордвик, так и герцогов Мелвилль, я наслаждалась свободой, ужасной репутацией и скандальной известностью.

А познакомились мы с мистером Дюбуа просто на улице. Он преследовал подозреваемого и остановил мою карету, чтобы нагнать экипаж преступника. Я сразу же загорелась идеей погони. Питер потом мне говорил, что, остановив карету с герцогским гербом, даже не подозревал, что ему удастся меня уговорить. Мы неслись на сумасшедшей скорости по улицам Лондона, Мэри заламывала руки и стенала, а у меня горели от азарта глаза. В моей жизни было так мало по-настоящему интересных событий. Преступника мы так и не догнали: тот соскочил с экипажа и шмыгнул в переулок, пытаясь затеряться в узких улочках трущоб. Питер побежал за ним, и я его увидела только на следующий день, когда он пришел ко мне с утренним визитом и букетом тюльпанов.

Мы разговорились. Впервые я получала удовольствие от общения с мужчиной. Давненько такого не случалось.

— Вы смелая женщина, леди Мелвилль, — произнес он, глядя мне в глаза.

Я протянула ему чашку с чаем.

— Ну что вы, — улыбка скользнула по губам, чтобы тут же пропасть бесследно, — мне просто ужасно скучно, а ваша погоня внесла хоть какое-то разнообразие в мою жизнь.

— Может быть, вам нужно всего лишь найти интересное занятие?

— Вы знаете, мистер Дюбуа, поддерживание скандальной репутации и имиджа легкомысленной особы занимает так много времени, что его просто не остается для чего-то другого, — томно протянула я.

— Тогда не жалуйтесь, что вам скучно, — отрезал Питер резковато. — Если вы тратите свою жизнь на глупости, это ваше дело.

«Логично», — согласилась мысленно. Сначала хотела даже обидеться на суровые слова, но потом признала их правоту.

— Если вы такой всезнайка, мистер Дюбуа, — притворно нахмурилась я, — то возможно, вы подскажете, где мне применить мои многочисленные таланты?

Мужчина непонимающе уставился на меня. Я пояснила:

— Мне скучно. Хочется сделать что-то полезное, значительное…

Я отрешенно играла пояском от домашнего платья, пытаясь удержать легкомысленный и беспечный вид. Но внутри все дрожало от нетерпения.

Чувство вины — тягостное бремя. Я потеряла покой после того, как узнала о смерти Роберта. Выйдя замуж за герцога, оставив в прошлом свою девичью любовь, я честно старалась забыть его. И мне это почти удалось. Пусть где-то далеко, пусть не со мной, но в моих мыслях он был жив и здоров. А теперь… Чувство вины, раскаяние, угрызения совести переплавились в страстное желание сделать что-то в память о нем. Искупить, покаяться, очистить душу. И пусть моя вина была лишь косвенной, но, не влюбись Роберт в меня, — он был бы жив.

Питер нахмурил брови, размышляя.

— Леди Мелвилль, — начал он медленно, — городские власти сейчас в Сильвертауне строят больницу для бедных. Но муниципальных денег не хватает, сейчас война… Вы понимаете?

— Понимаю, — склонила я голову.

— Так вот, — продолжил мужчина, — власти ищут спонсоров, но мало кто соглашается. Вы могли бы помочь.

— На какой стадии строительство? — перешла я на официальный тон.

— Скажу честно, на начальной, — хмыкнул Питер, — заложен только фундамент. Несколько богатых промышленников, имеющих заводы в Ист-Энде, вложили деньги, чтобы впоследствии лечить там своих рабочих, но этого недостаточно.

— Я хотела бы взглянуть на территорию, а также посмотреть план и договор. Кто ответственен за строительство? Этому человеку можно доверять?

Питер шутливо поднял руки.

— Остановитесь, герцогиня, — со смешком произнес мужчина, — ваш напор и энергия сбивают с ног! Главный архитектор Карл Фритч — мой лучший друг, мы вместе учились в Кембридже. И я бы вам не советовал самостоятельно ехать в Сильвертаун. Это неблагополучный район. Я сам вас отвезу и заодно познакомлю с Карлом.

— Большое спасибо, — улыбнулась я. — Когда мы сможем туда съездить?

— Вам так не терпится расстаться с деньгами? — рассмеялся Питер, вставая. — Прошу меня простить, леди Мелвилль, мне пора — работа ждет.

— До завтра? — лукаво произнесла я и протянула руку для пожатия. Мужчина согласно кивнул и склонился в поклоне.

— До завтра, миледи.

Я загорелась идеей больницы. Деньги у меня были. Герцог давно не обращал внимания на мои траты. Да и денег «на булавки» выделял достаточно. Плюс груда бесполезных драгоценностей, которые я надевала, возможно, раз. Их можно заложить или же продать. Лилия, когда я рассказала ей о больнице, помогать отказалась, а вот дедушка дал тысячу фунтов.

Год длилось строительство. За это время мы с Питером стали добрыми друзьями. Несколько раз я ездила в Сильвертаун. Трехэтажное белое здание больницы ярко выделялось на фоне серости и убожества этого нищенского района. Впервые посетив эту часть Лондона, я была шокирована. Я не знала, что так можно жить. Счастливое детство в замке, частная школа, роскошная свадьба, герцогский замок, балы, пикники, развлечения — моя жизнь была беззаботной. Я в изумлении смотрела на полуразрушенные хибары, кривые стены домов, выбитые окна. Даже летом все здесь было уныло и безрадостно, покрытое копотью и грязью. Чумазые оборванные дети бежали за каретой, протягивая руки и выпрашивая милостыню. Неопрятные неряшливые женщины с красными и огрубевшими от работы руками стояли и смотрели вслед с безнадежностью во взгляде… Неужели, если бы я вышла замуж за Роберта, я бы жила здесь? Готовила еду, стирала и вывешивала серые простыни прямо на улице? Меня передернуло от ужаса.

Я мысленно уговаривала себя, что люди не виноваты. Бедность не порок. Они не выбирают, где и кем им родиться. Что Иисус говорил, что все равны перед Богом, все мы рабы Божьи. Но накатывала тошнота, и сердце замирало от брезгливости, когда вонь нечистот проникала через окошко в карету. Мне хотелось закрыть глаза и забыть увиденное как страшный сон, отгородиться оббитыми бархатом стенками экипажа, не видеть, не слышать, не знать о том, что есть такие места. Я считала себя современной и великодушной женщиной, но, видимо, я все-таки недостаточно.

— У меня есть небольшая просьба, мистер Фритч, — обратилась я к главному архитектору. Строительство подходило к концу. Через две недели планировалось открытие больницы, и мы уже полчаса спорили по поводу того, должно или не должно упоминаться мое имя в списке спонсоров, который будут оглашать на празднике.

— Я весь во внимании, миледи, — улыбнулся Карл. Питер стоял поблизости и с улыбкой наблюдал за нами.

— Я хотела бы увековечить память дорогого мне человека, — я немного смутилась. — Вы не могли бы… Мне хотелось бы, чтобы на бронзовой доске, которую вы собираетесь прибить на фасаде здания, было выбито его имя.

— Конечно, миледи! Я сделаю это с удовольствием! — пылко произнес Карл, с облегчением выдохнув. — Вы столько помогали, а я не могу вас ничем отблагодарить… Только скажите имя.

— Роберт Уайт, — отрешенно произнесла я. Питер серьезно уставился мне в лицо, но ничего не смог прочитать — свои тайны я прятала хорошо.

— Это имя будет на мемориальной доске, я обещаю, — заверил Карл и добавил просительно: — Может, все-таки приедете в субботу на открытие? Я обещаю, вас никто не узнает…

— Нет, мистер Фритч, — улыбнулась я легкомысленно, — боюсь, у меня нет времени. В субботу утром я иду на чай к графине Монро, потом еду на пикник к крестнику. Весь день расписан по минутам. Мое время очень дорого стоит.

И, обернувшись к Питеру, спросила:

— Вы не проводите меня?

Обратно мы ехали молча. Питер буравил меня испытующим взглядом, я же отрешенно смотрела в окно.

— Мне позволено будет спросить, кто такой Роберт Уайт? — наконец поинтересовался он.

— Нет, — холодно ответила я, по-прежнему не отрывая взгляда от мелькающих за окошком домов.

— Тогда позвольте задать вам еще один вопрос, — настойчиво пытался достучаться до меня Питер. Я, не глядя, кивнула головой.

— Вы хорошо развлеклись?

Сначала я не поняла, о чем он спрашивает, и даже собиралась удивленно приподнять брови, а потом вспомнила наш первый разговор год назад в моей гостиной о скуке.

— Да, — тихо произнесла, — я развлеклась. Спасибо.

— Все это было ради этого Роберта Уайта? — допытывался Питер. — Вы организовали сбор средств среди высшего света, вы всем сердцем переживали за строительство, вы нарисовали десять чудесных акварелей для детского отделения больницы, чтобы белые оштукатуренные стены выглядели веселее, вы продали свои драгоценности…

— Нет, я не следил за вами, — видя, что я хмурюсь, поспешил он объясниться. — Но я же офицер полиции, у меня есть свои источники информации.

— Боже мой, — рассмеялась я, — мистер Дюбуа, что вы себе вообразили? Я — самая легкомысленная особа в Лондоне, я просто развлекалась. Тем более что я давно не рисовала, захотелось потренироваться…

— А мебель?

— Старье, которое валялось на чердаке. Там теперь стало просторнее.

— Что бы вы ни говорили о себе, — резюмировал Питер, — вы — самая замечательная женщина, которую я знаю.

— Сейчас вы кардинально поменяете мнение обо мне, — усмехнулась я и произнесла таинственно: — Я хочу вам предложить нечто шокирующее.

Я пристально оценивающе рассматривала мужчину, сидящего напротив. Высок, силен, красив, причем красив именно той мужественной красотой, которую я любила. Умен, влиятелен (пусть и в определенных кругах, но все-таки). Чистоплотен, хорошо одевается, пусть недорого, но опрятно. Я мысленно перечисляла его достоинства и удивлялась, почему я раньше этого не сделала.

— Не хотите ли вы стать моим официальным любовником? — наконец спросила его и улыбнулась, увидев вытаращенные глаза. Питер закашлялся.

— Ничего особенного делать не придется, — видя, что мужчина впал в ступор, поспешила объясниться: — Иногда сопровождать на балы, ходить по магазинам, кататься в экипаже в парке. Отгонять навязчивых кавалеров.

— И это все? — осторожно поинтересовался он.

— Да, — твердо, со значением посмотрела в его глаза, — на этом все.

— Кстати, — добавила, — извините, но я не спросила самое главное. Вы женаты?

— Нет, — задумчиво, еще не отойдя от шока, пробормотал мужчина.

— О вас, герцогиня, ходит множество разных слухов, — через некоторое время заговорил Питер, — совершенно противоречивых и нелепых. Теперь я понимаю, откуда они.

— Я никогда не сомневалась в вашем уме, мистер Дюбуа. Так вы согласны? — постаралась улыбнуться как можно невиннее. — Если да, то давайте обсудим условия нашего сотрудничества. Знаете, так трудно сейчас найти действительно сообразительного и здравомыслящего партнера…

Питер откинулся на подушки кареты и искренне, с удовольствием рассмеялся. Я спокойно смотрела на веселящегося мужчину.

— Вы не боитесь раскрывать передо мной свои карты, леди Мелвилль? А если я проболтаюсь? — наконец спросил он, все еще посмеиваясь.

— Поверьте, мистер Дюбуа, — скупо улыбнулась я, — если даже вы будете с пеной у рта рассказывать всем, что наши отношения сугубо платонические, никто вам не поверит. Вы же знаете свет. Им подавай скандал, сенсацию, скабрезные подробности…

Мы уже подъезжали к моему дому, нужно было торопиться.

— Если вам нужно время подумать, я подожду, — великодушно заявила я, насмешливо глядя в его пронзительные глаза.

— Мне не нужно времени, — твердо ответил Питер, — я согласен. Но как официальный партнер… (Мужчина усмехнулся.) Заметьте, я сказал партнер, не любовник, я хотел бы обговорить условия нашего сотрудничества. Вы перечислили мне, что я должен делать, но я тоже хочу кое-что получить от этой сделки.

— Получите обязательно, — я уважительно склонила голову: а парень не промах!

— Завтра наш первый совместный выход в свет, мистер Дюбуа, — и лукаво добавила: — Вы пригласили меня в Ковент-Гарден на «Сон в летнюю ночь». Разве забыли?

— Что-то припоминаю, — подыграл мне Питер.

— У нас отдельная ложа, там и поговорим, а заодно продемонстрируем всему свету наши нежные чувства.

— Вы опасная женщина, — пробормотал мужчина, — в вас очень легко влюбиться.

— Не вздумайте, — серьезно предупредила его. — Я слышала, у вас уже была трагичная любовь в молодости, не повторяйте прошлых ошибок.

И, заметив удивленный взгляд Питера, ответила на невысказанный вопрос:

— Не только у вас есть информаторы, господин офицер.

— Тогда до завтра.

Он коротко кивнул и покинул мою карету. Ворота открылись, я ехала по длинной подъездной аллее к замку, а в голове стучало: «Для тебя, Роберт… Я закрыла долг». И в то же время я понимала, что никакими больницами, никакими деньгами или слезами мне не расплатиться. Я никогда не смогу рассчитаться за смерть прекрасного молодого юноши и свое вынужденное предательство.

Лилия моего нового «любовника» восприняла скептически. Даже сплетники и то были благосклоннее. «Старый муж, что с него взять? — шептались в кулуарах. — Герцог старше ее на сорок лет. Бедная девочка!».

А Лилия заявила, что обидно, когда такой красавец пропадает зазря.

— Ты же не собираешься с ним спать? — спросила она на прогулке.

— Не собираюсь, — легко ответила правду.

— Зря. Может, уже пора снять с себя епитимию? — вздохнула она. — Не все такие, как герцог. Иногда это приносит и наслаждение.

Я насмешливо приподняла брови.

— Да-да, — настойчиво повторила Лилия, — твой герцог надолго испортил тебе все удовольствие от постели, но нельзя всех равнять по одному мужчине. Попробуй с этим офицером, он производит впечатление умного и страстного.

Я, шутя, отмахнулась. Что скрывать, Питер мне очень нравился. Мне нравились его честность, бескомпромиссность, преданность долгу и Англии. Его мужественное лицо и почти юношеское смущение от моих шокирующих выходок. Возможно (иногда мне в голову приходили и такие мысли), со временем я смогла бы в него влюбиться. Не так пылко и безрассудно, как в Роберта, но сердце чувствовало — Питер мне подходит во всех отношениях.

Увы, нашей гипотетической страстной любви не суждено было случиться. Питер с детства был безнадежно влюблен в свою троюродную кузину Луизу Гордон. Та вышла замуж за богатого торговца, старше ее на пятнадцать лет (знакомая история). Питер рассказывал, что он начинал работать в Скотланд-Ярде совсем юным констеблем, с самых низких должностей. Зарабатывал мало. Родители девушки не одобрили брак с ним и отвергли его ухаживания. Сейчас у Луизы трое детей, и даже если она и несчастлива в браке, то поздно что-то менять. Вспомнив свою историю, я прониклась к нему сочувствием.

Пока я упивалась безрассудством и страстью к саморазрушению, Адель вышла замуж за обедневшего итальянского графа Лоретто Бароччи. Приданое в двадцать тысяч фунтов хорошо им помогло. Кроме молодого двадцатипятилетнего мужа ей достались полуразрушенная вилла возле Неаполя и толпа многочисленных родственников графа. Странно, но Адели все нравилось. Замужество пошло ей на пользу. Она даже подарила мне племянника в прошлом году. И обещала еще племянницу. Мы переписывались с ней. Правда, не очень часто (она теперь почтенная матрона), но регулярно. Она слезно просила меня простить родителей, ведь держать в сердце злость — значит, разрушать себя изнутри. «Мама плохо себя чувствует. У нее больное сердце. Она постоянно говорит о тебе».

«Адель, ты многого не знаешь, — писала я ей в ответ, — я никогда их не прощу».

«Никогда — страшное слово, — отвечала она, — «никогда» сравнимо только со словом «смерть». Но пока ты жива, значит, есть надежда, только после смерти ее нет. Софи, милая моя сестренка, приезжай к нам в гости, вот увидишь, итальянское жаркое солнце растопит лед в твоей душе».

Маленькая оптимистка! Я тоже была такой в юности.

Мама переехала к Адели нянчиться с внуком, папа обитал в Англии. Я даже знала в лицо любовницу, которую он поселил в нашем лондонском доме. Иногда мы сталкивались в театре или на каком-нибудь балу. Страсть к путешествиям, выпивке, неуемность в развлечениях состарили его лицо и фигуру раньше времени. А ведь ему еще нет и пятидесяти.

Наш старый замок так и не отремонтировали, а деньги (я так думаю) уже кончаются. Что же будет делать виконт Нордвик, когда они окончательно иссякнут? Дочерей-то уже не осталось. Его проблемы меня не волновали. Когда мы случайно встречались, я холодно кивала и демонстративно отворачивалась. Я вычеркнула родителей из сердца, погасив дочерние долги (если они и существовали) замужеством с герцогом. А сестре ответила, что с застывшей душой проще жить, а солнце и жару с недавних пор я любить перестала.

— Мне нужно попасть в дом к маркизу Дорчестеру. Желательно поскорее, — как-то заявил Питер, кружа меня в вальсе на балу у лорда Фредерикса.

Я сосредоточенно перебирала в памяти пригласительные карточки, горой валяющиеся у меня в гостиной, ни на секунду не переставая при этом мило улыбаться.

— Маркиз нечасто устраивает приемы в своем особняке на Бедфорд-авеню, — ответила тихо. — Следующее мероприятие запланировано только через неделю. Маркиза пригласила меня на день рождения дочери.

— Подходит, — ответил Питер.

— Но там соберутся только женщины, — я чуть приподняла брови, — девочке исполняется пять лет. Будет немного странно, если я приду с тобой.

— Придумай что-нибудь, Софи, — улыбнулся плутовато Питер. — Маркиза подозревают в контрабанде оружия. Мне просто нужно узнать расположение комнат. Дальше я сам.

Я вздохнула. Конечно, придумаю, как всегда.

Наши отношения были идеальны. Питер вносил в мою скучную жизнь именно те взрывные эмоции, которых мне так не хватало. Азарт, нетерпение, поиски и ожидание схватки. Мы вместе расследовали пропажу бриллиантов у маркизы Гальберг. Искали среди элиты высшего света шантажиста семьи Десмин. Препятствовали неразумным дуэлям, которые так любила устраивать пустоголовая молодежь. Питер получил доступ в высший свет и пользовался этим для раскрытия преступлений. Ему стали поручать те задания, которые не могли расследовать другие сыщики. И вполне естественным итогом всего этого было его повышение до комиссара полиции.

«Любовь» продолжалась три года. К нашему союзу все привыкли, словно Питер и был мне настоящим мужем.

Но всему хорошему приходит конец.

В одно прекрасное весеннее утро мы с Питером сидели в кафе на Пикадилли и пили горячий шоколад. Питер был непривычно взбудоражен.

— Миледи, — произнес он, — после того, как я раскрыл с вашей помощью дело о шпионаже барона Арчибальда Клотса, я стал неимоверно популярен.

Питер улыбнулся.

— И все благодаря вам.

— Ах, — отмахнулась от благодарности, — я тогда и сама неплохо развлеклась. Помните, как я изо всех сил отвлекала его на балу у леди Гийом, пока вы обшаривали его карету? Наверное, он подумал, что я флиртую, те четыре танца и прогулка по парку меня вымотали. У меня потом неделю болели оттоптанные им ноги.

Мы весело рассмеялись.

— Что бы я без вас делал? — расслабленно произнес Питер, и я почуяла сожаление в его голосе.

— Рассказывайте, — лукаво склонила голову набок, — вы же пригласили меня на утреннюю чашку шоколада не просто так?

Мужчина тяжело вздохнул.

— Неделю назад скоропостижно скончался мистер Белеус, — и, видя мое непонимание, добавил: — Муж Луизы.

— Понятно, — ответила я прохладно.

— Когда закончится траур, а это будет не раньше чем через год, я смогу ухаживать за ней. Репутация моя должна быть безупречна…

Голос Питера был немного смущенным, но в глубине его слышались нотки с трудом сдерживаемого ликования.

— Бедный мистер Белеус, — укоризненно покачала я головой, улыбаясь, — не успел он отойти в мир иной, а вы уже строите планы по завоеванию его вдовы.

— Софи, — виновато произнес мужчина, — вы же знаете, как я люблю Луизу. И всегда любил.

— Знаю-знаю, — рассмеялась я, — и искренне желаю вам счастья. Наше соглашение было обоюдно выгодным, но оно подошло к концу.

Я вздохнула.

— Три года вы были рядом, развлекали меня, защищали от кавалеров, и я вам очень благодарна за это.

— Ну что вы! — Питер выглядел и радостным, и смущенным. — Благодаря вам я поднялся так высоко, стал комиссаром полиции, вы помогали мне…

— Хватит! — воскликнула я, нахмурившись. — А то утро превратится в вечер воспоминаний.

Я встала, раскрыла зонтик и решительно произнесла:

— Прощайте, мистер Дюбуа. Вы были хорошим партнером.

— Прощайте, Софи, — Питер тоже встал, — вы достойная женщина и прекрасный человек. Я всегда буду вспоминать о вас с теплотой и любовью.

«Еще немного и я расплачусь», — мелькнула мысль, и, чтобы окончательно не испортить свою репутацию надменной герцогини, развернулась и быстро пошла к карете. Долгие прощания не по мне. Сейчас нельзя давать воли ни сожалению, ни жалости к себе. Я знала, что рано или поздно нам придется расстаться. Знала, что он с детских лет пылко любит Луизу. Знала, что не смогу дать ему того, что сможет дать любящая женщина — дом, семью, детей. В моем сердце по-прежнему было холодно и пусто. Но эгоистичный бесенок, сидевший внутри, лукаво нашептывал, что Питер нашел свое счастье, скоро станет прекрасным мужем, отцом, а ты как была, так и останешься духовной нищенкой, которая только сублимирует любовные отношения.

Прошло два месяца. Питер перевелся в графство Оксфордшир, где жила его ненаглядная Луиза. Там, чтобы быть поближе к ней, он занял пост начальника полиции Кидлингтона. Я же опять осталась одна.

И теперь, стоя у окна и наблюдая за Лилией, кружащейся в вальсе с молодым человеком, я размышляла. Почти тридцать лет. Ни детей, ни семьи, ни увлечений. Даже собачонки и той нет. «А сюда ты пришла для того, чтобы выбрать нового любовника», — саркастически добавила и мысленно чертыхнулась. В последнее время меня все чаще мучают сомнения, неуверенность и страх. Что-то неправильно в моей жизни. Что-то пошло не так. Когда я свернула не туда? Неужели, тогда, когда предала свою любовь в восемнадцать лет? Когда струсила? Когда отвернулась от единственного человека, которого любила и отправила его на смерть? Я твердо знаю, что ни молитвами, ни пожертвованиями, ни благотворительностью я не смогу откупиться от Господней кары.

Десять лет ненависти и злости. На десять лет я отгородила себя ледяной стеной от родных и близких. Отец — жадный эгоист. Мама — предательница и трусиха. Даже Адель была виновата. Виновата в том, что вышла замуж по любви. Что приданое ей было выплачено из «моих», омытых слезами, денег. Я не общалась ни с кем. Только Лилия — единственный человек из прошлого. Того далекого прошлого, которое погребено под годами ожесточения.

Я смотрела на нее, свою дорогую любимую подругу, и видела, как она постепенно превращается в чудовище. У нее давно уже не улыбка, а язвительная усмешка, не шутки, а едкие остроты, не добродушный оптимизм, а тонко завуалированная грубость. «Вот что делает с женщинами несчастливый брак», — думала в такие минуты.

Постепенно меняюсь и я. Уже изменилась. За десять лет вытравила из себя все чувства и порывы. Уничтожила все, что могло заставить меня испытать хоть небольшую, но боль. Я заковала свое сердце в броню, и никто не смог бы сейчас не то что ранить, но даже оцарапать его. Правильно ли я поступила? И выжила бы я, если бы оставалась той наивной доверчивой девочкой, которая верила маме и папе? Верила в любовь? Не знаю.

Иногда меня посещали недостойные мысли — выбросить остатки морали и добродетели на помойку и завести не вымышленного, а настоящего любовника. Наслаждаться плотскими утехами. Объятиями, сильным мужским телом. Узнать, наконец, что это такое — быть любимой, вызывать желание, ревность, страсть. Я здоровая молодая женщина, не знавшая ласки так долго, можно сказать, никогда. А годы идут… Но что-то все время останавливало меня. Робость? Ожидание чего-то настоящего? Надежда на чудо?

— Леди Мелвилль, — послышался рядом веселый голосок Лилии, и я очнулась от задумчивости, — позвольте познакомить вас с мистером Джорджем Керолом и бароном Стефаном Сеймуром.

Я подняла голову и мысленно ахнула. Более красивого мужского лица я в жизни не видела. Рядом с Лилией стояли два молодых человека. Одного я узнала, именно на нем подруга оттачивала мастерство флирта чуть ранее, другого видела впервые. Наверное, именно его поджидал мистер Керол.

Золотистая волна безукоризненно уложенных волос. Идеально ровный нос, чувственно изогнутые полные губы. Длинные густые ресницы оттеняли ярко-голубые глаза. Нереальная, какая-то ангельская красота завораживала. Высокий стройный красавец поклонился и прикоснулся губами к моей перчатке.

— Счастлив познакомиться с вами, миледи, — бархатным голосом произнес он — и я растаяла.

Оставшуюся часть вечера мы провели вчетвером. Лилия танцевала с Джорджем, барон развлекал меня на террасе разговорами. Сплетницы были удовлетворены — мы все-таки выбрали себе «любовников».

— Это мой первый сезон в Лондоне, — ответил Стефан на мой вопрос.

— Два года назад я закончил Итон, — и, поискав глазами друга, добавил: — Мы заканчивали его с Джорджем вместе. Потом отец отправил меня в путешествие по Европе, набраться опыта.

Молодой человек грустно усмехнулся. Я залюбовалась его улыбкой падшего ангела. И тут же вздрогнула, ощутив непреодолимое желание прижать его голову к груди и погладить по шелковистым волосам. Это что — материнский инстинкт?!

— И сколько вам лет, лорд Сеймур? — поинтересовалась я.

— Двадцать шесть, — ответил молодой человек и обеспокоенно нахмурился. — Ваша светлость, если я и младше вас на год, то это ведь не помешает нам стать друзьями?

— На год? — улыбнулась я лукаво. — Отличный комплимент, господин барон. И да, не помешает.

Я любовалась им, как совершенным творением матушки-природы. Ни единого изъяна во внешности и фигуре. Странно, но кроме обычного восхищения красотой, я не чувствовала ничего, даже того желания влюбиться, которое испытывала по отношению к Питеру Дюбуа. Идеальная красота, обаяние, молодость не тронули мою душу. Только нотки умиления и нежности пробивались изнутри. Словно он — мой младший брат, словно мы старые добрые друзья.

Потом, в ходе частых встреч на пикниках и в парке, во время танцев и легкого флирта на балах, я, наконец, поняла, что меня так насторожило. Тот диссонанс, что ощутило мое сердце, назывался сочувствием. Стефан и Джордж любили друг друга. Я замечала их улыбки, краткие касания, вспышки беспомощности и бессилия перед невозможностью открыться. Гомосексуализм порицался в нашем мире. Мужеложцев насильно отправляли в лечебницы, унижали, оскорбляли, подвергали остракизму, вплоть до уголовного преследования.

«Бедные дети», — подумала я и приняла решение.

Барон Стефан Сеймур стал моим вторым «официальным любовником». О нем и Джордже ходило множество слухов. Еще из Итона за ними тянулся шлейф сплетен и подозрений. Отец Стефана догадывался о предпочтениях сына, именно поэтому и отправил его подальше от Англии. Но когда мы с Лилией взяли их под свое крыло, сплетни немного утихли. Точнее, перешли в новое русло. Теперь нам приписывали безудержные оргии и разврат вчетвером. Лилия надулась.

— Вот влипла так влипла, — корила она меня, — сплетни есть, а удовольствия нет. Разве я похожа на добрую самаритянку?

— Очень похожа, — смеялась я. — Лили, мы обязаны помочь двум несчастным юношам. Без нас их быстро выведут на чистую воду, а так пусть хоть немного побудут вдвоем.

— Только ради тебя, — пробурчала она, — стану на время монашкой. Если бы только эти сплетницы знали, что мы делаем за закрытыми дверями особняка на Флит-стрит…

Она всплеснула руками, и мы одновременно рассмеялись, представив лицо самой известной сплетницы Лондона, леди Торншир. Вечера мы проводили за бокалом вина или чашкой чая, чинно сидя в гостиной у Стефана, читая или играя в бридж.

И опять закрутилась круговерть праздников и развлечений. Нас со Стефаном окрестили самой красивой парой Лондона. Оба золотоволосые, голубоглазые, легкомысленные. С ослепительными улыбками мы очаровывали и шокировали свет, демонстрируя напоказ пылкие чувства друг ко другу. Я словно играла в театре двух актеров. Прекрасно зная, что никогда у нас ничего не получится (даже с Питером была призрачная надежда, со Стефаном ее не было вовсе), я с нежностью прижималась к нему, ворковала на ухо глупости, перебирала пальцами прекрасные длинные волосы. А потом мы вместе смеялись, вспоминая круглые глаза леди Кирли, сидевшей в соседней ложе.

Стефану не нужно было зарабатывать на жизнь, отец давал ему приличное содержание. Небольшой, но прекрасно обставленный особняк на Флит-стрит открыл двери для желающих посетить небольшие приемы, музыкальные и карточные вечера. Я приглашала своих друзей именно сюда, а не в мой склеп на Пикадилли. Стены герцогского дворца давили. Туда я возвращалась лишь переночевать, и то под утро.

Моя беззаботная светская жизнь так бы продолжалась и дальше, если бы не случилось несчастье. Как мне потом рассказали, все началось с того, что отец пригласил свою любовницу и друзей в наш замок Нордвик в Камберленде. Виконт не жалел денег на вино и развлечения, и на охоте на лис его лошадь споткнулась, отец неудачно упал и свернул себе шею. Говорили, он был сильно пьян. Сообщили маме и Адели в Италию, но им, чтобы приехать, требовалось больше недели. Поэтому на похоронах присутствовала я одна.

Я сидела на скамейке у входа в семейную усыпальницу, куда вчера занесли гроб, и задумчиво смотрела на серые стены замка, увитые плющом. Западная башня почти развалилась. Еще немного и рухнет крыша. Сильный морской ветер, дующий с побережья, не щадил старый каменный замок. Теперь он мой. Скудное папино наследство, словно попытка попросить прощения за прошлые обиды. Он завещал этот полуразрушенный замок мне. Зачем? Может быть, он знал, что я всегда любила этот дом? Может быть, это была попытка помириться?

Я прислушалась к себе и вдруг ясно поняла, что мои ненависть и обида — слишком разрушительные чувства, чтобы предаваться им вечно. Адель права. «Никогда» — страшное слово. Оно сравнимо только со смертью. Я больше не увижу папу. Каким бы он ни был, он дал мне жизнь. Он по-своему любил меня и заботился обо мне. Как умел, как научили его родители…

Я сидела на скамейке, и горячие слезы текли из глаз: «Я больше никогда не увижу папу».

Смерть отца стала толчком. Мне тридцать лет, и третью часть жизни я потратила впустую. На глупую ненависть, застарелые обиды, на попытки доказать что-то герцогу, родителям, всему миру. Пора взрослеть, Софи. Не знаю, что буду делать, не знаю, как, но знаю точно — злобы в моем сердце больше не будет.

Мама, мамочка… Ты тоже превратилась в несчастную женщину с пустыми глазами. Может, тогда она хотела меня предостеречь? Может, она хотела избавить меня от горького разочарования в любви, такого, какое пережила сама?

Я простила. В конечном итоге, я приняла и поняла. Обвинять родителей в своей горькой судьбе можно в восемнадцать лет. Кричать «Вы исковеркали мне жизнь, вы лишили меня любви» можно в юности. Но сейчас… В тридцать — винить нужно только себя. Впереди еще долгие годы. И теперь лишь я в ответе за свою будущую жизнь. Только я смогу или не смогу сделать ее другой. Счастливой или несчастной. Пустой или наполненной смыслом.

