Приключения начались сразу же после выезда из Турова. Стоило только санному поезду миновать последние сараи и заборы городского посада, и Мишка, правивший передними санями, увидел, как на дорогу выскочили четыре фигуры и, выстроившись поперек пути, дружно брякнулись на колени. Мишка придержал Рыжуху, сзади послышался топот копыт — дед и Немой купили себе строевых коней и сопровождали семейный караван верхом, в полном вооружении.

— Кхе! Гляньте-ка, музыканты!

Действительно, на дороге стояли четверо из оркестра, сопровождавшего выступления Мишкиной «труппы», — двое парнишек, игравших на рожках, флейтист и «ксилофонист». Когда дед подъехал к ним вплотную, все четверо сдернули шапки и уткнулись лбами в грязный, перемешанный с навозом дорожный снег.

— Боярин! Корней Агеич, батюшка! — возопил «ксилофонист», обладатель астрономического имени Меркурий. — Смилуйся, не дай пропасть! Возьми к себе, хоть холопами, хоть кем! Если не меня, то хоть детишек пожалей, пропадут! Приюти, батюшка боярин, мы отслужим!

— Ну-ка поднимайтесь, нечего грязь носами ковырять! Что, Своята выгнал?

— Сами ушли, боярин-батюшка, мочи не стало!

— Сами? Кхе… И чем же он вас так утеснил?

— Всем, батюшка-боярин, — голодом, холодом, побоями, попреками, угрозами. Сколько бы ни заработали, все равно должны ему. Ты не подумай, мы вольные, и кабальных записей на нас нет, просто Своята все время твердил, что мы зарабатываем меньше, чем он на нас тратит. Совсем сил никаких не стало. Возьми, боярин, хоть детишек, я-то выкручусь как-нибудь.

— Кхе! Куда ж я вас…

— Боярин!!!

— Да не ори ты! Думаю я, а не гоню. Так просто такие дела не решаются. Ждите здесь. Михайла, пойдем-ка с матерью поговорим.

Мать уже сама выбралась из бывшего скоморошьего фургона и шла к передним саням, следом за ней потянулись и племянники.

— Вас кто звал? Кыш по местам! Анюта, слышала, наверно, все, что скажешь?

— Дети еще совсем, пропадут, батюшка. Я с ними еще там, в Турове, поговорила, все — сироты. А Своята их и правда в черном теле держал, не врут. Вон тот крайний — Артемий — выглядит как Кузька, а на самом деле старше Михайлы на год.

— Кхе! Значит, брать?

— Не знаю, батюшка, — мать жалостливо вздохнула. — Меня вот Никеша на могилку к родителям сводил, так я как будто повидалась с ними, на душе посветлело, а этим и пойти-то некуда. Жалко ребяток.

— Так брать или нет?

— Воля твоя, Корней Агеич, а я бы… — Мать немного помолчала, снова вздохнула. — Я бы взяла.

— Андрюха, ты? — дед повернулся к Немому.

Немой ткнул указательным пальцем в Мишкину сторону, потом тронул свою гривну десятника.

— Хочешь сказать, что с ними в Младшей страже почти полный десяток соберется? — «перевел» дед.

Немой кивнул.

— Значит, брать… Ну а ты, Михайла, что скажешь?

— Мне вроде бы и невместно… — Мишка изобразил скромность, хотя взять ребят хотелось.

— Спрашивают — говори! — дед почему-то начал сердиться, было похоже, что ответы матери и Немого ему не понравились.

— А прокормим? — осторожно спросил Мишка.

— Не объедят да и бездельничать не будут.

— Тогда — брать.

— Вот как! — дед подбоченился и критически оглядел собеседников с высоты седла. — Одна пожалела, второй к делу пристроил, третий прокормом озаботился! А думать я за вас должен? Так, что ли? Ладно, эти обалдуи, но ты-то, Анюта, знаешь же!

— О чем ты, деда? — Мишка все еще не мог уразуметь причины дедова недовольства.

Дед сердито молчал, и мать, в очередной раз жалостно вздохнув, пояснила вместо него:

— Мишаня, не берут в Ратное чужих, — мать беспомощно развела руками. — Девок в замуж приводят, а мужиков или парней… Такой уж обычай за много лет сложился. Ты об этом, батюшка?

— О чем же еще? — дед пристукнул деревяшкой в железное донышко кожаного ведерка, заменявшего ему правое стремя. — Как я их перед сотней поставлю? Только если холопами. А если холопами, тогда какая же Младшая стража?

— Но Пашку же привели, когда у него родители померли, — вовремя припомнил прецедент Мишка.

Мать опять ответила вместо деда:

— Он — родич, Мишаня, его старшая сестра, которая в Ратном замужем, к себе взяла. А почему вы его Пашкой зовете? Он же Пантелей, должен быть Панькой, а не Пашкой.

— Нашла время выяснять! — досадливо оборвал невестку дед. — Если ничего другого не придумали, тогда два пути: или отправляем ребят на все четыре стороны, или едем назад в Туров обельные грамоты выправлять. Они и в холопы согласны, сами сказали.

«Блин, вот ведь ситуация! Деду, видимо, и самому хочется ребят взять, а обычай не позволяет, потому он и злится. А чего тогда нас спрашивал? Думал, что мы какой-нибудь выход придумаем? Что же тут придумаешь, было бы хоть какое-нибудь дальнее родство… Можно, конечно, и соврать: мол, дальних родственников из Турова привезли, но это дед и сам придумать мог бы, наверно, не хочет врать… Стоп, сэр Майкл! Родство! Как же я сразу-то…»

— Мама, — торопливо, пока дед еще не принял окончательного решения, спросил Мишка, — а родство обязательно кровное должно быть? Вот если, скажем, крестник, это как?

— По христианским канонам крестный отец или мать — те же родичи. Даже очень близкие — в брак вступать нельзя.

— Деда, — Мишка задрал голову к возвышающемуся в седле Корнею, — а давай их окрестим! Станут нашими родственниками. Мы же Княжий погост будем проезжать, там церковь есть.

— Мишаня, — не очень уверенно возразила мать, — у них же имена христианские, их крестили уже…

— Кашу маслом не испортишь, — Мишка решительно рубанул рукой воздух, — окрестим еще раз!

— Ты что, сынок? — мать мелко перекрестилась. — Грех это!

— Святое крещение — грех? Мама!

— Кхе! Михайла, как у тебя язык-то в узел не завязывается?

— Деда, ну что тут такого? Появилось затруднение, я придумал, как из него выйти. Да вообще, давай у них самих спросим!

— Ну давай спросим, — дед призывно махнул музыкантам рукой. — Эй, ребята!

Квартет рванул с места, как наскипидаренный.

— Меркуха, — грозно вопросил дед подбежавшего первым ксилофониста, — вы крещеные?

— Это… — замялся Меркурий. — Как бы да…

— Что значит «как бы»?

— У Свояты в Берестье дружок есть — поп. Он сказал, что с христианскими именами теперь по городам ходить безопаснее. Ну и окрестили нас как бы. Не в церкви и оба пьяные были. Я и не знаю: считается ли?

Мишка, не давая ни матери, ни деду ответить, заявил:

— Не считается!

— А что ж теперь?.. — испугался Меркурий.

— Кхе! — дед, скрывая довольную улыбку, расправил усы. — Крестить вас будем! По-настоящему!

— Так значит, берете? Боярин-батюшка!!! Да мы…

— Тиха-а! Я не боярин, больше меня никогда так не называть! Быстро забирайтесь вон в тот воз. Одежонка у вас… того, в ящике теплее будет.

— Мы только вещички… — засуетился Меркурий.

— Бегом! Анюта, покорми их там чем найдется да насчет крещения и всего прочего объясни. Крестной матерью ты у всех одна будешь. Кхе! Мало тебе своих пятерых… А мы с Андрюхой, так и быть, пополам поделимся. Андрюха, ты кого хочешь в крестники? Что, все равно? Тогда бери самых малых, а я — тех, что постарше. И вот что: садись-ка ты пока в сани, а в седло Михайлу пусти, мне с ним потолковать надо.

Санный поезд наконец-то тронулся, дед с внуком пропустили сани вперед и поехали сзади, стремя в стремя.

— Ну, Михайла, признавайся как на духу: сам насчет воинской школы выдумал?

— Почти. Ты же согласился Петруху в обучение взять? Та же самая школа, только для одного ученика. А так и заработаем, и ратнинцы, что поумнее, своих отроков тебе в обучение отдавать станут. Ты же сам говорил, что молодежь учат плохо.

— А насчет лавки?

— А тут — все правда. Никифор в самом деле про это рассказывал, только он уже такой был, что обращался не к тебе, а к кувшину, а ты и не слушал. От лавки обязательно польза будет, вот увидишь. Станет народ из окрестных деревень приезжать, ратнинцам будет где товар без хлопот сбыть. Торговля разрастется, другие купцы подтянутся. Вокруг торгового места всегда народ собираться начинает. Ну в самом Ратном-то селиться не дадим, тогда посад постепенно за тыном вырастет. Так села в города и превращаются. Станет Ратное городом, а ты — в нем воеводой. Чем плохо?

— Ну, это когда еще будет да и будет ли? — скепсис деда был вполне понятен, поэтому Мишка счел за благо сменить тему:

— Деда, а ты в долю с Никифором вошел?

— Вошел, даже грамоту составили.

— А место для лавки выбрали?

— Андрюха свое подворье Никифору продал — чего зря ветшает, он же все равно у нас живет.

— А жениться надумает? Как без своего дома?

— Андрюха? Жениться? — дед фыркнул и покрутил носом. — Да скорее твоя Нинея замуж выйдет! От него и раньше-то бабы, как от чумы, шарахались, когда говорить мог и руки обе целые были. А теперь-то…

— Что ж, никто и никогда? Совсем?

— Ну-ка, кончай мне зубы заговаривать! Признавайся, зачем про школу выдумал? И Петрухой не отговаривайся, не поверю.

— А ругаться не будешь? — осторожно спросил Мишка.

— Может, и буду, смотря чего скажешь.

— Тебе и по уму, и по заслугам давно боярином быть должно… — начал Мишка и выжидающе умолк.

— Пока не ругаюсь, давай дальше, — подбодрил внука Корней.

— От князя боярства не дождешься, — продолжил Мишка, — гривну сотничью и то хитрым способом добывать пришлось. Значит, надо боярином становиться самому.

— Ну-ну, и при чем же здесь школа?

— Что такое боярин, деда? Земля и дружина. Причем, сначала дружина — она тебе и землю добудет, и людей на эту землю посадит. Заметь: ТВОЯ дружина, а не княжеская сотня. Великий князь киевский при смерти. Скоро все опять закрутится: князья с места на место поедут, земли делить станут, детей и родню на теплые места пропихивать. Если бы сотня была твоей личной, ты в это время запросто мог бы себе землицы прибрать, холопами ее населить, ну и прочее.

Мишка снова замолчал, ожидая дедовой реакции на свои слова. Дед немного помолчал, хмыкнул, покосившись на внука. Мишка уже было приготовился услышать что-нибудь на тему: «Не суйся не в свое дело», но дед спросил вполне доброжелательным тоном:

— Все так, а школа?

— Допустим, прислали тебе на обучение десять человек, — Мишка, почуяв дедову заинтересованность, приободрился и заговорил увереннее. — Что, ты вместе с ними еще один десяток своих людей не сможешь выучить? Кто знает, какие люди твои, а каких ты за плату учишь? Пусть Никифор хотя бы несколько учеников пришлет, под это ты сколько захочешь своих в учение поставить сможешь! Ведь сможешь?

— Кхе!

— Не ругаешься? — Мишка попытался заглянуть деду в глаза и получил шутливый щелчок по носу.

— Не ругаюсь, не ругаюсь. Дальше давай, мудрец.

— А чего не спрашиваешь: где людей взять?

— Потому что знаю. Совсем деда за дурня держишь?

— Как раз наоборот: я вот так и не придумал ничего. Одно только знаю: люди — главная ценность, дороже золота и самоцветов.

— Людей найду. Ты давай про школу, — чего-чего, а гнуть свою линию, не отвлекаясь в сторону, дед умел.

— Так, а что еще-то? — Мишка даже слегка растерялся, оказывается, дед знал какой-то способ решения самой сложной, на Мишкин взгляд, проблемы. — Я уже все вроде бы рассказал.

— Нет, — покачал головой дед, — ты рассказал про то, зачем школа нужна, а вот про то, какой она должна быть — ни слова.

— Так ты уже сколько людей выучил! — совершенно искренне удивился Мишка. — Что я тебе рассказать могу?

— Выучил, но не в школе. И сам я в школах никогда не учился. Не было у нас раньше таких, как отец Михаил, и школ не было. Та ребятня, которая к нему четыре года отбегала, от тех, кто в школу не ходил, отличается, как… — дед запнулся и, то ли не подобрав сравнения, то ли подобрав такое, что при внуке вслух произносить не стоило, отрубил, — словом, отличается, и в лучшую сторону! Если уж мы воинскую школу создаем, то и ученики наши от обычных ратников должны так же отличаться. Понял, о чем я толкую?

— Преимущества систематического образования…

— Чего? Опять словечки ученые? — дед досадливо поморщился. — Толком говори!

— Программу обучения продумать надо.

— Михайла!

— Прости, деда, очень трудно с книжного языка на обычный перетолковывать. Ты прав, и сделать это можно, но я не знаю, получится ли?

— Давай-давай. Рассказывай, а я подумаю, может, и получится.

«Блин, как же попонятнее изложить-то? Раньше надо было думать, сэр, теперь вот извольте рожать адекватные формулировки на ходу».

— Кто у нас новиков обучает? Сами родители или мужчины-родственники. Так?

— Еще десятники, — добавил дед.

— Все равно: в чем учитель силен, в том и ученик силен, а в чем учитель слаб… Ну, нельзя же быть во всем лучше всех!

— Ну и что?

— А если учителей в школе собрать лучших в каждом каком-то деле? Ну, скажем, лучший лучник у нас Лука Говорун, а лучший мечник… Я не знаю, но ты-то всех знаешь!

— Понял, понял! — дед демонстрировал прямо-таки чудеса терпения и толерантности; похоже, поднятая Мишкой тема заинтересовала его всерьез.

— Погоди, деда, дай договорю! Если лучшие будут новиков обучать, то общий уровень подготовки повысится… То есть… Сейчас, соображу, как сказать…

— Да понял я, не дурак! Все как бы лучшими станут.

— Да, и то, что было редкостью, станет обычным. А среди них опять кто-то лучше других окажется, в чем-то одном. Их и сделать учителями. Так все и будет улучшаться!

«Блин, нет нужных терминов в ЗДЕШНЕМ языке. Как же объяснить-то?»

— Не ломай голову, понял я. Нет тут никакой особой мудрости. Если ученик не сравнялся с учителем, то учитель — дерьмовый. А хорошего учителя ученик, рано или поздно, превзойти должен!

Ты думаешь, почему я так об обучении пекусь? В том, что на той переправе треть народу потеряли, вовсе не дурак боярин виноват, и не Данила. Сотня ослабла! Лет двадцать назад никто бы команды и не ждал. Сами бы из-под обстрела выскочили и лучников тех порубили. Ты не думай, что я по-стариковски ворчу, мол, раньше и погода была лучше, и девки слаще. Выучка другая была! Без нее и не выжили бы. А теперь живем спокойно, соседи присмирели, наши жирком поросли. Ты посмотри: многие ли, как я или Лука, доспех без переделки носят? Почти всем чуть не каждый год расставлять приходится — брюхо не влезает!

Мишка замер. Впервые дед разговаривал с ним, как со взрослым, делясь наболевшим и не делая скидки на возраст внука. Видимо, сам о том не задумываясь, дед выставил Мишке высший балл за то, что произошло в Турове — начал воспринимать внука всерьез.

— Больно говорить, — продолжал тем временем дед, — но боюсь, сотня уже не поднимется. На той переправе потопла почти одна молодежь. Три десятка! Старики слабеют, уходят, а на замену… В этом году примем только шесть новиков, в следующем — девять или десять. За два года восстановим половину потерь. А сколько из них до настоящей зрелости доживут? Может, и никто! Выучки настоящей нет, к учебе спустя рукава относятся — что ученики, что учителя. В первом же бою можем всех потерять.

— Но ты же сотник! Неужели заставить не сможешь?

— Заставить могу, но из-под палки толку не будет, желание нужно! Я почему этих ребятишек подобрал? У них желание будет, до седьмого пота станут стараться, и подгонять не придется! Для них в воинское обучение попасть — счастье, а для наших — обуза. Не для всех, конечно, но для многих.

— Значит, необходимость воинской школы назрела.

— Перезрела! Я поэтому твоему вранью поначалу и поверил. Думал, осенило по хмельному делу. Потом только догадался. Ты вот что, внучок… Кхе! Это… Если еще какая мысль полезная появится… — ох и непривычно было сотнику Корнею говорить такое тринадцатилетнему мальчишке, но сотник есть сотник: чтобы повелевать другими, надо уметь повелевать собой. — Не жди случая, говори сразу. Выслушаю и обдумаю. Обещаю!

— А прямо сейчас можно?

— Кхе! Тебе палец дай, так ты всю руку отхватишь! Говори уж, чего там!

— Есть в ученых книгах такое правило: если задумываешь какое-то большое начинание, то первым делом нужно понять — зачем? Какой итог получить хочешь? Если правильно это поймешь, тогда станет понятно, что и как делать нужно. Вот давай сейчас попробуем понять цель обучения — кого мы готовить будем?

— Ну и кого?

Дед явно не понял, к чему клонит Мишка, и тот поспешил объяснить:

— Чем охрана купеческого каравана от обычных ратников отличается?

— Во-первых, татей всегда больше, чем охраны. Малыми силами нападать — дураком быть нужно.

— Значит, надо учить биться с превосходящими силами противника!

— Так, правильно, — дед согласно кивнул. — Во-вторых, место и время для нападения выбирают тати. И стараются напасть неожиданно.

— Значит, надо учить быть готовым отразить нападение в любой момент и в невыгодных условиях.

— Не-а, тут ты, внучок, промахнулся! Все время в напряжении быть нельзя — быстро устанешь. Надо учить предвидеть! Есть места для нападения удобные, там надо быть настороже, а есть места безопасные. Одни от других надо уметь отличать. Лучше всего этому знаешь как учиться? Самому уметь засады устраивать! Тогда и тебя врасплох никто не застанет.

— Угу, понятно. А еще?

— А еще в обозе есть люди, которые себя защитить не могут, и скотина, которую можно напугать. А еще надо приметы знать: где на ночь остановиться безопаснее, как в непогоду не попасть, в каких местах через реки переправляться. Много еще всякого.

— Значит, в охране каравана должны быть не просто хорошие бойцы, но и люди знающие?

— И грамотные! — с нажимом добавил дед.

— А это зачем? — делано удивился Мишка. Сам-то он был за грамотность «обеими руками», но вот с чего дед этим так озаботился?

— А купцы неграмотных вообще за людей не считают! И грамоте учить в нашей школе будешь ты! Вот с музыкантов и начнешь, наверняка даже своего имени прочесть не могут!

«Доигрался! Ученые книги, ученые книги, придурок! Будешь теперь: А и Б сидели на трубе! А с другой стороны, не к отцу же Михаилу их водить!»

— Буду, что ж поделаешь? — смиренно произнес Мишка. — Только есть и еще одно дело, которому учить придется. В дороге лекаря не найдешь, а раны и болезни ждать, пока доедешь, не станут. Как-то надо тетку Настену уговорить, чтобы лекарскому делу обучать согласилась. Не полностью, конечно, но самым необходимым вещам.

— Не уговаривать надо, а плату предлагать. И остальным тоже. За «спасибо» никто работать не будет. Я поэтому Никифору плату за обучение и не назвал — сам пока не знаю, но получится недешево!

— Но для себя-то мы людей забесплатно учить будем! Вернее, за счет тех, кто заплатит. Только вот этих-то чему учить станем?

— Тому же самому, — решительно заявил дед, — знаний лишних не бывает!

— А ратнинцев, если родители их к нам пошлют?

— Кхе! Да, тут подумать надо…

— Деда, опять так же: какая цель? Вот у нас как бы два вида учеников. Первый вид — охранники купеческих караванов. Их учим воевать с татями, малым числом, посреди пустой дороги и при этом защищать караван с людьми и скотиной. Второй вид — ратнинцы. Их учим воевать в составе десятка и сотни. Воевать в строю, против таких же ратников, брать на щит укрепленные места или, наоборот, защищать и… все такое прочее. Получается, что совсем разных людей учим. Точнее, сначала, когда бойца самого по себе готовим, всех можно учить одинаково, а потом разделять: одних в охрану, других в кованую рать. А вот своих как учить?

— Верно в твоих книгах написано: все от цели зависит, — дед сожалеющее вздохнул. — Эх, мне бы в твои годы такой отец Михаил попался… А своих… Своих надобно всему учить! И тому, и другому.

— Тогда получается три этапа… э-э… три срока обучения. В первый срок учим всех одному и тому же. Потом разделяем: охрану учим одному, ратнинцев другому. Наших людей учим вместе с ратнинскими. Потом, в третий срок, учим наших тому, чему учили охрану. Так?

— Вроде бы так. Кхе! Хитер ты, Михайла, наши-то лучше всех выучены будут!

— Так для себя!

— А для сотни? Я сотню не брошу, какая бы она ни была!

В голосе деда слышалось не просто упрямство: что-то в тоне, которым были произнесены эти слова, зацепило Мишку, напомнило нечто из ТОЙ, прошлой жизни. Да! Таким же тоном говорили мужики, отказывающиеся выбросить партбилеты после указа Ельцина о запрете компартии. Обычные мужики: работавшие, воевавшие, растившие детей, не причастные ни к репрессиям, ни к злоупотреблениям, ни к маразматической дури «партстарцев», ни к перестроечной шизофрении.

«Именно так! Он с этим вырос, с этим и умрет! Отказаться от ратнинской сотни для него то же самое, что отказаться от всей своей прошлой жизни. Все видит, все понимает, но рушить то, что создавалось в течение столетия, и сам не будет, и другим не даст. Значит, и разговор надо строить соответствующим образом».

— Во-первых, деда, для сотни мы и так выучим ребят лучше, чем если бы школы не было. А во-вторых… Деда, а ты когда-нибудь думал, почему сотня потихоньку все хуже и хуже становится? Только не говори, что люди мельчают или что жирком от спокойной жизни поросли. Для того, кстати, деды наши и воевали, чтобы внукам лучше жилось. Ты сам говорил, что для одних воинское дело обуза, а для других — нет. Можешь общую причину указать, которая часть людей от воинской жизни отваживает?

— Кхе! Общую для всех? — дед задумчиво поскреб в бороде. — Больно мудрено! У каждого — свое.

— Ну тогда перечисляй: у кого — что.

— Перво-наперво, всегда есть людишки ленивые, дурные или просто слабые.

— С этими уже ничего не сделаешь — балласт… э-э… лишний груз, мусор.

— Верно, мусор. Но они опасны, потому что лень и дурость заразительны. Они и других за собой тянут. Всякий лентяй норовит трудягу дураком выставить, слабак сильного человека — зверем тупым, а трус храбреца — сумасшедшим. А если таких много становится, то все: ни порядка, ни дела серьезного, ни работы добротной. Все, как гнилая тряпка, расползается!

«Точно по Гумилеву! Субпассионарии: „Будь таким, как мы!“ Какая же ты умница, дед!»

— Деда, из сотни таких не выгнать, они только за чужими спинами выжить и могут. А вот из своей дружины — запросто! Да и выгонять не придется, они туда и не попадут. А другие причины?

— Да вот хотя бы Степан-мельник. Мельница-то не его — общинная. Он у старосты уже несколько раз ее выкупить хотел, но не вышло. Теперь, похоже, свою ставить собирается. Сейчас плата за помол в сотенную казну идет, а если мельница у Степана своя будет, тогда плата ему пойдет. Ему воинское дело только помеха, ну разве что прикрытие, чтобы податей не платить. Еще… Кого бы еще вспомнить? А! Да дядька твой — Лавр! Он как с мечом разомнется, так на следующий день тонкую работу делать не может — руки чувствительность теряют. А ведь какой дар у человека! Но если воинское умение не поддерживать, убьют. Вот и выбирай!

— Ну вот и понятно все! — Мишке сразу стало легче объясняться — дед сам все рассказал. — Одни к службе неспособны, а другие дело себе нашли, которое им интереснее и полезнее. Противоречия между ними сотню и раздирают: между умными и дураками, между трудягами и лентяями. А истинные воины как бы в стороне остаются, они и тем, и другим — помеха. Когда-то сюда пришли по велению Ярослава Мудрого сильные люди, для которых воинское дело было главным. Для всех! Постепенно начали накапливаться другие: дрянь и люди дельные, но заинтересованные чем-то другим. Сотня перестала быть единым телом. Ты еще не все про субпассионариев… про слабаков и дурней рассказал. Это они чужаков в Ратное не допускают. Дельные люди и рады бы дополнительные рабочие руки к своим делам приставить. Воины тоже хотели бы численность войска увеличить. Вот ты, например, шестерых учеников везешь, так? Но хитростью приходится. Ты припомни: кто громче всех орал бы, если б ты их просто так привел?

— Кхе! Те самые — мусор.

— Вот, деда! Собственная дружина — не блажь твоя, а спасение воинского сословия из того болота, в которое сотня превращается. Уведешь воинов — и Ратное в город превратится еще быстрее. Появятся купцы, ремесленники, другие дельные люди, которых ратная служба от дел не отвлекает. Но соберутся там же и ворье, пьяницы, и тати, и побирушки, и прочая шваль — от этого ведь тоже никуда не денешься.

— Нет, Михайла, я сотню не брошу, на то я клятву давал. Помру или убьют — другое дело, а так… Нет!

— Но свою-то дружину собирать будешь?

— Буду!

— А с чего ее кормить?

— А как мы кормимся? Землю пашем, торгуем, добычу и холопов на войне берем, другие дела всякие… Ага! Вот, значит, ты о чем! Другие дела… Ишь как подвел, книжник! Ну и что ты надумал?

— Воина, так же как и других дельных людей, ничего от главного дела отвлекать не должно. Дружину кормит боярин! Для того у него есть земля, а на ней холопы или просто смерды, которые за землю и защиту сколько-то платят боярину. Тогда воинский дух в дружине не умрет.

— Ты насчет воинского духа… Кхе! Того… поаккуратнее.

— А что такое?

— А то… — дед, похоже, колебался: говорить или не говорить? Потом все же решился. — Кхе! Ну ладно… Ты, хоть еще и не ратник, но в бою уже побывал, не в настоящем, конечно, но смерти в лицо глянул. Опять же Младшая стража…

— Да что такое, деда?

— Старика на костре помнишь? Который Триглава славил?

— Такое забудешь… — Мишка знобко повел плечами.

— Ну так вот. Он воином был, я сразу понял!

— Ты ему еще подпевать стал.

— О том и речь. Мы, конечно, христиане… и все прочее, что положено. Но и Перуна тоже не забываем… И Трояна. Потому что воины. Воинского духа в них больше, чем в кресте.

— Так ты ту женщину в лесу… — до Мишки только сейчас дошло, почему дед столь скрупулезно исполнил тогда языческий погребальный обряд. — Ну, у которой «громовая стрела» была… Понятно…

— Объяснять, что трепаться об этом…

— Не надо! А за умирание воинского духа прости — не знал я. Боги, конечно же, бессмертны.

— Тринадцать лет… Едрена-матрена… Что же с тобой дальше будет?

— Дальше будет четырнадцать. Скоро уже. Что вы с Никифором на меня, как на урода, дивитесь? Сам же сказал, что учение на пользу!

— Иди-ка ты… в сани. Поговоришь с тобой, потом три дня голова пухнет, шапку не надеть.

Сани были нагружены, что называется, под завязку, путь предстоял длинный, поэтому лошадей не подгоняли. Обоз тянулся со скоростью пешехода, и Мишка почувствовал, что его потихоньку начинает клонить в сон. Он вылез из саней и зашагал рядом.

«Такие, значит, дела! Ситуация практически по учебнику. Прислал в глухой языческий край Ярослав Мудрый сотню ратников с семьями. Поставил задачу трудную, но выполнимую — стать хозяевами округи, привести к покорности местное население, прикрыть границу с Волынью. Стимул — вольная и сытная жизнь для детей и внуков. Задача выполнена, дальше что? Дальше — хреново. Черт побери, как легко быть пророком, когда события без труда вписываются в классическую схему!

А схема проста. Структура всегда создается для решения задач, что, в свою очередь, служит достижению определенной цели. Если кадры в структуре квалифицированные, а ресурсов достаточно, то задачи успешно решаются, и цель достигается. Это просто и понятно, что в двенадцатом веке, что в двадцатом.

А вот дальше начинаются сложности. Если цель достигнута, то надо формулировать новую цель и очерчивать круг задач по ее достижению. А что делать с имеющейся структурой? Она-то создавалась под решение прежних задач! Самый простой выход: ликвидировать старую структуру и создать новую. Можно еще попробовать старую структуру реорганизовать. Но это в теории, а в жизни зачастую просто рука не поднимается ломать то, что отлично работало многие годы, а то и десятилетия.

Что происходит в этом случае? Структура, не имеющая общей цели, порождает целый букет внутренних целей и задач по их достижению, сплошь и рядом противоречащих друг другу. Начинают развиваться внутренние конфликты, структура разваливается. Между прочим, и сроки развала очень невелики — период жизни одного поколения.

И как этот жуткий сценарий прикладывается к нашим делам? Очень просто! Задача выполнена, цель достигнута. Сотня захватила богатейшие угодья, соседи носа высунуть не смеют, ратнинцы живут сытно, даже богато, самооценка высокая, опасностей особых нет. Казалось бы: живи и радуйся. Но, увы, радости у разных людей разные.

Появилась группа людей, которые хотят заниматься каким-нибудь ремеслом. Они тяготятся воинской службой, потому что она мешает им заниматься бизнесом. Вот и, пожалуйста, первый внутренний конфликт: дед хочет, как и в прежние времена, держать в строю ВСЕХ мужчин, а ВСЕ не хотят, часть желает заниматься предпринимательством.

Есть и вторая группа, не желающая жить по-прежнему. Это те, кто хочет пользоваться данными сотне привилегиями, но не желает платить за них службой и кровью. То есть только брать, ничего не давая взамен.

Имеются, конечно же, и те, кто хочет оставаться служилыми людьми. Но киевский князь при смерти, да и не интересуются в Киеве ратнинской сотней уже давно. А туровский, того и гляди, тю-тю — уедет. Кому прикажете служить? Тому, кто придет вместо него? Но у того своя дружина есть, ей он доверяет, потому что она от него зависит. А ратнинцы практически независимы, а значит, опасны. Служить, получается, некому.

Единая структура, в полном соответствии с теорией, разделяется на три группы, чьи интересы противоречат друг другу. Если интересы, то есть цели, противоречивы, неизбежны конфликты. Пока они проявляются подспудно, в виде нежелания посвящать большую часть времени и сил поддержанию боеспособности и подготовке достойного пополнения.

Поиграем в пророка еще немного и попробуем предсказать судьбу каждой из групп. Служилые — те, кто хочет жить по-старому, — обречены. Сотня с тридцатипроцентным некомплектом, того и гляди, превратится в полусотню, а потом и вообще… Ничего не поделаешь — кадровый дефицит. Как серьезная воинская сила сотня медленно, но верно стремится к нулю. При участии в первом же серьезном сражении она запросто может прекратить свое существование.

Теперь — предприниматели. Это им сейчас хорошо, только они этого не понимают и тяготятся воинскими обязанностями. А не будет под боком боеспособного подразделения? Припрутся княжеские сборщики дани, разбойнички обнаглеют, соседи старые обиды припомнят или через неприкрытую границу кто-нибудь наведается… А в город не переберешься — там конкуренция. И что останется от вашего бизнеса, господа? Так что предприниматели, сами того не понимая, целиком зависят от срока жизни ратнинской сотни.

И, наконец, балласт. Стоит только сотне окончательно накрыться медным тазом, им — конец. Часть просто перемрет или будет перебита, остальные окажутся чьими-то холопами. Те, кто ничего не могут, — кандидаты в покойники. Те, кто ничего не хотят, частично тоже покойники, а остальных заставят работать, невзирая на их желания. Таким образом, и третья группа тоже целиком зависит от срока жизни первой группы.

Вот такой прогноз. После окончательной потери боеспособности ратнинцы либо будут перебиты соседями, либо уведены в полон, либо попадут под власть какого-нибудь оборотистого боярина. Крайний вариант — „месту сему быть пусту!“ И прогноз этот, как ни печально, сбудется! Если ничего не предпринимать. Но чтобы что-то предпринять, нужно осознавать ситуацию, а ее осознает только тринадцатилетний пацан. Продолжим игру в прорицателя? Запросто! Только теперь мы вступаем на почву предположений, хотя и обоснованных…»

— Михайла! Уснул, что ли?

— А? Чего, деда?

— Сворачивай, обедать пора.

«Надо же, не заметил, как полдня прошло!»

— Шевелись, шевелись! — бодрым командным голосом орал дед. — Меркуха, бери своих музыкантов и — за дровами, топоры в санях возьмите. Вы, парни, коням корму задайте, где овес, сами знаете. Анна, котел возьми тот, что побольше: едоков прибавилось. Андрюха, помоги ей воды принести, сама к полынье пусть не спускается. Шевелитесь, шевелитесь, засиделись в санях!

Дед лихо командовал, не слезая с седла, как будто ставил на дневку воинское подразделение. Впрочем, сани ставили в круг и оружие держали под рукой. Дорога, она и есть дорога.

— Михайла, как коням корм зададите, подойди — переговорить надо.

— А голова опять не опухнет?

— Я те дам, поганец, сам у меня сейчас опухнешь! Меркуха, есть чем огонь развести? Э, да разве это кресало? Слезы одни! Аня, дай ему свое. Да не трогай ты котел, тяжелый же! Кузька, ты как сани поставил? Я тебя самого сейчас так поставлю! Глаза-то есть? Эй, вы что, ночевать здесь собираетесь? А на хрена нам тогда столько дров? Ну да, ты их еще обратно в лес отнеси! Положи, другим пригодятся, не одни мы на дороге… Кузька, да что ж ты творишь? Левее бери, левее… Едрена-матрена, сильно ушибся? Ну разве ж можно так? Да не реви, что ты как девчонка? Конечно, больно — оглоблей в морду, как глаз-то не вышиб? А не дергай за повод, лошадь — скотина бессловесная, но свое разумение имеет. Ну ничего, до свадьбы… Аня, не тот мешок! Гречка в другом. Андрюха, да помоги ты ей, мешки-то тяжелые. И сало не забудьте! Тебе чего, Михайла?

— Сам же звал.

— Ага, пока каша дойдет, расскажи-ка мне, как ты десятком командовать собираешься? Или не думал еще?

— Вот и нет! Всю дорогу только об этом и думал.

— Ой, врешь!

— А проверь.

— Кхе! Ну и что же надумал?

— Показать?

— А есть чего показывать?

— Есть.

— Ну давай.

— Демка! — позвал брата Мишка. — Подойди сюда!

— Чего, Минь?

— Так, Демьян, приказом старшины Младшей стражи и с благословения княжьего сотника Корнея Агеича, ты, Демьян, с сего дня назначаешься десятником первого десятка Младшей стражи.

— А чего это — я?

— Приказы не обсуждаются, а выполняются! Отвечать надо: «Слушаюсь!» Повтори!

— Слушаюсь.

— Тогда принимай командование!

— Это… А как?

— «Слушаюсь» забыл!

— Слушаюсь, а как командовать-то?

— Кузька твой брат?

— Ага.

— А кто из вас старше?

— Мы одинаковые… это… в один день родились.

— Но Кузька невезучий: то нож в ногу воткнет, то с доски сверзится, то с коня…

— Ага, он еще в кузне…

— Не перебивать старшину!

— Это самое… Слушаюсь!

— О! Понял службу, молодец! — ободрил новоиспеченного десятника Мишка. — Так вот, Кузька — невезучий, и тебе приходится за ним присматривать, как будто ты старший. Так?

— Ага, так.

— Вот и за ратниками своего десятка будешь присматривать, как будто ты для них старший брат. Учить, помогать, защищать, а если надо, наказывать. Понял?

— Понял, а как командовать-то?

Несмотря на Мишкины старания, Демка продолжал оставаться в недоумении. Дед не преминул «подсыпать соль на рану»:

— Кхе!

— Погоди, деда, Демьян парень умный, сейчас все поймет, — Мишка снова принялся за объяснения: — Ты слышал, как сотник Корней сейчас командовал?

— Ага, а Кузька все равно всю морду… — злорадно подхватил Демка и, тут же осекшись, испуганно глянул на деда.

— Потому я тебя, а не его, десятником и назначаю — невезучий, — воспользовался подвернувшимся примером Мишка. — Как ты думаешь, мы сами на дневку становиться умеем?

— А как же!

— Тогда зачем же Корней Агеич командовал?

— А… это… Не знаю, — Демка напрягся и выдал результат напряженной работы мысли: — Он всегда так!

— Ну вот смотри, — продолжал гнуть свое Мишка, — дрова все заготавливать умеют?

— А чего тут уметь-то? Взял топор…

— А коням корм задавать?

— Конечно.

— А воду из полыньи набирать, костер разводить и все остальное?

— Так сколько раз уже…

— Вот: все всё умеют. А если все всё разом возьмутся делать, порядок будет?

— Не-а, договориться надо: кто чего делает…

— И сколько времени на договоры уйдет? А кто-то еще скажет: «Не хочу это делать, хочу то». Теперь понял?

— Ага, от командования порядок и быстрота! — Демка добрался наконец до вывода, к которому подталкивал его старший брат.

— Ну вот, деда, я же говорил: умный парень! — изобразил Мишка энтузиазм. — Все понял. Теперь дальше. Ты заметил, что на каждое дело Корней Агеич старшего поставил? Дрова заготавливать — Меркурия, сани в круг ставить и лошадей кормить — меня…

— Тебя он не назначал! — тут же уел брата Демка.

— Но я же первыми санями правил, а вы за мной следовали. Он меня просто не сейчас, а раньше назначил, когда на первые сани посадил. Понятно?

— Ага, а тетю Аню назначил главной кашеварить, а Андрея ей в помощь дал!

— Все правильно. Так и ты делай. Ты десятник, но не все же дела целым десятком делаются. Иногда народу меньше надо. Поэтому нужны… старшие стрелки.

— Кто?

— Командиры пятерок. Назначай их сам, но я советую Ростислава и Петра. Если, конечно, Корней Агеич не против.

— Кхе! Не против, — деду Мишкино представление, кажется, начинало нравиться.

— Ну вот. Назначаешь старших стрелков, и все команды — через них, чтобы тебе к каждому ратнику каждый раз самому не обращаться. С него и спрос, если кто-то из его пятерки что-то не так сделает. Вот Корней Агеич мне сейчас попенял за то, что за Кузькой не уследил.

— Кхе!.. Попенял, — подтвердил Мишкино вранье дед.

— Прямо сейчас назначай старших стрелков, как я тебя назначил. Расскажешь им то, что я тебе сейчас рассказал, распределишь остальных: кого к Петру, кого к Ростиславу. Кстати, сам как думаешь: кого к кому?

— Э-э… Сейчас… — Демка поскреб в затылке. — Не получается поровну! В одной пятерке выходит трое, а в другой четверо.

— А ты подумай, как сделать так, чтобы пятерки по силам примерно равны были.

— Тогда Меркуху надо в меньшую — он постарше и поздоровее. И Кузьку туда же, Роська с ним сладит, а Петруха нет. А остальных — к Петрухе. Только… это… Кузька обидится — меня десятником поставили, а его даже старшим стрелком не назначили.

— Пришлешь его ко мне, я объясню. А Петра с Ростиславом пришлешь к сотнику — представиться.

— Это как?

— Запоминай: «Господин сотник, дозволь представиться: старший стрелок первого десятка Младшей стражи Петр» или Ростислав. Запомнил?

— Запомнил. А зачем — господин?

— Для уважения. И насчет слова «слушаюсь» объясни.

— Ага… То есть слушаюсь!

— Совсем хорошо! После обеда скажешь старшим стрелкам, чтобы распределили людей по саням — править посменно. Первой пятерке — первые трое саней, остальные — второй.

— А которая пятерка первая? — въедливость Демки уже начала доставать, но приходилось терпеть.

— Сам решишь. Когда будешь об этом говорить старшим стрелкам, то что еще сказать надо?

— Не знаю…

— Одежонка-то у ребят…

— Ага! — сообразил Демка. — У нас же тюк с одеждой там был. И сапоги.

— Давай командуй. А когда поедем, подсядь ко мне в сани, поговорим, как ночью стражу выставлять.

— Слушаюсь!

Демка с озабоченным видом направился к саням, а Мишка развернулся к деду всем корпусом, встал «во фрунт» и отчеканил:

— Господин сотник, разреши получить замечания!

— Разреша… Тьфу! Игрушки тебе все! Господина какого-то выдумал… Кхе! Господин сотник… Господин сотник. А что? И господин! А врал зачем? Я тебе пенял за Кузьку?

— Нет, но они должны думать, что пенял. А как вообще? Правильно я начал?

— Кхе! Сойдет для начала, — похоже, дед остался доволен увиденным. — А чего сам десятником не назвался?

— Будет же и второй десяток, и третий. Сам обещал, что люди будут.

— Ну-ну… Вон Кузька идет, что ему скажешь?

Вид у Кузьки был одновременно обиженный и несчастный. Под левым глазом набухал синевой роскошный синяк — последствие соприкосновения с торцом оглобли.

— Деда! — начал он плачущим голосом. — А чего Минька…

— Пр-р-рекратить! — рявкнул дед. — Морду утереть, пояс подтянуть! Ты ратник или баба?

Кузька опешил:

— Какой ратник?

— А-а! Так ты не в Младшей страже? Ну тогда гуляй, внучек.

— Не, я тоже… — Кузька растерянно оглянулся на Мишку, потом снова уставился на деда.

— Тогда чего скулишь? — дед был строг и непреклонен.

— Так Демку в десятники… — уже не столь плаксивым голосом заговорил Кузька. — А я что, хуже?

