— Мисс Луиза, закройте глаза, пожалуйста. И повернитесь к свету. Да, вот так.

Катрина — миленькая темноволосая и стройная, была в театре новенькой, потому и волновалась. Шутка ли — сразу оказаться в моей гримерной. Чересчур громко звякнула о столик какая‑то склянка, ласкающие прикосновения кисточки щекотали скулы, от суетных движений девушки дохнуло жаром свечей. Надо бы распахнуть окно, иначе вспотею так, что никакой грим не понадобится. Помощница колдовала над лицом, а я размышляла, какую маску лучше сделать после спектакля — на ягодах или на травах. Пожалуй, все же на травах, мази слишком жирные.

— Можете открывать.

Из зеркала на меня глянула кукла с фарфоровым личиком. Светло — серые глаза — выразительные, оттененные, чтобы их было видно из зала, пухлые губы, рассыпавшиеся волнами по плечам рыжие волосы под мягким светом почти медовые, под накинутым халатом ровно вздымается пышная грудь. Сама добродетель, встретишь на улице такую девочку — и поверишь в чистоту и невинность. Только вот в отличие от героини я совсем не девочка: мне уже двадцать пять.

Катрина закончила с лицом и засуетилась у оттоманки — удобного диванчика со спинкой в изголовье, застилая свежей простыней, чтобы не запачкать, когда раздался негромкий стук. Она тут же скользнула к двери, а через минуту уже вручила мне небольшой сверток.

— Вот, просили передать.

Я улыбнулась, хотела отложить, но любопытство пересилило. Оберточная бумага дорогая, перевязано сиреневой атласной лентой — мой любимый цвет. Интересно, что на этот раз? И от кого? Подарки мне дарили десятками, и большинство из них даже не покидали стен театра: либо переходили к другим актрисам, либо оседали в гримерной. Вот эту картину, где полуобнаженная особа держит в руках светящийся шар, озаряющий светом полумрак какой‑то гостиной, прислал один из поклонников. И старинное зеркало в оплетающей его золотом раме, напротив которого сижу — тоже.

— Мисс Луиза, время! — негромко пискнула Катрина.

— Сейчас.

Я развязала ленту и разорвала бумагу. Вкус у дарителя был. Премерзкий. Моему взору открылась ярко — розовая лакированная шкатулка, инкрустированная разноцветными стекляшками, каждая величиной с антал и размалеванная цветочками настолько аляповато, что просто глаза резало. Щелкнул замок, и в палец словно иголка вонзилась, выступила кровь. Я ойкнула, сунула палец в рот и вскочила. Шедевр работы неизвестного мастера свалился на пол, из него выпала бумажка. Катрина подскочила с небывалой прытью, подхватила и подала ее мне.

— Поцарапались? Принести вам салфетку?

— Обойдется. Открой окно, пожалуйста.

— Да, мисс.

Незнакомым почерком — таким обычно пишут целители, чтобы аптекарь мог отмерить порошки и компоненты для зелий — в меру корявым, со второй рюмки относительно разборчивым, было написано:

На том, кого ты ненавидишь,

Замкнется круг, сойдется жизнь.

И вот тогда, Лефер Луиза,

Держись.

Буквы плясали вкривь и вкось, словно писали спьяну или левой пяткой. Если загадочный даритель с полным отсутствием вкуса хотел меня удивить, ему это удалось. Для начала, упомянули мое настоящее имя. Имя, от которого я отказалась восемь лет назад и о котором знали немногие. Кроме того, стишок был написан в духе тех, что я любила сочинять на досуге и цитировать от случая к случаю — с детства. Правда, в моих побольше юмора и поменьше пафоса. Или мне так кажется?

Катрина вертела шкатулку в руках — кроме записки в ней ничего не оказалось, и с интересом заглядывала мне через плечо. Перехватив взгляд, залилась краской и сделала вид, что рассматривает бархатную подставку для ног. Я сунула бумажку в карман, скинула халат и удобно устроилась на кушетке. Время подумать об этой ерунде у меня еще будет. Главное сейчас — достойно сыграть девственницу, по воле случая оказавшуюся во власти жестокого тирана.

Помощница принялась втирать в мое тело крем, от которого кожа блестела, словно покрытая мельчайшими капельками пота. Всякий раз, когда взгляд ее натыкался на мои обнаженные груди с затвердевшими от прохлады сосками, на щеках девушки проступал румянец смущения.

— Мисс Луиза, а вы… ну… — она помялась. — Как вы согласились сыграть… такое?

Смелый эксперимент молодого сценариста для начала поддержал наш антрепренер — управляющий театра и спонсор в одном лице, а затем и сама королева. Ее Величество придерживалась прогрессивных взглядов и считала, что чувственную составляющую от разврата отделяет пропасть. Некоторые религиозные деятели были, мягко говоря, не в восторге, а осаждавших перед премьерным показом центральный вход пуритан пришлось утихомиривать полиции, тем не менее очереди вокруг кассы на каждый спектакль заворачивались в крендельки. Эротические сцены были весьма откровенны, на пробы рвались актрисы юные и постарше, неопытные и с именами — как почувствовали золотую жилу. Утвердили меня.

— С радостью.

И ведь не покривила душой. Меня всегда притягивало все необычное, дерзкое. Ну и золотую жилу я тоже почувствовала.

— Вам не было страшно? Или стыдно?

Катрина смотрела на меня во все глаза.

— Я актриса. Мне не бывает стыдно.

Больше мы не разговаривали, а поднявшись, я увидела обнаженную молодую женщину — хрупкую и беззащитную. Свою героиню, Сильви — дрожащую от холода, страха перед неизвестностью и жестоким супругом, рядом с которым ей предстояло пройти все круги ада и обрести любовь. Уколотый палец полыхал огнем, а рука словно заледенела. Странно. Я тряхнула кистью, что‑то под кожей отозвалось пульсацией, будто потянули за невидимую нить. Так, сейчас не время обращать внимания на такие мелочи. Тем более что помощница уже спешила ко мне с платьем, помогла одеться, пригладила волосы.

Все готово, Луиза. На выход!

— За успех! — я подняла бокал.

— За успех! — отозвались остальные.

Стол, накрытый на пятерых, ломился от яств. Голова кружилась — то ли от выпитого вина, которое щедро подливали сидящие по обе стороны от меня кудрявые смуглые близнецы, то ли от восторга. Сияние газовых светильников приглушали абажуры, по выложенным камнем стенам метались тени официантов, тяжелая драпировка портьер, скрывающая окно, окончательно отрезала нас от окружающего мира. В театре осталось море цветов, шумное многоголосье поклонников, не желающих нас выпускать до той поры, пока не получат автографы, подарки и маска невинной Сильви, покорившей публику. Здесь, в узком кругу, в полумраке ложи одного из самых дорогих ресторанов Лигенбурга, можно быть собой.

Так, между братьями больше не сажусь: я встретилась взглядом с Рином, и голова закружилась еще больше. Потянуло на всякие глупости — из тех, что наутро стыдно вспомнить, но вспоминается с трудом. Пришлось напомнить себе, что не сплю с партнерами по спектаклям, даже если сплю с ними по воле сценария. Даже если очень хочется. Даже если пьяна вином и общим успехом. Я сделала вид, что разглядываю картину — весеннее небо и тающий снег, растопыренные пальцы деревьев, сквозь которые вдали виднелся неприступный замок и вскрывшаяся река.

— Никогда бы не подумала, что такое будет пользоваться спросом, — заявила Люсьена — белокурая красотка, игравшая любовницу моего мужа — то есть мужа моей героини, разумеется, — но вы с Рином просто созданы для этих ролей. Если бы я сидела в зале, ревела бы в три ручья. А ты что скажешь, Рин? — проворковала она, повернулась к нему и как бы невзначай коснулась запястья.

Не надо обладать выдающимися умственными способностями, чтобы понять, что Люсьена к нему неровно дышит. Оно и понятно: тело как у античного бога, без малого два метра роста, светлые волосы до плеч и задорные голубые глаза.

— Скажу, что сегодня кое‑кто перестарался, — он выразительно посмотрел на одного из близнецов.

— Ну извините! — прыснул тот. — Это вы там приятными вещами занимаетесь, а мне — кровать расшатывай. Могли бы и сами расстараться.

Я беззлобно швырнула в него салфеткой.

— Тогда нас на следующий день закроют.

— Вот это вряд ли, — Рин пристально смотрел на меня, и мне вдруг показалось, что в глазах его я прочла отражение своих мыслей: «А что, если?..» — От такого дохода в казну они не откажутся.

У него холодные глаза, но я погружалась в них, как в студеное озеро в жаркий день. Зной — мягкий, как патока и жаркий, как приморское солнце после полудня, обволакивал, не позволяя закрыться. Хотелось хватать губами воздух, чтобы от его прикосновений — поцелуев на теле вспыхивали ожоги. Чтобы сильные пальцы сжимали запястья, чтобы нестерпимо ломило поднятые над головой руки, но я не смела просить остановиться.

М — да, Луиза. Кажется, кому‑то надо меньше пить.

— Помнишь, как на репетиции я пытался порвать на тебе платье?

Нет, он точно решил урвать свое, а я сейчас не могу сопротивляться. Не могу или не хочу? Может ну их, эти принципы, ко всем демонам?

— Расскажешь? — Люсьена, до той поры мирно сидевшая рядом с Рином, вцепилась ему в локоть.

— Оставлю это Луизе.

Вот ведь паршивец! Ну что же, хочется ему представления — будет ему представление! Я облокотилась о стол, слегка наклонила голову.

— Один из любимых моментов публики — когда муж разрывает на Сильви платье, — я облизнула губы, дотянулась до бокала с вином, отпила. — На мне остается корсет, нижние юбки и кружевные панталоны. На самом деле ткань уже была надрезана: когда на репетиции мы пытались проделать это с совершенно целым нарядом, я заработала синяк на бедре, потому что у Рина с силой сорвалась рука.

Потом мы вместе хохотали над тем, как сценарист представлял эту картину и несколько раз пробовали повторить. Тщетно. Одно дело разорвать легкое девичье платье из кисеи, совсем другое — атлас или натуральный шелк. Сильви, как замужней особе, уже полагались такие наряды.

Я задумчиво поглаживала края бокала. Его взгляд однозначно говорил о том, что он не прочь увидеть меня без юбок и корсета. На сцене мы делали то, что хотела видеть публика, и немного перестарались: невозможно выразить то, чего не чувствуешь. Но жизнь Сильви не принадлежала мне — ни на минуту нельзя забывать о том, что играешь. Так почему бы не позволить себе сыграть… всего на одну ночь. Почувствовать себя желанной, любимой. Заснуть рядом с мужчиной, проснуться вместе. Всего лишь недолгий обман, но какой сладкий!

Я поднялась, он вскочил следом. В том кабинете мы оставили близнецов, расстроенную Люсьену и остатки приличий. В другое время я бы задумалась о чувствах девочки, но сейчас мне было не до нее. Темное низкое небо, занавешенное тучами поздней осени, манящие уютом окна, свет газовых фонарей, говор на разные голоса, смех, цоканье копыт по мостовой. Холодная морось — не то дождь, не то снег, не только не отрезвила, напротив — ударила по горячим губам иглами контраста.

Рин подсадил меня в кэб, запрыгнул следом и поцеловал страстно, яростно, жарко. Правое предплечье опалило болью, словно кто‑то приложил к коже раскаленное железо. Я вскрикнула, а точнее застонала ему в губы, но он не остановился: отшвырнул мою накидку, расстегнул платье. Совершенно не стесняясь, скользнул руками под сорочку, высвобождая налитую грудь, сжимая ноющие от напряжения соски.

На миг перед глазами помутилось, словно меня целиком окунули в расплавленный металл. Я не взвыть, ни застонать не могла, только хватала ртом воздух. Рин почувствовал или увидел — не знаю, но тут же отстранился. Вместо распаленного желанием мужчины я видела перед собой перепуганного мальчишку — такого, каким он впервые перешагнул порог кабинета антрепренера.

— Луиза, ты в порядке?

Самый дурацкий вопрос, который только можно себе представить. Впрочем, сейчас мне любой вопрос показался бы дурацким: каким чудом я не спятила от такого, если в детстве мне порез пальца казался концом света — непонятно. Приступ миновал, но правое предплечье под рукавом продолжало пульсировать тянущей болью. Трясло в ознобе, и Рин поспешно притянул меня к себе, закутывая в свой плащ.

Он вынес меня из кэба, на ходу бросил экономке, миссис Купер, просьбу вызвать целителя, направился к лестнице. Колотя хвостом, навстречу нам вылетел Арк — огромный черный дог, но почувствовав неладное, заскулил, шумно потопал следом. Мы поднимались, а точнее, поднимался Рин, я же безвольной куклой обмякла в его руках.

— Где твоя спальня?

— Первая дверь налево.

Не такой уж у меня большой дом. Всего три комнаты наверху, две из которых — гостевые. Впрочем, гости у меня бывали редко: кто захочет делить кров со скандальной, пусть и известной актрисой? Пламя свечей мерцало приглушенными огоньками, я позволила себе прижаться щекой к сильному плечу Рина и закрыла глаза.

Когда вошедший в спальню аптекарь, мистер Крауч, застучал нечищеными хлипкими для такой погоды штиблетами по полу, я открыла глаза. Тот бесцеремонно прошелся по дорогому, между прочим, белоснежному ковру, оставляя на нем комья грязи, решительно отодвинул в сторону бледного хмурого Рина: лоб его прочертили глубокие морщины, а в глазах застыла тревога. Я что, так паршиво выгляжу?

— Подайте стул, молодой человек! И посветите.

Мистер Крауч был тощий и высокий, как корабельное дерево. Он снял цилиндр, обнажив лысеющий череп, на поданный стул водрузил саквояж и достал оттуда видавший виды стетоскоп.

— Сознание теряли?

— Нет, — сказала я.

— Да, — произнес Рин.

Я бросила на него испепеляющий взгляд: терпеть не могу признавать свою слабость. Не падала я в обморок, так, ненадолго задремала. За это время он всего‑то меня переодел, укутал покрывалом, и миссис Купер успела за аптекарем сбегать, подумаешь. То, что у меня вся спальня перед глазами плывет сплошным персиковым цветом, не считается.

— Сорочку опустите, — недовольно произнес мистер Крауч. Сразу видно, что подняли его из кровати: край рубашки торчит из брюк, жилет забавно скособочен: верхняя пуговица застегнута в среднюю петлю. — Как себя чувствуете?

Хороший вопрос. Меня бросало то в жар, то в холод, то и дело от корней волос до пяток прокатывались затихающие отголоски боли, виски ныли, правую руку дергало, как от сильного пореза, внизу живота собиралась тяжесть — томительная, жаркая, болезненно — сладкая. Да, весьма необычные ощущения: то ли помирать собралась, то ли мужика подавай.

— Голову поднять не могу, — я запуталась в завязках, но все‑таки справилась с ними и чуть приспустила сорочку, — все тело ломит.

В грудь мне тут же ткнулся потертый коричневый рожок: передвигая его то ниже, то выше, аптекарь придерживал трубки для ушей, которые держались на расшатанном соединителе и честном слове. Он осмотрел меня, несмотря на протесты все‑таки сунул в рот серебряный термометр, измерил температуру, пожал плечами.

— Не в положении, случаем?

— Всевидящий упаси!

Я люблю секс, но и о предохранении и последствиях всегда забочусь: все‑таки не невинная девочка, да и некогда мне детьми заниматься. К тому же, мой постоянный любовник — граф Вудворд, вряд ли бы обрадовался такому подарочку.

— Ох уж эти мне женщины, — пробормотал, аптекарь, наконец, — чуть‑что — хлоп в обморок.

— Обморок?! Вы не видите насколько ей плохо?! — возмущенно воскликнул Рин.

— А вы, молодой человек, не встревайте. Уж я всяко больше вас в здоровье смыслю.

Он взял мою руку, пощупал пульс. От прикосновения ледяных пальцев кожу словно закололо иголками.

— Переволновались, вот и все дела. Выпишу вам капли для спокойствия, завтра с утра они будут готовы, сможете забрать. А это еще что такое?!

Сказать, что не надо мне никаких капель, не успела: внимание привлек черный браслет, обвивающийся вдоль запястья. Откуда?! Я же терпеть не могу браслетов, да и… не браслет это был вовсе. Отняв руку, изучала миниатюрную змейку, неподвижно застывшую под кожей: выпуклую, как вздувшаяся вена — она ничуть не напоминала татуировку или грим. Я коснулась припухшей кожи пальцами, змейка шевельнулась и запястье пронзило болью.

— Вот дерьмо!

Аптекарь вздрогнул, словно я пнула его любимую собачку, отшатнулся — судя по всему, осознал, что «дерьмо» — это еще мягко сказано, а потом с полминуты молча изучал мою руку с безопасного расстояния, как будто змея могла переползти на него. На лбу выступили капельки пота, он долго рылся в саквояже, достал склянку и ложечку. Не меняя позы, готовый в любой момент отпрыгнуть, нанес мазь на кожу над черной гадиной. Она тут же вспыхнула зелеными искрами и зашевелилась. Не знаю, каково было змее, а я зашипела: пульсация — жгучая, раздирающая, прошила запястье и прошла только тогда, когда мне хватило ума стереть дурно пахнущее средство прямо о покрывало.

— Я ничем не могу помочь, — пробормотал аптекарь еле слышно. Как будто я сама этого не знала! — Нужно вызвать полицию.

Пламя свечей колыхнулось, дохнуло жаром на лицо. Только тут я вспомнила о том, что Рин все еще здесь.

— Кто‑нибудь уже скажет, что произошло? — он кивнул на змею и вопросительно заглянул мне в глаза. — Что это?

Мне такого знать не полагалось — магией обладают и ей же обучаются только аристократы, поэтому позволила ответить мистеру Краучу.

— Заклятие на крови.

Он собирался, суетился, бормотал что‑то про полицию, что он обязан заявить, но я слушала его вполуха. В сознании — и без того измученном, окончательно помутилось. Заклятия на крови считались одним из самых страшных преступлений. За такое полагалась смертная казнь, потому что они несли в себе смертельные чары, снять которые почти невозможно. Нужно знать механизм плетения, а его знает только тот, кто работал над наведением. Чтобы выжить, остается одно — следовать заключенному в заклятии посланию и надеяться, что полиция доберется до заказчика и исполнителя.

— Я пойду, пожалуй, — пробормотал мистер Крауч, — ждите полицейского.

Он поспешно ретировался, я даже не посмотрела ему вслед. И коню ясно, какое заключение он сделал по моему поводу:

«Конец подкрался незаметно,

И тело хладное твое

Из дома вынесут с оркестром

Ой е!»

Такое исправить даже магу — целителю не под силу, хотя мне высший целитель не светит, они ходят только к знати. Кому я перешла дорогу? Мало того, что это удовольствие опасно, так еще и сотворить его мог только очень сильный маг. А учитывая, что все маги — аристократы, этот человек должен либо здорово нуждаться в деньгах, либо ненавидеть меня лично. Настолько сильно, чтобы рискнуть титулом, состоянием и жизнью. Чтобы поставить на место зарвавшуюся актриску? Смешно! Да и не было у меня врагов — таких, чтобы на всю жизнь, чтобы на одном поле не сесть гадить.

Кроме де Мортена. И этот как раз на такое способен.

Я с силой ударила кулаками по покрывалу, тугая пружина ненависти, сжатая долгие годы, сейчас медленно распрямлялась. Не имею ни малейшего представления, зачем было ждать столько лет, хотя… пожалуй, понятно. Но если он рассчитывал на положение советника Ее Величества, то здорово просчитался. Я его уничтожу. По стенке размажу! И в первых рядах заявлюсь на показательную казнь. Если, конечно, не сдохну раньше.

На этой мысли меня снова скрючило — так, что я уткнулась носом в подушку и глубоко дышала, пока не отпустило. Рин сел рядом и сжал мои пальцы, в отличие от аптекаря нисколько не опасаясь, что зараза перекинется на него. А зря — некоторые заклятия на крови обладали такими свойствами.

— Не надо, — я слабо дернулась, но он подхватил меня на руки и прижал к себе, укачивая, как ребенка.

— Рин, ты не понимаешь, это опасно.

— Совсем дурная? Понимаю я много чего, в частности, что слишком долго ждал, чтобы вот так просто тебя потерять.

Это еще что за новости?! Я приоткрыла слезящиеся глаза и чуть не задохнулась от встречной нежности и тревоги. Откуда они там взялись, в этих льдинках? Всегда считала себя проницательной, но как‑то умудрилась просмотреть такое. Или это потому, что раньше мне было все равно?

И тут я приняла решение. Неожиданное, нелогичное и такое, о котором после могу пожалеть. Да почти наверняка пожалею.

— Нужно, чтобы ты съездил в Высший Университет Магии.

Рин улыбнулся: должно быть, решил, что я пошутила, чтобы разрядить обстановку.

— Найди Себастьяна Чепмена и попроси приехать, — во рту пересохло: впервые за долгие годы молчания я говорила о своей тайне. — Спросишь его на факультете Целительства. Он мой брат.

Проливной дождь барабанил по крыше кэба, заливал окна так, что в подступивших осенних сумерках почти ничего было не разглядеть. А жаль — район, в который мы ехали, один из самых престижных в столице, с красотами здешних парков и домов мало что сравнится. Впрочем, мне было не до видов: перед глазами все плыло, грудь жгло, сердце сдавило, словно в тисках. Демонова змея выросла раза в четыре, и теперь обвивала предплечье до локтя.

— Это плохая идея!

Себастьян не переставал твердить об этом каждые десять минут, с тех пор как я рассказала о намерении встретиться с заклятым врагом. Он то приглаживал светлые волосы, то убирал за уши длинные вьющиеся пряди и смотрел так, словно я уже привидение. Впрочем, что‑то в этом было. Если герцог не сведет змею, пока я жива, приду к нему после смерти.

— Я все равно с ним поговорю.

Братец вздохнул и сцепил руки на коленях. В пепельно — серебристой мантии студента Университета, поверх белого костюма и стального, под цвет глаз, жилета, он напоминал служителя Всевидящего или даже одного из светлых, который где‑то по пути в грешный мир потерял крылья. Сколько я его помню, Себастьян всегда был таким — утонченным, наделенным немужской красотой. Его длинным ресницам и точеным чертам лица могла позавидовать любая девица на выданье.

— Даже если представить — на минуту, — он подался вперед и вцепился в поручень, когда кэб поворачивал, — что нас не вышвырнут сразу, думаешь, он согласится тебя принять? После всего, что между вами было.

— Согласится, — я кивнула на серебристо — серую сумочку, которая покоилась у меня на коленях, — у меня есть кое‑что. Это сделает его сговорчивей.

И без того светлокожий братец стал совсем прозрачным.

— Сестренка, — голос его сорвался. — Ты носишь оружие?

— Все не так страшно.

— Это не шутки!

— А я не шучу. Дело касается моей жизни.

От озноба зуб на зуб не попадал, пришлось закутаться в накидку и откинуться на спинку. Попасть в городской дом де Мортена без приглашения — не проще, чем войти во дворец, но я была настроена решительно. Заявившиеся ко мне под утро полицейские вели себя так, будто преступница я. Один с видом заправского сыщика все время подкручивал усы и заставил раз десять повторить историю со шкатулкой, потом выспрашивал про моих врагов, а второй что‑то лениво черкал в блокноте. Впрочем, это было бессмысленно: недоброжелателей у меня могло оказаться воз и маленькая тележка — хотя бы из тех же личностей пуританского воспитания, вот только вряд ли кто‑то из них способен на такое.

— Лу, а если это не он?

— Ему же лучше.

— Это очень плохая идея, — снова повторил Себастьян и вздрогнул, когда кэб резко остановился.

Сравнение с дворцом было не случайным. Особняк возвышался среди соседних домов, на первом этаже почти во всех широких окнах горел свет. Обманчивый и опасный, как сияние лампы для мотыльков: тепло и уют не распространялись на непрошенных гостей, а от Винсента Биго, некогда маркиза, а ныне герцога де Мортена, еще в молодости веяло стужей. Страшно представить, каким он стал сейчас.

Братец сглотнул и помог мне выйти, раскрыл зонт, который мало спасал от ливня: подол, несмотря на то, что я его поднимала, мигом пропитался влагой.

— Нам даже не откроют, — на его лице застыл ужас предстоящей встречи пополам с надеждой, что все обойдется. Честно говоря, я уже начинала жалеть, что позволила Себастьяну поехать: уверенности такие разговоры не прибавляли, а мне и без того не по себе! То ли от волнения, то ли от ярости полегчало — уже не так пекло руку, да и перед глазами не мутилось ежеминутно. Будем считать это хорошим знаком, потому что если я не разберусь с этим сегодня, завтра для меня может просто не наступить.

Я решительно поднялась по ступенькам, нырнула под арочный навес центрального входа и постучала — дверной молоток в виде дамы с извивающимися вместо змей волосами напомнил об одной легенде, но как следует проникнуться ей я не успела: тяжелые дубовые двери распахнулись, и высокий седовласый джентльмен смерил нас надменным взглядом.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

На Себастьяна напала немота, такое случалось всякий раз, когда братец сталкивался с высокомерием или грубостью, я же быстро шагнула вперед, оттеснив дворецкого в холл и, прежде чем он успел опомниться, заявила:

— Добрый вечер. Меня зовут мисс Луиза Фоссет, и мне нужно переговорить с герцогом де Мортеном. Дело не терпит отлагательств.

Тот опешил и очнулся только тогда, когда братец бочком пытался протиснуться в дом. Ему это удалось, и теперь мы дружно замерли под бдительными гневными очами слуги, который так и не захлопнул дверь. Очень гневными, потому что все в этом джентльмене — от кончиков начищенных штиблет и блестящих пуговиц униформы до посеребренных возрастом аккуратно уложенных волос источало возмущение.

— Потрудитесь объясниться, — выдохнул он, наконец.

— У меня личное дело к герцогу де Мортену, — я потрясла подол платья, надеясь только на то, что не выгляжу как мокрая курица. Не хотелось бы предстать перед ним в таком неприглядном виде, но сегодня даже погода была против меня. — И чем быстрее вы проводите нас к камину, тем лучше. Потому что сейчас я начну чихать.

Я и правда чихнула: есть у меня такая особенность — стоит немного подмерзнуть, остановиться уже не могу.

Дворецкий подобрался, как легавая перед прыжком.

— Его Светлость сегодня не принимает, мисс… Фоссет, — поджав губы, заявил он, — и даже в приемный день к нему можно попасть исключительно по договоренности. А теперь прошу вас…

Он кивнул в сторону двери, его взгляд однозначно говорил о том, что он думает обо мне и моих манерах, а заодно и о том, где мое место — на улице легко доступных женщин. Себастьян радостно попятился, я же осталась на месте. Седовласый ханжа оказался на удивление прытким: подскочил, схватил за локоть и попытался выдворить меня на крыльцо. А силища у него была ого — го — го! Не ожидавшая такой подлости я сначала уцепилась за тяжелую вешалку, которая от наших телодвижений пошатнулась и со страшным грохотом обрушилась на пол, а потом выхватила у Себастьяна зонтик и от души врезала мерзавцу под коленку. Смотреть он мог как угодно, но вот обращаться со мной подобным образом — увольте!

Дворецкий взвыл и чудом не навернулся через подставку для ног, а я скинула утепленную накидку и устроилась на обитой темным бархатом кушетке, аккуратно расправила платье.

— Так вы пригласите герцога?

— Я приглашу полицию! — прошипел он, потирая ушибленное место. — И немедленно!

— О, не торопитесь. А лучше сразу продумайте, что будете им говорить по поводу скандальной актрисы, прикованной наручниками в холле дома не последнего лица Энгерии.

— Наручниками?!

— Ага, — я демонстративно достала из сумочки наручники — подарочек Вудворда: в постели граф нередко предпочитал быть скованным. Защелкнула один на своем запястье, второй — на подлокотнике кушетки, а ключ бросила в весьма откровенный вырез платья, после чего откинулась на спинку, — ну вот, теперь идите за полицией.

Дворецкий прошипел нечто маловразумительное и метнулся к гостиной. Себастьян же не сливался с темными бордовыми обоями, украшенными узорами на несколько тонов светлее, лишь каким‑то чудом. На лице его проступили красные пятна, казалось, он вот — вот грохнется в обморок, хотя это полагалось сделать мне. Но нет — я чувствовала себя на удивление замечательно. Голова не болела, даже дышалось легче.

Я давненько не бывала в таких домах, даже в большом холле все кричало о роскоши и богатстве: от алой ковровой дорожки, уводящей по широкой с дубовыми перилами лестнице на второй этаж, до роскошной люстры под потолком. Ее сияние ослепляло, а содержание, наверняка, обходилось в кругленькую сумму. Уж кто‑кто, а де Мортен мог себе это позволить.

— Что здесь происходит?

Низкий мужской голос — я уже почти забыла, как он звучит, и как в прошлом от него по спине и рукам бежали мурашки. Только ли в прошлом? Все слова тут же выветрились из головы. Я повернулась и встретила его взгляд — темный, колдовской, невыносимый. Сколько помню, Винсент всегда казался мне жутким, в его присутствии я чувствовала себя маленькой и никчемной.

— Здесь происхожу я, — голос не дрогнул. Сейчас мне здорово помогло актерское мастерство: когда не знаешь, что делать, представляй, что это происходит не с тобой. Отстраненность высвобождает такие стороны души, о которых ты раньше просто не подозревала. — Здравствуйте, Ваша Светлость.

Последние слова я произнесла как можно более небрежно. Винсент смотрел на меня, словно в душу заглядывал, но узнал ли? С одной стороны, не так уж сильно я изменилась за последние восемь лет, с другой… Ну мало ли. Я его никогда понять не могла — то ли смотрит так, потому что убить готов, то ли просто несварение заработал. Я не отводила глаз — несмотря на то, что хотелось залезть под кушетку.

— Немедленно покиньте мой дом, — в голосе звучал металл: он не умел просить, только приказывать, и обычно его слушались. Себастьян, который до этого изображал торшер, сложил руки на груди. Наверное, будь его воля, свел бы их над головой и закричал: «Я спрятался!» — совсем как в детстве, когда мы бегали по дому друг за другом.

— Не раньше, чем мы с вами переговорим, — я указала на место рядом с собой, — присядете?

Винсенту слабость показывать нельзя, иначе от тебя мокрого пятна не останется, но когда этот мужчина слушал кого‑то кроме себя? Де Мортен медленно подошел к кушетке и теперь возвышался надо мной подобно скале.

— Нам не о чем говорить, леди Луиза.

От забытого обращения все внутри перевернулось. Я похолодела, а следом бросило в жар. Странным образом рядом с ним маска не работала, точнее, не работала так, как нужно. Во рту пересохло, по спине струился пот. Я быстро стянула перчатку и подтянула рукав — змея «дремала», обвиваясь вокруг руки.

— Ваше послание?

Винсент грубо схватил мое запястье, потянул на себя, рассматривая отметину проклятия.

— Думаете, я бы ждал ради этого восемь лет? — де Мортен окинул меня злым взглядом. — Вам стоит поторопиться, чтобы успеть нанести визиты остальным недоброжелателям.

Еще и издевается, мерзавец!

Неожиданно он провел пальцами по предплечью — там, где притаилась змея, повторяя ее изгибы. Я дернулась, вспоминая о том, что случилось во время близости с Рином, но боли не последовало. Тварь под кожей ожила и зашевелилась, полыхнула зеленоватым мерцанием, но теперь это напоминало скорее легкую щекотку, а не то, что я запихнула руку в камин. В голове все перемешалось: слова Себастьяна про дурацкую затею, мысли о том, что с нынешним влиянием и возможностями Винсента обо мне никто даже не вспомнит — все стало далеким и ненужным, отодвинулось куда‑то за грань осознания. Я не могла отвести глаз, словно он меня загипнотизировал, сердце забилось часто — часто, дыхание перехватило, а низ живота свело почти болезненной судорогой желания.

Этого еще только не хватало!

Он отпустил мою руку, и все вернулось на круги своя. Точнее, вернулась способность мыслить здраво, а вот желание наброситься на ненавистного де Мортена прямо в холле, невзирая на присутствие братца и околачивающегося где‑то поблизости дворецкого, никуда не ушло. Я больно закусила губу и уставилась на змею, которая на глазах уменьшилась раза в два. Что за…

Додумать не получилось, в сознание ворвался очередной приказ:

— Следуйте за мной.

Я хотела посоветовать ему катиться куда подальше, но вовремя вспомнила, зачем я здесь. Уйти, не получив ответы на вопросы и лишиться единственной возможности спастись? Ну уж нет! Пришлось шустро доставать ключ из декольте, подхватить юбки и бежать следом: ходил де Мортен быстро, даже не остановился, и не оглянулся, не говоря уж о том, чтобы подождать. Ладно, демоны с ним. Главное сейчас — разобраться в том, что происходит, а со своей гордостью я как‑нибудь договорюсь. Потом.

Винсент распахнул двери библиотеки: огромный зал, стены которого занимали стеллажи, посередине стоял массивный деревянный стол, а ближе к окну две тахты, широким шагом прошел внутрь. Он зажег настенные светильники и доставал древние, как история его семьи, фолианты с полок, просматривал один за другим, убирал и доставал новые. Одну книгу небрежно швырнул на стол, она распахнулась, чудом не разлетелась на части. Приблизившись, я увидела на пожелтевших страницах рисунки: ящерицы, змеи, пауки — брр, под ними текст на древнем арнейском. Поневоле пожалеешь, что в свое время у тебя не сложилось с этим языком.

— Лу! — сдавленный шепот. Я подпрыгнула от неожиданности: оказалось, Себастьян призраком следовал за мной. Он умудрился побледнеть еще больше, но держался молодцом. Не завидую я ему, за один день столько потрясений. Еще и занятия из‑за меня прогулял.

— А вы еще кто такой, мистер? — в голосе де Мортена сквозила издевка, словно он только заметил, что я не одна.

— Чепмен, Ваша Светлость. Себастьян Чепмен. Я брат Луизы.

— Подождите снаружи, Чепмен. Это дело касается только меня и леди Луизы.

Братец вылетел из библиотеки раньше, чем я успела возразить. Дверь за ним захлопнулась с треском, лишив меня последней надежды на поддержку. Ну да ладно, хватит и того, что он рядом. Прямо за этими стенами, и если что… А что, если, кстати?

Я принялась с независимым видом рассматривать библиотеку. Книги, много книг, самых разных. Огромные окна, тяжелые портьеры перехвачены витыми шнурами, все в темных тонах: мрачное, подавляющее, как характер владельца. Сыщик из меня паршивый, конечно, но что‑то непохоже, что именно де Мортен возжелал мне смерти. Или все это просто спектакль? Нет, это уже совсем смешно. Зачем ему, если мог просто рассмеяться мне в лицо и выставить вон.

Винсент, до этого увлеченно листавший внушительный том, застыл. Пришлось подойти ближе и выглянуть из‑за его плеча — он был на полторы головы выше. Половину разворота занимал рисунок обнаженной женщины, по телу которой вилась черная тварь: оплетала ногу, тонкую талию и заканчивалась удавкой на горле. Художник явно проникся идеей, потому что изобразил все в мельчайших подробностях. Запрокинутая голова и ужас на лице жертвы, змея больше напоминает экзотическую водную гадину, чем мою маленькую неприятность. Волосы на голове зашевелились, стоило представить, как она превратится в огромное чудовище, несущее смерть.

Словно в подтверждение моих мыслей де Мортен издевательски хмыкнул.

— Интересно.

— Что? — что‑то мне подсказывало, что ничего хорошего я не услышу, но спросить‑то можно.

Винсент повернулся ко мне, прищурился.

— Старинное заклинание, было широко распространено в Темные времена. Первые упоминания о нем встречаются на землях современной Вэлеи, в годы вековых войн. Отправляясь в поход, мужья хотели быть спокойны, что никто другой не займет их место на брачном ложе, поэтому с помощью кровных уз — в прямом смысле, привязывали супругу к себе.

— Что значит — привязывали? — меня передернуло.

— Когда жена изменяла мужу, змея «просыпалась». Если в течение нескольких дней она не находила благоверного и не возвращала ему супружеский долг, изменницу ждала медленная и мучительная смерть. Впрочем, иногда супруг убивал ее раньше.

— Очаровательно!

— И весьма символично. Змея — отражение сути… некоторых женщин.

Щеки вспыхнули. К счастью, у меня нет супруга, и верность мне блюсти некому. Если только… Вспомнился стишок — единственная весточка от «доброжелателя», странная реакция твари на Винсента, необъяснимое влечение к нему, и вот тут мне окончательно поплохело. Я на всякий случай отвела руки за спину и невинно поинтересовалась:

— Для заклятия нужна кровь не только жены, но и мужа?

Вот сейчас и узнаем, кто мне так удружил. В древних семьях испокон веков хранились зачарованные образцы крови каждого члена семьи — с момента рождения, чтобы в случае внезапной, а особенно насильственной смерти аристократа следователь — некромант мог поднять жертву и выяснить, что произошло. Не думаю, что к фамильному ларчику семейства де Мортен было так просто подобраться.

— Да, — брови Винсента снова сошлись на переносице, а взгляд впился мне в лицо. О чем он думает? И почему так странно смотрит? — Либо того, к кому собираются привязать женщину.

Я поискала глазами стул. Хотелось оказаться на краю света, воды или просто сесть. Де Мортен не выглядел заинтересованным, или просто вошел в роль. Хорошая игра ничем не отличается от правды, а при дворе без игр и масок не обойтись. За несколько лет наверняка натренировался по самое не балуйся, а теперь забавляется со мной как кошка с мышкой.

— Как избавиться от заклятия? — я постаралась смягчить звенящий в голосе гнев, зато пальцы сжала так, что ногти с силой впились в ладони.

— Его может разрушить только тот, кто создал.

Винсент пробежал глазами страницу, с силой захлопнул книгу. Решимость в его взгляде смешалась с холодной яростью и карие глаза полыхнули так, что стало не по себе.

— Рассказывайте, что произошло, — он шагнул вперед, я невольно отшатнулась, больно ударилась о стол. Де Мортен приблизился вплотную, и сейчас я отмечала, что он почти не постарел, в темных как смоль прядях не появилось ни одной серебряной, лоб не прочертили глубокие борозды морщин, даже складки в уголках губ едва уловимы. Оно и неудивительно: резкие и даже немного грубоватые черты лица спасала ухоженность, а чувства этому мужчине недоступны. С чего бы меняться, когда единственный кто тебя заботит — ты сам!

Оказаться привязанным к нему?! Да лучше в вонючем пруду утопиться! Понятно, зачем он ждал восемь лет. Когда я перешла ему дорогу, Винсент Биго был сыном герцога. Теперь унаследовал титул отца, а заодно умудрился предотвратить заговор и спасти королеву. Даже если я решу заявить на него в полицию, будет слово актрисы против слова герцога де Мортена. И ведь нашел время, мерзавец, чтобы ударить побольнее! Гад ползучий! Кому поверят? Да неважно! Скандал я ему обеспечу такой, что мало не покажется.

Вряд ли я отдавала себе отчет в том, что делаю, потому что бросилась на него в лучших традициях темпераментных южанок. Вцепилась в камзол с такой силой, что ткань затрещала под пальцами, залепила пощечину и вздрогнула: будто сама себе ладонью по щеке прошлась, а в следующий миг горячие пальцы Винсента уже сомкнулись на моей шее, слова застряли в горле. Лицо де Мортена потемнело, ноздри сильно раздулись, он недобро прищурился. Но тут, видимо, заметил мою щеку, которую до сих пор неприятно жгло, приподнял бровь.

— Интересно, — повторил он тоном ученого, который обнаружил новый вид насекомого.

Демоны, как же я ненавижу этого человека! Вцепившись руками в его запястье, жалела только о том, что оружие — зонтик остался в холле. В коконе платья я была беспомощна, как бабочка в паутине. Одновременно снова накатило желание, сладко заныло в самом низу живота. Прижаться к его губам, почувствовать напор и грубую силу — ощущения, которые я не раз представляла в прошлом. Словно продолжение моих мыслей, он ослабил хватку и сейчас поглаживал впадинку у самой кромки волос. Я с трудом подавила желание запрокинуть голову, с силой оттолкнула его.

— Держитесь от меня подальше!

— Осторожнее, леди Луиза, — процедил Винсент, схватил меня за плечи и резко развернул. — Мое терпение не безгранично.

Поворачиваться спиной к злейшему врагу — плохая идея, еще хуже — оказаться над столом в весьма неприглядной позе, больно упираясь локтями в поверхность и созерцая совершенно не возбуждающие рисунки всяких земноводных. Правда, на земноводных мне стало наплевать, когда де Мортен стал дергать за крючки платья. Я попыталась брыкаться и дергаться, но добилась только того, что оказалась прижатой к столу настолько плотно, что с трудом могла вдохнуть. Он с силой сжал мои запястья, заставляя вытянуть руки, горячее дыхание опалило кожу на затылке. На любовную прелюдию это походило меньше всего, но, что самое ужасное, мне нравилось. Когда пальцы коснулись обнаженной спины, я вздрогнула и глубоко вздохнула.

— Что вы творите, — зло прошипела я, хотя желание стелиться под ним бессовестной простынкой не прошло, только усилилось. — Немедленно…

— Заклятие работает таким образом, — он перебил меня, а дальше словно приговор зачитывал, — что когда жена противится воле супруга, змея становится больше. Если она станет упорствовать…

— Можете не продолжать! — на глаза наворачивались злые слезы — обиды и полного бессилия. Как мое тело при этом умудрялось плавиться от каждого движения — даже грубого рывка, когда он буквально выдернул из‑под меня верх платья и положил ладонь мне на спину, заставляя прогнуться, ума не приложу. Тонкая нижняя сорочка не спасала, соски терлись о грубую ткань корсета. Я словно разделилась на две части, одна кричала во все горло, требуя прекратить это унижение, вторая умоляла продолжать.

Винсент раздевал меня, словно для него это ничего не значило: быстро и равнодушно. Последнее особенно отражалось в его молчании, которое нарушалось только шелестом ткани нижних юбок и моим прерывающимся дыханием. К ногам упал кринолин, и де Мортен ладонью скользнул по внутренней стороне бедра, а затем между ног. Тонкая ткань панталон не защищала от жара, что распаляли жесткие ласки. Я уткнулась взглядом в змею, которая почти скрылась под его рукой, хватала губами воздух и надеялась только на то, что это закончится как можно скорее. Ну, хотя бы в чем‑то повезло: стоило его пальцам скользнуть внутрь, как я забилась в оргазме, насаживаясь на них, сгорая от удовольствия и мысленно проклиная себя и демонова Винсента, чтоб ему всю оставшуюся жизнь страдать от воздержания!

Он отпустил меня также резко, отступил на шаг, и я только чудом не сползла на пол. Уцепившись за край стола, медленно выпрямилась и увидела, как де Мортен вытирает руку платком. Лицо непроницаемое, сквозной безразличный взгляд — как на пустое место. Наваждение рассеялось, уступая место стыду: меня сложно назвать образцом целомудрия, но я никогда и никому не позволяла с собой так обращаться!

Тем временем Винсент потянул меня за руку, рассматривая змею: едва заметная, свернувшаяся на ладони, сейчас она больше напоминала крохотный рисунок тушью. И на том спасибо. Приду домой, приму ванну и забуду обо всем, как о страшном сне. Хотя нет. Не забуду. И просто так этого уж точно не оставлю!

— Кто‑то использовал мою кровь для создания запрещенного заклинания.

— Какая трагедия! — я отдернула руку, разглядывая собственные одежды, которые мне теперь полчаса натягивать в одиночку. И кто будет помогать застегивать платье, скажите на милость?!. — Хм…

До меня только что дошли его слова. Если после всего он продолжает ломать комедию, значит, я все‑таки погорячилась с выводами. Вряд ли это его рук дело. Но тогда чьих?

— Вам повезло, что дело касается меня, — он швырнул платок в мусорную корзину, — и что я этого так просто не оставлю. Приводите себя в порядок, через полчаса вас проводят ко мне в кабинет.

Если бы с потолка упала наковальня в розовый цветочек, мое удивление было и то меньше. Я даже забыла о том, что стою в нижнем белье, внутри кринолина и шагнула вперед. Споткнулась и полетела прямо на него.

— Ценю ваше рвение, — он усмехнулся и, убедившись, что падать больше не собираюсь, отступил в сторону, — но на сегодня с вас хватит.

— На сегодня? — голос предательские сел. — Заклятие было разрушено!

— Кто вам такое сказал? Мы с вами связаны до тех, пока не найдем этого шутника.

Перед глазами потемнело, я не по — женски шумно плюхнулась на стул. Как была, в корсете и панталонах. Двадцать минут позора пережить можно. А если их будет сто двадцать? И не минут, а часов, дней, или, не дай Всевидящий, недель?! Пришлось вцепиться ногтями в колени, чтобы не затопать ногами и не закричать. Каждое утро просыпаться с мыслью, что я в его власти, полной и безоговорочной, выполнять любую прихоть и растекаться под ним безвольной подстилкой… Под ним! Нет уж, увольте. Лучше сдохнуть в страшных муках во цвете лет.

— Ну — ну, не стоит так переживать, — я подняла глаза и встретила его по — прежнему безразличный взгляд, — если вы так терзаетесь сейчас, что же будете делать дальше?

Ответа Винсент дожидаться не стал, развернулся и направился к выходу, а я подхватила со стола книгу и от души запустила в него. Такого всплеска ярости та не пережила: ударилась о дверной косяк рядом с его плечом и разлетелась на множество листов. Де Мортен даже не обернулся.

— Страницы сложите по порядку и принесете мне, — холодно произнес он и напомнил. — Через полчаса, в моем кабинете.

Я пробормотала нечто позволительное актрисе, но совершенно не достойное леди, и показала закрывшейся двери язык. Поднялась, подошла к несчастной книге и снова выругалась: на рассыпавшихся по полу страницах не было номеров.

Кабинет был под стать хозяину: мрачный и темный, не спасало даже мягкое сияние настенных светильников и чья‑то неуместная попытка оживить этот склеп цветами в кашпо. Я устроилась в высоком кресле, разглядывая руку и дремлющую на ней мелкую гадину. Впервые в жизни во мне проснулась кровожадность: хотелось схватить лежащий рядышком нож для резки бумаги и пронзить ее насквозь. И плевать, что больно будет мне! С другой стороны, можно было бы пронзить этим ножом совсем другую гадину, которая сидела напротив и листала принесенную книгу. Разумеется, складывать листы по порядку я не стала — просто сгребла все в одну кучу, запихнула между створками обложки и вручила ему.

— Заклятие связывает жизни, поэтому жены умирали вместе с мужьями.

Я чуть не подпрыгнула: мысли он, что ли, читать умеет?

— У вас на лице все написано, — заявил де Мортен, — из чего я делаю вывод, что актриса из вас тоже посредственная. На случай, если когда‑нибудь все же решитесь оборвать свою жизнь таким пошлым образом, прежде я сломаю вам руку.

Это было сказано будничным тоном, но мой пыл, особенно встрепенувшийся после слов о посредственности актерского мастерства, в котором я выкладывалась на полную, все же поумерило.

— Чего мы ждем? — буркнула я, надеясь, что это «что‑то» разрешится в самом скором времени. Находиться с ним в одной комнате становилось невыносимо, отчаянно хотелось принять ванну и поспать. Особенно учитывая то, что ночка у меня была «веселой», да и день сомнительно задался. Себастьян отправился в Университет, я пообещала написать ему, как все прошло. Судя по тому, с какой прытью он выскочил под дождь, братец был рад, что его джентльменские обязанности по отношению к непутевой сестрице на сегодня исчерпаны.

— Кого. Человека, который может помочь вам с этой историей.

Как будто помощь только мне нужна! Да не встрянь он в эту историю по самые… гм, уши, я бы уже благополучно отбыла в мир иной.

Де Мортен отложил книгу и подвинул ко мне стопку бумаги, чернила и перо.

— Можете начать с составления списка ваших врагов. Сообщите, когда закончатся листы.

Я мило улыбнулась и скрестила руки на груди.

— Не хочу набить мозоль, повторяя ваше имя.

Нет у меня врагов, если уж так подумать. Завистники, недоброжелатели — да, но не больше. Я вообще считаю, что враг — слишком громкое слово, если только оно не относится к сидящему напротив типу.

Де Мортен прищурился.

— Не видел вас много лет, и не видел бы еще столько же.

Я подалась вперед, длинные волосы скользнули вниз — прическу пришлось распустить, потому что с крючками на платье справиться не удалось, и теперь оно то и дело норовило сползти, а декольте стало еще глубже, и добавила настолько мягко, насколько это вообще возможно:

— Взаимно, Ваша Светлость.

К счастью, в дверь постучали, знакомый не с лучшей стороны дворецкий приторно — скисшим голосом объявил:

— Лорд Фрай, Ваша Светлость.

— Хотел бы я сказать, добрый вечер, но погода сегодня словно с ума сошла, — гость прошел к столу, удивленно приподнял брови, глядя на меня: то ли его смутила моя растрепанность, то ли присутствие в принципе — в недрах кресла я спряталась знатно. Тем не менее в отличие от владельца дома, с манерами мужчина был знаком и сразу поцеловал мне руку.

— Лорд Альберт Фрай, — в глубине темно — зеленых глаз мелькнуло узнавание и немой вопрос. Ростом тот ничуть не уступал де Мортену, а вот черты лица были значительно мягче. Двигался он стремительно и плавно, как ртуть, весь его облик говорил о том, что Альберт далеко не прост — под небрежной учтивостью взгляда таилось нечто серьезное и опасное. Каштановые не по моде короткие волосы и интересный разрез глаз — очевидно, в родне у него были потомки древних кочевых народов. Словом, тот самый тихий омут, в который лучше не совать пальцы чтобы освежиться: руку отгрызут по локоть.

Я хотела представиться, но меня опередили.

— Леди Луиза Лефер, непутевая дочь виконта, от которой тот отказался.

Придушить его хотелось уже за одно только пренебрежение, с которым он отзывался о моей семье. Пусть мы с отцом и не ладим, но это не повод позволять всяким там герцогам гнуть нос. Интересно «вежливость» де Мортена распространяется только на меня или у него преждевременный старческий маразм, и он просто забыл о приличиях?

— Берт, прошу, — Винсент даже не потрудился подняться, чтобы поприветствовать гостя. — Леди Луизе не повезло стать жертвой старого вэлейского заклятия, для которого использовали мою кровь.

Альберт не изменился в лице, устроился в соседнем кресле и вытянул ноги.

— Приятно познакомиться, леди Луиза, — одарив меня очаровательной улыбкой, он сразу перешел к делу: меня опять расспрашивали про шкатулку — долго и нудно, хмурились, когда я сказала, что оставила ее в театре и уже сообщила обо всем полиции, и явно воодушевились, когда узнали про записку. Спрашивали и про недругов — я честно назвала одну девицу, которая полгода назад умудрилась насыпать мне в пудру толченого стекла — к счастью, это заметили раньше, чем я успела ей воспользоваться, и прожечь платье перед выступлением. Говоря по правде, я считала, что это большее на что она способна, о чем тоже сказала сразу. Еще вспомнила имя одного баронета, который с завидной регулярностью слал мне письма и расписывал незавидную участь таких греховодниц, как я. Потом расспрашивали о ближайшем окружении, вытрясли все имена за последние несколько лет: Себастьяна, Рина, Люсьены и близнецов, да еще мачехи, с которой я изредка переписывалась. Проверять будут всех, даже миссис Купер, которой не повезло оказаться моей экономкой, и горничную — слишком большую шишку кто‑то зацепил по глупости.

За беседой я тщетно пыталась разгадать, кто же такой Альберт — в обществе де Мортена он чувствовал себя своим, не заискивал и вообще вел себя как в компании лучшего друга. Чем он может заниматься? Частный сыск? Кто‑то из особо приближенных Ее Величества или — что еще веселее, Тайной Полиции? Если так, то я по — настоящему влипла.

После расспросов Фрай вежливо выдворил меня за дверь, и я отправилась в гостиную — разумеется, тоже в темно — бордовых и коричневых тонах, с редкими островками золота и пастели. Сначала хотела устроиться на диване, но уже успела как следует замерзнуть, поэтому выбрала кушетку поближе к камину, обхватила себя руками, чихала в платок и наблюдала, как пляшет пламя внутри резной темно — серой арки. Все лучше, чем смотреть на гобелены с древними сюжетами, где то кого‑то копьем пронзают, то кого‑то за глотку держат. В противовес этому картина над камином смотрелась просто восхитительно: полуголая светловолосая девушка бесстыдно разбросала ноги между атласных покрывал и хитро улыбалась, наматывая на палец длинную прядь. Из‑под приспущенной сорочки выглядывала маленькая упругая грудь с потемневшим соском.

Сейчас, когда эмоции схлынули, я уже могла мыслить здраво. Итак, что мы имеем? Мисс Луизу Фоссет, бывшую леди Луизу, дочь виконта Лефера, которая никому не нужна. И герцога де Мортена, на которого оглядывается весь высший свет Энгерии, особенно после того как его записали в фавориты Ее Величества. Пожалуй, логичнее предположить, что дело в нем, а не во мне. Этого только еще не хватало — оказаться в самом центре придворных интриг! Я и сама не вчера родилась, но там игроки такие, что две минуты не протянешь без должной сноровки.

— Вы еще здесь? — голос де Мортена за спиной заставил вздрогнуть и подскочить.

От резкого движения платье снова поехало вниз, пришлось его подхватить.

— А где я, по — вашему, должна быть?

— У себя дома, собирать вещи. Вы переезжаете ко мне.

— К вам? — я не выдержала и рассмеялась. Вышло немного истерично.

— Если хотите жить, — Винсент взглянул через мое плечо и выше — уж не на девицу ли на картине? Да, точно, на нее. И как смотрит, челюсть только чудом в полу не застряла. В библиотеке я уж грешным делом подумала, что он мальчиками увлекается, потому что так безразлично меня еще никто не лапал. Да и в прошлом не было между нами ничего… такого, что могло бы опровергнуть мою теорию. Кроме поцелуев и подгибающихся от его близости коленей. Зато теперь есть.

— Полицией займется лорд Фрай, от вас требуется только одно: держать язык за зубами. Справитесь?

Почему‑то захотелось повторить трюк с дворецким, и я покосилась на каминные щипцы. Правда, если из‑за заклятия прилетело от простой пощечины, то после такого я несколько дней хромать буду, оно мне надо? Эх, что за жизнь‑то такая!

— И ради такой ерунды, — я выделила последнее слово, — мне обязательно перебираться к вам?

Де Мортен подошел почти вплотную, так близко, что я почувствовала запах одеколона — острый, пряный, волнующий, и мятных сигар. Смотреть ему в глаза было почти больно, но мне не пришлось опускать взгляд: он резко и бесцеремонно развернул меня лицом к картине. Я дернулась, когда его рука скользнула по шее, убирая волосы, но Винсент всего лишь стал застегивать платье. До меня доносилось только едва уловимое клацанье крючков и отчаянное биение собственного сердца, которое только чудом не выскочило из груди.

— Послезавтра. В восемь утра. Опоздаете — будете разбираться со змеей сами.

Удаляющиеся шаги. Я обернулась только когда они стихли, постояла несколько минут, выравнивая дыхание. Дворецкий провожал меня с таким видом, словно я была большой говорящей крысой: голову задрал, смотрит куда угодно, только не на меня. Накидку подавал, держа двумя пальцами, словно какую‑то гадость из отхожей ямы вытащил. Под проливной дождь я выползла без зонта — его уволок Себастьян, закутавшись в плащ с головой, только кончик носа из капюшона торчал. Облегченно вздохнула, наступила в глубокую лужу, но даже это мне настроения не испортило. Бежать, как можно дальше от этого проклятого дома! А что делать дальше, подумаю потом.

Злая, если не сказать больше, замерзшая, промокшая и голодная, я хотела всего лишь отогреться в ванной, смыть с себя прикосновения де Мортена и поспать. Хотя бы несколько часов! Не получилось: дома меня уже дожидался Рин. Сложил руки на груди и прохаживался по холлу туда — сюда, как оживший белобрысый маятник, за ним по пятам следовал Арк. Увидев меня, пес радостно взвизгнул и из огромной угрожающей махины мигом превратился в щенка. Колотил хвостом, поскуливал, тыкался носом в руку. Ставить лапы на плечи я его отучила еще в недалекой собачьей юности, потому что от такого проявления нежности часто оказывалась на полу. Погладила — иначе не отстанет, и указала в сторону гостиной, дог послушно прошлепал туда.

Рин помог мне снять накидку, стянул перчатки, сжал мои руки, согревая их дыханием, а затем увлек в комнату, поближе к камину. Не такому роскошному, как в доме де Мортена, зато без давящей мрачной обстановки, устрашающих полотен и голых дамочек, на которых в моем присутствии беззастенчиво пялятся. Как же приятно очутиться в светлой комнате, где все в кремовых и коралловых тонах, а самое темное, что есть — столик орехового цвета между креслами и диваном. Я взяла подушечку, и мы устроились прямо на ковре. Рин смотрел с удивлением, словно не решался спросить, почему мои волосы не уложены в прическу, а свободно струятся по плечам, но потом просто притянул меня к себе. Ладонь тут же пронзило болью, я поспешно отстранилась, придвинулась ближе к огню — якобы погреться.

— Из полиции новости не самые хорошие, шкатулку они не нашли. После их ухода я перевернул все, но…

— Прекрасно, — буркнула я.

Разумеется, после выступления было не до этой розовой феерии, она осталась в гримерной. В следующий раз буду знать, что домой надо тащить все и сразу. А то мало ли.

— Зато записка осталась! — Рин с видом бывалого сыщика вытащил из кармана клочок бумаги и помахал им у меня перед носом. — Нашлась в твоем халате.

— Позволь? — я взяла листочек из его рук, развернула, разглядывая нарочно растянутые «пляшущие» буквы. Мне почерк ни о чем не говорил, надеюсь, Фраю поможет в расследовании. Кто бы ни стащил шкатулку, он явно очень торопился, если забыл о записке. Или же посчитал, что я забрала ее с собой.

— Я попрошу заняться ужином. Ты, наверное, голодна.

Я молча кивнула и облегченно вздохнула, когда Рин вышел. Тяжело находиться рядом и знать, что ты сама себе не хозяйка. Да и не получалось думать ни о чем, кроме случившегося у де Мортена. Жить вдали от него я буду недолго, а жить с ним… нет, это выше моих сил! Должен же быть другой выход. Разум подсказывал, что другого выхода пока нет, и что он не шутил: с чувством юмора у Винсента туго. Какая‑то подлая частица меня, отравленная заклятием, страстно отзывалась на его ласки. Она же опалила жаром от корней волос и до кончиков пальцев, стоило вспомнить о грубых прикосновениях и небрежности резких движений внутри.

Я похлопала по ковру, Арк немедля подошел, улегся рядом, а я гладила его и пыталась размышлять, как избежать участи личной нимфоманки де Мортена. Пока что в голову ничего не приходило. С магией я не дружу, у большинства женщин магия вообще слабее, чем у мужчин, ну а мне особенно «повезло», только на всякие зелья для красоты гожусь. Если бы бабушка была жива, она бы точно дала совет, но несколько лет назад ее не стало. Дед — жесткий, излучающий здоровье и силу мужчина, после этого начал быстро сдавать. Поразительно, но их брак по расчету обернулся настоящим глубоким чувством. Почему‑то от него давно не приходило писем — даже на мое последнее не ответил, а ведь уже два месяца назад отправила. Потерялось что ли?

— Ужин скоро будет готов, — Рин вошел в гостиную, наклонился и поцеловал меня в макушку, — а ты обещала мне все рассказать.

Что и говорить, мой братец из Университета Магии его здорово заинтриговал.

— Рассказывать особо нечего. Мы сильно поругались с отцом, мне пришлось уехать.

— Сомневаюсь, что все было настолько прозаично.

— В жизни прозы больше, чем поэзии.

— Ты так считаешь?

Я пожала плечами.

— А что думаешь про Сильви и Яра?

Странно, но про наши роли мы никогда не говорили. Зато Рин навел меня на интересную мысль: если представить, что все что происходит между мной и де Мортеном — всего лишь игра, возможно, у меня получится это вынести. Не сойти с ума от влечения, от издевок и пренебрежения, не наброситься на него и продержаться до того, как сцапают мерзавца. Эта мысль настолько мной завладела, что я на какое‑то время потерялась в собственном сознании. Не реальность, игра. Всего лишь роль. Просто… такая пикантная. Ну так мне не привыкать, правда?

— Луиза?

— Сильви — слабохарактерная дура.

— Вот как? — он отстранился, с интересом заглянул мне в лицо. — Что бы ты сделала на ее месте?

— Дала бы муженьку от ворот поворот. Она аристократка, могла развестись.

— Не развелась, потому что полюбила.

— Ну я и говорю — слабохарактерная дура. От такой любви одни проблемы.

Рин покачал головой, улыбнулся, молодея на глазах. Вообще‑то он и так младше меня на два года, а первое время — пока мы притирались на репетициях, приходилось его многому учить. Создавалось ощущение, что это Яр девственница, а не Сильви.

— Ты сегодня странная.

— Я всегда такая.

— Не всегда, — Рин взял мою руку, поцеловал пальцы. — Все совсем плохо?

Ответ сам собой сложился в строки:

«Хотела б я сказать, что плохо,

Но лучше напишу письмо:

Позвольте, буду откровенна… Словом,

Дерьмо!»

Разумеется, вслух я этого не сказала. Признаваться мужчине, который к тебе неравнодушен, что ты становишься озабоченной при виде другого, пусть даже и не по собственной воле — это не драма и даже не фарс, а какая‑то непонятная ерунда.

— Не совсем. Я нашла того, кто может помочь.

— Но?..

— Но благотворительностью этот человек не занимается.

По крайней мере, по отношению ко мне. Я не следила за тем, чем де Мортен занимается. Ну, почти.

— Луиза, если дело в деньгах…

— Дело не в деньгах, Рин.

Он понял: вскочил, сжал кулаки, крылья носа затрепетали. Почему я раньше не обращала внимания, насколько он красив? Настоящей мужской красотой: рослый, сильный, высокие скулы, выразительные глаза под густыми бровями, а когда хмурится — как сейчас, сразу становится жестким, но не менее привлекательным.

— Кто он? — процедил Рин. Арк встрепенулся, поднял голову, напряженно наблюдая за каждым его движением.

— Лучше тебе этого не знать.

Он скрестил руки — так, что светлая рубашка натянулась, подчеркивая крепкие мышцы. Доведись ему схватиться с де Мортеном, неизвестно кто летел бы кубарем с лестницы — разумеется, если магию не использовать. С силой Винсента мало кто способен тягаться, у него это наследственное. Старинный род, корни, уходящие чуть ли не к армалам — древней расе, по преданию не знающих в магии никаких преград. Это сейчас волшебство скорее роскошь, раньше без него было никуда.

— И что же, иначе это решить нельзя?

Я вдруг поняла, насколько устала. Знала, что не обязана перед ним оправдываться, что могу вообще ничего не говорить, но почему‑то произнесла:

— Можно. Если не соглашусь, заклятие убьет меня в течение нескольких дней.

Рин побледнел, а потом с такой силой ударил в стену возле камина, что декоративная фигурка зашаталась и рухнула рядом со мной. Арк прижал уши, ощерился и зарычал, а я схватила его за холку двумя руками. Во избежание.

— Надеюсь, он действительно сможет помочь, — процедил Рин, а потом развернулся и вышел из гостиной. Хлопнула входная дверь, я вздрогнула, как от удара, отпустила пса и медленно поднялась.

Вот и все. Пожалуй, теперь можно спокойно поужинать и принять ванну. А потом этот демонов день наконец‑то закончится.

В назначенный час я стояла у дома де Мортена с дорожным саквояжем и приличных размеров сундуком, в котором весьма сомнительно уместилось все самое необходимое. Только — только начинало светать, все окна были темными. Рядом со мной переминался с лапы на лапу Арк, который тоже не понимал, почему мы встали в такую рань и сквозь густой туман да сырость тащились через полгорода в эту обитель роскоши, где даже кучу на газон наложить страшно: ни листочка, ни пожухшей травинки, только земля в свете фонарей поблескивает тонкой корочкой льда.

От центра столицы место выгодно отличалось тишиной, спокойствием и размеренностью. Казалось, здесь даже время течет иначе — неспешно, в духе светской жизни, которая начинается за полдень. Немногочисленные роскошные особняки только по одну сторону улицы, по другую — набережная с невысокими узорчатыми ограждениями. С реки невыносимо тянуло холодом, я поежилась, чихнула и снова постучала. Уже громче. Вдобавок к озабоченности одним неприятным типом подцепить простуду — это уже слишком.

Раздались шаги, дверь отворилась.

— Вы! — тонко взвыл дворецкий.

— Я!

На сей раз он оказался более прытким и захлопнул дверь быстрее, чем я успела войти. Прелестно, де Мортен не потрудился даже предупредить о том, что я приеду. Вот гад! Раздражение, которое кое‑как удалось успокоить, снова закипело в душе. Я постучала еще. Сильно. Затем ногой — насколько позволяло платье.

— Уходите, или я вызову полицию! — донеслось из‑за двери.

Вместо ответа я набрала побольше воздуха в легкие и заорала во всю силу:

— Винсент! Герцог де Мортен! Скотина бессердечная, я замерзаю у тебя на крыльце! Винсееент!

Голос у меня пронзительный, это мне еще с детства говорили. Нянечка в ужасе делала все, чтобы только заставить меня замолчать. Уж не знаю, на какую сторону выходили его окна, но надеюсь, что во сне он споткнулся об овцу.

Дверь распахнулась снова, на пороге возник пунцовый как вареный атар — экзотический обитатель недр морских, дворецкий.

— Совсем сдурели? — прошипел мне в лицо.

— Я замерзла, — заявила я, — к тому же меня ждут.

— Его Светлость ни о чем таком, — последнее слово он процедил так, словно вымазался в нечистотах, — не предупреждал.

— Значит, у Его Светлости преждевременные провалы в памяти!

— Ни стыда ни совести!

— Я их отморозила, — я решительно шагнула вперед, но он преградил мне путь.

— Вон, я сказал! Убирайтесь, вы, бесстыжая…

— Арк, взять!

Сама не знаю, что на меня нашло, никогда такого не делала. То ли подбодрил очередной порыв пронизывающего холодного ветра, забравшийся под накидку и шляпку, то ли мелочная злоба в глазах этого типа. Пес подобрался, сделал стойку и выразительно рыкнул. Спустя мгновение дворецкий уже лежал на полу, а дог осторожно держал его за горло. Я подобрала юбки, перешагнула через замершего ханжу и прошла внутрь. Решимости моей мог позавидовать взвод королевских гвардейцев, которым сообщили, что пробил час ценой жизни защищать Ее Величество. Я готова была с ноги открывать каждую дверь в доме, чтобы найти де Мортена и высказать все, что о нем думаю, но не пришлось. Герцог соизволил выйти ко мне сам.

Застыл наверху — взъерошенный, с растрепанными волосами, в небрежно застегнутой на несколько пуговиц рубашке и брюках. Либо Винсент спит в одежде, либо полностью обнаженным. Скорее второе. На этой мысли бросило в жар, словно не я только что стучала зубами от холода на пронизывающем ветру. Хорошо хоть голым не вышел встречать, с него станется. Брови сдвинуты, взгляд прожигает насквозь, вид злющий: настоящий лесной шатун, разбуженный посреди зимы. Вот только мне не от него хотелось бежать, а к нему. Несмотря на то, что во всем было виновато заклятие, это удручало. Но ему я своих чувств показывать не собиралась.

— Голосите, как уличная девка, — в комплиментах де Мортен недалеко ушел от своего прислужника. — И что псина делает в моем доме?

— Собака прилагается ко мне, — я с вызовом встретила его взгляд и вздернула подбородок. — Не вы ли велели мне собрать вещи и явиться к вам к восьми утра. Собрала. Явилась. Вы чем‑то недовольны?

— Тем, что вы перебудили всю улицу.

Он перевел тяжелый взгляд на дога, ни слова не сказал, но тот сразу отпустил дворецкого, отступил покорной куклой, попятился ко мне: о магической силе де Мортена ходили легенды, но какого демона он лезет в голову Арку?!

— У вас не собака, а лошадь. Ей место в конюшне.

— Арк останется со мной, — отрезала я, потрепав пса по голове, — хотя я не против конюшни. Все лучше, чем рядом с вами.

Не собиралась я этого говорить, само вырвалось. Он меня разозлил до жути, до зубовного скрежета. Давненько меня никто не выводил из себя — настолько, что все привычные маски сползали в мгновение ока.

Де Мортен зло усмехнулся, медленно спустился по лестнице и подошел ко мне.

— Вас никто не держит.

Дворецкий уже успел подняться, с видом оскорбленного достоинства отряхнуть сюртук, закрыть дверь и потереть горло, после чего замер ожившим изваянием. Надменности в нем не убавилось ни капельки, а я вспомнила, что мой сундучок остался снаружи. Не думаю, конечно, что его мигом украдут в таком районе, но сам факт!

— К сожалению, держит, — я стянула перчатку.

Взгляд де Мортена потемнел еще больше: в такие глаза лучше не заглядывать — пропадешь, а лицо словно непроницаемая маска. Что за ней? Злорадство? Ненависть? Безразличие? Змея пульсировала — за вчерашний день она заметно подросла, и теперь снова обвивалась вдоль запястья. Пока что это никак не отражалось на моем самочувствии, если не считать безумного влечения к мужчине, который сейчас остановился напротив и смотрел на меня сверху вниз. Дело было не в росте, хотя Винсент ощутимо выше, в пренебрежении, от которого хотелось съежиться до размеров муравья и уползти с глаз долой.

— Сочувствую, — он коснулся моего подбородка, заставил поднять голову. — Одна комната на втором этаже. Не место в конюшне, не ковер возле камина в гостиной, а гостевая спальня. Напомнить вам условия?

Пальцы Винсента мягко касались подбородка, но вырываться не хотелось. Да какой там вырываться, если малейшее невинное прикосновение отозвалось тянущим, сладким теплом между ног. Хотелось податься вслед за его рукой, почувствовать ладонь на щеке… А хуже всего было то, что он знал, как заклятие на меня действует.

— Не припомню, чтобы мы обсуждали условия, — холодно отозвалась я, отступая на шаг назад. Он тут же сжал кулак, опустил руку.

— Пока вы живете здесь, делать будете все, что я скажу. Не превращайте мой дом в цирк, не донимайте меня и не оскорбляйте моих слуг. То же касается псины. Ведите себя тихо. Оба.

— Донимать вас? Да чем меньше мы будем видеться, — я беззаботно пожала плечами, — тем лучше.

Уголок его губ едва уловимо дернулся, он повернулся к дворецкому.

— Гилл, проводите леди Луизу Лефер в гостевую комнату.

Тот побелел, когда услышал мое имя. Точно, позавчера я представилась сценическим псевдонимом, а Винсент, похоже, предупредил о визите леди. Этот грубиян все напутал, но его мне было не жаль. Ничуточки.

— Вы мой багаж за дверью оставили, — напомнила я дворецкому, а де Мортен неожиданно заявил:

— И еще. Не вздумайте выходить из дома без разрешения.

От такого заявления я слегка опешила. Он что, серьезно?

— Всякий раз, когда мне нужно будет ехать в театр, — я сделала ударение на последнее слово, — придется спрашивать вашего разрешения в письменной форме? Кстати, если Арка не выгуливать, он живо испортит вам ковры и настроение.

Винсент и бровью не повел.

— Псину поручите лакею. А про театр забудьте, больше вы туда не вернетесь.

— Вы с ума сошли? — я задохнулась от ярости и шагнула к нему. — Сейчас горячий сезон, завтра у меня спектакль.

Де Мортен перехватил мою руку и поднес к глазам: змея заворочалась от его прикосновения, по спине побежали мурашки, сердце забилось чаще. То ли его пальцы были горячими, то ли я не согрелась после улицы, но кисть словно обожгло. Хватка у него железная, еще чуть сильнее сожмет — и останутся следы.

— Женщина, которая живет под моей крышей, не будет играть в театре.

Прозвучало как приказ.

— Я не ваша собственность.

Винсент сжал губы. Казалось, он готов схватить меня за волосы и тащить наверх, в свое звериное логово, чтобы там доказать, насколько я неправа, но он лишь усмехнулся.

— В глазах остальных вы будете ей.

Это прозвучало холодно и равнодушно, а меня выжигало изнутри. Не просто выжигало, колотило от ярости, бессильной злобы и отчаяния. Наплевать на то, как я буду выглядеть, наплевать на заклятие! Театр — это вся моя жизнь, вне его стен, без ставших родными образов я чувствовала себя пустышкой, одинокой и никчемной. Наверное, к работе так относиться нельзя, но я не могла иначе. Я привыкла к чувствам, прописанным сценаристами — настолько, что давно потеряла за ними саму себя. С того дня, как впервые вышла на сцену — а путь этот был не самым легким, делала все, чтобы каждый сидящий в зале верил в моих героинь, радовался и горевал вместе с ними, смеялся и плакал, ждал минуты воссоединения в любви или трагического финала, чтобы часы от поднявшегося занавеса до последнего акта были незабываемыми, яркими, памятными. Я не могу бросить это все, только потому что он так решил!

Де Мортен поднимался по лестнице, а я подхватила юбки, вихрем взлетела за ним, схватила за руку и развернула лицом к себе.

— Вы не можете так поступить, — от волнения голос сорвался, сердце бешено колотилось, — знаю, вам наплевать на мои чувства, но вы прекрасно понимаете, что у меня контракт. Если я откажусь играть, тем более сейчас, мне придется заложить дом. Я потеряю все.

— Зато останетесь живы.

Де Мортен сбросил мою руку и пошел наверх. Я смотрела ему вслед, и не могла поверить, что это происходит со мной. Вчера я думала, что ничего хуже влечения под заклятием случиться не может, но сейчас поняла, как сильно ошибалась. Он уничтожит все, что мне дорого. Сотрет мою жизнь, будто ее и не было, превратит меня в тень.

Пришлось сделать пару глубоких вдохов и сесть прямо на ступеньки. Все можно пережить, пока я жива, ничего еще не кончено. Дом попробую выкупить со временем, или подыскать другой. Я сжала зубы, вспоминая, как выбирала его несколько лет назад, как занималась обстановкой, сколько сил и труда вложила, чтобы сделать его таким, какой он есть — теплым, уютным, не просто четырьмя стенами и перекладинами, а местом, куда хочется возвращаться. Мысль о том, что я его лишусь, была невыносима, но именно благодаря ей вместо обжигающей ярости, туманящей разум, в душе поселилась холодная ненависть. Змея обвивала не только мою руку, она нашла приют в моем сердце.

Последняя неделя выдалась не самой удачной. Попытка воззвать к голосу разума и совести де Мортена, чтобы он позволил отыграть хоть несколько ближайших спектаклей, ни к чему не привела. Точнее привела — к тому, что мне пообещали лично поехать в театр и решить все без моего участия. В том, что он не шутил, сомнений не было, поэтому через скандал и разрыв контракта пришлось поставить точку в карьере актрисы, выслушать много всего приятного от антрепренера — в частности о том, что я всех подставляю, а потом бегать с закладной на дом, чтобы оплатить театру ущерб: билеты на постановки с моим участием были раскуплены до конца года.

За мной постоянно следовал сопровождающий — невысокий неприметный человек, худой, состоящий сплошь из острых углов и вечно теряющийся в толпе. По крайней мере я никогда не могла уловить, когда и куда он исчезал, и откуда потом появлялся. К такому подарочку де Мортена я отнеслась уже гораздо спокойнее, смирилась, что этот тип ходил за мной повсюду, стоило лишь высунуть из дома нос.

Когда все рушится, единственное спасение — представить, что ты на сцене. Занавес будет опущен, грим смыт, опустошенная ролью ты вернешься домой, а назавтра проснешься свежей и полной сил. В жизни все в точности как в спектаклях — и трагедии, и комедии и любовные истории рано или поздно заканчиваются. Не стоит им позволять завладеть тобой без остатка, потому что расплата может оказаться слишком жестокой. Кому как не мне это знать.

Как только я закрыла все дела, центр Лигенбурга — мой любимый центр, с его оживленными улицами, просторной площадью короля Витейра, на которой пестрели палатки ярмарок, украшенный разнообразием фасадов высоких домов, наполненный многоголосьем разношерстной публики, цоканьем копыт, ржанием лошадей, шумом колес экипажей и окриками возниц, стал для меня недоступен. Дозволялось гулять только в парке, который раскинулся сразу за мостом — большом, ухоженном, но таком пустынном, словно я поселилась за городом.

Крайне редко здесь кто‑то встречался, особенно сейчас, в первые морозные дни, когда стужа и близость реки в считанные минуты превращали любого в ходячую сосульку. Не спасали даже теплые платья и удлиненные по моде меховые накидки. За полтора часа я продрогла так, что начала стучать зубами, но возвращаться в дом герцога не хотелось. Вне его стен я чувствовала себя свободной, а возвращаясь, снова оказывалась в мире, с которым мы друг друга взаимно отвергли. В мире, где женщина — всего лишь приложение к отцу, брату или супругу, где замужество равносильно заточению, и где твоя самостоятельность заключается только в решениях, что надеть на бал в очередном сезоне.

Начинало смеркаться, становилось еще холоднее, пришлось волей — неволей поворачивать назад. Арк трусил по краю склона, ведущего к воде, изредка оглядываясь на типа, чья остроугольная фигура маячила в отдалении.

— Мне он тоже не нравится, — мои слова поглотили отчаянные женские крики:

— Элизабет, осторожнее! Элизабет!

Навстречу мне бежала раскрасневшаяся девочка лет пяти, ленты на ее шляпке развевались на ветру, а глаза сияли озорством. Женщина — достаточно пышнотелая, за ней явно не поспевала. Нянечки с непоседливыми детьми в этой пустоши встречались чаще всего, да еще изредка пожилые пары, чинно прогуливающиеся под ручку — остальные спали до обеда, а вечера либо коротали у камина, либо выезжали в свет.

— Собачка! — малолетняя фея бросилась к Арку прежде, чем я успела что‑либо сделать. Поскользнулась на обледеневшем краю, а спустя мгновение уже покатилась вниз, к реке. Женщина издала душераздирающий вопль, а я сама от себя такой прыти не ожидала: через газон пролетела стрелой, бросилась вниз, и, разумеется, запуталась в юбках. Не знаю, как это выглядело со стороны, но преодолев несчастные несколько ярдов на пятой точке — со свистом в ушах, под хруст замерзшей травы, ломающегося кринолина и собственные звучные ругательства, девчонку я подхватила у самого края. Она зыркнула на меня — глазищи огромные, перепуганные, но не заревела, а рассмеялась. Радостный лай скачущего рядом пса возвестил о том, что Арк тоже находит это забавным. А вот голосящая на возвышении дама и мой остроугольный невидимка явно были на другой волне.

— Все в порядке? Не ушиблась?

Та покачала головой, широко улыбнулась.

— Нет! Мне даже понравилось!

Пока мы с мелкой хулиганкой взбирались по склону наверх, я умудрилась еще раз навернуться, чем вызвала очередной взрыв заливистого хихиканья и игривое поскуливание дога. В конце концов, именно он вытянул меня наверх — ну не предназначены мои сапожки на высоком каблуке для такого задорного времяпровождения.

— Мисс Элизабет, матушка меня убьет! Посмотрите, во что вы превратили свою одежду!

Женщина бросила на меня быстрый взгляд, схватила воспитанницу за руку и потащила за собой. В том, что Элизабет сегодня достанется, не было никаких сомнений: сначала от нерадивой нянечки, потом от матери. Я проводила их взглядом и подумала, что хотела бы оказаться на ее месте, всего лишь на один вечер. Маму мне знать не довелось — она умерла в то утро, когда я появилась на свет. Поэтому я терпеть не могу отмечать Рожденье.

Мимо нас прошел фонарщик, разбрасывая по парку огоньки. Одного взгляда вниз хватило, чтобы понять, что платью пришел конец. Но весь размах катастрофы удалось оценить, только оказавшись напротив большого, в полный рост, зеркала в холле. Накидка в грязи, из‑под юбок выглядывал почивший смертью храбрых кринолин, перо на шляпке поломалось, в растрепанных волосах торчали сухие травинки и в целом я выглядела так, словно валялась по земле, как это любил делать Арк.

К несчастью, де Мортен выбрал именно этот момент, чтобы появиться в холле. Он выглядел безукоризненно, в белоснежной рубашке и темном сюртуке — видимо, собирался на какой‑то светский прием. Винсент приподнял брови, и под его насмешливым взглядом я почувствовала себя поросенком.

— Ваша псина дурно на вас влияет.

Я сдернула шляпку и критически осмотрела. Один край был погнут, но в целом ничего страшного, починить можно.

— Вы на меня влияете не лучше. Кстати, когда Ваша Светлость соизволит уделить мне немного времени?

Рядом с ним змея пусть медленно, но все же росла. Сейчас она даже до середины предплечья не доставала, но сама суть мешала мне спать спокойно.

— О чем вы хотели… поговорить? — он выделил последнее слово, а я поймала себя на мысли, что пялюсь на его губы, представляю, как он меня целует, сердце заходится в бешеном ритме. Гадина тут же отозвалась пульсацией, и я с силой сдавила запястье.

«Гореть бы тебе синим пламенем, червяк позорный!»

— Почему эта дрянь все еще растет? Вашими стараниями я ни к кому из мужчин не приближаюсь даже чтобы поздороваться. Делаю все, о чем вы меня просите…

— Она будет расти в любом случае.

Я недоверчиво замерла.

— Но вы говорили, что заклятие не позволяет противиться воле… мужа, и что не должно быть измен.

— Еще я говорил, что мы с вами связаны до тех пор, пока оно не будет разрушено. Чтобы свести его действие к минимуму… — Винсент приподнял брови.

Не нужно быть провидицей, чтобы понять, на что он намекает. То есть я конечно догадывалась, что благодаря какому‑то доброжелателю буду сходить от желания к де Мортену с ума, но чтобы близость с ним стала жизненной необходимостью?!

— У вас все?

Я подняла на него растерянный взгляд. Если честно, поговорить я хотела не только об этом. Чудо — послание, прилагающееся к шкатулке, я передала Винсенту сразу, а вот он до сих пор ни словом не обмолвился о том, как идут дела.

— Как продвигается расследование? Могу я чем‑нибудь помочь?

Интерес во взгляде де Мортена тут же сменился легким раздражением.

— Вряд ли, — он кивнул на меня, явно намекая на изодранное платье. — Вас лучше даже из комнаты не выпускать, не говоря уж о чем‑то большем. Когда все закончится, узнаете об этом первой.

Винсент прошел мимо меня, словно я была вешалкой.

Спокойно, Луиза. Это всего лишь игра, а желание столкнуть де Мортена с той самой горки — ну, спишем это на временное помутнение рассудка.

— Ваша Светлость, еще вопрос можно? — получилось даже не язвительно.

Он развернулся, окинув меня нетерпеливым взглядом, словно спрашивая: что еще?

— Почему вы ведете себя, как последняя скотина? — мило поинтересовалась я, но ответа дожидаться не стала. Насладилась сиюминутным замешательством, подхватила перепачканные юбки и гордо потопала к лестнице. Считает, что со мной можно обращаться, как с вещью, ни о чем не рассказывать, спокойно выдернуть из привычной жизни, что место женщины в спальне, а не на сцене? Отлично! Ночью я ему такое представление устрою — мало не покажется!

В комнате было тихо и тоскливо, хоть вой. Темные плотно задернутые портьеры, темный балдахин над огромной кроватью с высоким резным изголовьем, темная мебель. Самую чуточку спасало положение светлое постельное белье и кремовая обивка кушетки и в тон ей покрывало со строгим узором. То ли у де Мортена была такая мрачная жизнь, то ли он просто не любил гостей, хотя скорее всего и первое, и второе. Насколько я помню, в прошлом Винсент тоже не жаловал общение, многие и сами его сторонились — из‑за тяжелого взгляда казалось, что он смотрит прямо в душу.

Спальню озарил неяркий свет: я включила газовые светильники — здесь они были повсюду, не каждый может себе такое позволить, как и камины во всех комнатах — пододвинула к комоду стул и устроилась возле зеркала. М — да, придется потрудиться: под глазами залегли темные круги, волосы торчат в разные стороны. Пожалуй, единственный плюс в доме де Мортена — ванная комната. Горячая вода спасет мир — в такой ванной можно нежиться и не думать о том, что через пять минут придется звать служанку с тазиком или выскакивать и насухо вытираться жестким полотенцем, чтобы не замерзнуть еще больше.

Горничная, с которой я столкнулась на этаже, тут же засуетилась, предлагая помочь, но я покачала головой. Что, у меня сил не хватит кран с водой открыть? Хотя от приятной компании не отказалась бы, в этом доме слуги держались подчеркнуто вежливо, всегда были готовы помочь, но никогда просто поболтать. Дома, с миссис Купер, камеристкой и горничной мы могли вместе устроиться в столовой и разговаривать обо всем на свете, но среди знати подобное считалось моветоном. Гилл больше не пытался на меня нападать, но чопорное, сквозь зубы, «леди Луиза» его устами звучало как «бесстыжая девка». Я была не в обиде: такие люди как птицы — чернокрылки — если никому на голову не нагадили, день прошел зря.

