Я забыл их имена давным-давно. Но они все еще здесь, на кладбище моей души, ноющие своими расчлененными телами, проклинающие и ругающие меня, но я стараюсь их не слышать. Я освоил искусство делать вид… что кровь, капающая с моих волос — моя корона, моя жидкая корона. Но ее появление, как лопата врезается в землю, поднимает все похороненные и забытые воспоминания. Я опять начал слышать их голоса. Слишком тихие, но близкие...

— Александр, — зовет меня отец, возвышаясь в своем кресле, как на троне.

Я бросаю своих солдатиков, расставленных боевыми рядами на полу своей комнаты, и бегу, чтобы предстать перед ним.

— Да, папа.

Я восхищаюсь своим отцом. Он высокий, с сильными мясистыми плечами, как рулька ветчины. Он способен поднять маму одной рукой, словно она весит не больше бутылки водки. Не отрывая глаз от меня, он подносит свою большую волосатую руку к правому уху, прислушиваясь.

— Кажется, мои часы снова перестали ходить, — он опускает руку и задумчиво смотрит на меня. — М-да... мама печет пирог на кухне, но сегодня не мой день рождения, и я думаю к чему бы это? — Он приподнимает кустистые брови. — Случайно не твой?

— Да, папа, — взахлеб кричу я.

— Ну тогда, сколько же тебе сегодня исполнилось, сын? — спрашивает он.

— Семь. Мне сегодня исполнилось семь, — говорю я ему, выпрямляясь, и пытаясь вытянуться насколько могу вверх, чтобы стать выше.

Еле заметная улыбка, еле-еле заметная, появляется у него на губах. Его лицо настолько знакомое и родное, что я улыбаюсь в ответ. Не знаю почему, но в квартире вдруг становится совсем тихо. Даже шум маминой готовки на кухне затихает. Так тихо, что я слышу, как тикают папины часы. Тик-так, тик-так. Всплывают какие-то смутные и очень давние ужасные воспоминания. Мама вся в крови, и я прячусь под кроватью. Как я мог забыть об этом?

Испугавшись, я отступаю на шаг назад.

Папа ухмыляется, глядя на меня, счастливой улыбкой еще до всего произошедшего. Я был тогда маленьким мальчиком, и мы вместе, в его большом кресле, пили сладкий черный чай из одной кружки. Тогда мне показалось, что это всего лишь дурной сон. «Мама не была вся в крови, и я не прятался под кроватью». Я усмехаюсь в ответ отцу. Я люблю своего отца, и все сделаю для него. Мне хочется, чтобы мы продолжали пить чай из одной кружки.

Папа наклоняется вперед.

— Мы должны примерить перчатки? — бормочет он.

Я радостно киваю. Когда я родился, папа купил мне боксерские перчатки и в каждый день рождения, сколько я себя помню, мы примеряли их, до рос я до них или нет. До сегодняшнего дня, я пока не до рос.

— Принеси боксерские перчатки.

Я бегу в комнату родителей и открываю ящик. Вижу потрепанные большие боксерские перчатки, объемом с мое лицо, и маленькие ярко-красные, блестящие новенькие, свои. Бегу обратно к папе с ними.

— Снимай футболку, — говорит он.

Я быстро стягиваю ее через голову, зимний воздух заставляет меня подрагивать.

— Бррррр..., — говорю я, специально стуча зубы, пока тело покрывается мурашками и дрожит от холода.

Мама бы рассмеялась и назвала меня клоуном, но папа нет. Я перестаю клацать зубами и дрожать, стою неподвижно, пока папа надевает мне на руки и крепко закрепляет перчатки.

— Папа, они подходят, — с радостным воплем кричу я. Наконец-то папа будет учить меня драться. Он терпеливо столько лет ждал этого дня, чтобы начать мое обучение.

— Да, подходят. Ты стал мужчиной, Александр, — говорит он.

— Я теперь мужчина, — эхом повторяю я, рассматривая свои руки в боксерских перчатках. Папа говорит, что если я буду тренироваться каждый день, то стану таким же большим и сильным, как он.

— А что делают мужчины?

— Дерутся, — гордо кричу я ему в ответ.

— Видно, что это мой мальчик, — говорит папа с большой счастливой улыбкой.

Я так счастлив, что сердце готово просто лопнуть в груди от гордости.

— Надеюсь, ты готов приступить к тренировке.

— Да, папа.

Папа надевает свои перчатки, я встаю в стойку, прикрывая кулаками лицо и пританцовываю на месте, именно так делают боксеры по телевиденью. Чувствуя себя сильным и счастливым (поскольку теперь я стал мужчиной) даже совершил несколько ударов в воздух правой рукой.

— Ты готов? — спрашивает папа.

Я перестаю пританцовывать и остановливаюсь.

— Да.

— Держи руки над головой.

Я сразу же поднимаю обе руки.

— Первый урок — научиться держать удар по-мужски, — говорит он и ударяет меня в бок.

Удар болезненный, но я по-прежнему держу руки вверх.

Папа смотрит мне в глаза и кивает с одобрением. Я чувствую гордость от его взгляда. Я действительно стал мужчиной.

Я глубоко вздыхаю, и он ударяет меня снова. Я резко выдыхаю, этот удар более болезненный.

— Хорошо, — говорит он, прежде чем ударить меня снова, еще сильнее. И прежде чем я восстанавливаю свое дыхание, он ударяет меня в четвертый раз, сбивая с ног, и так два раза, я непроизвольно обхватываю живот руками, чтобы защититься.

— Руки вверх, — приказывает он.

Я смотрю на него в полном шоке. Я не узнаю этого человека, который так сердито глядит на меня. Это не мой папа.

— Руки вверх, — говорит он сурово. — Я делаю это для твоего же блага.

Я медленно выпрямляюсь и поднимаю руки вверх.

— Давай посмотрим, у меня сын или девчонка, — говорит он.

Его рука совершает молниеносный удар. Бух. Боль такая сильная, что горячие слезы чуть ли не текут у меня из глаз. Я не хочу плакать, я же теперь мужчина.

— Если ты не в состоянии это выдержать, то как ты собираешься стать величайшим бойцом в мире?

Удар.

— Ради Бога, перестань хныкать, как маленькая девчонка, я даже не использую и половину своей силы.

Удар.

Он смеется.

— Ты думаешь легко быть лучшим бойцом в мире, да?

Удар.

На этот раз я падаю на пол, не в состоянии дышать.

Отец вскакивает со своего кресла.

— Вставай, жалкий маменькин сынок, — остервенело выплевывает он.

Схватив меня за волосы, тянет вверх, пытаясь поднять. Я начинаю плакать еще сильнее. Он наклоняет свое лицо почти впритык к моему, я вижу маленькие поры у него на коже, его яркие глаза светятся безумным светом.

Мама появляется в дверях с побелевшем лицом.

— Достаточно, — умоляет она. — Пожалуйста, Игорь. На сегодня хватит. Он всего лишь ребенок.

Отец пялиться на меня, по моему ошарашенному лицу текут слезы, и сопли, тело все трясется то ли от страха, то ли от боли.

— Ты отвратителен, — говорит он и отпускает мои волосы.

Я падаю обратно на пол, но он не собирается заканчивать.

— Встать, — приказывает он.

— Пожалуйста, Игорь, — умоляет мама дрожащим голосом, в котором сквозит страх.

— Я сказал встать, — кричит отец.

Я упираюсь на руки и колени, и покачиваясь встаю. Голова немного кружится, коленки, как желе, подкашиваются, живот и ребра сильно болят, мне кажется, что я умираю.

— Сейчас же, бл*дь, руки вверх.

Я изо всех сил стараюсь не плакать, но все мое тело горит в агонии, я поднимаю руки вверх.

Отец наносит удар. Я лечу спиной и падаю в кресло, соскальзывая на пол, ударяюсь спиной.

— Встань и борись, — кричит отец.

Хныкая и ссутулившись, я смотрю с недоумением на маму. Она бежит ко мне, но не успевает. Отец схватил ее за волосы и дергает назад. Я вижу, как у нее открывается рот, но ни звука не выходит. Он отбрасывает ее в сторону, и она врезается в стену с ужасным грохотом. Я ошалело смотрю на нее, лежащую у стены, ноги широко разведены в разные стороны, что вижу ее нижнее белье.

Папа шипит на маму, как змея, называя ее плохим словом.

— Держись подальше, ведьма, для своего же блага.

Затем он поворачивается ко мне, и краем глаза я замечаю маму, ползущую ко мне по полу.

— Не трогай его, Игорь, — огрызается она.

Папа замирает с искаженным лицом до ужаса. Он поворачивается, делая к ней шаг, поднимает ее на руки, словно она тряпичная кукла, и кидает на пол. У нее начинает хлестать кровь из носа. Я не могу дышать, я даже не могу произнести ни звука. Я просто задыхаюсь с открытым ртом, как рыба на суши.

— Не вмешивайся, — говорит папа, пиная ногой маму в живот снова и снова. Она сворачивается калачиком и не издает ни звука.

— Мама! — бесконечно кричу я, но никто не обращает на меня никакого внимания.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, хотя все тело болит, словно его раздавила огромная скала, и с воплями несусь к маме. — Хватит, папа. Стой. Ты убьешь маму.

Папа хватает меня, как только я пытаюсь дотянуться до него.

— Ты плачешь? — рявкает он, и бабах, ударяет меня по голове. Мое тело поднимается в воздух, и я больше не чувствую боли, всего лишь мрак...

Я просыпаюсь в одиночестве, дотрагиваюсь до вмятины на подушке, вздыхая запах. Я понятия не имею, куда он ушел и увижу ли его сегодня. Мои отношения с Зейном напоминают охотника на соколов обучающего дикого сокола. Он доводит птицу до «полетной массы», сохраняя ее голодной. Только через маленький дар еды охотник проявляется как доброжелательный мастер, способный обучить охоте. И словно сокол, находящийся в период обучения, я чувствую себя «недокормленной» вниманием Зейна.

Я поднимаюсь с кровати, иду в туалет, и направляюсь одеваться к себе в комнату, потом спускаюсь вниз на кухню. Юрий сидит за кухонным островком. Как только замечает меня, кивает, быстро пробежавшись по моему телу глазами.

— Доброе утро, — говорю я с достоинством, на какое способна. Он видел меня вчера в совершенно неприглядном виде, рухнувшую на последних ступеньках лестницы. Я поворачиваюсь к Ольге. Она приподнимается на цыпочках, пытаясь положить что-то в верхний ящик шкафа. Она выглядывает из-за дверцы шкафа и бодро улыбается.

— Доброе утро!

— Я могу поговорить с тобой, Ольга?

Юрий встает, стряхивая крошки со своей одежды.

— Я уже ухожу.

Я смотрю ему вслед и занимаю место рядом, на котором он только что сидел. Ольга закрывает дверцы шкафа, подходит к кофеварке и возвращается с кружкой кофе, поставив передо мной.

— Спасибо, Ольга, — говорю я, делая маленький глоток.

Она садится напротив.

— Ну ... чем Ольга может помочь?

— Я хотела кое-о-чем спросить тебя.

— Ммм...

— Вчера ты сказала, что у меня есть шанс найти путь к Зейну... к сердцу Александра.

— Да, сказала.

— Что заставило тебя так думать?

Она наклоняет голову и внимательно изучая смотрит на меня.

— Потому что он смотрит на тебя так, словно не может до конца поверить, что ты реальна. Так мальчишка рассматривает витрину магазина, полную игрушек, которые ему безумно хочется иметь, но не может себе этого позволить.

Я качаю головой.

— Я чувствую себя в этом доме японской туристкой. Дай мне карту местности, пожалуйста.

Она улыбается.

— С прежними он делал в принципе все тоже же самое. Разные лица, другие тела развлекали его от скуки. Но что касается тебя, он делает именно то, о чем всегда мечтал.

Я краснею.

— Ах, ты имеешь в виду секс?

— Я уверена, что секс очень хорош, но это не совсем то. Как мне объяснить тебе? Его отношение к тебе похоже, словно ты смогла разбудили его от глубокого сна.

Я вспоминаю, как он нежно погладил мои волосы, словно вчера он наконец смог снять свою железную маску.

— Ты единственная, кого он хочет, маленькая рыбка, — тихо говорит Ольга.

Влажность поднимается, стрелка барометра опускается... 

Парная отделана полностью отполированным черным мрамором, так же как и скамьи, стоящие у стен. Я закрываю дверь и сажусь на одну из них. Сиденье покрыто крупными и не очень, круглыми каплями воды. Прислоняюсь к влажной стене, закрыв глаза, вдыхаю влажный горячий воздух. Не проходит и минуты, как на коже появляются капельки пота.

Вдруг слышу какой-то шум и вижу контуры огромной фигуры через матовое стекло двери. Кто-то стоит за дверь, прикрывшись одним полотенцем. Это может быть только Зейн. Я выпрямляюсь, и дотрагиваюсь смущенно до волос, хотя в парной выглядеть на отлично невозможно. Дверь открывается и заходит Зейн.

Обнаженный он возвышается надо мной, его массивный член гордо поднят вверх. Опускается передо мной на колени. Крошечные капельки пара маячат в воздухе между нами. Черные волосы прилипли и по какой-то необъяснимой причине он мне кажется... опасным.

Я смотрю на него широко раскрыв глаза, у меня сердце колотится в горле. Я не в состоянии отвести взгляд и даже что-то сказать. Чувствую себя чертовым кроликом, забившимся в угол, маленьким и беспомощным. С самого первого нашего вечера он имел надо мной власть — одним своим присутствием полностью обездвиживать. Губы становятся горячими и припухшими, я нервно облизываю их.

Не говоря ни слова, он расстегивает верх моего бикини, наклоняется и берет сосок в рот.

— Я вся потная, — пытаюсь запротестовать.

Он сосет.

Теплая волна возбуждения распространяется по моему телу, заставляя выгнуться. Руки сами собой поднимаются вверх, хватаясь за жесткие, блестящие от пара мышцы плеч. Его кожа горячая, как в лихорадки, у меня настолько мокрые руки, что соскальзывают с его кожи. Я смотрю на него сверху вниз, он ни на секунду не отводит от меня своих пронзительных глаз, удерживая мой сосок зубами и не отрываясь взглядом, прикусывает. Намеренная боль вызывает толчок возбуждения, посылая к моему паху.

Я вскрикиваю.

— Настоящая страсть именно такая, — бормочет он, растягивая слова, и лижет пульсирующий сосок, успокаивая. Задабривая его снова, вбирает в рот. Он вознаграждает причиненную боль, нежно посасывая его. Я беспокойно ерзаю и стону.

Он передвигается ко второму соску, я прижимаюсь к нему ближе, к его сильному телу, испытывая дрожь, потираясь о него жаждуще. Обхватив меня за талию, он поднимает со скамьи и укладывает на влажный пол. У меня застревает приглашение в горле, он стягивает нижнюю часть моего бикини по ногам и отбрасывает назад за собой.

— Да, — шепчу я.

Он приседает, словно волк, над моим обнаженным телом и жадно сосет и лижет каждый дюйм кожи. Наконец, он раздвигает мою набухшую киску и проникает пальцем. Я громко ахаю и выгибаюсь, невольно вбирая его палец глубже в себя.

— Твоя киска настолько чертовски горячая и тугая, — говорит он, жестко трахая меня пальцем, я извиваюсь на полу.

Я почти кричу, чувствуя его теплые губы, обхватившие мой набухший клитор. Он жестко начинает его сосать, а я бесконтрольно дрожу всем телом. Волны наслаждения поднимаются откуда-то из глубины и разливаются внутри, когда я кончаю тяжело и долго. Он жадно пьет мои соки, вылизывая все.

— Твоя очередь, — шепчу я, хотя тело все еще покалывает.

— Моя очередь, — соглашается он и достает из-под скамейки маленький черный предмет — около пяти дюймов в длину, гладкий, толщиной с франкфуртскую колбаску, сужающийся к тупому кончику размером не больше мизинца. Другой же конец выглядит как вантуз.

— Что это? — заинтриговано спрашиваю я.

Он медленно улыбается.

— Это чтобы удержать тебя на месте.

Я поднимаюсь на локтях.

— Что ты имеешь в виду?

— Позволь я научу тебя им пользоваться, — говорит он, поднимаясь на ноги. Он делает шаг и открывает дверь, прохладный воздух врывается в помещение. Я наблюдаю за ним, оставаясь в той же позе, как он берет бутылочку с металлической полке и выдавливает много геля на ладонь. Потом возвращается назад, щедро смазывая черный предмет. Сладкий запах клубники ударяет в нос. Он протягивает руку ко мне руку, и поднимает в вертикальное положение.

Зейн с хлюпающим звуком ударяет предметом, со стороны вантуза, по стене, и тот прилипает, словно приклеенный, к гладкому мрамору.

— Что…, — начинаю я, но замолкаю.

Зейн толкает меня к влажной плитке, я смотрю на него выпученными глазами. Вода струйками стекает и капает у него с бровей и носа. Он прижимается бедрами ко мне, я ощущаю его одеревеневший член, вжимающийся в меня. Я приоткрываю губы.

— Моя услада и моя надежда, — бормочет он.

Наши языки встречаются, обжигающим теплом наполняя мое тело. Пошатываясь, я обхватываю его член рукой и энергично начинаю водить вверх-вниз. Не разрывая поцелуя, он подхватывает меня своими большими сильными руками под ягодицы, приподнимает от пола. Я уверенно обхватываю его ногами, и он тут же снизу проникает пальцем в мою киску.

Я такая мокрая, что его движения создают хлюпающий звук. Направив свое внимание на входящий в меня палец, он подсаживает меня на черный предмет, приклеенный к стене, кончик, которого упирается мне в задницу.

— Зейн, — выдыхаю я, глядя ему в глаза, наполненные похотью.

— Что? — спрашивает он.

— Меня никогда не трахали в задницу, — испуганно шепчу я.

— Девственная попка. Еще слаще, — его глаза поблескивают от удовольствия.

Я рассоединяю ноги и встаю.

— Готова? — хрипло интересуется он.

Я киваю.

— Согни ноги в коленях, — он направляет мое тело, пока кончик предмета не касается моего заднего прохода.

— Теперь толкайся на него, — командует он и наблюдает, как я медленно толкаюсь в сторону этого странного предмета с круглым концом, и он спокойно входит в меня, с меньшим сопротивлением, оказываясь совершенно неожиданно внутри. Я, напоминаю себе бабочку, пришпиленную к стене.

— Посмотри на себя, — говорит он, рассматривая мою представленную ему на полное обозрение киску. — Ты течешь, словно подтекающий кран.

Он не врет. Для меня это ново, но я так возбуждена, что сама ощущаю, как мои собственные соки стекают по ногам, пока затычка входит все глубже, посылая интенсивные мурашки удовольствия по позвоночнику. Я опускаю голову и совершаю несколько глубоких вдохов, прежде чем толкнуться немного глубже. Когда остается три или четыре дюйма, он гладит меня по спине и говорит:

— Расслабься.

— Возьми меня, Зейн. Заставь меня кричать.

— Я хочу трахнуть тебя так, как я хочу, — рычит он.

Шагнув вперед, он с такой силой вбивается в меня своим твердым членом, что я очень глубоко насаживаюсь на эту затычку, что даже чувствую, как конец вантуза раздвигает мои половинки.

— Боже мой, это потрясающе, — ахаю я.

Я никогда не думала, что но мне может понравится двойное проникновение. Это удивительное ощущение, когда его гигантский член растягивает мою кис, а скользкая черная затычка скользит в задницу.

— Ты хотела жестко, — говорит он, отодвигая меня подальше от стены и толкаясь опять. Его член и затычка входят почти одновременно.

— Да, дай мне все, — тяжело дыша говорю я.

Снова его член и затычка выходят.

— Скажи, что ты моя сучка.

— Я твоя сучка, — тяжело дыша шепчу я, снова нашпиливаясь на затычку.

— Кому ты подчиняешься? — спрашивает он, вбиваясь очередной раз.

— Тебе. Тебе я подчиняюсь, — стону я.

И все продолжается. Выход. Жесткий вход. Выход. С меня льет пот, бедра дрожат, моя киска каждый раз сжимает его, словно тисками. Разгоряченная, возбужденная, дрожащая, словно в лихорадке, я дико балансирую на грани оргазма.

— Я не могу больше, — чуть ли не плачу я.

— Кончи для меня, — приказывает он, погружаясь по самые яйца.

Я кончаю, словно разрываясь в клочья, яростно дрожу всем телом, стону и рычу как животное, кричу, срывая горло, он ревет мне в ответ, выстреливая свою сперму глубоко внутри меня. Все в поту и тяжело дыша, мы смотрим друг на друга.

— Тебе понравилось?

Я киваю, задыхаясь.

Он с шумом выдыхает, отодвинувшись, и наблюдает за спермой, вытекающей из меня. Затем снимает меня с затычки на стене, поднимает на руки и выносит из парилки.

— Нет. Нет. Не смей, — кричу я, когда он кидает меня в бассейн. Я всплываю, отплевываясь, убирая волосы с лица, и оглядываюсь, пытаясь его найти. Он в нескольких футах от меня, наблюдает за мной, глаза искрятся смехом.

Вода ощущается чудом на горячей раскрасневшейся коже.

— Да пошел ты, — говорю я, и на спине лениво начинаю плыть в противоположную сторону. В конечном счете я возьму реванш. Несколько всплесков и он появляется рядом. Мы проплываем два круга, он подстраивается под мой темп.

Затем он останавливается, обхватив меня за талию и ставит в вертикальное положение. Он держит меня за талию и притягивает ближе к себе. Наши голые тела соприкасаются, и я кладу руки на его могучие плечи.

— Мы хотим со Стеллой пойти выпить.

Его тело напрягается, но выражение лица остается прежним.

— Хочешь, я зарезервирую для вас столик в Matrix?

— Нет, мы собираемся поехать в Jamies.

Он приподнимает брови.

— Jamies?

— Ты не слышал о нем. Очень низкий ценник и немного улетное на самом деле место, но это наш местный бар и нам там нравится. Они играют музыку, от которой мы тащимся.

Он кивает.

— Хорошо. Во сколько ты будешь дома?

У меня трепещет внизу живот, поскольку его слова напоминают мне отношения настоящей пары.

— Думаю, около полуночи.

— В полночь? Хорошо, я дождусь тебя.

Возникает непрошеная мысль – «Я так влюблена в тебя, Зейн». Я поспешно опускаю глаза, чтобы он ничего не смог прочитать. Провожу кончиком пальца по шраму у него на лице.

— Откуда он?

— У него был нож, а у меня нет, — говорит он просто.

— И что произошло? — спрашиваю я.

— У меня есть шрам, а он лишился жизни, — ни в голосе, ни в лице не отражается никаких эмоций.

О Боже! Как я могу жить в его мире? Но я не могу уйти. Еще нет.

— А что означают эти звезды? — тихо спрашиваю я, проходясь подушечками пальцев по татуировке голубой звезды, спереди у него на плече.

Он молчит несколько минут, и мне уже кажется, что он не будет отвечать, потом пожимает плечами.

— Раз ты спрашиваешь, я скажу. Они показывают высшее отличие, которое может достигнуть vor v Zokone.

— Что это значит? — мне очень любопытно узнать о его прошлом, но я не пытаюсь выглядеть слишком уж заинтересованной. Поскольку впервые он рассказывает о себе хоть что-то, и я не хочу спугнуть его, выглядя слишком настойчивой и назойливой.