— Михайлу спрашивай, он назначал.

Кузьма вопросительно глянул на Мишку.

— Ты не хуже, — тут же отозвался Мишка, — для тебя другое дело есть, не на десяток и не на два, а на всю Младшую стражу, сколько б ни было. Ты ведь с кузнечным делом лучше Демки справляешься?

— Ну, смотря с каким. Папаня сказывал, что у меня тонкая работа лучше выходит.

— Самострелы для всего десятка делать надо?

— Надо. Только я один…

— А кто сказал, что ты один? Ты этим делом командовать будешь. А самострелы каждый для себя под твоей командой делать станет. И ножи, и болты, и доспех подгонять. А еще надо кому-то следить, чтобы ратники все это в порядке содержали, и учить, как это правильно делать. Ратник Кузьма! С благословения господина сотника назначаю тебя оружейным мастером всей Младшей стражи! Десятком тебя постараюсь не обременять, но если народу соберется много, то придется и тебе покомандовать, так что ты присматривайся, как это у Демки выходит, чтобы его ошибок не повторять.

— Оружейным мастером? Так я же еще… — Лицо Кузьмы на глазах просветлело, впечатления не портил даже набухающий синяк.

— Научишься, отец поможет, я тоже, чем смогу, — ободрил Мишка.

— Тогда… Тогда ладно.

— Слушаюсь!

— Чего?

— Отвечать надо: «Слушаюсь».

— Ага… Слушаюсь.

Мишка дождался, пока Кузьма отойдет, и повернулся к деду:

— Ну как?

— Оружейный мастер — это хорошо. Правильно придумал. А вот самострелы… Игрушки это все. Несерьезное оружие. Луки вам надо в руки брать.

— Волков я побил? На звук стрелять научился? Нет, деда, я понимаю: лучному бою нам учиться надо обязательно, но и от самострелов польза есть. Вот сейчас, случись что в дороге, мы самое меньшее троих ворогов положить сможем, а если еще и ножами, как в том переулке, то и больше. Младшей страже сила сразу нужна. А лучному бою учиться долго, и руки нужны не детские, как у нас сейчас. Ты не подумай, я не отлыниваю. Мы же и с самострелами учимся расстояние правильно определять, цель выискивать, на ветер и на движение упреждение делать. Это все и для лучного боя сгодится. Так что мы и с самострелами на лучников потихоньку учимся.

— То-то, что потихоньку. — Кажется, Мишкины доводы не очень убедили деда.

— Есть у меня еще одна задумка про самострелы, — продолжил Мишка, — только ты сразу не смейся. Обещал же выслушивать и обдумывать.

— Обещал, обещал. Давай уж, выкладывай.

— А если самострельному делу баб обучить?

— Кхе! Сдурел? Бабам оружие?

— Погоди, деда! Дай доскажу. От женщины или от девки никто ведь опасности не ждет. Смотри: мать, тетя Таня, Аня-младшая, Машка. Четыре выстрела. Если с близкого расстояния — любой доспех пробьет. Мало ли что, а четыре выстрела есть четыре выстрела, да еще неожиданных. А если всех баб и девок в селе обучить? Да они сотню воинов положат, оглянуться не успеешь.

Ты представь себе: обложила Ратное вражья сила, идут на приступ. Мы баб на заборола ставим, а сами в седла и к воротам. Один раз стрельнули — сотня болтов полетела, другой раз — еще сотня. А может быть, и больше — сколько выучим. Ворог в смущение пришел, заколебался, тут ворота настежь — и сотня ратников вылетает, а с заборол все бьют… Так можно одной сотней полтысячи победить.

— Красно рассказываешь, заслушаться можно. Мне парней-то в обучение не загнать, а ты — баб!

— И не загоняй. Сначала можно только из тех семей, где мужики от воинского дела не отлынивают. Ну сам подумай: уйдете вы на войну, кто Ратное защитит? Я с десятком стрелков? А если хотя бы сотня самострелов будет, мы хрен кого к тыну подпустим.

— Раньше-то уходили, и ничего, — голос деда стал уже не таким уверенным.

— Раньше у тебя десятка три новиков было. И выученных как следует. На них Ратное и оставалось. Да десятка полтора женщин из луков бить обучены, хоть с мужиками-лучниками им не сравниться, но тоже помощь. А тут — сотня, и сила выстрела от силы стрелка не зависит, у взрослого стрелка на полторы сотни шагов доспех пробивает, а то и на две! А если такая баба, как Алена, так ей такой тугой самострел сделать можно, что и троих зараз пробьет.

— Кхе! Мудрец… Как в голову-то пришло?

— Было в древности такое племя — амазонки. У них все женщины лучницами были. С этим племенем никто совладать не мог, даже Александр Македонский.

— Македонский… Он весь мир завоевал, а с бабами не совладал? Трепач ты, Михайла. Ладно, подумаем. Если мать согласится… Сначала — только своих. Потом посмотрим. Анна! Что там с кашей?

— Доходит, ложки готовьте!

Дед с Мишкой уже собрались идти к костру, как перед ними возникли Роська и Петька.

— Господин сотник, дозволь представиться: старший стрелок «Младшей стражи» Ростислав!

— Господин сотник, дозволь представиться: старший стрелок «Младшей стражи» Петр!

— Кхе! Молодцы… Э-э… Поздравляю с назначением!

— Спасибо…

— Надо отвечать: «Рады стараться, господин сотник!», — быстренько подправил Мишка.

— Рады стараться, господин сотник!

— Кхе! Десятник Демьян! Хорошо своих ратников учишь!

— Рад стараться, господин сотник!

— Ну, красота. В Ратном все усрутс… Кхе! Обалдеют. Пошли кашу есть. Музыканты! Ложки-то имеете?

— Как же без них, господин сотник?

— Ну и ладно.

Снова монотонно тянется заснеженная дорога, мерно топочут копыта, сани кренятся на ухабах. Демка, получив подробный инструктаж по организации караульной службы, соскочил с саней и отправился инструктировать старших пятерок. Дед с Немым ускакали вперед проверять лед на пересекающей путь речушке.

«На чем я там в своих „пророчествах“ остановился? Да, две группы: предприниматели и, ну, скажем, „обыватели“ — тяготятся воинской службой и как кадровый резерв для пополнения сотни малопригодны. Однако выжить без сотни они не смогут. Во-первых, времечко сейчас такое, что слабый обязательно становится, рано или поздно, добычей сильного. Во-вторых, благополучие населения Ратного обеспечивается жалованной грамотой Ярослава Мудрого, по которой ратнинцы освобождены от всех видов податей и имеют право пользоваться, опять же безвозмездно, всеми близлежащими угодьями, с которых удалось согнать местных. А грамота эта дана за ратную службу. Не будет службы — не будет и льгот.

Вывод напрашивается сам собой: найти способ сохранить, а в идеале — увеличить боеспособность сотни. Порох, что ли, изобрести? Сомнительно. Даже не представляю, каким словом ЗДЕСЬ селитра называется, а если и увижу, то не узнаю — никогда не видел. Да и нет никакой уверенности, что при ЗДЕШНЕМ уровне технологий можно изготовить путный ствол. Ну и не лезьте, сэр, не в свою епархию. Ваше дело — люди, стимуляция их к тому или иному способу поведения, вот этим и занимайтесь!

Проблему кадрового дефицита можно решить только пополнением извне. Если это противоречит традициям, то… тем лучше! Будем пополнять не ратнинскую сотню, а личную дружину боярина Корнея! Сотня прекратит существование, но воинская сила останется! А привилегии, между прочим, действуют только для военных, остальным придется платить за охрану. Предприниматели, пожалуй, будут и не против, а обыватели… обывателей заставим! Заставить, кстати, можно и обитателей окрестныхселений. Обложить всех данью и содержать на это воинскую силу. Феод? Разумеется, феод! А чего еще можно ожидать в двенадцатом веке? Феодализм, сэр. А должность командира становится не выборной и не назначаемой, а наследственной. Кем же в таком случае получается дед по европейским понятиям? Бароном? Нет, пожалуй, графом, потому что промежуточного уровня управления между дедом и первым лицом — князем — не будет. Земли, на которых мы живем, именуются Погорыньем — от названия реки Горыни. Корней Агеич Лисовин, граф Погорынский. Однако!

Что может этому помешать? В первую очередь, консерватизм мышления. Дед может сам не захотеть уходить из Ратного. Как выманить? Учебный центр! Рано или поздно, если дело пойдет, ему в Ратном тесно станет. Человек двадцать — двадцать пять на дедовом подворье разместить можно, но занятия проводить будет уже негде, да и конюшню на двадцать пять голов не разместишь. А нужно еще где-то хранить припасы, амуницию, свою кузницу иметь, лазарет, гауптвахту, наконец. Нет, уломаем деда!

Ну что ж, сэр, будем в графья выбиваться? А что, чай, не в дровах найденные!»

На Княжьем погосте пришлось задержаться. Во-первых, крестили музыкантов и Роську, во-вторых, погостный боярин Федор Алексеевич — давний дедов приятель — уломал-таки деда посидеть за чаркой, как в былые времена, мотивируя свое предложение необходимостью отпраздновать крестины, в-третьих, лошади нуждались в отдыхе.

На первый взгляд боярин Федор ничего особенного из себя не представлял — обычный бородатый мужик, среднего роста, «выше средней упитанности», русоволосый, как, впрочем, и подавляющее число местных жителей, разве что одет побогаче да манеры имеет властные. Так на то и боярин. Однако веяло от Федора Алексеевича, несмотря на пузатость, волосатость и хамское обращение со слугами, чем-то таким, чего Мишке ЗДЕСЬ встречать еще не приходилось… Интеллигентностью, что ли? Нет, скорее, интеллектуальностью, если можно так выразиться.

Было что-то такое во взгляде, в манере выслушивать ответы, казалось бы, на совершенно простые вопросы, в кратких, но емких и точных замечаниях в разговоре… В общем, погостный боярин, которого Мишка по пути в Туров видел лишь мельком, вызывал к себе интерес.

С дедом боярин Федор вел себя запанибрата — называл его Кирюхой, а дед, в свою очередь, простецки именовал боярина Федькой. Чувствовалось, что были они очень давними и близкими друзьями, и с годами их взаимное благорасположение ничуть не уменьшилось.

Уставшие и намерзшиеся в дороге ребята быстро разомлели от сытной еды и чарки меда, поднесенной по поводу крестин. Некоторое время, пока дед красочно живописал своему старинному приятелю туровские приключения, они еще держались, но, когда разговор переключился на неинтересные для них темы, начали откровенно клевать носами.

Мишка же на еду, а особенно на мед, не налегал и, когда мать увела ребят спать, остался за столом: больно уж интересный разговор пошел у деда с погостным боярином.

— Ты смотри, как ловко Мономах своих сыновей рассадил, — вещал Федор. — Сунутся с запада ляхи или угры — на Волыни их Андрей Мономашич встретит, попробуют из Дикого поля половцы набежать — в Переяславле Ярополк сидит. Опытный воин, не единожды уже поганым задницы драл. Надумают черниговцы на Киев идти — Юрий из Залесья им в спину ударит. Сунутся полоцкие князья — тут и Вячеслав в Турове, Ростислав в Смоленске. Да еще Мономах дочку Агафью за Всеволода Давыдовича Городненского[1] выдал. Не силен князь, но против полочан помочь сможет. Со всех сторон прикрылись.

— Больно у тебя, Федька, гладко все получается, — не соглашался дед. — Думаешь, Всеволод Городненский забыл, что его отца волынского княжения лишили и в Дорогобуже век доживать заставили? В том деле Мономах заводилой был!

— Ну и что? За дело Давыда покарали! За то, что князя Василька Теребовльского ослепил! Да и породнился Всеволод Давыдович с Мономахом — зятем стал.

— Родство княжьим которам не помеха! — продолжал гнуть свое дед. — Дружок наш с тобой, Федя, Ярослав Святополчич, тоже в родстве с Мономахом был. Третья жена его Елена Мстиславна — внучка Мономаха. Однако выгнал ее Славка вместе с ребенком.

— Ага… — боярин Федор вдруг пригорюнился и предложил: — Давай-ка, Кирюха, помянем Ярослава… Трое нас когда-то было, кто ж мог подумать, что так вот все выйдет…

Друзья выпили, не чокаясь, помолчали… Дед вздохнул и неожиданно улыбнулся.

— Золотые денечки были, Федька! Помнишь, как девкам в баню скоморошьего медведя запустили?

— Ха! — оживился Федор Алексеич. — А помнишь, как ты бабкой нарядился и боярина Гюряту на семь дней поноса сглазил? Его, бедолагу, целую неделю и несло, как утку! Весь Туров перерыли — колдунью искали.

— Ха-ха-ха! — подхватил дед. — Я же сам прилежнее всех и искал, даже чуть было не нашел!

Дальше воспоминания пошли валом, друзья, перебивая друг друга, вспоминали один случай за другим: пьянки, драки, розыгрыши, откровенное хулиганство, любовные приключения, снова драки…

«Ну, почудили деды в молодости! А что? Лет по шестнадцать-семнадцать им тогда было, да еще в компании с княжичем. Близкими друзьями, похоже, были — Славкой называют. А дед-то словно помолодел: все стариковские ухватки куда-то подевались, знаменитое „кхе“ из речи исчезло, даже осанка изменилась — заметно, что в молодости орлом был. М-да, сэр, патриархальное общество с не отжившим еще менталитетом родоплеменного строя. Любой начальник неосознанно имитирует стариковское поведение. Совсем недавно, да и сейчас еще во многих местах всем заправляют старейшины, а потому авторитет управленца обязательно должен подкрепляться невербальным рядом, характерным для пожилого мужчины: неторопливость (даже некоторая скованность) движений, рассеянный взгляд, специфическая мимика, покашливание, насмешливая язвительность по отношению к более молодым…»

— А помнишь, как с черниговскими купцами подрались? — продолжал между тем дед. — Ох и отметелили нас тогда! У меня вот с тех пор зуба и нет…

— А у меня с тех пор к непогоде копчик ноет… — жизнерадостно вторил Федор. — Да-а, а Славке тогда ребро сломали…

— Ага! — подхватил Корней. — А он им в отместку, когда они перед отъездом молебен заказали, попу в кадило навозу подсыпал! Как и исхитрился-то? Вонища была!

— А помнишь, Кирюха, как Славка тебя с Аграфеной ночью из города выводил? Головами ведь рисковали… А! — Федор махнул рукой, опрокинув что-то из посуды. — Молодые были, все нипочем!

— Да… молодые… — улыбка медленно сползла с дедова лица. — А теперь ни Ярослава, ни Аграфены моей…

Боярин Федор тоже посерьезнел и как-то робко спросил:

— Как же ты теперь, Кирюша? А ну как надумает новый князь туровский Славкиных братьев из Пинска выгонять? Тебе же с сотней идти придется…

— Лучше и не спрашивай, Федя, — дед покрутил в пальцах моченое яблоко и вдруг сжал его в кулаке так, что сок брызнул в разные стороны. — Я уже за то Бога благодарю, что не пришлось мне два года назад на самого Ярослава сотню вести. Все понимаю… Ляхов и угров Славка на Русь привел, собственный город на щит взять собирался… Но, хочешь — верь, хочешь — не верь, Федя, радуюсь, что изувечили меня до того и в смерти Ярославовой даже малой доли моей вины нет, — дед помолчал и с ожесточением добавил: — а еще радуюсь, что Аграфена не дожила и смерти брата своего не увидела, сотню ратнинскую на войну с ним не проводила…

В горнице повисла тишина, Мишка сжался за столом, стараясь сделаться маленьким и незаметным.

«Вот она, воинская служба: прикажут — и пойдешь воевать против собственной родни и друга юности. От хорошей жизни увечью не радуются… А дед ведь искренен, если б не ранение, пришлось бы ему вести сотню под Владимир-Волынский. Правда, тогда бы не угробили треть народа на той переправе, но что чувствовал бы и переживал дед… Похоронить жену и идти воевать против ее брата, который, не убоявшись отцовского гнева, помог в свое время сбежать влюбленным. Вот вам, сэр, Ромео и Джульетта а-ля рюс».

Боярин Федор, словно откликаясь на Мишкины мысли, подал голос:

— Кирюш, а ведь старший сын Славкин — Вячеслав Ярославич, что в Клёцке сидит… Он же вроде как племянник тебе?

— Эх, Федька! Да была б у меня не сотня задрипанная, а войско настоящее… Повышибал бы я Мономашичей и с Волыни, и из Турова да посадил бы Вячка на отцовский стол!

— Ты что, Кирюха? — Федор Алексеич испуганно замахал руками. — Окстись! Не дай бог, услышит кто да донесет! Тоже мне, воевода великий! Князей он по столам рассаживать будет!

— Да не трясись ты, Федька! — Дед свысока глянул на приятеля и пьяно ухмыльнулся. — Сразу видно, что воинского дела ты не знаешь. Привык тут на погосте мешки да короба считать… — Мишке так и показалось, что дед сейчас добавит: «Крыса тыловая». — У меня в Ратном неполная сотня, в Пинске и Клёцке, наверно, и того меньше. Всей войны — что два раза чихнуть да один раз пернуть… А насчет доноса… Да если бы ты тут у себя доносчиков терпел, так давно бы из погостных бояр вылетел. Что я, не знаю, что ли?..

— Знает он… — ворчливо прогудел в бороду погостный боярин, отжимая намоченный в огуречном рассоле рукав рубахи. — На меня не донесут, а на кого другого…

— Да ладно тебе! — перебил дед. — Скажи-ка лучше, кто, по твоему разумению, на место Мономаха в Киеве сядет? В Турове разное болтают… По лествичному праву очередь на великое княжение у Ярослава Святославича Черниговского…

— Плюнь, Кирюха. Похерил Мономах лествичное право.

Федор Алексеевич как будто только сейчас заметил Мишку и, покосившись на него, вопросительно глянул на деда. Тот в ответ лишь равнодушно махнул ладонью: пусть, мол, сидит. Погостный боярин еще раз покосился на Корнеева внука, пожал плечами и продолжил:

— Помнишь, как семь лет назад наше войско за Дунай ходило?

— Чего ж тут помнить? — удивился дед. — Я и сам с сотней ходил. Добычи тогда набрали… До Царьграда совсем немного оставалось — и вдруг назад повернули.

— Вот-вот! — подхватил боярин Федор. — А почему повернули? — и, не дожидаясь дедовой реплики, сам же и ответил: — А потому, что император Комнин признал Мономаха равным себе. Царем признал!

— Значит, правда? А я думал: трепотня.

— А ты, Кирюха, не думай! Воинского дела я не знаю, — передразнил Федор деда. — Да, не знаю, зато кое-что другое знаю получше тебя! Так что слушай, Кирюха, и мотай на ус… И ты, Михайла… Усов у тебя пока нет… — боярин обернулся к Мишке и ухмыльнулся. — Мотай, на что найдется.

— Будет тебе, Федька! — деду приятельская ухмылка явно не понравилась. — Если есть что, так выкладывай, нечего глумиться.

— Есть, Кирюшенька, еще как есть!

Федор Алексеич степенно расправил усы и, забыв, что сидит на скамье, откинулся назад, чуть не упав, но удержался рукой за край столешницы. Дед хихикнул, а его приятель, разом утратив наставническую величавость, заговорил спокойно, даже немного грустно:

— Цареградская империя одряхлела, кругом враги: половцы, турки, арабы, крестоносцы тоже, хоть и христиане. Внутри мятежи, заговоры. Законная династия пресеклась: после Мономахов трон незаконно захватили Диогены, их спихнули другие самозванцы — Комнины. Им, чтобы удержаться на троне, нужны две вещи: признание законными императорами и сильный союзник.

Владимир Мономах, потомок законной цареградской династии, правда по женской линии, сел в Киеве незаконно. Воинской силой и признанием киевского боярства. А тати, Кирюха, ты сам знаешь, имеют обыкновение в шайки сбиваться. Вот незаконные Комнины и сговорились с незаконным Мономахом. Он их признает и помогает, при нужде, воинской силой. Они его тоже признают, но не просто великим князем, а царем.

«Блин! Оказывается, в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году мы не в первый раз от самого Константинополя назад повернули! Политика, тудыть ее…»

Кто царю наследует? Старший сын, и больше никто! — продолжал Федор Алексеич. — Все остальные князья становятся изгоями, все лишаются права когда-нибудь, в свою очередь, сесть на великий стол! — погостный боярин навалился грудью на край стола и выкрикнул прямо в лицо деду: — ВСЕ! Есть царь, и есть его слуги, какого бы звания они ни были, хоть бы и князья! Ну что, Кирюха, согласятся остальные Рюриковичи на такое?

— С-сучий потрох… — прошипел дед. — Кровью умоемся…

— Не сразу, Кирюша, не сразу. На киевский великий стол после Мономаха сядет, как и положено старшему царевичу, Мстислав Владимирович Белгородский. Мономах его специально из Новгорода в Белгород пересадил — к власти приучает. Мстислав уже сейчас в Киеве времени больше проводит, чем в Белгороде. Помешать этому никто не сможет. Я тебе не зря рассказывал, как Мономах своих сыновей по княжествам рассадил. Они спина к спине вокруг Киева встали со всех сторон, кроме Чернигова.

— Но там же как раз Ярослав Святославич, — прервал дед, — его очередь на великое княжение…

— Его очередь, да не его сила! — недослушал возражения Федор. — Он не воин. Когда еще на муромско-рязанском княжении сидел, даже с дикой мордвой управиться не мог. Будет тихо сидеть в Чернигове и радоваться, что обратно в Муром не гонят!

— М-да, пожалуй, что и так… — согласно покачал головой дед. — А другие братья Мстиславу не подгадят?

— Пока нет. Во-первых, им важно киевское княжение за родом Мономашичей удержать. Во-вторых, у Мстислава за спиной Новгород. Он там сызмальства жил, его новгородцы любят и знают. Когда Святополк Изяславич дружка нашего Славку хотел в Новгород посадить, а Мстислава на Волынь, новгородцы бучу подняли и не отпустили Мстислава — поперек воли великого князя пошли! Понимаешь, Кирюха?

— Чего ж тут не понять? — с деда, так же как и с его приятеля, заметно сошел хмель, выглядел он серьезным и сосредоточенным. — Не первый раз киевский великий стол новгородскими мечами берется. Так и Владимир Святой великим князем стал, и Ярослав Мудрый…

— Так и Мстислав станет! Даже и не мечами новгородскими, а только угрозой их, — добавил Федор. — Не первый раз, это ты верно сказал, но в последний!

— В последний?

— Да, Кирюша. Новгород медленно, но верно от Киева отходит. Мстислав в Новгороде своего сына Всеволода вместо себя оставил, а тот, дурень, с новгородцами не ужился. Довел до того, что новгородские бояре к Мономаху с жалобой в Киев приехали. А Мономах с ними сурово поступил — те из бояр, кто крест на верность целовать отказался, в порубах[2] киевских сгнили. Одного только боярина Ставра жена Забава выручить сумела.

— Слыхал я эту сказку! — дед скептически скривил лицо, отчего его и без того страшный шрам стал выглядеть и совсем уж жутко. — Брехня, не могло такого быть!

— Ну почему же брехня? Могла баба мужиком переодеться? Могла! Могла на скачках выиграть? Могла! Был бы конь резвый…

— Могла, могла… — согласно закивал дед, — а вот победить в поединке ратника из ближней княжьей дружины, да еще не одного — ни в жизнь!

— Кирюш, бабы разные бывают. А в Новгороде, если не знаешь, суд и бабам поле[3] присуждает. В доспехе и с острым оружием!

— Все равно! — дед пристукнул кулаком по столу. — У меня в Ратном тоже одна такая есть. Аленой зовут. Здорова — слов нет! Однажды корову из навозной ямы за задние ноги вытащила! Из лука бьет — хоть сейчас в строй ставь! Кулаками машет — лучше не подходи, насмерть уложить может. Однако же в настоящем поединке даже я, на одной ноге, ее одолею. Воин есть воин, а в ближней дружине великого князя слабаков нет.

— Но мужа-то она выручила!

— Да ублажила Мономаха по-бабьи, и весь сказ! Такую лихую бабу любому мужику… Гм… — дед покосился на Мишку. — Лестно…

— Да, это верно… — Федор мечтательно завел глаза и посветлел лицом, видимо вспомнив что-то приятное. — Лихие бабы, они… — боярин, так же, как только что дед, покосился на Мишку и примолк.

«А сказка-то, если помните, сэр Майкл, до третьего тысячелетия дожила. Про Забаву Путятичну, победившую князя Владимира Красно Солнышко в конных состязаниях, побившую в поединке несколько дружинников за раз и перепившую на пиру самых крутых выпивох. Только вот „Владимир Красно Солнышко“ — собирательный образ Владимира Мономаха и его прадеда — Владимира Святославича Святого, крестившего Русь. Эх, такую легенду лорд Корней опошлил!»

— Не сходится у тебя, Федька! — прервал Мишкины размышления дед. — То ты говоришь, что новгородцы за Мстислава горой стоять будут, то — что против сына его взбунтовались и наказание претерпели. Не сходится.

— Невнимательно слушаешь, Кирюха, я сказал: если не мечами новгородскими, то их угрозой. Ярослав Мудрый тоже с новгородцами разругался, но, когда понадобилось, сумел помириться. Мстислав не дурнее прадеда своего, даст Новгороду какие-нибудь льготы, еще чем-то ублажит… Он в Новгороде почти всю жизнь прожил, знает, чем новгородцев удоволить. Поэтому угроза есть, и никто из князей рисковать не решится — судьбу Святополка Окаянного повторять никому не охота.

— Тогда опять не сходится! — гнул свое дед. — По твоим словам, все мирно должно пройти, а ты сам про кровь говорил!

— И опять ты меня невнимательно слушал! Стареешь, Кирюша, стареешь…

— Сам больно молодой, — дед обиженно насупился, но было видно, что не всерьез. — Давай уж объясняй, «Федька Премудрый».

— Я согласился с тобой, что кровь будет, но сказал: не сразу. Первая кровь будет привычной. Половцы после смерти Мономаха обязательно воспрянут и нового великого князя на прочность попробуют. Но Мстислав с братьями их быстро в разум приведут, не впервой. Вторая кровь… — боярин Федор немного помолчал, барабаня пальцами по столу и что-то прикидывая про себя. — Вторая кровь будет чуть позже — в Полоцком княжестве. Если уж Мономашичи решатся всю Русь под себя нагибать, то начнут с Полоцка. Эту язву, и правда, надо с корнем выжигать, мира у Киева с Полоцком уже никогда не будет. К тому же у Мономашичей своих сыновей взрослых полно, а тут целое княжество освободится, будет куда детишек пристроить. В общем, Кирюха, все полоцкие князья (сколько их там, пятеро, что ли?) повторят судьбу Всеслава Полоцкого и Глеба Минского — либо в поле полягут, либо в киевских порубах сгниют.

— Гм… Сурово мыслишь, Федор…

— Кирюш, ты что, и впрямь стариком стал? Не понимаешь?

— Да все я понимаю, Федька! — дед досадливо поморщился. — Война рядом с племяшом моим пройдет — Славкиным сыном. Не дай бог, полоцкие князья его на свою сторону перетянут, Мономашичей-то ему любить не за что.

— Ну и как спасать будем Вячка?

— Придумаем… Время еще есть, — дед вопросительно глянул на друга. — Есть ведь, Федя?

— Ну… — Федор поколебался. — Пока с половцами разберутся, пока другие неурядицы утрясут… Года два, Кирюша. Думаю, что года два у нас есть.

— Вот и ладно. Мы с тобой не старые еще, два года, бог даст, проживем. А там вон и Михайла в силу входить начнет… Да в конце-то концов! — вдруг обозлился дед. — Свой-то ум у Вячеслава должен быть, моим же сыновьям почти ровесник! Жизнь повидал, при угорском и ляшском королях покрутился… Не дите!

«Злится лорд Корней! Верный признак: не знает, что делать. А что тут сделаешь? Мономашичи старшего сына Ярослава Святополчича не могут во врагах не числить. Найдут повод и кокнут. А дед себя считает обязанным его защитить, да и Федор Алексеич, похоже, так же мыслит. М-да, дело долга и чести. Втравимся так, что костей не соберем, Мономашичи цацкаться не станут, прихлопнут, как мух. Взять бы и найти Вячеславу Ярославичу новое княжество, а дед при нем воеводой, а Федор — главой боярской думы… Бред собачий!»

— Давай дальше, Федя, чую, что про главную кровь ты еще и не начинал. Так?

— Так, Кирюша… А может, по чарочке сначала?

— Наливай. Михайла, тебе спать не пора ли?

— Деда! Мне же через два года шестнадцать будет! Вы как раз про те времена говорите, когда мне службу начинать. Дозволь остаться! Федор Алексеич! — Мишка умоляюще глянул на хозяина дома. — Ну где я еще такое услышу? Дозволь еще с вами посидеть, я же не мешаю!

— Ну что, Федя, пусть остается? Ладно, сиди слушай, мотай на у… На что ты там мотаешь?

— На… — Мишка с трудом сдержал лезущее наружу слово. — На палец мотаю, деда.

— Это ты зря! — боярин Федор хихикнул и подмигнул деду. — Руки у воина должны быть свободны, на другое место мотать надо!

— Там уже не помещается! — Мишка все же не удержался. — Не дорос еще до ваших статей!

— Га-га-га! — Корней с Федором дружно загоготали, потом с удовольствием опрокинули чарки и принялись закусывать.

«Ну что за мужики! Только что о смертельных, без преувеличения, делах говорили, а теперь ржут, как жеребцы. Привыкли всю жизнь по краю ходить, а в перерывах оттягиваться… Федор, конечно, прибедняется, что не воин. Попробуй столько лет сидеть в глухомани, дань с язычников собирать и живым остаться. Но берет явно не силой — на погосте всего-то десятка три ратников, и из них половина — княжьи, а половина — боярская дружина самого Федора. Умен, слов нет, умен. То-то у него деревеньки и тут есть, и на восточном берегу Случи. А семьи нет, ни жены, ни детей. Что-то не так, надо бы деда потом выспросить или мать».

— Давай, Федюша, вещай далее, но помни: тебя будущий сотник слушает и… хе-хе, куда надо мотает!

— Думаешь, станет сотником? — Федор Алексеич испытующе оглядел Мишку. — Хватит силушки?

— А куда он денется? Если не станет, пусть на том свете мне на глаза не показывается! Выпорю!!! А ты, Михайла, слушай и мотай… Тьфу, привязалось! Давай-ка, Федя, еще по одной!

«И как вам, сэр Майкл, перспектива стать сотником? Мало! Не знаю почему, не знаю для чего, но мало! Спинным мозгом чую: больше надо! Пять сотен, десять… Сто! ЗДЕСЬ это тьмой называется. Не хочу, как дед, в майорах обретаться, хочу быть корпусным генералом! А Владычицей Морскою не желаете, сэр? И чтобы золотая рыбка на посылках?

Стоп! Откуда это все лезет? То желание командовать десятитысячным корпусом, то новое княжество для дедова племянника… между прочим, моего двоюродного дядьки. Подсознание что-то пытается подсказать? Или просто дурь? Подождем, если подспудно вызревает какая-то идея, то со временем вылезет более отчетливо, а если дурь, то забудется. Федор уже, кажется, к самому интересному перешел, слушайте, сэр, и мотайте… Блин, да что ж такое-то?»

— Когда это все закрутится, я, Кирюша, сказать пока не могу, — Федор говорил раздумчиво, тщательно подбирая слова. — И никто пока не может. Мстислав немолод — полсотни вот-вот сравняется. Сколько он еще проживет? Как отец — до семидесяти двух? Если так, то часть братьев — а может, и все — не так, так эдак в мир иной перейдут. Тогда посадить после себя наследником старшего сына у него может получиться.

Тут, Кирюша, время важно. Целое поколение (а лучше два) должно вырасти при Мономаховом роду на киевском великокняжеском столе. Чтобы казалось, что иначе и быть не может, чтобы иного и помыслить не могли. Если проживет Мстислав еще лет двадцать, так и будет. Сыновья подрастут, осильнеют. Снова, как нынешние Мономашичи, спина к спине вокруг Киева встанут. Мономах еще не царь, и Мстислав царем не будет, а вот если Всеволод Мстиславич Новгородский от отца киевский стол примет, тогда будет у нас царь и царство. Единое, сильное, способное не только от врагов оборониться, но рубежи раздвинуть.

Федор Алексеевич помолчал, передвинул туда-сюда по столу чарку, вздохнул и продолжил:

— Только не верится мне, Кирюша, в такое благолепие. Так и знай: проживет Мстислав меньше десяти лет, и не видать нам с тобой тогда спокойной старости. Всеволод Новгородский слаб, против дядьев не устоит. Я тебе не зря сказал, что Мстислав Мономашич последний из князей, кто новгородской силой на киевский стол садится. Сам Мономах пришел в Киев из Переяславля — с границы Дикого поля. С сильным войском и славой защитника Русской земли.

Сила и слава, Кирюша, — вот ключ от Киева, а не лествичное право и прочие уставы, ряды и уложения. Власть не дают, власть берут! Не доживет Мстислав до шестидесяти, придет третья кровь — самая большая и страшная! Первым на киевский стол взберется Ярополк Переяславльский. Спросишь: почему? Войско! Войско, которое все время в готовности, которое что ни год, то воюет, которое постоянно пополняется удальцами, не желающими дома сидеть, а готовыми головой рискнуть ради славы и добычи.

Надо ли объяснять, что дружины и ополчения других князей против него ничто? Но на всю Русь его силы, конечно, не хватит, и братья начнут дележ земли. Вот тогда-то… Так что, Кирюша, на спокойную старость не рассчитывай. Копи силу, воспитывай вот их, — Федор хлопнул Мишку по плечу так, что тот чуть не слетел с лавки, — и молись, чтобы племяш твой Вячеслав Ярославич Клёцкий дожил до того смутного времени, когда возможным станет все!

На очередной дневке Мишка вспомнил о том, что собирался расспросить мать о боярине Федоре. Время было как раз подходящим — Анна Павловна, пристроившись у костра, над которым висел котел, крошила на разделочной доске солонину. Мишка присел на бревно рядом с матерью и спросил:

— Мам, а чего это у Федора Алексеича ни жены, ни детей? И живет он один в глухомани, а ведь заметно, что не глуп и образован.

— Еще бы незаметно было! — отозвалась мать. — Он когда-то при великом князе Святополке Изяславиче большим человеком был — в посольских боярах ходил. Сам послом, правда, ни разу не был — в возраст почтенный не вошел, но советником при послах ездил много раз.

Только вот не повезло ему в жизни, — мать сочувствующе вздохнула. — Умный он, добрый, когда-то весельчаком был. Первый раз женился… — мать поколебалась, но, видимо, все же решила не кривить душой. — Первый раз он женился, как говорили, не по любви — из выгоды. В жены себе взял дочь ближнего боярина великокняжеского. Видать, Бог его за это и наказал. Чуть больше года прожили, и жена его умерла во время родов. И ребеночка лекари тоже спасти не смогли.

Прошло сколько-то лет, года три, наверно, и поехал Федор Алексеич с посольством к ляхам. Дружок его князь Ярослав Святополчич на дочери короля Болеслава жениться надумал. Ну сватовство, да еще королевское… Пьянки-гулянки, пиры, охоты… Приглянулась боярину Федору одна паненка, Кристиной звали — дочка кого-то из ближников князя Мазовецкого. И он, говорили, ей по сердцу пришелся. В другой раз поехал Федор Алексеич в Краков — невесту к жениху везти, а на обратном пути остановились у князя Мазовецкого в замке. Тут Федор возьми да и посватайся к Кристине.

Отец ее, не упомню уже, как его звали, ни да, ни нет не сказал, но обнадежил. Видать, хотел сначала вызнать как следует все про будущего зятя. Ну, отгуляли свадьбу, Ярослав Святополчич с молодой женой зажил, а Федор все мается. В конце концов попросил Федор князя Ярослава помочь в сватовстве, а для начала послать его с каким-нибудь поручением к князю Мазовецкому: очень уж ему Кристину повидать хотелось.

Ну, для дружка старинного князь Ярослав расстарался. Отправил с боярином Федором грамоту, а в ней попросил князя Мазовецкого похлопотать об удаче в сватовстве. Мол, боярин Федор Алексеич мой друг старинный, человек достойный, у самого великого князя в чести. Федор по дороге Кристину навестил, и такая у них любовь сделалась, что уговорились сбежать вместе, если отец на женитьбу не благословит. Но оказалось, что зря сговаривались: князь Мазовецкий как грамоту Ярославову прочел, так сразу и велел свадебные подарки готовить. «Я сам, — говорит, — сватом у тебя буду, мне не откажут!»

Федор, конечно, рад-радешенек, единым духом слетал в Киев, получил благословение у родителей — они еще живы были тогда — и обратно в Мазовию. Весна, распутица, реки разлились, чуть не утонул по дороге, но разве мужчину в таком деле удержишь? Приехал, а подарки подносить и некому! Вместо усадьбы отца Кристины только стены закопченные — пруссы перед самой ростепелью набег на Мазовию учинили. Рассчитали, поганцы, что по половодью за ними никто в погоню не пойдет.

Федор Алексеич — к князю Мазовецкому, тот утешил: трупа Кристины на развалинах не нашли, значит, жива — в полон увели. Погоди, говорит, реки в берега вернутся, пошлю дружину в Пруссию, глядишь, и невесту твою отыщем. Ну, Федор на месте, конечно, усидеть не смог, поехал к князю Ярославу во Владимир-Волынский. Тот другу посочувствовал, дал три сотни латных для похода на пруссов. Ратнинская сотня тоже пошла.

Лето в тот год рано началось, жара, сушь, ратники в доспехах так упревали, что, бывало, без памяти с коней валились, один Федор как железный, не ест и не спит. Как какого прусса живым возьмут, сам пытал страшно, все дознавался, где нужно его невесту искать. Нашли все-таки на одном хуторе. Батюшка Корней рассказывал, что поверить не мог, будто она до того красавицей была: худая, страшная, в волосах седые пряди, это в шестнадцать-то лет! А на шее полоса синяя и кожа ободрана — руки на себя наложить пыталась, да не дали, успели из петли вынуть.

Казалось бы, все хорошо кончилось, как в сказке — витязь суженую отыскал, от ворогов освободил, теперь честным пирком — да за свадебку… — мать примолкла и утерла тыльной стороной ладони скатившуюся по щеке слезу. То ли так переживала свой собственный рассказ, то ли как раз резала лук. — Только ты, Мишаня, сказкам не очень-то верь.

Мишка даже вздрогнул оттого, как разительно изменился на последней фразе голос матери. До этого она, словно и вправду рассказывала сказку, говорила слегка нараспев, вплетая в свою речь характерные для сказочников словесные обороты. Последние же слова были сказаны зло, с каким-то особым ожесточением.

— В сказках, сынок, ничего не говорится о том, что полонянки, по многу раз насилованные, битые, униженные, за месяц из девиц в старух превращаются. И о том, что, даже сохранив рассудок, невеста после всего этого в женихе такого же кобеля, какие над ней измывались, видит, сказочники тоже помалкивают.

Короче, в монастырь она уйти решила. Как Федор ни уговаривал, как ни пытался о любви их напомнить… Там еще, как на беду, поп латинский с дружиной мазовецкой был. Все стращал, что самоубийство, хоть и неудавшееся, грех великий. И лях один. Упился, дурак, прусского пива да и ляпнул, что русичи, мол, неразборчивы — готовы из-под кучи чужих мужиков подстилку замуж взять. Федор его даже на поединок вызывать не стал, так, голыми руками, шею свернул.

«Стоп, стоп, стоп, сэр! Что-то маман понесло, такие вещи пацану рассказывать… Может быть, лучше как-то закруглить разговор? Сама же потом жалеть будет».

Мать между тем все с таким же ожесточением продолжала:

— В общем, ушли ляхи, и поп Кристину увез. Ему-то выгода — других наследников у отца Кристины не осталось, значит, все имущество и земли Церкви отойдут. Федор потом говорил, что это ему наказание Божье за то, что первый раз из выгоды женился, а Кристине о первом браке ни словом не обмолвился.

Ушли ляхи, остался Корней воеводой над четырьмя сотнями латников, и поехало. Начали с того, что Федор хозяина хутора, где Кристину нашли, гвоздями к дереву около муравейника живым приколотил. Пока пиво допивали, в дорогу собирались да хутор жгли, всё слушали, как тот прусс, заживо съедаемый, диким голосом орет.

А потом… Два городища прусских начисто выжгли, а сколько деревенек да хуторов — бог весть. Что с людьми творили — Корней по сию пору поминать стесняется. В конце концов доигрались — попали в лесной пожар. То ли их собственный огонь догнал, то ли пруссы сами лес подожгли, чтобы их зверство прекратить, да только еле выбрались. Полон, добычу — всё бросили, некоторые даже заводных коней потеряли.

Домой вернулись — звери зверьми, а тут еще засуха, неурожай. Сколько баб в то лето в синяках от мужниных кулаков ходили, почитай, всё Ратное. Батюшка твой Фрол Корнеич, покойник, тоже не раз приложился…

«Ни хрена себе, сэр Майкл, это что же такое ваш либер фатер откаблучил, что мать до сих пор простить не может? Дела-а… Пора заканчивать беседу, а то еще чего-нибудь такого наслушаюсь…»

Мишка попытался подняться с бревна, но мать придержала его рукой:

— Сиди уж! Начали, так до конца расскажу.

— Может, потом как-нибудь? — осторожно возразил Мишка.

— Сиди слушай! Давно пора было рассказать, да все случая не было. Дед-то обязательно до последнего дня дотянул бы.

«Сурпрайз, сэр! Оказывается, мне это все зачем-то знать положено! Интересно, зачем?»

— Уехал боярин Федор в Киев. Там женился во второй раз, опять на боярышне из знатного рода, снова стал при посольствах службу править. Разбогател изрядно, князем великим отмечен был не раз. В Царьграде чем-то так отличился, что золотой шейной гривной пожалован был и землями.

И с семьей все ладно получалось. Лет десять жили душа в душу. Он со своей Евдокии пылинки сдувал, на руках носил — всю любовь, что первым двум женщинам недодал, на нее изливал. Детишек троих нажили — двоих мальчишек и девочку. Катериной назвали.

