Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Демина К., 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Мэйнфорд разглядывал спину.

Узкую спину с выпирающим позвоночником, с резко очерченными треугольниками лопаток и родимым пятном на левой. Кожа на этой спине казалась не просто белой — полупрозрачной, тонкой, как бумага, в которую заворачивают подарки. Тронь — и порвешь.

Или след оставишь.

А тронуть хотелось.

Пересчитать позвонки. Или надавить на эти растреклятые лопатки, которые казались слишком уж острыми. И главное, никаких тебе угрызений совести. Нет, конечно, с этой дамой у Мэйнфорда личные счеты были, но все же…

…он помнил, как приехал.

И как поднимался по лестнице. В дверь стучал. И дверь эту вскрыл — невелика хитрость. И в квартиру заглянул, но после вновь на лестницу выбрался, потому что там ждать было веселей, а еще оставалось пространство для маневра.

Скажем, если бы Тельма вернулась не одна.

— Давно проснулся? — Тельма перевернулась на спину. Жаль. Мэйнфорд не успел разглядеть всю ее, да и со спиной общаться было как-то проще.

— Давно.

— Голова болит?

— Нет.

— Это хорошо, а то у меня ничего нет от головы.

От его головы аспирин не поможет.

— Неужели? — не стоило начинать этот разговор вообще, тем более здесь и сейчас. От нее, сонной, пахло углем и городом, и запах этот казался родным донельзя.

И сама она.

Некрасивая. Все еще некрасивая.

Плечи широкие, как у пловчихи. Груди почти нет. Живот впалый и снова с родинкой, на сей раз темной и крохотной, такую мизинцем накроешь.

— Ты о чем?

По этому животу легко следить за дыханием.

Вот оборвалось.

И сама Тельма напряглась, снова перекрутилась, пряча уязвимый живот, откатилась к самому краю. Смотрит исподлобья. Зло. Вот и кто Мэйнфорда за язык тянул-то… надо ответить что-то глупое, чтобы успокоилась невозможная женщина, но ему не хочется притворяться.

Не перед ней.

— У тебя ведь есть таблетки…

— Кохэн донес? — не столько вопрос, сколько утверждение. — И что за они?

Злится? Раздражена. Осторожна, но злости нет. И хорошо, злые женщины Мэйнфорда пугают.

— Показал… лекарство это.

— Успокоительное? — а теперь в голосе ее проскользнула насмешка.

— Отчасти. Заодно дар блокирует.

Хмурится. Почему она всегда хмурится? Если бы чаще улыбалась, выглядела бы привлекательной.

— И делает пациента внушаемым… Гаррет дал?

Она лишь головой мотнула. Согласие? Отрицание? Да какая, к Бездне, разница…

— Моему брату нужно, чтобы я подписал кое-какие бумаги, — Мэйнфорд сам не знал, зачем он это рассказывает. Может, затем, что она слушает?

— Какие?

— В основном, полагаю, завещание. Доверенность. Да и мало ли, что еще можно подписать… спасибо.

— За что?

— За то, что не стала кормить.

— Всегда пожалуйста, — она поднялась и стянула одеяло, закрутилась в него, прячась от взгляда. — Он на меня странно воздействовал. Не ментально, но… мне очень хотелось оказать ему услугу.

— Женщины его любят.

— Сомневаюсь, что это можно назвать любовью, — Тельма нервно дернула плечом и поинтересовалась: — Что делать будешь?

— Ничего.

— То есть?

— То есть совсем ничего, — Мэйнфорд тоже сел, сожалея, что она все же проснулась. Спящей и молчаливой Тельма нравилась ему куда больше. Опять же, разглядывать ее можно было, не притворяясь, что его вовсе не интересует ее нагота.

— Он ведь собирался тебя отравить!

— Не отравить, а… скажем так, подкорректировать мое мировосприятие. Это пытаются сделать уже давно.

Ей ответ не понравился. Пожалуй, не нравился он и самому Мэйнфорду, но ввязываться в семейные разборки ему не хотелось.

Мэйнфорд вздохнул.

Ночью все было гораздо проще. Мужчина. Женщина… кровать… точнее, когда добрались до кровати, то и кровать…

— Я ему позвоню. Скажу, чтобы оставил тебя в покое. Это первое. Второе — перекрою кое-какие финансовые потоки. Он поймет, что переступил черту…

…поначалу, естественно, возмущаться станет. И выглядеть будет искренним. Постарается все свалить на Тельму же, которая по некоей своей надобности заменила безобидное успокоительное на экспериментальное лекарство. Затем признает вину, но не за собой, Гаррет никогда и ни в чем не был виноват. Естественно, скажет, что действовал исключительно из благих побуждений.

Матушка беспокоилась.

Мэйнфорд вел себя странно. Этот разговор возникал время от времени и заканчивался всегда одинаково: просьбой дать денег.

— Ну и дурак, — сказала Тельма и удалилась в ванную комнату.

— Наверное, — Мэйнфорд потянулся. — Еще какой…

Плюшевый медведь смотрел на него с упреком: мол, как можно быть таким глупым? И дед бы присоединился, правда, взглядом ограничиваться не стал бы, перетянул бы по плечам тросточкой своей, залитой свинцом.

Глядишь и вразумил бы.

— А что мне делать? Не заводить же против него дело! — Мэйнфорд подобрал штаны, которые нашлись в прихожей. — Нет, в теории я мог бы… но представь, какой выйдет скандал! Да и… доказать что-либо будет сложно…

Медведь молчал.

— …если вообще возможно. От ментального сканирования он защищен. И повод не тот, чтобы ордер выдали… ее свидетельства? Да ее первую же сожрут и с дерьмом смешают… нет, это не выход. А вот деньги…

Язык денег Гаррет давно понимал лучше, чем родной.

Мэйнфорд почти оделся, когда она появилась из ванной.

— В Управление?

Он покачал головой:

— Домой загляну. Все равно переодеться надо… и, Тельма…

Она хмыкнула:

— Да поняла я… все, что было, — случайность. Ты напился… как там? Производственная травма обострилась.

Именно сейчас Мэйнфорд почувствовал себя виноватым.

— Извини…

— Да ладно, — она пригладила короткие волосы. — Было не так уж и плохо.

Наверное, это стоило считать комплиментом.

— Зарплату все равно не подниму.

Она фыркнула и на дверь указала.

— В следующий раз, если надумаешь явиться, захвати какой-нибудь еды…

Не будет следующего раза. А жаль. И в самом деле было не так уж и плохо.

Автобус высадил Тельму на углу Картвери и Бейкер-гарден.

Второй округ.

Приличный район. Отнюдь не тот, в котором обретался Найджел Найтли. Нет, на Бейкер-гарден селились те, у кого хватало денег на очаровательный коттедж и пару ярдов двора перед ним. На белый заборчик и почтовый ящик в виде птичьего домика.

Здешние обитатели были унылы в своем местечковом благополучии.

И это раздражало.

Тельма вытащила из сумочки блокнот. Пусть адрес она помнила наизусть, благо отследить судьбу Аманды Дорсем, в девичестве Лайм, оказалось не так и сложно.

…обучение в колледже и милая, хотя и обычная профессия медицинской сестры. Надо полагать, что выбор у Аманды был не столь уж велик. Наверняка с юных лет она ассистировала отцу.

Госпиталь Онории Милосердной. Отделение хирургии.

Замужество.

Переезд во Второй округ.

Рождение ребенка и возвращение к работе. Карьера, вершиной которой стал пост старшей медсестры хирургического отделения. Госпиталь, правда, сменился. Оно и верно, «Нью-Арк Мемориал» — заведение куда как более солидное. И сделать в нем карьеру не так-то просто, конечно, если твой супруг не является ведущим специалистом клиники.

Эта жизнь была спокойна и размеренна. И так отлична от собственного существования Тельмы, что вызывала нестерпимое желание внести в это спокойствие толику хаоса.

Нужный дом отыскался быстро.

Тельма лишь надеялась, что Аманда Дорсем будет на месте.

И ей повезло.

Дверь открыла сухощавая женщина в клетчатом домашнем платье, перетянутом белым пояском. Почему-то этот поясок, а еще кружевные манжеты и воротничок особенно умилили.

— Вы ко мне? — брови женщина выщипывала тонко, ниточкой, а после подрисовывала карандашом, отчего брови эти казались слишком уж яркими для невзрачного ее лица.

— Если вы Аманда Дорсем, — как можно любезней ответила Тельма.

Она пыталась понять, почему же сам вид Аманды, ее благополучие так раздражают.

— Третье полицейское управление, — Тельма продемонстрировала значок. — Где мы можем поговорить?

Нехорошо использовать служебное положение в личных целях, но ведь должна же и от него хоть какая-то польза быть! Аманда охнула, прикрыла рот ладошкой — узенькой и аккуратной — и посторонилась.

— Если на кухне… вы не против?

Тельме было все равно.

— Понимаете, моя дочь отдыхает… ее тревожат незнакомые люди… и если вдруг услышит голос, то… — Аманда оправдывалась шепотом и вела на кухню окольными путями.

Кухня в доме была огромной.

С окнами в пол. С раздвижной дверью, которая выходила на задний дворик. И даже теперь, во время осенних дождей, этот треклятый дворик вызывающе зеленел.

— Вы присаживайтесь… что-то случилось? С Вильгельмом? Хотя… нет, конечно, нет, что может случиться с Вильгельмом? Мой супруг удивительно законопослушен.

Аманда подняла с пола плюшевого медведя, которого пристроила на краю столешницы.

— Я хотела бы поговорить о вашем отце.

И пальцы дрогнули.

Тонкие, паучьи, наверняка — чувствительные, ведь для медсестры важно иметь легкую руку, особенно той, которая в хирургии работает. И дар у нее имеется, но слишком слабый, чтобы в целительницы пойти.

— Об отце? — переспросила Аманда, изобразив неловкую улыбку. — Но он… он ведь…

— Умер десять лет тому назад, — Тельма не смотрела в глаза. Глаза умеют врать, а вот такие нервозные руки скажут правду.

Уже говорят.

Она определенно что-то знает, и руки ее выдают. Пальцы вцепились в широкий браслет из красного полипласта. Дергают. Крутят. Царапают короткими ноготками.

— Д-да… он давно уже умер.

Еще одна неловкая улыбка.

— Лафайет Лайм, так его звали, верно? — Тельма, не дождавшись приглашения, присела. — Да вы присаживайтесь…

Чего она боится?

Ее отец и вправду давно мертв. Сама она… имя мелькнуло в деле, но и только. А ведь ей было шестнадцать. Взрослая девушка, почти женщина…

— Не понимаю.

Пальцы замерли.

А ладони вывернулись, уже не розовые — сероватые. У приютских Тельма уже видела такую кожу. От частого мытья она сохнет, идет мелкими трещинами, зудеть начинает.

Неприятно.

— Вы ведь были уже взрослой? Вы должны были помнить то дело… смерть Элизы Деррингер.

Руки серые, а сосуды — синие, вспухшие.

Но не жаль.

Вот нисколько не жаль Аманду… несколько минут разговора — разве много? У нее ведь было столько времени, целых десять лет. Да и слова… что они изменят в ее жизни? Разве отнимут мужа? Дочь? И этот очаровательный домик с огромной кухней и парой-тройкой спален?

Здесь и гостевые комнаты, надо полагать, имеются.

— Я… я не интересовалась делами отца.

— Да? — Тельма не собиралась отпускать ее так легко. — А мне казалось, именно вы помогали ему вести прием…

Пальцем в небо.

Но удачно.

И руки замерли.

Плечи опустились под невыносимой тяжестью.

— Я… у нас не было другого выхода… отец ушел из госпиталя. Вынужден был. Его силы таяли. Он всю свою сознательную жизнь помогал людям, — теперь она говорила тихо и зло. — Знаете, скольких он спас?

Тельма понятия не имела.

И не желала знать.

— Но когда мы оказались здесь, выяснилось, что никому мы не нужны. И его старые друзья… нет больше ни друзей, ни благодарных пациентов. Зато все наши сбережения ушли на новую лицензию. Старая, видите ли, не годилась.

Эта злость была беззубой, как старая собака.

— Он искал работу, но все приличные места оказались заняты. А в том госпитале, куда он все же устроился, приходилось вкалывать и днем, и ночью… но это ведь обязательное условие! Полтора года работы в госпитале и рекомендации, без них никто не даст разрешения на практику.

— Там он перегорел?

Тельма прислушалась к себе. В теории она могла бы посочувствовать не очень молодому человеку, который оказался в подобной ситуации. Чужая страна. Безумные законы. И юная дочь на руках.

— Да! — Аманда вскинулась и уставилась с вызовом. — Он тратил больше, чем мог себе позволить, а когда все-таки добыл разрешение, то… то…

— То выяснилось, что толку от него нет. Ему ведь недолго оставалось, верно?

Это некрасивое лицо скривилось, и показалось, что Аманда вот-вот расплачется.

— Зачем вам это?

— Затем, что я хочу понять, как целитель, опытный целитель и неплохой в сущности человек, а ведь ваш отец был таким, дошел до убийства.

— Он… он не хотел ее убивать!

И снова страх.

Липкий, явный, он выплескивается вовне, вне зависимости от желания Аманды. И пытаясь этот страх обуздать, Аманда ловит красные, в цвет браслета, пуговки на корсаже платья.

— Он… он просто помог ей. Он не знал, что эта женщина погибнет… а когда понял… когда осознал, что совершил, он пошел в полицию. Сам пошел! Он подписал признание и…

Горький запах лжи почти перебивает аромат страха, заставляя Тельму податься вперед.

Кохэну бы понравилось.

— Он умер в камере! Мой отец умер… и оставьте его, наконец, в покое! — это Аманда почти выкрикнула и запоздало зажала рот рукой. — Он умер… все закончено…

Тельма встала, набрала воды и протянула той, которая думала, что прошлое давным-давно похоронено.

— Возьмите. Выпейте. И успокойтесь.

Ей нужно было лишь прикосновение.

Люди, поддавшись эмоциям, плохо контролируют память. А та, мерзавка, так и норовит вывернуться наизнанку, обнажить сокрытое.

И если повезет…

…повезло.

В нос шибануло вонью пережаренных шкварок и кошачьей мочи. За картонной стеной кричала миз Бьюм, полоумная старуха. И господин в сером костюме поморщился, ему все это было непривычным.

— Вас примут, — Аманда старалась держаться с достоинством, хотя больше всего ее тянуло расплакаться.

Она ненавидела это место.

Убогое.

Грязное. Нисколько не похожее на их старый дом. Это только отцу кажется, что Минди слишком мала и не помнит прежней их жизни. Все она прекрасно помнит. И желает вернуться.

А этот господин… он поможет.

— На, девочка, — он кидает на стол серебряную монету. — Сходи. Купи себе мороженого.

Он, как и многие, обманывается, считая Минди маленькой. Это у нее врожденное, а еще она питается плохо. Но деньги Минди взяла.

Пригодятся.

Она вышла на лестницу и поднялась на пролет. Дверь на чердак была заперта, но это если не знать, что замок открывается пальцем. Конечно, если пальцы достаточно тонкие. Как, например, у Минди.

Поднажать. Повернуть.

Войти.

Прикрыть за собой.

Три шага по широкой балке. Голуби приходят в волнение, но от этих наглых птиц Минди просто отмахивается: да и те, кто внизу, вряд ли обратят внимание на голубей. Она останавливается у заветных досок и замирает, опасаясь пропустить хотя бы слово.

— …подумайте… — голос господина звучал вкрадчиво, и Минди вздохнула: вот за такого бы замуж выйти. Он состоятелен и вряд ли заставит жену работать. У него наверняка есть свой дом, и еще прислуга в этом доме. И на ужин ему подают оленину, а не тушеную капусту, сверху политую топленым жиром. — Мой клиент оказался в курсе вашей ситуации. И предлагает выход.

— Убийство?

Отец зол.

Вот всегда он так. Моментально вспыхивает, кричать начинает, забывая, что на клиентов кричать никак нельзя. И обзывать их тупыми, даже если они и в самом деле слишком тупы, чтобы понять: рекомендациями целителей не стоит бросаться.

— Вы предлагаете мне совершить убийство! — жестче повторил он. — И я вообще не понимаю, почему до сих пор не вызвал полицию…

— Я предлагаю вам совершить обмен. Жизнь на жизнь, — господин полиции не испугался. И правильно, отца там недолюбливают. Его нигде не любят. Слишком резкий. Слишком принципиальный.

Гибче надо быть.

— Сколько вам осталось? Пару месяцев? Полгода? Год? Вы целитель, вы лучше меня представляете ситуацию.

Молчание.

Курлыканье голубей. И визг старухи, которой вновь примерещилась крыса. А может, и не примерещилась. Крысы здесь водились матерые, откормленные.

— Допустим, лично вас смерть не пугает. Но вы о дочери подумали? Что станет с ней? Сейчас ваша практика — единственный источник дохода. А потом? Куда ей идти? В дом терпимости? Там любят нимфеток…

— Прекратите!

— Это вы прекратите прятать голову в песок. Попытайтесь мыслить рационально. Или та, незнакомая вам женщина, или ваша родная дочь, которую вы обрекаете на медленную смерть.

— Я…

— Помолчите, ради Бездны. Вы хотите пригрозить полицией? Боюсь, вам не поверят. Да и что вы знаете? Мое имя? Или имя той, которая в любом случае обречена? Не вы, так кто-то другой… деньги нужны многим.

Аманда стиснула кулаки: ну же, отец, соглашайся!

Что тебе стоит…

— Пять минут. И я уйду. К следующему номеру моего списка. Глядишь, он окажется не столь принципиален, а вы останетесь. Здесь. С вашей болезнью и вашей девочкой, которая не протянет долго на этих улицах. И после моего ухода вы будете гадать, как бы сложилась ее жизнь, если бы у вас хватило смелости…

Она до последнего ждала, что папа его остановит.

Окликнет.

Сделает хоть что-нибудь. Но тот остался в своем кабинете, небось пытался справиться с собою и гневом. Минди не помнила, как выскочила в коридор, скатилась по лестнице, движимая одной-единственной мыслью: догнать.

Этот господин в костюме из серой шерсти, в кашемировом пальто, которое он нес на сгибе локтя, являл собою единственную надежду Минди.

— Стойте! — она догнала его у дверей. — Погодите… я… я все сделаю!

Она бы схватила господина за руку, но не посмела.

— Подслушивала? — с вялым интересом спросил господин, и в блеклых глазах его Минди не увидела неодобрения.

— Да! — она задрала голову.

— Что ж… идем, дорогая девочка… сколько тебе?

— Шестнадцать… я не целительница, хотя дар имею. Слабенький, но имею… папа против того, чтобы я шла учиться, и еще…

— Денег нет, — господин не подал Минди руку, впрочем, этого она и не ожидала, прекрасно осознавая разницу между собой и этим человеком. — И что ты слышала?

— Немного.

Было ли ей страшно признаваться?

Было. Но Минди переступила страх. В конце концов, что она теряет? Если он так смело говорил с отцом, то и вправду полиции не боится. А уж Минди подавно не думает угрожать.

— Вы хотите… решить проблему одной дамы…

В отличие от отца, Минди предпочитала думать, что говорит.

— Хорошо. А как именно?

— Н-не знаю, — вынуждена была признать Минди. — Таблетки? Или микстура? Я умею готовить многие микстуры… и таблетки… и у меня есть доступ к отцовским рецептам. Я их выписываю. В последнее время, как вы сказали, у него есть сложности со здоровьем. И если вам нужен рецепт…

— Рецепт нужен, — милостиво кивнул господин.

У подъезда его ждала машина.

И Минди задохнулась от восторга: никогда еще она не видела машины прекрасней. Темно-синий «верро» с откидной крышей, сияющий хромом, сладко пахнущий кожей и дымом.

— Садись, Минди, — господин любезно открыл дверцу, и Аманда, усмирив внезапную дрожь, скользнула на сиденье. — Одного рецепта мало.

— А… что еще?

— Тебе приходилось делать операции? — он провел ладонью по приборной панели. Вишня? Или бук? Красное дерево? Хром, медь и бронза приборов. Легкий флер магии, которая впервые не казалась враждебной.

— Да, — решительно ответила Минди. — Я вскрывала раны. Чистила. Зашивала. Когда у миз Грюнич случился гнойник…

— Избавь от подробностей, — господин прервал ее речь. — Я имел в виду не совсем такие операции… я говорил об абортах. Знаешь, что такое аборт?

Он думал смутить Минди?

Лет пять тому назад она, быть может, и смутилась бы. Лет пять тому назад она, растерянная девочка, еще надеялась, что жизнь ее вот-вот наладится или хотя бы станет немного похожей на прежнюю, где Минди имела собственную комнату и выводок кукол в розовых платьях…

— Мне случалось делать и аборты, — Минди ответила это, глядя в серые глаза господина.

— Даже так?

Она дернула плечиком. Осуждает? К отцу ведь приходили… девочки… те девочки, в число которых она, Минди, способна войти, вне зависимости от ее желания. Приходили.

Просили.

А он упирался.

Мол, жизнь даруется свыше, воля богов… эти боги если и существовали, то в храмах. До людей им давно уже не было дела. И отцовская принципиальность многих расстраивала. Минди же помогала.

Небесплатно.

— Мне было четырнадцать, когда я сделала первый аборт. Это не так и сложно, особенно… — она запнулась, не зная, нужны ли ему подробности, но все же договорила: — Многие из них не задумываются о последствиях. Им нужно решить текущую проблему, а уж сумеют они забеременеть потом или нет… если нет, оно и лучше. Дешевле станет.

Минди стиснула кулачки.

— Да… ты полна сюрпризов. Отец в курсе?

— А сами как думаете?

Он только удивился, что к нему перестали приходить проститутки, и решил, будто причиной всему — та самая хваленая принципиальность.

— Мой отец думает, что еда на столе появляется по воле богов. Так что вы собирались предложить? Ваша… знакомая ищет специалиста, который помог бы ей…

— Не ищет, девочка… она не ищет.

— Значит, отец ребенка?

Минди всегда и все схватывала быстро. Отец даже сетовал, что дар у нее слабоват. Мол, будь чуть поярче, из Минди вышел бы неплохой целитель. Для женщины, конечно.

— Тебя это не должно интересовать…

Взгляд его сделался холодным.

— Извините, — Минди села прямо. — Меня и не интересует. Цена вопроса?

— Десять тысяч.

— Не смешите. Если бы речь шла о простой… операции, это было бы неплохо…

Сердце Минди остановилось. Десять тысяч талеров… это невообразимая сумма! Хватит, чтобы колледж оплатить. И на жизнь останется, и, наверное, она рискует, требуя больше, но чутье подсказывало…

— Но вам же нужны гарантии, что операция пройдет… успешно.

Она нашла в себе силы смотреть в глаза господина.

— Именно. А ты хваткая девочка…

— Мне приходится.

— Пятнадцать…

— Двадцать пять. И место в приличном госпитале, когда отучусь.

Минди замерла, сама испугавшись собственной наглости.

— Почему мне просто не выставить тебя?

— Потому что у вас нет времени искать кого-то другого, — она чувствовала его смятение, и еще собственную правоту. Нет, Минди и близко не была эмпатом и уж тем более ментальной магией не владела, но Третий округ способствует развитию неожиданных талантов. — Когда вы сказали про список, вы лгали. Его нет и быть не может. Не так и много целителей, оказавшихся в патовой ситуации. Да и те, к кому пойдете, вряд ли потребуют меньше…

Она готова была согласиться и на пятнадцать. Это тоже много, но если господину она действительно нужна…

— Скажи, — спросил он, склоняясь к Минди. — А тебя это не пугает?

Убийство, которое придется совершить?

Нет.

Минди доводилось видеть смерть. Тихое угасание матери, которая никак не могла уйти и держала их с отцом. Как было ее бросить? Отец не решался, а Минди… Минди верила ему… ждала и дождалась. Она нынешняя не стала бы чиниться и поторопила бы неизбежное.

Глядишь, и отец не надорвался бы.

Это ведь еще тогда началось, в Старом Свете. Потом были корабль, затянувшееся путешествие, паруса и запах дыма котельной. Крысы. Мор, остановить который он и другие пытались честно, видя в том свой долг и не понимая, что причина мора — отнюдь не затхлая вода, не крысы, но сам Старый Свет. Ему, агонизировавшему, нужна была жертва.

Смерть была и здесь, в новом доме. Многоликая. Жадная.

Порой бессмысленная совершенно.

За эту хотя бы заплатят.

— Нет, — Минди ответила на вопрос спокойно.

И господин поверил.

— Хорошо…

…воспоминание рванулось, пытаясь уйти из плена чужого восприятия, и будь Тельма слабей, у него получилось бы… но она не отпустила.

Запретный прием.

Противозаконный. Но ей ли думать о законе?

Она перехватила бледные запястья, стиснула их, выворачивая… кажется, чашка упала… разбилась… кажется, Аманда застонала, пытаясь заслониться, сохранить остатки памяти-предательницы.

Ни за что.

…помни, девочка, ты сама согласилась.

Голос.

И дом. Смутный образ, стертый. Значит, приглашали не только целителя, но и кого-то, кто поработал над памятью Аманды. Отсюда это ощущение пустоты, неполноценности.

Нельзя изъять все воспоминания.

Запах роз.

И духов.

Женщина на кровати.

…мы будем делать это здесь?

Роскошь обстановки и зависть, острая, как скальпель. Эта зависть убивает остатки сочувствия, что правильно. Сочувствие способно пробудить совесть, а она как раз лишняя. Нет, эта женщина сама во всем виновата.

…кровь.

Минди не боится вида крови. На сей раз ее и должно быть много. Женщина стонет, ворочается, словно в бреду, и даже странно, что очнулась она лишь сейчас. Кажется, она пытается открыть глаза. И это плохо. Женщина не должна запомнить Минди.

…дайте ей.

…в аптеке на углу Минди знали, и старенький провизор, который давно уже отучился проявлять любопытство, без вопросов выдал лекарства. Рецепты она выписала сама. Печать взяла отцовскую.

…дайте ей… это не позволит крови остановиться…

И вновь память сопротивляется, становится жесткой, неподатливой. И вытягивать каждое слово, каждый образ приходится с трудом.

Это небезопасно.

Ни для Тельмы, ни для реципиента, но она не готова остановиться сейчас.

…деньги в банке. Минди больше всего боялась, что ее обманут с деньгами.

…перевести на другой счет. Выбить ключ. Привязка на крови — самая надежная. И серый человек, который должен поработать с памятью Минди — она ведь понимает, что эта память не должна сохранить лишнего, — не пугает ее так, как возможность остаться нищей.

Глаза человека…

…пустота.

И тошнота.

И все-таки разрыв, болезненный для обеих. Тельме удается устоять на ногах, хотя и с трудом. Она опирается на стол, и осколки фарфора под ногами — свидетельство, что опирается давно. Аманда же сидит на полу. Из ее носа и ушей идет кровь, которую Аманда пытается вытереть рукавом.

— Вы… — голос к ней возвращается быстро. — Да как вы посмели! Это незаконно!

— Да неужели?

Тельме хочется и плакать, и смеяться.

Незаконно? Ей ли, благообразной особе, руки которой по локоть в крови, говорить о законе?

— Я… я буду жаловаться.

— Попробуй, — Тельма все-таки сползает на пол, потому что сил не осталось. И Мэйнфорда, который поделился бы, рядом нет.

Хорошо, что его рядом нет.

И все-таки не хватает.

— Думаете, вам все можно… я знаю свои права… — Аманда дотянулась до полотенца и прижала к лицу. — Срок давности по тому делу прошел…

— Это если расценивать его как непредумышленное убийство, — поправила Тельма. — Вашему отцу предъявили именно такое обвинение. Но в вашем случае о непредумышленности речи не идет. Вас наняли именно для того, чтобы убить… Элизу.

В последний миг она спохватилась, назвав маму по имени.

Так будет лучше.

Правильней.

— Это убийство первой степени. А по нему срок данности — двадцать пять лет.

Тельма потрогала переносицу. Сухо. Сердце колотится на пределе. А перед глазами плывет все, качается… и что делать?

Она нашла убийцу.

— Вы… вы… это незаконно, — Аманда быстро пришла в себя. — Ваша информация незаконна. Вам не позволят ее использовать и…

Наверное.

Нет, если попробовать… любое дело можно достать из архива на основании новых данных. Но позволят ли Тельме? Стоит тронуть серую папку, не пролистать, не прочесть, а попытаться вытащить из пыльного угла, и все изменится.

Очнется Гаррет.

И Мэйнфорд, каким бы ласковым он ни был в последние дни, покажет истинного себя. Нет, пока рано… и пусть теперь Тельма знает правду, но она понятия не имеет, что с этой правдой делать.

— Почему он признался? Ваш отец?

— Вы не отстанете, — не голос — шипение, и сама она, женщина с растрепанными волосами, в измаранном кровью клетчатом платье, на змею похожа.

— Не отстану, — согласилась Тельма. — Сейчас у тебя есть шанс. Расскажи, как все было, и я уйду.

Правда.

— Забуду о твоем существовании.

Ложь. Но женщине так хочется верить, что от Тельмы легко отделаться. Ей ведь даже не деньги нужны, а всего-навсего слова.

Слова ничего не стоят.

— А если нет? — но эта женщина не привыкла сдаваться просто так. Она многое повидала. И многое пережила. Она выжила.

Выбралась. И не собирается поддаваться на шантаж.

— В полицию пойдете? — с вызовом поинтересовалась она. — Я буду настаивать, что именно вы внушили мне эти воспоминания. Конечно, вы потребуете экспертизы, и быть может, в судебном порядке добьетесь моего согласия на нее. Но не думаю, что это будет просто.

Ну да.

Незаконное проникновение. Незаконное считывание. Незаконное… смешно, что закон сейчас на стороне убийцы.

— Я пойду к твоему мужу, — Тельма все никак не могла справиться с головокружением. — И покажу ему то, что увидела. Он ведь не в курсе, верно? Как думаете, будет впечатлен?

— Вы…

О, а теперь милая Минди злилась. Конечно, она ведь любит мужа, точнее любит собственную жизнь, которую выстраивала по дням и неделям. И брак ее — не удача, а результат тщательного планирования и долгой охоты.

— Для этого мне ордер не нужен… как и разрешение… так все-таки почему твой отец признался? Или, дай угадаю… он понял, что ты сделала. И решил защитить.

— Он сам виноват.

И верит?

Верит. За годы успела себя убедить, что иного выхода у нее не было и быть не могло.

— Он должен был избавить меня от всего этого… а струсил. Всегда был трусом, — Аманда подползла на четвереньках и протянула руку. — На. Смотри.

Узкое запястье.

Пластиковый браслет. И кровь почти не видна. Красное на красном попробуй разгляди. Тельма пробует. Глядит. И страшно нырять за грань чужих воспоминаний, но как иначе она узнает?

…комната.

…запах жареной капусты и шкварок. Вновь орет безумная старуха, когда ж уже она сдохнет? Сегодня старуха раздражает Минди сильней обычного, пожалуй, сильней даже собственного папаши, который сидит на диване, держится за голову и раскачивается.

Влево-вправо.

Вправо-влево. И вид такой несчастный…

— Не молчи, — Минди встала напротив. — Скажи уже, что ненавидишь меня.

— Как ты могла? — этот вопрос он задал, когда по радио сообщили о смерти Элизы Деррингер. А Минди впервые узнала имя той, которую убила. Последнее было совершенно лишним. Минди и без имени жилось неплохо. — Как ты…

Надо было отрицать.

И плакать.

Минди пробовала, но отец в кои-то веки слезам не поверил. Пощечину отвесил, и такую, что зубы клацнули. Сама дура… татуировку банковскую следовало спрятать получше.

Хотя как ты ее спрячешь?

И так бинтом руку замотала…

— Как я могла? — Минди устала притворяться несчастной. — Обыкновенно, папочка. Так, как должен был ты смочь.

— Ты убила человека…

Сколько пафоса.

— Почему, Минди?

И наивности.

— Ты и вправду не понимаешь? — она поморщилась. Все-таки иногда отцовская бесхребетность ее поражала. — Ты умрешь. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Но умрешь. И что будет со мной, ты подумал?

— Ты умная девочка…

— Я нищая девочка! — Минди не боялась говорить громко. Здесь, если кто и услышит, то не придаст значения. В старом доме привыкли к воплям. — Я девочка, которая окажется на улице. Или ты надеешься, что кто-нибудь из твоих старых пациентов проникнется моей историей?

— Я писал письма…

— Засунь их себе в задницу! — рявкнула Минди. — Свои рекомендации… да плевать здесь всем на то, что было когда-то! Максимум, что мне перепадет, — десяток талеров от благотворительного фонда. А потом что? Я хочу в колледж, но моего дара не хватит на стипендию, ты сам это говорил. Мне придется платить за учебу.

— Кредит…

— И чем я его отдавать стану? Даже если вдруг случится чудо, и банк выдаст кредит девчонке без работы и жилья. Папочка, включи голову! Подумай наконец не о своих драгоценных пациентах, а о дочери родной!

Он думал. Абстрактно думал.

Наивно.

Мол, найдется кто-то, кто позаботится о Минди. Или она сама. Она ведь сильная девочка. А когда дошло до дела, когда выяснилось, что силы у нее и вправду хватает, он тут в ужас пришел.

Никакой логики.

— Моя дочь…

— Именно, что твоя дочь. И обо мне ты должен заботиться. Но почему-то тебе всегда было на меня наплевать!

— Да я все…

— Не надо, папуля. Ты все делал именно так, как было удобно тебе. Возиться со шлюхами выше твоего достоинства? Делать аборты незаконно, о стреляных ранах ты обязан доложить… ты хотел остаться чистеньким? Поздравляю, тебе удалось. Только обо мне ты если и вспоминал, то в последнюю очередь!

— А если тебя найдут?

Об этом Минди старалась не думать.

Кто будет искать ее? Тот господин, чье лицо исчезло из ее памяти, не дурак. И если уж пригласил менталиста поработать с памятью Минди, то и место подчистить додумается. Да и… Нью-Арк большой, и целителей, которые в нем подрабатывают абортами, много. Минди ведь даже не целитель.

Она так…

И только отец непостижимым образом сумел сопоставить визит господина, ее исчезновение и смерть Элизы Деррингер…

— Не найдут, — уверенно произнесла Минди.

— И тебе совсем не жаль эту женщину?

Жаль? Минди было жаль себя. Искренне и от души. А Деррингер… она неплохо жила. Богато. Вон какой дом огроменный отгрохала, и не где-нибудь, а на Острове, где клочок земли безумных денег стоит. И в доме этом вещички отнюдь не дешевые были.

А что до остального, то сама виновата.

Решила прижать кого с этим ребенком да не подрассчитала… вон, прошлой зимой одна шлюха тоже решила в мамки выскочить, понесла от серьезного человека и предъявы кидать стала. И где она теперь? То-то и оно…

— Не жаль, — заключил отец печально. — Что ж… наверное, в этом и вправду есть моя вина. Если ты способна думать только о деньгах…

— О душе я позже помолюсь.

С деньгами и грехи отпускают легче.

Он же махнул рукой. А вечером напился. Минди даже испугалась. Немного. Она вечер не отходила от отца. И весь следующий день. Он был тих, а Минди старался не замечать. И когда она поверила, что все уже позади — вот и вправду, чего дергаться, если дело сделано? — папаша отколол номер. В полицию заявился, и не в местный участок, где его знали как облупленного.

В центр не поленился съездить.

Признался он.

Вину на себя взял… очередное тупое благородство, которое на хрен никому не нужно было. Минди даже замерла, а ну как папашу через чтеца прогонят? И тогда узнают правду?

Она была зла.

Нет, она была просто в ярости… и господин, как он отреагирует? Вдруг да решит от Минди избавиться, на всякий случай?

Но время шло… к Минди, конечно, наведались из Управления. Вопросы задавали. Она отвечала именно так, как должна была отвечать бедная девочка, раздавленная внезапной правдой об отце. Всплакнула даже. То ли слезы подействовали, то ли господин на свои рычаги нажал, но следствие завязло.

А потом Минди вообще извещение пришло, что папаша помер…

…это воспоминание не рассыпалось — лопнуло старым гнойником, обдав напоследок смесью чужих эмоций: скупой стыдной радости, легкого сожаления… и веры, что все сложится.

— Вы… — Аманда сидела рядом. Ее била мелкая нервная дрожь. — Вы не понимаете. У меня выхода другого не было… выбора… от этого зависела вся моя жизнь…

И да, откажись она, что было бы с мамой?

Сумел бы тот, в сером, найти другого исполнителя?

Или…

…и кто он такой вообще?

На Гаррета не похож совершенно. Конечно, может статься, что образ замещенный и к реальному отношения не имеет, но, с другой стороны, Гаррет — не тот человек, который лично попрется искать исполнителя.

Да и… слишком приметен он.

Тедди?

Нет, тоже не то, хотя…

Кто-то третий, кому Гаррет пожаловался на любовницу с ее планами, способными разрушить его замечательную карьеру? Вот это похоже на правду. Только как этого третьего отыскать?

Или… конечно.

Машина.

Они заместили образ, но вряд ли стали бы тратиться на машину. Не сочли важным элементом. А ведь девочку Минди машина привела в восхищение, и потому образ ее отпечатался глубоко.

Четко.

Если попросить слить… но кого? Кохэна? Он моментально донесет начальству. А Мэйнфорд потребует объяснений. Но ладно, возможно, Тельма и сама справится. В Архив не только уголовные дела попадают. Автомобиль выглядел новым, следовательно, куплен был не так давно.

За покупкой всегда следует регистрация.

Логично.

Останется поднять данные по зарегистрированным на тот год синим «верро», марка не самая популярная из-за безумной цены. Их не будет много. Затем найти владельца, который каким-то образом связан с Гарретом…

…все выглядело логичным.

— Теперь вы уйдете, — Аманда встала на четвереньки. — Вы обещали… скоро появится мой муж… он не должен вас видеть.

Тельма тоже встала.

Пить хотелось.

И есть.

Но на гостеприимство Аманды рассчитывать явно не стоило.

— Я больше ничего не знаю… ни имен, ни…

— Кто дал вам рекомендацию?

— Что?

— Кто дал вам рекомендацию, по которой вас приняли в госпиталь? Выпускников много, а место приличное достается единицам. Кто вас рекомендовал?

Тельма надеялась, что Аманда смутится. Или замнется, но та лишь дернула плечом:

— Наша куратор. И это не имеет никакого отношения… уходите же, в конце концов! — это она выкрикнула. И сама вцепилась в рукав Тельминого пиджака, дернула, поторапливая. — Если вы попробуете сюда вернуться, то я… я не знаю, что я с вами сделаю!

— Угомонись.

Бледные пальчики Тельма отодрала не без труда, испытывая преогромное желание пальчики эти сломать.

— Я… у меня выбора не было!

Аманда шла за Тельмой до выхода, не провожая, но стеная, словно призрак. Все повторяла что-то про выбор, про жизнь свою тяжелую и остановилась лишь в холле.

В огромном чистом холле.

Стерильном, будто с картинки сошедшем.

— Д-дорогая, ты уже проснулась?! — с нарочитым восторгом воскликнула Аманда и Тельму к двери подтолкнула. — Не бойся, тетя уже уходит… сейчас уже уходит…

Девочка, впрочем, не выглядела напуганной. Она сидела на полу, разложив обрывки газеты, остатки которой она прижимала к груди сухонькою левою ручкой. Вывернутая под причудливым углом, та была похожа на ветку, та же шершавая темная кожа-кора, узкая ладонь, растопыренные пальцы, которые слегка подрагивали. Правая рука, впрочем, была нормальна.

Почти.

Неправдоподобно длинная, точно кости вытягивали, и бледная, та торчала из рукава нарядного платьица.

Девочка медленно повернулась к Тельме, позволяя разглядеть и горбик, и впалую, вдавленную грудь. Вот шея была длинной и чистой, а голова, на ней сидевшая, огромной и несуразной, кривобокой какой-то. Одна половина слегка сплюснутая, другая, напротив, вытянутая. И лицо, глядеть на которое было тяжело, хотя в свое время Тельма повидала уродцев. Поплывшие глаза, один расположенный выше другого, нос, свернутый набок. Огромный рот. И пузыри на губах.

— Уходит! — взвизгнула Аманда, обнимая дочь, которая заворочалась, засопела, пытаясь выбраться из объятий. — А ты… ты иди! Ты видишь, ей не нравится, когда на нее смотрят!

— Ей все равно.

В бледно-голубых глазах девочки Тельма не увидела ни неодобрения, ни раздражения, ни вообще малейшей искры разума.

И да, пожалуй, Бездна любит шутить.

— Ой, Мэйни… не скажу, что счастлива тебя слышать, — Алиссия ответила сразу, будто ждала звонка. И тонкий ее голосок звенел в трубке, заставляя Мэйнфорда морщиться.

Немного мучила совесть.

Ему бы с иными делами разбираться, благо имелось, что добавить на треклятую стену в третьей допросной, а он вот личные устраивает. Или не совсем чтобы личные? Тельма — часть происходящего. А пока она носится со своими тайнами, Мэйнфорд не может быть в ней уверен. Да и не займет звонок много времени. Это не завтрак с сестрицею, растянувшийся на пару часов.

— Не говори, что соскучился.

— Конечно, соскучился, дорогая, — покривил душой Мэйнфорд.

Алиссия захихикала.

— Тогда ты опоздал! Я выхожу замуж!

— Чудесно! За кого?

— А ты не знаешь? — в зефирном голоске Алиссии проскользнули ноты обиды. — Я думала, что ты поэтому звонишь… прочел о свадьбе… вспомнил нас…

— Нас я никогда не забывал, — врать по телефону все же было легче. — Но увы, я про свадьбу не знал…

— Гаррети… тот самый Максимус Гаррети…

Знакомая фамилия.

И Мэйнфорд искренне попытался вспомнить, кто же таков этот самый Максимус Гаррети, которого угораздило связаться с выводком плюшевых медвежат.

— Ты неисправим… — вздохнула Алиссия. — Ювелирный дом Гаррети. Универмаги Гаррети…

— Тогда вдвойне поздравляю. Ты достойна его состояния…

— Вот что мне в тебе нравилось, так это твоя откровенность. Никогда не давал себе труда быть вежливым, — хмыкнула Алиссия. — Но в целом ты прав, его состояние — это единственное, что в нем может привлечь. Он такой зануда! Я бы десять раз подумала, но мой папочка так мечтает породниться… а папочке сложно отказать…

Надутые губки. Приподнятые бровки. Выражение искренней обиды, которое Алиссия тренировала перед зеркалом не один час. И сухой остаток в виде реальности: пока папа Алиссии оплачивает ее счета, дочурка будет делать именно то, что ей велено. И замуж пойдет за того, на кого папа укажет, раз уж не сумела сама себе подходящего супруга добыть. Впрочем, все это — чужие проблемы.

— Тогда сочувствую…

— Между прочим, если бы ты хорошенько подумал…

— Лисси, не стоит.

— Твоей матушке я нравилась. Она мне не так давно звонила, намекала, что с объявлением помолвки стоит погодить, ты передумаешь.

Надо же, какие интересные подробности.

— Не передумаю.

— Я тоже так решила. Максик, конечно, не подарок, но он щедр. И не собирается меня в чем-то ограничивать, если, конечно, я буду соблюдать приличия…

— Так замечательно…

— Еще слышала, будто у тебя со здоровьем нелады…

— Какие?

— Не знаю, — Алиссия наверняка устроилась на полу. Сладкая девочка в ванильном платьице с кружевами. Кружева она любила самозабвенно, а еще ленточки, пуговки и все то, что сочеталось с нежно-девичьим образом. Когда-то это Мэйнфорду нравилось.

Потом злило.

Теперь… было все равно.

— Но что-то серьезное, то ли нервы, то ли голова… главное, что осталось тебе недолго. Ты там здоров?

— Здоров.

— Мне тоже показалось странным. Если ты болен, то зачем тебе жена?

— Незачем. — При всей своей нарочитой кукольности, Алиссия была особою практичной. — Милая, а ты не могла бы послушать?

Раньше он сплетнями не особо интересовался, но если уж речь о близкой кончине зашла, то стоило пересмотреть принципы.

— Мне Максик колечко подарил… с бриллиантом…

— Я тебе тоже подарю колечко.

— Зачем мне два колечка? — ненатурально удивилась Алиссия, в шкатулке которой колец было больше сотни.

— Тогда браслетик.

— Лучше сережки. Я недавно такие очаровательные сережки видела! С ума сойти можно! Представляешь, такие крохотные бабочки…

— Скажи, пусть пришлют счет.

— Ты такой милый, когда не бука… не то что твой братец. Он мне никогда не нравился. Мэйни, будь осторожен, пожалуйста.

— Буду, дорогая.

Что ему еще остается делать. Интересно, во что серьги Алиссии станут? Тысячи полторы? Две? Вряд ли больше пяти, она всегда умела чувствовать грань. И нужны-то они ей исключительно коллекции ради.

— Он не так давно появлялся… — Алиссию легко было представить.

Сидит на пуфике.

Пушистом пуфике рядом с глянцевым столиком из последней коллекции кого-то там. Прижимает к уху белоснежный телефонный рожок, накручивает провод на мизинец…

Воплощенная нежность.

Очередной обман.

— С недельку тому… о тебе беспокоился, предлагал навестить… — она говорила медленно, дразня Мэйнфорда, зная, его нетерпеливость. — Намекал, что можно было бы и без брака обойтись, что старая любовь не вянет. И что женщины у тебя давно не было.

Интересный поворот. И с каких это пор Гаррет озаботился личной жизнью старшего брата?

— Ему почему-то в голову взбрело, что если бы мы с тобой встретились, то ты бы не устоял… предлагал мне одну интересную вещицу…

— Какую?

— Старый Свет. Там умели делать забавные штучки. Как по мне — довольно громоздко и пафосно, ты же знаешь, тогда в моде была тяжеловесность… браслет невесты. Помогает забеременеть… забавно, да? Я Максику проболталась, он теперь купить хочет. Наследник ему нужен, видишь ли…

Браслет невесты? Что-то такое Мэйнфорд читал. Надо будет уточнить. Если вещица была популярна в свое время, то в справочнике о ней упомянут.

— Погоди, — он всегда отличался некоторой медлительностью, которая мешала мгновенно вникать в суть вещей. — То есть он хотел…

— Чтобы я тебя соблазнила, забеременела, а потом, полагаю, вышла замуж… или, если замуж не получится, предъявила права на наследство, — теперь она улыбалась.

Мило.

Широко.

И глуповато, как положено улыбаться кукольным блондиночкам. И наверняка Гаррет счел Алиссию такой вот блондиночкой, позабыв, что в свое время она получила степень магистра юридических наук.

— Ты ведь в курсе Седьмой поправки. Право первородства. Распространяется даже на бастардов в случае отсутствия иных, законных потомков мужского пола. Знаешь, мне эта поправка всегда казалась несправедливой. Почему женщинам не позволено наследовать?

— Ты моя прелесть… ты отказалась?

— А сам как думаешь? — Алиссия позволила себе фыркнуть. — Не думай, Мэйни, что из любви к тебе…

— Из любви к себе — в это поверю.

Она рассмеялась.

— Дорогая, если ты хочешь что-то кроме сережек…

— Тебе пришлют счет. Мэйни, мне даже жаль, что я поторопилась тогда… надо было подождать годик-другой, но нет, молода была, нетерпелива, — она вздохнула, демонстрируя это притворное сожаление. — Один ты меня за дуру не держишь. Твой братец явно нацелился на твои деньги. Точно ничего не скажу, сам понимаешь, мне документы видеть надо бы, но сдается мне, есть там определенная заковыка, которую поправка позволяет обойти. И искушение велико. Может, будь я понаивней, и решилась бы… а что, остаться опекуном при малолетнем ребенке до достижения им двадцати одного…

— Если тебе позволили бы…

— Вот именно, Мэйни. Видишь, как мы замечательно друг друга понимаем! У твоей семейки большие запросы, и еще один игрок им без надобности. Думаю, они бы предложили мне отступные… поначалу. А если бы не согласилась, то…

Молчание было выразительным.

— Лисс, ты же не всерьез.

— Всерьез, дорогой, более чем всерьез… от твоего братца падалью несет, и поверь мне, дело не в том, что он редко в душ заглядывает.

Алиссия гордилась своим чутьем, якобы доставшимся от бабушки-масеуалле, которая в далекие годы Освоения перебивалась предсказанием судьбы. Но вот существовало ли оно где-то помимо воображения Алиссии — вопрос.

— Так что, дорогой, еще раз повторюсь, будь осторожен.

— Буду, — Мэйнфорду подумалось, что звонок этот принес куда больше полезного, нежели он рассчитывал. — Скажи, Лисси, ты еще медведей своих не забросила?

— Обижаешь, — теперь в голосе ее промелькнуло удивление.

Понятно, прежде Мэйнфорд интереса к коллекции не проявлял.

— Нужна консультация…

— По игрушкам? — уточнила Алиссия.

— Есть в наличии медведь. Старый довольно, с виду ему лет десять, а то и побольше будет. Потрепанный изрядно, но видно, что в свое время он стоил немало.

— Любопытно. Опиши подробней.

— Ну… высота где-то дюймов десять. Основа — горный шелк. Поликристаллы. Наполнитель — уж извини, не скажу, но пропитывали альвийскими зельями. Запашок до сих пор сохранился.

— Аромат, — машинально поправила Алиссия. — Это от тебя после суток запашок был.

— Хорошо, — спорить с бывшей пассией Мэйнфорд не собирался. — Уцелевший глаз не стеклянный. Извини, в камнях я не силен, но кажется что-то из полудрагоценных. Еще номер имеется…

— Номер — это чудесно… записываю.

— Тринадцать сорок пять. И тройное «V».

— Как ты сказал?

— Тринадцать сорок пять. И такое следом, тройное «V», — терпеливо повторил Мэйнфорд. — Говорит о чем-нибудь?

Явно говорит. Иначе Алиссия не стала бы молчать, а она молчит, напряженно обдумывая, следует ли делиться информацией. И чем дольше молчит, тем больше у Мэйнфорда возникает сомнений.

— Дорогой… а ты уверен?

— Уверен.

— Интересно…

— Лисси!

— Не спеши, — мурлыкнула она. — Мне надо кое-что уточнить… кое-что… а этот медведь… можно на него взглянуть?

— Боюсь, что не выйдет.

Вряд ли Тельма обрадуется подобной просьбе.

— Жаль… а тот человек, у которого ты его видел… он не согласится продать?

— Сомневаюсь.

— Я предложу хорошую цену… двадцать тысяч.

— Сколько?

— Даже двадцать пять, — поправилась Алиссия. — И торг возможен. Так и передай. Больше никто не даст! Потребуют доказательств, сертификат, как я понимаю, не сохранился…

— Лисси!

— Что?

— Или ты излагаешь, что знаешь, или…

— Да, дорогой? — теперь ее голосок сочился медом, и это настораживало.

— Или я приеду и вытрясу из тебя, что ты там знаешь.

— Какой ты бываешь грозный… — в трубке раздался томный вздох, и Мэйнфорд покачал головой: каким бы ни был жених Алиссии, ему стоило посочувствовать. — Это не тройное «V», Мэйни. Это перевернутая корона…

Мэйнфорд почесал ухо. Все же не привык он вести длительные беседы по телефону, но прерывать Алиссию было себе дороже.

— Ты ведь слышал эту легенду? Альвы Старого Света… двор Благой, двор Неблагой…

— Противоборствующие группировки, — он почувствовал глухое раздражение. Очередная история, корни которой уходят в глубокое прошлое? И почему вся эта легендарная хренотень решила ожить именно сейчас?

— Ты, как обычно, прям и даже груб. Альвы бы не одобрили, — это не было упреком, скорее уж констатацией факта. Мэйнфорд подтянул телефон поближе, откинулся в кресле и кресло развернул к стене.

Уставился на старые снимки.

Двор Благой и двор Неблагой, что-то такое дед говорил… вспомнить бы, что именно…

…собственный двор замка был узким и тесным, огороженным каменными стенами, которые, впрочем, не способны были защитить от пронизывающего ветра. И потому во дворе этом не приживались ни матушкины породистые хризантемы, ни даже дикая трава, которой поросли скалы.

Местные камни покрывал тонкий ковер мха.

Летом мох погибал под солнцем, делался сухим и жестким, а к осени оживал, зеленел, и в этом Мэйнфорду виделось что-то противоестественное. Зимой же зеленую поросль затягивало тонкой пленкой льда. А мох все одно жил. Как и древняя, перекрученная сосна, якобы привезенная далеким предком. Надо полагать, тем самым, от которого Мэйни достались и проклятье, и замок.

— …давным-давно, в Старом Свете… — дед выходил во двор, когда ему взбредало в голову, что в замке не хватает воздуха. — Была такая присказка… в какой колер альва ни выкрась, а человеком не станет.

Дед устраивался на валуне и курил трубку.

— Благой, Неблагой… все единым миром мазаны. Человека им раздавить — что нищему вшу. Не почешутся даже, только те, которые вроде как Благой, притворяются, будто бы им до людей дело есть. Опекают. Старшая раса… а другие… жили-были в стародавние времена, в такие стародавние, что людям о том и помнить не положено, два брата. Альва. И влюбились они оба в прекрасную деву…

— Альву?

— А то… не человечку же, — дед усмехнулся. — Дева долго не могла выбрать. Во всем равны были братья. Всем хороши, и тогда сказала она, что с тем возляжет, кто сделает ее королевой. До того альвы не знали власти, почитая превыше всего свободу. И под каждым холмом свой закон имелся. Но желание девы… что ж, может, дева та только предлогом стала, но затеяли братья королевство строить. И воевать пошли. Один разил мечом, другой брал голосом, услышав который и альвы, и люди, и все твари живые разум теряли…

— А дева?

— У девы, похоже, иммунитет имелся, — дед выбил остатки табака на ладонь. — И вообще, помолчи, пока старшие мудростью делятся. Как бы там ни было, построили братья свое королевство. Протянулось оно от края до края моря. И на земле, и над землей не осталось ни одной твари, которая бы не знала, кому кланяться…

— А под землей?

Дед отвесил затрещину, но все ж уточнил:

— Цверги перед альвами устояли, но врата Железного Царства закрылись на многие сотни лет… не о том история. О бабах. От баб не жди добра, Мэйни… значится, королевство было одно. И королева одна. А вот королей — двое.

— Как это?

Ветер принес снег. Острые колючие снежинки впивались в кожу, ледяной воздух царапал горло, но Мэйнфорд все одно не желал возвращаться.

Здесь, на каменном пятачке, он чувствовал себя свободным, как никогда прежде.

— Обыкновенно. Альвы же… никакого понимания… только бабе это надоело. Может, притомилась, оно ж двоих поди снеси, может, попросту решила братьев лбами столкнуть и себе корону прибрать. Но как бы там ни было, подговорила она старшего с младшим расправиться. Думаю, тот и сам уж решил, что быть королем в одиночку сподручней. И опоили они младшего, а пока тот спал, горло вырезали.

— Как?

— Откуда ж я знаю… это ты у целителей поинтересуйся, — дед хихикнул, явно потешаясь, правда, над внуком ли, над целителями, Мэйнфорд не понял.

— Выжгли глаза и бросили в темницу. Запомни, внучок, если случится у тебя враг смертельный, то не балуйся, сразу прибей, а после сожги и пепел над морем раскидай. Так оно надежней будет. А все эти игрища… месть… после боком выходят. Так и тут… сотню лет провел Безголосый альв в темнице. И сперва клял судьбу, взывал к богам, но боги оказались глухи… братец его с бывшею женушкой и думать забыли. Царствовали себе…

Ветер завывал.

И море ярилось, чувствуя близость слабых существ, которым самое место в пучинах зеленых. Летели водяные табуны, разбивались о скалы в пенную кровь. И скала вздрагивала.

Замок с нею.

Только старая сосна оставалась неподвижной, как и дед под ней.

— Безголосому удалось дозваться, но не вышних тварей, а тех, кто некогда ушел под землю. Тогда-то и поднялись они, и развязали путы, раскрыли тайные тропы… опустела темница.

Мэйнфорду было жаль того, другого, преданного родными, проклятого и забытого.

— А вскоре началась новая война. И разделились альвы на тех, кому по душе была воля Благого короля, и тех, кто таил на него обиду… запомни, внучок, чем выше власть, тем больше вокруг нее обиженных. И поднялись знамена черные, как сама земля… и содрогнулись холмы, ибо не способна была защитить их родовая магия альвов. Пусть лишенный голоса, он обрел новые силы. И по знаку его раскрывались земли, проглатывали что альвов, что людей… пал бы король Благой, если бы не королева… бойся баб, Мэйни, одни от них беды…

Море затихло, слушая эту историю, которую наверняка уже знало, но подзабыло, ведь оно, первозданное, было огромно и историй хранило множество.

— Когда поняла она, что вот-вот лишится королевства, то и вырезала сердце у второго супруга, и поднесла его в дар Проклятому. И просила о мире… хорошо, наверное, просила, если был мир заключен. Но не принял предавшую дважды Неблагой король. Так случился Великий раскол. Альвы помнят о нем. И потомки Неблагого короля ненавидят Благой двор, а дети королевы боятся, что однажды данное Слово сотрется и война начнется вновь…

— А она начнется?

— В Старом Свете началась бы… однажды всенепременно началась бы. Альвы злопамятны и ждать умеют, но Старого Света больше нет.

Воспоминание отпустило.

Ушло, словно огромная рыбина под воду, и Мэйнфорд лишь лоб потер. Почему этот разговор раньше не всплыл в памяти? И что еще он подзабыл?

Несвоевременно как.

— Лисси, — он вклинился в словесный поток. — Покороче… и сначала.

…лица на снимках.

Дед строгий и немного смешной в старомодном своем костюме. Его снимок потемнел и утратил четкость. Стекло пошло мелкими трещинками, и потому различить изображение получается с трудом. Надо бы заменить и стекло, и снимок. Копию сделать. На память.

— Опять ты… Мэйни, может, все-таки к целителю сходишь? С какого момента ты ушел?

— Неблагой двор.

— Ах да… считается, что в Новый Свет переселились только подданные Благой королевы, но это…

— Неправда?

— Не та правда, которой стоит безоговорочно верить. Перевернутая корона — это символ Неблагого царства… и лет двадцать назад этим символом пользовалась одна корпорация.

…мама на снимке молоденькая. Хрупкая. И безобидная…

— …она поставляла кое-какие альвийские штучки. В частности, изготавливала игрушки. Не для всех, естественно. Плюшевого медведя, стоимостью в полторы тысячи талеров, далеко не каждый мог себе позволить. Впрочем, игрушки — это так, мелочи… альвийские шелка, масла, кое-какие эликсиры… медицинское оборудование. «Корона» просуществовала лет пять. А потом попросту исчезла.

Мэйнфорд повернулся левее.

Общий снимок. Парадный.

Мама очень любила такие, демонстрирующие единство семьи. Она и Джессемин сидят, взявшись за руки. Справа от матушки — отец. Рядом с ним — Гаррет. И Мэйнфорду место нашлось, и странно видеть себя со стороны, слишком хмурого, слишком массивного, неуклюжего.

Непохожего.

— Конечно, компании не исчезают бесследно, но с этой случилось именно так. И главное, что из всего, ею произведенного, остались сущие единицы… к примеру, достоверно известно о пяти медвежатах. Три находятся в музее. Один у меня. Второй — в… другой коллекции, — это Алиссия произнесла с немалым раздражением. — Твой будет шестым…

— Я рад.

— Если ты не солгал насчет номера. Этот медведь был приобретен Аниасом Ульвером, миллиардером, для своей любовницы Элизы Деррингер…

— Что?

— Аниас Ульвер, — спокойно повторила Алиссия. — Могу по буквам продиктовать. Только он уж лет пятнадцать как мертв…

— Женщина. Ты сказала, ее звали…

— Элиза Деррингер. Во всяком случае, все ее знали под этим именем, хотя оно — лишь псевдоним… это был чудесный роман. В свое время о них много писали. Он увидел Элизу в ее постановке «Волшебных снов», кстати, по альвийской легенде сделана, и влюбился. Он ухаживал за Элизой, послал ей букет роз из белого золота и купил дом на Острове.

— Неплохо.

— Я тоже так думаю. Преподнес алмазное колье с подвеской в сто сорок пять карат. Он умел шокировать публику. Ходили слухи, что они собираются пожениться, но потом Аниас погиб. А его наследники, как сам понимаешь, не горели желанием поддерживать Элизу. Даже пытались судиться, вернуть дом, но здесь уж ничего не получилось. В общем, я готова купить этого треклятого медведя. Пусть твой человек сам назовет цену!

Элиза.

Деррингер.

Элиза Деррингер.

Имя, которое он когда-то охотно вычеркнул из памяти, вдруг вновь всплыло. И вот что с ним, с именем, делать? Избавиться не выйдет, но… какое отношение Тельма имеет к той Элизе?

— Мэйни, ты тут? — дверь распахнулась, мало что не ударив о стену. — Заканчивай со своими разговорами… там Джаннер повесился.

Повесился?

Громко сказано. Скорее уж повесили. И так хорошо повесили, что тело и спустя несколько дней не сорвалось.

Тельма смотрела на него снизу вверх. И Джаннер казался ей рыбиной, которую вытащили на берег, пристроили на лесах, да и забыли так. И в этой рыбине не было ничего страшного и даже отвратительного.

Свалка.

Река. Вода кажется близкой, но близость эта обманчива. До нее — ярдов триста, а то и четыреста. Земля, отравленная близостью завода. Редкие клочья осоки. И ямины-ловушки, заполненные до краев полужидкой черной грязью. В такую ступишь и провалишься, а земля лишь вдохнет, хлюпнет да и выровняется.

Чуть выше виден сизый силуэт завода.

Чуть ниже тонут в тумане блоки многоэтажек.

Кружатся над свалкой чайки. И наверное, где-то здесь, рядом, нашли гнездо Безумного Ника. А девушку, изрезанную лилиями, чуть выше по течению.

Тельма стоит.

Ей так велели. Не мешать. Не мешаться. И вообще, быть может, посидеть в машине. Дождь ведь. От чтеца в дождь немного толку. И молоденький констебль, которому волею Мэйнфорда выпало держать зонт над головою Тельмы, лишь вздыхает. Ему хочется оказаться там, за желтою полицейской лентой, в гуще событий, а он с Тельмой мается.

— Что здесь когда-то было? — Тельме надоело молчать. В тишине оживали воспоминания, перехваченные у Аманды, а она пока не способна была справиться с ними.

— Здесь? — констебль вздрогнул.

Наверное, в мечтах он уже раскрыл это дело. С лету, как оно бывает. С первого шага. Заметив важную улику, которую пропустили и начальство, и техники, и гончие, что ныне носились по грязи, пытаясь обнаружить хоть что-то.

И именно эту призрачную улику, а с нею и догадку о том, как оно все на самом деле было, паренек сжимал в кулаке. А зонт… зонт — это временно.

Он еще добьется признания.

И похвалы.