Я прожила в замке неделю. После десятилетнего отсутствия он показался мне мрачным и неприкаянным. Совсем не таким сказочным дворцом, каким виделся в детстве. Кучка слуг старалась как могла поддерживать его в жилом состоянии. Но ковры выглядели потертыми, портьеры истончились от частых стирок, а простыни пропитались сыростью. Меня постоянно мучила бессонница, почему-то вспомнилось детское увлечение сыном священника, хотя я уже давно перестала думать о нем. Только закрывала глаза, как передо мной вставал тот первый портрет, написанный в Торки. И пусть лицо Роберта проявлялось словно в дымке, черты были нечеткими, смазанными, оно тревожило меня и не давало уснуть.

Мама приехала одна. Адель была на седьмом месяце беременности и муж запретил ей отправляться в дальнее путешествие, да она и не рвалась. Я сидела в гостиной и пила чай, когда дорожный экипаж подкатил к воротам замка.

Забыв обо всем, я бросилась навстречу. Мы обнимали друг друга прямо там, у ворот, плакали и просили прощения. Говорили и не могли наговориться. Столько всего произошло за десять лет, целая жизнь.

Вернулись в Лондон почти через месяц после похорон, и я сразу же отправила Мэри назад в замок с деньгами и письмом с подробными инструкциями, что заменить и что купить нового. Конечно, восстановить величие замка Нордвик мне не под силу, но разрушиться полностью я ему не дам. Мама остановилась в нашем доме на Лонг-Акр-стрит. Мне же сказала, что Адель прекрасно справляется без нее, толпа тетушек и дядюшек со стороны мужа, живущих у них, помогут с детьми. А она останется со мной, слишком долго мы были в разлуке. Я рассказала о своих обманах. О Стефане, о Питере… Мама смеялась сквозь слезы, а я смотрела на нее и мысленно просила прощения за все те злые слова, сказанные в пылу обиды. Может, именно они сделали из нее эту пожилую полную женщину с глубокими морщинами и больным сердцем?

Стефан маме очень понравился.

— Воспитанный красивый молодой человек, — резюмировала она, — ты взяла его под свое крыло, но бесконечно это продолжаться не может.

— Знаю, — вздохнула я тяжело, — и что делать — не представляю.

— Они должны сами разобраться со своей жизнью. Ты не сможешь вечно их прикрывать.

— Я со своей не могу разобраться, — грустно улыбнулась я, — а ты говоришь…

Вдруг лицо мамы мучительно искривилось, тяжелый горестный вздох вырвался из ее груди.

— Софи, девочка моя, я постоянно думала о тебе, все эти десять лет. Я боялась, что Роланд наложит на себя руки, я боялась бедности, — мама подняла на меня измученный взгляд, плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Мы ошиблись. Мы не должны были вмешиваться. Даже если бы ты была несчастлива с Робертом, это была бы твоя судьба, выбранная тобой.

— Мама, не нужно… — попыталась остановить поток оправданий.

— Нет, послушай, — голос мамы дрожал и срывался, — я была тогда совершенно подавлена. У твоего отца появилась любовница, мы постоянно ссорились… Ты же помнишь.

— Да, я помню, — тихонько ответила я.

— Я хотела как лучше. Хотела, чтобы ты не разочаровалась в Роберте как я в Роланде. Я… — она заплакала еще горше, — ошибалась. Прости.

— Я простила тебя. Возможно, так было бы действительно лучше. На худой конец, сейчас я богата. А любовь… — я иронично хмыкнула. — Брак Лили с Бертоном наглядно мне показал, что любовь долго не живет. Так что не плачь. (Я крепко обняла маму и поцеловала в щеку.) Все к лучшему. Мне, по крайней мере, не довелось испытать разочарования в любви.

Через месяц мы вместе уехали в Неаполь и я, наконец, познакомилась с зятем, племянником, двумя тетками графа, его родителями и дедушкой, живущими у них в доме. Муж Адели, граф Бароччи производил прекрасное вино, которое мы с удовольствием дегустировали каждый день. Шумная веселая итальянская семья меня немного утомила. В Лондоне я привыкла к одиночеству и спокойствию, а здесь мне ни одной минутки не давали побыть одной. Адель расцвела, ее глаза сияли счастьем. Муж называл ее своей мадонной, постоянно тискал и целовал. Мне вскоре надоело смотреть на эту идиллию, выслушивать бесконечные восторги и комплименты. И я уехала домой, в холодный серый Лондон, к своей размеренной однообразной жизни, высокому титулу, склепу на Пикадилли, пикантным сплетням и скандалам.

Жизнь продолжалась. Только все меньше я посещала балы и собрания. Реже бывала на охотах и маскарадах. Драгоценности и наряды перестали радовать. Находиться в центре внимания и шокировать свет было больше не интересно. Иногда мы со Стефаном все же показывались в театре, демонстрируя нежные чувства, но делали это больше ради проформы, а не ради удовольствия.

Я с тоской провожала взглядом гувернанток с детьми, гуляющих в парке. Сердце сжималось при виде радостных лиц влюблённых, прохаживающихся вдоль набережной Темзы. Я проезжала мимо в роскошной закрытой карете с гербами и всей душой мечтала поменяться местами с просто одетой девушкой, идущей под руку с молодым человеком с нежной улыбкой на лице.

Питер прислал письмо. Месяц назад они с Луизой скромно обвенчались в церкви Кидлингтона, а неделю назад вернулись из свадебного путешествия. Я послала им поздравления и фарфоровый сервиз в подарок. Но настроение испортилось на весь день.

— Софи, ты только не волнуйся… — начала издалека Лилия, приехав ко мне рано утром и напросившись на завтрак. Голос ее был немного напряжен. После того как я перестала показываться в свете, мы с ней почти не виделись.

— А что случилось? — удивленно поинтересовалась, отдав распоряжение дворецкому накрыть завтрак в восточной столовой.

Лилия с таинственным видом подхватила меня под руку и усадила на диван.

— Случилось то, что в Лондоне недавно появился некий мистер Роб Вайтер, американец, инженер и изобретатель. По слухам, холост и богат. Он владелец акций каких-то крупных золотодобывающих компаний в Америке и в Австралии… Ты разве не читаешь газет?

— Нет, Лили. Ты же знаешь, я давно не интересуюсь новостями.

— Вот, — ткнула мне в руки Лилия «Таймс», — на первой странице.

Я скептически поджала губы и начала читать:

«Сенсация! Впервые в Лондоне знаменитый американский инженер Роб Вайтер! Тот самый, что придумал машину для измельчения и просеивания золотоносной руды. Тот самый, который усовершенствовал водоподъёмные механизмы, изобрел способ электрической сепарации при добыче…».

Далее шло непонятное описание достижений этого самого инженера, и я пробежала глазами в конец статьи.

«…Собирается ли он обосноваться в Англии насовсем или просто приехал по приглашению английского металлургического магната Альфреда Бейлора? Мистер Бейлор самолично подтвердил наши предположения. И рассказал журналистам (эксклюзивно для «Таймс»), что пригласил Вайтера для модернизации машин и оборудования на своих заводах…».

И все в таком духе.

— И при чем здесь я? — насмешливо посмотрела на Лилию, откладывая газету. — Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я никогда не напоминала тебе о Роберте, как ты и просила, — осторожно начала она, — но разве ты не замечаешь совпадений? Инженер — изобретатель, Роб — Роберт, Вайтер — Уайт?…

Я молча смотрела на подругу, вспоминая, говорила ли ей о том, что Роберт погиб, или нет.

— Он снял Уайт-Вест-Холл, помнишь, тот заброшенный особняк на Олбани-стрит, и, говорят, делает там ремонт, — добавила Лилия.

— Глупости! — отмахнулась я. — Совпадение, не больше. Мало ли на земле Робов и Вайтеров? Да и инженеров сейчас пруд пруди, особенно после промышленной революции.

Потом, вздохнув, решилась:

— Я тебе не говорила, но Роберт погиб.

— Как — погиб?! — ахнула Лилия.

— Это долгая история, — произнесла я тихо, — а если вкратце… Он пришел за мной. Влез в мою спальню, там его и застал папа с полисменами. Роберта обвинили в попытке кражи. Дали три года колоний. Он погиб в Австралии при взрыве то ли пара, то ли газа. Уже почти восемь лет назад.

Лилия с жалостью смотрела на меня.

— Понятно, — наконец сказала она, — а я никак не могла понять, откуда такая ненависть к виконту и виконтессе.

— Дело прошлое, — выдохнула я, — все прощено и забыто. Я уже и не помню его лицо. (Усмехнулась краешком губ.) Даже если бы столкнулись на улице — вряд ли бы узнала. Так что твои предположения насчет этого инженера Роба Вайтера абсолютно беспочвенны.

— Ну и ладно, — махнула легкомысленно рукой Лилия, — а я хотела тебя взбодрить. Вспомнила бы первую любовь, развлеклась… А то сидишь в этом склепе, как старушка. Я уже и не помню, когда мы вместе веселились. Ты же до сих пор со Стефаном?

Я согласно кивнула.

— Иногда выезжаем вместе на прогулку в Гайд-парк. Иногда посещаем ложу в Ковент-Гарден, — я рассмеялась. — Честно говоря, я чувствую себя рядом со Стефаном его тетушкой. Словно я его старше минимум на десяток лет, а то и больше.

Лилия поджала скептически губы.

— Неудивительно. В твоей жизни столько всего произошло. Немудрено повзрослеть раньше времени.

В гостиную вошел Максимилиан и пригласил нас к столу.

— А ты все-таки подумай, Софи, — глаза Лилии озорно сверкнули. — Мистер Вайтер сейчас в Лондоне самая интересная фигура. Ты же знаешь, нашему высшему свету подавай кусок да посвежее. Сегодня он на пике популярности, и лондонские семьи в очередь выстраиваются, чтобы пригласить его к себе. У тебя есть шанс познакомиться с настоящим американцем.

— Ладно, — пробурчала я, махнув рукой, — посмотрю пригласительные карточки. Мы уже со Стефаном давно не появлялись вместе. Нужно обновить сплетни.

— Вот и славно! — обрадовалась Лилия.

— Что там у нас на завтрак, Максимилиан? — обратилась она к дворецкому. — Я страшно проголодалась.

На прием к графу Дельвингу мы попали после полуночи. Сначала театр, потом Стефан съездил в клуб пообщаться с Джорджем (я полчаса ждала в карете), потом заехали переодеться… В итоге опоздали. Лилия встретила нас в фойе рассерженным шипением:

— Где вас носило?! Все интересное уже закончилось, а вас все нет!

— Да что тут может быть интересного? — широко улыбнулся Стефан и подруга, как и все остальные, подпала под очарование его улыбки.

— И как ты в него еще не влюбилась? — прошептала она мне на ухо, беря под руку. — Это же преступление — так улыбаться.

— У меня иммунитет, — ответила, посмеиваясь.

— Бедные девушки на выданье, — вздохнула она. — Смотри, какими глазами они провожают вашу пару.

— Увы, им ничего не светит, — шикнула я и поинтересовалась: — Ну и где наша «звезда»? Ты, кстати, его видела? Что скажешь?

— Скажу, что похож, — ответила серьезно Лилия. — Но я-то с Робертом встречалась всего пару раз. И почти не помню. Ты знала его лучше. Если кто и узнает, то только ты.

Стефан извинился и отошел к знакомым, мы с Лилией двинулись в бальный зал, раскланиваясь по пути.

— Вон он, — Лилия кивком головы указала на небольшую группу о чем-то оживленно спорящих мужчин, — с ним мистер Бейлор и граф Дельвинг. Я и не знала, что граф увлекается механическими изобретениями. У него даже есть автомобиль. Он его демонстрировал во дворе, пока тебя не было.

— Ужасно интересно, — пробормотала я. Бейлора и Дельвинга я встречала в свете. Мы особо не пересекались, вращаясь в разных кругах. Оба были уже в годах, давно женаты на почтенных матронах и с кучей отпрысков. Рядом с ними спиной ко мне стоял (по-видимому) мистер Вайтер. Я рассталась с Лилией, взяла бокал с шампанским и потихоньку стала продвигаться по краю зала, не отрывая взгляда от спины мужчины.

Все утро я раздумывала, хочу или не хочу его увидеть. Готова ли я к встрече с мнимым «воскресшим из мертвых» Робертом? И пусть я с пеной у рта отрицала перед Лилией любую возможность того, что Роб Вайтер — это Роберт Уайт, внутри поселилось странное тревожащее чувство: слишком много совпадений. Изобретатель… Роберт всегда хотел им быть. Имя и фамилия действительно похожи. Австралия… Плюс разбогател на добыче золота…

В итоге я решила, что видеть его все-таки не хочу. Я давно похоронила и оплакала свою первую любовь. В памяти осталось легкое светлое воспоминание и не хотелось его тревожить.

«Нет, это не он», — мысленно сказала себе. Наблюдая издалека за коренастой мужиковатой фигурой инженера, я не находила ни одного совпадения. Роберт был изящным и стройным, как Аполлон. У него были прекрасные русые волосы и красивый завораживающий голос. Этот же мужчина выглядел как нескладный неуклюжий простолюдин. Темноволосый, широкие плечи и спина, крупные руки (я заметила, как он сжимает хрустальный бокал, в его руках тот выглядел как инородный предмет). Грубый хрипловатый голос и резкий смех, иногда долетавший до меня, уж никак не услаждали слух. Я стояла у колонны с бокалом шампанского и рассматривала гостя в профиль. Возможно, только рост… Но сколько на свете мужчин высокого роста? Множество.

Мужчина, словно почувствовав мой взгляд, обернулся, и наши глаза на мгновенье встретились. На таком расстоянии я не смогла разглядеть ни цвет его глаз, ни их выражение. Но почему-то волоски на теле встали дыбом, а сердце подскочило к горлу. Мужчина окаменел. Пару секунд мы смотрели друг на друга, не отрываясь, потом он сильно вздрогнул, развернулся и, схватив с подноса у проходящего мимо лакея бокал бренди, одним глотком опрокинул в себя.

Долгие годы тренировок, воспитание и уверенность в себе выручили и на этот раз. Слишком хорошим учителем был герцог, слишком часто меня била жизнь, чтобы переживать за выражение своего лица, я знала, что на нем ничего не отразилось. Я по-прежнему выглядела бесстрастной и холодной. Только почему внутри все дрожит, а спину леденит холодный пот?…

Медленно, словно боясь рассыпаться на кусочки, я развернулась, зашла за колонну и села на скамью, спрятавшись ото всех.

— Нет, не он, — шептала я без остановки. Хлебнула большой глоток из бокала и закашлялась, поперхнувшись. Оказывается, до этого момента я пребывала в каком-то напряженном нервном ожидании. То ли чуда, то ли трагедии. Неужели я действительно рассчитывала встретить здесь Роберта? Смешно!

Через несколько минут, когда я уже почти совершенно успокоилась, ко мне подошли Лилия со Стефаном.

— Ну что? — таинственно прошептала она. — Разглядела?

— Нет, — произнесла я спокойно, — то есть да… Разглядела. Это не он.

— Кто не он? — поинтересовался весело Стефан.

— Думали, что встретили старого знакомого, — улыбнулась Лилия, — но обе ошиблись.

— Ну, если это не Роберт, то тебе просто необходимо познакомиться с этим мистером Вайтером, — весело продолжила она. — Новое лицо в нашем узком затхлом мирке всегда кстати. Тем более он американец и сейчас знаменитость. Пока тебя не было, леди Кимберли подводила к нему своих дочерей на показ, с одной из них он даже танцевал.

И она тихонько рассмеялась.

Мне почему-то ужасно не хотелось идти знакомиться. Внутри поселился иррациональный, не поддающийся осмыслению страх.

— Зачем? — небрежно двинула плечиком. — Какой-то инженер, один из многих. Сейчас знаменитость, завтра о нем все забудут.

— А я бы хотел пожать ему руку, — вдруг заявил Стефан заинтересованно. — Я читал о его изобретениях. Он специализируется на горнорудной добыче, но есть у него и патенты в сфере машиностроения.

— Ну, если хочешь… — протянула я, вздохнув. — Пойдем посмотрим на этого изобретателя.

Стефан предложил мне руку, и мы двинулись через зал. Чем ближе мы подходили к троице мужчин, стоящих у окна, тем муторнее становилось у меня внутри. Нас заметили. И пусть я не смотрела, куда мы идем, целиком полагаясь на Стефана, улыбалась, здоровалась, кивая направо и налево и рассматривая по пути зал, я кожей чувствовала напряженный пронизывающий взгляд, ощупывающий меня с ног до головы. Со всех сторон доносились шепотки «Какая красивая пара!», «Как великолепно они смотрятся вместе», «Но она же старше его на пять лет, а то и на все шесть!»… «Ничего, милая, у них нет будущего, когда они расстанутся, мы попытаем счастья», — мама своей дочери. Раньше, частенько слыша подобные высказывания, я веселилась и язвительно пересказывала Стефану матримониальные планы дам относительно его персоны, но не сейчас. Сейчас я была странно напряжена и сосредоточена. Хотя внешне на мне это, как обычно, не отразилось.

Когда до хозяина дома оставалось пару шагов, нас заметил граф.

— А вот и самая прекрасная пара Лондона, — поклонился мне Дельвинг. — Роб, позволь представить тебе очаровательную леди Софию, герцогиню Мелвилль.

Я с хорошо отрепетированной улыбкой протянула руку высокому мужчине напротив. Вблизи стало заметно, что лицо инженера покрыто множественными мелкими шрамами, наподобие оспин. Не скажу, что это портило внешность мужчины, даже наоборот, придавало его облику некоторую загадочность и своеобразную привлекательность. Пронзительный острый взгляд из-под широких бровей прошелся по мне с головы до ног.

— Странно, мне почему-то казалось, что герцог Мелвилль выглядит немного по-другому, — насмешливо произнес мистер Вайтер, даже не шелохнувшись. Моя рука так и осталась висеть в воздухе. Оскорбление было болезненным, но на моем лице не дрогнул ни единый мускул. Дельвинг и Бейлор недоуменно уставились на своего друга. Еще более лучезарно улыбнувшись, я мелодично рассмеялась и положила так и не востребованную ладошку на кисть Стефана.

— Возможно, мистер Вайтер просто не знает, как здороваться с леди, — добродушно попеняла я и повернулась к графу.

— Я не вижу здесь леди, — напряженным голосом произнес инженер, буравя меня пристальным взглядом. Окружающие удивленно ахнули. Я почувствовала, как окаменела рука Стефана.

— Мистер… — двинулся он вперед. Я цепко ухватила его за локоть.

— Милый, — проворковала нежно, впиваясь ногтями в руку юноши, — возможно, мистеру нужны очки. Я слышала, в диких колониях люди так далеки от цивилизации, грубы и невоспитанны, что бедный мистер Вайтер и не знает, что близорук и не может разглядеть что-либо дальше своего носа.

Глаза инженера превратились в щелки. Все вокруг замерло. Мы, как два бойца на ринге, не отрывали взглядов друг от друга.

— Мне не нужны очки, — наконец проскрежетал мужчина, — чтобы узнать вас, ваша светлость. А вот вам они не помешали бы.

Я недоуменно приподняла брови, намереваясь ответить, но не успела. Следующая фраза инженера выстрелила прямо в сердце.

— Я могу поискать для вас те, которые украл у своего отца в шесть лет.

Кровь отхлынула от лица. Я почувствовала, как защипало иголочками щеки, как занемели губы. Я смотрела в знакомые серые глаза — Роберта?! — и видела, как они злорадно вспыхивают торжеством.

Он хотел, чтобы я его узнала! И добился этого.

— Софи, с тобой все в порядке? — словно издалека донесся голос Стефана. Я мгновенно очнулась. Граф с Бейлором недоуменно переводили взгляды с Роба на меня, на их лицах застыло абсолютное непонимание происходящего.

— Прошу извинить, господа, — холодно произнесла я и обрадовалась: голос почти не дрожал, — разговор утомил меня.

Развернувшись, быстро пошла по направлению к террасе, волоча Стефана за собой, как на буксире. Мне необходимо было глотнуть свежего воздуха. Я задыхалась. В висках пульсировало: «Это он! Он жив! И он ненавидит меня». Застывшая улыбка на лице, казалось, растянула рот до ушей, еще немного и кожа треснет от напряжения. В спину летели удивленные шепотки «Что это было?», «Ты слышал?», «Они что, знакомы?».

Оставив сплетников позади, я добралась до дальнего края балкона, перегнулась через перила и глубоко вдохнула, наполняя легкие холодным воздухом.

— Это он? Тот Роберт, о котором говорила Лилия? — тихо спросил Стефан, вставая за моей спиной и прикрывая от света, льющегося из окон.

— Да, это он, — ответила я.

— Кто он тебе?

— Моя первая любовь, — со смешком призналась я и добавила, скривившись: — Нас разлучили родители десять лет назад. Банальная история. Он был беден… Мы были разорены…

— Да, я слышал о твоем браке, — прервал меня Стефан тихим голосом и приобнял за плечи. Я прижалась к нему всем телом и вдруг почувствовала, что в глазах защипало. Со стороны, наверное, казалось, что мы стоим, обнявшись, как голубки, и нежно воркуем. Но на самом деле меня била крупная дрожь, и, не прислонись я к Стефану, рассыпалась бы на мелкие осколки.

— Ты еще что-то чувствуешь к нему? — прошептал Стефан мне в волосы.

— Нет, — подумав, ответила я, — просто не ожидала его увидеть. Мне сообщили, что он погиб. Я давно забыла его, дорогой.

И, развернувшись к нему, попросила:

— Отвезешь меня домой? Что-то я устала сегодня.

На неделю я забаррикадировалась в герцогском особняке. Не принимала ничьих приглашений и никого не пускала к себе. Нужно было подумать в одиночестве. Бродила, как привидение, по многочисленным комнатам и лабиринтам коридоров. Размышляла, вспоминала. Этот невоспитанный циничный человек был похож на того Роберта, как вишня на кучу навоза. Ничего общего. Тот Роберт, десятилетней давности, был милым добродушным парнем, этот — мерзкий грубиян и невежа. Хотя… Действительно ли я его правильно помню? Я начала в этом сомневаться. Те розовые очки на моих глазах могли здорово исказить реальность. Я уже ни в чем не была уверена. За десять лет не сохранились отчетливо в памяти ни лицо, ни фигура, ни голос. Точнее, все трансформировалось в некий собирательный прекрасный образ рыцаря на белом коне. Правда ли он был таким сказочным и идеальным или я придумала его себе? Не знаю.

Неделю я наблюдала за мистером Вайтером издалека. Читала газеты, следила за новостями. «Двери Уайт-Вест-Холла после длительного затворничества вновь открыты для приемов. Американец Роб Вайтер, наконец, сообщил нашим журналистам, что закончил ремонт». «Знаменитый инженер приглашает на автомобильную гонку по улицам Лондона! Кто выиграет? Иностранец или наш соотечественник?». «Иностранец, — усмехнулась мысленно я, — как же!».

«Американец Роб Вайтер заключил контракт с мистером Бейлором на модернизацию станков. Сумма контракта не разглашается» — заголовок в «Таймс». «Знаменитый изобретатель купил на аукционе картину Ренуара» — в «Дейли Экспресс». «Вчера состоялся первый прием в доме изобретателя на Олбани-стрит. Почетными гостями стали граф Дельвинг с супругой. Приглашенные в восторге от обстановки и угощений» — в «Санди таймс».

Он был нетерпелив и жаден. Хватался за все, до чего мог дотянуться. Скупал мебель, картины, антиквариат. Словно ребенок, который попал в кондитерский магазин и не может выбрать что-то одно. Я с жалостью взирала на его потуги закрепиться в высшем свете. Бедный Роберт. На кого он пытается произвести впечатление? Зачем все это?

Хорошо хоть, что мама уехала в Неаполь на всю осень и зиму. Не хотелось бы, чтобы до нее дошли сплетни. На десятый день затворничества ко мне заявилась Лилия.

— Миледи велела никого не принимать, — донесся до меня густой характерный бас Максимилиана.

— Макс, — фыркнула подруга, — на меня это распоряжение не распространяется. Правда, Софи?

Она знала, что я устроилась в гостиной на своем любимом диване возле разожженного камина и слышу каждое ее слово.

— Правда, — согласно буркнула себе под нос и крикнула громче: — Проходи.

— Струсила? Сбежала? — спросила она с порога и махнула рукой, не давая возразить: — Можешь ничего не говорить. Я все знаю, уже доложили. Жаль, пропустила такое представление.

— Есть добрые люди на этом свете, — тяжело вздохнула я и взяла еще одно пирожное с подноса. — Я не боец. Ты же знаешь.

— Да уж… — меня смерили скептическим взглядом с ног до головы. — Сидишь теперь возле камина, в пеньюаре, волосы в беспорядке, глаза красные, ешь эклеры и думаешь, что делать?

— Да ты просто мысли мои читаешь.

— Хочешь, я с ним поговорю? — Лилия села в кресло напротив и взяла с подноса эклер. — Все объясню.

— Не нужно, — ответила ей, — я должна сама это сделать. Я была так ошарашена и дезориентирована, когда его узнала, что не придумала ничего умнее, как сбежать. Он был таким грубым, Лили, — подняла глаза, — он ненавидит меня.

— Если это действительно Роберт, то его грубость можно легко объяснить.

— Не знаю. В моей памяти он все еще остается прекрасным добрым юношей…

— Ага, — прервала подруга скептически, — а ты — юная невинная дебютантка. Брось, Софи. Смотри на вещи реально. Его десять лет где-то носило, мотало по свету. Он боролся за свою жизнь, свободу, добывал пропитание. Конечно, он немного изменился.

— Немного? — мои брови удивленно приподнялись. — Ты не видела его в тот вечер. Его глаза… (Я мотнула головой.) В них горел огонь ненависти.

— Ты должна с ним поговорить, — заявила подруга. — Хотя бы попытайся.

— Да. Ты права, — тяжело вздохнула я.

Наутро, перебрав карточки на подносе в гостиной, я выбрала сегодняшний бал у сэра и леди Кимберли. Ранее я бы и не подумала посетить сие мероприятие: семья Кимберли разбогатела совсем недавно, на спекуляциях акциями. Сам Джон Кимберли был банкиром, к слову сказать, довольно удачливым. Они изо всех сил старались попасть в высшее общество, рассылая приглашения аристократам, организуя балы и пикники.

От Стефана приехал посыльный с запиской «Заеду за тобой в восемь. До сих пор удивляюсь, что на тебя нашло — принять их приглашение».

«На меня нашло то, что, скорее всего, мистер Вайтер будет на этом приеме», — мысленно ответила я Стефану. И, пока не растеряла смелость, мне нужно его встретить и поговорить.

Я с особой тщательностью выбрала наряд и украшения. Ничего вычурного. Ни бриллиантов, ни атласа. Вечернее платье, полностью сшитое из ручного ирландского кружева кремового цвета, добавляло моей фигуре воздушности и легкости. Длинная нитка жемчуга обвивала шею, неглубокий вырез, перчатки, широкая шляпа, украшенная белоснежными страусовыми перьями.

Когда за мной заехал Стефан, я в задумчивости стояла перед большим зеркалом в гостиной и раздумывала: стоит пойти переодеться или нет?

— Ты очаровательно выглядишь! — воскликнул молодой человек, целуя мои пальцы. — Словно юная девушка на первом балу.

«Вот это и беспокоит», — подумала я: в зеркале отражалась семнадцатилетняя невинная дебютантка с горящими предвкушением глазами. Стефану же ответила:

— Нужно было надеть красное атласное. В нем я выгляжу взрослее.

— Нет-нет, — рассмеялся он, — не вздумай! Ты всегда такая серьезная и неприступная. А сейчас в нашей паре я кажусь старше. Как и положено кавалеру.

Я взяла шаль и решительно направилась к входной двери, навстречу неравной битве.

— Ваша светлость, — поклонилась мне леди Кимберли, встретив у входа, — милорд Сеймур. Какой приятный сюрприз!

Стефан учтиво поцеловал руку хозяйке. Я, чуть наклонив голову, улыбнулась.

— Добрый вечер, миледи, — повернулась к хозяину, — сэр. У вас чудесный парк, леди Кимберли. Я заметила кусты цветущих роз в глубине. Как вам это удается, ведь уже поздняя осень?

— Ах, — жеманно обронила хозяйка, — не представляю! Парком занимается наш новый садовник. Мы выписали его из Франции. Правда, дорогой?

Сэр Кимберли важно кивнул.

— Мы просто счастливы, что вы посетили наш скромный прием, — продолжила хозяйка, — такая честь для нас и наших девочек! Вы обязательно должны познакомиться с Эммой и Луизой, нашими дочерьми, ваша светлость.

— Непременно, — пообещала я, едва-едва приподнимая уголки губ. — И не скромничайте, леди Кимберли, прием удался на славу.

Еще раз раскланявшись с хозяевами, мы со Стефаном направились в зал. Переходя от одной группы к другой, совершали обычный ритуал приветствий и знакомств. Прошли почти полный круг, но Роберта видно не было. Только я решила, что зря приехала, как почувствовала холодок между лопатками. Я обернулась. К нам через весь зал, невзирая на толпу, целеустремленно шел мистер Вайтер. Я вцепилась в руку Стефана, не зная, чего ожидать от насупленного мрачного мужчины.

— Миледи, — низко поклонился Роберт, подойдя ближе. Поцеловал руку, буквально выхватив ее насильно, и громко, с решительностью, заявил: — Я прошу прощения за свое неподобающее поведение неделю назад.

Я удивленно приподняла брови и забрала руку. Уж чего я не ожидала от него, так это учтивых публичных извинений. Стоящие рядом гости застыли, вытянув шеи и прислушиваясь к каждому слову.

— Вы позволите пригласить вас на следующий танец? Позволите искупить мою непростительную грубость?

«Вот он, этот шанс, — подумала я, — мне нужно с ним поговорить, а танец — лучший предлог».

— Конечно, мистер, — с усилием растянула губы в улыбку. — Такому учтивому кавалеру, как вы, невозможно отказать.

Роберт отошел. Представление окончилось. Дамы и мужчины сразу же зашушукались, обсуждая наш разговор. Стефан обеспокоенно прошептал:

— Ты уверена, Софи? Он что-то задумал, я чувствую!

— Мне нужно с ним поговорить, — произнесла я тихо, — этого не избежать. Поверь, один танец с мистером Вайтером — и мы поедем домой, или в клуб, или в театр, куда захочешь…

— Хорошо, — Стефан продолжал сомневаться, — но будь осторожна.

Зазвучала музыка вальса и тут же рядом оказался Роберт, протягивая руку.

Некоторое время мы танцевали молча. Я собиралась с духом, мужчина пристально рассматривал меня сверху вниз, словно заморскую диковинку.

— А ведь это наш первый танец, Софи, — наконец произнес он тихо. Я подняла глаза.

— Роберт, — набралась смелости, — нам нужно поговорить.

— После того письма о твоем представлении ко двору и первом бале я мечтал с тобой потанцевать, — продолжал он как ни в чем не бывало, — даже самостоятельно разучивал па в своей комнате в университете.

— Роберт, — просящие нотки в моем голосе стали заметнее, — мне нужно все объяснить, выслушай меня.

— Дай мне насладиться танцем, Софи, — ответил он, — я так давно этого ждал.

— Но я хочу все…

— Потом, — прервал меня Роберт, — после вальса поговорим. Все потом, а сейчас молчи.

Я тяжело вздохнула. Ну что за невозможный человек?! Невоспитанный, прямолинейный. Но такой твердый и надежный. И так чудесно обнимает! Даже Стефан танцевал со мной так, словно боялся, что я рассыплюсь. Нежно дотрагивался до талии. Чуть касался руки. Мистер Вайтер сжимал меня так, как будто пленил навеки и не собирался отпускать. Даже сквозь корсет и слои кружев я ощущала его сильные горячие пальцы. Я молча рассматривала такое знакомое и незнакомое лицо. Глубокие морщины избороздили лоб. На висках проглядывала седина. А ведь ему (я покопалась в памяти) не более тридцати пяти. Руки без маникюра, не слишком модный костюм, криво повязанный галстук. Глаза Роберта застыли. В глубине вспыхнули огоньки уязвленного самолюбия. Гордость не позволила спросить, но я догадалась: он думает, что я насмехаюсь над его внешностью Его шрамами, морщинами, не слишком утонченным видом. Глупый. Я просто смотрела на него и вспоминала…

Танец закончился. Пару раз Роберт споткнулся и чуть не наступил мне на ногу, но я сделала вид, что ничего не заметила. Гости с удивлением рассматривали нашу необычную пару. Бросалась в глаза абсолютная противоположность. Что может быть общего у утонченной элегантной леди и неотесанного мужлана?