Мать помолчала, помешивая булькающую в котле кашу.

— Казалось бы, живи и радуйся. Только Господь наш, который есть Любовь, — мать саркастически скривила губы, — если уж взялся карать, то удержу не знает.

У Мишки от дурного предчувствия даже похолодело в животе.

— Сначала, — продолжала мать, — умер благодетель Федора — великий князь Святополк Изяславич. Пришел в Киев Мономах, и отец Евдокии в опалу попал, хотя Федора это не очень коснулось. А потом… На святки повез боярин Федор семью кататься. Сам верхом, а семья в санях. Разогнались по днепровскому льду, возница свистит, детишки визжат, Евдокия улыбается. Такими их Федор и запомнил. Полынью на Днепре тонким ледком затянуло да снежком запорошило, если не приглядываться, то и не заметишь. Конь туда со всего маху и влетел. Сам сразу с головой под лед ушел и сани с собой втащил. Как Евдокия успела Катерину на лед выбросить, даже и Федор сам понять не смог, а остальные все сгинули.

И запил Федор. Сначала понемногу, а потом, как с княжьей службы погнали… Да и кому он нужен-то такой? От прежнего великого князя остался — чужой, пьяница — дело доверить нельзя, хозяйство запустил, земли, князем Святополком пожалованные, так и не обустроил… На дочку и глядеть не хотел, все повторял, что если бы не она, так Евдокия спастись могла бы. Отправил Катерину к сестре Евдокии в Треполь.

Кто Корнею рассказал, что с другом такая беда приключилась, не знаю, да только съездил он в Киев и привез Федора к нам в Ратное. Тебе еще четырех лет не было, ты не помнишь.

Мишка не помнил вообще ничего из того, что происходило до «вселения», даже отца, но молча кивнул, вроде что-то смутно припоминая. Мать, впрочем, не обратила на это никакого внимания и продолжала свой рассказ:

— Сотворил отец Михаил истинное чудо. Как уж это у него вышло, не знаю, месяца три с Федором возился, сам чуть Богу душу не отдал, но привел-таки боярина в разум. Единственное, чего добиться не смог — того, чтобы Федор к дочери вернулся, видно, слишком сильно напоминала Катерина ему о погибшей жене. В то время и сделал князь Ярослав Святополчич своим друзьям последний подарок. То ли предчувствовал беду, которая с ним случиться должна, то ли просто помочь хотел… Отцовской великокняжеской печатью скрепил он две грамоты: одну — Федору на погостное боярство, вторую — Корнею на боярское достоинство и Погорынское воеводство.

Федор подарок принял, так и правит с тех пор на Княжьем погосте, а дед твой отказался, мол, если сам Святополк Изяславич его одарить не пожелал, то поддельного воеводства ему не нужно. Гордый!

Последнее слово мать произнесла так, словно плюнула, и надолго умолкла. Мишка решил уже было, что все, опять начал подниматься с бревна, но мать снова удержала его:

— Погоди, самого главного я тебе не сказала. Катерина и сейчас у тетки — боярыни Ирины — в Треполе живет. Она моложе тебя чуть меньше, чем на два года. Так что годика через три готовься жениться: Корней с Федором вас с Катериной у ее колыбели обручили, породниться им, видишь ли, захотелось!

— Что?!!

От подобной новости Мишка чуть не сверзился с бревна, на котором сидел.

«Ни хрена себе! Я, выходит, уже обручен! Без меня меня женили, туды их поперек! И молчат! А Юлька? Да не нужна мне никакая Катерина, знать не знаю и видеть не хочу! И вообще, может, крокодил какой-нибудь… Во влип! Чего ж делать-то теперь? А что тут сделаешь? Дед от своего слова не отступится… Треполь, Треполь… Кажется, это южнее Киева, может, половцы налетят и свадьба расстроится за наличием отсутствия невесты? Господи, что замысли…»

Потрясение было слишком сильным. Первой мыслью была Юлька, потом злость на деда, потом Мишка понял, что мгновенно утратил возникшую было симпатию к боярину Федору. Только потом до него дошло, что мать явно не одобряет дедовых планов.

— Мам, — тихонько спросил Мишка, — тебе вроде бы это обручение не по нутру?

— А тебе? — вопросом на вопрос ответила мать.

— Да на кой мне эта Катерина? У черта на рогах — в Треполе! Да и вообще… — Мишка запнулся, сказать по поводу «вообще» можно было многое, но, во-первых, это все и было «вообще», одни эмоции без конкретики, а во-вторых, мать и так его прекрасно поняла. — А чего ж ты тогда соглашалась-то?

— А кто меня спрашивал? — мать невесело усмехнулась. — Когда Фрол с отцом к Федору на крестины ехать собирались, об этом и речи не было, а когда вернулись из Киева, поздно было — обручальное кольцо твое привезли.

— Чего ж раньше-то молчали?

— У деда спрашивай…

«Ага, у него спросишь… Впрочем, сэр, важнее сейчас не то, почему молчали, а то, почему это всплыло именно сейчас? И что же по этому поводу можно предположить? Блин! Да ларчик-то просто открывается! Мать окунулась в столичную жизнь, покрутилась среди подруг детства, а некоторые из них оказались даже и боярыни, наверняка выслушала не один комплимент по поводу своего сына, особенно после того, как князь с нами ласково обошелся. Боярыни, положение чьих мужей пошатнулось с приходом нового князя, и имеющие дочерей подходящего возраста, вполне могли положить глаз на „перспективного“ парня. Тут-то мать и вспомнила про то давнишнее обручение, о котором, может быть, и думать забыла за давностью лет.

А намеки от подружек детства могли последовать очень привлекательные, вот мать и заело. Это, кстати сказать, объясняет и злость матери по поводу дедова отказа от боярства и воеводства — одно дело — хоть и перспективный, но худородный жених, и совсем другое — боярич и воеводич! Тут ведь дело не только во мне одном, старшие же сестры в возраст невест входят, будь они боярышнями, можно в Турове…»

— Анюта!!! — прервал Мишкины размышления крик деда. — Куда смотришь?! Каша подгорает!

— И так сожрете, не подавитесь! — зло огрызнулась мать и, резко поднявшись с бревна, на котором сидела рядом с Мишкой, пошагала куда-то в сторону кустов.

Седьмой день пути. От Княжьего погоста до Ратного, если по хорошей дороге да налегке — полтора дня. Но сани тяжелые, лошади подустали, да и дорога… Никуда, кроме Ратного и Нинеиной веси, она не вела, значит, ездили по ней мало, а весеннее солнышко поторапливало: того и гляди, окажешься посреди леса в непролазной каше талого снега.

Кроме того, дед явно чего-то опасался. Игрушки в Младшую стражу как-то сразу переросли в совершенно серьезное дело: дед сам проверял по ночам посты, вытащил из саней копья — свое и Немого — то и дело заставлял санный поезд останавливаться и вдвоем с Немым уезжал вперед, проверяя подозрительные места. Все ехали в кольчугах. Брони не хватило только Меркурию: четыре трофейных доспеха из скоморошьего фургона пришлось делить на пятерых — Роську и четырех музыкантов. Меркурий отговорился своей, уже ставшей привычной, фразой: «Ребяток жалко, я-то как-нибудь выкручусь».

То, что дед беспокоится не напрасно, вскоре подтвердилось весьма наглядным образом: на опушке леса обнаружились следы нескольких конных. Судя по следам, четверо верховых выехали к дороге, некоторое время постояли, а потом снова вернулись в чащу. Немой немного проехал по их следам и вернулся с неутешительной вестью: всадники повернули в сторону Ратного. Почему они двинулись не по дороге, оставалось только гадать, но ничего хорошего подобное обстоятельство не сулило.

«Шесть саней, восемь лошадей, двенадцать человек. Из двенадцати только пять вооружены, но трое из них — мальчишки. Расклад еще тот. Но как дед догадался?»

— Деда, ты как догадался, что за нами следят? — улучив подходящий момент, поинтересовался Мишка.

— Рожу одну знакомую на погосте заметил, и очень мне эта рожа не понравилась… — Дед поморщился, отчего его жуткий шрам шевельнулся, как живое существо; зрелище, даже для привычного к дедову уродству Мишки, оказалось жутковатым. — Вот что, Михайла, если что заметишь, сразу стреляй: своих здесь быть не может. Понял?

— Понял, деда. И сани в круг?

— Не выйдет — лес кругом, даже не пробуй. Луки у них, скорее всего, будут слабые — лесные однодеревки. Из такого броню не всегда и пробьешь. Если что, ты сразу из саней вываливайся, прячься за поклажу и высовывайся осторожно, они в лицо метить будут.

— Из самострела можно и лежа стрелять, а им в полный рост стоять придется!

— Заряжать все равно стоя будешь, — охладил Мишкину уверенность дед, — и на один твой выстрел они десятком ответят, если не больше.

Сотник был серьезен и деловит. Очень серьезен. Его можно было понять: вдвоем с Немым (самострелы ребят он явно серьезной силой не считал) предстояло оборонять обоз от неизвестного количества врагов. Мишка все же решился спросить:

— Кто они?

— Родичи тетки Татьяны из Куньего городища.

— Что, до сих пор не простили?

— И не простят. Надо было мне туда с сотней наведаться, да не стал — все-таки родичи, — дед снова поморщился. — А зря, видать…

— Деда, лишних бы в скомороший воз загнать, чтоб на виду не были… — внес конструктивное предложение Мишка.

— Уже загнал. Так ты посматривай. И своей головой соображай, мне некогда будет… старшина.

— Считай, что учеба началась — караван защищать будем!

— Тьфу! Все тебе шуточки! Посматривай, говорю!

«„Кунье городище“ Раньше дед такого и не упоминал, а остальные говорили: „Татьянина деревня“. Если городище, то это поселение древнее. В таких славянские роды жили с тех времен, когда пришли на эти земли. Интересно: почему „Кунье“? Может быть, куница у них тотемным животным была? О ерунде думаете, сэр, есть вещи поважнее. Например, то, что лесные жители мастерски умеют устраивать засады. Странно, что они нам свои следы показали. Или специально хотели попугать?

Едет караван, а его выслеживают туземцы — натуральный вестерн, только вот кольтов и винчестеров нет. Даже кремневого или фитильного самопала нет ни одного.

Как нас будут брать? Повалят дерево на дорогу? Незачем. Сани у нас тяжелые, а они верхом, догонят без проблем. Луки у них слабые. Да в лесу дальнобойный и не требуется, значит, постараются бить с близкого расстояния, а следовательно, наибольшая опасность там, где лес близко подходит к дороге».

Мишка набрал в грудь воздуха и крикнул:

— Роська!!! Подойди!!!

— Иду!!! — раздался ответ откуда-то из середины каравана.

Придерживать Рыжуху Мишка не стал, сани и так тянулись со скоростью пешехода. Роська подбежал, поддерживая руками слишком длинную для него кольчугу, плюхнулся рядом с Мишкой, посмотрел преданными глазами.

В Княжьем погосте его окрестили вместе с музыкантами. Роська, как выяснилось, и сам не знал, какого он вероисповедания. Возможно, в младенчестве и был окрещен, но родителей и дома своего не помнил. На ляшскую ладью, которую захватил в абордажном бою лихой купец Никифор, его продали, а до того продали еще раз или два, сам он сказать затруднялся.

Мишка, нахально глядя в глаза священнику, заявил, что желает по примеру первохристиан освободить своего раба, обращенного в истинную веру, а чтобы и памяти о рабстве не осталось, сменить ему имя. Символа веры Роська, естественно, не знал, но священник, ради такого дела, благосклонно не обращал внимания на то, что Мишка подсказывает своему крестнику нужные слова. Так и стал Роська Василием. На напутственные слова священника о том, что, не имея иной родни, должен раб Божий Василий почитать Михаила как отца родного, Роська отреагировал неожиданно бурно: разрыдался и кинулся Мишке в ноги. В принципе его можно было понять: обрести семью после всех приключений, которые ему довелось пережить… Мишка как-то иначе начал вспоминать Ходока, в сущности, воспитавшего из Роськи вполне приличного парня, а не тупого холопа, но по-собачьи преданные глаза Роськи прямо-таки вгоняли его в краску.

— Слушай меня внимательно, — начал Мишка, по-прежнему не глядя Роське-Ваське в глаза, а вроде бы бдительно оглядывая окружающую местность. — Сейчас пойдешь вдоль саней и передашь всем возницам то, что я тебе скажу. На нас могут напасть, скорее всего, в том месте, где лес будет близко подходить к дороге. Луки у лесовиков слабые, доспех могут не пробить, поэтому надо беречь лицо, стрелять они умеют, да и расстояние будет небольшим. Я смотрю вперед. Кто на вторых санях?

— Петька.

— Он пусть смотрит влево. Кто на третьих?

— Матвей.

— Он пусть смотрит вправо. Кто на четвертых?

— Четвертый — скомороший воз. Там Кузьма.

— Он пусть смотрит опять влево. Кто на пятых?

— Митька.

— Он пусть смотрит вправо. На последних санях Демка, смени его… кто там остался?

— Артюха.

— Вот пусть Артюха правит, а Демка пускай залезает с самострелом на поклажу и смотрит назад. Сигнал опасности — свист. Если опасность справа — один раз. Если слева — два. Как только слышите свист, останавливаетесь и прячетесь за поклажей. В возу у нас мать и Меркуха. Сядешь к ним третьим так, чтобы удобно было размахнуться кистенем. Как только какая-нибудь рожа под полог сунется, сразу бей! Все понятно?

— Все, только Корней Агеич уже это говорил, кроме кистеня.

— В таком деле повтор лишним не бывает. Ступай.

«Дед говорил, что долго в напряжении находиться нельзя, а как тут не напрягаться, если лес все время рядом? Снегу там, конечно, по пояс, быстро не выскочат, но места для стрельбы можно оборудовать заранее. Где-то я читал, что бесшумных засад не бывает. Хрен там! Лесовики это умеют делать с детства. Если их зверь заметить не может, то уж человеку-то! Можно вроде бы еще как-то по поведению птиц засаду обнаружить. То ли сороки трещат, то ли, наоборот, все птицы умолкают. А что тут у нас? Кто-то чирикал вроде бы только что… Ну и? Что это может означать?

Да, сэр, не доиграли вы в детстве в индейцев. Какие вопиющие пробелы в образовании! А где было играть? На асфальте, что ли? Да и вестерны у нас начали показывать, когда я уже из нужного возраста вышел. Хотя нет, был же фильм „Сыновья Большой медведицы“. Впрочем, какой это вестерн? Снят в ГДР, индейца играл югославский культурист… как его, Гойко Митич, что ли? Это все равно что американское предложение снять Ермака с Арнольдом Шварценеггером в главной роли. Такая же чешуя…

Господи, о чем я думаю? Двенадцатый век, блин, а я вспоминаю несуществующую ГДР и несуществующую Югославию. Нервы, сэр, нервы. Слава богу, справа лес отодвинулся, все полегче».

Шагах в десяти впереди и слева, у стоящего возле самой дороги дерева, вдруг как из-под земли вырос мужик. Взмахнул топором — и дерево начало крениться, падая поперек дороги. Оно еще не успело упасть, а Мишка уже нажал на спуск, болт ударил мужика в грудь, а самому Мишке словно кто-то двинул молотком с правой стороны по ребрам.

«Стрела… не пробила…»

Вторая стрела щелкнула по шлему так, что мотнулась голова. Не испытывая дальше судьбу, Мишка вывалился из саней и, скрючившись за поклажей, нажал ногой на рычаг самострела, отмечая краем сознания свист стрел и раздавшиеся один за другим два мальчишеских вскрика.

«Господи, кто?..»

— Мишка, сзади! — ударил по нервам Петькин крик.

В нескольких шагах, слева от санного поезда, перли сквозь глубокий снег трое мужиков в бронях и с мечами. Мишка наложил болт и не целясь — всего-то шагов пять — всадил болт в переднего. Снова, понимая, что уже не успевает, упер самострел в снег. Второй мужик выбрался на дорогу и кинулся к Мишке, широко замахиваясь мечом для удара. Шлем у него был без бармицы, и разворот тела открыл голую шею. Туда-то и метнул Мишка кинжал. Тать успел среагировать, отклонился в сторону и получил прямо в голову брошенный Петькой топор. Удар хоть и получился не смертельным, но отвлек, а может, и слегка оглушил мужика, и второй Мишкин кинжал все-таки нашел цель. Петька подлетел к оседающему на снег лесовику и принялся рвать у него из руки меч. Третий из нападавших сунулся к скоморошьему фургону, откинул полог и отшатнулся, хватаясь руками за лицо. Из фургона вылетел Роська, взмахнул кистенем, и лесовик рухнул пластом. Тут же Роське в спину ударила стрела, он выгнулся от боли дугой, но наконечник завяз в кольцах брони и дальше не пошел.

Болт лег на направляющие, и Мишка осторожно выглянул из-за поклажи, вернее, попытался выглянуть — в шлем снова ударила стрела, да так, что Мишка еле устоял на ногах.

— Петька, не высовывайся, гляди за лесом!

Мишка плюхнулся на живот и осторожно выглянул из-за саней. На опушке леса стоял лучник, внимательно глядя на санный поезд, и размеренно, словно механизм, посылал в сторону саней одну стрелу за другой.

«Ну, снайпер хренов, а про то, что стрелять лежа можно, ты и не знаешь».

Самострел щелкнул, посылая в полет болт, и лучник скрючился, схватившись за живот. Мишка снова взвел оружие и уже смелее глянул поверх поклажи. Справа, сильно хромая, пятился от убитой лошади Немой. На него наседали сразу двое пеших, и Андрей отмахивался от них то мечом, то кистенем, примотанным к левой, искалеченной руке. Откуда-то из санного поезда вылетел болт и ударил в бедро одного из противников Немого. Лесовик вскрикнул и упал на четвереньки.

Мишка перевел взгляд влево — дед крутился на коне, умудряясь противостоять сразу троим конникам. Копья у него уже не было, в щите засели сразу четыре стрелы, а еще одна торчала из передней луки седла — деда явно расстреливали, как мишень в тире, но бывалый профессионал не утка на болоте — и сам уберегся, и коня уберег. Вот и сейчас дед тоже переигрывал противников, видать, кавалеристами они были неважными. Как-то так получалось, что против деда каждый раз оказывался только один всадник, загораживавший при этом деда от двух других. И фехтовальщиком Корней Агеич был отменным: кто бы из троих ни очутился в пределах досягаемости его оружия, тут же оказывался в положении защищающегося, правда, добить противника дед не успевал, приходилось снова бросать коня в сторону.

Наконец, у одного из троих лопнуло терпение, и он, остановив коня, потянул из саадака[4] лук. В него-то Мишка и выпустил очередной болт. Так и не вытащив до конца лук, всадник кувырнулся с коня. Мишка снова согнулся над самострелом.

«Почему никто из близнецов не стреляет? Неужели оба… нет, один выстрел был уже после того, как я снайпера успокоил. Чего ж тогда?..»

Мишка снова поднял взведенный самострел над санями. Второй противник деда, застряв ногой в стремени, волочился по снегу, а с третьим сотник Корней сошелся вплотную. Кони, встав голова к хвосту, кружили на месте, а всадники рубили друг другу щиты в щепки. Впрочем, длилось это недолго, третий дедов противник, взмахнув руками, откинулся на круп коня. Мишка глянул в сторону Немого, и как раз в этот момент Андрей, отведя своим мечом клинок противника в сторону, ударил того поверх щита локтем в лицо. Мишка аж вздрогнул: при медвежьей силище Немого такой удар запросто мог вмять нос чуть ли до самого затылка, а локоть-то еще и в кольчуге. Уложив последнего из нападавших, Андрей сам пошатнулся и тяжело осел в снег.

Мишка закрутил головой, но стрелять было уже не в кого, все закончилось.

«Немой ранен, дед вроде бы цел, Петька тоже цел. Что с остальными? Роська лежит, но шевелится, больше никого не видно. Блин, командовать же надо».

— Стар… — голос предательски сорвался, Мишка прокашлялся. — Старшие пятерок, доложить о потерях!

— Роська… Вон лежит… Вроде живой…

Петр стоял над мертвым мужиком бледный, даже чуть зеленоватый, держась обеими руками за рукоять слишком большого для него меча.

— Ты ратник или девка?! — подражая командному тону деда, рявкнул Мишка. — Быстро проверить и доложить. Да брось ты эту железку, бегом!!!

Петька затрусил вдоль саней, а Мишка обвел глазами и самострелом поле боя, проверяя, не шевелится ли кто-нибудь из нападавших. Окровавленный снег, трупы, кони без всадников… Недалеко от саней на снегу валяются копья, видимо, на копейный удар лесовики к себе не подпустили. Немой, сидя на снегу, что-то делал со своей правой ногой, дед сгорбился в седле, свесив руки, было видно, что он здорово измотан.

«Блин, три руки и три ноги на двоих, а народу накрошили! Раз, два, три, четыре… Потом посчитаем, что там с ребятами? А со мной-то что? Едрит твою… похоже, обмочился! Как же это я? Хорошо, что никто не заметил. А! Не до того сейчас! Что там Петька тянет?»

— Петька! Уснул? Не слышу доклада!

— Иду! — Петька действительно шел, но с совершенно убитым видом, новости, похоже, были совершенно безрадостными.

— Ну?

— Кузька ранен… в ногу, Роська ранен в спину, Меркурий…

— Ну? Да не молчи ты!

— Меркурий убит… — Петька всхлипнул. — Демка тоже…

«Господи, за что! Демка… Как же теперь тете Тане сказать?»

— Все?

— Митрий ранен в голову, Артемий в грудь, как Роська. Минь, пойдем, Кузьку со стрелы снять надо.

— Как это снять? — не понял Мишка.

— Ну пришпилило его, пойдем…

Кузьку действительно пришпилило. Стрела, прошив бедро, вонзилась в доску, на которой он сидел.

— Кузя, ты как?

— Демку… Минь, Демку убили…

«Да, близнецы особенно тяжело переносят смерть братьев, бедняга, даже про свою рану не вспоминает».

— Петр, знаешь, где кузнечный инструмент лежит? Тащи какие-нибудь клещи — стрелу перекусить.

Мишка похлопал по поясу, но третьего кинжала не было. Совсем забыл: еще в Турове Петьке подарил. Вытащил у Кузьки и разрезал на нем одежду. Крови было немного, стрела прошла с внешней стороны бедра и не глубоко, крупные сосуды, видимо, задеты не были.

— Минь, у тебя кровь, — подал голос Кузьма.

— Где?

— Вон, на щеке. Не на этой, слева.

Мишка только сейчас почувствовал жжение на виске, влагу на щеке и на шее. Просунув руку под бармицу, чуть не вскрикнул от боли: пальцы нащупали щепку, вспоровшую кожу на виске и над ухом. Видимо, последняя стрела, попавшая в шлем, расщепилась от удара, и острый обломок дерева как-то пролез под бармицу. Проведя пальцами по краю шлема, Мишка нащупал на железе зазубрину.

«На пару сантиметров ниже — и… А я в горячке и не заметил. Наверно, от удара на какой-то момент потерял сознание, вот в штанах и мокро. Да, сэр, повезло… А Демке…»

— Эти подойдут? — Петька протягивал небольшие клещи с острыми…

«Как это место у клещей называется? Неважно, главное, стрелу перекусить можно».

— Кузя, потерпи немножко, сейчас мы…

— Ох!

— Сейчас, еще чуть-чуть… Ну вот! Все уже.

— Ребята, что тут у вас? — Мишка услышал голос матери и ощутил стыд, про нее-то он и забыл в горячке, даже у Петьки не спросил.

— Мама! С тобой все в порядке?

— Со мной-то да, а вот вы все… Меркуша умер…

— А Демка?

— Живой, только ранен тяжело, я стрелу достать не смогу, лекарка нужна. Боюсь, не довезем.

— Так! — Мишка огляделся по сторонам. — Какие сани разгрузить быстрее всего? Эти? Петька, на нож, режь веревки. Быстро! Поклажу выкидывай, Матвей, иди сюда, помогай!

Дружными усилиями, чуть не опрокинув сани, ребята вывалили поклажу на снег. Мишка еще раз огляделся, надо было решить, кого посылать в Ратное за помощью. Дееспособных было четверо: сам Мишка, мать, Петр и Матвей. Мать уже хлопотала, перевязывая Кузькину рану, отправлять ее было нельзя — пусть занимается ранеными. Петр и Матвей в Ратном никогда не были… Пожалуй, лучше подойдет Петька, он постарше и посообразительней.

— Старший стрелок Петр! — Мишка постарался изобразить уверенность, которой на самом деле не чувствовал. — Эта дорога приведет прямо к селу, если гнать галопом, где-нибудь за час-полтора доедешь, лошадь не жалей, только раньше времени не загони. В село не заезжай. Справа в низине домик лекарки, с дороги его из-за деревьев не видно, но подъедешь ближе, разглядишь. Лошадь у нее есть, обратно поскачете на свежей. Все понял?

— А что сказать-то?

— А что, сам не сообразишь?

— Она же меня не знает. Вдруг не поверит?

«А ну-ка, успокоиться! Петька прав: его Настена не знает. Надо придумать что-то, что несомненно укажет ей на меня. Какой-то предмет? Нет, не годится, любой предмет можно взять и у покойника. Нужны слова, вроде пароля».

— Тогда… скажешь так: «Серебряное зеркало, шестое колено лекарок». Запомнил?

— Серебряное зеркало, шестое колено лекарок. А что это?

— Неважно, она поймет и поверит. Все, гони!

Петька хлестнул лошадь вожжами, потом еще раз, сани тронулись, быстро набирая скорость.

— Мишаня, у тебя кровь, — мать уже закончила перевязывать Кузьму и обратила свое внимание на сына.

— Заноза, мама, помоги вытащить, а то самому не видно, — Мишка откинул бармицу, расстегнул подбородочный ремень и снял шлем. Мать оттянула пропитавшийся кровью подшлемник и схватилась пальцами за щепку.

— Ой! — Мишка ойкнул не столько от боли, сколько от неожиданности.

— Все, все уже, Мишаня, дай-ка перевяжу, а то кровь сильно течет. Шапка-то у тебя где? Надень, а то застудишься.

— Мама! Да что ты со мной возишься? Остальные-то как?

— Демьян — хуже всех, — принялась перечислять мать, — Артемию тоже крепко досталось, Васе чуть легче…

— Какому Васе? А! Роське!

— Мите только лоб рассекло, вскользь прошло, — мать закончила перевязывать Мишкину голову и опустила руки.

— А как Меркушу-то, мама?

— Прямо через стенку, в спину, как будто видели…

С той стороны, где находились дед с Немым, вдруг раздался истошный вопль, потом еще — человек просто заходился криком от боли. Мишка, обернувшись на крик, увидел, что Немой склонился над одним из нападавших и делал с ним что-то такое, отчего тот жутко дергался и орал. Рядом, спокойно наблюдая за происходящим, высился в седле дед.

«Кажется, это называется „получить момент истины“. Война и есть война, что ТАМ, что ЗДЕСЬ».

— Михайла! — раздался голос деда. — Поди сюда!

«Ну да, только этого мне сейчас и не хватает — на допросе присутствовать. И так обос…, а сейчас еще и обблююсь. И не ходить нельзя, блин…»

— Иду! Мама, вы посматривайте здесь, вдруг еще чего-то…

Пленный затих, видимо, потерял сознание. Стараясь не смотреть в его сторону, Мишка подошел к деду.

— Андрюха, снегом ему морду потри, да посильнее, только шею не сверни, — «проконсультировал» дед Немого и повернулся к Мишке. — Михайла, что там у вас?

— С той стороны еще четверо вылезли, все убиты. У нас один убитый — Меркурий. Пятеро раненых, двое — тяжело: Демьян и Артемий. Кузька — в ногу, неопасно, но ходить не может. Роська тоже, наверно, какое-то время полежит, но для жизни неопасно. Матвей цел. Петра я за Настеной послал, мать сказала, что Демьяна можем не довезти.

— А сам? — дед кивком указал на Мишкину перевязанную голову.

— Царапина, — Мишка поймал себя на том, что произнес это слово точь-в-точь, как герои советских фильмов о Великой Отечественной войне.

Дед покивал каким-то своим мыслям и задал новый вопрос:

— Чего Петруха на санях-то? Верхом быстрее.

— Как он верхом ездит, я не знаю, а в пустых санях почти так же быстро.

— Ладно, вон того видишь? — дед указал на одного из лежащих лесовиков. — Стащи с него бронь и свяжи. Если начнет дергаться, добавь ему, но не убивай.

Лежащий навзничь лесовик был уже немолод, голова и борода были больше чем наполовину седыми. Кажется, это был как раз тот, последний из трех всадников, с которым дед схватился грудь в грудь. Шлема на голове у него не было, а вся левая половина лица превратилась в один сплошной синяк, видимо, дед приложил его мечом плашмя. С трудом ворочая тяжелое тело, Мишка принялся стягивать с него кольчугу.

Дело шло туго, а тут еще очнулся и снова завопил пленный. Мишка не сдержался и кинул взгляд в его сторону. Немой, ухватившись за хвостовик болта, торчащий из бедра лесовика, тихонько покачивал его в ране. Почувствовав приступ тошноты, Мишка поспешно отвернулся и принялся с остервенением сдирать кольчугу со своего «клиента». Потом поискал, чем связать, ничего не нашел и стянул ему руки, локоть к локтю, его же поясом.

Молодой мужик, которого пытал Немой, начал наконец говорить. Из его сбивчивого, прерываемого стонами и всхлипами, рассказа выяснилась весьма неприглядная история. Оказывается, отправка двух сотен княжьей дружины на погром языческого капища и расположенного невдалеке от него городища не осталась незамеченной. Весть о карательной экспедиции разнеслась по лесам гораздо быстрее, чем двигалась княжья дружина. Древлянские и дреговические роды, рассчитывая, что с двумя сотнями общими усилиями удастся совладать, решили послать помощь. Из Куньего городища тоже вышли двадцать шесть мужиков, владеющих ратным искусством.

Несмотря на то, что княжья дружина, неся потери в засадах и ловушках, двигалась через лес медленно, к основным событиям отряд из Куньего городища опоздал. На месте капища и соседнего поселения они обнаружили только трупы и головешки. Командир отряда не пожелал возвращаться домой, повел своих людей по следу уходящего войска, и на какой-то лесной поляне они настигли отставший от основной группы обоз с ранеными дружинниками, охраняемый всего десятком ратников. Всех: десяток охраны и три с лишним десятка раненых и два десятка обозников — истребили поголовно, потеряв при этом восемь своих убитыми и пятерых ранеными.

Пеший отряд превратился в конный, в избытке снарядившись трофейным оружием и доспехами. Можно было уже возвращаться домой, но командир решил, что даже в половинном составе они еще могут пощипать княжьих людей, и снова погнал лесовиков по следу. Дружину они не догнали, но встретили земляка, который шел из Княжьего погоста и рассказал, что видел там демона, много лет назад укравшего из городища дочку командира отряда.

После этого известия Славомир — командир лесовиков — словно взбесился. Не остановило его даже то, что трое из пятерых раненых были очень плохи и могли умереть. Двое, в конце концов, и умерли, но преследования дедова каравана это не остановило. Сегодня они сошлись…

— Так, значит… раненых резали, паскуды… Андрюха, кончай его!

Немой вырвал из бедра лесовика болт и с размаху всадил его мужику в глаз. Крик оборвался. Михайла торопливо зачерпнул горсть снега и засунул себе в рот. Не помогло, на какое-то время он, сотрясаемый приступами рвоты, перестал воспринимать окружающее.

— Ну что, внучок, думаешь, настоящую войну увидел? — услышал Мишка над собой голос деда. — Эк тебя скрутило! Нет, это еще не война, внучок, так — стычка. На настоящей войне мальцам с игрушками делать нечего!

«Напалма ты не видел, старый хрен, и ковровых бомбардировок. Я, правда, тоже — только по телевизору, но зато на себе попробовал, как это бывает, когда израильский штурмовик с кормы на твой пароход заходит, а в трюмах пять тысяч тонн артиллерийских снарядов лежат. Игрушки, говоришь?»

— Вы с Андреем семерых уложили, мы тоже — семерых. Кузька один раз выстрелил, вот как раз в этого, а Демьян вообще ни разу. Вот тебе и игрушки.

— Это ты — в одиночку шестерых?

— Одного — Роська кистенем, еще одного — Петька помог, остальных я!

— Кхе! Самострелы… надо же… ладно, Андрюха, давай этого!

Немой, сильно хромая, перебрался к связанному Мишкой мужику и принялся растирать ему лицо снегом. Мужик замычал, задергал связанными руками, открыл глаза.

— Здравствуй, сватьюшка Славомир, давненько не встречались, — с людоедской ласковостью пропел дед. — Годков десять, а то и поболее.

— Корзень, чтоб ты сдох! — отозвался связанный мужик.

«Сколько же у деда имен? Корней, Кирилл, теперь еще Корзень. Не удивлюсь, если и еще есть…»

— Ну сдохнешь-то как раз ты, сватьюшка, но не сразу. За паскудство твое ответить придется.

— Не пугай, христианин, светлые боги…

— Вот перед ними-то и ответишь, и по древним славянским обычаям, — не дал Славомиру договорить дед.

— Что ты, христов выб…, про наши обычаи…

— Знаю! — снова перебил Корней. — И за пролитие крови ближних родичей спрошу, как надлежит! Ты, гнида болотная, дядьев с племянниками стравил. Вон три твоих сына убитые лежат, а там два твоих внука раненые кровью исходят. Помнишь, что по нашим древним обычаям за такое положено? Нет тебе прощения от светлых богов славянских!

— Врешь, Корзень! — мужика аж трясло от ненависти и бессилия. — Не могла Татьяна родить, волхв ее чрево затворил!

— Однако родила! Крест животворящий сильнее волхвования оказался! — дед по-волчьи ощерился, шрам на его лице сделался багровым. — А теперь получи по обычаю, изверг, родную кровь проливший!

Три коротких взмаха меча — и Славомир лишился ушей и носа. Мишку снова скрутило, но желудок был пуст, и он только часто задышал, пытаясь унять бунтующий организм.

— Не узнают тебя теперь пращуры, и нет у тебя ни лица, ни имени! — торжественно возгласил дед. — Андрюха, режь ему подколенные жилы!

Немой чиркнул по ногам Славомира засапожником.

— Не перейдешь ты теперь через Калинов мост! — продолжил речитативом Корней, словно произносил какое-то языческое заклятие.

— Корзень, будь ты прокл…

Кончик дедова меча, лязгнув об зубы, вошел Славомиру в рот, слова превратились в стон и бульканье.

— Не извергнешь более хулу и проклятие! Нет у тебя отныне ни голоса, ни облика, ни имени, ни пути! Михайла, тащи ЭТО конем в лес, там ему руки освободишь, пускай ползет!

Мишка, даже не пытаясь поймать какого-нибудь оставшегося без всадника коня, выпряг из саней Рыжуху, привязал Славомира к упряжи за ноги и повел лошадь под уздцы к ближайшим деревьям. Проходя мимо, совершенно равнодушно глянул на убитого им лучника — на эмоции не осталось уже никаких сил. Так же равнодушно, зайдя за первые деревья, освободил ноги мычащего мужика от привязи, перерезал стягивающий ему локти ремень и побрел назад по кровавому следу.

«Двенадцатый век… Права человека, гуманное обращение с пленными, высший приоритет человеческой жизни… Все умещается в одном месте — ножнах, висящих на поясе победителя. И какая-то высшая справедливость в этом есть, Славомир ведь пощады не просил, понимал, на что шел.

Да полноте вам, сэр Майкл, так ли вы рассуждали бы в случае победы лесовиков? Сомнительно, ох сомнительно. И Славомир тоже хорош: какой командир обречет на смерть раненых подчиненных ради удовлетворения личной мести? Дерьмо он был, а не командир! Люди ему доверились, а он…»

— Михайла, Михайла! Да очнись ты! Андрюха, кажись, перебрали мы, не в себе парень.

Мишка вдруг обнаружил, что стоит столбом напротив деда с Немым, держа Рыжуху под уздцы, и совершенно не помнит, как он пришел сюда из леса.

— Слышу я, деда, не бойся, не свихнусь. Андрею ногу перевязать надо, я мать позову.

— Не надо, перевязали уже. Теперь Настену надо ждать, у Андрюхи в ноге кончик жала обломился, плохо отковали, болотники косорукие. Настена вытащит, сами только расковыряем без толку. Ты это… Про Славомира — никому ни слова. Незачем Татьяне знать, что я отца ее… Понял?

— Понял, никому не скажу, — пообещал Мишка.

— А если спросят: «За что казнили?», — не успокаивался дед, — скажешь, что за раненых дружинников.

— Угу, за злодейство.

— Верно, — дед вытянул шею и оглядел обоз. — Там, у саней, кто-нибудь шевелиться способен?

— Матвей цел, — начал было Мишка, но понял, что больше уцелевших нет, и неуверенно добавил: — У Митьки лоб рассечен, но, может быть, ничего. Посмотреть надо.

— Иди, дашь им самострелы и тащи сюда, я пока коней поймаю, — дед озабоченно оглянулся на лес. — Надо обоз ихний брать, там еще трое остались.

— Не смогут они из самострелов, деда… — попытался возразить Мишка.

— Делай, что говорю! Давай шевелись!

Мишка побрел к саням. Мать с помощью Матвея подсаживала в фургон держащегося за грудь Артемия. Крови видно не было, похоже, что так же, как и у Роськи, стрела завязла в кольцах доспеха, но поддоспешников у ребят не было, и удары стрел ничего не смягчило.

— Мама, как там Митя, верхом ехать сможет?

— Да ты что? Он и стоять-то не может, шатается как пьяный. Я его положу с Артюшей и Демой.

— Как они?

— Дема плох, Настену бы дождаться… — голос у матери прервался.

Мишка только вздохнул, здесь он помочь ничем не мог.

— Мама, я Матвея забираю, в лесу еще трое татей остались, надо добить. Матвей! Бери Демкин самострел — и давай со мной!

Из-за саней вылез скрюченный Роська:

— Минь, я тоже с тобой!

— Нет, ты верхом не сможешь, — Мишка всем своим видом продемонстрировал, что не намерен выслушивать возражения. — Тебе другое дело: посадишь Кузьму так, чтобы он мог самострелом воз с ранеными прикрыть. Сам будешь рядом — заряжать. Понял?

— Я и сам могу из самострела, мне ребята давали попробовать.

— У Кузьмы лучше выйдет, он, даже к доске пришпиленный, и то одного татя завалил, — Мишка повысил голос. — Делай, что говорю!

— Слушаюсь, господин старшина!

— Вот, другой разговор. Матвей, готов? Тогда пошли.

Дед недовольно оглядел подошедших отроков:

— Михайла, ты чего только одного привел, где второй?

— Лежит, больно крепко по лбу досталось. Я, когда в шлем попало, еле на ногах устоял, а ему в лоб, повезло, что живой.

— Ладно тогда, — дед с сомнением поглядел на Матвея. — Матюха, верхом-то сумеешь?

— Могу вообще-то, но не очень… — Матвей с опаской покосился на коней.

— Научишься, — отрубил дед. — По коням!

Всего минут через пять неспешной рыси след привел к поляне, на которой сгрудились десятка полтора запряженных саней и конский табунок голов в двадцать. Сани были завалены оружием, доспехами, одеждой, седельными сумками и прочим имуществом раненых дружинников и их охраны. На одних санях лежали два трупа — видимо, те самые раненые, которые умерли в пути. А на соседних — еще один покойник, похоже, скончавшийся совсем недавно. Еще двоих лесовиков не было, но от поляны в глубь леса уходил свежий санный след.

— Смылись, будем догонять! Галопом! Вперед! — скомандовал дед.

Снегу в лесу было лошадям почти по брюхо, и они шли тяжелыми короткими прыжками. Мишкин конь оказался сильным и совсем свежим, да и всадник был не тяжел, поэтому Мишка, сам того не ожидая, возглавил погоню. Следом гнал своего коня дед, а Матвей сразу же стал отставать, наездником он оказался и правда скверным. Гнать так гнать! Мишка, уворачиваясь от нависающих ветвей, пригнулся к конской шее и все подгонял и подгонял жеребца, временами срезая петляющий между кустов и деревьев санный след.

Наконец впереди показались сани с беглецами. Один, стоя в санях во весь рост, нещадно нахлестывал лошадь левой рукой, вместо правого запястья у него была замотанная тряпками культя. Второй лесовик, с перевязанной головой, лежал неподвижно. Мишка приблизился почти вплотную и выстрелил в спину возницы, тот выгнулся и упал назад, прямо на лежащего односельчанина.

Еще несколько скачков — и конь поравнялся с санями. Мишка уже начал прикидывать: спрыгнуть ему в сани, попытаться схватить лошадь под уздцы или просто дождаться, пока никем не понукаемая скотина остановится сама, как вдруг второй лесовик поднялся во весь рост и взмахнул кистенем. Удар пришелся коню между глаз, ноги у жеребца подогнулись, Мишка вылетел из седла и головой вперед ухнул в снег, не долетев, слава богу, всего с полметра до ствола здоровенной сосны.

Глубокий снежный покров смягчил падение, Мишка, протерев глаза, только и успел заметить, как мелькнул между деревьями круп дедова коня. Оглянулся назад, Матвея не было, пошарил в снегу, нашел самострел. Матвей так и не появился. Пришлось идти назад. Коня Мишка нашел за вторым поворотом. Зацепившись поводьями за кусты, он понуро стоял, опустив голову, седло было пусто.

«Так, куда едем? Искать Матвея? Снег глубокий, сильно расшибиться он не мог, след четкий, выберется назад пешком. Едем за дедом».

Дед и сани с лесовиками обнаружились довольно быстро. Мишка после всего увиденного сегодня думал, что его уже не проймешь ничем, но то, что открылось его глазам… Никем не управляемая лошадь умудрилась завязнуть вместе с санями в кустах и теперь дергалась, пытаясь убежать от того, что творилось позади нее. В санях лежали даже не изуродованные трупы, а какое-то кровавое месиво, а дед, выкрикивая рыдающим голосом что-то неразборчивое, продолжал истерично полосовать мечом то, что несколько минут назад было человеческими телами. Снег, кусты, круп лошади и сам дед были густо заляпаны красным, во все стороны летели кровавые ошметки и куски дерева от саней, а дед все рубил и рубил.