— Перевод будет «Вор в Законе».

Я смотрю на него спокойно.

— Вор в Законе?

— Vor v Zokone — элитная русская криминальная организация, опирающаяся на очень строгий кодекс этики. Нарушение кодекса карается смертью. Когда я получил эти звезды, они многое значили. Сейчас очень многие молодые люди делают такие же тату, понятия не имея, что есть такая организация.

— А почему у тебя такие же на коленях?

— Звезды носят те, кто заявляет, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не встанут на колени и не будут сотрудничать с теми, кого мы называем мусором или свиньями, но ты, скорее всего, их знаешь — полицейскими и чиновниками.

— Так ты член этой элитной организации? — с опаской спрашиваю я.

— Был. Давным-давно.

Я вглядываюсь в его глаза, окаймленные роскошными густыми, мокрыми ресницами.

— Ты больше не входишь в эту организацию?

— Когда Советский Союз распался русская мафия изменилась. Кто был настолько глуп, тот быстро оказался за решеткой, умные скупили государственные ресурсы за бесценок и стали миллиардерами, другие нашли новое пристанище вдали от родины, чтобы заниматься гениальной контрабандой.

— Гениальной?

Он пожимает плечами, движение элегантное и не похоже на него.

— Они оказались умными мошенниками.

— Да. Например, что они делали?

— Окрашивали деревянный спирт в голубой, маркировали, как жидкость для ветрового стекла, партиями отгружали на танкерах в Россию, перекрашивали назад, и продавали, как водку. Цель — избежать уплаты налогов на спирт.

— Понятно, — тихо отвечаю я. — Так ты был один из тех, кто переехал в Англию?

— Эээ.... хмм.

— Ты запускал этот алкогольный лохотрон?

— Неа.

— Наркотики?

— Я использовал их. У меня до сих пор остались хорошие каналы, и я могу организовать крупную сделку.

— Наркотики убивают людей, — шепчу я.

Он смотрит на меня совершенно беспардонно и даже не стыдясь.

— Наркотики не производятся в России. Я просто посредник. Знаешь, кто охраняет поля мака в Афганистане и Южной Америке, сначала выясни, а потом начинай учить меня.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Тогда чем ты занимался? Проституцией?

— Это отличный вид зарабатывания денег, но не для меня. Слишком неопределенно. Мне не нравится общаться с людьми, со всеми их зависимостями, навязчивыми идеями и стремлениями. Я люблю четкие и чистые операции.

Я киваю, с облегчением.

— Чем же ты занимался?

— Оружием.

Я хмурюсь.

— Переправлял пистолеты?

— Не только пистолеты. После падения коммунизма осталось много государственного арсенала, который можно было продать. Ракеты на большую дальность полета, танки, подводные лодки, короче все.

— Ты продавал террористам?

— Разве мясника заботит, кто покупает его мясо? Я продавал тому, кто больше платил, но я тебе могу сказать, что самые величайшие террористы — правительство, которым я, в основном и продавал, финансируемое государством террористам.

— Если все это в прошлом, чем же ты занимаешься сейчас?

— Я специализируюсь на кибер-преступлениях.

— Каких?

— Мы используем современное программное обеспечение, чтобы обойти банковскую систему безопасности и кредитных компаний, берем под контроль их системы, и переводим деньги на тысячи различных учетных записей, которые находятся под нашим контролем. Когда выводишь деньги очень быстро и зигзагообразно через разные континенты, их невозможно отследить.

Я с сомнением смотрю на него.

— Правда? Ты знаешь, хакеров же все время ловят.

Он отрицательно качает головой.

— СМИ раздувает из мухи слона, как только властям удается загрести горстку мелких хакеров, которые куда-то влезли, находясь в подвале у своих родителей, власти ловят их, потому что прекрасно понимают, что до настоящих преступников дотянуться они не в состоянии. Банки никогда не раскроют, сколько теряют, поскольку если ты узнаешь сколько миллиардов воруется каждый год организованной преступностью, никогда не будешь держать свои деньги в банке.

Я прочищаю горло.

— И этим ты занимаешься с Ленни?

Его лицо внезапно становится каменным.

— Я предупреждал тебя уже раньше, не лезь в мои дела, Далия. Чем меньше ты знаешь, тем ты больше будешь в безопасности.

Внезапный страх я ощущаю у себя внизу живота. Я задумываюсь о его большой структуре мер безопасности, которой он себя окружил.

— Даже ты не в состоянии полностью обезопасить себя?

— Это связано с дележом сфер влияния, — говорит он. — Всегда есть кто-то, кто готов тебя предать, кто-то, кто хочет получить то, что у тебя есть.

— Почему ты выбрал такую жизнь? Постоянно находится на страже свой жизни и с маячившей угрозой тюрьмы на горизонте?

— У меня не было выбора.

— Ты сказал мне однажды, что в конечном счете, всегда есть выбор. Иногда более трудный, чем другой, но все равно выбор тем не менее, есть.

— У меня был маленький выбор, чтобы заполучить тебя, когда я использовал твою сестру, как мой козырь, — тихо говорит он.

Я чувствую легкое головокружение.

— Что случилось с тобой, Зейн?

Что-то мелькает в его глазах, и неосторожно на долю минуты, он выглядит словно терзаемый призраками прошлого.

— Я не хочу говорить о прошлом, — бормочет он и уплывает от меня.

«Почему ты не подпускаешь меня к себе, Александр Маленков?»

Когда я просыпаюсь, все мое тело так болит, что мне хочется накрыться одеялом и зарыдать, но я прикладываю над собой усилия этого не делать, потому что мама лежит рядом и не сводит с меня глаз. Моя мама непорочная, как белый лебедь. У нее черные волосы и голубые глаза, как и у меня. Она прекрасная, за исключением одного темного зуба и когда-то сломанной челюсти, поэтому ее рот выглядит немного перекошенным.

Она сломала челюсть, когда ударилась лицом о дверь еще до того, как я родился, и зуб потемнел, когда она упала с лестницы. Она говорила, что это случилось как-то вечером, когда она уже была мной беременна. Мама сказала, что ей несказанно повезло, поскольку она потеряла зуб, а не меня. Она объяснила, что могла бы упасть прямо на живот тогда. Я дотрагиваюсь до ее рта и понимаю, что темный зуб исчез, также, как и мой передний зуб, который у меня выпал.

— Ты жива, — удивленно говорю я и касаюсь ее распухшего лица.

— Конечно, — улыбается она.

— Мама зуб! — задыхаюсь я, как только вижу дыру, когда она улыбается.

— Выпал, — задорно говорит она. — Я рада, он был гнилым. — Она проталкивает язык через образовавшуюся щель. — Он спас меня от похода к стоматологу.

— Больно? — с беспокойством спрашиваю я.

— Нет. Ни капельки.

Я дотрагиваюсь до ее разбитой губы.

— Больно?

— Нет. Иногда все выглядит хуже, чем есть на самом деле.

— Мы должны наложить повязку.

— Нет, — со смешком отвечает мама.

Я смотрю на нее удивленно.

— Ты уверена? Выглядит так, словно очень больно.

— Да, уверена. Ты же знаешь, я никогда не лгала тебе.

Я согласно киваю. Это правда. Мама никогда не врет.

— Где папа? — шепотом спрашиваю я.

Ее голубые глаза наполняются грустью.

— Он ушел.

— Он ушел на работу? — мой папа работает сверхурочно. До несчастного случая, когда он повредил голову, и врачи поставили ему в затылок металлические пластины, он и раньше уходил из дома на несколько дней. Мама говорит, что он работает на правительство. Она говорит, что его работа секретная, как у Джеймса Бонда, поэтому мы никогда не знаем, куда он отправился. Все мои друзья боятся моего отца. Их родители улыбаются мне, но я вижу, они всегда нервничают, когда я прихожу к ним в дом.

— Да, думаю, да, — тихо отвечает мама.

— Он все еще злиться на меня?

— Ах, мой дорогой, любимый Александр, он не злиться на тебя.

— Думаю, что злиться. Он думает, что я трус, раз плакал. Я старался не плакать, но ничего не мог с этим поделать, — слезы опять накатывают на глаза, и я опять предпринимаю усилия, чтобы они не пролились.

— Ты не трус, а моя маленькая звезда. Ты храбрее, чем большинство людей, которых я знаю.

— Правда?

— Абсолютная правда.

— Но папа так не думает.

— Папа очень любит тебя и хочет, чтобы ты тоже был великим бойцом, как и он, но иногда он просто не может себя контролировать. Он становится сам на себя не похож. Это стало происходить после несчастного случая, который так отразился на нем. Помнишь, я рассказывала тебе.

— Да, помню.

— Когда-нибудь ему станет лучше. Вот увидишь, — говорит она.

— Надеюсь.

— Я знаю, что так и будет, — с жаром отвечает она.

— Прости, что он обидел тебя. Это все из-за меня.

— Он не обидел и здесь нет твоей вины. Никогда не говори так, — мама мягко улыбается.

Я киваю.

— Мама…

— Да, любовь моя.

— Может, мне еще не стоит тренироваться. Возможно, стоит подождать, пока папе не станет лучше?

Слезы заполняют ее глаза.

— Прости, дорогой, но ты должен будешь тренироваться. Ты — настоящий мужчина. Папа будет ждать тренировок. Но они будут только раз в неделю, может два, и будут гораздо лучше. Я обещаю.

Она ласково дотрагивается до моих ребер, я задыхаюсь от страшной боли.

Она быстро убирает свою руку.

— Неужели я причинила тебе боль, lyubov moya?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет, мама, ты никогда не причинишь мне боли.

Мама сжимает губы вместе и смотрит на меня с грустью, мне хочется обернуть ее в вату и спрятать в каком-нибудь месте, где никто никогда не сможет найти.

— Давай мы вместе сыграем на пианино, — вздыхает она.

Медленно, с трудом и очень медленно, поскольку у меня все ужасно болит, я поднимаюсь с кровати, мы вместе поднимаемся. Она протягивает мне руку, я кладу свою. Мне даже трудно сделать вдох полной грудью. Мы идем на выход из комнаты, и я обращаю внимание, что она хромает.

Я останавливаюсь и с тревогой смотрю на нее.

— У тебя что-то с ногой?

— Нет, lybo moya. Ноги совсем обленились, видно еще не проснулись. У меня ничего не болит.

— У меня тоже, мама. У меня тоже ничего не болит.

Мы вместе садимся за рояль, мама поворачивает ко мне голову.

— Что будем играть?

— Ты выбирай.

— Давай, сыграем что-нибудь веселое?

— Да, давай.

— Как насчет «Весенний Вальс» Шопена? — с радостью предлагает она.

— Хорошая вещь.

— Готов?

— Да.

Мы начинаем играть, и музыка наполняет воздух и своими вибрациями проходится по всему телу. Музыка такая красивая, что слезы катятся у меня по щекам. В этот раз мама не плачет. Потом мы продолжаем играть веселые пьесы и плачем, бесконечно плачем. Мы позволяем себе плакать, потому что музыка объединяет меня и маму своей красотой. Музыка очень красивая. Так мы позволяем себе высказать друг другу то, что не в состоянии сказать наши губы.

Слушай...

Я приезжаю в Jamie’s первая. Здесь празднуют день рождения, поэтому атмосфера слишком горячая, много народу и очень шумно. К счастью, одна пара поднимается из-за стола, как только мы входим, и Ной тут же летит к их столу, даже не давая им времени одеться. Женщина недовольно смотрит на нас, но ее спутник молча одевается, избегая зрительного контакта с Ноем.

— Хочешь, чтобы я принес тебе что-нибудь выпить? — интересуется Ной, когда они наконец-то уходят, и я подхожу к столику.

— Неее, я подожду Стеллу. Спасибо, — отвечаю я с улыбкой.

— Без проблем. Я буду в баре, — говорит он, кивая головой в сторону бара.

— Ладно, — соглашаюсь я.

Мы любим приходить сюда, хотя зависаем здесь не часто, но дешевая выпивка, отличная атмосфера, близко к нашей квартире, и мы точно знаем со Стеллой, что в этом заведении всегда фантастический выбор песен, и в глубине помещения имеется даже небольшой танцпол, на котором мы можем отрываться всю ночь напролет.

На мне одеты джинсы, коричневые ботинки и свитер изумрудного цвета, на Стелле — изящное мини-платье в черно-белую полоску с короткой белой курткой из искусственного меха, и новые туфли от Джимми Чу, но ее волосы коротко подстрижены и покрашены в красный цвет русалки. Она выглядит потрясающе, и все головы поворачиваются ей вслед.

— Господи, Стэл. Твои волосы, — верещу я, вставая.

Она останавливается передо мной, крутит головой в разные стороны, чтобы я могла по лучше разглядеть ее прическу.

— Ты выглядишь, как охренительная звезда, — говорю я ей.

— Может я не просто звезда? — задиристо усмехаясь, спрашивает она.

— И что ты сделала с лицом? — восклицаю я. — Твоя кожа просто светится.

— Мед, питьевая сода, и маска из сока лайма, — небрежно бросает она, оставляя воздушные поцелуи у меня на щеках. Я кладу сумочку на стол, приседаю на свое место и прищуриваюсь: — Ты выглядишь такой сексуальной. Что с тобой?

— Все объясню тебе через пару минут. Первое, что мы пьем? И кто платит?

Я ухмыляюсь.

— Не мы.

Ее глаза сияют.

— Пузырьки не имеют калорий? — ехидно спрашивает она.

— Точно, не имеют. Они всего лишь воздух, имеющий незначительную оболочку шампанского, — интригующе говорю я.

— В таком случае, — отвечает она, представляя из себя настоящую добродетель, — нам следует исключительно придерживаться шампанского.

— Отличный выбор, мисс Спенсер. Я закажу в баре, а пока ты можешь поздороваться с Ноем. Он вон там, — я киваю в сторону барной стойки, за которой сидит Ной с бутылкой пива.

Стелла вскакивает и практически несется к нему. Я наблюдаю, как она обхватывает его за шею, словно большого ребенка, и задаюсь вопросом, что же делать с этой новой веселой и жизнерадостный версией Стеллы. Но именно сейчас она и похожа на ту девушку, которую я встретила, совершенно другую. Потом я вдруг вспоминаю, что раньше она как раз и была такой, когда я познакомилась с ней, прежде чем она запала на Зейна, впав в свое подавленное состояние.

Энди, бармен удивленно приподнимает бровь, когда я заказываю шампанское.

— Празднуем? — спрашивает он.

— Нас всего лишь угощают, — отвечаю я.

Он достают бутылку из холодильника, устанавливает в узкое ведро, и толкает ко мне два бокала. Я оплачиваю и несу свою добычу туда, где находятся Ной и Стелла. Стелла выглядит настолько сексуально, что Ной все время проходится по ней взглядом с ног до головы, пока разговаривает.

— Не желаешь к нам присоединиться, Ной? — спрашиваю я.

— Нет, я пасс. Девочки, давайте расслабляйтесь и получайте удовольствие.

— Ты уверен, парень? — дуется на него Стелла.

Он внимательно опять осматривает ее с ног до головы, как бы оценивая.

— Не играй с огнем, детка.

Стелла хватает меня за запястье.

— Ооооо, все обещания и обещания, — нахально подтрунивает она и начинает от него пятиться.

Он всего лишь отстраненно качает головой и возвращается к своему пиву.

— Зачем ты флиртуешь с Ноем? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся к нашему столику.

Стелла пожимает плечами.

— Думаю, просто так.

— Что?

— Ну, он горячее на самом деле, чем кирпич в дерьмовом доме, всегда настолько контролирует себя, всегда настолько профессиональный. Мне просто нравится все время его провоцировать, предполагая насколько далеко я могу зайти, прежде чем у него встанет, — говорит она, хитро ухмыльнувшись в его сторону.

— Может тебе стоит сходить с ним на свидание? — упорно допытываюсь я.

— Никогда не думала об этом, и мне кажется, я не в его вкусе.

Я поглядываю на нее с любопытством.

— Откуда ты это знаешь, что не в его вкусе?

— Ой, хватит. Когда мужчина на самом деле хочет женщину, это сочится у него из пор.

— Не думаю. Я вижу, что он очень хорошо к тебе относится, — отвечаю я, снимая фольгу с бутылки шампанского.

— Очень хорошо, не самое главное в этом вопросе. Я хочу не совсем этого. Я отчаянно хочу и не могу без этого жить, умираю просто, до безумия хочу, глубоко и т. д. и т. д. Ну ты понимаешь, что я имею ввиду, такие вещи, как у тебя происходят с Зейном.

Я с тихим хлопком открываю бутылку.

— За что будем пить? — спрашиваю я.

— За сексуальных мужчин, — отвечает она мне с озорной улыбкой.

Я наполняю наши бокалы, и мы чокаемся.

— За горячих мужчин, — вместе произносим мы и хихикаем, как две озорные школьницы, пока делаем глоток, и пузырьки проникают в нос.

— О Боже, да. Мммм... это настоящий рай, — стонет Стелла, взмахивая ресницами, показывая насколько она счастлива, попробовав такой вкус.

— Давай рассказывай, как прошло твое свидание.

Выражение ее лица тут же меняется.

— Тьфу... он просто невыносимый идиот.

— Правда? Что он сделал?

Она наклоняется ко мне вперед.

— Он пригласил меня в ресторан и очень старался наесться, поглощая все, даже включая то, что я не смогла доесть. Клянусь, он был похож на убийственного индюка. В тот момент, когда его рот не был занят едой, он хвастался. Насколько он великолепен, первоклассен, короче пускал пыль в глаза. Сколько у него денег. Насколько он хорош на работе. Сколько у него собственности. Боже, ты бы его слышала. У меня было такое чувство, словно я провела вечер с Уорреном Баффетом. (Уоррен Эдвард Баффетт — американский предприниматель, крупнейший в мире и один из наиболее известных инвесторов, состояние которого на 1 марта 2015 года оценивалось в 72,7 млрд долл. США.)

Я улыбаюсь.

— Честно говоря, я пришла к выводу, что каждый отец должен сказать своему сыну то, что говорил мой дедушка моему брату: «Когда мужчина начинает хвастаться, создается впечатление, будто он тем самым компенсирует маленький размер, находящийся у него между ног». Могу сказать следующее: мой брак прекрасно понял слова дедушки и никогда не хвастался.

Она останавливается, делая глоток шампанского.

— После того, как этот индюк забил мне голову всякой хренью, когда принесли счет, он стал шарить по всем карманам. Я сидела и просто наблюдала за ним, — она поправила волосы, — знаешь, со стороны этот парень мог подумать, что полностью запудрил мне мозги, и возможно я напоминала ему ирландского болванчика, качающего головой.

Я начинаю хихикать, поскольку представила себе эту картину.

— После того, как он обрыскал все свои дермовые карманы, посмотрел на меня невинными и изумленными глазами, сказав, что вероятно забыл свой бумажник в боковом кармане машины. Потом глядя щенячьими глазами спросил, не буду ли я так добра оплатить обед, а он компенсирует мне при следующей встрече? Заметь, это был не дорогой ресторан или что-то в этом духе.

— И что ты сделала? — спрашиваю я.

— Честно посмотрела ему в глаза, соблазнительно улыбнулась и сказала: «Сбегай к машине и забери бумажник, а я пока подожду тебя здесь, дорогой».

— Вау, могу с уверенностью сказать, что ты рискованная. Если бы кто-то так поступил со мной, я бы молча заплатила и больше никогда бы с ним не встречалась.

— Я не рискованная. Я довольно-таки милая пофигистка, кто-то, правда, называет меня стервой, наверное, они правы. Но платить за обед, чтобы он потом другую девушку заставил повторить тоже самое?! Для меня это было дело принципа, — твердо отвечает она. — И на всякий случай, чтобы сподвигнуть его рвануть к машине, я провела рукой по его бедру, пообещав, что у меня есть что-то особенное для него, когда мы приедем ко мне домой. И чтобы каким-то образом узаконить нашу сделку, я взглянула на него такими глазами, словно готова была предоставить ему самый лучший секс в его жизни.

— Прекрати сейчас же, ты просто убиваешь меня, — говорю я.

— Да, но этот офигевший идиот! Он действительно думал надуть меня со счетом. Я имею в виду, видно так он поступал с женщинами неоднократно.

Она делает глоток шампанского.

— Я ненавижу мужчин, которые за счет меня «открывают для себя двери» для остальных девушек. Да. Но настойчиво приглашать меня на обед, а потом притвориться, что забыл свой бумажник в машине?!

— Так он вернулся с бумажником?

— Конечно, вернулся. Он выпорхнул из ресторана, как летучая мышь из ада, и вернулся обратно в течение шести минут, — она многозначительно приподнимает брови. — Ты даже не можешь себе представить, насколько мощно я поглаживала его бедро.

— Так он отвез тебя домой...

— Причем на бешеной скорости.

— А потом?

— А потом... я вышла из машины и сказала, что в следующий раз, если он решит быть таким скрягой, то может отсосать свой член сам.

 — Ну, ты должна меня научит поглаживать так бедро, — прошу я Стеллу, перестав смеяться.

Она смотрит на меня радостно и удивленно.

— Зачем? Мне не кажется, что тебя не стоит чему-то учить.

К своему удивлению мои щеки начинают ярко гореть.

Почуяв что-то интересное, она наклоняется вперед.

— Боже мой! Посмотри на себя. Ты покраснела сильнее, чем мои волосы. Я хочу знать все, что происходит с тобой.

— Здесь всего лишь очень жарко, — отвечаю я, пригубив шампанское.

— Нет, так легко ты от меня не отделаешься, — говорит она. — Мне необходимо узнать подробности. Ты же знаешь такие вещи: как размер, обхват и частота движений. Очень много вещей!

— Мне казалось, ты не хотела этого знать.

— Ну это было раньше, когда я была полной дурой.

— Да?

— Да. Я вдруг поняла, что твой «перепихон» с Зейном, это лучшее, что случилось со мной. Ты оказалась полностью права, сказав, чтобы я отпустила данную ситуацию и стала двигаться дальше. Не могу поверить, что я так была увлечена им. Какого черта, я это делала, парень даже не знал о моем существовании, а я бы потратила всю свою жизнь ожидая, чтобы он заметил меня. Меня? Супер-пупер сладкую девушку. У меня такое чувство, будто меня тогда точно околдовали. Теперь, когда я оглядываюсь назад, я бы... — она отодвигается, словно в ужасе. — Я сделала это. — Она еще дальше отодвигается назад. — Я так говорила. — Потом со смехом шлепнув себя по колену, говорит: — Боже, я была похожа на страдающую суку, сейчас мне хочется отправить себе той открытку, выражая полнейшее соболезнования.

Я не могу перестать улыбаться.

— Ах, Стелла, я так рада, что ты решила двигаться дальше. Ты даже не можешь себе представить, как я была расстроена по поводу своих чувств к Зейну.

Она подмигивает.

— Да, я поняла, что ты была очень расстроена, ванная комната никогда не выглядела такой чистой.

Я сконфуженно смотрю на нее.

— Так ты простила меня?

Она пожимает мне руку.

— Нечего прощать, дорогая. Я понимаю, если бы у нас все было отлично, а ты бы вклинилась в наши отношения, но у нас ничего не было. Я была тогда такой несчастной, думая, что влюблена в него. Теперь, оглядываясь назад, вижу насколько по-дурацки это выглядело со стороны. Зачем испытывать самому такие мучения, если ты не мазохистка? А все точно знают, что я не мазохистка, я слишком себя люблю.

