Семнадцатилетняя Иалей никогда не задумывалась о жизни. Она плыла по течению, готовилась к свадьбе, заканчивала школу. Все изменилось, когда родной город Иалей захватил Арарг. Девушка попала в рабство, стала дорогим товаром — наложницей для утех аристократов. Казалось бы, она должна была сломаться, но Иалей не смирилась. Она хотела вновь стать счастливой и не остановилась ни перед чем, пусть на пути встали море, законы и привязанность хозяина к своей игрушке.
1.0 — создание файла
Лишившись возможности выбора, человек перестает быть человеком.
В этот кокон из стёкол и рам
Не проходит тьма или свет.
Может, будет бабочка там,
Может быть, может, нет.
Может, вырастут новые крылья,
Красота, доброта,
И расправить их будут силы.
Может, нет, может, да.
Он сел на кровать и похлопал рукой по простыне. Я покорно подошла, разделась и легла, как делала много раз до этого.
О чём я думала? О разном. Сейчас, к примеру, ни о чём: устала, намаялась с уборкой. В библиотеке столько книг, нужно каждую аккуратно вытрясти, вытереть от пыли, обработать специальным составом, а потом убрать на место.
Хозяин любил меня нежно, мне вообще повезло с ним. У других рабынь были синяки, они с содроганием вспоминали о ночах, больше всего боясь этого времени суток. Вернее, даже не его, а того, что оно несло: боль, унижение, стыд, кровь. Да, бывало, что после развлечений какого-нибудь хозяина в дом вызывали врача.
Мой никогда меня не насиловал, не предавался любви с животной страстью. Он умел чувствовать и, видя, что я совсем не хочу его, мог и вовсе оставить спать в одиночестве.
Не сказала бы, чтобы мне было приятно — всё-таки я не любила его, хотя и уважала, и ценила его заботу. Привыкнуть — привыкла. Насколько могла. И смирилась. Говорят, что собака тоже привыкает… Что поделаешь, если выхода нет, а хозяин хороший. Но всё равно хозяин.
Для мужчины, наверное, оскорбление, когда женщина под ним дремлет, но я так устала… Да и хозяин сразу воспротивился моим давним попыткам изображать неземное блаженство: я тогда боялась, что если не буду притворяться, меня высекут, — «Мне твоя ложь не нужна. Хочу быть уверенным, что ты всегда будешь со мной честна». И я была, за эти три года я ни разу не солгала ему. Откровенно не солгала, полуправда ведь не ложь?
Да, провинности были, да, он меня наказывал, но наказание за неправду в стократ превосходило те, что выпали на мою долю. Я видела, что стало с одной чужой молоденькой торхой, которая, пытаясь скрыть оплошность, запуталась в паутине лжи: мухи покрывали её, иссеченную кручёной, с шипами плетью. Она провисела так до заката, а потом её увезли. Куда, лучше не думать.
Странно, но в этот раз было неплохо. Наверное, спальня пропиталась частичками кристаллов озиза, благотворным образом сказывавшимся на мужском и женском влечении. Я осторожно скосила глаза: так и есть, два светящихся кристалла и курительница, источающая едва уловимый терпкий аромат.
Интересно, а много ли хозяев так же заботятся о своих торхах?
В том, что озиз предназначался мне, не сомневалась: хозяину этого не нужно, что он с успехом доказывал. Он не женат, так что тратит весь запас сил на меня и любовницу из норнов. Мы с ней такие разные, как ему могут нравиться обе? А я ведь ему нравилась, и он хотел, чтобы мне было хорошо.
Закончив, хозяин не отослал меня, а притянул к себе. Я привычно сжалась в комочек, уткнувшись головой ему в бок. Такое случалось не часто, обычно я ночевала у себя, а не в хозяйской спальне, но сейчас зима, а в моей комнатушке без окон так холодно… Всё-таки повезло мне: засыпать в постели благородного норна, будто равная, ощущая теплую тяжесть его руки. В такие минуты я проникалась к нему особым чувством, на время забывая, кто я и как сюда попала.
Три года назад. Целых три года назад, которые казались вечностью.
Наверное, следует начать по порядку. Меня зовут Иалей, родом я из Кевара — небольшого княжества, зажатого между горами и руслом Старвета. Среди нас много полукровок, потомков смешенных браков с альвами, которые некогда населяли леса по берегам Старвета, а потом неожиданно исчезли. Наш князь тоже из их числа — у него пепельно-русые волосы и пронзительные голубые глаза. Были когда-то, теперь от них не осталось и следа.
Во мне от далеких предков только оттенок кожи — молочно-белый и рост выше среднего: альвы ведь были высокими, намного выше наших предков. Теперь мы тоже стали такими, ну, почти такими.
Альвийская кровь, если она когда-то текла в наших жилах, давно затерялась среди крепкой крестьянской и купеческой крови моей семьи. Я знала только об одном, точнее, одной наследнице альвов в нашем роду: мой прадед по отцовской линии каким-то непостижим образом умудрился жениться на представительнице обедневшего дворянского рода и в качестве приданого получил личное дворянство. Правда, альвийской крови в моей прабабке тоже оказалось мало: если у неё ещё были светлые соломенные волосы, то дети родились уже с тёмными. Вот и у меня волосы каштановые, от природы немного вьются. Зато цвет глаз, как у прабабки — зеленый, кошачий. Отец шутил, что если бы я родилась рыжеволосой, он отдал бы меня в обучение ведьме.
Разумеется, я и в мыслях не держала, что когда-то стану чьей-то служанкой.
Я родилась в преуспевающей семье представителей второго сословия. Мой отец держал несколько лавок в разных городах, торговля у него спорилась, и к своим семнадцати годам я стала завидной невестой. Ко мне даже один дворянин сватался, симпатичный молодой человек. Может, я бы и согласилась: сердце все равно было свободно, а он казался мне таким милым…
Жили мы не в столице, а во втором по величине городе княжества. Был собственный дом, даже прислуга: кухарка, она же горничная и приходящая работница. Раз в месяц она устраивала в доме генеральную уборку, вытряхивала ковры, мыла полы, обтирала рамы и светильники.
Как обычно протекали мои дни? Буднично, монотонно.
Первая половина дня посвящена занятиям — я заканчивала второй уровень местной сословной школы, так что, выйди замуж за того дворянина, лицом в грязь не ударила бы. Сейчас, оглядываясь в прошлое, прихожу к выводу, что он всё-таки меня любил. Семья его не бедствовала, так что в моих деньгах они не нуждались. Я же помню, как впервые посмотрела на меня его мать, отвела сына в сторону и о чём-то долго с ним шепталась. А потом улыбнулась. Не знаю, искренне или нет: дворян с детства учат этикету, а этикет не приветствует проявления истинных чувств.
Комфортно ли мне было бы жить в их доме? Что теперь гадать! Конечно, их образ жизни отличался от нашего — была и серебряная парадная посуда, и огромный стол в столовой. Помню, я всегда так мучилась, стараясь держать спину прямо, боясь расслабиться, откинуться на прямую, как клинок меча, спинку стула, пока, наконец, мой жених (хоть официальной помолвки не было, все к этому шло) не сказал мне как-то, что это вовсе не обязательно.
Он был простым дворянином, безо всякого титула, всего лишь с приставкой ллор перед фамилией. Иахим ллор Касана. А я должна была стать Иалей ллор Касана. Но не стала.
Итак, с утра я в школе, пытаюсь совладать со столбиками цифр, уследить за мыслью господина учителя и не ударить лицом в грязь у доски, перечисляя отличия крапивы двудомной от крапивы жгучей. Считалось, что девушка должна разбираться в травах, поэтому для нас проводила специальные уроки местная ведьма. Она всегда старалась казаться такой важной, суровой, хотя на самом деле была жуткая хохотушка и обожала пить чай с миндальным печеньем в компании учителя математики. Мальчишки шептались, что у них роман.
Училась я средне, особыми знаниями не блистала, хотя и не плелась в конце класса, поэтому искренне радовалась, что положение моего отца не позволяет мне претендовать на третий уровень обучения, доступный только детям дворян, чиновников и священнослужителей. Чтобы перейти на него, нужно было сдать экзамены.
Разумеется, благородные ллоры (так, по приставке, у нас именовали дворян) не учились вместе с нами, их вообще очень редко можно было встретить в сословной школе, если и попадал кто, то от безденежья. К их услугам были пансионы, в которых преподавали лучшие учителя княжества. Вносишь залог, подтверждаешь свое происхождение — и твой ребенок зачислен на первый уровень. Если он учится хорошо, в дальнейшем плата не взимается, только при переходе на новый уровень, если нет или нарушает школьные правила, тогда приходится доплачивать.
Подобных пансионов было всего четыре на все княжество.
Дети родовитых ллоров часто обучались на дому по индивидуальной программе. Нередко приглашали учителей и к ллорам менее знатным, к примеру, Иахим получил именно домашнее образование, пройдя лишь курс военных наук при пансионе.
После обеда, когда заканчивались занятия, я возвращалась домой и либо помогала матери в повседневных домашних делах, либо уходила к отцу в лавку, где часто стояла за прилавком, своим цветущим видом молодости привлекая покупателей, заодно, совершенствуясь в столь нелюбимой мной математике. Отец считал, что я должна знать, как делаются дела, чтобы, когда торговля перейдёт ко мне, труд его жизни не был загублен. Я старалась. Мило улыбалась постоянным клиентам, болтала с ними о погоде, очередной прихоти бургомистра, просвещала, какой цвет моден в этом сезоне: мы торговали тканями. После передавала заказы приказчику, исправлявшему неточности в моих записях и производившему окончательных расчет.
Вечер традиционно проводили в кругу семьи, иногда ходили на представления, которые давали под открытым небом бродячие артисты.
Иахим часто приносил мне приглашения на музыкальные вечера в доме бургомистра, куда допускались только благородные, и я, одетая в лучшее своё платье, чинно сидела между ним и его матерью, внимая игре музыкантов. К музыке я была равнодушна, хотя звучание некоторых инструментов мне нравилось. Почему же тогда я с радостью принимала приглашения будущего жениха? Да потому, что хотела взглянуть, как живет первое сословие, и, тут уж мне безумно стыдно, но что поделаешь, на таких вечерах подавали ягодное мороженое.
Наша размеренная жизнь была прервана одним ясным морозным зимним днем, когда я, по привычке толкнув тяжелую дверь, вошла в гудящий, словно пчелиный улей, класс.
Учитель был бледен и даже не пытался призвать учеников к порядку. Дождавшись, когда соберутся все, он прокашлялся и с прискорбным видом сообщил, что началась война.
На нас напало могущественное королевство Арарг. Менее чем за сутки оно сломило сопротивление соседнего княжества, целиком вырезав всю его армию, теперь пришла наша очередь.
Учеников распустили по домам, посоветовав немедленно покинуть страну или, если нет такой возможности, забаррикадироваться в подвалах.
Мы вышли толпой, растерянные, еще не в полной мере осознавшие, что происходит.
Мальчишки строили планы организации партизанских отрядов и победоносного контрнаступления, которое бы смело с лица земли армию Арарга.
Казалось, прошло всего полчаса — а улицы уже были запружены народом. Я с трудом лавировала между повозками, наблюдая за тем, как люди в спешном порядке грузят на подводы свой скарб.
Вереница разнообразных телег и экипажей выстроилась в длинную очередь. Выезды из города были перекрыты этой шумной разношерстной массой.
Лавки закрыты, ставни захлопнуты, в воздухе разлита паника.
Мы тоже планировали уехать, отец уже приказал собирать вещи. Не успели.
Они появились внезапно, знаменитые смертоносные наездники Арарга. Будто чёрная туча заволокла небо, лавиной обрушившись на наши головы.
Драконы извергали пламя — и вот то там, то здесь занялись дома.
Истошно кричали женщины, плакали дети, мужчины в спешном порядке брались за оружие. Но что у нас было? Мечи? Арбалеты? Наездники же были вооружены парой острых трехгранных клинков для ближнего боя и тяжелыми железными узкими трубами, крепившимися к деревянным древкам. Позднее я узнала, что они называются ружьями.
Маленькие ядрышки, которыми стреляли наездники, поражали цель с гораздо большего расстояния, чем наши арбалеты, и не требовали перезарядки: при производстве ружей использовалась магия, непостижимым образом рождавшая пули непосредственно из металла.
Несколько человек упали, пораженные маленькими кружочками металла.
Стражники ответили дождем болтов, метя в самое уязвимое место драконов — живот и сочленение головы с шеей. Одного удалось подстрелить, и он упал неподалеку от городских ворот, придавив тушей в спешке брошенные подводы. Наездник мгновенно высвободил ноги из стремян, отбросил в сторону ружье: оно было не приспособлено для пешего боя, — и обнажил клинки. Умело орудуя ими, он отбил несколько болтов, сделал выпад, пытаясь пробить строй окруживших его защитников города… Высокий, коренастый, с собранными в высокий хвост двуцветными (одновременно русыми и каштановыми) волосами, он разительно не походил на нас, кеварцев.
Чем все закончилось, я не видела: отец сумел утихомирить взбесившуюся лошадь, выпрячь ее, как самое ценное, оседлать и, схватив нас с мамой в охапку, понёсся обратно к дому.
Дом у нас еще был, а вот соседняя улица пылала.
Несколько драконов промчались над головой, пришлось в ужасе пригнуться и молиться, чтобы они нас не тронули.
Люди падали, косимые дождем с небес. Теперь я понимала, каким образом араргцы сумели так быстро завоевать Этайрон.
До этого я лишь мельком слышала о королевстве Арарг — то немногое, что читали по курсу краткой истории народов. Мальчикам, безусловно, было известно больше, чем нам, девочкам: у них в программе стояли дополнительные занятия по военной истории и военному делу. А нам достались травология и домоводство. Теперь, вот, познакомилась воочию.
Арарг, притаившийся на островах Восточного архипелага, издревле наводил страх на соседей. И не только страх: с разной периодичностью он поглощал всё новые государства. Иногда затишье длилось сто лет, иногда двести, а иногда и десять, никто так и не научился предугадывать, когда королевство нанесёт новый удар. И, главное, где: в последние десятилетия набеги его стали хаотичны, наездники, пользуясь достижениями магии, появлялись там, где их никто не ждал, преодолевая сотни миль в пространстве.
Велев спрятаться в подвале, отец, игнорируя мольбы матери, отчаянно цеплявшейся за полы его одежды, достал из тайника припасенный на случай опасности фальшион[1] и, наспех поцеловав нас, растерянных, трясущихся от страха, плотно захлопнул за собой входную дверь. Что с ним стало, не знаю, был ли он убит, сбежал или попал в плен.
Видя, что мать не в том состоянии, чтобы рассуждать здраво, я сама заперлась изнутри и задвинула тяжелый засов.
Мы забрались в самый дальний угол подвала, за мешки с картофелем, и, тесно прижавшись к другу, дрожа в кромешной тьме, молились, чтобы беда прошла стороной.
Стены подвала были достаточно прочны и толсты, чтобы заглушать звуки битвы, до нас долетал лишь едва различимый гул: быть может, огонь уже гулял по стропилам нашего дома.
Не знаю, сколько мы так просидели, был ли еще день, или уже наступила ночь, когда нас, задремавших, разбудил луч яркого света, метавшегося по полу подвала. Он был непривычным: мягким, жёлтым, не таким, как рождает пламя, а холодным, голубовато-белым.
С нарастающим ужасом следили мы за тем, как он приближается, тщательно обшаривая дюйм за дюймом, слышали тяжелые шаги араргцев — у нас не было сомнений, что это именно они. И вот яркий свет ослепил нас, два комочка человеческих тел в углу.
Я закрыла глаза, не желая видеть, как они будут убивать нас.
Мгновенье, другое, но острый стилет не вонзился в моё горло. Осмелев, я открыла глаза и увидела трех облаченных в матовые облегчённые доспехи мужчин. Один из них держал в руке шарик, излучавший тот самый голубовато-белый свет.
— Двое, — констатировал он, будто дожидался, пока я взгляну на него. — Женщина средних лет и молоденькая. Покажите сначала девушку.
Крайний справа солдат двинулся ко мне, грубо вырвал из объятий матери. Я вцепилась ногтями в его руки, но они не могли разорвать толстой кожи перчаток.
Меня толкнули в полосу света перед человеком с шаром. Один солдат заломил мне руки за спину, пресекая попытки вырваться, другой не давал матери сдвинуться с места. Ему не нравились ее крики, и он предпочел заткнуть ей рот кляпом из ее же собственной одежды.
— На вид не дурна. Девушка не старше двадцати, без видимых физических недостатков. Глаза красивые, — араргец подошел вплотную и, прежде чем я успела сообразить, что он делает, стащил с меня полушубок и потянул за шнуровку платья.
Стоять в одной нижней рубашке перед тремя незнакомыми мужчинами было унизительно, да и холодно — температура в подвале ненамного отличалась от температуры на улице. Стуча зубами, я покорно наблюдала за тем, как араргец внимательно осматривает и ощупывает мою фигуру, хорошо, что через ткань. Наконец он вынес вердикт:
— Подходит для торхи. Решение предварительное, ее должен осмотреть врач и кто-то из продавцов, да и характера мы ее не знаем, так что я запишу ее как хыру. Можете забирать.
— Одевайся, — эта фраза уже была обращена ко мне.
Оставив меня под присмотром солдата, он подошел к моей матери. Ограничившись визуальным осмотром, даже не раздев, араргец записал ее в хыры.
Когда меня подхватили под руки и поволокли к лестнице, я наконец-то поняла, что происходит. Меня собирались сделать рабыней или продать в бордель. Ни то, ни другое меня не устраивало, и я, что есть силы, ударила коленом в пах тащившего меня солдата. Араргец согнулся пополам, частя меня такими словами, что и повторять не хочется. «Кеварийская шлюха» было самым приличным.
Мать, тоже отчаянно отбиваясь от захватчиков, выплюнула кляп и истошно кричала мне:
— Беги, Иалей, спасайся! Беги к храму, под защитой бога они тебя не тронут!
Несчастная наивная мама, араргцы не испытывали никакого страха перед чужими богами, как я потом убедилась, они прекрасно чувствовали себя в наших храмах, пили, ели, с интересом рассматривали мозаичные панно.
Невероятным усилием увернувшись от третьего араргца, я в последний раз обернулась. Мелькнуло испуганное заплаканное лицо матери в мертвенном свете шара, теперь свободно парившего над полом. Она пыталась задержать преследователей, но что могла поделать женщина против троих здоровых вооруженных мужчин? Они легко сбили ее с ног, один из них несколько раз ударил ее, после чего мама затихла. Мне не хотелось думать о том, что она умерла, хотя лучше бы это было так. Теперь я знала, что мгновенная смерть куда желаннее рабства.
Так быстро я не бегала никогда в жизни, никогда в жизни так быстро не взбиралась вверх по ступенькам, отбиваясь ногами от тянувшихся ко мне рук.
Наш дом огонь затронул несильно: выгорела кровля и часть второго этажа, но перекрытия не обвалились. Уже разграблен, отдан на поругание солдатам. С одним из них я столкнулась на пороге. Моя свобода длилась ровно две минуты.
Клочок голубого неба над головой — и обветренное лицо вояки с утыканной шипами боевой косой. Сразу видно, он не из наездников, а простой пехотинец.
— Ваша? — легко удерживая меня навесу, солдат продемонстрировал добычу подбежавшей троице из подвала.
Не говоря ни слова, араргец, осматривавший нас с матерью, влепил мне пощечину, вытащил из поясной сумки веревку и с помощью второго солдата связал меня. Но пару зубов я выбить араргцам успела, одному серьезно расцарапала лицо, хорошо, что пехотинцу, а не офицеру интендантской службы, а то бы закопал на первом перекрестке. В Арарге с этим строго: если хыр поднимает руку на аверда, то будет казнен. А если на норна, то все то же самое, но гораздо мучительнее. Если, конечно, норн не смилостивится и не убьет сам.
Меня забросили на плечо, как отрез ткани; руки и ноги крепко связаны, во рту кляп. Весело насвистывая, солдат понес меня в сторону школы, а офицер с подчиненными продолжили подомовой обход.
В школе организовали сборочный пункт пленных. Приглядевшись, я поняла, что здесь были в основном женщины и дети. Очень много молоденьких девушек. Связаны далеко не все, некоторые, сжавшись в комочек, просто тихо скулят в сторонке. Никого старше сорока, основная возрастная группа: от семнадцати до двадцати пяти. Дети — подростки, почти одни мальчики. Ни одной девочки моложе пятнадцати я не заметила, что наводило на определенные мысли. Они брали только тех девушек, которые вступили в детородный возраст или у кого он должен был наступить максимум через год. Нас, этих несчастных, от пятнадцати до двадцати, держали отдельно под усиленной охраной, словно особо ценный товар.
С улицы доносился какой-то шум, слышался задорный посвист наездников, чьи-то крики, обрывавшиеся на высокой ноте, ругательства, шипение и треск, но выглянуть наружу и посмотреть, что там творится, мы не могли.
Прибывали все новые и новые партии пленных; их сортировали и разводили по бывшим классам.
Часа через два меня развязали. Но обрадовалась я рано: ноги тут же спутали специальным кожаным шнуром, будто лошади, и завязали хитроумным узлом.
Вечером нас покормили и велели ложиться спать.
Разбудили на рассвете, построили в шеренги и начали заносить в списки. На каждого заполнялся опросный лист с указанием имени, происхождения, пола, возраста, перенесенных болезней, внешности и особых примет. Потом нам выдавался номер, соответствующий номеру нашего листа. Он выводился смесью угля и хны на лопатках, так, чтобы не смыло дождем, и неудобно было стереть.
Меня, среди прочих девушек, загнали в зарешеченную повозку, привязали руки к специальным кольцам, вделанным в борта и потолок. Мне повезло: я стояла у борта, не пришлось терпеть мучения, причиняемые затекшими, поднятыми над головой руками.
На козлы сели двое солдат, оба с кожей, отливающей медью, темноволосые с необычными светлыми прядками, у одного на макушке, у другого за ухом. Еще двое примостились на облучке. Щелкнул кнут, и, влекомая парой мулов, повозка тронулась в сторону ворот.
Со слезами я смотрела на то, что осталось от моего города, от того, что мне было дорого. Не все тела защитников успели убрать, и они темнели то справа, то слева, замерев в самых причудливых позах.
Жадно пили воду из разбитого фонтана драконы с яркими алыми гребнями, весело переговаривались их наездники, сытые, довольные, смывшие с себя кровь, гарь и копоть. Нервно косились на драконов холеные лошади с мохнатыми бабками, высокие, с блестящими миндалевидными карими глазами; их выгуливали солдаты в серо-зеленом обмундировании.
А вот и еще одна изюминка араргской армии — спесивые волшебники. На каждый батальон полагалось по одному магу; я видела четверых, значит, в город вошло минимум два полка.
Почему я поняла, что передо мной волшебники? По подвеске-октаэдру, выпущенной поверх теплой меховой куртки. Может, сословная школа и не блистала глубиной преподавания, но об этом знаке нам рассказывали.
Один из магов лениво отделился от товарищей и направился к нам. Прикосновение к перстню на левой руке, какие-то движения пальцев — и пространство с легким щелчком искажается, поглощая нашу повозку. Мы, тридцать девчонок, завизжали, в ужасе закрыв глаза. Еще бы, до этого мы ни разу не видели активизированного портала.
В лицо ударил свежий ветер. Морской бриз, но тогда я еще не знала, что он вообще существует: я же никогда не видела моря.
Я осторожно открыла глаза и увидела, что наша повозка взбирается на холм.
Практически никакой растительности, только камни и занесенные снегом кусты вереска.
Внизу, еще не полностью скованное морозом, темнело море. Я с восхищением смотрела на него, бескрайнее, прекрасное и пугающее, покрытое тонкой корочкой льда, с обширными полыньями у берега, с темными пятнами островов и мелкими бусинками кораблей. Араргцы были чуть ли не единственными мореходами, которые отваживались выходить в море зимой. Еще бы, ведь у них были маги и лучшие мастера, регулярно снабжавшие их новыми изобретениями. Но с кораблями оказалось все просто: либо к носу привязывали дракона, заодно использовавшегося в качестве тягловой силы и наступательного вооружения, либо вешали вместо ростры специальный огненный артефакт.
Дорога кольцами змеи обвивала холм. Мы взбирались все выше и выше. Повозка покачивалась, будто грозясь скинуться в бездну.
Девочки притихли, некоторые, самые маленькие, всхлипывали. А я старалась запомнить малейшую деталь пейзажа. И не только потому, что все для меня было ново — я лелеяла мысль о побеге.
Наконец подъем закончился, и дорога побежала по относительно ровной местности.
Пустынно, голо и пустынно, будто здесь никто и не живет.
— Добро пожаловать на остров Хорс, девочки! — обернулся к нам один из солдат. — Ротики не разеваем и не скулим, скоро приедем.
Куда приедем, на горизонте нет ни намека на какое-то поселение?
Откуда оно выросло, я не поняла. Мы просто обогнули очередную каменную гряду, защищавшую от ледяных порывов ветра, и оказались у ворот крепости. Но почему ее возвели не на гряде, не на том холме над морем, а здесь, на равнине? Потом я поняла почему: строителям не нужно было господство над окружающей территорией, им важна была максимальная внутренняя и внешняя защита. Но вовсе не от врагов.
Форт опоясывал земляной вал, за ним высились известняковые стены без единой бойницы. И везде солдаты, вооруженные арбалетами. У тех, кто охранял ворота, были ружья.
Повозка остановилась. Возница соскочил с козел и предъявил человеку в серой форме с синей косой полосой на груди какую-то бумагу.
— А, новая партия, — лениво протянул тот, бегло просмотрев лист глазами. — Завози!
Заскрипели ворота, и мы миновали сначала земляной вал, а затем и недра стен крепости. Сгрузили нас на круглом дворе, по периметру обнесенном решеткой. Сгрудившись, как овцы, мы жались друг к другу, гадая, что же с нами сделают.
Прошло, наверное, полчаса, когда к нам вышла небольшая группка людей, судя по виду, гражданских, в сопровождении дюжины солдат. Скептически хмуря брови, они рассматривали нас, а потом велели солдатами разделить нас на партии и проводить перед ними по пять человек.
Нас бесстыдно рассматривали, щупали, делали комментарии по поводу внешности и производили первичный отбор: кого-то сразу отбраковывали в хыры (так в Арарге называли рабов, абсолютно бесправных, принадлежавших одновременно и хозяевам, и всем свободным араргцам), кого-то отводили для предметного осмотра во внутренние помещения форта.
Двор был полон стенаний, криков, иногда даже раздавались слова проклятий. Те, кто отчаянно сопротивлялись, царапали и кусали солдат, плевали в лица торговцев, немедленно становились хырами. Если такая девушка умудрялась причинить более-менее серьезный вред кому-то из араргцев, ее волокли к специальной скамье, привязывали и на глазах всех пороли. Если же обходилось без синяков и царапин, то, заработав пощечину или крепкое словцо, девушка получала в «подарок» ошейник с железным кольцом и металлические браслеты с такими же кольцами на руки и ноги. Их надевали прямо во дворе, балахон на шнуровке и набедренную повязку (больше хырам не разрешалось носить ничего, даже женщинам) выдавали позже, очевидно, после гигиенических процедур.
Для некоторых девушек тяжкая жизнь хыры начиналась сразу же после отбора. Я видела, как конвоировавшие одну из них солдаты надругались над несчастной чуть ли не у всех на глазах. Для Арарга это нередкость. У хыры не надо спрашивать согласия, она принадлежала любому аверду, то есть свободному человеку. Абсолютно бесправное существо, хуже вещи, любая провинность которой строго каралась. А уж сейчас… Сейчас мы военнопленные, собственность армии, то есть вдвойне бесправны. Тех, кого продадут, солдаты не тронут.
Среди всех встречаются скоты. Не все так поступают.
Как только хыры терпят? Уверена, араргцам отольются их слёзы, когда-то рабы взбунтуются и перебьют хозяев.
Я оказалась в последней партии. Шла, не чувствуя ног от страха. Вдруг меня тоже вот так отволокут к стене и изнасилуют? И не один, а сразу двое.
Встала там, где велели. Чужой опыт заставил молчать и не двигаться.
От группы торговцев отделился невысокий щуплый человек в кожаной куртке на меху. Подошел ко мне вплотную, взял за подбородок, посмотрел на глаза и зубы, будто у породистой лошади, затем, велев солдату заломить мне руки за спину, потрогал грудь. Судя по ухмылке, остался доволен.
— Раздеть до рубашки, — скомандовал он.
Естественно, приказ тут же был выполнен.
Теперь меня, практически голую, придирчиво щупали трое, о чем-то переговариваясь между собой.
Араргец в кожаной куртке развернул меня спиной к себе, глянул номер и попросил принести мой опросный лист.
— Семнадцать, — радостно улыбнулся он, — самое то! Если она здорова и невинна, из нее выйдет великолепная торха, я бы сказал, элитная торха. После благоприятного осмотра врача я согласен заплатить в казну двести цейхов.
Видимо, остальные торговцы не готовы были расстаться с такой суммой, и я досталась человеку в кожаной куртке.
Когда меня вели внутрь казарменных помещений, в которых до отправки торговцам содержался живой товар, я, скрестив пальцы связанных рук, молилась, чтобы меня не сделали хырой. Только бы торхой! Еще тогда я инстинктивно чувствовала, что участь торхи не так печальна, как беспросветное существование хыр.
Комнатка была небольшая, без окон, начисто выбеленная. Из мебели: стул, стол, ширма, а за ширмой — простое ложе, покрытое простыней. За столом сидел человек и что-то писал в толстой амбарной книге.
— Еще одна? — лениво бросил он через плечо. — Иди за ширму и раздевайся.
Раздевайся? Куда дальше раздеваться: на мне только нижняя рубашка, белье и чулки.
Оторвавшись от своих бумаг, араргец вопросительно посмотрел на меня:
— Ну, что стоишь? Не стесняйся, я врач, меня твои прелести не интересуют. Или мне позвать солдат, чтобы они тебя держали?
Судорожно сглотнув, я отправилась за ширму. Взялась за подол рубашки, но снять не решилась.
— Давай, не задерживай меня, — врач взял странного вида перчатки и шкатулку с инструментами. — Ладно, тогда сначала просто сядь и покажи горло.
Он внимательно осмотрел его, а так же нос, глаза, кожу, сосчитал пульс, спросил, чем я болела в детстве, потом, видимо, отчаявшись, что я сделаю это сама, снял с меня рубашку и пощупал живот. Удовлетворенно кивнув, врач вернулся к столу и сделал отметки на обороте моего опросного листа, занес какие-то сведения в книгу.
Обрадованная, что все закончено, я собралась, было, одеться, но араргец остановил меня:
— Подожди, самого главного мы ещё не видели. Белье снимай. Сначала верх.
Щёки покрылись пунцовыми пятнами. От смущения я замерла.
— Ты, что, никогда у врача не была? Для тебя я не мужчина, так что хватит краснеть.
Дрожащими руками я распустила ленту и сняла бюстье.
Врач вслух обозначил форму груди, записал данные в оба документа, а потом тщательно осмотрел, надавливая и пощипывая выдающуюся часть моего тела, поинтересовавшись, не находила ли я на груди каких-либо уплотнений. Я ответила отрицательно.
— Что ж, прекрасно! Судя по всему, ты здорова. Теперь снимай трусики и ложись на спину.
Видимо, я посмотрела на него с таким ужасом, что смогла достучаться даже до зачерствевшего на работе араргца.
— Успокойся, никто тебя насиловать не собирается, — он погладил меня и сам избавил от спорного предмета одежды. — А теперь будь умницей и дай мне взглянуть. Расслабься, это не больно.
Умницей мне пришлось быть поневоле, сама, разумеется, я не собиралась раздвигать ноги перед первым встречным, но врач был знатоком своего дела.
— Девственница, — он выпрямился и снял перчатки. — Не так уж и страшно, а? Ладно, одевайся, сейчас отдам карточку. В хыры тебя точно не отправят, так что можешь радоваться.
А мне было все равно. Жалкая, зареванная, я лежала на этой простыне, судорожно сжимая согнутые в коленях ноги. Было мерзко.
К счастью, унижения на этом окончились. Меня накормили, позволили вымыться и снабдили чистой одеждой — серым платьем с разрезами на бедрах. Под него надевалась тонкая нижняя юбка; нижняя рубашка не полагалась. Лиф платья держался на шнуровке. Бюстье мне оставили прежнее, зато выдали две пары чистых трусиков. Вот и все «приданое» торхи.
Утомленная дорогой и пережитыми событиями, я быстро заснула на общей кровати с двумя другими девушками.
Разбудили меня грубо: какой-то ангерец в поношенной одежде тряс за плечи и что-то кричал на местном наречии, которого я не знала. Видимо, он был из крестьян и никогда не покидал пределов Арарга, не общался с представителями других народов, иначе бы говорил на сойтлэ. Для некоторых, например, нашего княжества сойтлэ был родным языком, как, в прочем, для остальных народов долины Старвея, для некоторых, как Арарга, — приобретенным.
Сойтлэ произошел от альвийского диалекта, а так как альвы в свое время играли огромную роль в жизни людей, то, разумеется, именно люди приобщились к их языку, а не наоборот.
Постепенно сойтлэ вытеснял все остальные диалекты, даже здесь, на Восточном архипелаге, правда, местные наречия в королевстве Арарг не вымерли, перейдя в разряд языка «для своих». Очень удобно: стоишь, неспешно беседуешь перед носом чужестранца, а он не понимает ни единого слова.
Араргский язык не был однороден, делился по социальному и географическому принципу. Мне нравился миосский, на котором говорили норны: более плавный, с минимумом шипящих звуков, с множеством долгих гласных. За время жизни в Арарге я научилась понимать его и даже сносно говорить.
Но, разумеется, тогда я не знала ни слова по-араргсски, да и о происхождении сойтлэ имела самое смутное представление.
Кто этот человек, что ему от меня нужно? Оказалось, встать, умыться и выйти в один из внутренних дворов, где, зябко подергивая плечами под дешевыми шерстяными накидками, уже сгрудились остальные приобретения торговца в кожаной куртке.
Сам он появился минут через пять, пересчитал нас, критически осмотрел и велел связать веревкой в одну цепочку. Так, словно стадо, нас вывели за пределы внутренних стен крепости. Сбежать не было никакой возможности. Во-первых, охранявшие нас слуги торговца, строго следили за тем, чтобы мы не нарушали строй. Провинившаяся получала толчок в спину рукоятью плети, если сбилась с шага, и несильный, чтобы не осталось следов, удар плетью за попытку заговорить с товарками или отклониться с невидимой прямой линии. Во-вторых, нашу цепочку замыкала охрана — пятеро мускулистых мужчин со зверскими рожами. В-третьих, крепостной гарнизон. Не хотелось получить пулю или болт.
На голом пространстве между каменными стенами и земляным валом нас ожидала странного вида повозка — огромный ящик с дверцей. Проще говоря, клетка.
Нас развязали и по очереди втолкнули внутрь. Лязгнул засов, и мы оказались в кромешной темноте.
Сидя на полу, всем телом ощущая неровности дороги, мы гадали, сколько часов провели в пути.
Время от времени возок останавливался, чтобы позволить нам под присмотром кого-нибудь из охранников сходить по нужде. Не всем вместе, по очереди. На ногу наматывалась бечевка, конец оставался в руках сопровождающего. Насвистывая, он неторопливо шагал к ближайшим кустикам, подталкивал к ним девушку и, спасибо на этом, отворачивался, оставляя бечевку натянутой до предела. Таким образом, если бы мы попытались от нее избавиться, он бы сразу почувствовал по изменившейся силе натяжения.
Трижды в день нас кормили, обильно, но очень просто. Каша, хлеб, курица, какие-то овощи, похлебка. Вилок, разумеется, не давали, так что приходилось довольствоваться ложкой или есть руками.
Спали мы в том же возке, когда как наши надсмотрщики нежились в постели. По гомону голосов мы догадывались, что повозка периодически останавливалась на постоялых дворах, где простаивала либо до окончания трапезы араргцев, либо до утра. Только так, да еще по походам «в кустики» мы и определяли, какое сейчас время суток.
Я снова увидела солнце примерно через неделю, когда партию «чужеземных рабынь деала Себра» выгрузили во дворе какого-то дома, судя по всему, находившегося на окраине большого города. Вернее, это даже был не дом, а целый комплекс построек, наподобие городской усадьбы. Место, где деал Себр («деал» — вовсе не титул или вежливое обращение, а всего лишь обозначение рода занятий человека — «торговец») выставлял свой товар «лицом».
Свет больно резанул глаза, облегчая задачу конвоирам. Нас по очереди взваливали на плечи, как мешок, и несли к крытой теплой купальне, где, игнорируя протесты, раздевали и загоняли в воду, бросив туда кусок мочалки и мыло. Расхаживавшая по бортику мужеподобная женщина кричала на нас и требовала, чтобы мы немедленно смыли с себя дорожную грязь, «ибо негоже оскорблять покупателей прикосновениями к вашим вонючим телам». Упоминание о прикосновениях вызвало волну панического ужаса в животе. Воображение услужливо нарисовала сценки, одна омерзительнее другой.
Когда вода в купальне потемнела, нам разрешили вылезти на дощатый пол и вытереться одинаковыми серыми полотенцами.
Наше белье и наша одежда бесследно исчезли, вместо них лежали подобранные по размеру черные трусики, которые больше открывали, чем скрывали, полупрозрачные белые туники без рукавов до середины бедра, застегивавшиеся на плече, и легкие сандалии. Еще там были странные приспособления, напоминавшие открытый каркас верха бюстье, которые командовавшая нами женщина велела надеть всем, у кого грудь не держала форму.
В таком наряде я ощущала себя некомфортно, все равно, что голой. Зато, окинув нас взглядом, деал Себр остался доволен и велел отвести в просмотровый зал.
Это было большое светлое помещение с невысоким, покрытым ковром, помостом и чем-то вроде крохотной купели. По периметру зала были расставлены кресла и столики с выпивкой и закусками. Нам же полагались высокие, самой простой конструкции табуреты, на которых чувствуешь себя курицей на насесте.
Радовало, что сесть мы были вольны, как угодно. Я предпочла так, чтобы ни грудь, ни трусики предательски не просвечивали через легкую ткань: то есть сгорбилась, упершись ступнями в перекладину табурета, прижала колени к животу, а руки скрестила на груди. Низко опустила голову, спрятав лицо за волной влажных волос.
Прозвучала мелодичная трель, и зал наполнился голосами. Я не смотрела на вошедших, мне было не до этого. Просто хотелось взять и умереть, раз уж сбежать не удастся, лишь бы избежать позора.
Торговец, купивший нас в распределительном лагере интендантской службы — так официально именовался форт, в который нас доставили из Кевара, — заливался соловьем, в красках расписывая прелести кеварийских девушек, особо подчеркивая наличие в нас крови альвов. Ему задавали различные вопросы, в основном интересовались местностью, где нас захватили, происхождением, здоровьем, почему-то составом семьи.
Потом всё пришло в движении: покупатели поднялись со своих мест, осматривая товар, то есть нас, тщательно изучали карточки.
Сквозь пелену волос я видела, как некоторых девушек выводили на помост, задирали им туники, что-то рассматривали, потом брезгливо споласкивая руки в купели. Расторопные служители окунали туда же мягкие тряпочки и протирали те места на теле рабынь, которых касались потенциальные хозяева.
— Так, а тут у нас что? — я вздрогнула, услышав над ухом мужской голос. — Посмотрим: из княжества Кевар, семнадцать лет, нетронутая…. Продается, как торха. Личико покажи!
Я не спешила выполнять его просьбу, за меня это сделал расторопный слуга торговца.
Передо мной стоял высокий, выше отца на целую голову, крепкого телосложения араргец с собранными в высокий хвост черно-палевыми волосами (примерно до половины длины они были черными, а дальше начиналась рыжина). Одежда выдавала дворянское происхождение. Ткань камзола отливала синевой полночного неба. Я невольно залюбовалась, пытаясь понять, из чего же он сшит.
— Симпатичная, — цокнул языком араргец. — Цвет кожи хороший. Грудь какого размера?
— Покажи норну грудь! — скомандовал прислужник Себра.
Разумеется, ничего показывать я не собиралась, более того, впервые решилась на бунт: оттолкнула руки слуги, пытавшегося задрать мне тунику. Потом до него дошло, что проще расстегнуть застежку на плече, что он и проделал, но мои руки остановили падение ткани. Чтобы они ни думали, я не породистая кобыла, я человек!
— Мне подходит. Я бы дал за нее четыреста цейхов, — норн выдернул ткань из моих рук, но увидеть желаемое все равно не смог: я мужественно прикрывала грудь ладонями.
В ту минуту я ненавидела его, ненавидела шикавшего на меня слугу торговца, да и самого Себра. Пожалуй, дай мне кто-нибудь в руки нож, я бы попыталась убить кого-нибудь из них.
— С норовом, — скривился араргец и, наклонившись, бессовестно потянулся к моим трусикам. Этого я стерпеть не могла и ударила его коленом. На мое счастье промахнулась. И, как ни парадоксально это звучит, на удачу ударила.
— Ах ты, сучка! — норн выхватил плеть и замахнулся, но ударить помешал служитель: он не мог допустить порчи товара.
— Не беспокойтесь, господин норн, мы ее накажем, строго накажем, — подобострастно проговорил он, поднял с пола и швырнул мне в лицо одежду.
— В хыры ее, кеварскую дрянь, чтобы знала, кого ударить хотела! — продолжал бушевать араргец.
Пока норн (так в Арарге именовали представителей привилегированной дворянской элиты) и служащий Себра выясняли, как и что со мной надлежит сделать, я успела одеться. Если меня и поволокут куда-то, то хоть не голую.
— Только для вас, господин норн, всего за двадцать цейхов, — слуга поклонился. — Сейчас я схожу за господином деалом и оформим сделку.
— Сама виновата, дура! — буркнул он мне.
Да я и сама понимала, что жизнь будет не сахар. Точнее, ее не будет вовсе. Этот красавчик с палевым хвостом убьет меня сразу за порогом.
— Что ты там присмотрел, Шоанез? — к нам подошел еще один мужчина. Тоже высокий, не женоподобный, но в то же время изящный, ни за что не спутаешь с солдатом. Блондин с черными кончиками волос и янтарными глазами. — Новую торху? Зачем тебе еще одна, троих мало? Правда, ты всегда славился бурным темпераментом, торхи у тебя долго не живут.
Он рассмеялся и мельком взглянул на меня.
— Да какую торху? Эта дрянь у меня на конюшне навоз выгребать будет!
— А что так? — теперь янтарноглазый норн пристально смотрел мне в лицо, но не с угрозой, а с любопытством. — Что ты ему сделала, Зеленоглазка?
— Спасала свою честь, — гордо ответила я. Раз дни мои всё равно сочтены, чего уж бояться?
— Ну да, не отвел на помост, решил здесь посмотреть, чтобы без подвоха. А она мне коленом….Вообще-то, я тебе ее в подарок хотел купить, ты же любишь таких.
— Люблю. Она красивая, особенно глаза. И насколько вышел щедрым подарочек?
— Хотел четыреста дать, но стерва столько не стоит. Я еще одну шатенку заприметил, пойдем, посмотрим. А за этой я слугу пришлю. Ошейник пока на нее нацепите, — бросил Шоанез помощнику торговца, увлекая друга прочь.
Но норн не торопился уходить и удержал ретивого араргца, уже скручивавшего мне руки веревкой. Подойдя вплотную, он коснулся кончиками пальцев моей щеки, приподнял подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. А глаза у него умные, спокойные и теплые. Словно загипнотизированная, я не могла отвести от них взгляда.
У всех норнов красивые глаза, даже у Шоанеза, который невзлюбил меня после того злополучного инцидента. Другое дело, что вся красота пропадает, когда они наполняются гневом.
— Какая же она хыра, Шоанез, неужели тебе не жалко такую красавицу?
Я и не заметила, как его рука прошлась по изгибам моего тела, ни разу не проникнув под ткань и не задержавшись на каком-либо месте.
— Мне не нужна стерва в доме. Пошли, Сашер, посмотрим тебе подарок.
— Сколько? — проигнорировав его слова и недовольную мину, поинтересовался норн.
— Как за торху? — слуга Себра сразу просветлел, заулыбался, толкнул меня в бок: мол, тоже улыбнись, дура. Обрадовался, что придется продавать товар себе в убыток.
— Разумеется. Напомни, сколько ты давал, Шоанез?
— Четыреста. Нет, Сашер, что ты нашел в этой…? — он окатил меня волной презрения.
— Кажется, день рождения у меня, и подарок выбираю тоже я. Она мне нравится, и я готов заплатить за нее четыреста пятьдесят цейхов.
Шоанез махнул рукой, буркнул: «Ну, как знаешь, только я тебя предупреждал!» и отошел в сторону, приценившись к полураздетой блондинке, отчаянно пытавшейся прикрыть наготу волосами. Видимо, цена его устроила, и он присоединился к еще двум норнам, пристально рассматривавшим каждый дюйм юного тела. Она ведь еще подросток, лет пятнадцать, не больше, зато голубоглазая блондинка.
Как же это отвратительно!
— Господин норн будет смотреть?
Раз — и туника снова упала к ногам. На этот раз я не успела ее подхватить, а расторопный араргец заломил руки за спину, чтобы покупатель мог оценить товар по достоинству.
— Ей холодно, пусть оденется. Остальное рассмотрю дома. Зови господина, я покупаю. Через час заберу её.
Вот так в моей жизни появился хозяин, виконт Сашер Ратмир альг Тиадей, коннетабль Его величества короля Арарга.
На меня снова надели тунику, повязали на руку красную ленточку.
Норн стоял рядом и со скучающим видом рассматривал остальных выставленных на продажу девушек. Я совершенно не ожидала, что он обратится ко мне с вопросом:
— Образование есть?
Я даже не поняла, что спрашивала меня, сообразила только после толчка продавца. Больно, локтем под ребра. Формально я еще собственность деала Себра, так что имеет право.
— Да, — искоса взглянула на затылок норна. Необычная у него прическа: волосы на висках коротко острижены, на лбу и затылке чуть длиннее, а дальше растут свободно, как у девушки. Одна из прядей перехвачена прищепкой-заколкой с красными камушками и продета в декоративное кольцо-ушко. Завиток, падающий на заколку, уже чёрный. Интересно, араргцы красят волосы, или они такие у них от природы: на две трети одного цвета, на треть — другого? А у некоторых чередуются пряди разного цвета. Потом-то я узнала, что по окраске волос можно определить происхождение человека: разноцветные пряди свидетельствовали о примеси благородной крови. — Мне оставалось полгода до окончания второго уровня сословной школы.
— Приятно слышать, что не дура.
На этом интерес ко мне был потерян.
Подошедший Себр расплылся в приветственной улыбке и поклонился. Со стороны норна не последовало и кивка. Видимо, между ним и торговцем лежала непреодолимая пропасть.
— Я так рад видеть вас снова, господин виконт. Вы редко балуете нас своим вниманием, а еще реже покупаете.
— Может, потому, что товар некачественный.
— Но ведь прошлая торха была хороша?
— Ничего, но прожила недолго.
Меня это насторожило. Вот тебе и первое впечатление! Значит, она умерла, и ему понадобилась новая игрушка?
— Сочувствую. Но, уверяю, когда я продавал её вам, она была полностью здорова. Вижу, — торговец предпочел сменить тему, — в этот раз вы выбрали зеленоглазую? Помощник сказал, вы даёте четыреста пятьдесят? Более чем щедро. Это такая честь для меня, такая честь…
— Хватит лебезить, Себр, я прекрасно знаю, что ты мошенник и плут. Держи деньги, — норн достал кошелек и отсчитал сорок пять золотых монет с профилем горбоносого мужчины. Значит, каждая достоинством в десять цейхов. Таких монет у хозяина (отныне он был не просто покупателем, а моим хозяином) осталось ещё штук двадцать.
Себр вновь поклонился, отвернулся и украдкой пересчитал деньги.
— У вас с собой браслет, мой норн, или я велю надеть на неё стандартный?
— Разумеется, нет. Я не рассчитывал купить торху и не взял его. Не забудь последить, чтобы имя было указано правильно, а то знаю я, каких магов вы нанимаете! Недоучек, готовых работать за дюжину в месяц. Да, мне нужна ещё парочка хыр: одна для дома, другой в имение, на подсобную работу. Или у тебя только девчонки?
— Нет, отчего же. Я с радостью подберу для моего норна всё, что он пожелает. Девочка посмазливее?
— Не уродина же! У меня хорошая прислуга, хочу заодно доставить им приятное.
— Помоложе, постарше?
— Не подросток. Просто до этого были прецеденты, — он недовольно поджал губы. — Подростки хрупкие, бесполезная трата денег. И детей обычно не вынашивают. Что до мальчика, то нужен постарше, внешность меня не волнует.
— А жаль, у меня есть такой замечательный малец…
— Себр, — гневный взгляд, брошенный на деала — и тот в страхе сжимается, низко опускает голову, — мальчиков для спальни предпочитает господин судья, а мне нужен работник.
Что-то пробормотав в своё оправдание, в качестве компенсации за нечаянное оскорбление Себр пообещал, что продаст злополучного мальчика за символическую плату в полцейха и сам озаботится доставкой рабов к покупателю.
Меня увели в какую-то комнатку, где сидели женщина и пожилой мужчина со знаком мага. Женщина пригласила меня за ширму, где лежало новое чёрное нижнее белье нужного размера (два комплекта: самое простое и кружевное, с атласными лентами) и знакомое платье торхи.
— Сейчас надень простое, а когда хозяин захочет, смени на кружевное. Носи его по праздничным дням и всякий раз, когда хозяин заранее предупредит, что хочет провести с тобой ночь, — поучала женщина, помогая переодеваться. — Всегда будь покорной, никогда ему не отказывай. Запомни: для торхи нет большего счастья, чем согревать кровать хозяина. Он должен стать для тебя единственным мужчиной, богом, если угодно.
— А торхи, они кто? Наложницы? — я с облечением избавилась от «выставочного наряда» и потянулась к белью, добротному, удобному. Стеснения я не испытывала: женщина милостиво отвернулась.
— Нет, девочка! — рассмеялась араргка. — Мне сложно тебе объяснить, у других народов нет такого понятия. Торха — одновременно горничная и личная служанка хозяина, его неприкосновенная радость и, если он захочет, мать его детей. Для хозяина — ты рабыня, для всех остальных — служанка. И, вот ещё что, запомни, что никто не имеет права касаться тебя, кроме хозяина. Закон охраняет чистоту торхи. И никто не смеет приказывать или наказывать тебя, кроме хозяина. Только с его дозволения. Исполняй все его приказы, если забеременеешь, постарайся первыми родами произвести на свет мальчика с внешностью норна — и, быть может, станешь авердой, то есть свободной женщиной.
— А торхи, они бывают только у норнов?
— Разумеется. Только благородным дозволено содержать торх, остальные довольствуются нечистыми хырами. Переоделась? Тогда пошли, господин маг нанесет на браслет имя твоего хозяина.
Вздохнув, я засунула ноги в добротные зимние ботинки, наскоро зашнуровала их и вслед за женщиной подошла к пожилому мужчине. Он попросил меня вытянуть левую руку и извлек из холщовой сумки простенький медный браслет. Раз — и он защелкнулся на запястье.
— Как зовут хозяина? — обратился маг к женщине.
— Господин коннетабль, виконт Сашер Ратмир альг Тиадей.
Мужчина кивнул и дотронулся до браслета кончиком странного вида серебристого пера. Металл завибрировал, обдав руку холодом. Маг, словно на листе бумаги, выводил на гладкой поверхности буквы; они вспыхивали огнем и гасли, оставляя после себя чернёное тиснение. Я украдкой следила за его действиями.
Надпись была начертана на двух языках: сойтлэ и араргском. Полное имя и фамилия хозяина, выведенное вязью: виконт Сашер Ратмир альг Тиадей. Так мы и познакомились, потому что, разумеется, никто мне представлять его не собирался.
— Без ошибок? Ну-ка, покажи! — женщина ухватила меня за руку и внимательно изучила браслет. — Опять с завитушками! — недовольно фыркнула она. — Кому нужны твои художества?
— Мне, — отрезал маг. — Не нравится, делай сама. Что, не умеешь? Тогда не лезь.
Женщина промолчала, надув губы. Потом спохватилась, осмотрела меня со всех сторон, поправила шнуровку на платье, что-то одёрнула и довольно цокнула языком. Бросив магу, чтобы он присмотрел за мной, она куда-то вышла, как оказалось, за верхней одеждой — пуховым платком и овечьей дохой.
— Остальным тебя в доме хозяина снабдят, может, от него что-то в подарок получишь. Хорошим торхам хозяева часто вещи дарят, нижнее белье в основном. Но некоторые серёжки и колечки получают, опять-таки беличью шубку, красивые туфельки или сапожки. Но тут уж все от тебя зависит. Теперь, давай, я тебя накрашу, а то приличным людям на глаза стыдно показывать.
Замаскировав следы усталости на лице, араргка слегка подвела мне глаза и нанесла на губы пахнущий медом бальзам.
— Ты за телом следи, как денежка появится, купи себе масло или крем и втирай.
У меня будут деньги, и я смогу на них что-то покупать? Только я хотела расспросить женщину об этом подробнее, как открылась дверь, и на пороге появился хозяин в сопровождении двух вооруженных слуг.
Янтарные глаза второй раз за сегодня произвели осмотр моего тела. Я смущённо отвернулась, надеясь, что это не запрещено правилами.
— Браслет активировали? — норн обращался к женщине.
Та замерла в полупоклоне:
— Мы подумали, что раз браслет временный, то этого не нужно, мой норн.
— Хорошо, бежать она, вроде, не собирается. Как вела себя?
— Тихо, мой норн, торхами интересовалась. Любопытная девочка, спокойная.
— И как же зовут тихоню, чуть не выбившую зубы Шоанезу?
Я не сразу поняла, что его вопрос адресован мне, догадалась по затянувшемуся молчанию. Осторожно обернулась, подумав, поклонилась и пробормотала:
— Иалей.
— Разве я похож на зверя, чтобы дрожать от страха? — он подошел вплотную ко мне.
— Нет… А как мне вас называть?
Норн рассмеялся и взял за руку, рассматривая браслет. По его знаку один из слуг принес мне верхнюю одежду.
Не выпуская руки, Тиадей обнял меня, притянул к себе, так близко, что я ощущала тепло шершавой ткани мехового пальто:
— Я для тебя теперь хозяин, Зеленоглазка, так и называй. А вот ты будешь Лей, если заслужишь, конечно. Но что-то мне подсказывает, что ты станешь образцовой торхой.
Я напряглась, когда он погладил меня ниже поясницы, решила, что хозяин начнет приставать ко мне прямо сейчас, но нет, он отпустил меня.
Повязав платок и застегнув доху, я послушно засеменила между двумя слугами вслед за норном. Миновали двор, заполненный повозками, лошадьми и говорливым людом, и вышли за ворота, поспешно распахнутые с троекратным низким поклоном одним из слуг купца. Приглядевшись, я поняла, что он раб: на шее был кожаный ошейник. Невольно задержала на нем взгляд, хотела остановиться, но люди виконта потянули меня прочь.
Я ожидала увидеть очередную клетку на колесах для меня и великолепного жеребца для хозяина, но ошиблась. Четверо хыров, все, как один, брюнеты (видимо, их тоже, как лошадей, подбирают по масти), держали под уздцы дракона. Чуть поодаль выгуливали еще двух.
Судорожно глотнув, я обмерла от страха, никакие понукания не могли заставить меня подойти к отливающему яшмой существу. Хотя этот дракон и не походил на драконов Наездников (другое строение тела, форма морды и крыльев), он был не менее страшен.
— Зеленоглазка испугалась верхового дракона? Ах, ну да, в Кеваре же нет драконов. Согласись, очень удобно и быстро преодолевать большие расстояния не верхом, не на корабле, а по воздуху. А нам с тобой предстоит попасть на главный остров архипелага.
Дорого, наверное, стоили эти драконы. Как потом выяснилось, очень дорого: за одного можно было купить поместье. Неудивительно, что ими владели исключительно норны. Зато жили драконы долго и передавались по наследству от отца к сыну. У виконта Тиадея их было три. Самый ценный — его собственный, одновременно и боевой товарищ (коннетабль был Наездником, хотя так же хорошо сражался верхом на лошади, чего, собственно, и требовала от него занимаемая должность), и собеседник (драконы — очень умные существа, особенно разумные, к которым принадлежал хозяйский Раш), и средство передвижения.
При виде хозяина дракон выпустил из ноздрей крохотную струйку дыма и недовольно пробурчал:
— Наконец-то! За это время можно было сотню хыр купить и опробовать.
— Перестань, Раш! — рассмеялся виконт, подошел к дракону и погладил его по горбинке носа. Чудовище, словно кошка, прикрыло глаза и издало уркающий звук. Невероятно!
Я открыла рот от удивления, на время забыв о страхе.
Двое хыров отошли в сторону, двое остались, готовые к услугам хозяина.
— Я сам, — махнул рукой тот. — Мне не нужен возница.
Хыры поклонились, но не ушли.
— Иди сюда, погладь его, — поманил меня виконт.
Эти тридцать-сорок шагов я преодолевала не меньше пяти минут. Сердце бешено колотилось в груди, ладони вспотели.
Раш приоткрыл один глаз (зелено-желтый с узким черным вертикальным зрачком), чем окончательно вогнал мою душу в пятки.
— Красивая! — протянул дракон.
— Рад, что тебе тоже понравилась. Моя новая торха. Ну, Зеленоглазка, гладь. Смотри: вот отсюда сюда.
Я покорно выполнила его указание.
Температура тела дракона оказалась намного выше человеческой: жар приятно согревал пальцы. Но каково ездить на нём летом? Тогда я еще не знала, что драконы подстраиваются под окружающую среду, регулируя внутренний жар.
— Одобрил.
Я недоуменно взглянула на хозяина, но тот не пожелал пояснить свою мысль, взял за руку и подвел к основанию драконьей шеи. Теперь я увидела, что на спине Раша закреплено нечто наподобие седла, только гораздо более удобное и функциональное. В нём можно было не только сидеть, но и дремать, облокотившись о специальный валик, или читать, положив книгу на широкую переднюю луку. И стрелять тоже: за задней лукой крепилось ружье. Имелись и специальные упоры для ведения прицельной стрельбы.
Дракон распластался на брюхе, оживившиеся хыры подхватили меня под руки и затолкнули в седло. Следом за мной забрался виконт и поймал подброшенные Рашем поводья.
— Мне тебя привязать, или будешь сидеть тихо? Или предпочитаешь лежать сзади, поперёк, как трофей?
Я промолчала, одновременно с ужасом и любопытством наблюдая за тем, как дракон поднимается на лапы и разминает крылья.
— Так, сядь нормально, а то упадешь, — не обращая внимания на телодвижения Раша, легко балансируя на его широкой спине, норн подошел ко мне, вцепившейся в луку седла.
Вставать мне совсем не хотелось, особенно когда подо мной не было надежной опоры. И как только Наездники умудряются летать на драконах?
— Замерли оба! — прикрикнул Тиадей.
Раш выпустил из ноздрей облачко дыма, но промолчал, послушно изображая статую. Неужели он боялся хозяина — дракон боялся человека?
— Если я хочу, чтобы ты встала, ты встанешь, — норн взял меня за шкирку и рывком привёл в вертикальное положение. — Привыкай.
Привыкай…Он сам бы смог привыкнуть? Захотелось высказать это всё ему в глаза, наплевав на то, что со мной могут сделать. Хватит с меня унижений, я не вещь и не собираюсь ею становиться!
Вырвавшись, я отступила к задней луке, но так неудачно, что споткнулась, едва удержав равновесие. А что, упаду, разобью лицо, стану безобразной, и норн от меня откажется.
Оценив расстояние до земли, решила спрыгнуть. Если что-то сломаю, лечить меня не будут, сразу убьют. И никакого позора, никакого рабства. Я умру кеварийкой Иалей, а не живой игрушкой знатного араргца. Да, именно так: попытаюсь бежать, а там — будь, что будет.
Подобрав юбки, я замерла над покатым чешуйчатым боком, но хозяин, и, обняв за талию, фактически насильно усадил на сиденье.
В отличие от лошади, драконье седло было двухместным, сиденья разделяла кожаная перегородка, которую можно было убрать.
— Ноги сюда. Там ремни, не забудь закрепить. И запомни, Зеленоглазка, это в первый и последний раз, когда я оставлю твой проступок без наказания. Серьёзный проступок: ты ослушалась хозяина и пыталась бежать. Я спишу это на страх. Ничего, вскоре ты привыкнешь и успокоишься. Не хотелось бы делать тебе больно, — он погладил меня по щеке. — Высоты боишься?
— Не знаю, — честно призналась я, покорно откидываясь на валик и укладывая согнутые в коленях ноги так, как приказал норн. Наклонившись, он щёлкнул креплениями.
— Для твоей же безопасности, — пояснил Тиадей. — Сзади, под оружейной полкой, есть одеяло, можешь взять. Руками за драконью шею не цепляйся, Раш этого не любит. С передней луки свисают кожаные петли. Правее. Да, эти. Вот за них и держись. Можно и за саму луку, но так, по-моему, неудобно.
Инструктаж был окончен, и хозяин занял место рядом со мной. Закрепил ноги теми же защитными ремнями, намотал на руку поводья и крикнул:
— Можем взлетать.
— Что, уломал девочку? — пыхнул огнем дракон.
Норн проигнорировал едкое замечание.
Антрацитовые крылья вновь раскрылись, обдав всадников мощным потоком холодного воздуха. Выгнув шею, Раш щёлкнул хвостом, оставив на мёрзлой земле неглубокую борозду.
Крылья, как лопасти мельницы, хлопали всё чаще, совершая дугообразные движения в вертикальной плоскости, и наконец дракон отрывался от земли.
Резкий толчок выбил бы меня из седла, если бы не ремни.
Земля стремительно удалялась, таяла где-то внизу, вокруг было только небо, серое, негостеприимное.
Грохот крыльев за спиной сливался в гул водопада.
Смотреть вниз было страшно, так страшно, что я на несколько минут закрыла глаза. Меня мотало из стороны в сторону; холод щипал щеки, проникал сквозь одежду.
Оказалось, что Раш и не думал взлетать по-настоящему, а всего лишь нарезал круги над городом, поджидая остальных.
Мельком глянула на норна, встретилась с его янтарными глазами и отвернулась.
Костяшки пальцев побелели от напряжения: больше всего на свете я боялась упасть.
Но вот поднялись с земли остальные драконы с четырьмя седоками на каждом. Один из хыров правит, упершись спиной в переднюю луку, в седле в одиночестве вольготно устроились слуги, позади них примостились ещё по хыру. По сравнению с ними я путешествовала с максимальным комфортом, как равная.
Издав гортанный звук, от которого замерло сердце, Раш резко пошел вверх и влево.
Я непроизвольно, от страха, выпустила петли и закрыла лицо руками.
Было тяжело дышать, я замерзала. От свистящего ветра закладывало уши.
Крутой вираж — и я покачнулась, опасливо накренившись в сторону пропасти. Если бы не крепления, я была бы уже мертва.
Новое движение дракона — и моё тело свесилось с седла, перед глазами (я всё-таки их открыла) — белые клочья облаков, сизое небо и далёкая гладь замерзшего моря.
Я судорожно цеплялась за воздух, истошно кричала, но ничего не могла поделать. Если крепления оборвутся или расстегнуться, я погибла. А даже если выдержат, прямо по лицу ударит драконье крыло.
— Я же сказал: держись! — хозяин вытащил меня из объятий бездны и притянул к себе, пытаясь успокоить мои всхлипы.
Поводья брошены на луку, Раш предоставлен самому себе.
Руки норна заняты мной, сам он удерживает равновесие, меняя положение корпуса, подстраиваясь под движения дракона.
Но вот Раш выравнивается: набор высоты окончен, теперь мы летим прямо, разрезая вату облаков.
— В первый раз страшно, да? — Тиадей взъерошил мои волосы под сбившимся платком. — Ты зачем пальцы разжала? Хотела покончить жизнь самоубийством? Нет, Зеленоглазка, я тебе не позволю, ты мне живая нужна. А теперь ты либо сядешь, как положено, либо я усажу тебя так, как считаю нужным.
Дрожа, я попыталась выпрямиться, сесть прямо, но тело упрямо заваливалось в сторону. Дав мне помучиться пару минут и убедившись, что ничего путного не выйдет, хозяин приказал:
— Ложись и клади мне голову на колени, так точно не упадешь.
Положить голову на колени мужчине? За кого он меня принимает?! «За свою торху», — услужливо напомнило сознание.
— Зеленоглазка, я жду, — нахмурился виконт. — Лей, я кому сказал!
Пришлось смириться и покорно лечь, уткнувшись лицом в переднюю луку: упереться носом в его живот я не желала. У хозяина на это счёт, как всегда, было другое мнение:
— Перевернись, а то, когда Раш зайдёт на вираж, можешь разбить нос.
Мой затылок, видимо, ему было не жалко.
Вздохнув, я покорно уткнулась в шершавое пальто, стараясь не думать о том, где и как я лежу. В приличном обществе, да в любом, в прочем, мою позу сочли бы непристойной. А, может, он этого и добивался: чтобы я смутилась? Хорошо хоть пальто толстое, а то бы я стала пунцовой.
— Какие у тебя очаровательные розовые ушки, Лей, — под затылок мне подложили валик из одеяла, заставив прижаться ещё теснее. — Вот так и лежи, заодно лицо не отморозишь, а то здесь холодно, намного холоднее, чем на земле. Можешь вздремнуть: нам лететь ещё часа два.
Спать я, вроде бы, не хотела, но уснула. Возможно, убаюкало хлопанье крыльев и ледяной воздух. Говорят же, что холод действует на человека, как снотворное. Только закрыла глаза — а хозяин уже трясет меня за плечо:
— Просыпайся, посмотришь на главный остров Арарга. Второго шанса не будет.
Я выпрямилась, стараясь опираться не о его колени, а о седло, переборов страх, глянула вниз и непроизвольно ахнула от восхищения.
Главный остров Восточного архипелага, Неро, не походил на тот, на который нас выбросил маг. Во-первых, он не казался таким пустынным, во-вторых, очень красив, даже зимой. Здесь не было ощетинившихся обрывистых горных хребтов, пересеченных узкими полосами дорог.
Море плавно переходило в длинную полосу пляжа, острыми косами вдававшегося в замерзшую водную гладь; за ним шли рощи, укутанные пеленою снега. Вытащенные на берег рыбацкие лодки днищами вверх лежали в лабиринте сетей возле многочисленных деревушек.
Дальше местность повышалась, появлялось ветвистое дерево дорог, по которым двигались чёрный точки — люди, конные и пешие.
То там, то здесь разбросаны пятна лесов, искрятся серебром зеркала озер и прудов, змеились русла рек. Одна из них очень широка, как Старвей. На ее берегах сгрудилось больше всего поселений.
Вот и первый город, размерами, наверное, не уступающий моему. Покатые яркие крыши, высокая колокольня какого-то храма…
А вот еще один дракон, летит наперерез нам. Чешуя блестит на солнце, неповоротливое на первый взгляд тело легко скользит по воздушным потокам.
Снова какие-то селения, городки на черно-белом одеяле из полей, лесов и рек. Всё очень красивое.
Что там на горизонте? Горы?
Оказалось, я ошиблась, приняла за горные хребты очертания какого-то замка. Я таких никогда и не видела, немудрено, что перепутала со скалой — такой же неприступный, с настоящим рвом. Обшитая железом крыша слепит глаза.
Заметив мое неподдельное восхищение замком, хозяин улыбнулся и приказал Рашу спланировать вниз. Дракон со свистом пронесся между квадратными башнями, напугав часовых, а потом снова взмыл в небо, держась на расстоянии выстрела от крепостного флагштока.
Чем дальше, тем больше драконов и замков нам встречалось. Начало казаться, что строители не оставили без внимания ни один более-менее широкий пригорок или водную петлю. Попадались и совершенно изумительные экземпляры, парившие над зеркалами озер.
— Куда же мне тебя отвести? — задумался норн, натянув поводья. Раш послушно замер на месте. — В имение или в городской дом? В городе я бываю чаще, с другой стороны, в имении тебя легче контролировать и учить. Наверное, лучше в имение. У меня всё равно отпуск, так что смогу плотно тобой заняться. Да не вздрагивай так, будешь вести себя хорошо, больно не будет. Я не планирую над тобой издеваться. Когда освоишься, заберу в город. Хотя, — он усмехнулся, — я тебя в любом случае заберу. Отныне ты будешь жить там же, где и я, за исключением военных походов: туда торх не берут, они в целости и сохранности ждут возвращения хозяев дома.
Мне было все равно, да и правом выбора меня не наделили. Оставалось лишь молча слушать и любоваться природой.
Пробужденный от дремы движениями поводьев дракон резко свернул на северо-восток, одновременно набирая высоту, так, что мы снова оказались в гуще облаков.
Намертво вцепившись в кожаные петли, то открывая, то закрывая глаза, отчаянно борясь со страхом и тошнотой, я мельком подумала о том, что хозяин намеренно лишил меня возможности и дальше обозревать окрестности, чтобы я не смогла сориентироваться на местности и определить, где находится имение. А без знания ландшафта и населенных пунктов сбежать вдвойне тяжелее.
Наконец мы начали снижаться. Лес, поля, привычная змейка реки с застывшей до весны мельницей, крупная деревушка на перекрестье дорог…
Тень Раша скользила над трактом, невольно заставляя местное население поднять голову и снять головные уборы.
Я ожидала увидеть имение — господский дом с хозяйственными постройками, прудом и небольшим парком, — а за изгибом реки наткнулась на замок, хранивший следы множества перестроек. Внешние стены остались столь же суровыми и высокими, как и в давние время, когда использовались по прямому назначению — защиты от врагов. За ними виднелись серые крыши строений и собственно сам замок — прямоугольное вытянутое четырехэтажное здание с пятью башнями: четыре, пониже, по углам, и одна, самая высокая, с реющим на ветру флагом, на западном торце. Сложенный из серо-бежевого известняка, оно светлым пятном выделялось на фоне внешних укреплений. Как мне потом объяснили, камень со временем темнеет, поэтому несложно было догадаться, что господский дом был самой новой постройкой замка, не считая служб, разумеется.
Раш сделал круг над замком и спланировал во двор, прямо к высокому крыльцу. За ним приземлись и другие драконы.
Хыры соскочили на землю первыми и ухватили крылатые средства передвижения под уздцы. К ним на помощь пришла местная челядь, готовая к услугам хозяина.
Норн щелкнул пальцами, и один из хыр подставил спину. Расстегнув крепления, хозяин нагнулся ко мне и проделал те же манипуляции. Спрыгнув с седла на спину раба, он протянул руку.
Почему Раш не мог лечь на брюхо, зачем было подвергать унижению человека, используя его вместо лестницы?
— Давай, Зеленоглазка, тут невысоко, — поторопил норн.
— Я лучше сразу на землю, — пробормотала я, смерив расстояние от драконьего загривка до вожделенной твердой поверхности. Минимум два человеческих роста.
— Лей, не дури! — нахмурился хозяин. — Я не хочу, чтобы ты себе что-то сломала. Если боишься прыгать, так и скажи, я сниму тебя.
Так как я не могла объяснить норну истинную причину промедления, он шлёпнул дракона по чешуе. Тот слегка аккуратно присел, так, чтобы норн мог дотянуться до моих ног.
Ухватив за икры, хозяин потянул меня к себе, я, естественно, потеряла равновесие и оказалась в его объятиях. Бережно опустив меня на спину раба, норн спрыгнул на землю и, обняв за талию, наконец завершил мой долгий путь к заснеженному двору. Не спеша убирать руку, отдал пару хозяйственных распоряжений, а потом обернулся к замершей в почтительном поклоне женщине в строгом синем платье с кружевным пояском:
— Сара, займись Лей. Выкупай, расчеши, одень во что-то более подобающее случаю и приведи к ужину.
— Это ваша новая торха, господин? — женщина с интересом рассматривала меня.
— Именно так, Сара. Обустрой ее, расскажи немного об Арарге. Девочка из Кевара и совсем ничего не знает.
Сара кивнула и присела в лёгком реверансе.
Норн подтолкнул меня к крыльцу, и я покорно поднялась к женщине, оказавшейся экономкой замка. Та приветливо улыбнулась, обняла за плечи и потянулась было к дверной ручке, когда, что-то вспомнив, обернулась к виконту:
— Простите, господин, а браслет уже активирован?
— Нет, на ней стандартный. Найди мой, кажется, я оставлял его в замке, надень и попроси провести процедуру. Мигель ведь здесь?
— Да, господин, как раз вернулся. Не беспокойтесь, мы всё сделаем.
Тяжёлая дверь из мореного дуба скрыла от моих глаз двор.
— Интересно, — подумалось мне тогда, — кто такой Мигель, и куда они поставят драконов?
Потолки на первом этаже были такие, что в холле, куда мы попали с крыльца, без труда мог бы выпрямиться во весь рост дракон. И даже расправить крылья. Мощные столбы поддерживали укрепленные дугами рёбер своды, отбрасывали квадраты света окна на втором ярусе.
Задрав голову, я с любопытством разглядывала герб, помещенный на самом видном месте, — меч и драконья голова на лазурном поле. Я не разбиралась в геральдических тонкостях (просто знала, что существует такая наука — геральдика), поэтому могла лишь догадываться, что означают различные предметы за пределами герба на щите и, тем более, надпись на развёрнутом свитке под ним.
— На первом этаже — парадные покои, — неопределенно махнула рукой Сара, бросила укоризненный взгляд на позволивших себе отдых хыр, и те с удвоенной силой принялись намывать пол. — Показывать не буду, потом сама взглянешь.
— А разве мне можно свободно передвигаться по замку? — удивилась я. Мне казалось, что меня запрут и больше никуда не выпустят.
— Разумеется, но в пределах разумного. Ты не хыра, тебе разрешено находиться в любых покоях, кроме кабинета хозяина и гостевых комнат. Ты не думай, — улыбнулась она, — что твоё предназначение сводится к постельным утехам, ты ещё работать будешь. Горничной. Все черную работу делают хыры, так что руки не испортишь. Но бездельничать не придётся. Утром я раздаю задания прислуге, и на твою долю найдётся.
— Ты с ним, — Сара подошла ближе и понизила голос, — поласковее будь, поспокойнее, тогда в деревню ходить сможешь, а то и в городок ездить вместе с девочками. В четырех стенах сидеть — с ума сойдешь! А так хоть развлечение какое, передышка. Ты слушай меня, я плохого не посоветую. Если что, плакаться тоже ко мне приходи, у меня ведь бабушка торхой была…Словом, понимаю я, что тебе несладко придётся, но, что делать, терпи! И заранее прости, если тебя ударить придется. Я ведь слегка и поясом, а хозяин сгоряча может плетью. Сама понимаешь, какой силы удар у человека, сызмальства привыкшего держать в руках оружие? То-то и оно!
За разговорами мы подошли к каменной лестнице и начали подниматься. Теперь я в полной мере смогла оценить высоту потолков первого этажа и подивиться, зачем было строить такие гигантские, не соразмерные человеческому росту помещения.
Холл оказался двухуровневым: по периметру его огибала обходная галерея, именно на неё и выходили окна. Не позволив мне детально рассмотреть ее, Сара увлекла меня дальше, вверх по лестнице.
— На втором этаже господские покои, а ещё первый ярус библиотеки. Тут же столовая, гостиная, фехтовальный зал… Да много всего! Тебе здесь в основном предстоит работать, все со временем освоишься. А нам с тобой к господину Мигелю, его комната на третьем этаже. Третий этаж для гостей, ну и я там живу, — скромно улыбнулась Сара. — Компанию нам с господином Мигелем составляет управляющий и начальник гарнизона, только он предпочитает у своей пассии ночевать. Если что, — поспешила добавить она, — у нас комнаты в западном крыле, рядом с винтовой лестницей. Тут вообще лестниц много, мы с тобой по парадной поднимаемся, она только до третьего этажа ведёт. На четвертый этаж, для прислуги, можно только по чёрным, винтовым, попасть. Я тебя в башне поселю, есть там одна подходящая комнатка.
— А почему вы на третьем этаже живёте, если прислуга на четвертом? — решилась спросить я, с трудом взбираясь на очередную ступеньку.
— Потому, что я не прислуга, а экономка, — ничуть не обиделась Сара. — Я ведь за столом с господином сижу. Налево, до конца.
Осторожно ступая по коврам, устилавшим проходы и скрадывавшим шаги, я миновала ряд шикарно обставленных проходных комнат с потолками гораздо выше, нежели привычный для меня десяток футов. Кое-где трудились служанки в форменных синих платьях: вытирали пыль, полировали мебель, выводили пятна с полов.
Мы свернули в какой-то коридор с кадками с растениями, потом в ещё один и ещё… У меня начинало рябить глаза от дверей и гобеленов в простенках, казалось, что путь никогда не окончиться, и нам суждено вечно скитаться по замку. Но нет, судьба смилостивилась надо мной, открыв массивные резные двери в библиотеку. Вернее, её второй ярус.
— Мигель, вы здесь? — придерживая меня за плечо, крикнула экономка.
— Здесь, Сара, здесь, где же мне еще быть? — проворчал человек за заваленным книгами столом. Маг — опять тот же знак октаэдра.
— У себя, отдыхать после долгой дороги.
— Лучший отдых — это чтение. Что там у вас?
— Да вот господин просил браслет активировать. Браслет ведь хранится у вас?
— У меня, я ж его снимал, информацию стирал. Сейчас принесу. Значит, виконт завел новую торху? — меня опять подвергли критическому осмотру. — Что ж, его право! Симпатичную выбрал, и опять шатенку. Ему шатенки нравятся, — подмигнул мне маг, — а ты еще и зеленоглазая — загляденье! Будь я норном, сам бы купил, только, боюсь, не по карману. Сколько он за тебя отдал?
— Четыреста пятьдесят.
— Солидно! Ладно, постой тут, на книжки посмотри, я за браслетом схожу.
Странно, маг — а снизошел до разговора со мной. Они же такие надутые, гордые… Или маги тоже разные бывают? Потом выяснилось, что гордости и спеси в Мигеле — хоть отбавляй. Нравился он, наверное, только Саре, которая, казалось, умела найти общий язык со всеми. Взаимны ли были эти чувства, не знаю, но с кем-то из обитателей третьего этажа экономка спала: приходя менять белье, я частенько заставала её кровать не разобранной. Что ж, она женщина не старая, симпатичная, незамужняя.
Мигель вернулся с пузатым серебряным браслетом, на котором была вычервлена знакомая надпись — полное имя хозяина. Передав браслет Саре, маг взял меня за руку и заменил стандартный браслет новым. Что-то подкорректировал нескольким пассами — браслет практически слился с кожей, снять его самостоятельно было невозможно. Затем невозмутимо извлёк нож, потянул меня к столу и заставил положить на него руку.
— Сара, подержите, чтобы не дергалась.
Я завизжала, когда нож кольнул палец.
Не давая пошевелиться, Мигель измазал кровью какую-то пластинку. Затем капнул на неё жидкостью из маленького флакончика, принесенного, очевидно, вместе с браслетом, — и пластинка засияла. Ту же жидкость маг нанёс на браслет, прочитал заклинание, от которого жаром обдало руку, и протянул мне платок:
— Держи, кровь остановишь. Сара, браслет я активировал, сейчас вставлю пластину в хранилище.
Тогда смысл активации был мне не понятен, сводился к варварскому колдовскому ритуалу, но потом, на примере других, я поняла его суть. Активированный браслет позволял отслеживать передвижения торхи. Они отображались на той самой пластинке. Я сама видела, как в руках мага (не нашего, другого) она выдавала не только точные координаты, но и изображение местности. Очень удобно при поимке сбежавшей игрушки.
Прижимая платок к пальцу, всё ещё ощущая жар браслета, я последовала за Сарой на четвертый этаж, в ту самую комнатку в башне. Она оказалась небольшой и тёмной, без единого окна.
Обстановка скромная: кровать, стул, стол, комод для одежды, закуток для ежедневного омовения и справления естественных надобностей.
Позвонив в колокольчик, экономка вызвала двух хыр и велела наполнить водой деревянную бадью, занимавшую больше половины туалетной комнаты за потёртой ширмой.
— Раздевайся, — кивнула она мне. — Сейчас принесут новую одежду, масло для тела и какие-нибудь духи.
Я удивленно взглянула на неё. Духи? Разве торхе полагаются духи? И чем плоха моя одежда? Насколько я понимала, такую носили все девушки моего положения.
— Одежду повесь на ширму, кто-нибудь из хыр постирает. У тебя каждый день должна быть свежая. Бельё тоже сними. Тебе ведь дали кружевное? — я кивнула. — Надень его.
— Хотя, — Сара улыбнулась, — я могу принести тебе нечто иное. Оно такое красивое, ажурное… Размер, вроде твой, у тебя ведь второй? — снова кивок. — Вот и славно, у Ивонны был точно такой же. Господин не любит, когда грудь женщины висит, как уши собаки. Второй, конечно, маловат, но ты ещё растешь, да и кое-какие изменения поспособствуют… Словом, через полгода у тебя будет полноценный третий — самый раз для женщины, я полагаю.
Я покраснела и твёрдо решила остаться в том, что есть. Я не игрушка, я живой человек!
Мой дух противоречия продержался ровно до возвращения Сары с целой толпой хыр. Четверо несли чан с кипятком, трое — вёдра с холодной водой, ещё одна — полотенце и открытые туфли на тонком каблучке. Замыкала шествие экономка с большим свёртком в руках.
— Как, ты ещё не разделась? — всплеснула руками она, бросив свёрток на кровать. — Ужин через сорок минут, а нам ещё нужно столько всего делать! Немедленно раздевайся!
— Эй, вы, — прикрикнула она на хыр, — помогите ей раздеться, смешайте воду и капните розового масла. Тщательно вымойте её. Везде.
Я пыталась сопротивляться, но шестнадцать пар рук, несомненно, могли гораздо больше, нежели мои две.
Наконец водные процедуры были окончены, а я натёрта ароматным маслом и облачена в тончайшие паутинки кружев, которые Сара почему-то именовала бельем. Да, они оказались удобными, да, прикрывали гораздо больше, чем то, что было на мне в просмотровом зале, но приличная девушка такое не наденет. Тем более красное белье под белое платье.
Платье было воздушным, невесомым, полностью скрывавшим ноги и руки, со скромным вырезом, отороченным тесьмой. Оно приятно холодило кожу, ниспадая мягкими причудливыми складками.
Мои мокрые волосы тщательно высушили, расчесали и скрепили несколькими заколками с бесцветными камушками.
Побрызгав на меня духами с едва уловимым цветочным ароматом, экономка отошла, чтобы полюбоваться своей работой.
— По-моему, хороша! — улыбнулась Сара. — Теперь можно тебя вести. Об Арарге я расскажу позже, сейчас времени нет. Надеюсь, ты в курсе, что хозяину нельзя перечить? Поверь, он хороший, больно не сделает, если только не спровоцируешь. И вообще, — она подмигнула мне, — от первого вечера и первой ночи зависит, какие между вами будут отношения. Ты у нас из какого сословия?
— Из второго, — я рассматривала себя в небольшом зеркальце — невинная непорочная дева, будто жертва или жрица.
— Тогда учить тебя пользоваться столовыми приборами не нужно. Пошли, хыры всё уберут, принесут разные мелочи, которые могут понадобиться.
Мы опять спустились на второй этаж.
Высокие кабуки поневоле делали шаги плавными и дробными, а зауженное в бёдрах платье корректировало походку.
Стол в необъятной, по моим меркам, столовой, был накрыт для двоих. Я даже удивилась, что мне дозволят есть вместе с хозяином, но быстро поняла, что ошиблась. Второе место заняла Сара, мне же предложили сесть на скамеечку сбоку от норна. Будто комнатной собачке. Моего мнения никто не спрашивал, хозяин лишь махнул рукой, хлопнув по бедру, и экономка подтолкнула меня к нему.
Забегали слуги, расставляя приборы, раскладывая кушанья, разливая напитки.
Хозяин пригубил вино и протянул бокал мне. Я наотрез отказалась пить, но он был настойчив, поневоле пришлось открыть рот и сделать глоток.
— Перебирайся ко мне на колени, Зеленоглазка, так будет удобнее. Ты ведь голодна?
Я отрицательно замотала головой. Даже умирай я от голода, всё равно не согласилась бы. Я не уличная девка, у меня есть чувство собственного достоинства.
Отрезав ножом кусок мяса, норн насадил его на вилку и скормил мне. Весь ужин прошёл в этих несложных манипуляциях: он ел и пил сам, а потом кормил меня с рук. Когда дело дошло до десерта, мне стало противно. Каково это собирать губами виноград с чьей-то ладони? Пробовала отказаться — норн насильно запихивал ягоды в рот.
В конце хозяин попросил принести ещё один бокал, доверху наполнил его рубиновой жидкостью и протянул мне:
— За твою долгую жизнь, Лей!
Я выпила половину и аккуратно отставила фужер на стол.
— Лучше выпей до дна, так будет легче.
Нет, я не желала опьянеть, не хотела стать жалкой и беспомощной, хватит того, что мир перед глазами слегка потерял чёткость.
— Сара, проводи её, — экономка быстро помакнула губы салфеткой и встала. — Зажги озиз.
— Не беспокойтесь, господин, всё уже сделано, — заверила Сара. — И ванна тоже готова, если вы захотите ей воспользоваться.
— Прекрасно! Думаю, тёплая вода — это то, что нужно. Или ты не любишь воду, Лей? Впрочем, я предоставлю тебе выбор, думай пока. Приду через четверть часа, только переговорю с управляющим. Сара, займи её, чтобы не скучала и не волновалась.
Стоило экономке отворить дверь, как все сомнения в том, что со мной сделают, развеялись.
Меня втолкнули в спальню, центральное место в которой занимала кровать под малиновым балдахином, настолько широкая, что на ней без труда могла бы спать вся наша семья.
Уютно потрескивал дровами камин, отбрасывая тени на пушистый ковер, устилавший пол.
На кресло небрежно брошен халат; один из ящиков гардероба приоткрыт, оттуда выглядывает накрахмаленный рукав рубашки.
— Садись на кровать и жди, — Сара затеплила странную композицию из двух розоватых кристаллов и курительницы. Терпкий аромат разлился по комнате, волнами тепла расходясь по телу.
— Ты, главное, расслабься и ни о чем не думай, — наставляла экономка, заглянув на минутку в отделанную камнем коричневатых тонов ванную — не сравнить с моим закутком. — В первый раз будет больно, ты не обращай внимания. Если станет совсем плохо, скажи, не терпи. Если что, тебя врач посмотрит. Ты только не пугайся, так со всеми бывает. Что по любви, что не по любви, в первый раз одинаково. А потом, может, тебе и понравится.
Стараясь отвлечь меня от мыслей о предстоящем ритуале, Сара завела разговор об Арарге, вкратце обрисовав структуру его общества. Теперь я знала, что стою не на низшей, а на второй ступеньке местной иерархии и даже могу командовать хырами.
Но вот наконец отворилась дверь, и, сделав реверанс, экономка удалилась, оставив меня наедине с хозяином.
Я в отчаянье метнулась к окну. Да, пусть высоко, пусть риск погибнуть велик (минимум двадцать шесть футов первого этажа, если не все тридцать, межэтажные перекрытия, высокий фундамент, да и от пола до подоконника фута четыре), но хотя бы избегну унижения.
С трудом отдёрнула двойные тяжелые портьеры, забралась на широкий подоконник, потянулась к шпингалету… Окна тоже двойные, я не успею.
А за ними угасает день, последние всполохи солнца рдеют на западе, стремительно теснимые тьмой.
— Далеко собралась? — его руки обхватили меня и опустили на пол. Он был так близко, что я ощущала дыхание на своей коже. — Тут высоко, Зеленоглазка, лучше не прыгать.
— Послушайте, я не вещь! Если вы полагаете, что сможете безнаказанно… — извернувшись, я вырвалась, ища глазами какой-нибудь тяжёлый предмет.
— Разве Сара не объяснила тебе, кто ты есть? Нет, не вещь, но моя собственность. И я не только могу, как ты выразилась, безнаказанно делать с тобой всё, что угодно, но и наказывать за малейший проступок. Так, на всякий случай, — хозяин улыбнулся и расстегнул воротник камзола, — нападение на норна карается чрезвычайно сурово, вплоть до смертной казни.
— А, может, я хочу умереть.
— Зачем? Думаешь, всё будет так плохо?
Я промолчала, гадая, запрещено ли торхе накладывать на себя руки. С радостью воспользовалась бы такой возможностью, вот только ничего острого под рукой не было. К окну меня не подпустят, повеситься не успею, утопиться без посторонней помощи в ванной сложно. Что мне ещё остаётся, не головой же о мебель биться!
Норн внимательно наблюдал за моими хаотичными передвижениями по комнате, потом снял камзол и убрал его в гардероб.
— Иди в ванную, сейчас я кое-что достану и приду.
Разумеется, я никуда не пошла, забившись в самый дальний угол.
Хозяин вздохнул и на время оставил меня в покое. Проверил кристаллы на столе, потом подошел к шкафчику в опасной близости от меня, извлёк оттуда стеклянную бутылочку и отнёс в ванную. Вернувшись, остановился напротив:
— Пойдём, Зеленоглазка! Понимаю, что страшно, девушкам всегда страшно.
Потянулся ко мне, коснулся пальцами волос, очертил абрис лица, остановившись на губах. Янтарные глаза не сводили с меня взгляда, и этот взгляд мне не нравился: я видела в них желание. Как я определила? Просто такой взгляд ни с чем не ступаешь, даже если сама подобного чувства никогда не испытывала.
Одна рука легла мне на шею, другая гладила спину, спускаясь всё ниже. Я попыталась пресечь его прикосновения, но пальцы норна были упрямы, раз за разом возвращаясь на прежние позиции.
Он прижимал меня всё крепче и крепче, теперь обе руки с лёгким нажимом скользили по бёдрам.
Губы коснулись шеи, заставив вздрогнуть.
— Зеленоглазка, вода остынет, пойдем.
— Я не хочу!
— Так и скажи, что боишься. Ладно, так и быть, понежишься в тёплой водичке одна. В неё влили специальный успокоительный состав. Ну, иди. Я подожду.
Норн отпустил меня, но я и не думала двигаться с места, глядя на него со смесью страха и негодования.
— Хорошо, всё будет традиционно, — пожал плечами хозяин и, подхватив на руки, перенёс меня на кровать. — Посиди, я быстро. Опасно, конечно, оставлять тебя одну: вдруг сумеешь открыть окно? И такое ароматное масло пропадает, в Кеваре такого нет…Дорогое, стоит почти столько же, сколько и ты. Неужели не хочешь даже понюхать?
Воспользовавшись минутной потерей бдительности, норн поцеловал меня. Уклоняясь от поцелуя, я потеряла равновесие и упала на постель.
Планы хозяина мгновенно изменились. Игры кончились, пути к отступлению отрезаны.
Он начал с поцелуев, дразнящих, то лёгких, то требовательных.
Ванна благополучно остывала, а его пальцы постепенно всё выше и выше задирали подол. Наконец платье с меня стянули, и я осталась в красном кружеве белья.
Придерживая меня весом своего тела, перенесенного на согнутую в локте руку, мужчина торопливо расстегнул и бросил на пол рубашку, а потом снова приник ко мне.
Теперь, проведя три года в Арарге, я понимала, что моя первая ночь вовсе не походила на традиционное начало отношений между торхой и хозяином, скорее на первую брачную ночь с понимающим волнение молодой жены супругом.
Норн был терпелив и перешел к следующей стадии, когда я немного успокоилась, перестала брыкаться и отпихивать его.
Когда пал последний кружевной оплот моей обороны, я смирилась. Кое-что даже было приятно, хотя расслабиться, как советовала Сара, разумеется, я не могла.
Глядя в потолок, я ждала наступления самого страшного момента, но хозяин почему-то медлил, предпочитая тщательно исследовать каждый дюйм моего тела.
Потом я вдруг перестала чувствовать его прикосновения, удивленно взглянула на него и тут же зажмурилась.
Норн рассмеялся:
— Всё так страшно?
Я предпочла промолчать, стремительно покрываясь пунцовым румянцем. До этого я ни разу не видела обнаженного мужчину и, честно говоря, не горела желанием увидеть. А вот хозяин настаивал на более близком знакомстве, взял за руку и заставил дотронуться до… Я тут же отдёрнула пальцы, вызвав у него очередной приступ смеха.
— Лей, открой глаза, ты не маленькая девочка, тебе семнадцать. Или мама тебе вообще ничего не рассказывала?
Мама… Мама! Я хочу её видеть, я хочу к ней! Хотя бы знать, что с ней.
А ему всё равно, ему плевать, что он только что причинил мне боль. Конечно, я же рабыня, игрушка, у меня нет чувств!
Не выдержала, свернулась комочком и заскулила. Как ребёнок, но ничего не могла с собой поделать — воспоминания о родных душили, разрывали сердце.
— Лей? — похоже, норн так и не понял, что произошло. Объяснять я не собиралась.
Меня обняли, начали успокаивать. Потом снова уложили на спину.
Убедившись, что приступ истерики миновал, Тиадей решил завершить то, что начал. Согнув мне ноги в коленях, он, приложив некоторые усилия, чтобы преодолеть сопротивление несговорчивой торхи, начал новую главу в моей жизни.
Было больно, я вскрикнула и дёрнулась, почувствовав его в себе. Надо отдать хозяину должное, он обратил внимание на мою реакцию, погладил, поцеловал и только после этого продолжил, медленно, постепенно погружаясь всё глубже и глубже.
Покусывая губы, я терпела — а что ещё оставалось?
Наконец пытка закончилась. Хозяин лёг рядом, притянул к себе.
— Плачешь? Не надо, Зеленоглазка, ничего страшного не произошло, просто немного больно и неприятно, — его пальцы смахнули слезинку с моей щеки. — Со временем привыкнешь. Надеюсь, наши совместные ночи не превратятся для тебя в пытку. Поспишь сегодня со мной, утром тебе приготовят ванну, переоденут. За то, что была хорошей девочкой, получишь ту самую бутылочку с маслом.
Руки снова гладили, ласкали, прижимали к себе. Кончилось тем, что я вторично ощутила на себе вес его тела.
В этот раз настойчивее, резче, чаще, но мне всё равно.
Ему нравилось, он меня хотел, а я… Я свыклась со своей скорбной участью. К чему теперь сопротивляться, какая разница, возьмет он меня единожды или дважды, девичьей чести не вернёшь.
Наконец норн угомонился, задремал, положив тёплую ладонь мне на грудь, а мне не спалось. Я молча плакала, боясь пошевелиться и разбудить хозяина.
Было мерзко противно, хотелось немедленно смыть с себя эту грязь, а еще чуть побаливал низ живота.
Задремала я только под утро. Когда проснулась, обнаружила, что моего пробуждения дожидается целая толпа народа во главе с Сарой.
— Молодец! — приветливо улыбнулась она. — Господин с утра был в хорошем настроении, велел сделать тебе подарок. Значит, у вас всё прошло хорошо. Сегодня ты не работаешь, а завтра в половину восьмого утра приходи на кухню: я буду раздавать поручения для прислуги. А теперь вставай, пошли принимать ванну.
Вода, смывшая следы ужасной ночи, немного успокоила, я даже позволила себе расслабиться, утопая в душистой пене, потом взяла мочалку и вымылась. К счастью, в этот раз меня оставили одну, хотя экономка настойчиво предлагала помощь служанок. Странно, полотенце, чистое бельё, одежду и повседневную обувь на низком каблучке мне принесли не хыры.
Не спеша вылезать из ванной, огляделась, рассматривая многочисленные полочки, умывальник, зеркало, бритвенные принадлежности. Богато живет араргский коннетабль! Зато красиво и светло, весь день бы здесь просидела, но нельзя.
Вытерлась пушистым полотенцем, переоделась и вышла.
За дверью ждала Сара.
— Пойдём, к доктору сходим.
— Зачем к доктору? — не поняла я.
— Он посмотрит, нет ли у тебя повреждений. Нигде ничего не болит, кровь не течёт?
— Ночью текла, — смутившись, призналась я, покосившись на красноречивое пятно на простыне. Служанка как раз стаскивала её с кровати.
— Это нормально, — заверила экономка.
— А можно мне не ходить к врачу? — с мольбой посмотрела в её глаза.
Сара покачала головой:
— Господин велел. Видимо, — она улыбнулась, — он повел себя немного более страстно, чем ожидал, теперь боится, что могут быть последствия.
Мужественно выдержав осмотр и с облегчением вздохнув, когда врач авторитетно заявил, что всё в порядке, я решилась задать экономке, как единственному человеку, которому доверяла, животрепещущий вопрос. Озвучила я его шёпотом, когда женщина принесла обещанный сосуд с маслом, и мы на пару минут остались одни в моей комнатке:
— Сара, скажите, а как можно… Словом, чтобы детей не было.
И приготовилась выслушать отповедь на тему: «Родить от хозяина — это счастье».
— Понимаю, не хочешь от нелюбимого, — вопреки опасениям, экономка отреагировала спокойно. — Есть разные средства, у меня самой одно всегда про запас хранится, только господину не понравится, если ты чем-то подобным воспользуешься.
— Ему же нужно мое тело, а не дети, — настаивала я, прекрасно понимаю, что, не прими я меры предосторожности, скоро обязательно рожу. И так каждый год… — Пожалуйста, Сара, прошу вас! Смилостивитесь надо мной, хотите, я на колени встану? Хотя бы скажите, что это за средство, из чего его готовят.
— Стоит ли рисковать? Зная господина, он по головке не погладит. А так будешь покорной, ласковой (я тебя научу кое-чему, чтобы он доволен был), родишь пару ребятишек — глядишь, и вольную заработаешь. Вдруг детишки ему понравятся? Да и, поверь, жить проще станет: меньше контроля, работы, больше свободы.
— Если узнаю, что беременна, руки на себя наложу! — мрачно пробормотала я.
— Даже не думай! — ужаснулась экономка.
— Что, это тоже преступление?
— Видишь ли, ты же его ребенка убьёшь… Ладно, дам тебе бутылочку того, что просишь. Месяца на три хватит, пока привыкнешь, освоишься. А то, не приведи боги, и впрямь чего с собой учудишь, а мне потом отвечать! Да и ребёночку какая польза, если мама его с первого дня в утробе ненавидит. Только ты бутылочку спрячь, а то, если найдут, плохо будет!
Я чуть не запрыгала от радости.
Три месяца — достаточный срок, чтобы я сумела выведать какое-нибудь народное средство и сварить тайком искомое снадобье. Может, судьба и вовсе смилостивится надо мной, послав по делам к аптекарю. Скажу, что средство просила купить экономка. Или любовница хозяина, есть же у него любовница? Словом, совру что-нибудь, главное из замка выбраться.
Выпив свои первые двадцать пять капель, разведенные в стакане воды, немного успокоилась, поставила бутылочку на стол (не желала прятать её при Саре, вдруг выдаст?) и открыла сосуд с баснословно дорогим маслом. Дразнящий аромат ударил в нос, побуждая нанести хотя бы чуть-чуть на кожу.
— Дней пять оно тебе не понадобится, так что не трать понапрасну. И бельё можешь обычное носить.
Значит, пять дней хозяин ко мне не прикоснётся. Лучше бы вообще никогда!
Весь день я пробродила по замку, рассматривая высокие своды, цветные гобелены, стараясь не попадаться на глаза хозяину, управляющему, магу и начальнику гарнизона. Все эти господа обитали преимущественно на втором и третьем этажах, поэтому я начала странствия с недоступного им четвертого, а потом перебралась на первый. Большие объемы пугали, зато в них так легко было затеряться, спрятаться от посторонних глаз.
Правда, времени на созерцательный отдых у меня было мало: за первым выходным днем последовала череда будней, наполненная работой. Я смахивала пыль в комнатах, убиралась, меняла белье и полотенца, ухаживала за цветами в зимнем саду. Если в том возникала необходимость, прислуживала за столом, носила из подвала бутылки с вином, наполняла кувшины пивом, бегала за всякой снедью в кладовую. Приносила всё, что меня просили: от книги на самой верхней полке до забытого хлыста. А еще, когда наступала моя очередь, кормила драконов. Не одна, разумеется, вместе с кем-нибудь из слуг. К вечеру ноги частенько гудели от усталости и бесконечного беганья вверх-вниз по высокой лестнице, пару раз я даже всерьёз подумывала о том, чтобы заснуть на межэтажной площадке.
Были, разумеется, и неприятные моменты, вроде тяжкой повинности принимать с хозяином ванну. Я наполняла её, наливала в воду несколько колпачков ароматного масла, клала на пол и на специальную полочку по чистому полотенцу, приносила халат и ждала. Когда появлялся норн, раздевалась, иногда раздевала его (бывало, что он проделывал всё сам), брала мочалку, душистое мыло и начинала его мыть. Потом, разумеется, гигиенические процедуры перетекали в попытки продолжения рода Тиадеев, начинавшиеся в ванной комнате и заканчивавшиеся на кровати. Хозяин был темпераментным мужчиной, и мне доставалось по полной, тут уж ни о каком отдыхе речи не шло. Если бы не принимаемые меры (с помощью хитрости и манипуляций с рецептами я сумела-таки найти общий язык с местным аптекарем), то за три года, прошедшие с моей покупки, подарила бы хозяину минимум двоих ребятишек.
Сейчас, безусловно, мне легче, со многим я смирилась, ко многому привыкла, а тогда переживала всё острее. Прошлая жизнь каждый день снилась мне: и родной город, и родители, даже несостоявшийся жених. Раз за разом возвращался кошмар, в котором в наш подвал врывались солдаты, и с замирающим эхом криком матери в ушах я просыпалась в слезах.
Где теперь моя мать, что с ней стало, осталась ли она жива, или араргцы убили ее? Иногда смотрела на лицо хозяина — и видела руины пылающего города. Он ведь тоже Наездник, военный, он точно так же убивает людей. В такие минуты я его ненавидела, хотела в кровь расцарапать лицо, но рассудок удерживал от безрассудства. Что я могу против него?
Пару раз попыталась завести разговор с Сарой о том, можно ли разыскать родных, существуют ли какие-то списки пленных, но она лишь сочувственно вздыхала.
Мне хотелось сбежать, но бежать я не могла, вот и плакала по ночам в подушку. Сердце щемило от тоски; иногда казалось: вот закрою глаза, открою снова — и всё обернется сном, я проснусь в своей кровати, услышу голос мамы, поем, оденусь, побегу в школу. Но это был не сон, а реальность.
Мои заплаканные глаза беспокоили Сару, она давала мне успокоительное, но оно не помогало. Шмыгая носом, тоскуя по дому, я несколько раз испортила десерт и посадила пятно на книгу, после чего библиотекарь строго-настрого запретил появляться на пороге его владений с платком в руках. За книгу мне влетело: она оказалась редкой.
Особенно мерзко становилось, когда приезжали гости, оценивающе смотрели на меня, интересовались происхождением, а потом небрежно бросали: «У меня тоже торха из кевариек, хорошие девочки». И заводили разговор о рабынях, обсуждая их, словно лошадей. С таким безразличием упоминали о том, что велели прилюдно высечь хыру за выпитый без разрешения стакан молока, что сменяли одну девушку на другую, рассуждали на тему, стоит ли тратиться на дорогое лечение, придумывали изощрённые наказания за малейшие провинности.
Один такой разговор вышел мне боком. Сосед хозяина с особой циничностью, смакуя подробности, рассказывал о методах воспитания непокорных рабов. Потом вскользь посетовал, какой они хлипкий народ.
Когда речь зашла о глумлении над пятнадцатилетней девочкой, оказавшейся недостаточно красивой для торхи, я не выдержала и с эмоциональным: «Сволочь!» плеснула в лицо норну вином.