«Да, сэр, солдатская истерика — это вам не битье тарелок на кухне, близко лучше не подходить».

— Деда! Деда!!! С ума сошел, старый. Сотник Корней!!! Блин, да угомонись ты! Корзень!!! Мать твою!!!

— А? Мих… Михайла… Внучок…

Дед уронил за спину занесенный для очередного удара меч и осел в пропитанный кровью снег.

— А я думал… Мишень… ка…

Мишка отвернулся, смотреть на дедовы слезы почему-то показалось страшнее, чем на то, что дед натворил с лесовиками.

Матвея нашли на полдороге к поляне с разбойничьим обозом. Парнишка, пошатываясь, брел, зажимая одной рукой распоротую чуть ли не до самого уха щеку, другой рукой держа волочащийся по снегу самострел.

— На ветку напоролся. Но смотри, Михайла, молодец: оружия не бросил, — одобрительно произнес дед. — Правильно мы все-таки ребят к себе взяли. Подсади его в седло, сам не залезет.

— Деда, сани и лошадей на поляне оставим или к дороге сведем?

— Лошадей надо к дороге, до темноты не уедем, наверно. Не дай бог, волки заявятся, на кровь-то. Ты вот что: выкини покойников и на их санях дровишек подвези — костер запалить надо, — дед длинно вздохнул и ссутулился в седле. — А мы с Мотей поедем, устал я что-то.

«Ничего удивительного. Почти любой дедов ровесник из двадцатого века загнулся бы и от половины его сегодняшних приключений. Странно, что у меня-то крыша не поехала… Но как он Славомира… И где здесь логика? С одной стороны, заявляет, что крест животворящий сильнее волхвования, а с другой — казнит за пролитие родственной крови, по языческим обычаям. Вот и думай… Хотя сказано же: „Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой“. Славомир с нами по языческим обычаям разобраться желал, в соответствии с ними же и получил.

Удивительно другое: как мы сегодня вообще выжили? Да, луки у лесовиков слабоваты, да, в конном бою против профессионалов у них шансов не было, но все же… Если бы третий мужик, вылезший из леса с нашей стороны, не сунулся бы в фургон, а попер бы на нас с Петькой — быть нам покойниками. А если бы и под дедом так же, как под Немым, убили коня, он на одной ноге не отбился бы. Немого завалили бы следующим, а больше воевать и не с кем. Кузьку уже пришпилили, а Демьян без сознания лежал. Все решили два обстоятельства: глупость того мужика и дедово воинское искусство. Ну еще, конечно, то, что Славомировы люди мальчишек за бойцов не посчитали. Да и кому бы в голову пришло, что три сопляка четверых матерых бойцов ухайдакают, а потом и еще троих? Нет, не только в везении дело! Моя Младшая стража, когда всех вооружим и обучим, будет по-настоящему опасна именно своей непредсказуемостью. А до осени выучим. Ребята замечательные. Кузька, уже пробитый стрелой, умудрился точный выстрел сделать, Петька выручил меня в самый пиковый момент, Роська как будто родился с кистенем, между прочим, уже второго бандюгу у меня на глазах кончил. У Мотьки тоже характер чувствуется: на полном скаку башкой об сук, а оружия не бросил.

Демке не повезло… Надо было ожидать: если одному из близнецов постоянно не везет по мелочам, то второму рано или поздно не повезет по полной программе — баланс вероятностей в таких парах обычно соблюдается неукоснительно. Только бы выжил… Петька, наверно, добрался уже, значит, скоро Настена приедет».

Дел оказалось невпроворот: развести костер, рассадить около него раненых, способных хотя бы сидеть, накормить людей, задать корму лошадям, в том числе и приведенным из леса, поставить сани на всякий случай в круг… Мишка даже не представлял себе, как много всего нужно сделать и как со всем этим управиться в одиночку. Сначала он хотел приспособить к приготовлению пищи Кузьму, но тот и сидеть-то мог только на одной половине задницы. Роська из-за боли в спине тоже не мог наклониться над котлом, и кашеварить пришлось Немому.

Неожиданно помогать Мишке взялся Матвей. Даже из-под повязки было видно: вся левая сторона лица у него опухла так, что закрылся глаз, но двигался парень уверенно и Мишкины распоряжения выполнял толково. Наконец, каша упрела, и Мишка задумался, будить ли деда, который, завернувшись в тулуп, задремал, сидя в первых санях, как вдруг раздался голос Роськи:

— Кто-то едет!

По дороге со стороны Ратного летели наметом два всадника. Когда кони приблизились, стало видно, что всадник только один, а второго коня он ведет в поводу. На Настену это было совсем не похоже, и Мишка попятился к костру, около которого он оставил свой самострел. Всадник, видимо, тоже проявил осторожность и, остановив коня примерно на расстоянии одного перестрела, начал разглядывать открывшуюся перед ним картину. Посмотреть, конечно, было на что: кровь, трупы, укрывшиеся за поставленными в круг санями люди… Мишка заметил, что около ног коня крутится, то и дело поднимая голову и принюхиваясь, собака.

«Ничего не учует — ветер в нашу сторону… Блин, да это же Чиф!»

— Чиф! Чиф! Ко мне!

Конечно, видят собаки плоховато, чутью может помешать ветер, но уж голос хозяина пес узнает из тысячи голосов. Как Чиф рванул с места! Можно было подумать, что это не он только что пробежал за скачущими во весь опор конями полтора десятка верст! Мишка был мгновенно сбит с ног и облизан чуть ли не с головы до пят.

— Чиф, псина ты моя, соскучился, хороший мой, даже и не обижаешься, что оставили тебя привязанного… Ну хватит, я тебя тоже люблю, перестань… Да дай ты на ноги подняться!

Мимо протопали по снегу копыта коней, Мишка обернулся и увидел дядьку Лавра и сидящую у него за спиной Юльку.

«Надо же! Второй раз Лавр водителем „скорой помощи“ работает и опять Юльку вместо Настены привез. Да что ж он вытворяет-то? Ну, дает! У всех на глазах… ох, дед ему и устроит!»

Увидев мать, вышедшую из фургона с тяжелоранеными, Лавр соскочил с коня и стиснул ее в объятиях.

— Аннушка, свет мой… живая!

— Отпусти, дурень, люди же кругом!

— Живая, а я уж думал…

— Да отпусти ж ты! Совсем очумел!

«Отпусти-отпусти, а сама не вырывается. Кхе, как говорит лорд Корней. А вот и он, легок на помине. Ну, что-то будет!»

— Лавруха! Ополоумел? Анька, а ты чего тут… Кхе! Пошла к раненым! И ты тоже! Сын еле дышит, а у тебя одно на уме! Совсем сдурели, мне тут только ваших… этих самых… не хватает!

Дед явно сам растерялся от бурного проявления страстей и не знал, как себя вести. В конце концов, разозлившись не столько от недопустимого поведения сына и невестки, сколько от собственной растерянности, схватил Лавра за ухо и оттащил от «предмета обожания».

— Иди, там он, Анька, покажи… Тьфу! Тут беда, а им все… Михайла, а ты чего вылупился? Хватит на снегу сидеть! Ну что за народ, только б целоваться, у этого бабы нет, так он с собакой! Помог бы лучше лекарке с коня слезть, столько верст охлюпкой проскакала, весь зад отбила, бедная!

Юлька действительно сидела, вцепившись в заднюю луку седла, бледная, с закушенной губой.

«Конечно, таким аллюром, без седла и стремян, тут и мужика здорового умотало бы. Руки, наверно, трясутся, как она лечить-то будет?»

— Юля, давай слезть помогу. Давай руки, осторожненько. Чиф, не мешай!

— Ой!

На ногах Юлька не удержалась и обвисла на Мишке всей тяжестью.

— И эти обниматься, да что ж это такое-то! — снова завозмущался дед. — Совсем с ума посходили!

— Деда, она стоять не может!

— Сидеть — тоже! — уверенно заявил Корней. — Подержи ее пока так, сейчас я тулуп постелю, пусть приляжет, все равно с нее прямо сейчас толку не будет.

Мишка помог Юльке улечься на живот, потоптался рядом и не нашел ничего лучше, чем спросить:

— Есть хочешь? У нас каша как раз поспела.

«Что вы несете, сэр, какая каша? Похоже, лорд Корней прав — все свихнулись!»

— Что у тебя с головой? — поинтересовалась Юлька.

— Царапина, стрелой зацепило слегка.

— А я думала — мозги вышибло. Какая мне сейчас каша?

Юлька оставалась Юлькой даже в таком плачевном состоянии.

— Тогда хочешь, меду принесу или вина? У нас есть.

— А чего праздновать-то будем? — Юлька приподнялась на локтях и огляделась. — Что у вас тут случилось?

— А что, Петька не рассказал? — холодея от ужаса, спросил Мишка. — Он что, не доехал?

— Это тот парень, что ли? Да он вообще ничего толком сказать не мог.

— Почему?!!

— Потому что грохнулся где-то. Нашли кого послать, с санями управиться не может!

— Что значит «грохнулся»?

— А то и значит! Его лошадь в село приволокла: сани поломаны, голова разбита, правая рука сломана. Мать роды принимала, так бабы меня позвали. Сказали: «Бредит». А я как услышала про зеркало…

Юлька неожиданно всхлипнула.

— Дура-а-ак… я думала, его уже и в живых… а он — кашу…

— А кто ж тогда Петьке про зеркальце сказал, если меня уже… того? — Мишка почувствовал, как его отпускает страх за судьбу Петра.

— Дура-а-ак! Мы думали, вас всех… он один спасся…

— Ага, я — дурак, а вы — умные — вдвоем, без оружия, что б вы тут делали, если нас и в самом деле…

— Чурбан бесчувственный, не понимаешь ты ничего!

Мишка вдруг понял, что впервые в жизни видит Юльку по-настоящему плачущей. Дочка лекарки и плач казались ему до сих пор вещами несовместными, как гений и злодейство, по Пушкину. И, несмотря на то, что запас эмоций на сегодня, казалось, был исчерпан полностью, Мишка вдруг почувствовал некоторую стесненность в горле.

— Кхе! — из-за саней вырулил дед, держа в руке глиняную кружку. — На-ка, девонька, выпей, быстрее в себя придешь. У нас раненых полно, а тут еще и лекарку лечить приходится. Пей, пей: и согреешься, и успокоишься.

— Деда, они не знали ничего! — поспешил сообщить Мишка. — Петька по дороге разбился, лошадь его без памяти…

— Да слышал я, слышал. Когда мать-то твоя, девонька, подъедет?

— Не скоро еще, Корней Агеич. Там роды тяжелые, пока закончит… Но тетка Татьяна сани готовит и Анька-младшая тоже. А дядька Лука свой десяток поднимает, я слышала, как он говорил, чтобы все в бронях…

— Татьяна, говоришь, сюда едет? — дед обернулся к фургону с ранеными и заорал: — Лавруха, а ну, быстро ко мне! Лавруха!

Не дозвавшись сына, дед шустро поковылял к фургону сам.

«Испугался, что Татьяна братьев опознает, велит Лавру трупы прибрать».

— Минь, чего это он? — Юлька с любопытством уставилась вслед деду.

— Не знаю, ты пей, пей.

— Ну да, а то я не вижу! — фыркнула Юлька. — Не знает он! — от недавних слез уже и след простыл.

— А с кем тут Татьянин муж только что обнимался? — проворчал Мишка. — Но я же дурак, не понимаю ничего! Вот и не знаю.

— Вкусно! — Юлька мгновенно сменила тему разговора. — Чего это он мне тут намешал?

— Дай-ка попробую. Угу, вино, мед, и теплой водой все разбавлено. Сейчас согреешься и руки дрожать перестанут.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно прищурилась юная лекарка. — Ты что, вино уже пил?

— А ты как думала? Мы в Турове так загуляли!

— Ой, врать-то!

«А ну-ка, милейший, кончайте треп! Раненым ждать некогда».

— Слушай, Юль, у нас раненых много. Только я и дед на ногах, ну, и мать еще. Ты скажи, что тебе нужно будет, мы приготовим пока.

— Воды нагрейте побольше, чистые тряпки для перевязок понадобятся, — Юлька мгновенно сделалась серьезной. — А какие раны-то?

— Самый тяжелый — Демка, — Мишка присел рядом с лекаркой, чтобы той не приходилось задирать голову. — Ему стрела почти под мышку слева попала. Не то кольчуга в этом месте послабее была, не то выстрел такой уж убойный оказался, но пробило, и наконечник между ребер прошел. Он, наверно, от боли руку прижал и обломил древко, мать наконечник вытащить не смогла. И еще один с железом в теле есть — Андрей. Но у него в ноге.

— Резать придется, а у меня инструмента с собой нет, — озаботилась Юлька.

— А какой нужен? У нас кузнечный инструмент есть…

— И что же ты ковать собрался?

«Вот язва, прости господи! Но лучше уж пусть язвит, чем плачет».

— Да для тонких работ инструмент! Щипчики там разные, пилки, сверлышки…

— Показывай, — распорядилась Юлька.

Мишка хотел пойти за инструментом, но на глаза попался Матвей.

— Мотя! Принеси-ка инструмент! Помнишь, когда Кузьку со стрелы снимали, там Петька клещи брал?

Юлька снова приподнялась на локтях и завертела головой.

— Мотя? И еще тот — в санях. Что за парни?

— Мы из Турова пятерых ребят с собой везли, только одного убили… — Мишка с усилием сглотнул комок в горле. — А остальные все ранены.

— Что, и Кузька?

— Я же сказал: все, кроме меня…

— Помню, помню. Ты-то тоже покорябанный. Ох, как его…

Матвея действительно сейчас даже родная мать не узнала бы — так опухло у него лицо.

— Ну-ка сядь сюда, я посмотрю! — распорядилась Юлька.

Работоспособность возвращалась к юной лекарке прямо на глазах. Подействовал дедов коктейль, или сработала генетически заложенная профессиональная одержимость, но уверенность в голосе и в движениях к ней вернулись. Матвей с сомнением глянул на Юльку, потом вопросительно — на Мишку.

— Давай-давай, Мотя. Она хорошая лекарка, полгода назад меня чуть не с того света вытащила. Юля, посмотри сначала инструмент, пока ты Матвея пользуешь, я его прокипячу.

— Ага, — Юлька оглядела разложенное перед ней железо. — Вот это, это и еще вот эти штуки.

Пока Мишка набивал котелок снегом, пристраивал его над костром и объяснял Немому, для чего надо варить железки, Юлька уже почти управилась с первым пациентом. Стоя на коленях, она заново перевязывала Мотьке лицо.

Мишка стоял рядом, смотрел, как Юлька перевязывает Матвея, что-то воркует своим «лекарским голосом», и чувствовал, как откуда-то изнутри поднимается чувство нежности. Вроде бы девчонка как девчонка, тоненькая, даже хрупкая, обманчиво слабые на вид тонкие пальцы и запястья. Слабые, пока не почувствуешь на себе их тренированную лекарскую хватку. Чуть вздернутый носик, узкое лицо — ничего общего с круглолицей и толстоносой Настеной.

Голова замотана серым шерстяным платком, из-под которого выглядывает перехватывающая лоб девичья повязка с вышитым красным узором. Шубейка, сшитая Мишкиной матерью из тех самых волчьих шкур, подшитые кожей войлочные сапожки, сильно напоминающие обувку ХХ века с романтическим названием «Прощай, молодость», разве что без застежки «молния». Одежка удобная, добротная, но неброская, по ратнинским понятиям даже бедноватая, хотя лекарка Настена была отнюдь не бедна.

Единственное, что отличало Юльку от остальных ровесниц (за исключением лекарской одержимости, естественно), — масть. Ратнинцы, как, впрочем, и дреговичи, с которыми за сто лет густо замесила свои гены ратнинская сотня, в подавляющем большинстве были блондинами различных оттенков: от белобрысой «соломы» до роскошной светло-русой «волны». Попадались и рыжие, но мало. А Юлька была шатенкой. Это-то и ставило в тупик сельских кумушек, безуспешно пытавшихся вычислить папашу юной лекарки.

Толстая темная коса, резко выделяющаяся на фоне рубахи из беленного на солнце полотна, как магнитом притягивала взгляды сплетниц, порождая самые невероятные версии и предположения. Мишка несколько раз слышал разговоры о том, что Юлька прячет в своей косе отравленную (по другой версии — заговоренную) иглу, а тетка Варвара, не за страх, а за совесть исполнявшая в селе обязанности «желтой прессы», вполне серьезно утверждала, что лично наблюдала процесс превращения этой косы в ядовитую змею.

И это Юлька-то, без раздумий готовая жизнь положить на алтарь медицины! Правда, характер — как у тещи из анекдотов, а язык — незачем и косу в змею оборачивать.

«И все же, все же, все же… Эх, силушки еще не накачал, а то бы нес ее на руках, как дядька Лавр тогда нес через двор мать…»

Романтическое настроение Мишке поломал Чиф, видимо, решивший принять участие в оказании медицинской помощи. Ткнувшись мокрым носом в Юлькины руки и попытавшись облизать ту часть лица Матвея, которая еще виднелась из-под повязки, пес напугал своими жуткими клыками Мотьку, получил тычок локтем от Юльки и, очень довольный, закрутился возле Мишкиных ног.

— Вот, смотри, — Юлька показала Мишке пропитавшуюся кровью занозу, — почти до самого уха вошла.

— Да, если бы осталась, плохо дело было бы. Благодари лекарку, Матвей! Юль, тебе помочь подняться? Давай-ка.

Мотька, мгновенно проникшийся к юной лекарке уважением, подхватил Юльку с другой стороны, и парни наполовину повели, наполовину понесли Юльку к фургону. Оказавшись внутри, Юлька сразу же начала отдавать распоряжения таким властным тоном, что позавидовал бы и сотник Корней:

— Полог — откинуть, этих — вынести, Демьяна — к свету. Минька! Воз разверни, чтобы солнце сюда светило!

— Во дает! — восхитился Мотька. — А со мной ласково так говорила, я даже боли почти не чувствовал…

— Она умеет. Тащи-ка ее сумку сюда, на тулупе осталась.

Пока возились, выполняя Юлькины указания, вода в котелке закипела.

— Минька! Долго еще железо варить? — заорал от костра Кузька.

— Пока мягким не станет! Ты его помешивай, помешивай да посолить не забудь!

«Блин, с чего я веселюсь-то? Неужели Юлькин приезд так подействовал? Хотя, конечно, появилась лекарка, нашлось на кого переложить ответственность за раненых. А то ведь все время грызло беспокойство. Любят же люди, когда с них кто-то заботу снимает и берет на себя. А Юлька на себя брать умеет, не отнимешь…»

— Чего, и правда солить?

— Я вам посолю! — Юлька слышала все, что происходит вокруг, или вычленяла из окружающих шумов касающиеся ее темы. — Мотя, неси котелок сюда, только воду слей. Потом еще воды вскипяти, как можно больше.

Мотька с энтузиазмом взялся за подсобные медицинские работы: пристраивал над костром всю имеющуюся в наличии посуду, запаривал в котелке какие-то травы, мотался за чем-то к саням. Дело пошло. Мишка с облегчением вздохнул и только сейчас почувствовал, как устал.

— Деда, а ты мне такого же, как Юльке, не намешаешь? Что-то я умотался.

— Тебе это нельзя, оно — для сугреву и успокоения, сразу в сон потянет. Иди лучше на мое место, так отдохни.

«Лука свой десяток поднял… вот действительно преданный деду человек. Этот в дедову дружину уйдет и людей своих за собой утянет. А лучники у него там собраны отменные…»

Мишка сам не заметил, как задремал…

— Минь, а Минь! Минь, проснись, тебя лекарка зовет.

— А? Ты чего, Мотька?

— Юля зовет, плохо там…

Мишка, прихрамывая на затекшую ногу, кинулся к фургону:

— Что, Юль?

— Не могу! — в голосе Юльки было нескрываемое отчаяние. — Не получается, хотела, как тебя у Нинеи, и не смогла. Минька! Отходит он!

— Так! — Мишка попытался придать голосу как можно больше уверенности. — Первым делом успокойся. Потом попробуй еще раз.

— Да я уже три раза…

— Не ныть! Сделай глубокий вдох!

— Миня…

— Глубокий вдох, я сказал!!! Так, еще один. Еще. Теперь посмотри на солнце, сколько до темноты осталось?

— Да зачем…

— Делай, что говорю!!! Сколько?

— Часа два или… не знаю…

— С какой стороны ветер?

— Оттуда. Да зачем это все?

— Чтобы отвлеклась. Теперь начинай все снова. Вспоминай, как Нинея учила. Не напрягайся, растекись, как вода, впитайся в него, почувствуй биение жизни.

— …Нет, Миня, он не такой, как ты. Не выходит, не чувствую его…

«Не такой, как я? Да, Нинея что-то такое говорила, мол, почувствует разницу, когда другими займется. Вот и почувствовала… Что же придумать? Со мной-то она смогла. Может, через меня? Надо попытаться, других вариантов все равно нет».

— Хорошо, попробуй через меня. Помнишь, Нинея рассказывала: женщина силу собирает, мужчина направляет.

— Я же не умею так…

— Некогда разговаривать, бери меня за руку! Да не так, пульс ищи!

— Чего?

— Жилку, где сердце бьется, вот я у тебя уже нащупал. Нашла? У тебя бьется быстрее, замедляй, а я попробую ускорить, чтобы одинаково бились. Теперь сливайся со мной, как тогда…

«Есть! Что-то такое чувствую. Да, ощущаю ее эмоции… Блин, некогда разбираться, главное, что она, кажется, мне поверила».

— Юля, вокруг море силы, она во всем: в воздухе, в свете, в людях, в деревьях. Ощути ее. Слышишь?

«Не надо говорить, я и так понимаю. Да, сила есть, попробую зачерпнуть».

«Ты… ты что, мои мысли читаешь?»

«Нечего читать, это и мои мысли тоже, мы — одно. Не мешай».

Мишка вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил, ясность мысли, что-то еще, чему нет пока названия в человеческом языке. Казалось, он способен совершить что угодно: взлететь в воздух, свернуть горы, растопить снега… Но ничего этого делать было не нужно, потому что рядом — умирающий Демка, всю эту неизмеримо огромную энергию надо было отдать ему.

«Получается, Юленька, какая же ты умница! Веди меня к Демке, мы сможем, вот увидишь!»

«Вот. Чувствуешь?»

Боль вонзилась в левую сторону груди, навалилось удушье, начало «уплывать» сознание.

«Это же не я, это я его ощущаю… Господи, как тяжело…»

«Мы вместе, мы справимся. Отдавай силу, Мишаня, туда, где хуже всего, только осторожно, понемногу».

«Нет, не так. Организм сам знает, что надо делать, ему только не хватает энергии, а у нас она есть, много, очень много. Нет, и это неправильно. Мы сейчас — единое целое, триединый организм, накачанный энергией. Мы справимся, только не надо мешать, я чувствую: не надо ничего делать, не надо ни о чем думать. Надо… надо уснуть, все должно происходить само. Да! Нинея говорила, что сон — лучшее лекарство. Мы засыпаем, мы ни о чем не думаем, мы ничего не ощущаем, мы…»

Бац! Удар по лицу… еще один…

— Да очнись же ты, пень! Минька!!!

— Спать, надо спать…

— Не надо! Все уже! У нас получилось!

— Что? Ой, Юлька, ты чего?

— Получилось! Демка жить будет!

— Да? А чего тогда дерешься? Ну вот, то бьет, то целует. Все же хорошо?

— Все хорошо, только ты не просыпался никак, — Юлька выглядела на все сто — глаза блестят, румянец во всю щеку, Мишка же лежал на дне фургона пластом, сил хватало только на то, чтобы разговаривать.

— Так сон-то какой приятный: сначала ты меня по морде била, а потом…

— Могу еще!

— Поцеловать? Давай, пока дед не видит!

— По морде могу еще! — Юлька воинственно сжала кулачки. — Хочешь?

— Ну, если тебе больше нечего мне предложить, согласен. Все-таки знак внимания со стороны прекрасной дамы. Хоть такой.

— Выметайся! У меня еще дел полно.

— Ну до чего же с тобой трудно: то бьешь, то целуешь, то зовешь, то гонишь… — Мишка попытался подняться. — Ой, Юленька, что-то меня ноги не держат.

— Хватит придуриваться, ноги его не… Минька, да ты чего?

— Пардон, мадемуазель, кажется, отъезжаю…

Все повторялось. Мишка снова лежал с закрытыми глазами, медленно выплывая из забытья, а рядом тихо звучали женские голоса, и один из них был Юлькиным. Все как тогда — у Нинеи.

— Я не поняла, мама, он какие-то слова говорил, то есть думал… не по-нашему. Я не запомнила.

— Ничего, помнишь, я тебе про заклинания объясняла? — второй голос принадлежал лекарке Настене. — Если не понимаешь смысла, то заучивать бесполезно.

— Да, помню. Только я думала, что он силу в больное место направит, а он вдруг решил, что надо спать. Я пробовала перебороть, но он сильнее оказался. Ну… и уснули все. Сколько спали, не знаю, а как проснулась, то сразу к Демке. Смотрю, он дышит ровно, сердце бьется хорошо, и синюшность на лице пропала.

— Значит, Миня правильно решил.

— Да, только он не просыпался никак, я его еле растолкала. Он поговорил со мной немножко, потом опять что-то непонятное сказал и снова уснул. Странно как-то, мама. Я, как приехали, сама с лошади слезть не могла, ноги не держали, болело все. А после этого как новенькая стала, хоть пляши. А он спит и спит.

— Все правильно, доченька, — Мишка по голосу почувствовал, что Настена улыбается. — Бывают такие дела, которые женщину только бодрят, а мужики после них, как медведи осенью, норовят спать завалиться.

— Какие дела?

— Вырастешь — узнаешь.

— Мама!

— Не кричи на мать! Словами этого не объяснить, надо самой попробовать.

— Чего попробовать? А-а, ты про это самое… так мы с Минькой только за руки держались!

— А были одним целым. Ближе не бывает. Вы с ним теперь…

— Кхе! — не узнать голос деда было невозможно, даже с закрытыми глазами. — Настена! Ты парня-то моего перед отъездом посмотрела? Как он?

«Блин! На самом интересном месте! Принесло же старого».

— Правая рука сломана ниже локтя, но срастется, я думаю, быстро. А остальное не страшно, полежит несколько дней, и все.

— Ну слава богу, — дед облегченно вздохнул. — А Андрей?

— А вот ему — лежать! — голос Настены построжел. — Ногу не бередить, повязку два раза в день менять. Я приходить буду, смотреть. И костыли ему сделайте. Дурной он у тебя, дядька Корней, это ж надо додуматься — самому ножом железку из ноги выковыривать! Пусть Бога благодарит, если хромым не останется, а то и одноногим. Ты ему построже накажи: на костыли не раньше, чем дней через десять, и то, если все хорошо обернется. В общем, посмотрим, я каждый день наведываться буду.

— Ага, вот, значит, как. Понятно. Ты, Настена, дочку похвали, всех моих отроков попользовала, Демку так и вообще с того света достала. Изрядная лекарка растет! А это тебе, девонька, от меня, держи.

— Ой, Корней Агеич, не надо… — похоже, Юлька получала гонорар впервые в жизни. — Спасибо, я бы и так…

— Кхе! Бери, бери, заслужила! Знала б ты, какой камень у меня с души сняла! Чуть не десяток битых мальцов посреди леса, и ехать нельзя. Да! Михайла тебе в Турове какой-то подарок припас, забыл, наверно, сразу отдать — не до того было.

— А какой подарок?

— А вот и не знаю! — дед откровенно поддразнивал Юльку. — Сам поднесет, тогда увидишь! А это вот тебе, Настена Микулична, за изрядное воспитание дочки. Мне бы так ратников кто воспитывал — моя сотня тысячи стоила бы!

«Ларец растряс, старый. Ну и правильно! Для такого дела не жалко».

— Благодарствую, Корней Агеич! А за Демьяна внука благодари, это он придумал, как правильно лечить надо. Непрост у тебя внучок-то, дядька Корней. А?

— И не говори, Настена, я иногда и не знаю даже… вот, опять! — игривость в голосе деда сменилась недоумением. — Ну, кто его лекарскому делу учил? Слушай, а долго он еще дрыхнуть будет?

— Пусть поспит, ему сегодня тоже досталось.

— Да уж! Видела б ты, как его выворачивало… но шестерых татей упокоил! Одного так и вообще ножом. Лисовинова кровь! Кхе! Ну ладно, пойду я. Подарки-то не только от меня, все отроки тебе, девонька, кланяются. Ты теперь у Младшей стражи вроде как святая заступница. Все за тебя горой! Кхе! Что-то заболтался я с вами…

Дед все никак не мог уйти, что-то его держало около фургона.

— Ты это… Настена, ты с Татьяной разговаривала?

— О чем?

— Кхе! Да кто ж знает? Она ничего такого не говорила?.. — дед умолк, Настена тоже молчала, видимо, ждала пояснений. — Ну, — наконец решился дед, — что мы земляков ее того, побили. Может, кого из родичей опознала?

— Нет, не говорила, да и не смотрела она на покойников.

— А, ну тогда ладно… пошел я.

С третьей попытки дед все-таки ушел. Наверно, услышал то, что ему было нужно.

— Ну что, Михайла, наслушался? — насмешливо произнесла Настена. — Давно же не спишь!

— Что ты, тетка Настена, — Мишка неохотно разлепил глаза. — Я только что…

— Минька!!! — тут же ощетинилась Юлька. — Подслушивал?!

— Ну да! Очень надо мне.

— Ага! Мама, ты знаешь, что этот дурень учудил? Меня с души воротит, на ногах не стою, только и могу, что на животе лежать. А этот умник подходит и спрашивает: «Каши хочешь?»

— Ха-ха-ха, ой, Минька, уморил! — могучая грудь Настены подпрыгивала от смеха так, что видно было даже под полушубком. — Что? Ха-ха-ха, так и спросил?

— Ага! Хи-хи-хи… — Юлька скалила передние зубы, как белка. — Как раз, говорит, поспела!

Мишка почувствовал, что краснеет. История действительно получилась дурацкая. Но Юлька, язва такая!

— Хи-хи-хи, я пятнадцать верст тряслась…

— И как раз, ха-ха-ха, к каше! Ой, не могу, ха-ха-ха!

— Тетка Настена, Юля, — под полог просунулась перевязанная физиономия Матвея, — вы есть хотите? Каша как раз…

— Га-ага-га!

Теперь ржали уже все трое. Мотька недоуменно уставился на смеющихся, пытаясь, видимо, сообразить: что ж это он такого смешного сказал.

— Ох, ха-ха-ха, не могу, — Настена тряслась от смеха так, что билась спиной о стенку фургона. — Вы что… ха-ха-ха, сговорились?

— Кормильцы! Хи-хи-хи, кашевары! — дискантом вторила матери Юлька.

— Мотя, гы-гы, не слушай… ох, блин, не слушай их, неси… пока… ха-ха-ха… пока не остыла.

— Вы чего? — Мотька тоже было начал неуверенно улыбаться, но помешала раненая щека.

— Мотька, ха-ха-ха… — Настена дрожащей рукой попыталась утереть выступившие слезы. — Перестань… помрем со смеху!

У задней стенки беспокойно зашевелился и тихо простонал Демка. Смех мгновенно утих, и Настена с дочкой склонились над раненым.

— Мотя, не обращай внимания, просто случай смешной вспомнили. Неси кашу, Юлька с утра не евши.

— Ага, сейчас. Минь, с тобой десятник Лука чего-то поговорить хотел.

На улице уже стемнело, и рыжая борода десятника Луки светилась в отблесках костра, как глаз светофора. Во внешности лучшего лучника ратнинской сотни отчетливо проявлялись черты предков-викингов: рыжими были не только волосы и борода, но даже брови и ресницы, глаза были светло-голубыми, а сам Лука высок и широк в кости. Своей скандинавской родословной он, похоже, очень гордился и специально ее подчеркивал — волосы носил длинные, до плеч, а длиннющие, опускающиеся до груди усы заплетал в косички.

— А-а, Михайла! — Лука сидел вместе со своим десятком около костра, возле его ног Мишка увидел на снегу три окровавленных болта с поломанными перьями. — Ты поел? А то у нас еще осталось.

— Спасибо, дядька Лука, поел.

«Это ж он из покойников мои болты вытащил. Специально ходил, смотрел. Не зря дед его хвалит — настоящий профессионал».

— А скажи-ка, Михайла, — десятник поднял со снега Мишкины болты, — зачем ты перья из дерева делаешь? Они же ломаются.

— А из чего делать?

— Из кожи не пробовал? Если кожу правильно выделать, ничуть не хуже будут и не сломаются.

— Не думал как-то, — Мишка пожал плечами, — надо будет попробовать, только я кожу выделывать не умею.

— Ничего, другие умеют. Расскажи-ка ты нам… да ты садись, чего стоять-то? Расскажи-ка ты нам, Михайла, как ты из своей игрушки шесть татей в бронях положил?

— Пять. Одного я ножом, Петька помог.

— Да? Это который из вас?

— Тот, что в село приехал.

— А, ну ладно, пускай будет пять. Понимаешь, парень, даже хорошему лучнику положить в бою пять ворогов в доспехе — редкая удача. Не всякая стрела не всякий доспех пробивает, и ворог не стоит и не ждет, когда ты его продырявить соберешься. Он, вражина, наоборот…

«Поехали… Всем хорош мужик: и десятник отличный, и лучный мастер, и умен, но говорливый, как магнитофон. Недаром же кликуха — Говорун. Вообще-то для потомка викингов черта не характерная… Хотя и у них были скальды — песельники-сказочники. Сейчас он мне все расклады стрелкового боя в красках опишет, еще какое-нибудь лирическое отступление сделает, случай поучительный из собственной практики приведет, а потом только я вопрос услышу. Послушать его бывает интересно, а часто и полезно, но только не сегодня. Ночь уже на дворе… почти».

— …А было против вас четырнадцать лесовиков, — продолжал свой монолог Лука. — Засады они делать умеют, из лука белку бьют так, чтобы шкурку не испортить, да еще все в бронях. Как же это ты их?

— Первых двух просто было — почти в упор, — принялся объяснять Мишка. — Потом мы с Петькой…

Слушали внимательно, хотя большинство в девятом десятке и составляли уже матерые, опытные мужики, прошедшие не одну сечу. Мишка даже почувствовал себя кем-то вроде экскурсовода — «Посмотрите направо, посмотрите налево», — когда вслед за его жестами все головы поворачивались туда, куда он указывал. Вроде бы рассказал все, но Лука не успокаивался:

— Так! А теперь поподробнее. Как ты все-таки уложил того лучника, он же тебе поначалу высунуться не дал. Что ты тогда сделал?

— Лежа, из-за саней выстрелил.

— Лежа?

«Ну да, ты же в нашей армии не служил, ползать на брюхе тебя не заставляли, а из лука бьют только стоя или с седла».

— Допустим, это — сани, — Мишка указал на свернутую попону, на которой сидел Лука. — Я за ними спрятался и…

— Погоди! — прервал Мишку Лука. — Какой высоты была поклажа?

«Дотошный, как налоговый инспектор, но так, наверно, и надо».

— Мне по грудь было.

— Ага! Тишка, дай щит. Нет, низко, седло подставь, а на него уже щит. Да, так и держи. Давай дальше, Михайла.

— Я за поклажей спрятался, зарядил самострел…

— Заряжай. Все, как было, показывай. На вот болт, все равно испорченный.

Мишка проделал все манипуляции, потом лег на снег и высунулся из-за импровизированного укрытия.

— Вот так. Он меня, наверно, не заметил.

— Нет! — Лука отрицательно покачал головой. — Такой стрелок все замечает. Но лежачего он опасным не посчитал. Все поняли?

Десяток ответил своему командиру нестройным согласным ворчанием. Мишка понял, что мужикам действительно интересно, и продолжил:

— Ну, я подождал, когда он в другую сторону посмотрит, и стрельнул.

— Вот! — Лука назидательно поднял вверх указательный палец. — Лежишь себе спокойненько, никто на тебя не смотрит, тетива на защелке, держать не нужно, а как случай выпал, раз — и готово! Ну, признавайтесь, перестреляли бы Мишку на месте того лучника? Чего молчите? Правильно, любого бы из вас он положил. И меня бы положил, потому что я в его сторону и глядеть бы не стал: лежит, ну и пусть себе лежит. А потом он из-за тех же саней еще одного стрельнул, и еще одного — на полном скаку, с седла. А кто из вас, Михайла, тому, который вон там лежал, болт в глаз засадил?

«Вообще-то в ногу, а в глаз уже Немой „пересадил“, но это все мелочи».

— Кузьма. Он только один раз выстрелить мог: ему стрела вот сюда попала и к саням пришпилила.

— Вот! Слыхали? — Лука возвысил голос, хотя его и без того слушали внимательно. — Кто-нибудь из вас, к саням пришпиленный, выстрелить может? Да еще так точно! Не можете! Так, а теперь ты, Тишка, повтори то, что ты давеча трепал про детей и игрушки. Ну, я жду!

Тихон, явно смущенный, потупился и невнятно пробормотал:

— Да ладно, дядька Лука…

— Я жду! — Лука снова повысил голос.

— Ну винюсь, глупость ляпнул… Кто ж знал?

— А не знаешь, так не болтай! Наказание тебе будет такое: пойдешь к Михайле Фролычу в ученики и выучишься стрелять из самострела так же, как он — с завязанными глазами, на звук.

— Лука Спиридоныч!

— Я еще не все сказал! Пойдешь к Лавру Корнеичу и выучишься делать самострелы, но не для отроков, а для взрослых, чтобы рукой взводить.

— Дядька Лука, так это ж…

— Молчать, когда я говорю! Когда всему этому выучишься, возьмешь тех косоруких, которые лук освоить никак не могут, и обучишь их самострельному бою. Пора тебе, племяш, десятником становиться! Вот теперь — все. Можешь чирикать.

«Вот куркуль! У него же и так целая мастерская по изготовлению луков — сам, два сына, три племянника, два холопа с женами. Теперь он еще и самострелы клепать наладится, и племянника в десятники пропихивает. Ну силен Лука Говорун! А об авторском праве, Лука Спиридоныч, вы, конечно, и понятия не имеете. Или вид делаете?»

— Лука Спиридоныч, самострелы — дело дядьки Лавра!

— Знаю! Договоримся. А тебе за обучение Тихона даю десять самострелов для Младшей стражи бесплатно. Согласен?

— Нет! — Мишка уже понял, что Лука пытается что-то для себя выгадать, используя эффект неожиданности, и решил поторговаться: все-таки племянник купца. — Двадцать самострелов, но не за обучение, а за станок, на котором болты вытачивать можно. Быстро, и все одинаковые.

— Двенадцать!

— Восемнадцать!

— Четырнадцать!

— Шестнадцать!

— Пятнадцать!

— И по десять болтов к каждому. По рукам?

— По рукам! А за обучение чего хочешь?

— За науку — науку, Лука Спиридоныч. В Младшей страже сейчас девять человек… восемь — одного убили. Ты их видел, ребята крепкие. Самострелы самострелами, а лучному бою тоже учить их надо. Ты — лучший у нас лучник, значит, Младшую стражу надо учить у тебя.

— А не много захотел? Ты одного учишь, а я восемь?

— Три возражения, — быстро ответил Мишка — с Лукой надо было вести себя как на парламентских дебатах. — Первое: добрые лучники есть и кроме тебя, а я один. Второе: не все из восьми могут способными оказаться, тогда учеников станет меньше. Третье: скоро учеников станет еще больше, если с нами дело пойдет, остальных будешь учить за плату. Договоришься с дедом. И еще: на первых порах самым простым вещам учить, конечно, будешь не сам, Тихона заставишь. Я не против, был бы толк.

— Купцом бы тебе быть.

— А я и так купцов племянник.

— Вот! — Лука снова поднял вверх указательный палец. — Видите, каких парней Корней Агеич воспитывает? Вырастут — кому вы, охламоны, нужны будете? Они и воинами станут, и науки превзошли, и торговать могут, и ремесла знают. А Никифор — дядька его? Он на своих ладьях, как нурман: где торгует, а где и на щит взять может, а если ему Корней Агеич ладейную рать выучит…

«Опять поехал! И правильно ведь все понимает, умен, черт. Какой помощник для деда, и чего тот за Данилу держался? Но монолог надо прерывать, конца не видно».

— Дядька Лука, хочешь, еще одну интересную вещь подскажу?

— Не перебивай старших! Гм, о чем это я? Ладно, чего запросишь за свою интересную вещь?

— Ничего. Это за то, что ты нам на помощь десяток поднял.

— Обижаешь! Я тридцать восемь человек привел.

— Прости, не знал. Значит, если что, дед может почти на четыре десятка рассчитывать.

— Что «если что»? — сразу же насторожился Лука.

— В жизни всякое бывает, — туманно отозвался Мишка.

— Темнишь, парень.

— Так не на исповеди.

— Э! Забыл, что со старшим разговариваешь?

— Помню, что говорю с умным человеком, который понимает больше, чем сказано.

Возле костра повисла неловкая пауза. Лука сверлил взглядом Корнеева внука, Мишка упорно не отводил глаза, хотя знал, что грубо нарушает правила общения младшего со старшим. Глаза следовало опустить и молчать, дожидаясь, пока Лука заговорит первым. Было видно, что десятнику очень хочется вразумить нахального сопляка оплеухой или чем-либо подобным, но он сдерживается.

Наконец Лука, видимо что-то решив для себя, прокашлялся и, покрутив головой, произнес:

— Вот что, Михайла… Анька дедову походную палатку привезла, вон она стоит. Давай-ка я тебя до нее провожу.

«Все проспал. Куча народу приехала, какие-то дела, похоже, решаются, а я дрых, как суслик».

Отойдя от костра так, чтобы никто не мог их услышать, Лука остановился:

— Что ты там говорил про то, что скоро учеников прибавится?

