Блоссом Гроув, Джорджия

США

Двенадцать лет назад

5 лет

Прошла неделя. Неделю я избегала Руна любой ценой. Я оставалась в своей спальне, пока не была уверена, что его не было дома. Я оставляла шторы задернутыми, а окно закрытым — не то чтобы Рун попытается залезть. Те несколько раз, что я видела его в школе, он также игнорировал меня, или смотрел на меня, как будто я была злейшим врагом.

И то, и то причиняло боль.

В течение обеда я держалась подальше от столовой. Я ела в кабинете музыки или проводила остаток времени, практикуя игру на виолончели. Музыка все еще была моей безопасной гаванью, тем местом, куда я могла сбежать от мира.

Когда мой смычок касался струн, я уносилась в море тонов и нот. Боль и горе последних двух лет исчезали. Одиночество, слезы и гнев — все испарялось, оставляя покой, который я больше нигде не могла обрести.

На прошлой неделе, после моего ужасного коридорного воссоединения с Руном, мне нужно было уйти от этого. Мне нужно было забыть его взгляд, наполненный ненавистью. Музыка была моим обычным лекарством, поэтому я стала усиленно репетировать. Единственная проблема? Каждый раз, когда я заканчивала произведение, как только стихала последняя нота, и опускала смычок, опустошение возвращалось ко мне в десятикратном размере. И оно оставалось. Сегодня, когда я закончила играть на обеде, муки преследовали меня оставшуюся часть дня. Они тяжелым бременем заполнили мой разум, когда я покидала здание школы.

Во дворе суетились ученики, отправляющиеся домой. Я опустила голову, протиснулась сквозь толпу и, повернув за угол, увидела Руна и его друзей на поле в парке. Джори и Руби тоже там были. И, конечно же, Эйвери.

Я пыталась не смотреть на Эйвери, которая сидела рядом с Руном, в то время как он поджигал сигарету. Я пыталась не смотреть, когда Рун закурил. Он беззаботно опирался локтем на колено, прислонившись к дереву. И я пыталась игнорировать кувырок моего желудка, когда я поспешила мимо, а Рун мельком встретился со мной взглядом.

Я быстро отвела взгляд, Джори подскочила на ноги и побежала за мной. Я умудрилась отойти подальше от Руна и его друзей, чтобы они не слышали наш с Джори разговор.

— Поппи, — позвала она, когда остановилась позади меня. Я повернулась к ней лицом, ощущая пристальный взгляд Руна на себе. Я проигнорировала его.

— Как твои дела? — спросила она.

— Хорошо, — ответила я. Даже я слышала, как мой голос слегка дрожал.

Джори вздохнула.

— Ты еще не говорила с ним? Он уже неделю как вернулся.

Мои щеки пылали. Я покачала головой.

— Нет, я не уверена, что это хорошая идея. — Я вдохнула и призналась: — В любом случае, я понятия не имею, что сказать. Кажется, что он уже не тот мальчик, которого я знала и любила все эти годы. Он кажется другим. Он изменился.

Глаза Джори вспыхнули.

— Я знаю. Но думаю, что ты единственная девушка, которая воспринимает это как что-то плохое, Попс.

— Что ты имеешь в виду? — Ревность всколыхнулась у меня в груди.

Джори указала на девушек, которые пытались делать вид, что проходят мимо Руна случайно, но потерпели поражение.

— О нем говорят все, и я уверена, что любая девушка в школе, — кроме тебя, меня и Руби, — продала бы душу дьяволу, чтобы он просто заметил ее присутствие. Он всегда был желанным, Попс, но... у него была ты, и мы знали, что он не оставит тебя ради чего-то или кого-то. Но сейчас... — она затихла, и мне казалось, что мое сердце сдувается.

— Но сейчас у него нет меня, — закончила я за нее. — Сейчас он свободен и волен быть с тем, с кем захочет.

Глаза Джори расширились, когда она поняла, что в очередной раз сболтнула лишнее. Он сжала мою руку, поддерживая меня, и поморщилась, извиняясь. Хотя я не могла злиться на нее, она всегда сначала говорила, а потом только думала. Кроме того, все, что она сказала, было правдой.

Последовало мгновение неловкой тишины, прежде чем она спросила:

— Что ты делаешь завтра вечером?

— Ничего, — ответила я. Я очень хотела уйти.

Лицо Джори осветилось.

— Отлично! Ты можешь прийти на вечеринку Дикона. Ты не можешь просидеть в одиночестве еще один субботний вечер.

Я рассмеялась.

Джори нахмурилась.

— Джори, я не хожу на вечеринки. Тем более никто не приглашал меня.

— Я приглашаю тебя. Ты будешь моей парой.

Мое чувство юмора испарилось.

— Я не могу, Джор. — Я сделала паузу. — Я не могу быть там, где Рун. Не после всего, что произошло.

Джори наклонилась ближе.

— Его там не будет, — сказала она тихо. — Он сказал Дикону, что не пойдет, у него другие планы.

— Какие? — спросила я, не сумев скрыть свое любопытство.

Она пожала плечами.

— Да если бы я знала. На самом деле Рун не очень разговорчив. Я думаю, эта таинственность только добавляет ему поклонниц. — Джори закусила свою нижнюю губу и подтолкнула меня в руку. — Пожалуйста, Попс. Тебя так долго не было, и я скучала. Я хочу провести как можно больше времени с тобой, но ты продолжаешь прятаться. Нам нужно компенсировать годы. Руби тоже будет там. Ты же знаешь, я не отстану.

Я уткнулась глазами в землю, упорно обдумывая оправдание, чтобы не пойти. Я подняла взгляд на Джори и было ясно, что мой отказ расстроит ее.

Отгоняя муки сомнений в своей груди, я сдалась:

— Ладно, я пойду с тобой.

На лице засияла широкая улыбка.

— Чудесно! — сказала она. Я рассмеялась, когда она быстро меня обняла.

— Мне нужно домой, — сказала я, когда она отпустила меня. — У меня сольное выступление сегодня вечером.

— Хорошо, я заеду за тобой завтра в семь вечера, ладно?

Я махнула рукой и начала идти домой. Прошла только несколько метров, когда заметила, что кто-то идет за мной через вишневую рощу. Когда я посмотрела через плечо, там был Рун.

Мое сердце учащенно забилось, когда мой взгляд нашел его. Он не отводил глаз от меня, но я отвела. Я боялась, что он заговорит со мной. Что, если он захочет моих объяснений? Или хуже, он захочет сказать мне, что все, что было между нами — ничего не значило?

Это разрушит меня.

Ускорив свой темп, я опустила голову и поспешила домой. Я чувствовала, что он идет следом за мной весь путь, и он не приложил усилий, чтобы перегнать меня.

Когда я помчалась вверх по лестнице своего крыльца, я посмотрела в сторону и увидела, что он прислонился сбоку своего дома, рядом с окном. Мое сердце сжалось, когда он откинул свои волосы назад. Мне нужно было удержать себя на крыльце, чтобы не бросить сумку, не рвануть к нему и не начать объяснять, почему бросила его, почему так ужасно порвала с ним, и говорить, что я отдам что угодно, чтобы он поцеловал меня еще хоть один раз. Вместо этого, я заставила себя зайти внутрь.

Слова моей мамы звучали в моей голове, когда я пришла в свою комнату и легла...

«Может, это хорошо, что ты разорвала все контакты, малышка. Я, правда, не уверена, что он бы справился со всем, через что тебе пришлось пройти, исходя из того, что сказала его мама…»

Закрыв глаза, я поклялась оставить его в покое. Я не буду бременем для него. Я защищу его от боли.

Потому что я все еще любила его так же сильно, как и всегда.

Несмотря на то, что мальчик, которого любила я, больше не любил меня.

Я посмотрела в зеркало и любовалась своим нарядом. Мое небесно-голубое платье было до середины бедра, коротко стриженные каштановые волосы были собраны на боку, закрепленные белым бантом, а на ногах были черные балетки.

Из своей коробки с украшениями я достала любимые серебряные сережки, вставив их в мочки. Они были в форме знака бесконечности. Рун подарил их мне на четырнадцатый день рождения.

Я надевала их при любой возможности.

Схватив укороченную джинсовую куртку, я поспешила из своей спальни в холодную ночь. Джори написала мне, что подъехала. Когда я забралась на переднее сиденье пикапа ее мамы, я повернулась лицом к своей лучшей подруге. Она улыбалась.

— Поппи, ты выглядишь так чертовски мило, — отметила она. Я провела руками по платью, разглаживая юбку.

— Так пойдет? — спросила я обеспокоенно. — Я правда не знала, что надеть.

Джори помахала рукой перед своим лицом, когда выехала с подъездной дорожки.

— Отлично.

Я посмотрела, во что она была одета — черное платье без рукавов и байкерские ботинки. Определенно, она была одета смелее, чем я, но я была рада, что наши наряды не были абсолютно разными.

— Итак, — начала она, когда мы покинули мою улицу, — как твой концерт?

— Хорошо, — сказала я уклончиво.

Джори посмотрела на меня с любопытством.

— И как ты себя чувствуешь?

Я закатила глаза.

— Джори, я в порядке. Просто оставь меня в покое. Ты такая же приставучая, как моя мама.

Казалось, Джори впервые было нечего сказать, и она высунула язык. И, как всегда, рассмешила меня.

В течение поездки Джори рассказывала мне слухи, которые ходили по школе, когда я уехала. Я улыбалась во всех нужных местах и кивала головой, когда она ждала этого, но мне на самом деле было не интересно. Меня никогда не заботила вся драма, что происходила в школе.

Я услышала вечеринку прежде, чем увидела ее. Громыхающая и кричащая музыка раздавалась из дома Дикона и дальше по улице. Его родители уехали в короткий отпуск и для маленького городка, как Блоссом Гроув, это означало одно — домашняя вечеринка.

Когда припарковались рядом с домом, мы увидели, что подростки высыпали на передний двор. Я сглотнула нервный комок в горле. Я шла позади Джори, когда мы пересекали улицу.

Схватив ее за руку, я спросила:

— Все домашние вечеринки такие безумные?

Джори засмеялась.

— Да. — Она взяла меня под локоть и потянула вперед.

Когда мы вошли в дом, я вздрогнула от громкости музыки. Я крепко впилась в руку Джори, пока мы пробивались сквозь толпу пьяных учеников, чтобы попасть на кухню.

Джори посмотрела на меня и рассмеялась. Когда наконец мы попали в кухню, я немедленно расслабилась, увидев, что там стоят Руби и Дикон. Здесь было спокойнее, чем в комнате, через которую мы пробирались.

— Поппи! — объявила Руби и пересекла кухню, чтобы обнять меня. — Хочешь выпить?

— Просто содовую, — ответила я, Руби нахмурилась.

— Поппи! — пожурила она. — Тебе нужен настоящий алкогольный напиток.

Я рассмеялась над ужасом, который был написан на ее лице.

— Руби, спасибо, но я выберу содовую.

— Бууу! — крикнула Руби, но обняла меня за шею и повела к напиткам.

— Попс, — поприветствовал Дикон, когда ему на телефон пришло сообщение.

— Привет, Дик, — ответила я и взяла диетическую содовую, которую налила мне Руби. Руби и Джори отвели меня на задний двор к костру, пылающему в середине газона. На удивление здесь было мало людей, отчего я чувствовал себя лучше.

Не прошло много времени прежде, чем Дикон затянул Руби назад на вечеринку в дом, оставив нас с Джори одних. Я уставилась на пламя, когда Джори сказала:

— Извини, что вчера я открыла свой большой рот и сказала все это про Руна. Тебе было больно. Я видела. Боже! Просто я не всегда думаю, прежде чем говорю! Папа угрожает, что заткнет мой рот кляпом! — Джори приложила руку ко рту, изображая борьбу. — Я не могу, Попс! Этот рот неконтролируемый!

Рассмеявшись, я покачала головой.

— Все в порядке, Джо. Я знаю, что ты не хотела. Ты бы никогда не обидела меня.

Джори убрала руку ото рта, и ее голова накренилась в сторону.

— Серьезно, Попс. Что ты думаешь о Руне? Ну, понимаешь... насчет его возвращения?

Джори с любопытством смотрела на меня. Я пожала плечами, и она закатила глаза.

— Ты убеждаешь меня, что не можешь сказать, насколько офигенно выглядит любовь твоей жизни, теперь, когда он старше, и, по моему мнению, чертовски горячее.

Мой желудок сжался, и я нервно помяла пластмассовый стаканчик в руках. Пожав плечами, я ответила:

— Он такой же красивый, как и раньше.

Джори усмехнулась за стаканчиком, когда делала глоток, затем поморщилась, когда мы услышали голос Эйвери, доносящийся с передней части дома. Джори подняла свой стаканчик.

— Бррр, похоже шлюшка в доме.

Я улыбнулась из-за отвращения на лице Джори.

— Она правда настолько плохая? — спросила я. — Она на самом деле шлюха?

Джори вздохнула.

— Не совсем, я просто ненавижу смотреть, как она флиртует со всеми парнями.

Ах, я точно знала, кого она имела в виду.

— Ты о ком-то конкретном? — поддразнила я, и Джори нахмурилась в ответ. — Возможно, о Джадсоне? — добавила я, из-за чего Джори бросила в меня пустой стаканчик.

Я рассмеялась, когда он пролетел мимо меня в совсем другом направлении. Когда мой смех утих, Джори сказала:

— По крайней мере, теперь, когда Рун вернулся, она отстанет от Джада. — Мой хороший настрой улетучился. Когда Джори осознала, что сказала, она раздраженно застонала, быстро села рядом со мной и взяла меня за руку. — Дерьмо, Попс. Извини. Я снова сделала это. Я не имела в виду...

— Все в порядке, — перебила я.

Но Джори усилила хватку на моей руке. Последовал момент молчания.

— Ты сожалеешь, Попс? Ты когда-либо сожалела, что вот так вышвырнула его из своей жизни?

Я уставилась на огонь, погруженная в ревущее пламя, и ответила честно.

— Каждый божий день.

— Поппи, — прошептала Джори печально.

Я слабо улыбнулась.

— Я скучаю по нему, Джор. Ты понятия не имеешь как сильно. Но я не могу рассказать ему, что произошло. Я не могу сделать это с ним. Лучше пусть он верит, что меня все это больше не интересует, чем я расскажу ему ужасную правду. — Джори положила голову мне на плечо. Я вздохнула. — Если бы он узнал, он бы приложил все усилия, чтобы вернуться. Но это было невозможно. Работа его отца была в Осло. И...— я вдохнула. — И я хотела, чтобы он был счастлив. Я знала, что со временем он переживет, что я перестала с ним общаться. Но я знаю Руна, Джор, он никогда не переживет альтернативу.

Джори подняла голову и поцеловала меня в щеку, отчего я рассмеялась. Но я все еще видела печаль в выражении лица Джори, когда она спросила:

— А сейчас? Что ты собираешься делать, раз он вернулся? В конце концов, все узнают.

Глубоко вдохнув, я ответила.

— Я надеюсь на обратное, Джо. Я не популярна в школе как ты, Руби или Рун. Если я просто снова исчезну, никто не заметит. — Я покачала головой. — И я сомневаюсь, что этого Руна, который вернулся, заботит это. Я снова видела его в коридоре вчера, и по его взгляду я поняла, что он чувствует. Сейчас я ничего не значу для него.

Последовала неловкая тишина, пока моя лучшая подруга не отважилась сказать:

— Но ты все еще любишь его также сильно. Я права?

Я не ответила, но мое молчание было таким же громким, как и крик.

Это так. Я все еще любила его, как и всегда.

Раздался грохот с переднего двора, оборвав наш напряженный разговор. Я осознала, что с нашего прихода, должно быть, прошло пару часов. Джори встала на ноги и поморщилась.

— Попс, мне нужно в туалет. Пойдем внутрь?

Я рассмеялась, когда Джори задергалась на месте, и последовала внутрь. Джори направилась в ванную в задней части дома. Я ждала ее в коридоре, пока не услышала голоса Дикона и Руби, доносящиеся из кабинета.

Решив пойти сесть с ними, пока я ждала Джори, я открыла дверь и зашла внутрь. Я сделала всего три шага, прежде чем пожалела, что вообще пришла на вечеринку. В маленькой комнате располагались три дивана. Руби и Дикон заняли один, Джадсон и кто-то из футбольной команды распластались на другом. Но я не могла оторвать взгляда от третьего дивана. Неважно как сильно я пыталась передвигать ногами, все было без толку.

Эйвери сидела на диване и пила из стаканчика. На ее плече была рука. И Эйвери вырисовывала узоры на руке, свисающей возле ее груди.

Я знала, какая была на ощупь эта рука.

Я знала, каково это — находиться под защитой этих рук.

И мое сердце разбилось, когда я переместила взгляд на мальчика, который сидел рядом с ней. Как будто ощущая мой тяжелый взгляд, он поднял голову. Его рука с напитком остановилась на полпути ко рту.

Слезы заполнили мои глаза.

Было тяжело перенести, что Рун двигался дальше без меня. Эта сцена принесла мне новый уровень боли, о существовании которой я даже не подозревала.

— Поппи? Ты в порядке? — обеспокоенный голос Руби внезапно раздался по комнате, вынуждая меня отвлечься от катастрофы, свидетельницей которой я оказалась.

Вынужденно улыбнувшись Руби, я прошептала:

— Да, я в порядке.

Чувствуя, что мои ноги дрожат от нежелательного внимания каждого человека в комнате, я умудрилась отступить к двери. Но, когда я это сделала, увидела, как Эйвери повернулась к Руну.

Повернулась для поцелуя.

Когда последняя часть моего сердца разбилась, я развернулась и выбежала из комнаты, прежде чем смогла лицезреть этот поцелуй. Я выскочила в коридор и побежала в ближайшую комнату, которую смогла найти. Яростно дергая ручку, я протолкнулась в полутемную прачечную.

Я захлопнула дверь и прислонилась к стиральной машинке, согнувшись пополам и расплакавшись. Я боролась с тошнотой, что поднималась по моему горлу, когда отчаянно пыталась стереть ужасное изображение из своей головы.

Я думала, что за последние два года вытерпела все грани боли. Но я ошибалась. Так сильно ошибалась. Потому что ничего не может сравниться с той болью, когда видишь любимого в объятиях другой.

Ничего не могло сравниться с предательскими губами, обещавшими поцелуй.

Я обхватила руками живот. Когда я пыталась восстановить дыхание, дверная ручка начала поворачиваться.

— Нет! Уходите... — начала я кричать, но прежде чем смогла повернуться и закрыть дверь, кто-то прошел через нее, хлопнув дверью вслед за собой.

Мое сердце ускорилось, когда я осознала, что была в ловушке в этой комнате с кем-то еще. Но когда повернулась и увидела, кто вошел, вся кровь отлила от моего лица. Я пятилась назад, пока моя спина не ударилась в стену возле стиральной машинки.

Пламя костра снаружи освещало комнату достаточно, чтобы я могла разглядеть, кто вторгся в момент моей слабости.

Тот же самый мальчик, что и был ее причиной.

Рун стоял передо мной рядом с закрытой дверью. Вытянув руку, он защелкнул замок. Я сглотнула, когда он повернул лицо и посмотрел на меня. Его челюсть была напряжена, а голубые глаза решительно вперились в мои. Он уставился холодным взглядом.

Во рту пересохло. Рун сделал шаг вперед, его высокое широкоплечее тело приближалось ко мне. От биения моего сердце, кровь неслась по жилам, с ревом отдаваясь в ушах.

Пока он подходил все ближе, я опустила глаза на его голые руки: его подтянутые мышцы были испещрены жилами из-за сжатых кулаков, черная футболка демонстрировала твердый торс, на его гладкой коже все еще сохранился оттенок исчезающего загара. Своим фирменным движением, от которого у меня подгибались коленки, он поднял руку и убрал волосы с лица.

Тяжело сглотнув, я пыталась найти смелость оттолкнуть его и уйти. Но Рун шел вперед, пока для меня не осталось выхода — я была в ловушке.

Мои глаза расширились, когда он сфокусировался на мне. Рун двигался вперед, пока между нами не остались сантиметры. Так близко, что я могла чувствовать тепло от его тела. Так близко, что я могла ощущать его свежий аромат: тот, от которого мне всегда становилось уютно, тот, который уносил меня в ленивые летние денечки, которые мы проводили в вишневой роще. Тот, что полностью унес меня в ту последнюю ночь, когда мы занимались любовью.

Мои щеки начали краснеть, когда он наклонился ближе. Я ощутила слабый намек на табак от его одежды и намек на мяту в его дыхании. Мои пальцы дергались прижатые по бокам, когда я уставилась на щетину у него на щеках и подбородке. Я хотела вытянуть руку и прикоснуться к ней. По правде сказать, я очень хотела вытянуть руку и провести пальцем по его лбу, вниз по щекам, затем по идеальным губам.

Но как только я подумала об этих губах, боль пронзила мое сердце. Я повернула голову и закрыла глаза. Он прикасался к Эйвери этими губами.

Он разрушил меня, подарив эти губы другой — губы, которые навсегда должны были оставаться моими.

Я ощущала его близко, наши груди почти соприкасались. Его руки были у меня над головой, опирались на стену надо мной, вытесняя каждый сантиметр моего личного пространства. Локоны его волос касались моей щеки.

Рун тяжело дышал, опаляя мятой мое лицо. Я еще крепче зажмурила глаза. Он был так невозможно близко. Но все было бесполезно, по велению моего сердца и своему желанию мои глаза открылись, и я повернула голову, встречаясь с ним взглядом.

Мое дыхание застряло в горле, когда тень от огня снаружи промелькнула на его лице. Затем мое дыхание как будто остановилось полностью, когда одна из его рук нерешительно переместилась, чтобы коснуться моих волос. Как только я ощутила, что он зажал прядь между пальцами, по моему телу прошли мурашки и бабочки затрепетали в животе.

Я чувствовала, что он больше не боится, глубоко вдыхая и не напрягая подбородок. Я смотрела в его красивое лицо, пока он изучал мое, на нас обоих повлияли последние два года: мы изменились, но, тем не менее, черты наших лиц остались такими знакомыми.

Затем, когда я не была уверена, что мое сбитое с толку сердце может выдержать эту пытку, его мягкое прикосновение переместилось с моих волос на лицо и легко, как будто пёрышком, он коснулся моих розовых щек. Его пальцы остановились, и он прошептал одно слово, одно наполненное эмоциями слово, самым отчаянным и хриплым голосом:

— Поппимин.

Слеза скатилась из моего глаза и упала на его руку.

Поппимин.

Идеальное прозвище Руна для меня.

Моя Поппи.

Его девушка.

Навеки.

Навечно и навсегда.

Комок застрял в горле, когда это сладкое слово заполнило мои уши, проникая в мою душу. Я очень сильно пыталась проглотить его, чтобы оно присоединилось ко всей остальной боли последних двух лет, но подавленная и полностью пораженная, я не смогла, и долго сдерживаемое рыдание вырвалось из меня.

Когда Рун находился так близко, у меня не было и шанса.

Когда громкий всхлип сорвался с моих губ, глаза Руна потеряли свою холодность, и нежность засияла в непролитых слезах. Он наклонил голову и прижался своим лбом к моему, опуская свои пальцы, чтобы прижать к моим губам.

Я вдохнула.

Он вдохнул.

И вопреки здравому смыслу, я позволила себе притвориться, что последних двух лет не существовало. Я позволила себе притвориться, что он не уезжал. Что я тоже не уезжала. Что не было никакой боли и страданий. И бездонная пустота на месте моего сердца была наполнена светом — самым ярким светом из возможных.

Любовью Руна. Его прикосновениями и поцелуями.

Но это не было нашей реальностью. Кто-то постучался в дверь прачечной, и реальность обрушилась на нас, как штормовая волна на пляж во время дождя.