— Как ты смеешь, безродная дрянь, потаскуха! — мужчина подскочил, хотел ударить меня, но хозяин перехватил его руку.
— Она моя, не забывай этого, — прошипел он.
Только его тон сулил угрозу не только соседу, но и мне.
Увернуться я не успела, лишь жалобно взвизгнула, когда меня схватили за волосы и пригнули голову к столу. Я больно ударилась виском.
— Ты что себе позволяешь?!
Он встряхнул меня.
Пощёчина обожгла щеку.
Я ногтями вцепилась в его руку, пытаясь освободиться от хватки хозяина.
— Что, так и не поняла, что натворила? — стало трудно дышать, когда он сжал моё горло. Я тут же присмирела, перестав вырываться. — То-то же! В моей власти убить тебя или оставить в живых.
Хозяин отпустил меня. Судорожно глотая ртом воздух, я сползла на пол. Но наказание на этом не закончилось. По приказу норна двое слуг выволокли меня во двор к столбу и затянули на руках специальные петли.
Пот струйками катился по спине: я слишком хорошо знала, что творится у этого столба. Степень наказания зависела от провинности: иногда пара ударов розгами, иногда часовое истязание кнутом и плетью. На моей памяти на столбе никто не умер, но до полусмерти одного паренька запороли: он пытался бежать, украв деньги заснувшего прямо в конюшне конюха.
Конвоиры сочувствующе взглянули на меня.
— Ты погромче кричи, пожалобнее. Слёзно прощения у господина проси, тогда меньше достанется, — посоветовал один из них.
Потом появился хозяин в сопровождении гостя. Последний остался наблюдать в стороне, а норн направился ко мне, поигрывая хлыстом.
Если бы сняли одежду, было бы ещё больнее, но и этого хватило, чтобы усвоить урок: держи свои мысли при себе. Повезло, что норн бил не со всей силы и по разным местам, а то бы я не отделалась синяками и парой царапин на руках.
Когда плеть впервые обожгла кожу, я вскрикнула и прикусила губу. Потом лишь судорожно вздрагивала всем телом.
Слюна приобрела солоноватый привкус: губу я прокусила. Наверное, следовало разрыдаться, но глаза, как назло, были сухи.
Отсчитав семь ударов и решив, что достаточно, хозяин велел отвязать меня и обернулся к гостю:
— Вы довольны?
— А не ли мало будет кеварийской шлюхе за посягательство на честь благородного норна? Она оскорбила меня!
— Оскорбила и сейчас попросит прощения. На коленях. И поцелует ноги. Ну, Зеленоглазка, я жду, а то добавлю парочку ударов. Она ещё молода, прошлой зимой себе взял, не стоит наказывать её слишком сурово.
Морщась от боли, раздиравшей спину и плечи, я под пристальным взглядом хозяина подошла к обиженной благородной сволочи, опустилась перед ним на колени, тут же измазавшись в грязи, и, пробормотав: «Мой норн, прошу простить неразумную тварь», поцеловала его сапоги.
Не знаю, как гостя, а хозяина извинения устроили, и он разрешил мне идти.
Проклятый норн, которого я облила вином, осклабился и пробормотал, так, чтобы слышала только я:
— То, что ты получила, подстилка, — только начало! Наёмники умеют бить так, что никто следов не заметит. Ещё молить будешь, чтобы тебя просто всем скопом отымели. Коннетабль, шлюшка, не всегда рядом будет.
Одарив его полным ненависти взглядом, я промолчала и заковыляла к крыльцу. Кажется, я нажила себе второго врага. После такого обещания в деревню страшно одной ходить. Да и не одной тоже. Он ведь прав, можно нанять наёмников и остаться чистым перед законом. Те только рады будут развлечься.
В холле столкнулась с Сарой, которая без лишних слов влепила мне пощечину и прошипела:
— На кухню, живо!
Кое-как отмывшись от крови и грязи, я сидела возле очага. Сердобольная хыра принесла чей-то балахон и согласилась постирать одежду. Отправить ее в комнату за чистой я не решалась: не хотелось, чтобы женщине влетело из-за меня. Она была лет на десять старше меня, тихая, задумчивая. На первый взгляд над ней никто не издевался: никаких порезов, ушибов, ссадин, только застарелый след от ожога.
Хыра хорошо готовила, поэтому ее взяли помощницей кухарки.
Шлепая босыми ногами по полу, подоткнув и без того короткий подол, она носила из колодца вёдра с водой, заполняя лохань с грязными вещами.
Кожа загорелая, на ногах и руках огрубевшая; волосы косо обстрижены и собраны в хвостик обрывком бечевки.
Мне хотелось расспросить её о жизни, но мешало присутствие кухарки, под чьим чутким руководством две другие хыры мыли посуду, до блеска драили котлы, кастрюли и сковородки.
Синяки напоминали о себе при малейшем движении, содранная кожа на предплечье, раздраженная водой, саднила так, что на глазах выступили слезы. Я не стала их сдерживать и расплакалась, кляня судьбу.
Я смотрела на языки пламени, пожиравшие поленья, и мечтала умереть. Это ведь несложно: пойти, задвинуть заглушку дымохода, засунуть голову в печь и просто ждать. В замке столько комнат, какая-нибудь да будет пустовать, получаса мне хватит, может, даже меньше. И всё кончится: унижение, стыд, боль…
На кухню вошла служанка, покосилась на меня — жалкое, наверное, зрелище — и свысока протянула:
— Вот дура-то! Ты совсем сбрендила, на кого руку подняла?! Что, до сих пор себя свободным человеком считаешь? Нет, вы только гляньте на нее: торха посмела вякнуть на норна! Никто не слышал, сильно она верещала, когда её по спине и мягкому месту полосовали? Я наверху была, не видела, — похожа, она искренне сожалела о том, что пропустила моё истязание.
Со служанками у меня сложились неоднозначные отношения: одни мне сочувствовали, другие игнорировали, третьи общались только по делу, а были такие, как Снель, которые меня презирали.
— Ну, так как, зеленоглазая, хорошо ты вокруг столба голым задом крутила?
Снель подошла ко мне и, дёрнув, задрала край балахона.
— Что, так в постели хозяину нравишься, что он и не высек тебя толком? — недовольно пробурчала она. — Раз сидишь, то и зад цел. Неужели ни разу не ударил? Покажи-ка!
Я воспротивилась её попытке приспустить нижнее белье, больно ударив по руке.
— Если я и вещь, Снель, то не твоя! — злость осушила глаза, отогнала мысли о самоубийстве. — Ещё раз прикоснешься — выцарапаю глаза.
— Ишь, какая смелая! — служанка, тем не менее, предпочла отойти.
Я догадывалась об одной из причин, по которой Снель ко мне придиралась: ей не нравилась моя близость с хозяином. Будто бы мне это доставляло удовольствие! Да я бы с радостью уступила место в его постели, только от меня это не зависело.
А ещё я была красивее, чем Снель, а последняя — девушка крайне завистливая. Не могло не вызывать в ней глухую злобу и то, что Сара прощала мне мелкие оплошности, а с неё требовала по полной.
Налив себе вишнёвой настойки, Снель продолжала разглагольствовать на тему: «Каждый человек должен знать своё место». Неизвестно, сколько это бы еще продолжалось, если бы на кухню не вошла экономка.
— Так, это еще что такое? — недовольно сдвинула брови Сара, покосившись на опорожненную на треть бутылку. — Выпиваешь среди бела дня, когда в комнатах работы немерено? Метёлку в зубы — и сметать пыль на третьем этаже!
— А ты, — она ткнула в меня пальцем, — переоденься и к хозяину в кабинет. Настоятельно советую поторопиться.
Кое-как преодолев пять лестничных пролетов, заползла в свою комнатку, затеплила свечу (без нее в этом «каменном мешке» ничего не видно) и нацепила на себя сменный наряд торхи. Мельком глянула на себя в кусочек зеркала, намертво закрепленный на стене, и пригладила растрепанные волосы.
На виске красовался пунцовый синяк, губа кровоточила, пряди спутались и торчали в разные стороны — та ещё красавица!
Путь на второй этаж занял у меня еще больше времени, чем подъем в башню на четвертый: мне не хотелось туда идти.
Сняв на лестничной площадке обувь, чтобы не испачкать не смытыми остатками навоза ковры, которые мне бы и пришлось оттирать, я на цыпочках прошла через две проходные комнаты — курительную и ломберную, свернула налево и углубилась в личные покои виконта. Вот дверь его спальни, кабинет рядом.
Постучавшись, приготовилась принять мученическую смерть. Не стоило даже надеяться, что хозяин позвал меня, чтобы дать какое-то поручение.
— Входи, — его раздраженный тон развеял самые призрачные чаяния.
Потупившись, покорно сложив руки на животе, я переступила порог и опустилась на колени: всё равно потребует это сделать. Глаза вперились в бардово-золотой ворс ковра, выхватив краешек растительного узора.
— Изображаешь покорность? — он подошел и вскинул мой подбородок, заставив посмотреть на себя. — Раскаянья я не вижу. Похоже, ты совсем не жалеешь о случившемся. Наказание было слишком мягким? Зеленоглазка, я задал вопрос!
Я вздрогнула и испуганно облизнула губы: во второй руке норна была плеть. Видимо, сейчас он изобьёт меня повторно, без свидетелей и с большей жестокостью.
— Советую отвечать, когда я спрашиваю, — норн больно запрокинул мне голову. — Ты хоть понимаешь, что натворила? Оскорбила моего гостя. В моём доме. В моём присутствии. Будучи моей торхой. Часть тени этого оскорбления ложится на меня как твоего хозяина. Знаешь, что я должен был с тобой сделать?
Свист рассекаемого плетью воздуха заставил закрыть глаза и сжаться сердце. Но удара не последовало.
— Ты не имеешь права в чём-то упрекать, обвинять, а, тем более, оскорблять норна. Любого норна. За публичное оскорбление аверда тоже полагается наказание, — хозяин отпустил меня и начал расхаживать по комнате, поигрывая плетью. — Ты должна молчать, что бы они ни говорили и ни делали. Законом тебе дозволяется сопротивляться только в двух случаях: если кто-то попытается овладеть тобой силой или покалечить. Но и здесь ты должна позвать на помощь кого-то из моих людей. Тебе повезло, что ты не причинила Анафу никакого вреда, а то бы познакомилась с квитом. Кричала бы так, что в соседней деревне было слышно. И не факт, что после этого осталась бы торхой.
— Между прочим, — он остановился напротив меня, — за оскорбление норна торхе положено от десяти до сорока ударов плетью, а ты отделалась семью. К тому же их смягчала одежда, хотя пороть тебя следовало обнажённой. Цени мою доброту.
Я покорно поцеловала подставленную руку.
Сорок ударов плетью я бы не вынесла…
— Надеюсь, подобное не повторится.
— Да, хозяин, — прошептала я.
— Свободна!
Не веря, что так легко отделалась, я встала и, поклонившись, выскользнула за дверь.
Через неделю после наказания должен был состояться праздник в честь начала уборки урожая. Я планировала пойти туда вместе со слугами, хотела попросить разрешения у хозяина, но теперь, похоже, на моих вылазках из замка можно было поставить крест. А я-то так хотела побывать в городе, вернее, скажем иначе — мне периодически жизненно необходимо было бывать в городе. Да и на праздник хотелось: все там будут, а я останусь сидеть в своей башне, призраком бродить по замку. Даже норн к себе не позовёт: через два дня он куда-то уезжает, мельком обмолвился.
А вдруг возьмет с собой? Он ведь говорил, что торха должна повсюду следовать за хозяином.
Перестилая постель в спальне норна, меняя полотенца в ванной и доливая благовония (Сара выдавала их под личную ответственность, специальным нестираемым мелком ставила зарубку на сосуде, а потом строго проверяла, не поддалась ли служанка соблазну украсть немного для своих нужд), я думала, стоит ли заводить разговор на тему праздника.
Хозяин не звал меня несколько дней, что-то писал ночами в кабинете. Один раз вроде бы желал со мной уединиться, но, видимо, мой изможденный вид отбил всякую охоту. Я была ему благодарна: спина болела, я одна-то спала с трудом. Много плакала, чувствовала себя разбитой, да еще эти ежемесячные мучения, на нервной почве пришедшие раньше срока…
Заслышав шаги, вздрогнула, прижав к груди стопку полотенец.
Я не смогу, не умею я просить. Да и страшно. Может, и не стоит вовсе? Ничего, посижу одна, подумаю о своей горестной жизни…
Снова встало перед глазами лицо матери, вспомнился дом…
Если бы не война, я бы уже окончила школу, к свадьбе готовилась. Мы с Иахимом ели бы ягодное мороженое, любовались закатами. Он бы меня в первый раз поцеловал. Всего этого меня безжалостно лишили. Хорошо, хоть я не любила Иахима, просто привязалась, как к другу, а то бы точно наложила на себя руки.
Всхлипнув, я положила полотенца на место, наклонилась, поправляя баночки на полочках, проверила, до блеска ли оттёрли ванную хыры.
Тоска, мёртвой хваткой вцепившись в горло, не отпускала. Не выдержав, я села и, уткнувшись в бортик ванной, разрыдалась. Беззвучно: я привыкла, что здесь можно плакать только так, не привлекая внимания.
Кевар, как я хочу обратно в Кевар! Я не желаю быть вещью, чьей-то игрушкой, я хочу к отцу, маме, подругам! Хочу стоять за прилавком в папиной лавке, щупать отрезы тканей, вдыхать их запах, хочу печь вместе с нашей кухаркой пироги, хочу поехать с компанией друзей загород, покататься на лодке, посидеть среди высокой травы, намазывая на хлеб взбитый с малиной творог. Я хочу домой!!!
— Зеленоглазка? Лей? — при звуке его голоса я разрыдалась ещё больше.
Что ему нужно от меня, зачем он меня мучает? Неужели в Арарге так мало женщин, что требуется похищать их в других странах, надевать на них ошейники, унижать, принуждать быть ласковыми? Почему они не делают это с араргками? Есть же, в конце концов, женщины, которые сделают за деньги всё, что хочет мужчина.
— Что случилось?
Я вздрогнула, когда хозяин поднял меня на ноги. Потянулась за мешком с грязным бельём, чтобы откланяться и уйти, сбежать в прачечную, но норн буквально выволок меня из ванной и усадил на кровать.
Нет, я не желаю, чтобы он успокаивал меня подобным образом!
Но хозяин просто протянул мне стакан воды:
— Выпей и успокойся. Что там у тебя произошло?
Вроде бы норн не сердится, вроде бы беспокоится. Но не обо мне — о своей игрушке, на меня ему наплевать.
— Ничего, хозяин, простите. Я сейчас быстро закончу уборку. Если угодно, я могу прийти позже, — сделав несколько глотков, я встала, прошла в ванную и тщательно вымыла стакан.
— Мне угодно знать, почему ты плакала. Кто-то тебя обидел?
Я отрицательно покачала головой.
Возможно, стоит спросить его о празднике? У него хорошее настроение…
— Хозяин, а можно мне… Наверное, мне отныне запрещено покидать стены замка? — упавшим голосом вымолвила я, заранее приготовившись к положительному ответу.
— Так вот в чем дело! — рассмеялся норн и привлёк к себе. — Хочешь вместе со всеми на праздник начала сбора урожая? Это очень хорошо, что ты понимаешь, что не достойна пойти туда и должна быть наказана.
Я кивнула, безропотно позволяя ослабить шнуровку платья. Ну да, столько дней воздержания… И ему плевать на мои желания, на то, что у меня болит живот и что я только что постелила новые простыни. Надеюсь, ему хоть противно станет.
Но хозяин ограничился моей грудью и, запустив пальцы под бюстье, неожиданно произнёс то, чего я не ожидала услышать:
— Я ведь могу и отпустить тебя. А, Зеленоглазка, ты очень хочешь на праздник? Попроси!
Норн отпустил меня и, отойдя, сел в кресло.
Поправив сползшее белье и заново зашнуровать платье (теперь я знала, почему для него выбрали такой фасон: всё для удобства и услаждения хозяина), я подошла к норну, опустилась перед ним на колени и прикоснулась губами к руке:
— Хозяин, смиренно прошу вас отпустить меня. Обещаю не делать ничего, что могло бы опорочить ваше имя.
Теплая ладонь легла мне на макушку:
— Я отпускаю тебя, Лей.
Не веря своему счастью, я подняла на него глаза: нет, не шутит.
— А из-за чего же ты все же плакала? — он усадил меня к себе на колени. — Из-за праздника?
— Нет, — раз уж обещала быть честной, придется сказать. — Я вспоминала родину.
— Ну да, ты еще совсем ребенок… Со временем пройдет, привыкнешь. Поверь, могло быть намного хуже.
Я знала. Попади я к Шоанезу, не дожила бы до этого лета. А так не хыра, а единственная торха в доме. Да и хозяин не зверь, на праздник, вот, отпустил…
— Держи-ка! — не снимая меня с колен, норн извлек из кошелька на поясе несколько серебряных монет и вложил в мою ладонь. — Купи себе что-нибудь, отвлекись. У тебя когда день рождения?
— Осенью, — я крепко сжала монетки, будто боясь, что их отнимут.
— Будешь хорошо себя вести, получишь цейх. А теперь иди, работай.
Норн мягко толкнул меня, я встала, еще раз поклонилась, поблагодарила за доброту и, прихватив узелок с грязным бельем, ушла.
Праздник начала сбора урожая выпал на субботу. Уже накануне никто из нас толком не работал, так что хырам пришлось взять на себя дополнительные обязанности, чтобы замок сиял чистотой. Экономка смотрела на всё сквозь пальцы, а в пятницу вечером и вовсе, довольная и счастливая, упорхнула на третий этаж, прихватив с собой бутылку вина из хозяйского погреба.
Разумеется, в восемь часов утра, когда все мы, наряженные, предвкушающие веселье, собрались на кухне, Сара не появилась. По идее, она должна была спуститься сюда ещё полчаса назад, но, очевидно, видела сладкие сны в чьей-то уютной компании.
Девушки, хихикая, делали ставки, кому же предназначалась бутылка вина, большинство склонялось к тому, что управляющему.
Странно, но никто еще ни разу не подловил её. Или просто не считал нужным делиться пикантными подробностями в моём присутствии.
Среди прочих девушек я чувствовала себя «белой вороной»: на всех пестрые платья, кокетливые шляпки, а на мне всё то же серое одеяние. Хорошо, хоть отыскала в комоде ленты, вплела в волосы — хотя бы что-то.
С собой взяла холщовую сумку, в которую уложила плащ с капюшоном: погода на границе лета и осени капризна, с утра светит солнышко, а к вечеру соберётся дождь.
Кошелек с пятью серебряными монетками — моим скудным капиталом — предусмотрительно не пристегнула к поясу, а повеселила на шею: законом не запрещалось грабить торх.
— Тебе очень идут эти ленты, Иалей, к глазам подходят
Я приветливо улыбнулась Маизе. Она была одной из немногих девушек, которые не боялись поддерживать со мной дружеские отношения.
Невысокая чуть полноватая блондинка с голубыми глазами. Я бы назвала ее красавицей, если бы не острый птичий нос. Она частенько напрашивалась в пару со мной, помогая и показывая, как и что нужно делать. Наверное, я могла бы назвать ее подругой, если в замке Тиадея у меня вообще были подруги.
А ленты и впрямь зеленые. Изумрудные. Как-то вечером вернулась в комнату, а они лежали на столе. День тогда выдался ужасный, устала, как собака, а тут кто-то порадовал. Приятно.
Снель демонстративно прошла мимо меня, сделав вид, что не замечает. Потом всё-таки не удержалась от ядовитого:
— А хозяин разве тебя отпустил?
— Вернется, сама у него спроси.
— Ничего, выйдем за ворота, по браслетику проверим.
Это была ещё одна особенность браслета торхи: если хозяин уезжал и по каким-то причинам не брал ее с собой, то активировал заклинание, сигнализировавшее приглушенным алым сиянием о нарушении торхой дозволенных границ.
Всё казалось мне слишком сложным: как браслет мог знать, разрешил мне хозяин покидать замок или нет, но потом я поняла, что с заклинание реагировало не на разрешение, а на запрет. Нужно было взять торху за руку, провести по какой-то руне на браслете и произнести специальную формулу границ.
Но ничего подобного норн со мной не делал, даже не попрощался, просто накануне поставил перед фактом и изъявил надежду, что во время его отсутствия я буду вести себя примерно. Естественно, я заверила, что буду образцовой торхой. Не лгала, так как не планировала ничего такого, что ему бы не понравилось. Ну, разве поговорить кое с кем.
Хозяин хмыкнул и отпустил меня спать.
Теперь, вспоминая события прошлого, полагаю, что поверил.
И верит до сих пор. Не только тогда, но и потом заклинание границ не было активировано ни разу.
Мы шумной толпой вышли во двор и, пожелав удачного дня оставшимся мыкаться на постах солдатам, вышли за ворота. Я шла между Маизой и еще одной женщиной, отвечавшей за гардероб хозяина.
Маиза что-то весело напевала, взахлеб рассказывала о вещах, которые купит на деревенской ярмарке, и своем ухажере — приказчике из близлежащего городка.
Как я понимаю, мои спутницы должны были стать моим «конвоем». А, может, я была слишком подозрительна, ведь отпускали же меня одну за покупками? Да и не станет Маиза шпионить.
Никогда бы не подумала, что прогулка по обычной проселочной дороге может доставить столько удовольствия! Мне казалось, что я свободна, снова та Иалей, которой была в Кеваре, а рядом со мной подруги.
Позвякивание серебряного браслета на руке вернуло к реальности, но натолкнуло на мысль, что я не желаю весь остаток жизни провести вещью. А если так, то у меня есть два пути: либо попытаться привязать к себе хозяина, чтобы перестать быть служанкой и стать любовницей, либо найти способ бежать из Арарга.
Располагайся королевство на континенте, всё было бы проще, насколько вообще просто может быть в моей ситуации, но оно раскинулось на островах.
Допустим, я найду способ избавиться от браслета или, не снимая, как-то сбежать от погони, но в море меня непременно поймают. Драконы быстры, им ничего не стоит догнать корабль, да и как я попаду на корабль? Никто не согласиться взять на борт беглую торху, меня тут же с радостью за вознаграждение вернут хозяину.
Заметно погрустнев, взглянула на ровные стога сена по обеим сторонам дороги — лучше бы стала крестьянкой, сельские жители намного счастливее меня. Да, тяжелый труд — но разве в замке у меня частенько не болит спина, разве мне позволяют спать до полудня? Потом вспомнила о хырах, которые встают до рассвета и ложатся глубоко заполночь, и укорила себя за жалобы. Им намного хуже, чем мне. Беспросветная короткая чёрная жизнь.
Мы посторонились, попуская повозку. Правивший ею парнишка улыбнулся, попытался завязать ненавязчивый разговор, но служанки его проигнорировали.
А вот и деревня. Как же здесь многолюдно и пёстро!
И опять напоминание о рабстве — привязанные к коновязи хыры. Сидят на корточках в пыли, уронив голову на руки. Грязные, босые, костлявые. Балахоны в нескольких местах порваны и, судя по всему, не стирались месяцами.
Ещё один раб стоит у поилки для лошадей и по-собачьи пьет воду. Он практически наг, в одной набедренной повязке. Мускулистое тело покрыто темным загаром и сетью красноватых рубцов.
Хыра удерживает прикрепленная к ошейнику короткая цепь и пара веревок на руках. Значит, боятся, что убежит.
Особо буйных привязывали за все пять колец: на шее и конечностях. Эти же кольца использовали во время наказаний, например, с их помощью распинали на специальном столе на солнцепеке.
Над рабами кружили мухи, садились на потные лица. Хыры то и дело дёргались, сгоняя их.
— Бедные, — невольно вырвалось у меня, — они же голодные! Давайте что-нибудь им принесем?
— Иалей, ты чего? — Маиза дернула за рукав, заставляя пройти мимо. — Это же хыры.
— И что? Поэтому их не нужно кормить?
— Придет хозяин, покормит. Держись от них подальше, они грязные и вонючие. Еще заразу какую подцепишь, — она брезгливо скривилась.
— Но они такие же, как я…
— Не такие. Ты из высшей категории, они из низшей. Для них ты госпожа.
На главной деревенской площади выросла самодельная сцена. На дощатых помостах веселили публику акробаты, жонглёры, глотатели огня, по тем или иным причинам выгнанные наставниками ученики магов. Подобным нехитрым способом они зарабатывали на жизнь и, к слову, собрали львиную долю медяков и серебрушек: их простенькие фокусы пользовались неизменным успехом. Люди, открыв рот, наблюдали за тем, как они без огнива зажигают свечи, подвешивают в воздухе предметы, на несколько минут меняют цвет вещей и даже превращают воду в огонь. Признаться, я и сама не могла отвести взгляда от парнишки, играючи выудившего из рук зазевавшегося прохожего кулёк с жареным миндалем. И это стоя в десяти футах от него!
Маизу представление привлекало меньше ярмарочных рядов, её спутницу тоже, поэтому насладиться очередным магическим фокусом мне не дали. Или пожадничали бросить пару медяков в шапку вертлявой девочки, обходившей зрителей.
Чего здесь только не было! Я жадными глазами изучала прилавки, но не спешила расставаться с деньгами. В отличие от служанок, крутящихся возле цветастых косынок и агатовых сережек, я хотела потратить монеты с пользой. Во-первых, купить сапоги, во-вторых, теплую ночную рубашку, в-третьих… Вот за «в-третьих» меня по головке не погладят: мне нужен маленький нож, такой, какие носят за голенищем сапога. Разумеется, он дорого стоит, возможно, придется отдать за него всё моё серебро, зато буду чувствовать себя в безопасности.
Оставив Маизу с подругой копаться в ящике с шарфами, я попятилась и осторожно затерялась в толпе. Спрятала браслет под рукавом и скользнула в соседний ряд.
Беглый осмотр ярмарочных лотков показал, что нужную вещь я здесь не куплю, придётся податься в город. Он не так уж далеко, мили три, не больше, только позволено ли мне будет выбраться из деревни?
Огляделась, высматривая служанок. Вдруг притаились за соседней палаткой и шпионят за мной? Быстро свернула за угол и осторожно выглянула: если следят, то как-то себя проявят. Не проявили. Если им и было приказано не спускать с меня глаз, то задание они провалили, увлёкшись обилием дешёвых товаров.
А сапоги мне действительно нужны. Зимой в Арарге холодно, я частенько мерзла.
Конечно, Сара выдала мне пару обуви, оставшуюся от покойной торхи, но размер не совпадал, да и сами сапоги не нравились: изнутри мех вытерся, сами какого-то непонятного ржавого цвета… Да, я хоть и рабыня, но хотелось носить красивую обувь.
По сходной цене приобрела у сапожника отличную пару из оленьей кожи — конечно, дороже воловьих, зато мягкая, приятная, удобная и тёплая. Опушка самая простая, из овчины. Довольная покупкой, я побродила ещё немного по торговым рядам, приценилась к карманному зеркальцу в костяной оправе, но купить не решилась: не так уж и нужна эта безделушка.
В город я могла попасть двумя путями: либо пешком, либо попросить кого-то подвезти меня. Но кто же согласится взять на телегу девушку в сером? Серый — цвет рабов, а по покрою платья, оттенку и выделке материала в Арарге определяется социальный статус. Да, на мне не холщовое рубище, да, платье приталенное, длинное, чтобы, не приведи местные боги (на тот момент я не разобралась, кому они здесь поклоняются), никто не увидел моих ног, но проклятая шнуровка и цвет за милю выдают торху.
Решив положиться на удачу и уломать какого-нибудь сердобольного кучера, я огородами вернулась к постоялому двору.
Двое хыров сидели там же, у коновязи, третьего уже не было.
Порылась в сумке и протянула взятую с собой краюшку хлеба.
Рабы посмотрели на меня, как на умалишенную.
— Возьмите, это вам, — настаивала я. — Вы же голодные.
— Девочка, твой ведь по головке не погладит, когда узнает, — один из хыров вскользнул по мне тяжелым взглядом.
— А что такого я делаю?
— Ты кормишь чужих рабов. Кормишь хыров. Проходи мимо, не обращай внимания.
Но я была настроена решительно. Неужели закон запрещает кормить их? Что за вздор! Что плохого, если я не позволю им умереть от голода? Их хозяин не удосужился даже напоить их, лакают из лошадиной поилки!
Я присела на корточки, разломила краюху пополам и поднесла по куску к губам рабов:
— Я от чистого сердца, ешьте!
Наконец один робко, воровато оглядываясь, взял хлеб. Веревка натянулась до предела, когда он отправил его в рот. Заглотал, практически не разжевывая. Неужели их вообще не кормят? Неудивительно, что хыры долго не живут.
Я смотрела, как жадно они едят, пересчитывала рубцы и ожоги на коже, и думала о том, какие же сволочи эти араргцы. Да, мой родной Кевар не был образцово-показательным княжеством, но у нас никто не морил людей голодом, не издевался над ними потехи ради, не получал удовольствия от узаконенного унижения других народов.
Неужели никто из рабов ни разу не попытался возмутиться? Ни за что не поверю, чтобы подобное обращение не привело к восстанию. Другое дело, может, его подавили так жестоко, что другие отныне боялись поднять голову.
Хотя, о чем это я? Сама хороша! Я позволяю норну делать всё, что угодно, лишь бы ещё раз не изведать плётки. И, если на то пошло, не так много я и терплю. Многие жёны живут так — и ничего. Он ведь не извращенец, не бьёт, даже иногда внимание обращает. На праздник отпустил, денег дал… Откупился, чуть ослабил поводок.
— Кто ваш хозяин? — спросила я более разговорчивого хыра; его приятель предпочитал отмалчиваться.
— Купчишка один, так, зерном торгует. Урожай ещё не собрали, а он уж торговаться приехал. Спасибо тебе, девочка, добрая ты душа. Да ниспошлют тебе Вааль и Садера счастья в этой дерьмовой жизни!
Вааль и Садера — божества Панкрийского пантеона. Значит, передо мной панкриец.
Ответив ему: «Надеюсь, и вас не оставит своей милость Шоан», я толкнула дверь постоялого двора и с непривычки закашлялась от табачного дыма. Он, как шутили в Кеваре, стоял топором.
Что я здесь делаю, зачем дергаю дракона за хвост? С другой стороны, идти пешком не многим безопаснее… Стоп, а зачем мне в город? Наверняка среди этих людей отыщется человек, который знает кузнеца.
Нож на заказ — немного дороже, зато точно мне подойдет, а расплатиться я сумею. Во-первых, у меня еще остались две серебряные монеты и горсточка меди, во-вторых, хозяин обещал подарить на день рождения целый цейх. Родилась я в октябре, так что недолго ждать, а за один золотой можно запросто купить простенький ножик, ещё останется. За постой, к примеру, на этом постоялом дворе берут полторы серебрушки за ночь без еды — об этом красноречиво сообщала меловая надпись на графитной доске у стойки.
— О, девчушка пожаловала! — меня тут же одарили вниманием из-за соседнего столика и опасно подались вперед, выставив загребущие руки. Я поспешила отступить к двери, видимо, слишком поспешно, потому что подтолкнула мужчину к продолжению разговора. — Чего ж ты испугалась-то, куколка? Заходи, приголубим, пивком угостим. Или ты у нас чаво покрепче любишь?
Поколебавшись, я показала браслет. Лицо кавалера тут же помрачнело. С сокрушенным: «Вечно эти дворяне всех хорошеньких баб захапают!» он отвернулся к товарищу.
Поразмыслив, я решила спросить о кузнеце у хозяина: он казался самым из всей этой пьяной братии. Внимательно выслушав, хозяин с ехидной улыбочкой поинтересовался, зачем торхе кузнец. Я соврала, что хочу заказать подсвечник — якобы в подарок хозяину от слуг. Не знаю, поверили мне или нет, но адресом снабдили. Оказалось, что кузнец жил в полумиле за околицей, вниз по реке.
Поблагодарив трактирщика, я бочком двинулась к выходу и вдруг ощутила настойчивые поглаживания по мягкому месту. Какой-то араргец ловко обхватил меня одной рукой за талию, другой лапал под юбками ягодицы.
— А что, девочка, другого мужика попробовать не хочешь? — в глазах его было столько самоуверенности, что с лихвой хватило на двоих. — Он и не узнает, а тебе будет, что вспомнить.
— А вы не боитесь? — я с вызовом посмотрела на него. Закон на моей стороне, за то, что распустил руки при свидетелях, араргец уже может получить по первое число.
— Чего? Твоего хозяина, что ли?
Незнакомец встал, прижал меня к себе и задрал юбки выше. Его пропитанное выпивкой дыхание не доставляло ни малейшего удовольствия, равно как все эти поглаживания и пощипывания. Не выдержав, я дала ему ногой по колену. Эффект неожиданности сработал: меня отпустили, наградив сочным эпитетом: «Сучка!».
— Как ваше имя?
Я решила идти до конца. Раз я элитная вещь, то не желаю, чтобы меня лапали все, кому не лень. Пусть этого мерзавца накажут. Не поленюсь, преодолею робость и нажалуюсь хозяину.
— Щас я его на твоей заднице пропечатаю, подстилка! — араргец двинулся на меня с далеко не мирными намерениями.
— Виконту Тиадею это очень не понравится, — как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила я. Но гордо и с достоинством не получилось — вышел мышиный писк.
Имя хозяина произвело на наглеца неизгладимое впечатление. Он остановился и уставился на меня, как баран на новые ворота, потом разом помрачнел и молча сел на место.
— Что не повезло, Гэл, влип по уши! — тут же посочувствовали собутыльники. — Ничего, от ударов розгами ещё никто не умирал. Ну, в тюрьме пяток дней поморят, потом штаны снимешь, свою порцию получишь — и гуляй! А красивая, всё же, торха, за такую и с розгами познакомиться не жалко. Какая она? Гладкая, небось, сладеньким пахнет?
— Да отстаньте вы от меня!!! — прорычал Гэл и, бросив на стол пару монет, ветром вылетел на улицу.
Я тоже благополучно выбралась наружу и быстрым шагом направилась в указанном хозяином заведения направлении: нужно успеть переговорить с кузнецом до того, как Маиза и с подругами поставят замок на уши.
Миновав последние дома, не выдержала и побежала.
Сердце сжималось при мысли о том, что со мной сделают, если узнают, что я сбежала. И оправдаться будет сложно: одно дело, если меня только-только хватились, и совсем другое, если служанки уже обратились за помощью к гарнизону.
От воспоминаний о столбе во дворе засосало под ложечкой. На этот раз сам бить не будет, отдаст в руки специального слуги — квита. А этот безжалостен: при мне выпорол розгами за мелкий проступок пятилетнего малыша.
Я не могла спокойно на это смотреть, плакала, молила отпустить несчастного, а он не обращал внимания, продолжая методично наносить удары.
Свободные от дел слуги апатично наблюдая за наказанием, остальные так же спокойно проходили мимо.
Я кинулась к квиту, попыталась отобрать розги — он оттолкнул меня, велев не вмешиваться. Тогда, захлебываясь слезами, я побежала к хозяину, готовая на коленях умолять пощадить мальчика, но не успела — из окна увидела, как слабенькое тельце волокли к скотному двору.
Когда я, зареванная, прислуживала норну за обедом, тот поинтересовался, что меня так расстроило. Я промолчала, а он не стал настаивать на ответе. Наверное, правильно поступила: он бы не понял, для него это обыденность.
— Куда спешим?
Я вздрогнула и резко затормозила, чуть не сбив с ног высокую худую женщину с колючим взглядом странных, будто бесцветных глаз. На плече у нее была котомка, доверху наполненная травами. А за спиной… Я впервые встретила вооруженную женщину. Судя по всему, в этих узких, слегка изогнутых и расширявшихся книзу ножнах — меч, но какой-то странный. Я видела только рукоять — каплевидный набалдашник и собственно сама рукоять, тонкая, округлая, безо всякой крестовины.
Как оказалось, самое главное при осмотре я пропустила: увлёкшись любованием мечом, не заметила знака мага, скромно выглядывавшего из-под расстегнутого воротника.
Женщина, одетая по-мужски, маг, да ещё с мечом…
Что-то подсказывало, что до кузнеца я сегодня не дойду.
— Так что же тут делает торха? Кстати, ты чья? — она потянулась к моей руке, которую я инстинктивно отдернула. — Глупенькая, я ведь всё равно узнаю…
— Да я просто устала от ярмарочного гама, решила прогуляться, а потом вспомнила, что забыла забрать одну вещь в кузнеце, — пошла на риск, надеюсь, оправдается.
Незнакомка пугала меня, заставляла чувствовать себя мышкой в лапах опытного кота-крысолова.
— Какую же вещь могла забыть торха у кузнеца? — женщина обошла меня, внимательно осмотрев со всех сторон. — В списках не значишься, и то хорошо. В сумке что? Покупки?
Уцепившись за ее последний вопрос, я с радостью продемонстрировала приобретённые сапоги. Может, она забудет о кузнеце?
— На ярмарке ты, определенно, была, запрет на браслет не поставлен, поисковая магия не задействована, — продолжала шептать себе под нос маг и, вдруг резко схватив за руку, обнажила мой браслет. — Виконт Сашер Ратмир альг Тиадей. Вещица активирована не больше года назад, но достаточно давно. Никаких дополнительных рун. Значит, с моими коллегами не знакома.
— А вы кто? — решилась спросить я. Ничего, схожу к кузнецу в другой раз, сейчас лучше не рисковать.
— Свободный маг, — улыбнулась женщина. — То есть маг, официально не состоящий на службе ни в армии, ни у частного лица. Конкретно я — маг-охотник. Принимаю заказы на поимку беглых рабов, разного рода преступников, убиваю нежить. Лечить тоже умею. Впрочем, без этого в моей профессии никуда. Так что там с кузнецом? — прищурилась она.
— Да ничего. Кто-нибудь из слуг заберет, им сподручнее, — я попятилась, раздумывая, не удариться ли в постыдное бегство.
Зачем я ввязалась в авантюру, да ещё в ярмарочный день? Не могла немного подождать: всё равно рано или поздно пришла бы моя очередь идти в деревню за солью или ещё чем-то для нужд кухарки. Тогда бы и к кузнецу заскочила. Так нет же, ударилась в бега и наткнулась на легавую!
— Ты давай без глупостей, — будто зная, о чём я думаю, посоветовала женщина. — Не создавай себе лишних проблем, а мне — лишней работы. Пошли, до деревни провожу, а то мало ли, что опять в голову взбредет? Сбежать с этим браслетиком, — она указала на ненавистный кусок серебра, — невозможно.
Убедившись, что я, как примерная девочка, углубилась в торговые ряды, магичка наконец оставила меня в покое. Но я была уверена, что она не ушла, наблюдала за мной, желая подловить на новой попытке побега. Тогда-то охотница не будет столь любезна и применит одно из заклятий.
Наверное, смешно, но я побаивалась магов. Они такие таинственные, непредсказуемые и сильные. Конечно, сильные, если умеют открывать порталы, сквозь которые проходят целые армии! Тогда я как-то не задумывалась, что вовсе не все волшебники наделены таким умением. Магический дар, как и любой другой, нужно развивать, а на одних природных способностях далеко не уедешь. Так в любой профессии.
— Уфф, Иалей, вот ты где?! — на меня одновременно с двух сторон налетели служанки. — А мы уже решили за ребятами из замка бежать…
Вовремя я вернулась. Вернее, меня вернули.
— Да я так, прогулялась немного. Тут такая толчея…
— Купила чего-то?
— Да, сапоги. Вы уже домой собрались? — испуганно добавила я, решив-таки потратить оставшееся серебро. Итак: тёплая ночная рубашка, какая-нибудь кофта, чулки… Может, ещё свечей? И хорошо бы какую-нибудь книгу, непривычно мне без чтения. Из библиотеки ничего брать нельзя, придётся тратить собственные деньги.
— Нет, что ты! Мы же ещё пунша не пили. Знаешь, какой тут вкусный пунш? Ты говори, что тебе нужно, мы поможем найти.
Через полчаса, нагруженные покупками, мы, активно работая локтями, пробивались к огромному чану. Возле него ловко орудовал поварешкой бородатый детина, от щедрот окрестного дворянства одаривая обывателей горячим ароматным напитком.
Оставив меня сторожить вещи и, заодно, с боем отвоеванное местечко под деревом, девушки бросились на штурм «пуншевой крепости», заполучив таки три кружки. Это стоило им пары пятен на платьях, но, похоже, счастье от бесплатного напитка с лихвой компенсировало такие мелочи. Всё равно не им стирать.
Пунш оказался вкусным, но крепким, с непривычки закружилась голова. Я смогла выпить только половину кружки, а служанки не отказались бы и от второй.
В приподнятом настроении (вернее, они в приподнятом, а я — в раздосадованном, с лёгким осадком испуга) мы вернулись в замок, поужинали и, разморённые спиртным, завалились спать.
Утром меня разбудил стук в дверь: одна из хыр любезно предупредила, что я опаздываю на ежедневный инструктаж Сары.
Быстро умылась, оделась, причесалась и, спустившись вниз, по крытому переходу понеслась в служебный дворовый флигель. Не последняя — и то радует.
Сегодня я возилась с лестницей — вытирала пыль и грязь с перил и всех предметов, что попадались на глаза. Проверяла, начисто ли вымыты ступени, выбиты ли ковры на этажных площадках. Потом с ведром и тряпкой отправилась на галерею первого этажа, стараясь не думать, сколько футов отделяют меня от пола.
Раша я заметила на подлёте к замку: как раз оттирала подоконник.
Взглянула на свое отражение в воде: более-менее. Выходить во двор я не спешила, дожидаясь, пока позовет Сара. Или не позовет. Вообще-то, как я поняла, торха обязана провожать и встречать хозяина, но я предпочла бы и дальше заниматься уборкой.
Отвернулась — вдруг эта скотина с желто-зелеными глазами (Раш, разумеется) меня заметит и обратит внимание седока? У драконов зрение развито намного лучше, чем у человека, они способны разглядеть цель с высоты стелющегося полета.
Кажется, ту нишу я еще не мыла. Вот ей и займёмся.
— Лей?! — разнеслось по холлу через несколько минут.
Я вздрогнула, словно мышь, забилась в укромный уголок и задержала дыхание.
Быстро же они приземлились, быстро же он соскочил на землю! И сразу зачем-то понадобилась я. Нет, чтобы переодеться, отдохнуть с дороги! Или он хочет, чтобы я ему ванну сделала? Шоан, неужели вокруг других женщин нет?!
Пожалуйста, пожалуйста, виконт альг Тиадей, займитесь чем-то ещё!
— Она там, наверху, — услышала я знакомый голос. Тряпка выпала из рук.
Та самая магичка (или как тут принято называть магов женского пола?), которая остановила меня по пути к кузнецу. Но что она здесь делает, и как они встретились?
— Лей, иди сюда! Снэрра Джованна тебя видит. Лей, ну чего ты боишься? У меня есть для тебя подарок.
Я не сдвинулась с места.
— Лей, что ты как ребенок! Я тоже тебя прекрасно вижу.
Оказалось, что с определённого ракурса снизу отлично просматривается моё неудачное укрытие. Оно и не мудрено — высота большая, а холл широкий.
— Вы уже вернулись, хозяин? — изобразив неподдельное удивление, я подошла и перегнулась через перила. Рискованно — сразу стало не по себе.
— Только что. Спускайся, Зеленоглазка, рассказывай, чем ты тут занималась, понравился ли праздник.
Я вздохнула, отложила тряпку в сторону и спустилась вниз, уже предчувствуя, какой вопрос будет следующим: «Что тебе понадобилось у кузнеца?». Будет странным, если эта магичка ничего ему не рассказала, иначе зачем она вообще сюда явилась? У нас никто не сбежал, есть свой маг, с работой справляется…
Вопреки ожиданиям, хозяин встретил меня приветливо, слегка пожурив за упрямство.
Снэрра Джованна стояла чуть позади него и делала вид, что внимательно изучает убранство холла. На самом деле её интересовала я.
Поклонившись, я замерла в ожидании указаний. Меня и норна разделяло фута четыре.
— Так как тебе праздник? — он подошел и потрепал меня по голове.
Почувствовав на себе тяжёлый взгляд магички, я поспешила заручиться поддержкой хозяина, заодно проявив похвальную торхью любовь: ещё раз поблагодарила за разрешение побывать в деревне и поцеловала хозяину руку. В ответ ощутила, как его губы коснулись макушки.
Норн сгрёб меня в объятия, пронёс несколько шагов и поставил на первую ступеньку лестницы, чтобы мы оказались на более-менее одном уровне. Зачем? Чтобы видеть мои глаза.
— Зеленоглазка, — вкрадчиво начал он, — я слышал, ты очень интересовалась кузнецом… Зачем?
Капкан захлопнулся.
Что мне ему ответить? Солгать? Но, почувствуй он фальшь в голосе, жестокого наказания не миновать. А скажи я правду, мне опять-таки не избежать свидания с квитом.
А норн ждал, требовательно глядя в глаза.
— Я хотела…Мне нужен был нож, — решилась я.
И так слишком долго молчала, подкрепляя подозрения. Могла бы солгать про кольцо, но на ярмарке продавались кольца, простенькие, на любой вкус, как раз для торх.
— Зачем? — сдвинул брови хозяин.
Магичка слегка подалась вперёд, довольно улыбаясь. Наверное, рада, что поймала меня на лжи и надеется, что я понесу заслуженную кару. Только ей-то какая выгода? Хотела выслужиться перед знатным норном, попросить у него работу?
— Мне было страшно, — я пустила слезу. Это было совсем несложно, достаточно воспоминаний о плети. — Я не знала, как защитить себя…
— Тебя кто-то обидел? — тон его смягчился, в нём промелькнуло беспокойство.
— Один человек. Он приставал ко мне, я еле отбилась. Но он обещал меня подкараулить, и я подумала… Понимаю, это была плохая идея.
— Что за человек, Зеленоглазка? Имя? Приметы?
— Друзья называли его Гэл. Самоуверенный такой… Да я от страха ничего не запомнила!
— Браслет он видел? — я кивнула. — И моё имя ты ему назвала?
Снова кивнула, умолчав о том, что оно-то и спасло меня.
— Это случилось на ярмарке? Ты же ходила туда не одна, где были остальные?
— Ждали меня снаружи. Я зашла на постоялый двор, хотела узнать, нет ли каких-то вестей с родины. Я так скучаю! Я ведь скоро год, как ничего о ней не знаю, даже того, существует ли еще мой родной Кевар…
— Зеленоглазка, — хозяин строго посмотрел мне в глаза, — надеюсь, ты сама понимаешь, какую глупость совершила. Сразу три глупости. Во-первых, отправилась на постоялый двор, во-вторых, пошла туда одна, подвергнув себя опасности, в-третьих, ничего не сказав слугам, поспешила за ножом к кузнецу. За ножом, Лей! За тем, что тебе строжайше запрещено иметь. А я считал тебя умной девочкой! Но я рад, что ты не стала мне лгать, как солгала снэрре Джованне. Твоё враньё было столь очевидным, что не могло не заинтересовать ее. Я опрошу слуг, надеюсь, твои слова подтвердятся.
Я потупилась и тяжело вздохнула.
А сейчас он расскажет, какое наказание меня ждет. Сколько ударов плетью на этот раз? Или отправит сидеть на крыше без еды и питья? Араргцы ведь изобретательны в плане наказаний!
— В течение двух недель не выйдешь из замка, — вынес вердикт хозяин. — После обеда рассыплешь по нижней площадке лестницы бобы и простоишь на них до ужина. Я обещал тебе подарок… — он порылся в карманах и извлёк серебряное колечко с затейливой вязью. — Держи, оно поможет тебе скоротать время. Примерь.
Я послушно приняла украшение из рук норна и надела на руку. На пальце кольцо заиграло, даже будто россыпь мелких камушков проступила.
«Спасибо», — улыбка получилась искренней.
Обрадовалась подарку, как ребенок! Всё какое-то проявление человеческого внимания.
Наклонилась и ещё раз прикоснулась губами к руке хозяина.
— Она хорошая девочка, только с порядками старого мира, — норн обернулся к магичке. — Не думаю, что мне понадобятся ваши услуги, но всё равно благодарю.
— Вижу, вы ее любите, — уголки губ снэрры Джованны поползли вверх. — Холите, лелеете. Я совсем не чувствую ужаса, да и всё её поведение свидетельствует о том, что она скорее не рабыня, а служанка.
— Да, я хорошо отношусь к ней, снэрра, как показал этот случай, взаимно. Страх не то чувство, которое я хочу внушать своей торхе. Немного трепета, уважение — да, но не панический ужас.
— Ваше право, но, по-моему, рабам следует постоянно указывать на место.
— Лей знает своё место, — резко ответил норн; в глазах промелькнуло раздражение. — Всего хорошего, снэрра, не смею вас задерживать.
Джованна фыркнула, одарила меня взглядом: «Что-то мне подсказывает, что мы ещё встретимся», попрощалась и ушла.
Я вопросительно взглянула на хозяина: можно ли вернуться к работе? Он ничего не ответил, пребывая в состоянии странной задумчивости. Пришлось спросить вслух:
— Могу ли я уйти?
— Можешь. Управляющего позови. Скажи, буду ждать в кабинете. Подарок, судя по всему, понравился, — усмехнулся он и погладил меня. — Надеюсь, я не пожалею о том, что его сделал.
Я честно отбыла наказание, стоически игнорируя косые взгляды недоброжелателей.
Несколько раз мимо проходил хозяин, скользя глазами, как по пустому месту. Меня это устраивало: иногда хотелось стать невидимкой.
Сара лично сообщила о том, что наступило время ужина, а, значит, можно вставать. Я собрала в подол бобы, отнесла их обратно в кладовую и прошла на кухню, где уже вовсю стучали вилками служанки. Как обычно, села в уголке, уткнувшись в свою порцию бараньего рагу, где было больше овощей, чем мяса. Потом поднялась к себе, проглотила на всякий случай очередную порцию зелья и, закрыв глаза, легла на кровать.
Взять бы и заснуть, но нельзя: нужно идти, застилать хозяину постель, взбивать подушки и, если он пожелает, остаться с ним.
Замок медленно погружался в сон. Слуги ложились рано, господа, естественно, позднее.
Спускаясь по чёрной лестнице, я услышала смех Сары.
Из открытой двери наискось падал на пол прямоугольник света. Комната управляющего. Как я и думала. Что ж, приятно, когда хоть кому-то хорошо.
Хыры одну за другой гасили свечи. Коридоры, покои, ступени — всё постепенно тонуло в темноте. Но мне освещение не требовалось: за прошедшие месяцы я научилась ориентироваться во всех этих переходах и могла бы найти дорогу на ощупь. По лестнице спускаться, конечно, страшно, но я ведь огарок с собой взяла.
Привычно постучалась, вошла, поклонилась.
— Лей, хочешь вина? — он стоял у камина, держа в руках бокал. Бутылка стояла рядом, на каминной полке. Задумчивый, в расстёгнутой рубашке.
Окно раскрыто, портьеры слегка колышутся в такт дыханию прохладного ветра.
— Благодарю вас, хозяин, но я не могу пить с вами. Не угодно ли, чтобы я закрыла окно?
— Оставь, тут душно, — норн осушил фужер, снова наполнил его на треть и протянул мне. — Оно не крепкое, тебе понравится. Если нет, можешь не допивать.
Я осторожно приняла из его рук бокал и пригубила.
Вкусно, отдаёт фруктами. Сладкое. Не удержавшись, сделала ещё один глоток, потом ещё…
— Лей, а что ты любишь?
Я опешила, едва не поперхнувшись. Испуганно взглянула на него: где тут подвох?
— Что угодно знать хозяину?
— У себя, в Кеваре, ты ведь что-то любила… Тебе исполняется восемнадцать — важное событие для девушки, она становится совершеннолетней. С точки зрения закона.
Желая того или нет, он напомнил о том, что взял меня ещё ребёнком. Или это не считается? Недаром же норн сделал оговорку: по закону.
— О чём задумалась? — хозяин сам забрал у меня бокал.
— О том, что вы сказали. Что мне ещё нет восемнадцати.
— Девушки с шестнадцати лет замуж выходят, — он правильно выстроил цепочку моих рассуждений. — А те, что из самых низов, или хыры, считаются взрослыми с тринадцати. Ведь это, Лей, как определяется: способна рожать — значит, уже не ребенок. Кстати, по утрам не тошнит?
Я отрицательно покачала головой. Неужели ему нужны дети? Вспомнились слова Сары о том, что бутылочка, которую я так тщательно прячу, потянет на большее число плетей, чем пощечина соседу хозяина.
— Вот и славно, можешь выпить ещё. За моё здоровье, Зеленоглазка. И все же, что тебе нравится? Можешь застилать постель и рассказывать, потом я налью тебе второй бокал.
Рассказывать было особо нечего, да я и не знала, что конкретно его интересует. Ответила на пару вопросов о любимом цвете, еде, времени года, книгах, которые раньше читала, взбила подушки и перину…
Второй бокал был явно лишним: чересчур я расслабилась, захмелела. Наверное, он этого и добивался.
В этот раз было не так уж и плохо.
Лежала, позволяя ему делать всё, что он хочет, и впервые рассматривала, как мужчину. Симпатичный, сильный, глаза красивые… За собой следит: подтянутый, в отличной физической форме. И щетины на щеках уже нет — побрился. Не ради меня, разумеется. Слабое, конечно, но утешение, что принадлежишь такому хозяину.
Выждав пару минут после того, как он отстранился, спросила, нужна ли я ему ещё.
— От тебя зависит, — усмехнулся норн, переворачиваясь на спину.
Я расценила это как отрицательный ответ, оделась, пожелала хозяину спокойной ночи и ушла к себе, предварительно задув в комнате свечи. Да, мы делали это при свете, я уже привыкла и не стеснялась.
На день рождения я получила обещанный цейх и неожиданный сюрприз — возможность на сутки почувствовать себя свободным человеком.
Проснувшись, обнаружила у изголовья привычную когда-то одежду: нижнюю рубашку и скромное шерстяное платье.
В ванной стоял сундучок с милыми женскому сердцу мелочами. Вместо жалкого осколка появилось круглое зеркало. Но когда его успели повесить?
Потом пришла служанка и неожиданно вежливо поинтересовалась, не хочу ли я принять ванну.
Я сидела в теплой воде и плакала, потому что снова вспомнила дом. Казалось, сейчас обмотаюсь полотенцем, открою дверь и окажусь в своей комнате. Нет, не в замке Тиадея, а за сотни миль отсюда. Быстро оденусь, распахну окно, посмотрю на шумную улицу и сбегу вниз, завтракать.
Отец уже сидит за столом, мать что-то говорит кухарке, оборачивается ко мне, желает доброго утра…
Рыдания душили меня, видимо, став слишком громкими, потому что дежурившая с той стороны хыра решилась робко приоткрыть дверь.
— Что-то не так? — испуганно спросила она.
Я всхлипнула и замотала головой.
Мне восемнадцать лет, я вещь и никогда не увижу родных. Вот и всё, а в остальном всё в порядке.
Успокоившись, вытерлась полотенцем и надела нижнее белье. Одеться мне помогла хыра, а вот причесывала служанка — одна из тех, кто относился ко мне нейтрально.
Завтракала я за одним столом с хозяином. Сидела на стуле, а не на табуретке или на полу. Оказывается, я успела свыкнуться с тем, что в присутствии норна становлюсь комнатным животным.
Было неуютно, кусок не лез в горло под его внимательным взглядом. Я даже чуть не обожглась кофе. Шоан, сколько же я уже не пила кофе? Служанкам и чая не давали, разве что местный, травяной, а он такая гадость! А тут такое великолепие… Есть ножом и вилкой на фарфоровой тарелке.
— Сегодня ты работать не будешь, — сообщил хозяин. — После завтрака мы с тобой прогуляемся: съездим в город. Наверняка тебе хочется что-то купить.
— Благодарю, хозяин, но вы обеспечиваете меня всем необходимым. Мне не на что жаловаться.
Я не верила собственным ушам. Он поедет со мной, будет ходить со мной по лавкам?!
— А я говорю не про необходимое. Платье себе купи, или книги. Насколько я понял, ты любила читать.
— Но это же слишком дорого, а вы и так подарили мне целый цейх…
— Я хочу, чтобы сегодня ты улыбнулась. Хотя бы раз. Совершеннолетие бывает один раз в жизни. Кстати, Раш тоже изъявил желание тебя поздравить. Он тебя покатает.
После завтрака я по привычке порывалась помочь служанкам, но хозяин удержал, взял под руку, отвел в гостиную и усадил на диван. Сам, естественно, расположился рядом и приобнял. Отдав слугам несколько мелких хозяйственных распоряжений, велел принести нам верхнюю одежду. Нам — то есть и мне тоже. И не моё задрипанное пальтецо на собачьем меху, а нечто невообразимо шикарное для торхи. Интересно, его купили специально для меня, или осталось от моей предшественницы? А, может, это пальто одной из служанок?
— Ну вот, совсем по-другому выглядишь, даже выражение лица изменилось, — норн одобрительно осмотрел меня с головы до ног. — Бери перчатки и пошли.
Перчатки были подарком Сары. Простые, но кожаные.
Один из дворовых хыров подвел к крыльцу холёного гнедого жеребца, другой поспешил придержать стремя.
Сев на коня, хозяин протянул мне руку и с помощью раба усадил впереди себя. Седло было широкое, я — худенькая, так что поместилась, правда, с неудобствами. А ведь норн и так подвинулся, чуть ли не на задней луке сидел, до предела натянув стремена. Но ничего, потерплю. И с синяками смирюсь: на холке всё равно болезненнее: знаю.
Встречные пешие и конные почтительно кланялись норну и, заодно, потому что я оказалась рядом, мне.
По дороге хозяин расспрашивал о том, что я хотела бы купить, настаивая на том, что хотя бы в лавку букиниста он меня завезет. Не стала отказываться: без чтения я тупела.
Не знаю, сколько он на меня истратил, ценой норн не интересовался, но я старалась, чтобы вышло немного. Позволила себе новые чулки, тёплое шерстяное сюрко, самое простое серое с синей отделкой платье и заколку для волос.
От приобретения книги решила отказаться: слишком дорого, но хозяин, смеясь, напомнил, что платит он. Поэтому-то я и не хотела ее брать. И не взяла. Зато купил он: «Тебе для общего развития полезно». Толстая такая книга, сборник рассказов об Арарге, заметки какого-то путешественника.
Отправив сопровождавших нас хыра и слугу с покупками домой, хозяин накормил меня обедом.
Трактирщик был сама любезность, вертелся, как уж на сковородке, лишь бы угодить норну и его очаровательной спутнице. Интересно, что бы он запел, узнай, что я всего лишь торха?
Для полноты счастья не хватало только ягодного мороженого, впрочем, откуда ему тут было взяться?
В замке нас поджидал Раш.
— Ну наконец-то, я думал, ты её кому-то продал! — дракон недовольно бил хвостом по земле, недобро косясь на обступивших его хыров.
— Она мне сама нужна, Раш, — усмехнулся хозяин. — Ты осторожнее, помнишь, она высоты боится.
— Да мы невысоко полетаем, просто пару кружков по окрестностям, чтобы крылья размять.
Раш подошел вплотную. Конь норна испуганно фыркнул и попятился. Дракон довольно выпустил струйку дыма прямо ему в морду.
— Прекрати безобразничать!
— Да я так, слегка. Давай, усаживай свою драгоценность.
Раш плюхнулся на брюхо.
Перебраться с седла лошади в седло дракона оказалось проще, нежели я думала. Под чутким руководством хозяина села, как положено, застегнула ремни, взялась за кожаные петли.
— Всё, что ли? — живо откликнулся на прекращение возни на своей спине дракон. — Тогда поберегись!
В этот раз мне понравилось, только когда взлетали и приземлись, было безумно страшно, казалось, что я непременно упаду. Но обошлось.
А сверху все казалось таким красивым, пестрой узорчатой картиной.
Полёт на драконе плавно перетек в ужин. Опять-таки за одним столом с норном.
На десерт подали ягодное мороженое. Стыдно, но я съела целых две креманки: хозяин великодушно отдал мне свою порцию.
Заснула я в его постели, свернувшись калачиком под боком. До этого я честно попыталась вспомнить и применить советы Сары, чтобы отблагодарить за маленький праздник, но, по-моему, у меня ничего не получилось. Что ж, я пыталась, старалась быть ласковой, норн не мог обвинить меня в чёрной неблагодарности.
Назавтра я снова стала торхой.
Хозяин с утра заперся в кабинете, предоставив слугам свободу действий. Переделав текущие дела, я воспользовалась ей, чтобы сбегать к аптекарю за глазными каплями для одного из драконов. Просто был выбор: помогать на кухне или сходить за каплями. Разумеется, я предпочла последнее: у меня свой интерес. Да и к кузнецу по-прежнему хотелось зайти.
С несколькими остановками я безо всяких приключений добралась до города, купила капли себе и дракону. Как всегда изображала дурочку, понятия не имевшую о том, что там, в этой зеленой бутылочке. Поболтала немного со словоохотливым аптекарем о погоде, прошедшем празднике и отправилась обратно, засунув «свою драгоценность» за бюстье.
Опасность я почувствовала, увидев группку вольготно расположившихся у обочины мужчин — слишком уж пристально они на меня смотрели.
Вокруг ни души, справа поле, слева река. Чуть поодаль — лесок.
Я остановилась, задумалась: рискнуть и пройти мимо них, или повернуть обратно и дождаться кого-нибудь путника. Теперь я жалела, что не воспользовалась предложением крестьянина подвести меня до деревни.
— Ну что же ты, красавица, подходи, мы тебя давно дожидаемся, — осклабился один из мужчин, встал и походкой вразвалочку направился ко мне.
Я попятилась, поняв, с кем имею дело. Наемники! Наглые, самоуверенные, загорелые, мускулистые, в стеганых куртках с железными пластинами, отлично вооруженные, они мало походили на разбойников, которых успешно искореняли из окрестных лесов люди хозяина.
— Привет тебе от сеньора Анафа, куколка.
Я почувствовала какое-то движение и обернулась: позади стояли двое, в трех шагах не больше.
— Да ты не стесняйся, тут все свои. Мы твои прелести по-братски поделим, а потом немного разукрасим, чтобы своё место знала.
Сеньор Анаф… Это же сосед Тиадея, тот самый, которого я облила вином! Значит, он не просто грозил, он предупреждал.
Взгляд лихорадочно заметался по сторонам в поисках спасения. Время утекало, как песок сквозь пальцы.
— А ты, как я погляжу, стеснительная, потаскушка! — один из наемников сделал шаг вперед, ухватил под локоть и стащил с меня короткое пальтецо. — Слышь, Донер, кому первому?
Донером, их командиром, оказался мужчина, который окликнул меня.
— По старшинству, Вирт. Тащи её сюда.
Я отчаянно рванулась, уронив сумку, но у наемника была железная хватка. Со смехом взвалив на плечо, он пронес меня шагов сорок и бросил на землю. Больно ударившись затылком, я не сумела быстро подняться и упустила последнюю возможность бежать, затерявшись среди пшеничных скирд.
Поле — вот оно, рукой подать, я лежу в самом начале межи, только вот моя шея и руки намертво прижаты к земле.
— Ты как, куколка, ножки под норном раздвигать хорошо научилась? — надо мной нависла усмехающаяся физиономия Донера. Сплюнув жевательный табак, он расстегнул штаны.
Не желая сдаваться без боя, я пнула его ногами, постаравшись попасть ниже пояса. Промахнулась, зато наемник запутался в собственных штанах и упал, извергая проклятия.
Резкая боль прожгла кожу, на миг перехватило дыхание. Потом еще один удар — и кровь хлынула из носа. Кажется, Вирт сломал его.
Поднявшийся Донер с хмурым видом пнул меня сапогом в живот. Я тихо вскрикнула и сжалась в комок.
— Только посмей взбрыкнуть еще раз, шлюха! — мрачно пригрозил командир наемников. — Я тебе все ребра ножом пересчитаю, сукина дочь! Поняла?!
Всхлипнув, я кивнула. От боли из глаз текли слезы. Кровь всё никак не останавливалась и стекала уже по подбородку.
Донер задрал мне юбки, рванул на себя трусики. Они, естественно, порвались, не выдержав столь грубого обращения.
— Пожалуйста! — взмолилась я, но, разумеется, безрезультатно.
Похабно осклабившись, он запустил мне руку между ног…
От изнасилования спасло чудо: арбалетный болт, вошедший между глаз наемнику. Покачнувшись, он рухнул на меня, придавив пропахшим потом телом. Остальные мгновенно рассредоточились вдоль дороги, на время утратив ко мне интерес.
Звякнули взводимые курки коротких ружей — пистолетов. На пятерых, включая покойного, их было две штуки — вполне достаточно, чтобы «снять» моего спасителя.
Оба выстрела грянули почти одновременно, облачко пыли заволокло спусковые механизмы. Стреляли по лесу — значит, арбалетчик притаился именно там.
Со второй попытки скинув с себя мертвеца, я отдернула юбки и нырнула за ближайший стог. Распласталась по земле и поползла, пока не уткнулась в чей-то бок. Не успела я вскрикнуть, как чья-то рука зажала рот:
— Тише, они услышат!
«Они»? Значит, он не из наемников.
Не знаю, сколько мы вот так пролежала среди снопов, но, когда высунули голову, у дороги валялись пять трупов. С трудом верилось, что их мог уложить один стрелок. Видимо, свои сомнения я высказала вслух, потому что незнакомец пояснил: «Он там не один, их двое было. Мои друзья».
Убедившись, что опасность миновала, я выпрямилась и наконец оглянулась: передо мной стоял обветренный мужчина в одежде не по размеру. Судя по характерным незагорелым полоскам на шее и запястьях, некогда он был хыром. Проследив за моим взглядом, тот развеял сомнения:
— Собраться по несчастью. Ты ведь тоже не араргка?
Я кивнула:
— А как вы… ты догадался?
— Браслет, — мужчина указал на мою руку. — За что они тебя так? Торх ведь просто так не насилуют…
Меня передернуло от воспоминания о том, что пальцы наемника были внутри, а его достоинство успело чуть-чуть войти.
— Я насолила одному норну, — решила не вдаваться в подробности.
— А что твой хозяин, неужели ему плевать, что его собственность имеют все, кому не лень? Они же, ублюдки, ревностно блюдут чистоту своих торх.
— Он не знает. Послушай, а ты ведь не аверд? То есть, тебе не дали свободу.
Незнакомец рассмеялся, кивнул и протянул крепкую руку:
— Давид, беглый хыр. Теперь, вот, еще и разбойник, потому как выбора другого нет.
— Но я думала, сбежать невозможно… — я удивленно уставилась на него.
— Одному? Нет. Так мы всем бараком бежали, только вот, — он грустно усмехнулся, — в живых только трое осталось. Из сорока человек. Нас куда-то везли, на ночь привязали плохо, вот мы и выбрались, вырубили стражу, одежду, оружие забрали и дали деру. Ты представить себе не можешь, как я радовался, избавившись от ошейника!
Я поинтересовалась, каким образом он мог его снять без помощи кузнеца. Оказалось, что кузнец тут вовсе не нужен — достаточно украсть у надсмотрщика ключ. Он стандартный, подходит как для ошейника, так и для ручных и ножных браслетов.
— Он тебе больно сделал?
Я промолчала, утирая кровь.
Давид выбрался из пшеницы и присел на корточки, обыскивая главаря наемников. В качестве добычи ему перепал кошелек, весь боевой арсенал и одежда, пришедшаяся беглецу впору.
Не стесняясь меня, Давид разделся и облачился в новую одежду. Потом обернулся к лесу, сунул два пальца в рот и свистнул. На его зов из кустарника, прихрамывая, вышел еще один беглец. Ему, в отличие от Давида, повезло меньше: рубашки нет, только потертые, обвисшие на коленях штаны и кожаная куртка, наверное, его ровесница. В руках у мужчины был арбалет.
— А где Нотан? — обеспокоено спросил Давид.
— Подстрелили, сукины дети! — мужчина поморщился и покосился на не желавшую сгибаться ногу.
— Как, насмерть?! — взвился Давид, огласив воздух потоком ругательств.
Я закрыла уши руками, не желая слушать о гадыхах в выгребных ямах. Когда отняла ладони, мужчины уже стояли рядом и вместе обчищали почивших в бозе наемников.
— Ты, надеюсь, нас не выдашь? — Давид обернулся ко мне и смерил тяжелым взглядом, словно раздумывая, а не совершил ли он глупость, так много мне рассказав.
Я замотала головой и попятилась, гадая, стоит ли мне немедленно попытаться спастись бегством. Но ведь у них арбалет и нож, им ничего не стоит меня убить. Да и раз убегаю, то что-то задумала. Лучше вести себя естественно, насколько это возможно в сложившейся ситуации, попытаться найти сумку и пальто. Вдруг целы? Хорошо бы со снадобьем ничего не случилось, оно ведь дорогое. А потом… Потом постараться скорее уйти и не забыть заглянуть к кузнецу: нож мне категорически нужен.
— Давид, а, может, её лучше того, а? — второй хыр недобро покосился на меня.
— Она торха, Гор.
— Так выдаст же. Женщину ударь пару раз — она мать родную продаст. А эта вон какая ухоженная…была, видно, что с хозяином спелись. И, заметь, одна по дороге шла, без охраны.
— Я не выдам, — как можно громче, хлюпая кровоточащим носом, сказала я, выбравшись на дорогу. — Я не за одно с араргцами и тоже мечтаю вернуться на родину. Вы скажите как, и я помогу вам. Вы мне жизнь спасли…
— Я тебе верю, — улыбнулся Давид. — У тебя глаза честные. Скажи, до ближайшей деревни далеко?
— С милю. Вы осторожнее, тут замок рядом. Моего хозяина. Там солдаты. А еще я видела в окрестностях мага-охотника.
Судя по тому, как хыры переменились в лице, это известие стало для них неприятным сюрпризом. А я задумалась: не их ли искала так невовремя встретившаяся на моём пути снэрра Джованна. Её работа — ловить беглых.
— Вот, что, девочка, проведи нас в обход деревни и купи чего поесть. Хлеба там, кольцо колбасы… — Давид подбросил на ладони отобранный у главаря разбойников кошелек.
Я кивнула, не задумавшись о последствиях. Пособничество беглым рабам другими рабами каралось смертной казнью. Но не могла я просто так уйти! Если бы не Давид и Гор, меня бы по очереди, а то и не один раз отыменили и покалечили наёмники, бросив умирать под каким-нибудь кустом.
А их страх, подозрения… На их месте я бы тоже пугалась мышиного писка.
Подручными средствами перевязав рану Гора и остановив, наконец, моё кровотечение (жаль, боль никуда не делать, и дышать приходилось ртом), мы нашли драконьи капли — слава Шоану, не разбились! Засунув их в карман пальто, я повела спасителей по широкой дуге, стараясь держаться вдоль леса.
Товарища хоронить не стали — потеряем драгоценное время, и так слишком шумели. Давид только сотворил над ним молитву и прикрыл валежником.
Оставив хыров в подлеске, я, сжимая в руках кошелек, отправилась за провизией. По дороге не выдержала, заглянула-таки на кузню.
Кузнец, рослый плечистый мужик, отнёсся к моей просьбе скептически и, покосившись на разбитый нос, хмыкнул.
— Ты хоть знаешь, что это незаконно, детка?
Я поникла и вздохнула.
— А за золотой цейх? — робко спросила я. — Совсем простенький маленький ножик.
— Ага, я тебе сделаю, а ты норна зарежешь. Соучастником пойду. Нет, деточка, без ножика и мне, и тебе спокойнее будет.
— Что вы, я не для убийства, для самообороны.
— Самообороны? — кузнец удивлённо вскинул брови. — Так места у нас тихие.
— А я в город хожу. Темнеет сейчас рано, а пьяных много. Они ведь на браслет не смотрят, им другое надо.
— Вот что я скажу тебе, девочка: в такой ситуации лучше дать. А ножичек их только разозлит. Убьют, закопают, и никто не найдет. Так что, любезная, иди отсюда. Считай, я твоей просьбы не слышал, а то возьму, посмотрю на браслет и всё хозяину расскажу.
— А заколку можно? — уходить не хотелось: сегодняшний случай доказал, что без оружия мне никак нельзя. — Острую такую, длинную, которую в волосы втыкают.
— Можно, — улыбнулся кузнец. — Законом не запрещено. Ладно, сделаю, при случае за дамский стилет сойдёт. Только ты её никому не показывай, а если к стенке прижмут, говори, что в городе купила. Через недельку зайди. Семьдесят серебром возьму.
Почти целый цейх: в одном золотом цейхе восемьдесят серебряных монет. Но я и не подумала спорить, с радостью согласилась, еще и поблагодарила.
Уладив дела с кузнецом, направилась в деревню.
Взглянула на своё отражение в реке — красавица! Половина лица в крови, другая — в земле, вместо носа — что-то непонятное, на шее — бурые пятна. Что ж, рабов часто бьют, никто внимания не обратит. Если что — скажу, хозяйский сервиз разбила. Фамильный.
Торговец подозрительно покосился, когда я попросила две буханки хлеба, кольцо кровяной колбасы и пару фунтов бобов, но промолчал. Постаравшись завязать непринуждённый разговор. Человек, замысливший противозаконное деяние, не станет болтать о всякой чепухе, а постарается скорее уйти, а я, наоборот, задержалась, даже купила себе леденцов — мелких таких, в жестяных коробках. В лавке осталось две штуки после праздника, видимо, местные сладкое не любили. А я хотела заесть волнение.
Пока шла, подняла с земли яблоко, обтерла и сгрызла. Падалец, конечно, подгнил, но целый бок был очень даже ничего. Подумав, собрала немного яблок для хыров.
Беглецы ждали меня в полумиле от деревни, притаившись в канаве.
Гор выглядел неважно, периодически сквернословя от боли. Повязка на ноге набухла, полностью пропиталась кровью. Ему бы к врачу, только кто же согласиться его лечить?
Эх, вспомнить бы хоть какое-то народное средство, нас же учили… Кажется, нужно нарвать листьев белены и срезать кору с ольхи. А, может, я что-то путаю? Не сильна я в травах, только знаю, что ядовито, а что нет.
— Ну, как там? — Давид с жадностью набросился на принесенную еду, Гор не отставал. Сколько же дней они не ели?
— Тихо. Объявления о розыске не висят.
Подождав, пока хыры закончат трапезу, я повела их кружной дорогой, надеясь самой не заплутать. Места я знала плохо, но спасибо недавней прогулке на Раше — помогла сориентироваться.
Мы шли, в полголоса переговариваясь, когда Гор неожиданно поднял палец.
Я огляделась, пытаясь понять, что же его так напугало.
Тихо, изредка птички переговариваются. Ветер в кронах гуляет…
И тут я услышала хруст. Сердце рванулось из груди, а потом упало в желудок.
Там, в лесу, кто-то был! Хорошо, если зверь — а вдруг охотники?
Отвернулась всего на мгновенье — а хыров уже след простыл. Взгляд выловил только качающиеся ветви кустарника. Спрятались. Мне бы тоже не мешало, только стоит ли? Кто прячется, тот виновен. Но, с другой стороны, вдруг меня тоже примут за беглую?
Подумав, я со всех ног кинулась к просёлочной дороге и практически налетела на отряд солдат во главе со снэррой Джованной. Судя по её гаденькой улыбке, болтаться мне на одной верёвке со спасителями.
Но как она их нашла, на них же нет браслетов!
— Старая знакомая! И опять в бегах, — магичка объехала вокруг меня, щёлкая пальцами. — Только на этот раз изрядно потрёпанная. Что сейчас скажешь?
— Я возвращалась в замок, и на меня напали… Наёмники.
— Протяни руку, — властно потребовала снэрра.
Дрожа и косясь на длинные стволы ружей, я подчинилась.
Охотничий маг начертила на ладони ногтем какую-ту руну и потребовала повторить свои слова. Руна вспыхнула белым пламенем и испарилась, не оставив следа.
— Странно, не врёшь, — пробормотала Джованна, отпустила меня и добавила, обращаясь к командиру отряда: — Они там. Двое. Полмили на северо-восток. Возьмёте на просеке.
Мужчина кивнул, пришпорил коня и отдал короткое указание подчинённым.
Я осталась наедине с каменно-равнодушной магичкой, занявшейся подпиливанием расслоившегося ногтя.
Из леса донеслись крики, а потом всё стихло. Через пару минут вернулись солдаты; двое из них обтирали широкие охотничьи ножи.
— Всё в порядке, госпожа снэрра, пошли на корм зверям, — отрапортовал командир.
Я вздрогнула, стараясь не думать о том, что скрывалось за его словами. Плечи невольно задрожали, на глаза навернулись слёзы.
Они спасли меня, а я не сделала ничего, чтобы спасти их.
Шоан, их травили и убили, оставив тела на съедение волкам, только за то, что они пытались бежать, за то, что они хотели вернуться к семьям, на родину!
— Отвези её в замок, — указав на меня, приказала ближайшему солдату Джованна. — И пусть маг виконта её нос посмотрит.
Меня посадили на лошадь позади всадника, так что я всем телом ощущала движения животного. Хорошо, что ехали шагом, а то бы всё себе отбила или вовсе на землю упала. И так сползала, за солдата цеплялась.
Чем ближе подъезжали к замку, тем меньше мне туда хотелось.
Меня колотило, воображение услужливо рисовало картины смерти хыров. Их, наверное, сначала застрели, а потом, для верности… Но у Гора же был арбалет! Ну да, он не успел им воспользоваться. Они бежали к просеке, а солдаты ждали их, взведя курки. Не было у хыров времени, их подстрелили издали. Потом подъехали и добили.
— Что, замёрзла? — солдат обратил внимание на мои трясущиеся руки.
Я промолчала. Не хотелось говорить с человеком, который травил людей, как кроликов.
В замке меня встретила недовольная Сара, готовая отчитать за затянувшуюся прогулку, но, увидев мой нос, замерла с открытым ртом.
— Где вы её нашли? — наконец выдавила из себя экономка.
— Да за деревней. На неё какие-то хмыри напали. Я их не видел, но госпожа снэрра сказала, что девчонка не врёт. В общем, получите своё сокровище, и я поехал.
Солдат сгрузил меня на землю и вопросительно уставился на женщину. Та быстро сообразила, чего от неё ждут, и всучила ему серебряную монетку.
Пока Сара занималась урегулированием денежного вопроса, я постаралась незаметно прошмыгнуть в кухню, чтобы избежать ненужных вопросов. Не избежала.
— Иалей, стой! — окликнула меня экономка. — Я послала тебя за каплями — а тебя привозит солдат, говорит, что на тебя напали…
— С каплями всё в порядке, госпожа, они не пострадали.
Пришлось вернуться и отдать ей флакончик. Сара со вздохом забрала его, развернула меня к свету и, качая головой, осмотрела нос.
— Рассказывай, как было, Лей.
Я и рассказала, умолчав только о помощи хырам. Придумала, что наёмников спугнули солдаты.
— Так, немедленно к сеньору Мигелю, не переодеваясь! Я тем временем пошлю за врачом и доложу хозяину.
— Не надо хозяину! — взмолилась я. Не успела придумать правдоподобную ложь, а норн ведь будет расспрашивать.
— Мне лучше знать. Идём.
Маг не обрадовался нежданной работе по сращиванию носа торхи. Он спокойно сидел, читал, потягивая ароматный глинтвейн, а тут я… Взгляд Мигеля красноречиво свидетельствовал о том, что я лишний предмет в его любимой библиотеке.
«Садись», — сжав губы в тонкую ниточку, бросил он, неопределённо махнув рукой.
Я присела на краешек стула, хлопая ртом, как рыба: дышать носом я по-прежнему не могла. Маг подошёл, склонился надо мной и внимательно осмотрел перелом.
«Да уж, повозиться придётся, — недовольно пробормотал он. — Наверняка с лестницы навернулась, а я теперь лечи последствия твоей дурости! Теперь сиди и не рыпайся».
Я и не собиралась.
Первое же прикосновение вызвало дикую боль.
Не обращая внимания на мои всхлипы, судорожные подёргивания и побелевшие костяшки пальцев, которыми я вцепилась в стол, Мигель с безразличием палача совмещал фрагменты того, что некогда было моим носом. Хмыкнув, произнёс какое-то заклинание и, зафиксировав кости, отошёл, придирчиво разглядывая. За этим занятием его и застал Сашер альг Тиадей, стремительно ворвавшийся в библиотеку.
— Ну и красавица! — Не понравился мне его тон. — Кто это так тебя? Зеленоглазка, я спрашиваю, кто?!
Я даже подскочила от его окрика. Сжавшись, решила, что сейчас он меня ударит.
— Мигель, что у неё с носом? — норн подошёл ближе, буравя меня янтарными глазами.
— Сломан, мой норн. Ничего, я сейчас всё исправлю.
— Лей, — голос хозяина стал мягче, — кроме носа ещё что-то есть?
— Они несколько раз ударили меня, — чуть слышно пробормотала я, гадая, стоит ли ему говорить про Анафа.
— Они? Грязные свиньи, всех велю повесить! Хотя нет, сначала они попрыгают под щипцами палача. Лей, — его руки ощупывали меня, подмечая места, где я болезненно кривилась, — почему ты не хочешь сказать, что случилось, и кто это сделал?
— Я хочу, хозяин, просто мне тяжело одновременно дышать и говорить.
Это было правдой: дышать со сломанным, забитым сгустками крови носом сложно.
Норн кивнул и отошёл в сторону, наблюдая за тем, как колдует Мигель. Маг совершал какие-то странные движения руками, шептал нараспев непонятные слова.
Нос жутко зачесался, потом полыхнул жаром, а потом стал мертвенно-холодным.
— Всё, — сообщил Мигель, вернувшись к прерванному чтению, — если руками трогать не будет, через час срастётся.
— Спасибо, — сухо поблагодарил хозяин, взял меня под руку и вывел в коридор.
Я испуганно смотрела на него, гадая, что же известно норну. Не успела ли снэрра Джованна заглянуть в мою голову и выяснить истинное положение дел? О возможностях магов я ничего не знала, считая их кем-то вроде богов, так что всё может статься.
Но хозяин не начал разговор на тему: «Мне всё известно», а просто затащил в спальню и раздел до нижнего белья. Точнее того, что от него осталось. Естественно, то, что он увидел, ему не понравилось.
— Зеленоглазка, тебя изнасиловали?
С таким выражением лица убивают. Жёсткое, непроницаемое. Янтарные глаза практически стали карими.
Интересно, подлежит ли наказанию торха, если её изнасиловали? Вдруг это тоже преступление, а по закону она должна была всячески сопротивляться сношению с другим мужчиной, кроме хозяина?
— Нет, — пролепетала я. — Но пытались.
— Кто?!
Я мечтала провалиться сквозь землю. Он не спросил, он рявкнул, даже прорычал, как дикий зверь, предупреждающий жертву, что минуты её сочтены.
— Я не знаю, хозяин, наёмники, — судорожно глотнув, ответила я.
— Какие наёмники? Где ты их встретила? Приметы? — вопросы сыпались градом стрел. — Зеленоглазка, я жду!!!
Прикрывшись (неудобно вести беседу в таком виде, особенно такую беседу), я сбивчиво пересказала, что со мной случилось, упустив помощь хыров и изменив место действия. Вернее, я о нём просто не упомянула.
— Анаф! — прорычал хозяин, сжав кулаки. — Решил, что никто не узнает? Ничего, он ответит перед законом. Ты моя, Лей, моя и больше ничья! Этих ублюдков четвертуют, живых или мёртвых. Я слышал, тебя нашла снэрра Джованна, что ж, я поговорю с ней.
Вот этого лучше не надо! Но сказать такое норну я, разумеется, не могла. Зато мысленно приготовилась к тому, что меня четвертуют вместе с покойниками.
Осмотревший меня врач констатировал ушиб брюшной полости, признаки попытки изнасилования, магически залеченный перелом носа и пару незначительных повреждений.
Хозяин рвал и метал. Не выдержав, отправился на поиски снэрры Джованны: я торха, мои обвинения норна должны быть подтверждены либо авердом, либо магической проверкой. Судя по всему, на обратном пути он заглянет и к соседу…
Хыры сделали мне ванну и смазали синяки какой-то пахучей мазью. К ушибам приложили лёд.
Пришла Сара, со вздохом взглянула на меня и велела лежать. Я и лежала на спине, рассматривая потолочные балки и, заодно, кружево паутины в углу, гадая, через сколько минут или часов придёт возмездие.
Возмездие в лице хозяина и снэрры Джованны появилось к обеду. Они о чём-то горячо спорили на ангерском. Говорил больше норн, магичка ограничивалась лишь короткими фразами.
— Итак, где вы её нашли, снэрра Джованна?
Мысленно я уже молилась Шоану: ядовитости тона хозяина позавидовала бы любая змея.
— За деревней. Вылетела из подлеска, как испуганный олень, — Джованна одарила меня насмешливой улыбкой.
Я предпочла закрыть глаза, притворившись спящей. Глупо, по-детски, но так я хотя бы не буду видеть их лиц.
— Вы спросили её, что она там делала?
Допрос вёлся исключительно ради подсудимой, то есть меня: норн уже знал ответы на все вопросы.
— Разумеется, и проверила правдивость ответа. На неё напали наёмники.
— Только весь вопрос: где? Их тела нашли совсем в другом месте. Да и Анаф подтвердил, что они ждали торху на дороге. С приставленным к горлу клинком не будешь лгать. Так может быть врёт кто-то другой?
Он выразительно посмотрел на меня, так, что почувствовала его взгляд даже сквозь веки. Глаза пришлось открыть.
— Ну, Зеленоглазка? Правду и ничего, кроме правды. В твоих же интересах.
И я начала рассказывать, замолчав, дойдя до пущенного в лоб наёмнику болта.
— Дальше! — хозяин требовательно взглянул на меня. — Помнится, я предупреждал, что наказание за ложь может намного превосходить вину.
Куда уж больше? Хотя, у араргцев богатая фантазия. Вдруг они мне перед четвертованием язык вырвут?
— Меня спасли хыры, — коротко пересказала я оставшуюся часть событий.
— Беглые хыры, убившие авердов. И ты помогла им? — глаза норна неприятно сузились.
— Я просто… Они мне жизнь спасли, а я еды им принесла, — не сомневаюсь, лавочник уже обо всём сообщил хозяину.
— Ты знаешь, что полагается за пособничество беглым рабам?
Знала. Для этого он и снэрру позвал. Магические оковы, в темницу и на дыбу?
— Я вернула им долг. Если бы не они, меня бы по очереди насиловали пятеро мужчин, а когда бы им надоело, перебили мне все кости, — решив, что ничего не теряю, позволила себе смелый ответ.
Норн задумался, постукивая пальцами по стене, а потом обернулся к снэрре Джованне:
— Проверьте, врёт ли она, и, если потребуется, вытяните из неё всю правду. Потом зайдите в мой кабинет.
Он ушёл, а я осталась наедине с магичкой.
— Ну как, сама всё расскажешь, или прибегнем к методам дознания?
Джованна выразительно зажгла и погасила на ладони синий огонёк. Заметив мой интерес, улыбнулась:
— Он как настоящий, можно обжечься.
Выбора не было, пришлось повиниться, старательно сглаживая острые углы. Судя по выражению лица снэрры, я уже была покойницей.
— Что ж, — заключила она, — я бы рекомендовала норну Тиадею найти другую торху. Может, конечно, и выкрутишься, но вряд ли. Вообще, он слишком добр к тебе, не беременна ли ты? Тогда считай, что тебе крупно повезло.
Мне не повезло: капли я пила регулярно, так что даже крошечной надежды не было.
Магичка ушла, а я осталась одна. Сжавшись в комочек, лежала на кровати, молилась, вспоминала дом, лица родных… Скоро я их всех увижу, вернусь в Кевар. Только на том свете.
Дверь распахнулась, и на пороге возник квит. Вот и познакомимся.
В руках у него была верёвка. С петлёй.
Я пискнула и забилась в дальний угол кровати.
Неужели меня повесят прямо здесь?
«Вставай!» — квит демонстративно взмахнул петлёй и, прицелившись, набросил мне на шею. Потянул на себя — и, чтобы не задохнуться, я вынуждена была поспешно встать и подойти к нему.
Достав ручные кандалы, квит крепко зафиксировал мои запястья за спиной и на поводке повёл во двор.
В холле я увидела хозяина, хмурого, задумчивого. Он даже не удостоил меня взглядом.
Мы остановились перед знакомым столбом. Только на этот раз к нему была прибита перекладина. Виселица.
Вопреки ожиданиям квит не перекинул верёвку через брус, а толкнул меня к ввинченным в стену крючьям. Освободив жертву от петли, он приказал двум дворовым хырам раздеть меня. Донага, лишь прикрыв низ живота спереди обрывком ткани на тесёмках, заменявшим трусики. А ведь на улице начало октября!
Дрожавшую от страха и холода, сгорающую от стыда, меня выставили на всеобщее обозрение с какой-то начертанной на груди углём надписью. Я не могла прикрыться, распятая на крючьях, смутно догадываясь, что это специально. Вдруг я уже не торха, а хыра, и любой может подойти и воспользоваться столь щедрым предложением. Но, к счастью, никто насиловать меня не собирался.
Я провисела так до утра, от холода не чувствуя пальцев. Потом пришёл квит, перевернул меня животом к стене и высек смоченной в специальной жидкости крученой плетью.
Сказать, что было больно, — это ничего не сказать. Но я не кричала — голос не слушался, из груди вырывался только хрип.
Он исполосовал мне всю спину и ягодицы и, довольно хмыкнув, разомкнул кандалы. Моё обмякшее окровавленное замёрзшее тело рухнуло на землю.
Идти я не могла, и к виселице меня волокли, периодически награждая пинками. Накинули какой-то балахон, прислонили к столбу, набросили петлю на шею…
Подняв глаза, я увидела хозяина, наблюдавшего за казнью с крыльца. В руках у него был белый платок.
Вздрогнула и отвернулась, чтобы не видеть отмашки.
«Хорошо, как пожелаете, господин», — неожиданно произнёс квит, отпустив верёвку.
Кажется, я пропустила какую-то фразу хозяина. Да и он оказался значительно ближе, чем раньше, всего в паре шагов от меня. Со злосчастным концом перекинутой через перекладину верёвки. Решил сделать сам.
Повинуясь минутному порыву, я упала на колени, обхватила его ноги руками, уткнувшись лицом в сапоги.
Верёвка натянулась до предела, мешая дышать, болью отдаваясь в горле, а потом ослабла.
«Я прошу вас, хозяин!» — едва слышно, всхлипывая, пробормотала я.
Только как убедить его сохранить мне жизнь?
Слёзы хлынули из глаз. Всё-таки умирать я не хотела, да ещё за такой поступок. Я всего лишь помогла людям, спасшим меня от зверской расправы. Выходит, лучше бы меня не спасали.
Закашлявшись, я замерла на земле. Дрожь сотрясала всё тело
Сейчас верёвка вновь натянется, тупая боль и ломота в саднящей спине сменятся удушьем и багровой бороздой на шее. Я буду болтать ногами, как кукла, дёргаться в судорогах, пока не умру.
— До свидания, мой норн. Надеюсь, ваша следующая торха окажется покладистее, — донёсся до меня голос снэрры Джованны.
Хозяин ничего не ответил, он вообще молчал.
Скорчившись у его ног, стуча зубами от озноба, я терпеливо ждала. Зачем же тянуть, почему он медлит?
— Нож, — наконец приказал норн.
Зарежет? Что ж, возможно, так лучше.
Но я ошиблась: он перерезал верёвку.
— Надеюсь, впредь ты будешь умнее, — меня подхватили подмышки и подняли. — По закону тебя нужно было подвергнуть пытками и повесить. Сделать хырой и оставить на ночь в качестве развлечения дворне. Цени: я этого не приказал.
Я ценила, облобызав его руки, тем самым, кажется, вызвав одобрение. Тогда я ещё не понимала, что легко отделалась, а милость хозяина могла стоить ему должности: он проявил незаслуженную сердечность к рабыне, виновной в тяжком преступлении.
— И ещё, Лей, я не люблю, когда мне лгут, — янтарные глаза норна впились в моё лицо. — Я предупреждал тебя и дал шанс самой рассказать всю правду. Ты воспользовалась им лишь наполовину, признавшись во всём из страха. Наказанием за ложь были те удары плетью, что ты получила. Остальное — наказание за провинность. Да, облегчённое, Зеленоглазка, потому что ходишь и дышишь.
— Спасибо, хозяин.
Я ещё раз потянулась к его руке. Он отдёрнул её и приложил пальцы к моему лбу.
— На кухню, пить отвар, а то твоё воспаление лёгких мне дорого встанет. И, запомни, это последний проступок, который я тебе прощу, — ледяным тоном добавил норн, направляясь к вольеру с драконами.
Все разом потеряли ко мне интерес, оставив стоять на коленях.
Превозмогая боль, я встала и побрела к кухне.
Служанки во главе со Снель выразительно косились на меня, показывали пальцем — мол, знай своё место, тварь подзаборная. Теперь я знала и понимала, чего на самом деле стоит моя жизнь.
Ко мне подбежала хыра с домашними туфлями и шерстяным платком. Опустилась на колени и обула. Платок я накинула сама и с трудом добрела до стола. Сесть даже не попыталась.
— Госпожа пьёт рашит[2]?
Я — госпожа? Я такая же рабыня, как она.
И что такое «рашит»?
Не дождавшись ответа, хыра достала с полки графин с мутной жидкостью соломенного цвета, налила полстакана и протянула мне.
Горло обожгло, но я мужественно проглотила рашит. Крепкий! Слишком крепкий для меня, которая пьянела и от вина.
С большим трудом, но я осилила всю порцию. Голова стала тяжёлой и кружилась. Горло саднило, озноб волнами гулял по телу.
Кутаясь в тёплый платок, придерживаясь за стол руками, я раскачивалась из стороны в сторону, стараясь не думать о боли.
Какая-то служанка, не глядя на меня, поставила на стол флакон тёмного стекла и ушла. Я взглянула на этикетку — кажется, травяной настой, я всё ещё плохо читала по-ангерски.
— Выпейте, госпожа, вам станет легче, — услужливая хыра налила мне кружку горячего молока. — Двадцать капель, госпожа, госпожа Сара сказала, этого будет достаточно.
Я покорно выпила, а потом позволила проводить себя в комнату и раздеть.
Хыра нагрела воды, осторожно смыла с меня грязь и кровь, перебинтовала.
Кое-как свыкнувшись с болью, я заснула.
Продержав меня в замке чуть больше года и уверившись, что я присмирела и не предпринимаю попыток к бегству, норн решил перевести меня в свой городской дом. По долгу службы он должен был регулярно появляться в столице, а это доставляло неудобства: полеты над Гридором были запрещены, так что приходилось добираться туда на перекладных: сначала на Раше, а потом на лошади.
Носилась по замку, как заведённая: казалось, хозяин собирался взять с собой всю обстановку. Но он ограничился малым: одеждой, несколькими ящиками личных вещей, сундуком (что в нём, я не знала) и собственно мной.
Багаж отправили вместе со слугами на низших драконах, мы же налегке летели на Раше.
Дракона, похоже, сообщение о столь дальней поездке не обрадовало. Я так и не поняла, что он сказал, зато взгляд оценила. У них с хозяином вышла небольшая перепалка, закончившаяся победой норна.
Фыркая огнём, Раш позволил оседлать себя и покорно преклонил колени.
Летать было всё ещё страшно, но я честно пыталась бороться с постыдной слабостью, убеждая себя любоваться пейзажами внизу. Видимо, не слишком убедительно, потому что хозяин пригнул мою голову к себе на колени. В этот раз я не возражала, рассудив, что так и впрямь будет лучше.
Мы приземлились милях в пяти от города, на околице какой-то крупной деревушки. На местном постоялом дворе нас уже ждали лошади. Вернее, не нас, а норна.
Хозяин изъявил желание перекусить, я покорно поплелась вслед за ним. После полёта кусок не лез в горло. При мысли о еде хотелось поскорее юркнуть в ближайшие кусты, чтобы прилюдно не опозориться.
Первое, на что я обратила внимание, вслед за хозяином войдя в трактир, — девушка-подросток у стойки. Она сидела на полу у ног бородатого мужчины, не мигая, глядя перед собой. Щупленькая, в большом для неё овечьем полушубке. Торчащая из-под него серая ткань говорила о роде её занятий.
Сколько ей? Пятнадцать?
Взгляд потухший, на ногах — синяки.
Я поспешно отвела глаза, чтобы не расплакаться. Мне было её жаль. Стать торхой, наложницей совершенно чужого и неприятного тебе человека, ещё не выйдя из детского возраста! Животные, скоты!
А норну всё равно, его рука то и дело невзначай тискает её несформировавшуюся грудь, наполовину открытую распущенной шнуровкой. Вот он что-то сказал трактирщику, тот кинул ему ключи. Норн пнул торху, и она покорно встала, последовав за ним наверх.
Их не было минут двадцать, потом ангерец вернулся, похабно улыбаясь и поправляя пояс.
«Подонок!», — сама того не заметив, вслух пробормотала я, отвернувшись к окну.
Гнусный выродок, он же спит с малолетней! А ангерские законы этому потворствуют. Насколько я понмню, торхами можно делать девочек с пятнадцати лет. О хырах лучше не думать, тут возрастных ограничений для сношений вовсе нет.
— Тебе что-то не нравится, Лей?
Я вздрогнула, услышав голос хозяина. Ну вот, опять оскорбила норна, опять не сдержалась!
— Лей, кого ты назвала подонком?
Шоан, в кого у него такой слух?! Тут же шумно, слово легко затеряется в гуле голосов — а он услышал.
— Это были просто мысли вслух, хозяин, — как можно смиреннее ответила я.
— Интересные мысли. Так кого? Меня?
Я в ужасе подняла на него глаза и замотала головой.
Хозяин усмехнулся и провёл рукой по моей щеке:
— Это не может не радовать. Я надеюсь, что у нас будут хорошие, доверительные отношения. Так кто же не понравился моей Лей?
— Я совершила непозволительную ошибку, хозяин, я не имела права…
— Кого-то из авердов? Уж не бородатого норна у стойки?
Что я могла ответить? Только промолчать, ожидая, каково же будет наказание за болтливый язык.
— Из-за девочки, да? Не спорю, на вид ей не больше четырнадцати дашь, но торговцы всё тщательно проверили, а до них интенданты. Люди разные, Лей, некоторым нравится спать с детьми. Я не понимаю прелести этого занятия: ни доставить, ни получить удовольствия такая торха не может. Родить тоже. Если всё же выносит и не умрёт, то, скорее всего, к дальнейшему деторождению станет не способна. Ни груди, ни попы нет, да и лечь на такую страшно: того и гляди, что-то повредишь. Вот ты была в самом лучшем возрасте: уже сформировалась, начала задумываться о мужчинах, но отдать себя кому-то не успела, — он сделал паузу, внимательно посмотрев на меня. — Чего ты ждёшь, Зеленоглазка, что сжалась в комок? — его рука взъерошила мне волосы. — Я не стану тебя наказывать, потому что, по сути, ты права. Да и никто тебя, кроме меня, не слышал. Ты точно есть не будешь? Хоть воды выпей.
Воды мне тоже не хотелось, хотелось прилечь и закрыть глаза. Что я, немного подумав, и проделала. Не без участия хозяина, перетащившего меня на колени. Похоже, ему было приятное подобное проявление нежности, я ведь его совсем не баловала.
Так я и просидела, положив ему голову на плечо, весь обед, а потом совершила приятное путешествие на руках до лошади. Можно даже подумать, что я не вещь, а человек, слишком уж заботились о моём удобстве. Или я была дорогой вещью? Что-то подсказывало мне, что бывали торхи, за которых платили и большие деньги.
Гридор произвёл на меня неизгладимое впечатление, такого огромного города я до сих пор не видела: по словам хозяина, в нём проживало около миллиона человек. Во всём Кеваре, наверное, наберётся миллиона два, а ведь мы не мелкое княжество.
Столицу королевства Арарг окружали три линии укреплений, не сводившихся к банальным крепостным стенам. Тут поработали придворные маги, сумевшие сплести тончайший силовой полог, замыкавшийся на любом, кто пытался в обход ворот попасть в город. От бедняги оставалась лишь горстка пепла. Или обуглившийся скелет, если соприкосновение было мимолётным. Вещественные доказательства действенности данного вида защиты — обгоревшие птичьи тушки — периодически тачками вывозились в ближайший овраг.
Были у Гридора и пушки, разнокалиберные, прятавшие жерла за умело замаскированными бойницами.
И агейры. Живя в Гридоре, я до смерти боялась попасться такому существу. Они были тут чем-то вроде собак: в столице обосновалось много военных, привыкших во время службы иметь дело с ручными демонами и не желавших расставаться с ними в мирной жизни.
Агейры преданнее любого пса, надёжны и неподкупны. Справиться с ними можно только с помощью пули, желательно заговорённой или из специального сплава. Стрелы и арбалетные болты их не берут: слишком толстая шкура и слишком быстро восстанавливаются ткани. Да и стрелять нужно в глаза, либо в место сочленения головы с шеей. Второй попытки не будет, просто не успеете: рассвирепевший демон разорвёт вас в клочья. В прямом смысле этого слова. С двумя рядами острых, как бритва, зубов, каждый с человеческий палец, это не составит труда.
Впервые я увидела агейров именно тогда, у городских ворот. Парочка этих созданий дремала по обеим сторонам поднятой решётки, положив кошачьи морды на лапы.
Даже не знаю, вывели ли ангерцы этих демонов, или их такими создала природа. Чёрные, гладкошерстные, размером с крупного телёнка. Тело — собаки, но всё в складках, чтобы сложно было ухватить зубами или пырнуть ножом, морда и хвост — пантеры. Когти, как у всякого порядочного демона, в наличии, так же как и крылья. Во сне они так забавно подрагивают…
Один из агейров лениво открыл один глаз, и я вскрикнула, чуть не упав с коня. У живого существа не может быть пылающих алых глаз. Зрачок практически отсутствовал и тоже был не чёрным, а тёмно-синим, вертикальным, кошачьим.
Хозяин успокоил меня, сказав, что агейры никогда не нападают без причины, тем более, при хозяине.
Солдаты приветствовали норна странным, видимо, специфичным агерским жестом — приложенной к левому плечу ладонью левой руки.
Младший офицер стражи, вытянувшись во фронт, бодро выпалил: «С возвращением в Гридор, мейдир коннетабль!». Хозяин ответил кивком и скользнул глазами по стражникам. Один из них поспешно отшвырнул ногой пустую бутылку. Норн промолчал, ограничившись осуждающим взглядом: для выпивки на рабочем месте ещё слишком рано.
Улицы Гридора, словно ветви, разбегались от ствола — бульвара Созвездий, стрелой пронзавшему его с юго-запада на северо-восток и оканчивавшемуся дворцом Его величества Никотаса Второго. Полное имя монарха было гораздо длиннее, но я никак не могла его запомнить. Кажется, что-то вроде Никотас Трумер Шион Торрес альг Хаир. Любопытно, называет ли его кто-нибудь полным именем? Хозяина, к примеру, никто не называл.
Норн жил в фешенебельной части города, привыкавшей к королевскому дворцу. Люди попроще селились ближе к воротам.
Улочки были странные, то расширяющиеся, то опять сужающиеся, вечно перегороженные тележками торговцев или каретами норнов. Радовало, что у дворца эта паутина распутывалась, давая возможность спокойно разъехаться двум экипажам.
Мне всё было интересно — как-никак, первый выезд в большой мир. Я успела отвыкнуть и от городского шума, и от людской толпы, и от специфических запахов. Что я видела — замок, деревня — и так по кругу. А тут ещё и столица…
Гридор казался огромным прожорливым зверем, заглатывавшим в своё чрево зазевавшихся жертв. Я родилась и выросла совсем в другом городе, не обладавшим такой гнетущей атмосферой.