— Туровские купцы будут присылать на обучение сыновей или других родственников, чтобы потом свой человек охраной командовал. Если дело пойдет, то потом к каждому из них пришлют по десятку, чтобы командирский навык приобрел.

— Угу… — Лука покивал головой. — Умен Корней, ничего не скажешь. Под это дело можно… всякое можно. Умно, умно. Когда привезут?

— Собирались по первой воде, но один уже есть — тот самый Петька, он сын купца Никифора, материного брата.

— А плата за обучение какая будет?

— Еще не знаем, ты вот сколько запросишь?

— Гм, подумать надо. Хорошее дело, я с Корнеем обговорю. Теперь другое, — Лука оглянулся на костер, возле которого сидели его люди, и понизил голос. — Корней, надо понимать, не только купеческих детишек учить собирается?

— Верно, Лука Спиридоныч.

— Ну и?

— Сотня медленно умирает, вместе с ней и все…

Железные пальцы Луки смяли в комок полушубок на груди под самым горлом, Мишка почувствовал, что ноги отрываются от земли.

— Ты что болтаешь? Удавлю, щенок…

Мишка потянул из ножен кинжал, но вторая рука Луки захватила его запястье, как капкан.

— Кусаться надумал, сучонок? Я тебя…

Второй кинжал коснулся шеи десятника. Лука мгновенно выпустил Мишку и отпрянул. Сделано это было так быстро, что Мишка даже не сразу понял, что свободен.

— Хитер! — Лука слегка пригнулся и расставил в стороны руки. Не доставая оружия, предложил: — Ну давай поиграем.

— Горло прикрой, дядька Лука, и глаза: мы в эти места бить приучены. В Турове троих татей так упокоили, а четвертого изуродовали.

— Ага! — раздался из темноты Мотькин голос. — Мишка ему ухо отсек.

— А тутошнего зарезанного ты сам видел, — добавил с другой стороны Роська. — Старшину Младшей стражи не замай!

— Р-р-р.

— Чиф, рядом! Сидеть! — Мишка ухватил пса за ошейник.

«Лука — профессионал. Вырубить трех мальчишек голыми руками для него не проблема, даже с риском, что кто-нибудь из них может успеть полоснуть ножом, но Чиф — это серьезно. Если он повиснет на руке или, не дай бог, доберется до горла… пусть даже только с ног собьет… зарезанного татя Лука сам видел».

— Сидеть! — точно таким же тоном, как Мишка на Чифа, Лука прикрикнул на зашевелившихся у костра мужиков. — Шутейно мы…

— А щенком меня не зови! Моя мать не сука! — Мишка немного помолчал. — Все еще хочешь играть, Спиридоныч?

— Поиграли уже, — Лука сплюнул в сторону. — Младшая стража выиграла.

— Вира с тебя, дядька Лука. Выслушаешь меня, но рукам воли не дашь.

— Гм. Ну слушаю.

— Сотня медленно умирает. Прибавки от своих почти нет, со стороны не берем. В первом же серьезном бою сколько-то народу потеряем. А боев будет много — Владимир Мономах при смерти. В Турове сел Вячеслав, но если Киев Мономашичам не достанется… Дальше объяснять?

— Не дите, понимаю, — Лука нервно дернул головой.

— Если сгинет воинская сила, всему Ратному конец. Пополнять сотню извне, сам понимаешь, не дадут. Единственный выход для сохранения и увеличения воинской силы — дружина боярина Корнея. Тот, кто пойдет к нему, останется воином, остальные будут платить за защиту. И вся округа тоже, куда достанем. На это и будем содержать войско. Ближникам боярским — деревеньки с холопами, дружине — корм и добыча.

— Почему сам, — Лука кивнул в сторону палатки деда, — не говорит?

— А ты бы сказал? С мальца же какой спрос?

— Когда?

— Медленно, постепенно. Князьям не до нас будет.

— Понял. Ты того… не держи зла, погорячился.

— Все понимаю, ты не первый.

— Даже так? — мрачное выражение лица Луки мгновенно сменилось настороженным. — А кто еще?

— Ты бы ответил?

— Хм, — Лука криво ухмыльнулся, — вот тебе и Младшая стража: мальцы, игрушки. Передай деду: на четыре десятка может рассчитывать.

— Передам.

Лука развернулся и пошел назад, к своему костру, а Мишка по очереди оглядел Матвея и Роську.

— Вы откуда взялись?

— Крестная забеспокоилась, — объяснил Роська. — Темно уже, а ты ушел, и нету.

— Все слышали и видели, но мало что поняли. Так?

— А чего это вы с ним… — начал было Матвей.

— Ничего не видели, ничего не слышали, понимать нечего! — быстро перебил Роська.

— Верно мыслишь, старший стрелок! Пока Демьян лечится, бери на себя десяток. Ребят постепенно, по мере выздоровления, будем на учебу ставить. Ты командуешь, Кузьма учит.

— Слушаюсь, господин старшина!

— Как спина?

— Полегчало. Юлия, не знаю как по батюшке, просто волшебница, а говорит как! — голос у Роськи потеплел. — Я матушку вспомнил…

Мотька ревниво засопел:

— Со мной тоже… говорила.

«Поздравляю, сэр, у вас на глазах происходит формирование любовного треугольника. И углов, надо понимать, будет все прибавляться, она же со всеми профессионально поработала, а они все сироты, ласкового слова не слышали с младенчества. Пресекать надо в зародыше, только как?»

— Ребята, вы на голос ее не очень-то ведитесь. Это лекарское искусство — успокоить, приласкать, пожалеть. Лекарок этому с детства учат, и она так с каждым больным или раненым разговаривает, не только с вами.

«Бесполезно… слушают, но не слышат. Только этого мне не хватало. Как их ножевому бою учить, если они из-за Юльки тут же резаться начнут? Ну нет, лекарка моя любезная, сама напортачила, сама и исправлять будешь!»

— Ладно, сами потом убедитесь. Сейчас давайте на ночь устраивайтесь. Роська, обойдешь всех, посмотришь, как устроились, потом мне доложишь. Я у деда буду.

— Слушаюсь!

Мишка, сопровождаемый Чифом, быстро зашагал к фургону. Как он и предполагал, все женщины собрались там. Как только Мишка сунулся под полог, разговор прервался и все головы повернулись к нему.

— Тетя Настена, неприятность у нас. Юлька парней моих подпортила, может плохо кончиться.

— Что? Как это подпортила?

Вопрос прозвучал строго, даже грозно, но было понятно, что строгость эта адресована не Мишке. Юлька тоже сразу все поняла и попыталась «отыграть» тему:

— Минька, ты чего болтаешь, за кашу, что ли, обиделся?

Дело, однако, казалось Мишке очень серьезным, поэтому он, не глядя на Юльку, по-прежнему обращался только к Настене:

— Ты же знаешь, как она голосом завораживать умеет, а ребята все — сироты, ласковое слово и не помнят, когда в последний раз слышали. Мотька с Роськой уже волками друг на друга глядят, а постепенно и другие выздоравливать начнут. Обучим их оружием пользоваться, а они друг в друге дырок наделают.

Бзынь! Подзатыльник, исполненный опытной лекарской рукой, мгновенно вышиб из Юлькиных глаз слезы.

— Мама! Я же как лучше хотела, они даже боли не чувствовали!

— Все силу свою пробуешь? Я тебе что говорила?

Бзынь!

«Влипла подруга. А ситуация-то такая же, как с моими ребятами. Дети же еще, а в руках сила: у них — оружие, у нее — власть над сознанием. Силы своей не понимают, страха не ведают, ответственности… и слово-то такое им неизвестно. А то ли мы делаем, вообще? Не натворить бы беды, но и назад ходу нет. Думайте, сэр Майкл, управление персоналом — тоже наука».

— Тетка Настена, она же не знала, что они…

— Должна была понять, на то и лекарка. Если слишком легко ей поддались, значит, что-то не так. А она решила, что это она такая сильная да умелая!

Бзынь!

— Мама!

Бзынь!

Мишка уже открыл рот, чтобы вступиться за Юльку, но его опередила мать:

— Настя, будет тебе, мозги выбьешь!

— Было б что выбивать…

«Нет, Настена и правда здорово разозлилась, надо как-то отвлечь. Ну-ка, сэр, спасайте прекрасную даму!»

— Тетка Настена, можно сказать?

— Что еще?

— Если уж это… не знаю, как назвать, появилось, то убить это уже нельзя, надо, наверно, попробовать чем-то заменить. Ну, вот мама у них у всех крестная, так, может быть, можно это на нее перевести как-нибудь? И еще: они ни семейной жизни, ни родства не помнят или не знали этого вообще. А неприкосновенность родни им как-то внушить тоже нужно…

— Поняла я тебя, поняла! Слышишь, лахудра? — Настена сердито глянула на дочь. — Никто его не учил, а все лучше тебя понял! Больше к отрокам и близко не подходить! Я сама ими займусь, они у меня узнают, что такое ласковое слово! Про тебя, свиристелку, забудут, как и не было! Перестань реветь! Сама виновата! А насчет семейных дел…

— Настя, — подала голос Татьяна, — я бы к себе кого-нибудь взяла. У Ани-то своих пятеро, а у меня двое.

— Михайла, — Настена обернулась к Мишке, — сколько их у тебя всего?

— Четверо.

— А тот, что в село приехал?

— Мамин племянник, Петькой зовут.

— Мотю я бы взяла, — уже помягчевшим голосом проговорила Настена. — Он Юльке толково помогал и ни крови, ни ран не боится, есть у парня склонность к лекарству. Да и этой, — Настена кивнула на Юльку, — полезно понюхать, как мужиком в доме пахнет.

— Мама, да мужики все дурные, вонючие, грязные!

— И этот? — кивок в сторону Мишки.

— А…

— То-то же!

Мишка, в который раз за день, почувствовал, что краснеет. Настена была беспощадна, как умеют быть беспощадными для дела все хорошие врачи.

— Мама, — Мишка просительно глянул на мать, — Роську бы у нас оставить, он мой крестник, да и относится ко мне…

— Видела я, правильно говоришь, сынок.

Татьяна, словно опасаясь, что ей не достанется ни один приемыш, торопливо вставила:

— Значит, мне — двоих. Как их звать-то?

— Артемий и Дмитрий. А дядька Лавр не рассердится?

— Сам еще детей хотел, вот и будет ему… — Татьяна запнулась и принялась преувеличенно тщательно поправлять платок.

— Тетка Настена, — снова обратился Мишка к лекарке, — а можно еще одну вещь сказать? Так мы ребят приучим к заботе о них, а надо же научить и самим о других заботиться. У нас-то младшие есть: Сенька и Елька, — а с остальными как?

— Ну говори уж, говори, вижу же, что придумал.

— У Нинеиных сук скоро от Чифа щенки будут. Если ребятам раздать и наказать, чтобы воспитывали…

— Аня, парень-то у тебя… А? — Настена улыбнулась и протянула было руку потрепать Мишку по голове, но тут же испуганно ее отдернула — в фургон сунулся Чиф, которому, видимо, надоело ждать, когда хозяин снова обратит на него внимание.

— Тьфу на тебя! Напугал, кобелина!

Чиф лишь радостно оскалился в ответ Настене и попытался облизать хозяина.

— Фу! Чиф, перестань! — Мишка принялся отпихивать от себя пса. Женщины, глядя на эту борьбу, разулыбались, только мать неожиданно пригорюнилась и тяжело вздохнула.

— Фролушка… Отец бы, покойник, порадовался…

«У каждой свое горе, а ребят берут, не задумываясь. А ТАМ в роддомах бросают. Семью с пятью детьми днем с огнем не найдешь».

Мишка стянул с головы шапку и поклонился женщинам:

— Спасибо вам, бабоньки, за сирот, за то, что пригрели. Они вам сыновней любовью ответят.

— И тебе на добром слове благодарствуем, — ответила за всех Настена. — Ступай, Мишаня, мы тут о своих делах поговорим.

«Вот как: дурные, вонючие, грязные. Слышали бы ребята, они-то все за чистую монету приняли, а она силы пробовала… стерва. Впрочем, и Мотька с Роськой, стервецы, от наезда на Луку удовольствие получали. Тоже силы пробовали. Конечно, половое созревание уже на подходе, но ведь дети еще. А может, все правильно? Это ТАМ социальная зрелость наступает гораздо позже физиологической, а ЗДЕСЬ… запросто может быть, что и наоборот. Меньше живут, быстрее взрослеют. Только же сегодня по краю все прошли, и ни у одного ни истерики, ни комплексов всяких. Ну, Юльке Настена мозги вправит, а моим кто? Настена, правда, пообещала, но этого мало, мужская рука нужна. Пожалуй, только дед».

Чиф снова, подпрыгнув, умудрился лизнуть Мишку в нос, и почему-то вспомнилось:

— Минька, подожди! — из фургона выскочила Анька-младшая, все время молча сидевшая в уголке. — Минька, а правда, что ты нам всем подарки из Турова привез?

Контраст между материнской мудростью женщин и девичьей суетностью был настолько велик, что Мишка чуть не выматерился вслух.

— Нашла время!

— Ну, Минька, что тебе, жалко? Покажи…

— У деда всё, у него и спрашивай.

— У-у, он не покажет. А давай вместе пойдем, будто ты сам показать захотел.

— Пошли, он тебе покажет — ахнешь!

Возле дедовой палатки Мишка приостановился и, демонстративно кашлянув, громко спросил:

— Господин сотник, здесь старшина Младшей стражи, дозволишь войти?

Анька совершенно по-идиотски хихикнула.

— Кхе! Дозволяю! А хихикает кто? Тоже заходи.

Согнувшись, Мишка пролез в палатку, за ним Анька.

— Вот, на подарки желает взглянуть…

— Пошла вон, вот я тебя!

Аньку как ветром сдуло.

— А тебе чего, Михайла?

— Новости есть, деда, и дела, без тебя не решить.

— Новости-то хорошие?

— Всякие.

— Лавруха, а чего это мы не слыхали, как они подошли? Мы тут с тобой о делах, а вокруг неизвестно кто шляется…

— Так снег-то утоптали, батюшка, не шуршит, не хрустит.

— Деда, а давай я Чифа на стражу поставлю, он никого близко не подпустит.

— И то дело.

Мишка высунулся наружу, свистом подозвал пса.

— Чиф! — Мишка похлопал ладонью по полотнищу палатки. — Охранять!

Чиф всем своим видом продемонстрировал готовность порвать любого, кто приблизится к палатке, и тут же занялся притащенной откуда-то костью. Ему ограничения устава караульной службы были неведомы, и кость от исполнения обязанностей его нисколько не отвлекала.

Пока Мишка «ставил на пост» Чифа, Лавр продолжил, видимо начатый раньше, разговор:

— …ворота только одни, а со стороны реки есть маленькая калитка. От леса до ворот шагов двести — двести пятьдесят. На том берегу лес далеко, сначала заливной луг идет, потом — пашня. Как через реку перебираются, я не знаю, но сейчас там лед.

«Ага, похоже, обсуждают налет на Кунье городище, Лавр же там бывал, знает подробности».

— Сколько там сейчас народу, трудно сказать, Танюха говорила, что около трех сотен, но это десять лет назад было. Со Славомиром ушло двадцать пять мужиков, может, у них больше боеспособных и не осталось, моровое поветрие и туда добраться могло. Так что сейчас там путных воинов может и не быть, только старики да парнишки, которых с собой не взяли. Пути от Ратного до них, если с заводными конями, дня полтора или два, зависит от дороги.

— Не забудь, Лавруха, нам еще до Ратного с обозом тащиться. Даже если с утра выберемся, все равно в этот день не выйдем, только на следующий. А еще собраться, да кто-то отлынивать станет…

Мишка, поняв, о чем идет разговор, влез со своим советом:

— Деда, а если сразу отсюда?

— Не влезай, пока не спрашивают! Умник, четыре десятка или семь — есть разница?

— Всем или только преданным тебе людям? Есть разница? — в тон деду отозвался Мишка.

— Каким-каким людям?

Снаружи донесся предостерегающий рык Чифа, а за ним голос Роськи:

— Господин сотник, дозволь старшине Михайле доложить!

Лавр изумленно глянул на деда:

— Ну, батяня, ты и порядки завел!

— Кхе! А ты как думал? Погоди, ты еще не все знаешь! Михайла, пусти его.

Мишка высунулся из палатки:

— Чиф, свой, не трогать! Роська, заходи.

— Господин сотник! Все люди устроены, уже спят. Лекарка Настена сказала, что десятнику Демьяну полегчало и везти его завтра будет можно, только медленно. На страже стоят ратники из десятка Алексея Рябого.

— Кхе! Молодец! — дед довольно ухмыльнулся, искоса глядя на Лавра, и молодецки расправил усы. — Ступай и сам спать. Место-то есть? Вот и ступай, на сегодня служба кончилась. Ну, Михайла, что ты там про людей говорил?

— Те, кто сюда пришел, тебе преданы, другие-то и задницу не подняли, хоть ты совсем пропадай. Преданность награды требует: удачного похода, добычи. Пусть потом остальные локти кусают да думают, как благорасположение господина сотника заслужить.

— Кхе! Благорасположение… выдумает же, — дед немного помолчал, раздумывая, потом заговорил уже иным тоном: — А добыча… зимние ловы закончились, пушнины у них должно много быть. Но четырьмя десятками, и десятников только двое… Лавруха, как думаешь?

— Если изгоном, а мужей, к воинскому делу склонных, у них и вправду больше нет, может и получиться.

— Деда, — снова встрял Мишка, — а если ночью и в маскхалатах…

— В чем, в чем?

— В белой одежде, чтобы на снегу не видно было. Исподнее поверх доспеха надеть — и через реку, к калитке. Всего несколько человек и нужно. Пока разберутся, мы ворота откроем, и остальные от леса галопом…

— Погоди, погоди… галопом. Не делали так никогда.

— Я, батюшка, так делал, — неожиданно поддержал племянника Лавр. — Гм, когда к Татьяне… к калитке. Только не в исподнем, а куском полотна беленого накрывался. И не через реку, а под берегом, там с полверсты всего. Можно попробовать.

— Кхе… Кхе… не знаю, не знаю, — дед задумался, машинально поглаживая деревяшку, заменяющую ему правую ногу.

— Деда, давай я тебе пока новости расскажу, может, они и к этому делу прилягут?

— Ну?

— Меня Лука на разговор зазвал.

— И тут поспел! — дед хлопнул ладонью по своей деревяшке. — Ну что ты скажешь? Как на стражу, так Леху Рябого, а как… а чего хотел-то?

— Первое: хочет в своей лучной мастерской самострелы делать, с дядькой Лавром обещал сторговаться.

— Лавруха, смотри не продешеви, а лучше ко мне посылай, я ему сторгуюсь… так сторгуюсь…

— Деда, лучше не цену запрашивать, а долю в прибытках, он много самострелов делать собирается. Только мне за станок для вытачивания болтов посулил пятнадцать самострелов бесплатно и по десятку болтов к каждому. А за то, что я его десяток самострельному бою обучу, взялся Младшую стражу лучной стрельбе учить.

— Что-о-о? — изумился дед. — Ратников — самострельному бою?

— Он хочет, чтобы Тихон обучил десяток тех, кто с луком управляется плохо, и стал бы десятником, — Мишка выдержал паузу и осторожно признался, — деда, я под такой разговор посамовольничал немного, ты только не ругайся, выслушай сначала.

— Что еще учудил?

— Я насчет твоей личной боярской дружины намекнул, а он сказал, что на четыре десятка ты можешь рассчитывать. Вот я и подумал, что с этой добычи и холопов, которых в Куньем городище набрать можно, дружина может потихоньку и начаться. Преданные тебе люди сразу пользу ощутят.

— Так…

В палатке повисла тишина. Дед глубоко задумался, сын и внук сидели молча, не смея прервать его размышления.

— Поганец, едрена-матрена!

— Деда, я…

— Не ты. Лука! Сильный род создать надумал. Племянника в десятники, косоруким самострелы… случалось уже подобное, мне дед рассказывал. Был такой полусотник Митрофан. У нас тогда почти полторы сотни ратников было, и у каждой полусотни свой командир. Митрофан за десять с небольшим лет повязал всю свою полусотню родством: сам свадьбы и крестины подстраивал. И по-другому, по-всякому. Потом взбунтовался и увел своих людей за Горынь. Обложил данью десяток или больше деревенек, городок поставил. Хотел волынскому князю служить, а тот не стал его в службу брать, а взял Митрофанов городок на щит и сжег. Почему уж так вышло, не знаю. Но было такое.

— Батя, ты думаешь, что Лука тоже… — насторожился Лавр.

— Да кто ж его знает? Хотя и не дурак, и история эта ему известна, но чужая душа — потемки.

— Значит, деда, наш род сильнее должен стать!

— Слыхал, Лавруха? Сейчас тебе Михайла ратников нарожает, прямо в доспехах! Кхе! И, чего уж мелочиться, прямо верхом и с заводными конями. Давай, внучек, мы Настену позовем, чтобы роды принимала!

— Рожать можно и головой.

— Да ну?

— У братьев Татьяны семьи были?

— Кхе!.. — дед обалдело уставился на внука. — Поганец! Три семьи родил. Из головы. Лавруха, чего с ним делать? Вместо иконы в красный угол поставить?

— Родню холопить нельзя, батя, — осторожно напомнил отцу Лавр.

— А я о чем? Сколько там народу может быть?

— Ну… не знаю, у ихних жен еще сестры, братья наверняка есть. Вообще, полгородища родни может оказаться! Не прокормим же!

— Разберемся. Запасы-то у них свои есть? К весне, конечно, немного осталось, вывезем. Лавруха, ты понимаешь, какой род может получиться? И женить внутри рода можно, родство-то дальнее.

— Деда, а почему ты так легко Луке все тридцать восемь человек отдаешь? Рябой такой же десятник, как и Лука, а остальные восемнадцать человек? Пусть себе двух десятников выберут, обычай не запрещает, только твое благословение нужно.

— Не в благословении дело. Десятники обидятся, что я у них людей увел.

— Не уводил, — уперся Мишка, — они сами пришли, а для похода сами в десятки собрались и десятников выбрали. А непришедшие сами виноваты.

— Ладно, всем спать, — неожиданно прервал разговор дед, — а я еще подумаю. Михайла, ты здесь ложись, опять от тебя голова пухнет, ну что за внук мне попался.

Узкая лесная дорога, заваленная снегом коням по колено, а кое-где переметенная сугробами чуть не в человеческий рост, вдобавок еще и постоянно петляла. Где-то позади растянулась колонна из четырех десятков ратников и десятка обозных саней. Мишка ехал вместе с ратниками передового дозора, старшим в котором был все тот же племянник Луки Тихон. Он сам попросил, чтобы Мишку отпустили с ними, не столько, конечно же, из желания иметь в дозоре мальчишку, сколько рассчитывая на чутье и слух Чифа. Умение лесовиков устраивать засады было прекрасно известно всем, и, хотя неприятностей вроде бы не ожидалось, Тихону, видимо, захотелось подстраховаться.

Мишка и сам не ожидал, что его возьмут в поход, но дед почему-то решил именно так, и никто с ним спорить не стал. Только Леха Рябой мрачно поинтересовался, на хрена им сдался малец, на что получил краткий, но выразительный ответ деда, смысл которого сводился к тому, что сотнику виднее, кого брать, кого не брать. В последний момент, когда отряд был уже в седлах и ждал только команды, Мишка вспомнил о Юльке, залез в свой мешок и, достав платок, подъехал к сгрудившимся возле фургона женщинам.

— Юль, ты деда пытала, чего я тебе из Турова привез, вот держи, под цвет глаз выбирал.

Ярко-голубой шелк развернулся у Юльки в руке, упав одним концом на снег. Мишка отъехал к дороге и обернулся. Платок в опущенной Юлькиной руке все так же лежал одним концом на снегу, Мишка ждал, что она махнет ему на прощание, но девчонка стояла совершенно неподвижно. Мимо него уже пошли, по трое в ряд, конники, лошадь сама, без команды всадника начала разворачиваться вслед за ними, и из-за этого стало неудобно смотреть. Пришлось обернуться уже через другое плечо, Юлька все так же стояла рядом с женщинами, опустив руки. Так и не дождавшись прощального жеста, Мишка послал лошадь вперед, догоняя голову колонны, где, сверкая на весеннем солнышке золотой гривной, ехал дед. И только возле самого поворота, когда из-за расстояния уже было не разобрать лиц, обернувшись в последний раз, он увидел, как на фоне серой стенки фургона взметнулся и опал, словно язычок голубого пламени, его подарок.

Всю дорогу после этого в голове у Мишки, не переставая, крутился старинный мотив:

Мишка проснулся, как от толчка. Рядом в санях храпел и постанывал Афоня, еще дальше, на толстом слое лапника, завернувшись в облезлую медвежью шкуру, сопел с присвистом Илья. Мишка попытался определить, что же его разбудило. Нога практически не беспокоила, к Афониному храпу он притерпелся, других шумов вроде бы не было. Огромный стан, в котором расположилось несколько сот человек, с вечера угомониться не мог очень долго. Где-то плакали дети, кто-то на ночь глядя вдруг решил, что припас мало дров, и стучал топором, потом чего-то испугались лошади, потом еще что-то случилось. Большое сборище людей и животных всегда успокаивается очень медленно, то и дело оживляясь локальными очагами шумов и беспокойства.

Сейчас над станом стояла тишина, костры слабо тлели, морозец ощутимо усилился, похоже, дело шло к утру. Что же все-таки его разбудило? Мишка еще раз окинул взглядом все пространство, открывающееся ему из лежачего положения, и уже надумал сесть в санях, как уловил краем глаза какое-то движение. От ствола одного из деревьев отделилась белесая тень и, пробежав несколько шагов в сторону дремлющего у костра часового, припала к снегу.

«Маскхалат, бесшумное движение, явное намерение снять часового. Привидение или чей-то спецназ пожаловал? Вижу только одного, но могут быть и другие, если, конечно, спецназ».

— Илья! — позвал Мишка шепотом. — Илья, проснись.

— Да не сплю я, — так же шепотом отозвался обозник. — Что случилось?

— В стане чужие, к страже подбирается кто-то.

— Не показалось?

— Нет, я его и сейчас вижу. До самострела моего, не поднимаясь, дотянуться можешь?

— Могу, может, шумнуть?

— А стрелу словить не боишься? Взводи самострел и незаметно подай мне.

— Как его лежа-то?

— Упри в сани, сам на бок повернись, чтобы колено вверх не торчало.

— Сейчас, — Илья деятельно заворочался, впрочем, почти бесшумно.

Тень продвинулась еще на несколько шагов. Щелчок взведенного самострела показался оглушительно громким — лазутчик припал к утоптанному снегу.

— Михайла, руку опусти.

Голос раздавался снизу: Илья каким-то образом умудрился вползти под сани. Мишка опустил руку и нащупал приклад.

— Лежа-то стрельнуть сможешь?

— Смогу, а ты приготовься опять зарядить, может быстро понадобиться.

— Угу, сразу под сани суй, я тут приспособился.

Часовой приподнял голову, огляделся и снова подпер подбородок кулаком.

«Да уж, не видал ты, раздолбай, плакатов „Несение караульной службы — выполнение боевой задачи!“, зарежут ведь как куренка».

— Михайла, ну чего? — донесся из-под саней сиплый шепот Ильи.

— Тс-с…

Белесая фигура вскочила на ноги и метнулась к часовому. Мишка нажал на спуск, болт ударил лазутчика куда-то в район поясницы, тот в падении все же дотянулся до часового, но удар пришелся по ногам. Разгильдяй-караульный вскинулся спросонья, свалился с чего-то, на чем сидел, и прямо в его уже открывшийся для крика рот оттуда-то слева ударила стрела. Илья буквально вырвал самострел из опущенной Мишкиной руки, и через пару секунд, показавшихся вечностью, из-под саней раздался вожделенный щелчок.

«Блин, всего два болта осталось, где же этот лучник? В Демкиной сумке еще десяток болтов, но не достать, шуметь нельзя, на звук выстрелить могут».

Мишка до боли в глазах всматривался туда, откуда, по его представлению, вылетела стрела. Вдруг из темноты пришло ощущение чужого враждебного взгляда, направленного прямо в лицо, а напряженный до предела слух уловил тихий скрип, такой, какой должен издавать натягиваемый лук. Мишка нажал на спуск, и тут же какая-то сила вырвала самострел из рук и швырнула на снег рядом с санями. Илья, словно змея из норы, высунулся из-под саней и втянул самострел в свое укрытие.

«Ну все, сейчас замочат! Лежу, как мишень, он меня видит, а я его нет».

Забыв о ране, он, насколько мог быстро, перевалился через край саней, плюхнулся на снег и чуть не взвыл от боли в ноге. Тут же ему в руки сунулся самострел.

— Сможешь из порченого-то?

— Один хрен — последний болт.

Из саней послышался сонный голос Афони:

— Мужики, вы чего?

— Лежи, Афоня, не шевелись!

— Чего случилось-то?

— Тихо ты!

Где-то в стороне раздались крики: «Вон он, держи! А-а-а! Уходит!» Зычный голос Рябого: «Десяток, по коням!»

— Все, Афоня, можешь орать, — разрешил Илья.

— Чего орать-то?

— А чего хочешь, то и ори. Михайла, тебя опять зацепило?

— Нет… нога! Уй, блин.

— Потерпи, парень, сейчас головню принесу — посветить.

Илья потрусил к костру и нарвался на окрик Луки, выросшего словно из-под земли:

— Не шляться! Следы затопчешь. Складень, Софрон, быстро, пока не натоптали, разберитесь. Эй, вы! Никому не вставать, хоть одна сука поднимется — пристрелю! Что, не понимаешь? Ну, на!

Щелкнула по кожаному наручню тетива, в темной массе полоняников раздался чей-то вскрик. Сразу же за ним взвился истеричный бабий вопль:

— Луня-а-а!!!

— И тебе непонятно? На!

Снова щелкнула тетива, крик оборвался.

— Девятый десяток! — заорал в полный голос Лука. — Становись вокруг полона! На любое движение или шум стрелять немедля! Бабы, держать детей, мужи — баб. Чтобы тихо у меня!

«Блин, концлагерь какой-то! Но если толпа ударится в панику… Правильно все, жестоко, но правильно».

Илья, притащивший от костра горящую ветку, склонился над Мишкиной ногой.

— Ну показывай, что у тебя тут? Эх! Ты же присохшую повязку сорвал, кровь опять. Сейчас, потерпи, мы вот старую повязочку снимем. Травки лечебные у меня есть, их приложим. Смочить только надо. На-ка пожуй, чтобы в кашу превратилось, только не глотай. Знаю, знаю, что горько, зато лечебно, потом медку дам хлебнуть. Разжевал? Давай вот сюда, на тряпочку. Вот, сейчас перевяжем, кровь уймем, в сани тебя уложим…

«Он ведь так же, как Юлька, разговаривает, только получается хуже. Или мне кажется, что хуже? Все равно, молодец».

— А меду, извини, брат, нету, — развел руками Илья, закончив перевязку. — Вчера весь выпили. Ты снежку пожуй… погоди, вон Корней Агеич идет, у него, наверно, найдется, для внучка-то!

Дед подходил, сердито выговаривая понуро бредущему рядом одному из недавно избранных десятников:

— …Я вам сколько раз говорил: на страже стоят, а не сидят и не лежат! Забыл уже? Какой ты десятник, если за своими людьми углядеть не можешь? Скажи спасибо, что убили, а то ведь ты своими руками обязан был бы его казни предать, за то, что проспал все! Помнишь, как Филату пришлось собственного зятя казнить, когда тот полочан проспал? Вот тебе мое слово, Аким: памятуя, что ты только третий день в десятниках, наказываю тебя мягко. Убиенного сам родителям отвезешь и повинишься, что, мол, не уследил за парнем, и выслушаешь все, что они тебе скажут, безропотно. Долю получишь, как простой ратник, а не десятничью, а весь десяток — по половинной доле. И в последнюю очередь. Еще одна промашка — и десятником тебе не быть!

— Я и не хотел, выбрали, — пробубнил в ответ Аким.

— Ах, так? — дед остановился и закрутил по сторонам головой. — Лука! Лука, где тебя носит?

— Здесь я, Корней Агеич!

— Тихону твоему давно пора десятником быть. Вернемся в Ратное, пусть этих охламонов под свою руку берет, Аким негодным оказался. А пока сам за ними присмотри.

— Присмотрю. Корней, там лазутчик… живой, оказывается, Михайла ему хребет перебил, ноги отнялись, но какое-то время еще поживет.

— Допросить! — рявкнул дед, потом спохватился: — Погоди… Михайла? Он же раненый лежит!

— А больше у нас никто из самострелов не стреляет, его болт.

— Где он? — дед снова начал оглядываться.

— Так вон же, рядом! — Лука ткнул протянутой рукой в Мишкину сторону. — Вон его сани, а чего это он на снегу лежит?

— Иди, Лука, я сам. Поднимай стан, накормим людей, скотину, и как раз рассветет. Ехать надо. И построже там, хватит с нас приключений. Илья, что тут у вас?

— Корней Агеич, медку не найдется? — Илья был предельно вежлив, только что не кланялся. — А то Михайла травы для перевязки жевал, горько же.

— А запаренной травы у тебя, конечно, нет? — недовольно пробурчал дед.

— Вчера вся вышла, хотел с утра запарить, да вот ведь какие дела…

— Что тут у вас случилось-то?

— Михайла лазутчика заметил. Я-то вполуха сплю, когда раненые… чувствую, он дышать по-другому стал, только хотел встать, посмотреть, а он шепчет: самострел давай. Ну и… это, я заряжал, он стрелял, а потом в нас. Он, от греха, из саней вывалился, ну и рана открылась. Так как насчет медку-то?

— Есть, есть, — дед похлопал по баклажке, привешенной к поясу, — только давай его сначала на место переложим.

— Я сам, деда…

— Лежи уж… сам. Взяли! Вот так, на, хлебни, травы и правда горькие.

— Корней Агеич, дозволь и мне приложиться, кости все ноют, видать, снег пойдет.

— Вот только этого нам и не хватало. Приложись, чего уж там, вдвоем сегодня стреляли. Я Бурею скажу… эй-эй, меру-то знай! Чуть не все выхлебал! Всем ты хорош, Илья, но в питии удержу не знаешь.

— Чего сказать-то мне хотел, Корней? — раздался сбоку неприятный хриплый голос.

Обозный старшина Бурей был не просто страшен — им можно было пугать не только детей, но даже и взрослых. Горбатый, руки висят ниже колен, надбровные дуги — как у питекантропа, носа почти нет, а борода растет от самых глаз. Ратнинские бабы вполне серьезно утверждали, что матушка прижила Бурея в лесу с лешим. Единственный из обозников, он имел серебряное кольцо ратника, причем заработал его за один раз. Обладая жуткой физической силой, однажды, когда к телегам с ранеными прорвались половцы, он оглоблей вынес из седел одиннадцать степняков, а из него самого потом вытащили четыре стрелы.

Мужики Бурея уважали не только за силу, но и за ум, а также за кое-какие лекарские знания, недоступные даже Настене. К уважению, правда, примешивалась некоторая доля легкой жути. Не из-за внешности, а из-за того, что Бурей умел избавить от мучений безнадежного раненого всего лишь нажатием большим пальцем на одному ему известную точку шейного отдела позвоночника.

Полонянки же и холопки держали Бурея чуть ли не наравне с Сатаной, поскольку до плотских утех он был не просто большим охотником, а прямо-таки фанатом. Сколько их, бедолаг, прошло через его руки, он, наверно, и сам не знал. Дважды он даже женился, но заканчивалось все одинаково: жены рожали ему мертвых младенцев и вскоре умирали сами.

— Чего сказать-то хотел, Корней? — повторил обозный старшина.

— Илюха твой отличился, надо бы наградить.

— С чего награждать-то? — Бурей даже и не глянул на Илью. — Или долю обозу увеличишь?

— Ты же знаешь, — пожал плечами дед, — против обычая никто не пойдет.

— Ну так что тогда?

— Зайди ко мне, как приедем, поговорим.

— Как приедем, тебе не до того будет: этакую прорву народу пристраивать придется, а потом у тебя настроение пропадет, обозник, по сравнению с другими делами, мелочью покажется, да и забудется. Что, не так?

Авторитетов для Бурея не существовало, он и с князем, наверно, так же разговаривал бы. За свою жизнь обозный старшина пережил столько унижений и несчастий, что не боялся никого и ничего. Как дразнили его в детстве ровесники, как насмехались в юности девки, как ненавидели и боялись холопки…

— Кхе! Ладно, тогда по-другому сделаем. Лавруха весь ратнинский обоз поднял и сюда гонит. Надо из городища сено и прочий корм для скотины забрать, а потом все там сжечь.

— Знаю, — кивнул Бурей, — сам с ними пойду.

— Вот и возьми Илюху с собой, там еще пошарить можно, не все же с собой увезли, глядишь, и найдется что для хозяйства.

— Возьму. Что найдем — наше?

— Да, — согласно кивнул дед, — мы свое уже взяли. Потом все подожжете.

— А если люди попадутся?

— Возьмешь — твои будут. Охрану дать? — было заметно, что деду очень не хочется отпускать с Буреем ратников, которых и так было мало, но не предложить он не имел права. Бурей это, конечно же, и сам понял, поэтому лишь махнул рукой:

— Сами управимся.

— Деда, можно мне сказать? — Мишка приподнялся на локтях.

— Не встревай, сопляк, — Бурей коротко обернулся в Мишкину сторону. — Старшие разговаривают, жди, пока спросят!

— А он не тебя и спрашивает, Буреюшка, угомонись, милый. Говори, Михайла.

— Ну я тогда пошел, — Бурей развернулся, собираясь уйти.

— Стой, где стоишь! — скомандовал дед. — Я тебя отпускал? Ладно, молодые распустились, ты-то чего?

— Недосуг, дел много.

— Ничего, подожди. Михайла, бывает, и дело говорит. Ну, Михайла?

— Ты вот про охрану сейчас сказал, а Илья мне рассказывал, как, бывает, обозы громят. Я и подумал: дать бы обозникам самострелы. Сильным быть не нужно, научиться можно быстро, а несколько десятков выстрелов — это ж сила! Илья из моего попробовал стрельнуть, получилось.

— Что скажешь, Бурей?

— Игрушка, Корней. Я против.

— Дядька Бурей…

— Я тебе не дядька!

— Серафим Ипатьич! Да если хоть несколько жизней самострелы спасут, и то хорошо, а если удачно получится, то и вообще к обозу ворогов не подпустите.

— Много ты знаешь про обозы…

— Корней, Корней, ты глянь! — с той стороны, откуда в Мишку стрелял лучник, быстрыми шагами приближался Лука. — Корней, что твой Михайла творит! Скоро все мои лучники к нему учиться убегут. Ты только глянь!

В руке Лука Говорун держал обычный лук-однодеревку, какими пользовались лесовики. Но этот лук отличался от остальных тем, что был изуродован попаданием самострельного болта. Чуть выше середины древка кусок дерева был вырван, и от этого места шла трещина почти на две трети длины всего лука.

— В темноте, на слух — и так попасть. Михайла, ты как это?

— Так же, как и он, — Мишка показал треснувшее ложе самострела с застрявшим в нем наконечником стрелы. — Наверно, одновременно выстрелили.

— Дай-ка!

Бурей забрал у Мишки самострел, повертел в руках, без видимого усилия отжал рукой рычаг, щелкнул спуском.

— Значит, не врут, что он уже десяток народу из этой штуки уложил? — демонстративно игнорируя Мишку, Бурей обращался с вопросом к деду.

— Не врут, — подтвердил сотник.

— Что, Корнеюшка? — Бурей неожиданно ощерился. — Лисовина растишь?

— Внука ращу! — дед вызывающе выпятил вперед бороду. — Ты что, передумал?

— Наоборот. Игрушка, конечно, убойная, и давать ее в руки детям… твое дело, Корней. А обоз вооружать — себе дороже. Тебе лишняя морока, а обозу — смерть.

— Ну-ка, ну-ка, объясни.

— У сопляка в башке ветер, так это и должно так быть, а ты-то где ум растерял?

— Бурей! — грозно прикрикнул дед.

— Сорок лет уже, как Бурей, а из ума не выжил, — дедов окрик не возымел на обозного старшину ни малейшего действия. — Вы вооруженных обозников обязательно в сечу потянете, сзади вас прикрывать. Тут им и конец. Воевать они не обучены, доспехов не носят, стрельнут по разу и полягут все. Не дам своих людей гробить! Довели сотню до оскудения, теперь убогими дырки латать хотите? — Бурей потряс в воздухе огромными кулаками. — Не дам! А если у кого из своих эту игрушку увижу, об его же хребет и разломаю!

— Кхе!

— Не сказал твой сопляк в этот раз дела, подождем, может, в другой раз повезет. Пошел я, забот полон рот.

— Ступай, Буреюшка, Бог в помощь…

Неожиданно Мишке в голову пришла интересная мысль, и он тут же обратился к десятнику лучников:

— Дядька Лука…

— Помолчал бы! Стреляешь ты, Михайла, слов нет, ловко, а…

— Бурей сам нам на помощь вызвался, — перебил Мишка, — или ты ему приказал?

Дед с Лукой многозначительно переглянулись.

— Все-таки сказал дело твой внучок, Корней. Только… Бурей же Пимена не любит…

— Он никого не любит, а себя самого больше всех, — философски заметил дед. — Пойдем-ка, Лука, мне уже третий раз пеняют, что сотня до полной убогости дошла.

— А мне — второй.

— Так вот, пора бы нам, кому на это не наплевать…

Дед с Лукой неторопливо пошли в сторону от Илюхиных саней, и голоса их перестали быть слышны, но Мишка и так догадывался, о чем у них сейчас идет речь. Похоже, возвращение деда на должность сотника было вовсе не безоблачным, и одобряли это далеко не все.

Мишка, с непривычки неловко опираясь на костыли, стоял в углу двора старосты Аристарха Семеныча. Присесть было нельзя — по обычаю, сидеть сейчас могли только двое: сам староста за столом, на котором стояли широкогорлые кувшины с жребиями, и сотник — верхом, командирским оком оглядывающий собрание с высоты седла.