Я не стала задергивать шторки, отделяющие ванну от умывальни. Положила под голову полотенце, устроилась поудобнее и созерцала то серебристо — серый кафель и картину с городским пейзажем, то густой снег за окном. Этот, наверное, еще растает, а вот следующий уже может лечь. Хорошо бы! Там и до катка недалеко. Правда, мне скорее всего каток не светит, у меня же прогулочный маршрут всего один в двух направлениях: склеп — мост — парк. Парк — мост — склеп. То есть дом.

Сам собой сложился стишок.

Вы запретили мне работать,

Вы запретили мне гулять,

А завтра буду только с разрешенья

Дышать.

Надо будет записать и отнести ему в кабинет. Или оставить на самом видном месте в гостиной. Я представила на месте узорчатой курительницы в виде дракона де Мортена, прицелилась и запустила в него мочалкой. Он проехался по подставке для раковины и с грохотом свалился на пол. Маленькое хулиганство не помогло: настроение продолжало ухудшаться. Я привыкла быть в центре внимания, привыкла сама за себя отвечать, а теперь что? Сижу в горячей водичке, как изнеженная аристократка, пенные пузыри гоняю.

Утешившись тем, что без ванной не обойтись, я все‑таки позволила себе еще с полчаса праздного безделья, после чего всерьез занялась реализацией коварного плана. Откопала все компоненты для зелий, которыми пользовалась по большим праздникам, они у меня хранились в большом кованом ларце, под замком. Еще бы — Луиза Фоссет не была благородных кровей, поэтому все что я делала, делала под покровом ночи. Как‑то на кухню зашла горничная, водички попить, так я чуть на себя почти готовый крем для улучшения цвета лица не вылила. Вообще‑то я редко прибегаю к магии красоты, но тогда у меня выдалась насыщенная неделя, постоянный грим опять же… Словом, пришлось. С удовольствием занималась бы этим для других — давно мечтала о своем магазинчике, но тут, увы, нужна лицензия, а это светит только аристократам.

Зато сейчас можно было не прятаться, поэтому захватив с собой все добро, я спустилась на кухню. Увидев меня, повариха — тучная миловидная особа в накрахмаленном фартуке, с убранными под косынку волосами, мигом подобралась.

— Ужин будет вот — вот готов, леди Луиза. Вам подадут в столовой, как обычно.

Угу, как обычно. Ела я в одиночестве — де Мортен не садился со мной за стол, даже если мы — а такое случалось редко, совпадали по времени. Просто кто‑то очень любил поспать и выползал из кровати, когда я уже обедала. А еще кто‑то очень не любил меня.

От печи тянуло свежей выпечкой, в большой кастрюле булькал ароматный суп с травами. У меня даже в животе заурчало.

— Элия, у вас лишней кастрюльки не найдется?

Та опешила — то ли от просьбы, то ли потому, что я назвала ее по имени.

— Найдется, но…

— Вот и ладненько.

Я подхватила поданную посудину и устроилась за соседним столом. Кухня здесь большая, сразу видно, для нескольких поваров на случай большого приема, поэтому есть где развернуться. Водрузила ларец перед собой, достала мешочки и склянки и принялась смешивать нужные пропорции. Изредка приходилось подглядывать в блокнотик, который лежал тут же, но в основном все делала по памяти.

Повариха с любопытством поглядывала на меня, особенно когда я поставила кастрюлю на огонь и из нее полетели сиреневые искорки. Значит, не разучилась еще. Проблема в том, что если долго силой не пользоваться, она может угаснуть. Совсем. Рецепт‑то для всех один и тот же, только у обычного человека вместо действенного зелья получится мутное варево, которым только врагов травить.

— Вы что же, магию разводите? — ахнула она.

— Ага.

Развожу в прямом смысле. Пыльца серебрянки, масло лейского ореха, ягоды зоряны фиолетовой, весский порошок и водичка. Обыкновенная, питьевая. Ей и развожу.

— А что это будет? — любопытство пересилило этикет.

— Отрава для герцога, — заметив, как та изменилась в лице, поспешно добавила, — снадобье очарования.

Хотя одно другого не исключает. Теоретически, я для него — яд. Значит, это отрава.

— Вот оно как!

— Хотите, поделюсь? Все равно его много получится.

— А что оно делает?

— Мгновенно снимает усталость, — собственно, как раз то, что мне сейчас требовалось. — Никаких темных кругов под глазами, кожа гладкая, сияющая. Если пить пару дней, ломкие волосы восстанавливает, морщины разглаживает. А если неделю, даже похудеть можно.

На последних словах Элия заметно воодушевилась, а потом мы с ней как‑то на удивление ладно разговорились. Снадобье пользовалось особой популярностью в сезон приемов и балов: лучше способа быстро привести себя в форму перед выходом в свет и придумать сложно. Разумеется, никакого отката в отличие от дешевых подделок — от последних вечером можно было плясать красавицей, а наутро проснуться, усыпанной прыщами.

Первый за последнюю неделю вечер, когда я ужинала не в одиночестве, получился на удивление уютным. Мы болтали обо всем, обсудили Гилла, мрачную обстановку особняка — оказывается, не я одна называла этот дом склепом, и только когда на кухне нарисовался дворецкий с вечно поджатыми губами, пришлось спешно уйти: не хотелось для Элии неприятностей. Я оставила ей большую часть снадобья, сама выпила полчашки — ровно столько понадобится, чтобы достойно сыграть встречу с де Мортеном.

К образу тоже подошла с особой тщательностью: тонкая сорочка в пол — не для сна, разумеется, а для того, чтобы ее снять. Светло — голубая, атласная, с жестким лифом на шнуровке, сверху полупрозрачный пеньюар. Волосы расчесывала долго — они отчаянно путаются, особенно после ветра в сочетании с ванной. Когда я крутилась, придирчиво разглядывая себя со всех сторон, они переливались золотом и бликами огненных всполохов. Надо отдать должное, старалась не зря: выглядела отдохнувшей и свежей, будто только что вернулась с побережья. Разве что загара нет, ну так он на мою светлую кожу никогда не липнет.

Часы пробили полночь, я как раз вплетала в свободную косу голубую ленту. Незнакомка в зеркале улыбалась — невинно, откровенно и в то же время завлекательно, у нее не было никаких счетов к мужчине, с которым она собиралась провести ночь. Проще говоря, ей было все равно.

Винсент возвращался позже, но я решила ждать в его комнате. Устроилась на кровати, откинула край пеньюара и принялась рисовать узоры на покрывале. Спальня де Мортена была побольше, а так почти ничем не отличалась от моей. Разве что здесь пахло мятой и табаком, а на столике вместо всяких флакончиков стояла пепельница. Я подавила порыв уткнуться носом в подушку и вдохнуть полной грудью — его запах действовал на меня одуряюще. К счастью, эту глупость я сделать не успела: в коридоре раздались уверенные шаги, а затем дверь распахнулась.

Де Мортен решительно вошел в спальню, снял сюртук и бросил в кресло, замер возле камина, обрамленного темным мрамором, рассматривая яркие всполохи огня. Плечи напряжены, а поза выдавала усталость: погруженный в свои мысли, меня он даже не заметил. Мне всегда казалось, что этот мужчина сделан из камня и стали, высокомерный, холодный, расчетливый. Но каков он настоящий?

Винсент словно очнулся, потер глаза и расстегнул жилет. Возможно, так бы и продолжил раздеваться, но видимо почувствовал мой взгляд, потому что резко повернулся в сторону кровати и замер. Все злоключения, что я испытала по его милости, а заодно и часы подготовки к маленькой мести, стоили этого мгновения, особенно когда он нахмурился и яростно сверкнул глазами.

— Ошиблись комнатой?

— Вы так и не удостоили меня визитом, — я медленно приподнялась, от чего пеньюар скользнул с плеча, капризно надула губы. — А я ждала! Каждую ночь!

На самом деле после всех тревог и волнений я падала на кровать и засыпала, как убитая, но он‑то об этом знать не мог. Да и вряд ли у него был с десяток любовниц под заклятием, чтобы проверить, как оно действует на хрупкую женскую психику.

Взгляд де Мортена скользнул по моему телу, от неприкрытых сорочкой щиколоток до глубокого выреза на груди, глаза его потемнели еще сильнее. От одного только взгляда стало жарко, во рту пересохло, словно я брела по пустыне несколько дней, не имея возможности сделать даже глотка воды. В каком‑то смысле так оно и было, поэтому сейчас так сладко кружилась голова.

Он подошел, оперся о кровать, навис надо мной.

— И чего же вы хотите?

Читать стихи с выражением. Эротические. По ролям. Даже оделась соответственно, что тут непонятного?

Я невинно взглянула на него, провела пальцами по его щеке и ответила на выдохе — низким, чувственным голосом:

— Вас.

Винсент перехватил руку, резко притянул меня к себе и впился поцелуем в рот. Властно, жадно, вжимая меня в свое тело. Если мгновение назад мне было жарко, то сейчас я просто плавилась словно свеча. Он то сминал губы, то прикусывал их, то почти нежно ласкал языком, а его руки не позволяли отстраниться, спрятаться от наваждения и его демонической власти. Вожделение собиралось сладкой тяжестью внизу живота, между ног стало влажно. Дыхание сбилось, я готова была задохнуться, только бы Винсент не отпускал, но он меня оттолкнул — так, что я упала на перину.

— Насквозь фальшивы, как и все ваши куклы, — его голос — низкий, завораживающий, сейчас звучал так, что стыла кровь. Хотелось завернуться в теплый плед, и желательно в другой комнате. — Странно, что держите псину, потому что натура у вас кошачья.

— Недавно вы намекали на мою змеиную сущность, — я невольно облизнула пересохшие губы. Стоило больших усилий не отпустить маску.

— Это был комплимент, — де Мортен шагнул ко мне и, прежде чем я успела отпрянуть, уже оказалась на животе. Он без труда удерживал мои запястья, провел по ноге, задирая сорочку. Там, где его пальцы касались змеи, вспыхивали искры — зеленоватое свечение разрывало полумрак, чувственные ощущения заклятия растекались по предплечью мягкой, будоражащей дрожью, а от прикосновений к внутренней поверхности бедер хотелось стонать в голос. И все же я нашла в себе силы прошептать:

— Повторяетесь, Ваша Светлость.

Он не ответил, отпустил мои руки и с такой силой рванул шнуровку лифа, что затрещала ткань. Опираясь на локти, я приподнялась и бросила на него взгляд через плечо, с лихвой возвращая его дерзость, а в следующий миг вскрикнула — Винсент накрыл ладонями отяжелевшие на весу груди, сжимая и поглаживая напряженные соски. Всякий раз, когда он задевал их или обхватывал кольцом пальцев, я кусала губы, вздрагивала и подавалась назад. От желания болезненно ныл низ живота, хотелось почувствовать его в себе или чтобы ласкал ниже — пусть даже небрежно и грубо, как в библиотеке.

Я пришла, чтобы привлечь внимание де Мортена, чтобы доказать, что он ко мне неравнодушен. Что же, его неравнодушие сейчас вжималось в мою промежность, и я с трудом сдерживалась, чтобы не начать тереться о жесткую ткань брюк, как блудливая кошка, которую на всю весну заперли в кладовке. Когда его пальцы скользнули внутрь, растягивая, я уже была вся влажная. Собирается он меня трахать или нет — наплевать! Я всхлипнула, когда горячая ладонь скользнула по клитору, бесстыдно вжалась в его руку, а спустя миг короткого многообещающего удовольствия этот гад отстранился!

Я чуть не взвыла от разочарования — острого, обжигающего ничуть не меньше, чем пламя заклятого желания. А потом все началось по новой: он заставил меня подняться и теперь прижимал к себе спиной. Винсент терзал губами мою шею и плечи, сжимал ноющие соски, а я выгибалась навстречу его прикосновениям, не сдерживая стонов. Он скользнул рукой между моих бедер, и я шумно выдохнула, с трудом сдерживая порыв перехватить руку, направить в себя пальцы и двигаться, пока мир перед глазами не разлетится разноцветным калейдоскопом оргазма.

Дразнящие ласки перешли в издевательски — жесткие, Винсент поглаживал внутреннюю поверхность бедер, мял ягодицы, его пальцы скользили между складок, касаясь входа, теребили болезненно — чувствительный клитор, и от этого контраста я сходила с ума. Он водил меня по краю, не позволяя кончить, я хватала воздух ртом, колени дрожали. Наслаждение собиралось внизу живота мучительным, тянущим ощущением. Неужели это чувственная пытка наконец‑то закончится?

Ожиданиям было не суждено оправдаться — меня снова отпустили и швырнули на постель, на сей раз на спину. Перед глазами все плыло, но мне удалось задержать на нем взгляд. Винсент не стал раздеваться, но и так заметно, что он отлично сложен. Сильный, мощный, хищный. И сейчас его добычей была я. Додумать не успела, потому что де Мортен задрал мою сорочку выше головы, тем самым спеленав руки и лишив возможности его касаться.

— Что вы творите?!

Язык отказывался слушаться, голос дрожал. Тело превратилось в натянутую струну неудовлетворенного желания, готовую вот — вот порваться ко всем демонам.

— Разве вы не за этим пришли?

— Я пришла к вам.

Де Мортен приподнял бровь и склонился надо мной. Когда его зубы сжались на соске, взвизгнула во весь голос: острая ласка отозвалась болью во всем теле.

— Хватит! — сдавленно пробормотала я, задыхаясь. — Демоны вас раздери! Или вы сейчас меня трахнете, или…

— Или? — уже за одну эту насмешку стоит его придушить. А может быть за то, что после «или» мне добавить нечего.

— Пожалуйста, — пробормотала я и добавила уже тише, заранее себя ненавидя. — Я больше не выдержу. Я хочу вас.

— Похоже на правду.

Новый поцелуй — почти нежный, хотя мне было не до того, выветрил из разума оставшиеся мысли, я забыла про роли, и кто я, и где нахожусь. Когда он наконец‑то вошел в меня, резким рывком наполняя собой до предела, это было больно, но я не могла дальше сдерживаться: терялась в ощущениях и жгучих глазах, всхлипывала и вскидывала бедра — до тех пор, пока мощная судорога удовольствия не пронзила низ живота. Я задрожала, затем еще и еще. Его сильные толчки разливали по телу новые волны наслаждения, в какой‑то миг Винсент содрогнулся вместе со мной. Я услышала его хриплый стон, и наваждение рассеялось.

Он все еще был во мне, но, что самое ужасное, хотелось задержать мгновение этой близости.

— Ненавижу… — яростно прошептала я. — Как же я вас ненавижу!

— В этом вы поразительно искренни, — Винсент приподнялся на руках, освобождая меня, только вместо радости я испытала лишь разочарование. — Пожалуй, только в этом.

Равнодушие в голосе хлестнуло наотмашь. Он поднялся, застегнул брюки и убрал прядь волос, упавшую на лицо, жестко взглянул на меня. А я уж было подумала, что ему ничто человеческое не чуждо.

— Зато вы просто кладезь чувств! — приподнявшись на локтях, прошипела я. — Будь моя воля, обходила бы вас стороной, даже если бы вы остались последним мужчиной в Энгерии!

Лицо его исказила ярость, а глаза сверкнули так, что чудом не поразили молниями. Де Мортен схватил меня за локоть, сдернул с кровати и потащил к двери, не позволив даже надеть туфельки.

— Вы ни демона обо мне не знаете, — прорычал он, — и никогда не стремились узнать! Так что держите домыслы при себе, или я своими руками вырву ваше тщедушное сердечко, леди Луиза.

Винсент буквально вытолкнул меня в коридор и, прежде чем я успела хоть слово сказать, дверь перед моим носом захлопнулась с оглушительным треском. Подобрав расползающуюся сорочку — он ее все‑таки разорвал, кутаясь в пеньюар, я побрела в сторону своей комнаты. В такой ярости я видела его впервые — обычно большее, что он себе позволял, это пригвоздить неугодного взглядом к любой попавшейся поверхности. Чаще всего, к полу, чтобы удобнее было смотреть свысока. Что на него нашло?

— Его Светлость уже уехал, — довольная физиономия Гилла только подстегнула смятение, что я испытывала после вчерашнего. Проснувшись, я снова и снова прокручивала в голове наш вчерашний разговор и пришла к выводу, что его стоит закончить. Возможно, мне даже придется… извиниться.

Слова Винсента меня по — настоящему зацепили. Он говорил, что я никогда не пыталась его узнать, но разве это так на самом деле? Да, встречались мы нечасто, но каждый его визит был отмечен превосходством. Все разговоры велись на отстраненные темы — как, впрочем, и положено во время ухаживаний. Я ни разу не почувствовала себя нужной, скорее, просто девчонкой, которой посчастливилось быть отмеченной сыном герцога, чтобы в будущем поселиться в его жутком родовом замке.

Признаться, этот замок — огромный, мрачный, возвышающийся в окружении леса и холмов, пугал меня не меньше, чем будущий муж. В те годы Винсенту было немногим больше, чем сейчас мне, но он не испытывал уважения даже к возрасту моего отца. Единственный из нашей родни, с кем он держался на равных, был дед. Дед, который с радостью принимал меня даже после жуткого скандала. А ведь я так и не дождалась от него письма.

Перед отъездом я попросила миссис Купер пересылать мою почту сюда и оплатила экономке жалованье на несколько месяцев вперед, потому что все еще не теряла надежды выкупить дом, когда этот кошмар закончится.

— Гилл, на мое имя не было писем?

— Ни единого. И еще. До возвращения Его Светлости вам запрещается выходить.

Слово «запрещается» он произнес таким тоном, словно конфету облизывал, смакуя.

Я пожала плечами и отправилась завтракать. Что я, один день не перебьюсь без прогулок? Тем более что погода была мерзопакостная — если всю ночь и с утра снег валил хлопьями, устилая ковром улицу и парк, укутывая деревья, то ближе к обеду все растаяло и пошел дождь — да такой, что стекла заливало потоками и пришлось зажечь светильники, чтобы не ослепнуть, пока буду писать письмо. Я интересовалась у деда, как идут дела и готово ли поместье к холодам, а заодно спрашивала, согласится ли он принять меня ближе к Празднику Зимы. Жил он не в пример отцу далеко от Лигенбурга, ехать около двух суток на поезде, а в дилижансе и того больше, поэтому стоило поинтересоваться заранее.

Ближе к вечеру я зашла поболтать к Элии, но Гилл словно чуял, тут же следом влетел на кухню, и мне пришлось уйти. В конце концов я нашла приют в библиотеке, где состоялось наше первое… гм, близкое знакомство с Винсентом. Если так можно назвать то, что он разложил меня поперек стола и доставил удовольствие. Мысли об этом не вызывали ни стыда, ни сожалений. Разве что легкий прилив возбуждения, даже несмотря на прошлую ночь. Я провела пальцами по краю стола и отправилась изучать книги. Задержалась возле полки, с которой он достал книгу с описанием заклятием. Если не ошибаюсь, она была на вэлейском, пусть и на старом. Вэлейский я знаю, в детстве в меня гувернер вбивал его так, что до сих пор забыть не могу.

Я прикрыла глаза, вспоминая обложку: кажется, темно — зеленая, с тонкими золотыми уголками. Вот, точно! «Вэлейские заклятия и ритуалы». Я вытащила тяжеленный том, включила лампу и устроилась на стуле, стараясь не думать о случившемся здесь.

От описаний в книге волосы на голове шевелились. Все‑таки раньше, даже несколько сотен лет назад, магия была сильнее в разы. Сильнее и опаснее — с ее помощью можно было повелевать природой и людьми, сотворить то, что никакой науке не под силу. Нет уж, лучше не вдаваться в подробности.

Я быстро нашла девушку со змеей, и углубилась в чтение. Здесь не было описания плетения — оно и неудивительно, за такое и посадить могли, только история создания, факты и леденящие кровь записи о женщинах. Первые упоминания в нашей эпохе действительно начались в темные времена. Чаще всего, получив власть над женами, мужчины издевались над ними как могли. Я читала, морщилась и понимала, что по сравнению с ними де Мортен ведет себя как светлый. Особенно учитывая наше с ним нелегкое прошлое.

Я уже готова была закрыть книгу, когда внимание привлекла интересная строчка: «… за основу взяли заклинание истинной верности». Что‑то такое я помнила из истории, которую с меня спрашивали в юности. В древности воина — армала и его подопечного связывало заклятие на крови. Оно было неотъемлемой частью ритуала священной клятвы жизни, которую страж приносил королю или высокородному дворянину. Заклинание связывало двоих навеки, воин клялся защищать его до последнего вздоха, и неудивительно: если господин погибал, страж умирал вместе с ним.

«При смертельной опасности, угрожающей жизни правителя, змею, таящуюся под кожей, использовали как разящий меч…»

Это еще что значит?!

— Тоже любите читать, Леди Луиза?

От неожиданности я подскочила на стуле. Альберт Фрай стоял рядом и улыбался располагающей мягкой улыбкой. Оставалось только надеяться, что мои глаза не вылезают из орбит от того, что я вычитала про заклятие. А читать я действительно любила, кстати. В детстве и юности вообще из библиотеки не вылезала.

— Меня впустил лакей, — пояснил он, — ваш скользкий домоправитель куда‑то запропастился, и никто не может мне сказать, когда Винсент вернется. Вы, часом, не знаете?

— Нет, — я покачала головой, проникаясь к знакомому де Мортена подобием теплых чувств: он назвал Гилла скользким.

— Очень жаль. Что ж, подождем, пока он найдется, — Альберт придвинул стул и сел рядом, — изучаете теорию постигшего вас несчастья?

— Да, наконец‑то решила узнать, что меня ждет в самом ближайшем будущем.

— Я над этим работаю. Да и герцог де Мортен сделает все, чтобы как можно скорее избавить вас от заклятия.

Интересно, каким образом?

— Избавить себя от моего общества, вы хотели сказать.

— Я сказал, что хотел, леди Луиза.

— Неужели?

— Именно так.

Взгляд зеленых раскосых глаз стал немного прохладнее. Интересно, они друзья? Винсента вынести нелегко и, насколько я знаю, он никого к себе близко не подпускал. Почему сделал исключение для Фрая?

— Что‑то уже удалось выяснить?

Может, хоть этот скажет. А не скажет, так от меня не убудет.

— Кровь герцога взяли из его замка.

— Подкупили кого‑то? — я вся обратилась в слух.

— На хранилище установлена серьезная защита. Здесь действовал маг, притом сильный. Предположительно, в разгар летнего сезона — а это, как вы сами понимаете, существенно расширяет круг подозреваемых. К такому готовились не один день.

Фрай нахмурился, постукивая пальцами по подлокотнику, и я прекрасно понимала его обеспокоенность. Летом балы и приемы даются один за другим. Насколько я знаю, де Мортен не был поклонником увеселений, шумных компаний и высшего света. Разве что его матушка, которая после смерти мужа всеми силами старалась удержать связь с внешним миром и устроить судьбу дочерей.

— Нет никаких предположений, кто мог ему так удружить?

— Как я уже сказал, я над этим работаю, — Фрай кивнул на книгу. — А вам удалось найти что‑нибудь интересное?

— Выяснила, что вэлейцы позаимствовали основу заклинания у армалов.

— Клятва стража.

А он неплохо подготовился!

— Там говорится, что змея становится разящим мечом. Что это значит?

— Иногда воину приходилось использовать ее, чтобы защитить своего господина.

— Но воины — армалы были очень слабыми магами. Их ценили скорее за физическую силу, ловкость и выносливость.

Альберт изогнул брови — по всей видимости, подивился моему знанию истории.

— Совершенно верно. Но заклятия, что они носили в себе, было достаточно, чтобы поразить угрожающего жизни повелителя человека или даже мага.

— Позвольте угадаю. Это их убивало?

— Чаще всего да. Но некоторые выживали: они лишались даже крохотной искры магии и становились простыми людьми. Чаще всего уходили в отшельники, потому что повторно использовать заклятие было нельзя. Те, кому повезло с повелителем, оставались при нем в качестве слуги до конца жизни.

— Очаровательно, — я захлопнула книгу. Наша светская беседа обрела совершенно неожиданный поворот, интересным оставалось только одно: куда запропастился Гилл? Он безумно любил все контролировать, в этом они с де Мортеном были поразительно похожи.

— Вижу, вы не сильно переживаете по поводу столь резких перемен, — Альберт менял темы, как избалованная девица наряды.

— Не вижу смысла переживать о том, чего не можешь изменить. По крайней мере, пока.

— И то правда, — Фрай расслабленно откинулся на спинку стула, какое‑то время рассматривал стеллажи с книгами, а потом неожиданно поднялся — плавно и грациозно, как дикая кошка. — Пожалуй, попробую разыскать его сам. Приятно было снова вас увидеть, леди Луиза.

Он поцеловал мне руку и удалился так же бесшумно, как и пришел. Я пожала плечами, вернула книгу на место и еще немного побродила по библиотеке в надежде найти что‑нибудь почитать на сон грядущий. Перед глазами мелькали потертые корешки исторических многотомников, старинные собрания магических практик и новехонькие — работ по медицине и биологии, механике и инженерии — чему я, надо признаться, удивилась: отец Винсента не одобрял стремительный прогресс науки.

Разумеется, я не рассчитывала найти здесь Миллес Даскер — первую женщину, чьи романы публиковали в Энгерии под ее собственным именем, но не обнаружила вообще никакой художественной литературы авторов — мужчин. Никаких, даже классики. Похоже, придется попросить миссис Купер собрать мне еще несколько коробок. Вот уж не думала, что у де Мортена все настолько тоскливо.

В коридоре второго этажа я столкнулась со «скользким домоправителем», он отпрянул так, словно увидел гремучую змею.

— Лорд Фрай уже ушел? — спросила я как можно более небрежно. На самом деле меня куда больше интересовало, не вернулся ли Винсент. Но не признаваться же в этом, тем более Гиллу!

— Только что, — всякий раз, когда дворецкий задирал нос, фрак на его животике натягивался, и он начинал напоминать перекормленного сизаря, который очень хочет взлететь, но не может.

— Не стал дожидаться герцога де Мортена? — вновь закинула удочку я.

— Его Светлость вернется завтра, ближе к вечеру, — сообщил он и проплыл мимо, оставив меня наедине с мыслями.

Которые не давали заснуть довольно долго. Всякий раз, когда я закрывала глаза, под ними вспыхивали жаркие картины прошлой ночи, а услужливое сознание то и дело рисовало на моем месте другую женщину. Разумеется, меня это ни капельки не волновало. Во — первых, я с ним только по воле заклятия, а во — вторых, ему приписывали романы с самыми разными женщинами, даже с самой королевой. Хотя светским сплетням верить — глупее не придумаешь.

Змея жгла руку: когда Винсента не было рядом, она принималась расти с немыслимой скоростью, и это мне нравилось меньше всего. Если он решит устроить себе продолжительные выходные с какой‑нибудь красоткой, мало мне не покажется. Кто вообще придумал это дурацкое заклятие и почему оно работает только в одну сторону?! На мысли, что я злюсь исключительно из‑за этого, стало как‑то спокойнее. Я выпила воды, удобнее устроилась под теплым одеялом и не заметила, как провалилась в сон.

Сегодня было на удивление тепло. По дорожкам стелился туман, а слабое солнце пробивалось сквозь сырость бодрящей свежестью, открывая взгляду резные скамейки и столбы фонарей. Я даже ослабила ленты на шляпке, позволив ей свободно болтаться за спиной, и сняла перчатки. Все равно меня здесь никто не видит, кроме Арка. Даже угловатый сопровождающий куда‑то подевался, хотя я и ему сейчас бы обрадовалась.

Я привыкла быть в центре внимания, после театральной суеты и бесконечной вереницы встреч тишина и уединение удручали. Попытки болтать с Элией Гилл пресек на корню — она рассказала, что ее обещали уволить, если еще раз застанут нас за беседой, поэтому все, что мне оставалось — читать, играть с Арком и гулять по парку. Еще немного, и я выучу наизусть каждое деревце, застывшее до весны со вскинутыми к небесам, словно в молитве, ветвями, каждый куст и каждую сухую травинку. С закрытыми глазами могу тут ходить и не заблужусь.

Мне отчаянно не хватало общения. Чувств. Полноты жизни. Я и рада была бы это изменить, но гордость не позволяла сделать первый шаг. Винсент действительно приехал вчера поздно вечером — я как раз была в гостиной — прошел мимо, даже не взглянув в мою сторону. Та же история повторилась и на следующее утро, когда мы столкнулись в дверях столовой. Мазнул по мне равнодушным взглядом, бросил короткое приветствие, после чего удалился.

Не знаю, почему, но эта холодность меня зацепила. Захотелось наброситься на него и надавать пощечин, только чтобы стереть с холеного лица надменное равнодушие, поэтому я быстро собралась и сбежала на прогулку: не хватало еще выходить из себя из‑за этого бесчувственного гада. Ну и разумеется, «забыла» поставить его в известность. Перебьется.

— Луиза!

Мне показалось, или это… голос Рина?! Да нет, не показалось — стоял в нескольких шагах от меня: высокий и красивый, как арнейский бог, неуверенно сжимал в руках шляпу. Взвизгнув от восторга, я подбежала к нему и повисла на шее, а он подхватил меня за талию и закружил. В эти мгновения я совершенно забыла о том, что расстались мы не лучшим образом и вспомнила, только когда он поставил меня на землю. И Рин тоже — сдвинул брови, взглянул угрюмо и произнес:

— Прости меня.

Слова дались ему нелегко, но я вообще на него не обиделась, ничуточки. Странно, если бы он повел себя иначе.

— Как же я рада тебя видеть!

— Правда?

— Правда!

— И совсем не злишься? — он внимательно смотрел на меня, будто пытаясь разгадать, я же с трудом сдержала улыбку. Поразительно, как он вообще стал актером — более бесхитростного и искреннего человека я еще не встречала. Вот уж у кого все на лице написано, так это у Рина Арджи.

— Совсем, — я подхватила его под локоть, и мы вместе направились по дорожке, вглубь парка. Арк прыгал рядом и радостно лаял.

— Привет, дружище! — Рин потрепал его по голове. — Тогда почему ничего не написала?

— Не написала?

— Я приходил уже пару раз, но меня не пустили, и я принес тебе письмо. Отдал седому такому, с кислой рожей. Но ты не ответила, пришлось у дома ждать, а потом бежать за тобой до парка.

Я сжала кулак. Мало того, что письмо не отдал, так еще и не сказал ни слова. Вот же… гад ползучий. Может статься, и дедушкины письма все еще у него или уже превратились в пепел? Некоторых людей даже зонтик под коленку ничему не учит. Ну Гилл, ты доигрался!

— Мне его не передали, — голос звенел от ярости, и я поспешила сменить тему. — Откуда ты узнал, как меня найти?

— Приставал к миссис Купер — до тех пор, пока она не смилостивилась, ну и… сразу пошел к тебе.

Чувствовалось, что ему по — прежнему неловко.

— Расскажи, как ты сам! Что нового в театре? Сильно на меня злятся?

Рин вздохнул.

— Сейчас уже поспокойнее стало, а первые дни вообще все как на вулкане жили. Искры летели только так, одно слово — и пожар. Думал, поувольняет нас всех к демоновой бабуле.

Ладно, Луиза, пока еще не время расстраиваться. Времени‑то прошло всего — ничего — неделя с хвостиком. Хорошо бы наш директор немного поостыл ко дню, когда я освобожусь ото всех змееподобных.

— И остался бы без лучших актеров.

— Луиза, все на тебе держалось. В этой постановке так точно.

Слышать такое было приятно, поэтому я опустила глаза. Сколько в этом было истинного смущения, а сколько — игры, не знаю, грань слишком истончилась в последние дни. У меня даже щеки покраснели вполне натурально.

— Я бы так не сказала.

Рин махнул рукой.

— И что же, спектакль совсем отменили? — очень хотелось знать, что я одна такая, единственная и неповторимая, и что антрепренер с ног сбился, подыскивая мне замену, да так и не нашел.

— Завтра — первый показ… без тебя.

Неожиданно. И немного обидно.

— И кто же меня заменит?

— Люсьена.

— Люсьена?!

Нет, девочка конечно была хороша в роли любовницы, но как на мой взгляд, здорово переигрывала. И если в образе истеричной графини это допустимо и даже к месту, то Сильви должна быть совсем другой! Я могла бы еще представить, что директор выдернул какую‑нибудь подающую надежды девушку из не сильно популярной постановки, или попытался переманить из другого театра по — настоящему талантливую актрису — например, Аделину Вальтан. Но — Люсьена?! Настроение мигом испортилось, даже пригревающее не по — осеннему солнце не радовало.

— Расстроилась? — Рин погладил меня по запястью.

— С чего бы? — я деланно рассмеялась. — Думаешь, меня заботят такие глупости?

— Театр значит для тебя очень много.

Разумеется! Много, гораздо больше, чем кто‑либо может себе представить, но я никому не собираюсь признаваться в том, что меня волнует какая‑то там Люсьена на моем месте! Тем более что когда я вернусь, это не будет иметь никакого значения. Все это.

— Для меня ты все равно единственная Сильви, — Рин улыбнулся, — и просто единственная.

Я остановилась, запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза — бездонные, как раскинувшееся над нами осеннее небо, и такие же яркие. Выбившиеся из прически пряди трепал ветер, и я неосознанно заправила их за ухо. После безмолвного заточения у де Мортена Рин стал для меня глотком воздуха — чистого и прозрачного, как в лесу. Того, который хочется вдыхать полной грудью, пьянеть и сходить с ума от недолгого помешательства.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что я с ума без тебя схожу, Луиза.

Знал бы он, сколько раз мне такое говорили! Но большинство известных мне мужчин подразумевали под этим лишь желание провести ночь в моей постели. А чего хочешь ты, Рин?

— Я много думал, — он сунул руки в карманы, потом резко выдернул, потер друг о друга и обхватил себя, скрестив их на груди, — о тебе… о нас. У меня есть деньги — я удачно вложил их в одно дело. Магазин «Колье Арджери» знаешь?

Знаю ли я? Не найдется ни одной женщины в Лигенбурге, которая хотя бы однажды не замирала у витрины, разглядывая обработанные по последним технологиям камни в изящных кольцах, серьгах, браслетах или колье из платины, золота и серебра. Невероятно дорогие украшения сказочной красоты. Каждое изделие было уникально, ювелир «Арджери» никогда не повторялся. Все камни привозили из Загорья, таких у нас не добывают, обработка проводилась там же — не ручная, фабричная! Магазин появился пару лет назад, и с тех пор пользовался небывалой популярностью, а суммы, которые кавалеры оставляли в нем, чтобы порадовать дам, были просто баснословными.

— Словом, магазин принадлежит мне и моему другу, — Рин помялся и закончил, — Жерар ювелир, а я веду дела. Подумал, что когда все закончится… когда ты избавишься от этого заклятия, мы могли бы с тобой пожениться и даже открыть свой театр, если ты захочешь продолжать выступать.

— О, — только и сказала я. Хорошо хоть рядом была скамейка, на нее я и присела, нисколько не заботясь о том, что могу замочить платье — испарина тумана покрывала в парке все и вся.

Рин стащил шляпу и принялся ее теребить, а я смотрела на него и не могла поверить в то, что услышала. Он — совладелец «Колье Арджери»?! Невероятно! Вот тебе и бесхитростный мальчик. Мальчик, который снимает квартиру в доме на окраине: я там не была, но неоднократно слышала о том, как в ней тесно, и что он изредка полирует макушкой потолок. К тому же мне, кажется, сделали предложение. Что здесь особенного? Да просто актрисы… редко выходят замуж.

— И? — он подошел рядом и опустился на корточки, заглядывая мне в глаза. Арк набегался и плюхнулся рядом, вывалив язык и часто дыша. Теперь на меня вопросительно смотрели уже двое.

Можно было бы закатить глаза и хлопнуться в обморок, ну то есть вроде как хлопнуться в обморок, но смелость Рина заслуживала честного ответа.

— Рин, ты же знаешь, что я…

— Забудь об этом, — он сжал мои руки, и кисть обожгло болью. Вот интересно — змея жалит только когда хочешь изменить, или в принципе, когда рядом объявляется симпатичный кавалер и просто шепчет тебе на ушко непристойности? — Я все знаю, и я смогу с этим справиться. Если от этого зависит твоя жизнь… Я готов тебя ждать, сколько потребуется.

— Ты думаешь, что сможешь это принять… — сдавленно прошептала я. Угораздило же — оказаться между двух мужчин, да еще и в такой пикантной ситуации! Рин и Винсент разные, как небо и земля, первый — внимательный, нежный, второй… демон пойми что и сбоку галстук — бабочка.

— Не думаю. Знаю.

Он потянулся к моим губам, но я отпрянула. Не потому что испугалась, а потому что понимала: сейчас вручить ему надежду — слишком жестоко.

— Если ты готов ждать, — помедлив, произнесла я, — я найду тебя, когда все закончится.

Рин снова нахмурился, а потом поцеловал мои пальцы, поднялся и подал мне руку.

Назад мы возвращались в молчании, но, как ни странно, я не чувствовала ни малейшей неловкости. Словно так и должно быть — тишина, наше дыхание и топот Арка — то за нашими спинами, то впереди — когда он видел стаю сизарей и бросался к ней со всех лап.

Рин проводил меня до двери, и я не стала возражать. Вот только стоило нам разомкнуть руки, а мне перешагнуть порог дома, как ярость, задремавшая было, снова поднялась. Я швырнула накидку прямо на кушетку, туда же полетели перчатки и шляпка.

— Гилл! — мой высокий голос разорвал тишину этого мрачного логова и вторил ему звон колокольчика. — Гилл!!!

Он появился — не сразу, но появился: надменно взглянул на меня и замер.

— Вы что‑то хотели, леди Луиза?

Я была близка к тому, чтобы запустить в него пепельницей, которые в доме были повсюду: де Мортен не стеснялся курить сигары там, где ему нравится, поэтому на всякий случай спрятала руки за спиной.

— О да. Почему вы не передали мне письмо от мистера Арджи?! — я шагнула к нему, и дворецкий попятился — видно, все еще помнил зонтик.

— Потому что он приносит всю почту мне, — обманчиво спокойный голос Винсента заставил сжать кулаки. Де Мортен спускался по лестнице, небрежно — равнодушный, как Загорье, славящееся невмешательством во время войн. Ну почему, почему рядом с ним меня наизнанку выворачивает от гнева?!

Я глубоко вздохнула и повернулась к нему.

— В таком случае вопрос уже к вам.

— Ваша безопасность — моя забота, а вы всячески ей пренебрегаете. И кто же рассказал вам о письме?

Де Мортен остановился рядом со мной, сложил руки на груди, привычно обжег взглядом — раскаленным, словно угли в жаровне. В позе скука, но он умел раздавить одним движением и заставить ползать на коленях, не меняясь в лице. Да только не на ту напал!

— Моя безопасность?! — я скрестила руки на груди и вздернула подбородок. — Если бы заклятие не имело к вам никакого отношения, меня бы уже не было. А про письмо мне сообщил тот, кто его написал.

Винсент прищурился, шагнул еще ближе, за его широкими плечами я уже не могла рассмотреть куда делся дворецкий. Пришлось задрать голову, чтобы смотреть в глаза де Мортену.

— Вы так стремитесь вновь попасть в мою постель, что готовы даже встречаться с любовником, — уголок рта презрительно дернулся. От вкрадчивых интонаций волоски на руках встали дыбом, по спине побежали мурашки. А еще на него напала болтливость: обычно Винсент выдавал фразы покороче. — И как же он относится к тому, что вы развлекаетесь с другим?

— В отличие от вас, не тыкает меня носом в заклятие, — я затолкала поглубже позорное желание пустить слезу в духе благородных девиц. Не представляю, что на меня нашло. — Впрочем, вы и так все знаете — ведь почту Гилл приносит именно вам.

Оставаться рядом с ним не было никаких сил, но и бежать было некуда. Стоит ему ко мне прикоснуться — и я пойду за ним на край света. Да что там прикоснуться. Он просто стоит рядом, а я готова сдирать с себя одежду и вопить: «Винсент, я вся ваша!» — только чтобы чувствовать его жесткие ласки — снова и снова, до изнеможения, до сорванного криками голоса. Сказать бы, что я схожу с ума в этих четырех стенах, что у меня скоро боязнь замкнутых помещений разовьется, а на улице я буду шарахаться от людей, потому что их почти не вижу. О том, как меня зацепило его показное равнодушие, потому что все, чего я хотела — простого приветствия, только не как собаке или служанке, и может, самую чуточку, вопроса о том, как я себя чувствую. Вот только ему наплевать на меня еще больше, чем мне на него. Здорово же придется постараться, чтобы уравнять себя с ним хотя бы в этом.

— Не драматизируйте, — бросил де Мортен, — мы не на сцене.

Внутри все переворачивалось от желания прижаться к нему, обвивать руками шею и сплетаться в объятиях. В мыслях кожа уже вспыхивала под его пальцами и губами, а в крови струился жидкий огонь желания.

— Чтоб вам в Адем провалиться, — процедила я, — хотя сдается мне, вы оттуда вылезли!

И правда — представить на его месте главного демона с рожками и хвостом, было на удивление легко. Да, рога бы ему пошли! Развесистые, как у горных крикунов. Еще немного — и я не выдержу, наброшусь на него сама, а назавтра буду собирать остатки гордости в чайное ситечко и посыпать ее пеплом свои рыжие кудри. Такого я допустить не могла, а потому позорно сбежала, оставив Винсента в гостиной, наедине с его внутренним льдом, которым можно заморозить Теранийскую пустыню.

Только оказавшись в комнате, прижалась спиной к двери. Сердце колотилось как сумасшедшее, зато я все‑таки получила пусть небольшую, но отсрочку. Впервые за все время моего пребывания здесь, эта темница стала для меня спасением.

Я проспала. Обычно вставала рано, но сегодня утром открыла глаза только на мгновение, чтобы сквозь тяжелую полудрему увидеть притаившиеся на комоде полоски солнечных лучей и снова провалиться в сон. А проснулась от стука в дверь. Понимая, что не могу оторвать голову от подушки, сдавленно пробормотала:

— Войдите!

В комнату вплыла горничная с огромной коробкой — такой, что девушка только чудом удерживала ее на руках. Раньше я бы подскочила, чтобы помочь, но сегодня даже не пошевелилась. Глаза резало от слишком яркого света, руку жгло как никогда раньше, знобило.

— Куда положить, леди Луиза?

Когда я слышала свое имя с приставкой леди, хотелось заткнуть уши.

— Что это?

Последний крохотный подарочек принес крупные неприятности. Если я открою это, в меня по меньшей мере вселится озабоченный дракон. И всякий раз, когда я стану предаваться любви с объектом заклятия, у меня будут вырастать хвост и когтистые крылья.

— Платье, леди Луиза. Его Светлость просил принести вам.

От таких новостей я все‑таки приподнялась, за что поплатилась дикой головной болью. Какое еще платье?! Для чего?

— Положите на кушетку, Лидия. Спасибо.

— Вам помочь одеться?

— Я еще полежу. Зайдите через час.

Горничная выполнила просьбу, после чего бесшумно удалилась и прикрыла за собой дверь. Облизав пересохшие потрескавшиеся губы, я подползла к изножью кровати и стянула с коробки крышку. Платье оказалось на удивление красивым: бледно — розовый шелк — приглушенный, нежный цвет, с агрессивными черными вставками в виде резных узоров, взбирающихся по подолу, подобно плющу. Декольте достаточно глубокое, одна половина лифа нахлестом заходит на другую черным кружевом, переходящим в пепельный муар, рукава короткие, пышные. К платью прилагались коробки поменьше: в первой были кремовые перчатки, а во второй без преувеличения роскошное бриллиантовое колье, серьги и браслет. На коробке с драгоценностями значилась эмблема «Колье Арджери» — кольцо с крупным камнем. М — да, мой любовник тратит деньги в магазине, принадлежащем потенциальному жениху! Это уже самая настоящая комедия дурного тона.

Я вытащила платье и обнаружила на дне письма: от Рина, миссис Купер, от Вудворда, и еще стопку конвертов. Нераспечатанные, и на том спасибо. С Рином мы успели поговорить, отчет экономки я пока отложила в сторону, а вот короткую записку графа прочла: он спрашивал о следующей встрече. Ох, надо будет ответить в ближайшее время, со всей этой суетой я даже забыла написать, что не смогу его больше принимать.

Я внимательно перебрала оставшиеся конверты, но вестей от деда по — прежнему не было, сплошные записки от поклонников, мне писали по сотню раз в неделю. Строчки расплывались перед глазами, и я отложила письма в сторону.

С трудом поднявшись с кровати, подошла к зеркалу и ужаснулась. Под тонким длинным рукавом сорочки отчетливо виднелась змея: она была еще больше, чем в самый первый раз, переползла с локтя на плечо, отчетливо выделяясь под кожей. Я с трудом подавила крик и отшатнулась — это чем я так себе удружила? Встречей с Рином? Или же… В голове всплыли слова де Мортена: чем больше я сопротивляюсь воле супруга, тем быстрее заклятие меня убивает. Но ведь мое влечение никак не связано с его волей? Или связано? Неужели все дело в этом?! И что теперь делать?

Голова кружилась, было не до великих размышлений, поэтому я быстренько привела себя в порядок — к счастью, у меня завалялась баночка с кремом для мгновенного улучшения цвета лица. Не знаю, как я, а моя копия по ту сторону зеркала была слегка зеленовата. Дожидаясь, пока подействует крем, я впервые за долгое время надела платье «радость пуританина», застегивающееся на груди — с высоким воротом, строгое, темно — синего цвета, потому что не испытывала ни малейшего желания показывать горничной змею. Волосы просто стянула в пучок на затылке и отправилась искать де Мортена.

Он обнаружился в кабинете: что‑то писал, а когда я вошла поднял голову и пристально посмотрел на меня. Оказалось, я привыкаю к этим взглядам, поскольку трепета перед ним не ощутила. Ну или просто мне сейчас было не до чего — все вокруг словно подернулось дымкой тумана. Яркий свет лился из широкого окна, заливая цветы, и сегодня ни кабинет, ни де Мортен не выглядели мрачными. Под глазами Винсента тоже залегли круги — совсем как у меня полчаса назад. Может статься, Фрай прав, что герцог сбился с ног, решая нашу общую проблему.

— Чем обязан?

— Встречный вопрос, — видимость моей выспавшейся и довольной жизнью персоны заканчивалась в подгибающихся ногах и холодеющих пальцах, поэтому я поспешила сесть, не дожидаясь его приглашения, — чем обязана такому дорогому подарку? Вы даете прием?

Де Мортен промокнул и отложил перо, которое с силой сжимал с той минуты, как появилась я.

— Сегодня вы будете сопровождать меня в театр.

— Куда я буду вас сопровождать? — я подалась вперед в надежде, что мое полупридушенное состояние отметилось слуховой галлюцинацией.

— На спектакль «Злая любовь». Будьте готовы к семи, — не приглашение. Просьба, от которой нельзя отказаться.

Винсент вернулся к письмам, не дожидаясь ответа. Учитывая, что до этого он меня обходил стороной, прозвучало как откровенное издевательство. Я и сама бы не придумала мести лучше. Мой театр. Мой спектакль. Мои зрители. И он предлагает сесть рядом с ними, и смотреть как Люсьена крадет мою роль, а сам будет наслаждаться моим бессильным отчаянием. Интересно, давно де Мортен это задумал?

Перехватило дыхание, я даже забыла про полыхающую под рукавом боль. Хотелось вскочить, бросить ему в лицо, что может отдать платье Гиллу и попросить пустить на тряпки, что никуда я не пойду. Вот только чего я добьюсь? Просто лишний раз доставлю ему удовольствие.

— Не боитесь, — я поднялась и мило улыбнулась, — что о вас станет говорить весь свет?

— Раньше вас не беспокоила моя репутация.

Винсент продолжал писать. Если б не вспышка ярости той ночью, я бы вообще подумала, что он не способен на какие‑либо чувства.

— Я изменилась, — я передернула плечами, — можете себе представить? Вот и терзаюсь, как бы вам не навредить.

Де Мортен на мгновение замер.

— Хорошо. Если вам нравится сидеть дома, не стану настаивать.

Он так и не поднял головы, просто вернулся к своему занятию, а я опешила. Вот ведь змей! Прекрасно знает, что я тут на стенку лезу. И если положить на чашу весов страх увидеть, как рушится моя карьера и возможность обольстительно улыбаться, слышать комплименты и снова чувствовать себя прекрасной, желанной, восхитительной, то второе явно перевесит. Я вдруг поняла, что хочу туда пойти. А еще показать ему, кто я есть на самом деле, и что его тиранические методы не работают — буду смеяться и флиртовать, этот вечер станет самым счастливым за последние дни. Счастливым, потому что я наконец‑то окажусь в окружении живых людей, а не каменного истукана, его скользкого прихвостня и безмолвных слуг, которые лишнее слово боятся сказать.

Я развернулась и вышла из кабинета, к назначенному же часу спустилась вниз. Чтобы привести себя в порядок, пришлось знатно потрудиться: змея продолжала расти, и у меня случился жар. К счастью, пышные рукава платья и длинные — выше локтя перчатки, уходящие под них, спрятали ее полностью. Горничная помогла мне с прической, с помощью шпилек мы собрали волосы наверх, чтобы придать объем, и оставили длину ровно настолько, чтобы прикрыть шею и вырез на спине. Снадобье очарования, большую часть которого я снова оставила Элии для похудения, сделало свое дело. Только глаза лихорадочно блестели, потому что с целительскими зельями мне было не сладить, а посылать за Себастьяном не осталось времени. Но оно и не страшно — блеск в глазах всегда можно списать на восторг, бледность на волнение, а покрасневшие губы спрятала мягкой помадой.

Я даже духи нанесла — легкий, сладкий аромат с яркой горчинкой. Как раз к платью, которое пришлось точно впору: плотно облегало грудь и талию, а подол струился вниз шелестящими потоками шелка. У меня и шляпка к нему нашлась, в тон перчаткам с широкими атласными лентами, завязывающимися в большой бант, и утепленная накидка — бежевая, с тончайшей меховой оторочкой. Разглядывая себя в зеркале, я с трудом удержалась, чтобы не начать прыгать от восторга. Я еду веселиться! Сейчас не смущало даже то, что у меня изредка темнело перед глазами. С этим можно и вечером разобраться. Точнее, ночью. Ах, да как пойдет!

Из гостиной тянуло мятой — де Мортен расположился на диване и курил. Он медленно осмотрел меня от кончиков туфель до прически, лишь на мгновение задержал взгляд на груди, и глаза Винсента потемнели. Он, казалось, совершенно забыл про сигару, бесстыдно рассматривая меня. Я отвечала тем же: де Мортен был демонически привлекателен в вечернем черном фраке и белом галстуке, с зачесанными назад волосами. К счастью, он обрел дар речи раньше, чем я мысленно развила эту тему.

— Рад, что вы передумали.

Мог бы и на комплимент расщедриться, ну да ладно. Услышать такое от Винсента уже большое достижение, в его голосе полностью отсутствовало привычное издевательство. Он затушил сигару и подал руку, которую я с улыбкой приняла. Хорошо хоть сквозь перчатки не чувствуется, что я как печка.

В голове то и дело мутилось — всякий раз, когда у меня случался жар, я вела себя как пьяная. Помнится, когда лет в двенадцать сильно простыла, отец на повышенных тонах допытывался у прислуживающей мне горничной, чем и зачем она напоила юную леди, то есть меня, та со слезами объясняла, что это от недомогания, а я лопотала что‑то маловразумительное и смеялась над плавающим по комнате сердитым родителем.

— Я тоже рада, — я запрокинула голову. Невыносимо хотелось, чтобы он меня поцеловал.

Винсент смотрел на мои губы, словно думал о том же. На одно короткое мгновение показалось, что он вот — вот прижмет меня к груди, запустит руку в волосы и станет терзать меня поцелуями и жадными ласками. Воображение тут же нарисовало необыкновенно яркую картину, как именно он унимает жар моего тела, от которой я едва не застонала. В отличие от меня воля де Мортена не была связана заклятием, поэтому он моргнул, отвернулся и направился в холл. Подавив разочарованный вздох, я последовала за ним.

— Как вы себя чувствуете? — Винсент подал руку, чтобы помочь выйти из экипажа, нахмурился.

— Раньше вас это не волновало, — ответила я его же словами. — Замечательно!

Королевский театр переливался огнями, в лучах фонарей и его сиянии моросящий дождь рассыпался серебристыми нитями. Здание по праву считалось одним из самых красивых в Лигенбурге: обрамленные каменной лозой арки на нижнем этаже, на втором — сдвоенные колонны, разделяющие высокие окна, а над ними раскинулся массивный купол, увенчанный короной. Фасад украшали скульптуры, полотно широкой лестницы расстилалось до кольца, в котором на постаменте высился каменный всадник с мечом — король Витейр, освободитель Энгерии.

Мы приехали к самому началу представления, основное столпотворение миновали, но из фойе еще не все разошлись. Я постоянно ловила на себе взгляды — заинтересованные, раздосадованные, удивленные. Разумеется, меня узнавали, но вряд ли могли взять в толк, как я очутилась здесь под руку с герцогом.

Над сценой и роскошным партером рассыпался свет: хрусталь люстры, богатое убранство лож и партера, золото и пурпур, свод потолка расписан яркими сюжетами историй любви и трагедий. Очутившись в кресле с бархатной обивкой, в одном из бенуаров, я расслабленно откинулась на спинку и напустила на себя безразличный вид.

— Быть здесь и быть там, — Винсент кивнул на сцену, пока что скрытую от зрителей тяжелым занавесом с золотой драпировкой, — не одно и то же, правда?

Я встретила жгучий взгляд карих глаз, но в нем не было привычной злой насмешки: де Мортен улыбался мне, словно нас связывало не заклятие, а нечто большее. От такой улыбки на миг замерло сердце, и я отчаянно разозлилась. На себя, на него, на это дурацкое чувство — за то, что пусть даже ненадолго позволила себе задуматься о чем‑то… странном.

— Как по мне, никакой разницы.

Винсент кивнул седому мужчине, сидящему в соседней ложе вместе с дамой в ярко — красном платье. Тот поспешно вскочил и начал раскланиваться, его спутница покраснела и усиленно обмахивалась веером.

— Вы правы, появление в высшем свете — тот еще спектакль, а главное бесконечный, — уголок губ де Мортена презрительно дернулся.

Началось представление. Публика, которая до этого шептала, шелестела и покашливала, замерла, все обратили внимание на сцену. Винсент не стал исключением, он даже подался вперед. Я же ненадолго закрыла глаза, потому что знала этот спектакль от первой до последней минуты. Начиная с того, как Сильви впервые знакомится с мужем, когда он привозит ее к себе и заканчивая непрекращающимся кошмаром, в котором девушка оказалась по его воле.

Если бы можно было еще и уши зажать, я бы это сделала, потому что слышать голос Люсьены, произносящей «мои» слова, было невыносимо. Еще я вдруг отчаянно испугалась, что меня увидит Рин, случайно повернется, бросит взгляд, и… Глупо, конечно, ему не до того. Я с силой вцепилась в подлокотники: то ли от напряжения, то ли от жара слегка потряхивало. Днем казалось, что я смогу это пережить, что если есть возможность выбраться из пожирающей меня тюрьмы и снова дышать полной грудью, ее упускать нельзя. Похоже, я ошибалась.

Понятия не имею, сколько времени прошло, пока получилось отвлечься. Кстати, спасибо Люсьене, она так запорола первую эротическую сцену ужимками, что теперь сползти под кресло хотелось уже по другой причине.

— Не понимаю, почему эту постановку назвали шедевром современности, — негромкий голос Винсента отвлек от невеселых мыслей. — Героиня заполучила знатного, состоятельного мужа, к тому же далеко не импотента, но все время ноет.

— Она недовольна состоянием подставочки для ног, — шепотом ответила я, — а эта тема находит отклик в сердцах многих женщин. Смею заметить, и мужчин тоже. К счастью, в наши дни далеко не все считают, что жена нужна только для красоты и удовлетворения плотских утех.

Де Мортен нагнулся ко мне, но сам не особо понизил голос.

— Для чего же еще? Разбираться в мебели?

— И в мебели тоже, — я сделала вид, что не заметила его издевки, — между прочим, обстановкой в своем доме я занималась сама. А еще сама вела счета и планировала бюджет. Какой ужас, правда?

— Потому что у вас не было мужа, который не выпускал бы вас из постели. Вот и занимались всякой ерундой.

— Если бы муж не выпускал меня из постели, вряд ли у него оставалось бы время, чтобы вести дела, — я наклонила голову и невинно провела пальцем вдоль шеи, убирая скользнувший на грудь длинный локон, — и мы бы умерли с голоду. Или от перевозбуждения.

— Вряд ли можно назвать мужчиной того, кто не способен совладать со своей женщиной, — Винсент оставил последнее слово за собой, но я не стала продолжать разговор: повернулась к сцене и сделала вид, что увлечена спектаклем.

Сильви в исполнении Люсьены и правда напоминала жертву — картинно заламывала руки и делала страдающее лицо, складывала брови домиком, пускала слезу, голосок ее надрывно дрожал. Она фальшивила, как сломанная скрипка и не вызывала ничего, кроме желания зевнуть и поинтересоваться — детка, когда твои страдания наконец‑то закончатся?

Я с самого начала не видела Сильви несчастной, она могла остаться с мужем или расторгнуть брак. По сути, выбор есть у всех нас, просто кто‑то выбирает страдания, а кто‑то борьбу. Сильви боролась за себя и свои чувства к мужчине, которого полюбила несмотря ни на что. Правда теперь я не представляла, как обретение любви будет смотреться с такой хлипкой героиней.

Судя по пристальному взгляду Винсента, который я ощущала кожей, моя персона интересовала его гораздо больше спектакля.

— Вы бы в такой ситуации не изображали мученицу.

— Для начала, я бы не вышла замуж, — я осеклась, понимая, что только что сказала, тем не менее вздернула подбородок: не надо было провоцировать! У меня и так перед глазами все плывет, а я вынуждена вести светские дуэли. Можно было взять свои слова назад, но поперек горла встала гордость.

— Откуда вы знаете, как бы я себя повела? Несколько дней назад вы говорили, что мы ничего не знаем друг о друге! — стоило остановиться, но фонтан красноречия бил ключом. — Да, образ Сильви поломан, потому что вы выдернули меня из дела, которому я собиралась посвятить жизнь! Так что не надо сидеть здесь с видом величайшего ценителя искусства и пространно рассуждать о том, в чем не смыслите ровным счетом ничего.

На нас стали оборачиваться, поэтому де Мортену пришлось натянуто улыбнуться, зато лед в его голосе предназначался мне.

— Я разбираюсь в людях, и умею делать выводы из их поступков, — тихо и с угрозой произнес он.

А потом отодвинулся и молчал до конца первого акта.

Объявили антракт, приглушенный свет настенных газовых светильников стал ярче. Стоило нам спуститься в фойе, отделанное белым мрамором и темным деревом, как один за другим стали подходить знакомые де Мортена, чтобы поприветствовать его и поглазеть на меня.

В другой раз я бы посмеялась над их изумленными взглядами при упоминании имени Лефер, но сейчас мне было не до того. И тем более не до кокетства. Вереница лиц сливалась в сплошной калейдоскоп, вокруг меня мелькали дамы в роскошных нарядах — сливочно — желтый шелк, небесно — голубой атлас, кроваво — алый бархат, и их черно — белые кавалеры — все как один во фраках и при галстуках.

Винсент никого не выделял, а я чувствовала себя так, словно две ночи подряд не спала. Привычно улыбалась в ответ на комплименты, обмахивалась веером, который держала в левой руке и молчала. Мне казалось, что стоит открыть рот — и все вокруг поймут, что со мной не так. Хотя на всех было наплевать, а вот де Мортена радовать не хотелось. К счастью, он был увлечен фальшивым обменом любезностями и скучной обязанностью светских бесед. Оживился только когда увидел немолодого джентльмена в очках и его спутницу, миловидную светловолосую девушку. Та восторженно рассматривала мраморных дев, держащих над головами подсвечники и ручную лепнину на стенах.

К ним де Мортен подошел сам.

— Рад, что вы приняли мой подарок, мистер Пирс, — он крепко пожал руку мужчине и тепло улыбнулся.

— Ваша Светлость, для меня это большая честь! Благодарю вас!

— Бросьте. Вам нравится спектакль?

— Очень, особенно дочери.

Последняя наконец‑то отвлеклась от подсвечников, заметила нас с Винсентом и беззастенчиво осмотрела с ног до головы, словно мы сами были музейными скульптурами. От меня не укрылся заинтересованный взгляд, которым девушка наградила де Мортена, а при виде моего платья ореховые глаза засияли: ее скромный светло — зеленый наряд был куда проще.

— Леди Луиза Лефер, моя спутница — мистер Фрэнк Пирс, талантливый ученый и предприниматель. Джулия Пирс, его дочь.

— Вы преувеличиваете мои заслуги, Ваша Светлость, — смущенно пробормотал Пирс, но его широкая улыбка говорила сама за себя. — Леди Луиза.

Сказать, что я удивилась — значит, ничего не сказать. Получается, Винсент прислал им приглашение на спектакль? Ведь он во всем поддерживал отца, а в столкновении науки и магии, накалившемся до предела, аристократия в большинстве своем не принимала полумер. Прежний герцог де Мортен считал ученых выскочками и шарлатанами, которые из кожи вон лезут, чтобы занять в этой жизни место получше и приравнять себя к магам. Он именовал науку злом и отказывался пользоваться любыми ее достижениями.

— Приятно познакомиться, мистер Пирс, мисс Джулия, — я улыбнулась.

Обожающий взгляд Джулии, адресованный герцогу, отозвался в душе странным раздражением. Я отпустила руку Винсента, извинилась и направилась в дамскую комнату. Мне было все равно, сочтут ли меня Пирс с дочерью гордячкой, не желающей с ними общаться, и что подумает де Мортен. Теперь уже не только змея полыхала под кожей, я горела вся и хотела просто ополоснуть лицо прохладной водой, чтобы немного прийти в себя. Пол под ногами расплывался, я созерцала размытый узор ковра, подолы шикарных платьев, брюки и ботинки.

В стороне уборных было тихо, поэтому злой голос графа Вудворда стал для меня неожиданностью:

— Говорят, вы леди… Луиза Лефер?

Ох, этого мне еще только не хватало! Представление может провалиться, у публики есть сюжет поинтереснее Сильви и Яра — бывшая актриса и герцог де Мортен. Я обернулась и оказалась лицом к лицу с Вудвордом. Светлые глаза прищурены, губы сжались в тонкую полоску. Он смотрел на меня так, словно я предала его чувства, семью и болонку, которую граф привез из‑за моря.

— Грэг, вы понятия не имеете, с чем мне пришлось столкнуться.

— Ну как же, — он шагнул ко мне вплотную, — просто вам подвернулся мужчина поинтереснее. С которым вас связывает такое богатое прошлое. И как скоро вы собирались поставить меня в известность?

Ну конечно, стоило упомянуть имя, сразу кто‑то припомнил давний скандал. Сплетни в светском обществе распространяются быстрее, чем пожар в засуху.

— Граф, мы с вами взрослые люди и ничего друг другу не должны… — закончить я не успела: он с силой схватил меня за руку и швырнул к стене.

— Не должны, говорите?! — его голос сорвался на свистящий шепот. — Вы с такой охотой принимали мои подарки, чтобы потом променять меня на рыбку покрупнее и раздвинуть ноги перед ним?

Будь я на самом деле леди, покраснела бы до кончиков ушей. Некоторые аристократы выражаются так, что портовым грузчикам впору грызть от досады морские узлы. Хотя для портового грузчика эта пламенная речь была несколько витиеватой.

— Я пришлю вам серьги, браслет и наручники, — пробормотала я, чувствуя, что вот — вот расплавлюсь прямо перед дверью уборной, — и плюшевого шатуна в качестве компенсации. А теперь отпустите меня, мне нужно идти.

Несколько лет назад граф остался вдовцом и за время наших отношений действительно умудрился преподнести мне пару подарков. Эх, все‑таки страшнее корыстных девиц только прижимистые мужчины.

— Вы не леди, вы шлюха! — щеку обожгла пощечина, голова мотнулась назад, ударилась о стену так, что зазвенело в ушах, я сдавленно вскрикнула. Мимо скользнула какая‑то дама, подхватив подол, чтобы даже случайно не коснуться моего платья.

Внезапно Вудворд отшатнулся. Кажется, игристое вино на пару со змеей сделали свое дело: на моих глазах и без того невысокий граф становился все меньше и меньше, спустя миг я уже видела только русую макушку с аккуратной проплешиной посередине. Странно, и давно у него этот зачаток лысины?

Я не сразу поняла, что граф стоит передо мной на коленях. Лицо его побагровело, а руки вцепились в шейный платок. Словно в тумане я видела застывшего поодаль де Мортена: он смотрел на Вудворда, как на раздавленного таракана. Леди в голубом платье вскрикнула и картинно свалилась в объятия джентльмена. По театру мелодичным эхом разнесся первый звонок, и Винсент словно оттаял, перевел взгляд на меня. В тот же миг граф закашлялся и рухнул на пол. Никто не сдвинулся с места: все с трепетом взирали на герцога.

Все, теперь спектакль точно провалится.

— Помогите ему, — холодно приказал де Мортен, в два шага оказался рядом и подал руку. — Пойдемте. Вы сами ищете приключений, или они вас?

Сил ответить на выговор не осталось. Винсент уводил меня от Вудворда и взбудораженной толпы, а я цеплялась за него и просто переставляла ноги. По лицу его было невозможно что‑либо прочесть, но он крепко сжимал мой локоть. А сам вышагивал напряженный, словно в живой камень обратился. На тыльной стороне его ладони проступал узор, похожий на ожог. Древняя боевая магия! Значит, приступ графа случился по вине де Мортена?!

В ложе я плюхнулась в кресло и закрыла рот рукой. Похоже, жар достиг той самой отметки, когда я становлюсь невменяемой. Чтобы не начать хихикать, пришлось вцепиться зубами в ладонь.

— Вам что‑то кажется смешным?

— Н — нет, — на меня некстати напала икота, — просто вы… ик… вы меня только что спасли! И это так драматично! То есть… ик… я хотела сказать, романтично!

Светильники на стенах потускнели, лицо Винсента плавало в полумраке, со сцены доносились завывания Сильви — Люсьены и низкий красивый голос Рина.

— Я про вас стишок сочинила! — доверительным шепотом произнесла я, подавшись к нему. Поскольку де Мортен продолжал изображать статую, не стала дожидаться ответа и продекламировала:

«Винсент Биго, герцог де Мортен

Был дружен с правою рукой.

Все потому что он несносный

Такой…»

— Потрясающе интеллектуальная поэзия.

— Я вам стихи посвящаю! Чем вы, спрашивается, недовольны?

— Вы пьяны?! Когда только успели заглянуть в буфет?

— Не забуфечивалсь я в глядет, — обиделась я.

Де Мортен резко притянул меня к себе, сдернул платье с плеча и тихо выругался. Под кожей зашевелилась змея, и я едва не взвыла от боли — она и утром была немаленькая, а сейчас, наверное, размером с тропическую гадину.

— Стоит вас выпороть!

Несмотря на сочившийся в голосе гнев, подхватил он меня осторожно, от его близости стало легче. Самую чуточку. Ложа поплыла перед глазами, следом за ней — лестница, холл, скульптуры. Все завертелось калейдоскопом, я куда‑то летела в кольце сильных рук.

— Это вы несносная женщина! — рыкнул он.

— Но вы же меня несете! — горячо возразила я.

Де Мортен скрипнул зубами. Я же то и дело проваливалась в темноту, лишь когда приоткрывала глаза, могла рассмотреть его твердый подборок, линию шеи и белоснежный галстук. Слышала стук сердца, ощущала прохладу рук Винсента. Это он такой ледяной, или я пылаю еще больше?

— Дышать… больно.

— Не вздумайте терять сознание! — новый приказ, а следом поцелуй: неожиданно нежный и глубокий.

Я всхлипнула — все мое существо словно превратилось в сплошной комок желания, прильнула к нему, отвечая. Хотелось быть с ним, раствориться в нем без остатка, чувствовать его пальцы везде, чувствовать его… Рассыпающая зеленоватое сияние гадина отозвалась такой болью, что я выгнулась, до крови закусила губу. А потом свет перед глазами померк.

Мне снился странный сон. Де Мортен держал меня на руках, и даже не хотелось отодвинуться. Привычка справляться со всем самостоятельно рассеялась в его сильных, но бережных объятиях. Перед глазами мельтешили огоньки, звуки то оглушали, то доносились до ушей придушенным писком. Стук копыт по мостовой, мягкость бархата, влага дождя на лице, ослепительный свет, такой яркий. Я что, в Эдеме очутилась?

— Луиза!

Голос Винсента я узнала бы среди множества других. Не хочу его видеть! Все проблемы от него! Он ненавидит меня, прикасается ко мне, потому что это необходимо. Стоило его оттолкнуть, но я только крепче прижалась к груди, потерлась щекой о жилет. Запрокинула голову, пытаясь держать глаза открытыми, облизнула губы. Он был так близко, и я потянулась к нему, чтобы погладить по щеке. Едва не ткнула пальцем в глаз, но де Мортен на удивление проворно отпрянул.

— Всевидящий, за что вы свалились на мою голову?!

— Могу отвалиться обратно! — обиделась я и резко подалась назад. Мир перевернулся, раздался какой‑то грохот, и вместе с моими ногами ввысь взметнулось розовое облако шелка — я умудрилась упасть с кушетки, стоящей в изножье кровати и созерцала люстру, плавающую над головой до тех пор, пока ее не заслонила массивная фигура Винсента.

— Это будет тяжело, — пробормотал он, подхватывая меня.

— Я не тяжелая!

— Да замолчите вы уже. Не то я вас и в самом деле выпорю!

Поддерживая меня со спины, он усадил меня прямо на полу, и теперь я напоминала декоративную куклу со сломанной подставкой, которую подперли подсвечником. Роль подсвечника выполняли его колени: Де Мортен расстегивал на мне платье. Я обернулась на него через плечо и улыбнулась.

— Винсент, вы такой красивый!

Он на мгновение замер, а потом с такой силой рванул застежку, что ткань жалобно треснула.

— И грубый! Мне нравится, когда вы такой грубый!

Из‑за спины донесся хриплый рык, а я наклонилась вперед и чуть не ткнулась носом в ковер — он успел меня удержать.

— Луиза, посидите смирно, — вздох. — Я вас очень прошу.

— Вы просите? Это так мило! — я снова обернулась и сделала большие глаза. Но все‑таки постаралась выполнить просьбу — насколько могла. Оперлась о ковер и только изредка с силой сжимала пальцы, когда руку пронизывало болью: змея не унималась. Надо отдать де Мортену должное, с платьем он справился на удивление лихо. Несколько минут — и я уже стою, а Винсент пытается разобраться с нижними юбками и кринолином. Невольно приходилось прижиматься спиной к его сильной мускулистой груди, и это было волнующе. Соски напряглись, даже в голове прояснилось — по крайней мере, мутный туман перестал плавать туда — сюда, словно кто‑то оглушил меня заклятием морока.

Негромкий щелчок, тяжесть колье скользнула по груди — и отпустила. Он подхватил меня на руки, перешагнул через ворох одежд, отнес на кровать. Покрывало приятно холодило кожу, руку пекло, но я уже не обращала внимания на терзающую меня болью гадину.

Де Мортен раздевался, а я не могла отвести от него глаз. Не лукавила, когда сказала, что он красив: широкоплечий, с мощным торсом и узкими бедрами. Дорожка темных волос на груди и животе, внушительных размеров член — я с трудом представляла, каким чудом он меня в прошлый раз не порвал. Лишь на миг представила, как беру его в рот, обвожу языком головку — и перед глазами помутилось. Бесстыдное желание собиралось томительной тяжестью между ног, а когда Винсент опустился на постель и привлек меня в объятия, я рванулась к нему.

На этот раз в его взгляде не было пренебрежения или холода, только страсть, которая передалась и мне — настоящая, никак не связанная с заклятием. Наши губы встретились. Он целовал меня то нежно, едва касаясь, то грубо, от чего голова кружилась не меньше, по телу разливался жар — согревающий и пьянящий. Очень скоро наше дыхание сбилось, и де Мортен отстранился, стянул с меня сорочку, задевая соски, я откликнулась громким стоном.

За нижней рубашкой последовали панталоны, а Винсент склонился надо мной, покрывая поцелуями шею и грудь, лаская внутреннюю поверхность бедер. Я вскинулась в ожидании большего, вздрогнула, когда он погладил и с силой сжал ягодицы. На сей раз меня, похоже, решили не мучить — Винсент накрыл губами сосок, играя с ним языком, мне же оставалось только всхлипывать, когда его пальцы легко поглаживали чувствительный комочек клитора, скользили между складок, или когда его горячая ладонь накрывала промежность целиком.

Я повторяла его имя, запустила руку в темные волосы и беззастенчиво двигала бедрами, вжимаясь в ласкающие меня пальцы. Легкий поцелуй в сосок сменился обжигающим укусом, и меня затрясло от наслаждения — мощного, всепоглощающего. Внутренние мышцы сладко сжимались, перед глазами плавали разноцветные круги, Винсент удерживал меня, пока я металась по постели, а когда перестала дрожать, приподнял мои ноги так, что я ступнями уперлась в его грудь. Такая откровенная поза заводила сама по себе.

Я встретилась с ним взглядом — темным, распаленным, напряженные плечи и руки выдавали то, что он уже на пределе. Винсент потерся членом о промежность и по телу вновь рассыпались мурашки возбуждения, а затем коснулся головкой входа, проникая в меня. Я вскрикнула, перехватило дыхание. В таком положении он мог входить глубже, но сейчас не торопился — медленно подался вперед, задевая внутри ту самую точку. Острое, ни с чем не сравнимое наслаждение отозвалось во всем теле, змея полыхала так, что ей можно было бы осветить половину Лигенбурга. Плавные движения, чувство растянутости, когда сладость переходит в легкую боль, сводили с ума. Я глубоко дышала, но продолжала смотреть ему в глаза: оказалось, что в них легко и приятно теряться.

Он проникал в меня на всю длину, напряжение переходило все мыслимые и немыслимые границы, я всхлипывала, кусала и облизывала губы, чтобы не кричать. Его толчки стали резкими, сильными и быстрыми, каждое прикосновение к точке, превратившейся в сгусток удовольствия, отзывалось томительно — сладкими судорогами. Дыхание Винсента вырывалось хриплыми стонами, теперь я цеплялась за покрывало, с силой сжимала пальцы, кровать под нами ходила ходуном. А потом он снова накрыл ладонями мои груди, лаская, сжимая, теребя соски, я почувствовала пульсацию его члена, и меня накрыло наслаждением — яростным, жарким, выбивающим из реальности. Сжимаясь на нем, я закричала в голос, услышала его хриплый рык и выгнулась дугой.

Винсент лег на бок, увлекая меня за собой, прижимая к груди, покрытой капельками пота. Под ладонью продолжало неистово биться сердце, понемногу замедляя ритм. Де Мортен закрыл глаза, черты лица смягчились: сейчас он не выглядел грозным, скорее довольным и уставшим. А еще сонным. Удивительно, но Винсент действительно задремал: его грудь опускалась и поднималась от размеренного дыхания. Я успела только подумать, что все это очень и очень странно, а потом и сама провалилась в сон.

Проснулась от того, что чье‑то дыхание щекотало шею. Открыв глаза, увидела спящего рядом де Мортена, зажмурилась и ущипнула себя за руку. Увы, он никуда не исчез. Не растворилась после пробуждения и его комната: не такая уж мрачная, как мне казалось. Я сдавленно пискнула, заглянула под одеяло и обнаружила, что полностью голая. Ну да, странно было бы, если бы мы с ним в постели пасьянсы раскладывали на совместное будущее.

Низ живота сладко ныл, а сдвинув ноги, я сдавленно охнула от… гм, не очень приятных ощущений. Промежность саднила, словно я с наждачной трубочкой развлекалась. Да уж, похоже все случившееся отнюдь не приснилось… Погодите‑ка! Мы вчера отключились сразу. Выходит, он меня укутал?

Из‑под темно — синих портьер расплескалась полоска дневного света. Я осторожно повернулась на бок и приподнялась на локте, разглядывая де Мортена. Винсент крепко спал, на спине чернел узор татуировки, протянувшийся с левого плеча до самой поясницы. Красивый, мощный дракон с когтистыми лапами, прищуренными глазами, зубастой пастью и чешуйчатой броней, которая слабо сияла голубовато — серебристым светом.

Я таращилась на него, не в силах отвести взгляд — уж не почудилось ли, немного отодвинулась, посмотрела под другим углом — нет, он действительно светился, и я подавила пораженный возглас. Да это же защитный узор! Такие носили воины — армалы — впрочем, они были разрисованы с ног и до головы, в зависимости от вплетенного заклинания магическая защита была сильнее и слабее, но на поле боя именно такие рисунки многим спасали жизнь.

Я поймала себя на мысли, что разглядываю дракона, приоткрыв рот. В памяти сразу всплыли события прошлого вечера — и корчащийся на полу Вудворд, и полыхающий на ладони де Мортена резной ожог боевого заклинания.

Ох, мамочки! Да у него силищи через край. Нанести, зажечь, а главное, носить такое, может не каждый. Если похожий узорчик нарисовать на мне, он через месяц выпьет все соки. Да что там говорить — меня какой‑то хилый червяк озабоченности вчера чуть не угробил. Который сейчас свернулся пиявкой на ладони и делает вид, что ничего не было!

Ой. Ой — ой — ой!

Я села на кровати и взялась руками за голову, вспоминая, какую чушь вчера несла. Опасливо покосилась на де Мортена, но он даже не пошевелился. И что делать‑то теперь? Одна часть меня упирала на то, что стоит немедленно убраться отсюда, захватив панталоны, которые гордо висели на подлокотнике кресла, как белый флаг, другая требовала остаться. Я придушила желание провести пальцами по его плечу, коснуться губами тонкой черты узора под изогнутой лапой дракона… Хм.

Я наклонилась поближе и с ужасом поняла, что никакой это не узор. По смуглой коже протянулась розовато — белая полоса едва различимого шрама. Даже с моими слабыми знаниями анатомии становилось понятно, что били в спину и целились в сердце. От сознания этого бросило в холодный пот. Да уж, веселая у него жизнь, ничего не скажешь. Хотя сразу можно было понять — магическую защиту такой силы просто так не носят.

Винсент так внезапно перевернулся на спину, что я отпрянула и чуть не свалилась с кровати. Сна ни в одном глазу, хмурый, как будто не занимался со мной любовью, а тяжелую повинность нес.

— Чего вы добивались?

Я не сразу поняла, что говорит он о сопротивлении заклятию. Страстный и нежный мужчина остался в прошлом, вместо него снова явился несносный де Мортен. Даже спросонья он умудрялся выглядеть важным и смотреть, как на кучку того, о чем не принято говорить вслух.

— Не хотела беспокоить вас по пустякам, — я передернула плечами и подтянула одеяло повыше, потому что чувствовала себя обнаженной во всех смыслах. — В прошлый раз вы ясно дали понять, что не желаете меня видеть.

Винсент обжег яростным взглядом.

— Хотите, чтобы меня обвинили в вашей смерти?

— Это все, что вас волнует? — я резко вскочила, по — прежнему кутаясь в одеяло. — То‑то вы так старались, чтобы не запачкать свой безупречный герцогский… образ!

— Если бы не старался, — он выделил последнее слово, — вы бы сегодня не проснулись.

Винсент говорил спокойно, но судя по виду, был готов снова вышвырнуть меня из спальни.

— Арджи, Вудворд — вы совершенно неразборчивы в связях.

Кровь прилила к щекам вопреки моей уверенности в том, что заставить меня краснеть невозможно. Я хотела сказать, что с Рином у меня ничего не было, а Вудворд был единственным моим любовником на протяжении нескольких лет, но наткнулась на холодный пренебрежительный взгляд, и слова застряли в горле. Вцепиться бы в его самоуверенную физиономию, как следует ее расцарапать! Ну а что? Шрамы мужчин украшают!

Мысленно я уже разбила о голову де Мортена пепельницу, горшок с цветами, а заодно щедро полила его ледяной водой из умывальника. С какой радости я вообще решила, что ему на меня не наплевать? Должно быть, от пощечины графа слишком сильно ударилась головой.

— Вы правы, у меня дурной вкус, — я обошла кровать, наклонилась к нему — отчего одеяло поползло вниз, сняла серьги и браслет, положила на тумбочку, — но в моем возрасте уже поздно что‑то менять. Приятного дня, Ваша Светлость.

Подтянув свою временную одежку повыше, направилась к двери. Ничего мне от него не надо — ни платья, ни украшений, пусть подавится! Несмотря на то, что внутри все сжималось от обиды, держалась я прямо.

Вскрик горничной, которая шла по коридору. Девушка вжалась в стену, залилась краской и прижимала к себе выстиранные простыни так, словно надеялась за ними спрятаться. Как будто никогда не видела женщину, завернутую в одеяло, честное слово!

— Лидия, что вы себе позволяете! Его Светлость еще спит… — голос Гилла, поднимавшегося по лестнице, оборвался. Он пробежался цветом лица от аристократичной бледности до красноты сожженной южным солнцем кожи. — Всевидящий!

Это уже чересчур! Я отпустила край одеяла, перешагнула через него, и прошла мимо дворецкого, словно по сцене — медленно, чувственно, гордо расправив плечи. Только оказавшись за дверью собственной спальни, сползла на пол и закрыла лицо руками.

Мои окна выходили на тихую улочку, зато с первого этажа доносился шум. То и дело в дверь колотили, слышались чьи‑то восклицания — мужские и женские, возбужденные, требовательные, над ними возвышался громогласный, неестественно спокойный голос Гилла, обычно обрывающийся резким стуком захлопнутой двери. Похоже, сегодня у герцога наплыв посетителей из‑за вчерашнего скандального похода в театр, а у дворецкого горячий денек. От этого становилось чуточку легче, равно как и от мысли, что затмить «мою» Сильви у Люсьены не получилось.

Спускаться не было ни малейшего желания, да и вообще куда‑либо выходить, поэтому я весь день просидела в комнате, сочиняя гадкие стишки про де Мортена, разрывая их на мелкие клочки и запивая утреннюю обиду водой. Мне казалось, что так будет легче — и действительно стало, пусть и ненамного. По крайней мере, к вечеру я была злая уже исключительно от того, что отчаянно хотела есть. Когда внизу стало потише, я привела себя в порядок — приняла ванну, наконец‑то разобрала прическу, распустила волосы и пригласила Лидию, чтобы помогла одеться.

Горничная так упорно отводила глаза, что я нарочно выбрала одно из самых вызывающих платьев, которые нашла — сиреневое, с черным кружевом, обтягивающее грудь дальше некуда и подчеркивающим откровенное до безобразия декольте. Если меня считают развратной особой, не вижу смысла всех разочаровывать.

Стоило ступить на лестницу, как я услышала негромкие голоса.

— Я понимаю, что Его Светлость занят, но согласна ждать сколько понадобится, — у незнакомки был высокий голос, больше подходящий юной девушке.

— Позвольте проводить вас в гостиную, леди Уитмор. Поближе к камину.

Памятуя о негостеприимности седовласого ханжи и о нашем самом первом разговоре, я только хмыкнула. То ли гостье удалось прорваться благодаря титулу, то ли у нее была «предварительная договоренность». Кажется, с этой дамой Гилл в ладу, если не сказать больше. Вон как заискивает и лебезит, а она воркует словно сизарка!

Любопытство пересилило голод, и я ускорила шаг. Дворецкий как раз помогал снять накидку светловолосой особе, наряженной в темно — красное платье с коротким рукавом и черными узорами. Заметив меня, она тут же шагнула вперед, позабыв про Гилла.

— Так это правда!

Несоответствие звонкого голоса и возраста было очевидным. Натянутая улыбка отметилась морщинками в уголках глаз и под ними, прочертила глубокие дорожки ближе к щекам. Ухоженная, но уже немолодая: судя по всему, ровесница де Мортена, если не старше. Странно, но ее черты сразу показались мне знакомыми. Мы изучали друг друга, я же пыталась вспомнить, где могла видеть эти светлые локоны, тонкий нос с горбинкой и капризно, по — девичьи надутые губы. Леди Уитмор все сильнее хмурила лоб, и я подавила желание посоветовать ей перестать — не то обзаведется глубокими поперечными морщинами: в юности я всерьез думала о том, чтобы заняться магией красоты, поэтому теорию помнила неплохо.

Наши гляделки прервал Гилл — тактичным покашливанием. На лице дворецкого застыла гримаса скорби и сожаления, хотя с утра никто не умер. Разве что моя чувствительность, вылезшая непонятно откуда и рванувшая навстречу де Мортену, как мотылек к огню, но вряд ли Гилла печалило именно это. Он держал в руках накидку леди Уитмор с каким‑то благоговейным почтением, глядя на гостью так, словно она была феей возмездия, явившейся чтобы изгнать злого духа. То есть меня.