И быть может, звания внеочередного. Или даже медали вместе со званием. У честолюбия вкус мятной пастилы. Не сказать, чтобы Тельме вовсе не нравилось, но она предпочла бы немного иное.

— Здесь, — повторила она. — Что было?

Он огляделся, словно увидев берег впервые.

— Видишь, там на краю, — Тельма решила подсказать. Не то чтобы ей действительно так уж интересно было, но тишина и дождь — хороший повод для беседы. — Там явно остатки каких-то зданий…

Белый кирпич. Немного камня.

Эти здания если и существовали, то довольно давно. Ныне от них осталось полторы стены да одинокая кирпичная труба, устремившаяся в небеса.

— Н-не знаю, — вынужден был признать парень.

— Военные склады, — грязь влажно чавкала под ногами Мэйнфорда, а земля вздыхала, точно сожалея, что все ее ловушки, все ее ямы разом слишком малы для массивной этой фигуры. — Когда-то это была окраина. Там, — он махнул в туман, в сторону завода, — разместили третий гвардейский полк. А здесь — и склады. Ничего криминального. Еда. Ткани. Мыло. Поднимали вверх по реке баржи, потом перегружали. Позднее полк передислоцировали. Склады еще использовали, но оказалось, что место для них выбрано неудачно. Сама видишь…

Тельма видела.

Сквозь муть дождя, сквозь тонкий флер тумана. Склады вырастали из земли, неуклюжие, мрачные здания, возведенные явно наспех. И строили их рабы, скрепляя растворы проклятьями…

…это было давно.

— Их пытались как-то использовать. Берег укрепляли, но без толку, — Мэйнфорд, выбравшись на твердую землю, попытался сбить грязь с сапог. — Иди в машину. Нечего здесь мокнуть.

— А взглянуть?

— На записи взглянешь. Все одно… толку от тебя… ты ела? Бледная какая-то.

Это убийство — а Тельма не сомневалась, что Джаннер в жизни не наложил бы на себя руки, не та натура, — Мэйнфорд расследовать будет, ибо так положено, но без особого рвения.

Она ничего не сказала.

И когда констебль тронул ее за локоть — он все еще надеялся побывать у воды, где торчала из грязевой ямины журавлиная шея древнего крана, — подчинилась.

В машине было жарко.

И жар этот мешал дышать. Он тысячей незримых игл впился в заледеневшие руки, и Тельма с трудом сдержала стон. Забыла. Засмотрелась.

…что Джаннер делал на пристани?

…его привезли или он приехал сам? Техники скажут. Даже если на теле не осталось ни грана магии, скажут. Повесили его живым? И что было, кроме этого повешения…

Тельма не смотрела на пустырь.

И на Мэйнфорда.

Думала… о чем, и сама после не могла вспомнить, но в какой-то момент ее мысли вдруг исчезли. Исчезло все, кроме всеобъемлющего чувства тревоги.

Тельма не помнила, как выбралась из автомобиля.

И как добежала.

И кажется, кто-то кричал, но крики тонули в птичьих всполошенных голосах. Черно-белая картинка с водой, землей и краном, с которого сняли тело-рыбину. С единственным ярким пятном.

Мэйнфорд лежал на боку, но поза эта казалась неправильной, и Тельма не сразу поняла, что именно не так. Тело изогнулось, застыв на грани разлома. Заведенные за спину руки. Вывернутая шея. Запрокинутая голова. Кохэн эту голову на коленях держал, и сидел, и покачивался, пел что-то на своем языке, которого Тельма не знала.

— Что с ним?

Кохэн покачал головой.

И петь не перестал. Его голос был тяжел, как местное небо, и звук его мешал сосредоточиться. Но то знание, доставшееся Тельме неизвестно от кого, не позволяло просто велеть масеуалле заткнуться.

Мэйни уйдет.

Если оборвется песня, Мэйни уйдет.

— Пусти, — она села в грязь, в черную и густую, словно тот кофе, который Кохэн готовил поутру.

…зачем ей это надо?

Уходит? И пускай, ему самая дорога в Бездну, пусть и существует эта Бездна исключительно в голове Мэйнфорда.

Справедливо.

Смерть за смерть… он не убивал, а та женщина, которая убила, жива. И значит, справедливость выйдет несправедливою.

Виски его были холодны и влажны. Глаза раскрыты. Зрачки сузились до размеров булавочной головки. И это плохо… отвратительно…

— Мэйни, ты меня слышишь? — она наклонилась к самым губам, от которых пахло табаком и лакрицей. — Не слышишь…

…ее ведь не учили возвращать людей.

Этому в принципе не учат, потому как слишком опасно. А чтецы — ценный ресурс, которым не стоит рисковать ради чужого безумия. И то, что Тельма прочла пару-тройку книг из закрытой секции, не дает ей права думать, будто бы она справится.

Справится.

Как иначе.

Не может же она и вправду бросить его там, где бы он ни был.

…надо вспоминать.

Проверка рефлексов.

Английская булавка, которую Тельма вытащила зубами из воротничка, возблагодарив еще и эту дурную привычку — таскать в одежде кучу бесполезных мелочей, вроде оторванных пуговиц или таких вот булавок.

Она слегка заржавела.

И вряд ли гигиенично тыкать такой булавкой в человека, но другой нет. А эта… входит в плоть как в масло, если принять во внимание, что масло это изрядно подмерзло. Плоть же… плоть не реагировала.

…зрачки…

…у нее нет фонарика, но если повернуть голову к свету…

…ничего.

Но дыхание присутствует.

Сердце бьется и ритм хороший. Слюна… слюна стекает по подбородку, и это тоже что-то там значит. Знать бы, хорошо это или плохо… нет, скорее хорошо.

— Теперь слушай, — ей было страшно отпускать Мэйнфорда, который оставался все так же неподвижен. — Я попытаюсь его вытянуть.

Кохэн пел.

Смотрел на нее и пел, покачивался, что старая кобра… кобра и есть. Змей. И вновь видны его крылья. Надо будет как-нибудь спросить, что они означают.

— Для этого мне придется попасть в его разум… — она ткнула пальцем в лоб. — Дозваться его… напрямую… это опасно.

Кивок.

И крылья становятся четче, Кохэн вытягивает их из воздуха, сам того не замечая. Красивые…

— Есть шанс, что он вообще не вернется… и что я не вернусь… но если оставить все как есть…

…почему бы и не оставить?

Есть же целители. И наверняка уже вызвали бригаду. Отправят Мэйнфорда в госпиталь. Там и оборудование, и люди, которые точно знают, что делать в случаях психокомы. Существуют же препараты…

— Нельзя в больницу, — губы Кохэна шевельнулись. — Он оттуда не выйдет.

А для такого, как Мэйни, лучше смерть.

Только вот нужно ли Тельме рисковать? Кого ради?

Потом.

Она спросит после.

А теперь…

— Пусти, — она взяла голову Мэйнфорда.

Каменная шея. Каменные плечи. И повернуть-то с трудом выходит…

— Помоги переложить. Мне нужен контакт.

Кохэна не пришлось просить дважды.

…если у нее не получится…

А ведь шансов, что не получится, много больше, чем на успех…

Ее могут обвинить в преступном вмешательстве. Запечатать. Отправить под суд…

Не думать об этом.

Тельма провела пальцами по окаменевшему лицу. Не голем он вовсе, а человек. Может, не самый приятный, исключая постель, но все одно человек.

— Не надо сопротивляться, — попросила Тельма, зная, что не будет услышана. — Пожалуйста…

Тело дернулось.

Изогнулось.

Забилось, будто пытаясь вырваться из незримых пут.

— Тише, — она гладила его лоб и шею, наклонилась к самым губам, стараясь не обращать внимания на запахи табака и лакрицы… и на другие тоже.

На грязь.

Чаек.

Крылатого Змея, чьи крылья заслонили их от толпы.

Не существовало больше этого. Вообще ничего не существовало.

…и создали боги мир из крови и плоти своей…

В его зрачках кувыркалось небо. Летело, распадалось на куски божественной плоти. А потом срасталось воедино вкривь и вкось.

…в чужих кошмарах легко заблудиться.

— Мэйнфорд…

Ее больше не услышат там, снаружи.

Там вообще не существует, есть лишь здесь, и Тельма сама не знает, в какой части мозга это «здесь» расположено. В книгах писали, что нужно найти точку выхода.

И если так, то…

…созданный из плоти богов мир был мясист и красен, и куски его, стянутые тонкой хирургической нитью, держались слабо.

Небо черное.

Как гематома.

А вместо светила — нарыв. И пусть он будет отправной точкой. Здесь у Тельмы нет власти. Почти нет. Разве что… надо действовать сообразно внутренней логике пациента.

Кто бы еще объяснил, что это значит.

…если мир из мяса и крови, то создать в нем нечто можно лишь из того же мяса.

Или крови.

Тельма усмехнулась и, оглядевшись, вцепилась в запястье зубами. Боль была вполне реальной, и значит, связь с телом еще сохранилась.

Капли сыпались, крупные, что бусины, и, попадая на плоть, прорастали.

Дерево.

Пусть будет дерево.

Неизвестно, конечно, как именно деревья вписывались в логику мира Мэйни и вписывались ли вообще, но Тельме с деревом спокойней. Вышло оно низким и разлапистым, покрытым плоскою острою листвой, больше похожей на щетину. И от корней его к Тельме протянулась нить-пуповина.

Вот так.

Теперь она не потеряется. Во всяком случае, не должна бы потеряться.

Шаг. И еще. Мир вокруг огромен и одинаков, но это — иллюзия. Ей нужно отыскать Мэйнфорда.

Как?

Сосредоточиться.

Мир сам перенесет ее к хозяину. Расслабиться. И удержаться на грани, не позволив себе раствориться в чужом разуме.

…дорога.

…тысяча дорог, но на какую бы Тельма ни свернула, та будет нужной.

…запах моря. Гул волн. Соленый ветер в лицо.

— …Мэйни, дорогой, эта процедура совершенно безопасна, — женщина в костюме цвета топленого молока встает на пути Тельмы. — Я принесла тебе материалы. Мы наймем лучших целителей. Я уже говорила с доктором Таубишем, он готов самолично провести операцию.

— Ты всерьез думаешь, что я дам на нее разрешение?

Изнутри Мэйнфорд выглядит так же, как и снаружи, что редкость неимоверная. В учебниках пишут, что созданные людьми образы себя редко соответствуют действительности. А этот… моложе.

И все такой же мрачный.

Взъерошенный.

Длинные волосы ему не идут совершенно.

— Мэйни, ты же хочешь поправиться.

Женщина тянет руку, но Мэйнфорд отступает. Пятится. Проходит сквозь Тельму.

— Не настолько, чтобы позволить кому-то копаться в моих мозгах.

Будь он в сознании, действительно не одобрил бы.

— Это всего-навсего несложная операция…

— Мама, хватит!

— Я понимаю, что это звучит пугающе! Но посмотри! Эффект великолепен! Процент успеха…

— Мама! — он кричал, но женщина в костюме цвета топленого молока не слышала крика.

— …судороги, галлюцинации…

— Хватит!

— Мэйни, хотя бы подумай…

— О чем? О том, чтобы позволить просверлить мне дырку в черепе? — он постучал пальцем по голове. — А в эту дырку воткнуть гвоздь?

— Электрод.

— И потом шибануть током… мама… ты же не всерьез…

Дорога извернулась, вытолкнув Тельму, точно мир запоздало спохватился, что в нем она — гостья, не более того. И потому не след заглядывать в чужую память.

Гостям следует проявлять уважение.

Шаг.

И снова шаг. Голос моря рядом. И мир вздрагивает под ударами волн. Он утратил прежнюю мясистую свежесть, и все же под ногами хлюпает жижа…

— …ты не понимаешь, Мэйни, — этот голос знаком, как и человек.

Гаррет.

Здесь он яркий, ослепляющий просто.

И свечение, исходящее от фигуры, заставляет Тельму заслоняться. Оно агрессивно. И подавляюще, и сам Мэйнфорд рядом с братом кажется размытой кляксой.

— …если информация об этом попадет в газеты, мои рейтинги…

— Надо было раньше думать о рейтингах.

— Я понимаю, ты злишься, — свечение делается ярче, оно тянется к Мэйнфорду, обволакивая, пытаясь проникнуть внутрь черноты. Но та лишь сгущается, свивается коконом, защищая Мэйнфорда.

Выглядит это жутковато.

…сознание использует лишь часть объективной информации, которая отражается в искаженном виде. Адекватный анализ образов требует немалой доли творческого подхода, что, однако, не позволяет с должной долей уверенности трактовать увиденное.

Учебник возник в руке Тельмы.

И исчез.

— …но мне необходима разрядка! Ты представить себе не можешь, какое на меня оказывают давление. Сколько сил я трачу. Мне жаль, что так получилось… я ведь никого не принуждаю!

— Не хватало.

Тьма укутала Мэйнфорда с головой.

…защита.

…единственная логичная трактовка. А силу сияния Тельма на собственной шкуре ощутила.

— Я честно предупредил Тильзу, что наша связь останется тайной. Я должен думать о своей репутации. Но теперь она заявляет… требует, чтобы я признал этого ребенка… чтобы показался в храме… ты же понимаешь, это совершенно невозможно.

Ребенок?

Тильза?

Кто она такая?

Имя незнакомо, но…

— И чего ты хочешь от меня? — сухо поинтересовался Мэйнфорд. Тьма колыхалась. Тьма не желала иметь ничего общего со светом.

— Поговори с ней. Объясни. Я пытался, но она… она словно обезумела! Она не желает и слышать о том, чтобы сделать операцию…

— Аборты незаконны.

— Прекрати, Мэйни! Не говори мне об этой ерунде. Женщина должна иметь право выбора!

— Она и выбрала. Чем ты недоволен?

— Мэйни! — свет вспыхивает ярко, заставляя Тельму отшатнуться. — Я пришел к тебе не затем, чтобы ты меня осуждал. Да, я понимаю, что следовало предохраняться. Да я был уверен, что она носит амулет! И не смотри на меня так… они совершенно безвредны.

Мэйнфорд хмыкнул.

— И не в этом дело, — Гаррет нервно расхаживал, и свет расползался под его ногами. — Была договоренность. Я платил за квартиру. Я давал ей денег, но ей всегда было мало. Она поняла, что я собираюсь…

Он щелкнул пальцами.

— …и решила сыграть на беременности. У меня, видите ли, нет детей, а она подарит мне сына. Предложи ей денег.

— От меня, думаешь, возьмет?

— Припугни. Скажи, что посадишь, если она…

— Я не собираюсь пугать беременную женщину, — тьма колыхнулась, будто желая обнять Гаррета. — Ребенок твой?

— Вероятнее всего.

— Ты должен о нем позаботиться…

…и мир вновь кувыркнулся. Сжался, сдавил Тельму и, когда она почти распалась на части, выплюнул.

Полет.

Осколки чужой памяти.

Люди, которых Тельма не знает. Лица. Слова, овеществленные музыкой. Обрывки этой самой музыки, всегда тревожной. Краски, расплескавшиеся по ее рукам, чтобы превратиться в кровь.

И тишина.

Замок на вершине скалы, которая зубом выступает из моря. Она, Тельма, птица, и воздух под крыльями ее тяжел. Этот воздух держит непривычное птичье тело, которое совершенно в каждой линии своей. Он ласкает перья и приносит ей горсти соленых брызг.

Ветер воет. И море плачет от боли.

Тельма слышит его голос.

Тельма понимает его, такое многоликое, древнее и могучее, но все одно беззащитное. Это море хотело бы подняться по камням, оно и пытается, цепляясь за мелкие трещины петлями водорослей. Но замок слишком высоко.

Не для Тельмы.

Она видит черный квадрат.

Две круглых башни, затянутых каменным плющом. И стены с кривоватыми зубцами. Они выдерживали не одну осаду, и выдержат еще, если, конечно, враг полезет через скалы.

Он слишком умен.

Хитер.

И ветер подталкивает Тельму ниже. Ко двору, к кривоватому древнему дереву, корни которого проросли сквозь кладку. К донжону, приземистому и подслеповатому, каковым ему и надлежит быть.

Донжон похож на Мэйнфорда.

Все это место похоже на Мэйнфорда.

И кажется, Тельма знает теперь его секрет.

Она складывает крылья и становится человеком, только на руках еще остается мягчайший покров совиных перьев. Это не страшно.

Хорошо даже.

Совы — замечательные охотники. И в темноте видят неплохо. А нет темноты более плотной, нежели та, что обретается в чужой душе.

Или это все-таки разум?

Неважно.

Провал.

И лестница. Винтовая, что логично для замка. Факелов нет, но Тельма видит ступени. Идет. Ниже и ниже… а пуповина связи истончается, и наверное, она забралась слишком глубоко, еще немного, и у самой не хватит крови, чтобы выбраться.

Надо отступить.

Бросить.

И так Тельма сделала больше, чем могла бы.

Совесть ее будет чиста, а если нет, то со временем очистится.

Не жалей врага своего.

Не щади.

Ее ведь этому научили в приюте, в первый же день, когда она еще не понимала, что для всех волчат является именно врагом. Почему? А потому, что каждый из них шкурой чуял, что прежняя Тельмина жизнь была иной, отличной от их собственной.

Пуповина дрожит.

Ступеньки становятся выше. Круче. И если Тельма сорвется, она попросту ухнет в бездну. Впрочем, совы, кажется, умеют летать… и хорошо бы Кохэн догадался поставить кого-нибудь на подкачку.

Или…

Мысль была безумна, как само это место. И если бы не прежний опыт, Тельма в жизни не решилась бы. Но сейчас выбор ее был невелик.

Она присела у стены. И провела по камню когтями.

Совы — охотники.

А у охотников есть когти. Логика безумия. И главное, что, похоже, это безумие соответствует нынешнему Мэйнфорда состоянию, потому что камень поддался и из царапин пошла кровь. На вкус она была словно сок гранатовый. Очередной выверт сознания?

Или и вправду?

Главное, что сила этой крови наполняла Тельму.

И пуповину.

И значит, приняла… хорошо. Ниже. Глубже. И быстрей. Чем дольше Мэйнфорд находится в плену своих кошмаров, тем меньше шансов на успех.

— Отведи меня к нему, — Тельма ударила по стене, и замок загудел. А перед нею появилась дверь. Замечательно. Похоже подсознание Мэйнфорда ее все-таки приняло.

Дверь не открылась — истончилась.

За нею обнаружился зал.

Шестигранник, каждый угол которого охраняло звероликое божество. И все они, каменные статуи, которым не полагалось и капли жизни, ожили, повернулись в сторону Тельмы.

— Я пришла за ним, — сказала она.

Мэйнфорд был здесь.

Не тот, прошлый, существовавший в памяти своей, но настоящий. Он лежал на очередном камне, огромном, что обеденный стол, прикрученный к этому столу.

Распятый.

Тельма видела вывернутые руки, стянутые под столом цепью. И ноги, которые держало в пасти гранитное чудовище. Запрокинутую голову, что свешивалась с края стола.

Боги смотрели.

Они не пытались остановить Тельму.

Отдадут? Уступят? Или, подразнив, закроют это место?

— Я пришла за ним, — Тельма сделала шаг.

И замок качнулся.

— Он уйдет со мной.

Еще один шаг.

Зал выглядит небольшим, но расстояния здесь обманчивы, да и время течет иначе. Сколько прошло там, снаружи? Часы? Дни?

Крылатый змей расправил обсидиановые крылья. Он очень похож на Кохэна, только слеп. Из пасти его волнами спадает каменный язык, а глаза тускло мерцают.

Змей первым встал на ее пути.

— Я не знаю, существуешь ли ты на самом деле… — Тельма протянула руки, все еще покрытые перьями, — или же являешься очередной визуализацией…

Смешно звучит.

— Ты страж его. Но я не желаю ему вреда.

Змей клокочет.

Смеется.

— Я пришла забрать его. Без меня он не справится.

Мэйнфорд на столе рванулся, пытаясь одолеть цепи.

— Не знаю, что именно его спеленало… и если вы, то отпустите… если ты и вправду бог… — Тельма запнулась, не представляя, как именно надлежит говорить с богами. — Ты заперт. Ты не можешь уйти отсюда, в этом дело? Но ты хочешь вырваться?

Она коснулась крыльев, чьи грани были остры, словно ножи.

— Но ты способен дотянуться до него, так? Почему он? Там, снаружи, есть твой потомок. Тот, кровь которого позволяет слышать вас. Он похож на тебя. У него тоже есть крылья. Я видела сама…

Змей уступил место созданию, которое, верно, когда-то было женщиной. Тельме так подумалось, хотя от женского в квадратной коренастой этой фигуре, созданной из сердолика, были лишь груди. Из них сочилось молоко.

И богиня, набрав горсть его, поднесла Тельме.

— Я не знаю, что это, но… если ты тоже бог, то спасибо, — она преклонила колени, не из страха, но из осознания, что так — правильно.

Только так правильно.

И когда на голову легла когтистая лапа очередного существа, зажмурилась.

Она ощутила легкую боль — когти разрезали кожу на лбу.

Холодные губы прильнули к ране.

…но ей позволено было приблизиться.

— Мэйни…

То, что лежало на столе, не было в полной мере человеком. Теперь Тельма видела его, своего Зверя, такого сильного и в то же время беспомощного.

Крылья.

Чешуя.

Когти.

И неуловимое сходство с каждым из шестерых Стражей.

— Мэйнфорд, пожалуйста…

Она не знала, что делать дальше. В учебниках говорилось, что ключ всегда индивидуален.

Ключа не было.

И замка не было. Цепи уходили в пол. А Мэйнфорд метался, рычал, и на груди его сами собой возникали кровавые руны.

— Тише… Мэйни, слушай меня… слушай меня внимательно, — она закрывала руны руками, пыталась стереть, но лишь пачкалась в его крови, которая сила, а на вкус — сок гранатовый. И Тельма, сама уже не вполне человек, слизывала эту кровь тонким раздвоенным языком. — Ты должен сам… осознать сам… ничего этого на самом деле нет…

Он замирает ненадолго.

Слышит ли?

В желтых глазах, в клинках зрачков нет ее отражения женщины-птицы.

Ночной охотницы.

— Ты можешь быть свободен.

Мэйнфорд дышит.

И затихает.

А по животу его расползается красная трещина новой раны.

— Вот, — Тельма перехватывает тонкий жгут пуповины, сует в руки. — Пожалуйста, ты должен сосредоточиться… выход есть, если сам захочешь.

Пальцы его стискивают пуповину.

Давят.

И больно, до того больно, что Тельма, кажется, кричит, а на этот крик грудина Мэйнфорда распахивается, обнажая живое сердце в серой осклизлой сумке перикарда.

— Мэйни, пожалуйста, — она, не зная, что еще делать, наклонилась к самому его лицу, — ты должен… ты нужен там…

Сердце, сжавшись в последний раз, замирает.

И перестает быть сердцем.

Дерево.

Обрывки корней-вен. Аорта, которая поднимается выше, выпуская одну за другой ветви-артерии. Россыпь артериол.

Вязь капиллярной сети.

Почти красиво.

Завораживающе.

И в этой кровавой вязи скрыты не имена — образы. У Тельмы почти получается их понять.

Почти…

Судорожное движение Зверя раздирает пуповину, и кровь смешивается, а смешавшись, разбивает шестигранный зал морскою волной. Последнее, что Тельма помнит, — кисло-сладкий терпкий вкус гранатового сока…

…она первой открыла глаза.

И увидела серое небо в черной россыпи птиц. Землю.

Мэйнфорда.

Он лежал.

Дышал. И кажется, судорога отпустила тело. Получилось? Или… лучше не думать о плохом. Пальцы соскользнули с холодного мокрого лба.

Прижались к шее.

Пульс был. И сердце билось, то самое, проросшее многими именами. И это тоже что-то значило, возможно, Мэйнфорд поймет, если ему рассказать. Но надо ли рассказывать? Он ведь не любит, когда кто-то копается в его мозгах. А Тельме пришлось.

Кто такая Тильза?

И что стало с ней и ее ребенком?

Веки Мэйнфорда дрогнули.

Живой.

Все-таки живой… и это хорошо. Тельма ведь не смерти ищет, а справедливости. Она бы улыбнулась, если бы оставались силы улыбаться. Но и сидеть-то получалось с трудом. А еще голову его удерживать, потому что иначе он захлебнется в местной грязи.

— Я… — Мэйнфорд говорил шепотом, и Тельме пришлось наклониться, чтобы расслышать его. — Я знаю… кто ты… есть.

— Это что-то меняет?

Не страх.

Скорее разочарование и легкая обида.

— Не знаю пока…

Мэйнфорд чувствовал себя опустошенным.

Он осознавал, что происходит, но при этом все оставалось как бы вовне. Бледный Кохэн, чьи лиловые губы выдавали, что сам с трудом на ногах держится.

Но все-таки держится.

Встает.

Грязь стекает с него ручьями, а Кохэн и не пытается как-то отряхнуться. Он машет руками. Отдает короткие команды. И люди, застывшие было на краю поля, срываются в движение.

На самом деле это только кажется, что они срываются.

Там время идет иначе.

Теперь Мэйнфорд точно знает это. Ему хочется потрогать грудь, убедиться, что сердце в ней еще живо, а руны остались в прошлом. Но сил не хватает и на то, чтобы руку поднять. Он бы лежал вечность, разглядывая собственное искореженное отражение в глазах женщины, которой было за что его ненавидеть.

Подняли обоих.

Повели.

И Мэйнфорд послушно перебирал ногами.

Он почти повис на плечах двоих констеблей, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны.

Слухи пойдут. И в газетах напишут, что он, Мэйнфорд, болен. Матушка непременно ухватится за происшествие. И начальник Мэйнфорда в кои-то веки пойдет ей навстречу. Отправит к целителям, если вовсе не в отпуск.

Нельзя.

Не сейчас.

Он должен обдумать, что произошло. Если это не сумасшествие… если это не только сумасшествие…

Тельма шла сама, обняв себя. Высокая. Худая.

Грязная.

Уязвимая.

И если бы она действительно ненавидела, неужели рискнула бы? А Мэйнфорд до конца и не понял, что именно она сделала, но точно знает — без нее не вырвался бы… спросит… и не только об этом.

Прошлое вернулось.

Права была предсказательница.

Прошлое постучало в дверь. Пинком открыло. И Мэйнфорду предстоит решить, что именно сделать с этим мокрым прошлым.

В машине — а их обоих впихнули в одну — он дотянулся до ледяной руки Тельмы.

— Сядь. Рядом. Пожалуйста, — тяжело быть вежливым, когда почти отключаешься, но она не стала спорить, пересела и позволила себя обнять. Ее близость успокаивала, словно само присутствие Тельмы отгоняло кошмары, а ведь вернутся…

…о них Мэйнфорд тоже подумает потом.

А вот плед, пропахший топливом, затасканный до дыр, был своевременен. Тельма позволила завернуть себя в этот плед, и только бледная макушка торчала из свертка.

Пускай.

— Вези ко мне, — он говорит это шоферу, но Кохэн, до того молчавший, подает голос.

— Тебе в госпиталь надо.

— Пламенеющего сердца?

— Почему бы и нет? Повод стоящий и… Мэйнфорд, ты ведь понимаешь, что…

Не понимает.

Не желает ни понимать, ни принимать, хотя придется. И он найдет в себе силы, только не сейчас.

— Домой. Пожалуйста.

— А целитель…

— Джонни позови… ему же нравится в мозгах копаться, вот пусть и глянет. Других пришибу не глядя.

И это предупреждение Кохэн принимает всерьез. Правильно.

Других нельзя подпускать.

Другие всенепременно обнаружат какое-нибудь отклонение от нормы, начнут настаивать на госпитализации, на исследованиях… на том, чтобы Мэйнфорд перебрался в лабораторию, а лучше и вовсе в ней обжился, предоставив и отклонения, и патологии, и потроха свои в полное распоряжение науки.

Нет.

— Если о себе не думаешь, то хотя бы… — Кохэн выразительно замолчал.

— Я в порядке.

Глухой голос и далекий. А сама она близко, и рука, которая вцепилась в руку Мэйнфорда, лучшее тому доказательство.

— Она в порядке. Но пусть Джонни глянет и… еды какой-нибудь… скажи, пусть привезут… и сам ты как?

— Жив.

Скупо.

Сухо. Злится? Мэйнфорд ведь не виноват.

— Он устал. Змеям летать неудобно, — произнесла Тельма. — А крылья у него красивые…

— Змей?

Наверное, водителю, если он слышит разговор, тот кажется напрочь лишенным смысла.

— У него крылья сделаны из воздуха. Красивые. Но тяжелые.

— Очень, — Кохэн запрокинул голову. — Боги меня не слышат…

— Тебе лишь кажется, что не слышат. Они заперты…

И Тельма закрыла глаза. Она разом вдруг обмякла, покачнулась и упала бы, если бы Мэйнфорд ее не обнял. Пока она еще позволяет ему прикасаться… странно, что позволяет.

— Вы могли там оба… Мэйнфорд, это перестало быть игрой. В следующий раз… — Кохэн не договорил. Правильно, из слов ткутся нити судьбы, и ни к чему давать им пряжу.

— Следующего раза не будет.

Громкое заявление.

И Мэйнфорду самому хотелось бы себе верить. Он же лишь покрепче сжал Тельму и прикрыл глаза. Спать нельзя, но ощущение мерзкое, будто под веки стекла сыпанули.

Больше до дома он не произнес ни слова.

…Тельма и Элиза Деррингер.

…сердце, которое едва не вырезали…

…существо, знавшее о Мэйнфорде и подвале, о жертвенном камне… руны… руны существовали, теперь, когда тело несколько отошло, Мэйнфорд чувствовал их на груди. Кровили, но не сильно, под грязным пиджаком не заметно. А там уж док поможет. Порезы не представляют опасности.

Док ждал.

Он был молчалив и собран, и походил на себя прежнего, что было неправильно в корне. Черный костюм. Белая рубашка. Саквояж в руках. Перчатки из тонкой кожи швом наружу. Взгляд зацепился за эти швы, и Мэйнфорда вырвало.

— Все… нормально, — он вытер рот ладонью.

— Вижу, — это сказал не Кохэн, а Джонни. И качнулся, подставил плечо. — Вам бы в госпиталь, по-хорошему…

Ничего там хорошего нет.

Разве что повод.

Теодор и еще Теодор… что за блажь использовать одно имя? Сами-то они как не путаются? Или привыкли… надо будет заглянуть… в частном, так сказать, порядке, раз уж причина имеется. И Тельму с собой прихватить. Она не позволит причинить Мэйнфорду зло.

Наверное, не позволит.

Он на ходу принялся сдирать грязную одежду.

— Не спешите. Проблемы с мелкой моторикой — это естественно. Вам все же придется сделать полную магографию головного мозга. Я настаиваю.

— Иди в жопу.

— Мы все уже там, — философски заметил Джонни. Он свой пиджачок повесил на спинку стула, провел по плечикам, разглаживая мелкие складки. — И в этом вся беда… сколько пальцев видите?

— Два.

На хрен пальцы.

Холодно-то как…

— Озноб — тоже естественен… нарушение терморегуляции…

— Я промок. И замерз.

Тельма вошла сама, по-прежнему она куталась в одеяло, но сам факт ее присутствия успокаивал.

— Сесть можете? Голова кружится? Тошнит?

— Разве что от твоих идиотских вопросов…

Нельзя грубить тому, кто пытается помочь, но Мэйнфорд ненавидел такие вот моменты. И помощь принимать не умел, не хотел даже учиться.

Он все же сел.

И кое-как стянул пиджак. Избавился от ботинок. И сдержался, когда Джонни, встав на колени, принялся стягивать мокрые носки.

— Успокойтесь, — сам док был спокоен и равнодушен даже. — Все мы ходим под богами…

Тельма вдруг рассмеялась хрипловатым смехом.

— И-извините, — она вытерла глаза, точнее размазала по лицу грязь. — Я… если не нужна, мне бы помыться. Можно?

— Ванная там, — Мэйнфорд и сам с удовольствием забрался бы под душ. — Найди себе что-нибудь…

Она останется.

Если решила лезть в ванну, то останется. И когда все отсюда уйдут — наступит же сей чудесный момент когда-нибудь, — Мэйнфорд с ней поговорит. Обо всем, что было на поле и раньше.

Прошлое вломилось в запертую дверь.

Или эта дверь никогда не была заперта?

— А теперь, пожалуйста, сосредоточьтесь, — попросил Джонни.

— Полотенце подай… Кохэн…

— Я велел ему домой отправляться. Ему тоже отдых нужен. И вам. Никому не станет легче, если вы доведете себя до срыва. А между прочим, он близок… вы вообще понимаете, что произошло?

В руках Джонни появилась тонкая светящаяся палочка.

— Смотрите сюда… теперь влево… вправо… плывет?

— Плывет.

— Закройте глаза и откройте… а теперь? Что видите?

— Ничего.

Это плохо? Хорошо? В Бездну целителей!

Палочка исчезла, сменившись прохладной трубкой, которую Джонни попытался засунуть в нос.

— Сидите смирно! В конце концов, я вам одолжение сделал. Вас следовало немедленно госпитализировать и…

Трубка воняла аптекой, и вообще Мэйнфорд от души ненавидел все, так или иначе связанное с медициной. А Джонни что-то дергал.

Замерял.

Щелкал пальцами.

И руки отряхивал, вот только Мэйнфорд не видел и тени силовых потоков. Осознание этого обескуражило. Он сосредоточился, пытаясь уловить хоть что-то.

Снаружи.

Или внутри…

Пустота.

— Сидите! — рявкнул Джонни. А прежде он обращался с начальством вежливо, даже чересчур уж вежливо. Надо же, набрался смелости. — Это бывает… при приступах бывает… пройдет. Я так надеюсь. И повторюсь, завтра же вам надо сделать магограмму… развернутую… лучше, если трехмерный слепок, но его лишь в одном месте делают, и, насколько знаю, очередь расписана на месяцы…

— Где?

Ответ был очевиден. И Мэйнфорд с трудом удержался, чтобы не расхохотаться:

— В госпитале Пламенеющего сердца. И в этом нет ничего веселого. Я сталкивался с приступами… редко… причина может быть различной, от банального эпилептического припадка, вследствие которого нарушалась работа тонких каналов, до опухолей. И чем раньше будет поставлен диагноз, тем больше шансов, что вы…

— Я здоров.

— Вам лишь так кажется, — он убрал трубку из носа. — Пока я оставлю вам успокоительное…

— Нет.

— Да. Послушайте, я понимаю, что вы настроены резко отрицательно, но… — Джонни убрал трубку в саквояж, туда же отправились фонарик и плотные листы магочувствительного картона. — Поймите, это все… сегодня вам повезло. Там оказалась чтица, которая рискнула нырнуть следом. Вытащила… сознание вытащила, и это наименее травмирующий для организма путь, но… вы понимаете, что она не будет ходить за вами всюду. И в следующий раз… что вы станете делать?

Ничего.

Скорее всего сдохнет там, в подвале, на жертвенном камне. Или еще в каком-нибудь кошмаре, рожденном собственным Мэйнфорда воображением.

— Вас доставят в госпиталь. Если успеют довезти. Стабилизируют. А дальше — либо ожидание, либо хирургическое вмешательство. Кто ваш поверенный?

— Что?

— Это ведь с вами не в первый раз, верно? — Джонни смотрел прямо, и Мэйнфорду приходилось держать взгляд, хотя сейчас вдруг стало стыдно. И вправду, ведет себя как мальчишка, сломавший руку и пытающийся убедить себя же, что перелом этот — сущий пустяк. Само заживет.

Не заживет.

Не восстановится.

— Если не приступы, то… думаете, я не замечал, что вы постоянно принимаете таблетки? Морфин? Опиаты?

— Альзора, — за Мэйнфорда ответил Кохэн. И значит, домой он не поехал, чего и следовало ожидать. На редкость упрямая он скотина, прямо как Мэйнфорд. — Это… трава такая… не наркотик. Ее жевал мой дед, чтобы не сойти с ума. Никто, даже избранный, не способен постоянно слушать их голоса.

Кохэн коснулся виска.

— Альзора… альзора… — Джонни нахмурился. — А если по латыни…

— У вас ее называют полуночницей.

— Это же яд!

Надо же, сколько интересного всплывает. И похоже, Кохэн знал, что травка его ядовита.

— В малых дозах она помогает. Расслабляет. Избавляет от кошмаров. Снижает чувствительность…

— И как давно он…

— Лет семь, — это Мэйнфорд сам сказал. — Но в последние дни я ее не принимал. Думал, вдруг да услышу чего-нибудь полезное.

— Ненормальные! — это Джонни произнес с искренним восхищением.

— Кто бы говорил… — Кохэн присел. — Как ты?

— Живой пока… и, док, травка не вредила. Не так мне вредила, как ваши снадобья. Вот от них я гораздо раньше бы в Тихой пристани оказался.

Джонни лишь головой покачал.

— А дозы?

— Я тебе все напишу, — Кохэн потер переносицу. — Она сказала, что видела мои крылья… это неправильно… невозможно… я отрекся от богов, когда ушел из Атцлана…

Он раскачивался и выглядел несчастным, почти таким же несчастным, как много лет назад, в день их первой встречи. Правда, в нынешнем Кохэне мало что осталось от диковатого подростка, который не понимал, во что вляпался.

— …а она говорит, что у меня есть крылья… думаешь, привиделось?

— Не знаю.

Мэйнфорд взялся за рубашку. Он сосредоточился, но все одно пуговицы поддавались с трудом. Мелкая моторика, чтоб ее…

— Я помогу…

— Нет, — он остановил благой порыв Джонни. — Я сам… ты ж сам сказал, временное… значит, пройдет.

Джонни отвел взгляд.

Понятно. Нет ничего более постоянного, нежели временное. И быть может, Мэйнфорду до конца дней своих предстоит носить рубашки с деревянными пуговицами, а заодно уж стоит прикупить специальную посуду… ложки там, вилки… миски-непроливайки.

Лучше сдохнуть.

Пуговица за пуговицей.

И молчаливое ожидание. Не торопят, не задают вопросов.

— Вот, — Мэйнфорд стянул грязную рубашку через голову. — Док, а док, если я безумен, то откуда взялось это?

Кровь успела засохнуть, но порезы, вопреки логике, не затянулись. Тонкий узор рун начинался под левой ключицей, спускался ниже, делал виток вокруг сердца, захватывая его в петлю, и змеей переползал на живот, и уже там разворачивался древом.

— Это… — Джонни выглядел ошарашенным. — Это…

Он протянул руку, но спохватился, видать, что тыкать пальцем в пациента — несколько невежливо. И из глубин черного кофра появилась упаковка стерильной ваты и спирт.

— Будет жечь, — любезно предупредил док, щедро поливая кусок ваты спиртом. — Интересно…

Кохэн молчал.

Уставился на руны и молчал. Только губы шевелились. Мэйнфорд перехватил взгляд, но масеуалле лишь головой качнул. Ясно, при Джонни не заговорит. Не то чтобы не доверяет доку, доверяет настолько, насколько можно верить человеку, рядом с которым работаешь, но просто некоторые вещи не предназначены для посторонних ушей.

Ничего.

Док уйдет.

— Прежде я только слышал о подобном… — док стирал засохшую кровь, открывая руну за руной. — Наш разум управляет телом, а не наоборот… нет, есть теории, которые утверждают обратное, но я не сторонник пустого популизма. Разум — тончайший механизм. Вершина эволюции!

Ватки док складывал в фарфоровую вазу для печенья. Откуда она появилась? Джесс приволокла в попытке облагородить жилище брата? Или эта ваза всегда здесь была, скрывалась где-нибудь в кухонных шкафчиках, куда Мэйнфорд так и не удосужился заглянуть.

Главное, печенья в ней не было. А вату… надо же ее куда-нибудь девать.

— И сила убеждения…

— То есть хочешь сказать, — Мэйнфорд отобрал вату и понюхал. Выпить бы стоило, но вряд ли в его нынешнем состоянии выпивка была хорошей идеей. — Что это я сам себя?

— Сила иллюзий, созданных разумом, была столь велика, что тело отреагировало на нее должным образом…

Кохэн отвернулся.

Нет уж, не все так просто, хотя в исполнении дока и выглядит логичным. Мэйнфорд сам себя изрезал. Силой мысли, чтоб ее… и надо полагать, если бы сердце его вытащили из груди, это тоже случилось бы исключительно путем самоубеждения.

Хрень какая.

Не зря Мэйнфорд целителей недолюбливает. Даже лучшие из них чушь несут.

— И я настаиваю…

— Звони.

— Что? — Джонни выронил кусок ваты.

— Звони. Езжай. Не знаю. Делай что хочешь, но запиши меня на завтра… что до поверенного, — а эта мысль показалась на редкость удачной. — Что нужно?

— Ничего. Ваше волеизъявление, заверенное нотариально…

…это хорошо.

Нотариально.

Мэйнфорд знает, к кому обратиться. Давно пора было сделать, а то ведь… до утра он дотянет. Должен дотянуть.

— Запиши на этот свой… и иди… а мы тут сами дальше…

— Вам не следует принимать непроверенные препараты!

— Не буду, — пообещал Мэйнфорд.

— И стоит отдохнуть… успокоительное…

— Джонни…

— Что?

— Убирайся. И обратись к тому красавчику… он же у нас спец… вот пусть мозги мои завтра и посветит.

Джонни поджал губы.

— А ты поприсутствуешь… скажем, как мой представитель… и Тельма… она тоже поприсутствует…

…если согласится.

О предстоящем разговоре и думать не хотелось, но не думать было невозможно.

— …и ты… — Мэйнфорд поморщился — голова разнылась, никак от дурных мыслей. — Ты постараешься сделать так… так… чтобы этот рафинированный стервец вышел из себя.

К счастью, Джонни не стал задавать лишних вопросов.

Молодец.

И если повезет…

— Пожалуй… — он отправил последний клок ваты в вазу и пальцы вытер платочком. — Пожалуй, если я усомнюсь в его компетентности… к счастью, магография оставляет большой простор для… диспутов…

Вот и чудесно.

Завтрашний день обещал быть радостен и наполнен эмоциями. Двое целителей станут дискутировать по поводу того, что творится в мозгах Мэйнфорда, а чтица, которой он, если разобраться, доверять не должен, но альтернативы не имеет, с его же подачи попытается совершить совершенно противозаконный слив информации.

…в любом случае, это лучше, чем снова умирать.

Мэйнфорд прижал руку к сердцу. Надо же, бьется. И не скажешь, что неживое.

В ванне Тельма спряталась.

Эта ванна замечательно подходила для того, чтобы в ней скрываться. Глубокая. Теплая. И темная. Из пары светильников работал лишь один, да и тот мигал.

Пахло… мужчиной.

Туалетной водой. Мылом.

Потом.

Собственным Мэйнфорда запахом, слишком резким, чтобы его игнорировать.

Она включила воду.

Стянула чулки… мокрые и грязные. Белье не лучше… и надо бы вызвать такси. Уйти. Никто не остановит, в этом Тельма была уверена. А дома она уже переоденется в чистое и, так и быть, отжалеет четвертак на газовую колонку. У нее ведь тоже ванна имеется. И горячая вода.

А если приступ повторится?

Если в следующий раз ее не окажется рядом? И никого не окажется рядом?

Что с того?

Неужели она будет переживать о человеке, который… который ей обязан. И Мэйнфорд не из тех, кто забывает долги. Именно. В этом все дело. В планах ее, где Мэйнфорду найдется место…

Тельма вдохнула и с головой нырнула в теплую мутноватую воду.

Нет ничего глупее, чем врать самой себе.

Мэйнфорд сказал, что знает, кто она. И значит, выставит. Из дома. Из Управления. Только вопрос: сразу или же прежде попытается купить?

Сквозь толщу воды потолок казался серым, размытым. И внизу, на дне, было на удивление спокойно. Тельма лежала бы вечность, но кислород закончился, а воздух, показавшийся отвратительно холодным, вернул к реальности.

В ванне не спрячешься. И разговор неприятный, сколько его ни откладывай, состоится. Так к чему тянуть? Она вымылась мылом, которое терпко пахло сандалом. Вытерлась полотенцем, выбрав из пятерки то, которым явно пользовались. Ей и самой было странно это почти животное желание пропитаться чужим запахом. В шкафу обнаружилась и рубашка, свежая, пусть и мятая.

Белье…

Обойдется.

Халат Мэйнфорда, упоительно пахнувший его туалетной водой, оказался не просто велик — Тельма в нем утонула. Но халат был мягким, а альтернатива отсутствовала.

Вот и все.

Дальше прятаться нет смысла.

Она вышла из ванной, втайне опасаясь встречи один на один, но, увидев Кохэна, вздохнула с облегчением. Сколь бы близок он ни был, Мэйнфорд не станет втягивать в спор и его.

— Как ты? — Кохэн выглядел бледным.

— Жива.

— Есть хочешь? Спать?

— Всего хочу.

— Сядь куда-нибудь, — Мэйнфорд старательно смотрел мимо Тельмы. — Пол холодный.

Забота эта ничего не значит. А пол нормальный, в приюте было хуже, особенно в том, в первом, где Тельма еще цеплялась за глупую надежду… отослали по ошибке… вспомнят… заберут…

Вернут домой.

Нет больше дома. А холодные полы… к ним, как и ко многому, привыкаешь.

Она забралась в кресло, сбросив на пол стопку журналов. Спрятала руки в подмышки. Отвела взгляд. Отвела бы…

— Док говорит, что это я сам, — Мэйнфорд поежился. Он выглядел растерянным и несчастным, и это совершенно не увязывалось с прежним каменным его обличьем. — Только я ничего не понимаю в этих письменах. Если бы я сам, я бы должен был бы понимать?

— Не обязательно.

Здесь ему не было больно, Тельма ощутила бы эхо боли. Надо было еще что-то сказать, умное или успокаивающее, но ничего такого в голову не приходило.

— Подсознание хранит много всего. Если ты когда-нибудь видел подобное… тот подвал, он существует?

— Существует, — не стал отрицать Мэйнфорд и потер руки. Уставился на них с удивлением. Потрогал запястья. — И камень существует. И цепи на нем. Мне уже однажды приходилось лежать на этом камне.

Тельме ни к чему знать подробности его прошлой жизни. Чем больше знаешь, тем ближе становишься, а она и так подпустила его чересчур близко.

— Дед принес меня в жертву, — Мэйнфорд гладил запястье. — Тогда остался след от кандалов, хотя я и не вырывался. Я сам лег на камень, потому что это было…

— Правильно? — подсказал Кохэн.

— Да, пожалуй. А сейчас следов нет. Я ведь и кандалы ощущал вполне реально. И если дело в том, что тело просто воплощает мой бред, — он коснулся висков, — то почему избирательно? Только не говори мне, что разум — это слишком сложный инструмент и наука пока его не постигла.

Это он произнес ворчливо, и почему-то Тельма улыбнулась.

— Не буду.

— На алтаре есть письмена. Обрывки… вот эта часть, — Мэйнфорд чиркнул пальцем по груди, рассекая рисунок пополам. — И да, я мог ее запомнить. Но вторая…

— Вторая половина осталась в Атцлане. Ты там не бывал, — Кохэн сел-таки на пол. — Ведь не бывал?

— Нет.

— Книги? — предположила Тельма. — Зарисовки. Дневники. Снимки. Любая случайная картинка, которую твой разум мог запечатлеть.

Она искала рациональное объяснение, и не только для себя. Ему тоже нужно. Он не готов поверить в богов, пусть даже боги отозвались на его крик.

— Наверное, — Мэйнфорд готов ухватиться за это объяснение, правда, он тоже не привык лгать себе, поэтому качает головой. — Возможно… только… что здесь написано?

— И породило небо троих сыновей: старшего назвали Тлаклауке. Он был красным от небесной крови. Родился второй сын, которого назвали Йайанке, он был самый большой, у него было больше власти и силы, чем у других. Он родился чёрным.

Кохэн читал, раскачиваясь, и голос его наполнял комнату.

Слушать было тяжело.

— Третьего назвали Кетцалькоатль, образом он был подобен змею, но возжелавши летать, слепил себе крылья из глины…

Тельма слушала, но почему-то слова проходили мимо.

— …и тогда Тлаклауке стал солнцем и подчинил себе мир, а также всех людей, которые в нем обитали. Кетцалькоатль воспротивился его власти. Сразились братья. Тлаклауке ударил его дубиной, и Кетцалькоатль упал в воду, где и обратился в ягуара. Он вышел на берег и стал убивать гигантов, пока не убил всех. Так закончился мир первого солнца…

— Что это? — спросила Тельма шепотом.

— История, — так же шепотом ответил Мэйнфорд.

А Кохэн продолжил:

— И стал Крылатый Змей солнцем. И был тринадцать раз по пятьдесят два года. Тогда Йайанке превратился в ягуара и так ударил лапой Кетцалькоатля, что тот свалился и перестал быть богом. И случилась гибель второго мира.

Она слушала про огненный дождь, который уничтожил второй мир. И про людей, обратившихся в индюков. Про великую воду. Слушала и не понимала — зачем?

Это должно иметь значение, но…

— …пятый мир — мир идущего солнца, которое проглотит Бездна. И тогда случится так, что наступят тьма и холод. И все, кому случится жить, погибнут.

Кохэн замолчал.

И тишина длилась и длилась, пока Мэйнфорд, покачнувшись, не сказал:

— Оптимистичненько…

Кохэн поднялся.

— Пятый мир погиб. Так говорил дед. Когда к берегам Земли Цапель пришли корабли. Тот, кто вел их, был смуглокож и черноволос. Облачен в золото. Он восседал на спине диковинного зверя, чья шкура была прочней железа. И за спиной его вздымались крылья. Тогда и решили, будто благословен он богом, а может и сам богом является.

Прошлое.

Забытое. Похороненное надежней, чем все мелкие секреты Тельмы. Но оно ожило, там, в кошмаре. И если так, значит, это прошлое собиралось воскреснуть?

— Пятый мир умирал, когда ваши боги шли по землям масеуалле. Когда вода в Священном озере сперва покраснела от крови, потом сделалась черной, что деготь. И многие погибли, испив ее. Когда на берег древнего Атцлана шагнула нагая старуха, чье тело было покрыто струпьями. И прошла она по улицам…

— Кохэн…

…он не слышал.

…он был там, на берегу… и застывший взгляд его, устремленный в стену, вовсе не стену видел, не грязные обои и не полки, покрытые толстым слоем пыли.

— Не трогай его, — у Тельмы не хватит сил, чтобы отправиться еще и этой дорогой. Она слишком часто выпивала себя досуха, этак и перегореть недолго, не говоря уже о другом.

Пути масеуалле запретны.

Неизведанны.

И не предназначены для непосвященных, пусть и сами проклятые боги признали Тельму.

Тогда почему она слышит грохот барабанов? И почему, глядя в расползшуюся черноту зрачков, видит в них костры? Сотни костров. Тысячи.

Их раскладывают прямо на камнях, на останках стен, разодранных пушками. На смуглых телах, чей жир питает пламя. Но старуха, пришедшая по воле чужих богов, не боится огня. Она бредет, переступая с одной перевернутой лодки на другую, и черные воды озера держат обрюзгшее тело ее.

Она уродлива.

Так уродлива, что и смотреть-то больно.

Но крылатый змей не способен отвернуться. Он стоит на пути ее, и куцые крылья, потрепанные что пушками, что мушкетами, заслоняют людей. Змею не выстоять.

Он ослаб.

Он никогда-то не был силен, отдавший часть своего сердца на то, чтобы слепить город. И ему страшно. Ведь это ложь, что богам неизвестен страх.

Известен.

Многие уже пали. Ушли во влажное болото забвения грозный Тлалок и облаченный в содранные шкуры Шипе-Тотек. Превратилась в мертвый камень Луна, бывшая пристанью ряболикого Мецтли. Остыли горны подземного мира, покинутого Миктлантекутли, и напрасно отныне женщины взывали к грозной его супруге, Миктлансиуатль, в чьих руках сходились нити судеб.

Старуха шла.

Неспешно.

Будто зная наперед, что некуда деваться ему, обреченному. Она остановилась, провела костлявою рукой, коснулась желтыми когтями голов масеуалле. И воины, утомленные многодневною битвой, заворочались, во сне ощутили присутствие чужой силы.

Завтра они проснутся.

И встанут с копьями против ружей.

Со стрелами и щитами, не способными уберечь тело от пуль. Но они не боятся боли, как не боятся смерти, не зная еще, что естественный порядок вещей разрушен. Кровавое небо вышло из берегов, и те, кому суждено будет погибнуть, не поднимутся дорогой Цапель, чтобы возродиться в новых телах. А те, которые выживут, в их телах поселится дыхание старухи. Оно разъест их легкие и расплавит сосуды, заставит захлебнуться собственной кровью и кричать от боли и страха, будто они не воины, но маленькие дети…

— Уходи, — Крылатый Змей расправил крылья и сделал шаг навстречу той, на чьем челе сиял золотой венец, достойный великих императоров.

Старуха оскалилась.

— Уходи, — повторил Крылатый Змей, опустившись на одно колено.

Еще можно было отступить, так говорили. Но как ему бросить их, неразумных, сотворенных его же кровью, созданных его же плотью, взывающих к нему?

Старуха засмеялась и погрозила пальцем.

А потом из-за горбатой спины ее, поросшей белым пухом, выступило существо иного мира.

— Город станет нашим, — сказал он на языке масеуалле. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так… какая разница, сколько уйдет дней?

— Чего ты хочешь?

— Эту землю.

Старуха переступала с ноги на ногу, и лодки со спящими воинами покачивались. Шелестел тростник. И ветер был сладок, как никогда прежде.

— Она и так ваша…

— Нет, — существо смотрело на старуху печально. — Ты это знаешь…

Крылатый Змей сложил крылья.

…уйти.

Как ушли иные, просто отвернувшись, позабыв обо всех клятвах.

Избавиться от оболочек, коими являлись тела. Раствориться в Первозданном Океане, который огромен и примет всех, избавит разом от сожалений и надежд, от памяти о прошлом, от знания о будущем. Он милосерден и однажды, многие солнца спустя, подарит новое рождение.

…а люди… люди сами справятся… или нет…

— Вы ее создали. Вы ее кормили, сами кормясь от них, — он обвел рукой спящих воинов, и старуха повторила нелепый жест. Она была толста и обрюзгла, и складки ее тела лоснились жиром. На коже этой один за другим раскрывались гнилые пасти язв. Сочился гной, в свете обездоленной луны глядевшийся золотым. — Если уйдут все, земля лишится сил.

Он был умен, не-человек с иного края мира.

— Наши боги ослабли, когда люди перестали в них верить. А следом за богами заболела земля. Я не хочу, чтобы это повторилось, — он присел на корточки и зачерпнул воду. — Если вы исчезнете, то вода эта лишится способности утолять жажду. И семена, посаженные в землю, не дадут всходов. Женщины будут бесплодны. Мужчины — бессильны.

— Так чего ты хочешь?

— Ты знаешь, — он испил воды, от которой несло гнилью. — Сделай так, чтобы земля жила. И я позволю вашим детям остаться. В этом мире хватит места всем.

Старуха расхохоталась.

Она вдруг пустилась в пляс, притопывая, покачивая широкими бедрами, и пустые мешки ее грудей раскачивались. А золотой венец на голове сиял ярко.

— Кто она? — Крылатый Змей отступил, не в силах выносить вонь ее тела, сам вид женщины, которая все-таки не была богом.

Он это чуял.

— Моя мать. Благая королева…

И на мгновенье, когда стыдливую луну — она сохранила еще память о тех, кто обретался в чертогах небесных, — скрыли облака, старуха превратилась в деву невиданной красоты.

— А кто ее проклял?

— Мой отец, — ответил тот, кто держал в руках свирель. — Я убил его. И забрал его голос… жаль, что это не вернуло ей разума. С другой стороны, может, так лучше… хочешь, она станцует для тебя?

И, не дожидаясь ответа, он поднес свирель к губам.

Он играл о мире, оставшемся где-то за краем Океана. И о том, что мир этот был прекрасен… и что жил он, пока соблюдался Закон…

…он играл о деве, и та скользила по водной глади, не видимая никем, кроме Змея, а он не знал, содрогаться от отвращения или же преклонить колени пред той, чья красота была совершенной.

…играл о братьях и войне.

…предательстве.

…о крови, которая пролилась под корни Вечного древа, и древо почернело, потому как кровь эта несла Слово. А предсмертное Слово было ядом.

Он играл о долгой агонии.

И страхе.

О короле и королеве.

Детях их, которым пришлось бежать, чтобы выжить. А когда песня закончилась, вложил в руку Крылатого Змея нож.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он. — И если хочешь, я помогу…

Сердце залогом.

Сердце — это такая малость. Змею не было больно, когда нож пробил грудину. Он продолжал жить, когда холодные пальцы вцепились в бьющийся ком. И вытянули его. Он видел, как расползлись тучи.

И слышал старушечий плач.

Кажется, она разглядела свое отражение.

Крылатому Змею было жаль существо, которое думало, будто бога можно убить, вырезав его сердце. И само это сердце. Оно становилось красным камнем.

Крылатый Змей закрыл глаза.

Он уйдет. Оставит сердце залогом. И не только он, быть может, сыщутся и другие, которым не все равно, что станет с миром и детьми…

Кохэн рухнул на четвереньки и, изогнувшись, закричал. Его голос, отраженный стенами, не был голосом человека. И Тельма заткнула уши, не желая слышать этого крика.

Забыть бы.

Стереть.

Видения. Память. То, что было. У нее должно быть право на свой океан, который избавит от сомнений и вопросов, и памяти, и знания.

Ни сомнений.

Ни боли.

Только пустота несуществования.

Кохэн был силен.

Или это Мэйнфорд ослаб? Он навалился на масеуалле, придавив немалым весом своим, обхватил за плечи, стиснул, усмиряя приступ.

Безумие бывает заразным?

Или это что-то другое?

Кохэн метался, и золотые фигурки в косах его звенели. Но вот он стих, захрипел, и изо рта пошла белая пена. Мэйнфорд осторожно отпустил помощника.

Не стоило отпускать Джонни.

И что теперь? Вызвать целителей? И спровадить единственного, кому Мэйнфорд доверяет безоглядно, в госпиталь? Или целители не помогут? Он нашел пульс.

Сердце билось ровно.

И дышал Кохэн спокойно. И вовсе на лице его появилось выражение умиротворенное.

— Он спит, — Тельма, подобрав полы халата, подползла ближе. — Просто спит, и все…

— Что с ним?

— Не уверена, но… ты знаешь, что многие старые книги попали под запрет? Особенно те, которые касались магии крови? — она все еще избегала смотреть на Мэйнфорда. Правильно, лучше говорить о книгах.

— Я видела… то, что видел он… это иначе, чем с тобой. Ты ушел в свой разум, а он… кровь от крови… — Тельма приложила ладонь к виску. — Спит… и надо его переложить куда-нибудь, а то ведь жестко на полу…

Кровь от крови.

Вся сила масеуалле в крови, но Мэйнфорд все равно не понимает.

— Он ведь прямой потомок прежних императоров. Как и ты, — теперь она смотрела прямо в глаза. — Ваши предки говорили с богами. А вы… вы тоже слышите их голоса.

Это ее вежливое «вы» резануло слух.

Голоса, значит.

Прямой потомок.

Да в Бездну всю эту мистическую хренотень с богами вкупе. Еретическая мысль, благо некому за нее на плаху отправить, но все равно холодочком по хребту потянуло, напоминая: никуда-то ты, Мэйни, жалкий человечишка, от богов не денешься.

А он и не собирается.

У него планы другие. Примитивные, можно сказать, планы.

Кохэна до постели дотащить. Раньше-то просто, а ныне собственное тело что из первого снега вылепленное, тугое да неподатливое. Одежонку промокшую снять, ибо насрать простуде обыкновенной на то, чей ты там потомок. Сопли и у императорских сыновей случаются, и те же, жидкие да надоедливые, что и у обычных смертных.

Обувочку стянуть.

Укрыть бедолажного, который спал мирно и был всецело счастлив в своих снах — Мэйнфорд испытал острый приступ зависти, — одеяльцем, да подоткнуть, чтоб не задувало.

— В лоб целовать не станешь? — поинтересовалась Тельма, которая не помогала, но и не убегала, стояла себе в стороночке, наблюдая.

— Обойдется.

Кивнула.

Зевнула.

Ее бы рядышком с масеуалле положить. И самому рухнуть. Глядишь, проспались бы втроем, там и полегчало бы. Но нет, сколько хвост ни тяни, а от кота на другом его конце не избавишься.

— Поговорим? — это предложил Мэйнфорд.

А ведь там, на поле, мог бы и помолчать.

Притвориться, что не знает.

Понаблюдать.

— Поговорим, — согласилась Тельма и, подобрав полы халата, который волочился за нею, что шлейф, вышла из спальни. Мэйнфорд тоже вышел и дверь прикрыл плотно.

— С чего начнем? — Тельма устроилась на прежнем месте, забралась в кресло с ногами, халат подтянула, подоткнула, села в нем, что ворона в гнезде.

Белая ворона.

И тот целитель со славным именем Тео, тоже белым был. Нехарактерный такой окрасец… ахромия.

— А с чего стоит?

— Думаю, с недавних событий. Пока яркие. Я расскажу, что видела, а ты решишь, стоит ли в этом искать смысл, — она спрятала руки в раструбах широких рукавов, а вот полы норовили разойтись, и видны были худенькие ключицы.

Где она пряталась, потерянный ребенок?

И почему появилась сейчас?

А хуже всего, Мэйнфорд не успел пересмотреть дело. Странно. Он ведь помнил его… должен был бы помнить, потому что яркое было. И газеты тогда вой подняли до небес. Все стенали о молодой и безвозвратно ушедшей… погибший талант…

Газеты вот он помнит.

Степенную «Герольд» и «Бейленджи-дьюб», которую принципиально издавали на бумаге зеленоватого оттенка, за что драли полталера сверху. Безбожный грабеж, но многие, как поговаривали, покупали эту газетенку именно из-за цвета.

Из-за желания почувствовать себя если не элитой, то кем-то вроде.

…Тельма рассказывала.

Спокойно. Отстраненно.

Только худые руки свои терла, и Мэйнфорд на руки смотрел.

Сухая кожа.

Болезненные трещинки.

И колец нет. Мама всегда надевала парочку в комплект к обручальному. И за руками следила, пожалуй, едва ли не тщательней, чем за лицом.

Жемчуг.

Золото. Белое и желтое. Красное, которое зовется так из-за особого оттенка и считается редкостью, потому что в Новом Свете все золото обычное. Но находятся умельцы…

…не о том думать надо.

Не о кольцах из матушкиной шкатулки, не о газетах даже, что из головы не идут, пусть «Бейленджи-дьюб» читать прилично и принято даже, как и просматривать биржевые сводки, даже если ты ни хренища в биржевых играх не понимаешь. О смерти Элизы шептались машинистки на третьем этаже. Вздыхали секретарши. И миз Вейтер, которую в силу возраста и поганого характера вряд ли можно было заподозрить в любви к кому-то, демонстративно нацепила черную повязку.

Это он помнит.

И сборы по Управлению — на венок.