— Теперь мы сможем поговорить? — спросила я, как только смолкли последние аккорды.

— Да, — ответил Роберт, — но не здесь. Жди меня у входа в сад. Я присоединюсь к тебе через минутку.

— Хорошо, — я согласно кивнула и направилась к выходу на террасу. Пусть будет сад. Стефана я предупредила, он не будет меня искать. Жаль, не захватила шаль, на улице было сыро и ветрено. Но не возвращаться же в зал ради куска ткани? Роберт нагнал меня уже на аллее.

— Там, в глубине, есть беседка, — произнес он, хватая меня под руку, — нам никто не помешает.

— Нам и здесь никто не мешает, — со смешком ответила ему. — По-моему, мы одни вышли прогуляться таким холодным вечером.

Я немного нервничала. Как вести себя с Робертом? Какие слова подобрать? После всего, что с нами произошло ранее, было, по крайней мере, смешно разговаривать высокомерно и пафосно. Но и панибратство и мнимая близость претили мне. Мы не друзья. Не любовники. Не враги. Просто люди, связанные общими давними воспоминаниями.

Показалась беседка. Ажурные переплетения металла и дерева еще не успел увить плющ, она явно была построена недавно. Внутри по кругу стояли скамейки, в центре находился небольшой столик.

— Роберт, — решительно развернулась я к мужчине и почти уткнулась ему в грудь — так близко он подошел сзади, — я должна тебе объяснить…

— Потом, — прошептал он, — сейчас я хочу тебя поцеловать.

— Но… — начала говорить, но не закончила — губы настойчиво прижались к моему рту, обрывая на полуслове.

Я опешила от его наглости и от своего невольного отклика. Меня так давно не целовали и не обнимали. Что и говорить, герцогский титул отпугивал многих. Остальных отсеивал высокомерный холодный вид. Я уже и забыла, что мужские губы могут быть такими вкусными, а поцелуй таким упоительным.

— Нет, — чуть отступила назад, прерывая поцелуй, пока голова еще что-то соображала, — перестань! Нам нужно обсудить…

— Ты такая красивая, — шептал взволнованно хриплый голос, губы нежно дотрагивались до щек, подбородка. — Самая красивая женщина из всех, что я встречал в своей жизни.

— Ты преувеличиваешь, — попыталась оттолкнуть его, но проще сдвинуть беседку.

— Нисколько, — губы успевали везде. Я хотела и не могла уклониться от настойчивого рта, быстрых проворных пальцев. Роберт снял мою шляпку и бросил ее на скамью. Руки принялись вытаскивать шпильки из прически.

— Что ты делаешь?! Прекрати! — собственные возражения звучали слабо. — Нам нужно серьезно поговорить, Роберт.

— Ты так чудесно пахнешь, — он зарылся лицом в волосы, прошелся губами по виску, чуть тронул уголок рта. Пальцы очертили ушную раковину, ласково потерли мочку уха. Я почувствовала, как предательская слабость охватывает тело.

— Ну выслушай же меня! — почти рассерженно воскликнула я, не поддаваясь на провокацию.

— А двенадцать лет назад ты любила целоваться, — горячо прошептал Роберт прямо мне в губы, — и сама первая приставала с поцелуями. Мучила, изводила… Что с тобой случилось, Софи?

— Я повзрослела, — буркнула недовольно, хотела добавить, что с того времени я толком ни разу и не целовалась, но вовремя прикусила язык. — Ты выслушаешь меня или нет?

— Я внимательно слушаю тебя, Софи, — рука обхватила мою грудь поверх кружева и ласково сжала, — открой рот.

Я пораженно ахнула, и тут же его губы заглушили вырвавшийся из груди стон. Бороться сил почти не оставалось. Восхитительное тепло коварно проникло в каждую клеточку тела. Может, стоит поддаться? Словно во сне, я подняла глаза и утонула в сером жадном взгляде.

Пропали звуки музыки, доносившиеся издали, шум улицы, шелест листьев. Больше не холодил осенний ветер. Только терпкий вкус его рта, неповторимый запах, властные руки на спине, груди, бедрах. И оглушающий грохот крови в ушах.

Я не заметила грани, за которой нежные соблазнительные касания превратились в сумасшедший, не поддающийся контролю вихрь. Его язык вонзался внутрь, утверждая свою власть, губы больно сминали губы. Глухие, почти звериные стоны, рождавшиеся в его груди, резонировали у меня в животе голодными спазмами. Тело Роберта напряглось, руки налились неимоверной силой, он подхватил меня под ягодицы и посадил на столик в центре беседки. Боже мой! Я не помню, чтобы я испытывала что-то подобное двенадцать лет назад! Мне нравилось целоваться, но то, что происходило сейчас, мне даже сравнить не с чем.

— Софи, — шептал Роберт хрипло, одной рукой поддерживая за спину, другой лаская грудь, — какая ты страстная!

«Я страстная? — удивленно мелькнуло в голове. — Нужно будет сказать Лили, вот она посмеется». Мысль тут же пропала, сгорев в неистовом пламени. Я обняла его за шею, притянула к себе, прижимаясь сильнее. Сердце грохотало так, словно собиралось вырваться на волю. Роберт расставил мои ноги в стороны и с силой прижал меня к себе, дав почувствовать ноющим лоном каменное возбуждение. Почти ничего не соображая, трясущимися руками начал расстегивать пуговки сзади на платье и стягивать его с плеч. Мой разум оглох, ослеп и онемел. Еще немного и назад бы дороги уже не было. И вдруг я услышала отдаленный, словно идущий из ниоткуда, напряженный голос Стефана.

— Что здесь происходит?!

По телу Роберта прошла крупная дрожь, и он выпрямился, словно очнувшись ото сна. Несколько секунд мы непонимающе смотрели друг другу в глаза. Вначале он как будто неосознанно дернулся прикрыть меня собой, но порыв через мгновенье бесследно пропал. Я видела, как уходит из его глаз страсть, как они наполняются злорадством и решимостью. Засунув руки в карманы, он демонстративно отошел в сторону, открыв на обозрение публике мою полуобнаженную фигуру. Я сидела на столе, с бесстыдно расставленными ногами, и ошалело обводила взглядом беседку. В голове и в мыслях царил хаос.

Я смотрела на Стефана и не узнавала его. Я не узнавала женщин, стоящих вдалеке и презрительно перешептывающихся. Я не узнавала себя, сидящую с почти обнаженной грудью и задранным до бедер платьем. Я не узнавала Роберта, явно сделавшего все это нарочно.

Я оказалась совершенно не готова к острой, раздирающей внутренности боли. Я была так раздавлена и оглушена, что некоторое время не понимала, где я и что со мной происходит.

— Софи, милая, — голос Стефана вывел меня из ступора, — с тобой все хорошо? Я получил записку…

Он подошел ко мне, обнял одной рукой за талию, приподнял и помог слезть со стола. Я обессиленно прислонилась к его груди. Ноги подгибались, отказываясь держать. Тело вдруг заледенело, мерзкий холодный пот стекал ручейками по спине. Изо всех сил стараясь не расплакаться, я попыталась собрать воедино рассыпавшееся на глазах достоинство. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула и подняла голову. Справа стоят четыре женщины во главе с леди Торншир и леди Кимберли, главными сплетницами Лондона. Слева — Роберт. Широко расставив ноги, засунув руки в карманы, с наглым ухмыляющимся лицом. Рядом — Стефан. Лицо выражает сочувствие, жалость и некоторое недоумение. Я еще раз вздохнула, задрала подбородок и надменно прищурила глаза. Нужно доиграть пьесу до конца.

— Милый, — хрипловато произнесла я, — со мной все хорошо. Немного прическа растрепалась.

Я вытащила последние шпильки и тряхнула головой. Густая масса волос рассыпалась по плечам, укрыла грудь, окутала шелковым покрывалом спину. Я ласково улыбнулась Стефану и прильнула к его груди.

Ревность — обоюдоострое оружие. Написали записку, мистер Вайтер? Хотели показать Стефану, как низко пала его любовница? Пригласили на представление зрителей? Получайте! Я нежно обняла Стефана за шею и привлекла к себе. Наши губы слились в страстном поцелуе. Я никогда раньше не целовала юношу. Молодой человек был немного ошарашен, но подыграл мне.

Сзади донесся странный полузадушенный то ли рык, то ли хрип.

— Ах, вы еще здесь? — обернувшись, я смерила Роберта насмешливым взглядом. — Извините меня. Я просто сравнивала. Вы оказались не на высоте.

— Леди, — обратилась я к кучке женщин, — представление окончено. Вам пора спешить в зал и рассказать обо всем, что здесь видели, а то новость может устареть или вас кто-нибудь опередит…

Дамы зашептались и поспешили удалиться. Мы остались втроем. Я уже в достаточной мере овладела своим лицом, чтобы развернуться к Роберту и холодно произнести:

— Долго разрабатывали план? Обдумывали стратегию? Зря. Могли бы так не стараться, мистер Вайтер. Мою репутацию сложно испортить.

И добавила спокойно:

— Невозможно испортить то, чего нет.

— Поедем домой, дорогой? — обернулась к Стефану и ласково взяла его под руку. — Этот вечер безмерно утомил меня.

Мы прошли мимо застывшего изваянием Роберта, вышли из беседки и только направились по главной аллее к выходу из парка, как нам в спину долетело презрительное:

— Вы выбрали себе трусливого любовника, герцогиня.

Стефан вздрогнул. Я предостерегающе сжала его кисть, но не успела. Молодой человек резко остановился и обернулся.

— Вы негодяй, сэр! — пылко воскликнул он. — Вы подговорили лондонских сплетниц, передали им и мне записки, чтобы мы были в назначенное время около дальней беседки. Вы все подстроили специально!

— Да, — согласно кивнул Роберт, ухмыляясь, — я негодяй и подлец. И все подстроил.

— Утром к вам заедут мои секунданты.

Я застонала «Не нужно!», но было поздно.

— Ну, наконец-то, — насмешливо произнес Роберт, — а я уже и не чаял услышать это от вас. Я буду ждать их с нетерпением, лорд Сеймур.

— Стефан, — произнесла я обеспокоенно, заглядывая в глаза юноши, — какие секунданты?! Ничего страшного не произошло. Моя репутация переживала и не такое.

— Ваша светлость, — продолжал насмехаться Роберт, — дайте мальчику поступить по-мужски.

— Вы считаете, драться на дуэли — по-мужски? Умереть — по-мужски?! — прошипела, гневно сверкая глазами.

— Вы совсем не верите в удачу вашего любовника? — поддел меня Роберт. — Возможно, это я погибну от его руки.

— Вряд ли нам так повезет, — бросила я резко и тут же мысленно одернула себя. Неделю назад радовалась, что Роберт жив, что я не виновата в его смерти, а сегодня желаю обратного? Я опять обратилась к Стефану.

— Дорогой, он же никто. Плебей, выскочка, — краем глаза я заметила, как ладони Роберта сжались в кулаки. — Ты аристократ, потомок древнего знаменитого рода. Негоже тебе бросать вызов какому-то простолюдину.

Я буду использовать любые методы, даже самые низкие, чтобы не допустить этой дуэли. Я знала, что Стефан совершенно не умел ни стрелять, ни драться на шпагах. Он не выносил насилие в любой форме. Однажды Стефан мне рассказывал, что после того, как отец взял его с собой на охоту в двенадцать лет, он больше никогда в жизни ни ел мяса. Так напугал его вид убитого оленя.

— Софи, — сухо одернул меня Стефан, — мистер Вайтер тебя оскорбил. Я этого так не оставлю.

— В Англии запрещены дуэли. Я найду способ помешать вам! — воскликнула я расстроенно.

— Ваша светлость, — издевательским тоном заявил Роберт, — есть много способов обойти закон. Ваш любовник не сможет всю жизнь прятаться за вашей юбкой.

Разговор давно перестал быть конструктивным и превратился в балаган. Еще немного и я опущусь до уровня этого негодяя и начну выкрикивать оскорбления или наброшусь с кулаками.

— Стефан, — нежно улыбнулась юноше, — я уже совершенно замерзла. Не пора ли нам покинуть этот гостеприимный дом и любезных гостей?

Стефан упрямо сжал губы. Я насильно потащила его прочь. Пусть обижается, мой дорогой мальчик. Я спасу его от этого мерзкого чудовища, в которое превратился тот милый юноша, которого я знала двенадцать лет назад.

В карете я продолжала уговаривать Стефана отказаться от дуэли.

— Уже все, что могло случиться, случилось, — говорила я, — сплетни будут и так. Их я переживу. Но я не переживу, если из-за меня пострадаешь ты.

Стефан хмурился и упорно молчал.

— А что скажет Джордж? — давила я на сознательность молодого человека. — Он любит тебя. Он будет против дуэли.

— Ты ему не ничего скажешь, — ответил Стефан угрюмо.

— Стефан, милый, — я с усилием потерла переносицу. Головная боль, начавшаяся еще в доме у леди Кимберли, неимоверно усилилась. Виски пульсировали болью, внутри поселились беспокойство и предчувствие беды. — Я не знаю, в кого превратился Роберт Уайт, но точно знаю, что он лучше тебя обращается с оружием.

— Он прав, — наконец буркнул Стефан, — ты ни во что меня не ставишь.

Я расстроенно хмыкнула.

— Я просто трезво смотрю на вещи. Он сидел в тюрьме. Его мотало по свету десять лет. Бог знает чему он научился… Ты же пистолет видел только на картинках. Ну, или в оружейной своего отца.

— И зачем ты пошла с ним в эту беседку?! — вырвалось у Стефана невольно. — Я предупреждал, что у меня плохое предчувствие.

— Мне нужно было поговорить, — тяжело вздохнула я.

— Хорошо поговорила? — поднял он на меня смеющиеся глаза.

Я смотрела на юношу и губы сами расплывались в улыбке. В конце концов мы начали хохотать, как два сумасшедших, приговаривая: «Поговорили…». Мы смеялись, пока слезы не выступили у меня на глазах, пока я не начала захлебываться рыданиями. Стефан пересел ко мне на сиденье и обнял за плечи.

— Я понимаю… Я все понимаю, Софи, — произнес он, — ты до сих пор любишь его.

— Нет, — всхлипывала я, — нет, не люблю.

— Любишь.

— Нет, Стефан, — прошептала я и добавила хрипло: — Ты бы только видел, каким он был двенадцать лет назад! Добрый, нежный, искренний… Он был прекрасным принцем. Моим героем, рыцарем в сверкающих доспехах. Если я еще люблю его, то только этот прошлый образ. Но не то чудовище, в которое он превратился сейчас.

Стефан вздохнул и крепче прижал меня к груди, успокаивающе поглаживая ладонью по спине. Я думала, что за десять лет мое сердце покрылось броней? Я думала, что никто не сможет сделать мне больно? Я думала, что я сильная? Чепуха! Нисколечко я не сильная. Я приехала домой, заперлась в спальне и выла всю ночь, как раненый зверь. То ли о своей потерянной любви… То ли от разочарования в ее объекте.

Как я ни выспрашивала у Стефана, он так и не открыл мне дату, на которую была назначена дуэль. Каждый день я заезжала в особняк на Флит-стрит, каждый день пыталась вывести Стефана на чистую воду — он упрямо молчал. Даже Джордж не смог разговорить своего друга (я, перепуганная до смерти, рассказала обо всем мистеру Керолу). Я чувствовала, как меня скручивает страх неизвестности, как охватывает бессилие из-за невозможности что-то сделать. Оставался один выход — идти на поклон к Роберту. Тем более что мы так и не поговорили…

Собрав по крупицам смелость, остатки гордости и самоуважения, я поехала на Олбани-стрит. Карету оставила за квартал от дома, оставшуюся часть дороги прошла пешком. Дверь открыл сам Роберт. Я стояла на пороге в обманчиво простом черном пальто и элегантной шляпке и с отсутствующим выражением на лице.

— Доброе утро, — поздоровалась, подражая холоду осеннего дня.

— Герцогиня, — коротко поклонился Роберт, словно ничуть не удивившись моему приходу. — Извини, я не держу лишних слуг, швейцара у меня нет.

И он отступил вглубь прихожей, давая мне дорогу.

Я слегка пожала плечами и принялась расстегивать пуговки пальто.

— Если поможешь снять пальто, то скажу, что он тебе и не нужен.

— С удовольствием помогу, — учтиво произнес мужчина, взял у меня верхнюю одежду и показал, как пройти в гостиную.

Медленно прошлась по комнате, с любопытством оглядываясь. Ни элегантности, ни изящества в интерьере не увидела, да я и не ожидала ничего особенного от внезапно разбогатевшего сына священника. Вычурный тяжеловесный комод с позолоченными ручками в стиле ампир соседствовал с миниатюрным французским буфетом из ореха. Английские чиппендейловские стулья с резными спинками немного сглаживали впечатление, но недостаточно, особенно на фоне пурпурных обоев. Из гостиной был виден холл, из которого на второй этаж вела кованая металлическая лестница, изогнутая как змея. И такая же привлекательная на вид. Словно почувствовав мою ироничную реакцию, Роберт сложил на груди руки и грубовато поинтересовался:

— Чем обязан твоему визиту?

Я перевела взгляд на хозяина дома и холодно произнесла:

— Чего ты добиваешься, Роберт?

Мужчина внимательно рассматривал меня с высоты своего роста, словно раздумывая, что ответить.

— Неужели это не очевидно? — усмехнулся он.

— Мне — нет! — отрезала. — Я не собираюсь играть с тобой в словесные игры. Нет ни времени, ни желания.

— Ты превратилась в решительную женщину, — заметил Роберт, — непреклонную и бесстрашную.

Я приподняла брови. Мужчина помолчал и добавил:

— Совсем не похожа на скромную доверчивую девочку, какой была двенадцать лет назад.

— Наверное, повзрослела, — хмыкнула я и заявила: — Ты тоже чуточку изменился.

Плохо я начала разговор. Если собираюсь просить Роберта об услуге, нужно быть более мягкой и приветливой.

— Угостишь чаем? — улыбнулась, изящно присаживаясь на кушетку.

— Кухарка приходит к обеду, завтрак я готовлю себе сам. Подождешь?

Я кивнула. Возможно, если у меня будет время, я смогу усмирить свое колотящееся сердце и лучше подготовиться к разговору? Забыть о нанесенном оскорблении? Стать милой и уступчивой?

Через десять минут Роберт принес в гостиную поднос с чайником, двумя чашками и вазочку с печеньем. Некоторое время в комнате стояла тишина. Я пила чай и украдкой разглядывала мужчину. Усталый, немного помятый вид. Под глазами залегли голубоватые тени. Беспощадный утренний свет, льющийся из широкого окна напротив, подчеркивал множественные мелкие шрамы и морщины на лице. Хмурое некрасивое лицо… Почему же вчера вечером я так легко уступила его домогательствам? Не устояла перед обаянием? Перед напором страсти? Или это было просто погружение в прошлое? Попытка вспомнить забытые чувства? Сейчас мужчина ничем не напоминал мне того Роберта. Напротив сидел немолодой серьезный незнакомец.

— Роберт, — начала я, отставив полупустую чашку, — ты так и не дал мне возможности объясниться. Хотя это уже и ни к чему. Ты не хочешь ничего знать и стремишься к своей, известной только тебе, цели. Я не буду долго говорить: ты уже составил обо мне свое мнение, и не мне тебя разубеждать.

Немного помолчала.

— Я просто хотела, чтобы ты знал — я ни о чем не подозревала. Мама рассказала мне, что тебя осудили, лишь спустя три года. Тогда же и сказала, что ты погиб.

— Это уже неважно, — холодно произнес Роберт, пристально рассматривая узор на чашке. Вокруг рта обозначились скорбные складки.

— Да. Неважно, — согласилась я.

— Хочешь узнать, почему я приехал в Англию?

Я подняла на него вопросительный взгляд и кивнула.

— Я приехал на похороны. Три месяца назад умер мой отец, — тихо заговорил Роберт и, видя мое желание высказать соболезнования, резко остановил: — Нет. Не нужно лукавить. Ты не была с ним знакома и мне не нужно лживых заверений. Я их не приму.

— Хорошо, как знаешь, — пожала плечами. Не буду спорить, невоспитанный чурбан.

— Отец отказался переехать ко мне в Америку, говорил, что умрет на родине и его похоронят возле могилы его дорогой жены, — Роберт помолчал. — Мама умерла восемь лет назад. Сердце не выдержало сообщения о смерти единственного сына. Я не смог попрощаться с ней перед смертью, так как в тот момент, когда она умирала, лежал полуживой в тюремной больнице.

— Но как тебе удалось выжить? — осторожно поинтересовалась, немного меняя тему разговора. — Всем сообщили, что ты погиб, а оказалось, что ты жив?

— Во время взрыва мне паром сильно обожгло лицо и руки. Слава богу, глаза остались целы, я успел прикрыть их руками. Лицо было обезображено, горло обожгло так, что несколько месяцев не мог разговаривать. Начальство посчитало, что я погиб со всеми, кто обслуживал паровую машину. После взрыва была жуткая неразбериха, прорвало дамбу, вода хлынула и затопила…

Роберт вдруг остановился и, словно очнувшись, резко бросил:

— Зачем я это рассказываю? Тебе же неинтересно!

Я взяла чашку с чаем и сделала глоточек. Грустно все это. Роберт не принимает моих соболезнований. Ему не нужны ни сочувствие, ни жалость. Он превратился в озлобленного человека с ожесточенной душой и разбитым сердцем. Что я могу для него сделать? Я сама кое-как собрала себя по кусочкам.

— Так почему ты остался в Англии после похорон? — продолжила разговор как ни в чем не бывало.

— Ах да! Разбирая вещи отца, я наткнулся на твои письма. Когда я уезжал в Лондон, то приказал ему беречь их, как самое дорогое на свете… — Роберт язвительно ухмыльнулся.

— Я перечитал их все. И знаешь что?

— Что? — перевела взгляд на его лицо.

— Мне захотелось тебя увидеть. Увидеть, во что ты превратилась. Кем ты стала. Избавиться, наконец, от наваждения…

Он смолк на полуслове и шумно сглотнул. Я так и не узнала, от какого наваждения он собирался избавляться. Через мгновение Роберт невозмутимо продолжил:

— Так вот. Я стал интересоваться твоей жизнью, читать газеты.

Я хмыкнула. Ну конечно, много правды было в этих газетах…

— Представляю, что там написано.

— Неважно. Что хотел, я узнал. Скажи мне одно: ты действительно собиралась тогда за меня замуж или это была проба пера, так сказать? Семнадцатилетняя аристократка опробовала свои силы на первом юноше, который подвернулся под руку?

Я смотрела на него. На презрительно искривленные губы, на ненависть, горящую в глазах, на холодное суровое лицо и понимала: он сейчас не поверит ни одному моему слову. Он вынес вердикт и озвучил приговор, и доброте нет места в его сердце. Но ответила правду:

— Собиралась.

Как я и предполагала, Роберта перекосило от ярости. Он стремительно вскочил на ноги. Лицо пылало от гнева, руки сжались в кулаки.

— Хватит врать, ваша светлость! Твои заверения в любви… — разъярённый мужчина отошел к камину, видимо для того, чтобы оказаться подальше от меня. — Невинность, полные слез глаза, дрожащие губы, искренний голос — все было ложью! Когда я несколько месяцев сидел в грязной вонючей тюрьме, ждал парохода для отправки в колонии, отец приносил мне еду и свежие газеты, чтобы хоть как-то скрасить мое безрадостное существование. И знаешь, что я однажды увидел на развороте «Таймс»? Тебя в свадебном платье рядом с герцогом! Твое счастливое улыбающееся лицо!

Ага. Помню я тот день. И деревянные неестественные улыбки, от которых болели губы и немели щеки. И бесконечный колокольный звон в ушах, закончившийся только глубокой ночью.

Что я могла ответить Роберту? Оправдываться? Умолять? Нет. И бесполезно, и бессмысленно.

— Я еще раз спрашиваю, — спокойно повторила я, не дав волне жалости к этому мужчине поглотить себя, — чего ты добиваешься, Роберт? Какова цель всего этого?

— Цель? — мужчина глубоко вздохнул, беря себя в руки. — Я хочу отомстить вам, вашей семье, всем тем, кто исковеркал мою жизнь.

Почему-то я не удивилась. Между тем милым замечательным искренним юношей и этим озлобленным человеком пролегла глубокая пропасть. Это тот Роберт не смог бы даже помыслить о том, чтобы сделать кому-то больно. Этот Роберт, думаю, способен на все.

— Значит, банальная месть, — усмехнулась презрительно. — Моему отцу отомстить не удастся, он сам себя уничтожил. Маме?… Неужели ты сможешь навредить старой больной женщине? Вряд ли. До этого ты еще не опустился. Адель вообще здесь ни при чем. Так что, Роберт, остаюсь только я. Так?

Роберт тяжело смотрел на меня и молчал. Я с улыбкой продолжала развивать тему:

— Ты наивно полагал, что меня беспокоит репутация? Осечка. Я сама, своими руками давно ее разрушила. Те поцелуи в беседке лишь помогли поддержать престиж. Разорить ты меня не сможешь. Герцог слишком богат. Ты хочешь сделать мне больно, убив Стефана, этого прелестного юношу? Он-то здесь при чем? Десять лет назад он учился в Итоне и знать не знал, кто такая леди София Нордвик.

Мужчина саркастически скривился.

— Ты так пылко его защищаешь… До сих пор тянет на молодых простодушных мальчиков?

— Роберт, — не обратила внимания на его издевку, — пожалуйста, отмени дуэль. Принеси извинения Стефану. Я очень тебя прошу.

— Ты не умеешь просить, герцогиня. Наверное, никогда этого не делала, — меня хамовато смерили наглым взглядом. — Может, стоит потренироваться? Если хорошо получится, я, возможно, и отменю дуэль…

— Ладно, — вздохнула я, — я действительно не умею просить. Но… в память о нашей прошлой любви… Прошу тебя. Остановись, пока еще можно. Забудь о дуэли.

Я умоляюще протянула к нему руки, пытаясь разглядеть в глазах хоть маленькую искорку доброты. Но нет. Лицо Роберта оставалось бесстрастным и невозмутимым. Он только скептически скривился на фразе о любви. Я продолжала:

— Стефан хороший юноша. У него вся жизнь впереди. Неужели ты сможешь лишить жизни невинную душу?

— Смогу, — холодно парировал он. — Я убивал в своей жизни. И не раз.

Я не знала, что еще сказать. Все мои мольбы и доводы разбивались о стену ожесточения и ненависти, которую он возвел вокруг себя.

— Месть не приносит удовлетворения, Роберт, — в конце концов, призналась ему. — Поверь, я прошла через это. После в душе остаются только пепел и сожаления.

— Ничего, Софи, я потерплю! — огрызнулись мне в ответ.

Я пристально всматривалась в его лицо. Такое чужое, суровое, словно высеченное из гранита. Ямочка на подбородке, которая так умиляла меня раньше, сейчас придавала Роберту грозный, даже свирепый вид. Глубокая вертикальная складка на лбу усиливала хмурое озабоченное выражение лица. Бедный Роберт. Сколько ему пришлось пережить? Он выглядел намного старше своих тридцать пяти.

— Я не узнаю тебя, — тихо призналась я. — Кем ты стал? В кого превратился?

— У меня были хорошие учителя.

— У всех они были, — я тяжело вздохнула. — Может, у меня они были не такие суровые, как у тебя, но, Роберт, мне было восемнадцать лет!

И горько добавила:

— Чего ты хотел от испуганной юной девушки? Каких решений? Каких подвигов?

Роберт насуплено промолчал.

— Да, наверное, ты был лучше меня. Благороднее, честнее, правдивее. Я испугалась. Испугалась гнева родителей, ответственности, бедности. Я сдалась, — мой голос звучал все тише. — Но я клянусь, я не знала, что тебя засудили. Мне так жаль…

Не успела договорить, как Роберт гневно воскликнул:

— Не нужно меня жалеть! Сейчас я твердо стою на ногах. Я богат! Меня уже не посадить в тюрьму, дав взятку судье. Сейчас я сам могу ее дать!

— То есть ты думаешь, что все сводится к деньгам?

— Да, я уверен в этом. Деньги решают в нашем мире все. Женщины предают любовь ради денег, за деньги можно осудить и отправить в колонии невиновного человека… Деньги дают власть и силу. И сейчас они у меня есть.

Роберт был прав. Я действительно продалась за деньги, за сто тысяч фунтов. И жестокие слова только подтвердили собственные угрызения совести. До чего же уродливо это выглядит со стороны! Прикрывалась честью семьи, возрождением имени виконтов Нордвик… А свелось все в итоге к фунтам стерлингов.

— Ты не простишь меня? — я пристально, почти с отчаянием ловила его взгляд и не могла поймать. — Ты не откажешься от мести?

Мужчина отвернулся к окну, демонстративно сложив руки на груди. Значит, нет. Говорить больше было не о чем. Он глух и слеп. Я не собиралась провести здесь целый день, черпая воду ситом. Сразу можно было понять, что Роберта уговорить не получится, слишком он упивается своей ненавистью. Попробую поискать другой способ. Была мысль послать телеграмму Питеру Дюбуа. В свое время он, как представитель закона, воспрепятствовал множеству дуэлей. Я встала и направилась к выходу.

— Спасибо за чай, — холодно произнесла, на миг приостановившись. — Дальше разговаривать не имеет смысла. Я ухожу.

— И это все твои уговоры и мольбы?! — насмешливо хохотнул мужчина. — Невысоко же ты ценишь жизнь своего любовничка!

Я резко развернулась уже у двери.

— Скажи, наконец, чего ты от меня хочешь? Чтобы я упала перед тобой на колени? Чтобы унижалась? Я сделала бы это, если бы знала, что поможет…

— А ты попробуй по-другому, — предложил он, бесцеремонно окинув с головы до ног раздевающим взглядом. — Это, судя по слухам, у тебя хорошо получается.

«Заслуженно», — мелькнула в голове мысль, а внутри все сжалось от омерзения. Отработанное годами умение держать лицо дало свои плоды — я даже не вздрогнула. И пусть сердце пронзила боль, а в животе образовалась свинцовая тяжесть, лицо осталось невозмутимым. Я сама столько лет создавала свою скандальную репутацию, что ж теперь плакать?

— Позволь уточнить. Ты предлагаешь мне стать твоей любовницей? — холодно спросила, вздернув подбородок.

Роберт рассмеялся.

— Что ты! Такую требовательную любовницу, как ты, мне не потянуть. Слишком мало денег. Ты разоришь меня через год. Одного раза будет достаточно.

От злости в голове помутилось. Затрясло от бешенства и несправедливости. Значит, все мои уговоры и просьбы изначально были несостоятельны и бесполезны? Он хотел одного?

— Гореть тебе в аду за то, что ты предложил мне такое! — воскликнула гневно.

— Я уже там был, дорогая, — усмехнулся Роберт, — мне там не понравилось. Теперь я хочу побывать в твоих любящих объятиях.

— Никогда! — воскликнула я и, схватив пальто, выскочила на улицу.

Я ехала в карете домой и продолжала кипеть от возмущения. Негодяй, подлец, шантажист, искалеченный и душой и телом! Тщательно анализируя во время поездки наш разговор, понимала, что пока внутри Роберта пылает гнев — его сердце закрыто для доводов рассудка. Он сам должен избавиться от своей ненависти, никто ему в этом не поможет. Я прошла этот путь сама, и он обязан пройти его в одиночестве. Иначе навсегда останется душевным калекой.

Моя душа раздвоилась. Одна часть пыталась его оправдать, та, в которой остались нежные чувства к милому красивому юноше, моей первой любви. Она плакала от жалости к нему, к его умершим родителям, к трудной судьбе. Другая часть меня смотрела на всю эту ситуацию трезво и холодно. Он — раненый зверь, дикое чудовище, опасное и кровожадное. Что он придумает в следующий раз? На кого набросится? И что творится в его помраченных гневом мозгах? Причем мозгах умных, изобретательных. Интуиция кричала: держись от него подальше!