— Рун? Ты здесь? — позвал женский голос, в котором я узнала Эйвери.

Рун распахнул глаза, когда Эйвери постучалась громче. Он немедленно отпрянул, изучая меня. Подняв руку, я вытерла слезы.

— Пожалуйста... просто отпусти меня.

Я пыталась звучать уверенно. Я хотела сказать больше. Но во мне ничего не осталось. Не было сил продолжать притворство.

Мне было больно.

Это было написано на моем лице для всеобщего обозрения.

Положив руку на твердую грудь Руна, я оттолкнула его, желая уйти. Он позволил мне сдвинуть себя с моего пути, только схватив меня за руку, когда я достигла двери. Я закрыла глаза, пытаясь собрать все силы и оттолкнуть его. Когда я сделала это, то еще больше расплакалась.

Рун уставился на наши сплетенные руки, его длинные русые ресницы стали почти черными от сдерживаемых слез.

— Рун, — прошептала я. Его взгляд переместился на меня от звука моего голоса. — Пожалуйста, — умоляла я, когда Эйвери снова постучала.

Его хватка усилилась.

— Рун? — Эйвери позвала громче. — Я знаю, ты здесь.

Я сделала шаг ближе к Руну. Он напряженно наблюдал за каждым моим движением. Когда я дотронулась до его груди, то подняла голову, позволив его руке продолжить держать мою. Я встретилась с ним взглядом, узнавая замешательство в его выражении, и встала на цыпочки.

Я подняла свою свободную руку к его рту и провела подушечками пальцев по его полной нижней губе. Печально улыбнулась, вспоминая, как они ощущались прижатыми к моим. Я очертила его губы-бантиком, затем расплакалась и сказала:

— Меня медленно убивало то, что мне пришлось отказаться от тебя, Рун. Меня убивало осознание того, что я не знала, что ты делал по другую сторону Атлантики. — Я нервно вдохнула. — Но больнее всего было видеть, как ты целуешь ту девушку.

Рун побледнел, его щеки стали пепельными. Я покачала головой.

— У меня нет никакого права ревновать. Все это — моя вина. Все... я знаю это. Тем не менее, я так сильно ревную, что кажется, будто могу умереть от этой боли. — Я убрала руку с его рта. Подняв на него взгляд, умоляя своими глазами, я добавила: — Поэтому, пожалуйста... пожалуйста, отпусти меня. Я не могу быть здесь, не сейчас.

Рун не двигался. Я видела шок на его лице. Используя это в свою пользу, я вырвала свою руку из его и мгновенно открыла дверь. Не оглядываясь назад и не мешкая, я прорвалась, протолкнулась мимо Эйвери, которая рассерженная ждала в коридоре.

И побежала. Я пробежала мимо Руби и Джори, мимо Дикона и Джадсона, которые столпились в коридоре и наблюдали за разворачивающейся драмой. Я пробежала мимо множество пьяных учеников. Бежала пока не оказалась за дверью в прохладе ночи. И затем я снова побежала. Я просто бежала так быстро, как могла, так далеко от Руна, как могла.

— Рун! — я услышала пронзительный голос на расстоянии, а затем мужской голос, который добавил:

— Рун, куда ты собрался, мужик?

Но я не позволила этому удерживать себя.

Резко повернув направо, я увидела вход в парк. В нем было темно, и парк не был хорошо освещен, но это был кратчайший путь домой.

Прямо сейчас я бы отдала все, чтобы оказаться дома.

Ворота были открыты. Мои ноги вели меня по темной усаженной деревьями тропинке, неся меня вглубь парка.

Я затрудненно дышала. Мои ноги болели, когда ступни ударялись о жесткий асфальт через балетки. Я повернула налево, направившись в вишневую рощу, где расслышала шаги позади себя.

Внезапно испугавшись, я повернула голову. Рун бежал вслед за мной. Мое сердце забилось быстрее, но на сей раз это не имело ничего общего с физической нагрузкой, а с выражением решимости на лице Руна. Рун быстро нагнал меня.

Я пробежала еще несколько метров, затем поняла, что это бесполезно. Когда я вошла в вишневую рощу, место, которое было мне так хорошо знакомо — место, которое было хорошо знакомо и ему, — я замедлила темп и, наконец, полностью остановилась.

Мгновение спустя я услышала, что Рун вошел в рощу опавших деревьев. Я слышала его тяжелое дыхание, отдающееся в холодном воздухе.

Я ощущала, что он идет позади меня.

Медленно я повернулась и встретилась лицом к лицу с Руном. Его обе руки были у него в волосах, схватившись за пряди. В его голубых глазах отражалась мука. Воздух вокруг нас потрескивал от напряжения, когда мы уставились друг на друга в тишине. Наши груди тяжело поднимались и опадали, щеки раскраснелись.

Затем взгляд Руна переместился на мои губы, и он рванул вперед. Он сделал два шага и выплюнул один резкий вопрос:

— Почему?

Он стиснул зубы, когда ждал моего ответа. Я опустила взгляд, слезы наполнили мои глаза, когда я покачала головой и умоляла:

— Пожалуйста... нет...

Рун провел рукой по своему лицу. Это упрямое выражение, которое я знала так хорошо, исказило его черты лица.

— Нет! Боже, Поппи. Почему? Почему ты сделала это?

Я мгновенно была отвлечена его сильным акцентом, хрипотцой в его уже низком, скрипучем голосе. На протяжении многих лет проведенных здесь с детства, норвежский акцент почти исчез. Но сейчас его английский был перекрыт сильным скандинавским языком. Это напомнило мне о том дне, когда мы встретились на улице в пять лет.

Но когда я увидела, что его лицо покраснело от гнева, я быстро вспомнила, что прямо сейчас это не имеет никакого значения. Нам больше было не по пять лет. Не было ничего невинного. Случилось слишком много всего.

И я все еще не могла рассказать ему.

— Поппи, — настоял он, его голос стал громче, когда он сделал шаг ближе. — Какого черта ты сделала это? Почему ты так и не перезвонила мне? Почему вы все переехали? Где, черт побери, ты была? Какого черта произошло?

Рун начал ускоряться, его мышцы перекатывались под футболкой. Холодный ветер пронесся по роще и взметнул его волосы назад. Остановившись на месте, он выплюнул:

— Ты обещала. Ты обещала, что дождешься моего возвращения. Все было хорошо, пока в один день ты не перестала отвечать на мои звонки. Я звонил и звонил, но ты не отвечала. Никаких сообщений, ничего!

Он двигался, пока его ноги в ботинках не оказались прямо напротив моих.

— Скажи мне! Скажи мне прямо сейчас! — Вся его кожа была испещрена красными пятнами от гнева. — Я, черт побери, заслуживаю знать!

Я вздрогнула на злость в его голосе. Вздрогнула от яда в его словах. Вздрогнула из-за незнакомца передо мной.

Прежний Рун никогда не говорил со мной так. Но затем я напомнила себе, что прежнего Руна больше не было.

— Я-я не могу, — я заикалась, еле шепча. Подняв взгляд, я увидела недоверчивое выражение на его лице. — Пожалуйста, Рун, — умоляла я. — Не дави на меня. Просто оставь меня в покое, — я сглотнула, затем заставила себя сказать: — Оставь нас... жить в прошлом. Мы должны двигаться дальше.

Рун отдернул голову так, как будто я ударила его.

Затем он рассмеялся. Он рассмеялся, но в его смехе не было веселья. Он был наполнен гневом и покрыт яростью.

Рун сделал шаг назад. Его руки дрожали по бокам, и он рассмеялся еще раз. Ледяным тоном он потребовал:

— Расскажи мне.

Я покачала головой, пытаясь протестовать. Он запустил руку в волосы в раздражении.

— Расскажи мне, — повторил он. Его голос опустился на октаву и излучал угрозу.

На этот раз я не покачала головой. От печали я оцепенела. От печали видеть Руна таким. Он всегда был спокойным и замкнутым. Его мама часто говорила мне, что Рун всегда был угрюмым ребенком. Она всегда боялась, что он будет приносить проблемы. Она говорила, что его врожденная предрасположенность — огрызаться на людей и держать все в себе. Когда он был ребенком, она заметила у него резкую смену настроения, его наклонности были больше негативные, чем позитивные.

«Но затем он нашел тебя, — говорила она. — Он нашел тебя. Ты научила его своими словами и действиями, что жизнь не всегда должна быть серьезной. Что жизнь нужна для того, чтобы жить. Что жизнь — одно великое приключение, жить нужно было полной и насыщенной жизнью».

Его мама была права во всем.

Когда я наблюдала, как этот мальчик источает темноту, я осознала, что это был тот Рун, которым ожидала миссис Кристиансен — нет, боялась — он станет. Это была та врожденная переменчивость настроения, которая укрывалась под поверхностью других качеств ее сына.

Склонность к тьме, не к свету.

Молча я решила развернуться. Оставить Руна в одиночестве с его гневом.

Лунные сердца и солнечные улыбки. Я повторяла мантру бабушки в своей голове. Я зажмурила глаза и пыталась оттолкнуть боль, что грозила затопить меня. Пыталась предотвратить эту боль в груди, боль, которая говорила мне то, во что я не хотела верить.

Что я сотворила это с Руном.

Я начала двигаться вперед, чтобы уйти, самосохранение захватило контроль. Когда я сделала это, то ощутила пальцы вокруг своего запястья и развернулась.

Зрачки Руна были поглощены его кристально-голубыми радужками.

— Нет! Стой здесь и расскажи мне. — Он сделал глубокий вдох и, потеряв контроль, закричал: — Скажи мне, какого черта ты оставила меня одного!

На этот раз его злость была безгранична. На этот раз в его словах была сила пощечины. Вишневая роща поплыла передо мной, мне потребовалось время, чтобы осознать, что слезы застилали мой взор.

Слеза покатилась по моей щеке, мрачный взгляд Руна не дрогнул.

— Кто ты? — прошептала я. Я покачала головой, когда Рун продолжал пялиться на меня, небольшая морщинка в углу глаза была единственным свидетельством, что мои слова оказали хоть какой-то эффект на него. — Кем ты стал? — Я посмотрела на пальцы, которые все еще держали мое запястье. Чувствуя комок в горле, я сказала: — Где мальчик, которого я любила? — Рискнув еще раз посмотреть в его лицо, я прошептала: — Где мой Рун?

Внезапно Рун отцепил свои пальцы от моей руки, как будто моя кожа обжигала. Мерзкий смех слетел с его губ, когда он пригвоздил меня взглядом. Он поднял руку и нежно погладил мои волосы — противоречиво мягкий жест по сравнению с ядом, который он выдал:

— Ты хочешь узнать, куда делся тот мальчик? — Я сглотнула, когда он рассматривал каждую часть моего лица — каждую черточку, кроме моих глаз. — Ты хочешь узнать, куда делся твой Рун? — Он скривил губы в отвращении. Как будто мой Рун был кем-то недостойным. Как будто мой Рун не стоил всей любви, что я чувствовала к нему.

Склонившись, он встретился со мной взглядом, его взгляд был таким суровым, отчего мурашки поползли по моей спине. Он резко прошептал:

— Тот Рун умер, когда ты оставила его одного. — Я пыталась отвернуться, но Рун преградил мне путь, не давая избежать его уничтожающей жестокости. Я втянула резкий вдох, но Рун не закончил. В его глазах я видела, что он далек от конца.

— Я ждал тебя, — сказал он. — Я ждал и ждал, что ты позвонишь и все объяснишь. Я звонил всем, кого знал здесь, пытаясь найти тебя. Но ты исчезла. Уехала заботиться о какой-то больной тете, о существовании которой я даже не знал. Твой отец не стал говорить со мной, когда я пытался, ты полностью отгородилась от меня. — Он сжал губы, когда пытался облегчить боль. Я видела это. Видела боль в каждом его движении, в каждом слове, он снова перенесся в болезненные воспоминания.

— Я говорил себе потерпеть, что со временем ты все объяснишь. Но когда дни превратились в недели, а недели в месяцы, я перестал надеяться. Вместо этого я погрузился в боль. Вместо этого я погрузился в темноту, которую ты создала. Когда прошел год, и мои письма и сообщения остались без ответа, я позволил боли поглотить меня, пока ничего не осталось от прежнего Руна. Потому что пришел такой день, когда я не смог смотреть в зеркало, не смог больше быть на месте того Руна. Потому что у того Руна была ты. У того Руна была Поппимин. У того Руна было целое сердце. Твоя половинка и моя. Но твоя половинка бросила меня. Она исчезла, и я позволил тому, что во мне есть сейчас, пустить корни. Темноте. Боли. Гребаной куче злости.

Рун наклонился, пока его дыхание не опалило мое лицо.

— Ты сделала меня таким, Поппи. Тот Рун, которого ты знала, умер, когда ты превратилась в суку и нарушила каждое свое обещание.

Я отшатнулась, не в состоянии сохранить равновесие от его слов. Его слова были как пули в мое сердце. На лице Руна не выражалось ни капли сожаления. Я не видела сочувствия в его взгляде. Просто холодная, жесткая правда.

Он имел в виду каждое слово.

Затем, взяв с него пример, я позволила гневу завладеть мной. Я передала контроль всему гневу, что был внутри меня. Я бросилась вперед и ударила Руна в грудь. Не ожидая, что он хоть шелохнется. Я была удивлена, что он отшатнулся, прежде чем быстро вернул равновесие.

Но я не остановилась.

Я ударила его снова, обжигающие слезы катились по моему лицу. Я снова и снова била его по груди. Крепко стоя на земле, Рун не шелохнулся. Поэтому я била энергично. Всхлип сорвался с моих губ, когда я ударила его по туловищу, мышцы перекатывались под его футболкой, пока я высвобождала все, что накопилось внутри меня.

— Я ненавижу тебя! — я кричала во всю силу своих легких. — Я ненавижу тебя за это! Я ненавижу человека, которым ты стал! Я ненавижу вас обоих! — я задыхалась от криков и пошатнулась, изможденная.

Видя, что его взгляд по-прежнему решительно направлен на меня, я использовала последнюю каплю своей энергии, чтобы крикнуть:

— Я спасала тебя, Рун! Я спасала тебя от боли. Я спасала тебя от чувства беспомощности, которое охватило всех, кого я люблю.

Светло-русые брови Руна слились в одну хмурую линию над его глазами. Замешательство исказило его красивое лицо.

Я сделала еще один шаг назад.

— Потому что я не могла видеть тебя, не могла вынести саму мысль, что ты увидишь то, что случится со мной. Я не могла сделать это с тобой, когда ты был так далеко. — Всхлип покинул мое горло. Так много всхлипов, что моя грудь захрипела от напряжения.

Я закашляла, прочищая горло, и двинулась вперед туда, где Рун все еще стоял как статуя. Положив руку на сердце, я сказала хриплым голосом:

— Я должна была бороться. Отдать на это все силы. Я должна была попытаться. И больше всего на свете я хотела, чтобы ты был рядом все это время. — Мои мокрые ресницы начали сохнуть на прохладном воздухе. — Ты бы бросил все, чтобы попытаться добраться до меня. Ты уже ненавидел своих родителей, ненавидел свою жизнь в Осло, я могла слышать это каждый раз, когда мы говорили. Ты становился таким жестоким. Как бы ты смог совладать с этим?

В моей голове пульсировало, головная боль атаковала меня.

Мне нужно было уйти. Мне нужно было уйти от всего этого. Я попятилась. Рун по-прежнему стоял неподвижно. Я даже не была уверена, что он моргал.

— Мне нужно идти, Рун. — Я схватилась за грудь, зная, что последний кусочек моего сердца разобьется после следующих слов: — Просто оставь всё как есть, в вишневой роще, которую мы так сильно любили. Позволь нам закончить, что мы должны... что бы у нас ни было. — Мой голос почти затих, но собрав все силы, я сказала: — Я буду держаться от тебя подальше. Ты держись подальше от меня. Мы, наконец, оставим нас в прошлом. Потому что таков наш путь. — Я отвела взгляд, не желая видеть боль в глазах Руна. — Я не вынесу всю эту боль, — я слабо рассмеялась.

— Мне нужны лунные сердца и солнечные улыбки, — я улыбнулась про себя. — Вот, что держит меня. Я не перестала верить в красоту мира. Я не позволю этому разрушить меня. — Я заставила себя посмотреть на Руна. — И я не буду причиной того, что кому-то еще больно.

Когда повернула голову, я увидела, что агония исказила лицо Руна. Но я не задержалась. Я побежала. Бежала быстро, только сумев преодолеть свое любимое дерево, когда Рун схватил меня за руку и развернул снова.

— Что? — потребовал он. — О чем, черт побери, ты говоришь? — Он отрывисто дышал. — Ты ничего не объяснила! Ты заявила, что спасаешь и бережешь меня. Но от чего? Что, по твоему мнению, я не смогу выдержать?

— Рун, пожалуйста, — умоляла я, и оттолкнула его. Он был возле меня в мгновение ока: руки на моих плечах, удерживая меня на месте.

— Ответь мне! — закричал он.

Я снова оттолкнула его.

— Отпусти меня! — мое сердце беспокойно колотилось. Мою кожу покалывало от мурашек. Я снова повернулась, чтобы уйти, но его руки удержали меня на месте. Я боролась снова и снова, пытаясь уйти, на этот раз пытаясь сбежать от дерева, чьи ветви всегда приносили мне удовлетворение.

— Оставь меня в покое! — закричала я снова.

Рун наклонился.

— Нет, расскажи мне. Объясни! — закричал он.

— Рун...

— Объясни! — закричал он, перебивая меня.

Я быстро замотала головой, не желая ничего говорить, пытаясь избежать этого.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — умоляла я.

— Поппи!

— НЕТ!

— ОБЪЯСНИ!

— Я УМИРАЮ! — закричал я в тишине рощи, не в состоянии больше бороться. — Я умираю, — добавила я, не дыша. — Я.... умираю.

Когда я сжала грудь, пытаясь восстановить дыхание, чудовищность того, что я натворила, медленно наполнила мой мозг. Мое сердце бешено колотилось. Оно колотилось от натиска паники. Оно колотилось и ускорялось от ужасного понимания того, что я только признала... или в чем только что призналась.

Я продолжала смотреть на землю. Где-то в моем мозгу я заметила, что руки Руна замерли на моих плечах. Когда я почувствовала тепло от его ладоней, я также осознала, что они дрожали. Я слышала его затрудненное дыхание.

Я заставила себя поднять голову и встретиться взглядом с Руном. Его глаза были широко раскрыты, и в них отражалась боль.

В этот момент я возненавидела себя. Потому что этот взгляд в его глазах, этот загнанный в ловушку, опустошенный взгляд, был причиной, почему я нарушила свое обещание, данное два года назад.

Вот, почему я освободила его.

Как оказалось, я просто заключила его в тюрьму с гневом вместо решеток.

— Поппи, — прошептал он с сильным акцентом, когда его лицо стало белее белого.

— У меня лимфома Ходжкина². Она прогрессировала. И она в конечной стадии. — Мой голос дрожал, когда я добавила: — У меня осталось несколько месяцев жизни, Рун. Ничего нельзя изменить.

Я ждала. Я ждала, что скажет Рун, но он молчал. Вместо этого он попятился. Его глаза вглядывались в мое лицо, в поисках какого-либо признак обмана. Когда он ничего не обнаружил, то покачал головой. Тихое «нет» слетело с его губ. Затем он побежал. Он повернулся спиной ко мне и побежал.

Прошло много времени, прежде чем я нашла силы двигаться.

Прошло десять минут, прежде чем я прошла через дверь своего дома, где мои мама и папа сидели с Кристиансенами.

Но прошла лишь секунда, когда при виде меня мама бросилась ко мне, и я упала в ее объятия.

Когда мое сердце разбилось из-за сердца, которое я только что разбила.

Сердца, которое я всегда стремилась уберечь.

Звук шелеста разбудил меня.

Я потер свои сонные глаза. Силуэт Поппи тихо направлялся к окну.

— Поппимин?

Поппи остановилась, затем, наконец, посмотрела на меня. Я сглотнул, отгоняя лезвие бритвы в горле, когда Поппи встала передо мной. На ней был свитер, штаны и толстая парка сверху. Рюкзак лежал у ее ног.

Я нахмурился. Было еще темно.

— Что ты делаешь?

Поппи подошла к окну, оглядываясь назад и говоря игриво:

— Ты идешь?

Она усмехнулась, и мое сердце надломилось. Оно раскололось от того, как красива она была. Уголки моих губ дернулись вверх от ее заразительного счастья, и я снова спросил:

— Куда, черт побери, ты собралась?

Поппи отодвинула занавеску и указала на небо.

— Смотреть рассвет. — Она наклонила голову набок и посмотрела на меня. — Знаю, прошло много времени, но ты забыл, что я делаю это?

Волна тепла накрыла меня. Я не забыл.

Встав на ноги, я позволил себе небольшой смешок. Я немедленно остановился. Поппи заметила, и грустно вздохнув, подошла ко мне. Я посмотрел на нее, не желая ничего большего, чем обхватить ее за шею и прижать ее рот к своему.

Поппи изучала выражение моего лица, затем взяла меня за руку. Ошеломленный, я смотрел на ее пальцы вокруг моих. Они выглядели такими маленькими, когда нежно сжимали мою руку.

— В этом нет ничего такого, знаешь, — сказала она.

— Ты о чем? — сказал я, подвигаясь ближе.

Поппи так и держала мою руку, а другую подняла к лицу. Она встала на цыпочки и приложила пальцы к моим губам.

Мое сердце забилось немного быстрее.

— Смеяться — это нормально, — сказал она, ее голос был мягкий как перышко. — Улыбаться — нормально. Чувствовать себя счастливым — нормально. Или в чем тогда смысл жизни? — То, что она сказала, ударило меня прямо по голове. Потому что я не хотел делать это или чувствовать. Я чувствовал вину только от одной мысли о том, чтобы быть счастливым.

— Рун, — сказала Поппи. Она обхватила рукой мою шею сбоку. — Я понимаю, как, должно быть, ты себя чувствуешь. Я борюсь с этим уже некоторое время. Но я также знаю, что чувствую, когда вижу своих самых любимых людей во всем мире, тех, кого люблю всем сердцем, расстроенными и несчастными.

Глаза Поппи сверкали. Это делало ощущение еще хуже.

— Поппи... — я начал говорить, накрывая ее руку своей.

— Это хуже любой боли. Это хуже, чем смотреть в лицо смерти. Видеть, как моя болезнь высасывает радость из тех, кого я люблю, — это хуже всего. — Она сглотнула, сделала мягкий вдох и прошептала: — Мое время ограничено. Мы все понимаем это. Поэтому я хочу, чтобы это время было особенным…— Поппи улыбнулась. И это была одна из ее широких, ярких улыбок. Улыбка, из-за которой даже такой сердитый парень, как я, видел кусочек света. — Таким особенным, каким только может быть.

И так я улыбнулся.

Я позволил ей видеть счастье, которое она мне дарила. Я позволил ей увидеть, что эти слова, — слова из нашего детства — прорвались через тьму.

По крайней мере на мгновение.

— Замри, — внезапно сказала Поппи. Легкий смешок вырвался из ее горла.

— Что? — спросил я, все еще держа ее руку.

— Твоя улыбка, — она ответила и игриво изобразила, будто у нее отвисла челюсть от шока. — Она все еще существует! — прошептала она наигранно. — Я думала это какая-то мистическая легенда как Бигфут или Лох-несское чудовище. Но вот она! Я вижу ее собственными глазами!

Поппи обхватила лицо руками и наигранно захлопала ресницами.

Я покачал головой, на этот раз борясь с реальным смехом. Когда я перестал смеяться, Поппи все еще улыбалась мне.