И тех, кто добровольно вызвался его отнести… и оцепление на площади, где пришлось выстоять семь часов кряду… и саму эту площадь. Людей, пришедших поглазеть на представление, последнее представление великой Элизы.

Траурный кортеж.

Шестерик першеронов, черных, что уголь. Лафет с гробом. Цветы. Оркестр.

Речи.

…не саму смерть.

— Ты меня не слушаешь, — Тельма вздохнула и поскребла пальцем подлокотник. Кожа на креслах была сухой и потрескавшейся, как ее собственная. — Кто тебе сказал?

— Твой медведь. Там номер, а у меня знакомая, которая увлекается… хочет купить, к слову. Цену нормальную предложит. Но ты ведь не продашь?

— Нет, — она покачала головой. — Медведь… кто еще знает?

— Пока никто.

— Кохэн?

— Это его не касается.

Кивок.

И молчание.

Кто-то должен начать первым, вот только Мэйнфорд понятия не имеет, что положено говорить в таких случаях. Признать свою вину?

Вины за собой он не ощущал.

То дело… странный привкус выдохшегося пива. И холодного кофе, на поверхности которого появились маслянистые разводы. Усталость, застаревшая, накопившаяся. Сколько он был на ногах?

Дни и дни.

И ночи.

И если удавалось поспать час-другой, это было удачей.

Сила и та не пыталась вырваться, она держала тело, потому что иначе Мэйнфорд попросту отключился бы. А нельзя. Людей не хватало. Война закончилась, и Третий округ обрел новых хозяев. Правда, не все согласны были признать их власть.

…стрельба на перекрестке. И три девочки, случайные жертвы, которые так хотели жить, что переродились.

Тело, найденное в подвале. Личность не установлена. Оно и на тело не особо походило. Кусок мяса в ванне с известью. Чудом нашли до того, как известь разъела останки. Очередной висяк.

Родственники и очередные заявления. Пропала без вести… ушла и не вернулась… и вряд ли вернется, но этого говорить нельзя, в их глазах Мэйнфорд — последняя надежда. И серый мундир малефика перестает быть броней, способной защитить от чужого отчаяния.

Тогда он, помнится, догорал.

И догорел, наверное, если больше не способен сочувствовать ни жертвам, ни родичам. А вина… разве был он виноват?

— Зачем ты вернулась?

Не случайно. Конечно, нет, она ведь рвалась именно в его отдел.

— Мне нужна правда, — Тельма царапает кресло, вонзает короткие коготки в трещины, поддевает сухую кожу, дергает и сбрасывает на пол крашеные кусочки.

— Какая?

— А она что, разной бывает? — эта улыбка злая. Не улыбка даже, оскал. Предупреждение: осторожней, Мэйни, лед тонок, а в тихом омуте чужой души водится немало чудовищ. — Мне казалось, правда одна…

Да. Пожалуй.

Или нет?

— Ты и вправду не понимаешь? — она склонила голову набок. — Твой брат убил мою маму.

— Что?!

— Твой брат. Гаррет. Он убил мою маму, — спокойно повторила Тельма. — И от меня избавился. А ты помог это все прикрыть.

Она описала полукруг пальцем.

И крест сверху.

— Для этого тебя ведь и вызвали… странно, да? На Острове своя полиция. Но пригласили обычного малефика. Ты ведь и старшим не был. Просто штатный малефик из Третьего округа. Почему малефик, если в деле нет и следов магии? Никто не задался этим вопросом… — она водила пальцем по ранам на подлокотнике. — А если и задавались, то вы умели заткнуть особо любопытных…

— Все было не так.

…безумие.

Гаррет не стал бы убивать.

— Кто такая Тильза?

— А ты откуда…

Он осекся. Конечно. Откуда еще ей знать? Из его головы. Она хорошо покопалась в этой голове и… и злости не было. Нелогично. Мэйнфорд должен был бы разозлиться, а вместо этого… пустота.

И еще тоска.

Глухая, такая, что впору на луну выть.

— Любовница Гаррета. Она забеременела.

— И ты от нее избавился? — все то же спокойное любопытство, будто речь идет о вещах обыкновенных. Внимательный взгляд. И морщинки вокруг глаз. Усталость, которую Мэйнфорд чувствует. Собственное необъяснимое желание утешить эту женщину, которой утешение было не нужно.

— Нет. Я помог ей переехать. Другой город… и у меня есть племянница. Ей четырнадцать…

— Значит, это было до мамы.

Мэйнфорд мог бы добавить, что последние лет семь не видел ни Тильзу, ни племянницу. Что и до этого он не часто их навещал. Не из-за чувства вины, просто времени не хватало, да и тяготили их одинаково эти его визиты.

Тильза терялась.

Эрика дичилась и пряталась. Мэйнфорд оставлял чек и игрушки. Потом просто стал отправлять чеки. И еще открытки-поздравления, потому как принято было в обществе поздравлять друг друга.

А семь лет назад Тильза написала, что выходит замуж и супруг ее желает удочерить Эрику. В чеках, стало быть, нет нужды. Их собралось достаточно, чтобы Эрика получила образование. И на приданое останется. И вообще, она очень благодарна Мэйни за помощь и поддержку…

Он никогда не причинил бы вреда беременной женщине.

— До. Получается, что до, — Мэйнфорд протянул руку. — На. Сама взгляни… только… я действительно плохо помню то дело.

Тельма не спешила прикасаться.

Стесняется?

После того, что ей удалось увидеть сегодня… и вряд ли дело ограничилось Тильзой. И лучше не думать, что еще она узнала о тайнах Мэйнфорда. И что может узнать.

Устала?

Больше похоже на правду.

— Если ты…

— Нет, — холодные пальцы обхватили запястье, для чего Тельме пришлось наклониться. — Я… лучше рядом, а то неудобно. Ты не против?

Милая вежливость.

И он не против. Совершенно не против.

Мэйнфорд и подвинуться готов. Если уж делить память, то что говорить о диване? От нее приятно пахло его шампунем, и это было правильным настолько, что утомленный Зверь внутри решил подать признаки жизни. Вот уж не было печали.

— Он позвонил. Попросил помочь. Я… я поначалу не хотел. Не до того было. Здесь война, а у него… потом мама позвонила… и не только мне. Начальник приказал. Кто я такой, чтобы спорить с начальством? Но я бы не стал покрывать убийство.

Наверное, не стал бы.

Это не походило на убийство.

И не было убийством.

Не могло быть. Он помнит, как ехал, злой как собака. И кажется, задремал-таки в машине. Мэйнфорд совершенно не помнит, как попал на Остров. Только что машина остановилась. И Гаррет поспешил навстречу.

— Пока никто еще не знает, но ты же понимаешь, какой это будет скандал…

От Гаррета пахло кофе и сигарой, и это взбесило — сам Мэйнфорд забыл уже, когда пил нормальный кофе. А сигара… его сигара размокла в кармане плаща.

— …скоро все узнают… если уже не поняли… за ней ведь наблюдают постоянно. Здесь и то покоя нет.

Он жаловался по-бабьи визгливым голосом, разве что не причитая, но почему-то Мэйнфорд не верил этим причитаниям.

А вот запаху кофе — верил.

Кто будет пить кофе, когда погиб близкий человек? Они ведь с Элизой давно встречались, месяца три, а то и четыре… или еще дольше?

Он не помнил.

Не интересовался чужой жизнью, на свою-то времени не хватало.

В доме его поразила тишина. Траурная? Отнюдь. Скорее настороженная. Впрочем, ей недолго длиться. Скоро явятся. Штатный целитель. Техники. Младший состав… кто там еще? Начальство велело использовать все ресурсы. И машины с этими самыми ресурсами, которым бы находиться в другом месте, работать с другими делами, одна за другой вползали во двор.

На мгновенье Мэйнфорду показалось, что за спиной его кто-то стоит.

Он обернулся.

Пусто.

Ах да… этого же ничего нет. Ни двора, ни длиннорылых автомобилей одинакового вороного окраса, ни Гаррета, ни треклятой сигары. Есть лишь память, которая любезно раскрывается перед женщиной.

Шаг.

И он в доме.

Перед лестницей.

Как оказался? Куда подевался плащ? И шляпа? Перчатки? Мэйнфорду не так просто найти перчатки на его руки, вот и приходится шить на заказ. Дороговато.

…неуместная мысль.

И смешок, донесшийся сзади, подтверждает: да, абсолютно неуместная.

Лестница высокая, двумя рукавами, которые наверху сливаются воедино. Золоченые балясины. Белый мрамор. И дорожка тоже белая. На ней следы останутся.

— Что ты встал? — Гаррет торопит. — Идем, я покажу. Но твои люди, ты уверен, что они не станут болтать лишнего?

Мэйнфорд ни в чем не уверен. Он даже не помнит, как оказался перед этой лестницей.

— Никто не должен знать, что я… ты же понимаешь всю серьезность ситуации! Мои избиратели… если кто-то поймет, что все эти слухи… что между мной и Элизой что-то было… следующее, в чем меня обвинят, — это ее смерть!

Голос срывается.

Шаг.

И Мэйнфорд смотрит на брата сверху вниз. Тот так и остался у подножия лестницы, говорит, размахивает руками, и в этой избыточной жестикуляции видится страх. Ну да, конечно… его избирательная кампания. Место в Сенате, которое Гаррет полагал своим. Матушкины амбиции.

Невеста из нужной семьи.

На помолвку Мэйнфорда приглашали, но он не явился, кажется, из-за стрельбы на Колсэн-стрит. А может, из-за потасовки в порту, где две бригады грузчиков не поделили старый корабль… или еще что-то приключилось, главное, это «что-то» показалось Мэйнфорду важнее семьи.

Шаг.

Гаррет за спиной.

— Я… прости, мне так сложно туда войти… я не могу видеть ее такой… не могу…

— Ты вообще свободен, — Мэйнфорд втянул смесь ароматов — духи и кровь.

Очень дорогие духи.

И все равно кровь.

— Нет, я… не могу… я должен убедиться…

Это было странно. Гаррет никогда не любил проблем, особенно чужих, а свои собственные с радостью перекладывал, если находилось, на кого переложить.

— А как же репортеры? — Мэйнфорд обернулся, но лица брата не разглядел, тот словно спрятался в тень.

— Я был ее другом…

По официальной версии.

Еще шаг.

Комната роскошна, но в кои-то веки роскошь не вызывает раздражения. Напротив, Мэйнфорду почти комфортно в этом пространстве.

Высокий потолок.

Лепнина.

Люстра на цепи данью моде Старого Света.

Трюмо и раскладное зеркало. Туалетный столик, не заставленный — заваленный сотней банок, баночек и флаконов, которые предстоит запротоколировать. То-то техники порадуются грядущей ночи… ковер мягкий.

Платяной шкаф.

Элиза Деррингер наверняка могла позволить себе гардеробную, но она поставила в спальне платяной шкаф. Белый. С резными дверцами и ручками из горного хрусталя. Мэйнфорд остановился перед этими дверцами и вновь напомнил себе, что их, как и самого шкафа, не существует.

Кровать.

Четыре столбика и балдахин, подобранный атласными лентами. Зачем ей балдахин, если в доме и так тепло? Или вновь же дань моде?

Женщина на кровати.

Она была спокойна и красива. И это удивило Мэйнфорда. Смерть уродует всех.

Кроме Элизы.

Всхлип…

…нельзя любоваться трупом, а Мэйнфорд этим и занимался. Он упрямо смотрел именно на лицо, то лицо, которое известно было едва ли не каждому человеку в Новом Свете. Совершенное каждой чертой своей. И показалось вдруг, что она вот-вот очнется.

Ошибся братец.

Напутал.

Элиза спит. Бывает же и такое. Наглоталась снотворного… выпила…

Он коснулся шеи, пытаясь прощупать пульс. Шея была еще теплой, а вот сердце молчало. И искра, горевшая в Элизе, погасла. Позже штатный целитель определит время смерти. А в морге и причину назовут. Сейчас же… она заслужила немного покоя.

И Мэйнфорд поднял шелковую простыню, которой было прикрыто тело.

…шаг.

…и вновь кровать, но с другой стороны. Теперь, когда лицо Элизы не отвлекает, можно разглядеть остальное. Простыня тонка, она обрисовывает ее тело.

И лужу крови, собравшуюся у ног, не способна скрыть.

Эта лужа ярка, вызывающа, и запах крови становится тошнотворным, он заставляет Мэйнфорда отступить, зажимая нос пальцами. Он ведь не девушка, впервые встретившаяся со смертью. Ему случалось всякого повидать, и от помойки местной несло куда как гаже… тогда почему?

Шаг.

И другая комната. Гостиная с морским пейзажем на стене. Море бурное, но все равно какое-то идеализированное, что ли, как и кораблик, замерший на вершине волны. Он опасно накренился, грозя вот-вот сорваться в провал между волнами, и надо полагать, море не упустит своей добычи.

Мэйнфорд отвел взгляд.

Картина удручала.

И эта комната в сине-белых тонах. Полосатые гардины, полосатая же мебель… женщина, присевшая на самом краю диванчика. Она была красива, пожалуй, слишком красива для горничной, матушка в жизни не оставила бы подобную девицу в доме.

— Она действительно умерла? Умерла… — девица мяла платочек и прикладывала его к сухим глазам. — Она была так добра, но… понимаете… она иногда позволяла себе… выпить позволяла… и характер. У нее такая нервная работа…

Девица говорила.

Мэйнфорд слушал.

Констебль, присевший в углу, незаметный, почти слившийся с голубыми обоями, протоколировал. Надо будет, чтобы девица после этот протокол от руки переписала, так оно надежней. Одно дело подпись, пусть и кровью оставленная, а другое — собственноручно выведенные слова.

Многие их почему-то боятся.

…шаг.

Комната та же, и корабль все еще держался на вершине волн. А женщина другая. Сухопарая. С некрасивым лицом, на котором застыла гримаса вежливого превосходства. Горничная? Нет. На этой платье из темной ткани, закрытое, плотное, скрывающее фигуру. И единственным украшением — камея с серебряным крестом.

— Я не могу обсуждать поведение хозяйки с посторонними, — эта женщина произносит слова четко, каждое словно бы по отдельности выговаривая, и Мэйнфорду приходится делать усилие, чтобы собрать эту россыпь слов воедино. — Как не могу осуждать ее. Однако в случае исключительном…

Мэйнфорд кивком подтвердил, что случай сейчас исключительнейший.

— …ее образ жизни соответствовал тому, который был принят в ее окружении, — она избегала называть хозяйку по имени. И неодобрение сквозило даже не в словах, а в тоне, в поджатых губах, в подбородке с ямочкой, которая, впрочем, нисколько не смягчала черт этого лица. — Случайные связи. Алкоголь. Иногда… как мне кажется, не только алкоголь. Она никогда не задумывалась о последствиях. Не только о душе… редко кто думает о душе…

Она склонилась и коснулась сложенными щепотью пальцами броши.

— …но и о карьере. Я знаю, что ее агент был недоволен. Он несколько раз беседовал с Элизой. Громко беседовал.

— Ссорился?

— Можно сказать, что и так… не подумайте, что я подслушивала. Хозяйка была… возбуждена. И беседа шла на повышенных тонах. Она швырнула в Тедди вазу… а он сказал, что контракт с «Глори-синема» — ее последний шанс… и он сделает все, чтобы она выполнила этот контракт.

Шаг.

И худощавый парень, слишком молодой для агента. Он выглядит растерянным, несчастным, но Мэйнфорд не верит этой маске.

Почему никто из свидетелей не упомянул о Гаррете?

Или братец настолько хорошо скрывал свои отношения с Элизой, что прислуга не была в курсе? Стоило подумать об этом, как голова заболела. Да и… какая разница? Радоваться надо, меньше забот, но если он еще мог бы проявить осторожность, то Элиза, судя по словесному портрету, благоразумием не отличалась.

— Значит, вы понятия не имели о беременности? — неудобные вопросы, но ответы Мэйнфорду нужны хотя бы затем, чтобы поскорей закрыть это нелепое дело и вернуться к другим.

К тем, которые и вправду надо расследовать.

— Боги Бездны! Конечно, нет! Это… это было бы катастрофой! Если бы я хотя бы подозревал… я бы… я бы нашел способ… нет, не подумайте, что я говорю об аборте, это… это в нынешней ситуации было бы… несколько…

Он мнет фетровую шляпу, вызывающе дешевенькую, даже поношенную. И дешевизна ее неприятно режет глаз. Костюмчик-то на парне хороший, из тонкого сукна, да и шит на заказ.

— Неуместно, — он находит нужное слово и вздыхает с облегчением. — Извините. Элиза… конечно, Элиза была безумно талантлива. Но при этом… ее характер… ее положение… когда мы только начинали работать, она сдерживалась. Прислушивалась к моим советам. И вообще… но чем больше славы, тем выше запросы. Ее все любили, а она привыкла к этой любви. К особому своему положению. Знаете, как это бывает? Сначала капризы. Они даже забавными казались. Этакими милыми причудами звезды. Но время идет, и звезда становится все более и более требовательна… как-то она устроила скандал из-за окна в гримерной. Оно оказалось на полтора дюйма уже, чем ей того хотелось. Еще раз швырнула в костюмершу пепельницей. С ней становилось сложно работать. И не только обслуживающему персоналу. Она начала делать замечания режиссерам, и не просто замечания. Требования. Мол, собственное ее видение… скандалить с продюсерами… а это недопустимо. Но терпели бы… однако ее пристрастие к выпивке. Господи, я умолял ее вести себя осторожней! Но нет, кто я такой, чтобы диктовать ей правила? Она сама знала, что и как для нее лучше!

Это почти вопль отчаяния, и констебль замирает.

Испуган?

— …о ней пошли слухи. Не те, которые о каждом ходят… нет, заговорили, что Элиза ненадежна. Что срывает репетиции и вообще может завалить спектакль. А кому нужно вкладывать деньги в ненадежную звезду? Одной славой жив не будешь. Я пытался донести это до Элизы…

У него дергался левый глаз, мелко и часто. Он так за свою звезду переживает? Или дело в ином?

— Однако когда несколько интересных предложений прошли мимо нее… о, поначалу Элиза была просто в ярости. Обвиняла меня, что я как агент беспомощен. Грозила увольнением. Но после… ее настроение менялось, что ветер весной. Мне показалось, мы сумели все-таки найти общий язык. Она пообещала, что станет осмотрительней. Ваш брат на нее благотворно влиял.

Тедди был первым, кто упомянул Гаррета. И тут же, с кривоватою усмешечкой, неловкий и некрасивый в этой неловкости, поспешил заверить:

— Я прекрасно все понимаю. Поверьте, от меня никто не узнает об их… отношениях. Для всех Гаррет был другом…

— Только другом?

Не складывается. Одно с другим, другое с третьим. И крошечный корабль все-таки рухнет. Вот-вот. Мэйнфорд смотрит на него, будто взглядом способен спасти…

— Не знаю, как получилось… может, действительно она его любила? — в этом вопросе слышится удивление. Странно. Что здесь удивительного? Гаррет хорош собой. Успешен. Перспективен. У него все, чего нет у Мэйнфорда… — Понимаете, обычно она не давала себе труда скрывать свои связи… своих любовников. Это многим осложняло жизнь. В Нью-Арке хватает мужчин, которые бы… которые желали бы провести время с красивой и известной женщиной… сделать ей подарок… помочь карьере…

И вновь этот тон, от которого Мэйнфорда передергивает.

Или не от голоса?

В голове канонада. И хочется одного — прилечь. Хоть на диванчик, который явно Мэйнфорда не вместит, хоть на ковер. Закрыть на мгновенье глаза. И свет пусть выключат. Зачем в гостиной такой яркий свет? Лампочки мигают.

— …но при условии, что эта помощь останется, как бы это выразиться, анонимной. Кто захочет поставить под угрозу свой брак? Положение в обществе? Нет… Элиза и этого не понимала. Она выставляла подарки напоказ… сплетничала… порой сама рассказывала о том, о чем следовало бы помолчать. И пресса любила ее… но сейчас… она молчала. Она принимала вашего брата в доме, но держалась с ним… иначе, чем с любовником. Он стал и другом… и сумел сделать так, чтобы Элиза… чтобы она со мной поговорила.

Точно мигают.

Левая.

Правая.

А та, которая прямо над Мэйнфордом, выбивается из ритма. Она гаснет надолго — на секунду или полторы, потом вспыхивает очень ярко, и стекло дребезжит.

— Она стала меньше пить. И скандалить. И вообще… будто вернулась обратно… нет, не превратилась в милую Элизу двадцатилетней давности, но хотя бы… хотя бы перестала швыряться вещами, когда слышала что-то, что ей не нравилось. Она стала играть… как прежде. Ярко. Впечатляюще… возможно, нам удалось бы многого добиться… большего добиться… этот контракт. Вы бывали в синематографе?

— Случалось.

Звоном своим лампочка заразила и две другие, теперь они звенели разноголосо, мучительно, и, чтобы отвлечься от этого звука, Мэйнфорду приходилось сделать над собой усилие.

— Очень перспективное направление… я говорю не о сериалах, они — удел прошлого. Но полнометражные ленты. Озвучка… у Элизы был волшебный голос. А ее лицо… порой случается, что девочка всем хороша, а приведешь на пробы — и пусто. Камеры ее не любят, но Элиза — дело иное. Камеры ее обожествляли… и после того, как братья Берноу отсмотрели отснятый материал, и речи быть не могло, что роль получит другая. Эта лента… невообразимо! Великолепнейшее, красочное действие, мощный сюжет. Интрига! Драма! Костюмы… на одни костюмы ушло полмиллиона талеров. Представляете?

— Плохо.

Говорить удавалось с трудом. Стоило открыть рот, и звон усиливался.

Но полмиллиона на тряпки?

— …история Старого Света. Любовь и предательство… гибель… путешествие за край мира… декорации, которые им создали, сами по себе произведение искусства… каждое… и естественно, гонорар Элизы. Не такой большой, как мог бы, но нам нужна была эта картина. Я уговорил ее… если бы полотно вышло на экраны… она решила бы все свои проблемы… все…

Звон сделался оглушающим.

Мэйнфорд смотрел на странного человечка, который суетился, открывал и закрывал рот, размахивал руками, пытаясь в чем-то его, Мэйнфорда, убедить. Но в кривляниях своих человечек был смешон. А голова болела уже всерьез.

— …и само собой, условия контракта были жесткими. Никто не хотел терять деньги. А Элиза… ах, Элиза… каждый сорванный день стоил бы ей пять тысяч. Она же умудрилась забеременеть…

Мэйнфорд закрыл глаза.

И открыл.

Тишина. Куда исчез этот нелепый человечек со своею шляпой? В комнате пусто.

Нет. Не пусто.

Братец здесь.

Сидит напротив… комната другая. Гостиная, но в темных тонах. Зелень и золото. Золото и зелень. Столик с блестящей поверхностью, в которой, точно в зеркале, отражается лицо Мэйнфорда, и он разглядывает это отражение пристально. Вот урод… кожа серая. Под глазами мешки. Сами глаза красные, точно кровью залитые.

— …с тобой все в порядке? — Гаррет отложил треклятую сигару и стакан с виски поставил.

— Да.

Ложь. Но ему солгать — не грех. Вообще солгать — не грех, потому как самому Гаррету глубоко плевать, в порядке Мэйнфорд или нет. Главное, чтобы решил проблему.

— Что мне с ней делать?

— С кем?

Он не помнит, как очутился в этой комнате и в кресле, придвинутом слишком близко к камину. И жар огня плавит Мэйнфорда. Он взмок. И задыхается. И пытается справиться с тесным воротничком рубашки, но пальцы опять потеряли способность двигаться.

— Ты точно в порядке? — Гаррет не скрывает раздражения. Он слишком долго ждал, хотя не понятно зачем. Ему не место в этом доме. В этом деле.

— Да.

Ложь дается легко.

С воротничком сложней. Пуговица отлетает и падает под столик. Дышать легче не становится.

— С девочкой… Элиза просила меня позаботиться о дочери, если с ней что-нибудь случится.

— А что с ней могло случиться?

Голова тугая.

Но протокол сидит прочно. Надо допросить и Гаррета, а это будет сложно. Братец не привык отвечать на вопросы, которые ему не нравятся. Таких же вопросов будет множество.

Где она нашла врача?

Звезда-звездочка, светлячок, которому посчастливилось вспыхнуть ярко.

Испугалась? Беременности? Сплетен? Нет, из того, что Мэйнфорд успел узнать, не походило, чтобы Элизу Деррингер страшили сплетни. Тогда дело в карьере? В контракте?

Или в том, что ребенок ей не был нужен?

Тогда почему она не решила проблему раньше? Надо поговорить с доком… после вскрытия.

— Какое вскрытие?! — Гаррет вскочил, и Мэйнфорд понял, что разговаривал вслух. — Ты соображаешь, о чем говоришь?

— Соображаю.

— Ее нельзя вскрывать!

Вскрывать можно всех. Если того требует дело. А дело требовало. Мутным оно было, неправильным… Мэйнфорду бы отоспаться, и тогда он точно скажет, в чем именно эта неправильность.

Да.

Пока проводят вскрытие.

И Кохэн составит полный список свидетелей.

— Каких, к Бездне, свидетелей?! Тебе мало?!

Мало.

Точнее, не достаточно. В доме должна быть еще прислуга. Невозможно, чтобы такой особняк обходился всего двумя горничными. Нет, одной горничной и одной нянькой. А значит, есть и другие. Агент этот… кроме агента существуют друзья.

Подруги.

Подруги многое знают. Например, о том, почему Элиза дотянула до такого срока. Она ведь не школьница, полагающая, что беременность сама собой рассосется. Она знала о беременности, но медлила. Решалась?

А когда решилась, то… где она взяла его? Того безумца, который рискнул вытащить плод.

— Мэйни, послушай, — Гаррет взял его за руку. — Ты устал…

И снова зазвенели лампочки, наперебой, словно пытаясь рассказать свою собственную историю.

— …и мне совестно, что я взвалил это на тебя…

…ложь…

…Элиза могла бы обратиться в клинику. Не официально, естественно. Официально ни один госпиталь не посмеет нарушить закон, но Мэйнфорду ли не знать, сколького можно достигнуть частной договоренностью. А она бы договорилась, если не сама, то через Тедди, уж кто бы из шкуры выпрыгнул ради той ленты.

— …я думал лишь о себе… присядь… это ведь очень простое дело… элементарное даже… да, Элиза была известна, но слава… слава портит людей.

Голос-волна.

Накатывает, грозя погрести Мэйнфорда, утянуть на дно, к сундукам и кораблям, что настоящим, не дошедшим до берегов Нового Света, что игрушечным… их ведь всех, даже рисованных, одинаково приносит в море.

— …мы все испытываем горечь утраты…

Хрень какая. Выбраться бы.

Но море шепчет, что Мэйнфорду нужен отдых.

Он верит.

Почти.

И все равно пытается освободиться. Море тоже умеет лгать.

Тельма первой отступила.

Убрала руку.

И убралась бы сама, если бы остались силы. А их не было. Она ведь тоже не железная, как ни хотелось бы. Железо не плачет, у нее же из глаз слезы градом сыплются. И она эти слезы вытирает, вытирает, только без толку.

Надо смотреть дальше.

Понять, почему он отступил, только…

— Терпеть не могу женские слезы, — Мэйнфорд поерзал, устраиваясь поудобней, а потом просто обнял Тельму. — Начинаю чувствовать себя виноватым.

— Ты виноват.

— В чем?

— Ты закрыл дело.

— Закрыл, — он поморщился, и Тельма уловила эхо удивления, будто Мэйнфорд сам не способен был поверить, что совершил подобную глупость.

— Почему?

— Не знаю, — честный ответ, который ничего не проясняет.

— Она не собиралась делать аборт! Она планировала выйти замуж!

Не стоит кричать. Смысла в крике нет, только содранное горло будет саднить, напоминая об истерике. Но иначе Тельма говорить не способна.

— За кого?

— За Гаррета… он подарил ей кольцо. С алмазом. И цветы… я помню… я прекрасно все помню… и они все тебе лгали! Моя нянька, та горничная… почему ты не поговорил с другими? Почему ты не поговорил со мной?

Он не ответил.

— Ты… ты просто избавился от этого дела… от меня… а твой братец… он убил маму.

— Гаррет — не убийца.

Сказано это было без особой уверенности.

— Неужели? Отпусти!

Не отпустит. Он тоже упрям. И не бежит от этого разговора.

— Накануне у них был разговор. Мама… мама не стала бы скрывать имени отца… о моем она никогда не говорила, а Гаррет испугался. И еще у нее расписки долговые имелись. Множество долговых расписок.

Зачем Тельма оправдывается? Она права.

— Я поговорю с ним.

Пустое обещание, он ведь и сам прекрасно все понимает.

— Где был бы твой братец? С долгами, с… его репутацией… он ведь невесте подарил то самое кольцо, что и маме. Это ведь просто, взять и снять…

Она осеклась.

Таков был план. Найти вещи, которые могли бы стать свидетелями. Вытащить из них память о том дне, правду… вещи, в отличие от людей, солгать не способны.

Только все это — мечтания наивной дурочки.

Кто позволит беспокоить супругу Сенатора? Женщину почтенную. Достойную. А сама она… с чего Тельма взяла, что эта женщина захочет знать правду? Может, она ее и так прекрасно знает и давно уже пообвыклась с этою правдой, притерпелась.

Может, даже правда вовсе не внушала ей отвращения к мужу?

А воспоминания… десять лет им. Десять лет — это срок, и немалый. Легко списать на ошибки в прочтении, в толковании… вообще на то, что воспоминания эти являются истинными.

Внушенная память.

Раздел третий. Пункт пятый. Редкое явление, но встречается.

— Он ее убил, — упрямо повторила Тельма. — Я знаю. Я смогла бы доказать… Аманда знает правду… она не станет говорить, но если прижать постановлением суда… открыть…

Слезы сами собою иссякли.

А она продолжала говорить.

Найджел и его сундук с расписками. Свидетели, которые мертвы.

Лафайет Лайм.

Аманда.

Ее память, которую Тельма хранила. Это ведь уже много, не так ли? Хватит, чтобы вытащить дело из Архива. И даже если Мэйнфорд против. А он должен быть против, потому что никто не любит признавать свои ошибки, но Тельма все равно попробует добиться справедливости.

Ради мамы.

— Бездна, — Мэйнфорд закрыл глаза и запрокинул голову. — Наворотила ты дел… почему ты сразу не пришла?

— Сам знаешь.

— Тебе нельзя было с нею встречаться. Ты это понимаешь?

А вот орать на нее не стоит. Тельма сделала то, что считала нужным. И сделала бы снова. И сделает, если представится возможность.

— Не понимаешь. Начнем с того, что на этом свидетеле можно ставить крест… что бы она там ни сделала.

— Почему?

— Потому, — тяжкий вздох и рука, лежащая на плечах Тельмы, удерживающая ее рядом с этим невозможным человеком, исчезает, — что теперь любой адвокат, у которого в голове не каша, а мозги, первым делом поставит вопрос о действительности таких вот воспоминаний. Десять лет прошло, Тельма. Ты их не изъяла. Ты просмотрела. А скажут, что внушила. Что ты в своей мании найти виновного в смерти матери совершила подлог. И знаешь что? Будут правы.

— Я не…

— Ты видела. Я верю, что ты видела. И что не копалась в чужих мозгах. Но это я. Суд постановит иначе. И будет чудо, если тебя вообще не заблокируют.

— За что?!

— Успокойся, — жестко сказал Мэйнфорд, — и подумай. Если все так, как ты говоришь, то дело отнюдь не в моем брате. Он засранец и хитрый. Но хитрость и ум — разные вещи. Гаррет же не умен… что бы там ни говорили, а не умен… и разыграть такой спектакль… если бы он решил убить… даже не решил — решился… так вот, он не стал бы устраивать многоходовку.

Мэйнфорд попытался встать, но со стоном опустился на диван.

— Голова кружится… смотри. Во-первых, кто-то очень быстро нашел исполнителя. И ты сама признаешь, что это — не мой братец.

— Я могу…

— Ошибаться? — Мэйнфорд нехорошо усмехнулся. — Ну да… зеркало памяти имеет свойство искажать факты. Поэтому мы держим взвод техников, которые и обрабатывают записи, убирая искажения. Чему тебя учили? Чем больше проходит времени, тем сильнее искажение.

Он нарочно тыкает Тельму носом в ее ошибки?

Пускай.

Она потерпит. Пока не наберется сил, чтобы уйти. Это еще час или два. Даже если больше, главное, что рано или поздно, но Тельма уберется и из этой квартиры, и от этого человека, который решил, будто умнее остальных.

— Но возьмем на веру, что ты не ошиблась. Да и братец мой… его лицо слишком известно…

— Морок?

— А вот тут нам бы техники помогли, но… сомневаюсь. Скорее уж кто-то из приятелей, к которым Гаррет бросился, чтобы решили проблему… проклятье.

Мэйнфорд все-таки встал. Он обеими руками вцепился в спинку дивана, но стоял, покачивался.

— С Тильзой он обращался ко мне… и остался недоволен. Он думал, что я припугну ее, заставлю сделать аборт… ребенок — это ведь компрометирующие обстоятельства, а он только начал карьеру делать. Партия. Знакомые… ладно… не то… найдем… автомобилей таких и вправду выпустили немного. И карты регистрации должны были сохраниться. А там видно будет.

Он сделал шаг влево.

— Если ты упадешь, — заметила Тельма, подобрав ноги, — я поднимать не стану.

Мэйнфорд кивнул.

— Идем дальше. Гаррет привык полагаться на других людей. Камердинер подбирает ему костюмы. Секретарь пишет речи. Матушка выводит в свет. Нет, он не стал бы сам метаться по городу… и в Третий округ точно не сунулся бы. Он там появляется, исключительно чтобы перед избирателями выступить…

Еще шаг.

И стена, в которую Мэйнфорд упирается. А ведь ему просто полежать надо. Восстановиться. И он при всем своем упрямстве не может этого не понять.

— …следующий факт. Кто-то весьма предусмотрительно подготовил сцену. Убрал всех, чьи показания расходились бы с основной версией. Не думаю, что это было просто. Дальше… организовать встречу… в крови твоей матери нашли пыльцу.

— Она не была…

— Возможно.

— Я тебя ненавижу.

— Тоже возможно, — вполне миролюбиво согласился Мэйнфорд. — Не в этом дело. Пыльца… не только дарит блаженство. Она отключает человека. Того, кто принял дозу, можно утопить… расчленить… сшить заново… а он будет улыбаться.

— Мама не стала бы… она хотела этого ребенка… она… — Тельма обняла себя.

Холодно как.

И холод этот идет изнутри. От него не спасут ребристые радиаторы со стертою позолотой. И плед не поможет. И ничто не поможет. К этому холоду можно лишь притерпеться, и раньше у нее получалось.

— Этот кто-то в очень короткий срок научил трех человек, что и как нужно говорить. А это непросто. С людьми вообще непросто.

Мэйнфорд застыл, повернувшись спиной.

Он горячий.

И сила, пусть скрывшаяся ненадолго — а Тельме хотелось верить, что его бессилие временно, — избавила бы ее от холода. Если подойти… прикоснуться…

Ни за что.

— Он подготовил и братца… и остальное… а я… я дурак, если попался…

— Почему ты…

— Не знаю, — Мэйнфорд медленно покачал головой. — Не помню. Ты же видела… тогда я… я не спал несколько дней кряду. А до того — несколько недель спал по паре часов. Где придется. Как придется… шла война. Передел. Трупы. Пропавшие. Людей не хватало… а тут какая-то актриска… извини, конечно, но…

Не извинит.

Не сейчас.

— Мне, наверное, следовало отдохнуть. Потом и получилось, что я отдыхал… почти полгода и отдыхал. Восстанавливался, — он с трудом отлип от стены. — Чай будешь? С сахаром. Сахар у меня где-то есть… только ты сама на кухню, ладно? Я слегка… знаешь, все как будто ненастоящее сейчас. Я вижу странные сны. Слышу голоса. Я вообще ненормальный, но этот разговор… это слишком. Так будешь чай?

Тельма кивнула.

Сладкое не повредит. Уровень сахара в крови восстановить следует. И закончить разговор. А потом ей станет лучше, и Тельма уйдет.

— Хорошо… я не помню, как закрывал это дело… не помню вообще, закрывал ли… это не оправдание, — на всякий случай уточнил Мэйнфорд. И Тельма хмыкнула: она не представляла себе его оправдывающимся. — Я действительно не помню. Здесь как дыра.

Он постучал пальцем по лбу.

— И мне, Бездна все это дело задери, не нравятся дыры в памяти. Поэтому я буду благодарен тебе, если ты поможешь.

— Что?

Тельме показалось, что она ослышалась.

— Поможешь, — повторил Мэйнфорд. — Залезешь в мои мозги. Если я и готов туда кого пустить, то тебя… и покопаешься хорошенько.

Лицо его исказила болезненная гримаса.

— Не сейчас, конечно… сейчас у нас вряд ли что выйдет…

И в этом он прав.

Тельма устала.

Он… он вообще может не выдержать еще одного вмешательства. И отдых нужен обоим, только предложение слишком заманчиво, чтобы просто от него отказаться.

— Я ведь тоже… кому понравится понять, что его… использовали… и не просто использовали… я был уверен, что это дело… что я вел его нормально. И закрыл. И эта уверенность не на пустом месте взялась. Откуда? У меня блоки… хорошие блоки. Нет, я не настолько наивен, чтобы думать, что их невозможно взломать. Возможно. Но… это ведь не взлом?

— Не похоже.

Взлом оставил бы следы.

Грубые. Явные. Если вовсе не выжег бы разум. Нет, воздействие иного толка. Тельма прикрыла глаза: так легче вспоминалось.

Что было?

Провалы в памяти. Результат постоянного недосыпа? Истощения? Это объяснило бы субъективные ощущения. Но объективно восприятие невозможно отключить. И что-то осталось бы, пусть затертые, пусть блеклые, но воспоминания.

Не пустота.

Еще? Голос Гаррета, который убаюкивал, обволакивал. И снова непонятно. Никакого воздействия Тельма не ощущала, как не ощущала и изменений в тонком фоне, неизбежных при ментальной атаке.

Разве что…

…тогда за обедом Гаррет воздействовал на физиологию. Вызывал влечение. А мог бы… усталость — это тоже физиологическая реакция, особенно когда тот, кто попал под воздействие, и без того находился на грани. И провалы… обмороки?

— Чай, — Мэйнфорд уже добрался до кухни. — Если ты не передумала.

Не передумала. И Тельма сползла с дивана, подобрала полы халата, который стоило бы вернуть хозяину. И Тельма вернет. Когда домой отправится.

…локальное отключение сознания объяснило бы провалы.

И взлом бы не потребовался. Блок просто не отреагировал на воздействие, направленное не на разум. Но возможно ли в принципе подобное? Не разум, а вегетатика? Или гормональная регуляция?

Или Тельма сейчас строит очередной замок из песка и догадок?

— Все равно он виноват…

— Не спорю, — Мэйнфорд не стал уточнять, о ком речь. — Гаррет еще тот засранец…

Он сел на пол, верно, не доверяя ни собственному телу, ни табурету. А кружку с кипятком поставил рядом. Потянулся к сахарнице.

Перевернул над кружкой.

Задумчиво сунул палец, размешал.

— Я поговорю с ним…

— Думаешь, раскается и скажет правду? — нелепая ситуация. И надо бы разозлиться, наорать… он ведь ошибся, тогда, десять лет назад. Позволил себя одурачить.

А теперь сидит и пальцем кипяток мешает.

— Думаю, занервничает. Было ему тут предсказание одно, — Мэйнфорд вытащил палец и подул на него. — На тему прошлого… он верит предсказаниям… и позвонит… должен позвонить… тому, который…

…решил проблему?

Мэйнфорд замолчал.

Тельма пила чай маленькими глотками. Крепкий и сладкий. Пожалуй, слишком сладкий, не чай даже — темный сироп. Он обжигал горло и обволакивал ожоги сахаристою пленкой. И было в этом что-то до отвращения привлекательное.

В тишине было слышно, как урчат трубы в стенах. И скрипят половицы, не в квартире, но наверху. Кто-то маялся, бродил, время от времени останавливаясь у окна. Если бы было больше сил, Тельма выглянула бы в окно, чтобы убедиться, что выходит оно не на помойку.

Город тоже смотрел.

Он умел смотреть сквозь дома, и его навязчивое любопытство, которое Тельма ощущала кожей, сегодня было особенно утомительно.

— Я все равно тебя ненавижу, — это было ложью. Это стало ложью, хотя еще недавно было правдой. А теперь Тельма только и могла, что соскребать с обгоревшей души остатки ненависти. — Ты посоветовал отправить меня… туда.

— Куда?

Смиренный взгляд.

И тоска.

Ему не к лицу смирение. Оно неправильно в корне. Оно уродует и Мэйнфорда, и Зверя, который притих, но не исчез. Это хорошо. Вдвоем со Зверем они справятся, а в одиночку Мэйнфорд не сумеет выжить. Кто бы ни затеял эту игру, ему нужно чужое сердце.

А Тельма…

Что станет делать она?

— В детдом. Ты сказал… я помню… я слышала тот разговор…

Она сползла с табурета и, встав на четвереньки, добралась до Мэйнфорда, села рядом, взяла за руку.

— Я тебе покажу…

…свой кошмар. Если он позволил заглянуть в свои, то чего стесняться Тельме? И быть может, правы те, кто верит, что сны исчезают, если их рассказать? Хорошо бы…

— Ты ему сказал… — память не занимает много места, да и времени не отнимает много. — Видишь… это ты…

— Я.

— Ты не помнишь?

— Нет.

Мэйнфорд не собирается отрицать. И вздыхает. И Зверь внутри него тоже вздыхает. От этого вздоха угли силы вспыхивают и становится тепло. Ненадолго.

— Вы оба… вы украли все, что у меня было… не только маму… жизнь украли, — Тельма положила пальцы на широкое запястье. Она просто пульс слушает.

Следит.

Чтобы, если вдруг начнется новый приступ, оборвать.

— Ты позаботился о племяннице, а я…

— А ты была чужим ребенком. Я не могу заботиться обо всех детях, которых встречаю на своем пути. Их слишком много.

Сердцебиение неровное. Слишком часто. Слишком быстро.

Плохо.

И честность эта раздражает. Мог бы придумать оправдание. Тельма поверила бы… сегодня — поверила бы. Ей хочется верить хотя бы кому-то.

— Да и без моего совета…

Да. Наверное. Вряд ли Гаррет оставил бы Тельму при себе. В новой его жизни, в той благополучной и ясной, доступной каждому — о ней писали много и часто, — не было места чужим детям.

Дом.

Невеста, быстро ставшая женой… свадьба в городском саду. Зеленая аллея, украшенная бумажными фонарями. Ленты и гардении.

Лилии.

Некрасивая женщина в дорогом платье, которого она словно бы стеснялась, как стеснялась и фотографов, а может не их, но собственного лица. Она отворачивалась, забывая, что профиль ее еще более некрасив. Длинношеяя. Плоскогрудая. С узкими плечами.

Что в ней было помимо имени?

И состояния?

О ней тоже писали много и часто. Благотворительные концерты. И балы. Встреча с комитетом Добрых матерей. Открытие школы в Третьем округе и госпиталя. Покровительство… снова встреча… Сенаторские жены против насилия в семье.

Благостно и розово. Ее тоже не получалось ненавидеть, хотя Тельма одно время собирала вырезки, снимки, которые потом рвала на мелкие кусочки, повторяя:

— Ненавижу.

Слова не помогали. Эта женщина, вряд ли она вообще знала о маме. Женам не говорят о любовницах, живых ли, мертвых ли…

— Спроси его, — Тельма убрала бы руку, но ей не позволили. Мэйнфорд перехватил запястье, провел когтем по синим сосудам, сильно и больно даже, словно собирался прорвать тонкую кожу, а потом прижал ладонь к щеке. — Будешь говорить, спроси его, куда он дел мои деньги. Это ложь, что у мамы были долги… как и все остальное… она хорошо зарабатывала… и дом на Острове… дом на Острове ведь дорого стоит?

— Да.

А щеки у него колючие.

Не неприятно.

Наоборот.

— И драгоценности… у нее было множество драгоценностей… бриллианты — лучшие друзья… и сапфиры… рубины… особенно один. Крупный и темно-красный. Она говорила, что когда-то этот рубин украшал корону императора масеуалле. А потом из него сделали подвеску. Мама ее не любила… говорила, что от камня пахнет кровью.

Мэйнфорд гладил ладонью Тельмы свою щеку. Извращенец.

— …она и продать не могла… подарок.

— Чей?

— Понятия не имею. Твой брат… куда он дел мамины драгоценности? А ее счета… у меня есть доказательства. Книги. И расписки долговые. Даже если ты не станешь помогать…

Он коснулся сухими губами ее пальцев.

— …я все равно добьюсь, чтобы он… пусть не по суду… все узнают правду… я сделаю так, что все узнают правду…

— Не плачь.

— Я не плачу.

— Плачешь. А я…

— Помню. Не выносишь женских слез.

— Я их боюсь, — признался Мэйнфорд. — А еще… я не способен изменить прошлое. Никто не способен. И память твою… я бы забрал, но ты сама с нею не расстанешься.

Верно.

Тельма когда-то думала, что неплохо бы выбросить из памяти… да многое…

Первую ночь в детском доме. Ее не пустили в общую спальню, заперли в кладовке, чтобы слезы не мешали остальным. И хмурая работница, та самая, принимавшая вещи по описи — для нее и Тельма была вещью, к сожалению, негодной для реализации, — рявкнула:

— Сиди тихо, а то хуже будет.

Оказалась права.

Было.

Утром.

Холодно. И страшно. И все еще теплилась надежда, что за Тельмой придут. Что случилась ошибка. Мама ведь говорила, что каждый может ошибаться, главное — исправить ее вовремя. И тот, кто отправил Тельму в это жуткое место, исправит.

Приедет.

Заберет.

Заставит вернуть вещи, хотя бы кулон с лилией, которого было особенно жаль. Скажет, что все будет хорошо. Она не знала, кто будет этим чудесным человеком. Она выдумала его себе. Спокойного. Надежного. Такого, за которого бы спряталась охотно.

Только фантазии редко становятся реальностью.

И были дни. Множество серых дней. И была стая, ненавидящая Тельму. Удары. Щипки. Насмешки. Подножки… падение в грязь и недовольство воспитательницы. Были скудные завтраки и обеды, когда Тельму выворачивало от одного запаха еды. Целитель, тоже злой, задерганный. Ему не хотелось возиться с болячками Тельмы. Он вовсе полагал, что она сама виновата. Все вокруг так думали.

— Тише, девочка моя…

Кто это сказал?

Никто.

И зря слова потратил. Тельма спокойна. Слезы — пускай льются. Чай выходит. Или еще что-то. Главное, копилось долго, а это нездорово — держать в себе эмоции. Так ей говорили, потом, позже, в чистеньком заведении, куда Тельма попала из-за дара своего.

А если бы дара не было?

Она бы умерла. Она должна была умереть или там, в первом приюте, или во втором, куда ее перевели после безобразной драки — Тельма исцарапала лицо девице, вздумавшей отнять медведя. А второй откусила ухо. Она почти не помнила, как все произошло и почему она, до того дня терпевшая, вдруг взорвалась. Но ярость помогла.

Осталась.

И на новом месте стая ощутила готовность Тельмы дать отпор. Нельзя сказать, что ее вовсе не трогали. Всегда был кто-то сильней и наглей.

Вправе.

В неписаном приютском законе, преступать который было чревато. И выход один — примкнуть к сильнейшим или остаться среди отверженных. Тельма выживала. Ей не было стыдно. Наверное, не было… во всяком случае, тогда.

Украсть?

Воровство — лишь способ выжить. Главное, чтобы не поймали. А этому учишься быстро.

Обмануть? Сложнее. Почему-то у нее никак не получалось врать правдоподобно. А были такие, которые как дышали… жили ложью…

Просить?

Требовать?

Или взять нож и пойти на ночную охоту? Вдруг да повезет встретить пьяного. Девчонки постарше подрабатывали и иными способами. Тельма тоже научилась бы. Научили бы. Просто повезло… да, теперь она понимает, что повезло родиться некрасивой. Да и выглядела она моложе своего возраста, а клиенты, что ни говори, побаивались связываться с откровенными малолетками.

Эту память она бы отдала.

И страхи впридачу.

Старое кладбище с перекормленною землей. Желтые кости. Легкие, ноздреватые и хрупкие. Они легко ломались, а за целые платили дороже. Иногда везло находить зубы или даже золото.

…отдала бы и чужую боль. Ту, которая появляется вместе с черными пятнами на ладонях. С жаром. С запахом гноя… как их звали? Девочек-близняшек, которые первыми ушли? Тельма не помнит. И остальные… слишком много и всяких… воспитательница тоже… ее вот не жаль. Она ненавидела свою работу. И свою жизнь. И вообще, кажется, всех, с кем эта жизнь сводила.

Она забирала половину того, что платили за кости.

И отдавала четверть директрисе.

Та вот успела уйти и скорее всего устроилась на новом месте. Она если жалеет о чем, так о том, что старых кладбищ не так и много. С другой стороны, если подойти с умом, всегда найдется что продать.

Или кого.

— Я не могу ничего сделать с тем, что уже случилось, — голос Мэйнфорда доносился издалека, пробивался сквозь туман памяти. — Я хотел бы, но не могу. Зато я могу изменить то, что будет.

Ложь.

Никому нельзя верить.

Даже желтоглазому Зверю.

Джонни вовсе не был слабаком.

Конечно, он не умел пить. Но только глупцы гордились бы подобным умением. Он же, напротив, был горд осознанием, что в выпивке не нуждается совершенно.

Джин разрушает разум.

И печень.

И прочим органам достается. Джонни случалось вскрывать людей, злоупотреблявших алкоголем. О да, он бы многое мог рассказать отцу, который жизни не мыслил без бутылки. И братьям бы досталось. Порой Джонни, честно говоря, подмывало наведаться в родной городок.

Заглянуть в гости.

В минуты особой душевной слабости он представлял, как это будет, и не просто представлял. Он рисовал себе детальную картину, в которой находилось место и для кашемирового пальто с лисьим воротником, чтобы каждому видно было, что стоило это пальто немало, и для перчаток из белой кожи. Для трости — ее Джонни присмотрел в галантерейной лавке, но до сих пор не решился потратить сорок шесть талеров. А вот мечта без трости из полированного дерева, с крученою резною ручкой, щедро покрытой золотом, не складывалась.

Его родичи, слишком тупые, чтобы осознать, сколь повезло им возыметь в семье истинного целителя, к позолоте были неравнодушны.

Что бы они сказали?

Отец, будь жив, разразился бы бранью, может, сплюнул бы даже на ботинки Джонни… или нет? В нем всегда сильно было подобострастие. И, поколачивающий матушку охотно, перед бригадиром ли, перед муниципальным ли работником отец терялся.

А перед Джонни?

Растерялся бы? Заговорил бы тем своим, нервическим голосочком, в котором то и дело проскальзывали плаксивые ноты, которым он беседовал с представителем банка?

Братья?

Гарольд, во всем пытавшийся походить на отца, растерялся бы… Энджи… и Таф? Близнецы, что вечно издевались над младшим и слабым? Они-то сумели бы сообразить, во что обошелся наряд. А если не сами, то жены их, наверняка крикливые и неопрятные, под стать братьям, подсказали бы.

В мечте Джонни въезжал в родной город на собственном авто. Машина сияла лаком и хромом. И узкие улочки затихали, завороженные этакою картиной. И Джонни, проехав мимо мэрии, остановился бы перед трехэтажным зданием универмага — некогда дочка хозяина высмеяла его робкие попытки ухаживать, — зашел бы. Просто повидаться.

Просто убедиться, что годы не пощадили синеглазую Эдну Штолль…

Годы никого не щадят.

Она вышла замуж. И обзавелась выводком сопливых детишек. Растолстела. И пристрастилась к выпивке или же к крепким сигаретам. Неважно, главное, что, увидев Джонни, она мигом осознала бы, какую когда-то совершила ошибку.

Все бы осознали.

А он, пройдясь по магазину — старик Штолль всегда сам контролировал работу продавцов, и сомнительно, чтобы дочь, помогавшая ему сызмальства, изменила этому обычаю, — остановится перед ней. Снимет шляпу, ту, за двадцать два талера, с шелковой лентой и слегка загнутыми полями.

— Здравствуй, Эдна, — скажет Джонни, — а ты изменилась. Будь добра, принеси два фунта нуги в шоколаде…

…когда-то он не смог купить и крохотной плиточки, в отличие от единственного сынка мэра, баловавшего Эдну нугою.

Она вспомнит.

Вспыхнет.

И рассмеется неправдоподобно счастливым смехом. И нуги принесет. И ветчины. И выпивки, потому что не принято являться в дом с пустыми руками. Он же будет рассказывать. Нет, ничего конкретного, но просто обмолвится, что в Нью-Арке цены выше, а нуги выбор куда больше. И ветчину давно уже не заворачивают в промасленную бумагу. Более того, продукты можно заказать по телефону… как, здесь тоже? Удивительно, что прогресс и до глубокой провинции добрался. Но разве это не чудесно?

Позже в мечте, тщательно оберегаемой от мира, появлялась Синтия.

Она была идеальна.

Из хорошей семьи. Стройная. Красивая. Пожалуй, Эдна и в лучшие годы не обладала и десятою толикой подобной красоты. В мечте Синтия держала Джонни под локоток и мило улыбалась Эдне. Или же говорила о грядущей свадьбе, показывала колечко с бриллиантом… в мечте бриллиант был крупным, с перепелиное яйцо размером.

Но почему бы и нет?

Потом Синтия столь же мило беседовала с женами братьев, которые тускнели рядом с нею, терялись, как терялись и сами ненавистные родственники. И близнецы наперебой спешили угождать Синтии. А Гарольд радовал ее косноязычными комплиментами.

В мечте… да, все было иначе.

Кто знал, что Синтия окажется дрянью?

— Др… — Джонни открыл глаза. — Дрянь!

И обрадовался, когда получилось выговорить это слово. Он накачался? Зря… это все Мэйнфорд… шеф… он хороший мужик, и Джонни искренне ему симпатизировал, во всяком случае настолько, насколько он вообще был способен испытывать симпатию по отношению к чужому человеку.

Человеку.

Мысль обрела плоть.

А руки стену. Идти по стене было удобно. Шаг за шагом, благо квартирка невелика. Как Джонни сюда вернулся? Доставили. Накачали во утешение и доставили… ничего… потом Джонни съедет… да, непременно… в приличный дом, куда его зовут… потом.

Сначала доберется до кухни.

Это ведь несложно?

Или…

Он остановился в коридоре. Темном и пустом. И страшном. Джонни никогда не боялся темноты. Даже после того, как братья заперли его в погребе. Идиоты. Сначала рассказали страшную историю… кажется, о чудище, которое живет под землей. Оно боится солнечного света. Логично, если долго жить в подобных условиях, то произойдут изменения кожных покровов, к примеру, редукция меланина… да, чудище будет бледным.

И тощим.

Без солнечного света затруднена выработка витамина Д, а следовательно, естественен рахит.

Джонни хихикнул.

Нет, тогда он ничего не знал о рахите, но слышал братьев, как они ходят, переговариваются тихими голосами, ждут, когда же он попросится на свободу. А он проситься не стал. Нашел на ощупь сундук с барахлишком, вытащил пальто, столь древнее, что и вечно экономною матушкой оно было сочтено непригодным для носки, и завернулся в него.

А теперь…

— Чудовищ не бывает, — сказал Джонни сиплым голосом. А пить не стоило… с Мэйни не стоило… или… стоп. Конечно. С Мэйни он пил не сегодня, а вчера… или позавчера?

Плохо, что Джонни не помнит.

Он всегда крайне осторожно обращался со временем. Ему ли не знать, сколь скоротечно оно.

— Дрянь! — это он произнес на выдохе и спешно понюхал собственные пальцы.

Перегар?

Почему он, Джонни, не помнит, когда накачался?

Нет, вот то, что было раньше… исчезновение сестры. Какой Бездны она поперлась в Нью-Арк? За лучшей жизнью? И думала, что Джонни будет счастлив встрече. Матушка тоже… он писал ей… он всем писал, зная, что, невзирая на отцовский запрет, письма прочтут. И потому охотно рассказывал что о жизни своей, что о перспективах.

А она приехала.

Пропала.

И Синтия… вот потаскуха! Нет, Джонни не был влюблен в нее. Разве что самую малость. Хороший целитель стоит выше эмоций. И любовь не исключение. Конечно, поначалу ему льстило внимание подобной девушки… с девушками, следовало признать, Джонни терялся.

Вел себя глупо.

А она готова была ждать… и хорошая партия… конечно… он же прекрасно понимал, что, сколь бы удивительные перспективы ни открывались перед ним, без связей они ничто.

Кому нужен выскочка из Бездной забытого городка?

Пусть и гениальный.

А вот отец Синтии многое сделал бы для дочери… теперь считает, что Джонни виноват… дурак… все дураки… изменяла.

Потаскуха.

Она не была невинной. И сама же затащила Джонни в постель. Ему бы насторожиться, но нет… забыть о ней. И о ее папаше. Джонни справится. Осталось немного. Доработать методику. Подать на патент… патент принесет состояние. А еще имя Джонни навеки войдет в медицинские анналы… правда, любимым родственничкам этого не понять, но…

…так почему он напился?

Ладно, с Мэйнфордом… тот поил… а потом что?

Так…

…у отца случались провалы в памяти после особо затяжных посиделок, которые, следовало признать, бывали не так и часто. Все ж он был слишком скуп, чтобы напиваться постоянно.

Джонни не пил.

Вообще никогда. И в баре с Мэйнфордом. Да, он дал свободу чувствам. Он ведь не железный… он был оскорблен. Унижен. Вот же потаскуха, а?! Чего ей не хватало? Еще немного, и Джонни стал бы известен… богат… Синтия не желала ждать.

Вечно ей было мало.

Квартирку, которую он снял ради нее — сам Джонни прекрасно довольствовался бы местом в муниципальном общежитии, которое ему полагалось как молодому специалисту, — Синтия назвала убогой. А ведь Джонни выкладывал за нее пять талеров в неделю. И приплачивал за уборку, потому что невеста его не способна была взять в руки тряпку.

Нет, когда-то это казалось достоинством…

…на свадьбу ее отец обещал приобрести дом во Втором округе. Позже Джонни перебрался бы и в Первый, хотя земля там неоправданно дорога. Да и вообще цены на недвижимость в Нью-Арке поражали. Но он бы перебрался.

Синтия получила бы машину.

И шубу, и тряпки. Вот к чему она была и вправду неравнодушна, так это ко всякого рода тряпью и к побрякушкам… нет, возможно, это даже хорошо, что Джонни на ней не женился. Страшно подумать, во что бы обошлось содержание подобной жены.

Нет, все, что ни произошло, к лучшему. Разве что связей потерянных жаль…

Нет, почему он не помнит, где нажрался?

Джонни потер виски.

Утром… да, утром его мучило похмелье. Но Джонни справился с ним. Без выпивки справился… он был трезв, когда его вызывали… Кохэн…

…масеуалле.

В родном городе Джонни жили только люди. И это было правильно.

Нелюдей Джонни недолюбливал. Нет, не боялся. Ему случалось вскрывать и альвов… ладно, полукровок с изрядной долей альвийской крови. И на вскрытии цверга он присутствовал, убеждаясь, что ничего-то особенного в потрохах его нет. Правы наставники, утверждая, что все виды произошли от одного корня, иначе вряд ли стали бы возможными межвидовые связи, не говоря уже о получении фертильного потомства.

…но все равно. Они были другими.

Альвы.

Цверги.

Масеуалле.

Они смотрели на людей свысока. И жили дольше. Не снисходили до человеческой медицины, полагая ее глупой игрой. Кто видел альва, страдающего язвой? Или цверга с прогрессирующим атеросклерозом?

Несправедливо.

Почему весь шлак слабостей достался людям? Джонни почти догадался. Вчера.

Сейчас.

Если он выпьет, то узнает правду… конечно! Поэтому он вчера и…

…нет, сначала был Мэйнфорд… или не было? Дом…

Джонни зарычал и ударился лбом о стену. Как ни странно, но боль слегка отрезвила. Надо позвать на помощь… позвонить… кому и куда?

Надо…

…Кохэн…

…сказать… что сказать?

Ничего нельзя говорить нелюдю. Они все пьют силы из людей. Ну конечно! В этом дело! Они волки, а человечество — стадо, с которого волки кормятся.

Джонни зажал рот рукой, сдерживая смех. Как же он раньше-то не понимал?

Или понимал?

Надо выпить…

…нельзя пить. Разум должен оставаться ясным. Вчера он встречался с Мэйнфордом… зачем? Он что-то обещал. Он не помнит, сдержал ли слово. И если нет, то хорошо. Мэйнфорд терпеть не может неисполненных обещаний. И пришлет кого-нибудь проверить, что произошло. А Джонни…

— Все будет хорошо, — раздался ласковый голос.

И Джонни обернулся.

— Кто здесь?

Никого.

Ничего.

— Все будет…

Чудовище сидело в коридоре. На полу. Оно куталось в драное пальто, то самое, под которым Джонни прятался в детстве.

Не прятался! Грелся.

И чудовищу тоже было холодно. Естественно. Кожные покровы тонки, а судя по тому, что сквозь кожу просвечивают сосуды и кости, и жировая прослойка почти отсутствует.

— Правильно, — кивнуло чудовище. — Не надо бояться.

Его? Джонни разглядывал существо, удивляясь тому, до чего прав был, предсказав его обличье. Явные признаки рахита. Кости тонки. Грудная клетка бочкообразной формы, но сплющенная с боков. Изогнутый позвоночник. Впалый живот.

Характерная синюшность вокруг безгубого рта.

Зубы треугольные, ровные, без дифференциации на резцы, клыки и жевательные. Нос сплющен, а надбровные дуги тяжелы, за ними и глаз не разглядеть. Впрочем, в полной темноте, где обитало чудовище, глаза являлись атавизмом. Оно должно было опираться на иные органы чувств.

Слух?

Чудовище любезно повернулось боком, позволяя разглядеть тончайшую пленку, натянутую на тонкий хрящ. Определенно, слухом оно обладало отменным. А вот зубы… зубы несколько смущали.

Разглядеть бы поближе.

А лучше бы отвезти этот экземпляр в лабораторию… мысль показалась разумной.

— Пойдешь со мной? — поинтересовался Джонни.

Если ему удастся заснять тварь, а лучше оставить ее в лаборатории… зафиксировать биологический материал… это будет сенсацией.

О Джонни напишут.

И не только в «Медицинском вестнике».

Новая раса? Разумная жизнь? Была ли она исконной для Нового Света? Или чудовище прибыло на корабле? В любом случае, вряд ли оно одно… да, сколь бы долго оно ни существовало, но единичные особи — это нонсенс. А вот малочисленная популяция…

…жаль, что популяционной биологией он не увлекался.