— Это немыслимо! — казалось, она оскорблена до глубины души. — Что вы вообще здесь делаете?

— Я тут живу. А вы что здесь делаете?

Лицо ее вытянулось, словно она стала свидетельницей моих утренних похождений в покрывале. Честное слово, я не хотела дерзить, но надо же было хоть как‑то поддержать разговор!

— Винсент не мог променять меня на какую‑то… актрису!

Винсент? Как это мило! Зато теперь становилось понятно, почему они нашли общий язык с Гиллом: ее устами моя профессия звучала по меньшей мере оскорбительно.

Казалось она вот — вот затопает ногами, но белоснежный высокий лоб разгладился, на губах засияла обворожительная улыбка. И тут я вспомнила, где видела леди Уитмор, точнее ее портрет: над камином в Большой гостиной, в мой первый визит к герцогу. Не узнала сразу только потому, что художник явно ей польстил, там она была совсем молоденькой. Кстати, эта картина куда‑то делась — на ее месте сейчас висел устрашающего вида пейзаж надвигающейся бури. Я хотела спросить у де Мортена, куда и зачем он спрятал голую девицу, но как‑то не до того было.

— О! — воскликнула она с таким драматичным придыханием, что я даже немного позавидовала — исключительно как актриса. — Да он же просто хочет заставить меня ревновать!

— Вы совершенно правы, — я кивнула, — он меня нанял. Платит уйму денег, чтобы я изображала его любовницу, и все для вас. Ах, да что же мы стоим? Пойдемте в гостиную!

Вообще‑то я не злая, разве что самую чуточку. Просто захотелось посмотреть, как ее перекорежит, когда вместо своих изящных ножек и полуобнаженной натуры она увидит иссиня — серую реку, идущую бурунами, вековые деревья и плотные свинцовые тучи.

— Говорят, в театре вы разговаривали так громко, что это было даже неприлично. — Леди Уитмор последовала за мной, ее щебетание разносилось по дому звонким эхом.

— По — моему, это замечательно, когда с женщиной есть о чем поговорить, леди…

Она лишь поджала губы, не заметив своего ню над каминной доской, и теперь пристально смотрела на меня. Маска наивной дурочки слетела, обнажая ее хищную натуру.

— Леди Камилла Шефферд, графиня Уитмор. А теперь давайте начистоту, Луиза… как вас там, — ее голос стал ниже, грубее. — Со вчерашнего дня весь Лигенбург только и поет о вашем возвращении в высший свет. «Пропавшая дочь виконта Лефера в объятиях герцога!» Зачем вы вернулись?

Ну ничего себе. Всего один раз появилась в театре по эту сторону занавеса, а уголек старого скандала снова раздули в пламя. Я пожала плечами и устроилась на диване, оставляя ей выбор торчать посреди гостиной, как мереновый кол из груди вурдалака, или же присоединиться ко мне. Камилла выбрала диван.

— Ну что тут скажешь, — я вздохнула, накручивая прядь волос на палец. — У нас с Его Светлостью долгая история. Старые чувства вспыхнули с новой силой, и вот…

— Старые чувства? — зло рассмеялась леди Уитмор. — Вы ненавидели Винсента так сильно, что не просто отказались от титула маркизы, но и опозорили его семью.

Я задумчиво водила пальцем по диванной подушке, повторяя цветочный узор. От того, чтобы вцепиться в белобрысые патлы меня отделяла тонкая грань здравого смысла и чувство собственного достоинства. Зато теперь я начала понимать чувства де Мортена, когда он вышвырнул меня из спальни: эта женщина понятия не имела, о чем говорит. Она не видела, как я собираю себя по кусочкам, как фарфоровую куклу, упавшую с полки — на новом месте, глупая девчонка без прошлого и будущего, с истекающим кровью сердцем. Лишь иногда мне казалось, что я так себя и не собрала, или склеила как‑то неправильно, потому что куда бы ни шла, что бы ни делала, пустота в душе с каждым днем становилась все больше.

— Как бы там ни было, мы вместе, — сладко пропела я и заглянула ей в глаза, — сожалею, если это нарушило ваш душевный покой.

Очаровательное лицо леди Уитмор пошло красными пятнами, губы искривились, она резко подалась вперед.

— Вы помните Винсента таким, каким он был в прошлом, но я знаю совсем другого человека. Он наиграется вами и выбросит на улицу.

Я мило улыбнулась.

— За день до этого я отправлю вам письмо. Чтобы вы успели подъехать к дому и позлорадствовать.

Она вскочила.

— Все, что про вас говорят — правда! Вы бессердечная лицемерная дрянь!

— О да, — подтвердила я и протянула ей перо из подушки. — А это не вы, случаем, обронили? Из крыла выпало, или откуда там еще.

— Вы пожалеете о том дне, когда решились переступить порог этого дома! — прошипела леди Уитмор.

— О, я уже жалею. По десять раз утром и еще чуть — чуть вечером. Не верите — спросите нашего любовника.

Камилла наградила меня негодующе — презрительным взглядом, развернулась и направилась в холл. Встревоженный Гилл вопрошал о причине столь скорого отъезда, в ответ ему несся поток стенаний на тему, что находиться рядом с такой особой нет никаких сил, что ей дурно и нужно время, чтобы прийти в себя. О том, как она будет возвращать душевное равновесие, я старалась не думать. Если до этой истории врагов у меня не было, то после придется ходить по улицам с оглядкой. Леди Уитмор — только внешне душенька и зайка, таких хищниц даже в театре еще поискать.

Я поднялась, разгладила платье и неспешно направилась в кабинет де Мортена. О том, что он занят, вспомнила уже на полпути, в тот самый миг, когда дверь распахнулась и он вышел мне навстречу в сопровождении невысокого мужчины. Русые волосы сливались с проступающей сединой воедино, красивым его назвать было нельзя, но вот благородное происхождение угадывалось однозначно. На сей раз мне потребовалось куда меньше времени на узнавание. Холодный, жесткий взгляд, манера держаться и выправка военного… Да это же сам Лорд — канцлер!

Темно — коричневый сюртук, такие же брюки, черный шейный платок и черное пальто — как он при всем при этом не переплюнул в мрачности де Мортена, удивительно. Тем не менее от него веяло таким льдом, что всякая холодность Винсента в моем присутствии казалась легким освежающим бризом. Попав под прицел колючих серых глаз, я замерла, хотя робостью не отличалась никогда. Есть люди, от которых мороз по коже, ты даже объяснить не можешь, в чем дело, просто это чувство есть — и все.

— Лорд — канцлер, граф Аддингтон, — голос Винсента разорвал тишину, — леди Луиза Лефер.

— Приятно познакомиться, леди Луиза, — голос у лорда — канцлера был под стать облику: резкий, словно звенящая сталь.

Он взял мою руку — ту, на ладони которой дремала змея, поднес к губам — как того требовал этикет, но отпускать не спешил. И держал ведь только кончики пальцев, но хватка была просто железная. Смотрел же словно на насекомое, которое не составит труда раздавить. Я окаменела, а в себя пришла, лишь почувствовав обжигающий яростью взгляд де Мортена. Присела в реверансе, и это позволило ненадолго опустить глаза.

— Взаимно, милорд.

Ну хоть какая‑то передышка! Он пугал меня до дрожи в коленях. Даже урчащий желудок и переживания как‑то отступили на второй план. Ну и знакомые у Винсента — один другого краше!

Итан все‑таки отпустил мои пальцы и даже коротко улыбнулся — быстрой, исчезающей улыбкой, после чего они с де Мортеном продолжили путь. Я проводила их взглядом, по стеночке доползла до кабинета и рухнула в небрежно отодвинутый стул. Быстрее бы все это закончилось! Поеду в горы, на горячие источники, на море все равно сейчас холодно. Отдохну от высшего общества, развеюсь. И даже не стану к незнакомым мужчинам приставать, буду просто наслаждаться свободой!

Винсент вернулся в кабинет достаточно быстро.

— Почему вам не сидится на месте?!

— В спальне, вы хотели сказать?

— Хоть под кроватью! — голос его звенел от ярости. — Гилл не говорил, что я занят?

— Говорил, но я…

— Вы моя гостья, а не призрак безвременно ушедшей тетушки, который может праздно шататься по дому в любое время.

Он устроился за столом и начал просматривать письма, я же чувствовала себя невероятно усталой. Не хотелось ни препираться, ни спорить, ни ссориться. Визит леди Уитмор не просто разбередил старую рану, он всколыхнул в душе давно позабытое чувство… вины. Первое время не проходило ни дня, чтобы я не вспоминала о своем поступке. Моя гордость кричала, что я все сделала правильно, но сердце считало иначе. Я заставила себя ненавидеть де Мортена, потому что любовь к нему могла меня уничтожить.

— Вы просто магнит для скандалов, — Винсент не скрывал раздражения. — Теперь ваши поклонники осаждают мой дом.

— Вас беспокоит репутация или то, что вас ко мне влечет?

Я бы поставила на второе — ведь прошлая ночь мне не приснилась, вот только он ни за что себе в этом не признается.

— Какого демона вы делали в коридоре?

Почему он так злится? Из‑за того, что я предстала пред светлы очи лорда — канцлера?

— Шла к вам, потому что хотела поговорить.

— О чем?

Действительно, о чем? Попросить прощения? Поговорить о том, что случилось утром? Можно было сколь угодно долго задаваться этими вопросами, и не вытолкнуть из себя ни слова. Леди Уитмор сказала, что я совсем не знаю де Мортена, повторила его слова. Наверное, они оба правы, но сейчас я вдруг с особой ясностью осознала, что хочу это изменить.

— Зачем приходил этот жуткий Аддингтон?

Де Мортен оторвался от бумаг, окинул меня пристальным взглядом, словно решал, выгнать сразу или просто не замечать. Ненадолго, но я почувствовала себя лягушкой, которую положили на разделочный столик. Лезвие сверкнуло, и… исчезло. Пока можно квакать дальше.

К моему удивлению, он даже ответил:

— Из‑за вчерашнего скандала с Вудвордом.

— Спасибо вам, — неожиданно даже для себя произнесла я, — за то, что вступились.

Винсент замер, приподнял бровь.

— Бить женщину — низко. Пока мы связаны, никто не посмеет вас обидеть.

Слова противоречили привычному холоду в его голосе: де Мортен только что в свойственной ему одному манере пообещал защищать меня ото всех, в том числе и от бывшего любовника.

— Низко? Вчера вы обещали меня выпороть.

— Напомните об этом, когда я закончу с делами.

Не знаю почему, но уходить не хотелось. Напротив — хотелось обойти стол и устроиться у него на коленях, а еще — поцеловать, по — настоящему, искренне, безо всяких отсылок к заклятиям и их последствиям. Я подавила это желание глубоким вздохом, на всякий случай покрепче вцепилась в подлокотники.

— Надеюсь, у вас не будет неприятностей?

— Нет, — сухо отозвался он. — Вас тоже больше не потревожат. Завтра мы отправляемся в Мортенхэйм.

Известие оглушило, если не сказать больше. Родовые владения де Мортена находились не так далеко от Лигенбурга: в трех — четырех часах езды, но… уехать из города?! Нет, нет, нет, пожалуйста, только не это!

— Не лучшая идея. Вам придется каждый день ездить сюда, — я старалась не показывать, что меня это пусть даже мало — мальски задело. Всякий раз, когда я позволяю чувствам взять над собой верх — неизменно проигрываю. В точности как на сцене.

— Каждые два, — уточнил Винсент. — Одну ночь я стану проводить здесь, другую с вами.

Он сообщил это с таким лицом, словно я была занесена в список дел в ежедневнике.

Среда

Три часа пополудни — проснуться, натянуть штаны

Пять часов — встреча с Лордом — Канцлером

Семь часов — ответы на письма

Десять часов вечера — ночь любви с Луизой (снятие заклятия)

Прямо так все это и вижу, написанное его резким сильным почерком.

М — да. Кажется, де Мортен слишком взялся рьяно исполнять свои обязанности передо мной. Я скрестила руки на груди и подалась назад.

— Ваши родные меня ненавидят.

— У моей семьи есть дела поважнее ненависти к вам. К тому же, поместье большое.

— Значит, все уже решено?

О чем я спрашиваю. Разумеется, все решено единолично: ни мои просьбы, ни доводы ничего не изменят.

— Выезжаем рано утром, в девять, — Винсент поморщился — разумеется, для него это рано, если он только во второй половине дня вылезает из постели. — Так что отправляйтесь к себе и займитесь сборами.

По всей видимости, взгляд мой был излишне красноречив, потому что он решил меня подбодрить:

— Это временные меры. До тех пор, пока не снимем заклятие.

— А когда мы его снимем? Вы же ни слова мне не говорите!

Де Мортен взглянул сквозь меня, словно я была прозрачной.

— Пока я не нашел человека, который все это затеял, — он снова погрузился в изучение бумаг, показывая, что разговор окончен.

Всевидящий! Даже с Фраем проще общаться, хотя он скользкий, как ледяная горка.

Я смотрела на Винсента и кусала губы, чтобы не наговорить лишнего. Не сказать о том, что я отказалась выходить за него замуж как раз по этой самой причине. Что пыталась сделать это по — человечески, но отец не стал меня даже слушать. Что отчаянно боялась превратиться в безмолвную особу без права голоса, которую он запрет в своем замке, что про меня никто даже и не вспомнит. Что эта тень за плечами годами преследовала меня, что я не раз задавалась вопросом: «А если я все‑таки ошибалась?»

Но нет. Не ошибалась. Винсент Биго, мой несостоявшийся супруг, и герцог де Мортен действительно были разными людьми. Вот только кое‑что общее между ними все‑таки было: они оба видели во мне девчонку, которую не стоит принимать во внимание.

В экипаже было свежо. Несмотря на мягкие сиденья и обивку, я все равно завернулась в колючий шерстяной плед так, что оттуда только нос торчал. Выехали, мы, разумеется не в девять: Его Светлость изволил проспать, потом ему принесли какие‑то срочные документы, в итоге я даже успела пообедать, послоняться без дела по дому — потому что все вещи были уже упакованы, а ближе к трем часам — когда все наконец‑то утряслось, выслушать, что из‑за меня мы прибудем в Мортенхэйм не вовремя. Исключительно потому, что решила немного прихорошиться, и для этого пришлось сначала разобрать, а потом заново собрать саквояж. Часом больше, часом меньше — подумаешь! Я же его ждала.

Арка я старательно укутала в плед, который подвернула и заколола булавками — ему с кучером ехать, а там холодно. Дог переминался с лапы на лапу, смотрел на меня умоляющим не позорить его острые уши взглядом, но позволил сделать из себя сверток. Молчал, даже не рыкнул ни разу. В отличие от де Мортена, который увидев нас, откровенно — нет, даже не засмеялся — захохотал.

— Что вы сделали с псиной?!

— Не хочу, чтобы он простудился.

— Луиза, он уже большой парень. Уши стоят. Видите?

— Ему три часа трястись по дорогам. Неподвижно. Сегодня сильный ветер.

— Всевидящий…

Винсент махнул рукой, но мне показалось что это был обходной маневр чтобы стереть выступившие на глазах слезы.

Я постучала по козлам, и Арк немедленно на них взгромоздился. Не знаю, что он думал по поводу пледа, но от новых впечатлений пришел в восторг. В отличие от кучера, который подвинулся к противоположному краю.

— Он не кусается, — поспешила заверить я.

— Угу, миледи.

— Правда.

— Как скажете, миледи.

Назад он так и не подвинулся, а я пожала плечами и залезла в любезно открытую Винсентом дверцу.

Когда мы выехали за город, уже стемнело, переливающийся огнями Лигенбург уменьшался на глазах, впереди — темень дороги, поле и лес, пламя раскачивающегося на экипаже фонаря то и дело мелькало перед глазами. Я яростно задернула занавеску и вжалась в спинку сиденья, плотнее закуталась в плед. А вот Винсент, казалось, наслаждался поездкой и ничуточки не замерз — даже сюртук расстегнул. Сидя напротив меня, он выглядел счастливым и довольным — пожалуй, таким я видела его впервые за все время нашего общения.

— Вы напоминаете чирикла, — с усмешкой заметил де Мортен.

— Змея, кошка, птичка… Странные у вас фантазии, — я поежилась. — Определитесь уже.

Его глаза заискрились смехом.

— Не могу, у вас слишком много обличий. Вы поэтому выбрали путь лицедейки?

— Как вы догадались?! — огрызнулась я, впрочем, беззлобно. То ли уже смирилась с тем, что рядом с Винсентом бесполезно кипятиться: все равно в него все чувства уходят, как в бездонную пропасть.

— Почему вы вообще решили работать? Вместо того, чтобы отправиться к деду.

— И всю оставшуюся жизнь шить одежду и вязать рукавицы для обездоленных? Это не мое.

— Спасение бедняка дело его собственных мозолистых рук?

— Я не против благотворительности, но свободные наличные помогают не хуже вязаных носков. К тому же, рукоделие всегда наводило на меня тоску.

Чистая правда. С детства не могла усидеть на месте, во время занятий вертелась, ерзала и так и норовила сбежать. Стоило гувернантке или гувернеру отвернуться, как я бросала перо или выскальзывала из‑за рояля, и пулей летела из комнаты, за что частенько бывала наказана отцом. С возрастом стала поумнее, и всегда находила способ договориться с преподавателями, чтобы сделать занятия покороче: с помощью всякого рода ухищрений и умения правдиво изобразить все, что угодно — от приступа мигрени до стоящих в глазах слез. Наверное, уже тогда стоило понять, чем я могу зарабатывать на жизнь.

Винсент прищурился, смотрел изучающе, словно впервые встретил.

— А что ваше? Жить жизнью выдуманных людей? Быть у всех на виду, но прятать себя настоящую?

Он задавал те вопросы, о которых я не спрашивала даже саму себя.

— Возможно. Считаете, я плохо справляюсь?

— Думаю, что вы убегаете от жизни.

Де Мортен внезапно поднялся, убрал стоящий рядом саквояж и пересел ко мне.

— Не дергайтесь так, — он нахмурился, когда я попыталась отстраниться, уверенно привлек меня к себе. — Я всего лишь хочу вас согреть.

От его объятий веяло жаром, и дело было вовсе не в демоническом влечении, навеянном заклятием. Винсент был как печка, а я дрожала от холода и тянулась к теплу. Странно, но так стало гораздо теплее, чем под пледом, даже вырываться расхотелось. У него сегодня и впрямь замечательное настроение. Неужели из‑за поездки в Мортенхэйм?

— Почему вы не можете быть таким милым всегда? — невинно поинтересовалась я.

Винсент на мгновение замер, а затем расслабился, уперся подбородком мне в плечо, согревая дыханием ухо.

— Потому что я герцог.

— И в большой герцогской книге написано, что вам дозволяется так себя вести только два раза в месяц?

— Нет, только когда никто не видит, — теперь в его голосе отчетливо слышалось веселье.

— Вот как! Тогда я расскажу об этом всем.

— Вам никто не поверит.

Как назло, колесо попало в выбоину. Карету сильно тряхнуло, я полетела на него, с улицы донеслись сочные ругательства, ржание и радостный лай. Но главное — мой саквояж упал на пол, распахнулся, и из него вывалилась книга. Та самая, с вэлейскими заклятиями, которую я стащила из городской библиотеки де Мортена. Решила, что теперь у меня точно будет много свободного времени, чтобы как следует во всем разобраться. Правда, сообщать об этом ему в мои планы не входило.

Винсент подхватил меня, и я оказалась тесно прижатой к мужской груди. Дыхание сбилось, де Мортен смотрел мне в глаза, мои губы были в нескольких дюймах от его, стоило только податься вперед. Я закрыла глаза, придвинулась ближе, почувствовала легкий привкус мятного поцелуя, и…

— Это еще что?!

Как же невовремя! Винсент бесцеремонно отодвинул меня и поднял увесистый том.

— Значит, вас интересуют вэлейские заклинания?

— Вообще‑то только одно, — нехотя призналась я. Кажется, придется рассказать ему обо всем. — Вы мне ничего не говорите, вот я и решила узнать побольше о змее. Здесь много отсылок к древним трактатам, но я почему‑то уверена, что в Мортенхэйме найдется все и даже больше.

— Библиотека моего отца — самая большая в королевстве, это правда. Вряд ли она вам поможет, зато кошмары обеспечит точно.

— Я не из тех, кто вздрагивает от малейшего шороха и падает в обморок на словах «кровавое убийство». Как вы уже могли догадаться, мои первые годы в Лигенбурге отмечены не шелками и бриллиантами.

Я действительно повидала многое: и замерзающих на улице детей, которых приводила в свою каморку и которые сбегали, прихватив ту немногую наличность, что им удавалось найти, и падших девушек — красоток по первой и измученных болезнями, никому не нужных впоследствии, и сутенеров, которые резали друг друга, и карманников, то и дело затевавших переделку районов. Сталкивалась и с хамством полицейских, и с пренебрежением в глазах знати и среднего класса. Училась дерзить в ответ и не опускать глаз, когда на меня смотрели как на насекомое, хотя я работала и имела какой‑никакой, а доход.

Проще и в самом деле было упорхнуть под крыло деда, но я решила начать новую жизнь, и ни разу об этом не пожалела. Зато познакомилась с тем миром, который в высшем свете не принято замечать, а говорить о нем и вовсе считается дурным тоном. Тем не менее у дна Лигенбурга была обратная сторона — и любовь, расцветающая вне зависимости от социального статуса и положения, и добро, когда последнее отдаешь тем, кто в этом нуждается больше тебя, и ютящиеся в лачугах семьи, тепла в которых в разы больше, чем в самом роскошном дворце. Светлого было меньше, но все‑таки оно было. Именно о нем я сейчас вспоминала, поэтому улыбнулась.

— В вашей смелости я не сомневаюсь, — де Мортен кивнул на мою руку, на которой под перчаткой притаилась змея, — но это заклинание — мелочь по сравнению с магией, которой обладали мои предки. Правда об их достижениях хранится в Мортенхэйме, и поверьте, вам она не понравится.

Такого я не ожидала, а Винсент поморщился: похоже, разговор о прошлом семьи ему неприятен.

— Впрочем, я предупредил. Поступайте как знаете.

— И вы даже не станете меня отговаривать? — удивилась я. — Запрещать ходить в библиотеку? Позволите прикоснуться к семейным тайнам? Кстати, уже известно, кто взял кровь из вашего хранилища?

Я сыпала вопросами, в глубине души подозревая, что все они останутся без ответа, Винсент же сдвинул брови, впился в меня взглядом.

— Кто сказал вам про хранилище?

— Лорд Фрай.

— Когда это случилось? — де Мортен сжал книгу так, что побелели пальцы.

— Несколько дней назад. Вы в тот день не ночевали дома.

— Чего вы вообще добиваетесь?! — его голос сочился плохо сдерживаемым гневом.

Я нахмурилась: почему Фрай не сказал о нашем разговоре? Просто забыл упомянуть?

— Минуту назад вы сказали, что я могу пользоваться вашей библиотекой, сейчас говорите так, словно я лезу не в свое дело! Понимаю, вы считаете, что заклятие связано с вами, но ведь меня это тоже касается!

— Молитесь Всевидящему, чтобы оно вас не коснулось, — процедил он, — сильнее, чем уже есть.

Откинувшись на спинку, Винсент скрестил руки на груди. Темные глаза, недавно излучающие веселье, снова превратились в мрачные омуты. Остаток пути — под стук копыт и хруст заледеневшей земли, мы проделали в молчании.

Темная громада Мортенхэйма возвышалась над землями Винсента подобно суровому исполину. В вечерней тьме замок величественно выступал из окружающего его парка, переходящего в лес, и верхними башнями упирался в тяжелое чернильное небо. Впервые я приехала сюда с отцом, через несколько дней после своего шестнадцатилетия. Огорошенная новостью о том, что мне предстоит стать маркизой Биго, я постоянно высовывалась из окна, разглядывала герцогские владения, протянувшиеся на тысячи акров, и у меня захватывало дух. Отец то и дело одергивал, говорил, что приеду растрепанная, как кукла неряшливой девчонки, мачеха вздыхала и охала, но я снова открывала окно, не в силах усидеть на месте.

Я не хотела выходить замуж за человека, которого ни разу в глаза не видела, но земли его отца впечатляли. Не сказать, что с хорошей стороны: тяжелый облик этого края характер владельца отражал сполна. Уильям Биго, герцог де Мортен — властный, несгибаемый мужчина, смотрел на всех нас, словно мы явились просить подаяния. И его сын — тогда еще маркиз, не лучше. Винсент поцеловал мою руку — почтительно — небрежно, с нескрываемой тенью превосходства в темных глазах, и в тот миг я влюбилась. Тогда я еще не понимала, что стану самой несчастной женщиной на свете, если произнесу клятву супружеской верности перед алтарем.

Уильям выбрал меня из‑за истории нашего рода. Отец по части магии был слаб, а вот дед легко подчинял себе ветра и бури, умел усмирять океанские волны, предотвратить наводнение или укротить огонь. Жаль, что тогда мне не пришло в голову обратиться за помощью к деду — возможно, получилось бы всего этого избежать. Но в те годы я его побаивалась: суровый и решительный, он казался мне неподступным и злым. Отец же ни за что бы не отказался от возможности устроить меня в такую семью, для него это открывало многие двери. То, что меня превратят в наседку, несущую яйца, читай наследников Винсенту, в которых будет сочетаться сильнейшая магия двух родов, его совсем не смущал.

— Хочу вас попросить, — голос Винсента выдернул меня из воспоминаний. Он пристально смотрел на меня. — Не вздумайте рассказывать моим родным о заклятии. Вы здесь потому, что попросили убежища у Ее Величества, и не имеете права разглашать правительственные тайны.

Как лихо он выкрутился! Значит, королева все затеяла, а де Мортен здесь не при чем. Ну а я как всегда — в качестве просящей стороны. Да еще и сомнительной особы с какой‑то шпионской подоплекой. Правительственные тайны, надо же!

— Ее Величество знает, что я просила у нее убежища? — хмыкнула я.

На губах Винсента заиграла улыбка.

— Это тоже тайна.

Мы въехали во внутренний двор и карета, наконец, остановилась. Около часа мы тряслись только по владениям герцога, поэтому все, чего сейчас хотелось — выйти и как следует потянуться. О том, что в ближайшее время предстоит общение с его матушкой и сестрами, я старалась не думать.

Лакей открыл дверь экипажа и опустил подножку. Винсент вышел первым и подал руку. Мне пришлось ухватиться за его локоть: от волнения подрагивали колени. А вот герцог наоборот внешне был спокоен, брови не хмурил, во взгляде до сих пор светился след улыбки.

Арк наворачивал круги рядом со мной, и я схватила его за ошейник.

— На вашей псарне его не примут!

— Разумеется. В таком‑то наряде.

Не совсем уловила, кто возмущенно рыкнул — дог или я. У де Мортена действительно было много собак для охраны земель, и вряд ли они обрадуются чужаку. Придется быть осторожнее, особенно когда соберусь выезжать в парк. Ух, наконец‑то будет возможность вволю покататься на лошади!

К парадному входу вела широкая каменная лестница. Мы прошли между высоких колон, к теплу и свету: по обе стороны от дверей горели массивные газовые фонари. Встречал нас полностью седой, пожилой мужчина во фраке. Он был значительно старше Гилла — его я помнила еще с первого визита в Мортенхэйм, но явно не выпячивал свою должность и не задирал нос.

— Добрый вечер, Ваша Светлость. Леди Луиза. Как добрались?

— Отлично, Барнс. Где Ее Светлость?

— В оранжерее. Мне сообщить о вашем приезде?

— Нет, благодарю. Мы увидимся за ужином.

Внутри Мортенхэйм выглядел не менее величественно, чем снаружи. В холле можно было бы играть в конное поло, если бы не скользкий мраморный пол. Днем он освещался светом из высоких, в два человеческих роста, витражных окон, а сейчас газовыми светильниками. Помню, что еще несколько лет назад здесь были только свечи, люстры под них и канделябры — Уильям Биго намеренно отказывался от благ цивилизации, считая, что они от лукавого. Стены украшали старинные гобелены и большие картины: сцены из магических войн, подвиги предков де Мортена на поле брани.

Винсент помог мне снять накидку и передал ее Барнсу.

— Комнаты для нашей гостьи готовы?

— Конечно, Ваша Светлость, я попрошу проводить леди Луизу в ее покои.

— Не утруждайся, я сделаю это сам.

— Винс!

По широкой мраморной лестнице к нам бежала девушка в яблочно — зеленом платье. Завитые по последней моде светло — каштановые локоны смешно подпрыгивали, а на губах сияла улыбка. Она чудом не упала, когда перепрыгнула сразу несколько ступенек, но на ногах удержалась и бросилась в объятия де Мортена. Девушка была маленькой и очень хрупкой, Винсент подхватил ее и закружил, а после подставил щеку для поцелуя. Эта сцена живо напомнила мне о встрече с Рином и о том, что с каждым днем я все дальше от прежней жизни.

— Ты долго не приезжал, я скучала, — пожаловалась та. Меня она не заметила, или не захотела замечать, зато, де Мортен — о чудо — выглядел сконфуженным, даже бросил на меня предупреждающий взгляд, словно боялся, что я стану высмеивать это проявление нежности. Как же мало он все‑таки обо мне знал.

— Несколько дней.

Так вот, оказывается, куда он уезжал.

— Но в прошлый раз мы совсем не успели поговорить! Ты весь вечер просидел в библиотеке.

Винсент развернул девушку ко мне.

— Ты помнишь леди Луизу Лефер?

Ее темно — зеленые глаза расширились.

— Твоя неве… — она осеклась под строгим взглядом де Мортена, и сделала книксен. — Знакомая.

— Моя сестра, леди Лавиния.

Я уже догадалась, хотя младшую сестру Винсента помнила смутно, потому что видела ее лишь однажды. В годы нашей помолвки она была совсем ребенком, тихой задавленной строгим воспитанием девочкой, я помнила ее опущенный взгляд и неуверенные движения.

— Добрый вечер, леди Лавиния, — я улыбнулась, и она открыто улыбнулась в ответ.

— Вы останетесь на ужин?

— И даже на завтрак, — усмехнулся герцог.

— Ты хотел сказать — обед, — покачала головой его сестра. Она наконец‑то заметила Арка, который деловито вынюхивал высоченную вазу у стены, и тут же шарахнулась назад.

— Не бойтесь, он хорошо дрессирован, — поспешила заверить я.

Лавиния отступила еще на шаг.

— Хорошо. Какой смешной песик! Мама упадет в обморок, когда увидит его!

Дог поднял голову, но тут же снова уткнулся носом в пол и принялся быстро скрести лапами наверняка бесценный ковер. У меня даже волосы на голове зашевелились.

— Арк! Ко мне!

Тот обижено прижал уши, но послушался. Вот и славно, по крайней мере можно спокойно продолжать разговор, не опасаясь, что он отметит эту вазу как свою собственность.

— Ее Светлость не любит собак? — я с удивлением посмотрела на Лавинию.

— Животных вообще, — в ее голосе прозвучала грусть, а во взгляде проскользнула тоска. — Она предпочитает людей.

Винсент взял меня под руку.

— Непонятно почему.

Лавиния тихо прыснула. Холодный тон герцога не производил на нее нужного впечатления, а судя по подрагивающим губам де Мортена, он тоже едва сдерживал улыбку. Видеть его таким было непривычно.

— Я скажу маме, что ты приехал.

— Хорошо. Барнс, распакуйте пса, потом приведете его в комнаты леди Луизы.

Винсент увлек меня за собой. Мы поднялись по лестнице, свернули налево. Зажженных светильников не хватало, чтобы осветить длинный коридор целиком, поэтому мы просто шли в полумраке, ярд за ярдом пожирающим последние крохи освещения. Наши шаги эхом разносились по замку, а стены с гобеленами словно сдвигались, делая проход все уже и уже. Обман зрения, но мне стало не по себе.

— Пока что вы единственная гостья, — он будто прочитал мои мысли, — но это ненадолго. В Мортенхэйм постоянно кто‑то заглядывает.

Я кивнула, подавив желание спросить, не хочет ли он приютить меня в своей комнате. Смешно, право — слово. Это место наверняка пронизано защитными заклинаниями и охраняется так же серьезно, как и королевский дворец. С какой стати я вообще так переживаю?

Винсент остановился и распахнул одну из дверей. За ней оказалась гостиная в голубых тонах, совсем не похожая на мою комнату в городском особняке де Мортена. По тяжелым занавескам, обивке дивана и обоям вились серебристые узоры, поблескивая в свете хорошо растопленного камина. Справа виднелась вторая дверь — в спальню. Словно островок уюта или мираж посреди ледяного безмолвия.

— Отдохните и переоденьтесь. Через час я зайду за вами, чтобы проводить на ужин. Ваши вещи скоро принесут, включая псину.

«И оставите меня здесь одну?!» — хотела завопить я. Нет, ну что за глупости в самом деле. Не явится же ко мне призрак предыдущего герцога, чтобы придушить кружевными чулками за попранное восемь лет назад высочайшее доверие.

— Арк сам может кого угодно принести, — пробормотала я, впрочем, без особой горячности. Заметила, что вцепилась в руку де Мортена и усилием воли заставила себя разжать пальцы. Он говорил о каких‑то страшных тайнах, но у меня от этого замка и так мороз по коже.

Видимо, Винсент заметил, что я волнуюсь, потому что приподнял мой подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Почему вы дрожите?

Не могла же я сказать, что причиной тому воспоминания, в первую очередь о нашей несостоявшейся свадьбе. Они толпились на задворках памяти и грозили вот — вот прорваться не самыми приятными чувствами.

— Замерзла, — прошептала я, хотя от камина в гостиной дышало жаром. Отчаянно хотелось попросить его остаться. Возможно, причиной этой глупой сентиментальности послужила теплая встреча с Лавинией, а быть может, его доброе расположение духа и улыбка, отражение которой погасло в глазах Винсента совсем недавно.

Де Мортен опустил руку и шагнул назад. Неужели в его взгляде мелькнуло сожаление? Или это всего лишь отблески огня?

— Так идите к камину.

Он развернулся и направился к лестнице. Какое‑то время я бездумно прислушивалась к удаляющимся шагам, захлопнула дверь, постояла рядом с ней, а когда распахнула снова, шаги уже стихли. Глубоко вздохнув, я напомнила себе, что не должна поддаваться чувствам даже если очень хочется, а такие мысли следует отметать, как надоедливых насекомых на летнем пикнике.

Закусив губу, подошла к камину и потянулась к огню ледяными руками. Все ближе и ближе, до тех пор, пока ладони не обожгло. Это помогло прийти в себя — я отпрянула, сжала пальцы и посмотрела на закрывшуюся дверь. То же самое будет со мной, если позволить себе привязаться к Винсенту. Восемь лет назад он был значительно моложе, поэтому мне повезло отделаться опаленным сердцем. Случись такое снова, я просто сгорю.

К ужину я выбрала неброское платье темно — фиолетового цвета. Достаточно скромное, с завышенным декольте и освежающим его пенным кремовым кружевом. На брюнетке такое смотрелось бы мрачновато, а блондинку сделало бы прозрачной, но с моим цветом волос пришлось в самый раз. Самое то, что нужно для разведки, читай новой встречи с семьей, которая по твоей милости оказалась на первых страницах газет.

Винсент явился вовремя и окинул меня пристальным взглядом, от которого по спине побежали мурашки, а потом предложил руку и повел меня по длинным коридорам и галереям — будь я здесь одна, блуждала бы неделю. Его спокойствие понемногу передавалось и мне, с герцогом было не страшно выйти и против армии чудовищ, не то что против трех женщин. Точнее, двух: Лавиния слишком юна, чтобы столь умело притворяться.

Стоило нам приблизиться, я услышала тихую мелодию, которая с каждым шагом становилась все громче и громче. Винсент остановился возле приоткрытой двери из которой лился яркий свет, пропустил меня вперед. Я шагнула в большую гостиную, ослепительно золотую. В огромной шестиугольной комнате пылали два камина, под высоким потолком с лепниной сверкала хрустальная люстра. Огромные зеркала с позолотой отражали роскошь в бесконечном зеркальном коридоре. Лавиния играла на черном лакированном рояле, ее тонкие пальцы виртуозно бегали по клавишам. Музыка лилась — чарующая и тонкая, словно повторяя образ пианистки. Сама не знаю почему, но в пронзительно — нежных аккордах я слышала отголоски грусти.

Спиной к нам, на софе с темно — розовой обивкой сидела герцогиня: каштановые волосы уложены в высокую прическу, стройная фигура затянута в синее с узорами платье. Она не обернулась и не пошевелилась, когда мы вошли, Лавиния же закончила этюд, плавно убрала руки на колени.

— Потрясающе! — Винсент несколько раз хлопнул в ладоши, и на нас, наконец, обернулись.

Герцогиня изящно поднялась и медленно приблизилась.

— Винсент, мой мальчик! — она поцеловала сына, следом повернулась ко мне.

— Добро пожаловать в Мортенхэйм, моя дорогая! — герцогиня взяла мои руки и поцеловала в щеку.

От неожиданности я чуть не поперхнулась ответом, поэтому выдержала соответствующую приличиям паузу и только после этого присела в реверансе.

— Благодарю, Ваша Светлость.

Хрупкая невысокая герцогиня для своих лет выглядела превосходно. В темных волосах ни единой седой пряди. Взгляд кошачьих зеленых глаз — изучающий, цепкий и холодный вопреки теплому приему: в отличие от дочери она помнила все. Да, расслабиться не получится. Винсент заставил меня уйти из театра, но в том мире я могла позволить себе быть актрисой лишь на сцене. Здесь же придется играть каждую минуту.

Герцогиня тем временем повела меня к софе.

— С моей младшей дочерью вы уже знакомы, — у Ее Светлости был мягкий вкрадчивый голос. Лавиния подскочила и сделала книксен, незаметно для матери подмигнула мне и расположилась напротив нас, рядом с Винсентом. — Расскажите, в Лигенбурге уже был снег?

Светские беседы!

— Несколько раз, последний — достаточно сильный, — пока мы ехали, я заметила, что здесь землю уже украсил тонкий настил. — Говорят, зима в этом году будет холодная.

Герцогиня вежливо улыбнулась, вокруг глаз собрались тонкие морщинки. Сложенные на коленях руки, расслабленные плечи и отличная осанка. Устремленный на меня взгляд вопрошал: «Зачем ты на самом деле понадобилась моему сыну?»

Увы, я сама не знала ответа на этот вопрос.

— Здесь не страшны холода, — лениво ответил Винсент. — Нашей системе отопления позавидует любой.

В Мортенхэйме действительно было тепло даже в дальних коридорах в гостевом крыле, что для такого огромного замка просто невероятно.

— Мы и раньше неплохо справлялись, — герцогиня тут же нахмурилась.

— Изобретение Пирса позволяет отбрасывать одеяло без внутренних содроганий и звучного клацанья зубов.

— Твой отец не одобрял такого, и ты это прекрасно знаешь.

— Если я могу просыпаться в теплой комнате, оно того стоит. Камины в ближайшем будущем станут декорацией и историей.

— Как и магия! — Герцогиня хмурилась все сильнее, в голос ворвались стальные нотки.

— Что за изобретение? — я поспешила разрядить обстановку.

— Неоправданно дорогое, — поджала губы Ее Светлость.

— Паровое отопление, — Винсент улыбнулся, — вода нагревается в котле и поступает через трубы по комнатам и залам, в радиаторы, за счет этого помещения прогреваются постоянно.

— Если ты сейчас заведешь разговор про пользу электричества, я выйду из этой комнаты, и ужинать стану у себя.

Кажется, тут и без меня есть повод для раздоров. Признаться, в достижениях современной науки я мало разбиралась, краем уха слышала про перспективы развития электричества и даже читала об этом в газетах, но не настолько, чтобы вести о нем беседы.

— Мама, вы несправедливы. Такие как Пирс позволяют Энгерии двигаться в ногу со временем и не отставать от других держав.

— Скорее ставят нас на одну ступень с прочими пустозвонами! Люди были сильны и обходились безо всякой науки совершенно спокойно. Это сейчас все полагаются на… — Ее Светлость скривилась. — Изобретения! Скоро последние заклинания забудем.

Я украдкой посмотрела на Лавинию, которая со скучающим видом теребила бант на платье, а потом неожиданно зевнула. Почувствовав мой взгляд, покраснела, выпрямилась, и теперь уже я подмигнула ей, негласно сообщая, что не собираюсь ее выдавать.

— … дает возможность простым людям жить. Жить, а не выживать, — первую часть фразы Винсента я пропустила, поэтому сейчас вся обратилась в слух, пытаясь поймать нить разговора.

— О! — Герцогиня приложила ладони к щекам и покачала головой. — Винсент, немедленно замолчите! Что бы сказал ваш отец?

— Ничего нового. — Мне показалось, или в голосе звучала горечь? Я попыталась поймать его взгляд, но он смотрел в другую сторону. Все, что я могла сделать — это кашлянуть, привлекая внимание к себе.

— А вы как считаете, дорогая? Неужели Энгерия не обойдется без науки?

Ой, зря я это сделала. Ой, зря. Теперь придется выбирать чью‑то сторону, а я этого ну очень не люблю! С другой стороны, какая мне разница? Скажу то, что думаю.

— Не вижу ничего плохого в изобретениях, — я расправила платье, — особенно если они могут облегчить жизнь и упростить быт. До того как изобрели газовое освещение, приходилось портить зрение при свечах.

Де Мортен посмотрел на меня со смесью удивления и одобрения, на его губах заиграла легкая улыбка: впервые мы оказались союзниками.

— Если парламент поддержит реформу о присвоении ученым титулов, — ноздри герцогини раздулись, — совсем скоро не отличишь аристократа от простолюдина.

— Не магия определяет благородство, а поступки.

Ее Светлость побледнела, резко повернулась к Лавинии. Та не успела спрятать улыбку, за что была награждена осуждающим взглядом и быстро опустила глаза.

— Почему ужин еще не подан? — пробормотала герцогиня и потянулась за колокольчиком, но тут в гостиную влетела, словно вихрь, вторая сестрица Биго. В строгом, с воротником под горло, платье цвета темного шоколада. Высокая, темноволосая и кареглазая, с высоким лбом. Она смотрела на меня с плохо скрытым изумлением и брезгливостью, словно Винсент притащил в дом драную кошку и заставил родных вычесывать блох. Ее широкие брови встретились на переносице.

— Зачем ты привез ее?!

Винсент поднялся и теперь возвышался надо всеми. Он предупреждающе посмотрел на сестру, но если кипящий гнев де Мортена чаще всего прятался под пластами льда, словно у северного вулкана, то злость Терезы вовсю полыхала огнем. Хоть сейчас пиши с нее картину о воительницах прошлого: глаза блестят, кулаки сжаты, подбородок вздернут.

— Тебе мало того, что она сделала? Еще хочешь?!

— Тереза! — воскликнула герцогиня.

— Она моя забота, не твоя, — от голоса де Мортена даже у меня пробежал холодок по коже, они стояли и смотрели друг на друга, словно звери, что не поделили территорию.

— А кто позаботится о тебе?!

Тереза бросила на меня полный ненависти взгляд и вышла из комнаты.

— Это совершенно недопустимо! — Ее Светлость подхватила тяжелые парчовые юбки поднялась, но Винсент покачал головой:

— Не нужно, мама. Леди Луизе придется смириться с причудами Терезы, пока она гостит здесь.

Ох да, мне определенно придется смириться. Учитывая, что на всю женскую половину открыто вцепиться мне в волосы готова только Тереза, это уже внушает надежду на благополучный исход.

Вошел Барнс и сообщил о том, что подали ужин, чем немного смягчил недовольство герцогини. Винсент подал мне руку, сжал ее крепче и повел в столовую. Мышцы под моими пальцами были напряжены: ссора с сестрой зацепила его больше, чем он хотел показать. К счастью, Лавиния и Ее Светлость немного ушли вперед. Я не знала, что сказать и что сделать, в голове крутились десятки мыслей, но ни одна из них не казалась мне разумной. В конце концов просто придвинулась ближе и легко коснулась губами его щеки.

Де Мортен напрягся еще больше, но не отпрянул, наоборот положил руку на мою талию.

— Не дразните меня, иначе не попадете на ужин.

Угроза звучала многообещающе, но мне удалось его отвлечь: теперь Винсент не витал в невеселых мыслях, а смотрел на меня. Понимая, что вот — вот потеряюсь в его глазах, я не спешила отводить взгляд.

— Еще скажите, что вам не нравится такая идея.

— Снова дразните, — на этот раз де Мортен не сдержал улыбки, да такой, от которой подрагивали колени. — Придется вас проучить.

— А теперь дразнитесь вы, — я невольно облизнула губы, взгляд герцога впился в мое лицо. Винсент наклонился ниже, притянул меня к груди, и я закрыла глаза. Его быстрый поцелуй обжег, сердце заколотилось как безумное, а де Мортен провел большим пальцем по моей щеке.

— После ужина, — пообещал он, — мы сможем дразнить друг друга, сколько захотим.

Я не устояла, перехватила его руку: ненадолго задержала короткую ласку — прикосновение, а после с сожалением отстранилась. Есть окончательно расхотелось, но нарушать этикет недопустимо.

Спрашивается, как теперь пережить ужин?

Сидя перед зеркалом, я расчесывала волосы уже минут двадцать: меня это успокаивало. В гостевом крыле было тихо и настолько пустынно, что если высунуться за дверь и крикнуть: «Эй!» — эхо понесет крик по коридорам, швыряя его между стен. Вряд ли кто‑то отзовется, хотя… Если отзовется, весело будет.

Винсент не торопился: после ужина он попросил Лавинию проводить меня до комнаты, а сам якобы остался решать какие‑то дела. Демоны бы побрали весь высший свет с его приличиями и церемониями! Ничего нельзя сделать просто так, даже любовью заняться. Впрочем, за шторкой в общей зале можно вполне, если громко не пыхтеть, а вот просто так встать и вместе выйти из‑за стола — ни — ни, хотя все уже большие и прекрасно знают, откуда дети берутся. Тьфу ты.

Я отложила щетку и устроилась на кровати с книгой. Обычно мне нравились смелые романы Миллес Даскер, но то ли напряжение и усталость взяли свое, то ли просто дорога утомила — строчки расплывались перед глазами и отказывались складываться в связный сюжет. Я всего лишь на мгновение прикрыла глаза, а очнулась от мягкого скользящего прикосновения по шее и груди. Де Мортен склонился надо мной: довольная улыбка, смеющиеся глаза… Ну просто объевшийся сметаны кот.

— Вы даже засыпаете в обнимку с книгой?

— Я бы с радостью засыпала в обнимку с вами, — сообщила я и зевнула. — Но пока вы разрешите свои дела, а заодно соблюдете все церемонии, я успею состариться, умереть и возродиться цветочком в оранжерее Мортенхэйма.

Взгляд Винсента потемнел.

— Я не позволю вам умереть сейчас, Луиза. А до старости еще далеко.

Винсент скользнул рукой в вырез моей сорочки, накрыл ладонью грудь, подался вперед и впился в мои губы. Ни один паровой обогреватель или как они там называются, не способен согреть так, как это делал мой герцог. От его близости по телу растекался живой огонь. Я отвечала неистово, искренне, позабыв обо всем. Дыхание сбилось, чувствовать сильные плечи и спину под пальцами, сжимать, гладить, ласкать…

Винсент терзал мой рот, а я задыхалась от нахлынувших ощущений: жесткого напора его языка, когда он углублял поцелуй или едва уловимых касаний к чувствительной коже припухших губ. Я скользнула рукой ему между ног, ладонью ощущая горячий, напряженный член и меня окончательно повело. Я ерзала под ним, терлась стоящим соском о горячую ладонь и ласкала его через плотную ткань брюк. Дыхание Винсента сбилось, глаза почернели. Если в такие упасть — растворишься без остатка.

Он перехватил мои руки, прошептал:

— Не торопитесь.

Я хотела, чтобы он оказался внутри, сгорала от нетерпения, но торопиться точно не собиралась. По крайней мере, сейчас. Легко уперлась ладонями ему в плечи, побуждая отстраниться, толкнула на кровать, подтянула сорочку повыше и устроилась поверх его бедер. Склонилась над ним, покрывая грудь и живот дразнящими поцелуями — укусами. Каждая острая ласка отпечатывалась на моей коже, отзываясь между ног вспышками удовольствия.

Я потерлась промежностью о его пах, задевая стоящий член, услышала хриплый выдох — рычание, и скользнула ниже. Брюки расстегивала издевательски — медленно, и так же не спеша потянула вниз, стягивая до колен. Глаз не отводила, в какой‑то миг показалось, что сейчас меня опрокинут на спину и устроят веселую жизнь — уж слишком Винсент привык все контролировать. Тем не менее от желания ускориться удержалась, плавно опустилась и накрыла губами головку, слизнула выступившую на ней капельку, медленно втягивая его в себя.

Он действительно был огромен, я ласкала его губами — то сжимая плотнее, то расслабляя, и языком. Перекатывала между пальцами яички, поглаживала мошонку. Мои волосы рассыпались по плечам и спине, покрывалом окутали его живот. Между ног было влажно, а хриплые стоны Винсента пополам с отнюдь не благородными ругательствами заводили еще больше. Не прекращая ласк, я бесстыдно терлась о его ноги, дрожала вместе с ним. Почувствовав пульсацию во рту, даже не подумала отстраниться. Услышала протяжное рычание, плотнее обхватила напряженный ствол и глотала его наслаждение до тех пор, пока он, содрогнувшись, расслабленно откинулся на подушки.

Я приподнялась, глядя на Винсента сквозь завесу рыжих прядей. Сейчас он напоминал задремавшего хищника, утомленного любовной игрой: глаза закрыты, веки подрагивают. Глубоко вздохнув, я облизала губы, потянулась и вздрогнула — наши взгляды встретились, и мир перевернулся. Я снова оказалась под ним, а Винсент ласкал мою грудь, посасывал чувствительные соски, целовал живот и бедра. Между ног просто горело, первое легкое прикосновение языка к промежности сорвало с губ дикий, животный крик. Он жестко придерживал мои ноги, не позволяя подаваться вперед. О, дразнить он умел! Когда я забилась в его руках, накрыл губами клитор, усиливая наслаждение.

Его имя смешалось с прерывистым стоном, и прозвучало как:

— Вин… снт…

Впрочем, опомниться мне не позволили. Сердце все еще бешено колотилось, когда он подхватил меня под бедра и вошел сразу на всю длину. Теперь я уже кричала в голос, и искренне радовалась тому, что в комнатах по соседству никого нет. Наслаждение и легкая боль смешались, меня накрыло таким умопомрачительным оргазмом, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Я дрожала в его руках, забывая обо всем, что было, и не представляя, что будет дальше. Да и какой там представлять — мысли вылетели из головы, растворились где‑то за гранью. Казалось, в мире нет никого и ничего кроме нас. Наше шумное дыхание, стук сердец и сильные объятия, в которые так сладко погружаться, не думая ни о чем.

Винсент лежал на спине, а я примостилась у него на плече. Он легко поглаживал мои волосы и задумчиво смотрел наверх. Мне ужасно хотелось знать, о чем он думает.

Что мы творили? Что вообще происходит? Ночь после возвращения из театра тоже прошла необычно, но тогда я была слегка не в себе. Или достаточно не в себе — для того, чтобы оставить это без внимания.

— Винсент, — негромко позвала я. Осторожно, словно пробуя его имя на вкус — не в пылу страсти. Просто так.

Он повернулся, нахмурился, словно сбросил наваждение и не понимал, как я здесь очутилась, а я потянулась и провела пальцами по его губам. Наверное, не стоило этого делать, но удержаться не получилось. Воцарившееся молчание словно остановило время. Я смотрела на него, а Винсент неожиданно перехватил мою руку и отстранился.

— Какое‑то время заклятие не будет вас беспокоить.

Я отпрянула, словно он меня ударил. Спокойный, равнодушный тон разрушил перекинувшийся между нами тонкий мостик тепла.

— О да, — я растянула губы в улыбке, — вполне успеете съездить по делам в город. Даже сможете задержаться: сегодня мы постарались на несколько ночей вперед.

Де Мортен прищурился.

— Боюсь, от наших стараний это не зависит. Если не станете искать встреч с другими мужчинами, продержитесь до моего возвращения.

— Не переживайте. — Я откинулась на подушки. — Я не собираюсь расставаться с жизнью ради того, чтобы насолить вам.

Можно было сказать, что после такого нет ни времени, ни желания думать о других, но гордость отказывалась делать комплименты этому сухарю. Зачем ему понадобилось все портить? Я не наивная девочка, прекрасно понимаю, что нас связывает только змея, а еще сногсшибательный, страстный, высекающий искры секс.

— Не сомневаюсь, — Винсент сел на край постели и стал одеваться. Дракон на его спине поблескивал в приглушенном мерцании светильников. Когда де Мортен двигался, он казался живым. — Когда все закончится, вернетесь к прежней жизни.

К которой из? Хотелось верить, что я забуду обо всем, как о страшном сне, но что дальше? Однажды я уже сбежала из этого мира, но не от себя. Даже сейчас мы с Винсентом ходим по кругу. Цепляемся за старую обиду, нанизываем на эту ржавую нить новые. Никак не желаем мириться с тем, что нас влечет друг к другу, что заклятие тут не при чем. Как будто в этом есть что‑то постыдное.

М — да. Вот это я загнула.

Но что самое забавное, это правда. И с ней что‑то нужно делать.

— Винсент, — я потянулась и легко коснулась его спины, дракон немедленно шевельнулся над лопаткой. — Останьтесь.

Он замер, медленно повернулся, встретил мой взгляд.

— Я не ложусь так рано, — напряженные плечи, сведенные брови — Всевидящий, ну почему он так часто хмурится?

— Я и не собиралась петь вам колыбельные.

Я подползла ближе, схватила его за щеки и слегка потянула в разные стороны, улыбка получилась неестественной, зато с лица сползло это мрачное выражение, уступив место удивлению: глаза у Винсента стали как блюдца. Еще бы, наверняка ни одна девица не догадывалась тискать Его Светлость за суровые щеки, так что преимущество на моей стороне.

— Вот. Так лучше. Со мной еще и говорить можно! Представляете?

— О чем… — Герцог осторожно убрал мои руки и прокашлялся, даже о штанах позабыл. — О чем вы хотите поговорить?

— Ну не знаю, — протянула я, — например, вот об этой красивой зверюшке у вас на спине. Сможете нарисовать мне такую же, только бабочку. Вот тут…

Я повернулась и ткнула себя в район правой ягодицы. Герцог проследил за моей рукой и неожиданно усмехнулся.

— Вопрос только в том, зачем она вам. Дракон — защита от магического удара.

Винсент поднялся, застегнул штаны, а потом уселся рядом, подложив под спину подушку.

— А вот бабочек в узорах армалов я не припомню.

Я наигранно — тяжело вздохнула: вместе с его улыбкой ко мне вернулось хорошее расположение духа.

— Ладно, буду любоваться на ваш, — я одернула сорочку и устроилась рядом с ним, скрестив ноги. — Это он спас вам жизнь?

Вспомнился шрам, который я видела. Отнюдь не единственный. След от пули на левом плече и изогнутая глубокая полоса на руке, чуть выше запястья: сейчас, когда он сцепил пальцы в замок, она выделялась особенно ярко.

— Не раз спасал, — де Мортен как‑то странно посмотрел на меня.

— Тяжело его носить?

— Требует усилий — в составе чернил кровь некроманта, но узор полностью себя оправдывает: я до сих пор жив. Вот только некто придумывает все более изощренные способы, чтобы меня достать.

Винсент усмехнулся.

— Ваша змея тому доказательство.

Не знаю, хотел ли он меня напугать, но при упоминании некромантов мне стало по — настоящему страшно. Даже во времена расцвета магии их боялись до икоты, что уж говорить о настоящем. На основе крови некромантов создавались самые смертоносные и сильные заклинания. Что же творилось вокруг Винсента, если он решился носить на себе такое?

Фууух. Выдохнули.

В свете представившейся картины моя кусачая змейка казалась меньшим из зол. Я даже всерьез задумалась о том, чтобы пристать к Винсенту с азами боевой магии. Конечно, серьезного противника мои попытки только рассмешат до слез, но если у кого‑то дергается от тебя глаз — это уже преимущество.

Приблизительно представляя себе его ответ на такую просьбу, я решила зайти с другой стороны.

— Почему решили использовать меня, а не эту вашу… как ее? Леди Уитмор?

Винсент подозрительно прищурился.

— А она‑то здесь при чем?

— У вас же с ней роман, — как можно более невинно заметила я. Правильно, пусть думает, что меня интересуют его любовные похождения. А они меня не волнуют, вот ничуточки! — Зато меня вы терпеть не можете.

— Я не раз спрашивал себя о том же: почему вы?

Винсент задумчиво всматривался в мое лицо.

— И к какому выводу вы пришли?

— Ни один из вариантов мне не нравится.

Его взгляд скользнул вдоль моих ног, ленивая улыбка заставила сердце забиться сильнее.

— Никогда бы не подумал, что вы жалуете бульварное чтиво.

Я и забыла про роман, который мы лишь чудом не столкнули на пол.

— Миллес Даскер — не бульварное чтиво. Она пишет про сильных женщин, которые не постеснялись бросить вызов обществу.

— О да. «Сладкая горечь свободы», — Винсент повертел книгу в руках и открыл на первой попавшейся странице. — «Я замолчала. Должна ли я прогнать этого напыщенного, самоуверенного гордеца? Или стоит прислушаться к тому, о чем кричит мое сердце?»

Он приподнял брови.

— И о чем кричало ее сердце?

— О том, что она его любит, — буркнула я и выхватила книгу из его рук.

— Что случилось дальше? Она его прогнала?

— Сама ушла.

— Истинно женское поведение.

Я хотела было возмутиться, но передумала: отложила книгу и уютно устроилась у него на плече.

— Винсент, научите меня боевой магии.

Я боялась, что он разозлится или посмеется, но вместо этого герцог просто пригладил мои волосы.

— Это невозможно. Я учился этому долгие годы, магия теперь часть меня.

Можно подумать, я не знаю. Мужчины учатся с раннего детства, а потом еще и в университеты поступают. У женщин магия слабее — так исторически сложилось, сейчас им никто не позволяет ее развивать, даже если есть зачатки выше среднего. Умеешь красоту наводить — и хватит с тебя. Но если недруг де Мортена соберется еще что‑нибудь учудить, как‑то не хочется оказаться полностью беззащитной.

Винсент погладил меня по щеке, приподнял подбородок:

— Могу обеспечить вам бабочку.

— Боевую?

— Боевую, — вздохнул он. — Как вы.

— Хорошо.

Я зевнула, прикрыв рукой рот, закрыла глаза. Всего на несколько минут, чтобы под ровный стук его сердца быстро провалиться в сон.

Утром я проснулась одна. Завернутая в одеяло, как джем в блинчик, вторая половина кровати даже не была примята. Завтрак прошел в недружелюбном молчании, герцогиня бросала на меня снисходительные взгляды, явно предназначенные для того, чтобы пробудить во мне осознание своей никчемности. Оно отказывалось просыпаться, поэтому меня вежливо перестали замечать. Тереза смотрела так, словно на моем месте сидела огромная волосатая гусеница, которая вознамерилась сожрать весь урожай. Ей меня тоже смутить не удалось: ем я мало, а не случись у нас с ее братом общая неприятность, ноги моей не было бы в Мортенхэйме. Похоже, одна Лавиния не считала, что я здесь лишняя, но пред лицом таких серьезных солидных особ мы остались в хрупком меньшинстве.

Не считая короткой прогулки с Арком, всю первую половину дня я провела в спальне с книгой, а после обеда меня ждал сюрприз. Винсент решил, что прощаться — это лишнее, и ушел, точнее уехал, по — энгерийски. Поджав губы, Ее Светлость сообщила мне, что он попросил сестру составить мне компанию и показать замок.

— Надеюсь, вы понимаете, что на некоторые темы с юными леди разговаривать недопустимо, — голос ее звучал кисло, словно она решила поправить нездоровый цвет лица ежедневным приемом чистого лимонного сока.

«Будь моя воля, дочь не посмела бы с вами заговорить. А вы сами никогда больше не переступили бы порог этого дома», — этого герцогиня не сказала, но продолжение трепетало на красивых тонких губах, как крылья бабочки, угодившей в пасть огненного зева — плотоядного цветка, пожирающего насекомых.

— Разумеется.

— Не поймите меня неправильно, леди Луиза. Ваш образ жизни далек… от того, чему я хотела бы научить дочь.

Будь на месте мамаши Винсента кто‑нибудь другой, я бы объяснила, что актриса не равняется падшая женщина, и что ее дочери не повредит ослабить удавку правил светского общества на шее. Но увы. Я ограничилась тем, что мысленно надела ей на голову кадку с цветком, досчитала до десяти и повторила с улыбкой:

— Разумеется.

— Очень мило с вашей стороны. Есть кое‑что еще. Ваша собака. Надеюсь, она не станет бегать по всему замку?

— Это он, Ваша Светлость. Не беспокойтесь, Арк хорошо воспитан.

— Замечательно. Я не потерплю разгуливающего по коридорам пса размером с жеребенка.

Можно подумать, окажись на его месте островная болонка, что‑то бы существенно изменилось. Да у нее же аллергия на все живое! Включая людей.

— Мой пес знает свое место. — Я сложила руки на груди. — Я тоже.

Удовольствие от ее вытянувшегося лица было недолгим: двери отворились и в гостиную впорхнула Лавиния. Заметила меня, в глазах мелькнуло удивление, но она умело спрятала его, привычно потупив взор.

— Матушка, вы хотели меня видеть?

— Да, милая. Ваш брат будет счастлив, если вы покажете леди Луизе Мортенхэйм.

Девушка просияла.

— С удовольствием! — под строгим взглядом герцогини она втянула голову в плечи. — Простите. Я хотела сказать, леди Луиза, буду рада вас сопровождать.

— Взаимно, леди Лавиния, — я улыбнулась, пропуская ее вперед.

В спину мне вонзилась раскаленная спица пристального взгляда, но я даже не подумала обернуться. Общение с Ее Светлостью напомнило о распластанной под тяжелой плитой ханжества мораль, от которой сводило зубы. В свое время именно от этого я бежала без оглядки, но как видно, от судьбы не убежишь.

— Начнем отсюда? — звонкий голос заставил меня воспрять духом. По крайней мере, ближайшие часы я проведу рядом с девушкой, которая не стесняется говорить то что думает.

Мортехэйм оказалась еще более громадным и запутанным, чем я себе представляла, но Лавиния, или как она попросила себя называть, Лави, выросла в нем и знала как свои пять пальцев. Помимо столовой и Большой гостиной я запомнила, где находятся оранжерея, музыкальный салон и портретная галерея. Ну как запомнила — из калейдоскопа дверей, коридоров и переходов в памяти более — менее выделялись только эти комнаты.

— А это бальная зала! — Лавиния толкнула большие двустворчатые двери, и мы оказались в огромной зале с высокими потолками, тремя хрустальными люстрами и начищенным до блеска паркетом. Сквозь широкие окна лился солнечный свет. — Вы когда‑нибудь бывали на балах в Мортенхэйме?

— Однажды, — я кивнула, — это было… красиво.

Мой первый бал. Девушки начинали выезжать в свет после шестнадцати, к тому же, у нас с Винсентом как раз состоялась помолвка и я обязана была присутствовать. Мачеха постоянно нюхала соли еще на подъездах — еще бы, здесь собирался весь высший свет Энгерии, даже регент с супругой, отец раздувал ноздри и пичкал меня нравоучениями, а я не могла думать ни о чем, кроме новой встречи с будущим мужем. Из головы не шло его красивое волевое лицо, сильные руки и надменный холодный взгляд. Я представляла, как он кладет ладонь мне на талию, как мы кружимся в вальсе, и как сердце заходится в бешеном ритме от одной лишь возможности смотреть ему в глаза.

Реальность оказалась прозаичнее: при встрече Винсент одарил меня равнодушным приветствием, поцеловал руку и удалился вместе с отцом, чтобы принимать гостей. Он танцевал со мной несколько танцев, чтобы соблюсти приличия, в остальное же время предпочитал мое общество всем кому только можно. Спустя час я уже чувствовала себя жалкой — в своем бледно — кремовом платье. Женщины, окружавшие меня, были грациозны и роскошны в разноцветных шелках и атласе, с откровенными декольте и притягивающими внимание драгоценностями. На их фоне я смотрелась простенькой дурнушкой.

Все мои попытки заговорить во время танца встречались со снисходительной улыбкой и скукой, и вскоре я оставила это занятие. Ни свет свечей, отраженный в зеркалах, ни чарующая музыка и смех, ни аромат цветов в больших вазах не могли вернуть утраченного волшебства. Мой первый бал обернулся разочарованием, но у Лавинии все будет по — другому.

— Лави, вы уже продумали свой первый наряд?

В следующем году состоится ее первый выход, уверена, она готовится к этому событию основательно.

— О да! — Глаза девушки тут же возбужденно загорелись. — Я даже ткань для платья выбрала, но матушка говорит, что шить его еще рано. Мода так переменчива.

Лавиния с тоской посмотрела на залу и поманила меня к выходу.

— Еще целый год ждать. Зато я смогу бывать в Лигенбурге, принимать гостей и джентльменов, — на последнем откровении у нее покраснели щеки. Лави мечтала о балах и кавалерах, как и большинство девушек ее возраста. — Что еще вам показать?

— Уже меньше года, — я невольно улыбнулась. — Очень хочу посмотреть вашу библиотеку!

Винсент не собирается учить меня магии, а значит, придется брать дело в свои руки. Для начала разберемся, как работает клятва истинной верности. У кого бы еще узнать, что случилось в хранилище де Мортена? Ни с кем из семьи герцога об этом разговаривать нельзя — он мне голову открутит. Остается только библиотека: почитаю, какие заклинания вообще применялись для защиты, а потом буду думать, что делать дальше.

— Библиотеку? У нас их две: матушкина и семейная, — Лави наморщила нос. — Там, где хранятся всякие летописи со скучной историей.

— Мне нужна вторая, — поспешно заметила я, правда, тут же исправилась, — она очень большая? В Лигенбурге есть городская библиотека, в три этажа высотой. Правда, я ее только снаружи видела.

При упоминании Лигенбурга Лавиния снова оживилась.

— Я тоже там не была, но уверена, что наша библиотека вам понравится! — Она тут же приблизилась ко мне и зашептала на ухо, словно нас мог кто‑то услышать в безлюдном коридоре. — Только не говорите матушке, что я вам ее показала — мне запрещено туда ходить.

Она не стала уточнять почему.

По семейной библиотеке Мортенхэйма становилось понятно, что Биго любили книги больше, чем танцы. Она была копией бальной залы, разве что все стены занимали длинные стеллажи с фолиантами и даже свитками, в воздухе витал особый терпкий запах бумаги. Вдалеке виднелась высокая передвижная лестница, в центре застыли массивные письменные столы из черного дерева, а возле окон — широкие диваны. Солнечный свет расплескался по полу и по стенам, оживляя это строгое место.

— Что вы здесь делаете?

Мы с Лавинией дружно повернулись в сторону дивана, который стоял у стены. Темно — красное платье Терезы сливалось с обивкой, словно она была хамелеоном. Собранные в пучок волосы не добавляли ей привлекательности. В отличие от Винсента она была светлокожей и чем‑то напоминала злобного призрака, потревоженного в неурочный час.

— Я показывала леди Луизе замок, — пробормотала Лавиния.

Старшая сестрица Биго поднялась и отложила в сторону альбом.

— Разве тебе разрешено здесь появляться?

Тереза говорила с сестрой, но смотрела на меня. Если бы взглядом можно было убивать, у меня бы уже остановилось сердце. Ну, или разорвалось, а подобное вносит в беседу некоторую неловкость. Жуткая особа.

— Мы ненадолго. Прощу прощения, если помешали.

Тереза была немногим старше меня, но в прошлом мы не общались. На приемах она не показывалась, во время обязательных визитов нам доводилось обедать вместе, но та молчала и редко заговаривала с кем‑то, кроме Винсента.

— Зачем вы здесь?

Что‑то подсказывало: ее интересует не мое появление в библиотеке, а приезд в Мортенхэйм. Как там Винсент говорил вчера? Королева мне что‑то особо поручила, я куда‑то особо влипла, потом попросила особого убежища.

— Я попросила защиты у Ее Величества. — Ужас какая забористая брехня! То есть ложь конечно же, именно так должна думать леди. — О прочем вам лучше спросить брата.

Я повернулась к Лави, которая понуро уставилась в пол.

— Хотите прогуляться по парку?

Заодно расспрошу, как что найти в этой обители знаний. Оставаться здесь один на один с Терезой мне не хотелось, вряд ли в ее присутствии получится сосредоточиться — буду сидеть как на иголках.

— Конечно! — девушка тут же встрепенулась, бросила на сестру осторожный взгляд. — Сегодня морозно, но можно одеться потеплее.

— Вы складно лжете, — шипение Терезы расслышала только я, потому что Лави уже выскользнула за дверь. — Да еще и лезете куда не следует. Держитесь подальше от библиотеки.

Это стало последней каплей. Она здесь не единственная хозяйка, а Винсент мне пользоваться библиотекой не запрещал. Да и Ее Злючая Светлость тоже. У Терезы есть причина меня не любить, но это не значит, что я позволю так с собой разговаривать.

— Это приказ? — я скрестила руки на груди и спокойно встретила ее взгляд.

— Совет. — Улыбкой Терезы можно было заморозить озеро. — Здесь нет любовных романов и прочей чепухи. Большинство книг вы и вовсе не поймете. — Последнее было то ли намеком на неизвестные языки, то ли определением моих умственных способностей.

— Я как‑нибудь разберусь. А если станет совсем сложно, попрошу Винсента объяснить.

Терезу прямо‑таки перекосило: в который раз показалось, что сейчас она обратится гигантской летучей пищухой и вопьется мне в горло. Брр!

Оставив старшую сестру Лавинии наедине с ее советами — угрозами, я поспешно вышла и прикрыла за собой дверь. Да уж, в отличие от герцогини, к ней лучше спиной не поворачиваться. Вдруг она и правда кусается.

Обед в замке протекал в тихой семейной идиллии. Ее Светлость рассказывала о первых заморозках на полях и угрозе урожаю, Тереза ожесточенно кромсала мясо и овощи, очевидно представляя вместо ягнятины меня, а я прикидывала, во что нарядиться к приезду Винсента. Лави всеми силами старалась угодить маменьке, но изредка забывалась.

— Лавиния, приборы — продолжение вас, а не орудие убийства. Как вы держите нож? — Герцогиня обратила на младшую дочь внимательный взгляд, та тут же выпрямилась, словно к спине привязали палку.

Когда‑то и мне доводилось постоянно выслушивать подобное, хотя мачеха не была столь строга. По большому счету, ей до меня не было дела, она надеялась получше устроить будущее Себастьяна. Несмотря на то, что отец отказывался его усыновить, Глория, виконтесса Лефер не теряла надежды. К тому времени как по моей милости разгорелся скандал, она уже была в положении. Спустя несколько месяцев после моего отъезда у нас с Себастьяном появилась сестренка, которую я никогда не видела. Даже не представляю, как сейчас обстоят дела с наследством, и кому что отпишет отец. Мне не на что рассчитывать, но с этим я уже давно смирилась.

— Ах, да. Совсем забыла. — Ее Светлость отложила приборы столь грациозно, словно отняла руки от клавиш рояля. — Винсент вернется завтра, ближе к вечеру. У него возникли неотложные дела.

Леди Уитмор у него возникла. Интересно, какую картину она ему подарит в следующий раз? Полностью обнаженную натуру с цветочком на причинном месте?

Плечи Лави поникли. Я вспомнила, как она радовалась, когда мы с Винсентом только приехали.

— У него всегда неотложные дела, — грустно пробормотала она.

— Лавиния, следите за словами. Среди воспитанных людей не принято столь открыто выражать свое осуждение.

Да что она такого сказала? Неужели не видно, что девочка просто скучает по брату?

— Надеюсь, леди Луиза, вы не слишком расстроились. — Я перехватила торжествующий взгляд Терезы и мысленно показала ей язык. — Женщины считают, что могут привязать его к себе, но потом жестоко разочаровываются. Он предан только своему делу. И семье.

— Похвальное качество.

Жаль, что нельзя вылить содержимое соусницы в ее гнездо чернокрылки, именуемое прической и сказать, что привязывать кого бы то ни было я предпочитаю исключительно ради забавы.

— Тереза, ведите себя достойно! — возмущенный голос герцогини даже меня заставил подпрыгнуть.

— Бросьте, мама! — Тереза поднялась так резко, что приборы звякнули о тарелку. — Достойно себя вести следует с достойными. А леди из этой девицы такая же, как из меня падшая женщина.

— Тереза, немедленно извинитесь перед леди Луизой и вернитесь за стол.

Герцогиня не повысила голос, но в нем звенела сталь. В ответ сестрица Винсента лишь презрительно скривилась.

— Пожалуй, я буду есть у себя, пока она здесь.

— Тереза!

Та пропустила негодование матери мимо ушей, развернулась, и не по — женски решительным широким шагом покинула столовую.

— Леди Луиза, прошу прощения. Тереза… иногда бывает груба.

Я кивнула, и дальнейший обед проходил в полном молчании, не считая наших с Лавинией игр в гляделки, когда Ее Светлость ненадолго отвлекалась. Девочка рисовала на пудинге малиновые узоры, я же размышляла о том, почему Винсент решил задержаться и с какой радости меня это задело. Мы друг другу ничего не обещали, всего‑то и было у нас — пара зажигательных ночей, заклятие не в счет. Наверное, это вынужденное заточение так на меня влияет. Вот и тянусь к нему: по сути, Винсент сейчас единственный, с кем я могу быть по — настоящему откровенной.

— Чем собираетесь заняться? — поинтересовалась герцогиня, когда слуги убирали со стола.

— Я обещала показать леди Луизе библиотеку, — кротко улыбнулась Лави и подхватила меня под руку.

Ее Светлость резко побледнела.

— Какую библиотеку?

— Вашу, матушка. Она хотела почитать новый роман Эль Донте.

Классика современности про разумное, доброе, вечное. То есть про торжество добродетели над пороком с жуткими псевдофилософскими изысканиями. Занудство страшное, тем не менее у любого уважающего себя интеллектуала этот признанный и одобренный всеми гений входил в домашнюю коллекцию.

— Хорошо, — герцогиня заметно расслабилась. — Я буду в оранжерее. Если захотите присоединиться ко мне, буду рада.

Интересно это просто дань вежливости или Ее Светлости здесь совсем одиноко — так, что она готова терпеть мое общество? Судя по всему, с Терезой у них отношения не складываются, младшую же дочь она не воспринимает всерьез. А зря! Лавиния меня приятно удивила. Я‑то считала, что после постигшей нас неудачи она испугается и не станет мне помогать.

— Вчера ничего не вышло, — зашептала Лавиния, стоило нам свернуть в коридор. — Но сейчас Тереза зла как демон, а, значит, отправится к Демону. Нам никто не помешает!

— К Демону?

— Так зовут ее коня. Будет носиться по парку, пока не остынет.

Подходящее имечко для лошади. Мне почему‑то представился черный как ночь жеребец с огненными глазами, всхрапывающий, встающий на дыбы и выпускающий клубы пара из ноздрей. И Терезу на нем — вот уж точно древняя воительница, только струящихся вокруг потоков магии не хватает для полноты картины.

— Лави, вы любите ездить верхом?

— Матушка считает, что это лишнее. А вы?

— В юности была отличной наездницей. Свою лошадь, Тильду, я обожала. Сама занималась ей — ухаживала, кормила, выводила на прогулки.

Когда никто не видел, даже ездила без седла: за все время Тильда ни разу не взбрыкнула и не попыталась меня сбросить. Потом я уехала, и долгое время меня волновали совсем другие заботы. К верховой езде получилось вернуться только после знакомства с Вудвордом: у графа была большая конюшня, и раз в неделю мы обязательно ездили кататься в Милуотский парк — самый большой парк Лигенбурга, а иногда даже за город.

Я невольно вспомнила о случившемся в театре. Тогда меня так накрыло заклятием, что было не до размышлений, если же серьезно задуматься… Грэгори вспыльчив, амбициозен, но он ни разу не позволил себе оскорбительного поведения и уж тем более унизительных слов в мой адрес. От него веяло силой и уверенностью, неужели его выбило из колеи то, что я «предпочла» ему герцога? Настолько, что он предпочел даже не слушать моих объяснений. Или у него давние счеты с де Мортеном?

— Вам не запрещали проводить время на конюшне?! — вопрос Лавинии заставил опомниться.

— Отец смотрел на мои чудачества сквозь пальцы, а мачеха была занята собой.

— Она часто ругалась? Вас в детстве наказывали?

Я невольно улыбнулась: девушка забрасывала меня вопросами без малейшего стеснения, но мне нравилось с ней разговаривать.

— Совсем нет. У меня была добрая мачеха. Не скажу, что она любила меня больше Себастьяна, но не обижала никогда. Даже больше — частенько выгораживала перед отцом.

— Себастьян ваш брат?

— Сводный. Ее сын.

— Вы с ним дружили? Или он вредный, как Тереза?

— До сих пор дружим. — Я рассмеялась. — А в детстве все время играли вместе, хотя он младше на несколько лет.

Уместно ли попросить у Винсента разрешения пригласить Себастьяна в Мортенхэйм? По крайней мере, брату я смогу все объяснить без лишних шпионских заморочек.

— Здорово!

Неожиданно Лавиния резко остановилась и толкнула тяжелую дверь. Хорошо, что мы подружились: не будь ее рядом, точно проскочила бы библиотеку. Я попросила показать мне книги по истории армалов, и она указала на дальнюю стену.

— Вот!

— Вся стена? — мрачно спросила я.

— Да. Полная история древней расы. — Лави подошла к примостившейся у стеллажей этажерке и с трудом раскрыла лежащую на ней огромнейшую книгу. — Можно поискать по каталогу, если вас интересует какой‑то определенный период. Вы хорошо владеете арнейским?

— Эм… — я задумалась, как бы потактичнее объяснить, что вместо изучения мертвого языка магов я предпочитала писать скабрезные стишки про гувернера, и в конце концов решила опустить эту пикантную подробность. — Не очень. А вы?

Женщинам арнейский полагался скорее для общего развития — прочитать названия некоторых компонентов из старинных заклинаний по теме красоты. Еще уметь посчитать, да назвать алфавит. Но я умудрилась пропустить мимо ушей даже это. Эх, Себастьяна бы сейчас сюда!

— Матушка считает, что мне это ни к чему. Зато Тереза все эти книги перечитала.

Если бы я хотела покончить с собой, могла бы просто сюда не приезжать. Всяко проще, чем о чем‑то просить Терезу.

Ладно, потом подумаю, как быть с древними трактатами, может и правда получится пригласить Себастьяна. А пока неплохо бы разобраться кое с чем еще.

— Где можно посмотреть книги про темные времена?

— Здесь! — Лавиния ткнула в одну из полок у нас над головами. Для девочки, которой запрещается ходить в библиотеку, она на удивление хорошо знала, что где стоит. — Давайте покажу, как пользоваться каталогом, а потом пойду к себе. Когда почитаете, поднимайтесь за мной! Можем погулять по парку.

Я бросила взгляд в окно: над Мортенхэймом собирались тяжелые тучи, деревья шатало. Что ж, будем надеяться, что сильный ветер исправит погоду.

— Ах, да! Не пытайтесь вынести книги из библиотеки. Разве что Винса попросить, а так на них охранные заклинания, в лучшем случае сильно руки обожжете.

— А в худшем?

Девушка выразительно — пожалуй, слишком для юной трепетной леди — провела ребром по горлу.

— У нас тут на всем та — ааакая защита. Просто что‑то нельзя выносить из определенных комнат, а что‑то из дома.

Отличный способ борьбы с воровством. Спасибо хоть предупредили, я как раз собиралась взять книгу в спальню, чтобы случайно не попасться на глаза леди Убей Меня Взглядом.

Лавиния тем временем медленно пролистала алфавитный указатель, который больше напоминал параграф, объяснила, как определить стеллаж, уровень и место, а потом помогла придвинуть лестницу. После того, как она выскользнула за дверь, я быстро нашла то, что меня на самом деле интересовало: историю создания и защиты семейных хранилищ. Летописи занимали целую полку, как назло, в противоположном конце библиотеки и под потолком. Толкать лестницу в одиночку было тяжко, она то и дело кренилась и норовила рухнуть. И это сейчас, когда каждая минута на счету!

Я кряхтела, ругалась страшными словами, но все‑таки справилась. Дело осталось за малым: достать нужную книгу. Карабкаться наверх в платье не очень удобно, если не сказать больше. Приходилось придерживать юбки, а цепляться второй рукой. Одного взгляда вниз хватило, чтобы судорожно ухватиться за ступеньку и ненадолго замереть. Почему, ну почему я так отчаянно боюсь высоты?

Добравшись до нужной полки, я так увлеклась достижением, что слишком поздно заметила опасность. По соседней книге ко мне приближалось страшное чудовище. С маленьким круглым брюшком. Восьмилапое. Паук! Моим визгом можно было поднять мертвых, не прибегая к некромантии. Обратный путь с увесистым томом подмышкой был не менее запоминающимся, но гораздо более быстрым. Платье то и дело норовило попасть под туфельки, а если не платье — то нижние юбки. У, чтоб им! Несмотря на все, слетела я довольно шустро и замерла, пытаясь отдышаться. Кошмар, сколько опасностей подстерегает тебя на пути к знаниям.

Почувствовав под ногами пол, я облегченно вздохнула и устроилась за столом, поближе к окну. Итак, хранилища. Впервые сохранять кровь с помощью магии предложили на территории современного Загорья, после неудачных покушений на одного из князей.

Листая страницу за страницей, я нашла множество вариантов построения защиты. От схем плетения пестрело перед глазами, а учитывая, что я ровным счетом ничего не соображала в этих узлах и разводках, мозг скукожился, жалобно пищал и просил пощады. Все варианты были достаточно сильными, но незаконченными. Завершающий элемент всегда вносил создатель заклинания, и запечатывалось оно кровью рода, то есть всех ныне живущих членов семьи.

Сколько времени я просидела, оглушенная этой мыслью, не знаю. Защиту запирали с помощью заклинания на крови, а значит, чтобы получить образцы, похитителю нужен был кто‑то из семейства Биго.

Кто‑то из родных Винсента добровольно вынес его кровь из хранилища.

Утром пошел снег — сильный и такой густой, что когда я подходила к окну, дороги было не разглядеть. Ветер швырял крупные снежинки на окна и на стены, а его завывания эхом разносились по переходам. Во внутреннем дворе замка метель не так бушевала, туда мы с Арком и выбрались на прогулку. Он радостно зарывался в растущие на глазах сугробы, вспахивая в них борозды, носился взад и вперед, а я просто медленно шла за ним.

Свалившееся вчера откровение не давало покоя. Я упорно гнала от себя эту мысль, но все говорило о том, что моя догадка верна. Во — первых, Винсент просил не рассказывать его семье правду, а во — вторых, каким бы сильным ни был маг, не Биго войти в хранилище просто не мог. Я изучила книжку вдоль и поперек, но так и не нашла другого способа вскрыть шкатулку. Только кровь Биго. Неужели Винсент подозревает кого‑то из живущих в Мортенхэйме?

От не очень веселых размышлений меня отвлек лай и рычание. Из‑под ворот вылетело четыре здоровенных серо — белых пса. Скалясь, они медленно приближались к Арку. Великая мыслительница, чтоб меня! Идиотка! Задумалась и даже не заметила, как оказалась у конюшен и псарни. Собаки разошлись, окружая нас, шерсть на холках стояла дыбом. Арк тоже зарычал, высоко поднял хвост и замер, уши встали торчком.

Я оглядывалась по сторонам, но снег покрывал все вокруг густым ковром: ни палки, ни коряги, ни камня. Если кричать и звать на помощь, будет только хуже. Стараясь не делать резких движений, я медленно пошевелила ногой, высвобождая ногу из ботинка, расстегнула и осторожно стянула накидку, обмотала руку. Какое — никакое, а оружие и щит. В принципе, накидка у меня плотная, так что должна выдержать.

Один из псов выступил вперед, смотрел мне в глаза. Я расправила плечи и не отводила взгляд. Сомневалась, что здорово поможет, но в зверином мире главное — не отступать. И не бояться, хотя какой уж там страх. Если все‑таки придется сцепиться с ними, драться я буду до последнего. Не только за себя, но и за Арка.

Вожак угрожающе зарычал и пошел на меня. Я на удивление проворно подхватила ботинок и вот теперь уже заорала во все горло, вложив в крик всю свою ярость и силу. Пес прыгнул на меня, но его перехватил Арк, они покатились по снегу, от собачьего рыка по телу прошла дрожь. Ох, как бы мне сейчас пригодилась боевая магия! А пока что другая собака получила боевым каблуком в нос и с визгом отшатнулась. Всевидящий, хоть бы конюхи пришли на помощь!