— Только ты, — сказал я. Ее улыбка стала нежной. Наклонившись, я потянул воротник ее парки, чтобы прикрыть ее шею. — Только ты можешь вызвать у меня улыбку.

На мгновение Поппи закрыла глаза.

— Тогда я буду стараться делать это чаще. — Она посмотрела мне в глаза. — Я буду вызывать у тебя улыбку. — Она встала на цыпочках, пока наши лица почти не соприкасались. — И я буду решительной.

Птицы запели снаружи, и взгляд Поппи переместился к окну.

— Нам надо идти, если мы хотим успеть, — призвала она, затем отступила, нарушая наш момент.

— Тогда пойдем, — ответил я, натянув свои ботинки и следуя за ней. Я поднял ее рюкзак и перебросил через плечо, Поппи улыбнулась.

Я открыл окно, а Поппи бросилась к кровати. Когда она вернулась, в ее руках было покрывало. Она посмотрела на меня:

— В такую рань холодно.

— Эта парка недостаточно теплая? — спросил я.

Поппи прижала покрывало к груди.

— Это для тебя. — Она указала на мою футболку. — Ты замерзнешь в роще.

— Ты помнишь, что я норвежец, да? — спросил я сухо.

Поппи кивнула.

— Ты настоящий викинг. — Она наклонилась. — И между нами говоря, ты действительно хорош в приключениях, как и было предсказано.

Я покачал головой в изумлении. Она положила свою руку на мою.

— Но, Рун?

— Да?

— Даже викинги мерзнут.

Я склонил голову к открытому окну.

— Пойдем или пропустим рассвет.

Поппи выскользнула через окно, все еще улыбаясь, а я последовал за ней. Утро было холодным, а ветер сильнее, чем прошлым вечером.

Волосы Поппи хлестали по ее лицу. Обеспокоенный тем, что она замерзнет и заболеет, я потянул ее за руку и развернул лицом к себе. Поппи выглядела удивленной, пока я не поднял ее тяжелый капюшон и натянул ей на голову.

Я затянул шнурки, чтобы капюшон не спал, а Поппи наблюдала за мной все время. Мои действия были медленными под ее пристальным вниманием. Когда я завязал бантик, мои руки были неподвижны, и я посмотрел ей в глаза.

— Рун, — сказала она, после нескольких странных секунд тишины. Я поднял подбородок, молчаливо ожидая продолжения: — Я могу видеть твой свет. Под злостью, он все еще там.

От ее слов, изумленный, я сделал шаг назад. Я посмотрел на небо. Начало светать. Я сделал шаг вперед.

— Ты идешь?

Поппи вздохнула и бросилась меня догонять. Я засунул руки в карманы, пока мы в тишине шли в рощу. Поппи смотрела по сторонам. Я пытался следовать за ее взглядом, но это просто были птицы или деревья, или колыхания травы на ветру. Я нахмурился, задаваясь вопросом, что же ее так привлекает. Но это была Поппи, она была не такой как все. Она всегда видела больше в мире, чем любой знакомый мне человек.

Она видела свет, просачивающийся из тьмы. Она видела хорошее в плохом.

Это было единственное объяснение для меня, почему она не сказала мне оставить ее в покое. Я знал, что она видела меня другим — изменившимся. Даже если она и не говорила мне об этом, я видел то, как она смотрела на меня. Ее взгляд иногда был осторожным.

Прежде она никогда так не смотрела на меня.

Когда мы вошли в рощу, я знал, где мы будем сидеть. Мы подошли к самому большому дереву — нашему дереву — и Поппи открыла рюкзак. Она вытащила покрывало, чтобы сидеть на нем.

Когда расстелила его, то жестом показала мне садиться. Я сделал это и прижал спину к стволу дерева. Поппи села по центру покрывала и оперлась на руки.

Казалось, ветер стихал. Развязав бантик на капюшоне, она опустила его, открывая лицо. Внимание Поппи было приковано к светлеющему горизонту, небо сейчас было серым с оттенками красного и оранжевого.

Потянувшись в свой карман, я вытащил сигареты и поднес одну к своему рту. Достал зажигалку, поджег сигарету и затянулся, чувствуя момент, когда дым попал в мои легкие.

Дым валил вокруг меня, и я медленно выдохнул. Я видел, что Поппи пристально за мной наблюдает. Положив руку на свое согнутое колено, я уставился на нее.

— Ты куришь.

— Ja.

— Ты не хочешь бросить? — спросила она. По ее голосу я мог слышать, что это была просьба. И по вспышке улыбки на ее губах, она знала, что я понимал.

Я покачал головой. Это успокаивало меня. Я не смог бы бросить курить в ближайшее время.

Мы сидели в тишине, пока Поппи не посмотрела на восходящий рассвет и спросила:

— Ты когда-нибудь наблюдал рассвет в Осло?

Я последовал за ее взглядом к сейчас уже розоватому горизонту. Звезды начали исчезать в простирающемся свете.

— Нет.

— Почему? — спросила она, поерзав на месте, чтобы повернуться ко мне лицом.

Я сделал еще одну затяжку и наклонил голову, чтобы выдохнуть. Опустил голову и пожал плечами.

— Никогда не приходило мне в голову.

Поппи вздохнула и отвернулась еще раз.

— Какая впустую потраченная возможность, — сказала она, махнув рукой на небо. — Я никогда не покидала США, никогда не видела рассвет где-то еще, а ты был в Норвегии и ни разу не проснулся раньше, чтобы увидеть начало нового дня.

— Когда ты видишь один рассвет, ты видишь их все, — ответил я.

Поппи печально покачала головой. Когда она посмотрела на меня, в ее взгляде читалась жалость. Из-за этого мой желудок перевернулся.

— Это неправда, — спорила она. — Каждый день — разный. Краски, оттенки, влияние на твою душу. — Она вздохнула и произнесла: — Каждый день — это подарок, Рун. Я выучила это за последние пару лет.

Я затих.

Поппи запрокинула голову назад и закрыла глаза.

— Как этот ветер. Он холодный, потому что сейчас ранняя зима, и люди убегают от него. Они остаются в тепле. Но я принимаю его. Я дорожу ощущением ветра на моем лице, теплом солнца на моих щеках, холодом в моих костях. — Она открыла глаза. Солнце начало подниматься в небе. — Когда я лечилась, когда была прикована к больничной койке, когда мне было больно, и я сходила с ума от каждого аспекта моей жизни, я просила медсестру передвинуть мою кровать к окну. Рассвет каждый день успокаивал меня. Он восстанавливал мои силы. Наполнял надеждой.

Пепел упал на землю рядом с ней. Я осознал, что не двигался с тех пор, как она начала говорить. Она снова повернулась ко мне лицом и сказала:

— Когда я смотрела из этого окна, когда скучала по тебе так сильно, что это было больнее, чем химиотерапия, я смотрела на рассвет и думала о тебе. Я думала о том, как ты наблюдаешь рассвет в Норвегии, и это дарило мне покой.

Я не произнес ни слова.

— Ты был счастлив хоть раз? Была ли какая-нибудь часть последних двух лет, когда ты не был грустным или злым?

Огонь гнева, что сидел в моем животе, вернулся к жизни. Я покачал головой.

— Нет, — ответил я, когда бросил бычок на землю.

— Рун, — прошептала Поппи. Я видел вину в ее глазах. — Я думала, что в конце концов ты двинешься дальше. — Она опустила взгляд, но когда снова посмотрела вверх, почти разбила мое сердце. — Я сделала это, потому что не думала, что это продлится долго. — Слабая, но странно мощная улыбка украсила ее лицо. — Мне было подарено больше времени. Мне была подарена жизнь, — она глубоко вдохнула, — и сейчас к чудесам на моем пути добавилось твое возвращение.

Я отвернул голову, не в силах сохранять спокойствие, не в силах слушать, как Поппи так обыденно говорит о своей смерти и так радостно о моем возвращении. Я ощутил, что она придвинулась ко мне. Ее сладкий запах накрыл меня, и я закрыл глаза, тяжело вдыхая, когда ее рука прижалась к моей.

Тишина снова повисла между нами, уплотняя воздух. Поппи положила свою руку на мою. Я открыл глаза как раз, когда она показала на небо, которое сейчас изменялось быстрее, ознаменовывая новый день. Я прислонил голову к шершавой коре, наблюдая, как розовая дымка нависает над голой рощей. Моя кожа дрожала от холода. Поппи подняла одеяло и укрыла нас обоих.

Как только плотное шерстяное одеяло накрыло нас своим теплом, ее пальцы переплелись с моими, соединяя наши руки. Мы наблюдали за солнцем, пока новый день полностью не вступил в свои права.

Я чувствовал, что ей нужна честность. Отпихнув свою гордость, я признался:

— Ты сделала мне больно.

Мой голос был хриплым и низким.

Поппи напряглась.

Я не смотрел в ее глаза, я не мог. Затем я добавил:

— Ты полностью разбила мое сердце.

Когда густые облака уплыли, небо стало голубым. Пока утро устанавливало свои права, я ощутил, что Поппи задвигалась, она вытирала свою слезу.

Я поморщился, ненавидя мысль, что расстроил ее, но она хотела знать, почему я был круглосуточно зол. Она хотела знать, почему я никогда не смотрел гребаный рассвет. Хотела знать, почему я изменился. Это была правда. И я очень быстро узнал, что иногда правда бывает стервой.

Поппи всхлипывала от рыданий, я поднял руку и обернул вокруг ее плеча. Я ожидал, что она будет сопротивляться, но вместо этого она нежно прижалась ко мне. Она хотела быть ближе.

Я удерживал свое внимание на небе, стиснув челюсть, пока мои глаза застилали слезы. Я сдерживал их.

— Рун, — сказала Поппи.

Я покачал головой.

— Это не имеет значения.

Поппи подняла голову и повернула мое лицо к своему, ее рука была на моей щеке.

— Конечно, имеет, Рун. Я сделала тебе больно. — Она сглотнула слезы. — Это было ненамеренно. Я просто хотела спасти тебя.

Я всмотрелся в ее глаза и увидел это. При всем при том, что это причинило мне боль, при всем при том, что ее резкое молчание разрушило меня, отправило меня в то место, откуда я не мог освободиться, я видел, что она сделала это, потому что любила меня. Она хотела, чтобы я двигался дальше.

— Я знаю, — сказал я, прижимая ее ближе.

— Но это не сработало.

— Нет, — согласился я, затем прижался поцелуем к ее макушке. Когда она посмотрела на меня, я вытер слезы с ее лица.

— Что теперь? — спросила она.

— Что ты хочешь, чтобы случилось теперь?

Поппи вздохнула и посмотрела на меня решительным взглядом.

— Я хочу вернуть старого Руна. — Мой желудок ухнул вниз, и я отстранился. Поппи остановила меня. — Рун...

— Я больше не старый Рун. И не уверен, что буду им когда-нибудь снова, — я опустил голову, но затем заставил себя посмотреть на нее. — Я все еще хочу тебя, Поппи, даже если ты не хочешь меня.

— Рун, — прошептала она. — Я только вернула тебя. Я не знаю нового тебя. Мой разум затуманен. Я не ожидала, что ты будешь проходить со мной через это... Я.... в замешательстве. — Она сжала мою руку. — Но в то же самое время, я чувствую себя полной новых сил. С обещанием нас снова. Зная, что, по крайне мере, когда я уйду, ты будешь со мной. — Ее слова уносил ветер, когда она спросила нервно: — Будешь?

Я провел пальцами по ее щеке.

— Поппи, я есть у тебя. Я всегда буду у тебя. — Я сглотнул ком в горле и добавил: — Может, я и отличаюсь от мальчика, которого ты знала, но я твой, — я усмехнулся, без юмора. — Навечно и навсегда.

Взгляд Поппи смягчился. Она толкнула меня в плечо, затем положила голову на него.

— Извини, — прошептала она.

Я прижал ее ближе, так крепко, как только мог.

— Иисус, извини, Поппи. Я не... — я не смог закончить свои слова. Но Поппи терпеливо ждала, и я опустил голову и продолжил: — Я не понимаю, как ты не разваливаешься на части из-за всего этого. Я не знаю, как ты не… — я вздохнул. — Я просто не знаю, где ты берешь силу жить дальше.

— Потому что я люблю жизнь, — пожала она плечами. — Так было всегда.

Мне казалось, что я видел новую сторону Поппи. Или, может, я вспоминал о девушке, которой всегда знал, она будет, когда повзрослеет.

Поппи указала на небо.

— Я девушка, которая просыпается рано утром, чтобы наблюдать рассвет. Я девушка, которая хочет видеть хорошее во всем, та, кто может увлечься песней, вдохновляется искусством. — Повернувшись ко мне, она улыбнулась. — Я та самая девушка, Рун. Та, кто может переждать шторм, чтобы просто мельком увидеть радугу. Зачем страдать, если можно быть счастливой? Это очевидный выбор для меня.

Я привлек ее руку к своему рту и поцеловал тыльную сторону ладони. Ее дыхание изменилось, она задышала чаще. Затем Поппи притянула наши соединенные руки к своему рту, повернув их, чтобы поцеловать мою ладонь. Она опустила их себе на колени, прослеживая небольшие узоры на моей коже указательным пальцем свободной руки. Мое сердце растаяло, когда я понял, что она рисовала, — знаки бесконечности. Идеальную фигуру восьмерки.

— Я знаю, что ждет меня впереди, Рун. Я не наивная. Но также у меня есть сильная вера, что существует больше жизни, чем у нас здесь, на Земле. Я верю, что небо ждет меня. Я верю, что когда испущу свой последний вдох и закрою глаза в этой жизни, я проснусь в следующей, здоровая и в покое. Я верю в это всем своим сердцем.

— Поппи, — прохрипел я, разваливаясь на части от мысли потерять ее, но так чертовски гордясь ее силой. Она изумляла меня.

Поппи убрала палец от наших рук и улыбнулась мне, на ее прекрасном лице не было и намека на страх.

— Я буду в порядке, Рун. Обещаю.

— Я не уверен, что со мной все будет в порядке без тебя.

Я не хотел расстраивать ее, но это была моя правда.

— Будет, — сказала она уверенно. — Потому что у меня есть вера в тебя.

Я не сказал ничего в ответ. Что я мог сказать?

Поппи посмотрела на голые деревья вокруг нас.

— Я не могу дождаться, когда они снова зацветут. Я скучаю по виду красивых розовых цветков. Я скучаю по ощущение, когда заходишь в рощу, и тебе кажется, что ты попала в прекрасную мечту — Она подняла свою руку и провела по низко висящей ветке.

Поппи сверкнула мне взбудораженной улыбкой, затем вскочила на ноги, ее волосы развевались на ветру. Она встала на траву и вытянула руки в воздухе. Запрокинула голову назад и рассмеялась. Смех покидал ее горло с чистой непринужденностью.

Я не двигался. Я не мог. Я был прикован. Отказывался отводить взгляд от Поппи, пока она поворачивалась, кружилась, когда ветер дул в роще, развевая ее смех по воздуху.

Я подумал о мечте. Она была права. Поппи, укутанная в парку, кружась по роще рано утром, выглядела точно как мечта.

Она была похожа на птицу: на самую красивую птицу во время полета.

— Ты чувствуешь это, Рун? — спросила она, ее глаза все еще были закрыты, когда она впитывала согревающее солнце.

— Что? — спросил я, обретя голос.

— Жизнь! — закричала она, смеясь сильнее, когда ветер изменил направление, почти сбив ее с ног. — Жизнь, — сказала она тише, когда приподнималась, стоя на траве. Ее кожа была покрасневшей, а щеки горели. И она никогда не выглядела прекраснее.

Мои пальцы дернулись. Когда я опустил взгляд, я сразу понял почему. Стремление запечатлеть Поппи на пленке грызло меня изнутри. Естественное желание. Когда-то Поппи сказала мне, что я был рожден для этого.

— Я бы хотела, Рун, — сказала она, вынуждая меня поднять голову. — Я бы хотела, чтобы люди поняли, как чувствовать это каждый день. Почему, чтобы научиться ценить каждый день, нужно чувствовать окончание жизни? Почему мы ждем, когда время иссякнет, чтобы начать воплощать наши мечты, когда у нас до этого было все время мира? Почему мы не смотрим на человека, которого любим больше всего, как будто мы видим его последний раз? Потому что если бы мы делали это, жизнь была бы по-настоящему яркой. Жизнь была бы такой насыщенной и полноценной.

Голова Поппи медленно наклонялась вперед. Она посмотрела на меня через плечо и наградила самой разрушительной улыбкой. Я смотрел на девушку, которую любил больше всего, как будто это последний раз, когда я вижу ее, и от этого я чувствовал себя живым.

От того, что она была у меня, я чувствовал себя самым благословенным человеком на планете. Хотя, прямо сейчас, наши отношения были все еще неловкими и новыми, она была у меня.

И у нее, определенно, был я.

Мои ноги встали сами по себе, отбрасывая одеяло на травяной покров рощи. Медленно я подошел к Поппи, впитывая каждую ее часть.

Поппи наблюдала за моим приближением. Когда я встал перед ней, она наклонила голову, и смущение пропутешествовало красным цветом от ее шеи к щекам.

Когда ветер дул вокруг нас, она спросила:

— Ты чувствуешь это, Рун?

Я знал, что она имела в виду ветер на моем лице и солнечные лучи над головой.

Живой.

Яркий.

Я кивнул, отвечая на совсем другой вопрос.

— Я чувствую это, Поппимин. По-настоящему.

И в этот момент что-то внутри меня изменилось. Я не мог думать о том, что у нее осталось всего несколько месяцев жизни.

Мне нужно было сосредоточиться на этом моменте.

Я хотел помочь ей чувствовать себя живой, пока я рядом с ней.

Я хотел вернуть ее доверие. Ее душу. Ее любовь.

Поппи встала ближе ко мне, проведя рукой по моей голой руке.

— Ты замерз, — произнесла она.

Меня не волновало, получу ли я переохлаждение. Обхватив рукой ее шею, я наклонился, изучая ее лицо в поисках хоть признака, что это действие было нежеланным. Ее зеленые глаза вспыхнули, но это было не сопротивление.

Вдохновленный оттого, что ее губы приоткрылись, а глаза были полузакрыты, я наклонил голову набок, минуя ее рот, и провел кончиком носа по ее щеке. Поппи ахнула, но я продолжил. Продолжил, пока не ощутил пульс на ее шее — он был учащен.

Ее кожа была теплой от танца на ветру, тем не менее, она дрожала. Я знал, что это из-за меня.

Сократив остаток расстояние, я прижался губами к точке ее учащенного пульса, пробуя ее сладость, ощущая, как мое сердце ускорило бег.

Живой.

Жизнь была такой насыщенной и полноценной.

Тихое похныкивание слетело с губ Поппи, когда я отпрянул, постепенно встречаясь с ней взглядом. Ее зеленые радужки были яркими, губы розовыми и полными. Опустив руку, я сделал шаг назад и сказал:

— Пойдем, тебе нужно поспать.

Поппи выглядела очаровательно смущенной. Я оставил ее на месте, пока собирал наши вещи. Когда закончил, нашел ее точно там, где оставил.

Я дернул головой в сторону наших домов. Поппи шла рядом со мной. С каждым шагом я обдумывал последние двенадцать часов. Американские горки эмоций, то, что я получил половину своего сердца обратно, зная, что это было только на время. Я думал о том, как целовал лицо Поппи, лежал рядом с ней.

Затем подумал о ее банке. Полупустой банке с тысячью незабываемых поцелуев. По какой-то причине чистые сердечки беспокоили меня больше всего. Поппи любила эту банку. Это был вызов, оставленный ее бабушкой. Вызов, заторможенный моим двухлетним отсутствием.

Я посмотрел на Поппи, которая разглядывала птицу на дереве, улыбаясь ее песне с верхней ветки. Ощутив мой взгляд, она повернулась, и я спросил:

— Тебе все еще нравятся приключения?

Поппи улыбнулась от уха до уха и сразу же ответила:

— Да. Каждый день — это приключение. — Она опустила взгляд. — Я знаю, что следующие несколько месяцев будут интересным вызовом, но я готова принять его. Я стараюсь проживать каждый день по полной.

Игнорируя боль, которую это замечание разожгло во мне, план сформировался в моей голове. Поппи остановилась, когда мы достигли лужайки между нашими домами.

Она повернулась ко мне, когда мы остановились напротив ее окна. И она ждала, ждала, что я сделаю дальше. Подойдя ближе, я положил рюкзак и покрывало на землю и выпрямился, прижав руки по бокам.

— Итак? — спросила Поппи с намеком на юмор в своем голосе.

— Итак, — ответил я. Я не мог сдержать улыбку на огонек в ее глазах. — Послушай, Поппи, — начал я, раскачиваясь на пятках, — ты веришь, что не знаешь меня сейчас, — я пожал плечами, — поэтому дай мне шанс. Позволь показать тебе. Давай начнем новое приключение.

Мои щеки покраснели от смущения, но Поппи вдруг схватила мою руку и вложила в свою. Ошеломленный я смотрел на наши руки, затем Поппи встряхнула их вверх и вниз два раза. С самой большой улыбкой на своем лице, с глубокими ямочками, она объявила:

— Я — Поппи Личфилд, а ты — Рун Кристиансен. Это наше рукопожатие. Моя бабушка говорит, что правильно пожимать руку новым людям, с которыми знакомишься. Теперь мы друзья. Лучшие друзья.

Поппи посмотрела на меня из-под ресниц, и я рассмеялся. Я рассмеялся, когда вспомнил день нашего знакомства. Когда нам было по пять, и я увидел, как она выбирается через окно, в своем голубом платье, покрытом грязью, и большим белым бантом в волосах.

Поппи хотела освободить свою руку, но я держал ее крепче.

— Сходи сегодня куда-нибудь со мной.

Поппи замерла.

— На свидание, — сказал я неловко, — на настоящее свидание.

Поппи покачала головой в неверии.

— Прежде мы никогда не ходили на свидания, Рун. Мы просто… были вместе.

— Значит, мы начнем сейчас. Я заберу тебя в шесть. Будь готова.

Я повернулся и направился к своему окну, предполагая, что ее ответ был согласием. Правда была в том, что я не дам ей и шанса сказать нет. Я сделаю это для нее.

Я приложу все усилия, чтобы сделать ее счастливой.

Я снова заполучу ее.

Я снова заполучу ее таким Руном, которым являюсь сейчас.

Не было другого выбора.

Это были мы.

Это было наше новое приключение.

Приключение, от которого она почувствует себя живой.

У нас заняло некоторое время, чтобы вернуться в город. Мы не разговаривали много. Я пришла к пониманию, что Рун был тише, чем обычно. Не то чтобы раньше он был экстравертом. Он всегда был замкнутым и тихим. Он идеально подходил имиджу бродячего художника, голова всегда вертится в поиске мест и пейзажей, которые он хотел запечатлеть на пленке.

Мгновения.

Мы проехали милю или около того, когда Рун включил радио и сказал мне выбрать станцию. И когда я тихо запела, его пальцы немного сильнее сжали мои.

Я зевнула, когда мы приблизились к границе города, но боролась со сном. Я хотела узнать, куда он вез меня.

Когда мы остановились снаружи театра Диксона, мой пульс участился. В этом театре я всегда мечтала выступать. Именно сюда я хотела вернуться, когда буду старше, став частью профессионального оркестра. В мой родной город.

Рун выключил двигатель, и я уставилась на впечатляющий каменный театр.

— Рун, что мы здесь делаем?

Рун выпустил мою руку и открыл свою дверь.

— Пойдем со мной.

Нахмурившись, я открыла дверь, чтобы следовать за ним, мое сердце было готово выскочить из груди. Рун взял меня за руку и повел к главному входу.

Был поздний воскресный вечер, но он вел нас прямо к главному входу. Как только мы оказались в тусклом фойе, я услышала тихие звуки произведения Пуччини на заднем фоне.