Вглядываясь в лица прохожих, заметила, что среди них были не только араргцы. Хотя их, безусловно, большинство. Очень много полукровок с разноцветными волосами, есть жители низинных земель, коренастые, широкоплечие.
Араргцы, те, которые не норны, и не полукровки, — высокие, тощие, смуглые и напоминают птиц. Обладателей пепельных или даже русых волос среди них я не заметила, зато цвет глаз поражал разнообразием. Всё-таки они — совсем не такие, как мы, обитатели долины Старвея.
Мы двигались очень медленно, хотя хозяин, наверное, мог с лёгкостью расчистить себе дорогу. Он ведь коннетабль — в моём понимании, занимающий высокий пост человек, иначе стали бы солдаты отдавать ему честь? И не только те, у ворот, а и обычные патрули городской стражи, и даже солдаты в увольнительной, толпившиеся у дверей кабачка.
Наконец остановились перед шикарным особняком. У ллора Касана такого не было, по сравнению с этим мой несостоявшийся жених жил в жалком домишке.
Особняк старый, из потемневшего известняка, с гербом Тиадеев над входом. Моё новое пристанище на ближайшее время.
Где же меня поселят? На чердаке, в каморке под крышей?
Пока выбежавшие на громкие окрики слуг хыры носили вещи, мы не двигались с места. Управились они очень быстро, всего за пять минут, но, видимо, чем-то всё равно вызвали неудовольствие хозяина, который лениво прошёлся плетью по спине ближайшего раба. Тот даже не поморщился, воспринял наказание, как должное, и подобострастно кланяясь, придержал норну стремя.
Хозяин спешился и подозвал вышедшего встречать его управляющего (или как там называется тот, кто ведёт хозяйство и контролирует слуг?). Пока они что-то обсуждали, я вертела головой, впитывая в себя новые впечатления. Не все они оказались приятны: ухо уловило чьи-то мольбы о пощаде. Кричала женщина. Я увидела её в просвете улицы спустя пару минут: женщину со связанными руками куда-то волокли двое араргцев. На спине, поверх разодранной одежды, болталась табличка.
Они направлялись к нам, и я непроизвольно зажмурилась, чтобы не видеть лица несчастной.
— А я бы на твоём месте посмотрел, — ворвался в мои мысли голос хозяина, и в следующее мгновение его руки насильно вернули мне зрение. — Полюбуйся, что случается с рабами, обманувшими доверие хозяев.
— Эй, — он знаком остановил мучителей несчастной, — что она натворила?
— Воровка.
Женщина неожиданно затихла, глаза радостно блеснули из-под спутанных волос. Найдя в себе силы подняться, она метнулась к норну и, повиснув на руках палачей, в мольбе простёрла к нему покрытые багровыми синяками руки:
— Да продлят боги ваши дни, мой норн! Смилостивитесь, скажите им, что Наира никогда не брала чужого! Вы же часто бывали у хозяина, должны меня помнить. Я торха сеньора Манеуса, та самая, что хорошо танцует. Вам ведь нравились мои танцы?
— Наира, говоришь? — он подошёл к ней и взял за подбородок. Женщина постаралась улыбнуться, хотя по всему было видно, что далось это ей с трудом. — Вот уж не ожидал… Образцовая торха, ласковая, предупредительная, умная…
— Мой норн, умоляю, не позвольте им убить меня за то, чего я не совершала!
— Если твой хозяин решил, что ты виновна, то так оно и есть. Куда вы её? — хозяин снова обращался к конвоирам.
— В бордель для хыр. Если хотите, мы вам адрес оставим, мой норн, — лукаво подмигнул араргец.
— Уберите её, — поморщился норн, брезгливо вытерев руку о край плаща.
Тогда я не поняла столь резкой перемены отношения к этой женщине, о причине узнала много позже. Пока Наира была торхой, она считалась чистой, перейдя же в разряд хыр, да ещё публичных, превратилась в представительницу самой низшей касты. Норны с такими не имели дела, как и большинство горожан.
Публичные дома для хыр посещали отбросы общества и люди с психическими отклонениями. В них процветали всевозможные извращения, не заканчивавшиеся даже со смертью девушек, которые редко выдерживали больше полугода. На мёртвую «девочку» тоже найдётся клиент. И иногда за неё заплатят даже больше, чем за живую.
Наира умоляла спасти её, соглашалась стать подстилкой для всей прислуги, работать от зари до зари, лишь бы норн перекупил её, но хозяин делал вид, что не слышит. Стащил меня с седла, подгоняя лёгкими толчками в спину, запрещая оборачиваться, заставил подняться по ступенькам и войти в дом.
— Пожалуйста, прошу вас, хозяин, спасите её!
Ухватив его за руки, я опустилась на колени. Меня трясло: в ушах стояли отчаянные мольбы торхи.
— Нет. Вставай.
— Я…я… что я должна сделать? Я сделаю!
— Лей, я не стану вмешиваться. Она не принадлежит мне, а её хозяин волен поступать так, как ему заблагорассудится. Вставай и успокойся. Я рад, что ты проявляешь сострадание людям, но, к сожалению или к счастью, Зеленоглазка, иногда нужно пройти мимо. Судьба чужой торхи меня не касается. И я ничего не могу сделать.
Я смирилась и встала.
Понимай я тогда, куда ведут Наиру, что это не просто бордель, стояла бы до победного, сумела уговорить норна снизойти до помощи несчастной. Но тогда я не знала и понимала лишь то, что хозяин ничего не мог сделать, так как женщина не была его собственность, а преступать закон ради чьей-то игрушки он не собирался.
Поневоле задумалась о собственной судьбе и собственном норне. Когда я ему надоем, он тоже может продать меня в бордель. Больших денег, конечно, не дадут, зато совесть будет чиста — не убил. Другое дело, что пребывание там хуже смерти.
Я, разумеется, в таких местах не бывала, но догадывалась, да и на изнасилования в Арарге насмотрелась. Не то, чтобы это было постоянной практикой, разумеется, нет, но просто в отношении рабов ничего не сдерживало. Стоит стать хырой — и сразу найдётся желающий. Взять хотя бы тех девочек в распределителе, над которыми измывались солдаты, ломая их гордость.
— Тебе её жалко, Лей? — хозяин обнял меня сзади, сплетя пальцы на животе. — Или боишься оказаться на её месте?
— Боюсь, — честно призналась я.
— Нет, туда ты не попадёшь. Хотя бы потому, что человечнее будет тебя сразу убить. И я гораздо лучше отношусь к своей торхе, нежели Манеус, не делаю скоропалительных выводов. Хотя, если ты меня очень сильно расстроишь…
Он отпустил меня и поднялся вверх по лестнице. Я же осталась стоять посредине холла, не зная, что делать и куда податься. Недолго, потому что попала в руки сразу двух хыр, одной служанки и управляющего, вежливо (я даже удивилась) поинтересовавшегося моим именем.
Меня вымыли, одели, причесали и разместили в специальной комнатке между этажей. Выше жили служанки, ниже — господа. Хыры же и вовсе ютились в подвале.
Комната опять была тёмной, без окон. И без очага — видимо, чтобы не причинила себе увечий. Обстановка более чем скудная — кровать, стол, стул, сундук. Но мне хватало: в замке жилось примерно так же.
За ширмой — умывальник и деревянная бадья для омовений. Через бортик перекинуто пушистое полотенце и… нижнее бельё? Я с изумлением рассматривала его.
Моего размера, дорогое.
Сначала подумала, что оно принадлежало предыдущей торхе, не помню, как её звали. Кстати, судя по всему, умерла она в этом доме, слуги должны знать от чего, потом расспрошу. Я намеревалась подружиться со всеми обитателями особняка, чтобы облегчить себе жизнь и заработать право ходить на рынок.
Приглядевшись, поняла, что бельё новое, сохранился даже ярлычок магазина — «Атласная роза». Значит, его купили мне.
Незапланированные подарки на этом не закончились: появилась служанка и вручила мне шуршащий свёрток, в котором обнаружилась пара чулок, пояс, подвязки и тончайшая батистовая нижняя рубашка.
Я с интересом рассматривала вещи, которых у меня не было и в Кеваре. Словно любовница богатого вельможи! Видимо, хозяину настолько не нравилось то, что я носила под форменным платьем, что он решил потратиться на меня. Дорого же, наверное, ему обошлись все эти услаждающие взор штучки! Стоило ли так стараться, наряжать вещь, которая, быть может, долго не прослужит?
А эта рубашка… Подо что мне её надевать? Под платье торхи не положено, а других я не ношу. Издевается? Возможно. Хотя, знаю, жаловаться на хозяина глупо, я должна быть благодарна судьбе за этого.
Изобразив радость от подарков, выставила служанку за дверь, а сама упала ничком на кровать. Нет, я не плакала, просто лежала среди вороха товаров из магазина женского нижнего белья и думала о Кеваре, родных. Должен же был кто-то уцелеть! Теперь, по прошествии времени, я догадывалась, что матери нет в живых, но отец мог уцелеть. И я должна к нему вернуться.
Я всё ещё лежала, даже не умывшись с дороги, когда в дверь постучались, и вошла хыра.
— Хозяин просит вас привести себя в порядок и спуститься в холл. Я помогу вам. Госпожа может звать меня Фэй.
Я вздрогнула и выпрямилась, окинув взгляду ту, для которой была госпожой. Босой подросток в подпоясанном обрывком верёвки балахоне до колен. Чернявая, угловатая. По рукам и ногам — браслеты с «ушками» для цепи, на шее — ошейник.
Позднее я узнала, что моя помощница и первая подруга в этом доме, никогда не видела свободы: она родилась в рабстве, от хыры и кого-то из авердов. Девочка предполагала, что не от простого слуги, иначе бы она не стала прислугой.
Для своего возраста — Фей было пятнадцать — она обладала огромным опытом в разных областях и даже учила меня, как использовать в своих целях мужское желание. У неё самой был постоянный любовник, стараниями которого другие девушку не трогали. Без него девчонке пришлось бы туго: хыры ведь бесправны.
Оказалось, хозяин хотел взять меня с собой в гости.
Шли мы пешком — норн решил прогуляться, размять ноги после поездки. Он — впереди, я — позади, под присмотром слуги. На руку привязана нитка: попытайся я сбежать, воспользовавшись невнимательностью провожатого, он бы немедленно почувствовал.
Хозяин остановился перед дверьми особняка, меньше его собственного, зато выходившего окнами на какой-то сад, позвонил в колокольчик и поинтересовался у отворившего дверь слуги, дома ли хозяева. Тот сообщил, что господина нет, зато госпожа у себя. Норн велел доложить о себе и прошёл в уставленный вазами с цветами холл. Вслед за ним меня толкнул туда слуга.
Минут через пять к нам вышла обворожительная красавица. Я ещё не видела женщин-норнов и бесстыдно её рассматривала.
— Сашер, как я рада снова тебя видеть! — обладательница каштаново-русых волос (основная часть — шоколадного оттенка, концы — словно спелая пшеница) подошла к хозяину и поцеловала в щёку. — Надеюсь, ты вернулся насовсем, а то, смотри, одичаешь в своей провинции.
— Приятно, что ты по мне скучала, Дорра, — норн ответил ласковым прикосновением к её лицу. — Женская верность дорогого стоит. Вижу, твоего брата нет дома…
— Да, опять обивает пороги дворца ради крохотного кусочка земли. Но проходи же, не стой на пороге!
Норина на мгновенье обняла его и, встав на цыпочки, что-то прошептала на ухо. Хозяин улыбнулся и кивнул.
— А это кто? — видимо, мой интерес был слишком явным, раз норина соизволила обратить на меня внимание. Окинула недовольным высокомерным взглядом.
А глаза у неё тоже зелёные, только болотного оттенка. Видимо, хозяин подбирал меня под любовницу.
— Моя новая торха. Это из-за неё я вынужден был перебраться в замок. Пока привыкла, пока научилась… Лей, подойди сюда! Это норина Доррана.
Я покорно приблизилась и поклонилась.
Холёная женская рука зарылась в волосы. Что она там искала, вшей? Или в Арарге торх заводят и женщины?
— Хорошенькая, — наконец изрекла Доррана. — За собой следит, явно не из крестьянского быдла. А в остальном как? Фигурка, постель?
— Меня устраивает, — уклончиво ответил хозяин. — Хотелось бы, конечно, чтобы меньше походила на забитого зверька, но, видимо, от природы такая.
— Детишек от неё заводить будешь?
— Не отказался бы. Надеюсь, когда-нибудь забеременеет.
— Как, разве она ещё ни разу не была тяжела? — норина с изумлением взглянула на меня. — Сколько она у тебя? Год? Здоровая?
— Абсолютно. И в детородном возрасте. Лей восемнадцать.
— Тогда решительно ничего не понимаю. Или она редко греет тебе постель?
Хозяин усмехнулся:
— Гораздо чаще, чем ты, Дорра. Ничего, не переживай, девочка исправится. А если нет, к врачу отведу: теоретически может оказаться бесплодна. Обидно, конечно, но что поделаешь!
Отправив меня на кухню, они удалились.
Сидя в уголке у очага и слушая шёпоток слуг, я поняла, что не ошиблась: норина действительно была давней любовницей хозяина. Жениться на ней он не собирался: не то происхождение, хоть и дворянка, но без титула. Приданного брат за сестрой тоже не даст. Не бедствуют, но и жить на широкую ногу себе позволить не могут. Не получи в своё время наследство, безвылазно сидели бы в провинции.
Оставалось загадкой, зачем хозяин взял меня в этот дом: хотел похвастаться перед любовницей новым приобретением?
Когда господам понесли чай, мне неожиданно велели пройти в гостиную.
Доррана и хозяин сидели на диване. Её платье кокетливо обнажало плечо; мне показалось, что корсаж норины зашнурован совсем не так, как положено. Приглядевшись, поняла, что так и есть.
Когда Доррана потянулась, шнуровка вконец ослабла, и платье сползло.
Она довольна, улыбается. Любит, наверное, хозяина. Такого можно любить, если не рабыня.
— Сашер, можно я ненадолго займу твою торху? — Доррана положила голову ему на плечо. — А то я отпустила до вечера свою горничную.
— Лей к твоим услугам.
— Эй, подойти ко мне!
Я подошла и помогла ей зашнуровать корсет. Очередная обязанность — одевать любовницу хозяина. Радовало, что она не жаловалась на мою неуклюжесть, неприятный запах (вот чего не было, я за собой следила) или неподходящее выражение лица.
— А из тебя бы вышла отличная горничная, — похвалила Доррана. — Ловкие пальчики, внимательная… Сашер, я одобряю. Ты не возражаешь, если я пошлю её за одной вещью? Не сбежит?
Хозяин задумался, оценивая степень моей благонадёжности, а потом дал своё согласие.
Стоило большого труда сдержать радость при слове «аптека» и того, что там предстояло купить. Улучшенный вариант моих капель, шампунь, масло для кожи груди и гигиенические принадлежности.
На капли был выдан рецепт, который я без труда переделаю, сотворив при помощи нехитрых манипуляций из одной бутылочки две.
— Тут недалеко, на углу квартала, — вручая деньги, напутствовала норина. — Ты не без языка, заблудишься — спросишь. На всё тебе полчаса.
Сориентироваться в незнакомом городе оказалось нелегко, пришлось сразу же прибегнуть к помощи прохожих.
Странно, что меня отпустили без провожатых — видимо, хозяин пребывал в хорошем настроении и был абсолютно уверен в моей преданности и разумности.
Узнав дорогу, я не спеша двигалась по улочкам, рискуя вызвать своей медлительностью неудовольствие толпы, но мне хотелось запомнить каждый дом, каждую вывеску. Пригодится и в повседневной жизни, и при побеге. Не хотелось бы навсегда остаться рабыней только потому, что не смогла выбраться из городского лабиринта.
При виде лотка торговца сладкими булочками с корицей потекли слюнки. Когда я в последний раз ела? С утра. Замерла, раздумывая, стоит ли побаловать себя, а потом решительно потянулась к скромному кошельку, болтавшемуся на шее. Пара медяков погоды не сделает, а сил и уверенности прибавят.
Удовольствие обошлось баснословно дёшево — в один медяк — и оказалось божественно-вкусным. Пристроившись на крыльце какого-то дома, я, смакуя, поглощала булочку, с интересом обозревая толпу.
На ступеньке выше примостилась какая-то женщина, судя по одежде, аверда, но из низов. Глянув на меня, она поинтересовалась, не приезжая ли я. Между нами завязался короткий разговор, в конце которого женщина предложила проводить меня до аптеки.
Мы свернули с оживлённой улицы в какой-то глухой переулок, срезая дорогу.
Я наклонилась, чтобы поправить развязавшуюся шнуровку ботинка, когда в рот засунули кляп — чей-то носовой платок.
Отчаянно брыкаясь, я пыталась вырваться из рук выросших, будто из-под земли, мужчин, но они без труда засунули меня в мешок.
Последнее, что я запомнила, — удар по голове, которым наградил меня кто-то из похитителей.
Во рту чувствовался странный привкус. Когда сознание более-менее ко мне вернулось, я поняла, что это кровь. Кто-то разбил мне губу.
Голова гудела, раскалываясь на части. Радовало, что больше меня не били. Зато связали за спиной руки. Видимо, я уже долго так пролежала, потому что они успели онеметь.
Повертевшись, я смогла осмотреться. Лежу на полу в каком-то помещении без окон, судя по всему, в подвале. Подо мной — чей-то плащ. Такое проявление заботы порадовало и вселило надежду, что меня похитили не для того, чтобы убить.
Глаза резанул яркий луч света — открылась дверь.
Я заёрзала, но закричать не решилась.
— Красиво лежишь! — с ехидцей прошипел над ухом мужской голос. — Наверное, уже успела меня забыть? А я помню. У меня хорошая память, а твою я сейчас освежу.
Мужчина ударил меня ногой в живот. Скрючившись от боли, я застонала.
— Ну как, память вернулась, кеварийская сучка? Я сделал то же, что посмела сделать ты. Не будь Сашер таким добреньким, давно бы в земле сгнила, тварь!
Я начала судорожно вспоминать, где и когда пересеклись наши дороги, когда я могла его ударить, и вспомнила, пристально вглядевшись в цвет волос араргца. Чёрно-палевые. Норн с торгов. Шоанез!
— По глазам вижу, что вспомнила, — довольно ухмыльнулся норн. — А теперь вставай и топай за мной. Полагаю, Сашер не слишком расстроится, если я заменю одну торху на другую, да ещё доплачу. А тебя, детка, я отправлю туда, где тебе и место.
— Вы не имеете права, по закону вы совершаете преступление!
Не знаю, откуда во мне взялась эта храбрость, но я не побоялась выпалить всё это ему в лицо. Тот отреагировал неожиданно спокойно, даже не ударил.
— А ты, как посмотрю, успела свои права выучить! Нет, кеварийка, я ничего не нарушаю, потому что официально ничего не делаю. Это не мой дом, не мои люди, и меня здесь нет. Единственное, в чём меня можно обвинить, — не обратил внимания на подозрительных личностей, тащащих рабыню.
— Эй, заходите! — крикнул он кому-то.
Дверь снова отворилась, и в помещение вошла женщина. Та самая женщина, которая вызвалась меня проводить. Только теперь она была одета иначе: богаче, ярче. Вся в золоте, а глаза густо подведены чёрным. Вскоре к ней присоединилась и вторая, постарше, обрюзгшая, но тоже увешанная броскими драгоценностями.
— Мой норн, — обе женщины низко поклонились.
Шоанез не ответил на приветствие и сел на единственный стул, пододвинув его ближе ко мне:
— Можете приступать. Смотрите, сколько угодно.
Та, что моложе, наклонилась и задрала мне юбку, осматривая ноги. Вторая расшнуровала платье. Когда пожелтевшие, унизанные безвкусными перстнями пальцы потянулись к моему рту, я не выдержала и укусила её. Взамен получила пощёчину.
Было мерзко, так мерзко, что я предпочла бы умереть, чтобы не подвергаться унизительному осмотру.
— Нет, не возьму, хотя красивая, — покачала головой пожилая. — Я уже не в том возрасте, чтобы учить уму-разуму девочек. Да и торха… Нет, не возьму!
Ещё раз поклонившись Шоанезу, она вышла. А вторая осталась. Отошла на пару шагов, пристально глядя на меня, а потом обернулась к норну:
— Сколько она пробыла торхой?
— Не беспокойся, Трувель, это она уже должна уметь, — равнодушным скучающим тоном ответил Шоанез. — Если нравится, поговорим о цене.
Женщина задумалась, ещё раз придирчиво осмотрела меня.
— Придётся нанимать мага, ломать защиту браслета… Это дорого. С другой стороны, товар ценный. У неё нежная кожа, красивые глаза, фигура, кое-какой опыт, образование… Я бы взяла для дорогих клиентов. Сто пятьдесят, мой норн.
— За неё платили четыреста пятьдесят цейхов, — Шоанез оценил меня дороже.
— Ну, тогда она была невинна, а невинность всегда в цене, — рассмеялась женщина. — Теперь товар подпорчен, к тому же не вами, мой норн. Я и так даю слишком много за краденную торху, рискую, очень рискую…
— По рукам! — недовольно буркнул норн. — Давай деньги.
— Э, не так сразу, мой норн! Сначала её осмотрит врач…
— Сейчас, Трувель, или будешь болтаться в петле.
Осознав, куда меня хотят продать, я ужаснулась. Никогда не думала, что буду молиться Шоану оставить меня торхой.
Женщина и Шоанез вышли, продолжая горячо обсуждать способ оплаты, а в помещение вошли печально знакомые мужчины.
На этот раз мешок на меня не накинули, просто взвалили на плечо и вынесли на открытый воздух.
Квартал, в котором я оказалась, заметно отличался от того, в котором жил хозяин: низкие лагучи, склады, сараи, грязь, снующие по мостовой крысы. Теперь я поняла, почему никто не заподозрит, что Шоанез когда-либо бывал здесь.
Самого его я увидела через пару минут — пронёсся мимо верхом на гнедом скакуне. Значит, об оплате договорились.
— Несите её ко мне, мальчики! — весело крикнула моя покупательница. — Тут недалеко, через три улицы. «Красная дама».
При звуке этого названия мужчины расплылись в улыбке. Очевидно, они там бывали и получили удовольствие. Какое — уточнять не требовалось.
Висела на плече у мужчины и думала: так ли плохо жилось в доме хозяина? Признаться, предложи мне кто-то шанс вырваться отсюда, добровольно вернуться, я бы вернулась.
Между куклой и циновкой в прихожей есть разница.
Но зачем им понадобилось связываться с торхой, и как мамаша собиралась дезактивировать браслет? Зачем столько возни? Я же не принцесса — имени заведению не принесу. Или остальные девушки, те, что продают себя добровольно, настолько ужасны, что на их фоне я выгляжу королевой?
Рассмеялась своему предположению. Ну, кто тебе сказал, что выросшие на дне некрасивы, что их нельзя обучить вежливому обхождению с клиентами? Не думаю, чтобы в публичном доме велись светские беседы. Так, поздороваться, пара общих фраз, наверное, чай или что-то покрепче — и всё. А в постели они, несомненно, искуснее, я же почти ничего не умею. Да от меня и не требовали, лишь бы бревном не лежала.
Нет, не понимаю, в чём ценность торхи. Может, в том, что я принадлежала норну? Наверное, Трувель будет предлагать меня со словами: «Почувствуйте себя норном». И желающие найдутся — хотя бы таким образом приблизиться к миру избранных.
За разговорами сама с собой и не заметила, как мы дошли до «Красной дамы».
Заведение мамаши Трувель занимало двухэтажный дом с мезонином. Яркая вывеска с красоткой намекала на то, что найдёшь, если поднимешься по ступенькам.
Дребезжащий звук дверного колокольчика отметил новую веху в моей жизни.
Миновав тёмную прихожую, меня внесли в полную зеркал гостиную и бросили на один из многочисленных диванов.
Курившие что-то в уголке, на полу, девочки с интересом уставились на меня. Все они были моего возраста или даже моложе. Одеты в сильно декольтированные платья с разрезами по бокам.
Близился вечер — рабочая пора, — и подопечные мамаши Трувель пребывали в полной боевой готовности: накрашенные, обильно надушенные.
— Новенькая, — указала на меня хозяйка публичного дома. — Переоденьте её во что-нибудь, в порядок приведите. Пусть сегодня только помогает. К нам придёт маг, браслет с неё снимет, — среди девочек пронёсся недовольный шёпот, — обслужите его бесплатно. Всё, работать!
Ко мне, покачивая бёдрами, подошла большеглазая брюнетка:
— Пойдём, что ли? Ты у нас как: хыра, али торха? Ну-ка, ручонку дай.
Она ухватила меня за запястье, рискуя его вывернуть, и глянула на браслет.
— Торха. Каким ветром-то тебя сюда занесло? Ну, да ладно, дело прошлое. Я Магда, а те лохудры: Дара, Савента, Йорин, Ойке и Стьява. Стьява — это кличка, она имени своего не помнит. Родители по пьяни в детстве в бордель продали. Так что ты не смотри, что она мелкая — опыта не занимать!
Магда хрипло рассмеялась и шлёпнула меня по мягкому месту:
— Ну, чего разлеглась, корова? Наверх топай! Мой тебе совет: присматривайся, чтобы чужого мужика не переманить. Есть у нас постоянные клиенты, которые только к одной девочке ходят, цацки всякие дарят. Упаси тебя все демонические отродья на такого глаз положить! Сразу говорю: мой блондин с серьгой в ухе. Ничего, не расстраивайся, поработаешь годик, тоже своего заведёшь. А может мамаша подсобит: тебе, как новенькой, она сама сначала клиентов выбирать будет. Ты только не кочевряжься, недотрогу из себя не изображай, а то в другой бордель продадут, где пьяная шваль ошивается. У нас-то мужик приличный.
Я села и обратила её внимание на связанные руки. Девица сходила за ножом и с разрешения хозяйки перерезала верёвки
Двое верзил замерли у двери, сбежать не было никакой возможности.
Пытаясь вернуть чувствительность затёкшим конечностям, я просидела на диване ещё немного, а потом покорно последовала за Магдой.
По сравнению с комнатой работниц «Красной дамы» моя собственная в доме хозяина казалась дворцовым покоем. Спали все вместе, вповалку, на двух широких кроватях. Ванная тоже была одна на всех. В ней меня и отмыли от рукоприкладства Шоанеза.
А потом Магда протянула мне нечто, с улыбочкой заявив, что я должна это надеть. Красное платье с воланами и «хвостом». На мои разумные возражения, что с таким вырезом будет видно нижнее бельё, девица сообщила, что под него его не надевают.
— Совсем? — испуганно пискнула я.
— Верх, дурёха! Мамаша специально тебе такое дать велела, чтобы быстрее привыкла. Полапают, конечно, может, даже разденут, но ты не боись. Будешь сегодня только смотреть, товар лицом показывать, — она оценила меня без одежды и констатировала: — Покупатели найдутся. За шестнадцатилетнюю сойдёшь — любимый возраст. На самом деле-то сколько?
— Восемнадцать.
— На год меня старше. Давай, напяливай, и я тебя накрашу.
Она быстро подвела мне глаза и нанесла на губы ярко-алую помаду. Порывшись под кроватью, вытащила пару туфель на высоком каблуке и кинула мне.
Придерживаясь за перила, я спустилась вниз, где девочки обхаживали первого клиента. Одна, кажется, Дара сидела у него на коленях и лизала шею.
Мамаша Трувель велела мне принести гостю вина.
— Наверх, крошка, — крикнул мужчина, поднявшись и увлекая за собой полуголую девицу. — Только поторопись, а то мы и без винца…
Проходя мимо, он ущипнул меня.
Дверной колокольчик вновь привлёк к себе пристальное внимание.
На этот раз вошли двое солдат и потребовали рашита. Обслужив их и заработав сальный комплимент, я отправилась наверх.
Когда я замерла перед дверью с бутылкой вина, из-за неё уже раздавались сладострастные стоны и крики: «Давай, детка! Ещё, ещё!».
Повернув ручку, стараясь не смотреть на постель, быстро поставила бутылку на пол и опрометью ринулась вниз. Мне казалось, меня стошнит.
Стоя на лестнице, хлестала себя по щекам, пытаясь привести в чувство, а потом с ужасом поймала себя на мысли, что приняла перемены в судьбе с непростительной покорностью. Смирилась с тем, что отныне шлюха, выполняю приказы омерзительной женщины и даже не пытаюсь бежать.
Охраняется только дверь, за окнами же никто не следит!
Передумав спускаться, я вернулась на второй этаж, где находились комнаты для приёма гостей, и открыла дверь той, чьи окна по моим расчётам выходили во двор.
Пустая!
Сдёрнув с кровати покрывало, прикрыла им неприличный вырез, связала вместе три простыни (в комоде лежали сменные) и открыла окно. Как я и предполагала, оно выходило на задворки публичного дома, в какой-то тупик.
Высоковато, а простыни ненадёжны, но другого выхода нет. Надеюсь, не упаду, не запутаюсь в платье, ничего себе не сломаю…
— Где носит эту дрянную торху? Там сеньор маг пришёл!
Я вздрогнула и от неожиданности выпустила конец самодельной верёвки. Теперь она сиротливо белела внизу, укоряя меня в малодушии.
Понимая, что лучше выйти самой, я понуро вышла в коридор, где тут же попала в руки хозяйки заведения. Она влепила мне две пощёчины, от которых горело лицо и сводило зубы, и, ругаясь, пинками согнала вниз. Там, спиной к нам, стоял какой-то человек и беседовал с одной из девочек.
— Вот она. Уж снимите браслет, пожалуйста! — обращаясь к нему, елейным голоском пропела Трувель, наградив меня очередным подзатыльником. Видимо, она догадалась, что я пыталась бежать.
— Готовьте цейхи, милочка! — цокнув языком, заметил маг. Он оказался молоденьким пареньком со следами оспы на лице.
— А вы точно сумеете? — недоверчиво переспросила хозяйка.
— Вы сомневаетесь в силе магии? — он нахмурился. — Тогда я уйду, ищите другого простака. Подсудное дело, между прочим.
— Двадцать цейхов и любая моя девочка на ночь бесплатно.
— Две девочки и на месяц.
Трувель вздохнула, но согласилась.
Солдаты уже вовсю развлекались. Один из них отдал «самое дорогое» в руки Стьявы, другой пытался уговорить на что-то другую девицу. Та, смеясь, требовала доплаты.
Наконец, отдав деньги хозяйке, оба поднялись наверх.
— У вас всего полчаса, мальчики, поторопитесь! — напутствовала их Трувель. — За всякое такое платить отдельно. Девочек не бить!
Маг усадил меня на диван и велел вытянуть руку с браслетом. Прикоснувшись к нему, он начал чертить в воздухе какие-то знаки, когда дверь с треском распахнулась.
Двое охранников взялись за оружие — и рухнули на пол. Один с кинжалом в груди, другой с пулей во лбу.
Девочки завизжали и поспешили укрыться за спинками диванов.
Маг дёрнулся, схватившись за подвеску-октаэдр, так и не решив, стоит ли сотворить какое-то заклинание. На лице его застыл страх. В первый раз видела, чтобы маги боялись. Те, что встречались на моём жизненном пути, были такими спокойными, самоуверенными.
— По какому праву… — гневно начала Трувель, но осеклась, пискнула и спряталась за конторкой. И уже оттуда выкрикнула: — У меня связи! Я была любовницей самого конюшего Его величества. Он не позволит так обращаться с честной женщиной!
— Честной женщиной? Я вижу здесь только шлюх, — послышался гневный голос хозяина и его невозмутимый приказ: — Всех связать и собрать вместе. Девиц — проветриться в тюрьму, а с их ухажёрами мы поговорим.
— Моему норну не понравились девочки? — увидев, кто перед ней, Трувель сменила тон.
Осторожно выйдя из-за конторки, она покосилась на наполнивших помещение солдат и с мольбой взглянула на мага. Но тот предпочитал заботиться исключительно о собственной шкуре: попытался сбежать через какой-то зыбкий сгусток пространства. Не успел: хозяин хладнокровно застрелил его. Практически не целясь, быстрым, отточенным движением. Как и полагается Наезднику.
Я и не знала, что мага убить так просто, думала, они заговорённые. Или Трувель просто не хватило денег на нормального волшебника?
Вызванное заклинанием мага пространство потухло, растворившись в воздухе, а сам он, словно набитая песком кукла, грузно плюхнулся на пол, широко раскинув руки.
Кровь, залившая лицо и волосы, каплями стекала на дешёвый ковёр, образовав густую тёмно-вишнёвую лужицу.
Пуля раздробила кость, и теперь сквозь ошмётки кожи виднелось что-то серое, склизкое…
Скривившись, давя рвотные позывы, я уткнулась головой в колени, чтобы не видеть трупа, распростёршегося у моих ног. Я боялась, что кровь дотечёт до меня. Её солоноватый запах, казалось, полностью вытеснил благовония.
Трувель закричала и почему-то резко осеклась на высокой ноте. Подняв глаза, я увидела, что рядом с ней стоит солдат и держит хозяйку заведения за шкирку. На щеке Трувель пунцовел синяк.
— Итак, это ты посмела украсть мою торху?
Хозяин подошёл ближе, поигрывая прикладом ружья. Раз — и он обрушился на голову женщины. Выступили капли крови, частично смыв пудру с её лица.
— Смилостивитесь, мой норн, я не знала! Я не украла эту девушку, а купила!
— Значит, ты даже знаешь, какую. А ведь я не показал на неё.
Ещё один удар, на этот раз рукой — и женщина валяется на полу и стонет.
— Кто её продал, мразь? — хозяин склонился над ней и встряхнул. — У тебя всего одна попытка, чтобы сохранить свою никчёмную жизнь и заведение. Ну!
— Один норн, я не знаю его имени. Клянусь Вам! — Трувель встала на колени и молитвенно простёрла руки. — Я деньги верну, даже доплачу, мой норн, только не убивайте!
— Шлюху хотела сделать из неё, крыса! Дешёвую шлюху из благопристойной торхи!
Хозяин пнул её ногой и отошёл на несколько шагов, наблюдая, как солдаты выталкивают в гостиную полуодетых мужчин и девушек лёгкого поведения. Последних, в том числе и тех, кто прятался за диванами, скрутили и вытолкали на улицу. Мужчин же выстроили вдоль зеркальной стены под прицелами ружей и арбалетов.
— Зеленоглазка, — хозяин впервые за время разговора обратился ко мне, — кто-нибудь из них к тебе прикасался? Или, может, среди них есть тот, кто причастен к похищению?
Я перехватила испуганный взгляд клиента Дары. Ну да, он меня трогал. Но если я расскажу норну, он его убьёт.
— Зеленоглазка, не бойся, скажи правду, — голос у хозяина был очень нехороший.
Я упорно молчала, не желая стать невольной убийцей. Но тот человек выдал себя сам — взглядами, которые перехватил хозяин.
Нет, норн не застрелил его, подошёл, приставил нож к горлу и заставил признаться во всех грехах. Очевидно, щипок не показался большой провинностью, потому что хозяин ограничился ударом в живот, от которого у бедняги перехватило дыхание.
Воспользовавшись тем, что норн отвлёкся, Трувель попыталась бежать через «чёрный ход». Но солдаты схватили её и швырнули под ноги хозяину.
— Итак, кто её продал? — он взвёл курок, приставив дуло ко лбу белой, как простыня, Трувель.
— Норн. С чёрно-палевыми волосами. Он пришёл, предложил хорошую девочку… У нас пристойное заведение, именитые клиенты есть.
— Без тебя оно станет ещё более пристойным.
Хозяин без всякого сожаления всадил в неё пулю и брезгливо смахнул носовым платком брызги крови с одежды. Равнодушно переступил через труп и велел записать имена посетителей публичного дома. Те с облегчением вздохнули. Получив разрешение одеться, они по очереди подходили к конторке, оставляли на листке свою фамилию и под конвоем солдат поднимались наверх, чтобы привести себя в порядок и стрелой слететь вниз по лестнице.
Хозяин некоторое время наблюдал за ними, а потом подошёл ко мне.
Я непроизвольно вжалась в спинку дивана, готовясь к побоям. Взгляд сам собой сосредоточился на окровавленном прикладе ружья. Сейчас меня тоже ждёт знакомство с этим оружием…
— Зеленоглазка, тебе нехорошо?
Он протянул руку, я рефлекторно закрыла ладонью лицо, казалось, став единым целым с диваном.
Положив ружьё, хозяин сел, отпихнув труп мага, и притянул меня к себе.
— Тише, успокойся, всё позади.
Аккуратно усадив на колени, он обнял меня, свободной рукой гладя по волосам. Пытался успокоить и добился успеха: я перестала дрожать.
— Ты того норна видела?
Я кивнула.
Честно, я не хотела утыкаться ему в плечо, но так вышло. Хозяин спас меня и сейчас расспрашивал таким мягким тихим голосом.
— Ты его знаешь? — он приподнял мой подбородок, чтобы видеть глаза. — Не бойся, скажи. Тебе абсолютно ничего не грозит.
Но как я могла сказать ему, что в публичный дом меня продал его друг? Он ведь решит, что я оговариваю Шоанеза. Что стоит слово торхи? Да, хозяин меня по-своему любит, но как вещь. Друг для него, безусловно, дороже.
Я вздохнула и помотала головой.
— Хорошо, опиши его.
— Там было темно, хозяин, я слышала только голос.
— Лей, почему ты снова начала дрожать?
Я не знала, что ответить. Не правду же: что я лгу и боюсь наказания за правду больше, чем за ложь?
Он снова погладил меня по волосам:
— Хорошо, потом. Сейчас ты слишком напугана. Завтра утром подробно обо всём расскажешь.
Хозяин встал, взял меня на руки и, отдав необходимые распоряжения на миосском диалекте (что-то о трупах и заведении, я ещё плохо понимала араргский), вышел на улицу. Усадил на лошадь, сел сам и кивком поблагодарил солдата, принёсшего забытое ружьё.
Стемнело. Гридор был расцвечен огнями. С закатом жизнь не замирала, просто постепенно перетекала из одних кварталов в другие.
Хозяин бережно прижимал меня к себе, кутая в свой плащ. Его запах дарил чувство безопасности, защищённости. Глупо, наверное, но сейчас я была уверена, что ничего со мной не случится, никто меня не тронет. Никто, кроме самого норна альг Тиадея.
До дома мы добрались без приключений.
Спешившись, хозяин тут же приказал позвать врача. Отнёс к себе в спальню и опустил на кровать. Сам сел рядом, взял в ладони моё лицо и заглянул в глаза. Я невольно потупилась, опасаясь, что он сейчас потребует выдать организатора похищения. Но нет, хозяин просто смотрел, а потом провёл рукой по моим волосам, заправляя их за уши.
— Если хочешь, ляг. Скоро придёт врач.
Он ушёл, а я осталась одна в полутёмной спальне. Она казалась такой же огромной, как в замке, только вся в дереве, и мебель вычурная, тяжеловесная.
Лечь хотелось, но я не решилась примять узорчатое покрывало, поэтому встала и устроилась в кресле, полагая, что раз мне дозволили сидеть на кровати, то можно и там.
Минут через пять вошла служанка и поставила на столик поднос с каким-то дымящимся напитком. Не дожидаясь напоминаний, я выпила его и поблагодарила девушку.
Вопреки ожиданиям, она улыбнулась:
— Да не за что. Если хочешь, я с тобой посижу, пока доктор не придёт? Всё не так тоскливо.
Я промолчала, искоса рассматривая служанку. Обыкновенная, ничем не примечательная девушка в привычном для прислуги синем платье, только на груди дешёвая брошка-бабочка.
Восприняв моё молчание как согласие, служанка устроилась в кресле по другую сторону столика.
— Я тебе потом поесть принесу, хозяин распорядился. Ты ведь торха хозяина?
Я кивнула.
— Давно он себе никого не покупал, с тех пор, как Ивона умерла.
— А отчего она умерла?
— Родами. Не знаю, что там произошло, но всё раньше срока началось. Ни мать, ни ребёнок не выжили. Сеньор Мигель, наш маг, пытался вдохнуть жизнь в младенца, но он недоношенный был…
— А зачем хозяину ребёнок от торхи? Разве он не рождается рабом?
— Нет, — рассмеялась служанка, — он рождается свободным, если мальчик, и полусвободным, если девочка. Мальчики ещё и отцовскую фамилию получают, только без дворянской приставки «альг». Кстати, как тебя как зовут?
— Как называет хозяин или…?
— Как при рождении назвали. Я, к примеру, Карен.
— Иалей.
— Карен, а почему девочки полусвободные? Как это?
— Их скенами называют. Они не рабыни, браслетов не носят, но целиком и полностью подвластны воле отца. А в документах только имя матери, дату и место рождения указывают. Обычно они служанками становятся, потом на них кто-нибудь из слуг женится, кого хозяин облагодетельствует. Если норн великодушный, то образование может дать, профессии какой-то научить и дать разрешение покинуть дом, чтобы жить отдельно. Отец над ними господин — захочет, из дома вышвырнет, захочет, в больницу сиделкой работать отправит или в любовницы кому-то отдаст. И возразить нельзя — он в своём праве. Власть над скеной он теряет лишь тогда, когда та выходит замуж. Тогда она становится авердой.
Постепенно мы разговорились и не заметили, как в комнату вошёл врач.
Бегло осмотрев меня, он констатировал ушиб, не представляющий угрозы для жизни, нервное истощение и несколько ссадин. Всё, по его словам, несерьёзное, о чём и было доложено хозяину. Странно, но он вошёл только после окончания осмотра.
А потом был ужин. Не в моей комнатке, даже не в спальне хозяина, а в столовой.
Меня переодели в обычную одежду: какую-то кофту и юбку, одолженную одной из служанок — и усадили на стул по левую руку норна.
— Ешь нормально, — приказал он, заметив, что я стесняюсь попросить ещё кусочек, и сам положил на тарелку добавки. — Заодно и узнаю, учили ли тебя манерам. От этого будет зависеть, заслужишь ли ты маленькое поощрение.
Хозяин велел принести ещё бокал и налил мне вина:
— Тебе нужно успокоиться. Оно не крепкое, голова не закружится. Да и в твоём возрасте пора привыкать к вину.
— Благодарю, хозяин, но торхе это ни к чему — кто станет угощать её вином?
— Не путай себя с хырой, Зеленоглазка: тебе доступно многое, что не доступно им. Например, сидеть, как сейчас, рядом с хозяином.
Я кивнула и маленькими глотками осушила бокал. Вопреки опасениям, больше норн мне не налил, зато пристально следил за тем, как я орудую ножом и вилкой.
Доев, хозяин встал. Я поднялась вслед за ним, с тоской взирая на недоеденную дольку мандарина.
— Возьми, — милостиво разрешил он, и я тут же отправила сочный кусочек за щёку.
— Спать сегодня будешь со мной, — бросил через плечо хозяин.
Меньше всего на свете мне этого хотелось. Однако всё вышло иначе, нежели я предполагала. Норн меня не трогал, даже не целовал, просто уложил рядом и пару раз, успокаивая, погладил поверх ночной рубашки (её принесли и положили на кресло во время ужина).
Зачем ему понадобилось оставлять меня у себя, раз ему хватило норины Дорраны? Видимо, хотел быть уверен, что за ночь его игрушка не испарится.
Утром я привычно проснулась раньше хозяина, оделась и прошла к себе, обустраивать своё холодное пристанище. Безусловно, в постели под боком мужчины было теплее, но я не любовница, чтобы нежиться до завтрака и желать доброго утра.
На кровати меня ожидало чистое бельё и новое одеяние торхи.
А ещё Фей, с зевком, вылезшая на свет подлунный из-за ширмы:
— Я вам воды нагрела и душистое мыло принесла.
Через четверть часа я уже была готова выслушать указания управляющего. Как и в замке хозяина, слуги собирались на кухне, даже примерно в то же время.
Меня поручениями обделили, велев лишь вытереть пыль на лестнице и холле после возвращения. Но возвращения откуда? Сомнения разрешила Карен, весело шепнувшая, что мы с парочкой хыров для охраны идём по магазинам.
Магазины оказались самыми обыкновенными, а начали мы вообще с рынка, на котором Карен, сверяясь со списком, лихо порхала через толпу от прилавка к прилавку. Я, привязанная знакомой алой ниткой, едва поспевала за расторопной служанкой.
— Ты осматривайся, запоминай, потом сама ходить будешь. Думаю, уже через недельку, — щебетала между покупками Карен.
Фрукты для хозяйского стола мы покупали в лавке краснолицего полукровки, явно не араргца. Радовало то, что он говорил на сойтлэ.
Особенно долго задержались у мясника, выбирая постную говядину. Она должна была быть определённого цвета, с нужной линией прожилок, обязательно мягкая и свежая. Карен деловито тыкала куски пальцем, пытаясь определить, не обманул ли торговец, назвав товар парным.
Наконец, отпустив одного хыра, мы перебрались в другой квартал, где затоварились нитками трёх цветов, тёплыми носками и туфлями для меня и туалетными принадлежностями.
Мы возвращались домой. Я шла рядом с Карен, гадая, как купить капли. Рецепт остался в публичном доме, в старой одежде, да и, будь он со мной, под каким предлогом я бы отпросилась в аптеку?
— Карен, — я, наконец, решилась, — скажи, а нельзя рецепт восстановить? Просто норрина Доррана велела мне вчера кое-что забрать, а, когда меня похитили, рецепт потерялся. Она ведь недовольна будет…
— Если помнишь аптекаря, и оплачено, то можно и без него забрать. Что она просила, не забыла?
Я отрицательно покачала головой. Робкая надежда расправляла крылья в душе.
Оставалось только убедить Карен не заходить в аптеку вместе со мной. Но она сама не стала, вдруг вспомнив, что забыла узнать, готовы ли новые сапоги управляющего.
— Ты смотри, не сбегай! Дороже станет, — напутствовала меня служанка. — Я быстро, через десять минут вернусь.
Освободившись от красной нитки, я с облегчением вздохнула и толкнула тяжёлую стеклянную дверь аптеки.
Внутри было светло. На полочках между окон, зеркал и кадок с растениями разложены мешочки с какими-то травами, стояли разнообразные бутылочки.
Я невольно засмотрелась на всю эту красоту: в городке, куда я ходила, было гораздо скромнее.
— Чем могу быть полезен? — на меня с улыбкой взирал ученик аптекаря.
Пальто почти полностью скрывало моё платье, а браслет я не выставляла напоказ, так что он, наверное, принял меня за аверду, поэтому был так вежлив и предупредителен.
— Здравствуйте. Моя госпожа, норрина Доррана, заказывала у вас пару снадобий. К сожалению, она потеряла рецепт, но, может, вы отдадите мне её покупки? — я улыбнулась, стараясь держаться раскованно и непринуждённо. — Она вчера должна была забрать.
Ученик аптекаря хмыкнул, недоверчиво глянул на меня, но всё же отправился в подсобное помещение. Очевидно, свериться с амбарной книгой.
Я, как и подобает молоденькой служанке, подошла к зеркалу и сделала вид, что поправляю причёску. Так мне было удобно наблюдать за прилавком и скрывать волнение.
— Да, действительно, было заказано и оплачено. Противопростудный сбор, капли от нежелательной беременности и омолаживающая маска для лица. Расписку оставите?
— Конечно! — стараясь контролировать эмоции, я не спеша подошла к прилавку и написала на протянутом листе бумаги: «По поручению госпожи забрано из аптеки…» — далее следовал список предметов, число и неразборчивые каракули — кто сказал, что служанки грамотны?
Взяв чужие покупки, я попрощалась, а потом, будто вспомнив, обернулась:
— Совсем забыла, подруга просила купить ещё одну бутылочку капель. Ну, чтобы детей не было. Небольшую.
С замиранием сердца выложила на прилавок все нехитрые сбережения.
Капли мне продали, вроде бы не заподозрили. Видимо, свою роль я сыграла хорошо.
Спрятав бутылочку, вышла на улицу, где, переминаясь с ноги на ногу, меня ожидал печальный хыр с ворохом покупок. Судя по взгляду, мысли о свободе он отринул лет десять назад. Но бежать, наверное, пытался — иначе откуда эти шрамы?
А теперь покорный домашний раб.
Через пару минут, запыхавшись, к нам присоединилась Карен, заглянула в пакет из аптеки и предложила занести его на обратном пути в дом любовницы хозяина. Видимо, у них давняя связь, раз все слуги знают.
Хорошо, что не поддалась соблазну и не забрала бутылочку капель норины: они интересовали её в первую очередь.
Как ни странно, Доррана снизошла до того, чтобы взглянуть на меня, скупо поблагодарила и даже поинтересовалась самочувствием.
— Сашер вчера всю городскую стражу на уши поднял, мага из кабака вытащил. Думал, сбежала, а оказалось, что в переплёт попала. Хороший у тебя хозяин, молиться на него надо. Кстати, ты какую религию исповедуешь?
— Верю в Шоана.
— Не думаю, что у нас есть его алтарь, — хмыкнула норина, — разве что в трущобах. Ничего, найдёшь кого-то другого.
— Держи за труды, — она протянула мне пригоршню медных монет. — Передавай наилучшие пожелания хозяину, скажи, что я буду на балу в золотом: Пьякеш таки успела дошить платье.
Вернувшись в особняк хозяина, я преступила к выполнению своих непосредственных обязанностей — уничтожению пыли. Её оказалось немало, особенно на рамах картин, так что поручение уже не казалось мне лёгким.
Пришлось пару раз просить стремянку и подниматься в поднебесные дали.
На звук хлопнувшей двери я не обратила внимания. А зря!
— Выкрутилась, как вижу.
Я ойкнула и от неожиданности выронила тряпку.
Шоанез!
Осторожно обернулась, и убедилась, что слух не подвёл.
Больше не удостоив меня ни взглядом, он скинул пальто на руки слуге и велел доложить о себе хозяину. Потом подошёл к столику для писем и провёл по нему пальцем:
— Плохо работаешь. Избаловалась.
Я промолчала, опустив глаза. Начни я пререкаться, Шоанез обвинил бы меня в неуважении к норну.
Хоть столик уже протирала, прошлась по нему тряпкой ещё раз.
— Гривой своей протри, кобыла! — норн скривился, будто от меня пахло. — Обленилась, свободную из себя корчишь. Избаловал тебя Сашер! Или ты в постели так хороша? Тогда бы я с удовольствием одолжил тебя на пару ночей.
— Боюсь, я бы вам не понравилась, мой норн, — не выдержала я. — Я показалась бы вам жуткой неумехой, не достойной ублажать такого уважаемого благородного человека, как вы.
Шоанез одарил меня гневным взглядом, а потом неожиданно улыбнулся:
— Снова показываешь зубы?
— Пришёл? — раздался с лестничной площадки голос хозяина. Неприветливый, напряжённый.
— Что-то неласково ты встречаешь друга! — норн потерял ко мне всякий интерес и направился к хозяину. — А ведь мы давно не виделись. Как жизнь? Может, закатимся к Франческе, отметим встречу?
Хозяин проигнорировал его предложению и попросил подождать в кабинете. А потом, когда Шоанез скрылся из виду, неожиданно подошёл ко мне, пристально посмотрел в глаза и спросил:
— Кто тот мерзавец?
Я удивлённо переспросила:
— Кто, хозяин?
— Тот самый норн, который продал тебя в бордель.
Я низко опустила голову, не в силах ничего ответить. А хозяин нависал надо мной, будто статуя древнего грозного бога.
Попыталась уйти — не позволил.
— Зеленоглазка, это очень важно. Этот человек виновен в тяжком преступлении. И что-то мне подсказывает, что ты его запомнила, иначе бы не медлила с ответом. Боишься его?
Я кивнула и, юркнув за столик, сказала:
— Если я скажу, вы меня убьёте. Или отдадите квиту.
— Если ты будешь молчать, точно отдам. Ну?
— Это ваш друг, — упавшим голосом пробормотала я, закрыв лицо руками. Сейчас он меня ударит.
Но хозяин не ударил, и я решилась взглянуть на него сквозь пальцы. Хмурый, с насупленными бровями. На щеках гуляют желваки.
— Шоанез? — это был то ли вопрос, то ли утверждение.
Я кивнула, втянула голову в плечи и всхлипнула. Слёзы помогают смягчить наказание, тем более, расплакаться не составило большого труда.
— Почему не сказала сразу? Ты должна была сказать, Зеленоглазка, должна! А ты врала… — его рука сжалась в кулак.
С визгом шарахнувшись в сторону, разрыдалась в голос, твердя, что не хотела лгать, просто знала, что меня изобьют за правду, решив, что я оговариваю норна, поэтому просто боялась.
Странно, но вместо того, чтобы ударить, хозяин погладил по щеке и оставил в холле одну, дожидаться финала вечерней драмы. Судя по выражению лица и стремительности, с которой он поднялся по лестнице, норн не собирался прощать друга.
Благоразумно спрятавшись за дверью в лакейскую, я со страхом следила за лестницей, опасаясь попасться под горячую руку Шоанеза, который, несомненно, сделает то, что не сделал хозяин.
Примерно через четверть часа с лестничной площадки второго этажа донёсся шум голосов. Беседа велась на араргском и на повышенных тонах. Кажется, Шоанез упрекал хозяина в том, что он поставил какую-то торху выше их дружбы, а тот в ответ, после пары крепких слов, напомнил о нарушении закона.
А потом хозяин вызвал друга на дуэль. На сойтлэ, чтобы все знали и слышали.
Шоанез возразил, что не видит повода, и чуть не скатился вниз по лестнице после нанесённого хозяином удара.
— Ну как, Шоанез, теперь повод есть? — гневно сверкая глазами, поинтересовался он. — Если мало, могу добавить, чтобы ты больше не смел трогать чужое. Со своими тремя делай, что хочешь, а мою торху не тронь! И скажи спасибо, что я не подаю на тебя в суд, только из-за нашей дружбы.
— Ты придурок, Сашер?! — сплёвывая кровь, процедил Шоанез. — Из-за какой-то кеварийской подстилки чуть не выбить мне все зубы!
— Она моя торха, понял?! И никто, повторяю, никто, кроме меня, пальцем её не тронет! Даже ты. Не прикасайся к ней, не смей оскорблять, ни ты, ни твоя дворня!
— Значит, дуэль? Хорошо! Тогда здесь и сейчас. До первой крови. Победитель заберёт твоё сокровище на ночь и будет волен сделать с ней всё, что заблагорассудится.
Хозяин согласился и, кликнув слугу, велел принести оружие — два уже знакомых мне трёхгранных клинка, похожих на облегчённые мечи. Они были тоньше тех, которыми вооружали наших воинов, зато красивее. Глупо, наверное, рассуждать об оружии с точки зрения красоты, но я, как женщина, ничего в этом не понимала, зато восхищалась филигранной вязью металла, защищавшей руку от удара.
А ещё эти мечи были лёгкими, порхая в руке, как бабочки. Завораживающий смертоносный танец.
Называли это оружие «араргским мечом», но от самих араргцев я слышала другое название — шпага. По наличию шпаги легко можно было определить, что перед тобой либо Наездник, либо родовитый норн. К слову, последние умели сражаться и на обычных мечах: мне «посчастливилось» видеть, как хозяин снёс таким кому-то голову. Просто в бою Наезднику была удобнее именно шпага.
Норны спустились в холл и встали друг напротив друга на определённом, видимо, положенном для поединков расстоянии. Одна нога слегка выставлена вперёд.
А дальше, по сигналу управляющего, успевшего послать одну из служанок за бинтами и аптечкой, началось действо.
Противники как-то внезапно сблизились, сократив до минимума разделявшее их пространство.
Кончики шпаг то соприкасались, то расходились. Норны стремительно перемещались по холлу, делая то шаг вперёд, то в сторону, то отпрыгивая назад, влево, вправо, по прямой линии и по дуге, уклоняясь от блестящей стали. Их гибкости могла позавидовать любая девушка.
Волнуясь, я наблюдала за тем, как хозяин наносит и парирует удары. Может, и глупо, но я за него переживала, особенно в свете заключённого договора. Мне не хотелось попасть в руки Шоанеза, даже на несколько минут, не то, что на целую ночь. Каждый раз, когда кончик шпаги приближался к телу хозяина, я затаивала дыхание, молясь Шоану, чтобы он не достиг цели.
Противники были примерно равны и щедро одаривали друг друга ударами. Они были многообразны и хитры: то в плечо, то сверху, то по наклонной, а потом, безо всякой передышки укол в бок и снизу вверх по туловищу.
Шоанез нанёс хлёсткий удар о клинок противника, пытаясь выбить его, одновременно пытаясь достать хозяина ногой. Мне показалось это нечестным, но я быстро убедилась, что нарушений правил не было — в ответ Шоанез получил по колену. Покачнулся и едва успел отвести от себя клинок. Поднырнув под шпагу, смело боднул противника головой в живот, одновременно снизу вверх нанося колющий удар.
Мне показалось, что он задел хозяина, но бой не остановили — значит, крови не было. Так и есть, просто вспорол рукав рубашки.
Быстро сгруппировавшись, хозяин перекатился, уходя от второго удара, и вскочил на ноги, переходя от обороны к атаке.
Несколько обманных движений, на которые Шоанез не купился, новая встреча клинков, желание обоих отвести остриё шпаги другого к полу, чтобы обезопасить себя и получить возможность нанести укол.
Минута-две — и они вновь расходятся, не добившись успеха.
Короткая передышка, и поединок продолжается.
Шоанез берёт инициативу в свои руки, и это меня пугает.
Но ведь хозяин коннетабль, он должен выиграть! И тут в голову приходит страшная мысль: он же Наездник, а, значит, не привык к пешему бою. А Шоанез может оказаться… Не знаю кем, но профессиональным военным, который людей убивает, как комаров.
Выбравшись из своего укрытия, замерев в дверях, я в волнении сжимала пальцы, вскрикивая при каждой опасной атаке Шоанеза.
Темп поединка ускорился, а, значит, скоро должна была пролиться кровь.
Шоанез теснил хозяина к лестнице, нанося один удар за другим. Тот отражал все, но наступать сам не спешил. Или не мог? Сейчас его прижмут к перилам, лишат возможности для манёвра, и впору будет поспешить, чтобы успеть повеситься на гардинном шнуре до того, как до меня доберётся Шоанез.
Мысленно я решила, что попытаюсь сбежать, если он выиграет. Так и так смерть, но я выберу смерть от рук палача, солдат или квита, чем от жестоких забав норна.
Улыбающийся Шоанез, видимо, тоже уверенный в своей победе, нанёс укол в ногу хозяину — промахнулся. За сотые доли мгновений до соприкосновения со сталью, тот успел убрать ногу из-под удара. Его рука с шпагой тут же, пока противник не успел опомниться, метнулась к бедру Шоанеза, оставив отметину из порванной ткани.
Не давая передышки, будто у хозяина открылось второе дыхание, он выполнил ложный укол в правое плечо, в последний момент изменив направление движения. Приготовившись отразить первоначальный удар, Шоанез оказался бессилен против истинного.
Капли крови выступили на его боку.
Скривившись, прижимая пальцы к ране, Шоанез отбросил шпагу, признавая поражение.
— Ну, доволен, Сашер? — сплюнув, пробормотал он.
— Вполне. Пусть будет тебе уроком.
Наклонившись, хозяин положил оружие на ступеньку лестницы и протянул Шоанезу руку. Тот, немного помедлив, пожал её.
Оставив раненого друга на попечение слуг и дав ему четверть часа на то, чтобы покинуть этот дом, норн подошёл ко мне. Он тяжело дышал, расстёгнутая рубашка насквозь пропиталась потом.
— Переживала? — усмехнулся хозяин. — Приятно. Искренне переживала: я слышал твои возгласы, пару раз видел глаза. Думала, что он меня убьёт? Не посмел бы.
Он провёл рукой по моей щеке:
— Как видишь, не такая ты бесправная. А теперь иди, приготовь мне ванну и чистую рубашку. Нет, сначала принеси рашита — мне не помешает выпить.
Коснувшись моей шеи и улыбнувшись, норн отпустил меня.
Видимо, сегодня пригодится то масло, что мне подарили за потерю невинности, и советы Сары. Нужно будет надеть ажурное бельё из «Атласной розы», распустить волосы и сделать так, чтобы ему всё понравилось. Хотя, увы, я абсолютно беспомощна в искусстве любви.
Получив у управляющего ключ и сбегав сначала в буфетную, а затем на кухню, я вынесла в холл поднос со стаканом рашита и закуской — даже мысли не допускала, что хозяин станет пить просто так. Он и не стал, залпом осушил стакан, проглотил сложенные трубочкой два куска ветчины и холодно попрощался с Шоанезом.
Отнеся поднос обратно, я поспешила переодеться и занялась ванной. Чтобы её наполнить, требовалось не меньше дюжины вёдер, радовало то, что их таскали и грели хыры, я лишь руководила работой, отмывала саму ванну, растворяла ароматическую соль, зажигала благовония.
Позаботилась и о том, чтобы растопить в спальне камин и задёрнуть тяжёлые гардины.
Я сама поцеловала хозяина, там, в ванной, когда он наклонился ко мне, постаравшись показать, что действительно переживала за него. И это было правдой, чистой правдой.
Не знала, что делать с руками, просто положив ему на плечи.
Когда хозяин взял инициативу на себя, я не только сопротивлялась, но и пыталась помочь, хотя и думала в тот момент только о том, как бы ни захлебнуться, будут ли наутро синяки — мы делали это не на кровати.
Красивое бельё осталось в ванной, кстати, хозяину оно понравилось. Ещё больше, разумеется, ему понравилось его снимать. Так что в спальне я оказалась обнажённой.
Вопреки обыкновению мне не велели лечь, а потребовали совсем другого.
— Извините, хозяин, я не стану, — я была полна решимости сохранить хоть капельку достоинства. Я не шлюха и не буду этого делать!
— Станешь, зелёноглазка, — хозяин подтолкнул меня к камину. Своевременно, а то тело успело покрыться гусиной кожей. — Если не получится, ничего страшного, потом научишься.
Я отрицательно покачала головой:
— Можете меня избить, отдать квиту, но это омерзительно! Я порядочная девушка!
— Заверяю тебя, — рассмеялся норн, — многие порядочные девушки этим занимаются. Ну же, не испытывай моего терпения. За тобой долг, и ты должна его отработать.
— Может, — он лукаво улыбнулся, — тебе понравится.
Видя, что я упорствую, хозяин придвинулся вплотную и заставил встать на колени.
Мне не понравилось, было противно. А он стоял и гладил по волосам, давая указания, от которых я заливалась румянцем.
Пытка продолжалась недолго: хозяин сжалился, поднял меня и перенёс на постель.
Ощутив вес его тела, закрыла глаза, постаралась выкинуть из головы неприятные воспоминания и расслабилась, насколько смогла. Надеюсь, ему понравилось, я сделала всё, что в моих силах.
Наутро, проснувшись под боком норна, я хотела встать, но он не пустил, молча придавил рукой. Даже глаз не открыл, просто почувствовал, что его живая игрушка заворочалась. Я даже на миг решила, что ночью ему было мало, но нет, ничего такого от меня не хотели, просто оставили спать в тёплой постели. Будто с мужем…А ведь, не напади Арарг на Кевар, я бы была уже замужем. Наверное.
Разумеется, на раздачу дневных поручений я опоздала, на полтора часа. И то прибежала так быстро, как сумела, хотя меня так нежно ласкали в полудрёме. А, может, и не меня — хозяину вполне могла присниться любовница.
Получила выговор и двойную норму работы, которую, впрочем, затем отменили, узнав от служанок, где я пропадала.
«Постель хозяина — святое!» — хмыкнул управляющий и указал на ведро с тряпкой: сегодня я отмывала дорогой паркет в библиотеке, который хырам не доверяли. Мыть его полагалось особым раствором, практически сухой тряпкой, а потом полировать щёткой и воском. Работа до обеда. А после нужно вместе с другой служанкой вытряхнуть портьеры. Это не считая того, что мне, как торхе, нужно перестилать хозяину постель, сменить бельё и отнести в стирку грязную одежду, если таковую найду. Хоть пыль сегодня не вытираю.
На лестнице видела Фей: она в поте лица, подоткнув балахон, мыла ступени. Рядом стоял слуга и контролировал работу, делая замечания, когда хыра, по его мнению, работала не слишком усердно. От моего взгляда не укрылось, как он плотоядно следил за бёдрами Фей.
К ужину приехала норина Доррана, пахнущая морозной свежестью и морским бризом. Я невольно засмотрелась на её шапочку с фазаньими перьями. Ну, и на её хозяйку тоже.
Она ужинала вместе с хозяином, а я прислуживала, слушала их смех и таинственный шёпот, смотрела, как она практически касается губами его ушей, а потом и вовсе целует. Стыдно, но я незаметно осталась подсмотреть, как именно норина будет его целовать, где держать руки, хотя в это время должна была принести ей гранатового сока. Уйти за ним всё-таки пришлось.
Когда вернулась, они обсуждали приём у какой-то важной особы.
На меня обращали не больше внимания, чем на мебель, приказывая лишь что-то принести или забрать. Правда, любовнице хозяина захотелось во время десерта узнать, пою ли я, и пришлось, краснея, вспоминать одну из разученных в школе песен.
Голоса у меня не было, слуха тоже, но норине Дорране понравилось. Или она просто ничего не расслышала, увлечённая флиртом с хозяином, завершившимся откровенным поцелуем.
Расстелив им постель и оставив на столике бутылку вина, фрукты и ароматический светильник, я с облегчением удалилась спать. Заснула, правда, не сразу: я жила ближе всех к господским покоям и долго не могла привыкнуть к звукам, доносившимся из спальни.
Так вот как надо? Мне казалось, что я никогда не смогу.
Наутро норина Доррана бесстыдно разгуливала по спальне в рубашке хозяина. Был уже полдень, и я не думала, что застану её, придя сменить бельё.
— Да ладно, заходи! — милостиво махнула рукой норина и, скрестив ноги, уселась в кресло лакомиться виноградом. Она делала это так, что я невольно засмотрелась. Брала, отщипывала ягоду, согревала в пальцах, открывала рот, клала на язык и медленно проглатывала.
— Учись! — подмигнула она, заметив мой интерес. — Такими вещами мужчину тоже соблазняют, а не только телом. Ты танцевать умеешь?
— Немного, моя норина, — я сдёрнула с кровати грязную простыню, заменив на новую, белоснежную.
— Значит, взять можно, — улыбнулась норина. — А Сашер сомневался. Божку-то своему за него молилась? Золото у тебя, а не хозяин! Воды принеси, пить хочу. И одеться поможешь. Только сначала я ванну приму.
— Простите, моя норина, но я подчиняюсь указаниям хозяина и при всём уважении к вам не могу ничего сделать, пока он…
— Характер показываешь? — норина Доррана встала. — Да ты глянь на себя! Рабыня, тебе напомнить, кто я? Или думаешь, что Сашеру понравится, что ты грубишь мне?
— Прошу прощения, но я не грубила, моя норина, я лишь заметила, что не получала указаний на ваш счёт. Я рабыня виконта Тиадея, а не ваша. Будь вы его супругой…
— Вот дрянь! — норина грациозно подошла ко мне и влепила пощёчину. — Пооскорбляй меня, торха, посмотрим, сколько алых полос останется на твоей коже!
Толкнув, она схватила подушку и швырнула в меня. Потом наклонилась и прошептала, вонзив длинные отполированные ногти в плечо:
— То, что ещё человек, — это хорошо, но то, что глупая, — плохо. Мигом налила мне ванну! И волосы мне помоешь в отместку, они у меня дли-иии-нные.
Рассмеявшись, норина отпустила меня и потянулась, прогнувшись, как кошка.
Она покинула дом только после обеда, успев довести до белого каления двух служанок и меня. Особенно меня, упражняясь в завуалированных оскорблениях. Похоже, ей доставляло удовольствие, что я вынуждена молча терпеть: в присутствии хозяина несдержанность грозила серьёзным наказанием.
А норн и не думал унимать любовницу, лишь один раз заметил, что та слишком многого от меня хочет.
Уходя, норина Доррана швырнула мне серебрушку — «За труды».
Выглянув в окно, я видела, как она, встав на спину хыру, забирается в седло.
Раб идёт впереди неё, освобождая дорогу, а госпожа периодически награждает его ударами плётки. Повод всегда найдётся.
Дни тянулись унылой серой чередой, похожие один на другой. Я усердно трудилась, исполнительностью и безупречным поведением заработав право одной ходить за покупками, пила капли из аптеки и согревала постель хозяина, когда он того желал.
Жизнь в Гридоре принесла карманные деньги. Каждый месяц мне выдавалась некая сумма, которую я могла тратить по своему усмотрению.
Видя, что в свободное время вечерами я в десятый раз перечитываю единственную книгу, хозяин разрешил пользоваться библиотекой и выразил желание, чтобы к концу года я сносно говорила на араргском. Ему меня обучала Карен, с которой мы успели сдружиться. Иногда норн со скуки сам разучивал со мной какие-то словечки — так я выучила миосский диалект, немного отличавшийся от простонародного араргского.
Ходя по делам, я постепенно начала разнообразить традиционный маршрут, зачастую откладывая покупки на обратный путь. Меня интересовал город, способы выбраться из него, стража, распорядок повседневной жизни — тысячи мелочей, изучив которые, я составлю план побега.
Но мало сбежать из Гридора, нужно покинуть остров Неро, а это гораздо сложнее.
Браслет предельно облегчал задачу охотникам — значит, нужно его испортить, либо сделать так, чтобы мой побег заметили слишком поздно и не смогли связаться с сеньором Мигелем или сразу нанять мага-охотника.
Эх, хорошо бы узнать, как именно по браслету находят торху! Тогда можно понять, есть ли у него слабые стороны.
Книги растормошили мой разум. Сам того не желая, хозяин подсунул подсказки для побега. Пусть конкретного плана в книгах и не было, зато имелись описания различных местностей с подробными картами, сведения о городах, в том числе, портовых, образе жизни жителей. Оттуда же я почерпнула знания об общественном устройстве королевства и даже бегло просмотрела свод законов. Разумеется, меня интересовали только те, что касались торх.
Одно было ясно: пешком я далеко не убегу, нужен дракон. Это притом, что я боюсь высоты! Но иначе одной никак. Допустим, я достану лошадь и доберусь до ближайшего порта — но ведь моё описание будет у каждого стражника!
Изменить внешность? Можно, но плыть-то всё равно на корабле, а кто меня без документов с рабьим браслетом на борт пустит? Да и опять-таки хозяин всех на уши поставит, заставит каждого пассажира и матроса проверять. Если только плыть не сразу на континент, а на один из островов Восточного архипелага. Им наверняка не придёт в голову, что я хочу сбежать из Арарга в Арарг. Отсидеться, пережидая погоню, желательно найдя какого-то защитника, и перебраться на континент под видом… Ну, не знаю, за кого я там сойду, придумаю что-нибудь.
Но главная проблема осталась — браслет торхи. Не зная его устройства и того, снимается ли он, нечего и думать о побеге.
Пока я строила свои планы, хозяин реализовывал свои. В конце осени моего первого года в Гридоре он преподнёс неожиданный сюрприз: брал меня с собой во дворец. И не просто во дворец — на бал.
Разумеется, танцевать я не буду, зато смогу ближе взглянуть на представителей первого и второго класса Арарга: на бал допускались и богатые горожане.
А ещё хозяин приказал мне купить платье, дав на него солидную для торхи сумму. В первый раз я появлюсь на людях не в сером унылом наряде, красноречиво свидетельствующем о моём статусе. Правда, меня тут же спустили с небес на землю, поставив условием обязательное наличие ненавистного цвета — «Хотя бы один из двух, либо будешь вышивать на лифе слово „торха“».
Но всё равно ходить по магазинам было приятно.
Взяв с собой Карен, ощущая приятное тепло нагретых телом монет (слишком знакомы мне уличные воришки, чтобы беспечно относиться к деньгам), я шла по извилистым улочкам, поглядывая на вывески.
Мы вышли на бульвар Созвездий и, стараясь держаться ближе к фасадам домов, глазели на манекены в витринах. Все эти вещи были мне не по карману, но не смотреть на них я не могла. Карен, похоже, тоже. Мы обе битых полчаса провели у ювелирного магазина, рассматривая удивительное ожерелье из чёрного жемчуга. Такие, наверное, норны дарят любовницам.
Платье мы всё-таки нашли: простое, серое, с атласными светло-зелёными лентами. Оно мне даже понравилось.
Весь следующий день я провела на иголках, едва дождавшись обеда, после которого мне велели одеваться.
Критически осмотрев меня, хозяин остался доволен, хотя я на фоне него выглядела серой мышкой. Он был такой красивый, особенно когда янтарные глаза спокойны и беспечны, как теперь.
Закалывая зажим на его волосах, я по-своему закрутила одну из прядей. Подумала, и присоединила к ней вторую, заплетя в косичку. Мне понравилось его причёсывать, аккуратно подравнивать волосы на висках.
У кеварийцев волосы короткие, у аристократов — до середины шеи, а у араргских норнов — значительно длиннее, до плеч. Только они их стригут, оставляя длинными лишь часть прядей.
— Ну, что ты там сотворила? — хозяин потребовал зеркало. — Надо же, фантазию проявила! С душой сделала. И улыбаешься. Постарайся весь вечер провести в таком же приподнятом настроении. Жизнь — она такая, как есть, Лей, постарайся найти в ней хорошие стороны.
Отодвинув ящик стола, он велел наклониться и повязал на шею бархотку с колокольчиком:
— Тебя не должны путать с авердами. Браслет не прячь, держи на виду. От меня без разрешения не отходи.
Я кивнула. Разумеется, я не ровня другим приглашённым, мне вообще повезло, что попаду во дворец.
Дворец поразил воображение. Впрочем, это было несложно — что я видела в своей жизни?
Море огней, зеркал, света, позолоты. Залы такие огромные, в них легко потеряться.
Хозяин тащил за руку, не давая ежеминутно застывать перед очередной картиной или статуей. Не выдержав, даже шикнул:
— Хватит меня позорить! Ведёшь себя, как деревенщина! Или Кевар настолько беден, что для тебя всё в диковинку? Ладно, погуляешь потом с лакеем, насмотришься.
Я смущённо кивнула:
— Просто я никогда не видела дворцов.
То ли сжалившись, то ли представив себя на моём месте, хозяин коротко рассказал о короле и перечислил комнаты, которые мы прошли.
— Может, мне тебя в картинной галерее оставить? — задумчиво пробормотал он. — По крайней мере, скучно не будет, и для образования полезно. Понятия не имею, чему учат девушек в Кеваре.
Я промолчала, понимая, что вопрос был адресован не мне, а самому себе.
Лакеи, почтительно поклонившись, отворили створки тяжёлых дверей, и хозяин вошёл в танцевальную залу. Я собачонкой следовала за ним, постоянно кланяясь и делая реверансы — не хотелось оскорбить какого-нибудь заносчивого норна или норину.
На меня смотрели с удивлением и интересом: видимо, нечасто норны брали с собой торх. Но я оказалась не единственной — на полу, на подушках, сидели ещё несколько женщин разных возрастов в серых платьях с колокольчиками на шее. У одной, правда, колокольчика не было, и сидела она на низкой табуретке, тепло посматривая на стоявшего рядом мужчину. Наверное, хозяина.
— Холостые иногда приезжают с торхами, — объяснил мой собственный хозяин. — Остальные берут и жену, и торху, если она этого заслуживает.
— Заслуживает? — я удивлённо взглянула на него. — То есть примерно себя ведёт?
Норн рассмеялся:
— Нет. Родила хозяину хороших сыновей. Так, на будущее, такая торха пользуется уважением, её полы мыть не заставят. Иди, поговори с ними, тебе на пользу.
Он подтолкнул меня к торхам.
Сев на пол, я представилась, не забыв назвать имя хозяина — всё равно спросят.
Двое из пятерых проявили ко мне интерес, остальные сдержанно кивнули.
Одной из тех двоих оказалась улыбчивая торха. Изящно поднявшись и, получив одобрительный кивок от хозяина, она подошла ко мне.
— В первый раз здесь? Давай отойдём, осмотримся, пока торх в другую комнату не увели.
— Зачем?
— Появится король, а мы не достойны мозолить ему глаза.
— Можно спросить? — я смутилась, но любопытство победило. — Почему на вас нет колокольчика?
— Потому что мне можно его не носить. Я благонадёжная торха, — рассмеялась женщина. — А, если серьёзно, то скоро стану импари. Во всяком случае, хозяин намекал, что после четырёх здоровых сыновей и двух прекрасных дочек я достойна ею стать. Мне признаться, всё равно, я готова родить седьмого и будучи торхой.
— То есть, вам нравится быть рабыней?
— А я не чувствую себя рабыней. Стыдно признаться, — хихикнула она, — но я тряпку в последний раз пять лет назад в руках держала. Сама хырами командую, за порядком в доме слежу. Моя главная забота — хозяин, чтобы ему было хорошо. А разве может быть в тягость делать приятное тому, кого любишь? Да, хозяина можно любить и быть счастливой.
Я недоверчиво взглянула на неё. Как можно любить того, кто тебя купил? И даже озвучила свои сомнения.
— Дурочка ты! Он обычный мужчина, может испытывать и вызывать чувства. Я же сначала тоже такая, как ты была: дикая, замкнутая, к себе его не подпускала. А потом всё как-то само собой вышло, особенно после того, как он вторую торху завёл. В итоге ту, вторую, он другу подарил, тем более девчонка с норовом оказалась, а я каждое утро просыпалась с ним рядом. Он для меня как муж, жизнь отдать за него готова. Мой Сотьер.
Торха обернулась, отыскав своего норна в толпе, послала ему улыбку.
— А импари…
— Импари — младшая жена, не из благородных. Жена, носящая фамилию мужа, но не получающая его полного титула. Хотя обращаться к ней следует, как к норине, со всеми вытекающими отсюда правами. После его смерти она ничего не наследует, если только супруг в завещании не упомянет, зато её дети — норны.
— Мне кажется, — взволновано шепнула она, — что Сотьер уже кольцо заказал. Иначе зачем он о чём-то с ювелиром говорил, оставив меня на улице? Тем более что любовницы у него уже нет, — женщина самодовольно улыбнулась, давая понять, что приложила руку к избавлению от соперницы, — а жена умерла два года назад. Да и колокольчик не велел надеть — значит, вольную подписал.
Вольную… Стало быть, такое возможно, без всяких сыновей, похожих на норна. Или я неправильно трактовала закон, и имелось в виду, что ребёнок должен понравиться норну? Да нет вроде, там ясно было сказано что-то о внешности. Первенец, копия отца.
— Анарина, иди сюда!
Моя собеседница вздрогнула, извинилась и упорхнула к хозяину. Тот взял её за руки, что-то сказал. В ответ она просияла и поцеловала его в губы. Норн ответил на поцелуй, обнял, повёл куда-то.
Потом я видела, как они танцевали. Как она смотрела ему в глаза. Как после он взял с подноса два тонких бокала и, усадив торху на колени, отдал один из них ей. Слышала, как она смеялась, как вежливо, без смущения, здоровалась с некоторыми дамами и кавалерами, обмениваясь с ними парой фраз.
Ей позволили остаться, даже когда объявили о выходе высочайшей особы — короля Никотаса Второго. Значит, не ошиблась, и уже аверда. Счастливая!
Но были и другие, которых не любили хозяева и которые боялись и ненавидели своих мучителей. Они жались у их ног, вздрагивая от каждого движения, прятали лица в ладонях и старались слиться с полом. На обнажённых руках виднелись следы от ожогов и свежие царапины.
У одной даже рассечена бровь. Недавно: кровь ещё не запеклась.
Торха стояла на коленях перед высоким широкоплечим мужчиной и испуганной скороговоркой повторяла: «Я сейчас всё вытру, пятна не будет!». Оказалось, она нечаянно пролила на него пару капель вина. За это норн и ударил. А потом заставил торху вытирать вино собственным платьем.
— Усерднее, тварь! — схватив её за волосы, норн ткнул несчастную носом в пятна. — А то языком будешь лизать!
— А и правда, Тадеуш, пусть языком полижет, — с готовностью откликнулся его друг.
— Слышала?!
Торха даже не попробовала возразить, сделав то, что от неё хотели.
Потом норны встали и вышли в проходную комнату. Девушка, разумеется, последовала за ними.
Я стояла неподалёку от двери, потому слышала оскорбления, сальные комментарии и унизительные приказы развлекающихся со скуки дворян.
Сжимая кулаки, я забилась в уголок, напоминая себе, чем карается оскорбление норна. А оскорбить хотелось.
По сравнению с той скотиной-Тадеушем виконт Сашер Ратмир альг Тиадей казался светлым духом.
— Чтоб тебя на том свете разодрали все демоны Тьмы! — услышав громкое «Не надо!», я разразилась проклятиями, жалея, что под рукой нет ничего, чем можно убить. А то бы, видит Шоан, вошла бы в соседнюю комнату и прикончила свиней.
Они измываются над ней, а никому и дела нет!
— Будьте прокляты до девятого колена! Чтоб вороны выклевали ваши глаза, а мародёры разграбили могилу! Чтобы вас изнутри съели черви! — гневные слова рвались из горла нескончаемым потоком.
Не выдержав, встала, выхватила из рук оторопевшего хыра не откупоренную бутылку и решительно направилась к двери.
Я не буду это слушать, я не стану этому потворствовать. Пусть убьют, но я помогу этой девушке. Да и для меня мучения рабства кончатся. Всё равно до повешенья не доживу, умру в руках квита. Может, он сжалится и первым же ударом сломает позвоночник. Или меня убьёт дружок Тадеуша.
Подойдя к двери, глубоко вздохнула, перехватила оружие поудобнее и потянулась к дверной ручке.
— Отдай, ненормальная, мне твой труп не нужен!
Бутылку у меня отобрали, ухватили за талию и оттащили подальше.
Я отчаянно впилась ногтями в хозяина, но он был сильнее. Сжав одной рукой оба моих запястья, другой дал пощёчину, отрезвляя мысли.
— Ну, пришла в себя? Не лезь не в своё дело. О себе думай, а не о других. По-хорошему, прямо здесь тебя надо наказать за преступные намерения, но не хочется. Дома поговорим. От себя больше не отпущу, а то опять что-то в голову взбредёт.
Я дёрнулась и сжала зубы от боли — так сильно хозяин стиснул запястья. А потом отпустил, оставив красные следы на коже.
— Все араргцы — сволочи! — в сердцах выкрикнула я. — Бессердечные жестокие твари, продавшие душу Тьме.
Норн сверкнул глазами и прошипел:
— Язык прикуси! Я серьёзно, Зеленоглазка, могу и ударить. Не вынуждай.
Я знала, что серьёзно, но та девушка… Я перестала слышать её причитания, и это пугало ещё больше.
Метнулась к поставленной на пол бутылке… и упала, растянувшись на полу.
Ушибленная лодыжка ныла, как и рука, которую я инстинктивно выставила вперёд. Надеюсь, не сломала.
Все смеются, потешаются надо мной, а мне горько.
Хозяин не помешал мне подняться, и я поняла, почему: Тадеуш с другом вышли.
Теперь я видела всхлипывающую, сидящую на полу полуголую торху с какими-то узорами на теле. Приглядевшись, поняла, что это написано углём имя владельца
Торопливо одевшись, девушка поплелась за хозяином: место торхи — у его ног.
Не говоря ни слова, мой норн приказал следовать за ним. Он был сердит, но, надо отдать должное, больше ни разу не ударил и не оскорбил.
Потом торх выгнали, и мы добрых три часа просидели в душном помещении. Скрасить наше ожидание старались хыры, среди которых было много мальчиков. Догадываюсь, зачем они во дворце…
Все чистые, причёсанные, но от меня не открылся страх в их глазах и следы косметики на лицах — замаскированные синяки, чтобы не смущали гостей. Их ведь тоже бьют… И не только — у взрослых рабов, непригодных для приятного времяпрепровождения, нередки шрамы.
Хыры обмахивали нас гигантскими веерами, приносили воду, некрепкое вино, фрукты и нехитрые закуски.
Разговоры велись, разумеется, о хозяевах и нелёгкой доле личной рабыни.
Не хотелось бы мне участвовать в тех оргиях, которые описывали девушки! Терпеть не могу пьяных мужчин, а целовать пьяного, прикасаться к нему… А ведь такие закрытые попойки в Гридоре — обычное дело, торха же обязана всюду следовать за своим хозяином, если он того пожелает.
— Меня даже в бордель брали, — рассказывала одна, — у жриц любви учиться.
Другая вспоминала, что хозяин иногда одалживал её друзьям. Третья ненавидела ночь за окровавленные простыни — её мучитель действовал, как зверь. Врача вызывал редко, только когда торха не могла самостоятельно встать. Зато с женой был мягок и предупредителен.
Разумеется, жизнь не всех торх была наполнена ужасами и болью. Я слышала рассказы о спокойной размеренной жизни в хозяйском доме, об удовольствии, которое можно испытывать с мужчиной, о детях, подарках, покупках на подаренные деньги.
У некоторых были даже собственные хыры. Они не желали возвращаться на родину — «Что я там забыла? Родные давно мёртвой считают, если сами живы. Там нищета, неустроенное будущее. Замуж выйдешь — не лучше, чем сейчас будет. Думаете, жён не бьют? Ещё как! И мужья, и их братья. А тут пальцем тебя никто, кроме норна не тронет. Если не дура, как любовница жить будешь».
— Меня хозяин устраивает, — возразила в ответ на обвинение норнов в повальной жестокости одна из торх. — В постели мужик хороший. Впрочем, нечасто к себе зовёт, а деньги даёт регулярно. Не бьёт, даже не оскорбляет. Я себе такие вещи купила, которых на свободе не видела. С госпожой общий язык нашли, вместе за покупками ходим. За детишками хозяйскими присматриваю, в школу мальчишек провожаю. Один день в неделю могу делать всё, что захочу. За пределы города свободно выпускают, если надобность есть. Единственное, что плохо, — любовника не заведёшь. Но, думаю, эту проблему я тоже решу.
Дверь распахнулась, прервав наш смех — одна из торх рассказывала забавную историю, и на пороге возник мой хозяин.
Предчувствуя, что сейчас придётся расплачиваться за благородные душевные порывы, я встала и, не дожидаясь приказа, подошла.
— Ты хотя бы понимаешь, что я предотвратил тяжкое преступление? — он держал меня за бархотку, будто думал, придушить или нет. Как котёнка за шкирку. — Кто тебе та девица? Никто. Думаешь, она бы спасибо сказала? Жлотархово чрево, нет и ещё раз нет! Сбежала бы, как крыса. Я-то хотел тебя побаловать… Может, даже потанцевала бы — а ты всё испортила! Благодари своих богов, что никто, кроме меня, не догадался. Я сказал, что ты захмелела, поэтому так странно себя вела. А мог бы сказать правду.
Я поняла намёк, взяла его ладонь и поднесла к губам, но он резко её вырвал.
— Наказание всё равно понесёшь, не подлизывайся!
Наказание — это кручёная плеть, одна мысль о которой вызывала страх. Я не хотела повторения прошлого и пошла на рискованный шаг, решив сыграть на словах счастливой торхи о том, что хозяева — тоже мужчины.
— Я с радостью приму любое от ваших рук.
Хозяин опешил и отпустил меня. Подозрительно осмотрел и покачал головой:
— Плохая из тебя актриса, но попытка хорошая. Находчивая девочка! Ну, раз хочешь от моих рук, будет от моих рук.
Взяв за руку, норн куда-то меня повёл. Как оказалось, в самую гущу праздника, к разряженным дамам и кавалерам.
Хозяину почтительно кланялись представители местного второго класса, даже некоторые дворяне — значит, не последний человек при дворе. Оказалось, далеко не последний, и не при дворе, а в государстве.
Семеня рядом с норном, я с тоской смотрела на танцующих. А ведь я тоже могла…
— Что, завидуешь? Нечего было за других заступаться.
— Да ладно вам, виконт Тиадей, что такого она натворила, что вы лишаете её возможности ненадолго почувствовать себя принцессой?
К нам подошла сияющая блеском драгоценностей норина Доррана. Только почему она называла хозяина на «вы»? Наверное, не афишируют отношения.
Норина была не одна — под руку с каким-то норном. Они были похожи, из чего я сделала вывод, что спутник — её брат.
— Она знает за что, леди Атальвин. Рад видеть вас и вашего брата.
Мужчины обменялись приветствиями, Доррана присела в реверансе.
Я тоже поклонилась обоим и, подняв глаза, наткнулась на пытливый взгляд норины.
— Преступление настолько серьёзно?
Хозяин промолчал, покосившись на меня. Значит, отвечать нужно мне.
— Я сделала то, что не понравилось хозяину.
— Так попроси прощения, — расплылась в улыбке норина. — Глупо попасть на бал и просидеть на полу весь танец торх. Ни за что не поверю, что такая хорошенькая девочка не умеет просить прощения.
Я и попросила, только не так, как намекала Доррана: просто сказала: «Простите, я больше так не буду». Не стану ласкаться ради танца.
Сидя на полу, я наблюдала за тем, как хозяин кружит по паркету любовницу и других партнёрш. Старалась не обращать внимания на презрительные взгляды дворян.
Пару раз приносила что-то из буфета норну и его собеседницам: пирожные, мороженое, взбитые сливки. Сама, разумеется, ничего из этого не пробовала, только норина Доррана, шутя, предложила облизать после неё ложечку. Я вежливо отказалась, одарив её возмущённым взглядом. Норина насупилась, но промолчала.
Наконец объявили танец торх — единственное развлечение, предусмотренное для нас на этом празднике жизни. Разумеется, оно прошло мимо меня: в этот момент норна рядом не было. Он объявился сразу после окончания танца вместе с каким-то военным, и последующие полчаса я вынуждена была слушать беседу о военной политике Арарга.
В пять часов утра мы вернулись домой.
Я думала, норн пойдёт спать, хотела расстелить ему постель, но у хозяина были другие планы. Он не забыл о моём проступке.
— Далеко собралась? — ехидно осведомился хозяин и приказал заспанной хыре, дежурившей у лестницы, принести плётку.
Я затравленно осмотрелась по сторонам, но ответила ровным спокойным голосом:
— Приготовить вашу комнату ко сну. Мне сегодня остаться?
— Нет. Хотела наказания от моих рук — получишь. В следующий раз будешь думать.
Хыра с поклоном протянула ему плеть. Хозяин опробовал её, со свистом рассекая воздух. Хыра в испуге присела, когда концы кручёной плети просвистели в паре дюймов от её лица.
— Пошла вон! — прикрикнул на неё норн.
Рабыня поспешила скрыться, оставив масляную лампу на ступенях лестницы.
В горле пересохло, тело заранее ныло от не нанесённых ударов.
Норн усмехнулся и поманил меня.
Я не сдвинулась с места. Если хочет избить, путь подойдёт сам.
Он и подошёл, замахнулся, но боли я не почувствовала. Удивлённо взглянула на хозяина, а потом поняла, что удар обрушился не на меня, а на стену.
— Расстроилась, любишь эту вещицу? — норн прицельно бросил плеть на столик. Попал. — Если будешь настаивать, располосую спину. А теперь задирай юбки: буду учить, как непоседливого ребёнка. Я ценю благородные порывы помочь слабому, поэтому сидеть сможешь.
Хозяин расстегнул ремень и опробовал его на собственной руке.
Выполнять указания я не спешила, попыталась укрыться на кухне, но, разумеется, не успела.
Норн завёл мне руки за спину, привязал к перилам лестницы моим же поясом. Я попыталась лягаться, но заработала синяк на предплечье.
— Ещё раз так сделаешь, познакомлю с плёткой. Кожу сдеру.
Не видя лица, я не знала, шутит он или нет, поэтому не стала испытывать судьбу.
Завязав юбки под грудью, приспустив мне нижнее бельё, хозяин шлёпнул по округлостям, а потом преступил к наказанию.
Было больно, хотя что это за боль, по сравнению с плетью? Да и бил не пряжкой, а петлёй из пояса. Ритмично, молча.
Наказание я вынесла молча, так же молча оправила одежду.
Сидеть действительно могу. Недолго, болезненно, но могу. Главное, перетерпеть первые мгновения, потом ощущения притупляются.
— Можешь идти, заниматься своими прямыми обязанностями. Вторая часть наказания будет чуть позже.
Я полагала, что под продолжением он имел в виду постель, какое-нибудь извращение, которое до этого не практиковал, но ошиблась. Норн принёс из библиотеки книгу и сунул мне в руки:
— Просмотреть от корки до корки. Первый раздел изучишь в обязательном порядке, второй тоже пригодится.
Взглянув на обложку, я поняла, почему хозяин назвал чтение наказанием. Порядочной девушке не положено даже задумываться о таких вещах, они приличествовали мужчине. Надеюсь, хотя бы картинок нет.
Я взбила подушку, проверила дымоход камина, забрала у хыры кувшин с горячей водой. Смешала её с холодной и развязала шнуровку на платье — всё равно замочу.
После того, как хозяин умылся и разделся, собрала грязную одежду, бросила в корзину и в нерешительности замерла на пороге ванной, придерживая платье. Но постель с ним сегодня я не разделила — хозяин отослал меня, напомнив не забыть книгу.
Фолиант оказался с картинками, но я их пролистывала. Зато к ним проявила интерес Фей. В итоге я разрешила рассматривать их, когда она якобы у меня убиралась, предпочитая самостоятельно бороться с грязью и пылью.
Сначала я смогла прочитать только первые четыре страницы, остальное пропускала, изредка выхватывая из текста абзацы, казавшиеся более-менее пристойными. Потом, примерно через неделю, заставила себя прочитать злосчастный первый раздел — мне всё равно этого не избежать.
Второй раздел оказался понятнее и приличнее. Я честно его прочла, но никак не могла понять, как теорию превратить в практику. Слишком разные мы были с той абстрактной девушкой, творившей чудеса в постели.
Возвращая книгу, больше всего боялась, что хозяин тут же проверит мои успехи, но он ограничился вопросом:
— Ты хотя бы её открыла? Полагаю, это поможет. Вот скажи, что тебя не устраивает? Да мужья со своими жёнами так не спят, как я с тобой — а благодарности никакой. Так что я очень надеюсь, что ты исправишься.
На день рождения я всё же получила подарок — меня сводили в ресторан. Правда, с нами был один из друзей хозяина, но я сидела и ела с норнами на равных. Не на коленях у хозяина, не у его ног, а на стуле, в одежде, не указывающей на статус торхи. Для непосвящённых я казалась авердой, горожанкой среднего достатка. Наверное, думали, что я любовница норна, особенно после того, как он застегнул у меня на шее жемчужное ожерелье. Простенькое, но безмерно дорогое для торхи. Тоже подарок.
Улыбкой поблагодарив за него хозяина, подумала о том, что одежда и ожерелье пригодятся, когда надумаю сбежать.
И в то же время было приятно. Мне никто и никогда таких дорогих подарков не делал, даже ллор Касана. Только цветы и сладости — а тут жемчуг.
Я даже поцеловала за него норна, смутилась и тут же отвернулась. Не в губы, в щёку, но всё же.
Право заказывать предоставили мне, и я с удовольствием попробовала местные деликатесы.
Потом для нас танцевали артистки. Не хыры, а аверды — ресторан был высшей категории, для благородных.
Какой-то мужчина прислал мне с официантом цветы. Окинув его гневным взглядом, норн, тем не менее, промолчал, позволив принять подарок.
Пытаясь скрыть счастливую улыбку за лепестками цветов, я была благодарна тому незнакомцу, заставившему вспомнить, что я женщина.
Мне дарят цветы, со мной разговаривают без высокомерия, швейцар открывает передо мной двери, официант называет госпожой…
— Тебе всё нравится? — поинтересовался хозяин.
Я кивнула, попыталась в очередной раз высказать слова благодарности, но он приложил палец к моим губам:
— Не надо, я по глазам вижу. Блестят. Ты сейчас даже выглядишь иначе, в кой-то веки не похожа на зверька.
Мой праздник прервало появление запыхавшегося слуги. Я как раз поедала вторую порцию любимого ягодного мороженного, когда он быстрым шагом подошёл к столику и, теребя завязки плаща, сообщил другу хозяина, что его торха сбежала.
Норн скомкал салфетку:
— Вот дрянь! А казалась такой тихой, спокойной… Напрасно, Сашер, ты тратишь время и деньги на этих девок, их нужно держать в ежовых рукавицах.
— Успокойся, Роналд, она не сможет далеко убежать, найдём, — успокаивающе похлопал его по плечу хозяин. — Немедленно свяжись с магом, пусть достанет пластину. Не пройдёт и часа, как мы узнаем, куда подалась твоя наивная девица. Которая, кстати?
— Да в том-то и дело, что моя любимица. Я ведь даже подумывал оставить следующего ребёнка: интересно было, унаследует он её волосы или нет. Знаешь, как белокурые скены ценятся?
— Так она беременна или нет?
— Не знаю! Я её врачу месяца два назад показывал. Извини, Сашер, я должен идти. К счастью, пластина дома, через полчаса буду знать, где притаилась мерзавка.
Извергая проклятия, норн удалился. Я слышала, как он приказал слуге нанять лучшего мага-охотника.
Хозяин бросил на меня задумчивый взгляд, а потом, нахмурившись, спросил:
— Надеюсь, ты никогда не сбежишь? В отличие от той дурочки, у тебя нет ни малейшего повода быть недовольной.
Я кивнула. Мир сразу померк, меня опустили с небес на землю.
— Ладно, не стоит портить праздник из-за какой-то неблагодарной твари. Что-то ещё хочешь? Помнится, на балу ты лишилась танца…
Он встал и протянул руку.
Первые шаги дались с трудом, но хозяин воздержался от комментариев, уверено ведя в танце. Постепенно его уверенность передалась и мне.
Я чувствовала, будто на балу учеников, только другие выпускницы школы второй ступени танцуют лучше меня. Другой школы, разумеется, потому что в нашем городе все девочки, не бравшие частных уроков, танцевали одинаково — учитель-то один.
На нас смотрели, шептались — видимо, обсуждали новую любовницу Коннетабля.
— А тебя не стыдно вывести в свет, — улыбнулся норн. — Видно, что чему-то училась. И за столом приятно послушать. Может, найму тебе учителя. Умная образованная торха — гордость хозяина.
Наклонившись, он поцеловал меня. Я разомкнула губы, подумала и ответила. Как у норины Дорраны не получилось. Может, потому, что было неискренне.
В книге, кстати, о поцелуях писали, и этот параграф я прочитала. Внимательно прочитала. И теперь постаралась следовать описанным советам.
Когда мы вернулись к столу, в ресторане снова появился Роналд, крепко сжимая в руках сияющую пластину.
— Она в пяти милях от Гридора! — злорадно сообщил он, опускаясь на свободный стул. — Думала с торговцами улизнуть. Наверное, в какой-то мешок залезла. Вот, гляди!
Норн показал хозяину пластину: на ней алой вязью было написано название деревни, указано направление движения и расстояние до местонахождения торхи. Потом надпись исчезла, появилось изображение постоялого двора и скопления повозок с серыми мешками.
— Вот видишь, даже на мага тратиться не придётся, — улыбнулся хозяин. — Попроси от моего имени командира Третьего столичного полка выделить людей. Они на марше, движутся в Гридор по нужной дороге — пусть сцапают птичку.
Торху схватили на следующее утро. Я сама забрала сообщение, которое принесли от друга хозяина. Не удержавшись, просмотрела перед тем, как отнести норну.
Сообщение оказалось коротким: «Тварь попалась. Сегодня привезут».
Хозяин выразил удовлетворение тем, что беглянка нашлась, и, разобравшись с текущими делами, вместе со мной направился к другу.
Мы подъехали к дому Роналда одновременно с телегой, на которой привезли несчастную торху — прекрасное белокурое создание, зарёванное, с синяками на руках, связанное, как дикий зверь.
Хозяин окинул её презрительным взглядом и поинтересовался у сопровождавших рабыню солдат, известны ли уже сообщники.
— Нет, она пока молчит, мейдир, но барон альг Сомаарш не давал разрешения на допрос первой степени, мы провели только стандартный.
— Плохо провели, раз не разговорили девчонку. Или барон давал особые указания?
— Никак нет, майдир. Всё строго по инструкции: не бить, ран не наносить, только моральное давление.
Норн вернулся к лошади и снял меня с седла.
— Завтра мы увидим поучительное зрелище, Лей. Поучительное для тебя — публичное наказание этой особы. Побег — второе по тяжести преступление для торхи. Впрочем, сама всё увидишь.
Я не хотела видеть и попыталась убедить норна не брать меня на экзекуцию, но он оказался неумолим — «для твоего же блага, чтобы училась на чужих ошибках».
Утром, ещё до завтрака, меня вырвали из объятий сна и потащили на площадь Слёз.
Палач лениво курил трубку рядом с арсеналом плетей, длинных прутьев, стальных цепочек и других предметов, способных причинять боль. Все они были разложены по размеру на специальном столе перед столбом с цепями и кольцами.
От одного вида этих вещей и абсолютно равнодушных к судьбе несчастной людей стало плохо.
Вцепившись в рукав хозяина, я с мольбой взглянула на него:
— Тот норн — ваш друг, попросите его, чтобы её не забили до смерти! Я всё, что угодно сделаю!
— Не забьёт. Это для другой приготовили. Тоже за побег, но с отягчающими обстоятельствами. На объявление глянь.
Оторвав взгляд от помоста, я увидела то, что вначале упустила из виду: список приводимых к исполнению приговоров. Среди них был один смертный. Для хыра. За данную хозяину пощёчину и убийство его собак.
Торху, которую наказывали первой, звали Тарша. Она обвинялась в побеге и причинении физического вреда аверду.
— Запомни раз и навсегда: наказание для рабыни всегда выбирает хозяин. Единственное, что его ограничивает — закон. Там чётко прописана верхняя планка ответственности за тот или иной проступок. И если она соблюдена, никто не станет вмешиваться в чужие дела.
Хозяин ласково погладил по волосам и привлёк к себе, давая возможность, если будет страшно, уткнуться ему в пальто.
Вывели осуждённую, зачитали приговор, спросили владельца торхи, не желает ли тот изменить или отменить его. Норн ответил отрицательно, встал рядом с палачом, следя за тем, как испуганную девушку в короткой нательной рубашке привязывают к столбу. Он указал пальцем на тело несчастной — и его тут же лишили покровов.
— Что предпочитает мой норн? — осведомился палач.
— «Кошку».
Я считала удары по крикам, зарывшись в тёплую ткань пальто. Хозяин молчал.
Наконец стоны стихли, и я решилась взглянуть на помост.
Торха уже висела в другом положении, лицом к зрителям. Голова безвольно поникла, живот пересекали красные полосы — следы от плети. Всего пять или шесть.
— Она умерла? — тихо спросила я.
— Нет, потеряла сознание от боли. Норн бил сам и не рассчитал силу, сумел нанести только половину ударов.
— Они продолжат? — я с ужасом наблюдала за тем, как торху приводят в чувство.
— От хозяина зависит. Захочет забить до смерти — продолжат, но, по-моему, не стоит. Пятьдесят ударов «кошкой» не всякий мужчина выдержит. Торхой девочке уже не быть — с такими-то шрамами! А как за хыру ещё можно выручить деньги. В конце концов, она никого не убила, чтобы превращать кожу в лохмотья.
Торху облили водой, и истязание возобновилось. Его прерывали дважды по той же причине: девушка теряла сознание.
Наконец всё закончилось. Обмякшее окровавленное тело сняли, завернули в холстину и унесли.
— Неужели вам её не жалко? — не выдержав, я расплакалась.
Представила себя на её месте, подумала, был бы так жесток ко мне собственный хозяин. Сколько ударов досталось бы мне?
— Почему не жалко? Но существует закон, за нарушения которого необходимо карать. У каждого существуют права и обязанности. Не спорю, норн перестарался, но она сама виновата.
Палач тщательно вытер инструменты, а его расторопные помощники-хыры вымыли помост.