Но чем ближе я подъезжала к дому, тем яснее осознавала — я поеду к нему. И не потому, что Роберт шантажировал меня дуэлью со Стефаном, нет. А потому, что я сама этого хочу. Уже давно. С восемнадцати лет. И это не жалость, не оплата долга, не позднее раскаянье. Это — желание, которое бурлит в моей крови с недавних пор. С тех самых как Роберт поцеловал меня в беседке у леди Кимберли.

Я решусь на этот отчаянный шаг, не задумываясь. Чтобы потом, когда пройдет время, сказать себе: я сделала все, что могла. Я испытала все. Я узнала все. Чтобы потом, когда пройдут годы, не жалеть и не плакать о потерянных возможностях.

На следующий день, рано утром, я снова стояла, кутаясь в пальто, на пороге дома на Олбани-стрит. И снова Роберт сам открыл дверь. На мгновенье его глаза вспыхнули, но он сразу же отвел взгляд, молча отходя в сторону и пропуская в дом. Молча помог снять пальто. Мои руки чуть дрожали, расстегивая пуговицы. Мы не смотрели друг на друга. Я боялась, что увижу в его глазах насмешку и триумф, поэтому нервно поправляла платье, выбившийся из прически локон, разглаживала перчатку на запястье. Хриплый голос, почти не похожий на обычный голос Роберта, заставил меня вздрогнуть.

— Прошу в спальню, миледи.

И он замер, ожидая… Вспышки высокомерия? Гнева? Возмущения? Я только послушно склонила голову и пошла за ним, ступая шаг в шаг. В голосе мужчины я почувствовала едва сдерживаемое нетерпение и предвкушение. Ну и пусть!

Роберт выглядел странно. Нервно, взъерошено и немного устало. Словно не ложился со вчерашнего дня. Мятая рубашка с распахнутым воротом, вчерашние брюки. Только волосы были мокрые, будто он окунул голову в умывальник целиком. Мое сердце стучало как ненормальное. С самого утра меня колотило и потряхивало. Проснулась еще затемно, разбудила горничную и приказала заложить карету. Сонная Мэри помогла мне одеться и, если и была удивлена ранним отъездом хозяйки, то не подала виду. Я так нервничала, что совершенно не обращала внимания на дорогу, тряслась, словно мне не тридцать лет, словно я не умудренная жизнью, циничная представительница высшего света, а никогда не знавшая мужчины девственница.

Чей-то голос (возможно, совести?) монотонно бубнил: «Вот и все, сейчас ты совершишь первое в своей праведной жизни прелюбодеяние. Ты больше не будешь добродетельной верной женой. Ты станешь грешницей, прелюбодейкой». И пусть мы с мужем виделись в последний раз почти год назад, голос, звучащий в голове, имел его мерзкие дребезжащие интонации.

И черт с ним! Я все равно сделаю это. Я приняла окончательное решение и теперь не отступлю и не поверну назад.

Спальня представляла собой большую квадратную комнату, залитую тусклым утренним светом. Невольно взгляд метнулся к кровати. Обычная, без балдахина и столбиков. Простая широкая деревянная кровать, заправленная покрывалом. Я поежилась, в комнате было немного зябко.

Роберт отошел к окну и встал, засунув руки в карманы.

— Покажи, чему ты научилась у своих любовников, — насмешливо произнес он слегка дрожащим голосом. — Раздень меня.

Даже не собираюсь реагировать на колкости. Потому что за обидными словами скрывались другие, совершенно противоположные: «Какая ты красивая, Софи… Я дрожу от желания дотронуться до тебя. Я схожу с ума от страсти. Я так долго этого ждал…».

Мой мозг тут же переводил его слова, исходя из интонации, срывающегося голоса, глубокого тяжелого дыхания и того огня, что горел в глазах. А в них горело желание. Мощное, яростное, едва сдерживаемое.

Я медленно двинулась к мужчине, по пути снимая шляпку и перчатки. Смогу ли я раздеть его, ведь я ни разу этого не делала? «Ничего сложного в этом нет, — подумала, — я сама надевала бриджи на верховую прогулку, да и запонки в манжетах не представляют сложности».

На самом деле я безумно жаждала этого и с радостью подчинилась оскорбительному предложению Роберта. Я страстно хотела получить в полное свое распоряжение мужское тело, рассмотреть его всего, насладиться им. Я хотела увидеть его голую грудь, провести пальцами по волоскам, виднеющимся в распахнутом вороте. Хотела ощупать его мышцы, почувствовать силу рук. Хотела понять, что значит быть с молодым сильным мужчиной, а не с немощным стариком, единственным, кого я знала.

Я подошла почти вплотную. Глаза уперлись в бешено пульсирующую жилку на шее. Он хотел казаться спокойным? Ему не удалось. Я чувствовала, как колотится сердце в его груди, как срывается дыхание, а в горле вибрирует едва сдерживаемое рычание. Поднялась на цыпочки и провела носом по шее, глубоко вдыхая его запах. Чудесный запах возбужденного мужчины. Теплый, мускусный, волнующий. Пальцы на ощупь принялись расстегивать пуговки рубашки. Я распахнула ее и резко выдернула из брюк. Роберт вздрогнул и еле слышно застонал. Восхищенным взглядом окинула широкую грудь с буграми мышц, короткие вьющиеся волоски, темной дорожкой уходящие вниз, пуговки маленьких сосков. Краем глаза приметила бугор, выпирающий сквозь брюки. Улыбнулась своим мыслям, поднялась на носочки и, как довольная кошка, уткнулась лицом в ямку под шеей. Лизнула чуть солоноватую кожу. Как вкусно! Я даже причмокнула от удовольствия. Мой язык прошелся вниз по груди, коснулся соска, облизал. Роберт дернулся и невнятно ругнулся сквозь зубы. Но я уже увлеклась. Я пустилась в новое захватывающее приключение! Руки гладили спину, плечи, очерчивали кубики пресса. Коготки царапали, выводили узоры на теплой гладкой коже. Даже не хотелось раздевать его дальше, я могла бесконечно долго наслаждаться этой обнаженной грудью, его запахом и своим упоительным ощущением всемогущества.

Хриплый голос, более похожий на карканье, раздался в спальне.

— У тебя всегда такая долгая прелюдия, Софи? Тебе не жаль своих мужчин?

Я подняла глаза и содрогнулась, словно обжегшись. Я никогда и ни у кого не видела такого выражения. Лицо Роберта исказила невыносимая мука. Словно ему было бесконечно больно, словно он медленно сгорал на костре. Зрачки расширились, глаза превратились в два бездонных провала.

Я опустила руки и нащупала пояс. Как же его снять? Неловкими пальцами пыталась расстегнуть пряжку, постоянно задевая красноречивую выпуклость. Роберт вздрагивал, словно от сильной боли.

— Ты загонишь меня в могилу, — простонал он и почти грубо оттолкнул от себя мои руки.

Я стояла растерянная возле кровати и прислушивалась к необычному томлению, охватившему тело. Было горячо, даже жарко. Грудь набухла и болела. Губы покалывало. Я подняла руку и притронулась к нижней губе, тут же дернувшись от пронзившей до живота судороги. Лоно увлажнилось и пульсировало странной тянущей болью. От возбуждения кружилась голова. Я обессиленно опустилась на кровать и тупо смотрела, как Роберт снимает брюки вместе с нижним бельем и остается передо мной обнаженным. Он не стеснялся своей наготы и правильно делал. Более совершенного тела я не видела. Как я могла подумать, увидев его на балу, что он нескладный и неуклюжий? Нет! Он прекрасен! У меня от восхищения даже непроизвольно выступили слезы. Я хотела его всего. Целиком, сразу. Хотела его совершенное сильное тело молодого мужчины, бугры мышц, темную поросль волос, его великолепную мужественность и желание. Я хрипло вздохнула от переполняющих чувств и протянула вперед руку, чтобы дотронутся до органа, который меня интересовал больше всего.

— Ну уж нет, Софи! — прорычал Роберт, хватая мою руку и отводя в сторону. — Я чуть не умер от твоей инициативы. Теперь моя очередь.

Как я оказалась на кровати? Лишилась платья? Не помню. Помню только корсет, распахнутой птицей летящий на пол, облако моих волос, разметавшееся на подушке, раздражающее кружево сорочки, трущееся о напряженные соски…

— Сними, — простонала, мечтая прижаться к обнаженной коже мужчины, почувствовать его всего. Каждую впадинку и выпуклость. Сама я стала неуклюжей и неповоротливой. Пальцы бросили трудиться над непосильным делом — распутыванием завязок на лифе и с наслаждением погрузились в мужские волосы.

— Поцелуй меня, — попросила я, устав ждать, — пожалуйста. Ты так чудесно целуешься…

— Не смею отказывать леди, — прошептал Роберт, прижимаясь к моим губам.

Насмешки сменились нежностью. Сарказм — жгучими, сводящими с ума прикосновениями. Он ласкал меня, как любящий мужчина свою возлюбленную. Обожествляя, преклоняясь, почти боготворя. Я сердцем чувствовала его любовь и купалась в нежности.

— Софи, милая…

— Роберт…

— Повернись. Да, вот так, — дорожка поцелуев от шеи, по спине, до ягодиц. Горячее дыхание на внутренней стороне бедер. Мурашки по коже.

— Пожалуйста… — простонала я, цепляясь за плечи.

Чего я просила? Пощады, милости или наказания за грехи? Не знаю. Веки налились свинцовой тяжестью, но я ни на секунду не закрывала глаза. Я не хотела пропустить ни одного чудесного мгновения, ни одной драгоценной минутки. Потом, дома, в одиночестве, я буду вспоминать скульптурно вылепленное тело мужчины, склонившееся надо мной, гибкое, горячее, возбужденное. Его сильные руки, волосатую грудь, чудесный запах. Его бездонные глаза, пытливо и жадно рассматривающие меня в рассеянном освещении спальни. То наслаждение, которое он дарил мне. Тяжесть тела. Лихорадочный шепот на грани слышимости: «Софи, боже мой… Нежная моя… Сладкая моя…». Я почти ничего не понимала. Сквозь грохот сердца и шум крови в ушах случайно разобрала «любимая»… Мне послышалось или нет? Неважно.

Я почти плакала от сосущего голода. От желания почувствовать его внутри. Выгнулась дугой, со стоном обхватила ногами, впилась в губы, сильно, как умела, сплелась языком, кусая, подталкивая. Извивалась, просила, умоляла всем телом, стонала и хныкала. И вот оно — чудо наполнения! Медленно, плавно, сводя с ума.

— Бог мой, — простонал Роберт, — ты такая тугая и горячая… Я не продержусь и минуты.

О чем это он? Я наслаждалась дивными новыми ощущениями. Чувствовала, как пульсирует внутри жизнь, как бешено бьется его пульс в глубине, как содрогается надо мной напряженное тело. Роберт замер, стиснул зубы, и капельки пота выступили у него на лбу. Я, не отрываясь, смотрела на искаженное судорогой лицо, заострившиеся скулы, почти сердито нахмуренные брови. Он словно боролся с собой, не на жизнь, а на смерть. Я облизала губы и чуть шевельнулась, устраиваясь поудобнее.

— Господи… — прохрипел Роберт, и его сдержанность разбилась вдребезги.

Глубоко, сильно, мощно. Извечное мужское стремление наполнять, подчинять и властвовать. Примитивно, дико, великолепно. Я инстинктивно подстроилась под его ритм: где нужно — выгибалась навстречу, а в какие-то моменты полностью расслаблялась. Не закрывая глаза ни на секунду, я сходила с ума от его вида, возбуждения, ярости. Слизывала капельки пота с его лица, шеи, пыталась поймать губы. Впивалась ногтями в спину, ягодицы, цеплялась за плечи. Ритм движений сбился. Выпады стали более судорожными, беспорядочными. Я напряглась и замерла, прислушиваясь к мощной волне чего-то жаркого, необычного, накатывающего словно неуправляемый прилив и остановившегося на пике. Я растерялась, никогда ранее не сталкиваясь ни с чем подобным. Роберт заметил мою растерянность, опустил руку вниз и, не прерывая движений, дотронулся до какой-то точки. И сразу же волна накрыла меня с головой. Я изогнулась, забилась всем телом, впилась пальцами в простыню, судорожно комкая ее, и с удивлением услышала собственный тонкий жалобный крик. Роберт на мгновенье застыл, сильно сжал мои бедра и упал сверху, со звериным рычанием изливаясь в меня.

Первое время в спальне слышно было лишь тяжелое хриплое дыхание. Я, как иссушенная земля, впитала его живительную влагу. Я была пуста внутри и снаружи, а сейчас наполнилась жизнью. Как хорошо… Свернувшись калачиком, обнимая себя руками, чувствовала странное успокоение и счастье. В голове было пусто. Ни одной мысли, ни единого сожаления, ни единого намека на угрызения совести. Ничего. Это всегда так? Я теперь падшая женщина?

Немного придя в себя, я повернулась и посмотрела на Роберта. Он лежал на боку, глубоко дыша, и внимательно рассматривал меня сквозь полуопущенные веки.

— Ты страстная женщина, герцогиня, — были его первые слова, — твои многочисленные любовники многому тебя научили.

Сердце сжалось от боли. Я ждала слов любви? Восхищения? Нежности? Как всегда, ошиблась. Почему я думала, что акт любви изменит Роберта? Медленно сев на кровати, попыталась отыскать простыню, чтобы прикрыться.

— И я опять тебя хочу, — хрипло добавил он, и мои глаза невольно опустились вниз, уткнувшись в очевидное подтверждение его слов.

— Извини. Был уговор на один раз, мистер Вайтер. Свою часть уговора я выполнила, теперь твоя очередь.

— Не волнуйся за своего мальчика, — хмыкнул мужчина, — я не убью его. В этот раз. Если ты будешь так просить… А вот еще одна индульгенция ему не помешает.

И вдруг я улыбнулась и откинулась на подушки. Мой мозг сошел с ума! Все обидные слова Роберта он почему-то, по только ему понятному признаку, трансформировал в любящие. Внутри себя я услышала: «Умоляю, не уходи. Останься еще на чуть-чуть. Я не смог полностью насытиться тобой».

Мои глаза блеснули озорством. Я наклонилась к Роберту, мои пальцы пробежали по груди, животу, остановились на бедрах, близко-близко от паха, и там замерли, перебирая жесткие волоски.

— Только теперь, сэр, вы позволите мне все тщательно рассмотреть и потрогать, — прошептала победно.

— О боже! — простонал мужчина, переворачиваясь на спину. — Дай мне силы!

И опять танец двух тел на простынях. Бесстыдные ласки и горячий шёпот, глубокие умелые поцелуи. И теперь уже знакомая волна, накатывающая и сметающая все на своем пути.

Потом… Роберт заснул сразу же, словно провалился в бездонный омут. Успел только обхватить меня за талию и крепко прижать к своему телу. Я тоже уплывала в сон, но вовремя взяла себя в руки.

Потом придет раскаянье, угрызения совести, возможно слезы. А сейчас… Я смотрела на расслабленное лицо мужчины, лежащего рядом, и словно возвращалась на двенадцать лет назад, на побережье залива Торбей, в бухту Торки.

Черты лица Роберта разгладились, исчезли скорбные складки у рта, вертикальная морщина между бровей. Красивый молодой юноша лежал рядом со мной и чуть улыбался во сне. Сердце таяло от его улыбки. Я могла бы любоваться им бесконечно… Но мне нужно идти. Потихоньку, чтобы не разбудить, я убрала с талии тяжелую руку, перекатилась на край и бесшумно встала с кровати. Покачнулась. Ноги были словно ватные и почти не держали в вертикальном положении. Пришлось немного постоять, опираясь на спинку стула.

Одежда оказалась разбросанной по всей комнате. Медленно натянула на себя панталоны и нижнюю рубашку. Корсет свернула узлом, его надевать не буду, под пальто никто не увидит. Платье помялось, некоторые крючки были вырваны с мясом. Грустно улыбнулась, вспомнив, как его стягивали с меня. Шпильки искать смысла не было. Пальцами расчесала волосы и принялась заплетать косу, с любопытством осматриваясь. Когда я попала в спальню Роберта несколько часов назад, то почти ни на что не обратила внимание. А сейчас… Я увидела красивые современные часы с будильником, стоящие на полке. Старое потертое кресло (наверное, осталось от прежних хозяев). Оно очень гармонично смотрелось рядом с круглым журнальным столиком. На столе были в беспорядке разбросаны журналы технической тематики, вырванные из блокнота листки с записями, непонятными схемами, выкладками.

Вдруг я заметила небольшую деревянную шкатулку, одиноко стоящую на подоконнике. Любопытство заставило подойти и приподнять крышку. Шкатулка оказалась доверху набитой старыми, пожелтевшими клочками бумаги с одним единственным рисунком — распустившейся розой. Некоторые листки были относительно белыми, но с потертыми изгибами, некоторые с подпалинами и черными загнутыми краями. Я остолбенела. На глазах вдруг выступили слезы. Конечно, я узнала эти рисунки. Одно свидание — одна роза… «Неужели он до сих пор любит меня?!» — вдруг пришла в голову ошеломительная мысль. Словно солнце озарило комнату. Я быстро закрыла крышку и пошла на выход. Бросив последний взгляд на мирно спящего мужчину, выскользнула за дверь.

Я возвращалась в карете домой, куталась в пальто, а губы сами собой расплывались в улыбке. Словно шампанское гуляло в крови, взрываясь пузырьками, пенясь и искрясь. Я до краев была наполнена счастьем. Пьяна от восторга и изумления. Как же это прекрасно — заниматься любовью! Хотелось кричать, петь, выскочить на улицу, протянуть руки к солнцу, обнять мир. Вот о чем мне твердила Лили, вот что это такое — быть с мужчиной. Это не грех, это — радость. Светлая и чистая, как горный хрусталь. Почему же я раньше не испытывала этой жгучей потребности? Этого голода? Невыносимой жажды? «Может потому, что те многочисленные мужчины, с которыми я бы могла, но не захотела лечь в постель, не были Робертом?» — мелькнула сокровенная мысль. Непрошенная и будоражащая, она засела в голове и перевернула мироздание.

Что скрывать. Признайся хотя бы себе, Софи. Ты ведь любишь его. Любила тогда, двенадцать лет назад, любишь и сейчас. Ничего не изменилось. Наверное, тебе суждено всю жизнь любить одного-единственного мужчину. Проклятие это или дар Божий? Не знаю. А он? Сердце подсказывало: он тоже любит меня. Его обидные слова как занавес, скрывающий за собой истину. От меня, от себя, ото всех. Но я ничего не смогу сделать, Роберт сам должен найти ее в себе. Сам должен избавиться от разрушающей ненависти и злобы.

На следующий день я с ужасом и восторгом ожидала визита. Как юная дебютантка, впервые получившая приглашение на бал. Не дождалась. Боитесь, мистер Вайтер? Своих чувств? Прошлого? Будущего?

Внутренний голос шептал не переставая: «Одумайся. Ты же замужем. Что ты можешь ему предложить? Постыдный статус любовника герцогини? Опять ложь, обман, тайны?».

«Пусть, — отвечала я сама себе, — если захочет, буду любовницей, буду прятаться и унижаться. Все что угодно, только бы увидеть его еще раз». Настроение было замечательным. Даже странно, как может одно занятие любовью (я покраснела, вспоминая) перевернуть мир с ног на голову. Я с удовольствием позавтракала, понежилась в душистой ванне, поболтала с Мэри, пока та расчесывала мне волосы после купания. Даже обменялась несколькими шпильками с Максимилианом, самым заносчивым и важным дворецким в Лондоне. Мне вдруг понравилось его дразнить. Потом устроилась в кабинете и взялась за письма, их накопилось огромное количество.

После обеда от Стефана приехал посыльный с запиской «Нужно поговорить. Встречаемся в пять в ресторане «Савой».

Я пришла в ресторан, молодой человек уже ждал меня за столиком в отдельной кабинке. В глазах застыл молчаливый вопрос.

— Ты, наверное, уже знаешь, — начал он сразу после того, как мы поздоровались, — утром от мистера Вайтера пришли письменные извинения и отказ от дуэли.

— Я рада, — произнесла я, садясь напротив.

— Я не понимаю, что произошло, Софи, — Стефан серьезно смотрел на меня. — Это ты? Ты повлияла на Вайтера?

— Да, — скрывать смысла не было, — я поговорила с ним. Мы пришли к соглашению.

— Чего это тебе стоило? — задал вопрос юноша. — Я уверен, он что-то потребовал от тебя.

— Ничего, — ответила я твердо. — Стефан, я тебе клянусь, что я не сделала ничего такого, чего сама бы не хотела.

— Он не заставил тебя?…

— Нет, — я открыто смотрела в голубые пытливые глаза, — не беспокойся.

Стефан позволил себе немного расслабиться. Официант принес горячий шоколад и эклеры. Я с наслаждением пригубила напиток и умиротворённо выдохнула.

— Ты сегодня такая… — юноша улыбнулся. — Вся светишься.

— Просто замечательное настроение, — ответила я. — Прекрасный день, чудесная погода…

Стефан бросил удивленный взгляд через окно на мокрую серую улицу. С утра шел мелкий холодный дождь, то прекращаясь, то опять начиная моросить. Приподнял вопросительно брови, но промолчал. Я еще с порога заметила нервозность юноши, но списала ее на волнение по поводу дуэли и на беспокойство обо мне. Но оказалось, что дело в другом.

— Софи, я тут подумал… — начал Стефан после длительного дружеского молчания и вдруг выпалил: — Выходи за меня замуж! Сразу убьем двух зайцев…

А сказав, смутился почти до слез. Увидев же мои вытаращенные глаза, растерялся окончательно и начал мямлить:

— Ты же несчастна в супружестве. А я… Ты знаешь… И… — он замялся еще больше. — Ты такая красивая, что, думаю, я смогу подарить тебе ребенка.

— А как же… — я никак не могла прийти в себя от такого шока. — Это же… развод с герцогом?

— Да, — дрожащим голосом подтвердил Стефан. — Ничего страшного. Я согласен быть ответчиком. Денег у меня хватит. Сейчас разводы проходят гораздо быстрее и проще, чем в прошлом веке. Я знаю одного адвоката…

Я задумалась. Если бы он предложил мне это неделю назад, я, возможно, и согласилась бы. Но сейчас, почувствовав, что значит любить… Ощутив страсть, восторг, наслаждение, я просто не смогу жить без этого дальше. А Стефан все-таки…

— Нет, дорогой, — наконец твердо произнесла я. — Знаю, ты любишь меня, но не так, как мне нужно. А я не хочу полумер. Я хочу нормальную семью. Да и тебе ломать свою жизнь не позволю. Мой тебе совет — уезжайте с Джоржем из Англии. В той же Франции или Италии нравы гораздо демократичнее. А еще лучше — езжайте в Америку. Поселитесь там где-нибудь в шумном городе, и никто не будет обращать на вас внимание.

Стефан обиженно надулся. Я смотрела на ангельски прекрасное лицо, и сердце таяло от любви к юноше. Сестринской, дружеской, материнской… Но никак не романтической или страстной.

— Наверное, ты права, — тихо вздохнул он, — прости меня. Я хотел прикрыться тобой. Спрятаться за твоей спиной. Но ты слишком хороша для той полулюбви, которую я могу тебе дать.

Молодой человек медленно встал и подал мне руку. Мы вышли из кабинки и направились к выходу.

— Ты обязательно найдешь свое счастье, Софи, — обернулся он ко мне. — Еще раз прости…

— Спасибо, милый, — улыбнулась я и нежно погладила ладонью его руку.

Боковым зрением я заметила двух высоких мужчин, стоящих у входа и разговаривающих с администратором. Один из них развернулся и напряженно уставился на нас. Я присмотрелась и вздрогнула, узнав Роберта. Рядом с ним стоял мистер Бейлор, он договаривался о столике.

— Добрый день, господа, — поздоровалась я, подойдя ближе, и застыла, не зная, как реагировать на яростный, почти ненавидящий взгляд Роберта.

— Герцогиня, — улыбнулся мистер Бейлор, — барон (кивнул Стефану). Вы уже уходите?

— Да, мы уходим, — ответил молодой человек, беря меня под руку. Я по-прежнему не могла вымолвить ни слова, сцепившись взглядами с Робертом. — Приятного вечера.

Мистер Бейлор с администратором пошли к столику, Стефан потянул меня на выход. Я выдернула у него свою руку и обернулась назад.

— Роберт, я… — одними губами прошептала потерянно, не понимая, что происходит и почему у него такой вид.

— Ваша светлость, — язвительно прервал меня мужчина, — идите, ваш любовник ждет.

После развернулся и быстро направился вглубь зала.

— Софи, мы идем? — протянул мне руку Стефан.

— Да, конечно…

«Ну почему он такой обидчивый?! — думала я по дороге домой. — Ничего же не произошло!». Никогда в своей жизни не сталкиваясь с ревностью, я не понимала, как могли выглядеть со стороны наши со Стефаном нежные ласки и откровенные взгляды. Странное тревожное чувство поселилось внутри. «Завтра поеду к нему и все объясню, — решила я для себя. — Сняв голову, по волосам не плачут, и однажды переступив через гордость, нечего строить из себя дебютантку». С этими мыслями я и легла спать.

Утром никто не открыл мне двери Уайт-Вест-Холла. Дом выглядел пустым и тихим. В газетах появилась заметка: «Изобретатель Роб Вайтер уехал из Лондона. Он посещает металлургические заводы в Бирмингеме. Скоро начнутся работы… (Пропустим техническую часть.)…Мистер Бейлор по-прежнему не разглашает сумму контракта американца…». И т. д. Значит, сбежал.

Идея о разводе, случайно озвученная Стефаном в ходе нашей беседы, прочно засела у меня в голове. В прошлом году газеты трубили о скандальном разводе маркиза и маркизы Дауни. У них было трое детей, и тем не менее развод им дали. У нас с герцогом все может быть намного проще. Учитывая отсутствие детей и материальных притязаний, возможно, обойдется аннулированием.

Герцог может прожить еще десять-пятнадцать лет. Я что, все это время буду ждать его смерти? Ведь так у меня никогда не будет детей! Если он умрет через десять лет, мне уже будет почти сорок… Я почему-то раньше не задумывалась об этом, а сейчас мысль о том, что я могу упустить возможность родить ребенка, вызвала у меня панику. Я жила сегодняшним днем, не тревожась о том, что мое время тикает, неумолимо и беспощадно. Нет. Решено! Я не буду ждать! «Даже если у меня не получится с Робертом (хотя именно на него я возлагала свои тайные надежды), я выйду замуж за молодого мужчину. Если не смогу влюбиться, то, возможно, взаимной симпатии будет достаточно», — решила я. И у меня обязательно будут дети.

Попросила Стефана познакомить с адвокатом, специализирующимся на делах о разводе. Мы вместе съездили к нему в контору на Грейс-ин-роад. Законник оказался любителем поговорить. Даже странно: я и не подозревала, что в Англии столько женщин мечтает освободиться от уз брака! Мистер Бин открыл мне глаза.

— Ваша светлость, — в конце нашего непростого разговора добавил он, — думаю, у вас есть шанс добиться аннулирования брака. В качестве основания для вынесения такого решения буду настаивать на неспособности герцога выполнять супружеский долг.

— И на бесплодии, — присовокупила я.

— Но герцогиня…

— Я точно знаю, мистер Бин, что все его внебрачные дети от разных отцов. Если это понадобится, вызовем в суд матерей отпрысков. Под присягой они не смогут соврать.

На самом деле одно признание у меня уже было. Еще встречаясь с Питером Дюбуа, я случайно познакомилась со своим пасынком — в кавычках. Тот проходил по делу об ограблении. И за ходатайство о смягчении приговора, о чем меня просила его мать, она поведала мне тайну рождения сына. Герцогом там и не пахло.

— Если вы настаиваете, герцогиня… — произнес адвокат заискивающе.

— Я совершенно уверена в своих словах, — сказала я, вставая. — Сколько продлится процесс?

— Не менее нескольких месяцев, — ответил мистер Бин, — плюс еще подготовительный этап.

— Хорошо, — кивнула я, — дайте знать, когда отправите бумаги герцогу.

Незаметно наступила зима. Все было как всегда, только моросящий дождь сменила мелкая белая крупа, сыплющаяся с неба, а туман, так часто окутывающий Лондон, разогнал промозглый холодный ветер.

Мы со Стефаном по-прежнему официально были вместе. Появлялись в театрах и на балах, обедали в «Савой» и катались на кабриолете в парке. В глубине души я понимала, что этот фарс не сможет продолжаться долго. Но отодвинула решение (как всегда) на потом. Разведусь, стану свободной, поговорю с Робертом, налажу свою жизнь… Все потом.

Иногда наши фотографии появлялись в газетах. Но гораздо реже, чем раньше. Тема любовников герцогини устарела и уже не привлекала к себе пристального внимания. Газеты пестрели сообщениями об окончании англо-бурской войны, о волнениях в Российской империи, о набирающем силу движении суфражисток. Я с жадностью читала новости, желая найти хоть какое-то упоминание о мистере Вайтере. Но кроме коротенькой заметки о том, что на заводах Бейлора начались работы, нигде ничего не написали.

Меня стали посещать сны, после которых я просыпалась с колотящимся сердцем и странным сосущим голодом внутри. В голове теснились смутные фантазии, где главным действующим лицом был Роберт. Во мне наконец-то спустя столько лет проснулась чувственность? Не поздновато ли для тридцатилетней женщины? И что мне с ней делать? Обычная кутерьма, визиты, переодевания и развлечения позволяли забывать об этом днем, но ночью, когда я ложилась в постель, воспоминания сначала не давали уснуть, а потом тревожили во сне.

Лилия, внимательно рассмотрев синеву под глазами, посоветовала найти нормального любовника, а не ждать незнамо чего.

— Ты здоровая молодая женщина, Софи, — заявила подруга наставническим тоном, — и пусть ты немного отстала в развитии (я удивленно подняла глаза), женская сущность берет свое. Найди мужчину. Молодого, привлекательного. Не старика герцога, не мальчика с ангельским лицом и ненормальными предпочтениями, не озлобленного бывшего кавалера, не понимающего, любит он тебя или ненавидит… А просто нормального здорового мужчину. Если хочешь, я познакомлю тебя кое с кем. У меня есть несколько кандидатов…

Я прервала ее речь, которая начала меня раздражать.

— Хорошо, Лили, я подумаю над твоим предложением. Позже.

Конечно, думать я не собиралась. Я ждала приезда Роберта. Ждала возможности объясниться, наивно веря, что сердце не обманулось, и он действительно любит меня.

Мистер Бин письменно сообщил, что подготовил бумаги и отправил поверенному моего мужа. Оставалось ждать реакции герцога. Он будет зол, это ясно. Захочет он разойтись полюбовно или будет требовать денег? Наши короткие прошлые встречи никогда не обходились без ссор. Я не понимала его, он не понимал меня. Упрекал в легкомыслии и мотовстве, грозился оставить без пенни денег. Я огрызалась, что никто его за руку под венец со мной не тащил и с паршивой овцы хоть шерсти клочок.

Герцог приехал неожиданно. Я возвратилась поздно вечером и с удивлением обнаружила ярко освещенный первый этаж. Даже запах в гостиной изменился, стал тяжелым и тревожным. Максимилиан, открыв дверь, поклонился и пророкотал низким басом: «Ваша светлость, его светлость герцог ожидает вас в кабинете».

— Спасибо, Макс, — поблагодарила дворецкого, отдавая шубу, — не будем заставлять его светлость ждать.

Герцог сидел за большим дубовым столом и пил чай. Выглядел мой муж ужасно. Мы не виделись почти год, и за это время из обычного сварливого старика он превратился в изможденный скелет. Полнота испарилась, тонкие руки, больше похожие на птичьи лапки, тряслись, не в силах удержать чашку с чаем. Неестественно бледная кожа обтягивала почти лысый череп. «А ведь он действительно болен», — с жалостью подумала я, разглядывая мужа.

Слезящиеся мутные глаза уставились на меня с обычным для герцога презрением.

— Не могли подождать моей смерти? — злобно прокаркал он, как только я вошла.