Моя рука напряглась в хватке Руна, он посмотрел на меня с ухмылкой на лице.

— Рун, — прошептала я, он повел меня по роскошной лестнице. — Куда мы идем?

Рун прижал палец к моим губам, сигнализируя мне замолчать. Я задумалась почему, но он повел меня к двери... двери, которая вела к бельэтажу театра.

Рун открыл дверь, и музыка накрыла меня как волна. Ахнув от громкого объема звуков, я последовала за Руном к передним сиденьям. Внизу был оркестр с дирижером. Я мгновенно узнала их: Камерный оркестр «Саванна».

Я была прикована, глядя на музыкантов, которые так пристально сфокусировались на своих инструментах, покачиваясь в такт музыке. Повернув голову к Руну, я спросила:

— Как ты все устроил?

Рун пожал плечами.

— Я хотел привести тебя на их выступление как положено, но завтра они уезжают заграницу. Когда я объяснил дирижеру, как сильно ты их любишь, он сказал, что мы можем прийти на их репетицию.

Больше ни одного слова не слетело с моих губ.

Я потеряла дар речи. Полностью.

Будучи не в состоянии адекватно выразить свои чувства, мою искреннюю благодарность за этот сюрприз, я положила голову ему на плечо и обняла его руку. Запах кожи проник в мой нос, когда мой взгляд сконцентрировался на оркестре внизу.

Я зачарованно наблюдала. Наблюдала, как дирижер умело руководил музыкантами во время репетиции: сольные номера, причудливые переходы, замысловатые созвучия.

Рун прижал меня ближе, пока я сидела как загипнотизированная. Время от времени я ловила на себе его взгляд: он наблюдал за мной, я наблюдала за ними.

Но я не могла оторвать взгляда от сцены. Особенно от части с виолончелью. Когда глубокие интонации стали отчетливыми и явными, я позволила себе закрыть глаза.

Это было прекрасно.

Я могла так отчетливо представить себя: как сижу среди коллег-музыкантов, своих друзей, смотря на театр полный людей, которых я знаю и люблю. Рун сидит и смотрит с фотоаппаратом вокруг своей шеи.

Это была самая идеальная мечта.

Это была моя самая большая мечта, сколько я себя помнила.

Дирижер призвал музыкантов затихнуть. Я наблюдала за сценой, как все, кроме главной виолончелистки сложили свои инструменты. Женщина, которая выглядела лет на тридцать, потянула свой стул на середину сцены. Кроме нас не было ни одного зрителя.

Она уселась, а ее смычок замер на струнах в ожидании начала. Она сконцентрировалась на дирижере. Когда он поднял свою палочку, призывая ее начать, я услышала первые ноты музыки. И в это мгновение я полностью затихла. Я не смела дышать. Я не хотела слышать ничего, кроме самой идеальной мелодии, которая когда-либо существовала.

Мелодия «Лебедь» из «Карнавал Животных»⁴ донеслась до наших мест. Я наблюдала, как виолончелистка полностью окунулась в свою музыку, ее выражение лица передавало эмоции с каждой новой нотой.

Я хотела быть ею.

В этот момент я хотела быть виолончелисткой, которая так прекрасно играла эту симфонию. Я хотела, чтобы мне оказали доверие — доверие принять участи в этом выступлении.

Все померкло, когда я наблюдала за ней. Затем я закрыла глаза и позволила музыке завладеть моими ощущениями. Я позволила ей увлечь меня в свое путешествие. Когда темп увеличился, а вибрации красиво эхом отдавались от стен театра, я открыла глаза.

И слезы полились.

Слезы полились, как и требовала музыка.

Рука Руна напряглась в моей, и я ощутила его взгляд на себе. Он беспокоился, что я расстроилась. Но я не была расстроена. Мое сердце парило. Парило в блаженной мелодии.

Мои щеки были влажными, но я позволяла слезам катиться. Вот почему музыка была моей страстью. Это магическая мелодия, способная привнести жизнь в душу, могла быть создана из дерева, струн и смычка.

И я осталась в таком состоянии. Осталась, пока последняя нота не уплыла к потолку. Виолончелистка подняла свой смычок, только затем она открыла глаза, направляя свой дух упокоиться у себя внутри. Потому что я знала, что она чувствовала. Музыка перенесла ее в отделенное место, о котором знала только она. Она переместила ее.

На какое-то время музыка наградила ее своей силой.

Дирижер кивнул, и оркестр ушел за кулисы, позволив тишине занять пустую сцену.

Но я не повернула голову, пока Рун не сел ровно, положив руку мне на поясницу.

— Поппимин? — прошептал он, его голосом был осторожным и неуверенным. — Мне жаль, — сказал он себе под нос. — Я думал, что это осчаст...

Я повернулась к нему, сжав обе его руки между своими.

— Нет, — сказала я, прерывая его извинение. — Нет, — повторила я. — Это слезы радости, Рун. Абсолютного счастья.

Он выдохнул, освободив одну из своих рук, чтобы вытереть мои щеки. Я рассмеялась, мой голос отдавался вокруг нас эхом. Я прочистила горло, отогнала избыток эмоций и объяснила:

— Это моя любимая мелодия, Рун. «Лебедь» из «Карнавал Животных». Главная виолончелистка сыграла мой любимый кусок. Красиво. Идеально. — Я сделала глубокий вдох. — Эту пьесу я планировала сыграть на прослушивании в Джульярд. Я всегда представляла, что играю ее в «Карнеги-холл». Я знаю ее как свои пять пальцев. Знаю каждую ноту, каждое изменение в темпе, каждый крещендо... все. — Я шмыгнула носом и вытерла глаза. — Слушая ее сегодня, — сказала я, сжав его руку, — сидя рядом с тобой... как будто мечта воплотилась в реальность.

Рун, растеряв все слова, обнял меня за плечи и прижал ближе к себе, поцеловав меня в макушку.

— Обещай мне, Рун, — сказала я. — Обещай, что когда поедешь в Нью-Йорке и будешь учиться в «Тиш», ты сходишь и посмотришь игру Нью-Йоркской филармонии. Обещай, что посмотришь, как ведущая виолончелистка будет играть эту симфонию, и в этот момент ты будешь думать обо мне. Представляя, что это я играю на сцене, исполняя свою мечту. — Я глубоко вздохнула, удовлетворенная этим изображением. — Потому что сейчас этого будет достаточно для меня, — выдохнула я. — Просто знать, что я переживу эту мечту, по крайней мере, в твоем воображении.

— Поппи, — сказал Рун мучительно. — Пожалуйста, малышка... — мое сердце подпрыгнуло, когда он назвал меня малышкой — это было как музыка для моих ушей.

Подняв голову, я подняла его подбородок своим пальцем и настояла:

— Пообещай мне, Рун.

Он отвел взгляд.

— Поппи, если тебя не будет в Нью-Йорке со мной, тогда какого черта я должен туда ехать?

— Из-за фотографий. Потому что как эта мечта была моей, твоя была — изучать искусство фотографии в НЙ.

Обеспокоенность прошла через меня, когда я увидела, что челюсти Руна сжались.

— Рун? — спросила я. После затянувшейся паузы, он медленно повернулся ко мне лицом. Я откинулась на своем сиденье при виде его выражения лица.

Отказ.

— Почему ты больше не фотографируешь, Рун? — спросила я, а Рун отвел взгляд. — Пожалуйста, не игнорируй меня.

Рун вздохнул в поражении.

— Из-за тебя. Я больше не видел мир таким, как раньше. Ничего не было таким же. Я понимал, что мы слишком молоды, но без тебя ничего не имело смысла. Я был зол. Тонул. Я отказался от своей страсти, потому что страсть внутри меня вымерла.

Из всего того, что он мог сделать или сказать, это опечалило меня больше всего. Потому что его страсть была так сильна в нем. И я не видела лучше фотографий, чем его, хоть ему и было всего пятнадцать.

Я смотрела на ожесточенные черты лица Руна, его взгляд был потерян в трансе, когда он безучастно смотрел на сцену. Он снова возвел свои стены, и напряг челюсти — угрюмое выражение вернулось.

Желая оставить его в покое, а не толкать его слишком далеко, я положила голову ему на плечо и улыбнулась. Я улыбалась, пока симфония все еще отдавалась в моих ушах.

— Спасибо тебе, — прошептала я, когда огни на сцене потухли.

Подняв голову, я ждала, что Рун посмотрит на меня. В конце концов, он это сделал.

— Только ты знал, что это, — я указала жестом на зрительный зал, — так много значит для меня. Только мой Рун.

Рун прижался к моей щеке в мягком поцелуе.

— Ты был на моем сольном концерте в тот вечер, не так ли?

Рун вздохнул и в конце концов кивнул головой.

— Я никогда не хотел пропускать твою игру, Поппимин. Никогда.

Он поднялся на ноги, и был тих, когда вытянул свою руку. Он был тих, когда я протянула ему свою, и он повел нас к машине. Он был тих, когда вез нас до дому. Я подумала, что как-то обидела его, переживала, что сделала что-то не так.

Когда мы приехали к дому, Рун вышел из машины и обошел ее, чтобы открыть мне дверь. Я приняла его протянутую руку, выпрыгивая из машины, и держала ее крепко, когда Рун вел меня к дому. Я ожидала, что мы пойдем к двери, вместо этого он повел меня к моему окну. Я нахмурилась, увидев расстроенный взгляд на его лице.

Нуждаясь знать, что не так, я провела рукой по его лицу. Но когда мои пальцы коснулись его щек, в нем как будто что-то щелкнуло. Рун подтолкнул меня к боку моего дома, и когда его тело прижалось к моему, он обхватил мои щеки руками.

Я задыхалась... задыхалась от его близости. Задыхалась от его напряженного взгляда. Его голубые глаза осмотрели каждую черточку моего лица.

— Я хотел сделать все правильно, — сказал он. — Хотел не спешить. Это свидание. Мы. Сегодняшний вечер. — Он покачал головой, на его лбу выступили морщинки, как будто он сражался с тем, что боролось внутри него.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он провел большим пальцем по моей нижней губе, его внимание было приковано к моему рту.

— Ты моя, Поппи. Поппимин. Ты знаешь меня. Только ты. — Взяв меня за руку, он положил ее на свое сердце. — Даже под всей этой злостью ты знаешь меня. Знаешь. — Он вздохнул, находясь так близко, что мы делили один и тот же воздух. — И я знаю тебя. — Рун побледнел. — И раз у нас ограниченное время, я не собираюсь тратить его впустую. Ты моя. Я твой. К черту все остальное.

Мое сердце трепетало в груди как арпеджио⁵.

— Рун, — все, что я сумела сказать. Я хотела прокричать «да», что я была его. Он был моим, и ничего не имело значения. Но мой голос подвел меня, я была слишком под сильным влиянием эмоций

— Скажи это, Поппимин, — потребовал он. — Просто скажи «да».

Рун сделал решающий шаг, отчего я оказалась в ловушке, его тело прижималось к моему, его сердце билось в тандеме с моим. Я сделала вдох. Губы Руна коснулись моих, зависнув, ожидая, воспламеняясь, чтобы овладеть ими полностью.

Когда я посмотрела в глаза Руну, его черные зрачки полностью утратили синеву, я сдалась и прошептала:

— Да.

Теплые губы внезапно обрушились на мои — знакомый рот Руна завладел ими с целеустремленной решительностью. Его теплота и мягкий вкус заглушили мои чувства. Его твердая грудь прижимала меня к стене, я была в ловушке, когда он владел мною в этом поцелуе. Рун показывал мне, кому я принадлежала. Он не оставил мне выбора, кроме как присоединиться к нему, отдать себя снова ему после расставания на несколько лет.

Рун запустил руку в мои волосы, удерживая меня на месте. Я застонала, когда его язык скользнул, чтобы встретиться с моим — мягкий, горячий и отчаявшийся. Подняв руки с его широкой спины, я запустила их в его волосы. Рун зарычал мне в рот, целуя еще более страстно, отодвигая все дальше и дальше страх или тревогу, которые я питала из-за его возвращения. Он целовал меня, пока во мне не осталось ни одной части, которая не принадлежала бы ему. Он целовал меня, пока мое сердце снова не слилось с его — две половинки одного целого.

Мое тело ослабло под его прикосновением. Чувствуя, что я полностью отдалась ему, Рун замедлил поцелуй до мягких, нежных касаний. Затем он разорвал его, наше дыхание было тяжелым, а над нами повисла дуга напряженности. Распухшие губы Руна целовали мои щеки, подбородок, шею. Когда он, наконец, отстранился, его тяжелое дыхание опаляло мое лицо. Его руки ослабили хватку на мне.

И он ждал.

Он ждал, смотря на меня своим интенсивным взглядом.

Затем я приоткрыла губы и прошептала:

— Поцелуй триста пятьдесят семь. У стены моего дома... когда Рун завладел моим сердцем. — Рун замер, его руки напряглись, и я закончила: — И мое сердце почти взорвалось.

Затем это случилось. Искренняя улыбка Руна. Она была яркой, широкой и такой настоящей.

Мое сердце парило от ее вида.

— Поппимин, — прошептал он.

Схватившись за него, я прошептала в ответ.

— Мой Рун.

Рун закрыл глаза, когда я проговорила эти слова, мягкий вздох слетел с его губ. Его руки постепенно ослабляли хватку в моих волосах, и он неохотно сделал шаг назад.

— Я лучше пойду, — прошептала я.

— Ja, — ответил он, но не отвел взгляда. Вместо этого он снова прижался ко мне, завладев моим ртом в быстром и мягком поцелуе, прежде чем отошел. Затем он сделал несколько шагов, устанавливая дистанцию между нами.

Я поднесла палец к губам и сказала:

— Если ты продолжишь так меня целовать, я заполню свою банку в кротчайшие сроки.

Рун отвернулся, чтобы уйти к своему дому, но остановился, посмотрев через плечо.

— А это мысль, малышка. Тысяча поцелуев от меня.

Рун помчался к своему дому, оставляя меня наблюдать за ним, оставляя меня с головокружительной легкостью, парящей во мне так быстро. Когда мои ноги, наконец, смогли двигаться, я вошла в дом и направилась к себе в комнату.

Я вытащила банку из-под кровати и стерла пыль. Открыв ее, я взяла ручку с тумбочки и записала вечерний поцелуй.

Час спустя, лежа в кровати, я услышала, как открылось окно. Сев, я увидела, как мои занавески были сдвинуты в сторону. Мое сердце подпрыгнуло до горла, когда Рун оказался в моей спальне.

Я улыбнулась, когда он прошел вперед, снял свою футболку и бросил ее на кровать. Мои глаза расширились, когда я упивалась видом его обнаженной груди, а затем мое сердце почти взорвалось, когда он провел рукой по волосам, убрав их в сторону.

Рун медленно подошел к моей кровати, стоя в ожидании со своей стороны. Пододвинувшись, я подняла одеяло, и Рун забрался на кровать, сразу же обняв меня за талию.

Когда моя спина идеально прижалась к его груди, я удовлетворенно вздохнула и закрыла глаза. Рун прижался губами в поцелуе под моим ухом и прошептал:

— Сладких снова малышка, я с тобой.

И так и было.

У него была я.

Так же как он был у меня.

Неделя прошла как в тумане.

Прежде я никогда не заботился о времени — быстро оно шло или медленно. Сейчас я хотел, чтобы минуты растянулись в часы, а часы в дни. Но, несмотря на мои безмолвные мольбы, время, черт возьми, шло слишком быстро. Все происходило слишком быстро.

Коллективный интерес в школе к нашему с Поппи воссоединению утих через несколько дней. Большинство людей еще не приняли это, но я не обращал внимания. Я знал, что люди сплетничали. Большинство слухов было о том, как и почему мы снова вместе.

Мне было плевать и на это.

Дверной звонок зазвонил, когда я лежал на кровати, и я встал, схватив куртку со спинки стула. Поппи вела меня на свидание.

Она пригласила меня на свидание.

Этим утром, когда я покинул ее постель, она сказала мне быть готовым в десять. Поппи не рассказала зачем, или что мы будем делать, но я сделал, как она сказала.

Она знала, что я так поступлю.

Когда я шел по коридору, я услышал звук голоса Поппи:

— Привет, малыш, как дела?

— Хорошо, — ответил Алтон застенчиво.

Завернув за угол, я остановился, когда увидел, что Поппи сидела на корточках, чтобы быть на одном уровне с Алтоном. Волосы Алтона заслоняли его лицо, и он нервно убрал их рукой... так же как я. Слова Поппи с прошлой недели всплыли в моей голове...

Он отрастил волосы, потому что хочет быть похожим на тебя. Он подражает твоим привычкам, чертам характера, потому что хочет быть, как ты. Он ждет, что ты заметишь его. Алтон обожает тебя…

Я наблюдал, как мой младший брат застенчиво раскачивался на пятках. Я не мог сдержаться и поджал губы в изумлении: он был тихим, как и я. Не говорил, пока его не спрашивали.

— Чем ты будешь заниматься сегодня? — спросила его Поппи.

— Ничем, — ответил Алтон угрюмо.

Улыбка Поппи увяла. Алтон спросил:

— Ты снова уходишь вместе с Руном?

— Да, малыш, — ответила она тихо.

— Теперь он разговаривает с тобой? — спросил Алтон. И я услышал. Услышал оттенок печали в его тихом голосочке, о чем Поппи говорила мне.

— Да, разговаривает, — сказала Поппи, и как делала со мной, провела рукой по его щеке. Алтон опустил голову в смущении, но я поймал небольшую улыбку через пробелы между прядями его волос.

Поппи подняла голову и увидела, что я стою, прислонившись к стене, напряженно наблюдая. Она медленно выпрямилась, и я двинулся вперед, потянувшись за ее рукой и притягивая ее для поцелуя.

— Ты готов? — спросила она.

Я кивнул, смотря на нее с подозрением:

— Ты так и не собираешься рассказать мне, куда мы?

Поппи поджала губы и покачала головой, дразня меня. Она взяла мою руку в свою и повела меня к двери.

— Пока, Алтон! — прокричала она через плечо.

— Пока, Поппимин, — услышал я, как он тихо сказал в ответ. Я замер как вкопанный, когда мое прозвище для Поппи слетело с его губ. Рука Поппи взлетела ко рту, и я видел, она почти растаяла на месте.

Она уставилась на меня, и по ее взгляду было понятно, она хочет, чтобы я сказал что-нибудь своему брату. Вздохнув, я повернулся к Алтону, и он сказал:

— Пока, Рун.

Поппи сжала мою руку, призывая меня ответить.

— Пока, Алт, — ответил я неловко.

Алтон поднял голову, и его губы растянулись в широкой улыбке. И все из-за того, что я сказал пока.

От того как улыбка осветила его лицо, что-то сжалось в моей груди. Я повел Поппи вниз по лестнице и к машине ее мамы. Когда мы достигли машины, Поппи отказывалась выпускать мою руку, пока я не посмотрел на нее. Когда я это сделал, она наклонила голову набок и объявила:

— Рун Кристиансен, я так чертовски горжусь тобой прямо сейчас.

Я отвел взгляд, чувствуя себя не очень уютно от такой похвалы. С тяжелым взглядом, Поппи наконец выпустила мою руку, и мы забрались в машину.

— Ты скажешь мне, куда мы направляемся? — спросил я.

— Нет, — сказала Поппи, сдавая назад. — Хотя ты скоро догадаешься.

Я включил радио — обычную волну Поппи, и откинулся на спинку сиденья. Мягкий голос Поппи начал заполнять машину, подпевая попсовой песне, которую я не знал. Не прошло много времени, прежде чем я перестал смотреть на дорогу, а начал смотреть на Поппи. Как будто она играла на виолончели, ее ямочки углубились, когда она подпевала одной из своих любимых песен, улыбаясь через слова, которые так любила. Ее голова раскачивалась, а тело двигалось в такт.

Моя грудь сжалась.

Это была постоянная борьба. Видеть Поппи такой беззаботной и счастливой наполняло меня ярким светом, но знание, что эти мгновения ограничены и истекали, привносило только тьму.

Пятна черноты как смоль.

Вездесущая, размотанная катушка гнева, которая ждала, чтобы нанести удар.

Как будто увидев, что я разваливаюсь на части, Поппи вытянула руку и положила ее мне на колени. Когда я опустил взгляд, ее рука лежала ладонью вниз, а пальцы были готовы переплестись с моими.

Я протяжно выдохнул и переплел пальцы с ее. Я не смотрел на нее, не мог сделать этого с ней.

Я знал, как Поппи себя чувствовала. Несмотря на то, что рак высасывал из нее жизнь, ее убивала боль членов ее семьи и тех, кто любит ее. Когда я затихал, расстраивался, ее яркие зеленые глаза тускнели. Когда я позволял злости снедать меня, я видел усталость на ее лице.

Усталость быть причиной боли других.

Продолжая крепко сжимать ее руку, я отвернул взгляд к окну. Мы проезжали повороты из города. Поднеся наши соединенные руки ко рту, я прижался в поцелуе к нежной коже Поппи. Когда мы проехали знак побережья, тяжесть заполнила мою грудь, и я повернулся к Поппи.

Она уже улыбалась.

— Ты везешь меня на пляж, — сказал я утвердительно.

Поппи кивнула.

— Твое второе любимое место.

Я думал о вишневых деревьях в цвету. Представлял, как мы сидим под нашим любимым деревом. И нетипично для себя послал молитву, что она продержится дольше. Поппи должна увидеть деревья полностью в цвету.

Она должна продержаться как можно дольше.

— Так и будет, — внезапно прошептала Поппи. Я встретился с ее взглядом, и она сжала мою руку, как будто услышав молчаливую мольбу. — Я увижу их. Я так решила.

Тишина повисла между нами. Ком формировался у меня в горле, когда я тихо подсчитывал месяцы, когда деревья в роще зацветут. Около четырех.

Нет времени на все.

Внезапно рука Поппи напряглась, когда я посмотрел в ее лицо, то снова увидел боль. Боль молчаливо говорила мне, что ей больно, потому что больно мне.

Сглотнув комок в горле, я сказал:

— Значит увидишь. Богу лучше не вставать у тебя на пути, когда ты так решительна.

И как будто сработал переключатель, ее боль исчезла, сменившись чистым счастьем.

Я устроился на своем сиденье, наблюдая, как мир снаружи проносился одним пятном перед глазами. Я был потерян в собственных мыслях, когда услышал:

— Спасибо тебе. — Это был тихий голос, едва шепот. Но я закрыл глаза, ощутив, как рука Поппи расслабилась.

Я не ответил, она и не хотела, чтобы я отвечал.

Заиграла еще одна песня и как будто ничего не произошло, голос Поппи заполнил машину и не затихал. Оставшуюся часть пути я держал ее за руку, пока она пела.

Убедившись, что я впитал в себя каждую ноту.

Когда мы прибыли на побережье, первое, что я увидел, был высокий белый маяк на краю обрыва. Денек был теплым, казалось, похолодание прошло, а небо было ярко-голубым.

На небе едва виднелись облака, солнце сияло высоко, освещая своими лучами тихую воду. Поппи припарковала машину и выключила двигатель.

— Я согласна, — это и мое второе любимое место, — сказала она.

Я кивнул, наблюдая за несколькими семьями, которые сидели на мягком песке. Дети играли, морские птицы кружили, в ожидании выброшенной еды. Несколько взрослых прислонились к дюне, читая. Кто-то сидел расслабленно с закрытыми глазами, упиваясь теплом.

— Помнишь, как мы приезжали сюда летом? — спросила она, радость наполнила ее голос.

— Ja, — прохрипел я.

Поппи указала под пирс.

— И вон там поцелуй семьдесят пять. — Она повернулась ко мне и рассмеялась над воспоминанием. — Мы улизнули от наших семей, чтобы встать под пирсом, просто чтобы ты мог поцеловать меня. — Она коснулась своих губ, глаза были расфокусированы, потерянная в воспоминаниях. — Ты был на вкус как соленая вода, — сказала она. — Ты помнишь это?