— Я на самом деле горжусь тобой. Я вижу перед собой новую и восхитительную Стеллу, — счастливо отвечаю я улыбаясь. По правде говоря, я очень рада и впечатлена, насколько быстро она оправилась от своего увлечения.

Она светится улыбкой.

— Ну, добро пожаловать в мой клуб. Я сама очень горжусь собой. Хватит обо мне. У Зейна действительно большой? Каждой королеве нужен королевский размер, и в данном случае я говорю не о постели.

Я смеюсь.

— Давай выкладывай подробности, подруга, — настаивает она.

— Хорошо, ты готова?

— Выкладывай.

— Мне стоит попрактиковаться в том, что мы узнали на курсах минета.

Ее челюсть отпадает вниз.

— Ты глотаешь? — шепотом спрашивает она.

Я спокойно киваю.

Она шлепает себя по ноге.

— А ты не могла бы незаметно выплюнуть, сделав вид, что проглотила?

Я пожимаю плечами.

— Не могла. И сперма оказалась довольно-таки вкусной.

Она ахает.

— Никогда. Ты обтрахавшаяся лгунья. Сперма не вкусная.

Я улыбаюсь во весь рот.

— По сути, очень даже ничего.

— Забудь об этом. Никто, даже ты, не можешь утверждать, что сперма вкусная.

Я хихикаю над высказыванием Стеллы.

— Мне кажется, что сама хотела проглотить, потому что без ума от него.

Стелла наклоняется вперед, зачарованно.

— Да?

— Да, — соглашаюсь я.

— Вау! Ты реально влюбляешься в него, не так ли?

— Я не влюбляюсь. Думаю, что уже влюбилась.

Стелла смотрит на меня с изумлением. Я понимаю, что сейчас самое время, сбросить на нее бомбу по поводу Дейзи. Я никогда не умела хранить секреты, и вообще, мне хочется, чтобы она узнала об этом. До того, как Зейн вторгся в нашу жизнь, мы всегда все рассказывали друг другу, и я не хочу это менять. Хотя точно знаю, как она отреагирует на мое сообщение, и ощущаю нервный трепет в животе.

— Я хочу тебе кое-что сообщить, но желательно, чтобы ты не очень сильно реагировала, — говорю я ей.

— Я никогда не перегибала палку. Когда такое было?

Я приподнимаю бровь и смотрю на нее выражением: «Да, постоянно».

— Не волнуйся, я буду спокойна.

Я предостерегающе поднимаю палец.

— Ну, хорошо, хорошо. Обещаю не кипятиться. Давай, выкладывай.

— Тогда помни, что ты обещала. Без истерик, пожалуйста.

— Говори уже, — с нетерпением говорит она.

Я глубоко вздыхаю и выпаливаю:

— Это Зейн похитил Дейзи.

— Что? — орет она во все горло, многие головы поворачиваются в нашу сторону.

Я оглядываюсь и вижу, что даже Ной повернулся к нам.

— Помнишь, ты же обещала, — шипя говорю я.

Она берет бокал шампанского, молча опустошает и аккуратно ставит на столик.

— Эй, Далия. Ты, конечно же не просто так заставила меня дать тебе обещание. Но это чертовски возмутительно! Как ты можешь требовать, сказав такое, чтобы я оставалась спокойной? Что с тобой? Я черт побери готова взорваться.

— Я отреагировала точно так же, как только догадалась, но уже успела успокоиться.

— Во время траханья? Бл*дь! Когда ты обнаружила это?

— Вчера вечером.

— Господи, Далия, я, наверное, точно схожу с ума, и ты все еще с ним?

Я поднимаю бутылку и наполняю бокал Стеллы.

— Ты не сходишь с ума. Да, я все еще с ним.

— О Боже мой! Боже ж ты мой! Я не верю своим ушам. Неужели ты, уйдя от меня, превратилась в одну из этих странных женщин, которые считают, что иметь романтическую переписку с серийными убийцами, сидящими в камере смертников, вполне приемлемо?

— Перестань драматизировать.

— Драматизировать? Если я не могу драматизировать сейчас то, когда, черт возьми, я буду драматизировать? — рьяно требует она ответа.

Я вздыхаю.

— Ольга многое мне объяснила.

Глаза Стеллы становятся огромными, как блюдца.

— Ольга? Охренительный повар! Каким образом она смогла это объяснить?

— Не знаю, в ее словах есть смысл.

— Он похитил твою сестру, Далия!

— Ты хочешь меня выслушать спокойно, или ты будешь разглагольствовать еще в течение часа на эту тему?

— Я разрываюсь между тем и тем. Я хочу все высказать, но и хотела бы услышать, как повар смогла объяснить похищение, — с сарказмом отвечает она.

— Она считает, что Зейн перенес ужасную травму, поэтому он так себя ведет. У него израненная душа, которая бесконечно испытывает муки, — я замолкаю, — и она думает, что я именно тот человек, который сможет его спасти.

Она скрещивает руки на груди.

— Будет очень интересно услышать, что ты планируешь сделать.

— Ну, я пока не знаю, но работаю над этим вопросом.

Она недоуменно качает головой.

— Ты простила его, и в твоем мире все стало опять тип-топ?

Я вижу перед собой объятое ужасом лицо Стеллы, и не знаю, как ей объяснить, что происходит между мной и Зейном. Как ей объяснить, что моя связь к нему, основана на насыщении, которое я не могу компенсировать ни едой, ни водой, а только им, Зейном? Иногда невозможно объяснить кому-то такого рода отношения, существующие между мужчиной и женщиной, они не поддаются оценки, и невозможно понять саму природу этой связи, которая и удерживает пару вместе. Узы, которыми удерживает меня Зейн, как закаленная сталь. Я хочу его. Мне нужен только он, и я даже не могу себе представить свою жизнь без него. Он держит мою жизнь у себя на ладони.

— Это совсем не значит, что я простила его, — говорю я, — просто пытаюсь его понять. Я родилась в любящей, сплоченной семье, поэтому не имею права осуждать того, у кого такого не было, и он не верит в это.

Я пожимаю плечами.

— Я ничего не знаю о прошлом Зейна. Он не хочет о нем рассказывать, но могу сказать, что он стал таким из-за не любви к нему. Он живет в жестоком мире с ужасно жестокими правилами, которые обязан соблюдать, чтобы выжить, но под его холодной внешностью, которую он позиционирует всем, я увидела проблеск прекрасного, но раненого и страдающего мужчины.

Она молча озадаченно смотрит на меня пару секунд, потом берет бутылку шампанского и наполняет себе бокал. Знаю, она старалась изо всех сил понять то, о чем я говорю, но для нее это слишком тяжело. Стелла делает большой глоток.

— А он тоже знал? — спрашивает она, кивнув в сторону Ноя.

— По-моему, они все догадывались.

— Мать твою! И при этом притворялся таким милым, чтобы помочь мне. Мне есть что ему сказать, так я пойду и скажу ему все, что думаю.

Я хватаю ее за руку.

— Не смей этого делать, Стэл. Это не его вина. Это касается меня и Зейна. Они точно не знали, только догадывались.

— Я удивляюсь, что ты не злишься на него.

Я опускаю глаза на свои руки.

— Думаю, что понимаю, каково это желать кого-то настолько сильно, что ты готов пойти на все, чтобы заполучить этого человека.

Она смотрит на меня с любопытством.

— Ты имеешь ввиду Зейна?

Я прикусываю нижнюю губу и медленно киваю.

— О нет, — в ужасе задыхается она. — Какая ужасная ошибка оказалась отпустить тебя от себя тем вечером.

Я отрицательно качаю головой.

— Не говори так. Можно сказать, что пока я не встретила его, я по-настоящему и не жила, Стэл. Даже если завтра все закончится, я никогда не пожалею о том, что у меня было с ним.

— Ах, Далия. Я буду надеяться и молиться, чтобы у тебя все получилось, — тихо шмыгая носом говорит она, но в голосе слышатся сомнения и беспокойство.

Я улыбаюсь.

— Послушай, чтобы не случилось, я переживу, но вот незадача, мы выбрались сегодня выпить, а не впадать в депрессию. Помнишь, мы собирались напиться. Давай это осуществим. И пусть, будь что будет.

Она улыбается в ответ.

— Ладно, пьем до дна.

Мы ставим опустошенные бокалы на стол, Глория Гейнор «Я переживу» (Gloria Gaynor’s I Will Survive) начинает петь. Мы смотрим друг на друга расширенными удивленными глазами, не веря самим себе.

— Это правда, что Вселенная отвечает нам? — интересуется Стелла.

— И чего же мы ждем? — спрашиваю я, вскакивая.

Вместе мы несемся на крошечный танцпол в глубине бара. Никто не танцует, поэтому мы отрываемся на всем танцполе, мы любим этот трек и танцевали под него много раз.

— Давай. Пройдемся кое-куда, — Стелла и я визжим, пока идем с важным видом в своей новой одежде в дамскую комнату.

Как в старые добрые времена, мы отрываемся на танцполе. Ну, короче валяем полного дурака под музыку.

У края сцены стоит Ной, наблюдая за нами. Мы зовем его к себе, но он отрицательно качает головой и поднимает большой палец вверх, указывая на нас. Заливаясь от смеха, мы танцуем, потом выпиваем, потом опять танцуем и так много раз.

— Я однозначно пьяна, — с трудом говорит Стелла.

— Я тоже, — соглашаюсь я, хотя более четко произношу слова.

— Кэбаб? — спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

Она гримасничает.

— Для тебя это неподходит. Ты предпочитаешь колбаску супер-размера с большим обилием спермы?

Я вытягиваю лицо.

— Перестань говорить всякие грубости.

— Давай. Я голодна, — жалобно говорит она.

— Точно. Тогда тащи свою задницу к Taki’s. Думаю, я могу съесть целый пакет картошки.

— Трусики — это дамские панталоны, а жареная картошка — чипсы в Англии, заплетающимся языком поправляет меня Стелла.

— Точно. Пакетик чипсов, — говорю я.

Мы встаем и чуть ли не падаем в объятья друг друга и начинаем неудержимо хохотать.

Ной подходит к нам.

— Готовы?

— Мы хотим пойти поесть в Taki’s, — говорит ему Стелла, продолжая смеяться.

Ной хмурится.

— Taki’s?

— Это кебаб по дороге отсюда, — отвечаю я.

— Хорошо. Садись в машину и поедем, — Ной поглядывает на часы, затем снова на меня. — У нас нет на это времени. Ты должна вернуться к 12.00.

Стелла дергает головой, повернувшись ко мне и грозит пальчиком.

— Что? У тебя комендантский час, — восклицает она и чуть ли не падает на своих Джимми Чу.

Я хватаю ее за талию и удерживаю в вертикальном положении.

— Нет, у меня нет комендантского часа. Я просто сказала Зейну, что вернусь до двенадцати.

— На очередную порцию колбаски с подливкой? — бормочет она.

Я бросаю взгляд на Ноя, его брови взлетели так высоко, я никогда не видела такого прежде. Очевидно, он понятия не имеет, что делать с двумя падающими пьяными девушками.

— Мы сначала должны доставить Стеллу домой, — говорю я ему.

— Нет необходимости. Водитель отвезет ее домой и проведет через парадную дверь, а я повезу тебя в своей машине.

— Боже, ты очень предусмотрителен, — говорю я, слегка покачиваясь, Стелла же качается, как сумасшедшая.

— Давай-ка, я ее возьму, — и он легко обхватывает ее за талию.

Со Стеллой, почти висящей на нем, и ее бесконечными признаниями в дружбе всем незнакомцам по дороге, мы направляемся к Taki’s. Здесь — очередь, Таки бросает полкурицы на гриль, кричит что-то по-гречески другому мужчине, находившемуся в магазине, и подходит к противоположной стороне прилавка, показывая, чтобы мы подошли к нему.

У него на плече висит полотенце и опираясь руками на стеклянный прилавок, он радостно кричит: «Аййййй, это мои любимые Kouklas». Год назад он объяснил нам, что Kouklas означает красивые куклы в Греции. Сам Таки достаточно стар, он годится нам в дедушки. Но он сказал, что так обычно называют прекрасных молодых девушек или детей.

— Привет, Таки, — говорю я одновременно со Стеллой.

— Давненько вы не ели еды Таки? Где вы были?

— Это она, — жалуется Стелла. — Она ушла от меня и нашла себе мужика, и теперь не хочет со мной никуда выходить.

Таки поднимает свои морщинистые руки, с просвечивающими венами, и трясет перед своим старым лицом с усами, говоря:

— Ты нашла мужчину. Ну и что? Ты же все равно должна съесть.

Я усмехаюсь, он смотрит на Ноя, стоящего неподалеку.

— Это он?

— Нет, он просто друг, — отвечаю я.

— Он очень большой, — замечает Таки, расправляя плечи и делая огромными глаза.

— Ты думаешь, он большой и там, где полагается? — шепотом спрашивает его Стелла.

— Стелла? — я толкаю ее в бок.

— Пойди и узнай, — с ехидной улыбкой отвечает ей Таки.

Стелла собирается отправиться к Ною, но я вовремя хватаю ее за талию.

— Стелла, — предостерегающе говорю я.

— Что? Он даже не почувствует. Я очень тихонько и осторожно, — невинно отвечает она.

— Не делай этого. Ты пожалеешь об этом утром, — шепчу я ей.

— Всего лишь один маленький разочек, — начинает она канючить.

— Помнишь, когда в последний раз ты напилась и не послушалась меня.

— Когда я подпалила хвастуна, ты имеешь в виду? — хихикая спрашивает она.

— И что случилось с нами потом? — задаю я ей вопрос.

— Нам запретили туда ходить, — хмурясь отвечает она.

Я поднимаю глаза на Таки.

— Она пила на пустой желудок, поэтому, прошу тебя, не подначивай ее.

Он поднимает руки в знак капитуляции.

— Что можно поесть? — спрашивает Стелла, икая, прикрывая рот рукой. — Упс, простите.

Таки махает на сырое мясо, готовящееся внутри.

Пока Стелла опирается на стеклянный прилавок и рассматривает блюда в меню, я заказываю жареную картошку, поворачиваюсь к Ною поинтересоваться, не желает ли он что-нибудь. Он быстро отрицательно качает головой и поворачивается к группе молодых парней, которые усиленно пьют и явно рвутся в бой.

— А есть что-нибудь низко калорийное? — спрашивает Стелла.

Таки берет ломтик лимона с тарелки, наполненной мясом на шампурах и, широко улыбаясь, протягивает Стелле.

— Ха, ха. Очень смешно, — говорит Стелла, опираясь щекой на руку. — Знаешь, что? Черт с тобой. Я откажусь от своей диеты на сегодня. Дай мне большой люля-кебаб из баранины с салатом и много чесночного соуса, поскольку я не собираюсь ни с кем целоваться.

— Оки-доки, — улыбаясь говорит Таки, направляясь к вертелу с мясом.

 Юрий открывает дверь и что-то быстро говорит по-русски Ною, который поглядывает на часы и направляется в сторону кабинета. Мне кажется, мы серьезно опоздали к двенадцати часам, вернее к комендантскому часу, как выразилась Стелла.

— Спасибо, что привез меня домой, Ной, — говорю я в удаляющуюся спину.

Он поднимает руку в знак ответа, не замедляя при этом шага.

— Спокойной ночи, — говорит Юрий.

— Да, и вам спокойной ночи, — отвечаю я и бегу вверх по лестнице.

На самом деле меня немного подташнивает. Видно быстрая езда на автомобиле и учитывая количество выпитого, плюс пакетик жирной картошки фри, все это оказалось совсем не хорошей идеей, по крайней мере для меня.

Я быстро смываю макияж, чищу зубы, хожу в туалет, переодеваюсь в ночную рубашку и спускаюсь в спальню Зейна. Открыв дверь, тут же встречаюсь с ним глазами. И у меня создается такое впечатление, что он с нетерпением расхаживал по комнате взад-вперед, хотя сейчас стоит, расставив широко ноги и смотрит на меня с нарочито отсутствующим выражением на лице. Сексуальным, как черт, на самом деле.

— Привет, — говорю я.

— Ной сказал, что мужчина поджидал тебя, — бесстрастно вместо приветствия, говорит он.

— Марк не поджидал меня, — взрываюсь я. — Мы случайно столкнулись друг с другом возле бара. — Я с сожалением покачиваю головой. — Не могу поверить, что Ной, как старуха, собирает сплетни.

— Это не сплетни. Работа Ноя — замечать мельчайшие детали. Ты не просто столкнулась с ним. Он поджидал тебя, чтобы подойти ближе, когда ты будешь одна.

Я хмурюсь, хотя мне кажется, что он прав. Возможно, Марк действительно поджидал меня. Я пожимаю плечами.

— Это не важно. Мы просто друзья.

— Это тот парень, о котором ты говорила? — тихим голосом спрашивает он, глаза смотрят напряженно.

— Да, но я закончила наши отношения, прежде чем приехать сюда, и у нас не было физической близости.

— Ты все еще общаешься с ним?

— Да. Он хороший парень.

— Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

— Почему? Мы всего лишь друзья. У меня нет к нему никаких чувств, только дружба.

Он подходит ко мне, накручивает волосы на кулак и тянет, чтобы я посмотрела прямо ему в глаза. Каждая его клеточка сочиться первобытной мужской энергией, данной от природы. Альфа-самец, в прямом смысле этого слова.

— Это ты думаешь, что у вас просто дружба, — тихо, почти шепотом говорит он, — но он хочет тебя, Далия. Мужчина, который ожидает на улице женщину, безумно ее хочет.

Я с трудом облизываю губы.

И он тут же пикирует на меня, прихватывая зубами нижнюю губы и начиная посасывать.

— Можешь ему передать, что если я застану его в десяти футах от тебя, я запихну свой член ему в задницу.

Я смотрю в его горящие яркие глаза.

— Запихнешь член ему в задницу? Ты выражаешься, как неандерталец, — пытаюсь подтрунить над ним, чтобы как-то смягчить обстановку.

— Ты можешь называть меня как хочешь, но смотри не ошибись, думая, что это пустая угроза, — тихо шепчет он мне на ухо, прикусывая мочку. Потом отстраняется и внимательно смотрит на меня, опуская взгляд ниже, на мою грудь, но его голос звучит отстраненно и по-деловому. — Я не позволю другому мужчине что-то вынюхивать рядом со моей женщиной.

— Хорошо, я напишу ему.

Его взгляд меняется и становится не таким собственническим.

— Чем ты занимался сегодня вечером? — спрашиваю я.

Он наклоняется и проходится губами по моей щеке. Я закрываю глаза и упиваюсь этим ощущением, его теплых губ, скользящих у меня по коже.

— Я ждал тебя, — шепчет он.

Внутри меня что-то начинает таять, словно масло на раскаленной сковороде. Похоже, я собираюсь лохануться. Я пьяна, и сама себе не могу доверять, и мне хочется обхватить его руками за шею и признаться, что я влюблена в него. Действуй. Мне следует начать действовать.

Молча, начинаю расстегивать его рубашку. Он помогает мне, снимая брюки, тянет вниз по ногам. Отбрасывает их прочь, и я опускаюсь перед ним на колени. Мое лицо на уровне его боксеров, я хватаюсь зубами за резинку и тяну ее вниз. Его готовый набухший член, выскакивает из трусов, находясь в миллиметре от моих губ.

Я нежно облизываю его. Он атласно гладкий.

— Твой член так чертовски красив, — говорю я ему.

Зейн запускает руку мне в волосы и стонет, а я беру в рот головку и начинаю двигать головой вверх-вниз, заглатывая больше. Я поднимаю на него глаза, он внимательно смотрит сверху на меня, наблюдая за своим членом, исчезающим у меня во рту. Я знаю, что это выглядит очень сексуально и возбуждающе, поэтому с жадностью заглатываю его еще глубже, но как только его головка упирается мне в заднюю стенку горла, мой желудок бунтует. Мои глаза расширяются от испуга.

Боже мой, нет. Нет, бл*дь. Только не это, это не может произойти со мной.

Я резко отстраняюсь, но слишком поздно. Рвота фонтаном извергается прямиком на его промежность и бедра. На его яйцах теперь видны кусочки жареной картошки. Тьфу. Фу. Какой ужас, и это убийственный запах.

До этого момента я до конца не понимала выражение: «Лучше бы земля разверзлась подо мной». Совсем упав духом, я обеими руками прикрываю рот и поднимаю глаза на Зейна. Уверена, рвота при минете — равносильна самоубийству, но я не знаю, чего от него ждать. Скорее всего, он с отвращением смотрит на произошедшее, шоком и, возможно, даже злиться, но в его глазах я ничего этого не вижу. Он смотрит на меня с неподдельным беспокойством.

Он тянет меня за руки вверх, и мимолетно я замечаю, что его член обвис. Дерьмо, как же стыдно, я действительно готова провалиться на этом же месте. Единственная мысль, возникшая у меня в голове: «Слава Богу, я не ела кебаб или гамбургер. Куски непереваренного мяса выглядели бы гораздо более отвратительнее.»

— Что случилось? Тебе плохо? — спрашивает он, хмурясь.

Мне даже стыдно прямо посмотреть ему в глаза.

— Мне кажется, меня немного укачало в спортивном автомобиле, и я выпила немного больше. Прости, — бормочу я, неумело внешней поверхностью рук, пытаясь вытереть подбородок.

Он берет свою рубашку и вытирает пах и ноги. Затем хватает меня за руку и ведет в ванную. Я молча следую за ним, включив душ, он помогает мне раздеться.

— Прости, — еще раз я пытаюсь извиниться. — Я абсолютно уверена, что с тобой такого никогда не случалось.

— Нет, — признается он.

— О Боже мой, — чуть ли не плача говорю я.

— Эй, — вдруг останавливает он меня. — Это всего лишь содержимое твоего желудка. Я же собираюсь вылизать твою задницу!

Онемевшая, с раскрасневшимся лицом, я пялюсь на него во все глаза.

— Ничего страшного. Всего лишь блевотина, — поясняет он.

— Я... э... должна почистить зубы, — двигаясь к раковине, выдавливаю пасту на зубную щетку и быстро чищу зубы. Наши глаза встречаются в зеркале.

— Ты бы видела свое лицо, — говорит он, его глаза полны озорства.

— Ты бы видел свое, — отвечаю я.

Он улыбается, и я тоже. Сейчас мы напоминаем двух детей, пытающихся подружиться. Он перестает улыбаться, как и я. Он прикусывает нижнюю губу, и от такого неосознанного соблазнительного жеста, я чувствую, как внутри живота у меня что-то поднимается, и я очень надеюсь, что это не очередной позыв к рвоте. Я быстро отворачиваюсь, полощу рот и ставлю назад зубную щетку. Поднимаю глаза, он по-прежнему смотрит на меня.

— Я уберу все. Но запах..., — переминаясь с ноги на ногу неловко говорю я.

— Не стоит, — тихо отвечает он. — Сегодня мы будем спать в твоей комнате.

Душевая кабина уже вся в пару. Он открывает дверцу, и мы входим внутрь. Восхитительно теплая вода льется на тело, смывая мой конфуз. Зейн наливает жидкое мыло на ладони и начинает намыливать мою грудь, живот и все тело.