Находиться здесь Мишке вообще-то было не положено — на священнодействие распределения добычи допускались только строевые ратники да еще те из бывших строевых, кто в силу возраста или увечья уже не служил. Но и им сидеть не полагалось: способность выстоять на своих ногах затяжное мероприятие была неким свидетельством дееспособности и ценилась самими «нестроевиками» очень высоко.

Одновременно собрание ратников выполняло и функции сельского схода, решая попутно и другие вопросы жизни села, оттого-то и было так ценно право присутствия, а следовательно, и право голоса на этом мероприятии. Когда-то, в самом начале существования Ратного, на такой сход собирались практически все мужчины, поскольку все были строевыми ратниками. Но прошло уже больше ста лет, и жизнь брала свое: кроме изнывающих от любопытства баб, сидящих по домам, и детишек, несмотря на угрозу получить изрядную трепку, норовящих залезть на забор подворья старосты, за пределами «представительного органа власти» оставалось более полусотни вполне взрослых мужиков.

Стояли тоже непросто. Никакой аморфной толпы не было. Рядовые ратники кучковались вокруг своих десятников, обозники, из бывших строевых ратников, которых возраст или ранения заставили покинуть боевой строй, — вокруг Бурея, тоже имевшего права десятника, и только семеро человек — остатки невезучего десятка Акима — оказались неприкаянными и, видимо чисто инстинктивно жались к десятку Луки Говоруна.

Староста что-то бубнил, отчитываясь о доходах и расходах сотенной казны, а народ позевывал и поеживался — поднялись ни свет ни заря, потому что день предстоял хлопотный. Наконец финансовый отчет, из которого подавляющее большинство собравшихся поняло только то, что какое-то количество средств в казне есть, закончился.

— Об чем еще поговорить надо? — староста традиционно откладывал главное событие напоследок: после получения жребиев собравшихся на месте уже не удержишь никакими силами. — Кто чего сказать или спросить хочет?

— А что здесь малец делает?

Бурей, как и в прошлый раз, даже не повернулся в Мишкину сторону, впрочем, ни на кого другого он тоже не смотрел, прогудел свой вопрос себе в бороду, словно размышлял вслух.

— Отрока Михаила привел девятый десяток, — Аристарх повернулся к Говоруну. — Лука, отвечай!

— Отрок Михаил был послан в дозор вместе с моими людьми…

Говорун он и есть Говорун. Далее последовали: красочное описание оперативной обстановки на маршруте движения воинской колонны, не менее красочное описание коварства врага, замыслившего поголовно истребить славных ратнинских воинов, подробная характеристика соотношения сил в начале, кульминации и концовке боя…

Мишке так и представилось: лежит раненый мальчишка на высотке за пулеметом, а на него со всех сторон надвигаются несметные толпы врагов под барабанный бой и стройными рядами, как в кинофильме «Чапаев».

— …А потому тридцать шесть ратников посчитали, что отрок Михаил имеет право на долю в добыче. Ущерба же остальным от того не будет, потому что трое ратников за провинность лишены своих долей вообще, а семеро получат половинную долю.

— Что скажете, честные мужи?

Самым первым голос подал Пентюх — муж Доньки:

— Гнать! Не давать ничего!

Право голоса он имел, поскольку дважды, по молодости, участвовал в бою. Оба раза, правда, совершенно неудачно. В первые же минуты его вышибали из седла, но, проявляя удивительную юркость, Пентюх умудрялся не дать затоптать себя насмерть и отделывался только ушибами да переломами. После второго раза его списали в обоз, против чего он сам ни словом не возразил. Однако факт оставался фактом: какое-то время Пентюх был строевым ратником, и право голоса, по обычаю, за ним сохранялось.

— Не было такого раньше, не по обычаю!

Это подал голос кто-то из десятка «лидера оппозиции» Пимена.

— Было! Два раза! — опять голос из обоза — кто-то из бывалых ветеранов. — Один раз твоего отца, Аристарх, так наградили за то, что, раненый, коня насмерть загнав, донес важную весть и тем всю сотню выручил. Другой раз Луку Говоруна приветили. Это многие помнить должны. Ему еще и пятнадцати годов не было, а он тогда семерых половцев из лука положил, а один из тех половцев ханом оказался! Было, по обычаю!

— Как решать будем, Корней Агеич? По обычаю, можно и так, и эдак. Раз такое уже было, то можешь ты повелеть следовать примеру пращуров. Но если есть сомнение, подходит ли нынешний случай под обычай, можно и всех спросить.

— Ну да! — снова заорал Пентюх. — Он сейчас своему вну…

Бурей даже поленился рукой пошевелить, лягнул Пентюха пяткой.

— Кхе! Случай сомнительный. Пусть все решают, а ты, Аристарх, в сотенную летопись все три случая впиши, чтобы при нужде свериться можно было.

«Так я до этой летописи и не добрался, а жаль, много там интересного, наверно, есть».

— Так, слушайте все! Если посчитаете, что отрок Михаил награды достоин, говорите «да», если думаете, что недостоин, говорите «нет». Всем понятно?

— Понятно!

— Давай, время не тяни.

— Не дураки, чего каждый раз… — загомонили собравшиеся.

— Тихо! Первый десяток! Данила? — Аристарх начал перекличку.

— Три голоса. Да!

— Второй десяток. Егор?

— Семь голосов. Нет!

— Третий десяток. Фома?

— Шесть голосов — «да», один голос — «нет».

— Четвертый десяток. Пимен?

— Пятнадцать голосов. Да!

«Странно, вроде бы Пимен должен был своих против настроить? Или он что-то крутит?»

— Пятый… эх! Нет пятого. Шестой, гм, десяток. Анисим?

— Да какой я теперь десяток? Один голос. Да!

«От него люди к нам ушли и другого десятника себе выбрали — Игната».

— Седьмой десяток. Глеб?

— То же самое!

— Да или нет?

— Да! Один голос, чтоб вас всех!

«От него тоже ушли, но Аким не справился».

— Восьмой… тоже нет… Девятый. Лука?

— Десять голосов. Да!

— Десятый. Алексей?

— Десять голосов. Да!

— Одиннадцатый… Корней Агеич, ты Игната десятником утверждаешь?

— Утверждаю!

— Одиннадцатый десяток. Игнат?

— Девять голосов. Да!

— Так, а с этими что делать? Из десятка ушли, десятника нет — Лука, ты их к себе берешь, что ли?

«Сироты» нестройно загалдели:

— Хотим обратно Глеба десятником!

— Это как? Вы же от него ушли, а сотник вам разрешил себе десятника избрать.

— Да не уходили мы… его дома не было…

— Нет, вы слыхали? — Аристарх оглядел собравшихся, словно сомневался, что его слышно всем. — Десяток своего десятника найти не может! Вы что, все пьяные были?

— Искали мы… времени мало было, Лука торопил… ну вот… временно, в общем… думали: догонит.

— Глеб, ты где был-то?

В толпе послышались смешки:

— Ну мало ли… по делам… отлучился.

— Ага! У вдовца дел много!

— А как дело-то зовут?

— Так у него чуть не каждую неделю… новое дело. Не упомнишь!

— Хоть бы упреждал: сегодня, мол, такое дело, а завтра…

Аристарх немного послушал галдеж, потом хлопнул по столу ладонью.

— Тихо! Развеселились… Корней Агеич, десятник без десятка, десяток без десятника, да еще и обгадились. Позорище! До казни дело довели! И этот… кобелина, дела у него! Решай, сотник, время идет!

Дед с сомнением поглядел на оставшегося без подчиненных десятника:

— Глеб, порядок в десятке навести берешься?

Глеб угрюмо молчал, вместо него отозвались любители позубоскалить:

— А он с ними делами займется!

— Ага! И искать не надо будет, если что!

— То-то они мечтали, что догонит!

Аристарху снова пришлось прикрикнуть:

— Тихо! Глеб, тебе сотник вопрос задал! Чего молчишь?

— Да пошли вы все!

Глеб развернулся и пошагал к воротам. На дворе наступила тишина.

— Кхе! — дед проводил Глеба глазами и громко, специально, чтобы тот слышал, кинул ему в спину: — И не десяток был — дерьмо! — потом, обведя собравшихся глазами, обратился уже ко всем: — Слушать меня! Тихон, ставлю над этими балбесами тебя! Еще двоих возьмешь у Луки. Лука, согласен?

— Согласен, Корней Агеич! Пусть полный десяток будет.

— Дашь таких, чтобы помогли Тихону вразумить их. Тихон, подойди!

Тихон подошел, снял шапку, поклонился деду.

— Ратник Тихон, с одобрения воинского схода и по обычаям пращуров наделяю тебя властью десятника. Десятку твоему быть по счету пятым. Срок власти твоей — год. Через год, собравшись здесь же, ратники сами скажут свое слово: согласны ли они и далее служить под твоим началом, желают избрать себе нового десятника или хотят перейти в другие десятки. До того ты властен командовать, карать и миловать, власть твоя полная — вплоть до лишения живота за тяжкий проступок, трусость или неповиновение в бою. Отец Михаил немощен, потому присягу дашь не здесь, а у него в доме, и ратники крест целовать тебе будут там же.

Десятник Данила, десятник Анисим, десятник Глеб! Если в Велесов день в ваших десятках не будет хотя бы по пять ратников, десятниками вам не быть!

«Вот так, вроде бы и полноправный десятник, но назначенный, а не избранный. Подтверждение звания только через год. Можно лишь посочувствовать: и разгильдяйство среди ратников искорени, и отношения умудрись не испортить, иначе через год вернешься в рядовые. Мудр дед, аки змий: Лука хотел, чтобы Тихон, обучив „косоруких“ стрельбе из самострелов, сразу стал полноправным десятником, а вместо этого его племяш такой геморрой заполучил, что не приведи Господь. Если не справится, второй шанс получит очень нескоро, а может, и никогда. А в Велесов день, то есть 6 августа, ты, Тихон, увидишь, как это может произойти и с тобой. Негде им хотя бы по пять человек взять».

— Пятый десяток, — продолжил прерванное голосование Аристарх. — Тихон?

— Семь голосов. Да!

— Ты же нас не спросил!

— Молчать! Спрошу через год, тогда скажете!

«Круто заворачивает! Неужто так в себе уверен? Или на дядькину помощь рассчитывает?»

— Обоз. Серафим?

— Двадцать восемь голосов — «да», один голос — «нет».

— Э! Постой! — снова подал голос Пентюх. — Я тоже «да».

— А я — «нет», — Бурей, так же как и Тихон, и не подумал поинтересоваться мнением своих людей.

— Тогда и я — «нет».

— Сгинь, Пентюх, пришибу. Считай, Аристарх!

— А и нечего считать, и так все ясно. Михайла, стоять можешь?

— Могу.

— Ну и стой, где стоишь, потом позову.

«Вот вам, сэр, и парламентский регламент, и демократия, и глас народа, который, как известно, глас Божий. Одних спросят через год, других не спросили вообще, а Пентюха пришибут, если не сгинет. И попробуй тут выступи по процедурному вопросу».

— Так, теперь дело, которое с прошлого раза отложили… и с позапрошлого тоже и еще раз десять откладывали, но я с вас не слезу, пока не решите! В селе тесно! А вы вчера еще и кучу народу приволокли. Тын в иных местах подгнил, в иных местах расшатался. Надо обновлять и расширять.

Собрание загудело недовольными голосами. С одной стороны, действительно тесно, и обновлять укрепления пора, с другой — все же на своем горбу придется.

— Холопов за тын выселить, пускай посад будет!

— И мастерские туда же! От кожемяк вонища — не продохнуть!

— Тын от этого крепче не станет!

— А пускай холопы поработают! Понабрали себе…

— Ага, а ты кверху брюхом лежать будешь! Защита же и для тебя тоже строится!

Вопрос был важным, давно назревшим и безнадежно завязшим в словопрениях. Когда-то на возведение или ремонт оборонительных сооружений выходили все — от мала до велика. Споров не было, «уклонистов» тоже, а лентяев вразумляли непосредственным физическим воздействием — чем под руку попадется. Необходимость спасительного для всех дела ни у кого сомнений не вызывала.

Но постепенно выводить ратнинцев на фортификационные работы становилось все труднее и труднее. Сказывалось и то, что на село уже много лет никто серьезно не нападал, и то, что одним приходилось вкалывать самим, а другие могли прислать вместо себя холопов, и, разумеется, традиционное: «Пока гром не грянет, а жареный петух не клюнет…»

«А у нас-то в усадьбе строительство вовсю идет».

Да, дед знал, что делал, когда отправлял Лавра в село сразу же после захвата Куньего городища. В этом Мишка очень наглядно убедился, когда его наконец привезли домой. Родного подворья он поначалу даже не узнал — такую бурную строительную и реконструкторскую деятельность развил Лавр.

Соседнее с дедовским подворье он с приплатой обменял на жилье какой-то дальней родни, доставшееся деду по наследству и приберегаемое «на вырост», для кого-нибудь из внуков, свой двор расширил в две стороны — в сторону дома главы семейства, перегородив переулок, и в сторону кузницы, около которой тоже был свой двор, а весь получившийся комплекс дополнительно раздвинул до самого тына, окружавшего село. Для этого пришлось выкупить у хозяев насколько сараев и явочным порядком захватить пространство вдоль самого тына, которое не было ничем занято. Но и этого ему, видимо, показалось мало, и Лавр нахально присоединил к площади родового гнезда и второй переулок, отделявший его от соседнего подворья. Таким образом, род Лисовинов заполучил в свое распоряжение целый квартал, в котором Лавр запустил процесс коренной реконструкции. Все мало-мальски пригодные к тому помещения переоборудовались под жилье, промежутки между постройками накрывались крышами, оснащались торцевыми стенами, и то, что еще недавно было улицей, становилось жилищем.

Самой же грандиозной частью проекта реконструкции лисовиновской усадьбы было уже заметно поднявшееся над землей здание, соединявшее собой в одно целое дома деда Корнея и дядьки Лавра. Получалось оно несуразно длинным, стоявшим как-то вкось, но зато, судя по тому, что уже было сделано, должно было стать самой крупной постройкой в Ратном.

Все вокруг было завалено щепой, стучали топоры, перекрикивались работники, что-то куда-то несли, из дверей пристройки выкидывали какой-то хлам… Мишка еще не успел толком удивиться, откуда Лавр взял столько стройматериалов и где набрал работников, как откуда-то из глубины всего этого бедлама появилась сестра Машка со здоровенной корзиной в руках и, увидев лежащего в санях Мишку, заорала:

— Мама! Миньку привезли! Пораненного!

Мишка сначала поспешно принял сидячее положение, чтобы показать, что не так уж он и плох, и только потом сообразил, что Лавр наверняка рассказал матери о его ранении и сильно обеспокоиться она не должна. Что уж там нарассказывал Лавр матери, осталось неизвестным, но крик «Мишаня!» и слезы в глазах выскочившей откуда-то сбоку матери никак не соответствовали тяжести повреждений, нанесенных Мишкиному организму.

Чтобы как-то отвлечь мать от собственной персоны и сбить ее с истерического настроя, Мишка состроил плаксивую рожу и заныл трагическим тоном:

— Мама, Чифа убили, Чифа моего убили…

И все! Словно прорвало какую-то плотину: тринадцатилетний мальчишка разрыдался, пытаясь спрятаться на материнской груди от кошмарного окружающего мира, в котором его столько раз пытались убить, в котором он убивал сам, мира, который спрашивал с него по полному счету, наравне с битыми и рублеными мужиками, не делая скидки ни на возраст, ни на слабость, ни на особые «таланты».

Не стало в этот момент на свете Михаила Андреевича Ратникова, а остался только раненый, напуганный, плачущий мальчишка, добравшийся наконец-то домой, к маме, которой можно без слов, одними слезами и всхлипами рассказать о том, как ему плохо, страшно, больно и горестно. Все жуткое напряжение последних дней, которого он сам, кажется, и не замечал, но которое постепенно превращало его в натянутую до предела струну, нашло наконец выход, перестав изматывать и разъедать его изнутри.

Детский организм, уловив рядом теплое, родное существо, защищавшее его с первых секунд зарождения жизни, задвинул куда-то в дальний угол сознание взрослого человека, уже и позабывшего о том, что есть на свете женщина, любящая, понимающая и всепрощающая, рядом с которой можно забыть про все страхи, обиды, опасности и беды. И там, в темном дальнем углу, взвыл от зависти и отчаяния пришелец из будущих веков, давным-давно похоронивший родителей и начисто утративший представление о том, какими целительными и облегчающими могут быть слезы, пролитые в материнских объятиях.

Мать что-то шептала ему, гладила по голове, даже, кажется, слегка укачивала, как младенца, и было совершенно неважно, что именно шептала мать, о чем пытался рассказать сын: происходило великое чудо исцеления душевных ран, без лекарств, гипноза и прочих медицинских ухищрений, просто от близости двух сущностей, еще, казалось бы, так недавно бывших едиными и сейчас на какое-то время это единство восстановивших. Впрочем, для матери это всегда будет недавно, сколько бы лет ни прошло.

Потом, вымытый, перевязанный, переодетый в чистое и накормленный, Мишка, оказавшись в своей постели, попытался восстановить в памяти эту светлую радость чувства тепла, нежности и защищенности. И… не смог. Сознание взрослого человека к этому, кажется, было не приспособлено. Вспомнить можно, а ощутить заново нельзя. Что-то мы, взрослея, теряем безвозвратно, и, может быть, поэтому на всю оставшуюся жизни остается чувство утраты и воспоминание о детстве как о чем-то светлом и радостном, каким бы это детство ни было на самом деле.

Мысли снова, как Мишка этому ни сопротивлялся, вернулись в привычное русло.

«Да, сэр, видела бы в тот момент своего старшину Младшая стража! Хотя многие из них вовсе не стали бы смеяться, а позавидовали бы, потому что их-то вот так уже никто никогда не обнимет.

Но каков лорд Корней! Умница, гений, светлая голова! Понял, старый солдат, что запас прочности нервной системы у отрока вот-вот закончится, и отправил к матери, к единственному человеку, который может этот запас восстановить. В школах, говорит, не учился… да в какой школе этому обучат? То-то больше половины ратников рванули ему на помощь, как только узнали, что сотник Корней попал в беду. Такое отношение так просто не зарабатывается…»

— Михайла.

Задумавшийся Мишка вздрогнул от шепота незаметно подошедшего Афони.

— Чего?

— Тебе долю дали, так… это… может, мне не договариваться… ну чтобы ты холопов для меня покупал? Ну помнишь, ты говорил?..

— Да, не нужно договариваться. Видишь, Лука как будто знал, устроил тебе холопов через меня.

— Слушай, Аристарх с Корнеем подсчитали, получается по две семьи на долю…

— Так ты что, обе хочешь?

— Нет, что ты! Я к тому говорю, что если две, то мне бы ту, где народу поменьше: все-таки трудно мне их до урожая держать будет.

— Да ладно, сам выберешь, а другую я деду отдам.

— Вот спасибо! Должник я твой, Михайла, если что, ты только скажи.

«А почему бы и нет? Сам же решил, что надо, значит, с чего-то придется начинать. Вот сейчас и начнем. Эх, блин, прощай, невинность!»

— Ты вот что. Дедовым возвращением в сотники у нас не все довольны, сам понимаешь. Так что, если чего узнаешь случайно, хотя бы мелочь какую, предупреди. Ладно?

— Да мы все за Корнея… кому хочешь головы поотрываем!

— Головы не надо, просто предупреди. Мало ли что услышишь или увидишь…

— Угу…

— Вот и договорились.

«Ладно, хоть это дело утряслось, а то сплошные обломы пошли. „Спортзал“ ликвидировали, с Юлькой ничего не получилось…»

Идею проведения эксперимента по ускоренному излечению Юлька приняла с энтузиазмом. Контакт между ними установился даже легче, чем в прошлый раз, Мишка снова почувствовал необыкновенный прилив сил, «услышал» Юлькины мысли, но… больше ничего не произошло. Как он ни пытался сконцентрироваться на своей ране и направить на ее излечение полученную энергию, сколько ни старался вообразить ускоренную регенерацию тканей, рассеченных плоским наконечником стрелы, как ножом, результат оказался нулевым.

Дополнительным подтверждением неудачи послужило и то, что ни слабости, ни сонливости после «сеанса» Мишка не ощутил: энергия как пришла, так и ушла, словно вода сквозь пальцы. Юлька же, как и в прошлый раз, взбодрилась, разрумянилась, но выглядела расстроенной: очень уж заманчивым было Мишкино предложение единым махом излечивать раны.

— Ничего, Юль, не грусти, — попытался успокоить подружку Мишка, — мы просто что-то неправильно делаем, вот подживет нога, я к Нинее съезжу, может, она объяснит. Тогда еще раз попробуем.

— Ничего она не объяснит — сама не умеет.

— Ты тоже не умела, а Демку-то мы вытащили, — Мишка вспомнил об умении Юльки мгновенно менять тему разговора, как только он переставал ей нравиться, и решил угостить юную лекарку ее «пилюлями». — Слушай, а чего ты мне тогда только в самом конце платком махнула? Я головой крутил, крутил, чуть шею не свернул.

— Хотела посмотреть: на сколько у тебя терпения хватит?

— Ну и язва ты все-таки!

— А ты думал, что платок привез, так я перед тобой половиком стелиться буду?

— Нет, я думал, что ты почувствовала, как мне кличка Бешеный подходит, и я тебе опротивел, — сам для себя неожиданно признался Мишка. — Ты же меня ВСЕГО тогда почувствовала… поняла. Я ведь и правда бешеным бываю.

— Ты книжек поменьше у попа читай! — насмешливо ответила Юлька и, неожиданно посерьезнев, добавила: — Да какой же муж без ярости? Кому он нужен? Только в обоз!

— Боярин — «Бо ярый». Так?

— Слава богу, не все мозги еще отбили!

— А еще: «Делай, что должен, и будет то, что будет»?

— А как же иначе?

— Бывает и иначе, — Мишка попытался с ходу привести какой-нибудь пример, но не успел ничего придумать — Юлька безапелляционно заявила:

— Не бывает! А если бывает, то — не муж!

— А как же бабы за обозников замуж выходят?

— А и они не бабы. Знал бы ты, сколько уродов с виду обычными людьми кажутся! Только мы, лекарки, и знаем. Иного бы и не лечить, а отравить, чтобы не плодился.

— Что? И это лекарка говорит?

— Ты Чифа привез?

«Блин, опять. Ну как с ней разговаривать?»

— Привез.

— Мы с Мотей могилку выкопали, место хорошее — под деревьями…

Голос у Юльки потеплел, в нем появились завораживающие лекарские интонации.

— Не надо, Юль, — Мишка досадливо поморщился. — Перестань.

— Чего не надо?

— Не действует на меня твой лекарский голос, говори, как обычно.

— Подумаешь, очень надо!

Юлька возмущенно фыркнула и выскочила вон. Понятно: «главный калибр» дал осечку. Мишка вовсе не хотел ее обижать, но по сравнению с тем, как утешала его мать, Юлькины психологические экзерсисы показались такими фальшивыми…

— Михайла! — голос старосты вернул Мишку к действительности. — Уснул, что ли?

— Что, Аристарх Семеныч?

— Где грамота от епископа? Давай сюда!

— Так у тебя должна быть, Аристарх Семеныч, я как с сестрой передал, больше ее не видел.

— Да? Ну, значит, у меня. Всего не упомнишь, — староста Аристарх поглядел туда-сюда, будто грамота могла валяться где-то тут, на дворе. Ничего, естественно, не обнаружил и принялся излагать пастырское послание по памяти. — Значит, так: упрекает нас епископ туровский Симеон за то, что пастырь наш отец Михаил в болезни неухожен, неприсмотрен…

Нынешней ночью Мишка совершил преступление — выпустил пленного волхва, захваченного в Куньем городище. Дождавшись, пока все шумы на подворье затихнут, пришкандыбал на костылях в сарайчик, где держали пленного волхва, долго чиркал кресалом, наконец, зажег огарок свечи. Волхв, нестарый еще мужик, закутанный в традиционный для волхва плащ из белой шерсти, сильно перепачканный, лежал в углу связанный по рукам и ногам, на свет и произведенный Мишкой шум даже не обернулся.

— Я пришел тебя отпустить, — негромко произнес Мишка. — Вот тут топор, немного еды, огниво — в дороге пригодится. Покажу тебе лаз через тын. Выберешься, повернешь налево, пойдешь… — Волхв никак не реагировал на Мишкины слова, хотя должен был проснуться, если вообще спал. Поэтому Мишка на всякий случай спросил: — ты хоть слушаешь? Голос-то подай.

— Слушаю, — глухо отозвался волхв.

— Тогда обернись, — потребовал Мишка.

Волхв заворочался на соломе, сощурил глаза на свет свечи.

— Пойдешь налево вдоль тына, — продолжил Мишка с того места, на котором прервался, — пока не выйдешь к речным воротам. Там увидишь мостки через реку, а на том берегу дорогу. Эта дорога выведет к Нинеиной веси. Знаешь Нинею?

— …

— Чего молчишь? Знаешь или нет?

— Слыхал, — волхв опять ответил односложно и таким голосом, будто был недоволен, что Мишка его разбудил.

— До Нинеиной веси по дороге полдня пути, к утру доберешься. Даже если наши и вышлют погоню, Нинея тебя не выдаст, но, скорее всего, погони не будет. Куда идти дальше — твое дело.

Мишка снова сделал паузу, но волхв молчал. Не удивился, ничего не спросил, пришлось давать объяснения по собственной инициативе, не дожидаясь расспросов.

— Отпускаю тебя не просто так: передашь весть и ответишь на мои вопросы, после этого будешь свободен. Согласен?

— Кому весть? — волхв наконец проявил хоть какое-то любопытство.

— Не знаю, сам думай или у Нинеи спроси. Весть такая, — Мишка пригнулся поближе к волхву, насколько позволяли костыли, и заговорил медленно и отчетливо, чтобы мужик все правильно понял и запомнил: — Тот поход на языческие капища и селения, про который ты знаешь, — не последний. В Турове завелся грек, зовут Илларионом, служит секретарем митрополита. Этот Илларион надумал собрать полк из монахов, обученных воинскому делу. Можно сказать и иначе: основать монастырь для воинов. Полк этот никому из князей подчиняться не будет, епископу — тоже. Только митрополиту киевскому, а может быть, даже и патриарху царьградскому. В Турове несколько дней назад по велению епископа сожгли живьем двух ведунов. Если затея Иллариона удастся и он наберет силу, уставит такими кострами всю Русь. Пресекать это надо быстро, пока Илларион в силу не вошел, потом будет поздно. Все понял?

— Понял, руки развяжи, — волхв снова отвернулся от Мишки, подставляя связанные за спиной руки.

— Нет, — Мишка распрямился и сделал шажок назад. Нападения он не боялся, но чувствовал себя на костылях неуверенно, а на что способен волхв, даже связанный, представлял себе плохо. — Пока на мои вопросы не ответишь, не развяжу.

— Дурак! — пробурчал пленник, все еще лежа спиной к Мишке. — Я ни рук, ни ног не чую, как пойду?

— А никак. Не станешь отвечать или соврешь, оставлю тебя здесь, а весть сам найду как передать.

— Спрашивай, — волхв снова повернулся лицом к собеседнику.

— Заклятие на Татьяну накладывал?

— Тебе-то что?

Мишка немного выждал, но продолжения не последовало, тогда он сделал вид, что поворачивается к двери, и пригрозил:

— Или отвечаешь, или я ухожу.

Угроза не подействовала, волхв молчал, пришлось действительно развернуться и шагнуть к двери, только тогда за спиной прозвучало:

— Накладывал… чрево затворял.

— Почему не сразу подействовало? — быстро спросил Мишка.

— Случается… иногда… — Пленник попытался пожать плечами, но из-за неудобной позы и веревок получилось лишь склонить голову к левому плечу.

— А не потому ли, что ей о твоем заклятии рассказали только после того, как она уже близнецов родила?

Мишка впился глазами в лицо волхва, чтобы уловить хоть какую-то мимику, даже свечу поднял повыше, но связанный мужик сохранял философское спокойствие:

— На все воля богов.

— Врешь! — Мишка понял, что почти выкрикнул это свое «врешь», и понизил голос: — Пока человек о проклятии не узнает, оно на него не действует. Так?

— …

— Так или нет?

— …

— Ну как хочешь, я ухожу.

— Так, — признание явно далось волхву с трудом, деланое спокойствие пропало, на лице проступило выражение жгучей ненависти.

— Когда ей черную весть передали? Ну!

— Не понукай, не запряг, — огрызнулся пленник, но было заметно, что это он так — для удовлетворения самолюбия, расскажет же правду. — Как узнал, что у нее младенец в моровое поветрие помер, так и велел ей передать, что детей у нее больше не будет… живых.

— Понятно. Повернись, веревки перережу.

Мишка перехватил стягивающие волхва веревки кинжалом и снова попятился к двери. Как выяснилось, боялся он зря — волхв действительно не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Неизвестно, сколько времени его держали связанным, может быть, с самого захвата городища. Тогда дело могло кончиться скверно. Но нет, вязать пленных ратнинцы умели, волхв ругнулся сквозь зубы и попытался растереть руки. Получалось плохо, и Мишка решил немного успокоить волхва:

— Не спеши, время есть.

— Кто она тебе? — поинтересовался волхв.

— Татьяна? Тетка.

— Что ж не спрашиваешь, как заклятие снять? — пленник, видимо окончательно поверив в близкое спасение, разговорился.

— Сам знаю.

— Ну уж… — удивление было искренним, волхв даже перестал растирать затекшие руки.

— Все просто, — спокойно объяснил Мишка. — Сделаю куклу, проткну ей иглой живот, потом на глазах у Татьяны эту иглу выну, а куклу сожгу. Какие при этом слова нужно говорить, тоже знаю. Ничего сложного.

— Нинея научила?

— Сам не дурак.

Волхв пожал плечами и снова принялся восстанавливать кровообращение в руках. Некоторое время тишину в сарае нарушало только его сопение, потом волхв, словно спохватившись, спросил:

— Что со Славомиром, знаешь?

— Убит.

— А те, кто с ним уходил?

— Тоже.

— Точно знаешь? — волхв вперился в Мишку недоверчивым взглядом. — Только слышал или сам видел?

— Сам трупы видел. А Славомира, без лица и языка, в лесу оставили, с подрезанными жилами.

— За что? — волхв снова замер без движения, ожидая ответа на свой вопрос.

— Он внуков своих убить пытался — сыновей Татьяны. Оба ранены, но жить будут. В том бою всех трех сыновей Славомира убили; получается, что он близких родственников между собой стравил — дядьев с племянниками. Потому с ним так и поступили.

— Совсем сдурел старый… — пробормотал волхв себе под нос, но Мишка услышал.

— Тебе видней — сдурел так сдурел. Весть запомнил?

— Грек Илларион, полк воинов-монахов.

— Верно, — Мишка утвердительно кивнул. — Встать можешь?

— Сейчас… ох! Сейчас, погоди немного, уже отходит. Так Корзень из-за этого на городище пошел?

— Почему ты его так зовешь? — Мишка тут же ухватился за возможность получения новой информации.

— Его так… — волхв, пыхтя, изо всех сил растирал себе ноги, — один человек назвал… перед смертью. Провидцем был. Предрек, что если Корзень со Славомиром схлестнутся…

— Не со Славомиром! — напористо перебил Мишка. — Он другое имя назвал! В Перуновом братстве у всех иные имена, так же как у Корнея — Корзень. Так и у Славомира…

— Ты!.. — волхв отшатнулся к стенке сарая, и на лице его вновь проступила ненависть. — Ты кто такой?

— У Нинеи спросишь. Если разрешит, — Мишка на всякий случай извлек из ножен кинжал и демонстративно подбросил его несколько раз. — Поднимайся и пошли, на ходу быстрее разомнешься.

До лаза в тыне добрались без приключений, волхв на непослушных ногах двигался даже медленнее, чем Мишка на костылях. Уже выбравшись наружу и окончательно поверив в освобождение, он вдруг обернулся и обратился к Мишке:

— Эй, парень! Кукле под одежку напихай чего-нибудь, как будто беременная, и… на-ка вот, Татьяна узнает, — в руке у волхва неизвестно откуда появилась толстая бронзовая игла, тупой конец которой был изготовлен в виде головы языческого идола. — Сначала вытащи, потом обломи или перекуси клещами. Так правильно будет. От кого Нинее поклон-то передать?

— От Михайлы.

— А по-нашему тебя как?

— Ждан. Только она меня все равно Михайлой зовет. Скажи: скоро навещу, только нога подживет.

— Михайла! Михайла! — опять прервал Мишкины воспоминания голос старосты Аристарха. — Да что ты сегодня сонный такой? Очнись! Слышишь, о чем спрашивают?

— О чем, Аристарх Семеныч?

— Ну, совсем сомлел. Самому-то отцу Михаилу грамота была? Он же на порог прислугу не пустит, мол, нельзя чернецу.

— Была, — отрапортовал Мишка. — С пастырским увещеванием и разрешением от некоторых монашеских обетов до того времени, как выздоровеет.

— Ага. Ну тогда ладно. А почему грамоты с тобой передали, а не с Корнеем Агеичем?

— А про отца Михаила секретарь епископа почему-то меня расспрашивал. И еще один монах — Феофан. Он-то мне грамоты и передал, а почему мне — не знаю.

— Ладно, с этим решили, — староста обвел глазами собравшихся. — Вроде бы все или еще о чем-то забыли?

— Забыли! — выступил вперед десятник Пимен. — Ты сам намедни обещал.

— И охота тебе, Пима, впустую время тратить! — не очень настойчиво попытался возразить староста.

— Не впустую! Дело важное, и от него благополучие всех нас зависит!

— Так, слушайте, — Аристарх повысил голос. — Десятник Пимен и с ним еще… Пимен, сколько вас?

— Еще семнадцать.

— Десятник Пимен и с ним еще семнадцать человек предлагают… как бы это… да ну тебя, Пимка, сам рассказывай!

— Я — десятник четвертого десятка, обозный старшина Бурей и еще шестнадцать человек — все достойные мужи и бывалые воины, а также крепкие хозяева — хотим, чтобы вы задумались над тем, что сотня наша слабеет, — начал торжественным голосом Пимен. — Сами сегодня убедились: полных десятков у нас только три, двух десятков нет вообще, еще один докатился до такого позора, что и говорить противно. Трое десятников остались без ратников, а это значит, что и еще трех десятков у нас нет. Терпеть такое дальше нельзя, с этим, я думаю, и сотник наш согласен. Так, Корней Агеич?

— Беды наши любой перечислить может, — отозвался Корней. — Что предлагаешь-то?

— Но с перечисленным ты согласен?

— Согласен.

— Теперь еще одно, — продолжил Пимен. — Опять же сегодня вы все убедились: в селе тесно, тын обветшал, надо расширяться…

Кто-то из ратников перебил:

— Так решили же: после Велесова дня, как с жатвой управимся…

— Слыхали? — Пимен повысил голос. — Даже и сроки назначаем, как язычники! Нет чтобы сказать: после дня поминовения благоверных мучеников Бориса и Глеба! Нас для чего сюда прислали больше ста лет назад? Свет христианской веры во тьму языческую нести! А мы что? Дошло до того, что епископ туровский нас в небрежении упрекает! Так вот, Корней Агеич, — Пимен обернулся к сотнику, — тебя князь над нами снова поставил. С этим не спорим — князю виднее, но что ты со всем этим делать собираешься?

— С чем «с этим»? — голос деда был холоден как лед.

— Повторю еще раз, мне нетрудно, — Пимен обернулся к своим сторонникам, словно ища поддержки, и Мишка понял, что чувствует себя десятник вовсе не так уверенно, как хочет показать. Тем не менее говорить он продолжил вполне бойко. — Ратная сила уменьшается, жилье и крепость наша ветшает, вера православная ослабевает. Так и будет дальше, или ты как-то все это исправлять собираешься? Если собираешься, то как?

— А сам что-нибудь предложить можешь? Или только беды перечислять способен? — дед в точности повторил свой предыдущий вопрос, только слова местами поменял.

— Могу, — Пимен снова оглянулся на свой десяток. — Для пополнения воинской силы — звать воинов со стороны. Для содержания в порядке села — допускать на сход всех мужей, имеющих в селе свое хозяйство, а не только ратников. Для укрепления веры — не селить язычников внутри села, а построить посад за тыном.

— Все? — голос деда по-прежнему был совершенно лишен эмоций.

— Все, Корней Агеич. Если можешь предложить что-то получше — говори, а если не можешь, тогда давай то, что я сказал, сделаем.

— Что скажете, честные мужи сотни ратнинской? — обратился дед ко всем собравшимся.

Шум, постепенно нараставший по мере того, как Пимен излагал свое мнение, грянул в полную силу. Дед спокойно сидел в седле, давая эмоциям выйти наружу в криках и спорах.

«Пимен абсолютно прав, по крайней мере в том, как он перечислил недостатки. Можно подумать, что он сдает зачет по управленческим патологиям.

Во-первых, десинхронизация. Необходимые решения недопустимо запаздывают: либо не принимаются вообще, либо дело затягивается.

Во-вторых, деструктуризация. Всего три полных десятка вместо десяти, как должно было бы быть. Плюс существенная часть мужского населения занимается чем угодно, только не основным делом — несением ратной службы.

В-третьих, дисфункция. Сотня фактически перестала исполнять ту роль, ту функцию, для которой, собственно, и была создана.

Все вместе — дезадаптация — неспособность адекватно реагировать на изменения обстановки и отвечать на вызовы времени.

Все признаки рефлексивного метода управления, когда способ разрешения очередной проблемы придумывается не в соответствии с какой-то концепцией, а „на ходу“, после того, как событие уже произошло.

А вот с предложениями Пимен подкачал. По крайней мере, с двумя из трех. Ратников со стороны не набрать, даже если ратнинцы согласятся нарушить сложившуюся традицию. Хорошие воины все при деле: в княжеских дружинах, в боярских, в бандах, в конце концов, а плохих нам и не надо. Так что для реализации первого предложения просто-напросто нет ресурсов.

Выселение холопов, упорно не желающих креститься, „за периметр“ и вовсе даст результат „с точностью до наоборот“. Это как бы узаконит существование в Ратном двух общин — христианской и языческой. Распространению христианства — выполнению основной функции — это не только не поможет, но и помешает.

А вот с допуском к решению хозяйственных вопросов всех хозяев Пимен, пожалуй, прав. Дискриминация по признаку годности к строевой службе — полная дичь. Тот же Илья куда как умнее и практичнее Пентюха, например.

Интересно, что дед ответит? Это же прямой наезд на него как на сотника: ты власть, ты и решай проблемы, а мы тебя будем критиковать. Любимая позиция дерьмократов.

Но Пимен против деда — сопляк. Во-первых, почти вдвое моложе — тридцати еще нет. Во-вторых, сторонников у него вдвое меньше, чем у деда. Выручать нас Лука тридцать восемь человек привел, а Пимен выступает от имени семнадцати. Неопределившихся меньше десятка, погоды они не делают. В-третьих, Пимен либо трусит, либо поет с чужого голоса, недаром же все время на кого-то оглядывается».

— Ну, наорались? — дед приподнялся в седле. — Молчать! Слушать сотника!

Шум утих быстро, все — люди военные, к дисциплине приучены, да и приказать Корней умел.

— В должность сотника, — дед притронулся рукой к золотой гривне, — я вступил только сегодня. По обычаю, любой недовольный или желающий сам стать сотником может о том сказать, и тогда дело решается поединком. Десятник Пимен потребовал с меня отчета! Десятник! С сотника! Доставай меч, Пимка!

Дед соскочил с коня и обнажил клинок.

«Блин! Как он пеший на протезе-то будет?»

— Корней Агеич, да ты что? — Пимен явно не ожидал такого оборота.

— Доставай меч!

— Да не буду я с тобой…

— Тогда на колени, шапку долой, меч наземь! — не дал Пимену договорить дед. — Винись, паскуда!

— В чем виниться-то? Я только…

«Ну прямо Троцкий: „Ни мира, ни войны, а армию распустить“. Труханул Пимка. Ох, блин!»

Вжик! Дедов меч перерубил на Пимене пояс, и ножны с мечом и кинжалом упали на снег. Удар был настолько точен, что одежда Пимена оказалась нетронутой. Второй удар был тоже хорош — оплеуха плашмя, так, что с головы Пимена слетела шапка, а сам он еле устоял на ногах.

— На колени, крысеныш, убью! — произнесено это было так, что никаких сомнений не оставалось: убьет.

Пимен бухнулся на колени:

— Винюсь, Корней Агеич! Прости, и в мыслях дурного не желал!

— Встать! Коня!

Пимен торопливо вскочил, подхватил дедова коня под уздцы, почтительно придержал стремя.

— Так и держи!

Пимен покорно остался стоять в роли конюха — без шапки, распояской — живое воплощение раскаявшегося злодея. Ухо и левая щека у него медленно начинали багроветь.

— Ну, кто еще забыл, что такое сотник? — дед напоказ поиграл обнаженным клинком. — Выходи, напомню!.. Нету? — меч скрылся в ножнах. — Тогда — о делах.

Дед медленно обвел взглядом присутствующих. Так дирижер «собирает внимание» оркестра или хора, перед тем как первый раз взмахнуть палочкой.

— Первое: новые ратники. Обычай ломать не дам! Чужих брать не будем, у нас и своих достаточно. Не поняли? Объясняю. Я привел из Куньего городища пять семей моей родни. Там шесть парней и молодых мужей, которых можно обучить ратному делу, да еще с десяток мальчишек, которых отдадим вон ему, — дед указал на Михайлу, — в Младшую стражу. Почти у каждого из вас жены или невестки родом из местных селений, значит, там у вас есть родня. Вот там пополнение для сотни искать и станем, заодно и женихов нашим девкам присмотрим. Кхе! — Дед блудливо подмигнул старшим ратникам, имеющим годных для замужества дочерей.

— А если не пойдут? — Кто задал вопрос, Мишка разобрать не успел. Дед, с высоты седла, возможно, и увидел вопрошающего, но обращался по-прежнему ко всем сразу:

— Возьмем силой! Мы эту землю отвоевали, теперь пора становиться на ней хозяевами. Или будут платить дань, или будут давать людей! Мы их защищаем, пускай платят! А особо упорным — пример Куньего городища!

