Василина

Алтарный камень напоминал доисторический дорожный указатель: треугольное основание и длинная узкая каменная «доска» на нем, немного наклоненная к зрителю, будто пюпитр. Не хватало только обозначений населенных пунктов на обеих сторонах «доски». Вместо этого она вся была покрыта какими-то рисунками, не отличавшимися особым изяществом, – так мог бы нарисовать ветер, деревья и горы малыш детсадовского возраста.

Василина поежилась – теплая накидка не спасала от пронизывающего морозного ветра. Пусть Милокардеры находились на юге страны, но скальная площадка, на которую их перенес Алмаз Григорьевич, возносилась высоко над землей, и с этой высоты были хорошо видны уже почти полностью убранные бесконечные пшеничные поля, светящиеся ржаным и ржавым в свете садящегося солнца, и даже далекое светлое море. У подножия гор поля переходили в виноградники, где как раз шел сбор урожая, и люди отсюда казались крошечными, почти игрушечными.

У края платформы грудой лежали сложенные рабочими камни и инструменты. Высланный еще днем разведотряд доложил, что одна из высоких стен «столба», делавшего его ранее похожим на стул с кривой спинкой, частично рухнула, похоронив под собой артефакт и засыпав камнями площадку, и с тех пор здесь трудилась бригада рабочих, разбивая камни и оттаскивая их к краю площадки. Высокая делегация перенеслась сюда, как только удалось освободить сам алтарный камень и пространство вокруг него.

Маги осматривали камень. Точнее, осматривали его Алмаз и Александр Свидерский, сверяясь с какими-то свитками, но не подходя близко. Максимилиан Тротт что-то записывал или, похоже, зарисовывал знаки; Виктория о чем-то спорила с бароном фон Съедентентом. Премьер-министр Минкен торжественно и нетерпеливо вышагивал туда-сюда по площадке, и от этого мельтешения Василину начало укачивать. Председатели политических партий стояли в длинных пальто неподалеку и выжидающе поглядывали на магов, на королеву и на министра, а охрана, растянувшаяся по периметру площадки, поглядывала на всех. Игра в гляделки затягивалась.

– Замерзла? – на плечи опустился тяжелый теплый плащ, и Василина благодарно улыбнулась. Мариан. Он отказался ложиться в лазарет, позволив только обработать раны. Избитый, стоит с фиксатором на носу, с обработанными рассечениями, – наверняка ему больно, но заботится он о ней. Прижаться бы сейчас к нему, пожаловаться на ноющие ноги, на усталость от слишком богатого на события дня, на то, как скучает по мальчишкам и малышке. Мартинку удалось только дважды покормить – после коронации и за пару часов перед отправкой в горы, – и грудь уже ощутимо болела, переполненная молоком; бюстгальтер начинал промокать и холодить кожу. Погреться бы о мужа, полежать-подремать с ним в их большой кровати, попросить размять измученные ступни и лодыжки. Да и просто бы поцеловать, подержаться за него, заряжаясь его силой и надежностью.

Но нельзя. Не из-за правил и норм, а потому, что демонстрировать отношения на людях – все равно что снимать кино в их спальне. Это только их и только для них, и никого допускать туда она не намерена.

– Ваше величество, все готово, – это ректор МагУниверситета Александр Свидерский: выглядит старик стариком, а голос иногда прорезается мощный, молодой, как сейчас.

Василина подошла вплотную к камню, взяла протянутый нож.

– Сколько нужно крови?

– Вашему деду хватало нескольких капель, но сейчас, после долгого перерыва, думаю, нужно побольше, – проговорил Алмаз Григорьевич из-за ее спины, и она, не задумываясь, чтобы не было страшно, резанула себя по ладони, чувствуя, как дернулся сзади Мариан.

Приложила ладошку к холодному шершавому камню. Кровь струйками потекла по рисункам, капая с наклоненной «доски» на землю.

Ничего не происходило.

«Работай же», – попросила она камень.

Артефакт молчал, молчали и окружающие; текла кровь, сильно болело и щипало в области пореза.

«Работай, пожалуйста».

Молчание и тишина.

«Работай!» – она в раздражении хлопнула по камню рукой, и брызги крови разлетелись по его поверхности, покрыв «доску» красным пестрым рисунком. Артефакт загудел, будто нехотя, набирая обороты, как заводимый огромный механизм, и рука Василины провалилась в камень, словно в холодную вязкую глину, застряла там.

По площадке, разделяя ее на две части, в обе стороны от камня, шипя, пробежала черная, будто выжженная, толстая, в три человеческих шага полоса, добралась до краев скального столба и понеслась вниз. Артефакт заледенел, больно сжал погруженную в него ладонь королевы, словно пиявка, высасывая из нее тепло и кровь, и она стиснула зубы, стараясь не кричать и не волновать мужа.

– Что происходит? – угрожающе произнес он сзади.

– Такого никогда не было, – растерянно пробормотал Алмаз в ответ. – Когда я был придворным магом, хватало нескольких капель. А я четыре раза присутствовал при обряде.

Холодный камень пульсировал, вытягивая кровь, и Василина почувствовала, как становится все холоднее и немеют ноги.

– Смотрите! – крикнул фон Съедентент от края площадки, и она повернула голову. Поверхность соседних гор с обеих сторон разделяла черная полоса, едва видимая в лесной зоне и отлично – на снежном покрове и теряющаяся где-то за склонами.

– Василина, – муж шагнул ближе, сжал ее плечи, – все в порядке?

– Д-да, – трясясь от холода, проговорила она, и Мариан напрягся, взял ее за руку.

– Ты вся ледяная, василек. Надо заканчивать. Попробуем завтра.

Губы ее онемели, а застрявшую в камне руку она уже не чувствовала; тело кололо иголочками, будто сведенное судорогами. Голова кружилась, и Василине стало казаться, что она слышит довольное чавканье, словно камень решил выпить всю ее кровь и закусить жизнью.

– Н-не могу достать ладонь, – прошептала она, едва шевеля губами, и Байдек увидел, что они у жены совершенно синие. – Не пускает.

– Линия должна замкнуться на севере, – обеспокоенно сказал Старов, шелестя свитками. – Пока не замкнется, Стена не восстановится.

– Плевать я хотел на Стену, – проревел ее медведь. Василина сумела повернуть немного голову и увидела, как Мариан хватает огромный молот, которым расчищали завалы перед их приходом. Камень теплел, пульсировал слабее, но продолжал удерживать ее ладонь; на его поверхности волнистые линии и кружочки перестраивались в какой-то новый рисунок, но она никак не могла понять, что же там изображено, потому что перед глазами прыгали красные и черные пятна, и королева чувствовала, что сейчас свалится.

– Не делайте этого! – крикнул Старов. – Это единственный шанс спасти Рудлог!

– Ценой жизни моей жены? – рыкнул Мариан, перехватывая молот и направляясь к Василине. Сановники, столпившиеся у артефакта, расступились перед ним, и он замахнулся, вмазал по обрызганной кровью плите, целясь подальше от ее ладони. В глазах темнело, а она смотрела на его руки со сбитыми до крови костяшками пальцев, обхватывающих толстую рукоять молота. Камень застонал, завибрировал, в плечи Мариана ударило отдачей, выворачивая суставы до боли, но он снова замахнулся, снова ударил. Камень задрожал, словно нехотя, с чавканьем выпустил ее ладонь, и Василина, лишившись опоры, начала терять сознание.

Она уже не видела, как гудящий камень вспыхнул золотом и по черной полосе вверх поднялась полупрозрачная блестящая стенка, выгнутая полукругом, словно чаша стадиона. Стена замкнулась. Маги перенесли королеву вместе с крепко державшим ее на руках мужем в лазарет, где диагностировали у нее серьезную кровопотерю и положили на переливание плазмы. А барон Байдек, убедившись, что супруге больше ничего не угрожает, отправился к живо обсуждавшим произошедшее магам и спокойным голосом пообещал, что, если его жена еще раз будет подвергнута такой опасности, в лазарете она будет лежать не одна.

Мариан и без объяснений и извинений пятерки понимал, что предугадать случившееся было невозможно и что не виноваты ни маги, отнесшиеся к этому как к уникальному эксперименту, ни сановники, ни граждане страны. Понимал, что ведет себя совсем не хладнокровно и неподобающе. Но за сегодняшний, первый день ее правления уже два раза пришлось биться за жену. И, судя по всему, эти разы были не последними.

Ангелина

– Если ты сейчас же не спустишься, – прокричала она сквозь порывы холодного и влажного воздуха, – я начну искать туалет прямо на твоей спине!!!

Дракон словно не обратил внимания на ее слова, да и Ани вовсе не была уверена, что он ее слышал или понимал. Дышал он тяжело, крылья ходили вверх-вниз уже гораздо медленнее, но он упорно нес ее на юг, и под ними начинались предгорья Милокардер. Летели они часов шесть, и терпеть, даже на фамильном упрямстве, уже было невозможно.

Принцесса замерзла, хоть и распласталась на горячем драконе, стараясь вжаться в него; все тело затекло. Просить ящера об остановке было глупо и неловко, но о какой гордости может идти речь в такие моменты?

Она уже передумала все, что могла, о своем похищении и никак не могла сообразить, откуда в столице, да и вообще в мире взялись давно ставшие легендой ящеры. Волшебные сказки рассказывали разное, похищенные девицы там тоже фигурировали, равно как и спасающие их из пещер рыцари, пронзающие крылатых злодеев копьями и увозящие благодарных невест и немалые сокровища, накопленные драконами, на гривастых богатырских конях. Но самой стать героиней сказки оказалось совсем не весело и ни капельки не волшебно. И Кембритч в доспехах и с копьем как-то не представлялся. Хоть он и пытался ее защитить, но, похоже, пули драконью шкуру не взяли. А жаль.

И зачем она им нужна? В сказках как-то упускалась мотивация драконов – предполагалось, что каждый из них спит и видит, как он похищает девушек. Сожрать? Так в Иоаннесбурге много девиц помоложе и посвежее, зачем им именно ее мясо? Получить выкуп? Так вроде в сказках говорится, что у ящеров и самих столько золота, что удивительно, зачем им кого-то похищать – по идее, девицы должны сами табунами приходить к пещере, дабы осчастливить дракона своим присутствием. Может, ее «заказали» не желающие восстановления монархии? Так и здесь они просчитались: корона выбрала Васюшу, и ящер это должен был видеть и тогда похищать уже ее сестру. Кстати, вот Мариан в доспехах смотрелся бы вполне органично.

Отчаявшись понять логику, которой, возможно, и не было вовсе, Ангелина ждала своей участи, вертела головой, разглядывая своего похитителя и его собратьев, пока не замерзла и не сжалась, пытаясь сохранить остатки тепла. Дракон был красивым и не чисто белым, а каким-то сливочным, с переливами и серыми пятнышками. Никакой чешуи – только плотная горячая кожа, упругая, как обивка дивана. Вытянутая морда с клыками и огромными немигающими глазами. Неожиданно трогательные белые уши, прижимающиеся от ветра к голове, как у коня, если только его увеличить раз в сто и заменить гриву начинающимися на затылке и спускающимися по длинной шее острыми красными шипами, загнутыми назад, огромными и длинными в начале и короткими и мягкими у самых крыльев. Крылья, все состоящие из жил, тонких мышц и длинных перьев цвета топленого молока.

Ани всегда думала, что крылья сказочных драконов похожи на крылья летучих мышей – с кожаными перепонками, да и иллюстрировали их так, однако на самом деле они больше напоминали крылья ласточки. Но оперение начиналось не у самой спины, а ближе к сгибу крыла, переходя из длинного струящегося пушка в огромные перья больше ее роста.

«Вот Алинке было бы счастье понаблюдать, поисследовать и потрогать», – подумала принцесса.

Мощная спина огромного ящера переходила в длинный хвост вполне по сказочным канонам. Под брюхом были поджаты четыре лапы-колонны с устрашающими когтями. А само брюхо было чуть розоватым, как у собаки. Но это она разглядела уже не у своего дракона, а у его сопровождающих.

Ангелина не сразу поняла, что они начали снижаться, и дракон, который нес ее, что-то сурово заклекотал, как рассерженный голубь. Приземлились они на отлогом склоне горы, относительно мягко, хоть зубы и лязгнули от удара.

Дракон изогнул шею, взял ее за юбку (очень трудно сохранять достоинство в такой ситуации, не визжать и не барахтаться, как поросенок, которого держат за лапу) и аккуратно опустил на полянку перед собой. Двое других ящеров продолжали кружить в небе, медленно спускаясь, чтобы приземлиться где-то неподалеку.

– Спасибо, – сказала Ани как можно вежливее, глядя в застывшие желтые глаза, подобрала юбки и побрела к кустам. Дракон сделал пару шагов и снова оказался рядом с ней.

– Будь добр дать мне пару минут уединения, – твердо произнесла она, сурово глядя на бестактного похитителя. Если уж он понял просьбу, должен понять и это. А раз жрать ее пока не собираются, то можно размять ноги и затекшее тело. И даже, возможно…

…Она, зажав мешающие юбки одной рукой и кляня свадебную моду, неслась вниз по склону, перепрыгивая через камни и топча заросли горной черники, а за ней ревел оскорбленный дракон, тяжело шагая следом. Благо бегать он не мог, а может, боялся сломать ноги на уклоне, и принцесса летела вниз, надеясь найти какую-нибудь расщелину, куда можно было бы спрятаться и откуда ее не получилось бы выколупать.

Ани пробежала метров триста, когда проклятое платье зацепилось-таки за торчащую корягу, и она остановилась, дергая его изо всех сил. Но королевские модистки шили на совесть и ткань использовали качественнейшую.

Дракон приблизился, остановился совсем рядом, склонив голову и наблюдая за ней. Платье наконец-то удалось освободить, и принцесса встала, выпрямила спину.

– Признаю, попытка была непродуманная, – проговорила она с достоинством, переводя дыхание. – Но, согласись, будь ты на моем месте, ты бы тоже воспользовался возможностью.

Белый ящер, раздраженно раздувая ноздри, склонился в очевидном намерении снова схватить ее за юбку и закинуть на спину, и Ангелина отскочила назад, выставив перед собой руки.

– Ну уж нет. Хватит, уважаемый, таскать меня, как куклу. Должен быть другой способ на тебя забраться, менее унизительный. И очень надеюсь, что там, куда ты меня несешь, меня хотя бы покормят.

Дракон снова потянулся к ней, и она снова отскочила в сторону.

– Пожалуйста, не нужно. Мне неприятно.

Принцесса говорила с ним, как говорила бы с большой собакой, пытаясь убедить ту себя не кусать. Раз уж он сразу не начал ее жрать и не прибил, значит, можно как-то договориться.

Ее похититель вздохнул тяжко, повернулся боком, опустился на живот, подогнув лапы, выставил крыло, как трап листолета, и она, стараясь не скользить на гладких перьях, величественно поднялась к нему на холку, села, аккуратно расправив юбки. Хорошо, что хоть успела сходить, куда хотела, до своего побега, а то теперь он точно с нее глаз не спустит.

Дракон разбежался вниз по склону и взмыл в небо, а за ним с клекотом вознеслись его спутники.

«Вот это порода. Она тебе два слова сказала, и ты уже перед ней на брюхо упал. Настоящая Рудлог», – глумился над Владыкой ничего, похоже, не боящийся Четери, расслабленно паря в потоках теплого воздуха, поднимающихся в горы с Песков.

Энтери молчал, опасаясь злить брата. А Нории нес на спине драгоценный груз, со всей очевидностью понимая, что задача по приручению принцессы будет ох какой нелегкой.

Ангелина проснулась оттого, что заскользила по перекатывающейся мышцами спине, завизжала, падая в сумерки, к темнеющей внизу земле. Полетела головой вниз, вращаясь вокруг своей оси и не переставая кричать. И только всхлипнула, мотнувшись, когда огромная драконья пасть перехватила ее за бьющее по ногам многострадальное платье, заскрипевшее, но выдержавшее, и снова закинула на спину.

«Ей бы отдохнуть, брат».

«Осталось несколько часов, нужно долететь до города. А то снова попробует сбежать».

– Господин дракон, – услышал Нории сзади чересчур спокойный, замораживающий голос, – мне снова нужно на землю. И я хочу пить.

Она говорила тихо и хрипло, будто сорвала голос, и старательно выговаривала слова, словно останавливая истерику, но его чуткие уши все слышали – и скрываемые эмоции тоже. Садиться не хотелось, нужно было улететь как можно дальше от границы с Рудлогом, под защиту Песков, но слабые женщины – не мужчины, потерпеть не могут. Хотя конкретно эта почти неотличима по силе духа от воина: не жалуется, не требует ничего, не плачет, а нынешняя слабость вполне объяснима недавним падением.

Она больше ни о чем не просила, просто сидела, вцепившись в него, и минут через сорок Нории увидел наконец-то первый темнеющий пятном на светлом от луны песке оазис, чуть наклонился, уходя на круг, чтобы сесть у воды. За ним шумно хлопали крыльями его спутники.

Принцесса, не дожидаясь, пока он подставит крыло, съехала вниз по его боку, неловко приземлившись и едва сохранив равновесие на влажной почве, бросила на него ледяной взгляд и с прямой спиной удалилась в заросли папоротников.

«Сейчас опять ведь попробует сбежать, Нори. Куда отпускаешь?».

«Чет, не учи меня, как обращаться со своей женщиной».

«Она пока еще не твоя».

«Ничего. Скоро будет».

Драконы жадно пили из небольшого мелкого озерца, прислушиваясь к звукам в папоротниках и готовясь снова броситься в погоню. Однако Ангелина, повозившись в зарослях, спокойно вышла обратно, придерживая юбки, прошагала босыми ногами меж двух ящеров к озеру, наклонилась, ополоснула руки, лицо, отошла немного от места умывания и стала пить горстями, не обращая на следящих за ней похитителей внимания.

«Не побежала, – в голосе Четери слышалось разочарование. – А я уж настроился на веселье».

«Куда ей бежать в темноте? Значит, смирилась и голова есть на плечах. Да и не стоит многого ждать от женщин».

«Она в первую очередь Рудлог, Владыка, не надо ее недооценивать. У них вместо головы – упрямство».

«Кровь могла и разбавиться за столько-то лет».

«Дай-то Боги. Тебе же будет легче».

Напившись, принцесса терпеливо встала рядом с драконом, но смирения в ее фигуре не было ни капельки. Нории повернул голову, встретился с ней взглядом, и тут она подалась вперед и ласково сказала:

– А теперь ты посадишь меня на спину и быстро отнесешь обратно.

Его сознание, пропустив неожиданный ментальный удар, ухнуло куда-то в хаотичный водоворот; он протянул крыло, по которому она быстро взобралась, коротко разбежался и взмыл в небо.

«Куда! Нори, город в другой стороне!»

«Она его заворожила, Чет».

«Отчаянная девка! Нории! Щиты!!»

Он слышал братьев, но ничего не мог сделать, пробираясь к контролю над собой из глубин бьющегося тяжелыми покорными волнами сознания.

– Хорошая ящерка, – довольно проговорила наездница и даже одобрительно похлопала его по холке, как послушную лошадку. Он заревел, затряс головой, продолжая нестись в темноте на север, обратно к Рудлогу, свирепея где-то внутри оттого, как легко подставился и забыл про особенности родовой магии своей невесты.

Перед ним вдруг резко и опасно скользнул вниз Энтери, почти коснувшись его крылом, и Нории, чтобы не врезаться и не переломать себе все, взмыл вверх, раздраженно клекоча и чувствуя, как вцепилась в его гребень ахнувшая принцесса. Но ударивший по жилам адреналин внезапно очистил голову за те несколько мгновений, пока организм работал бессознательно, на чистых инстинктах.

«Пришел в себя?»

«Спасибо, брат».

«Вот тебе и разбавленная кровь, Нории».

«Не серди меня, Четери!!!»

Ани поняла, что и эта попытка провалилась, когда дракон, рявкнув что-то недоброе – и со всей очевидностью понятно было, что это недоброе предназначалось ей, – зашел под тускло светящим полумесяцем на широкий круг и развернулся обратно. Ну и ладно. Справимся. Главное – снова очутиться на твердой земле, а там что-нибудь придумаем. И в конце концов, когда же наконец эти полетушки закончатся? Спать хотелось неимоверно, пусть хоть в пещере, хоть в норе земляной, а вот на спине обманутого ящера надо постараться больше не дремать. А то ведь может и не поймать снова… после ее выступления.

Полет продолжался еще часа четыре, и принцесса держалась на чистом упрямстве, поглядывая вниз и пытаясь понять, где же пролегает их путь. Луна освещала длинные гладкие волны, и Ангелина даже сначала подумала, что они летят над океаном, но волны не двигались, влагой и солью не пахло, наоборот, тянуло теплом, и она наконец-то сообразила, что это барханы, а внизу – пустыня. Когда-то давно она с матерью была с визитом в Эмиратах, и на одной из увеселительных прогулок слуги эмира Тайтаны возили их к бедуинам в пустыню показать древние постройки и похвастать нефтяными вышками, качающими черное золото из чрева иссушенной земли. Тогда жалящее солнце и дышащий зноем безжизненный песок просто вымотали ее до полуобморочного состояния. Она, помнится, еще долго недоумевала, как в таких условиях могут жить и выживать люди, и до слез было жаль тонких чернявых голодных детишек, державшихся поодаль и жадно рассматривающих их машины с огромными колесами и нескромный завтрак, привезенный с собой, который накрыли тут же, в бедуинской деревне.

В Эмиратах общение с низшими слоями считалось недостойным и грязным, и ей, как и матери, приходилось вежливо есть, хотя кусок в горло не лез, улыбаться и отворачиваться от голодных взглядов столпившихся возле охраны жителей. Слуги держали над высокими гостями огромные зонты, обмахивали опахалами, брызгали в воздух у стола водой с ароматом роз, чтобы перебить вонь от, наверное, никогда не мывшихся людей. А вот Василина, наплевав на запреты и приличия, натаскала со стола вкусной еды и пошла угощать детей. Ей было простительно, она не была наследницей. Поэтому эмир снисходительно прошелся по чересчур доброму сердцу второй принцессы и похвалил понимание своей исключительности у старшей.

Да, понимания своей роли у нее всегда было достаточно. Первая принцесса дома Рудлог и не представляла себя вне ее, пока не случился переворот и не пришлось осваивать другую роль. И с ней, как Ани смела надеяться, она тоже справилась превосходно.

А теперь-то что? Придется примерять на себя роль укротительницы драконов?

Драконы махали крыльями всё медленнее и скользили сквозь теплый воздух, легко овевающий ее лицо. Ангелина снова посмотрела вперед и вниз, через шею своего похитителя, и застыла, залюбовавшись открывшимся видом. Впереди, посреди пустыни, расположился белеющий в свете месяца город. Он был словно призрак – белый и темно-синий, со светящимися глазами-окошками и фонарями, с глубокими тенями и провалами между постройками. Невысокие дома в два-три этажа, но большие, широкие улицы, расположенные кругами, кривые переулочки и тупики. Отчетливо видимые, когда они пролетали над ними, сады и фонтаны, освещенные огнями. Несмотря на позднюю ночь – люди на улицах, запахи жареного мяса, специй и каких-то сладких цветов, шум пронесшегося под ними базара, шпили цветных храмов. Совершенно живой восточный город. И посредине его – поднимающаяся громада дворца, похожего на цветок с его резным белоснежным куполом, отливающим при движении всеми цветами радуги, с возносящимися четырьмя башнями, с внутренним двором, охваченным зданием, как крепкими руками. И огромный сад за дворцом.

Ангелина так хотела посмотреть на это чудо поближе, что даже не удивилась, когда драконы пошли на снижение, один за другим мягко опускаясь во внутренний двор дворца, у бьющего веселыми струями фонтана. Ее дракон сел последним, но не стал подставлять крыло – повернулся, сверкнув желтыми глазами, щелкнул пастью, схватил ее за юбку и опустил на цветную плитку, которой была выстлана земля вокруг фонтана.

«Обиделся», – подумала она, поднимаясь и отряхивая платье.

К ним подбежали какие-то люди, остановились, многократно кланяясь и явно приветствуя драконов.

«Ну вот тебе и пещера, – Ангелина оглянулась. – Осталось понять, кто хозяин».

Долго гадать не пришлось, потому что пернатые ящеры начали один за другим вспыхивать и оборачиваться. И будь ситуация иной, она бы хлопала в ладоши и прыгала от восторга. Наверное. Если бы никто не видел.

Но сейчас принцесса с застывшим на лице равнодушием смотрела, как загорается прозрачным золотом, видимым, наверное, только ночью, драконий контур, как сжимается он почти до ее размеров и остывает, а на месте огромного зверя остается очень высокий обнаженный мужчина с красными волосами.

Почему-то на других Ангелина не смотрела – только на того, кто похитил ее. Он не спешил одеваться, хотя подбежавшие слуги протягивали ему какую-то одежду. Дракон, прикрыв глаза, уже жадно пил что-то из широкой кружки, шумно глотая и вздыхая, будто смертельно проголодался и ему подали не питье, а еду. А принцесса могла его рассмотреть.

Выше ее минимум на две головы, с длинными, ниже лопаток, красными волосами, бледный, с переливающейся перламутром кожей, по которой пробегали светящиеся змейки и зигзаги. На теле волос не было, и само тело, несмотря на мощь – он мог бы усадить принцессу с ее немаленькой попой себе на одно плечо, – было очень изящным, с длинными ступнями и ладонями. Никаких бугрящихся мышц, но очевидны и рельеф, и сила. И на теле этом постепенно холодным светом начинал светиться какой-то сложный орнамент, как будто нарисованный люминесцентными красками.

Он допил, опустил чашу и глянул на нее горящими багровым глазами.

– Кровь горчит, – сурово пророкотал он склонившемуся перед ним слуге, – в следующий раз не смейте брать старого барана.

– Простите, Владыка, – пролепетал тот испуганно.

Боги, так это он кровь пил? Страшно, неприятно и мерзко.

Но вслух Ангелина, глядя в нечеловеческие глаза, спокойно произнесла:

– Не хочу прерывать вашу трапезу, раз уж у вас принято сначала есть самим, а потом кормить гостей. Но, признаюсь, я без сожаления поменяю созерцание ваших тел на хороший ужин и удобную постель.

Развернулась и пошла к замеченному входу, хотя вполне ожидала, что там могла быть прачечная или кухня.

Сзади раздался смешок одного из драконов, а перламутровый Владыка рявкнул:

– Проводите вашу госпожу в ее покои!

Ангелина не оглядывалась, ждала, пока к ней подойдут.

Слуги, одетые в просторные белые одежды, почтительно провели ее по коридорам дворца. Рассматривать интерьеры не было сил, хотя взгляд сам по себе выхватывал детали: арки, витые колонны, ступенчатые потолки с мягко светящимися светильниками, высокие узкие окна, из которых пахло южной ночью.

Дошли до очередной арки, завешенной полупрозрачными колышущимися покрывалами. Там ее ждали служанки – две молоденькие девушки с покрытыми головами и две женщины в возрасте, похожие, как сестры, с заплетенными длинными косами, в цветных платьях в пол и повязках на головах.

– Это женская половина, мужчины сюда не ходят… Кроме господина, – прошелестел старший слуга, такой величественный сухой старик, что Ангелина мысленно окрестила его дворецким.

Она кивнула, принимая к сведению. Хотелось расспросить обо всем поподробнее, но сил не было вообще.

– Позвольте сопроводить вас, сафаиита, – поклонилась старшая из женщин, приподнимая занавески.

На женской стороне сильно пахло благовониями, и Ангелина поморщилась – она не переносила резкие запахи.

Они долго шли по длинному коридору, от которого отходили какие-то ответвления.

– А что там? – принцесса все-таки не сдержала любопытства.

– Там живут женщины Владыки, госпожа, – как о само собой разумеющемся ответила старшая женщина. Остальные молча шли позади, не вмешиваясь в беседу.

Прекрасно. Здесь еще и гарем.

– И много женщин?

– Почти пять десятков. Господин никого не обделяет любовью.

– Это утешает, – пробормотала Ани, справедливо рассудив, что, раз женщины у перламутрового Владыки в избытке, она ему нужна в каком-нибудь другом качестве. Только вот в каком?

Они прошли из коридора в просторный круглый холл, стены которого были украшены блестящими мозаиками, а полы застелены пушистыми коврами. В центре зала бил уже привычный фонтан, в воде чаши которого она увидела разноцветных рыбок. В помещение выходило несколько дверей, формой напоминающих разрезанные луковицы, и у одной из них старшая женщина остановилась. Остальные замерли поодаль.

– Это всё, – она обвела ладонью помещение, – ваши покои, госпожа. Здесь раньше жила матушка Владыки.

– А где она сейчас? – не хотелось ущемлять неизвестную ей драконью родительницу или ставить их обеих в неудобное положение.

Сопровождающая ее промолчала, открывая дверь, и Ангелина не стала повторять вопрос, зашла в комнату.

Это была огромная спальня. Белый мрамор и золото, очень много золота. Восьмиугольная, с цветными легкими занавесками на окнах, с живыми цветами, с красными и зелеными коврами на полах. Очень низкая кровать, на две ладони поднимающаяся над полом, с резными ножками из темно-красного дерева, плетеные диванчики с пухлыми расшитыми золотым орнаментом подушками, изящные столики с фруктами и напитками, несколько вделанных в стены зеркал, матовый золотой потолок со светильниками по периметру. Не комната, а рай для наложницы.

– Как мне к вам обращаться? – спросила принцесса у замолчавших, ждущих, пока она осмотрится, служанок.

– Я Суреза, но обращение по имени – слишком большая честь, госпожа. Называйте нас малиты, прислужницы.

– А вас? – обратилась она к остальным.

Те испуганно промолчали. Ответила опять старшая:

– Если госпоже угодно, то это моя сестра, Мариза. А это мои дочери, Майя и Латифа.

– Благодарю, – отозвалась Ани, переступая с холодного мрамора на теплый ковер. – Мое имя Ангелина. Вы поможете мне раздеться?

– Мы здесь для того, чтобы служить, вам, сафаиита. Мы так долго этого ждали, – пробормотала робко вторая сестра. Старшая строго взглянула на нее, и та осеклась.

– Мариза слишком болтлива, простите ее, госпожа. Купальня полна воды, если вы пожелаете искупаться.

– Пожелаю, – Ангелине было и странны, и непривычны эти раболепие и робость прислуги. Младшие вообще боялись глаза поднять и только иногда, пока старшие помогали ей снять наконец-то тяжеленное многострадальное платье, с каким-то нездоровым возбуждением и благоговением поглядывали на нее, будто она была духом их прабабушки.

На самом деле не хотелось ни купаться, ни даже есть. До ломоты в висках и скулах – от попыток сдержать зевки – хотелось спать. Но ложиться грязным телом на чистое белье… нет уж. И она с радостью проследовала в купальню через центральный зал в одну из изящных луковичных дверей.

Помещение не меньше, чем спальня, те же мрамор и золото, пар в воздухе, несколько бассейнов – помельче и поглубже, – множество каких-то горшочков, склянок с маслами, щеток, брусков цветного мыла, разноцветные стекла в окнах, длинные ложи, кресла для отдыха, звук непрерывно льющейся воды – это бесконечно наполнялись холодной и горячей водой бассейны. Ангелина сняла сорочку, белье и с наслаждением отдалась в умелые руки служанок, вымывших в одном из мелких бассейнов ей голову и тело, ополоснувших терпко пахнущей хвоей водой. И пусть было неприятно допускать чужие руки к себе, сейчас было не до капризов. Принцесса представила себе, что находится в своей дворцовой спа-зоне, и отвлеклась от переживаний, как умела это делать всегда.

Волосы закутали в теплое полотенце, вытерли влагу с кожи, надели длинную белую рубаху до пяток, восточного покроя, преподнесли тапочки, похожие на вышитые чешки, и наконец-то проводили обратно в спальню. После ванны Ани даже посвежела немного и захотела есть. Кровать была уже разобрана, а на столике рядом с ней, помимо фруктов и кувшинов с напитками, появились и горячие блюда. И еще кое-что.

– Это что такое? – вопрос был глупый, потому что «этим» оказались несколько массивных золотых браслетов с огромными драгоценными камнями. Такого размера камней не было и в короне Рудлогов. Рядом лежало плетеное золотое ожерелье, словно кольчуга на шею до груди, такое тяжелое, что мышцы на руке напряглись, когда принцесса потянула его на себя. Кольца, серьги, ножные браслеты, цепочки на талию, украшения для волос – и все просто кричащее о невероятной стоимости. Это богатство небрежно лежало между блюдами, как могли бы лежать цветы или украшающие стол салфетки.

– Это дары господина вам, сафаиита, – в голосе старшей служанки все-таки проскользнуло некое недоумение от ее вопроса.

– Щедрый господин, – с непонятным выражением произнесла Ангелина, рассматривая кольцо с переливающимся изумрудом размером с монету. Красиво, что говорить.

– Очень щедрый, – с благоговением ответила Суреза, – он со всеми своими женщинами так щедр.

– За еду и прием ему передайте спасибо, – принцесса брала украшения горстями и бросала их на кровать. – А драгоценности у нас принимать от чужих мужчин не принято. Заберите и унесите обратно.

– Господин рассердится, – робко произнесла Мариза, а ее старшая сестра неодобрительно смотрела, как гостья очищает стол от золота.

– Не унесете – выброшу в окно, – отрезала Ани, с удовольствием откусывая кусок теплой лепешки. – И благодарю вас за помощь, дальше я справлюсь сама.

Служанки намек поняли, поклонились и удалились, но к драгоценностям так и не притронулись. Пришлось со вздохом исполнять обещание и выбрасывать. Заодно оценила вид – окна выходили в замеченный еще во время полета сад, в котором светили редкие фонарики. Людей вокруг видно не было. Дворец спал.

Принцесса сунула в рот еще кусочек лепешки, налила в высокий фарфоровый стакан лимонада, запила. С сожалением взглянула на расправленную постель, подошла к окну, перекинула ногу через подоконник и спрыгнула вниз, благо было совсем невысоко. Прохрустела ногами по выброшенным драгоценностям, отошла, но быстро вернулась, подняла что-то, зажала в руке.