Квит вывел следующую жертву — белокурую торху барона альг Сомаарша. Она тряслась от страха, порывалась вырваться, но безуспешно.
Её раздели до нижнего белья и подвесили на столбе. Квит ловко расстегнул застёжку бюстье, оголяя спину.
— Сколько прикажите? — поигрывая кнутом, обернулся к владельцу торхи палач.
Барон провёл рукой по вспотевшему лбу и, подумав, ответил:
— Двадцать три удара. По одному и тому же месту старайся не бить. Кнут без шипов и утяжелителей. Если потеряет сознание — не продолжай.
Палач кивнул и показал орудие исполнения наказания. Норн придирчиво осмотрел его и велел дать второй для сравнения. В итоге выбрал тот, что на вид казался легче.
— Ты спрашивала, жалеют ли провинившихся торх? — хозяин наклонился ко мне. — Роналд только что пожалел. Дело не только в количестве ударов, но и в том, чем и как их наносить. При желании, Лей, тремя-четырьмя ударами можно сломать позвоночник. Но не этим кнутом: он только для боли. У него лёгкая рукоятка и широкий ремень. Безо всяких шипов, просто полоса кожи. Вред, причиняемый ударом, напрямую связан с вложенной в него силой и площадью соприкосновения с телом — чем она меньше, тем опаснее.
Он ещё что-то объяснял, но я не слушала, обратив взгляд на помост, на спину девушки.
Резкий свистящий звук — и на кожу легла первая алая полоса.
Торха дёрнулась, но промолчала. Вскрикнула на третьем ударе и судорожно задёргала ногами. Я прекрасно понимала, что она сейчас чувствовала — сама пережила подобное. Квит хозяина был мастером своего дела и умел причинять боль не хуже палача.
— Можно и по ногам, — подал голос хозяин торхи, и кнут тут же прошёлся по пяткам осуждённой.
Он двигался снизу вверх, постепенно подбираясь к лопаткам, оставляя кривые пояса кровоподтёков. Как и просили, палач не наносил ударов по одному и тому же месту, не бил со всего размаху, поэтому никаких серьёзных увечий нанести не должен был.
Торха рыдала. Оставалось ещё три удара.
— Ладно, довольно, — барон поднялся со своего места, взошёл на помост и забрал. Провёл рукоятью по позвоночнику рабыни, затем упёр её в подбородок девушки, заставив замолчать. Мне даже показалось, что несчастная затаила дыхание.
Торху развязали. Прикрывая грудь руками, она стояла на коленях, держа спину прямой — видимо, иначе не могла. Стояла и беззвучно плакала. Волосы мокры от слёз.
Барон внимательно осмотрел рабыню и распорядился забрать её. Заметив хозяина, кивнул ему и поинтересовался, будет ли он у Георга. Норн ответил утвердительно, встал и начал проталкивать меня к выходу.
Мне хотелось узнать, что же будет дальше с той белокурой девушкой, но спросить не решилась. После оказалось, что её всё-таки оставили торхой, но до первого проступка, какой бы характер он ни носил. Значит, повезло, и действительно нравилась владельцу.
Наказание на площади Слёз ещё долго снилось мне в кошмарных снах.
Краем уха в начале зимы услышала об очередной военной компании Арарга. Наверное, такой же молниеносной, как кеварийская.
В преддверие отъезда (коннетабль осуществлял общее командование войсками), хозяин устраивал дружескую пирушку.
Помогая готовить пунш, жарить мясо и печь пироги, я гадала, возьмёт ли он меня с собой. По идее должен был, но ведь это война, а торха должна следовать за владельцем в мирное время.
Мелькнула мысль, что, вернувшись, он может привезти новую торху. Наверное, я бы обрадовалась: меньше внимания, больше возможностей. Но, с другой стороны, жалко девочку, которой искалечат жизнь.
Собирались к девяти часам вечера. Ограничиваться разговорами и выпивкой норны не собирались, пригласили музыкантов и танцовщиц. Заказали и нескольких девочек, не из публичного дома, а дорогих. Их называли куртизанками и даже приглашали на балы. Насколько я поняла, от проституток их отличало образование, разборчивость в клиентах и минимальный риск подхватить «плохую болезнь». Говорят, таких женщин уважают при дворе, что некоторые из них крайне умны и даже сочиняют стихи.
Мне поручили встречать гостей, провожать их в Большую гостиную и предлагать напитки. Разносили их хыры, я просто узнавала предпочтения.
Куртизанки на первый взгляд ничем не отличались от норин, только одевались ярче, но не вульгарно. Все полукровки, с утончённым дымчатым макияжем, придававшим взгляду загадочность. Для них сварили пунш — не знаю, почему, но они предпочитали именно этот напиток.
Стоя в дверях в ожидании распоряжений, я наблюдала за компанией, удобно расположившейся на диванах и креслах. Восемь человек — пятеро мужчин и три женщины. Перед ними извивались в танце две гибких танцовщицы. Они напоминали альвов — такие же стройные, высокие, светловолосые, голубоглазые.
Музыканты были местные, типичные араргцы без иноземной крови.
Хыры сновали от гостя к гостю, принося и убирая тарелки, наполняя бокалы.
Двоих из друзей хозяина я знала: Шоанез (осенью они помирились) и Роналд. Другие были мне незнакомы, но тоже военные. Один — командир отряда Наездников, другой — как-то связан с кавалерией.
На меня практически не обращали внимания, что не могло не радовать и давало возможность узнать больше о мире норнов.
— Что, опять очередную девчонку купил? — хозяин расслабленно откинулся на спинку кресла, поглаживая пальцами ободок бокала. — Сколько ты уже потратил на них, Абердин?
— Я не считал, — усмехнулся кавалерист, на поверку оказавшийся командиром лучшего полка королевства. — Дядя оставил солидное наследство, могу себе позволить.
— Да уж, спускаешь деньги на благотворительность! — рассмеялся Шоанез. — Ты их хотя бы пользуешь или сразу отпускаешь?
— Когда как, — уклончиво ответил Абердин. — Понимаешь, есть совсем молоденькие, подростки, а я не могу с такими, у меня ведь сестре пятнадцать. Такие просто живут служанками года два-три. Их я из жалости покупаю, учу, в восемнадцать вольную даю. Разумеется, если почувствую проснувшийся интерес к мужчинам, беру в спальню. Знаешь, Шоанез, лучше я, чем какая-нибудь пьяная скотина в трактире. Да и плохо, когда у девушки из-за первого раза на всю жизнь неприязнь к мужчинам.
— Значит, всё-таки пользуешь? — не унимался Шоанез. — Правильно, вольную нужно заслужить, а деньги отработать.
— Если тебе так интересно, то да, но не всех. Только если девочке семнадцать, и это не насилие. Таких я замуж потом выдаю.
— А себе дочурок и сынишек всех рас оставляешь.
— Детей, Шоанез, я оставляю редко, обычно к врачу вожу, чтобы специальные капли выписал. В отличие от тебя, я против как торх-крольчих, рожающих каждый год, так и абортов. Если мне только для развлечения надо, зачем детей плодить? Детишек мне Эмира рожает — сокровище, а не торха! Вот, думаю, на смену другую присмотреть, а её экономкой сделать. Она с супругой хорошо ладит, поэтому можно в доме оставить.
— Как я посмотрю, ты у нас благотворитель! Всех торх замуж выдаёшь.
— Не всех — только тех, кого малолетками купил. Просто я их не для спальни приобретал. Для плотских утех я других присматриваю, с них и спрос иной. А ты, Сашер, кажется, уже нашёл свою Эмиру. Вон, какое зелёноглазое сокровище стоит в дверях!
— Да, благодаря Шоанезу, который чуть не сделал её хырой.
Хозяин улыбнулся и поманил к себе. Я подошла, ожидая приказаний, но их не последовало: меня просто показали собравшимся. Даже куртизанки проявили интерес, сказав, что мои глаза как малахит в королевском тронном зале, только лучистее.
Веселье продолжалось глубоко за полночь, я успела задремать на боевом посту, когда подвыпившие гости начали расходиться.
Не желая встречаться с пьяным хозяином, поспешила заранее расстелить ему постель и спряталась под столом в столовой — глупо, но ничего не могла с собой поделать.
В тайне надеялась, что с ним на ночь останется одна из куртизанок, но надежды торх редко сбываются.
— Лей, куда ты запропастилась? — его голос гулко отзывался в тишине комнат. Выпил много, язык заплетается. — Иди сюда!
Разумеется, я никуда не пошла, решив затаиться. Всё равно скоро заснёт, со мной или без меня, а наутро уже не вспомнит. Да и некогда будет — весь день в сборах, потом отъезд…
Но хозяин не сдавался, видимо, желая во что бы то ни стало отыскать игрушку. Он быстро понял, что сама я не появлюсь, и подключил к розыску слуг.
— Ты что сбежала, мерзавка?!
Если бы могла, сбежала, благо выпал случай, только не хочу пары часов свободы в обмен на публичное издевательство. Сбеги я сейчас, без плана, — попала бы в руки первому патрулю.
Вот бы снять браслет и прикрепить его, скажем, к собаке. Тогда бы меня не нашли. Но я пробовала, без магии эта штука не снимается.
А пластина в замке… Или он возит её с собой, как Роналд? Сейчас, кстати, и проверим. Если он решил, что я сбежала, то первым делом отыщет её.
— Зеленоглазка! — этот рык перебудил весь дом.
Забегали заспанные слуги, заметались факелы.
И все пробегают мимо стола, под которым, защищённая длинной свисающей плотной скатертью, притаилась я. Проверяют запоры, окна, кухню, через которую тоже можно выйти на задворки богатых особняков, на месте ли ключи, но не ищут в парадных комнатах.
— Шкуру со всех спущу, если она сбежала! — бесновался хозяин. Кажется, весь хмель прошёл. — Почтового голубя мне! Ты и ты — бегом за стражей. Опишите приметы, пусть зорко проверяют всех на улицах, особенно у ворот. Прочесать сады и парки, поставить на уши солдат. Пусть капитан Мандера пошевелится, но найдёт кеварийку! Живую и невредимую. Бить не смейте, чтобы ни царапинки!
Что ж, теперь я знаю порядок действий. Только голубь для кого: для сеньора Мигеля или для сеньоры Джованны? Уверена, норн предпочтёт нанять мага-охотника, который меня знает.
Потом всё стихло. Наверное, слуги разбежались выполнять поручения.
А потом я услышала удивлённый голос хозяина:
— Что ты говоришь, Мигель? Не покидала дома. Где? В столовой???
Значит, пластина в замке, в хранилище. Это хорошо. Плохо другое — с магом связываются не посредством голубиной почты. Видимо, через какой-то зачарованный предмет.
Этим предметом оказался шар, во всяком случае, именно его держал в руках хозяин, когда, наклонившись, откинул угол скатерти.
Я зажмурилась, приготовившись к удару.
— Что ты тут делаешь? — медленно, делая паузы между словами, спросил норн.
Я молчала, придумывая достоверную ложь.
— Разве ты не слышала, что я тебя звал?
— Я… я пряталась от сеньора Шоанеза, — сказала первое, что пришло в голову. — А потом заснула.
— И так крепко спала, что проснулась только теперь? — ехидно поинтересовался хозяин, схватил за руку и выволок из-под стола. Шар сунул во внутренний карман — значит, всегда носит с собой.
Не зная, что ответить — и так получалось неубедительно, я предпочла не усугублять вину.
— Зеленоглазка, — голос норна был ядовито-сладок, — что я тебе говорил про ложь?
Я низко опустила голову. Что толку отпираться? Теперь нужно придумать причину, по которой солгала.
Взяв за подбородок, хозяин заставил посмотреть себе в глаза. Вторая рука легла на пряжку ремня. Зачем — я догадывалась. Для воспитания лживой торхи.
— Я испугалась! Я не хотела лгать, просто испугалась.
— Чего? — рука замерла на ремне, не расстегнув его. — На этот раз чистую правду, без всяких: «я заснула и не слышала».
— Вас. Я нечаянно разбила бутылку дорогого вина, боялась, что вы накажите.
Бутылку сегодня действительно разбили, но практически пустую, там, на донышке, чуть-чуть оставалось. Разбила, споткнувшись, одна из хыр. Видела только я, обещала не говорить.
— Женская логика непостижима! — он с облегчением вздохнул, отпустив меня. — Да пёс с ним, вином! Неужели я из-за какой-то бутылки стану тебя наказывать? И всё-таки на время моего отсутствия поживёшь в замке — так надёжнее. Не то чтобы я тебе не доверял, просто мне спокойнее. Жаль, нельзя взять тебя с собой! Но слишком опасно, могут убить. Да и перелёт тяжёлый.
Ночи с ним всё же удалось избежать: я в который раз за сегодня солгала о женском недомогании. Хозяин расстроился, но проверять не стал, выразив надежду, что по приезду в замок ничто не помешает мне сделать ему приятное.
Не сказала бы, что была рада перемене места жительства. Отвыкла от четырёх стен, привыкла дышать городским воздухом, где чувствуешь себя намного свободнее. Он придавал сил, помогал выныривать из тягучей хмари безысходности и верить, что всё задуманное сбудется.
В этот раз я не лежала у хозяина на коленях, а, мужественно пересиливая страх, сидела в седле. Мне нужно научиться не бояться высоты: вдруг когда-то судьба пошлёт мне дракона, а я не смогу воспользоваться драгоценным подарком?
Раш был неразговорчив и хмур. Видимо, не хотелось покидать насиженные места.
Никакой дополнительной защиты, кроме пластин на шее, я не заметила. Очевидно, дракона не так-то просто убить, иначе хозяин позаботился бы о безопасности боевого товарища.
Ружейная полка тоже пуста. Из предусмотрительности, я полагаю. Вдруг торха, то есть я, задумаю воспользоваться оружием? Положим, управлять драконом я не умею, но могу заставить норна под дулом ружья. Хотя, глупо: хозяин сильнее меня, а дракон легко сбросит крыльями, головой или хвостом.
— Раш, тебе не хочется улетать? — шёпотом спросила я, надеясь, что шум ветра скроет мой вопрос от хозяина, а чуткий слух позволит услышать дракону.
— А кому понравится, когда тебе дырявят брюхо? — хмыкнул Раш, выпуская облачко пара. — Зато порезвиться можно. Здесь-то нельзя, сразу всякие пристрелят.
— Под «порезвиться» он имеет в виду игры с огнём, — усмехнулся хозяин, ловко поменяв положение корпуса, заставив дракона взять влево. — Они не такие уж безобидные существа. В брачный период вообще на демонов похожи, кого угодно в клочья раздерут.
— Но-но, меня сюда не впутывай! — обиделся дракон. — Я разумный, ради самки на рожон лезть не буду. Лучше бы вы, люди, на себя посмотрели. И ты тоже.
— На что-то намекаешь? — нахмурился норн. — Смотри, доиграешься!
— Ты тоже. Могу и скинуть.
— И дураком будешь, Раш! — хозяин неожиданно ласково потрепал его по чешуе. — Волнуешься?
— Есть немного. Давно в деле не был. Эх, разомну крылья! Мы с тобой таких делов наделаем, в два счёта тех людишек прижучим!
Наконец мы начали снижаться.
Показались знакомые очертания городка, селений, реки и полей, а потом и замок.
В этот раз хозяину не пришлось уговаривать меня спуститься на землю, сделала это сама, смирившись с правилами игры. Ходить по чужим спинам — неприемлемо, но что я могу поделать? От руки хозяина тоже не отказалась: всё же высоко.
Сара обрадовалась при виде меня, живой, невредимой и не такой затравленной, как прежде.
— Вижу, у вас всё наладилось, — шепнула она, задержавшись, чтобы проследить за тем, как заносят вещи. Среди них и были мои — я теперь торха с приданым. Совсем крохотным, но всё же. Если продать, на месяц-другой хватит.
Я предпочла промолчать, не зная, что ответить. С одной стороны, Сара права, я освоилась, перестала дичиться, да и обращаются со мной сердечнее, чем вначале, но, с другой — я по-прежнему рабыня.
Хозяин улетал завтра на рассвете. Кроме Раша, брал с собой коня: его доставять по морю на драконьей тяге.
Личный отряд норна, походивший на ополчение кеварийского городка, уже собрался, частично разместившись в стенах замка, частично в ближайшей деревушке. Люди в серо-зелёной форме мелькали то здесь, то там, доставляя немало беспокойства слугам и ещё больше хырам.
Весь вечер и всю ночь я провела возле хозяина, помогая собирать оставшиеся вещи, укладывая чистое бельё, принося требуемые книги из библиотеки (никогда бы не подумала, что военные в походе читают). Потом испекла ему кекс по маминому рецепту. Сама не знаю, зачем, просто мелькнула мысль, что надо сделать что-то приятное, может, он не вернётся. А что, на войне убивают… Наверное, так было бы лучше, только, к сожалению, я не знала, что случается с торхами после смерти хозяев. Вдруг становятся хырами?
Да я лучше руки на себя наложу, чем позволю надеть на себя балахон! На поясе повешусь. Надеюсь, вынуть из петли не успеют.
Торхой жить можно, особенно если обращаются сносно. Горько, тошно, но можно, а хырой лучше сразу умереть. Это кромешная тьма без просвета.
— Ты сегодня на себя не похожа, — заметил хозяин, разрезая моё лакомство. — Что случилось? Такая забота… Мне Сара сказала, что пекла сама.
Я стояла возле стола, держа наготове тарелку. Чистую салфетку уже положила, чай налила. Сама поела впопыхах, пока стряпала: холодные остатки обеда и ненавистный травяной напиток, не имевший ничего общего с тем ароматным, насыщенно-янтарным, который пил норн. Одно название.
А чай и его глаза почти одинакового оттенка.
— Ничего не случилось, хозяин. Надеюсь, вам понравится, — я аккуратно поставила тарелку на стол рядом с чашкой. — Что-нибудь ещё, хозяин?
Норн покачал головой, и я опустилась на пол возле его ног, наблюдая за выражением лица. Собственно, выбор был невелик: либо скатерть, либо он.
Кажется, кекс удался, иначе стал бы хозяин отрезать второй кусок? И то хорошо, ведь за два года я могла забыть, как его готовить. Хотя, у мамы всё равно вышел бы лучше.
Отвернувшись, я беззвучно всхлипнула и закатила глаза, чтобы не расплакаться.
Подвал нашего дома… Падающая от удара солдата мама… Снова её крик ушах.
В последние минуты она думала обо мне, делала всё, чтобы я спаслась. Не вышло. Меня продали, как отрез ткани в нашей лавке, и покупатель скоро будет убивать и делать других вещами, принося слёзы и боль в дома.
Я дёрнулась от его прикосновения, подавив в себе желание вскочить, плеснуть кипятком или иным способом причинить страдания. Впилась ногтями в ладони и обругала себя за то, что не подсыпала в кекс какой-то дряни.
Нет, не подсыпала бы: не смогла бы убить человека. И до смерти боялась квита с его особой плетью с шипами.
Да и не хотела я его убивать, не ненавидела. Вот Шоанеза — да, а хозяина — нет. Успела привязаться, хотя предпочла бы больше никогда не видеть.
— Что случилось? Ты плачешь? — он отставил чашку, наклонился и усадил меня на колени.
— Ничего, хозяин. Минутная слабость, — я заставила себя улыбнуться. Не желаю рассказывать о своих мыслях.
Хозяин позвонил в колокольчик и велел принести вторую чашку. Для меня.
Чай действительно успокоил, а проявленная забота удивила.
Весь остаток ужина я так и просидела у норна на коленях, успев попробовать собственный кекс. Кормили меня с тарелки, разрешив отламывать кусочки — не как собаку.
Потом он отвёл с моей шеи волосы, провёл по ней рукой. Тёплое дыхание щекотало, а пальцы массировали позвонки. Я сама не поняла, как успокоилась, обмякла, даже закрыла глаза. Приятно. Хозяин ещё так не делал.
— Ну что, кончились женские недомогания? По моим расчётам, должны были. Даже если нет, то уже несильные.
Он не принуждал меня этой ночью, не заставил встать на колени, чтобы проверить, усвоила ли я первый раздел книги. Даже часть моих ежевечерних обязательств осталась невыполненной. Всё было очень нежно, ласково, с поцелуями, так, что я забыла о тягостных воспоминаниях о Кеваре.
Я осмелела, решившись сделать то, что советовали в книге, на что я никогда бы не пошла, если бы не странное ощущение внутри.
И тут же почувствовала, как изменился ритм дыхания хозяина. Да и ритм движений тоже. Он теснее прильнул ко мне, но по-прежнему не причинял боли, наоборот, стало приятнее. Может потому, что его руки снова ласкали? Они заставляли делать то, что я делать не желала: не сопротивляться, отдаться, относится к этому мужчине без привычной настороженности.
Приятное чувство вернулось, усилившись, когда хозяин коснулся губами шеи.
Интересно, это то, что, по словам Сары и Фей, я должна была испытывать с мужчиной? Странно, совсем не похоже на волну жара. И кричать, впиваться ногтями в кожу не хочется. Хотя, не спорю, это лучшая ночь за эти два года. Я не притворяюсь, не отсчитываю мгновения, не смотрю в потолок — на него.
Очевидно, хозяин ждал от меня чего-то ещё, но не дождался.
Приятные ощущения сошли на нет. Второй раз они не повторились, хотя норн предпочёл не спать перед долгой дорогой, угомонившись только под утро.
Назавтра меня разбудил хозяин. Я впервые проспала и спросонья не сразу поняла, что не ушла, как положено, к себе.
— Вставай, проводишь.
Он был одет в непривычную военную форму, только не серо-зелёную, а чисто зелёную, с золотыми нашивками на рукавах. На портупее — шпага в простых, не подходящих, по моему мнению, для Коннетабля ножнах. Кроме него — длинный кинжал, в половину основного клинка, и небольшая кожаная сумка.
Волосы тщательно собраны и заколоты на затылке, так, что не выбивается ни одна прядь.
— Простите, я поспала, — я торопливо оделась. — Завтрак сейчас будет…
— Да не суетись, Зеленоглазка, мне ничего не нужно. Всё, что хотел, я уже получил, хотя, признаться, ожидал другого. Сейчас от тебя требуется только выйти на улицу и сдержать радость оттого, что остаёшься без присмотра.
Я промолчала. А ведь так и есть.
Раш нетерпеливо хлопал крыльями, недобрыми словами поминая хозяина. А тот в это время стоял на площадке второго этажа и целовал торху.
— Надеюсь, когда вернусь, застану тебя пополневшей, — он провёл пальцами по моим вискам и отпустил. — Давно пора, но после этой ночи, думаю, должно получиться. Ну как, Лей, сделаешь мне подарок ко дню рождения?
Я низко опустила голову, но норн принял мой страх за смущение.
Похоже, он хотел детей. А я не хотела.
На крыльце холодно пожелала ему доброго пути и отошла назад, за спину Сары. Та оказалась куда более эмоциональной: чуть ли не со слезами на глазах просила богов вернуть его живым.
Хозяин отшутился, сказав, что военная компания пустяшная, а напрасно геройствовать он не собирается. Дождавшись, пока слуги заполнят оружейную полку — норн брал с собой два ружья: длинное и короткое — и погрузят запас провизии, он легко забрался в седло.
Раш выпрямился, размял крылья и, хулиганисто подняв хвостом брызги подтаявшего снега, взлетел. За ним поднялись другие драконы, поменьше, и двинулся по земле отряд хозяина — по моим ощущениям, целая рота.
Сара приложила к глазам платок, я отвернулась — и встретилась глазами с сеньором Мигелем. Значит, он не уехал. А я так надеялась, что смогу сбежать. Впрочем, не всё потеряно.
— Не обольщайся, дурёха, если забыл твой норн, то это сделал я, — хмыкнул маг, будто догадываясь, о чём я сейчас думаю. — Так что заклинание границ активировано, дальше города не уйдёшь.
Я равнодушно пожала плечами, стараясь не показывать, что огорчена.
Вот и ещё одна проблема: бежать придётся, когда хозяин в стране.
Правда, кто сказал, что я не потрачу это время с умом? Обойду все доступные окрестности, заранее приготовлю тайничок, подумаю, где раздобыть средство передвижения, может, даже с кем-то познакомлюсь.
Увы, несмотря на грандиозные планы, сделать удалось немного: выяснить маршрут следования купеческих караванов, график смены часовых, маршрут ежедневного и еженощного обхода и досконально изучить дорогу от замка до деревни. Туда я ходила часто, пользуясь благосклонностью Сары.
Работы по сравнению с прошлыми месяцами убавилось, появилось свободное время. Его я проводила в библиотеке, гордо помахав перед носом ехидной Снель разрешением хозяина. Пыталась найти в книгах способ побега, но чаще читала что-то более безопасное, вроде энциклопедии: я оказалась не единственной любительницей старых фолиантов, маг частенько засиживался с ними допоздна.
Новый год встречала почти, как в кругу семьи: Сара устроила для служанок праздничный ужин с восхитительным миндальным пирогом. Мы пили пунш, сплетничали, а ровно в полночь пошли ловить звёзды во двор.
Я загадала хотя бы ещё раз в жизни увидеть родное княжество.
Неделя летела за неделей, от хозяина не было никаких вестей.
Краем уха слышала, что планы короля изменились, и армии поручено захватить что-то очень важное: то ли рудник, то ли источник. Охранявшие его люди отчаянно сопротивлялись, и араргцы несли потери. Оказывается, их тоже могли убить, а их вдовы — кричать над листками бумаги в траурной рамке. Такие приходили и в наши края.
В городе усердно молились Небесным заступникам, устраивали общественные жертвоприношения, не скупясь на масло и зерно. Его засыпали в специальную чашу, обливали маслом и поджигали. Говорили, по дыму можно определить, постучится ли в дом беда. Плохим признаком считалось, если он стелется по земле широкой дугой.
Мы молились в замке, в специальной комнате без окон, где были собраны изображения, статуи или символы различных богов. Центральное место, разумеется, занимала четвёрка Небесных заступников.
Как и предупреждала норина Доррана, Шоан не пользовался популярностью среди араргцев, поэтому я избрала богов Панкрия, прося передать мои молитвы в уши Шоану. Они же дальние родственники, должны общаться.
О чём я молилась? О своей родине, о том, чтобы кто-то из моих друзей и близких остался в живых, о том, чтобы вновь увидеть их. Иногда и о хозяине. Чтобы не погиб, но не вернулся. Не желала я ему смерти, не хотела увидеть траурный листок с лаконичным сообщением где и как.
Я не знала его наследников и полагала, что кончина норна не станет моим спасением. Не сделают меня служанкой, а продадут как хыру. Если только хозяин не оставил особого распоряжения. Теперь я знала, что бездетных овдовевших торх бездетных превращали в обыкновенных рабынь, остальных оставляли в доме служанками.
Наступила весна, а армия до сих пор не вернулась.
В воздухе витало напряжение, усиливаемое отсутствием достоверных известий. Одни только слухи.
Выбивая ковры на остатках таявшего снега, я всерьёз задумалась о том, что боги покарали Арарг. Что ж, есть за что. Если его армия разгромлена, это станет завидным утешением.
Может, народы континента и вовсе объединились, чтобы пройтись огнём и мечом по островам Восточного архипелага, как некогда делали араргцы с их соседями. Тогда рабы взбунтуются, и мы все будет свободны.
Наивные мечты развеял прохладный, но весь пронизанный жизнью апрельский ветерок.
Я возвращалась с рынка. Девчонки убежали вперёд, а я отстала. Теперь это никого не беспокоило: видимо, стала благонадёжной.
Решив сделать привал, присела на более-менее сухой пенёк, подумывая, не наведаться ли к кузнецу, просто поболтать.
К сожалению, маг не шутил, говоря об установленных ограничениях, в этом я убедилась, вместе с Маизой и ещё парой служанок попыталась прогуляться в живописную рощу западнее городка. Не вышло — не прошло и получаса, как нас, мирно беседующих, нагнали всадники из замка. Их, разумеется, интересовала моя персона, которая, к всеобщему неудовольствию, и не собиралась сбегать — не такая я дура, просто проверяла.
Стряхнув с сапожек остатки липкого снега, оплавленными горками притаившегося в тени (вот чем плоха весна — вечно мокрые ноги), я хотела тайком полакомиться имбирным пряником, купленным на общественные деньги, когда услышала нарастающий гул. Прислушавшись, я поняла, что это хлопанье крыльев.
Что может производить столько шума? Явно не обыкновенная птичка, а дракон, вернее, даже драконы, летящие низко над землёй.
Подняв голову и приставив руку козырьком к глазам, я увидела знакомое яшмовое брюхо Раша.
Видимо, заметив меня, дракон выпустил столбики дыма и, замерев, неожиданно спикировал, сложив крылья, как ястреб:
— Привет, малышка, рад снова тебя видеть.
А я не была рада, с визгом упав на землю.
— Раш, ты идиот?! Ты её до смерти напугаешь, — а это уже гневный голос хозяина. — Сколько раз я тебе говорил, разумное ты животное: не смей проделывать подобные фокусы с людьми!
— Извини, просто заметил её мордашку, не смог пролететь мимо. Можно подумать, — дракон подмигнул жёлто-зелёным глазом, — ты не рад. Сколько ночей без неё ворочался, сейчас, наверное, с радостью бы в ближайшие кусты уволок и мигом решил проблему с наследниками.
— Ты, девочка, — теперь Раш обращался ко мне, уже принявшей сидячее положение, — с ним осторожнее. У нас ведь с бабами было не очень, только местные, а Сашер привередливый, ему не всякая подойдёт. Особенно, если не зелёноглазая.
Дракон по-собачьи взвизгнул, получив прикладом по ушам, и специально жёстко приземлился, желая отомстить наезднику. Но тот удержался в седле и, нахмурившись, разразился бранью в адрес Раша, присовокупив к ней что-то болезненное, иначе стал бы дракон дёргаться, будто от удара плетью?
— Ещё раз распустишь язык, будешь болтать про меня невесть что — продам! — злобно пригрозил Тиадей. — И только посмей, хвостатая рожа, выкинуть ещё один фокус — мигом напомню, кто из нас кто.
Дракон фыркнул, но покорно распластался на брюхе. Кончик хвоста слегка подрагивал, выдавая беспокойство. Вряд ли он боялся ружья (хотя, наверное, шкуру оно пробьёт) или шпаги — было что-то другое, магическое, какой-то артефакт, позволявший человеку подчинять своей воле такое огромное могучее существо.
Оправив одежду, я встала, коря себя за то, что вывозилась в грязи и добавила работы хырам. Отыскала взглядом корзину и замерла, думая, следует ли изобразить радость или не лгать.
— Ну, здравствуй, Зеленоглазка! Да мне больше солдаты радовались, чем ты. Успела забыть за полгода? Иди сюда.
Он улыбнулся и протянул руку, не сводя с меня глаз, будто пытаясь сравнить мой нынешний облик с прошлым, понять, изменилась ли я.
Я подняла корзину и подошла, поздоровалась и сухо поздравила Арарг и его Коннетабля с очередной победой. Мою фальшь вычислил бы и ребёнок.
— Понятно, — улыбка норна померкла. — По крайней мере, честно. В замок, как понимаю, предпочтёшь идти пешком.
— Как прикажите, хозяин.
— Как прикажу… Ты сама-то хоть чего-то хочешь?
— Я вещь, я не имею права на желания, хозяин.
Норн промолчал, хотя мне показалось, что ответ ему не понравился. Вышло действительно резко.
Притянув меня к себе, он обнял, прижимал всё крепче и крепче, пока я не уткнулась носом в куртку, пропахшую табаком, солёным воздухом, Рашем (да, у драконов есть свой запах, к счастью, приятнее, чем конский пот, хотя весьма специфический) и теплом его тела. Судя по всему, сегодня мне придётся отмывать с хозяина напоминания об армейской жизни — с бытовыми условиями в лагере араргцев было не очень.
И рубашка несвежая…
Норн поцеловал меня, я ответила. Обидно, когда тебя никто не ждёт, тоскливо… Да и не такой он дурной, чтобы не поцеловать.
Поцелуй затянулся, как и предсказывал Раш, стал более настойчивым, будто хотел вытянуть из меня душу.
Короткая щетина колола лицо, руки норна боролись с желанием залезть под юбки.
— Я же говорил: до дома не дотерпишь, — хмыкнул Раш. — Мне как, пойди погулять, или ты быстро? Если быстро, то просто отвернусь, послушаю.
Хозяин оторвался от моих губ и, всё ещё не отпуская, обернулся к дракону:
— Как посмотрю, память у тебя короткая, опять язык распустил!
Раш извлёк из ноздрей струйку дыма:
— Эй, давай быстрее, а то я есть хочу. Тебе бы, кстати, тоже не мешало.
Норн усадил меня в седло, не забыв покупки, забрался на спину дракону сам и дал ему сильного пинка. Чувствовалось, что он злился на не в меру разговорчивого Раша.
Только теперь я заметила на виске небольшой шрам, почти заживший и слившийся с кожей. Спрашивать не стала, догадалась сама. Вечером обнаружила ещё два — на пояснице и на руке, чуть повыше локтя.
— Да, ранили, — походя ответил на молчаливый вопрос хозяин. — Была одна серьёзная схватка, многих тогда убили… Сам на волосок от смерти оказался, хорошо, лошадь быстрая была. Лей, ты что, переживаешь???
Я потупилась.
Да, немного. Просто представила лист с траурной рамкой, свою незавидную судьбу. Хорошо, что молилась Шоану, не пропало даром. Хотя моей заслуги в божественном спасении хозяина нет, ему наверняка местные Небесные заступники помогли, Сара им так усердно молилась…
Норн обнял, посадил себе на колени и занялся шнуровкой платья.
Раш был прав, меня ожидала долгая ночь.
Последними словами хозяина до того, как он выпустил желания наружу, были:
— Вижу, с ребёнком опять ничего. Что ж, попробуем ещё раз. Ну не верю я, чтобы боги тебя прокляли. Жлотархово чрево, я тебя до утра не отпущу!
То ли Раш не соврал, и хозяин так изголодался по женщинам, то ли его интересовала исключительно я. Во всяком случае, каждую ночь с момента возвращения я проводила с ним. А днём норн частенько заставлял сидеть в кабинете, просто чтобы была на глазах. С его разрешения я либо шила, либо читала. И не работала.
Он оставлял меня в постели до утра, засыпая, нередко притягивал к груди, зарывался пальцами в волосы.
Вставая, иногда не будил или делал это своеобразным образом — продолжением ночных ласк. Я реагировала на них уже не так, как прежде. На те, что приятны, отвечала, стараясь проявить внимание к тому, кто доставлял удовольствие. Но такое, как в ночь отъезда, повторилось лишь раз, это, я видела, расстраивало хозяина. Я слышала, как он после жаловался другу: «Иногда кажется, будто я её удовлетворить не способен, хотя давно знаю всё, что ей нравится. Вроде как очнётся, сделает что-то, а потом снова как со статуей».
Тогда-то в спальне хозяина и начал регулярно появляться озиз. А у меня — различные мелкие подарки. И увеличился ежемесячный размер карманных денег. Теперь я нередко находила монетки в карманах, иногда не медь, а серебрушки.
В середине лета мы вернулись в Гридор.
На этом и кончаются мои воспоминания, и начинается настоящее, частью которого стало пробуждение после очередной ночи с озизом, с которой я и начала свой рассказ.
Разумеется, регулярно принимая капли, забеременеть я не могла, а хозяин, к концу года отчаявшись завести ребёнка, пришёл к выводу, что я бесплодна. Безусловно, его это огорчило, будто я была не рабыней, а женой. Даже утешал, говоря, что хуже относиться от этого не станет.
Он всё никак не мог понять, за что меня прокляли боги. Почему именно меня? У него до этого были дети. Та торха, Ивонна, она же забеременела, хоть и не подарила жизнь. Но, кажется, до этого были ещё, только я никогда их не видела и ничего о них не слышала.
И Карен, и другие служанки в один голос уверяли, что скены, а, тем более, мальчика, у хозяина не рождалось, однако с его случайно обороненных слов выходило, что это не так: «Всё-таки дело не во мне, ведь у Алистер родились мальчики…». Тогда где они? Норн явно говорил не о хыре — значит, малыши носили его фамилию. Странно…
А потом хозяин заявил, что отведёт меня к врачу, заверял, что потратит любые деньги, лишь бы я стала матерью. Вот это-то мечом и нависло над моей шеей. Врач наверняка определит, что я здорова, просто обманываю владельца. Реакцию норна предугадать несложно — он меня убьёт.
К счастью, час моей расплаты отложили. И те, от кого я меньше всего ожидала, — родные хозяина.
Ранним осенним вечером в доме объявился дядя норна. Он был уже не молод и убелён сединами. Передвигался, опираясь на трость, но спину держал прямой.
Хозяин, похоже, не обрадовался его приезду, сразу пригласил в кабинет и приказал принести бутылку вина.
Стоя у дверей с подносом, я слышала гневные слова норна:
— Значит, семья решила? Значит, вы обещали? Так может, раздери демоны, вы свои обязательства и выполните?!
— Сашер — это твой долг, — строгим тоном настаивал собеседник. — Твой долг перед семьёй — заключить достойный брачный союз. Пойми, племянник, в силу положения и происхождения в этом мы не вольны выбирать. Ты пожил в своё удовольствие, пора и остепениться. Не мне тебе объяснять, что укрепление родовых связей — твоя прямая обязанность. У виконта Тиадея должна быть супруга, должны быть наследники.
— Я понимаю, — вздохнул хозяин. Кивнул мне, велев поставить бутылку на стол и уйти. — Хорошо, я женюсь. В следующем году.
— Есть кто-то на примете?
Норн пожал плечами.
— В таком случае предлагаю Мирабель Калассу альг Ларели. Идеальная супруга для тебя.
— Ты пришёл, уже выбрав невесту? — рассмеялся хозяин. — Что ж, дочь графа Ларели — великолепная партия во всех отношениях.
— Рад, что не возражаешь.
— Нет повода. Завидная невеста с многовековой родословной, из семьи, приближённой к королю. Недурна собой. Я видел её на церемонии представления двору.
— Да, в этом году она впервые вышла в свет. Конечно, слишком юна, но в будущем году достигнет брачного возраста. Надеюсь, вы подарите мне много племянников.
— На этой неделе нанесу визит графу Ларели. У вас всё, дядя?
Ответа я не расслышала, побоявшись наказания, отошла от дверей кабинета. Подслушивать — нехорошо, а торхе — ещё и наказуемо.
Помолвка состоялась весной.
Невесту я не видела, только слышала, что она моложе меня, девочка лет шестнадцати. Хозяина она не интересовала, во всяком случае, он никогда о ней не говорил, не держал на столе и не носил у сердца портрета.
Норн много времени проводил у норины Дорраны. Она часто ночевала у нас.
Один раз я даже нечаянно застала их утром в постели. Ничем таким они не занимались, просто разговаривали. Я хотела уйти, но норина, усмехнувшись, заявила, что моё присутствие её не стесняет.
— Поучилась бы, деточка, а то, по словам Сашера, холодна, как лёд.
Я покраснела и опустила глаза, а Доррана по-кошачьи потянулась, демонстрируя гибкое тело и то, как ей хорошо. В ту минуту она была мне омерзительна.
— Что, торха, нравлюсь? — казалось, норина не испытывала никакого стыда. Села и с вызовом уставилась на меня. — Завидуешь?
— Ей не в чем тебе завидовать, Дорра, оставь Лей в покое! — резко оборвал её хозяин.
Любовница обиженно фыркнула и залезла обратно под одеяло, нарочито прижимаясь к норну.
— Дорогой, — промурлыкала она, водя пальчиком по его ключице, — не прогоняй её. Думаю, ты вполне сможешь осчастливить и эту маленькую кеварийку. А я бы посмотрела, способна ли она отблагодарить за заботу.
Не ожидала, что он это сделает — влепит ей пощёчину. Норина, похоже, тоже не ожидала, взвизгнула, как ошпаренная, выскочила из постели.
Что было дальше, я не видела — сбежала.
Неловко получилось, хоть я и постучалась…
Ушла подальше от спальни, в диванную, сложила чистое бельё хозяина стопочкой в одном из кресел и продолжила уборку.
Кровать потом перестелю, через пару часов. Не хочу заходить туда и слушать ругань. А так раздражение хозяина остынет, и он забудет о моём проступке.
— Дрянь!
Из-под моих ног резко выбили скамеечку, и я упала, больно ударившись о пол. Хорошо, в последний момент успела подставить руку под голову.
— Я тебе что говорила, рабыня? Я предупреждала! — злорадно прошептала норина и в следующий миг нанесла удар. Плетью по лицу. А потом каблуком под рёбра.
Я завизжала, понимая, что молчание дорого будет мне стоить.
— Ты у меня мигом хырой станешь, зарвавшаяся тварь! Я — норина, благородная, человек, а ты — безродная сука с кличкой. Чувствуешь разницу?
Удары градом сыпались на меня, она вкладывала в них всю свою злость. Не прошла пощёчина для меня зря, любовница хозяина жестоко мстила, стремясь изуродовать.
Понимая, что дело дрянь, останавливаться она не собирается, уже в кровь рассекла в нескольких местах кожу, я закричала в полный голос. Закрыла лицо руками, подогнула ноги, защищая живот. Жаль, что не могла встать, даже отползти, дотянуться до тряпки, чтобы швырнуть в эту бестию.
И тут всё разом прекратилось. Завизжала норина. Потом послышался треск и приглушённый удар, будто упало что-то мягкое.
Осторожно отняв руки от лица, я увидела Доррану. Она полулежала на полу, прижимая ладонь к щеке. Остатки сломанной плети валялись рядом.
— Вон из моего дома! Даю тебе пять минут. И чтобы к ней не приближалась! На обед завтра можешь не ждать.
Хозяин был в бешенстве, но, видимо, норина этого не понимала, потому что обиженно заявила, что он ставит на одну доску дворняжку и любимую женщину.
— Я никогда не говорил, что люблю тебя, Дорра. А все, кто посмеет тронуть эту дворняжку, жестоко пожалеют.
— Сашер, ты совсем сдурел?! Ты меня ударил!
Вместо ответа он подошёл, схватил её за шиворот и вышвырнул за дверь, крикнув: «Проводите норину Атальвин и никогда больше не пускайте без доклада». Потом вернулся ко мне, опустился на корточки, достал носовой платок и вытер кровь с лица и рук.
— Бешеная стерва, ей это с рук не сойдёт! — он осторожно приподнял меня, проверяя целостность костей, и перенёс на диван.
— По лицу специально била, ревнивая сукина дочь, но своего не добьётся, — сжав зубы, пробормотал хозяин и ласково провёл рукой по моим спутанным волосам. — Не бойся, Лей, она никогда больше не переступит порог этого дома. Где болит? Она сильно тебя била?
Я рассказала всё, как есть, и позволила (смешно звучит для торхи!) себя осмотреть.
Спина ныла, ладони в крови, на плече — синяк… И в рот стекает струйка крови. На лице нежная кожа, а по ней со всей силой ударили плетью… Осознав, что это значит, я подумала, что лучше бы меня забили насмерть: уродливых торх не держат.
— Тихо, тихо, не плачь! — хозяин сел, притянул к себе и велел позвать врача. — Больно?
Я кивнула, начав бормотать извинения.
— Лей, ты сдурела?! За что ты извиняешься? Ты ничем её не спровоцировала, ты не сделала ничего противозаконного.
— Я сама виновата, хозяин, я вам помешала, посмела войти…
Он жестом приказал замолчать и устроил у себя на коленях, периодически смахивая платком бисеринки крови.
Врач обследовал меня, обработал чем-то ушибы, синяки и прочие повреждения, нанёс густую жёлтую мазь на тело, тщательно перебинтовал, и прописал постельный режим.
— Не беспокойтесь, мой норн, шрамов не будет. Кожа не успела зарубцеваться. Если что, ваш маг подкорректирует. Только в следующий раз будьте осторожнее.
— Это не моих рук дело, — хмуро возразил норн.
Тогда я впервые задумалась о том, что что-то значу для него, почему-то дороже любовницы. Но это казалось таким непостижимым, нереальным, что я отказывалась верить.
Я пролежала в постели неделю. Всё это время рядом дежурили либо Карен, либо Фей — моя прислужница.
По заверениям Карен уродиной я не стала. Лицо зажило, что она наглядно продемонстрировала, принеся зеркальце. Со спиной дела обстояли хуже: она пострадала и от падения, и от острых каблучков норины, и от её плети. Я потом даже носила специальный тканевый корсет, пропитанный специальным веществом.
В предсвадебной кутерьме хозяин забыл о желании иметь детей. Он был очень занят, встречался и принимал огромное количество людей, иногда так уставал к вечеру, что не нуждался в моих услугах.
Зато я училась делать массаж. И мне это нравилось: приятно, когда человек расслабляется под твоими руками. Покупала специальные ароматические масла, отдельно для курительницы (у хозяина случались приступы бессонницы, а, к примеру, лаванда оказывала благоприятное воздействие на сон), отдельно для рук, чтобы втирать в тело.
Закончив, на цыпочках уходила, если от меня не требовали остаться. Спал норн со мной раза два в неделю, так что остальные ночи я благополучно проводила у себя. И то хорошо, потому что я тоже жутко уставала, наводя чистоту в огромном доме. Теперь обязанностей прибавилось: приходилось бегать туда-сюда по городу, отправлять письма, наклеивать марки, ровным почерком выводить по образцу приглашения без даты и складывать в специальную коробку.
Потом суматоха немного утихла: всё, что можно сделать заранее, сделали, а само свадебное торжество должно было состояться в марте следующего года, через пару дней после праздника Богини жизни, самой почитаемой из Небесных заступников. К тому моменту невесте уже исполнится семнадцать — минимальный брачный возраст в Арарге.
Самостоятельно, правда, семнадцатилетняя девушка связать себя узами брака не могла — на это требовалось разрешение родителей, но с таковым у норины Мирабель проблем не возникло.
Полагаю, стоило больших трудов уговорить её выйти за нелюбимого человека. В какой-то мере, как торхе. Отдать себя тому, кому велено, и терпеливо рожать от него детей, независимо оттого, что ты чувствуешь и хочешь… Мы с ней чем-то похожи: обе не выбирали свою судьбу.
Возобновились мои занятия араргским. Собираясь с служанками на кухне, я, заодно, узнавала подробности повседневной жизни, задавала интересовавшие вопросы.
Кухарка учила меня готовить, и к концу года я умела стряпать простые, но сытные блюда местной кухни.
В октябре хозяин в качестве подарка на день рождения нанял учителя. Не сказала бы, что мне нравилось заниматься математикой, историей и основами ведения домашнего хозяйства, но отказаться я не могла. Хорошо, что заданий не задавали — мне некогда было бы их выполнять.
Хозяин тоже проявил необычное рвение к моему образованию. А, может, его просто забавляли мои неумелые движения. По воскресеньям после ужина он учил меня танцевать. Уроки эти плавно перетекали в постель.
К сожалению или к счастью, бессонница у хозяина прошла. Зато озиз курился в спальне регулярно: наверное, норн стремился по полной насладиться жизнью перед свадьбой.
Когда выпал первый снег, хозяин взял меня в двухнедельную загородную поездку. Я толком не поняла, куда, только краем уха слышала, что мы заедем в имение его дяди.
Я устроилась на волчьей шкуре на полу кареты, в которой ехала норина Фрейя Ирамира альг Багонсор. Она приходилась дальней родственницей хозяину, то ли троюродной, то ли четвероюродной сестрой, которую он опекал в Гридоре. И до Гридора — я слышала обрывки разговоров, из которых следовало, что Фрейя в отрочестве была неравнодушна к кузену и охотно позволяла себя целовать. Теперь же, наверное, заняла место норина Дорраны.
Она разительно не походила на прежнюю любовницу норна: невысокая кареглазая блондинка с яркими всполохами пламени в волосах. Ко мне относилась с любопытством, приветливо. Может, сказывался возраст: Фрейя вполне могла сойти за старшую сестру.
В своей шубке из рыси и такой же шапочке, она казалась верхом элегантности. Впрочем, я теперь тоже не мёрзла в пальто: на зиму у меня появилась добротная овечья шубка.
Я скрашивала досуг норины, читая вслух романы. Пригодились мои познания в араргском.
Обедали в какой-то придорожной таверне.
Я сидела за столом, пусть и не с норнами, а вместе со слугами и охраной — уже приятно. Даже прислуживать не пришлось, так что поела спокойно. Единственное, приходилось есть жидкую пищу: нож и вилку в общественном местах мне не доверяли. Впрочем, суп оказался сытным, а хлеб — свежим, хрустящим.
Поела я быстро и подошла к столу, за которым обедали господа. Встала за стулом хозяина, самостоятельно, без приказа, наполняя опустевшие бокалы. Это лучше, чем терпеть ехидные шуточки солдат. И если бы только шуточки — ещё и взгляды. Под ними я чувствовала себя помесью собачки и проститутки.
— Симпатичная она у тебя. И уже не боится. Можно, я ей половину десерта отдам? Я всё равно не хочу, а она, как девушка, наверное, сладкое любит.
Хозяин усмехнулся, обернулся ко мне и усадил себе на колени:
— Садись уж, нечего за спиной маячить. Булочки с кремом тебе можно, не располнеешь. Давай тарелку, Фрейя.
— А можно я сама? — мне не хотелось, чтобы он кормил меня с рук.
— Можно. Бери, сколько хочешь.
Я съела больше половины, но меня никто не остановил.
Норн спокойно доедал яблочный пирог, а норина допивала чай, с интересом посматривая на меня.
— Ну, сыта?
Я чуть не поперхнулась, поспешив убрать руки от тарелки.
Хозяин рассмеялся и легонько подтолкнул меня, намекая, что пора вставать.
Остаток дневного перехода норн провёл вместе с нами в экипаже.
Разомлев после плотного обеда и бокала вина, который мне налили, я дремала, положив голову на колени хозяину.
Мне снился солнечный день, пшеничное поле, и я, совсем маленькая девочка, в салатовом платье.
Проснувшись, поняла, что полулежу на сиденье, но головой на плече норна. Его рука лежит на талии. Я же одну подложила под щёку, другую доверчиво закинула ему на спину.
Заметив, что проснулась, хозяин погладил меня по волосам.
Я быстро выпрямилась, извинилась, вызвав улыбку на лицах обоих, и снова заняла место у ног норна.
Вечером въехали в какой-то городок.
Мне поручили заняться комнатами и вручили деньги, а норн со спутницей направились ужинать.
Какой соблазн! Одна, с кошельком, полным серебрушек и цейхов, в одежде, скрывающей рабий браслет, без охраны — вся она дружно пила эль у барной стойки.
Вздохнув, направилась к конторке владельца гостиницы, сняла две комнаты (о слугах мне ничего не говорили, значит, позаботятся о себе сами). Забрала ключи и перенесла саквояж норины Багонсор наверх. Вроде бы всё, можно спуститься вниз и поесть, но я почему-то поступила иначе.
Спрятала кошелёк в белье, осторожно выглянула в коридор и, поколебавшись, открыла саквояж норины. Мне нужна была шпилька: я надеялась, что она испортит браслет, нарушит связь с пластиной.
Но сначала я в который раз попыталась его снять. Разумеется, неудачно, хотя шпилька, кажется, сумела немного разомкнуть застёжку. Не став продолжать, в нескольких местах царапнула металл.
Медленно, стараясь не привлекать внимания, вышла в коридор, спустилась по лестнице и вышла во двор. Вокруг полно людей, меня не запомнят и не заметят, а с такими деньгами я быстро доберусь до нужного места и уговорю какого-нибудь кузнеца избавить меня от жуткого браслета.
Но куда бежать? Хозяин рядом, уже через пару минут хватится, позовёт солдат…
Раньше я утверждала, что сглуплю, как те, кого секли на площади Слёз, а теперь поняла, как может пьянить близость свободы.
Достав пару цейхов и крепко сжав в кулаке, направилась к двум собиравшимся уезжать всадникам.
— Далеко направилась, Зеленоглазка?
Хватился, и раньше, чем я думала.
Сердце обмерло от страха. Хорошо, что он не видел моего лица.
Нужно срочно выдумать правдоподобную ложь. Что, что я могла делать во дворе?
Рука хозяина легла на плечо и развернула к себе. Янтарные глаза впились в меня, губы сжались.
— Что-то не так, хозяин? — я постаралась выдавить из себя улыбку.
— Тебе виднее. Мечтаешь о двадцати трёх ударах плетью? Но кто сказал, что их будет, скажем, не тридцать?
— Вы всё не так поняли, хозяин, я не собиралась бежать. Я просто вышла во двор подышать свежим воздухом. У меня разболелась голова. Вот ваши деньги, комнаты я сняла, саквояж вашей спутницы занесла.
— Всё никак не могу понять: лжёшь ты мне или нет? — он отпустил меня.
— Клянусь Небесными заступниками, я честна перед вами, хозяин. Вы очень добрый, заботливый, мне очень повезло, что я попала к вам.
Давать подобные клятвы я не боялась: верила и поклонялась только Шоану. А вот вторая часть фразы — чистая правда: мне не в чем его упрекнуть.
— Хорошо, я тебе верю, — голос его потеплел. — У меня нет поводов не доверять тебе. Но, Лей, в следующий раз спрашивай разрешения. У Фрейи есть порошок от боли, выпьешь. И бокал красного вина — тоже помогает. Наказывать не стану, но в первый и последний раз.
Я потянулась к его руке, чтобы поцеловать, но хозяин не позволил, взъерошил мне волосы и притянул к себе. Неужели поверил?
Шоан, как же хорошо, что я не успела уйти со двора, не подошла к конюшне! А так сидела за столом, на этот раз за одним столом с норнами, ела то же, что они. Периодически отвлекалась на то, чтобы собрать пустые тарелки, наполнить бокалы, помочь подавальщице расставить блюда.
Странно, но хозяин не остался на ночь с нориной Фрейей, он провёл её со мной. Как и все последующие. Тогда-то я стала замечать, что хозяин ведёт себя с нориной не как с Дорраной — более сдержано, никогда не целует в губы, даже если никто, кроме меня, не видит. Видимо, я ошиблась, приписав им любовную связь.
В имении дяди хозяина всё окончательно прояснилось: норн просто сопровождал норину Багонсор. Молодой девушке благородного происхождения неприлично путешествовать одной, да и небезопасно. Двоюродный дядя (родной дядя хозяина) пригласил её погостить у себя и, кажется, хотел познакомить с кандидатом в женихи. Подробностей я не знала, да и не желала знать.
Мы пробыли в имении дяди норна больше, чем планировали — виной всему охота. На неё собирался весь цвет местного общества. Длилась она целую неделю, и всё это время я была предоставлена сама себе.
Жила в комнате хозяина, спала на его постели, в изножье, если одна, и на подушках, если с ним. Чаще без него, потому что на охоту меня не брали — слишком опасно, а охотники углубились в окрестные леса и поля, и ночевали не в замке, а либо в охотничьих домиках, либо в деревнях.
К слову, некоторые взяли с собой торх. А меня вот оставили… И правильно — одну девушку ранил зверь.
Развлекали и обслуживали господ хыры, как мужского, так и женского пола. Именно тогда я близко познакомилась с мальчиками-наложниками. Бедные несчастные подростки! Все красивые, стройные.
Наложников старше шестнадцати я не видела: видимо, становились слишком грубы для хозяев, либо просто не доживали. Они так странно ходили по утрам, будто прихрамывали. На шее — синяки, руки частенько в кровоподтёках. Глаза вечно испуганные.
Избавленная от обязанностей по дому, прислуживая только хозяину, я чувствовала себя «белой вороной» среди рабынь. Ела, разумеется, не с норнами, а со служанками, но так даже лучше — не хотелось сидеть на полу, словно собачонке. При всех хозяин меня за стол не посадит.
Перед отъездом выпросила у норна разрешение пользоваться библиотекой. Таковое я получила, при условии, что никому не помешаю. Выносить книги не разрешалось, поэтому частенько караулила перед дверьми, дожидаясь, пока библиотека опустеет.
Как-то раз, увлечённая поисками книги о местных обычаях, я не заметила, как кто-то вошёл. Если бы не покашливание, я бы и не узнала о его присутствии.
— Простите, мой норн, я уже ухожу, — скороговоркой извинилась я, с сожалением вернула книгу на полку и слезла со стремянки. Смутившись, подумала, что он видел.
— Я не норн, — возразил молодой человек, с интересом рассматривая меня. Он был одет во всё чёрное, только рубашка светлая. А на шее какой-то амулет.
— Ещё раз извините меня, господин.
Я собиралась уйти, но незнакомец задержал:
— Зачем уходить, ты мне не мешаешь. Судя по одежде, торха. Чья?
Вместо ответа продемонстрировала браслет.
Но араргца больше заинтересовало не имя владельца, а сам кусок металла. Бережно проведя по нему пальцем, а потом зачем-то поводя рукой в воздухе, араргец восхищённо произнёс:
— Действительно, тепло! А я не верил.
Видя, что я не понимаю, пояснил:
— Браслет излучает тепло, тепло крови. Его тебе маг виконта активировал? Чистая работа! Надеюсь, когда-то и у меня так получится.
Я поспешила прояснить зародившуюся в голове догадку:
— Простите, а вы маг, господин?
— Нет пока, но надеюсь им стать. Тьёрн, ученик местного мага. Теоретически через год-два полноценным волшебником стану. А ты что искала? Может, помочь?
— Зачем снэру утруждать себя, скорее, это он может требовать от меня помощи.
— Да ладно тебе! Не буду я смотреть, как девушка тяжести таскает. Тем более такая красивая.
Я покраснела. Успела отвыкнуть от галантности. А тут аверд сам залез на стремянку, достал нужную мне, торхе, книгу и разрешил почитать в его присутствии. И смотрит не свысока, как остальные маги. Может, потому что ещё не выучился? Или я интересна ему, как очередной заморский зверёк?
Снэр со мной больше не разговаривал, целиком углубившись в чтение, временами делая пометки в своих бумагах, что-то выписывая и, прикусив кончик языка, выводил карандашом в воздухе какие-то символы, сопровождая их невнятным бормотанием.
А вот я на него смотрела.
Он полукровка, немного старше меня, с сильными араргскими корнями. Волосы всех оттенков каштанового, заколоты на затылке затейливой заколкой с головой дракона. Всё время поднимала глаза, чтобы взглянуть на неё.
Видимо, магу надоел буравящий затылок взгляд, потому как он, что-то недовольно пробурчав, перебрался в другой угол, а потом и вовсе ушёл, прихватив книги с собой.
Я ещё несколько раз встречала его в коридорах в сопровождении учителя, просто здоровалась и проходила мимо.
Местный управляющий категорически не желал отпускать меня: опасался, что я сбегу, да и разрешения от моего хозяина не получал. Я уже отчаялась вырваться за пределы четырёх стен, когда увидела, что снэр Тьёр тоже туда собирается. Уже заседлал коня, вот-вот уедет.
С магом-то меня отпустят, пусть даже с учеником мага. А мне очень-очень нужно попасть к аптекарю.
Пару раз я делила постель с хозяином без капель. Не могла взять их с собой: некуда спрятать, чтобы не нашли. Раздевалась я при норне, а то и он сам раздевал. К счастью, месячные наступили в срок, но слепо полагаться на судьбу не желала. Вспорола подкладку нижней юбки и извлекла из тайника поддельный рецепт. У меня было заготовлено несколько экземпляров, которые каждый раз выписывала на разных людей. На этот раз на норину Ларели.
— Снэр Тьёр, можно попросить вас об одолжении? Уверяю, мой хозяин, виконт Тиадей, не будет против, — я поспешила к ученику мага.
Тьёрн удивлённо обернулся ко мне:
— И каком же?
— Не обращайте внимания, снэр, она в деревню рвётся, — ответил за меня управляющий и шикнул, отталкивая от Тьёрна: — Не лезь к авердам со своими просьбами, совсем рабынь распустили!
Я вздохнула и, низко опустив голову, поплелась на кухню. Спорить — себе дороже, можно наказание заработать.
— Эй, тебе в деревню?
Я обернулась и кивнула.
— Ладно, с собой возьму: мне туда же. Сеньор Тардаш, не думаю, что поездка принесёт большой вред. Я присмотрю.
— Под вашу ответственность, снэр, — вздохнул управляющий. — Просто не хотелось бы получить выговор из-за рабыни. У них ведь всегда одно на уме — как бы сбежать.
— Не беспокойтесь, от меня не сбежит, — рассмеялся Тьёрн. — Обычного человека можно обмануть, мага — сложно. Мне хоть ещё полтора года до получения свидетельства, но я семь лет дурака не валял. Замкну по окраине деревне сигнальный контур, настрою на браслет — всего и делов-то!
Управляющий кивнул, похоже, не понимая, о чём он говорит. Признаться, я тоже, но не особо переживала — бежать не собиралась.
— Ну, бери котомку, у ворот подожду, — кивнул мне будущий маг и запрыгнул в седло. — Учти, жду пять минут и уезжаю.
Ждать ему не пришлось вовсе — всё, что нужно, было при мне.
Я шагала у стремени Тьёра, стараясь не замочить ноги. За ночь намело сугробы, но попроситься на лошадь я не могла — не мой хозяин.
— Что тебе в деревне-то понадобилось? — ученик мага остановился и протянул руку: — Залезай, а то простудишься. Мне твоя болезнь дорого встанет.
— Спасибо, Вы так добры ко мне, простой рабыне, — я не стала отказываться.
Сидеть мне предстояло на крупе. И крепко, чтобы не упасть, обнимать араргца. Думаю, он этого и добивался.
— Не только я, — усмехнулся Тьёр. — Глядя на тебя, и не скажешь, что рабыня. Такая ухоженная, довольная, в добротной шубке, с колечком на пальце… Хозяин подарил?
Я ответила утвердительно, заверив, что мне очень повезло с владельцем.
Мы разговорились о моей жизни в Арарге и той, что была до рабства. В ответ собеседник поведал кое-что о себе: сын мага и чужестранки, которую тот привёз из одного из походов. Но ни пленной, ни рабыней она не была: отец Тьёрна, батальонный волшебник, спас будущую супругу от серых хищников во время перехода по дружественной стране.
Отчасти происхождение Тьёрна объясняло отношение к таким, как я, но всё же не до конца. Волшебники, они ведь высокомерные, на авердов-то смотрят свысока — а тут торха… Впрочем, Тьёр не откровенничал, даже фамилии не назвал.
Потом он надолго замолчал, погрузившись в созерцание окрестностей.
На въезде в деревню решилась спросить:
— А контур вы когда будете ставить?
Маг рассмеялся:
— Ничего я ставить не собираюсь — долго, и не уверен, что выйдет. Ты через два года обращайся — всё в лучшем виде сделаю. Я просто вещь одну тебе на платье приколю — снимать не вздумай, а то такой шум поднимется! По ней и буду знать, где ты.
— А как? — простодушно поинтересовалась я.
— Магия, — пространственно ответил Тьёр. — Ну, слезай, приехали! Тебе что в деревне надо-то? Сегодня день не рыночный, лент не купишь.
— Мне не для себя надо, — скороговоркой ответила я и сползла в снег с лошадиного крупа. И обмерла, увидев виселицу. Вернее, сразу две. На одной болтался скелет, а на другой — какой-то мужчина.
— Не обращай внимания, просто преступник, — равнодушно прокомментировал Тьёр, проследив за моим взглядом. — Бродяга.
Бродяга… Значит, аверд. Значит, и авердов вешают. Но перед этим не бьют до смерти.
Пока я с испугом рассматривала раскачивающийся на ветру труп, маг порылся под плащом и вытащил булавку. Согрел её теплом ладоней, а потом неожиданно взял меня за руку и укол палец. Я вскрикнула и отшатнулась.
Тьёр что-то прошептал над булавкой. Та сверкнула и на миг изменила цвет. Потом повернулся ко мне и протянул платок:
— На, палец перевяжи. Булавку к платью прикрепи. Заговора на час хватит, но дольше мы тут и не задержимся.
Я послушно выполнила указания и посторонилась, пропуская Тьёрна.
Рынок в деревне всё же был. Но не обычный, а рабовладельческий.
На базарной площади продавали десяток хыр обоих полов. Мужчины закованы в колодки и, несмотря на лёгкий мороз, оголены по пояс. Женщины прикованы цепью за ногу к бревну. Все простоволосые и босые. К ним периодически подходили, осматривали зубы, глаза, состояние кожи, интересовались у продавца, что умеют делать. Деал лениво отвечал, жуя табак, и временами одаривал ударами бича тех, кто вздумал плакать или жаловаться на холод. Женщин, правда, били меньше.
При мне купили двух рабов: мужчину и женщину. У мужчины пощупали мускулы и проверили спину — хыр с больной спиной ничего не стоит. Женщину осматривали тщательнее, почти так же, как меня перед торгами, а стоявший рядом торговец заверял, что она ничем не больна, рожала всего дважды, работящая и послушная.
Я отвернулась и выхватила взглядом других хыр, уже имевших хозяев. Дрожа от холода, они таскали воду. У одной было обожжено лицо.
— Эй, поторапливайся, шельма, тебе ещё бельё стирать, — в дверях постоялого двора показался усатый араргец.
При звуке его голоса хыра вздрогнула и чуть не уронила ведро в колодец.
Хозяин это заметил:
— Осторожнее, безрукая тварь! Утопишь — зад под решето распишу.
Когда хыра проходила мимо, сгибаясь под тяжестью вёдер, он наградил её подзатыльником.
Несмотря на жалость, памятуя прошлое, я предпочла пройти мимо.
У меня всего час, за него нужно уломать аптекаря продать капли и купить в довесок каких-нибудь трав на тот случай, если спросят, что я делала в деревне. А ведь обязательно спросят.
Я сказала, что покупки не для себя. А для кого? Хозяина? Глупо. Он здоров, как бык, даже бессонница прошла. Кого-то из слуг? Но они со мной не разговаривают, не станут о чём-то просить. Сама себе задала задачу!
И тут меня осенило: порошок от головной боли! Я постоянно на неё жаловалась, лишая хозяина удовольствия. Так что можно сказать, что я не для себя беру. А ещё зайду к пекарю и приобрету в подарок Карен немного местного лакомства.
Я начала с аптекаря, по совместительству врача.
Вошла, будничным тоном поздоровалась, пожаловалась на головную боль и получила дешёвый, но действенный травяной сбор. Потом протянула рецепт. Аптекарь долго изучал его, придирчиво вглядываясь в каждую букву, а потом поинтересовался, почему госпожа не привезла капли из города.
— Не знаю, господин. Она просто велела купить.
Я нервничала: аптекарь что-то заподозрил. Сейчас попросит показать руку и узнает, что я не служанка.
Но не попросил, продал, правда, рецепт оставил себе. Это плохо. Хотя, не станет же он спрашивать норину, пьёт ли она капли? Хотелось надеяться, что не станет.
— О, а вот и ты!
Сердце ушло в пятки.
Побледнев, я чуть не выронила пузырёк, но, вспомнив, что за мной наблюдают, туманно намекнула, что это связано с женским нездоровьем.
Быстро засунув бутылочку за бюстье, обернулась к Тьёрну. Судя по взгляду, он догадался, что я совершила что-то противозаконное, но промолчал, позволил выйти на улицу и только тогда спросил:
— Ну, и что ты купила?
Я покраснела, лихорадочно придумывая ответ.
— Дай сюда, я посмотрю.
Я отпрянула, отчаянно замотав головой. Выдала себя с потрохами.
— Там кое-что… Словом, для спальни.
Шоан, пусть он не станет расспрашивать!
— Для спальни, говоришь? — Тьёрн скептически вскинул бровь.
— Ну да. Просто с этим лучше… — я окончательно стушевалась.
— А, по-моему, ты и без всяких ухищрений хороша. Или там наркотик?
Я отчаянно закивала, заверив, что хозяин любит заниматься любовью, предварительно выпив эту дрянь. Я слышала, есть такие наркотики. Только их нюхают или жуют. В публичном доме продавали такие — значит, клиенты их покупали. Наверное, чтобы расслабиться, испытать что-то новое.
— И ты утверждаешь, что виконт Тиадей это принимает?
Я промолчала, неопределённо поведя плечами.
Оговор норна — очень серьёзно. Местного квита я не знала, но знакомиться не желала.
— Дай сюда бутылочку — хочу прочитать название.
— Его там нет! — быстро выпалила я.
— Странно… Хорошо, спрошу у аптекаря.
Какая теперь разница, терять всё равно нечего…
Я стремительно проскользнула мимо озадаченного Тьёра и со всех ног бросилась прочь.
Вспомнила о заколке, которую сделал для меня кузнец, и поблагодарила небо за то, что она всегда со мной. Вот он мой единственный способ избежать унижений и мучительной смерти. Если изловчиться, то ничего не почувствую.
Бежала, не разбирая дороги, натыкаясь на прохожих, утопая в сугробах. Снег набился в сапоги, ногам стало зябко, но остановиться и вытряхнуть его некогда.
Вдруг я на что-то наткнулась и нырнула носом в сугроб. Поднялась быстро, но Тьёрн был уже рядом. Пешая, путающаяся в мокрых юбках, я заведомо проигрывала всаднику.
— Поймал! — расхохотался Тьёрн, ухватив меня за шиворот и встащив на лошадь. — Я ведь сразу понял, что ты лжёшь. Я видел твоего хозяина: такому мужчине не требуется что-то пить, чтобы удовлетворить женщину. Во всяком случае, на первый взгляд. И он не похож на тех, кто балуется наркотиками. Уж поверь, если бы он развлекался с тобой под травкой, ты бы такой цветущей не была. Ты хоть представляешь, как наркотик действует на возбуждённого мужчину? Не отвечай, я заранее знаю ответ — нет. На твоём теле обязательно остались бы следы, синяки, кровоподтёки, без врача бы не обошлось.
Я молчала, покорно позволив привязать руки к луке седла.
— Ты хоть представляешь, какое наказание тебя ожидает?
— Да. Публичное истязание плетьми.
— Не меньше двадцати ударов кручёной плетью. А тут, думаю, и все тридцать. Напрасно я согласился взять тебя в деревню! А теперь посмотрим, что ты прячешь.
Он расстегнул наскоро застёгнутые пуговицы шубы и скользнул за ворот платья.
Я укусила его, чисто инстинктивно.
— Вот кошка! — в дополнение Тьёрн прибавил крепкое ругательство, облизывая окровавленное запястье. — Решила умереть на пыточном столбе? Ну, не идиотка ли? Ладно, один укус я стерплю, промолчу, но впредь используй зубы по назначению.
С некоторой опаской вновь коснувшись моей груди, маг двумя пальцами вытащил злосчастную бутылочку и прочитал этикетку.
— Понятно, детишек не хочешь, — с усмешкой протянул он. — И хозяин, разумеется, не знает.
— Пожалуйста, умоляю, снэр, милостивый господин, не говорите ему! — если бы могла, встала перед ним на колени, а так оставалось с мольбой смотреть в глаза. — Пусть лучше меня высекут за побег!
Тьёрн задумался, поигрывая бутылочкой. Я напряглась, как пружина.
Лишь бы не сказал, только бы не сказал!
— Ты поэтому сбежала?
Кивнула.
— Рецепт подделала?
Снова кивок.
Молчание мага затягивалось, а руки начинали коченеть. Стянутые, без возможности пошевелиться, они скоро потеряют чувствительность.
— Что же мне с тобой делать? — наконец подал голос Тьёрн. — Скажу — тебя жестоко накажут, а не хотелось бы. Ты симпатичная — а тебя изуродуют… Чисто по-человечески жалко, но по закону ты совершила преступление. Вот такая дилемма! Как тебя зовут-то, авантюристка?
— Иалей, снэр.
— Ну что, Иалей, бросим монетку? — усмехнулся маг. — Да, подставила ты меня знатно, выговор получу… Впредь наука — не связываться с чужими рабынями, какими бы хорошенькими они ни были.
— Я что угодно сделаю, снэр, не убивайте! — я припала губами к его руке.
Воображение уже рисовало реакцию хозяина на «радостную» новость. С его-то желанием иметь детей! И она обрушится на меня во всей своей красе не в комнатах, а в подвале, куда меня, несомненно, бросят после известия о побеге. Хоть я и торха, но по закону обязаны схватить, связать и провести допрос. Я не смогу даже увернуться от ударов.
— Всё-всё-всё? — лукаво поинтересовался Тьёрн. В глазах блеснул огонёк. Значит, есть нечто, в обмен на что он готов промолчать о каплях. Только вот что с аптекарем делать? Он ведь видел, что я убежала…
— Ладно, так и быть, сделаю вид, что ничего не находил, — усмехнулся маг. — В конце концов, ты не торха сэра Тиадея, а мне не поручали следить за рабынями гостей. И бегство замнём, хотя по мягкому месту тебя отшлёпают, совсем без наказания не выйдет. Скажу, что булавку отколола, я заметил, и ты убежала.
— Благодарю, благодарю вас, великодушный снэр! — я готова была расцеловать его.
— Но я же не сказал, что ничего не попрошу взамен. Кстати, бутылочку я забираю.
— Но, снэр…
— Хочешь вернуть? — он подразнил меня, потрясся каплями перед глазами и убрал за пазуху. — Тогда придётся кое-что сделать. Но сначала давай разберёмся с первым долгом.
Тьёрн достал нож и разрезал верёвки. Я с облегчением размяла пальцы, ожидая, чего же он попросит. Но он не попросил, а сделал — наклонился и поцеловал.
Я замерла, впервые ощущая вкус губ кого-либо, кроме хозяина, а потом ответила на поцелуй, догадываясь, что это часть платы за молчание. Остальную он, наверное, возьмёт на ближайшем постоялом дворе. Почему-то от мысли об этом противно не стало, только немного страшно.
Поцелуй затягивался. Наконец Тьёрн отстранился и с усмешкой посмотрел на меня:
— Что, и хозяина не боишься? Вдруг я расскажу, что ты другого мужчину целовала?
— Не расскажите, — уверенно заявила я. — Он ведь и вас убьёт.
Маг рассмеялся:
— Иалей, а ведь это большой соблазн! И достойная плата за молчание — остаться наедине с такой обворожительной девушкой. Теперь сама поцеловать не хочешь?
Поцеловала, снова ощутив тепло его губ. Безумие, наверное, но мне нравилось, думаю, потому что для Тьёрн я девушка, а не вещь.
— Всё, о каплях я ничего не знаю. О побеге тоже. Но предложение о ночном визите в силе, — подмигнул он. — Вдруг тоскливо без хозяина станет. Вечерком после ужина зайдёшь в библиотеку: скажу, взамен на что верну твоё сокровище. Сразу говорю: не за постель. В деревне что-то ещё нужно?
Нет, ничего. Только беспокоило, не видел ли кто-нибудь наших поцелуев.
Словно прочитав мысли, маг развеял сомнения:
— С одной стороны сарай, с другой — чистое поле. На нём хыры, а им дела до нас нет. Может, кто из крестьян и видел — так у тебя на лбу, что торха, не написано. Выглядишь как аверда. А теперь перелезай на круп, пора в замок возвращаться. Имей в виду, последнюю часть пути ножками проделаешь.
С замиранием сердца ожидала назначенного времени, гадая, чего же потребует Тьёрн. Теперь я поняла, что он всё продумал: в случае чего, виновной окажусь я.
Маг заставил себя ждать, а я рисковала вызвать подозрения, разгуливая среди полок поздним вечером. Ещё в краже фолиантов обвинят!
Каждый раз при звуке шагов душа уходила в пятки.
Наконец появился Тьёрн и позвал: «Эй, ты здесь?».
Я вынырнула из темноты и подошла. Взяв за руку, маг подвёл к одному из шкафов, вытащил пару книг, коснулся рукой стены — и она будто растворилась, явив взгляду зияющий темнотой проход.
Чиркнув пальцами, Тьёрн без огнива зажёг факел, осветив каменные ступени. Потом сотворил огненный шарик и пустил его вниз.
Светлячок, колеблясь, замер над третьей ступенькой.
— Ну, давай, спускайся! Или передумала, и мне всё рассказать виконту Тиадею?
Предполагая худшее и гадая, не те ли это застенки, где пытают пленников, я осторожно последовала за скользящим по воздуху полупрозрачным шаром.
Свет сзади потух — значит, маг погасил факел.
Ухо различило звук падающих капель. Настоящее подземелье! Предчувствия подсказывали, что ничего хорошего со мной здесь сделать не могут. Опасения ещё больше окрепли при взгляде на стены помещения, куда мы попали — они были сплошь увешаны цепями.
— Направо, — опасаясь, что попытаюсь сбежать, маг потащил меня к массивной деревянной двери и, не касаясь, отпер её.
Я ожидала увидеть всё, что угодно — пыточную комнату, загон с дикими зверьми, одиночную камеру, даже хозяина в компании с квитом, но только не это.
Уютно потрескивали дрова в камине.
Треть пола устилал ковёр с мягким ворсом. Краешек придавливала ножка стола, возле которого стояли два кресла. На столе — стопка книг, бутылка вина, кубок, чернильница, какие-то бумаги, флакончики, горстка камней и дюжина матовых шаров, вроде тех, что использовал для связи с сеньором Мигелем хозяин. Отдельно ото всех стоял мой флакон.
Часть помещения отгорожена ширмой с изображением летящего дракона.
Маг указал на одно из кресел. Я покорно села, пододвинув его ближе к камину.
Возглас изумления вырвался при попытке погреть озябшие руки над огнём: он оказался иллюзией! Но в комнате тепло. Как такое возможно?
— Тебе восемнадцать есть? — зачем-то уточнил Тьёрн.
Я ответила, что больше, уже двадцать.
— В таком случае, я не нарушаю правила Магической конвенции. Видишь ли, — волшебник смутился, — я тут одну вещь задумал, а без добровольца никак. Очень нужно поговорить с одним человеком, а он уже умер.
Начало пугало. Но, с другой стороны, он не может меня убить — я не его собственность. Правда другого способа разрешения проблемы я не видела. В отличие от Тьёрна, который для ученика мага был слишком хорошо осведомлён в некоторых вопросах. Впрочем, я понятия не имею, чему их там учат, да и большая часть обучения осталась позади.
Пока я размышляла, что со мной сделают, Тьёрн налил в кубок вина и смешал его с содержимым одного из флакончиков. Результат мне не понравился — хлопок и облачко зелёного дыма. Но маг не остановился на достигнутом, бросив в подозрительно бурлящую жидкость пару камней. Помешивая получившееся нечто тонкой серебряной ложечкой против часовой стрелки, он что-то приговаривал, периодически выводя над кубком различные символы.
— Выпей, — улыбаясь, Тьёрн протянул результат эксперимента. Теперь он не бурлил, выглядел вполне мирно, но по цвету напоминал кровь.
Разумеется, пить это я не собиралась, и маг недвусмысленно напомнил, чем мне это грозит:
— Либо ты выпьешь, либо я вдребезги разобью бутылочку и сообщу виконту Тиадею, чем ты занималась в деревне. Не бойся, это не яд. Просто одна штука, которую я вычитал в книгах, — переводит тело в состояние транса. Твоё сознание ненадолго покинет этот мир, подлетев близко к Грани Безвременья, и ты сможешь услышать голоса умерших. Но я хотел бы провести над тобой один ритуал… Словом, чтобы ты на время частично пустила в себя чужое сознание. Не бойся, твоя душа никуда не денется: оно не вытеснит её, просто использует для разговора твой голос и, если потребуется, руки.
Выбора мне не оставили, пришлось выпить.
На вкус жидкость оказалась отвратительной, с привкусом железа.
Сознание на миг помутнело, комната поплыла перед глазами. Потом неприятные ощущения исчезли, и, повинуясь магу, я прошла за ширму. Она скрывала большую кристально чистую и идеально гладкую плиту из неизвестного минерала. Тьёрн набросил на неё пару овечьих шкур и велел раздеться до нижнего белья. Сделать это оказалось непросто: снадобье начало действовать, погружая в странное состояние полусна.
Уложив меня, уже почти ни на что не реагирующую, на шкуры, маг зажёг какие-то кристаллы, принёс со стола чернильницу с тушью, и покрыл моё тело вязью символов.
Что было дальше, я не помнила — потеряла связь с внешним миром.
Очнулась оттого, что кто-то бил меня по щекам. В следующий миг я взвизгнула от боли.
— Уфф, реакция тела есть! — Тьёрн, бледный, в расстёгнутой рубашке, с облегчением вздохнул. — Ну и напугала ты меня, торха! С кем ты там так жаждала поговорить в Безвременье? Я ведь не некромант, к тому же ещё ученик, удерживать на зыбкой границе Грани не умею. Так, изучил пару книжек по магии Смерти, провёл с десяток экспериментов на животных и парочку на хырах.
— Только ты, — шёпотом добавил он, — никому ни слова, что я тут делал. Без свидетельства я не могу никакие ритуалы на людях практиковать. Вот, держи свои капли!
Маг положил бутылочку с каплями рядом со мной.
— Одевайся, тушь отмывай (я тут миску с тёплой водой и тряпочку оставил) и приходи к столу.
На столе оказались всякие вкусности, которые я с удовольствием съела: после ритуала разыгрался зверский аппетит.
Тьёрн ухаживал за мной, отрезая то кусочек того, то кусочек этого, потом напоил успокаивающим отваром и помог подняться по лестнице обратно в библиотеку.
— Я в левом крыле замка, в башне живу. Третий лестничный пролёт, вторая дверь направо, — зачем-то шепнул на прощание маг и оставил меня одну посреди тёмного спящего замка.
Разумеется, наносить Тьёрну ночной визит я не собиралась. Долг за молчание я отдала сполна: то, что он проделал, — незаконно.
Стать его любовницей? Допустим, он симпатичный, приятный в общении, но меня не так воспитывали. Да, мне понравилось с ним целоваться, но это вовсе не повод окончить дни в страшных мучениях: норн узнает, не пощадит. К слову, хозяин целовался лучше. Когда хотел, он мог быть нежным.
А вот просто посидеть я бы с Тьёрном с удовольствием. Он не похож на привычных араргцев, с ним и ведёшь себя иначе: не боишься. Не возражала бы, если бы такой за мной ухаживал, но законы… По закону даже улыбнуться нельзя.
Норн вернулся довольным, пронизанным морозной свежестью и немного заросшим. Похвастался добычей. Я изобразила улыбку, хотя вид несчастных зверушек был неприятен. Но мужчинам нравится охота. И трофеи свои они демонстрируют не просто так: стараются показать мужественность и силу.
А он ждал, что я приду в восторг. Могла ли я поступить иначе?
Хозяин пообещал мне одну из шкур — «на воротник». Я поблагодарила его низким поклоном.
Мы прогостили в замке сэра Тиадея ещё дней пять, и все эти пять дней я боялась, что аптекарь справится у норины Багонсор, посылала ли она за каплями, или иным другим способом станет известно, что я купила в деревне. Каждый раз, когда к хозяину подходил управляющий, сердце замирало, но, видимо, Тьёрн сделал всё, чтобы сохранить мой секрет в тайне.
Обратно в Гридор опять возвращались втроём.
Заметно похолодало, и хозяин настоял на том, чтобы я не сидела на полу.
Норина Богонсор не возражала, так же выразив опасения, что я заболею или застужусь. Она прихватила из замка томик поэзии и иногда читала его вслух. Разумеется, не мне, торхе, а норну: часть пути он проводил в седле, часть с нами, в экипаже.
Они сидели рядом, а я напротив, занимаясь чем-нибудь полезным, например, вышивая вензеля на платках. Пальцы мёрзли, игла плохо слушалась, и работа продвигалась медленно.
Стихи были красивые, в основном, о любви. Я невольно заслушалась, и хозяин это заметил:
— Нравится?
Я смущённо кивнула.
— А что именно нравится? Что ты представляешь? Себя? Лей, несерьёзно, право слово!
— Напрасно ты, — вступилась за меня норина Фрейя. — У неё чувствительная душа, она поэзию понимает. Хорошая девочка, чистая. Я не о физической чистоте, а о внутренней. Лей, хочешь, я подарю тебе книгу, думаю, твой хозяин не будет против.
— Но она же принадлежит сэру Тиадею, моя норина, — растерянно пробормотала я.
— Дядя не обеднеет, — усмехнулся норн. — Если уж тебе нравится… Приедем в Гридор, сходишь к букинисту, купишь, что захочешь. Мне же не жалко. Ты вообще ничего не хочешь, ни о чём не просишь. Всегда тихая, покорная — всё в себе. За три года мало что о тебе узнал.
— Оставь её в покое, Сашер, зачем тебе откровенность? — подала голос норина Фрейя. — Лучше посади её между нами, я ей почитаю — хотя бы один благодарный слушатель. А то тебе, вижу, скучно.
Стихи мне действительно нравились, я даже расплакалась — так жалко стало незримую героиню. У норины тоже слезинки блестели в уголках глаз.
А вот хозяин глубоко равнодушен к поэзии — лениво гладил меня по спине и смотрел в оконце…
Оставшиеся до свадьбы норна месяцы пролетели незаметно, в суматошной круглосуточной кутерьме.
Мне доверили почётную миссию: выбрать и заказать букет невесты.
К цветочнику отправилась вместе с Карен: боялась что-то напутать, выбрать не те цвета или цветы. По дороге жевали шоколадные конфеты, которые безо всяких пояснений вручила Алоиз. Я знала, накануне её посылали в кондитерскую — значит, конфеты купила она. Именно для меня. Приятно и необычно, учитывая догадки, что это не её личная инициатива.
Хозяин дома практически не появлялся — догуливал последние дни на свободе в компании друзей в тёмное время суток и пропадал то в храме, то в доме невесты, то у портного днём. Правда, в спальню периодически звал, но редко. И не всегда за тем, чтобы развлечься. Видя, как я старательно пытаюсь скрыть отвращение от мысли близости с пьяным, пропахшим странными, посторонними запахами человеком, он нередко просто укладывал меня рядом с собой, прижимал и так засыпал.
Букет мы выбрали красивый: смесь белоснежно-белых лилий, — невинность и чистота невесты — пурпурных пионов, — денежное благополучие новой семьи — нежных сиреневых гладиолусов — долговечность союза и взаимное доверие супругов — и, заключительный аккорд, — розовых трепетных роз — любовь и красота. Всё это — в ярких, сочных зелёных листьях, перевязанное атласной лентой.
Разумеется, букет стоил дорого, все цветы — из оранжереи, но ни хозяин, ни отец невесты, граф альг Ларели, не скупились в средствах.
Наконец наступил торжественный день.
Дом сиял чистотой. Впервые за долгие годы накрыли стол в Зале, сервированный на пятьдесят человек. Здесь состоится ужин для избранных, а большой стол приготовили в Ратуше.
Слуги, в новой накрахмаленной форме, носились туда-сюда, лихорадочно отыскивая притаившиеся в самых неожиданных местах пылинки. Я тоже принимала участие в этом безумии, боясь запачкать парадное платье — то самое, что надевала на бал.
Меня брали в храм, зачем, я толком не поняла. Возможно, в чём-то помочь невесте или хозяину. Кстати, с утра я его не видела: умываться норну носила хыра. Это была не моя оплошность — так положено.
Было немного волнительно, терзали мысли о собственной судьбе после свадьбы.
Я знала, что женитьба не мешает хозяевам пользоваться услугами торх или заводить любовниц, но опасалась, что жизнь резко изменится в худшую сторону. Госпожа может невзлюбить меня, начать ревновать. Глупо? Вовсе нет. Хозяин баловал меня, всячески проявлял своё расположение, испытывал некие тёплые чувства, что, несомненно, не понравится виконтессе. Да и кому понравится, если твой муж платит учителю торхи, покупает для неё шоколад, разрешает пользоваться библиотекой и даже иногда сажает за один стол с собой и родственниками? Мне бы не понравилось, будь я нориной, особенно зная, что кеварийская рабыня, то есть я, ему симпатична. Ведь он порой кажется обыкновенным влюблённым мужчиной.
Но, с другой стороны, она может оказаться не такой, как норина Доррана, а доброжелательной, как норина Фрейя, и не станет переживать из-за какой-то рабыни. Мы же из двух противоположных миров, наши интересы не пересекаются.
А норн… У него это пройдёт. Да и прекрасная норина отвлечёт от всяких глупостей.
Ещё сердце грела мысль о том, что хозяин забудет о детях. У него будут законные от супруги, зачем ему дети торхи? Нет, другие заводили, зачем, я плохо понимала. Может, чтобы привязать рабынь к новому дому, а, может, чтобы улучшить араргскую кровь?
Мальчики норнам выгодны, поэтому воспитывались как законнорожденные, получали хорошее образование, долю отцовского наследства, нередко дворянство, пусть и без титулов, если на то была воля родителя. Если же нет, то как свободные, балансировавшие на границе первого и второго классов, делали армейскую карьеру, занимая офицерские должности. Такого ребёнка солдатом или капралом не брали — сразу сержантом.
— Ты что стоишь?! Быстро взяла мешочки с зерном и лепестками роз! — заметив меня, прикрикнул управляющий. — Запомни, дурёха: розами устилать путь до алтаря, зерном осыпать после церемонии. И осторожно, чтобы невеста не поскользнулась! И лицо держи, улыбайся.
Так вот для чего меня брали в храм!
Не выдержав, спросила, выполняют те же свадебные обязанности остальные торхи.
Управляющий проигнорировал вопрос, а вот одна из служанок ответила: да, обычная практика. Если торх несколько, они делят обязанности. Если больше двух, то одну оставляют дома готовить спальню молодожёнам.
— Тебе это тоже предстоит, — хихикнула она. — Смотри, с углями в грелке не переборщи!
Так как хозяин задерживался, а собеседница попалась словоохотливая, выяснила, почему меня к нему утром не пустили — оказывается, тоже традиция. Я — рабыня, по сравнению с невестой — существо грязное и порочное, поэтому не могу прикасаться к жениху в день свадьбы, чтобы не нарушить чистоту союза. Невыполнение правила грозило отсутствием божественного благословления новобрачных. Да и моралью не приветствовалось. Какой невесте понравится, что какая-то «подстилка» одевала, а то и спала с женихом, оскверняя его своими прикосновениями, накануне самого ответственного события в её жизни? Разводов ведь в Арарге не существует, расторгнуть брак может только смерть, либо помутившийся рассудок супруги. Факт сумасшествия официально подтверждается пятью выбранными наугад мужем и родственниками больной врачами и придворным магом.
Наконец появился жених. В парадной военной форме Коннетабля, при шпаге. Весь подтянутый, стройный — и с затейливой причёской. Это переплетение прядей, скреплённых гербовой заколкой, явно не его рук дело.
Парикмахер оставил нетронутыми волосы по абрису лица и длинную, блестящую, явно чем-то смоченную нижнюю, самую длинную прядь. Когда хозяин прошёл мимо, я поняла чем — эфирное масло. Аромат не женский, древесный, но всё равно непривычно
Не знаю, как кому, а мне нравилось. Вроде, мужественность никуда не делась, никаких ленточек, косичек и шпилек — простые геометрические фигуры из волос. Трудно, наверное, перехватить их и удерживать всего одной заколкой.
До единого храма Небесных заступников, в котором традиционно проводились бракосочетания знати, шла пешком позади коня хозяина и к моменту окончания пути начала немного прихрамывать — сказывались каблуки.
Стремя в этот раз не придерживала, по указаниям, полученным от распорядителя (был и такой), почтительно отошла в сторону, к слугам, склонившись в глубоком поклоне. Так и простояла несколько минут, вплоть до появления невесты, подкатившей в увитом розами экипаже. Лица я не разглядела, только спину, мелькнувшую на храмовой лестнице.
У дверей дома богов норину ожидал жених. Что-то я не заметила радости на лице хозяина — вежливость, внимательность — да, но никаких тёплых чувств.
Поискав глазами в толпе, норн сделал нетерпеливый жест, и я, стараясь не замечать обращённых на меня взглядов, натянуто улыбаясь, подошла и поцеловала руку ему и невесте, пожелала обоим счастья и долголетия. Уже разгибаясь, почувствовала, как кончики пальцев хозяина, будто случайно, на мгновенье легли на шею.
По традиции невеста входила в храм первой. После меня, осыпавшей её путь лепестками роз.
Пятясь к алтарю и ощущая странное беспокойство, волнение, внезапно накатившую грусть, смогла рассмотреть Мирабель Калассу альг Ларели, свою будущую госпожу. Она оказалась совсем юной, почти подростком. Ещё детское испуганное лицо, смущённо потупленный взор… Такая хрупкая для этого пышного нежно-розового платья и тяжёлой причёски с жемчужными нитями. Миловидная блондинка, кажется, голубоглазая — идеальная муза поэта.
Перехватив мой взгляд, улыбнулась и снова уставилась в пол.
Шла медленно, степенно, но от меня не укрылось, что норина украдкой оглядывается через плечо. На отца.
Странно, в Кеваре отец ведёт дочь к алтарю и вручает её руку будущему супругу, как бы передаёт из одного дома в другой, а тут нет. Невеста идёт сама, за ней — девочки, судя по всему, родственницы, может, даже сёстры, следящие за шлейфом и щедро наполняющие воздух ароматом тяжёлых цветочных духов.
Граф, отец норины Мирабель, под руку с супругой, только начал движение по красной ковровой дорожке. Кажется, у графа тоже была торха — молодая женщина в сером, которая бочком пробиралась за ним по периметру храма, а потом присела на пол в нише.
Дойдя до алтаря и истратив весь запас розовых лепестков, я поспешила затеряться в толпе, но так, чтобы успеть вовремя выбраться и исполнить вторую часть поручения.
Преклонив колени перед алтарём, невеста положила ладонь на белый камень и громко, правда, с большими паузами, явно волнуясь, поклялась Небесным заступникам, что вступает в брак без принуждения. Лгала, разумеется — даже из-за спин зевак я видела, как нетерпеливо подгоняет её отец, занявший почётное сидячее место слева от алтаря.
Теперь пришло время жениха проделать тот же путь и принести ту же клятву. Быстро, сухо, безо всяких эмоций, будто присягу.
Молодожены стали лицом к жрецу, уже начавшему читать заунывную проповедь о таинстве брака.
Хозяин только дважды за четверть часа взглянул на будущую супругу, та же ни разу не подняла на него глаз, кому-то усердно молча молясь.
Потом жрец достал два ножа и протянул жениху и невесте. Норн сразу уколол палец и оставил то ли отпечатки, то ли знаки на лбу принесённых статуэток всех четверых божеств, поцеловав последнее изображение, а вот норина замешкалась. Жениху пришлось взять всё в свои руки.
Невеста вздрогнула и дёрнулась, когда на коже выступила капля крови, и безропотно позволила провести над собой тот же ритуал.
Платок им дали один на двоих — символично. Муж и жена — единое целое.
Согласие богов на заключение союза было получено, — в чём оно выражалось, так и не поняла — и молодые принесли брачные клятвы.
Запел хор певчих, славословя богов, новобрачных, желая процветания и продолжения в детях.
Под слова: «Славься, Аманея, Богиня жизни, расцветающая в душах любовью» новобрачные поцеловались.
Я отвернулась: неприятно смотреть, как он её целует. Странно, когда норн целовал норину Доррану, не чувствовала такого, как теперь — досады и сожаления. К счастью, всё быстро прошло, хотя осадок остался.
Взяв жену под руку, хозяин поблагодарил жреца и отправился принимать поздравления.
Дядя что-то шепнул ему на ухо — норн отмахнулся, повернувшись к нему спиной.
Я потихоньку пробралась к ковровой дорожке, развязала мешочек с зерном и замерла, ожидая, когда закончится поток поздравлений. Наконец распорядитель шикнул, чтобы начинала, и я поспешила осыпать новобрачных символом плодородия.
Норина Мирабель смутилась, робко сжимая руку супруга, норн же не обратил на зерно никакого внимания. И на меня тоже, лишь в дверях бросив вскользь, не глядя, чтобы возвращалась домой.
Я и пошла под охраной пары слуг, а молодожёны направились в Ратушу — сделать официальную запись о браке в специальной книге и внести изменения в паспорта. Вернее, изменения вносили только в паспорт хозяина. Госпоже же должны были выдать новый по прошествии какого-то времени.
Вечером особняк наполнился шумными гостями. Они угомонились глубоко за полночь.
Слуги и хыры сбились с ног. В том числе и я, исполнявшая обязанности обыкновенной служанки. К счастью, сняла каблуки, чем оказала неоценимую услугу ногам. Но к концу праздничного ужина они всё равно гудели.
В полночь меня послали готовить молодым спальню.
Я с трудом передвигалась. Хотелось подняться к себе, завалиться на кровать и уснуть, не раздеваясь. Но, увы, приходилось застилать кровать обязательной белой батистовой простынёй, душить бельё любимыми духами невесты (меня ими снабдила бывшая горничная норины), согревать постель грелками, разводить огонь в камине, зажигать курительницы, устанавливать кристаллы озиза, ставить бокалы, бутылку с вином, тарелку с фруктами — и много чего ещё.
Когда повесила на кресло два халата, валилась с ног от усталости. Уйти по-прежнему нельзя: вдруг ей некому будет помочь раздеться? Да и церемонию вечернего умывания никто не отменял. Уже вода приготовлена, только на этот раз два кувшина и два полотенца.
Не выдержав, прикорнула на полу возле камина и задремала, пропустив появление хозяев.
Норина Мирабель тряслась, как осиновый лист, казалось, едва дышала от страха, пытаясь найти тысячу отговорок, чтобы не переступать порога спальни. Норн усмехался, пытался как-то успокоить, заверяя, что ничего страшного не случится.
— Лей, помоги ей раздеться, вина налей, чтобы не нервничала. Скажешь, когда она будет готова. Я в кабинете подожду.
Кивнула, оставшись один на один с испуганной девушкой. Она напомнила меня саму три года назад.
— Вы не бойтесь, он хороший, госпожа, — захотелось её успокоить, ободрить. — Вы, главное, не думайте об этом.
Госпожа судорожно кивнула и спросила воды.
Она позволила себя умыть, расплести и расчесать волосы, даже снять свадебное платье. Аккуратно расправив, я повесила его в шкаф (в Арарге муж и жена не спали в одной комнате, а первая брачная ночь, разумеется, проходила в спальне супруги), протянула госпоже тончайшую шёлковую сорочку и, откланявшись, ушла за хозяином.
С ним управилась за пять минут — всего лишь помогла умыться — и с разрешения удалилась, предвкушая заслуженный сон.
Увы, поспать мне не дали. Я успела заглянуть на кухню, чтобы выпить на ночь чего-то горячего, подняться к себе, умыться, облачиться в ночную рубашку и, потушив свечу, полежать в темноте всего пару минут, может, полчаса (я задремала), когда разбудил хозяин. Одетый. По виду — очень недовольный.
Ничего не говоря, он вытащил меня из постели, по дороге удосужившись-таки стащить со стула платок и набросить мне на плечи, и отвёл к двери спальни супруги.
— Лей, поговори с ней. Лучше ты, потому что меня её истерика раздражает. И какого дахерского душееда мать не удосужилась ничего ей рассказать?! — в сердцах пробормотал он. — В общем, твоя задача объяснить, что это не конец света, и вовсе не так страшно, как она полагает. Вы женщины, общий язык найдёте. Тем более ты. Вспомнишь себя, подробно всё расскажешь, успокоишь. На всё даю час.
— Надеюсь, — хозяин улыбнулся, — ты справишься.
Я кивнула и вошла, плотно притворив за собой дверь.
Понятия не имею, как разговаривать с нориной на такие деликатные темы. Во-первых, мы друг друга не знаем, абсолютно чужие люди. Во-вторых, я сама почти ничего об этом не знаю, а спрашивать… Да и что спрашивать — тут показывать нужно. Читала же книгу, которую подсунул хозяин, а толку-то? Не соотносятся со мной эти картинки и рассказы, я только малую часть решилась в жизнь воплотить. А так всё, что умею, — заслуга Сары, Фей и чистая импровизация. В-третьих, неудобно торхе обсуждать мужа госпожи, рассказывать, как он спит со мной. В-четвёртых, эта тема для меня такая же неприличная, как и для норины.
Норину Мирабель я обнаружила в постели, вернее, в углу постели. Сжалась в комочек, завернулась в одеяло и спрятала в ладонях лицо. Дрожит, чуть ли не плачет. Почти как я. Только у меня согласия не спрашивали, хотя, не спорю, невинности лишили осторожно, со знанием дела.
— Госпожа, госпожа, это я, а не хозяин, — позвала, осторожно присев на краешек постели. — Госпожа, я понимаю, вы боитесь… Если хотите, я могу рассказать вам, как это делается.
Норана Мирабель выглянула из своего укрытия и, убедившись, что супруга поблизости действительно нет, села, натянув одеяло до подбородка. Глаза у неё были круглыми от страха и блестели от готовых скатиться по щекам слёз.
Такая хрупкая, такая беззащитная, с таким трогательным личиком в обрамлении спутавшихся длинных волос… Она действительно казалась моей младшей сестрой. И не смотрела свысока.
— Ты его торха, да?
— Да, госпожа. Мне было столько же, сколько вам, когда хозяин взял меня. И я тоже боялась, и не хотела.
— Это больно? — упавшим голосом спросила норина и всхлипнула. — Я слышала, что будет очень больно и много крови. Боюсь, я не выдержу, закричу или даже умру.
Я улыбнулась и заверила, что от потери крови она не умрёт. Рассказала всё, как есть: что со мной делали, что чувствовала, разумеется, упуская детали. Кое о чём до сих пор говорить не могу, сразу заливаюсь краской. Хозяин этим нередко пользуется, издевается, задавая провокационные вопросы. Разумеется, смотреть уже не стесняюсь, но трогаю и делаю то, что ему так нравится, не потому, что хочу. Не знаю, что другие в этом находят — ничего приятного.
Похоже, мой рассказ госпожу не успокоил, хотя из кокона одеяла она выбралась.
— А совсем раздеваться обязательно? Просто я умру от стыда, если мужчина увидит меня голой.
— Необязательно, госпожа, но всё зависит от хозяина. Если он пожелает…
— Нет, я не стану! Пусть лучше с позором вернёт родителям.
Она вскочила и метнулась к шкафу с одеждой.
Я осмелилась подойти, перехватить её руку, поцеловать и осторожно усадить обратно на кровать. Сама устроилась рядом на полу.
А не сделать ли госпоже успокоительную ванну с лавандовым маслом? Или массаж? Так норина должна успокоиться, да и раздеться легче перед женщиной, а не перед мужчиной. Хотя бы привыкнет к тому, что на неё смотрят. Хотя, не думаю, что хозяин станет её разглядывать.
Ванну принять госпожа не захотела, а вот на лавандовое масло в курительнице и массаж согласилась. Всё ещё вздрагивая от рыданий, легла, позволив моим пальцам скользить по спине и шее. Я сказала, что примерно то же самое будет делать хозяин, только ещё нежнее и ласковее. Не забыла упомянуть о поцелуях и приятных ощущениях, которые можно получить от прикосновений.
— А сам…процесс, он неприятный? Тебе он нравится?
— Когда как, госпожа. Иногда очень хорошо, такое неповторимое ощущение разливается по телу, что не хочется, чтобы это заканчивалось. А когда я ничего не чувствую. Но это не больно, только в первый раз. Как будто порезались. Боль потом притупляется. И недолго.
— Это радует, — улыбнулась норина, перевернувшись на бок. — А что следует делать мне? Кстати, как тебя зовут?
— Иалей, госпожа, но все в доме называют либо Лей, либо Зеленоглазка.
— Зеленоглазка мне не нравится, — наморщила носик госпожа, — я буду звать тебя Лей. Так что мне нужно делать?
— Просто лечь на спину и расслабиться. Остальное — забота хозяина. Только не напрягайтесь — так больнее.
— А глаза можно закрыть?
— Я сама их закрывала, — шепнула я и рассмеялась.
К моменту возвращения хозяина мысль о супружеском долге уже не вызывала у норины Мирабель панического ужаса. Особенно после выпитого бокала вина. При появлении мужа она, разумеется, испуганно юркнула под одеяло, но лицо не закрыла, в комочек не сжалась, подпустила к себе и позволила поцеловать.