— Пойдешь со мной? — переспросило чудовище голосом Джонни. И протянуло бутылку. Тотчас мелькнула страшная мысль: а вдруг оно не существует? Вдруг рождено воображением Джонни и алкоголем?

— Пойдешь со мной, — чудовище вдруг оказалось рядом и набросило на Джонни пальто. В нос пахнуло ветошью и гнилью, кислыми огурцами, вонь которых пропитала подвал насквозь.

Галлюцинации.

Всего-навсего галлюцинации. Стресс и алкоголь — плохое сочетание. Надо пережить. Успокоиться. И верить, что Джонни рано или поздно выйдет из состояния делирия.

— Пей, — предложило чудовище, сунув в руку бутыль. — Пей и станет легче…

— Нет.

Чудовище прижало бутыль к губам Джонни. А оно оказалось сильным. Неправильно! Откуда взяться силам при рахите и скудном рационе?

Джонни не собирался пить.

Но сделал глоток. Закашлялся… и второй… и третий. Виски был несколько странным, но и… плевать… он купит себе шляпу, ту, с лентой. И кашемировое пальто.

Трость.

Авто.

— Конечно, — сказал кто-то.

Синтия?

— Ты умерла, — Джонни погрозил ей пальцем. — Не надо делать из меня идиота. Я сам присутствовал при вскрытии. Ты определенно умерла.

— И что с того? — Синтия дернула плечиком. — Джонни, не капризничай. Мы едем или нет?

Куда?

Ах да, конечно… авто стоит, сияет лаком и хромом, ждет, когда Джонни сядет за руль.

— Это просто галлюцинация… — Джонни прикоснулся к машине, надеясь, что она исчезнет. Но нет, он ощутил холодную гладкость полированного бока. И запах кожи, и еще чего-то, неприятного, прелого.

Духов Синтии.

— Если не хочешь, оставайся. Но это твоя мечта, — Синтия уже заняла свое место.

— Ты потаскуха.

— Что с того?

Она была хороша, в новом платье с пышной юбкой, с красным отложным воротником и крупными пуговицами. Шелковый шарфик на шее. Соломенная шляпка. И браслет из крупных красных камней.

— Садись, Джонни… нас ждут.

— Нет…

И все же он очутился за рулем.

— Не капризничай, дорогой, — Синтия коснулась губами щеки. — Ты ведь хочешь познакомить меня со своими родичами?

Он хочет вернуться.

В квартиру. И вспомнить, что произошло вчера… он ведь обещал Мэйнфорду… тот будет ждать, а если Джонни уедет…

— Не волнуйся, — тонкие пальчики Синтии легли на шею. — Никто и не заметит…

Неправда!

— Что ж ты такой упрямый? — пальцы были холодны.

Просто-таки ледяные.

И холод отрезвил. Джонни рванулся было, пытаясь отстраниться. Но Синтия не отпустила. Ее руки сдавили голову, а карминно-красные губы оказались близко. Слишком близко.

— Неужели ты не хочешь поцеловать невесту? Ну же, Джонни…

В лицо пахнуло формалином. Последнее, что он увидел, — плывущие черты лица Синтии. Или не Синтии, но твари, которая мимикрировала под человека. И Джонни почти узнал в кого.

Здесь пахло хвоей и смолой.

Немного — йодом и еще водой, той самой, морскою, оставляющей на губах солоновато-горький привкус. И Тельма украдкой губы облизывала. Чувствовала?

Она не произнесла ни слова.

Села в машину. Отвернулась к окну и смотрела. А посмотреть было на что: госпиталь Пламенеющего сердца если и был частью города, то особой, существующей вовне прочего Нью-Арка с его дымами и грязью. Красная земля и белая дорога, точно выложенная из костей пациентов.

Каменные кедры с черной, будто обгоревшею корой. Если присмотреться, видны капли смолы, сочащиеся из ран, темно-пурпурные, точь-в-точь кровь. Хвосты белесого кустарника, по осеннему времени лишившегося листвы. И ветви похожи на вязальные спицы, воткнутые в землю. Остатками пряжи — конский волос, не то застрявший, не то бывший частью этих растений. И вдалеке — черная кромка побережья, вдоль которого вытянулись корпуса.

Их семь. Самый старый — низкое уродливое здание под черепичной крышей, из которой торчат остовы труб. Слева и справа к нему примыкают здания поновей. Сложенные из красного кирпича, отделанные белым мрамором, они выглядят вызывающе-яркими, щеголеватыми даже. Современные же корпуса вытянулись вдоль линии залива, отгородившись от прочих тополиной аллеей.

Мэйнфорду неуютно здесь. И он готов трусливо поджать хвост, отступить, найти любую причину, хоть мало-мальски вескую, достаточную, чтобы убраться с этой дороги.

А Тельме нравится.

Или нет?

Губы вновь облизала и поежилась, хотя в машине не холодно. По лицу не понять, что думает. Жалеет убогого? Презирает? Или все еще ненавидит, но тогда ненависть ее беззуба, бессильна и тем лишь сильней выматывает.

Стоило что-то сказать.

Сейчас.

Пока есть время.

Все еще есть время, но Мэйнфорд чувствует, как уходит оно.

Не песок — вода. Морская. С горечью и солью. С утраченной надеждой что-то изменить. А похоже, ему и вправду стоит обследоваться, если в голове мысли подобные бродят.

— Держишься рядом, — сказал он, когда машина остановилась.

Правильно.

Третий корпус. Прикладная неврология. Здесь он уже бывал и не желал возвращаться, но разве есть другой выход?

Матушка знает?

Наверняка.

И Гаррет… все в этом треклятом городе, обреченном подыхать, знают, что Мэйнфорд безумен. Нет, газеты были предельно корректны. Странное недомогание… приступ… переутомление… вопрос лишь в том, как надолго хватит этой корректности. Не сегодня завтра поставят вопрос об отстранении.

Временном.

Начальник будет говорить мягко и с сочувствием. Он — опытная крыса от политики и знает, как правильно разговаривать с обреченными. А Мэйнфорд обречен, что бы он сейчас ни делал. И не проще ли покориться? Сдаться? Лечь не только в этот, Бездной рожденный аппарат, но и в клинику? На обследование. День-другой.

Третий.

Белые таблетки в стаканчике. И голоса в голове отступят. А Мэйнфорд обретет покой. И Бездна с ним, с городом… как-нибудь выживет. А если и нет… Мэйнфорду будет все равно.

Тельма взяла его за руку.

И как это понимать?

Неужели вся его слабость — а сейчас Мэйнфорд ощущал себя слабым, как никогда прежде, — настолько очевидна?

— Спасибо, — он сказал это шепотом, но она услышала, кивнула. И все одно ничего не ответила. Ну и ладно, слова сейчас — это роскошь.

Кохэн держался на шаг позади.

Предупредительный, гад. Тактичный. И не бросит. Он единственный, пожалуй, кому можно верить… и Тельма. Наверное.

Их встречали.

Сестра милосердия в розовом костюме. Узкая юбка на ладонь ниже колен. Приталенный пиджачок. Шапочка с отогнутыми уголками. Нитка искусственного жемчуга. И за всем этим розово-жемчужным форменным великолепием не получается разглядеть лицо.

Мэйнфорд пытается.

Жмурится.

А оно, лицо, все одно ускользает. Какого цвета у нее глаза? Серые? Синие? Зеленые? Или вовсе карие? Карие к розовому не идут, Мэйнфорд помнит… а волосы? Блондинка или брюнетка?

Она что-то говорит, голос мягкий, а слов не разобрать.

Последствия приступа?

Или результат его, Мэйнфорда, нормального состояния?

— Дыши, — велела Тельма. — Это успокаивает. На счет. Вдохи и выдохи.

— Я спокоен.

Ложь.

Не спокоен. И сила, угли, оставшиеся от его силы, готовы разгореться. Если так, то от нынешнего визита хоть какой-то толк будет. Сила вернется… это хорошо.

— Спокоен, — Тельма улыбается. Странно, вот ее лицо Мэйнфорд видит, и ясно, настолько ясно, что способен разглядеть и синеватые сосуды под тонкою кожей, и бледное пятнышко на левом виске, не родинка, лишь тень ее. — Но все равно дыши.

Желая проверить догадку, Мэйнфорд обернулся.

Кохэн.

Смуглокож. Мрачен. И знаком. Его он тоже видит прекрасно, вплоть до царапины на шее, которая откуда-то да взялась… а медсестра…

Это не магия.

Здесь признают лишь один вид магии, и отнюдь не иллюзий.

Надо запомнить. Отметить.

И, сжав пальцы Тельмы, Мэйнфорд наклонился, сказал шепотом — не хотелось быть услышанным:

— У нее нет лица. И я не понимаю, что она говорит.

Тельма не стала переспрашивать: умная девочка. Лишь окинула медсестру внимательным взглядом. Нахмурилась. И улыбнулась.

— Скажите, — ее голос был настолько любезен, насколько Тельме вообще была свойственна любезность, — это ведь недолго? Сама процедура… мы очень спешим.

Мэйнфорд сосредоточился.

Ничего.

Он не расслышал ответа, только голос. И не голос даже, не человеческий — птичья трель.

Проклятье!

И страх, почти отступивший было, вернулся. Иррациональный. Всеобъемлющий. Парализующий. Этот страх заставил споткнуться. И остановиться.

И сделать шаг назад.

Он не может.

Не должен.

Если Мэйнфорд войдет в это здание, то никогда не покинет его. Не позволят. Найдут причину. Дюжину причин не выпустить его. Матушка наверняка воспользуется случаем. Воспользовалась.

Договорилась.

Признают нестабильным.

Представляющим опасность для социума.

Накачают таблетками… уложат… привяжут… и вскроют череп. Влезут в мозги, и вовсе не так аккуратно, как это сделала Тельма. Нет, их располосуют скальпелем. Прожарят. А то, что останется… если что-то останется… оно больше не будет Мэйнфордом. Оно станет покорно родительской воле и проживет ровно столько, сколько нужно будет семье.

Уйти.

Сбежать.

Пока еще…

…нет, Мэйнфорд хозяин над своими страхами. Не наоборот. Он заставил себя сделать шаг. И второй. И столько, сколько понадобилось, чтобы дойти до корпуса. Благо, далеко идти не пришлось.

Серая лестница. Десять ступеней. Дверь дубовая с выглаженной до блеска ручкой, с медной табличкой и древним фонарем, в котором теплилось живое пламя.

Статуи.

Запах карболки и спирта. И Тельма — единственным шансом выбраться. Почему Мэйнфорд верит ей? Ей ведь выгодно бросить его. Это даже не преступление. Наоборот. Она исполнит свой гражданский долг, служебный тоже и будет кругом права.

Кохэн…

Кохэн чужак. Как был, так и остался чужаком. И останется, сколько бы лет он ни прожил в Нью-Арке. И ни одна бумага не изменит этого факта.

Дверь распахнулась беззвучно.

— Мэйни, — Тельма сжала руку, — если не хочешь, то не обязательно…

Хороший предлог, только…

— Нет, — Мэйнфорд первым переступил через порог. — Только… пусть она уйдет.

И медсестра, разразившись очередною птичьей трелью, смысл которой от Мэйнфорда ускользнул, подчинилась. Куда она ушла? Когда?

Мэйнфорд не понял, как не понял и того, каким образом из холла переместился в подвалы.

Местные подвалы были хорошо знакомы. Сколько лет прошло, а ничего не изменилось. Или почти ничего. Та же прохлада, тот же искусственный запах мяты и свежей выпечки, который якобы должен успокаивать пациентов, то же мерное гудение генератора, упрятанного глубоко под землей. Ровный яркий свет. А стены вот перекрасили, в прошлый раз они были зелеными. Сейчас — жемчужно-розовые, должно быть, чтобы медсестрам в форменных их костюмах было легче скрываться в местных переходах.

Двери.

Джонни… откуда взялся?

С головой определенно нелады. Это ведь ненормально, чтобы куски реальности просто выпадали.

— Сейчас проведут сканирование, — голос Джонни звучал глухо и словно бы издалека, а лицо его виделось размытым. — Процедура совершенно безболезненна. От вас всего-то потребуется, что лежать неподвижно…

— Полагаю, он в курсе, — Тео держался чуть впереди.

Мэйнфорд видел спину. И белый халат. И бледную узкую шею. Хвост белых волос. А когда Тео обернулся, то успел отметить, что и его лицо плывет.

Но существует.

Если сосредоточиться.

И что в итоге?

Джонни знаком. И Тео. Тельма с Кохэном — ближний круг. Их Мэйнфорд видит особенно отчетливо. Значит, дело не в магии, а в нем самом. Тогда и с речью то же самое. Надо бы сказать, но…

— Вам ведь случалось проходить сканирование? — Тео замедлил шаг, теперь он держался по левую руку Мэйнфорда, но смотрел не на него — на Тельму. И интереса своего скрывать не пытался. А этот интерес, такой раздражающе явный, вызывал одно желание — врезать.

— Да, — сухо ответил Мэйнфорд.

— Десять лет прошло… интересно будет сравнить результаты.

Тон дружелюбный, приправленный толикой профессионального любопытства, что в нынешней ситуации простительно. Но прощать этого хлыща Мэйнфорд не собирается.

— Десять? — уточнила Тельма.

— Да.

— Тогда, если верить карте, тоже имел место приступ. Судороги…

— Я… плохо помню.

…ложь.

…помнит. Карету «скорой помощи». Носилки, к которым его прикрутили. Крепко прикрутили. Мэйнфорд пытался вырваться. Ему нужно было… что-то очень нужно было сделать, но он не помнил, что именно. Только знал: если освободится — всенепременно вспомнит. И Кохэна не допустили.

Помнит вой сирен.

И амулет, спеленавший силу.

Холодный металл. Иглу, которая входила в мышцы туго. Кажется, две или три согнулись, пока кто-то не додумался всадить иглу в шею. Помнит ток лекарства, которое было ядом. И как кричал. И темноту. Она все длилась, мягкая, уютная, пусть и наполненная голосами.

Когда темнота истончалась, ему вновь что-то кололи.

Мэйнфорд пытался сказать, что не хочет вечно блуждать в этой темноте, но не умел. Он потерял способность говорить.

Кохэн спас.

И медицинская доверенность. Пара альвов-юристов, которые не побоялись столкновения с матушкой. Мэйнфорд плохо понимал, что происходит. Он выбирался неделю. И всю неделю Кохэн прожил в одной с ним палате.

Визиты матушки.

Уговоры.

Слезы.

Бесконечная вереница целителей, уверенных, что Мэйнфорд своим отказом от лечения гробит себя же. И снова юристы. Война бумаг, в которой ему посчастливилось выйти победителем. И черное нутро сканера единственной уступкой.

…мы должны убедиться…

…отсутствие повреждений… признаки дегрессии мозгового вещества… нарушение малых силовых потоков…

…медицинские показания…

…и вновь вереница целителей, которые в один голос убеждают Кохэна отступить. А Мэйнфорда будто и не видят. Его не существует для них, во всяком случае, его-личности, адекватной и способной принимать решения. Он почти и сам поверил, что болен, когда появился тот, седовласый и бледный.

…не седовласый. Белые волосы. Почему сейчас это казалось важным? Не потому ли, что Тео походил на него… если верить памяти, но как ей, такой лживой, верить?

Пускай.

Главное, что тот, то ли седой, то ли белый, глядевший на всех — не только на Мэйнфорда — свысока, дал ему шанс.

…снимки.

…комната с белыми стенами и множество снимков.

Человек, прячущий руки в карманах халата. Теперь лицо его Мэйнфорд помнит ясно. Резковатый профиль. Крупный нос с четкой горбинкой. Тяжелые надбровные дуги и лоб слишком высокий, чтобы это выглядело гармоничным. Залысины делали этот лоб еще более высоким.

А уши…

…не человек, конечно. С чего Мэйнфорд вообще взял, что тот, другой, был человеком? Непростительная ошибка. Хотя… какая теперь разница?

— Параметры в пределах нормы, — он говорил неторопливо и тихо, не давая себе труда задуматься, будет ли услышан. — Есть небольшие отклонения…

Указка касается снимка, и полотно его соскальзывает со стены. Медсестра — очередная фигура в розово-жемчужном — сгибается в поспешном поклоне.

— …в области лобных долей, что, однако, свойственно людям творческого склада характера…

Матушка здесь же.

В черном. Или в темно-лиловом, потому как черный старит, а ей не хочется выглядеть старой.

— Он никогда не проявлял творческих способностей, — голос ее холоден, а тон не оставляет сомнений, что с выводами этого нечеловека она не согласна.

Категорически.

Только ему плевать.

Пожалуй, следовало бы сказать, что только ему одному и плевать на матушку и ее гнев, а также чековую книжку, которая грозит закрыться, лишив госпиталь Пламенеющего сердца ежегодного вспомоществования.

В благодарность Мэйнфорда они не верили.

И правильно.

— Но затемнения… — из матушкиной свиты выделяется человек — на сей раз определенно человек, — невысокий и полноватый, столь интенсивно пропахший госпиталем, что очевидно: он сам лишь придаток этого места.

— Локальны. И вполне объяснимы, — по щелчку пальцев в руках белоголового оказывается карта. — Я еще способен понять тридитон в первые сутки после приступа. Но дальше… почему его не отменили?

— Мы опасались…

— Чушь, — карта захлопывается.

Громкий звук. Мерзкий.

— Скажите, профессор Вейнштер, — теперь голос беловолосого полон меда, того самого, верескового, канувшего в прошлое вместе со Старым Светом, — неужели уровень ваших… целителей… настолько низок, что ни один из них не усмотрел в этом назначении опасности для пациента?

— Тридитон снимает судороги.

Это тоже передел власти.

Как в портах… надо вернуться… надо работать… если выпустят и если примут.

— Снимает, — нечеловек склонил голову набок. — И сколь бы то ни было длительный прием его оправдан в случаях, когда наличие судорожного синдрома установлено. И не просто установлено. Пять эпизодов в сутки… вот показатель. А у него…

…неужели на Мэйнфорда обратили внимание?

— …случай единичный. И причина судорог очевидна. Крайняя степень истощения. Ему нужен был отдых в энергонасыщенной зоне, а не медикаментозная блокада, которая и привела к нарушению тонких потоков…

— Не понимаю, — матушкин голос звучит жалобно, и платочек — белый, пусть и с темно-лиловой, в цвет костюма, вышивкой — дрожит. — Он говорит, что Мэйни… ему нужны лекарства.

— Ему нужен покой. И нормальное питание.

— Но он… — матушка беспомощно озирается на свиту. — Он ведь никто! Он не имеет права решать… вот так взять и просто прийти… все отменить…

— Имеет, мадам, — Кохэн кланяется. Он вежлив, хотя эта вежливость ныне никому не нужна. — Профессор Игуальме признанный эксперт в области нейрофизиологии.

Матушка не готова отступить.

Не сейчас, когда она так близка к победе. И глядя на ее лицо — еще одно, которое Мэйнфорд помнит распрекрасно, — он понимает: его не выпустят.

— Пусть он замолчит, — матушкин мизинец указывает на Кохэна. Это почти неприлично, но она готова сделать исключение для масеуалле. — Почему он вообще нам мешает?

— Потому что выступаю в качестве доверенного лица, — Кохэн повторял это прежде и повторит снова. — И я готов начать судебное разбирательство. А профессор Игуальме, полагаю, выступит на моей стороне. Возможно, суд мы проиграем, но процесс будет интересен многим. Целителей не так часто привлекают к ответственности…

Профессор Игуальме смеется, и смех его неприятен.

Остальные морщатся.

Суд?

Никто не желает судиться.

— Более того, я полагаю, что в данном конкретном случае имеет место не врачебная ошибка, что было бы понятно и простительно. И даже не грубая халатность… я буду настаивать на привлечении чтеца…

Слово сказано.

Услышано.

И в комнате, где стены оклеены снимками мозга, воцаряется тишина. Она длится и длится…

Испугались?

Скандала? Скандалы вредят репутации, а репутация стоит денег. И сейчас все они, целительская стая, — почему целителей считают воплощением милосердия? — пытаются понять, что выгодней: навлечь на себя гнев Альваро или лишиться остальных клиентов.

Кто рискнет лечиться в месте, где и залечить способны по горячей просьбе родственников?

А ведь чтец многое вытащить может. Не только сговор. И не о нем все мысли, многие, но не все. Каждый здесь вспоминает мелкие свои грешки, которые могут стать достоянием общественности…

…и они уступают.

— Под вашу ответственность, профессор…

— Несомненно… коллега, — Игуальме подчеркивает это слово. Коллегами никого из здешней братии он не считает…

Тельма не знала, как себя вести.

Сказать, что ей жаль? Ей не было жаль ни на секунду. И стыда она не испытывала. И вообще, если разобраться, она действовала так, как должна бы…

Наверное.

Нет, никаких сомнений. Сомнения будут после. А сейчас… что было бы, если бы она рассказала все с порога? Ничего. В лучшем случае Мэйнфорд просто нашел бы способ избавиться. Не потому, что злой, не злой он вовсе, сейчас вон и растерянный и беспомощный даже, но кому нужны лишние проблемы? Никому. И в Архив ее не допустили бы. А подай она запрос, получила бы подретушированные огрызки…

…нет, все верно.

Как должно.

А остальное… она ошиблась в деталях, но не сделала ничего, чтобы эта ошибка стала смертельной. Напротив, теперь и он знает правду. Почти всю. А ту, которая сокрыта… Мэйнфорд докопается.

Он был зол.

Конечно. Кто не был бы зол, обнаружив, что в его голове покопались? Правда, Тельма так и не поняла, как именно… надо в библиотеку бы… вертится что-то смутное, знакомое.

Из сказок Старого Света.

Только она все не способна сосредоточиться, чтобы понять, в чем же фокус. А фокус есть. И фокусник известен. Но доказательств маловато… ничего. Надо немного подождать. Это ведь несложно. День или два после стольких лет?

День или два — это такая мелочь…

…лишь бы Мэйнфорду не стало хуже. Нет, после вчерашнего он держался довольно бодро, и одна Бездна знала, чего ему это стоило.

Ему не нравилось это место.

И Тельма, держась за руку — ей почему-то казалось, что стоит выпустить эту руку хотя бы на мгновенье, и она потеряется, — слышала отголоски эмоций. Страх, почти неконтролируемый, панический. И ненависть. И боль. И еще горечь застарелых обид, в которые ей позволено было заглянуть краем глаза.

Она хотела бы утешить.

Успокоить.

Вот только понятия не имела, как это сделать.

Поэтому просто держалась рядом.

Госпиталь не произвел впечатления. Огромен. Монументален. Подавляющ даже. И чист, в отличие от того же морга. Странно, но сейчас эта чистота его, этакая информационная стерильность, несколько нервировала.

— Я не сообщал родственникам, — Тео произнес это вместо приветствия, — но полагаю, это сделают и без меня. Так что у нас есть примерно час. И лучше провести его внизу. Там нас не побеспокоят.

Он захватил левой рукой мизинец правой и потянул.

Медленно. До хруста.

Безымянный.

И указательный. Один за другим.

— Дурная привычка, — Тео неловко улыбнулся. В белом халате, наброшенном поверх серого свитера, он выглядел почти симпатичным. — Всегда, когда нервничаю…

— А вы нервничаете?

Взгляд Мэйнфорда остекленел. Он шел, куда вели. Понимал ли хоть что-то? Иногда взгляд становился нормальным, а потом снова… и эмоции пропадали. Или, напротив, вспыхивали ярко.

Только бы приступа не случилось.

Не здесь.

— Нервничаю, — Тео склонил голову набок. — Знаете, не каждый день приходится делать то, что начальство не одобрит…

Джонни молчал.

Он вообще держался так, будто бы знать не знал ни Тельму, ни Мэйнфорда, ни самого Тео. Случайный человек в престранной компании. И в этом виделось почти предательство.

Лифт. Достаточно просторный, чтобы поместились все, но Тео оказался как-то слишком близко к Тельме. И, не удержавшись, наклонился к самым волосам, вдохнул запах их.

— Извините.

А в глазах появилось что-то такое… безумное. Он и отвернулся, исключительно чтобы спрятать этот взгляд. И замолчал. А Джонни заговорил. Что-то там про процедуру, которая безболезненна, будто Мэйнфорд боли испугался бы…

— Полагаю, он в курсе, — голос Тео вывел Мэйнфорда из полусна. И пальцы его сжали руку Тельмы. А она ответила на это пожатие.

Все хорошо.

Что бы ни было в прошлом, они выяснят это потом.

Позже.

Вне этого здания.

— Вам ведь случалось проходить сканирование? — и снова взгляд, адресованный Тельме. Ищущий. Жадный. Неуютно под ним.

— Да.

— Десять лет прошло… интересно будет сравнить результаты.

Десять?

Снова это число.

— Десять? — Тельма не удержалась от вопроса.

— Тогда, если верить карте, тоже имел место приступ… судороги…

— Я… плохо помню.

Ложь.

Помнит он все прекрасно. И память его переходит во власть Тельмы. Это щедрый подарок, она не привыкла к подобным. И вообще понятия не имеет, что с ним делать.

…десять лет.

Еще одно совпадение? Или это тоже важно? Как вообще понять, что именно важно, а что — совпадение?

— Это бывает, — Тео улыбается.

Тельме.

И кажется ей симпатичным. Нет, это не та симпатия, которая доводит до постели, иного полузабытого свойства. Он — что-то настолько родное, утерянное, а теперь вот обретенное. И Тельму саму тянет улыбнуться в ответ.

А еще коснуться его.

Бледной кожи.

Светлых волос.

Рук холодных. У него наверняка тоже сосуды тонкие и повышенная чувствительность к холоду. А еще он любит фисташковое мороженое с миндалем. И суфле со свежей малиной. Впрочем, кто в здравом уме откажется от суфле со свежей малиной?

— Прошу. Мне надо кое-что проверить для начала… — Тео открыл дверь в кабинет, крошечный, что мышиная нора. Он слишком мал, поэтому и Кохэн, и Джонни остаются снаружи. — Присядьте, пожалуйста…

Мэйнфорд остался стоять.

— Скажи ему, чтобы присел.

— Сядь, — Тельма положила ладонь на плечо Мэйнфорда. — Пожалуйста.

Она слышала его недовольство с нотами ревности. Ее — и ревнуют? Смешно, пожалуй. И неуверенность. И страх.

— Я не позволю причинить тебе боль, — это Тельма пообещала шепотом, не Мэйнфорду — Зверю. И он поверил. Звери вообще отличаются доверчивостью. И что будет, если Тельма не сдержит слова?

— Держи его. Пусть повернется к свету… и смотрит сюда.

Тео говорил с Тельмой, будто бы Мэйнфорда и вовсе не существовало. Или же, что куда верней, он интересовал Тео исключительно как пациент.

Из кармана мятого халата появилась световая палочка, которую Тео сжал в пальцах. Он наклонился, поднес эту палочку к левому глазу Мэйнфорда. К правому. Медленно провел от виска к виску…

— Хорошо…

— Что? — Тельма держала Зверя, которому категорически не нравились ни Тео, ни его манипуляции.

— Зрачки реагируют на свет… и не только на свет.

Вторая палочка выглядела обыкновенной деревяшкой.

— Слабые магические потоки он тоже улавливает. И это просто отлично… сейчас проверим основные рефлексы… держи хорошенько. Если он мне шею свернет, вас отсюда точно не выпустят. Его объявят социально опасным. А тебя… тебя просто зачистят. На всякий случай, — Тео произнес это спокойно, будто говорил об очередном тесте.

Только молоточек в пальцах паучьих крутанулся, выказывая, что вовсе не так уж спокоен доктор.

— Что ты…

— Сейчас он ляжет в трубу. И у нас будет минут пятнадцать, пока идет сканирование. Видишь ли, сестренка, эта комната тем и хороша, что магографу для нормальной работы нужна абсолютная тишина. Имею в виду силовые потоки… поэтому подслушать, что происходит в аппаратной, невозможно.

Он широко улыбнулся.

И Тельма поразилась тому, чего прежде не замечала: зубы у Теодора были ровные. Идеальные.

Треугольные.

— Снимай с него рубашку… уж прости, но тебе придется сыграть в медсестру. Местные медсестры обо всем докладывают или папочке, или дядюшке… а то и вовсе — деду, — он положил молоточек на полочку. — А меня он к себе не подпустит… видишь, почти пробудился.

Зверь был рядом.

Он беспокоился.

И тыкался в раскрытую ладонь Тельмы носом, подталкивая ее действовать. И ворчал. И готов был вовсе покинуть кокон неудобного человеческого тела. Вот только…

— Не стой, — жестко велел Тео. — У нас действительно не много времени.

И Тельма подчинилась.

Она содрала со Зверя свитер, толстый и жесткий, будто вязали его не из ниток, а из проволоки. И эта проволока норовила впиться в ладони Тельмы.

Она сняла рубашку, умудрившись не запутаться в пуговицах.

Присев на корточки, разула.

Тео наблюдал.

Усмехался. И водил когтем по стеклянной перегородке, которую Тельма сперва приняла за стену.

— Ремень сними. Штаны можешь оставить. Идем.

Тео толкнул перегородку, и та отошла. За нею открылось помещение темное, неуютное. Здесь не было ни окон, ни даже их иллюзии. И стены, покрашенные бледно-зеленой краской, гляделись неровными, заплесневевшими. Парочка электрических ламп кое-как разгоняла темноту, но желтушный свет их лишь подчеркивал неуютность этой комнаты.

Серый потолок. Серый же пол, на котором вытянулись длинные тени. Одна из них — Тельмина, другая принадлежала Зверю, и он, видя свое отражение, еще сильней беспокоился, вытягивал то одно черное крыло, то другое. Третья же тень держалась наособицу.

В ней не осталось и толики человеческого.

Чересчур тонкая. Ломкая. Будто составленная наспех из трубочек для коктейля. И уродливая. И притягательная.

— Вот аппарат, — Тео сам старался не смотреть на эту тень. — Пусть ляжет на стол… и скажи, чтобы лежал смирно. Постарайся до него донести. Больно не будет.

— Больно не будет, — эхом повторила Тельма.

Серая громадина аппарата вырастала из центра комнаты. Металлическая тварь с чешуей стальных листов. И заклепки, которыми эта чешуя стянута, поблескивают.

Дразнятся.

Тео откатил в сторону массивный люк, прикрывавший пасть этого чудовища.

— Мэйни, я знаю, что ты меня слышишь. Вы оба меня слышите, — немного безумно говорить с тем, кого не существует. Или все-таки? Зверь есть. Он не плод фантазии, не только плод. — И вы оба достаточно разумны, чтобы понять. Тебе придется лечь…

Из пасти высовывался длинный язык с каймою рельс, а уж на нем, готовая принять новую жертву, виднелась каталка. Была она немного узковата, и Тельме даже подумалось, что Мэйнфорд просто-напросто не поместится.

— …вот так… — он поместился, и поерзал даже, устраиваясь поудобней. Заворчал. Ну да, конечно, металл был холоден, да и в самой комнате было довольно прохладно. — Потерпи. Десять минут. И все закончится. Постарайся не двигаться, а то нас заставят пройти эту процедуру сначала…

Не хотелось отпускать его.

— Я буду рядом. Что бы ни случилось, я буду рядом… слышишь?

И желтизна ушла из глаз Мэйнфорда.

— Слышу, — это ответил уже человек, и Тельма не сдержала улыбки. Зверь ей нравился, но с человеком оно как-то привычней, что ли.

Тео терпеливо ждал в стороне. Кивнул, выражая одобрение. И молча указал куда-то за стальную гору. И сам же сделал шаг.

Он ступал совершенно бесшумно.

И лишь добравшись до двери, весьма неприметной двери, которую Тельма нашла бы далеко не сразу, заговорил:

— Ты все сделала правильно.

— Это ему…

— Аппарат лишь считывает потоки силы, начиная от основных и заканчивая следовыми. Он не способен повлиять на пациента. Почему-то все боятся именно этого, — Тео щелкнул выключателем, и загорелась лампочка.

Электрическая.

Желтая колба на проводе. Она висела так низко, что Тельма смогла бы прикоснуться к пыльной ее оболочке, просто подняв руку. Спустя секунду комнатушка наполнилась вонью, и Тео поморщился.

— Здесь убирают реже, чем того хотелось бы. Наши не любят сюда спускаться. Садись.

Сам он устроился в низком кресле, неудобном с виду.

— Это операторская. Отсюда мы будем управлять процессом. Вот, нажимай, — он показал на красный рычажок. — И скажи что-нибудь. Он услышит тебя. Говори.

— Мэйнфорд…

Говорить приходилось в микрофон, приделанный к низкой подставке. И Тельма наклонилась, а Тео осторожно, случайно словно бы, коснулся ее волос.

— От тебя пахнет осенью… а я летний. Скажи, что я запускаю сканирование. Ему покажется, что время тянется долго, но это исключительно субъективное восприятие. Пусть закроет глаза. Пусть постарается не думать… хотя нет, не думать ни у кого не выходит. Пусть постарается думать о чем-нибудь успокаивающем. Не знаю, птички там. Бабочки. Цветочки.

Тельма послушно повторила инструкции, только про птичек говорить не стала. Мэйнфорд и птички? Чушь. Да и бабочки немногим лучше.

Пусть думает о море.

Море он любит.

— Хорошо, — Тео отстранился, хотя операторская была слишком тесной, чтобы Тельма чувствовала себя спокойно. — Тогда начинаем…

Один за другим вспыхивали экраны.

Дюжина.

И паучьи пальцы метались над длинной консолью, что-то нажимали, поворачивали, тянули…

— Это калибровка… настраивать надо под пациента. Неудобно. Но ничего лучше пока не придумано. Попроси его повернуть голову влево… вправо… и теперь прямо. Вот так пусть и лежит.

На экранах расползались цветовые пятна. Желтые и синие.

И красные тоже.

Красный цвет вызывал тревогу, но его было немного, он появлялся и исчезал, переходил в оранжевую гамму или же вовсе выцветал до белого. А белый обретал сапфировую синеву…

— Замечательно.

Тео с трудом сдвинул рычаг, и аппарат загудел. Гудение его, мелкая вибрация были слышны даже в операторской, и Тельма с неудовольствием подумала, что внутри машины они ощущаются совершенно иначе. И могут напугать Зверя.

— Нет, — Тео накрыл микрофон ладонью. — Он справится. Надеюсь, что справится… а у нас и вправду есть десять минут на твои вопросы. И на мои тоже. Думаете, это я убил Синтию?

Джонни мерил шагами коридор.

И в другое время Кохэна позабавила бы эта нервозность человека, который в обычной жизни старался казаться сдержанным, равнодушным даже.

В другое время.

Время уходило. Он слышал, как растворяются в Бездне мгновения, отведенные ему прихотью то ли богов, то ли судьбы. И, положив руку на грудь, Кохэн слушал, как бьется собственное сердце.

Скоро придет время платить по долгам.

Хватит ли у него смелости?

— Они родственники, — Джонни дошел до угла и остановился.

— Кто?

Дверь не закрыли. И Кохэн мог бы пойти следом, но чутье подсказывало, что это будет неразумно. Если бы в его присутствии нуждались, ему сказали бы.

— Они. Этот… — Джонни нарисовал в воздухе треугольник, — и чтица. Родственники. Близкие.

— С чего ты взял?

Док не услышал. Он стоял, покачиваясь, почти упираясь лбом в стену. И на лбу этом блестела испарина.

— Надо было сказать ему… когда я понял… я был слишком расстроен. Из-за сестры… ее ведь найдут? Он будет искать… но найдут ли… в Нью-Арке многие исчезают бесследно. Я знаю. Я видел статистику… а Синтия меня предала. И поэтому я забыл.

— О чем? — Кохэн подошел к доку и развернул его. — Джонни, возьми себя в руки.

Бесполезно.

Мэйнфорд, может, и сумел бы дозваться, но от Кохэна док лишь отшатнулся.

— Руки убери!

— Док…

Лицо Джонни исказила гримаса отвращения.

— Это все вы… такие, как ты… как он… нелюди… — он попятился, и если бы было куда бежать, сбежал бы. — Из-за вас… Синтия… и моя сестра… как же…

— Джонни!

— А теперь еще она…

Пощечина получилась хлесткой, и пожалуй, Кохэну стоило сдержаться, но ему надоело.

Сдерживаться.

Притворяться глухим и слепым. Не замечать взглядов. Шепоточка за спиной. Пожеланий сдохнуть поскорей. Он устал быть чужим, но слишком поздно понял, что своим никогда не станет. Держался… чего ради? Кого ради?

И все же… грохотало сердце, и не разобрать — чье именно, Кохэна ли, дока, который замер, облизывая разбитую губу. И было в его облике что-то кроличье, беззащитное.

Того и гляди расплачется.

Кохэн убрал руку, которая как-то оказалась на шее Джонни.

Мягкой шее.

Слабой.

Такую легко сломать. А лучше вспороть. Когтями… или ножом… ножом правильней. Жертва ложится на камень головой к восходу, чтобы солнце, вставая, искупалось в крови. Всего один взмах, который требует сноровки. Древний клинок остер, но и сосуды не столь уж слабы, какими кажутся.

— Док, — Кохэн убрал руку за спину и сглотнул. Он вдруг живо вспомнил сладковато-соленый вкус свежей крови, в которой еще теплилась жизнь. — Соберись. Я знаю, что ты меня недолюбливаешь. Это нормально.

Он с трудом заставил себя улыбнуться.

Человеческое мясо мягко. И что бы там ни говорили, нет в нем ничего от свинины или птицы. Кто попробовал однажды, тот не ошибется.

А небо над Атцланом белое.

Зимой. Летом.

Осенью, пожалуй, темнеет, но и то ненадолго. Дожди вымывают темноту. А солнце сияет божественным оком, и поднимаются ввысь дымы. Стоят пирамиды.

Нерушимы.

И дед… жив ли он? А если жив, помнит ли проклятого внука? Разве что позором, пятном, которое ни отскоблить, ни вырезать.

Что с ним происходит?

Еще немного, и зазвучат голоса барабанов, а следом, на звук их, Бездна нагрянет. Она вездесуща. И всесильна. Она напомнит Кохэну, кем и для чего он был рожден. И если Тельма видела крылья… крылья что-то да значат…

— Док, — Кохэн уцепился за чужой растерянный взгляд. — Очнись. И объясни, что ты имел в виду.

Страх сладок.

А бесстрашие горько. Но горечь — для истинных гурманов. Вот те, которые обретаются в Бездне, способны оценить ее.

— Она… и он… Тельма… — Джонни смотрит не моргая. Он заворожен. И понимает это. И боится, безумно боится. — Тео… Тельма… р-родственники…

— С чего ты взял?

Кохэн справится.

Голоса порой возвращались, запахи опять же, воспоминания, но никогда — желание убить.

— Они… цвет волос… кожи… альбинизм встречается редко. Рецессивный признак, — док часто сглатывал, и все одно не смел отвести взгляда от Кохэна. — Форма черепа. Носа. Разрез глаз… пальцы… ты видел, какие у них пальцы? У людей таких не бывает.

Док вытянул вперед дрожащую руку, позволяя рассмотреть собственные, которые ничем особенным не выделялись.

…Хозяйка судеб носит ожерелье из отрубленных пальцев. Их сушат на солнце, а ногти покрывают алым лаком. И вязальщицы, создавая очередное украшение, перемежают эти сушеные пальцы с бусинами и перьями птицы кецаль.

— …очень длинные… несоразмерные… явное нарушение пропорций. У нее не столь выражено, а он… он не человек.

— Альв?

— Не цверг. Не… не знаю… не альв… альвы иные… я не знаю! — он воскликнул это и отпрянул, застыл, испугавшись собственной смелости.

— Все хорошо, — Кохэн протянул было руку, но опомнился: не стоит прикасаться к этому человеку, который и без того вне себя от ужаса. Мало ли… — Док, я понял. Он не человек. И наша чтица ему родственницей доводится… спасибо, что сказал. Мэйни это будет интересно.

Док не ответил.

Оловянный остекленевший взгляд его был устремлен куда-то за спину Кохэна.

Обернуться ему не позволили.

Он почти услышал.

Почти успел.

Но белое небо Атцлана распахнуло рваные крылья. И качнулось, но устояло на столпах из семи дымов. Заговорили барабаны. И перед внутренним взором встало золотое лицо-маска.

— Ты вернулся, — вывернутые губы растянулись в подобии улыбки. — Тебя не было так долго… добро пожаловать домой…

На экранах вспыхивали и гасли цветные пятна.

— А ты не убивал? — Тельме стоило немалых сил отвести взгляд от этих экранов.

— Нет.

— Почему я должна верить?

Он не стал протягивать руку, предлагая прочесть воспоминания. Тео усмехнулся и большим пальцем провел по лбу Тельмы.

— Потому что мы одной крови. Разве ты не слышишь ее голоса? — он вновь склонил голову набок. Птичий жест. И сам он похож на птицу.

Хищную.

Опасную.

— Кто ты?

— Твой брат.

— У меня нет братьев, — Тельма поморщилась. Вот уж чего ей не хватало, так это внезапно обретенных родственников.

— Ты просто не знала о том, что у тебя есть брат.

— Полагаешь, я поверю?

— Истину легко выяснить. Небольшой анализ. Кровь не солжет.

— И что тебе надо, брат?

Кровь и вправду не солжет, но какой в этом родстве смысл? Какой смысл вообще в родстве?

У Мэйнфорда спросить, что ли?

— Не знаю, — Тео руку убрал. — Мне нравится твой запах. Да и нас осталось не так много… правильнее было бы сказать, что нас почти и не осталось. Я последний в роду.

— А я…

— Полукровка. Дед тебя не признает, но ты не должна огорчаться.

Еще и дед, который, судя по всему, не воспылает родственной любовью.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы быть… — Тео поднял руку, демонстрируя полупрозрачную кожу, сквозь которую просвечивали синие кости. Зрелище было одновременно и завораживающим, и уродливым. — Синтию я не убивал. Не было нужды. Да, время от времени мы с ней спали, но и только.

Плотные, слегка загнутые когти отливали льдистой синевой.

— Синтия действительно мне звонила… я не солгал, когда рассказывал о том, что произошло.

— И теперь повторяешь мне?

— Повторяю, — Тео погладил Тельму по щеке. — Мне не хочется лгать тебе, осенняя девочка… я бы даже хотел стать тебе другом.

— С чего вдруг сейчас?

Тельма перехватила его руку и убрала. Хватит с нее игр.

— Я думал, что ты мертва… видишь ли… это было бы логично… и дед хотел, чтобы от тебя избавились. Мой отец и раньше удостаивал вниманием смертных, но, как правило, был достаточно осторожен, чтобы не плодить бастардов.

Вот значит как… бастард… и что? Тельма всегда знала, что родители ее не состояли в браке. Ей было плевать. Отец? Хватало матери. Братья и сестры? Уж о них она точно никогда не думала.

И теперь не желает.

— Элиза его зацепила. Она была интересной женщиной, — Тео не спешил отступать, напротив, он оказался вдруг рядом, настолько близко, что, не являйся он родственником, эта близость была бы двусмысленна. От него больше не пахло больницей.

Скорее распаренною землей.

Травой, которую, скосив, бросили умирать на солнце.

Отцветающими лилиями.

— Да, в его жизни случались и более красивые любовницы, но в ней горело пламя. А мы… мы всегда замерзаем. Ты ведь знаешь это?

Дети льда.

Отродья ночи.

И она ведь знает правду. Кровь имеет голос, просто Тельма раньше не желала слышать ее. Эта кровь позволила ей выжить. Эта кровь наградила даром. И кровь же потребует платы.

— Знаешь, — Тео наклонился, теперь он говорил на ухо, шепотом, и слова ласкали. Запретная связь? Разве что для людей. У ночных тварей иные законы. — Конечно, знаешь, и поэтому выбрала Стража. В нем живое пламя солнца. Я бы тоже его выбрал, если бы мог… это мерзко, не иметь возможности согреться. И потому отчасти я понимаю отца… Элиза пылала так ярко, что ее силы хватало, чтобы забыть о холоде. Чтобы поверить, что он… что подобные нам могут вести нормальную жизнь. Все совпало одно к одному…

Коготь подцепил прядь волос Тельмы.

И слегка царапнул шею.

— Старый Свет погибал… ты не помнишь? Нет? Конечно… там бы тебе не позволили родиться. Агония агонией, но у деда еще хватило бы власти. А здесь… здесь все иначе… иллюзия свободы, которой отец поддался. Я бы и сам поддался, если бы нашел в себе силы оставить мать. Опасайся любить, сестренка. На любовь тебя поймают, как форель на крючок, и будут держать. Дергать, напоминая, что эта любовь недолговечна, что она — снежинка в ладони, дыхни и растает…

— А ты поэт.

Тельма сделала шаг назад. К двери.

— Иногда бывает настроение, — в бледных глазах Тео она видела себя саму. А еще тоску, глухую, безымянную. Холод вечный… она тоже мерзнет, но человеческая кровь, та самая, делающая ее нечистой, не позволяет замерзнуть до смерти. — Главное, что отец позабыл о долге, о матери… обо мне… о том, кем он являлся… он позволил появиться на свет девочке-полукровке… не верь, когда он станет говорить, что это было ошибкой. Ошибкой стало его возвращение.

Тео отстранился.

И взгляд его заледенел.

— Не знаю, зачем он вообще… может, дед отыскал, пригрозил… или понял, что если останется, то рано или поздно выпьет твою мать досуха. Мне он точно не скажет правды. А ты спроси…

— Спрошу.

Экраны вспыхнули ярким золотом. А затем погасли. И раздался протяжный гудок.

— Погоди, — Тео перехватил руку и стиснул так, что Тельма зашипела от боли. — Не верь им. Слышишь? Если хочешь выжить, то не верь!

Что ж, жить Тельме очень даже хотелось.

— Синтия спала не только со мной. Не знаю, кто из них научил ее, кто подсказал, как сыграть. Она не отличалась особым умом. Но я ее не трогал.

— Хорошо.

— И вот еще что… твой приятель не справится один. Тебе будут говорить, что он ненормален. Что его надо лечить, что… — Тео провел языком по нижней губе, оставляя прозрачный след слюны. — Не слушай. То, что с ним происходит сейчас, как раз нормально.

— А что происходит?

Тельма не пыталась вырвать руку и боль терпела.

— Он Страж… — Тео разжал пальцы. — Это легенда, но иногда легенды оживают. Когда-то и в Старом Свете водились подобные. Он слышит мир. Он способен его изменять своей волей, своей силой… если ему позволить обрести эту силу. Он не бог и не человек. Он защитник земли. Но многим это не по нраву.

С этого надо было и начинать, а то родственные связи, признания. Да плевать Тельме на все его благородное семейство.

— Стражей выслеживали. И блокировали. Их нельзя убивать, иначе равновесие будет нарушено. Оно и так нарушалось снова и снова… как лодку раскачивать. Всем казалось, что ничего страшного не произойдет… не происходит… если взять еще немного.

— Чего?

— Силы. Власти. И снова силы. Без силы нет власти. Они пили кровь земли, пока земля не обескровилась настолько, что утратила саму способность родить, и мировое древо зачахло. Тогда-то многие вспомнили о Стражах, только… те, кто остался, оказались слишком слабы. Да и откуда взяться силам? Одурманенные, опутанные твари… а знаешь, что самое страшное?

Тельма покачала головой. Наверное, если бы она родилась в Старом Свете, если бы она хотя бы помнила, что он такое есть, она иначе восприняла бы сию историю. Но земля, оставшаяся где-то за Океаном, живая ли или погибающая, быть может, совершенно мертвая, была для нее чужой.

— Это их ничему не научило. Они пришли сюда. Ввязались в войну. Выиграли ее… и кому-то пришла в голову мысль, гениальная мысль, что Новый Свет будет жить по новым законам. Они оставили Атцлан… пуповина, связующая мир с Бездной. И низвергнутые, получая крохи с человеческого стола, поддерживают его своей кровью.

Теперь он говорил очень быстро и глядел вовсе не на Тельму — на мониторы.

— А если так, то к чему Стражи? И императорскую семью вырезали… почти… но кровь — не вода. И любая система стремится обрести равновесие. Нас учат иному, но здесь именно в равновесии дело. Альваро осмелился пойти против слова королевы. Он взял в жены ту, в которой сохранилась сила крови. И она родила сына… понимаешь?

— Нет.

— Не будь дурой! — рявкнул Тео. — Я и так рискую… нам давно отказано в Доме-под-Холмами… более того, наш род вовсе забыт, но это не значит, что о нас и вправду забыли. Стоит им решить, что мы мешаем, и завтра не останется в живых ни меня, ни тебя… твой дружок — Страж. Кровь пробудилась. Уж не знаю, каким чудом… и если так, то миру он нужен. Но лишь миру!

Он оттолкнул Тельму.

— Ни мой отец, ни мой дед не ввяжутся в эту войну. Они дрожат над остатками рода, не понимая, что род этот давным-давно мертв. А я… я слишком труслив, чтобы и вправду рискнуть. Ты просто будь рядом. И не верь, когда станут говорить, что он безумен.

Дверь распахнулась, с грохотом впечатавшись в стену. И на пороге возникло существо…

…определенно, безумие было не самой большой из проблем Мэйнфорда.

Зверь беспокоился.

Ему не нравилась черная труба, больше похожая на тоннель, а тоннели Мэйнфорд никогда не любил. Труба гудела и вибрировала, мелко, раздражающе, и звериная тонкая натура требовала немедленно убраться.

Куда?

Туда, куда ушла женщина.

Ее успокаивающий запах стремительно таял, и Зверь боялся, что если промедлит, то вовсе потеряет ее. А это было немыслимо.

Мэйнфорд уговаривал Зверя подождать.

Странно было ощущать собственную двоякость. И меж тем присутствие второй половины, само наличие ее воспринималось чем-то естественным.

Зверь…

Он существовал всегда.

Конечно. Он помогал выжить. Мэйнфорд просто раньше не помнил этого, а теперь разум, пытаясь восстановиться, распахивал одну запертую дверь за другой. И Зверь, избавленный от клетки, выглядывал в мир.

Осторожно.

Не веря внезапно обретенной свободе.

Он помнил, как родился на темном алтаре, когда сердце Мэйнфорда, пробитое клинком, остановилось. Он был создан из силы камня и пролитой крови, из толики безумия, старого заклятья и ритуала, который не сумели завершить должным образом, иначе Зверь изначально обрел бы свободу.

Он был даром.

А его называли проклятьем…

— Я тебя буду звать просто Зверем, — Мэйнфорд дождался гудка, прежде чем заговорить. Он облизал сухие губы, провел языком по зубам. Клыки, показалось, стали больше. Да и… Зверь тоже хотел жить. И требовал поторопиться.

А получив свободу и тело, он скатился с неудобной лежанки.

Встал.

Он держался еще неуверенно, впервые гуляя наяву. Стоял полусогнувшись, опираясь растопыренными пальцами о камень. Чувствуя его неровность. И холод. И кажется, когти отрастали… и сама возможность изменить тело больше не казалась нелепой.

Зверь вдохнул тяжелый аромат металла.

Пластика.

И чужака, который посмел приблизиться к его женщине. Он заворчал и подался вперед. По следу. А Мэйнфорд отступил, предоставляя Зверю свободу.

…цвета исчезли. Стерлись. Остались лишь все оттенки серого, и этого было довольно. Серым по серому расписаны стены, и Мэйнфорд способен увидеть след едва ли не каждого человека, которому случалось заглядывать в это помещение.

…звуки стали ярче. И запахи.

Во рту появился привкус горечи, и Зверь облизал губы, пытаясь его стереть. Он предпочел бы закусить горечь мясом, но мяса не было. Зато имелся неровный пол, каждую щербинину которого он ощущал ясно. И Зверь шевелил пальцами, втягивая и выпуская когти, не решаясь сделать шаг. Все же изменившееся его тело казалось ему не слишком надежным.

Хрупкое.

Слабое.

И без крыльев… стоило подумать об этом, и спина зачесалась.

— Нет, — сказал Мэйнфорд Зверю. — Сейчас не время. И в узких коридорах крылья будут мешать. Тебе вообще стоит убраться.

Зверь оскорбился.

— Послушай, — они оба дошли до двери, за которой спряталась их женщина. Пряталась она не одна, что весьма нервировало Зверя. Он желал немедленно выломать дверь и вцепиться в горло наглецу, который посмел посягнуть на чужое.

Бежать ему все равно некуда.

Зверь знал, что иных выходов из комнаты нет.

Он вообще знал очень много. Еще одно чувство? Пространства, которое разворачивалось перед внутренним взглядом Мэйнфорда, раскрывая один за другим уровни. И теперь он видел не только подвал, изрытый норами-коридорами. Он видел трубы технических тоннелей. Мили проводов, упрятанных в металлические оболочки. И гудение воды. Коллекторы. Вентиляцию. Черные помещения, куда пациентов не пускали, а целители и сами не спешили заглядывать. Генераторную с грохочущими генераторами. И даже механика, приставленного следить за их исправностью.

Механик резался в карты с парочкой санитаров.

Морг находился близко. И при желании Мэйнфорд узнал бы не только количество мертвецов, он сумел бы заглянуть в лицо каждому.

Удивительно.

И пугает.

Видел он и то, что находится выше. Этаж за этажом. Кабинеты. Приемные. Холл. И пяток операционных. Комнаты для отдыха. Целителей, медсестер и пациентов… людей было много, и это несколько пугало Зверя.

Внизу он чувствовал себя более… уверенно?

— Послушай, — Мэйнфорд сумел отвлечься от созерцания чердачного этажа с лифтовой и нетрезвым лифтером, прикорнувшим на древнем топчане. — Ты должен отступить.

Зверь заворчал.

Он не желал отступать. Он слишком долго сидел взаперти, наблюдая за человеком, который был слишком слаб, чтобы приказывать.

— Нам следует проявить осмотрительность. Притвориться, что мы такие, как прежде. Иначе нас здесь запрут.

Зверь оскалился.

Он не позволит больше себя запирать. Никому и никогда.

Хватит.

Он силен. И уйдет. Ни коридоры, ни двери его не удержат, как не удержит и сам Мэйнфорд. Зверь готов избавиться и от него. Это не сложно.

— Попробуй, — Мэйнфорд тоже умел показывать клыки. — Но не здесь. Ты думаешь, что силен? Но против любой силы найдется другая. Пусть не один человек… двое, трое… десятеро… нас спеленают. И накачают лекарствами. Скажут, что мы безумны. И будут отчасти правы. Скажут, что мы опасны. И тогда у нас не останется шансов. Ты уснешь. Мы оба уснем. И весь остаток жизни, уверяю, недолгой, проведем во сне. Пожалуйста… я не собираюсь отказываться от тебя.

…не слышал.

…не желал слышать, хотя Зверь кричал. Ему было плохо в клетке.

— …теперь все изменится. Нас ведь двое. И мы сумеем их обмануть… надо только…

Зверь не дослушал.

Он рванулся, ударив в дверь плечом, и то глухо заныло.

— Перестань…

Рык Зверя, к счастью, вряд ли слышимый кем-то, кроме самого Мэйнфорда, заглушил слова. Зверь подчинится когда-нибудь потом, а сейчас у него имелись иные цели.

Женщина.

И мужчина в белом халате.

Он не пытался сбежать. Конечно. Бежать ему некуда. И не прятался. И страха Зверь не ощущал, лишь любопытство, которое злило неимоверно.

— Мэйнфорд, — женщина стояла между мужчиной и Зверем. Защищала? Зачем? — Ты не мог бы прийти в себя?

Ее голос был спокоен.

Нет, это хорошо, что она не боится Зверя. Ей-то незачем. Но почему мешает? Зверь качнулся, выставил когтистую лапу, но женщина пнула ее.

— Руки убери. И встань.

Мэйнфорд рассмеялся. О да, со Зверем так никто не разговаривал. В принципе, с ним пока еще никто, кроме Мэйнфорда, не разговаривал…

— И успокойся. Это мой брат… как выяснилось, — Тельма произнесла это без особой радости. — Он мне тут кое-чего интересного рассказал. И времени у нас не много.

Она сама шагнула навстречу и поймала Зверя. Сжала его голову ладонями. А ведь руки у нее тонкие. Зверь способен сломать их одним движением.

Это его пугало.

— Послушай меня, пожалуйста. Я знаю, что ты слышишь. Вы оба меня слышите, — теперь она говорила ласково, и Зверь дрожал. Он вдруг осознал свою неуклюжесть и неспособность управиться даже с этим телом. И да, он силен, но настолько ли, чтобы защитить ее?

Чтобы не причинить вреда?

— Мы со всем разберемся. Сами. Но если кто-то кроме Тео…

…Зверь зарычал. Ему не нравилось, когда женщина произносила чужие имена.

— …узнает правду, вас не выпустят отсюда. Нас не выпустят. Пожалуйста, Мэйнфорд… побудь человеком, а?

И Зверь отступил.

Он не ушел, он остался на краю сознания, устроив себе логово среди полузабытых детских страхов, с которыми играл теперь, что кошка с клубками пыли. Он уступил место Мэйнфорду, но оставил за собой право наблюдать.

Следить.

И выбраться, если вдруг возникнет нужда.

— Знаешь… — Мэйнфорд вдруг понял, что стоит, обнимая свою женщину. А от нее пахнет тревогой. И тревожится она именно за него. — А ты ему нравишься.

— Только ему?

К счастью, отвечать не пришлось.

Матушку Мэйнфорда Тельма разглядывала с особым удовольствием, причем удовольствие это было странного свойства. Тельма осознавала, что привлекла внимание этой женщины.

И что не понравилась ей.

Категорически не понравилась.

И данный факт, который прежде заставил бы ее попятиться, попытаться раствориться среди прочих людей — Тельма не выносила чужого внимания, — теперь держал на месте. Напротив, захотелось взять Мэйнфорда за руку.

Под руку?

И отнюдь не затем, чтобы проверить, контролирует ли он Зверя. Подобная фамильярность не просто разозлит даму, она приведет ее в бешенство…

…она и так почти в бешенстве.

Если бы подойти поближе…

…коснуться…

…считывать людей незаконно, но если прикосновение случайно…

Только эта женщина с фарфоровым лицом не допустит ничего случайного. Если, конечно… и Тельма решилась. Осторожное касание, случайное словно бы. И робкая улыбка, адресованная Мэйнфорду. Она не останется незамеченной.

Уже не осталась.

— Мэйни, — женщина говорила плаксивым голосом, но глаза ее оставались холодны. — Ты не понимаешь, что творишь… он не понимает, что творит!

Это она произнесла громче, уверенней.

— То есть, матушка, — Мэйнфорд подобрался, и Зверь внутри него заворчал, — вы собираетесь объявить меня недееспособным?

— Прости, дорогой, но вчера…

— А что было вчера?

Издевательский тон. И Зверь урчит. А Мэйнфорд ловит пальцы Тельмы, сжимает бережно, и это тоже не остается незамеченным. Женщина не позволяет эмоциям отразиться на лице, но сдержать их не способна. Ее злость — фисташковое мороженое. А презрение — сироп.

Вишневый.

Тельма даже облизнулась.

— Тебе стало дурно! Ты… ты лишился чувств!

— Матушка, — Мэйнфорд слегка поклонился. — Ты тоже не единожды падала в обморок. Полагаешь, этого достаточно, чтобы спровадить тебя в психушку?

Это было пощечиной.

Прилюдной.

Оскорбительной.

И на горе фисташкового мороженого появилась шоколадная крошка ненависти. Интересные, должно быть, у них взаимоотношения. А еще любопытно, если бы мама осталась жива… у нее ведь тоже характер был непростым. Неужели однажды Тельма вот точно так же… а с другой стороны, что думать о несбыточном?

— Ты нестабилен. Он нестабилен! — теперь женщина смотрела на Тельму. В упор. И взгляд этот не обещал ничего хорошего. — И социально опасен. И должен быть изолирован…

Она больше не говорила с Мэйнфордом.

Целители кивали, но как-то неуверенно…

— …пока не причинил вреда окружающим. Я же предупреждала, что его работа…

— У вас есть предписание? — Тельма провела большим пальцем по ладони Мэйнфорда. Просто так. А еще чтобы Зверя успокоить. Его женские крики нервировали.

— Что? — женщина осеклась.

— Предписание, — повторила Тельма и не отказала себе в удовольствии прислонить голову к его плечу.

Близкий жест. Интимный. Не оставляющий сомнений в том, что их с Мэйнфордом отношения давно перестали вписываться в рамки служебных. И ненависти стало больше. Шоколад. Горький. Элитного сорта… матушка любила с фундуком, а вот Тельма… она давно не ела шоколада. И не помнит, какой ей нравится.

Надо будет заглянуть в кофейню и провести эксперимент. Купить плитки десяти сортов и дегустацию устроить. И хорошо бы не одной. Сандра… точно… шоколадная дегустация — хороший повод ее отыскать и убедиться, что все с нею в порядке.

— Понимаете, — Тельма позволила себе снисходительную улыбку. Ничто не злит людей, подобных миссис Альваро, больше, чем проявленная к ним снисходительность. — Согласно закону, вы… и никто другой не имеет права изолировать гражданина Нового Света без судебного предписания.

Шоколада много не бывает.

Ненависти тоже.

— Что говорит эта… особа?

— Если вы подозреваете, что ваш сын не способен контролировать свой дар… — Тельма говорила мягко.

Ближе бы подойти.

Окунуться бы в эту шоколадную ненависть с головой. Добраться до дна, ощутить все оттенки ее… и, если повезет, не только ее.

— …или представляет опасность для окружающих, вам следует обратиться с ходатайством в полицейское управление. Или же в Комитет контроля. Ходатайство рассмотрят. Назначат проведение экспертизы или экспертиз…

Зверь смеялся.

Кто бы мог подумать, что у него тоже чувство юмора имеется?

— Со своей стороны обвиняемый вправе потребовать особого порядка рассмотрения жалобы. И вынести дело на рассмотрение суда.

— Пусть она замолчит.

Молчать Тельма не собиралась. Когда еще ей удастся полакомиться такими яркими эмоциями?

— Лишь имея на руках постановление суда, можно требовать принудительной госпитализации. Иные же действия будут классифицироваться как преступление против личности. И в данном случае личности, находящейся на службе. А следовательно, подпадать под пункт о государственной безопасности…

Воцарившаяся тишина была тяжелой.

Нарушил ее Мэйнфорд.

— Что ж, если с этим вопросом разобрались, то мы, пожалуй, пойдем.

— А снимки? — подал голос Джонни. — Ваши снимки…

— С моими снимками все в полном порядке. Правда, Теодор?

И Тео, с немалым удовольствием наблюдавший за спектаклем, произнес:

— Основные показатели в пределах нормы. Есть незначительное искажение третичных потоков в области гипоталамуса, но оно не критично…

— Мне кажется, — голос седовласого звенел от злости. — Вы берете на себя слишком много, доктор…

— Вам кажется… поверьте, мой сын достаточно компетентен, чтобы разобраться с парой-тройкой снимков.

Этот голос заставил сердце дрогнуть.

А Зверя зарычать.

Этот голос был мягче бархата и слаще меда. Он завораживал. И очаровывал. Он поглощал, заставляя растворяться в звуках его, не вслушиваясь в смысл сказанного.