Через пару минут она уже быстро шла в темноте по парку, стараясь сориентироваться и при этом избегать освещенных мест. Шла долго, минут сорок, пока не уткнулась в высокую, сложенную из белого камня ограду, и еще минут десять брела вдоль нее, слушая трели неспящих птиц и вдыхая тяжелый аромат ночных цветов. Узкий месяц давал тем не менее достаточно света, и она издалека увидела калитку, побежала к ней.

«Видимо, воров здесь не боятся, – подумала Ани, открывая изнутри хлипкую щеколду и распахивая калитку с душераздирающим скрипом. – Хотя кто в своем уме полезет воровать у драконов?»

Теперь она двигалась по булыжным мостовым, стараясь уйти по улицам как можно дальше от дворца. Не было ни патрулей, ни стражников, редкие встречающиеся люди не стремились пристать или выяснить, куда это направляется одинокая женщина в белой рубахе. Даже странны такая безмятежность и отсутствие подозрительности.

Очень долго принцесса шла по городу, опять замерзла и вовсю зевала, но останавливаться не собиралась. Ани обратила внимание, что не было ни припаркованных, ни проезжающих машин; иногда катились мимо телеги, запряженные осликами, и всё.

«Если получится выйти из города, – думала она, – можно будет попроситься к кому-нибудь на ночлег или посмотреть гостиницу. Расплачусь прихваченным золотом, а дальше буду действовать по ситуации. Главное – затеряться, в таком городе это не сложно, а дальше уже искать тех, кто поможет добраться обратно в Рудлог».

Ангелина шла уже более двух часов, когда дома стали встречаться реже, между ними начали попадаться пустыри, а под ногами стал иногда поскрипывать песок. Ноги в тонких чешках нещадно болели от камней мостовой, и тело умоляло наконец-то поспать. Поэтому она направилась в первый попавшийся дом с надписью «Сарай» и там у невозмутимого усатого хозяина сняла комнату, расплатившись золотым кольцом. Ей спокойно отсчитали сдачу, сложив ее в мешочек, оказавшийся ну очень увесистым. И беглянка, поднявшись наверх, наконец-то уснула крепким сном смертельно уставшего человека, несмотря ни на грубые простыни, ни на душный воздух в комнате.

Она не могла видеть, как через час после ее появления у гостиницы приземлился белый дракон, как кланяющийся и прижимающий руку к сердцу хозяин возвращал драгоценное кольцо, получив за него полную стоимость и еще сверх того. Как провожал он обнаженного огромного мужчину в ее комнату. Не чувствовала она и того, как ее взяли на руки, и понесли, и долго несли обратно, опасаясь оборачиваться, чтобы не будить. Ангелина спала, и ей снились ласковое укачивающее море и запах соли и солнца.

На следующий день она проснулась поздним утром на низкой кровати в мраморной золотой спальне и невозмутимо встретила взгляд сидящего в кресле Владыки. Его глаза были совершенно обычные, зеленые, и он, слава богам, был одет.

– Теперь с тобой будет ночевать служанка, а в саду будет стоять стража, – сказал он очень спокойно своим рокочущим голосом. – Люди в Истаиле оповещены, что за укрывательство или помощь тебе они будут наказаны.

Ани не удержалась-таки и насмешливо изогнула уголки губ. Что же, задача усложняется.

Ее похититель внимательно глянул на нее, поднялся и вышел, чтобы не смущать гостью в ее спальне. А принцесса осталась недоумевать: что же все-таки ему от нее нужно? И как, во имя святых отшельников, он ее нашел?

Через минуту после ухода Владыки в спальню вошли служанки, замерли у входа, попросили позволения помочь госпоже.

– Что значит «сафаиита»? – спросила принцесса у молчаливой Сурезы, провожающей ее до купальни, пока остальные быстро приводили в порядок спальню, протирали полы и столики, меняли вазы с фруктами и кувшины с напитками.

– Та, которая имеет право повелевать, госпожа, – почтительно ответила служанка, открывая перед ней дверь.

– А «малита»?

– Та, кто имеет обязанность прислуживать, госпожа.

Ангелина вошла в купальню, скинула рубаху, погрузилась в бассейн с прохладной минеральной водой, пузыриками щипавшей ее кожу. Она долго и с удовольствием плавала, затем выбралась, пошла в чашу с горячей водой, отказавшись от помощи, сама намылилась, ополоснулась. Вязкое мыло было маслянистым, с сильным ароматом роз и лилий.

– Мне нужно другое мыло, Суреза. У этого слишком сильный запах, у меня голова разболится к концу дня.

– Хорошо, госпожа. Я передам мыловарам ваше пожелание.

Ани завернулась в нагретое полотенце, приготовленное служанкой, завертела головой в поисках зубной пасты и щетки. Вчера она не обратила внимания на их наличие, а сейчас проскользнула мысль: а вдруг здесь ими не пользуются? Хотя никакого неприятного запаха она от общающихся с ней не заметила, но мало ли.

– Чем вы чистите зубы?

Суреза выставила перед ней горшочек с массой светло-зеленого цвета и щетки, почти такие же, как в Рудлоге, только с какой-то растительной щетиной, расположенной вокруг рукоятки.

– Спасибо.

«Паста» оказалась приятной и освежающей, с привычными нотками мяты и травяным привкусом. Не все так плохо. Кормят, моют, одевают, за побег даже пальцем не грозят. Осталось выяснить, зачем эти хлопоты. И попасть домой.

В спальне было чисто и свежо, несмотря на жаркий день снаружи. Снова накрытый стол, и снова лежащее на столе золото. Теперь – на широком плоском блюде, и исключительно кольца, изящные и массивные, с камнями и без, а сверху, подмигивая большим изумрудом, – то самое кольцо, которое она вчера взяла с собой.

– Дары Владыки? – иронично спросила она у служанок, замерших у стен.

– Да, госпожа, – робко ответила одна из младших, Майя, кажется. Она была покрупнее сестры, и кожа чуть посветлее.

– И обратно вы их ему не понесете, конечно?

– Не можем, госпожа, – служанка опустила глаза.

– И себе забрать не можете?

Ответом были испуганные взгляды и качающиеся головы.

– Понятно, – проговорила Ангелина, перехватила тяжеленное, готовое треснуть от драконьей щедрости блюдо, подошла к окну и высыпала содержимое на землю. Вчерашние подарки неаккуратной грудой все еще лежали под окном, и убирать их никто не собирался.

Заодно она заметила и маячивших в некотором отдалении стражников, и работников, что-то делающих в саду.

Служанки смотрели на нее с плохо скрываемой укоризной. Вообще мимика у тех представителей этого народа, которых принцесса уже видела, была очень живой, богатой, скрывать чувства они не умели, и поэтому все было понятно, даже если они переговаривались на своем языке.

Суреза тем временем принесла несколько цветных платьев – видимо, за одной из дверей круглого зала скрывалась гардеробная, – мягкую кожаную обувь без каблука, нечто вроде туфель на небольшой платформе. Каблуки тут, видимо, были неизвестны, к Ангелининому облегчению. Суреза помогла ей одеться – платье было легким, с широкой талией, приятным телу, темно-зеленым в ярких цветах; и со своими черными волосами, с пышной грудью и попой она стала похожа на тидусску из кочевых их представителей. Лицо, правда, после вчерашнего полета было красным, обветренным и обгоревшим. Но выглядела она свеженько, в духе ориентального фольклора. Не хватало только обилия украшений, но без этого обойдемся. Хотя, как Ани заметила, даже служанки здесь носили серьги и браслеты. Женщины Востока и Юга всегда любили золото, это она отметила еще в Эмиратах.

Ангелина поинтересовалась, сколько времени. Был почти полдень, как она и думала. Уселась в кресло, на мягкие подушки, и младшие малиты засуетились, обслуживая госпожу и не давая ей самой положить того, что хочет. Пусть, раз здесь так принято.

Но не успела она сделать и пары глотков восхитительного, чуть горьковатого цитрусового лимонада с привкусом каких-то сладких ароматных ягод, как дверь открылась и снова появился красноволосый Владыка, коротко приказавший: «Выйдите!» Прислужницы поклонились и метнулись к выходу.

В другой раз Ани бы возмутилась тому, что мужчина врывается в ее спальню, не спросив разрешения, да и в прошлой дворцовой жизни это было невозможно, а в деревенской посторонних мужчин, готовых ворваться в спальню, не наблюдалось вовсе. Но сейчас она просто наблюдала за тем, как дракон проходит к столику, располагается в кресле, сбросив на пол подушки. И молчала. Сейчас он все скажет сам, а кричать «что вы делаете!» и «ах, какой наглец!» не в ее привычках.

Мужчина тоже молчал, разглядывая ее, и принцесса сделала еще несколько глотков, поставила фарфоровый стакан, взяла приборы и начала аккуратно есть. Он тоже положил себе немного мяса, овощей и присоединился к трапезе. Молча долил ей лимонада, когда она допила, передал вазу с фруктами, когда потянулась. Возможно, он пытался играть на нервах или испытывал ее, но молчание Ангелину совершенно не раздражало и не волновало. Только не ее. А вот момент, когда он откроет рот и заговорит, заставлял немного напрягаться. Совсем чуть-чуть. Как и то, что он иногда поглядывал на нее, жмурился, словно кот на солнце, и, кажется, удерживался, чтобы не потянуться.

Наконец поздний завтрак закончился, а молчание продолжалось. Они сидели в креслах – он откинувшись, она прямо – и смотрели друг на друга, и никто не хотел сдаваться первым. Это было бы смешно, если бы не напряжение, накапливавшееся в воздухе, и не понимание того, что даже легкий смешок, который, казалось, мог бы разрядить обстановку, будет признанием поражения в этой битве характеров.

В воздухе вдруг запахло грозой и снегом, и Ани сделала над собой усилие, чтобы выровнять эмоциональное состояние.

Дракон принюхался, чуть улыбнулся и совершенно спокойно, будто не было длительных минут игры в гляделки, спросил:

– Почему ты не принимаешь золото? Ты считаешь эти украшения недостойными тебя?

Говорил он чуть с придыханием; голос был низкий, вибрирующий и гулкий, как звук большого тяжелого барабана, и совершенно точно не похожий на обычный человеческий. Да и он сам был немного неземным, непривычным.

Ангелина еще немного помолчала, наслаждаясь тем, как от этой паузы улыбка сходит с лица ее похитителя. Успокоиться удалось удивительно быстро.

– У нас не принято принимать украшения от мужчин, не являющихся родными или близкими. Это оскорбительно. А уж от незнакомых мужчин, про которых даже не знаешь, как их зовут, – тем более.

– Мое имя Нории Валлерудиан, ветвь дома Вайлертин, – прогудел он, испытывающе глядя на нее. Будто чего-то ждал?

– Ангелина Рудлог, – коротко представилась принцесса, пытаясь вспомнить Вайлертинов и понимая, что где-то она имя этого рода уже слышала. У нее была отличная память, но то ли слышала давно, то ли упустила, как несущественную деталь.

– Я знаю, – усмехнулся дракон. Когда он улыбался или щурился, с него слетала томность и полубожественность, будто он спускался на землю.

Снова оглядел ее с ног до головы. Ангелина сидела с прямой спиной, аккуратно сложив руки на коленях, и ждала продолжения.

– Почему ты не принимаешь свою форму? Ты совсем не похожа на Рудлог в этом теле. Я бы никогда не узнал тебя, если бы не характерная аура. Вы же полиморфы, это одно из основных ваших свойств.

Ну не станет же она говорить, что пробовала оборачиваться один раз, после экспериментов младших сестер, и то в лошадь?

– На мне действие чужого маскирующего заклинания, – осторожно ответила Ани. – Снять его я не могу.

– С твоей силой? – недоверчиво переспросил он. – Любые завязки должны вспыхивать и сгорать, если ты захочешь.

Она пожала плечами, потянулась снова за лимонадом, и снова он успел первым: наполнил ее стакан, отставил кувшин.

– Почему вы сейчас выглядите как человек? Вчера вы казались гораздо выше, – что же, поддержим беседу о внешности, раз ни о чем другом дракон говорить не хочет.

– Это боевая форма, – легко ответил он. – Мы и есть люди, такие же, как ты. Просто обладаем несколькими обликами и отличными от других потомков богов свойствами. – Дракон внимательно посмотрел на нее. – Ты не хочешь спросить, зачем я принес тебя сюда?

– Разве вы пришли не за тем, чтобы сообщить мне об этом? – парировала Ангелина холодно, так и не отпив. Стакан остался в ладонях, и она на мгновение почувствовала презрение к себе за эту слабость – занять чем-нибудь руки. Поставила его на стол, расцепила пальцы. Главное, что внешне она спокойна.

– За этим, – согласился Владыка Нории. – Мне нравится, что ты так хладнокровна. Значит, есть надежда, что ты спокойно отнесешься к тому, что я сейчас скажу.

– Можете быть в этом уверены, – ответила Ангелина, и он снова довольно улыбнулся. Отщипнул с увесистой ветки виноградину, покрутил ее в пальцах.

– Очень много лет назад между моим народом и твоим была война, – наконец произнес он. – Пятьсот лет назад, если быть точным. Твой предок, Седрик Рудлог, предал мирные договоренности и победил нас хитростью. Когда мы прилетели за миром, он в союзе с тогдашним блакорийским королем заключил нас в гору. Весь наш род. Мы прилетели всей стаей, так как было оговорено, что аристократия с обеих сторон заключает взаимный договор на условно-нейтральной территории. Такой территорией тогда были Милокардеры.

Ангелина прекрасно знала, что летописи воюющих сторон всегда пишут о войне по-разному, и враг всегда хитер, недостоин и мерзок, поэтому и не приняла рассказ за истину в последней инстанции. Тем более она не помнила никакой войны между Седриком и драконами. Предок был воинственным, это она знала, по его биографии даже несколько сериалов сняли, но ни о каких драконах, горах и прочем речи не шло.

Красноволосый мужчина все крутил виноградину, пока не брызнул сок. Он поморщился, отложил ее, вытер руки о салфетку.

– Три месяца назад наша темница рухнула, и оставшимся в живых удалось вернуться в Пески. До заключения и анабиоза нас было около четырех тысяч. Вернулось чуть более трехсот. Наш народ на грани вымирания. Наши земли иссушены, наши города скрыты песком, наши подданные рассеяны по пустыне и ведут борьбу за существование. Моих сил хватило только на то, чтобы дать воду и жизнь этому городу, Истаилу.

Он посмотрел на нее. В его глазах принцесса увидела боль и ярость, и все это было направлено на нее.

– Перед богами и небом я требую с тебя, как со старшего потомка Седрика, возвращения долга. Постой, не сердись, дослушай меня, – он протянул руку, успокаивая. Ангелина сама не заметила, как сжала зубы и взгляд ее заледенел. – Я не предложу тебе ничего недостойного. Ведь Рудлоги всегда платят по долгам? – спросил мужчина, изучающе глядя на нее.

– Все долги перед богами мы закрыли смертью моей матери, – отрезала она.

Дракон покачал головой.

– Ее жизнь взяли не мы. Значит, она искупила какой-то другой долг. Мне нужна твоя жизнь.

– В жертву принести хотите? – уточнила Ани спокойно.

– В брачную разве что, – Нории снова оторвал виноградину, снова начал катать ее в пальцах. – Твоя кровь уникальна, и брак с тобой позволит нашему роду возродиться и даст мне силы для оживления Песков.

Ну конечно. Еще один жених, на этот раз с крыльями.

– Если я откажусь, вы меня отпустите?

Он покачал головой.

– Нет.

Можно было и не спрашивать.

– Подумай хорошо. Мой род такой же древний, как и твой. Мы дети Белого Целителя и Синей Богини. Такой брак не будет для тебя бесчестьем. Ты будешь жить в почете и уважении, и я никогда тебя не обижу. Мой народ будет поклоняться тебе как богине, и имя твое воспоют в легендах, как имя нашей спасительницы.

– Нет, – ответила принцесса в тон ему. – У меня в Рудлоге обязательства. Меня ждут и наверняка ищут. И рано или поздно найдут. Разве вам нужна еще одна война? А с вашим богатством вы вполне осилите систему ирригации. Пустыню можно озеленить и без меня. Я могу стать посредником между вами и другими странами, предоставить вам технологии, инженеров, медиков.

– Стена есть не только у Рудлога, – сообщил он, хмурясь. – Никто не войдет сюда с недобрыми намерениями. Ирригацией не возродишь драконий род. Нам нужна ты.

– Нет, – повторила Ани твердо. – У меня в Рудлоге сестра, только вчера ставшая королевой, которая без моей помощи не справится. У меня там родные, отец. Я не брошу их.

– Ты изменишь решение, – пророкотал он уверенно.

– Нет, – произнесла она в третий раз. – Не изменю.

Светлана Никольская

Камера была маленькой, и, хотя небольшое окошко, огороженное снаружи внушительной решеткой, открывалось, Светлане было душно. И страшно.

Нет, здесь не оказалось ни мрачных стен, ни сырости с плесенью, ни останков несчастных узников: светлая теплая комнатушка с узкой койкой, удобствами в углу, крепко сбитым столом, и двумя стульями и мощной железной дверью с гремящими засовами. И ей оставили ее одежду и даже сумочку, предварительно обыскав. Но стены давили, хотелось есть – время было уже сильно послеобеденное, – и плакать; голова уже болела от рыданий, а легче не становилось.

Свету привели сюда с утра, предъявили обвинение, и строгий судья выбрал мерой пресечения арест до конца следствия. Самое поганое, что против девушки свидетельствовали ее же коллеги. Рассказали, как обнималась-целовалась с драконом, как ночевала у него, как возила гостей куда скажут. С одной стороны, она девчонок, кидавших на нее виноватые взгляды, понимала – они тоже были напуганы. С другой – было мерзко, будто ценой ее свободы они покупали свою.

Светлана поднялась, прислонилась горящим лбом к прохладному стеклу. За окном осталась привычная жизнь: там где-то были ее славные родители, ее квартирка, за аренду которой нужно заплатить послезавтра, иначе хозяйка выселит. Хотя, скорее всего, в квартире уже идет обыск, а она посещала-то ее всего несколько раз с момента появления в гостинице красноволосых – поменять вещи, проверить почту.

Где-то там, за окном, далеко на юге был и Четери, который обещал, что вернется. И ей очень хотелось в это верить. И не верилось.

Стекло запотело от ее дыхания, и Света прикоснулась к нему губами, а потом долго рассматривала отпечаток. Самые обычные губы самой обычной девушки. Зачем она ему? Правильно, незачем.

Дверь загрохотала, и в комнату один за другим вошли несколько человек, вежливо здороваясь. Последним зашел смуглый мужчина в возрасте, осмотрел помещение и аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Светлана Ивановна, присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он с еле заметным мягким акцентом и даже попытался улыбнуться, но у него не получи лось.

Света послушно села на один из тяжелых стульев; смуглолицый расположился напротив, а остальные – на ее койке, так что она постоянно чувствовала их взгляды сбоку.

– Итак, – продолжил главный, – меня зовут Майло Тандаджи, и я веду ваше дело.

– Очень приятно, – пробормотала Светлана, улыбаясь, хотя приятно не было – от этого Тандаджи ее пробирала дрожь. Но профессиональная привычка улыбаться и быть вежливой сработала даже сейчас.

– Я очень надеюсь на добровольное и полноценное сотрудничество, – добавил следователь невозмутимо. – В ваших интересах рассказать нам все, что вы знаете о трех мужчинах, с которыми провели последние дни. Похищен член королевской семьи, куда ее могли унести – неизвестно. Цели похитителя неизвестны. Возможно, они известны вам?

Он замолчал, видимо, ожидая, что она начнет рассказ. И она молчала, не зная, что говорить.

– Давайте я вам помогу, – произнес следователь, похоже, поняв, что молчанием ответа не добьешься. – Когда вы познакомились?

– В начале прошлого месяца. Они заселились в нашу гостиницу.

– Они не показались вам странными?

– Немного, но я решила, что они издалека.

– Что показалось странным?

Света наморщила лоб.

– Акцент, произношение слов немного старомодное.

– Как их зовут?

– Я полных имен не знаю, но в базе гостиницы они должны быть.

– Они рассказывали, откуда они?

– Нет, – Света покачала головой под внимательным взглядом Тандаджи, – не рассказывали.

– Они делились своими планами?

– Нет. Я ничего не знала.

Тандаджи хмыкнул, сложил руки замком.

– Вы имели с одним из них интимные отношения, проводили почти все свободное время в их обществе, но при этом ничего не слышали и ничего не знаете?

Света покраснела, прямо запылала вся. Вот тебе и добрый следователь! Недаром ее от него трясет.

– Мы не много разговаривали, – наконец произнесла она. И, усмехнувшись, надеясь, что получилось порочно, как у бывалой, добавила: – Не до разговоров было.

– Понятно, – сухо констатировал следователь. Кивнул одному из сидящих на койке, тот протянул ему какую-то папку.

– Светлана Ивановна, – проговорил смуглолицый, глядя в папку. – Как вы объясните тот факт, что с четвертого дня вашего знакомства вы посещали государственную библиотеку, отдел прессы, и просматривали газеты и журналы, относящиеся к периоду семилетней давности?

Света сжала руки на коленях.

– И при этом делали копии с запрошенных материалов. Например, копию статьи «Таинственное исчезновение темных принцесс»…

Он произнес название статьи нараспев, глядя на нее блестящими черными глазами.

– Ну и что? – голос жалко дрожал. – Мне заплатили за это, я и делала. Откуда я знала, зачем им это нужно?

– Знали, Светлана Ивановна, знали, – невозмутимо покачал головой Тандаджи. – Только зачем-то отказываетесь говорить, помогать нам. Вот скажите мне, вы ведь тоже женщина, неужели вам не жаль похищенную? Быть может, информация, которую вы скрываете, может спасти ей жизнь. А вы покрываете знакомых, которые бросили вас на растерзание спецслужбам. Думаете, они не понимали, что вас будут допрашивать?

– Да не знаю я ничего, – не удержалась, всхлипнула. Стало стыдно. По поводу принцессы она не задумывалась, все мысли были о другом. Пока ее высочество не вернулась, Света и не верила, если честно, что поиски увенчаются успехом. Да и не казалось, что драконы причинят принцессе вред. А по поводу заботы о ней… Светлана прекрасно понимала, что об этом они думали меньше всего.

– Понятно, – холодно повторил смуглолицый. – Сотрудничать отказываетесь. Марк, ты что-нибудь узнал?

Света повернула голову и увидела, как один из сидевших на койке, молодой человек с круглым лицом, покачал головой.

– На ней ментальный блок. Непрошибаемый. Ничего не считывается, ни воспоминания, ни даже эмоции. Единственное, что могу сказать, – врет. И боится. Так сильно, что даже блок не спасает.

Конечно, она боялась. Кто бы не боялся? И какой на ней может быть блок?

– Вот и наш менталист говорит, что врете, Светлана Николаевна. И кто вам поставил блок? Тоже не знаете?

Она отрицательно покачала головой, уже ненавидя и этот тягучий голос, и пугающий ее прищур.

– Что же нам с вами делать? Не пытать же, в самом деле?

Он произнес это будто в шутку, но в глазах его девушка видела готовность и пытать, и ломать, и допрашивать дальше. Заплакала от страха и жалости к себе; еще и желудок заурчал, видимо, окончательно проголодавшись от нервов.

– А сейчас ведь можете все рассказать, и мы вас отпустим, только браслет следящий наденем, чтобы иметь возможность вызвать, если появятся дополнительные вопросы, – добрым-добрым голосом увещевал Тандаджи. Добрым до тошноты. – Поедете домой, к родителям, покушаете, отдохнете. А то ведь придется родителей сюда звать, вдруг они расскажут больше? Камер у нас много, на всех хватит…

Это был точно рассчитанный удар, и он попал в цель. Только не родителей. У папы слабое сердце, у мамы нервы. Стоят ли этого ее драконы? И как дальше жить после того, что она сейчас сделает? Как уважать себя дальше? И что сказать тому, кто обещал вернуться, – если все-таки вернется?

– Не надо родителей, – сказала Света, давясь слезами и чувствуя себя школьницей на ковре у директора. И зачем только красноволосые с ней всем этим поделились? Вот и поиграла в сильную и стойкую, только хуже сделала. – Я все расскажу. Но я и правда не много знаю. Они откуда-то с юга, из пустыни. Говорили, что долго находились в горе́, потом проснулись. Ее высочество им нужна для заключения брака с их правителем.

Девушку еще долго допрашивали, по несколько раз задавая одни и те же вопросы, словно проверяя, уточняли детали, просили описать каждый день с утра до ночи, записывали за ней. Потом дали расписаться и действительно отпустили, надев предварительно на ногу плотный тонкий браслет с бирюзовой полосочкой. Этот браслет перемещал носителя к вызывающему, если тот не отзывался на приглашения добровольно. И ей категорически не рекомендовали пытаться его снять, иначе последствия будут очень болезненными.

Алина

Первое сентября выдалось дождливым и ненастным. Алина закуталась в свое пальтишко, взяла рюкзачок с полученными накануне в библиотеке книгами, аккуратно заготовленными ручками, разноцветными маркерами для подчеркивания и кучей толстых тетрадей. Был там и план Магического университета, и список с именами-отчествами преподавателей, которые она не успела выучить наизусть, и расписание занятий, которое она старательно переписала.

Еще салфетки для протирания очков, конечно. И несколько сотен руди, выделенных Мариной на обеды в столовой. Деньги Алина тратить не хотела – навезла из дома закруток, овощей с огорода и консервов, но и оставлять все это богатство в комнате боялась. Народ в общагу заехал самый разнообразный.

Ее поселили в узкой комнатке, куда каким-то чудом поместились четыре кровати и огромный, видавший, наверное, еще ее прапрадедушку шкаф. На двери висело подзакопченное зеркало, в квадратном холле, куда выходили еще шесть комнат, стояли столы для занятий. В маленьком закутке между двумя холлами находилась кухня с двумя плитами, покрытыми остатками обедов и ужинов нескольких десятков поколений студентов: на рукоятках плит висели сталактиты из жира, обеденные столы были подозрительного зеленовато-черного цвета. Так могла выглядеть только обнаглевшая и разожравшаяся плесень.

Алина не переносила уборку, воспринимая ее как бесполезную трату времени, за которое можно узнать что-то новое, и максимум, на что ее хватало, – протереть пыль в доме и заправить свою кровать, – но это безобразие ее потрясло.

Как и ночные пляски и вопли под гитару вернувшихся с каникул студентов старших курсов.

Кстати, о студентах старших курсов. Часам к трем утра, когда пляски уже закончились, а вопли только-только начали достигать апогея, часть шести– и семикурсников решили возобновить традицию «оцени прелести первокурсниц». Традиция была древнее, чем шкаф в Алининой комнате, и поэтому ничто не могло остановить набравшихся за лето витаминов и тестостероновой силушки пьяных самцов.

Разбудил девчонок гогот и грохот – видимо, кто-то налетел на письменный стол. Затем раздался звук открываемой дверцы холодильника и слова «Так-с, что у нас тут есть на закусочку?». Алина уже намеревалась двигать шкаф к двери, потому что испугалась не меньше, чем ее соседки, когда раздался громкий стук в их дверь, рев «Девки, выходите, мы знакомиться пришли», задергалась ручка, и хлипкий замок, не выдержав, капитулировал перед мужской, подкрепленной портвейном настойчивостью.

Зажегся свет, и три испуганных девушки (четвертая всю жизнь прожила возле аэропорта и поэтому продолжала спать) уставились на пятерых пьянющих парней, оглядывающих их мутными глазами.

– Эд-дуард, – представился первый, протягивая Алине руку. Ее кровать стояла первой от двери и поэтому оказалась в авангарде. Девушка нащупала очки, натянула их на нос и с сомнением пожала руку.

– Страшилка, – заключил Эдуард обидно, а второй, что стоял сзади, примирительно сказал:

– Да ничо вроде, только подкраситься надо и линзы вставить.

– Обязательно, – пообещала Алина, лихорадочно обдумывая, как вытурить пришедших сюда, как в магазин сладостей, гадов.

– Ребята, шли бы вы отсюда, – сказала вторая ее соседка, Яна. – Мы вообще-то спим.

– Уже не спите, – пьяно захихикал Эдуард, подошел к ней, снова протянул руку и гордо произнес: – Эд-дуард.

– Я и с первого раза разобрала, – невежливо сказала Яна.

– А эт-та красивая, – высказался Эдуард, и остальные согласно закивали. – И эта, – сказал он, показывая на третью хмурящуюся соседку, Наталью. Парни тем временем хозяйничали, как у себя дома: посмотрели в шкаф, расселись на кроватях, в том числе и на кровати спящей Лены, даже не расселись – развалились.

У примостившегося на Алинкиной кровати в руках была гитара, да и он сам был немного трезвее остальных. Видимо, занятые руки не давали набухаться вровень со всеми. Во всяком случае, парень шепотом извинился за свинское поведение друзей и сообщил Алине, что она миленькая, но маленькая совсем. И интереса для них – взрослых – не представляет.

– Чему я несказанно рада, – ответила Алина строго, понимая, что сна сегодня уже не будет.

– Василий, а давай-ка нам серенаду! – крикнул Эдик зычно.

– Идите отсюда, – рявкнула на него Яна, но тот обиженно покачал головой:

– Сначала серенада. А потом поцелуешь – и уйдем!

В дверях показались закутанные в ночнушки и халаты девчонки из других комнат. На их лицах были написаны самые разнообразные чувства: от «достали орать» до «блин, почему они не к нам первыми зашли?». Но расходиться не торопились. Парни замахали руками, приглашая в комнату, и девочки зашли, чинно расселись на стульях, на коленках друг у друга, на столе и даже на полу.

Василий начал на гитаре перебор, ожидая, пока все рассядутся, и, глядя на Алину своими чудными сине-черными глазами, запел тоскливое:

Парни вдохновенно ревели, влажно и томно глядя на заполнившее комнату стадо единственных и неповторимых. Так ревели, будто не пели эту песню каждый год каждому новому потоку. Кто-то из девчонок отвечал взаимностью, и быть бы этой ночью паре сорванных цветков невинности, если бы в холле не раздались торопливые шаги и в комнату не вошла невероятно красивая и столь же невероятно злая женщина.

– Рудаков, опять ты? Я тебя что, вчера не предупредила? А ну-ка, кобели воющие, все вон на свой этаж! Завтра чтобы были у меня на кафедре, будете мне пробирки полировать!

– Ну профессор Лыськова-а-а-а, – заныли прерванные в брачном полете самцы, вдруг показавшиеся меньше ростом и совсем не такими наглыми.

– Пошли вон, кому сказала! – рявкнула профессор, и парни понурой шеренгой вышли из комнаты. Алина смотрела на профессора Викторию с огромной благодарностью, и ей очень захотелось стать когда-нибудь такой же, как эта женщина, – чтобы ее беспрекословно слушались любые наглецы.

– И не думайте, что я забуду про отработку, олени гончие, – крикнула вслед удаляющимся горе-любовникам госпожа Лыськова. – Кто не придет, зачет не получит!

– Да, профессор, – прозвучали печальные и где-то даже трезвые голоса, а спасительница повернулась к смотрящим на нее девчонкам и скомандовала:

– Всем спать! Завтра пришлю коменданта, он установит нормальные замки. И, богов ради, вычистите этот свинарник на кухне наконец!

Василина

– …И поэтому я считаю целесообразным отдать часть урожая зерновых на экспорт…

Василина мысленно прокляла и медленно разжевывающего доклад министра, и свое решение участвовать в подобных заседаниях правительства, чтобы поскорее разобраться в делах государственных. Она очень старалась, но вникнуть не получалось. Почти ни во что. Поэтому просто сидела и слушала, надеясь, что со временем и увеличением количества информации на нее снизойдет озарение, и она станет все понимать. Самое неприятное, что и премьер Минкен, и министры, и их замы с помощниками сидели с такими лицами, словно всё понимали. Королева тоже делала лицо, но от комментариев воздерживалась. И казалось ей, будто все знают, что она плавает в элементарных вопросах.

С момента выписки прошла неделя, за которую Василина успела понять, что ей катастрофически не хватает экономического образования, которое успела получить Ангелина. Два курса на факультете социологии дали ей возможность воспринимать отдельные понятия, неплохо ориентироваться в статистических методах – из тех, что она смогла вспомнить, – и, собственно, всё. И пусть Ярослав Михайлович Минкен заверял ее, что незачем мучить себя хозяйственными вопросами. Ангелина бы даже не подумала отказаться от участия в управлении страной. И она не откажется. Но нужно учиться.

И она училась, как могла, читая учебники по экономике и сельскому хозяйству, выделив себе час с утра на самообучение. После – заседания правительства или работа над законами, подзаконными актами, нормами, договорами и прочими бумагами, которые настойчиво ждали ее в аккуратных подшитых помощниками папочках. «Работа» пока заключалась в просматривании документов и сопроводительных записок от премьера и их визировании. Оценить эффективность или полезность своей работы Василина не могла.

Затем – поздний обед с семьей, обязательный и необходимый. По первости она могла пропустить его, но Мариан вытаскивал ее из кабинета, проходя через напряженно замолкающие ряды ждущих посещения сановников, объявляя о конце приема и буквально заставляя королеву отрываться от дел. У нее самой совести не хватало уйти, когда ее ждут. А за спиной сурового мужа можно и сбежать.

Обеды словно возвращали Василину к их жизни в поместье. Мальчишки болтали о том, чему научились за день, она прижимала к себе Мартинку, сосущую молоко из бутылочки – дочка так и не взяла после королевской госпитализации грудь, – и слушала рассказ мужа об установленных им изменениях, общалась с отцом и сестрами. В этот маленький мирок они не пускали никого, даже выписанную с пенсии старую няню, которая растила еще Алину с Каролиной. Это было время, когда они подзаряжались друг от друга, чтобы идти работать дальше.

После обеда снова были встречи – с купцами, с представителями профсоюзов, с губернаторами, с послами других государств, с магами и духовными лицами. Почти всем что-то было нужно, и опять заполнялись папочки – замечаниями, предложениями, просьбами, отчетами.

«Ваша корона – благословение богов для страны и для вас, ваше величество», – сказал Василине его священство при встрече, во время которой он просил выделить землю под монастырь в области, где могли бы размещаться и паломники, приезжающие в главный храм страны. Проект закона одобрила еще ее мать, но принять его не успели.

Обещая рассмотреть этот вопрос как можно быстрее, королева думала о том, что для страны это, может, и благословение, а вот для нее пока – наказание неизвестно за какие грехи.