Я тоже немного наливаю на руку жидкого мыла и намыливаю его накаченный пресс, опускаясь ниже. Я замечаю, что его член уже не поникший, а стал жестким, как ад, и стоящим. Я еще добавляю мыла на ладони и нежно ласкаю его. Скользкие пальцы двигаются вверх-вниз, у Зейна вырывается стон. Я сжимаю его яйца и нежно массирую, продолжая двигать другой рукой по члену.

Он разворачивает меня кругом, заставив упереться ладонями в плитку стены. Я с шумом выдыхаю, он хватает меня за бедра и приподнимает. Теплая вода струится на голову, стекает по спине, вызывая еще больше возбуждения, его головка упирается сначала мне в задницу, а затем входит в киску. Я с нетерпением подаюсь ему навстречу, глубже принимая в себя, пока не чувствую его ударяющиеся яйца о мои половые губы. Я выгибаюсь, он посылает дрожь удовольствия по всему моему телу.

— Не останавливайся, — рычит он, и его голос пропитан страстью, став более низким и глубоким.

Я сильнее упираюсь в пол, принимая более устойчивую стойку, чтобы продолжать вдалбливаться ему навстречу.

— Ох, бл*дь. Ты такая чертовски тугая, — стонет он.

Моя киска пульсирует от удовольствия, которое все больше и больше поднимается во мне, глаза полуприкрыты. Я знаю, чего хочу — хочу почувствовать его взрывающуюся, горячую сперму, выстреливающую глубоко в меня. Я начинаю двигаться быстрее на его члене, жестче, но мне этого мало. Я так хочу его, что у меня даже сводит живот. Я хочу, чтобы он трахал меня, как дикий зверь.

— Трахни меня жестче, так, как ты никогда не делал, — начинаю канючить я.

Ему не нужно говорить дважды. Он хватает меня за бедра и вбивается с такой сильной и так чертовски глубоко, что мои ноги отрываются от пола, и я вешу в воздухе. И его жесткий член наказывает мою мокрую, голодную до секса киску, до тех пор, пока умопомрачительный, пульсирующий оргазм не настигает нас. Некоторое время мы продолжаем стоять так, тяжело дыша, вода льется на наши напряженные тела, потом он выходит из меня, и вода смывает всю историю нашего соединения.

Наступают совершенно редкие минуты нежности — он заворачивает меня в мягкое полотенце и аккуратно вытирает. Я смотрю сверху на его темную голову. Если бы так было всегда.

Если бы.

Завтра мне исполняется десять лет. Я могу бить и держать удар. Завтра я не пойду в школу. Я вешаю форму в свой шкаф и слышу рев отца из гостиной, что-то не так с его чаем. Возможно он слишком сладкий или совсем не сладкий. Стены в квартире тонкие, и я слышу шаги матери, идущие на кухню.

Я закрываю шкаф, довольно-таки старый, с перекошенным зеркалом на двери, и смотрю на свое отражение. У меня такое чувство, будто я впервые вижу самого себя. Я смотрю в свое отражение, словно в глаза незнакомца. Я слышу, как мама что-то отвечает приглушенным, спокойным, испуганным голосом. Слышится звук глухого удара. Я отворачиваюсь от зеркала и иду к двери, направляюсь в гостиную.

— Папа, — говорю я.

Отец поворачивает ко мне, глядя убийственным взглядом и начинает наступать на меня. Он пьян. Мама хватает его за руку и пытается усадить на место.

— Оставь его в покое, — просит она.

Он локтем ударяет ее в шею, и она падает на пол задыхаясь.

У меня сжимаются кулаки. Боже, я ненавижу своего отца.

Кровь стучит и пульсирует в ушах, весь окружающий мир замолкает. Есть только я и он. Он подходит ко мне, замахиваясь кулаком. Я легко уклоняюсь от него. С яростным ревом он снова замахивается, на этот раз более яростно. Я пригибаюсь, и он не достает меня. Кулак врезается в стену, у него глаза готовы выскочить из орбит, он воет от ярости.

Я молчу, мое сердце словно заиндевело, превратившись в лед. Я понимаю, что в конечном итоге, должен позволить ему ударить себя, но для всех будет лучше, если я смогу сначала утомить его. Как-то он ударился головой о стену и потерял сознание, и скорее всего это самый лучший сценарий, который может быть, несмотря на то, что когда он очнулся был в ярости, но это того стоило.

Чертыхаясь, он одевает на руки свой кастет. Затем сгибает и сжимает руку в смертельный кулак, его лицо искажено ненавистью, когда он смотрит на меня.

— Не стоит тебе упорствовать мальчик, клянусь, я убью твою мать голыми руками, — выплевывает он.

Бой окончен. Я смотрю ему в глаза и перестаю уворачиваться. Он подходит ко мне и ударяет меня в живот, я словно наблюдаю замедленную съемку, как в кино. Его рука поднимается в воздух и вдруг опускается мне на живот. Бабах.

Мама кричит.

«Я люблю тебя, мама».

На всю жизнь.

На мой день рождения, следуй за политиками.

— Знаешь, завтра день рождения Александра, — говорит Ольга, когда я спускаюсь на завтрак.

Я с изумлением смотрю на нее.

— Да? Он ничего не говорил.

— Он никогда и не скажет, поэтому я тебе и сообщаю. На тот случай, если ты захочешь устроить ему праздник..., — она замолкает, начиняя утку фаршем с зеленью и кусочками апельсина.

Я хмурюсь.

— А как обычно он празднует свой день рождения?

Она поглядывается на меня.

— Абсолютно никак.

— Как? А торт со свечами?

— Я работаю на Александра почти десять лет и не видела, чтобы хотя бы раз он отмечал свой день рождения. Я также никогда не видела, чтобы ему приходили открытки с поздравлениями.

Я смотрю на нее с любопытством.

— Но почему никто не отправляет ему открыток с поздравлениями?

Она пожимает плечами.

— Скорее всего потому, что он никому не говорил и никто не знает.

— А откуда тогда ты знаешь, что завтра у него день рождения?

— Я заглянула в его паспорт, лежащий на его рабочем столе, — признается она.

— Ольга, — вскрикиваю я и начинаю хохотать. Честно слово, она такая милая.

У нее на лице отражается смущение.

— Я не специально, мне всего лишь хотелось узнать, сколько ему лет.

— Так сколько же?

— Завтра стукнет тридцать четыре.

Я задумываюсь, буквально на секунду.

— Я обязательно следует что-нибудь придумать. Ольга, как ты думаешь, он может разозлиться на меня, что я сую нос, куда не следует?

— Решать тебе, но я могу испечь торт, если ты будешь не против, — говорит она, передавая мне эстафету в решении этой проблемы.

В течение нескольких секунд я не в состоянии ни на что рещиться. А что если он относится к тем ужасным людям, которые не любят суеты по поводу их дня рождения? Типа деда Стеллы. Он просто приходил в бешенство, когда кто-нибудь поздравлял его с днем рождения, а если уж покупал ему подарки. Он ворчал, что подарки — это пустая трата денег. А потом вдруг у меня возникает мысль: какого черта? Я хотела бы устроить небольшую вечеринку-сюрприз. Будет весело, дом итак выглядит слишком уж мертвым.

— Да, испеки ему торт, Ольга. Мы сделаем вечеринку-сюрприз. Не будет никаких слишком навязчивых гостей, просто персонал.

Ольга улыбается и кивает с одобрением.

— Мне кажется тем вечером мы пойдем поужинать, а когда вернемся, я заведу его в гостиную. Здесь должно быть темно, он повернет выключатель и каждый выскочит из укрытия и закричит «сюрприз». Затем ты внесешь торт с горящими свечами. Мы споем с Днем рождения и, возможно, выпьем.

Ольга счастливо улыбается.

— Это просто замечательная идея. Я испеку клубничный торт, его любимый.

Я улыбаюсь в полном восторге от мысли устроить вечеринку-сюрприз для Зейна.

— Спасибо, что сказала мне. У него должен быть настоящий день рождения.

— Да, он таким и будет, — тихо отвечает она.

— Я куплю ему сегодня подарок.

 Зейн был занят и попросил встретиться с ним в ресторане в восемь вечера. Это просто блестяще, потому что я могу помочь подготовить гостиную и спальню к предстоящему празднику. Я и Ольга заполняем гостиную воздушными шарами и серпантином, вешаем баннеры с днем рождения, потом я поднимаюсь в спальню и расставляю около ста свечей. Я выкладываю путь к кровати. Ольга говорит, что попросила Ноя позвонить ей, когда мы будем в десяти минутах езды от дома.

Я долго лежу в ванной и размышляю о предстоящей ночи. Мой коварный план очень прост — черное платье без рукавов с высоким горлом. Скучное, как ад, и больше подходит для похорон, но оно является прекрасным прикрытием того, что я надену под него. Боди, начинающимся от горловины шнуровкой до конца, а на спине, перекрещивающееся также зашнурованное кружево, оголяющее мою задницу. Я надеваю черные чулки и пугающей высоты туфли на каблуках. Естественно, я не одеваю трусики, при этом ехидно улыбаюсь. Зейн даже не может предположить, какой удар ожидает его.

Монашка снаружи и шлюха — внутри, я еду с Ноем, встречаться с Зейном в Parma. Мы прекрасно обедаем, но меня все же шокирует его скрытность. Ни разу за время обеда он не упомянул, что сегодня его день рождения. Он ведет себя, как всегда, я даже начинаю сомневаться — действительно ли у него сегодня день рождения. Кто ведет себя так, что ничего особенно сегодня не происходит? А что если Ольга ошиблась? Но уже слишком поздно что-либо менять, даже, если сегодня и не его день. Вечеринка все равно состоится, поэтому я улыбаюсь, смеюсь, ем, пью и трепещу от сдерживаемого внутреннего волнения от одной только мысли, какой сюрприз запланировала для него.

Уже почти десять тридцать, когда мы выходим из ресторана, и я поражаюсь — просто фантастически, как русские умеют хранить секреты. Лицо Ноя ничего не выражает, по нему невозможно прочитать о готовящихся планах. Он даже не подмигивает мне тайком, не улыбается и не потирает нос. Господи, глядя на этих выдержанных мужчин, я про себя молюсь, чтобы наша вечеринка прошла как по маслу и не ударила в грязь лицом. Где Стелла, когда она мне так необходима?

Мы входим через парадную дверь в дом и краем глаза я обращаю внимание, что Ной притормаживает.

— Я такая сонная сегодня, — говорю я, подавляя огромный зевок.

— Всего лишь пол одиннадцатого вечера, — отвечает Зейн.

— Может, выпьем, — предлагаю я, и направляюсь в сторону гостиной, за дверью, которой стоит полная тишина. Я открываю дверь, и вдруг Зейн хватает меня за плечи и дергает назад, прикрывая своим телом. От неожиданности я визжу. Какого черта? С молниеносной скоростью Зейн закрывает дверь, по-прежнему удерживая меня за руку, поворачивается к Ною.

— Почему не горит свет в этой комнате? — тут же требует он ответа, выглядя настороженным, голос низкий и напряженный.

Я кидаю взгляд на Ноя, чуть не смеясь. На секунду его лицо выражает классический вопрос: «вот дерьмо, какого хрена, я должен сейчас сказать»? Но я должна отдать дань уважения русским, они, действительно, являются закрытыми книгами, закрытыми, я имею в виду, намертво.

С совершенно каменным выражением Ной отвечает:

— Это моя вина. У нас произошло короткое замыкание, и я забыл включить свет. — Я зайду и включу свет, — тут же предлагает он.

Зейн заметно расслабляется, хотя по-прежнему мертвой хваткой держит меня за руку.

— Нет, все в порядке. Ты можешь идти. Спасибо.

Хотя он говорит совершенно спокойно, но не позволяет мне зайти первой.

— Подожди здесь, — говорит он и открывает дверь. Заходит, включает свет, и тут же ото всюду выскакивают его сотрудники, крича: «С Днем рождения!»

Зейн замирает, хмурится, качает головой, словно не веря, потом смотрит растерянно в мою сторону.

— Ты это устроила?

— S-DYNOM va-RYEN’-ya! — ору я. Ольга научила меня, так по-русски с юмором будет звучать «С Днем рождения». Русским не нравится поздравлять по-английски, можно конечно сказать и серьезно, но… Надеюсь, я произнесла все правильно.

Зейн чуть не смеясь изгибает губы, видно я не совсем правильно все сказала.

Ольга вносит торт со свечами — шоколадный с большим количеством свежей клубникой сверху. Звучит музыка и все поют русскую песню поздравляя. И от этих песнопений у меня возникает такое чувство, словно я нахожусь с греком Зорба. Зейн стоит и ошеломленно смотрит на окружающих. Я вижу, что он совершенно сражен происходящим. Песня прекращается, и все хлопают. (Зорба — прозвище любого человека, грека по национальности, от названия романа Никоса Казанзакиса "Грек Зорба" (Nikos Kazantzakis, 'Zorba the Greek'))

— Za-ga-DAT-zhi-LA-nee-ya, — говорит Ольга. Я понимаю, что она предлагает ему загадать желание.

Он кидает на меня взгляд, я широко улыбаюсь. Он вдыхая полной грудью наполняет легкие и задувает все свечи. Все кричат и хлопают. Тут же появляются рюмки с охлажденной водкой, мне суют в руку одну.

И вдруг Ной кричит совершенно непонятную для меня вещь:

— Ах, торт горький.

Я удивленно пялюсь на него во все глаза. Какого черта он несет? Торт еще даже не резали. Зейн поворачивается ко мне.

— Что? — спрашиваю я, оглядываясь на всех, потому что все хитро поглядывают на меня.

— Это древний русский обычай. Гости просят тебя подсластить еду долгим сладким поцелуем.

Я отдаю свою рюмку Нико, мальчику, который кормит птиц, и нахально улыбаюсь ему.

— Я в игре, если ты тоже.

Зейн обнимает меня грандиозным и театральном жестом, а потом поднимает на руки.

— Не урони меня, — смеюсь я.

И начинает целовать. Я представляла, что поцелуй будет быстрым и немного прикольным, смешным, чтобы развлечь толпу, но наши губы соединяются, и к моему удивлению все начинают считать.

Один, Два, Три...

После счета «пять» я перестаю слышать их голоса. Мой рот открывается, поцелуй становится магическим, как из мира фантазий. Меня никто никогда так страстно не целовал, тем боле перед таким количеством людей. В этом поцелуе столько эмоций, мир вокруг становится размытым, нечетким и перестает существовать. В комнате нет никого — только я и Зейн.

Я могла бы остаться в этом прекрасном мире фантазий навсегда, но Зейн отстраняется. Все перестают считать, поднимая рюмки. Несколько секунд Зейн смотрит на меня страстно, потемневшими глазами, потом глубоко вдыхает, у него даже крылья носа трепещут, и опускает меня на пол, поворачивается ко всем. У меня колени превратились в настоящее желе. Господи, пожалуйста, не позволяй украсть этот поцелуй и этот взгляд.

— Osvezhit, — предлагает Ной.

— Это значит обновить, — переводит для меня Зейн.

Наши рюмки быстро пополняются по новой.

Следующий тост говорит Юрий, который дословно переводится, что перерыв между первой и второй небольшой.

— Мы, русские, не приветствуем длительных перерывов между тостами, — объясняет Зейн, и все выпивают свои рюмки до дна.

Я наливаю себе еще водки. Ольга поглядывает на всех с раскрасневшимися щеками.

— Ну, poneslis, — кричат все выпивая.

— Это тоже своеобразный тост, — переводит мне Зейн.

— А сколько будет всего тостов? — спрашиваю я, чувствуя, как алкоголь несется у меня по крови.

— Сейчас время резать торт, — вдруг предлагает Ольга, кладя кусочек на тарелочку и протягивая ее мне. — Первый кусок для именинника.

Я отламываю кусочек и кладу ему в рот. Он облизывает мои пальцы. Вокруг нас спокойно передвигается его обслуживающий персонал, поедая торт и все вкусности, которые приготовила Ольга. Я поднимаю взгляд на Зейна и единственная мысль, которая крутиться у меня в голове, и которую я хочу озвучить — я люблю его, но не могу произнести эти слова в слух. Знаю еще слишком рано.

Рюмки опять наполняются водкой.

— За прекрасных дам, находящихся в этой комнате, — говорит Зейн, глядя мне в глаза.

Мне кажется, что скорее всего это еще один русский обычай, потому что все мужчины вторят ему эхом по-русски, но несмотря ни на что, я краснею от удовольствия. Водка ударяет мне в голову, по-моему уже стоит остановиться, или я не смогу осуществить все, что запланировала.

Я отправляю немного крабового салата в рот и наблюдаю за Зейном, окруженным своими сотрудниками. Они ведут себя с ним так, словно только что обнаружили, что лев тоже подвергается дрессировки. Они пытаются заговорить с ним, но с большой осторожностью. Сегодня у Зейна много открыток, поздравлений с Днем рождения, но я заметила, что никто не купил ему подарка. Наверное, они встали перед такой же проблемой, как и я, но не купят же они ему мастурбатор, в конце концов? Примерно через час Зейн произносит последний тост.

— Na pososhok, — говорит он, и все пьют до дна.

Он берет меня за руку, и мы оставляем эту вечеринку. Как только дверь за нами закрываются, он смотрит на меня сверху-вниз.

— Значит, это ты решила приготовить мне сюрприз, эх? Похоже на американскую вечеринку?

Я ухмыляюсь.

— Американскую вечеринку с водкой, русскими тостами и клубничным тортом?

— Итак... кто тебе сообщил, что у меня день рождения?

— Э... я не могу сказать.

— Значит Ольга.

— Я не говорила тебе этого.

Он ухмыляется.

— Я хочу ей повысить зарплату.

— Правда?

Он пожимает плечами.

— Возможно.

— Ты должен пообещать, что повысишь ей зарплату, прежде чем я соглашусь раскрыть свой источник, — грозно говорю я.

— Ты уже раскрыла свой источник, глупая голубка, — он запускает руку мне в волосы. — Спасибо. Я не праздновал день рождения с двенадцати лет.

— Вау! Почему?

Тень проходит у него по лицу.

— Потому что эта история для другого дня, — говорит он.

Я не хочу, чтобы он печалился сегодня, когда я приложила максимум усилий, чтобы организовать для него такую вечеринку. Я обольстительно улыбаюсь.

— У меня имеется еще один сюрприз для тебя.

— Да? — самодовольно ухмыляясь, интересуется он.

Мама приходит, чтобы помочь мне подняться с постели.

— Я в порядке, — говорю я.

— Я принесу тебе чай? — спрашивает она.

— Нет, со мной все хорошо.

Я смотрю на нее, ее лицо белое, как мел. Годы изменили ее, она стала более молчаливой. Ее дух сломлен, он сломал ее.

— Мама, почему мы не можем уйти от него?

У нее дрожат губы, она с усилием сжимает их.

— Некуда идти. У меня нет денег, — говорит она.

— Я смогу работать. Я уже достаточно взрослый.

— Тебе всего лишь двенадцать.

— Я могу драться с другими за деньги. Я смогу победить даже взрослых мужчин.

Она хватает меня за руки и энергично начинает трясти, отрицательно качая головой, отчаянным взглядом глядя на меня.

— Нет. Ты не будешь драться, а пойдешь в школу и будешь учиться, чтобы выбиться в люди. Со мной все будет хорошо. Только не вмешивайся, когда мы спорим, мой дорогой сынок.

— Я никогда не позволю ему обидеть тебя, — сердито отвечаю я.

— Он не делает мне больно. Бьет всего лишь несколько раз, но ничего серьезного. Такие вещи случаются между взрослыми.

— Я ненавижу его, — бормочу я.

— Тише. Никогда не говори так, — с грустью замечает она.

— Почему? Он ужасен.

— Я всегда буду благодарна ему.

Я с недоумением смотрю на нее.

— За что?

— За то, что он подарил мне тебя.

Я в отчаянии закрываю глаза.

— И потому что у него никого больше нет. Когда с ним все было в порядке, еще до того, как ему повредили голову, он был очень хорошим человеком. И с этим человеком я пообещала оставаться в болезни и в здравии. Но теперь он болен, Александр. Все что он делает это результат болезни, и я не могу бросить его. Я дала обещание хранить ему верность, и я не могу нарушить свое обещание, — она убирает прядь волос у меня со лба и с нежностью целует. — Когда-нибудь ты очень сильно влюбишься и тогда поймешь — тебе будет совершенно неважно, что делает твоя половинка, ты не сможешь не любить ее, чтобы она не совершала.

— Я никогда не влюблюсь, — с горечью клянусь я. — Никогда.

Спустя два дня после его дня рождения я просыпаюсь утром, и Зейн вдруг говорит мне:

— Мы едем в Рим.

— Что? Когда? — спрашиваю я с глупой улыбкой, растекшейся по моему сонному лицу.

— Сегодня.

— Да? Зачем?

Он небрежно пожимает плечами.

— Наступили выходные.

— Почему ты не предупредил меня?

— Это сюрприз. Типа твоего сюрприза-вечеринки, которую ты мне устроила.

— Хорошо.

— Мы поедем инкогнито.

Моя улыбка тут же угасает.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы отправимся в путешествие в качестве мистера и миссис Живанецких.

Я ошеломлено смотрю на него.

— То есть мы воспользуемся поддельными паспортами?

Он тянется к прикроватной тумбочке и берет два паспорта. Открывает первый, потом передает мне второй. Я смотрю на страницу — моя фотография, которую Юрий сделал в целях безопасности, и рядом имя — Далия Живанецкая, 24 года.

— Я не могу даже выговорить эту фамилию, — шепчу я.

Он медленно повторяет ее несколько раз.

Я с подозрением прищуриваюсь.

— Зачем нам нужны фальшивые паспорта? Мы будем контрабандистами, переправляющими наркотики или еще какую-нибудь лабуду?

— Не наркотики. Ты переправишь бриллианты на общую сумму 15 миллионов евро.

Паспорт выпадает у меня из рук.

— Что? — резко выдыхая, спрашиваю я.

На самом деле он смотрит на меня смущенно, словно упрашивать кого-то незаконно перевести бриллианты на 15 миллионов евро — это просто глупо.

— Не беспокойся, — добавляет он примирительным тоном, — нас не поймают. Мы полетим на частном самолете, и я знаю людей в аэропорту.

Я качаю головой в недоумении. Нас? Это он про меня!

— Ты хочешь, чтобы я стала бриллиантовой контрабандисткой?

Я не понимаю, какой идиот будет перевозить бриллиант через границу, но весь это разговор даже не укладывается у меня в голове. И я начинаю злиться, причем очень сильно.

— Как ты смеешь даже предлагать мне такое?

Кажется, он несколько удивлен моей реакцией.

— У тебя, что с этим проблемы?

— Да, бл*дь, у меня очень большие проблемы… с этим.

— У других не было, — спокойно отвечает он.

Я сердито смотрю на него.

— Не знаю с какими женщинами ты встречался, но видно недалекого ума. Я не буду переправлять бриллианты даже для тебя… через границу. Ты, наверное, сошел с ума, раз думаешь, что я способна сделать такое, — но потом мне озаряет совершенно другая мысль. — И где ты себе предполагаешь, я должна спрятать эти бриллианты?

— В вагине, — медленно отвечает он.

У меня отвисает челюсть.

— О Боже мой! Я не верю в то, что ты говоришь. Ты думаешь, это нормально, попросить меня напичкать свою вагину кучей бриллиантов, которые ты сможешь забрать, когда мы перейдем границу? Я была о тебе лучшего мнения.

— Ты хотя бы подумай об этом, — просит он бархатным голосом.

Это черт побери заставляет меня взорваться.