— Ja, — ответил я. — Нам было по девять. Ты была в желтом купальнике.

— Да! — сказала она, хихикнув.

Поппи открыла дверь, оглянувшись назад, на ее лице был чистый восторг, и она спросила:

— Ты готов?

Я вылез из машины, теплый ветер сдул волосы с моего лица. Сняв резинку с запястья, я убрал волосы с лица и заплел пучок, и отправился к багажнику, чтобы помочь Поппи с тем, что она привезла.

Когда я посмотрел в большой багажник, то увидел, что она взяла корзину для пикника и еще один рюкзак. Я понятия не имел, что в нем.

Я вытянул руки, чтобы забрать у нее все, когда она попыталась унести все сама. Она отдала мне вещи, затем неподвижно остановилась.

Ее неподвижность вынудила меня поднять взгляд, я нахмурился, увидев, что она изучает меня.

— Что? — спросил я.

— Рун, — прошептала она и коснулась моего лица кончиками своих пальцев. Она провела ими по моим щекам и лбу. Наконец, ее губы растянулись в широченной улыбке.

— Я могу видеть твое лицо.

Встав на носочки, Поппи игриво дернула мои волосы, собранные в пучок.

— Мне нравится, — объявила она. Глаза Поппи изучали мое лицо еще немного, затем она вздохнула: — Рун Эрик Кристиансен, ты осознаешь, насколько ты идеально красив?

Я опустил голову, в этот момент она провела руками по моей груди, и я встретился с ней взглядами.

— Ты понимаешь, какие глубокие чувства у меня к тебе?

Я медленно покачал головой, нуждаясь услышать ее слова. Она расположила мою руку над своим сердцем, а свою руку над моей. Под моей ладонью был ровный ритм, который стал быстрее, когда наши взгляды встретились.

— Это как музыка, — объяснила она. — Когда я смотрю на тебя, когда ты прикасаешься ко мне, когда я вижу твое лицо... когда мы целуемся, мое сердце поет песню. В ней поется, что я нуждаюсь в тебе как в воздухе. В ней поется, что я обожаю тебя. Что я нашла свою идеальную недостающую половинку.

— Поппимин, — сказал я тихо, и она прижала палец к моим губам.

— Послушай, Рун, — сказала она и закрыла глаза. Я тоже. И я услышал. Услышал ее так громко, как будто это было рядом с моим ухом. Ровные удары — наш ритм. — Когда ты рядом мое сердце не бьется, оно парит, — прошептала она, как будто не хотела нарушать звук. — Я думаю, что сердечный ритм — это как песня. Думаю, что также как в музыке нас привлекает к определенной мелодии. Я слышу песню твоего сердца, а ты моего.

Я открыл глаза. Поппи стояла и улыбалась, показывая свои ямочки на щеках, и раскачивалась в ритм. Когда открыла глаза, милое хихиканье соскользнуло с ее губ. Я наклонился и обрушил свои губы на ее.

Поппи обняла меня за талию, крепко держась за мою футболку, пока я медленно двигал своими губами напротив ее губ, прислонив ее к машине и прижав свою грудь к ее телу.

Я слышал эхо ее сердцебиения в своей груди. Поппи вздохнула, когда я скользнул своим языком по ее. Ее руки усилили хватку на моей талии, она прошептала:

— Поцелуй четыреста тридцать два. На пляже с Руном. Мое сердце почти взорвалось.

Я тяжело дышал, когда пытался взять себя в руки. Щеки Поппи раскраснелись, и она дышала так же тяжело, как и я. Мы так и стояли, просто дышали, пока Поппи не оттолкнулась от машины и поцеловала меня в щеку.

Повернувшись, она подняла рюкзак и перекинула его через плечо. Я двинулся забрать его, но она сказала:

— Я еще не настолько слаба, малыш. Я все еще могу вынести тяжесть.

У ее слов было двойное значение. Я знал, что она говорила не только о рюкзаке, но и о моем сердце.

Темнота внутри меня, с которой она непрерывно пыталась бороться.

Поппи отошла, позволив мне забрать все остальное. Я последовал за ней в уединенное место на дальней стороне пляжа рядом с пирсом.

Когда мы остановились, я заметил место, где я целовал ее годы назад. Странное чувство распространилось в моей груди, и я знал, что до нашего возвращения домой, я поцелую ее там. Поцелую ее семнадцатилетней.

Еще один поцелуй для ее банки.

— Все в порядке? — спросила Поппи.

— Ja, — ответил я, ставя вещи на песок. Увидев зонтик и переживая, что Поппи не должна перегреться, я воткнул его в песок и открыл, чтобы на нее падала тень.

Когда только зонтик был открыт, а одеяло было на песке, я дернул подбородком, указывая Поппи двигаться под зонт. Она так и сделала, быстро поцеловав мою руку, когда проходила.

И мое сердце не билось. Оно порхало.

Мой взгляд был прикован к спокойному океану. Поппи села, закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Я наблюдал, как Поппи наслаждается природой, и мог сравнить ее с человеком, который получил ответ на свои молитвы. Радость в ее выражении была безграничной, а покой в ее настроении — шокирующим.

Я опустился на песок, сел, обхватив руками колени. Уставился на море, на лодки на расстоянии, раздумывая, куда они отправляются.

— Как ты думаешь, какое их ждет приключение? — спросила Поппи, прочитав мои мысли.

— Я не знаю, — ответил я честно.

Поппи закатила глаза и сказала:

— Я думаю, они оставляют все позади. Думаю, однажды они проснулись и решили, что жизнь есть за пределами всего этого. Думаю, они решили — влюбленная пара, парень и девушка, — что хотят исследовать мир. Они продали свое имущество и купили лодку. — Она улыбнулась и опустила подбородок, уткнувшись им в руки, а ее локти опирались на согнутые колени. — Она любит играть на музыкальных инструментах, а он запечатлеть мгновения на пленку.

Я покачал головой и посмотрел на нее боковым зрением.

Казалось, ей все равно, вместо этого она добавила:

— И мир хорош. Они будут путешествовать в далекие места, создавать музыку, искусство и картины. И по пути они будут целоваться. Они будут целоваться, будут любить и будут счастливы.

Она моргнула, когда легкий ветерок пронёсся над нашими тенями. Когда Поппи снова посмотрела на меня, то спросила:

— Разве это не звучит как самое идеальное приключение?

Я кивнул. Я не мог говорить.

Поппи посмотрела на мои ноги и покачала головой, переместившись по одеялу, пока не оказалась у моих ступней. Я приподнял бровь в немом вопросе.

— Ты в ботинках, Рун! Такой прекрасный солнечный день, а ты в ботинках. — Поппи начала расстегивать мои ботинки, стягивая их друг за другом. Она подкатала мои джинсы до лодыжек и кивнула. — Вот, — сказала она гордо, — так немного лучше.

Не в состоянии найти радость, когда она сидела так самодовольно, я вытянул руку и потянул ее на себя, и лег, чтобы она легла на меня.

— Вот, — повторил я, — так еще лучше.

Поппи захихикала, наградив меня быстрым поцелуем.

— А сейчас?

— Огромное улучшение, — пошутил я иронично. — Большое, размером с астероид улучшение.

Поппи рассмеялась сильнее. Я перекатил ее и лег рядом. Ее руки все еще были у меня на талии, пока я водил пальцами по ее мягкой обнаженной коже.

Безмолвно я уставился на небо. Поппи тоже сидела тихо, пока внезапно не сказала:

— После того как ты уехал, не прошло много времени прежде чем я начала чувствовать себя уставшей, такой уставшей, что не могла вылезти с кровати.

Я замер. Она наконец расскажет мне. Расскажет, что произошло. Все расскажет.

— Мама отвела меня к доктору и в больнице мне сделали анализы. — Она покачала головой. — Честно говоря, все думали, я веду себя по-другому из-за твоего отъезда. — Я закрыл глаза и вдохнул. — Я тоже, — добавила она, крепче сжимая меня. — Первые несколько недель у меня получалось убеждать себя, что ты просто уехал в отпуск. Но проходили недели, и пустота во мне, оставшаяся после твоего отъезда, начала болеть все сильнее. Мое сердце было полностью разбито. И в придачу болели все мышцы. Я очень много спала, стала вялой.

Поппи замолчала, затем продолжила:

— В конце концов, мы поехали в Атланту сделать несколько тестов. Мы оставались у тети Диди, пока врачи разбирались что к чему.

Поппи подняла голову и, положив руку мне на щеку, приподняла мое лицо, чтобы смотреть мне в глаза.

— Я не рассказывала тебе, Рун. Продолжала притворяться, что я в порядке. Потому что я не могла сделать тебе еще больнее. Я видела, что ты не очень хорошо справляешься. Каждый раз по видео-чату я видела, что ты становишься все злее, находясь в Осло. Все, что ты говорил, было так не похоже на тебя.

— Так ты навещала тетю Диди, — прервал я, — потому что болела. Не просто погостить, как говорила мне?

Поппи кивнула, и я увидел чувство вины в ее взгляде.

— Я знаю тебя, Рун. И видела, как ты ускользал от меня. Твое мироощущение всегда было мрачным. В твоей сущности есть темнота. Но со мной ты не был таким. Я могла только представить, что моя болезнь сделает с тобой.

Поппи осторожно опустила голову мне на грудь.

— Не прошло много времени, прежде чем я узнала свой диагноз: прогрессирующая лимфома Ходжкина. Это покачнуло мою семью. Сначала меня. А как по-другому? — Я прижал ее ближе, но Поппи отстранилась. — Рун, я знаю, что никогда не смотрела на мир, как остальные. Я всегда проживала каждый день по полной. Знаю, что всегда принимала аспекты мира, которые не принимали другие люди. Думаю, в какой-то степени, это из-за того, что я понимала, у меня не будет времени изучать его, как у остальных. Думаю, где-то глубоко внутри, моя душа знала. Потому что когда доктор сказал, что у меня осталось всего пару лет, даже с лечением и медикаментами, я отнеслась к этому спокойно.

Глаза Поппи начали блестеть непролитыми слезами. Мои тоже.

— Мы остались в Атланте и жили у тети Диди. Ида и Саванна пошли в новую школу. Папа ездил на работу. Я была на домашнем обучении, либо обучалась в больнице. Мои мама и папа уповали на чудо, но я понимала — этого не случится. Я спокойно относилась к этому. Держала подбородок высоко вверх. Химиотерапия была тяжелой. Потерять волосы было трудно. — Поппи моргнула, очищая свое видение, затем доверилась мне: — Но отказаться от тебя почти убило меня. Это был мой выбор. Вина была на мне. Я просто хотела спасти тебя, Рун. Чтобы ты не видел меня в таком состоянии. Я видела, что происходит с моими родителями и сестрами. Но ты... я могла спасти тебя. Я могла дать тебе то, чего не было у моей семьи — жизнь. Свободу. Шанс идти по жизни без боли.

— Это не сработало, — умудрился сказать я.

Поппи опустила взгляд.

— Сейчас я понимаю. Но поверь мне, Рун, я думала о тебе каждый день. Я представляла тебя, молилась за тебя. Надеясь, что темнота, которая прорастала в тебе, поблекнет с моим отсутствием.

Поппи расположила свой подбородок на моей груди.

— Расскажи мне, Рун. Расскажи, что произошло с тобой.

Я сжал челюсти, не желая позволять себе чувствовать тогдашние эмоции. Но я никогда не мог отказать своей девочке. Это было невозможно.

— Я был зол, — сказал я, убирая волосы с ее красивенького личика. — Никто не говорил мне, где ты. Почему ты отказалась от меня. Родители не отставали от меня. Отец бесил меня двадцать четыре часа семь дней в неделю. Я винил его во всем, и сейчас виню.

Поппи открыла рот, заговорить, но я покачал головой.

— Нет, — выдохнул я. — Не надо.

Поппи закрыла рот. Я прикрыл глаза и сфокусировался на продолжении:

— Я ходил в школу, не прошло много времени, прежде чем я спутался с подростками такими же злыми на мир, как и я. Я начал ходить на вечеринки. Пить, курить — делать противоположное тому, что говорил мне отец.

— Рун, — единственное, что смогла сказать Поппи печально.

— Вот какой была моя жизнь. Я выбросил фотоаппарат. Затем собрал все, что напоминало мне о тебе. — Из меня вырвался смешок. — Я жалел, что не мог вырвать свое сердце и собрать его тоже. Потому что эта штуковина не позволяла мне забыть тебя, неважно как я пытался. И затем мы вернулись. Сюда. И я увидел тебя в школьном коридоре и весь гнев, который все еще протекал по моим венам, превратился в приливную волну.

Я перекатился на бок, открыл глаза и провел рукой по лицу Поппи.

— Потому что ты была такой красивой. Любое мое представление о том, как ты будешь выглядеть в семнадцать, было развеяно. В минуту, когда увидел эти каштановые волосы, большие зеленые глаза, вперившиеся в мои, я осознал, что любое мое за последние два года усилие оттолкнуть тебя, было разрушено. Одним взглядом. Стерто в порошок.

Я сглотнул.

— Затем, когда ты рассказала мне... — я затих, и Поппи покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Достаточно на сейчас. Ты сказал достаточно.

— А ты? — спросил я. — Почему ты вернулась?

— Потому что я закончила, — сказала Поппи с тяжелым вздохом. — Ничего не помогало. От каждого нового лечения не было разницы. Онколог сказал нам прямо: ничего не сработает. Этого хватило мне, чтобы принять решение. Я хотела вернуться домой. Прожить оставшиеся дни у себя дома на паллиативном лечении с теми, кого люблю больше всего.

Поппи прижалась ближе, целуя мою щеку, голову и наконец, мой рот.

— И теперь у меня есть ты. Как я теперь знаю и должно было быть. Именно здесь мы должны быть в этот конкретный момент времени — дома.

Слеза скатилась по моей щеке. Поппи быстро убрала ее своим большим пальцем. Она наклонилась надо мной и сказала:

— Вернувшись домой, я поняла, что смерть и болезнь не так уж трудно выдержать. В конце концов, боль для нас заканчивается, и мы уходим в лучшее место. Но для тех, кто остался позади, боль становится только хуже.

Поппи взяла мою руку и прижала к своей груди.

— Я действительно считаю, что истории о потери не всегда должны быть грустными и печальными. Я хочу, чтобы мою жизнь вспоминали, как величайшее приключение, какое у меня могло быть. Потому что, как мы смеем тратить впустую хоть один вдох? Как мы смеем тратить впустую что-то такое драгоценное? Вместо этого мы должны стремиться сделать как можно больше драгоценных вдохов в как можно больше драгоценных моментах, пока проживаем это короткое время на Земле. Я хочу оставить после себя это послание. Прекрасное наследие для тех, кого я люблю.

Если, как верила Поппи, мое сердцебиение пело песню, то прямо сейчас, в этот момент, мое сердце пело от гордости... в полнейшем восхищении моей любимой девушкой за то, как она смотрела на жизнь, за то, как пыталась заставить меня поверить — поверить, что есть жизнь после нее.

Я был уверен, что это не так, но мог видеть решительность Поппи. Эта решительность никогда не исчезала.

— Так теперь ты знаешь, — объявила Поппи, положив голову мне на грудь. — Теперь давай больше не будем об этом. У нас впереди будущее. Не будем рабами прошлого. — Я закрыл глаза, и она умоляла: — Обещаешь мне, Рун?

Обретя голос, я прошептал:

— Обещаю.

Я боролся с эмоциями, которые восставали во мне. Я бы не показал ей ни признака печали. Она увидит только радость во мне сегодня.

Дыхание Поппи стали размеренным, когда я гладил ее по волосам. Теплый ветерок обвевал нас, унося тяжесть, которая окружала нас.

Я позволил себе задремать, думая, что Поппи сделала то же самое, когда она пробормотала:

— Как ты думаешь, выглядит рай, Рун?

Я напрягся, но Поппи начала вырисовывать круги на моей груди, избавляя мое тело от тяжести ее вопроса.

— Не знаю, — сказал я. Поппи ничего не сказала, просто продолжала свое занятие. Немного поерзав, чтобы крепче обнять ее, я сказал: — Как что-то красивое. Умиротворенное. Как то место, в котором я снова увижу тебя.

Я ощущал улыбку Поппи у моей футболки.

— Я тоже так думаю, — согласилась она мягко и повернулась поцеловать мою грудь.

На этот раз я был уверен, что Поппи уснула. Я осмотрел песок вокруг и заметил, что пожилая пара села рядом с нами. Их руки были переплетены вместе. Прежде чем женщина села, мужчина расстелил покрывало на песке. Он поцеловал ее в щеку, прежде чем помог сесть.

Укол зависти пронзил меня, потому что у нас никогда не будет подобного.

Мы с Поппи никогда не состаримся вместе. У нас не будет детей. Свадьбы. Ничего из этого. Но когда я опустил взгляд на густые каштановые волосы Поппи и ее нежную ручку на моей груди, я позволил себе быть благодарным за то, что у нас, по крайней мере, есть здесь и сейчас. Я не знал, что ждет впереди. Но сейчас она была у меня.

Я принадлежал ей с тех пор, как мне было пять лет.

Сейчас я понимал, почему так сильно полюбил ее с малолетства, — чтобы у меня было все это время с ней. Поппи верила, что ее душа всегда знала, что она умрет молодой. Я начинал думать, что моя тоже могла это знать.

Прошел час, Поппи все еще спала. Я осторожно поднял ее со своей груди и сел. Солнце садилось, волны плескались о берег.

Ощутив жажду, я открыл корзину для пикника и вытащил одну из бутылок воды, упакованную Поппи. Когда я пил, мои глаза остановились на рюкзаке, который Поппи несла с грузовика.

Задумавшись, что внутри, я взял его и осторожно открыл молнию. Первым, что я увидел, была еще одна черная сумка. Это сумка была чем-то заполнена. Я вытащил ее, и мое сердце поскакало галопом, когда я осознал, что держал в руках.

Я вздохнул и закрыл глаза.

Опустил сумку на покрывало и потер глаза. Когда поднял голову, открыл глаза и сморгнул слезы. Я смотрел на лодки на расстоянии, слова Поппи заполнили мою голову...

«Я думаю, они оставляют все позади. Думаю, однажды они проснулись и решили, что жизнь есть за пределами всего этого. Думаю, они решили — влюбленная пара, парень и девушка, — что хотят исследовать мир. Они продали свое имущество и купили лодку. Она любит играть на музыкальных инструментах, а он запечатлеть мгновения на пленку».

Мои глаза переместились на чехол с фотоаппаратом, который я так хорошо знал. Я понимал, куда она вела со своей теорией о лодках.

«Он любит запечатлеть мгновения на пленку...»

Я пытался злиться на нее. Я отказался от фотографирования два года назад, я больше не был прежним. Это больше не было моей мечтой. Нью-Йорка не было в моих планах. Я не хотел возвращаться к фотографированию. Но мои пальцы начали дергаться и, несмотря на то, что был взбешен на себя, я поднял крышку чехла и заглянул внутрь.

Старый винтажный Canon в черно-хромированном исполнении, который я хранил как сокровище, был передо мной. Мое лицо побледнело, сердце качало кровь и ударялось о ребра. Я выбросил тот фотоаппарат. Я отказался от него и всего, что он значил.

Я понятия не имел, где Поппи достала его. Я задумался, могла ли она найти такой же и купить его. Я вытащил фотоаппарат из чехла и перевернул. На задней части было выцарапано мое имя. Я сделал это на свой тринадцатый день рождения, когда мама с папой подарили мне этот фотоаппарат.

Это был именно он.

Поппи нашла мой фотоаппарат.

Открыв заднюю крышку, я увидел новую пленку внутри. В чехле лежали линзы, которые я так хорошо знал. Несмотря на годы, я все еще инстинктивно знал, какая лучше подойдет для каждого конкретного снимка: пейзажа, портрета, ночной съемки, дневной, природы, в студии...

Услышав тихий шорох позади себя, я оглянулся через плечо. Поппи сидела, наблюдая за мной. Ее взгляд был прикован к фотоаппарату. Нервно подавшись вперед, она сказала:

— Я спросила у твоего папы о нем. Куда он делся. Он рассказал, что ты выбросил его. — Поппи наклонила голову набок. — Ты не знал, а он не рассказывал тебе. Твой отец нашел его. Он видел, как ты его выбросил. Он был разбит. Некоторые линзы треснули и еще по мелочи. — Я так сильно сжал челюсти, что было больно.

Поппи очертила пальцами тыльную строну моей ладони, которая лежала на покрывале.

— Он починил его и хранил последние несколько лет. Твой папа надеялся, что ты снова вернешься к фотографированию. Он знал, как сильно ты любил это. Он также обвинял себе в том, что ты отказался от любимого дела.

Моим инстинктом было открыть рот и зашипеть, что все это из-за него. Все. Но я так не сделал. По какой-то причине мой желудок скрутило, и я оставил рот закрытым.

Глаза Поппи заблестели.

— Видел бы ты его прошлым вечером, когда я спросила его об этом. Он был так эмоционален, Рун. Даже твоя мама не знала, что он сохранил фотоаппарат. Он даже поставил новую пленку на случай, если ты захочешь вернуться.

Я отвел взгляд от Поппи, сосредоточившись на фотоаппарате. Я не знал, что чувствовал по этому поводу. Но к моему удивлению, злости не было. По какой-то причине я не мог выкинуть из головы картинку того, как папа чистит фотоаппарат и чинит его сам.

— Он даже подготовил проявочную комнату в вашем доме. — Я закрыл глаза, когда Поппи добавила последнюю часть. Ответив тишиной. В моей голове мелькало так много мыслей, так много изображений. И во мне шло противостояние. Я поклялся больше не фотографировать.

Но клятва — это было одно. Держать объект своей зависимости в руках ставило под угрозу все, против чего я клялся бороться. Против чего восставал. То, что я выбросил, так же как мой папа поступил с моими чувствами, когда мы вернулись в Осло. В моем животе начало распространяться тепло. Я ожидал злости. Взрыв огня.

Я глубоко вдохнул, приветствуя темноту, которая поглощала меня, когда внезапно Поппи вскочила на ноги.

— Я к воде, — объявила она и прошла мимо меня, больше ничего не говоря. Я наблюдал, как она уходила. Как погружала ноги в мягкий песок, когда ветер развевал ее короткие волосы. Я стоял на месте, запоминая, когда она подошла к краю воды, позволяя прибою омыть ее ноги. Поппи подняла платье выше, чтобы не забрызгать.

Поппи откинула голову, чтобы ощущать солнце на своем лице. Затем она оглянулась на меня и рассмеялась. Свободно, непринужденно, как будто в мире не было никаких забот.

Я был заворожен, и еще больше, когда отражение солнечных лучей от воды отбросило золотой отблеск на ее лицо, в новом свете ее глаза засияли изумрудами.

Я затаил дыхание, на самом деле забыв, как дышать, от того, как ошеломительно она выглядела. Прежде чем смог сообразить, я схватил фотоаппарат. Я ощущал его вес в своей руке и закрыл глаза, позволяя сильному желанию победить.

Открыв глаза, я поднял фотоаппарат к глазу. Убрав крышку объектива, я нашел идеальный угол того, как моя девочка танцует в волнах.

И я нажал.

Я нажал кнопку на фотоаппарате, мое сердце останавливалось на каждом щелчке затвора, убеждаясь в том, что я захватываю Поппи в этот момент — счастливой.

Адреналин захлестнул меня, при мысли, как эти снимки будут выглядеть. Вот почему я использовал винтажную камеру. Предвкушение работы в проявочной, отложенное удовлетворение увидеть чудо, которое поймали на пленку. Было необходимо умение работать с фотоаппаратом, чтобы добиться идеального снимка.