А после встреч Василина шла тренироваться управлять нежданно-негаданно свалившейся на нее силой. Алмаз Григорьевич обещал научить азам за пару недель.

Заполнялся дворцовый штат, и на второй этаж каждый день въезжали придворные чины, их жены и дети. Василина уже и забыла, сколько народу нужно для обслуживания одной королевской семьи. Королевский камергер, отвечавший за наем прислуги, в чьем ведении также находились аудиенции у королевы. Королевский интендант, а попросту завхоз, управляющий ремонтом-меблировкой, и королевский садовник, отвечающий за парковое хозяйство. Королевский ясельничий – ответственный за конюшни и лошадей, а также организующий выезды. Егермейстер – главный по охоте, и плевать, что охотиться королева не любила. Королевский финансист, управляющий финансами королевской семьи и выделенными на дворец средствами из казны. Церемониймейстер. Придворный маг. Лейб-медик. И многие-многие другие. И у каждого – помощники из младших придворных чинов. И каждый получал жалование, ежемесячно опустошая бюджет Рудлога на кругленькую сумму.

Отдельным списком шли придворные дамы. Увы, жены и дочери придворных чинов традиционно составляли женский двор и по идее должны были прислуживать королеве, но ей вполне хватало горничной. Относительно полезными были статс-дамы, которые заведовали развлечением гостей и вообще светской жизнью дворца. Остальные создавали живописную, интригующую и сплетничающую массовку. И Василину эта массовка периодически отвлекала – по этикету она обязана была уделять дамам и кавалерам часть своего внимания, которое с бо́льшей радостью она бы оставила семье и детям.

А вот ужин и время после него полностью принадлежали семье. Конечно, впереди были и вечерние приемы, и балы, но пока Василина наслаждалась покоем, прогуливаясь с детьми по парку или играя с ними в детской. Конечно, и тут было не избежать вездесущего двора – парк мгновенно наводнялся придворными, королевскую семью разглядывали из беседок и окон второго этажа. Но стоило Василине пожаловаться мужу, что неприятно гулять под столькими взглядами, как выходящие в парк комнаты придворных опустели, а охрана выделила в парке личную королевскую зону, куда имели право входить только члены правящей семьи.

– Ты королева и вольна поступать так, как комфортно тебе, – сказал супруг, когда она засомневалась, не обидятся ли при дворе.

И это было прекрасно.

Василина не знала, как вынесла бы все это без Мариана. То, из-за чего она переживала, он, как всегда, решал мгновенно и без сомнений. Пусть иногда чрезмерно резко. Пусть.

И королева как могла благодарила его, тоже уставшего и измотанного, ночами, когда они оставались вдвоем. Впрочем, на любовь сил у них хватало всегда.

Мариан третировал охрану, ввел систему пропусков во дворец и на околодворцовую территорию, даже учения какие-то планировал организовать по эвакуации семьи. Спелся с Тандаджи и с его помощью проверял всех, кто становился вхож в резиденцию Рудлогов, несмотря на то что большинство высших чинов имели титулы и принесли клятву вассалитета. Дворцовый народ стоически выносил военные порядки и жаловаться не смел. Но между собой, конечно, шептались, и обсуждали, и ругались, но терпели. А кто бы посмел что-то сказать против принца-консорта?

Для него во дворце было слишком много людей. И само пространство было слишком большим – он не всегда мог быть уверен, что Василина и дети находятся в абсолютной безопасности. Мариан пытался предусмотреть все возможные варианты, но статус супруги предполагал тесное общение с народом. А среди народа этого всегда мог оказаться убийца. И барон методично, ступень за ступенью выстраивал линии обороны вокруг любимой, стараясь не показывать ей своего беспокойства и не посвящать в истинные масштабы его деятельности. Ее величеству хватало волнений и помимо этого.

Но желание схватить в охапку жену и детей, послать весь дворец и всю эту опасную суету к демонам и уехать в безопасное поместье периодически накатывало. Особенно по утрам, когда он после завтрака делал обход позиций и останавливался в зале телепорта, где когда-то произошла трагедия.

Первый выезд супруги состоялся через несколько дней после выписки – королева изъявила желание навестить раненых, которые оставались после землетрясения в госпиталях столицы. Это было верно и по политическим, и по человеческим соображениям, но Байдек предпочел бы, чтобы королеву посчитали бездушной и черствой, нежели чтобы она подвергала себя риску.

Конечно, он ничего не сказал и не стал протестовать. Но за два дня до поездки выписал военных магов с Севера, из своей части – мастеров щитов. Они прикрывали Василину от метательного и стрелкового оружия, а также от боевых заклинаний. Конечно, от кого-то действительно мощного они бы не уберегли, но задержать смогли бы.

На крышах домов по ходу следования кортежа залегли снайперы, машину взяли бронированную, способную выдержать даже прямое попадание мины. А в самой больнице Мариан держался рядом с королевой, готовый, как и другие телохранители, закрыть ее телом и вывести при малейших признаках нештатной ситуации.

Василина, и не подозревая о работе, проделанной супругом, и его напряженном состоянии, необыкновенно красивая в светлом официальном костюме, с собранными в прическу кудряшками, улыбалась людям, здоровалась с персоналом и пациентами, интересовалась здоровьем, задавала вопросы о нуждах учреждений и перспективах реабилитации и была совершенно безмятежна. И даже, кажется, счастлива. А вот Байдек смог выдохнуть только тогда, когда их автомобиль наконец въехал в подземный гараж, на дворцовую территорию. И в тот момент барон впервые подумал, что, возможно, должность начальника охраны стоило бы занять кому-то другому – тому, кто не зависит так эмоционально от охраняемого объекта и кто был бы более профессионален, чем он сам, и более хладнокровен, потому что эмоции порождают ошибки. Но тогда, возможно, он нервничал бы из-за того, что охрану самого дорогого контролирует другой человек. В любом случае, пока профессионала, которому он бы достаточно доверял, не нашлось, он будет продолжать делать все возможное, чтобы ни одна тварь к его семье приблизиться не могла. Как бы сильна эта тварь ни была.

Ангелина

Тягучая жара, ленивый ветерок, стелющийся по полу и целующий босые ноги, плеск воды в фонтане. Много сладких фруктов, служанки ловят каждое пожелание. Тонкие восточные наряды, которыми забит гардероб, – хоть весь день примеряй. Купальня, в которой тебя готовы отскрести до совершенства. Открытый личный бассейн с прохладной водой и выстеленным белым песком дном, где можно плавать до бесконечности, слушая пение пестрых и ярких птиц, или сидеть на траве рядом, загорая.

Не хочешь на траве – принесут софу с изогнутыми ножками и шелковой обивкой. И если захочешь, занесут обратно в покои прямо на ней. Лучше, чем самый дорогой курорт.

Каждый день к завтраку – неизменные украшения. Теперь это не просто золото. Теперь это произведения искусства, каждое из которых сделало бы честь любой королевской сокровищнице и каждое из которых так и хочется рассмотреть и потрогать.

Только смирись, принцесса. Только не думай снова убегать.

Она, конечно, думала. И после первого неудачного побега выжидала. Расспрашивала служанок, наблюдала за жизнью дворца, изучала огромный сад, в котором мог бы легко поместиться их Орешник, гуляла по нему, запоминая расположение тропинок и многочисленных ворот.

Бассейн и купальня надоели на третий день, солнце и загар уже не радовали, а служанок она старалась вызывать как можно реже. Дары отправлялись туда же, куда и раньше, – за окно. В куче, когда их было слишком много, они казались тем, чем были по сути, – просто блестящим металлом.

В Ангелине росло тяжелое гневное раздражение. Она уже очень давно не сердилась, все эмоции уходили на заботу о семье. Но сейчас, будучи лишенной какого-либо физического и умственного труда – у этих дикарей даже книг не было, не считать же таковыми полуистлевшие и высушенные старинные фолианты, – запертая в этом роскошном дворце, она не находила выхода своей энергии.

И еще этот… Владыка. Заходил к ней, как к себе домой, то на завтрак, то на обед, усаживался с таким видом, будто имеет на это полное право, щурился на пустое блюдо из-под выброшенных украшений, улыбался, начинал неторопливые разговоры, к которым она не особо прислушивалась. И в конце неизменно повторял свое предложение.

– Стань моей женой, принцесса.

– Нет, – отвечала она ровно, глядя ему в глаза, но сдерживать себя становилось все труднее.

К концу второй недели, проснувшись рано утром, когда снаружи только начало светлеть, Ангелина побродила по покоям, стараясь не разбудить задремавшую в холле служанку и прислушиваясь к себе. Не хотелось вообще ничего. Равнодушие накатывало, как сонное одеяло, и она просто чувствовала, что глупеет от этой неги и этого изобилия и скоро просто превратится в спящее и едящее тело.

Умылась, накинула платье, вылезла в окно – горка золота послужила удобной ступенькой, даже не пришлось прыгать. И пошла в сад, мимо опешивших стражников. Кто-то двинулся за ней, но Ани не оглядывалась, и следящий тоже держался на почтительном расстоянии.

Принцесса очень долго гуляла по саду, снова изучая тропки и расположение выходов, заглядывая в увитые цветами беседки и прохладные мозаичные павильоны с бассейнами. Часто навстречу попадались патрули – они расступались перед ней с поклонами. Сад был огромным, диким и так же дышал покоем, как и сам дворец, но, во всяком случае, Ангелина могла вымотать себя прогулкой и получить полезную информацию. Здесь она точно задохнется, поэтому нужно искать выход.

Мариан Байдек

Василина торопилась – сегодня была первая официальная встреча с коллегами, первый ее межгосударственный совет. Поэтому она быстро доела завтрак, передала Мартинку няне, поцеловала Мариана:

– Уверен, что не хочешь пойти со мной?

Он был немного напряжен, и нужно бы было остаться, расспросить, в чем дело, но время поджимало. Байдек обнял ее, погладил по спине.

– У меня срочный разговор с Тандаджи, василек. Ты справишься, не переживай.

Она уже было открыла рот, чтобы попросить перенести разговор, потому что его привычная поддержка вселяла спокойствие, но подумала, что надо же когда-то становиться самостоятельной. Прижалась к нему, еще раз поцеловала и вышла.

Барон, прихватив чашку с чаем, спокойно отвел мальчишек в детский сад при дворце, где с маленькими принцами находились и дети придворных, вернулся в свои покои, поднял телефонную трубку.

– Тандаджи, слушаю, – раздался суховатый голос начальника разведуправления.

– Меня отравили, – коротко сообщил Мариан, с трудом выговаривая слова и чувствуя, как начавший скручиваться внутри еще за завтраком болезненный узел пульсирует и пробивает тело судорогами. – Пришли в покои виталистов и своих людей. И тихо, чтобы Василина не знала!

Алина

Октябрьский дождик радостно и настойчиво стучал по стенам и окнам университета, словно сообщая, что он теперь надолго и уходить не собирается. Гигантские типаны, уже покрасневшие, но пока не сдающие листья осени, закрывали здание общежития своеобразным зонтиком, но студенты после занятий все равно бежали бегом – иногда вода-таки переполняла длинные листья-чаши, и они опрокидывались, освежая измученные знаниями головы.

Общая унылость и подавленность передалась и каменным глашатаям МагУниверситета – объявления они теперь давали в ритмах похоронного марша, беспрерывно зевали и вяло сплетничали, обсуждая прогульщиков и личную жизнь студентов. Алина иногда думала: откуда у них такая память? Что может поместиться в каменной доске, на которой изображено лицо? Однако камены знали весь преподавательский и студенческий состав по именам и не прочь были пообсуждать с интересующимися те или иные события.

Впрочем, если бы она была древней каменюкой, что бы ей оставалось делать?

Близкое знакомство с каменами состоялось в первый же день учебы. Алину угораздило прислониться спиной к стене коридора, пока она близоруко искала в рюкзачке салфетки для очков, и вдруг девушка с взвизгом отскочила – кто-то укусил ее за мягкое место. Проходящие мимо студенты старших курсов неприлично ржали, пока она, красная от смущения, искала взглядом виновника своего испуга.

Каменная морда строила невинные глазки, а вторая, напротив, глумливо причитала:

– Девушка, а девушка, обопритесь о меня тоже!

Столько веков не вкушал девичьего тела!

– А л-лома ты тоже не вкушал, поганец? – с мрачным обещанием припечатала Алинка. Смущение, как нередко бывало от попадания в неловкую ситуацию, сменилось злостью, и она, вытащив охапку салфеток, запихала их похабнику в рот. Тот мычал, отплевывался и пытался кусаться, но студентка была проворней. – А тебе, – она обернулась к гулко ухохатывающемуся кусачему лицу, – я завтра принесу клейкой ленты в подарок.

– Богуславская, зачем вы издеваетесь над уникальными магическими памятниками? – укорил ее шедший по коридору старенький профессор Левцов. – Я пожалуюсь вашему куратору. Ну что такое: как новый курс, так кто-то считает своим долгом в них что-нибудь запихать, разрисовать, приклеить!

– Может, им этого и хочется? – пробормотала пристыженная Алинка, но, к ее счастью, профессор не расслышал и пошел дальше, качая головой. Она же, вытащив одну салфетку из отплевывающейся пасти, все-таки прислонилась к стене, протерла очки и нацепила их на нос. Вот тебе и первое сентября. Дважды за день лажануться – это не каждому дано.

– Ну чего приуныла-то? – спросил кусачий. Ему приходилось орать через коридор и мельтешащих студентов, но камену это не мешало. – Ты давай у Аристарха кляп забери и нос не опускай, тут тебе семь лет волынку тянуть, наопускаешься еще.

Она еще злилась, но исследователь внутри взял верх над обидой.

– А по какому принципу вы устроены? – спросила Алина, доставая кляп и постукивая костяшками пальцев по доске вокруг кривящейся морды – искала пустоту, где может быть заклинание на свитке или заговоренный корень. – Я не понимаю, кто в вас подселен.

– Души не сдавших экзамены студентов, – гробовым голосом пропел первый камен, а второй снова гулко заржал.

– Да ну вас, – Алина подхватила рюкзачок и пошла на выход, подальше от двух каменных приколистов.

С тех пор они ей проходу не давали, и со временем у них даже установилось что-то вроде любознательного вооруженного нейтралитета. Она, возвращаясь вечером из библиотеки, рассказывала, что творится снаружи, показывала им фотографии, читала журналы и даже притащила один раз любовный роман, но похабники так издевались над розовыми персями и каменными таранами, что принцесса краснела и в конце пообещала, что если не заткнутся, то она перестанет приходить. Угроза подействовала. А стражи щедро делились информацией о преподавателях, предстоящих зачетах и экзаменах, забавных и страшноватых происшествиях за прошедшие века. Остальные камены быстро прознали про эту странную дружбу по какой-то своей внутренней связи и завистливо зазывали четвертую принцессу к себе, но она и так тратила много времени на Аристарха и Ипполита, а уж на полторы сотни ехидных морд ее бы просто не хватило.

И вот сейчас, когда прошло чуть больше месяца после начала учебы, она шагала под проливным дождем в библиотеку и думала, что язвительные стражи внезапно оказались ее единственными друзьями. В школе Алинка никогда не была изгоем, да и класс был дружным, а здесь… С легкой руки семикурсника Эдуарда Рудакова, так некстати заглянувшего к ним в комнату накануне первого сентября, к ней прочно прикрепилось прозвище «страшилка». Одногруппники считали ее заучкой, да и все, кроме нее, жили не в общежитии, а в городе, с родителями. К «общажным» относились с некоторой долей презрения, как к «понаехавшим», не афишируя, впрочем, этого, потому что любая дискриминация пресекалась на корню. Девчонки в комнате были заняты парнями, косметикой, дискотеками и пьянками, они быстро влились в ночные компании, и Алина, слушая их разговоры про то, кто кого как зажал и как лучше научиться глубоким поцелуям – на помидорах или на пирожных с кремом, – недоумевала: зачем вообще было поступать учиться, если учиться не хочешь?

Ее саму мальчики пока не интересовали, организм не требовал крепкого мужского плеча или какой-либо другой не менее крепкой части. У нее и месячных-то до сих пор не было; куда уж думать о том, с кем переспать и кто это делает лучше.

В библиотеке, как обычно, сидело всего несколько человек, таких же увлеченных учебой, как и она, и Алинка быстро взяла необходимые учебники и уселась за реферат. Гоняли по всем предметам их нещадно, и, к сожалению, девушка поняла, что лучший балл на вступительных экзаменах вовсе не гарантирует того, что ты будешь легко постигать магическую науку. По правде говоря, постигать эту науку ей было трудновато.

И если по общеобразовательным предметам Алина, как всегда, справлялась блестяще, как и с магической теорией, и с историей магии, то практика давалась со скрипом.

Во-первых, по сравнению с большинством однокурсников дар у нее был слабенький и нестабильный.

Во-вторых, многие манипуляции требовали гибкости кистей и пальцев, а они у нее были какими-то деревянными. Гибкость не сильно тренируется перелистыванием страниц книг, а вязать, плести, вышивать бисером она не умела и считала это пустой тратой времени.

Но после того как преподаватель по жестологии сообщила Алине, что с такой координацией ей только тесто месить, она усиленно думала, чем бы таким заняться. И никак не могла придумать.

В-третьих, то, что другие в силу природного таланта постигали интуитивно, просто повторяя за преподавателями жесты или мыслеформы, Алине давалось с трудом. Ей недостаточно было знать, что это работает, – для успешного повторения нужно было понимать, как это работает.

А «в-четвертых» вытекало из третьего и называлось «профессор Максимилиан Тротт». Именно он вел математическое моделирование магических форм, и именно он стал ее проблемой. Матмодели описывали строчками формул простые и сложные магические манипуляции, и если она разбиралась в этой теории – получалась и практика. Беда в том, что разобраться самостоятельно было почти невозможно. А Тротт преподавал как приглашенный лектор, и вел он специфический предмет не из общей программы. И он был женоненавистником.

А как еще назвать человека, который на первой же консультации холодно попросил всех девушек собрать вещи и выйти, дабы заняться чем-нибудь менее мозгоемким?

После пары, когда все вышли, Алина собралась с духом и подошла к нему – чтобы попросить права все-таки присутствовать в лектории. Тротт вытирал доску с закорючками формул, а ей казалось, что он стирает ворота в удивительный и недоступный ей мир. И руки у него были тонкие, изящные – такими, конечно, можно и без формул спектры листать и стихиями играть.

А вот выражение на породистом узком лице было препротивное. Он даже не повернулся к ней – так, глянул из-за плеча и продолжил важный труд по наведению чистоты на доске.

– Я вас не возьму, студентка, – произнес профессор, даже не выслушав ее. – Вы ведь за этим пришли? Мой ответ – нет. Так что разворачиваемся и топаем обратно, к двери.

Рыжий сноб!

– Н-но почему? – Алина вцепилась руками в лямки рюкзака, хотя хотелось сбежать. От волнения снова стала заикаться, и стало еще неприятнее.

– Смысл? – откликнулся он холодно. – Все равно абсолютное большинство женщин уходят в виталисты или прикладную магию. Для этого моделирование не нужно. Не хочу тратить время.

– Но вы об-бязаны нас учить. Лекции с-стоят в расписании. И как же принцип р-равенства между всеми студентами, принятый в университете?

Тротт все-таки повернулся, осмотрел ее с ног до головы, насмешливо прищурился.

– Я не числюсь в штате этого заведения, Богуславская, и имею право сам решать, кого набирать в слушатели. Не отнимайте мое время, будьте добры. Где дверь, вы знаете.

– Хорошо, – она постаралась успокоиться, хотя щеки горели, а застенчивость не позволяла нормально сформулировать доводы и убедить его. Алина решила рассуждать разумно и не обращать внимание на грубости. – Но должно же быть какое-то условие, при котором вы измените решение? Вы же ученый, ученые не бывают узколобыми!

Она хотела сказать «с узким кругозором», но что вырвалось, то вырвалось.

– Выйдите вон, Богуславская, – тихо произнес всемирно известный ученый и маг, трижды доктор и много-много раз кандидат наук (она внимательно читала про него в справочнике «Лучшие умы материка») и при всем этом хам, грубиян, косный сноб и узколобый рыжий придурок. Алина вылетела из лектория с пылающими щеками и сразу пошла на прием к ректору – была так зла, что не испугалась подняться в башню и попросить о встрече.

Свидерский, сочувственно поглядывая, объяснил ей, что лорд Тротт в своем праве и что приглашенные преподаватели такого уровня могут выставлять к слушателям любые условия. Например, лекторы из Эмиратов настаивали на том, чтобы девушки были с покрытой головой, а серенитки либо отказывались читать мужчинам, либо усаживали их на самые дальние парты, чтобы не мешались.

Тем более что профессор ведет курс не из общей программы, а расширительный, и первокурсникам обычно достаточно и стандартных предметов. Может быть, ей и не нужны эти матмодели?

Вот теперь эти «ненужные» матмодели и занимали бо́льшую часть времени, проведенного в библиотеке. Реферат писался споро, под стучащий по окнам октябрьский дождь, а учебники по матмоделям ждали своего часа, светя яркими красками на обложках. Их не успевали залапать – брали редко.

* * *

Александр Свидерский, недовольно посмотрев за окно – во время дождя теперь начинали болеть кости и ныть зубы, – налил себе ромашкового чая и уселся в кресло. Сидящий напротив Макс дописывал какие-то заметки в ежедневник, захлопнул его и выжидающе посмотрел на друга.

– Мартина не было на занятиях, – сообщил Алекс, глотая противную ромашку. – В его доме о нем никто не слышал, хотя какая-то черноволосая красотка очень бы хотела понять, куда он подевался – исчез вчера ночью прямо из спальни, где оставил ее с подругой и двумя бутылками ликера.

– В первый раз, что ли? – сухо сказал Макс. – В прошлый раз нашелся в Форштадте, в борделе. И сейчас найдется.

Словно в ответ на их мысли прямо посреди ректорского кабинета открылось Зеркало, и оттуда под женские возмущенные крики вышел немного помятый фон Съедентент, почему-то босой и державший ботинки в руках. Буркнул «всем привет», шатаясь, подошел к раковине, открыл кран и начал жадно пить.

– Никаких вопросов, – прохрипел он, вытирая ладонью рот (Макс брезгливо нахмурился). – Алекс, я займу твой душ. И сделай мне литр кофе, богами молю!

– Бухал где-то, – прокомментировал Тротт, когда блакориец скрылся за дверью ванной. – Ничего не меняется.

Александр взял большую кружку, сыпанул туда кофе прямо из банки, залил кипятком. К таким появлениям они привыкли, но было любопытно, где друг отрывался на этот раз.

Мартин появился минут через десять, в одном полотенце на бедрах, плюхнулся в кресло, протянул руку за кружкой.

– Стар я становлюсь, – сказал он тоскливо. – Какие-то три бутылки вина, а похмелье, будто сивухи нажрался.

– А почему не домой? – поинтересовался Свидерский. – Не то чтобы я не рад тебя видеть, Март, но тут иногда секретарь заглядывает, преподавательницы ходят. Да и студентки бывают…

– Да я и пошел сразу домой, – пробурчал барон, глотая кофе большими глотками. – Но там на вожделенной кровати лежит полуобнаженная графиня Кьельхен. А мне сейчас не до баб-с. Я как увидел – сразу, не закрывая, перенастроился, и к тебе. Так что прости, друг, но, пока она не уйдет, я буду у тебя.

– Да пожалуйста, – Алекс пожал плечами. – И где это тебя угораздило?

– На Маль-Серене, – ответил тот и замолчал. И это было странно, потому что обычно Мартин в красках описывал свои похождения, сопровождая едкими комментариями и описаниями женских прелестей.

– И? – не отставал Алекс.

– Что «и»? Плавал я, – сказал барон, будто это все объясняло.

– Теперь понятно, – с сарказмом сказал Макс. – Он пошел поплавать посреди ночи. Мартин, тебе психиатра не посоветовать?

– Не хочу отнимать у тебя доктора, – огрызнулся тот. – Наука мне не простит. Ну чего уставились? С женщиной я был.

– Ради потрахушек пропустить работу – в этом весь ты, Март.

– Нет, нужно как ты – ради работы годами не трахаться, Малыш. Ты хоть помнишь, как женщина без одежды выглядит? Или рассказать? Сверху сись…

– Прекратите, – с досадой перебил его Алекс. – Нашли из-за чего сцепиться. Макс, ко мне сегодня подходила первокурсница, Богуславская. Просила повлиять на тебя. Влияю. Не мучай девочку, она учиться хочет.

– Чему там учиться, Алекс? Я посмотрел ауру – хаос какой-то, слабенький при этом. Она и первого курса не вытянет, вот увидишь. Дар нестабильный, да и тень какая-то за ним, никак понять не могу. Время на нее тратить не буду, и не проси.

– Да ты и не трать, просто пусти ее на лекции. Не выдержит – сама уйдет. Я, конечно, уважаю твое право на условия, но объясни мне: почему ты так против девочек на лекциях?

– Малыш просто забыл, с какой стороны к ним подходить, – хохотнул оживающий на глазах барон, но, увидев укор в глазах Свидерского, мотнул чашкой: – Все, молчу, молчу!

– Алекс, не дави на меня, – Тротт нахмурился. – Мне хватило опыта преподавания, поверь. Пущу на лекцию одну – придется брать все стадо, и никакой учебы не получится. Студентки мало того, что соображают хуже и приходится тратить дополнительное время на объяснение элементарного, – они еще и отвлекают парней. Вместо формул в голове – кого бы подцепить и кому бы глазенки построить. И ладно это, так ведь начитаются всяких книжонок про школы магии, где каждая вторая влюбляет в себя декана, а то и ректора, и давай меня окучивать. Поверь мне, я несколько раз ловил себя на желании придушить очередную дурочку, возомнившую себя героиней романа. Сядут на первую парту, юбки покороче, грудь наружу, и смотрят воловьими глазами. Сам знаешь, как это бесит. Им не до учебы, у них в одном месте свербит.

– Точно-точно, – подтвердил Мартин жизнерадостно. – Так и чего ты теряешься? Смотри, пока показывают, Малыш. Не обязательно же их лапать? Потом станешь старичком, типа нашего Алекса, и никто тебе труселями на па́рах светить не будет.

– Мне до сих пор светят, – с досадой произнес Александр, – так что я бы сильно на отдых не рассчитывал. Я уже так нагляделся, что давно предпочитаю на женщинах что-нибудь позакрытее.

– Ты думаешь, под длинной юбкой что-то другое обнаружится? – ехидно спросил фон Съедентент. – Вы, ребята, меня пугаете. Это заразно, что ли, или тебя Макс покусал? Ты еще в покрывала студенток предложи завернуть, чтобы ничего нигде не сверкало. Алекс, давай завязывай с этой демонической охотой, раз все без толку, восстанавливайся; проведу вас по нашим блакорийским клубам, дабы здесь репутацию не портить. Тебе надо будет убедиться, что ты восстановился целиком и полностью и ничего не атрофировалось, а Макс, как всегда, будет обливать презрением несчастных стрипушек и читать нам мораль. Повеселимся!

И он поднял в воздух воображаемый бокал, показывая, как они повеселятся, но бокал был огромной кружкой с кофе, которое выплеснулось на пол и растеклось укоризненной лужей.

– Тебе бы проспаться, Март, – кривя губы, произнес Тротт. – А то такое ощущение, что ты не только пил и баб обжимал, но и курил что-то. Даже для нормального неадекватного состояния ты какой-то чересчур веселый.

– Да, – туманно ответил Мартин, ничуть не обидевшись, – просто настроение отличное. Хорошо, что ты не дуешься, Малыш. Я иногда болтаю то, что не нужно.

– На детей я тоже не сержусь, – Макс таки улыбнулся краешком губ, – и по той же причине.

– Мир, братан, – барон снова отсалютовал кружкой кофе, затем со вздохом глянул на расползшуюся лужу. Она под его взглядом скаталась с краев в одну переливающуюся живую каплю, поднялась в воздух и плюхнулась в раковину. Макс, не меняя выражения лица, двинул рукой, и кран в раковине открылся, заплескалась вода, вымывая запачканные фарфоровые стенки.

Александр не выдержал и захохотал, и после паузы друзья присоединились к нему. Такими их и застала выпорхнувшая из Зеркала Вики, некоторое время недоуменно наблюдающая за веселящейся компанией.

– Меня не позвали, – надула она губы, но тут же подошла к Александру, обняла его, как заботливая бабушка, тепло поцеловала в щеку. – Как ты, Санечка?

– Терпимо, – ответил тот, поглаживая ее по спине. Но Виктория вывернулась, подошла к Максу, который сухо прикоснулся к ее щеке губами.

– А где поцелуй твоему герою? – Мартин демонстративно подоткнул полотенце на бедрах, обнажившись почти до неприличия, и широко развел руки, улыбаясь во всю пасть. – Давай, Кусака, не обделяй меня лаской.

Профессор Лыськова бросила на него холодный взгляд.

– Надеюсь, вы раздели его, чтобы выпороть наконец? – едко сказала она. – Я бы поучаствовала, давно мечтаю.

– Извращенка, – воркующе протянул барон. – Но ради тебя я готов на все. Иди ко мне.

Виктория уселась в кресло, игнорируя его, забросила ногу на ногу.

– И на самом деле, оделся бы ты, Март, – проговорил Тротт равнодушно. – Мы все уже оценили размах твоего естества и обзавидовались по уши. Шагай давай, прикройся.

Барон неожиданно молча встал и ушел в ванную.

– Макс, – Вики повернулась к инляндцу, – у меня к тебе разговор. Ко мне подходила одна девочка, Алина Богуславская…

– Ни слова больше, Вики, – раздраженно процедил лорд Максимилиан, – а то мне уже кажется, что она меня окружила. Скоро даже мои крысы начнут уговаривать пустить ее на лекции. Если еще хоть один человек при мне упомянет эту фамилию, я найду ее и превращу в жабу.

– Какая упорная девочка, – насмешливо проговорил ректор, глядя на ничего не понимающую Викторию. – Если она и темная, то очень любознательная.

– Да какое там темная, – отмахнулась Вики, – я еще на второй день ее просканировала. А сегодня ауру посмотрела. Мельтешение какое-то слабенькое, структуры не уловить. Удивляюсь, как у нее вообще дар проявляется.

– Она может быть еще не пробудившейся или умело маскироваться, – упрямо сказал Тротт. – Мы знаем, как это бывает. Я просматриваю студентов, ничего подозрительного. Она одна с непонятной аурой.

– Я в общежитии тоже смотрела, – кивнула Виктория, – ни-че-го. Либо демон настолько силен, что его не уловить, либо нет его. Что скажешь, Александр?

– Меня ночью пробовали пробить, – сказал он ровно, но друзья застыли, напряглись. – Хорошо так пытались. Еле удержался, чтобы не приложить в ответ.

– И почему ты молчал? – одетый и протрезвевший Мартин, совсем не развязный, а очень собранный в этот момент, прошел к своему креслу. – Определил направление?

– В том-то и дело, что нет, – поморщился Свидерский. – Университет, здания вокруг, даже парк – возможно. Но рыбка определенно заглотила наживку. Теперь надо ждать. И надеяться, что он будет занят мной и не обратит внимания на молодняк.

– Мне это совсем не нравится, – нахмурился фон Съедентент. – Ты слишком рискуешь, Алекс. Если кто-то из темных получит твою силу, то нам не избежать массового прорыва. Давай мы по очереди будем ночевать у тебя и страховать?

Александр покачал головой.

– Нет, не надо пока. Почует, упустим. Пусть будет уверен, что я один и ничего не подозреваю. Для того чтобы присосаться качественно, ему нужно будет подойти ближе. Я всегда успею послать зов и вызвать вас.

– Я поставлю тебе сигналки, Алекс, – настаивал блакориец. – Они почти не отсвечивают, но хоть будешь готов к удару заранее и не надо будет тратить силы на установку собственных. И почему ты все еще не поговорил с Алмазычем? Десять раз ведь тебе напоминал. Он еще две недели назад просил зайти к нему.

– Да когда? Сначала коронации эти, потом щиты-защиты, потом Алмазыч был занят обучением ее величества, а в свободное время мотался в Лесовину – вынимать душу из практикантов. Я его в университете и не видел толком. А сейчас и вовсе пропал, непонятно почему. Он говорил, что королеву учить надо будет долго, ибо она особо не поддающаяся.

– Просто королева с семьей уехала на море, обучение, видимо, откладывается, – сообщил фон Съедентент, и мужчины настороженно покосились на него, явно складывая в уме два и два.

– Не на Маль-Серену? – уточнил дотошный Макс.

– Когда ты женишься? – отрезал барон, делая каменное лицо.

– Нет-нет, – протянул Тротт насмешливо, – только не говори мне, что ты запихал кому-то из корол…

– Заткнись, пожалуйста, – очень тихо и зло попросил Мартин, мазнув взглядом по единственной женщине в их компании, а в кабинете вдруг с тонким звоном начали одно за другим трескаться стекла и стаканы. Виктория, поджав в кресле ноги, с ужасом смотрела на медленно разлетающиеся во все стороны осколки и вспомнила вдруг, почему Мартина считают одним из сильнейших стихийников. Она периодически забывала, насколько мощны ее друзья, а его вообще воспринимала несносным подростком. Все-таки при них он почти никогда не был серьезным и вообще никогда – злым. Таким, как сейчас.

Макс дернул рукой, останавливая полет стеклянной крошки, и она осыпалась на пол, скользя по куполу, накрывшему Алекса и Вики. Это ректор выставил защиту, и очень удачно, потому что Виктория от неожиданности даже моргнуть не успела.

– Извини, Алекс, – Мартин прикрыл глаза, встал, хрустя стеклом, тряхнул плечами, избавляясь от осколков на одежде и волосах, открыл Зеркало и вышел.

– Макс, ты идиот, – немного нервно высказался ректор, и природник дернул подбородком – кивнул, обозревая масштаб разрушений.

– Что тут вообще происходит? – Виктория переводила взгляд с одного на другого. – Он что, умом тронулся?

– Тронулся, Вики, и давно уже, – печально ответил Алекс, а Макс буркнул: «Ну, я тоже пойду» – и исчез в своем Зеркале.

– Ничего не понимаю, – обиженно пробормотала Вики. – Объяснишь?