— Можно, она придёт с утра и будет моей горничной? — робко глядя на супруга, спросила госпожа.
— Разумеется, можно. Спасибо, — норн обернулся ко мне. — На сегодня можешь быть свободна. Завтра встану на час позже. Потом зайдёшь к госпоже, сделаешь, что прикажет. Отныне ты её служанка.
Поклонившись, я ушла, оставив молодожёнов одних.
Итог моей беседы с нориной в виде простыни с кровавым пятном был назавтра торжественно предъявлен всем желающим.
Утром госпожа выглядела смущённой, односложно отвечала, а то и вовсе молчала, когда супруг о чём-то спрашивал, и практически не ела. Наверное, стеснялась.
Когда одевала её, было ещё хуже. Сидела, обхватив руками колени, плотно сжав ноги, и придумывала тысячи причин, лишь бы не идти завтракать. И я бы принесла ей завтрак в постель, если бы не хозяин, зашедший узнать, куда подевалась торха со злосчастной простынёй.
— Мирабель, вы плохо себя чувствуете? — пожелав супруге доброго утра, он чрезвычайно удивился, застав её неодетой.
Госпожа покачала головой и отвернулась, прижимая руки к груди.
— Тогда почему вы не желаете завтракать? Мирабель, да поймите же, наконец, вас никто не съест! Завтрак будет чисто семейный: я не собираюсь мучить вас неделикатными вопросами посторонних людей. Если хотите поговорить с матерью, она ещё здесь: граф и графиня Ларели любезно приняли предложение заночевать у нас.
— Нет, благодарю вас. Я… я сейчас встану.
— Замечательно! Позавтракаете и на правах хозяйки проводите припозднившихся гостей. Там ещё поздравления, подарки… Решите сами, что с ними делать.
Не удержавшись, я укоризненно взглянула на хозяина: в первое же утро, после серьёзного потрясения, взвалил на плечи супруги столько забот.
— Ты что-то хотела сказать? — он перехватил мой взгляд.
Промолчала: своё мнение лучше не высказывать. У рабынь нет на него права.
Норн ушёл, и я наконец смогла выдернуть и свернуть простыню. Сразу же отнесла тому, кто так жаждал её получить, и вернулась к госпоже. Она по-прежнему стеснялась и позволила лишь наполнить ванну и принести полотенце. Разделась за закрытой дверью, швырнув сквозь щель грязную ночную рубашку
Причёсывая норину, узнала некоторые подробности прошедшей ночи: она сама рассказала, видимо, видя во мне подругу. Я, признаться, была рада, что с госпожой завязались доброжелательные отношения.
Оказывается, всё было не так уж и плохо. Хозяин, наверное, показал героическое терпение, учитывая вчерашнее состояние норины. Впрочем, я по себе знала, что он мог.
Разумеется, откровенного рассказа о потери невинности не последовало, просто пара коротких фраз и благодарность за вчерашний разговор: «Я хотя бы не опозорилась, а то лежала и боялась, что опорочу род Ларели».
Судя по её щебету, поцелуи понравились, так же как и то, что муж проявил уважение к стеснительности супруги.
Вместе с супругом проводив гостей и выслушав краткое напутствие от родителей, норина Мирабель приступила к осмотру дома. В этом ей помогал управляющий.
Я же убирала последствия вчерашнего празднества, хотя, признаться, на долю хыр выпало гораздо больше работы, нежели мне и служанкам.
Прислуживать госпоже оказалось необременительным. Неудобство вызывало лишь то, что иногда приходилось разрываться между супругами. Разумеется, желания хозяина первостепенны, и иногда норине Мирабель помогала одеваться другая служанка. Впрочем, ей и полагалось по статусу две горничные, вернее, одна нормальная горничная-аверда, и, по желанию, какая-нибудь рабыня.
Женитьба хозяина внесла существенные изменения в мою жизнь: большую часть ночей я благополучно проводила в собственной постели. Правда, бывало, что недостаток внимания норн добирал днём. Надо отдать ему должное: заботился о том, чтобы за пикантным занятием не застала супруга.
Впрочем, всё не сводилось к утолению похоти. Пусть не всегда в спальне, порой так, как мне не представлялось приличным, но часто с очень приятным итогом. Похоже, тело наконец начало реагировать на хозяина.
— Так приятно после этой фарфоровой куклы, — как-то прокомментировал хозяин, развалившись на кровати. — На неё только смотреть можно, а как дотронешься, не покидает мысль, что разобьёшь. Да лежи ты, куда так торопишься? К тряпкам и метёлкам для пыли? Или к Мирабель? Вижу, вы сдружились. Это хорошо, с тобой она быстрее освоится в роли хозяйки. Кому рассказать — норина беспомощнее торхи! Кстати, на представление придворного театра хочешь попасть?
Разумеется, я хотела.
Как и обещал, в конце месяца хозяин взял меня в театр.
Оделась, как обычно, зато без колокольчика, в котором присутствовала на балу. Шла позади хозяев, несла лёгкую накидку и сумочку госпожи.
В ложе повесила на вешалку верхнюю одежду, накинула парчовую накидку на обнажённые плечи норины Мирабель, достала веер и встала боком к ней, прислонясь спиной к стене ложи. Но госпожа отказалась от моих услуг, сказав, что если будет жарко, она справится сама. Отдала ей веер, поправила причёску норины и отошла за кресло хозяина, жадными глазами пожирая занавес.
— Садись, представление длинное, — норн указал на небольшой выступ у бортика. — Устанешь стоять. Мирабель, вы не против?
— Разумеется, — смущённо улыбнулась госпожа. — Я бы не возражала, даже если бы она взяла стул и села позади нас.
— Так она ничего не увидит. Это для вас театр не в новинку, а она в нём впервые.
— Не впервые, хозяин, — подала голос я и тут же извинилась, что прервала их разговор.
Норн отмахнулся, бросив: «Пустое!», и встал, давая возможность пройти.
Сидеть на выступе оказалось не слишком удобно, но намного лучше, чем стоять. Да и видно так же, как норнам.
В антракте в ложу зашли Шоанез и Абердин, чтобы ещё раз принести поздравления молодожёнам, на этот раз в приватной обстановке.
При виде Шоанеза я сжалась, непроизвольно постаравшись оказаться как можно ближе к хозяину. Тот успокоил взглядом и на пару мгновений сжал ладонь.
— Приобщаешь рабынь к искусству? — усмехнулся Шоанез. — Пусть принесёт нам чего-нибудь из буфета.
Я сделала шаг к выходу, но хозяин остановил.
— Шоанез, если тебе что-то нужно, попроси свою торху, а мою оставь в покое. Лей ничего тебе носить не будет. Разве что Мирабель что-то нужно, — он вопросительно посмотрел на супругу.
— Я бы хотела сладкой воды и мороженого.
Протянув кошелёк, хозяин разрешил побаловать чем-то и себя.
Когда вернулась, норны еже ушли, хозяин, впрочем, тоже. Госпожа сидела одна и очень обрадовалась моему возращению. Выпила воду, взяла вазочку с мороженым и попросила проводить до ложи Ларели. Туда я, разумеется, не вошла, терпеливо дожидаясь норину снаружи, в фойе. По одному доставала из баночки леденцы и отправляла за щёку.
Я не заметила, как он подошёл, чуть не подавилась, когда услышала:
— До чего же ты везучая и счастливая, тварь! И хозяин, и хозяйка любят… Хорошо устроилась, подстилка?
Я испуганно попятилась, а Шоанез, упиваясь безнаказанностью, усмехался, будто невзначай постукивая пальцами по рукояти плети. Когда он заходил в ложу, её не было.
— Помнишь, как Сашер, твой хозяин, из-за тебя меня продырявил? Как ты думаешь, зелёноглазая, кровь норна стоит крови торхи?
Ответить он не дал, да и не ждал ответа, просто сажал рот рукой, потащил в сторону и втолкнул в подсобное помещение.
Я отчаянно брыкалась, даже укусила, но заработала лишь оплеуху, да такую сильную, что свело скулы.
— Как бы тебя избить, чтобы следов не осталось? — задумчиво протянул Шоанез, отпустив меня и позволив забиться в дальний угол коморки. — Кричать, кстати, можешь, — вряд ли кто внимание обратит. И услышит — тут стены толстые. Дверь тоже. Или тебя не избить?
Его улыбка не понравилась, как и то, что он убрал плеть.
Норн сделал шаг ко мне — я от него. Только долго не побегаешь, если с двух сторон стена. Результат закономерен — я оказалась в его руках.
— Ну как, сама? Не будешь трепыхаться, понравится больше. Нет — тебе же хуже, миндальничать не стану.
— Я не хыра, вы не имеете права, — я отчаянно попыталась оттолкнуть его и изо всех сил закричала: — Виконт Тиадей!
Шоан, как я хотела, чтобы он сейчас оказался рядом, всё, что угодно бы сделала! Почему, почему именно сейчас он оставил меня одну, когда был так нужен?
— Что, шавка, хозяина зовёшь? — его пальцы, легко развязав шнуровку, скользнули под платье. — А тебе, видимо, не рассказывали, что хозяева своими вещами с друзьями делятся? Да, ты не хыра, о хыру я бы не стал руки марать. Для норнов только чистые девочки. Пора, пора спустить тебя с небес на землю, показать, каково твоё истинное предназначение.
Похоже, Шоанез оказался прав, утверждая, что меня не услышат, да и крик быстро перешёл в писк, когда норн слегка придушил одной рукой. Пальцы второй похотливо сжали грудь, с наслаждением задрав бюстье.
Вцепилась в его запястье зубами и получила болезненный удар коленом в живот.
— Ну, сучка, сейчас получишь! — процедил норн, расстёгивая штаны.
Он заломил мне руки над головой.
Слава всем богам подлунного мира, надела ботинки с небольшим каблучком, которые я умело использовала вместо оружия.
Долго, разумеется, это продолжаться не могло, Шоанез изначально сильнее. Оставалось только надеяться, что выживу после близкого знакомства с разъярённым норном, в чём я сомневалась.
Резким движением он задрал юбки и грубо коленом раздвинул бёдра.
Шоан, как же мерзко, противно! Его ладони, похотливо шарящие по телу, его дыхание, запах его кожи. Меня едва не тошнило от этого, липкого, грязного…Первая близость с мужчиной по сравнению с действиями Шоанеза казалась верхом блаженства.
Вот он уже во мне…
Гадко, гадко от каждого движения, независимо оттого, причиняет ли оно боль или пытается подарить грубую ласку.
Довольно ухмыляясь, норн потерял бдительность, ослабил хватку, полагая, что жертва смирилась со своей участью. Но он глубоко ошибался: я одновременно ударила коленом в пах и чиркнула ногтями по лицу, метя в глаза.
Коленом попала: взвыл. Недолгим оказалось удовольствие норна.
Не теряя времени, метнулась к выходу, не заботясь о том, как выгляжу, — не до того. Лишь бы вырваться, спастись от этого похотливого животного!
— Убью, тварь! — проревел с пола Шоанез и, ухватив за лодыжку, повалил на пол.
Рука метнулась к плети, но нанести удар не успела.
— Ещё одно движение — и ты покойник, Шоанез. Впрочем, если ты её тронул, то уже мёртв.
Хозяин! Как же я рада его видеть! Вернее, слышать, потому что лежала лицом вниз.
Шоанез выругался и отпустил меня. Я тут же вскочила на ноги и испуганно прижалась к хозяину. Тому одного взгляда хватило, чтобы определить степень виновности друга.
— Тебе одного раза мало, Шоанез? Я не достаточно ясно выразился? Теперь подам в суд, и ты сядешь в тюрьму. Если будет, кого сажать.
— Лей, он тебя изнасиловал? — спросил норн, встревожено заглядывая в глаза.
— Если да, вы продадите меня? — упавшим голосом поинтересовалась я, жалея, что не вонзила в араргца с чёрно-палевым хвостом тайное оружие, выкованное кузнецом.
— Нет, — мягко улыбнувшись и проведя ребром ладони по щеке, ответил хозяин. — Так он…?
Опустила глаза, пробормотав:
— Чуть-чуть.
Ему всё равно не понять, да и какая разница? А я никто этого не забуду.
Так хочется вымыться, терять себя, сдирая кожу, чтобы избавиться от этой грязи…
— Я сверну шею этому ублюдку! — в ярости прошипел хозяин. — Молись, Шоанез! Молись, чтобы врач не сказал того, что мне не понравится, потому что иначе не доживёшь до суда. А даже если и доживёшь, никогда больше не переступишь порога моего дома.
Шоанез начал возражать, но не успел закончить предложения, получив кулаком в зубы.
Хозяин едва не задушил бывшего друга его же собственной плетью — спасло появление перепуганной норины Мирабель. А так — ещё минута-другая, и рукоять сломала бы шею.
Что было дальше, не знаю: госпожа, прикрыв собственным пальто, отвезла к врачу. Он не нашёл серьёзных повреждений, провёл какую-то процедуру, видимо, чтобы исключить беременность, и дал успокоительное.
Спала в ту ночь в одной постели с госпожой — она сама на этом настояла. Своим спасением я обязана именно ей. Норина Мирабель забеспокоилась, не застав меня у ложи родителей. Она тут же отправилась за мужем, и дальнейшими поисками руководил уже хозяин, поставив на уши всех служащих театра.
Норн вернулся под утро. Я слышала, как он заходил, чувствовала на себе его взгляд, но глаз не открыла. Потом слуги шептались, что в руках норн держал окровавленную шпагу. Так это или нет, сложно сказать: сложно доверять словам заспанной хыры. Но Шоанеза в нашем доме я никогда не видела, хотя судебное разбирательство, кажется, состоялось. Без участия ответчика.
А ещё на рубашке хозяина темнела кровь.
Приносившая ему умываться служанка утверждала, что он был бледен и задумчив. Отказался от её услуг и до завтрака выпил полбутылки рашита.
Заперся в кабинете, полдня что-то писал, потом уехал.
Увидела его только на следующий вечер, когда, более-менее оправившись от потрясения, понемногу приступила к своим обязанностям — застелила хозяину постель.
Норн действительно выглядел измождённым и уставшим. Подошёл, хотел погладить по щеке, но в последний момент передумал — очевидно, почувствовав, как я непроизвольно напряглась.
— Ты у Мирабель спишь?
Кивнула. Госпожа проявила ко мне небывалое внимание, строго-настрого воспротивившись, чтобы после случившегося я оставалась на ночь одна.
— Думаю, она не слишком расстроится, если сегодня ты поспишь у меня. Не бойся, — поспешил добавить он, — ничего не будет. Понимаю, должно пройти время…
Я спала одетой, вернее, в ночной рубашке.
Ложилась на краешке кровати — а под утро проснулась в объятиях хозяина. Шеей ощущала его ровное дыхание, а спиной — тепло тела.
Почувствовав, что я пошевелилась, он во сне ещё крепче прижал к себе.
Кажется, у хозяина были неприятности, во всяком случае, он редко бывал дома, уходя, говорил жене, что по делам службы, а возвращался угрюмым и злым.
Потом к нам зачастили военные, его подчинённые и сослуживцы, и все зачем-то выражали поддержку хозяину.
Побывали в доме и какие-то судейские чиновники, о чём-то беседовали с госпожой. Она вскользь обмолвилась, что это связано с поступком супруга, который мог стоить ему карьеры. Я понимала, речь о Шоанезе, и гадала, жив ли тот. Наверное, лучше чтобы выжил, иначе хозяину не остаться Коннетаблем, да и, возможно, не только им.
Позднее узнала, что в те дни норн был как никогда близок к отставке, но отделался потрёпанными нервами, выговором от Его величества и выплатой казне и семье бывшего друга некой компенсации. Так как Шоанез сам задолжал Тиадеям, обогатилось только государство. Догадываюсь, хозяин отделался малой кровью.
Арарг планировал карательную операцию против какого-то своевольного мелкого государства. Её поручили возглавить хозяину. Наверное, чтобы утихли страсти, а сам он оказался подальше от столицы. Ну, и в качестве наказания тоже.
Уезжал он в спешке, чуть ли не ночью — этого требовала королевская депеша, попрощался только с женой.
На меня в дни разбирательств хозяин к себе не звал, обращал внимания не больше, чем на других слуг. Я была не в обиде: после происшествия в театре малейшее проявление мужского интереса вызывало страх.
Дни без хозяина текли в сутолоке привычных рутинных дел.
Я поровну делила время между уборкой и госпожой. У нас установились доверительные отношения, хотя в разговоре у неё периодически проскальзывали высокомерные нотки. Всё-таки я рабыня, которая обязана расчёсывать ей волосы, мыть ноги, чистить и подстригать ногти, подшивать платья, убирать грязные вещи, прислуживать за столом и бегать по поручениям, пусть даже среди ночи.
Сдачу с покупок норина Мирабель часто отдавала мне: не желала таскать гору мелочи, так что к концу месяца набиралась серебрушка.
Походы в город за шпильками, сладостями, беготню к модистке, ношение писем старым подругам я использовала с умом, продолжая знакомиться с лабиринтом улиц. Теперь я легко ориентировалась в нескольких кварталах, изучила закономерность планировки, а потому без труда доходила до ворот.
Мне нравились Согретские — там всегда много народу, и стражники не так внимательны. Проскользнуть мимо них при желании не составит труда, только вот агейры… Демоны пугали. Не нравилось, как они каждый раз напрягались при появлении рабов, будто по запаху определили наличие браслета.
Однажды, когда я слишком близко подошла к решётке, один из агейров угрожающе зашипел, обнажив ряд двойных зубов. В алых глазах зажёгся огонёк охотника, почуявшего жертву.
— Эй, чего здесь забыла? — окликнул солдат. — За ворота не выпущу, даже не проси!
— А я и не собиралась, просто на вашего демона смотрю, — ответила не сразу, как обычно, а немного подумав. Нужно учиться убедительно лгать, если хочу увидеть родное небо.
— Демон знатный! — расплылся в довольной улыбке стражник.
Надо же, сразу нашлась тема для разговора, и подозрения с меня сняли.
— А правда, что их рабами кормят? — я испуганно косилась на агейру, разминавшего тело, гибко потягиваясь и хлопая крыльями.
— Ну ты дура! — расхохотался араргец. — Куриными мозгами раскинь: разумно ли кормить кого-то человечиной? Нет, в корме недостатка не будет, только подохнут собачки — вы ведь такие тощие! Не, агейров мясом кормят, целого телёнка за раз съедают. Наедятся и дрыхнут, мерзавцы, пушкой не разбудишь! А теперь проваливай, нечего мне глаза мозолить.
— Кстати, — он прищурился, — а ты чья? Вот возьму и скажу хозяину, что у ворот ошиваешься! Попку свою не жалко, красотка?
Солдат расхохотался и отвернулся, отвлечённый проверкой документов.
А я поспешила уйти. Незачем хозяину знать, где бываю.
Повезло, что разговорчивый стражник попался, теперь знаю, как бороться с агейрами. Выяснить бы, когда их кормят! Или кто возит им еду.
Интересно, а крысиная отрава на них действует? Много, наверное, нужно, столько Карен не продадут, а мне и подавно. Заикнись я о снотворном или яде — попаду к квиту. Тут и вину доказывать не нужно, всё и так понятно.
Да и Карен, хоть мы и подруги, в свой план посвящать опасно. Хотя трудно без помощи…
План… Нет его пока, так, одни обрывки. Знаю только, как из города выбраться, но ведь этого мало, нужно на континент попасть.
В начале июня, через два месяца после отъезда хозяина, здоровье госпожи резко ухудшилось. Она жаловалась на постоянные недомогания, тошноту по утрам, боли в спине, целыми днями лежала и просила распылять по комнате любимые духи: от их запаха дурнота отступала.
Как-то утром я застала её встревоженной и растерянной. На вопрос, в чём дело, норина Мирабель ответила, что почему-то пополнела, хотя практически ничего не ест, и указала на небольшой животик.
Госпожа действительно сильно исхудала за последние недели — а талия, наоборот, расплылась.
Всё это слишком похоже на одну вещь, и я, не удержавшись, смущённо и десять раз извинившись за наглость, спросила, давно ли у неё были женские недомогания. Ответ норины заставил принять единственное правильное решение — вызвать врача.
Осмотрев госпожу, тот сообщил две новости: хорошую и плохую. Во-первых, виконтесса Тиадей беременна, чуть меньше трёх месяцев. Ума ни приложу, как она сама этого не поняла! Видимо, графиня Ларели не считала нужным просвещать дочь на такие «низкие» темы. Во-вторых, виконт Тиадей мог не стать отцом.
Беременность протекала плохо, с отклонениями, и врач опасался выкидыша. Меня тоже пугали кровотечения госпожи, пусть слабые и редкие, но их не должно было быть!
Норине Мирабель прописали лежать, не совершать резких движений и не волноваться. К ней дважды в день приходил врач, осматривал, поил лекарствами.
Я неотлучно сидела при госпоже, уходя только на ночь, когда меня сменяла вторая горничная, и молилась, чтобы хозяин как можно скорее вернулся. Пусть он и не любил супругу, но рядом с ним ей станет лучше. Да и мне спокойнее: никто не заподозрит в злом умысле.
Приехал сеньор Мигель, сообщил радостное известие: военная компания близилась к концу, хозяин передал командование кому-то другому и со дня на день окажется дома.
Теперь маг на пару с врачом что-то делал с госпожой. Меня из спальни выгоняли, уж и не знаю, что там творилось. Наверное, усиливали действие лекарств магией или проводили особые ритуалы.
Хозяин возник на пороге глухой ночью. Взмыленный, промокший до нитки (за окном лило как из ведра), растрёпанный, похожий скорее на простого солдата, нежели на Коннетабля Арарга. Видно, что спешил, не жалея ни себя, ни Раша, ни коня.
— Как она?
Он сбросил на пол мокрую куртку и ополоснул лицо водой, чтобы взбодриться и прогнать сон. Затем тщательно вымыл руки и велел принести переодеться.
Зевая, поплелась к шкафу. Видимо, бессонницу хозяина придётся разделить мне, поднятой с кровати посредине цветного сна.
Вкратце обрисовала ситуацию, не скрывая, что врач давал неблагоприятные прогнозы.
Будто подтверждая мои слова, тишину дома нарушил женский крик. Норина Мирабель.
Мы оба, не сговариваясь, бросились в её спальню.
Испуганная плачущая госпожа лежала на кровати. При виде мужа она расплылась в виноватой улыбке и начала бормотать: «Оно само, я даже не вставала».
— Что случилось, Мирабель? — хозяин присел на кровать, взял жену за руку.
— Боль, резкая боль. У меня дыхание перехватило. И она не проходит, — по щекам госпожи потекли слёзы.
Муж притянул её к себе, вопросительно косясь на меня. Будто я знала, что делать! Да, я женщина, да, мне легче понять госпожу, но я ничем не могу помочь, хотя хотела бы. Искренне хотела бы.
— Ай, опять! — взвизгнула норина Мирабель, вцепившись в руки мужа.
Лицо её на мгновенье побелело, губы плотно сжались. Она скрючилась, поменяла положение тела, и я увидела пятно крови на простыне.
И не только я.
Хозяин, успокаивая супругу, велел немедленно разбудить сеньора Мигеля (он знал о приезде мага) и послать за врачом. Именно послать, а самой вернуться сюда.
Лицо волшебника говорило о том, что дела плохи. Он кое-как остановил кровотечение, но предупредил, что с болью ничего сделать не сможет.
Потом пришёл врач, выгнал всех из комнаты, оставшись один на один с госпожой.
Под утро мы узнали печальную новость: у норины Мирабель случился выкидыш.
Хозяин повёл себя лучше, чем я ожидала: несмотря на то, что известие стало для него ударом, предпочёл пойти к супруге, чтобы утешить. Он просидел там часа два, после чего велел принести ей снотворного, а себе бутылку рашита. Покосился на меня, одарив усталым печальным взглядом, и пробормотал: «Что за наказание-то?».
В доме воцарилась тяжёлая, тягостная атмосфера. Слуги молчаливо сочувствовали хозяевам, а я разрывалась между ними. После выкидыша супруги норн стал настойчивее, снова заговорил о детях и периодически с надеждой интересовался, не тошнит ли по утрам.
Мне было его жаль. Он тяжело переживал смерть неродившегося ребёнка, пожалуй, даже сильнее, чем норина Мирабель, которая, видимо не до конца понимала, что произошло. Я даже задумалась, не стоит ли бросить пить капли — остановила мысль, что, родив, окончательно предопределю свою судьбу. Да и хотелось, чтобы дети были свободными. Я не желала дочери судьбы скены.
Через четыре месяца после трагедии, когда чувства немного притупились, а врач заверил, что госпожа способна забеременеть и выносить ребёнка, хозяин начал снова ночевать в спальне супруги. Ему хотелось наследника, и норине Мирабель теперь тоже. Видимо, считала себя виноватой в том, что не оправдала надежд мужа, не сделала то, ради чего он на ней женился.
Я радовалась: перестала разрываться между разумом и сердцем. Продлись это ещё месяц — и я бы носила его ребёнка. В том, что забеременела бы, не сомневалась: капли не накапливались в организме, а хозяин был полноценным мужчиной. Раздавленным мужчиной, которого хотелось утешить.
Норн оставил меня в покое, даже отменил запланированный визит к врачу. Он надеялся со второй попытки получить будущего виконта Тиадея от той, что и должна его родить.
В начале зимы норина Мирабель забеременела вторично. На этот раз никаких опасных симптомов не было, животик постепенно рос, мучая хозяйку только тошнотой. Тем не менее, врач регулярно её осматривал, чтобы исключить малейшую возможность повторения несчастья.
Госпожа радовалась, радовался и хозяин, оказывая повышенное внимание беременной супруге. Глядя со стороны, казалось, что он её любит.
Беременность, хоть и протекала без опасений за здоровье малыша, выдалась для норины Мирабель тяжёлой: тошнота по мере приближения родов не спадала, а, казалось, усиливалась, ноги отекали. Бедняжка не могла смотреть на еду, болезненно реагировала на резкие запахи, стала нервной, много плакала безо всякой причины.
Она боялась рожать, боялась родить мёртвого ребёнка или умереть во время родов. Я устала успокаивать её и с облегчением вздохнула, когда у госпожи начались схватки.
Мирабель кричала, а хозяин, осушив пару стаканов рашита, заперся в кабинете, велев сказать, когда всё закончится. Ждать пришлось долго: миновал день, наступила ночь, а крик младенца всё не раздавался.
Акушерка несколько раз выходила, просила сладкого чаю и, отказываясь что-либо говорить, возвращалась к роженице.
Норн не мог заснуть, выискивал невидимую пыль, придирался к слугам, срывал волнение на попадавшихся под руку хырах, мерил шагами комнаты. Его бесило собственное бессилие и неизвестность.
— Успокойтесь, хозяин, всё будет хорошо, — я решилась протянуть кружку с успокоительным. Понимаю, он волнуется, но ведь от него ничего не зависит. — С госпожой врач, опытная акушерка. Сеньор Мигель готов помочь в любую минуту. Роды иногда затягиваются, к примеру, одна моя родственница рожала два дня…
Хозяин, вопреки опасениям, выпил лекарство и, покосившись на меня, устало то ли попросил, то ли приказал:
— Посиди со мной.
Я кивнула и спросила, не нужно ли ещё чего-нибудь.
Он отрицательно покачал головой, покосился на спальню жены и быстрым шагом направился к кабинету. Значит, остаток ночи проведёт там, ложиться не собирается.
Хозяин сидел за столом, пытался что-то читать, прислушиваясь к доносившимся из-за двери звукам. Я устроилась у его ног, прислонившись к ножке стола.
Глаза слипались, но спать сидя неудобно. Да и нельзя было спать.
Отодвинув бумаги, норн вздохнул и усадил меня на колени. Провёл рукой по щеке, притянул голову к себе, устроив на плече. Обнял, удобнее перехватив, и спросил:
— Намучалась с ней? Подремли, судя по всему, это надолго.
— А как же…? — я в недоумении подняла на него глаза.
— Я просил просто посидеть, а не развлекать. Хотя, одно твоё присутствие уже отвлекает.
Не стала спорить и позволила сну смежить веки.
Как оказалось, хозяин тоже задремал — подействовало успокоительное, поэтому первый крик младенца мы, к несчастью, пропустили.
— Мой норн, мой норн, ваша супруга разрешилась от бремени! — радостный голос акушерки с трудом пробрался сквозь паутину сна.
Хозяин встрепенулся, толкнул меня и встал, поспешив вслед за повитухой.
Зевнув, оправила платье и тоже вышла в коридор, чтобы поздравить норна со столь знаменательным событием.
Реакция хозяина у кровати спящей супруги (врач предпочёл дать ей снотворное), стёрла с лица улыбку. Разочарование.
Акушерка протягивала ему орущий свёрток — ребёнка со сморщенным красным личиком, а он упорно не желал брать его на руки, сухо распорядился найти кормилицу и няньку по совместительству.
— Мой норн, посмотрите, какая она красивая, так на маму похожа.
Хозяин мотнул головой, покосившись на затихшую, спокойно дышащую норину Мирабель. На её лбу всё ещё блестели бисеринки пота; ночная рубашка тоже была влажной.
— Стоило так мучиться, чтобы родить девочку! — с досадой пробормотал норн, но ребёнка на руки всё же взял. Подержал минуты две, вглядываясь в маленькое личико, и отдал акушерке. Та положила её на грудь матери, и девочка притихла, глядя на окруживших постель людей большими голубыми глазками.
Я невольно улыбнулась этому созданию.
— Нравится?
Кивнула. Всегда любила детей. Нет, не до умопомрачения, но тёплые чувства неизменно вызывали.
Новорожденную я видела впервые, честно говоря, представляла их немного иными, но ведь ей нет и получасу отроду.
Интересно, какой она вырастет, и как её назовут?
— Как она может не нравиться, хозяин? Маленькая норина прекрасна.
— Она девочка, а мне нужен наследник. В чём смысл женитьбы на Мирабель альг Ларели, если она не способна произвести на свет мальчика! — раздражённо пробормотал хозяин и вышел.
Госпожа забеременела, но неудачно. Выкидыш случился на раннем сроке, почему, врач сказать не мог. Через некоторое время норина Мирабель снова отяжелела. Вроде всё было хорошо, но на девятой неделе начались жуткие боли в животе, окончившиеся тем, что она потеряла ребёнка. Я полагала, причиной всему простуда, которую госпожа подхватила в гостях у подруги. Сквозняки и мнимое тепло майского вечера сыграли злую шутку.
На этот раз не обошлось без врачебного вмешательства.
Выйдя от больной, доктор попросил хозяина поговорить с глазу на глаз.
— Можете сказать при торхе, она не разболтает, — пожал плечами норн.
— Хорошо, как пожелаете. Как вы знаете, у вашей супруги снова случился выкидыш… К сожалению, судя по всему, она больше не сможет иметь детей, или же беременность будет протекать с риском для здоровья норины.
— То есть? — напрягся хозяин, слегка подавшись вперёд.
— У норины хрупкое здоровье, есть проблемы, которые не лечатся даже магией. С годами, если она окрепнет, можно попробовать, но я бы не советовал. Если даже норина сумеет выносить ребёнка, велика вероятность, что вам придётся выбирать между матерью и дитя.
— Уйди, — глухим голосом пробормотал норн, обращаясь ко мне.
Забрала метёлку для пыли и покорно вышла. Не удержавшись, обернулась. Никогда ещё не видела хозяина таким убитым.
Они с врачом говорили около часа, затем он ещё раз заглянул к больной и откланялся. Хозяин не провожал, в тот день я его вообще больше не видела. Зато потом узнала, что он напился. И, наверное, не только — откуда можно вернуться в четыре часа утра, пропахшим тяжёлым сладким ароматом?
— Значит, ты, — заплетающимся языком проговорил норн, без стука явившись в мою комнату. Хотя, зачем ему стучать? — Мне нужен сын, Лей. Я ради сына всё, что угодно, сделаю! Всё, что попросишь. Ну, хорошая моя, что же ты отворачиваешься? Не нравится? Просто у моей жены больше не будет детей, не будет, понимаешь?! Сыновья умерли, у Мирабель дочка, ты не рожаешь… Проклятие, будто кто-то проклял. Лей, у меня вся надежда на тебя, Змейка! Чтобы с такими же глазками… Я их любить буду. И тебя. Не нужна мне жена… Ты…
Он притянул меня к себе, обдав смесью запаха выпивки и духов, и впился губами в губы. Я попыталась отвернуться: если уж хочет, пусть хотя бы не целует, но норн придерживался другого мнения. Всю мою шею, плечи, грудь покрыли поцелуи.
Я смирилась с тем, что придётся отдаться пьяному, но хозяин повёл себя странно: уткнулся лицом в грудь и на несколько минут затих. Потом встал, с тоской посмотрел на меня и молча ушёл.
Днём пошла проведать Мирабель — ей сейчас плохо, хотя, наверное, хозяину хуже. Госпожа потеряла ещё одного ребёнка — это ужасно, но самое ужасное ей не сообщили. И я не скажу, это дело врача. Представляю, что с ней будет. Я бы с ума сошла, поэтому хотела подготовить, утешить, сделать всё, чтобы она не винила себя. А она ведь будет.
Страшно подумать, какие ей станут сниться сны! Видеть неродившихся детей, сознавать, что ты не оправдала возложенных ожиданий, чувствовать холодность и отстранённость мужа, понимая, что тому виной. Хорошо, что у норины Мирабель есть Ангелина, иначе бы я опасалась самого худшего.
Госпожа лежала на подушках и плакала. Даже не плакала, а подвывала. Увидела меня и разрыдалась в голос.
Я попятилась к двери, но норина Мирабель остановила, велела подойти и выгнала служанку, пытавшуюся напоить её лечебным настоем. Ухватила за руку, крепко сжала и, всхлипывая, спросила:
— Лей, за что? Что я сделала богам? Кому я теперь нужна, Лей?
Неужели ей рассказали? Но кто и когда?
Оказалось, сама догадалась, когда на пару минут зашёл муж, поинтересовался, как она себя чувствует, и холодно заметил, что ему очень жаль.
Госпожа обещала попробовать ещё раз, клятвенно обещая, что сумеет родить наследника. Норн в ответ покачал головой, сказав, что не намерен покупать ребёнка ценой жизни жены. Тут-то норина Мирабель всё поняла и, когда заходил врач, попросила подтвердить или опровергнуть страшную догадку. А врачи лгать не умеют, говорят правду без прикрас.
Села ближе, подумав, обняла госпожу за плечи. Та разревелась, уткнувшись в моё плечо, так крепко сжимая, что после остались красные следы от ногтей. Я напоминала об Ангелине, заверяла, что хозяин не выгонит, не вернёт родителям, будет относиться, как прежде. А она всё плакала и плакала, уже беззвучно, вздрагивая, будто от судорог.
Когда госпожа немного успокоилась, дала ей прописанный врачом раствор и принесла дочку. Её непосредственное живое личико вызвало на лице матери улыбку, особенно когда та потянула к ней ручки и загугукала.
Но потом норину Мирабель охватила прежняя чёрная тоска и, чтобы не пугать ребёнка плачем матери, я предпочла унести его.
В коридоре столкнулась с хозяином. Он с отсутствующим видом стоял и смотрел на спальню жены. Заметив дочь, теребившую шнуровку моего платья (какая она всё же хорошенькая!), вздрогнул и переменился в лице, будто от острой боли на миг перехватило дыхание.
— Ты улыбаешься, будто Ангелина твой ребёнок, — хозяин подошёл, но на руки малышку брать отказался. — Отнеси её, Лей, не хочу её видеть. Потом. Мирабель как?
— У госпожи истерика, — понимала, что сейчас не время для улыбок, но не могла иначе реагировать на маленькую норину, которой было всё равно, рабыня я или нет. Она ведь не у всех на руках сидела тихо, иногда закатывала такие концерты, а меня принимала.
Норина Ангелина растёт, уже отлично ползает, разговаривает на одной ей понятном языке и интересуется всем на свете. Шнуровку мне таки развязала, хорошо, успела вовремя подхватить платье.
— Успокоительного жене дай. Нет, пусть кто-то другой даст. Графиню нужно позвать, всё-таки её дочь… Пусть успокоит.
— Если хотите, я могу посидеть с госпожой, проследить, чтобы ничего не случилось. Вот только уложу норину Ангелину…
— Нет, не хочу. Пусть сама уснёт. Перестанет думать, станет легче. Ангелину потом принеси — она её любит.
Я кивнула и отнесла девочку в детскую, в манеж, сдав под опеку кормилицы.
В дверях ещё раз улыбнулась и помахала этому очаровательному существу в голубом платьице. Даже не верится, что из таких младенцев вырастают жестокие бессердечные холодные люди.
Остаток дня я поровну поделила между работой и госпожой. Да, она вроде заснула, но не хотелось, чтобы она проснулась наедине со своим горем.
Хозяин к ней больше не заходил: он и раньше не знал, что делать с истериками супруги, а сейчас, будучи потерянным и разбитым, тем более не желал этого слышать. По сути, норн чувствовал то же, что госпожа, только держал эмоции в себе, заглушая их выпивкой и рутинной бумажной работой.
Он не обедал, велев принести ему чего-нибудь в кабинет, а вечером и вовсе ушёл. На всю ночь.
Я же заночевала в спальне госпожи. С трудом удалось заставить её заснуть, только после двойной дозы снотворного. Спала с ней в одной постели, только поверх одеяла: госпоже нужно было к кому-то прижаться, сама попросила. Разумеется, лучше бы к мужу, но муж женился на ней по расчёту, а по расчёту не пожалеешь… Топил горе в рашите.
Утром, ещё до возвращения хозяина, снова заходил врач, прописал лекарства, посоветовал перенести в спальню кроватку ребёнка и передать виконту, чтобы тот больше времени проводил с супругой, говорил комплименты, всячески показывал, что трагедия ничуть не отразилась на его отношении к ней.
Купить лекарства вызвалась я: хотелось вырваться из пропитанного горем дома.
Специально выбрала аптеку в соседнем квартале, чтобы прогуляться — госпожа проспит ещё часа четыре, торопиться некуда.
Выйдя из аптеки, столкнулась с каким-то человеком. Извинилась, отвесила поклон и, не поднимая глаз, хотела пройти мимо, но меня радостно окликнули:
— Как тесен Гридор!
Я вздрогнула. Это же Тьёрн, ученик мага сэра Тиадея. Но что он здесь делает?
— Что, не ожидала? — рассмеялся маг и заглянул в сумку с покупками. — Так, что там у нас? Надо же, не капли, а сильное успокоительное. И для крови кое-что. Странный набор…
— Это для госпожи. Не верите, аптекаря спросите и доктора Фацерна. Он сегодня выписал рецепт, — я смело взглянула Тьёрну в глаза. В этот раз я честна и не совершила никакого преступления.
— Верю-верю. Подобные лекарства просто так не продадут, да и врачебный шифр не подделаешь. Их ведь в специальную книгу записываются, в двух копиях. Одна возвращается врачу, другая остаётся у аптекаря. На всякий случай.
Как интересно! Значит, за продажей всего, что может причинить вред, тщательно следят.
— А что вы делаете в Гридоре, снэр Тьёрн?
— Работу ищу. Точнее, устраиваюсь. Я ведь обучение закончил, свидетельство получил и знак, — маг гордо продемонстрировал подвеску-октаэдр.
— Рада за вас, снэр. Надеюсь, боги будут к вам благосклонны.
— Я тоже… Напомни своё имя.
— Иалей, снэр.
— Точно! У меня хорошая память, а тут из головы вылетело. Очень торопишься? Просто я человек новый, а ты, чувствуется, привыкла к этой толчее… Словом, я один дом ищу, совсем запутался, проголодался, как стая волков! Думаю, твой хозяин не обидится, если ты поболтаешь немного с магом?
Он отвёл меня в подвальный кабачок, усадил на перевёрнутую бочку и, уплетая нехитрый обед, сдобренный элем, выпытал всё, что знала о высшем свете Гридора. Узнав, что хозяин женился, просил передать поздравления, на что я осторожно заметила, что он выбрал неудачное время. Разумеется, Тьёрн спросил почему, и я вкратце рассказала о норине Мирабель.
— Слушай, а вы к ней мага уже звали? — Я отрицательно покачала головой. — Да быть того не может! В её состоянии маг — гораздо важнее лекарств. Ты пойми, она на грани балансирует, с ума сойти может или руки на себя наложить. Успокоительные боль притупляют, а нужно её выпустить. Словом, пусть виконт своего чародея позовёт.
— Не позовёт, — вздохнула я. — Хозяин дома не ночевал, да и вообще не появлялся. Ему самому сеньор Мигель пригодился бы. У него своё горе на уме, о госпоже он не думает, да и не понимает, каково ей.
— Ладно, сам свяжусь. Пусть не по правилам, но мне виконтессу аль Тиадей жалко. Куда, думаешь, хозяин мог пойти?
Понятия не имела. Вариантов немного: пьёт в каком-то заведении, у друзей, в борделе или у любовницы. Последней, вроде, у него сейчас не было, но при желании завести несложно. Виконт Тиадей — видный мужчина, богатый, знатный, влиятельный, да и симпатичный. Желающие всегда найдутся.
Тьёрн нахмурился, барабаня пальцами по столу:
— У меня встреча, хотя… Далеко отсюда особняк Тиадеев? Рискну, только вашего мага предупрежу, чтоб не в претензии был. Ему бы не в замке сидеть, книжных червей кормить, а при виконте жить. Или в замке что-то ценное, что он сторожит?
Я пожала плечами. Сеньор Мигель не домосед, постоянно куда-то уезжал. Оно и понятно — в мирное время хозяин редко прибегал к его услугам.
Спешно закончив обед и кинув на стол горстку монет, Тьёрн направился к нашему дому. Важно представился управляющему, как протеже мага сэра Тиадея, презрительно скривился при попытке задать ещё какой-то вопрос, будто случайно, качнув подвеской с колдовским знаком, и попросил доложить о себе либо хозяину, либо хозяйке.
Норна дома не было (я даже начала беспокоиться, не случилось ли чего), а норина Мирабель, разумеется, никого не принимала. Но Тьёрна это не остановило. Я узнавала в нём черты, присущие другим магам: высокомерие, лёгкое презрение к простым авердам, непоколебимая уверенность в собственных силах и правоте.
— Думаю, меня норина примет. Пустили же вы врача? Так считайте, что я врач. Нет, разумеется, я могу уйти, но без меня виконтессе Тиадей лучше не станет. А виконт Тиадей не погладит по голове за твёрдолобое упрямство.
Управляющий сдался, попросил Тьёрна подождать в приёмной, велев мне быстро сбегать и взглянуть, спит ли госпожа. Она не спала, лежала на кровати, уставившись в одну точку. И будто не моргала. Я несколько раз окликнула её перед тем, как дождалась какой-либо реакции.
Положила купленные лекарства на столик и доложила, что её хочет видеть один человек — «Он поможет вам, госпожа, сделает так, чтобы сердце меньше болело».
Норина ответила всхлипом, замотала головой и уткнулась лицом в подушку.
Маг пробыл у неё около двух часов, за это время из-за двери не донеслось ни звука. Потом вышел, довольно улыбаясь, и выписал счёт за услуги. Подумав, приложил к нему листок с именем и столичным адресом.
Заглянув в спальню, увидели, что госпожа сидит, откинувшись на подушки. На столике стояли пустой стакан и открытая бутылочка с лекарством.
Норина Мирабель выглядела уставшей, с резко обозначившимися скулами, поникшими уголками рта, но не плакала. Обернувшись на робкие шаги горничной, попросила чего-нибудь поесть.
Не знаю, что с ней сделал Тьёрн, но госпоже определённо стало лучше.
Уходя, маг шепнул:
— Если вдруг понадоблюсь, я остановился на постоялом дворе «Танцующая лошадь». Был бы рад, если бы ты прогуливалась возле него каким-нибудь вечерком, город показала…
Я предпочла промолчать: для всех мы незнакомы. А то неизбежно начнутся вопросы, и всплывёт то, что хотелось бы скрыть.
Хозяин появился тогда, когда мы уже забили тревогу. Как ни странно, твёрдо держался на ногах, вид имел презентабельный и даже велел накрывать к ужину. Правда, подойдя ближе, я почувствовала запах рашита. Пил, но последствия алкоголя успели наполовину выветриться. Значит, не из кабака. Но и дешёвыми духами от него тоже не пахло.
— Что принюхиваешься? — норн устало опустился на стул, вытянул ноги. — Будто собака. Хочешь узнать, где меня носило? Ну да, я же должен быть у постели стонущей от горя супруги, изображать, что я её люблю… Как она, всё плачет? Бедняжка, столько же успокоительного выпила за день? Думаю, пинту, не меньше. И лысого демона это поможет!
— Что там у тебя? — хозяин покосился на оставленные Тьёрном бумаги.
— Здесь был маг? У моей жены? Без моего ведома? — Голос постепенно повышался.
— Мы не знали, где вас искать, хозяин, а снэр предъявил управляющему рекомендации от вашего дяди, был так настойчив… Госпоже после его визита стало лучше, она теперь ест.
— Не знали, где искать, — рассеянно повторил хозяин и горько усмехнулся своим мыслям. — Подальше отсюда, в разухабистой конуре, где веселье вставало поперёк горла. Значит, его зовут Тьёрн Содерик, и он ищет работу. Что ж, если Мирабель действительно лучше, он её нашёл. Пусть придёт завтра к одиннадцати, я хочу поговорить с ним. У Роналда есть вакантное место, если окажется дельным малым, порекомендую. Только сначала я взгляну на Мирабель. Или не стоит?
Не особо вслушиваясь в монолог хозяина, расставляла приборы и не обратила внимания на воцарившуюся в столовой тишину. Как оказалось, напрасно. Норн пристально смотрел на меня. Только теперь я поняла, что он действительно задал вопрос, хотел знать моё мнение.
— Хозяин желает, чтобы я ответила? — уточнила на всякий случай, всё ещё не веря ушам.
Он пожал плечами и отвернулся:
— Значит, не стоит. Или даже моя собственная торха не желает со мной разговаривать?
Отложила в сторону полотняную салфетку, приблизилась к нему и опустилась на корточки:
— Как я могу, хозяин? Просто думала, что вы разговариваете сами с собой…
— Нет, с тобой. Как с единственным нормальным существом во всём доме.
Норн обернулся ко мне, слабо улыбнулся и, подхватив, усадил на колени. Теперь я отчётливо ощущала всю гамму исходивших от него запахов: рашит, табак, несвежая рубашка, лошади… Значит, не бордель, хотя, что ему мешало там побывать? Лучшее место, чтобы забыться для мужчины, да и ночевал же он где-то…
Прижал к себе, провёл рукой по позвоночнику и вздохнул. Не целуя, прошёлся губами по шее, щеке, до виска, потом всё же поцеловал за ухом и отпустил.
Чувствовала, что хотел, чтобы я осталась, посидела ещё, и задержалась на пару минут, стараясь не обращать внимания на запах.
— Что она сейчас делает?
Моё решение вознаградили лаской — чередой нежных прикосновений.
— Не знаю, хозяин, я могу посмотреть…
Аккуратно соскользнула на пол, но он удержал за руку:
— Не нужно, зайду после ужина. Ты права, не стоит в таком виде. Посидишь у неё с часик, почитаешь что-нибудь и придёшь ко мне.
Хозяин отужинал молча, потом потребовал от управляющего рассказать о неожиданном визите мага, передал через него деньги и короткое сухое письмо с благодарностями. Затем заглянул к супруге, пару минут пробыл у дочери, за что-то отчитал кормилицу и заперся в кабинете, просматривая почту.
Я же, как обычно, помогла убирать со стола, сбегала вниз, забрать из стирки выглаженное бельё. Потом просидела у норины Мирабель не положенный час, а все полтора.
После успокоительного госпожа заснула, сама, без снотворного. Не знаю, что там сделал Тьёрн, но она больше не рыдала, захлёбываясь слезами, просто пребывала в состоянии апатии.
Когда вошла в спальню хозяина с традиционными принадлежностями для ежевечернего умывания, часы пробили одиннадцать.
Норн сидел на постели, уронив голову на руки. Вошла я тихо, поэтому он не сразу услышал, изменил позу.
Значит, права, и ему не лучше, чем норине Мирабель.
Стало так жалко его, захотелось сделать что-то приятное, особенно с учётом отношения ко мне. Но подарить то, чего он так желал, я не могла. Нет, не потому, что мысль о ребёнке от этого человека вызывала отвращение, а потому, что я не желала оставаться араргской рабыней, принимать навязываемые правила игры и, самое главное, — отдавать младенца в чужие руки.
Рожать можно только либо от любимого человека, либо от мужа и растить свободных детей в полноценной семье.
Как оказалось, приятное я ему сделать могу. Или он мне — тут всё сложно.
Настоящее безумие, напоминавшее его поведение после первого военного похода. Хозяин будто хотел вобрать меня в себя и, в то же время, страстно желая сделать приятное. И делал: тепло растекалось по телу, живо отзывавшемуся на всё, что с ним вытворяли.
Бедная простыня скомкалась и наполовину сползла на пол, где уже сиротливо валялось одеяло, но нам не было до этого никакого дела.
Мысли путались, превратившись в клубок. Забылась норина Мирабель, маг, норина Ангелина, неродившиеся дети виконта, осталось только это сладостное ощущение.
Закончив, он поцеловал меня, поднялся и задул свечи — этого я сделать не успела. Значит, ещё не всё, значит, остаюсь до утра.
Так и случилось, всю ночь получала то, чего лишили госпожу: и ласки, которые не положены рабыне, и поцелуи, такие разные, и удовольствие, которое мне откровенно стремились доставить. Почему я решила, что хозяин этого хотел? Он спрашивал, впервые спрашивал, как и что я хочу. Я, разумеется, краснела, вызывая усмешки своей стеснительностью и просьбы перестать быть такой скованной. Эти комментарии свидетельствовали о том, что близость со мной благотворно сказалась на душевном состоянии хозяина, заставив хотя бы на время забыть о трагедии.
И я рассказала. Отвернувшись, сказала, что мне нравится. И получила то, о чём говорила Сара, несколько минут ощущая себя такой счастливой.
— Если бы ты родила мне сына, Змейка… — уже под утро, в полудрёме, обнимая, пробормотал хозяин. — Сын…
— Заведите ещё одну торху, хозяин, она родит вам много здоровых детей, — осторожно закинула удочку я.
— Мне вполне хватает одной. Одна жена и одна торха… Ничего, Лей, всё будет хорошо, я обо всём позаботился.
Когда проснулась, солнце давно встало, а в доме кипела жизнь. В ужасе сообразив, что проспала, начала торопливо одеваться, разыскивая разбросанные по всей спальне вещи. Привычным движением стащила с постели испачканное постельное бельё и, мельком взглянув в зеркало, поспешила в коридор.
Разумеется, получила выговор от управляющего, да ещё с похабной ухмылкой: мол, разомлела в хозяйской кровати, а сам норн два часа назад встал.
Хозяина застала в спальне госпожи: он расспрашивал её о здоровье и выяснял, не нужно ли чего-нибудь в городе. Заметив меня, велел подождать в холле.
Недоумевая, что он хочет мне поручить, переобулась и спустилась вниз. От слуг узнала, что норн куда-то едет: велел заседлать коня.
— Что стоишь, выходи, — на ходу надевая перчатки, бросил мне с нижнего пролёта лестницы хозяин. — Поторопись, тебе на час дня назначено.
Мне? Назначено? Сердце ёкнуло и забилось часто-часто. От липкого страха засосало под ложечкой, даже вспотели ладони.
— Вы везёте меня к врачу? — упавшим голосом поинтересовалась я, пятясь в лакейскую.
— Да. Врач хороший, больших денег стоит, но мне для тебя не жалко. Специализируется на бесплодии. Не бойся, ничего плохого он не сделает, сначала просто посмотрит, пропишет лечение. У него магическое образование, так что корень проблемы сразу почувствует. Это не больно, — он по-своему истолковал мой испуг.
Ноги подкосились, я едва не упала, судорожно вцепившись руками в столик для писем.
Капли, я же постоянно пила капли, а они наверняка оставляют след в организме. Я ведь могла забеременеть в своё время, день или два, не больше, а они убивали ребёнка в зародыше. Вдруг врач умеет определять даже такое?
Не поехать, отказаться? Но по какой причине?
Рассказать хозяину правду? Но он убьёт меня, начнёт сам, а закончит квит.
Оставалось надеяться, что всё обойдётся. Могу же я быть здорова, норн тоже, просто какая-то несовместимость? Или ещё что-нибудь. Шоан, лишь бы это таинственное нечто существовало!
— Какая-то ты бледная, — качая головой, произнёс хозяин, беря меня за руку. — Наверное, истощение сил. Хотя бы поела с утра?
Я сглотнула и кивнула. Страх душил меня.
— Лей, пойдём, не отнимай чужое время. Мне было нелегко уговорить выкроить для нас часик. Что ты как маленькая!
Я осторожно высвободила руку, опасливо отступила на пару шагов, ближе к кухне, и, опустив глаза, пробормотала:
— Не нужно к врачу. Я должна вам кое-что сказать.
Он отмахнулся, сказал, что потом, а мы и так опаздываем. Я пыталась возражать, говорила, что это важно, но хозяин не слушал. А я ведь хотела признаться, не желала его опозорить.
По дороге хотелось спрыгнуть с коня и сбежать, только знала, бесполезно. Можно, конечно, выпалить в лицо, что я пять лет обманывала его, лгала, лишала того, чего он жаждал больше всего на свете, но тогда я навсегда осталась бы лежать на мостовой.
Копыта лошади намного хуже плети, а камни войдут в тело. Я буду как тот маг из борделя, которому раздробили череп, и меня отдадут на корм собакам или отвезут на свалку. А, может, обезображенный труп и вовсе повесят и станут показывать на площади Слёз?
Я не знала, каково наказание за моё преступление, но догадывалась, что парой ударов не отделаюсь. Даже двадцатью. Двадцать за ложь, ещё столько же за поступок. Или мне полагалась не плеть? Шоан, пожалуй, лучше бы он в минутном порыве убил меня!
Врач жил в респектабельном квартале, застроенном особняками уважаемых представителей второго сословия и незнатных дворян. К слову, норина Доррана дом здесь себе позволить не могла. Среди жителей преобладали маги и придворные.
В приёмную меня втолкнули почти в бессознательном состоянии, в отчаянье цеплявшуюся за все попадавшиеся под руки предметы. Когда хозяин усадил на диван, я не выдержала и, крепко сжав его запястье, прильнула к нему губами. Если бы могла, на колени бы встала, но удерживала слабая надежда, что всё обойдётся.
— Лей, что происходит? — хозяин встревожено заглянул в глаза. — Ты же никогда врачей не боялась. Да ты вся трясёшься! Вспомнила о госпоже?
Я промолчала и отвернулась.
Нет, не могу!
Через пару минут помощница доктора попросила меня войти. Норн остался ждать в приёмной.
Врач велел раздеться и лечь на кушетку. Сначала просто визуально осмотрел, ощупал, уделяя особое внимание низу живота, спросил, не больно ли, не мучили ли когда неприятные ощущения. Потом послушал сердце и задал ряд откровенных вопросов. Я не могла рассказывать о таком мужчине, но пришлось. А он всё записывал, особенно интересуюсь регулярностью и характером близости с хозяином.
— Странно, девочка, видимых физических отклонений нет, на нужные фазы цикла вы попадаете, сам процесс, скажем так, правильный и тебе приятный, а результата нет. Что ж, давай смотреть, может, ты от рождения такая.
Врач достал плоский вытянутый кристалл и активировал его заклинанием, отчего тот засветил изнутри ровным фиолетовым светом. Сняв перчатки, одну руку он положил мне под грудь, другой водил кристаллом над телом, практически касаясь кожи. Я невольно засмотрелась: в первый раз видела, чтобы предмет парил в воздухе, направляемый движением ладони.
Нахмурившись, доктор приложил кристалл к животу. Он мигнул, выдав какое-то изображение, после чего потух. Медик убрал его на место, сделал несколько записей в моей карточке и, обернувшись, покачал головой:
— Здорова ты, милочка, голову хозяину дуришь. Что пьёшь?
Я сделала вид, что не понимаю.
— Кристалл не обманешь. Он определил, что женские органы в полном порядке и отлично оплодотворяются, а ещё почувствовал семь нерождённых детей сроком до трёх дней, зачатых в течение последних пяти лет. Без отклонений. Сами по себе они бы не умерли, если бы ты им не помогла. Самым простым способом — приняла специальные капли. Только вот как ты их достала? Их торхе без рецепта не продадут.
Я молчала, низко опустив голову. Торопливо оделась — если и убьют, хотя бы одетую.
— Ну, ваше дело. Но ты повела себя неразумно. Крала или просила купить? Хотя, неважно, сама судьбу выбрала. Надо было рожать, дурёха, редко когда такой заботливый, любящий хозяин встречается. То, что солгу, не жди, скажу, как есть.
Я и не ждала, покорно вышла за дверь к своему палачу, проигнорировав его вопросительный взгляд.
Через пару минут вышел врач и протянул хозяину конверт:
— Вскроете дома, я там всё подробно расписал. За консультацию возьму минимум, думаю, вашу девочку, мой норн, я здесь больше не увижу. До свидания, мой норн.
Хозяин удивлённо взглянул сначала на него, потом на смертельно бледную меня, убрал конверт в карман и попрощался.
Всю обратную дорогу молилась и молчала, безвольно уронив голову на грудь. Кажется, норн начал что-то понимать, иначе не буравил таким взглядом.
Конверт он вскрыл в холле.
Спастись бегством не успела, только, запинаясь, пробормотать:
— Хозяин, я должна вам кое-что сказать. Это касается детей…Только, прошу, позвольте мне объяснить!
— Здорова, — хозяин поднял на меня глаза, от чего слова застряли в горле. — И можешь иметь детей. Это ты хотела сказать? Ещё перед визитом к врачу?
Я кивнула, пятясь к лестнице.
— Стоять! — рявкнул норн. — Я хочу дочитать до конца.
И, видимо, дочитал, потому что переменился в лице. Глаза потемнели, губы сжались.
Заключение врача полетело на пол.
— Ты что-то пила? — еле сдерживая ярость, тихо спросил хозяин, делая шаг ко мне. Я — от него, упершись в перила.
— Да, — прошептала, сползая на пол и ожидая града ударов.
— Немедленно принеси эту дрянь! Всю, я велю проверить, я сам проверю, дом вверх дном переверну.
Поспешила наверх, намериваясь не выполнить просьбу норна, а наглотаться снотворного госпожи — единственный, как казалось, возможный выход из положения. Хозяин, очевидно, предвидел подобное развитие событий, ухватил за шкирку и приволок в мою комнату. Под его гневным взором я достала из тайника бутылочку, а потом и поддельные рецепты.
Капли норн швырнул об стену. Бутылочка со звоном разлетелась, обдав брызгами и поранив руку. Рецепты разорвал в клочья, даже не читая.
— Подлая тварь, вот, значит, как ты отплатила за доверие! Лгала, лгала все эти пять лет, а я, дурак, тебе верил! Относился с такой теплотой — а ты предала. Надо было не мешать Шоанезу, пусть бы он сделал, что хотел, — заслужила. А я его из-за тебя… Дрянь, какая же ты дрянь! Знала, что у Мирабель никогда не может быть детей, видела, что со мной творилось, и пила отраву. Изображала жалость — и пила. Лживая мерзавка! Семь, целых семь… Хотя бы одного, предательница, хотя бы одного могла родить! Значит, свободу получить не желала? И не получишь, а ведь могла бы. Зелёноглазая двуличная сука!
Щёку обожгла пощёчина, а потом он ударил меня. Потеряв равновесие, упала, пытаясь оправдаться, объяснить, что не издевалась над его чувствами, не получала удовольствия от его мук, искренне сочувствовала, но хозяин не слушал. Удары сыпались одним за другим, всё, что я могла, — закрыть голову руками.
Хотя бы не ногами, но от этого менее болезненно не становилось.
Когда на спину обрушалась плеть, причиняя страдания даже через одежду (норн был вне себя от отчаянья и ярости), в ужасе завизжала.
Снова свист — и снова боль. От неё брызнули слёзы из глаз.
Он встряхнул меня, рывком поднял на ноги, на время прекратив избивать:
— Как ты могла?! Молчишь? Бесчувственная расчётливая дрянь! Предательница!
Хозяин оттолкнул и продолжил вымещать свои чувства.
Разрыдалась, не надеясь, впрочем, что он пожалеет. Плакала в голос, даже не пытаясь умолять, просить пощадить, не забивать до смерти.
Но всё внезапно кончилось. Больше никаких ударов, только тупая боль в спине, ногах, руках, боку…
Я осторожно отняла руки от лица и сквозь пелену спутанных волос взглянула на хозяина. Его глаза тоже были обращены на меня.
Кажется, приступ ярости схлынул, только губа подёргивалась.
На что-то пристально смотрел. На моём лице.
Проведя рукой по щеке, смахнула слёзы. Прикосновение отозвалось болью — последствия пощёчины и падения.
— Я не могла, поймите, не могла, — с трудом села на колени. — Я не предавала, не использовала вас. Просто я живой человек и тоже чего-то хочу или не хочу. А ребёнок… Дети должны рождаться по взаимному согласию. Не для того, чтобы их продавали. А мои были бы рабами. Я вас очень ценю, вы самый лучший хозяин…Но я не могу от хозяина, как собака…
— Убирайся, уйди, чтобы я тебя не видел, — глухо пробормотал норн. — А то убью. Или ещё хуже. Не хочу тебя покалечить.
Уже в дверях он обернулся и спросил:
— Кто давал тебе капли в первые месяцы? За ворота тебя не выпускали.
— Простите, но я не скажу.
— Ты никогда ничего не говорила, даже о себе, когда я пытался узнать! И сейчас решилась признаться только под угрозой неизбежного наказания. А так бы всё смотрела и лгала? Права, тысячу раз права снэрра Джованна, — я слишком мягок к тебе, не могу даже наказать. Потому что это не наказание, Лей.
Хозяин покачал головой, а потом, внезапно выхватив кинжал, со всей силы вогнал его в дверной косяк.
Когда норн ушёл, оружие так и осталось в плену дерева, воткнутое по рукоять. Я, как зачарованная, смотрела на него, понимая, что в удар были вложены все клокотавшие в хозяине чувства. Норн действительно пожалел.
Доковыляв до подвала и приложив к синяку на щеке лёд, ожидала, что вот сейчас появится управляющий или кто-нибудь из слуг и наденет на меня ошейник хыры.
На кухне мне посочувствовала
Карен, перебинтовала руку, напоила вкусным крепким чаем, явно, не для служанок, без лишних расспросов предложила обработать ранки и ушибы. Конечно, зачем спрашивать, если никто, кроме хозяина, так избить не мог.
Оказалось, всё не так страшно, во всяком случае, шрамов не останется.
— Он будто с ума сошёл, чуть не убил двоих хыров. Одному парню руку сломал за то, что был неповоротлив, — сообщила Алоиз, тоже вдруг проникшаяся ко мне сочувствием. — Как зверь. Что случилось-то? Это из-за тебя? Всегда смотрел так ласково, баловал — а тут вдруг…
Рассказывать не хотела — осудят.
Боясь подниматься наверх, весь день провела на кухне, помогая готовить, вытирать и расставлять по полкам в буфетной посуду. Часто присаживалась на табурет, пережидая тупую боль. В конце не выдержала и прилегла в закутке рядом с чуланом. Закрыла глаза и просто лежала, ожидая, что же будет дальше.
Я преступница, преступница по местным законам, нанесла виконту личное оскорбление, он этого не простит. Сейчас вернётся трезвый рассудок, хозяин заедет за солдатами, и завтрашний рассвет я встречу на площади Слёз. Или не встречу. Бросят в камеру с заключёнными и оставят до утра.
Но никто не приходил, только Карен предложила довести меня до комнаты. Я отказалась: боялась туда возвращаться, снова увидеть кинжал, клочки бумаги, осколки стекла, капли крови… Но она настаивала, что необходимо лечь.
Поддавшись на уговоры при условии, что Карен посидит со мной, поплелась к лестнице.
На межэтажной площадке столкнулась с госпожой. Она была в ночной рубашке и пеньюаре, бледная, с тёмными кругами под глазами. Такая худая…
Норина Мирабель ахнула и приказала отвести меня в свою спальню. Там она, на время позабыв о собственной утрате, уложила нерадивую рабыню на кровать, приложила примочку из спитого чая к синякам на лице и отругала Карен за то, что та не удосужилась позвать врача.
— Не нужно, госпожа. Вы так добры ко мне, но хозяин будет недоволен.
— Не будет, — улыбнулась норина Мирабель. — Он сам просил посмотреть, что с тобой. И, как оказалось, не зря.
Я удивлённо округлила глаза. Хозяин просил? Но зачем? Если меня должны повесить, то зачем лечить?
Сознание того, что норн рядом, через пару комнат, в кабинете, заставляло сердце биться так, что перехватывало дыхание. Он велел не попадаться на глаза, зря не предупреждал бы.
Конечно, норн ведь так хотел детей, ещё до женитьбы на норине Мирабель. Детей от меня. В последние годы помешался на этом, а тут ещё болезнь госпожи… Его можно понять, особенно, вспомнив, кто я есть.
Не стоило пить с утра эти капли: могла бы оказаться беременной, и он бы меня не тронул… Но прошлого не вернёшь.
Врач внимательно осмотрел меня, выявил ряд ушибов средней тяжести, не опасных для жизни. Теперь я и сама видела тёмные обширные синяки и припухлости на коже. Некоторые кровоточили.
Хыры осторожно перенесли меня в мою комнату, где уже успели прибраться.
Кинжала тоже не было — ещё бы, такой соблазн! Только я бы всё равно не смогла его вытащить.
Последующие несколько дней были похожи один на другой: лежала, ела, разговаривала с Карен и Фей. Хозяин не появлялся, я даже не слышала его голоса. И к лучшему.
Страх медленно отступал, появилась робкая надежда, что всё закончилось, что каким-то непостижимым образом останусь торхой. По всем правилам я должна была уже валяться на подстилке из соломы в компании крыс. Побои не были настолько сильными, чтобы искупить вину.
На четвёртый день уже вставала, но за пределы комнаты не выходила, боялась встретить хозяина: раненый зверь смертельно опасен. Еду мне носили, работать не принуждали, так что причин покидать убежище не было.
Ещё раз заходил врач, взглянул, как рассасываются синяки, заживают последствия побоев.
А в начале следующей недели управляющий заявил, что я могу работать:
— Только тяжести не таскай и возле спальни хозяина не появляйся. Прислуживать за столом тоже другая будет.
Промелькнула мысль: норн с горя завёл новую торху. Но нет, новых рабынь не прибавилось.
Мне нравилось находиться при госпоже и её дочери. Правда, девочка нередко вызывала слёзы норины Мирабель: напоминала о неродившихся братиках и сестричках. Но госпожа брала её на руки, играла в ладошки и радовалась попыткам произнести что-то осмысленное.
Страх всё ещё жил во мне. Я напряжённо прислушивалась к шагам, боялась, что сейчас войдёт норн, понимая, что ничего не может длиться вечно.
Его я увидела почти через месяц, когда, забравшись на стремянку, мыла окна. Раскрыла их нараспашку, наполняя комнаты шумом летнего большого города.
Напевая популярную народную кеварийскую песенку, наводила чистоту, любуюсь отражением мебели в прозрачном стекле. Настроение, впервые за эти дни, было прекрасным. Вечером собиралась на праздник: после случившегося хотелось отвлечься. Госпожа разрешила, а хозяина я не интересовала. Будто умерла.
Разумеется, отпустили не одну, но с девчонками у меня хорошие отношения, смогу погулять. Может, и к Тьёрну загляну: подумав, поняла, что такими подарками судьбы не разбрасываются.
— Осторожнее, не оступись.
Я едва не упала, услышав этот голос. Спокойный, бесстрастный, такой, как в первый год моего рабства. Осторожно сев и кинув тряпку в таз, испуганно оглянулась, мысленно прикинув, сколько футов отделяют от пола. И сколько от земли.
Хозяин присел на диван, закинув ногу на ногу. Глаза пристально наблюдали за мной.
— Что сжалась? Бить не буду, всё уже, приступ прошёл. И так сильно досталось. Убить бы мог. И право имел. У Мирабель все эти дни сидела? Правильно, умная девочка. Гораздо умнее, чем я думал. И коварнее. Ты хорошая актриса, Зеленоглазка.
Судорожно глотнула, на негнущихся ногах спустилась со стремянки и отвесила ему поклон.
Норн усмехнулся:
— Слышал, на праздник собираешься? Мирабель позволила. Так вот: никуда ты не пойдёшь. Ни сегодня, ни через неделю. Без моего разрешения. А его теперь будет сложно заслужить. Доверие приобретается долго, а теряется за минуту.
Он встал и направился ко мне. Что-то в его движениях свидетельствовало об опасности, заставив подумать о путях к отступлению.
Я ближе к двери, я успею…
— Мечтала сбежать? Все эти пять лет грезила о родине? Так я тебя расстрою: нет больше того Кевара Конечно, княжество существует, но ваш князёк давно убит. Правда, армию оттуда уже вывели: всех, кто сопротивлялся, истребили. Так что Кевар отныне — одна из наших дойных коров, регулярно пополняющая казну за право дышать воздухом свободы.
Нет, не может быть! Хоть что-то, да осталось! Моя родина, мой город, родные… Что бы вы ни говорили, Сашер альг Тиадей, я хочу взглянуть хотя бы на пепелище.
Я знаю кеварийцев, они не выдадут. Просто промолчат, не доложат араргским соглядатаям.
Попытаюсь найти отца, тётю, узнать, где похоронена мама (теперь я пришла к выводу, что её убили), что стало с Иахимом ллор Касана и его семьёй, подругами. Если там действительно пепелище, уеду в другие края. Ещё не все подконтрольны Араргу в долине Старвея, где-то я смогу осесть и начать всё сначала. Надеюсь, не одна.
— И как, всё ещё туда хочешь? — в голосе появились шипящие нотки. Вот она, злость, боль и обида. Изобьёт снова или сообщит «прекрасное» известие?
— Кевар — мой дом, но нет никакой надежды…
— Лжёшь! Как всегда, лжёшь, змея!
Он отвесил мне пощёчину, потом, неожиданно притянув к себе, поцеловал и оттолкнул. На этот раз ударил несильно, просто не сдержался.
— Знала, что я грезил о ребёнке, на всё был готов, — и хладнокровно их травила, — хозяин отошёл к столу, так крепко сжав его край, что побелели костяшки.
— Я не травила, хозяин. Зная, что беременна, я никогда бы не убила малыша.
— Да, ты их любишь… Ангелину любишь… Снова, небось, обзавелась этой дрянью?
— Но я ни разу не была в городе, хозяин.
— Значит, только это тебя остановило? Так вот, если увижу, если узнаю, а я узнаю, то…
Не договорив, он снова сел, жестом приказав подойти и встать напротив. Молчал, просто смотрел на меня, а я, наоборот, старалась избегать его взгляда.
Сейчас кошмар вернётся. Чувства всё ещё сильны в нём, он ничего не забыл. И понял, о чём я мечтала все эти годы. А за мысли о побеге торху по голове не погладят.
— В постели тоже лгала?
Я не ожидала такого вопроса, но честно ответила: «Нет».
— Да неужели? — ехидно переспросил хозяин. — А чего ж так? Нужно быть последовательной. Значит, когда обращался, как с женщиной, нравилось. Что ж, теперь будешь вещью. Мне нужен наследник, и я его получу. Разделась и легла.
— Что? — я испуганно взглянула на него.
Норн встал, грубо ухватил за руку и, пресекая сопротивление, толкнул на диван лицом вниз. Я попыталась вырваться, предчувствуя боль, которую принесёт близость, первую боль за пять лет, но меня надёжно придавили, задрали юбки и стащили нижнее бельё.
Значит, как Шоанез, если ещё не хуже…
Так и есть — рывком раздвинул ноги, вставил между колено, чтобы обратно не свела. Наверное, расстегивает штаны.
— Прошу вас, хозяин, пожалуйста, не надо! — сдавленно, с трудом приподняв лицо от обивки, прошептала я. — Умоляю, пощадите!
— Пощадить? Ты сама этого добивалась, всё сделала, чтобы я относился к тебе, как к вещи. Так получай!
Я разрыдалась.
Шоан, какая же я дура! Думала обхитрить судьбу, забыла, кто я есть — рабыня. Не желала зачать среди ласки — так получай боль и насилие.
Но боли не последовало. Всхлипывая, ждала её, но ничего не последовало. Более того, норн убрал руку и колено, давая возможность сесть. Но я не спешила, всё ещё не веря.
Слёзы градом катились по щекам.
Мягкое касание подбородка губами и шёпот:
— Я этого не сделаю. Поверила, что изнасилую? Нет, до этого не делал и теперь не стану. Просто ярость нахлынула, когда вспомнился твой поступок. Надеюсь, понимаешь, насколько больно мне сделала?
Норн обнял и смахнул слёзы со щеки.
— Тихо, не плачь. Дай посмотреть, что с твоими ушибами. Вроде, зажили. Успокойся, я уже не злюсь, простил тебя. Может, напрасно, но всё равно.
Я осторожно взглянула на него: те же янтарные глаза, но без следов гнева.
Руки ласково гладят, осторожно: чувствует, как вздрагиваю от каждого прикосновения.
Снова поцеловал и отпустил, сказав, что с сегодняшнего дня могу приступать к прежним обязанностям.
Вечером с опаской постучалась в дверь спальни хозяина. После дневного разговора и наказания (обидно, но я осталась дома, прильнув к окну, прислушиваясь к отголоскам праздника) хотелось оказаться как можно дальше от этой двери, и малодушно оттягивала неприятный миг.
Я понимала, что причинила норну страдания, случайно нашла и ударила в самое больное место, и опасалась мести: унижение, причинённое рабыней, не забывается. И преданное доверие. Другое дело, что я никогда не считала себя обязанной быть искренней, любящей, а он, видимо, думал иначе. И, судя по всему, был откровенен. В пределах разумного.
Сказал, что простил. Не только ли на словах?
Сегодня он поступил странно: не изнасиловал, хотя был в своём праве. Но опять в последний момент остановился, более того, даже начал успокаивать. Неправильные эмоции: слишком личные, слишком связанные со мной. Неужели действительно любит? Или просто боится испортить: мне же детей рожать. Но ведь изнасиловать можно по-разному, необязательно с риском для жизни — вот бы и ребёнка сделал. Не с первого — так со второго раза.
Ответа на стук не последовало, но я вошла.
Хозяин сидел в кресле и рассматривал на просвет бокал вина. Из-за бутылки выглядывал край почтового конверта.
Радуясь, что он не обращает на меня внимания, поставила на место кувшин с горячей водой, приготовила таз, мыло, полотенце, поинтересовалась, не желает ли норн принять ванну. Нет, не желает, только приказал забрать в грязное рубашку.
Молча умылся, потом на несколько минут, пока расстилала постель, остался в ванной один. Вышел оттуда только тогда, когда я уже стояла у двери, надеясь, что дозволят уйти.
— Боишься? — хозяин окинул меня пристальным взглядом. — Что ты сейчас чувствуешь?
— Разве такие мелочи интересны хозяину?
— Представь себе. Оказывается, я совсем тебя не знаю. Шоколад любишь? Иди, бери. Садись.
Я удивлённо посмотрела на норна:
— Куда, хозяин?
— Да куда хочешь. Можешь на кровать, можешь в кресло. Шоколад на столе. Для тебя. Хочешь, потом съешь: сладкое тебе не помешает.
Робко присела в кресло и потянулась за плиткой шоколада. Он оказался горьким, с кусочками мандаринов. Сама не заметив, увлеклась, зашуршала бумагой, отправляя в рот всё новые кусочки. Так вкусно!
— Нравится? — хозяин улыбнулся. — Ешь-ешь, не стесняйся. Всё твоё.
Он водрузил на столик коробку конфет, которую до этого прятал в шкафу — как сладкоежка! Я невольно улыбнулась и смутилась, осознав, что только что доела остатки шоколада.
— Выпей, к бокалу я не притронулся. Вино придётся тебе по вкусу. И для здоровья полезно.
— Если хозяин приказывает…
— Я предлагаю. Или полагаешь, что я насильно напою тебя? Лей! — норн укоризненно покачал головой. — Просто не ешь всухомятку.
— Вы… Я не заслужила.
— Не заслужила, но я перегнул палку. Чуть не убил, не изувечил…
Открыв коробку, он пододвинул её ко мне и отошёл, что-то ища в верхнем ящике комода.
Я нерешительно потянулась к бокалу.
Может, действительно выпить? Тогда страх перестанет держать за горло. Хотя хозяин дружелюбен, не похоже, чтобы он собирался причинить боль. Что я в нём ценила — так это открытость намерений. Он не из тех, что поманит щенка косточкой, чтобы отрубить хвост.
Что-то пряча от меня, норн присел на постель.
Я покорно подошла и начала раздеваться.
— Подожди, — его рука опустилась на мою. В ладонь лёг какой-то гладкий предмет. — Можешь безнаказанно пить — тут где-то на месяц. Пока не успокоишься. Это средство Мирабель.
Я удивлённо взглянула на ладонь — так и есть, капли! И он сам их дал?
— Не хочу, чтобы ты ненавидела собственного ребёнка. Признайся, наверняка думала, что сразу заставлю тебя забеременеть. Так ведь, Лей? Нет, можешь не опасаться, что изнасилую. Госпожа как? По-моему, меланхолия проходит.
Всё ещё не веря, поспешила к оставленному на столе бокалу вина, растворила в нём положенную дозу и выпила.
Поймала тяжёлый взгляд хозяина: подметил, с какой ловкостью я это проделала.
Вино оказалось изумительным, со сладкими фруктовыми нотками, и действительно притупило страх. Только, кажется, крепкое.
Поставив бокал на стол, обернулась к хозяину и сняла платье.
— Ты так уверена, что я хочу?
— Вы дали мне капли, хозяин, оставили в спальне, напоили вином. Если я вас неправильно поняла…
Он покачал головой, подошёл, обнял и впился поцелуем в губы.
— Считаешь зверем? — развернув, он посмотрел мне в глаза. — Думаешь, что могу лишь избивать, приказывать, заставлять?
Я промолчала и отвернулась.
— Ты сама вынудила, а ярость застилает глаза. Иди ко мне!
Поцелуев было мало, хозяин и так еле сдерживался.
Слишком страстно, неистово.
Мои ощущения… Неприятно. Без боли, но и без удовольствия. Просто позволяла делать всё, что он хотел, оставаясь безучастной.
Не желает лжи? Не стану притворяться. Я не хочу его, просто сильна привычка торхи. И ты терпишь, считая минуты, утешаясь, что скоро всё закончится. Хорошо тебе или нет, ты принадлежишь хозяину, постель — главная твоя обязанность.
Почему-то вспомнилась первая ночь с норном… Моё внутреннее состояние было схожим, хотя мне знаком запах хозяина, его тело, сам процесс. Только страх тот же. И чувство замкнутого круга.
Однако, как же он соскучился! Сомневаюсь, чтобы три недели воздерживался: насколько я знаю, от Фей, хозяин уходил поздними вечерами. Карен даже догадывалась, в какое именно заведение — не чета тому, куда меня пытался продать Шоанез. Откуда она знала? Просто норн иногда брал с собой слуг, а те любили перемывать кости хозяевам.
Так что его тянуло именно ко мне. Странно. В его поведении много странностей, объяснить которые можно только привязанностью.
Вот и конец.
Лежала на спине и смотрела в потолок. Чувствовала себя разбитой и опустошённой. И именно сейчас стало тошно.
Почувствовав прикосновение, вздрогнула, отшатнулась, вскочила с кровати.
Шоан, как это возможно? Эти же руки избивали, жестоко, умело, как, наверное, учат военных, — и они же ласкали, успокаивали.
Хозяин приподнялся на локте, следя за тем, как я торопливо собираю разбросанную по комнате одежду. В охапку, на ощупь, не зажигая света, довольствуясь тончайшей полоской луны, проникавшей сквозь неплотно задёрнутые гардины.
Он не отпускал меня, но хотелось уйти. С трудом пересилив себя, признав остатки разума, попыталась выдумать причину побега — нечто невразумительное. Не договорила и замерла.
Норн поинтересовался, что я чувствую. Предпочла промолчать: мужчине неприятно такое слышать. Особенно после такой страсти в постели. Снова причиню боль, только на этот раз раню самолюбие.
— Я тебя отпускаю, — вздохнул хозяин, снова откидываясь на подушки. — Чего, собственно, ещё ожидать? Нужно было подождать, а я ещё больше напугал. Не смог сдержаться. Спокойной ночи. Завтра с утра не забудь подогреть молоко для Мирабель. Встаю в восемь, если что, разбуди. Иди! И конфеты забери, скажешь потом, какие вкуснее.
Будить не пришлось, проснулся сам. Умылся, позавтракал, пожелал доброго утра супруге и уехал во дворец. Вечером к себе не позвал. Кажется, ночевал у госпожи. Наутро она ничего не сказала, а я не спрашивала. Счастливой не выглядела — значит, не понравилось. Хотя, не сомневаюсь, чтобы норн был нежен с женой.
Неделя бежала за неделей.
Я постепенно успокоивалась, перестала вздрагивать при звуке шагов хозяина, редкая близость (тут он держал слово) теперь вызывала просто апатию. Будто мне снова семнадцать. Ни разу не оставалась до утра, хотя он никогда не запрещал, даже хотел иного. Молча.
Конфеты, шоколад, леденцы, засахаренные фрукты — всё это с завидной регулярностью возникало у меня в комнате. Я ела, хотя знала, от кого. Пару раз поблагодарила, но по реакции норна поняла, что не стоило.
В конце месяца норина Мирабель неожиданно попросила быть ласковее с хозяином:
— Ты его торха, он покупал тебя для любви. Я не желаю так часто исполнять супружеский дол — а приходится. Пожалуйста, веди себя, как прежде.
Мне снова дозволили бывать в городе, поэтому решила нанести визит вежливости Тьёрну. Он служил у барона Роналда альг Сомаарша, но я надеялась, что маг не съехал из «Танцующей лошади». Не хотелось бы справляться о нём в доме барона: могли что-то заподозрить. Разве что дать какому-то мальчишке монетку, чтобы тот выследил Тьёрна.
Было одно «но» — одну меня не отпускали. С Карен тоже — только с мужчинами. Никаких красных нитей, но вечно на глазах: хозяин опасался, что сбегу. Жили бы в провинции — из замка бы не выпустил, а тут легче. В Гридоре солдаты, агейры — самой не выбраться.
Единственная возможность — сопровождать куда-то госпожу, а потом отлучиться под надуманным предлогом. Только норина Мирабель нигде не бывала: всё ещё переживала из-за нерождённых детей. Спасибо Тьёрну, не замкнулась в себе и не рыдала. Но улыбалась редко.
Оставалась надежда, что она поедет на день рождения к подруге: приглашение госпожа получила, отказа не отправила.
Беспокоило и то, что содержимое бутылочки уменьшалось.
Передо мной стояла дилемма: родить от хозяина или позаимствовать немного капель госпожи. Если пить нерегулярно, а только после близости, можно растянуть на больший срок. Хотя теперь я сомневалась, рассматривала вариант рождения сына или дочки: закормили сладким. Да и всё равно бы пришлось: почему не сейчас? Заодно норн бы успокоился, перестал меня молчаливо винить, в доме воцарилось бы спокойствие вместо этой гнетущей атмосферы.
Своя норина Ангелина… Интересно, какая бы она родилась? Тоже с такими крошечными ручками? Но точно не голубоглазая. Только норн бы не обрадовался — желал только мальчика. И отдал бы мою девочку чужим людям. Я бы не вынесла. И племенной кобылой тоже быть не желала.
Один ребёнок… Но ведь дети рабыни тоже рабы. И я не люблю норна Тиадея. Это он меня любит, а я только жалею.
В итоге госпожа никуда не пошла, хоть хозяин и настаивал, чтобы она развлеклась. Сам он занимался чем-то важным. Приносил какие-то документы, тщательно их прятал, дал по рукам хыре, которая всего-то прикоснулась к секретеру, когда мыла пол. Мне, пытавшейся рассмотреть краешек листа в кожаной папке, пока норн переодевался, было недвусмысленно сказано: «Даже не думай».
В середине июня случилась негаданная встреча.
Я в сопровождении пары слуг и трёх хыров-носильщиков пошла на рынок. В толчее невозможно идти рядом, поэтому наш с Алоиз провожатый отстал, видимо, не интересуясь процессом покупки овощей. Но из виду не терял. И нас, и стражников, патрулировавших кишмя кишащее ворами место.
Разделили обязанности, чтобы быстрее закончить. Первым мне выпал зеленщик. По дороге к нему заметила за бочкой, в узком проходе между задворками лавок, краешек балахона. Хыр или хыра. У торх платье, а не мешковина. Правда, за пять лет я возненавидела серый цвет, но выбор его символичен — бесцветность, отсутствие имени, личности.
Оглянувшись и убедившись, что покупатели временно заслоняют меня от глаз наблюдателя, решила взглянуть на обладателя балахона.
Стоило сделать шаг, как краешек материи тут же исчез — прячется.
Зная, что опять ввязываюсь в неприятности, но ничего не в силах с собой поделать, подошла к бочке. Не боялась, что ударят, пырнут ножом: не станет мужчина хорониться в таком месте. Значит, либо женщина, либо подросток.
Так и есть, женщина. Девушка. И эта девушка… Нет, Шоан, нет! Но я не слепая: те же глаза, те же волосы, то же лицо. Только теперь оно в синяках. И кровь на плече, там, где разорван балахон.
Сидит, сжавшись в комок, и дрожит. Босая, в этом ужасном ошейнике и мерзких браслетах. На них — обрывки кожаных ремней. Чем-то перерезаны. Ножом. И она судорожно сжимает его в руках.
Марайя… Мы дружили до того, как родители увезли её в столицу. Но и после мы переписывались, поддерживали отношения. В том злосчастном году Марайя готовилась к свадьбе, просила быть подружкой невесты… Она тоже заканчивала вторую ступень сословной школы, только привилегированной — как-никак, дочь ювелира.
И вот, тоже Арарг…
Я надеялась, что они не дошли до столицы, что Марайя успела бежать, но, видимо, Наездники побывали и там, сея ужас, боль, смерть, огонь и безысходность.
— Иалей? — едва слышно облегчённо выдохнула она и только тут поняла весь трагизм ситуации. — Как, они и тебя тоже…?
Кивнула, присела рядом на корточки, так, чтобы не было видно.
Сознание шептало, что с минуту на минуту меня хватятся, но не могла же я бросить подругу?
— Ты торха? Хорошо выглядишь. Рада, что хозяин хороший. Хотя бы в этом повезло, — горько усмехнулась Марайя. — Я тоже была, пока не надоело терпеть, и не убила эту сволочь. Нет, сначала плюнула ему в лицо, корчилась на столбе под гогот дворни и примерила этот наряд. А потом, решив, что терять нечего, стащила на кухне нож, перерезала верёвки, которыми нас привязывали на ночь, и убила. Шесть раз, шесть раз я всадила нож в этого ублюдка! Он спал, умаялся после очередной оргии, даже не пискнул.
— Но как ты… Как ты добралась сюда? Тебя же должны были ещё там…
— Убить? Должны были, но я в своё время прикормила собаку, и она меня не тронула. А лазала я всегда хорошо. И высоты не боялась. Все дрыхли, никого не волновало открытое окно второго этажа. Об ограду только поцарапалась.
Марайя поморщилась и напряжённо прислушалась к городским звукам.
— Они меня найдут, найдут и прикончат. Я сюда ночью приползла, а теперь понимаю, что попала в ловушку.
И она, и я…
Нужно её где-то спрятать, но где? Как бы ни был велик Гридор, беглую хыру в нём найдут. Надеюсь, у Марайи хватило ума никому не попадаться на глаза. Если я заметила край балахона, кто-то другой тоже мог. А, значит, уже заложил. Но не стражникам на рынке. Странно, конечно. Может, рассчитывает на вознаграждение наследников жертвы?
Лихорадочно блуждая глазами по сторонам, наткнулась на пустой мешок. Подойдёт.
Шоан, что же я делаю? Но иного выхода нет, одна рабыня не поможет другой выбраться за ворота. Да и Марайя ничего не теряет. Только я. Но она моя подруга, ради неё я рискну, хотя шансы на успех минимальны.
Подруга без лишних слов залезла в мешок.
Нож я тщательно протёрла ветошью и засунула в недра другой бочки, где ещё сохранились рассол и частички протухшей рыбы: должно отбить нюх у собак.
Быстро вернулась к зеленщику и побросала в корзину приправы по списку. Помахала Алоиз, крикнув, что сама куплю картофель. Заодно и внимание слуги привлекла, а то тот занервничал, безуспешно разыскивая меня в толпе.
Обычно мы брали два мешка, но на этот раз купила один: роль второго сыграет Марайя.
Хыр без лишних вопросов взвалил на плечи ношу, даже не поинтересовавшись, что мешок делает в неположенном месте (рабы у хозяина вышколенные, зато без уродливых рубцов: видимо, рождались в рабстве), и погрузил на тележку. Сверху я бросила сумку с зеленью и пару других мелочей, чтобы не привлекать внимания к подруге. Лишь бы она не шевелилась и молчала! А тут столько пыли, да и запах…
Но обошлось, даже не ойкнула, когда мешок, не церемонясь, сбросили на землю. Жить хотела. И боялась. Оправдано — когда мы покидали рынок, заметила подозрительные фигуры, шнырявшие в толпе. Оставалось надеяться, что среди них не было мага-охотника…
Дрожа от страха, поднималась по лестнице.
Вариантов всего два: попросить помощи у хозяина, разумеется, умолчав об убийстве, или обойтись собственными силами. Но как? Послать посылкой? Тайком подсадить куда-то? Найдут. И приведут приговор в исполнение.
Думай, думай, Иалей, должен быть выход!
А что если не хозяин, а госпожа? У норины Мирабель доброе сердце, вот только она боится мужа. Так и не нужно ей знать, что натворила Марайя. И о ней знать тоже. Скажу, что хочу послать на день рождения Маизе подарок. Животное. Что тут в Арарге держат? Попрошу написать сопроводительное письмо, с ним мешок открывать не станут.
Идея показалась здравой. Не стал бы норн преступать закон, даже если бы я к нему ласкалась и обещала родить сына. И мерзко — рожать по условиям сделки. Сама себе опротивела бы.
Как и предполагала, норина Мирабель с пониманием отнеслась к просьбе. Поинтересовалась, кого я купила. Ответила первое попавшееся, что подходило по размеру. К счастью, на этом интерес к подарку пропал, и госпожа подписала разрешение.
Не теряя ни минуты, бросилась в кладовую и с облегчением перевела дух: Марайя на месте.
Положила в мешок еду и ножницы — единственный острый предмет, пропажу которого не заметили бы.
Понимаю, что её и вне стен Гридора поймают, но есть надежда… Слабая, но есть. Марайя храбрая и многое умеет, гораздо больше, чем я. По дороге сбежит, а дальше… Может, сумеет как-то снять браслеты.
Оказалось, при помощи шпильки можно расстегнуть ошейник. Уже хорошо.
Бежать в балахоне тоже нельзя — слишком приметно. Рискнула ещё раз, стащив одежду одной из служанок. И обувь — не босиком же бежать.
Поцеловав подругу на прощание и пожелав ей удачи, завязала мешок и позвала хыра.
Нужную повозку нашла без труда: имя виконтессы Тиадей для торговцев звучало почти так же солидно, как и виконта. Поболтала с возницей, попросила быть осторожнее и без нужды мешок не открывать — там ручной демон. Судя по всему, он их боялся, потому что переменился в лице.
Всё, что могла, я сделала, остальное в руках Шоана.
К вечеру город наводнили слухи о дерзком убийстве. Хозяин Марайи оказался незнатным, но шуму поднялось много. Его сын и двоюродный брат горели желанием устроить показательную казнь по всей строгости закона, то есть не просто повесить, а терзать так, чтобы от тела ничего не осталось.
Солдаты тщательно обшаривали каждый угол, каждую щель, задерживая всех попадавшихся на глаза хыр. Искали с собаками — не зря, ох, не зря я бросила нож в ту бочку!
Шептались об убийстве и на нашей кухне. Разумеется, знали и хозяева.
За ужином, когда вскользь зашла речь о преступлении, норн выказал удивление, что рабыню до сих пор не нашли, списав неудачные поиски на скаредность наследников.
— Никуда она не денется, за пределы Гридора не выберется. Наверное, схоронилась в кварталах бедноты. Им бы мага нанять — сэкономили бы время, но Дахеры за лишний цейх удавятся. И как только покойный Шердан не поскупился на торху? Может, в карты выиграл?
Чтобы скрыть переполнявшие эмоции, отвернулась. Пять лет в Арарге — а никак не могу привыкнуть, что рабов можно ставить на кон. И так буднично об этом говорить.
Интересно, что бы чувствовали араргцы, окажись на нашем месте? Как повела бы себя, к примеру, норина Мирабель? Плакала, наверное, умоляла о пощаде… И терпела, как я. Мы обе не способны убить, разве что случайно.
Задумавшись, слишком долго протирала бокал, чем привлекла к себе внимание. Видимо, плохая из меня актриса.
— Сочувствуешь той девочке? — хозяин протянул руку, и я, опустив глаза, отдала ему фужер.
Край белоснежного полотенца сполз с плеча, и я поспешила поправить его, чтобы нечаянно не коснулся стола. Молча разлила вино, обтёрла горлышко бутылки и забрала грязную посуду, заменив на чистую. Использованную посуду передала хыре и поспешила помочь слуге водрузить на стол блюдо с жареным барашком. Его нужно порезать, разложить по тарелкам и полить соусом.
— Многие девушки позавидовали бы твоим душевным качествам, — норн забрал нож, разделал мясо сам. — И рабыню ты жалеешь, оправдываешь. А ведь она хладнокровно убила спящего человека.
— Её вынудили, хозяин, — вырвалось у меня.
— Что ты имеешь в виду? — норн слегка подался вперёд, внимательно глядя в глаза. — Мне кажется, или тебе есть, что сказать?
— Только то, что с некоторыми торхами обращаются так, что собака не вытерпела бы. Их вынуждают убивать. Уверена, та девушка не хотела лишать кого-то жизни.
— Но убила. Не спорю, Шердан не был образцом доброты, любил нестандартные развлечения, поэтому сожалеть о его кончине не стану. Но и безнаказанной его убийца не останется. Страх — лучший сдерживающий барьер для рабов. Страх перед законом и неумолимостью кары за преступления.
Отвернулась, сдерживая готовый сорваться с языка ответ, встала за стулом хозяина, задумавшись о Марайе. Как она, сумеет ли сбежать?
За десертом норина Мирабель поинтересовалась, успешно ли я отправила подарок. Ответила утвердительно, моля Шоана, чтобы в хозяине не взыграло любопытство.
Как бы ни так! Пожелал узнать, кому и что я послала. Ответ, кажется, пропустил мимо ушей, сказав что-то вроде: «Рад, что ты не дичишься и с кем-то дружишь». На этом расспросы закончились. Увы, только на неделю, когда, как мне казалось, всё забылось.
Воспользовавшись отсутствием госпожи — уступив мужу, она встречалась с подругой в королевском парке, — я копалась в её вещах, ища капли. Мои закончились, а с родами решила повременить.
Капли оказались спрятаны в ящике с бельём, я как раз переливала их в свою бутылочку, когда услышала голос хозяина из кабинета:
— Там почту принесли, забери.
Быстро засунув бутылочку за бюстье, спустилась в холл и забрала пару конвертов. Один адресован госпоже.
Хозяин сидел за столом и что-то писал. Махнул рукой, указав, куда следует положить почту, а потом попросил открыть окно: душно.
— Письмо Мирабель от торговца? — норн поцокал языком, вглядываясь в неровный почерк. — Занятно. Думаю, она не обидится, если я вскрою.
Сказано — сделано. Нож для бумаг с костяной рукоятью легко разрезал конверт, и хозяин извлёк лист серой дешёвой бумаги. Такая бывает на постоялых дворах.
Я успела дойти до спальни госпожи, — нужно прибраться — когда норн позвал меня.
— Занятное письмо, Зеленоглазка, очень занятное, — он постукивал пальцами по столешнице. — Мирабель что-то отправляла на север острова, и это что-то туда не доехало. Ты не знаешь, что бы это могло быть?
— Понятия не имею, хозяин.
От страха вспотели ладони. Мне казалось, что и голос немного дрожит. Виной всему — воспоминания. Я когда-то помогла беглым хырам и заплатила за это самым страшным наказанием и унижением в своей жизни.
— Ладно, спрошу у Мирабель. Что бы это ни было, оно сбежало. Живое, раз сбежало.
На этом меня отпустили, только работать не могла, раз за разом вспоминая слова о неотвратимости наказания.
Как и следовало ожидать, госпожа честно рассказала обо всём мужу. Прямо по возвращению, скинув мне на руки накидку.
— Разве что-то не так? — удивилась она.
— Нет, просто написали, что потеряли твою посылку. Ничего, я дам Лей денег, купит что-нибудь ещё, не такое подвижное.
Норн вышел и поманил за собой. Предчувствуя допрос с пристрастием, покорно последовала за ним в гостиную. Хозяин сел и указал на место против себя.
— Зеленоглазая моя, ты по-прежнему ничего не хочешь мне сказать, объяснить? — пальцы лениво поглаживали обивку.
— Что бы хотел услышать хозяин?
— Правду, всего лишь правду о твоём подарке. Таинственном демоне — или кого ты вдруг вознамерилась подарить знакомой. В любом случае, на зверушку у тебя банально не хватило бы денег. О твоём болезненном сочувствии той хыре, вернее, торхе. Я узнал, она тоже кеварийка. Это как-то между собой связано?
Я предпочла промолчать. Ложь погубит так же, как правда.
Но хотя бы Марайе помогла, не чужому человеку. Ради неё потерплю.
— Я помню твою реакцию на рассказ о той девочке. Будто ты знала что-то, чего не знал я. «Её вынудили», — сказала ты. Итак?
Низко опустила голову. Он знает. Догадался. Впрочем, хозяин умный и военный: их учат вычислять шпионов.
— Мне сразу идти к квиту, хозяин? Или дозволите повеситься самой? — обречённо прошептала я.
Повеситься не смогу, а вот большую дозу снотворного выпью. Надеюсь, это не запрещено законом?
Норн покачал головой и дёрнулся, когда я сделала шаг к двери.
— Ты боишься? Да, Лей? Если бы не страх, сказала бы? — он протянул ладонь, буравя взглядом полуопущенные веки. — Ты ей помогла, да? Просто кивни. Лей, я не позову квита.
— Значит, накажете сами, — чуть слышно пробормотала я, вспомнив, какую боль могут причинять эти руки. — Сорок ударов, хозяин?
— Признаёшься? — нахмурился хозяин и, ухватив, толкнул к себе. Не удержав равновесия, упала, ударившись плечом о диван. — Ты помогла беглой убийце?
— Она моя подруга, моя лучшая подруга. А тот норн заслуживал смерти! Делайте, что хотите, сверните мне шею, но я не могла поступить иначе, — на едином дыхании выпалила я.
— Значит, ты сознательно подписала себе смертный приговор ради подруги? Заменила её жизнь своей? — норн поднял меня на ноги. Губы сомкнулись в тонкую линию, глаза — как у зверя. Настороженного зверя, который ещё не решил, что сделать с жертвой.
— Да. Я в вашей власти, хозяин.
— Что же мне с тобой делать? — задумчиво протянул хозяин. Пальцы легли мне на шею, будто действительно решив сломать. — Серьёзное преступление… Но, с другой стороны, ты призналась. И такое самопожертвование… Сорок плетей, говоришь? Тут гораздо больше, Лей. До конца наказания ты не доживёшь, повесят уже изуродованный труп. Стоило оно того?
— У каждого человека должно быть что-то, за что он может, не раздумывая, отдать жизнь. То, что ему дорого.
На несколько минут воцарилось молчание, потом норн позвонил в колокольчик и приказал найти хыра, которой носил мои покупки в день похода на рынок. Я догадывалась, для чего.
— Кто-то должен ответить, Лей, — холодно пояснил хозяин. — Я не позволю тебе умереть по собственной дурости. Родственники Шердана ничего не узнают, для всех моя торха чиста. Но без наказания не останешься. Не бойся, бить не стану. Считай подарком к будущему дню рождения. Но из дома больше без меня не выйдешь. Порога не переступишь. Каждый твой шаг буду контролировать. Чтобы через пять минут капли стояли на моём столе в спальне.
— Они закончились, хозяин.
— Тем лучше. Надеюсь, в новом году в этом доме раздастся плач младенца. Что до твоей подруги, не обессудь, я обязан доложить властям. Не желаю, чтобы было запятнано моё имя.
Я не могла не думать о хыре, которого казнят вместо меня, представляла его боль, кровь, мучения. Сначала кнут, потом плеть-двухвостка. Десятки ударов, разрывающих плоть, обнажающих кости… При мысли об этом к горлу подступала тошнота.
Хозяин пощадил меня, но обрёк на страдания невиновного. Даже пощёчины не дал, не накричал. Ради детей? Но ведь он может купить другую торху взамен меня, причинявшей массу проблем.
Я виновна, сама призналась в тяжком преступлении, наказание за которое — смерть. А норн… Неужели действительно нужна ему не только для деторождения? И то, что он ко мне испытывает, настолько сильное и нехозяйское, что пересилило долг.
Его стали интересовать мои чувства, мысли, желания. Практически не называет «Зелёноглазкой», зато периодически проскальзывает ласковое «Змейка».
Меня мучили кошмары, в которых я видела Марайю мёртвой. Пару раз даже просыпалась в слезах. Снилась и казнь хыра. Такой, какой она мне представлялась, потому что о его судьбе я ничего не слышала. Пару раз порывалась молить хозяина пощадить несчастного, но не представлялся случай. Норн не звал к себе, днём его дома не бывало, а вечером наше общение ограничивалось лаконичными приказами, а то и вовсе молчанием, нарушать которое не решалась.
— Что-то ты бледная, — как-то взглянув на меня с утра, скептически заметил норн. — Надо бы на улицу вытащить, пока лето, и к врачу сводить.
Заметив испуг при упоминании доктора, хозяин пояснил, что его волнуют мои нервы.
— Попьёшь травок, пополнеешь немного: тебе худеть сейчас ни к чему. Теперь-то чего врача бояться? Или опять секреты? «Радуешь» ты меня в последние месяцы приятными известиями!
Отрицательно замотала головой, подав полотенце, а потом решилась. Встала на колени и, припав к руке, взмолилась:
— Спасите его! Он ни в чём не виноват!
— Кто? — норн удивлённо взглянул на меня.
— Я никогда ни за кого не просила, но, умоляю…. Тот хыр, что с ним стало? Его уже казнили?
— Вот оно что, — хозяин поднял с колен. Заметив слезинку, машинально смахнул.
— Я не смогу жить, зная, что забрала жизнь другого, — упавшим голосом пробормотала я.
Что и следовало ожидать, остался глух.
Поставила пустой кувшин на пол, наклонилась, подтирая брызги с пола. Хлюпнула носом и потянулась к корзине с грязным бельём, полагая, что норн ушёл переодеваться.
— Он жив. Его обвинили в неосознанном пособничестве. Как придёт в себя, отошлю в имение. Или хотела, чтобы плетью прошлись по твоей спине? У тебя тонкая гладкая кожа, ты бы не выдержала и трети ударов. Я вправе выбирать, кого и как наказывать. Забудь и возьми успокоительное у Мирабель — скажу, чтобы отлила немного.
После обеда зашёл врач, осмотрел меня, констатировав нервное истощение, прописал изменить режим дня, питание и три раза в день пить какой-то настой. Рецепт хозяин забрал, передав одной из служанок.