И не только Тельму.

Ненависть вдруг исчезла. И холод презрения. И сладость иных эмоций. Их попросту не осталось, как и людей. Куклы.

Пустые глаза.

Застывшие лица.

— Здравствуй, девочка, — сказал мужчина в черном строгом костюме. — Честно говоря, не думал, что ты выжила.

Он походил на Тео или правильней было бы сказать, что это Тео походил на него, но сходство выглядело отдаленным. Дурная копия. Или скорее отражение в зеркале полированной бронзы. Тео был хорош. Привлекателен. А мужчина…

Тельма сглотнула.

Нет уж, прочь такие мысли. Да и Зверю новый знакомый не по нраву пришелся. А чутью Зверя Тельма доверяла.

— Думаю, нам есть о чем поговорить, — он не спрашивал, но утверждал. И вся натура Тельмы требовала не просто согласиться с этим утверждением — как вообще могла она, слабый человек, возражать совершенству? — но пасть к ногам мужчины, умоляя…

Чушь.

Не станет она ни о чем его умолять. И в ногах валяться… ботинки, безусловно, хороши, сияют свежим воском, да и стоят немало, но это еще не повод их целовать.

— Надо же, — он склонил голову, но в этом жесте ныне не было ничего птичьего. Вполне себе человеческое недоумение.

Удивление?

— Не уверена, — эти два слова дались с трудом. Язык отказывался подчиняться Тельме. Как можно оскорблять отказом того… кого?

Отец?

Или дядя? Кто там еще имелся в анамнезе? Дед? Сколько вообще лет этому типу… у нелюдей возраст определить сложно, а он, пусть и привык притворяться человеком, но Тельма знает правду.

Так сколько?

Слегка за тридцать?

Нет, это возраст маски, которая не стареет.

Сто тридцать?

Двести?

Или много больше? Никто ведь не знает, сколько на самом деле живут альвы… или цверги… или создания Сумерек, чья кровь взывает ныне в Тельме.

— Я в своем праве, — он обращался не к Тельме, но ко Зверю, который выглянул из Мэйнфорда и оскалился, готовый драться. — Но я могу пообещать, что не заберу ее… если она сама того не захочет.

— Не захочу.

— Упрямая… это хорошее качество. Но не спеши отказываться, девочка, не зная, что тебе предложат.

Чутье подсказывало, что ничего хорошего.

— Но раз так, — легкий поклон, — я позволю себе удалиться. И дать один совет. Почаще оглядывайтесь на тех, кто стоит за спиной… а у тебя, девочка, будет с полминуты… используй их с умом.

Он не исчез.

Не растворился тенью.

Он воспользовался дверью, за которой Тельма увидела край серой лестницы. И, обернувшись на пороге, сказал:

— Полминуты… поспеши.

Полминуты — это немного.

Всего-то тридцать секунд. И сорок ударов сердца. Больше, если сердце это растревожено, если колотится, что сумасшедшее… полминуты — слишком мало, чтобы растратить их попусту.

Шаг.

И Мэйнфорд, который шагает следом.

Запах валерьяны, корня пустырника. Туалетной воды и пота. Духов. Жасмина… женщина застыла, вцепившись в клатч, и теперь она как никогда походила на куклу.

Огромную куклу в дорогом наряде.

Она была глуха и слепа.

Безмолвна.

И Тельма испытывала преогромное желание отвесить ей пощечину. Все равно ведь женщина не узнает. Низкое желание.

Недостойное.

И Тельма легко с ним справилась. Она взяла женщину за руку, удивляясь попутно, что рука эта тепла. Пальцы тонкие. Ногти идеальной формы покрыты прозрачным лаком.

Троица колец.

Ничего вычурного. Вызывающего. Нет, каждое — по-своему произведение искусства. Тельме завидно? Пожалуй, что да. Но за зависть не стыдно.

— Что ты…

Время уходит. А Тельма тратит его впустую. Она сдавила пальцы и закрыла глаза. Так проще сосредоточиться. Нырнуть… нет, не в ненависть. Он, ее очередной новообретенный родственник, украл ее, как и иные эмоции. А пробиваться сквозь пустоту…

Плотная.

Не туман, скорее — пуховое одеяло, в котором душно. И все же… полминуты… сколько уже прошло? Много. Но этот шанс Тельма не упустит.

Должно же было остаться хоть что-то?

Разочарование.

…почему он еще жив? Ее первенец. Сын, которого она не желала, вынужденная жертва богам. Беременность была мучительна. Постоянная тошнота. Головокружения. И обмороки… любезный супруг, вдруг ставший чрезмерно занятым… между ними никогда не было любви, и это нормально, но мог бы поддержать жену. А он компаньонку нанял.

Дура.

Только и способна, что читать глянцевые журналы. А от журналов мутит.

…роды. Тяжелые, болезненные… и целители не способны помочь… ребенок с обвитием. Если бы он умер тогда, всем стало бы легче. Но нет, выжил… и за жизнь цеплялся.

Цепляется.

За разум тоже.

Мешает. Если бы не отец и его болезненное пристрастие к экспериментам… а ведь он почти понял, почти дошел до истины. Всегда считал ее дурой. Интересно, что бы сказал, дознайся до правды…

Поток мыслей горек, как полынная настойка, но Тельма пьет ее жадно. Позже она разберется со всем, а теперь…

…случайное знакомство.

…роман или… не роман, но пара встреч, которые никого и ни к чему не обязывают. Супружеская верность? Как можно быть верным тому, кто прикупил для своей девки дом. Да и… он готов сквозь пальцы смотреть на игры жены, если она окажет ему подобную же любезность.

Она окажет.

Ей не сложно. Супруг скучен, а ей иногда хочется почувствовать себя женщиной.

…Гаррет похож на отца. На настоящего отца. И эта тайна обходится дорого. Супруг готов признать ребенка, он недоволен, но слишком слаб, чтобы выказать это недовольство в глаза.

И покупает любовнице жемчуга.

Пускай.

…и какая ему разница? Никакой… отец же бесится. Только взглянул на младенца — ради его визита, между прочим, пришлось отложить пару мероприятий — и сплюнул. Бросил сквозь зубы:

— Шалава…

Он никогда не стеснялся в выражениях, маразматичный старикашка, к сожалению, слишком здоровый, чтобы просто избавить мир от своего присутствия.

Но отец не выходит в свет.

Презирает.

И слухи… слухи всегда будут, но останутся лишь слухами. А чек на рождение внука все же выписал. Правда, мог бы сумму и побольше поставить. Сидит на миллионах, а сам…

…рожать она не хочет. Она исполнила свой долг дважды, и этого достаточно, но разве судьбу обманешь? Она — ехидна.

Тварь подгорная.

Скалится прозрачными зубами, норовя укусить протянутую руку.

Мысли путаются, мешаются… она ведь была осторожна. Предельно осторожна. И супруг давно уже остыл к постели. Впрочем, он никогда не отличался темпераментом, но ныне и о любовницах изволил забыть. Только и интересны, что биржевые игры. Еще один извращенец…

…романы случались, но и тогда она не забывала предохраняться. Настолько, насколько это вообще было возможно. А тут… маскарад и танцы… шампанское, которого было чуть больше, чем следует. Это все оно, шампанское, виновато. Ударило в голову.

Заставило шагнуть навстречу маске.

Как твое имя?

А твое?

Имена легко выдумать, а с ними и новую жизнь, беззаботную, безоблачную. В этом сама суть Карнавала. И никто не осудит…

…быстрый секс в коридоре. Смятое платье… стразы и жемчуга. Стоны. Сладкий привкус мороженого на его губах. И еще одна встреча, после полуночи, когда уже не стоит торопиться.

Экипаж.

И гостиница, где привыкли молчать.

Номер на двоих. Снова шампанское. Клубника во льду. Постель… главное, нарушив правила Карнавала, маску оставить. Так ведь даже интересней… а потом беременность. И получается, имени отца своего ребенка она не знает.

Да и что с того?

Избавилась бы, но… судьба-ехидна прочно пустила зубы в руку. Денег нет. А целители обещают девочку… девочки обычно милы, и как знать, не растает ли старческое изношенное сердце папаши? Правда, кто мог предвидеть, что девочка родится настолько… невзрачной.

Серенькая. Скучная. И смотреть-то на нее было неприятно.

Отец все же удостоил визитом.

— Все-таки шалава, — произнес он это с немалым удовольствием. — А ты терпишь… рогоносец убогий. Что, опять долгов понаделали?

Унизительно.

Но что еще оставалось? Смиренно ждать, просить, обещать, что будет благоразумна… плакаться о том, до чего дороги ныне дети… няньки-гувернеры…

Врачи.

У Мэйнфорда начались галлюцинации. И долго скрывать этот факт не получится. Уже сейчас стоит подыскать хорошую клинику, где о нем позаботятся. А это снова деньги…

— Никаких клиник, — отец был непреклонен. Пожалуй, из всех троих именно Мэйни он полагал наследником, не замечая ни слабости Джесс, ни очарования Гаррета. — Отдай его мне.

Нет.

Впервые она отказала, испытывая от самой возможности отказать ему, проклятью всей ее жизни, хоть в чем-то небывалое удовольствие.

Жаль, он не стал браниться.

Или грозить.

Усмехнулся лишь…

— Дура… и мамаша твоя дурой была, но ты — куда большая. Я подожду. Вы все равно и эти просадите…

А чек выписал щедрый. Денег хватило почти на два года… хватило бы и дольше, но увы…

Время уходило.

Лента же воспоминаний только-только начала разворачиваться. И Тельма ощущала, что не успевает. Что еще немного, и контакт прервется, а она, Тельма, так ничего и не узнала…

…важного.

Пара романов.

Чужие дети. Вряд ли это интересно кому-то, помимо семьи. Еще немного.

Что поместится между ускользающими мгновеньями?

…письмо.

…и букет лилий, роскошные белоснежные цветы. Карточки нет. Зато есть конверт из плотной бумаги и обсидиановый нож, выпавший на туалетный столик, а за ним — клочок бумаги с именем.

— Мама, откуда это у тебя? — Гаррет, как обычно, явился не вовремя. И она дернулась было, пытаясь прикрыть нож, но успокоилась, поняв, что поздно.

— Прислали.

Любила ли она младшего сына?

Наверное. Если кого-то любить, то его. Мил и очарователен. Порой утомительно очарователен, и это в нем от отца… врожденное свойство, немало способствовавшее карьере. Но глуп… недалек… непоследователен и несдержан.

С другой стороны, умным сложней управлять.

А его несдержанность, его ошибки, его маленькие тайны, которыми Гаррет делился лишь с матушкой… его святая вера, что уж она-то знает, как правильно, стоили дорого.

— Интересный… подарок, — он протянул руку к ножу, но она не позволила.

— Нет. Это…

…для нее? Гладкий камень. Теплый камень. В свое время он выпил много крови, и потому не остудили его столетия забвения. О да, отец называет ее дурой… и матушку такой же считал, наивно полагая, что если женщина красива, то и глупа.

А она не стремилась его разубедить.

Зачем?

От дур не запирают сейфы. И важные бумаги не прячут. С ними быстро перестают считаться, полагая, будто бы вреда не будет, если дура пролистнет книгу-другую. Ей интересны картинки? Что, помимо картинок, она способна понять?

Старые дневники?

Рукописи.

…тайны. Загадки. И, что гораздо важней, отгадки.

Нож был подарком. И она даже поняла, от кого и зачем. Осталась малость.

— Дорогой, — она всегда разговаривала с Гарретом мягко, так было проще. — Послушай, мне нужно, чтобы ты свел знакомство с одной женщиной… близкое знакомство, если ты понимаешь, о чем я…

Понимал.

— А моя помолвка?

— Разве она тебя останавливала когда-нибудь? Просто постарайся вести себя… благоразумно. У этой женщины есть одна вещь, которая очень нам нужна.

— Зачем?

— Ты же хочешь примерить корону? — она всегда знала, что сказать сыну. — Тогда следует собрать камни… вернуть камни…

…и силу, которую ее отец вздумал подчинить.

— И как ее зовут?

— Элиза… Деррингер. Во всяком случае, так она себя называет…

…время закончилось.

Сердце обмерло. И Тельма, вцепившаяся в чужую память — о, как не хотелось отпускать ее, — вынуждена была отступить.

Не шаг.

Половина шага. Половина тягучего вздоха, который щекочет шею. Чей-то голос…

— …девушке стало дурно.

И ответ Мэйнфорда:

— В ваших коридорах мало воздуха.

— Ей нужна помощь…

— Я сам позабочусь о своей невесте.

Он это нарочно.

Для Тео, что держался тенью, наблюдая за спектаклем. Для того, второго, оставшегося безымянным, притворившегося ушедшим. Для целителей.

И своей матушки.

— Ты же сама хотела, чтобы я женился…

…теперь ее точно убьют.

Кохэн, сын Сунаккахко, парил над миром. И крылья его были сильны. Эти крылья поднимали его выше и выше, пока не подняли к самому солнцу, жар которого опалил перья.

— Что ты творишь, безумец? — спросило солнце.

— Я хочу сгореть.

— Зачем?

— Тебе нужны сердца, чтобы пылать. Возьми мое.

— Ты готов его отдать?

Солнце смеялось и пускало огненных змеек по перьям. Перья тлели, и вонь их окутывала Кохэна. В ней не было ничего благостного или праздничного, обыкновенный смрад жженого пера…

— Да.

— А взамен?

— Я возвращаю долг… когда-то никто из вас не пожелал взять меня. Я был слаб. И труслив.

— Что изменилось?

— Я изменился.

Он не продержится долго, еще мгновенье или два, и ветер уже пробирается сквозь рваные дыры в крылах.

— Теперь я готов… слышишь…

Небо ускользнуло. Сбросило Кохэна, разом отняв опаленные крылья. И земля понеслась навстречу.

— Ты больше не боишься смерти? — голос солнца таял.

— Боюсь.

Но он способен переступить через этот страх. Теперь — способен. И не закрывая глаз, он смотрит на землю.

Красиво.

Священная зелень лесов. И желтизна степи. Каменное кольцо, запершее сердце Атцлана. Сам Атцлан, черная пуповина, ведущая в Бездну. И тысячи, сотни тысяч сосудов, пронизывающих плоть земли.

Он не разбился.

Он почти понял. И падение прекратилось, а опаленные крылья зажили. Тяжелый воздух вывернул их, а в лицо вновь ударило вонью…

…и он очнулся.

Воняло кровью.

И гарью.

Дымили шторы, паркет занялся, и Кохэн, пошатываясь от слабости, поднял графин. Плеснул водой. К счастью, в графине была именно вода. И до штор добрался, содрал. Скомкал, опаляя ладони.

Окно открыл.

Кто-то кричал о пожаре… нет пожара. Уже не будет. Пламя, послушное воле его, силе, от которой он сам когда-то отказался, унялось. И Кохэн получил возможность осмотреться.

Голова болела.

Странно.

Как он очутился в этом месте? Где это самое место вообще находится?

Комната.

Просторная. С большим окном, со светлыми обоями. Столик. Стулья и низкий диванчик, прикрытый клетчатым пледом. Полка. Фарфоровые кошечки на полке. Взирают на Кохэна свысока…

…а крик не утихает.

…и кажется, слышен далекий вой пожарных сирен. Надо уходить, но…

Она лежала на полу, женщина с золотыми волосами. Женщина, чье лицо прикрывала уродливая деревянная маска. Женщина, которую Кохэн узнал, хотя видел лишь пару раз…

И он закричал бы, но опаленное дымом горло было не способно издать ни звука.

Она была нага.

Разве что чулки оставили, выбрав черные в сетку, которые подошли бы шлюхе. И теперь это казалось особенно неправильным.

Уходить.

Но… он стоял и смотрел.

На чулки эти. На руки, перетянутые алой шелковой лентой. И на ногах такая же… для постельных игр хороша, а вот связывать кого-то неудобно — скользкая. На грудь, покрытую коркой засохшей крови. На разверстую рану живота. На клубок кишок, которые аккуратно сложили рядом.

На золотое блюдо.

И сердце, лежащее на этом блюде.

Кохэна замутило.

…нет, он не стал бы снова… он не в Атцлане…

…нож и вилка. Столовое серебро, начищенное до блеска. Кусок мяса, наколотый на острые зубцы. И веточка базилика украшением блюда.

…не стал бы. Конечно, не стал бы…

Он отступил.

Он ничего не может сделать для Сандры сейчас. Но он знает, кого спросить за эту смерть. И обсидиановый клинок, предусмотрительно оставленный у тела, пригодится.

Кохэн, сын Сунаккахко, быть может, давно покинул стены Атцлана, но память его не подведет. И рука не дрогнет. А солнце, получив новый дар, будет довольно.

Уйти ему позволили.

Мэйнфорд на звонок не ответил.

Правда, звонил Кохэн не в Управление, здраво рассудив, что там его будут ждать с распростертыми объятиями и парой блокирующих браслетов в придачу.

Охота началась.

Он понял это, выбравшись из дома через чердак, — следовало благословить эту странную привычку людей Старого Света, строить несколько домов под общею крышей. Там же, на чердаке, Кохэн обнаружил сундук с тряпьем, и переоделся. Измаранный кровью костюм он бросил здесь же: в квартире найдется изрядно улик, и еще одна не изменит общей картины.

…как его?

…когда?

Последнее, что он помнил, — солнце… нет, солнца не было, как и крыльев. Галлюцинация. Болезненный бред. Или, скорее, побочное действие лекарства, которым его накачали.

Где?

В клинике.

Кто?

На простые вопросы и ответы были просты.

Джонни.

Больше ведь некому. Они вдвоем остались: Джонни и Кохэн. Пустой коридор. Запертые двери. Разговор. И нестерпимое желание убить человека.

Откуда оно взялось?

Кохэн добрался до последней лестницы, приоткрыл люк, который, к счастью, не удосужились закрыть на замок. Прислушался.

Внизу было тихо.

Нет, откуда-то издалека доносились и вопли полицейских сирен, чьи-то крики, кажется, вой… еще немного, и улицы перекроют. Развернутся сети поисковых заклятий, благо в Управлении имеются образцы крови Кохэна. Да и… найти одного масеуалле в городе людей не так и сложно.

Он не убивал.

Не мог.

Не стал бы. И то желание, сводившее его с ума в центре, не принадлежит ему. Да, было время, когда Кохэн ел человеческое мясо.

Так было принято.

Правильно.

По закону Атцлана, но здесь… он отказался от закона давно.

Кохэн накинул на голову просторный капюшон драной куртки. Пахло от нее плесенью, кошачьей мочой и еще чем-то на редкость неприятным. Он сгорбился, сунул руки в карманы, отчаянно надеясь, что если и случится встретить кого на пути, то человек этот не станет присматриваться к городскому отребью.

Спускался спокойно.

Медленно даже.

Шаркал ногами. Бормотал под нос. И чудом уцелевшая бутылка, горлышко которой выглядывало из кармана, была единственным оружием.

На улице собралась толпа.

Люди любопытны, а пожар — хороший способ покинуть уютную квартирку. На Кохэна, если и обращали внимание, то лишь затем, чтобы скривиться, отступить, опасаясь и случайно коснуться его лохмотьев. Кто-то сердобольный кинул монетку, которую Кохэн поймал и согнулся еще ниже, рассыпаясь в благодарностях.

Не слушали.

А вот он…

— …говорят, — в копне рыжих волос застряли бабочки-папильотки. — Он ее съел!

— Всю?

Мужчина в домашнем халате, наброшенном поверх пижамы, взирал на толпу снисходительно.

— Всю бы не смог, — произнесла толстушка с напомаженными щеками. Она и сейчас жевала пирожок. Челюсти двигались размеренно, спокойно.

— Вам видней, — дамочка с папильотками оскорбилась. — Я лишь говорю…

— Безобразие, — старичок в твидовом костюме сжимал двустволку, и вид у него был весьма решительным. — Это безобразие! Куда только власти смотрят?!

— А куда они обычно смотрят?

Из кармана халата появилась трубка.

— Что теперь будет? — нервически поинтересовалась толстушка. И пирожок сжала.

— Известно что… напишут, что имел место инцидент, отловят… отвезут в Атцлан…

— Стрелять их надо…

— Кого? — мужчина прикусил чубук.

— Нелюдей, — старичок бухнул прикладом о мостовую. — Всех! Пока они людей не истребили…

— Масеуалле формально относятся к человеческому виду… — подал голос интеллигентного вида юноша. Он держался в стороне от прочих и выглядел не столько любопытствующим, сколько растерянным.

Старик сплюнул. Мужчина одарил юношу снисходительной улыбкой.

— Человек никогда не станет есть себе подобных…

— Перестрелять! Оставили рассадник…

— …с точки зрения политкорректности…

— …вот сожрут тебя, тогда и…

Дальше Кохэн слушать не стал. Он уходил медленно и задержался у мусорных контейнеров, хотя вся его натура требовала одного: бежать.

Нет.

Бегущий человек привлекает внимание, а бродяги и в приличных местах встречаются. К линии оцепления подходить не стал, но обилие машин радовало.

Дело отнесут к разряду особо важных.

Телефонный аппарат отыскался на перекрестке.

Две монеты.

Гудки.

И вновь гудки. А если Мэйнфорд не вернулся?

Если он вовсе не вернется? К дому нельзя, станут искать. Тельма? И к ней заглянут, просто на всякий случай. На свою квартиру? Безумие, но… там деньги, а без денег Кохэн долго не протянет. Хотя… цверги, если и знают о случившемся — а новости по Нью-Арку разлетались быстро, — без постановления суда и пальцем не шелохнут.

Деньги нужны.

Одежда.

Оружие.

Солнце, в кои-то веки выглянувшее из-за туч, уставилось на Кохэна издевательским желтым глазом. Будто спрашивало, неужели он все еще не боится?

Его ведь не станут задерживать.

Пристрелят. Скажут, при попытке к бегству. И не найдется никого, кто оспорит решение.

Как-нибудь… он и вправду не боится смерти. Главное, успеть добраться до ублюдка, который убил Сандру. Кохэн доберется.

Он нежно погладил обсидиановый клинок.

Они справятся.

В ближайшем отделении банка было почти пусто. Парочка девиц, завидев Кохэна, примолкла. Пожилая дама степенного вида спешно подняла на руки собачонку. А клерк подал знак охраннику.

Цверги не любили попрошаек.

— Мне деньги со счета снять, — сказал Кохэн и накрыл ладонью кристалл. — Пятьсот талеров.

Клерк понимающе улыбнулся: на счету клиента лежало около десяти тысяч, но суммы, превышающие установленный минимум, требовали особого протокола оформления.

— Одну минуту…

Он управился меньше чем за минуту. И, выдав увесистый мешочек с деньгами, тихо произнес:

— Если вам нужна уборная, то прошу пройти прямо по коридору, а затем налево…

— Благодарю вас…

— Мы заботимся о своих клиентах.

В уборной не было запасной двери, зато имелось окно, достаточно широкое, чтобы в него пролезть. А сирены уже надрывались.

Беги, масеуалле, беги.

Тебе все одно не скрыться.

Улицы перекроют.

И пусть полицейским малефикам не хватит сил охватить весь город, но они упорны. Методичны. Оскорблены. Ты самим своим существованием плюнул в лицо обществу.

Форму примерил.

А потом убил.

Цинично и жестоко… и даже если завтра Донни признается в содеянном, ему не поверят. Человек не способен вырезать сердце другому человеку. Это все знают. А вот масеуалле — дело иное.

Звери.

Нелюди.

Твари, которых давно следовало изничтожить…

Он все-таки побежал, не потому что надеялся опередить заслоны, скорее гнев требовал выхода. Бежал переулками. И насмешливый взгляд солнца жег спину.

Не уйдешь.

Не позволят.

Кроме полиции есть еще люди. Вроде того старика с ружьем. Народное ополчение. Сознательные граждане, все те, кто счастлив будет внести свой вклад в борьбу со злом. Так стоит ли бороться?

Сдайся.

Потребуй разбирательства. Суда. И будет шанс уцелеть, прожить месяц-другой до виселицы. Месяц жизни — это ведь много. Тебе так когда-то казалось. А веревка вряд ли страшней алтаря.

— Да иди ты… — Кохэн остановился на углу.

Где он вообще находится?

Второй округ, но какой район? Надо перебираться в Третий, там хватает беглецов, глядишь, и примут еще одного… или нет. Он ведь не человек…

Запад… восток… ветер с запахом гнили. Он зовет, подсказывает путь… верхом не уйдешь, а вот если коллекторами… зря, что ли, Кохэн когда-то изучил их вдоль и поперек?

Ближайший люк он взломал, больше не опасаясь привлечь внимание всплеском силы. Найдут? В любом случае найдут: возьмут след от банка. Плевать. Внизу — слишком много воды, чтобы заклятия продержались хоть сколько бы то ни было. Да и само это место слишком древнее, с характером поганым.

Не любит оно чужаков.

Пахнуло сыростью, вонью сточных вод. Кохэн соскользнул, надеясь, что падать будет не слишком высоко.

Повезло.

Он ухнул в воду, ушел с головой, но почти сразу коснулся ногами скользкого дна, заросшего не то илом, не то гнилью. Главное, сил хватило, чтобы оттолкнуться и выплыть.

Поток был узким.

И неторопливым.

Плохо, что без берегов — Кохэн нащупал лишь гладкие стены тоннеля, уходящие вверх, — но рано или поздно русло обмелеет. Или же уйдет на глубину, и тогда Кохэн рискует присоединиться к числу пропавших без вести. Об этом он старался не думать.

Сбросив отяжелевшую куртку и ботинки, Кохэн поплыл.

Тельма нюхала ладони.

Чистые ладони без следа ожогов, что было довольно странно, ведь Мэйнфорд не целитель. И сам способ исцеления…

…заслуженный целитель с натруженным языком. Вроде того, который был при последней школе. Низенький. Лысоватый. С оттопыренными ушами и седыми клочьями волос, что прикрывали красную лысину. Он еще имел обыкновение постоянно морщить лоб и вздыхать, сожалея разом обо всех бедах мира. И был, в принципе, неплох как государственный служащий. Ему бы не понравилось зализывать разбитые колени.

А с аппендицитами как бы дело обстояло?

Или с почечными коликами?

…если думать о руках, о такой глупости, как целебная слюна, то получается отвлечься.

И не стоит переживать за Мэйнфорда.

Он сильный.

Оба сильные.

— …Элиза Деррингер, — его голос звучал так, как если бы Мэйнфорд находился рядом, в шаге. — Ты помнишь ее?

— Помню, конечно, — Гаррет недоволен.

Надо все же поработать.

Немного.

Сканирование на расстоянии — это для тех, у кого опыт… и сила… и вообще все одно получается раз через три. Слишком ненадежно, а с другой стороны, чем Тельма рискует?

Зацепит эмоции?

Хорошо.

Нет?

Тогда разговор послушает.

И она соскользнула на пол: не хватало в самый ответственный момент грохнуться. Не то чтобы Тельма и вправду собиралась падать, но… как знать?

— Это ты ее убил?

— Что?! — всплеск возмущения, и такой яркий. Апельсиновый сок на белой скатерти… да… или что-то, на сок похожее. — Мэйни, ты в своем уме?

— В своем. Поэтому и спрашиваю.

А вот он спокоен, насколько это возможно. Тельма забралась в угол кухни, поближе к двери, устроилась за створкой — если кто и заглянет, то не сразу ее увидит.

Она прислонилась к холодной стене, положила руку на створку и закрыла глаза.

— Ты же сам… ты вел расследование! Или ты себе самому не веришь?

— Уже не верю.

— Ты… Мэйнфорд! Бездна тебя забери! Да зачем мне было убивать ее?

— Не знаю. Возможно, потому что она была беременна. И эта новость наделала бы шума. Чего она захотела? Чтобы ты ребенка признал?

Молчание.

Молчание — это чистый холст, та же скатерть… или нет, скорее шелковая простыня. С монограммой. «Э» и «Г», связанные воедино ветвью плюща. Шелк холодный, плотного плетения. Тельма видит его ясно, она могла бы прикоснуться, если бы было желание. Но она просто смотрит. Оранжевые пятна возмущения проступают медленно, то тут, то там, будто кто-то, сидящий за холстом, старательно выдавливает их.

Возмущение уместно, если вас незаслуженно обвиняют в убийстве.

— Она была известна, куда известней Тильзы. И молчать не стала бы. Конечно… а такая новость не пошла бы на пользу избирательной кампании.

Гнев.

Синий. И не сок черноплодника, скорее уж чернила, дешевые, канцелярские, самого поганого въедливого характера. Такие если прицепятся к пальцам, то отскрести их получится лишь вместе со шкурой.

— Скандал получился бы знатный. Кандидат с безупречным моральным обликом оказался не столь безупречен…

— Прекрати!

— …твоя помолвка расстроилась бы… а с Арейной ушли бы и так необходимые тебе связи семейства Лулидж. Знаешь, меня всегда поражало одно… почему она тебя любит?

Удивление.

Вялое, как вареный шпинат, ложку которого бросили на шелк.

— Она ведь не настолько глупа, чтобы ничего не знать. Но все же мирится…

— Ей хочется стать супругой Канцлера.

— Допустим. Но вернемся к Элизе. Итак, харизматичный Гаррет Альваро имел все шансы, чтобы стать самым молодым Сенатором в истории, чтобы претендовать на канцлерский жезл… правда, шансы эти умерли бы вместе с правдой. И с расписками.

Правда уродлива. Сине-зеленый? Но тусклый, застиранный. И нет в этом оттенке ни глубины моря, ни благородства нефрита.

— Элиза давала тебе деньги, но ты всегда тратил больше, чем получал. Широкая натура. И писал расписки. А она их скупала. Что было бы, откажись ты признать ребенка? Вой в газетах… они бы не упустили лакомого куска. А после еще один скандал, скажем, в суде, где с тебя бы потребовали возмещения. Возмещать тебе было нечем.

— Не понимаю, — голос холоден и полон презрения, но удивительно, что на холсте оно не проступает. — Почему, Мэйни, ты только сейчас вспомнил об этом?

Он не ответил на вопрос.

Он тоже прячется за шелковою ширмой, позволяя Тельме слушать и смотреть на театр разноцветных эмоций. Представление получается интересным, так ведь?

— Элиза не походила на твоих обычных подружек. Ты ведь выбираешь, кого послабей… продавщицы там… секретарши… сестры милосердия. Или кем была Тильза? Просто девочкой, подрабатывавшей в бакалейной лавке? Они, миловидные, безопасны. Падки на лесть. Не избалованы подарками. А главное, лишены нужных связей. Их легко припугнуть…

Мэйнфорд вдруг замолчал.

На шелке проступило черное пятно. Чернота была густой, что деготь, она сочилась сквозь ткань и, не удержавшись на ней, ползла.

Будто пятно плакало.

Оно и плакало.

— …или убить, — тихо добавил Мэйнфорд. — Очередная смерть, которая похожа на несчастный случай… аборт на позднем сроке. Кровотечение. И бедная дурочка, не побоявшаяся нарушить запрет, уходит в Бездну, унося с собой пару мелких грязных секретов…

Чернота пузырилась.

И Тельма даже испугалась, что сейчас измарается ею.

— Тебе понравилось, братец… ты избавился от Элизы, и никто ничего не понял. Трагическая гибель, ушла во цвете лет… зачем бросать хорошую идею, если можно заставить ее послужить снова и снова.

— Ты бредишь!

И снова черный, но иного оттенка. Тельма раньше и не предполагала, что чернота бывает настолько разной. Нынешняя — глянцевая, подвижная. Она выступает капельками, а капельки сливаются друг с другом, затягивают всю простыню.

— Это легко проверить. Теперь легко… ты, конечно, делал многое, чтобы сохранить тайну, но девушки так непостоянны. Достаточно поднять дела. Опросить свидетелей. Соседей… подруг… родственников. Всегда есть кто-то, кто видел больше, чем хотелось бы. И запомнил больше, чем следовало. Нужно лишь найти его…

— Ты…

Черное по черному. Узоры интересны, они даже зачаровывают Тельму.

— Ты сошел с ума, Мэйни, — это Гаррет произнес с глубочайшей печалью. — Мне действительно жаль, но… мама на сей раз права. Ты сошел с ума. Ты не понимаешь, что говоришь. И мне придется тебя успокоить.

— Уверен, что хватит сил?

— Мэйни… подумай, головой подумай… разве я похож на убийцу?

— Не похож.

Черный бисер светлел. Выцветал.

— Ты слишком труслив, чтобы самому пачкать руки… но ведь всегда найдется человек, которому можно доверить грязную работу. Кто он? Гаррет, думаешь, что я просто так оставлю это дело? Лучше сдай его…

— Мэйнфорд…

— Хотя… погоди. Теперь понятно, почему ее оставили в живых. Связанные одной смертью… зачем искать иного исполнителя, если тот, который имеется, достаточно циничен, умел и молчалив? Многолетнее сотрудничество…

…это он о чем?

О ком. О девочке Минди, это Тельма поняла, но остальное? Она чего-то не знает? Похоже на то.

— Но подумай, Гаррет. Мне достаточно сделать звонок, и ее возьмут. Станет ли она молчать? Сомневаюсь.

Не чернота — синева.

Густая, насыщенная, украденная из самой глубины моря. И шепот его же — волн, накатывающих одна за другой, — очаровывает.

Голос Гаррета, преисполненный печали.

— Ты вбил себе в голову странную идею. Мэйни, повторюсь, ты же сам вел это дело… и неужели я, зная твое отношение, рискнул бы обратиться, если бы был виновен? Подумай…

Море ластилось к седым камням.

Море готово было слизать желтоватую накипь лишайника и вычистить гладкие гранитные бока до блеска. Море говорило с Мэйнфордом, но голос его слышала и Тельма.

— Думал уже… хочешь знать, до чего я додумался? Несколько дней без сна. Несколько месяцев недосыпа. Это ослабляет разум. Провалы в памяти… я ведь поднял тот день. Не только я. Есть запись, которую можно отдать на исследование. Что они выяснят?

— Только то, что ты был истощен, — море гудело и норовило выплеснуться с холста. Тельме не удержать его. Не стоит и пытаться. Кто способен справиться со стихией?

Отступи.

Спрячься в своем углу, и тогда море, быть может, не заметит твоего существования вовсе.

— У тебя ведь случился срыв… а сейчас грядет новый.

Море очаровывало шепотом.

Нельзя ему верить.

И прятаться Тельма не станет. Она не умеет работать на таком уровне, она и представления не имеет, что это за уровень — слишком мало информации, но вот заглушить голос моря попробует.

Надо лишь отвлечь его.

Протянуть руку к простыне. Коснуться густой чернильной синевы, погрузить в нее пальцы. Это не опасно, пусть море и выглядит готовым проглотить Тельму. Оно вязкое. Густое, что кисель. И пахнет отвратительно. Тельме не доводилось бывать на настоящем море, но она очень сомневалась, что от него несло палеными тряпками.

И значит, нынешнее море фальшиво, как и сам Гаррет.

— Ты поэтому сейчас вспомнил об Элизе? Мне жаль… у нас были разногласия, но не такие, чтобы убивать…

Тельма зачерпнула горсть синей жижи и потянула.

Подумала.

И представила, как на ладонях ее рождается пламя. Оно отозвалось сразу и охотно, лизнуло холст, и море зашипело по-змеиному.

— …тебе тяжело… столько всего навалилось в последнее время… ты не справляешься… ты привык все контролировать, а теперь не справляешься. И это тебя гложет.

Море раскрылось сотней зубастых ртов, пытаясь проглотить пламя, но оно, свирепое, расползалось по холсту, выжигая фальшивую синеву.

— Значит, — голос Мэйнфорда прозвучал глухо, — так ты сделал в прошлый раз? Что это за тип воздействия? Впрочем, полагаю, на этот вопрос техники ответят со временем.

Море визжало.

И голос его бил по нервам. Но Тельма не позволяла пламени отступить.

— Поэтому, Гаррет, будь добр, прекрати. На меня твое очарование больше не действует.

— Мэйни…

Пламя полыхнуло и погасло, но с ним исчезло и море. Белый шелк вновь был девственно чист.

— Итак, допустим, ты говоришь правду, — Мэйнфорд сам не верил этому допущению и дал это прочувствовать. — Смерть Элизы — трагическая случайность. Но куда подевалось ее состояние?

— Что?

А вот этого вопроса Гаррет явно не ожидал.

— Состояние, — терпеливо повторил Мэйнфорд. — Банковское имущество. Движимое там. Недвижимое… Элиза оставила все дочери. А опекуном назначила тебя.

Шелк пошел белыми пятнами, будто язвами, и Тельма заставила себя смотреть на них.

— Какое состояние! Да она… ты говорил о моих долгах, но ее были куда больше… Элиза никогда не умела считать деньги.

— А если я готов доказать обратное?

Блеф. Он ведь не знает о книгах Найджела, о бухгалтерии, об альвах и контракте… замороженном состоянии. Но Мэйнфорд уверен. И брат его чувствует эту уверенность.

— Зачем тебе? — вздох.

И серый цвет облетает с шелка клочьями пыли.

— Справедливости ради.

— Кому она нужна, твоя справедливость… — пыль ложится на подставленную ладонь Тельмы, и пахнет от нее кислым потом. — Это старое дело, Мэйни… это…

Гаррет запнулся.

— Дверь открылась, верно? — пыль была пушистой.

И прилипчивой.

Огня она не боялась, но норовила проползти по руке. Она выпускала тончайшие нити, которые обвивали запястье, норовили проникнуть сквозь кожу.

И холодили ее.

— Как она и предсказывала. Ты не предупредил… ты влез в это дело… почему, Мэйни? Мы никогда не были друзьями, слишком разные, но по крови я тебе брат… а ты… ты никогда не помогал мне.

— Разве?

— Сначала Тильза… ты правильно вспомнил о ней… я получил письмо. От дочери. Видите ли, она узнала правду… думает, что я буду счастлив с ней встретиться. Или не в этом дело, а в том, что паршивке наши деньги нужны? Ничего, официально она удочерена… это-то хоть разумно… но все одно, если решится подать в суд, меня ждут проблемы…

Тельма усилием воли заморозила пыль.

Сложно было удерживаться на краю. Разум играл в свои игры. Разум требовал признать, что рука Тельмы покрылась плотной коркой льда. Синеватого. С белыми прожилками замороженной пыли. И рука признавала это. Она ныла, и боль проникала все глубже.

Еще немного, и пальцы потемнеют.

Тельма ведь видела, как это бывает. Обморожение. Черная кожа, которая отходит лоскутами. Крик. Боль. И недовольство воспитательницы, которой придется платить за вызов целителя. А целитель…

…не об этом.

Лед призрачен, как и пыль.

— И сейчас… та девчонка… я ведь встречался с нею.

— Знаю. И не только о встрече.

Тельма надавила на синюю корку ногтем, и лед треснул. Она медленно, сосредоточенно сковыривала одну ледяную чешуйку за другой. Боль несколько отвлекала.

— Рассказала? — Гаррет больше не притворялся, и эмоции исчезли. Не бывает так, чтобы эмоции исчезали совсем. Он должен был испытывать их. — Кто она, Мэйни? Хотя… дочь Элизы, верно?

— Верно.

— Я думал, она умерла.

— Не только думал. Ты ведь сделал все, чтобы от нее избавиться. Не убить. Два убийства — это для тебя слишком. Но ты полагал, что домашний ребенок в приюте не выживет…

— Это был твой совет, — словно невзначай заметил Гаррет. — Я лишь воспользовался им.

Ледяная чешуя таяла, не долетев до пола. А вот покрасневшая кожа под ней оставалась. Психосоматическая травма, которая есть следствие переутомления, помноженного на излишнюю эмоциональность.

И стоит прерваться.

Тем более что простыня остается белой.

— Чего она хочет? Денег?

— Того, что принадлежит ей по праву.

— Проклятье… да, я взял деньги Элизы, они были нужны. Ты не представляешь, сколько стоит предвыборная кампания! Да, ты что-то там давал… плюс фонды партии… но никто не хотел вкладываться в мальчишку! Что у меня было? Имя рода? Я даже не старший сын. Не наследник! Обаяние? И амбиции? Обаятельных и амбициозных сотни. Но добиваются чего-то лишь единицы. Ты говорил о моей жене. Да, ее семья готова была поддержать меня… в какой-то мере готова. Но я должен был вложиться в кампанию сам… и что мне оставалось?

Молчание.

И кожа горит огнем. Безумная мысль, но огонь ведь рядом, если позвать, он откликнется. Тельма уверена. Она и зовет, тянется к пламени, которое моментально охватывает замерзшие пальцы, целуя, отогревая.

Обещая…

…все будет хорошо.

— Да, это не слишком порядочно, но… я вложился в приют Джессемин. И не только в него. Став Сенатором, я помог сотням… тысячам сирот. И если пришлось пожертвовать одной-единственной, то разве эта жертва не окупилась сторицей?

Демагогия. И пламя согласно с Тельмой, оно сворачивается на ее коленях огненною кошкой, мурлычет, требуя ласки.

— Я не желал ей смерти, но… я не мог поступить иначе! Это был мой шанс…

— Ты мог бы обратиться ко мне…

— И что? Ты дал бы мне пару миллионов? Не смеши, Мэйни. Мы оба знаем, что ты нашел бы десять причин отказать… да и… девчонка ведь жива. Просто убеди ее отступить.

— С какой стати?

— У меня все равно нет этих денег. А скандал… подумай… выборы скоро. И шансы у меня хорошие. Скажу больше, нужные люди уже приняли решение. И моя победа — дело формальное. Но эти люди не потерпят помех. Им нужен свой Канцлер…

Теперь он говорил правду.

Тельма плохо разбиралась в политике, точнее не разбиралась вовсе, испытывая огромную неприязнь ко всем политикам сразу, но сейчас осознала: не врет.

— …и у меня имеются определенные обязательства. Я должен буду рассказать о… новых обстоятельствах… и тогда…

— Угрожаешь?

— Мэйни, заплати ей. Или пообещай, что я заплачу, но позже. Сколько она хочет? Сто тысяч? Двести?

— Недавно речь шла о миллионах.

— Тех миллионов давно уже нет.

— Кто бы сомневался.

— Будь реалистом, Мэйни. Зачем ей миллионы? Что она с ними делать-то будет? Пусть берет то, что дают. И уезжает. Из Нью-Арка. Чем дальше, тем лучше… пусть забудет, кто она. Начнет новую жизнь.

— Она уже однажды начала.

И все-таки гнев.

На сей раз — алый, как свежий лак на ногтях директрисы, той самой, которая успела убраться до чумы.

— Ты пытаешься воззвать к моей совести? Да, я сожалею, что мне пришлось так поступить. Но как иначе?

— Частная школа.

— А потом? Мне нужны были эти деньги! Жизненно необходимы! И что, отдай я ее в частную школу… и через пару-тройку лет девчонка стала бы задавать вопросы! Потребовала бы отчета. А что я бы сказал? Про партию? Про политику, в которой никак не обойтись без состояния… и что состояние ее матушки ушло на благотворительность? Думаешь, она обрадовалась бы, узнав, что на деньги Элизы я открыл несколько больниц? Спонсировал Комитет матерей. Или хоспис? Что жертвовал домам престарелых… что… да не суть важно! Благодаря этим деньгам тысячи… десятки тысяч людей получили шанс на новую жизнь!

— Я это уже слышал.

Гнев проступал пузырями, которые лопались с громким звуком.

— Да сама Элиза была эгоистичной стервой. И не надо делать из нее жертву, а из меня преступника… нет, Мэйни, все было иначе. Я воспользовался ситуацией. Это непорядочно, согласен. Однако я не желал ей смерти.

Пузыри гнева опаляли.

И Тельма отстранилась от простыни.

— И твоя подруга… постарайся донести до нее, что… что для вас обоих будет лучше отступиться.

Ей представился Гаррет.

Сидит в кресле.

Плечи опущены. Голова склонена. Руки сцеплены в замок. Взгляд устремлен на лаковые ботинки…

— Зачем ты с ней связался? — Мэйнфорд не поверит печальному этому обличью. Хотелось бы думать, что не поверит.

— С твоей девчонкой?

— С Элизой. Почему из всех выбрал ее? Если, конечно, изначально не планировал убить?

Мэйнфорд знает ответ, как знает его и Тельма. А вот Гаррет… Гаррет гадает, что сказать, чтобы сказанное не разрушило столь тщательно создаваемую легенду.

— Не планировал… не убивал я ее… я влюбился. Погоди! Не надо… не говори ничего, но я тоже способен испытывать чувства. Она… она была такой яркой… обворожительной… мы познакомились на одном вечере. Благотворительном. Элиза выступала, а я… я пытался найти союзников. Кого-то, кто согласился бы связаться с молодым и наглым… или перспективным… нас представили. И я понял, что жить без нее не могу.

Ложь, но так похожа на правду.

Мама вот ей поверила.

— И да, был момент, когда я всерьез подумывал о женитьбе, готов был пожертвовать карьерой… но потом… у нее был сложный характер. Никогда нельзя было знать наверняка, встретит она тебя улыбкой или слезами… по какому поводу вспылит… или не вспылит, но замкнется… это утомляло. И с каждым днем все больше. Да, мы оба проявляли осторожность. Положение Элизы было неустойчиво. Ты же помнишь, Тедди тогда вел ее дела… он объяснил, чем чреват новый скандал. А я… я постепенно отходил от наваждения. Элиза и была наваждением… иначе не скажешь.

Он мог бы говорить долго.

И страстно.

И возможно, сам верил каждому своему слову. Но Мэйнфорд, похоже, не имел настроения слушать брата своего.

— Гаррет, хватит. В сказку о большой любви я не поверю. Ты сделал все, чтобы этот ваш роман с самого начала оставался тайной. Влюбленным на тайны наплевать.

— По себе судишь?

Шпилька, на которую пламя отзывается недовольным рокотом.

— Ты познакомился с Элизой по просьбе матушки… что ей было нужно? Что вам было нужно на самом деле?

Опасный вопрос.

И белый шелк трещит, расползается гнилыми ошметками. А в дыры выползает хаос…

Кохэн плыл.

Он старался не думать о том, сколько уже держится на воде. И как долго еще сумеет продержаться. Брюки утонули. Рубашка тоже. Но легче не стало. Мышцы наливались характерной тяжестью, а пояс с кошельком тянул ко дну.

Не следовало жадничать.

Но деньги пригодятся.

Без денег не будет ни новой одежды, ни оружия… обсидиановый клинок не в счет. Он — для Донни.

Дин-дон.

Гудят тревожно колокола. Он впервые услышал звон их на городской площади, куда его приволокли, избитого и растерянного. Кохэн мог бы сопротивляться, но никогда до этого дня люди не обращались с ним столь непочтительно.

Дин-дон.

Если закрыть глаза, он увидит белое здание храма. И деревянный помост с виселицей. Она простояла не один десяток лет, не то экспонатом, не то напоминанием о бурном прошлом городка, главное, что выглядела виселица достаточно прочной, чтобы послужить по прямому своему назначению.

Память не помогает.

Она нашептывает, что пришло время смириться.

Вода — хорошая стихия. Солнце отказалось принять дар Кохэна, а вода — дело иное. Она берет все, будь то грязные ботинки, кошачьи трупы или упрямый масеуалле, которому вздумалось бороться с судьбой.

…помощник шерифа притащил веревку.

И люди, собравшиеся на площади, гудели, хлопали. Кто-то кинул в Кохэна гнилым помидором, и конвоиры отступили. Люди не отличались меткостью.

…дин-дон.

Звук доносится из-под земли. А река по-прежнему глубока. Русло ее, кажется, стало шире, но берегов нет. Вместо берегов — шершавые стены. И потолок низкий.

Воздух затхлый, спертый.

Док говорил, что утопление и повешение сходны. Асфиксия. Легкие не получают кислорода. Кровь…

…о его преступлениях никто не сказал ни слова. Да и не нужны были слова. Все и так ясно. Масеуалле — тварь подлая, и дело любого честного человека — остановить эту тварь.

Дин…

Звон растекался по воде, и дыхание сбивалось. А кошель на поясе вдруг потяжелел раза в два, если не в три… этак Кохэн и остатки состояния утопит. Надо успокоиться.

Это страх.

Страхам нельзя поддаваться. Страхи убивают.

…а стоит ли вообще бороться? Он же сам решил, что время пришло. И мутные воды — единственное, что Кохэн заслужил.

…или веревку на шее.

Кто и когда ее накинул, он не разглядел. Был слишком растерян. Нелеп в попытках своих объяснить что-то… что именно, и сам не помнит.

Главное, что петля легла на шею.

И тогда показалась едва ли не избавлением, настолько смутила, напугала Кохэна пестрая толпа. Люди кричали и улюлюкали, швыряли грязью, и кто-то, вскарабкавшись на помост, спешил заснять масеуалле. На память. А может, случись казни пойти по плану, и открытки выпустили бы.

Одно время открытки с казненными были весьма популярны.

Экзотика.

Не думать.

Мысли ослабляют. Плыть. Вдох и выдох. И плечи болят, но боль — признак того, что Кохэн жив. Он ведь хочет и дальше жить? Пусть не сотни лет, но день-другой. Этого времени хватит, чтобы добраться до Донни…

…динни-донни… колокол и боги, которые лишились обещанной жертвы. А ведь на алтари их порой швыряли остатки казненных, куски плохо прожаренной плоти, клочья одежды. И речь вовсе не о низвергнутых, а о тех, кто занял их место. Впрочем, тогда Кохэн меньше всего думал о богах.

Просто стоял.

Смирился почти.

И наверное, расстался бы с никчемной своею жизнью легко, но в помост перед шерифом ударила молния. Затем и над толпою раздались характерные сухие щелчки, заставившие людей отпрянуть.

Расступиться.

Пропустить мрачного типа в мятом сером костюме. Почему-то Кохэна больше всего поразил именно цвет. Безнадежный какой-то, пустой. В Атцлане любили яркие краски, в них пытались найти подтверждение, что мир еще жив.

А тип в сером легко вскочил на помост:

— Что здесь происходит?

Тогда Кохэн не понял ни слова, речь белых людей звучала для него птичьим клекотом, но запомнил. У него всегда была хорошая память…

…динь…

И вода вдруг плеснула волной, а руки коснулся гладкий теплый бок.

В подземельях живут чудовища?

Кохэн успел подобраться, осознавая всю бессмысленность сопротивления. Кем бы ни была тварь, коснувшаяся его, она обреталась в реке давно. Она обжила и реку, и трубы, привыкла к вечной тьме, к пустоте…

Она исчезла, чтобы появиться вновь, на сей раз слева.

И вновь — легчайшее касание, словно тварь дразнила, прежде чем сожрать. Может и дразнила. А может, она из того редкого числа падальщиков, которые не приемлют вкуса живой плоти. И попросту утопит Кохэна, а потом, деньков через пару, и приступит к трапезе.

Он вывернулся, дотянулся до обсидиановой рукояти.

Хуже нет, чем сдаться без боя…

…Тварь появилась снизу, именно тогда Кохэну подумалось, что река эта была куда глубже, чем ему представлялось. Он ощутил обманчивую мягкость шкуры и размеры змеиного гибкого тела… и еще подумал, что подобному чудовищу нелегко было бы прокормиться…

…а в следующее мгновенье оказался на спине этого чудовища.

На что похож пробой?

На калейдоскоп, внутри которого оказалась Тельма.

Синий. Желтый. Красный.

Осколки цветов, смешавшиеся воедино. И каждый из них норовил соединиться с иным, образуя при том фигуры сколь удивительные, столь и уродливые.

Калейдоскоп был подвижен.

Он вращался, стирая разницу между верхом и низом. И тело Тельмы, распятое на разноцветных пятнах, перестало ощущать пространство. Она висит ли вниз головой? Лежит ли? Стоит?

Существует ли вовсе?

Она есть.

Несомненно.

Но где?

Пространство изгибалось, обтекало Тельму, ластилось, пробовало ее на вкус, примеряясь к тому, чтобы сделать ее-человека частью себя.

— Я не хочу, — Тельма изогнулась, пытаясь выбраться из липкой синей лужи, на поверхности которой всплывали синие же глаза. Глаза были выразительные, выпуклые, с пушистыми ресницами. Ресницы вздрагивали, и глаза меняли цвет.

Красный.

Зеленый.

— Я найду выход…

Надо успокоиться. Выровнять дыхание, если, конечно, она еще дышит. Уцепиться за что-то… за что? За стук сердца? Оно вот, выскочило из груди и легло на ладонь, ровное, блестящее, что камень. И похоже, если не на картинку из учебника, то на игрушку.

Живую.

Сжимаются желудочки, выталкивая кровь. Набухают предсердия, и сосуды-провода связывают это сердце с телом Тельмы. Если перерезать, то все остановится.

Нет.

Она решительно затолкала сердце в грудь.

Образы.

Всего-навсего образы, которые сидят в подсознании воплощением собственных ее страхов. И пробой лишь открыл дверь на изнанку разума Тельмы.

На самом деле нет ничего.

Цвета?

Искаженное восприятие. Ей следует вспомнить… синее пятно… это полотенце. Конечно. Старое кухонное полотенце, а глаза на нем — пятна от ожогов. Желтое? Чашки. Или чайник… стол. Люстра.

Комната нехотя возвращала утраченное обличье, хотя и оставалась при том неуловимо иной.

Изнаночной.

Подсознание.

Надо выбираться, пока Тельма не застряла в нем окончательно. Она оглянулась и застыла. Двери не было. Ни там, где ей полагалось находиться, ни на полу, ни на потолке. И эта отсутствующая дверь вызвала приступ паники…

— Успокойся, — раздался сзади знакомый голос. — Это всего-навсего воображение.

Найджел Найтли сидел за столом, забросив ногу за ногу. И черная обгоревшая кожа шелушилась, из трещин сочилась сукровица, но при том Найджел выглядел весьма довольным жизнью.

— Ты выглядишь жалко, — сказал он, глядя сверху вниз. — И ты сама это знаешь.

— Знаю.

Он прав.

Воображение.

И Найджел рожден им же.

— С чего ты взяла, что справишься?

— Справлюсь.

— Ты еще ребенок. Всегда была ребенком. Ублюдок, которому в приюте самое место. Не представляю, зачем Элиза с тобой возилась?

Страхи и комплексы.

Незалеченные раны, которые обрели право голоса. И среди них скрыта дверь наружу.

— Уверена? — подсознание издевалось над Тельмой.

— Нет, — честно ответила она. Быть может, ее судьба — остаться здесь, внутри себя, в компании собственных кошмаров, до скончания жалкой жизни.

Нет, Мэйнфорд, конечно, позаботится о Тельме, настолько, насколько это вообще возможно. Отвезет ее, пускающую слюни, мычащую, в приют. Перепоручит целителям и сестрам, а уж те…

— Незавидная судьба, — в голосе мистера Найтли слышалось лживое сочувствие. — Поплачем?

Из левого глаза его выкатилась огромная слеза.

— Нет, — она обошла стол и заглянула под скатерть. Вдруг дверь там? Но двери не было, зато обнаружилась зубастая пасть, которая щелкнула, стоило протянуть к ней руку.

— Ты всегда ныла…

— Неправда.

— Цеплялась за мамину юбку. Все надеялась обратить на себя внимание, — голос Найджела теперь был полон презрения. — Не понимала, что с тобой возятся исключительно из жалости.

— Неправда!

— Да неужели? Вспомни, хорошенько вспомни… разве она заплетала тебе косички? Пела песенки? Рассказывала сказки? Или, быть может, осыпала слюнявыми поцелуями? Нет?

Нельзя его слушать.

Нельзя ему верить.

— Не веришь мне? Пожалуйста. Давай позовем Элизу, — и, не дожидаясь согласия Тельмы, он крикнул: — Элиза!

— Слышу.

Она выползла из-под стола, что выглядело бы глупо в иных обстоятельствах. Элиза Деррингер была прекрасна. Совершенна. Словно только что сошла с рекламного постера.

Она поднялась, выпустила подол атласного платья.

Белая ткань. И белая кожа. Белые волосы. Белый жемчуг в них мерцает. И алым пятном — губная помада, темная, в тон огромному рубину, прилипшему к коже.

Элиза разглядывала Тельму столь же пристально.

Поморщилась.

И мушка над губой ожила, переползла чуть выше.

— Она выросла такой уродливой. Найджел, ты был прав, в ней нет ничего от меня, — Элиза мизинцем вернула мушку на место.

…Это платье Тельма помнит прекрасно. Холодный атлас, расшитый тончайшей белой нитью. Вышивка почти не заметна, но при каждом движении Элизы нити вспыхивают, и узор проявляется на мгновенье.

…Ей восемь. Ей снова восемь. День рождения, который Тельма ждала так долго. Целых два месяца она отсчитывала день за днем, потому как мама обещала, что устроит Тельме вечер.

Взрослый.

И ей даже заказали платье у настоящей портнихи. Тельма послушно стояла, пока снимали мерки, и картинки с эскизами ей позволено было посмотреть, правда, про то платье, которое понравилось Тельме — с пышными юбками из органзы, — мама сказала, что оно безвкусное…

— Господи, странно, что кто-то на нее вообще посмотрел, — Элиза присела прямо на стол. Она закинула ногу за ногу, и сверкающий атлас разошелся, позволяя полюбоваться и совершенными ногами, и кружевной каймой чулка. — Я понимаю, что исходные данные были не очень, но разве сложно уделить себе немного внимания? Посетить, к примеру, парикмахерскую. Ощущение, что она сама себя стрижет.

— Ты же знаешь, что так оно и есть.

— Отвратительно…

…новое платье доставили накануне вечера. Из серого шелка. Прямое. Не длинное и не короткое, с узкой каймой кружева по подолу. С отложным воротничком и круглыми пуговками сзади.

И мама осталась довольна.

— Ты похожа на юную леди, — сказала она, когда Тельма примерила наряд. Элиза сама подобрала волосы и поморщилась. — С ними тоже придется что-то сделать…

Из зеркала на Тельму смотрела бледная, слишком уж бледная девочка.

Некрасивая.

Уродливая даже.

— А если заколоть… вот так? — мама говорила не с Тельмой, а сама с собой. — Или все-таки парик?

— Я не хочу парик!

— Твои волосы, дорогая… они слишком…

— …а эта ее привычка сутулиться? Да я безумные деньги платила, чтобы ее учили держать осанку… — нынешняя Элиза говорила с презрением. — Но теперь смотрю и понимаю: деньги потрачены зря. Знаешь, я даже рада, что умерла…

— Она просто не умеет заботиться о себе, — встрял Найтли.

Дверь.

Тельме необходима дверь, чтобы выбраться. А призраки — это бесплотные тени, не способные причинить вреда. Если, конечно, Тельма сама им не позволит.

А она не собирается позволять.

Ей больше не восемь.

Она притворилась спящей, а нянька поверила. Ей нужно было уйти, и Тельма позволила. Она еще лежала в постели, прислушиваясь к тому, что происходит в доме.

Платье оставили в гардеробной Тельмы. И там же, Тельма знала, пряталась шкатулка с ножницами и иглами. Она ведь была неаккуратна и постоянно портила одежду, а няньке приходилось зашивать. И раньше это обстоятельство огорчало Тельму, ей вовсе не хотелось гореть в аду за порванные чулки, но сейчас все иначе… ведь завтра вечер.

Ее, Тельмы, вечер.

А платье скучное.

Серое.

И несмотря на всю кажущуюся взрослость, Тельма выглядит в нем малышкой. Ее вновь будут щипать за щеки, приговаривая, что она выросла.

Нет, она должна что-то сделать.

К примеру, пришить бант.

Из чего?

А из атласных лент, которые можно срезать с капора. Все одно он слишком мал стал, и няня сказала, что отнесет его в приют для бедных детей. Туда уже ушло пальтишко Тельмы, красное с золотыми пуговицами, и сапожки ее, и три куклы, потому что Тельме пора уже думать по-взрослому, а взрослые девочки не в куклы играют, а читают священные книги и молятся.

Молиться ей не нравилось.

Она подвинула стульчик. Шкатулка стояла на верхней полке. И ножницы в ней отыскались. А еще нитки, иглы и бусины. Тельма работала до рассвета. Все пальцы себе исколола, зато унылое платье стало куда более интересным…

…маме не понравилось.

…мама с утра была слишком занята, чтобы поздравить Тельму, уехала на съемки, так сказала няня. А она не считала день рождения поводом менять привычный распорядок. В гардеробную, конечно, заглянула, но платье Тельма благоразумно в чехол убрала.

Няни она побаивалась.

— Пока ты празднуешь и веселишься, — та зачесывала волосы гладко и косы заплетала тугие, — другие дети страдают. У них нет ни каши, ни какао…

— …и до сих пор страдает. — Элиза поморщилась. — Вот сколько можно носиться с памятью, а? Найджел, ты был прав. Мне сразу следовало избавиться от нее. Отправить в частную школу.

— Но ты не отправила, — Тельма усилием воли избавилась от воспоминания.

От того воспоминания, в котором у мамы шелковое белое платье и жемчуг в волосах. А у Тельмы нет платья. Она его испортила.

Сама виновата.

Она наказана.

Не будет вечера… нет, он будет, но пройдет без Тельмы. Всем скажут, что она заболела.

— Девочка становится совершенно неуправляемой, — голос няни сух. — Вам следует принять меры.

— Это всего лишь платье… надо было заказать два…

— …знаешь, почему я ее оставила, Найдж? Потому что в школе ее стали бы сравнивать со мной. Бездна милосердная, вот представь, эта бледная моль — и дочь самой Элизы…

— Ты не она! — Тельма очнулась. — Слышишь? Ты просто… ты — это я… используешь мои страхи…

— А чего ты боишься, деточка? — ласково поинтересовался Найджел. — Может, правды? Твоя мать была слишком занята собой, а ты идеализировала ее образ. На деле же она вовсе не любила тебя. Держала рядом, потому что ты была слишком жалкой, чтобы отослать… правда?

Элиза кивнула.

И камень на ее груди вспыхнул алым глазом.

Камень.

Она не любила это украшение. Прощальный дар, так она говорила… и прятала его среди прочих.

К платью он тоже не идет.

Жемчуга — да.

Подвеска с прозрачным бриллиантом-каплей. Или то, немного тяжеловесное ожерелье из белого золота, тоже… но не рубин.

Чересчур агрессивен.

И мрачен.

— Ах, деточка, — Найджел Найтли причмокивает губами, — тебе не камнями любоваться надо. Ты должна осознать правду.

— Именно, — фальшивая Элиза согласна с ним.

А теперь Тельма знает, что это воплощение Хаоса, оживленное ее же памятью и страхами, фальшивка, вся, от жестких локонов, до металлических набоек на туфельках.

Она иллюзия.

И подсказка. Дверь, в которую придется выйти, нужно лишь понять, как именно этой дверью пользоваться.

— Даже то, с каким пылом ты копаешься в прошлом. Неужели в твоей жизни нет дел поинтересней? Допустим, ты узнаешь, кто убил твою мать. Хотя ты же знаешь! Ты беседовала с исполнителем… и что? А ничего! — Найджел хлопнул в ладоши, и от звука этого стены кухоньки пошли рябью. — Ты слишком слаба и труслива, чтобы привлечь эту засранку к ответственности. Нет, ты удовлетворилась малостью и убралась.