Собравшиеся одобрительно загалдели, идея явно пришлась по вкусу.

— Молчать! — гаркнул дед. — Я еще не закончил!

Тишина наступила мгновенно.

— Второе. Тын и вообще все строительство. О сроке договорились. На работы выходить всем! Кто будет отлынивать, выгоню из села на все четыре стороны! У кого есть холопы, выведете на работу ровно половину, включая баб. А чтобы пример показать, беру на себя строительство угловой башни. Пора уже вместо тына валы насыпать и башни поставить.

— Э, Корней Агеич! — подал голос староста. — Прости, что перебиваю…

— Чего, Аристарх?

— Я вот что подумал: угловые башни на себя могли бы другие взять. К примеру, Степан-мельник, Касьян с Тимофеем, Кондрат — им по силам. Ну и я, раз уж такое дело, тоже мог бы. А тебе уж тогда проездную надвратную башню надо строить.

— Кхе! Ну… могу и надвратную. Потом с тобой вдвоем сядем и все сочтем: кому сколько. Все понимаете, к чему дело идет? Городок у нас получается! А потому будем ставить и посад. Перво-наперво вынесем за стены мастерские. Мельница у нас и так там, и ничего — стоит, работает. А если кто захочет внутри мастерскую оставить, пусть платит в сотенную казну. Но кожемяк уберем непременно — больно уж промысел у них вонюч.

Последнее замечание сотника снова вызвало одобрительный ропот — кожевенные мастерские смердели нещадно, особенно летом.

— Ну и третье, — продолжил дед. — Твердость в вере и насаждение христианства. Начнем с себя! С тех, кто в церковь аккуратно не ходит, на исповеди и у причастия бывает от случая к случаю, буду брать виру! Также и с тех, у кого холопы больше года живут и до сих пор не окрещены. И делу польза, и казне нашей прибыток! Всем все понятно? Кому непонятно, тому потом объясним, а теперь, Аристарх, пора жребии тянуть! Начинай!

Аристарх поднялся с лавки и торжественным голосом произнес:

— Отрок Михаил! По обычаю, пращурами заведенному, раз уж ты так отличился, что воинскую долю получаешь, тянуть тебе жребий первому, чтобы другим пример был, и у тебя стремление появилось в первые люди выйти. Подходи!

Мишка, неловко опираясь на неудобные костыли, подошел к столу.

— «Рухлядью» или душами?

— Душами.

— Бери вот из этого кувшина, да не копайся, бери верхний.

Мишка вытащил деревянный кругляш с выжженными на нем буквами «КД».

— Двадцать четвертая доля!

— Корней Агеич, подходи…

Дед действительно перебрал с пивом и после обеда прилег вздремнуть, а Мишка решил навестить отца Михаила. Роська с санями уже привычно исполнил роль водителя начальственного лимузина, с шиком подкатив к крыльцу церковного дома. Помог Мишке выбраться из саней и, как и положено начальническому водиле, остался ждать на улице.

— Господи Иисусе Христе…

Уже привычно подняв руку для крестного знамения, Мишка так и застыл в изумлении: запущенное холостяцкое жилище отца Михаила, по определению отличающееся от медвежьей берлоги только наличием мебели и отопительных приборов, преобразилось самым чудесным образом.

Полы и стены чисто вымыты, выскоблены чуть ли не добела. На полу расстелены половики. Печка побелена, и от нее веет вкусной смесью запахов ухи, пшенной каши и топленого молока. Чистейшая до стерильности посуда аккуратно расставлена на одной полке, а на другой, строго по ранжиру, выстроились книги. Даже шахматы на клетчатой доске расставлены хоть и неправильно, но аккуратно.

Какая-то незнакомая девка заканчивает застилать постель, а сам отец Михаил, умытый и причесанный, благообразный, словно иконный лик, лежит на лавке в свежайшей белой рубахе, укрытый теплым одеялом из волчьих шкур.

Были и еще какие-то приятные изменения, придавшие дому уют, но Мишка сразу их даже и не заметил. Просто-напросто дом стал другим.

Из ступора его вывел громогласный голос тетки Алены:

— Ну, чего встал? Ноги вытер? Проходи. Отче святой тебя заждался, уже два раза спрашивал. Хотя погоди-ка! Сейчас.

Тетка Алена подхватила на руки мгновенно запунцовевшего от смущения монаха и легко, словно ребенка, перенесла с лавки на постель.

— Давайте беседуйте, а потом кашки поедим с молочком, — Алена глазами строгой воспитательницы детского сада взглянула на монаха и предупредила: — И не вздумай опять отнекиваться! Насильно запихну!

Отец Михаил обреченно закрыл глаза — видимо, опыт общения с Аленой быстро и эффективно приучил его к покорности. Мишка, стуча костылями, подошел к постели, присел на стоящий рядом чурбан, исполняющий роль табурета. От отца Михаила тоже пахло хорошо: баней и лекарственными травами.

— Здравствуй, отче, поклон тебе привез от друга твоего отца Феофана.

— Спаси тя Христос, Миша. Как он, благополучен ли?

— Вполне благополучен, у епископа Симеона в ближних людях состоит. Крамолу и ересь изыскивает и искореняет.

— Ну да, изыскивать и искоренять как раз по его натуре. А сам-то как, вижу — ранен?

— Ничего страшного, отче, заживает уже.

— Ну и слава богу. А я вот то ли в рай попал, то ли…

Взгляд монаха зацепился за богатырскую фигуру Алены.

— …то ли еще куда. Сплошные соблазны вокруг. Лежу вот, телесно ублажаюсь…

— И правильно! — поддакнул Мишка. — Ты, отче, нам здоровым нужен.

— Сила не в плоти, но в духе!

— И в плоти тоже, — не согласился Мишка. — Помнишь, как латиняне говорят: «Militat spiritu, militat gladio»? «Воюешь духом — воюй мечом». Твой меч, конечно, слово Божье, но и для него телесная сила нужна. У нас три сотни душ, закосневших в язычестве, появилось, как ты с этим управишься, если болеть будешь?

— Правильно, — встряла Алена. — А то уху есть не хотел! Жирная, видишь ли!

Отец Михаил осторожно покосился на Алену и тут же отвел взгляд.

— Вижу, отрок, многое тебе поведать надо. Сестры! Оставьте нас на малое время, мне исповедь принять надо.

— Пошли, Улька, — скомандовала Алена, — мы еще в церкви не закончили.

В сопровождении девчонки Алена двинулась было к выходу, но обернулась и произнесла тоном смертного приговора:

— А вернемся — будем кашку есть… — помолчала и зловеще добавила, — с молочком!

Отец Михаил выждал, пока за женщинами закроется дверь, и доверительно, полушепотом, произнес:

— Не женщина — лев рыкающий, прости меня, Господи! А вторая! Язычница, а в храме полы моет!

— Ну, у Алены и медведь на дудке играть будет! — Мишка с трудом сдержал улыбку.

— Только один раз в жизни такое, как сегодня, переживал, — продолжил трагическим шепотом монах. — Это когда на море буря случилась и наша ладья чуть не потонула. Только милостью Божьей и спаслись тогда из бездны вод. А ныне… Миша, ты не поверишь, в бане, без одеяний, в четыре веника меня… Думал, помру… Не женщины — две стихии необузданные.

«Да-а-а, можно только посочувствовать. Интересно, он отчего скорее помереть мог: от физического воздействия или от визуального? Алена кого хочешь впечатлит до беспамятства, а уж монаха-то… Впечатление же, надо понимать, было будь здоров. Чего-чего, а слезы в голосе я у отца Михаила не слышал никогда. Впрочем, а сами-то вы, сэр?»

Когда, впервые после ОСОЗНАНИЯ, Мишку повели в баню — по малолетству вместе с женщинами, он слегка оробел. Когда-то в детстве, в середине пятидесятых годов ХХ века, его тоже водили в женское отделение бани — старого здания из темно-красного кирпича, стоявшего недалеко от Сытного рынка. Визуального ряда детская память не сохранила, но до самого конца ТОЙ жизни помнился звуковой фон: умножаемый эхом, гулявшим под сводами обширного зала, женский гвалт, время от времени перекрываемый грохотом жестяных шаек, плеском воды и детским писком.

Тогда он был малым ребенком. Сейчас вроде бы тоже, но смотрел-то из детского тела зрелый мужчина! Как отреагирует организм на множество обнаженных женских тел в непосредственной близости? Не дай бог… Вот номер-то будет!

Робел Мишка, как выяснилось, напрасно. Детскому организму открывшиеся картины оказались совершенно «до лампочки». Тем более что лампочки-то как раз и не было — помещение освещалось двумя громко трещавшими от сырости лучинами.

Впечатление, тем не менее, оказалось очень мощным и неожиданным. Сильные, пышущие здоровьем (и не догадаешься, что не по одному разу рожавшие) женские тела, природная грация, естественная экспрессия, размашистые, но точные движения, царская осанка…

Куда там всяким Эммануэлям и Чиччолинам вкупе с прянишниковскими мочалками! Можно подумать, что порнодивы просто-напросто принадлежат к иной ветви эволюционного древа земной биосферы. Эти-то как раз от обезьян и произошли, а ратнинские женщины одним своим видом подтверждали гордое убеждение славян: «Мы — внуки Божьи».

А рядом со взрослыми женщинами — Мишкины старшие сестры. Подростки, но никакой угловатости, неуклюжести, костлявости — крепость и изящество. Еще только проклевываются черты женщин, но каких женщин! Как с почти балетной обманчивой легкостью подхватывает полуторапудовую бадью с водой мать, как колышется тяжелая грудь Татьяны… Общее впечатление: «пыльным мешком из-за угла». И это еще мягко сказано.

Мужики, по прошествии времени, удивили еще больше. Единственное, с чем можно было сравнить увиденное, — фотографии богатырей первых десятилетий ХХ века: Поддубного, Заикина и других мастеров французской борьбы, жонглирования чугунными гирями и сгибания железного лома. Покатые плечи, плавные формы, только угадывающиеся, а не выпирающие, как у культуристов, стальные мышцы. Ощущение гармоничной мощи и понимание, что только на таких телах и может сидеть как влитая стальная кольчуга.

Глубинная, сущностная антитеза накачанным тренажерами и химией, «проработанным» до кондиций анатомического театра бодибилдерам, от которых парфюмом прет аж до десятого ряда партера.

А еще жуткие шрамы боевых ранений. Если уж чужая сталь прорывает кольчатый доспех, то что же она творит с человеческой плотью! Прямо-таки мистический ужас: не то воины Армагеддона, не то хозяева «Обители героев» — Валгаллы. А на самом деле обычные мужики.

И все это сложное смешение изумления, восхищения, нового познания женщин и мужчин своей семьи породило у Мишки твердое, хотя и трудно выразимое словами понимание того, как смог русский народ перенести тысячелетие вторжений и междоусобиц, смут и бунтов, реформ и экспериментов, культурных, социальных, научно-технических и еще хрен знает каких революций. Выжить, победить, раздвинуть пределы, пасть, подняться, возвеличиться… и снова, в который уже раз, окунуться в весь этот кошмар, не теряя надежды, даже уверенности в новом грядущем величии.

Ничего удивительно, что отец Михаил не смог подобрать иного сравнения, нежели «стихии необузданные». Еще повезло, что не свихнулся или «дедушка Кондратий не посетил». Всего-то и последствий, что тяжелое обалдение и замена пастырских нравоучений «плачем в жилетку»:

— Тяжкий крест возложил на меня епископ Симеон, — продолжал меж тем жаловаться отец Михаил. — Одно утешает: не ведал владыка, чем его пастырское увещевание обернется. Представить себе такое — не в силах человеческих! Да что ж я все о себе да о себе. Ты же исповедоваться хотел, помоги-ка встать.

— Лежи, отче, не вставай! Да лежи же! Алена придет, увидит, что ты встал…

Имя Алены подействовало безотказно: отец Михаил откинулся на подушку и расслабился.

— Давай, отче, я тебе так просто все расскажу, а ты уж потом решай: как и что. С чего начать-то?

— С Феофана. Я его лет семь или восемь не видел. Как он теперь?

— Благообразен. В теле, анахоретом не выглядит. Чувствуется, что умен и хитер, а приветливость его… Нет, не приветлив он на самом деле. Силен и храбр. Не побоялся с кистенем в одиночку против нескольких татей выйти.

— С кистенем? — удивился монах. — Это что-то новенькое, не водилось за ним такого раньше. От тебя чего-нибудь хотел?

— Хотел меня своим соглядатаем сделать. Впрямую не говорил, но я догадался.

— Паршивец, прости, Господи. И что ты?

— Я… Понимаешь, отче, пришло мне в голову, что он в молодости в ничтожестве обретался. То ли холопом был, то ли еще кем-то, но даже не вольным смердом. Что-то в нем осталось от рабской неуверенности в себе. Нет, не так. Что-то от постоянного ожидания воли господина, от готовности подчиниться… Прости, отче, не умею объяснить. Ну вот, почувствовал я это, сделал морду сапогом и заговорил с ним, как с холопом. И показал Феофан слабину! Заюлил глазами, намеки свои прекратил… Что такое, отче?

— Да ничего, Миша, смешно просто: «сделал морду сапогом».

— Ага. Но было там еще одно интересное дело. Знакомец отца Феофана — Антип. Он Феофана Фенькой звал, а тот терпел, виду не показывал, что обидно. Так вот этот Антип тобой интересовался. Хотел что-то спросить, но Феофан его оборвал.

— Антип? Высокий такой, мосластый, улыбается кривенько — одной стороной рта?

— Похож, — согласился Мишка.

— Этого человека бойся, — горячо зашептал монах. — И к Феофану спиной лучше не поворачиваться, а Антипа почитай ядовитой змеей, с которой лучше вообще не встречаться. Смертельно ядовитой, Миша.

— Ты его знаешь, отче?

— Знал. Давно. Но с тех пор, думается, он лучше не сделался. А про Феофана ты, Миша, все правильно понял. Он действительно из ничтожества поднялся. Умом, упорством звериным, зубами и ногтями выцарапывался наверх, но рабство из себя окончательно изгнать не смог. Тех, кто это замечает, он ненавидит. Ты понял, тайну его раскрыл, этого он не простит. Открыто против тебя ничего не сделает, но ударить в спину, да еще чужими руками, способен. Берегись. Еще что-то мне рассказать хотел?

— Грех на мне, отче, тяжкий. Человеческую кровь пролил.

— Это не грех. Воину кровопролитие не в упрек.

— Нет, отче. Я не о том. Я беззащитного человека убил. Из мести. Раненого и безоружного. По знаку на стреле опознал убийцу моего Чифа и убил. Говорят, уже мертвого кромсал и выл, как зверь.

— Лисовины…

Отец Михаил помолчал, о чем-то размышляя, потом тихо спросил:

— Что сам-то думаешь об этом?

— Я искупление себе нашел. Выкупил сироту из рабства и крестным отцом ему стал.

— Не юли, отрок! — голос отца Михаила наконец-то обрел знакомое звучание. — Василия ты крестил до того.

— Так ты, отче, все знаешь уже?

— Все знает только Господь наш Вседержитель. Я же желаю знать твое понимание произошедшего.

— Лисовиновская кровь удержу не знает…

— Не прячься за кровь, отрок! Ты не тварь бессловесная! Помнишь, что я рассказывал о борьбе тварного и божественного начал в человеках? Зверь в тебе верх взял! На короткое время, но взял! Что ты намерен делать, чтобы такое не повторялось впредь?

— А что против натуры сделаешь? Не в монастырь же мне…

— Думать ленишься! Господь Бог наш в неизъяснимой мудрости своей наделил нас разумом и даровал свободу выбора, тем самым отделив от тварей бессловесных. Волка в монастырь поселить — он что, волком быть перестанет? Хочешь волком стать?

— Да я же не помнил себя, отче! Меня над Младшей стражей старшиной поставили, а как я отроками командовать буду, если опять такое навалится? Это же не впервые было, я и на деда с ножом кидался! Не дай бог, случится еще раз. Опомнюсь, а передо мной труп растерзанный лежит. Нельзя другими командовать, если собой не владеешь!

— Правильно, — кивнул монах. — А если наоборот?

— Как — наоборот?

— Под твоей властью мальчишки будут. Они же удержу не знают, а вы им в руки оружие даете. Придется укрощать. Сумеешь укротить их — сумеешь справиться и с собой. И никакой неукротимый лисовиновский дух над тобой не властен будет.

— Ну, не знаю… — неуверенно протянул Мишка.

— Боишься!

— Да, боюсь! Думал, у меня норов взыграет, отче? Испугаюсь трусом показаться? Я на «слабо» не ведусь! Да, страшно, но только этот страх меня спасти и может!

— На слабо? Что за слово такое?

— Присказка, не обращай внимания, отче. Ты что мне предлагаешь? ПОПРОБОВАТЬ! Но проба-то на живых людях будет! Или ты, когда я кого-нибудь угроблю, руками разведешь и скажешь: «Ну не вышло, бывает, теперь по-другому попробуем»? И — до следующего трупа?

— Не будет трупов, Миша. А если будут, то по делу.

Произнесено это было настолько твердо и безапелляционно и так неожиданно, что Мишке даже показалось, будто он ослышался.

— Что? Что ты сказал? Что ты сказал, повтори!

— Лисовиновская кровь… Ты думаешь, сто лет назад твой пращур один такой в сотне был?

— Неужели еще?..

— Все! Все такими были! Дикими, необузданными, но преданными делу и ни себя, ни других для дела не щадящими. Ты легенду о Змее Горыныче слыхал?

— Да, а что? — Мишка не понял: при чем тут сказка?

— А то! Это волынский воевода, имя которого уже забылось, так киевлян извел, что его уже иначе как змеем и не величали. Змей с реки Горыни. Киевский воевода Добрыня где-то в этих местах с ним и его дружинниками резался и убил-таки. И родилась легенда. А про Соловья-разбойника слыхал?

— Тоже здешний?

— Древлянский воевода Соловей. Потом уже сказители его переселили на дорогу между Киевом и Черниговом, — отец Михаил усмехнулся. — Где Чернигов и где древляне… Ладно, не об этом речь. Ты понимаешь, какой должна быть земля, которая порождает ТАКИЕ легенды? Ты понимаешь, КАКИМИ должны были быть люди, которые смогли, придя сюда, выжить и победить? А теперь подумай: кто мог командовать такими людьми?

— Только полный отморозок.

— Что?

— Сумасшедший.

— Ну, не совсем, но человек, пребывающий на грани безумия. Харальд. Викинг, берсерк, который и перекреститься-то правильно не умел, но был способен держать в узде сотню совершенно безудержных молодцов и исполнить порученное дело. То, что сотня пришла сюда с семьями, тоже легенда. Не могло у таких удальцов быть нормальных семей, да и тащить их сюда было бы безумием. Все женщины были местными, захваченными силой. Какой уж там был свальный грех, какое многоженство… Даже думать об этом не хочу. Так же как не хочу думать о том, ЧТО они творили с местными. Вас до сих пор боятся как огня, потому что те, кто не боялся, давно мертвы и роды их пресеклись. Вот так, Миша. Если уж вы решили от великой нужды дать оружие в руки мальчишкам, кои собой владеть еще не умеют, то стоять над ними должен… Прости, Миша, берсерк. Потому-то я тебя думать — и прежде всего думать, учил. Ярость без мысли — зверство. Ярость в узде разума — великие свершения!

— Боярин — «Бо ярый»?

— Да!

— Делай, что должен, и будет то, что будет?

— Да! Молодец!

— Цель оправдывает средства?

— Гм… — монах помолчал, обдумывая услышанный афоризм. — Интересный тезис, но, по-моему, спорный. От кого услыхал?

— Не помню… Кажется, от отца Иллариона.

— Грекам не верь!

— Свои не лучше!

— Кто? Феофан?

— Епископ! — выпалил Мишка. — Своих земляков живьем сжечь повелел, я сам эту казнь видел в Турове, на льду Струменя! Живых людей на костер поставил!

— Колдунов!

— Свой — своих, по цареградской указке! Сказано же: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или народ, разделившийся сам в себе, не устоит».

— Не трепли Святое Писание попусту! Разделившийся… Были славяне едины до Рюриковичей?

— Нет вроде бы, — Мишка припомнил строки Несторовой летописи: «Земля наша велика и обильна, но наряда в ней нет, приходите к нам и владейте нами». — Нет, не были!

— А сейчас?

— Но была же единая Русь — Великая!

— Но варяги обрусели. Или ославянились, как хочешь. Хотя они тоже славянами были. В общем, переняли местные нравы, — нашел наконец нужную формулировку отец Михаил. — И пошли делиться. А державными скрепами должен ведать тот, чьи взгляды не меняются. Есть в языческих верованиях идея государственности?

— Ну… — Мишка задумался. — Нет, пожалуй. Хотя я языческую веру плохо знаю.

— Нет и не может быть! Многобожие складывалось, когда о государствах еще и речи не было.

— Вот и неправда! — сразу же нашелся с ответом Мишка. — А Египет? А Рим?

— Мы же о славянах говорим, — напомнил монах. — Впрочем, и в тех державах монотеизм восторжествовал. «Един Бог на небе — един царь на земле». Так вот: в славянском язычестве идея государственности отсутствует, а в христианстве есть! И взгляды христиан не изменятся, как у Рюриковичей, потому, что главенствует в них не телесное, но духовное. Идея! «В начале было Слово»!

— Значит, цель все-таки оправдывает средства?

— Нет, не должно так быть! — вскинулся монах. — «Аз есьм человек и ничто человеческое мне не чуждо». Это ОН сказал. А мы неизмеримо слабее ЕГО и бывают у нас положения безвыходные. Вот ты убивал, а греха на тебе нет, за исключением одного случая — нельзя было иначе. И епископу туровскому нельзя иначе. А насчет цареградской указки ты и совсем не прав. Если бы было так, то епископом у нас стал бы не Симеон, а Илларион. И от костров по ночам было бы светло как днем. Каждую ночь! Понимаешь, Миша?

— Кажется, понимаю, отче.

— И что же ты понимаешь?

— Думаю, разница между Илларионом и Симеоном такая же, как между тем, что с языческими городищами недавно сотворила княжья дружина и наша сотня.

— Правильно. А еще?

— А что еще-то?

— Не понимаешь? Вы же совсем в ином образе перед местными предстали. То — страшнее вас не было, а то — вы гуманнее князя оказались!

— Так, может, мы в Погорынье потихоньку своими становимся, отче?

— Давно пора, Миша.

— Дед утром на сходе сказал: «Мы эту землю завоевали, теперь пора становиться на ней хозяевами».

— Мудр сотник Кирилл! Мудр, не отнимешь. Как раз то, о чем я тебе толковал: ярость в узде разума.

— Значит, не «цель оправдывает средства», а «из двух зол — меньшее»?

— Зла вообще быть не должно! — в голосе отца Михаила начали проскальзывать знакомые Мишке нотки фанатизма. — Это не в силах человеческих, но стремиться к этому надо. Бывает же зло необходимое, но таково оно только в глазах невежественных. На самом же деле оно — суть добро. Так лекарь загнивший член отсекает, чтобы все тело спасти. Калечит, но творит доброе!

«Блин! Ну зачем же так банально? Какие бы гнусности ни оправдывали необходимостью „непопулярных решений“, обязательно ссылаются на хирургию. Неужели других аналогий нет? Ну, заставь ты работать лентяя или учиться неумеху, они будут на тебя злобиться, но добро от твоих действий окажется несомненным! Нет, непременно надо про ампутацию трындеть. Все ты испортил, святой отец. Я уж было уши развесил…»

— Это что же: живые люди — загнивший член? — Мишка в упор уставился на монаха. — Старик на костре славу богам и предкам пел. Живьем горел, а пел! И в толпе подхватили! Их тоже «отсечь»?

— Происки врага рода человеческого! Неистощим он на способы смущения умов…

«Тьфу, долдон, прости Господи. Универсальное объяснение на все времена и случаи жизни. Как что не по тебе, так — происки дьявола. Ты же умный! По нынешним временам — интеллигент в полный рост. Ну разве ж можно так?»

— Значит, цель все-таки оправдывает средства, отче. Не опроверг ты этот тезис. Нечем его опровергнуть.

— Да нет же! Пойми ты… — в голосе монаха послышалось страдание.

— Да понял уже, отче. Харальд перекреститься толком не умел, но насаждал христианство, и ему простилось все.

— Не простилось! Пред Высшим Судией он за все ответ держал.

— Это еще хуже, — Мишка чуть не проговорился, что навидался такого в прошлой жизни предостаточно. — Сделал для нас грязную работу? Ну и пошел вон, мы тебя не знаем.

— Не смей так говорить! И думать так не смей! Да, он исполнял приказ, но творить зверства ему никто не приказывал!

Отец Михаил заметно разволновался, на щеках выступил нездоровый румянец, одной рукой он, сам того не замечая, комкал край одеяла. Следовало бы, наверно, его поберечь, но Мишка уже завелся и был безжалостен.

— Однако плодами этих зверств воспользовались. И пользуемся до сих пор. Или те, кто приказывал, не знали, во что это выльется? Знали. Ты сам сказал, что люди были специально подобраны необузданные. Знаешь, отче, есть в землях германцев такой город Нюрнберг. Так вот, там был суд. Судили злодеев, проливших реки крови, творивших страшные зверства. А они оправдывались тем, что, мол, выполняли приказ. И суд решил: выполнение преступного приказа есть преступление, так же как и отдание такого приказа. Казнили всех: и тех, кто приказывал, и тех, кто исполнял.

— Мудро приговорили.

— Значит, за дела Харальда должен был нести ответ Ярослав Мудрый. И святые отцы, которые те деяния благословили.

— Значит, вы должны уйти из Ратного и вернуть эти земли язычникам!

«Ну да! Разбежались! Дед Корней — не Горбачев, Погорынье — не Прибалтика. Он тебе так уйдет — внукам рассказывать будешь, если выживешь, конечно. А я-то чего правозащитником заделался? Прямо тебе сталинские репрессии разоблачаю. Да, но отвечать-то что-то надо?»

— Что молчишь? — отец Михаил попытался заглянуть Мишке в глаза. — Не так?

— Это невозможно…

— Невозможно? А судить дела столетней давности, пользуясь их плодами, возможно?

— Отче…

— Нет, слушай! Сидишь на земле, отвоеванной предками, пользуешься ее богатствами, продолжаешь дела их (пусть по-другому, но продолжаешь) и называешь их преступниками? Да тот старик, что предков славил, в сто раз честнее тебя!

— Отче…

— Молчи! «Не судите, да не судимы будете». Это для кого сказано? Только для меня? Или для всех? Суд в Нюрнберге… Наслушался на торгу купцов иноземных… Пращуры твои кровь проливали, исполняя свой долг так, как они его понимали, служили князю великому и Православной церкви так, как умели. Что те купцы о них знают? Как ты можешь их судить?

— Но что же…

— Живи достойно сам. Не твори того, что считаешь непотребным, а пращуров благодари за то, что живешь на своей земле и в свете истиной веры, а не воешь с голоду на гноище и не коснеешь в дикости. Дела же их Высший Суд уже рассудил, не нам его поправлять. «Мертвые сраму не имут». Язычником был князь Святослав Игоревич, но истину изрек великую, и касается она не только павших на поле брани, а всех!

В помещении повисло тяжелое молчание. Отец Михаил тихонечко покашлял, сплюнул в тряпочку, потом произнес совсем уже другим голосом — тихо и очень грустно:

— Увы, Миша. Прошлого не вернешь и не исправишь, можно только не повторять прошлых ошибок.

— Но как определить, то ли творишь?

— Вера, Миша, только истинная вера укажет достойную цель и достойные средства ее достижения. Слабый вопиет к Небесам о защите и утешении, сильный же взыскует путеводной нити.

— А ярый?

— Ярый алчет служения!

— Пассионарии…

— Что?

— Ярому нужна только идея, — пояснил Мишка. — Все остальное он сам решит.

— Так. А идею эту дает православная вера.

— Делай, что считаешь должным, но спрос будет только с тебя, спрятаться не за кого.

— Вижу, что понял, отрок.

— Один умный человек мне недавно сказал: «И хорошие люди творят зло, если считают, что поступают верно».

— Если боишься случайно сотворить зло, Миша, посади себя на цепь. Но помни: духовные узы крепче любых цепей. Вера и есть сии духовные узы. Вера — вообще все!

«Гм… На фронтоне Исаакиевского собора есть надпись: „На Тя, Господи, уповаем, да не устыдимся вовеки“. Не об этом ли?»

— Спасибо, отче.

— Тебе, Миша, спасибо: только с тобой и поговорить о таких вещах, душу отвести. Что-то, вижу, еще тебя гложет?

— Да Илларион, будь он неладен! Глупость я сделал…

— Ну, будет! Наговорились! — раздался от дверей голос. — Ступай-ка ты, Мишка, домой. Святой отец утомился, ему поесть и отдохнуть надо!

В дверях, закрыв могучей фигурой почти весь проем, высилась тетка Алена. Отец Михаил вздрогнул, словно от грома небесного, во взгляде его снова засквозили тоска и беспомощность.

— Царю Небесный, дай мне силы!!!

— Будут, будут тебе силы, — почти мужским басом проворковала Алена. — Сейчас кашки с молочком поешь — таким силачом станешь! Ступай, Мишка, ступай.

— Богородица Дева! Заступница Небесная! Обрати светлый лик свой…

Захлопнувшаяся за спиной дверь обрезала полный страдания голос монаха. Роська вылупился удивленно, даже несколько испуганно.

— Минь, чего это он там плачет?

— Он не плачет, он вопиёт!

— А… Почему?

— Лечиться бывает трудно и больно. Особенно если болезнь запущена.

— Ага! Особенно, если такая бабища лечит!

— А другая и не справится. Помоги-ка с крыльца слезть. Не навернуться бы опять.

«Да, сэр, крепенько вам монах насовал, и, позвольте вам заметить, за дело. Как все-таки легко на критиканство сорваться! Все вокруг в дерьме: и Ярослав Мудрый, и Харальд, и вся сотня, и тут выхожу я — в судейской мантии, с истиной в последней инстанции на устах и сияющим нимбом… вокруг задницы. Всех осудил, всех заклеймил… Позорище, блин! Только такой святой, как отец Михаил, и мог меня матюгами не обложить.

И с чего я завелся-то так? Наверно, все-таки из-за того, что монах первых ратников сотни безбашенными отморозками посчитал. Да не были же они никакими отморозками, нормальные крутые мужики, военные профессионалы. Конечно, отцу Михаилу с его „возлюби врага“ да „подставь другую щеку“ понять, что это тоже совершенно нормальные люди, очень трудно. Но странно вообще-то. Он же в воинском поселении столько лет прослужил. Среди таких же профессионалов.

А может, неспособен понять в принципе? Как там лорд Корней живописал? „Лентяй норовит трудягу дураком выставить, слабак сильного человека — зверем тупым, а трус храбреца — сумасшедшим“. Ну, трудягу отец Михаил дураком вряд ли посчитает, а вот насчет остального… Ну да, тут я из чувства противоречия и попер буром, и даже сам не заметил, как дерьмократом голимым нарисовался. Ну надо ж так…»

— Минь, приехали. Сегодня еще куда поедем или распрягать?

— Распрягай. Всё завтра. У меня с утра дело будет, но ненадолго, а потом к Нинее поедем. У матери где-то подарки лежат для Нинеи и внучат, да мать еще и сама каких-то гостинцев приготовила. Вот это все возьмешь у нее, в сани уложишь; я освобожусь — и сразу поедем.

— Угу. Она что, родня вам?

— Нет, просто человек хороший, сам увидишь. Ну я пошел.

«А со Змеем Горынычем-то как интересно. Кто бы мог подумать: Змей Горыныч — реальная историческая личность! Обалдеть! Сказители, конечно, лихие ребята: мало того что Соловья-разбойника в другое княжество переселили, так еще и волынского воеводу трансформировали в гибрид птеродактиля с огнеметом, да еще в трехствольном исполнении. Кхе, как говорит лорд Корней. Впрочем, Соловьев могло быть и два, один в Черниговской земле, другой — в Древлянской. Слились же в народных сказках в единую личность Владимир Святой и Владимир Мономах под именем Владимир Красно Солнышко. Этнографа бы сюда вместо меня, вот бы кайфовал…»

Бум! Удар по голове был не столько сильным, сколько неожиданным. От неожиданности-то Мишка и упал, тут же получив пинок под ребра. Опять же несильный, даже какой-то несерьезный.

— У, змей подколодный! — раздался над головой голос Аньки-младшей. — Глаза твои бесстыжие, аспид! Чтоб у тебя язык твой поганый отсох!

Мишка едва успел прикрыться рукой — зубья грабель летели прямо в лицо. Прикрылся плохо — боль рванула правую щеку, хорошо, хоть глаза уберег. Анька замахнулась еще раз, но грабли почему-то так и остались закинутыми за голову.

— А ну, не балуй!

Голос был молодой, совершенно незнакомый. Анька в ярости обернулась, и тут Мишка с маху врезал ей костылем сзади под колени. Девка выпустила грабли, плюхнулась задом на истоптанный снег и разрыдалась в голос.

Мишка поднял глаза. Перед ним, с граблями в руке, стоял незнакомый парень лет шестнадцати и протягивал руку.

— Давай поднимайся. Эк она тебе харю-то раскровенила, хорошо, не в глаз. Много воли вы своим бабам даете.

— А-а! Молодая, глупая. Меня Михайлой зовут, а тебя?

— Перваком.

Анька вдруг заверещала совсем уже резаной свиньей и попыталась пнуть брата по раненой ноге. Тут уж Мишка стесняться не стал и врезал костылем от души. Хотел по спине, благо толстый кожух гарантировал от переломов, а попал по затылку, хорошо, хоть вскользь. Анька лязгнула зубами и, похоже, прикусила язык, потому что сразу заткнулась и схватилась руками за рот.

— А это сестра моя, Анна, — светским тоном продолжил Мишка разговор. — Мы же воинское поселение, у нас и бабы на руку спорые. Эта еще ничего — девка дурная пока, а вот есть у нас тетка Алена, так та одним ударом самого здорового мужика с ног сшибает. Вот если бы я ей попался…

Мишка балабонил, а сам чувствовал, что катастрофически не попадает в тон. Парень смотрел как-то уж очень серьезно, по-взрослому, и Мишка начинал чувствовать себя мальчишкой-пустобрехом. Надо было как-то выруливать.

— Ладно, не обращай внимания, детство это все. Я пошутил, она обиделась. Спасибо тебе, выручил…

— Не спасет меня твой бог, — мрачно отозвался Первак, — я славянским богам требы кладу.

— Что ж…

Мишка снял шапку, поклонился, насколько получилось на костылях.

— Благодарствую, Первак, прости, не знаю по батюшке, пусть Велес пошлет плодородие твоей ниве и скоту.

— Нету у меня больше нивы, я ваш раб, и батюшки нет. Я сын Листвяны — вашей ключницы.

— Вот оно что…

«Господи, стыдно-то как. У парня такое несчастье, а мальчишка-барчук тут языком треплет. Еще и Аньку дурой обозвал, а сам-то».

— Слушай, у нас тут воинская школа есть. Давай туда? По возрасту ты годишься, Выучишься, оружие в руки получишь, и никакого рабства. Добычу из похода привезешь, мать и братьев выкупишь.

— Нет, — Первак отрицательно покачал головой. — Я старший мужчина в доме, не могу семью оставить. Может, братья… Так вы ведь креститься заставите.

— Крестить все равно всех будут, дед ни за кого виру платить не станет…

Анька вдруг опять взвыла дурным голосом. По подбородку у нее текла кровь, видимо, действительно прикусила язык или щеку. На шум постепенно начали собираться любопытные. Новая родня близко подходить опасалась, но головы торчали из-за всех углов и из дверей. Появился и Лавр, Первак сразу же повернулся к нему и отрапортовал:

— Лавр Корнеич, в кузне все сделано, как ты велел.

— Хорошо, — Лавр одобрительно кивнул. — Погоди пока, что тут случилось-то? Михайла, что с Анной?

— Пустое, дядька Лавр, поцапались немножко.

— Ничего себе «немножко»: у обоих рожи в кровище. Вы что тут устроили?

— Да я же говорю: пустяки, а кровь — это…

— Так! Кхе… Всем стоять! В чем дело?

Откуда вышел дед, Мишка даже не заметил, но атмосфера на подворье начала ощутимо сгущаться. Почувствовал это, видимо, не один Мишка — любопытные головы начали исчезать одна за другой.

— Я что сказал? Всем стоять! Хоть одна сука смоется, найду и ноги поотрываю!

Дед был грозен, как скандинавский бог, предобеденное пиво в сочетании с послеобеденным сном явно не пошло на пользу. Лицо набрякло, глаза покраснели.

«Ох, блин, сейчас что-то будет».

— Анька, чего воешь? — обратился Корней к внучке. — Кто тебе чавку расквасил?

— Они меня побили-и-и!

— Кто «они»?

— Они-и-и!

Анька ткнула пальцем в сторону Мишки и… Первака! Положение надо было срочно спасать.

— Деда, не так было!

«Блин, веду себя как пацан. Да что ж такое-то?»

— Молчать! Тебя не спрашивали!

«Ну уж нет!»

— Господин сотник, дозволь доложить?

Мишка попытался стать «во фрунт», но помешали костыли.

— Кхе… Ну?

— Девица Анна подслушивала наш разговор в новом доме, но…

— Подслушивала? — дед подбоченился и грозно глянул на Аньку. — Так! Дальше!

— …Но ничего не поняла и почему-то решила, что мы ругались, — продолжил доклад Мишка. — Когда вы с дядькой Лавром ушли, прицепилась ко мне с расспросами. Я решил наказать ее за любопытство и сказал, что к ней посватался обозный старшина Бурей, мол, из-за того и ругались. Она поверила и…

— Бурей? Хе-хе… К этой козе? Хе-хе-хе! — дед вдруг рассыпался мелким стариковским смешком. — Бурей! Хе-хе-хе! А она пове… Хе-хе-хе! А она поверила? Лавру… Ох… Хе-хе! Лавруха, слышь? Бурей по Аньке сохнет! Ну Михайла, ну… Ох, не могу. Хе-хе-хе!

По лицам окружающих начали расползаться улыбки, зазвучали смешки, хотя большинство присутствовавших, не зная Бурея, явно не могли по достоинству оценить юмор ситуации.

Дед, наконец отсмеявшись, снова придал себе строгий вид.

— Ну а дальше?

— Девица Анна обиделась, подстерегла меня во дворе, ударила по голове граблями и сбила с ног.

— Девка? Тебя?

— Я же на костылях, деда, — Мишка забыл про официальный тон. — И сзади, неожиданно. Я упал, а она еще раз зубьями по лицу. Пришлось ее костылем… Наверно, язык прикусила, вот и кровь.

— Та-а-ак. А он тут при чем? — дед кивком головы указал на Первака.

— Первак ее и пальцем не тронул, только грабли на третьем замахе придержал, а то бы я без глаз остался.

— Ладно, кто еще это все видел?

— Я видел!

Мишка оглянулся и обнаружил у себя за спиной Роську, стоящего с кучей лошадиной упряжи в руках.

— Господин сотник! Старший стрелок Младшей стражи Василий подтверждает все, что сказал старшина Младшей стражи Михаил!

«Врет! Его же здесь в тот момент не было».

— Ну да! Чтобы ты хоть слово Михайле поперек сказал… Кхе. А чего же не помог своему старшине?

— Не успел, господин сотник! — бодро отрапортовал Роська. — Они без меня справились.

— Ну а ты что скажешь? Анька! Тебя спрашиваю!

— Да-а-а, а чего он? Я же напуга-а-алась!

— Кхе! Да, Михайла, пошутил… Теперь бойся, не дай бог Бурей узнает, что ты им девок пугаешь.

— Да я сама Бурею все расскажу! — заявила вдруг Анька. — Пускай он его…

— Расскажи, внучка, расскажи, — ласково поддержал внучку Корней. — А он возьмет и правда посватается. А я возьму да и выдам тебя!

— А-а-а! Не нада-а-а!

— Лавруха, — дед поманил рукой сына, — подойди-ка сюда, дело есть.

— Что, батюшка?

— А придержи-ка, сынок, эту свиристелку да подол ей вздень. Роська! Подай вожжи!

Анька попыталась дернуться, но Лавр без малейшего усилия удержал ее одной рукой.

— Ты!.. Коза!.. Облезлая!.. На раненого!.. Воина!.. Руку!.. Подняла!..

Каждое слово дед сопровождал хлестким ударом ременных вожжей. Анька сучила ногами и визжала.

— Он!.. Семью!.. Защитил!.. Кровь!.. Свою!.. Пролил!.. А ты!..

Анькин визг, казалось, вот-вот перейдет в ультразвуковой диапазон. Из дверей избы (видимо, и туда достал наконец Анькин голос) выглянула мать и, мгновенно оценив ситуацию, перехватила вожжи перемазанной в тесте рукой:

— Хватит, батюшка!

Дед взглядом искушенного ценителя окинул исполосованный Анькин зад и скептически изогнул бровь.

— Думаешь, хватит, Анюта?

— Хватит, — повторила мать.

— Ладно. В сарай ее! На хлеб и воду, пока задница не заживет! А по вечерам — нужники мыть, благо у нас их теперь… Лавруха… кхе, расстарался. В сарай! Теперь с тобой, — указующий перст деда уставился на Первака. — Ты хоть понимаешь, что только что из-под топора выскочил? Вижу, что не понимаешь. Так вот: раб, поднявший руку на кого-либо из хозяйской семьи, должен быть убит. И никакого послабления в этом у меня никто не получит! Сегодня тебе повезло, но в другой раз не повезет, так что самое хорошее для тебя, если другого раза не будет. А чтобы лучше понял и другим объяснить мог… Роська! Сегодня же расскажи ему, как тебя судили!

— Слушаюсь, господин сотник!

— Вот-вот. Теперь ты, Михайла. Скажи-ка мне, внучек, а чего это вокруг тебя все время всякая дурь происходит? Гляди, надоест мне когда-нибудь.