– Сама поймешь, – ласково ответил ее друг и бывший любовник, глядя на живописно покрытый останками стекол пол. – Помоги убраться, а?

* * *

На следующий день все так же лил дождь, и Алинка бежала по лужам на пары. Поздоровалась с Ипполитом и Аристархом, дружно занывшим ей вслед, что она их совсем забросила, подбежала к аудитории, на дверях которой волшебные часы отсчитывали последние секунды до начала занятия, быстро зашла внутрь и села на первую парту. Молодой преподаватель магической теории Оленичев сурово глянул на нее, но ничего не сказал. Лекция началась.

– Вы уже знаете, что весь мир состоит из первичных элементов, а слово «элемент» и означает «стихия», – говорил он, вычерчивая на доске божественный шестиугольник. – А элементы, в свою очередь, состоят из элементарных частиц или волн, которые вибрируют на своей частоте. По сути своей, каждая стихия соответствует разному состоянию вещества: вода – жидкое, земля – сухое, огонь – плазменное, воздух – парообразное. И только две выбиваются из этого порядка: смерть – абсолютная пустота, и разум – гармонизирующая и упорядочивающая сила.

Это были азы, которые студенты уже успели вызубрить наизусть – почти каждый преподаватель в той или иной форме повторял их на своих занятиях.

– Де-факто магически одаренные люди просто обладают повышенной чувствительностью к стихийным энергиям, – продолжал Оленичев, – и могут влиять на них силой мысли и силой воли, вступая с ними во взаимодействие с помощью своей ауры. Как материальное тело взаимодействует с материальным миром, и мы воспринимаем это органами чувств, так и наш мозг с помощью ауры взаимодействует с миром первостихий.

Сколько раз он рассказывал одно и то же, одними и теми же словами, и каждый раз на него смотрели непонимающие глаза неофитов. Часть из которых, если дойдет до конца обучения, будет потом вспоминать свой первый год и недоумевать, что же им было непонятно. Но понимание придет потом – сейчас нужно просто вдалбливать структуру мира так, чтобы она стала частью их мировоззрения.

– Если проводить аналогии, то маг отличается от простого человека так же, как музыкант с идеальным слухом – от того, кто двух нот при всем желании не отличит. Или как человек с идеальным зрением от дальтоника. Но при этом мозг того, кто обладает способностями к магии, может манипулировать стихиями, условно говоря, резонируя с ними, как искусный певец голосом может разбить окно. Именно поэтому во всех кабинетах вы видите источники стихий: сначала вы учитесь понимать, чем по своим метафизическим характеристикам одна отличается от другой, затем взаимодействовать с ними, и только после начинаете изучать классические приемы и практическое применение магии. Это ваши костыли на первое время. Когда вы научитесь видеть в магических спектрах, то осознаете, что все вокруг состоит из стихийных элементов. Больше всего это похоже на видео в инфракрасном спектре, и скоро вы поймете, как манипулировать стихиями напрямую. Но это потом. Сейчас пользуйтесь источниками.

Студенты дружно обернулись к стихийному практическому уголку – туда, где бил маленький фонтанчик, горел огонь в газовой горелке, в горшке с землей рос кустик полыни и стояла банка с дохлыми жуками. А преподаватель продолжал, соединяя знаки стихий в углах шестиугольника стрелками:

– Обычные люди могут воспринимать отголоски энергий: например, видеть слабое ауросвечение вокруг других людей, слышать «электрический» писк в ушах, передавать неосознанные ментальные сигналы – когда человек думает о ком-то и этот кто-то ему звонит. Кто-то может чувствовать воду под землей, кто-то – направления сторон света, кто-то – присутствие духов. Больше всего распространено неосознанное владение витой – одним из атрибутов стихии Воздуха: начиная от случаев, когда мать лечит ребенка поглаживаниями и поцелуями, и заканчивая целителями-самоучками, которые с помощью ритуалов доводят мозг до такого состояния, когда могут взаимодействовать со стихией. Но это все происходит на интуитивном уровне: заставь такого целителя объяснить, почему в одном случае ритуал подействовал, а в другом нет, – он не сможет, как и не может гарантировать результат. А по сути в случае исцеления он правильно манипулировал первоэлементами, не осознавая этого. На интуитивных ритуалах построена вся ненаучная магия – традиционный шаманизм, процветающий на востоке Бермонта и севере Йеллоувиня, прорицательство, целительство заговорами, заклинания-наговоры и так далее.

Алина слушала и чиркала в тетради ручкой, зарисовывая шестиугольник, чтобы хоть как-то избавиться от волнения. Она его прекрасно знала, но нужно было чем-то занять руки. Ее хождение по инстанциям с просьбой повлиять на неуступчивого Тротта не дало результатов; даже леди Виктория, к которой она, переступив через стеснение, подошла с просьбой, вечером покачала головой и сказала, что все бесполезно и он не передумает. Пришлось думать, как действовать самой. Алинка дошла до предела своего понимания, и это мешало дальше осваивать общую программу. Нужно было попасть на лекции к рыжему снобу, и было очень страшно от того, что она задумала. Его пара сегодня была последней.

– Мы будем вас учить делать все осознанно, – говорил Оленичев, – осознанно выстраивать стихийные потоки под свои нужды. Но это невозможно без понимания физического устройства мира. Ведь с научной точки зрения стихия огня – это чистая структурированная энергия, которой противостоит стихия смерти – пустота, хаос, деструктуризация. Именно на противостоянии этих двух стихий и существует наш мир. Стихия земли – материя; стихия воздуха, помимо собственно нашей атмосферы, имеет еще и пространственное значение и включает в себя всю полноту жизни; стихия разума – то, что выстраивает баланс первоэлементов; стихия воды, помимо собственно водных ресурсов нашей планеты, обозначает еще и связующее начало, передающее информацию. Именно поэтому в программе обучения особое место уделено физике, химии, биологии, математике. Без понимания того, как устроен наш мир, вы не сможете понять, как с ним взаимодействовать.

Физику и математику Алина понимала хорошо, а вот магию – не очень. И было очень жалко тратить время на общеобразовательные предметы. Уж их-то она точно могла догнать сама, без преподавателей. А вот моделирование, как она ни билась, ни вгрызалась, не просиживала ночи над учебниками – нет. Не могла.

Оленичев постучал по доске мелом, привлекая внимание расшумевшихся студентов.

– Хороший маг должен уметь управляться со всеми этими стихиями и уметь переводить физическую энергию в магическую. Именно поэтому у нас такой отсев. Ведь даже для простейшей бытовой магии – для которой давно существует алгоритм манипуляций, – нужно по крайней мере две стихии. Одна из них практически всегда воздух, так как любая магия должна быть пространственно ориентированной, иначе получится просто выброс силы.

Пока что вы ощущаете и видите только явные потоки и статичные энергии. С практикой будут развиваться и органы чувств. Вы будете ощущать элементы кожей, слышать, обонять и видеть мельчайшие структуры. И взаимодействовать с ними. По сути, вы будете развивать восприимчивость и работоспособность вашего мозга, изучать алгоритмы работы со стихиями. Но пока до этого далеко.

Отдельно хочу остановиться на родовой магии, которая является особенностью аристократических семей и зависит от их родства с одним из божественных первопредков, воплощением одной из Великих Стихий. В этом случае у людей просто есть наследственная способность к той или иной манипуляции. Это, скажем так, узкая, даже ужайшая специализация, но чем сильнее кровь, тем шире спектр возможностей. Однако аристократ, владеющий магией крови, может быть абсолютно лишен способности к магии классической, стихийной. И наоборот, чтобы быть магом-стихийником, совершенно необязательно быть аристократом.

«А может быть так, – мрачно подумала нервничающая девушка, – что и родовой магии досталось с гулькин нос, и обычным даром боги обделили. Зато наделили самомнением с гору. С чего я вообще взяла, что справлюсь? С того, что школьные задачки решала за минуту?»

Алина долго мялась за углом коридора, наблюдая, как заходят в лекторий парни, как закрывает за собой дверь лорд Тротт. На секунду захотелось отказаться от своей затеи, но она выдохнула, расправила плечи, поправила очки и быстро, пока не передумала, подошла к аудитории. За дверью уже слышался его сухой голос, хотя пара по времени еще не началась, и девушка решительно распахнула дверь, не поднимая глаз, поднялась по ступенькам и уселась за дальнюю парту. Под гробовое молчание однокурсников.

– Вы ошиблись дверью, Богуславская, – жестко сказал профессор, – выйдите.

Она подняла глаза и посмотрела на него в упор.

– Я. Н-никуда. Не. Выйду. Мне н-нужны эти лекции.

Он скривился.

– Тогда сидите, а мы подождем, пока вам надоест. Помолчим. Начнем занятие только после того, как вы закроете дверь с той стороны.

– Ждать придется долго, профессор Тротт, – сказала пятая принцесса, стараясь не обращать внимания на повернувших головы в ее сторону парней и не плакать. Но слезы покатились по щекам, хотя говорила она ровно, пусть и чересчур звонко. – Вы меня не выгоните. Я с места не сдвинусь. Так что вам остается продолжать пару или самому меня выносить.

– Прекрасная идея, – насмешливо произнес инляндец, и Алина, взвизгнув и уцепившись за стол, поднялась в воздух, пролетела над головами обалдевших студентов, светя колготками, вылетела в услужливо распахнувшуюся дверь и обидно плюхнулась на пол коридора. За ней, шмякнувшись о стену, вылетел ее рюкзачок. Вещи рассыпались со стуком, ручки и карандаши покатились обратно к захлопнувшейся двери.

Красная и злая, с мокрыми щеками, она поднялась, отряхнула юбку, подошла подобрать карандаши.

– Сейчас мы наблюдали наглядный пример действия формулы левитации, – сухо, будто не унизил и не вышвырнул ее только что перед половиной курса, говорил Тротт, и Алинка, сжав кулаки, пообещала себе, что осилит эти чертовы методы моделирования и утрет этому высокомерному козлу нос.

Хотя куда с большим удовольствием она просто врезала бы по нему кулаком и понаблюдала бы, как хлещет кровь, заливая белоснежную, идеально выглаженную рубашку.

Тем же вечером Алина поднялась на пятый этаж, туда, где проживали семикурсники. Там было ужасно грязно, столбом стоял сигаретный дым, и парни, сидя на партах и скамьях, предназначенных для учебы, курили, попивали пиво и лениво что-то обсуждали. Кто-то обнимался с девчонками, кто-то нехотя листал тетради с лекциями. При ее появлении снова, второй раз за день, установилась тишина, и девушка подумала, что к этому можно и привыкнуть.

– Привет, страшилка, – легко сказал лежавший ничком на парте Эдуард Рудаков. Он дымил в потолок сигаретой и лишь повернул голову, осматривая вошедшую. – Заблудилась?

Принцесса сжала вспотевшие кулачки.

– Мне с-сказали, что ты тут лучше всех знаешь моделирование магических систем. Пришла попросить, чтобы т-ты позанимался со мной.

Рудаков расхохотался, но девушка серьезно смотрела на него и сбегать не собиралась.

– Забавная малышка, – сказал он наконец. – Ну хорошо, а что мне за это будет?

– Я могу готовить тебе, убирать в комнате, – предложила она первое, что пришло на ум.

– Вот еще, – обидно фыркнул он, – ты мне всех подружек распугаешь, страшила. Иди отсюда.

– Погоди, Эдик, – перебил его Василий-с-гитарой, заметив, как краснеет от злости и обиды первокурсница. – Не злобствуй. Помоги девчонке. Не видишь, она почти плачет.

– Я вовсе не собиралась плакать, – возразила Алинка, и это была правда, потому что она уже выплакалась после своего позорного полета.

– Если бы я помогал всем, кто плачет у моих дверей, я бы уже женат пятьсот раз был, – зло возразил Эдуард, приподнимаясь на локте и снова осматривая ее. – Вот что, девочка. Будешь готовить на нашу комнату и каждый день убирать с утра холл. Начнешь завтра. Справишься – так уж и быть, уделю тебе несколько часов.

Уборку Алина ненавидела, но быстро кивнула, пока расщедрившийся семикурсник не передумал. Абстрактный кулак, зависший у носа ничего не подозревающего Тротта, начал обретать реальные очертания.

Трели телефонного звонка она услышала, еще когда спускалась на свой второй этаж. Забежала в комнату, кивнула вернувшимся соседкам, схватила трубку и вышла из комнаты на балкон. Было зябко, моросил дождь, но тут можно было хотя бы поговорить без опаски быть подслушанной. Алинка высунула голову с балкона, посмотрела вверх, вниз – все было чисто. Набрала номер и стала ждать ответа.

– Привет, малышка, – теплый голос Марины. – Мы целый день тебе звоним, уже думали спасательную экспедицию организовывать.

– Привет, – Алина заулыбалась. Все-таки она скучала по родным, хотя учеба и новые впечатления не оставляли на тоску много времени. – Как ваше море?

– Прекрасно до зевоты, – откликнулась Марина и, кажется, правда зевнула. – Зря ты не поехала. Мы бы тебя отмазали, серьезный ты наш ребенок.

– Да нельзя, Мариш, тут такая нагрузка, что пропускать совсем нельзя. Я и так учусь с утра до ночи, и то… не все получается…

– Ребенок, ты что, расстроена? – тут же насторожилась сестра. – Обижает кто?

– Нет, конечно, просто устала. Все замечательно, Мари, – соврала Алина, наблюдая, как стекаются по дорожке к дверям общежития ходившие по каким-то своим делам студенты. Кто-то обнимался, кто-то торопливо прятал бутылки с пивом в пакеты и под куртки, чтобы не засекла вахтерша, кто-то докуривал и выбрасывал бычки. Точно разгильдяи-муравьишки, возвращавшиеся на закате в свой муравейник.

– Ты уверена? Алиш, – Марина немного замялась, – я тут задружилась с классным парнем, он ректор какой-то магической школы в Блакории и сейчас ведет у вас курс. Если проблемы – скажи, я попрошу разобраться или помочь. Он крутой и не откажет.

Марина говорила так, словно была подружкой криминального авторитета. И как будто для нее «задружиться» с кем-то, тем более с «парнем», – это в порядке вещей. И вообще она была какая-то довольная и в голосе появились новые, раскованные нотки.

Самой Алинке и в голову бы не пришло назвать ректора – любого ректора – классным парнем.

– А кто он? – Стало любопытно. Девушка зажала трубку ухом, обхватила плечи руками, пытаясь согреться.

– Барон фон Съедентент, знаешь такого?

– Конечно. Он ведет у нас основы защиты. Прикольный. Не знала бы – ни за что бы не поверила, что он может быть ректором. Да и на профессора он не похож.

А еще он друг мерзкого-до-тошноты-Тротта.

– Ага, – фыркнула Марина, – я тоже хохотала, когда узнала.

Марина? Хохотала?

– Так вот, – сестра стала серьезной, – давай я попрошу его приглядеть за тобой? Если будут проблемы – обратишься, он не откажет, уверена. Он хоть и раздолбай редкостный и болтун, но отзывчивый и добрый. И слово держит.

И этот добрый «парень» тут же разболтает своему дружку, что тот сегодня вышвырнул в дверь принцессу Алину-Иоанну Рудлог.

– Нет, Мариш, не надо, – спокойно сказала Алина. – Я не хочу светиться, хочу нормально учиться, без телохранителей за спиной и косых взглядов. И хочу, чтобы меня оценивали по тому, что я знаю, а не по фамилии. Все в порядке, не переживай, я очень счастлива здесь.

– Мы скучаем, ребенок, – Марина словно погладила ее по голове. Стало теплее, и даже прошедший день не казался больше таким ужасным. – Позвони завтра отцу и Васе, ладно? Я скажу, они будут ждать. И надо увидеться. Когда приедем, организуем твое похищение – хоть натискаю тебя, поешь нормально, знаю я, чем студенты питаются, небось, похудела совсем. Ты еще живьем Васю в короне не видела. Душераздирающее зрелище, бедная наша сестренка. Тяжко ей справляться с этим подарком богов.

– Я по телевизору видела, – улыбнулась Алинка. – А что с Ангелиной?

– Ищут, но пока никак. Васюта говорит: чувствует, что жива и здорова, хоть это радует. Найдем обязательно, из нашей семьи так просто не сбежишь.

Марина шутила, но в голосе слышалось беспокойство и горечь.

– Давай прощаться? Ребенок, целую тебя.

– Конечно, сестренка. Целую-обнимаю.

* * *

Алина немного постояла на балконе, но ветер и брызги дождя не позволили дольше наслаждаться одиночеством, и она ушла в комнату. Изменения в семье прошли для нее как-то незаметно, и новости доносились будто из другой реальности. Это для сестер наступила новая жизнь, а для Али ничего не изменилось после того, как семья вернулась к власти. Единственное, что случилось, – на пятый день после коронации ее поймал на выходе из магазина, где она закупала продукты, какой-то неприметный человек, сунул ей в руки пакет и ушел.

В пакете она обнаружила банковскую карту на свое имя, кошелек с мелкой наличностью и не новый, но вполне приличный телефон, в память которого уже были забиты номера родных и незнакомый номер под названием «Охрана».

Предусмотрительность таинственных благодетелей девушка оценила: не нужно будет отвечать, откуда у нее новый телефон. Карту она всегда носила с собой, как и кошелек, но тратиться не спешила, чтобы опять-таки не вызывать вопросов. Единственное, что позволила себе, – это новая куртка, потому что в старой она замерзала.

Уже потом, созвонившись с Василиной, Алинка узнала, что деньги и телефон ей передали через секретную службу. И что если вдруг она окажется в рисковой ситуации – непременно набирать номер охраны, которая теперь круглосуточно дежурит возле университета, не заходя, впрочем, на его территорию.

Поздним вечером Макс, закрывая дверь в лабораторию, услышал звенькнувшую трель сигналки и нахмурился: его дом был запечатан на вход, и только несколько человек имели достаточно сил, чтобы попасть за щиты. Вышел в гостиную, остановился.

– Добрый вечер, Вики. Неожиданно.

Леди Виктория поднялась из кресла, подошла к нему.

– Ты не рад меня видеть, Малыш?

– Я спать собирался, – резко сказал он, сдерживаясь, чтобы не отступить – слишком мало́ было расстояние между ними.

– Вот и прекрасно, – ответила она, поблескивая темными глубокими глазами, – пойдем спать вместе.

Тротт выдохнул, стараясь не смотреть на нее, а Вики прильнула к нему, обвила руками, провела губами по напряженной шее с играющим кадыком.

– Нет, не пойдем, Вики, – он не отстранялся, но и не поднимал рук, хотя чувствовал женщину всем телом и по позвоночнику уже бежала горячая волна. – Иди домой.

– Разве ты не хочешь меня? – выдохнула она ему в ухо, расстегивая рубашку. Женская ладошка прошлась по прохладной груди, погладила плечо, спустилась на живот. – Ты же хочешь, Макс, – она потерлась о него бедрами, показывая, что ничто не осталось незамеченным.

– Хочу, – ответил он и наконец-то посмотрел женщине в глаза. – Тебя нельзя не хотеть, Вики. Ты прекрасна.

– Тогда в чем дело? – Виктория взяла его руку, положила себе на спину, прогнулась, как кошка, и он все-таки позволил себе пройтись по гибкой спине, почувствовать ее жар, округлость ее попки. И отодвинул от себя, выдыхая.

– Дело в том, – тихо сказал он, – что у меня, Вики, очень мало друзей. И каждым из вас я дорожу, даже психованным Мартином. Особенно им. И причинять ему боль я не буду. И не делай вид, что не понимаешь. Иди домой. Быстро! Я предпочитаю спать один.

– Но я тоже твой друг, – сказала она, кусая губу. – Почему?

– Потому что после твоего романа с Алексом они почти восемь лет не разговаривали, дурочка, – ответил Тротт раздраженно, – а я привык к его болтовне. И ты не просто друг – ты мне безумно дорога, Вики, и мне тоже будет больно, если ты обидишься. Но ты… всего лишь женщина, а из-за женщин глупо терять друзей. Одного мы уже потеряли, а я слишком долго живу, чтобы тратить время на поиск новых.

Она уже давно исчезла, даже не наорав и не прокляв его, задумчивая и расстроенная, а Макс все сидел, перебирая рукой по деревянному подлокотнику кресла, и думал. Затем решился. Создал Зеркало, послал вызов.

– Чего тебе? – пробурчал зло фон Съедентент, появляясь в поле его зрения. – Пришел поучить жизни?

– Пришел извиниться, – сказал Тротт, стоя за гладью Зеркала. – Можно?

– Тебя подменили, что ли? Надо сфотографировать. Исторический момент: Малыш приносит извинения!

– Не паясничай, – Макс шагнул в спальню друга, оглянулся. – Мир?

– Да куда я без тебя, придурок, – проворчал барон, заключая его в крепкие объятья. – Только не расплачься, как девчонка. Давай-ка выпьем, а?

Ангелина

Наследница дома Рудлог, старшая принцесса и в прошлом без минуты королева ожесточенно драла сорняки на круглой клумбе с розами, что находилась в двух минутах ходьбы от ее покоев. Это если лезть из окна. А если обходить – то в пятнадцати.

Было раннее утро, однако Ангелина уже была распарена, оцарапанные руки без садовых перчаток саднили, но больше ничего не делать она просто не могла.

Изумленный садовник долго бегал вокруг нее, трогательный и жалкий в утренней дымке, причитал и уговаривал не подводить его под гнев Владыки, но принцесса жестко сказала, что если у Владыки будут к нему претензии, то пусть отправляет дракона вместе с его гневом прямо к ней.

И она была готова его встретить.

Однако дракон то ли чуял что-то неладное, то ли был занят важными государственными делами, то ли просто забыл о ней, но появляться уже несколько дней не спешил. И зря. Ангелина была на взводе, и энергия настойчиво требовала выхода. Дракона под руку не попалось, зато попались розы.

Принцесса разогнулась, поморщившись от нарастающей боли внизу живота, оглядела дело рук своих. Клумба была идеальна и безупречна. Таким бы ей хотелось видеть свое душевное состояние. Но проклятая жара в совокупности с женскими днями делали ее все более раздражительной. Самое отвратительное, что местные средства гигиены оказались воистину доисторическими и не позволяли ни поплавать в бассейне, ни полежать в прохладной купальне. А душа тут не знали, поэтому приходилось обливаться из ковшиков. Даже в их бедном домике в Орешнике был душ! А здесь, где золото под ногами хрустит (Ангелина покосилась на блестящую, хотя уже и чуть припыленную груду под ее окном), никто не додумался до этого полезнейшего изобретения!

Поймав себя на том, что уже мысленно ругается, как торговка, и совсем неприлично ноет, Ани потерла спину и зашагала к своим покоям, приводя мысли и настроение в порядок. Нельзя срываться, нельзя терять хладнокровие. Если ты показываешь свои настоящие эмоции – становишься уязвимой для манипуляторов. А красноволосый Нории был, безусловно, крайне искусен в этом виде управления людьми.

Эмоции от недавнего посещения засыпанной песком Тафии и нищей пустынной стоянки уже улеглись, остался только голый рационализм. Ночью она все обдумала. Ей есть что предложить дракону. А если он не согласится – тогда придется снова бежать. И в этот раз ее не поймают.

Люк Кембритч

Люк стоял у пропускного пункта студенческого общежития МагУниверситета и ждал, пока вахтерша выяснит, на месте ли семикурсник Дмитро Поляна. Было около четырех часов дня, и мимо туда-сюда сновали студенты, бросая на Кембритча любопытные взгляды. Он сильно надеялся, что пожилая востроносенькая дама поднимется и спустится быстро – за последние десять минут у него стрельнули уже три сигареты.

Не то чтобы жалко курева, но старшему из стрелявших было максимум восемнадцать, и виконту очень хотелось прочитать лекцию о вреде курения, закончив чем-то типа «а то станешь таким же, как я».

Кембритч держался, потому что прекрасно помнил, куда бы в этом возрасте сам послал тридцатипятилетнего дядьку, если бы тот начал читать мораль. В принципе, он бы и сейчас послал.

Люк мог и сам сходить наверх, но тетка противно заявила «у нас тут пропускной режим, чужим на территорию общежития нельзя» и резво поскакала по лестнице, видимо, обрадовавшись возможности чуть размяться и на легальных основаниях сунуть нос в студенческие дела. И теперь он ждал, поигрывая в кармане неименной банковской картой с пятьюдесятью тысячами руди на счету. Сумма была немалая для простого горожанина, но сейчас Кембритч за вечер иногда тратил больше.

А свои долги Люк всегда платил.

– Извините, у вас не будет сигареты? – на этот раз подошла тощая девица, кокетливо хлопающая глазами, с видом «сейчас я тебя очарую».

– Будет, – пробурчал он, достал пачку и отдал ее целиком. Теперь он со спокойной совестью может сказать «не будет». А в машине все равно ждет целый блок.

– Маринка, хватит побираться, – по ступенькам спускался заспанный светловолосый парень в футболке, шортах и шлепках. За ним бодро шлепала вахтерша, но остановилась, стала за что-то отчитывать сидящих в холле девчонок.

– Не гундось, Поляна, – огрызнулась девица и быстро – видимо, пока не отобрали обратно – пошла на выход. Люк задумчиво посмотрел ей вслед. Маринка-Маринка.

– Чего вам? – недружелюбно спросил семикурсник, разглядывая посетителя. – Вы из полиции, что ли? Мы только с практики вернулись, можете в деканате спросить.

– Я Инклер, – сказал Люк, – деньги принес за услугу.

Поляна некоторое время разглядывал его с недоверием.

– Вы волосы покрасили, что ли? И побрились. Не узнал сразу. Да ладно, не буду я брать у вас бабки. Дед как вернулся со столицы, нам всем зачет по практике поставил на радостях, а мне еще и характеристику дал в помощники придворного мага – за то, что передал ему сообщение. Так что, считайте, в расчете.

– Что, не нужны деньги? – поинтересовался Кембритч. Ох уж эти юные идеалисты.

– Да нужны, – вздохнул парень, – только неправильно это.

Люк начал терять терпение, и тут его внимание привлекла темноволосая девочка в очках, спускавшаяся по лестнице. Девочка тоже увидела Кембритча, в глазах плеснулись недоумение, опаска, она отвернулась, ускорилась и почти выбежала за дверь.

– А это что за девушка пробежала? – спросил он у заметившего его интерес парня.

– Да первокурсница, поступила только, – нейтральным тоном ответил тот. – Богуславская. А вам зачем?

– Лицо показалось знакомым, – пожал плечами Люк. Вот, значит, где скрывается пятая принцесса. Интересно, Тандаджи знает? Наверняка знает.

– Слушайте, а у вас не будет сигареты? – с надеждой спросил Поляна. – Мы с пацанами под пиво всё скурили, даже окурки.

Люк мысленно чертыхнулся, сунул руку в карман, вытащил карту.

– Вот тебе деньги, на пятьсот пачек хватит. Не скромничай, считай это моим вкладом в магическую науку. И вообще бросай-ка курить.

Вливание в компанию бездельников – молодых и не очень – прошло гладко и просто. Уже на второй день «их воссоединения» Валенская, поблескивая бриллиантами на шее, затащила его в тот самый элитный клуб «Колосс», где и познакомила со всей своей компанией, хвастаясь так откровенно, будто представляла не человека, а личный банк. Впрочем, так оно и было. Компания оказалась разношерстной, томной и преисполненной чувства собственной исключительности, заключавшейся в возможности не работать и прожигать жизнь за игрой, выпивкой и наркотиками, и все это – на родительские деньги. Некоторые еще и работали – точнее, делали вид, что работали помощниками лордов Высокого совета или числились на теплых должностях у папочек, но к этому относились с пониманием. Почти всех пристраивали родители, а отказать тому, кто снабжает баблом, очень трудно.

С тех пор Люк играл, пил, курил траву, принимал синтетику, иногда отвлекаясь, когда Крис хотелось почувствовать себя знатоком прекрасного. Тогда она обряжалась в нелепые наряды, сильно красилась и таскала его по выставкам работ непризнанных гениев или галереям, где томная богема ахала над изображением какой-нибудь гигантской морковки, воткнутой в кучу мусора, и бросалась словечками типа «экзистенциально» или «сверхостро». После Валенская с намеком восторгалась каким-нибудь экспонатом, глядела на Кембритча влажными многообещающими глазами – и Люк покупал ей очередной сомнительный шедевр. Счастливая Крис позировала для фотографов, чтобы потом небрежно сообщать: «Представляешь, в „Столичной моднице“ мой наряд назвали стильным восторгом месяца!»

Люк терпел – бывали у него объекты и похуже, а эта хотя бы сексом занималась умело, пусть и преувеличенно восторженно. И была идеальным прикрытием для расследования – слишком глупа, чтобы что-то подмечать или задавать вопросы.

Со своим великовозрастным женихом Крис рассталась, и Люк мысленно пожелал счастливцу удачи – он, видимо, и не подозревал, от чего Кембритч его спас. Братец ее, Борис Валенский, худощавый, нервный, дерганый, как и все наркоманы, быстро присосался к виконту с другой стороны, и теперь у Люка дома регулярно собиралась золотая молодежь, дабы опустошить кошелек хозяина еще на несколько десятков тысяч руди. Впрочем, оплачивались гулянки все равно из королевской казны, так что виконт сильно не страдал.

А вот расследование пробуксовывало. При первом же знакомстве Кембритч отметил для себя троих молодчиков, которые могли быть замешанными в заговоре: держались они особняком, меру знали и в наркоте, и в алкоголе и периодически исчезали на непродолжительные периоды. Сыновья богатеньких папочек: Май Рогов, наследник сети элитных клиник, Иван Лапицкий, готовящийся принять несколько судоходных компаний, и Нежан Форбжек, «принц рыботорговли», – отец его в свое время стал одним из «морских олигархов».

Братец Крис как-то спьяну проболтался, что у них какие-то общие «серьезные дела», но попытки расколоть ни к чему не привели – больше он ничего не знал. И Люк наблюдал, слушал, следил, но никаких зацепок не было, и он уже стал сомневаться: не померещилось ли Тандаджи? Может, искать надо совсем в другом месте?

Крис после шопинга ждала его в морском ресторане «Марино», и Люк, увидев название, сжал зубы. Что за день сегодня такой? Сунул в карман новую пачку, выбрался из машины и зашел в дверь.

Девушка уже сидела, надув губы и попивая коктейль, – он опаздывал.

– Привет, котеночек, – Кембритч наклонился, поцеловал ее в щеку, провел рукою по обнаженному плечу. – Почему не заказала ничего?

– Ты опоздал, а вечером мы идем в клуб, – сердито напомнила она. – Мне надо выглядеть на миллион, у Лапицкого день рождения. Отвези меня домой, я тут сижу, как дура, жду тебя уже полтора часа.

– Остынь, детка, – раздраженно сказал Люк, и она тут же сморгнула с лица обиженное выражение. – Пошли в машину. Скажи спасибо, что я вообще приехал. С утра заходил папаша, жаждет пристроить меня в помощники к министру сельского хозяйства. Представляешь, Кембритч обсуждает годовые удои! Наши обхохочутся.

Крис уселась на сиденье, пристегнулась.

– Но это же круто, Луки! Мой отец тоже сначала был помощником прокурора, а потом сменил его. Прикинь, я буду подружкой министра. Буду вхожа во дворец!

Да, это было мечтой всех «золотых» мальчиков и девочек. Высмеиваемый в их компании, ядовито оплевываемый, поливаемый помоями мир аристократии и придворных был недостижимой мечтой. А что они говорили о новой королеве и ее муже… даже у искушенного Кембритча вяли уши.

При дворе работали и неаристократы, получали титулы, но за упорный труд или вклад в процветание отечества. А какой вклад могли сделать эти испорченные дети, даже работая на аристократов, если единственная функция их состояла в передаче информации между папашей и купленным им лордом?

– У министров не может быть подружек, – сказал виконт, подмигивая и выруливая на дорогу, – только жены. Иначе народ не поймет.

– О, Луки! – девушка раскраснелась. – Что ты хочешь сказать?

– Пока ничего, детка. – На лице ее разливалось разочарование. – Вот как заработаю министерский пост, так сразу все узнаешь.

Он достал сигарету, открыл окно, не обращая внимания на то, что подружка легко одета. Впрочем, она не жаловалась, да и вообще, судя по лицу, мыслями была где-то далеко, возможно, на их свадьбе. Спохватилась:

– Так ты пойдешь работать, Кембритч?

– Детка, да какой из меня работник? – он расхохотался. – Упаси боги, я тебя прошу, не смеши меня. Пошутил я. Тридцать пять лет не работал и не собираюсь, пусть папаша подавится своим наследством.

– Но так нельзя, – она разволновалась. Еще бы, без наследства зачем он ей нужен? – Люк, да все наши обзавидуются. Никто бы не отказался, поверь.

– Думаешь? – он посмотрел на нее с сомнением. Они остановились на светофоре, и Кембритч стряхнул в окно пепел.

– Вот вечером и спросим, – обрадованно сказала Валенская. – Увидишь, слюной истекут от злобы.

Она еще что-то говорила, но он не слышал ее. Потому что за шевелящей губами Крис, за стеклом своего авто он увидел остановившуюся рядом очень знакомую машину. И на водительском месте сидела принцесса Марина, в полумаске, коротко стриженная, но Люк сразу узнал ее. А кто еще мог вести его «Птенца»?

Она тоже курила, тоже стряхивала пепел в открытое окно и о чем-то живо разговаривала со своим спутником, а Люк глядел на ее подбородок, губы, на светлый ежик волос на затылке, когда Марина поворачивалась к собеседнику. И хотел, чтобы она обернулась к нему.

Светофор замигал зеленым, она затушила сигарету, взялась за руль, глянула налево и застыла. Люк не мог видеть, но увидел, как удивленно и гневно расширяются ее зрачки, как губы изгибаются, будто она собирается что-то сказать, и наклонил голову в знак приветствия, усмехнулся.

Марина нахмурилась и отвернулась, машина взревела и рванула вперед, будто она хотела посоревноваться. Или щелкнуть его по носу.

Да, отличный он купил автомобиль. Как будто выбирал специально под нее.

Марина

Мы вернулись с моря несколько дней назад прямо в мокрую, дождливую осень Рудлога. Василина была занята государственными делами, мы почти не общались, Мариан ходил какой-то таинственный, Каролина ухитрилась простыть сразу после возвращения и настойчиво болела.