— А что мне стоило сделать?

— Как что? — возмутилась Элиза. — Отомстить! Кровь за кровь… ты боишься крови?

— Нет.

— Боишься. И смерти…

На белом атласе проступили красные пятна.

— Ты прикрываешься словами о справедливости, а на деле ты просто не способна жить иной жизнью. Вот и вцепилась в мою смерть. Думаешь, мне не все равно? Та девка… Гаррет… еще кто-то? Да какая разница! Я мертва!

Камень призывно мерцал.

А пятно расползалось. Элиза не замечала его, она сидела, покачивала изящною ножкой.

— Я похоронена. И давным-давно сгнила. Если что и осталось, то кости и волосы. Тебе ли не знать, маленькая заучка. Так что мне за дело до правды? До твоих жалких попыток расковырять гнилые секретики? Признай уже, ты делаешь это не ради себя.

— Допустим.

Еще шаг.

Тельма выкинет из головы все, кроме этого треклятого рубина, подаренного… а кем, собственно говоря? Мама знала, но Тельма… нет, если бы знала Тельма, это знание сейчас бы выползло. Но рубин — это важно.

Рубин — камень.

Камень — корона. Простая цепочка ассоциаций.

— Тебе так нужно почувствовать себя состоявшейся, — Элиза подняла руку, бледное изящное запястье, на котором следом от ожога расцветала лилия. — Отступись, деточка…

— Нет.

Тельма тоже протянула руку.

— Обнимемся, — предложила она фальшивке, и Найджел засмеялся, он раскрыл рот широко, так широко, что стала видна опаленная дымом глотка, и то, что копошилось в этой глотке. Хаос кипел внутри его, собираясь выплеснуться.

Плохо.

Значит, внешняя защита тела почти разрушена.

— Конечно, милая, — эта Элиза и играла фальшиво, чего стоила одна ее нелепая улыбочка. — Поцелуй свою маму и забудем обо всем…

Кровь капала со стола, собираясь глянцевою лужей.

Элиза была холодна.

Не человек — латексный манекен из торгового центра, но Тельма выдержала и прикосновения, и объятья, пожалуй, чересчур крепкие, удушающие.

Она вцепилась в камень.

— Что ты делаешь, поганка? — взвизгнула Элиза чужим сипловатым голосом. — Воровка! Отдай немедленно!

И руки стиснули Тельму, грозя раздавить.

Нет.

Здесь нет тела, которое можно испортить, но лишь образ его. И эти двое — тоже образы, кроме, пожалуй, Хаоса, что почти выбрался из глотки мистера Найтли.

Камень пылал.

Ну же!

А если она ошиблась, если рубин — это просто…

Тельма решительно сдавила его в кулаке. Нет. У нее нет права на ошибку. Не сейчас. И камень захрустел, рассыпаясь стеклянной пылью.

А с ним затрещала и комната.

И Найджел Найтли подавился Хаосом, а ощущение чужих объятий исчезло, как исчезла сама Элиза. Это походило на воронку, стремительный водоворот, в который Тельму утянуло, чтобы выплюнуть на ту сторону. И уже там, в мире яви, она осознала четко: жива.

Все еще жива.

Лежит. Полубоком. Левая рука затекла и ноет. Правая… правая есть, Тельма видит ее, но пока не ощущает, как не ощущает и ног. В поле ее зрения — стол со старой скатертью, стулья и кухонные шкафчики, которые, к счастью, не пытаются изменить свои очертания.

Тельма попробовала пошевелить пальцами.

Не вышло.

И вновь опалило страхом: а если она выбралась слишком поздно? Нет, она в своем уме, но… безумие — не единственная беда. Если инсульт? И ее парализовало? И тогда… тогда целители найдут способ помочь. Мэйни не бросит.

Он обещал.

…если он, конечно, жив. Тельму задело лишь краем, а Мэйнфорд находился в комнате. И может статься, что его больше нет.

Спокойно.

Инсульт… лучше уж инсульт, чем то, что было. С профессией придется распрощаться. Блокировка дара — сомнительное удовольствие, но при инсульте иного выхода нет. Зато есть Меррек-Лис и завещание Найджела, настоящего, а не того, которого подсовывало Тельме ее больное воображение.

Другие альвы.

И деньги.

Их хватит, чтобы оплатить лечение в какой-нибудь приличной больнице. И уехать. Купить дом на побережье… чтобы у моря…

…за стеной что-то громыхнуло. Раздался рев. И вой. И звуки эти заставили Тельму вздрогнуть. Всем телом. Она вдруг почувствовала резкую, почти невыносимую боль в руке, и в ребрах, и вообще в каждой проклятой мышце.

Уши и те ныли.

И зубы.

А нос чесался. Еще захотелось в туалет, и желание было острым, подавляющим. Или она встанет, или сделает лужу прямо на полу.

…грохот усиливался.

Сколько Тельма отсутствовала? Минуту? Две? Или много меньше? Время разума отлично от реального. Неважно, встать и вправду стоит, хотя бы затем, чтобы уберечь паркет Мэйнфорда и остатки собственной гордости.

Сначала на четвереньки.

И на колени.

Тело слушалось, пусть и с трудом. А значит, никакого инсульта. Провериться следует, конечно, такие пробои даром не проходят, но позже, когда все закончится.

Если закончится.

Ребра ныли, и Тельма задрала рубашку. Конечно, на бледной коже лиловые синяки смотрелись почти нарядно. Все-таки защита… и психосоматика… и к вечеру пройдет, если не станет хуже. Она лишь надеялась, что ребра целы, со сломанными много не навоюешь.

А в туалет по-прежнему хотелось.

И Тельма встала.

Постояла несколько секунд, справляясь с головокружением. И решительно шагнула к двери, что бы ни происходило за ней, игра в прятки была лишена смысла.

Она дошла. Почти.

И открыла бы.

Но дверь с оглушительным хрустом разломилась, и в разлом вылезла отвратительного вида голова. Тварь, явно пришедшая с изнанки мира — Тельма даже прислушалась, пытаясь понять, не является ли она очередным порождением ее, Тельмы, страхов, — больше всего походила на гибрид сколопендры и муравья, который обваляли в осколках стекла и украсили пухом.

— Надо же… — Тельма понятия не имела, что следует говорить при подобных встречах.

Правда, подозревала, что разговоры не помогут. А вот пара-тройка боевых заклятий — дело другое. И Тельма их знала.

В теории.

Другое дело, что сил ее хватило бы разве что на огонек… маленький такой огонек. Размером с яблоко. Вряд ли тварь испугается.

Она же заверещала и попыталась пролезть в разлом, потянулась к Тельме и зазубренными жвалами, и хоботом, утыканным мелкими иглами.

— Убери, — Тельма отступила, отчетливо осознавая, что сейчас ее сожрут.

Или просто раздерут в клочья.

Бежать некуда.

Прятаться…

— Я не люблю, когда в меня тычут… всяким, — она шлепнула по хоботку.

Безумная смелость?

Тварь дернулась, но почему-то не отгрызла Тельме руку, напротив, она словно забыла про добычу и ерзала, пытаясь вывернуться…

…обернуться…

Она издыхала.

Теперь Тельма видела многочисленные рваные раны, из которых сочилась темная густая кровь. И разодранные глаза… и перекрученные конечности.

Тварь повизгивала.

И хотела жить.

Но мир, в котором она оказалась, впивался в раны иглами порядка, и по черной броне расползались ржавые пятна. Глаза твари осыпались один за другим. Прахом становились и пятна крови на полу. Паутина разломов ползла по хитину, и тот отслаивался кусками, выставляя беззащитную плоть, которая гнила.

Процесс шел стремительно, но не настолько, чтобы тварь не успела отомстить, если не тому, кто держал ее, вцепившись клыками и когтями в остатки тела, то человеку.

Слабому, сладкому человеку, чьей волей она оказалась притянута в мир.

Изогнувшись, она подалась назад, ударилась о что-то… кажется, там стоял вишневый буфет. И звон стекла подтвердил, что с буфетом ли, с иною ли мебелью, но тварь не разминулась.

— Надо же, — Тельма согнулась.

Страх… нет, она не испугалась. А вот вопрос туалета стал более чем актуален.

Она выглянула в коридор и не удивилась, обнаружив Зверя, устроившегося на останках твари. Еще подергивались усы и псевдоконечности, но сама она была безнадежно мертва. Впрочем, Зверь не собирался верить: твари лживы. Он вцепился клыками в голову, обнял ее, так и лежал.

— Мэйни… ты только зубы потом почисти, ладно? — Тельма понимала, что несет чушь.

Но она была слишком счастлива видеть его живым.

А в туалете, до которого она все-таки добралась, счастье стало и вовсе всеобъемлющим.

Гаррет еще жил.

Наверное, уже само по себе это было чудом. Он лежал на диване, зажимая обеими руками развороченный живот. И ленты кишок выглядели чем-то донельзя чуждым.

Нелепое украшение.

На губах пузырилась кровь, но взгляд оставался ясным.

— Дверь… — это он сказал Мэйнфорду, когда Зверь соизволил уступить ему тело. — Дверь в прошлое… видишь… она права… ты открыл дверь в прошлое, и я умер.

— Еще не умер.

Смерть — это плохо. Не то чтобы факт ее так сильно расстроит Мэйнфорда, скорее уж она лишит дело важного свидетеля. А без свидетелей подобного рода дела имеют нехорошее обыкновение рассыпаться.

— Скоро… ты вызвал целителей?

— Вызвал.

— Не успеют, — это Гаррет сказал с каким-то мрачным удовлетворением.

— Мне жаль.

— Нет.

Для умирающего он был весьма разговорчив.

— Ты никогда… ты всегда… я другой… понимаешь?

— Конечно.

— Особенный.

— Да.

— Она так говорила!

— Мама?

— Избранный… я избранный, а не ты… я не умру…

— Ты не умрешь, — Мэйнфорд старался не пялиться на кишки. И вновь проклял себя за то, что с целительством у него никогда не ладилось. Он встал на колени, взял Гаррета за руку. Если подкачивать силу, то брат продержится до приезда «скорой». А там уж пусть сами разбираются.

Вдруг кишки — это не так и страшно?

— Ты в это не веришь…

— Сам виноват.

— Я всегда сам был виноват… да… в том, что родился вторым… и что дед меня ненавидел… и что папаша не замечал… хотя тут не могу осуждать… — он говорил прерывисто, и с каждым словом лужа крови разрасталась. — Она обманула…

— Матушка?

— Т-ты так ничего и не понял… мама… тоже думает, что умная… умнее всех… а ее… нет, не скажу, — Гаррет запрокинул голову. — Сам догадайся… мы с ней… еще тогда… корона… король и королева… кровь одна… Тильза дура… все они, кто собирался… ты правильно угадал… стервы… я п-предуп… реждал… дети не нужны… ам-мулеты… а они… п-потом р-радуют… я п-предлагал… м-миром п-предлагал… а они отказались… мол, ребенок — это счастье… ни хрена… п-проблемы и ничего кроме… что мне оставалось?

— Убивать?

— Я не убивал, — затуманившийся было взгляд прояснился. — Не я… ее… ты п-понял… сама п-предложила… п-помощь… в п-первый раз.

— Не торопись. Целители…

— В задницу… я не п-пойду в тюрьму… я должен б-был стать Канцлером… я д-должен был… а ты открыл дверь в п-прошлое… ты виноват! Только ты.

— Допустим, — особой вины за собой Мэйнфорд не ощущал, но согласился, чтобы избежать ненужных споров. Допрос умирающего — сомнительное удовольствие. Сила уходила в Гаррета, что вода в песок. И Мэйнфорд осознавал: долго брат не протянет.

Если только Зверь…

…Зверь отвернулся. Он давно бы добил врага, каковым, собственно, и являлся Гаррет.

— Что за корона?

— Два м-мира… с-старый и новый… воедино… и тогда древо обретет былую силу… земля станет нашей… нашей… не понимаешь… ты Страж… в тебе все крови… масеуалле… люди… альвы…

— Цверги?

— Д-должны были быть… н-не знаю… главное, все… твое сердце украсит корону… и земля подчинится… подчинится земля… дети не нужны… потом… я не мог растрачивать свою кровь попусту… не могу… сами они… я предлагал решение… думали, что умнее всех… и она думает… она сказала, что имеет право…

— Вельма? — это единственное имя, которое пришло Мэйнфорду в голову.

— Вельма… станет… камнем… стала уже… почти стала… короне надо много… маленькие и большие… она придет… и станет камнем. Рубином. Рубины прекрасные… других не понимаю, а рубины… у Элизы… ты хотел знать… рубин… масеуалле… сердце императора… знаешь, что смешно, — теперь он торопился говорить и говорил, захлебываясь собственной кровью, оставляя Мэйнфорду сомнительное удовольствие подтирать темные струйки. — Он тоже был сердцем… императора… первого… его украли из Атцлана, когда… останови… останови ее… твой масеуалле… кто-то должен принести жертвы…

— Свирель! Зачем нужна свирель?!

— Дурак ты, — Гаррет рассмеялся и захлебнулся-таки кровью. А может, и не захлебнулся, может, не выдержало сердце. Или же сизовато-розовые кишки отказали. Или случилось что-то еще, но тело Гаррета дернулось и застыло.

Вот и все.

Проклятье! Надо было Тельму позвать, пока он был жив.

Или сейчас…

— Не получится, — звать не пришлось, она стояла за плечом, глядя на Гаррета со странным выражением лица. И наверное, можно было сказать, что она… жалеет его?

Или Мэйнфорда.

— Извини, но я на грани и… и я, конечно, могу рискнуть, только не уверена, что он вообще читаем. А если случится инсульт… или инфаркт… инсульты по статистике случаются чаще, — Тельма обняла себя. — И когда пробой произошел, то я… я едва выбралась, Мэйнфорд. А еще поняла, что не хочу однажды остаться в чужой голове. Или в собственной — то еще удовольствие.

Она расцепила руки и попыталась стряхнуть с измятой юбки пыль Хаоса.

— Я… боюсь. Я действительно боюсь… остаться парализованной. Или полупарализованной. Это хуже смерти, когда лежишь и не можешь пальцем шелохнуть… поэтому… если ты попросишь, я не откажу. Но… не надо меня просить об этом. Не сейчас. Дай мне отдохнуть. — И очень тихо Тельма добавила: — Пожалуйста.

Отдых требовался не только ей.

Мэйнфорд закрыл глаза мертвецу и поднялся. Он только теперь заметил, что и сам ранен. Ныла разодранная спина. С левого предплечья свисал лоскут шкуры. А на ногах виднелись пятна ожогов, хотя от них как раз боли Мэйнфорд не ощущал.

— Сейчас здесь… уберут.

Он отвернулся.

— Мне жаль, — Тельма прикоснулась к его руке.

— Кого?

— Всех, наверное.

Это имело смысл. А еще Мэйнфорда мучил вопрос:

— Что делать дальше?

Тельма смотрела, как накладывают швы, один за другим. Мэйнфорд морщился, но терпел. Он отказался от обезболивания и вообще едва сдерживался, чтобы не погнать целителя прочь.

Зачем целитель, если на Звере раны заживают быстро? Не будь Мэйнфорд столь упрям, он позволил бы зализать их. Но раз уж ему жаль и ненадолго уступить тело, то пусть мучается.

Тельма поморщилась.

Голова болела.

И в глазах двоилось, порой картинка вовсе становилась черно-белой. Дурной признак, как и запахи, которые возникали и таяли…

…шоколадного печенья, что доходит в старенькой духовке. Ее давно следовало заменить, но кухарка против новшеств.

…молока.

…и супа-пюре, который Тельма от души ненавидит.

Откуда здесь взяться этим запахам?

— Позвольте вас осмотреть? — нынешний целитель в серой форме управления был незнаком. Он устал, явно дежурил не первую смену, и непонятное сопротивление пациентов его раздражало.

Виделось в том ненужное кокетство.

— Я в порядке, — Тельма выдавила улыбку. — Просто надо немного отдохнуть.

Мэйнфорд оказался рядом, теперь он двигался иначе, сам не замечая за собой перемены. Бесшумный. И не по-человечески быстрый.

— Вы истощены, — целитель все же прикоснулся к руке. — Вы на грани. Вам не просто отдых нужен! Вы понимаете, что почти убили себя?

Мэйнфорд хмурился.

Странно, Тельма не видела его лица, но точно осознавала: хмурится. И лоб морщит. И чувствует себя виноватым, потому как именно он загонял Тельму, пока вовсе не загнал.

— Я оставлю вам успокоительное. И снотворное. Несколько часов спокойного сна помогут, но я все равно настаиваю на полноценном отдыхе… и вынужден буду подать рапорт.

Это сказано уже Мэйнфорду.

Ну да, конечно. Его ведь считают виноватым, хотя он совершенно ни при чем.

Тельма сама себя загнала.

Сон… сон — здравая мысль, только сейчас не время спать. Она или выживет, или нет… а она хочет жить. Очень хочет.

— Подавай, — Мэйнфорд обнял ее, и близость его вернула силы. Ненадолго. — Я вообще ее уволю…

— Не посмеешь…

Целитель хмыкнул, но почему-то успокоился. И это тоже было непонятно. Но Тельма слишком устала, чтобы думать еще и о нем. Она позволила себе закрыть глаза и расслабиться.

Ненадолго.

А когда открыла, то обнаружила, что квартира пуста.

Исчезло тело Гаррета.

И кучи пыли на полу. И сам этот пол едва ли не блестел, вычищенный выездною бригадой. Впрочем, и она куда-то подевалась.

Целитель?

Сон был настолько крепким, что Тельма ничего не заметила.

— Привет, — она села, понимая, что ко всему прочему не заметила она и того, как ее раздевали. А это уже показатель. Или за столь своевременный глубокий сон стоило целителя благодарить?

Надо будет узнать его имя. Смелый человек, если решил Мэйни угрожать.

Мэйнфорд спал здесь же, на полу, кинув себе старый плед, в который частью и пытался завернуться. Но Мэйнфорд был большим, а плед — маленьким.

Оделся бы хоть.

Повязки сползли, и на белой коже вспухли красные полосы свежих рубцов, из которых торчали белые нити шовного материала.

— Спишь? — Тельма потрогала зубы.

Во рту было кисло. Неприятно.

Спит.

Или нет?

Дрогнули веки, приоткрылись желтые глаза, и Зверь, выглянувший в них, заворчал недовольно. Конечно, Тельме полагалось отдыхать. Крепкий сон. Покой. Что там еще выписывают в подобных случаях? Чистую зону…

— Я на кухню, — сказала она шепотом. — Не буди его, ладно? Ему тоже досталось.

И, не удержавшись, погладила колючую макушку.

Зверь зажмурился. Ему, пусть и животному, но приятна была ласка. Он хотел больше, но задерживать Тельму не стал.

Дверь сломанную сняли. И вновь же вычистили все. Стол вот исчез. Стулья. Кажется, шкафчик один, и значит, остаточное поле Хаоса было достаточно сильным, чтобы изменить энергоструктуру предметов.

Чайник не забрали.

Уже хорошо.

Мэйнфорд появился, когда Тельма разлила по чашкам кипяток.

— В холодильнике еда есть, — сказал он, широко зевая. — Ребята привезли, а тебе надо.

— И тебе.

— И мне.

Холодные бургеры неплохо пошли с горячим чаем. Тельма жевала сосредоточенно, пытаясь выкинуть из головы все, что не касалось собственно самого процесса жевания. И Мэйнфорд, устроившись рядом, не мешал.

— Я снял номер в гостинице. На Острове.

— Зачем?

— Затем, что тебе надо где-то жить, — он бургер обнюхивал, и заметно было, что эта еда не внушала особого доверия.

— У меня квартира имеется, — возражала Тельма исключительно из упрямства.

Ее квартира? Очередная дверь из фанеры, которую вынести можно даже не пинком — плевком. Щиты? Дело, конечно, хорошее, Мэйнфорд сам их ставил, но ничто не совершенно. И щиты эти при грамотной атаке продержатся с полчаса, а то и меньше.

— Не упрямься, — он большим пальцем стер с ее губы каплю соуса. — Ты же сама все понимаешь. На Острове безопасней. Там каждый отель в своем роде крепость. Тюрьмы наши охраняют хуже. Мне придется уйти. Я должен буду уйти.

— Кохэн?

— И не только. Наши сказали, что Вельма пропала… а я все еще отстранен… на шефа надавили, а кто — не понятно… по телефону не скажет точно. Теперь еще вот Гаррет.

— Умер? — на всякий случай уточнила Тельма.

— Умер, — подтвердил Мэйнфорд. — Сочувствовать не стоит. Мы не были особо близки.

— Тогда не буду, — Тельма облизала пальцы. Сытая, она становилась ленивой, расслабленной. — Значит, номер… ждать… а ты будешь искать Кохэна, пока его не пристрелили… уверен, что найдешь?

— Уверен. Если не я… слушай, а тебя не пугает, что я… что нас двое?

— Нет, — подумав недолго, ответила Тельма. И сказала, между прочим, чистую правду: — Без Зверя тебе не выжить. И мне тоже. Что Гаррет говорил о сердце?

— Бред умирающего.

А вот теперь Мэйнфорд солгал, бредом слова брата он отнюдь не считал, скорее уж не хотел вновь втягивать Тельму в дело, которое полагал для нее слишком опасным. Но у нее собственное мнение имелось.

— У мамы в коллекции украшений был один камень. Огромный рубин. Неприлично, как понимаю, огромный. Вроде бы как подвеска… тогда мне казалось, что он — всего лишь подвеска. Экстравагантная, как сейчас бы сказали. Но память… память — странная штука. Она многослойна, и порой одно скрывается за другим. Я вот помнила о других ее украшениях. Букет сапфировых фиалок. Или просто ожерелье-ошейник из алмазов. Или… неважно, главное, что этот камень, он как бы не существовал для меня. И понадобился пробой, чтобы я о нем вспомнила. Зато теперь вижу его столь ясно, что диву даюсь.

Сколько в нем карат? Сотни две? Три? Тысяча? Главное, тот рубин действительно был неприлично больших размеров.

И формы странной.

Не капля, нет, скорее уж и вправду окаменевшее сердце, ограненное на скорую руку. Широкая верхушка и зауженное, но плоское основание.

Его нельзя было назвать красивым. А вот притягательным…

— Его заключили в платиновую оплетку. Тоже ничего особенного. Мешок из проволоки. Никаких завитков. Украшений. Других камней. Но он сам по себе был ревнив, наверное, поэтому…

— Наверное.

— Мама редко доставала его. Она терпеть не могла прикасаться к этому… камню. А мне он нравился. Живым был. Теплым. Всегда теплым, даже когда только открываешь шкатулку. А сейф с драгоценностями стоял в холодильной комнате, той, где меха, понимаешь?

— Понимаю.

— И с чего ему быть тогда теплым? Кстати, позже она отправила самые дорогие вещи в банк. Те же алмазы. Или еще имелись безделушки из Старого Света родом. Главное, что этот камень… он должен был стоить немало, но она не посмела расстаться с ним.

— …смотри, какая ты красавица, — Элиза расставила бархатные футляры на столике. И сама надела алмазный венец на голову Тельмы. И держала — венец был слишком велик.

И Тельме он не нравился.

Вовсе она не похожа на принцессу. Принцессы прекрасны, а она… это только мама повторяет, что она, Тельма, красавица. Другие так не думают. И Тельма знает. Слышала, как одна горничная говорила кухарке, что девочку боги внешностью обделили.

Но сейчас она кивнула.

Мама так редко бывала дома. И чтобы свободна, чтобы не учить роль, не репетировать, не готовиться к очередному вечеру… нет, вечера Тельме нравились, но еще больше нравилось, когда они оставались вдвоем с мамой.

— Алмазы всем идут, благородные камни, — Элиза отложила венец и извлекла серьги. — А вот это сапфиры. Видишь, сколь чисты? Говорят, они рождены самим морем. И приносят владельцам удачу.

Синие камни показались невзрачными.

Мелкими.

— Изумруды… жемчуг… примерь…

И нить обвивает шею Тельмы. Она похожа на удава из книги по естествознанию, Тельме даже страшно становится, что сейчас нить оживет и задушит ее.

Но мама спокойна.

— А это?

Последняя коробочка. И мама, глядя на нее, хмурится, она пытается вспомнить, как вообще достала ее.

— Это… не важно.

Крышка слетела сама. Наверное, конечно, мама ее задела, когда поднимала футляр. Или крышка эта изначально сидела неплотно. Или просто мама разволновалась… главное, что изнутри полыхнуло алым.

— Покажи!

Тельма поняла, что должна увидеть камень. И мама со вздохом подчинилась ее желанию. Она вытащила его, стараясь не прикасаться, и цепочку держала на вытянутой руке, и морщилась.

А Тельма… Тельма заворожена сиянием рубина.

— Какой он… можно мне?

Ее оставили равнодушными иные украшения. Нет, вежливости ради она перемерила их, но… камни — всего лишь камни. Кроме этого.

— Голос крови не заглушить, — мама произнесла это тихо и в сторону, но безропотно протянула цепочку.

Слишком длинная.

Нелепая какая-то.

Холодная.

А вот камень, упавший на ладони Тельмы, наоборот, горячий.

— Сердце императора, — Элиза глядела в зеркало, и в нем Тельма видела себя же, неожиданно повзрослевшей и… прекрасной?

Невозможно!

И все-таки ее обычная бледность больше не казалась проявлением болезни. И черты лица обрели некую утонченность. Волосы… нелепые тонкие волосы, из которых никогда не удавалось сотворить прическу сложнее косы, волнами легли на плечи.

Белоснежный плащ.

И глаза… не бледные, серые, как обычно, но яркие.

Это все камень.

— Почему… — Тельма держала его в руках, чувствуя странное желание никогда не выпускать этот рубин. — Почему ты его не носишь?

— Потому что он слишком много стоит. Вдруг да потеряю… — мама солгала, правду она тоже сказала, но шепотом и в сторону: — Вот было бы счастье…

Расставаться с камнем не хотелось, как и с собственным отражением, которым Тельма впервые в жизни любовалась. Но она была ответственным ребенком и понимала, что драгоценности не предназначены для детских игр.

И мама поняла.

Она встала сзади, подобрала волосы Тельмы, наяву вовсе не такие пышные и красивые, как в зеркале.

— Видишь ли, дорогая… некоторые камни — не только камни… это сердце.

— Да?

— Сердце первого императора масеуалле… так он сказал, а он не имел обыкновения лгать…

Память отпускает легко, стоит открыть глаза, и она уступает Тельму настоящему. В этом настоящем не существует холодильной комнаты с мехами, равно как и сейфа. Драгоценностей.

Но и плевать на драгоценности.

Здесь есть кое-что, что гораздо важнее… кое-кто.

Мэйнфорд обнял. И слишком уж много нежностей стало в последнее время, Тельма к нежностям не привыкла. Но следовало признать: ей нравится.

Сидеть рядом с ним.

Вдыхать его запах. Ощущать тепло его тела, вообще близость… опасные заблуждения.

— Давным-давно, — ее взгляд Мэйнфорд выдержал. — Солнце было богом. Или, точнее, бог был солнцем. Сначала один. Затем другой… и третий. Но сколь бы ни силен был тот, кто становился солнцем, рано или поздно силы его иссякали, и он падал на землю. Тогда мир умирал. Людям, чтобы уцелеть, приходилось становиться птицами. Или тюленями. Или превращались в теней. Кому такое могло понравиться?

Он рассказывал сказку, а Тельма слушала.

— И однажды, когда очередное солнце умерло, а следом за ним и весь мир, люди пришли к богам. И боги прислушались к ним. Тогда-то и заключен был союз. Солнцем стал слабейший в божественном роду. А прочие боги принесли ему клятву, что не станут нападать. Люди же обязались кормить свое солнце.

…и надо полагать, отнюдь не бургерами.

— Само собой, отнюдь не всем по душе пришлась подобная сделка. Тогда первый император сам взошел на алтарь. А жрец, осененный благословением Кетцалькоатля, вырезал ему сердце.

…страшные у него сказки, но как нельзя лучше подходят к ситуации.

— А боги в знак уважения к человеку отдали кровь, по капле каждый. Тогда император ожил.

Мэйнфорд поцеловал Тельму в макушку. Вот уж… нет, привыкать все-таки не стоит.

— И правил он долго, мудро… сердце же обратилось в камень, а камень вернулся к людям, став первым в короне… вот как-то так.

Действительно.

Как-то так.

— Думаешь…

— Слишком много всего в последнее время выплыло. Свирель… камень этот… альвы… я не могу понять, как одно с другим вяжется. А оно должно… иначе смысла нет. Такие совпадения… девушки эти. Дети…

— Десять лет.

— Что?

— Десять лет, — оказывается, эта мысль не отпускала Тельму с самой клиники. — Точка отсчета. Смотри. Десять лет назад убили маму. И забрали камень. Если из-за него и убили? Не потому, что твой брат боялся скандала. Не из-за денег или долгов… он просто случаем воспользовался. Скотина.

— Скотина, — согласился Мэйнфорд, накручивая прядь волос Тельмы на мизинец. Прядь была короткой, а мизинец — толстым, и волосы выскальзывали, но он не сдавался. Упрямое существо.

Оба они упрямые существа.

— Вот… десять лет назад появилась та первая девушка с лилиями. И у тебя случился срыв… а еще что?

— Война.

Он ответил, не задумываясь.

— И Вельма ведь… принимала участие?

— Доказать ее причастность…

— А без доказательств? — перебила Тельма.

— Без доказательств если… — он зажал прядку между пальцами и легонько потянул. — Я тогда был просто малефиком. И перевелся пару месяцев как… начинал вообще выездным инспектором. Та еще собачья работенка. Думали, образумлюсь. Займусь делом, которое более подобает наследнику древнего рода. На выезде долго держали, пока не стал мешать. Вне Нью-Арка много дерьма всякого… да не тебе говорить. Особо ретивые никому не нужны. Убрать не получалось, так что с повышением пошел… Третий округ. И война эта… на отголоски попал. Не подумай, я повидал всякого…

Десять лет.

Почему он сам не подумал об этом?

Десять лет… много. Для кого-то — солидный кусок жизни, но люди, обремененные даром, воспринимают время иначе. И может, в этом дело? А все одно неприятно.

От Тельмы больше не пахнет цветочным лугом, впрочем, как и туманом, — последний запах заставлял Зверя нервничать. Он не желал рисковать женщиной, которую полагал своею.

Нашей.

Зверь мысленно согласился: раз уж он не способен вовсе от Мэйнфорда избавиться, то согласен поделиться. В некотором роде.

— …именно тогда погиб супруг Вельмы. О нем легенды ходили. И отнюдь не как о благородном разбойнике.

Тельма фыркнула, верно, тоже не верила в существование благородных разбойников.

Она сидела тихонько, будто боясь спугнуть что-то… знать бы что.

Зверь смеялся.

Люди снова сделали простое сложным. Дурная привычка.

— Его и свои боялись. Он… скажем так, получал удовольствие от вида крови. И не только крови… однажды он приказал засунуть своего бухгалтера в бочку с муренами. Хотел проверить, вправду ли сожрут. Парень не был ни в чем виноват, просто подвернулся под руку. С другого шкуру содрали… третий… впрочем, не это важно. Главное, что единственная, кто чувствовал себя в безопасности рядом с этим отмороженным выродком, была Вельма. Она не перечила ему… вот что странно… альва… рожденная-под-Холмами… она сама ушла из рода. Бросила семью ради человека, который был ее недостоин. Она была старше. Опытней. Сильней… фактически уже тогда она правила кланом, потому что муженек ее был слишком кровожаден и туп, чтобы не попасться. Она заметала следы. Работала со свидетелями, с магией… она помогла ему подмять пяток мелких банд. И вырезать два из трех сицилийских кланов, которые могли бы потеснить «Раттеров».

Тельма слушала внимательно.

Ей бы Мэйнфорд, пожалуй, рассказал не только об альве и безумном ее супруге, который получил именно ту смерть, которую заслужил.

Ей бы Мэйнфорд рассказал о многих местах, где ему довелось побывать. О болотах Луизианы, поглотивших не один труп. И о святой уверенности местных жителей, что им позволено все.

Даже убийство инспектора, сунувшего свой нос в чужие дела.

Сам виноват. Ему предлагали хорошие деньги и мировую…

О песках Сакхети, куда более молчаливых, нежели болота. О жестоком солнце, красных скалах и стервятниках, что кружились, чуя добычу. Куда человеку выбраться из западни, в которую угодил он по собственной глупости?

Сила ему не поможет.

Красные скалы напоены железом. И потому…

Он и сам не помнит, как выбрался. А если бы Тельма глянула, то, глядишь, и сообразил бы. Или… Зверя стоило поблагодарить? Зверя ошейником из железа не удержать.

Рассказал бы о кукурузных полях и их хозяевах с дурною привычкой скармливать земле чужаков. Жертва. Не низвергнутым, отнюдь, но земле, чтобы родила, иначе она сама соберет свой урожай.

О чуме.

И жадности, заставлявшей искать промысел в запретных местах.

Об одичавших мертвецах и белоколпачниках, что норовили вычистить поселки от остатков индейской крови. И речь отнюдь не о масеуалле, там, за пределами Нью-Арка, который ныне воспринимался, как отдельная страна, осталось много потомков иных племен. И они проклинали тот день, когда поверили чужакам.

О кострах. Кольях. Петлях.

О вынесенных приговорах. О маленьких городках, в каждом из которых существовал собственный закон. И чужаку инспектору было не понять его. О чувстве беспомощности: Мэйнфорд знал: что бы он ни сделал, скольких бы ни отправил на каторгу, это ничего не изменит.

Уйдут одни.

Появятся другие.

И порой возникало желание плюнуть. Бросить все. Вернуться в заброшенный замок на берегу моря и провести в этом каменном укрытии остаток дней. Что мешало? Упрямство? Или глупая вера, что однажды его усилия будут вознаграждены?

Кем?

Мэйнфорд не знал.

И конечно, если останется жив, он спросит у Тельмы. У нее можно. Она поймет. Она и так видела больше, чем кто бы то ни было. И если не отвернулась, то в этом есть смысл. Но все это еще случится. Быть может. А пока… пока ему придется говорить о Нью-Арке.

О голосах.

И об улицах, которые пустели с наступлением темноты. О заколоченных окнах, о дверях, обитых железом, размалеванных символами, которые, впрочем, не способны были защитить от ночных гостей.

Об этих гостях, собиравших дань с каждого, кто готов был платить.

А если нет…

…девочка, распятая на кровати. Ей едва ли исполнилось тринадцать. Она была жива и живой осталась, если безумие можно назвать жизнью. В «Тихой гавани» ей нашлось место, и это было все, что Мэйнфорд мог для нее сделать.

…мужчина, прибитый к стулу. И еще одна женщина, она была уже стара, а потому ее убили быстро. Отчасти милосердие.

…старая бойня и сицилийские боевики, подвешенные на крюках, выпотрошенные…

…стрельба.

…и резня.

Запах крови, всегда и везде, настолько въевшийся в тело, что от него не спасало и дегтярное мыло. Ощущение полного безумия, которое не остановить.

Вельма в черном вдовьем платье.

С платочком. С семейным юристом, бледным и дрожащим, но отнюдь не от страха перед полицией. О нет, недовольства Вельмы он опасался куда сильней. И говорил, слегка заикаясь, требовал доказательств, обвинял в душевной черствости… грозился встречными исками.

А Вельма смеялась.

Нет, естественно, не вслух, это было бы слишком. Но взгляд ее, манера держаться — все было насмешкой.

Вызовом.

— Из-за чего все началось? — уточнила Тельма, устраивая голову у него на плече. Мэйнфорд не имел ничего против.

— Война?

— Да.

Простой вопрос. Очевидный. На первый взгляд очевидный, но…

Почему Мэйнфорд никогда не задавал его себе? Не потому ли, что имелся не менее лживо-очевидный ответ?

— Ее мужа убили…

— Кто?

— Так и не удалось выяснить. Он многим поперек горла встал, — Мэйнфорд закрыл глаза. У него с памятью отношения были сложные. — Среди наших имелось мнение… не самое популярное мнение, но все же, что над этим ублюдком кто-то стоял… кто-то состоятельный и при власти. Способный прикрыть задницу не хуже, чем альвийская магия, иначе он бы не протянул столько. Да, посадить его, благодаря усилиям Вельмы, было затруднительно. Но ведь есть и иные… способы.

Она не стала уточнять, какие именно.

А вот Мэйнфорд добавил:

— Это легенда… одна из многих, которые ходят по Управлению.

Нынешнее дело буквально соткано из легенд.

— Если плохо себя вести… очень плохо… если потерять край, то однажды за тобой явится Ликвидатор. Его никто и никогда не видел, однако почти все уверены, что он существует. И все ждали, когда же этот долбаный Ликвидатор приберет грешную душонку Ги… а он все не шел и не шел… пока однажды Ги не обнаружили. Его не просто убили. Его посадили на кол, точнее, на пику от ограды здания мэрии, но она вполне себе кол заменила. Вскрыли брюхо, вывалили кишки. А в живот засунули живую крысу…

Мэйнфорд осекся: все же не самой лучшей идеей было рассказывать такие подробности.

— Там еще хватило… в общем, потом установили, что умирал этот ублюдок долго, мучительно. А при этом никто и ничего не видел, не слышал и вообще… несколько дней царила полная тишина. Красть и то перестали со страху. А потом кто-то решил, что женщина, даже если она альва, не удержит клан. И началось…

Он замолчал, пытаясь вспомнить, что именно упустил.

А ведь упустил же.

Приход?

И легенда, которую пересказывали шепотом, но все до последнего уборщика соглашались: Ги заслужил свою поганую смерть, каждую секунду агонии… нет, не то.

Раньше.

Первая стычка.

Ресторан, в котором боевиков Вельмы расстреляли, а с ними и парочку посетителей. Ответный удар и перестрелка на углу Шаппей-стрит, после которой остался с десяток трупов.

Нет. Не то…

Что-то должно было случиться раньше, что-то довольно простое и, очевидное, потому и оставшееся незамеченным.

— Ее сын, — Мэйнфорд открыл глаза. — Незадолго до этого погиб сын Вельмы… точнее, Ги самолично перерезал ему глотку. Заподозрил, что сынок метит на его место…

Идиот.

Все они идиоты, если пропустили такое.

— По официальной версии его убили при попытке ограбления, но все знали правду. Ги не скрывал. И наши… информаторы шептались, как он хвастал, что избавился от выродка.

— И она его убила?

— Вполне возможно. Знаешь, такую версию ведь не рассматривали даже. Привыкли, что Вельма всегда стояла за ним. Было время, когда к ней пытались найти подход. Это же какой свидетель… Старшую кровь не запугать. Да и домой она хотела вернуться… так думали… но она всегда оставалась верна избраннику.

— Пока не выпустила ему кишки.

— Похоже на то, — и Мэйнфорд — слепец, хотя тогда его никто не просил заниматься Вельмой. Ему поручали те безнадежные дела, которые стоило кому-то поручить хотя бы затем, чтобы оформить бумаги.

Большего от него и не ждали.

И не желали.

— И получается… если она любила сына, почему не спасла?

— Не смогла. Не захотела… и не в любви дело, — как ни странно, но близость Зверя помогла лучше понять логику иных. — Не в нем дело, а в том, что Ги вовсе вышел из-под контроля. Или… вопрос клятвы? Альвы ведь дают клятвы. И обходят их. Но для этого тоже нужен повод. Смерть ребенка — веская причина, чтобы забыть о клятве… а может, ей просто надоело прятаться в тени. Или все и сразу?

К чему теперь гадать?

Зверь отыщет Вельму, если она все еще жива.

— Десять лет назад… — Мэйнфорд позволил себе провести когтем по шее Тельмы.

Временное ограничение.

Дополнительный фактор.

И что получается?

Дети.

Свирель, уводящая их под землю… это совсем другая история? Или была другой до тех пор, пока кому-то, кто стоит рядом — иначе Гаррет не веселился бы так перед смертью, — не стала нужна свирель.

Альвы.

Боги масеуалле.

Замок… жертвенный камень… нет, на камень Мэйнфорд лег много раньше, а десять лет… десять лет назад Гаррет попросил показать ему подвалы и был настойчив. Что это? Очередное совпадение? Или не следует гоняться за призраками да плодить тени на пустом месте?

— Война… и мама… потом ты сорвался, и если бы не Кохэн, то тебя убрали бы… допустим, сначала в больницу… а потом из больницы. Переводом. Переездом… — Тельма рассуждала вслух, и в ее рассуждениях была своя логика. — Вряд ли ты бы смог сопротивляться… дар блокировали бы. Да…

Она замолчала.

— Ведь твой брат пытался… те его таблетки. Ты говорил, что они и дар блокируют.

Все равно не складывается. Мэйнфорду нужна его допросная и полчаса тишины. А еще Зверь, который сумеет взглянуть на рисунок по-новому. И доступ к делу Кохэна.

Сам Кохэн.

Тельма.

Док, с которым произошло что-то странное, если он предал.

— Знаешь, мне кажется, что мы все равно что-то пропустили, — Тельма произнесла это очень и очень тихо. — Ответ в памяти… я бы заглянула в нее…

— Нет.

— Я и сама не горю желанием. Я ведь понимаю, что он не шутил, тот целитель… лучше, чем кто бы то ни было, понимаю… и знаю границы своих сил. Мне так кажется. Но ответ ведь там. А если я сейчас отступлю? Мы отступим? И проиграем?

На этот вопрос ответа не было.

— Мы сейчас встанем, — Мэйнфорд поднялся первым и руку подал. — И поедем на Остров. Выберем тебе люкс… у них своя собственная внутренняя система защиты. Ты останешься отдыхать. А я… кое-что проверю.

— И будешь звонить? — она прищурилась, точно заранее подозревая его в попытках скрыться.

— Буду, — это обещание Мэйнфорд дал легко.

Звонить он и вправду будет. Хотя бы затем, чтобы проверить эту неугомонную девчонку.

На Острове смеркалось.

Здесь были красивые закаты, каждый — сценарная постановка для утомленного примы-солнца. И оно, блистая роскошью алых шелков, неспешно спускалось в морские глубины.

Здесь пахло свежестью и солью.

Но теперь Зверь остро чуял фальшь этих запахов. Ему Остров не понравился. Слишком… инаковый. Спеленутый заклятьями так, что и дышать получалось с трудом. Покоренный. Утомленный.

Лишенный сил, которые нужны, чтобы жить.

Он и не жил, он существовал в строго отведенных для того рамках. И если однажды щиты рухнут, Острова не станет. Он не будет сопротивляться ни морю, которое с удовольствием перемахнет через игрушечные валы-волнорезы, ни ветру. Напротив, он, в суицидальном очищающем порыве, охотно раскроет зевы улиц морской воде. И сам же стряхнет соленые брызги судорогой землетрясения.

Не выдержат дома.

И небоскребы-иглы упадут первыми, сминая под тяжестью своей игрушечные строения, слишком красивые и кружевные, чтобы удержаться.

Странно, раньше Мэйнфорд не замечал всей хрупкости Острова.

А теперь забеспокоился.

Возможно, как раз Остров и небезопасен для Тельмы.

Он тотчас одернул себя и велел Зверю заткнуться. Щиты надежны. Щиты стояли не десять лет и не двадцать. Их обновляли. Совершенствовали. Укрепляли. Да и в каждом здании, помимо основного строительного, имеется отдельный силовой каркас.

«Ритц-Мариоль» славился своею безопасностью.

Издали отель походил на замок, сплетенный из кружева. Нелепый материал, если разобраться, совершенно не пригодный для строительства замков. Он выделялся среди прочих строений какой-то особой помпезностью.

Колоннады.

Статуи.

Декоративные башенки на крыше.

Красная дорожка, которая пролегла к самой проезжей части. И швейцар, готовый встретить любого гостя одинаково невозмутимо. Впрочем, взглядом их все же проводили. И портье за стойкой позволил себе удивиться. Всего на мгновенье. Но и этого мгновенья Зверю было достаточно.

Нехорошая нора.

— Чем могу помочь? — вежливая профессиональная улыбка и взгляд, устремленный за спину Мэйнфорда. В этом взгляде не недоумение, скорее призыв к охране, молчаливой и незаметной, но присутствовавшей в холле на случай непредвиденных обстоятельств. И Мэйнфорд ныне выступал таким вот обстоятельством.

— Номер-люкс, — он редко пускал в ход родовую кредитку, но сейчас она сыграла на руку. Портье мгновенно подобрался.

— Свободны три. Южный, с прекрасным видом на парк…

…семь окон, и пусть каждое имеет автономную завесу, но все равно ненадежно. К тому же расположен низковато, при желании в номер заберутся и с улицы.

Это паранойя.

Нельзя давать ей свободу.

— Восточный… Северная башня.

— Башня, — Мэйнфорд одернул Зверя. Башня подойдет идеально.

Один коридор.

Автономная система защиты с возможностью блокировки по желанию клиента. Окна, помимо магического полога, снабжены коваными решетками, а порой железо куда надежней магии.

— И, пожалуйста, — он очаровательно улыбнулся, заставив портье попятиться. — Могу я надеяться, что мою невесту не побеспокоят?

— К-конечно…

— Никто не побеспокоит. Ни моя матушка, которой вы наверняка собираетесь позвонить. Ни репортеры. Никто. Ясно?

— Д-да.

— В номер пусть доставят обед. Нормальный обед.

— На двоих?

— Пусть будет на двоих.

Еда пригодится. Ей нужно побольше есть, вон какая худенькая. И спать. И вообще, чутье подсказывало, что не стоит выпускать ее из виду. Он собирается в Управление? Там тоже хорошая защита. Особенно на уровне камер. Если запереть…

…Тельма не простит.

Она и без того хмурится.

— Идем…

Не хватало устроить ссору посреди холла. Нет, «Ритц-Мариоль» и тогда обеспечит нужный уровень комфорта вкупе с конфиденциальностью, но все же…

— Здесь отличная служба доставки. Все, что тебе нужно, привезут… — Мэйнфорд шел быстро, спиной ощущая ошеломленный взгляд портье. — Одежду там, еду… не знаю, по-моему, они звезду с неба достанут, правда, потом такой счет выпишут! Но ты не беспокойся, у меня хватит денег не на одну звезду. Заказывай смело.

Ковры заглушали звук шагов.

И отдельный лифт любезно распахнул двери. Мальчишка-лифтер в красной форме отеля поклонился и был удостоен отдельного раздраженного взгляда: Тельме тоже здесь не нравилось.

— Я могу запереть тебя в камере, — Мэйнфорд решил быть в достаточной мере честным, чтобы предложить альтернативу. — Но там нет ни нормальной кровати, ни ванны. Да и устриц не подают.

— Я устриц не люблю, — это она произнесла с тяжелым вздохом. — Послушай, я…

— Я буду звонить.

Третий этаж. И коридор, затянутый жемчужным пузырем полога, который беззвучно лопается, дезактивированный ключом.

Дверь распахивается сама.

В номере, как и снаружи, пахнет лживым морем и еще мандаринами. Здесь пусто и чисто. Ковры. Гобелены.

Картины.

Мебель тяжеловесная, вычурная, сделанная не то по образцам Старого Света, не то его мастерами… хрусталь пепельниц. И напольные вазы с цветами.

Над ними реет заклятье неувядаемости, поэтому цветы выглядят несколько искусственными, зато и менять букеты приходится лишь раз в неделю, а то и реже. При всей своей помпезности «Ритц-Мариоль» отличался рачительностью.

Мелочностью даже.

Блюдо с фруктами.

И холодильник, который наполнят в ближайшие четверть часа. Шоколад. Кофе-машина, способная сварить приличный напиток. И отдельно — крохотная алхимическая плита для тех, кто не доверяет машинам.

Кофе десяти сортов.

Тростниковый сахар. Ощущение недосказанности.

— Я буду звонить, — повторил Мэйнфорд, решившись заглянуть в глаза Тельме. — Послушай. Здесь безопасно. Настолько, насколько это возможно. Я оставлю ключ. Три руны. Первая — полная блокировка. Активирует защитный кокон. Тогда номер выдержит… не знаю, чего он не выдержит. Действия хватит на полтора часа. Автоматически при активации отправляется вызов в участок. Вторая — частичная. Это коридор, дверь и окна. Обычная защита. Идем. Покажу монитор. Позволяет видеть не только посетителя, но и выявляет скрытые объекты. Заклинание сканирования идет по трем параметрам: аур, теплового излучения и остаточного фона, который оставляет маскировка. В общем, кто бы ни прятался, ты его увидишь. А вот третья позволяет дезактивировать какой-то из щитов. То есть, смотри…

На экране дверь лифта раскрылась, выпуская официанта с тележкой.

Прибыл заказанный обед.

— Смотри. Сначала открываешь коридор. Пропускаешь. И вновь активируешь полог. Потом — дверь… понятно?

— Мэйнфорд!

— Я не хочу тебя потерять! Только не тебя…

Он ушел.

Тельма понимала, что Мэйнфорд прав, если не во всем, то во многом. Но он ушел. Оставил ей карту. Поцеловал на прощанье в макушку, будто ребенка. Велел вести себя хорошо. И именно ребенком Тельма себя ощущала.

Снова.

Ей не восемь и не девять. И даже не десять, хотя в десять она начала считать себя взрослой. Как же… столько всего повидала.

Она потерла глаза.

Спать? Сон — лучшее средство восстановить силы. А бессильная она, Тельма, будет лишь помехой. И надо бы лечь.

Принять ванну.

Здесь ванная комната роскошна, размером со всю квартирку Тельмы, а может и побольше. В мраморной ванне же и коня искупать можно.

Вода чиста.

Горяча.

Пахнет розами и ландышами. На полке выстроились одинаковые флаконы, подарок известной фирмы постояльцам… и Тельма с каким-то извращенным наслаждением выдавливала содержимое этих флаконов в воду, одно за другим, пока над краем ванны не поднялась шапка пены.

Белой.

Клубника? Или все-таки ваниль? Смешно подумать, что Тельма будет пахнуть ванилью. Она нырнула в эту пену, стараясь убедить себя, что ничем Мэйнфорду не поможет.

Кто она?

Всего-навсего чтица. Вычерпавшая себя чтица. Еще один шаг, и она доберется до дна, а там и провалится в никуда и будет в этом «никуда» существовать остаток жалкой жизни.

Нет уж.

Это, если разобраться, не ее, не Тельмы, дело.

Гаррет мертв.

И ей должно было бы стать легче. Она ведь столько раз представляла себе его смерть, и вот получилось, пусть и не у Тельмы, но ведь какая разница? Он умирал, и смотрел на нее, и она, получается, была косвенно виновна. Так почему же она не испытывает облегчения?

Радости?

Вообще ничего почти не испытывает, кроме беспокойства за Мэйнфорда. У него, конечно, Зверь имеется, который защитит, но… чутье подсказывало, что все не так просто.

Тельма нырнула в воду с головой и так сидела, долго сидела, ожидая, когда же начнет задыхаться. Но воздуха хватало, а пена таяла. Медленно таяла.

…хочешь получить ответы?

С нею заговорила вода.

Безумие?

Пограничное состояние?

Сон?

Скорее всего сон. А спать в ванне — плохая идея. И надо бы очнуться, но вода держала мягко, гладила лицо ванильно-клубничными лапами.

…ты ведь хочешь получить ответы.

…приходи.

Куда?

…за четверть часа до полуночи. Выйдешь из отеля. Свернешь налево. Будет тихая улочка. Там поговорим.

Ты кто?

Разговор с собой во сне — не безумие, скорее данность.

…я тот, кто готов отдать долг потерянного времени.

И сознание вернулось резко, будто Тельму вытолкнули пинком. Она вскочила, стряхивая с себя клочья пены. Она задыхалась. И легкие горели. И глаза жгло, а кожа покраснела, сморщилась на пальцах.

Сон?

Или… смех за спиной был ответом.

Ну конечно… идеальная защита. Почти идеальная. И быть может, все эти щиты и сканеры способны остановить человека, но тот, кто назначил встречу, человеком не был.

И что оставалось Тельме?

Решать.

Четверть до полуночи? Времени еще много. Хватит на то, чтобы поесть и поспать. А там, глядишь, она и поймет, как ей быть.

Выходить — безумие.

Остаться в отеле… он не вернется. Не станет зазывать ее вновь. Он просто вычеркнет Тельму из жизни, как сделал это раньше. И данному обстоятельству можно будет лишь порадоваться. Так что и думать нечего. Отсидеться. Дождаться звонка… или не ждать, а… и вообще, какое ей, если разобраться, дело до чужих игр? Когда именно они перестали быть чужими?

Тельма забралась на кровать.

Она поспит.

Просто поспит.

И если повезет, то сон ее будет лишен снов.

Дождь.

И снег.

Небо, вывернутое наизнанку. Пуховые облака. Кругляш луны, повисшей над черной крышей. Чернильные сумерки…

Улица.

Лужи.

И отражения фонарей в них. Вой ветра, надрывный, безумный, но далекий. И в то же время — полное безветрие в отдельно взятом закутке. Вечер — не самое лучшее время для встреч, тем более когда встречаешься с тем, чье время — ночь. Но разве у Тельмы имелся выбор?

Ложь. Имелся, конечно.

Мэйнфорд разозлится. А Зверь и вовсе придет в ярость. Но Тельма должна знать. Она хоть что-то должна знать наверняка…

Улица обезлюдела, и наверняка не случайно. А он медлит. И это часть игры. Нелюди всегда любили поиграть.

А Тельма кто тогда?

Человек?

Или все-таки… она присела и заглянула в лужу. Лицо знакомое, обыкновенное и некрасивое. Вполне человеческое, но и он на первый взгляд не особо отличался от людей.

— Ты замерзла, — Тельма вновь не увидела, откуда он появился.

Фокусник.

— Да, — она поднялась и зонт закрыла. Снег… по сути своей снег — та же вода, а магия не любит воду, даже такая странная. Поэтому лучше потерпеть холод, чем оказаться в его власти.

Он стоял в шаге от Тельмы.

Черный костюм. Черное пальто… белая лилия на длинном стебле.

— Тебе нравятся цветы?

— Лилии?

Он поднес цветок к носу, замер, будто очарованный его ароматом.

— Твоя мать лилии ненавидела…

— Но ты все равно их присылал. Это ведь ты их присылал? Зачем?

— Просто так, — он протянул цветок, и Тельма взяла. Пускай. Потом выкинет… или нет? Если отнести в лабораторию…

— Это просто цветок, — он улыбнулся, и эта улыбка заставила сердце биться чаще. Ничего, с сердцем Тельма как-нибудь да управится. — Поверь, если бы я хотел тебя очаровать…

…волна желания поднялась изнутри, опаляя, лишая воли. Еще немного, и Тельмы не станет. Да и зачем она нужна? Полукровка.

Упрямая.

Ей же станет лучше, если поддастся. Она забудет о боли, об обидах, обо всем… она будет счастлива. А безоблачное счастье — не то ли, о чем мечтают люди?

— Нет, — Тельма зачерпнула воды из лужи и отерла лицо. — Если собираешься продолжить в том же духе, я вернусь в отель.

А он рассмеялся.

— Ты мне, пожалуй, нравишься, — это было сказано так, что Тельма разом ощутила собственную никчемность. Она устояла? Или ей позволили устоять? Сохранить остатки гордости. Зачем? А просто так… затем же, зачем позволили уйти Элизе.

Игра такая.

С лилиями и кровью.

— Что тебе от меня нужно? — она облизала губы.

И вновь отерла лицо.

— Я захотел познакомиться с дочерью. Не веришь?

— Не верю, — лужа была глубокой и грязной. И эта грязь осталась не только на ладонях, но Тельме было плевать. Она намочила в луже платок. — Где ты раньше был?

— Здесь.

— Ты же знал, что произошло с мамой…

Конечно, знал. О смерти ее писали все газеты, и по радио транслировали похороны. Тельма слышала. Ее заперли в кладовой, а кухарка, не желая слушать нытье, включила радио на полную громкость. Поэтому Тельма слышала…

— Да.

— И не подумал меня найти?

— Нет.

— А теперь что изменилось?

— Ты выросла, — он подал руку, но Тельма покачала головой. Нет уж, никаких прикосновений, будь то жест вежливости или родственные объятья. — И кровь проснулась. Это хорошо.

Ничего хорошего Тельма не видела.

— Так и будем стоять? — он спрятал руки в карманы.

— Как мне называть тебя?

— Отцом? — насмешливо приподнятая бровь. И улыбка, которая на сей раз оставляет равнодушной. Значит, очарование можно контролировать.

Дар.

Врожденная способность?

— Извини, но… лучше по имени.

— Теодор.

— Издеваешься? — Тельма вытерла ладони о пальто. Оглянулась.

Все по-прежнему.

Улица.

Мокрый асфальт. Высокий бордюр. Мостовая. Лужи. Фонари.

Дома со слепыми окнами.

Ветер над крышами.

— Нет. Это семейное имя… обычай. Странноват, конечно, — Теодор пожал плечами, — но с обычаями случается… я выбрал твое имя.

— Поблагодарить?

— Твоя благодарность не будет искренней. А это оскорбляет.

Надо же, он себя еще и оскорбленным чувствует! А что тогда остается Тельме? У нее есть отец. Не человек, но все-таки…

Этот отец здоров и благополучен. И ему плевать на Тельму, иначе нашел бы ее еще там, в приюте. А он просто вычеркнул ее из своей жизни, а теперь полагает, будто она должна испытывать к нему благодарность.

— Ты злишься. Пожалуй, ты имеешь право на гнев. Но у меня были свои резоны…

— Расскажешь?

Не то чтобы ей было любопытно… какие резоны? Обстоятельства непреодолимой силы, так пишут в контрактах, оговаривая форс-мажор.

Ураган.

Война.

Массовые пожары.

Прорыв Бездны… Бездна была спокойна. А Тельму бросили в приюте, в самом убогом приюте, который только нашелся в Нью-Арке. Ему ведь не обязательно было появляться. Забирать Тельму. Устраивать ее в собственном доме. Хватило бы чека. Распоряжения.

И все сложилось бы иначе.

— У тебя очень живое лицо, — он провел по лбу Тельмы когтем. — Но подумай, если бы все сложилось иначе, стала бы ты собой? Такой, которая есть сейчас? Сумела бы противостоять мне? И не только мне. Я не самое большое зло в этом мире, деточка.

— Значит, все — ради меня?

Она слышала это уже… от других. И больше не верила.

— Отчасти. Идем. Не следует долго оставаться на одном месте. Дождь не все следы стирает…

Он шел по лужам. И капли стеклярусом ложились на черный кашемир. В отраженном свете фонарей кожа Теодора казалась желтоватой, а лицо его… как можно было назвать его красивым?

Он не уродлив.

Но и не притягателен.

— Ты чувствуешь холод? — он раскрыл бледную ладонь и, поймав каплю, протянул ее Тельме. — Видишь?

На ладони лежала не капля, но снежинка. Белое на белом — по-своему красиво, но не в красоте дело.

— Тео говорил…

— Болтливый, беспокойный мальчик. Вырожденец…

— Мой брат?

— Да. Но это не должно тебя обманывать. Родственных чувств он не испытывает. У нас вообще сложно с… чувствами. Чужие мы любим, а своих не хватает.

Тельма, решившись, коснулась снежинки. Это ведь не шутка? Не фокус? Нет. Лед расплавился мгновенно, и на ладони Теодора осталась капля воды.

— Я был относительно молод, когда встретил Элизу. Скажем так, я и сейчас молод по нашим меркам. Я еще не утратил способность испытывать хоть какие-то чувства. В отличие от моего брата… или отца. Как бы там ни было, но эта встреча… твоя мать была яркой. Нет, я встречал и других женщин. Мне нравились светлячки. И нравятся. Они предсказуемы. Управляемы. Эмоциональны. И эмоций этих хватает на месяц или на два. Иногда дольше. Это… не просто развлечение, девочка. Это способ выжить.

Следовало ли это считать признанием?

Светлячки.

Лилии.

Способ выжить…

Но Теодор усмехнулся:

— Поверь, не только я им пользуюсь… скажем так, мне его подсказали. Холод сводит с ума, а безумие… безумие опасно. И Элиза была одной из многих. Десятой? Двадцатой? Сотой? Я никого не убивал, девочка… хотя… если откровенно, мне было все равно, что с ними происходит потом. Я был рядом, пока светлячки горели, а сгоревшие… что ж, со всеми происходят несчастья. Расставаясь, я выписывал чек. Иногда делал подарки. И никому никогда не обещал любви до гроба. Вообще ничего не обещал.

Вот только светлячки сами придумывали себе что обещания, что клятвы. Они влюблялись. Конечно, в Теодора сложно не влюбиться.

— С Элизой… не знаю, что пошло не так. Да, дар у нее был сильный. Это как получить во владение собственное солнце. Она стала таким вот солнцем. Моим огнем. Моим сердцем… — он замолчал, разглядывая влажную руку. — Наверное, если бы я был человеком, я бы сказал, что влюбился. Но мы… мы не способны на любовь. Поэтому я впал в зависимость. Мне нужно было видеть ее. Каждую секунду… каждое мгновенье… стоило ей исчезнуть, и холод возвращался. Даже не холод, а страх замерзнуть… снова остаться одному. В темноте… в темноте живут чудовища.

А сам он разве не был чудовищем?

Он шел по лужам. И роскошные туфли его промокли, но Теодор не обращал внимания на неудобства.

— Я решил, что здесь, оторванный от проклятых корней своих, буду свободен, сумею стать если не человеком, то кем-то вроде человека. И даже твое появление меня порадовало, хотя обычно мы не слишком привязаны к потомству. Скажу больше. Будь я адекватен, я бы не допустил твоего появления на свет. Я не привык делиться, девочка.

Ночи в преддверии зимы пахнут бурей. И нынешняя не исключение. Тельма нюхала свои пальцы, это отвлекало. Странно было думать, что все могло сложиться иначе.

Влюбленная нелюдь?

Разве нелюди способны на чувство? Если так, то само это чувство в корне отлично от человеческого.

— Мне позволили уйти, поверить в такую вот свободу, — он остановился под фонарем и развел руки в стороны. Запрокинул голову, и клетчатое кашне съехало. Оно походило на дохлую змею, обмотавшуюся вокруг длинной шеи.

Что это? Часть представления? Тельма устала от представлений.

Тельме хочется простоты и ясности.

— Но однажды в нашей квартире появился мой отец. Твой дед. Еще та скотина… он сказал, что пришла пора сделать выбор. Элиза и ребенок или же моя семья…

Ветер над крышами сорвался на визг.

— Я сказал, что у меня отныне одна семья, и бросил деду вызов. Я был наивен. И думал, что зависимость от Элизы делает меня сильным. Что ж… за ошибки надо платить.

Он сдернул шарф и расстегнул воротничок рубашки.

Поморщился.

Скинул пальто, не глядя, наплевав, что упало оно в лужу. Туда же отправился и пиджак. А следом за ним — шелковая рубашка.

Тельма не мешала. Стояла. Смотрела.

На гладкий столб. На гнутое стекло фонаря. На свет его, от которого глаза слезились… на белую рыбью кожу, покрытую белыми же узорами шрамов.