Еще двое бросились на меня с разных сторон, и я вскинула завернутую в накидку руку, защищаясь. Зубы сомкнулись на плотной ткани, второй пес вцепился в юбки, ткань рвалась с устрашающим треском, а потом все нежданно закончилось. Собаки отпрянули друг от друга: уши прижаты, хвосты между ног. Рычание перешло в скулеж, Арк нырнул под мою руку, а дворовые псы улепетывали так, словно за ними гнались их адемовы сородичи с пылающими глазами и стальными когтями.

Я оглянулась и увидела стремительно удаляющуюся фигуру человека, которая спустя мгновение уже скрылась под аркой. Из‑за метели я не разобрала, кто мне помог: мужчина или женщина. Винсент вернулся?! Я чуть было не припустила следом, но потом поняла, что будь это де Мортен, я бы уже бежала за псами, чтобы не догнал и не выпорол. Да и зачем Винсенту убегать? С другой стороны, зачем вообще убегать, если ты только что спас человека?

Я быстро увела Арка подальше, внимательно его осмотрела, но к счастью, серьезных ран не нашла, только скользящие следы от зубов над правой лапой, ближе к шее.

В замок возвращалась, загруженная вопросами по самую макушку. Повезло, по дороге никто не встретился, а в комнате спешно затолкала изорванную одежду под кровать, чтобы потом от нее избавиться. Что‑то мне подсказывало: мой загадочный спаситель меня не выдаст, потому что не захочет выдать себя. В вареве мыслей непрестанно булькали пузырьки подозрений, теперь уже зацикленных не только на хранилище. Что произошло с собаками у конюшни? Почему Арк всю дорогу до комнаты виновато озирался и поводил носом? Гадать можно было до бесконечности, поэтому я предпочла оставить все непонятное до возвращения де Мортена.

Пока я промывала рану, пес смотрел печальными глазами и косился на дверь. Не знаю, кого он ждал или боялся, но обработка укуса обеззараживающей и лечебной мазями мигом переключила его внимание на меня. Он поскуливал и всячески изображал обиду, но остановилась я только тогда, когда была уверена, что ничего страшного ему не грозит.

Близился вечер, вьюга ярилась все сильнее, а я места себе не находила. Из‑за последних впечатлений, не иначе. Тот факт, что Винсент может сегодня не приехать из‑за погоды, меня не беспокоил! Ну вот совсем. Равно как и то, что в такую метель в дороге может случиться все, что угодно. Не может, потому что он боевой маг, да и силищи ему не занимать.

Я три раза сменила платье к ужину, накричала на камеристку, извинилась, и снова огрызнулась, когда она потянула прядь, укладывая волосы. Сама не знаю почему: мы не виделись всего два дня, но мне казалось, что целую вечность. Ничуточки я по нему не скучаю, потому и в гостиную не стала спускаться, задумчиво бродила по галерее, рассматривая резные светильники и гобелены, витые узоры ковров под ногами и висячие люстры, разливающие мягкий свет по громаде Мортенхэйма. Едва заслышав голоса в холле, развернулась и поспешила к лестнице. Сообразила, что выгляжу как Лавиния, уже когда сбежала по ступенькам — к счастью, вовремя затормозила, а Винсент стоял ко мне спиной.

А вот Фрай, оценивший мою расторопность, насмешливо приподнял бровь.

— Добрый вечер, леди Луиза.

— Добрый вечер, лорд Фрай. Барнс.

Тот едва уловимо склонил голову. В отличие от Гилла он ни разу не выказал ни пренебрежения, ни холодности. Не знаю, что там творилось в его дворецкой душе, но со мной он был неизменно вежлив и безупречен.

Сердце забилось сильнее, когда Винсент отдал Барнсу занесенную снегом накидку и повернулся. Все как‑то отступило на второй план — и вопросы, сыпавшиеся как из рога изобилия, и явления Фрая, и загадочный спаситель во дворе. Я облизнула пересохшие губы и улыбнулась. Наверное, нужно было что‑нибудь сказать, но я не знала, что. Просто стояла и таращилась на него. Счастливая до невозможности.

Де Мортен сверкнул глазами, привычно сдвинул брови, и я поняла, как сильно скучала по Его Вредной Светлости.

— Здравствуйте, леди Луиза.

Рад ли он меня видеть — не поймешь.

— Барнс, ужин уже готов?

— Сейчас накрывают на стол, Ваша Светлость.

— Превосходно.

Он подал мне руку, и я с радостью ее приняла. От него веяло холодом, но сегодня исключительно потому, что он пришел с улицы. Снег таял в его волосах, и я не удержалась, коснулась темных прядей.

— У вас тут снежинка. Вот, — я показала ему хрупкий узорчатый кристалл, на глазах превратившийся в каплю.

Брови Винсента поползли вверх, он почти подтолкнул меня в сторону лестницы. От его отнюдь не нежного прикосновения по коже побежали мурашки, а по телу разлилось тепло.

— Надеюсь, в Мортенхэйме приключения обходят вас стороной.

— Сплю, ем, гуляю и читаю бульварные романы.

Еще я сцепилась со стаей собак и постоянно слышу, как гремят кости скелетов в ваших семейных шкафах. Об этом мы обязательно поговорим, только не сейчас.

— Ваши письма. — Он достал из внутреннего кармана сюртука сверток и протянул мне.

Я торопливо развернула бумагу, перебирая одно за другим и обнаружила конверт из Вайд Хилла! Наконец‑то! Письмо от дедушки!

К сожалению, времени прочесть его не осталось: все уже собирались на ужин, поэтому я успела только занести письма в комнату, а потом снова спуститься к дожидавшемуся меня в большой гостиной Винсенту.

В столовой нас встречали Ее Светлость и Лавиния. Девочка выглядела неважно: пылающие щеки заливал болезненный румянец, а глаза сверкали. Я хотела спросить, как она себя чувствует, но церемонная беседа герцогини и Фрая не позволила этого сделать, а после всех пригласили к столу. Тереза влетела — не побоюсь этого слова — в последний миг. Слегка раскрасневшаяся, вечный пучок на голове сменила прическа, из которой на свободу выбивались несколько вьющихся прядей. Темному цвету она не изменила, но на этом шоколадном платье наблюдался цветочный узор, легкое освежающее кружево и — о чудо — неглубокое декольте!

Перемены в старшей Биго поразили меня настолько, что я чуть не выронила вилку.

— Леди Тереза, — Фрай взял ее руку в свою и легко поцеловал.

— Лорд Фрай, — голос ее звучал по — прежнему резко, она не опустила глаз, но вместо ответного книксена пожала его руку. Честное слово, пожала! И заметно покраснела.

Пока я приходила в себя, все уже расселись, за столом потекла привычная неспешная беседа о том — о сем. Фрай играл со светскими темами, как опытный жонглер с шариками — менял их с присущей ему легкостью и в равной степени мог поддержать разговор о современной моде, последних новостях высшего света, о землях или об урожае.

Герцогиня не скрывала своего довольства, Тереза смотрела либо строго на Фрая, либо в тарелку, кокетства в ее женском арсенале не наблюдалось. Впрочем, присутствие Альберта подействовало и на Винсента: он был на удивление разговорчив. Если бы не Лавиния, я бы непременно этим воспользовалась и в полной мере насладилась ужином, но сейчас все мое внимание было приковано к ней. Девочка ковырялась в тарелке, гоняла по ней еду и изредка тяжело вздыхала. К счастью, Ее Светлость тоже это заметила.

— Лавиния, вам не нравится ужин?

— Нравится, — ее голос звучал хрипло.

— Тогда в чем дело?

— Не хочется, матушка, — девочка встретилась со мной взглядом и тихо чихнула в платок.

— Радость моя, если нездоровится, лучше пойти отдохнуть.

Лавиния поднялась, сдержанно извинилась и почти выбежала из столовой. Я проводила ее встревоженным взглядом, а герцогиня как ни в чем не бывало улыбнулась Фраю.

— Значит, леди Мерсер решила продать поместье?

— О да. Это было незабываемо. Ее кузен, лорд Атчер, предлагал помощь, но она решила все сделать сама.

— Вот что получается, когда женщина берет на себя мужские обязанности, — герцогиня изящно поддела вилкой кусочек мяса.

— Можно подумать, женщина не способна самостоятельно провернуть сделку.

Винсент нахмурился, пристально посмотрел на меня.

— Леди Луиза, — Ее Светлость взглядом пригвоздила меня к стулу, — женская сила заключается в другом. Выражаясь вашими словами, возможность «проворачивать сделки» лучше предоставить мужчинам.

У Терезы едва уловимо дернулся уголок губ, но она не произнесла ни слова.

Что я вижу? Неужели со мной согласны? Будь на моем месте кто‑нибудь другой, его или ее Тереза бы наверняка поддержала.

В другой раз я не побоялась бы поспорить, но сейчас перед глазами стояло лицо Лавинии.

— Прошу прощения.

Не дожидаясь, пока мне отодвинут стул, я поднялась и поспешила за Лави. Догнала уже на лестнице, далеко она не убежала. Цепляясь за перила, медленно шла наверх, и я подала ей руку.

— Пойдем.

— Леди Луиза, не стоило, — глаза ее расширились, она невесело улыбнулась и громко чихнула в платок. — Не представляю, как я умудрилась подхватить простуду.

— Простуда — самая загадочная болезнь. Никто никогда не представляет, где мог ее подхватить.

Я проводила Лавинию до комнаты, помогла раздеться и заставила немедленно лечь. Попросила горничную на всякий случай принести микстуры и заварить целебный чай на травах — если жар усилится, намочила платок и положила девочке на лоб. После чего подтянула кресло ближе к кровати, прочертив на ковре глубокие борозды и стараясь не пыхтеть при этом как продирающийся по заснеженному лесу шатун, устроилась в нем и притихла.

Лавиния лежала с закрытыми глазами, грудь ее тяжело вздымалась, но я надеялась, что получится обойтись без лекарств. Если она сейчас заснет, уже хорошо, утром должно стать полегче.

— Вы очень добрая, — голос девочки прозвучал удивительно тихо, она открыла глаза и смотрела на меня изучающе. — Жаль, что вы не стали женой Винсента.

Хорошо, что я не успела взять с подноса кофе, который горничная принесла для меня, иначе забрызгала бы платье, а заодно и одеяло. Если по поводу моей доброты легко поспорить, то что ответить про де Мортена?

— Мы с вашим братом слишком разные, — я старательно подбирала слова, потому что девочку мне ранить не хотелось. — Винсент… Ваш брат привык, чтобы все было по его и никак иначе, а для меня очень важно уважение и доверие.

— Он умеет доверять! — возразила Лави. — И он тоже добрый, заботливый, только не признается. Знаю, Винсент бывает вредным, но ведь важнее поступки, а не слова.

Девочка нахмурилась, сжала край одеяла.

— Он сделал вам что‑то плохое?

Всевидящий! Не говорить же, что ее брат видел во мне только красивую куклу, забавную, потому что дерзит и бросает вызов. Что я прекрасно понимала: у меня не хватит сил противиться его воле, он будет делать со мной все, что пожелает. До сих пор временами возникало такое чувство, разве что сейчас я старше. И сильнее.

— Нет, просто мы не любили друг друга.

Не считая моей влюбленности в образ, наверное, так оно и было. Поначалу. До того самого дня, как он впервые меня поцеловал. Ох. Нет, Луиза, это точно не то, о чем сейчас стоит вспоминать.

— Как у родителей, — кивнула Лавиния. — Матушка тоже не любила папу.

— А он ее? — вопрос сорвался с моих губ раньше, чем я успела его остановить.

Она покачала головой, прикусила нижнюю губу, закашлялась. Я поспешно поднялась, налила травяного настоя и протянула ей чашку. Пока она осторожно прихлебывала горячий чай, опустилась на край кровати.

— Винсенту повезло с сестрой. Вы его очень любите.

— Его невозможно не любить, — сквозь кашель пробормотала Лавиния. — Знай вы его лучше, согласились бы со мной.

Девочка отставила чашку. Она бледнела на глазах, только губы выделялись ярко — красным пятном на почти обескровленном лице.

— Леди Луиза, попросите Винсента или Терезу, чтобы зашли ко мне?

Стараясь не выдать тревоги, я улыбнулась и поднялась.

— Конечно.

Оказалось, не так‑то просто в демоновом Мортенхэйме найти хотя бы кого‑то. После ужина все разошлись и словно нарочно попрятались: ни герцогини, ни Терезы в гостиной не оказалось, Винсент с Фраем тоже куда‑то запропастились. Убирающиеся в столовой слуги ничего не знали, и я просто пошла по этажу, открывая все двери подряд — за несколько дней мне так и не удалось запомнить расположение комнат, а так же что, где и за каким поворотом находится.

Я уже начинала подумывать, что придется бежать в противоположный конец замка, в оранжерею, когда Всевидящий сжалился: в коридоре раздался негромкий голос Винсента. Я устремилась к его источнику — едва уловимо приоткрытой по правую сторону двери, но замерла, оглушенная словами Фрая:

— … представление в театре она устроила не просто так. Сама или ей подсказали. Ты прекрасно знаешь, ради чего все это затевалось, и помнишь, во что превратилось. Для начала, сцена с Вудвордом. Потом театральное падение тебе на руки, в итоге наш план полетел ко всем демонам.

— Она чуть не умерла.

— Не умерла же.

Ничего себе заявление! Он считает, что я нарочно чуть не самоубилась в тот вечер? Почему?! И что за план? Затаив дыхание, я сделала еще несколько шагов.

— Граф Вудворд — уважаемый человек. Предположим, он был раздражен ее… поведением. Но наброситься на женщину прилюдно? Она наверняка его спровоцировала, чтобы привлечь внимание.

Ну да. Я с трудом удержалась, чтобы не влететь в кабинет и не спровоцировать Фрая, высказав ему все, что о нем думаю. Нет уж, слишком разговор интересный, так что провокация может и подождать.

— Она не похожа на идиотку, Берт. Это слишком убийственная авантюра.

В голосе де Мортена сквозило нарастающее раздражение, словно этот разговор они заводили множество раз.

— Всевидящий, Морт! Ты вообще способен думать, когда дело касается этой женщины? Луизе наверняка пообещали золотые горы и освобождение от заклятия, когда все закончится. Виконт Лефер по уши в долгах — ты бы видел список его закладных, а граф не спешит на тот свет, чтобы оставить ему наследство.

— Этот выползень от нее отказался.

— Ты уверен? С Себастьяном Чепменом у нее весьма милые отношения. Они частенько встречались — с тех пор, как он поступил в Университет. У всех нас есть слабые места, на которые можно нажать, а девица здорово устала от нелегкой актерской доли. Думаешь, ей не хочется вернуться к жизни, от которой она столь опрометчиво отказалась?

Я невольно сжала руки в кулаки. Для начала, моя жизнь меня полностью устраивала, а из театра я сбежала отнюдь не по собственной воле! Вот ведь змей! Не только меня втянул в свою теорию заговоров, но и мою семью. Да, мы часто встречались с Себастьяном, но он ни словом не обмолвился о том, что отец в долгах. Что же произошло?

— Во — первых, выбирай выражения, — я чуть назад не шарахнулась — таким страшным голосом Винсент осадил Фрая. — А во — вторых, ты ее недооцениваешь, Берт. Луиза сама выбрала свою судьбу. Могла спрятаться у деда, но не стала. — Мне показалось или в голосе де Мортена проскользнуло восхищение? — Да она сбежит отсюда, как только избавится от заклятия.

Я почувствовала себя неловко — впервые за все время, что слушала их разговор. До этого, у меня, по крайней мере, не возникало ощущения, что я залезла Винсенту в душу и ковыряюсь там своими грязными ручонками, пока он спит. А еще мне стало нестерпимо стыдно, потому что несмотря на все он меня… защищал? И кажется, верил в мою невиновность?

Возможно, поэтому я не стала дожидаться пока Фрай скажет очередную гадость и распахнула дверь.

— Простите, что прерываю ваш разговор…

Две пары глаз воззрились на меня в искреннем изумлении, словно на моем месте стоял говорящий баун и хоботом раскачивал люстру.

— Невероятно, — сказал Фрай.

Сказала бы я тебе, что на самом деле невероятно, склизкий выползень, но сейчас не до того.

— Лавиния просила…

— Луиза, вы правда слышали наши голоса? — Винсент шагнул ко мне и сейчас внимательно смотрел в глаза.

— Да.

А что в этом такого? Я на слух не жалуюсь и вообще за здоровьем слежу.

Фрай только головой покачал.

— Что не так?

— Наш разговор был скрыт пологом безмолвия.

Пологом безмолвия? Одной из сильнейших магических защит? Той, поставить и обойти которую способны только очень одаренные маги? Но… как?! Да я же не только слышала их разговор, но и заявила об этом!

Ой мамочки.

Я попятилась, наткнулась на стену и замерла. М — да, Луиза, вот это ты влипла!

Следующие несколько минут меня не замечали от слова совсем. Винсент и Фрай перешли на арнейский и ругались страшными словами, причем судя по интонациям, ругались буквально — от них разве что искры не летели. Когда двое непробиваемых мужчин переходят на угрожающий тон, это, знаете ли, пугает. Вдобавок ко всему багажу непоняток добавился следующий вопрос: как у меня с малюсенькими способностями к магии получилось взломать полог? Точнее, не взломать, а просто его не заметить?

Впрочем, додумать не позволили: де Мортен просто подлетел ко мне, схватил за руку и потащил за собой. Дверь за нами захлопнулась с таким оглушительным треском, что зазвенело в ушах.

— О чем вы говорили?

— О сортах вэлейских роз. О вас, разумеется.

— Что именно?

Очень надеюсь, что он не станет снова играть в молчанку, а скажет прямо. Потому что иначе я не знаю, что сделаю!

— Фрай хотел посадить вас под замок и устроить допрос с пристрастием.

М — да. Лучше б дальше играл в молчанку.

— Лавиния! — воскликнула я, тщетно пытаясь затормозить, даже за перила ухватилась в надежде, что он наконец‑то остановится.

— Что — Лавиния?

— Ей плохо! Она просила вас прийти!

Винсент побледнел, впился взглядом в мое лицо.

— Идите в свою комнату и ждите меня, — и добавил мягче: — О Лави я позабочусь.

Он отпустил мою руку и направился в сторону хозяйского крыла, а я подхватила юбки и поспешила за ним. Надоело, что мне постоянно говорят, что делать, куда идти, как себя вести, чем заниматься, с кем разговаривать. Сам вон дружит с Фраем, который меня считает шпионкой и преступницей, да еще и допрашивать хотел.

Я догнала Винсента и пошла рядом.

— Я же сказал вам идти к себе, — меня наградили раздражением и испепеляющим взглядом.

— А завтра вам захочется, чтобы я с башни прыгнула. Считайте, что у меня повиновение сломалось.

— Да оно у вас никогда и не работало толком.

Прогонять меня не стали, и то ладно. Под быстрый размашистый шаг Винсента приходилось подстраиваться, читай почти бежать, зато в комнате Лавинии мы оказались быстро.

Девочка слабым голосом позволила нам войти. Она закуталась в одеяло еще сильнее и дрожала, но встретила нас широкой улыбкой.

— Только ты могла простудиться в доме, где жарко, как в печи, — хмыкнул Винсент, присел на край кровати и сжал ладонь сестры в своих руках. Его упрек прозвучал на удивление добродушно, а Лавиния смотрела на него с неприкрытым обожанием.

— Так жарко, что приходится открывать окна!

— И что же мне с тобой делать?

Лави бросила на меня хитрый взгляд.

— Исполнять все мои желания?

— Не слишком ли много для маленькой притворщицы? — прищурился Винсент.

— Нет! — Девочка закашлялась.

Де Мортен взял с прикроватной тумбочки стакан воды и начертил на ладони Лавинии какой‑то символ, который засветился серебристо — зелеными искрами, а спустя мгновение уже растаял. Я не сильно разбиралась в лекарских техниках, но обычно использовали зелья или вливание энергии, такое же мне довелось увидеть впервые.

— Спасибо, — пробормотала она.

Винсент поцеловал Лави в лоб, пожелал доброй ночи и потянул меня из спальни.

— И это все? — прошипела я еле слышно, когда мы оказались за дверью.

— Вы о чем?

— О том, как она на вас смотрит. Да вы же для нее сами по себе лекарство, неужели непонятно? Побудьте с ней, пока она не заснет.

Винсент скрестил руки на груди и посмотрел на меня не то удивленно, не то насмешливо.

— Она уже спит. Можете в этом убедиться.

Вот тут я почувствовала себя идиоткой. Не в первый раз, смею заметить, рядом с ним это чувство ходило за мной по пятам, но тут стало по — настоящему обидно. Может, его закорючки и действуют как‑то особенно, но я‑то об этом знать не могла. Захотелось сказать что‑нибудь… доброе, но я просто развернулась и направилась по коридору к лестнице. Все, сейчас запрусь у себя в комнате, а к утру напишу про де Мортена и его подозревающего меня непонятно в чем дружка поэму. Ставлю все свои нижние юбки, что они ей не обрадуются!

Винсенту не составило труда меня догнать, схватить за руку и привлечь в свои объятия.

— Луиза, — прошептал он мне в губы, прежде чем поцеловать: крепко, властно, сильнее прижимая к себе. Я тут же откликнулась, не могла ничего с собой поделать — от его близости кружилась голова и мир вокруг замкнулся на нас, обнимающих друг друга. Привкус мяты, его запах и властные движения подавляли волю, отзывались жаром в каждой клеточке тела.

Де Мортен оторвался от моих губ с явной неохотой. Частое биение сердца, сбившееся дыхание говорило о том, что равнодушным он не остался.

— Вы самая странная женщина изо всех, кого я встречал. — Винсент надавил на затылок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

Ничего себе комплимент! Интересно, и в чем проявляется моя странность? Я хотела уточнить численность женщин, среди которых выделяюсь, даже назад подалась, но он не позволил мне отстраниться, улыбнулся.

— Завтра Лавиния проснется совершенно здоровой. Подобной магией пользуется только наша семья, она не лекарская, но прибавляет человеку сил, чтобы он сам мог справиться с болезнью или усталостью.

— Я рада, — искренне сказала я. — Просто… она вас любит. И очень огорчается из‑за того, что вы так мало видитесь.

Винсент хмыкнул.

— Все потому, что я занимаюсь делами одной актрисы, которая только и делает, что ищет приключений!

— И ничего ей не рассказываете, — буркнула я, — даже о том, что ваш лучший… кто он там — сыщик, следователь, тайный агент — собирает на меня и на моих близких компромат! Он что, всерьез думает, что я могу… ой.

Тут только до меня дошло, что я проговорилась. И что ситуация с подслушанным разговором, как бы это выразиться… Только что стала гораздо глубже, вот.

Винсент нахмурился, от игривого настроения не осталось и следа.

— Поговорим в другом месте.

Как ни странно, он привел меня в библиотеку. Ночью она выглядела устрашающе: небо было по — прежнему затянуто тучами, и по углам расползлась темнота. От снега за окнами становилось немного светлее, едва заметно поблескивали корешки и уголки книг, а тишина казалась зловещей.

Де Мортен зажег лампу, разгоняя наваждение, указал мне на диван и сам устроился рядом.

— Отец был зациклен на древней магии, а до него мои дед и прадед. Они собирали и изучали все эти книги. Тем знаниям, которыми владеет наш род, не обучают университетах.

— Узоры армалов?

— В том числе. Создание новых заклинаний и видоизменение старых. Первую «змею» создал очень сильный маг, который держал в страхе всю Вэлею.

— Взял за основу клятву истинной верности.

— Именно. «Змея» — не самое страшное, что он придумал, но довольно занятное. В своем роде.

— Ему что, жена изменяла? — С губ сорвался смешок. — Или он просто не любил женщин?

— Правитель, приблизивший мага к себе, собирался жениться. Будущей супруге тот не очень доверял, потому попросил придумать что‑нибудь для защиты наверняка. Поскольку на выдумки колдун был горазд, создал такое оригинальное заклинание. Если бы молодая жена вздумала строить против супруга козни, она была бы обречена.

— Очаровательно. А измена тут при чем?

— Ни при чем. На старости лет от скуки маг доработал заклинание и продал его какому‑то рогоносцу за баснословные деньги.

— Откуда вы все это знаете?

— Читал его труды. И личные записи.

На какое‑то время в библиотеке воцарилась тишина: Винсент задумчиво смотрел на меня, а я пыталась понять, с какой радости он так глубоко закопался в это заклятие. Мог бы просто заниматься расследованием, так нет же, читает записи его создателя. Неужели все для того, чтобы помочь мне? Я почти поверила в эту мысль, но тут ее перебило воспоминание — слова Лавинии: «Зато Тереза все эти книги перечитала». Тогда я не придала им значения, потому что хотела как можно скорее найти то, что мне нужно.

Может ей просто скучно в Мортенхэйме, а поскольку она знает арнейский, почему бы не почитать на ночь. Я вот перед сном Миллес Даскер зачитываюсь, а Тереза историей создания и практикой убийственных заклинаний.

— Ваша сестра тоже сильный маг? — в упор спросила я.

Винсент молчал долго, я уже начала думать, что придется менять тему, когда он неожиданно ответил:

— Да. Большей частью благодаря отцу. Он задался целью развивать наши способности с детства, а Тереза родилась очень сильной.

Тереза всю жизнь, с самого детства, провела за штудированием древних трактатов, совершенствуя магию в Мортенхэйме, под бдительным оком Уильяма? Теперь понятно, почему у нее не самый легкий характер. Женщина — маг, равная мужчине — суровое испытание. Поэтому она не вышла замуж? Кому же охота знать, что рядом с тобой особа, способная положить тебя на лопатки. И отнюдь не в приятном смысле этого слова.

Кстати, о способностях.

— А с пологом что произошло? — жалобно спросила я. — Я же с магией не дружу от слова совсем.

— Есть у меня одно предположение.

Винсент потянулся ко мне, медленно стянул перчатку и провел пальцами по запястью, заставляя повернуть руку. По обнаженной коже тут же побежали мурашки, прикосновение опалило желанием. Де Мортен рассматривал темную змейку, которая не спешила превращаться в болотную тварь, держал мою руку, а я не сводила глаз с гадины. Почему‑то она почти перестала расти.

— Скорее всего, вы унаследовали сильный дар от своих предков, но его не стали развивать, потому что вы женщина. Возможно, даже не заметили.

Винсент мягко погладил мою ладонь.

— Заклятие разожгло искру. Других версий у меня нет.

— И что теперь делать? — Сердце отчаянно колотилось, и теперь уже я не могла отвести взгляд от четкой линии губ де Мортена, тщетно пытаясь сосредоточиться на гораздо более важных вещах. Винсент защищал меня сегодня: на словах и на деле. Но кто убережет меня от себя самой? Магии учат с детства, если ты не умеешь ей управлять, можно такого натворить, что мало не покажется. Что, если я случайно подслушаю кого‑нибудь еще? Устрою пожар или наводнение? Ведь работа со стихиями как раз по дедушкиной части.

Никогда в жизни мне не было так тревожно и волнительно. Еще парочка подобных поворотов, и хождение по грани станет обязательной острой приправой к моим увеселительным будням.

— Учить вас в таком возрасте опасно. — Он едва уловимо нахмурился. — И бессмысленно: я больше чем уверен, что вместе с заклятием уйдет и ваша сила, а пока… у меня есть идея как вас защитить.

— Какая?

— Для начала нужно разобраться в том, что с вами происходит и прав ли я в своем предположении.

— Я могу помочь?

Винсент кивнул и поднялся.

— Хорошо.

Хорошо?! Я на всякий случай ущипнула себя за руку — убедиться, что не сплю, а потом последовала за ним, к стеллажам. Какое‑то время моя помощь заключалась в том, что я перетаскивала книги на стол. В отличие от меня Винсент не боялся ни высоты, ни пауков, поэтому дело продвигалось достаточно быстро. Обложившись толстенными древними и не очень томами, мы устроились за столом друг напротив друга.

Мне досталось то, что я могла прочитать — переводы и книги на вэлейском, в которых нужно было искать необычные случаи, связанные с заклятиями на крови, де Мортен закопался в трактаты, из которых мне были понятны разве что рисунки. Оказалось, что та книга из городского дома лишь верхушка айсберга. Ее можно было сравнить с учебником истории: голые факты, между строк пустота. Изредка поднимая голову, я всматривалась в его напряженное, сосредоточенное лицо, и тут же возвращалась к работе.

Заклятия всякий раз работали по — разному. Все они были тяжелыми и опасными, но неумелое плетение могло убить мгновенно. По всему выходило, что мне еще здорово повезло: например, одна женщина в Вэлеи умерла от того, что слуга случайно коснулся ее руки, подавая обед. Спустя несколько часов, когда я уже отчаялась найти что‑либо по делу, на глаза попалась история молодого графа, от которого пытались избавиться родственники. Заклятие, которое должно было превратить наследника в овощ, разбудило в парнишке такую силу, что он стал сильнейшим магом своего времени. Ниже приводились схемы и вся история его рода и магии. Понимая, что сейчас упаду лицом в стол, я подвинула книгу к Винсенту.

— Это пригодится?

Он развернул ее к себе, пробежал строчки глазами, нахмурился.

— Спасибо.

Повторив фамилию рода, Винсент снова ушел к стеллажам, а я подперла подбородок, наблюдая за ним. День выдался слишком насыщенным, меня неумолимо тянуло вниз, и сама не заметила, как сползла на стол. Он двигал лестницу с такой легкостью, словно она была невесомой. Впрочем, может и была, если магию использовать. Глаза я закрыла всего лишь на мгновение, а в себя пришла от ощущения того, что он нес меня на руках.

— Я сейчас, — пробормотала сквозь сон, но глаза отказывались открываться.

— Спите уже. — Я чувствовала, как Винсент меня раздевал, и даже порывалась помогать, но потрясения и напряжения дня навалились на меня слабостью и нежеланием сопротивляться. Последнее, что я увидела — как он склонился надо мной, закутывая в одеяло. А потом провалилась в сон.

Я вспомнила о письме от деда, когда осматривала лапу Арка: ранка уже покрылась коркой, никаких припухлостей не нащупала, да и нос у него был холодный и мокрый. Первым делом я вывела его на прогулку, а вернувшись, сразу подбежала к столу, вскрыла и торопливо прочитала написанные дедушкиной рукой строки:

«Милая Луиза,

как ты? Как твое здоровье?

Что интересного происходит в столице? Что занятного состоялось в театре? Сама понимаешь, к нам, в Вайд Хилл, новости доходят с большим опозданием».

Занятного состоялось много, но вряд ли об этом можно рассказывать в письмах. А так хотелось бы! Оказаться в сильных объятиях деда, обнять, прижаться, позволить себе слабость и выговориться вволю.

«Перед зимой слишком много занятий, потому времени на письмо непростительно мало. Знаю, мы давно не виделись, и я безмерно скучаю, равно как и ты. К величайшему моему сожалению, в ближайшие месяцы принять тебя не смогу: мне придется уехать по делам сразу после праздников. По возвращении напишу тебе обязательно, и буду ждать в гости.

С любовью, теплом и пожеланиями самого что ни на есть благополучия,

твой дед,

Оуэн Лефер, граф Солсбери»

Я вздохнула: надежды на то, что получится свидеться и погостить на зимней праздничной неделе в Вайд Хилл растаяли окончательно. Письмо было лаконичным, но дед никогда не любил писать, на две мои страницы он всегда отвечал в таком стиле. Зато что касается разговоров, равных ему не было — такого интересного собеседника еще поискать.

Решив, что отвечу уже после завтрака, я отложила письмо. Спешно просмотрела почту — как всегда, отчеты экономки и письма поклонников. Последние сокрушались, рассыпались комплиментами, что сцена в моем лице многое потеряла, но в основном забрасывали вопросами, почему я ушла из театра. Моя жизнь в последнее время была такой насыщенной, что горевать об утраченном ну никак не получалось. Разве что специально себе под это время выделять и по утрам, по пять минут перед завтраком оплакивать карьеру.

А вот увесистый конверт с печатью Вудворда я поначалу хотела просто выбросить, но любопытство пересилило.

«Дорогая Луиза, я досадую о том, что произошло в театре».

А я‑то как досадую! По его милости так головой стукнулась, что на следующее утро решила нежничать с де Мортеном.

«Не представляю, что на меня нашло и не знаю, как это объяснить. Я вел себя недостойно графа и недостойно мужчины — в первую очередь мужчины, которому вы доверились. Я прошу у вас прощения и надеюсь, что когда‑нибудь вы сможете вспомнить меня добром.

Украшения принадлежат вам. Я дарил их от чистого сердца, и хочу, чтобы они продолжали радовать вас и дальше.

Искренне ваш,

Грэгори Фейт, граф Вудворд»

К письму прилагались драгоценности, которые я отправила ему перед отъездом из Лигенбурга, их я просто отложила в сторону. Что было, то было. Дело прошлое. Я не собиралась их носить, но получить извинения все равно приятно.

Благодаря письму и вчерашней откровенной беседе с Винсентом меня посетило хорошее настроение. Он не признался, как собирается спасать от внезапно нахлынувшей силы, но в остальном был достаточно откровенен и мил. Если так пойдет дальше, я спокойно смогу поговорить с ним про его родню и хранилище.

К завтраку я надела атласное, бледно — розовое, со скромным декольте и легкими кружевами в качестве украшений. Справедливо рассудив, что если дожидаться Винсента, мой завтрак может состояться и после обеда, я рискнула спуститься вниз в одиночестве. Навстречу мне из столовой тут же вылетела Лавиния.

От вчерашней простуды не осталось и следа, свежая и бодрая, в ярко — желтом платье она напоминала весеннее солнышко. От ее широкой искренней улыбки на душе действительно потеплело.

— Доброе утро! Тереза сейчас спустится, чтобы присоединиться к матушке и лорду Фраю, а Винсент никогда не завтракает.

— Доброе утро. — Я невольно улыбнулась в ответ. — Как вы себя чувствуете?

— За — ме — ча — тель — но! — пропела она, приподнялась и повернулась на носочках, чудом не задев шагнувшую к нам Ее Светлость.

— Доброе утро, леди Луиза, — чопорное приветствие было данью вежливости, герцогиня поджала губы. Чем дольше продолжалось наше знакомство, тем чаще я замечала ее вечное недовольство любым проявлением искренних чувств. — Лавиния! Я поражаюсь вашей несдержанности.

— Матушка, сегодня такое чудесное утро!

— Не стоит оповещать об этом всех своим недостойным поведением.

Лавиния тут же перестала улыбаться, а я сцепила руки за спиной и в упор посмотрела на герцогиню.

— При всем уважении, Ваша Светлость, Лави не сделала ничего дурного.

— Лави? — брови герцогини поползли наверх, а я прикусила язык. — Лавиния, ступайте в столовую.

Потупившись, девочка подчинилась, а Ее Светлость повернулась ко мне.

— В этом доме не принято обсуждать мои слова, леди Луиза. Ваше попустительство по отношению к столь юной девушке недопустимо и переходит всякие границы. Если вы продолжите в том же духе, я вынуждена буду запретить вам видеться.

Вот так. Получите леди бантик!

Ее Светлость повернулась ко мне спиной и возмущенным кремовым облаком уплыла в столовую. Я мысленно показала ей язык, пару минут постояла у дверей, чтобы придать лицу более — менее уважительное выражение, после чего направилась следом. Сзади раздались шаги, но обернуться я не успела: бесцеремонно и достаточно больно зацепив меня локтем, мимо быстро прошла Тереза. На сей раз в темно — зеленом платье и снова с кудрявыми вольностями в прическе.

В отличие от нее, приветствие Фрая я встретила достаточно холодно: не было ни малейшего желания лицемерно любезничать с человеком, который считал меня продажной девицей, и даже не в привычном смысле этого слова. Когда он целовал мне руку, Тереза смотрела на меня в упор и, могу поклясться, видела на моем месте бренную горстку пепла. Знала бы она, что предмет ее воздыхания собирался меня пытать, поумерила бы свой ревностный пыл.

Завтрак протекал в духе семейного камерного спектакля. Лавиния изо всех сил старалась угодить матушке, на мой взгляд, зря — та была увлечена беседой с Фраем, а он — теперь я это чувствовала всей кожей, изучал меня. Каждое движение, каждое слово, каждый жест. Тереза тоже заметила, вот только истолковала на свой манер, и теперь под ее убийственными взглядами кусок в горло не лез. Всевидящий, можно мне просто поесть?!

Облегчение, которое я испытала по окончании трапезы, было сравнимо с минутой, когда снимаешь корсет. Теперь становилось понятно, что тогда, в Лигенбурге, Фрай приходил не к Винсенту, а ко мне. И ведь как точно нащупал нашу нелюбовь с Гиллом — когда только успел?! Наверняка, и мой сопровождающий его рук дело. А я‑то наивно думала, что за все надо благодарить де Мортена.

Выскользнув из‑за стола, я собиралась быстро подняться к себе, но Альберт перехватил меня у лестницы.

— Леди Луиза, мне нужно с вами поговорить.

— Вам нужно — вы и говорите!

— Догадываетесь, зачем я здесь?

— Чтобы посадить меня в подвал, приковать цепями и истязать до тех пор, пока я не признаюсь в том, чего и в помине не было?

На краткий миг в глазах Фрая мелькнуло изумление, а потом взгляд его изменился: стал хищным, жестким и холодным. Ну наконец‑то истинное лицо, приятно познакомиться!

— Да, Винсент все рассказал. — Я пожала плечами. — И поставил меня перед выбором: надеть на вашу светлую голову помойный таз или просто никогда больше не разговаривать. Как считаете, на чем остановиться?

— Для начала пройдемте в гостиную.

— Если что, я буду кричать.

Он усмехнулся, прищурился.

— Если я захочу слышать ваши крики, вы в два счета сорвете горло.

Сказано это было спокойным, ровным тоном, тем не менее внутри все перевернулось. Я вдруг поняла, что от допроса и подземелий меня отделяла только прочная нить вмешательства Винсента. И, возможно, расположение этого человека к нему. Хотя в последнем я не так уверена.

Малая гостиная в Мортенхэйме была выдержана в зеленых тонах — как и столовая. Здесь было гораздо уютнее, чем в помпезно роскошной большой. Фисташковые бархатные портьеры раздвинуты, из большого окна открывался вид на заснеженный парк, картины на стенах радовали глаз солнечными летними пейзажами, на мягких пуфах между диванами лежали оставленные герцогиней книги. Я устроилась на одном из них, Фрай же оперся о каминную полку, чему я была несказанно рада. Близость этого мужчины отзывалась неприятной дрожью в коленях и капельками пота, сбегающими по спине.

— Я здесь из‑за вашей легенды. Ее нужно поддерживать.

— Особое поручение Ее Величества. Это вы придумали?

Его улыбка тоже была плавной, ленивой, растянутой, тем резче прозвучал ответ.

— Винсент.

— Не боитесь, что я передам ваши слова кому не следует? Или именно этого вы все время добивались?

Он не изменился в лице.

— Винсент мой друг. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

— Я многое могу понять, только не грязный поклеп в адрес моей семьи.

— Ни слова лжи. Ваш отец разорен.

— Какое отношение это имеет к заклятию?!

— Самое прямое. Вашей семье нужны деньги.

Я сжала кулаки. Он серьезно считает, я могла пойти на такое, пусть даже за огромные деньги? Или мой отец?!

Спокойно, Луиза. Спокойно!

— Насколько я поняла, Винсент с вами не согласен.

— Винсент, — голос его стал ниже: горловым, угрожающим, — один из самых разумных людей, которых я когда‑либо встречал. Но только не когда речь заходит о вас.

О чем это он говорит? Да Винсент относится ко мне, как к… наверное, еще несколько дней назад справедливо было бы сказать, как к досадной обузе. Вот только после вчерашнего мне так уже не казалось.

— Почему вы не упомянули о том, что в хранилище мог войти только Биго?

Альберт вперил в меня пристальный взгляд, словно пригвоздил — как бабочку к бархату.

— В Мортенхэйме чудесная библиотека. Я изучила теорию создания охранных заклинаний и историю магического сохранения крови.

— Это дело касается только семьи Винсента, леди Луиза. Искренне советую вам держать рот на замке.

— Ошибаетесь, меня оно тоже касается. Если я и буду держать рот на замке только ради чести его семьи. Я вам не враг, лорд Фрай. И уж тем более я не враг Винсенту.

Когда все только начиналось, я считала иначе, но Фраю в этом признаваться точно не стоит.

Я поднялась и вплотную подошла к нему: пришлось сделать над собой усилие, потому что от пронизывающего хищного взгляда по — прежнему пробирала дрожь.

— Если бы я могла помочь, сделала бы все, что в моих силах.

Он наклонился ко мне — так близко, что аромат его парфюмерной воды — резкий, древесно — ореховый, стал еще ярче.

— Вы отличная актриса, мисс Луиза Фоссет. Но Винсент попросил меня о расследовании, и я не остановлюсь, пока не вытащу на свет всех, кто в этом замешан. Мне вы кажетесь опасной маленькой авантюристкой, которую стоит раздавить. Чем раньше, тем лучше.

— Какая поразительная искренность! — я нашла в себе силы улыбнуться. — Не хочется вас разочаровывать, но нюх ищейки на сей раз вас подводит. Ни я, ни мои близкие тут ни при чем.

— Вам же лучше.

Фрай склонил голову, не лицо — безупречная маска, не позволяющая понять, поверил ли он хотя бы одному моему слову. Наплевать. Главное, что думает обо мне Винсент. Кстати, а почему для меня это главное?

Оглушенная последней мыслью я вышла в коридор и лицом к лицу столкнулась с Терезой. Она бросила взгляд в гостиную, на лице ее отразились растерянность и изумление.

— Что… Что вы там делали? — Тереза осеклась, но тут же напустила на себя безразличный вид, лишь подрагивающие пальцы выдавали ее чувства.

Вот только ревности мне еще не хватало! Я и Фрай? Да у меня скорее будет вечная любовь с плавучей льдиной, причем с подводной частью. Почему в последнее время меня на удивление сплоченно подозревают в том, что мне не думалось, не снилось и вообще упаси Всевидящий?

— Разговаривали. Об особом поручении Ее Величества.

Глаза Терезы превратились в узкие щелочки, сверкнули яростью. Теперь она выглядела так, словно собиралась помочь Альберту дотащить меня до подземелья и лично раздувать жар в углях. Да, из них с Фраем получилась бы отличная пара: оба умеют напустить жути.

— Разумеется, вы же прятаться приехали, — она цедила слова. — И когда, позвольте узнать, мы освободимся от вашего присутствия?

— Не представляю, — хмыкнула я. — Подумываю о том, чтобы погостить подольше. В Мортенхэйме на удивление гостеприимные хозяева, а еще здесь неплохо кормят и много привлекательных мужчин.

Перехватив насмешливый взгляд направлявшегося к нам Фрая, я послала ему воздушный поцелуй. На бледных щеках Терезы появились красные пятна, она подняла сжатые кулаки, но потом посмотрела на Альберта и обхватила себя руками. В ее глазах застыли надежда и отчаяние: искренние, настоящие, настолько живые, что меня на миг накрыло ее тоской. Тереза выдавила сдержанную улыбку, резко развернулась и быстро зашагала по коридору.

Сама не знаю зачем, я бросилась следом. Ходила она быстро, я чудом догнала ее у лестницы.

— Подождите! Леди Тереза! Послушайте, лорд Фрай здесь по делу. И он с удовольствием избавился бы от меня, если бы мог.

— Мне‑то что?! — процедила она. — Держите ваши откровения при себе.

— Замечательно! — С некоторыми людьми кладезь терпения осушается как под палящим солнцем Теранийской пустыни — стремительно и неотвратимо. — Я просто хотела сказать, что он мне не интересен.

И какие демоны за язык тянули?! Тереза шагнула ко мне вплотную и заглянула в глаза. Иногда у Винсента бывал такой взгляд: затягивающий, как водоворот на быстрой реке, неумолимый и темный.

— Вы пожалеете, что приехали в Мортенхэйм.

Вопреки предыдущей тираде сказано это было холодно и спокойно. Очевидно, я изменилась в лице, потому что на тонких губах зазмеилась усмешка. Тереза подхватила юбки и продолжила путь, оставив меня одну. Я оперлась о перила, выдохнула и стерла выступивший на лбу пот.

Как бы еще выяснить, какой именно силой она обладает? Потому что сдается мне, теперь между нами война.

После обеда Винсент пригласил меня к себе. Признаюсь, я и сама хотела поговорить, особенно зная, что вечером они с Фраем уедут. Как ни странно, даже не заблудилась: пережитое потрясение накрепко отпечаталось в сознании вместе с нужной дверью. Вчера было не до обстановки, сейчас же меня поразил ослепительный свет, заполняющий каждый угол просторного кабинета. Причиной тому стали огромные до потолка эркерные окна и солнечная погода. Я даже сощурилась: сверкающий за стеклом снег переливался соцветиями искр и резал глаза. Тем ярче казался контраст — темная — зеленая обивка кресел и оттоманки выглядела как сочная трава по весне.

Винсент сидел за массивным письменным столом и читал книгу. Сосредоточенный, серьезный, между пальцами дымилась сигара, наполняя воздух мятной свежестью. Заметив меня, он поднялся, положил сигару в пепельницу и шагнул навстречу. Оказалось, для того, чтобы плотно закрыть двери и щелкнуть замком.

— Так нам никто не помешает, — объяснил он, и добавил: — Раздевайтесь.

Вот это я понимаю, серьезный разговор. Действительно, к чему тратить время.

— Не могу. — Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. — Это платье застегивается сзади. Позвать камеристку, или сами справитесь?

— Снова дразните, — прозвучало почти укоризненно и… хрипло.

— Не могу удержаться.

Взгляд Винсента потемнел, скользнул по моим губам, шее и ниже, к ложбинке груди, приподнятой корсетом. От одного только предвкушения внутри растекался жар. Де Мортен мягко развернул меня к себе спиной, и начал расстегивать платье. Сегодня герцог где‑то забыл свою грубость, его пальцы дарили легкие, почти нежные касания. Стоило ему дотронуться до поясницы, по телу прошла дрожь. Видеть Винсента я не могла, но его запах — резкой пряности, смешанный с мятно — терпким табаком, дурманил.

Вспомнилось, как в библиотеке городского дома меня перегнули через стол. Не знаю, что он собирался делать сейчас, но в голову пришла глупая мысль: каким бы вышел наш первый раз, если бы я тогда не сбежала? Ведь он должен был стать моим первым мужчиной. К счастью, она растворилась под его прикосновениями. Я с трудом удержалась от желания повернуться, поцеловать, запрокинула голову и невольно облизнула губы.

Горячее дыхание Винсента щекотало шею, он потянул платье вниз, медленно провел по моим рукам. Когда к ногам упали юбки и кринолин, герцог принялся за тугой корсет. Я вся трепетала от его близости, а де Мортен не спешил. Или мне так казалось?

Винсент подхватил меня и усадил на стол. Мое интимное раздевание не оставило герцога равнодушным: его выдавал пылающий желанием взгляд. Он опустился в кресло и продолжил, теперь его горячие пальцы касались моих ног, скользили от бедер и до ступней. Приходилось кусать губы, чтобы не застонать от удовольствия. Винсент отшвырнул прочь панталоны, оставив на мне лишь чулки, туфли и нижнюю сорочку, резко поднялся и оказался возле меня, коснулся губами шеи, хрипло выдохнул.

Я обхватила ногами его бедра, подалась вперед, расстегивая жилет и рубашку. Прикосновение ягодиц к прохладной поверхности стола заводило невероятно. Я придвинулась вплотную, вжалась промежностью в его пах, скользнула руками по сильной мускулистой груди и ниже.

— Мне нравится наш разговор, — еле слышно прошептала я.

— Разговор подождет, — хрипло выдохнул Винсент, зарываясь пальцами в мои волосы, покрывая поцелуями шею и плечи. Я расстегнула штаны, обхватила ладонью член, неспешно провела вдоль ствола, подушечками пальцев погладила головку. Герцог выругался, подхватил меня под ягодицы и вошел. Влажная и возбужденная дальше некуда, я с готовностью приняла его, ощущение полной растянутости отозвалось легкой болью, которая тут же забылась. Все «медленно» мы отбросили вместе с моей одеждой, и теперь Винсент толкался в меня, а я задыхалась от этого бешеного ритма. Горячий, сильный, он умел дарить наслаждение. Я не сдерживалась: первый же громкий стон поглотил тот самый полог — я почувствовала его, словно вода над головой сомкнулась. Теперь мы были отрезаны от мира буквально, и вспыхивающее внутри наслаждение разливалось по кабинету криками и сбивающимся шумным дыханием.

Жарко, безумно, и так сладко… Оргазм окатил волной, острым яростным наслаждением. Мышцы сжимались, а я по — прежнему насаживалась на него — сильнее, быстрее, резче, почувствовала пульсацию внутри, а потом удовольствие вспыхнуло с новой силой, рычание Винсента слилось с моим стоном воедино.

Пальцы дрожали, капельки пота стекали по затылку, и я медленно откинулась на стол. Мир перевернулся с ног на голову: посреди ослепительного сияния снежной сказки я видела укутанные снегом деревья, растущие вниз, под которыми раскинулось удивительно чистое небо. Только сейчас я вспомнила, что сегодня первый день зимы.

Винсент поцеловал меня в шею и отодвинулся, я же приподнялась на локтях и рассматривала его, пока он приводил одежду в порядок. Лучи солнца запутались в темных прядях, уголки губ приподняты, глаза темные — темные — по моей милости. Сейчас бы продолжить… наш разговор.

Когда я стала такой ненасытной? И почему мне это нравится?

— Вам повезло. — Де Мортен кивнул на большую раскрытую книгу, лежащую на столе. — Я нашел вашу бабочку.

Я повернулась: на странице действительно был узор, отдаленно напоминающий бабочку, но состоящий из такого лабиринта линий, что запестрело в глазах.

— Вы серьезно?!

— Более чем. Это ваша защита — пока на вас такой узор, никто не почувствует вашу силу, — он пристально смотрел на меня, — навредить себе или другим вы тоже не сможете. Это печать армалов, она не перекрывает магию, но бесконтрольный всплеск силы подавить сможет.

— О… — У меня как‑то резко пропало желание носить на себе такое. — Знаете, я лучше как‑нибудь без нее обойдусь.

Винсент погладил меня по бедру, может хотел успокоить, но от его прикосновения по телу растеклась смесь страха и возбуждения.

— Это всего лишь защита, носить ее не сложно. Вы забудете о ней, как только выйдете из кабинета.

Что‑то в его глазах мне не понравилось. Это что, больно?! Ну уж нет! Нет, нет и еще раз нет!

— А давайте я про нее забуду уже сейчас? — невинно заметила я и погладила его ладонь кончиками пальцев. — А время мы проведем, занимаясь чем‑нибудь… более интересным.

— Луиза! — Винсент перехватил мою руку, его брови сошлись на переносице. — Это необходимость.

— Ну пожалуйста! — Я сделала большие глаза. — Я боюсь бабочек. И пауков. И вообще насекомых.

Коварство Винсента не знает границ: значит, сначала он меня раздел, чтобы не смогла сбежать, а потом поставил перед фактом. Уууу, злыдень! Надо срочно что‑то придумать, пока на мне не нарисовали это.

— Хватит! — в его голосе звучали привычные властные ноты: видимо, подолгу упрашивать герцог не умел. — Выбирайте место, или я выберу сам.

— Хорошо. — Я вздохнула, всем своим видом изображая покорность. — Только для этого мне придется как минимум сесть. Позволите?

Стоило ему отпустить мою руку, как я молнией слетела со стола, подхватив тяжеленный пенал, укрылась между оттоманкой и книжными стеллажами.

— Не подходите!

Представляю, как это смотрелось со стороны: полуголая особа в короткой нижней рубашке, чулках и туфельках воинственно размахивает письменными принадлежностями. Тем не менее отступать я не собиралась, мне моя кожа дорога в нетронутом виде! Не хватало еще, чтобы всякие там герцоги разрисовывали ее магическими письменами. Да и вообще, татуировки — гадость, их постоянно обновлять нужно, а я боли боюсь. Не знаю, как насчет магических, но проверять не хочу.

Вместо того, чтобы разозлиться, Винсент прикрыл глаза рукой, его плечи затряслись. Спустя мгновение де Мортен уже не сдерживал смех и хохотал на весь кабинет. Я ни разу не видела его таким веселым, даже когда он заметил Арка, завернутого в плед.

— Луиза, вы неисправимы, — простонал Винсент сквозь смех. — И что вы собираетесь делать? Напасть на меня?

— Нет, — угрюмо ответила я, — буду сидеть здесь до тех пор, пока вы не уедете. И учтите, я умею драться! Наставлю вам синяков, если попытаетесь нарисовать на мне свои каляки — маляки.

— Узор армалов, — подсказал де Мортен, отсмеявшись. — Значит, по — хорошему не хотите?

Винсент тяжко вздохнул и шагнул ко мне, я замахнулась пеналом, но он с легкостью перехватил мою руку. Пенал с глухим стуком ударился о ковер, а меня подхватили и тесно прижали к себе. Я брыкалась, кричала и даже пыталась его укусить, но для герцога это была мышиная возня. Меня уложили на оттоманку лицом вниз и удерживали — достаточно сильно, чтобы не дергалась, но осторожно.

— Луиза, почему вы не доверяете мне? — прозвучало неожиданно тихо.

— Потому что вы никогда не спрашиваете моего мнения, — я угрюмо уставилась в пол. — И даже если я вас о чем‑то прошу, все равно все делаете по — своему.

Винсент молчал долго, а потом давление на спину исчезло, он поднял меня и усадил к себе на колени. Жесткая ткань брюк под ягодицами заставила вздрогнуть, неожиданная смена ощущений отозвалась во всем теле коротким, но ярким возбуждением. Теперь я уже сомневалась, что причиной моего притяжения к нему стало именно заклятие. Его близость сама по себе сводила с ума.

От веселья де Мортена не осталось и следа: он смотрел на меня своим обычным серьезно — суровым взглядом.

— Давайте договоримся. Сейчас вы уступите мне, а я уступлю вам в следующий раз. Если конечно ваша просьба не будет угрожать чьей‑то жизни.

Получить в свое распоряжение уступчивого герцога? Заманчиво! И ведь знает же, что от такого я не смогу отказаться.

Точно злыдень!

— Хорошо, — я поерзала на нем и обреченно вздохнула, — это очень больно? И если да, то можно меня усыпить на время… художеств?

— Вы должны быть в сознании, чтобы узор уловил магию, — тут же разрушил мои надежды Винсент. — Выберите место.

— Рисуйте там, где просила, — буркнула я. Хватит с меня змеи на видном месте, а то к зимнему празднику буду сверкать и переливаться магическими штуками, как ель в разноцветных игрушках.

Винсент улыбнулся, заправил мой локон за ухо, погладил по щеке и снова уложил на оттоманку. Сам поднялся и достал из шкафчика поднос с инструментами. При виде тонкой и очень длинной — длиннее локтя, иглы мне стало дурно. Сердце подскочило до горла и только чудом не вырвалось на свободу. Он же не ответил насчет боли!

Пока он готовился: раскладывал на покрытых накрахмаленной тканью стульях поднос, книгу с узором, протирал руки пропитанной дезинфицирующим раствором белоснежной тряпицей, я успокаивала себя тем, что рассматривала менее опасные инструменты. Закрытый пузырек, похожий на обычную чернильницу, кисточки, свежие полотенца, всякие склянки и одна из них — высокая, прозрачная, с темно — бирюзовой жидкостью, внутри которой клубились черные прожилки и мерцающие серебром искры.

— Магические чернила для узора, — пояснил он.

Первое прикосновение заставило меня дернуться, но это был всего лишь кусочек ткани, смоченный жидкостью, от которой по коже разлился холод.

— Тише. — Де Мортен ласково погладил меня по спине. — Сначала я нанесу рисунок.

От касаний мягкой тонкой кисточки было немного щекотно.

— Не знала, что вы рисуете.

— Только узоры армалов. Для настоящего искусства я слишком занят.

— А на Лавинии вы рисовали водой.

— Узоры бывают внешние — кратковременные, и долговременные. Помимо чернильной прорисовки можно использовать воздушные или водные начертания. Зависит от мастерства и от того, какое по силе требуется заклинание.

— В театре у вас был внешний?

— Да. Их невозможно носить подолгу, слишком много силы требуется для поддержания.

— А дракон?

— Дракон — защитный узор. Несмотря на его мощь, он активируется только в момент нападения или угрозы.

— И на многих женщинах красуются ваши картины?

Кисточка продолжала порхать по коже, легкие прикосновения его пальцев пробуждали воспоминания о том, что только что между нами произошло, рождая откровенные фантазии и желания.

— Вы будете второй.

— А первая кто?

— Не слишком ли много вопросов?

Ах так?! Могу вообще молчать. Я подперла руками подбородок и уставилась на стеллажи с книгами. Представила, как могут выглядеть его каракули на пятой точке леди Уитмор и злорадно ухмыльнулась. Наверняка когда она садится, растягиваются до невероятных размеров! Ну ладно, не такая уж у нее большая задница, но кожа совсем не молодая.

— Тереза тоже носит защиту, — неожиданно произнес Винсент. — Отец настоял.

Ох. Хорошо, что он не мог видеть моего лица, а уши я прикрыла руками: судя по ощущениям, ими можно было в темную ночь осветить кабинет.

Кстати, о Терезе.

— А какая у нее сила? Ай!

Первый укол обжег кожу, ну вот знала же, что пожалею десять раз подряд! Разве можно доверять мужчинам, которые обещают тебе одно желание, особенно после секса? Изображать при нем плаксу не хотелось, поэтому я кусала губы и запускала ногти то в одну, то в другую руку — это позволяло отвлечься от назойливой раскаляющейся боли. Богатое воображение рисовало живописные картины о том, как в меня тыкают иголкой, поэтому я решила совместить приятное с полезным: разговоры отвлекают. Иногда.

— У вас большая семья? Наверняка они все съедутся сюда на зимний праздник.

То, что я прочла в библиотеке, засело в сознании занозой: кто‑то из семейства Биго вынес кровь из хранилища. Ничего из ряда вон — зачастую борьба за власть оборачивалась многоходовыми интригами, в которых зачастую запутывалось в первую очередь с десяток невиновных, вопрос в том, зачем ему или ей это понадобилось. Месть, недовольство? Желание заполучить земли и титул? Любая причина может оказаться правдой.

— Вся моя семья живет в Мортенхэйме. Мать — единственный ребенок графа Дрея, а брат отца погиб, не оставив наследников.

Я даже губы кусать перестала: настолько меня оглушил его ответ. Все… вся… То есть весь их род замкнулся на нем, сестрах и матери? В Мортенхэйме — дамские угодья, нет ни брата, ни кузена, претендующего на титул или наследство. Может, у Винсента есть внебрачные дети? Предположение в духе бульварного романа, конечно, но мало ли. Я обернулась и испытующе посмотрела на него. Детектив из меня никудышный, я даже в книгах узнаю кто убийца вместе с главным героем, когда бежать уже некуда.

— Винсент, у вас случайно нет сына? Или дочери?

Де Мортен ненадолго прервался, серьезно посмотрел на меня.

— Почему вас это вообще интересует?

Наверное, стоило соврать, отшутиться. Но я не смогла.

— Я читала про защиту хранилищ. Взять кровь мог только кто‑то из вашей семьи. Это правда?

Брови Винсента тут же сошлись на переносице, игла с неожиданной злобой обожгла кожу, я охнула.

— Не вмешивайте сюда мою семью, — процедил он, и продолжил уже спокойнее: — И не ищите врагов там, где их нет.

Он так уверен в своих родных? А если наоборот не уверен? Что бы я чувствовала по этому поводу? Нет, даже представлять не хочу.

— Простите, — искренне произнесла я, — я не имела в виду ничего дурного. Просто для меня это все… слишком. Почему вы забрали меня в Мортенхэйм?

— После того, что произошло в театре, в городе вам нельзя оставаться.

— Вы про Вудворда? Но он же… Ай! Винсент, больно!

Я обиженно пискнула: ягодица и так полыхала огнем, а за последние несколько минут второй раз — с удвоенной силой. Не хотелось бы думать, что он делает это нарочно, но ничего другого в голову не пришло.

— Помолчите, — свирепо произнес он.

— Как скажете!

Странный он — то защищает, то рычит на меня, то согревает, то таким холодом окатит, что только чудом чихать не начинаешь. Ну и хорошо: по крайней мере, мне не грозит снова в него влюбиться.

Чем дальше, тем неприятнее становилась процедура — через легкую прохладу каждый укол иглы сопровождался обжигающей болью. Я старалась не дергаться, но на глаза то и дело наворачивались слезы. Хотелось поднять пенал и треснуть им этого изверга — да так, чтобы искры отовсюду посыпались! Губы уже потеряли чувствительность: настолько я их изгрызла, а на ладонях и запястьях красовались припухшие полумесяцы ногтей. Змейка, свернувшаяся на ладони, едва уловимо пульсировала. У, червяк демонов, чтобы тебя разорвало! Все по твоей милости!

Я потеряла счет времени. За окном начинало темнеть, и Винсент зажег лампы. Как он объяснил, отрываться от создания узора невозможно, иначе вся работа пропадет. Многострадальная ягодица давно горела огнем, но он продолжал наносить древние закорючки, пока не закончил «бабочку» полностью. Я уже не надеялась, что это закончится, когда неожиданно услышала:

— Все.

Де Мортен осторожно провел по бедру полотенцем, стирая выступившую кровь.

— Теперь вы не будете завидовать моему дракону.

Сам ты дракон.

— Угу.

Несмотря на то, что в кабинете было тепло, меня знобило. Ничего, сейчас приду к себе, умою зареванное лицо, залезу под одеяло и буду спать сутки. А еще лучше двое. Чтобы следующий его визит благополучно прошел без моего участия.

— Луиза, — Винсент помог мне подняться и внезапно обнял, так, что я уткнулась лицом в его плечо. — Мне не доставляет радости ваша боль. Но я не всегда рядом, а запереть вас в спальне не могу.

В его объятиях было тепло, уютно, де Мортен успокаивающе поглаживал спину и не позволял отстраниться.

— Не можете, как же, — я позорно хлюпнула носом, — а кто меня в Лигенбурге в город не пускал? И в театр вы меня потащили, чтобы поиздеваться! И вообще!

Надо бы оттоптать ему ноги, но для этого пришлось бы вырываться. Я же не поднимала голову, чтобы он не увидел меня такой… слабой. Да еще и с красными глазами и красным носом, одно слово — прелестница.

— Тот, кто это затеял, использовал вас, чтобы подставить меня, — его спокойный голос не вязался с жуткой правдой, от которой по телу шел мороз. — Поэтому я запрещал вам отходить далеко от дома. За вами не следили, Луиза, вас охраняли. Ваша смерть — под заклятием или без него, сыграет моим врагам на руку. Я пригласил вас в театр, потому что надеялся их спровоцировать.

Я даже всхлипывать перестала, забыла о красных глазах и задрала голову.

— Почему вы не сказали об этом сразу?

— Потому что я вам не доверял.

Не доверял? Значит, сейчас все‑таки доверяет?

— Что же заставило вас изменить свое мнение?

— Ваша нелогичная глупая выходка, чуть было не стоившая вам жизни. Если это была игра — браво, но я склоняюсь к другой версии.

— Значит, Фрай прав, — я горько усмехнулась, — я действительно все испортила.

— Не только вы. Я тоже.

Я воззрилась на него в немом изумлении.

— Вудворд. — Уголок губ Винсента дернулся. — В тот вечер я был слишком зол, чтобы задуматься и остановиться. Я проверял их, они проверяли меня. Мое к вам отношение.

Так вот почему на следующее утро он был такой злой!

— Думаете… Гр… — я чуть было не сказала Грэг, но вовремя прикусила язык, — граф с ними заодно?

— Возможно.

Заметив, что я собираюсь что‑то еще спросить, Винсент покачал головой.

— Надеюсь, я утолил ваше любопытство. А заодно и желание лезть в эту историю.

Как по мне, так я уже влезла в нее по самые кончики ушей, только волосы торчат из‑под мутной водицы, а иногда встают дыбом и с надеждой тянутся к звездам. С надеждой на что, хотелось бы знать. Что все эти заговоры и прочие радости жизни обойдут меня стороной? Или про то, что они обойдут стороной его?

— Граф Вудворд написал мне письмо, — неожиданно призналась я, — с искренними извинениями. В театре мне было нехорошо, но он действительно вел себя странно. То, что случилось там, на него очень непохоже. Так что в какой‑то мере я даже могу понять Фрая.

Уголок губ де Мортена неприязненно дернулся.

— Винсент, я правда хочу помочь. Я не так бесполезна, как может показаться. Если бы вы позволили…

— И думать забудьте.

Он неисправим. Странно, но сейчас об этом думалось легко, без раздражения.

Не совсем отдавая себе отчет в том, что делаю, я подалась вперед, провела пальцами по его щеке, коснулась губами губ и едва слышно прошептала:

— Спасибо, что верите мне.

Какое‑то время он молча смотрел на меня, а потом привлек к себе, целуя так, что перехватило дыхание. Заставляя забыть обо всем: о том, как я здесь оказалась, о пульсирующем болью узоре и о том, почему мы с ним считали друг друга врагами. Да и было ли такое когда‑то? Ведь сейчас все мое существо отчаянно стремилось к этому сильному властному мужчине, державшему в руках не только мою свободу, но мою надежду. Надежду на что?..

— Что заставило вас так поступить, юная леди?

Мне снова шестнадцать, и снова август. Знойное, долгое, удивительно жаркое лето — такое случилось впервые за всю мою жизнь. Лето, которое никак не желает заканчиваться: мне казалось, самый пик жары пришелся на июль, но я ошибалась. Здесь и сейчас нечем дышать, капельки пота сбегают по спине, от духоты темнеет в глазах, а за окнами плывет зыбкое ленивое марево полудня, в котором плавится наш небольшой сад. Я стою в гостиной отцовского поместья, сцепив руки за спиной — бледная, напряженная и готовая драться за свою жизнь и свое будущее.

— Винсенту Биго нет до меня дела, — решительно говорю я. — Поэтому я не видела причин оставаться.

— Винсенту! — мачеха всплескивает руками. — Луиза, вы должны говорить — маркизу Биго, и относиться к будущему супругу с должным почтением! Если маркиз не откажется от помолвки после вашей выходки.

— Надеюсь, что откажется! Не хочу всю жизнь провести с человеком, которому я безразлична! Так я ему вчера и сказала.

Мачеха — миловидная, светловолосая пышечка — из тех, которые до старости выглядят очень молодо, вскрикивает, откидывается на спинку дивана и обмахивается веером, показывая насколько ей дурно. Я не опускаю глаз, хотя под яростным взглядом отца чувствую себя совсем крохотной и отчаянно беззащитной. Наказание наверняка последует, вот только я даже не представляю какое: вчера я сбежала со своего первого бала, который давали в Мортенхэйме. Ну как сбежала, оставила Его Зазнайшество общаться с теми, кто ему интересен, бродила по замку, устала и устроилась в какой‑то галерее на диванчике. Сама не заметила, как заснула, а проснулась от того, что рядом стоял мой будущий супруг, который спросил, что я здесь делаю. Ответила я честно: «Сплю».

А еще сказала, что мне не нравится проводить время с людьми, которым я не интересна. Его лицо вытянулось на глазах, а я ничуточки не жалела о том, что сделала!

— Тааак… — голос отца становится угрожающе — низким. — И откуда же у вас такие дурные мысли, юная леди?

— Наверняка из книг, — веер мачехи порхает туда — сюда, меня начинает тошнить от этого мельтешения, — сейчас такое пишут…

Зря она это. Сама себя загнала в ловушку.

— С вашей легкой руки, миледи, моя дочь получила возможность читать всякий дешевый хлам.

— С моей?! Виконт, вы всерьез считаете, что я снабжаю Луизу низкопробной литературой?!

Назревает ссора, но обо мне ненадолго забыли, и то радость. На самом деле не снабжает, просто закрывает глаза на некоторые книги, которые я выписываю. Поскольку отец читает только газеты, библиотекой занимается Глория.

Я украдкой зеваю, и в этот миг в комнату вбегает, на глазах переходя на степенный шаг, лакей. Отец даже не успевает выплеснуть на него свой гнев, когда тот объявляет:

— Прибыл маркиз Биго.

Винсент стремительно входит в комнату, и я замираю. Не только я, мы все словно увязли в зное, а может, застыли во времени. Даже веер остановился и дрожит вместе с рукой мачехи. Нет, даже самая сильная ярость отца не сравнится с тем, как на меня смотрит Он: холодно, жестко, с превосходством, сквозь которое пробиваются первые ростки недоумения и… интереса.

Перед глазами темнеет, словно погасло солнце, от интонаций голоса — металла, облеченного в бархат, по телу проходит дрожь.

— Вот мы и встретились снова, Луиза.

Вздрагиваю, когда горячая ладонь гладит шею, а потом меня с силой тянут за волосы, заставляя запрокинуть голову. Над головой хрусталь люстры, вот только вместо сюжетных картин под куполом театра защитный узор армалов. Он полыхает огнем, пламенные сгустки летят вниз, в партер и вьются огненными лентами по спинкам кресел. В зале никого: пустые кресла, слабое мерцание газовых ламп и тишина — лютая, страшная. Злая.

Повернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с тем, кого всеми силами старалась забыть. Жгучий взгляд карих глаз: слегка насмешливый и жестокий. Мы на сцене одни, я полностью обнажена и меня трясет — от холода, от страха или от возбуждения. А может, от всего вместе. Я тянусь к нему в поисках защиты и тепла, но он отступает назад. Декорации тают, равно как и силуэт де Мортена, из темноты проступают очертания морды Арка.

В щеку ткнулся холодный нос, тихое поскуливание перешло в рычание. Я вздрогнула и проснулась: одеяло валялось на полу, ягодица полыхала огнем, а в спальне было так холодно, что зуб на зуб не попадал. Паровое отопление подвело, что ли? Я потянулась, чтобы включить светильник, но в этот миг из‑за двери донеслось едва уловимое шарканье, тяжелая поступь. Так ходят пожилые или тяжело больные люди, но откуда в моей гостиной ночью взяться старику?!

Арк продолжал рычать: глухо, надсадно, и от этого у меня мороз по коже. Там, в той комнате однозначно кто‑то был, а еще именно оттуда, из дверных щелей сильно тянуло холодом.

Шаги то приближались, то удалялись, словно кто‑то без цели слонялся взад и вперед.

— Кто вы?! — собственный голос показался слабым. — Что вам нужно?

В следующий миг я сильно пожалела о том, что вообще решилась заговорить: шаги стихли, зато слышался едва различимый стук, словно что‑то билось о стену. Ветер играл сквозняками и завывал на разные лады, а потом раздался быстрый топот: кто‑то явно бежал в сторону спальни. Арк разразился лаем и бросился в гостиную, когтями раздирал половицы, звон разбитого стекла слился с чьим‑то хриплым глухим хохотом, в стену что‑то с силой ударилось, будто ее пытались проломить. Снова и снова. Еще и еще. Я озиралась в поисках хотя бы чего‑нибудь, что можно использовать как оружие, но кроме книги под рукой ничего не было. В отчаянии я схватила ее и замахнулась, готовая отбиваться, как вдруг воцарилась тишина. Мертвая, сквозь которую пробился дикий гортанный крик. Не похожий ни на звериный, ни на человеческий.

Я шарахнулась назад, вжалась в подушки, а вой шел по нарастающей, непрерывно, на одной ноте, то удаляясь, то приближаясь, пока не оборвался тишиной. Снова чьи‑то шаги, треск, словно дверь захлопнули с силой. Арк перестал скрестись, но по — прежнему рычал, из‑за стены доносился тихий глухой стук, но на этом — все. Не знаю, сколько я просидела в полной темноте, выбивая зубами барабанную дробь и не решаясь даже нагнуться, чтобы подобрать одеяло — мало ли что там под кроватью может оказаться. Когда пес отошел от двери, решила рискнуть: осторожно спустила ноги на ковер, поежилась от обдавшего босые ступни холода и маленькими шагами направилась в сторону гостиной, не опуская книгу. Ручка была просто ледяной, и все‑таки я повернула ее, потянула на себя.

В соседней комнате никого не оказалось, хотя дверь в коридор была открыта. Ударялась о стену распахнутая рама окна, разбившееся стекло искрами поблескивало на полу, столике и диване. Поежившись, я выглянула в коридор и, обнаружив только темный длинный переход, поспешно нырнула обратно и повернула ключ. Как бы ни хотелось верить в то, что это всего лишь плод моего воображения, сумасшедшей я себя не считаю. К тому же, Арк его тоже чувствовал. Или ее. Кто бы ни бродил по моей комнате, напугал он меня до икоты. И окно еще открыл — я же точно помню, что на ночь его запирала!

Я зажгла светильники, на всякий случай положила рядом с собой на кровать каминные щипцы, но сон все равно не шел. В памяти еще стояли эти ужасные звуки, как будто кто‑то с разбегу бился о стену. Повезло, что стены здесь основательные.

Похоже, Мортенхэйм не так безопасен, как утверждал Винсент. Хотя он же утверждал, что некоторые его тайны мне не понравятся. Не об этом ли шла речь? И что «это» вообще было? Пыталось напугать меня или просто забрело на огонек? Может, даже не первый раз — предыдущие ночи я просто спала как убитая. Представив, как надо мной витает угловатая расплывчатая тень, я мысленно содрогнулась и запретила себе думать об этом до утра. А то еще вернется, чего доброго.

Честно говоря, я не верю в призраков. Подозреваю, что все эти страшилки создаются бульварными газетчиками, чтобы повысить популярность своих дешевых листков. Вместе с историями про привидений там можно найти еще кучу всякой нелепой жути — например, как одержимые демонами дети растерзали родителей, или во время беседы с умершим некромант призвал монстра из подземного мира, который намотал его кишки на люстру. Фу. А кому‑то ха — ха. Только ха — ха — это когда тебе такой бред на глаза попадается днем. Когда ночью твой пес сходит с ума, а кто‑то ломится к тебе в спальню — тут во что угодно поверишь.

Но если с этим можно разобраться — завтра я выскажу Винсенту про неопознанное шаркающее нечто, посягающее на мой душевный покой, все, то что делать с воспоминаниями? Сон — далекий, как прошлая жизнь, ускользающий, едва уловимый, оказался слишком ярким и живым. Я словно снова была девчонкой, влюбленной неистово, горячо, до последнего верящей в то, что все переменится. Что однажды на мое чувство ответят взаимностью.

Ох.

Я с размаху ткнулась лицом в подушку — для верности несколько раз, чтобы мозги на место встали. Винсент Биго никогда не считал меня равной, он и в тот день‑то приехал исключительно потому, что заинтересовался, что же за странный дикий зверек его невеста. Какой бы я стала, будучи его женой? Как Тереза? Угрюмой, в невзрачных нарядах с воротниками под горло и не смеющая лишний раз слово сказать. Хм… ладно, красноречия Терезе не занимать.

Еще рядом крутилось бы двое, а то и трое винсентят. Хотя последнее не так уж страшно. Наверное.

Осознание этой мысли накрыло меня окончательно, и я позвала Арка, который тут же подошел и ткнулся мордой в ладонь. Я почесала его за ухом, чувствуя себя на редкость странно: говорить с догом о своих чувствах как‑то чудно. Хотя с кем еще о них говорить? Не с Винсентом же. Одна попытка провалилась самым неприятным образом.

— Твоя хозяйка сошла с ума, — доверительным тоном сообщила я.

Пес наклонил голову.

— Нет, правда. Я только что подумала о детях Винсента, и мне не захотелось убежать на край света.

Арк тяжело вздохнул и положил морду на край кровати.

— Я вообще слишком часто о нем думаю. Как считаешь, это плохо?

Дог ткнулся носом в ладонь, а на меня накатило странное щемящее чувство — сожаление об ускользающем из‑под пальцев прошлом, которое я тут же прогнала. Прислушиваясь к завываниям ветра, закрыла глаза, перебирая в памяти наши последние встречи — такие разные и такие непохожие на то, что было между нами в юности. Хотя тогда мне тоже казалось, что все замечательно: уж что‑что, а с интересующими его женщинами Винсент умеет быть обаятельным…

Так, Луиза, хватит! Ни в прошлом, ни в настоящем будущего у нас с Винсентом нет. А если очень хочется сочинять всякие романтические бредни, лучше писать стихи. Про любовь.

— Как вы, говорите, это произошло? — поджатые в моем присутствии губы герцогини уже стали постоянным штрихом ее образа.

— Ночью кто‑то вошел в мою гостиную и открыл окно. От сильного ветра оно разбилось.

Сколько раз придется это повторить, чтобы на меня перестали смотреть как на идиотку?

— Зачем кому‑то ночью заходить в вашу комнату?

— Если бы я знала, мы бы сейчас разговаривали втроем.

Ее Светлость снова окинула взглядом осколки, которые ослепительно сверкали в лучах холодного зимнего солнца, зябко поежилась и направилась в коридор. И как это понимать? Мне теперь топить камин круглосуточно или подтыкать дверь в спальню одеялом?

— Леди Луиза, — она кивнула, предлагая следовать за ней. — Почему не признаться, что вы просто забыли запереть задвижку?

— Потому что я всегда запираю окно на ночь. С тех самых пор, как один мой поклонник посреди ночи ввалился ко мне в спальню с букетом цветов и спел серенаду.

— Увольте меня от таких подробностей.

— Не подумайте, пел он сносно, просто я не сторонница ночных сюрпризов.

Ее Светлость перекосило от гнева.

— Вы забываетесь!

— Просто пытаюсь объяснить. Да, в прошлом я совершила ошибку, за которую расплачиваюсь и по сей день, но это не значит, что мне доставляет удовольствие постоянно ловить ваши косые взгляды.

Я и так достаточно долго терпела, но ночное приключение, от которого у любой с нервами послабее до сих пор был бы обморок, не оставляло выбора. Я точно знаю, что мне ничего не привиделось, и не собираюсь молчать.

— В этом доме нет посторонних. — Ее Светлость цедила слова. — У меня прекрасные слуги, которые не допустили бы такую оплошность. Ваша собака вполне могла увидеть ночную птицу или белку, броситься на окно и повернуть задвижку.

— Моя собака была со мной. Арк рычал на закрытую дверь, а он рычит только когда мне угрожает опасность.

— Теперь вы утверждаете, что кто‑то приходил по вашу душу?

Я сжала руки в кулаки.

— Я не могу этого утверждать, просто говорю о том, что слышала, и…

Стремительные резкие шаги. Ох, только Терезы тут не хватало! В пылу спора я даже не заметила, как она вывернула из соседней галереи и теперь замерла мрачным изваянием рядом с матерью, скрестив руки на груди. Закованная в броню темно — синего платья, как Энгерия в холодную неотвратимость зимы. Взгляд ее скользнул в приоткрытую дверь, губы изогнулись в усмешке.

— К вам явился призрак вашей совести, безвременно почившей много лет назад?

— Я похоронила ее со всеми почестями, так что она меня не беспокоит.

Кажется, этот разговор зашел в тупик. К моему счастью, в коридоре появился Барнс. Заметив явный перевес женсовета Биго в стиле «против кого дружим», он даже немного сбавил шаг, но в лице не изменился. Истинный дворецкий!

— Леди Луиза, вас спрашивает джентльмен из Лигенбурга, мистер Чепмен.

Себастьян! Ну хоть какая‑то радость! Я уже не надеялась, что он когда‑нибудь решится меня навестить.

— Еще не хватало, чтобы ваши знакомые превратили Мортенхэйм в проходной двор!

— Мистер Чепмен мой брат.

— Еще лучше.

Ноздри Терезы раздулись. Интересно, когда сестрица Винсента поймет, что взглядом дыру во мне не прожечь, она возьмет что‑нибудь более действенное? Например, керосин?

— Тереза!

Прослыть плохой хозяйкой — наверняка самый страшный кошмар герцогини. В глазах общества должно оставаться образцом для подражания: величественной, скромной и радушной истинной леди.

— Барнс, пригласите молодого человека в Малую гостиную и подайте чай. Скажите, что леди Луиза сейчас спустится. Велите здесь прибраться и пригласите стекольщика.

— Хорошо, Ваша Светлость.

Стоило дворецкому удалиться, дружелюбная улыбка растаяла без следа. Ее Светлость снова повернулась ко мне.

— В этом доме никто вам зла не желает.

«На дочурку оглянитесь», — хотела сказать я, но вместо этого только плечами пожала. Что толку с ней препираться? Все равно я враг номер один, а значит все мои слова вылетают в слуховой рожок.

Я спустилась в малую гостиную, к тому времени уже подали чай: в Мортенхэйме все делалось быстро, словно гостей ждали каждую минуту. Разумеется, Себастьян к нему даже не притронулся. Стоял с затравленным видом, сцепив руки за спиной, смотрел на дымящуюся чашку и выглядел так, словно сюда его приволокли силком. При моем появлении он заметно оживился: достал платок и вытер выступивший на лбу пот.

— Лу… Как я рад, что с тобой все хорошо! Я надеялся, что с тобой все хорошо, но не знал, что и думать…

— Как видишь, все замечательно, — я развела руками и улыбнулась. — Или ты рассчитывал найти мое хладное тело в подземной темнице?

Себастьян побледнел, снова промокнул лоб.

— Ну и шуточки у тебя, Лу. Надеюсь, я не помешал?

— Помешал, разумеется!

Я не удержалась, притянула его к себе и порывисто обняла. В Лигенбурге мы встречались достаточно часто — раз в неделю обязательно собирались либо у меня дома, либо просто гуляли по городу, но заклятие отрезало меня ото всего и ото всех. Визит Себастьян разбудил во мне память о свободе. О днях, когда я была сама себе хозяйкой, когда не должна была выслушивать вечное недовольство матушки Винсента и пикироваться с его сестрой.

Себастьян неуверенно обнял меня в ответ, такой порыв чувств его явно смущал, поэтому пришлось его отпустить. Мы устроились на диване, и я подвинула к нему чашку, которую братец все‑таки неуверенно взял.

— Без тебя скучно, Лу. Да и в театр меня теперь не пускают.

Он не столько увлекался театром, сколько молодыми актрисами. Глория чересчур его опекала, а в Лигенбурге Себастьян был предоставлен сам себе. Вот и отрывался по полной, когда никто не видел. Кроме меня. Я в общем‑то ничего против не имела — молодым людям его возраста такое свойственно.

— Я привез новости от матушки, — поспешно пробормотал он.

— Новости подождут. Как ты сам?

Я не представляла, что настолько соскучилась. В свое время, после долгого перерыва в общении, мне было сложно привыкнуть, что этот вот красавчик — мой младший брат, с которым мы в детстве лепили снеговиков. Теперь же я знала совсем другого человека: молодого, подающего надежды целителя, хотя и несколько неуверенного в себе мачехиными стараниями. Впрочем, когда он знакомился с актрисами, его робость мигом сходила на нет.

— Преподаватели к концу года как с цепи сорвались, требуют невозможного, но мои оценки улучшились, когда перестал пропадать у тебя в театре. — Себастьян замялся. — И еще у меня кое‑кто появился.

— Вот как? — я широко улыбнулась. — И кто же эта счастливица?

Лицо брата стало пунцовым, он поправил шейный платок.

— Катрина.

Та девочка из гримерной?! Удивительно! Себастьян, столь падкий на звездных красоток, вот так просто обратил внимание на эту милашку.

— Я пригласил ее в кондитерскую, и она согласилась, — по тону брата сложно было понять: оправдывается он или делится радостью. Он тараторил без умолку и то и дело запускал пятерню в отросшие по моде белокурые волосы. — Мы встречались несколько раз, гуляли в парке и в центре города. И она замечательная. Веселая, нежная, милая. Но она…

Себастьян замолчал: улыбка сбежала с его лица, плотно сжал губы и посмотрел на меня жалобно. В том, что брат увлекся серьезно я не сомневалась, вот только рассчитывать ему было не на что — Катрина не знатного рода. У смешанных пар редко рождались дети с магическим даром, поэтому влюбленным ничего не светит. Для меня это ничего не меняло, но отец с мачехой такой брак не одобрят, да и общество тоже.

Я взяла его руку в свои и сжала.

— Ты можешь рассчитывать на меня.

Должно быть, малое утешение. Если бы я была герцогиней, отец еще мог бы ко мне прислушаться, но сейчас я для него всего лишь непутевая девица. Сколько бы времени ни прошло, так и останется. И это всегда будет больно, как бы я ни убеждала себя в обратном.

— Что за новости?

— Матушка чуть в обморок не упала, когда узнала, что ты появлялась в театре с герцогом де Мортеном.

Уже и до отцовского поместья сплетни докатились. Впрочем, времени прошло предостаточно: несколько дней. Глория обожает делиться последними новостями с подругами «по большому секрету», и они отвечают ей взаимностью. Так что скоро про нас будет знать вся Энгерия.