— Не могла, — ровно ответила я, садясь в кресло напротив. И мысленно вздохнула: «Ничего не изменилось. Все такой же мерзкий, заносчивый и сварливый».

— Я не соглашусь на аннулирование брака, — еще один злобный выпад, — я потребую от вашего нынешнего любовника выступить ответчиком. Я разорю его! Вы окажетесь на улице!

Герцог был в ярости. Страх перед разоблачением, боязнь оказаться опозоренным, опасение того, что все в Англии узнают о его бесплодии, превратили его в несчастного жалкого безумца. Каким бы герцог ни был тщеславным, но дураком он не был никогда. Я предполагала, что муж провел свое собственное расследование и убедился, что внебрачные дети не его.

— Я потребую на суде все сто тысяч фунтов, которые заплатил вашему отцу за порченый товар, — прошамкал герцог.

— У отца и потребуете, — холодно ответила я, — когда с ним встретитесь. Вам недолго осталось ждать встречи.

Герцог затрясся от возмущения:

— Вы… Вы…

Вдруг он захрипел и схватился за костыль, тот трясся, резко и громко стуча о край стола. Муж попытался встать, но не смог. Сердце кольнула непрошеная жалость. Может, действительно стоит подождать? Ему немного осталось. Я поднялась и позвала камердинера.

— Отведите его светлость в спальню, Трам, — велела ему, — и приготовьте успокоительный чай, хозяину нужно отдохнуть.

А сама пошла наверх, в свои апартаменты. Разговоры с герцогом давно уже перестали меня волновать. Много лет назад я освободилась от какого-либо влияния на мое настроение с его стороны и научилась не реагировать на попытки воспитывать меня. Он для меня пустое место. Был и остается. Боялась ли я его угроз? Совру, если скажу, что не боялась. Я привыкла к большим деньгам и красивым нарядам. А если любовь Роберта мне только почудилась? А если общество отвернется от меня? А если я останусь нищей? Разные недостойные мысли лезли в голову, тревожа и не давая спать. В конце концов, я решила: будь что будет. Трудно менять свою жизнь, трудно избавляться от прочно въевшихся привычек. Но ведь именно этого я хотела? Начать полностью с нуля?

Утром я проснулась поздно. Не хотелось испытания совместным завтраком и еще одного раунда переговоров. Но боялась напрасно: герцог уехал на рассвете. Мэри шепнула, что он очень плохо выглядел, и в карету его несли практически на руках. Зачем тогда было приезжать?

А через несколько дней, рассматривая в бинокль публику во время антракта и ожидая пирожные, за которыми пошел Стефан, я наткнулась взглядом на Роберта, сидящего в ложе на верхнем ярусе. Ложа принадлежала семье банкира сэра Кимберли. Странно, я не заметила в прошлом между ними особенной дружбы. Но сердце тут же охватило ликование: он приехал в Лондон, значит скоро мы поговорим!

Стефан вошел в ложу вместе с официантом. Тот расставил на столике вазочки, чайник с чашками и удалился, прикрыв за собой дверь, а я все не могла прийти в себя. Может, стоит подойти к нему во время следующего антракта? Нет, это будет совсем уж навязчиво и глупо. Подожду ближайшего бала или приема.

На этой неделе большой прием давали все те же леди и сэр Кимберли. Если я предполагала, что после произошедшего в беседке меня перестанут приглашать, я ошибалась. Пригласительная карточка от семьи банкира ожидала в гостиной.

— Лили, — обратилась я к подруге, повстречав ее на прогулке в парке, — пойдем со мной на бал к Кимберли. Оставь свои высокомерные замашки и опустись на грешную землю. Я очень тебя прошу!

— Софи, — фыркнула Лилия, придерживая свою кобылу, — с чего вдруг такая необходимость? Тебе мало Стефана?

— Я решила идти без Стефана, — произнесла я серьезно. — Я собираюсь поговорить с Робертом, и мне нужна твоя поддержка.

— Ну, если ты хочешь, — улыбнулась подруга, — конечно, я пойду. Надо же посмотреть, что из этого выйдет.

Зимой делать в Лондоне было нечего. Многие аристократы уезжали из сырого промозглого города туда, где тепло и солнечно. Некоторые пили, запершись в своих особняках, или проводили время в клубах. А многие убивали время, посещая театры и балы.

В этот вечер в доме семейства Кимберли было полно народу. Первые морозы согнали высший свет в теплый гостеприимный дом, где можно было выпить горячего грога, поиграть в карты, потанцевать и просто посплетничать.

Мы с Лилией прохаживались, кивая знакомым и обмениваясь незначительными фразами о погоде, о новом фильме Жоржа Мельеса или о театральной постановке «Двенадцатой ночи», которая наделала много шума в столице.

— Интересно, — со смешком склонилась я к Лилии, — если они узнают, что я подала на развод и скоро титул герцогини перестанет украшать мое имя, как они себя поведут?

— Боюсь даже представить, — прыснула Лилия, — но знаю точно, тебе перестанут спускать шокирующие выходки.

— А я и не собираюсь больше никого шокировать, — улыбнулась подруге. — Я стану такой примерной, Лили. Безупречной и нравственной. До приторности. Тебе со мной станет скучно.

Лилия скептически посмотрела на меня и скривилась.

— Не вздумай! — пригрозила шутливо. — Жизнь станет однообразной. Тебе быстро надоест быть скромницей.

— Нет, Лили, — ответила я тихо, — не надоест. Я хочу скучной и спокойной жизни. Больше всего на свете.

Мы замолчали, думая каждая о своем. Я ждала разговора с Робертом и в то же время боялась его. Он был непредсказуем с этой своей ненавистью. Он вполне мог облить презрением и осыпать насмешками, я допускала и такой вариант. Но все-таки доверяла своей интуиции. А она говорила, что Роберт любит меня. И если я сейчас испугаюсь и не сделаю шаг навстречу, то всю жизнь буду жалеть.

Роберт появился в зале, когда время близилось к десяти. Вместе с ним приехал и мистер Бейлор. Я ждала момента, когда Роберт останется один, чтобы подойти, и дождалась: его друг отошел к знакомым и Роберт остался в одиночестве возле стола с напитками.

— Лили, пожелай мне удачи, — попросила, тронув подругу за рукав, — пойду к нему.

Лилия ничего не сказала, только глаза стали серьезными и тревожными. Она крепко сжала мою руку, губы чуть дрогнули в улыбке. Подруга догадывалась, что значит для меня этот разговор. Она знала меня лучше, чем я сама. Знала о моих мнимых любовниках, одиноких ночах, невеселой жизни с герцогом, о тоске по детям, которых у меня нет. И желала мне счастья, догадываясь, что оно для меня возможно только с Робертом.

Роберт стоял прямой как струна. Как только он почувствовал мое приближение, его лицо сразу приобрело напряженное отсутствующее выражение. Словно он боялся меня еще больше, чем я его.

— Добрый вечер, Роберт, — тихо произнесла я.

— Ваша светлость, — кивнул он и глотнул из бокала виски.

Значит, официальный тон?

— Роберт, я хотела тебе сказать… — я запнулась. — Еще тогда, месяц назад… Но ты уехал.

Роберт резко выпрямился и поежился, словно ему внезапно стало холодно.

— Я подала на развод, — выдохнула я, наконец, решительно, — адвокат сказал, что через три-четыре месяца я буду свободна.

— Почему ты думаешь, что это меня интересует? — невыразительный скучающий голос и взгляд в сторону.

— Мне казалось… — я растерялась.

— Ты ошиблась.

Роберт по-прежнему не смотрел мне в глаза, рассеянно играя бокалом. Он говорил словно чужой. Словно мы незнакомы, и не было ни того утра, ни безумной любви между нами раньше.

— Ты думаешь, что после одной интимной встречи я забуду про месть? Что ты вдруг стала мне дорога? Ты ошибаешься. Я не взял бы тебя и любовницей, не то, что женой. А к жене у меня еще более высокие требования. Ты им не соответствуешь. Если я и женюсь, то на милой невинной девушке, а не на женщине, в постели которой побывало пол-Лондона.

Он говорил ровно и монотонно, словно заученную наизусть речь. Слова били беспощадно, оставляли рваные следы на сердце, впивались острыми крюками, раздирая внутренности. Было больно. Очень. И пусть я уже почти привыкла к этой боли, все равно после каждой фразы корчилась, как впервые.

— Я думала, что ты повзрослел, Роберт, — говорила я тихо, боясь расплакаться, — ты всегда был лучше и умнее меня.

Помолчала, пытаясь поймать его взгляд, но он упорно смотрел в сторону.

— Если хочешь знать, у меня со Стефаном ничего нет. И никогда не было.

— Не хочу, — Роберт резко обернулся ко мне. — Ваша ложь, герцогиня, уже даже не интересна. А вообще — мне плевать.

Мужчина выпрямился и снисходительно посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты останешься до одиннадцати?

— Да, — произнесла я задумчиво, — наверное. А что? Планируется что-то особенное?

— Да, — ответил жестко Роберт, — особенное.

— Хорошо, — кивнула я, — тогда останусь обязательно.

Я шла к Лилии и мысленно разговаривала сама с собой. Значит, до сих пор упивается своей ненавистью. Значит, еще рано. Но процесс уже запущен, развод в любом случае дело решенное. Возможно, когда я останусь одна, когда пройдет время, утихнет его злость, можно будет попробовать подойти еще раз? Гордости больше не было. Какая гордость, если сердце рвется на части, стоит только посмотреть в его глаза?

Лилию я не нашла там, где оставила. Наверное, она пошла в дамскую комнату или вышла в зимний сад. Я взяла в руки бокал и устроилась возле колонны, рассеянно следя за танцующими парами. Мелькнула леди Кимберли, одетая словно королева. В атласном платье с горностаем, сияющая бриллиантами и радостной улыбкой. Что происходит?

Музыка стихла. Пары остались стоять посреди зала, недоуменно поглядывая друг на друга. Я заинтересовано перевела взгляд на банкира, подошедшего к Роберту, который по-прежнему стоял с бокалом и медленно потягивал виски.

— Я прошу вашего внимания! — разнесся по залу зычный голос сэра Кимберли. — Когда я приглашал гостей, то не раскрывал, в честь чего устроен этот прием. А теперь пришла пора открыть тайну. Дамы и господа! Позвольте поделиться с вами прекрасной новостью! Мистер Вайтер попросил руки моей старшей дочери Эммы. И я дал согласие.

Сначала я слушала речь банкира рассеяно, не особо вникая в смысл. Но после этих слов в моей голове словно взорвалась бомба. Я резко выпрямилась и подалась вперед так, что шампанское расплескалось по руке. Впилась глазами в фигуры Роберта и милой симпатичной девушки, стоящей рядом с ним. Эмма…

— Мы объявляем о помолвке мисс Эммы Кимберли и нашего знаменитого гостя — мистера Роба Вайтера. А теперь можете поздравлять, — рассмеялся, заканчивая свою речь, сэр Кимберли.

В ушах стоял похоронный звон. Я медленно, едва сдерживая дрожь в руках, поставила бокал прямо в вазон с цветами и попятилась назад, утыкаясь спиной в колонну. Горло сдавило спазмом. Я, не отрываясь, смотрела на Роберта, и он таки обернулся ко мне. Что он увидел? Что было в моих глазах такого, что он вздрогнул и упрямо сжал губы? В его же глазах горел вызов. Злой, наглый, неприкрытый. Но я не хотела сейчас ничего анализировать. Потому что чувствовала: если проведу в этом зале еще хоть секунду, то упаду прямо на паркет перед всеми гостями и больше не смогу подняться.

Понимая, что теряю последнюю связь с реальностью, я бросилась прочь из зала. Мне повезло — за колонной была дверь. Держась за горло, спотыкаясь, натыкаясь на углы, я выбежала в темный коридор. «Спрятаться. Исчезнуть. Раствориться». Я, как раненый зверь, искала темную нору, чтобы забиться и сдохнуть. «Только бы никого не встретить», — билось в голове.

Ноги все-таки подкосились. Я зацепилась за ковровую дорожку и упала, больно ударившись локтями и плечом о стену. Сил подняться не было. Я лежала на полу в бальном шелковом платье, скрючившись, закусив кулак во рту, и боялась только одного — что кто-то будет проходить и увидит здесь меня, полностью раздавленную и уничтоженную. Сейчас я не могла держать маску. Она сползла и обнажила мое настоящее, раздирающее внутренности горе.

— Софи, боже мой! — голос Лилии вывел меня из полуобморочного состояния. Слава богу, она нашла меня первой!

— Что произошло? Дорогая, что с тобой? — шептала она лихорадочно, пытаясь меня поднять.

— Спрячь меня, — хрипло вырвалось из больного горла, — прошу тебя… Спрячь.

Вдалеке послышался шум. Я умоляюще посмотрела на Лилию снизу вверх, безвольно сидя на полу. Сил пошевелиться не было.

— Пойдем, быстро, — Лилия схватила меня за руку, дернула вверх и изо всех сил потащила вправо. Я кое-как следовала за подругой, шатаясь как пьяная. Мы миновали нишу, задрапированную портьерами, и тяжело ввалились в какую-то дверь. Похоже, чуланчик уборщицы. Ведра, метелки, тряпки… Успели только закрыть за собой дверь, как в коридоре послышались шаги. Кто-то быстро пробежал мимо. Я обессиленно прислонилась к прохладной стене. Меня колотило, кожа покрылась липким холодным потом. Лилия вытащила кружевной платок и вытерла мне лоб.

— Софи, ты вся дрожишь, — прошептала она. — Милая, успокойся.

— Сейчас, — пробормотала я, — сейчас пройдет.

Но тут же согнулась в спазме. Лилия только успела подставить ведро, как меня вывернуло желчью. Я взяла платок, вытерла губы.

— Негодяй! — прошипела она в сторону. — Ублюдок…

— Перестань, — устало прошептала я, откидываясь на стену, — это должно было случиться. Он ни перед чем не остановится, чтобы наказать меня.

— Но его последняя детская злая выходка… — Лилия сжала руки в кулаки. — У меня нет слов!

В коридоре послышались голоса. Роберт?… Мы замерли в страхе и перестали дышать.

— Вы не видели герцогини Мелвилль? — прозвучало прямо перед нашей дверью.

Я напряглась, прижав ладонь ко рту.

— Нет, мистер Вайтер, — наверное, это голос лакея, — здесь никто не проходил.

— Понятно, спасибо, — произнес Роберт, — значит, мы с ней разминулись. Послышались удаляющиеся шаги.

— Выведи меня отсюда, — прошептала я хрипло. — Я сейчас в таком виде, что встретиться с кем-нибудь для меня смерти подобно. Ты знаешь, где здесь выход для слуг?

— Да, — ответила Лилия, — подожди здесь, я дам распоряжение насчет кареты. И найду плащ.

Я чувствовала себя развалиной. Словно по мне проехал поезд. Болело все тело. Огнем горело горло. Рези и спазмы в животе периодически скручивали внутренности. Я боялась громко кашлять, чтобы не привлечь внимание слуг, поэтому только хрипела обессиленно, согнувшись почти пополам.

Прошло минут десять, показавшихся мне вечностью, и в коморку скользнула Лилия. Через руку у нее был перекинут темный тяжелый плащ.

— Это не мой, — уставилась я на него.

— Конечно, не твой! — шикнула Лилия. — Твой яркий и заметный. А этот, как видишь, черный и большой. Я нашла его на вешалке. В самый раз. Потом пришлю слуг, чтобы вернули и забрали твой.

Лилия укутала меня, низко опустила капюшон и выглянула в коридор.

— Никого, — прошептала, — пойдем. Быстро!

Побег удался. Мы вышли через кухню и подсобные помещения. Я почти ничего не запомнила, все усилия были направлены на то, чтобы правильно переставлять ноги и не рухнуть еще раз. Помню только холод, который забирался внутрь, когда оказались на улице. Помню карету, громыхающую по мостовой, и ласковый шепот Лилии: «Все будет хорошо, Софи. Все будет хорошо».

Нет, ничего хорошего не будет. Помолвка Роберта стала тем самым могильным камнем для моей любви, последним гвоздем, забитым в крышку гроба. Это конец. Я была полностью уничтожена и раздавлена. Мечты, планы, идеи, надежды — в топку. Пора признаться: с Робертом у меня нет будущего и никогда не было. Размышлять, кто в этом виноват — он, я или горькая судьба — смысла нет. Смысл — идти вперед, не оглядываясь, не цепляясь за прошлое. Смысл — жить дальше. Смысл — убраться прочь! «Бежать!» — вспыхнуло молнией в мозгу. Эта сумасшедшая идея начала преследовать меня почти сразу после того знаменательного бала.

Бежать! Из Лондона, из Англии. От друзей и родных. От знакомых, от Лили, от мамы, от Адели. Я не хочу никого видеть. Не хочу жалости и расспросов. А они обязательно последуют, если я останусь здесь или поеду в Италию. Я не вынесу этого. Я должна справиться сама. Должна попытаться склеить себя по кусочкам. Где-то далеко, забившись в нору, в логово, на краю света. Чтобы никто не нашел, не узнал, не догнал. И когда я приду в себя, когда вновь стану обворожительной, спокойной, улыбчивой Софи, которую все знают и любят, а не жалкой развалиной с открытой, кровоточащей раной в сердце, тогда я опять смогу вернуться к друзьям и близким, опять смогу улыбаться и наслаждаться жизнью.

Наивная! Думала, что одна любовная встреча перевернет его мир так, как перевернула мой?! Думала, что то чудо, которое расцвело тогда между нами, вылечит его раненое сердце? Избавит от ненависти, которую он холил и лелеял десять лет? Пусть он меня целовал и ласкал словно возлюбленную, но ненависть оказалась сильнее. Я не собираюсь плакать из-за человека, который выбрал путь злобы. Прочь, грустные мысли! Прочь, разрывающая душу на части тоска!

Лилия не отходила от меня ни на шаг. Первую ночь даже спала рядом, в моей спальне, боясь оставить одну. Мы лежали на широкой кровати, как частенько делали когда-то в школе Солентон и разговаривали. Она рассказала, как узнала про тот чуланчик. Оказывается, до разлада с Бертоном, будучи молодоженами, они весьма часто и увлеченно занимались любовью. И надо же было один раз такому случиться, что им припекло именно на балу у леди Кимберли…

— Бертон затащил меня в ту конуру и мы, как и были, в одежде, стоя… — Лилия хрипло рассмеялась. Я представила эту картину и тоже улыбнулась. А подруга грустно добавила: — Это было замечательно.

— Лили, — я повернулась к ней. В свете одинокого ночника подружка выглядела словно привидение. Темные волосы обрамляли бледное маленькое личико, мой, отданный ей, кружевной пеньюар раскинулся на кровати белоснежной грудой, погребая под собой изящную фигурку, — я слышала, Бертон в последнее время остепенился…

Лилия напряженно молчала. Я осторожно подбирала слова.

— Сейчас он баллотируется в парламент, и ты знаешь, ему просто необходима чистая незапятнанная репутация…

— А я здесь при чем? — резко спросила подруга.

— Если ты не обратила внимания, то у него уже давно никого нет, и он ходит вокруг тебя кругами, как побитый пес.

— Софи, — скептически произнесла Лилия, — горбатого, как говорится… А если он проиграет на выборах? Репутация уже ни к чему? И опять все по новой?

— Лили, — я тронула ее за рукав, — всегда есть надежда. Вы были действительно чудесной парой. У вас прекрасный ребенок. Я не знаю, кто виноват и что пошло не так, но кто-то из вас должен попытаться все исправить.

Она словно сбросила оцепенение и хрипло расхохоталась в тишине спальни.

— Все может быть, Софи. Лет через десять-пятнадцать, когда постареем, мы опять начнем ценить общество друг друга. Но не сейчас.

— Вы так подходили друг другу, — улыбнулась я грустно.

— Мы слишком похожи, чтобы из нас получилась крепкая хорошая семья. Упрямые, неуступчивые, взбалмошные. Но ты права. Возможно, я дам ему последний шанс, — и ее голос внезапно зазвучал лукаво. — Любовью он занимается лучше всех.

Я вздохнула. Лили, Лили… Трудно будет склеить разбитую жизнь, семью, отношения. Почти невозможно. Столько всего произошло.

— Ты можешь не бояться оставлять меня одну, — произнесла я через некоторое время, — я не настолько глупа, чтобы что-то с собой сделать. Наверное, давно нужно было бросить эту детскую мечту о Роберте и заняться собственной жизнью всерьез.

— Софи, мне так жаль… — прошептала подружка.

— Не переживай. Я выдержу. Я пережила наше с ним расставание тогда, двенадцать лет назад, переживу и сейчас. Тогда было хуже, мне было всего восемнадцать.

— Конечно, переживешь, — голос Лилии зазвенел гордостью, — ты сильная. Пусть и выглядишь как маленький эльф, но у тебя стальной стержень и тебя не сломать.

Я улыбнулась в темноте. Сейчас скажу.

— Я решила, Лили. Я уезжаю из Лондона.

— Как?! — воскликнула она пораженно, переворачиваясь на живот и впиваясь в меня пристальным взглядом.

— Мне нечего здесь делать, дорогая. Роберт решил уничтожить меня, и ему это почти удалось. Смотреть на его счастье с этой милой девочкой… Встречаться в свете… Читать газеты… Видеть его детей… Я просто не смогу!

Мой голос задрожал и рассыпался хрустальными осколками. Хмыкнула, словно насмехаясь над собой, над своей наивной детской мечтой о счастье, и добавила:

— Если я не хочу превратиться в скулящую, молящую о любви женщину, мне нужно срочно уезжать отсюда.

— Наверное, ты права, — прошептала Лилия, — но куда ты поедешь? Что будешь делать? Где жить и на что?

— Не знаю пока. Может быть, поеду в Италию к Адель, может во Францию… Стану художницей, сейчас это модно, — пошутила я грустно. — А вообще… Я просто хочу найти свое место в этом мире. Быть счастливой. Нормальным женским счастьем, не детскими мечтами, не сказочными выдумками, не наивной восторженностью. Хочу любить и чтобы любили меня. Хочу детей, мужчину рядом, семью, дом, сад. Хочу ничего не бояться. Просто жить, наслаждаться каждым днем, запахами, ветром, солнцем, дождем, снегом. Жить настоящим. Не вспоминать прошлое и не гадать о будущем. Простые человеческие желания.

Лилия всхлипнула.

— Ты плачешь? — я удивилась.

— Софи, — обняла меня Лилия, — ты чудо! Я всегда буду любить тебя, даже если нас будет разделять океан.

— Не волнуйся за меня, — я обняла ее в ответ, — я стала намного сильнее, чем была. С этого момента я начинаю новую жизнь и обязательно буду счастливой, Лили, даже не сомневайся.

Эта ночь стала переломной. Я твердо решила уехать. Мы с Лилией, проснувшись утром, оделись (фигуры у нас были примерно одинаковые, поэтому ей чудесно подошло одно из моих платьев), заложили карету и поехали в Адмиралтейство. Ближайший пароход «Королева Виктория» уходил из Саутгемптона через неделю. Место назначения — Нью-Йорк. Я тут же загорелась идеей. Америка — великолепный вариант. Достаточно далеко. Титулы там не в чести. Меня никто не знает. Буйный рост экономики и благосостояния позволит мне (возможно) найти работу по душе. Правда, я никогда не работала. Но если я решила изменить свою жизнь, то менять нужно все и свое паразитическое существование в том числе.

— Это же так далеко, — вздохнула Лилия, — целый океан… Может, лучше Франция?

— Нет, — улыбнулась я, — чем дальше, тем лучше.

Денег с собой было не много, но на каюту первого класса хватило. Мы с Лилией отметили начало моей новой жизни, пообедав в уютном кафе. Она только грустно вздыхала и умоляюще смотрела на меня. А я… Я ни о чем не думала. Плыла по течению. Авось куда-нибудь вынесет. Потом я отвезла Лилию домой, а сама направилась к себе на Пикадилли. Паковать чемоданы. Максимилиан передал, что в мое отсутствие приходил джентльмен и «настойчиво требовал встречи с герцогиней». Ждал в гостиной около трех часов, но так и не дождался. Оставил визитку с запиской. Я дрожащей рукой взяла клочок бумаги.

«Нужно поговорить. Завтра в это же время. Роберт».

Сердце сжалось от боли, как всегда при воспоминании о нем. Точнее, я никогда и не забывала. Просто заперла память на засов, загнала вглубь мучительную горечь и старалась не думать. Получалось плохо. Вот и сейчас, при одном взгляде на знакомый почерк в памяти возникло любимое лицо. Далее подтянулись, как привязанные на веревочке, воспоминания о помолвке, обидные слова, раздирающие внутренности ревность и обида. Нет! Стоп! Не хочу! Я смяла карточку и выбросила в мусорную корзину. Роберт — это мое прошлое. И этого человека нет в моем будущем. Я забуду! Почти забыла раньше, забуду и сейчас. Я смогу. Решительно поднялась по лестнице и нашла свою горничную, перестилающую постель в одной из спален.

— Мэри, ты поедешь со мной в Америку?

Моя верная служанка удивленно обернулась и на мгновенье застыла с простыней в руках. В глазах отразились понимание и сочувствие. Слуги всегда знают все о своих хозяевах.

— Конечно, госпожа, — ровно ответила она и вернулась к своему занятию.

— Отплываем через неделю, — добавила я, чуть улыбнувшись, — собери багаж. На твое усмотрение. Но без бальных платьев, естественно.

Мэри серьезно кивнула. Я пошла в кабинет подсчитывать финансы. Денег было не очень много. И то все, что оставалось от герцогских щедрот. Открыла шкатулку с драгоценностями. Естественно, фамильные бриллианты и сапфиры лежали в сейфе, и трогать их я не собиралась. Но эти… Я смотрела на мамин жемчуг, подаренный мне на восемнадцатилетие. На рубиновый гарнитур, купленный назло герцогу после очередной его лекции о моем мотовстве, который я так ни разу и не надела. На многочисленные броши, браслеты, кольца. Решено — возьму с собой. Далее… Нужно написать письма. Маме. Адвокату. Герцогу.

Глубокой ночью, уставшая как никогда в жизни, я отложила три запечатанных конверта. Самые короткие письма были адвокату и герцогу. Сухие формальные фразы, я просто доводила до их сведения информацию о своем отъезде. Маме писать было тяжелее всего. Как объяснить? Так, чтобы не расстроилась, не заболела, не почувствовала себя виноватой? Она же ничего не знает о Роберте. В наших письмах, которыми мы обменивались, я так ей ничего и не сообщила. Теперь пришлось сделать самое трудное — рассказать об инженере Робе Вайтере, о своем разводе, о желании начать новую жизнь в другой стране. «Мама, я вернусь обязательно. Немного развеюсь, поживу другой жизнью и вернусь к тебе». Я словно наяву слышала ответ: «Почему, если ты хочешь развеяться, ты не приедешь в Неаполь? Мы все будем рады видеть тебя». Я писала: «Хочу одиночества и независимости. Хочу научиться самостоятельности, научиться зарабатывать деньги и узнать жизнь, такую, какая она есть. Настоящую, а не ту, которую видно из окна кареты».

Роберт приехала утром. Я завтракала в спальне, когда ко мне заявилась Мэри с карточкой от мистера Вайтера.

— Передай Максимилиану, что ее светлость сегодня не принимает, — сухо произнесла я.

Мэри вышла, чтобы через несколько минут вернуться.

— Мистер Вайтер сказал, что будет ждать хоть до вечера, но не уйдет без разговора.

— Пусть ждет! — фыркнула и добавила, взглянув на горничную: — Ты свободна. Не нужно меня одевать, я никуда сегодня не поеду. Останусь в домашнем платье.

Мэри понятливо кивнула и вышла за дверь.

Сердце билось неровно и тревожно. Я встала и подошла к окну, уставившись на сад отсутствующим взглядом. Я не могу его видеть. Просто не уверена в собственной стойкости. Вполне может быть, что я упаду на колени и буду рыдать, умоляя. Только не это! Нет. Нам не о чем разговаривать, и я не собираюсь больше терпеть его оскорбительные насмешки и уколы. Зачем? Роберт сделал свой выбор. Для чего бы он ни пришел — извиниться за грубость или предложить стать любовницей — мне это не нужно. «Оказывается, я лицемерка», — усмехнулась мысленно. Сама, будучи замужем, собиралась стать его любовницей. А сейчас, когда он скоро будет женат, такой статус меня уже не устраивает.

Чтобы отвлечься, я стала перебирать платья в гардеробной, выбирая скромные, элегантные наряды пастельных тонов. Впереди холодная зима. Да, это пальто на меху подойдет. И эта накидка из горностая. И песцовая муфта. Нет, много. Значит, только пальто.

Через час в комнату опять постучала Мэри.

— Миледи, мистер Вайтер нервничает. Просил передать, что если вы не спуститесь, он сам поднимется наверх и пойдет искать вас по всем комнатам.

— Я хочу видеть Максимилиана, позови мне его, — резко бросила ей.

А сама вышла за дверь и пошла по коридору, ведущему на балкон, опоясывающий гостиную. Остановилась у лестницы, ожидая дворецкого. Внушительная фигура Максимилиана показалась сбоку.

— Макс, — холодно произнесла я, — возьмите Питера из кухни и конюха… Как там его?

— Фергюсон, мидели.

— Да, его. Он такой здоровый, словно медведь. И вышвырните втроем мистера Вайтера из гостиной. А еще предупредите, что я больше никогда в своей жизни не хочу его видеть.

Дворецкий важно кивнул.

— Обязательно передам, миледи.

Я плотнее запахнула шаль и потопала назад, в свои комнаты. «Прощайте, мистер Роб Вайтер. Прощай, Роберт Уайт. Прощай во второй раз, моя любовь».

Через два дня мы с Мэри садились на поезд, идущий в Саутгемптон. Прощание с Лилией и Стефаном закончилось безудержными рыданиями втроем, поэтому сейчас у меня дико болела голова и заложило нос. Я куталась в меховой воротник пальто, краем глаза следя за нашими многочисленными чемоданами. Драгоценности я спрятала на поясе платья, но одежды оказалось так много, что пришлось дополнительно вызывать вокзального грузчика — Фергюсон не справлялся.

Утром, выходя из герцогского особняка, который был мне домом почти двенадцать лет, я обернулась к Максимилиану.

— Если мистер Вайтер опять заявится, передайте ему эту записку, — я вложила в ладонь дворецкого запечатанный конверт, — и… прощайте, Макс. Мне будет не хватать вас.

— Мне тоже, миледи, — дрогнувшим голосом произнес дворецкий, и добавил взволнованно: — Если вдруг… Если вы там хорошо устроитесь и вам нужен будет преданный слуга, знайте — я с удовольствием стану на вас работать. Даже за меньшее вознаграждение.

Слезы опять выступили у меня на глазах. Неужели за последние дни я не выплакала их все?

— Я запомню, Макс.

Я ехала в отдельном купе (пока еще могла себе это позволить) и смотрела на проплывающие мимо дома, поля, деревни. Написанное в последний момент утром коротенькое письмо навечно отпечаталось в памяти.

«Ты победил, Роберт. Я поздравляю тебя. Ты добился всего, чего хотел. Ты вхож в высший свет, ты богат, знаменит, популярен. Ты женишься на прекрасной невинной девушке. И самое главное — ты отомстил мне. Тем не менее я искренне желаю тебе счастья. Жаль, не смогу присутствовать на свадьбе, я уезжаю. Но я действительно рада за тебя. Живи с миром и прощай. Софи».

Плаванье почти не запомнилось. Я боялась, что буду страдать и плакать о Роберте, но нет — душевную боль волшебным образом заменила морская болезнь. Меня выворачивало наизнанку каждый день, и за неделю путешествия я ни разу не вспомнила ни о Роберте, ни о своем разбитом сердце. Болезнь — прекрасное лекарство. Я даже улыбнулась своим мрачным мыслям. Двенадцать лет назад болезнь спасла меня от душевной боли, спасала и сейчас.

Что бы я делала без Мэри! Пока я лежала в каюте и медленно умирала, она перезнакомилась со всеми слугами на пароходе. Узнала, где и как в Нью-Йорке можно снять недорого жилье. Где лучше покупать продукты, какие магазины стоит посещать, какие нет. Я еще в поезде отдала ей свои немногочисленные фунты, назначив нашим банкиром и управляющим. Еще и посмеялись вместе. А теперь, благодаря ей, мы живем в двух прелестных комнатах на Аллен-стрит, снятых совсем недорого.