— Черт побери, неееееет, — кричу я.

— Бл*дь. Это значит, что мне придется взять вместо тебя кого-то другого? — рассуждает он, задумчиво глядя в другую сторону.

Это удар под дых.

— Ты настоящий ублюдок! — кричу я, схватив его подушку и с силой стукнув по нему. Он начинает заливаться смехом.

— Я уже подумала ты серьезно, — говорю я, продолжая избивать его подушкой.

Он хватает подушку и отбрасывает ее в сторону. Я сразу же хватаюсь за свою подушку и начинаю лупить ею, вокруг летят перья. Я встаю на колени, чтобы произвести атаку следующего уровня, но он хватает меня и молниеносно валит на постель, придавив своим телом, улыбаясь во весь рот.

— Ты мудак, знаешь ли? — фыркаю я.

— Ты на самом деле поверила, что я попрошу тебя проделать что-то ужасное? — спрашивает он со смехом.

— Я не на столько хорошо тебя знаю, чтобы играть с тобой в такие вещи, — чопорно отвечаю я.

Он вскидывает брови.

— Ты не настолько хорошо меня знаешь?! Не настолько хорошо, несмотря на то, что я сосал твою киску!

— И все-таки это была самая ужасная шутка, — говорю я, притворяясь сердитой.

Он улыбается мне.

— Прости, я ничего не мог с собой поделать. Ты восхитительна, когда так сердишься.

Я выдавливаю из себя улыбку. Он настолько хорош, я не могу на него злиться, мне даже хочется его поцеловать.

— Так зачем мы на самом деле едем?

— Потому что стоит удушливая летняя жара, а сейчас Италия — это фейерверк цвета. Осень — сезон сбора трюфелей, каштанов и тыкв, лучшее время, чтобы поесть макароны al tartufo и ризотто с тыквой.

Я смотрю на него с любопытством.

— Я могу сделать это и здесь, но почему мы путешествуем инкогнито?

— Потому что мне так нравится. Инкогнито означает, что нет необходимости в охранниках. Мы поедем на виллу, которую арендовал Борис, заплатив наличными. Никто не будет знать, где мы находимся. Мы будем совершенно свободны — будем делать, что захотим и пойдем, куда захотим.

— Только мы вдвоем?

Он кивает.

— И никто не поедет с нами? — спрашиваю я, потому что это что-то совсем новое.

Он положительно качает головой.

— Даже Ной?

Он снова кивает.

— Ни Юрий, ни Борис?

Он опять качает головой.

— Даже водитель?

— Только ты и я, рыбка.

— Это звучит очень круто.

— Я тоже так думаю, — говорит он негромко, и снова лезет в ящик. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть, что он оттуда достал.

— Что это? — спрашиваю я с любопытством.

Взяв мою руку, он надевает мне на палец платиновое кольцо с огромным камнем.

— Кстати это бриллиант, — небрежно, как бы между прочим, говорит он. Затем надевает поверх него простое колечко.

Я открываю рот, пытаясь что-то сказать, но не могу, меня настолько переполняют эмоции.

— Ну вот, подошло идеально, — говорит он.

— Да, — шепчу я и совершаю глубокий вдох. Мне стоит вести себя, словно ничего особенного не произошло, и не выплескивать наружу свои бешенные эмоции. Я должна оставаться совершенно невозмутимой. Возможно, стоит даже немного пошутить:

— Ты же понимаешь, что не получишь этих малюток назад после путешествия, не так ли?

— Они твои, — говорит он, со странной интонацией.

Я с трудом сглатываю. Он вообще понимает, что говорит? «Быстро смени тему, Далия».

— Ты уверен, что поездка с поддельными паспортами безопасна? Что мы будем делать, если нас поймают?

— Это настоящие паспорта. Люди с этим именем погибли в автокатастрофе, и их семья продала их имена фальсификаторам. Эти точно такой же документ, который используют агенты Моссада. Никто не сможет определить разницу, если не будут очень глубоко копать, но никому и в мыслях не придет найти подвох. Мы всего лишь собираемся провести выходные в Риме.

— Хорошо, но если мы окажемся в тюрьме... — спрашиваю я его.

Он опускает голос до шепота.

— Это своего рода приключение, рыбка.

Его руки раздвигают мои бедра, я продолжаю сердито смотреть на него.

— Я все еще злюсь на тебя.

Он скользит пальцем внутрь моего входа, конечно, же я мокрая.

— Нет, ты не злишься, — со смешком отвечает он.

Вот, черт. Трудно сердиться, когда испытываешь такое неземное удовольствие.

Я давно была в Венеции, но не в Рим, как говорит Стелла, специально поставив не там акценты, это «ужасно интересно». Мы напоминаем двух туристов, на самом деле я вжилась в эту роль. Я ловлю себя на мысли, и сама себе удивляюсь, что превратилась в Далию Живанецкую. Даже в моих самых смелых фантазиях я никогда не могла себе представить, что буду путешествовать по фальшивому паспорту с русским мафиози.

Должна признаться сердце стучит как угорелое, когда нас попросили предъявить паспорта, Зейн даже глазом не моргнул, полностью оставаясь спокойным. Мы выдохнули, в прямом смысле, после беглого осмотра таможенником наших паспортов. Адреналин сошел на нет, и в этот момент я понимаю самую суть предстоящего приключения. Знаете, сколько я нарушила международных законов при переходе границы, это известно одному Богу? Но во мне бурлит совершенно потрясающее, ни с чем не сравнимое чувство радости и возбуждения.

Скорее всего именно так чувствовали себя «Бонни и Клайд».

Как и другие туристы мы забираем свой багаж и проходим таможню. Мы не держимся за руки. Мне кажется на данном этапе наших отношений — это не столь важно, но вдруг он хватает меня за руку... и я начинаю паниковать... «Боже мой: мы держимся за руки!»

Погода в Риме прекрасная — ярко светит солнце и тепле. Мы садимся в такси, и Зейн называет адрес. Двадцать минут спустя мы оказываемся в сказочном Риме. Вау! Насколько удивительный город. Я разглядываю великолепные здания с богатой историей и неповторимые в своей красоте. Мы проезжаем мимо Колизея, и я выворачиваю шею в такси, глазея на него.

— Мы посетим его завтра, — добавляет Зейн.

Я поворачиваюсь к нему. Отлично. Я всегда хотела посмотреть на Колизей.

— Это одно из самых красивых мест на земле, — тихо говорит он.

Мы быстро принимает душ и одеваемся. Зейн одевает шелковый темно-серый, цвета угля, костюм, рубашку Oyster, а я надеваю белое платье с пышной юбкой и завязываю бледно-голубой свитер узлом на шее. Делая макияж, наблюдаю за ним в зеркало. Его волосы все еще влажные после душа, он выглядит мужественно и полон сил.

— Я подожду тебя снаружи, — говорит он.

— Я выйду, как только закончу, — отвечаю я.

Я наношу легкий макияж, и надеваю синие эспадрильи на каблуках, выхожу за дверь. Воздух постепенно становится прохладным. Я застаю его курящим сигарету на террасе. В небе еще видны последние лучи заходящего солнца, оттеняя его волосы красным. Он оборачивается, услышав мои шаги, и смотрит на меня. Я вздрагиваю, опьяненная магией этого момента.

Его глаза светятся, словно изнутри, он медленно улыбается.

— Ох, черт побери, мне придется весь вечер отбиваться от мужчин.

Я краснею и начинаю крутить кольцо, которое мысленно назвала обручальным, на пальце.

— А мне что придется весь вечер выцарапывать глаза женщинам, которые будут смотреть на тебя?

— Ты на самом деле так думаешь? — со смешком интересуется он.

— Да, думаю, потому что так и будет, — подтруниваю я над ним, но немного стесняюсь при этом. Он так отличается от всех, с кем я встречалась раньше, и я так люблю этого родного, дерзкого, шикарного мужчину.

Он затягивается в последний раз, тушит сигарету в пепельнице, стоящей на кованом столе, и подходит ко мне.

— Ты сильно голодна?

— Голодна, — признаюсь я.

Он обхватывает меня рукой за поясницу.

— Хорошо. Тогда, пойдем.

На дорожке нас ожидает ярко-желтый Fiat Cinquecento.

— Откуда он появился? — спрашиваю я.

— Он стоял в гараже, — говорит он, внимательно разглядывая меня. — Тебе не нравится?

— Нет, мило, но я не ожидала, что ты кого-то наймешь.

— Когда–то в Риме ..., — он ведет меня вперед и открывает пассажирскую дверь.

Внутри пахнет новой кожей и стоит приторный запах освежителя воздуха. Я разворачиваюсь, взглянув на Зейна, садящегося на место водителя. Он чуть-ли не сложился пополам в этой маленькой машине, и мне становится смешно.

— Рим не создан для больших автомобилей, — поясняет он.

Теперь я понимаю почему улицы такие узкие и заставлены повсюду машинами. Здесь с трудом можно найти место для парковки, но когда все же Зейн паркуется в дюймовом пространстве между двумя машина, я понимаю всю мудрость крошечных автомобилей.

Он запирает машину, и мы идем по узкой улице Рима, над головой парит крошечный кусочек неба. Мимо нас со свистом проносятся по тротуару машины и мопеды. Выстиранное белье висит на окнах, а крошечные балконы украшены цветами.

Уличные музыканты играют у входа в ресторан. На улице стоят столики, за которыми сидят люди. Они наблюдают за местными жителями, а также с любопытством поглядывают на нас. Лысеющий мужчина в белой рубашке и длинном черном фартуке выбегает нам на встречу.

— Ahhh Aleksandr, — громко восклицает он. — Che meravigliosa sorpresa.

— Он говорит, какой замечательный сюрприз, — переводит мне Зейн.

Темные глаза мужчины переходят на меня.

— E chi è questa bellezza? — спрашивает он.

Зейн смотрит на меня сверху-вниз, подмигивая с озорством.

— Эта красота, Лука, моя жена, Далия.

Сильная волна жара опаляет мою шею и лицо, но он словно невзначай назвал меня своей женой, будто бы мы не притворяемся, играя чужие роли. Словно мы на самом деле женаты, и я его жена.

Лука показывает на итальянский манер пальцами «белиссимо».

— Bellezza, — кричит он громко. — Конечно, красивый мужчина поймает красивую женщину себе в жены, — говорит он переключаясь на английский.

— Привет, — отвечаю я.

Он наклоняет голову.

— Англичанка? — спрашивает он, нахмурившись.

— Американка, — подтверждаю я с улыбкой.

Он поднимает палец вверх.

— Ах, я так и почувствовал.

— Привет, входите, — тепло приглашает он, жестом ведя к столику, накрытым черно-белой полосатой скатертью. Как только мы садимся, он говорит: «Лука сейчас кое-что сделает…», он соединяет три пальцы и целует их, с громким звуком, — «для вас».

— Хорошо, — улыбаюсь я ему одобрительно.

Он переводит взгляд на Зейна.

— Cacio e Pepe con Tartufi?

Зейн смотрит на меня.

— Не хочешь попробовать пасту, сделанную в ручную, с сыром пекорино романо, черным перцем и трюфелями?

— Звучит великолепно.

Зейн смотрит на Луку.

— Что ты можешь предложить в качестве главного блюда?

— Saltimboca.

— На римском диалекте дословно переводится, как «прыгать в рот», — говорит мне Зейн. — Это обжаренная нежная телятина, маринованная в белом вине, завернутая в пармскую ветчину с шалфеем.

— Конечно, я буду, — отвечаю я.

— Va bene, — восклицает Лука, уходя, высоко подняв голову и мурлыкая себе под нос, совершенно не обращая внимание на людей, сидящих в ресторане.

— Что он за персонаж? — шепотом спрашиваю я Зейна.

Зейн улыбается.

— Это все фарс. Он острый, как бритва. Он подсчитывает пармезан, который стругает на тарелки своих клиентов.

Я смеюсь.

Появляется официант с закусками.

— Что это? — интересуюсь я.

— Это чувство юмора Луки, — отвечает Зейн. — Он сделал тебе «Американо». (Этот вид коктейля очень популярен в Америке. И, конечно же, он не обходится без содовой. Ингредиенты: Биттер «Campari», Красный вермут, Содовая)

— «Американо» для американки. Хорошо, — я пробую. — Хммм... не плохо. Что это?

— Это «Двойной Негрони». Кампари, вернут Мартини Россо и содовая. (Наполни рокс кубиками льда доверх.Налей в стеклянную часть шейкера: кампари 25 мл, красный вермут 30 мл и джин 40 мл. Наполни металлическую часть шейкера кубиками льда. Переливай ингредиенты из одной части шейкера в другую около 5 раз. Перелей через стрейнер в рок. Укрась коктейльной вишней, дольками лимона и апельсиновой цедрой)

Бриллиант на пальце сверкает от электрического освещения, я стараюсь не поддаваться импульсу и не смотреть на него.

— Я так мало о тебе знаю, — говорю я.

— Не так уж много есть, чтобы обо мне знать.

— Зейн, я даже не знаю, какой твой любимый цвет.

— Пурпурный.

Я открываю упаковку хлебных палочек и беру одну.

— Это совсем не мужской цвет. Почему он тебе нравится?

— Не знаю, почему. Может быть потому, что он слишком яркий и сильный. А что насчет тебя? Какой твой любимый цвет?

Я ломаю палочку пополам.

— Мне очень нравится голубой, но я также люблю черный с розовым, зеленый, оранжевый, и все возможные оттенки желтого.

Он улыбается и смотрит на меня, как на ребенка — снисходительно.

— А что насчет еды? Если бы тебе пришлось питаться этим всю оставшуюся жизнь, что бы ты выбрал? — спрашиваю я, кладя палочку в рот.

— Хммм... наверное, аргентинский стейк и гонконгский французский тост.

— Что такое гонконгский французский тост?

— Два тоста, обильно намазанные арахисовым маслом, смоченные в взбитом яйце, обжаренные в масле, подаются с маслом и сиропом.

Господи, похоже этот тост — один холестерин.

Он делает глоток и смотрит на меня поверх своего бокала.

— Это очень вкусно.

— Может, я попробую когда-нибудь.

— Возможно, попробуешь, — тихо отвечает он.

Вау. Его слова вызывают у меня мурашки на коже.

— Хорошо, теперь моя очередь, — быстро говорю я. — У меня в жизни-еда-мой-релакс, шоколад, пицца, теплый брауни и мороженое, жареная курица, утка по-пекински, сыр тако, печеный картофель с сыром и фасолью…

Он начинает смеяться.

— Это попахивает настоящим обманом. Ты должна выбрать самые любимые блюда.

— Прости, но это невозможно, невозможно выбрать между ними, — отвечаю я ему.

— Понятно.

— Любимый алкогольный напиток?

— Конечно, водка, даже без обсуждений. Твой?

— Мне нравится шампанское и ... «Маргарита» и... коктейль Boozy Bubbly Sherbet Punch... и еще... Бейлис.

Он хмурится.

— Каков состав Boozy Bubbly Sherbet Punch?

— Ах, игристое вино, малина, мороженое, водка, имбирное пиво и кока-кола, и все это сверху залито шампанским.

Он улыбается.

— Насколько я помню, тебе и «Белый русский» понравился?

Я улыбаюсь.

— Да, правда, должна признаться испытала к нему слабость, — я делаю паузу. — Теперь любимый фильм.

— «Матрица».

— Правда? Поэтому ты назвал свой ресторан «Матрицей»?

— Да. А у тебя?

— Красотка.

Он смотрит на меня, не понимая, о чем я говорю.

— Ты никогда не видел «Красотку»?

— Нееет, — медленно отвечает он.

— Ну, это романтическая комедия.

— Тогда понятно, почему я не видел.

— Хорошо, поговорим о серьезных вещах. Имя лидера, которым ты восхищаешься.

— Путин, — тут же отвечает он.

У меня глаза становятся огромными.

— Путин? Владимир Путин? Президент России?

Он кивает.

— Э... да.

Я наклоняюсь вперед, махая перед ним хлебной палочкой.

— Ты издеваешься?

Он пожимает плечами.

— Он стратег.

— Ты не серьезно об этом говоришь!

— Почему? Он хорош для России.

— Он преступник, — страстно восклицаю я.

— Не думаю, что нам следует дискуссировать по поводу политики, — мягко говорит он.

— Стелла бы сказала: «А почему собственно и нет?»

Он похотливо ухмыляется.

— Если ты не хочешь в конце сражения поиметь жесткий секс.

Я вопросительно приподнимаю брови.

— Ты не в состоянии спокойно говорить о политике не сражаясь?

Он посмеивается.

— Это не я не способен, лисенок. Это ты не можешь контролировать себя.

— Вау! Мне кажется, я вполне способна себя контролировать. Скорее всего, ты боишься, что я разобью в пух и прах твое несостоятельное мнение, будто Путин чист, как свежевыпавший снег.

Он еще сильнее начинает смеяться.

— Я этого не говорил, но просто любопытно, что ты о нем знаешь?

— Достаточно, — уверенно отвечаю я. — Я читаю газеты и иногда смотрю новости по телевизору.

— Я так и думал.

— Что, черт побери, это значит?

— Это значит, что ты обладаешь не достаточной информации, чтобы рассуждать об этом.

Я запрокидываю голову назад.

— Почему это?

— Хорошо, я буду с тобой дискуссировать по данному вопросу, если ты скажешь о нем что-нибудь позитивное.

— Ну, я... Эм, я не… не могу.

— Видишь, именно это я и имел в виду. Во всем мире не может существовать человек полностью отрицательный или положительный, рыбка, — он ухмыляется. — Пока все, что ты слышала или видела о нем исключительно отрицательного характера. Это значит, что информация не совсем объективна. Ты не можешь объективно дискуссировать по этому вопросу.

Честно говоря, не знаю, что и ответить, но слава Богу, прибывает еда с божественным запахом. Я подумаю о том, что он сказал попозже, когда мое путешествие в качестве жены Зейна закончится. Сейчас главный вопрос — еда, я чувствую ужасный голод.

Сам Люка стоит рядом со мной с мини-теркой и небольшим трюфелем размером с голубиное яйцо. Он с заботой и почтением, словно ювелир обрабатывающий драгоценный камень, начинает тереть его, изредка проводя у меня перед носом, чтобы бы я ощутила запах.

Честно говоря, мне не очень нравится. Мускусный, землистый и немного пахнет чесноком. Скорее всего даже напоминает слабый запах застарелого пота, или не побоюсь этого слова, мочу. Театральным жестом он оставляет тончайшую стружку трюфеля на горке пасты.

— Bon appetito, — взахлеб восклицает он.

Мы благодарим его, и он удаляется, выглядя чрезвычайно довольным.

— Ты раньше пробовала трюфели? — спрашивает Зейн.

— Только шоколадные.

— Тогда, — произносит он и поднимает вилкой пару мелких кусочков, направляя ко мне. Не желая его подводить, я открываю рот. Вкус приятный, неповторимый, но, конечно, совершенно не соответствует всей этой суете и восклицаниям, типа «Оооо!». Я пережевываю и глотаю.

— Ну? — спрашивает Зейн.

— Необычно, — неопределенно отвечаю я.

— Теперь попробуй с пастой, — предлагает он.

Я накручиваю немного пасты на кончик вилки, стружка трюфеля тоже попадает туда, и кладу в рот. У меня расширяются глаза от удивления.

Он довольно ухмыляется.

— Хорошо?

— Чееееееерт побери, да, — говорю я смакуя необычный вкус.

Он беззаботно и радостно смеется, я никогда не видела, чтобы он так беззаботно смеялся.

На следующее утро мы просыпаемся от звука мотора старенькой Мазды семьи Росси.

— Не вставай. Они всего лишь привезли нам завтрак, — говорит Зейн, выпрыгивая из постели.

Он быстро натягивает тренировочные штаны и выходит им навстречу. Я передвигаюсь на его теплое место, которое еще хранит запах Зейна, и прислушиваюсь к их разговору. В спальне нет ковров, да и во всем доме тоже, поэтому их голоса разносятся эхом по всему дому. Я уже собираюсь встать с кровати, но возвращается Зейн с подносом, на котором стоит роза в маленькой вазе, дымящиеся кружки с капучино и выпечка.

Я сажусь.

— Вау, завтрак в постель. Я даже не могу вспомнить, чтобы кто-то приносил мне завтра в постель.

Maritozzis еще теплые — вкусные булочки из дрожжевого теста со свежими густыми сливками и изюмом, засахаренной цедрой апельсина и кедровыми орешками. Их можно еще назвать — сладкие бомбы. Я опускаю палец в крем и провожу по носу Зейна, он улыбается и выглядит при этом на удивление — мило.

— Оближи, — насупившись говорит он.

— Думала, ты никогда не попросишь, — отвечаю я, упираясь ему в грудь ладонью, и слизываю, высунув язык, оставляя мокрый след у него на носу, словно щенок, радостно встречающий своего хозяина.

Он дергается назад.

— Ты нарываешься на неприятности?

— Сними треники, и я покажу тебе на что я нарываюсь, — отвечаю я.

Он опускает на пол поднос, и схватив меня за плечи, опускает на спину. Я смотрю ему в глаза.

— Возможно я не совсем четко выражаю свои мысли, но ты по-прежнему остаешься мужчиной моей мечты, — говорю я ему, запустив пальцы ему в волосы и притягивая его к себе.

Вернувшись на виллу, мы направляемся в бассейн. Брызгаясь и смеясь, преследуем друг друга, напоминая детей, плескающихся в теплой воде. Затем Зейн усаживает меня на край бассейна и пожирает мою киску, пока я устремляю свой взор на раскрасневшееся небо и чувствую запах цитрусовых, доносившийся из лимонной рощи.

Птица пролетает над головой, когда я испытываю неповторимый оргазм и нутром чувствую, что сегодня особенный день. Неважно сколько я уже прожила дней за всю свою жизнь, я никогда не забуду этот день — в другой стране с мужчиной моей мечты, открывая что-то неизведанное в себе.

Измученная и насытившаяся, я опускаю ладони на плитку и провожу по ним пару раз, пока лежу на спине на прохладной плитке, мне так хорошо. Зейн выбирается из бассейна, вода капает с его тела на меня, поднимает и несет меня в нашу спальню. Прикрыв жалюзи от яркого послеполуденного солнца, комната погружается в желательный полумрак. Я почти высохла, когда он кладет меня на кровать и начинает поклоняться моему телу своими губами, языком и руками. Как я уже и говорила, сегодня особенный день, который я никогда не забуду. 

Этим вечером мне удалось убедить Зейна отвезти меня в ресторан Луки, чтобы я могла еще раз попробовать блюдо, которое ела вчера. Он предлагает мне другие рестораны, но я отказываюсь, не предоставляя ему ни единого шанса. Какой еще ресторан может сравниться с тем?

— Ну, если ты настолько уверена, что больше никуда не хочешь...

— Абсолютно уверена. Мы завтра уезжаем, и скорее всего я больше никогда не буду в Риме в октябре, а вчера в руке Люка было много tartufo.

Зейн смеется.

После ужина он ведет меня в клуб «Рокси». К услугам гостей бар из красного дерева, мраморный пол, медные осветительные приборы, пальмы в кадках и бархатные темно-красные кресла в стиле рококо. Эффект — сверх утонченная изысканность. Кругом полный шик, начиная от загорелых мужчин и женщин в дизайнерских одеждах, и в самом воздухе, в котором витает изысканный стиль, выглядеть круто и модно, но, вероятно, они слишком уж стараются произвести именно такое впечатление.