Теперь я вставала на час позже, меньше работала, больше сидела с госпожой, рукодельничая или возясь с нориной Ангелиной. Возобновила занятия, которые, по мнению норна, должны были отвлечь меня от мрачных мыслей.
И ела гораздо лучше, много фруктов, орехов, рыбы, овощей, пила яблочный сок с мякотью, который, к слову, выжимали для госпожи. Мне перепадало полстакана. Да и еда, если честно, предназначалась для господ, просто кухарка готовила чуть больше. Но орехи покупали специально для меня, заставляя жевать за завтраком. Управляющий сам насыпал на тарелку положенную порцию и просил служанок проследить, чтобы я всё съела.
Не знаю, чем меня поили и кормили, но кошмары сниться перестали. Я немного поправилась, став такой же, какой была дома. «Похожей на женщину», — как выразился хозяин, с удовлетворением проведя рукой по округлостям моего тела. Странно, но прикосновения былого страха тоже не вызвали, равно как и желания дёрнуться, убежать. Словом, воспоминания об избиении притупились, я оттаяла.
В тот вечер, впервые после долгого перерыва, осталась в хозяйской спальне.
Началось всё за ужином, когда норн усадил рядом с собой и велел принести ещё один прибор. Не знаю, видела ли госпожа, где лежали руки мужа, но внешне она не выказала недовольства.
Потом, когда порывалась помочь убрать со стола, хозяин устроил меня на коленях, не позволяя выполнять прямые обязанности.
Норина Мирабель вежливо пожелала мужу спокойной ночи и удалилась, сказав, что моя помощь сегодня не понадобится. Стоило ей уйти, как меня начали целовать. На глазах у слуг. Не в губы — в волосы, шею, щёки, уши, даже в веки, лёгкими быстрыми поцелуями.
Не будучи невинной семнадцатилетней девушкой, гадала, не стану ли ещё одним десертом на столе. Но хозяин проявил выдержку: согнал с колен и велел зайти в спальню через четверть часа.
Когда пришла, всё было уже готово. Хыра принесла горячую воду, а в воздухе пахло чем-то терпким. Так и есть — благовония. И озиз.
Надышавшись паров от курительницы и кристаллов, непроизвольно начала чаще дышать. А когда пальцы хозяина коснулись тела, и вовсе началось неладное.
Раздел сам; как и думала, на бельё внимания не обратил, напрасно меняла. Потом разделся сам, глубокого вздохнул и продолжил череду прикосновений, нежных, приятных, умелых — впрочем, он знал, что делать.
Тепло медленно разливалось по телу, а оно требовало всё новых ласк. И их продолжения. Но хозяин почему-то не спешил, хотя давно мог получить удовольствие.
В итоге мы обрели его оба. И ни единожды за ночь.
Утро встретило лёгкой разбитостью и усталостью: я не выспалась, так как норн угомонился только на рассвете. Сам он спал рядом, положив руку мне на бедро.
Покраснела, вспомнив, что вытворяла ночью. Определённо, это не я, я так не умею, да и никогда не испытывала такого к мужчине — жгучего желания принадлежать ему. Зато как хорошо было, даже не описать словами!
Заворочалась и почувствовала боком что-то мягкое. Ах да, подушка: хозяин подложил мне под поясницу.
Во рту пересохло, хотелось пить. Не выдержав, осторожно, чтобы не разбудить норна, встала, налила воды из графина и выпила целых два стакана. Взглянула на часы — девять часов. Пора бы за работу.
Капли не приняла: забыла, вытеснили мысли о полученном удовольствии и о том, что, оказывается, умею, как в книге. Вспомнила после обеда, но всё равно не притронулась: в тот день согласна была родить норну ребёнка.
Вечером всё повторилось: те же ощущения, такая же странная реакция на хозяина. Кажется, я даже нечаянно его оцарапала.
Нужно ли говорить, что норн пребывал в отличном расположении духа? Даже отменил моё заточение, разрешив сопровождать его и госпожу во время прогулки.
Я регулярно ночевала в спальне хозяина. Каждый раз было немного иначе, но одно оставалось неизменным — желание и удовольствие.
Так и не решив, хочу или не хочу ребёнка, начала снова пить капли, дав себе слово, что забеременею, когда бутылочка кончится. А закончится скоро, потому что требовалась каждый день: норн мог пожелать в любой момент, даже в светлое время суток.
Закончив, хозяин обычно целовал меня, прижимал к себе и лежал так несколько минут. Это если днём. А если ночью, я засыпала в его объятиях.
Постель в каморке всё чаще оставалось нерасстеленной, разве что я ложилась отдохнуть на полчасика после обеда, когда никому была не нужна.
Когда капли подошли к концу, решила отложить вопрос материнства ещё на некоторое время и отлила себе немного средства госпожи. Удивилась, что бутылочка по-прежнему полна на три четверти — а ведь должна остаться половина.
В сомнении покрутив флакон в руках, внимательно прочитала этикетку — те самые капли. По цвету — вроде, тоже. Тогда почему госпожа их не пьёт? И только потом вспомнила, что в этом месяце они норине Мирабель ни к чему: хозяин у неё не ночует.
Последние дни августа встретили неприятным сюрпризом — тошнотой. Грешила на пирог с сомнительными грибами, который накануне приготовила Ланора. Но, опросив девчонок, выяснила, что тошнило только меня.
Рвота прошла, я успокоилась, но рано. На следующее утро она повторилась. Чуть не испортила хозяину постель, еле успела добежать до ванной. Тошнота же лишала завтраков: я не выносила запаха еды.
Ко всему прочему, кажется, заболела: ощущала лёгкий жар, недомогание, постоянно клонило в сон. Один раз даже заснула над тарелкой, рискуя искупать лицо в супе — спасибо Карен, вовремя заметила. Кстати, суп отвратительный, как такое вообще можно есть?
Шли дни, температура, вроде спала, а вот сонливость и тошнота никуда не делись.
Хозяин, видя, что мне нехорошо, пытался узнать, что именно не так, но я ничего путного ответить не могла, так как сама не понимала. До тех пор, как приступ сильнейшей дурноты не накрыл меня за ужином. Ужинала я не одна, а по сложившейся традиции вместе с хозяевами и чуть не оконфузилась. Впрочем, до ближайшей ванной тоже не добралась: меня стошнило на дорогущий ковёр в одной из гостиных. Нет, чтобы на паркет!
С ужасом представляя ожидавшее наказание, сидела на корточках и судорожно искала, чем бы скрыть следы своего преступления, пока не приберу. Но организму показалось мало одного раза: меня стошнило ещё раз. На тот же ковёр.
Обернувшись, покраснела: господа стояли в дверях и всё видели.
— Я сейчас, вымою ковёр водой с розовой эссенцией, — тихо прошептала я.
— Глупостями не занимайся! — хозяин шагнул ко мне, аккуратно поднял на ноги и вытер лицо носовым платком. — Даже если ты безнадёжно испортила ковёр, мне не жалко.
— Давно тошнит? — заботливо поинтересовался он, ласково проведя ладонью по моему животу. Дурнота отступила — может, от тепла? Недаром же больным грелку к животу прикладывают.
— Около недели, может, чуть больше, — смущённо ответила я.
Норн улыбнулся и усадил на диван, бережно обнимая за талию.
Мирабель позвонила в колокольчик, велев служанке прислать хыру вымыть ковёр.
— Лей, — хозяин усмехнулся, проведя рукой по моим волосам, — ты капли у моей супруги крала?
— Какие капли? — изобразила удивление я.
— Те самые. Знаешь, хотя бы, что пила? Мирабель, что ты держишь в бельевом ящике?
Госпожа покраснела и ответила:
— То, что я ни за что пить не буду.
В недоумении взглянула на неё. То есть как, ей же нельзя беременеть!
— Ты принимала аналог озиза, Лей, только жидкий и концентрированный. Мирабель в своё время прописал врач, а я, зная о твоих наклонностях, попросил мага немного поколдовать над цветом и запахом. Ну, и этикетку сменить. И не напрасно: как выяснилось, твои шаловливые ручки до неё добрались.
— Змейка, какая же ты наивная! — он рассмеялся и поцеловал меня. — Поверить, будто Мирабель хранит капли в легкодоступном месте! Может, она до этого и держала, но после моей просьбы убрала туда, где ты не достанешь. Ну что, сердишься? Тебе вредно, да и не за что: хорошо же было. Скажешь, нет? Это же не наркотик, а всего лишь способ раскрепощения женщины в постели. Норине Тиадей он бы тоже не помешал.
— Разве можно при посторонних говорить о таких вещах? — щёки Мирабель стали пунцовыми.
— Лей не посторонняя.
Норн удобно устроил меня на диване, подложив голову себе на плечо:
— Может, хочешь лечь? Всё ещё тошнит?
Молчала, пытаясь осмыслить его слова. То есть я всё это время пила вовсе не капли? Тогда… Шоан, неужели беременна? Поэтому меня и тошнит, поэтому хозяин так ласков, смотрит с такой любовью. Радует, что в глаза, а не на мой живот.
Точно, какая же я идиотка! Со всеми этими недомоганиями пропустила задержку, думала, что от нездоровья.
Вот и решилась дилемма, Иалей, у вас будет ребёнок. Только я желала родить его по своей воле.
Резко скинула с себя руку норна и выпрямилась. Мысли лихорадочно метались в голове.
— То есть вы, хозяин, обманом решили проблему с наследником? — спросила резко, даже грубо, но иначе не могла. Сейчас я на него злилась: не я выбирала, не я решала.
— Каким же обманом? Капли ты пила сама, они тебя в мою спальню не гнали, беременность не провоцировали. Я уж молчу про твою ложь: ты клятвенно заверила, что бутылочка с отравой закончилась, и, нарушив запрет, украла капли госпожи. Красивый поступок? То-то же! Завтра придёт врач, осмотрит и подтвердит или опровергнет мои догадки. А теперь вернёмся к столу: тебе нужно хорошо питаться.
— Спасибо, хозяин, я не голодна.
— Лей, перестань! Если всё ещё тошнит — это одно дело. Тогда приляг, тебе постелют в одной из гостевых. В Угловой, думаю, удобнее всего. Всё, что нужно, принесут туда, отныне будешь там жить. Но если ты из обиды и упрямства…
Хозяин встал, обнял и прошептал на ухо:
— Скажи, Змейка, ребёнок от меня — это так противно? Я так дурно к тебе отношусь, постель была для тебя тяжкой повинностью? Что покраснела? Помнишь то же, что и я? Ребёнок — это такое счастье, солнышко, твой ребёнок! Через столько времени!
Не стесняясь жены, он поцеловал меня, ещё раз погладил живот и, улыбаясь, увёл обратно в столовую.
Норина Мирабель последовала за нами. Её лицо красноречиво говорило о том, что она думает об открытом проявлении нежности ко мне со стороны супруга: я видела лёгкое раздражение, горечь, и недоумение. Однако когда норн провозгласил тост за будущего Тиадея, выпила и сухо поздравила, вызвавшись во всём помогать. Разумеется, я отказалась, сославшись на то, что всего лишь рабыня, но осеклась, почувствовав взгляд хозяина. Короткий возмущённый взгляд.
После, держа кувшин с водой (норн отпустил спать, но я не чувствовала себя настолько усталой, чтобы не задержаться на пару минут), с замиранием сердца спросила:
— Вдруг я рожу не мальчика?
— Неважно, — он поцеловал меня, — сейчас это совсем неважно. Главное, что ты носишь под сердцем ребёнка. Что ты к нему испытываешь?
— Ничего, — предпочла честность.
Я всё ещё не свыклась с мыслью о том, что беременна, ощущала растерянность, страх и обиду.
С другой стороны, хозяин столько всего мне простил, любит, неплохой человек, по-своему несчастный, я неплохо к нему отношусь… И беременность мне выгодна: исполню заветное желание норна, заслужу благодарность. Только не хотелось, чтобы она стала крушение моей мечты. Сбежать в последующие девять месяцев (или сколько там осталось?) не смогу: дети для хозяина — самое дорогое, его собственная мечта, и он позаботится о том, чтобы она осуществилась, и не где-нибудь, а в Арарге.
Не успела поставить кувшин на полку, как меня принялись целовать.
Никогда ещё не видела хозяина настолько счастливым, поэтому, наверное, и опешила, пустила всё на самотёк.
Он был так нежен, называл «солнышком», «милой». Приятно чувствовать себя человеком, а не безликим зелёноглазым существом. А тут ещё вечные испуганные: «Тебе нехорошо? Тебя снова тошнит?». Такая искренняя забота — и немного глуповатый вид. Будто мне подменили хозяина, а я уже не торха.
Угловая гостевая не потребовалась: заснула в постели норна. Правда, за ласками и поцелуями ничего не последовало: он хотел, но почему-то не стал. Видимо, понял, что я не в том состоянии, чтобы доставить удовольствие. Знала, что мучился, вставал, отодвигался, пристально смотрел, но ничего не могла с собой поделать.
Пришедший около полудня врач подтвердил, что я беременна, и сказал, что ориентировочно малыш должен появиться на свет в конце апреля — начале мая.
Хозяин радовался, даже заплатил за визит больше, чем следовало, а я сидела и пыталась понять, что чувствую. Растерянность не прошла, а, наоборот, усилилась.
Заглянула норина Мирабель, поставила на столик флакон с какой-то жидкостью, сказав, что она помогает бороться с тошнотой.
Села в кресло напротив постели (теперь было и такое, а ещё ковры, картины, камин, окно — словом, куча вещей, которые и не снились убогой коморке) и долго смотрела на меня, будто впервые видела, а потом сказала:
— Что ж, Сашер так ждал этого малыша. Я рада за него.
Госпожа отвернулась. Характерно дрогнули плечи.
Встала, осторожно подошла к ней — так и есть, плачет.
— Почему ты? Почему всё тебе? — в голос разрыдалась норина. — Любимый ребёнок, наследник, а у меня ничего…
— У вас есть норина Ангелина, госпожа, — напомнила я.
Неужели снова начались истерики, неужели Тьёрн её не вылечил? А ведь обещал…
— Она девочка, — с тоской протянула норина, вытащив носовой платок. — Я её очень люблю, но она девочка. И не нужна отцу.
— Что вы такое говорите?! — ужаснулась, присев на корточки возле неё. — Как может хозяин не любить свою дочь? Она же такая красавица, так на вас похожа.
— Если бы у неё были зелёные глаза и тёмные волосы, он бы её любил, — в сердцах вырвалось у госпожи. — Он всех твоих детей любить будет, торха! Твоих, а не жены.
И ушла, громко хлопнув дверью.
Кажется, я начинала понимать.
Моя беременность — напоминание о её трагедии, а ещё воспитание, краеугольным камнем которого был долг. Долг — родить мужу наследника. А она не смогла его исполнить. И хозяин, уделявший мне повышенное внимание у неё на глазах.
Вспомнилась реакция норна на рождение девочки — разочарование, нежелание взять на руки. Госпожа этого не видела, но ей могли рассказать. Да и после она не могла не заметить, что супруг не светится от счастья. Вот и решила, что тот дочь не любит.
Я в это не верила. Просто девочка маленькая, часто плачет, кричит — хозяину это неприятно. Но когда крошка начнёт говорить, он не сможет не улыбаться ей. И всё изменится, норина Мирабель успокоится.
Невозможно не любить собственного ребёнка. Во всяком случае, так мне казалось.
А потом осознала невероятное.
Госпожа ревновала ко мне мужа! Несмотря на то, что мы с ней стояли на разных ступенях иерархии, её слова, намёки красноречиво говорили о зависти. И дело не только в ребёнке, а в хозяине.
За что мне это? Норну-то хорошо, а меня госпожа со свету сживёт. Ей ведь не объяснишь, что его увлечение, во многом связанное с желанием иметь детей, через год-два угаснет.
Нет, при первой же возможности выберусь в город, к Тьёрну. Я нравлюсь ему, значит, при приложении некоторых усилий доберусь до колдовских штучек или что-то о них выпытаю. И сбегу. Пусть не в Кевар, но на свободу.
Управляющий известил, что отныне я освобождалась от повинностей. Только мелкая посильная работа без малейшей угрозы для жизни и переутомления. По сути, могла лишь вытирать пыль, следить за принадлежностями в ванных хозяев и прислуживать. Даже бельё перестилать разрешалось при условии, что не буду носить корзину с грязными вещами в подвал, к хырам. И то управляющий намекнул, что работаю лишь до тех пор, как живот не вырастет.
Таким образом, у меня оказалось много свободного времени, которое посвящала самообразованию, удобно устроившись с книгой на кровати. Первое время она казалась такой непривычно большой и мягкой, но потом привыкла. И полюбила — с моей-то сонливостью! Разленилась, вставала в восемь, а то и девять, после пробуждения хозяина, но успевала к госпоже. Умываться ей носила другая служанка, а вот одевать себя она позволяла. И всё спрашивала, как себя чувствую. Между нами явственно наметилось отчуждение.
Врач настаивал на том, что мне полезно гулять, дышать свежим воздухом, поэтому путь в город был открыт. Норн, уверившись, что я люблю будущего ребёнка и, вроде, бежать не собираюсь, отменил домашний арест.
Одну, разумеется, никуда не отпускали, только под надёжной охраной женского и мужского пола: первая должна была заботиться о моём здоровье, вторая — прокладывать путь в толпе, предотвращая малейшую опасность для жизни.
С радостью пользовалась дарованным разрешением, часами просиживая в лавках с игрушками, детской одеждой, мебелью и прочими вещами для маленького. Своих денег, разумеется, не хватало, но я могла покупать на имя виконта Тиадея.
На всякий случай брала вещи и для мальчика, и для девочки, хотя хозяин был убеждён, что родится мальчик.
К сожалению, носить приходилось прежнее серое платье, зато у меня появилась отороченная беличьим мехом безрукавка, в карманы которой прятала крупные деньги, и муфта, чтобы не мёрзли руки.
Пальто было добротным, не мёрзла, а вот ноги иногда промокали. И дело не в сапогах, а лужах. Но заболеть не давали — сразу по возращению делали ванночку для ног, растирали их мазью с добавлением молотого перца, надевали шерстяные носки и усаживали перед камином.
На день рождения меня сводили в театр.
Жутко волновалась, даже расплакалась, как ребёнок, но все в один голос утверждали, что ничего не случится. Пришлось выпить стакан воды, чтобы привести чувства в порядок. Пила я много и напоминала хомяка: вечно что-то жевала. Обычно орешки. Даже не знаю, сколько фунтов съела во время беременности, хватило бы засыпать весь дом.
Несмотря на то, животик едва заметный, будто чуть пополнела, меня нарядили в новое платье с завышенной талией. Госпожа отдала золотую цепочку с коралловой подвеской, подходившую к платью.
Увы, без серого лифа и полосы по подолу не обошлось — проклятые правила!
В театре, вопреки опасениям, ничего страшного не произошло. Я ни на минуту не оставалась одна, даже в дамскую комнату сопровождала норина Мирабель (а выходить пришлось раза четыре — неудивительно, при том объёме жидкости, которым меня поили!), и представление смотрела, сидя на коленях у норна.
Правда, в этот раз обошлось без мороженого — могла заболеть. Зато было вкусное пирожное и чашечка какого-то напитка.
Словом, я осталась довольна.
А с утра нашла на столике серёжки с бриллиантами. Даже подумать страшно, сколько они стоят!
Отношения с нориной Мирабель немного наладились, хотя ревность не прошла. Я видела, как она с болью и завистью смотрела на мужа, когда тот интересовался моим здоровьем.
Госпожа знала, что он спит со мной. Не постоянно, разумеется, а время от времени: хоть тошнота отступила, настроение постоянно скакало. Кому же полюбятся женские истерики? В такие дни, а их было немало, хозяин вообще не подходил, предпочитая не находиться в одной комнате. Судя по всему, нервозность торхи заставляла его ночевать с женой, с которой его сблизила, как ни странно, именно моя беременность. Во всяком случае, супружеский долг исполнялся регулярно.
Радовалась ли этому норина Мирабель? Не знаю, она ни с кем это не обсуждала, но с утра бывала рассеянна. Я не удивлялась: хозяин умел не давать выспаться. Правда, сам он сонным не выглядел, заходил проверить, соблюдаю ли предписания врача и не встала ли раньше положенного. Если встала и пыталась по привычке помочь служанкам, одаривал недовольным взглядом и отправлял рукодельничать — «Раз уж у тебя такая бурная жажда деятельности».
Мои обязанности постепенно свелись к обслуживанию господ. После того, как пожаловалась одной из девочек на усталость и раскашлялась при норне, у меня отобрали метёлку. Бельё всё ещё носила, баночки расставляла, растворяла в ванной ароматическую соль, через раз помогала госпоже одеться, но в ежедневной церемонии купания не участвовала. Зато следила за тем, как хыры моют полы и натирают воском паркет.
Когда животик подрос, работать практически перестала и по собственной инициативе помогала кухарке готовить. И то, до тех пор, как хозяин не узнал и не устроил разнос.
Недели через две хозяин взял меня с собой к барону Сомааршу.
Разумеется, другу первым делом продемонстрировали располневшую меня, хотя, чтобы похвастаться, нужно было выждать ещё месяца три, чтобы предъявить «во всей красе». А так ничего не заметно, только если пощупать живот, чего, разумеется, барону не позволили. В отличие от Тьёрна, который на правах мага вызвался взглянуть, как у меня обстоят дела.
Дела обстояли хорошо, это я и без него знала, врач навещал регулярно, но, наверно, ему просто хотелось приложить тёплую ладонь к телу. Я не возражала: мы с ребёнком любили, когда нас гладили.
Надо же, уже мы! А ведь ко дню рождения хозяина его сын или дочка уже вовсю начнут ворочаться, и их отца от меня палками не отгонишь, натрёт живот до блеска.
Где-то с полчаса просидела с норнами в гостиной, не на полу, на стуле — хоть и торха, но беременная, — а потом, когда завязался дружеский разговор на темы не для моих ушей, хозяин отправил побродить по зимнему саду.
Выбрав скамейку у кадки с диковинным растением, присела, достала кулёк с миндалём и принялась грызть.
— Пойдём ко мне, там и интереснее и теплее, — неизвестно откуда взявшийся Тьёрн подошёл и протянул руку. — А тут заскучать успеешь.
— Жаль, — вздохнул он, — что до этого вырваться не удавалось. Ну, да понимаю, вы с виконтом были заняты. Довольна?
— Чем? — не поняла я.
— Святая простота, в кого ты такая недогадливая? — рассмеялся маг. — Тем, что на руках носят, пылинки сдувают. Я же вижу, он этого ребёнка очень ждёт. А знает ли наш виконт, что ты могла осчастливить его гораздо раньше?
— Знает, — буркнула я. — Шантажировать не получится.
— Даже в мыслях не было! А он у тебя золото, раз так спокойно отреагировал. Ладно, тебе волноваться нельзя, поэтому о каплях забыли. Чаю хочешь? Со сливками?
— Хочу, — кивнула я. — Только лучше кофе.
Но кофе меня не напоили: в уютном кабинете Тьёрна, заставленном знакомыми загадочными предметами, налили чаю, сославшись на то, что он полезнее. Спорить не стала, выпила, что дали.
Странный привкус у этого чая, будто что-то добавили. Не удержавшись, спросила. Оказалось, маг влил туда немного укрепляющего настоя.
— Зима на носу, фруктов мало, а у тебя самый важный период начинается. Нужно всякие питательные настои принимать, молоко пить, рыбой не брезговать. Врач питание особое прописал?
Кивнула. И не только питание: на моём столике стояла целая батарея бутылочек. Там было что-то для пищеварения и почек, что-то укрепляющее, какие-то вытяжки, настои и сборы. И всё строго по расписанию, будто я больная. Хозяин перестраховался: не желал повторения истории супруги.
— Забыл спросить: не было последствий после ритуала? — Тьёрн вольготно устроился в кресле с бокалом вина, закинув ногу на ногу. Я сидела напротив, ближе к камину, где так уютно потрескивали дрова.
— Почти никаких, снэрр, только знобило немного.
— А ты крепкая девочка! — улыбнулся маг. — Обычно всякие видения мучают. Сейчас-то спишь хорошо?
— Обычно да. Спасибо за заботу, снэрр, — допила чай, — мне, наверное, лучше вернуться в сад, а то хозяин начнёт искать, рассердится…
— Полно! Во-первых, они с бароном обсуждают грядущую королевскую охоту и часа два точно о тебе не вспомнят. Во-вторых, ничего он не сделает. Пока носишь его ребёнка, поэтому неприкосновенна. Да и он не вспыльчивый, здравомыслящий человек, который поймёт, что тебе стало банально скучно. Ты же не собака, Иалей, чтобы терпеливо ждать хозяина там, где привязали.
Так приятно услышать из чьих-то уст своё полное имя… И я действительно не собака, поэтому осталась.
Маг не был таким высокомерным, как в нашу вторую встречу, наоборот, проявил радушие и заботу, подложив мне под поясницу подушку и накормив салатом с грецкими орехами, который приготовили, пока мы разговаривали. О чём? Он расспрашивал обо мне. И, кажется, с интересом выслушивал ответы.
Я сначала держалась сковано, но потом разговорилась, охотно поведав магу о детстве, отрочестве, родном городе, семье, даже о жизни в Арарге. Даже не заметила, как пролетели два часа.
Когда очнулась, поняла, что сижу, вытянув ноги перед камином, положив их на низкую табуретку. Неужели Тьёрн постарался?
— Жалеешь, что школу не окончила? — маг совершал какие-то действия над хрустальным шаром. Он то вспыхивал приглушённым голубоватым светом, то гас.
— Наверное. Я об этом никогда не задумывалась. Не особо любила учиться, — смущённо улыбнулась. — Снэр, я вас не отвлекаю? Вижу, вы заняты…
— А, пустое! Просто одно маленькое сообщение знакомому кину, буквально пару слов. Чаю ещё хочешь?
Вежливо отказалась и заторопилась обратно в зимний сад: не хотелось, чтобы хозяин узнал, что я была у мага.
Меня уже хватились: по дому рыскали слуги. Заметив беглянку, один из них радостно крикнул: «Мы нашли её, мой норн!». Норн оказался хозяином, взволнованным и недовольным.
Судорожно придумывая правдоподобную ложь, случайно обернулась и заметила Тьёрна — вышел проводить. И, в отличие от меня, абсолютно спокоен.
Хозяин в сопровождении друга двинулся к нам. Уже в верхней одежде — значит, искал на улице. Подумал, что сбежала? Нет, не спорю, на таком сроке ещё можно, но просто так меня из дома не выпустят, пришлось бы выдумывать поручение. А через «чёрный» ход без пальто не уйдёшь.
— Где ты была? Я из-за тебя всех слуг Роналда на уши поставил.
Глаза сердитые, голос холодный, предвещающий наказание. Говорила же Тьёрну, что добром не кончится!
— Мой норн, торха ни в чём не виновата, — маг, как истинный мужчина, встал на мою защиту, сделав знак молчать и не волноваться.
Легко сказать! Я хозяина хорошо знаю, все жесты и мимику изучила. И не слепая, вижу, где рука лежит. Нет, плетью не ударит, даже мысли не допускаю, но пощёчину дать может. И запереть до родов.
Норн удивлённо взглянул на Тьёрна и нахмурился.
Маг не стал медлить с объяснениями:
— Мне показалось жестоким держать беременную девушку одну в зимнем саду. Когда я случайно заметил её, она сиротливо ютилась на краешке скамейки и с тоской смотрела в пространство. А эмоции матери могут негативным образом отразиться на ребёнке. Я отвёл её к себе и накормил — ваша торха была голодна, но боялась сказать об этом, не желала мешать. Потом дал почитать книгу — вот и всё. Я как раз вёл её обратно в гостиную, когда появились вы, мой норн. Кстати, у девочки нестабильный спектр чувств, она склонна к депрессиям.
— И что? — хозяин напрягся. Теперь преобладало волнение.
— То, что возможны истерики, беспричинные страхи, мысли о выкидыше или рождении мёртвого ребёнка. Они могут привести к несчастью.
— Это можно как-то исправить? — норн шагнул ко мне, обнял, привлёк к себе. Уже не сердился.
— Да, частично. Сеансами магической терапии. Попросите своего мага приехать.
Хозяин скривил губы, что-то обдумывая, а потом, усмехнувшись, спросил:
— Признайтесь, снэр Тьёрн, вам не терпится получить хорошие рекомендации и попасть ко двору?
Маг промолчал, а потом, улыбнувшись, спросил:
— С чего вы взяли, мой норн, что я тешу себя такой надеждой?
— Вы честолюбивы, в этом я убедился при нашей первой встрече. И такая пристальная забота о торхе… Не подозрительно ли, при условии того, что сеньор Мигель сейчас занят и не может приехать раньше нового года.
— Думайте, что хотите, но после моих услуг вашей супруге стало лучше. Неужели вы не желаете рождения здорового младенца? Во время беременности возможны осложнения, а эмоции вашей торхи нестабильны… Если она улыбается, мой норн, это ещё ничего не значит: такие, как она, учатся прятать эмоции.
— Знаю! — резко перебил его норн. — Так и быть, изредка приходите, но по собственной инициативе. Платить я не намерен, а рекомендательное письмо, возможно, напишу.
Тьёрн не злоупотреблял щедрым приглашением хозяина, приходил раз в месяц. Я ждала этих встреч, стараясь выглядеть как можно привлекательнее, как может только выглядеть беременная женщина, скрывающая от хозяина, что она для кого-то наряжается.
В новом году я располнела и совершенно перестала работать, только читала, вышивала и гуляла. А ещё чувствовала себя некрасивой. Глупо? Сама знаю, но ничего не могла с этим поделать.
Спала одна, потому что близость перестала приносить удовольствие: боялась за ребёнка. Стоило почувствовать хоть малейший намёк на желание норна, как под надуманным предлогом отпрашивалась. Один раз даже позволила себе дерзость: открыто заявила, что не хочу.
Вскоре и хозяин перестал приставать, только гладил живот, радуясь, что малыш начинал пинаться. А пинался он знатно. В первый раз я даже испугалась, со страха позвала Фей, благо теперь она спала в коридоре. В обязанности бедняжки входило исполнение всех моих желаний, будь то салат из редьки в три часа ночи или кусок яблочного пирога в одиннадцать часов вечера. И, самое обидное, я могла передумать, пока она за всем этим бегала.
Ходить стало тяжело, но лежать не разрешал врач. Периодически всё болело, ныло, начиная от головы и кончая кончиками пальцев ног. Особенно мучила спина: ещё бы, если она прогибалась под таким грузом!
Ко дню рождения хозяина живот стал необъятным, что давало повод для сомнения, верно ли, что ребёнок появится на свет в мае?
День рождения норна… Я не хотела выходить к гостям, а отсидеться у себя с очередной книгой, но хозяин придерживался другого мнения. Он желал видеть обеих своих женщин и не мог понять, почему меня приводит в ужас посидеть с ним хотя бы час.
В сравнении с платьем я была уродлива. Высокая талия и бант под грудью, казалось, не маскировали, а подчёркивали «интересное положение». Никакие складки и драпировки не сроют этот шар, в который превратился живот, а бант и вырез привлекают внимание к пышной груди. Предчувствую взгляды, которыми будут её одаривать.
Впервые надела подарки норна — жемчуг и серьги. А ещё мне сделали причёску — незатейливую, просто заплели несколько прядей с обеих сторон в косички и фигурно уложили на затылке. Видимо, чтобы походила на норину и не опозорила космами друзей именинника.
Когда вошла в столовую, гости уже собрались и, ожидая угощения, завязали беседу по интересам.
Естественно, моё появление не осталось незамеченным — сразу же по рядам пошёл шёпоток: «Кто это? Сашер завёл новую любовницу и успел обрюхатить?». А потом и другой, с подачи одного из друзей хозяина: «Как, торха? Почему она одета как аверда? Почему не в сером?». Всеобщее недоумение усилилось, когда виновник торжества встал, подошёл ко мне, замершей на пороге под прицелом десятка глаз, и провёл во главу стола, к норине Мирабель. И не сел, пока не села я. Даже стул отодвинул.
— Сашер, тебе не кажется, что это уже слишком? — не выдержав, поднялся с места сэр Тиадей. — Мы рады, что она носит твоего ребёнка, но она торха. И ты сажаешь её за один стол с нами, её, рабыню, — рядом с супругой? Какое неуважение к виконтессе Тиадей! Если так хочется, чтобы торха была рядом, пусть сядет у ног.
Я дёрнулась, чтобы встать, но хозяин удержал, погладил по руке и гневно бросил дяде:
— Она будет сидеть здесь, и это не обсуждается. Если кто-то испортит ей настроение, будет произносить тосты в другом месте.
И, обернувшись к супруге, спросил:
— Мирабель, тебя оскорбляет, что Иалей сидит с нами за одним столом?
— Разумеется, нет. Право, не знаю, как сэр Тиадей мог такое подумать.
К этому времени отношение госпожи ко мне потеплело, хотя я не раз ловила на себе тоскливый взгляд. Но ни словом, ни делом чувств она не высказывала, наоборот, принимала деятельное участие в оберегании «драгоценного плода» в моём животе.
— Я не узнаю тебя, племянник. Ты приравниваешь рабыню…
— Ещё слово — и мы поссоримся. И вы прекрасно знаете, дядя, что прощения придётся просить вам. Сделайте одолжение, не портите праздник. Либо уходите, либо ведёте себя пристойно.
Захлебнувшись словами от такой наглости, сэр Тиадей сел на место и велел налить себе рашита. Весь вечер я ощущала его злобные взгляды, исподтишка, потому что племянник тоже пристально наблюдал за ним.
Я ела из той же посуды, что и гости, те же яства, только нежирные, пила гранатовый сок и вместе со всеми поднимала бокалы, разумеется, без вина. Непривычно, когда куски отрезали и накладывали слуги, а сок в фужер подливал хозяин.
Госпожа тихо подсказывала, каким прибором пользоваться (многие были мне незнакомы, у нас в семье пользовались только ножом и вилкой) и провожала в туалет.
— Тебе очень идёт платье, — шепнул, пользуясь тем, что гости не слышат, после одного из моих возвращений норн. — Да, без серого ты совсем другая.
— Спасибо, хозяин. Но оно бы лучше подошло госпоже, оттенило её красоту.
— Брось, Лей, ты очень красивая. И Мирабель — вовсе не эталон женской привлекательности.
— Вы льстите мне, хозяин.
— В зеркало посмотри, дурочка, — улыбнулся он. — Сейчас ты ещё восхитительнее, чем пять лет назад. Чувствуешь себя как, не устала?
Я действительно утомилась и хотела прилечь.
Хозяин помог встать и передал в руки одной из служанок, прислуживавших за столом.
Фей раздела и расчесала меня, помассировала стопы, помогла с вечерним омовением и, оставив на столе тарелку с миндальным печеньем и стакан молока, удалилась. Я пыталась удержать её, сказав, что она может спать в комнате. Но хыра лишь покачала головой: без разрешения хозяина или госпожи ей нельзя ночевать в господских комнатах, только на подстилке в коридоре.
Я часто думала о госпоже и хозяине.
Случайно выяснилось, что он отсутствует по ночам. А я-то наивно полагала, что норн ночует у супруги. Видимо, пытался что-то в ней пробудить, а потом плюнул и отправился получать удовольствие за деньги. Если бы к любовнице, то дома не ужинал и до утра бы у неё остался.
Не понимаю его. Госпожа — такая симпатичная женщина, моложе меня, норина. Ну да, не родит детей, но разве для араргца такого происхождения это проблема!
Жаль её. Она ведь достойна любви, поклонения, заботы — а всё это было только во время беременности. Живущая с чувством вины, видящая холодную вежливость мужа, который сажает рядом с ней рабыню, целует её, что-то шепчет…
Что у госпожи было в жизни, кроме её положения, драгоценностей, платьев? Она тоже вещь, её тоже продали, не дали выбрать, с кем связать судьбу. Наверное, потому что мы похожи, у нас и сложились доверительные отношения.
Даже ревновать не умеет — пробовала, но недолго продержалась. Или не настолько нужен муж, чтобы ревновать? Просто неприятно и обидно.
Но после родов всё изменится. Моего ребёнка госпожа невзлюбит: он лишит Ангелину места в сердце отца. И мне заодно достанется — как матери того или той, кто эту любовь отнял. А ведь моей вины в этом нет, я хозяина не приманивала, не очаровывала, он сам…
В середине апреля во мне проснулась тяга к чистоте. Выпрашивая у служанок тряпку, смахивала пыль, переставляла мелкие вещи.
Настроение улучшилось, мучившие страхи отступили, даже отражение в зеркале не казалось таким уродливым. И животик мне нравился. Только ходить с ним тяжело. И дышать. И не наклонишься…
Словом, перестала волноваться, даже не считала дни, оставшиеся до рождения малыша. Он сам напомнил о себе. Тридцатого апреля.
Когда всё началось, расставляла флакончики по полкам в ванной госпожи. Сначала даже не обратила внимания на приступ резкой боли — такие периодически случались в последние недели. По словам врача — обычное дело. Переждала острый момент, немного посидела и продолжила заниматься делами. Но примерно через час боль повторилась, на этот раз сильнее.
Забеспокоилась, когда меня согнуло в третий раз, а бельё намокло, будто у младенца.
Попросив Фей скрыть последствия конфуза, пошла переодеться. Разумеется, у самой ничего не вышло, пришлось звать на помощь. И сжимать зубы от очередного мучительного приступа. Четвёртого.
Отлежаться не дали — доложили госпоже. Та немедленно послала за врачом и акушеркой, той самой, что принимала норину Ангелину, и приказала переодеть меня в ночную рубашку. Только тогда поняла, что рожаю. И запаниковала, потому что оказалась к этому не готова.
Вспомнились роды норины Мирабель, её стоны — скоро и я буду так же кричать.
Шоан, как же страшно! Вдруг не смогу: я же не знаю, как надо. Вдруг ребёнок не родится и умрёт? Вдруг как-то наврежу ему?
Приехал хозяин, сменил у постели супругу. Переживал жутко, говорил всякую чепуху и сжимал руку, когда меня сводила судорогой боль.
Врач сказал, что до самих родов ещё долго, и, оставив вместо себя акушерку, отправился домой обедать.
Меня тоже через силу накормили бульоном — ничего другого желудок не принимал.
Время тянулось медленно, периодически прорезаемое болью. Схватки, застигая врасплох, заставляли вскрикивать. Старалась сдерживаться, кусала губы, потому что видела реакцию норна — взволнованный взгляд, испуг, сочувствие и досада. Насколько я понимала, — на себя, за бессилие помочь. Потом он не выдержал и ушёл.
До ужина так ничего и не произошло, не считая того, что схватки участились.
Вернулся врач, посмотрел, сказал, что в течение часа должно начаться. И оно началось…
Как и что было, не помнила. Воспоминания сохранили только истошные стоны, какого-то существа, наверное, меня, потное влажное тело, превратившиеся в сгусток боли, и доносившиеся, будто издалека, слова акушерки: «Тужься, тужься, милая! И дыши, как собачка». Я так и дышала, потому что иначе не могла. Казалось, никак не могла.
Понятия не имею, сколько это длилось: потеряла счёт времени, а портьеры в комнате были задёрнуты. Наконец, внезапно, сквозь пелену полусознательного существования, ощутила, что живот пуст, а боль ослабила хватку, убрав клыки от горла растерзанной жертвы.
И в этот миг раздался крик младенца.
Я вдруг ощутила себя такой счастливой, что окружающая пелена дрогнула, позволив проникнуть в сознание звукам, образам, запахам.
Усталость, облегчение, предвкушение и нетерпение — вот что я чувствовала в те несколько минут, пока моего малыша вводили в мир.
Акушерка показала его уже отмытого, но всё ещё кричащего:
— Поздравляю, отмучалась. Крепкий родился, большой, поэтому так тяжёло было. Вырастет сильным, маме на радость.
— Это мальчик? — облизав сухие губы, хрипло спросила я.
— Мальчик, — улыбнувшись, подтвердила она и, положив сына мне на живот, вышла, чтобы позвать норна.
Внимательно, трепетно рассматривала крошечное существо, надрывавшееся от плача. Мой ребёнок… Даже не знаю, похож ли он на меня — глазки тёмные. Наверное, будут, как у отца. Нет, носик мой.
Какие же у него пальчики, как кукольные!
Не выдержав, прослезилась и, приподняв руку, осторожно коснулась его лобика. Замолчал, уставился на меня круглыми глазёнками. Да, малыш, я твоя мама.
Дверь отворилась, и в комнату осторожно вошёл хозяин. Взглянул на меня и с облегчением вздохнул.
— Поздравляю с рождением сына, мой норн, — врач собрал инструменты и вышел.
Кажется, на минуту норн потерял дар речи, окаменел, потом порывисто сунул в руку акушерке горстку монет и подошёл ко мне. Присел на корточки у изголовья и поцеловал, нежно проведя пальцами по щеке. Глаза светились радостью.
От него пахло рашитом — значит, волновался. Он всегда глушил сильное беспокойство спиртным.
— Сын, у меня родился сын… Лей, ты хоть понимаешь, что это значит? — хозяин аккуратно взял ребёнка на руки. Более глупой улыбки, чем сейчас, я на его лице не видела. — Иалей, ты… Ты принесла счастье в этот дом. Змейка, радость моя!
Передав сына акушерке, норн порывисто обнял и принялся целовать, не обращая внимания на струившийся по моей коже пот.
Со словами, что я устала, должна отдохнуть, а перед этим ещё и покормить ребёнка, акушерка вытолкала его вон.
А потом я заснула, сама, без снотворного, крепко, как могла, и в то же время бережно, прижимая сына к груди.
Когда проснулась, в комнате успели прибраться, поменять постельное бельё… и забрать ребёнка. За что, куда?
С трудом сев, испуганно огляделась в поисках детской кроватки — нет. В углу — букет цветов, на столе — какой-то бархатный футляр, а сына нет.
Пошатываясь, как пьяная, кое-как встала с кровати и побрела к двери.
Нужно найти сына, иначе я сойду с ума! Никогда бы не подумала, что так буду его любить, но, увидев лишь раз, поняла, что никому никогда не отдам. Даже норине Мирабель.
Это жестоко, лишать ребёнка сразу после родов! Я хочу его кормить, смотреть на него, видеть его первые движения… Я мать, я имею право!
— Госпожа, вам нельзя, госпожа, ложитесь! — откуда ни возьмись, появилась Фей и потащила меня обратно к кровати.
— Где мой сын? — истошно крича, отбивалась от её рук и чуть не упала. — Верните мне сына!
— С ним всё хорошо, госпожа. Кормилица покормила его, и он спит.
Кормилица? Спит? Почему не я? Почему он спит не со мной? Потому что Тиадей?
В этот миг я ненавидела хозяина, окажись он рядом, выцарапала бы глаза.
Отнять ребёнка у матери, отдать чужим людям — и полагать, что не замечу, смирюсь, быстро успокоюсь?
Не выдержав, не знаю, как, оттолкнула Фей и, как есть, в одной ночной рубашке, рванулась в коридор. На меня с ужасом уставились служанки, сметавшие пыль — видимо, было почему.
Полагая, что ребёнка отнесли в детскую, побежала туда, но по дороге упала, запутавшись в подоле.
Голова закружилась. Пришлось сесть, прислонившись спиной к стене. Так меня и застали хозяева, судя по всему, только что закончившие завтракать или обедать — никак не могла понять, день сейчас или утро.
Хозяин бросился ко мне, осторожно поднял и грозно отчитал Фей, пригрозив плетьми.
— Лей, зачем ты встала? Ты ещё слаба…
— Где мой сын, верните мне сына! — изо всех сил ударила ему в грудь кулаками. Боюсь, он даже не почувствовал, зато ярость в моём голосе заметил.
— Тихо, успокойся, никто у тебя сына не отнимал. Что за глупости? — он прижал меня к себе, ласково погладил по спине. — Просто врач сказал, тебе нужно денёк отдохнуть, и я распорядился…
— Сын! Не отнимайте его у меня, не отдавайте прямо сейчас госпоже, умоляю! — не выдержав, разрыдалась, повиснув на его руках. — Я… я понимаю, потом она будет его воспитывать, но пока он маленький, позвольте мне…
— Никого я у тебя отнимать не собираюсь, до шести лет поживёт с тобой. Сама же читать научишь. Мирабель просто будет с ним заниматься, чтобы подготовить к школе, привить некоторые знания… А ты подумала, что она заменит ему мать?
Кивнула. Разве он сам не намекал на это? Кому же ещё воспитывать норна, если не норине? Не торхе же!
— Дурочка!
Наклонившись, он поцеловал в макушку, взял на руки и отнёс обратно в постель. Я молча плакала, понимая, что традиции не изменишь.
Опустив меня на кровать и накрыв одеялом, хозяин велел принести сына.
Мой малыш мирно посапывал, прижавшись личиком к груди кормилицы.
Протянула к нему руки и прижала к себе, уткнувшись в темечко.
— Ты точно сама сможешь? — вывел меня из состояния задумчивости голос хозяина.
— Что смогу, хозяин?
— Кормить его, заботиться о нём. По-моему, ты не в том состоянии — слишком слаба, в расстроенных чувствах. Разумнее, если с ним пока побудет кормилица. Два дня поживёт в детской с Ангелиной, потом кроватку переставят к тебе. Кормилицу отсылать не стану — должна же ты отдыхать? И, Лей, я не собирался причинять тебе боль. Ты спала, а он проголодался. Я знаю, что ты его мать, очень хорошо это помню.
Он погладил по щеке и поинтересовался:
— Запах цветов не раздражает? Не тошнит?
Отрицательно замотала головой и только потом поняла смысл его слов. То есть цветы приказал принести хозяин? Мне, из оранжереи? А я даже на них не взглянула…
Мирно посапывающий сын перекочевал на руки к отцу. Норн держал его неумело, впрочем, и я не лучше. Зато чувства к младенцу, кажется, у нас совпадали: хозяин улыбался.
— Там на столе подарок, потом посмотришь. Есть хочешь? Эй, — тихо, чтобы не разбудить ребёнка, приказал он Фей, — пусть принесут что-нибудь лёгкого.
Положив сына обратно мне под бок, норн ушёл. А кормилица осталась. На вопрос, почему, ответила: «Так положено. Как покормите (если сможете), я отнесу малютку в детскую. Мне велено уносить его на ночь, чтобы вы высыпались».
Вот так. Меня даже не спросили. Странно, что вообще объяснили.
С другой стороны, хозяин обо мне заботится. Уже не беременной, но родившей долгожданного сына. И внимание обращает не только на него, но и на меня.
Может, напрасно его обвиняю, может, он действительно не хотел ничего дурного? Ребёнка ведь по первому требованию принесли. Моему требованию. Слишком для торхи. Я же всё ещё рабыня, или уже нет?
Попросила кормилицу подать подарок норна. Раскрыла бархатный футляр и вскрикнула: там было колье. Колье, за которое можно купить город. Я мало что понимала в драгоценных камнях, но эти… Изумительной чистоты, сверкающие гранями, зелёные и кристально прозрачные бриллианты. Целая россыпь бриллиантов разного размера. Они же такие редкие! Так что про город я серьёзно. Допустим, не Гридор, но любой провинциальный — вполне.
Судя по всему, вещь старинная — такие обычно по наследству передаются.
И это мне?! Хозяин сошёл с ума! Я не могу это принять. Куда я его надену, куда спрячу? Это украшение для норины, для виконтессы Тиадей. Пусть подарит супруге, а если не желает, то дочери.
А я… Шоан, никогда не думала, что это скажу, но я не стою столько, сколько эти камни.
Сумасшедший, о чём он думал?! И чем он думал? Прости меня, Шоан, но не головой.
Верну колье, по-другому нельзя. Да, оно обеспечило бы меня на всю оставшуюся жизнь, но я не могу присвоить реликвию чужого рода.
Дрожащими руками захлопнула крышку и убрала футляр под подушку. Пожалела, что рассматривала при свидетелях — какой соблазн, даже у честного человека.
Проснулся сын, заплакал. Кормилица сменила ему пелёнки, заодно показав, как это делается, и отдала обратно, чтобы покормила. Этого я тоже не умела, поэтому было больно. Или маленький норн так сильно проголодался?
Принесли обед, и сына забрали в детскую. Я возражала, но кормилица не реагировала на увещевания и истерики, сказав, что принесёт на следующее кормление.
— Ещё успеете намучиться, сами не рады будете, — усмехнулась она.
Когда вечером снова зашёл хозяин, я уже более-менее привела себя в порядок: лежала, но умытая, расчёсанная. И сонная — видимо, в еду что-то подмешали, потому что после обеда снова задремала.
Сын сосал грудь. Такой серьёзный, увлечённый процессом.
Последнее кормление для меня на сегодня, потом поужинать и спать.
Норн скользнул взглядом по нам обоим и присел на стул. Я его не стеснялась, — глупо, право, слово! — полностью поглощённая сыном. Казалось, никогда не смогу на него насмотреться.
Наконец кормилица с ребёнком удалились. Мне показалось, или хозяин поцеловал его?
— Как ты, успокоилась? Через два дня нужно вверить сына покровительству богов и дать имя. Первое я уже подобрал — Аджентин, в честь прадеда, второе предоставляю право выбрать тебе. Можешь и кеварийское, неважно.
— Рагнар, — подумав немного, ответила я. — Если это возможно, хозяин.
— Разумеется. Значит, заранее решила?
Кивнула. Во время беременности действительно придумывала имя будущему ребёнку, хотя догадывалась, что моего мнения не спросят.
— Рагнар, — задумавшись, норн будто попробовал имя на вкус. — Аджентин Рагнар альг Тиадей… По-моему, наоборот звучит лучше. Как полагаешь?
От удивления открыла рот, как рыба, а потом пролепетала:
— Но вы же хотели в честь прадеда…
— Могу и передумать. Рагнар — это ведь араргское, а не кеварийское. «Бесстрашный». Так кем же он будет: бесстрашным или благородным? — подмигнув, он хитро посмотрел на меня. — Что, по-твоему, я выбрал?
— Полагаю, что как коннетабль…
— Умница! — улыбка тронула его губы. — И без тщеславия обойдётся. Подарок понравился, или не открывала?
— Я как раз хотела… вернуть его, хозяин, — порывшись под подушкой, достала футляр, села и с поклоном протянула ему. Не взял, пришлось положить себе на колени. — Я ценю вашу заботу и щедрость, но разумно ли торхе принимать подобные вещи? Если вам угодно увидеть его на моей шее, то для этого вовсе не нужно дарить. Оно слишком дорогое и лучше подойдёт норине Мирабель.
— Ей я такого дарить не намерен, — недовольно поджал губы хозяин. — Бери, ты заслужила. Твои глаза — как эти бриллианты.
— Они ненастоящие? — с робкой надеждой спросила я.
— Настоящие. Им сто лет.
Я испуганно замотала головой:
— Вы сами пожалеете, хозяин. Это украшение для норины.
— Оно твоё, и это не обсуждается. Не желаешь одевать — будет лежать и ждать, пока передумаешь. Но раз колье не нравится, то деньги возьми. Не воспринимай их как плату за наследника. Мирабель рассказывала, как ты на витрины магазинов смотришь.
Обиделся. Скрывает, но обижен. Что я отказалась принять подарок. Так и не забрал, не прикоснулся. Просто сидит и смотрит, холодно, отстранённо.
Как же он изменился! Даже разговаривает со мной иначе. И подарки дарит с каждым разом всё дороже. Я бы поняла, если бы похвастаться щедростью перед друзьями хотел, но фамильное колье… Такими вещами не разбрасываются. Если только он не хотел этим что-то сказать.
Я присутствовала на «знакомстве» сына с Богиней жизни Аманеей, держала на руках и поила священной водой. Отец, то есть хозяин, посвящал его всем остальным Небесным заступникам.
Когда достаточно окрепла, чтобы не заболеть и не заразить малыша, хозяин разрешил бывать в городе. Разумеется, первым делом поспешила в аптеку: до окончания срока воздержания осталось немного, а по взглядам хозяина ясно, что он этого с нетерпением ждёт.
Не то, чтобы мне не нравилось спать с норном, или я не любила детей — вовсе нет! К примеру, Рагнар в одночасье стал самым дорогим существом на свете. Просто хотелось себе и детям счастья. Семьи, дома, свободы, любви. Настоящих, а не иллюзии.
С конца июня мы с сыном гуляли вместе. Я толкала перед собой лёгкую коляску, показывая Рагнару солнышко, деревья, птичек. А за нами неотступно следовал хыр, готовый выполнить малейшую прихоть. Хыр, заслуживающий доверия, из пятого поколения рабов. Он должен был при необходимости защитить меня и ребёнка, даже ценой собственной жизни: слышала, как хозяин давал соответствующие указания. Вообще-то он настаивал, чтобы я брала слуг, но с хыром чувствовала себя свободнее.
Во время одной из прогулок встретила Тьёрна. Он поздравил с прибавлением и обещал подарить Рагнару защитный амулет — «Пригодится как будущему воину». Разговорились — я не считала зазорным беседовать с тем, кто не считает меня животным, да и маг, определённо, человек интересный, полезный.
Отправила хыра на рынок за фруктами (мне теперь можно, я ем, что хочу), велев ждать в саду Трёх стихий. Славное место! Песчаные дорожки, скамейки, укромные уголки, где можно и отдохнуть, наслаждаясь стихиями, в честь которых назван сад: воздух, земля, вода, и поговорить с глазу на глаз. А мне не хотелось, чтобы хозяину стало известно о моём общении с магом.
Выяснилось, что Тьёрн теперь не только работает на барона Сомаарша, но и много времени проводит в местном Университете. Что он там делает, не сказал, но не думаю, что преподаёт. Это светское заведение, там магии не учат.
Разговор закончился тем, что маг пригласил как-нибудь зайти к нему в гости.
— Третий раз уже, Иалей! — рассмеялся он, помогая развернуть коляску. — Или тебя виконт не отпустит? Постоянно следит?
Я неопределённо пожала плечами, оглянулась: не видно ли хыра?
— В общем, жду. Обещаю, что ничего плохого с кормящей мамочкой не случится. Если днём соберёшься, в университет приходи, а если вечером, то ко мне домой. Я теперь не у Сомаарша живу, а на улице Белой розы. Комнаты у купеческой вдовы снимаю. Через год-два, надеюсь, собственным домом обзаведусь.
Я ничего не обещала, но адрес запомнила. Разумеется, ни на какую улицу Белой розы не пойду, а в Университет — пожалуй. Любопытно хотя бы просто взглянуть, что там.
Когда хозяин ненадолго уехал из Гридора по делам службы, решилась нанести Тьёрну визит. Надела новое платье (уже не серое, торхье, а голубое с поясом в нежный цветочек). Браслет, разумеется, виден, но его можно спрятать, намотав на руку шарф.
На шее — простенькая серебряная цепочка, на такую воры днём не польстятся, зато делает похожей на аверду.
Надеюсь, за время моего отсутствия с Рагнаром ничего не случится. Кормилица у него хорошая и, надо признать, более искусна в делах обращения с младенцами, нежели я. Конечно, она мать, то есть меня, не заменит, но одно кормление сын без меня переживёт.
Стараясь не выказывать страха перед стражниками у ворот Университета, прошла во двор и методом проб и ошибок выяснила, где найти Тьёрна. Оказалось, что он, как и прочие волшебники, оккупировал библиотечный корпус и таинственное магическое крыло, куда простым смертным вход воспрещён. Чтобы попасть туда, нужно знать секрет, открывающий проход в стене, либо попросить кого-то провести.
Мои ожидания увидеть нелегальную школу волшебников с треском провалились. Её не существовало. Обычные книжные стеллажи, комнаты, заваленные всяким барахлом, что-то усердно чертившие за столами обладатели октаэдра. Друг с другом они не разговаривали, зато крыло периодически освещалось яркими вспышками — значит, колдовали. Точнее, придумывали новые и совершенствовали старые заклинания. И так, заодно, создавали что-то на благо королевства. Отсюда родом знаменитые порталы, знаниями о которых обладали лишь маги определённого уровня.
Тьёрн, не остановившись ни в одной из комнат, вывел меня к мрачной, освещённой тусклым светом факелов лестнице и спустился вниз, предупредив, чтобы была осторожнее:
— Тут проводятся эксперименты с сущностями и различные ритуалы. Великолепное место, чтобы улучшать свои умения. Я тебе, кажется, говорил, что меня интересует магия Смерти? Не буду хвастаться, но я в ней преуспел. Впрочем, тут для магического самосовершенствования все условия, даже хыры бесплатные. Разумеется, только для законных вещей, но мне пока хватает, чтобы руку набить.
— Да ты не бойся, — рассмеялся он, — не на тебе. Я своих гостей на Грань гулять не пускаю. Просто в моём рабочем кабинете посидим. Если хочешь, алтарь покажу. Впрочем, ты его уже видела и даже опробовала. Как, страшно, Лей?
— Не думаю, чтобы снэр пригласил меня сюда, чтобы использовать в качестве наживки для демонов, — говорила, а сама сомневалась.
Маг со смехом втолкнул меня в какое-то помещение, в центре которого был начерчен октаэдр, а рядом возвышалась уже знакомая большая полупрозрачная гладкая плита. Я пыталась вырваться, начала напоминать о хозяине, а Тьёрн всё продолжал хохотать, подталкивая к алтарю. Наконец, преодолев моё сопротивление, усадил на него и с лукавым видом попросил подождать минут десять. И оставил одну посреди тёмного, освещённого всего тремя светильниками, горевшими холодным магическим светом, помещения.
Боясь дотронуться до линий на полу, съёжившись, сидела на краешке плиты, надеясь, что приключение не выйдет мне боком.
Вернувшись, Тьёрн назвал меня трусихой, снял с жертвенника и, начертив в воздухе какой-то знак, открыл проход в стене. За ним оказался уютный кабинет, красноречиво свидетельствовавший как о роде занятий, так и о характере хозяина. Полнейший беспорядок на столе, куча всяких баночек, колбочек и минералов, стеллаж с книгами и горы исписанной бумаги.
— Присаживайся! — маг указал на кресло. — К магическому кофе как относишься?
— Ненастоящему? — я недоверчиво взглянула на жестянку в его руках. Нет, вроде бы кофе в зёрнах, во всяком случае, пахнет.
— Настоящему, просто приготовленному с помощью магии.
Не прошло и пяти минут, как на столе оказались две чашки ароматного напитка.
Разумеется, поинтересовалась, зачем ему понадобилась.
Тьёрн замялся, отделался путаным объяснением, а потом признался, что ему приятно на меня смотреть, беседовать со мной.
— Магам тоже скучно и одиноко бывает, — подмигнул он.
Скованность постепенно прошла. Я уверилась, что опыты Тьёрн на мне ставить не собирается. И он убедил меня придти как-нибудь ещё.
Разговор затянулся на три чашки кофе и кусочек ягодного торта.
Я возвращалась в особняк Тиадея в приподнятом настроении, вспоминая сделанный магом на прощание комплимент. А ещё подаренный букетик фиалок, который воткнула в волосы.
Вспомнились старые времена, когда за мной ухаживал ллор Касана.
Шла и улыбалась. И чуть не попала под копыта лошади.
— По сторонам смотрите! — прикрикнул всадник.
Я извинилась. Шарф соскользнул, обнажив браслет.
— Торха? — норн удивлённо вскинул брови и скривился. — Кто дал тебе право разгуливать по городу в неположенной одежде, будто свободная?
Ухватив за руку, он взглянул на надпись на браслете. И помрачнел, до боли сжав запястье. Я вскрикнула и взмолилась отпустить: неудобно стоять на цыпочках, да ещё железных тисках чужой хватки.
— Так это тебя, тварь, посадили рядом с дочерью?
Норн оттолкнул меня, от неожиданности я с трудом удержалась на ногах. В глазах его сквозило презрение.
Значит, передо мной отец норины Мирабель, граф Ларели.
Шоан, но я-то тут причём, я ведь не сама туда села, это всё хозяин!
— Рабыня обязана отвечать, когда её спрашивают.
— Я не знаю, что ответить, мой норн, потому что не понимаю, о чём речь.
— Зато твой хозяин знает. Предупреждаю, торха: не зарывайся! Ты никто и всегда должна об этом помнить. Забудешь, посмеешь причинить малейшее огорчение Мирабель, — пожалеешь. И ты, и ублюдки, которых родишь. А сейчас я позову стражу, и тебя переоденут.
Граф даром словами не разбрасывался: меня подхватили под руки двое солдат и отконвоировали во двор казённого дома. Под наблюдением норна раздели и кинули под ноги платье торхи, явно не по размеру. Мою одежду разрешили забрать, раз она куплена на деньги виконта Тиадея.
— Ну вот, всё как нужно, — граф окинул меня довольным взглядом. — Тебе к лицу уродливые вещи — отражают сущность. А теперь пошла отсюда!
Норн дал шпоры коню, с ног до головы окатив меня из ближайшей лужи.
Солдаты загоготали.
Отвернувшись, отряхнулась и, низко опустив голову, побрела прочь.
На лестнице столкнулась с госпожой. Естественно, та поинтересовалась, почему я так выгляжу. Рассказала только часть правды: что меня приказал переодеть какой-то норн.
— Ты не запомнила, как он выглядел?
— Это был… ваш отец, госпожа.
Норина Мирабель испуганно вздрогнула и приказала молчать.
Когда вернулся хозяин, ему донесли о неприятном инциденте. И, естественно, ему это не понравилось. Я, разумеется, не назвала имени обидчика, только улицу, на которой всё произошло.
Законы действительно предписывали торхам ходить по улицам в одежде, демонстрирующей их статус, поэтому норн выдал специальное разрешение на ношение обычного платья, велев всегда носить с собой. Оно пригодилось: гуляла я много, и одна, и с Рагнаром.
Рождение ребёнка изменило статус, резко уменьшив количество работы. Управляющий теперь не ругал за лень, не настаивал на обязательном присутствии на ежедневном собрании, поручая лишь совершать покупки. Пыль в комнатах вытирала по собственной инициативе, потому что привыкла. Хотя, не делай я этого, смотрели бы косо.
В августе, когда переболела какой-то дрянью и не могла кормить малыша, ещё раз навестила Тьёрна. Он обрадовался, никакими алтарями и обрядами не пугал, даже проводил до бульвара. Как делал и в дальнейшем, если мы засиживались — я начала регулярно бывать у него.
Осень вступали в свои права. Зарядили дожди, похолодало.
Я бегала по аптекам: подделывая рецепты, не могла заходить за каплями в одно и то же место. Тем более госпожа их тоже периодически покупала. Мне не нужны лишние подозрения и расспросы.
В тот день тоже посвятила покупке капель. Купить-то их купила, только позабыла о коварности погоды: попала под дождь, настоящий ливень.
Зябко кутаясь в опрометчиво надетую вместо пальто шерстяную кофточку, за считанные минуты промокшую насквозь, быстро поняла, что бороться со стихией бессмысленно, и юркнула под ближайший навес. Тут уже прятался мальчик-разносчик и парочка влюблённых.
С волос текло. Не хватало ещё заболеть!
Дождь всё не кончался, а я начала шмыгать носом. Сняла мокрую кофту, но не помогло. Кожа покрылись мурашками.
До особняка Тиадеев далеко, целых три квартала. Зато до улицы Белой розы всего пара минут быстрой ходьбы.
Задумалась: прилично ли навязаться в гости к магу? Но, с другой стороны, он же мне всегда рад, да и я всего на пару минут, обсохнуть. Раз Тьёрн волшебник, то наверняка знает, как превратить мокрые вещи в сухие. Даже если нет, под крышей у камина теплее, чем на промозглой улице.
Решившись, шагнула под дождь и, придерживая юбку, чувствуя, как хлябает в туфлях вездесущая вода, поспешила к нужному перекрёстку.
Улица Белой розы, конечно, не так респектабельна, как наша, и дома на ней перемежаются с лавками, но чистая, с узким тротуаром, петляющим вслед за причудливыми изгибами мостовой.
Перепрыгнув через сточную канаву, прижавшись к фасаду дома, огляделась, сориентировавшись, и юркнула за поворот, мимо цветочной лавки.
Уже через минуту стояла на крыльце двухэтажного дома с горшками петуний в окне первого этажа и звонила в дверной колокольчик.
Мне открыла служанка, поинтересовавшись целью визита. Узнав, что я к магу, без вопросов посторонилась, пропуская в холл.
Когда Тьёрн говорил, что снимает комнаты, я предполагала, что он имеет в виду часть дома, но ошиблась. Респектабельность — не последнее дело для привлечения клиентов, и маг заполучил во временное пользование небольшой особнячок на восемь комнат. Хозяйка же жила отдельно, у дочери.
Меня провели на второй этаж и оставили стоять перед дубовой дверью.
Стыдливо глянув под ноги: вода с волос и одежды стекала на пол, — постучалась.
— Войдите! — раздался серьёзный голос Тьёрна. Наверное, я его отвлекаю.
Не удержавшись, чихнула. Ну вот, всё-таки простыла!
Дверь отворилась сама, явив взору уютный кабинет, обставленный по вкусу владельца.
Тьёрн сидел в кресле у камина и с глубокомысленным видом изучал цвет напитка в бокале. На столике рядом с бутылкой лежала заложенная костью какого-то животного книга в потрёпанном переплёте. Название стёрлось.
— Иалей? — искренне удивился маг, отставив вино на стол. — Что-то случилось? Впрочем, всё потом, ты же промокла до нитки!
Он, не касаясь, передвинул к камину второе кресло, усадил туда, а сам ушёл, сказав, что на минутку. Вернулся с флягой рашита. Я запротестовала, напоминая, что кормлю сына, но маг и слушать не стал, практически насильно влил в рот стакан обжигающей жидкости, дав запить четвертью стакана воды. Затем заставил разуться и вытянуть ноги к огню.
— Нет, Лей, так дело не пойдёт. Одежда тоже мокрая, а ты чихаешь. Дело может обернуться воспалением лёгких, — покачал головой Тьёрн. — Раздевайся.
— Что? — я испуганно взглянула на него.
— Снимай платье. И чулки тоже.
— Платье вовсе не мокрое, только слегка влажное…
— Ну-ну. Посмотрим, сколько воды я из него выжму. Так что не дури, я тебе плед дам. И ведь под платьем у тебя всё равно что-то есть, — лукаво подмигнув, он отвернулся.
Вздохнув, стянула чулки — от них действительно сейчас больше вреда, чем пользы, а вот с платьем расставаться не торопилась.
— Какие же стеснительные девушки пошли! — обернувшись, хмыкнул Тьёрн, подошёл, развязал мой пояс и начал расстегивать крючки.
Покраснев, оттолкнула его и вскочила на ноги.
— Хорошо, я ушёл за пледом, переодевайся спокойно. Только сними его, а то действительно заболеешь.
Маг вышел, а я, немного подумав, решила раздеться.
Платье прилипло к телу, в некоторых местах превратившись во вторую кожу. Теперь оно казалось гадким и противным.
У камина было тепло даже в нижней рубашке, а тут ещё рашит начал действовать.
Поджав под себя ноги, сидела в кресле, вытянув руки к огню.
Вернулся Тьёрн, неслышно подошёл сзади и кинул на колени плед. Я поспешила в него завернуться, скрыв от глаз мага глубокий вырез. Он его заинтересовал: взгляд скользнул вниз по коже.
Налив мне ещё, на этот раз вина, Тьёрн устроился напротив и, усмехнувшись, поинтересовался:
— А под нижним бельём ты по-прежнему прячешь капли? Видимо, люди не меняются. Да не бойся, не расскажу. Ты ему наследника родила, заслужила хоть временный отдых. Хоть чуть-чуть согрелась?
Кивнула.
— Ничего, мы тебе сейчас массаж с одной мазью сделаем, разгоним кровь по жилам.
Маг не обратил внимания на мои робкие возражения, выудил из ящика стола баночку, открыл, разогрел немного её содержимого в ладонях и, наклонившись, что-то прошептал.
Комнату наполнил приятный медовый запах.
Щелчком пальцев перенеся баночку на стол, Тьёрн подошёл ко мне:
— Лей, вытаскивай из-под себя ноги и расстанься на время с пледом.
Вытянув мою правую ногу, он положил её себе на колени и начал массировать холодные скрючившиеся пальцы, заодно нанося на кожу медовую мазь.
Напряжение спало, я расслабилась, даже прикрыла глаза — настолько это было приятно. Теперь он массировал щиколотки. Всё выше и выше, откинув в сторону мешающий плед.
Опомнившись, когда подол рубашки задрался до бёдер, я поспешила отдёрнуть его, слегка наклонилась и ощутила на губах поцелуй Тьёрна. Обняв, он притянул меня к себе, взял на руки и, сев, устроил на коленях.
— Что вы делаете, снэр? — я изумлённо взглянула на него. — Я же торха виконта Тиадея!
Вместо ответа он ещё раз приник к моим губам. Не контролируя себя, ответила. Может, виной всему спиртное?
— Разве такая девушка, как ты, должна быть вещью? — Тьёрн пристально смотрел мне в глаза. — Или ты сама уже ощущаешь себя вещью, Иалей? Торха… А достоин ли он такой торхи, видит ли он тебя? Такую пропитанную тёплым весенним солнцем, с пахнущей лучше всяких духов кожей, гладкой и нежной, будто розовый бутон, с изумрудами сияющих внутренним светом глаз?
Я невольно заслушалась, утонув в потоке красивых нежных слов. Он прав, меня вряд ли кто видит, видят торху виконта Тиадея.
— Вы так красиво говорите, столько трудов, выдумки — и ради рабыни? — покачав головой, соскользнула с колен на пол. Босым ногам было холодно. — Только зачем вам это, снэр? Я ведь могу рассказать всё хозяину…
Маг промолчал, потянул к бокалу и залпом осушил его. Потом встал, обнял меня и прошептал, почти касаясь уха:
— Расскажи, если хочешь. Я не боюсь.
— Уверены, что сильнее его? — я повернулась в его руках.
— Вовсе нет. Виконт Тиадей вполне может меня убить. Он отличный фехтовальщик, а во время дуэли магией пользоваться нельзя. Нарушишь правила — лишишься чести.
— Тогда зачем…?
— Я предоставляю тебе свободу выбора. Потому что для меня ты не вещь.
Наклонившись, он сжал в ладонях моё лицо, а потом ещё раз поцеловал. Мои губы вновь дрогнули, и через минуту я сама целовала его. И мне это нравилось. Чтобы было удобнее, положила руки ему на плечи.
Тьёрн снова усадил меня на колени, пододвинув кресло к огню, чтобы я не мёрзла, и продолжил массировать. На этот раз спину. Через рубашку.
На коленях у него так тепло и уютно, невольно захотелось вздремнуть, прижавшись щекой к груди.
Догадываюсь, что ему нужно, но ума ни приложу, почему именно от меня. Ведь сам признал, что если норн узнает, скорее всего, лишится жизни. Приятен риск, прогулка по острию ножа?
Мне, видимо, тоже, потому что даже пощёчину не влепила, пригрелась. Ну не воспринимаю его как насильника. Вот Шоанез — да, зверь, причиняющий боль и упивающийся ей. А Тьёрн… Он ведь давно мог мной овладеть, столько раз оставались наедине в подвалах университета. Все условия были: полог тишины, жертвенник, воздух, пропитанный магией…
И симпатичный он. И внешне, и как человек. По сути, я его другом считала, если только у рабынь могут быть друзья. Ведёт себя со мной, как с равной. С самого начала, когда книгу мне достал. Заботится, чтобы не простыла: на моих ногах появились тёплые носки. Мужские, великоваты, но главное, что тепло, и носом больше не шмыгаю.
А полукровки иногда красивее чистокровных норнов: в них не проступает звериная жёсткость и холодность, как в араргской элите. И роднее они, что ли. У Тьёрна ведь мать с континента…
Шоан, о чём я думаю? Да ещё сидя на коленях у мужчины? Лишь бы не ёрзала, а то…
С ужасом обнаружила, что одна нога не свешивается, как положено, с его бедра, а лежит на колене, голенью касаясь внутренней стороны его голени. И, естественно, постепенно сползает под собственным весом, грозя поставить меня в пикантное положение.
Я поспешила убрать ногу, но, видимо, слишком поспешила, во-первых, скользнула по ноге Тьёрна, во-вторых, неосторожно задрала подол рубашки. И как-то там, в штанах, сразу отреагировало, пусть и слегка.
— Что-то не так? Тебе неприятно? — маг оставил в покое мою спину и коснулся собранной в складки ткани. Рука в нерешительности замерла, а затем погладила моё бедро.
Я попыталась встать, но он не позволил, прошёлся пальцами по ноге. Прикосновения чередовались с поглаживаниями и лёгким массажем и непостижимым образом постепенно снимали тревогу.
Маг чуть изменил положение моего тела, развернув лицом к себе. Чтобы удержать равновесие, поневоле пришлось ухватиться за него руками. И ногами.
Не позволив высказать протест, игнорируя мои попытки принять более приличную позу (я вовремя сообразила, что этим только распаляю его), Тьёрн закрыл рот поцелуем.
Шоан, как он целовался! Уже не так, как в самый первый раз в деревне. Хотя, и тогда мне понравилось, ещё тогда я плотно не сжимала губы, а позволяла беспрепятственно перетекать дыханию одного в дыхание другого. В поцелуях не было грубости, насилия, жёсткости — всё так мягко, невесомо, нежно, воздушно…
Плечам неожиданно стало прохладно. Оказывается, увлёкшись ласками, я не заметила, как маг потянул за завязки рубашки, и она сползла, частично обнажив бюстье.
Я поспешила прикрыть грудь руками, но Тьёрн перехватил мою ладонь и поднёс к губам. Рук мне ещё не целовали. Сначала в ямочку, потом тыльную сторону, каждый палец. А потом и вовсе начал облизывать, вызвав замешательство и странное чувство внутри живота. Если так будет продолжаться, я его захочу. Или я уже?
Наконец Тьёрн отпустил мою руку и заглянул в глаза:
— Страшно и непривычно? Полагаешь, что на шлюху денег пожалел, решил вовремя подвернувшейся дурочкой воспользоваться? Так вот, можешь идти. Понимаю, ты за столько лет привыкла быть всегда доступной, послушной и покорной владельцу. А ведь может быть иначе, можно заниматься любовью. Ну, иди же, ты же домой торопишься, тебя ждёт хозяин.
Он легонько подтолкнул меня, хотя я видела: хочет, чтобы осталась.
Нерешительно сползла с его колен, совсем забыв о рубашке. Естественно, она предательски соскользнула на пол, оставив меня в нижнем белье и мужских носках. И Тьёрн не вытерпел…
Его руки вновь обнимали, скользнули по телу, лаская ягодицы. Губы, между тем, целовали шею, смещаясь к груди. Бюстье не стало им преградой: его аккуратно сняли.
— Снэр, опомнитесь! — предприняла я отчаянную попытку воззвать к его разуму. Да и к своему тоже. — Если виконт Тиадей узнает…
— Тьёрн, Иалей. И мне всё равно, узнает он или нет. Что будет, то и будет.
Прикосновение его языка к груди свело на нет желание вырваться.
Наваждение длилось несколько полных удовольствия минут. Потом маг опустился на колени и коснулся губами живота. С трудом оторвавшись от меня, выпрямился, расстегнул и скинул на пол рубашку. Подвеска-октаэдр зашаталась, несколько раз кольнув тело, но Тьёрн не обратил на это внимания.
— Иалей, о чём ты сейчас думаешь? — он взял меня за руку и усадил на рубашку.
— О том, что это неправильно.
— Дело не в правильности, а в том, хочешь ли ты этого.
Вот этого я и не знала. И да, и нет.
Видя, что я дрожу, он подошёл к креслу, поднял плед и набросил мне на плечи. Обнял, закутав в него, словно в кокон, и уткнулся носом в успевшие подсохнуть волосы.
От мага пахло иначе, чем от норна, и этот запах заставлял вдыхать его снова и снова.
Я должна была сопротивляться, брыкаться, звать на помощь, но не собиралась этого делать. Твёрдо решила, что ничего не скажу хозяину. И не стану противится, если маг овладеет мной. Даже интересно узнать, как это с ним.
— Раз ты задумалась, мне впору выпить одну вещь, — вздохнул Тьёрн. — Не желаю насиловать, хотя очень тебя хочу. Вещи сейчас подсушим, не простудишься. До дома могу проводить, если своего рабовладельца не боишься.
— Тьёрн, — тихо спросила я, — вы мне что-то подмешали? Потому что я не должна чувствовать того, что чувствую.
— Да, в вино, — признался он. — Всего одну гранулу. Насильно влечения это не вызвало, просто с запретами в твоей голове помогло. Ты стеснительная, привыкла к близости с единственным мужчиной… Знаю, что поступил нечестно, просто когда снова увидел тебя здесь, в Гридоре… Ты понравилась мне ещё в замке Тиадея. И я… Я радовался, когда ты приходила. Если бы виконт дал тебе вольную!
— Простите, снэр, то есть Тьёрн, я действительно не могу. Мне не то чтобы неприятно, совсем нет…. Простите, если оскорбила вас.
Маг промолчал, накинул рубашку и на несколько минут вышел. Я воспользовалась его отлучкой для того, чтобы одеться, хотя бы частично, в сухое.
Тьёрн вернулся спокойным, но опечаленным. Магией привёл в надлежащий вид платье, попросил разрешения надеть на меня чулки. Краснея, я согласилась, и вновь почувствовала прикосновения его пальцев. Они дарили тепло, на миг даже задумалась, а не попробовать ли? Но испугалась.
— Ты заходи, — сказал на прощание маг. — Просто поговорить. И не бойся: если женщина не хочет, ничего не будет.
Домой возвращалась одна, дико опаздывая к ужину. Щёки горели от воспоминаний и собственных мыслей. Я ведь чуть не переспала с другим мужчиной — авердом, который говорил такие красивые слова… Норн не умел делать комплименты, даже во время моей беременности. А тут — целое море, которое накрыло с головой, море, в котором я чуть не утонула.
И эти ощущения… Мне не хотелось его отталкивать. Никакой брезгливости, мыслей о грязи — от Тьёрна шло тепло, такое ровное, приятное. Наверное, всё дело в том средстве, которое он мне подсыпал. Когда только успел?
Порядочной женщине стоило бы рассердиться на него, заречься у него бывать, но делать этого я не собиралась.
Разумеется, моё длительное отсутствие вызвало ряд вопросов.
С хозяином я, запыхавшаяся, в заново намокшем платье столкнулась на пороге детской. Если бы не выражение лица норна, умилилась бы: он держал на руках Рагнара, теребившего шнурок на шее отца — интересно же, особенно, когда там что-то блестящее.
Ангелина, уже большая, научившаяся ходить, не сводя с хозяина маминых голубых глаз, настойчиво пыталась привлечь его внимание. Кормилица, теперь выполнявшая также роль няни (скоро у девочки должна появиться нормальная няня), безуспешно пыталась увести девочку, убедить, что отец занят.
— Уложи её, ей давно пора спать.
Кормилица кивнула и, подхватив упирающуюся и заливающуюся плачем воспитанницу, скрылась в недрах детской, предупредительно притворив за собой дверь.
Хозяин окинул меня пристальным взглядом и протянул Рагнара:
— Ты мать, может, хоть раз уложишь сына? Помнится, ты так переживала, что его отдали кормилице, а теперь, как посмотрю, не стремишься быть рядом. Где пропадала?
— Ходила по магазинам и гуляла, хозяин, — я бережно прижала к себе ребёнка, поцеловала в лобик и начала укачивать, в полголоса напевая одну из кеварийских песен.
— Одна? Лей, я тебе что говорил?
— Брать с собой хыра. Но я ведь ненадолго, хозяина, не думала, что задержусь. Да и кто посмел бы причинить мне вред, видя браслет с вашим именем?
— Не оправдывайся. Тебя не было больше двух часов. И где ты, никто не знал. Так что?
— Я пережидала дождь. Вы же видели, какой был ливень.
— Ну да, поэтому в таком виде. Дождь действительно шёл, закончился с полчаса назад. Значит, далеко ходила. Куда? Где пережидала дождь? Что купила? Я не вижу ни одного свёртка.
— Да, хозяин, я гуляла, забрела за три квартала отсюда. Пережидала дождь под навесом табачной лавки на улице Цветочников. Я ничего не купила, потому что выбирала подарок для норины Ангелины. У нас принято праздновать дни рождения маленьких детей каждый месяц, и я хотела купить какую-то игрушку. К сожалению, из-за этого проклятого дождя не успела… Вы сердитесь на меня?
Норн промолчал, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы, потом сухо велел отнести сына в детскую и идти ужинать. Я по-прежнему ела с господами, только прикасалась к пище позже них, предварительно убедившись, что они ни в чём не нуждаются. Тихо сидела за краешком стола, довольствуясь более скромными яствами, чем супруги Тиадей.
Подарок Ангелине пришлось найти и купить — мягкого, набитого войлоком, дракона. Девочке он понравился, и она тут же побежала хвастаться родителями. Хотя, чем тут хвастаться: мой дракон блёк перед куклой, подаренной отцом на двухлетие дочурки. Ангелина закатывала жуткую истерику, когда кто-то без её разрешения прикасался к игрушке, клала куклу в кроватку и спала с ней в обнимку. За исключением тех дней, когда норина Мирабель брала дочурку на ночь к себе.
Она так трепетно и нежно обнимала мамину шею! Я это видела, потому что первой приходила пожелать госпоже доброго утра и одеть её. Пробовала одевать и маленькую норину, но куда там! Либо мама, либо кормилица.
Норина Мирабель любила Ангелину, потакала всем капризам, наряжала, как принцессу, каждый месяц заказывая ворох платьев, из которых девочка быстро вырастала.
Отношение отца к дочери тоже потеплело, но разительно отличалось от обожания супруги. Он иногда брал норину Ангелину на руки, выслушивал детский лепет, гулял по саду Трёх стихий, устраивал пышное празднование дней рождения, но ни разу на моей памяти никак ласково её не назвал, ни разу не принял участие в играх, не позволял заходить к себе в спальню и кабинет. И не целовал, только по голове гладил.
Правда, однажды видела, как норн успокаивал расшибшую в кровь коленку дочь. Его раздражали истерики, но на слёзы вызванные болью, он живо реагировал, хоть и сдержанно, без буйной испуганной активности госпожи.
А Рагнара хозяин любил. Улыбался, позволял дёргать за волосы, нередко что-то делал, держа сына на коленях. Даже мог недолго покачать, когда тот плакал.
К Тьёрну снова зашла накануне дня рождения, когда хозяин на несколько дней уехал из Гридора. Не одна, с сыном. Так, на всякий случай — не станет же он при ребёнке. В моём распоряжении было около четверти часа, пока сопровождавший нас слуга не разберётся со списком покупок. Не моих — норна Рагнара, норины Ангелины и норины Мирабель.
Да, мой сын норн, а я рабыня. Интересно, когда вырастет, хотя бы матерью останусь, или тоже в прислугу превращусь?
Собственно, заходить внутрь не собиралась, просто гуляла, взяв Рагнара из коляски на руки, показывала яркие вывески, интересные дома — всё, что могло ему понравиться. Сын радостно разговаривал на своём языке, который я постепенно начинала понимать, периодически норовил стащить мой браслет.
Мы играли в ладошки, когда нас из окна заметил Тьёрн. Вышел, окликнул, предложил зайти в дом.
Я согласилась, зашла, сказав, что только на пять минут. Выпила чаю (у магов он мгновенно получается), позволила сыну поползать по ковру: его заинтересовал пёстрый рисунок, заставивший забыть о присутствии «чужого дяди».
Тьёрн внимательно, сосредоточенно рассматривал малыша, мне даже показалось, что неприязненно, чуть ли не ревниво, а потом заметил, что тот — вылитая копия отца.
— Надеюсь, норн не забыл про древний неписанный закон. Или он ждёт, пока у сына отрастут волосы, и определится цвет глаз? Но и слепому понятно, что зелёными они не будут, а волосы уже двуцветные. Как у истинного норна, не полукровки, вроде меня, — маг усмехнулся. — Видимо, у Тиадеев сильная кровь, раз практически полностью заглушает твою. Но взгляд у него твой. Может, и характер. Хороший малыш, красивый… Он хоть его любит?
Кивнула. Души не чает — так будет вернее. Мало того, что сын, так ещё и наследник.
— Про тебя не спрашиваю, сам вижу. Я ведь приготовил подарок, сейчас принесу.
Тьёрн вернулся с небольшим холщовым мешочком, из которого я извлекла сферу из чёрного, похожего на оникс, камня с белыми прожилками.
— Ты сможешь это носить, не вызывая вопросов. На вид — простой камень, но на самом деле — амулет. Он отводит сглаз и оберегает жизнь.
Я сдержанно поблагодарила Тьёрна, попрощалась, подхватила Рагнара, тут же выразившего недовольство визгом и активным сопротивлением, и вышла на улицу. Как раз вовремя — едва мы успели дойти до угла улицы Белой розы, как показался слуга. Я поспешила привлечь его внимание. Если бы пряталась, делала вид, что не вижу, он бы запомнил, а так мы с сыном просто гуляли по этой улице. Никаких подозрений, не о чём докладывать хозяину.
Но, видимо, судьба полагала, что день складывался для меня слишком удачно, потому что послала встречу с тем человеком, которого предпочла бы забыть. Увы, она из Гридора исчезать не собиралась.
Я дала в руки Рагнару, которому не сиделось в коляске, погремушку и, подняв глаза, увидела женщину со знакомыми шоколадно-пшеничными волосами. Она выходила от модистки.
Испугавшись, инстинктивно закрыла собой сына. Заметив мой страх, слуга встал рядом, убрав свёртки с покупками в сумку сзади коляски.
Норина Доррана нас заметила, хищно улыбнулась и направилась прямиком ко мне. Она мало изменилась за эти годы, на миг показалось, что их и не было.
Разумеется, норина была не одна, с хыром, который сторожил её лошадь и по едва заметному знаку поспешил подвести животное ближе.
— Та-а-ак, и кто это у нас? — от одной её улыбки стало дурно. Вспомнились все унижения и страшные удары, чуть не закончившиеся самым плачевным образом. Она ведь хотела забить меня до смерти. Из ревности и оскорблённой гордости. Забыла ли она пощёчину любовника, то, что он поставил торху выше неё? — А ты хорошеешь, зелёноглазенькая, и платье, хоть и скромненькое, не рабыни. Приличное платьице, я бы сказала, как у благопристойной девицы. Так и ошибиться не долго. С удовольствием исправлю эту ошибку.
Она шагнула, намереваясь порвать мне юбку, чтобы появились разрезы по бокам, сорвать с лифа розу и декоративный шнур, делавший серое платье не таким унылым, рабским, а даже нарядным, но помешал слуга, вставший на мою защиту. Ухватив норину за запястье, он настоятельно посоветовал не трогать торху виконта Тиадея.
— Какое ты имеешь право поднимать руку на норину? — сверкнула глазами норина Доррана и потянулась к плети. — Ты хоть и аверд, но можешь за это поплатиться. Сейчас я позову хыра и…
— И вам придётся говорить с солдатами, моя норина. Мне даны строгие указания пресекать малейшие попытки причинения вреда норну Рагнару и торхе хозяина, в том числе, применяя силу. Я убью вашего хыра, если вы отдадите опрометчивый приказ, моя норина.
В подтверждении серьёзности своих слов слуга распахнул полы куртки, демонстрируя длинный нож и короткое ружьё, заткнутое за пояс.
Норина скривила губы, беззвучно выругалась и, вырвав руку, заявила, что он слишком много себе позволяет.
— Ты посмел угрожать дворянке, оскорбил её своими домыслами. Готовься обогатить араргскую казну: я добьюсь, чтобы тебе присудили крупный штраф.
— За что, моя норина? Я всего лишь выполняю свой долг, приказ господина. Вы хотели порвать платье торхи, быть может, причинить телесный вред, она боится вас — значит, я должен вмешаться. Да и пристойно ли вам, моя норина, связываться с рабыней? Стоит ли она потраченных нервов?
— Ты прав, не стоит. Если её хозяин настолько глуп, что позволяет ей гулять в таком виде, это его личное дело.
— Это сын виконта? — нарочито игнорируя меня, норина Доррана обошла вокруг коляски.
— Да, моя норина, норн Рагнар.
Снова превратившись в благопристойную красавицу, норина приветливо улыбнулась малышу и склонилась над ним, брезгливо отпихнув меня от коляски. Ребёнок ей, определённо понравился, она даже поинтересовалась у слуги, можно ли взять его на руки. Тот ответил, что в отсутствии виконта лучше не стоит. Норина Доррана не стала настаивать и начала сюсюкаться с Рагнаром, называя его зайчиком, спрашивая традиционное: «А чей это у нас носик?». Даже поиграть пробовала, но сын отказался, по обыкновению насупившись.
— Гордый, — похоже, его реакция норину ничуть не обидела, даже вызвала уважение. — Настоящий норн. Симпатичный. Похож на отца. Что ж, мои поздравления виконту! К сожалению, в силу обстоятельств, не могу высказать их лично, так что, будь добр, передай.
Только сейчас обратив внимание на буравившую затылок меня, она лениво поинтересовалась:
— Тебе доверили его выкармливать? Хорошо справляешься. На вид ребёнок здоровый — значит, своего отобрали. Или умер? Что ж, не велика потеря, быстро ещё одного родишь.
— Я мать норна Рагнара, моя норина, — не удержалась я.
— Вот как? — её брови удивлённо поползли вверх. — Уютно устроилась в жизни, сучка. Слава Небесным заступникам, ребёнок в тебя не пошёл, а то виконт стыда бы не обобрался. Наследник-полукровка! — она презрительно скривилась. — Да и норн Рагнар бы всю жизнь мучился сознанием примеси грязной крови, рано или поздно догадался, что виконтесса Тиадей ему не мать. А так он о тебе даже не вспомнит. Наслаждайся недолгим временем, когда можешь называть его сыном.
— Вы ошибаетесь, моя норина, — прежде, чем успела подумать, вырвалось у меня.
— Неужели? — сладко улыбаясь, она обошла вокруг коляски и встала рядом. — Глазки-то опусти, рабыня, я тебе не ровня. И поклонись. Сначала мне, потом сыну, своему будущему хозяину. А что, вдруг ты ещё лет через двадцать будешь на что-то годна? Сынок тогда тоже попользует. Хотя нет, тебе будет за сорок, кожа обвиснет, талия расплывётся от частых родов… Будешь мыть полы и стряпать на кухне, блевотину после пирушек сына подтирать. Разумеется, уже не как торха. Торха — это пока в постели приятно, пока молодая. Сомневаюсь, чтобы ты так хороша в этом деле, чтобы через тройку лет виконт не захотел купить новенькую. Или ты, дурочка, вообразила, будто что-то значишь для него? Побойся богов, деточка! Ему когда-то надоест тебя иметь и делать детишек — и всё, сказка закончится. Мой тебе совет, зелёноглазая: за собой следи. Чтобы тело было упругое, приятное на ощупь, глаз радовало. И стони громче, хорошенько трудись, когда хозяина ублажаешь. Этому, кстати, поучись: не в том возрасте, чтобы одной смазливой мордочкой брать. Да и после родов фигура не та…
Захотелось ударить её, влепить пощёчину этой самодовольной, плюющейся ядом стерве, заставившей поклониться себе и, будто случайно, успевшей вырвать у меня пару волосков. Но я догадывалась, что она меня провоцирует, ожидает бурной реакции, хочет, чтобы я ударила её на глазах слуги виконта, чтобы потом с чистой совестью требовать наказания. Поэтому кусала губы и молчала, не позволяя злости выплеснуться наружу.
За что же она меня так ненавидит, не из-за хозяина же! Не насколько ведь он ей нравился, чтобы так болезненно перенести разрыв. У неё, конечно, больное самолюбие, как и у большинства араргских дворян, и денежного содержания она из-за меня лишилась. Судя по злобе, новый любовник, если есть, не так знатен и богат. И обручального кольца на пальце не вижу — не замужем.
Но, как ни прискорбно, кое в чём норина Доррана права: моё положение шатко и целиком и полностью зависит от воли хозяина. Пока сын мал, пока я молода и привлекательна, он будет любить, будет заботиться, а потом всё разом закончится. Сына отберут, отдадут Мирабель, меня отправят в вечные служанки. Не знаю, как поступают с надоевшими, постаревшими торхами. Может, меняют статус на хыр, обыкновенных рабынь? Я об этом ничего не читала и, честно говоря, впервые задумалась.
Представила себе безрадостное будущее.
В постели хозяина давно новая, юная и хорошенькая. Она же прислуживает ему, потому что прикосновения нежных рук во много раз приятнее. Детей я рожать уже не смогу (или они успеют надоесть норну) — какой от меня толк? Убирать со стола, чистить ковры, вытирать пыль? Или присматривать за хозяйскими детьми? Буду их личной служанкой, водить собственного сына в школу. А мои дочери, если таковые появятся, станут сызмальства помогать гладить, чистить, готовить. Они-то останутся со мной, только их в любой момент смогут отобрать, продать, подарить, отправить куда-то учиться, а затем работать.
Стало тошно и грустно. Не желала бы такой жизни, но именно такая мне предстояла.
Норина, так и не дождавшись ответа, удалилась. Довольная: если не удалось причинить физическую боль, то хотя бы унизила, смешала с грязью. В этом она преуспела — я ощущала себя ничтожеством, бесправной тварью, которая, как её ни наряжай, всё равно остаётся рабыней. А все эти подарки, драгоценности… Очень умно — дарить их торхе, всё равно не уйдут из семьи. Я собственность виконта Тиадея — значит, они тоже принадлежат ему, если только не успею продать. Но опять-таки — на что потрачу деньги, и как он к этому отнесётся?
Всё ложь, сладкий дурман, признанный заставить поверить, что и в рабстве хорошо живётся. Но каким бы ни был ошейник, он всё равно давит горло.
Решено: беру сына и пытаюсь выбраться из этого проклятого королевства! Норну не составит труда купить другую девочку и произвести на свет нового наследника. А я не желаю жить по его правилам, не желаю становиться чужой для собственного сына.
Хозяин, конечно, будет нас искать, но как-нибудь выкарабкаемся. С помощью Тьёрна. Он поможет, я сделаю всё, чтобы помог. И заплачу любую цену за свою свободу и свободу выбора жизненного пути своего малыша. Не желаю, чтобы Рагнар превратился в типичного араргского норна — а отец вырастит его именно таким. Потому что иначе не сможет. Получится такой же Наездник, рабовладелец, который тоже заведёт торху…
Да, в незнакомом мире придётся тяжелее, зато никто не привьёт сыну двойную мораль. А двуцветные волосы… Не во всех королевствах и княжествах на них косо смотрят. Мы их коротко пострижём, а потом перекрасим. Да и под солнцем тёмные кончики выгорят. Сейчас же ещё незаметно, волосиков у нас мало, и они такие тонкие, шелковистые…
Не переживай, малыш, у тебя будет папа. Во всяком случае, мама надеется, что она выйдет замуж. По собственной воле. Надеется, что когда-то полюбит, станет счастливой, окружённой теплом, лаской и заботой.
Тогда я впервые подумала о Тьёрне как о муже. Я видела, он влюблён, а если поможет мне, то в Арарге его будет ждать суровое наказание. Не переживу, если из-за меня убьют человека.
Маг хороший, я тепло к нему отношусь, как к родному и близкому. Он полукровка — вот и объяснение цвета волос сына. К полукровкам другое отношение, их в убийствах не обвиняют…
Встреча с нораной Дорраной подтолкнула к активным действиям, пробудила от спячки. Я продумывала план побега, перебрала десятки вариантов, и в каждом нашла кучу недостатков.
Предстояло решить четыре проблемы. Первая — хозяин. Когда сбегу, он должен быть далеко от Гридора. И от замка — там пластина.
Проблема вторая — сама пластина. К сожалению, украсть её невозможно, но стоит попробовать исказить выдаваемые сведенья. Для этого нужен Тьёрн.
Третье — городские ворота и охраняющие их агейры. Бежать придётся рано утром, после того, как их покормили. Проблема осложнялась тем, что демоны не каждый день потребляют «дары» мясника.
Четвёртое — как покинуть остров Неро. Мне нужно попасть с Восточного архипелага на континент, причём, быстро. А это означает, что придётся каким-то образом добираться до порта, чтобы сесть на корабль… Опасно, поймают. Ещё в пути поймают: в распоряжении хозяина Наездники, а любой дракон обгонит парусное судно. И заметит притаившуюся в кустах женщину с ребёнком.
Сын, кстати, пятая проблема. Ему не объяснишь, что нельзя плакать. Он ограничивает скорость передвижения, его нужно кормить по часам и ни чем попало. Да и спать под открытым небом нельзя.
Вот бы кто открыл портал — тогда большая часть проблем решилась. Но это, наверное, сложно и не всем доступно.
Разумеется, когда хозяин вернулся, ему доложили о разговоре с нориной Дорраной — если только можно назвать разговором вылитый на меня ушат помоев. Не знаю, как он отреагировал, что сказал слуге. Мельком слышала только, как норн назвал бывшую любовницу разными бранными словами. Я как раз принесла чистое бельё и, входя, услышала брошенное в сердцах: «Сука, я тебя предупреждал! В ногах будешь ползать, Дорра, вдоволь любимой грязи наешься!».
Мышкой проскользнула в ванную, но хозяин услышал, что в комнате кто-то есть, окликнул. Я отозвалась, вышла и поклонилась, пробормотав дежурное: «Рада вас видеть, хозяин, обед будет подан в положенное время».
— Что она тебе наговорила? — норн подошёл, взял под руку и заставил пройти вглубь спальни.
Решив совместить обязанности: ответы на вопросы и работу горничной, — открыла шкаф и начала развешивать и раскладывать чистую одежду. Сказала, что ничего особенного норина не поведала, просто интересовалась сыном и выказала недовольство моим нарядом.
— Подобного больше не повторится, хозяин. Впредь на прогулки с норном Рагнаром я буду надевать форменное платье торхи. Что-нибудь ещё, хозяин?
— Ты… ты назвала собственного сына норном Рагнаром? — медленно, будто осмысливая, переспросил он.
— Разве я не права, хозяин? Он ваш сын, будущий виконт Рагнар Аджентин альг Тиадей, а я, как правильно подметила норина Доррана альг Атальвин, всего лишь выносила его, а теперь кормлю. А потом стану его рабыней.
— Ты его мать, Лей, слышишь?! — хозяин встряхнул меня за плечи. Не удержав, я уронила оставшееся бельё. — И всегда ей останешься. А норина Доррана… Выброси из головы её бред!
— Как прикажите, хозяин, — присела на корточки и принялась собирать разбросанные вещи. — Извините, я такая неловкая…
— Ты специально? — простонал он и наклонился, помогая ликвидировать беспорядок.
— Что специально, хозяин?
— Сама знаешь. Перестань кланяться, извиняться, напоминать о своём статусе. Лучше подумай, какой подарок хочешь получить на день рождение.
Я пристально взглянула на него и уточнила:
— То есть, вы даёте слово норна, что выполните любое моё желание?
Резко выпрямившись, хозяин переменился в лице и, не глядя, бросил бельё на полку. Пальцы нервно сжались. Покусывая губы, он молчал, потом начал переодеваться к ужину.
Я терпеливо ждала ответа.
Очевидно, норн сожалел о неосторожно брошенной фразе. Конечно, ведь я могла попросить, что угодно. И вовсе необязательно дорогую безделушку.
— Нет, — наконец ответил он. — Никакого слова я тебе не дам. Всё будет в пределах разумного. Но, судя по всему, подарок ты уже выбрала.
— Да. Я хочу почувствовать себя свободной.
Судорога на миг исказила его лицо. Значит, предвидел. И боялся. А ведь Тьёрн прав, по закону я могу стать авердой.
Крепко сжал пальцы в кулак и, не глядя в глаза, хозяин сухо поинтересовался:
— Ты имела в виду вольную?
Не даст. По всему видно, что не даст. Странно, что не накричал, не ответил резким отказом.
— Если хозяин так великодушен и отблагодарит меня за сына, которого так ждал… Это же первый мой ребёнок, и он похож на вас.
— На старую традицию намекаешь? — хозяин искоса взглянул на меня. Нет, в его глазах не плескалась злоба, гнев или раздражение — я успела заметить в них растерянность, ещё до того, как её сменило ледяное спокойствие. — Но ты забыла об оговорке: сын должен быть копией отца. Согласись, сложно судить о сходстве во младенческом возрасте. Это — во-первых. Во-вторых, ключевой глагол в законе — «может». То есть, всё зависит от меня. И, в-третьих, появлению на свет Рагнара ты обязана мне, а до этого пять лет…
— Нет, не отпущу! — нервно замотал головой он. — Не сейчас, потом… А даже отпущу, ребёнок останется со мной. Или ты с лёгкостью его бросишь?
— Ни за что, — твёрдо ответила я.
— Допустим, ты получишь вольную — и что дальше? Устроишься в моём же доме служанкой, чтобы влачить жалкое существование, изредка видеть сына… Или пойдёшь поломойкой в другой дом? Зачем, Иалей?
— Чтобы вновь обрести статус человека.
— Право, зачем тебе свобода? — усмехнулся хозяин. — Чем тебе мешает браслет торхи? Что изменится, если его не станет?
Я удивлённо взглянула на него: он шутит, действительно не понимает? Сам бы согласился жить с клеймом? Сомневаюсь.
А норн продолжал:
— Так даже лучше, Лей. Все видят, что ты принадлежишь мне, никто не посмеет пальцем к тебе прикоснуться. Никакой мужчина не подойдёт: побоится наказания.
— Даже поговорить?
— А зачем кому-то разговаривать с моей торхой? — нахмурился норн, испытующе глянув на меня.
Я промолчала, не став вдаваться в подробности.
Не дождавшись ответа, хозяин продолжал:
— Ну станешь авердой, получишь ты паспорт — и что? Придётся искать жильё, работу, платить налоги…
— Зато я перестану быть вещью, — не выдержав, возразила я, не успев вовремя прикусить язык. — Мой норн, вы так много твердите о том, как мне хорошо, но не удосужитесь поинтересоваться, так ли это.
— Несомненно, тебе хорошо, разве нет? В тепле, в безопасности, всегда сыта, одета, окружена заботой… Разве нужно что-то ещё? Я даже драгоценности тебе дарю.
Дарит, но носить их мне по статусу не положено. Да и куда? В магазин? На рынок? На домашние приёмы, чтобы норн хвастался своей щедростью? Ведь они всё равно принадлежат ему: по закону торхи имуществом и вещами не владеют.
— Но они мне не нужны. Я бы с удовольствием выбралась за пределы Гридора, Арарга…
— Зачем? — голос хозяина вновь превратился в лёд. — Тебе нечего там делать, твоё место здесь. Но, так и быть, летом вывезу в замок, раз так хочешь на природу. И давай прекратим, Лей, не расстраивай меня своим упрямством. Ты моя любимая торха и всегда ей останешься. Никуда я тебя не отпущу.
— Я хочу стать свободной. Всего на один день, — настойчиво повторила я. — Побывать за воротами, одеться, как обычные люди, делать, что хочу. Съездить на прогулку, посмотреть на звёзды… И без браслета.
Была уверена, что откажет, напомнит, что я по гроб жизни ему благодарна, но он согласился. Просто вздохнул, сказал: «Хорошо, но нормальный подарок ты тоже получишь» и выставил из комнаты.
Этот день рождения, наверное, выдался самым чудесным.
Началось с того, что, проснувшись, обнаружила на столике цветы.
А через спинку кресла была небрежно переброшена… шуба. Искрящаяся рыжиной, приталенная, с роскошным шалевым воротником лисья шубка. Не удержавшись, примерила её прямо на ночную рубашку — смотрелась изумительно. К глазам шла неимоверно. И стоила немало.
Появившаяся через пару минут Фей, пожелала доброго утра, поздравила и с таинственным видом юркнула в коридор, чтобы вернуться с горой свёртков и коробок. В них обнаружилось два платья: тёплое зимнее и лёгкое, шифоновое. К каждому прилагалось по паре обуви и шарфику. Ботиночки надену прямо сегодня.