Мгновение спокойствия.

Момент волшебства.

Поппи в своем собственном мире бежит вдоль берега, ее щеки сияют розовым оттенком тепла. Подняв руки в воздух, Поппи позволила подолу платья упасть и намочиться от всплеска воды.

Затем она повернулась лицом ко мне. Сделав это, она замерла, как и сердце в моей груди. Мой палец ждал, готовый нажать на кнопку, ожидая подходящего снимка. И затем все случилось. Выражение чистого счастья появилось у нее на лице. Ее глаза закрылись, голова была склонена набок, как будто в облегчении, как будто бесконечное счастье накрыло ее.

Я опустил фотоаппарат. Поппи протянула руку. Чувствуя кайф от восторга вернуться к своей страсти, я подскочил на ноги и пошел по песку.

Когда я взял Поппи за руку, она притянула меня ближе и прижала свои губы к моим. Я позволил ей вести. Позволил ей показать, как много это значит для нее. Это мгновение. И позволил себе также чувствовать это. На краткое мгновение позволил себе отодвинуть в сторону тяжесть, которую носил всегда как щит. Позволил себе потеряться в поцелуе, подняв фотоаппарат. Даже с закрытыми глазами и без направления, я был убежден, что запечатлел лучший кадр дня.

Поппи сделала шаг назад и молча повела меня обратно к покрывалу, усаживая и кладя голову мне на плечо. Я поднял руку на ее теплое, обласканное солнцем плечо, и притянул ее поближе к себе. Поппи наблюдала, как я медленно целовал ее макушку. Когда наши взгляды встретились, я вздохнул и прижал свой лоб к ее.

— Всегда пожалуйста, — прошептала она, когда отвела взгляд, чтобы взглянуть на небо.

Я не чувствовал этого так долго. Я не чувствовал подобный покой с моменты нашего расставания. И я был благодарен Поппи.

Больше чем благодарен.

Внезапно тихий, благоговейный вздох сорвался с губ Поппи.

— Посмотри, Рун, — сказала она, указывая вдаль. Я задумался, что же она хочет мне показать, затем она сказала: — Наши следы на песке. — Она подняла голову и на ее лице сияла улыбка. — Две пары ног. Четыре отпечатка. Как в притче.

Я свел брови в замешательстве. Поппи положила руку мне на колено. Ее голова была под прикрытием моей руки, и она объяснила:

— Моя любимая притча, Рун. И любимая притча моей бабушки.

— Что в ней говорится? — спросил я, улыбнувшись на крошечный размер следов Поппи по сравнению с моими.

— Она красивая. И религиозная, поэтому я не уверена, что ты о ней подумаешь, — Поппи послала мне игривый взгляд.

— Все равно расскажи мне, — настаивал я, чтобы услышать ее голос. Просто, чтобы услышать благоговение в ее голосе, когда она делится чем-то сокровенным.

— На самом деле это больше чем просто история. О ком-то, у кого есть мечта. В этой мечте человек на пляже, так же как мы сейчас. Но он идет рядом с Богом.

Я сощурил глаза, и Поппи закатила свои.

— Я предупреждала, что она религиозная! — сказала она, смеясь.

— Да, — ответил я и подтолкнул ее голову своим подбородком. — Продолжай.

Поппи вздохнула и рисовала узоры на песке своим пальцем. Мое сердце почти надломилось надвое, когда я увидел, что это еще один знак бесконечности.

— Когда человек шел по пляжу, в темном небе над ним проигрывалась его жизнь. С каждой показанной сценой, как в фильме, человек замечал два набора следов, которые оставлял на песке. И когда он продолжали идти, с каждой новой сценой появлялась дорожка следов.

Внимание Поппи было приковано к нашим следам на песке.

— Когда все сцены были проиграны, человек оглядывался на дорожку следов и замечал кое-что странное. Он замечал, что время самых грустных и отчаянных времен его жизни была только одна пара следов. А в счастливые времена две.

Я нахмурился, задумываясь, к чему ведет история. Поппи приподняла подбородок и моргнула в ярком свете солнца. Слезящимися глазами она посмотрела на меня и продолжила:

— Человек озадачился этим. Господь сказал, что когда человек посвящает свою жизнь Ему, он будет проходить с ним через все взлеты и падения. Человек спросил Господа: «Почему в худшие моменты жизни Он оставлял его? Почему Он покидал?»

Выражение глубокого спокойствия было нарисовано на лице Поппи.

— И что? — побуждал ее я говорить дальше. — Что сказал Бог?

Одинокая слеза скатилась по ее щеке.

— Он ответил, что прошел с ним через всю жизнь. Но, объяснил, что во времена, когда на песке оставалась одна пара шагов, Он не шел рядом с ним, Он нес его на руках.

Поппи зашевелилась и сказала:

— Мне все равно, религиозен ты или нет. Притча не только для верующих. У нас есть люди, кто проносят нас через худшие моменты жизни, печальные времена, в моменты, из которых, кажется, невозможно вырваться. В том или другом случае, будь то Господь или любимый человек, или оба, когда мы чувствуем, что больше не можем идти, кто-то подхватит нас... кто-то пронесет нас через это.

Поппи положила голову мне на грудь, я обернул свои протянутые руки вокруг нее.

Мое зрение было размыто, когда я смотрел на наши следы на песке. В этот момент я не понимал, кто кому помогал. Потому что, сколько бы Поппи не намекала, что это я помогаю ей пройти через последние месяцы, я начинал верить, что это она каким-то образом помогала мне.

Одинокие следы шагов в моей душе.

Поппи повернулась ко мне лицом, по нему текли слезы. Слезы счастья. Слезы благоговения... слезы Поппи.

— Разве это не прекрасно, Рун? Разве это не самое прекрасное, что ты когда-либо слышал?

Я просто кивнул. Сейчас было не время для слез. Я не мог конкурировать с тем, что она только что рассказала, так зачем пытаться?

Я рассеял свое внимание по пляжу. И задумался... Я задумался, есть ли кто-то еще, кто слышал что-то такое трогательное, что проникло в самую его суть? Я задавался вопросом, были ли для них люди, кого бы они любили больше всего на свете, так искренне и с такими сильными эмоциями?

— Рун? — сказала тихо Поппи рядом со мной.

— Да, малышка? — ответил я нежно. Она повернула свое хорошенькое личико ко мне и сверкнула улыбкой. — Все хорошо? — спросил я, изучая ее лицо.

— Я устала, — призналась она неохотно. Мое сердце надломилось надвое. За прошедшую неделю, я начал замечать, как усталость постепенно расползалась по ее лицу, когда она слишком много усердствовала.

И что хуже, я видел, как сильно она ненавидела это. Потому что это мешало ей наслаждаться приключениями в своей жизни.

— Нет ничего страшного в том, чтобы быть уставшей, Поппи. Это не слабость.

В глазах Поппи было поражение.

— Я просто ненавижу это. Я всегда считала, что сон — пустая трата времени.

Я рассмеялся, когда она мило надула губки. Поппи наблюдала за мной, ожидая, что я заговорю. Придя в себя, я сказал:

— Вот как я вижу это: если ты спишь, когда тебе это необходимо, то мы можем делать больше всего, когда ты сильная. — Я коснулся кончиком носа ее и сказал: — Наше приключение тогда будет еще более особенным. И ты знаешь, что я люблю, когда ты спишь в моих объятиях. Я чувствую себя в какой-то степени защитником.

Поппи вздохнула и, бросив последний взгляд на море, прошептала:

— Только ты, Рун Кристиансен. Только ты можешь сделать самую ненавистную для меня вещь такой прекрасной.

Поцеловав ее теплую щеку, я встал и собрал наши вещи. Когда все было упаковано, я посмотрел через плечо на пирс, затем снова на Поппи. Вытянув руку, я сказал:

— Пойдем, соня. Как в старые добрые времена?

Поппи взглянула на пирс, и безудержное хихиканье вырвалось из ее горла. Я потянул ее на ноги, и мы медленно пошли, держась за руки, под пирс. Там где мы стояли, раздавался гипнотизирующий звук волн, разбивающихся о старые деревянные балки.

Не тратя времени, я прижал Поппи спиной к деревянному столбу, обхватил ее щеки и слил наше дыхание воедино. Мои глаза были закрыты, когда теплая кожа ее щек нагревалась под моими ладонями. Моя грудь вздымалась, я затаил дыхание, пока наши губы соединились в поцелуе — медленном и глубоком, а холодный ветер развевал волосы Поппи.

Отстранившись, я провел языком по губам, смакуя вкус солнца и вишни.

Глаза Поппи распахнулись. Видя ее очевидную усталость, я прошептал:

— Поцелуй четыреста тридцать три. С Поппимин под пирсом. — Поппи робко улыбнулась, ожидая, что последует дальше. — Мое сердце почти взорвалось. — Ее улыбка была с намеком на зубы, она почти рассмеялась, и это было идеальное время добавит: — Потому что я люблю ее. Люблю больше, чем могу объяснить. Моя пара шагов на песке.

Прекрасные зеленые глаза Поппи смотрели на меня в замешательстве. Они мгновенно засверкали, и слезы покатились по ее щекам. Я пытался стереть их своими пальцами, когда мое сердце грохотало в груди. Поппи сжала мою руку, нежно прижимаясь щекой к моей ладони. Оставив мою руку на месте, она встретилась со мной взглядом и прошептала:

— Я тоже люблю тебя, Рун Кристиансен. Никогда не переставала. — Она встала на цыпочки и обхватила мое лицо, чтобы оно было напротив ее: — Моя родственная душа. Мое сердце...

Спокойствие и безмятежность охватили меня, когда я держал Поппи в своих объятиях, а ее легкое дыхание просачивалось через мою футболку.

Я держал ее. Прижал ее ближе, принимая новое чувство, пока Поппи не зевнула. Я приподнял ее голову к себе и сказал:

— Давай отвезем тебя домой, красавица.

Поппи кивнула и, прижавшись к моему боку, позволила мне отвести ее забрать наши вещи, а затем к машине.

Обхватив обеими руками ее талию, я поднял ее на сиденье, потянувшись, чтобы застегнуть ремень безопасности. Когда я отстранился, то нежно поцеловал Поппи в макушку. Она задержала дыхание на мое прикосновение. Я выпрямился, когда Поппи взяла меня за руку, слезы лились по ее щекам, когда она шептала:

— Извини меня, Рун. Извини.

— За что, малышка? — спросил я, мой голос надломился от того, как прозвучала ее фраза.

Я убрал волосы с ее лица, когда она сказала:

— За то, что отталкивала тебя.

Мой желудок ухнул вниз. Взгляд Поппи что-то искал в моем, перед тем как ее лицо исказилось от боли. Крупные слезы катились по ее лицу, и грудь задрожала, когда она пыталась успокоить свое внезапно участившееся дыхание.

— Эй, — сказал я, обхватив руками ее щеки.

Поппи посмотрела на меня.

— Мы могли бы проводить так время, если бы я не была такой глупой. Мы бы нашли способ вернуть тебя. Ты мог бы быть со мной все время. Со мной. Держа меня... любя. Ты любишь меня, и я так неистово люблю тебя. — Ее голос дрожал, но она смогла закончить. — Я — вор. Я украла наше драгоценное время — два наших года — ради ничего.

Мне казалось, что мое сердце физически разрывалось, когда Поппи плакала, хватаясь за мою руку так крепко, будто боясь, что я могу уйти. Как она все еще не поняла, что ничего не оттолкнёт меня от нее?

— Ш-ш-ш, — успокаивал я, располагая свою голову у ее. — Дыши, малышка, — сказал я нежно. Я положил руку Поппи на свое сердце, когда она встретилась со мной взглядами. — Дыши, — повторил я и улыбнулся, когда она последовала ритму моего сердца, чтобы успокоить свое.

Я вытер ее мокрые щеки руками, и почти растаял, когда она шмыгнула носом, ее грудь дергалась так часто от освободившихся рыданий. Увидев, что привлек ее внимание, я сказал:

— Я не принимаю извинений, потому что не за что извиняться. Ты сказала мне, что прошлое больше не имеет значения. Самые важные моменты происходят сейчас. — Я обуздал свои эмоции, проговорив: — Наше финальное приключение. Я подарю тебе поцелуи, от которых сердце будут готов взорваться, чтобы заполнить твою банку. А ты... ты просто будешь собой. Будешь любить меня. Я буду любить тебя. Навеки... — я затих.

Я пристально и терпеливо уставился в глаза Поппи, улыбнувшись, когда она сказала:

— Навечно и навсегда.

Я закрыл глаза, зная, что пробьюсь через ее боль. Когда снова открыл глаза, Поппи хрипло захихикала.

— Вот и она, — я прижался в поцелуе к одной из ямочек.

— Вот она я, — повторила Поппи, — так бесповоротно влюбленная в тебя.

Поппи подняла голову и поцеловала меня. Когда она легла на сиденье, ее глаза были закрыты, засыпая. Я наблюдал за ней мгновение, прежде чем закрыл дверь. Как только я это сделал, уловил, как Поппи прошептала:

— Поцелуй четыреста тридцать четыре, с моим Руном на пляже... когда его любовь вернулась домой.

Через окно я видел, что Поппи уже уснула. Ее щеки были красными, из-за того, что она плакала, уголки ее губ были приподняты вверх, изображая подобие улыбки.

Я не был уверен, как кто-то настолько идеальный, вообще мог существовать.

Обходя капот машины, я вытащил сигареты из заднего кармана и поджег одну зажигалкой. Я сделал столь необходимую затяжку. Закрыл глаза, когда попадание никотина в легкие успокоило меня.

Я открыл глаза и уставился на рассвет. Солнце садилось за горизонт, разметая вспышки оранжевого и розового на своем пути. Пляж был почти пустой, но пожилая пара, которую я видел прежде, осталась.

Только на это раз, когда наблюдал за ними, все еще влюбленными после стольких лет, я не чувствовал горя. Когда оглянулся на спящую в машине Поппи, я чувствовал... счастье. Я чувствовал себя счастливым. Позволил себе быть счастливым, несмотря на всю боль. Потому что... вот он я... так бесповоротно влюблен в тебя...

Она любила меня.

Поппимин. Моя девочка. Она любила меня.

— Этого достаточно, — сказал я ветру. — Сейчас этого достаточно.

Бросив окурок на землю, я сел на водительское сиденье и повернул ключ. Двигатель завелся, и я отъехал от пляжа, уверенный, что мы приедем сюда снова.

И даже если нет, как сказала Поппи, у нас было это мгновение. У нас было воспоминание. У нее были поцелуи.

А у меня была ее любовь.

***

— Поппимин?

Нежный голос Руна будил меня. Я моргнула в темноте комнаты, ощущая только нежное поглаживание Руна по моей щеке.

— Привет, малышка, — сказал он тихо, когда я перекатилась, чтобы оказаться лицом к нему. Вытянув руку, я включила лампу. Когда зажегся свет, я сфокусировалась на Руне.

Мои губы дернулись в улыбке. Он был одет в облегающую белую футболку под коричневым блейзером. Его черные джинсы обтягивали ноги, а на ногах были знакомые замшевые ботинки. Я потянулась к лацканам его блейзера.

— Ты выглядишь таким заучкой, малыш.

Губы Руна растянулись в полуулыбке. Он наклонился вперед и захватил мой рот в нежном поцелуе. Когда отстранился, я заметила, что его волосы были свежевымыты и расчесаны. И в отличие от обычных дней, сегодня он расчесал их, золотистые пряди ощущались шелком между моих пальцев.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Я потянула руки и ноги.

— Немного устала и все побаливает после ходьбы, но я в порядке.

Лоб Руна испещрили морщинки.

— Ты уверена? Мы не пойдем никуда сегодня, если ты не очень хорошо себя чувствуешь.

Подвинувшись вперед на подушке, я остановилась только в сантиметрах от губ Руна.

— Ничего не удержит меня от сегодняшнего вечера. — Я провела рукой по его мягкому коричневому блейзеру. — Особенно когда ты так принарядился. Я понятия не имею, что ты запланировал, но если ты снял свою кожаную куртку, должно быть, это что-то грандиозное.

— Думаю, что это так, — ответил Рун, после продолжительной паузы.

— Тогда я точно в порядке, — сказала я уверенно, позволяя Руну помочь мне присесть, когда эта простая задача стала для меня немного сложной.

Когда я присела, Рун изучил мое лицо.

— Я люблю тебя, Поппимин.

— Я тоже люблю тебя, малыш, — ответила я. Когда я встала с помощью Руна, то покраснела. Он становился все красивее с каждым днем, и выглядя таким образом, заставлял мое сердце пуститься вскачь.

— Что мне надеть? — спросила я Руна. Он повел меня в гостиную номера. В центре комната находилась девушка, а вокруг нее разные принадлежности для макияжа.

Изумленная я посмотрела на Руна, когда он нервно убирал волосы с лица.

— Твоя тетя организовала все это. — Он пожал плечами. — Поэтому ты будешь выглядеть идеально. Не то чтобы ты не выглядишь так обычно.

Девушка махнула рукой и похлопала по месту рядом с собой. Рун поднес мою руку к своему рту и поцеловал.

— Иди, нам нужно выходить через час.

— Что мне надеть? — спросила я, затаив дыхание.

— Мы организовали и это. — Рун повел меня к месту, и я села, на мгновение остановившись, чтобы представиться стилисту.

Рун двинулся, чтобы сесть на диван в другом конце комнаты. Я ощутила прилив счастья, когда он вытащил свой фотоаппарат из чехла. Я наблюдала, как Рун поднял его к глазам, когда Джен, стилист, начала трудиться над моими волосами. И следующие сорок минут он запечатлевал на пленку эти моменты.

Я не могла стать еще счастливее, даже если бы попыталась.

Джейн наклонилась, проверяя мое лицо, и после последнего мазка кистью по моей щеке, отстранилась и улыбнулась.

— Вот так, девочка. Готово. — Она сделала шаг назад и начала собирать свои вещи. Когда закончила, поцеловала меня в щеку. — Хорошего вечера, леди.

— Спасибо вам, — сказала я и проводила ее до двери.

Когда я развернулась, Рун стоял передо мной. Он поднял руку к моим накрученным в локоны волосам и прохрипел:

— Поппимин, ты выглядишь невероятно.

Я наклонила голову.

— Да?

Рун поднял фотоаппарат и нажал на кнопку. Снова его опустив, он кивнул:

— Идеально.

Рун потянулся к моей руке и повел меня в спальню. На двери висело черное платье с завышенной талией. Туфли на низком каблуке стояли на плюшевом ковровом покрытии.

— Рун, — прошептала я, проведя рукой по мягкому материалу. — Оно такое красивое.

Рун снял платье и положил его на кровать.

— Одевайся, малышка, нам нужно идти.

Я кивнула, все еще находясь в оцепенении. Рун покинул комнату и закрыл дверь. Через минуту я скользнула в платье и туфли на низком каблуке. Я пошла к зеркалу в ванной и ошеломленно махнула, когда увидела девушку в отражении. Мои волосы были завиты и ни одного волоска не торчало. Мои глаза были накрашены в стиле «смоки-айс» и сережки в форме бесконечности ярко сияли.

Раздался стук в дверь спальни.

— Войдите! — закричала я. Я не могла оторвать взгляда от своего отражения.

Рун встал позади меня, мое сердце растаяло, когда я увидела его реакцию в отражении... сраженный взгляд на его красивом лице.

Он положил свои руки на мои, наклонился, когда одна его рука поднялась убрать мои волосы, чтобы поцеловать место за ухом. От его прикосновения у меня перехватило дыхание, в то время как его глаза все еще смотрели в мои в зеркале.

Мое черное платье было слегка открыто спереди, демонстрируя мою грудь и шею, а на плечах были широкие лямки. Рун покрывал поцелуями мою шею, прежде чем приподнял рукой мой подбородок, чтобы повернуть его и поцеловать меня в губы. Его теплые губы растворились на моих, и я выдохнула ощущение чистейшего счастья в его рот.

Рун вытянул руку к стойке и поднял мой белый бант, прицепив его к моим волосам. Сверкнув мне застенчивой улыбкой, он сказал:

— Теперь ты идеальная. Теперь ты моя Поппимин.

Мой желудок сжался от хрипоты в его голосе, а затем сделал сальто, когда Рун взял меня за руку и повел из комнаты. Пальто было в комнате, и как истинный джентльмен, он поднял его и накинул мне на плечи.

Когда я повернулась к нему лицом, Рун спросил:

— Готова?

Я кивнула и позволила ему отвести меня к лифту и затем на улицу. Нас ждал лимузин, хорошо одетый водитель открыл дверь для нас. Я повернулась к Руну, чтобы спросить, как он все организовал, но прежде чем я смогла, он ответил:

— Диди.

Водитель закрыл дверь. Я крепко держалась за руку Руна, когда мы проезжали по шумным улицам. Я наблюдала, как оживленные улицы Манхэттена проносились мимо нас, затем мы остановились.

Я заметила здание, еще до того, как покинула лимузин, мое сердце загудело от предвкушения. Я повернула голову к Руну, но он уже вышел из лимузина. Он появился у моей двери, открыл ее для меня и протянул мне руку.

Я ступила на улицу и подняла голову на огромное здание перед нами.

— Рун, — прошептала я. — «Карнеги-холл». — Я накрыла рот ладошкой.

Рун закрыл дверь и лимузин уехал. Он притянул меня ближе и сказал:

— Пойдем со мной.

Когда мы подошли ближе, я пыталась прочитать все вывески, указывающие на представление. Но неважно как упорно искала, не могла отыскать, кто выступает сегодня.

Рун прошел через огромные двери, и человек, встретивший нас внутри, указал куда идти. Рун повел меня вперед, когда мы прошли фойе и попали в главный зрительный зал. Если я до этого не дышала, то ничего не сравнится с тем, что я чувствовала в этот момент — я стояла в зале, который был моей мечтой с детства.

Когда осмотрела огромное впечатляющее пространство — золотые балконы, мягкие красные кресла и ковры — я нахмурилась, осознав, что мы тут одни. Не было других зрителей. Не было оркестра.

— Рун?

Рун нервно раскачивался на пятках и указал на сцену. Я проследила взглядом направление — в центре огромной сцены находился стул, сбоку была прислонена виолончель, а сверху лежал смычок.

Я пыталась понять, что видела, но не могла. Это был «Карнеги-холл». Одна из самых известных концертных площадок во всем мире.

Без слов, Рун повел меня по проходу к сцене, останавливаясь время от времени. Я повернулась к нему лицом и Рун встретился взглядом с моим:

— Поппимин, если бы все было по-другому... — У него перехватило дыхание, но он взял себя в руки, чтобы продолжить: — Если бы все сложилось по-другому, то когда-нибудь ты бы играла здесь на профессиональном уровне. Ты бы играла как часть оркестра — как ты и мечтала. — Рун сжал мою руку. — Ты бы выступила сольно, как всегда хотела на этой сцене.

Слеза скатилась из глаза Руна.

— Но так как этого не произойдет, раз жизнь такая чертовски несправедливая... я все еще хочу, чтобы ты испытала это. Знать, что твоя мечта воплотилась в жизнь. Я хочу, чтобы ты испытала свой шанс оказаться в центре внимания. Центр внимания, который, по моему мнению, ты заслужила не только потому, что ты мой самый любимый человек во всем мире, а потому что ты лучшая виолончелистка. Самый одаренный музыкант.

Осознание настигло меня. Масштабы того, что он сделал для меня, проникли в мое сознание, медленно перемещаясь, чтобы оказаться в моем сердце. Ощущая, что в моих глазах стоят слезы, я сделала шаг ближе к Руну, положив руку ему на грудь. Я пыталась сморгнуть слезы, не в состоянии сдерживать свои эмоции, я попыталась проговорить:

— Как ты… как ты... сделал это...?