Первое время я просто гуляла по Манхэттену, наслаждалась кипучей энергией большого индустриального города, удивлялась многочисленным автомобилям, огромным рекламным щитам, иллюминации. Покупала газеты, с удовольствием читала, узнавала новое. Пыталась яркими картинками заретушировать душевную тоску и одиночество.

— Вы не можете пойти в гувернантки, миледи, — нахмурилась Мэри. Я нашла объявление в газете: «Двум девочкам четырнадцати и двенадцати лет требуется гувернантка со знаниями музыки, французского языка, пения и танцев…» и, обрадовавшись, дала ей почитать.

— Почему? По-моему нормальная работа, — фыркнула я, — я хорошо знаю языки и умею играть на фортепиано. Чем я могу еще заниматься?

— Я пойду работать, — заявила Мэри категорично. — Я уже присмотрела швейную мастерскую в переулке за булочной, они ищут портниху. Вам, ваша светлость, работать ни к чему.

— Остановись! — топнула я рассерженно. — Во-первых, называй меня не миледи, а Софи, или, если тебе так хочется, мисс Нордвик. Во-вторых, это я тебя выдернула из привычной жизни, любимой Англии, знакомого окружения, поэтому и должна нас обеспечивать. В-третьих, — я вздохнула и взяла ее руку, — Мэри, ты же догадываешься, почему я уехала?

Дождавшись неуверенного кивка, продолжила:

— Так вот. Я очень хочу работать. Я хочу стать самостоятельной, хотя бы частично. Как получится. Давай договоримся. Я пойду в эту семью… как их там… Вестонов. Если получится, устроюсь. А ты будешь жить здесь и, если хочешь, работать швеей. Что скажешь?

Мэри нехотя кивнула головой — хорошо.

Рекомендации я себе написала сама. У меня еще оставался перстень-печать с герцогским гербом, и я не постеснялась им воспользоваться. По бумагам, я целых шесть лет учила племянников герцогини Мелвилль, а сейчас они повзрослели (думаю, никто не узнает, что моим племянниками три и полгода соответственно) и мои услуги стали не нужны.

Семья Вестонов приняла меня с распростертыми объятиями. Особенно после того, как узнали, что я жила у самой герцогини в особняке на Пикадилли. Десятки вопросов посыпались со всех сторон. А что?… А как?… А они?… Я только сухо поджимала губы, копируя поведение учителей из Солентон. В темно-сером шерстяном платье вид у меня был как у строгой степенной дамы. Без украшений, без духов, без высокомерия и снобизма. А после того как заговорила на беглом французском и сыграла вальс Моцарта, миссис Вестон и вовсе радостно захлопала в ладоши, как девчонка. Хозяйка была всего на пару лет старше меня. Ей было тридцать два. Она тут же мне выложила, что влюбилась в своего прекрасного мужа в семнадцать лет и не могла дождаться, когда он сделает ей предложение. А Луиза родилась у них ровно через девять месяцев после свадьбы. Я загнала вглубь непрошеную ревность. Почти моя ровесница, а уже трое детей.

— Вы представляете, мисс Нордвик! — рассмеялась она. — Питера мы отдали в школу, а вот девочки… Побоялись. Они горько плакали, просили не выгонять их из дома.

Женщина улыбалась так искренне, что я сама стала улыбаться в ответ.

— Да, действительно, — ответила ей, — если вы можете позволить себе взять гувернантку, то почему бы и нет?

— Что вы! — воскликнула хозяйка. — Мой Чарльз очень богат! Он владеет судоходной компанией и строит корабли. Пароходы и эти… баржи. Я, правда, в этом плохо понимаю, но…

— Ничего, — улыбнулась я и перевела разговор в нужное мне русло: — Надеюсь, мистер Вестон не будет против моей кандидатуры?

— Конечно! — всплеснула опять руками женщина.

«Какая она громкая и шумная, — подумала я, — неужели все американцы такие?».

— Муж мне полностью доверяет. Я веду все домашние дела… — потом последовал длинный перечень ее обязанностей.

— И нет никакого сомнения, что вы нам подходите, — закончила она торжественно.

Я изящно поднялась со стула и спросила:

— Когда мне приступать к своим обязанностям?

— Да хоть завтра, — весело ответила женщина.

Кивнув ей, я направилась на выход.

Назвавшись Софией Нордвик, незамужней дамой, я надеялась, что никто не проведет параллель между девичьей фамилией герцогини Мелвилль и мной. Да и кому это здесь нужно? Оклад мне установили пятнадцать долларов в неделю. Я слабо понимала, много это или мало, так как по-прежнему ничего не покупала сама и не платила за жилье. Знала только, что извозчик берет до нашего дома на Аллен-стрит десять центов, а билет на трамвай стоит три цента. Вот и все.

Мэри уверила меня, что пятнадцать долларов — хороший заработок. Сама она, устроившись швеей, получала восемь. Моя верная и преданная Мэри! Она всегда была со мной. Все пятнадцать лет. Заботилась о моих платьях, обуви, о моем питании. Молчаливая, незаметная, понимающая. И совершенно незаменимая. Ей ведь уже далеко за сорок, а у нее никогда не было своей семьи, ни детей, ни мужа.

Я не представляла, что делать с теми грошами, которые буду зарабатывать. Смешно! Пятнадцать долларов в неделю. Сколько это? Как это? «Наверное, пора бы уже перестать быть герцогиней и стать обычной женщиной, — сказала я себе, — научиться самой чинить свою одежду и стирать белье. Научиться ходить по магазинам и торговаться за кусок мяса. Пора привыкать, Софи. Твоя жизнь в корне изменилась».

У нас еще оставались фунты и драгоценности, на черный день. Не пропадем, тем более что миссис Вестон настояла, чтобы я жила у них в доме, на Первой авеню.

В тот же день я написала несколько коротких писем. Одно своему адвокату, где сообщала свой подробный адрес в Нью-Йорке. Другое — маме, с заверениями, что у меня все в порядке, и я великолепно устроилась.

И я приступила к своей первой в жизни настоящей работе. Девочек звали Луиза и Амелия. Симпатичные, резвые, шумные. Они сразу же перевернули мою комнату вверх дном, пока я на них не прикрикнула и не загрузила учебой. Я с трудом вспоминала программу обучения в Солентон. Распорядок дня, чередование сложных и легких предметов, физические упражнения. И потихоньку сама составляла свой собственный план занятий по образу и подобию — французский, математика, литература, музицирование, танцы.

С Чарльзом Вестоном мы встретились за ужином, когда я привела переодетых чистеньких дочерей этого семейства к столу. Мы раскланялись, обменявшись дежурными общими фразами. Только в разговор периодически вставляла восклицания Барбара: «Ах! Милый! Как нам повезло!», «Ты представляешь, мисс Нордвик работала у самой герцогини!», «Она приехала из Англии на пароходе!». И все в таком духе. Мужчина только снисходительно улыбался. Заметно было, что он души не чает в своей жене и дочерях. По просьбе хозяйки я немного поиграла, а в девять увела сопротивляющихся учениц спать.

— Но мы никогда так рано не ложились! — упирались они.

— А вам и не нужно сразу же ложиться спать, — ответила я строго.

— И что мы будем делать в спальне? Там скучно! Мы хотим еще посидеть внизу, — заявила старшая мисс Вестон.

— Луиза, — строго произнесла я, — вы провели достаточно времени с родителями. Дайте им возможность пообщаться друг с другом. Отец целый день тяжело работал и не видел вашу маму.

Девчонки насупились.

— Я почитаю вам на ночь, хотите? — и интригующе добавила: — Что-нибудь взрослое. О любви.

— Хотим! — воскликнули девушки и побежали наверх.

«Как легко их отвлечь», — подумала я и, вздохнув, пошла за романом Джейн Остин, лежавшим у меня в саквояже.

Два месяца зимы пролетели незаметно. В веселой кутерьме, танцах, музыке, общении с девочками. Иногда я смотрела на них и думала: «У меня могла бы быть такая же дочь. Если бы в восемнадцать лет я забеременела, то ей бы уже было почти двенадцать». И сердце замирало от мучительной жгучей тоски.

Луиза и Амелия слушались меня беспрекословно. За это время их манеры заметно улучшились, а французский перестал быть гадким и унылым языком после того, как мы выучили несколько ругательств. Как я ни гневалась, но словечки «мёрде» и «сало» стали иногда проскальзывать в их разговорной речи. Слава богу, Барбара и Чарльз не знали французского. Танцы прекратили пугать отдавленными ногами и неуклюжестью. А все потому, что я втайне от их матери и отца переодевалась в бриджи и сюртук, прятала волосы под цилиндр, рисовала на лице усики и играла на наших занятиях роль учтивого кавалера, развлекая девушек. Литературу мы изучали по любовным романам Джейн Остин, сестер Бронте, сонетам и пьесам Шекспира.

— Главное, чтобы вы знали, кто это — Шекспир или Чарльз Диккенс, Гетте или Пушкин, умели поддержать беседу на любую тему, блеснуть эрудицией, а читать можно только то, что вам нравится, — смеялась я. — А если мужчина упомянет неизвестного вам поэта или романиста, не тушуйтесь. Говорите с улыбкой «Это не мой стиль».

С математикой и физикой было сложнее. Все потому, что я сама эти предметы не очень хорошо знала. А в сущности, зачем девочкам математика? Мы ограничились простейшими арифметическими упражнениями и общими обзорными лекциями по астрономии и геологии, в ходе которых я вспоминала все то, что мне рассказывал Роберт двенадцать лет назад.

Конечно, я вспоминала его. Каждый божий день. Просыпаясь утром, занимаясь с девочками днем, засыпая с мыслями о нем ночью. Моя боль никуда не делась, она затаилась до времени, до следующего воспоминания, и выпрыгивала как чертенок из табакерки — вот она я, тут как тут! После я долго и с трудом уговаривала ее опять спрятаться и не высовываться.

Вот так и жила. Так и учила. Тому, что сама считала важным и полезным. А самое важное в жизни каждой девушки — удачно выйти замуж. Иногда странная мысль мелькала в голове — неужели я стала похожа на свою мать? И так же, как и она, считаю, что удачный брак превыше всего? Нет. Я учила их не только этому. Я учила их верить в себя, в свои силы, чувствовать сердцем, любить жизнь, родителей, поддерживать и помогать друг другу.

Миссис Вестон пела мне дифирамбы. А на новогоднем вечере она прилюдно заявила, что ее девочкам несказанно повезло. Таких гувернанток, как мисс Нордвик, одна на миллион. Такую восторженную любовь я заслужила после того, как написала маслом портреты Луизы и Амелии. Вестоны повесили портреты на видное место в гостиной и теперь хвастались перед гостями, расписывая мои таланты. Болтливость Барбары Вестон меня даже немного раздражала, я переживала, чтобы случайно не встретить человека, которому хорошо знакома эта самая мисс Нордвик. И пусть гостями судостроителя в основном были такие же, как и он, стремительно разбогатевшие американцы, опасность оставалась.

Правда, иногда я и сама попадала впросак.

Однажды, забыв о конспирации, надела свое шикарное меховое пальто и пришла в нем в дом Вестонов. Хозяйка тут же заметила шедевр Жанны Пакен.

— Бог мой! — воскликнула она, узнав метку, когда я раздевалась. — Это же знаменитая Пакен! Откуда у вас это, мисс Нордвик? У меня самой есть только одно ее платье.

— Моя бывшая хозяйка, герцогиня Мелвилль, — приходилось осторожно подбирать слова, — часто отдавала мне свою старую ношеную одежду. Вот и это пальто досталось мне таким образом.

Объяснение было принято. Откуда миссис Вестон знать, что это творение было сделано в единичном экземпляре и привезено мне из Франции прошлой осенью? Но больше таких ошибок я не повторяла. И надевала вещи, предварительно срезав ярлычки модельных домов.

Каждое воскресенье я приезжала к Мэри на Аллен-стрит, где мы по-прежнему снимали комнаты. Отдавала ей большую часть зарплаты, так как в доме у Вестонов у меня был полный пансион. А взятой с собой одежды и обуви еще хватало, чтобы не покупать новые.

Мы проводили день вместе, разговаривая и обмениваясь впечатлениями об Америке и американцах. Она учила меня штопать и стирать белье. Готовить еду, чистить обувь. Я сама просила ее об этом. Кто знает, как повернется моя жизнь.

От адвоката пришло долгожданное письмо. Точнее, сразу от двух. От мистера Бина и от поверенного герцога. Я с колотящимся сердцем вскрывала конверты, ожидая известия о том, что стала свободной. Я действительно получила свободу, но не потому, что наш брак признали недействительным. А потому, что герцог Мелвилль скончался третьего января 1903 года от неизлечимой болезни.

Мистер Бин писал, что герцог знал, что умирает, и настаивал на том, чтобы не афишировать желание герцогини развестись с ним. Именно поэтому он тянул, как мог. И просил простить его. Я, конечно, простила.

А в письмо от поверенного герцога с теми же новостями была вложена еще и копия завещания. Герцог передал все свое богатство, земли, дома, замки, акции короне. А мне не оставил ничего, как и обещал.

Я грустно усмехнулась: «Теперь, Софи, тебе уж точно придется менять свою жизнь». Хорошо, что я ничего особо и не ожидала от герцога. Разочарование минуло меня. Это всегда были деньги герцога, не мои. Вряд ли я смогла бы на них рассчитывать после его смерти, даже при удачном раскладе. Да и следует честно признаться: в последние годы деньги перестали меня радовать. Ни счастья, ни удовлетворения они не приносят. Просто в свое время помогали мириться с тяготами ненавистного брака.

В конце письма поверенный сделал приписку: наш справедливый король, получив миллионы герцога Мелвилля, выделил мне пенсию — вдовьи пять тысяч фунтов в год. Я улыбнулась, вспомнив, что почти столько стоило пошить одно бальное платье. А этих платьев у меня было…

Ну да ладно. Главное — не это. Я подняла глаза на Мэри, терпеливо ждущую, пока я дочитаю письмо, и слезы выступили у меня на глазах.

— Я свободна, Мэри, — хрипло произнесла я, — свободна.

— Миледи, — подскочила ко мне женщина, — это же прекрасно! Теперь вы сможете выйти замуж за кого хотите. И у вас будут дети.

— Да, — хлюпнула я носом, — обязательно будут.

Незаметно наступила весна. Даже в большом многолюдном городе ощущалось ее сказочное дыхание. Мы с Мэри переделали наряды, убрав лишние оборки, украшения, споров дорогое ручное кружево. Теперь и я помогала ей. Правда, не очень умело, она доверяла мне только грубую работу — где спороть, где сметать, но, тем не менее, я гордилась собой. За несколько выходных мы обновили весь гардероб. Держитесь, холостяки Нью-Йорка! Я иду к вам! Весна заронила в мое сердце надежду на счастье. И пусть до сих пор я каждое утро просыпаюсь с мокрыми от слез ресницами, пусть иногда черная беспросветная тоска охватывает меня, я верю: моя новая любовь ждет своего часа.

Единственным кавалером на сегодняшний день у меня пока оставался милейший мистер Джонсон. Вдовец пятидесяти лет с двумя взрослыми детьми и круглым отвисшим животиком. Мы познакомились на новогоднем вечере, устроенном Вестонами. Мне кажется, он сразу и не поверил своему счастью, когда я согласилась с ним потанцевать. Зато после танца осмелел и сказал, что сражен моей красотой и хоть завтра поведет меня под венец, если я отвечу согласием. Шутник. Он владел на Манхэттене несколькими магазинчиками, торгующими краской, строительными материалами и мебелью. Возможно, для гувернантки это было бы неплохой партией. Но для баронессы Нордвик… Нет, я шучу. Ни социальный статус, ни образование или отсутствие такового меня бы не остановили, если бы я влюбилась. А без любви… Без любви женитьба для меня теряла всякий смысл.

Мэри смеялась над моими рассказами о настойчивом вдовце. Она постоянно повторяла, что если бы я посещала театры и хоть иногда гуляла в парке или вдоль набережной, все было бы по-другому. А где я найду кавалера, если все дни с понедельника и до субботы провожу с детьми, а в воскресенье сижу с ней, на Аллен-стрит, занимаясь шитьем или стиркой?

— Мисс Нордвик, — в классную комнату заглянула Барбара и присела рядом со мной. Она редко интересовалась нашими занятиями, целиком полагаясь на меня. Женщина рассеянно крутнула глобус, провела указательным пальцем по карте Америки (у нас был урок географии) и произнесла: — Вечером у нас будет небольшой прием. Мой муж пригласил на ужин важного партнера по бизнесу…

Я незаметно вздохнула, слишком явственно представляя, чего попросит Барбара, и не ошиблась.

— Я попросила бы вас сыграть нам, — улыбнулась смущенно хозяйка, — и, может, показать ваши рисунки… Вы же знаете, у меня немного талантов, а гостя нужно как-то развлекать.

— Конечно, миссис Вестон, — ответила доброжелательно, — я сыграю.

А мысленно добавила: «Не нужно скромничать и умалять свои достоинства, Барбара. То, что вы не учились в престижной школе, не знаете языков или не умеете рисовать, ни в коей мере не сравнимо с тем, что у вас уютный теплый дом, любящий муж, трое чудесных детей. И вся вы такая милая, добрая и нежная. Настоящая женщина».

Барбара тем временем продолжала.

— Как обычно, подготовьте девочек. Оденьте их. Ну, там, сами знаете… Они будут с нами ужинать, — и, заметив мои удивленно приподнятые брови, добавила: — И вы, конечно, тоже.

Я удрученно кивнула. Ужин с важным гостем в субботу вечером — что может быть интереснее? Тем более что я обещала Мэри прийти завтра пораньше.

В семь часов вечера я спустилась с девочками в гостиную, где уже в вечернем платье сидела Барбара, ожидая мужа с верфи. Я не стала надевать что-либо нарядное, ограничилась строгими линиями светло-серого шерстяного костюма, состоящего из ровной узкой юбки и короткого асимметричного жакета (если уж быть совсем честной, то костюм был сшит Жаком Дусе, но после некоторой переделки, сделанной Мэри, его никто и никогда бы не узнал). Волосы стянула на затылке в пучок. Барбара, окинув меня пристальным взглядом, пошутила:

— Вы бы хоть раз оделись поярче, мисс Нордвик. Неужели я вам мало плачу?

Я только улыбнулась в ответ. Знала бы она, сколько тысяч фунтов я отдала за этот костюм в японском стиле… Сама же хозяйка одевалась в легкие воздушные платья розового, голубого и нежно-зеленого цветов. И они удивительно ей шли. Мы немного поболтали о погоде, газетных новостях, успехах девочек.

Из кухни уже доносились аппетитные запахи, в столовой зазвенели приборы, которые расставляли слуги, а Чарльз Вестон все не появлялся. Девочкам скоро надоело чинно сидеть в красивых выглаженных платьях, и они начали потихоньку ерзать на стульях, хихикать и задирать друг друга.

Наконец к дому подъехал экипаж. Барбара встрепенулась.

— Слава богу, я уже начала волноваться, — прошептала она.

В коридоре послышались голоса мужчин, снимающих верхнюю одежду. И тут я похолодела.

— Миссис Вестон, а как зовут вашего гостя? — пролепетала срывающимся голосом.

— А разве я вам не говорила? — рассеянно спросила Барбара. — Это инженер, мистер Роб Вайтер. Мой муж недавно познакомился с ним. Мистер Вайтер собирается частично перевести свой бизнес в Англию и согласился продать Чарльзу некоторые свои акции.

У меня было всего несколько минут, чтобы прийти в себя. Совершенно недостаточно. Я чувствовала, как меня охватывает дрожь, как вплотную подступает паника, поэтому резко наклонилась и принялась поправлять у девочек банты в прическах и кружевные воротнички. Немного времени удалось отвоевать.

— Добрый вечер, дорогая, — мистер Вайтер первым вошел в гостиную. Пока гость знакомился и раскланивался с хозяйкой, я украдкой наблюдала за Робертом. Он пока меня не видел, и я смогла, пусть и ценой неимоверных усилий, взять под контроль шквал переживаний, захлестнувших сознание. И когда пришла очередь знакомить девочек, никто бы не увидел на моем лице ни единой негативной эмоции или волнения — я была сама доброжелательность и невозмутимость.

— Роб, позволь представить тебе моих дочерей, Луизу и Амелию, — обратился к гостю Чарльз, девочки синхронно присели. — А эта строгая и серьезная леди в сером (мужчина хохотнул) наша гувернантка, мисс Нордвик.

Я встретила взгляд Роберта с таким хладнокровием, что покойный герцог мог бы гордиться мной. Глаза бестрепетно встретились с серыми глазами Роберта, губы растянулись в дежурной, идеально отрепетированной улыбке. Вспомнилась старая школа. Только в голове мелькнула непрошеная мысль: «Что-то Роберт не слишком удивился, встретив меня здесь. Очень подозрительно».

Я отвернулась, уводя девочек вглубь комнаты. Мужчины устроились в креслах, взяли бокалы и стали вести разговор о бизнесе, каких-то акциях, трастах и корпорациях. Барбара сидела рядом с мужем, заглядывала ему в глаза, как влюбленная соскучившаяся женщина (в сущности, так оно и было), ловила каждое слово и, где нужно, ахала и восклицала.

Когда нас пригласили в столовую, я уже вся извелась. Скорее бы закончился этот вечер, чтобы можно было сесть и обдумать все, что случилось. Как Роберт меня нашел? Случайность это или нет? Женился ли он? И где его жена сейчас? И главный вопрос — что мне со всем этим делать?

Ужин прошел неплохо. Я сидела далеко от гостя, рядом с Луизой и Амелией. Разговор за столом шел о делах. Иногда я ловила мимолетный взгляд Роберта, словно случайно останавливавшийся на мне, но ни единым словом или жестом он не показал хозяевам, что мы знакомы. Я постепенно успокоилась и расслабилась. «А он почти не изменился, — думала отрешенно, — только немного похудел». Прошло всего пять месяцев после нашей последней встречи. Странно видеть его таким тихим и неразговорчивым. Без блеска в глазах и привычной ненависти во взгляде.

После ужина все перешли в гостиную. Барбара просительно посмотрела на меня и смущенно улыбнулась. Я молча кивнула и села за фортепиано.

Сначала ноктюрн Шопена, потом без паузы Бетховен «К Элизе», далее «Лунная соната». Когда я после пятнадцати минут игры подняла глаза, то увидела притихших хозяев и их гостя, застывшего со странным выражением на лице и уставившегося в одну точку. Лишь девочки не прониклись лирической музыкой. Они непосредственно захлопали в ладоши и начали громко спорить, какое произведение я играла последним.

— Мисс Нордвик, — хрипло попросил Чарльз, — это было великолепно, но, быть может, вы сыграете что-нибудь повеселее?

— Конечно, — кивнула, улыбнувшись, я, и пальцы забегали по клавишам. Марш из «Щелкунчика» Чайковского как нельзя лучше подойдет для поднятия грустного настроения.

Прозвучали последние аккорды. Я подняла голову. «Что-то гость не особо повеселел», — отметила про себя. Так и сидит как каменное изваяние, рассматривая ножки моего стула. Зато Барбара с Чарльзом склонились друг к другу и нежно ворковали. Я решительно встала из-за фортепиано, заканчивая концерт.

— Девочки, пожелайте всем спокойной ночи, — обратилась к Луизе и Амелии, — нам пора наверх.

Дочери радостно подбежали и поцеловали папу и маму. Они давно уже не упрямились, когда я звала их отдыхать, осознав и прочувствовав выгоды нашего «спального» общения перед сном. Им было интереснее со мной наверху, где мы по вечерам читали любовные романы, обсуждали последние сплетни, где я рассказывала о модных нарядах, королевских приемах в Букингемском дворце и о высокомерных заносчивых аристократах Великобритании.

Роберт встрепенулся и впервые за вечер обратился напрямую ко мне.

— Мисс Нордвик, вы еще спуститесь сегодня к нам?

— Извините, мистер Вайтер, — холодно улыбнулась я гостю, — мне нужно уложить девочек, а потом приготовиться к урокам на следующий день. Приятного вечера.

Коротко поклонилась Барбаре и Чарльзу и пошла наверх.

— Спасибо, Софи, — крикнула мне вдогонку Барбара.

«Пожалуйста», — прошептала я себе под нос, поднимаясь по лестнице. И только спустя три часа, уложив спать своих подопечных и составив план занятий на понедельник, я смогла закрыться в своей комнате, сесть и поразмыслить о том, что же сегодня произошло.

Через несколько часов я поняла, что слишком мало данных для анализа. И решив утром расспросить хозяйку о мистере Вайтере поподробнее, заставила себя заснуть.

Барбара была рада посплетничать. Я редко баловала ее своими откровениями, редко задавала вопросы и просила ответов. С большой охотой она выложила все как на духу. Все, что знала, интуитивно уловив мою заинтересованность другом мужа.

— Богат, — рассказывала Барбара, сидя в гостиной и занимаясь рукодельем, — не миллионер, конечно, но состоятелен. В прошлом году переехал в Англию. Газеты писали, что Вайтер собирается купить дом в Лондоне и жить там постоянно, и даже продал некоторые акции…

Барбара пристально посмотрела на меня и замялась.

— Одно время ходили слухи, что он разбогател, убив своего компаньона и единолично завладев прииском. Вроде его компаньон нашел полуторакилограммовый слиток золота, а Роб его отобрал… — женщина вздохнула. — Но это было давно. Еще до того, как он прославился. Кто знает, как разбогател мистер Вайтер…

Можно было бы сказать Барбаре, что это полнейшая чушь. Но тогда бы открылось, что я знаю инженера гораздо лучше, чем кажется. Я ни на секунду не поверила в то, что Роберт мог кого-то убить из-за денег. Как бы он ни злился на меня, на моих родителей, как бы он ни угрожал убить Стефана, но он не способен на подлость и предательство.

— Да, еще не женат, — продолжала Барбара и добавила чуть виновато: — Правда, несколько месяцев назад прошел слух, что в Англии он обручился с какой-то дочерью банкира. Не знаю, чем завершилась эта помолвка. Муж молчит, да я и не спрашивала.

Я понятливо кивнула. Ничего нового я не узнала. Хорошо бы Роберт поскорее закончил все свои дела с Чарльзом Вестоном и убрался назад в Лондон. Потому что знать, что он рядом, видеть его, разговаривать — мне не под силу. Слишком еще свежа в памяти та невыносимая боль.

— Да, — вдруг добавила Барбара, — мистер Вайтер вчера так восхищался нашим домом, кухней, гостеприимством, что я пригласила его посетить нас еще раз.

— Когда? — прохрипела я вдруг севшим голосом.

— Через три дня, в среду, мы устраиваем небольшой прием.

Я оделась, вышла на улицу и села в трамвай, идущий на Аллен-стрит. Решение медленно формировалось в голове.

Прекрасная семья. Чудесные девочки. Я привязалась к ним, полюбила. Но свое сердце мне жаль больше. А оно болит и обливается кровью, когда я вижу Роберта. Если я останусь с этой семьей, он продолжит мучить меня. Я не знаю, что он задумал, и не хочу знать. Еще один жестокий урок? Еще одна месть? Возможно, в следующий раз он приведет на прием к Вестонам свою жену. И тогда, как бы я ни старалась, я не смогу удержать лицо. Нужно бежать. Опять. Только теперь еще дальше. Нью-Йорк оказался слишком тесным для нас двоих.

Я рассказала Мэри. Оценив мой тревожный нервный вид, она согласилась, что мне лучше не встречаться с Робертом. Мы решили, что уеду из Нью-Йорка я пока одна, устроюсь и потом вызову Мэри телеграммой. Возьму только самое необходимое, остальное привезет она. В тот же день я поехала на вокзал Гранд-Сентрал-Стейшн и купила билет. Выбрала на карте самый дальний северный город. Им оказался Берлингтон, маленький неприметный городок возле границы с Канадой, штат Вермонт. Не знаю, что меня там может ждать, но точно знаю, там меня никто не найдет.

— Я вчера получила письмо из Англии. Мой отец серьезно заболел, миссис Вестон, — на следующий день объяснялась я перед расстроенной Барбарой. Да простит меня Господь за вынужденную ложь, — за ним совершенно некому ухаживать. Мне придется покинуть вас и уехать домой.

Барбара искренне расстроилась.

— Возможно, есть хоть какой-то другой выход? Ваша мать или сестры? Братья? Девочки так привязались к вам…

— Я тоже их полюбила, миссис, но боюсь, не могу остаться. Я уже взяла билет на пароход. Завтра он отплывает в Англию.

— Ужасно, ужасно, — шептала Барбара, а Луиза и Амелия, обнявшись на кушетке, рыдали в четыре ручья.

— Простите меня, — дрожащим голосом произнесла я. — Простите и прощайте.

Сердце обливалось слезами. Будь ты проклят, Роберт, что опять гонишь меня прочь с насиженного места! Я была так зла на него, что руки тряслись и в голову приходили только самые мерзкие ругательства. И пусть я всего четыре месяца проработала в семье Вестонов, они стали мне настоящими друзьями.

Я приехала в Берлингтон рано утром. Деревянное здание вокзала, одноэтажные домики вдалеке. Куры и гуси ходят прямо по перрону. Грязь под ногами, грунтовые дороги. Бог ты мой! Куда я попала?! Это не Нью-Йорк и уж тем более не Лондон. Есть ли здесь хоть какая-нибудь школа?!

— Что вы, мисс! — воскликнул служащий вокзала в ответ на мой вопрос. — У нас есть не только школа. Недалеко от города, на юге (мужчина махнул рукой, показывая направление), расположен Вермонтский университет, а в самом городе есть колледж. У нас замечательный городок! А природа какая!..

Далее служащий начал расписывать красоты здешних озер и лесов так, что я даже заслушалась. Неужели мне действительно повезло на этот раз?

Нет, в университет я не поеду. Моего образования не хватит, чтобы читать лекции. Значит, колледж. Оставив вещи на вокзале, я взяла извозчика и попросила отвезти меня к зданию колледжа.

Меня развернули прочь еще в секретариате. Сказали, что без рекомендаций и университетского диплома на руках даже не будут рассматривать мою кандидатуру. Я тяжело вздохнула. Радужные надежды потихоньку таяли как снег на солнце.

Переночевав в единственной гостинице, рано утром, поумерив свой пыл и амбиции, я принялась искать среднюю школу. Оказалось, что ее здание расположено напротив здания колледжа, через дорогу. После двухчасового ожидания в приемной меня, наконец, принял директор. Я так разволновалась, что едва держала себя в руках.

— Добрый день, мистер Кримптон, — я на американский манер протянула открытую ладонь для приветствия. — Вам не нужна учительница рисования? Музыки? Французского языка? Немецкого?

Директор, пожилой полный мужчина в черном мятом костюме, немного опешил от такого напора.

— Еще не знаю, миссис Смит, — осторожно ответил он, — возможно. Может, вы пока присядете?

— Je vraiment besoin d'un emploi, M. Krimpton (пер. фр. Мне очень нужна работа, мистер Кримптон), — затараторила я бегло, присаживаясь в кресло напротив. — Еine junge Witwe mit keine schlechten Gewohnheiten, was Sie benötigen, bin ich sicher (пер. нем. Молодая вдова без вредных привычек, то, что вам нужно, я уверена).

Я сидела напряженная как струна и нервно сжимала подлокотники. Решив назваться вдовой, я не погрешила против истины. А вот фамилию пришлось изменить. Миссис София Смит — таково мое новое имя. Директор молча рассматривал меня, переваривая услышанное.

— Вторую часть вашего спича, признаюсь, я не понял, — наконец признался он, — но первую сумел разобрать: в колледже учил французский. Я поражен. Как вас занесло в нашу глушь, милая госпожа?

— Попутным ветром, мистер Кримптон, — улыбнулась я, слегка расслабляясь при виде неприкрытого восхищения в его глазах, — попутным весенним ветром.

— Тогда нам крупно повезло, — произнес мужчина, но сразу же нахмурился и серьезно предупредил: — Вы же понимаете, миссис Смит, что мне еще предстоит уговорить совет попечителей? У вас, как я понял, нет рекомендаций?

Я грустно покачала головой.

— И опыта работы в школе? — уточнил он.