На выходных мы планировали забрать Алинку из общежития и наконец-то встретиться, и все это было окутано такой конспирологией, что сделало бы честь любым заговорщикам. К выходным должна была вернуться и Полли, и я, признаться, скучала по своей неугомонной и энергичной сестричке. Она всегда ухитрялась заражать всех своей энергией, а мне это сейчас было нужно позарез.

Отец первый раз с момента переворота взялся за карандаш. Он создавал мемориал для мамы, комкал бумагу, сидел ночами, пропускал обеды и ужины и лихорадочно что-то чертил, рисовал, перерисовывал.

А я наконец-то нашла в себе силы и попросила Василину сходить со мной на мамину могилу.

Наше семейное кладбище было включено в сотню самых известных архитектурных памятников мира, но вход сюда частным посетителям был закрыт – только экскурсионные группы, только во второй половине дня. Поэтому мы пошли утром, и моросящий дождь с серым небом был бы вполне в тему. Но внезапно погода расщедрилась, разогнав облака и явив мокрой столице умытое, высокое и голубое осеннее небо, солнце, играющее в желтых и красных кронах деревьев, и холодный воздух, делающий все вокруг прозрачным и четким.

Склепы и усыпальницы начинались в дальнем углу дворцового парка и были наглядным пособием по изучению культуры разных эпох. Имелись здесь и древние курганы, под которыми покоились первые Рудлоги и к которым настойчиво не рекомендовалось приближаться по ночам – ходили слухи о свечениях и огромных призрачных фигурах, поднимающихся из-под земли. Не знаю, мы с Пол как-то давно летней ночью пробрались сюда, но то ли предки не хотели пугать двух глупых пра-пра– и так далее внучек, то ли слухи были всего лишь слухами, но ничего жуткого мы не увидели. Хотя все равно тряслись и повизгивали от любого шороха. Девочки вообще глупые создания.

Курганы были здесь еще тогда, когда не существовало ни Иоаннесбурга, ни дворца, но кому-то из предков надоело далеко ездить и устраивать поминальные жертвоприношения (не человеческие, хотя отдельные люди, признаться, так и просятся под нож), и этот мудрый предок возвел в трех километрах отсюда первый кремлин. Уже давно время поглотило его, оставив только поросший мхами фундамент, и кладбище разрослось до размеров маленького городка, и вокруг выросла столица, а курганы всё так же стояли, нависая над остальным архитектурным могильным буйством напоминанием о том, как мы жалки и ничтожны по сравнению с первыми потомками Красного.

Иногда я думаю: есть что-то символичное в том, что известная история нашей семьи началась на кладбище. Нас всех сюда тянуло. Мама говорила, что дедушка Константин, когда напивался, любил здесь гулять и разговаривать с нашими мертвыми. Уж не знаю, отвечали ли они ему, история об этом умалчивает. Надеюсь, что нет, – дед был алкоголиком, но не психом.

Хотя, чего уж говорить, в нашей семье все немного ненормальные.

Мамина могила была совсем близко к выходу. Маленький холмик с расстеленным на нем красно-белым знаменем Рудлогов и тяжелыми коваными рунами Красного, удерживающими ткань на месте. На старом выцветшем полотнище лежала табличка: Ирина-Иоанна, урожденная Рудлог, королева благословенной страны. И даты: 4715–4755 год от т.ж.

А еще там были свежие цветы и свежеокрашенная скамеечка, на которую мы и уселись с Василиной.

Мне казалось, будет страшно, тяжело, больно, но внутри было пусто и печально. Будто все это случилось не с нами, будто мы уже совсем другие. А может, боль ушла тогда, когда я рыдала на пшеничном поле, а я и не заметила?..

– Кто приносит цветы? – спросила я, чтобы хоть чем-то разбавить тишину. Слишком безмятежно было это место: между усыпальниц, нарядных в свете солнца, шуршали яркими листьями деревья и чирикали птицы, и эта звонкая, оранжево-красная вакханалия казалась почти непристойной.

– Не знаю, – ответила Василина, обнимая меня за плечи. – Мои справа, там же отцовские, а эти меняются каждую неделю. Сторож говорит, так было все семь лет.

Стало хорошо оттого, что кто-то, кроме нас, помнил о ней. И любил, наверное.

– Я теперь все время думаю, что бы сказала мама, если бы узнала, что не Ангелину, а меня выбрала корона? – вдруг тихо сказала Вася. – Ведь я не должна была быть на троне. Это место Ани, и я постоянно чувствую себя самозванкой или жертвой глупой шутки. Мне кажется, мама была бы очень недовольна.

Мне тоже так казалось, но я не стала произносить этого вслух, просто положила голову сестренке на плечо.

– Может, она сейчас знает что-то, чего не знаем мы, Васюш. В любом случае случилось то, что случилось. Теперь ты просто обязана справиться. Не знаю, как ты выдерживаешь этот ритм, я бы уже впала в депрессию. И я совсем тебе не помогаю, прости. Была бы рядом Ани, от нее было бы куда больше пользы.

Василина погладила меня по голове, обняла крепче.

– Ангелину мы найдем, обязательно. И… это ты меня прости, Мариш. Я же вижу, как тебе трудно здесь. Если тебе нужно – уезжай, я не буду больше просить остаться. Я справлюсь.

Я очень хотела услышать эти слова, я несколько дней продумывала, как подойти к Васе, чтобы не обидеть ее, но то ли обстановка сыграла свою роль, то ли вдруг напала ответственность перед семьей, и я ответила совсем не то, что собиралась:

– Я подумаю, Василин. Пока я никуда не спешу.

Мариан Байдек

Барон Байдек, который никак не мог привыкнуть к своему статусу принца-консорта, после завтрака зашел к Тандаджи – обсудить дальнейшие действия по охране и защите своей семьи. Ему всего казалось мало, будто он чего-то не учел.

Но перед тем как пройти в Зеленое крыло, Мариан заглянул к новому придворному магу, попросил связаться с его другом, бароном фон Съедентентом, и сообщить, что он хочет его видеть.

Тандаджи был меланхоличен и задумчив, как всегда, но Байдеку это очень импонировало – болтунов он не выносил, как и излишне суетливых людей. А вот спокойствие и методичность тидусса внушали уверенность.

– Ну что, – сказал Мариан вместо приветствия, – посмотрел схему?

– Одобряю, – сообщил Тандаджи, не меняя выражения лица. – В группу и холл к пятой принцессе добавим телохранителей, и все-таки, я считаю, нужно сообщить ректору. Не хотелось бы эксцессов, маги – народ обидчивый, а нам их помощь может понадобиться. Четвертую примем сразу от группы, а там по обстоятельствам. Предлагаю тоже внедрение на курс или, возможно, романтический вариант. Шестая постоянно под присмотром. Старшую отслеживают. Основная проблема – это королева, но тут чрезмерности не бывает. Я советую поговорить с Алмазом, пусть сделает такой же амулет, какой был у матери, но без дури с избирательной телепортацией.

Барон кивнул – он тоже об этом думал.

– И еще третья. Знаешь, что ночами убегает в город? Детский сад. Объясни ей, что она всю охрану на уши ставит.

Да, Тандаджи пиетета перед принцессами явно не испытывал.

– Марина – сложный человек, – ответил Байдек, – если надавить, сделает наоборот. Но я поговорю сегодня с ее сопровождающим. И попробуй организовать маячок, сможешь?

– Уже, – невозмутимо проговорил Майло.

– У всех? – поинтересовался Мариан с любопытством.

– Конечно.

– И у меня?

Уголки губ начальника разведуправления чуть дрогнули и вернулись на место.

– А ты как думаешь?

Байдек хмыкнул.

– Ты страшный человек, Майло.

– Я просто такой же параноик в деле безопасности, как и ты, – спокойно ответил Тандаджи. И они переглянулись с полным взаимопониманием.

Фон Съедентент зашел к Мариану после обеда, протянул руку для рукопожатия. Они были чем-то похожи: оба крепкие, черноволосые, только Байдек более тяжеловесный и спокойный.

– Вы просили заглянуть к вам, ваше высочество, – сказал маг, располагаясь в кресле.

– Да, спасибо, что зашли, барон, – Мариан говорил сухо, но без холодности. – Дело очень деликатное, поэтому я обязан обсудить с вами детали.

– Я весь внимание, – блакориец выжидательно посмотрел на собеседника. – Удовлетворите мое любопытство, иначе я потеряюсь в догадках. И говорите прямо, со мной деликатничать не нужно.

– Это касается ее высочества Марины, – медленно произнес Байдек, наблюдая за собеседником. Тот чуть подобрался, но смотрел открыто и прямо. – Вы с ней уже некоторое время уезжаете по ночам из дворца. Также я знаю, что вы были с ней на Маль-Серене, когда мы отдыхали там.

Барон фон Съедентент усмехнулся.

– Вы хотите знать, какие у меня в ее отношении намерения?

– А у вас есть намерения? – строго спросил Байдек.

– При всем уважении, ваше высочество, это не ваше дело, – ответил маг спокойно.

– Не мое, – согласился принц-консорт, – но я увидел вашу реакцию, мне достаточно. Поговорить я хотел не об этом. Дело в том, что новый статус Марины неизбежно ведет к необходимости усиления охраны. И во время ваших внезапных вылазок я не могу обеспечивать ее защиту.

– Вы хотите сказать, что Марине угрожает какая-то опасность? – нахмурился блакориец.

Мариан промолчал.

– Я могу ее защитить, когда она со мной, ваше высочество. Не стоит беспокоиться.

– И тем не менее, – Байдек написал что-то на листочке, – запишите этот номер, чтобы иметь возможность связаться со мной, если что-то случится. И я вынужден просить вас установить на нее щиты, не сообщая ей об этом. Не нужно пугать женщин.

– Сделаю, конечно, – барон тряхнул головой. – Вы точно не хотите рассказать мне, в чем дело? Будет полезнее, чтобы я понимал, к чему готовиться и чего ожидать.

– Нет, вам достаточно и этой информации, барон. Но если бы я знал, к чему готовиться, я бы точно сообщил вам. Прошу вас быть настороже, и, если заметите слежку или что-то необычное – сообщайте мне или Тандаджи.

– Конечно, ваше высочество, – пообещал фон Съедентент.

Марина

Лицезрение Змея Кембритча за рулем очередной сверкающей авто и с не менее сверкающей девицей рядом помогло мне решиться и согласиться на уговоры Мартина. Тем более что он использовал последний и очень весомый аргумент. Хотя перед этим я минут пятнадцать ругалась и говорила, что я скорее с закрытыми глазами с обрыва прыгну.

– Если ты не пойдешь со мной по клубам, – заявил Мартин мне, когда мы ехали обратно из торгового центра и на заднем сиденье тряслись пакеты с покупками, – забудь про моего Зверя. В конце концов, ты регулярно обнимаешь меня за талию; должен же я иметь легальную возможность подержаться за твою.

Зверем он называл свой мотоцикл, и это имя урчащему и ревущему металлическому монстру очень удачно подходило.

– Не прибедняйся, – фыркнула я, – за мою талию ты держался не меньше, чем за другие части тела.

Март тряхнул волосами и засмеялся своим теплым смехом.

– Не могу поверить, Марина. Как гнать под двести, пугая законопослушных автолюбителей, так тебе ничего не страшно. А пойти подвигаться под ритмы и биты в темноте – так в тебе просыпается принцесса-трусиха? И зря я, что ли, торчал у примерочных, пока ты себе платья выбирала? Ты бы видела глаза продавщиц: они мне были готовы уже подушку и одеяло на скамейку принести – так я зевал.

– И сами рядом лечь, – проворчала я, глядя на дорогу.

– У них не было шансов, – заверил меня блакориец. – Я слишком хотел спать. И боролся с желанием стащить с кассы карандаш и написать над дверьми вместо «примерочные для женщин» – «пыточные для мужчин».

Я тоже засмеялась. С ним было легко.

– Ты с таким лицом входила в торговый центр, будто не за платьем идешь, а за бомбой, – вдруг сказал Мартин. – Что случилось?

– Кембритч со мной случился, – буркнула я. – Ты не видел, а его машина рядом на перекрестке остановилась. Я чуть газ с тормозом не перепутала от неожиданности. Ладно бы был один – так нет, с какой-то куклой, похожей на реалистичную модель резиновой женщины. Три большие «г» – губы, груди, глупость.

– Ревнуешь? – маг сочувственно посмотрел на меня.

«Ревнуешь», – подтвердил внутренний голос. Они вообще часто пели с Мартином в унисон. Иногда я думала, что они могли бы стать лучшими друзьями.

– Злюсь, – я посигналила какому-то нехорошему человеку, решившему перестроиться без включения поворотников. – Он вообще-то официально еще жених Ангелины. И пока она где-то у ящеров, он быстро нашел замену.

Мартин помолчал.

– Он не похож на человека, который клюнет на глупость. Извини, Марина.

– Там еще две весомые «г» прилагаются, – я свернула в переулок. – И откуда я знаю, может, она просто выглядит так, а на самом деле имеет степень по высшей математике. По твоей Виктории тоже не скажешь, что она боевой маг. Ей бы в актрисы или модели с ее-то красотой.

– Угу, – отозвался Мартин.

Я искоса глянула на него. Установившаяся с первых встреч откровенность, даже обнаженность какая-то сильно сблизила нас. Я вообще никогда ни с кем не была так открыта. И откуда-то знала, что могу ему доверять и что он не сделает мне больно никогда.

«У нас с тобой почти сеанс парной психотерапии», – сказал Март мне после последних ночных покатушек, когда я, разгоряченная и взбудораженная, сидела на перилах огромного Константиновского моста через реку Адигель, чернеющую далеко внизу. Мост светил огнями и вибрировал от потока машин, мотоцикл стоял на тротуаре и мешал прохожим, но нам было все равно – мы самозабвенно целовались, и Мартин крепко держал меня, чтобы я не свалилась от переизбытка чувств.

Наверное, так оно и было. Спасение друг в друге.

– И что ты решила? – голос блакорийца оторвал меня от приятных воспоминаний. – После сегодняшних пыток я настаиваю на компенсации. Не трусь. Мы со Зверем презираем трусишек.

– Я не трушу, – мы подъезжали к подземному охраняемому гаражу, откуда Март провожал меня через Зеркало прямо в мои покои. – Я танцевать не умею.

Я не то чтобы совсем не умела – на подвигать бедрами в ритм музыки и плавно поводить руками меня хватало, но, увы, только на это.

– Я тоже не умею, – подмигнул он, – так что стыдно будет обоим. Ну? Не заставляй меня умолять, жестокая женщина. Тем более что там, куда я тебя поведу, тебе понравится. Представь: высота почти сто метров над землей, стеклянный пол и стены, сквозь которые виден город, и балконы по периметру. Сможешь посидеть на перилах, побояться, а я снова буду чувствовать себя героем.

Я снова вспомнила про три «г» и согласилась.

Чулки, кружево, туфли на высоком каблуке. Черная полумаска, лежавшая на столике. Темно-синее платье до колен, очень свободное, с закрытыми плечами, с простым круглым воротом спереди. И с большим, почти до попы, вырезом по спине. Во избежание неизбежного конфуза воротник сзади крепился на перламутровый замок, от которого по обнаженной коже спускалась до края выреза свободно свисающая жемчужная нить.

«И о чем ты думала, когда покупала его? Не о подарке Кембритча в Лесовине?».

«О чем надо, о том и думала».

Я уже была девочкой, спортсменкой, неформалкой, медсестрой в белом халате, ее высочеством в официальных одеждах, Мариной в джинсах и толстовке. Но никогда я не была такой. Экстремально сексуальной.

– Ого, – Мартин появился в комнате в точно назначенное время. – Кто эта женщина? Мне страшно будет с тобой рядом находиться. Ты сногсшибательна, высочество.

Я смешливо глянула на него через зеркало и состроила глазки. Но он даже не рассмеялся, как обычно. Просто стоял и смотрел, и стало чуть неловко. Подошел.

– Не знал, что у тебя есть татуировка, – провел ладонью вдоль позвоночника, и по телу пробежала горячая волна. Голос был низкий, мурлыкающий, и я поняла, чем он берет своих бесконечных баб. – Что это?

– Ты же на пляже должен был видеть, Март. – Маг разглядывал мою спину. Там, начиная от крестцовых ямок, бежал вверх и заканчивался чуть ниже лопаток красный орнамент – языки огня и цветы. – Это последствия бурной молодости. Огненный цветок. Накалывали почти месяц по сегменту.

– Красиво, – он не убирал руку, но теперь тоже смотрел на меня в зеркало. – На пляже темно было, не разглядел.

– Красиво, но до сих пор содрогаюсь – как я выдержала, – я шагнула назад, и мужчина обнял меня, потерся щекой о затылок. – До этого только маленькие колола.

– А что, еще есть? Даже боюсь спрашивать где, – горячо выдохнул он мне в волосы.

– Приди в себя, размазня, – я шлепнула его по руке, и он наконец-то рассмеялся. – Где твоя полумаска?

– В машине, – сказал блакориец, отходя. – Сегодня я твой водитель. Можешь напиваться и буянить.

– Обязательно, – пообещала я.

Клуб назывался «Люстра», хотя я назвала бы его «Банка на вертеле». Расположен он был в деловой части города и представлял из себя тонкий шпиль, высоко взмывающий в небо, а там, в небе, светила мигающими на танцполе огнями нанизанная на него собственно «банка» – широкая, полностью стеклянная конструкция. Если бы не высота, все прохожие снизу могли бы любоваться бельем танцующих дам. Хотя я была уверена, что служащие из соседних зданий оставались допоздна и вооружались биноклями.

«Люстра» считалась местом отдыха не для простых смертных, и один бокал шампанского там стоил, наверное, больше, чем мои месячные обеды в бытность медсестрой.

Удивительно, как клуб не рухнул во время землетрясений. Видимо, хозяева хорошо заплатили за магическое укрепление. Еще бы, терять такой источник доходов не хотелось никому.

Было уже за полночь, когда мы подъехали к шпилю и поднялись наверх в бесшумном скоростном лифте. Мартин снова смотрел на меня, держал за руку, и глаза его в прорезях полумаски казались почти черными.

И мне это нравилось.

И клуб мне понравился. Огромный зал, зеркала, несколько танцполов и баров, диджей, возносившийся над толпой как божество танца, пронизывающие тело ритмы. Темнота, огни и далекий маленький город под ногами, под толстым стеклом. На удивление туфли не скользили, но ступать над бездной все равно было страшно, возбуждающе страшно.

По краям стояли диваны и столы, сидели веселые компании. Кто-то в полумасках, как мы, кто-то без. Оказывается, у нас очень много непростых смертных.

Тело начало отзываться на вибрирующие ритмы, покалывать, пока Мартин вел меня к нашему столику. И чего я боялась? Все было нереально круто.

– Что будешь? – крикнул он мне в ухо, когда я присела на диванчик.

– На твой выбор, и побольше, – крикнула я в ответ, и маг исчез в двигающейся толпе, чтобы вернуться минут через десять, сопровождаемый официантом с подносом, заставленным бутылками, графинами с соком, какими-то закусками.

– Буду сам мешать тебе коктейли, – объяснил блакориец, тряхнув своими черными волосами. И действительно намешал.

Я пила, танцевала, смеялась над его шутками, целовала его, снова танцевала, глядя в прозрачный потолок и сливаясь с толпой, и никому не было до меня дела. Выходила в дамскую комнату, хихикала, слушая томные разговоры красящихся девушек. Сидела на перилах открытых балконов, чувствуя спиной зовущую вниз высоту, и курила, и Мартин, как обещал, крепко держал меня, потому что голова уже шла кругом от выпитого, а ноги побаливали от движений. Потом снова танцевала, и маг все время был рядом, но я почти не замечала его. Мир сузился до двигающейся в одном ритме толпы, и я была ее частью, была невидимкой, была гибкой плетью, танцующей в ритме мироздания, была волной, бьющей о причал, была пляшущим светом цветных огней и звуком танцевальной музыки.

И поэтому, когда мой взгляд упал на смотрящего на меня человека, меня словно вырвали из пьяного рая и бросили на булыжную мостовую.

Он тоже был в полумаске, сидел в какой-то компании, пил, и рядом сидела дневная блондинка со степенью по высшей математике, которая чуть ли не растеклась по нему. Я отвернулась, сделала несколько шагов вправо, чтобы затеряться в толпе, подошла к Мартину, который стоял у бара и делал заказ, сказала, что выйду покурить и чтобы не беспокоился – на перила я без него не полезу.

Маг кивнул, и я позорно сбежала на балкон.

По-хорошему надо было брать Мартина в охапку и уходить, но я спокойно курила, глядя на огни Иоаннесбурга внизу, ежилась – октябрьский воздух холодил влажную кожу – и думала о всякой ерунде. Например, о том, что завтра наверняка будет болеть горло. И совсем не удивилась, услышав сзади хриплый, заставляющий мое нутро сжиматься и превращающий меня в половую тряпку голос:

– Чего вы испугались, Марина?

Я не обернулась. Не хотела на него смотреть снова.

– Вы отучили меня бояться, лорд Кембритч, – сказала я ядовито и спиной почувствовала, что он подошел ближе. Стало тепло, хоть он и не касался меня. Молчание затягивалось.

– Вы подстриглись, – задумчиво сказал он и легко подул мне на затылок. Я чуть не дернулась, сжала сигарету. Захотелось кричать – или прыгнуть вниз, в спасительную пустоту. Только бы не быть рядом с ним.

– Пришлось.

Он молча прикоснулся пальцами к жемчужной нити, играя с ней, и холодные зерна заскользили по коже, как по оголенным нервам. Я затаила дыхание. Оказывается, я не была пьяна до сих пор. А сейчас в голове зашумело, и я с трудом сдерживалась, чтобы не шагнуть назад. К нему. И даже холодный ветер не спасал от парализующего воздействия, которое на меня оказывал этот мужчина.

– Замерзнете, – произнес Люк хрипло и тихо, проводя пальцами вниз по позвоночнику, обводя рисунок татуировки. Он едва касался меня, а я даже не понимала, о чем он говорит. – Вы полны сюрпризов, Марина.

«Маленькая медсестричка полна сюрпризов, как я погляжу».

Я передернула плечами, выкинула сигарету.

– Маришка, – сиплый, царапающий душу, хрипловатый голос у самого моего уха. Запах табака, алкоголя и Люка. – Маришка…

Словно вор, крадущий то, что принадлежать ему не может. Кончики пальцев под платьем, пробегавшие от лопаток по ребрам, спускавшиеся на живот. Толпа, корчившаяся под гулкие ритмы где-то там, в другой Вселенной. Я, застывшая и безвольная, выпрямившая спину, ухватившаяся ладонями за перила. Теплое дыхание самого ненавистного мужчины в мире, его губы, касающиеся моей шеи, пробегающие по пылающей щеке, чуть царапающаяся щетина, его горячее тело, наконец-то прижавшееся ко мне. Сердце, кричащее «вот он!» и заходящееся от адреналина. Ослабевшие ноги, ощущение полета и нереальности происходящего.

Боги, я ведь была готова отдаться ему прямо здесь, под этот ритм, несмотря на все то прошлое, которое было, и на все то будущее, которого быть не могло.

– Марина? – голос Мартина как спасательный круг. Я всхлипнула, дернулась к нему, не оглядываясь, кажется, даже закрыв глаза, потащила на выход. Он крепко держал меня и молчал, а я смотрела на себя в зеркало лифта и тряслась от стыда и возбуждения.

Сели в автомобиль, я закурила, тут же выбросила сигарету в окно. Повернулась к Марту, наблюдающему за моими нервными движениями, потянулась, поцеловала, забралась к нему на колени, оседлав его, обхватила шею руками.

– Мартин, Мартин, поехали к тебе, – шептала я между поцелуями, глядя его по плечам и расстегивая рубашку. Мне было больно. – Поехали, милый, будет хорошо.

Он тяжело дышал, прикусывал мне губы, всматривался в мои глаза, тоже гладил меня по спине, цепляя руками руль, но это было похоже на успокаивающие поглаживания. А я хотела и требовала другого.

– Марина, – сказал он, придерживая меня и закрывая глаза, – я знаю, что пожалею. Я тебя хочу, безумно хочу, но не так, не когда он завел тебя, а не я. Я не буду заменителем, я буду с тобой от начала и до конца.

– Но не сегодня? – со слезами спросила я, вглядываясь в него.

Март покачал головой, улыбнулся печально.

– Нет. Но я останусь с тобой до утра. Поплачешь мне в рубашку – она столько стоит, что будет прикольно измазать ее твоей тушью и помадой. Я бы прокатил тебя на Звере, чтобы ветер выдул из твоей головы всю дурь, но ты пьяна, а я не готов собирать тебя по кольцевой.

Я уткнулась ему в плечо, шмыгая носом.

Он сдержал обещание и был со мной до рассвета. Хотя я не плакала – я просто вырубилась, лежа у него на груди и чувствуя, как он гладит мои волосы.

* * *

Люк постоял на балконе, прикрыл глаза, сжал зубы, развернулся и пошел к своему столику. Компания шумно приветствовала его возвращение, а Крис поднялась навстречу, прижалась. Он поморщился – от нее сильно пахло духами.

А от Марины пахло Мариной. Так, что он переставал контролировать себя.

Он отодвинул Валенскую от себя, глянул в недоумевающие глаза.

– Меня мутит, детка, – проговорил хрипло, – последняя доза была лишней. Доедешь домой сама?

Сунул руку в карман, вытащил пачку денег, купюр в которой было раз в десять больше, чем нужно, чтобы оплатить и стол, и выпивку, и машину. Крис схватила деньги, глаза заблестели.

– Конечно, Луки, – нежно проворковала она. – Езжай, выспись, а я буду утром.

Он отвернулся. Ей не было до него никакого дела. Музыка оглушающе била по ушам, и он вдруг почувствовал, что смертельно, невыносимо устал.

Лорд Кембритч спустился вниз, отошел в сторону от входа, чтобы закурить. Затянулся, поднял глаза и увидел высокую тяжелую машину, припаркованную на стоянке напротив.

В машине, за стеклом, Марина, с ее светлым затылком, который так и хотелось потрогать, и гладкой тонкой спиной, целовалась с черноволосым мужчиной, блакорийским магом. Это было так остро для него, что Люк замер, наблюдая, как скользят по ее телу другие руки, как она гладит другого мужчину по плечам и запрокидывает голову, подставляя для его поцелуев шею.

В висках гулко и ритмично била кровь, стало не хватать воздуха. Люк шагнул вперед… и наткнулся на тяжелый и предупреждающий взгляд фон Съедентента, словно пригвоздивший его к месту. Наклонил голову; в венах вспыхнул адреналин, как перед хорошей дракой.

Марина положила голову на плечо блакорийца, и тот, не переставая мрачно смотреть на виконта, медленно прошелся рукой по ее спине, что-то тихо сказал ей.

Люк развернулся и пошел прочь.

Плохо, что он поставил под угрозу задание просто потому, что увидел ее. Но нужно признать, наконец, что от этой девушки он теряет контроль. Значит, нужно держаться подальше. Иначе все это бессмысленно. Как он посмотрит в глаза Тандаджи, если облажается? Как он посмотрит в глаза ей, если не справится?

Тело было напряжено, болело и требовало разрядки. Кембритч поймал машину, велел ехать по указанному адресу. В элитном борделе интеллигентного вида владелица предоставила ему широкий выбор. И он выбрал. Очень стройную девушку с коротко стриженными светлыми волосами.

Сразу приказал ей молчать, уложил лицом в подушку и долго гладил по спине, целуя и шепотом произнося совсем другое имя. Он так и не дал ей повернуться, исступленно лаская ее до самого утра. Но на спине не было огненной татуировки, и пахла девушка по-другому, и хотя тело, привыкшее к самообману, не подвело его и на этот раз, вытравить из головы другую женщину не получилось.

Наутро виконт, оставив молчаливой и измотанной девушке деньги, поехал туда, где давно уже не был. За город, на огромный сложный гоночный трек, на котором можно было арендовать машину и покататься в свое удовольствие.

И только на десятом или одиннадцатом вираже, когда от смертоносной скорости заложило уши, когда мир сузился до серой летящей ленты дороги и бесконечных поворотов с нечеловеческими перегрузками, когда любая лишняя мысль могла стоить жизни, мозг перенастроился на управление реакциями и ощущениями от машины. И он наконец-то успокоился.

Алина

– Студентка, что вы делаете?

Алина подняла голову, поправила очки и посмотрела снизу вверх на лорда Максимилиана Тротта, по совместительству и недоразумению профессора их университета.

– Слушаю л-лекцию, – сказала она. – Вы что-то имеете против?

– Сидя на полу?

– В Уставе университета нет п-правила, запрещающего студентам сидеть на полу, даже опираясь спиной на дверь аудитории, – пояснила она занудным тоном. – Вы же не пускаете меня на лекции, профессор.

Он хмыкнул, посмотрел на нее еще пару мгновений, задержал взгляд на пиджачке, которым она прикрыла ноги, чтобы согреться, – но коленки все равно торчали, – и захлопнул дверь. Через несколько секунд снова раздался его спокойный голос, Алина откинулась на холодную дверь и стала записывать.

Закончилась пара, из лектория стали выходить однокурсники, бросая на нее любопытствующие и сочувственные взгляды, пока она складывала тетрадь и пенал в рюкзачок. К Алининому удивлению, ее красочный вылет из аудитории не вызвал шуток или подколок. Наоборот, к ней стали относиться даже с некоторым уважением.

– Давай руку, – один из однокурсников заметил ее попытки подняться, остановился, и она с благодарностью протянула ладонь. Парень был тощим, черноволосым и высоким, с выбритыми висками и крашеными синими прядями. Имя его она не помнила, увы, как и его самого.

– Спасибо, – Алина наклонилась, стала отряхивать юбку. Надо, что ли, брать подушку под попу, а то так и застудиться недолго.

– А ты упорная девчонка, – однокурсник все еще стоял рядом, и, к ее смущению, остановился он не один. Образовался целый полукруг из парней, и девушка почувствовала себя питомцем зоопарка. – Пойдешь с нами в столовую? Угощу тебя булочкой с чаем.

– Да я как-то… – Алинка застеснялась, покраснела.

– Пойдем, пойдем, – сказал второй, поплотнее, с широким лицом и выбритой шахматной клеткой на голове, – надо мозг подпитать, а то после Тротта у меня башка кругом идет.

Парни вдруг замолчали, подтянулись – из аудитории вышел профессор Тротт собственной персоной, оглядел их, нехорошо прищурившись, бросил недовольный взгляд на опальную студентку и ушел прочь по коридору.

– Все, – сказал тоскливо тот, что был наполовину бритый, – не видать мне автомата.

– Может, пронесет еще, – с сомнением ответил черноволосый. – Не грузись, Варик, теорию точно сдашь. Пойдемте, пока не разобрали всё.

Полина

Четвертая принцесса Рудлог закинула ногу на замковую стену и тихонечко, чтобы не потревожить охрану, забралась на огороженную площадку на крыше. Тяжелые облака и моросящий дождик, конечно, помогали, скрывая луну, да и время было самое сонное, но об осторожности забывать не стоило.

Она, одетая в черный, плотно облегающий тело костюм, легко пробежала по каменным плитам к чердачной лестнице, повозилась немного с дверью, открыла и скользнула внутрь.

Заказчик дал очень мало информации как об объекте, так и о предмете задания, и Полина бы не взялась за дело, но особо попросил Учитель, упирая на то, что заплатят такие деньги, что потом можно удаляться от дел всей конторой и жить безбедно всю жизнь. А она очень хотела, чтобы ее семья начала жить безбедно.

Нужные покои находились на последнем этаже замка королей Бермонта, который выглядел как скала, стоявшая на скале. О да, Пол прекрасно изучила его за прошедшие дни – как и крыши, переулки, проходные дворы окружающих замок домов в центре столицы страны, Ренсинфорса.

Король Бермонта, к сожалению, был неглуп и хранил фамильные сокровища не в отдельном зале, который вскрывался в два счета, а очень прагматично – в собственной спальне, в сейфе. Во всяком случае, на эту информацию заказчика хватило, и она очень надеялась, что данные эти не пустышка. Не хотелось бы бегать в поисках нужной вещи по всему замку. Она уже и так натворила дел на пару десятков лет заключения.

Полина приоткрыла дверь в полутемный коридор, осторожно выглянула и даже почувствовала некоторую досаду. Охраны не было вообще – гуляй кто хочешь, заходи куда желаешь. Не считать же охраной камеры, которыми был напичкан коридор. Она постоянно удивлялась, насколько люди доверяли электронным глазам. Сколько краж можно было предотвратить, просто поставив старых добрых охранников с собаками. Нет, надо обязательно потратить бешеные деньги на охранные системы, чтобы потом рвать на себе волосы и причитать об утерянном. Хотя, находясь на другой стороне процесса, она не могла не радоваться техническому прогрессу.

Девушка засунула руку в плотно прилегающий к телу рюкзак, включила глушитель. Теперь изображение будет с помехами, но недолго, минуту-две, чтобы никто не успел насторожиться. Прислонилась к стене, прикрыла глаза, сливаясь с ней цветом и структурой, как хамелеон, и так, распластавшись, медленно пошла к двери в конце коридора. Быстро идти было нельзя, иначе заметят движение.

Вот и дверь. Пол чуть ускорилась, затаилась в углу, в тени, подождала минут пятнадцать. Если бы кто-то что-то видел, за ней бы уже пришли. Здесь камер не имелось, зато стояли сигналки, ощущавшиеся как стены плотного воздуха. Но на этот случай у нее на шее висел амулет, стоивший безумных денег, но ни разу не подводивший до сих пор. Не подвел и сейчас.

Дверь была тяжелая, наверняка скрипучая, и незваная гостья прокапала петли маслом, щедро налила на порог и тихонько потянула ее на себя. Тянула очень медленно, буквально по несколько миллиметров, каждый раз прислушиваясь к звукам из покоев. Но все было тихо, и минут через десять удалось наконец приоткрыть дверь достаточно, чтобы проскользнуть в образовавшуюся щель.

Закрывать не стала – ей еще уходить обратно.

Королевские покои оказались огромными, со старинной мебелью, с гобеленами, с высокими узкими окнами. И пахли стариной. Светил тусклый ночник на тяжелом столе, блестели стеклами серванты, гулко тикали настенные часы с ходиками. Она была в гостиной, определенно, и спальня – за одной из дверей, выходящих в нее.