Обрушившаяся в следующий миг мысль отозвалась холодом на кончиках пальцев. Перед тем как обосноваться в особняке де Мортена, я наведалась к братцу и просила его никому не рассказывать о случившемся. Он клятвенно заверял меня в том, что заберет тайну с собой в могилу, но мачеха с детства держала его у своей юбки и передержала, наверное. Она до сих пор имеет на него огромное влияние. Стоит ей заподозрить что‑то, надавить — и Себастьян выложит все.

— Надеюсь, ты ей ничего не сказал про заклятие?

Он отдернул руки от волос: за эту привычку его постоянно наказывали в детстве, потому мой пристальный взгляд застал его врасплох.

— Нет, что ты!

Я вздохнула с облегчением. Вряд ли он понимает, насколько все серьезно, что от этого зависит не только честь семьи де Мортен, но и наши жизни. Любое неосторожное слово может запросто подставить всех. Фрай считает, что я и мои близкие в этом замешаны, ну и пусть себе считает на здоровье. Я со своей стороны сделаю все, чтобы родных это ни коим образом не коснулось. Да и не только моих. В свете открывшихся обстоятельств мое заклятие опасно не столько для меня, сколько для Винсента и его семьи. В очередной раз оказаться причиной неприятностей Биго мне совсем не хотелось.

— Как… как ты вообще поживаешь, Лу? Как к тебе относятся?

— Замечательно.

Даже не солгала. По большому счету, мне наплевать на Фрая, Ее Светлость и Терезу. Лавиния — милая девушка, да и Винсент в последние дни проявляет чудеса чуткости, откровенности и внимания.

— Точно? Он тебя не обижает?

— Нет, — я улыбнулась и погладила его по руке. Все‑таки когда о тебе заботятся и переживают — это очень приятно.

— А заклятие? Твоей жизни сейчас ничего не угрожает?

— Все в порядке. Как сама Глория?

— Скучно и просто, воспитывает Киану.

— Она уже совсем взрослая?

— Ну… я рад, что внимание матушки наконец‑то переключилось на нее.

Себастьян до сих пор не растерзал платок только потому, что шелк в принципе трудно растерзать. Он то вытирал лоб, то судорожно комкал его в руках. Впрочем, страх братца перед Мортенхэймом я понимала, еще недавно сама была такая же. Не сказать, что сейчас что‑то сильно изменилось, но я уже начинаю привыкать к его темным странностям в каждом углу. И к коварным паукам, живущим в библиотеке.

— Настоящая маленькая леди?

— Можно и так сказать.

Наши разговоры о сестренке всегда были скомканными и неловкими, я отчаянно хотела познакомиться с Кианой, но понимала, что отец этого не допустит. Себастьян это тоже знал, и страшно смущался всякий раз, когда речь заходила о ней.

Я пыталась придумать, какую бы завести тему, когда вспомнила кое о чем еще.

— Почему ты не сказал, что у отца проблемы с деньгами?

Судя по словам Фрая, там не просто проблемы. Отец разорен. Искренне надеюсь, что он преувеличивал.

Себастьян опустил взгляд, покраснел как спелая малина.

— Матушка попросила не расстраивать тебя.

— Не расстраивать?! Мы говорим об отце! Все действительно настолько плохо?

— Он заложил поместье, прячется от кредиторов, а недавно ездил в Вайд Хилл, чтобы занять денег для новой партии.

Азартные игры?! Даже не представляю себе ответ деда, если к нему с таким заявиться. Кажется, я впервые в жизни по — настоящему разозлилась на брата — не считая детских обид из‑за перевеса сладостей в чьей‑то тумбочке или игрушек, которые не удалось поделить, мы почти не ссорились. Но нельзя же быть таким подкаблучником!

— Ты понимаешь, насколько все серьезно? Давно это случилось?

Отец всегда увлекался карточными играми, но мне и в голову не приходило, что дело дойдет до такого. Если бы я знала раньше, если бы… у меня ведь были кое — какие сбережения, я могла бы помочь. Теперь это не имеет ни малейшего значения. От сбережений остались одни воспоминания, от дома — закладная. Я кусала губы, стараясь не думать о том, что ждет семью в самое ближайшее время. Что будет с Глорией, с Себом, с маленькой Кианой?

— Совсем плохо стало пару месяцев назад.

— Дед обещал помочь?

— Отказал. — Плечи Себастьяна опустились. — Возможно, придется бросить Университет в следующем году.

Я знала ответ еще до того, как задала вопрос, но надежда все‑таки теплилась. Что делать теперь — не представляю. Да, отец отказался от меня, но я от него не отказывалась. И уж тем более я не смогу просто сидеть и смотреть, как мои родные мечутся по дну долговой ямы.

— Я напишу деду.

Правда, вряд ли из этого что‑то выйдет. Если граф Солсбери принял решение, никто и ничто не способно его изменить. Можно обратиться к Винсенту, но у меня внутри все переворачивалось при одной мысли о том, что придется идти к нему с такой просьбой. Его друг подозревает моих родных в заговоре, а напоминать об этом лишний раз — только подливать масла в огонь. К тому же Винсент и так многое для меня сделал, не могу же я постоянно просить его об одолжениях, потом за всю жизнь не расплачусь.

Я кусала губы и постукивала пальцами по платью, когда меня осенило. Хотя… можно же попросить о помощи Рина! Эта мысль обрушилась на меня внезапно, а следом за ней нахлынуло облегчение. Конечно, он не аристократ, но вряд ли в такой ситуации отец станет гнуть нос. У Рина успешное дело, он разбирается в экономике и бизнесе, а значит, сможет помочь моей семье встать на ноги. Разумеется, все будет на его условиях, и никаких больше карточных игр отцу не светит.

Я вихрем взвилась с дивана, братец вскочил следом за мной. На звон колокольчика прибежала горничная, и я попросила ее принести письменные принадлежности. Воцарившуюся после ее ухода паузу заполнило мое свирепое молчание. Если бы Себастьян сразу обо всем рассказал, до такого бы не дошло.

— Лу! — Братец умоляюще взглянул на меня. — Ты же понимаешь, что выбора у меня не было?

Я скрестила руки и отвернулась, всем видом давая понять, что злюсь.

Горничная внесла поднос с чернильницей и листами, а я поспешила к столу. Себастьян порывался заглядывать через мое плечо, но мне было все равно. Писала так быстро, что иногда с пера срывались капельки и расплывались крохотными кляксами между строк. Наскоро пробежав строки глазами, я потрясла листок, чтобы чернила быстрее просохли.

— Это нужно передать Рину Арджи. Сегодня же. Спросишь его в театре.

— Мистер Арджи? Да, я помню.

— Отдашь лично в руки. Скажи, что это очень важно и срочно. Ответ пусть пришлет с посыльным. Ни в коем случае почтой, пусть скажет, чтобы конверт отдали только мне. Сделаешь?

Себастьян кивнул.

— Тогда не мешкай.

Братец снова закивал — быстро — быстро, как иньфайская игрушка — талисман, но не двинулся с места. Пришлось снова звонить в колокольчик, а потом брать его под руку и провожать до дверей. В холле к нам присоединился Барнс, и поцеловав Себастьяна в щеку, я поспешно вернулась в малую гостиную. К себе подниматься смысла не было — там наверняка просто ледник, скорее всего, даже убрать стекло еще не успели.

Отодвинув тяжелые шторы, я задумчиво смотрела на искрящийся морозом снег и молила Всевидящего о том, чтобы Рин согласился помочь.

Только бы все получилось!

— Эта ярмарка самая большая в округе, на нее приезжают даже горожане.

Винсент вернулся в Мортенхэйм поздней ночью, но проснулся рано и выглядел на удивление бодрым. Я удивилась, когда он сообщил что останется на выходные, больше того — пригласил всех посетить соседнюю деревню, где праздновали начало зимы. Ее Светлость сообщила, что прогулки такого рода ее не привлекают, Тереза сослалась на занятость, хотя будь с нами Фрай, все ее дела разрешились бы в мгновение ока. А вот Лавиния захлопала в ладоши, даже укоризненный маменькин взгляд не омрачил ее радости, и после завтрака мы вчетвером — не могла же я оставить Арка — отправились в деревню.

— Мне она нравится больше летней! — призналась Лави. — Жаль, Тереза не поехала.

Не могу согласиться.

— Зато мама осталась в Мортенхэйме, — подмигнул ей Винсент, отчего сестра отчаянно покраснела.

Я смотрела на него, улыбалась и не могла поверить, что знакомый мне с юности Винсент Биго и этот мужчина — одно и то же лицо. После побега с бала меня начали замечать. Тогда я считала, что это уже достижение — по крайней мере, после взглядов как на пустое место, наши встречи и разговоры были для меня запредельной мечтой. Да и его внимание: снисходительно — насмешливое, первое время казалось чудом. В те месяцы я себе много чего напридумывала, достаточно для того, чтобы позволить угольку детской влюбленности разгореться в настоящий пожар.

— У меня что‑то с лицом? — поинтересовался де Мортен, перехватив мой пристальный взгляд.

— Счастье к щекам прилипло.

Лавиния хихикнула, но тут же перестала улыбаться: Арк поднял голову. Не знаю почему, но его она упорно сторонилась, хотя пес на нее ни разу не рыкнул. На сей раз ему повезло ехать с нами, и дог растянулся в проходе, недовольно вздыхая, когда кто‑то случайно задевал его ногами.

За окном раскинулся бесконечный заснеженный пейзаж: укутанные в мягкую вату деревья и поля, вдалеке цепь подпирающих небо холмов. Солнца не было, разыгралась метель, потому холод сегодня стелился мягко. Люблю это время года — чистое, холодное, искреннее. Оно сглаживает все неровности и изъяны, как на земле, так и в сердце. Лето согревает солнцем и яркими красками, зима — тем, что в душе и только с теми, кто по — настоящему близок. В такие дни сложнее лгать, в том числе и самой себе. Возможно поэтому самые волшебные вещи происходят именно зимой.

— Летом слишком жарко, а в прошлом году вообще дождь пошел и все разбежались, зато сейчас все просто замечательно! — Лавиния словно мысли мои читала. — Винс, я хочу самый большой пряник! Леди Луиза, Вы любите имбирные пряники?

— Да, — ответил за меня де Мортен. Его губы подрагивали, выдавая улыбку. — Еще леди Луиза любит эль.

Я скрестила руки на груди.

— Расскажите сестре, как я его полюбила.

Глаза Лавинии загорелись любопытством.

— Однажды леди Луиза решила споить меня и заставила выпить десять кружек эля подряд.

Врет и не краснеет.

— Десять?

— Десять! — подтвердил де Мортен. — Но у нее ничего не получилось. Она захмелела раньше и забыла все заповеди леди.

Винсент весело посмотрел на меня и добавил:

— Лави, никогда не пытайся обыграть мужчину.

С помощью эля — так точно. Вообще‑то дело было так: за несколько месяцев до свадьбы мы поехали на праздник лета. В одну из наших горячих стычек — если можно так выразиться, под покровительственные насмешки будущего супруга, я заявила, что женщина и мужчина должны быть равны во всем. В итоге мы выпили по три кружки эля на спор. То есть три я, и три он. Смутно помню, что было дальше, зато Винсент наверняка помнит очень хорошо.

— Так нечестно! — Рассмеялась девушка. — Расскажи, что было дальше!

— Я поступил как джентльмен и отвез ее домой.

А до этого украл мой первый и самый сладкий поцелуй. Именно тогда все изменилось окончательно: Винсент поцеловал свою нежеланную невесту и вдруг захотел меня. Тот вечер и правда закончился возвращением домой, после которого все упорно делали вид, что я просто сильно устала, как‑никак весь день на свежем воздухе. На самом деле, отец и мачеха были потрясены настолько, что просто не представляли, что делать дальше. Думаю, что к обеду они бы отошли окончательно и меня ждала такая взбучка, каких не видывал свет, но после полудня снова приехал Винсент, это меня и спасло. На сей раз мы просто устроились в беседке, в нашем маленьком саду. Я с раскалывающейся головой мучительно подбирала слова, чтобы поддержать беседу, а он пальцами рисовал на моем запястье какие‑то узоры. Спустя какое‑то время я немного пришла в себя, а через полчаса боль отступила. Теперь я знаю, почему.

Я внимательно смотрела на него, а когда он это заметил, поспешно отвела взгляд. Пожалуй, слишком поспешно: сквозь зимнюю стужу словно прокрался легкий ветерок, что трепал в тот день мои волосы, и взгляд Винсента — пристальный, жаркий. От которого запылали щеки и вмиг стало горячо, несмотря на тень и близость ключевого родника. Взгляд, под которым я впервые почувствовала себя женщиной.

К счастью — моему и Арка — мы приехали. Карета остановилась, кучер распахнул дверцу, и дог с радостным лаем вылетел в снег.

Стоило ступить на землю, нас тут же подхватила веселая музыка, смех, перекрикивания множества голосов. На большой для деревеньки площади разместились ледяные фигуры и домики — работа местных мастеров, яркие палатки с разноцветными гирляндами, возле каждой толпилось не меньше дюжины человек, повсюду сновали дети и нищие, поэтому сложно было сказать, что продают, не пробравшись к прилавкам. Впрочем, Винсент обладал не только внушительным ростом, но и известностью. Герцога узнавали и пропускали вперед.

Прилавки ломились от всевозможных лакомств из копченого мяса и сыра. По соседству предлагали плетеные украшения для дома и разные расписные сувениры. Лавиния сразу получила свой пряник с глазурью, на которой распустился узорчатый снежный цветок голубого цвета, а еще взяла клюквенное варенье для Терезы и пудинг для Ее Светлости. Винсента больше интересовали колбасы и вина, поэтому в экипаж мы отнесли целую корзину вкусностей, а содержимое второй, гораздо большей, досталась ребятне и семьям, которые себе такого угощения позволить не могли.

Лавиния чуть ли не прыгала от восторга, вместе со мной раздавая подарки, а Винсент, как ни в чем не бывало, беседовал с тремя селянами, указывая куда‑то в сторону холмов. Один из них смущенно теребил бороду, двое других приосанились и перебивали друг друга, пытаясь что‑то объяснить. Я наблюдала за ним и только диву давалась: в прошлый раз он держался настолько холодно и пренебрежительно, что даже посреди лета за нами словно летала морозная тучка. Почувствовав мой взгляд, Винсент улыбнулся, помахал нам рукой, а потом снова вернулся к разговору.

К моменту, когда корзина опустела, герцога уже окружали не только мужчины, но и женщины. Нам пришлось ждать, пока он освободится, впрочем, скучать не пришлось: мы с Лавинией затеяли игру в снежки, ближе к лесу, и вскоре к нам присоединились местные. Пришлось разбиться на два лагеря, Арк носился между нами и прыгал на летящие снежные шары. Потом мы вместе с сельскими девушками слепили пятерых снеговиков, сухими ветками нарисовали им глаза, носы и улыбки, а после пристроили их вместо рук.

— Хотите покататься с горки? — Винсент подошел к нам неожиданно, селянки все как одна покраснели и, поклонившись, быстро отошли в сторону.

Лавиния замерла, не веря своим ушам, да и я от нее недалеко ушла. Горка располагалась чуть поодаль от площади — высоченная, насыпная, ледяная, с выдолбленными в толще снега ступеньками. Ее облюбовал народ самого разного возраста. Розовощекие девицы и парни постарше катались, взявшись за руки, ребятня смешивалась в кучу малу. Все визжали, девушки придерживали вздымающиеся юбки, словом… это было весело.

— Вот уж не думала, что услышу от вас такое!

— Не все же вам меня удивлять. Пойдемте, — Винсент подал одну руку мне, другую Лавинии, и повел за собой.

Я даже не особо упиралась, огорошенная таким предложением, а что касается селян и приезжих, те и вовсе замерли: неужели правда пойдут кататься? А мы пошли! Винсент, словно проверяя на прочность, у лестницы остановился, пропуская меня вперед. Вот теперь я точно ни за что бы не отступила! За мной по ступенькам взбиралась Лавиния, забавно охая от восторга, когда поскальзывалась. Оказавшись на вершине, я обернулась и обнаружила, что стоим мы с ней на снежной площадке вдвоем. Как две дуры. Впрочем… почему как.

Суета вокруг горки притихла, демон — искуситель улыбался нам снизу, уменьшившись до размеров пряничного человечка, остальные глазели на благородных девиц, которые забрались на самый верх и теперь выхода у них, в общем‑то, только два. Либо спуститься по лестнице, почувствовав себя совсем по — идиотски, либо…

Ну, Винсент, ты мне за это ответишь!

— Поехали! — я решительно устроилась на самом краю. Не так‑то это и легко, к тому же под кринолин сразу забрался холод, но я одной рукой стянула юбки как можно сильнее. Поколебавшись, девочка все‑таки села рядом со мной.

— Зачем мы вообще сюда залезли?

— Потому что это весело!

Не позволив ей опомниться, я взяла ее за руку и подалась вперед. Под оглушительный визг Лавинии мы рухнули вниз, в лицо ударил ветер и усилившийся снег, я зажмурилась и вдруг поняла, что за всю жизнь ни разу не чувствовала себя более свободной, чем в этом полете. Мы неслись со всевозрастающей скоростью, снег залетал всюду, куда только можно, а потом горка внезапно кончилась, и мы повалились в мягкий сугроб, оглушительно хохоча.

Собравшаяся поглазеть на нас толпа разразилась овациями, а Винсент оказался рядом, помог мне подняться, задержав мою руку в своей. В его взгляде застыли смех и восхищение.

— Вы совершенно бесстрашны.

На мгновение мне захотелось отправить на эту горку его — воспользовавшись правом нашей договоренности об уступке, но что‑то в его глазах заставило меня передумать. Сердце забилось чаще, а мир пошатнулся. Он смотрел как никогда раньше: мягко, внимательно, словно нас связывало нечто большее, чем смертельное заклятие. Будто дремлющая под перчаткой змея была всего лишь причиной… Причиной чего?

Я боялась найти ответ на этот вопрос в своих чувствах, потому поспешила улыбнуться.

— Вечно вы надо мной смеетесь!

Получилось капризно, я надула губы и взяла Винсента под руку, отбросив порыв ласково коснуться его щеки. Я не могла его сейчас поцеловать, но странная нежность жгла губы.

— Это было лучшее приключение в моей жизни! — воскликнула Лавиния, когда мы возвращались к экипажу.

— Еще бы! У тебя получился самый лучший снеговик!

Всевидящий, что я несу? Ах, да что бы ни несла, главное себя бы донести до кареты и не сболтнуть что‑нибудь лишнее. И Винсент как назло насторожился: глаз не сводит, как будто я сама по себе расписной имбирный пряник.

— Рядом с вами сложно оставаться серьезным. И не только мне. — Он кивнул на Лавинию, которая отшатнулась от Арка, подкравшегося сзади, но затем осторожно погладила его между ушей. Дог тут же плюхнулся на попу и завилял хвостом. — В Мортенхэйме не так много радости, но вы его оживили. Лавиния чаще смеется, а Тереза появляется на обедах. За это нужно благодарить вас.

— Тереза появляется на обедах, потому что ей нужно есть. — Я не стала кривить душой. — Что касается Лави, я очень рада, что мы подружились.

Девушка весело посмотрела на меня.

— Я тоже!

Снег повалил нешуточный, поэтому мы решили не мешкать. Арк шумно выдохнул и отключился, стоило ему устроиться на полу между сиденьями. Хотела бы и я так, чтобы избежать неловкости, но увы. Предоставив сестре свободно расположиться напротив нас, Винсент сел рядом со мной. Его близость ошеломляла, обескураживала и сбивала с толку.

Лави еще с полчаса восторгалась сегодняшним днем, потом прикрыла глаза и задремала. Мы молчали: не знаю, о чем думал Винсент, но избавиться от желания обнять, положить голову ему на плечо и болтать обо всяких глупостях, не получалось. Изредка отрываясь от созерцания снежной пелены за окном, я украдкой наблюдала за сидевшим рядом мужчиной, с ужасом понимая, что не способна ему сопротивляться. К Винсенту Биго у меня выработался иммунитет, а Винсентом де Мортеном я вот — вот заболею вновь. Причем так серьезно, что мало не покажется.

Неожиданно он повернулся: я не успела спрятать взгляд и сейчас замерла. Надеюсь, на моем лице не отражаются все чувства и мысли? Потому как если отражаются…

Какое‑то время мы просто смотрели друг на друга, тишину нарушало лишь мерное сопение Арка, скрип снега под колесами и топот копыт. Никогда в жизни я не слышала ничего более громкого — настолько, что оно заглушало даже биение заходящегося в сумасшедшем ритме сердца. А потом он просто привлек меня к себе, провел кончиком языка по нижней губе, мягко втянул ее в себя.

Я поняла, что пропала, когда отозвалась, задыхаясь от нахлынувшей сладости. Невинная ласка разбудила отчаянную, сумасшедшую нежность, не имеющую ничего общего с животной страстью и желанием. Я целовалась, как в первый раз — пьяная не от эля, а от его силы, позабыв обо всем. Лавиния заворочалась, я отпрянула, как застуканная строгой воспитательницей девчонка, но он снова мягко привлек к себе. Подавив готовый сорваться с губ смешок, я уткнулась лицом ему в грудь. И не нужно было больше ничего — только чувствовать руки Винсента на своих плечах.

Просто знать, что он рядом.

Рано или поздно это должно было случиться. Расплата за все, что натворила в прошлом. Пламя в камине танцевало свой странный танец, а я задумчиво перебирала густой ворс ковра. Наваждение или нет, но сегодня днем я перешла ту грань, за которой раскинулась пропасть. Пропасть моих прошлых чувств, пропасть жестокости и непонимания.

Наша с Винсентом помолвка развивалась стремительно, точнее — отсчитывала дни до свадьбы, и пусть в его глазах мелькало желание, больше ничего не менялось. Я была забавной, я была непокорной, и чем дальше, тем сильнее это его заводило. Леди Луиза Лефер, маленькая глупышка, достойная умиления и снисхождения, которую забавно приручать, дрессировать и из которой со временем получится отличная жена. Всевидящий, тогда мне было и этого достаточно. Достаточно до того самого дня, как я призналась ему в любви.

Я ничего такого не задумывала, слова сами сорвались с губ: Винсент целовал меня, а я падала в бездну темных глаз. Падала и понимала, что дышу им, живу им и жду дня нашей свадьбы, чтобы стать его навсегда. Раствориться в нем без остатка. Три коротких слова: «Я люблю вас», — положили конец всему. Недоумение во взгляде сменилось весельем, а затем он сказал самый страшный комплимент в моей жизни: «Луиза, вы очаровательны!»

Подыграй он мне тогда, хотя бы с насмешливой снисходительностью, я бы вышла за него, но Винсент решил, что это ниже его достоинства. Да и к чему, если обещанная тебе девчонка все равно никуда не денется? Он сказал, что его жизнь никогда не сойдется только на мне, что наш брак не имеет к чувствам никакого отношения.

«К чему? — спросила я. — К любви или к женщинам, с которыми вы будете проводить время, пока я стану воспитывать наших детей?»

«Вы слишком много думаете, Луиза, — последовал ответ, — и в этом ваша основная проблема. Женщине достаточно знать, что рядом есть мужчина, который сумеет о ней позаботиться».

Для начитавшейся сентиментальной прозы девчонки это была трагедия. Повезло мне или не повезло, но моим воспитанием занималась мачеха, занималась постольку — поскольку. Я росла, предоставленная самой себе, читала слезливые романы, и в отличие от сверстниц, верила в большое чувство. Все девушки готовились к замужеству, я же мечтала о любви. Окажись на месте Винсента другой человек — тот, кто был мне безразличен, возможно, все случилось бы по — другому. Но рядом с ним я не могла лгать и лицемерить. Не могла так.

В тот вечер я пришла к отцу и умоляла его разорвать помолвку. Не хотела я такой заботы, не хотела пресной участи жены, с которой изредка, когда пожелают, проводят время. К тому, что случилось дальше, я была не готова: отец больно схватил за руку, швырнул на диван и шипел мне в лицо, чтобы не смела больше даже заикаться о таком. Выговаривал, как мне повезло и сколько женщин мечтают оказаться на моем месте. Чем дальше я слушала, тем отчетливее понимала, что выбора у меня нет. Такие помолвки не расторгают, даже если у меня получится сбежать, найдут и силой поволокут под венец.

Оставалась единственная возможность — заставить Винсента отказаться от меня. Всю ночь выметая из сознания осколки розовой мечты, я думала о том, как это сделать. И под утро в голову пришла одна идея.

В мои мысли ворвался стук в дверь. Не дожидаясь ответа, де Мортен вошел в комнату. Я не сказала ему о происшествии, было не до того, но пока он в замке, смысла запираться нет. Тот, кто хотел меня напугать, вряд ли повторит свою попытку в его присутствии.

— Ваши волосы словно пламя в камине.

— Вы совсем не умеете говорить комплименты.

— Слишком прямо?

— Чересчур возвышенно. Не побоюсь этого слова, романтично. Вы точно не читаете Миллес Даскер, когда никто не видит?

Винсент улыбнулся и направился ко мне.

— Комплименты не главное. Обычно хватает взгляда.

Герцог опустился рядом, устроился на ковре и коснулся моих волос, словно решил проверить обжигают ли они. От этой невинной ласки я едва уловимо задрожала, хотелось закрыть глаза и прижаться щекой к его ладони.

— Леди падают к вашим ногам, сраженные грозными герцогскими очами?

— Нет, моим обаянием.

Вот это уже больше похоже на Винсента, которого я знаю. И слава Всевидящему, рядом с таким мне проще и привычнее. Стараясь не думать о том, почему его слова так неприятно зацепили, я вытянулась на ковре, подперла руками голову и уставилась в окно. Стекла вставили быстро: еще вчера вечером все было готово.

Какое же блаженство — лежать вот так у камина, в тонком шелковом халате, без вороха стягивающей и стесняющей движений одежды. Иногда мне кажется, что мода делает все, чтобы превратить женщину в чопорную куклу, проглотившую мереновый кол. Хорошо хоть с недавних пор снова стали допустимы глубокие декольте, до этого все ходили как монашки. Хотя это скорее состояние души, нежели чем одежда.

— Что нового вы насоветовали Ее Величеству за эту неделю? — я провела пальцами по ковру и бросила на него взгляд через плечо.

Винсент сдвинул брови и теперь смотрел на огонь.

— Я давно занимаюсь проектом, который позволил бы нашему государству сделать стремительный скачок в науке. Ее Величество поддерживает меня, но есть еще парламент. И недовольные. Подобно моей матери, многие считают, что наука и магия не способны идти рука об руку, и что очень скоро чему‑то одному наступит конец.

Он покачал головой, встретился взглядом со мной.

— Помните Пирса? В Энгерии много талантливых ученых, но каждое изобретение им приходится отстаивать, доказывать, что оно не нарушает закон и что его использование не принесет вреда.

Он действительно отличался от своего отца: тот вовсе не признавал технологии. Для Винсента же это казалось по — настоящему важным. Я села, поправила сползающий с плеча халат. Тому, для кого магия — основа силы и власти, нелегко от нее отказаться, зато для простых людей работа Пирса и ему подобных неоценима.

— И каково же соотношение голосов в парламенте?

— Раньше большинство было против, но сейчас, когда сильной магией обладают единицы, многие склоняются к тому, что достижения науки пойдут во благо Энгерии.

— Многие, но не все?

— У реформы достаточно сильные противники. Итан Аддингтон — один из них. Он вел дела с моим отцом, и до сих пор считает меня паршивой овцой. Хотя и не говорит об этом вслух.

Я вспомнила ледяного лорда — канцлера и поежилась.

— Сейчас они делают основной упор на то, во что это выльется. Итан считает, что это ударит по казне и в конечном итоге приведет к революции. Хотя вопрос о финансировании даже не стоит, главное, чтобы парламент утвердил законопроект.

— Почему не стоит? — удивилась я, перехватила его взгляд и замерла. — Вы… собираетесь взять расходы на себя?

— Не только я. Многие аристократы и предприниматели готовы поддержать развитие Энгерии, и, естественно, получить прибыль.

Винсент оперся на локоть, я его интересовала больше опостылевших дел.

— Вы бывали за границей?

— Однажды. Посетила столицу Вэлии, отдыхала на побережье.

— Вам понравился Ольвиж?

— Город как город. Шумно, пыльно, пестро, много приезжих, кабаре, развлечений и любвеобильных вэлейцев. Хотя красота многочисленных соборов поражают, галереи и театры там весьма недурны.

— Не сомневался, что вы обратите внимание на театры. Как вам побережье?

Де Мортен коснулся моего плеча, провел рукой по спине и ниже, его ладонь замерла над бабочкой. Кажется, наш разговор только что стал еще откровеннее.

— Океан невероятен. Не думала, что меня что‑то сумеет…

Винсент потянул мой халат вниз, обнажая спину, коснулся губами основания шеи.

— … так впечатлить. Он сильный, неукротимый, и… — он скользнул руками по моим плечам, погладил лопатки и поясницу, дюйм за дюймом сдвигая шелк — поразительно, раньше я и представить не могла, что у этого мужчины могут быть такие нежные прикосновения. — Мягкий, волнующий. Опасный.

Мы все еще об океане говорим?

— Опасный. — Дыхание Винсента щекотало кожу на затылке, и я задрожала. — Продолжайте.

Его губы нежно касались спины вдоль позвоночника, а руки поглаживали ягодицы. Я вздрогнула, когда он отбросил халат, опаляя кожу прикосновениями. Не могла продолжать, потому что узор под его ладонью отзывался пульсацией и обжигал так, словно мне заново наносили татуировку. Попытка вывернуться не увенчалась успехом: Винсент подтянул меня к себе, заставляя приподняться и встать на четвереньки. Теперь его пальцы скользили по внутренней поверхности бедер, тем неожиданнее оказалась короткая искра боли, ужалившая чувствительную кожу и тут же сменившаяся дразнящим поглаживанием.

От ладоней Винсента шел жар, каждое его касание наполняло силой, а моя бабочка помогала ему в этом. По телу разливалась истома, заставляющая пьянеть, для того, кто обладал магией — привычно, но мне открылось совершенно новое чувство. Колени подрагивали от напряжения, спина взмокла. Чувства стали ярче, сильнее, и в миг, когда он сжал мою грудь, играя с напряженным соском, тело пронзил острый разряд наслаждения — достаточно для того, чтобы застонать в голос.

Я подалась назад, стремясь вжаться промежностью в его бедра, но он не позволил. Провел пальцами между набухших влажных складок, вокруг клитора, лаская издевательски — медленно. Желание смешалось с чистой энергией, будоражило, заставляло извиваться и кусать губы от невозможности получить больше. Тело горело, словно меня окунули в прорубь или я шагнула в огонь, тысячи иголок впивались в кожу, пульсация между ног то становилась сильнее, то отступала.

Не знаю, что он со мной делал, просто не представляю: теперь уже не только браслет змеи рассыпал изумрудное сияние, перед глазами полупрозрачным флером плыла мерцающая пелена, коконом окутавшая нас и в точности повторяющая контуры наших тел. Сознание словно отключилось, когда его пальцы оказались во мне — растягивая, лаская, поглаживая чувствительный до безумия вход. Я ахнула, когда он скользнул глубже, мягко и в то же время настойчиво массируя не менее чувствительное местечко внутри. Наслаждение шло по нарастающей, я только чудом не забывала дышать, а потом Винсент убрал пальцы и вошел — резко, сильно, на всю длину.

Я опиралась на локти, прогибаясь, подставляясь откровенно, бесстыдно, принимая его в себя. Это действительно напоминало слияние, словно мы стали единым целым, я цеплялась дрожащими пальцами за ковер — до той самой минуты, когда сладостный жар внутри стал нестерпимым. Я закричала, меня затрясло в оргазме — сильном и настолько мощном, что на миг показалось: не выдержу. Пульсирующий внутри меня член и последние несколько толчков накрыли второй волной, я обрела возможность дышать лишь когда он меня освободил.

Творилось что‑то странное, пелена вокруг не исчезла, разгоралась все сильнее. Усталости — ничуточки. Я толкнула Винсента на спину, устроилась поверх его бедер, скользя поцелуями — укусами по рельефному торсу, лаская языком, руками, губами, обводила узоры шрамов. Мышцы под ладонями казались просто каменными, я то и дело поднимала голову, чтобы перехватить завораживающий взгляд. Прическа разлетелась ко всем демонам, когда — я не помню.

Отбросив длинные взмокшие волосы за спину, я потерлась о горячий, вновь наливающийся член. Сердце бухало гулко, чудом не отдельно от меня — не способна простая женщина выдержать такую чувственную игру. Подаваясь вперед — назад, я гладила его живот, сильные руки, на краю сознания отмечая, что должно быть сошла с ума, что все это происходит не со мной.

Какое же это удовольствие — наблюдать, как темнеют его глаза. Ни одна страсть в мире с таким не сравнится. Я медленно приподнялась и так же медленно опустилась на него. До предела. Глубоко. До стона. Чуть подалась вперед, переплетая наши пальцы, прошептала:

— Вин — сент…

А потом потерялась в сладости движений — медленных, плавных в начале, и сильных, резких, болезненно — острых — на пике удовольствия.

Я почти рухнула рядом с ним, глядя как окутывающая нас дымка растворяется… или впитывается? В нас. В самую суть. Глубже, чем в душу.

— Что вы со мной делаете?

— Хотел спросить о том же, — хрипло выдохнул Винсент и бережно прижал к себе, заглянул в лицо. — А, вы о магии. Я просто немного поделился силой: ваша бабочка способна на многое.

Да, современные мужчины многое упустили, когда решили не обучать женщин.

«И что теперь?» — хотела спросить я, но вместе с флером растаяла и моя неутомимость. Я провела ладонью по его сильной груди, устроилась на плече и закрыла глаза. Хотела попросить, чтобы остался со мной на всю ночь, но пока подбирала слова, поняла, что уйдет все равно. Если сам не захочет заснуть рядом. А захочет — пинками не выгонишь. Мужчина, которого я знала — жестокий, черствый и равнодушный, исчез, будто и не было его никогда. Но кто же тогда жил в моих воспоминаниях?

И каким будет наше утро?

Во сне я от кого‑то бежала по снегу. В легком летнем платье, с растрепанными волосами, не чувствуя холода и не оглядываясь. Метель заволокла снежным полотном расстилающуюся впереди дорогу, казалось, что я бегу в никуда. Не знаю, что страшило сильнее — это никуда, или то, что надвигалось на меня со спины. Я не могла его видеть, но знала, что это нечто ужасное, и от этого все внутри сжималось. Ноги увязали в снегу, платье стелилось по белой пустыне кровавым шлейфом.

Я вынырнула из кошмара, как из‑под воды — резко, судорожно втянув воздух. Было еще темно, на кровати я лежала одна. Больше того, я была одна в комнате: Арк куда‑то исчез, а со стороны гостиной доносились странные звуки. По коже прошел мороз, сердце чудом не выскочило через горло. Неужели снова?! Нет, все‑таки надо взять за правило выпроваживать де Мортена лично — если уж он так упорно не хочет спать рядом со мной, а потом запирать дверь.

Осторожно, стараясь не шуметь, я спустила ноги на ковер, подхватила халат и завернулась в него, потуже затянув пояс. Тихо подошла к тумбочке, на которой стояла увесистая ваза для цветов, подхватила ее и направилась к приоткрытой двери. Притаившись, я услышала, как Арк бьет хвостом — это я не спутаю ни с чем, свою радость он выражал шумно. Потом раздался глухой стук, какое‑то шуршание, а следом тихий, еле слышный голос Лавинии:

— Луизе мы ничего не скажем, правда? Вот так, хороший мальчик. Все, мне пора к себе, а то кто‑нибудь еще может проснуться.

Кто‑нибудь еще уже проснулся. Я настолько растерялась, что на мгновение замерла, а потом резко распахнула дверь.

— О чем вы мне не скажете?!

Лавиния и Арк замерли, как по команде. Мой пес — лежа на спине с поднятыми лапами и довольной мордой, а девушка — сидя на корточках рядом с ним. Волосы у нее были распущены, поверх длинной сорочки наброшен халат. Тут я вспомнила, что под моим сорочки не наблюдается, поставила вазу прямо на пол и поспешно стянула ворот двумя руками.

— Он бегал по замку! — Лави быстро вскочила и опустила глаза. — А я привела его обратно.

С чего бы ему бегать по коридорам? Он знал правила: ходить только со мной, никаких пробежек по лестницам и галереям. Могу допустить, что Винсент неплотно прикрыл дверь, но Арк никогда не оставлял меня одну. Да и что Лавинии посреди ночи делать в коридорах? Тем более в этом крыле!

— И часто вы так бегаете по замку? — спросила я, сложив руки на груди. В простое совпадение верилось с трудом. Но не подозревать же девчонку в том, что пару ночей назад она меня напугала до полусмерти. Да и Арк после такого к ней бы не подошел.

— Впервые! — Лавиния резко поднялась и направилась к выходу, а дог — вот это номер — ее провожал! Он пытался поднырнуть под ее руку, но Лави опять словно его не замечала и вела себя чопорно. — Извините, что побеспокоила вас, Луиза. Добрых снов.

Заснешь тут, как же!

И тут до меня дошло. Наверное, дошло бы раньше, если бы я не была настолько зациклена на заклятии, тайнах Мортенхэйма и прочих непонятностях, которые сыпались на мою голову со дня, как я открыла шкатулку. Лавиния боялась Арка, но сейчас привела его обратно и играла с ним, он же охотно подставлял ей пузо. Лавиния отлично ориентировалась в библиотеке, в которую ей нельзя было заходить. Она заболела в тот же день, когда на меня напали собаки. Заболела, потому что выскочила в метель в легком платье, чтобы успеть нас защитить. А еще потому, что израсходовала слишком много сил.

Помнится, этой способностью я искренне хотела обладать в детстве. Маги, которые понимают язык зверей и птиц. Они с рождения любят животных, а животные любят их, еще они могут вырастить любое дерево или куст в считанные часы. Их восприятие мира основано на доброте и доверии, влияние на инстинкты они используют только в крайних случаях — именно это Лави сделала тогда, чтобы не позволить Арку и собакам порвать друг друга. Ну, и меня.

— Ты нас спасла!

Девушка замерла, резко обернулась — бледная, со сжатыми кулаками.

— Не понимаю, о чем вы, — дрогнувший голос выдавал ее с головой.

Все сложилось в одну картину: и неприязнь герцогини, не желающей чтобы младшая дочь обучалась магии, к животным, и осторожное отношение Лави к Арку, и заговорщицкая дружба между сестрами и братом. Винсент был слишком занят, занимаясь реформами и благосостоянием семьи, поэтому Лавинию наверняка учила Тереза.

Кажется, она поняла, потому что бросилась ко мне, схватила за руку, с надеждой заглядывая в глаза.

— Пожалуйста, не говорите матушке! Она отправит меня в какой‑нибудь закрытый пансион, если узнает!

Интересно, почему герцогиня так ярится, когда дело касается младшей дочери и магии? Особенно такой магии! Не знаю, как насчет сил Винсента и Терезы, но это же настоящее волшебство!

— Я никому не скажу, — я мягко притянула ее к себе. — Спасибо тебе.

Лави обняла меня в ответ и разрыдалась.

— Эти тайны сводят меня с ума. — Девушка дрожала, я же гладила ее по спине. — Мама хочет, чтобы я была обычной, а я ее подвожу. Тереза и Винсент считают, что мой дар особенный, и его нужно развивать, только… о нем никому нельзя говорить…

Арк завыл, это нас отрезвило. Лавиния икнула, опустилась рядом с догом и обняла его.

— Тише, милый. Тише.

Никаких сомнений, что подружились они давно. Вот хитрюги!

Я уселась рядом с ними на пол и задумчиво почесала дога между ушей. Одной загадкой меньше, но все‑таки это никак не объясняет, почему Арк бегал ночью по замку, тем более как он оказался в хозяйском крыле.

— Частенько этот коварный пес приходил к тебе?

— Иногда, — улыбнулась Лави. — Когда ему становилось скучно, а вы были заняты.

Она провела ладонью по бархатному боку Арка и тепло улыбнулась.

— Нужно возвращаться, пока никто не заметил моего отсутствия. Спасибо, что согласились не выдавать меня.

Значит, по ночам он ходил в гости. Вот паршивец! А если бы на него наткнулся кто‑нибудь из слуг или ко мне снова наведалось ночное пугало, пока он там резвился?

— Тебя проводить? — я хитро улыбнулась. — Или попросишь его?

— Пусть лучше охраняет вас.

Лавиния бесшумно выскользнула из комнаты раньше, чем я успела спросить от кого меня нужно охранять. Арк послушно остался на месте, хотя и смотрел на дверь грустными глазами. Я покачала головой и почесала его за ухом.

— Теперь вы сможете играть в любое время.

Он шумно вздохнул и улегся посреди гостиной, положив голову на лапы, а я заперла дверь и вернулась в спальню.

Заснуть не удавалось долго: я ворочалась с боку на бок, считала прыгающих по скалам горных крикунов и размышляла обо всем, что произошло. Как же так получилось, что самые теплые дни в моей жизни случились зимой, да еще и рядом с де Мортеном? Вчера, на сельской ярмарке, я словно впервые увидела Винсента настоящим. Увидела, узнала, почувствовала? В его объятиях, под его руками, на его груди я чувствовала себя счастливой и невесомой, словно могла летать. Ощущение, знакомое из детства, когда весь мир казался восхитительным, когда жизнь расцветала яркими красками каждое утро, стоило только открыть глаза.

Понимая, что заснуть не удастся, я устроилась в кресле у окна. Смотрела, как за разрисованным морозными узорами стеклом начинает светать, на кружащих с громким карканьем над деревьями чернокрылок. Почему я шепталась ночью с его сестрой об их общей тайне? Как позволила себе снова привязаться к нему, зная обо всем, что произошло в прошлом? Смогу ли я забыть об этом? Сможет ли забыть он?

Солнце раскрасило небо в малиновые и сиреневые тона, разбросав по ним дымчатые штрихи облаков. Я вглядывалась в новый день до тех пор, пока меня не сморило, а открыла глаза от резкого стука, словно молоточком по стене.

С трудом разлепив веки, я потерла глаза. Судя по солнцу, уже перевалило за полдень. От неудобного положения затекла спина, я поморщилась, потянулась и поднялась. В этот миг стук повторился — настойчивый, громкий. Я бросилась к двери, у которой с печальным видом застыл Арк. Бедняга до сих пор ждал утренней прогулки! А я бессовестным образом проспала!

На пороге стоял де Мортен. Мрачный, с плотно сжатыми губами. Пронзил меня грозным взглядом из‑под сдвинутых бровей, ничего не говоря, прошел в комнату и протянул мне письмо. От мужчины, который шутил со мной на ярмарке, целовал украдкой в экипаже и занимался любовью у камина, не осталось и следа. Передо мной стоял герцог, от которого веяло стужей, смотревший на меня так, как в нашу первую встречу в Лигенбурге.

Я взяла конверт, который почему‑то оказался распечатанным.

— Прошу прощения за то, что письмо оказалось вскрыто, — холодно произнес Винсент, но судя по виду, жалел он явно не об этом.

Я побледнела, когда увидела подпись: Рин Арджи.

— Прочтите, — приказал де Мортен.

«Моя дорога Луиза,

искренне сожалею, что твою семью постигла такая трагедия. Разумеется, я могу помочь и с радостью приму твоего отца в любое время. Сообщи, когда он приедет, чтобы я успел подготовить необходимые бумаги и переговорить с ним об условиях.

Буду счастлив, если ты найдешь возможность увидеться и для нас.

Не знаю, сколько еще придется ждать, но хочу, чтобы знала ты: скучаю по тебе безмерно и жду того дня, когда смогу по праву назвать тебя своей.

С любовью,

твой Рин».

Со стороны это выглядело просто потрясающе: я пишу письмо любовнику с просьбой закрыть долги моего отца, а он отвечает в утонченно — романтическом духе. Меня затрясло, плечи ходили ходуном, дурацкий листок и строчки прыгали перед глазами.

— Зачем… — голос сорвался, и я замолчала, чтобы вернуть спокойствие и уверенность. — Какого демона вы прочли мое письмо?!

Вышло не очень спокойно. Скорее, очень беспокойно.

— Важно другое, — Винсент продолжал меня буравить взглядом, от его голоса я холодела, словно в лютый мороз. — Почему вы попросили у Арджи денег для своего отца? Почему именно его и именно сейчас? К каким сюрпризам мне готовиться еще?

С каждым словом де Мортен наступал на меня, пока не подошел совсем вплотную. Он больно сжал мои плечи, в глазах его сверкал не лед, то были отблески адемского пламени.

Да он же зол, как демон!

— Потому что я узнала об этом несколько дней назад и не могла оставить свою семью в беде! — выкрикнула я и рванулась, пытаясь освободиться. — Потому что ваш друг записал моего отца в подозреваемые, потому что я боялась, что вы мне откажете! Боялась поднимать эту тему!

Лицо Винсента исказилось, словно от боли, он разжал руки и буквально отшвырнул меня — так, что я едва удержалась на ногах.

— Вы так уверены в своем отце? Как давно вы виделись с ним?

— Восемь лет назад.

Могла ли я с уверенностью сказать, что мой отец непричастен к заговору против де Мортена? Вряд ли. Разве что самой себе, в своих чувствах, неосознанной надеждой. Возможно, отчасти глупой — ведь когда‑то я и подумать не могла, что отец способен от меня отвернуться. Впрочем, мне проще думать, что он об этом сожалел.

Так же, как и я о…

— Винсент, я наделала много глупостей в прошлом, — я шагнула к нему, — и прошу прощения за то, что сделала. Я была ребенком, и я испугалась. Испугалась, что вы запрете меня в Мортенхэйме, что как только у нас появятся дети, я стану вам не нужна.

Было жестоко отказаться от него прямо перед алтарем, посреди роскошной свадьбы и сотен гостей, взирающих на нас — кто‑то с льстивыми улыбками, кто‑то с трепетным благоговением. За свой бездушный детский поступок я уже расплатилась сполна, но так себя и не простила. Для меня это было просто больно, больно терять его, пусть даже я заранее знала о том, что собираюсь сделать, но для него это был серьезный удар — по самолюбию, по чести, по репутации семьи. Я помнила неверящие взгляды, вонзавшиеся в меня подобно ядовитым стрелам, шепот, пронесшийся по храму и прозвучавший надо всеми ними негромкий, но сильный голос Винсента: «Невелика потеря».

Я отказалась от него в прошлом, но не собиралась делать это сейчас. Несмотря на жестокие слова, я слышала его боль. И чувствовала ее, как свою.

— Заклятие сломало мою прежнюю жизнь, но оно того стоило. Стоило того, чтобы вновь оказаться рядом с вами и узнать вас заново.

Я выдирала из себя эти слова с таким усилием, какого мне еще ни разу в жизни не приходилось прилагать. Гордость покрутила пальцем у виска, собрала пожитки и съехала — надеюсь, что временно, но сейчас мне было не до нее. Я шагнула к нему и провела ладонью по его щеке.

— Я написала это письмо, потому что растерялась. И за это я тоже прошу прощения.

— Я верил в то, что вы изменились, — прорычал де Мортен. — Но Фрай оказался прав: вы прекрасная актриса.

В сердце словно вонзили раскаленную спицу.

Вот как оно бывает, оказывается, когда становится нечем дышать, в ушах звенит, а на глаза наворачиваются глупые злые слезы.

Ну уж нет, плакать я не стану. Только не перед ним.

— Отныне вы будете сидеть здесь, а про воссоединение с любовником и думать забудьте, — он с силой сжал мое запястье. — И молитесь, чтобы самой страшной проблемой вашего папаши оказались кредиторы.

Он медленно отпустил мою руку, следы от его пальцев наливались красным, жгли больнее, чем когда‑то змея. Винсент вышел, и все потеряло смысл. И вчерашний праздник, и наше слияние у камина, и ночные посиделки с Лавинией, и глупые утренние мысли. Я сжимала в руке злосчастное письмо, Арк замер рядом, как бронзовая фигура. В другое время он устроил бы по поводу задержавшейся прогулки народные пляски и собачий концерт, но сейчас даже не шевелился.

Как во сне я пригласила камеристку и попросила помочь одеться. Я знала, что больно будет потом, но сейчас была благодарна временной заморозке: что внутри — в душе, что снаружи — на улице. Арк отлучился по делам, а потом не отходил от меня ни на шаг. Ладонь чесалась, когда я поднесла ее к лицу и стянула перчатку, обнаружила, что крохотная змейка извивается, словно ее что‑то выжигает изнутри. Совсем как меня. Если бы я могла, наверное, точно так же корчилась бы на снегу, но вместо этого просто шла по заснеженной дорожке парка, вдоль спящих фонтанов и скульптур, занесенных снегом узорчатых беседок.

Из‑за спины раздалось громкое ржание, и я едва успела отскочить в сторону. Из‑под копыт в лицо ударил вихрь искрящегося на солнце снега.

Жеребец у Терезы и впрямь был черный, как ночь: с роскошной вьющейся гривой. Сестрица Винсента восседала в седле в черной амазонке и накидке с темным мехом. Конь перебирал копытами, будто собирался прыгнуть прямо на меня, но я не отступила. Глаза, в отличие от хозяйки, у него были не злые.

Жаль, что мы с Винсентом так и не выбрались на прогулку верхом.

— Вы еще здесь? — ее голос звенел от плохо сдерживаемого гнева.

— А где мне следует быть? — голос сорвался.

— Вы настолько бесстыжи, что умудряетесь вести переписку с любовником на глазах моего брата, а вас еще не вышвырнули прочь? Кажется, вы не лгали насчет Ее Величества.

То ли сегодня был день откровений, то ли у меня просто случилось внезапное прозрение по поводу всех и вся.

— Это вы распечатали письмо? — поинтересовалась я на удивление спокойно. — И отнесли его Винсенту?

— Вы поразительно прозорливы.

Говорить, когда на тебя смотрят сверху вниз, как‑то неприятно. Хотя не все ли мне равно.

— За что вы меня так ненавидите, леди Тереза?

— За то, что вы причинили боль моему брату, — ее перекосило от гнева.

— В таком случае будьте к себе добрее. Сегодня вы меня в этом переплюнули.

Я не видела ее лица, потому что развернулась и непривычно быстрым шагом пошла, почти побежала к замку. Дог потрусил за мной, поджимая лапы: мороз пощипывал его подушечки не меньше, чем мои щеки. Решение зрело всю дорогу, которую я пролетела в считанные минуты. Я поеду к отцу и поговорю с ним, если понадобится, выслушаю все что он обо мне думает, но не уйду, пока не буду уверена в том, что он невиновен. Я должна знать, что моя семья не имеет никакого отношения к тому, что творится в Мортенхэйме. Я должна разобраться во всем сама, чтобы суметь защищаться, когда Винсент придет ко мне в следующий раз. Чтобы никогда больше не позволить ему ударить так больно.

Я быстро написала Лавинии записку с просьбой позаботиться об Арке, пока меня не будет, собрала в сумку все свои драгоценности и письмо от Рина, переоделась, ненадолго забежала на кухню, а затем направилась в конюшню. Здесь было немногим теплее, чем на улице, от поилок поднимался пар, пахло сеном и навозом. Меня встретили довольно любезно — видимо, де Мортен еще не всем сообщил, что эту особу выпускать нельзя.

Молодой конюх Ильм, невысокий рыжий парень, вывел из стойла красивую лошадь — гнедую, с медными переливами в коричневой блестящей шерсти. Кобылка пугливо пряла ушами, но когда я вручила ей яблоко на раскрытой ладони, успокоилась и даже позволила погладить себя по морде. Имя у нее было под стать масти и характеру — мягкое, звучное, теплое: Шоколадка.

Ильм помог мне сесть, пожелал удачной прогулки, а я пришпорила лошадь и через несколько секунд мы уже летели сквозь обжигающий свежестью мороз. Дыхание перехватывало, иногда казалось, что с каждым вдохом я глотаю искрящийся ледяной воздух, дорога предстояла не самая близкая — пять с половиной часов в лютый холод, но отступать и сдаваться я не собиралась. Моя жизнь больше никогда не будет зависеть от прихотей и настроения де Мортена. Никогда.

Над нами раскинулось бескрайнее звездное небо, и даже звезды сейчас мерцали лишь холодом. Лошадь пряла ушами и недовольно перетаптывалась с ноги на ногу, от ее дыхания шел пар. Шоколадке явно не терпелось в теплое стойло, попить свежей воды и пожевать сена, да и я была бы не прочь оказаться под теплым одеялом. Мороз обжигал щеки, руки и ноги еще по пути превратились в сосульки, несмотря на перчатки и утепленные сапожки, а я все стояла перед выщербленными временем прямоугольными колоннами, не решаясь толкнуть тяжелые кованые ворота и войти. Волнительно возвращаться в дом, где прошло твое детство и в котором ты не была несколько лет. Волнительно и немного страшно. По сравнению с Мортенхэймом усадьба отца была крохотной, но места роднее я не знала.

Двухэтажный дом с треугольной покатой крышей окружал сад — летом цветущий, наполненный трелями птиц. На зиму он застыл, погруженный в безмолвие снега и укутанный под его густым пологом. Все здесь говорило о запустении и упадке: от живой изгороди, которая в это время года превращалась в сплетение обвивающих забор гибких ветвей, остались одни лоскутки. Вместо нее решетке пустила завитки ржавчина. Не таким я помнила это место, но что теперь с моих воспоминаний?

Отодвинуть створку ворот оказалось не так и легко: она поддалась неохотно, с надсадным скрежетом, словно поднимающийся из кресла старик, зашедшийся в кашле. Тотчас из глубины сада выскочила собака — небольшая, светло — рыжая, раза в два меньше Арка, и залилась оглушительным лаем. Шоколадка испуганно заржала и рванулась назад, но я удержала ее. Тут же хлопнула дверь, чьи‑то шаги отозвались скрипом снега, а потом хриплый голос отца разорвал звенящую морозную ночь:

— Кого там еще несет на ночь глядя?!

Передо мной возник мужчина неопределенного возраста, в одной руке он сжимал фонарь, в другой — ружье. Каштановые волосы поглотила седина, глубокие морщины вспахали лицо, как плуг землю. Только глаза мне были знакомы: серые, с прищуром, угрюмо глядевшие на меня из‑под заросших кустистых бровей. Глаза отца — словно отражение моих.

— Дон, тихо! — прикрикнул он на пса. — Заблудились, миледи?

То ли света фонаря оказалось недостаточно, то ли он меня просто не узнал. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, только слышала, как сердце бьется о ребра. Родительский дом всегда оставался для меня маяком — недосягаемым, но от этого не менее ярким, я помнила легкий запах корицы и ванили, который тянулся с кухни, мамины портреты, что даже после появления Глории остались на своих местах, мои разговоры с отцом — в те дни, когда он не был занят, я залезала к нему на колени и просила рассказать мне о ней. И он рассказывал — о том, как впервые увидел ее: рыжую веселую девушку, рядом с которой расцветал душой. Я узнавала ее через папины рассказы да через дневники, которые передала мне бабушка. Я никогда не видела маму, но она жила рядом со мной, в этом доме, в нашем с отцом сердцах. В доме, который сейчас взирал на меня черными глазницами окон, точно так же на меня смотрел отец.

Я шагнула вперед, ближе к нему, еле слышно прошептала:

— Папа… это я.

Сначала он отшатнулся, словно мой голос показался ему вестником с того света, а потом поднял фонарь повыше, вглядываясь в лицо. Я зажмурилась, но лишь на миг, чтобы открыв глаза, встретить полный неверия и ненависти взгляд. На скулах отца заходили желваки.

— Точно, это ты! Змея!

В лицо мне ударил кислый запах перегара, когда отец сорвался на крик.

— Да как ты вообще посмела заявиться сюда, после того, что сделала?!

Я невольно шарахнулась назад, а он наступал на меня. Собака вновь зашлась истеричным лаем.

— Папа, я приехала, чтобы помочь!

— Помочь?! — он остановился, а потом расхохотался — хрипло, громко. — Сначала ты лишаешь нас всего, а потом заявляешься, чтобы помочь?!

Всевидящий, сколько еще мне будут припоминать тот поступок? Я за него уже расплатилась с лихвой! И в прошлом, и в настоящем.

— Папа, я правда хочу помочь. Давай пройдем в дом…

— Ноги твоей не будет в моем доме, — прошипел он, — пока я жив — никогда!

Несмотря на то, что я и так замерзла, меня окатило холодом — словно вдобавок к морозу ледяной водой плеснули из ведра.

— Как скажешь. — Я раскрыла саквояж и достала завернутые в шарф драгоценности.

— Здесь все мои украшения, а еще письмо от человека, он готов дать тебе ссуду…

— Мне не нужны твои подачки!

Он ударил меня по руке, драгоценности упали в снег. Брызнули темными каплями крови, впитываясь во всепоглощающую белизну. Меня затрясло — то ли от холода, то ли от ярости. Фрай всерьез считает, что мой отец участвовал в заговоре? Да этот человек заживо сгорает в бессильном отчаянии! Ему кажется, что его жизнь кончена, ему наплевать на себя и на семью, на то, что завтра может просто не наступить.

Понимая, что разговор продолжать бесполезно, я крикнула:

— Глория!

Надеюсь, хотя бы у мачехи хватит ума понять, что сейчас гордость придется отодвинуть в сторону.

— Глория!

Губы отца искривились, словно он собирался плюнуть мне в лицо.

— Зря кричишь, Луиза. Глории здесь нет. Она ухаживает за твоим дедом, на которого у тебя не нашлось времени.

Я, уже набравшая воздуха для нового крика, поперхнулась и закашлялась. Подбежала к отцу, вцепилась в его накидку, с силой встряхнула:

— Что ты сказал?!

Фонарь с шипением упал в снег, следом за ним ружье. Он с силой схватил меня за запястья и прорычал в лицо:

— Твой дед при смерти, лживая дрянь! Скажешь, тебе это неизвестно! Ты заставила его переписать состояние на тебя, а после решила, что он не стоит даже последнего визита? Знай я, что ты такое, придушил бы тебя во младенчестве!

Он отшвырнул меня с силой — так, что я не удержалась на ногах и упала прямо под разросшийся огромный куст. Совсем не символично, чего уж там: сирень в Энгерии считается признаком счастья, например, если хотят заговорить о помолвке, дарят букет сирени. Вот только учитывая все сделанные мне за сегодня комплименты, я должна была свалиться в заросли аброуза — этот невероятно красивый цветок растет в снегах и считается символом куртизанок. На заре истории энгерийские ночные бабочки зимой цепляли его на платья, чтобы джентльмены могли опознать их профессию и пригласить… ну, кто куда. Я смотрела, как отец удаляется в сторону дома, похлопывая по ноге бегущей рядом собаке, и впервые в жизни мне не хотелось подниматься. Не хотелось вообще ничего.

И так и этак выходило, что я продажная дрянь. Отец ненавидит меня за то, что я якобы встала между ним и законным наследством, Винсент считает, что я его использую. Но самое страшное заключалось в том, что я услышала про деда. Мысли мешались, путались, скатывались в клубки. Как же так?! Ведь недавно я получила от него письмо, в котором он ни словом не обмолвился о болезни! Пару дней назад Себастьян сказал мне, что мачеха дома, с Кианой и отцом. Почему он мне солгал?!

Не знаю, сколько прошло времени, я окоченела окончательно и поняла, что либо к утру замерзшую меня отец прикопает на заднем дворе и вздохнет с облегчением, либо я сейчас подниму свою унылую раскисшую пятую точку, отвезу ее в Лигенбург и завтра утром решу, что делать дальше. Ну, или уже сегодня.

Пальцы отказывались подчиняться, когда я собирала рассыпавшиеся драгоценности. Я судорожно сгибала и разгибала их — до той самой поры, пока не почувствовала, будто их опустили в кипяток, и только после, кусая губы, продолжила свое занятие. К счастью, записку Рина придавило браслетом Вудворда, я завернула ее в шарф вместе с частью украшений и отнесла к двери. Оставшиеся побрякушки ссыпала к себе в саквояж — мне явно понадобятся деньги на билеты, причем как можно скорее. Наплевать, кто и что там подумает, я должна успеть повидаться с дедом.

Шоколадка смотрела на меня как на ненормальную, когда я взяла ее под уздцы и повела к дороге. Впрочем, я ее понимала: до столицы восемь часов езды, и даже если отбросить мороз, усталость никто не отменял. На меня навалилось странное отупение, но к счастью, не настолько сильное, чтобы решить, что я способна доехать до города.

Хозяин придорожной ночлежки — приземистый лысый толстяк, придирчиво рассматривал под лампой мои серьги, а я сидела в пустой холодной таверне и думала, что если мне сейчас откажут, я просто сойду с ума. Разумеется, стоили они значительно дороже ночлега на постоялом дворе, но выбирать сейчас не приходилось. Пальцы — что на руках, что на ногах, словно сунули в угли. Я с трудом сдерживалась, чтобы не кричать от боли, только кусала губы и смотрела на огонек свечи.

— Вроде настоящие, — изрек он, наконец, важно выкатив вперед внушительных размеров пузо, — только почем я их знаю, откуда вы их взяли? Одеты вы конечно хорошо, но…

«Я что, похожа на воровку?» — хотела спросить я, но передумала. Почему бы и нет, в конце концов. Если все так упорно видят во мне змею, пора ей становиться.

— То есть серьги вам не нужны? — невинно поинтересовалась я.

— Пожалуй, я их возьму… Но сами понимаете, исключительно из расположения к вам. Откуда мне знать, что завтра за ними не заявятся полицейские? Добавим к ним вашу лошадь — за риск, и можете ночевать. Даже вчерашних лепешек и воды подам.

— Лошадь? — проворковала я, поднимаясь и вплотную приближаясь к нему. — А может быть, я смогу отблагодарить вас по — другому?

Глаза у него загорелись сразу, взгляд остановился в районе моей груди, он положил руку на талию, притягивая к себе. Воняло от него знатно: немытым телом, луком и дешевым табаком. Лысина сально поблескивала в свете свечи. Жирные пальцы вцепились в пуговицы на утепленной накидке.

— Что же ты сразу не сказала, что ты такая сговорчивая, малышка? — он улыбнулся, обнажив ряд гнилых зубов, а я нежно погладила его по лысине и постучала по макушке.

— Возможно потому, что я не сговорчивая, — я резко отпрянула, верхняя пуговица оторвалась и со стуком поскакала по полу, за ней вторая и третья. — Я не знаю, как это произошло, господин полицейский! Я уехала из дома, заблудилась…

Уж чем — чем, а интонациями я владела в совершенстве, равно как и мимикой. Глаза у владельца ночлежки стала как блюдца, а я продолжала:

— А потом всего лишь попросилась на ночлег, готовая заплатить драгоценностями матушки… — глаза наполнились слезами, а голос задрожал, — последним, что мне от нее осталось, но он…

Стук ножки стула, опустившейся на подол платья, произвел на лысого мошенника такое же действие, как нацеленный промеж глаз пистолет. А я облокотилась на спинку и резко дернулась в сторону. Ткань с треском разошлась, от носка сапожек и до колена, открывая нижние юбки.

— Он просто швырнул меня на пол, и…

Судя по отвисшей челюсти, спектакль возымел свое действие, а я запустила руки в волосы и вытащила шпильки, от чего несколько прядей в беспорядке скользнули на плечи.

— Вы сумасшедшая! — прохрипел он.

— Ага, именно так вы и скажете полицейским. Что изнасиловали безумную девицу благородных кровей, которая вломилась в вашу ночлежку и устроила весь этот спектакль. Вы серьезно считаете, что вам поверят?

— Да вы просто блефуете! Аааа!

Увидев, что я намереваюсь повторить трюк со стулом и юбками — на сей раз нижними, он поспешно полез за ключом.

— Демоны с вами, ночуйте, а с утра выметайтесь! Но еды не получите.

Сдалась мне его еда. В том, что он не поленится плюнуть мне в миску, я не сомневалась, поэтому как‑нибудь перебьюсь. Сейчас главное отогреться, чтобы Шоколадка немного отдохнула и поела.

— Я же дал вам ключ! — процедил он, когда я протянула ему руку.

— Серьги, — с милой улыбкой сказала я. Лицо его вытянулось и приобрело цвет недозрелого томата.

— Вы издеваетесь?

— Серьги.

Я шагнула было к стулу, а толстяк разразился проклятиями и буквально швырнул мне подарочек Вудворда. Признаюсь, я честно собиралась заплатить ему за ночлег, но он честно не захотел. Его право. Найду украшениям лучшее применение. Например, возьму билеты подороже и поеду не в общем купе. Хотя мне сейчас не до роскоши, главное — побыстрее приехать к деду. Успеть. Увидеть. Обнять.

— Накормите лошадь. И не вздумайте отравить, потому что тогда вам придется разбираться с ее владельцем, а характер у него не самый приятный, — я развернулась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, в комнаты.

В выделенной мне клетушке не убирались должно быть неделю, тепло просачивалось на улицу сквозь старую рассохшуюся раму. Окно было настолько грязным, что даже морозный узор его не спасал — мутные разводы были размазаны по всему стеклу. Пахло пылью, нестиранными носками и почему‑то кошками, из‑за стены доносился громогласный храп. Я вставила ключ в замок, заперла дверь, зажгла свечу, покосилась было на кровать — очень хотелось прилечь, но все‑таки устроилась на более — менее чистом стуле.

Стянув перчатку, я в немом изумлении уставилась на змею: та по — прежнему сидела на ладони. Крохотная, черная, свернулась безобидной спиралькой. Мне это только кажется, или раньше она росла шустрее? Стоило Винсенту уехать, как она начинала раздуваться не по дням, а по часам. Может, ее переклинило? Ох, ну вот только новых проблем с червяком мне еще не хватало! Хотя то, что она не растет — это к лучшему. Возможно, все дело в магии: наш последний раз был… не совсем обычным.

— Эй, пресмыкающееся! — я легонько ткнула в змеюку ногтем, отчего она сразу зашевелилась. — Не вздумай выкинуть еще какой‑нибудь номер.

Пресмыкающееся заворочалось и сердце отозвалось болью. Как ни странно, не физической, а той самой, которую воспевают в поэмах. Винсент наверняка злой, как демон знает кто. Интересно, успею я съездить к деду, или меня догонят и посадят под замок? Хотелось бы верить, что успею, но для этого нужно завтра же сесть на поезд. Всевидящий, помоги!

Я закрыла глаза и облокотилась на спинку стула. Голова становилась тяжелой, клонило в сон, даже голод отступил. Надо бы с утра заглянуть в таверну и напроситься к кому‑нибудь в попутчики: дорога до Лигенбурга не близкая, а хозяину я здорово насолила.

В Лигенбурге я оказалась ближе к полудню, а в ломбарде и на Северном вокзале протолкалась до вечера. Чтобы с ужасом узнать, что ближайший поезд, на который остались билеты, в сторону Вайд Хилла будет только через четыре дня. Четыре дня, Всевидящий! Плюс еще два в дороге со всеми пересадками. А у меня этот демонов червяк! Что, если я не успею?! Как давно Глория ухаживает за дедушкой?! Как давно Себастьян об этом молчит? Ух, маменькин сынок! Завтра первым делом наведаюсь в Академию и вытрясу из него все!

Я ругала себя последними словами за то, что не поехала сразу, когда мне впервые пришла в голову мысль, что писем нет слишком долго. Но что теперь толку сокрушаться, похоже, мой неисправимый оптимизм сыграл злую шутку. Главное сейчас придумать, куда мне спрятаться от де Мортена на четыре дня. Но для начала поесть, потому что за последние сутки удалось пожевать только пару яблок, которые я взяла на кухне в Мортенхэйме, да сладкую булочку в форме сердечка — восхитительно мягкую, посыпанную сахаром, купленную в лотке на вокзале.

Это напомнило о тех временах, когда я только приехала в Лигенбург. Тогда случалось голодать иногда и по два — три дня, с тех пор у меня всегда очень хороший аппетит, не в пример другим девушкам. Надеюсь, у миссис Купер что‑нибудь найдется, потому что если я сейчас ничего не съем, обязательно кого‑нибудь покусаю!

Я пробивалась к извозчикам через возмущающуюся на разные голоса толпу, усердно работала локтями и не обращала внимание на шипение и ругательства вслед. На меня косились — разодранное снизу платье, накидка без верхних пуговиц и растрепанная прическа как‑то не соответствуют образу благополучия в глазах окружающих. Возможно, именно поэтому извозчик попросил показать деньги, и только после этого согласился ехать. Шоколадку пришлось оставить в городской конюшне, перед отъездом отправлю письмо в особняк герцога, чтобы ее забрали.

Обычно я любила смотреть в окно, но сейчас просто привалилась к спинке сиденья и закрыла глаза. Меня по — прежнему знобило: пусть в городе мороз не настолько сильный, зато сказывались усталость и перенапряжение. Казалось, уехала отсюда я целую вечность назад, а ведь прошло немногим больше недели. Верится с трудом, учитывая то, насколько изменилась моя жизнь. Как изменилась я сама.

Оказавшись перед дверью дома, в котором провела последние несколько лет, я замерла. Это было словно вернуться из далекого — далекого путешествия, заморского, а быть может даже заокеанского, пережив множество приключений. Вернуться совсем другим человеком, чтобы понять, что в прежней жизни тебе места нет. Возможно поэтому я медлила, прежде чем взяться за дверной молоток. Медлила до тех пор, пока желудок не отозвался недовольным трубным урчанием, только после этого я постучала.

Как ни странно, миссис Купер открыла почти сразу, словно ждала. Охнула, увидев в каком я виде и невольно пригладила свои серебряные волосы, собранные в пучок на затылке.

— Потом, — хрипло прошептала я. Горло пекло то ли от жажды, то ли просто застудила. — Потом все объясню. Эмма, накормите меня, пожалуйста.

Она открыла было рот, но я уже прошла в гостиную: не раздеваясь и не оборачиваясь. Не сразу поняла, что не так, и только уловив знакомый запах мятных сигар, остановилась, как вкопанная.

Де Мортен устроился на диване с таким видом, словно проглотил ежа. Или сел на него, без разницы. Заметив меня, поднялся, и всколыхнувшуюся в сердце глупую радость мигом вытеснил страх. Он посадит меня под замок! В лучшем случае. А в худшем — отдаст Фраю! Особенно после того, что я устроила.

С завидной для уставшей и голодной особы прытью я рванула в холл, распахнула дверь, нырнула в спасительную темноту улицы, но не успела даже спуститься с крыльца. Меня обхватили за талию и втащили внутрь. Я брыкалась, извивалась, пыталась вырваться, но куда мне сладить с его силищей. В отчаянии я завопила так, что собственный истошный визг оглушил даже меня.

Рука де Мортена немедленно запечатала мне рот, а я изо всех сил вцепилась зубами ему в ладонь и приглушенно пискнула — моя немедленно отозвалась отражением его боли. Дальнейшее больше напоминало бои без правил, он порывался перехватить мои руки, а я судорожно отмахивалась, как если бы оказалась в туче ос. Что‑то царапнуло запястье, я наступила ему каблуком на ногу, взвыла, а потом меня спеленали, то есть накинули на голову мою же накидку, завернули в нее и плотно прижали к себе.

— Да угомонитесь вы уже наконец!

Винсент втащил меня обратно в гостиную и силком усадил на диван, стянул с головы импровизированный мешок. Теперь я оказалась к нему лицом, и увиденное мне совсем не понравилось. Во взгляде де Мортена словно тлели угли, это точно не было отблеском пламени в камине. Его руки продолжали сжимать мои плечи, словно металлические тиски.

— Думали, что я вас не найду?

— Что, и помечтать нельзя? — я тряхнула головой, от чего прическа окончательно приказала долго жить, с вызовом посмотрела на него. — Ну нашли! И что теперь?

На самом деле мне хотелось выть от отчаяния, потому что поездка к деду ускользала от меня с каждой минутой. А этому монстру наплевать, что я могу потерять близкого человека и даже не увидеть его в последний раз! Хотя ему в принципе на все наплевать. И на всех, кроме собственной попранной гордости и великовозвышенной персоны. Если вокруг него не плясать, изредка припадая к ногам господина, чтобы облобызать ботинки, то все — вы враг номер один!

Винсент оглядел меня с ног до головы и сдвинул брови. Конечно, он заметил разорванное платье и сделал свои выводы.

— Вам мало того, что случилось в театре? — Де Мортен склонился так низко, что я почувствовала запах мяты, встряхнул меня, как куклу.

Он говорил про змею, но она‑то как раз меня и не беспокоила. Может, я ее плохо кормила, и она скоро вообще сдохнет. Хорошо бы, потому что другой повод для беспокойства был не менее весомым: несмотря на все случившееся я больше не могла его ненавидеть. Совсем недавно эта ненависть придала мне сил, помогла выжить. Сейчас ее не стало, и я не представляла, что с этим делать дальше.

— Чего можно ждать от женщины, которая все время убегает?

— А чего можно ждать от мужчины, по сравнению с которым паровоз — кладезь чувств? — Я сжала руки в кулаки. — Я попросила у вас прощения за все, что натворила. Потому что искренне об этом сожалею. Вам решать, что с этим делать. А теперь отпустите меня. Я хочу есть и спать.

— Вы попросили прощения, а затем сбежали! Да я перетряс весь Лигенбург, чтобы вас найти! Где вы вообще были?

Тон его по — прежнему оставался жестким, тем не менее Винсент разжал руки и отступил на шаг.

— На вокзале, в ломбарде, в какой‑то придорожной ночлежке и у отца. — На последнем голос предательски сорвался, я подтянула к себе диванную подушечку, обняла ее и уставилась на пламя, танцующее в камине самый древний танец мира.

— Только в обратном порядке.

Надеюсь, у миссис Купер есть ветчина. Умираю хочу ветчины!

Винсент неожиданно нежно обхватил ладонями мое лицо и заставил посмотреть на себя. Голос его прозвучал зловеще.

— Это сделал ваш отец? Если он причинил вам боль…

Мне захотелось пнуть его под коленку. Ведет себя так, как ни в чем не бывало. Как будто меня похитили злобные гномы, а он прискакал спасать на белом единороге. Как будто не он бросался угрозами и жестокими словами в Мортенхэйме. Как будто не он заявил, что я буду сидеть под замком до конца дней своих, ну или пока они с гением дедукции по имени Фрай не выведут коварного заговорщика на чистую воду. То есть в перспективе до седых волос. Даже не пришлось выколупывать обиду со дна души, она сама всплыла и булькала болотными пузырьками.

— Это сделала я. Мне нужно было переночевать, а хозяин хотел раздеть меня до панталон. В переносном смысле, — поспешно добавила я, понимая, что сейчас придется выслушивать очередную порцию угроз по поводу уже получившего свое хозяина ночлежки. — Пришлось импровизировать. Винсент, ради всевидящего, я хочу есть! Устроите свой допрос позже, потому что сейчас у меня вызывает гастрономический интерес даже ваш галстук.

Во взгляде де Мортена сверкнуло раздражение, но спорить он не стал, поспешно вышел из гостиной — я услышала голос миссис Купер — и так же быстро вернулся. Даже в моем доме он умудрялся вести себя как хозяин. У меня почти не осталось сил сопротивляться, но когда Винсент подхватил меня на руки и понес наверх, я сразу пришла в себя.

— Где ваша спальня?

— Вы хотели сказать, столовая?

— Я сказал, что хотел.

— Вы не будете против, если я откушу вам ухо?

Он посмотрел на меня так, словно сомневался в моем рассудке. Впрочем, и я сама сейчас в нем сомневалась. От голода сводило желудок, а от обиды сердце. И ведь для него в самом деле ничего не произошло, все в порядке вещей. Подумаешь, обозвал предательницей. Равно как и залепил влюбленной девчонке в лоб, что для него брак — всего лишь союз по расчету. Ерунда! Так было в его мире, и так будет всегда.

— Отпустите меня, — неожиданно хрипло сказала я, чувствуя, как изнутри поднимается волна отчаянного гнева вместе с непролитыми в Мортенхэйме слезами, — немедленно! И не смейте больше трогать. Вообще никогда, слышите?!

Я рванулась, вывернулась из его рук и только чудом не распласталась на ковровой дорожке в коридоре — Винсент успел меня поддержать, но я отшатнулась.

— Вы… вы жестокий, бессердечный тип! Вам нет никакого дела до чувств других людей. Разбрасываетесь помощью и расположением с герцогского плеча, когда вам угодно, а когда неугодно, тыкаете носом в лужу, как провинившихся котят. Я извинялась за то, что сбежала от вас, но если бы не сбежала, вы бы превратили меня в куклу на каминной полке, и первым бы от нее отвернулись. Скажете, неправда? Да вас ко мне потянуло только потому, что я сразу не рухнула подобно остальным девушкам к вашим ногам.

Горло, которое и так саднило, теперь горело огнем. Я отступала от него и надеялась только на то, что он сейчас развернется и уйдет, и я никогда в жизни больше его не увижу!

— Вы заявили, что я играла с вами, но никогда в своей жизни я не была более искренней, чем в тот день! Решили меня наказать за то, что я посмела обратиться не к вам, а к другому человеку? Но я не ваша собственность, Винсент, и я не сделала ничего плохого. Я хотела помочь, но вам не нужна моя помощь. Вы ведете разговоры с Фраем за закрытыми дверями, до меня долетают только их обрывки. Считаете, что я должна просто сидеть на месте и ждать очередной вашей милости?

Я перевела дух и сделала еще несколько шагов назад. К счастью, спальня, которую он так искал, была поблизости. По его лицу сложно было что‑либо понять, но я и не хотела ничего понимать. Хотела только, чтобы он оставил меня в покое, поэтому сейчас бросилась к двери. Засова в моей комнате нет, но если успею повернуть ключ — он меня уже не достанет!

Я совсем забыла, что на стороне Винсента магия — как еще объяснить то, что мне не удалось даже сдвинуть дверь? Де Мортен быстро настиг меня, схватил за плечи и развернул лицом к себе. Я зажмурилась, ожидая жестокой расплаты за оскорбления Его Светлости, но расплаты не последовало.

— Вам не кажется, что мы друг друга стоим? — сухо произнес он. — Потому что разгадать ваши замыслы мне не под силу.

Я приоткрыла один глаз. Потом второй.

Винсент смотрел так, что дышать получалось через раз, сердце колотилось с бешеной скоростью.

Моя беда в том, что все мои замыслы в последнее время сходились на нем. Вон даже змея перестала изображать ядовитый плющ, спит себе тихонечко и никого не трогает: это ли не доказательство, что я перестала противиться его воле?! Если бы не угроза семье де Мортена и тень подозрений Фрая, я бы и думать забыла о заклятии. Но он, похоже, считает иначе.

— Мне нужно уехать. Дедушка умирает.

По лицу Винсента скользнуло изумление, смешанное с сочувствием.

— Поговорим об этом, когда вы поедите и отдохнете.

Видимо, сейчас я и впрямь выглядела не лучшим образом, раз де Мортен не пожелал сразу устроить мне взбучку. Как бы ни было велико искушение рухнуть на кровать и есть прямо там, из вредности я обошла его и спустилась на кухню, где миссис Купер уже собрала на поднос восхитительно пахнущие сэндвичи с сыром, ветчиной, томатами и листьями салата — вот оно, счастье — а в глубокой тарелке на столе дымился горячий бульон. Позабыв обо всем на свете, я бросилась к еде, но Эмма перехватила меня по дороге и мягко развернула к рукомойнику, дождалась, пока я смою грязь дорог, и только после этого отступила в сторону.

— Его Светлость просил, чтобы я принесла еду в вашу комнату.

— Пфевать мне на Ефо Сфетфость, — сказала я, поглощая сэндвич с такой скоростью, которой мог позавидовать оголодавший шахтер Загорья. — Это мой фом, и я фелаю фее, вто хофу.

Да — да, меня учили, что разговаривать с набитым ртом невежливо, но я не могла остановиться.

Миссис Купер пододвинула мне стул, мягко усадила и избавила от пострадавшей накидки. В глазах ее застыл немой вопрос: она явно хотела знать, что же со мной произошло, но отнюдь не из праздного любопытства — волнение в глазах экономки было искренним. Пообщаться нам была не судьба: в коридоре раздались шаги, а спустя миг Винсент уже прошел на кухню, скрестив руки на груди.

— Хотите поговорить сейчас? Хорошо. — Он сдвинул брови и наблюдал за тем, как я пью бульон, миссис Купер же испарилась под его взглядом, как вода с раскаленной плитки, в считанные секунды и незаметно. — Граф Солсбери живет слишком далеко, чтобы я мог позволить вам поехать к нему.

— Из‑за того, что у меня есть любовник, и я должна сидеть взаперти? — Я хрустнула салатным листом. — Не беспокойтесь, любовника я с собой не возьму, так что все будет в порядке.

— С вашим любовником я уже побеседовал. Он уверяет, что вас не видел.

Ну разумеется! Первым делом отправился к Рину, чтобы удостовериться, что тот не утешает меня в своих объятиях вопреки смертельной опасности противпрелюбодейского заклятия. Я с трудом удержалась от желания запустить в де Мортена миской с кипяточным бульоном. Остановило только то, что моему желудку оно сейчас нужнее, чем самолюбию.

Винсент подошел ко мне и присел на соседний стул.

— Покажите змею.

Обидно было до невозможности. Обидно и больно.

— Любуйтесь! — я сунула ладонь со скукожившимся червяком ему под нос. — Как видите, смерть мне не грозит. По крайней мере, в ближайшие дни. Что еще придумаете, чтобы приказать мне сидеть в комнате?

Винсент сжал мое запястье, пристально рассматривая змею, бросил на меня странный взгляд, который я не смогла разгадать.

— Я не могу вас отпустить, — уже мягче произнес он, погладил мою ладонь. — И вы это прекрасно знаете.

Я отдернула руку и отложила недоеденный бутерброд. Не знаю, что меня доконало, то ли известие про деда и про ложь Себастьяна, то ли поведение отца, то ли очередной собственнический жест Винсента. Я закрыла лицо руками и разревелась. Плевать, что обо мне подумают! Пожалуй, стоило за него выйти и испортить ему жизнь, только ради того, чтобы он от меня отвязался! Жила бы в Мортенхэйме, ночами выла на пару с загадочным Нечто, которое чуть не проломило мою стену, а днем вышивала крестиком и ходила с поджатыми губами, как герцогиня. Впрочем, почему как. Тогда я и была бы герцогиней. Эта мысль спровоцировала новый поток слез и жалости к себе — ну а что, я ей давно не предавалась, имею право! Не хочу я быть герцогиней! Я вообще ничего не хочу, только дедушку обнять!

Я оказалась на коленях Винсента раньше, чем смогла это осознать. Он обнимал меня, поглаживал по спине, укачивал, как в тот день, когда нарисовал на моей ягодице бабочку. Только к чему все это? Все равно я для него всего лишь забавный домашний зверек или что‑то вроде. Да и напоминали эти объятия совсем о другом человеке: мужчине, которого я придумала… дважды. И которого в природе не существует.

Поскольку съедено было много, очень скоро к слезам присоединилась икота. Наверное, со стороны это смотрелось дико: взрослая девица рыдает как ребенок, у которого отобрали игрушку. Тем не менее я ничего не могла с собой поделать. Только один раз толком разлепила глаза, чтобы увидеть на его ладони следы от своих зубов и сдавленно пробормотать:

— Я вас покусала.

— А я вас поцарапал.

Он обвел пальцами припухшую красную полосу на запястье, появившуюся после битвы в холле. Собирающаяся зарыдать еще горше, я притихла. Причиной тому была бабочка, а точнее, близость, напомнившая мне о ней.

— Вы обещали мне у… ик… ступку, — заявила я настолько решительно, насколько это вообще возможно с красными глазами и распухшим носом. — Я должна быть с ним, как вы не понимаете?!

Винсент молчал долго.

Если он сейчас откажется от своих слов, клянусь, я никогда с ним больше не заговорю! Никогда и ни за что! Пусть даже все змеи мира соберутся меня душить.

— Я поеду с вами.

От неожиданности я даже икать перестала.

— В Вайд Хилл? Но у вас же дела королевские, всякие законопроекты и реформы.

— Я обещал вам уступку, я исполню обещание. Вы чем‑то недовольны?

— Нет, но…

— Тогда жуйте сэндвич.

Я глубоко вздохнула и потянулась за сдвоенными половинками хлеба, лежащими на тарелке. Какая мне в самом деле разница? Хочет ехать со мной — пусть едет. Главное, я увижу дедушку.

В ночь на среду снова выпал снег, и природа смягчилась. Морозы отступили — с улицы, но не от сердца. Я вздохнула, поправила шляпку и застегнула накидку. К счастью, у меня было время обо всем поразмыслить, потому удалось немного остыть и больше не хотелось трясти Себастьяна, как грушу, пока правда не посыплется переспевшими плодами. Справедливо рассудив, что попасть к нему без скандала не светит — женщинам на территорию Мэйсфорда так просто было не пройти, я написала братцу записку с просьбой о встрече, и он ответил согласием.