Рун потащил меня вперед и вверх по лестнице, пока мы не оказались на сцене, которая была величайшим желанием всей моей жизни. Рун снова сжал мою руку вместо слов.

— Сегодня у тебя есть эта сцена, Поппимин. Мне жаль, что я буду единственным зрителем на твоем выступлении, но я просто хотел воплотить твою мечту. Я хотел, чтобы ты выступила в этом зале. Чтобы твоя музыка наполнила его. Я хотел, чтобы твое наследие отпечаталось на этих стенах.

Подойдя ближе ко мне, Рун обхватил руками мои щеки и вытер слезы подушечками больших пальцев. Прижавшись своим лбом к моему, он прошептал:

— Ты заслуживаешь этого, Поппи. У тебя должно быть больше времени, чтобы увидеть, как осуществиться эта мечта, но... но...

Я обернула руки вокруг запястий Рун, когда он пытался закончить. Я крепко зажмурила глаза, изгоняя из них оставшиеся слезы.

— Нет, — промямлила я, и подняла запястье Руна, чтобы поцеловать его кожу, под которой бился ускоренный пульс. Приложив его руку к своей груди, я добавила: — Все хорошо, малыш, — выдохнула я, и со слезами на глазах улыбка растянулась на моих губах. Запах древесины наполнил мои ноздри. Если бы я закрыла глаза достаточно плотно, я словно могла услышать эхо всех музыкантов, ступивших на эту деревянную сцену; профессиональных музыкантов, которые украшали этот зал своей страстью и гениальностью.

— Мы сейчас здесь, — закончила я и отошла от Руна. Открыв глаза, я моргнула, чтобы с моего место было отчетливее видно зрительный зал. Я представила, что он полон людей, всех наряженных для концерта. Мужчины и женщины, которые любят чувствовать музыку своими сердцами. Я улыбнулась, так ярко увидев это в своей голове.

Когда я обернулась к мальчику, который устроил все это для меня, я потеряла дар речи. У меня не было слов, чтобы точно выразить, что же этот жест значил для моей души. Рун подарил мне этот чистый и светлый дар... воплотил мою самую большую мечту в реальность.

Поэтому я не говорила. Я не могла.

Вместо этого я выпустила его запястье и пошла к одинокому сиденью, ожидающему меня. Я провела рукой по черной коже, ощущая текстуру под пальцами. Подошла к виолончели, инструменту, который всегда был как продолжение моего тела. Инструменту, который наполнял меня радостью, которую никто не сможет объяснить, пока по-настоящему не испытает. Радостью, которая является такой всеобъемлющей и несет в себе высшую форму мира, спокойствия, безмятежности, нежной любви как ничто другое.

Расстегнув пальто, я начала спускать его по рукам, когда две такие знакомые руки взяли его, затем нежно прошлись по моей коже. Я оглянулась на Руна, который молча поцеловал мое обнаженное плечо и покинул сцену.

Я не видела, где он сел, когда ушел со сцены, прожектор над сиденьем изменился с тусклого сияния на мощный блеск. Огни здания были приглушены. Я смотрела на ярко освещенный стул с пьянящей смесью нервозности и волнения.

Одна нога шагнула вперед; каблуки на моих туфлях вызывали эхо, которое отражалось от стен. От этого звука мои внутренности тряслись, опаляя пламенем мои расслабленные мышцы, наполняя их жизнью.

Наклонившись, я подняла виолончель, ощущая гриф в своей хватке. Я взяла смычок в правую руку, тонкое дерево идеально лежало в моих пальцах.

Я опустилась на стул, наклонив виолончель на идеальную для себя высоту. Поправив инструмент, самую прекрасную виолончель, которую я когда-либо видела, я закрыла глаза и подняла руки к струнам, проведя по каждой из них, чтобы проверить, что инструмент настроен.

Конечно, все было точно.

Я придвинулась на край стула, уперла ноги в деревянный пол, пока не почувствовала готовность и энергию.

Затем я позволила себе поднять голову. Я запрокинула голову к свету прожектора, как будто это было солнце. Сделав глубокий вдох, я закрыла глаза, затем соединила смычок со струной.

И я заиграла.

Первые ноты «Прелюдии» Баха лились от моего смычка к струне и в зал, распространяясь вперед, чтобы заполнить огромное пространство помещения небесными звуками. Я покачивалась, когда музыка взяла меня в свои объятия, выливаясь из меня, открывая мою душу для всех.

В моей голове зал был заполнен. Каждое место было занято, когда поклонники слушали мою игру. Слушали музыку, которая требовала быть услышанной. Мелодию, которая довела бы зрителей до слез. Излучала страсть, которая заполняла бы сердца и трогала душу.

Я улыбнулась под палящим светом, который согревал мои мышцы и уничтожал боль. Эта симфония подошла к концу. Затем я начала следующую. Я играла и играла, пока не прошло столько времени, что мои пальцы начали болеть.

Я подняла смычок, зияющая тишина окутывала зал. Одинокая слеза скатилась по щеке, когда я думала, что сыграть следующим. Что я должна сыграть дальше.

Музыкальная симфония, которую я мечтала сыграть на этой сцене. Симфония, которая говорила с моей душой, как никакая другая. Симфония, которая будет присутствовать здесь, когда меня уже не будет. Та, которую я сыграю в знак прощания с моей страстью. После того как услышу ее идеальное эхо в этом великолепном зале, я больше не буду, больше не смогу сыграть ее снова. Для меня больше не будет виолончели.

Вот где я оставлю часть своего сердца. Вот где я попрощаюсь со страстью, которая помогала мне быть сильной, которая была моим спасением, пока я была потерянной и одинокой.

Это будут ноты, которые будут танцевать в воздухе вечность.

Я ощутила, что мои руки дрожат, когда я взяла паузу, прежде чем начать. Слезы лились быстрее и сильнее, но они не были грустными. Они проливались ради двух близких друзей — музыки и жизни, что ее создавала — рассказывая друг другу, что они должны расстаться, но в один прекрасный день, когда-нибудь, они снова будут вместе.

Собравшись с силами, я приставила смычок к струнам и начала «Лебедь» из «Карнавала Животных». Когда мои уже не дрожащие руки начали создавать музыку, которую я так обожала, в моем горле сформировался комок. Каждая нота была прошепченной молитвой, а каждое крещендо было громко спетым гимном Богу, который дал мне этот дар. Подарил мне дар играть музыку, чувствуя ее в своей душе.

И эти ноты были моей благодарностью инструменту за то, что дал мне возможность сыграть свой триумф с такой милостью.

Позволив мне полюбить это так сильно, что музыка стала частью меня — основой моего существования.

И наконец, когда нежная мелодия так мягко растеклась по помещению, она сигнализировала мою вечную благодарность мальчику, который сидел один в темноте. Мальчику, который обладал даром фотографировании, как я даром музыки. Он был моим сердцем. Сердцем, которое он охотно отдал мне еще ребёнком. Сердцем, которое стало половинкой моего собственного. Мальчик, хоть и разрушенный внутри, любил меня так сильно, что подарил это прощание. Подарил мне в настоящем мечту, которая никогда не осуществилась бы в будущем.

Моя родственная душа, который запечатлевал моменты.

Моя рука дрожала, когда прозвучала финальная нота, слезы забрызгали дерево. Я держала руку в воздухе, конец симфонии повис, пока финальное эхо верхней ноты возносилось к небесам, чтобы занять свое место среди звезд.

Я сделала паузу, позволив прощанию поглотить меня.

Затем, так тихо, как это возможно, я встала. И, улыбнувшись, представила, как зал рукоплещет. Я опустила голову и опустила виолончель на пол сцены, положив смычок на вершину, где он и лежал.

Я запрокинула голову в туннель света в последний раз, затем шагнула в тень. Звук моих каблуков был похож на глухой звук барабана, пока я шла по сцене. Когда достигла нижней ступеньки, зажглись огни здания, смывая остатки мечты.

Я сделала глубокий вдох, когда порхала взглядом над пустующими красными креслами, затем бросила взгляд на виолончель, которая стояла на том же месте на сцене, терпеливо ожидая следующего молодого музыканта, который будет благословлен ее благодатью.

Все было кончено.

Рун медленно поднялся на ноги. Мой желудок скрутило, когда я увидела, как его щеки покраснели от эмоций. А мое сердце пропустило столь необходимый удар, когда я увидела выражение на его красивом лице.

Он понимал меня. Понимал мою правду.

Он понимал, что это был последний раз, когда я играла. И с очевидной ясностью я могла видеть смесь печали и гордости в его взгляде.

Когда он потянулся ко мне, Рун не прикасался к слезам, стекающим по моему лицу, как и я к его. Закрыв глаза, он захватил мой рот в поцелуе. И в этом поцелуе я чувствовала излияние его любви. Я чувствовала любовь, которую была благословлена получить в семнадцать лет.

Любовь, которая не знала границ.

Тип любви, вдохновляющий писать музыку, которая живет потом на протяжении веков.

Любовь, которую нужно ощущать, понимать и дорожить ею.

Когда Рун отстранился и посмотрел мне в глаза, я знала, что этот поцелуй будет написан на розовом бумажном сердце с большим благоговением, чем прежние.

Восемьсот девяностый поцелуй, который изменил все. Поцелуй, который доказал, что широкоплечий, длинноволосый мальчик из Норвегии и немного странная девчушка из южного штата смогли найти любовь, которая может конкурировать с великими.

Это показывало, что любовь была настолько живучей, чтобы позволить половинке твоего сердце познать, что он или она был обожаем. Каждую минуту каждого дня. Эта любовь была нежностью в самой чистой форме.

Рун глубоко вдохнул, затем прошептал:

— Прямо сейчас у меня нет слов... ни на одном из языков.

Я слабо улыбнулась в ответ. Потому что у меня тоже их не было.

Тишина была идеальной — лучше, чем слова.

Взяв Руна за руку, я повела его по проходу и затем в фойе. Холодный порыв февральского нью-йоркского ветра был долгожданным облегчением от жары здания. Наш лимузин ждал у обочины, должно быть, Рун позвонил водителю.

Мы скользнули на заднее сиденье. Водитель втянулся в движение и Рун притянул меня к своему боку. Я охотно прижалась, вдыхая свежий запах от его блейзера. С каждым поворотом лимузина мое сердце ускоряло бег. Когда мы прибыли к отелю, я взяла Руна за руку и повела внутрь.

По дороге сюда не было произнесено ни одного слова, ни одного звука не было издано, когда лифт достиг верха. Звук открытия электронного замка ключ-картой прозвучал как гром в тихом коридоре. Я открыла дверь, мои каблуки цокали по деревянном полу, и прошла через гостиную.

Без слов, я вошла в спальню, только оглянувшись убедиться, что Рун следуют за мной. Он стоял в дверном проеме, наблюдая мой уход.

Мы не смотрели друг на друга, и, нуждаясь в нем больше чем в воздухе, я медленно подняла голову. Я хотела его. Нуждалась в нем.

Я любила его.

Я наблюдала, как Рун глубоко вдохнул, затем сделал шаг ко мне. Он осторожно шел туда, где я ждала. Взяв меня за руку, его прикосновение послало вспышки света и любви через мое тело.

Глаза Руна были темными, почти черными, его расширенные зрачки заслонил синий. Его потребность была такой же сильной, как и моя, его любовь была доказана, как и полное доверие.

Спокойствие затопило меня через край, как реку. Я впустила его и повела Руна в спальню, закрыв за нами дверь. Атмосфера сгущалась между нами. Напряженный, оценивающий взгляд Руна следил за каждым моим движением.

Зная, что полностью завладела его вниманием, я выпустила его руку и сделала шаг назад. Подняв свои дрожащие пальцы, я начала расстегивать огромные пуговицы на пальто, наши с Руном взгляды не отрывались друг от друга, когда я распахнула пальто и медленно сбросила его на пол.

Взгляд Руна становился все интенсивнее, пока он наблюдал, его пальцы сжимались и разжимались по бокам.

Я сняла обувь, мои голые ступни погрузились в мягкий ворс ковра. Сделав успокаивающий вдох, я ступила по ковру туда, где Рун ждал меня. Когда я остановилась перед ним, то подняла тяжелые веки, когда чувства усилили натиск на меня.

Широкая грудь Руна поднималась и опадала, облегающая белая футболка под его блейзером демонстрировала накачанную грудь. Тепло прилило к моим щекам, и я положила ладони на его грудь. Рун стоял неподвижно, пока мои теплые руки касались его. Затем, не отрывая от него взгляда, я подняла руки к его плечам, освобождая его от блейзера. Он упал на пол к его ногам.

Я три раза вдохнула, пытаясь контролировать нервозность, которая прошла через меня. Рун оставался полностью неподвижным, позволяя мне продолжать исследование; я провела руками по его животу, вверх к его рукам и взяла его руку в свою. Подняв наши соединенные руки к своему рту в движении таком знакомом для нас обоих, я поцеловала наши переплетенные пальцы.

— Вот как должно было быть всегда, — сказала я, глядя на наши руки.

Рун сглотнул и кивнул головой в безмолвном согласии.

Я отступила и повела нас дальше к кровати. Покрывало было отброшено назад, очевидно, не заправлено горничными. И чем ближе я была к кровати, тем больше нервозность оседала, и покой накрывал меня. Потому что вот как должно быть. Ничто, никто не сказал бы, что это неправильно.

Остановившись у края кровати, я освободила наши ладони. Одержимая желанием я взялась за край футболки Руна и медленно стянула ее у него над головой. Помогая мне, Рун бросил футболку на пол, оставшись стоять с голым торсом.

Рун спал так каждую ночь, но воздух между нами был электрически заряжен, и из-за того, как он сегодня заставил меня чувствовать себя благодаря сюрпризу, это казалось по-другому.

Все было по-другому.

Пронзительно.

Но это были мы.

Подняв руки, я прижала ладони к его коже и провела пальцами по пикам и долинам его пресса. Кожа Руна была теплой под моим прикосновением, его учащенное дыхание с шипением выходило через слегка приоткрытые губы.

Когда мои пальцы исследовали его широкую грудь, я наклонилась вперед и прижалась в поцелуе над его сердцем. Оно билось как крылья колибри.

— Ты идеальный, Рун Кристиансен, — прошептала я.

Рун поднял ладонь, запустив пальцы мне в волосы. Он наклонил мою голову, я держала взгляд опущенным до последней секунды, когда наконец подняла глаза и встретилась с его кристально-голубым взглядом. Его глаза сверкали от слез.

Полные губы Руна приоткрылись, и он прошептал:

— Jeg elsker deg (прим. перев. норв. Я люблю тебя)

Он любил меня.

Я кивнула, давая знак, что услышала его. Но мой голос был украден, происходящим моментом. Драгоценностью его прикосновений. Я сделала шаг назад, Рун следил за каждым моим движением.

Я так и хотела.

Подняв руку к плечу, я справилась с нервозностью и опустила лямку по руке. Дыхание Руна стало поверхностным, когда я опустила другую лямку, шелк платья лужицей растекся у моих ног. Я заставила руки остаться по бокам, большая часть моего тела была открыта мальчику, которого я любила сильнее всего в этом мире.

Я была обнаженной, демонстрируя шрамы, которые получила в течение двух лет. Показывая себя — девочку, которую он всегда знал и боевые шрамы из решительного боя.

Рун осмотрел меня взглядом сверху донизу. Но в его глазах не было отвращения, в нем я видела только чистейшее сияние любви. Я видела только желание и нужду, и прежде всего... его сердце было открыто.

Только для моего взора.

Как всегда.

Рун подходил ближе и ближе, пока его теплая грудь не прижалась к моей. Прикосновением, будто перышком, он заправил мои волосы за ухо и затем провел пальцем по моей голой груди и к боку.

Мои ресницы затрепетали от этого прикосновения. По коже поползли мурашки. Запах мятного дыхания Руна заполнил мои ноздри, когда он наклонился и провел мягкими губами по моей шее, оставляя нежные поцелуи на открытых участках кожи.

Я держалась за его сильные плечи, удерживая себя на полу.

— Поппимин, — прошептал хрипло Рун, когда его рот коснулся моего уха.

Глубоко вдохнув, я прошептала:

— Займись со мной любовью, Рун.

Рун замер на мгновение, затем, сдвинувшись, пока его лицо не парило над моим, он кратко посмотрел мне в глаза, прежде чем его губы коснулись моих. Этот поцелуй был приятным, как этот вечер, нежным, как его прикосновение. Поцелуй был другим — это было обещание, клятва Руна быть нежным... его клятва любить меня так, как я любила его.

Сильные руки Руна лежали на основании моей шеи, пока его рот порхал над моим. Затем, когда у меня перехватило дыхание, он перемесил руки мне на талию и осторожно поднял меня на кровать.

Моя спина коснулась мягкого матраса, и я наблюдала с центра кровати, как Рун избавился от остатков одежды, не отрывая взгляда от меня, и залез на кровать рядом со мной.

От проницательного выражения на красивом лице Руна я растаяла, мое сердце выстукивало в ритме стаккато. Перекатившись на бок, лицом к нему, я провела рукой по его щеке и прошептала:

— Я тоже люблю тебя.

Рун закрыл глаза, как будто ему было необходимо услышать эти слова больше, чем сделать следующий вдох. Он навис надо мной, его рот захватил мой. Я водила руками по его сильной спине и сквозь его длинные волосы. Руки Руна переместились на мои бока, затем освободили меня от остатков одежды и сбросили ее на пол к остальной.

Я задержала дыхание, когда Рун возвышался надо мной. Задержала дыхание, когда он встретился с моим взглядом и спросил:

— Ты уверена, Поппимин?

Не в состоянии сдержать улыбку я ответила:

— Больше чем в чем-либо в своей жизни.

Я закрыла глаза, когда Рун снова поцеловал меня, его руки исследовали мое тело — все когда-то знакомые части. И я делала то же самое. С каждым прикосновением и поцелуем моя нервозность исчезала, пока не остались только Поппи и Рун — не было начало нас и конца.

Воздух вокруг нас стал сгущаться и теплеть, чем больше мы целовались, пока, наконец, Рун не завис надо мной. Не разрывая зрительного контакта, он снова сделал меня своей.

Мое тело наполнилось жизнью и светом, когда мы стали одним целым. Мое сердце было настолько переполнено любовью, что я боялась, что в нем не хватит места для всего счастья.

Я обнимала его, когда мы вернулись на Землю, крепко держа его в своих объятиях. Рун уткнулся головой в изгиб моей шеи, его кожа была теплой и сверкала от пота.

Я держала глаза закрытыми, не желая разрушать этот момент. Идеальный момент. В конце концов, Рун поднял голову. Видя уязвимость в выражении его лица, я нежно его поцеловала. Так же нежно, как он делал меня своей. Так же нежно, как он обращался с моим хрупким сердцем.

Его руки заключили мою голову в колыбель, держа меня в безопасности. Когда я разорвала свой поцелуй, то встретилась с его влюбленным взглядом и прошептала:

— Поцелуй номер восемьсот двадцать. С моим руном в самый изумительный день в моей жизни. После того как мы занялись любовью... мое сердце почти взорвалось.

Дыхание Руна застряло в горле. После финального краткого поцелуя, он перекатился, оказавшись рядом со мной, и обнял меня.

Я закрыла глаза и задремала. Но я ощутила, как Рун поцеловал меня в макушку и встал с кровати. Когда дверь за ним закрылась, я проморгалась в темной комнате, уловив звук, как открылась дверь на террасу.

Убрав одеяло в сторону, я надела халат, который висел на спинке двери и тапочки, которые аккуратно стояли на полу. Когда прошла через комнату, я улыбалась, все еще ощущая его запах на своей коже.

Оказавшись в гостиной, я направилась к двери наружу, но резко остановилась на полпути. Потому что через широкое окно я могла видеть Руна на полу, как он сидит на коленях. Разваливаясь на части.

Казалось, будто мое сердце физически разрывалось надвое, когда я наблюдала за ним, сидящим на этом холодном воздухе, одетом в одни джинсы. Слезы текли из его глаз, пока его спина дрожала от боли, сотрясающей тело.

Слезы заволокли мое видение, когда я уставилась на него. Моего Руна. Такого сломленного и одинокого, когда он сидел в слегка падающем снеге.

— Рун, малыш, — прошептала я сама себе, когда заставила ноги двигаться к двери, заставила руки повернуть дверную ручку и приказала сердцу быть сильным, несмотря на горе, вызванное этой сценой.

Под моими ногами хрустел тонкий слой снега. Казалось, Рун не слышал. Но я слышала его. Слышала его рваное дыхание. Но что еще хуже, я слышала его мучительные рыдания. Я слышала боль, которая накрыла его. Видела это в том, как он склонился вперед, ладони были прижаты к полу под ним.

Будучи не в состоянии сдержать свои рыдания, я бросилась вперед и обняла его. Его голая кожа была холодной. Казалось, не замечая холода, Рун рухнул на мои колени; его длинное широкое туловище нашло комфорт в моих объятиях.

И он сломался. Рун полностью развалился на части: поток слез катился по его щеке, хриплое дыхание вырывалось клубами пара, попадая в холодный воздух.

Я раскачивалась вперед-назад, прижимая его ближе.

— Ш-ш-ш, — успокаивала я, пытаясь дышать сквозь собственную боль. Мне было больно, потому что я видела своего любимого мальчика в таком состоянии. Больно от осознания, что меня скоро не станет, тем не менее, желая отказаться от возвращения домой всем сердцем.

Я должна прийти к соглашению с моей угасающей жизнью. Сейчас я хотела бороться, чтобы остаться с Руном, за Руна, даже понимая, что это было бесполезно.

Я не контролировала свою судьбу.

— Рун, — прошептала я, мои слезы терялись в длинных прядях его волос у меня на коленях.

Рун поднял голову, его выражение было опустошенным, и он хрипло спросил:

— Почему? Почему я должен потерять тебя? — Он покачал головой, и его лицо исказилось от боли. — Потому что я не могу, Поппимин. Я не могу наблюдать, как ты угасаешь. Я не могу вынести мысль, что тебя не будет со мной остаток наших жизней. — Он задыхался рыданием, но смог проговорить: — Как можно разрушить такую любовь, как у нас? Как тебя могут забрать так рано?

— Я не знаю, малыш, — прошептала я, отведя взгляд в сторону в попытке сдерживаться. Огни Нью-Йорка сверкали перед моими глазами. Я прогоняла горе, которое привносили эти вопросы.

— Просто так вышло, Рун, — сказала я печально. — Нет определенной причины, почему я. Почему не я? Никто не заслуживает этого, тем не менее я... — я остановилась, но смогла добавить: — я обязана верить, что на это есть важная причина, иначе на меня обрушится боль, оставив все, что я люблю, позади. — Я втянула глоток воздуха и сказала: — Оставить тебя, особенно после сегодня. Особенно после того, как мы занимались любовью.

Рун уставился в мои глаза полные слез. Немного вернув самообладание, он встал на ноги и поднял меня в свои руки. Я была рада, потому что была слишком слаба двигаться, и не была уверена, смогу ли стоять на холодном влажном полу, если попытаюсь.

Обняв Руна за шею, я положила голову ему на грудь и закрыла глаза, когда он внес меня внутрь и назад к кровати. Убрав одеяло, он положил меня под него, улегся возле меня и обнял меня за талию. Мы были повернуты лицом к лицу.

Глаза Руна были красными, волосы влажными от снега, а кожа покрыта пятнышками от глубокой печали. Подняв руку, я провела ею по его лицу. Его кожа была холодной.

Рун повернул лицо к моей ладони.