Сняла ботинки, носки и на цыпочках прошла к одной из дверей. Открыла, вгляделась. Зеркала и плитка, запах сырости и свежего мужского геля для душа. Ванная. Идем дальше.

Узкая комната, пахнет кожей, тканями, приятной туалетной водой. Хороший вкус у Бермонта, однако. Гардеробная.

Кабинет. Стол, кресла, музыкальная система, шкафы с какими-то папками, запах бумаг. На всякий случай пробежалась по кабинету. Сейфа не было. Дальше.

Вдруг забили часы, отсчитывая четыре утра, и Полина чуть не подпрыгнула от резкого звонкого звука. Он казался таким громким, что должен был разбудить весь замок. Однако звон затих, и наступила полная тишина. Она подождала немного на всякий случай и пошла дальше.

Хм, что это? Зеркала, какие-то палки, скамейки, лестницы, другие загадочно темнеющие силуэты. Чуть уловимый запах пота. Присмотрелась. Точно, тренажерный зал! Где же эта чертова спальня?

Вот она. Точно она. Здесь есть кровать. И пахнет спящим мужчиной. Но темно, даже с ее тренированным зрением видно не очень хорошо. Но ничего, работали и не в таких условиях. Теперь нужно найти сейф. И не разбудить ровно дышащего в кровати властителя Бермонта.

Полли тихо, прислушиваясь к дыханию спящего и двигаясь в такт ему, прошла по спальне, осматривая стены. М-да, похоже, она переоценила умственные способности бывшего знакомого. Сейф оказался на виду, между кроватью и окном, и система защиты была самая простая. Самоуверенность великих мира сего не раз играла ей на руку. Так было и на этот раз.

Полина закрыла глаза и провела пальцами по металлическим прохладным кнопкам-цифрам замка. Пять кнопок были немного утоплены по сравнению с остальными. И первой была двойка – на первую цифру почему-то всегда нажимают сильнее, чем на остальные. А последней четверка – утоплена меньше всех. Значит, надо угадать последовательность остальных трех цифр. Всего-то шесть вариантов перебрать!

Ее пальчики порхали по кнопкам, а она даже не смотрела на замок – отслеживала дыхание короля, наблюдала за ним. Он лежал к ней спиной, и спина была весьма и весьма.

Полина помнила Демьяна Бермонта с детства, когда тот не был еще коронован, и он всегда казался ей красавчиком. Пусть и немного суровым. Но все равно играл с ними, с детьми и подростками, хотя редко улыбался. А ее, Полли, возил на спине, будто лошадка, иногда подпрыгивал, и она, смеясь, кричала: «Демьян, нет, ты меня сейчас уронишь!»

Сейф щелкнул на третьем наборе, и она затаилась, прислушиваясь. Дыхание спящего не изменилось, но она ощутила тревогу, заторопилась. Включила маленький нарукавный фонарик, просмотрела содержимое и наконец нашла искомое. На подушечке лежала фамильная коронационная подвеска Бермонтов, Лунный глаз. Камешек был невзрачный, лилово-красный, неправильной формы, размером с перепелиное яйцо. И зачем он заказчику? Впрочем, это не ее дело. Ее дело – выйти отсюда так же удачно, как и вошла.

Она со все нарастающей тревогой, из-за которой волоски на теле вставали дыбом, сунула подвеску в карман, выключила фонарик и развернулась.

Чтобы встретиться глазами с совершенно не сонным взглядом стоявшего почти вплотную к ней Демьяна Бермонта. Тело тут же среагировало, не включая голову, – Полли прыгнула далеко вправо, к окну, отступила назад.

– Какая невиданная наглость, – проговорил он мрачно, обходя ее и перекрывая дорогу к двери. Хлопнул ладонями, свет зажегся, и Полли зажмурилась, сморгнула слезы. – И чем вас, смертников, покупают, что вы лезете сюда и лезете?

Полина молчала, просчитывая варианты. Поговорить она и у следователя успеет. Если ее сейчас не придушит лично его величество.

– Отдашь подвеску – заменю смертную казнь на пожизненное, – сообщил он, приближаясь. Полли снова ушла прыжком вправо, опрокинула узкий шкаф – плевать на грохот, главное сейчас немного выиграть время, усложнить продвижение так не вовремя проснувшегося владельца драгоценности. Вспрыгнула на тумбочку, затем на кровать, остановилась, балансируя на краю, наклонив голову и наблюдая.

Он сдержанно улыбался, оглядывая ее так же внимательно. Красив, ничего не скажешь. Чем-то неуловимо похож на мужа Василины, Мариана, только выше и не такой мощный. Крепкий, но более изящный и… текучий, что ли?

– Интересно, – пробормотал Демьян, будто сам себе, шагнул-качнулся влево, и она шагнула вправо по краю кровати, повторяя его ритм. И еще раз, словно отзеркаливая. И еще. Но проклятая кровать чуть хрустнула под ногой, она отвлеклась на долю секунды и едва успела повернуться и сгруппироваться, потому что даже не заметила его движения – только какую-то смазанную тень, врезавшуюся в нее так, что перехватило дух, развернувшую лицом в одеяло и зажавшую руки в жестком захвате.

– Я думал, хоть ты продержишься подольше, чем предшественники, – сказал с нотками веселья Бермонт, упираясь коленом ей в поясницу, чтобы даже не думала дергаться, и крепко держа ее руки за спиной. – Начало было вполне многообещающим… но увы. Ты ведь не будешь против, если я заберу глаз? В камере он тебе не пригодится.

Он полез в карман на бедре, наклонился, расслабился, и Полина, чувствуя, как выворачиваются руки в плечах, резко выгнулась далеко назад – не зря ведь занималась гимнастикой, – ударила головой, развернулась, впечатала отшатнувшемуся мужчине в грудь согнутые в коленях ноги. Жаль, что сняла ботинки, – эффект был бы больше. А так только выиграла время, чтобы отскочить к сейфу. И опять между ними оказалась кровать. Плечи противно ныли. И она была вся мокрая от пота из-за этих обезьяньих прыжков. Сердце колотилось как ненормальное, и принцесса тяжело дышала, пытаясь вернуть себе спокойствие.

Демьян Бермонт тоже тяжело дышал, резко втягивая носом воздух, и снова рассматривал ее, теперь уже с нехорошим интересом. Глаза почернели, по коже пробегала мелкая раздраженная дрожь, на скуле наливался синяк, из носа сочилась кровь. Он слизнул ее. На миг мелькнули клыки, и теперь стало по-настоящему страшно.

Полина шагнула к окну, не думая долбанула локтем по высокому стеклу, под звук падающих осколков тут же переместилась к дальней стене – потому что ее противник снова невероятно быстро метнулся через кровать, развернулся, хватая воздух, мазнув пальцами по ее куртке. Уже рыча, не снижая темпа, прыгнул наперерез, но она снова ускользнула, снова вскочила на кровать. Выход был только один – теперь бы завершить этот круг и выпрыгнуть. Плевать на подвеску, спастись бы самой. Ухитрилась заметить его движение, кувыркнулась назад, через голову, и почти успела сделать второй кувырок. Почти.

Полли зависла плечами над полом, прижатая к постели тяжелым мужским телом и удерживаемая за волосы жесткой рукой. Он все еще тяжело дышал, принюхивался, подрагивал, и черные глаза его пугали.

Пол зашипела, впилась ногтями во влажную шею, попыталась вывернуться, но Бермонт дернул ее на себя, поднимая, зарычал, показывая клыки. Глаза были совсем звериные, безумные и темные. Наклонился, впился в губы, царапая, крепко держа за волосы и не давая отвернуться, сидя на ее бедрах и разрывая кожаную куртку на спине вместе с лямками рюкзака – так, будто они были соломенными.

Он чуть не задушил ее, пока рвал одежду; воротник больно передавил горло, и Полина захрипела, полосуя его спину ногтями и кусая его за губу. Рот заполнился его кровью, но было все равно – только бы выбраться, спастись, убежать.

Бермонт словно не чувствовал боли. Отстранился, рванул куртку уже спереди, обнажая плечи и грудь, потянул ее за волосы назад, чтобы выгнулась дугой, прикусил сосок. Придерживая ее за талию, начал вылизывать его, как животное. Дыхание его было рваным, сиплым, сердце бухало, он урчал и рычал, задевал ее клыками, и это было так страшно, что Пол заплакала.

Не было сил сопротивляться; она словно отстранилась от происходящего, чувствуя бегущие по щекам слезы и обещая Великой Богине, что если та спасет ее, то Полли никогда-никогда не будет больше воровать, даже канцелярскую скрепку чужую не возьмет. Я все поняла, Матушка, я больше не буду… Только спаси, Матушка, от этого жадного полузверя свою дурную дочь, не допусти… не допусти…

– Пожалуйста, не надо, – просила она сквозь слезы, когда он снова, чуть сместившись, опустил ее на кровать, почти нежно огладил живот, расстегнул штаны, потянул вниз, раздраженно разорвал неподдающуюся ткань. Прижался к ней горячим тяжелым телом, поцеловал снова, прикрыв глаза, уткнулся носом ей в плечо, прошелся языком, прикусил кожу. Подсунул руку под бедро, с силой отводя его в сторону. Он тихо и напряженно порыкивал, дышал тяжело, сминал ее тело, гладил ее жесткой рукой, гладил настойчиво, по плечам, рукам, по раскрытым бедрам, вжимался в нее, так и не открывая глаз.

– Нет, пожалуйста, нет! Нет. Нет. Нет!

Она зажмурилась, чувствуя его на себе, чувствуя его всего, совсем по-детски скривила рот, затряслась в истерике, заколотила по кровати руками.

– Демьян, пожалуйста, нет!

Полина не сразу сообразила, что он замер и не двигается. Только слышала дыхание и звук гулко бьющегося сердца, отдававшийся и в ее груди, через свои жалкие всхлипы. И чувствовала тяжелый, почти звериный запах – наверное, так и должен пахнуть большой, рассерженный и возбужденный мужчина.

Приоткрыла глаза, когда Бермонт поднялся на локтях, отодвинулся от нее. Тут же подтянула ноги к животу, вскочила, все еще трясясь, вытирая ладонью слезы и его кровь с лица, отступила к окну. Из одежды на ней остались какие-то клочки, а в груди ворочался, стрелял паникой пережитый ужас.

Бермонт так и не двигался, странно глядя на нее. Он весь был в царапинах от ее ногтей, но даже не морщился. Просто сидел, застыв, и смотрел. Будто увидел привидение.

Но ей некогда было размышлять. Полли сделала еще два шага, развернулась, выпрыгнула в окно, на ходу оборачиваясь в большую птицу, взмыла вверх и полетела на юг. Так далеко, как только возможно.

Демьян Бермонт посидел еще немного, восстанавливая дыхание, встал, подошел к окну. На него смотрела ночь и город в огнях. И ни следа странной белой птицы, похожей на ворону-переростка, скрещенного с лебедем. На острых осколках, все еще торчавших из рамы, осталась ее кровь, и он мазнул пальцем, попробовал ее на вкус.

Да уж.

Неожиданно.

Сегодня он вернулся с коронации Василины Рудлог, вымотанный и уставший, и только этим объяснялось то, что он не проснулся сразу, как чужой вошел на этаж. Но, слава Хозяину лесов, все-таки уловил движение. Некоторое время он лежал, прислушиваясь и раздумывая, как поймать вора так, чтобы посланный на этот раз «специалист» остался жив и был в состоянии сотрудничать.

Каково же было его удивление, когда нюх сообщил, что на этот раз в сейфе копается не матерый профессионал, а совсем молодая девчонка. И запах оказался смутно знаком, будто родом из детства. Нет, женщины приходили и раньше, но это были хищники, а не желтопузые щенятки.

За последние три месяца Лунный глаз пытались похитить семь раз. Первых двоих Бермонт просто убил, еще не отойдя ото сна и почуяв чужаков на своей территории. Затем приказал озаботиться системой безопасности и задумался: две подряд попытки кражи, конечно, могли быть совпадением, но рисковать не хотелось. Третья взломщица, видимо, осведомленная о судьбе предшественников, пыталась вколоть ему снотворное, но он был быстрее. И она даже осталась жива, хотя и немного подрана. К сожалению, о заказе она узнала через десятые руки, менталисты это подтвердили. И передавший заказ оказался мертв, когда за ним пришли ищейки.

Следующих уже ждали, намеренно упростив задачу до примитивной. Необходимо было узнать, кому и зачем нужна подвеска, и обезвредить непосредственно заказчика. За артефактом один за другим шли жесткие профессионалы: пытались убить, пускали газ, проникали через окно, был даже один весьма неслабый маг-мента-лист, попытавшийся заставить короля самого отдать ему искомое. Но результат получался один – воры оказывались в камерах, к чести Бермонта, все живые, но никто ничего не знал. И Демьян начинал раздражаться.

В стране и так было неспокойно – нежить в последний год словно взбесилась, иногда открывались временные проломы, и оттуда лезла такая мерзость, что стоило больших сил справиться с ней. Все это, очевидно, было последствием падения трона Рудлог – оно изменило баланс силы на континенте и не могло не сказаться на соседних государствах. Все как-то справлялись сами, но напряжение нарастало. Поэтому известие о том, что королевский дом Красного восстанавливается и наследница жива, стало для правящих монархов континента настоящим облегчением.

Но теперь кто-то пытался расшатать его страну, и проблему нужно было решать.

Появилась идея дать украсть Лунный глаз следующему исполнителю и проследить за ним, но это было очень рискованно. Сделать подделку? Обман раскроется у первого же специалиста, и подставу легко обнаружат, заказчик заляжет на дно – и цели попыток краж останутся непонятными. Отдать настоящий? Где гарантия, что очередной профессионал не перехитрит преследователей и не скроется с драгоценностью?

На закрытом совещании с главами отделов охраны и безопасности решили попробовать договориться. Перекупить следующего, пообещать не только жизнь, но и в десять раз больше стоимости заказа, если тот подыграет им. И все бы шло по плану… если бы взломщиком не оказалась молоденькая девчонка, если бы она не стала прыгать по его спальне, как белка, заводя в нем охотника, если бы не пустила ему кровь, если бы от нее так не пахло адреналином, отчего по жилам побежали ярость и возбуждение.

О том, что было дальше, он старался не думать, кривился, а в голове звучал плачущий голос: «Демьян, пожалуйста, нет!»

Конечно, он узнал ее. Запах, голос, фраза – она так же кричала, сидя у него на холке много лет назад, только не от страха, а от детского восторга. А потом он увидел и ауру – когда девушка уже стояла у окна и вокруг нее светилось слабенькое, но очень живое пламя Рудлогов. Хорошо, что он догадался посмотреть. Чтобы убедиться. Потому что никак не укладывалось в голове, что светловолосая девчонка с короткой челкой, вечно разбитыми коленками, игривая, громкоголосая и смешная, стала воровкой. Ладно внешность – он видел старших Рудлог на коронации и знал, зачем и как они были изменены. Но сам факт… во что же она вляпалась? И знают ли сестры?

Теперь ее срочно нужно было найти.

Во-первых, он просто хотел увидеть ее снова.

Во-вторых, подвеска осталась у него, а значит, исполнительницу за ненадобностью просто убьют.

В-третьих, возможно, она сможет пролить свет на последние кражи и дать хоть какую-то информацию.

Светлана Никольская

Духовники рассказывают, что изначально, когда мир был только создан, боги все вместе правили круглый год. И была из-за этого ужасная неразбериха: то в январе яблоня зацветет, то в августе снег выпадет.

Поэтому боги решили поделить сезоны между собой. И теперь с октября на два месяца вступала на небесный трон Богиня-Вода. Природа плакала свои гимны в ее честь, но слезы постепенно иссякали, чтобы к декабрю превратиться в снег, укрывающий подножие трона Черного Жреца Смерти. Его самого на троне не было, а где он был – рассказывать священники боялись. Ночи в этот сезон были самые долгие и темные, люди погружались в тоску и уныние, и словно напоминанием о вечности светили в холодном небе замерзшие звезды.

На смену Черному Жрецу приходил Белый Целитель Жизни, который помогал пережить февраль и готовил мартом землю к возрождению. Смерть и Жизнь всегда шли рядом, и в эти сезоны почему-то зачиналось больше всего детей.

Апрель встречал нежным цветом зелени, и по расцветающим садам любил задумчиво бродить Желтый Ученый Разума, то охватывая весь мир своими дивными узкими очами, то часами любуясь на цветущую нежно-розовой дымкой вишню. Говорят, у йеллоувиньцев есть даже праздник цветения вишни, на котором они, подражая своему божественному покровителю, целыми семьями созерцают мимолетную красоту волшебного дерева.

С июньской жарой вступал на два месяца в свои права ретивый и яростный Красный Воин-кузнец. Это были месяцы гроз и пожаров, изнуряющей жары, которую могла остудить только Богиня-Вода, живущая в этот сезон со своим грозным супругом в его великолепном дворце. Красный никогда не хотел ее отпускать вовремя, и поэтому жара часто задерживалась и на сезон кроткого и работящего Зеленого Пахаря Земли, под песни о котором люди собирали урожай, играли свадьбы и желали выцарапать-таки свою супругу из рук Красного ревнивца. Иногда он так и делал, приняв атрибуты Хозяина лесов, Великого Бера, и тогда отступал даже Воин – не из страха, а из уважения к равному.

Заканчивался сентябрь, и опять плакала Богиня-Вода в своем дворце, не пуская к себе никого из своих братьев-супругов. И это никого не удивляло. Должна же женщина иметь возможность хоть иногда побыть в одиночестве и поплакать.

– Дочка, ты только не переживай, не надо! – мама погладила Свету по голове и налила еще чаю.

– Да воспитаем мы, куда денемся, наша же кровушка, – добродушно поддержал отец, пододвигая Свете спелое яблочко. – Кушай, дочка, хорошо, витамины ешь! Для внучка не жалей!

Ранним утром дождливого октябрьского четверга Света узнала, что беременна. И несмотря на то что ждала этого, и хотела, и подозревала еще тогда, когда никакие тесты не могли показать, новость все равно была ошеломляющая. То ли прыгать, то ли плакать.

У нее внутри, теперь уже точно, рос крохотный малыш. Или малышка. И он, или она, или – а вдруг?! – они! – обязательно родится похожим на Четери. И, в отличие от не сдержавшего слова дракона, летающего непонятно где, всегда будет с ней.

Вот теперь опять захотелось плакать, но Светлана не стала, чтобы не расстраивать родителей. Они не моргнув глазом выслушали новость, засуетились, заохали. И ни слова упрека. Все-таки ей с ними очень повезло.

– А отцу-то сообщать будешь? – спросил папа, ненавязчиво ставя перед ней блюдце с творогом. – Обрадуется небось.

– Отец далеко, пап, – со вздохом призналась Света. – И вряд ли приедет сюда снова.

– Тем лучше, – преувеличенно жизнерадостно заявил старый инженер, – значит, останетесь с нами.

– Светочка, – забеспокоилась мама, – время, время, в школу опоздаешь!

Света вскочила, засобиралась и уже на выходе, не сдержавшись, расцеловала обоих своих стариков. Они, конечно, все обсудят без нее, серьезно и спокойно, чтобы любимая дочка не переживала лишний раз. Беречь друг друга было нормой в ее семье.

Светлана, погоревав несколько дней, устроилась на работу в местную школу – вот и пригодился диплом историка. Кроме истории, ей предложили вести уроки иностранных языков – работа в гостинице предполагала их знание, а с методикой подсобила завуч. В школах спальных районов учителей не хватало, а Свете очень не хватало работы, которая помогла бы забыться. И пусть деньги были небольшие, но были ведь!

Ей приходилось постоянно ходить в брючных костюмах, чтобы скрывать браслет на ноге. Но она даже привыкла как-то к нему и не обращала внимания.

Из вотчины страшного Тандаджи ее больше не беспокоили, дети оказались не ужаснее требовательных туристов. А то, что сердце ныло от тоски по невыносимо требовательному и поглотившему ее без остатка дракону, – так это ничего. Зато у нее есть воспоминания. Воспоминания и сны.

Сны к ней приходили удивительные. Она даже стала записывать их, чтобы понять, разобраться. Уж очень реально все было. Все время один и тот же засыпанный песком город, и Света, почему-то огромного роста, бродила по нему, стряхивая ладошками песок с крыш и мостов, пытаясь пальцем проковырять старые забитые колодцы. Она дула на песок изо всех сил, поднимая столбы пыли. Раздраженно пинала барханы. Заглядывала в окна домов.

Света даже ухитрилась составить план этого города – сказалась привычка систематизировать и удерживать в голове информацию. Пыталась понять, в какой части света он расположен. Вспоминала о том, что ей рассказывали драконы, и уже поверила, что это один из засыпанных городов в Песках. Но зачем раз за разом сны приводили ее сюда – понять она не могла.

Периодически ей снился Чет. Он смотрел на нее, непривычно серьезный, и что-то говорил, но она видела лишь движение губ и не слышала слов. Пыталась пробиться к нему, хотя бы во сне, но вязла, останавливалась, сердито и зло ругалась за то, что он оставил, не вернулся, что вообще появился в ее жизни. И просыпалась.

Были и другие сны, горячие и нежные, в которых он склонялся над ней, скользя по ее телу своими длинными волосами, жадно целовал, так знакомо и так знающе касался, заставляя Светлану дрожать и желать. Двигался вместе с ней, так же резко, как и всегда, требовал смотреть в глаза, сжимал жестко и сильно, и она взрывалась, хватаясь за него и пытаясь не отпускать, удержать.

Но не получалось.

А иногда снились совсем обычные вещи – полянки, луга, работа, знакомые, и тогда Света отдыхала от переживаний и высыпалась.

Святослав Федорович, суббота

Субботнее утро обещало быть солнечным. Святослав Федорович проснулся очень рано, когда было еще темно, быстро оделся и вышел в парк. Долгий путь от своих покоев до фамильного кладбища Рудлогов он изучил уже так хорошо, что мог бы пройти его с закрытыми глазами.

Он шел к своей Ирине, как ходил все эти две недели с момента возвращения во дворец. Приходил, сидел, рисовал наброски, вспоминал. И к завтраку возвращался к дочерям. И старался не реагировать на тревожные взгляды, которыми обменивались родные.

Он сел на скамейку перед могилой, прикрепил лист на планшет и в утренних сумерках снова стал рисовать. Святослав никак не мог уловить идею для воплощения в мемориале. Памятники почившим монархам обычно были торжественными и величественными, но для него Ирина навсегда осталась юной королевой, которую он впервые увидел в начале своей работы придворным архитектором. Он помнил, как она посмотрела на него – изучающе, внимательно, как улыбнулась, когда приняла решение. Уже тогда в ней чувствовалась совершенно несокрушимая сила. И при этом удивительная, завораживающая, мягкая женственность.

Это он и хотел передать, но никак не мог.

Сбоку раздались шаги; человек остановился, словно в нерешительности. Затем подошел к могиле, положил цветы, сел рядом.

– Я знал, что встречу вас рано или поздно, – сказал Святослав, поднимая глаза на Стрелковского. – Цветы до сих пор передавал сторож, но я был уверен, что вы придете сами.

– Здравствуйте, Святослав Федорович, – спокойно ответил Игорь, не поворачивая головы. – Вы просто поговорить, или случилось что-то?

– Полина пропала, – медленно проговорил Святослав, изучающе глядя на бывшего начальника разведуправления. – В Бермонте. Вчера пришло известие.

Они помолчали.

– И давно вы знаете? – спросил Игорь глухо.

– Да уж почти девятнадцать лет как, – Святослав усмехнулся. – Она совсем не похожа на меня. Лоб, разрез глаз, нос – все ваше. А потом и характер. Я же помню вас еще по молодости. Та же энергия, страсть к спорту.

Они снова замолчали, глядя на могилу женщины, которую оба так сильно любили.

– Мы тогда год как поженились, – продолжал бывший принц-консорт, – и были счастливы. Я точно был счастлив. А после одной ночи Ирина сильно изменилась. Так изменилась, что я думал, не удержу ее. А потом родилась Полина.

– Я любил ее, – сказал Стрелковский.

– Ее нельзя было не любить, Игорь Иванович.

– Но не уберег.

Снова молчание мужчин, объединенных общим прошлым и одной женщиной.

– Что вы рисуете, Святослав Федорович?

Он показал наброски.

– Вот. Но все не то, Игорь.

– Да. Не то.

Они еще посидели, думая каждый о своем и глядя, как встающее осеннее солнце прогоняет с кладбища серую дымку, раскрашивает его в золото и багрянец, высвечивает белые камни усыпальниц. Стрелковский ушел первым, не прощаясь.

Чуть позже в доме Тандаджи раздался телефонный звонок. Трубку взяла супруга Майло и, выслушав звонившего, понесла ее, как змею, в вытянутой руке к только что проснувшемуся мужу.

– На, – ядовито сказала она, – опять по работе. Какой мне прок от того, что муж – большой человек, если я не могу побыть с ним на выходных?

– И тебе доброе утро, звезда жизни моей, – ответил тидусс, прикрыв трубку рукой. – Помни́ мне ноги, жена. А мужу надо работать.

Супруга, выразительно поведя смуглыми плечами и недовольно поблескивая темными глазами, все-таки опустилась на кровать, откинула черную косу за спину и принялась за работу. У каждого в их доме работа была своя, и надо было хоть иногда уметь вовремя промолчать.

– Тандаджи, слушаю, – сказал подполковник, поощрительно улыбаясь жене. Что-то она непривычно тихая с утра. Не успели с матушкой поцапаться еще, наверное.

– Здравствуй, Майло, – голос был знакомый, и тидусс вдруг почувствовал давно забытое желание вытянуться по струночке. – Не нужен ли вам полевой агент? Опыт большой, правда, перерыв тоже был существенный.

– Здравствуйте, – ответил действующий начальник разведуправления, делая второй рукой знаки супруге, чтобы она вышла. Но запас смирения она на сегодня уже, очевидно, исчерпала. Благо массаж не прекращала. – А вы, Игорь Иванович, в штат или на конкретное дело?

– Пока на конкретное, – пояснил Стрелковский спокойно, – а там посмотрим. Поставишь меня на поиски Полины Рудлог?

– Понятно, – невпопад ответил Майло. Ему действительно было все понятно, но зачем озвучивать?

– Спасибо, друг.

– Рад, что ты возвращаешься, Игорь. Сегодня хочешь зайти? Тогда после обеда, с утра у меня встреча.

– Нет, мне нужно передать дела в монастыре. В понедельник.

– Буду ждать.

Супруга больно сжала большой палец на ноге, покрутила его.

– Ты еще и уезжаешь куда-то? Что за муж мне достался! Ни отпуска, ни внимания!

– Не сердись, цветок мой сладкий, – привычно ответил Тандаджи, – я быстро.

Жена недоверчиво фыркнула, обиделась.

– Таби, я хочу, чтобы ты улыбалась, – ласково произнес Майло, – ты такая красавица, когда улыбаешься.

– А я хочу в отпуск, – капризно заявила женщина. – С тобой. И без мамы.

Тандаджи выдохнул. С подчиненными и преступниками было как-то проще.

Игорь Стрелковский

Стрелковский легко перенес и возвращение во дворец, и то, что его место занято. Ему не трудно было идти по знакомым коридорам, где он знал каждый уголок, каждый кирпичик. Трудно было сдерживаться и не смотреть на неприметную дверь в углу его бывшего кабинета. Ту самую, через которую он нес свою королеву в их последнюю ночь.

Но Игорь Иванович справился.

Молодой принц-консорт ему тоже понравился. Нормальный, крепкий мужик, с хорошим стержнем. Не болтливый, не высокомерный. Военный, что говорило в его пользу. В нем не имелось ничего «не от мира сего», что было свойственно Святославу Федоровичу. Стрелковский всегда недоумевал, почему при всех возможностях Ирина выбрала именно его. Слишком мягкий, слишком податливый для такой женщины, как королева. Хотя, может, ей и нужна была мягкая подушка для ее неукротимой энергии?

Тандаджи выделил ему отдельный кабинет, несмотря на то что Игорь был готов работать в общем зале, как обычный агент. Тидусс с непроницаемым лицом выслушал все возражения, качнул головой и пояснил, что дело Полины Рудлог – деликатное, семейное, поэтому не надо сопротивляться. Потом, если полковник решит остаться в Управлении и захочет переехать – препятствовать не будет. А сейчас, Игорь Иванович, будьте любезны, уважьте старого друга или, если хотите, начальника и занимайте кабинет.

Тандаджи всегда обладал своеобразным юмором. Наверное, поэтому в помощники к Игорю приставил женщину, отрекомендовав ее как опытного и сильного менталиста с дополнительной квалификацией по боевой магии. Люджина Дробжек закончила Военную магическую академию почти десять лет назад, какое-то время работала на Севере, а потом попала в поле зрения Тандаджи. Она и выглядела, как типичная северянка – крепкая, рослая, синеглазая, с простым круглым лицом и аккуратно убранными в узел темными волосами. Носила военную форму, хотя Управление разрешало военным одеваться в цивильное.

И смотрела на него с восхищением.

Первым желанием после этих взглядов было пойти к Тандаджи и потребовать заменить ее. Но напарница оказалась спокойной, въедливой, молчаливой и, что важно, понимающей с полуслова. Дистанцию выдерживала, под руку с гениальными идеями не лезла. Изучила документы, выслушала его, кивнула и сказала, что готова работать, если она господина полковника устраивает.

Игорь Иванович был человеком практичным и, если его что-то не устраивало, не стеснялся обидеть отказом. Но по здравом размышлении придраться было не к чему. И он оставил все как есть.

Прежде всего нужно было опросить преподавателей университета, в котором училась Полина. И ее университетских друзей. С друзьями можно было встретиться и вечером, а вот преподавателей придется собирать через ректора, и получится это только во вторник.

Он снова перелистнул папку на титульный лист. С фотографии на Игоря смотрела его дочь – такая, какой она стала после их последней встречи. Совсем не похожа на него, темноглазая, темноволосая, крепкая. Байдек подробно рассказал, что случилось после перемещения из зала телепорта, и Стрелковский был благодарен ему за то, что тот не задает лишних вопросов.

– Да мы не очень дружили в последнее время, – говорила одна из соседок Полины, косясь на капитана Дробжек, невозмутимо, но пристально глядевшую на нее. Они сидели в комнате, и за дверью, в коридоре общежития, взволнованно и любопытно галдели пытающиеся подслушать студенты. – Нет, отношения нормальные были, но она почти всегда отсутствовала. Считайте, только ночевать приходила. Раньше мы и гуляли вместе, и болтали, она небогатая была, но щедрая, помогала мне, если по учебе что-то не получалось. Языки она хорошо знала, мы постоянно ее ругали, что на иняз не пошла. А потом устроилась на одну работу, на другую, и как-то общение сошло на нет.

– А на какую работу Полина устроилась? – уточнил Стрелковский, поощрительно улыбаясь, чтобы расслабились и не так пугались напарницы. Надо сказать, пусть как-то поприветливее выглядит, что ли. Свидетели – народ такой: чуть выбьешь из колеи – и половину важного забудут, а половину побоятся сказать.

– Сначала официанткой работала, – сказала вторая, морща лоб, – месяца четыре, таскала с собой из кафе пирожные, нас угощала. А потом, как с университета полетела, куда-то устроилась, но не говорила куда.

– Мы думали, в сборную какую-нибудь попала, – подала голос третья, – потому что со спортивной сумкой ходила постоянно. И одеваться начала лучше, сразу стало заметно. Так-то одно и то же носила, на ночь постирает – и на батарею, сушиться, а тут сразу вещи появились. Но где работает – не отвечала, отмахивалась.

– Постойте, – попросил Игорь Иванович, – извините, девушки. А когда Полина «полетела с университета»? Разве она сейчас здесь не учится?

– Учится, но на платном, – нетерпеливо сказала первая. – Полетела в зимнюю сессию, на первом еще курсе, потому что много пропускала, и преподаватели недопуск ставили. Мы даже письмо с подписями в ее поддержку писали, но нет, не согласились допустить.

– Хотите чаю? – спросила вторая, вставая.

– Нет, – резко ответила Люджина, и девушка аж оступилась, растерянно глянула на мужчину.

– Конечно, – улыбнулся Игорь. – Чай нам всем не помешает. А капитану Дробжек, будьте добры, положите побольше сахару.

Чай, как по волшебству, немного расслабил всех, как и принесенные многоопытным Стрелковским шоколадные конфеты, и скоро они уже болтали, почти как друзья.

– Мы очень переживаем, – говорила самая болтливая соседка. – Ну как так, Полька пропала, а никто и не дергается, будто и не случилось ничего. Хорошо, что вы пришли.

– Спасибо за шоколад, – дополнила вторая. А третья ничего не говорила, она сосредоточенно жевала уже пятую конфету.

– Девушки, – доброжелательно и доверитель но произнес Игорь Иванович, – а может, подскажете, с кем, на вашей памяти, Богуславская плотно общалась? Или не плотно, но хотя бы упоминала. Вдруг нам еще что про нее расскажут?

Девушки задумались. Коробка с конфетами стремительно пустела, и Игорь сделал себе мысленную пометку: надо сделать стратегический запас в своем кабинете.

– В приют она вроде ходила для собак, – неуверенно сказала третья, справившись со сладким. – Тут поблизости он, как называется, девочки, не помните?.. Ласковый… пес? Друг?

– Верный друг, – вспомнила первая, и остальные закивали: да, точно. Игорь записал.

– И еще она просила, пока нет ее, к бабушке заходить, старенькой. Деньги оставила на продукты. Правда, – девушка смутилась, – мы уж неделю не были, не соберемся никак.

– К какой бабушке? – недоуменно спросил Стрелковский. Живых бабушек у принцесс не было.

– Не к родной. Она с ней на улице где-то познакомилась, вот и помогала. Как не на работе, то либо в приюте пропадала, либо у бабушки. Сейчас адрес вам запишу, – соседке явно было неловко, – а мы обязательно зайдем завтра, проведаем.

Адрес был торжественно вручен, и, поговорив еще немного, Игорь решил прощаться, тем более что на улице уже темнело.

– Кстати, – вспомнила, когда они уже стояли на пороге, одна из соседок. – Мы же поначалу с ней вместе у Палыча занимались. Они и спелись отлично, оба на брусьях работать любили. Вы бы с ним поговорили, они даже дружили вроде.