— Нет, — вздохнула я.

— Плохо, — поджал губы директор. — Но я буду не я, если упущу такую высокообразованную миссис. Где вы остановились?

— Еще не знаю. Я только вчера приехала в Берлингтон и ночевала в гостинице.

Пристальный вопросительный взгляд заставил меня напрячься. Нет, промолчал. Иначе пришлось бы врать, а мне этого не хотелось, слишком уж понравился мне этот коренастый упитанный мужчина, решительный и неглупый.

— Значит, устраивайтесь, — мистер Кримптон протянул какой-то листок. — Миссис Лерок сдает половину дома, вот адрес. Стоянка извозчиков на площади, справа от школы.

Я кивнула.

— Я постараюсь за несколько дней утрясти вопрос с попечителями, а в понедельник жду вас в этом кабинете к восьми. Все.

Я встала и протянула руку.

— Спасибо, мистер Кримптон, — сердечно поблагодарила его. — А что за предмет я буду преподавать?

— Я заведую одновременно и начальной, и средней школами. Не переживайте, что-нибудь подберем. У нас постоянно не хватает учителей.

С собой из Нью-Йорка я взяла сто долларов, в надежде, что хватит на первое время. Миссис Лерок сдала половину дома за двадцать долларов в месяц. Заплатила за два месяца вперед, на руках осталось шестьдесят. Я с ужасом и недоверием смотрела на туалет, представляющий собой странную деревянную конструкцию в десятке ярдов от дома, размерами не больше шкафа. На колодец, откуда хозяйка доставала воду, кастрюли, ведра, тазы, поступившие в мое распоряжение для готовки, стирки, уборки. Что мне со всем этим делать?! Нужно срочно вызывать Мэри!

Но, уже написав телеграмму с адресом и просьбой срочно приехать, я крепко задумалась. Потом порвала листок и написала другую: «Устроилась хорошо. Работу нашла. Приезжать пока не нужно. Пиши на этот адрес. Софи».

Жизнь потихоньку налаживалась. Сейчас, спустя некоторое время, я с безграничной уверенностью могу сказать — трудности закаляют. У меня просто не оставалось ни минуты, чтобы предаваться воспоминаниям и вздыхать о Роберте. Стирка, уборка, готовка отнимали все свободное время. Поначалу я так уставала, что падала на кровать, как мертвая, и мгновенно засыпала. Особенно после того, как начала преподавать музыку и рисование.

Школа в Берлингтоне была общая, девочки и мальчики учились вместе, хоть и по разным классам. А еще я поняла, что так гораздо легче. Двадцать учениц десяти-двенадцати лет, что сидели передо мной, воспринимались намного спокойнее, чем две девочки, ставшие мне почти родными. С Луизой и Амелией мы были вместе с утра до поздней ночи, мы дурачились, смеялись, шутили и проказничали. В школе же я просто не смогу так сблизиться со своими учениками, и это радовало. Так как если вдруг опять придется уехать, сердце не будет разрываться на части.

Я работала, гуляла, занималась домашними делами, но неотступные назойливые мысли не давали покоя. Неужели это моя судьба? Работа простой учительницы в глухом городке? Мне тридцать лет, пошел тридцать первый. И я по-прежнему одна. Ничего в корне не изменилось. У меня все так же нет ни детей, ни мужа. Почему я шарахаюсь от любого, даже мимолетного внимания, выказанного по отношению ко мне? Почему не принимаю приглашение пообедать мистера Кросса, например? Или приглашение проехаться к озеру Шамплейн на новом автомобиле от мистера Джона Рамса?

Может, мне уже пора заканчивать доказывать себе и другим, что я что-то могу? Может, пора возвращаться в родную Англию? Мама в каждом письме просила вернуться. Убеждала, что меня ждут и любят. Расписывала, как мы поселимся в нашем замке в Камберленде, как чудесно будем жить вдвоем. «Моя старшая беспризорная дочь, — писала она мне шутливо, — ты молодец! Ты доказала миру, что самостоятельна и независима. Я горжусь тобой. Но не пора ли возвращаться назад?».

Пожалуй, она права. Если я не буду появляться в Лондоне, не буду читать газеты, интересоваться новостями, то мне удастся спокойно жить, ничего не зная о Роберте, о его семье и детях. Камберленд находится достаточно далеко, чтобы до меня не доходили сплетни.

Мэри все-таки решила приехать в гости. Написала в письме, что привезет перешитые летние платья и другие необходимые вещи. Действительно, солнышко припекало, и в моих шерстяных нарядах было уже жарковато. Я радовалась ее приезду, как маленькая девочка. Расспрошу о новостях, о Нью-Йорке. Возможно, она что-то знает о Вестонах…

Она приехала на выходные. Мы прямо на перроне обнимались и целовались, словно не виделись год, а не полтора месяца.

— Миледи, вы так похудели, — всхлипнула она, — и ваши руки…

Я перевела взгляд на свои пальцы с коротко обрезанными ногтями, обветренную потрескавшуюся кожу и легкомысленно пожала плечами.

— Ну и что? — весело возразила ей. — Без маникюра тоже можно жить. А как бы я стирала и мыла полы?

— Миледи, — Мэри заплакала еще горше, — это не ваше! Вы должны украшать своей красотой дом, играть на фортепиано, танцевать на балах… А вместо этого…

Я обняла плачущую женщину.

— Кто знает, что я должна делать, а что нет… Один Бог. Пойдем, Мэри, я покажу тебе свой дом.

Я всеми силами уговаривала свою бывшую горничную не переезжать сюда. Остаться в Нью-Йорке. Но она твердо решила, что должна взять на себя обязанности по заботе о моей одежде и быте. Пришлось сказать, что я собираюсь вскоре вернуться в Англию и ей нет смысла мотаться туда-сюда. Как же Мэри обрадовалась! Оказывается, она безмерно скучала по родине, так же, как и я. Пообещала ждать в Нью-Йорке моего приезда, чтобы вместе отправиться домой. На том и порешили. Я проводила ее на вокзал, и мы распрощались. А для себя я решила — схожу на свидание… ну хотя бы с мистером Рамсом. Даже попробую поцеловаться. Если будет совсем невыносимо, значит все бесполезно и нужно возвращаться домой. Буду жить одна, воспитывать племянников, рисовать картины, наслаждаться одиночеством. А если понравится, значит есть шанс на новую любовь. Пусть не такую пылкую и пламенную, как с Робертом, но в тридцать перебирать не стоит.

Мистер Джон Рамс, местный бизнесмен, занимающийся вырубкой и продажей леса, был, несомненно, выгодной партией. Тридцать с хвостиком, не женат, довольно симпатичный, с хорошей фигурой и манерами. А так как меня давно не шокировали мужские руки без маникюра (потому что и мои были такими же), неидеально уложенные волосы, перчатки не в тон, провинциальное произношение и отсутствие университетского образования, то и с этой стороны проблем не предвиделось. Гораздо больше меня волновала моя неспособность забыть Роберта. Местные девицы и вдовы сообща и по отдельности охотились за сердцем городского щеголя, а он почему-то обратил внимание на строгую неприметную учительницу средней школы и настойчиво приглашал ее на свидания. И, в очередной раз подстерегая меня на выходе из школы, как обычно предложил пообедать.

Глаза мужчины расширились от удивления, когда я согласилась. Не ожидал? Мгновенно сориентировавшись, открыл дверцу автомобиля и помог забраться на сиденье. Признаюсь честно, я редко ездила на автомобилях, а в такой глуши, как Берлингтон, тот и вовсе был диковинкой. Только у мэра да у мистера Рамса хватило денег и смелости купить это чудо техники. Мы ехали по главной улице, и все прохожие оборачивались нам вслед. Мне конец — сплетни обеспечены.

Мистер Джон Рамс, видимо, решил не форсировать события и после спокойного незатейливого обеда отвез домой, предварительно заручившись моим согласием на поездку к озеру на выходных. «Что ж, — подумала я, — для первого раза неплохо». Мы разговаривали о школе, о строительстве верфи, о новом романе Джека Лондона. Пауз в разговоре было немного, что плюс. Но сколько бы мы ни встречались с мужчиной взглядами, мое сердце ни разу не трепыхнулось, это минус.

А на следующий день наш замечательный директор школы остановил меня, встретив в коридоре. Глаза его горели радостью и триумфом.

— Такой удачный день, миссис Смит! — он восторженно подхватил меня под локоть и отвел к окну. — Не знаю, как сказать, но это прорыв!

— Какой прорыв? — ничего не понимая, рискнула переспросить.

— Эх, вам не понять, вы так далеки от физики, — с сожалением буркнул мужчина.

Потом, оглянувшись вокруг и осознав, что никого больше нет и я его единственная слушательница, опять повернулся ко мне.

— К нам приехал замечательный человек! Настоящий самородок! Он согласился читать лекции в колледже. А я, как один из попечителей (директор даже надулся от важности), дал ему карт-бланш.

И, видя мое по-прежнему удивленное и ничего не понимающее лицо, скривился.

— Ну что за невезение?! Не с кем даже поговорить на равных! Эх, миссис Смит, миссис Смит… Учите физику.

И пошел по коридору, искать более толковых собеседников, наверное. Я пожала плечами. Что за радость? Физика? Зачем она мне?

Колледж располагался в соседнем здании. В честь приезда гостя, какого-то сверхважного лектора, двери были открыты для всех желающих. Несколько обзорных лекций гость читал бесплатно, и каждый житель городка мог их посетить. Джон упрашивал меня пойти вместе с ним, послушать знаменитость. Я отмахивалась:

— Физика мне совсем не интересна, Джон, я там засну на первом же предложении.

— Я подставлю вам свое плечо, чтобы было мягче, — улыбнулся мужчина. — Мне просто ужасно хочется показаться вместе с вами, Софи. А потом поедем обедать.

И, видя мою нерешительность, добавил:

— Всего полтора часа, Софи! Неужели вам не интересно? Сейчас идет такой рост экономики и промышленности. Техника проникла во все уголки…

— Ладно-ладно, — перебила его я, — пойду. А то, боюсь, в дополнение к публичной мне придется слушать еще и вашу лекцию.

Джон радостно пожал мне руку:

— Спасибо!

Зал был почти полон. Пришли все студенты и половина городка. Большинство пожаловало не из-за лекции, а скорее поглазеть на столичную диковинку и друг на друга. Мы с Джоном примостились на дополнительных стульях в последнем ряду. Мистер Кримптон вертелся и прыгал по сцене, как зайчик. Такой же неугомонный и энергичный. Я заулыбалась: наш милейший мистер Кримптон!

— Позвольте вам представить, — раздался его голос, когда все, наконец, расселись и двери в зал плотно закрыли, — выпускника Кембриджского университета, знаменитого изобретателя, инженера, мистера Роба Вайтера!

«Нет, это уже перебор!» — только-только успела подумать, сжимая зубы и впиваясь ногтями в сиденье стула, как Роберт вышел на сцену. Зрители начали аплодировать, некоторые, сидящие в первых рядах, вскочили и стали пожимать ему руку. Роберт окинул быстрым взглядом зал. Глаза, словно притянутые магнитом, уставились прямо на меня. Он чуть кивнул, скорее своим мыслям, чем мне, и прошел за кафедру.

Началась лекция. В зале установилась полная тишина, только голос Роберта звучал со сцены. Хрипловато, проникновенно, завораживающе. Я не понимала ни единого слова из его лекции, да и не вслушивалась в них. Только в мягкие насыщенные интонации, переливы, обертоны. По коже бежали мурашки, и сердце замирало от восторга, чувствуя, как ласкает его бархатный голос, как тепло и нега проникают в каждую клеточку. «Он всегда был великолепным рассказчиком», — подумала я, вспоминая, как увлеченно слушала его тогда на пляже.

Сил хватало только на то, чтобы неподвижно сидеть, смотреть на свои сцепленные руки и пытаться унять колотящееся сердце. Разные мысли лезли в голову. Что ему здесь нужно? Это уже не похоже ни на совпадение, ни на случайность. Это целенаправленное преследование. Сердце опять сжалось от боли. В глазах закипали слезы. Почему он не оставит меня в покое? Неужели ему мало моих страданий?

Джон иногда поворачивался ко мне и восклицал шепотом:

— Вы слышали?! Это замечательно!

Я, не глядя, кивала, а сама ждала, когда же эта пытка закончится и можно будет сбежать и спрятаться.

Очнулась от оцепенения и невеселых мыслей, когда в зале раздался шкал оваций. «Слава богу!» — подумала и сразу же вскочила со стула. Роберта тут же окружили почитатели, взяв на сцене в плотное кольцо.

— Куда вы так спешите, Софи? — удивленно спросил Джон, едва поспевая за мной.

— Мне нужно на свежий воздух, — пробормотала я, — если хотите остаться, оставайтесь. Я возьму извозчика.

— Нет, что вы, — торопливо произнес Джон. — Вы еще обещали пообедать со мной. Я вас так просто не отпущу.

Роберт догнал нас уже у двери.

— Софи, нам нужно поговорить, — категорично заявил он, практически загородив проход. Джон с удивлением и восхищением уставился на своего кумира.

— Нам не о чем разговаривать, — произнесла я ровно, пытаясь обойти его справа.

Роберт цепко ухватил меня за локоть и заставил остановиться.

— Хватит убегать! Нам нужно поговорить и мы поговорим, — с нажимом добавил он. Голос приобрел жесткие командные интонации.

— Мистер Вайтер, — выступил вперед Джон, — как вы смеете докучать леди?

— Джон, — я перевела взгляд на разгневанного мужчину, — все в порядке. Мы знакомы с мистером Вайтером.

— И очень хорошо, — немного двусмысленно присовокупил тот. Это что в его голосе, ревность?!

Джон растерянно переводил взгляд с моего насупленного лица на решительное лицо инженера.

— Ладно, — вдруг согласилась я и, чтобы, наконец, закончить эту неприятную сцену, так как на нас уже стали оборачиваться и шептаться, сказала: — Завтра. Я заканчиваю занятия в три.

— Я буду ждать возле школы, — ответил Роберт, — и не вздумай опять сбежать. Не сомневайся, я найду тебя, пусть мне и придется объездить всю Америку.

Я только согласно опустила голову и прошла мимо, стараясь не задеть его даже краешком платья. Джон молча помог сесть в машину, молча завел мотор и повез к единственному ресторану городка. Наверное, он понимал, что не имеет права расспрашивать о моей прошлой жизни, слишком мало мы еще знакомы. А сама я не торопилась откровенничать. И весь обед прошел в тягостном тревожном молчании.

Не помню, как провела день. Что-то играла, рисовала, показывала… Овалы, квадраты, круги… Нотный стан, диезы, бемоли… Бедные дети, какая рассеянная учительница досталась им сегодня. Когда я вышла в три, Роберт уже стоял, подпирая спиной колонну, украшающую портик.

— Пообедаем? — кивнул он в сторону центра. — Ты не против?

— Да, — ответила я кратко, желая одного: чтобы этого разговора вообще никогда не было. Я настроила себя на тяжелый бой. На неравную борьбу с Робертом и со своим сердцем. Поэтому была скованна и задумчива.

Прохожие заинтересованно оборачивались, рассматривая странную мрачную пару, идущую по тротуару не разговаривая, не касаясь, и не глядя друг на друга.

Выбрали столик в закрытой кабинке, сели, сделали заказ. Я искоса посматривала на мужчину, отмечая сосредоточенный хмурый вид, сжатые губы, напряженные плечи. Он боится меня? Знал бы он, как я боюсь его…

— Роберт, — начала я решительно, не дожидаясь, пока он соберется с мыслями, — хочу предупредить сразу: если ты пришел сюда, чтобы опять оскорблять меня, то я сейчас же встану и уйду. Я тебе не позволю…

— Что?! — поднял красные от усталости глаза Роберт. — Какие оскорбления, Софи? Я больше никогда в жизни…

Голос его дрогнул, и он резко замолчал, борясь с волнением.

— Хорошо, — я была само спокойствие, — тогда зачем ты приехал? Зачем преследуешь меня? В Нью-Йорке, здесь?…

Роберт молчал, только смотрел тоскливо и растерянно. Так, словно потерял опору в жизни и не знал, что делать дальше. Морщины стали глубже, кожа на худом угловатом лице натянулась, очерчивая скулы. Впалые щеки, чувственный контур рта, острый кадык, нервно дергающийся вверх-вниз.

— Чего ты добиваешься, Роберт? — меня понесла какая-та злая волна, неудержимо захотелось выговориться, высказать все, что было на сердце, всю боль, обиды, унижения. — Ты ведь победил. Отомстил мне. Я оставила тебе Лондон. Уехала из Англии. Я бросила все. Свою прошлую жизнь, друзей, дом. Так наслаждайся своей победой и оставь меня в покое.

— Не могу, — прошептал Роберт.

— Что?! — удивленно приподняла брови. Мне послышалось?

— Не могу. Мне не нужен Лондон без тебя, — мужчина пристально, с какой-то болезненной одержимостью смотрел на меня и не мог оторвать глаз. — Ты знаешь, Софи, я победил и проиграл одновременно. Лондон без тебя мне не нужен, и делать мне там нечего.

Я растерялась. Приготовившись к неравной борьбе, к насмешкам и оскорблениям, трудно было перестроить сознание. Своим тоскливым взглядом, странными признаниями Роберт выбивал почву из-под ног, заставлял сердце болеть и надеяться…

Принесли заказанную еду, аппетита не было, тем не менее, я взяла вилку и начала ковыряться в салате. Роберт ничего не ел, только пил воду из стакана.

— И все-таки, — отложила я прибор в сторону: нервное, злое состояние не давало покоя, толкало вперед, заставляя рычать и набрасываться, — зачем ты приехал? Если ты собираешься предложить мне стать твоей любовницей, то могу сразу сказать — я отказываюсь.

— Какой любовницей, Софи? — нахмурился мужчина и устало потер глаза. Потом положил руку на стол и попытался дотронуться до моих пальцев, я резко убрала их, спрятав руки под стол. Роберт тяжело вздохнул и продолжил: — Ты не можешь быть любовницей, Софи. Ты можешь быть только женой. Самой любимой на свете. Самой дорогой. Одной-единственной. Только так.

Это что? Я не понимаю. Его уклончивые ответы так ничего и не прояснили, только все больше запутывали.

— Что с Эммой? — холодно спросила, переводя взгляд на окно, и сердце замерло в страхе перед ответом.

— Какой Эммой?

— Ты что, забыл, как зовут твою жену?

— У меня нет жены! — отрезал Роберт.

— Хорошо, твою невесту, — фыркнула я, переводя взгляд на его лицо.

— У меня нет невесты, Софи! — резкий категоричный ответ, и уже тише и спокойнее: — Да, признаю. Я был круглым дураком, если хоть на секунду подумал, что смогу заменить тебя кем-то. Хотя тогда я не думал. Ненависть думала за меня.

— Так что с ней? — не отставала я.

— Разошлись по-тихому. Я остался виновной стороной. Подставился специально. Показался в театре со знаменитой куртизанкой, и Кимберли сразу же разорвали помолвку. Не переживай, с деньгами ее отца она найдет себе хорошего мужа, — Роберт усмехнулся. — Зачем ей муж с разбитым сердцем? Муж, который любит другую женщину?

Я замерла, боясь поверить его словам, но спросила другое.

— А ты действительно с той?…

— Софи, ты что?! После твоего побега я был в таком отчаянии, что единственной мыслью было — оставить все и броситься в погоню за тобой. Какая еще куртизанка? — Роберт помолчал, подбирая слова. — После… нашего совместного утра… После того, как я узнал тебя, ты думаешь, я смог бы с другой женщиной?…

— Я не знаю, — я опустила голову. — Наверное. Не знаю, как это у мужчин.

Вдруг Роберт улыбнулся. Да так светло и ясно, что в кабинке словно солнце засияло. Я невольно уставилась в преобразившееся лицо.

— Конечно, не знаешь, — произнес он тихим голосом. — Признайся, Софи, ты ведь и не знаешь мужчин?

— Я была замужем, если помнишь, — с горечью ответила ему, — я хорошо знаю мужчин.

— Я не о том, — улыбнулся он, не дав себя смутить.

— Стефан с Джорджем уехали во Францию, — продолжил Роберт, как ни в чем не бывало, — напоследок ошарашив свет заявлением о своем предпочтении друг друга. У Питера Дюбуа родился ребенок, уже четвертый в их семье. А когда я припер к стенке маркиза Мольке, который распространял в свете слухи о том, какая ты страстная и пылкая любовница, знаешь, что он мне поведал?

Я молчала, вцепившись в вилку, как в оружие.

— Не отвечаешь? И не надо, — хмыкнул мой собеседник. — Он признался, что никогда не ложился с тобой в постель.

— Ну и что? — подняла я на него глаза. — И что это меняет, Роберт? То, что я не спала с «половиной Лондона», это что, так принципиально?

Роберт дернулся, вспомнив свои слова, и опустил голову. Я вся горела. Нападала, рвалась в бой, а он оборонялся. Но как-то пассивно, заторможено. Он был потерянным, словно бездомный пес, одиноким и жалким.

— Мы столько времени потеряли зря, — наконец тихо сказал он, — столько времени.

Я возмущенно фыркнула.

— Сколько?

— Непозволительно много. В нашем возрасте каждый потерянный день на вес золота. Эти полгода, которые мы могли бы быть вместе…

— Полгода? — прервала я. — Что такое полгода по сравнению с двенадцатью годами?

— Я вычеркнул эти двенадцать лет, — Роберт посмотрел мне в глаза. — Ты права, я слишком долго жил с ненавистью в сердце.

Потом протянул руку и раскрыл ладонь, словно приглашая присоединиться к нему.

— Давай начнем наш отсчет с нуля? Словно мы встретились сегодня?

Я посмотрела на его ладонь. Теплую, сильную ладонь, лежащую на столе и ожидающую моего решения.

— Думаешь, это будет просто? Начать с нуля?

Я не пошла навстречу. Убрала руку и наглухо закрыла дверь в сердце.

— Я не верю тебе. Боюсь верить. Слишком много боли мы принесли друг другу. Роберт, давай разойдемся по-хорошему. Обнулим наши долги и разойдемся. Я уже два раза с тобой расставалась. В восемнадцать и полгода назад. И каждый раз едва-едва переживала эту разлуку. Третьего раза, боюсь, не выдержу. Правда, — хрипло добавила дрогнувшим голосом.

И отложила вилку в сторону, окончательно прекратив делать вид, что что-то ем. На Роберта не смотрела. Чувствовала, что еще чуть-чуть и из глаз потекут слезы. В горле разбухал горячий комок, в носу защипало.

— Не могу… — наконец произнес Роберт, и я вздрогнула, столько боли было в голосе, — я не могу без тебя, Софи. Я боролся с собой… Видит бог, я боролся изо всех сил. Но не было ни одного дня, ни одного чертового дня, когда бы я не вспоминал тебя. Сначала с любовью, потом с ненавистью, потом с горечью. Все, чего я достигал, зарабатывал, изобретал — я делал с мыслями о тебе. Если целовал женщину — сравнивал с тобой. Если смотрел на звезды — вспоминал наш пляж. Рассматривал картины, слушал музыку, покупал дома, первой мыслью было «Понравилось бы ей? Что бы сказала Софи?».

Я замерла, превратившись в камень. Только мурашки бегали по коже, и пронзительным эхом отражалась в сердце каждая его фраза. Устало закрыла глаза. Не хочу ни видеть, ни слышать. Я боялась, что сейчас соглашусь со всем, что он скажет, приму на веру, уступлю, брошусь к нему в объятья, пренебрегая всем на свете. Давно не осталось ни гордости, ни самоуважения, ничего, что бы удерживало меня от повторного падения в бездну.

— Я, в сущности, и не жил эти двенадцать лет, — продолжал Роберт тихим голосом. — Выживал. Ждал, когда ты уйдешь из моей памяти. Когда перестану помнить каждый твой поцелуй, каждую улыбку. Когда перестану сравнивать с тобой всех женщин, с которыми встречался.

Я подняла голову, нахмурившись…

— Да, я мог бы соврать, — произнес он твердо, — но говорю честно. У меня были женщины. Некоторых я любил, баловал, говорил нежности, с одной из них даже собирался завести семью и детей…

Он помолчал, а я окаменела от мучительной ревности, пронзившей сердце.

— Но рано или поздно я покидал их. Сравнивая с безупречным сказочным образом Софии Нордвик, запечатленным в моей памяти, — Роберт грустно рассмеялся, мне показалось, даже немного саркастически, словно насмехаясь над самим собой. — Ты мое наваждение, моя боль и мое счастье. Я не могу расстаться с тобой, Софи. Не проси этого.

Я смотрела на мужчину, слушала его откровения, а душа корчилась и стонала. Да, я тоже сравнивала с ним всех мужчин, встречавшихся в моей жизни. С тем идеальным образом двенадцатилетней давности. Сравнивала лицо, фигуру, манеру разговора, поцелуи и объятия. И да, никто за эти годы даже не приблизился к прекрасному совершенству из моего прошлого. Я ошеломленно уставилась ему в глаза, пугаясь собственных сокровенных мыслей. И не нашла в глазах Роберта ни капли ненависти.

В них горел огонь… Нет! Не хочу опять обжечься! Один раз интуиция уже подвела, и к чему это привело? Как тяжело сидеть напротив, смотреть на него — и удерживать себя на месте, цепляясь пальцами за подлокотники кресла. Так сильно желая оказаться в его объятиях, ощутить губы на своих губах, тепло его тела, силу рук. Особенно сейчас, когда он такой потерянный и грустный.

Подошел официант и спросил, что нам не понравилось в блюдах. Даже нечего было ответить. Я попросила убрать со стола, так как мы не голодны. Официант посмотрел странно, как на сумасшедших, и принялся собирать полные тарелки обратно на поднос.

— Мы увидимся завтра? — с надеждой спросил Роберт, когда официант удалился.

— Нет, я еще неделю назад пообещала Джону, что съезжу с ним на озеро.

Губы Роберта сжались в тонкую линию. Я замерла, мысленно решая для себя, что если он только посмеет хоть намекнуть на мое неподобающее поведение, хотя бы словом коснется темы моей легкомысленности или любовных отношений с Джоном, я встану и уйду, и больше он меня не увидит. Но Роберт смолчал.

Расплатившись, мы вышли из ресторана, Роберт подозвал экипаж и отвез меня домой, в маленький домик на окраине.

— Софи, я не могу тебе приказывать или как-то ограничивать тебя. Я могу только просить, — со странной, непривычной для него покорностью в голосе произнес он возле калитки. — Когда мы сможем встретиться с тобой в следующий раз?

— В понедельник я освобожусь пораньше. Если хочешь…

— Да, хочу, — быстро ответил он. — Я заеду за тобой в школу.

Всю ночь я не спала, прокручивая в голове наш разговор. Роберт любит меня? Он не женился? Он искал меня? Не давая бурному ликованию охватить все мое существо целиком, я боялась поверить своему счастью. Слишком хрупким и ненадежным оно выглядит. Слишком быстро жгучая ненависть Роберта сменилась пылкой преданной любовью. И я чувствовала в этом какой-то подвох.

Джон заехал за мной утром. Я не собиралась из-за странного поведения Роберта менять свои планы и решительно села в автомобиль к бизнесмену. Мы поехали к озеру Шамплейн. Разговаривать при рычащем двигателе машины было неудобно, поэтому я просто крутила во все стороны головой, наслаждаясь прекрасным весенним днем, солнечной погодой и великолепными пейзажами. Мы остановились на холме, откуда открывался вид на просто потрясающую воображение красоту. Ровная гладь огромного озера блестела на солнце, разбросанные кое-где мелкие островки рисовали на ней свои неповторимые узоры. Джон подошел и чуть приобнял меня за плечи.

— Спасибо! — пылко поблагодарила мужчину. — Такого великолепия я давно не видела.

— Это вы великолепны, — ответил Джон и с жаром прижался к моим губам. Я замерла. Хотела попробовать поцеловаться — вот он, твой звездный час. Пробуй! Губы мужчины были умелыми, я открыла рот и впустила чужой язык, пробуя его на вкус. Джон застонал и сжал меня крепче, поглаживая спину. Почему-то сразу затошнило, словно прихватил живот. Слюна стала вязкой, омерзительной, в горле запершило. Я с ужасом подумала, что меня сейчас вырвет.

— Софи, — прошептал он страстно, — я давно хотел вам сказать…

Я резко отстранилась и закашлялась, словно поперхнувшись, заодно прерывая его признание. Потом глубоко вздохнула и грустно улыбнулась.

— Вы чудесный, Джон. И кому-то будете великолепным мужем. Но я люблю другого, — и добавила тихо, отвернувшись в сторону: — И это, видимо, на всю жизнь.

Глаза мужчины расширились, он глубоко выдохнул и отошел к автомобилю. Мы помолчали. Чуда не произошло. Можно было бы, конечно, притвориться, что мне нравится Джон, что я смогу полюбить этого мужчину, что смогу наслаждаться его близостью. Но не перед собой же притворяться? Смысл? Я честно заглянула внутрь себя и призналась — не могу. Даже от одного-единственного поцелуя выворачивает наизнанку, что говорить о близости более тесной…

Ехали обратно молча. Доставив меня домой, Джон подал руку и помог выйти из автомобиля.

— Это мистер Вайтер? — спросил он уже на пороге.

— Да, — ответила честно.

Джон кивнул и направился к автомобилю. Еще одна надежда лопнула как мыльный пузырь. Почему же Лилия могла наслаждаться любовью многих мужчин? А мне так не повезло? Или все-таки повезло? Я не понимаю.

Пора ехать домой. Достаточно самостоятельности, Софи. Погуляла и хватит. Езжай туда, где твое сердце, где мама, где родной дом. Пусть старый, дряхлый, но он ждет тебя. «А что делать с Робертом?» — спросила себя. Все так непонятно и зыбко. Мужчина вчера за обедом не показался мне счастливым. Его растерянный хмурый вид, наоборот, говорил о раздоре в душе и неуверенности.

На следующее свидание Роберт пригласил меня на пикник.

— Мы ничего не ели в ресторане в прошлый раз, — улыбнулся он, — возможно, нам повезет поесть где-нибудь на природе?

Он арендовал экипаж, в котором я увидела сложенные одеяла и корзинку с едой.

— И куда поедем? — спросила, усаживаясь.

— На озеро, — внимательно посмотрел на меня Роберт. Неужели он вчера следил за нами? Нет, не может быть… Вряд ли важный знаменитый инженер опустился бы до такого.

— Хорошо, — ответила спокойно, — поехали на озеро.

В экипаже ехать было гораздо удобнее. Копыта лошадей производили меньше шума, чем двигатель автомобиля. А может, все дело в спутнике?

— Я не спрашиваю, что у тебя с мистером Рамсом, потому что не имею права задавать такие вопросы, — начал Роберт и замер на полуслове, несомненно, пытаясь спровоцировать меня на откровенность. В его голосе так явно слышались ревность и плохо скрытый интерес, что я улыбнулась. И ничего не ответила.

Мы опять молчали. Роберт правил лошадьми, я наслаждалась видом первозданной, почти не тронутой цивилизацией природы. Наконец, он остановился прямо на берегу. Вода плескалась у самых ног, но была еще слишком холодной, чтобы купаться. Роберт расстелил одеяла и выставил на середину корзинку.

— Я знаю, какой у тебя на природе зверский аппетит. Помнишь, я приезжал к тебе в школу? И ты съела за один присест все мои сэндвичи? — со смешком напомнил он. Я удивленно приподняла брови.

— Ты помнишь?

— Я никогда ничего не забывал, Софи, — легко ответил Роберт, доставая хлеб, жареную курицу и бутылку вина.

— Ты хорошо подготовился.

— Стараюсь все предусмотреть, — объяснил он. — Садись.

Я действительно проголодалась. Прогулка на свежем воздухе и ароматные запахи ресторанной еды разбудили чудовищный аппетит. Поэтому схватила тарелку и стала накладывать себе еду. Салат, куриная ножка, печеный картофель, хлеб, кукуруза… Роберт, откинувшись на ствол дерева, с улыбкой наблюдал за мной. Полуприкрытые глаза поблескивали весельем и нежностью.

— Расскажи об Австралии, — попросила я, чтобы хоть как-то нарушить это двусмысленное молчание. — Говорят, ты нашел там огромный слиток золота.