Красноречивый официант изливается перед нами, пока ведет к столику.

— Я привел тебя сюда, чтобы ты попробовала affogato. Мороженое с чашкой эспрессо.

— Хорошо, — соглашаюсь я с охотой, чувствуя, что готова для чего-то нового.

Зейн заказывает affogato для меня и коньяк для себя, я осматриваюсь вокруг с любопытством. Рядом с нами двое мужчин играют в шахматы. В клубе есть небольшая, пока не освещенная сцена, с белым роялем. Мне бросается в глаза сильно загорелый мужчина, поднимающий свой бокал в приветствии ко мне. Я отворачиваюсь, и тут же упираюсь взглядом в Зейна.

— Обзаводишься друзьями? — негромко спрашивает он.

— Неа. Все друзья, которые мне нужны, уже присутствуют за этим столом, — отвечаю я широко улыбаясь, улыбка явно выглядит натянутой.

Я замечаю, как какая-то давняя боль, мимолетно проскальзывает у него по лицу, сродни предательству, но тут же исчезает. Я касаюсь его руки.

— Эй, поверь мне. Я не собираюсь причинять тебе боль, — он крепко сжимает мою руку.

Мне приносят affogato в небольшой стеклянной пиале, и он отпускает мою руку. Я окунаю ложку в мороженое, плавающее в горячем кофе и пробую.

— Мммм... очень вкусно, — говорю я. — Хочешь попробовать?

— Нет, у меня до сих пор остался твой вкус во рту, и я не хочу его мешать, — лениво растягивает он слова.

Я моргаю, у меня учащается пульс. Черт возьми, этот мужчина уверен, что может вот так запросто, завести меня с пол оборота.

Зажигаются лампы над сценой, и я отвожу взгляд. Мужчина в белом бархатном пиджаке и бабочке садится за пианино, публика начинает аплодировать. Он начинает играть, женщина с волнистыми волосами в длинном красном платье выходит на сцену и встает рядом с пианино.

Она берет в руки микрофон и начинает петь по-итальянски. На самом деле, песня очень красивая, неповторимый итальянский стиль. Ее темные и добрые глаза беспокойно осматривают собравшуюся публику, пока не находят Зейна, зафиксировавшись на нем. В какой-то момент, видно неосторожно, я замечаю, как она вздрагивает и словно цепенеет на пару секунд, потом быстро приходит в себя. Встряхнув пышными волосами, она отводит взгляд, разглядывая собравшихся людей и поет следующую строчку.

Когда она опять поворачивается к нам лицом, выглядит вполне уверенной. Она поет мелодичным голосом, не отрывая взгляда от Зейна. Она поет для него! Я тайком поглядываю на Зейна, он кажется полностью поглощен ее пением. У меня сердце падает вниз, как камень.

Эта женщина смотрится на фоне белого рояля сексуально и эротично.

Сделав глубокий вдох и стараясь не показать своих чувств, я кладу ложку мороженого в рот. Чувствую, как оно проскальзывает вниз по пищеводу, пытаюсь остановить ощущение нереальности, мне кажется, будто это всего лишь сон.

«Между нами ничего нет, кроме похоти и глупостей», — говорю я себе.

Он привел меня сюда специально, зная, что здесь будет она? Черт побери, это настолько очевидно, что они были вместе или скорее всего продолжают быть любовниками. Зачем мне это? Почему обязательно меня нужно тыкать носом в это дерьмо? Привести меня сюда, чтобы я ревновала!

Я откидываюсь на мягкое сиденье кресла. Я не могу даже встать и уйти, поскольку не знаю, куда идти. Плюс у меня этот чертовый поддельный паспорт. Единственное, что в состоянии делать — спокойно сидеть здесь, словно съела кислый лимон, и наблюдать за женщиной, посылая ей мысленно проклятья, потому что она пытается соблазнить мужчину, в которого я влюблена. Я сижу неподвижно, песня заканчивается, мне показалось, что она длилась несколько часов. Я не смотрю на Зейна.

— Grazia, — соблазнительно выдыхает она в микрофон и идет к нам. Я глубоко вздыхаю. «Возьми себя в руки, Далия. Веди себя достойно. Будь лучше этой женщины».

— Зейн, — зовет она. Даже его имя звучит, как сексуальный брачный призыв. Она не видит никого вокруг, только его, по-моему, она даже меня не видит.

— Ciao, Сильвия, — тихо отвечает Зейн.

Она наклоняется и целует его в щеку, очень близко к губам, оставляя у него на щеке след от помады.

— Я скучала по тебе, — шепчет она, но я слышу ее слова и сразу же чувствую кислоту, поднимающуюся у меня в желудке. Как они смеют такое вытворять прямо передо мной? Если я останусь здесь хотя бы на минуту, мне придется выцарапать ей глаза, я, конечно, никогда не с кем не дралась раньше, и не хотела бы портить свою безупречную репутацию. Ну разве что всего лишь раз, когда пыталась ударить Зейна, и еще один раз, когда пыталась напасть на него, но тогда я была ужасно зла.

Больше книг Вы можете скачать на сайте - Knigochei.net

Я уже собираюсь подняться со своего места и обратиться к ней ледяным голосом, показывая, что я полностью управляю собой, но вдруг слышу слова Зейна:

— Я не знал, что ты теперь здесь работаешь.

— Почему? Разве ты не пришел бы, если бы знал? — спрашивает она с грустью, хотя и пытается ее как-то скрыть.

Она влюблена в него, но мне, в конце концов, плевать. Мне хочется подпрыгнуть на месте и станцевать счастливый танец прямо здесь перед ней. Он не знал, что она будет здесь. Он бы не привел меня сюда, чтобы как-то унизить или заставить ревновать. Это всего лишь одно из странных совпадений.

Она открывает рот, чтобы что-то ответить, но Зейн опережает ее:

— Сильвия, познакомься Далия, моя жена. Далия, познакомься Сильвия, очень давняя моя подруга.

Это известие ударяет ее. Она моргает от шока и растерянности. Нехотя поворачивается в мою сторону, ее глаза тут же фиксируются на кольцах у меня на пальце.

— Поздравляю, — хрипло говорит она. — Вы очень счастливая женщина.

— Спасибо, — отвечаю я.

— На самом деле мне нужно вернуться к моей рутинной работе, — говорит она.

— Приятно было познакомиться, — произношу я.

Она кивает, потом поворачивается к Зейну.

— Надеюсь, ты будешь счастлив, — выдавливает она.

Зейн ничего не говорит, только торжественно кивает.

Она разворачивается на каблуках и возвращается на сцену, начинает петь песню в более быстром темпе, дефилируя взад-вперед, при этом выглядит, как профессионал. Ее сердце разбито, но у нее есть достоинство.

За столом атмосфера меняется, чувствуется напряжение. Зейн поворачивается ко мне.

— Мы можем уйти... если хочешь.

Я молча киваю.

Мы идем по улице, заполненной прохожими, оба погружены в свои мысли. Я беру его за руку. Он смотрит на меня и улыбается. Боже, я люблю его. С каждым днем я люблю его все больше и больше.

— Мама, я сочинил для тебя музыку.

У мамы открывается рот от удивления.

— Ты что сделал?

— Я написал для тебя музыку, — повторяю я.

Мама смотрит с удивлением.

— С каких пор ты стал писать музыку?

Я пожимаю плечами.

— Сочинение музыки — это совсем несложно, мама.

— Ты сочинил ее для меня? — спрашивает она, касаясь груди с правой стороны.

— Да, — с радостью говорю я. Ее голубые глаза сияют, как звезды, она явно гордиться мной.

— Покажи мне, — говорит она, поспешно вытирая руки о фартук.

Я назвал ее «Плач Ангела», — говорю я, протягивая ей ноты. Она берет их, словно это что-то редкое и драгоценное. Я вижу, как она просматривает строчки, слегка кивая, словно музыка звучит у нее в голове. Дойдя до конца страницы, поднимает на меня глаза.

— Ах, Александр, прекрасно, — говорит она взволнованно.

— Хочешь я сыграю тебе?

— Да, но только быстро. Скоро папа придет домой.

Я сажусь за фортепьяно и открываю крышку, старые клавиши пожелтели со временем. Мама встает позади меня. Я кладу пальцы на цвет слоновой кости клавиши и начинаю играть. Мы оба настолько погружаемся в музыку, что не слышим, как приходит отец.

— Что за херня здесь творится? — рычит он.

Мои руки по-прежнему лежат на клавишах, мама подпрыгивает от страха. Виновато мы поворачиваемся к отцу. Он стоит посреди комнаты, покачиваясь на пятках, голова наклонена вниз, брови вопросительно подняты, глаза широко открыты. Он выглядит как бык, готовый к бою.

— Мне казалось, что я сказал тебе не дотрагиваться до этого гребаного пианино. Как ты собираешься драться, если ты играешь на пианино, как какая-то неженка? — с бешенством произносит он.

Я молчу, поглядывая на него.

— Что ты пялишься на меня маленький урод? Иди сюда, — кричит отец.

— Постой, подожди. Это моя вина, — быстро дрожащим голосом говорит мама, загораживая меня своим телом.

— Конечно, это твоя вина, сука. Мне давно уже следовало разбить эту еб*нную вещь. Бл*дь, это пианино. Ты воспитываешься моего сына безвольным уродом.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо, — с отчаянием просит мама. — Это пианино моей матери. Я обещаю, я больше не позволю Александру играть на нем.

Он скрещивает свои огромные руки на груди и в упор смотрит на меня.

— Я хочу услышать это от него.

Мама начинает тихо плакать. Я обхожу маму и встаю перед отцом.

— Я обещаю тебе больше никогда не играть на пианино, — четко произношу я.

— Хорошо и тебе лучше не пытаться меня обмануть. Клянусь, если я когда-нибудь увижу, что ты играешь опять на этом чертовом инструменте, я разобью его, — отвечает он.

Прошло два дня, как мы вернулись, и я чисто случайно нахожу ноты. Я отправляюсь в комнату Зейна за книгой, которую читала поздним вечером и замечаю листки с нотами на кровати. Мне достаточно всего лишь одного взгляда, чтобы узнать почерк Зейна, он сейчас в душе. Должно быть он принес их с собой наверх и положил на кровать, решив быстро принять душ.

Секунду я просто смотрю на них, затем совершенно не задумываясь, беру ноты и несусь наверх в свою комнату. У меня в комнате есть факс/ксерокс, который я иногда использую для копирования материалов для работы.

Я включаю и жду, когда эта чертова штуковина нагреется.

— Ну, давай, давай, — шепчу я, но он такой медленный, пищит и пощелкивает, чуть ли не чихает, и до сих пор лампочка светится красным.

— Давай, — говорю я, у меня начинают потеть ладони.

Наконец, когда проходит целая бесконечность, загорается зеленый свет.

Тут же я вставляю первую страницу. Слышится скрежет, медленно заглатывает страницу. Я никогда не могла предположить, насколько эта чертова машина медленная. Страница со скрипом вылезает с другого конца, я вставляю в него вторую страницу, исчезающую черепашьими шагами. Бегу к двери и выглядываю в коридор, прислушиваюсь. Снизу — ни звука.

Я вставляю следующую страницу, потом еще одну, но я так нервничаю, желая поскорее закончить с этими четырьмя страницами. Все, наконец-то готово. Я собираю его листки и торопливо спускаюсь к нему в комнату. Не знаю, что сделаю или скажу, если Зейн уже вышел из ванной, но слава Богу он все еще там. Я кладу ноты на кровать, точно также как они лежали и выбегаю из его спальни. Сердце стучит где-то в горле, под мышками на футболке появились пятна пота, но небольшая загадочная улыбка витает у меня на губах.

— Спасибо тебе, Господи, — шепчу я, прыгая вверх по лестнице в свою комнату.

Я выключаю факс/ксерокс и прячу под груду непрочитанных рукописей листки с нотами, беру телефон и звоню Стелле.

— Что ты делаешь? — спрашиваю ее.

— Делаю арт на ногтях на ногах желтым лаком и жду, когда нагреется духовка и издаст определенный сигнал, — отвечает она.

— А что в ней?

— Пока ничего. Просто разогреваю ее, чтобы потом положить пиццу.

— А как же твоя диета?

— Я решила, что диета мне не подходит. Нет смысла в жизни, если тебе приходится себя сдерживать и голодать.

Я смеюсь.

— Тебе не нужно худеть, не понимаю, о чем ты беспокоишься.

— Все эти чертовы знаменитости и их отретушированные фотографии. Если бы я жила в Америке, я бы засудила их за комплекс неполноценности, который они во мне создают.

— Где ты купила пиццу?

— У Антонио.

Антонио работает в итальянской пиццерии дальше по улице от дома Стеллы, и он делает пиццу, за которую можно умереть.

— А с чем пицца?

— Пепперони плюс двойная порция сыра.

— И через сколько она будет готова?

— Мммм меньше чем за десять минут. А что?

— Я могу приехать, ты поделишься со мной?

— Тебе лучше поторопиться.

— Я уже выхожу.

Я так рада, что положила ноты в прозрачный пластиковый файл, поскольку у меня так потеют руки, что страницы насквозь уже совсем промокли бы.

— Прекрати нервничать, глядя на тебя, я тоже неврничаю, — говорит Стелла, поглядывая на меня.

— Я ничего не могу с собой поделать, — отвечаю я.

Мы находимся в лифте, поднимающемся в квартиру Элиота. Она поворачивается ко мне и поправляет шарф на шее.

— Ты что не можешь расслабиться? Это я должна быть королевой драмы, помнишь, а не ты. Все будет отлично, вот увидишь.

— Я так хочу сообщить Зейну, что у него есть определенный выбор — ему совершенно не обязательно быть преступником, ели он имеет талант. Я очень бы хотела, чтобы ты услышала, как он играет.

— Я не фанат классической музыки, я от нее засыпаю.

— Я тоже была не фанатом... пока не услышала, как он играет. Он действительно блестящий пианист, чувствующий каждую ноту, словно она идет у него изнутри.

Она улыбается, пытаясь успокоить меня.

— Ладно, хорошо, ты достигла своей цели, я верю тебе. Тот, кто может написать классическую музыку для меня, кто никогда не зацикливался на ней, уже блестящий музыкант.

Я улыбаюсь в ответ.

— Он именно такой, Стэл, на самом деле.

Двери лифта открываются, и мы идем по небольшому коридору. Стелла поворачивается, глядя мне в глаза.

— Ты готова?

Если честно, у меня сводит желудок, и я нервничаю, словно перед экзаменом, к которому не готова. Я делаю глубокий вдох и выпрямляю спину.

— Да.

Она дотрагивается пальцем до звонка и смотрит на меня с серьезным выражением лица.

— Уверена?

Я начинаю улыбаться.

— Знаешь, ты напоминаешь идиотку?

Она смеется и нажимает на звонок.

— По крайней мере, я не дебилка.

— В этом нет особой разницы, — говорю я ей, дверь открывается.

Элиот выглядит именно так, как я и представляла. В очках, неприметной одежде, тонкие каштановые волосы и серьезные глаза, которые разглядывают меня с нескрываемым любопытством.

Стелла представляет меня, и он неожиданно хватает меня за руку, у него такая мягкая рука, как у ребенка.

— Пойдемте в гостиную, — произносит он и ведет меня по темно-синему коридору. Его гостиная выглядит минималистически, настолько чистая, что напоминает больницу, новые светлые цвета сливок кожаные диваны, с поблескивающей стереосистемой. На синих стенах коллекция фотографий, отображающих его различные награды.

— Присаживайтесь, — приглашает он.

— Спасибо, — говорю я, и бухаюсь на конец ближайшего дивана. Стелла садится рядом со мной.

— Хотите что-нибудь выпить? — спрашивает он.

Я перевожу взгляд на Стеллу, поскольку не совсем уверена стоит ли соглашаться или лучше отказаться. Возможно, его предложение знак вежливости и принять его будет невежливо, а отказаться, возможно, будет совсем неловко, как будто меня интересует только одна вещь — его мнение о музыкальном отрывке.

— Спасибо, но я не пью перед сеансом, — говорит Стелла с улыбкой.

— Я и так в порядке, — быстро добавляю я.

— Итак, — делает шаг вперед Элиот. — Позвольте мне увидеть ваши ноты, прежде чем полностью разбить это произведение в пух и прах, — говорит он с улыбкой.

Я с такой силой сжимаю файл в руке, что почти смяла его в комок.

— О, — говорю я неловко, разглаживая его по краям и протягивая ему.

Он забирает файл и вытаскивает отксерокопированные листки, посматривая на меня с опаской.

— Почему это ксерокопии?

Я впиваюсь пальцами в колени.

— Ну... они... это не мое произведение, — заикаюсь я, внезапно чувствуя себя виноватой, потом прочищаю горло. — Но я их не крала, ничего подобного. На самом деле их сочинил мой парень, но я н сказала ему, что покажу их вам. Мне хотелось его удивить, если... если оно того стоит.

— Я готов взглянуть, — коротко кивая и поглядывая на ноты, он начинает хмурится. — Это напоминает симфонию для целого оркестра, — на его лице отражается заметное удивление. — Ты сказала, что это написал твой парень?

— Да, его зовут Александр Маленков. Я написала его имя, адрес и номер телефона на обороте последнего листа.

Он даже не посмотрел на его координаты, он продолжает смотреть на страницы, а потом недоуменно поднимает на меня глаза.

— Ты говоришь, что у него нет никакого музыкального образования?

— Похоже на то.

— Он не музыкант? — снова спрашивает он с недоверием в голосе.

— Нет. Он... хм... бизнесмен.

— Это невероятно, — заявляет Элиот, продолжая пробегаться глазами по строчкам.

Я бросаю быстрый взгляд на Стеллу, она удивленными глазами смотрит на меня.

— Хорошо?

— Хорошо? Это восхитительно. Это произведение очень талантливого и опытного музыканта. В мире есть очень маленькое количество таких людей, которые могут на таком уровне написать такое произведение.

— Правда? — спрашиваю я, сияя от счастья.

— Я хотел бы показать эту композицию кое-кому, а потом вернуть ее тебе, — Элиот выглядит взволновано и возбужденно.

— О да, пожалуйста. Это просто потрясающе, — тут же отвечаю я, наклонившись вперед всем телом.

Он даже не успевает мне ответить, как у меня звонит телефон. Я достаю мобильный и вижу на экране номер Марка. Я тут же сбрасываю вызов и убираю телефон назад в сумку.

— Простите, — отвечаю я, но мой телефон снова звонит. Я начинаю краснеть, превращаясь в ярко-алую. Вытаскиваю мобильник и снова вижу на экране номер Марка. Я опять сбрасываю и виновато улыбаюсь Элиоту. — Извините. То, что вы сказали отрясающая новость, — мой телефон снова звонит. Я хмурюсь, поскольку это совсем не похоже на Марка. Марк никогда бы не стал так настойчиво дозваниваться.

— Вам следует ответить, видно что-то срочное, — говорит Элиот с ухмылкой.

— Спасибо. Пожалуйста, извините, — говорю я, и нажимаю принять вызов.

— Марк?

— Слава Богу, я дозвонился до тебя, — говорит он с облегчением.

— А что случилось?

— Где ты?

— Я со Стеллой. А что?

— Ты не рядом с домом Маленкова?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— У меня нет особо сейчас времени объяснять тебе все, скажи Маленкову, что в один из его автомобилей заложена бомба. Не могу сказать точно, но думаю, что она может сработать при запуске двигателя.

— Что? — тут же ору я, вскакивая с дивана.

— Послушай, я не должен тебе этого говорить, но я обещал тебе быть лучшим другом, и я сдержу свое обещание. Позвони ему сейчас же и скажи, чтобы находился подальше от всех своих автомобилей, по крайней мере сегодня. В одном их них заложена бомба. Скорее всего в той, который он использует чаше всего.

— Это шутка? — с отчаянием спрашивая я.

— Нет я не шучу. Это, бл*дь, серьезные вещи, Далия. Не могу тебе больше ничего сказать. Просто предупреди его, он думаю поймет, и, пожалуйста, Далия, никому ничего не говори. Я позвоню тебе позже.

— Откуда ты знаешь об этом? — спрашиваю я дрожащим от страха голосом в полной растерянности.

Он вздыхает.

— Я въезжаю в тоннель, здесь не работает связь, но все объясню позже.

Звонок прерывается.

— Что? — спрашивает Стелла.

Я качаю головой.

— Я не совсем поняла, — говорю я, набирая номер Зейна на мобильном, но звонок переходит на его автоответчик. Он всегда отвечает на мои звонки, и я начинаю паниковать.

— Что? — снова спрашивает Стелла уже более истеричным голосом.

Пару секунд непонимающе я смотрю на нее, совершенно не замечая ее выражения лица, направляюсь к выходу. Я не хочу потратить ни одной секунды на объяснения, Зейн находится в опасности.

— Простите, но у меня возникли кое-какие важные дела. Я позвоню Стелле и свяжусь с вами, — говорю я Элиоту, с удивлением посматривающим на меня.

Я чувствую, как по венам струится адреналин, перевожу взгляд на Стеллу. Она смотрит на меня со своим знаменитым «Какого черта происходит?» выражением. Возможно позднее, если все окажется глупой шуткой, мы посмеемся над этим, но сейчас я слишком напугана серьезным тоном Марка, мне необходимо увидеться с Зейном. — Я должна идти. Позвоню позже, ладно? — быстро говорю я и выбегаю из квартиры Элиота.

Из-за того что лифт старый и будет еле ползти вниз, я решаю им не пользоваться. Открываю дверь запасного выхода и бегу вниз по трем лестничным пролетам. Оказавшись на улице, ловлю себя на мысли, что дожидаться Ноя, когда он приедет за мной, будет слишком долго. Первоначально я договорилась с ним, что подожду Стеллу, пока она не закончит свой массаж в течение часа. Кто знает, где он может быть сейчас?

Словно меня услышали Боги, я замечаю свободное такси, свернувшее за угол на улицу. Несусь к нему и машу рукой, что есть сил. Опустившись на сиденье в машине, называю адрес Зейна.

— Прости, милая, — говорит он, отрицательно качая головой. — Не могу отвезти вас туда. В том районе произошла огромная авария. Люди погибли, — отвечает он мне.

— Отвезите меня туда, докуда сможете и, пожалуйста, поторопись, — говорю я ему.

— Это будет стоить денег, — предупреждает он.

— Не вопрос, но, пожалуйста, отвезите меня туда, как можно быстрее, — нервничая прошу я.

Купи билет и езжай

Я стою у окна и смотрю на серую больничную парковку. Идет дождь со снегом, вождение машин затруднено гололедом и ледяным дождем, который ударяется об асфальт, превращаясь в хаотичные брызги воды.

Женщина в открытую дверь машины вытаскивает сначала розовый зонт, и только потом выходит. У меня когда-то была женщина, которая делала тоже самое. Я не могу вспомнить ее имя, и с трудом припоминаю ее лицо из длинной вереницы женщин, но я точно помню, что она делал точно также. И еще у нее вились волосы, как только начинался дождь. Я отрываю глаза от женщины на парковки и поднимаю глаза на небо, покрытое темно-серыми облаками.

Господи, отчего так случилось, что я не чувствую эту чертовую вещь?