– А Палыч – это кто? – уточнил Игорь Иванович.

– Да физрук наш второй, допы ведет, секции всякие, соревнования. Только он ушел уже, наверное.

– Ничего, – усмехнулся Стрелковский, – мы завтра еще зайдем. Спасибо вам, прекрасные леди. Вы нам очень помогли.

Он чувствовал непонимающий взгляд напарницы, а девушки, раскрасневшись, хором прощались и приглашали зайти еще.

В среду Матвей Ситников не пошел на последние пары. Вместо этого он подождал, пока проорут камены, извещая начало следующего занятия, и спустился в коридор на первом этаже. Постоял задумчиво перед таращащимися на него каменными мордами, откашлялся.

– Здравствуйте, – пробасил гулко, – можно у вас кое-что спросить?

– Ишь какой вежливый, – проскрипело позади него, словно кто-то потягивался с зевками, – шесть лет ходил, ни здрасьте, ни поклона, а тут вдруг заметил.

– Чего тебе, малец? – недружелюбно спросил камен, к которому семикурсник стоял лицом.

– Уважаемый Ипполит…

– Аристарх, – перебила морда и скорчила… ну, морду. – Ипполита ты загораживаешь счас своей немалой задницей.

– И где только отожрал такую, – глумливо захихикали сзади.

– У нас в семье у всех кость широкая, – немного застенчиво пояснил Ситников и отступил немного в сторону, повернулся, чтобы видеть обоих. – Извините, что я мимо ходил. Я как-то не думал, что у вас интеллект есть.

– А мы и сейчас не думаем, что он у тебя есть, – пробубнил Ипполит, но уже не так неприятно.

– Мне Алина про вас рассказала, – продолжил студент. – Она из общаги уехала, на пары не ходит. Я ей звоню, говорит про что угодно, только не почему так поступила. Может, вы знаете? Расскажете мне?

Тот, который Аристарх, сощурился, подвигал сурово бровями.

– А тебе зачем, интеллектуальный наш?

– Да соскучился я, – признался Матвей. – Она прикольная.

– Влюбился, штоль? – требовательно проскрипел Ипполит. – Малая она еще для любовей. Тем более ты вон какой большой, ты ж ее пор…

– Старикашка, ма-алчать! – рявкнул Аристарх так, что эхо прокатилось по коридору. – Старая образина, выдумал чего!

– Да я так… не серчай… командирчик, – утрированно с покаянием прошамкал «старикашка», хотя пасть его была полна зубов. Каменных, конечно.

– Вот что, малец, – серьезно сказал Аристарх совершенно красному Ситникову, – мы вообще-то не болтливые.

– Нет-нет, – подтвердил Ипполит, хихикая.

– Но тебе расскажем. Видим, парень ты хороший, правильный. И вон какой здоровый. И кулаки у тебя здоровые.

– Да, кулаки, – вздохнул второй камен. – Были б у нас такие, и рассказывать бы не надо было…

– Так что слушай, парень…

Игорь Стрелковский, среда

С утра по распоряжению ректора в Университете землезнания и природопользования было общее собрание преподавателей. Недавно произошло ЧП – пропала студентка, и теперь расследованием занялись служащие Управления госбезопасности Рудлога. Было немного непонятно, почему из-за какой-то студентки всполошилось само Управление, а не полиция, например, но присутствующий тут же ректор пояснил: это из-за того, что исчезновение случилось на территории другого государства, и вопрос является еще и политическим.

Объяснение было странным, но за неимением другого успокоились и на этом. Точнее, как успокоились… Шумели и возмущались, что их вызвали в такую рань, но сразу замолчали, когда увидели входящих безопасников: мужчину лет сорока пяти, высокого, светловолосого и подтянутого, лицо которого отдельным присутствующим показалось очень знакомым, и молодую женщину лет тридцати, с роскошной фигурой, в светло-голубом платье до колен.

– Господа, – мужчина располагающе улыбнулся, – доброго утра. Приносим свои извинения за небольшое беспокойство. Это чистая формальность, нам даже не придется опрашивать каждого из вас. Буквально десять минут, и вы сможете вернуться к своим делам.

Преподаватели заметно расслабились.

– Меня зовут Игорь Иванович Стрелковский, – тут по аудитории пронесся взволнованный шепоток, – а эта милая дама – Люджина Дробжек, моя помощница.

«Милая дама» сдержанно улыбнулась, но под взглядом ее синих глаз присутствующие ежились.

– Я буду задавать не только частные, но и общие вопросы, и, если кто-то знает ответ, просто озвучивайте его. Или поднимайте руки. Хорошо?

Все закивали с усердием.

– Василий Георгиевич, – обратился Игорь к куратору Полининой группы, – скажите, почему практика вулканологических отрядов обычно проводилась в начале лета и планировалась, насколько я понял, задолго, а в этот раз летней практики не было, а о том, что будет осенняя, студенты узнали буквально за неделю до начала учебного года?

Куратор обеспокоенно взглянул на ректора.

– Так на лето финансирования не хватило, – сказал он и прокашлялся, – а вот в конце августа появился спонсор…

– Что за спонсор? – вежливо поинтересовался Игорь у нервничающего куратора.

– Так откуда мне знать? Мне сказали: деньги есть, – я студентов обзвонил, довольствие закупил, договорился обо всем, и поехали.

– Нам перевод пришел, – объяснил багровеющий от переживаний ректор, – от неизвестного юридического лица. Крупная сумма на ремонт аудиторий и оборудование. С условием, что мы можем ей распоряжаться, если отправим группу третьего курса на вулкан в Бермонт. Написали, что вкладываются в развитие геологии и вулканологии. Ну… мы и не отказались, конечно.

– Конечно, – ласково и понимающе кивнул Стрелковский. – Передайте моей помощнице реквизиты счета, с которого пришел перевод, пожалуйста.

– Обязательно! – с облегчением пообещал ректор и тут же принялся звонить секретарю с требованием принести на собрание всю нужную информацию.

Игорь Иванович оглядел притихших преподавателей.

– Частные вопросы закончены, давайте перейдем к общим. Итак, кто из вас преподавал у пропавшей Полины Богуславской или общался с ней?

Поднялась пара десятков рук, Стрелковский благодарно кивнул.

– Спасибо. Госпожа Дробжек?

– Остальные могут быть свободны, – сказала Люджина после небольшой паузы. Помолчала и добавила: – Спасибо за сотрудничество, уважаемые.

На выход потянулись недоумевающие и оглядывающиеся профессора, доктора, кандидаты и аспиранты.

– Прекрасно, – улыбнулся полковник, когда в аудитории остались только свидетели. – Кто из вас знает что-нибудь о причинах ее исчезновения?

Все озадаченно промолчали. Молчала и Люджина.

– Кто знает, где работала пропавшая?

Несколько преподавателей подняли руки.

– Прошу, – Стрелковский обратился к ближайшему.

– Она на первом курсе точно работала официанткой, – сказал пожилой профессор, – тут кафе недалеко, я там обедал ежедневно.

– А мне она говорила, что работает, чтобы я недопуск не ставила, – немного нервно произнесла еще одна женщина, – но не говорила где. А как я не поставлю? Посещаемость же записывается в журналах.

Еще несколько человек согласно закивали.

– Я тоже знаю, что Полина работала официанткой, – встрял молодой человек спортивного вида, – но это давно было.

– Спасибо за ответы, – Игорь оглянулся на помощницу, но та покачала головой. – Кто-нибудь из вас в курсе, где и кем она работала последний год?

Присутствующие молчали.

– Все свободны, кроме молодого человека в спортивной форме, – вдруг сказала Люджина. Улыбнулась сухо. – Спасибо за сотрудничество.

Молодой человек – он, видимо, и был тем самым «Палычем», о котором говорили соседки Полины, – заметно напрягся. В аудиторию навстречу уходящим протиснулась секретарь, передала Игорю документы в папке, улыбнулась кокетливо, начала предлагать вместе проверить, все ли правильно и не надо ли чего еще ему принести. Или, может, он сам зайдет к ней после того, как закончит дела? Но, поймав взгляд суровой Люджины, как-то потускнела.

– Свободны, – очень вежливо сообщила ей капитан Дробжек, и Игорь едва удержался от улыбки.

– Аркадий Павлович Малов? – уточнил он у оставшегося в лекционном зале физрука, просматривая список, предоставленный ректором.

– Да, – коротко ответил молодой человек.

– Вы в курсе, где работала Полина последний год?

– Нет, – и глаза такие честные-честные.

– Врет, – сообщила Люджина.

– Да я и так вижу, – пробормотал Игорь Иванович. Вздохнул. – Аркадий Павлович, мы можем пойти несколькими путями. Первый: вы нам все-все рассказываете, честно и без умалчиваний. И если у вас проблемы с законом, вам это зачтется. Второй: госпожа Дробжек имеет разрешение на использование методики ментального взлома. Это больно и неприятно. И потом мы все равно узнаем то, что нужно, а вы отправитесь на проверку по факту противодействия следствию. Так как поступим?

Физрук вдруг кинулся к окну, и Игорь поморщился, готовясь ловить. Но мимо него уже метнулась Люджина, прыгнула через парту – в ее голубом платье это выглядело забавно, – подсекла крепкого физрука, скрутила его как-то хитро, и тот застонал сквозь зубы, царапая скрюченными пальцами по доскам пола.

– Вот зачем вы усложнили себе жизнь? – укоризненно спросил Стрелковский. – Тут же третий этаж, куда вы собирались прыгать?

Палыч угрюмо молчал, пока Люджина разгибала его из болевого захвата.

– Все равно я не жилец уже, – сказал парень тоскливо, – а тут хоть быстро.

– А вы не торопи́тесь на тот свет, – посоветовал Игорь Иванович. – Мы вас сейчас на пару недель в изоляторе следственном спрячем, как раз наработали. А там посмотрим. Ну что, господин Малов, будем говорить?

– Будем, – буркнул парень, потирая плечо и с ненавистью глядя на вежливо улыбающуюся Дробжек.

Через час вызванный наряд увез присмиревшего физрука в изолятор, а Игорь медленно, раздумывая над полученной информацией, спустился вниз, к выходу.

– Я поведу, – сообщила ему напарница, – не отвлекайтесь, думайте.

– Спасибо, – поблагодарил он искренне. – Вы сегодня, кстати, выглядите очень мило. Мягко так, женственно. Голубой вам к лицу.

Капитан Дробжек, час назад болевым приемом обезвредившая беглеца, недоверчиво посмотрела на него.

– Мое расположение не нужно завоевывать, я и так на вас работаю, Игорь Иванович. Но все равно спасибо. Куда мы поедем?

– В офис охранного агентства «Надежный страж», конечно, – ответил он, откидываясь на сидении. – Крайне любопытно, для чего там вербуют молодых и спортивных людей.

Майло Тандаджи, четверг

Начальник разведуправления Рудлога мрачно смотрел на телефон. За окном было светло, время только-только перевалило за полдень, парк умиротворяюще шуршал зябким октябрьским ветерком, но тидуссу было далеко до умиротворения. Пару часов назад дверь его кабинета, незаметно приоткрытая на время скандала, захлопнулась за «взбешенным» и «полупьяным» Кембритчем. С утра тидусс убедился: все газеты и каналы показали кадры вчерашнего задержания нетрезвого и веселящегося виконта. Распорядился, чтобы подопечного выпустили под залог, направил к нему виталистов – поправить лицо, потому что выглядел Кембритч как очкастая змея с опухшим носом. И вызвал к себе, чтобы с треском уволить.

Тандаджи сомневался. Излияния Люка на тему «да идите вы со своими нотациями, живу как хочу, ноги моей здесь больше не будет, да и плевать, сажайте в тюрьму» должны были хорошо слышать все сотрудники, как и его ровную отповедь. И если в Управлении есть крыса, приманку она скушать должна, не поморщившись.

Но есть ли? И, если есть, возможно, она никак не связана с заговорщиками, а просто напрямую предупреждает чиновников и магнатов о проверках?

В любом случае, нужно оградить азартного виконта от опасности быть раскрытым с этой стороны. Хотя Кембритч не мелькал часто в Управлении и, по легенде, оказывал мелкие услуги в роли информатора в обмен на то, что Тандаджи прикрыл его прошлые неприятности с законом. Но все равно за шесть лет сотрудничества Люк волей-неволей обзавелся знакомыми в ведомстве Майло – теми же виталистами, например.

Тидусс перевел взгляд на стопку газет с говорящими заголовками «Падение блестящего виконта», «Кембритч позорит древний род» и поморщился. Снова посмотрел на телефон. Надо дозваниваться до Свидерского, который в МагУниверситете с утра отсутствовал. Надо бы еще связаться с Марианом, поговорить о приказе королевы, о проблемах и решениях по поводу пятой принцессы, о поисках первой и четвертой, о защите внезапно вспыхнувшей желанием работать третьей. А подполковник медлил. И выбирал, кому отдать предпочтение. Королеве, потеряв расположение Байдека? Или принцу-консорту, рискуя в следующий раз нарваться на гнев ее величества с последующим, в лучшем случае, увольнением?

Мало ему было проблем с женщинами дома, теперь здесь тоже сплошной прекрасный пол с характером. Уже и не знаешь, где спокойнее.

Телефон, долго и стойко крепившийся под взглядом опытного допросчика, не выдержал давления и зазвонил.

Тидусс вынырнул из своих мыслей, поднял трубку.

– Тандаджи, слушаю.

– Господин Тандаджи, это Свидерский.

– Приветствую, Александр Данилыч, – с приязнью сказал Майло, массируя костяшками пальцев седьмой позвонок по часовой стрелке. В голове прояснялось. – Я пытался дозвониться до вас со вчерашнего дня, но, к сожалению, вас не было на месте. А дело срочное.

– Был занят, – объяснил Свидерский. – Секретарь передала мне вашу просьбу. Чем могу помочь?

– Нам срочно нужен мощный менталист. Даже лучший, если у вас есть такой. На одном из важнейших подозреваемых стоит ментальный блок, а информация, которой он владеет, – государственной важности. Дело ведет Игорь Стрелковский, вы ведь помните его?

– Конечно, – серьезно ответил Александр Данилович, – мы многим ему обязаны. Так он снова работает?

– Работает, – согласился тидусс. – Так как, поможете?

– Естественно, как ему можно не помочь, – откликнулся ректор. – Я попрошу профессора Тротта, он не откажет. Сегодня во второй половине дня ждите.

«Прекрасно, – подумал руководитель Управления госбезопасности, – заодно посмотрю на него вживую».

– Благодарю вас, профессор. А вы о чем хотели поговорить?

Свидерский помолчал, и Тандаджи насторожился.

– Господин Тандаджи, ведь нас никто не может услышать? – поинтересовался ректор, и главный по госбезопасности даже с некоторой обидой ответил:

– Конечно нет. Говорите смело.

Майло покрутил головой влево-вправо, шея похрустела, стало легко и хорошо.

– История долгая, – со вздохом признался маг.

– Так я никуда не тороплюсь, Александр Данилыч, – ласково сказал подполковник и чуть поморщился, бросив взгляд на папки с отчетами и прослушкой.

Выслушав ректора, он совсем загрустил. Этого еще не хватало. Он слишком хорошо помнил Смитсена и видел отчеты о том, сколько трупов после себя тот оставил, помимо убийства Ирины-Иоанны. И самое печальное, что мотивы его поведения так и остались непонятными. Чего он хотел? Убить? Зачем?

Теперь нужно работать еще и по этому направлению, вытаскивать из университета Алину Рудлог, а как это сделать? Единственный вариант – прямо рассказать про демонов королеве, чтобы та надавила на младшую сестру. Но в этой семейке царили воистину свободные нравы, никакой милой его сердцу авторитарности, и не было уверенности, что девчонка из упрямства не решит остаться в заведении. Если ее характер хоть чуть похож на материнский… Да и принц-консорт вряд ли одобрит доклад ее величеству, раз он так трясется о спокойствии жены. И идти в обход Байдека не хочется. Придется все-таки поговорить…

– Александр Данилович, – произнес Тандаджи спокойно, – спасибо за историю, хотя, признаться, я бы предпочел услышать ее раньше.

– Я и сам долгое время опирался только на догадки и подозрения, – несколько смущенно ответил Свидерский.

– В следующий раз сообщайте мне и о подозрениях, ладно? – с уважительной настойчивостью в голосе попросил начальник разведуправления, касаясь пальцем фарфоровой собачки с головой на пружинке. Голова затряслась, стало веселее. Маги – народ нервный: пережмешь – могут и перестать сотрудничать, несмотря на давние общие проекты.

– Конечно, – пообещал ректор. – Мы обязательно опознаем и нейтрализуем демонов, и вряд ли они катастрофически сильны, но на это может понадобиться время. Вы будете предпринимать какие-то шаги?

– Я в магическом плане полностью доверяю вам, Александр Данилович, – и это была чистейшая правда, – но вы тоже поймите, это вопрос государственной безопасности…

Майло снова задумался. Надо как-то защитить принцессу, если не удастся прекратить ее посещения университета. Имеющейся охраны может и не хватить. Похитить? Или – тут взгляд Тандаджи упал на папку с делом Тротта – попросить злого учителя как-нибудь еще ее обидеть?

– Господин Тандаджи? – в голосе Свидерского слышалось недоумение.

– Ах да, извините, задумался, как правильнее поступить… – спохватился тидусс. – Надо усилить охрану…

– Думал, – перебил его Свидерский, – не хочу спугнуть. Затаятся, ищи их потом. Надо брать, пока раскрываются… пока не вошли в силу, иначе будет куда хуже, чем в прошлый раз…

У Майло вдруг разболелась голова, и он пообещал себе: вернет всех женщин Рудлог во дворец, сдаст их Байдеку, и пусть тот их воспитывает сам, пасет, хоть колокольчики на шею вешает или к деревьям привязывает. А он пойдет в отпуск. Или сразу на пенсию. Если не помрет раньше от безумного количества сложнейших направлений, которые нужно разрабатывать. И ведь не вычленишь из них важнейшее, вот в чем беда…

И Тандаджи вдруг со всей очевидностью понял, почему семь лет назад Стрелковский начал совершать ошибки.

– Вот что, Александр Данилович, – проговорил он медленно и очень спокойно, – поступим следующим образом. Наше Управление курирует Военно-магическую академию в Лесовине. Я сегодня же поговорю с их ректором и попрошу завтра выслать вам пару сотен крепких и обученных кадетов. Недели на две… в рамках обмена опытом, например. Походят к вам на лекции, ребята там спокойные, в напряг не будут. Только вам срочно нужно обеспечить им размещение и оповестить преподавательский состав о сюрпризе. Охватим все курсы, такая охрана будет выглядеть естественно. Конечно, я бы предпочел выставить отряд боевых магов, но этим мы точно… как вы говорите? Спугнем. Так что будем использовать то, что есть. И очень вас прошу не затягивать с поисками. Лучше бы справиться за эти две недели.

Когда подполковник положил трубку, он наконец поймал мысль, которая его беспокоила. Свидерский сказал, что несколько «выпитых» девушек доставили в больницы из города. Значит, вполне возможно, где-то есть еще один демон. Или даже несколько.

Он пометил себе срочно дать задачу по сбору информации о девушках и занялся отчетами о прослушке новых и старых знакомых Люка. Пятница была уже завтра, и она обещала быть невообразимо сложной.

Лорд Тротт недовольно глянул на часы. Без пяти шесть. Еще пять минут, и он может уйти из тренировочного зала со спокойной совестью.

Студенты ввалились в зал без трех шесть, шумные, сопящие, безалаберные и недисциплинированные. По здоровались хором, уставились на него. А он вдруг вспомнил, где видел парней – за неделю до начала учебного года в кабинете Алекса. То ли экзамен тот у них принимал, то ли просто развлекался.

Инляндец плохо запоминал людей, информацию и события, которые не имели для него значения.

– Почему не в форме? – спросил он, кривясь. Семикурсники растерянно переглянулись, и немного опухший Ситников расстроенно пробасил:

– Извините…

Глаза у него были сонные, и он старательно сдерживал зевки. И смотрел так, словно был готов к тому, что Макс скажет: заниматься не буду.

– В следующий раз чтобы были уже переодеты, – сухо процедил профессор. Сам он был в футболке и спортивных штанах.

– Да, профессор. – Надо же, какие покладистые студенты!

– Сначала отработаем индивидуальные приемы, затем, если доживете, поучу работать в связке, – сообщил Тротт. – Мне нужно понять уровень вашей подготовки, поэтому десять минут на разминку и разогрев, а потом вам придется постараться меня убить. Всеми способами, которым вас научили. И не вздумайте осторожничать.

Полина, пятница

Вторая половина октября выдалась в Бермонте сухой и солнечной. Обычно в эту пору в предгорьях уже стояли туманы, холодными языками спускающиеся в долины, а на склонах гор отдыхали облака, лениво скользя вниз раздувшимися от влаги подбрюшьями, чтобы потом долго изливаться дождями на головы обитателей долин.

Монастырь Богини-Воды, носивший в народе название Белой Обители, был расположен у большого озера, в низине меж двух пиков, среди хвойных лесов и пашен. Тут били горячие источники, выдавливаемые тяжестью гор с неведомых глубин. Сюда со всей страны приходили женщины – молодые, и пожилые, и даже совсем старушки. Они шли, ведомые отчаянием и одиночеством: одни долго пытались забеременеть, но врачи поставили страшный диагноз – бесплодие, другие потеряли мужа или остались совсем один. Обитель принимала всех, кто был готов доверить свою судьбу Богине и оставить, частично или полностью, связь с внешним миром. Выходить за пределы монастыря и возвращаться могли только женщины, вышедшие из детородного возраста. Остальные могли уйти только раз – обратно ворота Обители уже не пускали.

Ворота эти были чудесные, тяжелые, черные, словно созданные кем-то из мятого в приступе гнева чугуна, и про них в народе ходило много легенд. Будто отворяются они только перед теми женщинами, которым нечего терять, а также перед теми, кому очень нужна помощь. Открывались они и перед представителями сильного пола. Ежедневно сюда приходили десятки мужчин, и каждый пытал счастья перед волшебными воротами. Попадали внутрь немногие – ворота пускали только тех, кто действительно нуждался во внимании Богини. И тогда первая встреченная за оградой сестра должна была подарить искавшему благословения ночь любви.

Не было под сенью Обители случайных встреч и пустых ночей. А поутру мужчина уходил, поняв для себя что-то нужное и важное.

Иногда ворота монастыря открывались и наружу. Для обитательниц келий, которые возвращались в большой мир с ребенком на руках и которых ждали снаружи их мужчины. Для тех, кто решил уйти навсегда. Для тех, кто вдруг оказывался нужнее там, в большом мире, нежели здесь.

Остальные могли лишь поговорить с теми, кто остался снаружи, через маленькое, размером с мужской кулак, окошко. Ведь даже если ворота распахивались для кого-то, кто хотел выйти, ждущий снаружи не мог войти. А если для того, кто хотел попасть внутрь, – то никто из Обители выйти не мог.

Монастырь был огромным, и места в нем хватало на всех. В дальней половине был расположен большой госпиталь с санаторием – многие приезжали отдохнуть, полечиться на водах и горячих источниках, ну и заодно хоть краешком коснуться чудес этого места. В санатории работали обыкновенные врачи и прочий светский персонал, но ходу им внутрь Обители не было, как и пациентам. Другая половина Обители, огороженная высокой стеной и воротами, была закрыта. Здесь жили сестры. Здесь стояла статуя Синей Богини, словно выходившей из дымящегося парком небольшого озерца, которое питалось от лениво пульсирующего бурунами источника. Обнаженная Мать-Вода одной рукой отжимала волосы, наклонив голову к плечу, а второй бережно поддерживала огромный живот, на котором отчетливо проступали очертания пинающейся изнутри детской ножки.

Маленькая покровительница женщин улыбалась и смотрела словно бы внутрь себя, а водяной пар стелился вокруг и делал ее фигуру живой и подвижной.

Сюда, в небольшой внутренний лазарет, находившийся прямо перед озерцом, приносили самых тяжелых пациентов, которым очень нужно было выжить. Современное медицинское оборудование и квалифицированные врачи – это прекрасно, но иногда к ним нужно добавить и каплю божественной благодати. Сюда принесли и Полину Рудлог – с воспалением легких, красными и гноящимися порезами на руке и боку, лихорадкой и истощением. И только через три дня слабенькая и тихая Поля пришла в сознание. И на удивление быстро пошла на поправку. Так, что сестры только диву давались.

Сейчас она сидела на низенькой скамеечке у источника и грела ноги в целебной воде. Было утро, и Полина улыбалась, подставляя лицо солнышку и слушая веселые разговоры подметающих двор послушниц и сестер. И думала. О том, что нужно дать знать о себе сестрам, потому что они наверняка с ума сходят, и закончить дела с конторой Учителя, и продолжить учиться, если получится выбраться из Обители.

О своей встрече с Демьяном Бермонтом Полли тоже думала. И ей было очень стыдно.

Тело все еще ломало, крутило суставы, но кашлять она перестала, раны начали затягиваться. Вокруг был такой покой, что казалось, будто мира за пределами Обители просто не существует. Горы сверкали заснеженными пиками, ели и сосны, темно-зеленые, высокие, разогрелись на солнце, и в воздухе витал приятный запах смолы и хвои. К Полине на скамейку тяжело прыгнула пузатая кошка – для окрестных котов, по всей видимости, ворота преградой не являлись, – замурчала, прижалась теплым боком, и девушка начала ее наглаживать, постепенно входя в состояние абсолютной гармонии с окружающим миром. Для нее, привыкшей жить двойной жизнью, это было непривычно и пугающе. Но и приятно тоже.

Тем необычнее было услышать громкий стук в ворота – кто-то колотил специально подвешенным молоточком по мятым дверцам снаружи, и гулкий, будто колокольный звук нарушил покой благословенного места, сорвал мирно прохаживающихся по двору воробьев и синиц в воздух, заставил Полю встрепенуться и насторожиться. К воротам прошла настоятельница, о чем-то тихо заговорила с пришедшим. Раз или два она оглядывалась на Полли, и та поняла, что пришли за ней. Видимо, камеры в бермонтской тюрьме все же не избежать.

Настоятельница договорила, отошла от ворот. Подошла к Полине, села рядом, задумчиво погладила кошку.

– Это военная полиция, – сказала она, – говорят, ищут преступницу. Называют твое имя, описывают девушку, похожую на тебя. Разве это возможно, девочка моя?

Полина тяжело вздохнула, улыбнулась как можно бодрее.

– Возможно, матушка. Наверное, надо идти; не хочу, чтобы у вас неприятности были из-за меня.

– Куда это ты собралась? – спросила настоятельница строго. Она была красива, хоть ей и было сильно за пятьдесят, и в лице ее виднелось что-то светлое, как у строгой, но любимой всеми детьми учительницы. – Мы тебя не долечили, а в тюрьме какая медицина? Тем более что правил никто не отменял. Вот откроются перед ними ворота – пустим, а пока пусть стоят.

– А если штурмовать начнут? – осторожно поинтересовалась Полли.

– Что штурмовать? Обитель? – настоятельница так искренне удивилась, что даже всплеснула руками. – Да ты что, там же самоубийц нет. К тому же… неужто ты натворила такое, из-за чего могут начать штурм?

– Могут, – уныло кивнула Полина. – Натворила.

Матушка внимательно посмотрела на нее.

– Рассказать не хочешь?

Поля повертела головой, сжала руки на коленях.

– Неа… Теперь выдадите, да?

– Глупая девочка, – улыбнулась настоятельница. – Отсюда мы «выдать» никого не можем. Ворота либо открываются, либо нет. Если очень захочешь – попробуешь. Но пока – лечись, а то там их целая толпа расположилась, злые все, нервные какие-то. Мужчины, одним словом. Ты подожди, сейчас они еще лагерь разобьют, отдохнут, выспятся. И начнут себя у ворот пробовать. Вот тогда повеселимся.

«Преступница» смотрела на женщину, чуть ли не открыв рот, и та рассмеялась.

– Думаешь, ты первая нарушительница закона, которую скрыла Обитель? Не бойся, девочка. Сюда просто так никто не попадает. Значит, на то была воля Богини. И выйдешь ли ты отсюда – тоже решит она.

Полли невольно взглянула на спину статуи маленькой и сильно беременной божественной Воды. Впадинка позвоночника слегка напоминала знак вопроса. Вопросы крутились и у Полины в голове. А еще внезапно очень захотелось есть, даже желудок забурчал.

– Пошли, – улыбнулась матушка, – попрошу у поварих, покормят тебя.

– А как же эти? – Пол мотнула головой в сторону ворот.

– А куда они денутся? Хотя, – женщина задумалась, – и правда… Надо сказать старой Умиле вынести им еды и питья. Жалко их, голодные, наверное, потому и злые. А ночью холодно будет…

– И одеял, – попросила Полли.

– Хорошо, девочка, – серьезно согласилась настоятельница. – Не уйдут они, сказали. Ждут, что ли, чего-то?

– Или кого-то, – пробормотала девушка, обхватывая себя руками. Она-то точно знала, кого они ждут.

Учитель сладко спал в своей камере и просыпаться, видимо, не собирался. Игорь взглянул на часы. Сутки с момента снятия блока кончились уже сорок шесть минут назад, а глава воровской школы глаз не открывал.

Шестнадцать часов сорок семь минут.

Тандаджи вчера изъявил желание поприсутствовать на допросе вора, но с утра случился скандал на посольской встрече, и тидусс был немного напряжен. Этого хватало, чтобы подчиненные в зале замирали и старались не дышать, когда он проходил мимо.

Эти же подчиненные совершенно неприличным образом пялились на ноги капитана Дробжек, пришедшей сегодня в мягком синем платье до щиколоток – Люджина явно тяготела к оттенкам синего, – очень приличном и приятном, если не считать разрезов на бедрах. Разрезы были хитрые, с запа́хом, и появлялись, только когда капитан двигалась.

«Так легче бегать и прыгать, если что», – сказала она спокойно, заметив его взгляд.

Удивительно, как меняет женщину одежда.

Шестнадцать сорок восемь.

Вынужденную задержку, пока Юземский отсыпался, Игорь потратил на допросы задержанных Люджиной «учеников» и «учителей» воровской школы. Старшему из ученичков было далеко за пятьдесят. И со вчерашнего вечера, после ухода Тротта, они с напарницей сортировали задержанных. Одних – тех, кто только-только попал в учреждение и не знал о его роде деятельности, но уже успел задолжать Учителю, – расспрашивали, пугали, чтобы впредь неповадно было, и отпускали. Других, которые успели увязнуть в «профессии», распределяли в зависимости от того, сотрудничал ли попавшийся со следствием или приходилось использовать ментальный взлом. С этим должна была справиться полиция, но безделье угнетало и приносило ненужное беспокойство.

К середине дня у них оказался список почти всех участников, в том числе и отработавших контракт, перечень украденных предметов, а капитан Дробжек была бледной и уставшей. Пришлось вести ее в столовую и насильно кормить. По дороге-то он и отметил интерес сотрудников к своей напарнице. Надо же: вчера Тротт, сегодня безопасники. Что в ней такого?

Необычность, прямота и холодность, решил он. Женщин-офицеров, несмотря на военнообязанность выпускниц военных и магических заведений, было немного, в основном они работали виталистами, менталистами, врачами, агентами под прикрытием и очень редко имели специализацию по боевой магии. А тут офицер, лично задержавшая с полсотни преступников, и при этом совсем не кокетливая, основательная такая. Интересно же!

Шестнадцать сорок девять.

Дробжек, сидевшая рядом и глядевшая на спящего, вдруг зевнула, потерла глаза.

– Я сейчас сама рядом с ним лягу, – проворчала она, – спит и спит, зараза.

– Я как раз хотел сделать кофе, – усмехнулся Игорь. – Будете, капитан?

– Угу, – ответила она, укладывая голову на сложенные на столе руки. – И побольше сахара. Голова совершенно не варит после этих преступничков.

Игорь принес две большие кружки с кофе, какие-то сладкие кексы, щедро выложенные у кофемашины, и они снова стали таращиться в стекло, ожидая, пока арестант соизволит выспаться.

– Может, его потрясти? – предложила капитан Дробжек, оживившись. – Сил уже нет на него смотреть.

– Терпение, капитан, терпение, – усмехнулся Стрелковский, поглядывая на часы. – Вы его сейчас потрясете, и, может, там какое-нибудь важное повреждение не закроется. И все усилия и ожидание пойдут прахом. Берите лучше кекс.

– Я с вашими кексами скоро в машину не помещусь, – буркнула она. – Мне бы позаниматься где, Игорь Иванович, а я не знаю ничего. Мышцы просят нагрузку, тут у вас дисциплины никакой, а на заставе мы каждое утро и вечер комплекс упражнений выполняли и пробежка после на десять километров. И с инструктором по боевым искусствам было бы неплохо позаниматься.

– У Управления прекрасный зал на Галочьей набережной, – сообщил полковник, – только у нас же день ненормированный, будете успевать? И еще я знаю, что у гвардейцев с утра зарядка, проводит сам принц-консорт. Могу попросить, чтобы вас допустили.

– Попросите, – согласилась Дробжек. – А насчет успевать – а что мне еще делать? По городу гулять? В кино ходить?

– А почему бы и нет? – спросил он серьезно. – Познакомитесь с кем-нибудь, друга себе найдете… личная жизнь для стабильности психики при нашей работе очень важна.

Люджина выразительно глянула на него, но промолчала.

– Или у вас на Севере кто-то остался? – поинтересовался Стрелковский, посматривая на мирно спящего Юземского.

– Вы думаете, я бы приехала в Центр, если бы у меня там мужчина был? – прямо ответила капитан, допивая кофе. – Любовь, Игорь Иванович, штука такая – в свое время придет. Хоть ты сто городов обегай, а встретится ровно тогда, когда нужно. А без любви на кой он нужен, этот друг? Так что я, пожалуй, предпочту тренажерный зал. И, кстати, если уж вы решили поинтересоваться моей личной жизнью, скажу, что стабильность психики не только мне надо поддерживать. И не надо на меня сверкать глазами, не я этот разговор начала.

– Дробжек, давайте оставим мою личную жизнь в покое, – суховато произнес Стрелковский.

Она опустила чашку на стол, слишком сильно, так, что та звякнула.

– Договорились. И мою тогда тоже.