Собираясь выходить, я крутилась перед зеркалом, а на душе скребли кошки. Во — первых, теперь за домом постоянно следили двое представительных господ. Только на таких условиях мне было позволено остаться в Лигенбурге и избежать очередного переезда к дружелюбно настроенному Гиллу. Во — вторых, отношения с Винсентом оставляли желать лучшего. К счастью, я не заболела, исцеляющая сила узоров армалов сразу заставила позабыть и про режущую боль в горле и про озноб. В тот вечер нестерпимо хотелось попросить де Мортена остаться, но гордость не позволила. Посему мои благодарности были приняты как само собой разумеющееся, после чего Винсент уехал.

Чтобы на следующий день появиться снова. Мне только что доставили часть вещей из Мортенхэйма и билеты, которые я рассматривала почти с детским восторгом. Такие билеты я держала в руках впервые — с золотистым тиснением узора: стрела, растянувшая стенку кольца наподобие тетивы лука, пронзала драгоценный камень, под ним витыми буквами проходила вязь названия. О поезде «Стрела Загорья» ходило множество слухов — в частности, что он проходил через Загорье, Энгерию и Вэлию всего за четыре с половиной дня. Невиданная скорость! Пустили «Стрелу» несколько месяцев назад, простым людям попасть на нее было невозможно, так что здесь мне действительно повезло: обычными поездами, а уж тем более почтовыми каретами или дилижансами я добиралась бы в разы дольше.

— Отправляемся в пятницу. Я как раз закончу с делами. — Винсент пристально взглянул на меня. — Выезжаем в обед, к полудню следующего дня уже будем в Вайд Хилле. Навещать вас на неделе я не смогу. Надеюсь, никаких больше сюрпризов не последует?

После такого облачко благодарности, парившее под потолком, набрякло обидой и сползло к ногам. Да, я далека идеала, но сколько можно обращаться со мной, как с нашкодившей девчонкой?!

Винсент остался на ужин, и в целом вел себя так, словно ничего не произошло, между тем как для меня изменилось слишком многое. Если раньше желание завалить Его Непробиваемую Светлость на первую попавшуюся поверхность вызывало у меня ярость и раздражение, то сейчас я понимала, что скорее поцелую Гилла, чем его. Обида засела глубоко — не столько на жестокие слова, сколько на нежелание их признавать. У меня, по крайней мере, хватило сил извиниться, ему же вообще все безразлично. И на попытки поговорить о прошлом, и на мое раскаяние. Единственной пользой от нашей встречи стало письмо, которое я написала Лавинии с просьбой не оставлять Арка в гордом одиночестве надолго: даже не представляла, что мой «побег» настолько затянется.

Я шагнула к двери в тот самый миг, когда стук дверного молотка разорвал тишину и эхом разнесся по дому. Странно, кто это к нам пожаловал в такое время?

— Миссис Купер, не беспокойтесь!

Вообще‑то по всем правилам этикета мне нужно было вернуться в гостиную, дождаться, пока гостя проводят ко мне, но я и так уже опаздывала. Поэтому просто потянула дверь и оказалась лицом к лицу с Рином. Точнее, лицом к груди, потому что он возвышался надо мной, сжимая в руках шляпу. Удивление отразилось в его глазах лишь на миг, а потом по лицу расползлась счастливая улыбка.

— Луиза! Ты вернулась!

Я не сразу поняла, что не так. Впрочем, неудивительно: в образ идеальной внешности Рина закралась одна маленькая деталь, которую я при всем желании просто не могла представить. Под правым глазом у него расцвел здоровенный кровоподтек — лилово — сиреневый, с желтизной.

— Рин, что с тобой случилось?!

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить.

— Что… Ах, это. — Он нахмурился. — Я по — мужски пообщался с твоим благодетелем. Он упирал на то, что я тебя прячу, а я посоветовал ему катиться туда, откуда приехал.

Я лишилась дара речи. Когда до меня дошел смысл его слов, пришлось закусить губу. Сильно и больно, потому что уголки собирались приподняться в улыбке.

Луиза, это не смешно! Де Мортен поставил Рину синяк под глазом, а ему в театре играть. Винсент — бессердечный злюка, а этот мужчина тебя ни разу не обидел и относился как к хрустальной. Но он… сказал Винсенту, чтобы катился туда, откуда приехал?! Сказал это злому Винсенту. Очень злому Винсенту!

Нельзя смеяться. Смеяться нельзя… Это просто помешательство какое‑то!

Плохая, Луиза, плохая! Фу!

Я свела руки за спиной и щипала себя за запястье.

Арк остался один во враждебном Мортенхэйме. Ну ладно, не один. Зато ты под заклятием. И Винсент тебя ни во что не ставит.

Последнее сработало.

— Ужасно. Просто ужасно, — сказала я и прижала ладони к щекам. Мы по — прежнему стояли на пороге. Я так и не предложила ему зайти. — В смысле… я ужасная хозяйка. Проходи, пожалуйста.

Он шагнул на порог и остановился в нерешительности, словно не зная, как себя вести дальше.

— Я приехал к миссис Купер, чтобы узнать, как проще с тобой увидеться. Ты насовсем вернулась или куда‑то собираешься?

— Я собиралась на встречу с братом.

— Я о другом спрашивал.

— Я знаю.

Назревал серьезный разговор, и я потянула ленты шляпки, но Рин перехватил мою руку.

— Давай лучше пройдемся.

На улице было свежо. Небо по — прежнему хмурилось, зато стало теплее. Начало зимы в этом году отметилось на редкость суровыми морозами и перепадами погоды, что для Лигенбурга вообще из ряда вон. Мы миновали несколько арок дворов, свернули на проспект и тотчас окунулись в суету центра, по которой я первое время так отчаянно скучала.

Между невысокими зданиями с выступающими балконами протянулась длинная улица с разбросанными по ней почтовыми ящиками, строгими рядами фонарей и витринами многочисленных магазинов с рекламными вывесками. Вдалеке, над крышами, виднелся купол Венайского собора. Мимо сновали мальчишки- разносчики газет, проезжали экипажи — наверху торчало столько человек, что невысокие бортики выдерживали лишь каким‑то чудом, да и нижние этажи были загружены не меньше. Частные и более дорогие экипажи встречались реже, но все же я насчитала несколько штук. Мы прошли в полном молчании должно быть целый квартал, пока я все‑таки решилась заговорить.

— Спасибо за то, что согласился помочь отцу.

— Не за что, — он пристально посмотрел на меня. — Поэтому я тебя и искал.

Мне было настолько не по себе, насколько это вообще возможно. Я привыкла, что в моей жизни был Вудворд, и что наши долгие отношения никак нельзя назвать серьезными. Я привыкла к свободе в чувствах — попросту говоря, привыкла обходиться без них, и к тому, что могу свободно флиртовать с красивыми мужчинами, но теперь все это отошло в сторону, стало ненужным. Игры закончились, за кулисами все по — другому. Гораздо ярче, откровеннее и больнее.

— Я не выйду за тебя, Рин.

— Мы обсудили условия. Он получит деньги на возрождения поместья и земель, и частично — на погашение долгов, — Рин рассматривал идущую впереди семейную пару с ребенком. Голоса людей, цоканье копыт, ржание лошадей и крики возниц сливались в единый гомон.

Он не расслышал или не хочет об этом говорить?

— Рин…

— Если дела у него пойдут, я помогу ему встать на ноги, но если он сыграет хотя бы еще одну партию, наш разговор продолжится в суде.

— Ты слышал, что я сказала?

— Ты знаешь, что сейчас на площади ярмарка? Можем сходить туда.

— Нам нужно поговорить. О нас.

— Демон, я и позабыл, что ты встречаешься с братом! Прости.

Я остановилась, и ему пришлось последовать моему примеру. Мы отступили к посудной лавке, на витрине которой были выставлены невероятно красивые сервизы ручной работы.

— Ты не должна ничего объяснять. Я сделал тебе предложение, ты отказалась. Все просто.

Он хмурился и смотрел куда угодно, только не на меня.

— Ничего не просто. Для меня — не просто. — Я взяла его руки в свои и все‑таки заглянула в глаза. Надеюсь, мои провожатые не передадут это де Мортену. А если и передадут, я все равно не откажусь ни от этих минут, ни от своих слов. — Когда мы с тобой разговаривали в последний раз, все было по — другому.

— Луиза, с того дня и месяца не прошло.

Я не кривила душой. В тот день, в парке, не было и намека на то, что я чувствовала сейчас. А если и был, я оказалась слишком слепа, чтобы его разглядеть.

— Для меня прошло гораздо больше времени.

Восемь лет. Я прожила все то, что пыталась оставить в прошлом, и прочувствовала все, от чего так глупо пыталась убежать.

— Что ж… Наверное, мы больше не увидимся, — в голосе Рина слышалась боль, боль плескалась в его голубых глазах, и она же застыла в его с силой сжатых кулаках — я чувствовала его напряжение ладонями, как если бы оно перетекало в меня. Хотела сказать, что это не так, но одернула себя раньше. В моей жизни и так было слишком много самообмана. Да и Рину оно тоже ни к чему.

— Спасибо тебе, — тихо произнесла я, он коротко кивнул и быстро зашагал по улице. Вскоре его мощную фигуру поглотила сгустившаяся на перекрестке толпа.

Я стянула перчатку и погладила змейку, свернувшуюся на ладони. Несмотря на то, что мы с Винсентом даже не жили под одной крышей, она не выросла ничуточки, а сейчас только недовольно заворочалась, словно шипя: «Чего тебе надо‑то? Дай поспать спокойно!»

Не знаю, что с ней творится, но говорить об этом с де Мортеном буду не раньше, чем мы сядем на поезд или даже когда окажемся в Вайд Хилле. А то еще передумает, чего доброго.

Неожиданно дверь в лавку распахнулась, отозвавшись звоном колокольчика, оттуда выскочил недовольный хозяин и принялся подметать снег, явно намереваясь отогнать меня от витрины. Тут только я вспомнила о времени. И о Себастьяне.

Мы договорились встретиться в Милоутском парке. Раскинувшийся в самом сердце столицы, он представлял собой одно из самых красивых мест Лигенбурга. Центральная аллея широкой расчищенной лентой расстелилась между припорошенных снегом газонов. Скамейки, столь востребованные в теплое время года, сейчас пустовали, но здесь все равно было людно, даже несмотря на будний день. В конце аллеи уже установили огромную ель, разукрашенную домиками, шарами, колокольчиками, игрушечными полосатыми леденцами, гномами, блестящими бусами и разноцветными переливающимися гирляндами.

Настроение у меня было отнюдь не праздничное. Я заметила дожидающегося меня братца и поспешила к нему. Он зябко кутался в пальто и выглядел очень недовольным.

— Как тебе удалось вернуться в Лигенбург? — Он никогда не отличался загаром, но сейчас даже привычный румянец не заливал его щеки. — Неужели Его Светлость тебя отпустил?

Искушение выложить все и сразу было велико. Все дело в наследстве. В наследстве, о котором я даже не подозревала, но о котором знала вся моя семья. Из‑за наследства Себастьян лгал мне в лицо. Из‑за наследства я могла потерять родного человека, даже не простившись с ним. Не разругайся мы с Винсентом, дедушка умер бы, а я бы узнала об этом в письме, с фальшивым сочувствием Глории.

— Я сбежала.

Лицу братца могла позавидовать даже свежевыбеленная стена. Он схватил меня за руку.

— Но как же заклятие? Он помог избавиться от него?

— Нет. — Я отняла руку и кивнула в сторону катка. — Прогуляемся?

— Нет?! — пальцы Себастьяна слегка дрожали, но он все‑таки подставил мне свой локоть: воспитание не позволило ему поступить иначе. — Лу, зачем ты позвала меня? Я вряд ли могу тебе помочь…

Меня и саму чудом не трясло. Нахлынуло странное ощущение. Из тех, что бывает, когда просыпаешься посреди ночи и обнаруживаешь, что за тобой подглядывают. Вроде ничего страшного, но как‑то мерзко становится.

Крики отца до сих пор стояли в ушах, теперь я отлично понимала, каково Винсенту

— знать, что кто‑то из его близких передал кровь в руки врагов. Передо мной стоял мальчишка, с которым мы вместе распаковывали подарки, вместе лазили на чердак и вместе получали взбучки. Но я больше не могу ему верить. Ни единому слову.

— Лу?

Я вздрогнула и вернулась в реальность.

— Мы сильно поссорились, — заявила, ни к кому не обращаясь, — и я уехала. Не знаю, что мне делать дальше, но в Мортенхэйм возвращаться не хочу. Не могу. Это выше моих сил.

Когда не знаешь, что сказать, говори правду.

Мы шли по аллее, но Себастьян все время отставал на шаг или два, создавалось ощущение, что я его за собой тащу. Весьма тяжелое, надо сказать. Это с виду он выглядит хрупким, сейчас же я словно волокла пару сотен фунтов.

— Лу, зачем ты это сделала? Снова! Его Светлость разозлится!

— Он все время злится, — я отмахнулась, — одним разом больше, одним меньше. К тому же, я давно собиралась навестить деда.

Братец резко остановился, и меня дернуло назад. Я встретилась с ним взглядом, на лице Себастьяна читался неприкрытый ужас. В отличие от его слов, страх этот был настоящим. Ведь если я поеду к деду, правда откроется, и не видать им наследства. Несмотря на всю витиеватую ложь и прочие старания.

— Ты хочешь поехать к графу? — спросил он, слегка заикаясь. Казалось, эта новость его так потрясла, что он напрочь забыл про Винсента. — Сейчас не лучшее время для путешествий.

— Почему? Как раз есть время до зимних праздников, потом поезда будут перегружены, — продолжала щебетать я. — К тому же, когда де Мортен меня найдет, мне будет не до поездок, а я хотела попросить за отца, помнишь? Деду писать о таком бессмысленно, зато в личной беседе, возможно, получится его убедить.

Я погладила Себастьяна по щеке.

— Не могу спокойно спать, зная, что вы оказались в таком положении.

Братец вздрогнул и тут же опустил взгляд, рассматривая подол моего платья.

— Когда ты уезжаешь?

Наверное, подсознательно я все еще надеялась услышать правду. Пусть даже самую горькую. Увы, как бы ни была сладка глазурь самообмана, под ним скрывается лишь гнилая сердцевина.

Я расправила складки накидки и взглянула на Себастьяна в упор.

— В пятницу утром. Я встречалась с отцом, Себ. Почему ты мне солгал?

Он судорожно сглотнул, открыл было рот, но тут же закрыл его. Потом снова открыл и снова закрыл. Игра в выброшенную на берег рыбку могла продолжаться до бесконечности, и я хлестнула его по щеке — легонько, чтобы пришел в себя.

— Я же говорил, что мы не хотели тебя расстраивать… Матушка попросила не говорить, — быстро забормотал он, — пока она не поднимет на ноги графа. Ты знаешь, что она разбирается в травах и лекарстве. И ему действительно становится легче…

— Отец сказал, что дед при смерти! — рявкнула я так, что проходивший мимо джентльмен вздрогнул и неодобрительно покачал головой, а братец попятился. — И тебе лучше расстроить меня прямо сейчас, рассказав всю правду. Видишь вон тех джентльменов? — я указала в сторону сопровождающих. — Они тоже очень заинтересованы во всей этой истории. Выбирай, с кем хочешь побеседовать.

Братец бросил затравленный взгляд на моих гвардейцев, побагровел, снова побледнел, раскрыл рот, но вместо ответа вдруг отскочил и к моему изумлению ринулся мимо степенно прогуливающихся господ с недопустимой для джентльмена прытью. Он даже не остановился, чтобы поднять шляпу — цилиндр, которая соскочила с головы.

Как же это похоже на Себастьяна! В детстве, когда над нами нависала угроза серьезного наказания, он всегда ныл, что это я его подговорила и обещала, что ничего страшного не случится. Интересно, Глория тоже ему обещала, что ничего страшного не случится?

Подавив холодную ярость, я молча смотрела вслед улепетывающему братцу, а потом осторожно подобрала юбки и степенно направилась к выходу. На меня смотрели с интересом. Должно быть, строили догадки, что такого могла сказать хрупкая молодая особа не менее хрупкому молодому человеку, от чего тот помчался от нее со скоростью, достойной горного крикуна, увидевшего охотника: то ли замуж предложила взять, то ли денег в долг попросила. Вообще‑то я не собиралась его так пугать, просто вышла из себя и немного перегнула палку.

Что ж, в Вайд Хилле мне предстоит непростая беседа с Глорией. Потому что ее трогательная забота о «моем душевном благополучии» и собственном благосостоянии перешла все допустимые границы.

Центральный вокзал Лигенбурга по красоте заметно превосходил Северный. Сквозь огромные арочные окна и высоченный стеклянный потолок лился солнечный свет. Южные растения в кадках были разбросаны по всему зданию: они стояли у касс, у фонарей, даже у газетных киосков и кафе. Лестницы с коваными решетчатыми перилами уводили на второй этаж, где стояли диванчики для желающих отдохнуть в ожидании поезда.

Мы приехали, когда поезд уже был подан, поэтому я успела лишь мельком взглянуть наверх, направляясь под руку с де Мортеном к вагону. Паровоз застыл внутри вокзала исполином: черное чудовище со вздымающимися ввысь трубами, за ним растянулись темно — синие вагоны — если пробежать от начала и до конца состава, можно запыхаться. На каждом — золотая эмблема стрелы, пронзающей кольцо с драгоценным камнем, символ богатства и роскоши.

— Говорят, на этом поезде едет загорский князь, — донеслось до меня. Молоденькая леди шла под руку с какой‑то представительной особой, должно быть матерью. Заметив мой взгляд, дама вздернула нос и быстро потащила дочь по перрону. Вне всяких сомнений, за подобную несдержанность отчитывать девушку будут долго и нудно.

— Это правда? — я взглянула на Винсента.

— Возможно.

Винсент молча подал мне руку, чтобы помочь подняться на подножку, и я так же молча ее приняла.

— Мое купе в соседнем вагоне.

Да хоть в паровозной трубе!

Удивительно, но вход в купе оказался не с перрона, а изнутри. Под ногами — начищенная ковровая дорожка, на стенах картины, проход освещен настенными светильниками… Никогда раньше не видела таких диковинных поездов!

Багаж дожидался меня за деревянными дверями, насыщенный вишневый цвет которых напомнил о туанхэйских соснах. Они растут в Загорье, на склонах, за незаконную попытку срубить такое дерево могут отрубить руку. Или голову. Кому как повезет.

Купе предстояло разделить с компаньонкой. Женщина приехала с де Мортеном и познакомили нас только в экипаже, по дороге на вокзал. С каким удовольствием я взяла бы с собой Эмму! Но миссис Купер оставалась смотреть за домом, к тому же, Винсент настоял, что поедет именно эта особа: высоченная, прямая как палка со стянутыми в пучок волосами и цепким взглядом. Миссис Эплгейт здорово напоминала Терезу, разве что цвет волос у нее был чуть ли не белый. Блондинкой ее назвать язык не поворачивался, но и седой — тоже. Светло — серые глаза казались почти бесцветными и холодными, как у рыб, весь ее облик напоминал о пуританской морали. Будь я чуточку помладше, она сошла бы за строгую дуэнью, но к несказанному моему счастью я уже вышла из возраста, когда ко мне стоит приставлять блюстительницу нравов.

Большую часть шикарного купе занимали две кровати, убранные фисташковыми покрывалами, в изголовье каждой висело по светильнику. Над ними на полированной деревянной стене — две картины. На одной художник изобразил загорский базар: яркое многоцветье фруктов, массивные украшения, торговцы, миниатюрные женщины с прикрытыми лицами, и мужчины в белых одеждах, на другой — бескрайний и пугающий пейзаж Теранийской пустыни, посреди которой застыл одинокий путник с двугорбым хаатумом.

Я подошла к зеркалу, висевшему как раз напротив столика у окна, миссис Эпплгейт присела на свою кровать и развернула газету. Вот уж не думала, что де Мортен одобряет женщин, которые читают газеты!

— А вы что думаете по поводу загорского князя? — Я стянула шляпку и расстегнула накидку: здесь было очень тепло.

— Ничего, миледи.

Голос у нее был сухой и холодный, как морозный ветер.

— Совсем ничего? Вас не волнует, что вы едете с ним на одном поезде?

— Меня мало что волнует.

Фу — ты ну — ты.

Невольная попутчица оказалась несловоохотлива, предпочитала разговаривать короткими фразами и исключительно по делу. Все мои попытки завести беседу сводились к однозначным ответам, не предполагающим продолжения, поэтому вскоре я прильнула к окну: поезд как раз тронулся, мимо проплывал вокзал. Некоторые дамы прижимали к глазам платочки, джентльмены застыли: кто со скорбными лицами, кто наоборот со счастливыми. Это же кого надо проводить, чтобы выглядеть как вон тот рыжий усатый мужчина? Он чуть ли не прыгал от счастья, хотя его жена явно опечалена.

Я устроилась за столиком, стянула перчатки и погладила атласную оливковую скатерть: ткань под рукой текла и переливалась. Чистая, без единой складочки. Поезд быстро набрал скорость, довольно скоро мы оказались на окраине. В городе снова потеплело, густой туман смешивался с фабричным дымом, образуя плотную завесу. Сквозь нее проступали черные трубы, угловатые очертания зданий и узенькие искореженные улочки трущоб со щербатыми мостовыми. Фигурки людей в темных и неприметных одеждах и грязные дворы мелькали перед глазами, постоянно сменяя друг друга, но оставаясь такими же серыми, холодными и грязными, словно картинки в поломавшемся калейдоскопе.

Я потянулась за книгой, которую захватила почитать в дорогу, и следующий час был посвящен тому, как главная героиня мучилась сомнениями: привлечь внимание героя и сообщить ему о своих чувствах, или же сохранить гордость. А тот никак не хотел замечать ее взглядов, полных надежды. Ну просто Фрай и Тереза!

Стук в дверь отвлек меня от терзаний персонажей. В коридоре стоял Винсент в темно — сером дорожном костюме.

— Приглашаю вас на ужин, — с улыбкой произнес он.

— Миссис Эпплгейт, хотите к нам присоединиться?

Та подняла голову и покачала головой.

— Благодарю, миледи, но я не голодна.

Я не могла сказать о себе того же, поэтому приняла руку де Мортена. Мы прогулялись сквозь вагоны, переходя из одного в другой — вот чудо‑то! Раньше пришлось бы идти по сырому и промозглому перрону, застывшему в зимних сумерках посреди леса вместе с домиком — станцией. Туман скрутил бы выбившиеся из прически пряди во вьюнки, и на входе в вагон — ресторан мои вихры торчали бы в разные стороны. Признаться, я была искренне рада, что поездка щедра на впечатления: вся эта суета отвлекала от тревоги и волнений за дедушку.

Вагон — ресторан тоже сиял роскошью. Настенные светильники разливали мягкий свет на обитые вишневым бархатом стулья, ковровую дорожку и белоснежные скатерти. Я незаметно косилась по сторонам, но ни одного загорского князя так и не обнаружила. Когда мы шли по проходу, мне казалось, что на нас смотрят все. Особенно пристально смотрел молодой темноволосый мужчина, напротив которого изваянием застыла его спутница: бледная, с опущенными взглядом, в строгом платье светло — серого цвета. Спасал его, пожалуй, только атлас, из которого оно было пошито, да еще жемчужная камея на скромном кружеве воротника. А вот мужчину ничего не спасало: в своем черном одеянии, с вьющимися волосами и поджатыми губами он походил на оголодавшего вурдалака, вставшего не с той ноги. Глаза его напоминали пустые медяшки, возомнившие себя золотыми — окружавшую его публику он созерцал с холодным презрением и тихим бешенством.

К счастью, наш столик располагался в самом сердце ресторана, а они сидели у дверей, недалеко от нас устроились два представительных джентльмена, судя по говору, вэлейцы, чуть подальше — мать и дочь, которых я видела на вокзале в Лигенбурге, а напротив — яркая темноволосая дама в роскошном зеленом шелке. На фоне нее даже я со своими рыжими волосами и в абрикосовом платье немного терялась.

— Расскажите, почему вы отправились к отцу? — Винсент передал мне тонкий лист меню, и теперь рассматривал свой.

— Потому что ему нужна помощь, — ответила, не поднимая глаз. — А еще хотела убедиться, что обвинения Фрая безосновательны.

— И какую помощь вы ему предложили? Берт не преувеличивал, ваш отец разорен. Наследство графа и титул спасут положение, только надолго ли?

Теперь я кожей чувствовала пристальный взгляд Винсента.

— Ваш отец игрок. Никто не может ему помочь, кроме него самого.

— Когда я сбежала от вас, он решил точно так же. Что я никчемная, что мое место на улице. Меньше всего мне хотелось бы ответить ему тем же. И еще меньше — чтобы моя семья оказалась на улице.

Я продолжала «изучать» меню, хотя мысли прыгали с ветки на ветку, как пушистохвосты. Я не помнила ни одного блюда из того, что проглядела.

— Иногда внимание близкого человека может многое изменить. И знание того, что до тебя кому‑то есть дело.

Для меня таким человеком стал дед. Именно он вернул мне веру в себя. По сути, он не сделал ничего особенного, просто сказал слова, которые помогали мне не раз и не два: «Ты просто запуталась. Спроси у себя, чего ты хочешь — и иди к этому». А я хотела жить замечательно. Иметь возможность выбирать самой. Хотела быть на виду. Хотела блистать. Хотела масок и перевоплощений.

После нашего разговора я начала ходить на пробы в театр и через два года смогла уволиться из семьи банкира, где учила одну нерадивую юную особу грамоте. Я получила маленькую роль лавочницы в популярном в то время спектакле. Роль, в которой меня заметили и с которой началась моя карьера.

— Внимание здесь не при чем. Особенно для мужчины. Либо ты берешь ответственность за свои поступки, либо обвиняешь всех вокруг. Предположу, что отец посчитал вас причиной его бед и не принял помощи. Иначе вы бы приехали в Лигенбург вместе.

Я вскинула подбородок и встретилась взглядом с темными глазами Винсента. В них не было ни тени насмешки, только спокойствие.

— Виконту не нужно сочувствие к его порокам. Дайте ему деньги, и тем самым подтолкнете к гибели.

— Вы правы, — просто сказала я и снова уткнулась в меню. Надеюсь, состав не сойдет с рельс, потому что я только что согласилась с де Мортеном. И надо бы уже выбрать хоть что‑нибудь и заткнуть себе рот, чтобы не начать говорить снова. О том, что несмотря на все, мой отец остается моим отцом, что я должна была хотя бы попытаться! И пусть все говорят что угодно, но в раздавленном и озлобленном человеке я видела того, кто держал меня на руках и рассказывал о маме, о своей любви к ней. Может быть, того человека больше нет, ну а если он все еще жив?..

Как бы там ни было, я сделала все, что могла. Теперь только отцу решать, какое будущее его ждет.

— Луиза, — позвал Винсент. — Виконт Лефер не заслуживает такой дочери как вы. Будь я на месте графа Солсбери, то оставил бы Вайд Хилл вам.

Я вздрогнула и теперь смотрела на де Мортена. Неужели они с Фраем знают? Знали все это время? Нет, вряд ли. Он не мог не сказать мне о том, что дед умирает и об измененном в мою пользу завещании. Просто так совпало.

— Вы всегда можете оставить мне Мортенхэйм, — я коротко улыбнулась, чтобы сгладить неловкость: нежданный комплимент зацепил то, что я все это время успешно запихивала поглубже. — Ну или свой дом в Лигенбурге, он тоже неплох.

Ответная улыбка Винсента заставила сердце забиться сильнее.

— Нужно было сказать раньше. Я помню о вашей независимости, но пусть это будет компенсацией за все пережитое по моей милости.

Он достал из внутреннего кармана бумаги и протянул мне.

— Закладная на дом.

Если бы Винсент влез на стол и выкинул несколько фривольных па в стиле танцовщиц кабаре, наверное, я и то бы удивилась меньше. Какое‑то время просто сидела, не в силах вымолвить ни слова. Потом сглотнула ком в горле, с трудом сдерживая готовые навернуться на глаза слезы.

— Зачем вы это сделали? — сердито спросила я.

— Думал, вы обрадуетесь. — Де Мортен положил бумаги на стол, так и не дождавшись пока я их заберу.

К нам подошел официант, Винсент диктовал заказ, а в моей голове словно обосновался бродячий цирк. По крайней мере, чехарда там творилась приблизительно такая же, а может статься, даже посерьезней. Де Мортен сказал, что это компенсация. Мой дом не дворец, но стоит немало. Гордость уговаривала схватить бумаги и разорвать на клочки, разум умолял принять подарок, потому что когда все закончится, идти мне будет некуда.

— Что желает миледи? — донеслось словно издалека. Я ткнула в первое попавшееся блюдо, напрочь позабыв о том, что по всем правилам приличия озвучить мой выбор должен был Винсент. Да плевать мне на правила приличия и на выпученные глаза официанта, который благодаря им сейчас напоминал камбалу. Стоило ему отойти, как я подалась вперед, потом откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и возмущенно уставилась на де Мортена.

— Ненавижу вас! — слова вырвались помимо моей воли, остановить их я не смогла. Не уверена, что это было именно то, что хотелось сказать и то, что я чувствовала, но так уж получилось.

— Пожалуйста. — Винсент кивнул и разгладил салфетку. Невозможный, непробиваемый мужчина!

Звон бокалов и приборов, голоса сидящих за столиками людей. Если бы можно было подняться и выйти отсюда, я бы это сделала, но выйти на полном ходу поезда… Нет, на такое я не способна. Даже если очень хочется спрятаться от этого непроницаемого взгляда, который смотрит прямо в душу. Интересно, что он там увидел?

— Что это вы на меня так смотрите? — я подозрительно прищурилась.

— Потому что мне нравится на вас смотреть. Я простил вас за то, что вы бросили меня у алтаря. А вы сможете меня простить?

Я изящно облокотилась о стол и подперла руками подбородок: на всякий случай, чтобы челюсть со звоном не ударилась о приборы. То‑то будет неловкость.

— Вы сегодня с утра измеряли температуру? Это серьезно или просто временное помешательство? Пока что тихое, но может перейти в буйное. Может, стоит вызвать целителя?

Я говорила, и не могла остановиться, потому что если замолчу, меня выкинет с этой карусели на пару с рассудком. И потом уже будет поздно. Окончательно и бесповоротно. Говорят, что поздно не бывает, пока ты жив, но в этом случае точно будет.

— Если я и помешался, то только из‑за вас.

— Помешались в каком смысле? Вы сможете ткнуть в меня вилкой, если разозлитесь?

Я спрятала руки под столом, потому что они предательски дрожали.

— Нет, Луиза, — негромко произнес Винсент. — Я говорю о помешательстве другого рода.

Подали аперитив, и это избавило меня от необходимости отвечать. Проще было сделать глоток и смаковать цитрусовый привкус с легкой алкогольной горчинкой, чем продолжать разговор с невозможным герцогом, который помешался и решил меня довести до помешательства. Если я сейчас позволю ему, а заодно и себе перейти эту черту, то повторение сцены в Мортенхэйме ничем хорошим для меня не закончится. Я не могу постоянно запихивать свое сердце в вазочку со льдом, потому что его снова и снова окунают в раскаленный металл.

Мы загадочно молчали, пока не принесли заказ. Официант поставил перед Винсентом ростбиф с жареными овощами и пудингом, передо мной — огромное блюдо, на котором лежали крохотные темные ракушки, залитые каким‑то светлым соусом с зеленью. Рядом он положил приспособление, отдаленно напоминающее пыточный инструмент, и крохотную двузубую вилочку.

— Что это? — спросила я, глядя на официанта, который застыл с перекинутым через одну руку полотенцем и бутылкой вина в другой.

— То, что вы заказали.

— А что я заказала?

— Виноградные улитки под сливочным соусом. Новинка сезона, веяние вэлейской кухни, миледи, — официант явно гордился, сообщая мне об этом. — Только — только появляются, но у нас их отлично готовят. Замечательный выбор.

Пока нам разливали вино, я задумчиво смотрела на Винсента, пытаясь представить, как и что мне предстоит есть.

— Щипцы для того, чтобы держать раковину, а вилка — чтобы доставать улитку, — подсказал де Мортен. — Странно, что вы не пробовали их в Вэлее.

Я смутно помнила, что что‑то такое мне действительно предлагали в одном из дорогих ресторанов, но я отказалась. Потому что мне показалось диким есть милые создания с усиками.

— Я знаю, для чего они, — из чистого упрямства возразила я. Хотя этот прибор по — прежнему напоминал мне что‑то, что в моем представлении используют подручные Фрая на своих допросах. А еще у них на усиках глаза. У улиток, не у подручных Фрая.

Мне как‑то расхотелось есть, я покосилась на тарелку, мило улыбнулась.

— Знаете, лучше оставлю их вам. Я правда не голодна.

Уголки губ Винсента подрагивали в тщетной попытке скрыть улыбку.

— Ешьте. Этим улиткам уже не помочь, а так их жертва хотя бы не будет напрасной.

— Вы жестокий человек.

— Но вы знаете, что я прав. Снова.

Я вздохнула и подтянула блюдо поближе. Надеюсь, потом меня не станет мучить совесть. Впрочем, сейчас меня больше всего мучила мысль, как бы съесть их так, чтобы они не вылетели прямиком из щипцов и не угодили в глубокое вечернее декольте яркой даме в зеленых шелках, которая, как назло, развернулась им прямо к Винсенту. Ладно, позориться так позориться!

Обошлось. Я съела всех пострадавших улиток, которые оказались весьма недурны в своем сливочном соусе, мысленно попросила у них прощения, и пообещала себе, что никогда больше не буду тыкать в меню пальцем. Мы с Винсентом даже мило побеседовали о винах и о том, как и с чем они сочетаются, временами я ловила на себе его пристальный взгляд, словно он хотел вернуться к разговору, прерванному до начала ужина, но я к нему не хотела возвращаться. Ни за что! Это значило бы, что мне придется думать о своих чувствах к нему, а я к такому не готова. Вот совсем. Хотя бы потому, что у нас просто нет будущего.

Когда мы закончили ужин, поезд остановился. Винсент предложил провести меня обратно в купе и немного прогуляться. Видимо, он с куда большим удовольствием пригласил бы к себе, но, к счастью, правила приличия никто не отменял. К счастью ли? Я была уже не так уверена, что смогу выдержать его близость и не оступиться.

Винсент наблюдал за мной, и мне хотелось думать, что он мной любуется. Холод зимней ночи не располагал к долгим прогулкам, да и остановка была не столь долгой, но по перрону мы бродили медленно, словно не хотели расставаться. Только гудок поезда заставил нас ускорить шаг. Де Мортен прижался губами к моим пальцам и согрел их дыханием.

— Доброй ночи.

Мне не хотелось уходить, но и стоять на перроне мы просто так не могли: проводник, застывший рядом, переминался с ноги на ногу и явно выражал обеспокоенность по поводу того, что мы все еще не заняли свои места.

— Доброй ночи, — я улыбнулась, перед тем как он помог мне подняться.

Оказавшись в купе, я приникла к запотевшему окну, провожая его взглядом, и тут только вспомнила про миссис Эпплгейт. Она с непроницаемым выражением лица доедала пирог, в кружке дымился чай. Какое‑то время мы сидели молча, на сей раз поменявшись местами: я порывалась читать под светильником, она смотрела в темноту на проносящиеся мимо пейзажи. Я не могла выкинуть из головы то, что произошло в ресторане. Бумаги на дом лежали под моей накидкой и только чудом не прожгли в ней дыру. Закладная на дом, подумать только. Дом, в который я смогу вернуться, когда пожелаю. Если…

Я стянула перчатку, разглядывая крохотную спираль змеи на ладони. У нас с Винсентом не было близости почти неделю, мы даже жили с ним не вместе. По моим расчетам она должна была как минимум обвивать локоть, а то и к плечу подбираться. Что же с ней творится? И что творится с нами?!

Я впервые ночевала в поезде, потому даже не надеялась заснуть. Как ни странно, под мерный стук колес меня сморило быстро. Я сама не заметила, как провалилась в сон, а проснулась от того, что вагон сильно дернуло во время остановки. Не желая открывать глаза, повернулась на другой бок, уютно зарываясь лицом в подушку, но тут по комнате будто порыв ветра пронесся. Колючего, обжигающего. Злого. Ветру было взяться неоткуда, но это ощущение шло изнутри.

Приподнявшись на кровати, я заморгала: ручку двери окутало голубоватосеребристое мерцание, напоминающее целебное зелье в прозрачной банке. Ну или те странные чернила, которыми де Мортен рисовал бабочку. Прежде чем я успела додумать, раздался легкий щелчок, и в купе стремительным шагом вошел мужчина.

Быстрое движение со стороны постели миссис Эпплгейт, вспышка, звук выстрела. Купе вспорол вой и стремительный поток злой силы. Меня ослепило ярко — синим светом, взорвавшимся перед глазами адемовым огнем, а затем раздался жуткий хруст и крик боли: магия впечатала мою компаньонку в стену под аккомпанемент ломающегося дерева. Оружие глухо ударилось об пол, барабан револьвера блеснул на ковре размазанным белесым пятном.

Нападавший рванулся ко мне, и я увидела его лицо — бледное, искаженное ненавистью и гневом — слишком близко. Тот самый «вурдалак» из ресторана! Я с криком отшатнулась, а он бросился за мной: ледяные пальцы с силой сомкнулись на моей шее. Я вцепилась ему в плечи, рука скользнула по сюртуку, рукав пропитался чем‑то горячим… Кровь! Я сжала сильнее, ударила наугад, вцепилась ногтями ему в лицо. Убийца отпрянул, воздух обжег горло, кашель вырывался наружу вместе с судорожными всхлипами, сквозь которые донесся его вопль:

— Грязная потаскуха!

Голос отказывался повиноваться и вместо крика получился сдавленный писк:

— Помогите!..

Миссис Эпплгейт глухо застонала, а стоящий напротив мужчина ладонью размазывал кровь, сочащуюся из раны, по подбородку, щекам, по лбу. Разводы на искаженной гримасой злобы алебастровой маске, в темноте казались черными. Он снова бросился на меня: с безумной силой сумасшедшего. На глаза попалась висящая над кроватью картина, я вцепилась в нее, сорвала со стены, била наотмашь. Мужчина не удержался на ногах, повалился на пол, в проход между кроватями.

Всевидящий, револьвер! Мне нужен ее револьвер…

Вихрь магии ударил в грудь, словно рядом разорвался снаряд, меня швырнуло на кровать, выбило воздух из легких, под ребрами вспыхнул огонь. На миг я словно очутилась в бесконечном безмолвии, в Нигде. Тиски рук сдавили горло, выдавливая жизнь, лицо убийцы расплывалось перед глазами, а голос доносился издалека, словно уши мне забили ватой.

— Ваша жизнь грязна… — его дыхание со свистом вырывалось из груди: казалось, будто меня швырнули в клубок ядовитых гадин. — Грязна и отвратительна, мисс Фоссет. И смерть будет такой же…

Я слабо колотила руками по покрывалу, цепляясь за зеленый огонек мерцающей на ладони змейки. Вокруг заклубилась невиданная доселе неукротимая сила, сметающий все на своем пути ураган магии, в котором я была просто щепкой. Темнота взорвалась перед глазами очередной ослепительной вспышкой, и я поняла, что это конец.

Воздух полоснул горло тысячами лезвий.

Я захожусь в кашле, а в следующий миг надо мной склоняется Винсент. У него безумный взгляд: такой был у Себастьяна, когда мы с ним наткнулись на гнездо диких пчел. Странно сравнивать Винсента с Себастьяном, но именно братец приходит мне в голову, потому что в потемневших до черноты глазах я впервые вижу ужас. Отчаянный — такой ни с чем не спутаешь, это инстинкт, и мне в голову приходит смешная мысль: что это так напугало де Мортена? Додумать я не успеваю, потому что сознание начинает ускользать.

— Луиза, не смейте закрывать глаза!

Вспышка: кто‑то зажег светильник в купе, теперь надо мной плавает перекошенное от страха лицо проводника.

— Что вы встали, как вкопанный?! — резким окриком де Мортена можно стадо зомби поднять, не прибегая к помощи некромантов. — Помогите женщине. Ее зовут миссис Ровена Эпплгейт.

Проводник исчезает из поля зрения, а де Мортен взбивает подушку, укладывая меня, при этом все еще умудряясь командовать:

— Принесите воды, а потом пригласите начальника поезда и господина Джефферса из третьего вагона. Живо!

Слышу чей‑то стон. Негромкое:

— Миссис Эпплгейт…

И резкое:

— Со мной все в порядке! Делайте что вам говорят.

Пряный запах, смешанный с мятным, тепло сильных рук Винсента. Невыносимо хочется прижаться крепче, обнять руками и ногами, слиться в одно целое и разрыдаться от облегчения, но слез нет. Когда он рисовал бабочку и заявился в мой дом в Лигенбурге — были, а сейчас нет. Мир вокруг расплывается, превращается в бесконечную карусель.

«Больно дышать», — хочу сказать я, но мое горло напоминает раскаленную добела банку, набитую углями, вместе с ним полыхает и вся грудь. Вместо слов с губ срывается сипение:

— Дшт… но…

— Знаю, милая, — он гладит меня по щеке, — сейчас будет легче.

Слышу чьи‑то шаги, Винсент вскакивает, буквально вырывает из рук проводника графин, и вода попадает мне на запястье. Когда его пальцы касаются шеи, из глаз летят искры. Я вцепляюсь в сползающее на пол покрывало, чтобы не кричать от нестерпимой муки. На миг темнеет перед глазами, а потом боль становится тише. Прихожу в себя, когда мои ладони касаются бархатного покрывала, Винсент склоняется надо мной, замкнув виски между пальцами. Чувствую легкие прикосновения: он использует магию армалов, и реальность обретает очертания, возвращаются звуки, цвет, тени. Мир продолжает раскачиваться, но уже не так быстро.

За сильной спиной де Мортена творилась какая‑то суета, похоже, помимо нас, здесь были еще люди. Я попыталась повернуть голову, но он не позволил: продолжал чертить узоры, на шее, на груди, на лбу. У меня до сих пор не прошло чувство, что я проглотила воинственно настроенного ежа, хотя дышать стало легче.

Закончив со мной, Винсент резко поднялся и развернулся к миссис Эпплгейт.

— Какого демона я посадил вас на этот поезд?! Какого демона вы столько лет служите в ведомстве, если не можете справиться с одним недоделком?!

— Ваша Светлость…

— Замолчите! Я доверил вам эту женщину, а вы ее чуть не убили. Так что оставьте оправдания при себе.

Жесткий властный голос де Мортена заставил поежиться, пусть его гнев был обращен не на меня, стало не по себе.

— Винсент… она… не… виновата. — Говорить было по — прежнему больно, поэтому между словами приходилось делать паузы. Никогда не думала, что у меня может быть голос, словно я простужена второй год или постоянно курила низкосортный табак.

Он обернулся: злой, как все демоны вместе взятые, но взгляд его полыхнул такой пронзительной нежностью и тревогой, что мне стало дурно.

— Лежите смирно, вы… магнит для неприятностей.

Честно, я и не собиралась вставать. Тело словно существовало отдельно от меня. Поворот головы — чтобы оглянуться, дался с таким трудом, словно она была чугунной. Я не представляла, что стану делать, если увижу своего несостоявшегося убийцу. Просто хотела знать, что его здесь нет, и его не было. Наверное, мужчину увели те люди, которые приходили, когда Винсент меня лечил.

Вместе с сознанием вернулся страх, и теперь меня колотило так, что кровать дрожала. На краю разума мысль — демоненок отплясывала бесконечный шальной танец: «Я — почти — умерла — я-почти — умерла — я-почти — умерла», — стоило вспомнить, как руки сдавливали шею, все внутри сжималось. А еще становилось холодно. Очень холодно.

— Где… этот… человек?

— Луиза, вы в безопасности. — От него веяло уверенностью и силой, а тепло во взгляде де Мортена подействовало как успокоительное: я глубоко вздохнула и закрыла глаза, отпуская страх.

— Покажите руку. — Тон его мигом стал прохладнее: судя по всему, он обращался к моей компаньонке. — Голова кружится?

Раздался странный хруст и короткий вскрик, я вздрогнула и вжалась в постель.

— Ваша Светлость, — донесся еще чей‑то голос из коридора. — Позвольте…

Я с трудом разлепила веки: как раз когда Винсент вышел из купе и захлопнул дверь. До меня доносились обрывки фраз, когда кто‑то говорил громче:

— … Выживет…

— … Скажете, что взорвался светильник …

— … Отправить в Лигенбург…

О чем они говорят? Я не хочу возвращаться в Лигенбург! Мне надо к деду!

Я резко села на кровати, но мир перевернулся, я вместе с ним рухнула вниз безвольной куклой или бревном, если отбросить поэзию. Встреча с подушкой была мягкой и неотвратимой, а спустя миг рядом со мной уже оказалась миссис Эпплгейт.

— Миледи, вам нужно лежать!

Выглядела она неважно: на щеке ссадина и кровоподтек, лицо зеленовато — серого цвета, под глазами круги.

— Вам… тоже… — заметила я и добавила: — У вас… что‑нибудь… болит?

— Нет.

— Серьезно? — другая бы на ее месте после такого не разогнулась, эта же набросила халат и стоит прямая, словно палку проглотила. — Кто… вы такая?

Та с бесстрастным видом пожала плечами.

— Мое имя вы знаете.

Потрясающе. Снова одни сплошные секреты. А главное, компаньонка у меня по последнему писку моды: с револьвером в комплекте и молниеносной реакцией.

— Помогите мне… сесть, пожалуйста. У меня потолок… перед глазами… плавает.

В купе снова заглянул Винсент.

— Через час поможете леди Луизе одеться и приведете в вагон — ресторан. С этим справитесь, или нужна помощь?

У женщины побелели губы, и мне — вот неожиданность — снова захотелось запустить в де Мортена чем‑нибудь тяжелым. Нельзя же быть таким жестоким!

Дверь захлопнулась с легким щелчком, компаньонка осторожно помогла мне приподняться, взбила подушку и поставила ее к изголовью. Медленно усадила, чтобы я снова не кувыркнулась навзничь, и только убедившись, что со мной все хорошо, отступила к кровати. Ее повело, и миссис Эпплгейт на миг прислонилась к стене. Я покосилась на сопровождающую, пытаясь прийти в себя: насколько это позволяли мои трясущиеся пальцы и остальное трясущееся все.

— Я могу… одеться сама. И помогу… вам, если… нужно.

— Не глупите.

Ой, да ладно. Меня только что чуть не придушили. Имею право.

К тому времени, как мы двинулись в сторону вагона — ресторана, уже рассвело. Новость о происшествии растеклась по вагонам, постоянно хлопали дверки купе. Пассажиры выглядывали в коридоры, словно их постигла массовая бессонница, делали вид, что хотят позвать проводника, перешептывались. Версия взорвавшегося газового светильника взбудоражила всех, до меня то и дело доносилось взволнованное: «Кто‑нибудь пострадал?..» — «На перроне стало светло, как днем, а потом этот жуткий грохот…» — «Ох, это было так ужасно!..» — «С газом такое бывает, вот у моей сестры…» — «Меня больше беспокоит, на сколько задержится поезд. Мы уже больше часа стоим в Болдшире…»

Миссис Эпплгейт двигалась вперед стремительно и вела меня, я же просто шла за ней, как девочка, вцепившаяся в руку матери. Не знаю, как называется это состояние. Первый этап — когда я мало что соображала и качалась в руках Винсента, как в колыбели, уже миновал. Второй — когда трясло так, что зубы стучали, тоже. И вот теперь навалилась звенящая пустота. Я словно со стороны наблюдала, как мы миновали последний переход и вошли. Сегодня обстановка поезда уже не казалась такой роскошной. Возможно потому, что в этой роскоши я могла остаться навсегда.

— … пострадает репутация поезда.

— Репутация поезда пострадает еще сильнее, если кто‑то пустит слух, что ночью в купе чуть не убили женщину.

К нам повернулись все: Винсент, седой полицейский с фуражкой в руках, проводник из нашего вагона, усатый шустрый коротышка, стоявший рядом с ним — судя по форме — начальник поезда, еще какой‑то высокий незнакомец, с холодными глазами и массивной нижней челюстью. Светловолосая молодая особа — та самая, что ужинала с убийцей, выглядела не старше восемнадцати. Она съежилась за столиком в середине вагона, бледная, с заплаканными глазами, и затравленно вздрогнула, когда взгляд ее столкнулся с моим.

А потом я увидела своего палача. Точнее, человека, который мог бы им стать. Его усадили чуть поодаль от леди: поникшего, словно сломанный манекен. Сюртук висел на угловатых плечах, на левом белела повязка. Длинные пряди слиплись и повисли вдоль измазанного кровью худого лица, подчеркивая острый подбородок, но страшнее всего был взгляд. В нем не отражалось ничего до той поры, как он меня узнал. Пустые глаза полыхнули яростью, губы искривились. Он рванулся с невиданной для человека силой, я отшатнулась, готовая бежать, но миссис Эпплгейт удержала меня за плечи.

Полицейский и высокий мужчина скрутили убийцу раньше, чем тот успел шаг ступить. Он сыпал такими проклятиями, что будь на моем месте девушка поскромнее, свалилась бы в обморок. Глаза его закатились, язык вывалился изо рта, он гримасничал и дергался, пока его пытались усадить на стул, с тонких губ сорвалось воем:

— Грязнаааая девка должна умереть!!! Грязнаааая….

— Заставьте его замолчать, — даже я вздрогнула от зловещего холода в голосе де Мортена.

По вагону прокатилась волна чудовищной силы, я чувствовала вибрации магии, расходящиеся от Винсента: сильные, яркие, подавляющие. Упрашивать полицейского не пришлось, он мигом запечатал безумцу рот при помощи какой‑то тряпки. Тот мычал до тех пор, пока миссис Эпплгейт не подошла и не встала перед ним — так, чтобы мы не могли друг друга видеть.

Винсент приблизился, подвинул мне кресло, помог сесть. Сжал мои ледяные ладони, чтобы согреть, и немного понизил голос.

— Луиза, мистер Джефферс работает на Фрая. Он задаст вам несколько вопросов, потом я провожу вас в купе. Договорились?

Не в силах удивляться, я кивнула, а Винсент уступил место высокому мужчине. Сам де Мортен вернулся к остальным. Они о чем‑то негромко разговаривали, а я не могла отвести от него взгляда. Как же хотелось, чтобы он был рядом! Просто держать его за руку…

— Вы раньше встречались с человеком, который на вас напал, леди Луиза?

— Нет, — по — прежнему хрипло ответила я. — Видела его первый раз в жизни.

Который мог стать последним.

Я оттолкнула эту мысль, подавив желание зажмуриться и сжаться в комочек.

Точнее, второй, первый раз был в ресторане. Но это ведь не считается?

— Его зовут сэр Томас Хилкот, — мистер Джефферс подался вперед, — баронет.

Хил кот, Хилкот… Хилкот?! Баронет?! Тот самый ханжа, который забрасывал меня письмами с пожеланиями гореть в очищающем огне?!

Судя по всему, я изменилась в лице, потому что мужчина вперил в меня пристальный взгляд.

— Его имя вам известно. Откуда?

— Он меня проклинал, — я сглотнула и поморщилась. — В письмах. Обещал адемово пламя и вечные муки. Из‑за того спектакля, в котором я играла, «Злая любовь». Кажется, что‑то такое он и кричал, когда пытался меня задушить. Что‑то про грязь.

— Он когда‑нибудь угрожал вам лично?

— Я же сказала, что вижу его впервые. Даже не представляла, что кто‑то из подобных ему людей способен на убийство. Обычно дальше оскорблений дело не идет.

— Расскажите все, что помните. Сколько было писем. Когда пришло последнее. Что именно он писал.

— Думаете, я их считала?

Пришлось вспоминать все, начиная с угроз в записках, которые потом превратились в письма с подробными объяснениями причин моей порочности. Разумеется, сами письма остались только в воспоминаниях: эту гадость я уничтожала сразу, а последние конверты с именем баронета отправляла в камин, не вскрывая.

Я облокотилась о столик, глядя на холодное зимнее солнце, лениво взбирающееся по небосводу над невысокими треугольными крышами, на снующих перед зданием вокзала торговцев. Здесь не было зданий выше двух этажей, от того заснеженный станционный городок казался игрушечным. Мистер Джефферс записывал все, от постоянно повторяющихся вопросов с разными формулировками немного тошнило. Наконец он оставил меня в покое и отошел к остальным.

— Уведите меня отсюда, — попросила я Винсента, — пожалуйста.

Он помог мне подняться, закутал в свой плащ и вывел на перрон, за что я была ему искренне благодарна. Не уверена, что смогу остаться в этом купе одна хотя бы на минуту.

Мы прогулялись к небольшому, но красивому зданию вокзала. За ним раскинулся городок, и в другой раз я не преминула бы остановиться у резного заборчика, чтобы рассмотреть все как следует, но сейчас просто шла с рядом Винсентом, положив руку поверх его. Перед глазами растянулось ожерелье состава и зябко ежащиеся, снующие туда — сюда пассажиры. Более теплолюбивые скрылись в вагонах.

Перед глазами все еще стояло остроугольное лицо, вылезающие из орбит глаза и вопли: «Грязная девка должна умереть…» Вчера, за ужином, Хилкот меня узнал и решил, что мне не место в этом мире. Просто потому, что он сумасшедший. Просто потому, что мы оказались в одном поезде? Неужели такие решения принимаются спонтанно? Ты просто выходишь в ресторан, видишь неугодного тебе человека и идешь его убивать. И все.

Ноги только чудом не подогнулись, а Винсент остановился и поднес мои дрожащие пальцы к губам.

— Луиза, все закончилось.

Почему у меня такое чувство, что все только начинается?

— Я думала, что он меня убьет, Винсент. Несколько часов назад я думала, что умру. Он с силой сжал мои пальцы.

— Думайте о хорошем. Например, о том, что моя любовь к ночным бдениям спасла вам жизнь.

— Вы вышли прогуляться?

— Подышать свежим воздухом. Увидел, как ваше окно светится в ночи, и подумал: если это огонь моей боевой бабочки, то я не против побыть мотыльком.

Я слабо улыбнулась.

— Спасибо, что пытаетесь развеселить, но сейчас это все равно что класть варенье в прокисшую кашу.

— Обожаю вашу образность. Луиза, посмотрите на меня.

Подчиняясь гипнотической силе его голоса, я заглянула ему в глаза. Винсент стоял рядом: такой родной и такой хмурый, как пасмурный день в Лигенбурге.

— На случай, если среди пассажиров поезда окажутся еще какие‑нибудь нетерпимые к театру личности, с вами будет миссис Эпплгейт. Теперь она не решится спать, даже если очень захочет.

— Почему Хилкот набросился на меня? Я не знаю. Не могу понять. И это пугает больше всего.

— Джефферс беседовал с его сестрой. Ей показалось немного странным, как спешно Хилкот засобирался в гости. Их отец — викарий, здесь, в Болдшире. Они уже сошли с поезда, сестра ждала его на перроне с вещами. Хилкот сказал, что забыл в купе часы и пройдет через вагоны…

— А пошел убивать меня. Неужели можно убить человека только за то, что он ведет себя не так, как тебе нравится?

— Их с сестрой доставят в Лигенбург. Берт разберется что к чему.

Джефферс… Моя компаньонка скорее всего тоже из его ведомства. Осталось только понять, из какого.

— Кто такой Альберт? — спросила я. Не надеялась, что ответят, просто озвучила свою мысль.

— Глава Тайной полиции Энгерии.

Ой.

— Но ему же… но он же… Моложе вас…

— Старше на пять лет.

— Хорошо сохранился.

Мы развернулись и направились назад.

— Как вы подружились?

— В заговоре против Ее Величества было замешано много серьезных людей, даже если не считать регента. Одним из них был прежний глава Тайной полиции.

Какое счастье, что я не родилась наследной принцессой. Или кузиной наследной принцессы. Или кузеном. Спасибо Всевидящий, что я далека от Двора, хотя в последнее время мне это не очень помогает.

— После того, как заговор раскрыли, полетело много голов. Фрая должны были казнить, но я раскопал доказательства его невиновности. Для него это были нелегкие времена, они же сыграли ему на руку. Оклеветанный праведник интереснее любого героя.

Придворные интриги могли стоить головы не только Фраю, но и Винсенту. В таких партиях все зависит от того, на чьей стороне более опытные игроки, и кто сделает решающий ход. При мысли о том, что его могло бы сейчас не быть, внутри все сжалось от ужаса, словно легкие и сердце сдавила ледяная рука.

Миссис Эпплгейт дожидалась на перроне, мы же остановились чуть поодаль. Смотрели друг на друга и молчали, но тишина казалась неестественной. Словно другие мы, в несуществующем мире, вели свой несуществующий диалог.

«Я чуть с ума не сошел, когда понял, что могу вас потерять», — сказал бы тот де Мортен.

«Я только что думала о том же, — ответила бы я. — А еще о том, как глупо мы потеряли последние восемь лет, которые могли бы провести вместе».

Конечно же, это были всего лишь мои фантазии. Просто переполненный потрясениями разум выкидывал вот такие номера. Я отчаянно хотела попросить его остаться со мной, но понимала, что не имею на это права. Винсенту и так досталось по моей милости, не хватало еще снова стать причиной скандала, который тенью ляжет на его имя. Особенно сейчас, когда все силы и репутация де Мортену нужны для продвижения реформы.

Поэтому когда он подал мне руку, я просто молча приняла ее и быстро шагнула в спасительный полумрак вагона, следом за миссис Эпплгейт.

Из‑за задержки мы прибыли на станцию на несколько часов позже полудня. Дальше поезд шел через горы — их белоснежные вершины высились вдалеке, и пересекал границу Энгерии. Специально для «Стрелы» был построен тоннель, благодаря которому попасть в Загорье стало значительно проще. Миссис Эпплгейт осталась в городке Хоуэл, чтобы присоединиться к нам на обратном пути, мы же с Винсентом тронулись в дальнейший путь.

До Вайд Хилла был час езды. Де Мортен словно чувствовал мое напряжение и не пытался разговорить. Там, в Лигенбурге это были всего лишь жестокие слова отца и ложь Себастьяна, наверное, я до конца не осознавала, что действительно могу не успеть, но здесь каждая минута казалась вечностью. Я скрестила руки на груди, смотрела в окно и молила Всевидящего о том, чтобы дедушка оказался жив.

Вайд Хилл был моим любимым местом в детстве. Летом холмы напоминали дремлющих зеленых великанов, а сейчас их словно укутали белым бархатом, сверкающим на солнце. Изнеженная мягкой зимой в столице, я совсем забыла, что такое настоящие морозы. Здесь они начинались ближе к середине осени и заканчивались, когда в Лигенбурге уже и следа от снега не оставалось. Холод норовил укусить за щеки, а пронизывающий ветер — забраться под юбки и накидку, сухой воздух обжигал гортань, и казалось, что я застываю изнутри.

Замок возвышался на берегу огромного озера Вайд, которое на полгода обращалось в каток. Летом его зеркальная гладь обманчиво переливалась солнечными бликами, но купаться в нем я не рискнула ни разу: слишком холодной была вода. Места здесь невероятно красивые, но суровые. Только моего деда, потомственного покорителя стихий не пугал даже самый суровый климат: мои предки выбрали эти земли, потому что те бросили им вызов.

Светло — серые стены замка кое — где были занесены снегом, небольшие башенки и массивные покатые крыши напоминали о сказочных дворцах со страниц детских книжек. Вайд построили раньше, чем Мортенхэйм, но мне он никогда не казался старым и мрачным. В его стенах круглый год пылали камины, чтобы разгонять гуляющие сквозняки, а с верхней башни можно было рассмотреть всю округу на много — много миль. Теперь счастливые воспоминания омрачали страшные слова о том, что графа Солсбери я могу не застать.

Я едва не расплакалась от облегчения, когда мы наконец‑то остановились во внутреннем дворе. Чем ближе я была, тем сильнее сердце сжималось от беспокойства. Вот они ступени, которые в детстве казались слишком высокими, вот массивная дубовая дверь, окованная железом, что не так просто сдвинуть с места, большая зала с огромным каменным камином и портретами на стенах. Все здесь осталось именно таким, как я помнила. Даже невысокий рыжий дворецкий, Росс — один из малочисленных слуг.

— Миледи.

Глаза его расширились, потемнели, на какой‑то миг в их небесной синеве сквозь удивление мелькнул укор. Впрочем, сейчас мне было все равно — я вручила Россу накидку и взлетела по лестнице, даже ни о чем не спросив. Здесь мне не нужен был провожатый: комнаты деда я могла найти с закрытыми глазами, поэтому быстро миновала галерею хозяйского крыла, повернула направо и толкнула тяжелую дверь.

Просторная гостиная была пуста, а из‑за приоткрытой двери, ведущей в спальню, доносился тяжелый кашель. На миг сердце сжалось от облегчения, а потом рухнуло в бездну вязкого мутного чувства вины и злобы — Всевидящий, я давно так ни на кого не злилась, но сейчас не представляла, как мне сдержаться при встрече с Глорией.

Я пересекла комнату, толкнула дверь, и в нос ударил запах тяжелой болезни: немытого тела, спертого воздуха, лекарственных трав и настоек. Дедушка, некогда сильный здоровый мужчина, сейчас утопал в подушках. Казалось, он уменьшился в несколько раз, болезнь высушила его, морщинистая кожа обтягивала выступающий череп, по закрытым векам бежали синеватые прожилки вен, тонкие руки безжизненными плетьми лежали поверх покрывала. На тумбочке рядом с кроватью дымилась курительница, источая горьковатый аромат, кресло с перекинутой через него шалью пустовало.

— Глория… — хриплый старческий голос тем не менее не растерял уверенности и силы. — Подай воды!

Я улыбнулась сквозь застилавшие глаза слезы: несмотря ни на что, дедушка оставался собой. Взяла стакан, стоящий на подносе, и шагнула к постели, опустилась на край.

— Дедушка… Позвольте вам помочь.

Он вздрогнул, как от удара, и открыл глаза — подернутые мутной дымкой. Сердце словно сдавила ледяная рука, на миг стало больно дышать, как если бы Хилкот снова пытался выдавить из меня жизнь.

— Луиза? Почему ты не приехала раньше?

— Я… принесла вам воды.

Я помогла ему приподнять голову, поднесла стакан к потрескавшимся губам. Он сделал несколько глотков, а потом снова закрыл глаза. Слезы капали на покрывало и расплывались рядом с его рукой. Бесполезные слезы. Бесполезные, как я сама. Я не могла ему ничем помочь. И я действительно приехала слишком поздно. Какая разница, кто в этом виноват. Впрочем, не мне жаловаться. Я просила о встрече, и она состоялась.

Я заключила его невесомую руку в свои, поднесла к губам и поцеловала тонкие пальцы. Странный ступор — сродни тому, как если бы я увидела несущийся на меня на полной скорости экипаж или копыта взбесившейся лошади над головой, сковал мысли и чувства. Я замерла, прижимая холодную ладонь деда к щеке, и только поэтому, когда в спальню вошла Глория, не двинулась с места.

— Луиза? Что вы здесь делаете?

Мачеха замерла, словно наткнулась на невидимую стену, сложила руки на груди, словно невеста Всевидящего в молельне. Я не видела Глорию много лет, но возраст почти ее не коснулся. Невысокая пышечка из тех, кто медленно стареет, в светлых волосах невозможно разглядеть седину, а на круглом лице ни одной глубокой морщины. Впечатление портили только темные круги под глазами — печать бессонных ночей.

— Я приехала к своему деду, — мой голос прозвучал низко, глухо и бесконечно холодно. Должно быть, и взгляд был соответствующий, потому что Глория попятилась.

— Он сейчас не готов принимать гостей. — Она смотрела куда угодно, только не на меня. — Мы можем поговорить в другом месте.

Я осторожно опустила дедушкину руку на покрывало: он то ли впал в полузабытье, то ли потерял сознание. Хотела ли я говорить с Глорией? Нет. Я не хотела выходить из этой комнаты ни на минуту. Не хотела оставлять его одного в вечной темноте.

— Она права.

Мачеха вздрогнула, услышав голос де Мортена, а Винсент подошел к кровати, поставил небольшой чемоданчик на пол.

— Граф Солсбери слишком слаб. Идите. Я присмотрю за ним.

Если я кому‑то и доверяла в этой комнате, то только ему. Хотя нет, если я кому‑либо доверяла из всех, кого знаю, то это был Винсент. А еще я видела, как после волшебства де Мортена его сестра на следующий день проснулась свежей и полностью здоровой. Да что там видела, прочувствовала это на себе. Почему я ни разу не задумалась о том, что Винсент может помочь?! Он знаком с магией армалов, он способен на то, что другим неподвластно. Угасшая было надежда вспыхнула с новой силой.

— Вы сможете его спасти? — прошептала я, глядя на него снизу вверх.

— Для начала посмотрю, что можно сделать.

Видимо, он разглядел радость в моем взгляде, потому что тут же добавил:

— Старость и смерть не обмануть, все зависит от самого графа.

— Доктор махнул на него рукой, — тихо напомнила Глория. — Но я поддерживала его все это время…

— Буду благодарен, если не станете мешать.

На пухлых щеках вспыхнул румянец, мачеха прижалась к стене и просочилась в гостиную. Ее поспешные шаги больше напоминали бегство. Хлопнула дверь.

Винсент кивнул и подал мне руку, но я замотала головой.

— Я не уйду. Я просто не могу… Винсент, вы же понимаете, что это для меня значит… Что, если я выйду, а он…

Де Мортен вздернул меня за плечи и заглянул в глаза. В противовес его резкости голос звучал мягко.

— Понимаю, иначе бы меня здесь не было. Луиза, вам придется довериться мне. Сейчас. Сию же минуту.

— Я верю вам, — прошептала я, — но он…

— Верю не подразумевает «но». Идите.

Я кивнула и, посмотрев на дедушку, быстро вышла из спальни. Какая‑то неведомая сила подталкивала меня в спину, заставляла ускорять шаг, словно я боялась, что передумаю. Это решение для меня было сравнимо с прыжком в пропасть, но вот чудеса: стоило закрыть за собой дверь, как гора с плеч свалилась. Давно я не испытывала ничего подобного, все тревоги растворились в воздухе. Винсент сделает все, чтобы помочь деду. Действительно все от него зависящее.

Багаж уже отнесли в мои комнаты. Я часто гостила в Вайд Хилл, поэтому все здесь было сделано для меня: и портьеры из абрикосового бархата, и невесомый кремовый балдахин над кроватью. В обивке мебели тоже преобладали теплые пастельные тона, выложенный белым мрамором камин в гостиной уже успели растопить. Должно быть, Росс позаботился.

Я немного привела себя в порядок, дернула за колокольчик, и, после того, как горничная помогла мне переодеться в темно — зеленое платье, спустилась вниз. Росс подсказал, что Глория просила подать чай с печеньем в столовую, я попросила его принести что‑нибудь посущественнее Винсенту прямо в комнаты деда, и направилась к мачехе. Без особого, впрочем, вдохновения. Если раньше мне хотелось посмотреть этой женщине в глаза и спросить, с какой радости она соизволила распоряжаться чужими жизнями, как ей угодно, то сейчас это желание ушло.

Какой смысл обсуждать то, что и так понятно?

— Мама, мама, смотри!!! Похоже на лепесток, правда?

— Правда, деточка.

Я шагнула в столовую и замерла на пороге. За огромным для двоих столом сидели Глория и белокурая девочка в желтом платьице. Киана была вылитая мать, разве что более худенькая. Огромные голубые глаза выделялись на небольшом личике и делали ее похожей на маленькую святую. Сердце забилось чаще. Да, не при таких обстоятельствах я хотела познакомиться с сестренкой.

Первой очнулась мачеха. Она махнула лакею, чтобы тот помог мне занять место рядом с ней.

— Его Светлость спустится на ужин?

— Не думаю, — я смотрела, как слуга наливает чай в тонкую фарфоровую чашку, расписанную цветочными узорами.

Мачеха сама начала разговор, что же, оно и к лучшему. А вот с воспитанием юных особ у нее по — прежнему проблемы.

— Представите меня дочери, Глория?

— Ох, да вы же и правда не знакомы! — Она всплеснула руками. — Деточка, это леди Луиза, ваша сестра по отцу. Леди Луиза, это моя дочь, леди Киана. И графу Солсбери она такая же внучка!.. — Спокойный голос Глории сорвался, а рука с силой сжала салфетку. — Вот только в завещании ее забыли упомянуть.

Девочка уткнулась в блюдце, на котором лежало печенье, и замерла. Ей явно было неловко. Я бросила на лакея быстрый взгляд, и он тут же исчез, плотно прикрыв за собой двери.

— Мой дед еще жив, — сухо напомнила я, — что касается завещания, о нем я узнала от отца неделю назад. И о том, что дед тяжело болен. Не подскажете, как так получилось?

Внутри меня все клокотало, но отнюдь не из‑за того, что осталось в прошлом. Либо Глория совсем глупа, либо ей наплевать на все, кроме денег. Настолько, что она в присутствии ребенка во всеуслышание делит наследство тяжело больного человека.

— Я поддерживала графа как могла, — наконец‑то она посмотрела мне в глаза, посмотрела с бесконечной усталостью. — Но ему становится только хуже.

Глория повернулась к дочери и попросила:

— Киана, пожалуйста, оставьте нас.

Ей не пришлось просить дважды: девочка поспешно поднялась и выскользнула за дверь, украдкой бросив на меня взгляд. Я смотрела ей вслед и понимала, что не испытываю ни малейшей радости от долгожданной встречи. Знакомство с Кианой мне всегда представлялось чем‑то вроде воссоединения семьи. Смех, улыбки, радостные приветствия и примирение с отцом. Да уж, мечты мне всегда удавались хорошо.

— Я не хотела, чтобы мои дети остались ни с чем. Себастьяну желательно закончить учебу, чтобы он мог практиковать, а Киану нужно выдать замуж. Если ты была дома, то видела во что превратилась усадьба, да и не принадлежит она нам. Как только станет известно новое завещание, на нас набросятся кредиторы и сожрут. — Мачеха терзала салфетку, говорила быстро и сбивчиво. — Повезло, что у графа случился удар, когда твой отец был рядом. Он сразу вызвал доктора, иначе могло бы случиться непоправимое.

Час от часу не легче. Выходит, это отец довел деда до приступа?

— Я бросила все и приехала, чтобы за ним ухаживать. Он сказал, что не потерпит здесь виконта, и я просила твоего отца уехать. Я делала все, чтобы поставить графа на ноги и облегчить его страдания! А ведь он после удара даже толком пошевелиться не может!

Конечно делала, кто бы сомневался. Исключительно из милосердия и по доброте душевной.

— Отец сказал, что я бросила деда. Я писала ему письма, но ответа ни разу не получила.

Глория гордо вздернула голову, глаза ее сверкали.

— Да, я ничего бы не сказала до последнего! Да, я сожгла все твои письма и молилась, чтобы ты не узнала правду!

— Не только мои, верно? Дед просил написать мне, ты писала их и отправляла… только не почтой, а в камин.

— И что с того?! Ты не бедствовала благодаря своим ролям и любовникам, а граф ни с того ни с сего решил облагодетельствовать именно тебя. Тебя, хотя знал, что мы погибнем без его денег!

По крайней мере, это было честно. В отличие от сына Глория не стала юлить, и уж тем более не побежала прятаться.

— Почему ты ничего мне не сказала? Почему сразу не пошла ко мне?

— К тебе? — глаза Глории расширились. — Луиза, почему я должна была пойти к тебе? К той, кого мы выгнали, лишили будущего, о ком позабыли на долгие годы?

Ее слова липли к сознанию, как лесная паутина: не отмыться, пока не доберешься до воды.

Дед думал, что мне нет до него никакого дела. Лежа постели, не в состоянии пошевелиться, считал, что у меня не нашлось для него времени. Тогда как я играла в спектакле, ездила по ресторанам и гуляла с Вудвордом. Горько. Горько и противно, словно залпом выпила концентрированную настойку орьятской травы. Впрочем, после той меня бы стошнило и стало легче, а тут…

— Возможно потому, что я могла бы помочь. Если бы узнала обо всем сразу, — я отправила в рот печенье и даже не почувствовала его вкуса. Как бумагу проглотила.

— Как давно он в таком состоянии?

— Почти три месяца, — Глория отвернулась и отпила чай. — Не уверена, что кто‑то может ему помочь.

Все сходилось. Примерно месяца три с половиной назад я получила последнее письмо, но его дед наверняка дописал еще до того, как слег после приступа. В таком состоянии он едва мог дышать, не то что писать что‑то. Тем более что Глория не позволила этим строкам покинуть Вайд Хилл. Но тогда… Тогда почему, демоны раздери, то странное письмо написано его почерком?!

— Одно письмо ты все‑таки отправила, верно?

Я пристально посмотрела на нее, Глория отвела взгляд и долго молчала. Можно только догадываться, что творится у нее в голове. Я забрасывала деда письмами, он не отвечал, и так не могло продолжаться до бесконечности. Она нашла человека, который подделает почерк и успокоить меня от имени графа Солсбери. Чтобы я угомонилась, а она продолжала играть в добродетель. До тех пор, пока не стало бы слишком поздно.

Что же, кое‑что хорошее в этом все‑таки было: моя семья не имеет никакого отношения к заклятию. Если бы они знали про змею, поддельное письмо им бы точно не понадобилось. Тот, кто все это устроил, понимал, что я не могу надолго отойти от Винсента. По крайней мере, так было до недавнего времени.

— Знаешь, что сказал целитель? — в голос Глории ворвались плаксивые, резкие нотки. — Что нужно оставить старика в покое и дать ему умереть, потому что прочее

— издевательство и трата времени! Сидишь тут и смотришь на меня своим гневным взором, но если бы не я, деда бы ты не увидела. Не забывай об этом, моя дорогая!

Гордо вздернутый до сей минуты подбородок задрожал, в глазах ее застыл испуг: рассказала ли я кому‑нибудь о подделке? Или только еще собираюсь? Одно дело просто умолчать о том, что дед болен, другое — подделать почерк графа. Разумеется, я не собиралась отправлять мачеху в тюрьму, но ей об этом знать не обязательно.

— Не забуду, — холодно сказала я, отодвинула чашку и поднялась. — Можешь быть уверена, я ничего не забуду.

Страх ее витал в воздухе, но сейчас мне было ничуточки не жаль Глорию. За то, что она устроила, это слишком малая плата.

— Луиза! Луиза, постой! — донеслось жалобное из‑за спины, но я не обернулась. Вышла из столовой и плотно прикрыла за собой дверь.

Время шло, словно в тумане. Винсент не выходил от деда больше суток. Временами по замку прокатывались волны такой силы, что мне становилось не по себе. Спасало только данное ему обещание верить. Я бродила по галереям между комнатами деда и отведенными мне покоями, спускалась вниз и снова поднималась, так намозолила глаза прислуге и Россу, что дворецкий при каждой встрече уговаривал меня то поесть, то пойти отдохнуть.

Я рассеянно кивала, но по пути к себе снова сворачивала в другой коридор, ноги сами несли меня все ближе и ближе к комнатам, в которых бились сердца дорогих мужчин. Иногда я садилась на один из многочисленных диванчиков, чтобы отдохнуть, но потом поднималась, и какая‑то неведомая сила вела меня по тому же замкнутому кругу. Я бы в жизни не прошагала столько, подремав всего несколько часов, сейчас же не чувствовала ни усталости, ни голода. Если вчера за ужином мне еще удалось нормально поесть, то обед и завтрак прошли мимо.

Сюжеты давно знакомых картин пестрели перед глазами. Казалось, я в сотый раз шагаю между девочкой с рыжим догом, застывшими в обнимку под кистью художника, и летним пейзажем, немного страшноватым из‑за надвигающейся над лесом сильной грозы. Казалось, это не закончится никогда. Поэтому поначалу я не поверила глазам, когда в коридоре появился Винсент. Бледность заливала его лицо, глаза ввалились, лоб прочертили глубокие складки. Сейчас он выглядел значительно старше своих лет.

Я подлетела к нему и порывисто обняла. Уткнулась лицом в плечо, вдохнула родной запах. Как же я за него волновалась! Древняя магия армалов, которую он использовал, пугала меня до холодных пяток. Несмотря на целительную силу, она способна разрушать, жестоко и неотвратимо. У всего есть обратная сторона, за все приходится платить.

Винсент коротко прижал меня к себе, прежде чем осторожно отстраниться.

— Ему лучше. — Голос де Мортена звучал хрипло, надтреснуто, бесконечно устало. — Сейчас граф спит, я запретил его беспокоить, но завтра утром сможете его навестить. И даже побеседовать.

В ответ я только крепче прижалась к нему.

— Потребуется еще несколько сеансов, но самое страшное позади.

— Он поправится?

— Непременно.

Дедушка выживет! Я судорожно втянула воздух, только после этого получилось вытолкнуть из себя короткое:

— Спасибо.

— Виконтесса помогла ему продержаться, — Винсент приподнял мой подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ваша мачеха приложила много усилий, чтобы не позволить графу умереть, но современное целительство ему помочь не могло. Они скрывали от вас его болезнь?

— Дед переписал на меня наследство.

— И вы молчали?!

— Я сама узнала об этом от отца. Винсент, разве это так важно сейчас?

— Разумеется. Это причина отправить вас на тот свет с помощью заклятия.

Я замотала головой.

— Почему вы так уверены?

Пришлось рассказать про письмо. Про то, какими словами бросался отец, уверенный, что я оставила их без гроша в кармане, а деда — умирать на руках Глории. Он не догадывался, что творила его женушка. А она так старалась держать меня подальше от Вайд Хилла, что даже решилась подделать почерк. Может, моя семья далека от идеала, но про заклятие они явно не знали.

— Письмо сохранилось? — сухо спросил Винсент, когда я замолчала.

— Да, оно осталось в Мортенхэйме.

— Хорошо.

Не знаю, убедила ли я его в непричастности родных, но сил продолжать этот разговор не было. Особенно у него.

— Попрошу, чтобы ужин вам подали в комнату.

— Буду благодарен. — Винсент кивнул.

Гостевая спальня находилась недалеко, но я подстраивалась под неспешный шаг де Мортена. Он тяжело опирался на меня, то и дело прикрывал глаза, пытаясь справиться с головокружением.

Стоило немалых усилий оставить Винсента одного, но пришлось спуститься на кухню, чтобы составить меню ему на ужин. Когда я вернулась, в спальне было подозрительно тихо. То есть я предполагала, что де Мортен захочет принять ванну, но до ванны он не дошел: я обнаружила его лежащим на кровати лицом вниз. Я устроилась рядом, перевернула его на спину и принялась расстегивать жилет. Сюртук, судя по всему, остался в комнате деда.

— Луиза, что вы делаете? — хмуро поинтересовался Винсент, не открывая глаз.

— Раздеваю вас.

— Думаете, я сам на это не способен?

— Не сомневаюсь в ваших способностях, — я закончила с жилетом и принялась за галстук. — Просто не смогла удержаться.

И от этого тоже: я наклонилась и мягко поцеловала его в губы, погладила по щеке.

— Надеюсь, вы не против?

— С чего бы такие нежности?

Ох уж эти мне мужчины! Малейший намек на слабость — и они думают, что все носятся с ними исключительно по такому случаю!

— Не ворчите, — я отложила галстук в сторону и взялась за рубашку, — а то закутаю вас в одеяло и буду петь колыбельную. Помните, какой у меня голос?

Винсент перехватил мои руки и встретился со мной взглядом, в темных глазах плескалась бесконечная усталость.

— Луиза, я не стану касаться вас под крышей графа Солсбери.

Я едва не рассмеялась. Де Мортен решил, что я его соблазняю? Своеобразный обет, который не позволяет трогать любовницу в доме ее деда.

— Я спала три часа, все оставшееся время витала по коридорам, как фамильный призрак рода Лефер. Большее, что я могу — колупаться в пуговицах и гладить ваши волосы. От вас требуется только лежать и не сопротивляться.

Де Мортен улыбнулся и откинулся на подушки, прикрыв глаза. А спустя пару мгновений уже дышал глубоко и ровно. Я закончила с одеждой, укрыла его одеялом и поднялась. Он уже говорил, что мне доверяет, но сейчас я это почувствовала. Спящий Винсент казался таким уязвимым, что я с трудом подавила желание лечь рядом, обнять его и не выпускать до тех пор, пока Фрай в самом деле не притащит этого неведомого злодея, связанного по рукам и ногам нерушимыми магическими оковами.

Я спустилась, чтобы отменить ужин, попыталась запихнуть в себя немного еды прямо на кухне, но она не полезла. Вот тебе и отменный аппетит! Пришлось ограничиться парой яблок, исключительно ради того, чтобы желудок не вздумал переварить себя, пока я буду спать.

Разумеется, отдыхать пошла не к себе. Вернулась в комнаты де Мортена, устроилась в широком серебристо — сером кресле у кровати и смотрела на Винсента. На самого противоречивого мужчину, которого мне когда‑либо доводилось знать. Рядом с ним я никогда не могла оставаться равнодушной, рядом с ним никогда не получалось играть. Рядом с ним я всегда была собой — неуверенной девчонкой, которая по глупости навсегда разрушила свое счастье. Да и не только свое.

Я даже в мыслях боялась касаться этой темы, но сколько от себя ни беги, все равно вернешься к тому, от чего ушла. Ух, как же я себя за это ненавидела! За слепой детский эгоизм, за глупую жестокость, за дурацкую свободу, которой насладилась сполна в этой жизни без него. До слез, до желания надавать себе пощечин и оттаскать за волосы. Увы, отменить уже ничего не получится. Он простил меня за то, что я бросила его у алтаря, но сможет ли простить за то, что мы никогда не будем вместе? А главное, смогу ли я сама себя за это простить хоть когда‑нибудь? Да и так ли это важно, если сейчас мы рядом?

Во сне морщины на лбу разгладились, только бледность и тени под глазами напоминали о перенесенном напряжении, грудь его ровно вздымалась и опускалась в такт с глубоким спокойным дыханием.

Я еле слышно пожелала Винсенту доброй ночи и закрыла глаза.

Из темноты выступил Хилкот. Страшный, длинные черные волосы превратили лицо в окровавленный треугольник. Он тянулся ко мне, а я не могла пошевелиться, не могла даже позвать на помощь, словно рот запечатала невидимая рука. Длинные белые пальцы с ухоженными ногтями коснулись шеи, погладили. Ледяные, как у покойника, они оставляли за собой длинный скользкий след, точно огромные улитки. Невозможность закричать полыхала в груди огнем, по щекам катились слезы.

— Грязная девка заплатит за все, — почти нежно произнес Хилкот и сжал мою шею. Из‑под мертвой хватки по телу разливался холод, а я ничего не могла поделать, только лежать и знать, что умираю. Лицо баронета стало меняться, как если бы кто‑то лепил из глины новое. Что‑то ужалило мою руку — ту, где покоилась змея, полыхнул изумрудный свет, и я закричала от невыносимой боли. Осознав свободу, выла, билась, выгибалась, а на меня смотрели холодные светло — серые глаза лорда — канцлера. На тонких губах застыла улыбка.

— Луиза! Луиза, проснитесь! — В кошмар ворвался голос Винсента.

Де Мортен стоял рядом и легко тряс меня за плечи. Босой, в брюках и небрежно накинутой рубашке, посвежевший, но брови сошлись на переносице, в глазах застыла тревога.

— Это сон, — произнес он, встретившись со мной взглядом. Коснулся моей щеки, стирая слезы. — Это всего лишь сон.

Всего лишь сон, но какой реальный и жуткий!

Ладонь со змеей уперлась в резной подлокотник, пульсируя болью. Судя по расплескавшемуся по комнате свету, солнце уже не первый час продолжало путь по небосводу. Я потерла глаза и заворочалась в кресле, пытаясь разогнуться. Не так‑то это легко: не оставляло ощущение, что я спала в консервной банке, которую мальчишки — хулиганы сначала гоняли по пустырю, а потом пинком расплющили о стену. Внутренности скукожились и отказывались раскукоживаться обратно, под ребрами что‑то кололо, противно ныла шея.

— Что вы здесь делаете?

— Я тут… сплю. — Я все‑таки приняла более — менее удобное положение, в котором не болело все что только можно. Зато изобрела страшное ругательство: чтоб вам каждую ночь спать в корсете!

— Почему здесь? — Де Мортен потянул меня из кресла, бесцеремонно подтолкнул в сторону гостиной. — Немедленно возвращайтесь к себе.

— И вам доброго утра! — огрызнулась я, подобрала юбки и бросилась к двери. — Замечательного дня и всего самого наилучшего!

Можно подумать, я к нему в постель залезла. Да не лезла и не полезу больше никогда, благо вон змея не беспокоит!

Винсент перехватил меня у двери, развернул к себе и заключил лицо в ладони.

— Луиза, мы опять не с того начали, — продолжил он мягче. — Но вашему деду сейчас не нужны лишние потрясения.

— Демоны вас раздери! На мелкие кусочки! — Я вырвалась и отступила на несколько шагов. — То вы гладите меня по щекам, то вышвыриваете из спальни. То вытаскиваете с того света, то изображаете равнодушие. Между нами происходит что‑то волшебное, что мне постичь не дано!

Винсент усмехнулся.