— Он почти вырезал мое сердце. Сказал, что оно мне мешает, а потом вновь предложил выбор. Я возвращаюсь, все-таки нас осталось немного. А он позволяет вам жить… это было щедро.

— Думаешь, он убил бы…

Узоры покрывали кожу плотно, и казалось, что само тело было сшито из лоскутов. Изгибы и лилии… изгибы и…

Лилии.

— Он этого хотел. Он… он очень стар… и помнит те времена, когда людей считали просто животными, — белесый коготь скользил по узору на плече. — Полезными. Где-то даже достаточно разумными, чтобы исполнять простые приказы, но животными. С животного можно снять шкуру. Его мясо сладко, а кости полезны. С ним можно играть. И даже привязаться… но полюбить? Это извращение. Полагаю, он жалел, что вынужден оставить меня в живых.

— Почему?

— Говорю же, нас слишком мало осталось, чтобы убивать из-за такой мелочи, как привязанность к животному. Я ушел с ним. Я оставил твоей матери достаточно денег, чтобы она не нуждалась. И больше не вспоминал о ней. Так было безопасней. Более того… наверное, если бы я остался еще немного, на месяц ли, на год… на два… сколько бы она протянула? Я ведь, несмотря на странную свою привязанность, питался ее эмоциями и даром. Как надолго хватило бы ее?

Дождь брезговал касаться белой этой кожи.

— А потом Элизы не стало. И мой отец спросил, не хочу ли я забрать тебя.

— Ты отказался.

— Отказался. Сколько тебе было? Девять? Десять? Детеныш и по человеческим меркам. А детенышей легко приручить. Ты не сумела бы сопротивляться. Не то что не сумела бы, тебе бы и в голову не пришло, что мы опасны. Вот это, — он коснулся мизинцем лба Тельмы. — Это опасно…

Желание — все тот же горький шоколад из чужой ненависти и запретного плода. Все так говорят. И разве Тельме не хотелось бы попробовать? Всего толику.

Крошечный кусочек.

Малость.

Она бы познала блаженство. Она бы поняла, где ее истинный дом и в чем ее истинное предназначение. Служить. Быть тенью от тени хозяина. И ждать не изъявления воли его, но лишь малого намека на эту волю.

Спешить услужить.

Предвидеть…

— Прекрати, — сквозь зубы прошипела Тельма. И отступила. Ноги еще слушались, хотя и подгибались. Еще немного, и она, рухнув в грязь, на коленях, на брюхе поползет к этой твари. А потом, повизгивая от восторга, будет вылизывать его ботинки.

Ни за что.

— Видишь, девочка, — Теодор не улыбался. Он стоял под фонарем, чуть покачиваясь, и узоры на коже его двигались. — Теперь ты способна это выдержать. Подумай, что было бы с тобой, попади ты к нам детенышем…

Ни имени. Ни памяти.

Ни Тельмы.

— Зачем ты все-таки появился? Сейчас? Я не нуждаюсь в тебе. Я не желаю тебя знать… и остальных тем более… я…

— Ты боишься.

— Да.

В таком страхе не стыдно признаться.

— Это правильно. Ваши страхи вас хранят, — он произнес это с печалью. — А еще они сладки, но твой я оставлю тебе. Почему… может, потому, что мой брат однажды спросил, знаю ли я, что произошло с моей полукровкой-дочерью. Или потому, что дед решил, будто половина крови — все лучше, чем ничего… я не знаю, чего они хотят. Вырезать тебе сердце?

Занимательная перспектива.

— Поиграть… или взять в дом? Мой отец как-то сказал, что кровь нужно сохранить любой ценой, а моя супруга слишком слаба, чтобы родить еще одного ребенка.

Еще одна занимательная перспектива.

— Она альва… альвы нам ближе людей, мы вышли из одного корня, но, быть может, в этом и беда… мой брат украл четверых. И ни одна не сумела доносить дитя. Возможно, дело в нашем проклятии. Возможно, в том, что земля эта слишком чужда, а новое древо — слабо. Я не слышал, чтобы и у альвов рождались дети. Не здесь. Люди же… люди — дело иное…

— А полукровка — еще и третье?

— Именно.

— И то, что я… родственница?

Теодор рассмеялся.

— Мой дед взял в жены свою единоутробную сестру. А сам был рожден от связи его отца со своею матерью. У нас иные законы, девочка. И мне не хотелось бы, чтобы тебе пришлось с ними столкнуться.

— А уж мне-то как не хотелось бы, — Тельма поежилась.

Похолодало.

Ощутимо так. И холод этот бодрил.

— Вот и замечательно. Тогда держись своего Стража. Не гуляй одна по ночам.

Почти разумный совет.

— То есть вот это вот все, — Тельма обвела пустую улицу, — затеяно исключительно ради того, чтобы меня предупредить? Конечно, спасибо большое, но… скажи, ты убил Синтию?

— Кого? — Теодор наловчился играть с чужими эмоциями, он перебирает их, словно маски, примеряя то одну, то другую.

— Синтию. Девушку… обыкновенную девушку.

— Ту глупышку, с которой играл сын? Нет. У меня нет привычки брать чужое. Это… не принято.

— А других девушек? Светлячков? Их находили в реке…

— Я не люблю воду.

— …изрезанными. Измененными. Их делали похожими на маму, а потом… убивали.

— Игра заканчивалась, — понимающе кивнул Теодор. — Но нет, это не я… быть может, отец. Или брат. Или Тео… мальчик болезненно воспринял мое бегство.

— Кто вы вообще такие?

— Сложный вопрос. Потомки Неблагого короля?

Насмешка. И большего Тельма не получит. Что ж, ей и этого хватит. Есть вопросы куда как более актуальные.

— Свирель. Что ты знаешь о свирели?

Он правильно сказал — игра.

Сейчас — в вопросы.

Чуть раньше — в благородство. Еще раньше — в любовь и привязанность. Игру он понимает. И ценит. И правилам следовать готов, не из порядочности, но потому, что игра, лишенная правил, теряет смысл. А если нет смысла играть, то жизнь зачем?

Откуда она знает?

Знает, и все.

Чуждая логика, но по-своему рациональная.

— Свирель… — Теодор прищурился. — Свирель лишь инструмент. Как топор или нож. Или скальпель. Я могу перерезать пациенту глотку. Или рассечь опухоль, которая скрывается в теле его, пожирая…

— Демагогия.

— Ее создали, чтобы остановить войну. Когда-то давным-давно… когда альвы перестали быть едины, и одни присвоили солнце, оставив другим тьму.

Все они по-своему чудовищны. И, наверное, Тельма тоже, если в ней есть их кровь.

— Та война отравила землю… но был еще шанс. Усыпить гнев. Разбудить… милосердие. Не смейся, мы тоже бываем милосердны. Как бы там ни было, но однажды король сыграл для обезумевшей королевы колыбельную, и та уснула. А следом и он, потому что свирель вытянула остатки его души. Это было печально. Они спали вечным сном, и чтобы почтить их память, альвы заключили тела в хрусталь.

— Мило.

— Не смейся над тем, чего не понимаешь…

— А разве я смеюсь? Хрустальные гробы для двух безумцев, что может быть очаровательней? — Тельма поежилась. — Ладно. А дальше?

— Дальше… дальше оказалось, что свирель не желает расставаться со своим создателем. А ведь так заманчиво было получить волшебный его голос. К сожалению, война длилась слишком долго, чтобы дух ее просто ушел вместе с поверженною королевой. Находились многие, кто пытался извлечь свирель. Или разбудить королеву. Или еще какую-нибудь глупость сотворить. Но у них не выходило.

Он любезно подал руку, помогая переступить через лужу.

Когти ветра скрежетали по крышам. И там, наверху, явно что-то происходило, куда более важное и актуальное, нежели древняя история.

— А вот людям пришла в голову разумная мысль: если одна свирель недоступна, то можно сотворить вторую. До отвращения рациональное племя. И главное, что эту идею воплотили в жизнь… да… одному изгнаннику удалось сотворить то, над чем бились многие. А то, что удалось дважды, получится и в третий раз. Полагаю, уже получилось.

— И зачем? — Тельму волновал ответ на этот вопрос.

Захватить власть над миром?

Над Нью-Арком?

Сенатом?

Над Мэйнфордом?

Он ведь не слышал… тогда, когда та, случайно подаренная Найджелом свирель заговорила с Тельмой, Мэйнфорд не услышал.

Но Теодор улыбнулся и произнес:

— Новая свирель будет играть новые мелодии…

И эта оговорка совершенно Тельме не понравилась.

В третьей допросной на столе лежала пыль. Да и пахло здесь так, как пахнет в помещении, которое давно не использовали.

Зато стена сохранилась.

И бумаги доставили.

Десять лет.

И смерть альва-полукровки. Дело открыто. Дело отправлено в Архив. Единственное, что интересно в нем, снимки с похорон. Черно-белые, строгие, но в то же время яркие.

Ги, который изо всех сил изображает скорбь, однако камеру не обманешь. И она вытаскивает на всеобщее обозрение именно скуку. Ги играет, но игра надоела ему, и он вот-вот сорвется.

Пьет.

И провожает маслянистым взглядом официанток.

Зверю Ги тоже не нравится. Зверь чует в нем гнилье даже через глянец фотобумаги.

Вельма — другое дело. Ей траур к лицу. И само это лицо бледно, если не сказать — безобразно бледно. Альвы не бывают безобразными, это вопрос восприятия, внушенного издревле почтения к представителям Старшей крови, но сейчас…

Слишком тонкие черты лица.

Чересчур длинный нос, а скулы неправдоподобно остры. И взгляд… тому, кто вел наблюдение, удалось поймать ее взгляд и ненависть в нем, острую, что черный перец.

…почему никто не рассмотрел эту версию?

Или некогда стало?

Вельма в черном наряде держится тенью. Не плачет. Альвы не умеют плакать, но по единственному своему ребенку она горюет. А вот и другая женщина. Человек. Она по-своему хороша, пожалуй, ее даже можно назвать красивой. И она, зная о красоте, держится вызывающе.

Чересчур вызывающе.

Демонстративно.

Вот она садится рядом с Ги. Берет его за руку. Смеется, хотя что может быть неуместней смеха на похоронах? Пьет… любовница? Неужели он, ошалевший от кажущегося могущества, настолько забылся, что привел на похороны сына любовницу? И не это ли вызвало гнев жены?

Вельма оставила дом.

Порвала связи. Ради кого? Ради человека, ее не достойного? Она прощала ему многое, пожалуй, слишком многое, раз за разом уверяя, будто любовь ее безгранична. А он, глупец, взял и поверил.

Сам виноват.

Что стало с этой женщиной? Блондинка. Лицо острое, лисье какое-то… и есть в нем некое сходство с Элизой Деррингер, но красотка с фото выглядит дурной копией звезды.

Мэйнфорд отложил снимок. Потом выяснит, если, конечно, останется жив. А сейчас его интересовало иное…

Он разглядывал снимок за снимком. Вот еще одна женщина в черном платье со слишком глубоким вырезом. Очевидно, что она привыкла к другим нарядам и понятия не имеет, как держать себя. Она напугана. И страх этот уродует симпатичную в общем-то мордашку. Рядом с нею — мальчонка в черном костюме. В этом возрасте он больше похож на альва, чем на человека…

…если жена стала мешать Ги?

Он был уверен, что сам управится со своим королевством. Альва же напоминала, сколь призрачна его власть. И что корона на челе сделана отнюдь не из золота.

Крашеный картон.

…интересный снимок.

Любовница Ги склонилась к своему повелителю. Взгляд потуплен. Рука лежит на животе… и главное, что сам Ги улыбается. Его шлюшка залетела и перестала быть просто шлюшкой? Но связанный узами брака… не суть важно. Главное, что наследник и супруга законная при этом раскладе лишние. Как и внук, и матушка его… теперь понятен страх. И значит, беременность эта не была ни для кого тайной.

Все складывалось.

Почти все.

Допустим… допустим, Вельма до последнего надеялась образумить супруга. А он убил единственное ее дитя. Собрался убить ее саму. И ради чего? Ради человеческой шлюшки. Оскорбительно. И заслуживает наказания.

Но как получилось, что эта история не закончилась десять лет назад?

Откуда взялась свирель?

И прочее?

Ответ был рядом, это Мэйнфорд чувствовал, но вот… он раскладывал на полу пасьянс из снимков. Один за другим. Черно-белая головоломка, которой найдется местечко…

…Джаннер.

…первичный осмотр тела. Отчет о вскрытии. И вновь ничего, что бы натолкнуло на мысль. А ведь он тоже появился около десяти лет назад, веселый парень с шакальим оскалом.

В деле его имеется самая первая фотография, да и вырезка к ней прилагается. Мэйнфорд скользнул взглядом по статье. Разоблачительная. Обличающая. О коррупции в полицейских рядах. И конечно, с фактами, от которых сложно откреститься. Он был въедливой сволочью, но всегда старался говорить если не правду, то почти ее…

…на старом снимке Джаннер ощутимо моложе. Ему едва восемнадцать… или чуть старше? Не понять. Главное, что молодость не делала его хоть сколько бы привлекательным. Напротив, он не пытался скрыть свой голодный взгляд. И этот презрительный изгиб губ. И вообще выражение лица такое, будто видел Джаннер на редкость отвратительные вещи.

И только их.

Так откуда он?

Досье… возраст… не известен. Дата рождения? Целых три, но хотя бы одна из них правдива? Родители… нет у него родителей. А если и были, то скончались, и паренек попал в приют.

Вряд ли ему там нравилось.

Десять лет…

…и пара коробок, содержимое которых с натяжкой можно назвать вещественными доказательствами. Одежда, разложенная по пакетам. Обработанная техниками — йодистый запах их порошка перебивал вонь — и похожая на рванину.

Мэйнфорд все одно осмотрел ее тщательно.

Ощупал каждый шов.

Попробовал на зуб крупные пуговицы. Ничего… разношенные ботинки, подошвы которых вспороли, а каблуки — сняли. И было ли что под ними? Нет, иначе в описи Мэйнфорд нашел бы упоминание. Ремень. Плотный, тяжелый. Такой не носят с костюмными брюками.

Записная книжка, почти размокшая, и последние страницы слиплись. Их пытались восстановить, и если не вышло, то Мэйнфорду и пробовать не стоит. Что он понимает в тонких материях? Ничего. А вот Зверь… Зверь не умел читать, во всяком случае буквы. Запахи — дело иное.

И Мэйнфорд, поднеся книжку к носу, вдохнул ее аромат.

А Зверь разделил его на части.

Темный и густой — разлагающейся плоти. Этот запах нравится падальщикам, но Зверю он неприятен. Тонкий — туалетной воды.

Сандала.

И еще цитрона… слабые ноты, женские ноты…

…с чего вообще все решили, будто Джаннера убил мужчина? Он ведь был осторожной сволочью, пусть сила и любопытство заставляли его забывать про осторожность, но мужчину он бы не подпустил близко. При нем ведь нашли пяток амулетов. И револьвер, в барабане которого осталось пять патронов из шести. Выходит, выстрелить Джаннер успел?

В кого?

В того, на встречу с кем нацепил щегольский пиджачок цвета давленой вишни. И рубашку шелковую. Для кого даже подмышки побрил. Надо же, насколько проясняется разум, если уступить тело другому.

Или стоит сказать спасибо чутью?

Запах воска… того, который для волос. Джаннер любил себя, использовал самый лучший, заговоренный, силясь сохранить остатки шевелюры.

Он прихорашивался.

И значит, хотел произвести впечатление. Обычно он носил вещицы попроще, те, которые не жалко было бы измарать в грязи Третьего округа. А тут вдруг… и кто она?

Новая любовь?

Джаннер вряд ли способен любить. А вот выгода… и значит, дама либо состоятельна, либо, что гораздо более вероятно, представляет интерес иного толка. Скажем, владеет нужной информацией. Тогда становится понятно, зачем ему ментальный амулет очарования, запрещенный, к слову. И новехонький кошель, от которого еще пахло кожей и совсем мало — самим Джаннером.

Чего он хотел?

Нет, не шантаж… он не чувствовал себя хозяином положения, и потому готовился… сделка? Потенциальный союзник, который вовсе не оценил желания Джаннера знать больше… жаль, не получится поднять материалы, над которыми этот ублюдок работал. Мэйнфорд подозревал, что с квартирой Джаннера произошло несчастье.

Небольшое.

Пожар. Потоп.

Прорыв Хаоса.

Главное, что содержимое этой квартиры давно уже перестало представлять интерес для следствия.

…он открыл глаза, поблагодарив Зверя, который благоразумно отступил, понимая, что сейчас — не его время.

Что дальше?

Показания главного редактора. Ничего примечательного. Сплошные стенания по поводу безвозвратно сгинувшего и так далее… и ни слова о том, над чем Джаннер работал. Нет, спрашивали, конечно, но внятного ответа не получили. Держал в тайне. Обещал сенсацию.

Каждая его работа была сенсацией.

И все же…

…кто она? Гаррет тоже говорил о женщине.

Нет, нельзя спешить, как бы ни хотелось. Иначе Мэйнфорд что-нибудь да упустит. Он уже упускает, пусть на стене, послушные воле его, проявляются новые символы.

Еще папка.

Справка-выписка о владельцах автомобилей марки «Верро». За год всего-то пять машин поставлено на учет. Одна — подарок на совершеннолетие милой девушке, единственной наследнице небольшого состояния. Вторая — тоже подарок, но имя женщины ни о чем не говорит. Ага, справка прилагается. Тесия Вернер, ныне двадцати девяти лет от роду. Домохозяйка.

Владелица небольшой пекарни, которая досталась… тоже в подарок.

Снимок.

Вытянутое личико с выпуклыми глазами. Ровные локоны. Губки бантиком. В молодости Тесия была хороша собой. Работала в универмаге продавщицей, пока не уволилась… а вот за неделю до того, как ей машину поднесли, и уволилась.

Чутье молчало.

…свидетельство о рождении дочери. Отец не установлен. И по дате совпадает с актом дарения пекарни. Нет, эта девочка, скорее всего, ни при чем. Обычная история. Симпатичная продавщица. Состоятельный и глубоко женатый клиент. Договор, устраивающий обе стороны.

Беременность…

…и еще один договор. Тесия так и не вышла замуж, Мэйнфорд надеялся, что в остальном жизнь ее сложилась.

Следующий автомобиль числился за миссис Орвелл, дамой почтенных ста девяноста семи лет. И судя по выписанным на имя ее квитанциям о штрафах, которые миссис Орвелл получала с завидной регулярностью, машина пришлась ей по душе.

По сей день не сменила.

Еще две… за автопарком Сената.

Тупик.

И даже если удастся поднять записи, журналы регистрации, априори обязательные, то вряд ли найдется в них имя того, кто пользовался автомобилем. Сенат… Сенат — это не просто здание из белого мрамора. И отнюдь не только символ воистину демократического правления. И не законодательный орган, куда, глубоко в теории, способен попасть каждый достойный гражданин.

Сенат — это Сенаторы.

Жены Сенаторов.

Секретари и личные помощники. Охрана. Обслуживающий персонал, который исчисляется тысячами человек.

Мэйнфорд покачал головой. Допустим, поварихе авто не выдадут, если, конечно, это не личная повариха, которой жизненно необходима машина для поездок на рынок, ибо слуга закона, к коему она имеет честь быть приставленной, потребляет исключительно свежие овощи с рынка…

…нет, все-таки поваров и горничных можно вычеркнуть. Их уровень допуска ограничен, и каждое превышение будет фиксироваться.

Бесполезно.

Даже не иголка в стоге сена, скорее уж нить в корзинке с рукоделием. Любая подойдет.

Плохо.

Мэйнфорд отложил бумаги… дальше что?

…Кохэн.

Отчет. И еще один. Первичный осмотр. Техники. Пожар и пожарные… где пожарные, там вода, которая добила те следы, что еще оставались. Если вообще оставались.

Квартирку почистили бы.

Жертва… неприятно смотреть.

Неприятно узнавать.

Тельма расстроится. И промолчать не выйдет. В данном случае молчание — синоним лжи, а врать ей Мэйнфорд не собирался. И тогда… тогда правильно он сделал, заперев ее в отеле. Девчонку выбрали отнюдь не случайно.

Из-за Тельмы?

Или из-за призрачной нити знакомств, привязавшей Сандру к Кохэну? Ведь если подавать историю, как того требуют сенаторские, эта связь будет иметь значение. Роман. Ревность, что девица выбрала другого.

Срыв.

Убийство.

Ей вырезали сердце, которое, судя по отчету эксперта, разделали. Снимок прилагается. Почти искусство… серебряное блюдо. Зелень. Присяжные бы оценили.

Кохэн не доживет до присяжных.

И это знает.

Куда он направился?

К тому, кто убил девчонку… логично… и если так… если так, то и Донни вернулся не случайно. Он ведь исчез те же проклятые десять лет назад…

…что Мэйнфорд упускает?

Нить, на которую нанизаны шарики-события, вот и не выстраивается у него ожерелье связей. Россыпью существуют…

…а если с другой стороны?

Звездный парад?

Нет, о нем бы объявили.

Период аномальной активности?

Тоже нет.

Циклы Бездны? Они ведь существуют, если верить мозголомам, только исследования, которые ведутся, засекречены. А если что и выползает на волю, то извращено научными терминами так, что нормальному человеку не добраться до сути.

Бездна ни при чем.

Дети…

Проклятье!

Сила почти выплеснулась, грозя стереть со стены схему, пусть дополненную, но все одно несовершенную, лишенную той внутренней гармонии, которая проявила бы замысел.

Чего не хватает?

Сердце императора. Алый рубин, проклятый камень, который был у Элизы… который убил Элизу, если она и вправду не захотела расставаться с ним.

Кохэн…

…Кохэн отнюдь не случайное звено. Кто, как не масеуалле, способен раскрыть внутреннюю суть камня? И если в нем есть хоть капля силы, истинной и древней, она не потерпит чужой крови. Вот и вторая связь… значит, Кохэн нужен.

Живым.

Пока, во всяком случае. Тогда, если брать предметно, свирель стоит связать с альвами.

Вельма?

Отверженная, но подходящая по крови, возможно, знающая что-то, недоступное людям. Она ведь хорошего рода… альвы хранят истории о прошлом.

И не только истории?

Догадка опалила.

Нет, не было той самой свирели, которую предок Мэйнфорда привез в Новый Свет. О ней следует забыть. Вычеркнуть. Иначе не было бы нужды в осколках, которые собирали так долго, так тщательно… зато имелся, скажем, артефакт.

Пробный образец.

Достаточно сложный, чтобы продемонстрировать исходную схему, пусть и несовершенную, но любую схему можно довести до ума. Только альвы в артефакторике не сильны. Их магия идет от сути, а суть переменчива, что рисунок облаков на небе.

Нет, здесь нужен был человек.

Посредник.

Кто-то, кто предложил бы… что?

…Благой двор не принял бы изгнанницу, но… тьма и дети. Посаженное зерно, которое проросло и нуждалось лишь во времени. Если у этого зерна имелись корни, то… лет двести — триста — для альва мелочь, — и оно войдет в полную силу. И Благому двору придется потесниться.

Если не сказать больше.

…искушение?

Мэйнфорд остановился.

Он почти понял…

…ощущение грани, шагнув за которую, он увидит то явное, что до сих пор скрывалось в хитросплетении схемы.

Десять лет.

И срыв.

Гаррет… он был причастен к этому срыву, здесь и гадать нечего, но только ли он? Гаррет мертв, как мертва и Элиза… клинок и камень… матушка… и, кажется, нет иного выхода, как встретиться и поговорить. Правды Мэйнфорд все одно не услышит, но, глядишь, повезет получить еще один элемент головоломки.

Он бросил последний взгляд на стену.

И отступил.

Остров встретил Зверя гудением ветра.

И это было странно, потому что ветра здесь, если и приключались, то мягкие, усмиренные решеткой погодных заклятий.

Этот же выл.

Пластался по улице, гнал сухую листву.

И Зверь чуял близость беды.

Ветер.

Море.

Разве Мэйнфорд сам не видел, какое оно? Почти черное, клубящееся, того и гляди расползется трещиной, обнажив голое дно Залива, а из него, из тины и пепла, из грязи и золота, пролитой крови, поднимутся мертвецы.

Армия?

Почти. Надо увозить Тельму… или успокоиться. Щиты стоят, Мэйнфорд чувствует их кожей, и надо быть совершеннейшим безумцем, чтобы развеять их.

Кому это надо?

И главное, зачем?

Зверь не знал, но он слышал горечь в запахе ветра, и близость беды чуял, и спина ныла, чесались крылья. Если Мэйнфорд не верит собственному чутью, то чему вообще он готов поверить?

…радио шипело и плевалось.

…и Мэйнфорд переключался с радиостанции на радиостанцию, уверяя себя, что эти вот помехи — дело временное… не дело даже.

Ветер.

И заклятья.

И если что-то идет не так, то…

…прогноз погоды. И диктор нарочито бодрым тоном вещает о буре, зародившейся где-то к востоку от Нью-Арка. Ее даже окрестили именем.

Жасмин.

Или Жаклин?

…диктор просит запастись терпением и стоически вынести некоторые неудобства. Буря требует особых мер, и часть щитов будут дезактивированы, поскольку только так можно обеспечить питание других, прикрывающих дамбы.

Вот в чем дело.

Дамбы.

И река, которая готова разбухнуть, словно вена наркомана, получившая тройную дозу. Про дамбу… что-то такое Мэйнфорд слышал. Про необходимость не то реорганизации, не то реконструкции. Дебаты. И обвинительные речи левых радикалов, которым правые и не менее радикальные личности со всем смирением отвечали, что срок эксплуатации еще не изжит, а запас прочности приличен.

Что существуют нормы.

Соответствия. И бюджет в нынешнем году не выдержит затратного ремонта.

…гражданам надлежит сохранять спокойствие. Поводов для паники нет. Стоит просто проявить благоразумие…

Матушка всегда отличалась благоразумием. И Мэйнфорд от души надеялся, что привычка ей не изменит. Она должна быть дома. Готовиться к похоронам.

Или правильней будет сказать: готовить похороны?

На центральной улице стоял полицейский кордон. И Мэйнфорд остановился:

— Что случилось? — сердце кольнуло нехорошее предчувствие, а Зверь оскалился: он помнил предупреждение начальства. Если Мэйнфорда и отпустили, то не значит, что надолго.

Шефа и подвинуть можно.

Или обойти.

И может статься, что кордон — по его душу…

— Езжай! — крикнул молоденький полицейский, одной рукой удерживая кепку, а другой пытаясь справиться с плащом. Прорезиненные полы наполнялись ветром, словно паруса, и парня неумолимо влекло к стене здания. — Очистить улицы… до утра… штормовое предупреждение… код красный.

Код красный на Острове если и объявляли, то считаные разы.

— Езжай! — это Мэйнфорд прочел по губам, ветер заглушал человеческий голос.

Многие голоса.

А чуть ниже он перевернул столики и свалил фонарный столб прямо на витрину. Блестело стекло на асфальте, словно окаменевшие слезы. Было в этом что-то завораживающее, как и в щегольском автомобильчике, насаженном на пики ограды… в женщине, которая вцепилась в эту самую ограду, не желая расставаться с имуществом… в полицейских, что пытались ее уговорить… и в другом кордоне… в вое сирены, пробивавшемся сквозь голос бури.

Ветер крепчал.

И порывы его таранными ударами бились в двери. Он словно пробовал старенький автомобиль Мэйнфорда на прочность, а может, предупреждал: человеку не следует играть с бурей.

Все одно не одолеет.

…гостиница защищена. Мэйнфорду стоило бы позвонить, но гостиница защищена. Она выдержит и предвестье бури, и саму бурю, если понадобится. Взрыв. Огонь. Воду. Да что угодно. Даже если дно расколется и Остров погрузится в Бездну, она устоит.

Как и родовое гнездо семьи Альваро.

…именно что Альваро.

…быть может, потому отец и не любил его? Быть может, потому и ушел в тень своей супруги? Влез в биржевые игры, отнюдь не из желания выиграть, но пытаясь проиграть все, что можно.

А там и получить свободу.

Кованые ворота раскрылись, пропуская автомобиль.

И закрылись, смыкая щиты. Ветер ударил в них, но оказался не способен пробить. И разозленный, швырнул вслед горсть грязи.

Листьев мокрых.

Воды.

Зверь заворчал. Он помнил это место по прошлым жизням. Дом-клетка. Дом-призрак, где раз от раза его лишали сил. Он помнил все прежние свои воплощения и памятью этой делился с Мэйнфордом. Не жалоба — предупреждение.

Следует быть осторожным.

Иначе нацепят ошейник. Спеленают заклятьями.

Прикрутят к железной кровати, а затем, вскрыв череп, влезут в голову, чтобы спасти от безумия, которое никогда-то безумием не было. Они будут наполнять тело, точно сосуд, ядами до краев.

За край.

И дальше. И Зверь, отравленный, ослабленный, не сможет помочь человеку. А человек будет кричать. Но все сумасшедшие кричат, не понимая своего блага… и умирают.

Это тоже правило.

— Сейчас все будет иначе, — пообещал Мэйнфорд не столько Зверю, сколько себе самому.

Он шел.

По широкой аллее. Молчаливые вязы. Фонарные столбы, изготовленные по особому матушкиному проекту.

…он видел белую громадину дома, все одно мрачного, несмотря на цвет. Белый предполагал легкость, но ничего-то легкого в этом особняке не было. Приземистый. Размазанный какой-то. С трудом держащийся на подпорках-колоннах.

И окна его узки, что бойницы.

И сам он по-старчески подслеповат. Уродлив.

Молчалив.

Куда подевалась прислуга? В холле тишина. Пустота. Запах прелых листьев… и это странно.

— Эй… — голос Мэйнфорда рождает эхо.

Где дворецкий?

Горничные? Лакей, в обязанности которого вменялось дежурить при телефоне. Сам аппарат покрылся толстым слоем пыли.

Давненько Мэйнфорд не заглядывал домой.

— Есть тут кто?..

Двери открыты. Пыль и пепел. Увядшие букеты.

…отец сидел у погасшего камина. В первое мгновенье Мэйнфорду показалось, что он мертв, но нет. Стоило приблизиться, и отец обернулся.

Не мертв — стар.

Истощен.

Волосы побелели, потемнела кожа, пошла старческими пигментными пятнами. Он усох, будто та же роза, что при прикосновении рассыпалась прахом.

— А, это ты… — отец с немалым трудом удерживал тяжелую газету недельной давности. — Явился на ужин? Она будет рада…

— Что здесь произошло?

Мэйнфорд поднял трубку телефона и хмыкнул: тишина. Буря отрезала Остров от остального мира? Или же сделал это тот, кто выпил жизненные силы отца? И как быть?

Оставить его?

Или бросить все, метнуться в участок… им сейчас не до Мэйнфорда, да и вряд ли удастся переправить его в госпиталь.

— Зерно опять подорожало, — отец произнес это дребезжащим голосом. — Ты знаешь, что твой братец — ублюдок?

— Знаю.

— Не в том смысле, который… — отец махнул рукой, и тяжелое обручальное кольцо соскользнуло с пальца, упало, покатилось под стол. — Он не мой ребенок… и Джесс… надо было выгнать эту шлюху.

— Надо было.

Зверь волновался и требовал движения. Что бы ни произошло в доме, это уже имело место, и Мэйнфорду ничего не исправить.

Человек умрет.

Он уже умирает, стремительно старея. Так стоит ли пытаться его спасать? Он скончается раньше, чем Мэйнфорд дойдет до входной двери. И чудо, что вообще протянул так долго.

— Но нет… как же… имя… скандал… она все у меня забрала! — отец произнес это плаксивым тоном. — И тебя хотела… я не позволил… не отдал…

— Спасибо.

— А твой дед предупреждал, что она шлюха… я не верил… все они…

— Кто это сделал?

— Она сказала, что ты убил Гаррета.

— Не я. Он сам…

Мэйнфорда не услышали.

— Убил… правильно, так ему и надо… вечно всюду нос свой совал… я его видеть не мог. Веришь?

— Верю. Папа, послушай…

— Джесс хотя бы в глаза не лезла… и из дому убралась… правильно, это не ее дом! Это мой!

— Твой.

— И деньги мои! У меня есть свои деньги! — он сунул руку в карман и вытащил горсть сухой листвы. — Видишь? У меня есть золото!

— Вижу.

— Не отдам! — отец выпустил газету, и та упала, чтобы, коснувшись пола, рассыпаться пеплом. — Она говорила, что я неудачник. Но у меня есть деньги! Есть!

— Хорошо, — Мэйнфорд отступил.

Он никогда не чувствовал особой душевной близости с отцом. Он и видел-то его редко, воспринимая как еще один элемент огромного особняка.

Что было?

Еженедельные визиты в кабинет. И глухой голос няньки, которая рассказывала о том, как Мэйнфорд себя вел. Благосклонный кивок отца… в лучшем случае. В худшем — он бывал слишком занят, чтобы обращать внимание на такую ерунду, как поведение ребенка.

Потом, подрастая, Мэйнфорд все острее осознавал, что и визиты эти, и встречи за завтраком — когда ему позволено было завтракать за взрослым столом — родителей тяготят. И единственное, что сделал отец хорошего, это отправил Мэйнфорда к деду.

Так почему сейчас неотвратимость смерти этого, в сущности своей совершенно чужого человека задевала? Откуда взялось это ощущение пустоты? И гнев, в нем зарождавшийся?

Черный, как буря, готовая ударить по Острову.

— Деньги есть… — отец обмяк.

Он еще дышал, но сипло, тяжело.

А по комнате поплыл резкий запах мочи.

Зверь отступил. Ему не было жаль человека, он вообще не понимал смысла в жалости, но лишь знал, что магия Хаоса способна задеть и Мэйнфорда.

А этого нельзя было допустить.

Матушка нашлась в своем будуаре. Она сидела перед зеркалом, прямая, что спица, и в руке держала черепаховый гребень.

— Это ты, дорогой? — матушка обернулась.

Она постарела или, скорее, лишилась силы, а с ней и магии, что поддерживала в теле ее иллюзию молодости. И эта женщина в шелковом халате, наброшенном поверх черного платья, выглядела… странно?

— Я.

— Я все ждала, когда же ты придешь, — она ласкала белый пух волос гребнем, не замечая, что пуха этого остается все меньше и меньше. — Я так ждала, что ты придешь…

— Теперь я здесь.

В ее комнате, отделанной в сине-серебристых тонах, не осталось живых цветов. А ведь когда-то матушка с особой тщательностью следила за интерьером.

…и не позволила бы оставить в своей постели мертвеца.

Гаррета обрядили в черный костюм, и выглядел братец на редкость умиротворенным. Он и улыбался не прежнею своею ехидной улыбкой, но вполне по-человечески, с сочувствием.

Руки сложены на груди.

Сцеплены нитяной петлей. Из-под ладоней выглядывает черная книжица, не то Заветы, не то Конституция. А может, и личный дневник, с Гаррета бы стало.

Сияют свежим воском туфли.

— Зачем ты убил своего брата? — поинтересовалась матушка светским тоном. — Это не по-родственному.

— Мне жаль, что так получилось.

— Не жаль… ты никогда его не любил… и отец… и этот… которого назвали моим мужем. Я ведь не была так глупа, сынок, чтобы не видеть, каков он. Но мне казалось, я сумею справиться. Слабый муж лучше сильного. Я видела, что мой отец сделал с мамой. Он держал ее за куклу. Золотая… нет, не клетка даже, сквозь прутья клетки мир виден, а он посадил ее в шкатулку, которую запер в сейф.

Мэйнфорд присел на край пуфика.

Буря ярилась.

Она нарастала, закручивая вихри одичавших ветров. Вот-вот спустит со сцепки, натравит на город, и понесутся они, улюлюкая и завывая, громя все, что встретится на их пути.

Дамба выдержит.

Должна выдержать.

А если нет? Тогда река, переполнившись, выйдет из берегов. И не просто выйдет. Она взовьется на дыбы, пронесется по грязным улочкам Третьего округа, сдирая тонкую шкуру асфальта. Она вывернет с корнями редкие дерева и сметет дома, которым не повезет встать на ее пути.

Что уж говорить о хибарах нищих…

…сколько погибнет?

— Он не оставил ей ничего… ни глотка свободы… только повторял, что она дура… так ведь и поверить недолго, — матушка о буре вряд ли думала. Что ей до реки? До дамбы? Остров надежен, как ее жизнь, правда, жизни этой осталось на пару глотков, но и только. — А потом мой брат сошел с ума. Я ведь помню, как это было… я действительно никогда не желала тебе зла…

— И поэтому переплела судьбу?

— Знаешь? — матушка нисколько не удивилась. — Конечно… смешно было думать, что они не вмешаются. Запомни, Мэйнфорд, богам не стоит верить… на самом деле им нет дела до людей. Особенно когда люди перестают верить в богов. Это оскорбляет. И ослабляет. А что возвращает веру?

Катастрофа.

И осознание, что человек — слабая тварь. Беспомощная перед стихией. Знала ли Провидица? Буря — яркое событие, которое не могло пройти мимо взгляда ее. Проклятье!

— Я не хотела троих детей… я знала, что тогда проклятье убьет первенца… знала!

Она раздраженно ударила по стеклу гребнем.

— Мой отец был наивен… все искал и искал, копался… перекопал все дневники… обряд этот… он мог тебя убить.

— Но не убил.

— Не убил, — эти слова прозвучали эхом. — Они не позволили. Им тоже надоело сидеть взаперти… знаешь, что будет, если открыть дверь в Бездну?

— Чудовища выйдут на свободу.

— Чудовища давно уже на свободе, — матушка провела пальцем по губам. — Мой брат резал себя. Он говорил, что хочет выпустить Зверя, который заперт внутри… и резал. Брал нож… и выводил узоры. Один за другим. Это было даже красиво…

Мэйнфорд расстегнул рубашку.

— Такие?

Матушка повернулась, уставилась на шрамы в немом восторге.

— И ты? Конечно… ты же болен… ты всегда был болен, хотя не желал признавать этого. Его привязывали к кровати. Он кричал. Так страшно кричал… его пеленали. Засовывали в ванны со льдом. И оставляли там. Он лежал синий-синий и шевелил губами, шептал, что Зверь не дает ему покоя, что нужно выпустить крылья. Я приходила. Отец злился, а я все равно приходила. Как я могла их бросить? Мама плакала все время… и таяла… если бы у нее был хоть кто-то, кто бы помог выдержать, но отец… слишком жестокий и упрямый. Все жили лишь его волей. Его желаниями. А он верил, что сумеет помочь. И ради этого лил кислоту на голову моего брата, прижигал его пятки каленым железом… пытал электричеством… сверлил череп… это было страшно, Мэйнфорд. Тогда он еще не знал об обряде. А если бы знал… быть может, мой брат умер бы быстро. Это я помогла ему. Я помогла…

Она засмеялась, а из глаз потекли слезы.

— Я больше не могла смотреть, как его мучают. Доводят до грани и возвращают, раз за разом… пойми, я не хотела подобной судьбы для тебя.

Мэйнфорд молчал.

Что ему было ответить? Что он не знал? Знал, дед не скрывал, что пытался спасти сына от безумия, но… он никогда не говорил, что именно имел в виду под спасением. И тошнота подобралась к горлу, а Зверь притих.

Он-то прекрасно помнил боль, которую пытался делить на двоих, но даже для двоих ее было слишком много.

— Ты был славным мальчиком… очень славным… но обреченным, — мама печально улыбнулась. — А я не хотела снова проходить через это… я еще надеялась… знала, что надежда глупа. Тщетна. Но все равно надеялась… а потом ты стал слышать голоса.

— И ты решила, что лучше от меня избавиться сразу?

— Я бы не позволила тебя мучить. Никакого электрошока. И никакой боли…

— Тихая смерть?

— Иногда она во благо, — спокойно ответила матушка. И Мэйнфорд понял: она вовсе не бредит, она прекрасно понимает, что говорит и кому.

Это не исповедь.

Он видел правду. Видел ее сквозь призму чужого восприятия. И сейчас… сейчас она просто-напросто ищет веские причины, чтобы оправдать свое равнодушие.

Или вновь использовать Мэйнфорда.

Он поймал в зеркале ее взгляд. Холодный. Безразличный.

— Я не должна была привязываться к тебе, ты был обречен, и все, что в моих силах, это дать второму ребенку шанс… — на Гаррета она смотрела почти с нежностью, правда, за ней проглядывало разочарование. Конечно, как мог он, любимец и надежда, столь бездарно умереть?

Непростительная ошибка.

— К сожалению, твой брат получился слишком… эмоциональным. Он не виноват. Это все кровь… альвы никогда не способны были ограничивать себя в желаниях. И Гаррет… ты не понимал его, а он тебя… это было печально.

Печаль у нее получалась плохо.

Быть может, не осталось уже сил на игру, быть может, она поняла, что не стоит тратить эти силы столь бездарно. Главное, матушка вновь повернулась к зеркалу.

— Ты нас всех использовала, — Мэйнфорд медленно застегнул рубашку. — Зачем тебе нужен был замок?

— Не нужен. Не замок.

— Алтарь?

— Нож. Инструмент. И камень… ты знаешь, что когда-то… давным-давно наш предок, славный Альваро…

— Я знаю историю.

— И дневники его читал? Конечно… дед позволил бы… тебе бы позволил… это женщины должны знать свое место, а мужчинам можно многое… но он ведь не дал тебе дневников своей жены.

— Она не…

Мама рассмеялась. Звонкий смех.

Девичий.

— Конечно… женщина из народа масеуалле, ставшая не супругой — наложницей. Альваро сам принес клятву перед алтарем древних богов. И император благословил брак… император был милосерден. Или глуп. Но кровь пролилась, и боги услышали. Древние боги. Истинные хозяева этой земли…

Время уходило.

И вскоре Мэйнфорд окажется заперт на Острове. Он уже заперт. Наверняка мосты перекрыты, а внешние щиты подняты и усилены.

Что остается?

Ждать, когда уляжется буря.

Вернуться в отель. Смыть с себя грязь, если, конечно, воду не отключили. Отдохнуть. И пожаловаться на жизнь собачью.

— За невестой дали двадцать пять повозок золота… императорский дар. И Альваро принял его с благодарностью. А еще землю, на которой он выстроил замок. В замке же запер женщину и новорожденного сына ее. Почему он не убил ее?

Матушка спрашивала не у Мэйнфорда — у собственного отражения, которому и отвечала:

— Он боялся… боги ушли, но и слово было сказано, а кровь пролита. Он просто объявил себя холостым и взял в жены человеческую деву… а потом вторую и третью, но слово…

— Помню, было сказано.

— Да, Мэйни… она не была дикой. Она знала двенадцать языков, по числу великих народов, которыми правили масеуалле, и выучить тринадцатый — не так и сложно. Ее готовили стать женою вождя, а потому она с легкостью переняла новые обычаи. Не только язык. Одежда, манеры, законы… та, кто стоит у власти, должна соответствовать супругу. И она ни словом не упрекнула Альваро, что он убил ее брата. Войны вождей — не женского ума дело. Но несмотря ни на что, для Альваро она оставалась дикаркой. Забавой. Наложницей… скажи, разве это справедливо?

— Не знаю.

Дела давно минувших дней. И прошлое раз за разом возвращается, настырно лезет, пусть все двери и заперты, а оно ломится и ломится, ищет малейшую щель.

— Она привела своего сына на алтарь. И возложила на чело его корону… в этой короне остался лишь один камень, но и его силы хватило, чтобы воззвать к предкам. Мальчик выжил. Мальчик вырос. Достаточно вырос, чтобы понять многое… в конце концов Альваро вспомнил про сына. И забрал его. А жену… что ж, ей стало незачем жить.

Грустная история, слишком уж эмоциональная для матушки, и вновь печаль в голосе ее видится наигранной.

— Альваро пытался сделать сына человеком. Но не даром говорят, что волчья кровь к лесу зовет… так и у тебя… тебе не хватило лишь камня. Про камень отец не знал.

— Сердце императора?

— Однажды оно ушло из семьи. Мой прадед решил, что дело в камне, что тот проклят, а не кровь, и поэтому продал. Несправедливо… камень надолго скрылся из виду, пока не оказался в руках одной потаскушки…

— Ты радовалась, когда она умерла?

— Да, — теперь матушка говорила правду. — Я не желала ей смерти… и если бы она просто отдала камень, подарила… влюбленные женщины не должны быть настолько скупы.

И вновь ложь.

Не только в скупости дело.

…и не в камне. Не только в камне. Камень можно было унести. Украсть, подменить, выкупить, в конце концов, хотя этот вариант вряд ли матушка рассматривала. Нет, она приговорила Элизу, потому что ненавидела ее.

За что?

— И что дальше?

На этот вопрос она не ответила. Не услышала? Не захотела слышать? Она перебирала банки и баночки, хрустальные флаконы с альвийскими снадобьями, пуховки и пудреницы, которых на туалетном столике имелось великое множество.

Она улыбалась собственным мыслям.

И кажется, все-таки сошла с ума или решила, что ей выгодно будет представиться сумасшедшей. А Мэйнфорд услышал вдруг музыку.

Он всегда был туговат на ухо.

Скрипки, рояли… да весь струнный оркестр в полном составе не способен был пробиться сквозь его глухоту. И это являлось очередным свидетельством его, Мэйнфорда, неполноценности.

Музыка…

Абстракция из нот. Смешение звуков, в котором другие, не столь обделенные, что-то да находят. И вот теперь Мэйнфорду стало понятно, что именно.

Музыка звала.

Завораживала.

Она была еще не бурей, преддверием ее, в котором Зверь бы смог расправить крылья. И тогда ветра, разрывающие город, притихли бы, покорились… превратились бы в твердь, а та бы подняла обоих выше черных туч, к самому солнцу, а то и дальше.

Музыка наполняла жизнь смыслом.

И уносила шелуху.

Музыка…

…она звала.

Вела.

Прочь из комнаты, и плевать, что в приоткрытую дверь вползут сквозняки, что принесут они запах мертвечины и Хаоса, что Мэйнфорд наконец все понял.

Осознал.

Как есть дурак.

Он попытался остановиться, вцепившись в косяк, но музыка… разве можно противиться тому, что есть воздух? И солнечный свет? Тьма исконная?

Альфа и омега.

Сущее само.

Эта музыка говорила о прошлом, об обманутых богах, которым служили и предки Мэйнфорда; о преданных людях…

…о пирамидах и жертвенных камнях, на вершинах которых разводили костры из тростника и сухих листьев, а затем новорожденное пламя поили смесью из драгоценных масел и крови.

…о жертвах.

…о целых вереницах людей, взбиравшихся по ступеням навстречу смерти.

…о жрецах, которые расписывали свое тело, выказывая через боль покорность и смирение.

…о ножах и камнях, впитавших жизни многих. О сердцах, летящих в огонь… о телах, что падали к подножью пирамид… о мире старом.

И возрождении его.

Мэйнфорд шел.

Вниз по лестнице.

Мимо кухни… и мертвецы в столовой для слуг нисколько не удивили. Он даже не остановился, хотя отметил, что эти люди умерли быстро, отдав свои жизни прошлому. А то, окрепнув, требовало еще.

Оно было жадно.

И близко.

Оно очнулось, чтобы раскрыть красное око рубина в желтом венце, слишком массивном, слишком тяжелом для этой головы…

…обруч сполз почти на глаза, но слепота не мешала женщине в просторном балахоне. Сшитый из тончайшего шелка, он не скрывал очертаний ее неуклюжего тела.

Некрасивого.

И белизна балахона удивительным образом подчеркивала, что сама женщина отнюдь не чиста.

— Здравствуй, Мэйнфорд, — сказала она, откладывая свирель. — Тебе понравилась моя музыка? Я написала ее для тебя…

Ей не позволено было уйти.

Точнее, Тельма могла бы, отец не из тех, кто удерживает. Но…

— Что с ним будет?

Дождь прекратился.

— Его принесут в жертву.

— А меня?

— И тебя… только жертвы будут разными, — он остановился и приложил палец к губам, прислушался к чему-то во тьме, и Тельма ощутила, что тьма эта тоже изменилась, стала более плотной, что ли?

Живой?

Она поглощала мостовую, камень за камнем, и затягивала стены домов плотным туманом. И кажется, будто бы пожирала эти самые дома.

— Ему просто вырежут сердце, — отец повернулся к темноте. — А ты… ты будешь жить долго. Но долгая жизнь иногда бывает проклятием… я скучаю по ней…

Он менялся.

Делался выше и прозрачней. И на бледной коже его четче проступали старые шрамы. Они набухали и оживали, становясь похожими на червей.

Шевелились.

И причиняли боль. Тельма остро ощущала и эхо ее, и наслаждение тьмы, и желание отца наконец-то покончить со всем.

Нынешняя ночь — подходящее время.

— И что делать мне?

— Выбирать, — сказал он, не оборачиваясь. — Только поспеши, малышка… и помни, сделав выбор, изменить его уже не выйдет.

Тьма смеялась.

Над жалкими попытками Теодора противостоять ей. Он ведь слаб. Всегда был слаб, предпоследнее дитя умирающего древа. И кровь его, соединенная с иною кровью, не ожила, напротив, тот выродок, которого тьме представили наследником, был никчемен.

…а Тельма понравилась.

Тьма коснулась ее мягкою лапой, дразня, отвлекая…

…беги!

…отель рядом. Надо лишь добраться до переулка… десяток шагов… тьма? И что с того, Тельма не боится темноты. Как не боится чудовища, ею притворившегося.

И не побежит, доставляя ему удовольствие.

— Уходи, — холодные пальцы отца сдавили руку. — Я попытаюсь остановить его… я хотя бы попытаюсь…

— Зачем? — это спросили и Тельма, и тьма, которая обрела обличье, и обличье это было отражением Теодора, разве что… более совершенным.

Привлекательным.

Он был наг, но нагота его гляделась столь естественной, что и представить было невозможно это тело, облаченным в одежды.

Зачем?

Он был близок. И Тельма улавливала аромат, исходивший от его тела… земли и грозы, бури, которая гремела где-то совсем рядом.

Он просто был.

— Здравствуй, брат, — сказал он, глядя на Тео.

— Здравствуй.

— Все повторяется, верно?

— Все повторяется, — их разговор — эхо, рожденное между каменными стенами ущелья, где одна является отражением другой. — Но все меняется.

— Неужели?

Тьма лежала у ног пришельца, она была покорна, послушна. И Тельма такою станет, если не уйдет немедленно. Но куда ей идти?

В отель.

Запереться.

Поднять все заслоны и положиться на ключ. На Мэйнфорда, которому, быть может, вырежут сердце… ему ведь не впервой умирать. И что дальше?

Она отсидится?

Позволят ли ей? Но всю оставшуюся жизнь взаперти не проведешь.

— Ты всегда мне завидовал, — отец больше не выглядел жалким. — Это ты рассказал ему про меня и Элизу. Ты сам хотел получить ее… ты пытался… я знаю, что пытался… ты всегда отбирал мои игрушки…

Надо решаться.

Решать.

— Ты попытался и ее очаровать, верно? Только Элиза устояла. Она любила меня. По-настоящему любила… — отец двигался медленно, не спуская взгляда с того, второго, которого тоже звали Теодором.

Что за глупость, давать детям одинаковые имена?

Тельма в жизни так не поступит.

— Даже когда я ушел… ты не мог причинить ей вред напрямую… думаю, ты с удовольствием убил бы ее самолично, но клятва… я ведь не зря заставил поклясться и тебя тоже… но ты отыскал свой способ. Ты отдал ей камень, а потом подсказал своей любовнице, где его искать… и как добыть…

Ей не справиться самой.

Но если… ей ведь обещана была помощь.

…только альв сумеет поймать альва. Захочет ли?

— Скажи, ты видел, как она умерла?

— Я видел, как она умирала, — эхо. Голоса неразличимы, и сами они… Тельма почти запуталась. — Я бы мог остановить это…

— Почему тогда…

— Не захотел.

Тьма заворчала.

— Я держал ее за руку. Эта рука была теплой. Довольно долго она оставалась теплой и когда жизнь покинула тело… странно… люди не понимают, сколь многое им даровано. Но мне понравилось. Эта игра была… интересна. Да, — он смежил веки. — С другими — иначе… другие… они все оказывались недостаточно яркими. А если и сияли, то недолго. Почему, брат? Я ведь старался. Я выбирал. Долго выбирал… придирчиво. Дело в крови, верно?

И тьма уставилась на Тельму с новым интересом. Теперь она жила в глазах того, который… нет, не чувствовала Тельма родственной связи с ним.

— От нее пахнет Стражем, — сказал он, и ноздри дрогнули. — Он покрыл ее. Признал эту самку.

Самку?

Да что себе…

— Самку, — выходит, мысли ее были ясны, явны даже, если прочесть их оказалось легко. — Всего-навсего маленькую самку, которая думает, что она сильная и важная, а на деле… знаешь, что ты такое?

Волна желания опалила.

Скрутила.

Едва ли не лишила разума.

Не лишила. И Тельма справилась с этой волной. Хватит! Она, быть может, и не столь сильна, и вообще ничего не понимает в древних играх, но с нее хватит.

— А с нею будет интересней, чем с остальными, — он произнес это задумчиво. — Правда, на мать она не похожа… жаль… можно попробовать изменить… немного подправим линию скул. Нос… подбородок… нет, подбородок, пожалуй, оставим… а вот с глазами… с веками… и волосы…

— Иди ты… в Бездну, — Тельма с трудом произнесла это пожелание, но шло оно от души, хотя как и многие, высказанные прежде, осталось неуслышанным.

— Мы вместе туда пойдем, — сказал Теодор, протягивая руку. — Скажи, он тебе небезразличен?

— Не слушай его! Ему нельзя…

Отец захлебнулся черной кровью, которая хлынула из горла и многочисленных ран. Они, заросшие, зарубцевавшиеся, открылись разом.

— …нельзя ему…

— Жалок, — Теодор произнес это с немалым удовлетворением. — Всегда был… и ничего не изменилось. А говорят, что любовь дарует силы. Правда, что ли?

— …доверять… нельзя…

Он пытался встать, но тьма уже вцепилась в обескровленное тело. Она рычала и урчала стаей голодных псов, она готова была разорвать его в клочья, но медлила, ибо не позволена была отступнику быстрая смерть.

— Я и не доверяю… маньякам, — Тельма сказала это, уверенная, что будет услышана.

— Но он тебе небезразличен?

— Отец?

— Страж. Вы связаны эмоционально. Я читал, что эмоции многое означают для Стража… его звериная сущность моногамна, и если уж он избрал себе самку…

— Воспользуешься как приманкой?

— Нет. Приманка нужна для тех, кто еще свободен, а он… скорее мне любопытно.

Тьма его не настоящая.

Она существует исключительно в воображении Тельмы, она рождена ее детскими страхами, а питается взрослой уже неуверенностью в себе. И стоит поддаться, как тьма накроет с головой. Тогда Тельма захлебнется.

Она не желает захлебываться чужою темнотой.

— Хочешь взглянуть? — за этим вопросом протянутая рука.

Это неблагоразумно.

Небезопасно.

— Ну же, — тьма откровенно смеялась, она готова была поглотить все страхи Тельмы, а следом и ее саму. Но в то же время тьма нашептывала, что, именно избавленная от страхов и сомнений, Тельма обретет вожделенный покой. — Решайся. Сама ты его не найдешь…

То, что было ее отцом, еще жило.

— Я оставлю его… — пообещала тьма. — Отпущу… в конце концов, нас осталось так мало. Я расскажу тебе, как все было… я не стану лгать…

Но и правды в его словах будет едва ли половина.

И не стоит обольщаться. Ему нужна Тельма, а значит… значит, весь выбор — иллюзия, и если так, то у нее выхода иного нет, кроме как согласиться.

Глядишь, и вправду поможет чем Зверю.

Тьма рассмеялась. Ее забавляли подобные мысли. Пускай… смех не то, чего следует бояться.

— Ты… — отец все же сумел заговорить, хотя со словами он выплевывал на асфальт белесую рыбью кровь. — Ты не можешь причинить ей вред… ты давал клятву… ты…

— Успокойся, братец, — Тео присел у того, кто все еще жил. — Я и не буду… да и что есть вред? Разве направить дитя, не понимающее ни предназначения своего, ни блага, это вред?

Тельма вогнала ногти в ладонь.

Нет. Не так.

Она упала на колени… со стороны это выглядело, наверное, жестом отчаяния. Пускай. Главное, что камни мостовой достаточно остры, чтобы разодрать кожу.

Кровь?

Он ведь обещал, что услышит зов ее крови. И если так…

— Лис, — Тельма решилась и коснулась ромбовидной головы, ей почему-то казалось, что змея уловит мысленный импульс. — Ты же слышишь… должен слышать… ты обещал помочь. Обещал!

Тьма ударила сзади.

В спину.

Опрокинула на камни. Вдавила колено меж лопаток. И ледяные пальцы вцепились в волосы, потянули, заставляя задрать голову. А когда позвоночник затрещал, пальцы разжались. Жесткая ладонь надавила на затылок, заставляя согнуться, силой вбивая лицо Тельмы в развороченную грудь.

Кровь от крови.

Тьма от тьмы.

И последний вздох того, кто все-таки был Тельме отцом. А еще — горечь на губах. Эта кровь была сродни яду, и Тельма все-таки закричала, заглушая и вой далекого ветра, и смех того, кто поймал ее.

Рыбка на крючке?

Нет, Тельма не была рыбкой.

Она была немного тьмой, первородной, привезенной из Старого Света, убаюканной в колыбели такого хрупкого тела. Она была и телом, что захлебывалось от боли, разрываясь между желанием сделать все, чтобы избавиться от боли, и ненавистью, что мешала просить о пощаде.

Она была тем, кто смотрел на это тело.

И еще древом.

Десятком дерев, что, прорастая, дарили надежду, а потом раз за разом отнимали ее. Она была смертью их, мучительной и медленной. И последним семенем, последним шансом для альвов…

…она была…

И рука, ее державшая, разжалась. Но это не было дарованной свободой. За мгновенье до того, как камень, выдранный из мостовой пробил череп отца, Тельма закрыла глаза.

— Ты же сказал, что не тронешь его.

— Ты слишком долго думала, — Тео поднялся с колен. — Так нельзя… идем.

Он больше не просил: приказывал.

И тьма, поселившаяся в теле Тельмы, готова была подчиняться его приказам. Пускай. Тельма готова принять тьму. И смириться.

…пока.

Она вложила ладонь в его руку, стараясь не думать о том, что оставляет за собой.

Она вдохнула кладбищенский запах, исходивший от Тео.

И шагнула за ним в разверзстую пасть земли.

След в след.

Она шла… спускалась, кажется. Ступенька за ступенькой, покорное, послушное дитя.

Она решилась заговорить с Тео, лишь достигнув дна:

— Зачем ты это делаешь?

— Что?

— Все это… зачем ты убил своего брата? Зачем ты позволил умереть моей матери, если любил ее?

Тело Тельмы, сроднившись с тьмой, прозрело. Кто бы мог подумать, что черный имеет столько оттенков? Стены из бархата с прозеленью подземного лишайника. Его покров скуден, и потому бархат глядится линялым.

Атлас пола, неестественно гладкий, зеркальный почти.

И пыль теней, угодливо распластавшихся под ногами. Единственным светлым пятном — сам Тео, кожа которого источала сияние.

— Почему ты думаешь, что причина должна быть?

— Потому что опыт подсказывает, что она есть. Всегда есть причина… моя мама… ладно, я поняла. У них с отцом случилась любовь, затем он нас бросил… а ты вернулся и решил занять его место. Но тебе мама отказала. Это задело, да?

Его пальцы предупреждающе сдавили запястье. Осторожней, Тельма, может статься, ты не настолько нужна ему, как тебе кажется.

Или нужна, но отнюдь не целой и невредимой.

В конце концов, перелом — это ведь мелочь… для него.

— Тебе никогда и ни в чем не отказывали, — Тельма прикусила сухую губу. Молчать нельзя. Тогда шепот тьмы, твердящей, что здесь, в подземельях, самое место Тельмы, становится невыносим. — И ты затаил обиду. Ты принес маме камень… наверное, солгал, что подарок от отца… и она приняла его. Хранила. Берегла… а ты… ты нашел себе другую женщину… да?

— Да.

— Многих женщин… ты делал их похожими на маму, а потом убивал. Зачем?

Молчание.

— Может, потому, что они, несмотря на сходство, все-таки не были ею? Ты думал, что всемогущ, но раз за разом оказывалось, что твое всемогущество и яйца выеденного не стоит. А твой никчемный брат оказался успешней тебя. Он получил любовь. А ты… тебе доставались жалкие подделки. Обидно?

Пальцы все еще сжимали руку Тельмы. И это — еще один элемент игры. Чем больше вопросов, тем сильнее боль. Но никто не заставляет Тельму спрашивать. Это ее собственный выбор.

— Но все началось раньше… еще до мамы… еще до меня… задолго до меня… наверное, когда появился первый полукровка… не от альвы рожденный… она хотя бы жива? Я про мать моего брата?

— В какой-то мере.

И тьма согласилась, что это верный ответ. Что есть жизнь? Тело или разум? Душа? Все вместе? Тельма не должна жалеть ту, которая не оправдала возложенных на нее надежд.

— Отцу было холодно с ней, и он искал тепла… или приключений… мне вообще сложно вас понимать. Вы слишком нелюди…

…а она, Тельма, все еще считает себя человеком? Это смешно. Ей самой бы посмеяться, но кости вот-вот треснут, боль же помешает сосредоточиться.

— Как бы там ни было, но один из его романов вдруг закончился появлением ребенка. Мой отец о нем не знал? Или ему было все равно?

Тео улыбался.

Снисходительно так…

— Вы все запутали. И я вот теперь пытаюсь понять… получается, что Гаррет — мой брат. По отцу. При этом с моей матерью у них нет общей крови, но ты свел их вместе. Тебе это показалось забавным, да?

Захват ослабел.

И Тельма с трудом удержалась от облегченного вздоха.

— Ты ведь рассказал ей, той женщине, матери Мэйнфорда… не все, конечно, но многое… ты пообещал ей… что пообещал? Почему из всех любовниц моего отца ты выбрал именно ее? Потому что она оказалась способна родить от подобного тебе?

Он выпустил запястье, но лишь затем, чтобы взять Тельму за руку, он надавил на ладонь, заставляя раскрыть ее. И осторожно захватил мизинец.

Конечно, переломы пальцев весьма болезненны. И менее опасны для жизни.

— Эта самка принесла удачное потомство, — Тео отпустил мизинец и остановился, чтобы повернуться к Тельме.

Смерить ее взглядом.

И прочертить когтем линию от виска до губ.

— А в ее крови…

Запах крови она ощутила. И жадный голод тьмы. И еще надежду последнего семени, которое, быть может, прорастет… если все сделать верно — прорастет.

— …в ней смешались два мира… и два Стража. Дитя, появившееся на свет, было столь же никчемно, как и мой брат, но в то же время оно жило и обладало даром. Это было любопытно.

— Эксперимент, значит.