Дед задумчиво покивал самому себе и вдруг рявкнул:

— Старшина Младшей стражи Михаил!!!

— Я, господин сотник!

— Приказываю! Уймись!

— Слушаюсь, господин сотник!

— Вот так-то. Кхе! Всё! Расходитесь!

Дед победно оглядел двор, молодецки расправил усы и вдруг заорал в сторону ворот:

— Илюха! Здорово! Заходи, ты чего, с делом каким или на шум заглянул?

У ворот и вправду нерешительно топтался обозник Илья.

— Здрав будь, Корней Агеич… Я того… не вовремя, видать.

— Да проходи ты, чего от ворот орать, проходи!

Неловко косолапя, Илья потихонечку побрел в сторону деда, то и дело зыркая глазами по сторонам. Многолюдье и размах строительства явно произвели на него сильное впечатление.

— Ну так что? — снова спросил дед, когда Илья приблизился. — С делом пришел?

— И с делом, и так, уважение, значит, выказать, и еще дельце малое имеется, и вообще…

— Ну если с делами, то пошли в дом, не во дворе же нам.

— Благодарствую, Корней Агеич, дельце-то небольшое… Можно и во дворе. Я, это… не гордый. У тебя, я вижу, забот полно… Строишься вот. Мне бы Михайлу… Михайлу Фролыча, вот.

Обычно бойкий на язык Илья почему-то сделался робким и косноязычным. Было заметно, что он чего-то опасается и не знает, как приступить к разговору.

— Так ты к Михайле?

— Ага… То есть и к тебе тоже, Корней Агеич. А к Михайле вроде бы как с твоего дозволения. Ну, в общем, как ты повелишь… Но я со всем уважением, ты не подумай чего.

— Михайла, поди сюда!

— Здравствуй, Илья.

— Здрав будь, Михайла Фролыч… Такое вот дело… Я тебе это…

Илья совсем засмущался и уставился в землю, комкая в руках какую-то тряпицу, извлеченную из-за пазухи.

— Илюха, да что ты как ушибленный? — попытался приободрить обозника дед. — Вроде бы и трезвый. Чего робеешь-то?

— Да больно уж дело такое… ты только за обиду не прими, Корней Фролыч, ой, Корней Агеич.

— Кхе! Ну совсем потерялся. Ты, часом, не свататься надумал? А то у нас тут уже одно сватовство было. Кхе! Слыхал, поди, как невеста голосила? Так не свататься?

— Бог с тобой, Корней Агеич, я женат давно. И детишек…

Илья снова замолк, а потом, набрав в грудь воздуха, выпалил:

— Вот, Михайла, принес. Спасибо тебе, выручил, век благодарен буду.

Илья вытянул к Мишке руку ладонью вверх. На развернутой наконец тряпице лежал кипарисовый нательный крестик, который Мишка дал обознику для проведения обыска на языческом капище.

— Кхе! Возвращаешь, значит?

— Корней Агеич, ты не подумай чего, я со всем уважением…

— А свой крест где? — дед грозно нахмурился, но Мишка видел, что он вовсе не сердится.

— Вот, — Илья похлопал себя по груди. — Как вернулся, так сразу новую веревочку спроворил.

— Ага! Зазорно тебе, значит, с моим внуком побрататься?

— Да Христос с тобой, Корней Агеич, как можно? Честь для меня великая, только я-то вам зачем?

— Честь, говоришь? А ну снимай крест!

Илья суматошно заскреб пальцами у горла.

— Так! Отдавай Михайле, а сам его крест надевай! Лисовины своего слова назад не берут!

— Да разве я… Корней Агеич, и в мыслях не было!

— Ну если не было, то и хорошо. А теперь обнимитесь, братьями стали как-никак.

Илья облапил Мишку и растроганно хлюпнул носом. Мишка от неожиданности выронил костыль и чуть не упал.

— Ну вот, Михайла, у тебя и старшенький братик появился. Вот мать-то удивим! А я ее еще спрошу, с кем это она больше тридцати лет назад тебе братишку нагуляла.

— Да что ж ты такое… Корней Агеич, разве можно так?

Илья залился краской, Мишка тоже почувствовал, что краснеет.

— Шучу я, шучу, — успокоил дед. — Не все ж одному Михайле. Илья, сегодня на ужин вся родня собирается. У нас в роду аж пять семей прибыло, слыхал?

— Как не слыхать…

— Вот всех и собираю, чтобы познакомились, а то стыдоба: родичи друг друга никогда в глаза не видели.

Дед снял шапку и с достоинством склонил голову:

— Илья Фомич, милости просим сегодня отужинать и познакомиться с новой родней.

— А… Э… Благодарствую… Это как же? Меня?

— Тебя, тебя. Окажи честь, не побрезгуй.

— Да я… Ой!

Илья спохватился и сдернул с головы шапку. Поклонился в пояс и даже не проговорил — пропел:

— Благодарствую на приглашении, Корней Агеич, буду непременно.

«Во как ритуал помогает! Сразу и косноязычие пропало».

— У тебя, Илья, — вспомнил дед, — еще какое-то дело было?

— Да так, дельце небольшое. Корней Агеич, продай мне одну холопскую семью.

— Что-о-о? Да ты никак разбогател?

— Ну, не так чтобы очень, — Илья скромно потупился. — Продай, тебе же все равно такую прорву народу девать некуда, вон третью ночь за тыном сидеть будут.

— Это моя забота! Ты сам-то как целую семью до новин прокормишь?

— А это уже моя забота!

Бойкость возвращалась к Илье прямо на глазах.

— Кхе, Михайла, продать, что ли? Или самим сгодятся?

— С условием, деда. Если Илья согласится стать обозным старшиной Младшей стражи и будет учить в воинской школе обозному делу. Тогда ему для своего хозяйства времени будет мало оставаться и понадобятся холопы.

— Слыхал, Илюха?

— Э, подумать надо, Корней Агеич.

— Ну когда подумаешь, тогда и приходи.

— Не-э-эт, тогда уже поздно будет. Ладно, согласен. Но с Буреем ты сам договоришься. Идет?

— Идет. Гривна.

— Что «гривна»?

— За семью — гривна серебром.

— Корней Агеич, да помилосердствуй, это ж разве цена?

— Не хочешь — не бери.

— А может, отдашь за пятнадцать кун?

— Пьяниц и бездельников или баб без мужика.

— Семнадцать кун!

— Двадцать три!

— Восемнадцать!

— Двадцать две!

— Сойдемся на двадцати?

— По рукам!

— По рукам!

Дед с Ильей зафиксировали сделку рукопожатием.

— Завтра с Лаврухой пойдешь за тын, — распорядился дед, — он тебе семью укажет. А серебро — сейчас.

— А золотом не возьмешь, Корней Агеич?

— Да ты и впрямь разбогател! А торговался-то! Где взял?

— Гм… Так это… Там уже нету.

— Да не жмись ты, поведай по-родственному, чай, не чужие теперь.

— Михайла мне присоветовал под идолами на капище покопать… Ну вот… Я и говорю: век благодарен буду. Я и подарок припас, в благодарность, значит. Вот.

Илья полез за пазуху и извлек на свет еще один тряпичный сверток. Размотал тряпочку.

— Вот, я думаю, в самый раз будет.

Дед и внук хором ахнули: на ладони у обозника стояла миниатюрная бронзовая статуэтка — вздыбившийся в хищном прыжке лис. Чеканка была исполнена настолько искусно, что обозначены были даже встопорщенная на загривке шерсть, когти на лапах и клыки в ощеренной пасти.

— Кхе… Да-а-а… Где ж ты красоту такую?..

— Да там же, под идолами.

— Это же что получается? — дед почему-то адресовал свой вопрос Мишке. — Волхв, паскуда, на нашем родовом знаке ворожил?

— Может, и ворожил, деда, так ведь не вышло ничего.

— Как это «не вышло»? А как он убег так легко?

— Кто убег, Корней Агеич? — всполошился Илья. — Волхв? Ну, я пропал! Как дознается, что это я капище разворошил, тут и смерть моя.

— Кхе! М-да…

Дед многозначительно глянул на Мишку, потом сочувствующе на Илью, потом снова на Мишку, но уже сердито. Надо было срочно разруливать ситуацию.

— Погоди помирать, Илья, — торопливо заговорил Мишка. — Кто знает о том, что ты на капище добычу взял? Обозники?

— Да что я, совсем дурной? — возмутился Илья. — Только Бурей. Он за это у меня половину добычи забрал.

— Ну, тогда все не так страшно, даже совсем не страшно, — принялся успокаивать обозника Мишка. — Смотри, Илья, придет волхв на капище, а идолов нет. Вы же их пожгли?

— Пожгли.

— Ага. Земля разворочена. Вы же землю разворошили, когда идолов выворачивали?

— Разворошили.

— Ну вот. Значит, никто не копался, а сокровище случайно нашли, когда столбы выворачивали. Неизвестно, на кого и думать. Вернее, известно — сразу на всех. А на всех он и так злой, хуже уже не будет.

— Ага. Вроде бы так, — неуверенно согласился Илья. — А если он свое золото на расстоянии чуять умеет?

«Едрит тебя, естествоиспытатель хренов, пытливый ум, твою бабушку…»

— И это не страшно. Ты с Буреем ровно пополам поделился? А сейчас из своей половины за холопов расплатишься, да еще и лиса мне подарил. Значит, у тебя уже меньше половины. Что он лучше почует: большую часть или меньшую? Большую! А она теперь у Бурея. Вот пусть к нему и идет. Бурею что волхв, что медведь, что сам леший. Башку мордой к заду вывернет и скажет, что так и было.

— Кхе! Понял, Илюха? — взбодрился дед. — Наука! Где-сунь-хренизация называется.

— О, как! — изумился обозник.

— А ты думал! — дед приосанился. — У нас все серьезно!

— Ну, если наука… тогда оно конечно…

— Или ты Бурея обнес и себе больше половины оставил? — поинтересовался дед.

— Ну да, его обнесешь!

— Тогда доставай золотишко.

Илья в третий раз полез за пазуху.

«Да что у него там, чемодан, что ли?»

— Вот, Корней Агеич. Примешь за двадцать кун?

На ладони у Ильи лежали две золотые монетки с арабскими закорючками.

«Динары. Что-то он вроде бы много дает. Два динара за двадцать кун. Какой, блин, пробел в образовании! Знаю, что в золотом соверене — двадцать серебряных шиллингов. Правда, соверенов сейчас, кажется, еще нет. А сколько серебряных дирхемов в динаре? Без понятия. Что дороже: дирхем, шиллинг или куна? Ни бум-бум. На Руси своей монеты сейчас не чеканят (не те товарно-денежные отношения), пользуются привозными. Льют из серебра гривны и отрубают от них сколько надо, чтобы рассчитаться. В гривне — двадцать пять кун, или двадцать ногат, или пятьдесят резан. Черт ногу сломит! Все-таки два динара за двадцать кун, по-моему, многовато. Илья, похоже, настоящей цены золотым монетам не знает. А дед? Должен знать — он и в Киеве, и даже в Херсонесе бывал. Неужели надувает Илью? И не скажешь ведь ничего. С другой стороны, в том же Херсонесе целую семью за два динара хрен купишь. Один здоровый мужчина больше стоит… Кажется. Ничего не знаю, как слепой!»

Дед взвесил монеты в руке, попробовал на зуб, внимательно оглядел, потом вынес вердикт:

— Сойдет!

«Да-а, похоже, цены тут определяют на глазок: плюс-минус трамвайная остановка».

— Давай-ка, Илюха, пойдем все же в дом, надо твою покупку обмыть, да и к ужину… кхе, подготовиться.

— Ой, Корней Агеич, да не надо… — снова засмущался Илья, но дед обхватил его за плечо и повлек в сторону крыльца.

Мишка огляделся, нашел взглядом разговаривающих Роську и Первака.

— Роська! Подойдите сюда, оба!

— Чего, Минь? Ой, погоди-ка, дай я тебе кровь сотру.

— Пустяки, царапина, подсохла уже, не трогай.

— Одежду закровенишь, потом стирать, — Роська извлек откуда-то чистую тряпочку и принялся осторожно отирать кровь с Мишкиной щеки.

— Ладно, ладно, хватит уже, — Мишка отвел Роськину руку с тряпочкой. — Слушай, поговорить надо. Где бы нам устроиться?

— А пошли в конюшню, там сейчас нет никого.

— Идите, я — за вами. Придумай там, чтобы посидеть, а то я уже все руки костылями отмотал.

Дорога в Нинеину весь, узкая и извилистая, шла среди высоченных деревьев, и весеннее солнышко сюда почти не заглядывало, поэтому снег, посеревший и ноздреватый, не был покрыт настом, таким опасным для лошадиных ног. Ночью немного подморозило, и Рыжуха легко тащила сани, с шипением перетирающие полозьями многократно подтаявшие и подмерзшие кристаллики льда.

Так уж сложилось, что из всей тягловой скотины, имевшейся на подворье сотника Корнея, именно Рыжуха закрепилась за Мишкой в качестве персонального транспортного средства. Мишка не возражал, ему нравилась поразительная универсальность Рыжухи. Та одинаково послушно и умело ходила и под седлом, и в упряжке, и даже участвовала в цирковых представлениях.

Не меньше универсальности импонировал Мишке и характер кобылы, воспринимавшей все перипетии судьбы с истинно философской невозмутимостью. Казалось, ей абсолютно безразлично: нести на спине жонглирующего горящими факелами циркача или волочь из лесу воз с дровами.

Только два обстоятельства могли вывести Рыжуху из созерцательно-пофигистского состояния. Первым был покойный Чиф, успешно умевший возбудить в любой скотине и жеребячью резвость, и военную дисциплинированность, и панический ужас — смотря что требовалось по ходу дела.

Вторым обстоятельством был прием пищи. По отношению к этому процессу Рыжуха вполне могла бы войти полноправным членом в клуб самых взыскательных гурманов, придирчиво оценивающих не только качество ресторанной кухни, но и сервировку, репертуар оркестра, оформление зала, даже степень благообразности швейцара и шкафоподобия секьюрити.

На пастбище она обязательно паслась несколько в стороне от всего стада, не хватая все подряд, а выедая траву отдельными островками, определяемыми по только ей одной известным признакам. И с надетой на морду торбой с овсом Рыжуха не стояла на месте, как все лошади, а шлялась по всему загону, выбирая более привлекательное, с ее точки зрения, место для вдумчивого и тщательного пережевывания. Даже любимую ею морковку она принимала от Мишки с таким видом, словно раздумывала, в какой торговой точке сей продукт приобретен и не затесались ли случайно в него зловредные модифицированные гены.

Мерный топот копыт и шипение снега под полозьями навевали дрему, мысли текли лениво, постоянно перескакивая с одной темы на другую.

«Змей Горыныч, Соловей-разбойник… Почему именно легенды этой земли пережили века и известны каждому школьнику? Может быть, оттого, что историю и правда пишут победители? Ведь именно киевские князья собрали Русь в единую державу.

Засели в печенках у киевлян воевода Соловей и воевода с реки Горыни, и вот вам, пожалуйста, отрицательные персонажи на ближайшее тысячелетие для всей Руси. Служили верой и правдой Киеву Добрыня, Илья Муромец, Алеша Попович, вот вами положительные герои опять же для всей Руси.

Все — как всегда. Проблемы столицы, хоть тресни, обязательно должны быть проблемами всей страны, хотя в Муроме двенадцатого века про реку Горынь и слыхала-то едва-едва парочка сдвинутых на географии интеллектуалов, а московские автомобильные пробки конца двадцатого века у обитателя какого-нибудь Заболотного Опупения способны вызвать лишь исключительно академический интерес.

То же самое и с радостями. Если в Киеве под восторженные „аллилуйя“ народ окунают в Днепр (между прочим, запросто и утопить могут от излишнего усердия и во славу Божью), то извольте с просветленными ликами устраивать такие же купания и в Волхове. А то, что за болтающийся на шее крестик в ближайшем переулке могут накостылять по той же самой шее, а то и железку под ребро сунуть, — сущие мелочи, всеобщей радости и благолепию воспрепятствовать совершенно неспособные.

Если в Москве ликуют по поводу снижения инфляции на ноль целых, хрен десятых процента в годовом исчислении, ликуй как проклятый и ты в своем Верхнеопущенске, хотя от всеобщего оскудения и оскотинения делается тебе столь тошно, что даже и не знаешь: то ли на луну повыть, то ли до ветру сбегать.

Вот и читаем теперь детям сказки про двух монстров, на самом деле бывших нормальными людьми, имевшими смелость крепенько наподдать киевлянам, и тыкаем их носом в репродукцию с картины, на которой живописец Васнецов сообразил троих людей, никогда при жизни друг с другом не встречавшихся по причине того, что жили они в разные века.

А начитавшись и натыкавшись, идем в кухню и ведем там интеллигентные разговоры о том, что Россия — страна с непредсказуемой историей, а три богатыря — Борис Николаич, Борис Ефимыч, и Борис Абрамыч — покруче любого Змея Горыныча Святую Русь измордовали в свое время.

И легче вам, сэр, оттого, что находитесь вы в двенадцатом веке и едете в гости к ученице Бабы-яги? Все равно ни черта не помните, даже того, кто в ближайшее время станет после Владимира Мономаха великим князем киевским. Ну хоть бы на часик в Интернет заглянуть! Впрочем, как говаривал один персонаж мультфильма: „Мы и так неплохо питаемся“.

А Петьке-то и пожрать нормально не получитс… И как я умудрился ему вторую клешню отшибить? Странно он все же к Роське относится — в Турове защищал, а здесь за человека не держит. Может, дело в том, что в Турове он был старшим сыном хозяина, на всех, кроме родителей, покрикивать мог, а здесь — такой же отрок, как все, помыкать некем? Достаточная мотивация? Здесь да, а в Турове нет. Там он себя вел вполне благородно. Должен быть какой-то „общий знаменатель“, не пойму — не справлюсь. Это я деду свистел: отлуплю, выгоню, — а на самом деле… Надо разбираться, мне же с Петькой еще долго дела вести придется — он наследник Никифора, наследник Торгового дома.

Что там было-то? Извинения он принес, будем считать, нормально. Поведение изменилось потом, когда я вернулся. Почему? Роська „дал слабину“ — раз. Я Петьку облаял — два. Два ли? „Козлодуй[7]“. Деду, кстати, понравилось. Сам он не слышал, наверно, передал кто-то. Нет, Петька отреагировал не на ругань, а на требование изменить отношение к Роське. Тогда почему он извинился? А! Для него было неожиданностью назначение Роськи десятником.

Как десятник перед десятником он извиниться готов, а вот забыть о том, что Роська был его холопом… Он даже какую-то базу под это подвел… „Холоп должен помнить хозяина всю жизнь“. Ага, вот и „общий знаменатель“ — в Турове Петька защищал своего холопа от несправедливого обвинения, мол, хозяин — „отец родной“, в обиду не даст. Добро холоп должен помнить… так Роська и не выпендривался, он, наоборот, „умилился до слез“. Это я… Есть! В понимании Петьки я отобрал у него… Даже не холопа, нет, подчиненную личность, над которой он доминирует, независимо от наличия отношений „хозяин — холоп“.

Социально-биологическая цель жизнедеятельности — лидерство в паре или малой группе. Я разрушил пару несколькими последовательными действиями: выкуп, крещение, заступничество, — я забрал Роську себе, а потом еще сделал заявку на доминирование в паре с Петькой. Команда „встать!“. Это было обязательно: в конфликтной ситуации надо заставить противника выполнить хотя бы простейшую команду. А для Петьки это выглядело так: приперся некто, пытается подчинить меня, забирает себе моего аутсайдера… Конечно, такими словами он не думал, тут слов вообще не требуется — подобные конфликты были обычным делом еще в те времена, когда гомо сапиенс был стадным животным и всем все было прекрасно понятно и без слов. Вожак стаи творит, что хочет, а молодые самцы время от времени огрызаются и получают трепку.

Да, уступить без боя молодой самец Петька не мог, даже помня о том, что один раз уже был бит. И был побит второй раз! Победа моя несомненна, хотя уволокли меня оттуда, как мешок. Но сегодня я опять в строю, а Петька будет ощущать последствия еще очень долго, причем последствия унизительные.

Может озлобиться и затаить месть? Нет, не тот характер, Пашка мог бы, а Петька парень прямой. Тем более, что у меня есть для него компенсация — иерархическое лидерство. Будет командовать десятком отроков из новой родни, а потом теми, кого привезут из Турова. Второе, кстати, для него более ценно, поскольку отношения сохранятся и по возвращении домой. Если дурака не сваляет, то и на всю оставшуюся жизнь. Надо будет ему как-нибудь объяснить.

Чудненько: ни бить, ни выгонять Петьку не понадобится. Он примет мою роль вожака стаи, а сам займет свою нишу в иерархии. Надо только пару раз поговорить с ним командным голосом и обозначить перспективы иерархического лидерства. А подчиненную личность он себе сам найдет. Не завидую тому парню, но жизнь есть жизнь.

Стоп, а Артюху он на эту роль не пригребет? Нет, пожалуй. Артюха начал его учить играть на рожке, несколько раз поговорил наставительным тоном. Физические кондиции у Петьки сейчас, считай, на нуле. Не получится. Я, правда, велел Петьке начать учить Артюху грамоте… Это можно и отменить, пускай начинает с отроков из своего десятка. Загипсованный, он все равно больше ни на что не годен.

Теперь Роська. Не зря ли я его на Петра натравливаю? Будут ведь хлестаться всерьез, еще покалечат друг друга. Хотя два десятника, у каждого своя команда, их в спарринге можно вообще не сводить. Перевести соперничество в иную плоскость — кто лучше командует десятком, у чьих людей показатели „боевой и политической подготовки“ выше… наверно, есть смысл. Роська из шкуры выпрыгнет, чтобы победить».

Роська, до того сидевший с задумчивым видом, расслабленно держа в руках провисшие вожжи, словно почувствовал, что Мишка думает о нем, — встрепенулся, понукнул Рыжуху и повернулся к своему старшине:

— Минь, а я ребят-то много присмотрел — больше трех десятков.

— Так ты, наверно, всех пересчитал?

— Зачем всех? — Роська пересел так, чтобы было удобно смотреть на Мишку, не выворачивая голову через плечо. — Я видел, как Ходок гребцов выбирает. Вот и я так же: только нужного возраста и таких… ну, крепеньких. А всяких сопливых, тощих, чахлых, в общем…

— Понятно, Рось. Нет, столько нам из семей забирать нельзя. Понимаешь, у землепашца каждая пара рабочих рук на счету. Дети с малого возраста по хозяйству работают. Он сына растил, рассчитывал, что тот вот-вот в возраст войдет, настоящим помощником станет, а тут мы: раз — и увели его надежду. А старость-то не ждет, кто стариков-родителей прокормит? Будем брать только из тех семей, где несколько сыновей, и, лучше всего, чтобы не старшего, а второго или третьего. Так что дели свое «больше трех десятков» на три. Возьмем десять, максимум пятнадцать.

— Максим… это что?

— Максимум. Научное слово, означает самую большую величину. Есть еще минимум, означает самую малую величину. Повтори: максимум, минимум.

— Максимум, микси…

— Максимум, минимум!

— Максимум, минимум. А зачем это?

— А затем, что Петька этого не знает, а ты теперь знаешь!

— И что?

— И то! Вставишь к месту в разговоре — ты умный, а он дурак дураком.

Роська согласно кивнул, немного помолчал, раздумывая, и неуверенно поинтересовался:

— А как их вставлять-то?

— Ну, вот послал бы я тебя привести этих ребят ко мне и сказал бы так: «Особо не скромничай, минимум десять человек». Это значит, что меньше десяти приводить нельзя. Чуть больше можно, а меньше — нет. Как бы границу прочертил. Или наоборот: «Особо не жадничай, максимум пятнадцать человек». Это значит…

— Не больше пятнадцати! — радостно подхватил Роська. — Чуть меньше можно, но не больше.

— Правильно, — похвалил Мишка крестника. — А теперь придумай что-нибудь сам с этими словами.

— Ну, это…

Лицо Роськи исказилось от напряженной работы мысли. Он поскреб в затылке, не помогло. Поерзал — тот же результат. В конце концов предложил:

— А может, ну его?

— Давай-давай, мозгам тоже упражнения нужны, как и телу.

Роська напрягся и выдал:

— Это… Вот! А пригони-ка мне минимум десять лошадей!

— Неправильно, а значит, глупо. Выглядишь смешно. Слова «минимум» и «максимум» употребляются тогда, когда точное число назвать не можешь, а можешь только обозначить границы — самое большее или самое меньшее. Вот представь себе, что ты кормщик, как Ходок. Нужно вести ладью на веслах против течения, и хозяин спрашивает тебя: «Сколько пройдем за день?» Придумывай ответ со словом «минимум».

— Э-э… Минимум двадцать верст!

— Почти верно. Еще лучше будет: верст двадцать пять, минимум двадцать. То есть, никак не меньше двадцати, но может быть, и чуть больше. Понял?

— Ага.

— Тогда давай по течению, но тут уже будет максимум.

— Верст пятьдесят, максимум шестьдесят, — отбарабанил Роська.

— Вот и ладно, потом еще попрактикуемся.

Некоторое время Роська сидел тихо, что-то бормоча себе под нос, наверно, тренировался, потом снова повернулся к Мишке:

— Минь, а сколько их всего?

— Кого?

— Ну, слов научных.

— А ты сколько всего слов знаешь?

— А… Да кто ж их считал?

— Ты знаешь, скорее всего, около тысячи слов.

— Сколько?

— Около тысячи. Хотя ты на ладье во многих местах бывал, много видел, с разными людьми общался. Может быть, и полторы тысячи.

— Ого!

Роська явно был ошарашен «оцифровкой» собственной эрудиции.

— А если еще столько же научных слов узнаешь и поймешь, — добавил Мишка, — то станешь мудрецом, все тебя уважать будут, за советом приходить, и будешь ты лысым, беззубым и с седой бородой.

— А лысым-то чего? — возмутился Роська.

— А мыслям в голове тесно будет, они изнутри волосы и повыталкивают.

— Да ну тебя.

Роська еще немного помолчал, но долго дуться не смог.

— Минь, а ты сколько слов знаешь?

— Тысяч пять.

«А не свистите, сэр?»

— Пять?

— Это все по большей части книжные слова, они в простых разговорах редко звучат, как тот самый максимум… Слушай, Роська, а ты читать умеешь?

— Ходок учил.

«Ну и повезло тебе, парень, далеко, далеко не всякому мальчишке, попавшему в рабство, попадается такой Ходок, ох не всякому!»

— Останови-ка.

Мишка, не вылезая из остановившихся саней, концом костыля крупно написал на снегу: «Ростислав».

— Прочти-ка.

Роська некоторое время напряженно смотрел на надпись, потом расплылся в улыбке.

— Ну, себя-то я знаю!

— Хорошо, тогда это.

На снегу появилось слово «Ратное».

— Рцы, Аз — Ра. Твердо, Наш… Твердо, Наш… Твердо, Наш… не выходит, Минь.

— В первом слоге три буквы.

Мишка разделил слово вертикальной чертой.

— Попробуй теперь.

— Рцы, Аз — Ра. И еще Твердо — рат. Наш, Он — но. Ратно… Есть… Ратное!

— А теперь напиши сам: «Рыжуха».

«Рцы» Роська вывел уверенно, но над следующей буквой впал в задумчивость. Почесал в затылке, потоптался, глянул на Мишку и нацарапал, наконец, «И». Дальше все продолжалось в том же духе. Результатом примерно трехминутных усилий стала корявая, составленная из кривых и разнокалиберных букв надпись: «Рищуха».

— Две ошибки, — подвел итог Мишка.

— Где?

— Здесь. Вместо «Еры» написано «И», а вместо «Живете» — «Шта». Вообще-то не так плохо, как я ожидал. Грамоту ты знаешь, только практики мало было. Надо побольше читать и писать.

— Где ж мне?..

— Как вернемся, дам тебе Псалтырь. Давай садись, поехали. Так вот, дам тебе Псалтырь. Каждый день будешь заучивать один стих. А вечером будешь у меня на глазах по памяти его записывать. Покопайся в дровах, набери бересты. Знаешь, как с ней обращаться?

— Знаю.

— Вот и будешь писать. И как только наберем ребят в твой десяток, сразу же начнешь учить их грамоте.

— Я?

— А кто же?

— Так я же… — было невооруженным глазом видно, что Роська ожидал чего угодно, но только не этого. — Ты же сам сказал, что в лошади две ошибки, и Ратное я сам не смог…

— Самый лучший способ научиться чему-нибудь — учить того, кто знает это еще хуже тебя, — Мишка изобразил на лице ободряющую улыбку. — Ребята твои будут совсем неграмотными, так что ты, по сравнению с ними, ученый муж.

— Да какой я ученый… — Роська безнадежно махнул рукой.

— Петька своих тоже будет грамоте учить. Твои должны выучиться быстрее и лучше.

— Так он в монастыре учился, за большие деньги!

— Хватит препираться, будешь учить! — приказал Мишка командным тоном. — Теперь проверим счет.

— Ну, это я знаю! — Роська заметно приободрился: видимо, в этой «научной дисциплине» он чувствовал себя увереннее.

— Знаешь? Ну что ж, проверим. Три и два?

— Пять!

— Шесть и три?

— Девять!

— Семь и восемь?

— Пятнадцать!

— От шестнадцати отнять девять?

— Семь!

— Гм, двадцать семь и тридцать шесть?

— Э… Шестьдесят три!

— Однако! Сколько не хватает до сотни?

— Тридцать семь!

— Очень прилично, даже не ожидал, — Мишка действительно приятно удивился. — А умножать можешь?

— Если не много.

— Три по три?

— Девять.

— Два по семь?

— Четырнадцать.

— Четыре по восемь?

— Э… Тридцать… тридцать два.

— Семь по восемь?

— Семь по восемь… не помню.

— Все равно очень хорошо! — искренне похвалил Мишка крестника. — Тоже Ходок учил?

— Ха! Пока весь товар на ладью погрузишь, да пересчитаешь, да не сойдется, да снова пересчитаешь, а потом выгружать, да не все, и новое грузить, и опять считать…

— Понятно-понятно, — прервал Мишка бойкую скороговорку. — По счету у тебя знаний примерно половина от Петькиных, по чтению, пожалуй, десятая часть, по письму… считай, сотая. Придется догнать… и перегнать.

— Да он же в монастыре!..

— Помню: за деньги. Нет денег — бери умом и старанием. Я помогу. Запомни: твои ребята должны выучиться быстрее и лучше Петькиных. Тогда тебе и морду ему бить не придется. Понял?

— Не-а, не получится…

— Отставить! Десятник Младшей стражи Василий! Слушай приказ! Приступить к обучению ратников Младшей стражи второго десятка по их прибытии в твое распоряжение. Обучать быстро и хорошо. Обогнать в учении ратников первого десятка. Срок — до прибытия ладьи купца Никифора!

— Минь… Ой. Слушаюсь, господин старшина! А если не выйдет?

— Значит, хреновые мы с тобой, Роська, командиры.

— А ты-то тут при чем, Минь?

— А я в Младшей страже при всем. Старшина. Куда денешься?

Снова шипит под полозьями снег, топочет Рыжуха, проплывают мимо деревья.

«Повезло мне с Роськой. Вернее, сначала Роське повезло с Ходоком, а я теперь пользуюсь плодами его воспитания. Наверно, любил он парнишку, возился, учил… теперь, поди, тоскует без него. Но отпускал с легкой душой — понимал, что для Роськи так лучше.

Дед, скорее всего, прав: Роська — это на всю жизнь. Смогу ли я заменить ему Ходока? Обязан. „Мы в ответе за тех, кого приручили“. А Роська даже не приручился, а… и слово-то не подобрать. Сломанный костыль вот мне починил, поднялся, наверно, ни свет ни заря, а я, свинья этакая, даже не поблагодарил как следует, не до того было».

Утром Мишку пришли благодарить Лавр с Татьяной. Кланялись, говорили всякие приятные слова. То, что «лечение» удалось, по крайней мере в части «снятия отворота от жены», было видно, что называется, невооруженным глазом — по сияющему виду и припухлым губам Татьяны да по синюшным кругам вокруг глаз Лавра.

Поднесли племяннику подарки: синюю шелковую рубаху и воинский пояс с чеканными бляхами. Рубаха вышита серебром — чувствовалась рука матери или по меньшей мере ее наставничество. Подношение было царским, наверно, приготовлено на свадьбу одному из сыновей, а теперь досталось племяннику. Мишка кланялся в ответ, говорил, что положено, а сам готов был со стыда провалиться сквозь пол.

Эту особенность своего характера Мишка, тогда еще Михаил Андреевич Ратников, обнаружил во времена депутатства. Поможешь какой-нибудь бабке оформить копеечную справку, а она благодарит, как будто ты ей жизнь спас. И понятно, что благодарит не за бумажку, а за то, что в вертепе бюрократии нашелся хоть кто-то, кто отнесся по-человечески, а все равно чувствуешь себя, как… Как хрен знает что. Неудобняк голимый.

«Вот и тут… Да еще мать с женской половины так и не вышла. Ей-то Татьянина радость… даже думать не хочется. И не помочь было нельзя, хоть стреляйся».

Воспоминания оборвал голос Роськи:

— Минь, а ты долго учился?

— Что?

— Я говорю: сколько надо учиться, чтобы, как ты… ну пять тысяч слов знать?

— А я и сейчас учусь.

— Как это?

— Да так. Учиться надо всю жизнь, как только перестаешь, сразу начинаешь потихонечку дуреть. Был когда-то такой император Николай. Николай Второй его звали. Пьяница горький, балбес. Когда его отец помер, он в своем дневнике… Это книжица такая, куда все важные события и мысли записывают. Так вот: когда его отец умер, он в этой книжице написал: «Закончил образование окончательно и навсегда!» Все, мол, папаши нет, больше заставлять учиться некому. И доигрался: довел свою империю до того, что народ взбунтовался. Его самого убили, всю его семью тоже, между собой резались несколько лет. Кучу народа перебили, города и веси порушили. Соседи еще влезли, тоже такого наворотили… И не стало Великой Империи, существовавшей триста лет.

«Сорри, сэр, а не за уши ли вы вопрос образования к концу дома Романовых притягиваете? Да нет, пожалуй, — отношение к образованию, как правило, характеризует человека достаточно точно. Нежелание или неспособность усваивать новую информацию означает окончание процесса развития личности, и не только интеллектуального, но и нравственного. Кстати, совместим приятное с полезным — покажем Роське пример, а заодно попробуем получить полезные знания».

— Всего, Рось, узнать нельзя, на это просто человеческого века не хватит. Но знания требуется пополнять постоянно, и лишними они не бывают. Я вот вчера обнаружил большой пробел в образовании. Ты случайно не знаешь, что дороже: дирхем или куна?

— В куне серебра больше, она тяжелее, а дирхем тоненький, легкий. Но зато дирхем — монета, а куна — просто кусок серебра. Ходок говорил, что дирхем в любой стране берут, а кунами только у нас рассчитываются. В других странах куны надо сначала на монеты обменять, а потом уже на торг идти, и от этого убыток выходит.

— Выходит: так на так?

— Не-а, если ты только у нас собираешься торговать, то куна дороже, а если тебе монеты нужны, то дирхем дороже.

«Блин! И тут деревянный неконвертируемый. Еще и рубль-то не придумали, до копеек еще больше трехсот лет осталось, а все проблемы уже в полный рост».

— А сколько дирхемов в динаре, не знаешь?

— А они все разные. Потертые, обрезанные, Ходок говорил, что до нас новые, полновесные не доходят. Менялы в Киеве их не поштучно, а на вес обменивают. Если серебро на серебро менять, то за монеты и полтора веса взять могут, даже больше. Невыгодно. А если золотую монету на серебряные разменивать, то берут по весу один к двенадцати или к пятнадцати, смотря еще, какая монета золотая. Есть греческие солиды, сами греки их номизмами называют. Золотые, но Ходок говорил, что их лучше не брать, в них золото плохое, греки туда добавляют что-то. То есть в старых солидах золото хорошее, но они потертые или обрезанные, а новые вроде и блестят, но золото в них с примесями. Хуже динаров.

— А еще какие ты монеты знаешь?

— Есть еще какие-то монеты латинские, но я их не видел. Ходок латинян ругал, говорит, они сговорились к нам монеты не возить, а товар на товар обменивать.

«Блин, ну как домой вернулся! Цивилизованный Запад давит русских варваров экономическим рычагом. Цивилизованный, как же! Меньше ста лет, как этих цивилизованных начали учить носить нижнее белье, мыться и отличать закуску от десерта. Учили две королевы — датская и французская и одна императрица — германская. Все три — дочери Ярослава Мудрого. Цивилизация, мать их… Будем справедливы: мавры европейцев тоже учили, другими методами, но примерно тому же самому. Однако дальше Испании эта наука не пошла».

— Ну вот видишь: и ты меня поучил.

— Да разве ж это учеба? — удивился Роська.

— Но знания-то новые я получил? Значит, учеба.

«Интересно, почему князья монету не чеканят? Потому, что на Руси своего серебра нет? Или потому, что как истинные аристократы торговлей не интересуются? Вообще, как-то они странно управляют, как будто временно здесь, хотя сидят-то уже больше двухсот пятидесяти лет. Блин, что ТАМ, что ЗДЕСЬ — Запад давит, потому что свои власти мух не ловят. Вернее, ловят, но исключительно для себя, любимых. Тогда какая, к хренам, разница? Ах, во всем были виноваты коммунисты, а теперь нас будут любить! Ага! Разве что плотски, во все дыры разом. ЗДЕСЬ про коммунизм ни слуху ни духу, а все то же самое».

— Минь, вроде бы подъезжаем.

— Значит, так, — принялся инструктировать крестника Мишка. — Выедешь из леса, остановишься, я покажу — где. На левом от нас краю деревни стоит дом. Большой — на подклети. На него не смотри, выйди из саней и поправляй упряжь. Стой так, чтобы к тому дому быть спиной.

— А зачем?

— Делай, что говорят!

«Хамите, сэр! Парень правильно удивился, зачем же так?»

— Понимаешь, Рось, мы же без приглашения и о приезде своем не предупредили. Надо дать хозяйке немного времени, чтобы к приему гостей приготовиться. А то ведь незваный гость хуже… э-э… половца. И еще. В доме не крестись и Христа не поминай, как войдешь, поклонись очагу.

— Она что, язычница?

— Она волхва.

— Да ты что? И мы к ней… — хотя вокруг никого не было, Роська отчего-то перешел на шепот. — Как же не креститься-то?

— В чужой монастырь со своим уставом не лезь. Хозяев надо уважать.

— А ты вчера про искру веры говорил.

— Говорил. Только Нинея уже стара, чтобы ее перевоспитывать. Она сама кого хочешь… М-да. В общем, веди себя вежливо, Нинея не только волхва, но еще и боярыня очень древнего древлянского рода. Да, кстати: не просто Нинея, а Нинея Всеславна. Запомнил?

— Запомнил, — Роська немного помялся и предложил, — может, я лучше на улице подожду?

— Да не валяй ты дурака, не съест она тебя! Нинея мне жизнь в прошлом году спасла. Хорошая женщина, сам увидишь. Все, вот здесь остановись и делай вид, что упряжь поправляешь.

«Интересно: волхв дошел? На дороге следов не было. Может, лесом пошел, напрямую, или в другое место подался? Долговато добирались, давно уже за полдень перевалило, ночевать придется остаться. Значит, детишкам сказку рассказывать. Что ж им рассказать-то?»

— Минь, — Роська говорил все так же шепотом, — а чего деревня пустая?

— Я же сказал: не смотреть!

— Так я на тот дом и не смотрю. А остальное-то! Дорожки натоптаны, в трех домах вон печи топятся, а ни людей, ни скотины. Даже собак нет! Жутко как-то…

— Собаки есть — три суки, — Мишка нарочито отвечал Роське в полный голос. — И скотина имеется — корова с телкой, лошадь, куры, гуси. А людей нет, тут ты прав. Вымерли все в моровое поветрие. Две семьи сбежали, но тоже, наверно, умерли где-то. Осталась одна Нинея и шестеро внучат. И прекрати ты шептать, разговаривай нормально!

Роська помолчал, о чем-то раздумывая, потом его «озарило»:

— А-а, так вы сюда своих холопов поселить хотите? Я-то думал: куда вы столько народу запихнете?

— Не только сюда, у деда до морового поветрия еще на выселках народ жил, это в другую сторону от Ратного. А сюда поселим, если Нинея разрешит. И воинская школа здесь будет. Да отойди ты от лошади, сколько можно упряжь дергать? Вон уже и Рыжуха удивляется. Подойди сюда, покажи, где тут что уложено, а то я и посмотреть не успел. Только спиной, спиной к тому дому!

— Вот тут — игрушки для детей, тут — сладости, — принялся перечислять Роська, — а это — платок для Нинеи. А это Анна Павловна сама положила, я и не знаю, что здесь…

— Какая Анна Павловна?

Роська изумленно вылупился на своего старшину:

— Ты что? Матушка твоя!

— Тьфу! Я и не понял. Ты бы еще Ельку Евлампией Фроловной назвал. Зовут все ребята мать крестной, и ты зови. Что ты как чужой?

— Я — для уважения!

— Хочешь для уважения, зови меня «господин старшина», а для матери чем роднее, тем лучше.

— Ага, понял. Долго еще ждать-то?

— Все уже, вон — встречают. Трогай потихоньку.

На дороге появилась знакомая фигурка Красавы.

— Мишаня! Мишаня!

Разглядев в санях незнакомое лицо, Красава резко остановилась и настороженно уставилась на Роську.

«М-да, не любят здесь чужих».

— Не бойся, Красава! Это — мой… названый брат Ростислав. Иди сюда, садись в сани.

Красава нерешительно потопталась на месте, но потом все-таки забралась в сани.

— Мишаня, а ты подарки привез?

— Привез, Красавушка, привез.

— А сказку расскажешь?

— Расскажу… Красава! Да ты шепелявить перестала!

— Ага! Слушай: шмель жужжит в камышах! — Красава явно гордилась своим достижением. — Бабуля научила!

«Она еще и логопед! Ну, дает бабка. Одно слово — волхва!»