— У нас с самого начала все было чересчур волшебно. Может, пришла пора это исправить?

— И как вы хотите это сделать? — Я обхватила себя руками. — Я пытаюсь стать к вам ближе, вы же то прижимаете к груди, то отталкиваете. Я не понимаю вас, Винсент. Не представляю, чего вы от меня хотите. Вы невозможный, противоречивый, вы самый непонятный человек в мире, но я… — Я запнулась о слово «люблю», которое вылезло из подсознания и заставило на миг утратить дар речи. — Вас таким.

— Что?

— Что?

— Вы сказали: «Я вас таким». Где‑то потерялось слово.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Я хотела сказать: но я вас таким… ценю. Просто вы меня перебили. Как всегда.

— Перебил?

— Да.

— Цените?

— Именно!

Сердце колотилось о ребра с такой силой, что я начинала задыхаться.

Винсент приподнял брови и сложил руки на груди.

— Что ж, Луиза, я тоже вас… ценю, и хочу начать наше знакомство с начала. Хочу, чтобы все было по — другому.

— Мммм… — сказала я, пытаясь вдохнуть воздух, который почему‑то отказывался проходить в легкие.

— Что с вами? — Винсент шагнул ко мне, но я выставила вперед руку.

— Секундочку. Это все ваше… мое… наше… признание ценностей. — Я все‑таки смогла нормально вдохнуть, посмотрела на него, пытаясь понять, не сошла ли с ума и о чем мы говорим. Начать с начала так, как хотелось бы мне, у нас не получится: общество нас не примет. Точнее, оно не примет меня — скандальную актрису, женщину, которая отказалась от своего права крови. Несмотря на эти мысли, я не могла заставить сердце замедлить бег и унять затопившую меня радость. Глупую, детскую, сиюминутную, сметающую все преграды.

— Будет непросто, — де Мортен нахмурился, словно мысли мои прочел. — Но думаю, что мы справимся.

Он сказал: «Мы?!»

Винсент протянул руку, коснулся моих пальцев и нежно сжал их. Потом с недовольством посмотрел на свои босые ноги, выглядывающие из‑под брюк.

— Перед кем еще я смогу спокойно разгуливать в таком виде?

С губ сорвался смешок, хотя мне было совсем не до смеха. Пока все сходилось на заклятии, я не возражала. Сейчас же многое изменилось. Встречаться с Вудвордом было просто, почему же так сложно принять предложение Винсента? За многими известными мужчинами, в том числе и правителями, стояли любовницы. Король Витейр оставил после себя троих наследников, но сердце и чувства отдал легендарной вэлейской куртизанке, Милене Верроу, которая покинула свою страну и поехала за ним.

Я глубоко вздохнула.

Винсенту рано или поздно придется выбрать себе жену, и это будет добропорядочная леди, ничем не похожая на меня. Смогу ли я смириться с другой женщиной? Ради того, чтобы быть рядом, чтобы засыпать рядом с ним и чувствовать биение сердца под рукой, чтобы каждый день видеть его разным: веселым или серьезным, радостным или хмурым, нежным или грубым. Просто таким, какой он есть.

Чтобы отказаться от него, мне потребовалась ночь, месяцы перед свадьбой и жестокие слова перед алтарем. Чтобы согласиться стать любовницей — несколько минут и одна — единственная мысль. Не скажу, что второе далось легче первого, но я не могу снова от него отказаться. Несмотря ни на что.

— Ни перед кем.

Я протянула Винсенту руку, и он мягко привлек меня к себе.

— Сколько можно кормить меня водицей! Этак я никогда не поднимусь.

Недовольный голос дедушки ничем не напоминал тот слабый шелест, который я слышала по приезду. Горничная в светло — сером форменном платье и накрахмаленном переднике едва успела отскочить в сторону, когда я резко распахнула дверь в спальню.

Служанка мышью шмыгнула за дверь, а я прошла в комнату и остановилась, не зная, куда деть руки. Солнечный свет расплескался по стенам и по ковру, рисуя причудливые картины с помощью теней, на зеркале играли блики. Дед же хмурился и молчал. Он сидел, опираясь на подушки, длинные седые волосы отброшены за спину. Бледный, но лицо больше не напоминало предсмертную восковую маску с заострившимися чертами. Я видела перед собой перенесшего тяжелую болезнь человека: измученного, но готового жить дальше. Меня затопила радость — всепоглощающая, светлая и естественная, как пробуждение ребенка утром в день своего рождения.

— Доброго дня, дедушка.

— Пока что он отнюдь не добрый, леди. Подите‑ка сюда.

Я подошла, не переставая удивляться могуществу магии армалов: мало того, что дед мог сидеть, в голос его вернулись командные нотки, а в движениях чувствовалась сила. Он уверенно указал мне на кресло, придвинутое к кровати. Сколько себя помню, в присутствии дедушки я всегда робела и чувствовала себя нашкодившей девчонкой. Сейчас ничего не изменилось.

— Что здесь делает герцог де Мортен?

От неожиданности я чуть не промахнулась мимо кресла, наткнулась на подлокотник и услышала, как хрустнул под юбками кринолин. Пришлось привстать и после этого медленно и степенно опуститься снова, как подобает настоящей леди.

— Он… приехал со мной.

— Что значит — с вами?! — дед сдвинул брови и подался вперед, тяжело опираясь о покрывало.

Я молча хлопала глазами. Не ожидала я, что меня встретят допросом про Винсента, скорее уж упреками о том, что я не соизволила навестить до недавнего времени.

— Язык проглотили? — ядовито осведомился дед.

— Он узнал, что вы больны, и любезно согласился мне помочь.

Ничего лучше я не придумала.

— И давненько его любезности распространяются на вас?

В висках застучала кровь, щекам стало горячо.

— Луиза Лефер, — угрожающе низкий голос деда звенел от гнева. — Немедленно рассказывайте все как есть.

Я вздохнула. Повертелась в кресле протянула руку ладонью вверх.

— Все началось с этого.

— прежде чем стянуть перчатку, потом

Лгать я не стала. Рассказывала о заклятии и о том, как прошла весь этот путь — от ненависти до простого и такого хрупкого счастья, а сама словно заново переживала каждый миг ссор и примирений. Мысль о том, что я не смогу вернуться в театр, больше не беспокоила. Да, я потеряла все свои роли — прошлые, настоящие, будущие, зато обрела себя настоящую.

Дед слушал внимательно, иногда хмурился, но чаще просто потирал подбородок: обычно это означало, что он всерьез о чем‑то задумался. Я искренне надеялась на то, что он меня поддержит, но даже случись иначе, от своих слов я не откажусь. И уж тем более я не откажусь от Винсента. Разве что он сам меня об этом попросит.

Когда я закончила, воцарилось молчание. Долгое, тягостное, из тех, что кажутся бесконечными и наводят на мысли о надвигающейся буре. Когда дед начинал бушевать, это и в самом деле напоминало ураган — его гнев сметал все на своем пути, поднимал в воздух тучи пыли предыдущих ссор и ошибок, с корнями выворачивал деревья спокойствия, а от реки уверенности в себе летели пенные брызги. Как ни странно, сейчас ничего такого не произошло.

Он долго разглядывал крохотную змею на ладони, а потом взял мою руку и слегка пожал. Какая теплая у него сейчас ладонь!

— Что ж, похоже ваше прошлое вас настигло, леди.

И все?

— То есть… вы на меня не злитесь?

Дед довольно улыбнулся.

— Я всегда знал, что рано или поздно вы вернетесь к тому, от чего ушли. Вы оба.

— О, — только и сказала я, а он подтянул к себе столик — поднос, на котором стояла миска дымящимся бульоном и недовольно проворчал:

— Они всерьез считают, что мужчину можно поставить на ноги с помощью этого.

Я невольно улыбнулась. Если дедушка начал ворчать и ругаться, значит все в полном порядке.

— Нельзя же сразу набрасываться на жаркое. Позвольте, я помогу?

Он посмотрел так грозно, что пришлось опуститься обратно в кресло.

— Справлюсь сам, милая леди. А теперь расскажите, чем вы были так заняты все это время.

Когда дед подносил ко рту ложку, рука его едва заметно подрагивала, но я не решилась второй раз предлагать помощь, тем более что каждый даже самый маленький успех был для него настоящей победой. Не хотелось сейчас говорить о Глории, но дедушка ждал объяснений. Ждал слишком долго, чтобы сейчас я могла себе позволить и дальше избегать неприятного разговора. Я рассказала обо всем: почему не приезжала и как узнала о его болезни. Рассказала всю правду, не стала только упоминать о поддельном письме.

— Значит, Глория. — Он задумчиво пожевал губами. — Что ж, этого следовало ожидать.

Он дотянулся до колокольчика, висевшего над кроватью, и дернул за нить. Я же боролась с двойственными чувствами: если все так, как мачеха пытается представить, она действительно спасла ему жизнь. Без ее помощи он не протянул бы столько, и нам с Винсентом просто не к кому было бы ехать. С другой — она молчала, зная, что ничего не сможет сделать, что дни деда сочтены. Этого я ей простить не могла, как ни пыталась.

— Почему ты решила стать актрисой? У тебя же на лице все написано.

Я вздрогнула и посмотрела на деда.

— Иногда ты отчаянно напоминаешь свою мать. Та тоже оправдывала всех и вся.

— Я никого не оправдываю, дедушка.

— Да неужели? — он похлопал ладонью по покрывалу. — Иди‑ка сюда.

Я шагнула к нему и сделала то, что хотела с тех пор, как оказалась в Вайд Хилле: заключила деда в объятия. Какое же это облегчение — прижаться к нему, уткнуться лицом в плечо и знать, что он поправляется! Щеку колола пробивающаяся щетина — совсем как в детстве, когда он легко, как пушинку, подхватывал меня на руки, и тихо всхлипнула. Хорошо. С ним все будет хорошо. Скорлупа страха, сковавшая сердце в Лигенбурге, рассыпалась окончательно.

— Ну, ну… мне тут только плесени не хватало, — недовольно проворчал дед, тем не менее все‑таки обнял в ответ.

— Какой плесени? — я хлюпнула носом.

— Что значит какой? А кто мне тут сырость разводит?

Я помотала головой.

— Это не я.

— Милорд, — голос горничной прозвучал совсем рядом.

Я и не заметила, как она вошла.

— Пригласи‑ка ко мне леди Лефер, да побыстрее, — произнес он, не спеша меня отпускать. — А заодно попроси Росса, пусть поручит кому‑нибудь узнать о местах на поезда в направлении Лигенбурга.

Я напряглась, прямо‑таки окаменела.

— Хорошо, милорд.

Горничная вышла, а я неловко отстранилась, заглядывая деду в глаза.

— Дедушка, Киана тоже ваша внучка, и она не виновата в том, что сделала ее мать. Глория действительно поддерживала вас. Если бы я сразу узнала о вашей болезни, все равно не смогла бы вам помочь. С Вин… с Его Светлостью мы тогда не разговаривали, а у меня нет даже задатков целительской магии…

Он поднял руку.

— Дети заслуживают своих родителей.

— Но ведь я тоже дочь своего отца!

— Вздумали учить меня жизни, Луиза Лефер? — В голосе его звенела сталь.

Единственная черта, которая пугала меня в дедушке: жесткость и безапелляционность. Если что решил, пути назад не будет. В этом они слишком похожи с Винсентом.

— Нет.

Их попробуй научи. Чуть что — знайте свое место, леди. Сидите и вышивайте. Читайте сонеты и думайте о высоком. Странно, что мне вообще позволили самостоятельно выбирать свой путь и написали рекомендации, чтобы я смогла на первое время устроиться гувернанткой.

— Вот и ладно, — дед погладил меня по волосам. — А теперь ступай. Нам с невесткой надо поговорить по душам.

Я мерила шагами малую гостиную, не обращая внимания на остывающий чай. Перед глазами мелькали бледно — зеленые диваны и пуфики, канделябры на каминной полке, мраморная скульптура в углу, светло — желтые портьеры и более яркие ламбрекены[1]. Все это мельтешило и сливалось в единый фон, выделялся разве что сидящий у окна де Мортен. Поначалу Винсент еще следил за мной, но потом откинулся на спинку дивана и прикрыл ладонью глаза.

— Луиза, сядьте, или я вынужден буду вас привязать.

Я остановилась так резко, что платье взметнулось за моей спиной абрикосовым пламенем.

— Вы слышали, что я вам рассказала?

— Ода.

— Считаете, что дед прав?

— Это ему решать.

Ну разумеется. Не могла же я рассчитывать на то, что Винсент поддержит мою точку зрения!

— Луиза, он не собирается выгонять их на улицу.

— Он сказал, что ему нужны билеты. И что хочет поговорить с Глорией наедине.

— Я всегда знал, что граф — разумный человек.

Винсент поднялся и оказался за моей спиной: так близко, что я чувствовала его запах и дыхание, согревающее затылок. Он обнял меня за талию и развернул к себе. Стоило нашим взглядам встретиться, как в груди разлился жар. Теперь этот мужчина имел власть не только над моим телом, но и над сердцем. Он мягко приподнял мой подбородок в знакомой ласке.

— Вы удивительная женщина, Луиза. Второй такой нет.

Его слова отдавались сладким трепетом в душе: я не сомневалась в их искренности. Мы заключили перемирие, и каждая минута с Винсентом была наполнена волнующими мгновениями, не хотелось ни о чем думать, и никуда спешить.

— Спасибо вам, — повторила я, — вы спасли моего деда.

— Нет. Это вы его спасли.

Я улыбнулась и покачала головой.

— Если бы не ваше волшебство… Винсент, как вы с этим справляетесь? У меня дрожь по телу всякий раз, как я это чувствую.

Винсент наклонился ближе ко мне. Я закрыла глаза, но он неожиданно произнес:

— Как вы их чувствуете?

— Кого?

Разочарование оттого, что поцелуя не случилось, было слишком острым.

— Как вы чувствуете чары армалов? — Винсент внимательно смотрел на меня.

— Волны магии, — принялась перечислять я, — начинается с тонких вибраций в воздухе, а потом превращается в настоящий шторм. Голова кружится, перехватывает дыхание. Словно каждая частица воздуха переполнена энергией — мощной, истинной, яростной. Иногда становится спокойно, а иногда кажется, что сейчас все вокруг обратится в пыль. Это так важно?

Де Мортен сцепил руки за спиной.

— Луиза, магию армалов способен чувствовать далеко не каждый.

— Все дело в бабочке?

— Бабочка скрывает вашу силу от окружающих. Никто не почувствует в вас сильного мага, если сами не расскажете.

— Сильного… мага? — во рту пересохло.

— Ваши возможности продолжают расти. Судя по тому, что вы мне только что рассказали, стремительно.

Я сжала губы и замотала головой. Не хотела я быть сильным магом! Тем более зная страшилки про случаи пробуждения во взрослом возрасте, которое сводило с ума и чаще всего заканчивалось смертью.

— Можно это как‑нибудь отменить?

Винсент приподнял бровь.

— Сомневаюсь. Нет повода для беспокойства — бабочка не позволит силе вырваться, если это не будет осознанным поступком. А учить вас я не собираюсь.

— Спасибо, утешили!

— Луиза, вы не побоялись бросить вызов обществу, когда вам было семнадцать.

— Я была маленькой и глупой.

— Тем не менее вы справились, выжили и жили неплохо. Разумеется, со мной было бы гораздо лучше, но мы говорим о том, что есть.

— От скромности вы не умрете.

— Не перебивайте. А главное, вы пристегнули себя наручниками в холле моего дома.

— Главное?

— И самое страшное. Это было очень и очень рискованно. Вам повезло, что я проснулся в хорошем настроении.

— Так в тот день у вас было хорошее настроение?

— Да, — глаза его смеялись, — иначе вы бы не отделались так просто.

Стоило вспомнить случившееся в библиотеке, как страхи куда‑то отступили, по телу прошла дрожь. Корсет стал жестче, чем обычно, а платье тяжелым и явно лишним. Напряженные соски уперлись в плотную ткань, стоять напротив него, сгорая от невозможности прикоснуться по — настоящему, было невыносимо.

— И что бы вы… — я невольно облизнула пересохшие губы, — со мной сделали?

Винсент, не отрываясь, смотрел на мой рот. Взгляд его потемнел, сейчас он не улыбался.

— Ничего из того, что до безумия хотел. Так что заклятие на крови пришлось очень кстати.

Заклятие… Оно наградило меня непонятной пугающей силой, оно же подарило нам с Винсентом новую встречу. Нельзя сказать, что я благодарна неизвестному злодею, но его чудовищный поступок странным образом принес мне счастье. Похоже, и не только мне. Забывшись, я провела кончиками пальцев по его губам.

Он перехватил запястье и какое‑то время просто смотрел мне в глаза: так близко, одуряюще — жарко и так откровенно, что колени подгибались. Никогда не думала, что достаточно взгляда и одного прикосновения, чтобы по телу прошла горячая волна, затопившая остатки разума, вытеснившая все мысли. Я подалась вперед, разомкнула губы, и Винсент резко притянул меня к себе. Поцелуй — обжигающепряный, выбил из‑под ног почву и закружил голову сильнее магии армалов. Винсент ласкал мои губы и рот языком, я отвечала — неистово, горячо, задыхалась от этой чувственной пытки. Сколько дней у нас уже не было близости? Целую вечность.

Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Он отпустил меня и отступил, полыхающий темный взгляд говорил о том, что шаг этот дался ему нелегко. Винсент смотрел на меня: казалось, что вот — вот набросится прямо здесь, позабыв о данном себе обещании. К счастью, в гостиную заглянул Росс — я едва успела отскочить от де Мортена на почтительное расстояние и сделала вид, что любуюсь мраморной женщиной. Сердце колотилось как сумасшедшее.

— Ваша Светлость. — Голос дворецкого сейчас звучал гораздо ярче, чем когда мы только приехали. — Граф спрашивает, не могли вы оказать ему честь и побеседовать с ним?

— Разумеется. Леди Луиза.

Он склонил голову, а я рассеянно улыбнулась, словно только что вспомнила, что не одна, и присела в реверансе.

— Ваша Светлость.

Мы напоминали заговорщиков, отгородившихся от остального мира плотным пологом театрального занавеса, но эта игра нравилась нам обоим.

Мужчины вышли, а я без сил рухнула в кресло. Сейчас мне очень не хватало веера: жарко, точно замок Вайд перенесли в самое сердце Теранийской пустыни. Я коснулась губ кончиками пальцев, вспоминая поцелуй. И поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

— Угораздило же меня родиться весной! — Лавиния швырнула мяч от души — так, что он улетел за беседки, и Арк радостно бросился за ним. Мы стояли в парке, под навесом посеребренных инеем ветвей: бессовестно счастливая я и она — с надутыми губами и явно не в лучшем расположении духа.

— Зато летом ты уже сможешь выезжать.

— До лета слишком долго! А я хочу сейчас! Хочу на зимний бал!

К нашему возвращению Мортенхэйм заметно преобразился. До Праздника зимы, знаменующего ее середину, оставалось около трех недель, до прибытия гостей и того меньше, потому здесь постоянно что‑то строили, что‑то развешивали, что‑то красили, что‑то привозили. В холле «выросла» высоченная пушистая ель, украшенная таким многообразием игрушек, какого я в жизни не видела, вторую, чуть поменьше, поставили в большой гостиной. Повсюду витал запах хвои, праздничные украшения струились по стенам, искрились под высокими потолками и иногда осыпались под ноги. От тишины и величественного спокойствия не осталось и следа, герцогиня ходила то мрачная, как туча, то светлая, как облачко — в зависимости оттого, как шли приготовления.

— Ты сможешь выходить днем.

— Это не то же самое, — Лавиния выхватила у Арка мяча и снова запустила его, на сей раз еще дальше. — Я бы хотела танцевать, хотела самое красивое платье, какое только можно себе представить! Да что толку говорить!

Она поддела носком сапожка снег, взметнув фонтанчик холодных искр.

— А вы уже сшили наряд?

Вряд ли меня пригласят на праздник. У де Мортена соберется весь свет Энгерии, который… как бы помягче выразиться… не будет рад меня видеть. Поэтому насчет платья я даже не задумывалась. Зато слова Лави напомнили о том, что неплохо бы поздравить свою портниху с наступающими праздниками, а заодно и купить подарки всем остальным. Правда для этого придется выбраться в город.

— Нет. Пока еще нет.

Лавиния потрепала подбежавшего Арка по голове. Теперь они были неразлучны, и, хотя дог постоянно ходил за мной, к ней тоже успел по — настоящему привязаться.

— Не знаете, когда вернется Винсент?

Я покачала головой.

Ее братец обещал не трогать меня под крышей деда, и… не тронул. Воплощенная честность и благородство! Признаться, виделись мы непростительно мало — то я, то он пропадали у деда. Наше общение в Вайд Хилл сводилось к совместным обедам и ужинам, коротким беседам в гостиной, обмену жаркими взглядами и попыткам выбраться на улицу. Попыткам — потому что в первый же раз я почти отморозила себе кончик носа. Зато однажды мы встретили лис с детенышами! Крохотные серо — рыжие щенки с визгом катались по снегу, а их родители скалились, глядя на нас. Винсент чуть ли не силой утащил меня оттуда, объясняя, что лиса — зверь дикий, что глава семейства точно откажется подарить мне одного из своих отпрысков. В общем и целом я была с ним согласна, да и заставлять Арка ревновать тоже как‑то невежливо. Но это в общем и целом.

— Никогда не повезу вас в Загорье, — заявил де Мортен в тот день.

— Это еще почему?

— В Теранийской пустыне обитает мелкая ушастая лиса. От ее детенышей мне бы точно не удалось вас отвадить.

— А я думала потому, что кто‑нибудь из загорских князей украдет меня себе в наложницы.

Взгляд Винсента потемнел.

— И поэтому тоже.

В Мортенхэйме он не стал задерживаться, привез меня, в тот же вечер уехал, и вот уже третий день не появлялся. Я прекрасно понимала, что из‑за нашей поездки дел накопилось море, особенно в связи с реформой. Заседание парламента, на котором решалась ее судьба, состоится сразу после праздников. Понимала, но ничего не могла с собой поделать, отчаянно скучала и каждую минуту думала о нем. О том, как смогу снова поймать его взгляд — предназначенный только мне, за которым скрывается чуточку больше, чем знают остальные.

— Я рада, что ваш дедушка поправился.

Дед и впрямь выздоровел на удивление быстро: через несколько дней уже начал вставать, а когда мы уезжали, сам ходил по дому и раздавал приказания направо и налево.

— Благодаря вашему брату.

— А я говорила, что он замечательный!

Она широко улыбнулась, и я невольно улыбнулась в ответ.

— Я помню.

Только тогда я ничего не желала видеть. Говорят, любовь слепа, на самом деле это не так. Слепы ненависть, обида и злоба.

— А вы поедете к родным на праздники?

— Пока еще не решила.

Не уверена, что меня там ждут: с Глорией так и не удалось поговорить, она меня упорно избегала, а поскольку большую часть времени я проводила с дедом, бегать за ней было некогда. Кончилось это тем, что однажды я спустилась к ужину и узнала об их отъезде. Поскольку дед наотрез отказывался говорить о мачехе и об отце, а Винсент только пожимал плечами, я временно отступила. Когда закончатся праздники и вопрос с реформой решится, обязательно вернусь к этой теме. Сестренку в беде я точно не брошу.

Лавиния зябко поежилась. Я кивнула ей в сторону замка, и она с радостью взяла меня за руку. Было достаточно тепло, но мы уже прилично озябли, потому ускорили шаг.

В холле нас встречал уставший дворецкий. Большая часть хлопот по подготовке к празднику легла на его плечи. Я предлагала Ее Светлости помощь, но она, разумеется, отказалась. Тереза целыми днями не вылезала из комнат, и явно не испытывала ни малейшего воодушевления по поводу предстоящего. За ужином смотрела сквозь меня, при встрече делала вид, что я стул, но после случая с письмом я и сама не горела желанием заводить с ней дружбу.

— Леди Луиза, Ее Светлость желает вас видеть. — Барнс принял наши накидки и сдержанно улыбнулся. — Она ждет вас в оранжерее.

Со стороны столовой донеслись отборные ругательства, звук оплеухи и что‑то с бряцаньем громыхнуло. Судя по звуку, на стол упала люстра. Не скажу, что знак мне понравился.

Вас проводить?

Его дворецкая невозмутимость в эти дни переживала не лучшие времена, лицо пошло красными пятнами. По всей видимости, он тоже подумал об упавшей люстре.

— Спасибо, Барнс, не утруждайте себя.

Что я, зверь какой. У человека и так дел по горло. Подумаешь, всего‑то пару раз свернула не в те коридоры, и ведь точно же помнила, что сначала надо идти направо и до первой арки, а потом налево, еще раз направо и сквозь анфиладу! К счастью в открытой по случаю скорого приезда гостей обеденной зале, оказались горничные. Они начищали прямоугольный стол на пять сотен гостей, но одна все равно любезно вызвалась меня проводить. Интересно, я когда‑нибудь привыкну к лабиринтам Мортенхэйма?

На этой мысли пришлось себя одернуть. Не стоит думать, что я останусь здесь после того, как Винсент разберется с заклятием.

Прозрачная стрела коридора оранжереи вонзалась в заснеженный лес, стоило мне шагнуть внутрь, как я очутилась в сказке. Шла по проходу, среди многообразия зелени и одуряюще пахнущих ярких цветов, южные растения и вьюнки лиан окутывали решетки и лестницу, уводящую на второй этаж, а за стеклянными стенами рядами застыла укутанные холодной белой ватой деревья. Над головой порхали большие бабочки, одна — ярко — оранжевая, с фиолетовым узором на крыльях, бесстрашно уселась на протянутую ладонь и шевелила усиками.

Коридор заканчивался мраморной площадкой с колоннами и ступеньками, ведущими вниз, а впереди раскинулось сердце оранжереи — круглая зала под высоким прозрачным куполом. Герцогиня дожидалась меня рядом с высоким деревом, макушкой стремящемуся к стеклянному своду, нас обступили сады Эдема. Если в коридоре было два этажа, то здесь спокойно можно было сделать все четыре! И спокойно устраивать скачки — такие площади не должны пропадать даром. Под самой крышей находилось смотровая площадка с диванами, столиком и огромным аквариумом. Туда вела винтовая лестница, но лично я туда не полезу ни за что. Меня при одной мысли о такой высоте тошнить начинает.

— Ваша Светлость. — Я присела в реверансе.

— Леди Луиза. — Герцогиня едва уловимо кивнула, и до меня донесся легкий запах ее духов с ароматом морской свежести. — Я хочу поговорить с вами о зимнем торжестве. Этот бал — моя особая гордость.

О зимних балах в Мортенхэйме я была наслышана от Вудворда. В прошлом году он искренне сожалел, что не может взять меня с собой, чему я искренне порадовалась. Праздник зимы в Энгерии начали отмечать подарками после прихода к власти Ее Величества королевы Брианны. Первый бал состоялся несколько лет назад, а после традиция прижилась. Несмотря на то, что зимние празднества поначалу считались домашними, с каждым годом в Мортенхэйм съезжалось все больше людей. Высший свет, уставший сидеть по домам в ожидании нового сезона, радовался такой возможности отдохнуть и развлечься.

— Как вы знаете, в этом году нас посетит даже Ее Величество с супругом. Не желаете пройтись?

Если честно, я желала выслушать, что мне стоит не высовываться из комнат во время праздника и попрощаться, но сейчас только кивнула в ответ. Мы пошли мимо апельсиновых и мандариновых деревьев, свернули на аллею, где зацвел белый гибискус и остановились.

— Мой сын желает, чтобы вы присутствовали на балу.

Цветы источали ненавязчиво — сладкий аромат, и я потянулась, чтобы коснуться тонких, почти прозрачных лепестков, но после такого заявления резко отдернула руку.

— Я сделаю все, чтобы вы чувствовали себя так же уютно, как любая другая гостья.

— Герцогиня пристально посмотрела на меня. — Но и от вас жду того же. Надеюсь, вы станете вести себя как леди и законная наследница графа Солсбери.

М — да. Расслабилась я как‑то в последнее время. Совсем забыла, что Винсент очень любит решать за меня. Пока подбирала слова, достойные «леди и наследницы графа Солсбери», Ее Светлость добавила:

— Вам повезло, что граф принял вас с распростертыми объятиями. В наши дни право крови и состояние играет куда большую роль, чем во времена моей молодости, так что многие охотно закроют глаза на вашу репутацию. — Она погладила лепестки цветка. — Не обольщайтесь, я делаю это исключительно ради сына, и очень рассчитываю на вашу поддержку.

Надо же, какое мне сделали одолжение! Для начала Винсент, который ни слова ни сказал, а затем его матушка в своей привычной манере. Хотелось кричать, топать ногами и крушить все, что попадется под руку, но я лишь мило улыбнулась.

— Благодарю, Ваша Светлость. Не уверена, что смогу присутствовать, но я счастлива заручиться вашей поддержкой.

Глаза герцогини расширились, крылья носа затрепетали, совсем как у Терезы, даже уголки губ дрогнули.

— Замечательно, — голос ее стал просто ледяным. — Найдите возможность сообщить о своем решении заранее.

— Разумеется.

Я сделала реверанс и направилась обратно по аллее к центральной зале и коридору. По правилам этикета нельзя даже ускорить шаг, но сейчас мне было плевать на этикет. Меньше всего хотелось показывать этой змее, насколько меня зацепили ее слова. Я старалась глубоко дышать, но тут еще и затошнило. Аромат цветов стал приторно — сладким, бабочки мельтешили перед глазами, я с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься. Глупо, как же глупо! И ведь знаю, что сама до всего этого довела, но почему же так обидно?!

По пустым коридорам я почти бежала. Дышать становилось все тяжелее, в горле застыл ком, голова закружилась. Я юркнула в первую попавшуюся дверь, очутилась в малой гостиной и с облегчением вздохнула. Прижала ладони к пылающим щекам, стараясь не думать обо всех вазах Мортенхэйма, которые только и ждут, чтобы их разбили. Вон та стеклянная статуэтка на каминной полке тоже очень даже ничего! И наверняка стоит уйму денег. Я перевела взгляд на стоявшее у дальнего окна кресло и обмерла: в нем сидел граф Аддингтон.

Во сне лорд — канцлер был жутким, но сон не шел ни в какое сравнение с реальностью. Темный костюм он сменил на светло — серый, а колючий взгляд вонзился в меня тысячами мелких ледяных игл. Наверное, именно так смотрят демоны, предлагающие продать душу.

Он неспешно отставил чашку, поднялся и неторопливо приблизился. В голову почему‑то пришел кот, заметивший чирикла, и все перышки на мне встали дыбом.

— Леди Луиза.

Я присела в реверансе, от его прикосновения по коже прошла дрожь. Вспомнился сон и скользкие пальцы Хилкота. Сейчас чувство было схожее, разве что от ладони и губ Аддингтона по руке растекался холод.

— Милорд.

— Приятно удивлен. Вам нравится Мортенхэйм?

Его голос — спокойный, вкрадчивый, напоминал рыболовную сеть. Не зря же говорят, что секретное оружие дипломата — интонация.

— О да, милорд. Вполне.

— Чудесное место. — Итан отпустил мою руку, и я вздохнула с облегчением. — Ее Светлость делает большое дело.

— Вне всяких сомнений.

— Вчера разговаривал с Его Светлостью, — лорд — канцлер подошел к камину, взял с полки статуэтку, на которую я обратила внимание. — Что в парламенте, что дома, весь в работе. Совсем себя не жалеет.

При упоминании Винсента сердце забилось сильнее. Чтобы не встречаться с Итаном взглядом, я смотрела на девушку с веером. Лацианское стекло, должно быть: тонкая ручная работа, изящная роспись. В крупных ухоженных руках лорда- канцлера фигурка выглядела еще более хрупкой.

— Миледи Уитмор тоже так считает, вероятно. В свое время она стала ему хорошим другом, но так и не сумела ничего изменить.

Наверное, так себя чувствует тот, кто хлебнул раскаленного масла. Я и думать забыла про Камиллу, но сейчас ее образ возник перед глазами: яркий, точно она стояла рядом. Я даже аромат духов ощутила — медово — цветочный, приторный. К горлу подкатила тошнота, Итан же вернул статуэтку на место и взглянул на меня: пристально, пронизывающе. Перед глазами помутилось. Отчаяние, разрывающая сердце ревность, бессильная ярость, только умноженные во сто крат. Я очутилась в черной воронке смерча безысходности, внутри его плотного веретена, отрезавшего от меня все самые светлые чувства.

— Мне нужно идти.

— Разумеется, — лорд — канцлер снова поднес мою руку к губам. — Буду рад видеть вас на празднике, леди Луиза.

Я вышла из гостиной, как в тумане. В голове не было ни единой связной мысли, лишь один яркий образ: картина, висевшая в гостиной городского дома де Мортена, вдруг ожила. Молодая Камилла Уитмор подалась вперед, сорочка скользнула ниже, открывая розовые соски, и Винсент шагнул к ней, припадая губами к ее груди. Она выгибалась под его ласками, но по щекам текли слезы.

В голове засела навязчивая идея: Камилла точно будет на празднике. Если с ним не пойду я, она‑то уж точно не упустит такой возможности! Платье… у меня же нет платья. И пошить его мне точно не успеют, потому что я не собиралась на этот дурацкий бал! Мысли путались, голова казалась тяжелой, я вообще не понимала, куда иду и зачем. Только оказавшись в своих комнатах, опустилась в кресло. Сердце билось, словно внутри меня кузнец стучал молотом по наковальне. Я уставилась в одну точку — в камин, глядя на пляшущее пламя, раскачивалась взад и вперед, кусая губы. В ушах шумело, а в сознании до сих пор звучал голос лорда- канцлера: «В свое время она стала ему хорошим другом, но так и не сумела ничего изменить».

Винсент приехал на следующий день ближе к ужину. За это время я успела накрутить себя по полной. Много ли надо женщине — пять минут и правильная мысль. Вообще‑то я успела сделать это несколько раз: первый — ночью, когда проснулась после очередного кошмара с участием Хилкота, второй — утром, когда у меня ни с того ни с сего дико разболелась голова, а третий уже после обеда, когда Ее Светлость на ходу обронила Терезе, что графиня Уитмор приедет в числе первых гостей. Сестрица Винсента скривилась так, словно хлебнула неразбавленного лимонного сока, и в этот миг я ее почти любила. Впрочем, наша любовь тут же закончилась: Тереза прошла мимо, глядя сквозь. Была бы ее воля — и прошла бы сквозь, но так уж получилось, что я пока не призрак.

Беседы ни о чем, которые в Мортенхэйме велись за столом, стали традицией. Но если раньше я относилась к ним спокойно, сегодня еле досидела до минуты, когда можно было подняться. Винсент подал мне руку, и я вздохнула с облегчением: наконец‑то мы останемся наедине и поговорим!

— Доброй ночи, леди Луиза.

Чтоооо?! Я почти чувствовала, как вытягивается мое лицо под аккомпанемент к звучащей в мыслях букве «о». Он это всерьез?! Или снова издевается?!

Я взглянула на де Мортена, но тот оставался невозмутим. Мы остановились в дверях, и он явно ждал, когда я уйду. Его матушка и сестры тоже поднялись из‑за стола, а выход здесь был всего один. Возникла та неловкая ситуация, когда хочется сказать очень много, но возможности нет.

— Нам нужно поговорить.

— Мы можем поговорить завтра, — он коснулся губами моих пальцев, глазами указал в сторону двери и добавил уже тише: — В малой гостиной.

Надеюсь, я правильно его поняла.

В той самой малой гостиной досталось диванной подушечке: я от души поколотила ее кулаками, а теперь то и дело запускала в нее ногти, как довольная кошка. Проблема заключалась только в том, что довольной меня назвать было нельзя. Звук, напоминающий треск поленьев в камине, сейчас раздражал, но я не могла заставить себя остановиться: царапала гобеленовую ткань и прислушивалась к тому, что доносилось из коридора. А из коридора ничего не доносилось.

Да что ж со мной такое творится‑то?!

Прошло полчаса, пока Винсент беззвучно появился в комнате: наверняка воспользовался магией, чтобы никто не заметил его присутствия. Он плотно закрыл за собой двери, и набросил полог. Теперь нас точно никто не услышит, любой пройдет мимо, и даже не поймет, почему.

— О чем вы хотели поговорить?

К моему разочарованию, он подошел к камину и облокотился о полку. Скользнувший по моей фигуре и лицу взгляд обжег, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Де Мортен же почему‑то не спешил заключить меня в объятия.

— Для начала про бал, — я швырнула многострадальную подушку в угол, поднялась и подошла к нему. — Спасибо, что пригласили лично.

Винсент прищурился.

— Я собирался говорить с вами об этом.

— Завтра, в малой гостиной? Ваша матушка вас опередила.

— Это ее праздник, и она может приглашать любого, кого ей заблагорассудится.

Я с трудом подавила желание спросить про леди Уитмор, а заодно и кому из них заблагорассудилось пригласить ее.

— Замечательно.

Обида жгла сердце и мешала мыслить здраво. С одной стороны, хотелось его обнять, с другой — развернуться и уйти. Так и я поступила: повернулась на каблуках и направилась к двери.

Винсент догнал меня раньше, чем я успела коснуться дверной ручки. Обнял сзади и крепко прижал к груди, но я была слишком рассержена, чтобы таять в его теплых и таких желанных объятиях. Вырываться не позволила только гордость, поэтому я застыла гордой статуей.

— Луиза, вы злитесь, потому что не хотите идти на бал, быть рядом со мной, танцевать и веселиться? Или потому что хотите, но боитесь?

Может потому, что я хотела услышать что‑то вроде: «Луиза, вы согласитесь пойти со мной на бал?» — И все это когда меня держат за руки и смотрят в глаза, спрашивая о моем желании. А не о том, что и так само собой разумеется.

— Потому что вы всегда решаете за меня! — огрызнулась я неожиданно плаксивым голосом. Ой, мамочки! Вроде зелье писклявости не пила, на истерики и слезливость никогда не жаловалась. От злости на себя я скрипнула зубами и закусила губу. Вот пусть что хочет делает, не буду с ним больше говорить. Не буду и все!

— Дело только в этом? — Винсент осторожно повернул меня к себе лицом. Теперь этот вредный мужчина улыбался так, словно услышал крайне неприличный, но смешной анекдот. — Вы пойдете на бал со мной?

Де Мортен нежно погладил мою щеку, но я дала себе обещание молчать, и молчала. Секунд пять.

— Может быть.

— Может быть?

— У меня нет платья.

— Завтра приедет портниха.

Я вздохнула. Почему я не могу просто отправиться в Лигенбург? Как все нормальные женщины заказать себе платье… Хотя нормальные женщины заказали себя платья месяц назад, сейчас близятся праздники. В порядке очереди моя портниха успеет пошить только оборочки и бантик. Может быть, два.

— Соглашайтесь, — вкрадчивым голосом искусителя настаивал Винсент. Его пальцы скользнули на мой затылок, успокаивающе погладили шею, а взгляд опустился на мои губы. — Без вас праздник будет невыносимо скучным.

Какая жалость, что нельзя уехать на побережье или к горячим источникам, и устроить собственные танцы в просторной спальне какого‑нибудь уединенного домика.

— Повторите, — я подалась вперед и прошептала ему в губы, — мне нравится это слышать.

— А что вам нравится еще?

Винсент не дал мне ответить, впился в губы жарким поцелуем, крепче прижимая к себе. Он терзал мой рот, словно не мог насытиться, так, что ласка сменялась болью, и снова нежностью. Я отвечала жадно и неистово, зарывалась пальцами в волосы де Мортена, стискивала его сильные плечи.

Луиза, если мы сейчас не остановимся, я уже не смогу вас отпустить. — Голос Винсента звучал хрипло.

Он сам понимал, о чем говорит? Видимо, нет, потому что уже покрывал поцелуями мою шею, а потом развернул и подтолкнул к стене. Если бы он попытался меня отпустить, я бы его придушила, честное слово! Внутри полыхал пожар, не просто пожар — настоящая огненная буря, низ живота сводило желанием. Я чуть ли не содрала с себя верх платья, когда почувствовала щелчок последней застежки. Что‑то жалобно треснуло, но мне было не до нежности с одеждой. Я всхлипнула, когда де Мортен ладонями накрыл мои груди, лаская почти болезненно напряженные соски поверх тонкой нижней сорочки: сжимая, поглаживая, дразня.

Закусив губу, я уперлась руками в стену и прогнулась, пока он избавлял меня от нижних юбок, кринолина и корсета.

— Скучал по вам. Безумно, — прошептал Винсент, поглаживая мой живот и бедра. Стон сорвался, когда его ладонь скользнула ниже. Ласка обожгла, а колени задрожали от откровенных прикосновений. — И все время скучаю, когда вы не со мной.

Он мягко раздвинул чувствительные складки, коснулся входа, а я бесстыдно развела ноги, подставляясь.

— В парламенте… я… буду вас отвлекать… — говорить было тяжело, потому что медленные движения пальцев внутри отзывались издевательски — неспешным, дразнящим наслаждением. Я прислонилась пылающей щекой к стене и пробормотала: — Чувствовать вас в себе. Это мне нравится больше всего.

Вместо ответа с губ Винсента сорвался хриплый рык, и он отстранился, чтобы потом обхватить мои бедра и толкнуться вперед, растягивая, насаживая на себя. Глубоко, жарко, сильно. Я едва не закричала от чувственного восторга, вовремя закусила губу и подалась назад. Плавные осторожные движения очень скоро превратились в сильные, резкие, от которых по телу шел жар, обещающий сжечь меня… Нас.

Я запрокинула голову, и пальцы Винсента прошлись по моим губам. Я втянула их в рот и застонала, когда спустя миг он скользнул рукой между ног, лаская клитор — то мягкими, легкими движениями, то сильнее. Сладко… как же сладко! И так умопомрачительно ярко, словно ничего подобного раньше не испытывала.

— Луиза… — Хрипло, еле слышно. Горячее дыхание обожгло шею, от его низкого голоса по спине прошла дрожь.

Никто и никогда так не произносил мое имя. Никто и никогда не мог заставить меня чувствовать себя легкой, словно перышко, и в то же время потрясающе наполненной. Отчаянно живой, готовой на любые самые безумные глупости, поэтому сейчас я прошептала:

— Да, мой герцог.

Я судорожно сжимала пальцы, царапая стену, Винсент вбивался в меня и содрогался вместе со мной. Наслаждение полыхало внутри. Наслаждение, разделенное на двоих. Оно растекалось по венам, прокатывалось по всему телу, заставляло вздрагивать снова и снова, выдыхать стоны и чувствовать моего единственного мужчину всей кожей, всем сердцем, всей сутью.

Винсент сжал меня в объятиях, окутывая своим теплом. К счастью, потому что мои ноги подрагивали от пережитого блаженства, и я едва не сползла вниз. Он словно очнулся, подхватил меня и перенес на софу. Теперь я полулежала, укрытая его сюртуком, а де Мортен поглаживал мои плечи.

— Успеваете все подготовить до праздников? — Я стянула с него шейный платок, расстегнула рубашку, и пальцем рисовала на груди Винсента узоры, чувствуя себя по — настоящему счастливой. И что на меня вчера нашло?

— Да. — Де Мортен сосредоточенно кивнул, рассматривая что‑то над моей макушкой. — Хочу, чтобы все разрешилось как можно скорее.

Наши взгляды встретились, и Винсент снова расслабился.

— Не волнуйтесь. Мы почти выиграли.

Я улыбнулась и потерлась щекой о его плечо. Радоваться успехам любимого не менее приятно, чем своим. Ладонь щекотно зачесалась, и я вспомнила про змею — впервые за последнее время. В Вайд Хилл я по десять раз на дню хотела спросить у Винсента, почему она не растет, и по десять раз на дню благополучно забывала: с той минуты, как мы решили быть вместе, заклятие утратило всякий смысл. Точнее, смысл утратила именно змея. Но спросить‑то все равно можно!

— Почему она решила оставить меня в покое? — я показала ему руку.

— Думал, вы не спросите. — Винсент загадочно улыбнулся, перехватил мою ладонь и погладил безобидную змейку. — Мужи древности отмечали заклятием своих жен, обычно ничем хорошим такое не заканчивалась, но я нашел одно исключение. Историю женщины, которая прожила долгую жизнь, хотя ее муж погиб на войне.

— Погодите‑ка. Но разве она не должна была…

— Умереть вместе с ним? Должна. Он сделал заклятие, потому что не доверял ей, но змея ее ни разу не потревожила. После смерти мужа она не пожелала больше ни с кем связать жизнь, ушла в монастырь и провела остаток жизни в молитвах.

Я не знала, что сказать. Только глазами хлопала. Получается, любовь отменяет заклятие?

— И вы все это время молчали?!

Винсент обнял меня за талию и притянул ближе.

— Вам и без того хватало переживаний. Тем более что ваша жизнь теперь в безопасности, а это главное.

Коварная нежность в его глазах на миг отключила разум. Он явно играл нечестно, потому что такому взгляду невозможно сопротивляться. Я кивнула, но все‑таки уперлась ладонями ему в грудь.

— Еще вы забыли мне сказать, что я вроде как призналась вам в любви.

— И что бы вы на такое ответили, вспыльчивая моя?

Пожалуй, он прав. В тот вечер, когда Винсент впервые увидел притихшую змею, я была немного… на взводе. Самую малость. Словом, не лучшее время для объяснений.

— Хм. Считайте, что вам повезло.

— Разумеется, повезло. У меня есть вы.

Давно он научился делать такие комплименты? Щеки загорелись, и я поспешила сменить тему.

— Винсент, я бы хотела съездить в город за подарками.

— Напишите мне список, и я все привезу. — Он нахмурился и поспешил объяснить: — Хилкота и его сестру допросили.

Я замерла. Настолько привыкла к тому, что от Винсента слова не дождешься по поводу расследования, что даже не подумала спросить.

— Баронет собрался за несколько дней, хотя до того ничто не предвещало поездки. Не было ни писем, не приглашений. Билеты ему тоже достались чудом: пожилая чета отказалась от путешествия за день до отправления поезда.

— Хотите сказать, Хилкот планировал мое убийство заранее?

— Все более чем странно. Сестра и семейный врач Хилкотов уверяют, что он всегда отличался дурным нравом и нетерпимостью к порокам, коих по его мнению слишком много, но не жестокостью, граничащей с помешательством. Тем не менее, когда речь заходит о вас, он начинает вести себя как умалишенный. Берт подозревает, что баронет — всего лишь оружие, и я склонен с ним согласиться.

— Я… не понимаю. Зачем кому‑то меня убивать?

— Они сделали ставку на заклятие, и проиграли. По всей видимости, расчет был на то, что вы погибнете сразу.

А ведь и правда. Я до сих пор помнила боль, словно с меня живьем сдирают кожу или окунают в кипяток. Змея должна была меня придушить, но то ли мои неоднозначные чувства к Винсенту сработали, то ли непробужденная сила помогла продержаться. Как бы там ни было, объятия с Рином закончились не настолько плачевно, как рассчитывал создатель заклятия.

Кто‑то хотел ударить по репутации Винсента: он ни за что не признался бы, что в этом замешана его семья. Мертвая актриса, которая в прошлом здорово насолила герцогу де Мортену, смертельное заклятие на крови, привязавшее ее к нему — после такого общество отвернется даже от советника Ее Величества. Ему грозило заключение, если не смертная казнь.

По спине заструился холодный пот, но сильные объятия Винсента вселяли уверенность, и только потому я до сих пор не тряслась, как в лихорадке. Он крепче закутал меня в сюртук и прижал к себе — словно боялся, что я растаю в воздухе.

— Простите меня. Не стоило вам этого рассказывать.

Я замотала головой.

— Я рада, что вы рассказали. Винсент…

Он внимательно посмотрел на меня.

— Научите меня управлять магией. Да, я знаю, что это опасно, но…

— Нет.

— Почему?! — я попыталась отстраниться, только Винсент держал крепко. — Почему вы не хотите учить меня защищаться?!

— Потому что пробужденная в вашем возрасте магия опасна, и вы это знаете не хуже меня.

— Опаснее, чем убийца, который снова может поджидать меня где‑нибудь?

— В Мортенхэйме вам ничего не грозит, а после утверждения реформы все это утратит смысл.

— Но…

— Луиза, это не обсуждается.

Де Мортен плотно сжал губы, и я поняла, что дальше разговор продолжать бессмысленно. Если он вбил себе в голову, что магия скорее причинит мне вред, чем сумеет защитить, ничто не заставит его изменить решение. Что же, и я не намерена сдаваться так просто: слишком живы в памяти воспоминания о том, как змея раздирала меня на части и как Хилкот сжимал мою шею. Винсент уверен, что сумеет защитить, но я привыкла знать, что могу постоять за себя сама.

В библиотеке царил полумрак. Плотные шторы были задернуты везде, кроме одного окна. Возле него, спиной к двери, ко мне и ко всему миру, сидела сестрица Винсента. Стянутые в пучок длинные волосы и темное платье — извечный образ, который на меня навевал уныние. Впрочем, сейчас не время поддаваться таким настроениям, особенно если собираюсь просить о помощи!

Еще месяц назад я сочла бы такой жест неудачной попыткой самоубийства, сейчас же просто не осталось выхода. У меня была целая ночь, чтобы поразмыслить на сей счет, и в конечном итоге я пришла к выводу, что Тереза не имеет никакого отношения к заклятию: уж очень рьяно она старалась выжить меня из Мортенхэйма и слишком искренне удивилась, что после истории с письмом Рина я объявилась здесь вновь.

О том, кто вынес кровь из хранилища, я упорно старалась не думать, потому что по коже сразу шел мороз. Ее Светлость была не в восторге от технологий, связанных с ними перемен и от настроений сына, к тому же запросто могла сообщить о том, что я покинула Мортенхэйм — чтобы в поезд успели подсадить Хилкота.

На этой мысли я слишком быстро шагнула вперед, зацепилась носком за край ковра и только чудом не распласталась по полу, замерев в странной позе: нагнувшись, руки разведены в сторону, словно решила из глубокого реверанса перейти в танец. Тереза вздрогнула и резко обернулась. Злой взгляд темных глаз привычно впился в мое лицо. Я приготовилась выслушать, что мне запрещено здесь бывать, но старшая сестра Биго внезапно поджала губы и вернулась к книге. Видимо, решила меня не замечать.

Я подобрала юбки и направилась к ней.

— Мне нужна ваша помощь.

Да, вот так сразу. А к чему время терять?

Наблюдать за тем как вытягивается лицо Терезы было даже забавно. Она растерянно заморгала, словно я сообщила, что Фрай стоит за дверью и приглашает ее на бал, прежде чем подозрительно сощуриться и вернуться к образу ведьмы.

— Вы ничего не путаете? Я вас терплю ради брата, но не собираюсь потакать вашим капризам. Попросите Лавинию, вы же теперь подружки.

Теперь удивляться пришлось мне: Тереза ревновала сестру?

— Она вряд ли сумеет мне помочь, — терпеливо объяснила я. — Лави еще ребенок.

— Я тоже вряд ли сумею вам помочь, — она сделала ударение на слове «вам» и отвернулась.

Тут я вспомнила, что все еще понятия не имею, какая магия у Терезы. Хотя Винсент говорил, что ей приходится носить узоры армалов, а это уже внушает надежду. Дабы не продолжать бесполезную перепалку, я стянула перчатку и вытянула руку, показывая змею. Де Мортен меня убьет, если узнает. Но если я не расскажу ей всю правду, вряд ли у нас с Терезой что‑то получится.

— Это заклятие на крови. И что дальше?

Лавиния говорила, что та перечитала все книги в библиотеке, и кажется, была права.

— Кто‑то привязал меня к вашему брату.

Тереза замерла, впилась взглядом в мою ладонь. Похоже, перечитала не все. Или ее не интересовала история таких необычных заклинаний. Темные, как у Винсента, глаза округлились, пальцы сжались на книге. Могу поспорить, что переживала она сейчас не из‑за меня.

— Мне вас пожалеть?

— Просто выслушать, — я отодвинула соседний стул и села. Рассказывать было ничуть не сложнее, чем деду: то ли я смирилась со своей «змеиной сущностью», то ли просто перестала воспринимать ее как наказание и что‑то постыдное. А вот на Терезу заклятие на крови произвело должное впечатление, она ни разу не перебила. Мне оставалось только наблюдать игру чувств на ее лице: от румянца, когда я намекнула чем можно было обратить действие змеи, до гневно сощуренных глаз, когда речь зашла о том, что хотели подставить Винсента. Тереза едва не швырнула книгу на пол, когда услышала о случившемся в поезде. Захлопнула ее так, что со страниц взметнулось облачко пыли, которое тут же рассеялось, вскочила и зашагала туда — сюда.

— Да как они посмели?! — Удивиться столь искреннему сочувствию я не успела, потому как она тут же добавила: — Чтобы Винсент опустился до такой низости?! Привязать вас к себе заклятием?

Она резко остановилась.

— Почему вы не рассказали мне раньше?

— Потому что он просил меня об этом.

— С чего бы ему скрывать это от нас?

— Не хотел волновать? — Я беззаботно пожала плечами, а Тереза нахмурилась.

Она в своих размышлениях не дошла до хранилища, и это радовало. Лучше ей не знать, что помимо прочего здесь замешан кто‑то из их семьи. И что этот «кто‑то», вероятнее всего, ее мать. Глория мне матерью не была, но ее предательство далось мне отнюдь не легко. Поэтому даже думать не хотелось, как бы я себя чувствовала на месте Терезы и Винсента. Я до сих пор не представляла, смогу ли говорить с ним об этом когда‑нибудь. Да и как начать разговор, чтобы не сделать еще больнее?

— Значит, вы здесь не по своей вине. — В голосе проскользнули нотки раскаяния, которое она тут же постаралась скрыть, сдвинув широкие брови, скрестив руки на груди и вперив в меня взгляд. — Тогда почему решили рассказать мне об этом сейчас?

— Потому что нужна ваша помощь, — невинно заметила я. — Благодаря заклятию во мне пробудилась какая‑то странная магия, но Винсент отказался меня учить. Говорит, что это опасно. А я хочу быть уверена, что могу себя защитить.

— Разумеется.

Тереза холодно усмехнулась, а я вздохнула. Почему‑то мне казалось, что она должна меня понять, хотя бы из женской солидарности. Знать, что тебя могут придушить, а ты только и будешь что верещать, отбиваться и надеяться на спасителя — не самое приятное ощущение. Не знаю, как для других, для меня точно.

— Магия, говорите? — она стремительно шагнула ко мне и коснулась моей руки. — Я ничего не чувствую.

А вот меня словно сдавили тиски чего‑то темного и удушающего. Холодного, страшного и в то же время настолько могущественного, что дыхание перехватило. Волоски на коже стали дыбом, сердце пропустило удар. Что за сила питала Терезу, я не знала, но это было жутко: ничего похожего с Винсентом я не испытывала.

Что с вами? — Она отпустила мою ладонь, отдернула руку и сжала пальцы.

Я же глубоко вздохнула, словно вынырнула из ледяной воды.

— Меня защищает магия армалов. — Я сочла разумным не говорить о том, что почувствовала. — Узор, скрывающий мою силу.

— Ладжера.

— Что?

— Это так называется. Ладжера. Узор.

Ах вот как зовут мою бабочку. Спасибо, что не попросили показать.

Тереза плотно сжала губы и смотрела на меня, словно решая, что делать дальше. Судя по всему, борьба в ней шла нешуточная: еще бы, если Винсент подарил мне эту… Ладжеру, значит я тут не просто так мимо прибилась и что‑то для него значу. В этот миг она была отчаянно похожа на своего брата, я же мысленно взмолилась, чтобы ей не пришло в голову тоже твердить об опасности.

— Мы можем попробовать. — Тереза воинственно сверкнула глазами. — Но у меня есть условия. Первое — вы не расскажете об этом никому, даже Винсенту. Второе — будете слушаться меня во всем и не станете задавать вопросы.

Да, они похожи еще больше, чем я предполагала. К счастью, за меня она переживала гораздо меньше, чем Винсент. На это и рассчитывала.

— И третье. Вы окажете мне кое — какую ответную услугу. — Тут ее щеки резко порозовели. Она поколебалась, прежде чем выпалить: — Поможете мне привлечь внимание одного мужчины.

Приготовившаяся уже услышать продолжение в стиле Винсента, я поперхнулась и закашлялась. Почему бы не называть мужчин своими именами? Угораздило же, но… деваться некуда. Мне действительно нужна ее помощь.

— Договорились, — я поднялась, — будем учить меня магии, и вас… тоже будем учить.

Тереза подозрительно прищурилась, тем не менее решительно кивнула, я же не была настолько уверена, что поступаю правильно.

— С чего начнем? — сестрица Винсента выжидающе посмотрела на меня.

Я окинула взглядом ее темно — синее платье с высоким воротником — стойкой.

— С портнихи.

Мало мне было заклятия, магии и убийц, теперь еще думать, как закадрить Фрая. Всевидящий, помоги!

Перебирая образцы ткани, Тереза откладывала самые что ни на есть кошмарноневзрачные и угнетающие. Я предложила выбрать ярко — алый шелк, но на меня посмотрели, как на умалишенную. Пришлось отвести ее в сторону и объяснить, что если она хочет привлечь внимание мужчины, придется слушаться меня.

Не подействовало. То есть подействовало, но только наполовину. Все оттенки темно — синего и угольного мы отмели, после долгих препирательств и всякого рода ухищрений а — ля «мужчины любят насыщенный красный» шоколадный атлас тоже был отвергнут. Мне удалось отстоять бордовый, но чувствовала я себя так, словно в одиночку переписала собрание сочинений древних философов.

Для себя я выбрала островной шелк нежного кораллового цвета — легкий, невесомый, переливающийся. И безумно дорогой. Портниха сообщила, что завтра привезет все ткани, поскольку работать ей предстояло в Мортенхэйме. На том и расстались.

— Прежде чем вас учить, я должна проверить, на что вы способны, — Тереза быстро шла по коридору, и мне приходилось за ней бежать. К счастью, в Мортенхэйме творилась такая суета, что никому не было до нас дела, иначе кто‑нибудь явно заинтересовался, с какой это радости мы подружились и не поленился бы доложить Винсенту, когда он вернется. А это в мои планы не входило — по понятным причинам.

— И… как это проверить?

Она не ответила. Мы свернули в дальний коридор, прошли сквозь анфилады, через которые можно попасть в оранжерею — теперь я это точно помнила, но неожиданно направились в другую сторону. Здесь было совсем тихо, только стук наших каблуков эхом разносился по коридору.

— Куда мы идем?

— В подземелье.

Коротко и ясно.

— Зачем?

— Вы думаете, что я буду проверять вашу силу в большой гостиной?

Язвительности в ней хватит на целый вагон змей и еще одну маленькую жабу.

Тереза толкнула неприметную дверь, и мы оказались в небольшой комнате, другой выход из которой уводил в темный каменный коридор. Я представила жуткое подземелье, сверху капает вода, в камерах стонут пленники Мортенхэйма, и спускаться как‑то расхотелось. Прежде чем я успела передумать, Тереза взяла с полки масляную лампу, зажгла ее и также резво направилась вперед.

— Идемте.

В коридоре было темно и холодно — я пожалела, что не захватила шаль, но сухо и очень тихо. Огонек лампы прыгал как безумный заяц, лестница неслась вниз широкими ступенями. Мы сделали три круга и вышли на площадку.

— Подождите здесь.

Тереза быстро пошла вперед, зажигая один за другим факелы. Никаких камер здесь не было, только арка, ведущая в залу с высокими потолками и размером с несколько бальных. Вдалеке темнела пустая глазница прохода. Стены источали холод, я ежилась и потирала руки, дожидаясь, пока сестрица Винсента вернется.

Она ненадолго скрылась в темном коридоре, а вернулась с длинной белой свечой. Вручила ее мне, сама отступила и сложила руки на груди.

— Магия вашей семьи — укрощение стихии, наверняка досталась и вам. Ладжера защищает вас от спонтанных всплесков, но не запечатывает осознанную силу. Направьте энергию на свечу и зажгите ее.

Эм. И как это сделать? Для начала неплохо бы объяснить, с чего начать. Все мои развлечения с травами для омоложения и зельями красоты не имели ни малейшего отношения к подчинению стихии.

— Сконцентрируйтесь. Почувствуйте силу внутри и направьте ее вовне.

Тереза смотрела на меня, а я на нее. Ну не знаю, может для любого из семейства Виго это как чихнуть, меня же таким премудростям не обучали. Я уставилась на свечу, точнее — на тонкий фитилек, но он и не думал загораться. Больше того, внутри меня тоже ничего не загоралось.

— Я… у меня ничего не получается, — вышло сконфуженно. И Винсент еще говорил, что это опасно?!

— Зачем вы тогда сюда пришли? — Сейчас Тереза больше напоминала генерала в юбке, чем леди. — Это нужно вам, а не мне. Соберитесь!

У меня получится лучше, если вы не будете на меня орать! — огрызнулась я.

Ее глаза метали молнии. К счастью, в переносном смысле.

— Вы же чувствовали свою силу раньше? Легкое покалывание в пальцах, растекающееся по всему телу? Ком из тепла и света в груди?

Ком в груди я однозначно чувствовала. Несколько раз за последние месяцы. Только не уверена, что он состоял из тепла и света. Да и покалывание в пальцах было, только если я расскажу по какому поводу, Тереза станет цвета бессердечно отвергнутого алого шелка и никогда больше со мной не заговорит.

Ладно, попробуем еще раз.

Я стянула перчатки и почувствовала холодную свечу. Вздохнула, зачем‑то зажмурилась и сосредоточилась… на змее. Сама не знаю зачем, просто все мысли обратились к ней. Привычная легкая щекотка ладони заставила улыбнуться. Я представила, что вся моя сила собрана в крохотной черной спирали, напоминающей ожившую татуировку, и тут руку словно сунули в кипяток. Ай — ай — ай, как же больно!

Я заорала в голос, услышала крик Терезы и широко распахнула глаза. Порыв ураганного ветра отшвырнул сестрицу Винсента, загасил добрую половину факелов. Свеча стекала по ладони, обжигая расплавленным воском, но даже из‑под него я видела изумрудное мерцание извивающейся на ладони закорючки.

Опомниться не успела — из дальнего коридора донесся вой. Тот самый, от которого я одной прекрасной ночью в Мортенхэйме чуть пожизненную икоту не заработала. Вой сопровождался громким топотом: это что‑то приближалось к нам! Позабыв об обожженной ладони, я бросилась к распластавшейся на полу Терезе и вцепилась в нее мертвой хваткой, пытаясь помочь подняться и волоча за собой.

— Пойдемте! Поднимайтесь! Да быстрее же!

— Отпустите! Уберите руки, живо! — сестрица Винсента барахталась в своих юбках и попутно отбивалась от меня. Да что же она как черепаха, перевернутая на спину?! Нам срочно нужно бежать!

Ой, поздно. В залу влетело оно. Внушительных размеров мужчина в форме лакея. Точнее, мужчиной оно было когда‑то, а сейчас выглядело не лучшим образом: бледное лицо, остекленевшие глаза с неестественно светлой радужкой, чудом не сливающейся с белками и застывшими бусинами зрачков. Полупрозрачную сероватую кожу расчертила черная сетка сосудов. Зомби?!

— ААААА!!! — От собственного вопля заложило уши. Я шарахнулась к ближайшему факелу, сорвала его со стены и выставила перед собой, как оружие.

— УУУУУ!!! — взвыл мертвец и ринулся на меня.

— Прекрати!

Грозный женский голос эхом прокатился по залу. Зомби резко остановился, точно наткнулся на невидимую преграду, повернулся к Терезе, которая наконец‑то поднялась на ноги и встряхнула платье. Присутствие чудовища в подземелье Мортенхэйма ее явно не смущало, она только недовольно хмурилась. Глядя на меня!

— Луиза, опустите факел, он же считает, что вы мне угрожаете!

Зомби бросил на меня бездумный взгляд — сомневаюсь, что он мог что‑то считать, и повел носом.

Что я знала об оживших мертвецах? Не о тех, что на несколько часов поднимали некроманты для допросов, а о тех, кто вот так свободно разгуливал по миру? Со слов моего учителя истории, последнюю куклу создали столетие назад, и прожила она… гм, если можно так выразиться… всего ничего, каких‑то пару месяцев, пока ее создателю не надоело держать такое затратное по силам удовольствие. Если верить современным бульварным ужасам, зомби — кровожадные монстры, но Тереза его не боялась, а мертвец бросился на ее защиту, чтобы уберечь от меня. Больше того, он ей подчинялся.

— О — о-ох, — моему выдоху вторило мягкое шипение факела, который ткнулся в пол: я непроизвольно опустила руку и стало еще темнее.

Сестрица Винсента — некромаг?! Ничего себе… Но ведь они не рождались уже давно!

— Со мной все в порядке, Луни, — Тереза протянула руку и погладила зомби по щеке. Б — р-р — р! — Возвращайся к себе.

Тот вздохнул с таким звуком, словно кто‑то жевал подарочную бумагу, чем снова ввел в меня в ступор — рефлекс, Луиза, это просто рефлекс, они не дышат — потом развернулся и тяжело потопал к выходу. Я стояла с опущенным факелом, как натурщица скульптора, собирающегося ваять шедевр «дева в подвале», а эхо его шагов становилось все тише и тише — по мере того, как он удалялся.

Вот такие дела. У меня есть Арк, а у Терезы… Луни.

— Не спрашивайте, — прошипела та, когда мертвеца поглотил темный зев коридора.

— Просто в следующий раз будьте осторожны.

— Не спрашивать?! — прошипела я в тон ей. — Вы его на меня натравили!

Теперь щеки Терезы порозовели.

— Я всего лишь хотела заставить вас уехать из Мортенхэйма. Напугать, а не покалечить.

— Как мило с вашей стороны!

Я начинала кипятиться, а это ни к чему не приведет, если я хочу продолжать обучение. Ладонь пульсировала болью, я осторожно подцепила застывающий воск, и мне показалось, что я снимаю его вместе с кожей. О — о-ой. Перед глазами помутилось, меня как‑то резко повело в сторону, и я едва не осела на пол. Благо хоть дружественная стена оказалась рядом: я подперла ее спиной, глубоко дыша. Или это она меня подперла?

— Продолжим? — спросила я, хотя коленки по — прежнему тряслись.

— Никогда не видела ничего подобного. Боюсь, что не смогу вас учить, — Тереза покачала головой. — Подозреваю, что никто не сможет. Ваша сила неуправляема, вы покалечитесь.

Ладонь была насыщенно красного цвета даже в полумраке оставшихся факелов. В общем‑то, Тереза права.

Ее плечи опустились, а взгляд стал совсем невеселым. Думает, что я откажусь помогать ей с Фраем? Признаюсь, искушение было — из‑за того что пугала меня своей куклой, а не потому что вышел прокол с магией. Кто ж виноват, что я такая… взрывоопасная.

Интересно, моя змейка в крутую не сварилась? Я потыкала ее ногтем, поморщилась от боли, но уловив слабую щекотку, вздохнула с облегчением. Кажется, мы окончательно сроднились. Что же касается Терезы…

Я читала, что это заклятие было создано по принципу клятвы истинной верности. Только, гм… в данном случае согласие второй стороны не требуется.

Тереза приподняла брови.

— В вашей библиотеке наверняка есть записи армалов, но уроки арнейского я… немного прогуливала. Сможете мне с этим помочь?

Сестра Винсента выпрямилась, скрестила руки на груди.

— «Меч стража» — древняя магия оборотничества. Зачем это вам?

Ой — ой. Магия оборотничества, особенно древняя — один из тех разделов, в который не каждый опытный маг рискнет сунуться. Но я не опытный маг, и я рискну.

— Хочу знать о себе все.

Тереза покачала головой, словно сомневаясь в моем рассудке.

— Я перечитаю историю и попробую разобраться в процессе, но вам это вряд ли чем‑то поможет.

— И все‑таки.

— Вы не станете пытаться использовать магию?

— Не стану, — подтвердила я и наконец отлепилась от стены. У меня после первой и единственной попытки до сих пор голова кружится, ноги ватные, а руку точно придется пару дней мазями лечить.

Сестрица Винсента молча смотрела на меня: наверное, прикидывала, стоит ли связываться с этой сумасшедшей, после чего кивнула.

— Договорились.

До бала осталось всего два дня, и в Мортенхэйме было не протолкнуться. В обеденной зале, в обычно пустующих коридорах и оранжерее постоянно звучали голоса и смех. Днем гости собирались в гостиных — читали, играли в шарады, общались, вечерами дамы перебирались в музыкальный салон или библиотеку Ее Светлости, а джентльмены курили сигары, обсуждали новости и политику.

— Леди Тереза, нас ждут на примерку.

Все, кто был в большой гостиной, посмотрели в мою сторону. Стоило приблизиться, как разговоры стихли, дамы постарше отвернулись, всем видом выражая пренебрежение, юные особы опускали глаза, пряча откровенный интерес. Мужчины меня не замечали, но один наградил откровенным взглядом — на грани приличий. И если бы только он! В последние дни мне частенько хотелось убежать в ванную и долго тереть себя мочалкой.

Тереза поднялась, отложила книгу и подала мне руку. Взоры, устремленные на меня, обжигали. Неудивительно: для них я пятно на репутации всего высшего света, которое не отмыть и не отстирать.

— Не обращайте внимания, — негромко сказала она, когда мы вышли в коридор. — Они ненавидят вас, потому что вы решились бросить им вызов.

Я кивнула. Говорить боялась, подозревала, что позорно разревусь. От неожиданного тепла в ее голосе, от брезгливой молчаливой неприязни остальных. Я смирилась с таким отношением еще до начала предпраздничной недели: в конце концов, я здесь только из‑за Винсента. Сейчас мне особенно важно было стать частью его мира, потому я ни слова не сказала о своих подозрениях. Точнее о том, что у нас будет ребенок. Задумываться об этом я начала пару недель назад, когда и без того здорово запоздавшая ежемесячная женская радость так и не соизволила меня посетить.

— О чем замечтались? — Тереза толкнула дверь в мастерскую, пропуская меня вперед.

— О платье, — соврала я.

Не говорить же, что в последнее время я только и думаю, что в очередной раз все испортила. Винсенту не нужен очередной скандал, и ребенок от меня ему точно не нужен. А ведь всего раз настойку не выпила — когда он, гм… спасал меня после театра. Тогда все и случилось, это точно.

Платье вышло роскошное: расшитый тончайшим кружевом лиф выгодно подчеркивал грудь, от талии нежный коралловый шелк волнами струился на пол. Глубоко открытые плечи стали смелым решением, портниха говорила об этом, но я не стала ничего менять — на балу такое допустимо. Рукава были пышными, мне предлагали еще расшить лиф драгоценными камнями по моде Вэлеи, но я отказалась. Драгоценности лучше носить на себе, а не на платье.

Глядя в зеркало, я не верила отражению. Сочетание моих золотисто — рыжих волос с таким цветом делало меня какой‑то… утонченной что ли. Я настолько привыкла к яркому образу, что сейчас не переставала удивляться. Разумеется, в театре у меня были самые роскошные наряды, но на сцене я всегда носила грим и маски своих героинь. В жизни же столь дорогих и изысканных нарядов я себе позволить не могла. Когда Тереза во время первой примерки хмыкнула и поджала губы, я поняла, что платье удалось. Но сейчас даже это не радовало.

— Вам не нравится? — мастерица — невысокая кучерявая толстушка, взволнованно смотрела на меня темными глазами.

— Нравится. Очень. Спасибо вам!

Я проглотила слезы и начала поспешно выпутываться из коралловых облаков роскоши. Тут уже даже Тереза бросилась мне помогать, чтобы я ненароком ничего не зацепила и не порвала.

— Что с вами сегодня?

— Ну простите, что не улыбаюсь каждые пять минут!

Огрызнулась — и стало стыдно. Она не виновата, что меня угораздило сбежать из‑под венца и уж тем более в том, что я забеременела.

— Простите. Из‑за всего этого… я сама не своя. — Я старалась говорить тихо, но голос предательски сорвался на октаву выше.

Тереза приподняла бровь.

— Я тоже не горю желанием завтра идти на бал. Буду откровенной, общество меня тяготит, а уж показаться перед всеми почти обнаженной — просто ужас.

Что касается ее наряда, мы с портнихой с трудом отбили и без того не сильно откровенный лиф: та порывалась задрать его до самых ключиц. И так во всем. Кружева отвергались сразу и безжалостно, атласные цветы и банты тоже. Слишком пышная юбка — долой! Переубедить ее удалось только по поводу обрамления лифа и рукавов, на которых она разрешила кокетливо присборить ткань. Да и учить ее было сложно. Невероятно сложно!

Наклонять голову старшая Биго умела только вправо, влево, вперед и назад, разминая шею. И никак — чуточку, вполоборота, приподняв уголок губ и глядя из‑под ресниц. Она смотрела, как ассасин, который вот — вот выхватит из‑под юбки меч и пронзит врага насквозь, а не как женщина, мысленно целующая мужчину в губы. В какой‑то миг я начала думать, что Тереза безнадежна.

Подозреваю, что она то же самое думала обо мне. Винсент разрывался между Лигенбургом и Мортенхэймом, мы с ним не виделись даже ночами. Он с такой настойчивостью соблюдал приличия, что временами я удивлялась, как мы вообще до постели дошли. Словом, когда нужно было сидеть и вникать в древнюю историю, я вспоминала то наш разговоре в Вайд Хилле, то думала о ребенке, то о том, как сказать о нем Винсенту, то как сделать, чтобы он не узнал. В итоге часть информации пролетала мимо, я терялась, переспрашивала, Тереза злилась, мы ругались и расходились до следующего раза. Чтобы начать все сначала.

Тереза была не уверена, что змею можно обратить в меч, потому что у клятвы оказалось совсем другое плетение. И все‑таки я заставила ее рассказать мне все о том, как стражи использовали магию заклятия. Чтобы пробудить меч, требовалась невероятная концентрация силы, и вечерами я запиралась в комнатах и делала то, чего обещала не делать.

Только погружение в себя и спасало: помогало отвлечься и давалось мне на удивление легко. Стоило обратиться к змее, как ладонь начинала пылать и по телу прокатывалось тепло. Удивительные ощущения, сравнимые разве что с теми, когда Винсент во время близости окутал меня своей силой. Легкое покалывание в кончиках пальцев расходилось по рукам, плечам, шее — и дальше, заставляло каждую клеточку тела звенеть в предвкушении магии. Голова кружилась, но памятуя о том, что случилось в подземелье, я так и не рискнула что‑нибудь поджечь. В конце концов, теперь от меня зависела не только моя жизнь.

А на косые взгляды не обращайте внимания, — мы с Терезой выскользнули из мастерской и теперь направлялись к лестнице, — в большинстве своем они готовы раздавить любого, кто хоть немного от них отличается.

Не просто слова утешения: она испытала это на себе. Тереза выбрала затворничество в Мортенхэйме, потому что ее сила превосходила даже силу брата, а уж с магией Винсента мало кто мог потягаться. Женщина с такими способностями станет парией в ту же минуту, как о них узнают. Я легко сжала ее руку, но тут из ближайшего перехода к нам выпорхнула герцогиня.

— Дорогие мои! Пойдемте встречать гостей. Прибыл граф Уитмор с супругой.

Ох нет. Нет — нет — нет, только не это!

Отказаться я не могла: в последние дни герцогиня вела себя на удивление мило, как если бы я была ее любимой дочерью. Представляя меня гостям, она неизменно сияла, как начищенный антал. Ее голос лился подобно ручейку с примесью расплавленной стали, и все безоговорочно перенимали ее «расположение», как дань уважения хозяйке. Меня же мороз пробирал, когда я вспоминала Хилкота. Знала ли она, что меня должны убить?

— Это ваши гости, матушка. — Тереза зло прищурилась и поджала губы — привычный образ для тех, кто ей не нравится. — Вот и встречайте их сами.

Она развернулась и направилась в противоположную сторону, а я проглотила негодующий вопль, прежде чем он сорвался с губ. Да как… да как она могла?! Бросить меня одну… с ними?! После того, как мы орали друг на друга в библиотеке, когда она назвала меня самой тупой змеей в мире, а я ее — грациозным бревном?! После того, как она три часа объясняла мне стадии оборота, а потом посоветовала засунуть свиток себе в ухо, чтобы быстрее дошло. После того, как я показывала ей способы привлечения мужчин с помощью веера, шали и заколки для волос, а она орудовала ими как бумерангом, веревкой для удушения и кочергой!

— Что ж, леди Луиза, остались только мы с вами, — герцогиня мило улыбнулась, и мы поплыли в сторону холла.

Я кисло смотрела прямо перед собой и надеялась, что приветствие не затянется. Видеть леди Уитмор не было ни малейшего желания. А уж когда я поняла, что встречать гостей вышли не только мы…

Винсент здоровался с графом — невысоким толстяком, розовощеким, точно карапуз

— неудивительно, что его жена пускала слюни на моего герцога, а затем поцеловал ей руку, сжимая кончики пальцев. Камилла светилась, как театральная люстра, завернутая в кремовое платье, а засмеялась словно чугунок с колокольчиками проглотила. Мне же захотелось надеть ей на голову горшок! Ночную вазу, из тех, что благодаря прогрессу большей частью канули в небытие. Но ведь где‑то их еще можно найти. И желательно, с содержимым!

Герцогиня не сбавила шага, мне пришлось поспешить за ней. Стоило Винсенту заметить меня, как взгляд его потеплел. Он склонил голову, улыбнулся, и этого хватило, чтобы ревность растворилась без следа.

— Граф! Леди Уитмор! Как я рада вас видеть!

— Благодарю, Ваша Светлость!

Графиня присела в реверансе, ее супруг поцеловал матушке Винсента руку.

— Леди Луиза Лефер, моя дорогая гостья. Лорд и Леди Уитмор.

Камилла заметно скуксилась, когда герцогиня взяла меня за руку, а граф повторил жест вежливости со мной. Могу поспорить, что причиной ее неприязни был отнюдь не супруг, а взгляды, которыми мы обменялись с Винсентом. Мужчины отошли в сторону, герцогиня улыбнулась Камилле.

— Как добрались?

— Дороги сейчас не очень, все занесло снегом. — Камилла недовольно посмотрела на меня и сморщила нос. — А вам разве не нужно быть в театре, мисс Луиза? Сейчас самый горячий сезон.

Я собиралась прямо сказать, где желательно быть ей, но герцогиня меня опередила.

— Смею надеяться, что мой бал интереснее театральных премьер, — безмятежно заметила Ее Светлость. — Или вы предпочитаете театр?

— Нет, — лицо Камиллы тут же пошло красными пятнами. — Конечно же нет.

— Вот и славно.

Я мысленно пнула графиню под зад и даже проследила, как она летит в сторону двери, но тут лакеи внесли багаж, и вся наша процессия двинулась к лестнице. Де Мортен и граф пропустили нас вперед, я же немного отстала, позволяя матушке Винсента насладиться общением с новой гостьей, а сама наслаждалась мягким, чарующим баритоном моего мужчины: их разговор с Уитмором доносился и до меня.

— Поздравляю с победой, де Мортен!

— Благодарю, хотя победу праздновать еще рано.

— Вопрос уже решенный, хотя первое время я не верил, что у вас что‑то получится.

— Граф крякнул. — Иметь в противниках Аддингтона, и перетянуть всех на свою сторону — это талант.

— Возможно, просто все мы дозрели до перемен.

— Бросьте! Вы помните, чтобы со времен его появления в парламенте хоть какой‑то закон приняли, который ему неугоден? Не скромничайте, де Мортен, и принимайте мои поздравления. Вы один из самых сильных магов и один из достойнейших людей Энгерии, своим примером вы заставили всех задуматься. Именно поэтому большинство готово вас поддержать.

Меня охватила гордость — ни с чем не сравнимая гордость за Винсента и его победу. Невыносимо хотелось его обнять, рассказать, что сводит меня с ума, заглянуть в глаза, чтобы увидеть ответ. Вместо этого я шла за его бывшей любовницей и герцогиней, расправив плечи и думая, как пережить бал и все, что за ним последует.

Вечер накануне бала выдался шумным. Ее Величество с супругом должны были вот — вот прибыть, но Мортенхэйм уже напоминал королевский дворец. Он светился огнями, переливался украшениями, отовсюду доносились веселые голоса, за дверями музыкального салона музыка сливалась с тонкими девичьими голосами, затишье взрывалось аплодисментами и восторгами. Я старалась не высовываться из комнат и даже договорилась с Барнсом, чтобы завтрак, обед и ужин мне принесли сюда. Не хотелось видеть никого, кроме Винсента, Терезы и Лавинии, но Винсенту было не до меня, Тереза постоянно крутилась с матушкой на правах хозяйки, а Лавинию снисходительным умилением довели так, что она тоже засела за закрытыми дверями.

Только Арк все время был со мной. Его явно смущала толпа, постоянно звучащие из‑за двери шаги, шелест платьев. Лежа перед дверью, он то и дело поднимал голову, оглядывался на меня и тяжело вздыхал.

— Как я тебя понимаю, милый! — я вздохнула не менее тяжко.

Платье висело в гостиной — без преувеличения роскошное, но всякий раз как я на него смотрела, мне хотелось рыдать. Невозможность перекинуться с Винсентом даже парой слов удручала. Меня совсем не прельщало превратиться в ноющую особу, которая постоянно требует внимания, но как же отчаянно его не хватало! Если бы мы были женаты, я могла бы вместе с ним принимать гостей, не говоря уж о чем‑то большем — как например спокойно пройтись вместе по коридору до наших общих комнат, заснуть рядом и рядом проснуться, потратить утро на всякие глупости вроде болтовни в постели и нежностей. Увы.

Стук в дверь отвлек от невеселых мыслей. Тереза ворвалась в комнату, как смерч в юбке, глаза у нее были в пол — лица, и мне сразу стало не по себе.

— Что случилось?!

— Вы поможете мне встретить Аль… Прошу прощения, лорда Фрая?

Я облегченно вздохнула. Ничего не случилось, кроме Фрая. Только для Терезы это все равно что для меня — увидеть паука в человеческий рост.

— Разумеется, — я подхватила с кресла шаль и указала Арку, который вскочил, на место.

Улыбка приклеилась к лицу сразу, стоило ступить за порог: по пути нам приходилось здороваться и раскланиваться со всеми — в гостевом крыле Мортенхэйма сейчас царило оживление. От обилия лиц и церемоний пестрело в глазах, звенело в ушах и тошнило. Хотя тошнило меня, думаю, от другого. Иногда казалось, что после праздничной недели в Мортенхэйме я до конца жизни буду улыбаться, выходя из комнаты.

— Мама застряла в кабинете, с графом Аддингтоном, — поделилась Тереза, кивнула плывущей нам навстречу даме и ускорила шаг. Почему она все время ходит так, словно за ней гонится стая разгневанных зомби? — Наверное, опять промывает мозги на тему Винсента, и как папа ворочается в гробу. Узколобый кретин.

Я с трудом удержалась от смеха. Тереза иногда выражалась совсем не как леди.

Мы спустились, и я успела только перехватить привычно насмешливый взгляд Фрая, когда услышала голос Винсента:

— Добро пожаловать, граф Солсбери. Виконт. Леди Лефер. Мистер Чепмен.

Наверное, я выпала из реальности, потому что как во сне смотрела на свою семью. Как де Мортен приветствовал их, а Барнс и два лакея принимали одежду. Как отец и Глория рассыпались в любезностях, Себастьян кивал, а дед возвышался надо всеми ними могучей горой. Сердце заколотилось с бешеной силой, перед глазами потемнело и нам с Фраем пришлось обойтись без любезностей, потому что я чудом не кувыркнулась на пол. К счастью, реакция у начальника тайной полиции отменная

— он успел подхватить меня под локоть.

— Лорд Фрай, — сказала я в плавающее лицо затертые за последние дни до дыр слова. — Здравствуйте. Очень рада. Добро пожаловать. Леди Тереза…

Тереза выглядела так, словно проглотила апельсин целиком: молчала и потихоньку заливалась краской. Что у них там происходило дальше, я не знаю. Не дожидаясь ответа, осторожно высвободилась из рук Фрая и на негнущихся ногах направилась к родным.

Первым меня заметил Себастьян, который в миг переплюнул Терезу и побагровел, как вареная свекла. Глория побледнела, лицо ее исказилось — вот — вот заплачет или вцепится мне в волосы. А вот в глазах Винсента светилась нежность — искренняя, неприкрытая, только моя. Я зацепилась за нее, как за единственное спасение. И нашла в себе силы повернуться к отцу.

Стоявший передо мной человек ничем не напоминал мужчину, который оставил меня в снегу перед домом. Гладко выбритый, аккуратно одетый, седые волосы зачесаны назад, а глубокие морщины скорее подчеркивают возраст, нежели выделяют его. Я поняла, что не могу вытолкнуть из себя ни слова, но этого и не потребовалось. Отец взял мою руку в свои и поцеловал — давно забытый жест, оставшийся в детстве. Воспоминания нахлынули волной: вот он подхватывает меня на руки и кружит по комнате, вот подсаживает на первую лошадь, вот укачивает на коленях и рассказывает о матери, о том, как сильно ее любил, вот мы вместе смотрим ее портреты…

— Здравствуй, дочка. Сможешь меня простить?