— Когда ты стояла на сцене сегодня, я понимал, что ты прощаешься. И я... — его голос затих, но он откашлялся и продолжил. — Все это стало реальным, — его глаза остекленели от новых слез. — Я осознал, что это, правда, произойдет. — Рун взял мою руку и прижал к своей груди, крепко сжав ее. — И я не мог дышать. Я не мог дышать, пытаясь представить жизнь без тебя. Я уже раз пытался, но вышло не очень хорошо. Но... но, по крайней мере, ты была жива там, где-то вдалеке. Скоро... скоро... — он прервался, когда слезы полились из глаз. Рун отвернул голову от моего взгляда.

Я положила ладонь на его щеку, он моргнул.

— Тебе страшно, Поппимин? Потому что я в ужасе. Я в ужасе от того, как, черт побери, жизнь будет выглядеть без тебя.

Я сделала паузу. Я по-настоящему задумалась над его вопросом. И позволила себе почувствовать правду. Позволила себе быть честной.

— Рун, я не боюсь умирать, — я наклонила голову, и боль, которая не беспокоила меня прежде, внезапно заполнила все мое существо. Я позволила своей голове упасть к его и прошептала: — Но с момента, как я вернула тебя, с момента, как мое сердце восстановило свой ритм — в унисон с твоим — я начала чувствовать то, чего не было прежде. Я молюсь о большем количестве времени, чтобы я смогла прожить еще больше дней в твоих объятиях. Я молюсь о большем количестве минут, чтобы ты мог подарить мне больше поцелуев. — Сделав такой нужный и долгий вдох, я добавила: — Но хуже всего, я начала чувствовать страх.

Рун придвинулся ближе, его руки усилили хватку на моей талии. Я подняла дрожащую руку к его лицу.

— Я чувствую страх покидать тебя. Я не боюсь умирать, Рун. Но боюсь уходить во что-то новое без тебя. — Рун закрыл глаза и зашипел от боли.

— Я не знаю себя без тебя, — сказала я тихо. — Даже когда ты был в Осло, я представляла твое лицо, вспоминала, как твоя рука ощущалась в моей. Я играла твои любимые мелодии и читала поцелуи из банки. Так, как моя бабушка говорила мне. И когда закрывала глаза, я ощущала твои губы на моих. — Я позволила себе улыбнуться. — Я помнила ночь, когда мы впервые занялись любовью, и чувствовала, что мое сердце в этот момент было заполнено... покоем.

Я шмыгнула носом и быстро вытерла мокрую щеку.

— Хоть ты и не был со мной, ты был в моем сердце. И этого было достаточно поддерживать меня, хотя я и не была счастлива. — Я поцеловала Руна в губы, чтобы сохранить его вкус. — Но сейчас, после времени, проведенного вместе, мне становится страшно. Кто мы друг без друга?

— Поппи, — прохрипел Рун.

Мои слезы текли безостановочно и, всхлипывая, я произнесла:

— Мне больно оттого, что я люблю тебя так сильно. И сейчас я должна буду уйти и отправиться в приключение без тебя. И это причиняет невыносимую боль. Я не могу оставить тебя такого одинокого и страдающего.

Рун притянул меня к груди. Я плакала, он плакал. Мы делили наши слезы потери и любви. Мои пальцы лежали на его спине, и я утешалась его теплом.

Когда наши слезы стихли, Рун нежно переложил меня на спину и взглянул в мое лицо.

— Поппи, — сказал он хрипло, — как небеса выглядят для тебя?

По его лицу я видела, как он отчаянно хотел узнать. Собрав все свое самообладание, я ответила:

— Как сон.

— Сон, — повторил Рун, и я видела, как приподнялся уголок его губ.

— Я читала однажды, что когда тебя снятся сны ночью, — на самом деле это путешествие домой. Домой, Рун. На небеса. — Тепло от этого видения начало распространяться от моих пальцев ног и по всему телу. — Мои небеса — это я и ты в вишневой роще. Как и всегда. Навечно семнадцать.

Я зажала прядь волос Руна между пальцами, изучая золотистый цвет.

— Тебе когда-нибудь снилось что-то настолько живо, что, просыпаясь, ты думал это все по-настоящему? Ощущение реальности?

— Ja, — сказал Рун тихо.

— Потому что в какой-то степени так и есть, Рун. Поэтому ночью, когда ты закроешь глаза, я буду там. Я встречу тебя в вишневой роще.

Пододвинувшись ближе, я добавила:

— И когда настанет твой черед вернуться домой, я буду той, кто поприветствует тебя. И не будет беспокойства или страха, или боли. — Я счастливо вздохнула. — Представь это, Рун. Место без боли и страданий. — Я закрыла глаза и улыбнулась. — Когда я думаю об этом в таком ключе, мне больше не страшно.

Губы Руна коснулись моих.

— Звучит идеально, — сказал он с сильным акцентом, его голос был хриплым. — Я хочу для тебя этого, Поппимин.

Я открыла глаза и увидела правду и принятие на красивом лице Руна

— Так и будет, Рун, — сказала я с непоколебимой уверенностью. — Мы не закончимся. Никогда.

Рун перекатил меня, пока я не оказалась на его груди. Я закрыла глаза, убаюканная гипнотическим ритмом глубокого дыхания Руна. Как только я начала погружаться в сон, Рун спросил:

— Поппимин?

— Да?

— Что ты хочешь сделать в оставшееся время?

Я подумала над его вопросом, но только пару вещей всплыли в моей голове.

— Я хочу увидеть цветение вишневой рощи в последний раз. — Я улыбнулась в грудь Руну. — Хочу потанцевать на выпускном с тобой... — я наклонила голову, заметив, что он улыбается, глядя на меня. — Когда ты будешь в смокинге, а волосы будут зачесаны назад. — Рун покачал головой в изумлении.

Вдохнув умиротворяющее счастье, которое мы обнаружили, я сказала:

— Я хочу увидеть финальный идеальный рассвет. — Присев, я встретилась взглядами с Руном и закончила: — Но больше всего, я хочу вернуться домой с твоим поцелуем на своих губах. Я хочу перейти в следующую жизнь, все еще ощущая твои губы на моих.

Снова устроившись на груди Руна, я закрыла глаза и прошептала:

— Вот о чем я молюсь больше всего. Продержаться достаточно, чтобы осуществить это.

— Идеально, малышка, — прошептал Рун, поглаживая мои волосы.

И вот как я уснула, под защитой Руна.

Мне снилось, что все мои желания исполнились.

Счастье.

Я оставался с Поппи, когда ее отвезли в онкологическую палату. Мое сердце билось так быстро, когда медсестры и доктора передвигались — размытая масса активных действий.

Я боролся с комом в горле. Сдерживал оцепенение внутри себя в страхе. Поппи осматривали, брали разные анализы — взяли кровь, померили температуру, слишком много всего, чтобы сосчитать. И моя малышка боролась. Когда ее грудь беспорядочно поднималась и опадала из-за неспособности правильно дышать, она сохраняла спокойствие. Когда потеря сознания пыталась поглотить ее, она изо всех сил старалась держать глаза открытыми... она пыталась фокусировать взгляд на мне, произнося одним ртом мое имя, когда почти отключалась.

Я оставался сильным ради Поппи. Я не позволю ей увидеть, как я разваливаюсь на части.

Я должен быть сильным ради нее.

Миссис Личфилд сидела рядом, держа меня за руку. Прибежал мистер Личфилд с портфелем в руке, его галстук был в беспорядке.

— Айви, — сказал он торопливо, — что случилось?

Миссис Личфилд вытерла слезы со щек и взяла мужа за руку.

— Она потеряла сознания на руках у Руна по дороге из школы. Доктора полагают, это инфекция. Ее иммунная система слишком слабая, она больше не может бороться.

Мистер Личфилд посмотрел на меня, когда миссис Личфилд добавила:

— Рун нес Поппи на руках всю дорогу до дома. Он прибежал и позвонил в скорую. Он спас ее, Джеймс, Рун спас нашу девочку.

Я тяжело сглотнул от слов миссис Личфилд. Мистер Личфилд кивнул, как я предполагал в благодарности, затем бросился к дочери. Я видел, как он сжимал ее руку, но доктора быстро оттолкнули его с пути.

Через пять минут доктор заговорил с нами. Он был неподвижен, его лицо — безэмоциональным.

— Мистер и миссис Личфилд, организм Поппи пытается бороться с инфекцией. Как вы знаете, ее иммунная система подверглась серьезной опасности.

— И что теперь? — подталкивала доктора миссис Личфилд, в ее горле застрял ком от горя.

Слова доктора просочились мне в голову. Я отвернулся от него, когда почувствовал, что пара глаз смотрят на меня.

Медперсонал расчистил пространство, и я увидел, что на лице Поппи маска, а в руку воткнута капельница. Но ее зеленые глаза, глаза, которые я так обожал, не покидали меня. Ее рука свисала сбоку.

— Мы делаем все, что в наших силах. Мы дадим вам минутку, прежде чем введем ей общий наркоз.

Я слышал, как доктора говорили, что погрузят ее в искусственную кому, чтобы помочь организму бороться с инфекцией. И что нам нужно повидаться с ней до этого. Но мои ноги уже перемещались сами по себе. Ее рука тянулась ко мне.

Как только я взял Поппи за руку, ее глаза сразу начали искать мои, и она слабо покачала головой. Я закрыл глаза на краткое мгновение, но когда открыл, не смог остановить слезу, скатившуюся по щеке. Поппи издала шум под кислородной маской, и мне не нужно было снимать ее, чтобы понять, что она сказала. Она еще не покинет меня. Я видел обещание в ее взгляде.

— Рун, сынок, — сказал мистер Личфилд. — Можем мы побыть наедине с Поппи, поцеловать ее и поговорить с ней ненадолго?

Я кивнул и отошел в сторону, когда Поппи снова издала звук и покачала головой. Она снова сжала мою руку, потому что не хотела, чтобы я уходил.

Наклонившись, я прижался поцелуем к ее лбу, ощущая его тепло на своих губах, вдыхая ее сладкий аромат.

— Я буду здесь, Поппимин. Я не покину тебя, обещаю.

Поппи следила за мной, когда я сделал шаг назад. Я наблюдал как мистер и миссис Личфилд тихо разговаривают со своей дочерью, целуя ее и сжимая ее руку.

Я прислонился к стене маленькой палаты, сжав руки в кулаки, когда упорно пытался собрать все последние силы. Я должен быть сильным ради нее. Она ненавидит слезы. Она ненавидит обременять свою семью таким образом.

Она не увидит, как я сломаюсь.

Миссис Личфилд вышла из палаты. Ида и Саванна последовали туда. Я хотел отвернуться, когда увидел боль во взгляде Поппи. Она обожала своих сестер, она не хотела, чтобы они видели ее в таком состоянии.

— Поппи, — закричала Ида и бросилась к ней. Слабая рука Поппи поднялась к лицу сестры. Ида поцеловала Поппи в щеку, затем отступила в ждущие руки миссис Личфилд. Саванна была следующей. Она сломалась, увидев свою сестру, своего героя, в таком состоянии. Поппи вытянула руку, и Саванна прошептала:

— Я люблю тебя, ПопПопс. Пожалуйста... пожалуйста, не уходи еще.

Поппи покачала головой, затем посмотрела в моем направлении, ее рука изо всех сил старалась указать в моем направлении. Я подошел, ощущая каждый шаг длиною в милю. Внутри меня взбудоражился шторм темноты, но как только моя рука скользнула в ее, буря успокоилась. Поппи моргнула, ее длинные черные ресницы запорхали на щеках. Сидя на краю ее кровати, я наклонился и убрал волосы с ее лица.

— Привет, Поппимин, — сказал я тихо, стараясь быть как можно морально сильнее. Поппи закрыла глаза, услышав мои слова. Я знал, что под маской она улыбалась. Когда ее взгляд вновь встретился с моим, я сказал: — Они усыпят тебя на некоторое время, чтобы помочь бороться с инфекцией. — Поппи кивнула головой в понимании. — Ты должна поспать, малышка, — сказал я, вымучив улыбку. — Отправляйся ненадолго повидаться со своей бабушкой, пока не накопишь сил вернуться ко мне. — Поппи вздохнула, слеза скатилась с ее глаза. — Ты помнишь, нам еще нужно кое-что сделать перед тем, как ты отправишься домой?

Поппи слабо кивнула, и я поцеловал ее в щеку. Когда я отстранился, то прошептал:

— Засыпай, малышка. Я останусь здесь и буду ждать твоего возвращения.

Я гладил волосы Поппи, пока она не закрыла глаза, и я понял, что она уснула.

Доктор вошел секунду спустя.

— Если вы все отправитесь в комнату ожидания, я подойду, когда буду новости.

Я слышал, как ее семья уходила, но когда я уставился на ее руку в моей, то не хотел отпускать. Рука приземлилась на мое плечо, и я поднял взгляд, увидев, что доктор смотрит на меня.

— Мы позаботимся о ней, сынок. Обещаю.

Прижавшись в последнем поцелуе к ее руке, я заставил себя встать и покинуть палату. Когда дверь за мной закрылась, я поднял голову и увидел комнату ожидания напротив. Но я не мог войти туда. Мне был нужен свежий воздух. Мне был нужен...

Я помчался к небольшому саду в конце коридора и ломанулся через двери. Теплый ветерок обдувал мое лицо и, видя, что находился тут один, я расположился на скамейке в центре сада. Опустившись на сиденье, я позволил печали поглотить меня.

Моя голова покоилась на руках, слезы стекали по лицу. Я услышал звук открывшейся двери, когда поднял взгляд, мой папа стоял в дверях.

Я ожидал обычной агрессии при виде его лица, но, должно быть, она была погребена под тонной горя. Папа ничего не сказал, вместо этого подошел и сел рядом со мной. Он не сделал ни движения, чтобы успокоить меня, потому что понимал, его прикосновения не будут приветствоваться. Вместо этого просто сидел, пока я разваливался на части.

Часть меня была рада этому. Я бы никогда не рассказал ему. Но настолько, насколько не хотел признавать это, я не хотел быть одиноким.

Я не был уверен, сколько прошло времени, но, в конце концов, я выпрямился и убрал волосы с лица, вытерев рукой лицо.

— Рун, она...

— С ней все будет хорошо, — сказал я, прервав что бы он там ни собирался сказать. Рука папы лежала на колене, пока он сжимал и разжимал ее, как будто сомневался, стоит ли протянуть руку и коснуться меня.

Мои челюсти напряглись. Я не хотел этого.

Время с Поппи поджимало, и это было его вина, что у нас осталось только... Мысль прервалась. Я не знал, сколько времени у меня осталось с моей девочкой.

Прежде чем мой папа мог что-то сделать, дверь снова открылась, и на этот раз вошел мистер Личфилд. Папа встал на ноги и покачал головой.

— Мне жаль, Джеймс, — сказал он.

Мистер Личфилд похлопал его по плечу, затем спросил:

— Не возражаешь, если я поговорю с Руном минутку?

Я напрягся, каждая мышца в моем теле укрепилась перед его гневом. Мой папа посмотрел на меня, но кивнул.

— Я оставлю вас наедине.

Папа покинул сад, и мистер Личфилд медленно подошел к месту, где сидел я, затем он опустился на скамейку возле меня. Я задержал дыхание, ожидая, когда он заговорит. Не дождавшись, я сказал:

— Я не оставлю ее. Даже не просите меня уходить, потому что я никуда не уйду.

Я знал, что звучал зло и агрессивно, но мое сердце со всей силы ударялось о ребра при мысли, что он скажет мне уйти. Мне было некуда пойти, кроме как находиться рядом с Поппи.

Мистер Личфилд напрягся, затем спросил:

— Почему?

Удивленный его вопросом, я повернулся к нему и прочитал эмоции на его лице. Он смотрел на меня без обиняков, и очевидно очень хотел узнать ответ. Не разрывая зрительного контакта, я ответил:

— Потому что я люблю ее. Я люблю ее больше всего в этом мире. — Я говорил сквозь ком в горле. Сделав глубокий вдох, я смог проговорить: — Я дал ей обещание, что никогда не покину ее. Я бы в любом случае не смог уйти. Мое сердце, моя душа, все остальное — связаны с Поппи. — Я сжал руки в кулаки по бокам. — Я не могу покинуть ее сейчас, когда она нуждается во мне больше всего. И не уйду, пока она не заставит.

Мистер Личфилд вздохнул и провел рукой по лицу, прислонившись к спинке скамейки.

— Когда ты вернулся в Блоссом Гроув, Рун, я бросил один взгляд на тебя и не мог поверить, как ты изменился. Я чувствовал разочарование, — признался он. От его слов в моей груди стало тесно. Он покачал головой. — Я видел курение, твое поведение и предположил, что в тебе больше нет сходства с мальчиком, которым ты был. Тем, кто любил мою дочь так же, как она любила его. Тот мальчик, могу поклясться своей жизнью, прошел бы через огонь ради моей малышки.

— Но я не ожидал, что ты будешь любить ее так, как она этого заслуживает таким, каким являешься сейчас. — Голос мистера Личфилда стал хриплым от боли. Прочистив горло, он сказал: — Я был против тебя. Когда увидел вашу возродившуюся связь, я пытался предупредить ее. Но вы двое всегда были как магниты, вас притягивала друг к другу неизведанная сила. — Он фыркнул. — Бабушка Поппи говорила, что вы оба были связаны вместе по великой причине. По той, о которой мы не узнаем, пока она не покажет себя. Она всегда говорила, что великим влюбленным всегда суждено быть вместе по великой причине. — Он остановился и повернулся ко мне. — И теперь я понимаю.

Я смотрел ему прямо в глаза. Твердая рука мистера Личфилда приземлилась на мое плечо.

— Вам предназначено быть вместе, чтобы ты мог быть ее путеводным светом, пока она проходит через это. Ты создан идеально для нее, чтобы сделать это время особенным для моей девочки. Убедиться, что ее оставшиеся дни наполнены тем, что мы с ее мамой не можем ей дать.

Боль пронзила все мое тело, и я закрыл глаза. Когда снова открыл их, мистер Личфилд опустил руку, но все еще смотрел на меня.

— Рун, я был против тебя. Но я видел, как сильно она любит тебя. Я просто не был уверен, что ты любишь ее в ответ.

— Люблю, — сказал я хрипло. — И никогда не перестану.

Он кивнул.

— Я не понимал до вашей поездки в Нью-Йорк. Я не хотел, чтобы она летела. — Он сказал на вдохе: — Но по ее возвращению, я видел, что ее накрыл покой. Затем она рассказал мне, что ты сделал для нее. «Карнеги-холл»? — Он покачал головой. — Ты осуществил самую большую мечту моей девочки, потому что просто хотел, чтобы она добилась этого. Хотел сделать ее счастливой... потому что любишь ее.

— Она дает мне больше, — ответил я, повесив голову. — Только лишь находясь рядом с ней, я получаю это в десять раз больше.

— Рун, если Поппи очнется...

— Когда, — перебил я. — Когда она очнется.

Я поднял голову и увидел, что мистер Личфилд смотрит на меня.

— Когда, — сказал он с обнадеживающим вздохом. — Я не буду стоять у тебя на пути. — Он наклонился вперед и уткнулся лицом в ладони. — Она так и не пришла в себя после твоего отъезда, Рун. Я знаю, что ты боролся, когда ее не было в твоей жизни. И нужно быть дураком, чтобы не заметить, что ты обвиняешь своего папу в этом. В том, что ты уехал. Но иногда жизнь идет не так, как мы ожидаем. Прежде я никогда не думал, что моя дочь умрет раньше меня. Но Поппи научила меня, что я не могу злиться. Потому что, сынок, — сказал он и посмотрел мне в лицо, — если Поппи не злится, что у нее такая короткая жизнь, как смеет кто-то из нас злиться из-за этого?

Я молча уставился в одну точку. Мое сердце забилось быстрее от его слов. Мою голову заполонили изображения, как Поппи кружится в вишневой роще с широкой улыбкой на лице, вдыхая душистый воздух. У нее была та же улыбка, что и когда она танцевала на мелководье на пляже, ее руки подняты в воздухе, пока солнце целовало ее лицо.

Поппи была счастлива. Даже с диагнозом, даже испытав всю боль и разочарование от лечения, она была счастлива.

— Я рад, что ты вернулся, сынок. По словам Поппи, ты делаешь ее последние дни: такими особенными, какими они только могли быть.

Мистер Личфилд встал на ноги. И как я видел, делает только его дочь Поппи, он запрокинул голову к солнцу и закрыл глаза.

Когда он опустил голову, то направился к двери и, развернувшись, сказал:

— Тебе рады здесь, и ты можешь находиться возле нее сколько хочешь, Рун. Думаю, если ты будешь рядом, Поппи очнется. Она очнется, только чтобы провести еще несколько дней с тобой. Я видел этот взгляд в ее глазах, когда она лежала на кровати: она еще никуда не собирается. Ты, как и я, прекрасно знаешь, если она намерена довести что-то до конца, она, черт возьми, сделает это.

Мои губы приподнялись в небольшой улыбке. Мистер Личфилд оставил меня одного в саду. Потянувшись в карман, я вытащил сигарету, и когда зажег ее, то остановился. Улыбка Поппи просочилась в мою голову то, как она морщила носик каждый раз, когда я курил, и я вытащил сигарету изо рта и бросил ее на землю.

— Достаточно, — сказа я громко. — Больше не надо.

Сделав глубокий вдох свежего воздуха, я встал на ноги и направился внутрь. Когда я вошел в комнату ожидания, семья Поппи сидела на одной стороне, а на другой мои мама, папа и Алтон. Как только мой младший брат увидел меня, он поднял голову и помахал.

Делая то, что хотела бы Поппи, я сел рядом с ним.

— Привет, братишка, — сказал я и почти потерял самообладание, когда он залез ко мне на колени и обнял меня за шею.

Я ощущал, как спина Алтона дрожала. Когда он приподнял голову, его щека была влажной.

— Поппимин больна?

Прочистив горло, я кивнул. Его нижняя губа дрожала.

— Но ты любишь ее, — прошептал он, из-за чего мое сердце надломилось. Я снова кивнул, и он положил голову мне на грудь. — Я не хочу, чтобы Поппимин куда-то уходила. Благодаря ей ты разговариваешь со мной. Из-за нее ты стал моим лучшим другом, — он шмыгнул носом. — Я не хочу, чтобы ты снова стал злым.

Каждое его слова было как удар кинжалом в мое сердце. Но эти раны заполнял свет, когда я думал о том, как Поппи привела меня к Алтону. Я думал о том, как она разочаруется, если я буду его игнорировать.

Прижав Алтона ближе, я прошептал:

— Я больше никогда не буду игнорировать тебя, братишка. Обещаю.

Алтон поднял свою голову и вытер глаза. Когда он убрал свои волосы с лица, я не смог сдержать ухмылку. Алтон улыбнулся в ответ и обнял меня крепче. Он не отпускал меня, пока доктор не вошел в комнату. Он сказал, что мы можем пойти и увидеть ее по двое.

Мистер и миссис Личфилд пошли первыми, затем настал мой черед. Я прошел через дверь и замер на полпути.

Поппи лежала на кровати по центру комнаты, а вокруг нее были аппараты. Мое сердце надломилось. Она выглядела такой сломленной, такой тихой.

Никакого смеха или улыбки на ее лице.

Я пошел вперед и сел на стул рядом с ее кроватью. Взяв ее за руку, я поднес ее к своим губам и прижался в поцелуе.

Я не мог сидеть в тишине. Поэтому начал рассказывать Поппи, как впервые поцеловал ее. Я рассказал ей о каждом поцелуе, с тех пор, как нам исполнилось восемь, который помнил, — как они ощущались, что я чувствовал, — зная, что если она слышала меня, она любила каждое сказанное мной слово.

Возрождая каждый поцелуй, который она так бережно хранила.

Вес девятьсот два, которые мы собрали.

И девяносто восемь, которые еще придется собрать.

Когда она очнется.

Потому что она должна.

Нам нужно исполнить обещание.

***

***

КОНЕЦ