Семнадцать часов одиннадцать минут. Спящий зашевелился, потянулся, повернулся на другой бок, полежал еще немного. Затем поднялся и пошел к удобствам в углу. Напарники деликатно отвернулись.

– Я схожу за Тандаджи, – сказал Стрелковский, – а вы распорядитесь, чтобы ему принесли поесть. Разговор предстоит долгий.

Разговор и правда оказался долгий. Хотя Люджина ни разу не сказала свое коронное «врет». Юземский поглядывал на нее с опаской, но она сидела тихо и даже рта не открывала. Спрашивал Игорь.

И то, что он услышал, ему не понравилось. Он представил себе лицо Тандаджи за стеклом и даже посочувствовал ему. Теперь уже нынешнему начальнику разведуправления решать, докладывать ли ее величеству о занятиях младшей сестры и как это сделать так, чтобы выйти из кабинета целым. Хотя, похоже, нынешняя королева не унаследовала темперамент Ирины и резкие движения ей не свойственны. Но все равно неприятно. Еще бы: узнать, что Полина почти два года «работала» воровкой. А уж последнее задание… Если она добралась до Бермонта, то осталась ли жива? Берманы снисходительностью к преступникам не отличались.

– Кто заказчик? – задал очередной вопрос Игорь Иванович.

– Заказ был передан через посредника, – охотно ответил Учитель, – напрямую работать не принято.

– Но кто-то же поставил блок, – задумчиво проговорил полковник, записывая координаты посредника. Он глянул в сторону стекла – Майло сейчас, должно быть, уже распоряжается об отсылке группы захвата к посреднику. – Для этого ведь нужен личный контакт? Люджина?

– Не обязательно, – разочаровала его напарница. – Зависит от силы менталиста. Можно просто находиться в одном помещении, но не общаться. Даже на улице можно мимо пройти и поставить. Я-то так не могу, а вот профессор Тротт смог бы легко.

– Понятно, – протянул Игорь. – Скажи-ка мне, Владимир Михайлович, а как ты додумался на это задание поставить совсем молодую девчонку? Она же за это время и научиться-то толком не успела ничему.

– Девочка талантливая, – веско возразил Юземский, словно находился не в камере, а расхваливал товар клиенту, – да и удачливая очень. Столько сложных взломов провернула, просто песня!

– И всё? – прищурился Стрелковский.

– Всё, – кивнул Учитель.

– Врет, – ровно сказала Люджина. Арестант занервничал, хлебнул воды из стакана.

– Я ведь Полину не первую отправлял, начальник. До нее еще были, высокого класса, и не вернулся никто. А время-то тикает, хоть самому иди. Вот и решил ее заслать, тем более что заказчик в деньгах велел не стесняться. Организовал прикрытие под группу из университета, отправил в Бермонт. Но на связь пока не выходила. Мы договорились, что я буду у тайника каждый четверг и воскресенье ждать, если раньше не вернется. Но ждет ее сейчас там наш человек, Бермонт ведь закрыл телепорты для простых граждан больше двух недель назад. Так что мне никак.

– То есть ты, сучонок, отправил девчонку туда, откуда профессионалы не возвращались? – с угрозой в голосе процедил Игорь. Люджина положила ладонь ему на локоть, словно успокаивая.

– А что делать-то было? – занервничал Учитель. – Я контракт подписал, заказчик, судя по всему, человек непростой, подвеска эта ему срочно нужна. Говорю же, если бы Богуславская не справилась, сам бы пошел. За такие деньги в живых не оставляют, если не справишься. А что вам-то за интерес, начальник? – вдруг оживился он. – Девчонка непростая, или подвеска самим нужна?

– Ты бы лучше забыл, мой любопытствующий друг, и о девчонке, и о подвеске, – ласково посоветовал успокоившийся Игорь. – Глядишь, и проживешь свой срок. Раз уж ты так уверен, что заказчик душегубством не побрезгует.

Напарники вышли из камеры около десяти, измотанные и молчаливые.

– Я сейчас к Тандаджи, потом отвезу вас в общежитие, капитан, – сказал Игорь, витая где-то в своих мыслях, и Люджина кивнула, уселась в чье-то пустое кресло у кабинета начальника и стала ждать. И прислушиваться, конечно, – интересно же!

– Я передал информацию в Бермонт, – говорил Майло тихо, – они пообещали сразу отправить к сопке ищеек и гвардию. Ты там не нужен, Игорь, да и не пустят они тебя. Высокая политика – кто согласится, чтобы на его территории официально другие спецслужбы работали? Это как расписаться в собственной некомпетентности. Да и если Бермонт предъявит Полину ее величеству, то за Рудлогом будет числиться должок. Кто же от этого откажется?

– Мне все равно надо ехать, – сурово и настойчиво отвечал Стрелковский.

– Через телепорт не пустят, а на границе завернут, – сообщил Тандаджи спокойно. – Тебя ведь знают, да и в Бермонт даже туристов пропускают только с предварительным уведомлением.

– Я могу поехать как частное лицо, – упорствовал Игорь Иванович. – Поменяю внешность, включишь меня в состав какой-нибудь тургруппы, документы сделаешь. А там уже оторвусь от них и поеду к месту встречи. Тревожно мне, Майло.

– Тревожно, – согласился тидусс. – Но чем ты там поможешь? Ты даже оружие с собой провезти не сможешь.

Игорь помолчал.

– Оружие может поехать со мной, – сказал он наконец. – Возьму с собой Дробжек, как страховку. Конечно, пистолет надежнее.

Люджина обиженно стукнула кулаком по столу. В пустом зале получилось как-то слишком звучно. В кабинете воцарилась тишина.

– Капитан, хватит подслушивать, – насмешливо и громко произнес Стрелковский, – заходите уже.

Она несколько смущенно приоткрыла дверь, зашла внутрь.

– Поедем в Бермонт, – сообщил ей Игорь Иванович.

– Да слышала, – ответила Дробжек, разглядывая кабинет. Раньше она находилась здесь недолго и головой сильно не вертела.

– Придется вам, капитан, побыть супругой агента Стрелковского, – невозмутимо высказался Тандаджи, но глаза его поблескивали, словно он забавлялся. – Для дочери вам буквально пары лет в минус не хватает. Хотя можно племянницей… или младшей сестрой. Кем хотите?

– Кем надо, тем и буду, – серьезно и ничуть не улыбаясь, сказала Люджина.

– На поезде туда около двадцати часов, но мы можем выехать из Лесовины, там последний северный телепорт, – проговорил Игорь. – От Лесовины успеем часов за семь, если на границе не задержат. Майло?

Тидусс его понял.

– К завтрашнему дню будут тебе документы. А с группой… решим, Игорь Иванович. Как только будет понятно, сообщу. Постараюсь также договориться с Бермонтом о вашем официальном присутствии, но не уверен, что получится. Готовьтесь выехать в любой момент.

Двадцать второе октября, суббота, полнолуние, Бермонт

Кавалькада военных тяжелых машин растянулась по трассе Восток – Запад почти на восемьсот метров. Гнали на пределе, стараясь преодолеть почти пять сотен километров как можно скорее. Постовые держали светофоры зелеными, чтобы не задерживать спешащий отряд, возглавляемый самим королем. Бесшумно мигали зеленые и белые огни на крышах массивных автомобилей, издалека сообщая попуткам, что нужно прижаться к обочине и пропустить колонну. До Хартовой сопки оставалось около трех часов пути. Скоро нужно будет свернуть на узкую двухполосную проселочную дорогу, шедшую вдоль железной, а потом проехать еще несколько километров по бездорожью.

Управление госбезопасности Рудлога утром предоставило информацию о возможном нахождении принцессы Полины и запросило разрешение на отправку своих агентов на место предполагаемого ее обнаружения.

– Сами справимся, – ответил Демьян в трубку на вопрос главы службы безопасности Бермонта. – Поблагодари за информацию и сообщи, что мы едем к сопке.

Вряд ли у него получится поговорить с Полиной под присмотром сотрудников спецслужб соседней страны. А поговорить, прежде чем передавать в Рудлог, было необходимо. Нормально, а не так, как получилось у ворот. Сделать предложение, заручиться согласием. Как отпускать, не зная, согласна ли она вернуться?

Демьяна беспокоило еще кое-что. Во время инцидента в спальне, воспоминания о котором оставили горько-сладкое послевкусие и тревожили его все эти дни, Полина попробовала его кровь. Довольно много крови, несколько глотков точно. И если для кого-то другого это не имело бы значения – кровь была отдана недобровольно, – то как среагирует одна из потомков Красного, король не представлял.

Были, конечно, варианты, и если один из этих вариантов проявит себя на каком-нибудь семейном обеде в королевском дворце Иоаннесбурга, то лишних вопросов не избежать. А Демьян не был уверен, что Пол захочет поделиться с семьей обстоятельствами их встречи.

Появление агентов создало бы и другую трудность – как объяснить обручальную пару на руке четвертой Рудлог, не рассказывая о том, что они уже встречались? А если встречались – почему дружественный монарх не сообщил информацию соседям? Все это грозило вырасти в большой дипломатический скандал.

Бермонт нащупал на груди подвеску, которая привела Полину к нему, и задумчиво посмотрел в окно.

За стеклом машины проносилась его страна, и не подозревающая, что их король и повелитель, чье время расписано по минутам, вместо приемов, посещений строившихся объектов и переговоров с делегацией из Блакории в данный момент мчится по трассе за девушкой, которую хочет сделать своей женой.

Три недели прошло с их встречи, и эти три недели были самыми суматошными и нервными за все время его строгого, почти педантичного правления.

Ничего. Как только он привяжет ее к себе, все устаканится. А пока… неужели нельзя ехать еще быстрее?

Полина

К концу полета Полина все-таки утомилась. Сопка уже виднелась вдали, и она решила потерпеть и отдохнуть на месте.

Над западной частью страны нависали тяжелые тучи, от которых явно тянуло холодом, и Полли очень надеялась, что снег не успеет пойти. Нет, в тайнике оставалась одежда и средства для розжига костра, но все равно ночевка под снегопадом, пусть даже и удастся соорудить ложе из тяжелых и пушистых веток елей, густо покрывавших невысокую сопку, не вдохновляла. Она только переболела, и тело еще не отошло от прошлой болезни, напоминая о ней болью и ломотой, и очень не хотелось снова заморозиться.

Но ради того чтобы вернуться в Рудлог, можно и потерпеть. Полина слышала о том, что несколько человек сумели откупиться от контракта, вернув долг и неустойку, и предполагала, что Учитель не будет против.

Он, конечно, мерзавец, но при этом не жестокий и не злобный. Просто делец, выбравший своим бизнесом воровство.

Четвертая Рудлог медленно закружилась над сопкой, с неудовольствием наблюдая за начавшими падать снежинками. Было оглушающе тихо, как только может быть тихо в зимнем спящем лесу. В это время года рано темнело, и сейчас сумерки еще не перешли в чернильную ночь, но все уже виднелось смутно и казалось словно заштрихованным серым графитовым карандашом. В просветах между туч изредка мелькала сияющая круглым боком полная голубоватая луна. Гор почти не было видно, и далекие огни хуторов и светящиеся ниточки дорог были размыты – видимо, там вовсю шел снег.

Полина опустилась чуть выше места тайника и вскорости уже разжигала костер, натянув на себя второй комплект одежды и мечтая о горячем чае. Пока не стемнело, нарезала веток, устроила себе ложе под спальный мешок, со стороны подъема в гору, чтобы не задувало в спину. Все-таки как хорошо, что все предусмотрено.

Полина уже поела и с удовольствием пила вторую кружку сладкого чая, наблюдая, как крупные хлопья снега тают над огнем костра, и чувствуя, что все-таки слишком напряглась – суставы буквально выворачивало. Надо бы соорудить полог, чтобы ее не засыпало ночью. Но как же не хочется уходить от тепла!

Полина все-таки подняла сытое тело, ушла повыше.

А когда вернулась, притащив с собой тяжелые ветки, у костра сидел человек в объемной спортивной куртке и спокойно грел руки, поглядывая на девушку.

Поля быстро опустила липкую и колючую ношу на землю, подобралась, пошла полукругом – огонь слепил глаза, падал снег, и она видела лишь силуэт. Но уже было понятно, что это не Учитель. Стройнее и выше, и движения другие.

– Госпожа Богуславская? – окликнул он приятным голосом. Если судить по нему, человек не молодой. За тридцать пять точно.

Принцесса промолчала, не приближаясь. Договоренность была на встречу с Владимиром Михайловичем. А это мог быть кто угодно.

Он, казалось, совсем не обескуражен ее молчанием и осторожностью.

– Я от Учителя. Он не может прийти – Бермонт закрыл телепорты на вход. Попросил меня встретить вас. Я и не рассчитывал, что вы будете раньше воскресенья, но оставил сигналку, и она сообщила, что тут кто-то есть.

Полина сделала еще несколько шагов вокруг костра. Теперь они с мужчиной оказались почти на одной линии, и она рассмотрела лицо. Незнакомое. Лет сорок, аккуратный, без развязности во взгляде.

– Пароль? – потребовала она, готовая в любой момент сорваться с места.

– Ах да, – усмехнулся гость, – извините. Красная хвостатая лиса. А зовут меня Роман, очень приятно.

Он беседовал, как на светском рауте, и Пол чуть расслабилась, подошла ближе.

– Вы можете вернуть меня в Рудлог?

– Конечно, – легко откликнулся Роман, – хоть прямо сейчас. Подвеска у вас? Или вы где-то ее припрятали для надежности?

Принцесса опустила глаза.

– Я не смогла ее выкрасть, – призналась она. – Слишком серьезное дело для меня.

Собеседник улыбнулся почти сочувствующе.

– Что же, очень жаль, – сказал он и махнул рукой. Полина успела дернуться в сторону, но ее снесло мощным ударом, будто со всего размаху ударили бревном. Наверное, это движение и спасло ей жизнь – во всяком случае, она еще ощущала себя, стоя на четвереньках, ошеломленно мотая головой и наблюдая, как на припорошенный снежком ковер из осыпавшейся хвои медленно капают черные капли.

Кап. Кап. Кап.

Это текла кровь из носа и, кажется, из ушей, и Полина краем глаза заметила движение – слышала она плохо, – через боль отшатнулась, поползла назад, с ужасом глядя на приближающегося мага.

У сопки вдруг засветили огни, замелькали зеленым и белым – она не сразу сообразила, что это машины, очень много машин – но тот, кто представился Романом, нахмурился, отвлекся, оглянулся, и Поля вскочила, побежала на не гнущихся от боли ногах мимо сосен и елей, вверх по сопке. Он что-то крикнул насмешливо вслед, но она не разобрала, что именно, оглянулась, всхлипнула и побежала еще быстрее. За ней мчалась убийственная волна, и огромные деревья одно за другим разлетались в мелкую щепу, наполняя лес острым запахом хвои и свежей древесины.

Ноги вдруг перестали держать, и она рухнула, повернулась и закричала, глядя на взрывающиеся деревья, выставила перед собой руки в попытке прикрыться, защититься. Щит получился слабенький, и ее протащило спиной вперед, впечатало в дерево. Вокруг сыпалась древесная крошка, падали ветви, но щит держал, волна проходила мимо, и Полина, закусив губу, вливала в него всю себя, чувствуя, как стреляет болью тело и звенит в ушах. Кровь из носа не капала – лила потоком, но принцесса не могла ее вытереть, и дышать было трудно, потому что она попадала в глотку и клокотала уже там.

Мужчина медленно, увязая в останках деревьев, приближался к Полине, снизу, от места стоянки, слышались крики, но кто бы там ни был, они не успевали. Сбоку от мага вдруг мелькнул силуэт, кажется, женский, и во врага полетели крутящиеся огненные лопасти, но не долетели, разбились пылающей ослепляющей вспышкой о щит с оглушительным грохотом, от которого завибрировала земля под Полиной. Роман нахмурился, повернулся в сторону ее неожиданной защитницы, махнул рукой, и незнакомка вскрикнула – ее тоже швырнуло назад, протащило по земле.

С другой стороны на мага прыгнул еще кто-то, подсек, заломал, навалился сверху, но и он отлетел, распростерся на земле. А женщина снова нападала, слышались хлопки и взрывы, она так шумно и тяжело дышала, что даже Полине было слышно, и было очень жалко тех, кто пытается помочь ей, когда она бессильна что-то сделать. Тело постепенно немело, руки, державшие щит, дрожали, Полина то и дело сплевывала кровь и отфыркивалась, понимая, что долго не продержится.

Ее убийце, видимо, надоело возиться со своей противницей, он снова махнул руками – и ушедшая в сторону женщины волна смела и летевший от нее огромный, словно вязанный из молний шар, и саму магичку, отшвырнув ее куда-то далеко, за пределы видимости. Второй мужчина медленно поднимался, но Роман не обращал на него внимания, шагая к цели, все ближе, пока не остановился в нескольких метрах перед Полиной. Улыбнулся легко, щелкнул пальцем по щиту, и тот с жалобным звоном рассыпался, а Пол, не пытаясь удержать его, тут же создала новый, с каким-то холодным и внезапно прояснившимся разумом осознавая, что если она сейчас не защитится, то все. Не будет ни встречи с сестрами и отцом, ни учебы, ни Демьяна, ни-че-го.

Маг снисходительно и понимающе улыбался, и эта улыбка пугала больше, чем оскал короля Бермонта, когда тот набросился на нее.

Полина сквозь свой щит из последних сил попыталась ударить его, смести, уничтожить – закричала и ударила, чувствуя, что сознание начинает уплывать, – и глаза мага изумленно расширились, когда он отводил удар в сторону.

– Вот это да, – мягко и удивленно проговорил он, делая шаг вперед, – вот это да…

С ревом прыгнул к щиту гигантский черный медведь, зарычал, начал меняться – и принцесса увидела спину Бермонта, но окружающее пространство уже дрожало и колыхалось в мареве, и она держала себя в сознании, больно кусая щеку изнутри.

– Ну надо же, – сказал маг с удовольствием, – вот это мне подарочек. И кровь Красного, и подвеска. Просто необычайно удачный день.

– Мы никогда не гнали вас, темный, – прорычал Бермонт, – уйди. Уйди, и я прощу.

Роман покачал головой.

– Не могу, – в голосе его слышалось сожаление, а позади уже окружали место битвы темные звериные фигуры, и поднявшийся мужчина, шатаясь, побрел туда, куда отлетела его помощница. Маг не обращал на окружающих внимания. – Но ты можешь отдать мне подвеску, и я уйду без девчонки.

– Ты уйдешь без всего или не уйдешь вообще, – с рокотом, словно идущим изнутри, ответил король Бермонта.

Щит Полины иссяк, и она чуть пошевелилась, чтобы почувствовать тело. Было до слез страшно за Демьяна, и она утирала кровь с лица, трогала уши, ощущая почему-то очень длинные волосы. Дышать стало легче, но тело, словно решив отомстить за нагрузку, начало выкручивать еще сильнее, и она застонала сквозь зубы. И пропустила момент, когда маг ударил по ее защитнику. Вокруг загудело, будто мимо пролетал тяжелый грузовой поезд, засияли фиолетовые всполохи, а она смотрела на заслоняющую ее фигуру Демьяна, из-за которой рвались сияющие холодным светом протуберанцы, опаляющие жаром, и думала, что это все. Конец.

– Ты забыл, кто я, – насмешливо сообщил Бермонт.

Поднял руки над головой – и огромная, выше сосен, призрачно-желтая фигура медведя подняла над ним гигантские светящиеся лапы и хлопнула в ладони. И под магом со змеиным шипением побежали трещины, со стоном лопалась и проваливалась земля, сопку трясло, деревья ходили ходуном и стонали.

Полина тоже стонала, глядя на то, как проваливается под землю ее несостоявшийся убийца, ее выворачивало и ломало, она как-то оказалась на четвереньках и, сплевывая кровь, подняла голову. Успела еще увидеть мутнеющим взглядом обернувшегося и застывшего Демьяна. И провалилась во тьму.

* * *

В нескольких десятках метров от Полины Игорь Стрелковский упрямо делал капитану Дробжек искусственное дыхание, а берманы один за другим оборачивались и подходили к провалу. Смотрели то туда – темного видно не было, – то на своего повелителя и господина.

А перед Демьяном жалобно скулила и пыталась встать маленькая серая медведица, почти медвежонок. Ей было больно и плохо, и лапы не слушались, и от большого человека пахло одновременно и опасностью, и чем-то знакомым, спокойным. Но пережитый страх сделал свое дело, и она поползла от него, желая только найти хорошую яму и отлежаться.

– Садьял, – Бермонт кивнул в сторону Стрелковского, с тихими ругательствами пытающегося реанимировать свою помощницу, – быстрее, помоги.

Виталист кивнул и поспешил к пострадавшей. А король Бермонта подошел к отползающей от него медведице и легко взял ее на руки. Она снова заскулила и заплакала.

– Ну-ну, – сказал он ласково, касаясь губами пушистого меха. – Теперь все будет хорошо. Чуть-чуть потерпи, Полюш. Все будет хорошо.

Она была горячая и тяжеленькая, но сын Хозяина лесов держал ее, будто она ничего не весила. Понес к машинам, обходя провал в земле. Медведица сучила лапами от боли и даже пыталась тяпнуть Демьяна за крепкое предплечье, а он уговаривал ее подождать немножко – сейчас они окажутся в теплой и удобной машине, и там ее полечат, и накормят, и дадут поспать.

Но он все-таки остановился возле лежавшей во взбитой древесной щепе женщины и сидевших рядом с ней двоих мужчин. Садьял как раз отнимал руку от обнаженной груди пострадавшей – куртка была распахнута, кофта разорвана, как и белье, на коже виднелись пять красных пятен – след от пальцев виталиста. Второй мужчина протянул руку и аккуратно прикрыл краями куртки нагое тело.

– Что здесь? – спросил король, уворачиваясь от ловких лап Полли и слушая ее недовольное ворчание.

– Остановка сердца, – ответил виталист, – завёл, обезболил, как смог, поставил корсет, но нужно срочно к врачам. Вся переломанная.

– Додержишь до Ренсинфорса? – поинтересовался Демьян. Лицо женщины было одним сплошным кровоподтеком, она тяжело, с хрипами, дышала, и от нее сильно пахло болью. Но если бы не неожиданные помощники, он бы не успел.

Виталист развел руками:

– Сделаю, что смогу.

Берман посмотрел на второго мужчину. Внешность его была изменена, но запах король Бермонта давно знал.

– Здравствуйте, Игорь Иванович. Не исчезайте, садитесь в машину с Садьялом. Доедете с нами до дворца, там разберемся со срочными делами, пообщаемся, и сможете уйти в Рудлог телепортом.

Стрелковский коротко кивнул, ничуть не удивившись разоблачению. Встал, приблизился. Медведица вдруг успокоилась, начала тянуть носом воздух и чуть потявкивать.

– Что с Полиной?

– Спонтанный оборот, – объяснил Бермонт. – Это решаемо. Давайте не будем терять время. Раненую сейчас аккуратно перенесут, и поедете за нами, не беспокойтесь. Садьял – очень опытный виталист. Довезем.

– Спасибо, что пришли вовремя, – Стрелковский нервно дернул плечами, оглянулся на напарницу.

– Спасибо, что успели раньше нас, – Демьян погладил снова забеспокоившуюся мохнатую Пол. – Все, поговорим во дворце!

Он зашагал вниз по сопке, к светящим яркими фарами машинам, увязая в древесных щепках и чувствуя на щеках и руках прикосновение холодных, тут же тающих снежинок. Навстречу спешил командир отряда, бойцы с носилками. На порыкивающий груз на его руках они глазели, словно дети на фокусника.

– Хиль, – скомандовал король, не останавливаясь, – мясо есть? Ей надо восстановиться.

– Наловили вчера, пока ждали, – отрапортовал Свенсен, – все не съели, освежевать успели. Нести?

– И поскорее! – рявкнул Бермонт, поморщился – медведица извернулась, больно прихватила ему пальцы. – Что же ты такая кусачая, – перед Демьяном открыли дверь, сдвинули заднее сиденье насколько можно назад, и он аккуратно выгрузил поскуливающую и барахтающуюся невесту в машину, зарычал низко, вибрирующе: – Лежи смирно!

Полина храбро и тоненько тявкнула в ответ, но успокоилась и даже положила морду ему на колени, прикрыла глаза.

Хиль забрался на переднее сидение. В руках его было ведро с тушками зайцев и каких-то ободранных поросят. Он стал по одному передавать их Бермонту, тот рвал мясо руками, пачкаясь в липкой крови, совал под морду развалившейся медведице, та отворачивалась, кривилась, потом пару раз лизнула языком и стала жадно, шумно поедать, закатывая глаза от удовольствия. Автомобиль тронулся, мимо пронесли носилки с раненой женщиной, прошел Стрелковский, бросил мрачный взгляд в салон.

Они ехали в Ренсинфорс.

Через полчаса маленькая серая медведица снова стала воротить нос, глаза заволокло сонной поволокой. Демьян оттирал руки салфетками. Морда у нее была вся в крови, и он поймал себя на желании вылизать ее, усмехнулся, сдержался. Подполковник Свенсен периодически косился на него в зеркало заднего вида и понимающе улыбался.

Бермонт так и заснул, почесывая сытую и сопящую медвежью самочку между ушей и чувствуя, как горячо от ее меха его ногам.

В столицу они прибыли к ночи, и там их уже ждали. Врачи и виталисты, которые сразу же увезли пострадавшую женщину в реанимацию королевской лечебницы, слуги, приготовившие покои для гостей, придворные, с любопытством выглядывающие в коридоры замка, чтобы посмотреть на короля с его спящей, обмякшей ношей, болтающей лапами в такт его шагам.

Демьян бы расположил Полину у себя, но предстояло еще общаться с ее сестрой, и это выглядело бы некорректно и вызвало бы лишние вопросы. Зато он вполне может проводить время в покоях принцессы. И вообще сейчас ночь, сообщить в Рудлог можно и завтра с утра. Когда он убедится, что Полина способна перекинуться обратно.

Демьян расположил довольно-таки неумытую медведицу с запутавшейся в шерстке древесной крошкой на огромной кровати, с сожалением посмотрел на оставшийся незанятым край и вышел. Надо принять быстрый душ и поговорить со Стрелковским. А слуги сообщат, если мохнатая принцесса вдруг вздумает проснуться.

Игорю Ивановичу предоставили гостевые покои в замке Бермонт, и полковник долго отмокал под горячим душем, подставляя ушибленное тело под жесткие струи. Надо бы попросить виталиста посмотреть и себя, но он, честно говоря, и дышать-то старался тихо, только чтобы не отвлекать сосредоточенного бермана. Люджина выглядела плохо, очень плохо.

Второй раз у него на руках умирала женщина, и второй раз он ничего не мог противопоставить сокрушительной демонической силе. В конце концов женщины оказывались сильнее его.

Боги не наделили Игоря магическим даром, но дали крепкое спортивное тело и сильные руки. Он был прекрасно тренирован и не прекращал занятия по боевым искусствам в стенах монастыря. И тем не менее темный сегодня отшвырнул его как котенка. И если бы не Дробжек, то Полина, скорее всего, была бы уже мертва.

Чувство собственной беспомощности, впервые посетившее Игоря в зале телепорта, где на его глазах убивали бесконечно необходимую ему женщину, снова вернулось. Вернулся и стыд – ну что стоило подумать и попросить поставить на себя щиты? Конечно, полковник не предполагал, с чем они столкнутся. Но опыт-то уже был. Нужно ведь было всего несколько секунд, чтобы успеть свернуть нападавшему шею, но этих секунд у него из-за его беспечности не оказалось.

Стрелковский пытался дозвониться до Тандаджи, но телефон, похоже, повредился от удара, и вызов не проходил. Ну ничего, главное, принцесса цела. А форма… раз Бермонт сказал, что решаемо, значит, решит.

Игорь вышел из душа, растираясь жестким полотенцем, оделся в предоставленную одежду. Покои оказались мрачноваты, но и сам замок был темным и холодным. И только Игорь Иванович собрался идти на поиски Демьяна, как в покои, деликатно постучавшись, заглянул слуга и сообщил, что его величество ждет господина Стрелковского в малой столовой на поздний ужин.

Демьян был один. Он успел переодеться и теперь сидел за небольшим столом, накрытым на двоих. Столовая, в отличие от покоев, была даже уютной – светлой, маленькой, с резной мебелью, теплыми коврами и длинными кремовыми занавесками, спускающимися до самого пола.

– Доброй ночи, ваше величество, – Стрелковский остановился, поклонился.

– Доброй, – ответил король Бермонта. – Присоединяйтесь, полковник. Звание не изменилось, я правильно понимаю?

– Не изменилось, – подтвердил Игорь, поглядывая на находящихся здесь же слуг. Они, однако, быстро удалились, и собеседники приступили к трапезе.

– Я не буду спрашивать, как вы проникли в страну, – сразу перешел к делу Демьян, – раз это сыграло на пользу дела. Предлагаю обменяться информацией, Игорь Иванович. Вы рассказываете мне, что удалось разузнать вам и как вы вышли на место встречи. Я расскажу вам свою часть информации. При этом даю слово, что дальше меня ваши сведения не пойдут. Дело в том, что я… заинтересован в благополучии ее высочества. А потом мы вместе подумаем, как разрешить ситуацию, не усиливая напряжения между странами и не ставя Полину под удар.

– Я не имею права принимать такие решения, – как можно корректнее ответил Стрелковский.

– Оставьте, Игорь Иванович, – поморщился Демьян, запивая превосходную оленину с можжевельником кисло-сладким клюквенным морсом. – Мы сейчас можем ходить вокруг да около, пытаясь выяснить, что известно другому. А можем сократить процесс и откровенно поговорить. Вам же важно узнать о том, что произошло здесь?

Стрелковский задумался, насаживая на вилку кусочек жаркого.

– Мне известно… о роде ее занятий, – добавил Бермонт, внимательно глядя на агента.

– Вы уже встречались с Полиной за последние полтора месяца, ваше величество? – осторожно спросил Стрелковский, поднимая глаза.

– Да, – ответил Демьян, и Игорь кивнул, словно услышав подтверждение своим выводам.

– И не сообщили в Рудлог?

– Обстоятельства встречи были таковы, – пояснил Демьян, – что я не был уверен, что Полина хотела бы этого. Поэтому решил найти ее сам и… попробовать помочь. Так что, Игорь Иванович? Будем общаться обиняками?

Стрелковский покачал головой.

– Хорошо, ваше величество. Я расскажу. Надеюсь на ваше слово.

И он подробно поведал о своем расследовании, о том, как взяли Учителя, и о том, что Полине уже ничего не грозит. А Демьян, в свою очередь, – о том, как застал девушку на месте кражи, как она испугалась и улетела и как он ее искал. И нашел.

Но ни слова о том, почему она испугалась, и о серебряной обручальной паре – тоже.

Оба умалчивали личные подробности, но это было не так важно.

– Вы знаете, кто напал на нее? – спросил Бермонт, когда закончил рассказ.

– Никогда его не видел. Темный?

– Да. И сильный. Но слишком самонадеян. Запомнили лицо? Сможете помочь составить фоторобот?

– Конечно, – кивнул Стрелковский. – Я предполагал, что Полину решат убрать после выполнения задания или провала. Но зачем им нужна эта подвеска? Это же фамильная реликвия, я правильно понимаю?

Бермонт пожал плечами.

– Понятия не имею, Игорь Иванович.

Он не знал, но догадывался. Но о догадках не сказал, как и не стал передавать слова темного о том, что ему нужна кровь потомков Красного. Он еще обдумает это и потом решит, передавать информацию Василине или нет.

Ужин подходил к концу, и Демьян самолично разлил бермонтский джин с терпким запахом трав, дерева и тмина. Стрелковский поблагодарил, глотнул крепкого алкоголя, чуть поморщился.

– Думаю, нужно предоставить возможность рассказать обо всем своей семье самой Полине, – предложил Бермонт.

– Я не могу скрывать информацию, вы же понимаете, ваше величество, – отозвался Игорь глухо, рассматривая светло-коричневую жидкость в стакане. – Хотя склонен с вами согласиться.

– Подождите хотя бы до завтра, Игорь Иванович, – продолжил король северной страны. – Одна ночь погоды не сделает, а с утра я попробую привести Полину в человеческий облик. И там она уже решит. Вам тоже нужно отдохнуть и показаться виталисту. Напарницу вашу навестить с утра. Если…

Он замолчал, но Игорь его понял. Если доживет.

После окончания ужина к Стрелковскому заглянул виталист, просканировал, полечил – ушибы, ничего страшного. Но сон пришел легко.

В эту ночь ему впервые со дня переворота приснилась Ирина. В том самом платье, в котором пришла к нему и в котором погибла, с распущенными светлыми волосами, она сидела на подоконнике его кабинета и ждала, пока он подойдет.

И он подошел, обхватил ее, не желая отпускать, и прижимал к себе, захлебываясь от счастья и жестокости мгновения, и целовал, и все было так по-настоящему, будто и не было смерти. Только за окном вместо парка медленно, лениво крутилась и пульсировала черная пустота, и это было так жутко, что волосы у него на затылке вставали дыбом.

– Ты же умерла, – сказал он, глядя в голубые смеющиеся глаза.

– Смерти нет, Игорь, – шепнула она. – Мы живем в наших детях.

– Но это не ты, Ирина. Тебя нет.

– Я есть, Игорь. В сердцах тех, кто помнит меня.

– Как мне жить без тебя? – спросил он горько. Разговор отдавался эхом в пустоте, в которую превращался его кабинет. – Я так сильно люблю тебя, Ирина…

– Живи, Игорь, обязательно живи, – шептала она, и он дергался и скрежетал зубами во сне, сжимаясь от невыносимой боли в груди. Пустота обвивалась вокруг нее змеей, но его королева не боялась и гладила его по щеке.

– Мы возрождаемся в наших потомках, – говорила она тускнеющим голосом. – Когда-нибудь, мой Игорь, мы встретимся, через много лет… веков… встретимся. Игорь, живи… за нас двоих…

Он рвал пустоту деревенеющими руками, рычал, и плакал, и бился со смертью, и снова не мог победить, а тающая королева смотрела на него с нежностью и сожалением, пока черная змея небытия не скрыла ее полностью, поглотив светлую и прекрасную женщину, унесшую с собой и его сердце. И только шепот слышался затихающим эхом…

…Живи, Игорь… Живи за нас двоих…