Судя по вкусу, с каким подобраны вещи, это госпожа постаралась. Нет, хозяин тоже ценит красивые вещи, но не станет возиться с тряпками. Хотя, шубу, наверное, мог заказать. Я в ней на норину похожа.
Вышла к завтраку в одном из новых платьев — том, что теплее. Если норн сдержит обещание, а он должен, мы поедем на прогулку, а мне нельзя простужаться.
Господа ждали меня, сдержанно поздравили безо всяких пожеланий.
Хозяин подошёл и положил на стол узкий бархатный футляр. В нём оказался браслет. Золотой браслет с изумрудами в форме змейки.
После завтрака норн попросил зайти к нему в кабинет. Он ждал меня, вертя в пальцах странный предмет — узкий и тонкий, напоминавший палочку, только из белого металла. Приказав вытянуть руку с браслетом, хозяин достал из кармана знакомый шарик, сказал невидимому собеседнику: «Можно начинать» и принялся выводить на браслете палочкой какие-то знаки, заключив их фразой: «Я, виконт Сашер Ратмир альг Тиадей, коннетабль Арарга, приказываю тебе разомкнуться».
Что-то внутри браслета щёлкнула, и он раскрылся.
— Из-за тебя пришлось вызвать Мигеля, чтобы потом снова скрепил заклинание, — хмуро пробормотал норн. — Учти, ни на шаг не отойдёшь, если потребуется, за руку водить буду.
Я была на всё согласна, чтобы хоть день проходить без символа рабства.
Странное ощущение, даже кожа на запястье мурашками пошла.
Осторожно коснулась руки, всё ещё не веря. Нет, ничего не осталось. А под браслетом, оказывается, была родинка. И кожа будто другая, ещё помнящая Кевар…
Улыбнувшись, видя, как рукав беспрепятственно скользит по запястью, поспешила поблагодарить хозяина. Поклонилась и потянулась к его руке, но норн резко отдёрнул её, возмущённо выдохнув: «Зачем?».
Я удивлённо взглянула на хозяина: он тоже смотрел на меня. Слегка склонив голову набок, будто видел в первый раз. Медленно скользил задумчивым взглядом. Нет, не оценивал, просто смотрел, словно мы незнакомы, и он стремился запомнить каждую чёрточку.
— Иди, — наконец произнёс хозяин. — Одевайся теплее: поедем загород. Надеюсь, тебе хватит получаса, чтобы собраться.
Хватило: привыкла быстро одеваться, но в этот раз позволила себе задержаться перед зеркалом, чтобы сделать лёгкий макияж. Хочу быть красивой, хочу, чтобы оборачивались, провожали взглядом.
Несколько капелек простенькой душистой воды на запястья и за ушами (после рождения Рагнара смогла купить) — и я готова.
Хозяин стоял в холле, поигрывая перчатками. Норина Мирабель появилась минут через десять.
Хыр, низко поклонившись, отворил перед нами двери. Я, по привычке, хотела выйти последней, но норн пропустил вперёд себя.
У крыльца ждали три оседланные лошади. Интересно, почему три? Неужели и для меня тоже? Чуть поодаль стояли двое солдат. Разумеется, с ними безопаснее, а приказы командира они выполняют беспрекословно.
— Чуть позже к нам присоединится сеньор Мигель. Да, из-за тебя, — не стал лукавить норн. — Знаю, это большой соблазн, но дай слово, что не сбежишь. Одно только слово — и за тобой никто не будет ходить попятам.
Помолчав, грустно улыбнулась:
— Куда и как я могу сбежать, если вам подконтрольна почти вся армия Арарга?
— Хорошо, обойдёмся без обещаний. Не стану портить тебе праздник, конвой не приставлю. Ездить верхом умеешь?
Отрицательно покачала головой. Откуда? Девочек, подобных мне, такому не учат. Это аристократки охотились, устраивали конные прогулки, а мы ходили пешком или ездили на чём-то, имевшем четыре колеса.
— Лошадей не боишься? Ньесса смирная. Но если не хочешь…
Значит, я не ошиблась — третья лошадь для меня.
— Хочу, — ответила, не раздумывая. Если сегодня я свободна, то во всём.
Хозяин кивнул и помог супруге сесть в седло. Вернее, поддержал под локоток, пока она вставала на спину хыра.
Норина Мирабель легко заняла удобное положение и красиво расправила юбки, чтобы не мешали и скрывали всё, кроме ботинок.
Затем пришёл мой черёд.
Неприятно использовать вместо стремянки человека, но я смирилась с тем, что в Арарге так принято.
Крепко обхватив за талию, хозяин перенёс меня со спины хыра в седло, а норина Мирабель подсказала, что делать с ногами.
Поводья норн забрал. Из каких соображений — безопасности или страха побега — не знаю, но я не возражала: управлять лошадью не умела, в седле-то держалась кое-как… Наверное, потешное зрелище.
Когда ворота остались позади, хозяин с усмешкой поинтересовался:
— Будешь и дальше мучиться? Иди сюда, пока всю гриву не выщипала. Заодно рысью коней пустим, а то до реки до вечера не доберёмся. Там красиво, Иалей, тебе понравится. Возможно, какие-то травки и ягоды остались, на сухой букет хватит. А если нет, птицы никуда не делись и пороги тоже.
Я кивнула и вскоре оказалась на лошади норна. Отогревая озябшие пальцы под его курткой, радовалась, что пытка верховой ездой окончилась.
Господа пустили лошадей рысью, а потом и вовсе галопом. Им почтительно уступали дорогу. Тем, кто мешкал, напоминал это сделать ехавший впереди солдат.
Потом свернули с дороги, пронеслись по сжатому полю с редкими островками стогов посеревшей соломы, сбавив темп, взобрались на пригорок, и я увидела реку, острова, пороги…
Хозяин не обманул, сказав, что там красиво. Даже в октябре природа яркими красками расцветила пейзаж.
Как маленький ребёнок, любовалась на отвесные берега, приютившие ласточек, на песчаную отмель, подставляла лицо брызгам воды, долетавшим сюда, на поросший высокой травой островной мыс, куда мы переправились на лодке.
А ещё там было дерево, высокая янтарная сосна, у корней которой приютилась простая деревянная скамья.
Остров казался чудесным, хотя, наверное, я просто давно не выезжала из города. Я бродила по нему, сначала с опаской, потом смело, трогая, что хочу, делая, что хочу. Ни солдаты, ни хозяин попятам не ходили, так что успела поговорить с любопытной белкой, едва не упасть в реку, заслушавшись птичку и не заметив коварного берега, полакомиться остатками ягод и сплести венок из палой листвы.
Довольная, раскрасневшаяся, опоённая свежим воздухом, вернулась на мыс.
Норины Мирабель уже не было, как и одного из солдат. Второй — силуэт на том берегу — разводил костёр неподалёку от стреноженных лошадей.
И сеньор Мигель не объявился. Может, и не приедет? Что ему тут делать?
— Проголодалась? Слушай, где ты так измазалась? Как ребёнок, право слово!
Хозяин подошёл ко мне, вытащил из волос хвою, отцепил колючки от пальто и протянул платок:
— У тебя на щеке смола. С соснами обнималась?
— Да, — смущённо пробормотала я, вытерев лицо, — когда белку увидела. А госпожа…?
— Мирабель уехала, у неё дела в городе. Она просила отпустить тебя вечером. Наверное, фейерверк в королевском саду потащит смотреть: там сегодня праздник. Сходи, развлечёшься.
— А вы? — я догадывалась, что приглашение было на два лица, то есть на меня не рассчитано.
— Сходи-сходи, у Его Величества отличные придворные маги. Да и жене интереснее с тобой.
Не стала спорить, хотя придерживалась другого мнения. Супруге пристойнее и приятнее пойти на праздник с мужем, а не с торхой, которая легко может её опозорить.
Достав из лодки плед, норн постелил его на скамью и жестом пригласил сесть, сам же вернулся за корзиной для пикника.
— Вернёмся в город, поешь нормально. Думаю, через час тебе здесь надоест, и время я рассчитал верно. Впрочем, если нет, и мы опоздаем, то ничего страшного.
Значит, будет ресторан, а пока закуски и вино. Шоан, даже бокалы есть!
— А сеньор Мигель…
— Да припугнул я тебя. Вечером объявится, только ради браслета.
Я ела с удовольствием: действительно проголодалась после исследования острова.
Вино было лёгкое и будто нисколько не пьянило.
Первый тост провозгласили за меня. Норн хотел ещё что-то добавить, но передумал. Потом выпили за Рагнара. Честно, не хотела пить, но хозяин сказал, что ничего плохого не случится, если сына пару дней покормит кормилица.
Я сидела на скамье, норн — напротив меня. Держал в руках недопитый бокал, будто уже и не помнил о нём, и смотрел, задумчиво, снизу вверх. Не понимаю, почему он не сел рядом.
— Вам что-то нужно, хозяин? — не выдержав, спросила я. Неуютно вот так сидеть, когда будто не ты, а он у твоих ног. И когда так глядят и молчат.
Он вздрогнул, покачал головой, залпом осушил бокал и поставил на землю.
— Просто ты сидишь там же, где сидела Алистер. Она тоже любила этот остров. Как и ты. Я же вижу, понравилось. Да не вставай, сиди. Это давно в прошлом, — пробормотал норн, поднялся на ноги и прошёлся вдоль берега.
Не выдержав, всё же встала и осторожно спросила, кто такая Алистер. Однажды я уже слышала это имя: когда хозяин напился, узнав, что норина Мирабель больше не сможет иметь детей.
— Сядь, чего ты вскочила? — улыбнулся норн. — Но за сочувствие спасибо, правильно поняла, что история грустная. Алистер звали мою первую жену. Алистер альг Нессир. Как видишь, второго имени у неё не было, что говорит о незнатном происхождении.
— А почему норина Алистер не живёт с вами? — я пыталась осмыслить то, что услышала. Думала, что Алистер — торха, а оказалось — норина, жена… Но в Арарге не существует разводов, неужели она сошла с ума? — У неё…что-то со здоровьем?
Хозяин усмехнулся и покачал головой:
— Она уже нигде не живёт, Лей, она умерла. Давным-давно умерла. Я женился, когда мне минуло восемнадцать. Получил первый отпуск, приехал к приятелю, увидел её… Мезальянс, но это не имело значения. Поссорился с отцом, жил с супругой у двоюродного брата. У неё были немного раскосые зелёные глаза и длинные, до пояса, тёмно-русые волосы. А кончики — с рыжиной. Когда она забеременела, отец смилостивился, разрешил пожить в замке, пока я болтался по делам военной службы. Родились два мальчика-близнеца. Пока мы в очередной раз воевали, на Неро вспыхнула холера. К несчастью, в наших краях. Сыновьям было по полгода, мне — двадцать. Алистер — на пару месяцев меньше.
Он замолчал, но я всё поняла. Хотя бы потому, как хозяин молчал.
На глазах навернулись слёзы…
— Только плакать не надо, дело прошлое. Иалей, перестань! Она быстро умерла…как мне сказали. В один день с ними.
Шоан, так вот почему дети для него — болезненная тема. Потерять двух мальчиков от горячо любимой женщины! Я бы жить не смогла, сошла с ума — а он нет. Стоит, спокойный, утешает меня, плачущую дуру, живо представившую ту норину.
Теперь знаю, почему ему нравятся зелёноглазые — отголоски первого чувства.
И привёз меня на её место… Судя по всему, впервые здесь с тех пор.
— Иалей, какая же ты впечатлительная! — рассмеялся норн, утирая мои слёзы. — Спасибо, что так переживаешь, но давно прошло. Больше десяти лет минуло. Знал бы — не рассказывал! Может, тебе вина налить? Вот чего-чего, а расстраиваться тебе не стоит — Рагнар почувствует, тоже начнёт плакать. А двойного воя я не выдержу.
Но я не могла перестать, всё всхлипывала и всхлипывала. Было жалко детей, норину Алистер, да и хозяина тоже. Если до сих пор помнит — значит, любил.
— Извините, что спрашиваю, просто раз уж… Понимаю, что не имею права… Они жили с вашими родителями, и…
— Умерли ли мои родные, это ты хочешь знать? Мать — да, заразилась от Алистер. Ухаживала за невесткой и внуками. У неё было слабое здоровье, даже маг не смог ничего сделать. Отец — нет, шесть лет прожил вдовцом. И дольше бы мог, если бы не его пристрастия. Всё, Лей, хватит! У тебя день рождения, а такое впечатление, что похороны.
Наклонившись, он взял в ладони моё лицо и поцеловал, прижал к себе и постоял так некоторое время, прислушиваясь к моему дыханию. Потом подхватил на руки и куда-то понёс.
Я продолжала всхлипывать, вспоминая собственную мать.
Нет, представить себе не могу, чтобы со мной стало, если бы… Какой кошмар, когда возвращаешься домой, а те, кого ты любишь, мертвы. И дети… Он же любит детей, а там было два мальчика… Два норна, настоящих норна.
Перед глазами нарисовался образ той девушки, его жены. Почему-то она виделась смесью меня и норины Мирабель. Юная, тоненькая, такая чистая, невинная, зелёноглазая, с мягкими, едва заметными волнами волос, на полтона светлее моих. И почему-то с застенчивой улыбкой.
Размышления на тему сходства с нориной Алистер и природы тёплого отношения ко мне хозяина прервал поцелуй.
Очнувшись, поняла, что мы углубились в рощу, ступив на шуршащий ковёр листьев. Над головой покачивались частично оголившиеся ветви, украшенные нарядными брошами плодов.
А вот и белка. Замерла на ветке и смотрит.
Остановившись, хозяин с минуту задумчиво смотрел мне в глаза, а потом усмехнулся:
— Как же вы, женщины, сентиментальны! Тебя так легко разжалобить, ты так всех жалеешь, всех, кроме себя. Хватит рыдать, или останешься здесь в одиночестве. Вернее, не в одиночестве, а в компании солдата. Или ждёшь, чтобы я тебя успокоил? Ну, Лей, перестань уже! Умерли и умерли, в жизни всякое бывает. Так, стой, я за вином схожу — тебе нужно выпить, а то испортишь праздник.
И он быстрым шагом направился сторону мыса. Вернулся быстро, с полным бокалом, и заставил залпом его выпить.
Я уже не плакала, сама поняла, что глупо.
От вина немного охмелела и пропустила момент, когда спина и дерево стали единым целым, а хозяин очутился так близко, что я слышала его дыхание.
Его руки скользнули по телу, губы прильнули к моим, подчиняя настойчивостью и умением. Поцелуи норна никогда не были противны, но я больше любила другие — нежные, ласковые, а не страстные, грубоватые.
— Не надо, — прошептала я, отворачиваясь, когда почувствовала его пальцы под юбками. Он так вжал меня в ароматный сосновый ствол, что стало больно.
— Неудобно? — живо откликнулся хозяин, на время оставив в покое. — Просто подумал, что земля уже холодная… Хотя, я тебя согрею.
Его куртка полетела на землю, на ворох палой листвы, куда, потянув за руку, он усадил и меня. Расстегнул оставшиеся пуговицы моего пальто, кинул поверх своей куртки и приник губами к шее.
Пальцы поспешно расстёгивали пряжку ремня — мужчины иногда так нетерпеливы.
— Хозяин, простите, но я не хочу, — пробормотала я, когда он повалил меня на ворох тёплой одежды.
— Почему? — норн замер. — Тебе же обычно нравится. Или изображаешь, что нравится?
— Просто вы обещали, что я сегодня не буду вещью.
— Я своё слово держу, а вот ты своё? Ты мне тоже кое-что обещала. Думаешь, не знаю о каплях? Что потупилась? Считай это маленьким наказанием. Приятным наказанием.
— Если я сегодня свободна, то имею право сказать нет.
Говорила — и не сопротивлялась, позволив задрать юбки. Собственно, с другими тоже так поступают; многие свободные девушки не отказали бы норну Тиадею, сами себя предложили. Мне ведь тоже не будет больно, просто не хотелось здесь и сейчас.
— Имеешь. Окажи услугу, захвати куртку. Буду ждать у лодки. Или ты не нагулялась?
Не ожидала, что он встанет и оденется. Отвернётся, позволяя оправить нижнее бельё, потом поможет встать и уйдёт. Полагаю, унимать разумом желание.
Не удержавшись, окликнула:
— Простите, хозяин, если обидела. Вам ведь хотелось…
— Передумала? — норн живо обернулся.
Действительно, что плохого, если я ему позволю? В конце концов, провела с ним не одну ночь, а сегодня он устроил такую чудную поездку…
Прислушалась к собственным ощущениям, взглянула на ожидавшего ответа хозяина. Непривычно, что в таких вопросах от меня что-то зависит, он ведь никогда не спрашивал… В красках представила то, что случится, если соглашусь. Ему будет хорошо, а мне?
Хозяин вернулся, подошёл вплотную, коснулся пальцами щеки. Я никак не ответила. Осенняя листва не прельщала меня, ничего не могла поделать. И он не противен, но не хочу.
— Накинь пальто, а то замёрзнешь — всё-таки октябрь. А свобода… Я обещаю подумать. Всё может быть.
Всю обратную дорогу до Гридора хозяин молчал. Оно и понятно — какой удар по самолюбию. Но он сам позволил мне выбирать.
В ресторане я танцевала. Не с хозяином. И не один раз.
Когда пригласили впервые, вопросительно покосилась на норна. Тот ответил: «Решай сама». И он остался сидеть за столиком, а я танцевала, сначала стеснялась, а потом улыбалась, смеялась.
Мне делали комплименты, целовали руку (будь на ней браслет — презрительно скривились бы), один кавалер даже послал официанта за букетом.
Ощущала себя богиней, красивой женщиной, способной привлекать взгляды. В конец осмелев, даже согласилась принять заказанное чужим мужчиной мороженое с шампанским.
А вечером, набравшись смелости, отправилась с нориной Мирабель на салют.
Вопреки опасениям, ничего плохого не случилось, в толпе зрителей никто не обратил на меня внимания, зато смогла полюбоваться незабываемым зрелищем.
Один из дней принёс неприятный сюрприз: куда-то пропали капли. Я обыскала всё, но не нашла. Отчаявшись, решилась взять у госпожи. Но где? Понятия не имела, где норина Мирабель хранит свою бутылочку.
— Что-то потеряла?
Я вздрогнула и обернулась. На пороге стоял хозяин, держа двумя пальцами заветный флакон.
— Лей, помнишь, я говорил, что найду? Не спорю, спрятала хорошо, но, рано или поздно, всё тайное становится явным. Сама покупала, по рецептам Мирабель? Ты мастерски их подделывала, на первый взгляд не отличишь.
Я низко опустила голову, гадая, каким будет наказания.
— Посмотри на меня. Лей. Я сказал: посмотри на меня! — повысил голос норн. Практически крикнул.
Повиновалась, вздрогнув под его тяжёлым взглядом. Радовало, что за поясом нет плети, хотя я знала: чтобы причинить боль, она не нужна.
— Ну, и сколько собиралась пить эту дрянь?
— Хозяин, мне непонятна причина вашего недовольства. Я родила сына, теперь у вас есть наследник, и я нужна только для постели…
— Ты дура! — он со всего размаху швырнул бутылочку об пол. — Надеюсь, капли слизывать не будешь, а то с тебя станется. Ты что, совсем ничего не понимаешь?
Хозяин шагнул ко мне и положил руки на плечи. Попыталась вырваться, но куда там!
— Змейка, скажи, ты головой думала? — прошипел норн. — Я же предупредил, что знаю о них.
— Тогда почему же вы раньше не отобрали? — упавшим голосом поинтересовалась я.
— Это моё дело, тебя это не касается, — взяв за подбородок, хозяин заставил посмотреть себе в глаза. В них плескалась знакомая ярость. — Ну, что молчишь? Оправдывайся!
Мне нечего было сказать, всё, что могла, объяснила в первый раз.
— Дети по принуждению — это…
— По принуждению? — не выдержав, он толкнул меня, практически отшвырнул к стене. — Значит, я тебя насиловал? Ну, скажи, что язык прикусила? Напомнить, как был зачат Рагнар, как ты ждала его появления? Я запретил пить капли, но понимал, что после рождения сына должно пройти время… Я хочу от тебя детей, Лей, слышишь!
— Вы вправе наказать, хозяин, но я не могла поступить иначе, — на всякий случай отгородилась от него столиком.
Норн промолчал и запер дверь. Судя по ходившим под щеками желвакам, меня ожидала жестокая расправа.
Заметавшись по комнате, остановила взгляд на окне. Схватилась за край портьеры, отдёргивая её, и услышала позади себя звук бьющегося стекла и треск.
Шоан, в каком же он бешенстве!
Времени мало. Я отчаянно потянулась к шпингалету, но не успела, оказавшись в руках хозяина. Схватив за запястья, он так крепко стиснул их, что, казалось, кости вот-вот треснут, а потом неожиданно отпустил. Перехватил за талию, развернул и прижал к себе. Ещё мгновение — и я ощутила прикосновение губ. Поцелуй жёсткий — чувствовалось, что злится.
Вспомнив совет Фей, но, не веря, что поможет, осторожно коснулась его волос, провела по ним пальцами — и поцелуй тут же смягчился. Даже не верится, что сработало.
— Да не стану я тебя бить, — оторвавшись от моих губ, прошептал хозяин. — Хотя ты делаешь всё, чтобы вывести меня из себя.
Только сейчас заметила, что стало с вазой и столиком: оба вдребезги.
— Я не хочу причинять тебе боль. Но ты… Ты видишь во мне только зверя.
Его пальцы прошлись по абрису моего лица. Вновь поцеловал, на этот раз бережнее…
Не прошло и пяти минут, как мы оказались в постели. Не смела отказать хозяину, ощущая себя виноватой.
Удовольствия не было, но я его и не ждала. Зато норн постепенно успокоился, стал более ласковым, безуспешно пытался заставить меня что-то чувствовать. Но я даже не пыталась притворяться, просто лежала, глядя в потолок.
Когда всё закончилось, он прижал к себе и прошептал:
— Опять всё сначала, да? Я терпеливый, Лей, я дождусь.
Со страхом ожидала заветного дня и дождалась. Но расслабляться не стоило: при активности хозяина беременность — дело нескольких месяцев.
Второй ребёнок крепко привяжет к Араргу. И к хозяину. Я и так слишком к нему привыкла, отношусь совсем не так, как в семнадцать лет. Так же, как норина Мирабель, может, даже лучше. Он ведь дождался: снова появилось ощущение любовницы, потому что торха не нежится по утрам в хозяйской постели, для неё не подогревают завтрак.
А ещё норн стал гулять вместе со мной и Рагнаром. Теперь я не могла зайти к Тьёрну, не могла попробовать обманом приобрести капли. Наверное, хозяин делал это специально: знал, что попытаюсь вновь обойти запрет. Каждый раз, спускаясь вниз с сыном на руках, надеялась не застать его в холле, и каждый раз, отвернувшись, старалась скрыть досаду.
Не спорю, в городе с норном безопаснее. Никто не посмеет оскорбить, да и при изменчивой погоде лучше иметь руку, за которую можно уцепиться, но мне хотелось зайти на улицу Белой розы или сбегать в Университет. Увы, не было никакой возможности!
Когда город полностью укутал снег, Рагнар жутко радовался, норовил проглотить снежинки, требовал, чтобы дала потрогать это что-то мягкое и блестящее. Он вообще любил всё трогать, пытался попробовать «на зуб». Кстати, зубки у нас появились, целых четыре.
На оживлённых улицах приходилось брать малыша на руки: его пугали крикливые торговцы. Хозяин, правда, говорил, что не стоит потакать страхам сына, но я его не слушала.
В саду Трёх стихий, где неизменно заканчивалась прогулка, с облегчением передавала Рагнара отцу: пусть теперь он борется с его бешеной активностью, следит за тем, куда малыш засовывает пальцы.
Улыбалась, наблюдая за тем, как сын, поддерживаемый под мышки норном, пытается ходить. Разумеется, сразу падает — рано ему, зато пытается встать сам, отталкивая папину руку. Самостоятельный. И не плачет, когда плюхается попкой в снег.
Со стороны всё казалось идеальным: любящий отец, гуляющий с супругой. Но всё не так. На мне — браслет рабыни, я целиком и полностью завишу от хозяина. Да, в сытости, в тепле, наряженная, как кукла, но не могу надеть эти вещи в город без сопровождения норна — не имею права. У меня вообще нет прав, никому не интересно, что я хочу.
А ещё хозяин жаждет второго ребёнка, и на двоих он останавливаться не собирается. И, разумеется, не спросит, моего мнения.
Я лишена выбора. Слугам — и то лучше. Вечером и ночью они принадлежат себе — я же принадлежу норну. Если он куда-то едет, еду с ним, обхаживаю, терпеливо сношу замечания авердов, краснею от некоторых вопросов. И ведь приходится отвечать. Нагрубить нельзя — как бы тепло норн ко мне ни относился, он накажет. Однажды уже дал по губам за нечаянно слетевшее с языка слово.
Но как-то раз не выдержала, не смогла спокойно слушать. Это случилось на приёме у городского главы.
Я, как всегда, сидела у ног норна, правда, не на полу, а на подушке, — хозяин не хотел, чтобы застудилась — старалась не вслушиваться в гул стремительно хмелеющих голосов.
Мимо то и дело пробегала охотничья собака, постоянно задевавшая меня хвостом. Впрочем, не только меня, но и других торх.
Периодически приходится вставать, чтобы убрать у хозяина пустую тарелку, что-то положить ему, поправить салфетку на коленях. Он не останавливал — на людях положено, но вино наливал сам. С ладони не кормил, хотя то и дело отрезал и давал кусочек чего-нибудь вкусного. Есть приходилось руками.
Остальные торхи тоже прислуживали владельцам, некоторым даже сесть не разрешили. Одна массировала хозяину шею, другая следила, чтобы не испачкался рукав рубашки. Радует, что никто пока не хвастался новым приобретением, не унижал рабов обоих полов. Впрочем, это не попойка.
— Виконт, ваша девочка танцует? — неожиданно обратился к хозяину один из министров королевского двора.
Тот утвердительно кивнул.
Я напряглась, предвидя, что последует за этим вопросом.
— Иди, не бойся, — улыбаясь, хозяин тронул за плечо. — Всего один раз.
— Хозяин, не хочу вас позорить… — смущённо потупилась я. — Я ведь одна не умею…
— Никого ты не опозоришь, всё будет хорошо. Можешь сказать, что у тебя на родине девушкам танцевать одним не принято.
— И мне придётся с кем-то из них? — я настороженно покосилась на норнов. — Рабов же танцевать не учат.
— Лей, мне нужен Огюст альг Саварш, — наклонившись, прошептал норн. — От него зависит, будет ли принят один закон. Ты должна произвести на него благоприятное впечатление, ты можешь. Не упрямься!
— Тогда я лучше спою. Только я немного боюсь… Можно мне где-то распеться? Всего пять минут…
Хозяин кивнул и, обратившись к норну Саваршу, извинился за торху, то есть меня, которая подвернула ногу, поэтому не сможет станцевать, зато порадует пением. Хотелось бы верить, что порадую.
Оказавшись в смежном помещении, заставленном столами с бутылками и чистой посудой, долго не могла выровнять дыхание, вызвать из горла нормальный звук, а не мышиный писк. Наконец получилось, зато забыла слова.
В голову лезла весёлая народная песенка, но вряд ли она понравится ангерцам.
Наконец меня позвали.
Вышла, глядя себе под ноги, встала рядом с музыкантами и, несколько раз глубокого вздохнув, начала петь.
Вскоре меня оборвали: норн альг Саварш потребовал что-то повеселее. Запнувшись, кивнула и запела ту самую фривольную кеварийскую песенку.
— Ладно, вижу, голосок есть, — министр хлопком в ладоши прекратил мои мучения. — Но что-то не заметил, чтобы ты хромала. Виконт Тиадей, думаю, вы не станете возражать, если она потанцует вместе с другими торхами.
Хозяин промолчал и махнул рукой.
Я пристроилась в заднем ряду, чтобы не бросалась в глаза неуклюжесть: что поделаешь, обделила природа пластикой танцовщицы. Радовало, что некоторые двигались хуже меня.
Постаралась красиво изгибаться, показать себя с лучшей стороны. Бросила взгляд на хозяина: следит, поводя пальцем по ножке бокала. Что ж, если этого он от меня ждёт, я продолжу, только не позволю большего, чем игры с длиной юбки. Другие, впрочем, тоже.
Чувствовала на себе сальные взгляды, но продолжала, стараясь улыбаться. Годы научили терпеть.
Музыка постепенно проникла в кровь, выстраивая последовательность движений.
Кажется, я нравилась министру. Он подошёл к хозяину, что-то шепнул на ухо, косясь в мою сторону. Норн нахмурился. Что, неприятно? Так вы этого хотели, хозяин, я для вас стараюсь.
— Эй, а тебе персональное приглашение нужно? — грубый окрик вывел из состояния задумчивости.
Оглядевшись, поняла, что осталась одна. Музыка смолкла. Торхи разносили вино. Я присоединилась к ним, стараясь игнорировать шуточки.
Всё бы благополучно закончилось, если бы я не оскорбила министра. Нет, у меня и в мыслях не было, всё само собой получилось…Виной всему тост: «За то, чтобы нашу постель ежедневно согревала новая иноземная сучка с большими сиськами и упругой попкой» и «забавное» развлечение. Министр заставил свою торху, совсем юную девушку прыгать через верёвочку. Слуги специально натягивали её так, чтобы девушка падала или не могла перепрыгнуть. В качестве наказания она снимала по одному предмету одежды или целовала указанного хозяина человека.
Потом министр мимоходом, возобновив светскую беседу, приказал торхе встать на четвереньки и изображать собаку. Ему и его друзьям доставляло удовольствие наблюдать за тем, как обнажённая девушка с ошейником из собственного пояса покорно выполняет команды. И им всем, всем этим норнам, это нравилось! Некоторые даже предлагали для большего сходства приладить между ягодиц хвост.
И хозяин тоже молчал. Мельком бросил равнодушный взгляд на «живую собачку» и спокойно продолжал разговаривать с соседом. Для него это тоже было нормально.
Я пыталась не смотреть, но внутри клокотала ярость. В конце концов, не выдержала и со словами: «Чтоб вам на её месте оказаться, благородному ангерскому ублюдку!» плеснула министру в лицо вино из бокала.
Едва успела отскочить, увернувшись от запущенной побагровевшим норном бутылки.
— На дыбе сдохнешь, подстилка безродная! — шипел министр, утираясь носовым платком.
Я попятилась и наткнулась на хозяина. Его пальцы больно впились в мои плечи.
Пощёчина обожгла щёку, такая сильная, что я упала.
— Не беспокойтесь, она своё получит, — заверил разгневанного норна хозяин и за шкирку выволок меня вон.
Остановился в холодной галерее с видом на сад и встряхнул:
— Совсем с ума сошла?! Соображаешь, что делаешь?
Молчала, плотно сжав губы и потирая скулу.
— Что, больно? Сама виновата. А теперь советую кричать громче, чтобы Саварш не потребовал публичного наказания.
— И что же придумает хозяин, чтобы его знакомому было приятно? Тоже прыгать на одной ножке, как та девушка?
— Это что ещё за тон? — прикрикнул на меня норн. — Сейчас договоришься, получишь по всей строгости закона.
Не выдержав, смело, с вызовом глянула ему в глаза и процедила:
— Вы тоже находили это забавным? А ведь там унижали человека…
— Она рабыня, ничего предосудительного не произошло.
Я едва не захлебнулась от накативших чувств. Значит, это нормально?! Хотя, чего ещё ожидать от араргца. Они люди, а мы, все остальные, нет. Да, я могу быть сколько угодно любимой, но изменит ли это отношение к тем, кто живёт за пределами Восточного архипелага, тем, кого загоняют сюда, как скот?
— Чудесная ситуация, Лей, просто прелестная! — цокнул языком хозяин. — Ну, чего замолчала? Изображай, что тебя до смерти избивают.
— А вы разве не станете? — я удивлённо взглянула на него. — Вы же блюдёте законы, защищаете их… А торх положено избивать.
— Нет, не стану, — резко отрезал норн. — Бесполезно. Лучше скажи, зачем ты это сделала? Я же говорил, что этот человек мне нужен. Столько месяцев подходы к нему искал, столько сил угробил…
Первые, самые сильные, удары приняла на себя стена, я же стояла и, слушая отповедь хозяина, старательно изображала крики боли. Потом норн всё же занялся мной.
Я удивительно легко отделалась: за оскорбление норна должно достаться так, что дышать было бы больно. А так хозяин только ремнём немного по мягкому месту прошёлся.
— А теперь домой! А мне ещё извиняться перед треклятым Саваршем… И нечего на меня так смотреть — когда я тебя в последний раз избивал? Уже два года пылинки сдуваю, — усмехнулся он. — На улице осторожнее, по тёмным переулкам не шатайся.
Но я пошла не домой, а сбежала к Тьёрну.
Уже вечер, значит, он не в Университете, а дома. Если, конечно, куда-то не зашёл.
Мы столкнулись в начале улицы Белой розы, ещё немного — и разминулись бы.
Тьёрн удивился моему визиту, но тут же отменил планы на остаток дня. Заметив пунцовевший синяк, скрипнул зубами. Наверняка послал мысленное проклятие хозяину.
Напоив меня чаем с печеньем, он положил ладонь на скулу и, что-то беззвучно приговаривая, начал водить подушечками пальцев по часовой стрелке.
Кожу на миг обдало жаром, и маг отнял руку. От синяка не осталось и следа.
— Это он? — тихо спросил Тьёрн, погладив по щеке.
Пальцы скользнули к уху, коснувшись мочки и серебряных полумесяцев, которые я купила сама и носила в повседневной жизни. Золотые серьги — подарки хозяина — надевала только по праздникам, либо когда шла с норном на прогулку.
— Силу не рассчитал. Но я сама виновата, спровоцировала скандал на важном приёме.
— Он тебя избил? — нахмурился маг. — Скажи, где больно?
— Нигде, — немного приврала, умолчав о пятой точке. — Он не бил. Тьёрн, давай не будем об этом! Я пришла вовсе не затем, чтобы жаловаться на хозяина. Он не зверь, Тьёрн, и, если честно, мне повезло, что попала к нему.
Маг промолчал и пошевелил поленья в камине.
Не знала, как начать нужный разговор, и тоже не решалась нарушить воцарившуюся в комнате тишину.
За окном валил крупный снег — по улицам, наверное, будет не пройти…
Не выдержав, встала, подошла к окну и, опершись руками о подоконник, некоторое время наблюдала за падением мягких хлопьев, скрадывавших звуки, превращавших мир в одну гигантскую декорацию к сказке. Только сказки, увы, сбываются лишь в рассказах у очага на кухне.
Я не слышала, как подошёл Тьёрн, просто почувствовала, как его руки легли на плечи.
Он тоже стоял и смотрел на снег, а потом наклонился и поцеловал в висок.
— Так зачем пришла?
— Просто я так давно вас не видела, а тут представился случай…Он ведь теперь гуляет с сынишкой, а заодно следит, чтобы я не купила капли. Тьёрн, не знала бы, как благодарить, если бы вы…
— Я приготовлю один отвар. Он, конечно, ненадёжен, но лучше, чем ничего. А капли я тебе куплю. Обещаю!
Оставив ненадолго одну, маг ушёл и вернулся со стаканом тёмной парящей жидкости. Протянув его мне, Тьёрн велел пить осторожно, маленькими глотками — «Не обожгись: горячо!».
Несмотря на гадкий вкус, выпила всё до дна.
— А вы не боитесь, Тьёрн? Вы совершаете противозаконное действие.
Маг усмехнулся:
— Поступок становится противозаконным, когда о нём узнают. И это не первый, который я совершаю ради тебя, Лей. Просто ты… Ты замечательная, единственная и неповторимая.
Шагнув, он взял меня за руку, сжал пальцы, а потом спросил, не голодна ли.
Мы сидели в столовой, друг против друга, и ужинали.
Тьёрн разлил по бокалам вино и провозгласил тост: за меня и мою долгую счастливую жизнь. Я улыбнулась и отпила.
Чтобы сбежать, мне нужен маг. Да, это подло, что я пользуюсь чужими чувствами, но, с другой стороны, меня тянуло в дом Тьёрна, тянуло к теплу и уюту простого человеческого общения. Здесь я свободна, здесь я не сижу на полу, меня ни в чём не обвиняют, ничего не требуют. Здесь меня ценят и любят, здесь я равная, человек.
Не хотелось бы причинить Тьёрну боль, чтобы из-за меня с ним случилось что-то плохое. Я много думала об этом и поняла, что он мне дорог. Может, это даже разновидность любви — понятия не имею, что при этом чувствуют.
— А теперь выпьем за исполнение твоего самого заветного желания. Только не говори, какого, иначе не сбудется!
— Оно и так не сбудется, — покачала головой я. — Я мечтаю в один прекрасный день стать свободной.
Маг сразу сник, помрачнел и молча осушил бокал.
— Он может отпустить, — наконец произнёс Тьёрн. — Сходи в храм, помолись Небесным заступникам. Прости, Иалей, но тут я ничем не могу помочь.
Взглянув на часы, он заметил, что уже поздно. Действительно, мы засиделись.
Маг настоял на том, чтобы проводить меня («В такой-то снегопад!»). По дороге поинтересовался, не могла бы я как-нибудь зайти к нему в Университет:
— Понимаешь, ты оказалась хорошим проводником… Словом, мне опять поговорить кое с кем надо. Как всё происходит, ты уже знаешь, не испугаешься. Если бы ты согласилась, я бы ещё одну вещь провёл.
— Связанную с магией Смерти? — вздрогнув, остановилась, испуганно уставившись на него. — Тьёрн, у меня же Рагнар, я не могу…
— Что ты, никакого риска! Ну, почти никакого, — потупившись, добавил он. — Просто там кое-что нужно, для чего только ты подойдёшь. Но не бойся, я всё просчитал, из побочных эффектов — максимум головокружение и слабость.
— Я могу отказаться?
Не хотелось снова участвовать в ритуалах, снова отпускать душу на Грань.
— Ты мне не доверяешь?
Я не успела ответить: заметила знакомый силуэт. Один из слуг хозяина.
— Тьёрн, уходите. Немедленно!
Юркнув в ближайший проулок, дышала, как загнанная лошадь.
Снегопад был моим союзником, но вечно прятаться я не смогу. Что я скажу, чем объясню, что оказалась в этом квартале, так далеко от дома? Чем занималась всё это время?
Огляделась и на всякий случай сняла шапочку, распустила волосы, вытащив острую заколку-стилет. Нет, я вовсе не собиралась убивать слуг виконта: опасалась грабителей, частенько облюбовывавших такие переулки.
И, кажется, накликала беду…
Двое выросли из снегопада, будто из портала. Испитые лица, гадкая ухмылка на губах. Один спереди, другой сзади. Некуда бежать.
Я пятилась к стене, судорожно сжимая в руке единственное своё оружие. Но что я, хрупкая женщина, могу против них?
Вот один достаёт нож… Забыв обо всём, изо всех сил закричала: «Тьёрн!».
Не хочу, не хочу умереть в этом переулке, истекая кровью ради дешёвых серебряных серёжек, кошелька с пятью серебрушками и одежды — они ведь и одеждой не побрезгают.
Один схватил меня за руку, грубо толкнул на снег, нанёс удар в живот. Чтобы замолчала.
Блестящей молнией взлетел нож…
Не знаю, как успела увернуться, но понимала, что везение не продлится долго.
А снег, набившийся в рот, и ветер заглушали голос…
Говорят, перед смертью думаешь о тех, кто дорог. Мой список оказался длинным. Не всех я любила, но, видимо, все они что-то для меня значили. Первый — сын. Вторые — родители. Третий — хозяин. Почему-то сразу два образа: такой, каким он уезжал на войну, и норн-жених. Четвёртый — Тьёрн. Стоял перед глазами, как видела в последний раз. Пятая — госпожа. Такая хрупкая, невинная, ранимая. Шестая — Марайя, живая или мёртвая. Седьмая — Карен. А дальше — вереница бессвязных образов.
— Кончай её! — сплюнув, распорядился один из грабителей.
Я ничего не могла сделать, некуда было податься. Ощущая затылком холод стены, я могла лишь терпеливо ждать смерти и молиться.
Нож чиркнул по воздуху всего в дюйме от горла.
Грабитель захрипел и повалился на землю.
Переулок озарила яркая вспышка света, ослепившая меня и второго разбойника. Уши различили сдавленный стон, проклятие и топот ног.
— С тобой всё в порядке? — Тьёрн обхватил меня, бережно поднял и внимательно осмотрел. — Тебя не ранили?
Я отрицательно помотала головой, не в силах придти в себя. Меня колотило, зубы отбивали барабанную дробь.
— Там… там слуга виконта Тиадея, — почти одними губами прошептала я. — Он ищет меня.
— Я знаю. Он уже ушёл, он не слышал. Да и я, признаться, с трудом.
— Спасибо. И уходите. Не хочу, чтобы вас видели.
— Но ты в таком состоянии… Нет, Лей, я не могу! Я провожу тебя.
Не знаю как, но посреди бушующего снегопада нам удалось дойти до нужной улицы, не повстречав никого из слуг. Видимо, не там меня искали. Пару раз маг прятал меня от стражников под плащом, и мы изображали влюблённую пару. Впрочем, Тьёрн не изображал — ему действительно хотелось меня поцеловать, что он и проделал на прощание, оставив стоять на углу нашей улицы.
Переступив порог, первым, кого я увидела, был хозяин. Он сидел на ступенях лестницы и смотрел на дверь. Не переодевшийся, в той же одежде, в которой ездил на приём у городского главы.
Заметив меня, вскочил:
— Где ты была? Я всех слуг на уши поднял, велел прочесать город…
Странный голос — смесь гнева и испуга. И пальцы нервно сжимают перила.
Он волновался за меня.
— Где ты была?! — норн практически кричал. — Я отпустил тебя четыре часа назад, ты даже успевала поужинать с Мирабель. В итоге я возвращаюсь, Рагнар спит в детской, уложенный кормилицей, на дворе ночь, а тебя всё нет. Где ты была, Лей, где?
Испуганно вздрогнула, прижалась спиной к двери, раздумывая, не разумнее ли сбежать в свистящую снежную мглу.
Мне нечего ему ответить, я могла только виновато молчать, не решаясь поднять глаза.
Внезапно отрывшаяся дверь лишила опоры, и я чуть не упала — спасибо, вошедший человек подхватил.
По холлу закружились снежинки, занесённые порывом ветра.
Холодно, зябко и страшно.
— О, нашлась пропажа! — радостно всплеснул руками слуга, отпустил меня и закрыл дверь. — Значит, не показалось. Я сразу тебя приметил — знакомая фигурка.
— Где приметил? — насторожился хозяин. — Что ж ты, мерзавец, позволил ей одной в такую погоду шататься?
— Так она не одна была, мой норн, её какой-то мужчина провожал.
— Мужчина? Провожал Иалей? — тихо переспросил норн.
Готова поклясться, он переменился в лице. Осторожно подняв глаза, я в этом убедилась: кровь отхлынула от щёк. Растерянность и недоумение. А потом резкий всплеск ярости.
Схватив слугу за плечи, хозяин так встряхнул его, что голова бедняги заболталась, как у тряпичной куклы.
— Говори, что за мужчина! Где, когда? Ты его знаешь? Как выглядит? — шипел норн, казалось, готовый придушить мгновенно побелевшего слугу. Потом отшвырнул его к стене и непроизвольно положил руку на шпагу.
— Не знаю, мой норн, я не знаю его, не разглядел. Видел только, как они с вашей торхой сворачивали на нашу улицу. Он закрывал её от ветра…
Слуга вскрикнул, согнувшись от удара, а хозяин медленно развернулся ко мне.
Тяжело дышит, оружие наполовину обнажено… Промелькнула мысль, что он меня заколет. Из ревности.
Шоан, он действительно ревнует! Кто-то посмел посягнуть на его вещь…Нет, не так. Для вещи была бы плеть, а хозяин держит шпагу. Рабыню так не убивают, он не стал бы марать фамильное оружие.
Крупицы здравого смысла покинули меня, лишили возможности думать, до краёв наводнив страхом, когда я увидела оголённый острый клинок.
Дрожащая, наверняка смертельно-бледная, сползла на пол, глядя на шпагу полными ужаса глазами. Язык прилип к нёбу, я даже молиться не могла. И плакать тоже — просто смотрела.
Норн опустил шпагу остриём вниз, шагнул ко мне и тихо, поразительно спокойно (догадываюсь, что только внешне: я же вижу выражение его лица) спросил:
— Кто этот мужчина? Это у него ты провела всё это время?
— Нет, — отчаянно замотала головой я.
— Тогда где? И кто он, ты всё равно скажешь. Иалей?
Косой взгляд — и слуга исчез, оставив нас одних.
Холл накрыло тяжёлое молчание.
Хозяин не смотрел на меня — а я не сводила с него взгляда, видела, как сжимаются и разжимаются пальцы, как напряглись мышцы на шее, как плотно стиснуты челюсти. Он еле сдерживал гнев и, наконец, не выдержал, но направил его не на меня, а на ни в чём не повинный столик с корреспонденцией. Дерево разлетелось в щепки, а поднос волчком вертится на полу у противоположной стены.
Ноги дрожали, я не могла встать, поэтому, как есть, в испачканной, облепленной снегом шубке поползла к лакейской.
— Молчишь? — тяжело дыша, рявкнул норн. — Значит, я прав? Ну, имей смелость сказать мне в глаза, что завела любовника и нагло шлялась с ним по городу! Сегодня на приёме ты была куда отважнее. А я-то, дурак, её выгораживал, добился того, чтобы Саварш забыл о твоей выходке. Идиот, надо было поступить по закону!
В сердцах пнув остатки многострадального столика, он резким движением вогнал шпагу обратно в ножны, подошёл ко мне и рывком, за шкирку, поднял на ноги.
— Я не изменяла вам, клянусь, вы всё не так поняли! — всхлипнув, закрыв лицо руками, выпалила я. — Тот человек — не мой любовник, он просто спас меня, сжалился и проводил до дома…
Хозяин отпустил меня, одарив тяжёлым взглядом:
— Боги сурово карают за лживые клятвы, подумай об этом. Ты трясёшься от страха, ты где-то провела целых четыре часа, вернулась затемно, в сопровождении мужчины — и пытаешься убедить меня, что я идиот? Говори! Обещаю, что не убью. Тебя, не его.
— Когда вы отослали меня домой, я сюда не вернулась…
— Знаю, — глухо отозвался норн, положив мне руку на шею. Как-то не верилось, что, признайся я в измене, он не задушит — слишком удобно лежат пальцы.
— Мне было так плохо после той мерзости. Хотелось побыть в одиночестве. Я бродила по городу, посидела немного в Саду трёх стихий, потом, когда снег усилился, решила дойти до городской стены…
Почувствовала, как дрогнули и сползли его пальцы. Выражение лица тоже изменилось: исчезла гримаса ярости, вновь на миг промелькнуло беспокойство. Неужели решил, что я собиралась покончить жизнь самоубийством? Судя по всему, да. Значит, полагал, на то есть причины, иначе даже не подумал об этом.
— Потом… Там было темно, я их не заметила… У обоих ножи. Они хотели меня убить, но сначала ограбить и… Тот человек спас меня, если бы не он, я была бы мертва. А потом предложил проводить до дома. Я так испугалась, не подумала, что вам это не понравится…
Прервав поток оправданий, хозяин приложил палец к моим губам, обнял и ласково провёл ладонью по волосам.
— Больно? Где? Иалей, почему ты мне сразу не сказала? Нет, не так — почему я отпустил тебя одну? Больше никогда, слышишь! Тихо, тихо, успокойся, Змейка, я верю.
Отпустив, норн осмотрел меня. Стискивая зубы при виде каждого синяка, погребал под пучиной беспокойных, торопливых расспросов. Волнение было искренним — он действительно испугался, порывался тут же послать за врачом, лично оторвать голову посланным слугам — за то, что плохо искали. И не уберегли.
Разумеется, судьба разбойников интересовала норна больше всего. Судя по всему, уцелевшего грабителя ждала мучительная смерть, простым повешеньем он не отделается.
А потом хозяин снова привлёк к себе и поцеловал. За первым поцелуем последовал второй, третий — целая череда поцелуев, покрывшая каждый дюйм оголённой кожи.
Я не ожидала такого, не ожидала, что так быстро схлынет ярость, подозрительность, что он не станет ругать меня, не начнёт корить за очередную глупость, негодовать, почему не показала браслет с его именем — вместо этого стремление успокоить.
Но почему, если он так любит, не желает дать мне вольную?
К кому или чему вы привязались, Сашер альг Тиадей, за кого или за что так испугались сейчас? Беспокоитесь за мать вашего долгожданного сына? До его зачатия вы были другим.
Страх постепенно отступил, я успокоилась, хотя и не до конца.
Хозяин разомкнул объятия и прислушался:
— Надеюсь, детей не разбудил.
— Я посмотрю, хозяин. Вам что-нибудь нужно, или расстелить постель?
— Ничего не нужно, а ты, наверное, есть хочешь. Растолкай кого-то на кухне, пусть покормят.
— Спасибо, я не хочу. Можно подняться в детскую?
Он кивнул и пропустил к лестнице. Сам остался в холле, в полголоса отдавая указания слугам. Ругал, кажется, хоть и не кричал.
Дети действительно проснулись: маленькая норина Ангелина встретила меня на пороге детской.
Пока кормилица укладывала и рассказывала сказку девочке, укачала Рагнара.
Оба быстро заснули. Такие хорошенькие!
Хотела забрать сына к себе — не люблю, когда он спит с чужими людьми, но на плечи легли тёплые ладони. Чьи, и гадать не нужно.
Склонившись над кроваткой, обнимая меня, норн пару минут смотрел на спящего сына, а потом увёл из детской.
Ту ночь я провела с хозяином. Он не позволил помочь с вечерним умыванием, вместо этого растолкал хыр, чтобы наполнили мне ванну.
Я дремала в тёплой воде, вдыхая божественный аромат.
А после я заснула в объятиях норна, крепких и уютных, будто он стремился оградить меня от остального мира. Заснула практически сразу, уткнувшись носом в плечо.
Весь остаток текущей и всю последующую неделю норн проводил строевые смотры и рассматривал вопросы о вынесении поощрений и наказаний.
Солдаты в Гридоре, и пехотинцы, и артиллеристы официально подчинялись непосредственно его величеству и, соответственно, опосредовано, назначаемым им высшим военным чинам. Поэтому, в силу должности, коннетабль и для них был начальником, и наложенное им взыскание немедленно приводилось в действие. Если, разумеется, командир не обжалует его у короля. Но тот наверняка не станет заниматься подобными пустяками.
Пользуясь отлучками норна, всё больше времени проводила с Тьёрном. Ткала паутину лжи, рисковала, но всё равно ходила к нему. Потому что с ним было тепло и уютно, потому что, переступая порог его дома, становилась человеком. Мы болтали, весело и непринуждённо, обо всём на свете. Я ела шоколад, потягивала вкуснейший чай.
Тьёрна интересовало абсолютно всё, связанное со мной, и я, не стесняясь, делилась с ним детскими воспоминаниями, желаниями, мечтами. А он слушал.
А однажды он подарил мне цветы. Я не знала, что с ними делать, глупо стояла и улыбалась. Нет, это были не розы, а что-то простенькое, но не менее невероятное для зимы.
В тот день, осмелев, мы даже отправились гулять. Нет, я пыталась отговорить Тьёрна, но он оказался непреклонен. Замаскировал меня и повёл показывать любимые уголки Гридора. Мы поели вкусных сладких булочек с лотков разносчиков и согрелись на какой-то старинной улочке обжигающим пуншем.
Я смеялась, чувствуя себя такой счастливой. Жаль, что отведённое нам время так быстро пролетело!
И страх, я не испытывала страха. Нет, вначале опасалась, что меня узнают, доложат хозяину, но потом успокоилась. Может, виноват пунш, а, может, Тьёрн.
На прощание он сунул мне пакетик орешков в шоколаде. Ночью тайком лакомилась ими, воскрешая в памяти события этого чудесного вечера. Норн о нём так и не узнал.
В двадцатых числах февраля хозяин велел сложить ему вещи из расчёта нескольких недель. Он уезжал командовать объединёнными войсковыми учениями. Во время реальных крупномасштабных боевых действий норн делил руководство с ещё двумя или одним, в зависимости от воли монарха, командирами. Хотя король мог вверить ему бразды правления всеми полками. Но так поступали редко, только в случае серьёзной угрозы: слишком велик риск государственного переворота. Именно боязнь его заставляла отдать под крыло коннетабля Наездников и кавалерию, а над пехотинцами и артиллеристами поставить двух разных командиров меньшего звания, преданных короне.
Тем не менее, коннетабль имел право вмешиваться во внутренние дела любых родов войск, направляя свои пожелания в обход генералов и полковников в дворцовую канцелярию военного министерства.
Я сидела на коленях у хозяина, наблюдая за тем, как он выводит на бумаге сухие указания командующим подразделений. Рассеянно погладив меня по волосам, норн запечатал письма личной печатью с изображениями меча и дракона, позвонил в колокольчик и велел слуге немедленно оправить адресатам голубиной почтой. Я порывалась сделать это сама, но хозяин удержал, сказав, что мне не пристало бегать по дому, как какой-то хыре. Я даже опешила: я ведь служанка, это входит в мои обязанности, а тут «не пристало».
— Боюсь, не смогу взять тебя с собой, хотя очень хочу, — вздохнул норн, коснувшись моих пальцев. — Там полевой лагерь, минимум удобств. Дня два на лошади, потом прилетит Раш… И место дикое, тебе даже заняться нечем — не заставлю же я тебя целыми днями в палатке сидеть? А на учениях опасно — вдруг что случится? Если только рядом со мной, но так непринято, да и ты устанешь, перепугаешься, замёрзнешь. И опять-таки Рагнар, ему сейчас нельзя без матери. Хотя проводить меня ты можешь, до места сборов. А потом отправлю тебя обратно в Гридор, под надёжной охраной.
Он замолчал, перебирая мои волосы, будто ожидая ответа.
— Как пожелаете, хозяин. Долг торхи — повсюду следовать за владельцем.
Ехать никуда не хотелось, но мои планы никого не волнуют. Любимая игрушка должна быть всегда под контролем. Постоянная опека постоянный контроль — и неистребимая уверенность, что это моя мечта. В Арарге — может быть. Для такой, как я — существа второго сорта.
— Чем это там я владею? — рассмеялся норн, наградив лёгким поцелуем. — Ты сама хотя бы в это веришь?
И, погрустнев, добавил:
— Я не хочу уезжать. Умом понимаю, что это самое лучшее время, чтобы проверить армию на выносливость и боеспособность — а не хочу. Так недолго пропустить, когда сын первые самостоятельные шаги сделает. Лей, обещай, что не наделаешь глупостей, никому не нагрубишь, не будешь гулять вечерами одна, да и днём тоже.
Кивнула. Я ничего не обещаю вам, мой норн, но опасностей искать не стану.
— Я оставил Мирабель магический шар, если что случится, она немедленно сообщит. Вечерами со мной разговаривать не хочешь?
Видимо, моё выражение лица заменило ответ, потому что хозяин тут же, усмехнувшись, назвал свою просьбу глупостью и, слегка хлопнув по мягкому месту, отправил меня продолжать сборы.
Он будет скучать. Даже жалко его — ошиблась, думая, что не отпустит. А ведь мог взять с собой, думая только о себе. Так бы многие хозяева поступали. Всё-таки мне очень повезло с ним, так повезло, что я буду всю жизнь молиться за его здоровье, его и норины Мирабель. Пусть у них родится ещё один ребёнок, пусть норн её полюбит, ведь она такая хорошая. И хозяин тоже достоин, чтобы его любили.
Но каким бы ни был добрым и нежным норн, он всё равно хозяин. Хотя, что скрывать, отношусь я к нему с теплотой, совсем не так, как семь лет назад. Шоан, а ведь и вправду, почти семь лет прошло! И Рагнару скоро годик…
Госпоже повезло с мужем. Раз уж у них браки всё равно не по любви, то Сашер альг Тиадей — самый лучший вариант. Она ведь и привязать его к себе могла бы…
Последнюю ночь перед отъездом на сборы провела в постели норна. Он занимался со мной любовью и в перерывах просил беречь себя, давал кучу наставлений, продиктованных беспокойством, которые, увы, я соблюдать не собиралась.
Норн начал колебаться, засыпая, даже заявил, что возьмёт меня с собой, но утром передумал. В самый последний момент, перед завтраком, когда я уже переоделась в традиционное платье торхи.
— Ничего, как-нибудь переживу пару недель без приятностей по ночам, — усмехнулся он. — Даже полезно. Если все ангерские военные будут так же падки на плотские утехи, то от них не будет толка в бою. Командующий должен подавать пример стойкости и собранности — так что никаких зелёноглазок! Заодно освободившееся время потрачу с пользой.
— Как? — не удержавшись, спросила я.
— С картой, изучением диспозиции, составлением планов наступления и обороны, расчётом возможных действий противника. Словом, кучей полезных, а в реальном бою — жизненно важных мелочей. А о чём я буду думать, если возьму тебя с собой? Правильно, о несколько иной диспозиции. Кстати, проверю-ка моральный дух подчинённых. Уверен, кучу рабынь и проституток притащат. Прогоню всех, чтобы о деле думали.
Хозяин завтракал уже в знакомой зелёной военной форме с золотыми нашивками. Собранный, серьёзный, подтянутый. Поел быстро, не отвлекаясь на разговоры, велел седлать коня и зашёл к себе за оружием и кожаной сумкой с личными вещами и документами.
На прощание поцеловал сначала жену, потом детей, наконец, меня, спустившуюся проводить его и помочь одеться. От помощи, впрочем, категорически отказался, наградив ещё одним поцелуем, на этот раз на глазах у супруги и прислуги. Обещал вернуться не позже собственного дня рождения и уехал.
У меня было минимум две недели, и я собиралась провести их с пользой. Когда ещё судьба пошлёт такой шанс?
На следующий день мне ничего не стоило уговорить госпожу отпустить меня одну «к знакомой». Вернее, я отправилась гулять с Рагнаром, как положено, со слугой, а потом, сославшись на разрешение норины Мирабель, отправила его с сыном домой. Чтобы «на минутку» заскочить к торхе, с которой якобы познакомилась на недавнем балу. Разумеется, я пошла в Университет, к Тьёрну.
Рискованно? Да, но иначе никак. Не бегать же по ночам?
Посижу у него полчасика, никто и не заподозрит. Тем более, я с собой накидку захватила, спрятала под шубой. Её я накинула в конце аллеи, когда слуга и Рагнар скрылись из виду. Не стоит привлекать к себе внимание солдат, пусть даже те, кто охраняют ворота Университета, больше заняты своими делами, нежели досмотром посетителей. До темноты на территорию учебного заведения может зайти, кто угодно, а после… Те, кто могут входить после, в услугах привратников не нуждаются, прекрасно обходятся сами: либо ключами и калитками, либо потайными ходами и магией.
В этот раз коридоры Университета были полны юношей в странных одинаковых одеждах, высокомерно посматривавших на таких посетителей, как я. Будущая правящая элита Ангера, дворяне, выбравшие гражданскую службу. Достаточно богатые, чтобы оплатить своё обучение, и достаточно знатные, чтобы их приняли в Университет.
Все они младше меня: в моём возрасте норну уже полагалось служить на благо отечества. Либо начинать, если выбрал мирную стезю, либо продолжать, если военную.
Нет, офицерами тоже не становились просто так: мальчиков подростками отдавали в специальные пансионы, где к восемнадцати годам они нередко знали столько, сколько вертопрахи-студенты не постигали к двадцати одному. Обо всём этом я судила по книгам.
Догадываюсь, что обучение будущих офицеров было суровым, но насыщенным: преподавалось не только военное дело, но и общеобразовательный курс со всеми основными предметами, от истории до математики, этикет и танцы. Во всяком случае, хозяин — человек образованный, с развитым вкусом. А ведь он, судя по всему, тоже окончил такой пансион.
Чему учили в Университете, не знаю, но туда поступали по наборам, производимым министерствами, предварительно выдержав испытания перед учёным советом.
Кажется, направлений было три: дипломатия, право и управление. Заниматься чем-то другим родовитому норну считалось позорным, для этого годились дворяне без титулов и простые аверды. А высокородным пристало быть судьями, начальниками, городскими главами и министрами.
Не знаю, какая служба — мирная или военная — считалась почётнее. Иногда они и вовсе смешивались: к примеру, высший офицер мог возглавить город или министерство внутренних дел.
Существовал и третий вариант, когда дворянин оставался землевладельцем, как в стародавние времена. Но большинство предпочитало поручить эти обязанности управляющим.
Пара студентов, проходя, снизошла до простеньких комплиментов моей особе, живо интересуясь, кого пришла навестить «такая хорошенькая сестрёнка», и не хочет ли она покататься вместе с ними. Я ответила вежливым отказом и улыбнулась. Интерес ко мне был потерян. По одежде видно, что не знатная, но то, что торха, точно не подумали. Браслета ведь под шубкой, перчатками и накидкой не видно.
В магическое крыло на этот раз попала с помощью ученика волшебника, любезно согласившегося открыть потайной проход взамен на помощь в переносе кипы бумаг, исписанных абракадаброй.
Идти по тёмной лестнице одной было страшно, поэтому выпросила у юноши светящийся кристалл, которой тот использовал вместо светильника.
А Тьёрну больше нравились огненные шары…
Быстро, благо не в первый раз, миновала и библиотеку, и комнаты с усердно трудившимися на благо Арарга или, по случаю послеобеденного времени, предававшихся чревоугодию и разговорам магами (оказывается, между собой они всё же общались) и оказалась возле мрачной лестницы на нижний этаж.
Факелы тускло мерцали, сгущая тени, так что выпрошенный кристалл оказался не лишним.
Спускалась на ощупь, крепко держась за перила. Прислушивалась, вздрагивая от каждого звука, даже собственных шагов — не хотелось стать случайной жертвой чьего-то эксперимента.
В этот раз двигалась медленнее, чем прежде, когда приходила сюда вместе с Тьёрном, а благодаря свету кристалла видела больше, поэтому смогла осмотреться.
Длинный коридор, ряд тяжёлых дверей без ручек и запоров, но на вид такие крепкие, что выдержат любой таран. Он вывел в огромное помещение со сводчатым потолком и полыхающей пламенем пентаграммой, вписанной в ромб и круг. На узлах соприкосновения фигур лежали какие-то камни, а на небольшом столике рядом стоял сосуд с тёмно-вишнёвой жидкостью. Поняв, что это, вскрикнула и, отшатнувшись, чуть не выронила кристалл.
Со страха метнулась в тупиковое ответвление коридора и оказалась возле решётки, за которой вповалку спали хыры. Судя по всему, их чем-то опоили.
Всего — человек десять, девушки и юноши. Девушек больше: видимо, для ритуалов использовали в основном их. А вот кровь брали у юношей — почти у каждого перебинтованы запястья.
Все практически обнажённые, как-то странно пахнущие. У некоторых на груди и животе — нанесённые тушью и охрой письмена, магические знаки.
Нет, их тут не держат: нет следов еды и чего-то, похожего на уборную. Значит, привезли откуда-то для нужд магов.
Стараясь не потревожить их, отступила в темноту, вернувшись в знакомый зал жертвоприношений. А, может, просто место вызова демонов или духов — с чего я взяла, что здесь кого-то убивали?
Теперь оставалось сориентироваться и найти рабочий кабинет Тьёрна.
Вернулась в главный коридор, вспомнила, сколько примерно дверей видела и как выглядит та самая, нужная, и двинулась дальше.
Разумеется, я заблудилась и плутала бы невесть сколько, если бы не «добрая душа» в виде разозлённого перестуком каблучков мага, нараспев произносившего заклинание над плотным сгустком воздуха. Я мешала ему сосредоточиться, разрушала плетение, поэтому была сначала послана вон, а потом и к Тьёрну, зато с чётким указанием, где и как его искать. Выражения волшебник не выбирал, но я всё равно поблагодарила.
В волнении замерла у двери (интересно, это кабинет или комната для изысканий?) и постучалась. Не получив ответа, аккуратно просунула пальцы в щель между дверью и косяком и потянула на себя, с трудом приоткрыв.
Любезный маг послал меня в то самое помещение с алтарём. Его освещали те же знакомые светильники, сейчас горевшими вдвое ярче.
Всё вокруг пропитал запах сандала.
Полупрозрачная плита таинственно мерцала, будто бриллиантовая, а графитные линии октаэдра слегка пульсировали, образуя волны. В центре фигуры находился обнажённый по пояс Тьёрн с распущёнными волосами и двумя странными предметами в разведённых руках. Он стоял спиной ко мне, не неподвижно, а изгибаясь вместе с октаэдром, начертанным на полу. Мускулы напряжены, на коже в нескольких местах — бисеринки пота.
Нужно было либо закрыть дверь, либо осторожно окликнуть его, а я просто смотрела. Вернее, рассматривала.
Было одновременно и страшно, и интересно.
И эти движения Тьёрна… Я бы так не смогла: увы, обделила пластикой природа.
Не знаю, сколько всё это длилось, но контур октаэдра вдруг отделился от пола, будто полупрозрачные ширмы, постепенно скрывая фигуру мага, уже неподвижную, склонившуюся над плитами с вытянутыми руками и идеально прямой спиной.
Встряхнув волосами, он начал нараспев что-то говорить, потом резко выпрямился, вскинул руки — и обернулся.
Занавес контура мгновенно рухнул, обдав невидимыми брызгами прохлады. Дрогнул и замер, превратившись в обыкновенный рисунок.
— Иалей, ты соображаешь, что делаешь?!
Вытерев пот со лба, Тьёрн скрепил волосы любимой заколкой с драконом (она сама возникла в пальцах), и вышел за пределы октаэдра. Сжал в кулаке подвеску и шагнул к алтарю, гася его сияние прикосновением свободной руки.
— Извините, снэр, я не нарочно.
Бочком протиснулась внутрь и остановилась у порога с поникшей головой.
— Ещё раз назовёшь снэрром, положу на алтарь и гнусно надругаюсь, — рассмеялся маг и подошёл, постепенно выравнивая дыхание.
Я осторожно подняла глаза, неосознанно скользнув взглядом по его телу. А потом осознанно.
— Нравится?
От неожиданности вздрогнула и вопросительно посмотрела на мага:
— Что?
— Тебе виднее, — улыбнулся Тьёрн и пригласил в кабинет.
Небрежным движением маг подхватил со спинки кресла рубашку и накинул. Лучше бы застегнул, а то смущает. Смотрю на него, не в силах оторваться. Полоска оголённого тела будет желание прикоснуться, провести рукой по животу… Словом, сбивает ход мыслей.
Тьёрн напоил меня чаем с имбирным печеньем. Узнав, что хозяин уехал, обрадовался и клятвенно заверил, что в конце недели я получу годичный запас капель:
— Извини, времени не было к знакомому аптекарю зайти.
Кивнула и, набрав в грудь воздуха, спросила:
— Тьёрн, вы относитесь ко мне как к рабыне или как к девушке?
Вопрос застал его врасплох, но маг ответил сразу, не раздумывая:
— Как к любимой девушке.
На этот раз к ответу оказалась не готова я.
Тьёрн наклонился, накрыл ладонями мои руки и серьёзно, глядя в глаза, добавил:
— Я никогда не скрывал своих чувств, если хочешь, прямо сейчас скажу, что…
— Не надо. Вам только кажется, снэр.
— Опять ты назвала меня «снэром»! — с лёгким укором прошептал он и поцеловал в щёку. — Что бы ты там ни думала, я люблю тебя, Иалей.
Я зарделась и отвернулась.
Сердце трепетало, как крылья голубя, внутри разлилось что-то непонятное, постепенно стекавшее от горла к животу, оставляя после себя мимолётную приятную пустоту.
Мне впервые признавались в любви, и это оказалось так волнительно.
— Я не знаю, не знаю, что положено говорить в таких случаях…
Маг усмехнулся, покачав головой, и снова поцеловал меня. В губы. Не сразу, но ответила, осторожно обняв за шею. Было не очень удобно, и он подвинул кресло ко мне.
Тьёрн целовал снова и снова, а я не сопротивлялась — зачем? Это приятно, мне его поцелуи всегда нравились.
Тесно, доверчиво прижимаясь к нему, ощущала себя человеком с именем, любимой и дорогой девушкой, которую не покупают на рынке, которую уважают и ценят.
— Тьёрн, помогите мне, — когда мы вернулись к подстывшему чаю, тихо прошептала я, глядя магу в глаза. — Я не могу и не хочу больше, мне нужна свобода.
— Понимаю, — кивнул он, — но ты рискуешь…
— Не больше, чем когда хожу к вам. Если хозяин узнает, убьёт вас. А меня наверняка ждёт худшая участь. Обещаю, что не выдам, что всё возьму на себя.
— Я подумаю, — вздохнул Тьёрн и наконец застегнул смущавшую меня рубашку. — Мне самому противно видеть тебя с рабским браслетом. Но в нём-то и проблема! Если не снять его — все усилия насмарку. Тебя как, из дома отпускают?
Кивнула и дала слово придти на неделе на улицу Белой розы. Маг обещал вечерами быть дома и проводил до ворот.
Выбраться удалось только в среду.
Измотав слугу походом по дамским магазинам, не удивилась, что он с радостью согласился проконтролировать доставку покупок домой. А мы с Рагнаром отправились гулять и дожидаться слугу в саду Трёх стихий, специально сделав крюк по улице Белой розы, чтобы узнать, дома ли Тьёрн. Дома.
Слуга появился через час, когда мы с малышом вдоволь наигрались и вывалились в снегу. Сын радостно гоготал, дёргая ножками в сугробе. Нет, я специально его туда не сажала, просто ему нравилось падать на мягкое, белое и искристое. Большого труда стоило проследить, чтобы он не лизал снег. А вот вовремя подхватить его не всегда получалось: ходить Рагнар не умел, зато шустро ползал.
Наконец мне удалось угомонить его, усадить в коляску и занять игрушкой.
По дороге домой я «вспомнила» об одном поручении и, отправив сына со слугой, сделала вид, что спешу в соседний квартал, когда как сама, сделав крюк, вернулась к дому Тьёрна.
Он ждал меня. И приготовился: отпустил служанку.
— У меня для тебя хорошая новость, — проводив наверх, сообщил маг. — Я узнал, как решить проблему с браслетом. Пластина будет врать, показывать неверное местоположение. А когда связь с ней ослабеет, ты сама без труда снимешь браслет.
— Разве это возможно? — сдерживая рвущуюся наружу радость, усомнилась я. — Я же видела, как снимают браслет. Хозяин переговаривался с сеньором Мигелем…
— Я знаю, Иалей, сам маг и активировать браслеты умею, — самодовольно улыбнулся Тьёрн. — Несколько раз проделывал, никто не жаловался. И методику дезактивации тоже знаю — приходилось. Там одну девочку хырой сделали… Ладно, не буду портить тебе настроение. В общем, Лей, я о браслетах знаю гораздо больше, чем ты. Собственно, для его простейшего снятия понадобится квалифицированный маг со свидетельством (я подойду), пластина, кровно связанная с тобой и браслетом, сам браслет, специальный стержень, знание символики и твой хозяин. К сожалению, трёх компонентов не хватает. Стержень, допустим, можно найти. А вот с виконтом и пластиной — проблема. Твоя ведь в замке… Да и виконт… Я бы не решился приставить нож к горлу командующего на глазах сотен солдат. Да и без них тоже не рискнул бы: чистой воды самоубийство. Если бы это сделала ты, а я подстраховал… Ну, да это всё из области гипотез. Нужно работать с тем, что имеем. А имеем мы тебя, браслет, стержень барона Сомаарша и меня, разумеется. Не так уж мало, Иалей!
Подмигнув, он торжественно распахнул передо мной дверь, и я увидела накрытый на двоих стол. Среди прочего, там стояла бутылка дорогого вина и фужеры. А ещё свечи.
— Тьёрн, я не буду. Спасибо, конечно, но…
Не слушая, маг откупорил бутылку вина и наполнил бокалы:
— Садись, а то ничего расскажу. С чего ты вдруг стала такой застенчивой? Вино мы с тобой не раз пили.
И, правда. Веду себя, будто на первом свидании.
Села, улыбнулась, поблагодарив за заботу, и осушила бокал за свою будущую свободу.
Фрукты оказались сочными. Даже не верилось, что такие можно достать в конце зимы. А ведь их купили для меня, причём, я и половины не съем.
Разумеется, постаралась выведать у Тьёрна подробности порчи браслета, но тот отделался общими фразами, из которых я поняла только то, что есть какое-то заклинание-морок, искажающее связь между пластиной и браслетом. Для него нужен рабочий именной стержень и какой-то ритуал.
— Кстати о ритуале, — хлопнул себя по лбу Тьёрн, — ты мне помочь не хочешь? А я тебе капельки дам?
Он извлёк из кармана бутылочку и помахал перед моим носом.
— Тьёрн, вы же просто так обещали…
— Так я просто так и отдам. Но перед ритуалом лучше такие вещи не пить — побочные эффекты бывают…
— Какие эффекты? — нахмурилась я. — Разве это не тот же самый ритуал?
— Нет. А эффекты от смешения в крови ингредиентов капель и зелья, которое ты выпьешь. Несовместимы они, друг друга подавляют. Там просто одна травка есть, которая… Словом, если я говорю, что не надо пить, то не надо пить. После, когда зелье из крови питьём выведем, можно будет. Да не волнуйся, виконта всё равно в городе нет. Или перед отъездом он постарался?
Видела, что за усмешкой и грубостью последнего вопроса скрываются ревность и сожаление, что на месте хозяина был не он. Что я принадлежала другому.
— Тьёрн, а я могу отказаться? От ритуала. Не хочу на Грань, у меня же сын…
— Значит, не окажешь мне услугу, — вздохнул маг и погрустнел. — Жаль, но твоё право. Ещё вина?
Я промолчала, и он заново наполнил бокал.
— Но разве это должна быть именно я? У вас же там… Я видела хыр, наверное, кто-то из них подойдёт.
— Из тех? — скривился маг. — Нет, они бесполезны. Понимаешь, у всех разное тело, разная реакция, да и связь души, сознания и… Да и мне было бы легче и приятнее работать с тобой. Но ничего, кого-то найду. Давай я тебе персик разрежу?
Машинально протянув тарелку, задумалась. Ну, не станет он предлагать мне участвовать в чём-то опасном. С другой стороны, ритуал связан с магией Смерти, а я мать… Нет, сначала нужно узнать, в чём дело, а потом соглашаться.
У Тьёрна было уютно, время летело незаметно.
Мы выбирали удобный день, сойдясь во мнении, что попытку бегства нужно назначить на середину следующей недели, в самый разгар учений, когда норну будет не до меня.
Тьёрн говорил, что та местность безлюдная, дикая, скалистая, один из островов Восточного архипелага. Он надеялся, что горные породы на марше исказят связь, и эффективнее окажется голубиная почта.
Да и возьмёт ли с собой в бой (пусть и ненастоящий, но требующий предельной концентрации) хозяин тот шарик, с помощью которого беседовал с сеньором Мигелем?
Допустим, он что-то оставил госпоже, но умеет ли она этим пользоваться? К тому же, ту вещичку легко украсть, норина Мирабель и не заметит. А так у меня будет фора в день, а то и два — щедрый подарок для беглой торхи.
Вино теплом струилось по жилам, расслабляя, заставляя поверить, что всё уже позади, и мы с сыном на свободе. Я и забыла, что зашла на час, не спеша уходить. Мне не хотелось уходить. Здесь хорошо, здесь мой друг.
Тьёрн расспрашивал, где планирую осесть. Честно ответила, что пока не знаю. Но точно не в Кеваре: не желаю, чтобы меня нашли и в клетке вернули хозяину.
А потом маг обронил фразу: «Одной тебе будет тяжело, лучше с кем-то». Под «кем-то» он, разумеется, имел в виду себя.
Тьёрн… Друг. А как мужчина?
Он симпатичный, нравится мне, поцелуи не вызывают отторжения, охотно на них отвечаю. Тогда, когда видела его полуобнажённым, даже хотела — что уж скрывать? Негрубый, приятный собеседник, любит меня, рискует ради меня карьерой, а то и жизнью, преступая закон…
— Иалей, о чём ты задумалась?
А задумалась я о том, каково с ним в постели, поэтому невольно смутилась и отвернулась.
— Ни о чём. Наверное, мне пора уходить…
Разумеется, Тьёрн меня отговорил, тут же придумав оправдание для госпожи.
Маг пересел ближе, коснулся руки, сжал, а потом, поглаживая, начал перебирать пальцы. Сделал очередной комплимент, сравнив с каким-то цветком, перевернул мою ладонь и поцеловал. Сначала в ямочку, а затем в основание, у самого запястья.
— Ты лицо виноградом немного испачкала, — улыбнулся он, отпустив мою руку.
— Где? — потянулась за салфеткой.
— Здесь, — маг встал, нагнулся и поцеловал в губы.
Поцелуй оказался таким, не ответить на такой невозможно. Хотя, наверное, не стоило, потому что Тьёрн тотчас же обнял, пересадив себе на колени.
Он целовал так, будто хотел забрать из меня душу.
Следовало бы оттолкнуть его — я не оттолкнула. Нужно было возмутиться — я не возмутилась.
А дальше повторилось то, что уже было — череда поцелуев, которыми Тьёрн покрывал моё лицо, шею, руки, нежные прикосновения.
— Иалей, скажи, ты бы вышла за меня замуж? — его дыхание щекотало уши.
— Я никогда не думала об этом… А вы бы женились?
— Лей, я никогда бы не стал рисковать ради женщины, которая мне безразлична. А раз я люблю эту женщину, то логично, что хочу связать с ней свою судьбу.
Немного помолчав, он серьёзно добавил:
— Если хочешь уйти, уходи сейчас, потому что я так долго не выдержу. И плевать мне на твоего виконта!
И я действительно собралась уйти, даже встала, только мне не дали. Выдержки Тьёрна хватило лишь на то, чтобы позволить мне дойти до лестницы, где он меня благополучно догнал и подхватил на руки.
Мои робкие возражения бесцеремонно прервал поцелуй, против которого я ничего не имела. В конце концов, если почувствую, что не смогу, уйду. Не станет же он насиловать! Точно не станет, он меня любит.
Меня бережно усадили на кровать и продолжили целовать.
Вопреки предположениям, Тьёрн не спешил: видимо, понял, что мне нравятся поцелуи.
Потом он наклонился и, встав на колени, расшнуровал мои полусапожки. Провёл рукой от кончиков пальцев одной из ног до колена и отпустил.
— Скажи: тебе противно?
Отрицательно покачала головой. Я испытывала абсолютно другие чувства: растерянность, неуверенность и внутреннее тепло. Даже не знаю, с чем оно связано: с магом или его обращением со мной.
Ободрённый, Тьёрн расстегнул моё платье и продолжил ласкать уже то, что оно скрывало. Потом на миг отстранился, расстегнул и бросил на стул рубашку, окончательно освободил меня от платья и, заодно, нижней юбки и снова приник к моим губам.
Не успела опомниться, как очутилась в одном нижнем белье.
Сняв с меня чулки, маг сел, положил мои ноги себе на колени и начал массировать стопы. Я расслабилась, хотя до этого собиралась извиниться и сказать, что не смогу.
Тьёрн снова усадил меня, на этот раз спиной к себе, и начал поглаживать, умело снимая напряжение. Я даже глаза прикрыла. Хорошо!
А дальше свершилось то, что свершилось. Только что он ещё ласкал меня, ласкал грудь так, как в тот осенний день, заставляя забыть о статусе наших отношений, а потом я уже принадлежала ему.
Впервые с другим мужчиной.
Да, иначе. Всё иначе, начиная от ласк, до исполнения.
Тьёрн был нетерпелив, ему хотелось сразу, а я привыкла к иному. А тут ещё стеснение и вызванный им страх, сковывающий, мешавший в полной мере ощутить то, что дарует близость… Тьёрн это заметил, нашёл в себе силы прерваться, успокоить.
Вторично вышло успешнее: маг сдерживал себя, мягко подводя к концу. Лёжа под ним, я что-то чувствовала. Приятное. Очень странная вещь, ощущение некого предвкушения, которое никак ни во что не выльется.
Когда Тьёрн закончил, всё так и осталось. Вроде, и неплохо, но чего-то не хватает.
— Не понравилось? — он погладил меня по щеке и поцеловал. — Ещё бы! Ты так волновалась и зажималась, практически ничего мне не позволила. Давай, перед тем, как ты будешь судить, мы это ещё раз сделаем?
Оставив меня лежать, маг, не зажигая огня, встал и, не одеваясь, вышел. Зачем, я поняла по характерному аромату и едва заметному свечению кристаллов.
А ещё Тьёрн принёс крем с нежным, едва уловимым запахом, который нанёс мне на кожу. Начал с безобидных мест, просто растирая, потом принялся ласкать, стараясь не повторять прежних ошибок.
В этот раз всё получилось. Возникло сильное желание, которое маг умело подогревал. Меня даже посетила мысль, что всех араргцев учат так делать — то, о чём постыдишься рассказать даже близкой подруге, но после чего меняются ощущения. Потом, спеша домой по улицам Гридора, всё никак не могла понять, хотелось ли мне продолжения. Но замуж за Тьёрна я выйду — супружеский долг не вызовет отвращения. Я даже буду получать удовольствие.
Вечером собиралась принять подаренные капли, но закрутилась, возясь с детьми, и так устала, что поленилась сходить на кухню за водой. Решила принять утром.
Новый день встретил лёгкой тошнотой. Температуры нет, зато слегка побаливала грудь. Я даже не смогла покормить Рагнара.
Всё это было подозрительно знакомо, но подтвердить или опровергнуть свои страхи смогу только через два дня. Капли пить на всякий случай не стала: если я права, совершу убийство.
Эти дни вылились в томительное ожидание, беспокойство, которое не могли унять привычные дела, даже Рагнар.
Увы, тревога оправдалась: я не дождалась. Уповать на то, что задержка временная, не стала — глупо. Мне повезло в первый месяц, а сейчас хозяин взял своё.
Радовало, что тошнота терпима и не превращала утро в муку. Ничего, скоро пройдёт.
Знать бы ещё, когда, сколько ему или ей недель, но на этот вопрос мог ответить только врач. А пойти к нему я не могла: тут же доложат норну, и он запрёт меня в четырёх стенах или усилит охрану. И всё, я останусь в Арарге навсегда.
Сейчас беременность незаметна для окружающих, передвижениям не мешает, а рвоту я переживу. В конце концов, скажу, что у меня проблемы с желудком.
Теперь осталось придумать, как вынести из дома Рагнара. Видимо, придётся ночью, когда все спят. Через чёрный ход. Надеюсь, сын не проснётся, не заплачет. И меня никто не остановит.
Беременность разрешила дилемму с ритуалом: ни при каких условиях я не пойду на Грань с ребёнком под сердцем. Так и сказала Тьёрну при следующей встрече. Он понимающе кивнул и в полголоса пробормотал проклятия в адрес хозяина. Потом поинтересовался, собираюсь ли рожать. Я удивлённо взглянула на него: разве можно иначе? Он сказал, что можно, принялся с жаром доказывать, что я не обязана мучиться, недоедать и недосыпать из-за чьей-то прихоти.
— Зачем, зачем тебе рожать от виконта? От человека, который тебя бил, держал за животное? С него хватит сына, а остальных детей ты вольна родить от того, кого полюбишь. От мужа, а не от хозяина, того, кто будет рядом, будет заботиться о тебе и детях, даст им и тебе свою фамилию и не станет торговать своими дочерьми.
— Тьёрн, — погрустнев, вздохнула я, — я всё понимаю. Сама бы предпочла, чтобы этого ребёнка не было, но он есть. И я не могу его убить, не смогу жить с этой мыслью.
— Но капли-то ты пьёшь, — язвительно возразил маг, нервно расхаживая по комнате.
— Это другое. Ему же уже пара недель, а то и месяц… Не могу, не могу я, Тьёрн!
— Я и не заставляю, — вздохнул Тьёрн, обнимая меня и гладя по животу. — Я приму его, воспитаю, как собственного ребёнка. Иалей, ты не думай, я тебя одну, да ещё беременную не отпущу. Может, конечно, ты не согласна…
— Согласна, — ответила, не раздумывая.
Он мне нужен. Тьёрн прав, одной тяжело, а с ним я не пропаду. Мы с Тьёрном друг друга понимаем, с ним время летит незаметно. Маг, к тому же, человек уважаемый и защитить сумеет, — чем не муж? Да и к Тьёрну я что-то такое испытываю — когда и друг, и не совсем друг, нечто большее. Близкий и дорогой человек.
А ведь ему, наверное, тоже захочется детей. Интересно, сколько?
Мои размышления прервал Тьёрн. Сегодня он был собран, серьёзен, говорил о деле — а, именно, о побеге. Его мы назначали на среду. Маг собирался сопровождать меня, наотрез отказавшись слушать о своей погубленной репутации.
Оставшееся до назначенного срока время посвятила трём вещам: размышлению о том, делать за воротами Гридора, тайным сборам в дорогу и попыткам скрыть признаки беременности. Ни госпожа, ни Фей, даже Карен не должны знать о ней, поэтому ела у себя.
Желудок по утрам принимал только фрукты и жидкость, это и стало моим завтраком, остальное приходилось выбрасывать. Оставь я кашу на тарелке — возникли бы вопросы.
Поколебавшись, забрала из библиотеки атлас: без карты не обойтись. Никогда не портила книги, но придётся. Вырванные листы спрятала вместе с каплями — сейчас они ни к чему, но потом пригодятся.
Ещё возьму деньги — тридцать семь цейхов, остатки щедрого подарка хозяина по случаю рождения Рагнара. Три я успела потратить, но не на безделушки — на то, что нам с сыном понадобится в пути: небольшой набор кухонных принадлежностей и лекарства.
Из драгоценностей не взяла лишь ожерелье с бриллиантами: оно фамильное, пусть у Тиадеев и останется. Остальные подарки посчитала честно заработанными и уложила в нехитрые пожитки, чтобы потом продать. Но жемчуг оставлю себе: говорят, это необычный камень, живой.
Одежда… Весь этот ворох белья, красивые платья останутся здесь. К чему они — только стеснят передвижения. Хватит смены белья и нескольких повседневных.
По паре обуви на сезон, одна из них будет на мне. Итого: туфли и ботинки.
Как ни жалко, но лисью шубку придётся оставить.
Я старательно изображала, что занята исключительно Рагнаром, — а по ночам собирала сумки. Разумеется, хранила их не на видном месте, а в тайнике, который устроила в дорожном сундуке в кладовой. В него всё равно никто не заглядывал, считая пустым, а пыль с него стирали редко, только перед поездками.
Беспокоило то, как сын перенесёт побег. Вроде, он здоров, крепок, достаточно самостоятелен для своего возраста… Безусловно, хорошо бы научился ходить, но, боюсь, к этому времени ходить не смогу я. И хозяин будет рядом.
Наконец наступил вторник — предпоследний мой день в Гридоре.
По договорённости пробралась в спальню норна и, вздрагивая от каждого шороха, с трудом отыскала в постели несколько его волосков, незамеченные служанкой при уборке. Если б знала, набрала раньше: на подушке всегда есть. Но, увы, Тьёрн только на прошлой неделе сообщил, что они понадобятся. Комнату, разумеется, к этому времени уже убрали.
Теперь мне нужна вещь, хранившая запах норна. К сожалению, корзина с грязным бельём пуста, личные принадлежности хозяин забрал с собой (расчёску тоже). Оставались только перчатки, его лёгкие перчатки для верховой езды. Их не стирали, а только протирали снаружи по мере загрязнения. Зато подкладка сохранила и запах, и частички кожи.
Вроде бы всё. Хорошо бы ещё образец почерка, но в кабинет мне не попасть. Впрочем, он, то есть образец, у меня всё же есть — разрешение на ношение неподобающей торхе одежды за пределами дома.
Озираясь, как вор, выбралась в коридор и поспешила к себе. Нашла разрешение и положила его к другим необходимым для волшебства предметам в мешочек, который спрятала за бюстье.
Сегодня я должна придти к Тьёрну, чтобы тот занялся браслетом: лучше сделать это заранее, чтобы завтра не терять драгоценное время до закрытия ворот.
Погуляв с Рагнаром, вернулась домой, позволила кормилице покормить его, а сама пыталась выдумать предлог для того, чтобы ускользнуть из дома. В итоге просто соврала госпоже, что хочу прогуляться (якобы для улучшения аппетита), а, заодно, узнать у модистки, готово ли платье норины. Госпожа поколебалась и разрешила, забыв напомнить о провожатом. Разумеется, я пошла без него, кружным путём поспешив на улицу Белой розы.
Маг ждал меня, нервно расхаживая по холлу. Служанку он отпустил: нам никто не должен мешать.
Смеркалось. Не самое лучшее время для прогулок, но идеальное для задуманного плана. Хорошо, что сейчас быстро темнеет.
— Принесла? — Тьёрн нетерпеливо шагнул ко мне, поцеловал в щёку и помог снять шубу.
Я кивнула, достала из-под платья мешочек и протянула ему.
— Поднимайся на второй этаж, посиди в кабинете, пока я всё подготовлю.
Тьёрна не было минут пятнадцать. Вернулся он со стержнем в руках (так называлась палочка, которой пользовался хозяин, размыкая браслет), попросил пересесть к столу и закатать рукав.
— Первую часть проведём здесь, потом перейдём в другую комнату. Ты, главное, не бойся, — зачем-то поспешил успокоить маг.
Я с готовностью положила руку с браслетом на стол.
Затеплив магический шар и подвесив его над моим запястьем, Тьёрн убрал стержень и достал нож, тонкий и на вид очень острый:
— Мне понадобится твоя кровь.
Я не возражала.
Маг уколол моё запястье и тщательно собрал капельки крови на небольшое блюдечко. Дал мне платок, чтобы перевязать руку, а сам занялся колдовством. Поджёг волосы норна над блюдцем с кровью, тщательно перемешал два ингредиента стержнем, но не просто, а выводя особые знаки и что-то беззвучно шепча. Затем он ввёл в полученную смесь третий, похожий на пыль ингредиент из крохотной непрозрачной баночки. Содержимое блюдца поменяло цвет, на миг став синим, а затем и вовсе бесцветным, чуть заметно искрящимся.
Накрыв блюдце стеклянной крышкой, Тьёрн наложил на него заклинание, попеременно водя в воздухе руками по часовой и против часовой стрелки: по три с половиной оборота в каждую сторону. Затем потянулся к перчатке норна, аккуратно вывернул её и провёл по подкладке странной материей, тонкой, как человеческий волос. Он держал её пинцетом, не касался пальцами.
Закончив с перчаткой, Тьёрн оставил материю парить в воздухе и снова взялся за стержень, к моему удивлению превратившийся из бледно-серого в белый. Как у виконта Тиадея.
— Теперь нам нужна пластина, но её у нас нет. Попробуем создать дубликат и настроить браслет на него. Пойдём, нам потребуется кое-что ещё, кроме моих каллиграфических способностей.
Я проследовала за магом к двери, не походившей на все остальные, — у неё, как и в лаборатории Тьёрна в Университете не было ручки. Толкнув её плечом, он пропустил меня вперёд, попросив не закрывать дверь и встать у входа, а сам вернулся в кабинет.
Комнату с наглухо забитыми окнами, очевидно, служившую раньше гостиной, освещал всего один оставленный Тьёрном магический шар. И то выхватывал лишь узкую полоску пространства — пол и часть гладкой, обитой металлом стены.
Наконец вернулся Тьёрн и принёс подсвечник, который поставил на круглый стол посредине комнаты. Она оказалась пустой. Практически пустой, не считая пары шкафов вдоль одной из стен.
Большую часть пола покрывал однотонный ковёр.
Стены действительно обиты листами металла, перемежающимися со вставками красноватого дерева. В них ввинчено несколько колец, будто для факелов.
А ещё здесь было зеркало. Зеркало в старинной оправе.
Позволив осмотреться, Тьёрн попросил не произносить ни слова и по возможности не совершать резких движений.
На стол легли преображённый стержень барона Сомаарша, блюдце с составом, содержащим мою кровь, какой-то флакончик и гладкая пластина. Такая же, как та, что использовал сеньор Мигель.
Материя с частичками кожи хозяина по воле мага парила над образовавшимся набором предметов.
Откинув ковёр, Тьёрн обнажил странный рисунок: ряд многоугольников, вписанных в круг. Линии были тусклы, но всё же различимы.
Мне велели сесть в центре композиции, вытянуть руку с браслетом, положив её на один из острых углов рисунка — части треугольника.
— Тьёрн, можно вопрос можно, пока вы не начали? — Маг кивнул. — Хозяйка не будет против того, что вы сделали с комнатой?
— Не будет. Я выкупил дом.
А ведь ещё осенью он его снимал. Как же, наверное, богаты волшебники, или это просто Тьёрн изворотлив?
— Иалей, предупреждаю: мне потребуется ещё раз уколоть тебе палец — для активации пластины. Если, разумеется, у меня всё получится. А теперь храни тишину и постарайся не менять позы.
Подняв руку, Тьёрн позволил парившей материи слиться со своей кожей, став с ней единым целым. Сжав в горсть пальцы второй руки, он поднёс её ко рту, что-то прошептал, сжал в кулак, сделал в воздухе волнообразное движение и, произнеся на выдохе: «Подчинись!», выбросил вперёд, разжав пальцы.
Линии на полу вспыхнули, заискрились, наполняясь огнём. В конце концов, остался гореть только круг. Октаэдр и треугольник же пульсировали.
Когда волна голубоватого магического света касалась руки, я ощущала лёгкое покалывание и холодок, будто от соприкосновения со льдом.
Засучив рукава, Тьёрн измазал пальцы не соприкасавшейся с материей руки в жидкости из блюдца, провёл ею по пластине, затем капнул жидкостью из флакончика. Ничего не произошло, и маг шагнул ко мне с ножом, уколол палец и измазал пластину в крови. Я, как и договаривались, не издала ни звука, не дёрнулась.
От соприкосновения с кровью (Тьёрн на неё не поскупился) пластина засияла, даже не засияла, а будто накалилась. Положив её на стол, маг вернулся ко мне, сделал пас рукой и отрывисто прочитал заклинание, превратившее холод линий треугольника в нестерпимый жар. Он разошёлся по всему телу и откатился обратно, взметнув искры, превратив контуры фигуры в осязаемый металл, излучающий свет. Последний пронзил браслет, тогда как мою руку огибал.
Маг смело встал одновременно на горящий круг и пульсирующий октаэдр, заведя заунывную речь с периодическими взмахами руками и начертанием рун. Я испугалась, заметив, как пламя и сияние одновременно скользнули вверх по его ногам. Столкнувшись в районе сердца, они завихрились, образовав небольшой, похожий на шар, сгусток. Тьёрн отдал его мне, велел взять в ладони, встать и подойти к столу.
Голова кружилась, дыхание стало рваным. Я едва не теряла сознание, но маг и не думал мне помогать, замерев со стержнем в руке. Держал той самой, на которой были частички кожи хозяина.
Я мельком глянула на пластину: она отображала моё местоположение! Неужели сработало?
Маг наклонился к нечто в моих ладонях, произнёс пару фраз — и сгусток воспарил к потолку, замер на мгновение и мягко спланировал на пластину, войдя и преобразовав её.
Тьёрн попросил вытянуть руку и вывел на браслете вязь из слов и знаков.
— Я, виконт Сашер Ратмир альг Тиадей, коннетабль Арарга, приказываю тебе разомкнуться.
Увы, браслет щёлкнул, но не раскрылся.
Покусывая губы, маг задумался, затем погладил браслет, вывел другой символический ряд и спросил:
— Ты признаёшь меня?
Браслет немного сдвинулся вниз и тут же вернулся обратно.
— Тогда завтра ровно в полночь ты разомкнёшься.
Никакой реакции.
Маг потянулся за пластиной и, крепко сжав её, несколько раз повторил: «Ты истинная».
— Всё, — устало вздохнув, прошептал Тьёрн, опустившись на пол. — Я сделал всё, что в моих силах. Связь с пластиной в замке нарушена, правду отныне показывает эта. Потом попробуем изменить имя хозяина на браслете — меня он всё же не принимает. Видимо, маг виконта что-то вплёл в серебро. Но ничего, браслет мы снимем. С каждой милей от замка сделать это всё проще: рушатся цепочки магического плетения, которые я надрезал.
Видя, что мне нехорошо, маг предложил спуститься на кухню и заварить себе крепкого чаю: «Из банки с коричневой крышкой щепотку травы добавь. Извини, сама».
Я кое-как, держась сначала за стены, затем за перила, добралась до кухни, затеплила огонь и поставила чайник. Чай нашла не сразу: тяжело ориентироваться на чужой кухне.
После напитка стало намного лучше. Голова прояснилась, исчезла слабость.
Домой пришлось возвращаться бегом, чтобы госпожа ничего не заподозрила, а на перекрёстке выравнивать дыхание.
Норине я соврала, что платье ещё не готово.
Среда казалась бесконечной. Я не находила себе места, сидела, как на иголках, даже вышивание не приносило желаемого спокойствия.
Не нарушая привычного распорядка, позавтракала у себя до того, как проснулась норина Мирабель, покормила Рагнара, помучилась немного с тошнотой, которую сумела заглушить маслом имбиря и мяты — в своё время советовали, помогало. А ещё выручал лимон — когда меня «накрывало», жевала кислые дольки. И с собой купила, чтобы в дороге не мучиться.
Дальше — тоже привычно. Утренний туалет госпожи, занятия с сыном, прогулка с ним и нориной Ангелиной. Её тоже иногда отпускали со мной, хотя обычно с девочкой гуляла няня. Вот когда помощь слуги неоценима: попробуйте уследить за двумя сорванцами! Ладно, Рагнар, он хотя бы бегать не умеет, зато норовит всё засунуть в рот, а Ангелина непрочь пошалить. Они так меня вымотали, что к концу прогулки валилась с ног.
Перед обедом снова тошнило, но я радовалась, что до, а не вовремя. Госпожа и так заметила, что я стала меньше есть. Мы с ней до сих пор за одним столом сидим — приказ хозяина, — так что скрыть невозможно.
Весь вечер просидела дома: надобности выходить не было. Делать ничего не могла, просто бродила, мысленно прощаясь с комнатами. И с их обитателями.
Жаль, что никогда больше не увижу Карен и Фей, мне будет их не хватать. И норины Мирабель тоже.
Когда стемнеет, я должна взять сына и вещи и выйти на соседний перекрёсток, где будет ждать Тьёрн. Ни в коем случае не позднее одиннадцати, иначе из города не выпустят: закроют последние, Кастрийские ворота, через которые завозили продовольствие. А откроют их только в шесть часов утра.
Ворота сегодня и так держали открытыми дольше положенного часа (половины десятого в зимнее время) в виду предстоящего королевского праздника: продукты во дворец должны поспеть в срок.
Уложила сына, плотно поужинала, благо желудок позволил, посидела немного с госпожой.
Норина Мирабель ушла спать в начале одиннадцатого — значит, остальные слуги тоже скоро заснут.
Вернувшись к себе, спрятала в нательном белье самое ценное — деньги и драгоценности. Монеты в один кошелёк не положила, разделила цейхи, серебрушки и медь. Золото мне в ближайшее время не понадобится, а остальное должно быть под рукой.
Переоделась, ещё раз проверила, всё ли взяла, стараясь не разбудить, тепло одела Рагнара. Осторожно выглянула в коридор, прокралась к кладовой и забрала сумки. Возвращаясь, посмотрела на часы — без десяти одиннадцать. Ждать дольше нельзя.
Помолившись Шоану, устроила в перевязи из шали снова засопевшего Рагнара: заняты у меня руки, иначе никак, — подхватила сумки и, крадучись, спустилась вниз.
Сердце уходило в пятки от каждого звука, даже воображаемого. Когда заметила отблеск свечи, и вовсе чуть не задохнулась.
Шоан, ну почему они не спят? Судачат, наверное, косточки знакомым и незнакомым перебирают.
Свет падал с верхней площадки лестницы, с этажа, отведённого слугам. Радовало, что слабый, отблески, — из приоткрытой двери или коридора.
Оставалось уповать на то, что никому не придёт в голову выйти на лестницу или сбегать на кухню за чем-то вкусненьким. Кухня, увы, была самым опасным и часто посещаемым местом. А чёрный ход рядом с ней. Не совсем, но в двух шагах.
Так и есть — на кухонном столе свеча. Но голосов не слышно.
Будь что будет, обратной дороги нет!
На цыпочках миновала опасный участок, стараясь не отбрасывать тени, юркнула в спасительную темноту, медленно, не производя шума, отомкнула запор и скинула с петли крючок. На меня пахнуло холодом и свободой. Опьянённая, я легко подхватила сумки и выбралась наружу, не забыв притворить дверь. Надеюсь, не поднимется ветер, а то начнёт хлопать. Или сквозняк привлечёт внимание полуночниц. Кстати, знать бы, где они. Наверное, вышли по нужде. Хорошо, что не лето, а то и во дворе могла бы встретить.
Дальше — к задней калитке. Её в ночное время охраняет пёс, но Черныша я давным-давно сделала союзником, не забывая делиться вкусненьким. Поэтому, почуяв движение, он лишь лениво поднял голову и завилял хвостом. Хорошо, что пёс молчаливый, предпочитает действовать, а не создавать шум.
И вот я на улице. Дом, где я была вещью, остался позади, а впереди — неизвестность.
Памятуя о ночной страже, двигаюсь вдоль стен, стараясь не попадать в пятна света.
Наконец нужный перекрёсток.
Опрометью, забыв о тяжести, бросилась туда и чуть не сбила с ног Тьёрна. Поцеловав, он забрал у меня сумки и приладил к седлу невысокой лошадки. Потом подсадил меня и, чтобы не упала, подстраховывал ремнями. Сам же забрался на другую лошадь.
Вещей маг взял немного — то ли, чтобы не сковывать наши передвижения, то ли легко обзаведётся новыми в любом месте. А, может, планирует вернуться в Гридор.
Копыта отбивали дробь по мостовой — мы спешили, ворота вот-вот должны закрыть. Пару раз нам встречалась стража, но не останавливала, услышав гневный окрик Тьёрна: «Прочь с дороги! Кто попытается возражать, сегодня же окажется под арестом». Принимая его за кого-то из высших офицеров, солдаты отдавали честь и желали доброй ночи мейдиру.
Неподалёку от ворот спешились. Маг достал из сумки мужскую одежду и отправил переодеваться. Холодно, конечно, но выбора нет. Рагнара у меня забрали.
Когда вернулась, сына нигде не было видно. Естественно, я забеспокоилась, но Тьёрн объяснил, что положил его в специально приготовленный утеплённый баул:
— Двое мужчин с ребёнком привлекут внимание. Не беспокойся, он не задохнётся. Отъехав от ворот, я его вытащу и передам тебе. Лей, ты очень дорожишь волосами?
Я не дорожила и тут же лишилась половины каштановых локонов: маг остриг их на мужской манер, так, как принято у норнов. Он посоветовал не выглядывать из-за высокого воротника куртки, прикрывавшего нижнюю половину лица.
Мои вещи перекочевали в сумку спутника, и мы смело двинулись к закрывающимся воротам.
Тьёрн выехал вперёд, потребовав пропустить нас. Солдаты заворчали, кляня припозднившихся путешественников.
Агейры лениво подняли головы, смерив оценивающим взглядом. Один из них принюхался, вроде бы почуяв неладное, но тут же улёгся обратно — кажется, маг незаметно распылил в воздухе порошок, притупивший внимание демонов.
Тьёрну и мне заодно приказали предъявить документы, на что маг высокомерно заявил, что не намерен препираться со всякой шушерой, и демонстративно покачал перед носом солдат подвеской-октаэдром.