У меня такое чувство, словно сердце превратилось в кусок льда. Руки трясутся, но я все равно протягиваю руку и касаюсь стекла — холодное. Я замечаю кровь Далии на своих руках. Я не смог защитить ее. Все охранники и двадцати четырехчасовое наблюдение — ничто, потому что я не смог ее уберечь. Нет ничего, что бы я смог сделать для нее сейчас, все вышло из-под моего контроля. Сейчас я напоминаю себе опавший лист, плывущий по реке.

От звонка ее телефона, я вздрагиваю и достаю его из кармана, смотрю на экран — Стелла.

Это имя прорывает свой путь, как ледокол через льдины, к моему сердцу. Это часть ее жизни, та часть, которой я никогда не интересовался. Что мне остается делать?

Принять вызов.

— Где тебя черти носят? Ты выпорхнула от Элиота, как летучая мышь из ада, и исчезла. Я переживаю. Я оставила тебе сотню сообщений, — отчитывает она раздраженным голосом.

— Это Зейн, — тихо говорю я.

На несколько секунд наступает полная тишина.

— А почему ты отвечаешь по телефону Далии? — спрашивает она так же тихо, у меня пробегаются мурашки по спине.

— Далия попала в катастрофу и...

— Катастрофу? О чем черт побери ты говоришь? — агрессивно требует она ответа.

— Была заложена бомба, прогремел взрыв, — отвечаю я. Даже для моих собственных ушей это кажется невероятным, неправдоподобным и из рода фантастики.

— Что? — недоверчиво кричит она, и мне в голову от ее крика впиваются кинжалы.

— Это был несчастный случай. Она не была мишенью, — говорю я тихо и спокойно, словно меня это совершенно не волнует, но возможно так и следует отвечать. Мне не стоит впадать в панику в данный момент, я должен быть достоин ее.

— Мишенью? Что ты имеешь ввиду? — спрашивает она с растущим разочарованием.

— Бомба предназначалась для меня, но она открыла дверь автомобиля и запустила механизм, который сработал через тридцать секунд, как только дверь откроется, — пояснил я.

— Где она сейчас? — шепотом спрашивает она.

— В операционной. Если хочешь, то можешь приехать в больницу.

— Ей делают операцию? — в оцепенении спрашивает она.

— Да.

— Как она?

Я сжимаю челюсть, потом сознательно пытаюсь выговорить слова:

— Не знаю. Она не приходила в сознание после взрыва.

Стелла начинает рыдать.

— Это невозможно.

— Я пошлю кого-нибудь, чтобы тебя привезли сюда, да? — спрашиваю я.

Она перестает плакать и уверенным, сильным голосом говорит:

— Нет. Как называется больница?

Я диктую ей адрес и название, возвращаю телефон Далии обратно в карман. Мне следует позвонить ее семье. Я знаю, что должен это сделать, но не могу, пока не могу. Возможно, лучше будет позвонить после завершения операции, чтобы сообщить им хорошие новости. Не нужно их сейчас беспокоить, в любом случае, они ничего не смогут изменить.

Я направляюсь к одному из диванов и опускаюсь на него. Напротив, на стене вижу плакат с анатомией человека — с оголенными сухожилиями, мышцами и кровеносными сосудами. Я просто пялюсь на плакат, совершенно не замечая его. Стелла права, такого просто не может быть. По крайней мере такого не должно было быть.

— Мать твою, — вырывается у меня, и рука непроизвольно двигается вниз ударяя, вымещая накопившуюся злость и ярость.

— Бл*дь, — снова кричу я.

Ной распахивает дверь, вбегая, озирается вокруг и тихо закрывает за собой дверь, уходит.

— Черт.

Она не заслужила этого. Зачем, мать твою, она ринулась к машине и открыла дверь? Почему? Я вспоминаю ее лицо в тот момент, когда окликнул ее, и она обернулась с перекошенным от ужаса лицом, увидела меня и выдохнула с облегчением, которое отразилось у нее на лице — облегчение от того, что меня нет в автомобиле. И вдруг меня словно поражает мысль: она знала о заложенной бомбе в машине. Она решила, что я сидел в той машине и неслась со всех ног, чтобы предупредить меня.

Кто ей сказал? Кто послал ее туда? Я встаю на ноги, и начинаю ходить по комнате, пробегая рукой по волосам.

— Бл*дь.

Дверь открывается и входит Стелла, я перевожу на нее взгляд. Должно быть, она совсем на взводе, ее лицо красное, глаза опухшие, она прямиком шагает ко мне.

— Что, черт возьми, происходит с Далией? — требует она ответа.

— Она по-прежнему на операции.

Стелла качает головой, как будто не может понять, о чем я говорю, явно у нее шок.

— Сядь, — говорю я ей.

Она закрывает глаза ладонями, ее лицо искажается мукой.

— Я не хочу сидеть. Я хочу, чтобы ты объяснил мне, что случилось.

— Ранее вы были вместе. Можешь ты мне сказать… любую деталь, почему она вдруг решила побежать домой и устремилась к этой машине, думая что там мог быть я?

Она хмурится, пытаясь вспомнить.

— Ей позвонил Марк... похоже было что-то срочное. Я не знаю что именно, но она вскочила, сказав, что у нее есть дела… и убежала.

— Марк?

— Да, ей позвонил Марк.

— Какая фамилия у Марка?

— Не знаю, не могу вспомнить.

— Подожди здесь, — говорю я ей и выхожу за дверь. Я направляюсь в глубь коридора и останавливаюсь у торгового автомата. Достаю ее телефон и просматриваю последние звонки, нажимаю на «соединить».

— Далия, уф, — тут же отвечает мужчина.

— Нет. Это Зейн.

— Где Далия? — хрипло спрашивает он.

Я с трудом сдерживаю свою ярость, но голос полная противоположность — тихий и спокойный.

— Что ты ей сказал?

— Где она? — с мольбой спрашивает он.

— Ее задел взрыв бомбы, Марк. Это ты послал ее прямиком в этот ад, не так ли?

Он издает странный звук, то ли всхлип, то ли стон.

— Нет, нет, нет, — отвечает он. И услышав в его голосе сожаление, мое сердце готово взорваться. Он не прав. Он ни хера не прав, эта бомба предназначалась для меня, но я ничего не могу сейчас поделать, потому что мне стоит быть сильным и сохранять спокойствие, хотя бы ради нее.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, хотя все мое тело напрягается и начинает дрожать.

— Я знаю, я не должен был этого ей говорить, я вел себя непрофессионально, но я не мог рисковать, я боялся, что она может оказаться в эпицентре взрыва, предназначенного для тебя. Я пытался защитить ее, предупредив.

— Откуда ты знаешь о бомбе?

Он молчит пару секунд.

— Я не могу раскрывать свои источники.

И я все понял. Он был еб*ный musor. Мент!

— Я хочу увидеть ее, — говорит он.

— Если ты хотя бы приблизишься к ней, я придушу тебя своими собственными рыками. Ты и так сделал уже достаточно. Держись от нее подальше.

Я отключаю телефон и в отчаянии хватаюсь за голову. Почему он должен был позвонить именно ей? Зачем она вмешалась в это? Все шло так гладко. Я знал, что Ленни совершает определенные приготовления. Я никогда не доверял этому крысенышу, я хотел позволить ему сделать свой ход, а затем собирался произвести ответный. Все было уже готово. Он со своей шайкой должен был попасть одним махом в мной расставленную сеть. И тут появляется она, и путает все карты.

Почему Далия? Почему?

Я испытываю такой страх, что у меня сбивается дыхание, частое и быстрое, словно мне не хватает воздуха. Я не могу позволить себе раскиснуть, мне необходимо взять себя в руки. И загнать страх обратно, туда, откуда он не сможет просочиться на поверхность. С ней все будет хорошо. Я знаю, что все будет хорошо. Она сможет. Я нанял самых лучших хирургов, они проводят операцию.

Я чувствую тупую боль в глазах. Разворачиваюсь, и возвращаясь к Стелле, Ной приближается ко мне, на его лице отражается полнейший ужас.

— Прости, — говорит он.

Голова гудит, как цепь электропередач, готовая воспламениться, явно требуя перегрузки. Картинки одна за одной смешиваются в один ряд. Я вижу, как она бежит босиком со всех ног под ледяным дождем, как будто гончие ада гонятся за ней. Не задумываясь я выбрасываю вперед кулак, который со всей силы достигают подбородка Ноя. Он явно не ожидал, поэтому с грохотом налетает спиной на торговый автомат.

— Где ты был? — раздраженно спрашиваю я. — У тебя была единственная задача. Одна единственная мать твою. Охранять ее. Никогда не выпускать ее из виду.

Он потирает подбородок рукой.

— Она не хотела, чтобы я заходил вместе с ней, так всегда происходило. Мы всегда дожидались ее в ближайшем кафе, и когда она выходила, то звонила нам, и мы забирали ее.

— Я договаривался с тобой совсем о другом. Ты разрешил ей поменять правила? Ты совсем сбрендил? — скрежещу я сквозь зубы.

— Мы не могли последовать за ней в дом, когда она к кому-то приходила. Она не разрешала нам. Это был первый раз, когда она ушла, не позвонив мне. Я ничего не мог сделать.

Я со всей силы ударяю кулаком по стене, тут же образовываются трещины от удара и сыпется штукатурка.

Медсестра направляется к нам, начиная своим занудным голосом:

— Простите, — сурово произносит она.

Ной и я поворачиваем к ней головы с лицами, перекошенными яростью, что она останавливается на полпути и пятится испуганно назад.

— Мне очень жаль, босс, — снова говорит Ной.

Ярость постепенно уходит, опять лед сковывает все мое тело и сердце.

— Ты забрал его? — спрашивая я, от моего голоса веет ледяным холодом.

— Да, он на складе.

— А остальные его люди?

— Они стали кормом для свиней.

Я разворачиваюсь и ухожу. Краем глаза я вижу двух детективов, направляющихся ко мне. Ну, они точно от меня не услышат ни слова, я отправлю их непосредственно к своему адвокату.

Появляется нейрохирург Медхи Хасан. Я увидел его отражение в окне, пока стоял у него, разворачиваюсь с нему лицом, Стелла поднимается из кресла. Он выглядит усталым и мрачным, он был в операционной семь часов.

— Как она? — спрашиваю я жестко.

— Давайте присядем, — говорит он, направляясь к креслу напротив, которого сидела Стелла.

Стелла опускается на свое место, я сажусь рядом.

Доктор Медхи всплескивает руками и откашливается.

— Я сделал все, что мог. Череп был сильно раздроблен, в основном вся левая сторона, произошло кровоизлияние, одни сплошные сгустки крови. Боюсь, что был вынужден удалить ей десять процентов мозга.

Я задыхаюсь, вскакиваю на ноги, возвышаясь над ним.

Лицо доктора Медхи дергается. Он явно боится меня, как и большинство людей. Он снова откашливается.

— Было слишком рискованно удалять все фрагменты. Мы поддерживаем ее жизнь на данный момент, я вставил прибор контролирующий внутри черепное давление, который позволит вмешаться, если давление вдруг повыситься, но, боюсь, вы должны приготовиться к худшему. Вероятность настолько мала, даже если она очнется никогда не сможет стать нормальным человеком. Вы поняли меня... нормальным... она не сможет адекватно воспринимать окружающий мир.

Стелла застыла в шоке.

У меня сжимается горло, и по телу бегут мурашки, создавая неприятный холодок от беспокойства.

— Доктор Хасан я выбрал вас, потому что вы лучший нейрохирург в Европе, и я не хочу слышать ничего, кроме того, как вы собираетесь улучшить ее состояние.

Несколько секунд царит молчание.

Затем доктор Медхи с гордостью отвечает, но очень тихо:

— Я могу вас заверить, мистер Маленков, что мисс Фьюри получила лучшее, что я мог сделать, и не только в Европе, но и в любой точке мира.

Я делаю глубокий вдох. Его гордость удивительным образом успокаивает меня. Да, однозначно, она в лучших руках.

— Ближайшие двадцать четыре часа будут критическими, — говорит он, — но вы сможете с ней повидаться через два часа. Мы вернемся к разговору после завтра.

Он встает.

— Подождите, доктор, — говорит Стелла тоже поднимаясь.

— Да, — вежливо отвечает он.

— Я не понимаю. С ней все будет хорошо?

Уголки его губ опускаются.

— На все воля Божья, — тихо отвечает он и уходит, не глядя на Стеллу, я выхожу из комнаты и в коридоре встречаю Шейна.

— Прости, мужик. Мне очень жаль. Я услышал от ребят.

Я киваю.

— Послушай, позволь я позабочусь о Ленни. Ты должен оставаться со своей женщиной, ты ей нужен.

Я смотрю на него и понимаю, что наконец-то узнал определение слова «тоска». Для меня время остановилось. Я слышу, что он говорит. Я вижу людей, идущих к нам, но я ничего не чувствую, хотя понимаю, что тело продолжает функционировать — дышать, а правая нога бесконечно подергивается от беспокойства, но я не чувствую этого.

— Нет необходимости, — говорю я ему. — Далия в ближайшее время не придет в себя. Я позабочусь о нем. Он мой.

Шейн хмурится.

— Ты уверен?

— Конечно, — отвечаю я и иду в туалет. Как только попадаю внутрь, меня выворачивает наизнанку, словно мои внутренности тоже готовы вывалиться в унитаз. Я умываю лицо, промокаю его бумажным полотенцем и выхожу из больницы. Останавливаюсь у входа и выкуриваю сигарету. У меня есть два часа, чтобы убить этого ублюдка.

Кома! Слово раздается в комнате, и моя голова дергается от ужаса. У меня такое чувство, что она попала в клетку, из которой нет ни одного выхода, словно все двери закрываются и опечатываются. И конец будет совсем не хорошим, вернее, с ней не будет все хорошо. Она в... (я даже не могу поверить в это) коме.

— Кома?! — эхом повторяю я.

— На самом деле в ее нынешнем состоянии все не сосем так плохо, как кажется, — осторожно объясняет доктор Медхи. — По сути ее мозг переформатирует сам себя. В бессознательном состоянии сто миллиардов разрозненных клеток смогут снова найти друг друга. И если это произойдет ее мозг проснется. Человеческий мозг — удивительная вещь, должен вам сказать.

— Если? — спрашиваю я опаской.

— Конечно, имеется шанс, что она никогда не проснется.

У меня отвисает челюсть.

— Есть шанс, что она никогда не проснется?!

Доктор Медхи всплескивает руками.

— По коматозной шкале Глазго, ее кома равна 3.

— И что это значит? Это хорошо или плохо?

— Шкала оценивает степень повреждения мозга или травмы, и функционирования мозга пациента на данный момент. Ответы получаются в результате открывания глаз, словесных и двигательных реакций. Ответы ранжируются по шкале от 3 до 15, 3 низшая степень, 15 -самая высокая.

Я смотрю на него в полном ужасе.

— Ну, на самом деле кома при такой оценке совсем не означает шанс на выздоровление, потому что некоторые пациенты, находясь в глубокой коме, восстанавливаются лучше, чем другие, хотя у них кома более легкой формы. Многие факторы воздействуют на конечный результат — тяжесть травмы, время, сколько человек находится в коме, — он разводит руками, словно продавец подержанных автомобилей, пытающийся меня убедить, что он просто честный парень. — Мы до сих пор не очень хорошо изучили этот вопрос.

— И каковы шансы на ее пробуждение?

— Не могу сказать, но могу лишь добавить, что исследования Королевской Лондонской больницы в неврологическом отделении показало, что почти пятая часть обследованных пациентов, находившихся в необратимой коме, в конце концов, проснулись. И многие из них помнят, что происходило вокруг них все это время, хотя они и не могли воздействовать на происходящее.

— И сколько по времени займет этот процесс?

— Никто не знает. Он может занять несколько дней, недель, месяцев, даже лет. Самый длинный период вегетативного состояния составлял сорок два года. Она может находится в таком вегетативном состоянии длительное время или может выйти из него в ближайшие дни.

— Что подразумевается под выздоровлением? В один прекрасный день она откроет глаза и все будет о’кэй?

Он морщится.

— Восстановление обычно проходит постепенно. В первые дни пациенты бодрствуют всего лишь несколько минут, постепенно продолжительность времени увеличивается. Некоторые пациенты никогда не продвигаются дальше чего-то простого, например, односложных ответов и движений. Другие же продолжают жить совершенно нормальной жизнью.

— А может все вернуться к худшему и... она может умереть?

— Наиболее частой причиной смерти человека в вегетативном состоянии являются вторичные инфекции — пневмония, очень распространена у лежачих больных.

Чем больше он говорит, тем больше я чувствую холод, закрадывающейся мне в душу.

— Мама, ты не будешь возражать, если я побуду наедине с Далией? — спрашиваю я.

— Конечно, нет. Я пойду выпью чашечку кофе, — отвечает мама, и суетливо выходит из палаты.

Я сажусь рядом с Далией, у нее очень серьезные травмы и в основном внутренние. Ее лицо выглядит таким спокойным и умиротворенным, как у ангела, всю картину портит трубка, торчащая из рта. Глядя на нее, я до сих пор не могу поверить в случившееся. Первой раз проснувшись и еще плохо соображая ото сна, у меня возникает чувство, будто все, что произошло с Далией — взрыв бомбы — всего лишь продолжение кошмарного сна.

— Мне с мамой придется возвратиться домой сегодня вечером, Далия, — произношу я, нежно двигая пальцами по ее коже. — Я же говорила тебе о повышении, помнишь? Ну, оказывается, быть менеджером означает, что ты не можешь брать отгул, если не оговорила его заранее. Мне было сказано, что если я не вернусь на рабочее место в ближайшее время, то потеряю работу. А нам нужны деньги, особенно сейчас, когда ты больна и не можешь больше посылать нам деньги. Мне следует поддерживать маму, зарабатывая самой.

Я прочищаю горло.

— Мне настолько плохо, очень плохо, Далия, но Стелла (кстати она мне очень понравилась) сказала, что нет смысла нам торчать здесь, даже не смотря на твою кому, или если бы ее не было. Ты бы сама не захотела, чтобы я просиживала здесь штаны и ничего не делала. И со слов Стеллы: «Тебе лучше будет здесь». Она смешная, твоя Стелла.

На самом деле, смеяться не над чем, но я фактически одна в палате.

— Стелла сказала, что как только ты выйдешь из реанимации, она отнесет принесет телефон к тебе в палату, и либо через FaceTime или Skype, я или мама сможем увидеть и поговорить с тобой.

Я делаю паузу.

— Мама очень хотела побыть с тобой наедине, но она выглядит такой растерянной и испуганной, Далия. Если она останется здесь с тобой, то окончательно впадет в панику, поэтому я забираю ее с собой. Я боюсь, что она может впасть в глубокую депрессию. Мне кажется для нее будет лучше, если она окажется дома.

Лишь аппарат, подающий кислород, является мне ответом.

— Кроме того, как сказал Зейн, мы можем вернуться в любое время, он согласился даже оплатить нам дорогу к тебе.

Я наклоняюсь к ней и целую ее в прохладную щеку.

— Я буду молиться за тебя. Хорошенько за тебя помолюсь, сестра. С усердием, ты получишь все самое лучшее, хотя знаю, что ты не веришь в это.

Далия так и не отвечает.

Я наклоняюсь близко к ее уху и шепчу:

— Я поняла, что меня похитил Зейн и прощаю его. Поэтому ты не должна беспокоиться на этот счет и чувствовать себя виноватой передо мной. Я люблю тебя всем сердцем, ты же знаешь?

Мне кажется, что после моих слов, Далия обязательно должна открыть глаза, но она не открывает. Я выпрямляюсь и с трудом сдерживаю рыдания, готовые вырваться наружу, мне не хочется оставлять ее.

— До свидания, Далия. Я так тебя люблю, — говорю я, скользя пальцы по ее коже.

Я выхожу из палаты, и вижу мать, стоящую посредине коридора.

— Мне казалось, что ты хотела сходить за кофе, — произношу я ей.

— Я передумала, — тихо отвечает она, и я понимаю, что она слишком напугана, и не рискует пойти за кофе, боясь заблудиться в лабиринте коридоров. Она никогда раньше не была в Англии. И все здесь чуждо и пугает ее. Увидев ее, стоящую по середине коридора, заставляет меня почувствовать себя немного лучше по поводу принятого решения — не оставлять ее здесь одну.

Я верю в любовь Зейна, по крайней мере, на данный момент, именно в это только мне и остается верить.

Я подхожу к Ною.

— Я хотела бы увидеться с Зейном, перед тем как мы сегодня улетим, — говорю я ему.

— Конечно. Я договорюсь с ним и перезвоню тебе.

После того, как Дейзи с матерью оставляют меня, я впадаю что-то сродни с безумием. Я становлюсь нервным, беспокойным, склонным к приступам ярости и бешенства, теряя весь интерес к бизнесу. Вся работа не вызывает у меня не удовольствия и делаю я ее нехотя. Я все время задаю себе вопрос: «Зачем я вообще все это делаю?» У меня и так полно денег, которые я не могу применить с пользой, у меня пропадает всякое желание что-либо делать. Я начинаю скрываться от общества, прячась от всех и ненавидя всех вокруг.

Я даже перестаю играть на пианино.

Каждый раз дергаюсь, как только звонит телефон и сердце заходится в груди, пока не понимаю, что вопрос не касается ее, только тогда выдыхаю. Стоит мне приехать в больницу, я останавливаюсь перед ее дверью, замирая, нервы вибрируют и дрожат внутри, прежде чем вхожу в палату. Я боюсь входить, я боюсь увидеть ее бездыханное тело.

Боже, я так бл*дь боюсь потерять свою маленькую рыбку.

Для меня мой дом превратился в тюрьму, по ночам я брожу в одиночестве по этому огромному дому, чувствуя себя оболочкой, такой же, как изобразил Микеланджело. Пустой, испытывающей муки и бесконечные страдания.

Как-то я даже решился пойти на исповедь.

Священник сказал: «Покайся, сын мой».

Я спросил: «А это вернет ее?»

«Нет, но это спасет твою душу».

Мне плевать на мою гребаную душу, она уже безвозвратно проклята. И то, что я до сих пор нахожусь в здравом уме, говорит мне о том, что мой конец не будет легким. Покаяться и стереть всю боль, страдания, которые я причинил? Нет, нет и еще раз нет. Это дурацкая затея. Ее сестра права — это мое наказание, сущий ад. Я вышел из храма еще более отчаявшимся, нежели, когда вошел в него.

В конце концов, именно Ной протягивает мне руку помощи, чтобы вытащить меня из глубокой тьмы. Он подговаривает отправиться с ним во Францию, встретиться с очень мужественной француженкой Бернадетт. Она живет в доме, который был построен по ее специальному заказу и назван Mas du bel athléte dormant — Дом Прекрасного Спящего Спортсмена.

Ее история начинается, когда ее муж, Жан-Пьер Адамс, знаменитый футболист, решил сделать плановую операцию по восстановлению коленного сустава после перенесенных спортивных травм. После операции он так и не проснулся от наркоза, тогда ему было тридцать четыре года, и это событие произошло тридцать три года назад.

Одна часть меня не хочет встречаться с этой женщиной. Я отказываюсь верить в то, что Далия не проснется в ближайшие несколько дней или недель, но другая часть хочет чему-то научиться у нее, и я знаю, что она сможет научиться меня многому. Далию в ближайшее время переведут из реанимации, я не хочу оставлять ее в больнице ни дня. Я точно уверен, что высококвалифицированные сестры, которых я найму, смогут гораздо лучше ухаживать за ней дома. Я очень боюсь, что ее ослабленный организм, подхватит один из этих вирулентных штаммов устойчивых к антибиотикам бактерий, которыми заражены больницы. Предупреждение доктора Медхи о пневмонии по-прежнему вызывает у меня дрожь во всем теле.