…а ведь Тельма видела все.

Еще там, в больнице, где ей позволено было украсть немного времени. Видела и не придала значения.

— И ты решил, что где один кукушонок, там и второй?

— Верно.

— Она ведь знала… да? Знала, что и для него, и для тебя была лишь самкой. Ее самолюбие страдало. А ты не отпускал ее. Не позволял забыть о боли. Дразнил обещаниями. Просто так. Тебе было интересно наблюдать за ней и за детьми. Возможно, конечно, у тебя уже тогда имелись планы на них, не знаю… и знать не хочу. Но отец встретил маму, и это вновь все изменило.

Кровь дурманила.

Тельма ощущала и желание тьмы припасть к ране, и собственный страх, какой-то иллюзорный, отодвинутый, и любопытство.

Ему, тому, кто ныне был способен одним движением руки свернуть ей шею, было интересно: как далеко способна Тельма зайти в своих вопросах.

И разум подсказывал остановиться.

— Ты рассказал ей об этом романе. Ты сводил ее с ума… а потом… потом подкинул приманку… тебе нравится играть с людьми?

— Они забавные, — согласился Тео.

— И ты, поставив этот спектакль, отступил, позволил стать зрителем… но не учел одного. После маминой смерти тебе стало одиноко. Ты сам себя лишил игры.

Это, наверное, можно было бы счесть наказанием. Но только он, Тео из Безымянного рода, не чувствовал себя наказанным.

— Ты попытался ее продолжить…

Теперь Тельма почти понимала его, и это не нравилось Тео. Он захватил большой ее палец, потянул, предупреждая, что вырвет его, не раздумывая.

— Ты рассказал своей дочери… что ты ей рассказал?

— Сказку. Это ведь правильно — рассказывать детям сказки… по-человечески…

И он, выпустив руку, схватил Тельму за горло. Дернул, поднимая.

— Только, девочка… не все сказки заканчиваются хорошо…

Боги смотрели на потомка своего благосклонно.

И Кохэн, преклонив колени перед ликами их — надо же, когда-то мнились они ему уродливыми, — взывал.

К тем, кто ушел, кровью своей отворив двери в Бездну.

К тем, кто ждал, разменяв бессмертие на время.

К тем, кто готов был вернуться во славу Атцлана…

Кохэн с удивлением извлекал из памяти своей имена. Одно за другим. И каждое было преисполнено высшего смысла.

…вот почему пропустила его стена.

…и удалось сберечь жалкую его жизнь.

Случайность? Никакой случайности, но лишь предназначение. Судьба. И она, облаченная в белые одежды, вложила в руки его клинок.

И, запечатлев на лбу кровавый поцелуй, сказала:

— Делай что должен…

Она оставила его, нет не одного — больше Кохэн не чувствовал себя одиноким, — но наедине с божественным сонмом и теми, кому предстояло стать будущей плотью мира.

Это ведь просто.

Смерть — еще не предел.

Смерть — лишь врата в Бездну, а там боги вновь из пыли и праха, из собственной слюны, из легенд и сказок, из мертвых тел сотворят мир. И населят его теми, кого сочтут достойными.

Кохэн надеялся, что его сочтут.

Но если нет, то… с него довольно и осознания, что службой своей он приблизил эпоху солнца возрожденного.

…они сами поднимались по ступеням, влажным от крови.

И ложились на алтарь.

Они принимали обряд с улыбкой, как и должно быть, и радость понимания — дед бы сумел найти верные слова, чтобы отблагодарить избранных, — вновь и вновь заставляла Кохэна с поклоном встречать очередную жертву…

…в какой-то миг все вдруг покачнулось.

И мир, такой совершенный, правильный мир его замер. Пошел трещинами. Судьба? Нет никакой судьбы, есть лишь неясное безумие, которое охватило Кохэна.

Храм?

Всего-навсего подземелье.

Боги?

Их вылепили из глины и неумелыми руками, подражая истинным статуям.

Дед?

Он бы плюнул в ноги отступнику и рассмеялся: мол, захотела курица к солнцу подняться. Возомнила себя орлом… лучшее, на что способен Кохэн, — это вырезать собственное никчемное сердце. Он ведь и без того обещан богам, так что же медлит?

Смотрит в медовые глаза очередной девицы.

Скольких сегодня он убил?

Многих.

И в этих глазах вьется туман. Девушка явно не понимает, что творит. Надо помочь ей встать. Она знакома. Смутно, но… еще немного, и Кохэн поймет, где и когда видел это аккуратное фарфоровое личико. Волосы рыжие, кое-как подобранные лентой.

Улыбку…

…только безумцы могут так улыбаться и не видеть смерти. А ведь рядом она… совсем рядом… в тошнотворной вони, которую Кохэн принимал за аромат священного дыма. В темноте и боли, коими он сам наполнил мир.

Он почти разжал руку.

И скользкий клинок, вывернувшись из пальцев, устремился к земле…

— Что ты делаешь? — спросила та, которую Кохэн полагал судьбой. — Что он делает?

— Приспосабливается, — ответили ей. — Видишь ли, у любого заклятья есть свой срок… ничего, сейчас мы все исправим… и приведи ему правильную жертву.

Наверное, Кохэн устал, если позволил себе слабость сомнения.

Или сон?

Он спал? На мгновенье смежил веки, и рыжеволосая девушка исчезла, а вместо нее появилась женщина. Нечеловек.

Ее Кохэн помнил.

Вельма.

Да.

Наверное, под Холмами она носила иное имя, но давным-давно утратила право на него. Так бывает с изгнанниками. Кохэну ли не знать?

Вель-ма…

…тело из белого фарфора.

Она многих убила. Без жалости. Без сомнений.

С удовольствием. Она мстила людям за… за что-то мстила, у всех ведь есть причины… и теперь, лежа на камне, помнила ли она о собственных жертвах?

Кохэн склонился к этому лицу…

…красивая.

…пожалуй, подобная женщина способна затуманить разум. Она и есть дурман. Она…

Она спала.

И выглядела такой беззащитной. И холодной. Кохэн провел пальцами по ее щеке, мысленно испросив у богов прощения за подобную дерзость, но ему следовало убедиться, что сердце, которое он собирался вырезать во славу их, и вправду живо.

Живо.

И поет.

Раньше Кохэн слышал просто стук, а теперь… пролитая кровь открыла ему истину. Омыла глаза, и Кохэн прозрел. Коснулась губ. И он скинул немоту прежних дней. Она подарила ему новый мир, полный кисловато-терпких ароматов, и песни вырезанных сердец, сложенных на серебряном блюде.

Это будет особенным.

Но пока пусть поет.

О любви.

И предательстве. Разве может быть история печальней? О жертве. И глупости. О рождении и смерти. Об утраченном ребенке и кровавых слезах, которые не принесли облегчения. О том, кто вышел из тени и предложил невозможное…

Слушай, Кохэн.

Внимай.

И тебе откроется истина. А потому не спеши. Солнце тоже умеет ждать. Тебе ли не знать, сколь долго желало получить оно твое собственное сердце. Так дай же этому возможность допеть.

— Сыграй… — его голос звучал в голове. И руки Тельмы, вне зависимости от желания ее, поднялись, поднесли свирель к губам.

Она не хотела.

Не собиралась.

Но свирель сама заиграла…

…нет.

…и да, Тельма так долго молчала, и теперь ее душа желала говорить, а свирель умела слушать. Это ведь тоже дар свыше.

Не для Мэйнфорда мелодия.

…она об одиночестве.

…и тоске.

О холоде, который поднимается из самих глубин земли. Об извечной тьме и потерянной надежде, что воскресала, но лишь затем, чтобы вновь умереть.

Умирать раз за разом.

Свирель говорила о прошлом забытом, полустертом. О мире, который давно уже перестал существовать. О холмах, утративших зелень. О силе, что поила истощенную землю, но не способна была напоить. О море. И ужасе существа, впервые не ощутившего земли под ногами.

О бурях.

И днях пути… о…

Пощечина отрезвила.

— Дрянь, — спокойно сказал Тео, но теперь Тельма видела, что спокойствие это было ложным. И не удержалась от улыбки, хотя улыбаться разбитыми губами было сложно. Она потрогала щеку, провела языком по зубам, убеждаясь, что все целы.

Неважно, как оно потом обернется, но отращивать новый зуб — удовольствие сомнительное.

— Ты ведь сам хотел, чтобы я сыграла, — сказала Тельма с прежнею улыбкой. — Ты ведь сам…

— Дрянь.

Он вырвал свирель и швырнул ее на пол. Какое небрежное отношение к артефакту. Свирель не виновата, она поет о том, что чувствует. И Тельма тоже не виновата, что дар ее позволяет чувствовать других. И пожалуй, теперь она почти понимала того, кто явно желал ее смерти.

— Идем, — Тео сжал руку, и все-таки кость хрустнула. Тельма слышала этот хруст отчетливо и по змеиной улыбке Тео понимала: он тоже слышит.

И ждет крика.

Мольбы.

Просьбы пощадить, обещаний… раскаяния… чего-нибудь. Он ведь кормится эмоциями.

Как и сама Тельма. А сейчас она голодна.

Очень голодна.

— У нас впереди много времени, — пообещал Тео.

А боль была не такой уж нестерпимой. Или просто тело Тельмы привыкло, что ему постоянно причиняют боль? Хорошо бы… времени у них и вправду много.

Он перехватил руку повыше локтя, больше ломать не стал, но потянул за собой. И шел быстро. Тельме приходилось бежать, чтобы успевать следом.

Куда он ведет?

В пещеру.

Она видела ее прежде… конечно, видела… пусть и глазами того мальчишки, который умер в камере. Но сейчас пещера выглядела совершенно иначе.

…костры исчезли, как и уродцы, плясавшие вокруг них, и ямы, в которых держали детей.

…зато теперь Тельма отчетливо видела могилы, из которых вырастали деревья.

— Видиш-ш-шь… — это сказал Тео, отпуская ее. — Теперь ты видишь?

Мертвецов, лежащих под землей, они не зарыты — завалены камнями, и у каждого в груди посажено семя. Лица искажены болью, но, наверное, так и бывает, когда питаешь что-то.

Семена прорастали.

И вытягивали силы из хозяев.

А потом… потом, не способные укорениться в чужой земле, погибали сами.

— Смотри хорошенько, глупая девчонка, — Тео подтолкнул ее к первой могиле. — Вот мой прадед… он привез семена, а с ними и надежду. Он дорого заплатил за нее… отдал всех своих детей… почти всех, кроме деда… и после лег в могилу сам, понадеявшись, что сил его хватит.

Тео пинком отправил камень с могилы в дальний угол.

— Видишь его?! Чувствуешь? Он еще жив… он многих повел за собой… ему верили… а он взял и… будто не было других.

Были.

Деревьев много. Целый сад. Мертвый сад.

— А вот это правая его рука… альв… благородный… королевской крови… он отказался от наследства и трона, надеясь спасти всех… что с ним стало?

В теле ни капли благородства, лишь искореженный, смятый корнями костяк. А лицо почти нетронуто, и маска ужаса, застывшая на нем, отвращает.

— И его сын… этого не знаю… какой-нибудь благородный дурачок, решивший, что у него получится то, что не вышло у прочих… они идиоты!

Голос Тео заставил пещеру вздрогнуть.

— Они ложились в могилы, друг за другом… уходили, не пытаясь понять, почему же не получается… истратили все… почти все… я пытался остановить, но кто будет слушать отверженного? Нет… слушали… только слышали не то… мало силы? Надо добавить… где живет сила? Где?!

Он тряхнул Тельму, и сломанная рука опалила ее.

— В крови.

— Правильно, девочка. В крови. Чем больше крови, тем больше силы. И здесь лились реки… только новое древо все равно умерло… вот оно… уже почти…

Кривоватый уродец, в котором ни тени величия. Оно еще жило, цеплялось за явь кривоватыми паукообразными корнями. И человек, из груди которого вырастало дерево, тоже дышал.

Они умрут в один миг.

Невообразимо романтично. И все одно отвратительно.

— Почему человек?

— Добровольцы среди альвов закончились… пока… но правда в том, что ни один из них, — Тео обвел рукой зал, — не принадлежал этому миру. Вот и не получалось. Мы все были рождены в Старом Свете. Мы привезли с собой память о нем…

Не только память. Само это место — гробница прежнего мира, вот только Тельму вовсе не тянет преклонять колени перед мертвецами.

А рука ноет.

Боль далекая, глухая, дрессированная, если соглашается отступить ненадолго. И Тельма, придерживая рукой руку, поглаживает предплечье.

Локтевая или лучевая?

Обе?

— Вам понадобился донор, — она не смотрела на Тео.

…а если бы продолжила играть? Если бы свирель не замолчала… что толку гадать? Свирель осталась в пещере с мертвецами. Здесь, похоже, все пещеры с мертвецами. Только одни мертвецы мертвы чуть более других.

— Донор, — протянул Тео странным тоном. — Правильно, девочка… нам понадобился кто-то, кто одинаково принадлежал бы обоим мирам…

Страж.

Кровь альвов Старого Света, разбавленная человеческой, а потому сумевшая соединиться с кровью императоров масеуалле. Все беды от славных предков. И Тельма озвучила бы мысль, но спиной ощутила, как Тео улыбается:

— И он пришел.

Пришел.

Вот дурак… таким и помрет.

На шею легла холодная ладонь, а когтистые пальцы ласково стиснули позвоночник. Одно неверное движение, и он хрустнет. Позвонки мало прочнее локтевых костей… или все-таки лучевых?

Стоило больше внимания уделять целительству.

— Повернись, — велели Тельме. — Но медленно. И без глупостей…

Какие уж тут глупости. Подвиг подвигом, а жить хочется. На сколько хватит Тельмы? Пара вздохов? Десяток ударов сердца. А потом его остановят. И хорошо, если ударом ножа, а не заклятьем, которое не убьет, но спеленает.

…где не хватило сил одного, возможно, пригодятся двое? Как в сказке, где он и она умерли в один день. Легли в могилу. И стали кормом для дерева.

Мерзковатые мыслишки.

И пот стекает по спине. А ведь в пещере не жарко. Далеко не жарко. И трясет Тельму, похоже, от холода. Ничего, недолго ей уже бояться. Или мерзнуть. И вообще надо думать…

О чем?

О ком?

О том ли, кто прижался к ней, наклонился. Левая рука легла под грудью. Правая все еще давит на шею. И это выразительней слов, потому Зверь замер.

Он был прекрасен. Тельма помнила свой прежний сон, но наяву… наяву Зверь превосходил сам себя. Тяжелая голова. Морда — или все-таки лицо, если он разумен? — с крупными чертами, в которых больше львиного, нежели человеческого. Пасть приоткрыта. Видны клыки.

Шея короткая.

Над ней возвышается мускульный горб спины, из которой вырастала пара перепончатых крыльев.

Зверь определенно был прекрасен во всем.

Кривоватые передние лапы полосовали камень, оставляя в граните глубокие царапины. Скорпионий хвост нахлестывал впалые бока. И сладкий запах яда — а Тельма откуда-то знала, что и капли этого яда хватит, чтобы убить половину города, — расплывался по пещере.

— Надо же… он прошел полную трансформацию, — шепотом заметил Тео, но и сказанные тихо, эти слова дошли до Зверя. Он оскалился и издал громкий протяжный рык.

Зверю Тео не нравился.

И Тельма его всецело в том поддерживала. Вот только сделать ничего не могла.

— Скажи ему, пусть подойдет…

— Сам скажи.

Пальцы на шее сжались. А ведь он сломает, не колеблясь… и даже если Зверь исполнит все, что от него потребуют, все равно Тео не отпустит.

Слово даст.

Он уже однажды давал слово. Или клятву? Или что там еще… и не помешала эта клятва избавиться от мамы. Так стоит ли…

— Не храбрись, девочка, — его дыхание пахло лилиями. — Ты ничего не сможешь сделать.

Наверное.

Он — не Джессемин, которую Тельма убила. И не раскаивается. Определенно, не раскаивается. Он не мальчишка приютский, вздумавший отобрать у нее медведя… и не банда городских, с которыми пришлось схлестнуться… эта драка не будет честной.

В ней не победить.

Но это не значит, что Тельма не попробует.

Она заглянула в желтые звериные глаза и улыбнулась: если все получится… пускай все получится… и тогда Зверь останется жив.

Мэйнфорд с ним.

Он бы назвал Тельму дурочкой. А еще напомнил бы, что она уже стояла на грани. И вообще война — мужское дело. А она лезет… не нарочно, но ведь лезет же.

Вдох.

И выдох.

Тельма ответила бы, что сама разберется. И вообще вряд ли у них что-нибудь получилось бы. Она не из тех, кого зовут замуж. Да и Мэйнфорд в роли примерного семьянина представляется слабо.

Ничего бы не вышло.

Роман.

Болезненный и долгий, замешенный на сексе, а потом — на чувстве вины и обоюдном одиночестве. Череда расставаний. Встреч. И попыток начать заново. Но… ничего бы не вышло.

А так у него будет шанс.

Он поймет.

Возможно.

Снова выдох. И глубокий медленный вдох. Сломанная рука отвлекает, но… ничего, Тельма справится, она задвинет и боль, и страх, и прочие ненужные эмоции.

Она не позволит навредить своему Зверю.

И все сделает быстро.

Здесь.

Там же время не имеет значения.

Как и то, что когти Тео пропороли кожу.

Плевать.

Вдох.

И ее ладонь нащупала бледную руку Тео. Накрыла. Легонько сжала.

Выдох.

Падение-полет.

Последний из полетов из яви в сон.

…темно.

…но Тельма больше не боится темноты.

Сыро.

Холодно… как же здесь холодно. И бледный огонь в камине не способен согреть. Пламя перекатывается, от камня до камня, и камни эти подергиваются беловатым налетом инея.

И худенький мальчишка засовывает в огонь руки, но не получает и капли тепла.

— Что ты натворила? — он оборачивается к Тельме.

Тео? Наверное, здесь у него другое имя, но человеческий язык слишком груб, чтобы совладать со всеми гласными правильно.

— Вытащи нас.

— Не получится, — Тельма садится на грязный ковер. — У меня больше не осталось сил.

Она чувствует, как истончается нить, привязывавшая ее разум к телу.

Она уже тоньше волоса.

Она…

— Ты не понимаешь, что натворила!

Лицо мальчишки искажает злоба. Не все альвы одинаково прекрасны… пускай.

— Это твой дом?

Он смеется хриплым заливистым смехом:

— Это наш дом, глупая женщина… теперь это наш дом до скончания времен…

…что ж, кое в чем он прав. Время здесь течет иначе. И впереди их ждет вечность. Вечность наедине с тем, кто тебя ненавидит, — не самый лучший жизненный выбор. И мелькает предательская мысль: а вдруг бы все-таки у них получилось?

…он почти успел.

Зверь шел по следу и менял тело, а Мэйнфорд не противился переменам, осознавая, что в новом обличье у него будет больше шансов вернуться.

…буря нарастала.

Там, наверху.

Мэйнфорд слышал голоса ветров сквозь каменную толщу, а будь его желание, он бы и увидел, что черные клубящиеся тучи, что молнии, рожденные в столкновениях их. Телефонные столбы, которые ломались, будто щепки, и хлысты проводов, взлетавшие, чтобы обрушиться на каменные стены зданий.

Сами эти стены, слишком тонкие, чтобы защитить.

Чтобы даже устоять под натиском ветра.

Дамбу, разменявшую не одну сотню лет. Устаревшую. Ослабевшую. Она еще кое-как сдерживала реку, но щиты ее гудели от натуги. И сила, в них перекачиваемая, уходила в воду.

Изоляция повреждена.

И контуры размывает.

Кто-то понял это и связался с домом. Предупредил своих, чтобы спасались. И значит, вот-вот новость выйдет за пределы одной квартиры. Слухи расползутся стремительно, что опухоль. А следом… что? Паника? Толпы людей, потерявших разум, движимых одним-единственным желанием — спастись. Пробки на дорогах. Толчея. Вой и гнев. И оружие — единственным весомым аргументом.

Кровь, которую Нью-Арк примет с радостью.

Он должен остановить это.

Подняться над бурей.

Усмирить.

А разве Мэйнфорд способен на такое?

Да. Зверь знает. Медлить нельзя, а он, вместо того чтобы подняться — выход рядом, его нынешнее тело прекрасно ориентируется в хитросплетениях коридоров, идет по следу женщины.

Спасет одну — погибнут тысячи.

Десятки тысяч, когда дамба все-таки рухнет и потоки воды устремятся сквозь город. Они подхватят и машины, и людей, смешают воедино…

…его долг…

…есть еще время. С Острова сняли щиты, и значит, кто-то осознал, что один Остров — это далеко не Нью-Арк. Перенаправленной силы хватит на то, чтобы противостоять буре.

Минут десять.

Или даже пятнадцать.

В любом случае, за пятнадцать минут многое можно успеть.

Например, найти ее.

Его женщина выглядела изможденной и откровенно жалкой. Ей было больно и страшно, и Зверь заскулил, не представляя, как быть дальше. Он желал смерти тому, кто держал его женщину.

Был близок.

Слишком близок, чтобы убить.

Он успеет раньше. И хорошо, что Зверь понимал это, иначе у Мэйнфорда вряд ли получилось бы удержать его.

…один удар.

…хватило бы удара, лапой по горлу, чтобы наверняка, чтобы голова отделилась от тела… но ведь не подпустит. Стоит, сволочь, улыбается.

Горит ярко.

Знакомое пламя… здравствуй, старый враг. Можно ведь говорить, не разговаривая, просто глядя в глаза. И получить ответ: здравствуй. Я не враг тебе. Просто так все получилось.

Отпусти.

Ты же сам понимаешь, что не могу.

Тебе нужен я? Я останусь. Не обману… отдам… что? Сердце? Забирай. Город? Города скоро не станет. Буря почти вошла в полную силу, и даже если выкачать из щитов Острова всю силу, дамба не выдержит. И ты знаешь об этом, старый враг.

Не ты ли привел бурю?

Зачем?

Для того ли, чтобы прошлась она по улицам водяным мечом, ветряным серпом? Сняла жатву, удобрила землю кровью, отворила запертую дверь, выпуская тех, кто уже давно перестал быть богом.

— Ты… правильно понял, Страж, — бледноволосая тварь, прятавшаяся за Тельмой, произнесла это очень тихо. А в следующее мгновенье Тельма улыбнулась.

Зверю.

И Мэйнфорду.

Он хорошо знал эту виноватую улыбку и крикнул бы, пытаясь остановить, если бы мог кричать. Но из звериной глотки вырвался лишь рык. И гром его, отраженный стенами, ударил по Мэйнфорду. А Тельма упала. И тварь вместе с нею.

Эта тварь и понять не успела, что именно произошло…

…впрочем, что пенять ей, если Мэйнфорд и сам опоздал?

Буря над городом медленно разворачивала черные крылья…

…Тельма дышала.

…а тварь не отпускала ее даже сейчас. Но больше не способна была причинить вред. Грудная клетка его вздымалась и опадала. Ритмично. Спокойно.

На губах замерла улыбка.

И Зверь заскулил.

— Погоди, — Вельма с трудом держалась на ногах. — Ты не знаешь, в чьем они разуме. Убьешь его, и тогда она точно не вернется.

…права альва.

Шанс есть. Призрачный, крохотный, но это больше, чем ничего. И Зверь отступил. Он готов ждать. Вечность? Пускай. Он ляжет, согревая женщину теплом собственного тела.

— Тебе надо идти, — Вельма опустилась на колени рядом с альвом. — Разве ты не слышишь, что там творится? Уходи… сделай, что должен… а они… они никуда не денутся.

Зверь не желал уходить.

Буря?

Пускай.

Бездна?

Ну и Бездна с нею, а вот оставить свою женщину в подземелье, рядом с тем, чье пламя почти погасло, — это выше его возможностей.

Только Мэйнфорд думал иначе.

И тяжеловесное, неуклюжее в общем-то тело развернулось. Оно с немалым трудом — подземелья не желали выпускать добычу — протискивалось по узким норам ходов. И чем выше поднимался Мэйнфорд, тем острее ощущал свое бессилие.

Буря…

…город беззащитен.

…и даже Остров, извечная цитадель, не устоит перед яростью моря.

Лопнули цепи со вплетенными в них заклятиями, которые удерживали море на расстоянии, смиряли гнев его, даруя Заливу постоянный штиль.

Рассыпались один за другим Призрачные столпы.

Хрустела защита.

И небоскребы, облитые дождем, держались из последних сил. Зверь слышал, как натужно гудят металлические остовы их, как крошится бетон. И как медленно, но верно, рассыпается он.

И вопрос времени, какое из величественных зданий рухнет первым.

Зверь выполз под дождь.

Струи воды хлестали, что плети, и это отрезвляло. Радовало злою радостью. Мэйнфорд вдохнул ледяной воздух, тело его изнывало от предвкушения. Тело его желало подняться в черно-красные небеса. И молнии притихли.

Сама буря попятилась.

Нет, она не испугалась. Стихии не свойственно испытывать страх. Скорее уж ей было любопытно взглянуть на безумца, которому вздумалось бросить вызов.

Буря позволила ему подняться.

Разомкнув веки туч, она выпялилась лунным глазом, желтушным, прорезанным трещинами. И загудели, приветствуя, ветра. А затем, повинуясь молчаливому приказу, вцепились в новую игрушку.

Зверь смеялся.

И смех этот был клекотом, а клекот прорывался и сквозь вой взбешенных ветров, и сквозь треск молний. Гром… небо кувыркалось, пытаясь стряхнуть Зверя, но теперь он был свободен.

В кои-то веки свободен.

Он слышал силу.

Он видел силу.

Вихри и протуберанцы, всех оттенков алого, перерождавшиеся в молнии. Белые ветряные нити, обманчиво хрупкие, тонкие, но способные на многое. Синих водяных змей, отяжелевших, медлительных и желавших одного — воссоединиться с материнской стихией.

Еще немного — и небеса разверзнутся.

Он видел и землю.

Внизу. Бурые и черные пятна, закрытые пока рты будущих провалов. И пятен становилось все больше. Земля отвечала огню и воде. Она спешила зарастить раны и в то же время сама готовила ямы ловушек. Под Друри-лейн, и под площадью, и почти весь Второй округ… часть кварталов Третьего…

Зверь зарычал.

Поначалу это было рыком, от которого вихри застыли, а протуберанцы почти погасли. На долю мгновенья всего, но и этого хватило.

Страж?

Наверное. Кровь и суть.

Рождение.

Молнии, перекрестившиеся на теле Мэйнфорда, принесли боль, а еще хмельную радость: он способен поглотить их силу, выпить до дна. И перенаправить.

Только не надо ярости.

Спеть.

Колыбельная для бури? Ему пригодилась бы свирель, а то у самого Мэйнфорда ни слуха, ни голоса.

Ничего.

Он все равно запел. Хрипло. Натужно. Вытягивая для этой песни силу. Теряя себя, пока вовсе не перестал существовать.

Остались лишь Зверь и буря.

Наедине друг с другом.

…Зверь пел о прошлых жизнях. О неволе. О смерти, которую принимал раз за разом.

…буря не жалела.

Почти.

…она тоже знавала клетки, пусть и сотворенные из скал и заклятий, но одинаково нерушимые. Она умирала, усмиренная, лишенная сил, чтобы возродиться в морских глубинах.

Зверь пел о тоске.

И буря подвывала. Она тоже была одинока.

…это было не колыбельной, но сказкой о том, что когда-нибудь, когда-нибудь и буря отыщет того, кто взглянет в чудовищное ее лицо без страха. И тогда увидит, осознает, что лицо это прекрасно.

Молнии ложились опавшими листами.

Утихали ветра.

И плети ливня рассыпались на бисер…

…буря умела верить.

И плакать.

За слезами она не услышала, как тихо, без скрипа, приотворилась дверь в Бездну.

Вельма умирала.

Она уже привыкла к этой мысли и даже смирилась — у нее было много времени, чтобы смириться, но все равно не отпускала какая-то обида.

Чувство несправедливости.

Почему все произошло именно так?

И с ней?

В Новом Свете альвов осталось не так много, но все равно… почему это произошло именно с ней? Она присела рядом с лежащей женщиной, убрала волосы с лица, наклонилась, вглядываясь в это лицо, пытаясь понять, что именно в нем могло привлечь Стража.

Дисгармония черт?

Этот вот грубоватый подбородок? Или крупный нос? Даже по человеческим меркам женщина была некрасива, а поди ж ты…

— Собираешься ее добить? — Меррек-Лис ступал бесшумно.

— Нет.

— Сама умрет, — понимающе кивнул он и бросил на грудь женщины сухой лист бузины. — Здравствуй, мой враг.

— Разве я была тебе врагом?

Разговаривать было… холодно. Пожалуй, именно это и заставляло Вельму жить: нежелание замерзнуть. Если бы мальчишка выбрал иной способ. Пулю заговоренную, про́клятое серебро… достать его сложно, но достал же он яд…

…от серебра умирают быстро, а яд… яд медленно менял тело Вельмы.

— А разве ты была мне другом?

Меррек смотрел с жалостью. Не хватало еще… глупый мальчишка, который думает, будто вырвался сам… его ведь никто не просил идти по следу… а он все одно…

Наслушался древних баллад.

И Вельма того не избежала, только баллады у них были разными. У него — о героях, а у нее — о любви, способной согреть леденеющее сердце.

Пусто как.

С того самого дня, когда Ги умер. Он так до последнего не поверил, что умирает, что у нее действительно получится убить.

Как же… она его любит.

Она ради него Холмы оставила. Знал бы он, во что превратились здесь холмы: никакой зелени — одна серая тоска.

— Убей меня, — попросила Вельма, глядя на мальчишку снизу вверх. Впрочем, какой он мальчишка. Они одногодки. И встреться иначе, могли бы стать любовниками или даже больше… вдруг да у нее получилось бы родить?

Ни у кого не получалось, но вдруг…

…и тогда их дитя стало бы надеждой. А она не ушла бы к человеку…

— Убью, — пообещал Меррек, присаживаясь рядом. — Возможно. Тебе больно?

— Холодно.

Есть ли смысл лгать, стоя на пороге смерти? Ни малейшего. Да и кому…

— Это пройдет, — он обнял Вельму и нежно погладил по плечу. — Я встретил тебя в ночь Блуждающих огней. Ты танцевала. Зеленый костер, угли, и ты танцевала. Твои волосы были пламенем… тогда я понял, что хочу тебя.

— Я не помню.

— Я помню, — он положил ее голову себе на плечо. — Я буду помнить за двоих. Будь я чуть смелей, я бы подошел к тебе. Но я лишь смотрел.

— Почему?

Сколько ночей она пережила? Множество… и танцевала, всякий раз танцевала, потому что лишь в танце была способна забыть о пустоте внутри себя.

— Кем я был? Мальчишкой, который только-только научился ходить-в-Холмах? Мое имя ничего не значило, а ты… тебя желали многие. И ты многим отвечала.

В голосе его проскользнула ревность.

Неужели…

…Ги ревновал лишь поначалу. Зло. Отчаянно. С кровью соперника, со смертью его, на которую он заставлял Вельму смотреть. И ее это приводило в восторг. Нет, не сама смерть, но ревность. Виделось в ней доказательство истинной любви.

А потом Ги остыл.

Устал?

Или все, что случалось раньше, тоже было лишь игрой?

— Мне было одиноко.

Это не оправдание, это факт.

— Если бы я…

— Возможно, все было бы иначе, — ей нравилось так думать, и холод отступал. А может, его прогоняло тепло Меррека. — Но ты не подошел… и когда я… ты отправился следом.

— Да.

— Зачем?

— Я хотел убить человека. Сначала. Но потом подумал, что это тебя огорчит. И я решил подождать. Люди недолговечны. Он бы умер, а я… я нашел бы способ доказать, что достоин тебя.

Глупый мальчик, одурманенный мечтой. И Вельма понимает его лучше, чем кто бы то ни было. Разве она сама не такая? Ошиблась… и поплатилась.

— Я тебя поймала.

— Я позволил тебе это…

— Зачем?

— Чтобы стать ближе, — он наклонился и коснулся лба Вельмы горячими губами. Это был прощальный поцелуй, и от него почему-то стало горько-горько. Она бы заплакала, если бы умела плакать.

Нахлынуло вдруг.

Невозможное.

А если представить, если закрыть глаза и представить…

…тот танец на гаснущих углях, когда боль подстегивает, а рожденное волей королевы пламя согревает. Когда получается забыть обо всем, кроме лица того, кто решается выйти в круг.

И не имеют значения ни имя его, ни возраст, ни…

…его губы коснулись губ.

— Я тебя отпустила… — это признание далось нелегко. — Я сказала тому человеку, чтобы…

— Знаю.

— Когда…

— С самого начала, пожалуй… когда ко мне вернулась способность думать. Почему?

— Ги сказал, что от тебя больше проблем, чем пользы, и что есть покупатель, а я… не хотела. Все-таки мы были одной крови.

…это не жалость.

И не сочувствие, тогда в ней не осталось сочувствия, и ничего не осталось, но лишь желание сделать хоть что-то наперекор его воле.

— Спасибо, — в голосе Лиса слышится шелест осенней листвы. Не местной, нет, но той, которая осталась в прежнем мире.

Старый Свет.

Звонкая медь дубов. Серебро осин и сусальное золото хрупких берез. Запах дыма. Паутина, летящая по ветру… хрупкая трава…

…она так хотела бы вернуться.

…все хотели бы вернуться и вновь ощутить себя живыми.

…услышать, как медленно засыпает земля. И с нею забыться полусном-полуявью, когда все происходящее происходит словно бы и не с тобой.

Ощутить весну.

И ледяную воду новорожденных ручьев. Упрямство первоцветов, прорвавших ледяную броню…

…ожить.

Зачем они пришли сюда?

— Спи, моя любовь, — Меррек-Лис баюкал ее, и Вельма понимала, что он собирается сделать. И не находила слов возразить.

Да и зачем?

Холод наконец почти ушел. И страх с ним — все-таки страх, пусть и твердила она, будто бы привыкла к смерти. Разве к ней можно привыкнуть?

…не к ней.

…не к местным зимам и мертвым веснам.

…не к пустоте, которую Меррек-Лис заполнит последним семенем. Жесткие пальцы его пробили грудину, и это было больно.

Немного.

— Спи, моя радость… — он не лгал, говоря, что любит. Он слизал ядовитую кровь с ее губ и вытянулся рядом, на камне. — Спи, и мы будем вместе. Я так долго этого ждал.

Его рука осталась внутри Вельмы.

И она ощутила, как дрогнули пальцы, не способные удержать семя.

Это было больно. Но боль, разделенная с кем-то, стоила того, чтобы ее испытать. Корни молодого древа пробили ладонь. Опутали руку Меррека, а уже после коснулись и тела Вельмы.

— Спи… — Меррек вытянулся на холодном полу.

А Вельма устроила голову на его плече, которое еще было теплым, и этого тепла хватит, чтобы согреться в последние мгновенья их общей жизни.

…почему все-таки она не помнит его лица?

…и почему он так и не решился войти в круг танца? Тогда, глядишь, все бы сложилось иначе.

— Расскажи мне…

— О чем?

— О ком. Обо мне.

— Ты жестока.

— Я знаю.

— И я пытался тебя забыть. Я находил других… из нашего рода, но они уже почти умерли… холодные как лед, а в тебе горел огонь. Но я все равно пытался… человеческие женщины не помогали. Они забавны. Игрушки, не более…

— Ты позволишь ей умереть?

— Ты о ком? — он и вправду не понял. Или забыл. Или просто вычеркнул ту, другую, что медленно угасала на полу, из памяти. С альвами это случается. Они, если разобраться, подобны детям, а дети никогда не задумываются о том, о чем им не хочется думать.

Но Меррек вспомнил.

— Она справится. Или нет… какая разница?

Никакой. Мир вокруг Вельмы стремительно согревался. Или это боль пробуждала его? Темно-красный, ярче всех рубинов… его хватит, чтобы древо королей проросло. И быть может… быть может оно подарит надежду, если не всем, то кому-нибудь, в ком тоже осталась хотя бы искра.

…пусть у той, другой, будут волосы цвета медной листвы.

…и глаза исконной зелени лугов.

…пусть она не побоится выйти в гаснущий круг, ступить на угли, доказывая, что еще сильна. А он, который станет следить за танцем, пусть не прячется в темноте. Там ведь так легко потеряться.

— Ты помнишь дом?

— Помню, — Меррек рядом.

Он всегда был рядом, в Холмах ли, в человеческом ли мире, наполненном безумным количеством условностей. И они отвлекали, мешали сосредоточиться на том, что действительно важно.

Он был.

И пойманный, очарованный.

Сломленный.

Был.

И Вельма ведь приходила к нему…

— …я знаю, — его голос — голос меди листвяной, и значит, древний род его рожден из желудя. Сильная кровь. Утерянная. — Я слышал. Я знал… у меня почти получалось…

— Ты был игрушкой.

Для Ги.

И для Вельмы.

Когда ей хотелось причинить кому-то боль… кому-то, кто способен выдержать много боли, столько, сколько сейчас помещается в ее теле.

— И это знаю…

…она сдирала с него шкуру. Ломала кости. Резала и жгла. Выплескивала бессильную ярость, не пытаясь задуматься, откуда та взялась. А он… принимал.

Сквозь дурман пыльцы.

Сквозь муть.

И Вельма примет. Сумеет. И пусть ей хочется кричать — корни древа пробили легкие — она помолчит. И постарается улыбаться счастливо. Чтобы он не беспокоился…

Не нужно.

Скоро их не станет…

— Я помню на крыше нашего дома жил красный клевер. Не белый и не розовый, — голос Меррека пробивался сквозь туман забвения. — А именно красный. Яркий, как…

…как пролитая кровь?

— …как предрассветный багрянец. Огромные головки. Клевер почти не пахнет, но на аромат этого слетались шмели. Я ложился на землю и наблюдал, как они ползают, медлительны и терпеливы, собирают нектар с каждого крошечного цветочка в соцветии…

…на крыше дома Вельмы, который перестал существовать, жил луг. И да, клевер там тоже имелся, пусть и не красный, но белый и розовый. Она помнит. И желтые гроздья люцерны, которая вызревала к середине лета.

Помнит.

И не только ее. Куст шиповника на самой границе владений. И колючий барбарис. Медвяник, чей запах по весне кружил голову… она и сейчас его ощущает.

Она вообще стоит на том лугу.

Не одна.

— Спи, моя слабость, — Меррек дотянулся и поцеловал ослепшие глаза той, которая теперь с полным правом принадлежала ему.

Он сам еще жил.

Он чувствовал боль, но привычное тело глушило ее. Он лежал и смотрел в потолок, по которому расползались жуки. Их с Вельмой могилу никогда не отыщут.

И древо не отравят ненужной кровью.

Он любил легенды?

Пожалуй, что так… в легендах многое спрятано. А они так и не поняли, ни тот, кто первым поднял руку на брата, ни другой, одержимый правом мести…

Разве древо королей способно ненавидеть себя?

Они все убивали. Кормили его своей плотью, не понимая, что она стала ядом. Они забрали последнее и принесли сюда, повторяли вновь и вновь, полагая, что чем больше удобрят корни, тем более сильным вырастет древо.

Глупцы.

…есть еще шанс. Для всех.

Меррек приоткрыл глаза.

Он почти уже умер, но при этом был совершенно счастлив. Войти в легенду? Вряд ли ее расскажут правдиво, но остаться рядом с той, которая была нужна, — этого хватит.

Она не дышала.

И сердце остановилось. И скоро очередь Меррека, но пока… пока он посмотрит.

На человека, расписанного кровавыми рунами. На нож в его руке.

— Не надо… — попросил Меррек, когда человек склонился над ним. — Я уже умираю.

И человек кивнул.

Понял.

— А он… не здесь… не надо… пожалуйста…

Хватит крови.

И ненависти.

Мир их не заслуживает.

Кохэн понимал, что обоих не вытащит.

Но волок.

По ковру жуков, которые, очнувшись ото сна, все еще были вялыми. И панцири их влажно хрустели под ногами, и расползалась по пещере вонь.

Еще немного.

Тельма дышала. Пока дышала, пусть дыхание это и было поверхностным, а пульс едва прощупывался, но жизнь теплилась в ее теле, а значит, была и надежда.

Хотя бы для кого-то.

На альва Кохэн старался не смотреть.

Просто волок.

И странно было лишь, что эти двое даже теперь не желали расставаться друг с другом. Переплетенные руки, сведенные судорогой пальцы.

Жуки шелестели все громче и громче.

И щелканье их жвал поторапливало.

Кохэн справился бы с дюжиной-другой, но здесь их сотни… тысячи… и для него эта смерть была бы заслуженною, но Тельма…

…спящая, она улыбалась во сне.

Что видела?

Или лучше не знать, чтобы не рушить чужую надежду.

Толстый жук свалился с потолка и впился в кожу, пустив первую кровь. Кохэн стиснул зубы: нельзя останавливаться. Нельзя отвлекаться. Если он доберется до выхода… он должен добраться… осталось всего с полдюжины шагов, и черная пасть хода маячит перед глазами, дразнит спасительной близостью.

Второй жук впился в голень.

Третий.

А потом их стало столько, что Кохэн сбился со счета. Да и… его ели… неприятное ощущение. Болезненное, но боль подстегивала… хорошо, что пока ели только его. Жуки забирались на Тельму, на альва, но не трогали.

Правильно, первым ликвидации подлежит активный объект.

Кохэн активен.

Три шага.

От яда кружится голова. И кажется, он все-таки не дойдет… но должен… не ради себя должен… два… из черного провала тянет сыростью, а жуки сползаются со всей пещеры. Бледно-зеленый шлейф из тел… красиво… больно.

Один.

Его не позволят сделать. Стены пещеры ожили. И с чего Кохэн взял, что если доберется сюда, то останется жив. Что помешает падальщикам пойти по следу?

Ничего.

Он остановился, готовый сдаться, почти готовый.

Дотянулся до стены. Прокусил губу… ноги почти не чувствовались. И руки онемели. Голова кружилась. Яд падальщиков одинаково опасен для всех созданий этого мира. Скоро сердце остановится. Или легкие откажут.

Или…

…живой полог треснул.

И отступил.

Жуки были недовольны, и Кохэн ощущал их злость, и голод, и непонимание: как вышло, что их лишили законной добычи? Но чужая воля держала их.

— Иди… — донеслось вслед.

Правильно.

Надо идти, пока тот, который удерживает жуков силой своей воли, сам еще жив. Ему немного осталось. И подумалось, что в этой истории слишком много мертвецов.

Раз.

И два.

И ноги волочатся по камню. А с ними и тела… и кажется, Кохэн вот-вот рухнет в проходе, но почему-то не падает. Шаг за шагом.

До реки.

А там… там он сделает то, что должен, и наконец получит свободу. Глядишь, в Бездне найдется местечко и для его утомленной души.

Он выбрался.

Несмотря ни на что, выбрался.

И рухнул у самой воды, и дополз до нее, окунул голову в мутную, дурно пахнущую. Плевать. Он сходил с ума от жажды и неспособности напиться, и пил, пока не осознал, что вот-вот лопнет.

Кохэн сел.

Вытер рот ладонью, сдерживая рвотные позывы. Докатился…

Обглодали его знатно. Зато теперь он понимает, что ощущал Донни… заслужил. Пускай остальные и нет, но этот — заслужил. И Кохэн не раскается в содеянном.

Он сунул окровавленные ноги в воду и стиснул зубы, сдерживая крик.

Как бы там ни было, от яда он не избавится, зато продлить агонию способен. Ему нужно еще несколько мгновений… он должен… не ради себя, но ради Атцлана.

Ради деда, который, верно, по сей день проклинает внука-предателя. А может, и не проклинает, может, он попросту вычеркнул Кохэна из памяти, и правильно сделал. Кохэн тоже так пытался, но у него не вышло. Никогда и ничего у него толком не выходило.

Нож не потерял — и то удача.

Он склонился над Тельмой, вглядываясь в ее лицо, по-прежнему неподвижное, застывшее. Вытащил жука из коротких волос, раздавил с немалым наслаждением. Сказал:

— Если ты меня слышишь, а я надеюсь, что ты меня слышишь… ты простишь… я хотел бы дать тебе больше времени, но у меня самого его почти не осталось. А если я не открою эту треклятую дверь, они погибнут… все они…

Молчит.

Улыбается.

— Вы не поймете… вам мы кажемся странными. Пугающими. Дикари-каннибалы… мы и вправду едим тела себе подобных… не потому, что нечего есть… это обычай. И дань уважения. Вы закапываете мертвецов в землю, и нам это тоже кажется странным.

Почему он медлил?

Время ведь уходило. Ноги онемели, от яда ли, от воды ли. Слабость накатывала волна за волной, скоро Кохэн ей поддастся. И тогда у него не останется сил.

— Мы приносим в жертву людей… не знаю, как раньше, но сейчас… это огромная честь — взойти на вершину. Стать почти равным богам. Подарить им свою жизнь, как они подарили ее людям… а вас до сих пор манит золото Атцлана. Там его много… хлеба не всегда хватает, а золото… оно стекается в город волей богов, их животворной кровью. И проклятием… если бы золота не было, нас бы оставили в покое. Я видел, что произойдет.

Веки неподвижны.

Ресницы не дрожат. Да и сама она обречена, если ушла в чужой разум, в чужие кошмары. Кохэн мало понимал в ментальной магии, но читал, что из подобных путешествий возвращаются редко.

А жаль.

— Из вас получилась бы пара… и если ты все-таки постараешься… если вернешься, то скажи Мэйнфорду, что мне жаль. Я не хотел его подводить. Не могу иначе. Они придут. Войска. Ополчение. Они расстреляют мужчин… найдут причину, объявят, что был мятеж… или еще что-то… но вырежут всех до одного. Женщин… может, и пощадят. Но что их ждет? Жизнь в борделях, нищета… а дети… ты же знаешь, что происходит с детьми, которые никому не нужны? Поэтому прости… если сможешь.

Он выпустил голову Тельмы и поморщился: та ударилась затылком о камень. Кохэну хотелось бы проявить большую осторожность, но тело немело.

Каменело.

И оставались считаные секунды.

Встав на четвереньки, он подтянулся, подполз к альву.

— Ты яркий… обжигающий… мне Мэйнфорд показал. Когда только показал, мне подумалось, что из этого сердца получится достойный камень… я спою тебе песню… я… помню некоторые… мужайся, о сердце мое…

Нож сросся с ладонью.

Дыхание альва было размеренным и спокойным, чему Кохэн порадовался.

— …в сраженьи ищу я смерть от острого обсидиана…

Острие клинка прочертило линию через грудь того, кто все еще был жив.

— …наши сердца… только гибели… гибели только достойны…

Он задержал дыхание, выскребая последние крупицы силы, а потом всем весом своим налег на клинок, пробивая тонкую кожу.

В этом не было красоты.

Изящества.

И правильности.

В этом было лишь отчаянное понимание: слишком долго он говорил. И левая рука утратила подвижность, но Кохэн все одно сунул ее в рану.

Сквозь диафрагму.

Сквозь губчатые легкие, к сердцу, которое медленно билось. Кохэн стиснул зубы, заставляя себя сцепить пальцы.

Сжать.

Потянуть.

Но это сердце не собиралось сдаваться. Оно было скользким. И крепким.

Плотным, что камень. Но в то же время живым.

Хороший дар.

Последний.

Кохэн добудет его, как издревле добывали драгоценные перья птицы-кецаль и чешую водяных змей, которой украшали императорский трон. Молнии и ветра. Пленников, сильных духом…

…слабые ни на что не годны.

— Вам… — и сердце поддалось, оно вдруг легло в ладонь само, доверчивое и живое. — Вам… мой дар… пролитой крови… и пусть…

Кохэн бережно положил живое сердце на камень и, перехватив клинок, приставил к собственному животу.

— …пусть случится, что должно.

Он ощутил внутри себя спасительный холод камня и упал, сожалея лишь о том, что не хватит сил довести обряд до конца. Но пусть собственное его сердце осталось в груди, боги знают.

Кохэн сумел перевернуться на бок.

На спину.

И лежал, чувствуя, как уходит жизнь. Не жаль… и он все сделал верно. Конечно… иначе откуда взялась на потолке дверь? Она именно дверью и выглядела, но это лишь потому, что разум Кохэна избрал именно этот образ.

Из Бездны тянуло сквозняком.

Они выходили, один за другим, изможденные, истощенные… полные не гнева и не смирения, но лишь сочувствия к тому, кто был одной с ними крови.

— Я…

— Молчи, — сказал Крылатый Змей, склоняясь над телом, и острый клюв его пронзил Кохэна, а божественная кровь вновь смешалась с человеческой. — Молчи, глупый мальчик. Какие же вы все-таки дети.

И в круглых глазах Змея виделась печаль.

— Это был хороший дар, — сказала Идущая-в-ночи, поднимая сердце. И в руках ее то менялось. Оно становилось прозрачным, ослепительно ярким…

— Искренний, — кивнул тот, чье имя Кохэн и в мыслях опасался произносить.

Он, опустившись на колени — разве подобает богу коленопреклонная поза? — взялся за рукоять кинжала. Он рванул, и Кохэн, не способный больше выдержать боль — всему есть свой предел, — закричал. Ему было стыдно за слабость.

— Дети… — вздохнула Та-что-осталась-без-имени.

— Теперь… вы им поможете? Атцлан… война…

— Хватит войн, — Крылатый Змей оторвался от раны, которую зализывал длинным языком. — Этот мир уже устал от крови…

— А солнце?

— Что солнце? — его смех походил на клекот. — Пусть себе… ничего ему не сделается…

И это было правдой.

— …народ скорбит о потерях…

Голос диктора был неприлично бодр, и потому Тельме не верилось совершенно ни в скорбь, ни уж тем паче в скорбь по Сенатору Альваро, чьи похороны проходили столь торжественно, будто бы он и вправду успел стать Канцлером.

Тельма не пошла на кладбище.

Она вообще не собиралась выходить из квартиры, которая уцелела, как и все здание.

Она вернулась сюда… когда?

Давно. Три дня? Пять? Неделю тому?

Просто сбежала из чужого дома, воспользовавшись отсутствием хозяина. И наверное, это было подло, бесчестно, но… она не могла иначе.

Она задыхалась.

Вспоминала.

И задыхалась вновь. И клала руки на горло, сдавливала, разглядывая в зеркале собственное отражение, пытаясь найти в нем сходство… с кем?

Точно не с мамой.

С Тео?

С альвами?

С призраками, поселившимися во снах? А сны ей снились яркие. Про кладбище и мальчика, который долго бродил меж могил, а потом лег и уснул.

…баю-баюшки-баю…

Рябина склонилась над ним, а тонкие нити вьюнка вплелись в волосы. И мальчик в своем сне был счастлив. Потом сны ушли.

Совсем.

И стоило бы показаться целителю: такие проникновения не проходят бесследно. Но для этого следовало выйти из квартиры.

А Тельма не могла.

Она боялась.

Она подходила к двери. К порогу. Она знала, точно знала, что за порогом никого нет. И все одно выглядывала в глазок, убеждаясь. И говорила себе, что это — всего лишь шаг. Однажды она даже осмелилась приоткрыть дверь, всего на волос, но из щели потянуло сквозняком, и он породил такой приступ безотчетного ужаса, что Тельма разрыдалась.

А ведь прежде она не плакала.

В тот раз она сидела у двери, которую не просто на засов закрыла, но подперла щеткой, и самозабвенно рыдала, не способная справиться с собой.

Пройдет.

Разум восстановится. Это результат явного дисбаланса силовых потоков, и в госпитале ей бы помогли, но… но она не хочет в госпиталь. Она никуда не хочет…

…она будет лежать и слушать радио.

Многие так и живут.

…она уволится. Потом. Когда сумеет добраться не только до двери, но и до Управления. Если не захотят отпустить, то сошлется на здоровье… здоровье ни к черту, нервы тоже… и тот целитель, он поможет… но это будет потом.

Когда-нибудь.

— …его дело не будет забыто. Беспрецедентный шаг…

Гаррета хоронят… а с остальными, с теми, что остались в подземельях, кто вспомнит обо всех этих людях?

О рыженькой Нэсс, которую Мэйнфорд вынес на руках.

Сначала он вытащил Тельму, но это она плохо помнит, только как вдруг очнулась под дождем и пила этот дождь, сладкий, что газировка. Как смотрела на небо, разукрашенное во все цвета радуги, и мерещилась ей тень Крылатого Змея.

И тогда она была почти счастлива.

А потом Мэйнфорд принес Нэсс.

Рыженькую.

Хорошенькую.

Мертвую.

И, положив рядом с Тельмой, попросил:

— Присмотришь?

Что ей оставалось делать? Она собирала дождь в ладони и лила на рану. В сказках иногда случались чудеса, но здесь Нэсс была мертва. А потом мертвецов стало слишком много, чтобы надеяться. И кажется, Тельма снова лишилась сознания, потому что совершенно не помнит, куда они все подевались.

— …миссис Арейна Альваро, первая женщина, которая войдет в Сенат…

Супруга Гаррета.

Та самая невыразительная девушка, которая примерила мамин перстень. Она получила все, ничего не сделав. Свободу. Власть. И остатки состояния. Наверное, Тельма может разорить ее, предъявив старые векселя, но… зачем?

В этом больше нет смысла.

Ни в чем нет смысла.

О мертвецах забудут. Их спрячут между желтых страниц протоколов, отправят в Архив, пополнив тем самым ряды картонных папок.

…Сандра… больно, что ее нет…

Синтия.

Джонни, мертвый и странно постаревший, будто высосали его до дна…

Нэсс и даже Джаннер, вина которого была лишь в том, что он спал с Джессемин и решил, будто эта старая связь поможет ему больше узнать о Тельме. А ведь если бы не тот разговор на остановке, Джаннер был бы жив… он бы, оскорбленный, не сунулся к Джессемин, и был бы жив…

…Тео, который отец.

…Вельма.

И Тео-второй, чьи остатки разума отравляют Тельму. Это ведь он не пускает ее из комнаты. И нашептывает, что отныне станет частью…

…неправда. Все эксперименты по переносу личности даже на условно чистый разум заканчивались полной диссоциацией в течение нескольких дней. Даже поддержка извне лишь продлевала агонию.

…но эксперименты проводили с людьми.

Альвы иные.

Кровь к крови… кровь красная. Красивая. Разве Тельме не хочется взглянуть? В ее квартире все серо, уныло, здесь так не хватает ярких красок. И что стоит добавить их?

Просто взять нож.

У нее ведь найдется нож?

Не обязательно обсидиановый. Обсидиан, как показывает практика, изрядно устарел.

Нет.

Подойдет и кухонный. Вот этот, для фруктов. Удобная рукоять. Острый.

Нет!

Она не собирается себя резать… не собирается… но холод клинка ласкает кожу на запястье. И тянет… так тянет просто провести линию… одну-единственную…

…а лучше на горле.

Тогда-то все и закончится. Что ее ждет?

Долгая и унылая жизнь?

Тоска, которая в солнечные дни отступает, но всегда возвращается.

Пустота.

Так стоит ли…

— Что ты творишь? — ее руку перехватили, сжали до боли. — Дура!

— Отпусти.

Откуда он взялся?

Как вошел? И почему не отпускает? Почему просто не оставит? Тельма не желает видеть его… никого не желает видеть.

— Убирайся.

Мэйнфорд уйдет.

Сейчас. Или немного позже, но обязательно уйдет, и тогда… предвкушение скорой смерти наполняло душу ее хмельной радостью. И это было настолько ненормально, что Тельма схватила Мэйнфорда за руку.

— Где ты был?

— Прости, — он обнял ее, и жар его тела, его огня, окутавшего Тельму, прогнал наваждение. — Я не должен был оставлять тебя одну.

Не должен.

Права не имел.

И вообще…

— Я… кажется, схожу с ума.

Признание далось нелегко, но Тельма обязана была сказать. Ей самое место в госпитале. Там умеют обращаться с безумцами. Пусть Мэйнфорд отвезет.

Ей дадут таблетку.

Или две.

Целую горсть белых круглых таблеток, вроде тех, которые у нее где-то остались… и Тельма съест их, запьет апельсиновым соком или, быть может, содовой…

— Я тебе не позволю.

Он гладил ее волосы, и вспомнилось, что в ду́ше Тельма не была… а давно не была, дней пять точно. И волосы грязные, слипшиеся. И вообще она выглядит жалко.

— Он во мне… в моей голове и… и это он хочет меня убить. Когда ты здесь, то…

…к ней возвращаются силы. Только обольщаться не стоит. Силы эти — заемные, Мэйнфорда, и как только он уйдет… наверное, Тельма сказала это вслух, если Мэйнфорд ответил:

— Больше не уйду.

— Тебе будет нужно…

— Нет. Я подал в отставку.

— Что?! — она не была готова услышать такое. — А… город?

— Теперь справится и без меня. За ним есть кому присмотреть.

— И что ты будешь делать?

— Отвезу тебя кое-куда. Есть у меня одно местечко. Там море… у него настроение меняется часто, оно шепчет и иногда поет, и голос его заглушает другие. Ты поправишься.

Безумие — не ветрянка, само не пройдет. А с другой стороны… Мэйнфорд лучше, чем кто-нибудь, способен понять, что такое голоса в голове.

— Мы пригласим целителя… того, помнишь? Я заплачу ему… у меня много денег.

— И у меня…

— Видишь. Если понадобится, мы прямо в замке госпиталь и организуем. Но мне кажется, что ты просто устала.

Его сила прогоняла холод.

Его пламя успокаивало, уговаривало поверить: все будет именно так, как Мэйнфорд говорит. И значит, Тельме вовсе не обязательно умирать.

Да и как, если она не видела моря?

Смерть обождет…

Противный смешок в голове Тельма постаралась игнорировать.

— Ты знаешь, что я питаюсь твоей силой… это… это…

…правильно. Только так она сумеет удержаться на краю. А если выпьет всю до капли, то…

— Знаю, — Мэйнфорд поцеловал ее в висок. — Если тебе от этого легче, то пожалуйста. Мы не против.

— Зверь…

— Никуда не делся. Он о тебе беспокоится.

— Я в порядке.

— Врешь.

— Вру, — охотно согласилась Тельма. Сейчас усталость навалилась вновь.

— Ты ела?

— Не знаю… не помню… давно, наверное…

— Ты посидишь минутку? — Мэйнфорд перенес ее на кровать. — Я соберу твои вещи… если что-то очень нужно, говори, я…

Тельма покачала головой. Она наблюдала за тем, как он собирается, запихивая в сумку все, на что падал взгляд. Серые костюмы… если она увольняется — а без Мэйнфорда в Управлении ей нечего делать, — их надо будет сдать коменданту. И бляху. И…

…за ней числится список на полтора листа материальных ценностей, включая ластик, ручку и три карандаша. Про карандаши она точно помнит.

— Я думала, ты на похоронах…

— Мне там нечего делать, — Мэйнфорд попытался запихнуть и медведя, а когда тот отказался, то сунул игрушку Тельме. И странно, но ей стало спокойней.

— Он был твоим братом…

— Ну да… а Джесс — сестрой. Мать — матерью, отец — отцом… только семьей они моей не были. Ты и Кохэн — все, что у меня есть… ты есть.

— А…

— Он там, где должен быть, — Мэйнфорд встал на колени. — Послушай… эта история… о ней никто и никогда не скажет правды. Будут официальные версии. Закрытые протоколы. Найдут пару-тройку виновных. И мне повезло, что меня исключили из их числа. Но остаться в городе я не… могу и не желаю. Понимаешь? И если тебе надо…

— Нет.

Зачем ей Нью-Арк? Он по-своему красив: что Остров, вновь поднявший радужные щиты, отделяясь ими от всего остального мира, что благообразный Первый округ… что даже хаос Третьего. Но зачем Тельме Нью-Арк без Мэйнфорда?

— Я с тобой.

— Умница, — Мэйнфорд протянул руку. — Идти сможешь?

Тельма смогла.

Уснула она уже в машине.

Крылатый Змей летал над морем.

Тельма смотрела.

Змей был прекрасен. И ветер с восторгом гладил перья на могучем теле его, перебирал струны прозрачных крыльев, сочиняя для моря очередную колыбельную.

— Я буду ревновать, — Мэйнфорд появился, как обычно, из ниоткуда. И набросил на плечи плетеную шаль, невесомую, но теплую.

— К богу?

— Почему нет? — он обнял, и на душе стало совсем спокойно.

…третий месяц.

…и море лечит. Море почти излечило, а может быть, излечило совсем. Но Тельме не хочется проверять. Она не видит снов ни про подземелья, ни про мальчика с белыми волосами и ножом в руке… она не слышит голосов в голове и не желает расставаться с жизнью.

Она учится вязать.

И еще играет в древние шахматы, к которым и прикасаться страшно. Она перебирает сокровища — а в местных подвалах таятся бесценные клады, читает…

Отдыхает.

Любуется морем.

И кажется, она счастлива.

— Я ведь лучше? — Мэйнфорд — это неотъемлемое условие счастья, без которого ни сундуки, ни море, ни Змей не имеют значения.

Но разве можно просто взять и сказать?

— У тебя перьев нет.

— А если отрастим?

Они со Зверем успели сродниться. И наверное, так правильно, хотя все равно их чаще двое, чем один, но Тельма привыкла.

Привыкнуть, как оказалось, можно ко многому…

Но он ведь не просто так появился.

— Опять звонили? — странно это, знать о ком-то, если не все, то многое. Предугадывать. Слышать даже то, что не сказано.

Но Тельма привыкла.

И он тоже.

Дар это? Проклятье? Сложно понять, но… есть так, как есть. И ей, пожалуй, нравится.

— Да.

— Хотят, чтобы вернулся?

Мэйнфорд потерся колючим подбородком о шею. Вот же… знает, что это Тельму злит, и нарочно… Зверь вон мурлычет, ласки ему… или над морем полетать, пока ветра спокойны.

Пускай.

Тельма притворится, что совсем не волнуется. Она и не волнуется. Крылья у Зверя, конечно, не из радуги, но так даже лучше. Надежней. Эти перепонки не каждый клинок возьмет, а радуга… она для богов.

— Да. Предлагают должность начальника полиции… города…

— А ты?

Он вздохнул.

В замке ему было не то чтобы тоскливо, скорее уж оба понимали: не выйдет прятаться до конца жизни. И если так…

— Давай попробуем, — Тельма тихонько сжала руку. — Только я с тобой.

— Нет.

— Да, — она улыбнулась. Забавно. И все еще непривычно, когда за тебя беспокоятся. — Согласна на должность личного помощника… будешь присматривать… контролировать…

…а там, если все пойдет нормально, если не вернутся сны и голоса, она и в полную силу поработает.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — все-таки и Мэйнфорд слышал ее. — И я не уверен…

…этот разговор закончится так же, как и предыдущие, но не он первый, не он последний. И когда-нибудь — через месяц, год или десять — что-то да изменится.

А пока…

Пока Крылатый Змей летал над морем. И оно спешило расстилать зеркала, поднимало со дна сокровища, манило, обещало, звало…

Морю тоже хотелось продлить чудо.