— У вас будут очень большие проблемы, если не выпустите меня и норна Ашекая, — прошипел Тьёрн, делая вид, что сплетает заклятье.
Сработало — сквернословя, для нас сделали исключение, позволив беспрепятственно покинуть Гридор.
Проезжая мимо агейров, я удивлённо заметила, что они спят. Так вот каково было действие порошка!
Радовало, что пока ехали шагом — а то хорош бы был норн Ашекай (то есть я), судорожно цепляющийся за гриву коня!
Потом Тьёрн забрал у меня повод и пустил лошадей рысью.
Едва стены Гридора поглотила тьма, маг, как и обещал, вернул Рагнара и помог устроить с максимальным для малыша комфортом. Но не ради него — ради меня.
После я тайком не раз наблюдала за тем, с каким выражением Тьёрн смотрит на Рагнара: он либо предпочитал делать вид, что ребёнка нет, либо проявлял полное равнодушие. Ещё бы, не его сын. Но заботился, флиртовал с подавальщицами в трактирах, чтобы малышу принесли подходящую протёртую и нетяжёлую пищу, нашли и подогрели молоко.
Когда уставала, отдавала сына Тьёрну. Судя по тому, что малыш сидел тихо (капризничал только в первый день), опасности он не чувствовал. Дети ведь очень восприимчивы, если бы Тьёрн желал ему зла, Рагнар бы настойчиво просился ко мне, плакал. Но нет, он даже улыбается. Правда, мне. И блестящая подвеска на шее мага ему нравится, всё время руками теребил.
К сожалению, малыша приходилось часто прятать: Тьёрн настаивал, чтобы в людных местах видели двоих мужчин (сомневаюсь я что-то, что похожа на мужчину, хотя честно попыталась скрыть наличие груди и талии), а не мужчин с ребёнком.
Мы старались объезжать городки и деревеньки, останавливаясь на отдых в дневное время в какой-нибудь рощице, а для ночлега выбирали либо одинокий постоялый двор на тракте, либо подобное заведение поближе к окраине.
Разумеется, прятаться выходило не всегда: мне было страшно оставаться одной с ребёнком, пока маг ездил за едой. Я опасалась солдат: без Тьёрна терялась, поэтому с разъездами, трактирщиками и бакалейщиками беседовал исключительно он. Да и холодно, хотелось погреться, а тут ещё Рагнар начал чихать, и лобик подозрительно горячий… Спасибо магу, сумел сбить температуру и дал лекарство, после которого сыну стало лучше.
Словом, пришлось сделать переезды короче, и на второй день мы уже пообедали в трактире, решив немного отдохнуть в тепле.
Пока Тьёрн коротал время у стойки, потягивая эль, я занималась собой и сыном. Прежде всего, сыном — его нужно подмыть, переодеть, постирать вещи… Мы ведь ещё маленькие, не можем, как взрослые.
Без хыр тяжело, отвыкла руками стирать, а тут нужно быстро, не всегда в горячей воде… Руки трескались, приходилось смазывать их нутряным жиром.
Оставлять непросохшими детские вещи нельзя, поэтому пришлось задержаться. Заодно я сама наскоро вымылась, так, слегка, только голову, а тело мокрой тряпкой обтёрла. Спасибо кухарке, выделила закуток на кухне, бадью дала.
Закончив с водными процедурами, я с разрешения всё той же добрейшей женщины развесила бельё не у себя, наверху, а у очага. Умом понимаю, что глупо, выдаю себя с головой, но иначе не высохнет.
Мужчину изображать не пыталась: старую кухарку не проведёшь. Но она меня не беглой рабыней считает: браслет я прячу, а так непохожа, — а беглой супругой аверда. Я поддержала эту версию, будто по секрету сообщив, что замуж меня выдали насильно, за старого богача, у которого я чахла, пока не встретила свою любовь, Тьёрна то есть. Что родила от него ребёнка, выдав его за законного, а теперь мы спасаемся от праведного гнева «рогатого» супруга.
Такие истории у многих вызывают жалость: нет в Арарге разводов, если уж петля, то на всю жизнь, — вот и кухарка всплакнула, даром обещала нам еды в дорогу собрать, накормила Рагнара вкусненьким, а дочка её (подавальщица) даже за ним присмотрела, пока я своими делами занималась.
Тьёрн был собран и спокоен, даже смеялся, принимал живейшее участие в обсуждении последних новостей, а вот я жила в постоянной тревоге. Мне чудилось бряцанье оружия, зычные голоса солдат, тяжёлые шаги за спиной. Эти два дня я практически не спала. Тошнота на нервной почве усилилась. Если и дальше так пойдёт, то кормить Рагнара будет нечем.
Разумеется, и речи не шло, чтобы затемно выезжать из деревни с младенцем, поэтому мы здесь же и заночевали. В одной комнате.
Мы с сыном поднялись наверх первыми: зачем привлекать к себе лишнее внимание? Маг присоединился к нам чуть позже, обрадовав новостью, что беглую торху виконта Тиадея здесь никто не разыскивал.
Моё исчезновение, скорее всего, обнаружили утром. Сначала госпожа, наверное, решила, что я куда-то ушла. Но потом, увидев, что Рагнара тоже нет, а кровать не расстелена, всё поняла и сообщила мужу. Зная норину Мирабель, сделала это не сразу, надеясь, что ошиблась: она боялась гнева супруга.
Кроме того — учения, норн мог быть занят, ему не до жены… Так что, думаю, новость достигла его ушей не раньше полудня. И начались мои усиленные поиски.
Хозяин непременно пожелает принять участие в охоте. По многим причинам.
Во-первых, я украла наследника, сына, которого он так любит.
Жестоко, конечно, с моей стороны отбирать Рагнара. Норн — отец, для него этот подкашливающий комочек, которому не даёт заснуть простуда, — самое близкое существо, которое дороже всех богатств мира. Но ведь я его мать, я умру без Рагнара. Я девять месяцев его вынашивала, он стал частью меня, тем, за кого жизнь отдам. У норна есть норина Ангелина, будет ещё один сын от какой-нибудь торхи — а у меня он один. Мне Рагнар нужней, и я ему нужнее.
Во-вторых, норн чтит законы. Он не останется в стороне от розысков, более того, сам будет ими руководить. Поставит на уши всех солдат королевства, наймёт мага-охотника, целыми днями будет не слезать с седла (коня или Раша), но не успокоится, пока не найдёт. Потом начнёт укорять, с каменным лицом скажет, что ему жаль, а я сама виновата, и передаст в руки палача.
Или не передаст, потому что есть третья причина — я. Личная обида, нанесённая ему, предательство. Поэтому накажет тоже сам, может статься, с ещё большей жестокостью.
Другое дело, что чувства могут возобладать над яростью, и наказание будет мягким по меркам Арарга — не мучительная смерть, когда рабыню забивают «кошками». А потом продаст — зачем ему такая торха? Изуродованная, неблагодарная тварь… Накажет и продаст. В тот самый жуткий бордель, где даже для трупов найдутся клиенты.
А если смилостивится, то попаду в подвал, к хырам. Ошейник, рабские браслеты, балахон, чёрная работа, отнятый сын, насилие… Нет, не хочу! Но иной реакции ожидать трудно — за боль платят болью.
Относись он ко мне как к рабыне, всё было бы иначе. И быстрее. Скорее всего, я бы умерла под ударами палача на площади Слёз. А так нет, он не даст мне умереть, и я буду мучиться, мне будут постоянно напоминать о том, что я вещь.
Шоан, ну зачем хозяин ко мне привязался? Почему его первая жена не родилась с другими глазами, почему я не перестала интересовать его после рождения ребёнка? Это всё усложняет, делает мою судьбу в случае поимки беспросветной.
Он сейчас в ярости. Может, убьёт? Чуть не заколол же, когда приревновал к Тьёрну. Честно, лучший выход из положения. Для нас троих. Даже четверых.
Наконец в комнату вошёл маг. Видя, что я не сплю, неподвижно сижу на кровати и смотрю на сына, подошёл, взглянул на него, вздохнув, порылся в дорожной сумке и извлёк какой-то флакон. Пропитал его содержимым носовой платок и положил на грудь младенца, предварительно выведя на ткани ногтем два знака. Дыхание Рагнара тут же выровнялось, он перестал плакать и ворочаться.
Глазки закрылись, и сын заснул. Я ещё немного покачала его и уложила в изголовье постели.
— Тьёрн, — тихо, чтобы не нарушить хрупкий младенческий сон, спросила я, — а куда мы направляемся?
— В Строганскую долину, — раздеваясь, ответил маг. — Там энергетика хорошая, портал открыть попробуем. В порт-то нельзя — сразу схватят. Хорошо, что пока в другой местности ищут. Но надо бы поторопиться: твой виконт наверняка уже на подходе к месту, на которое указывает пластина. Лишь бы своих Наездников не подключил — они намного опаснее, нежели патрули. Кстати, как браслет? Всё ещё намертво сидит?
Браслет двигался. Нет, снять я его по-прежнему не могла, но ведь раньше он сидел, как влитой.
Тьёрн успокоил, заверив, что с каждым днём связи будут истончаться, а потом поцеловал.
— Жаль, нельзя прямо сейчас пожениться, — прошептал он. — Но ты для меня невеста, Иалей. Даю слово, что возьму тебя в жёны, как только мы покинем Арарг. Ты ведь согласна?
— Я согласна, Тьёрн, — вернула ему поцелуй и провела ладонью по волосам. — Не буду лгать, что люблю, но я полюблю, честно! Ты мне очень дорог…
— Если тебе кто-то очень дорог — это и называется любовью, — улыбнулся маг. — Ничего, кто-то из двоих всегда любит больше, пусть им буду я.
— Наверное, ты прав, — задумчиво протянула я. — В любом случае, я безгранично тебе верю.
— А у меня для тебя подарок. Выменял тут, — Тьёрн порылся в кармане жилета и извлёк оловянное кольцо. — Подойдёт для помолвки?
Я кивнула и смущённо добавила, что мне ему подарить нечего.
— Себя, — возразил маг, надел мне кольцо на палец и снова потянулся к губам…
Спящий на постели сын стеснял Тьёрна, но он нашёл выход.
Это длилось недолго. На столе, о который пришлось опереться, к счастью, не было посуды, иначе бы разбудили Рагнара.
Тьёрн остался доволен, а я — безучастной. В моём состоянии невозможно получать наслаждение, но я честно пыталась подыграть жениху. Пусть думает, что мне приятно — маг это заслужил. Тем более что сдерживал себя, не сразу завалил на стол, а всё же приласкал, поцеловал, по возможности удобно устроил…
Заснули мы, тесно прижавшись друг к другу. Постель узкая, в комнате холодно, да и в мужских объятиях спокойнее.
Четвёртый день пути ознаменовался тревогой. Пришлось рано встать, наспех позавтракать и уехать на рассвете: выходивший на улицу Тьёрн случайно услышал от крестьян, что в соседней деревне солдаты.
Впервые пустили лошадей галопом.
Настоящая пытка, и для меня, и для Рагнара, заливавшегося плачем. Резкие движения лошади болью отзывались во всём теле, мотали меня из стороны в сторону. Казалось, ещё один толчок — и я не удержу равновесия, упаду и, что ещё хуже, нечаянно раздавлю сына. Но Тьёрн подстраховал, и не только ремнями. Он скакал бок о бок со мной, когда мог, придерживал за плечи.
Видя, что мне такой темп передвижения не под силу, а наши с сыном головы раскачиваются, как у болванчиков (я даже шапку потеряла), маг перешёл на рысь.
За нами, вроде бы, не гнались, но отныне следовало быть предельно осторожными.
Время на отдых сократилось до предела. Мы с Рагнаром усаживались в уголке; я старалась успокоить малыша, спрятать сына под плащом. Тьёрн делал заказ и сам забирал его. Потом полчаса в тепле, чтобы покормить ребёнка, запастись чем-то впрок, просто погреться — и снова в путь.
Я научилась укачивать Рагнара в дорожной перевязи, мириться с холодом, тряской, лошадью. И поесть тоже могла в седле. О чистоте больше не думала, разве что сына. Следила, чтобы не вспотел, не сидел мокреньким. Мне несказанно повезло, что он у меня такой крепкий и не крикун. Простуда прошла, и Рагнар живо интересовался окружающим миром, который, увы, хорошенько рассмотреть не получалось: я его кутала, чтобы не замёрз.
Постоялые дворы и трактиры становились всё более подозрительными, наполненными странными, разбойничьего вида личностями, но, по словам Тьёрна, как раз такие властям не выдадут. Он не сомневался, что обман уже раскрыт, и нас активно ищут по всему Араргу.
До Строганской долины оставалось немного, большую часть пути мы уже проделали. Единственное, что беспокоило мага, — впереди лежала безлюдная местность, и ночевать придётся на открытом воздухе.
Пару раз над головой пролетали драконы.
В первый раз, заметив их, хотела свернуть с дороги, но Тьёрн удержал: «Привлечёшь внимание». И я давила в себе панический страх при виде скользящей по земле тени.
В то время как я мрачнела, сжималась в комок, маг, наоборот, всё чаще улыбался и преисполнялся уверенности. Как он пояснил, начались пояса нужной энергетики — сочетание первозданной и каких-то там пород-накопителей. Тьёрн пытался объяснить, но я ничего не поняла.
— Эх, Лей, невовремя ты забеременела, — как-то на привале обмолвился он. — Так бы вызвали через тебя Соттора и без проблем отсюда выбрались.
— А кто этот Соттор?
— Да так, был один, — неожиданно замял тему маг. — Ему твоя душа понравилась, он ведь не через каждого проводника захочет общаться.
Расспрашивать дальше не стала, предчувствуя, что настроения это не поднимет.
Похоже, Тьёрн общается с каким-то мертвецом. Могущественным мертвецом, может, магом, может, демоном, и черпает у него знания. Он ведь ещё молод — а так много умеет! И недаром так любит магию Смерти. Интересно, знал ли об его увлечении учитель — маг сэра Тиадея?
Но Тьёрн рассказал сам, видя, что я замолчала и непроизвольно отсела подальше, помогая сыну разминать ручки и ножки.
— Иалей, не думай, я не некромант, меня просто интересует тот мир и его знания. Честолюбие не преступно, я всего лишь хочу стать уважаемым магом, а не прозябать, выполняя мелкие поручения норнов. Служить нужно либо при дворе, либо в армии — там настоящее дело, настоящая магия, настоящий размах. Таких магов уважают. А Соттор — один из могущественных волшебников своего времени. Он случайно оказался рядом, когда я с помощью тебя расспрашивал умершего друга. Заинтересовался твоей душой, попросил её на часик…
— И ты позволил? — в ужасе спросила я. Он отдал меня мертвецу?!
— Сама понимаешь, такой шанс не упускают. Не беспокойся, он дал слово, нерушимое слово, что не лишит тебя жизни, не покалечит душу. И потом, это такая честь — помогать изысканиям, пусть и посмертным, такого мага, как Соттор.
Я промолчала, хотя придерживалась иного мнения. Было неприятно, что он меня использовал. Узнать бы зачем? Не выдержав, спросила:
— Что он делал с моей душой?
— Использовал для перемещения по субмирам. Туда не может проникнуть мёртвое существо, а твоя душа… Ты добрая, отзывчивая, тебя пускали Стражи. Если бы это чем-то тебе грозило, я не позволил бы. Иалей, я знаю, о чём говорю. Наука наукой, власть властью, но рисковать тобой…
— Наука… Вы же так хотели прославиться — и вдруг бросили всё ради меня, все ваши мечты…
— Да ничего я не бросал, — рассмеялся Тьёрн. — Всё у меня будет, только вместе с тобой. Думаешь, легко тут в люди пробиться, да ещё полукровке? Магов — видимо-невидимо, в Университет-то по протекции попал. Только там тоже… Словом, ограничивают свободу действий. Состоять на службе у какого-то норна — тоже не предел мечтаний, а большего мне не достичь. То ли дело на континенте! Почёт, уважение, слава — там ведь магов нет, и их деятельность никто не регламентирует. Так что не переживай, ты не испортила мне жизнь, а только украсила. И подтолкнула перейти на новую ступень. Провожу тебя, вернусь в Гридор, заберу книги — и всё, прощай, Арарг!
Они появились тогда, когда их не ждали.
Местность была холмистая, изрезанная оврагами и выпасами с редкими вкраплениями деревень. Замок, один на всю округу, возвышался над ней, как утёс над морем.
Граница той самой таинственной Строганской долины…
Дорога, петляя, взбиралась на очередной овраг. Мы спешились, облегчая лошадям подъём.
Солнце опять закрыла тень. Очередной дракон.
На этот раз мы предпочли свернуть, укрыться в зарослях кустарника — слишком уж пустынна дорога, слишком уж приметны мы. Хотя дракон, если захочет, всё равно нас заметит, разглядит во всех подробностях.
Запрокинув голову, приставив ладонь к глазам, я взглянула на небо и тут же испуганно прижала к себе Рагнара, прошептав: «Не отдам!». Лихорадочно осмотрелась по сторонам, ища, где бы укрыться, и побежала, забираясь вглубь рощицы.
Тьёрн догнал меня, ухватил за руку и поволок к лошадям.
Он прав, я ополоумела от страха, забыв о единственном разумном способе спасения. Относительно разумном, потому что дракон всё равно быстрее. А этот, к тому же, знает меня в лицо. И я, в свою очередь, знаю его, не могла не узнать яшмовое брюхо.
Раш медленно снижался, нарезая круги над дорогой. Постепенно они становились всё меньше, дракон практически зависал над нами на высоте нескольких десятков ярдов.
Тьёрн буквально забросил меня в седло, сунув в руки поводья. Игнорируя мои протесты, забрал Рагнара и тоже вскочил на лошадь. Я тут же поняла, зачем он отнял сына: мы неслись бешеным галопом, и, останься Рагнар со мной, он мог бы пострадать.
Раш заклокотал и пронёсся над нашими головами так низко, что я непроизвольно вжала голову в плечи. Потом дракон снова резко взмыл вверх, рассекая хвостом воздух. Поднятый им ветер скинул капюшон моего плаща, обнажив наспех повязанный на стриженые волосы платок. Женский платок.
— Наша пташка! — Голос у дракона зычный, а в тишине отлично всё слышно.
Кустарник впереди нас внезапно вспыхнул. Лошади испуганно всхрапнули и шарахнулись в сторону. Не удержав равновесия, я упала — Тьёрн не успел пристегнуть ремнями.
Резкая боль пронзила плечо, голова загудела. Но нужно встать, снова сесть в седло и продолжить бегство.
Тьёрн вернулся, спешился и, оставив Рагнара в седле, кинулся ко мне, чтобы помочь подняться.
— Иалей, как ты? В порядке?
Я, кое-как сев, кивнула, непроизвольно положив руку на живот. Надеюсь, с ребёнком всё в порядке. Я не желала его появления, но теперь не желаю его смерти.
И тут появились солдаты, перекрыв дорогу. Впереди — высокая худая обладательница бесцветных глаз с мечом за спиной. Снэрра Джованна.
— Не думала, что ты ещё жива, — усмехнулась магиня и извлекла клинок из ножен. — Поразительно везучее и поразительно глупое существо! Хотя, вижу, ты не одна сбежать сподобилась, а в тёплой компании. Приветствую, снэр! Чем же, позвольте полюбопытствовать, вас привлекла эта сомнительная девица? Торха, между прочим. Неблагодарная лживая дворняжка.
Тьёрн заслонил меня собой, в свою очередь потянувшись за оружием.
А я вспомнила, что Рагнар остался один.
Мысль о сыне придала сил. Поднялась на ноги, шатаясь, зашагала к дороге…
В это время приземлился Раш. Мне показалось, что хозяин спрыгнул ещё до того, как дракон сложил крылья. Рискованно — высоко, можно сломать ноги.
Рагнар… Шоан, он же сейчас упадёт!
Кажется, озвучила опасения вслух, так как внимание окружающих мгновенно переключилось на маленького норна Тиадея.
Я успела первой, позабыв о боли, обо всём на свете, прижимая к себе моего мальчика. Лихорадочно огляделась, словно зверь, загнанный в ловушку.
Снэрра Джованна слегка поклонилась хозяину и, указав на Тьёрна, сказала:
— Вот он, виновник того, что пластина лгала. Вы случайно его не знаете?
Норн медленно повернулся к магу.
Узнал. Я догадалась по выражению лица, передёрнутого бешенством. А потом на смену ему пришла кривая усмешка.
— Значит, так вы помогали моей супруге, так получили место… Занятно, ничего не скажешь!
Тьёрн молчал, делая знаки отойти от лошади и встать немного правее.
Молчал и норн, бледный, судя по внешнему виду, невыспавшийся, напряжённый, с ходящими под кожей желваками. А потом, обернувшись, к одному из солдат, рявкнул:
— Ружьё мне! Или вы, — нет, это уже была не ухмылка, а гримаса презрения, — дворянин, снэр? В таком случае, с превеликим удовольствием скрещу с вами оружие. Прямо здесь и сейчас, потому что правосудие должно твориться незамедлительно.
— Не имею чести, — нахмурился Тьёрн, — но тоже чего-то стою, мой норн. Пристрелите — поплатись. Или вы забыли, что маги приравнены в правах к благородному сословию? Конечно, забыли, вам же ревность застилает глаза. Да, мой норн, она предпочла свободу, предпочла меня вашему поводку, потому что Иалей не вещь, а человек. А вы никогда об этом не задумывались, мой норн. Вам всегда было плевать на неё, она нужна вам исключительно ради собственного удовольствия.
— Заткнись! — рука хозяина выхватила шпагу. Он практически задыхался от гнева.
— Что, неприятно слушать? А Иалей приятно было плодить ваших детей? Она не хотела сына, так же, как не хочет этого ребёнка…
— Ребёнка? — удивлённо выдохнул норн, едва не выронив оружие.
Он обернулся ко мне, пытаясь перехватить взгляд. Преисполненный недоумения, в мгновение ока остывший, с молчаливым вопросом в немигающих янтарных глазах.
— Ты… Иалей, ты действительно? Не смейте её трогать! — окликнул хозяин солдат, пытавшихся подобраться ко мне сзади, чтобы отобрать сына.
Я промолчала, поэтому хозяину пришлось переадресовать вопрос снэрре Джованне. Та нахмурилась, подошла и, остановившись в паре шагов, вытянула руку на уровне моего живота.
— Да, мой норн, она носит ребёнка. Только я бы на вашем месте проверила чьего. Ничего, в столице опытный врач-маг быстро определит: от вас или от любовника. А ты счастливая, милочка, в первый раз в моей практике такое. Отдай сына виконту. Отдай, всё равно отберут. Ты ему больше не мать, никогда не увидишь.
Я не уследила, я не знаю, как она это сделала, но пальцы свела дикая судорога, вынудив непроизвольно разжать их. Рагнара подхватила снэрра и прежде, чем я успела опомниться, оказалась на безопасном расстоянии. Руки сжали пустоту.
Командующий солдатами офицер кивнул, и сбоку от меня встал солдат. Не трогал, как и приказал виконт, но и не позволял сбежать. Когда рванулась к сыну, он преградил мне дорогу. И так несколько раз, пока я не уверилась, что всё бесполезно.
— Лей, — хозяин переключил внимание на меня, — почему ты это сделала? Почему ты сбежала, почему не сказала мне о беременности? Или ребёнок не мой? Ты… Он ведь твой любовник?
Я не стала отпираться. Зачем — и так всё ясно. Тьёрн согласился бы помогать мне только по одной причине. Да и любой врач, даже не маг, подтвердит, что у меня был другой мужчина.
— Дрянь! — норн в гневе сплюнул на землю. — Ты всё время бегала к нему?! Как давно? Что, что ты в нём нашла, чего тебе не хватало?
— Свободы, мой норн, — пренебрегая правилами, я не назвала его «хозяином». — Но ребёнок ваш.
— Значит так, да? Сколько ты с ним спишь?
Я промолчала.
— Сколько?! — голос его гремел. — А я всё это время, как последний дурак…
Норн склонил голову набок и обернулся к Тьёрну:
— Её я не трону, но тебя, ублюдок, прикончу. Так и умрёшь со своей самодовольной улыбкой на лице. Ты, кажется, хотел драться? Так иди сюда. Или трусишь без своих магических штучек? Снэрра Джованна, проследите, чтобы он не воспользовался ничем из своего арсенала. Заметите — смело убивайте.
Шпага свистнула, описав дугу в воздухе.
Хозяин был собран и напряжён, будто зверь перед прыжком. В глазах — ненависть, на этот раз холодная и более опасная.
Снэрра кивнула и передала Рагнара одному из солдат.
Нужно что-то делать, как-то спасти Тьёрна, вернуть сына.
Дёрнувшись, вытащила из волос заколку-стилет и приставила к животу:
— Вам дорог этот ребёнок, мой норн? Тогда отпустите снэрра и верните Рагнара.
Вопреки опасениям, голос не дрожал, звучал громко и чётко.
Я действительно это сделаю, если нельзя иначе, сделаю. Лучше так, чем предстоящая незавидная участь.
Хозяин мгновенно обернулся. Увидел, что в руках у меня маленький, но нож, и опустил шпагу. Гнев сменил страх.
— Иалей, не надо! Убери его, ты поранишься… Обещаю, я ничего тебе не сделаю.
Но я не собиралась отступать и занесла руку, как для удара. Нет, разумеется, в живот не всажу, но если кто-то попытается выбить стилет, за себя не ручаюсь.
А норн лжёт. Он за ребёнка переживает, может, сейчас и не накажет, но вернёт долг с процентами сразу после его рождения.
— Лей, брось нож. Брось!
Хозяин убрал оружие в ножны и шагнул ко мне.
Я покачала головой и с вызовом заявила:
— Лучше смерть. Не желаю больше быть ничьей игрушкой. Может, вам этого и не понять, мой норн, но даже глоток свободы стоит жизни. Мои требования вы слышали, если они вас не устраивают, я от своего решения не отступлю. Прости мне, Шоан, все злые дела и помыслы, прими под свою опеку отмучавшуюся душу.
— Нет! — в паническом ужасе крикнул норн, когда я замахнулась для настоящего удара, и отчаянно выбросил руку в удерживающем жесте. — Я согласен.
Он тяжело дышал, не сводя с меня переполненного мольбы взгляда.
Стилет вспорол воздух.
Сердце бешено колотилось, холод лизал кончики пальцев.
— Отдайте ей сына и отойдите на десять шагов, — сбивчиво, всё ещё опасаясь упустить меня из виду, приказал хозяин и, собравшись, грозно добавил: — Выполнять, немедленно!
Не веря своим глазам, наблюдала, как солдат несёт ко мне Рагнара. Рядом, поджав губы, шла снэрра Джованна, бросая на виконта укоризненные взгляды: «Вы проявили слабость, мой норн».
Тьёрн привлёк моё внимание вспышкой света и крикнул:
— Приготовься. За меня не беспокойся: выберусь.
Маг опустился на землю, развёл руки, погрузив ладони в снег, затем коснулся перстня, сделал какие-то движения пальцами — и пространство за моей спиной исказилось.
Портал, Тьёрну удалось открыть портал!
Потянулась к сыну, выхватила его из рук солдата и смело бросилась к зыбкой границе. Но вместе со мной туда же метнулась и снэрра Джованна, сбила с ног… Я упала, но так, чтобы Рагнар не пострадал, — на бок.
— Снэрра, вы с ума сошли?! — голос хозяина. — Если она потеряет ребёнка, вы горько пожалеете!
— Не беспокойтесь, мой норн, я знаю, что делаю.
Она прижала меня к земле, не позволяя подняться, пытаясь удержать до того, как исчезнет портал. Я понимала это и, лишённая возможности оттолкнуть её, отчаянно била ногой по коленям. Попала. Вырвалась, кое-как поднялась и поспешила к изгибу пространства.
Теперь меня ловили все, но я увернулась от рук и оказалась на границе портала. В последний раз обернулась, чтобы попрощаться с Араргом — и увидела Тьёрна. Он кривился и сжимал рукой плечо, но всё ещё держит портал. На куртке — кровь.
Я замерла, разрываемая на части противоречивыми желаниями.
Время и движения будто замедлились.
Вот снэрра Джованна взмахивает руками, вот ко мне бегут солдаты, вот норн выхватывает у кого-то ружьё, вскидывает, прицеливается…
— Тьёрн! — отчаянно пытаюсь предупредить я, но поздно: пуля выпущена.
Маг покачнулся и упал. Алая кровь брызнула на снег.
Короткая судорога — и всё.
Я кричу, не желая верить, но он мёртв. Убит. Выстрелом в горло — чтобы наверняка.
А дальше — меня засасывает в закрывающийся портал. В последний момент кто-то вырывает у меня Рагнара. Вернуть его уже не успеваю, оказавшись за сотни миль от Арарга, острова Неро и Строганской долины…
Меня трясло, пелена слёз застилала глаза. Я не пыталась их сдерживать. Обхватила лицо руками и, осев на ноги, скулила, будто собака.
Вокруг снег, дует противный ветер, хоть и не холодно, но промозгло.
Я стою на коленях и плачу. Уже беззвучно, но спазмы по-прежнему с той же силой сжимают горло.
Рагнар… Только что я держала его в руках, прижимала к себе. Он должен был быть со мной, но они украли его. Проклятые араргцы, бессердечные твари!
И Тьёрн… Шоан, мне до конца жизни будет сниться эта кровь. Кровь на моих руках, потому что именно я во всём виновата. Не нужно было ни о чём просить его, нужно было взять вину на себя, а я…
Оловянное кольцо, надетое им на палец, жгло кожу. Но снять его я не имела права. И не сниму — это всё, кроме воспоминаний, что мне осталось от Тьёрна Содерика. А ещё тот амулет…
Не удержавшись, прижала кольцо к губам, вновь вспомнив его лицо.
Рыдания душили.
Мне хотелось умереть. Да, прямо сейчас, прямо здесь, как существу, потерявшему всех самых дорогих людей.
Тьёрн, такой молодой… И все его мечты… Он ведь был талантливым, мог столько достичь…
Мой единственный друг, тот, с кем я хотела начать новую жизнь, тот, кто любил и понимал меня.
Что скажут его родители, когда узнают, что их сын погиб из-за торхи? Каково будет его матери? И отцу. Они возненавидят меня, и я их понимаю. Я сама себя ненавижу.
Замотала головой, пытаясь отогнать образ окровавленного тела. Не смогла и, вонзив ногти в щёки, выкрикнула его имя.
Так больно, будто это в меня всадили пулю.
Если б заметила раньше, я бы спасла его. Я могла его спасти, могла! Обязана была взять с норна слово, что Тьёрн останется жив, что его не станут судить. Но я не сделала этого, самолюбивая дрянь, думавшая только о себе и сыне.
Не выдержав, пластом упала в снег, позволяя рыданиям душить меня, а холоду и влаге проникать сквозь одежду.
Не знаю, сколько так пролежала, глотая снег, пока кто-то не тронул за плечо и не поинтересовался, всё ли в порядке. Я села и огляделась: какая-то дорога, обочина, на которой я предавалась горю, гружённая мешками повозка и сердобольный возница, в волнении склонившийся надо мной.
Встала, отряхнулась, отыскала носовой платок и обтёрла лицо. Спросила, где я. Оказалось, в герцогстве Дортаг, в окрестностях города Сорра. Что ж, хоть с этим мне повезло: герцогство не подконтрольно Араргу, лежит много западнее Кевара, уже не в долине Старвея, а в соседней крупной долине, за цепью гор. Безопасное место. Сильное государство, вот только, чем торгует и чем знаменито, не помню. Кажется, в местных прудах редких рыб разводят.
Меня любезно согласились подвезти до города. Бесплатно.
Нужно думать о себе, о будущем ребёнке. Я ответственна за него, он должен родиться здоровым. Надеюсь, забота о нём поможет приглушить боль.
Стоя на улицах Сорры и провожая глазами удаляющуюся повозку доброго дортагца, пыталась успокоиться и понять, что делать дальше. Нужен кров, еда и работа. Здесь говорят на сойтлэ — хоть с языком проблем не возникнет. Только вот на что я могу рассчитывать?
Те тридцать семь цейхов при мне, драгоценности тоже — благослови, Шоан, лучший тайник всех женщин! Так что могу позволить себе гостиницу и хорошее питание. Но на работу нужно устроиться как можно скорее, чтобы скопить денег на те месяцы, когда вынуждена буду сидеть с ребёнком. С учётом последних месяцев беременности — это год.
Тело ныло, голова немного кружилась — последствия падения с лошади. Да и снэрра Джованна постаралась. Наверное, обрадовалась бы, если бы я умерла. Так что к врачу сходить тоже не помешает — вдруг что-то с ребёнком? Пожалуй, с доктора и начну, пока ещё светло.
Стараясь не думать о Рагнаре и Тьёрне, углубилась в хитросплетение улиц.
Остановив прохожего, спросила о враче и поспешила в указанном направлении.
Старалась не думать о прошлом, потому что это не принесёт ничего, кроме кровоточащей боли. Потом, всё потом, у меня впереди вся ночь. Не одна ночь.
Осмотрев меня, врач обнаружил несколько ушибов и ссадин, а так же сильное нервное истощение.
— В вашем положении, дорогая, волноваться вредно, — сказал он, обрабатывая последствия моего падения. — И себя нужно беречь. Осторожнее, сеньора, а то можете потерять ребёнка. В этот раз повезло, но в следующий возможен выкидыш. Да и сейчас опасность ещё не миновала. В течение нескольких дней нужен полный покой, положительные эмоции, регулярный приём микстур, которые я выпишу, и сбалансированное питание. Не понимаю, как ваш муж допустил, чтобы вы дошли до такого состояния!
— Он умер, — сдерживая слёзы, прошептала я.
Врач понимающе кивнул и не стал задавать больше вопросов. Тем лучше, потому что ответить бы не смогла: дрожали губы.
Мне прописали мазь от ушибов, болеутоляющее, успокоительное, укрепляющее и какую-то питательную смесь для беременных. Всё купила в аптеке на первом этаже и, как ребёнка, прижимая к себе холщовую сумку с лекарствами (её дал аптекарь), отправилась на поиски жилья.
Повезло снять комнату у одной старушки на тихой улочке. Даже с пансионом. Поживу здесь несколько дней, может, потом найду что-то другое.
Нужно выяснить, какие деньги в ходу в Дортаге, не переплатила ли я. Со старушкой договорились за серебрушку в день, но лучше знать, что здесь почём. И обменять деньги — цейхи вызовут подозрение.
Драгоценности пока трогать не стану, но о местных ростовщиках и ювелирах расспрошу.
Хорошо бы купить собственный домик — но разумно ли это? Не потрачу ли я на него все сбережения? А мне надлежит быть разумной в тратах.
Мысли отступили, когда нахлынула тошнота.
Никогда ещё меня не рвало вечерами, а тошнота не сопровождалась головной болью. Так что прописанный постельный режим я соблюдала, пользуясь добротой хозяйки, которая не только готовила, но и кормила меня. Правда, есть я могла только жидкое или мелко нарезанное, поэтому все три дня провела на курином бульоне и овощных салатах.
Потом полегчало.
Ума ни приложу, как я в самый первый день не упала в обморок, как смогла ходить по улицам, разговаривать с людьми?
Прописанные лекарства исправно пила, приплачивала старушке несколько медяков в неделю, чтобы на столе было мясо, а не только курица. Фруктами, увы, баловать себя не могла — слишком дорого, изредка довольствовалась яблоками прошлого урожая.
К поискам работы приступила, когда приступы тошноты практически прекратились, то есть в апреле.
Апрель — месяц рождения Рагнара… Через три недели ему исполнится годик. Без меня. Меня, которую он не будет помнить, меня, которую ему заменит норина Мирабель. Это её он станет называть матерью.
Скучает ли он по мне, плачет ли так, как иногда, уткнувшись лицом в подушку, рыдаю я? А потом принимаю двойную дозу успокоительного, потому что боюсь навредить малышу внутри себя. Я всё чаще думаю о нём, гадаю, кто родится, на кого он будет похож. Если бы не он, я бы, наверное, сошла с ума. Только любовь к нему, мысли о нём помогают пережить двойную потерю.
Они снятся мне по ночам, и я теперь покупаю снотворное, чтобы не видеть их лиц, не слышать последних слов Тьёрна, эхом отдающихся в голове. Но Рагнар жив, он просто остался там, в Арарге, судьба может послать встречу с ним, а вот маг никогда не вернётся. Даже Грань не сведёт нас. Надеюсь, его хотя бы должно похоронили, а не бросили на съедение зверям, не зарыли в овраге, не выставили на площади для всеобщего устрашения. Свидетель Шоан, я бы сама повесилась рядом, если б увидела его, исклёванного птицами, раскачивающегося в петле. Потому что не вынесла бы. Это хуже кнута квита, хуже пыток.
Слёзы… Когда никто не видит, позволяла себе плакать и днём. Пару минут, не больше. На людях старалась держать себя в руках: жалость бередит раны.
Работу я нашла, но, разумеется, не продавщицей в лавке: туда без документов девушку с улицы не возьмут. Так что мне была прямая дорога либо на постоялый двор, либо трактир.
Устроилась в «Сломанной подкове» — мыла посуду, прибиралась, помогала кухарке с готовкой. Кроме меня там работала ещё одна девушка, подавальщица. От старушки пришлось съехать: постоялый двор находился на другом конце города.
Продав серьги с бриллиантами и потратив большую часть денежных сбережений, купила домик в паре минутах ходьбы от «Сломанной подковы». Он не шёл ни в какое сравнение с нашим в Кеваре, но и такая крыша над головой подойдёт. Маленький, втиснутый между табачной лавкой и домом молочника. Из окон виден мой постоялый двор. Кухонька, кладовка, ванный закуток, нечто вроде прихожей и две комнаты в мезонине.
С соседями я ладила, особенно с женой молочника, которая частенько приносила что-то вкусненькое, вроде домашнего пирога.
Ела в «Сломанной подкове» в счёт жалования. Хозяину я приглянулась, и он взял меня под свою защиту. Без него пришлось бы туго: посетители бывают разные. Да и одинокая женщина привлекает внимание, совсем не то, что нужно. Могут и изнасиловать, и ограбить. Пару раз порывались — спасало, что ночевала не одна. А что поделаешь? Правда, моя беременность не способствовала развитию любовной связи.
Хозяин, к слову, оказался человеком порядочным. В постель не тащил, просто предложил свою помощь, а я согласилась, понимая, чем придётся платить. А после, уже не будучи любовником, он продолжал меня защищать.
Чтобы выправить документы, недели две провела, обивая разные пороги. Десятки раз рассказывая душещипательную историю о вдове, то есть мне. То, что кеварийка, говорить не стала, назвав в качестве родины другое государство в долине Старвея. Якобы ехали в Дортаг по делам мужа, но в горах нас накрыла лавина, под которой сгинули почти все мои спутники, в том числе, супруг, и наши вещи.
Поверили. Впрочем, за деньги не могли не поверить. И внесли в списки жителей Сорры.
Цейхи просачивались сквозь пальцы, как вода. Казалось, что их так много, но всё когда-нибудь кончается. Мне повезло, что они закончились уже после родов.
В последние два месяца я не работала — тяжело было. Пришлось даже нанять временную помощницу: не могла ходить на рынок, прибираться в доме, воды принести и нагреть. Готовила сама, но что-то простое, не требовавшее усилий.
Помощница сначала приходила на пару часов, потом переселилась ко мне — чтобы было, кому акушерку позвать. Не мышей же просить! А до соседей могу не дойти — вдруг ещё с лестницы упаду?
Утром двенадцатого сентября — дату узнала от акушерки — я родила девочку. Родила быстро, гораздо легче, чем Рагнара. Назвала её Сагарой. Имя было дортагским, но мне понравилось. А ещё оно содержало первые две буквы родителей малышки: меня в Сорре знали как Арону.
Мы с Сагарой обе были свободными: мой браслет торхи легко снялся, стоило мне оказаться в Дортаге. Я не выбросила его, а закопала за городом, чтобы никто не нашёл. И чтобы не напоминал о прошлом.
Первые три месяца после родов Латиша, помощница, всё ещё жила у меня. Теперь на её долю выпала и готовка: я едва справлялась со стиркой, кормлением и заботой о дочке. Она, кстати, больше похожа на меня, чем на отца. Родилась не чистой нориной, а с несколькими прядями обыкновенных, однотонных волос. Но это я узнала позднее, пока же любовалась её сине-зелёными глазками. Они постепенно темнели, но пока не грозили стать карими. Наверное, станут болотными.
Но нос, всё же, его.
В отличие от Рагнара, Сагара часто плакала, плохо спала и, в довершение моих бед, умудрилась заболеть в первый же месяц жизни. На её здоровье истратила почти все оставшиеся сбережения. Здоровье, одежду, игрушки, коляску — хотелось, чтобы у дочки было всё самое лучшее. У моего маленького чуда.
Себя я не баловала, одевалась просто. Если вещь по какой-то причине приходила в негодность, не выбрасывала, а пыталась починить. Только ела хорошо, чтобы молоко не пропало.
Потом с Латишей пришлось расстаться — слишком накладно. Жемчуг продавать не хотелось, а без жемчуга мы помощницу не потянем. Да и Сагара покрепче стала.
Посидев с дочкой ещё месяц, решила, что пора снова выйти на работу.
Безусловно, легче было бы завести любовника. Я недурна собой, интересую мужчин. На меня посматривали, некоторые казались приятными людьми, но как знакомые, не более. Не настолько, чтобы пустить их в свою жизнь. Прошла минута слабости, прошло время, когда я нуждалась в поддержке, когда выбора не было. Теперь я дала себе слово, что не стану встречаться с тем, кого не люблю. Не лягу в постель без привязанности, хотя никто бы не осудил. Наоборот, соседи всячески намекали, что неплохо бы Сагаре отца найти.
Дочку брала с собой на работу, благо хозяин не возражал. Спасибо ему, что разрешил вернуться.
Когда Сагара ещё немного подросла, начала есть тщательно протёртую пищу и понемногу пить что-то, помимо грудного молока, я стала отдавать её соседке: знала, что на неё можно положиться. Забегала к дочке, кормила её и снова убегала трудиться. Всё-таки она мне в «Сломанной подкове» мешала, отвлекала.
Правда, в первые недели сердце было не на месте. Мнилось, что с Сагарой что-то случилось, что она заболела, поэтому бегала к молочнице по десять раз на дню. Потом успокоилась.
Малышке у соседки нравилось. За ней хорошо приглядывали, сказки рассказывали, гуляли, пелёнки меняли. У молочницы трое детей, опыт куда больше моего. Кажется, с ней дочка даже здоровее стала. И активнее — я-то с ней играть не могла, времени не было, а соседка не одна домашнее хозяйство вела.
Вот так мы и встретили март, мой второй март в Дортаге и первый март моей Сагары. Ей исполнилось полгода, и мои предположения о цвете глаз оправдались. Так и есть — болотные. У зрачка — небольшой янтарный кружок, постепенно переходящий к краям в мою зелень.
Соседка сказала, что цвет радужки может ещё поменяться. Не хотелось бы, мне нравился болотный. Змеиный, редкий. Её отец называл меня «змейкой»… А теперь я родила дочку с такими глазами. Красавицу. Маленькая — а уже такая хорошенькая!
Она улыбается, и я улыбалась ей в ответ. Это такое счастье, моё единственное счастье. Моё солнышко.
Скоро потеплеет, и мы начнём вместе гулять, много гулять. Договорилась с хозяином: он даст лишний выходной на неделе. Я и так не весь день работаю, вечера провожу с малышкой. Нельзя злоупотреблять чужой добротой, да и мать я или нет?
Правда, часто отсыпаюсь на работе: у Сагары режутся зубки, она горит и плачет по ночам. Постоянно поить её прописанной врачом микстурой боюсь, просто хожу по тёмному дому и качаю на руках.
Меня, к слову, по-прежнему не трогали: боялись хозяина. Он чётко дал понять, что хоть я не его женщина (всё дело в ребёнке), причинять мне вред не рекомендуется.
В тот день я не работала. Только обещала Нойтре, нашей подавальщице, забежать вечерком, чтобы немного помочь. На часик, не больше — не хочу оставлять спящую дочку одну, а у молочницы Анаис своих дел по горло. Я ведь её отблагодарила: за труды подарила брошку. Простенькую, с кошачьим глазом, даже не из серебра — купила по дешёвке в лавке старьёвщика. Как раз и день рождения её скоро — хороший подарок вышел. Да, потратилась, но ведь не голодаю. Конечно, с Гридором не сравнить, но свобода легко не даётся.
Когда дочка подрастёт, попытаюсь устроиться нянькой в какой-нибудь богатый дом. Надеюсь, не запретят со своей девочкой приходить? Она ведь у меня хорошая, теперь напрасно не плачет. Видимо, раньше во мне дело было: я плакала, и она со мной. А теперь спокойнее стала, только разговаривать не любит. Рагнар в её возрасте вовсю агукал, а эта нет. Лежит и смотрит своими большими глазками. И взгляд — как у отца. Даже странно, у младенца — и такое серьёзное выражение. Спокойное, сосредоточенное, внимательное.
Интересно, как он? Судя по тому, что меня никто не искал, прекрасно. Растит сына, завёл себе новую торху.
Через неполных два месяца день рождения Рагнара справят — два годика. Пышно, детей друзей пригласят. Норина Ангелина, наверняка уже писаная красавица, встанет на возвышение (или няня поднимет) и, стесняясь, прочитает короткое поздравление. Сын задует свечи на торте, а потом бросится открывать подарки. А виконт с супругой будут смотреть на него и улыбаться.
С утра мы с дочкой сходили на рынок. Коляска мне не по карману, поэтому носила Согару на перевязи. Прикупила немного нужных вещей в хозяйстве, отдала в починку башмаки, присмотрела обувь для дочурки. Пока не купила: денег нет. Вот продам жемчужное ожерелье, тогда и обновлю гардероб своей принцессы: летом нам постепенно учиться ходить, не в распашонке же! Да и мне не помешали бы новые туфли — с такими башмаками меня на порог приличного дома не пустят.
Жаль, что гувернанткой без рекомендаций не возьмут. Образование-то есть, для обучения маленьких детишек хватит.
Вернувшись домой, покормила и уложила дочку спать, а сама занялась стиркой и готовкой. Потом снова возилась с Сагарой. Так незаметно наступил вечер.
Зашла соседка, а я отправилась в «Сломанную подкову» — поужинать, помочь Нойтре. Заодно и последние новости узнаю: не хочу, чтобы как в прошлый раз, на меня неожиданно обрушилась война.
Темнело.
На улице было слякотно, но постепенно подмораживало. Это днём на солнце обманчиво тепло, а так ещё зимние вещи носишь.
Повсюду — медленно тающий под ярким мартовским солнцем снег, сероватый, грязный.
Пахло помоями и прокисшим элем. Если принюхаться, можно различить ещё табак. Что поделаешь, весна! Ничего, я привыкла, даже от запаха мочи нос не зажимала.
Лёгкий морозец, лёгкий ветерок, веющий прохладой.
Вроде бы уже и холода позади, но и до лета далеко.
Шла осторожно, подобрав юбки: в нашем квартале тротуаров нет, а сточные канавы забиты. Можно и крысу встретить. Живую, разумеется. Но я не боюсь — она сама людей боится. А, в случае чего, подниму камень и кину.
Небо затянуто низкими облаками, сквозь которые изредка проглядывала щербатая луна.
Постепенно зажигались огни домов. Вот и хозяин вышел, чтобы затеплить лампу над вывеской. Помахал мне, спросил, как поживает дочка. Мы разговорились, не обращая внимания на постепенно собирающихся посетителей. Потом пришёл кто-то из постоянных клиентов и отвлёк хозяина.
Я тоже собралась войти и, стоя у крыльца, отряхивала полуботинки от снега и налипшей грязи. Её на нашей улице хватает, впору свиней заводить.
Какой-то мужчина галантно протянул мне руку, предлагая помочь подняться по ступенькам. Я отказалась, поблагодарив улыбкой, самостоятельно преодолев разделявшее меня до двери расстояние.
Сегодня многолюдно и шумно. Это хорошо — большая выручка. Пожалуй, Нойтре нелегко придётся, не до бесед будет.
Посетителей развлекала приглашённая певица. Внешность у неё невзрачная, зато голос хороший.
Непроизвольно слегка притопывая в такт мелодии, прошла на кухню, не обращая внимания на окрики. Они ничего не стоят, пустые пьяные комплименты. Не найдёшь среди этих людей ни мужа, ни друга. А любовник нам с Сагарой не нужен.
Мечтала, конечно, что когда-то заведу полноценную семью, что мы будем жить в большом доме, пить по утрам кофе, выезжать на выходных за город…
Вспомнив, что забыла вернуть кухарке образец вязания, спешно вернулась домой. Нашла, что хотела, обещала соседке придти через час-полтора, чтобы уложить дочку, и снова окунулась в сумерки уходящего дня.
По дороге меня задержали — владелец табачной лавки, вышедший с семейством на прогулку. Обсудили новые налоги и будущий праздник весеннего равноденствия: табачник обещал нас сопровождать, чтобы не затолкали.
— Удачного вечера, Арона, — попрощался он и направился в сторону центра Сорры. Наверное, отведёт детишек смотреть на богатые выезды дворян.
— Иалей?
Я вздрогнула и покачнулась. Ноги онемели, не позволяя сдвинуться с места, а во рту стало так сухо, будто не пила неделю.
Медленно обернулась, готовая увидеть Раша, снэрру Джованну и дюжину солдат, взявших меня на прицел.
Моё прошлое… Оно снова здесь. Тогда, когда я и не ждала его повстречать.
Он был один. Стоял на противоположной стороне улицы и смотрел на меня. Пеший, вооружённый только холодным оружием. Не в форме коннетабля, не в своём меховом пальто, а в какой-то неприметной куртке. Не знай я его в лицо, никогда бы не подумала, что передо мной виконт альг Тиадей, деалы в Арарге одеваются лучше.
То, что араргец, скрывает — иначе бы сзади осталась прядь двуцветных волос. А так они заколоты и убраны под такую же невразумительную, как и куртку, шапку.
Виконт сделал шаг ко мне, и фонарь у вывески «Сломанной подковы» осветил его лицо. Осунувшееся, небритое, с глубокими складками возле губ. Я ещё никогда не видела норна таким.
Очнувшись от оцепенения, попыталась бежать. Просто бежать, а потом через чёрный ход пробраться в «Сломанную подкову» и спрятаться.
— Иалей, постой! — его голос, вернее, его интонация, заставил остановиться. Не приказ, а просьба, даже мольба. — Клянусь, я не причиню тебе вреда. Я просто хочу поговорить. Если боишься, то при свидетелях.
Я остановилась и медленно подошла, оставив между нами расстояние в несколько шагов.
Виконт не сводил с меня воспалённого взгляда и не шевелился. Мне даже показалось, что не дышал. Будто не хотел спугнуть. А потом едва заметно улыбнулся.
Такой незнакомый, потерянный, раздавленный. И, судя по всему, долгие дни пробывший в дороге: на одежде — пыль и грязь. Лицо обветренное…
— Не беспокойся, я не взял в Дортаг ни слуг, ни солдат, ни магов — никого. Тебе нечего опасаться. Целый год, целый год я искал тебя… Как полоумный, Змейка, не жалея денег и средств, никого не слушая. И всё надеялся, что однажды найду. И нашёл. Только, видимо, напрасно, — упавшим голосом добавил норн.
— Разве сеньор Мигель и военные маги не могли определить, куда вёл портал? — недоверчиво спросила я.
Как же он на меня смотрит! Будто я сейчас исчезну. Навсегда.
— Нет, — покачал головой норн. — Тьёрн Содерик всё просчитал, оказался знатоком своего дела. Я нанял людей, они метались по всему континенту, пока в Сорре не нашли имя Ароны Тойро — очередное, одно из сотен имён, которое дарило ложную надежду. Одну из сотен женщин твоего возраста, роста, внешности, в течение года переехавших на новое место жительства и родивших ребёнка. И только одна оказалась тобой.
— Я ведь всех сам проверял, — тихо добавил виконт и покачал головой. — Раш, наверное, теперь ненавидит небо: он в жизни столько не летал.
Он замолчал, продолжая меня разглядывать.
— Как вы здесь оказались? — сухо поинтересовалась я. — Город большой.
— Ждал тебя. Выяснил, где ты работаешь, и пришёл. Я второй день в Сорре. Инкогнито. Взял отпуск.
Виконт снял перчатку и медленно, осторожно, прикоснулся к моему лицу.
Убрав его руку, спросила:
— Зачем вы гоняетесь за какой-то торхой, да ещё с таким упорством? Наследник остался у вас. Или задето самолюбие? Хотите устроить показательную казнь?
— Нет. Я дал слово, ещё тогда дал, и сдержу его. Хоть ты права: твой побег стал главной темой гридорского злословья.
— Ничего, забудется. Купите новую девочку, научите её прыгать собачкой, выделывать фокусы — вот и новая тема для разговоров.
Сказала зло, но иначе не могла. Ему нравились унижения девушек, он полагал это нормальным и осуждал за то, что я не желала закрыть глаза, уткнувшись в сытую кормушку. Да, не вышло у вас сделать из меня домашнего питомца, не выдрессировали, мой норн.
Хотите, чтобы я вернула вашу былую славу непобедимого Коннетабля? Увы, ваше самолюбие меня не касается. А ваш высший свет я ненавижу. Теперь, когда снова разогнула плечи, изжила рабскую покорность, не побоялась бы убить кого-то из этих ухмыляющихся норнов. С удовольствием бы пристрели того министра или отца норины Мирабель, решивших, будто за пределами Арарга живут вещи, упивающиеся своей властью и безнаказанностью.
Избранный народ! Ублюдки они все, бездушные мерзкие ублюдки. Только Арарг превращает пленных в рабов. Только Арарг продаёт аристократам девочек, а потом, сломав, выбрасывает на помойку, позаботившись, чтобы они корчились в муках. Только там людей сажают в клетки и заставляют благодарить за это.
— Ты нужна мне.
Его голос вывел меня из гневных раздумий.
— Зачем? Говорю же: купите новую торху, красивую и приятную во всех отношениях. Я порченая вещь, по вашим законам недостойная даже взгляда норна. Он замарает руки, прикоснувшись к такой. Под норнов кладут исключительно испуганных несовершеннолетних девственниц, — зло добавила я, радуясь, что теперь могу всё высказать ему в лицо. Всё, что так долго кипело в душе. И за правду мне не вырвут язык, не запорют до смерти. — А я с другими спала. И не только с Тьёрном. Такую только в хыры. Лживую, неблагодарную, упрямую, приносящую одни огорчения кеварийку. Столько усилий, чтобы найти меня и даже не наказать? Не верю!
Усмехнувшись, добавила:
— Вы сами подтвердили, что не причините вреда, но это не мешает истязать меня араргскому квиту. И слова при этом вы не нарушите.
Виконт покачал головой:
— Всё совсем не так. И мне не нужна другая торха, не будет у меня другой торхи. И ты не вещь, а совсем другое. И Рагнару ты нужна, он верит, что его мама когда-то вернётся. Он очень скучает по тебе. И ждёт.
— Он меня не помнит, а матерью называет вашу супругу.
— Мирабель? Никогда, слышишь, никогда она не станет его матерью! Даже если он никогда больше тебя не увидит, матерью для него будешь ты. Только, знаешь, тяжело лгать собственному ребёнку, — гримаса боли исказила лицо виконта. Он даже ненадолго замолчал, глядя под ноги. — Тяжело лгать, что ты просто уехала. Особенно, когда сам в это не веришь.
Я была поражена. Норн рассказал сыну обо мне, велел называть мамой сбежавшую торху, а не воспитывающую Рагнара норину?
Его чувства ко мне оказались глубже, чем казались. Он действительно страдал.
Злость улеглась: не могу я нападать на раненого человека.
— Ты голодная? — неожиданно заботливо спохватился норн. — Позволь накормить тебя ужином, а то ты такая худенькая.
Не стала возражать, предложив посидеть в «Сломанной подкове».
Виконт расщедрился, заказал то, что не ела даже по праздникам. Сам же к еде практически не притронулся, всё сидел и смотрел на меня. Потом расстегнул куртку и потянулся к внутреннему карману:
— У меня для тебя кое-что есть. Наверное, обрадуешься, узнав, что твой отец жив. И всё ещё живёт в Кеваре, только в другом городе. Тут адрес. Если захочешь, напиши ему. Возможно, переедешь в Кевар, а то не место тебе в этой крысиной дыре. Там хотя бы родные…
Я протянула руку за сложенным вчетверо листом. Норн неожиданно перехватил её, поднёс к губам и поцеловал, как равной. Сначала ладонь, а потом каждый палец.
— Какая же у тебя стала кожа — грубая, шершавая, а ведь раньше… И все жилки видны. Моешь полы, убираешь за этим скотом — ты! Посреди этой мерзости.
Удивлённо глянула на него:
— Разве я не убирала за вами? Это одно и то же. Хотя нет, здесь меня не принуждают мыть хозяев и развлекать их гостей. Да и полы мою за деньги, а не за плошку еды. Без рабского ошейника, на равных общаюсь с теми, кто живёт на улице. Раньше меня лишали подобной роскоши: вы сами повторяли, что рабыня авердам не ровня.
Он проигнорировал мои упрёки и поинтересовался:
— Неужели ты всю жизнь мечтала работать поломойкой?
— Разумеется, нет. — Как он не понимает, это же так просто! — Всего лишь желала стать человеком. Свободным человеком с именем и фамилией. Как служанки в вашем доме, к примеру.
— Если бы ты подождала, если бы я отдал тебе это сразу! — мотая головой, норн закрыл лицо руками. — Почему я сразу не подписал, зачем медлил?!
— Если вы о свободе, то я ждала достаточно. Вы недвусмысленно заявили, что свобода мне не нужна, что я должна радоваться тому, что вы надели на меня браслет со своим именем и обеспечили едой. Только вот это устраивало вас, радовало вас, а не меня. Очень удобно — всегда под боком, никуда не сбежит, будет рожать по указке и молчать, потому как всё равно не слышат.
— Сам виноват, сам и только сам! — прошептал виконт. — Тебе есть, за что ненавидеть и презирать меня.
— Скажи, — упавшим голосом спросил он, наконец выпрямившись, — ты любила его? Ты любила Тьёрна Содерика?
Я кивнула. Да, не до безумия, не так, как возлюбленного, но любила. И до сих пор помнила, поминая в молитвах.
— Прости. Если можешь такое простить.
Виконт резко встал и, прежде чем успела остановить, встал передо мной на колени.
— Я люблю тебя, я и тогда любил тебя, Иалей, и боялся потерять. Боялся, что ты уйдёшь, потому что знал, что ты не останешься. А смерть Содерика… Я ненавидел его, потому что он был нужен тебе. А я нет. Милая, любимая, прошу тебя, умоляю: вернись! Я всё, что угодно, сделаю. Вернись хотя бы ради сына. Я ведь понимаю, что ты никогда меня не полюбишь…
Я смотрела на него и не знала, что ответить. Как объяснить, что для меня Арарг — это место наказание душ после смерти? Что я могу пожалеть, но из жалости не подпишу себе приговор. Оттуда не возвращаются, второй раз он меня не отпустит. И законы на его стороне: я рабыня, я вещь, я ничто…
Всё верно: я нужна для его душевного комфорта, но нужен ли он мне, неважно.
А он с такой нежностью смотрел мне в глаза, не обращая внимания на комментарии со стороны посетителей заведения.
Благородный норн на коленях передо мной — в голове не укладывается!
Только подготовила вежливый ответ о том, что мне очень жаль, что я хорошо к нему отношусь, но снова браслет не надену даже под угрозой смерти, как виконт сделал мне предложение. То самое — руки и сердца. Стать импари.
Я, как рыба, глотала ртом воздух, даже, кажется, удивлённо вскрикнула. Потом только поняла, что он шутит: не может норн жениться на рабыне. Или после побега он подписал мне вольную? Поздно, слишком поздно.
— Простите, мой норн, — медленно, с трудом подбирая слова, начала я, но так и не договорила: тяжело, безумно тяжело отказать человеку, с надеждой сжимающего ладонями твою руку. — Встаньте, мой норн, я этого не достойна.
— После того, что было, не сможешь? — вздохнул он и встал. — Но, пожалуйста, подумай, не отвечай сразу.
На стол передо мной легли две бумаги. Первая — лист с гербовой печатью рода Тиадеев. Моя вольная.
— Я должен был его ещё до холодов отдать, а повёл себя, как себялюбивая трусливая сволочь, — оправдываясь, тихо объяснил виконт и заказал себе самого крепкого пойла в этом местечке. Ужин остыл, но норна это, кажется, не беспокоило. — Но ты бы тогда всё равно ушла, да? А я не мог тебя отпустить, отдать собственными руками… Даже если ты его любила, не мог!
Норн замолчал и залпом осушил принесённую кружку, даже не поморщившись.
— Вам… вам было плохо? Наверное, много рашита выпили?
— Мне рашит не помогает, — покачал головой виконт. — Не каждое горе утопишь в спиртном, Иалей. А ты ещё заделала гордость. Говорю, как есть, честно и откровенно.
Я понимающе кивнула и взглянула на вторую бумагу — араргский паспорт на имя аверды второго сословия Иалей Шартан. Всё, как положено: и родители, и приметы, и дата, и место рождения вписаны.
— Вы не отдадите мне сына?
— Нет. Даже лгать не стану. Но, если ты спрашиваешь, то всё уже решила. Может, хотя бы посмотришь на него? Сделай Рагнару подарок на день рождения. Если не хочешь сейчас, приезжай потом, когда меня не будет дома. Мирабель препятствовать не станет.
— Рагнар, — я невольно всплакнула, представив себе подросшего сына, — как он? Уже ходит и разговаривает?
Виконт кивнул и расплатился за ужин.
— Змейка, позволь мне увидеть дочь, — попросил он. — Клянусь Небесными заступниками, я не увезу её в Арарг. Хотя по закону имею право. Да, Иалей, из-за своего происхождения.
Виконт пришёл в ужас от «дыры» — моего дома, на что я ответила, что другое мне не по средствам.
— Я подарил тебе колье матери, взяла бы его, продала и купила особняк с прислугой. Ты бы всю жизнь вольготно жила, Иалей! И дети жили бы так, как им положено.
Как мне объяснить ему, что я не могла? Те бриллианты принадлежали роду Тиадеев.
Оставив норна ждать на кухне, поднялась наверх, отпускала домой соседку. Уложила малышку и только тогда позвала виконта.
На столе заметила кошелёк. Туго набитый кошелёк.
— Хотя бы деньги возьми. Для дочки. У неё же всё-таки отец есть… Тут сто цейхов, на полгода хватит. Или тебе неприятно, что это мои деньги? Ну не могу я смотреть, как ты влачишь убогое существование, моя полы в трактирах!
Я не отказалась, взяла. Не собираюсь изображать гордую.
Задумчиво склонив голову, норн смотрел на Сагару., а она смотрела на него. Настороженно так, ещё не понимая, стоит ли плакать.
— Она на тебя похожа, — наконец произнёс виконт. — Сколько ей, как ты её назвала?
— Полгода. Сагарой. Сагара, смотри, это твой папа, — я взяла дочку на руки и начала баюкать.
— Сагара, — задумчиво повторил норн. — Дай её мне. Я не уроню, просто…
Я и без объяснений поняла и протянула ему девочку.
Сагара скорчила плаксивую гримасу: конечно, незнакомый человек, пахнет непривычно, неприятно, потому как с дороги. Захныкала, но потом замолчала. Её внимание привлёк медальон на шее отца. Она так забавно на него таращилась.
Прошло несколько минут, во время которых виконт сосредоточенно рассматривал девочку, а потом, наклонившись, поцеловал в лоб. Не ожидала от него проявление такой любви к дочери.
Видя, что Сагара засыпает и уже не держит головку, забрала её и уложила в кроватку. Не желая будить дочку, пригласила норна выйти в соседнюю комнату.
Разговор не клеился. Я пыталась расспрашивать о событиях прошедшего года — виконт отвечал односложно, думая о чём-то своём.
— Я не хочу уходить, — наконец, прервав меня, с горечью произнёс он. — Пара часов с тобой — это так мало. Но благодарение судьбе хотя бы за них.
Его пальцы вновь сжали мои и поднесли к груди, затем перевернули ладонь и начали изучать каждый бугорок.
— Вы где остановились? Или прямо с дороги?
— Так, в одной гостинице. Раш в предгорьях устроился, чтобы местных не пугать. Не жалуют они нас, — усмехнулся виконт. — Так что в Дартаге пришлось купить лошадь. Хочешь, я тебе её оставлю?
— Зачем мне лошадь? — удивилась я, прикрывая дверь, чтобы свет не мешал Сагаре.
— Ты же наверняка в Кевар захочешь съездить — пригодится. Не беспокойся, я вам нищенствовать не позволю, регулярно буду деньги посылать. Возьмёшь или брезгливо выбросишь?
— Если суммы будут разумны, возьму. Если слишком велики, верну излишки.
— Ты, оказывается, тоже гордая, — уголками губ улыбнулся виконт. Он этой улыбки веяло горечью.
— Оказывается, — подтвердила я. — Впрочем, всегда была такой.
— А я тебя будто в первый раз вижу…
Он так изменился. Нет, не только внешне, — это-то пройдёт, когда успокоится и отдохнёт — а внутренне. Куда делась гордость, самоуверенность, чувство превосходства? Никогда бы не подумала, что этот год так его сломит. Год одиночества. Даже жалко стало. Ведь, если разобраться, виконт не злой, просто родился араргцем до мозга костей. Чужим, который не способен понимать других, но отчаянно пытался насильно сделать счастливым фантом в своей голове. Только забыл, что я живая.
Не спорю, многие выбрали бы иной путь, согласились играть по чужим правилам за иллюзию счастья, и рабский ошейник бы не жал. Тёплая постель, «золотая клетка», сытая жизнь, расписанная до смерти судьба. А то, что любой прохожий на улице тебя презирает, — такие мелочи! Можно из дома и вовсе не выходить, только сопровождать хозяина на приёмы, показывать там фокусы, развлекая гостей.
И всё же я и подумать не могла, что чувства хозяина так сильны. Следовало, конечно, догадаться. По его ревности, страхам, ожерелью, тому, что посадил рядом супругой на праздновании своего дня рождения, тому, как обрушился на Шоанеза, поведению до и после военной компании…
И эта история с каплями… Какая же я идиотка, слёзы имеют значение только для того, кто тебя любит!
— Спокойной ночи, — предавшись воспоминаниям, не заметила, как он подошёл к двери. — Уже поздно, а тебе рано вставать. Не стану лишать тебя отдыха.
Я сделала шаг к нему:
— Вы же не хотели уходить, мой норн.
— Зато ты не желаешь, чтобы я остался. Твоё право. Упрашивать не буду. Завтра, пожалуйста, зайди ко мне в гостиницу «Золотая звезда». Если нужно, прожду весь день.
Я кивнула, даже не спросив, зачем. По привычке.
Виконт снова коснулся ладонью моего лица. На этот раз не отстранилась.
Мне было жаль его, хотелось сделать что-то приятное. Но и дарить ложную надежду не желала.
Он притянул к себе, уткнулся лицом в волосы и замер.
Я дотронулась до выбившихся из узла на затылке прядей, погладила по напряжённой шее, чувствуя, как медленно расслабляются мышцы под моими пальцами. Что ж, пора вспомнить успокоительный массаж. Он ведь никогда в своей слабости не признается, к врачу не обратится, а ведь всё это оставляет след на здоровье. Не хочу, чтобы Рагнар рос сиротой.
Он зовёт меня в Арарг, но я не вернусь, хотя знаю, что там меня будут холить и лелеять. По-своему.
Виконт понял голову и посмотрел мне в глаза. Пристально, как любила смотреть его дочь.
— Помнится, когда-то я говорил, что твоим душевным качествам могли бы позавидовать многие араргки. Одно из них сочувствие. Только жалость оскорбительна, Змейка.
— Араргским военным с детства вдалбливают эту истину?
Я убрала руки.
— Причём тут это! — раздражённо ответил он, тоже отпустив меня. — Я совсем о другом. О том, что унизительно, и чего я не приемлю.
— Это сочувствие, мой норн, и ничего гадкого в этом нет.
Хотела объяснить, чтобы он понял, но не находила слов.
— Я тебя действительно люблю и действительно хочу, чтобы ты носила мою фамилию, — прошептал норн. — Да, гордость, да, тщеславие, но ты важнее. Небесные заступники, я уже успел забыть, какая ты красивая! И изменилась, уже не девочка.
Вопреки ожиданиям, он отпустил меня. Видимо, выглядела я слишком озадаченной, потому что виконт счёл нужным пояснить своё поведение, правда, всего одной фразой:
— Тебе неприятно.
Не вопрос, а утверждение. Даже обидно стало, что он опять всё за меня решает: что я думаю, что я чувствую. Но промолчала, пошла провожать его.
Попросила подарить что-нибудь Рагнару от моего имени.
— Значит, не приедешь? — погрустнел норн. — Ты была бы для сына лучшим подарком. Завтра зайди, пожалуйста, нам нужно поговорить, многое обсудить.
На прощание он склонился над моей рукой, а потом, поддавшись эмоциям, приник к губам. Поцелуи переместились на шею. Руки гладили, но не позволяли себе лишнего. Только волосы распустил: нравилось ему перебирать пряди.
— Хорошо, вы ночуете здесь, — аккуратно высвободившись, сдалась. — Сейчас я вам постелю, только дочку проведаю: вдруг проснулась. Располагайтесь. Понимаю, что по сравнению с вашим особняком это лачуга, но другого дома у меня нет.
Когда вернулась, он уже снял куртку и сидел, упершись руками в колени, смотрел на огонь, на котором закипала вода.
Сняла пузатый чайник, принесла из кладовки ушат, в котором купала Сагару, и смешала воду, сделав её пригодной для умывания. Тактично ушла: теперь я не его торха, — оставив на столе полотенце.
Только вот где ему постелить? Не на полу же!
Вторая комната — гостиная и столовая одновременно, но дивана в ней нет, только стол и стулья. Но зато есть сундук — старый, деревянный, от прежних хозяев остался. Если постелить шубу, лежать мягко.
Меня обняли со спины, щекоча дыханием кожу. Потом коснулись губами мочки уха и отпустили.
Я обернулась, хотя и так знала, кто это.
Кожа ещё влажная… Не удержавшись, смахнула пальцем каплю с подбородка.
— Вы, наверное, устали, я сейчас. Не слишком удобно, но всё же…
— Значит, здесь? — норн пристально осмотрел будущее ложе. — Что ж, на войне бывало и хуже.
— Если угодно, можно и в другом месте, — тихо добавила я.
Он прав, я уже не девочка — повзрослела, стала решительнее и спокойнее отношусь ко многим вещам. И своим желаниям.
У меня давно никого не было, а он привычный, аккуратный, знающий меня — лучший вариант в подобных обстоятельствах, просто на одну ночь.
— Ну, если ты предоставляешь мне выбор, — улыбнулся он, — то я давно его сделал.
Его руки снова скользнули на мою талию, начали ласкать. Губы не отставали, то замирая в долгих поцелуях, то скользя, слегка касаясь.
Да, мне не хватало мужчины, только теперь я поняла, как. Права была Сара, когда попробуешь, захочется снова.
Меня подхватили на руки и отнесли в спальню.
Всё было так хорошо. Я расслабилась, уже ощущала приятное тепло, предвкушала удовольствие. Но…
Норн, сгорбившись, сидел на постели спиной ко мне. Обхватив голову руками и не реагируя на попытки его успокоить. Потом встал и начал одеваться.
— Вы куда? — сев, шёпотом спросила я.
Он промолчал, сгрёб одежду и вышел. Отыскав злосчастную рубашку (холодно же!), поспешила за ним, захватив свечу и огниво. Не оставлю я его сейчас одного, не брошу, пусть вырываться будет — не отпущу.
Кажется, у меня осталась бутылка, можно принести. Хотя бы успокоится немного, переживать перестанет.
Я же знаю, что он хотел, со всеми бывает…
— Мой норн? — заскреблась в дверь соседней комнаты и, не услышав ответа, вошла. Знала, что он там, что ещё не успел уйти — звяканье засова я бы услышала. — Мой норн, всё в порядке…
— В порядке? — со смесью раздражения и боли отозвался он. — Я даже удовлетворить тебя не способен!
— Сашер, зачем же вы так себя корите? — по имени назвала случайно, не задумываясь, подошла и протянула руку. Он нервно скинул её с плеча, застёгивая пуговицы рубашки. — Мой норн, перестаньте! Всё вы можете, столько раз это делали. Тише, успокойтесь… И не вздумайте никуда уходить! Сейчас я вам чаю сделаю, наливки налью. Просто у вас выдался тяжёлый день. Нашли, из-за чего переживать!
— Тебе мало, да?! — повернувшись, рявкнул виконт. — И жалость оставь при себе — обойдусь!
Сказано было так, будто это я во всём виновата.
— Я понимаю, для мужчин это очень важно. Полагаете, что я буду злорадствовать, но это не так! Выспитесь, отдохнёте… Ну, не переживайте так!
Обняла. Вроде подействовало, во всяком случае, не оттолкнул.
Не зная, что делать в таких ситуациях, старалась ободрить, убеждая, что ему ничего доказывать не нужно, что всё пройдёт, как только он перестанет об этом думать, да и вообще неважно. Для меня неважно, потому что никак на моё решение не повлияет. Потом поцеловала.
Поцелуев потребовалось много, пока виконт наконец-то со вздохом согласился остаться.
Подошла, поставила чашку и бутылку на стол и села рядом.
Виконт сказал, что в одной рубашке я простужусь, на что возразила, что в своём доме вольна делать, что угодно.
Что ж, никогда этого не делала, но придётся его соблазнить. Потому что это нужно обоим. Я настроилась, но не получила желаемого, он потерял уверенность… Всё-таки судьба и так сильно потрепала, чтобы ещё и мужчиной перестал быть. Ему Рагнара воспитывать — а кого воспитает раздавленный отец? Ещё до Арарга не доберётся, напьётся где-то, ножом в бок получит…
Мои усилия увенчались успехом: удовольствие я получила. И не только я.
Когда встала покормить дочку и, заодно, собраться на работу, норн ещё спал.
Написала записку, обязалась придти вечером в гостиницу. Зачем? Желала снова увидеть сына, а без виконта это невозможно. Да и деньги на воспитания Согары не помешают. И об отце хотелось что-то узнать — виконт наверняка знал. Поговорим по-человечески.
Отнесла Сагару соседке и приступила к ежедневным обязанностям. А в голове роились мысли. Что не должна была спать с ним. Не повела ли себя, как собачонка: пришёл, поманил, приласкал — и отдалась. Хотя, не спорю, понравилось. Но не следовало, потерпела бы, не умерла.
И не нужно было дарить надежду. Но верно говорят: в женщинах сильно сочувствие.
Импари. Красиво, конечно, почётно для дочери торговца. «Благородная сеньора виконтесса Иалей Тиадей» — ласкает слух, как и глаз драгоценности, которые купит муж, только нужно ли мне это? Положим, я уже не торха, обладаю всеми правами, защищена от насилия, имею право говорить, но всё равно за пределами особняка или замка поджидает людская злоба. Не верю, что высшее общество Гридора меня примет, а вечно прятаться за спиной мужа, общаться только с нориной Мирабель…
Стоило ли бежать, стоило ли приносить в жертву Тьёрна, чтобы вернуться к тому же человеку?
Он отец моих детей, не безразличен, но я не люблю его. Мне очень жаль, Сашер альг Тиадей, но мы с вами из разных миров, слишком разных миров, и ваш мир я не приемлю, а вы свой не покинете.
Жена… Но как заманчиво! Только что-то внутри шепчет, что не всё так радужно, что не только любовь побудила его искать меня. Нет, виконт любит, только он норн, а норны щепетильно относятся к делам чести. А я — именно это дело чести.
Кратчайший путь в «Золотую звезду» вёл через один из традиционных для Сорры с трактиром. У входа в этот привалился пьянчушка.
— Кого-то потеряла, куколка? — развязно поинтересовался он.
Проигнорировала его вопрос и хотела быстро миновать опасное место, когда услышала злобное:
— Эй, ребята, смотрите: агерский ублюдок!
Сердце кольнуло нехорошее предчувствие, что этим «ублюдком» был виконт.
В Дортаге не жалуют араргцев, даже не так — их глухо ненавидят.
Нужно немедленно увести норна, пока ничего дурного не случилось. Он же вспыльчивый, а там, судя по всему, подвыпившая компания.
Трое. Трое солдат местного гарнизона не при исполнении. И виконт, со своими привлекающими внимание двуцветными волосами, в центре этого круга.
Молниеносно, как по команде, вылетели из ножен клинки.
Норн занял боевую стойку, чуть выставив вперёд одну ногу; в одной руке тяжёлая шпага, в другой — длинный кинжал.
Солдаты поигрывали ножами, у двоих были фальшионы.
Один зачинщиков драки демонстративно сплюнул, заявив, что у него выпивка просится обратно при виде «араргской рожи». Виконт в долгу не остался, с вызовом ответил на оскорбление, чем ещё больше разозлил солдат.
Двое с фальшионами атаковали одновременно. Третий, вооружённый только ножом, пока держался в стороне, предлагая делать ставки, за сколько товарищи уложат «зарвавшуюся свинью».
Удары сыпались градом — наклонно, вертикально, снизу вверх, но виконт умудрялся их отбивать, либо уворачивался. Шпага тихо звенела, став продолжением руки хозяина, подныривая, взлетая, крутясь.
На стороне норна были ловкость и быстрота, которой не могли похвастаться подвыпившие солдаты. Зато их больше.
Подлецы, они зажимали его в тиски! Один метил в лицо, другой — в шею.
— Мой норн, сзади! — испуганно крикнула я.
Услышал, резко пригнулся, позволив противникам проткнуть пустоту. Они чуть не покалечили друг друга. Норн тут же вонзил кинжал в неосторожно подставленное колено, одновременно очерчивая полудугу шпагой. На излёте она зацепила руку второго солдата.
Мне дали пощёчину, обозвали араргской подстилкой, попытаются схватить, но я ударила покушавшегося на меня человека локтем в живот и со всех ног бросилась за помощью.
Но никто не желал связываться, все боялись, а стражи не видно.
Пришлось вернуться обратно, на всякий случай подобрав с мостовой булыжник.
Толпы нет — попрятались. Причина понятна: труп солдата со вспоротым животом. Того самого, с покалеченным коленом.
Двое других никуда не делись и, кажется, ещё больше ожесточились.
Виконт был ранен: по куртке расползалось багряное пятно. Слава Шоану, только в плечо. Уже не так быстр, как в начале, но солдат к себе не подпускал.
Смертельный танец посреди грязной весенней мостовой продолжался. Солдат с фальшионом шёл напролом, второй страховал его.
Мне стало так страшно, что перехватило дыхание. Беспрерывно повторяла молитвы Шоану, не в силах оторвать глаз от этих троих.
Не сдержала тихий возглас радости, когда виконт отбил коварный удар и, сделав обманное движение, вспорол бок противника. И тут же захлебнулась воздухом: увидела сверкнувший в воздухе нож. Норн его не заметил: добивал солдата.
Всё, что успела, — в ужасе вскрикнуть.
Солдат ухмыльнулся, наблюдая за тем, как виконт оседает на землю, и, обернувшись ко мне, лениво протянул:
— Так и быть, дарю любовничка. Только он тебе уже не пригодится, красотка, найди другого. И на падаль, детка, больше не бросайся.
Вместо ответа швырнула в него камнем. Разумеется, промахнулась.
Кинулась к норну, упала рядом с ним на колени, в паническом страхе глядя на расплывающееся кровавое пятно на груди.
Виконт тяжело, с присвистом, кривясь от боли, дышал. Лежал посреди подтаявшего снега, всё ещё сжимая в пальцах шпагу. Кинжал воткнут в труп солдата, только что отдавшего душу местным богам.
Янтарные глаза остановились на мне.
Обняла его, приподняла голову, уложила себе на колени. Судорожно попыталась оторвать полосу от нижней рубашки, чтобы перевязать рану. Получилось не сразу.
Его пальцы сжали мои, а потом отпустили.
— Прости меня, — тихо, с видимым усилием, прошептал он. — Скажи, что простила.
— Конечно, простила.
Как можно ответить иное умирающему? Особенно когда сердце заходится от страха и волнения. Он ведь не просто бывший хозяин, не чужой — отец моих детей, самых дорогих существ на свете, человек, которого немногие знали ближе, чем я. Я его по-своему любила, пусть и не так, как ему хотелось. Больше жалела, сочувствовала — всё-таки общее прошлое, всё-таки у него чувства ко мне…
Наклонилась, дрожащими пальцами расстегнула куртку, рубашку норна, ощутила кожей горячую кровь, запах которой, казалось, перебивал все остальные.
Немного мутило, но я переборола себя, вытащила нож, ладонью остановила кровь, кое-как наложила повязку.
— Поцелуй. В последний раз. Раш у Готовера. Обещай, что не бросишь сына. Шпагу ему отдай…
Всхлипывая, замотала головой, заверяя, что всё будет хорошо, и, как просил, поцеловала.
Сжала его ладонь, накрыла своей.
— Я приеду в Арарг. Кем, когда и насколько, не знаю, но приеду. Не обещаю, что стану жить с вами, но не сбегу, не буду прятаться.
Гладила его по мокрым спутанным волосам и чувствовала себя такой беспомощной.
Подозвала прохожего, наконец решившегося заглянуть в переулок, попросила врача и помочь перенести раненого в мой дом. Почему не в гостиницу? Там он умрёт, а я выхожу.
На вопрос, кто он мне, солгала — муж. Зато никаких вопросов.
Врач сказал, что рана опасная, но виконт потерял немного крови, поэтому есть шансы на благоприятный исход.
Я кивала, сидя в изножье постели и периодически со страхом посматривая на норна. Он пребывал без сознания. От того, очнётся ли, многое зависит. Самые трудные — первые двое суток, если переживёт их, то встанет на ноги.
Пережил.
Сидя у постели виконта, ухаживая за ним, думала о том, что делать дальше. Работу, разумеется, бросила: какая работа, если он слабее Сагары? Разрываюсь между ними…и самой собой.
Это ведь как обещание, он ведь меня первой увидел, открыв глаза. И думает, что я буду рядом, останусь с ним.
Тупик. Хоть действительно за него замуж выходи! Только ведь это навсегда, возвращение в королевство рабов. Да, не одной из них, а хозяйкой, но я не желала владеть живыми людьми. И не смогу молчать, видя обыденные издевательства. А ещё ведь есть я, та самая клетка…
Вспомнился Тьёрн и давние мысли насчёт замужества. Тогда я сравнивала мага с ллором Касана. Сравнила и в этот раз, только виконта и мёртвого жениха, чьё кольцо вё ещё хранила. Да, на первый взгляд то же, но покойный маг меня не бил, вещью не считал и друзей не убивал. Но ведь раскаялся, кажется. Только я всё помнила.
Брак по расчёту? Мне — сына, деньги, виконту — меня. Другая бы, не раздумывая, согласилась, а я нет. Выхаживала норна, думала о жертве Тьёрна, себе, Сагаре. О том, какая судьба ждёт дочь, она станет официальной дочерью виконта. Со мной всё ясно, ясно, что не приму Арарг, буду изображать счастье, тосковать и тяготиться ролью жены. И освободить меня на этот раз сможет только смерть мужа — таков закон.
Куколка в шелках и бриллиантах, не смеющая переступить черту, неравная по рождению и отношению. Не уверена, что даже для виконта я такая, как он. Привязанность, она разная и вовсе не подразумевает взаимопонимания и уважения чужих желаний. Иногда в ней уважают и слышат только себя.
Если Сагару удочерит виконт, из неё воспитают привычную к рабству араргку, такую же девушку на заклание, как норина Мирабель, так же выдадут замуж по воле отца, дабы укрепить родственные связи. Без любви, не спросив даже меня — не то, что её. Продадут тому, кто выгоден роду. Потому что так положено в аристократическом кругу: дочери — разменная монета в политических играх. Их наклонности, их интересы никого не интересуют. Девочкам с детства вдалбливают, что единственное предназначение женщины — родить мужу наследника. Потому как ни для чего иного супруга не нужна. Приданое, связи, наследник — и никакой любви.
Матери в выборе женихов участия не принимают, даже не обладают правом совещательного голоса. Как решит отец, так и будет. Виконт, к примеру, уже присматривал будущего жениха для Ангелины, проглядывал списки дворянских родов. А ведь она ещё так мала!
Худородные норины свободнее: их никто не принуждал, они могли выбирать. Сагара не сможет. Я ведь ничего не смогу изменить, вмешаться в многовековые традиции…
Нет, я не брошу сына, но жить с виконтом не стану.
Поселиться в другом месте в Арарге? Но я ненавидела это королевство и всё, что с ним связано. И там я всё равно торха, пусть и освобождённая. Отношение будет соответствующее. Можно, конечно, пожаловаться виконту, но не хочу быть ничем ему обязанной. Хватит! Все долги розданы, новых я не желаю.
Хочу жить без норна, потому что, чтобы ни говорила, никогда не забуду вкуса плётки в его руках. Чтобы виконт ни говорил о законе, законом в своём замке был он.
Да, норн часто жалел меня, да, любил, но унижал! Что заставляло его кормить меня, как собаку, вдали от людских глаз? Что мешало подписать вольную, поговорить со мной, как с человеком, убрать поводок? Ничего, он просто не желал и не понимал зачем. Виконт араргец, а для этого народа все люди иных рас — второго сорта.
Разумеется, не могло быть и речи, чтобы виконт присутствовал на дне рождения Рагнара. Я написала письмо норине Мирабель, заверила, что всё хорошо, и отправила на гридорский адрес. Догадывалась, что оно её не обрадует, особенно то, что норн здесь, что его чуть не убили из-за меня, но она должна была знать.
Откладывала тяжёлый разговор со дня на день, не желая огорчать больного. Оказывается импари стать легче, чем объяснить отказ. А всё потому, что я переживаю за здоровье виконта, особенно душевное.
Наконец решилась: что толку тянуть и ещё больше привязывать к себе?
Был июль месяц, и тёплый ветер колыхал занавески гостиничного номера, куда, оправившись, перебрался виконт: он не желал стеснять меня.
Виконт сидел и смотрел, как я читаю письмо из Арарга. Адресованное ему письмо от супруги. А я не могла сосредоточиться под его взглядом. Он как кинжал — в нём столько нежности и любви.
Протянул руку и коснулся моих волос. Улыбается.
Норина Мирабель, вот, не улыбалась. Она ведь не только ему письма писала: второе предназначалось мне. Как и предполагала, норина обрушила на меня поток негодования и обвинений, утверждала, что я едва не погубила карьеру мужа, навлекла на него выговор короля, чуть ли не довела до самоубийства.
«Он так исхудал, походил на привидение, не спал, не ел, месяцами не бывал дома, — писала норина Мирабель. — Когда возвращался — молчал и пил. К себе подпускал только сына, даже велел Рагнару у себя в спальне постелить. Я боялась, что с ума сойдёт. И всё из-за тебя! А потом ты пишешь, что он из-за тебя же стоял на пороге смерти. Иалей, я и не подозревала, что ты такая жестокосердная тварь. Перестань его мучить! Если не нужен, отпусти».
— Как вы себя чувствуете? — отложила письмо и посмотрела на виконта.
— Ты же знаешь, если ты рядом, мне всегда хорошо, любимая моя кеварийка.
Он привлёк меня к себе и поцеловал.
— Вот об этом я и хотела поговорить, — отстранилась, решив пресекать все порывы нежности. — Чтобы снова не быть предательницей. Вы ведь ждёте, что я выйду за вас замуж, мой норн?
— Сашер, — поправил виконт. — Но ведь ты, вроде бы, приняла меня. Или что-то случилось?
Тяжело говорить такое человеку, который бережно целует твои руки. Хорошо, что я отказалась делить с ним постель: соврала, что врач не рекомендовал.
— Сашер, — с трудом заставила себя назвать его по имени, а потом решила, что лучше по фамилии, — виконт Тиадей, я не выйду за вас замуж. Как и обещала, приеду навестить Рагнара, с вашего позволения побуду с ним пару месяцев, но к вам не вернусь. Не стану вашей женой. И любовницей тоже.
— Иалей…
В глазах — непонимание. Стараюсь не смотреть в них, встаю и продолжаю:
— Так будет лучше.
— Почему? Что я сделал не так, скажи? — он встал вслед за мной, попытался обнять — я не позволила. — Ты будешь жить отдельно, я ни словом не обмолвлюсь о женитьбе… Всё будет, как ты пожелаешь. Иалей, что произошло, ведь ещё вчера мне казалось… Не простила?
— Простила, мой норн, просто не хочу снова быть торхой, пусть и свободной. Видеть боль и страдания, каждый день вспоминать прошлое. И вы… Не надо, мой норн, я знаю, что вы любите меня, только этого мало. Потому что я не люблю вас. Давайте поговорим начистоту. И вы хоть раз услышите меня. Согласны?
Виконт кивнул. Молчал, осмысливая мои слова, а потом обхватил, прижал к себе и принялся осыпать поцелуями.
— Останься, Иалей, всё, что угодно, только останься!
Мне потребовалась вся твёрдость, чтобы не сдаться под его напором. Отстранилась и попросила держать себя в руках.
— Мой норн, если вы хотите меня видеть, не целуйте и не обнимайте. Привыкайте, что мы чужие. Тогда мы сохраним дружеские отношения. Это тяжело, но необходимо. И чем меньше вы меня видите, тем лучше. Как я уже говорила, я не люблю вас и не полюблю. Вы ничего изменить не можете. Почему? Так вышло. Вы были хорошим хозяином по меркам Арарга, спасибо, но хозяином. Вы до сих пор не понимаете, чего мне не хватало, верно?
Он кивнул. Сидел на кровати и смотрел, пристально, с молчаливой надеждой. Не просил, не умолял больше.
— Ты же… Я всё сделаю. Что захочешь.
— Откажитесь от рабства, своих привычек? Порвёте со своим кругом, страной?
Виконт вздохнул и поджал губы, задумался.
— Я отвечу за вас: нет. Вы не изменитесь, да и ваша страсть того не стоит. Ведь это всего лишь страсть, мой норн, а не любовь. Признайтесь, что вы желаете счастья себе, а не мне. Привычка получать своё, строптивая игрушка, задетая гордость…
— Нет, — хрипло возразил он, — ты не права. Я действительно люблю тебя. Наверное, не так, как ты хочешь… Ты говоришь, что я тебя не слышу — но я пытаюсь, Иалей! Помоги мне, хоть чуть-чуть!
Встав, виконт налил себе воды, залпом осушил стакан и продолжил, глядя поверх моей головы:
— Ты ненавидишь араргцев. Мы для тебя зло, потому что держим рабов. Это я понял. Понял, что допустил ошибку, смалодушничав. Скажи, если б я поступил, как Абердин, ты относилась бы иначе? Уважала?
Я пожала плечами. Не знаю, честно не знаю.
— Всё, всё я понял, Иалей, — вздохнул норн, тяжело опустившись на стул и закрыв лицо руками. — А ты — такое доброе создание, даже стражу не позвала, умирать не бросила… Значит, всё, что нас связывает, — дети?
Не стала скрывать, что да, и попросила не искать со мной «случайных» встреч.
— А как же Рагнар? Ты же хочешь его увидеть, побыть с ним…Обещаю, что не притронусь. Не лишай сына матери. Или моё общество настолько тебе противно?
Норн уговаривал вернуться в Арарг вместе с ним, заверял, что уедет в замок, оставит меня с сыном наедине, даже предложил отдавать мне его на лето. Я обещала подумать и дать ответ вечером. Но мысленно решила, что в Арарг приеду сама, без него. Через месяц, пожалуй. Мне хватит денег на гостиницу, буду целыми днями гулять с Рагнаром… Надеюсь, его отец не злопамятен.
Я не сдержала обещания: ступила на землю Арарга, поддерживаемая под локоть виконтом Тиадеем. Слово своё он сдержал: за время путешествия не пытался возобновить любовную связь. Всё ограничилось парой поцелуев, на которые я не ответила. Зато приходилось вечерами гладить его по волосам, убеждая, что через полгода он меня забудет.
Зачем это делала? Чтобы не пил. Рагнару нужен здоровый отец.
Сердце сжалось от страха, когда вновь увидела очертания Восточного архипелага и острова Неро, но, заметив моё волнение, норн заверил, что мне ничего не грозит.
— Любого убью, — заверил он. — И на твоей стороне закон: ты свободна.
И подданная Арарга, если верить паспорту. Не забыть бы поменять.
С отцом я списалась перед отъездом, предупредив, что вскоре переберусь к нему. Или он переедет в Сорру — тут по обстоятельствам, где лучше будет детям. Виконт пока не знал, но я намеревалась принять его опрометчивое предложение забрать сына на лето. Мой Рагнар, скоро я увижу его.
Невольно всплакнула, уткнувшись в макушку Сагары.
Гридор ничуть не изменился, только изменилась я. Смотрела прямо, но упорно сжимала губы при виде рабов: ничего, скоро уеду, а пока потерплю. Правда, всё же не выдержала, услышав ненавистный свист плети. Вырвала её из рук прыщавого подростка и отхлестала по щекам — такая ярость обуяла при виде избиения ребёнка.
Естественно, взбешённый подобной наглостью араргец попытался вернуть мне долг, но натолкнулся на острие шпаги виконта.
— Только тронь! — прошипел он.
Мальчишка ретировался, а меня тут же внимательно изучили десятки взглядов случайных свидетелей. Не нашли рабского браслета и разошлись. Кто-то даже, приняв за норину, поклонился.
Я сухо поблагодарила виконта и обещала больше не создавать ему проблем.
И вот наконец мы переступили порог особняка Тиадеев.
Странно, но рабство казалось мне ещё более омерзительным. Я наотрез отказывалась от помощи хыров, сама соскользнула с лошади, игнорируя протесты норна.
Нас встречали все: начиная с норины Мирабель, кончая рабами-поломойками. Поискала среди них глазами знакомых: увы, Карен нет, а вот Фей здесь, всё в том же унизительном балахоне. Тепло улыбнулась ей, нарушив приличия, попыталась заговорить, но рабыня испуганно молчала.
— Здравствуйте, моя норина. — я обернулась, отвесив Мирабель лёгкий поклон. — Рада видеть вас в добром здравии.
— Я тоже, — медленно протянула она и покосилась на мужа с Сагарой на руках.
— Это моя дочь, — коротко пояснил он. — Иалей приехала повидать сына. Надеюсь, её комната готова? Пусть отнесут туда вещи.
Но я уже заметила на лестнице того, ради кого вновь вернулась в Гридор, и поспешила к своему ясноглазику. Крепко-крепко прижала к себе, расцеловала и залилась слезами.
Шоан, как же он вырос, какой большой! И совсем меня не помнит…
Болью резануло поведение сына: то, что вырвался, бросился к отцу. Для него он родной, а я… Рухнула на ступеньки и разрыдалась.
— Смотри, Рагнар, какой я подарок тебе привёз, — донёсся до меня голос норна. — Твоя мама вернулась. Вон она.
Виконт подвёл ко мне сына и вручил маленькую ладошку.
Рагнар недоверчиво таращился на меня, маленький волчонок. Сколько времени пройдёт прежде, чем он меня примет?
Всхлипнув, погладила сына по голове и поцеловала в макушку.
Целый вечер мы провели вместе, привыкая друг к другу, пока няня не уложила Рагнара спать. И пришло время серьёзных разговоров. И с нориной Мирабель, и с норном, который по-своему воспринял временное воссоединение семейства: обнял, попытался поцеловать. А я грубо оттолкнула.
Представляю, каково ему! Хотел приласкаться, может, без всякой задней мысли — а получил… Но я же сказала, что никаких ласк не будет.
— Мой норн, мы, кажется, с вами всё обговорили. К слову, можете передать норине Мирабель, что я не отберу у неё мужа. Не возьму ни крошки с вашего стола, помимо того, что положено Сагаре, и завтра же переберусь в гостиницу.
— Иалей, чем, чем я могу заслужить прощение? Зачем ты так… — он стоял и жалобно смотрел на меня. — Мне никто, кроме тебя, не нужен, ни одна женщина…
Рассмеялась и покачала головой:
— Супруга и проститутки не в счёт?
Судя по тому, как опустил глаза, женщины были. Я и не сомневалась: рашит крепче всего в публичных домах.
Присев, предложила обсудить содержание дочери. Норн назвал баснословную сумму, которую я скостила на четверть: не желаю обкрадывать. Привозить обязался сам, дважды в год, чтобы по дороге не украли. Взамен обещала извещать о смене местожительства.
— Подарки я тебе делать могу? На день рождения?
Что ж, запретить не могу, пусть дарит. Но не фамильные драгоценности.
Потом перешли к детям. Мне хотелось видеть Рагнара, ему — Сагару. В итоге сошлись на том, что я имею право на два месяца забирать сына к себе и навещать его в Гридоре в любое время года. В свою очередь не стану препятствовать общению с дочерью, но только под моим присмотром. Пусть приезжает, любуется, но не чаще одного раза в два месяца.
— Спокойной ночи, — наконец глухо пробормотал виконт. — И забудь о гостинице: клянусь, что пока не попросишь, я не… Совсем никогда?
— Никогда, — как можно твёрже ответила я.
— А как же сын?
— Что сын? — деланно удивилась я. — Вы же не запретили мне с ним видеться.
— Я поступил опрометчиво. Будете видеться только здесь и нигде больше. Рагнару нужна мать — ты. Иалей, я признал ошибки, обещал вести себя иначе — чего же ещё?
Рассмеялась, покачав головой. Вот, значит, как, решил разыграть козырную карту! Мерзко и подло, виконт Тиадей.
— Запомните раз и навсегда: никогда я не стану вашей женой, — громко, не скрывая раздражения, заявила шантажисту. — Подам в суд: пусть закон решает, могу я видеться с сыном или нет.
Норн криво усмехнулся:
— Закон на моей стороне.
Побледнев, решительно шагнула к нему и влепила пощёчину:
— Вы о ней мечтали? Получите!
Он отреагировал странно: встал на колени, сжав мои руки, и прошептал:
— Я просто не знаю, как тебя удержать. А Рагнар… Он не будет жить с тобой, Лей, он мой наследник.
— Всё сначала! — простонала я. — Бесполезно, поймите вы, наконец! Отнимете у меня сына, заберёте дочь — добьётесь лишь ненависти. Смиритесь, мой норн, и перестаньте упорствовать.
— И вы обещали, сами предложили отдать мне сына на два месяца, — в заключении напомнила потерянному существу у моих ног.
— Но зачем, зачем ты тогда меня не бросила?
Что ж, я ожидала этого вопроса, поэтому спокойно ответила:
— Потому что вы отец моих детей. Я спасала незнакомых девочек — и должна была бросить вас? Рагнар без вас пропадёт. И вы абсолютно правы: по закону его мне никогда не вернут, даже в случае вашей смерти. Да и наблюдать, как умирает человек, — выше моих сил. Я жалею вас, жалею, но не люблю. Насильно можно привязать, но не заставить любить.
Норн прикоснулся руками к моим ладоням, уткнулся в них и тяжело вздохнул.
— Ты из-за Мирабель? Если бы не было Мирабель, то было бы лучше, верно?
— Мой норн, дело не в вашей супруге. Когда-то вы говорили, что не примнете жалость — и сами просите пожалеть себя. Прошу прощения за резкость, но это для вашего же блага. Чтобы вы не надеялись. Клянусь Шоаном, я не лукавлю и хочу только дружеских отношений. Друг — да, но не муж или любовник. И жить буду за пределами Арарга. А теперь уходите. И заберите, пожалуйста, цветы, — я указала на букет в вазе. — Они красивые, мне приятно ваше внимание, но оно с подтекстом.
Он не забрал, поднялся на ноги и быстрым шагом вышел из комнаты.
Дверь я заперла и в который раз прокляла себя за нерешительность. Отрезать хвост собаке по частям немилосердно, нужно отрубать сразу.
В доме царила тягостная атмосфера, да и моё положение было непонятно не только окружающим, но и мне самой. Не рабыня, не гостья, не любовница, не жена. А ещё эти тоскливые взгляды норна… Словом, уехала при первой же возможности, через неделю, забрав Рагнара. Написала расписку, что обязуюсь вернуть в указанный срок, скрепила её кровью в присутствии сеньора Мигеля и с облегчением оставила позади особняк скорби.
Норина Мирабель, кажется, тоже обрадовалась: она же не слепая. К слову, отношение ко мне у неё переменилось, превратившись в холодную вежливость, будто я виновата во всех бедах семейства Тиадей. По её мнению, была. Что ж, Небесные заступники ей судьи.
Наотрез отказалась, чтобы виконт провожал нас: всё, хватит, за неделю наелась его навязчивой любовью. Сердцем понимала, как ему тяжело, но насильно мил не будешь. Крепилась, старалась быть жёсткой — а в итоге утешала, обещая, что норн обязательно встретит женщину, которая его полюбит. Заверяла, что не держу зла, что он хороший — словом, утешала, как ребёнка.
Пока Рагнар с интересом разглядывал дракона, впряжённого в корабль, строила планы на будущее.
Ненавистный Неро исчез за горизонтом, и сразу стало легче дышать. Расправив плечи, я подставляла лицо морским брызгам, смывавшим прошлую жизнь. Думала об отце, о радостной встрече с ним. Возвращаться в Арарг не желала: пусть норн приезжает сам, забирает сына. Ноги моей в Гридоре больше не будет — попробовала и досыта наелась. Знаю я благородство виконта: будет всеми правдами и неправдами зазывать в храм, чтобы сделать своей.
Безусловно, норну сейчас плохо, но я не смогла бы всю жизнь лгать. Жить с ним из жалости и привычки, зная, что он, пусть и любящий, не твой единственный, жить в омерзительном государстве с тенью вечного рабского браслета на руке — это не для меня.
Потом, когда боль пройдёт, мы сможем видеться, разговаривать, стать близкими людьми: да и как иначе, если у нас общие дети? Надеюсь, сохраним добрые отношения.
— Простите, это ваш сын? — прервав размышления, окликнул меня какой-то мужчина.
Я обернулась и испуганно всплеснула руками: Рагнар опасливо перегнулся через борт. Мать называется!
Поблагодарив мужчину, подхватила на руки сына и крепко прижала к себе.
— Красивый у вас сын — весь в мать, — улыбнулся незнакомец.
Я пригляделась к нему: не араргец, да и говор иной. Оказалось, что монторец. Купец. Продал товар, теперь возвращается домой. Незаметно разговорились, да так, что я чуть не пропустила кормление Сагары.
Мужчину звали Раймоном, и он обещал помочь нам добраться до места. У него располагающее к доверию лицо… И Рагнара научил всяким штукам: узлы морские вязать и играть в «камень и ножницы». Сама, как девочка, принимала участие в этой забаве. И как-то из головы вылетели все беды.
Уложила детей и поднялась на палубу, смотреть на звёзды. Они такие красивые…
Странно, но совсем не мутило: может, потому, что рядом пристроился Раймон? У нас ведь оказалось много общего: хотя бы то, что он тоже ненавидел Арарг.
Впервые за долгое время легла спать с улыбкой. И думала о мужчине.
Жизнь только начинается. С чистого листа.
Да, безумно тяжело решать самому, брать на себя ответственность. Гораздо легче переложить её на чужие плечи, стать покорной чужой воле и забыть о трудности выбора. Но выбор и ответственность — признаки силы, спутники взрослого человека. И пусть вначале тяжело, пусть будут ошибки, но это будут твои ошибки, твой выбор, твоя жизнь. В радостях и горестях, которых повинен лишь ты.
Фальшион – клинковое оружие с расширяющимся к концу коротким клинком с односторонней заточкой.
Араргский спиртной напиток, крепостью около 50 градусов, изготавливаемый из виноградного спирта, мёда и настоя ароматных трав.