Бернадетт семьдесят два года, но на ногтях у нее красный маникюр, макияж безупречен и светлые волосы красиво колорированы. Если бы я встретил ее на улице, подумал бы, что она самая обыкновенная женщина, не та, которая посвятила тридцать три года своей жизни заботе о коматозном муже, с надеждой, что в конце концов он когда-нибудь проснется.

Она рассказывает, по-доброму улыбаясь от воспоминаний, что они встретились на танцах в 1960-е годы.

— Он был таким жизнерадостным, — мечтательно говорит она.

Сейчас ее муж чувствует, ощущает запахи, слышит и подпрыгивает, когда лает собака, но не может видеть, шутить, смеяться или танцевать.

Ее день начинается раньше семи утра. Она завтракает в одиночестве, переодевает, бреет его, готовит ему еду, кормит, помогает сходить ему в туалет. Иногда, когда у него выдается беспокойная ночь, она проводит ночь рядом с ним.

Она ведет меня в его комнату и что-то внутри меня умирает. За все эти годы он совершенно не состарился, всего лишь несколько седых волосков. Однако, он напоминает всего лишь оболочку от того яркого, жизнерадостного мужчины, фотографии, которого она мне показывала. Он лежит неподвижно, словно труп, но только дышащий. Я не могу себе даже представить, чтобы Далия жила такой жизнью.

— Он узнает мой голос, — говорит она, посматривая на мое шокированное выражение лица.

Я с удивлением поворачиваюсь к ней.

— Правда?

— Да, — подтверждает она.

— Откуда вы это знаете?

— Когда вы любите кого-то, вы просто это чувствуете, — убежденно отвечает она.

— Понятно, — вежливо говорю я.

— Да, именно поэтому вы должны с ней разговаривать. Любовь способна исцелить многое.

В конце нашей встречи я беру ее за руку, благодаря за то, что она согласилась меня принять, она хватает меня за руки и говорит: «Важно поддерживать ее жизнь, Зейн. Медицина развивается и наступит такой день, когда они поймут, как ее можно вывести из комы, и тогда вы будите готовы. Однажды она очнется».

В течение одной долгой секунды, закрыв глаза и сделав глубокий вдох, я стою за дверью, прежде чем войти в новую жилую комнату Далии. Я открываю дверь и медленно захожу.

— Привет, Соня, — бодро восклицаю я.

Медсестра встает и улыбается мне, я возвращаю ей улыбку.

— Вы должно быть Коррин, — произношу я.

— А вы, должно быть, Стелла, — мелодично отвечает она.

— К вашим услугам.

— Я буду снаружи, — говорит она и направляется к двери.

— Вы можете сделать перерыв, пойти в тренажерный зал или еще куда-нибудь. Я буду как минимум час, — говорю я ей.

— Благодарю вас. Я хотела бы недолго поплавать.

Она уходит, я подхожу к кровати и громко чмокую Далию в щеку, осматривая ее лицо. У нее отрасли волосы, хотя они и аккуратно причесаны. Я беру ее руку, ногти короткие, но не покрашены лаком. Это зрелище возбуждает меня — она очень любила свои ногти и всегда ухаживала за ними.

У меня начинает дрожать подбородок.

Я до сих пор не могу поверить, что ей уготована такая ужасная судьба. «Если бы я не взяла ее тогда с собой». Я чувствую, как слезы готовы политься у меня из глаз, но я сжимаю губы и улыбаюсь, хотя знаю, что она не может увидеть мою улыбку.

— Ты никогда не догадаешься, что я тебе принесла — парфюмерию и косметику. Да, знаю, ты готова мне сказать, что никто тебя не увидит и т.д., и т.д., но, честно говоря, ты не должна так выглядеть, — говорю я на одном дыхании.

Открыв сумку, я достаю новый палетку теней.

— Не думай, они все протестированы дерматологами, поэтому однозначно подходят для Сони, — я очень аккуратно наношу тонким слоем коричневые тени, смешивая их с небольшим количеством хайлайтера, и немного отодвигаюсь, чтобы посмотреть на достигнутый эффект.

— О, вау. Ты даже себе не можешь представить, но я действительно хорошо справилась.

Я копаюсь в своей сумке.

— Теперь малиново-розовый блеск для губ. Да, ты почувствуешь малиновый вкус, если только захочешь облизать губы или... Зейн лизнет, — говорю я, нанося ей на губы блеск, обходя трубку, через которую она дышит.

— О, да. Так однозначно в десять раз лучше.

Потом я открываю коробку с румянами и небольшое количество втираю в бледные щеки. Удивительно, как быстро ее щеки лишились естественного румянца. Я убираю руку и критически осматриваю свою работу.

— Ты выглядишь потрясающе. Мне кажется я на самом деле выбрала не ту профессию, однозначно должна стать визажистом. Я думала о тебе — лак для ногтей, но потом решила, что скорее всего не стоит. Ну, знаешь сильный запах и все такое. Если ты на самом деле хочешь покрасить свои ногти, то тебе следует поднять свою американскую задницу и выбраться из постели, причем быстро.

Далия молчит, слышится только постоянный свист ее дыхания через аппарат, поэтому я снова залезаю в сумку.

— Смотри, что у меня еще для тебя есть.

Я достаю браслет, сделанный из органического хлопка с маленьким розовым сердечком, на котором написаны слова: «Обними меня».

— Хммм ... он действительно тебе подходит, Далия. Я очень рада, что надела его на тебя. Я нашла его в новом магазине, который открылся за углом от моего дома. Он мне так понравился, что я купила нам с тобой по браслету, видишь у меня тоже есть такой же, — я показываю ей руку со своим браслетом, словно она может его увидеть.

Я укладываю всю косметику в сумку и сажусь рядом.

— Марк пришел в себя. Он очень переживает из-за того, что случилось с тобой. Он даже плакал. Я была в ярости из-за него, и готова была наорать, но мне хватило одно лишь взгляда в его лицо и весь мой гнев угас. Он выглядел просто ужасно.

Я смотрю на ее пальцы, и мне показалось, что ее средний палец дернулся. Я продолжаю внимательно смотреть на ее палец, говоря:

— Мне так стало его жалко, когда я увидела, в каком он состоянии. Должно быть это ужасно, осознавать какую боль и трагедию ты причинил человеку, которого любил. Мы вышли с ним выпить кофе и говорили все время о тебе, потому что именно ты нас связала. Мы оба пережили торнадо по имени Далия. Мы оба чувствуем вину перед тобой. Мне все кажется, что если бы я настояла в тот момент, чтобы ты отключила телефон, а он бы тебе не дозванивался то, все было бы иначе.

Я несла всякую чушь, и мне было тяжело смотреть на ее руку, но я даже ни разу не моргнула.

— Он рассказал мне все — оказывается он полицейский, и относится к управлению, которое занималось расследованием деятельности какого-то парня по имени Ленни, они взяли его под наблюдение и выяснили, что он собирался избавиться от Зейна, и Марк вдруг случайно увидел, как ты выходила из дома Зейна, когда отправилась ко мне. С одной стороны, это выглядело немного жутко, потому что он следил за тобой, а потом сделал вид, что случайно столкнулся в супермаркете на следующий день. Знаю, звучит это не совсем правдоподобно, но в глубине души, он очень хороший парень. Он ужасно хочет навестить тебя, но, конечно, Зейн никогда не допустит этого.

Я по-прежнему не отрываю глаз от ее пальцев, но они не двигаются. Должно быть, мне показалось. Разочарованная, я опускаюсь на стул рядом с ее кроватью.

— Я виновата перед тобой в том, что винила во всем Зейна. На самом деле я тоже виновата и мне кажется тебе следует знать об этом — я изменила свое мнение о Зейне. Я точно знаю, что он действительно любит тебя, хотя держится таким же холодным и отстраненным, но я чувствую, как сильно он тебя любит. Зейна, которого мне довелось сейчас увидеть, теперь я понимаю, что ты никогда не останешься со мной. Очевидно же как ад, вы оба однозначно поженитесь и будете счастливы, поэтому я нашла себе соседку. Она из совершенно непроизносимого названия маленькой деревушке в Гане.

Я вздохнула и быстро возвращаю радость своему голосу.

— Думаю, я смогу к ней привыкнуть. Я водила ее вчера вечером к Jamie’s, но она не очень то и пьет, взяла лишь бокал белого вина и просидела с ним весь вечер, и ей не понравилась музыка. Поэтому, ты мне просто необходима, ты должна проснуться и пойти со мной потусить.

Сегодня день рождения Далии. Я испекла шоколадный торт по рецепту, который нашла в американской кулинарной книги, девушки все утро украшали ее комнату воздушными шариками. Я приготовила много еды для мальчиков, Ной принес ящик водки. Дом сейчас выглядит празднично, но все равно печально. Далия была лучиком света в этом доме, с ее появлением слышался смех, ощущалась радость и суета, а теперь, когда она молча лежит на этой постели, дом стал похож на гробницу.

Утром я видела Зейна, он выглядит так, как выглядит в последнее время — призрак.

Я слышу звонок в дверь и догадываюсь, что это пришла Стелла. Как только она входит, замечаю, что она только что плакала. Я распахиваю свои объятия, и она со всех ног несется ко мне.

— Ах, Ольга. Я не могу видеть ее в таком состоянии.

— Тссс... она проснется. Дай ей время, — мягко говорю я.

Она вырывается из моих рук и быстро утирает слезы.

— А что если не проснется?

— Я знаю, что она проснется.

— Почему ты так в этом уверена?

— Не могу сказать, почему так уверена, просто что-то внутри подсказывает мне. Также было, как она только переехала в этот дом, я точно знала, что в один прекрасный день она станет хозяйкой. Просто знаю и все, она проснется.

— Ну, лучше бы ты была права, — говорит она хрипло.

— Хочешь выпить чашечку кофе или ты хочешь повидаться с ней?

Она шмыгает носом и сморкается в платок, который достает из кармана джинсов.

— Спасибо, сначала, я пожалуй, пойду с ней повидаюсь, — она вытирает глаза. — У меня есть для нее подарок.

— У тебя?

— Да.

— Тогда беги к ней, дитя.

— Ладно, увидимся позже.

 Я неподвижно стою в белой комнате, в которой фактически ничего нет, только белый стол и шесть таких же белых стульев. Здесь нет окон, но комната наполнена белым светом, очень ярким, но он не слепит глаза. Я не знаю откуда он струится, кажется, что этот свет всюду, пронизывает стол и стулья и даже меня. Она струится по мне, создавая во мне покой и такое блаженство.

Время словно остановилось, я не ощущаю его. Я чего-то жду или кого-то, но не знаю, что именно. Я не нервничаю и не тревожусь, наоборот, чувствую себя совершенно спокойно. Иногда мне кажется, что до меня кто-то дотрагивается. Я не уверена, потому что не вижу своего тела и даже не уверена, что оно у меня есть. У медсестры прохладные, безликие руки. Чувствую, как периодически колит игла мою руку, трубки у меня во рту, как поднимают меня за шею... но я не чувствую тела, наверное, у меня его на самом деле нет.

Странно. Непонятно и чуждо, но мне не страшно. Здесь настолько все идеально.

Все по-другому, а в другой раз до меня дотрагивается другая рука. Мужская. Я знакома с ней, но не могу понять, что он делает, переплетая наши пальцы. Мне кажется его руки такими знакомыми и родными, и это ощущение наполняет меня тоской, но я не могу понять почему.

Слышатся и другие голоса. Невнятные, еле различимые, но счастливые. Они успокаивают меня. Я рада, что они есть, хотя не имею ни малейшего понятия, о чем они там говорят и что делают.

Часто я слышу красивую музыку, в которой столько любви и грусти. Эта музыка, словно зовет меня, но я не могу добраться до нее.

Стоит жаркий, душный вечер, и сегодня я настолько остро чувствую потерю Далии. Бернадетт была права — будут хорошие и плохие дни, мне стоит продержаться в плохие дни, потому что за ними последуют хорошие.

Я принимаю решение выпить в Matrix.

Последний раз я был там с Далией. Я вхожу в клуб и оглядываюсь по сторонам — ничего не изменилось, продвигаюсь к моему обычному столику и сажусь. Приходит официантка взять заказ, должно быть она новенькая, раньше я ее не видел. Я заказываю водку.

— Принесите бутылку, — говорю я ей.

— Да, сэр, — отвечает она.

Она приносит непочатую бутылку водки на подносе.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Я дам тебе знать, — отвечаю я, поднимая стакан и поднося к губам.

Она исчезает, а я пью. Когда я опустошаю уже больше половины бутылки, слышу сбоку женский голос:

— Зейн?

Я поднимаю глаза — женщина с светлыми вьющимися волосами и сильно облегающем коротком платье стоит передо мной, вопросительно приподняв брови. Я хмурюсь, пытаясь ее припомнить, вроде бы выглядит знакомо. Ага, я вспомнил. Мы познакомились в казино, она была с мужчиной, которого я знал. Она то ли шведка, то ли норвежка.

Она улыбается мне.

— Помнишь меня? — спрашивает она.

— Не очень хорошо, — отвечаю я.

— Я Эбби, подруга Зио Тито. Мы встречались в казино в Монте-Карло в прошлом году?

Я киваю.

— Ты одна?

Я пытаюсь взмахнуть рукой, но рука плюхается на стол.

Она смеется, низко и сексуально. Да, я помню ее. Эбби, непревзойденная кокетка.

— Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

Я жестом указываю на место рядом с собой, она изящно садится, немного раздвинув свои гладкие ноги и наклонившись ко мне. У нее загорелая, золотистая кожа, такой цвет может быть только у истинных скандинавов.

— Где же обитает Зио Тито сейчас? — спрашиваю я.

Она перестает улыбаться.

— В Италии.

Я скованно улыбаюсь в ответ. Конечно же он в Италии.

— Как он?

— Он получил свой срок за рекламирование онлайн рэкета.

Правда именно в этом — такова судьба большинства преступников — они выходят из тюрьмы и опять через какое время в нее садятся.

Появляется официантка, которая берет заказ у Эбби — «Белый русский». Я не ожидал, но ее слова болью отзываются во мне, будто меня ударили по животу. Именно этот коктейль любила Далия. «Какого хера я здесь делаю? Мы сидели именно здесь, на этих стульях». Глубокий болезненный вдох дрожью проходит через меня.

Она тут же кладет мне руку на бедро.

— С тобой все в порядке?

Я испытываю шок, что кто-то другой прикасается ко мне, я тут же опускаю глаза вниз на ее руку. На какую-то секунду мой затуманенный разум воспринимает ее, как руку Далии, двигающуюся по моему бедру. Я смущенно поднимаю глаза на нее, и вижу в них приглашение… потрахаться, четкое, как день.

«Хочу ли я потрахаться?

Да».

Должно быть у меня на лице отражается желание, потому передвигает свою руку выше. Ее духи ударяют мне в нос, непривычные и слишком тяжелые, меня начинает подташнивать, крутит живот. Я нетвердо встаю на ноги. «Я хочу потрахаться, но не с тобой. Я хочу свою Далию».

Она тоже встает.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Я машу рукой в ее сторону.

— Я в порядке.

Я пробираюсь через толпу, расталкивая людей. Я не хочу находиться здесь. Мне нужно вернуться домой. Мне необходимо быть с ней рядом, вдруг она откроет глаза и не обнаружит меня? Мне однозначно стоит вернуться. Я добираюсь до двери, Ной хватает меня за плечо.

— Пойдем, — говорит он. — Давай я отвезу тебя домой.

Я смотрю ему в глаза.

— Да, отвези меня домой.

Я падаю на задние сидение мерседеса, прикрыв руками глаза. Не уверен долго ли я еще смогу это выдержать, но я не могу ей изменить, что-то должно произойти. Автомобиль заворачивает, и моя голова опускается на окно дверцы.

Боже, я пьяный в стельку.

Машина останавливается, и я с трудом выбираюсь. Ной пытается помочь мне, но я отталкиваю его. Юрий уже стоит у открытой передней двери, я прохожу мимо него, двигаясь по коридору, открываю дверь в ее комнату. Медсестра читает книгу при свете ночника, завидев меня, она тут же встает и откладывает книгу на столик.

— Вы свободны, — резко говорю я.

Она молча выходит за дверь. Я вхожу в комнату, делая несколько шагов, и смотрю на свою маленькую рыбку, лежащую на кровати. Черт, она никогда не перестает удивлять меня, насколько прекрасно она выглядит, даже когда вот так спит, и я готов наблюдать за ней несколько часов подряд, даже, если она не пошелохнется. Я знаю, что она по-прежнему лежит здесь, в этой кровати, я направляюсь к ней, к ее неподвижному телу. Я рад, что теперь стоит тишина, мне был ненавистен этот жуткий скрежет аппарата для вентиляции легких. Мне нравится наблюдать, как она дышит самостоятельно, как поднимается ее грудь. Это означает, что она жива. Я дотрагиваюсь до ее лица.

— Проснись, маленькая рыбка. Пожалуйста, проснись.

Она не открывает глаз, и внутри меня начинают клокотать слезы. Я осторожно отодвигаю одеяло, прикрыв ей верх. Она одета в мягкую свободную хлопчатобумажную ночнушку, я приподнимаю ее наверх — на ней памперс. Осторожно я отдираю липучки — он чистый, и на ее бедрах нет покраснений или сыпи. Хорошо, поскольку медсестры имеют строгие инструкции — проверять памперс, менять его и переворачивать ее каждый час, чтобы у нее не было пролежней.

Я опускаю взгляд на ее лобок — волосы отросли. Они не выбриты и не подстрижены, как она обычно делала. Странно он выглядит совершенно неэротичным. В голове у меня звучит голос, который говорит: «Иногда когда мы делаем что-то интимное, например чистим зубы или бреем, это касается мужчин, они открывают глаза».

Может быть.

Я перевожу взгляд на ее спящее лицо.

Нежно раздвигаю ее ноги и опускаю язык во влажную щель. Никто меня не видит. Даже луна. Как только мой язык прикасается к ее мягкой плоти, мои глаза наполняются слезами. Ой бл*дь. Какого хрена я делаю? Слезы текут у меня по лицу, пока я продолжаю вылизывать ее. Она еще вкуснее, чем прежде.

«Проснись, Далия. Просыпайся».

Она не реагирует, не становится более мокрой, не просыпается, и я начинаю себя чувствовать намного хуже, самым отвратительным извращенцем. Я опускаю липучки памперса на место и прикрываю ее одеялом, целую в щеку.

— Я люблю тебя, маленькая рыбка. Я на самом деле, очень тебя люблю, — шепчу я.

Она не отвечает.

— Хорошо высыпайся, увидимся утром.

Я отхожу от кровати и открываю дверь. Медсестра поднимается со стула, стоящего недалеко от двери. Она входит в комнату и закрывает за собой дверь. Я тащусь наверх и заваливаюсь на кровать, но я не могу заснуть от непередаваемого беспокойства. В конце концов, я поднимаюсь и иду к шкафу. Внутри одного из ящиков я нахожу коробку с мастурбатором, который она мне подарила.

«Он для того, когда меня нет с тобой рядом», — сказала она тогда.

О, Далия.

Я ложусь на кровать, приподнимаю подушки, открываю смазку и включаю гаджет. Я вспоминаю себя, облизывающего ее, не сегодня, а когда она впервые вошла в мой дом. Она настолько светилась жизненной силой и была слишком гордая, как королева. Боже, как бы я хотел сделать все по-другому, если бы знал тогда, как мало времени нам останется провести вместе.

Гаджет мягко жужжит. Я представляю ее бедра и как погружаюсь в ее восхитительное тело, она извивается и стонет подо мной от экстаза.

«Трахните меня жестко, Зейн. Трахни меня».

Ее глаза закрыты, она выгибается, я захватываю ее сосок губами, она стонет от удовольствия.

«Кончи в меня, Зейн, наполни меня своей горячей спермой».

Я кончаю очень тяжело, все тело дергается, желая ее.

В течение некоторого времени я лежу изможденный, не в состоянии даже пошевелить рукой. Я выключаю мастурбатор и салфеткой очищаю себя. Я заползаю под одеяло и пытаюсь заснуть. Завтра. Может завтра она откроет свои прекрасные желтовато-зеленые глаза.

Я просто напоминаю тебе, маленькая рыбка, что концерт Андре Рейе будет через месяц. Я буду играть в Королевском Альберт-Холле в присутствии сотен людей, но это будет только для тебя. Для тебя даже приготовлено место в ложе. Пожалуйста, постарайся присутствовать на моем концерте, Далия. В конце концов, ты об этом мечтала...

Я все время слышу приглушенные голоса, но я не могу им ответить, потому что сплю или не сплю, не могу понять. Потом мне кажется, что мне говорят почти на ухо. Я почти играюче и без всякого контроля вхожу в свои воспоминания или сны, то мне кажется, что окружена огненными шарами, то я снова ребенок и гуляю по лугу.

Иногда чувствую, как тело перемещается на кровати.

Периодически опять слышу голоса людей, которых люблю. Я понимаю все, что они говорят, и я хочу ответить, ох, я так сильно хочу им ответить, но я похожа на безголосое дерево, одеревеневшая и заиндевевшая, потому что самостоятельно не в состоянии пошевелить своими конечностями.

Я знаю, что сегодня великий день.

Зейн будет давать концерт с Андре Рейе. Я так горжусь им. Несмотря ни на что, я не могу пропустить такое зрелище. Я изо всех сил пытаюсь открыть веки и мне удается приоткрыть глаза. Свет настолько яркий, что вызывает такую резь в глазах, болью отдаваясь у меня в мозгу, слепя, что я тут же их закрываю. Я слышу какое-то движение, шуршание занавесок, я снова с большим усилием пытаюсь открыть глаза на этот раз полностью. В полумраке комнаты я смутно вижу очертание фигуры, которая приближается ко мне.

— О, моя дорогая, моя дорогая девочка, ты очнулась! — говорит размытое очертание чуть ли не плача.

Ольга. Этот голос принадлежит Ольге.

— Удивительно. Ты проснулась сегодня. Я чувствовала, что ты проснешься. Сегодня Зейн играет на концерте. Он уже находится в концертном зале. Я позвоню ему. Он так будет счастлив. Это чудо.

Я медленно отвожу глаза в сторону, а потом опять возвращаю к ней, она хмурится.

— Ты не хочешь, чтобы я звонила Зейну?

Я пытаюсь подвигать бровями и мигаю.

Некоторое время она молча смотрит на меня, потом вдруг говорит:

— Ты тоже хочешь пойти на концерт, ты хочешь его удивить?

У меня в глазах собираются слезы, стекающие вниз по вискам. Я опять двигаю бровями и снова моргаю.

Она начинает плакать.

— Ты на самом деле научилась летать, не так ли? — задыхаясь спрашивает она. — Ладно, я позвоню Ною и Стелле. Они знают, что нужно сделать. Стелла тебя красиво принарядит, а Ной транспортирует в Альберт-Холл. Не волнуйся, мы доставим тебя туда.

Я приподнимаю брови. Кажется, мне удалось более легко это движение, выполнить его оказалось намного легче, чем первоначальное. В этот момент я чувствую, как меня опять накрывает сон, но я почему-то полностью уверена, что они смогут разбудить меня к началу концерта.