— Да, — рассеянно улыбнулся Роберт, — он действительно был огромным. Честно признаюсь, именно он открыл мне двери в Америку.

Мужчина немного помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказывать:

— После освобождения мы с Бетоном, моим товарищем, остались в Австралии. Организовали картель. У него было немного денег, у меня — знания физики, механики, геологии, минералогии. Мы купили заброшенный прииск в Калгурли. Наверное, отчаявшимся везет — вскоре наткнулись на жилу. Золото лилось рекой, особенно после того, как я соорудил ковшовый конвейер, собрал несколько сеялок и сепараторов. Но нам частенько приходилось отбиваться от любителей поживиться за чужой счет.

Роберт помолчал, вспоминая. Я догадалась: именно об этом времени он говорил, что убивал и не раз.

— В общем, дела шли хорошо. Мы расширили карьер, наняли людей, позволяли себе иногда съездить в Мельбурн развлечься… — тут он чуть покраснел. — Но Бетон недолго наслаждался богатством. Он еще с тюрьмы болел туберкулезом, и через два года после освобождения его не стало. Единственным наследником оказался, естественно, я: родных и близких у Бетона не было. Ходили слухи, что я укокошил товарища, чтобы завладеть прииском единолично. Но я быстро позатыкал рты.

Роберт внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь выяснить, верю я ему или нет. Я верила. Искренне и безоговорочно. Он мог быть резким, грубым, яростным и насмешливым, но благородство у него было в крови. И он увидел у меня в глазах эту веру. Лицо его преобразилось, глаза засияли любовью. Хмурые морщинки разгладились, губы изогнулись в соблазнительной улыбке. Мужчина дернулся ко мне, приподнимаясь.

Я тут же пролепетала, уводя взгляд в сторону.

— А что потом?

— Потом… — Роберт чуть усмехнулся и сел на место. — Потом я продал прииск одной большой корпорации и перебрался в Америку. Я уже знал, как добывать золото, и планировал заняться здесь тем же. У меня хорошо получалось мастерить машины, приспособления, проводить химические опыты, чувствовать и открывать новые месторождения… Некоторое время я жил на Аляске. Потом в Канаде. В конце концов, мне надоело мотаться по свету, я продал прииск и стал заниматься только консультированием и разработками для крупных корпораций.

— А сейчас ты чем занимаешься? — спросила, когда пауза затянулась до неприличия.

— Сейчас, — Роберт пристально смотрел в глаза, — я устраиваю свою личную жизнь. И считаю, что это самое главное на сегодняшний момент.

— Я не о том, — смутилась я. — Ты, кстати, закончил работы у Бейлора?

— Почти, — ответил мужчина, — нужно будет еще приехать на завод после тестирования и кое-что отладить, но это можно сделать и позже.

Паузы в разговоре затягивались. Я боялась смотреть на Роберта, так как все время натыкалась на его горячий жадный взгляд. Мне становилось не по себе, сердце колотилось, губы покалывало. В общем, было страшно и головокружительно одновременно.

— А как ты меня нашел здесь, в Берлингтоне? — поинтересовалась, беря себя в руки.

— Ты заставила меня поволноваться, Софи, — Роберт разлил вино по бокалам и передал один мне. Коснувшись его горячих пальцев, я чуть не обожглась. Он опять откинулся на ствол дерева и хрипло продолжил: — Я расспросил Барбару Вестон, она сказала, что ты собиралась в Лондон. Я поплыл за тобой следующим же пароходом. Но ни в Лондоне, ни где-то еще в Англии тебя не было. Я подумал, что ты могла опять сменить имя. И пошел к леди Девони…

Я замерла, ожидая, что сейчас услышу нечто шокирующее.

— Она выгнала меня, предварительно обозвав подлецом и идиотом.

Я прыснула, представив эту картину.

— Да-да, — рассмеялся Роберт, — я уже привык. Она не в первый раз меня так называет.

— Потом расскажу, — предвосхитил он мой следующий вопрос. — Дальше я поехал в Камберленд. Посетил твой замок. Естественно, тебя там не было. И пусть я все еще зол на твоих родителей, поехал в Неаполь. С твоей матерью у нас состоялся тяжелый разговор. (Роберт удрученно вздохнул.) В общем, она отказалась мне помогать. Тогда я вернулся снова в Нью-Йорк. И тут мне повезло: слежка, которую я установил за Мэри, дала плоды. Твоя бывшая горничная поехала куда-то на север, в провинциальный маленький городок Берлингтон. Я отправился за ней. И вот я здесь.

— Ты следил за Мэри?! — мои глаза округлились от возмущения.

— Да, — развел руками Роберт, — следил. А не надо было сбегать, девочка моя. Кстати, ты мне должна услугу.

— Какую еще услугу? — нахмурилась я.

— Я не разоблачил перед Барбарой твое вранье насчет болезни отца, — Роберт пристально уставился на мои губы, они тут же стали дико зудеть.

— Хорошо, забыли о слежке, — перевела разговор, чувствуя, как расплываюсь жидкой лужицей от его слов «девочка моя». Какая я девочка? Мне уже тридцать! Но все равно было безумно приятно.

— А как в Нью-Йорке нашел? — сверкнула я глазами и, вздохнув, взялась за куриное крылышко.

— После… — Роберт запнулся, — твоего побега… И письма… Я стал искал тебя везде. Но, увы, только в Англии. У меня был контракт с Бейлором. Я не мог бросить работу на полдороге и был привязан к Англии договором. Леди Девони отказывалась со мной разговаривать, в очередной раз объяснив, какой я мерзавец и… Ладно. К Стефану, барону Сеймуру, тоже долго подойти не мог. Когда гордости уже не осталось, я вызвал его на разговор. Но Стефан только процедил сквозь зубы «Не знаю» и презрительно отвернулся. Я был в растерянности. Потом в газетах появилась заметка о том, что скончался твой муж, герцог Мелвилль, и я обрадовался как ребенок. Ты, наконец, стала свободной.

— Я действительно подала на развод, — тихо прошептала, — но герцог был при смерти и…

Я замолчала и нервно отхлебнула из бокала.

— Неважно, — произнес Роберт быстро, — совершенно неважно, как ты получила свободу, главное — ты свободна.

Что значит неважно? Он не верит, что я подала на развод? Он не верит, что я отказалась от миллионов герцога ради свободы? Он думает, что я обманула?!

— И как же ты меня нашел в Нью-Йорке? — еще раз поинтересовалась ровным тоном, не став нагнетать обстановку и пообещав себе подумать об этом потом, в одиночестве. И о его злости на моих родителей, и о недоверии…

Роберт криво улыбнулся.

— Адвокат герцога. У него был твой адрес.

— А я думала, что ты действительно собираешься продавать свои акции мистеру Вестону, — призналась я, смеясь, — и мы случайно встретились в его доме.

— Ты не ошиблась, — кивнул Роберт, — я собираюсь продать акции и переехать в Англию насовсем.

— И еще, Софи… — мужчина помолчал, мучительно подбирая слова. — Я не знаю, как сказать…

Роберт вдруг стал косноязычным и робким.

— Я хочу сказать… Прости меня. За ту боль, что я тебе причинил. За обидные слова, за ненависть… Но ты ведь понимаешь, что я имел право гневаться? То, что сделали со мной твои родители…

Я смотрела на Роберта, и сердце болело от любви к нему. Но я понимала, что еще рано. Он сейчас полон вины и раскаянья. Он хочет меня. Я вижу его страсть и желание так ясно, словно это написано у него на лбу красными буквами, но сомнения еще терзают его. Он любит меня и поэтому вынужденно прощает. Не потому, что понял, а потому, что знает — иначе меня не получить.

Я резко встала и отряхнула юбку.

— Спасибо за прекрасный пикник, но мне пора домой, — наклонилась и начала складывать в корзинку остатки еды, тарелки и бокалы. Видела, что Роберт удивился. Возможно, он планировал закончить день по-другому?

— Когда мы сможем встретить еще раз? — уныло спросил он.

— Завтра у меня большая стирка, — я заметила, как глаза Роберта округлились, — поэтому давай через два дня.

— Ладно, — кивнул он, окончательно распрощавшись с мыслью поцеловать меня, и пошел готовить экипаж. Ехали мы молча. Я с горечью обдумывала его слова и тяжело вздыхала, понимая, что Роберт в глубине души все еще остается обиженным ребенком. Я боялась, что если сейчас уступлю, то потом всю оставшуюся жизнь с ним (была уверена, что рано или поздно он предложит мне руку и сердце) придется выслушивать его жалобы и стенания на моих родителей и несправедливую жизнь. «Как все сложно», — мысленно вздохнула я.

Вот и мой дом. Подождала, пока Роберт обойдет экипаж и поможет мне выйти.

— Софи, — мужчина взял меня за руку и потянул на себя. Я приблизилась почти вплотную. Конечно, чего скрывать, я жаждала поцелуя еще больше, чем он. Ведь я так любила целоваться!

— Не знаю, чем я тебя обидел, — произнес он потерянно, — и почему ты так резко изменила поведение. Я ведь все тебе рассказал. (Роберт обнял меня и прижался губами к виску.) Ты моя первая и единственная любовь. Я все тебе простил…

Эта фраза стала последней каплей. Я взвилась фурией. Отшатнулась, отбросила его руку в сторону и презрительно уставилась на него.

— Что?! Ты меня простил?! — переспросила, кривя губы. — Вот что, дорогой, забирай свое прощение себе, мне оно не нужно! А знаешь почему?

Роберт растерянно смотрел на меня, ничего не понимая. Я с удовольствием, растягивая слова, прошипела ему в лицо:

— Потому что… я… ни в чем… не… виновата!

Резко развернулась и пошла к дому, оставив мужчину наедине с его сомнениями, думами и обидами. Я видела, каким ошарашенным стало его лицо, как остекленел взгляд, словно он увидел разверстую перед собой бездну.

«Я ни в чем не виновата!» — пело и ликовало сердце. Я вошла в дом и закружилась по комнате, плача и смеясь одновременно. Слезы текли из глаз, я всхлипывала, кусала губы, крепко обхватила себя руками и неистово, в каком-то болезненном и сладостном исступлении кружилась, пока не упала без сил.

Я ни в чем не виновата!

Наконец-то я освободилась от угрызений совести, от надуманной вины, от прошлого. Потому что тогда, двенадцать лет назад, я поступила единственно возможным способом. О том, что случилось после, я не знала и, соответственно, вины моей в этом нет. Мне было восемнадцать лет. Я была наивной доброй девочкой. Я любила родителей. Я правильно поступила. Я ни в чем не виновата!

Как мне стало легко — не передать словами. Я словно сбросила со своих плеч многотонный груз и расправила крылья. Десять лет я страдала и плакала из-за своей вины. Унижала и наказывала себя. А оказалось, что вины-то и нет! Главное, чтобы не тебя простили. Главное — чтобы ты простила себя сама. Поймет ли это Роберт или останется навсегда со своими демонами — его дело! Со своими я разобралась!

На следующий день я пошла в школу с предвкушением любимой работы, увлекательного общения с детьми, песен и музыки. Целый день я порхала, словно птичка, по школе и всем улыбалась. И вечно недовольной миссис Мопет, учительнице математики, и любимому директору мистеру Кримптону, и ученикам, и даже старичку-сторожу. А в двенадцать в школу заехал Роберт и попросил уделить ему немного времени: нужно поговорить. Ему я тоже улыбнулась.

— Софи, меня пригласили в Норвич. Попросили почитать лекции по механике в тамошнем университете. Вернусь через две недели. И у меня единственная просьба — дождись меня. Пожалуйста, не убегай больше.

Я глядела на Роберта во все глаза. Запоминая каждую черточку, морщинку, каждый жест, каждый шрам… Какое у него красивое лицо! Любимое. Родное. И такое грустное.

— Пообещай, Софи! — опять повторил он взволнованно. — Мне надоело за тобой бегать. Пообещай, что я найду тебя здесь, когда приеду.

— Хорошо, — согласно кивнула ему, — я не собираюсь уезжать. По крайней мере, в ближайшие две недели.

На самом деле сегодня утром я предупредила милейшего мистера Кримптона, что вскоре покину школу. В кабинете стоял страшный ор. Но я была непреклонна и стояла на своем. Мы договорились, что я доработаю до конца месяца (а это три недели) и уволюсь.

— Отлично, — прошептал Роберт и чуть качнулся в мою сторону, словно собираясь поцеловать. Я отступила на шаг назад.

— Софи… я не понимаю, что вчера произошло, — произнес он неуверенно, — что это была за истерика, что ты кричала мне… Когда вернусь, мы поговорим, да?

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Хорошо, — легко согласилась я, — поговорим.

— Мне пора ехать. Университет прислал за мной автомобиль, он ждет снаружи.

— Езжай, — кивнула я. — Удачи.

Роберт предпринял еще одну попытку поцеловать меня, но я выставила вперед руку, не дав ему это сделать. И он отступил, скорчил обиженную гримасу, развернулся и вышел за дверь.

«Что ж, София, — мысленно сказала я себе, — если ты решила, что любишь одного-единственного мужчину на свете и только с ним можешь быть счастлива, нужно готовиться к борьбе с его демонами. А их у него ох как много».

Через неделю от мамы пришла телеграмма: «Срочно приезжай в замок Нордвик. Обвалилась западная башня. Серьезно пострадали двое слуг. Я выезжаю из Италии сегодня. Возьми все деньги, которые есть. Мама».

На следующий день я садилась на поезд, идущий в Нью-Йорк. Прощай, Берлингтон. Прощай, моя работа провинциальной учительницы. Прощай, Америка. Пора возвращаться домой. Для Роберта я оставила записку в гостинице, где он остановился.

«Роберт, я возвращаюсь в Англию. Прости, что не дождалась, но меня срочно требуют в замок Нордвик. Надеюсь, еще увидимся».

Сухие формальные фразы. Слишком еще все непонятно и зыбко. Наши отношения, чувства, признания. Его неуверенность. В себе? Во мне? В нас? Я на время выбросила из головы свои сердечные проблемы. И занялась насущными.

Мэри быстро упаковывала вещи и делала это с такой радостью на лице, что мне стало стыдно за свое поведение полгода назад. Как я могла вот так, не задумываясь, заставить женщину все бросить и ехать со мной за океан? Эгоистка, что с меня взять! На самом деле у меня самой тряслись руки и дрожь охватывала тело при мысли о том, что я еду домой. Пусть повод и был грустным, но сердце пело.

Пока ждали ближайший пароход, занялись продажей драгоценностей. Они мне уже не понадобятся. А вот золото везде золото. Я также написала письмо адвокату с просьбой переслать причитающиеся мне «вдовьи» деньги в Камберленд.

И опять неделя выматывающей тошноты и слабости. Все, больше никогда и ни за что не буду плавать. Англия — мое пристанище до конца жизни.

Из Лондона на поезде до Карлайла. Единственную ночь в столице я провела в своем особняке в Вест-Энде, сидя на диване в обнимку с любимой подругой. С вечера до раннего утра я рассказывала Лили обо всем, что произошло со мной за эти полгода. Не скрыла и приезд Роберта.

— Он все-таки нашел тебя, — хмыкнула Лили, — упорный малый.

— Да, — улыбнулась я. — Не знаю, что будет дальше. Все так запутанно…

— Когда ты отправилась в Америку, в свете случился изрядный переполох, — глаза Лили блестели весельем. — Ходило столько слухов! Предположения сыпались одно ужаснее другого. Если бы исчез и Стефан, то естественно было бы допустить, что вы сбежали вместе. Но Стефан показывался в свете с Джорджем, уже почти не прячась. А потом они вообще укатили во Францию…

Лилия наслаждалась, пересказывая новости.

— Роберт после твоего исчезновения словно сдулся. Нигде не показывался. Пару раз заявился ко мне на Рагби-стрит. Я высказала ему, не выбирая выражений, все, что о нем думаю. Больше ко мне не приходил.

— Я представляю, что это были за выражения, — рассмеялась я.

— Заслужил, — буркнула Лили. — После того как я увидела тебя на полу в коридоре дома семьи Кимберли, любого оскорбления было бы недостаточно. Потом он появился в ложе со знаменитой мадам Роже, и я думала, что убью его своими руками, так разозлилась. Кимберли на следующий день разорвали помолвку. Но если ты говоришь, что это было сделано намеренно…

Я радостно кивнула.

— А как ты? — поинтересовалась спустя некоторое время. — Как Бертон? Выиграл выборы?

Лилия тяжело вздохнула и взяла с подноса еще одно пирожное. Мы с Мэри собирались остановиться в гостинице, но горничная заявила: «Зачем тратить деньги, которых и так немного, если у вас есть свой особняк на Лонг-Акр-стрит. Пусть он стоит давно запертый и пустой, но ведь переночевать же в нем можно?». За несколько часов мы успели приготовить только две постели, ей и мне (в свою я так и не прилегла) и напечь пирожных на вечер.

— Выиграл… — пробормотала Лилия притворно скучающим тоном.

— И?

— И, — Лили перевела на меня блестящие глаза, — мы живем вместе. Стали такой добропорядочной и примерной семьей, что даже противно.

— Но это пока, — добавила она, видя мою неприкрытую радость.

— Это же замечательно! — воскликнула, радуясь за них. — Ты простила его? Как происходило примирение? Ну, рассказывай!

— Что рассказывать? — смутилась Лили. — Он на коленях умолял его простить. Сказал, что по-настоящему любил только меня… Что был дураком… Ну, в общем, я на четвертом месяце.

Я заулыбалась и крепко обняла подружку.

— Как же я рада за вас!

Мы говорили и говорили, пили чай с пирожными, я хвасталась, что умею стирать и готовить еду. Лилия смеялась, что не нужно было выходить замуж за герцога, чтобы скатиться к рабочему сословию. Как и планировала сделать в семнадцать лет, собираясь замуж за Роберта.

— Так что ты решила с ним? — поинтересовалась подруга уже серьезно.

— Не знаю, — вздохнула я, — мы столько всего пережили. Столько боли, злости, непонимания… Скорее всего, ничего не получится. Он еще полон обиды и гнева. И хоть и любит меня, но…

— Софи, — прошептала Лилия, — ты же мне сама говорила, что любовь — это самое главное в жизни. Что она побеждает все. Преодолевает любые препятствия и трудности.

Я задумалась.

— Конечно, тебе тогда было семнадцать лет, — со смешком добавила Лили, — и с того времени ты сильно выросла.

Я рассмеялась, вспомнив тот разговор.

— Я была наивной, Лили?

— Да. Но ты была совершенно права, Софи…

В Камберленде стояло лето. Мы с Мэри сели на дилижанс в Карлайле как самые обычные пассажиры. Багаж должны были доставить позже. Я, не отрываясь, смотрела в окошко кареты, наслаждалась каждым мгновением, впитывая родные неповторимые запахи, наполняясь, как воздухом, светлой радостью и счастьем. Я дома! Одуряюще пах вереск, зеленели бескрайние луга, вдалеке показались живописные вершины Камберлендских гор. Я чувствовала, как влажный терпкий морской воздух наполняет легкие. Только любимый дом может быть до боли, до слез таким прекрасным.

Уже подъезжая ближе, я увидела полуразвалившуюся западную башню. Она стояла без крыши, с выбитыми окнами, покосившаяся, словно сгорбленная немощная старушка. Камни, выпавшие из стены, и побитая черепица были разбросаны внизу, на земле.

Мама уже ждала меня в замке. Когда стихли рыдания и причитания «Наконец ты дома!», она рассказала, что произошло. Поздней весной на море разгулялся шторм. Ветер был такой сильный, что с корнем вырывал кусты и деревья. Прохудившаяся крыша замка не выдержала подобного напора. Почти половина черепицы слетела. Когда буря немного утихла, слуги бросились собирать ее для того, чтобы починить крышу. И в это время башня окончательно рухнула.

— Ты писала в телеграмме, что сильно пострадали двое слуг, — взволнованно напомнила я маме.

— Понимаешь, — она смутилась и покраснела, — я так хотела, чтобы ты приехала, что немного приврала.

И она улыбнулась краешком губ.

— Кухарка сломала руку, но уже почти выздоровела. Только кисть еще в лубке.

— Ничего, — я крепко обняла маму и поцеловала в щеку, — я все равно собиралась возвращаться. Ты только немного ускорила мой приезд.

Золото, высланное адвокатом, и то, что мы выручили за продажу моих драгоценностей, закончилось очень быстро. Мы только закупили стройматериалы, наняли работников и начали ставить леса вокруг башни, как оказалось, что осталось всего несколько сот фунтов. Поверенный написал, что следующие выплаты ожидаются только через три месяца. Строители укрепили фундамент, замазали раствором самые длинные и глубокие трещины, убрали вокруг башни мусор, но крышу починить так и не успели.

Я желала вернуть старинному замку былое величие, но понимала, что сделать это будет непросто. Особенно с теми нищенскими средствами, что оставил мне герцог. Пришлось вплотную заняться финансами, часами просиживая в кабинете с гроссбухом, подсчитывая доходы и расходы. Выискивая, можно ли продать что-то из того, что не успел продать мой отец. Охотничий домик в пяти милях от замка продан. Каменный карьер на побережье, где добывают щебень, продан. О лесах, рощах и плодородных землях лучше не вспоминать — их продал еще дедушка. Вокруг замка осталась не проданной небольшая, примыкающая к нему, территория, несколько миль, не больше. Фруктовый сад, огород, на котором слугам еще удается что-то выращивать… Что же продать? Серебряную посуду? Мебель? Оставшиеся картины?

«Нет. Это слишком. Тогда от замка ничего не останется. Придется ремонтные работы отложить до следующих выплат от поверенного», — вздохнула я.

Мама помогала как могла. У нее было немного своих денег, дедушка оставил ей небольшое наследство. Но я не собиралась его трогать. Неизвестно, как повернется жизнь. Правда, был еще дом в Лондоне. Я рассчитывала отдать его Адели, а то ей из отцовского наследства не досталось совсем ничего. А теперь придется выбирать — или восстановление замка, или дом в столице.

Я рассказала маме о Роберте. Почти все. Кроме моего позорного унижения и измены мужу. Хотя мама сама догадывалась, что в наших отношениях не все так просто: он же приезжал к ней в Неаполь.

— Софи, он обозленный и несчастный человек. Нужен ли он тебе? Выдержишь ли ты его гнев? — говорила мне мама. — Я видела его глаза, когда он нашел меня. Пусть он просил об услуге, почти умолял сказать, где ты, но он явно простил не до конца.

Я задумалась. Собственные сомнения и терзания тут же вылезли наружу.

— Даже безграничная любовь пасует перед силой ненависти.

Мама осторожно подбирала слова. Я не знала, что ей ответить. Она права. Совершенно. Я сама часто так думала. Но сказала другое.

— Я люблю его, — произнесла твердо и решительно, — люблю больше всего на свете. И всегда любила.

Мама только тяжело вздохнула, смирившись.

Прошел месяц. Однажды я проснулась рано утром от непонятного шума возле дома. Стояло небывало жаркое лето и окна в моей спальне были распахнуты настежь.

— Мэри, мы же не заплатили строителям за прошлую неделю. Почему они приехали работать? — спросила спросонья горничную, встретив ее в коридоре.

— Миледи, — Мэри округлила глаза, — это не наши строители.

— А чьи?

— Не знаю, — таинственно улыбаясь, ответила она. — В пять утра в ворота въехали подводы со строительным материалом, с ними было человек десять мужчин в рабочей одежде. Они уже установили леса и теперь готовят раствор. Сами посмотрите.

— Это черт знает что такое, — рассерженно бормотала я, возвращаясь в спальню за халатом. Мои окна выходили на восток, поэтому происходящее во дворе я видеть не могла.

Кое-как умывшись и заколов волосы, потопала вниз. А там весь двор был заставлен подводами, гружеными мешками, щебнем, досками. Везде с озабоченными лицами сновали незнакомые люди, что-то измеряя, смешивая, перетаскивая с одного места на другое.

— Что здесь происходит?! — громко спросила я, остановившись на ступенях. Никто на меня даже не обернулся. Неподалеку стояли, переговариваясь, наши немногочисленные слуги и ошарашенно наблюдали за этим бедламом.

Вдруг среди рабочих я заметила знакомую фигуру. В такой же, как и у остальных, грязной серой одежде помогал устанавливать странную металлическую конструкцию вдоль покосившейся башни Роберт.

— Роберт! — заорала я возмущенно. Он обернулся и, увидев меня, радостно улыбнулся. Мальчишеской, озорной улыбкой.

— Я думал, ты еще спишь, — произнес, подходя ближе.

— От вас такой грохот, что проснется даже мертвец, — хмуро заявила я. — А теперь будь добр, объясни мне, что здесь происходит.

Я уперла руки в бока и упрямо выпятила подбородок.

Роберт осторожно, чтобы не измазать, взял меня за локоть и отвел в сторону.

— Если ты не хочешь, чтобы на Алана и Фредерика, когда они будут гулять в парке, упала стена западной башни, ты разрешить мне продолжать ремонт.

— Какой Алан? Какой Фредерик? — я ничего не понимала. То ли я еще спала, то ли он издевался.

— Наши дети, близнецы, которых ты мне родишь в следующем году, — ответил Роберт.

— У нас в роду никогда не было близнецов!

— Значит, кроме близнецов, все остальное тебя устраивает? — заулыбался он.

Я зарычала от злости.

— Стой-стой, Софи! — рассмеялся Роберт. — У меня в роду были близнецы. В семье Уайтов постоянно рождались двойняшки и тройняшки.

— Интересно, — я подозрительно уставилась в его смеющиеся глаза, — почему же ты был единственным ребенком у своих родителей?

— Со мной вышла осечка, — и, заметив мое саркастически скривившееся лицо, серьезно добавил: — Но у нас с тобой этой осечки не будет. Обещаю.

Я молча стояла и хлопала глазами. Растерянная и ошеломленная. Роберт легонько чмокнул меня в губы и осторожно подтолкнул в спину.

— Иди, досыпай. Я скажу своим, чтобы не сильно шумели.

Я вошла в замок, немного походила кругами по гостиной, перекладывая подушечки и салфетки с места на место, посмотрела на улыбающуюся Мэри, потерла переносицу и пошла наверх. Досыпать. Хотя вряд ли это удастся.

После двух часов пополудни рабочие ушли, оставив стройматериалы, лестницы и жуткий беспорядок возле башни. Сказали, вернутся завтра. Роберт появился ближе к вечеру. Чистый, переодетый и серьезный. Мы с мамой сидели с рукодельем в гостиной. Точнее, сидела мама, а я нервно бегала из угла в угол, то выглядывая в окно, то хватая с подноса очередной пирожок. И только когда увидела въезжающий в ворота автомобиль, уселась с невозмутимым видом в кресло и взяла пяльцы.

— Леди Нордвик, — поклонился Роберт маме, — Софи. Я могу пригласить тебя на прогулку к морю?

И, видя мое дикое нетерпение, добавил:

— Там и поговорим.

Мы медленно шли вдоль обрыва. Внизу шумело море, волны разбивались о скалы, от влажного сырого воздуха прядки волос, выбившиеся из прически, закрутились в колечки. Сердце колотилось, любопытство и досада съедали заживо, но горло сдавили неуверенность и робость, не давая вымолвить и слова. Роберт был совершенно не похож на себя прежнего. Где растерянность? Где хмурый озабоченный вид? Он словно помолодел. Словно вместе с сомнениями сбросил с себя десяток лет в придачу.

— Это был последний раз, когда ты убежала от меня, — наконец произнес он.

— Но я написала… — мой ответ прозвучал почти жалобно.

— Конечно. Если бы не написала, я все равно нашел бы тебя через некоторое время и наказал, — в голосе Роберта послышался смех.

— Как? — нахохлилась я сердито.

— А вот так! — произнес он внезапно охрипшим голосом и развернул меня к себе, крепко сжимая плечи. Я инстинктивно отшатнулась, но он даже не обратил внимания на мое сопротивление. Губы прижались к губам, горячо, требовательно, обжигая и пьяня. Он целовал так яростно, словно имел на это полное неоспоримое право. Потом оторвался и окинул мое заалевшее лицо собственническим взглядом.

— Ты будешь моей, Софи. Очень скоро. Так скоро, как только возможно.

— Но… — пискнула я неуверенно.

— Это — не обсуждается! — рыкнул и опять приник к моим губам в глубоком жадном поцелуе, не позволяя даже крошечному сомнению проникнуть в мою голову, крепко прижимаясь бедрами, всем телом, присваивая навеки.

В глазах Роберта в разное время я видела и любовь, и ненависть, и растерянность, и смирение. Но сейчас они горели такой решимостью и непоколебимой уверенностью, что я даже испугалась этого бешеного огня.

Я вспомнила того Роберта двенадцатилетней давности, который уверенно говорил, что человечество покорит космос, что нам по плечу все что угодно, что нам дозволено все, и мы сможем все на свете. Сегодняшний Роберт был таким же — несокрушимым и бесстрашным. Моим героем и победителем. Моей единственной любовью.

Я спрятала пылающее лицо на его груди, вдохнула родной запах, и стало даже немного страшно от безграничного, переполняющего сердце счастья.

— А как же моя мама? — вдруг пришла в голову тревожная мысль. — Ты еще злишься на нее?

— Твоя мама — моя будущая теща, — серьезно ответил Роберт, — и я люблю ее, потому что она подарила мне тебя.

И опять поцелуи, без которых я уже не могу жить. Тянусь за ними к его губам, радостно подставляю свои, обнимаю за спину, просовывая ладошки под сюртук, наслаждаюсь блаженным теплом в ласковом коконе его рук. Как тогда, в Торки, когда я не могла прожить ни минуты, ни секунды без его прикосновений, без его поцелуев, когда непрерывно шептала «еще, еще».

— Я долго думал над твоими словами, — произнес через некоторое время Роберт, и я почему-то сразу поняла, какие слова он имеет в виду, притихла и стала внимательно вслушиваться в негромкий голос.

— Когда ехал на поезде в Нью-Йорк, когда неделю плыл на пароходе, когда спешил сюда, в Камберленд. Ты права, Софи, — Роберт судорожно сжал меня в объятиях и хрипло добавил: — И… прости меня.

Слезы выступили у меня на глазах. Он понял! Он победил их! Я вглядывалась в лицо Роберта и не находила ни единого демона из тех, что терзали его раньше. Ни гнева, ни злости, ни обиды, ни жалости. Только чистую светлую любовь, согревающую сердце.

— У меня есть предложение, — прошептал любимый мне в волосы.

— Какое? — пробормотала я.

— Давай убежим в Гретна-Грин? Здесь на автомобиле несколько часов до границы. Сделаем вид, что тебе восемнадцать, а мне двадцать четыре. И мы, как и собирались, поженились в Шотландии… И не было этих двенадцати лет. Не было ничего. Мы полюбили друг друга в Торки, а потом, как и должны были, сыграли счастливую свадьбу.

— Давай! — обрадовалась я и задала волнующий меня с утра вопрос: — А у тебя в роду действительно были близнецы?

— Конечно, — улыбнулся Роберт. — А если и не было, то будут обязательно. И традиция начнется с нас. И вообще, Софи, если мы собираемся основать династию, то давно уже пора начинать двигаться в этом направлении.

И мы двинулись. Правда, сначала в Гретна-Грин.

В следующем году у нас действительно родились близнецы. Инженер-изобретатель, что с него взять! С именем Фредерик я была полностью согласна (так звали отца Роберта), но Алан… После долгих споров, плавно переходящих в поцелуи, младшего решено было назвать Леон, в честь Леонардо да Винчи.

Я поняла, что добропорядочная скучная жизнь хозяйки замка Нордвик мне по вкусу. Роберт больше не мотается по свету. Иногда ездит читать лекции по механике и геологии в Даремском университете, но чаще сидит у себя в кабинете над чертежами или возится в мастерской с разными металлическими колесиками, пружинками и рычагами. Порой из трубы мастерской валит вонючий дым, иногда лицо мужа покрыто копотью и сажей, но я все равно люблю его целовать, даже чумазого.

А я опять начала рисовать. Особенно мне нравится портрет Роберта, где он за своим столом, взъерошенный и растрепанный, погребенный под кипами бумаг и чертежей, а из-за его плеч выглядывают две светловолосые головки с пылающими азартом глазами. Муж хочет повесить картину в своем кабинете. Но мы повесим ее над камином в столовой. И нечего со мной спорить!