Я молчала.

Так уж устроена память человека, что взамен десятка хороших поступков сразу подкидывает сотню плохих. Ссоры и холод непонимания, оскорбления, угрозы сыпались прахом сгорающих теплых воспоминаний. Его крики до сих пор стояли в ушах, он выплевывал жестокие слова мне в лицо. Снова и снова.

— Что, милая леди, так и не обнимете своего старика? — дед ухмыльнулся в шикарные пепельные усы, которые снова отпустил после болезни и глазами указал на отца.

Холодная мерзость злобы точно могильная гниль. Разве стоит она того, чтобы за нее держаться? Я отмахнулась от нее, как от паутины, порвала, сбросила, стряхнула остатки. В груди наконец‑то взорвался ком из тепла и света, в носу защипало. Я прерывисто вздохнула и шагнула в объятия, которые отец раскрыл для меня. Положила голову ему на плечо, вдыхая забытый родной запах — горьковатой полыни и дыма.

В холле воцарилась тишина. Такой в Мортенхэйме не было уже давно. Я открыла глаза и поняла, что на нас смотрят все: Барнс и его помощники, Себастьян и Глория, Винсент и дед. Даже лакеи, которые несли багажные сумки. Даже выплывшая на лестницу стайка дам в разноцветных платьях, и их спутники, застывшие чуть поодаль. Даже Тереза и Фрай.

— Виконт, окажите мне честь. — Слова Винсента послужили для всех знаком «отомри», совсем как в детской игре. Дамы зашушукались, мужчины двинулись вперед, а отец разжал руки, отпуская меня.

Де Мортен пригласил его в кабинет, Глорию и Себастьяна лакей вызвался проводить до комнат, а мы с дедом направились в сторону малой гостиной. Я не тешила себя мыслью, что там нам удастся уединиться, просто шла за ним, оглушенная случившимся. Вспомнила про свою ученицу, оглянулась и заметила, что они мило беседуют с Фраем. Хотя беседовал преимущественно он, Тереза же сцепила руки перед собой и смотрела то в пол, то на его подбородок. Не спорю, подбородок красивый, но… паршивая из меня учительница.

Как вы себя чувствуете, дедушка?

— Лучше давно уже не было. Этот мальчик свое дело знает.

Я чуть не поперхнулась, когда поняла, кого он назвал мальчиком.

— Как вам сюрприз? — Дед довольно улыбнулся.

Я открыла рот, потом закрыла: дар речи отказывался повиноваться, совсем как магия.

— Сюрприз, — эхом выдохнула я. — Винсент об этом знал?

— Ваш отец немного расстроился, когда услышал о поступке жены, — дед изящно пропустил вопрос мимо ушей.

Немного? Судя по тому, как Глория на меня смотрела, до примирения еще далеко.

— Вы ему написали?

— Приехал в гости. Должен же кто‑то был открыть ему глаза. Эта женщина чересчур долго водила его за нос, да и к долговой яме подтолкнула. С твоей матерью он бы до такого не докатился.

— Не думаю, что дело только в Глории.

— Не все, но многое зависит от женщины, — мы дошли до конца коридора и повернули назад. В глазах встретившегося нам джентльмена промелькнуло удивление. То ли его поразило само присутствие графа Солсбери в Мортенхэйме, то ли то, что я прогуливаюсь с ним под руку. Он склонил голову, и дед ему кивнул. — Твоя бабушка украсила мою жизнь, сыну повезло меньше.

— Он сумеет отказаться от игр?

— Зависит только от него, — дед мгновенно посуровел, — но теперь у твоего отца есть серьезный повод: замок Вайд и прилегающие к нему земли.

Так вот в чем дело! Вот почему отец приехал и обнимался со мной!

Я резко остановилась.

— Вы поставили ему еще одно условие?

Дед нахмурился, взглядом пригвоздил меня к полу.

— Он сам пожелал помириться, циничная леди. Ваш отец вспыльчив и безрассуден, но этого добра и в вас хватает, не так ли?

— Хм.

Гадкий червячок сомнений недовольно зашипел, но уши у меня вспыхнули. Похоже, все, что творилось вокруг в последнее время, губительно сказалось на моей доверчивости.

— Несмотря на все ошибки, он пришел к вам с открытым сердцем.

К ушам присоединились щеки.

— Я поняла.

— И почему‑то мне кажется, что он тоже заслужил второй шанс.

Теперь полыхало все лицо.

— То‑то же. — Дед кивнул. — Ну а теперь пойду прилягу — устал с дороги, как демон знает кто. Еще завтра весь вечер суетиться.

Я улыбнулась.

— Сейчас найдем Барнса, и я вас провожу.

— Как поживает черная бестолочь?

— Арк не бестолочь, — обиделась я.

— Я любя.

Чувство юмора у него, как у Винсента.

Весть о приезде моих родных уже облетела замок, и общество заметно оживилось: еще бы, такое развлечение! Под самыми разными предлогами они покидали насиженные места и прогуливались по коридорам, чтобы воочию убедиться, что семья Лефер воссоединилась под крышей Мортенхэйма.

Выпорхнула и Камилла Уитмор под руку с миниатюрной особой: высокая прическа и темные завитки на висках больше подошли бы юной леди, но юной она не была. Разве что миловидной, но недостаточно, чтобы затмить красоту Камиллы. Женщина быстро шагнула в сторону и потупила взгляд, словно графиня была королевой, а она — фрейлиной.

— Граф Солсбери! — Дамы присели в реверансе, и Уитмор защебетала, как южная птичка. Как ей удается делать такой голос? — Очень рада вас видеть!

— Леди Уитмор. — Дед склонил голову. — Вы уже знакомы с моей внучкой, леди Луизой?

— Ах, да, — меня не удостоили даже взглядом. — Как поживаете? Говорят, зимы в Вайд Хилле достаточно суровые?

— Замечательно, — дед погладил меня по руке, — леди Луиза — моя законная наследница. Надеюсь, вы подружитесь.

Спутница графини ахнула. Я с удовольствием наблюдала, как вытянулось лицо Камиллы. Леди Уитмор пробормотала: «Было очень приятно с вами поговорить, граф», — и исчезла вместе с безмолвной подругой. Остальные встречали нас более сдержанно или лучше владели собой. По крайней мере, приветствуя деда, они не забывали и обо мне. На лицах то и дело мелькало изумление, раздражение и недоумение, но теперь ничто не могло испортить этот вечер.

Мы разыскали его комнаты, а после дед решил прогуляться до моих.

— Иначе все будут говорить, что меня провожала дама.

— Я ваша внучка, — столько, сколько сегодня, я не улыбалась уже давно.

И все‑таки его предложение приняла с удовольствием. Прощаясь в дверях, поцеловал меня в щеку и пожелал приятного вечера. Мой родной!

Опасное признание жгло язык, но я не хотела, чтобы кто‑то узнал о ребенке раньше Винсента.

— Совсем забыл, — дед достал из внутреннего кармана сюртука большой футляр и протянул мне. — Завтра вам это пригодится.

Я собиралась открыть, но он легко сжал мою руку.

— Посмотрите у себя. Доброй ночи!

Сгорая от нетерпения, я поцеловала деда в щеку, он же снова усмехнулся в усы и бодрым шагом направился по коридору, приветствуя кого‑то из гостей. Кого, я не стала смотреть, гораздо больше меня интересовало содержимое футляра. Изящное рубиновое колье с девятью подвесками — капельками, серьги и браслет. Под ними лежала записка, которая мигом напомнила мне о том, с чего все начиналось — о дурацкой розовой шкатулке и стишке, написанном корявыми буквами.

Я развернула листочек, на которым твердым каллиграфическим почерком Винсента было выведено:

«Моя дорогая Луиза,

ваш дед любезно согласился побыть почтальоном. Примите этот скромный подарок, чтобы оттенить вашу красоту.

Отнюдь не в качестве извинений за то, что я в последние дни уделяю вам непростительно мало времени.

Разве что самую малость.

Ваш Винсент».

Я посмотрела на платье и улыбнулась. По ощущениям — шире не бывает, хоть завязочки к ушам цепляй.

Что ни говори, а некоторые записки приносят счастье.

Украшения и платье дополняли друг друга, на незнакомку в зеркале я смотрела с гордостью. Волосы, которые еще пару часов назад торчали в разные стороны, мы с камеристкой совместными усилиями все‑таки расчесали. Теперь они были уложены в плетение из кос, локонов и жгутов, и украшены большой заколкой — цветочной веточкой. От высокой, по моде Вэлии, прически я отказалась. Сзади волосы закрывали шею, а спереди струились двумя свободными прядями, которые обрамляли лицо. Спина и декольте — открытые на грани приличий. Легкая накидка — шарф прикрывала плечи полупрозрачным газовым облаком. Корсет я попросила не затягивать слишком сильно, но на талию мне никогда не приходилось жаловаться.

— Долго вы еще будете прихорашиваться, милая леди? — донесся звучный голос деда из соседней комнаты.

— Минуточку!

Не могу же я выйти, не убедившись, что все идеально. Камеристка отступила, сложив руки на переднике, я же пристально рассматривала себя.

Лицо чересчур бледное, несмотря на зелье для легкого румянца. Маленькая хитрость, которой меня научила первая гримерша — тонкая незаметная линия вокруг глаз, оттенила их и сделала выразительнее. Я немного покусала губы, чтобы стали ярче и слегка припухли, и вышла в гостиную, где застала умилительную картину: Арк положил голову на подлокотник кресла, а дед чесал его за ухом. Увидев меня, дедушка поднялся и отвесил галантный поклон.

— Леди Луиза, вы неотразимы!

— Стоило так стараться, чтобы услышать это от вас.

Дед у меня слов на ветер не бросал: восхищение в его глазах вознаградило за все усилия.

Чем заняться в ночь перед балом? Правильно, красоту наводить. И не только свою. Мне пришлось побегать за Терезой, чтобы заставить ее воспользоваться приготовленной мной маской. Побегать буквально, потому что она пятилась от меня, словно я собиралась намазать ее отваром гориньи, от которой все лицо становится красного цвета и покрывается прыщами. Потом, в три часа ночи, мне пришло в голову, что я должна обо всем рассказать Винсенту. Именно сегодня и чуть ли не сейчас. Проворочавшись до рассвета, я решила подождать, поручила Арка лакею и немного поспала. До обеда.

— Сейчас я сожалею о том, что вы моя внучка.

— Мой первый танец — ваш.

Я поправила деду галстук, легко поцеловала в щеку, а он предложил мне руку. Мы направились к двери, и Арк пошел следом, тихонько поскуливая. Так и норовил ткнуться носом мне в руку, а потом шагнул вперед и зарычал.

— Это еще что такое, бестолочь? — дедушка попытался его отогнать, но дог ощерился и показал зубы. Тут уже удивилась я: с того дня, как в доме появился маленький черный щенок, он рычал только играючи или когда кто‑то на меня злился.

— Арк, место! — я чуть повысила голос, но он не двинулся с места. Заскулил уже громче, преданно заглядывая в глаза. Пришлось повторить уже строже: — Место!

Тогда он опустил голову и поплелся в спальню. Я обернулась: он укладывался на полу, виноватый и грустный. Захотелось подбежать к нему и притянуть к себе, но бал должен был начаться с минуты на минуту. Успеется. Вернусь и будем обниматься всю ночь.

У лестницы нас дожидались отец, Глория и Себастьян. Мачеха в светло — голубом платье выглядела моложе, а братец в черном парадном костюме и при фраке — на несколько лет старше. Вечно заискивающее выражение лица и бегающий взгляд сменила отрешенность и гордо вздернутый подбородок. Ни он, ни матушка не соизволили высказать ничего о моем наряде, Глория только поджала губы, заметив колье.

А вот отец улыбнулся — немного неуверенно.

— Прекрасно выглядишь, дочка.

Я улыбнулась в ответ и протянула ему руку.

— Не возражаешь? — спросила у деда, отпуская его.

— Буду только рад.

— Как вам Мортенхэйм? — я повернулась к отцу, направляясь за ним. Надо бы запомнить, что я здесь не хозяйка, и перестать задавать этот дурацкий вопрос.

— Много воспоминаний. Чувствую себя необычно.

Не самая легкая тема. Я украдкой взглянула на отца, но он продолжал улыбаться:

— Потому что хозяева больше не смотрят на нас, как на насекомых.

Я с трудом сдержала смешок. Оказывается, у него тоже есть чувство юмора.

Мы спустились по лестнице, сливаясь с потоком направляющихся к бальной зале людей.

— Леди Луиза, вы очаровательны! — Неожиданный комплимент от одного из джентльменов заставил улыбнуться.

— Благодарю.

— Дорогая, у вас потрясающее платье! — Его спутница решила поддержать кавалера, и на ее голос обернулись все.

Дальше на меня посыпались комплименты от других гостей. Нас приветствовали, на нас смотрели, безоговорочно принимая в свой круг — похоже, горячая новость о воссоединении семейства Лефер потихоньку остывала, а ближе к ужину и вовсе превратится в ледышку: наверняка на балу случится немало любопытного, что будет забавно обсудить.

Холл, длинный коридор, и вот нас уже объявили. Мы с отцом шагнули в двери первыми.

Стемнело, над залой расплескался приглушенный свет роскошных люстр, блестки украшений переливались под потолком, в воздухе плавали запахи духов и мягкий ненавязчивый аромат хвои. Огромная ель — высотой в четыре человеческих роста не меньше — застыла в центре залы, от ее верхушки расходились тончайшие нити, протянутые под потолком с фресками и стекающие вдоль занавешенных портьерами окон.

Мужчины провожали меня взглядами — короткими, насколько позволяли приличия, но на этот раз никаких фривольностей я не замечала. Дамы оценивающе рассматривали платье, восхищенные вздохи чередовались с: «Ничего особенного. Вот у моей кузины на свадьбе…»

Большинство уже собрались, я заметила стоявших чуть поодаль Фрая и Терезу, мысленно пожелала ей удачи. Музыканты листали ноты и о чем‑то негромко спорили, лорд — канцлер переговаривался с каким‑то мужчиной внушительных размеров, дамы перешептывались, обмахивались веерами, совсем юные девушки восторженно оглядывались по сторонам — сразу понятно, что у них это самый первый бал.

— Леди Луиза, вы великолепны! Граф Солсбери!

Знакомый голос. Обернувшись, я увидела чету Уитмор: граф с улыбкой взирал на меня, а вот Камилла явно сожалела, что у нее в руках ничего нет, чтобы пролить на мой подол.

Дед поприветствовал их кивком, легко поцеловал руку леди Уитмор, затянутую в черную высокую перчатку. Перстнем, красовавшемся на ее пальце, можно было убить, если прицельно кинуть.

— Очень рада вас видеть, леди Луиза, — ее «рада» прозвучало таким тоном, каким обычно проклинают на долгую и мучительную смерть. — Граф Солсбери.

— Взаимно, леди Уитмор, — я вернула любезность с лихвой, холоднее только снеговики разговаривают.

Темно — синее бархатное платье Камиллы было расшито драгоценными камнями и казалось роскошно — непреподъемным. Равно как и бриллианты — тяжелые, сверкающие. Как она в этом танцевать собирается?

Дед разговорился с ее супругом, я же вернулась к созерцанию зала. Строгие цвета мужских костюмов искупало многообразие красочных платьев. Чего тут только не было — от нежных оттенков фисташкового, кремового, персикового до кричащих сочных — солнечных, яблочных, небесно — синих, гранатовых. Самые разные ткани, фасоны и прически. Девушки помладше завивали тугие локоны, оставляя их свободно ниспадать на плечи и спину, дамы предпочитали высокие — от сооружений, напоминающих модные башни, до достаточно простых.

— Ее Величество королева Брианна и принц — консорт Дамиан.

Зал замер, и я не стала исключением. Лишь когда королева ступила на начищенный до зеркального блеска паркет, все, словно придавленные невидимой рукой, склонились в поклонах и реверансах.

До этого я видела Ее Величество только на портретах в фойе театра — миловидную темноволосую особу с выразительными глазами и тонким ртом. Сейчас же не могла отвести от нее взгляда. Платье цвета шампанского переливалось, точно золотое облако в блеске солнечных лучей. Держалась она с царственной легкостью, а ее супруг — приятный блондин, смотрел только на жену.

— Его Светлость герцог де Мортен и Ее Светлость вдовствующая герцогиня де Мортен.

Казалось, мы не виделись целую вечность. Целую вечность, хотя прошел всего один день. Я смотрела на Винсента, руки горели от невозможности прикоснуться, обнять, чувствовать своего мужчину. Поймала ответный взгляд, уголки его губ едва уловимо дрогнули, а потом… Стены вспыхнули серебристо — голубыми узорами, люстры погасли, елка засияла огнями и по тянущимся от нее нитям побежали мерцающие искры, сначала под потолком, а затем водопадом стекая по портьерам.

— Какая красота!

— Невероятно!!!

Восхищенные возгласы доносились отовсюду, и тут искры посыпались вниз. На миг посетила сумасшедшая мысль: я стою под открытым небом, а на меня падают звезды. Значит, можно загадывать желание?

В тот же миг зазвучала музыка, Винсент и Ее Величество открывали первый танец, а следом за ними в вальсе закружились принц Дамиан и герцогиня. Дед предложил руку мне, отец — Глории, а Себастьян — какой‑то молоденькой девушке, и мы влились в поток кружащихся под сверкающим дождем пар. До меня доносились обрывки фраз:

— … После ужина на улице фейерверк…

— … моя брошь! Такая глупость!..

— … Просто не верится, что уже…

Я запрокинула голову, и искры падали мне на лицо — не обжигая и не холодя, растворяясь, едва касались кожи. «Хочу провести всю жизнь рядом с ним», — подумалось мне. Это считается за желание?

— Волшебное начало, — дед отлично двигался, идти с ним в паре — одно сплошное удовольствие. — Пусть весь следующий год будет таким.

— Пусть, — я слизнула упавшую на губы искорку до того, как она погасла. В зале струилось мерцание силы Винсента — это представление устроил он, и сейчас мне казалось, что так я хоть чуточку к нему ближе. Нет, Луиза, привыкай. Не первый и не последний раз, когда ты не сможешь появиться с ним на публике. Но как бы я хотела подарить ему первый танец! Сейчас касалась бы его руки, смотрела в глаза, и звезды падали на нас.

Я украдкой пыталась отыскать среди вальсирующих Винсента с Ее Величеством, но пока мне не везло.

— Кого‑то потеряли?

Я подняла на деда возмущенный взгляд, но он улыбался. Шаг вперед, ногу к ноге, шаг назад. Дедушка сбился, но быстро выровнял ритм.

— Устали?

— Не выдумывайте, леди!

Интересно, как там Тереза с Фраем? В полумраке их было не разглядеть, но я все же надеялась, что мои уроки не прошли даром. Музыка стихла, и мы остановились. Звездопад прекратился, узоры на стенах погасли, свет люстр снова медленно набирал силу. Последние искры опустились вниз, и зал взорвался аплодисментами.

Я покрутила головой и выяснила, что Тереза стоит у стены, а Фрай целует руку какой‑то светловолосой особе. Винсента нигде не было видно. Я мысленно вздохнула: сейчас он точно будет танцевать с матушкой.

— Позволите украсть вашу прелестную спутницу, граф? — Фрай приблизился к нам и легко поклонился мне.

— Если она того пожелает.

Раньше я бы с большим удовольствием согласилась подпирать стенку, но сейчас пожелала. Мне явно не помешает отвлечься, особенно учитывая то, что невеселые мысли то и дело маршировали по сознанию и шли в атаку по всем фронтам. Да и дедушка заодно отдохнет.

— Полагаю, мне стоит извиниться.

Кантрель пришел из Вэлеи, и был быстрее вальса. Нам приходилось сходиться и расходиться, но рук мы не размыкали, а когда переходили к плавным элементам, Фрай вел не менее уверенно, чем дед. В его движениях прослеживалась странная текучесть, грация — словно он всю жизнь только и занимался танцами. Подозреваю, что он во всем хорош, если не сказать идеален. Издержки профессии?

— Во время танца неприлично падать ниц и лобызать ноги. Подождем, пока он закончится?

— Я предпочту обойтись словами.

Я приподняла брови, и ответом мне был насмешливый взгляд. А все‑таки Фрай хорош: необычное сочетание его внешности и цвета глаз — зеленого, как бутылочное стекло на свету — впечатляло. Даже хищный осадок куда‑то затерялся, или для меня теперь просто другая маска?

Я ошибался на ваш счет, что случается крайне редко.

— Значит ли это, что застенки мне больше не грозят?

— Больше того, вы можете на меня рассчитывать.

Его по дороге хлопушкой оглушило, что ли?

— Что ж, вы прощены, и я буду на вас рассчитывать. Как вам праздник?

— Пестро.

— Пестро?

— И шумно, — расходимся на длину рук и сходимся вновь.

— Вам не нравится?

— Только между нами?

Я кивнула.

— Это кошмар любого полицейского, леди Луиза.

— Это еще почему? — поворот и мягко уходим вправо.

— Толпа, шум, эйфория. За углом можно любого зарезать, и никто не заметит. А званый обед на столько персон? Трави кого хочешь.

Он вздохнул и улыбнулся — настолько искренне, насколько умел.

— На самом деле я просто не люблю праздники.

— Я уже поняла.

— Но здесь я в меньшинстве.

— Я знаю одну особу, которая тоже не очень любит балы.

Плавный поворот — и рука Фрая снова на моей талии.

— Неужели?

— Именно. И она сейчас…

Я оглянулась и поняла, что мы оказались на другом конце залы.

— Почему бы вам не пригласить на танец леди Терезу?

Он выразительно изогнул бровь. Не знаю, поможет ли Терезе хоть что‑нибудь: чувства начальника Тайной полиции застыли где‑то между отметками «морозная свежесть» и «ледяной ад».

Шелест платьев и музыка стихли, Фрай поцеловал мне руку и ушел — уж не знаю, на поиск злоумышленников или по моей подсказке. Я танцевала еще, с разными джентльменами, а потом объявили очередной вальс и ко мне направился было молодой виконт. Но неожиданно остановился и резко изменился в лице.

— Леди Луиза.

Сердце чудом не пробило грудную клетку. Наверное, даже спустя двадцать лет я буду так же замирать от его голоса. Если, конечно, мы все еще будем вместе спустя двадцать лет.

Так, Луиза, сейчас не время об этом думать. Улыбайся, тебе же не шестнадцать!

Я обернулась. Взгляд Винсента полыхнул так, что слова были не нужны. Никакие слова, никакие комплименты. От чувственной улыбки перехватило дыхание, а колдовские темные глаза притягивали, завораживали, заставили вложить руку в его сильную ладонь. Он прекрасен. Невероятен. Притягателен настолько, что я даже дышу через раз. Белоснежный шейный платок оттеняет смуглую кожу, элегантный черный костюм, казалось бы, ничем не отличается от парадной одежды остальных мужчин, но… Какие другие мужчины? Где они все?

— Подарите мне следующий танец?

А я могла отказаться?

— Да, Ваша Светлость.

Сердце билось то тише, то громче. Когда его рука легла на талию и музыка увлекла нас за собой, я видела только Винсента. Шорох шагов, голоса и шуршание платьев стихли, словно в целом зале мы остались одни. Этот вальс был мягче и медленнее, а я не могла отвести взгляда от мужчины, уверенно ведущего меня за собой. Голова кружилась так сладко, точно это и впрямь мой первый бал.

— Во время открытия вы сотворили чудо.

— Рад, что вам понравилось.

Как же мне его не хватало! Как если бы все эти дни я дышала вполсилы. Словно не могла дотянуться до стакана с водой, который стоял у меня перед носом. Я не представляла, что буду делать, когда музыка закончится и мне придется снова его отпустить. Наверное, просто умру.

— Вам нравится праздник? Не скучаете? — Вежливая фраза его устами прозвучала двусмысленно. Может, дело было в том, как сильно и в то же время нежно он меня обнимал, как уверенно вел в танце.

— На празднике нет. А вы?

Пожалуй, никогда в жизни меня так не раздражали светские разговоры. Времени у нас немного, а мы тратим его на ерунду! Всевидящий, дай мне силы все это пережить. Шаг вправо и назад, поворот, а потом влево.

Так близко! Так умопомрачительно близко.

— Теперь нет, — Винсент мягко улыбнулся. — Всем приготовили подарки?

Ох, подарки! Я про них почти забыла. Мне доставили их сегодня днем, но поскольку я бессовестно проспала, не успела даже подписать карточки.

— Разумеется, — я закусила губу и бросила на него игривый взгляд из‑под ресниц. О том, какой подарок дожидается его, помимо шелкового шейного платка, пусть догадается сам. — Вам уже не терпится развернуть свой?

— Я его уже получил. — Винсент посерьезнел, в его взгляде застыла знакомая решимость. — Другие рядом с ним меркнут.

— Ох, неужели? — я улыбнулась, когда мы делали очередной поворот. Как мне нравится его дразнить!

— Жаль, я не могу развернуть его сейчас, — шепнул он еле слышно.

«Так разверните. Уведите меня отсюда и давайте забудем обо всех».

Вслух я ничего не сказала — не в переполненной же зале. Тем более, что это всего лишь мои фантазии, которые не имеют ничего общего с реальностью. Больше двух — трех танцев мне с ним все равно не танцевать, подряд тоже нельзя. Дурацкие правила! Дурацкий этикет!

Я не сразу поняла, почему мы больше не двигаемся: музыка стихла, я словно очнулась ото сна. Винсент отпустил меня — так медленно, насколько позволяли приличия, и я с трудом заставила себя шагнуть назад. На нас смотрели, а мы застыли рядом с раскидистой елью. Для всех это был просто очередной танец, но для меня — все равно что погрузиться в прохладное озеро в изнуряющий зной.

— Благодарю, — легкий поцелуй руки, который прервал подошедший виконт Эрден.

— Позвольте вас пригласить? — Смазливый темноволосый юноша, снова решил попытать счастья.

Я проводила Винсента взглядом и мысленно вздохнула.

— Сочту за честь.

Этот танец был веселым и чересчур подвижным — не зазеваешься. Смена партнеров происходила быстро, несколько интересных танцевальных переходов ты делаешь с одним — и уходишь к другому. Выдержать общий ритм, не запнуться, не замедлиться и не сделать все слишком быстро.

— Вы пойдете смотреть фейерверк, леди Луиза?

Румянец заливал щеки виконта, а поскольку шли мы, глядя друг на друга, он смущался еще больше.

— Обязательно. А вы?

— Всенепременно. Потому что там будете вы.

— Ох.

Неожиданно, но… даже отчасти не так увлекательно, как раньше. Мне нравилось соблазнять, интриговать, провоцировать, и нравилось быть в центре внимания, но все мысли все равно сходились на одном — единственном мужчине. Быстрый разворот, музыка взвилась ввысь, и он нехотя отпустил мою руку, тогда как я шагнула к другому. Кажется, графу Хауарду. Имена, имена, имена — Всевидящий, дай памяти никого не перепутать! Вширь граф раздался ничуть не меньше, чем ввысь, оттого напоминал крайне затянутый в корсет сдувшийся шар.

— Ужин обещает быть увлекательным! — пропыхтел он — танцы явно давались ему нелегко. — Сама Ее Величество приняла предложение присутствовать на балу…

— … Сюрприз!

— … Де Мортен объявит о помолвке?! Да вы что?!

Мы шагнули по диагонали и оказались рядом с ведущими столь увлекательный диалог.

— Завтра, вероятно. За обедом.

— А может быть, сегодня за ужином?

Граф разливался соловьем, я же вся обратилась в слух, но сплетники, как назло, замолчали — дама в лимонно — желтом платье, и ее лысеющий кавалер, потом нас снова развела судьба в лице танцевальной фигуры. Я сменила еще несколько партнеров и вернулась к виконту, который, запинаясь, предложил мне пройтись к столам, где разливали пунш — аперитив.

— Вы потрясающе танцуете, леди Луиза.

— Благодарю, — бессознательно пробормотала я.

О какой помолвке они говорили? Или это просто слухи? Почему Винсент ничего мне не сказал? Я понимала, что так вертеть головой неприлично, но невольно высматривала его среди толпы. Да нет же, он не мог со мной так поступить. Это какая‑то глупость.

— Вы кого‑то ищете? — виконт вцепился в меня взглядом, словно пытаясь прочитать мои мысли.

— Лу?!

Себастьян. Расстались мы с ним не лучшим образом, но может быть, он спасет меня от этого назойливого мальчишки. Какое облегчение!

— Решила немного отдохнуть, — я пустила в ход самое страшное оружие женщины — веер, ожесточенно обмахиваясь им, — этот сумасшедший бартрет… ох!

Сил на церемонии не было, потому я быстро представила брата виконту, а остальное тот сделал за меня.

— Эрден, вы не будете против, если я побеседую с сестрой?

Виконт явно колебался, но Себастьян задал вопрос на удивление жестко: тоном, после которого не принято отказывать. Даже я с удивлением взглянула на него — не обозналась ли, потому что мой вечно бледнеющий и краснеющий братец командовал разве что игрушечными солдатиками.

— Буду рад снова с вами танцевать, леди Луиза.

Эрден удалился, я же без сил опустилась на стул, напряженно вглядываясь в бесконечную вереницу танцующих пар. Мимо степенно прогуливались дамы, которых утомил последний танец и джентльмены, готовые последовать за ними хоть на край света.

— Принести тебе что‑нибудь?

Я кивнула, и братец исчез, чтобы через пару минут появиться с пузатым бокалом, наполненным до краев.

— Вишневый. Все как ты любишь.

Я приняла пунш из его рук, поднесла к губам и почти сделала глоток, когда вспомнила о ребенке. Отставила бокал на столик, поднялась.

— Прости. Я не хочу.

— Лу, ты побледнела. Выпей, — руки Себастьяна едва заметно дрожали, а взгляд впился в мое лицо, словно от того, выпью ли я этот дурацкий аперитив, зависела его жизнь.

— Я же сказала, что не хочу! — мой высокий голос вклинился в промежуток между танцами, когда затихла музыка, и на нас стали оборачиваться.

— Не стоит настаивать, молодой человек, — ледяной голос Аддингтона заставил меня вздрогнуть, — если леди отказывается. Вы позволите?

Больше всего мне хотелось сбежать из залы, запереться у себя в комнате и не выходить до тех пор, пока все не разъедутся, но сейчас я почему‑то просто вложила руку в протянутую ладонь и шагнула к лорду — канцлеру. Кажется, я пользуюсь популярностью.

На этой мысли с губ сорвался смешок. Учитывая то, как меня встретили поначалу, это было еще веселее. Глупо предполагать, что мое наследство что‑то изменит, хотя обедневшие лорды вполне могут начать за мной охоту. Невзирая даже на тот прискорбный в глазах общества факт, что я давно уже не девица: ни по возрасту, ни вообще.

Снова быстрый вальс, бесконечное кружение. Я наконец‑то заметила Винсента, чуть поодаль: он танцевал с совсем юной девушкой в персиковом платье.

— Леди Дижон. — Очевидно, Итан проследил мой взгляд. — Это ее первый бал.

Не сомневаюсь, что первый. Девушка была необычайно хороша собой: со светлыми кудряшками и тонкими чертами лица. Да и Винсенту она подходит, дочь герцога как‑никак.

Так, Луиза, пожалуй, нужно отвлечься на лорда — канцлера. Поддерживать светский разговор. Думаю, стоит спросить, как он поживает. Или как ему нравится праздник.

На языке крутились банальности, но к счастью, Итан не настаивал на беседе. Холодный жесткий взгляд затягивал, под ногами словно расходился треснувший лед. Когда понимаешь, что вот — вот провалишься, но почему‑то продолжаешь упорно идти. Тошнило, кружилась голова, а калейдоскоп нарядов сливался в сплошной пестрый узор, на котором выделялись Винсент и маркиза. Они улыбались, он что‑то говорил ей. Уж точно не про заседание в парламенте!

— Иногда проще со всем покончить, — негромко произнес лорд — канцлер, отпуская меня в такт затихающей музыке. — Просто сделать последний шаг.

Голова взорвалась болью. Сердце раскалилось добела и грозило превратиться в уголек, ладонь под перчаткой пылала. Не хватало еще устроить здесь то же самое, что с Терезой в подземелье.

Я быстро двинулась к дверям.

— Лу, тебя проводить?

Я растерянно смотрела на Себастьяна. Проводить куда? Мне просто нужно пройтись, привести в порядок мысли. О чем мы говорили с Итаном? Я не помню даже его последних слов, но это и неважно.

Братец подхватил меня под руку и спешно вывел из залы. За спиной затихала музыка и голоса, коридоры проплывали перед глазами, я же просто шла. Все дальше и дальше от танцующих, все дальше от герцогской дочки и Винсента. В голове крутилась единственная мысль: «Я должна с этим покончить. Сделать последний шаг».

Покончить с чем? Последний шаг?

Перед глазами стояла смотровая площадка в оранжерее. Я закрывала глаза и падала в темноту.

Одуряющий аромат цветов с силой ударил по обонянию. Пульсация на ладони стала еще сильнее. Мы с братом шли внутри погруженной во мрак стеклянной стрелы, сквозь стены пробивался лунный свет, по полу расползались узоры теней. Эхо разносило стук каблуков по пустынной зале, и я вспомнила, как почти бежала по этому коридору, разозлившись на Винсента, вспомнила, как он приглашал меня на бал, какой нежностью сияли его глаза. Наш танец…

Вспомнила и остановилась, пытаясь понять, куда иду. И зачем.

Остановился и Себастьян: в лунном свете брат выглядел неестественно бледным, на худом лице выделялись высокие скулы, глаза возбужденно сверкали, уголки губ кривились. Он запустил руки в длинные вьющиеся пряди, а потом резко отступил назад. Светлые волосы растрепались и повисли прядями вдоль лица, заключив его в треугольник. В этот миг он отчаянно напомнил мне… Хилкота.

Сердце трепыхнулось в груди — не столько от этой мысли, сколько от следующей. Я собиралась… покончить с собой?!

Должно быть, я изменилась в лице, потому что Себастьян с силой рванул меня на себя, а следом шею обжег холодный металл.

— Кардонийский стилет, Лу. Одно неловкое движение — и ты истечешь кровью. — Непривычно жесткие нотки в голосе брата заставили меня замереть. — Умница. А теперь шагай. Мы идем на смотровую площадку.

Себастьян, не делай этого. Пожалуйста.

— Не останавливайся, — прошипел братец, — не то у меня может дрогнуть рука.

Кардонийское оружие славилось своей сталью и заточкой. Даже не обладая выдающейся силой, таким стилетом можно перерубить человеку шею, поэтому я продолжала идти. Себастьян ускорил шаг, и теперь я думала только о том, чтобы не споткнуться и не зацепиться за что‑нибудь платьем. Лезвие едва касалось кожи — легко, как перышко, но это перышко способно меня убить. Себастьян собирается меня убить. Мой брат. Мальчишка, с которым я провела детство. Что с ним случилось?! Неужели то же, что с Хилкотом?!

— Что ты сделаешь, если я откажусь подниматься?

— Заткнись!

— Перережешь мне горло? Почему, Себастьян?

— Я сказал — заткнись! — Братец заорал так, что у меня заложило уши. Сорвавшийся на фальцет голос эхом пронесся по оранжерее, отскакивая от стен. Лезвие ужалило, кровь заструилась по шее и ключице. Я сочла разумным замолчать.

— Ты… ты вечно получаешь все, тогда как мы должны довольствоваться подачками,

— хрипло выдохнул Себастьян. — Я, матушка, Киана! Но куда уж нам, когда есть Луиза. Очаровательная в своих причудах, бесподобная и такая добродетельная!

Мы вышли в залу. Холодный свет стареющей Луны заливал все вокруг, перекрытия купола расплескались по мрамору черными изломами. Тени ветвей и листьев напоминали распластанных на полу чудовищ. И если я ничего не сделаю, очень скоро на этом полу распластаюсь я.

— Матушка ухаживала за твоим стариком месяцы, но он вышвырнул ее и пригрел тебя! Отец наорал на нее и запер в комнате, хотя она просто заботилась о семье! Все из‑за тебя, ты, тварь!

Он слишком резко шагнул вперед, и я чуть не напоролась на лезвие. Сердце заколотилось так, что его стук только чудом не разносился по оранжерее.

— В детстве все внимание доставалось тебе. Даже когда ты сбежала, только и слышно было: «Луиза то, Луиза се, ах почему она так поступила, ах где я не досмотрел». Все вокруг помешаны на тебе, ты как отрава — проникаешь в кровь, и избавиться от тебя невозможно! Но ничего. Сегодня мы это поправим.

Одурманен Себастьян или нет, но его злоба была настоящей. Она струилась через судорожно сжатые пальцы, через смертоносную сталь, обжигающую кожу. Злоба звенела в его голосе и эхом рикошетила от стен.

При виде лестницы мне стало по — настоящему дурно. Металлические ступеньки и невысокие перила с резным узором, уходящие наверх. И высота. Одуряющая высота, при одной мысли о которой желудок сжался в ледяной ком, а голова закружилась. Ему даже не придется ничего делать: стоит мне оказаться на краю, я рухну туда сама. Просто потеряю сознание и упаду.

— Поторапливайся!

— Себастьян, я беременна. Если ты убьешь меня, ты убьешь двоих.

Мы резко остановились.

— Ты лжешь, — процедил он, — лжешь, сестрица. Не зря тебя наградили змеей, потому что ты и есть змея. Теперь прикрываешься ребенком… Даже если так, думаешь, меня остановит бастард де Мортена?

— Не думаю, — еле слышно прошептала я, — знаю. Себастьян, ты учился на целителя. Ты давал клятву…

— Не тебе! — процедил он и подтолкнул меня вперед. — На лестницу! Живо!

Первая ступенька. Вторая. Третья. Четвертая.

Я остановилась и вцепилась в перила.

— Я не пойду дальше.

Если бы я могла смотреть ему в глаза, возможно, мне удалось бы пробиться сквозь дурман зависти и отчаяния, который превратил застенчивого мальчишку в монстра. Но я не могла, только чувствовала его обжигающее тяжелое дыхание на щеке и на шее. Все, что мне оставалось — говорить с ним. Я должна до него достучаться!

— Хочешь истечь кровью на ступеньках? Что ж, это твой выбор.

— Себастьян, ты не убийца.

— На твоем месте я бы не был в этом так уверен, — голос его дрогнул.

— Если бы ты хотел меня убить…

— Я хотел! Это я принес шкатулку. Даже написал тебе послание. В стиле твоих дурацких стишков, от которых все были в восторге. Такой бред! Кому это вообще могло нравиться?

Мне не было больно. Ну, почти. Навернувшиеся на глаза слезы я проглотила вместе с пытающимся сорваться с губ вопросом: «Почему?!» Пламя мысли о том, что Фрай все‑таки оказался прав насчет моей семьи, прокатилось по разуму и выжгло остатки осторожности.

— Что ж, тогда делай это, — прошипела я, — делай это прямо сейчас, а потом беги как можно дальше, потому что не хотела бы я оказаться на твоем месте, когда герцог де Мортен обо всем узнает.

Ответить Себастьян не успел — по зале эхом прокатился странный звук: похоже на глухое бумканье отскакивающего от пола мяча. А следом донесся топот лап и веселый голос Лавинии:

— Не хотят нас видеть на празднике, ну и ладно! Мы с тобой лучше побегаем… Всевидящий, нет! Только не это.

Додумать я не успела: визг Лави и рычание Арка раздались одновременно, Себастьян швырнул меня на ступеньки. Я больно ударилась локтями о железные узоры, забарахталась в юбках, обернулась и успела только увидеть, как пес летит на брата. Стремительно, словно черная молния, а не огромный дог, который весит в два раза больше меня.

— Лави! Останови его! Останови!

Поздно. Вой, рык, вопль Себастьяна. Арк повалил братца на пол, а потом, словно в кошмарном сне, сверкнуло лезвие стилета, и рычание оборвалось одуряюще страшным визгом собачьей боли. Меня словно саму полоснуло — по сердцу. Цепляясь за перила, я кое‑как поднялась на ноги.

— Беги! — завопила не своим голосом застывшей как изваяние Лавинии. — Беги и зови на помощь!

Но девочка замерла, не сводя глаз с упавшего пса. Себастьян выдернул стилет, и тонкий фонтанчик крови черными брызгами разлетелся по воздуху. Страх растворился, из меня словно вышибло все чувства, а потом пришла необузданная, дикая ярость. Я бросилась на брата, прежде чем он успел подняться, и мы уже покатились по полу. Стилет зазвенел по мраморному полу, я услышала стук каблуков Лавинии и от души влепила Себастьяну затрещину. Одну, вторую, третью, пока он опомнился, перехватил мои руки, с силой отшвырнул меня в сторону. Я ударилась о какую‑то кадку, почти не почувствовала боли. Совсем рядом сверкнуло лезвие стилета, я схватила его двумя руками и выставила вперед.

Себастьян тяжелым шагом наступал на меня, но остановился. На белой рубашке и шейном платке чернела кровь Арка, и лишь усилием воли я заставила себя остаться на месте.

— Уноси отсюда свой трусливый зад, — процедила я. — Потому что скоро здесь будет лорд Фрай и Его Светлость.

Себастьян моргнул, в глазах его застыло странное выражение, похожее на то, что было у Луни. Он смотрел на стилет: живой человек, напоминающий зомби. Моргнул снова. Еще и еще раз. Я же потихоньку отползала к Арку, он скулил так жалобно, что невесть откуда взявшиеся слезы грозили затопить не только оранжерею, но и весь Мортенхэйм. Я размазывала их по лицу, не сводя напряженного взгляда с братца, а когда ладонью коснулась теплого окровавленного бока, заревела еще горше.

Даже сейчас пес смотрел на меня виновато — не успел защитить, а я ничего не могла поделать. Я не целитель! Я вообще не пойми что.

— Тише, маленький, тише, — такого слезокапства я за собой не замечала уже очень давно, вытирала хлюпающий нос чем придется — запястьем, локтем, ладонью, стянула перчатки, положила стилет рядом, и снова и снова гладила дога по голове, зажимая рану второй рукой. — Сейчас придет Винсент, он все поправит. Знаешь, сколько раз он спасал мою дурную голову? И тебе поможет, обязательно. Ты только потерпи.

Пес тихонько скулил, Себастьян застыл оглушенной куклой и раскачивался из стороны в сторону, словно внутри него что‑то поломалось.

Быстрый стук каблучков и уверенные мужские шаги. Наконец‑то! Я подняла заплаканное лицо, встретилась с колючим взглядом лорда — канцлера и замерла. Он прижимал к себе Лавинию на грани приличий — как большую игрушку, которую привез в подарок любимой дочери.

— Слабак. — Итан неприязненно посмотрел на Себастьяна, холодно улыбнулся. — Все приходится делать самому.

Лавиния не шевелилась, только вот у лорда — канцлера не было оружия. Он легко подтолкнул девочку, она сделала несколько шагов и остановилась. Взгляд ее — пустой, как и у Себастьяна, уткнулся в одну точку.

— Спи, — просто сказал Итан, и Лави, как подкошенная, рухнула на пол. — Милая девчонка, не находите? Спорим, никто бы не подумал, что именно она вынесла кровь?

Арк попытался рыкнуть и приподняться, но я удержала. Как ни странно, появление лорда — канцлера отрезвило: я стянула шарф с плеч, распорола подол платья стилетом и соорудила плотную повязку. Итан наблюдал за мной как кот за сумасшедшей мышью, которая делает какие‑то глупости.

— А ты что застыл? Иди наверх и закончи то, что начал.

Себастьян направился к лестнице, я же безуспешно пыталась справиться с диким, первобытным ужасом. Этот человек играл остальными, подчинял своей воле. Он мог заставить сделать что угодно и кого угодно. После танца с ним я чуть было добровольно не залезла на площадку и чуть было не шагнула вниз. По его приказу брат сейчас сделает это за меня. И никто не придет нам на помощь, потому что Лави не успела никого предупредить.

От этой мысли желудок подкатил к горлу.

— Себастьян! — собственный крик показался жалким.

— Он вас не слышит.

— Себастьян!

Я приподнялась, и Итан нахмурился.

— Сидеть.

Звонкие шаги Себастьяна, поднимающегося наверх, сейчас звучали ударами молота. Арк снова с рычанием дернулся, но тут же всхлипнул и затих. Бок его подрагивал, пес продолжал дышать. Что же, так даже лучше — пока он без сознания, Итан его не тронет. Я снова попыталась подняться, но поняла, что не могу пошевелиться. Не могу отвести взгляда от лорда — канцлера, потому что… не могу. Меня сковали по рукам и ногам.

Что за странный, чудовищный дар? Никогда о таком не слышала.

— Вы за это ответите, — прошептала я.

Странно, но мысли текли свободно — по всей видимости, Итан решил побеседовать, прежде чем превратить меня в безумную куклу.

— Не думаю. Девчонка расскажет всю правду. Вы с братом ссорились наверху, а потом произошел несчастный случай.

Я судорожно втянула воздух.

— Занимательная вы особа, леди Луиза, — Итан приблизился и взял меня за подбородок, заставляя запрокинуть голову, — должны были сдохнуть сразу, но почему‑то выжили. Магии в вас особой нет, вы пустышка, но заклятие вас не убило. Почему?

К счастью, бабочка армалов мешала ему почувствовать силу. Мне бы только суметь сосредоточиться. Лорд — канцлер, конечно, не Тереза, но он не знает о моей магии, это уже хорошо.

— Отвечайте!

— Потому что я люблю Винсента. Всегда любила. — Голос был мой, но мне не подчинялся.

Сказала — и поняла, что именно любовь спасла меня в ту ночь. Змея не убила меня сразу, и не давала жить спокойно до той поры, пока я противилась нашему чувству.

— Очень занимательно.

Итан отпустил мой подбородок, выпрямился и скрестил руки на груди. Кажется, он мне не поверил. Или поверил, но не до конца.

— Если бы не демонова реформа, я бы переправил вас в одну занимательную лабораторию. Уверен, в вас еще много сюрпризов, но увы. Время поджимает.

Я больше не слышала шагов. И своего сердца тоже. Может ли лорд — канцлер остановить сердце? На лбу выступил холодный пот, я попыталась сосредоточиться на змее, но не чувствовала ее.

— Попрощайтесь с братом, — голос Итана в кои‑то веки был на удивление мягким. Так же мягко он взял меня за плечи и развернул лицом к площадке, указал на Себастьяна. Отсюда я не видела его глаз. Что, если его сознание тоже свободно? Тогда он знает, что должен сделать сейчас, и…

— Отпустите его, — задыхаясь, пробормотала я. — Пожалуйста, я сделаю все, о чем вы попросите, только…

— Вы и так сделаете.

Лорд — канцлер махнул рукой, и Себастьян шагнул вниз. Я не могла закрыть глаза и даже лишиться чувств: меня держала клятая магия Итана, но кричать я могла, и потому закричала. Во весь голос, срывая горло, так, что обожгло легкие. Но даже так мне не удалось перекрыть глухой мертвый звук ударившегося о мрамор тела: он звучал в моем сознании снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

Все из‑за вас, леди Луиза, — лорд — канцлер снова взял меня за подбородок и пристально смотрел в глаза, — это все из‑за вас. Это вы должны были умереть, но вместо вас умер ваш брат.

Сознание снова заволакивало пеленой опьяняющей магии — чужой, разрушительной и мощной. Не слушай, Луиза! Не слушай! Сопротивляйся. Он убил Себастьяна. Не позволяй ему убить тебя. Ты сможешь. Говори с ним. О чем угодно, заставь его поволноваться!

— Вы заставили его желать мне смерти, — я еле ворочала языком, — вы отправили Хил кота меня убить, вы…

Лорд — канцлер нахмурился:

— Ну что вы, я никогда никого не заставляю. У этих джентльменов были свои причины вас не любить, я же просто направил их мысли в верное русло. В отличие от маленькой нахалки, — он кивнул на лежащую без чувств Лавинию, — я лишь чудом не превратил ее в хихикающую дурочку, чтобы заставить зайти в хранилище. Но это моя особая гордость. Подчинение сильного мага.

— Сильного мага? Наивной девчонки!

Пальцы сжались сильнее, аккуратные ногти Итана впились в кожу.

— Вы ничего не смыслите в магии, леди Луиза. Справиться с Вудвордом или с вашим слабаком — братцем — раз плюнуть, но это не то же самое, что подчинить потомка Уильяма де Мортена.

Ой — ой — ой, да мы тщеславны!

— Так вот почему вы не смогли продавить отказ по реформе! — фыркнула я. — Потому что Винсенту ваши трюки нипочем!

На мгновение его глаза полыхнули яростью. Сработало!

Я снова направила все мысли на змею. Давай, загогулина, не подведи. Устроим лорду — канцлеру зажигательный сюрприз! Ладонь полыхнула — как бывало в минуты моих попыток управления силой, магия потекла сквозь меня. Свободно, точно я не застыла послушной куклой у ног этого гада.

— Замечательная попытка, леди Луиза, — Итан улыбнулся, и виски прошило обжигающей болью, — но с вами скучно играть. Достаточно пустить слух о помолвке де Мортена, и можно делать все что угодно. А теперь идите на площадку, и покончим с этим.

Начинающая просыпаться сила погасла. Боль шла по нарастающей, я цеплялась за обрывки воспоминаний — как мы с Лавинией катились с горки, как Винсент обнимал меня у камина, как его сердце билось под моей ладонью. Может ли голова лопнуть? Если да, то моя была близка к этому, ее точно набили хлопушками и фейерверками, которые взрывались там и искрами сыпались перед глазами. И все же я упорно цеплялась за реальность. Я не позволю ему убить себя… нас!

— Поднимайтесь и идите наверх.

Слова эхом разнеслись по оранжерее, отражаясь в измученном сознании. Над верхней губой Итана выступили капельки пота, а я тихонько завыла. Долго не продержусь. Еще пару минут такой пытки — и сама побегу на площадку, только чтобы прекратить эту боль.

Мамочки. Как же больно! И страшно.

Всевидящий, помоги!

Я вся взмокла, точно с головой окунулась в озеро. Волосы липли к шее, а лицо моего мучителя плавало перед глазами.

— Отойдите от нее.

Голос Винсента. Родной, сильный, звенящий от гнева.

Боль прекратилась так же резко, как началась. Я со стоном рухнула на пол, всхлипывая и пытаясь отдышаться. Перед глазами оказалось лицо Себастьяна: с широко раскрытыми глазами, искаженное мукой. Я вздрогнула и зажмурилась.

Ледяной мрамор под щекой. Шаги.

— И что же мы теперь будем делать? — Итан говорил, будто выступал в парламенте, громко, уверенно, спокойно. Говорил, зная о своей победе. Зная, что все идет по плану.

Я приподнялась на руках. Винсент стоял чуть поодаль: злой как демон, хищный словно зверь. От маски джентльмена не осталось следа, это был мужчина, готовый убивать. Сдерживало его только то, что Итан остановился в двух шагах от меня. По оранжерее струились волны магии армалов. Той что пугала меня в замке у деда — мощной, сильной, разрушительной.

— Вы проиграли, Аддингтон. Через минуту ко мне присоединятся остальные.

— Ваш верный песик Альберт и его человечишки? Это будет даже забавно. Мы оба прекрасно знаем, что вы не позволите этому выйти за пределы нашего узкого круга.

— Мы с вами не одного круга.

— Ваш отец считал иначе.

Что‑то не так. Помимо знакомой силы было что‑то еще. И оно исходило от Итана — холодное и могущественное. От силы армалов волоски вставали дыбом, от этой внутренности скручивались в тугой узел. Сила армалов текла свободно, сила лорда — канцлера бурлила внутри, напоминала разгорающийся пожар. Винсент этого не видел. Не чувствовал. Что‑то, как моя бабочка, скрывало истинную магию Итана.

— Винсент! — закричала я. — Осторожнее, он…

— Мааджари.

Кто?!

Негромкий ответ лорда — канцлера поглотил шелест искрящихся вокруг него молний. С его рук сорвались ядовито — изумрудные всполохи, схлестнувшиеся со щитом де Мортена — серебристо — голубой стеной. Пол содрогнулся, по мрамору побежали трещины. Винсента отбросило в сторону, протащило несколько ярдов, но он чудом удержался на ногах. Итан остался на месте.

— Ты же не обидишь свою любимую девочку, правда?

С руки Винсента, под пылающим узором, сорвался вихрь искр. Они собрались в витой огненный шнур, который расчертил воздух. Итан едва успел отшатнуться в сторону, когда магический хлыст разорвал его защиту, с мягким шипением вплавился в пол рядом с подолом моего платья, оставляя после себя страшный обугленный рубец. Я успела только выдохнуть — самую чуточку ближе, и зацепил бы ногу — а изумрудные молнии уже были повсюду. Они стекали с пальцев Итана, ползли по растениям, по стенам, по куполу, чтобы мгновением позже обрушиться на Винсента.

Скорость, с которой он уворачивался от атак, мерцание щита под ударами лорда- канцлера, всполохи огненного хлыста и шипящий раскаленный след сливались воедино. Пространство содрогалось от чудовищной магии. Когда серебристоголубой поток захлестнул лорда — канцлера, воздух ощутимо сгустился. Магический заслон Аддингтона лопнул с тонким тихим звуком, рассыпался тысячей искр, отдачей Итана опрокинуло навзничь. А потом к лестнице устремился град смертоносных изумрудных стрел: лорд — канцлер обрушил всю свою силу на меня.

Наверное, за миг до смерти положено что‑то думать, но я не успела. Воздух передо мной пошел тонкой рябью, точно я была под водой, рябь поглощала молнии Аддингтона — одну за другой. Растворяла. Впитывала. Распыляла.

— И долго ты сможешь держать щит высшего уровня, щенок?

Лорд — канцлер хрипло расхохотался, а я перевела растерянный взгляд на Винсента. Огненный хлыст таял, серебристо — голубое мерцание его защиты померкло. Магия армалов сейчас напоминала штормящее море: то накатывала волной, то отступала. Рябь перед глазами истончалась, приобретая насыщенно — зеленый цвет. Винсент слабел, но продолжал защищать меня.

— Как же давно я хотел это сделать!

Аддингтон медленно поднялся, по полу зазмеились проклятые молнии: он готовился ударить Винсента, собирался бить на поражение. Наверняка. Насмерть.

Я взвыла от бессилия и отчаяния, ударила ладонями в пол — так, что боль прокатилась от кончиков пальцев до плеч. Демонов червяк! Демонов бесполезный червяк!

Ладонь обожгло, а за ней — запястье, локоть, шею. Змея оплела меня с ног до головы, продолжая расти, заполняя меня собой. В груди полыхнуло, точно я проглотила солнце, дыхание оборвалось, а вместо крови по венам заструился огонь. Ногти царапнули пол, с меня словно живьем сдирали кожу. Я согнулась пополам: ни закричать, ни завыть, выгнулась так, словно в теле не осталось ни единой кости. Хотела зацепиться хотя бы за что‑то, но поняла, что не могу: пальцы не слушались, потому что их больше не было. Мой взгляд упал на грудь, полностью покрытую чешуей, раздался треск ткани и ломающегося корсета, а потом неожиданно стихли все звуки. Мир изменился. Яркие, умопомрачительно яркие запахи, тепло тел. Опасность.

Я молниеносно метнулась к Винсенту. Магия, которую лорд — канцлер обрушил на него, была убийственной, и она бы убила сразу. И его, и меня, обычную женщину, закрывшую его собой, но не змею. Изумрудная смерть ударила, оглушила, протащила по полу, сметая моим телом растения, приминая цветы. Брызнуло крошево камня, я взвилась и стрелой бросилась на Итана. Закрыться он не успел: я вонзила зубы ему в грудь. Изумление лорда — канцлера было недолгим, расширившиеся глаза подернулись дымкой, он начал заваливаться, увлекая меня за собой, и я распласталась на полу.

Вдоль позвоночника протянулся стальной штырь боли, распустивший шипы — отростки по всему телу. От холода и нестерпимой муки трясло. Затуманенный мир плавал перед глазами, отголоски затихающей силы таяли в воздухе. Я содрогнулась. Еще и еще. Обрывки моих тряпок горкой застыли рядом с Арком. А еще у меня снова были руки и ноги. Здорово. Помереть змеей — это уже чересчур.

— Луиза, говорите со мной! — сильный голос Винсента доносился откуда‑то издалека. Я видела только пятно его лица и размытые контуры плеч. Он закутал меня во фрак, подхватил на руки, пошатнулся, но удержался на ногах.

Я хотела сказать: «У нас будет ребенок», — но поняла, что опоздала. Не будет никакого ребенка.

Откуда‑то доносились голоса, крики, но я даже не пыталась за них зацепиться. — Луиза!

До чего же он милый, когда волнуется за меня.

— У вас… перепуганный голос.

Винсент рвано вздохнул.

— Это не страшно.

— Так написано в… большой герцогской книге?

— Да, — его голос сорвался.

— Арк ранен… — Я даже не пыталась шевелиться, каждая клеточка тела напоминала раскаленный уголек, даже дыхание превратилось в пытку. Хотела вглядеться в его лицо, чтобы в последний раз увидеть любимые черты, но темнота ударила в самое сердце и поглотила меня с головой.

Какой идиотский и жуткий кошмар! Определенно, не стоило так долго заниматься зельями, и… сегодня же бал! Уже так светло! Сколько времени?!

Я подскочила на постели, точно подброшенная невидимой пружиной. А потом меня как за невидимые ниточки притянуло назад на подушки. Неумолимо. Комната перед глазами раскачивалась, и вместе с ней раскачивался кремовый балдахин. В моей спальне другие цвета. Где я?

— Луиза.

Почему у Винсента такой странный голос?

У Винсента?!

Я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что это был не сон.

Медленно повернула голову: Винсент сидел в кресле рядом с кроватью. Бледный, как привидение — таким я видела его впервые. Судя по виду, со вчерашнего дня глаз не сомкнул.

— Заставили вы меня поволноваться.

Де Мортен слабо улыбнулся и коснулся моей руки, погладил запястье.

— Арк и Лавиния… они… — Я снова попыталась подняться.

— С ними все хорошо, — Винсент стремительно оказался рядом со мной и мягко уложил обратно. Лоб его прочертила глубокая складка. — Ваша псина полностью здорова и подпирает дверь, Лавиния отдыхает у себя. Даже не думайте вставать, пока я не услышу от целителя, что с вами все в порядке.

Он склонился надо мной, и я потянулась, чтобы погладить его по щеке. Рукой, на которой больше не было змеи. Этой маленькой демоновой закорючки, что так бесила меня поначалу, и которая спасла мне и Винсенту жизни.

Я моргнула. Понимала, что должна сказать ему. Вот только сказать — что? Он наверняка все уже знает.

— Винсент, я должна вам объяснить…

Он нахмурился и поцеловал кончики моих пальцев.

— Только после встречи с целителем.

— Нет, это…

Когда Винсент меня слушал? Он мягко отпустил мою руку, направился к двери, распахнул ее.

— Прошу вас.

В комнату вошел невысокий мужчина: седовласый, и уже немолодой. Саквояж и очки на носу только придавали ему солидности, тем не менее почти юношеская худоба скрывалась под одеждой и сюртуком на размер больше. Я вспомнила Себастьяна, и сердце пронзила боль. Какая‑то часть меня все еще отказывалась верить в то что произошло.

Себастьян мертв. А я… убила человека. Злое мерзкое чудовище, но…

— Лорд Лоран Вэйт, королевский медик. Доверьтесь ему, пожалуйста.

Винсент вышел, и меня осмотрели — быстро и профессионально, считали уровень сил с помощью магии, послушали дыхание, пощупали пульс, проверили глаза и реакцию. В другое время я бы, наверное, с ума сошла от восторга: меня осматривает королевский целитель! Сейчас же только кусала губы, стараясь сдержаться, но на глаза упорно наворачивались слезы.

— У вас где‑нибудь болит?

Я покачала головой. Боли не было, я чувствовала себя легкой, как перышко, и такой же бесполезной. Пустой.

— Пошевелите пальцами. Теперь на ногах.

Все во мне исправно работало. Все, кроме… одного. Небольшой сбой в сердце. В той его части, которую я уже успела отвести сыну. Или дочке.

К демонам приличия! К демонам этикет!

— Лоран? Могу я вас так называть?

— Да, миледи.

— Что вы рассказали Его Светлости?

Целитель посмотрел на меня, точно не понимал, о чем речь.

— Все, миледи. Если вы о состоянии вашего здоровья…

— И о том, что я потеряла ребенка?

Брови мужчины взлетели ввысь, а затем сошлись на переносице.

— Миледи, вы не потеряли ребенка.

Сердце пропустило удар, а потом Лоран добавил:

— Потому что его у вас не было.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы переварить услышанное. Только что я чувствовала себя пустой, сейчас же возникло ощущение, что я полная дура. Если бы медик со всего размаху оглушил меня саквояжем, наверное, было бы лучше.

— Но я же… но меня тошнило, и еще… у меня не было…

— Миледи, я осмотрел вас с головы до ног, с помощью магии и без нее, — целитель оставался невозмутим, — обычная процедура. Вы никогда не были в положении, это я могу сказать с уверенностью. Что же касается недомогания и… гм, сбоя, такое иногда бывает… особенно когда женщина сильно тревожится или находится в постоянном напряжении.

— О…

— В вас не осталось ни капли магии. Я сожалею.

Я не сожалела. По крайней мере сейчас. С рождения во мне жила лишь крохотная частица силы, которую пробудило заклятие, к истинной магии я толком и привыкнуть не успела. Да, волнующе, ярко, ни на что не похоже, но… словно не со мной было. После всего такая потеря казалась меньшим из зол. Подумаешь, не смогу больше некоторые зелья варить и чужие разговоры подслушивать.

— В остальном вы полностью здоровы. Мы с Его Светлостью сделали все возможное, чтобы вы быстро поправились, и все‑таки я настоятельно рекомендую хотя бы до завтра не вставать. Оставлю вам это, — он показал перевязанный ленточкой пузырек с бумажной крышкой. — Успокаивающий и обезболивающий отвар. И вот это. — Плотно закрытая баночка с фиолетовыми искорками внутри. — Зелье для быстрого восстановления сил. Принимать только во время еды.

Я попыталась улыбнуться, вышла кривая усмешка.

— Спасибо, Лоран.

Целитель собирал инструменты и зелья, а я пыталась собрать себя. Из осколков разочарования и осознания всего, что со мной случилось. Пока получалось плохо, потому когда Винсент вновь оказался рядом, я уставилась в одну точку и дышала, кажется, через раз.

Он присел на край кровати и прижал меня к груди: так, словно не собирался больше отпускать. Сильно, и вместе с тем бережно, укачивая, как ребенка. Никогда я не чувствовала себя такой защищенной, как в его объятиях. Винсент согревал не только мое тело, он отогревал мою душу: никакими словами невозможно было передать его нежность и любовь.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я смогла нормально вдохнуть. Сначала задрожали губы, потом все остальное. И тогда я обняла Винсента, уткнулась носом ему в плечо и разревелась.

Глупая я! Не просто глупая, дурная. Почему не заметила раньше, что с Себастьяном что‑то творится? Почему не задумалась ни о чем после поездки в Вайд Хилл? Отчаяние и отголоски страха пролились слезами. Я оплакивала брата, навсегда оставшегося в оранжерее, теплые воспоминания, изуродованные кошмарной ночью, и свою мечту — нашего с Винсентом ребенка, которого не было. Я дрожала так, точно наглоталась ягод трясозолки, только когда понемногу начало отпускать, позволила себе разжать пальцы.

— Простите, — хрипло прошептала я, пряча глаза, — простите, пожалуйста.

Устроила истерику на ровном месте.

Он не позволил мне отстраниться, продолжал укачивать. Во взгляде моего мужчины было столько любви, что снова закололо сердце. По — хорошему, надо бы радоваться, что с беременностью обошлось — ни ему лишних тревог и неприятностей, ни мне мороки. Но я не могла. Не могла, и все тут. Наверное, за эти недели так привыкла к мысли, что внутри меня новая жизнь, наше с Висентом чудо, что сейчас уже просто не представляла, как может быть иначе.

— Что вы хотели мне рассказать? — тихо спросил он, провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезы.

— Это уже не важно.

— Для меня важно все, что касается вас, Луиза.

Сколько раз я представляла себе этот миг? Десять? Сто? Или и того больше? Вот только в моих мыслях все было совсем по — другому. Я глубоко вздохнула и покачала головой.

— Я не беременна.

Из глаз снова хлынули слезы разочарования. Да я не женщина, а просто водопад какой‑то!

Винсент замер, его брови поползли вверх.

— А… должны были?

— Да… Нет. Да… — я закрыла лицо руками. — Просто… я же говорю, это не ва — ажно!

Предательский голос оборвался всхлипом, красноречиво говоря о том, что для меня значит это «не важно».

— Луиза, если после всего случившегося вы решите остаться со мной, я подарю вам столько детей, сколько захотите. — Винсент пригладил мои волосы и снова привлек к себе. — Да даже если передумаете! Я больше не отпущу вас от себя ни на шаг.

Я судорожно вздохнула, хотела спросить, что будет, когда он женится, но тут в дверь постучали. Он недовольно нахмурился, бережно уложил меня на подушки и попросил подождать. Я тоже не хотела его отпускать, но вернулся де Мортен через минуту. На удивление спокойный и довольный.

— Подробности истории, в которую нас втянули, для всех останутся в тайне. Почти для всех. Ее Величество хочет поговорить с вами.

Он сказал: «Ее Величество?»! Подпрыгнувшее к горлу сердце тут же ухнуло в пятки.

Я подскочила на постели, но сильные руки тут же уложили меня обратно.

— Не вздумайте.

— Но я же… она… Винсент, я не одета!

— Вы замечательно одеты. На вас прекрасная сорочка.

— У меня глаза красные! И лицо…

— Держите платок.

— Винсент! Что я ей скажу? Что вы ей сказали?

— Правду, — он легко поцеловал меня в губы и снова направился к двери, игнорируя мое возмущенное: «Подождите!» Я все‑таки успела подтянуть повыше подушку и одеяло, кое‑как утерла слезы его платком, чтобы достойно встретить королеву. Ну, если так можно выразиться. Странно это — не иметь возможности приветствовать ее в реверансе.

Она скользнула в спальню: в светло — зеленом дневном платье, с незамысловатой прической Ее Величество выглядела совсем юной.

— Добрый день, леди Луиза. — Голос у нее тоже был девичий, звонкий.

— Здравствуйте, Ваше Величество.

— Вы спасли человека, которым я безмерно дорожу, — ее, казалось, ситуация совсем не смущает. Королева мягко опустилась в кресло рядом и улыбнулась мне.

— Это был очень храбрый поступок.

У меня дрожали пальцы, поэтому я вцепилась в платок, который вручил мне Винсент, как несколькими минутами ранее — в него самого.

— К сожалению, я не могу наградить вас официально, но выражаю вам свою глубочайшую искреннюю признательность.

— Благодарю, — большее, что я смогла сделать — это склонить голову, но королева махнула рукой.

— Не переживайте насчет церемоний. Я сама безумно от них устаю, — она вздохнула. — Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше.

— Сочувствую вашей утрате. Надеюсь, что смогу вас порадовать — скромным вознаграждением и орденом за особые заслуги. Обычно их вручают сотрудникам Тайной полиции. Вы ведь хорошо знакомы с лордом Фраем?

— Ваше Величество, я сделала это ради Винсента. — Я взволнованно закусила губу, но поправляться уже не стала. Никто ни о чем не узнает, но меня и так все устраивает. Достаточно того, что он жив и с ним все хорошо.

— Это мой подарок, — она задумчиво постучала пальчиками по подлокотнику, — а от королевских подарков не отказываются. И еще. Понимаю, что сейчас не лучшее время, но я буду рада видеть вас при дворе в летний сезон.

Ее Величество подалась вперед и легко сжала мою руку, точно мы были давними подругами.

— Поправляйтесь скорее!

Она поднялась, направилась к двери, остановилась и вдруг широко улыбнулась.

— В гостиной вас дожидается кое‑кто еще. Его Светлость против, но пока он не видит…

Королева приоткрыла дверь.

— Иди сюда. Ну же!

Я на всякий случай подтянула одеяло еще повыше, но тут в спальню с топотом влетел Арк и бросился ко мне. Я вскрикнула, протянула к нему руки, разглядывая — все ли зажило — но не нашла даже царапины. Облегченно вздохнула и уткнулась носом в теплую шею. Мой хороший! Меня лизнули в лицо, в ухо, в шею, радостно повизгивая. Я даже была не против, что дог взгромоздился на постель, хотя обычно это строго запрещалось.

— Спасибо, — прижимая его к себе, прошептала я.

На губах королевы снова заиграла улыбка, она подмигнула мне и вышла.

До чего же уютно лежать вот так рядом с любимым мужчиной: слушая биение его сердца и наблюдать за пламенем в камине. Моя новая комната располагалась в хозяйском крыле, и Винсент мог беспрепятственно посещать мои покои. Впрочем, посещать — сильно сказано, он выходил только для того, чтобы проводить спешно разъезжающихся гостей, а потом возвращался назад. Ближе к вечеру у меня разболелось все, что можно — оборот напоминал о себе, но зелья Лорана быстро поправили дело. Я пребывала в состоянии лекарственной эйфории, поэтому позволяла себе всякие глупости: например, гладить Винсента по щеке, смотреть в глаза и шептать нежности.

— Я вас люблю. Вы знаете, что я вас люблю?

— Разумеется, — он накрутил прядь моих волос на палец и легко отпустил завиток. — А вы?

— А что я?

— Вы меня любите?

— Завтра утром вы все равно ничего не вспомните из‑за лекарств.

— Такое я точно не забуду.

Винсент приподнял брови.

— Точно?

— Точно.

— Что ж, Луиза… Я вас не люблю.

От неожиданности я широко распахнула глаза.

— Вы… злой!

— Вас невозможно просто любить. Сходить с ума от ваших дерзких насмешек, желать до умопомрачения, постоянно думать о минуте, когда получится увидеть вас снова — да. Просто любить — нет.

По сердцу разливалось тепло, и я доверчиво прикрыла глаза. Такие разговоры помогали отвлечься, перенестись в другой мир, притвориться — пусть даже ненадолго, что все хорошо. Если не сейчас, то обязательно будет. Обязательно.

Праздник закончился еще ночью, как только весть о случившемся облетела Мортенхэйм: покушение на герцога де Мортена! Несостоявшийся убийца — лорд — канцлер, не сумевший достойно принять свое поражение. Я не представляла, что сейчас творится в обществе, и не хотела представлять. Лихорадить высший свет будет еще долго.

— Кто такие мааджари?

Винсент нахмурился.

— Древняя легенда армалов.

— То есть… их не существует?

— Кто знает. Народ мааджари считался одаренным богами, они жили много тысячелетий назад, на островах Затерянного архипелага, в Светлом океане. Обособленно, воспитывая в себе могущественную магию. Из поколения в поколение, благодаря чистоте крови и силе. Даже если предположить, что это не просто легенда, все они вымерли, их знания давно утеряны.

— Тогда кто такой Итан?

— Этим сейчас занимается Берт.

Винсент говорил, а я слушала его и мысленно содрогалась: сила Аддингтона и впрямь была не похожа ни на что известное в современном мире. Внушение, которым обладал лорд — канцлер, питала могущественная магия. Он направлял мысли человека в нужное русло настолько естественно, что никто ни о чем не догадывался. Полное подчинение, которое он использовал на Лавинии, только чудом не свело ее с ума. Боевая магия — высшего порядка, тем не менее он скрывал ее, не прибегая к помощи Ладжеры. Неудивительно, что все ниточки, за которые пытались потянуть Фрай и Винсент, обрывались.

— Когда я смогу поблагодарить вашего друга?

— Завтра утром вас устроит?

— Вполне.

С бала я ушла с Себастьяном, поэтому тревогу забили не сразу, а в оранжерею Винсент успел только благодаря подозрительности Фрая. Де Мортен был уверен, что в замке я в безопасности, а вот Альберт сомневался. Именно он предложил использовать колье, точнее — один из камней, в качестве следящего артефакта, магию которого от Итана скрыла миниатюрная Ладжера.

История, которую озвучили всем, была недалека от истины: мне стало плохо во время танцев, брат вызвался проводить меня в оранжерею, где Аддингтон готовил ловушку де Мортену. Мы попали под удар во время магического поединка, и Себастьян погиб.

При мысли о Себе меня тряхнуло, точно от магического разряда, спокойствия как не бывало. Вспомнилось, как он принес мне пунш — не думай я тогда о ребенке, меня могло бы уже не быть в живых. Фрай предположил, что план Итана с оранжереей стал чистейшей воды импровизацией, когда он понял, что отравить меня не удастся.

Я снова дрожала — жуткие воспоминания сыпались одно за другим, точно картинки в демоническом калейдоскопе, и Винсент накрыл мою руку ладонью.

— О чем вы думаете? Или о ком?

— О Себастьяне.

А еще о том, в какой костер лорд — канцлер разжег дурацкую детскую зависть и постоянные жалобы Глории, которыми она пичкала сына. Что с ней творится сейчас, я даже думать не хотела, слишком это было страшно.

— Луиза, не терзайте себя. — Винсент крепче прижал меня к себе и поцеловал в макушку.

Я зажмурилась, замотала головой.

Остановившийся взгляд брата, раскачивающегося из стороны в сторону, я еще долго не забуду. Как и лицо лорда — канцлера перед глазами змеи.

— Я убила человека… — Голос сорвался на сдавленный шепот.

— Не вы, — де Мортен коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову, заглянул в глаза. — Страж подчинялся инстинктам, магии. Вы не могли остановиться.

— Я сделала это осознанно. И я бы сделала это снова.

Винсент внимательно посмотрел на меня, а потом взбил подушки, помогая улечься удобнее, закутал в одеяло и крепко прижал к себе.

— Я когда‑нибудь смогу вспоминать об этом спокойно?

— Не сразу, но сможете. Если кто и сможет, то это вы, Луиза.

Он действительно в это верит?

— Вы спасли мне жизнь. Понимаете?

— Будете рассказывать нашим детям о том, как мама спасла папу?.. — Я осеклась. Лучше бы не поднимала эту тему!

Но Винсент даже в лице не изменился.

— Именно. А еще всегда смогу сказать: «В молодости ваша мама была настоящая змея».

Я слабо улыбнулась, а де Мортен наигранно — грозно сдвинул брови.

— Кое — кому пора спать.

В Мортенхэйме снова воцарилась тишина. Ее Величество с супругом только что уехали, а я возвращалась в комнаты под руку с Терезой. Она весь день ходила следом, готовая подхватить, если соберусь падать. Конечно, я могла не спускаться, никто бы не осудил, но этим утром отчетливо поняла: не справлюсь со случившимся сейчас — оно справится со мной. Поэтому я вытряхнула себя из постели, оделась — одолжила у Терезы черное платье с воротником под горло и вуаль, волосы скрутила в тугой пучок. Бледная, осунувшаяся, в таком наряде я напоминала моль, и стоя перед зеркалом повторяла, как заклинание: «Жизнь продолжается».

С утра получилось переговорить с дедом и отцом, а ближе к обеду я заставила себя выйти из комнат. Попрощалась с Себастьяном, даже не упала в обморок, хотя мир закачался перед глазами, стоило увидеть его обескровленное лицо, в полумраке комнаты с плотно задернутыми шторами кажущееся алебастровым, и коснуться губами холодного лба. Нашла силы обнять Глорию, и долго стояла с закрытыми глазами, прижимая к себе содрогающуюся от рыданий женщину. Спустилась вниз, чтобы проводить королеву. Выслушала сочувственные слова, пропустила отведенные в сторону взгляды не успевших покинуть замок гостей — все приехали веселиться, а не скорбеть, и вот наконец‑то возвращалась к себе. К счастью: меня поставили на ноги очень быстро, но я то и дело норовила хлопнуться в обморок то ли от боли, то ли от лекарств.

Надо отдать Терезе должное, она не только не бежала вперед, но и подстраивалась под мой шаг Мы ползли как улитки в знойный день, поэтому герцогине не составило труда догнать нас в ближайшем коридоре.

— Леди Луиза! — Она шагнула вперед и порывисто сжала мои руки. — Простите, что за всей этой суетой не нашла времени поблагодарить вас раньше. Вы спасли жизнь моему сыну.

Я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы мне перестали напоминать о случившемся, но сейчас просто тихо сказала:

— Пожалуйста.

Могу себе представить, что для матери значит жизнь сына. Теперь уже могу.

— Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше, благодарю вас.

— Мне снова нужно провожать гостей. Не будете против, если я загляну к вам завтра утром?

— Разумеется нет, Ваша Светлость.

— Илейн, — мягко сказала она, — для вас просто Илейн. А пока возвращайтесь к себе, моя дорогая. Вам нужно больше отдыхать.

Герцогиня улыбнулась и направилась к лестнице. Я же перевела растерянный взгляд на Терезу: она сложила руки на груди, но… улыбалась.

— И… как это понимать?

— В переводе с матушкиного: добро пожаловать в семью.

— Именно так.

Наверное, если живешь в Мортенхэйме всю жизнь, начинаешь понимать, как сплетаются лабиринты коридоров. Но сейчас я только удивленно смотрела на Винсента, который почему‑то вышел с другой стороны.

— Позволите вас проводить? — Он предложил мне руку и кивнул сестре. — Тереза?

— Я обещала матушке помочь с гостями.

Тереза улыбнулась — с ума сойти, вторая улыбка за день, и поспешила за Ее Светлостью.

— Вам пора в постель. — Я встревоженно вглядывалась в родное лицо: темные круги под глазами Винсента стали еще заметнее.

— Вам тоже.

Не сговариваясь, мы направились по коридору к моим комнатам.

— Совсем себя не бережете, Ваша Светлость.

— Я бы с радостью, но Аддингтон всем устроил веселую жизнь. Особенно Берту. Непонятно, какие еще идеи он вложил в головы наших пэров. Да и не только пэров, вероятно. Сколько у него было марионеток, один Всевидящий знает.

Я покачала головой.

— И все‑таки вы победили.

— Мне повезло.

— Не думаю. То, что он делал с помощью силы, вы сделали сердцем. Вы зажгли людей своей идеей, потому что по — настоящему верили в нее.

— Ваши достижения куда серьезнее.

— О да. Все это время я серьезно усложняла вам жизнь!

— Вы зажгли мое сердце.

Он остановился, чтобы открыть мне дверь и пропустить в комнаты. У моей двери дежурили двое бравых молодцев, которые обращали внимание исключительно на опасность. Все остальное их совершенно не касалось: стараниями Фрая и его подручных в хозяйском крыле Мортенхэйма даже слуги чуть ли не по пропускам ходили, поэтому блюсти нравственность стало гораздо проще. Я не успела и шага сделать, как меня подхватили на руки, отнесли на кровать и осторожно устроили поверх покрывал. Арк печально смотрел из гостиной, но под взглядом Винсента так и не решился зайти в спальню.

— Вам правда надо отдохнуть. — Де Мортен ласково коснулся моей щеки.

— Я отдыхаю рядом с вами.

— Вы потрясающая женщина.

— Сейчас я страшненькая и замученная женщина, но спасибо.

Он приподнял брови, устраиваясь рядом со мной.

— Так — так. Полагаете, что я вам льщу?

— Ну, я не ваша жена, так что это допустимо.

— Пока еще нет, но ваш отец и граф Солсбери уже поддержали наш союз.

Он достал из кармана сюртука небольшую голубую коробочку, в которой оказалось тонкое кольцо с изящным цветком из бриллиантов.

— Луиза, вы станете моей женой?

Я не свалилась с кровати только потому, что рядом сидел он, а спину удобно подпирала подушка. Голова закружилась и от этого создавалось ощущение, что Винсент плавает по комнате — туда — сюда. Может, я с ума сошла просто? Или у меня от зелий видения начались?

— Погодите! Но вы же… в Вайд Хилле вы предложили мне стать вашей любовницей.

Брови Винсента взлетели вверх, потом сдвинулись на переносице, а глаза недобро вспыхнули.

— Вы согласились стать моей любовницей? Как вам такое в голову пришло?!

Я на всякий случай отодвинулась подальше. А что еще мне тогда должно было прийти в голову?

— Вы передумали за меня выходить?! — процедил де Мортен, и его звенящий от ярости голос внушал серьезные опасения. Я отодвинулась еще.

— Восемь лет назад — да. Но мне казалось, что мы с этим разобрались.

— При чем тут восемь лет назад?! — прорычал он. — Вы согласились стать моей женой в Вайд Хилле. Я просил у виконта вашей руки. Второй раз!

— О… — я закусила губу, вспоминая свой нелегкий выбор в замке деда. Кажется, мы друг друга не поняли.

Не знаю, виной тому были сильные снадобья или напряжение, но я с трудом сдерживала смех, даже ущипнула себя за руку. Винсент это заметил, на миг показалось, что сейчас меня опрокинут на живот, чтобы исполнить давнее обещание. Все‑таки в нижних юбках и кринолине есть своя прелесть! Если у него и возникло желание отшлепать меня до малиновой попы, оно явно наткнулось на преодолимое, но занудное препятствие в виде раздевания.

С минуту меня изучали пристальным взглядом, потом уголки его губ тоже дрогнули. Теперь мы просто смотрели друг на друга: такие счастливые, что признаться совестно.

— Лучше соглашайтесь сразу. Иначе я возьму в заложники вашу псину и выпущу только после церемонии. Доверять вам в этом вопросе я больше не намерен.

Я подалась к нему, погладила по щеке.

— Винсент, я буду рада стать вашей женой.

Не удержалась — погладила его губы кончиками пальцев, а Винсент перехватил мою руку, надел кольцо и нежно поцеловал ладонь.

Вот ведь собственник! И командовать любит до безумия. Мой герцог…

— Теперь вы не тронете Арка?

— В этом можете быть уверены. А теперь спать. Не станете возражать, если сегодня я помогу вам раздеться?

Возражать я не стала: что может быть лучше, чем заснуть вместе? Положить голову Винсенту на плечо, чувствовать его руку на своей талии, просто знать, что он рядом…

Как же сильно я его люблю! И чем только заслужила такое счастье?

Уааааа!!!! — донеслось яростное. И потом снова: — УАААААААААШ!

Просторная светлая комната звенела от плача.

— Ваша Светлость, должно быть, у него колики.

Наверное, когда‑нибудь я все‑таки привыкну, что ко мне так обращаются.

— УАААААААААААААААААААААААААААААА!!!!

Громче орала только я, когда увидела паука на подушке — в милом романтичном домике на побережье океана, в медовый месяц. Ну и еще во время родов.

Я подошла к няне и приняла из ее рук малыша, который тут же затих. От кормилицы я отказалась, возможно поэтому наш сын терпеть не мог нянек — признавал только меня и Винсента. Ночь, день, утро, вечер… Маркиз трех месяцев от роду не выбирал время, чтобы начать голосить. В требовательности он не уступал отцу, заставить его замолчать можно было только предоставив желаемое — игрушку, грудь, нежные объятия, укачивание — нужное подчеркнуть.

— Вы можете идти, Абигэйл. Спасибо.

Няня вздохнула с облегчением: ей с лихвой хватало ночных опер, присела и вышла. Она уверяла, что никогда не видела родителей, как мы, и я ей верила. Других таких ненормальных во всей Энгерии не сыщешь. Огромный штат прислуги, а мы сами носимся со своим сыном.

— Ну и что мы хотим сегодня?

— Уа.

— Да неужели?

— Мммаакм?

Я укачивала Дарена, но засыпать он и не думал. Тянулся к выбившейся из прически прядке в попытке ее сцапать.

— Ну уж нет, милый, маме волосы еще пригодятся. — Я заправила ее за ухо, прижимая сына к груди, и он тут же недовольно нахмурился. — Да и папе они нравятся. Давай‑ка лучше я расскажу тебе сказку. В одном королевстве жил герцог…

— Вак.

Дарен понял, что волосы ему не достанутся и потянулся сначала к подолу распашонки, потом к оборке на моем платье. Наше чудо умудрялось выглядеть милым всегда, даже когда вопило. Эти крохотные пальчики мне постоянно хотелось целовать, а когда он начинал улыбаться — вот как сейчас, у меня пело сердце. Глаза у Дарена потемнели на удивление быстро, уже сейчас он был очень похож отца.

— И влюбился он в прекрасную девушку. А девушка влюбилась в него.

Я обернулась, чтобы встретить улыбку мужа, приподняла бровь:

— Нет, девушка об этом не узнала, потому что герцог забыл ей сказать.

— В моей сказке все иначе.

— В вашей сказке нет драматического конфликта.

Винсент подошел к нам и принял Дарена из моих рук.

— Дайте маме отдохнуть, милорд.

Де Мортен отошел к окну, продолжая укачивать наследника на руках, и продолжил:

— Сбежала от него, стала лицедейкой, словом, какими‑то глупостями занималась. Пока не поняла, что без герцога жить не может. Тогда заявилась к нему в дом и говорит: «Какой же я была… глупой!»

— Так и сказала?

— Так и сказала. Теперь драматического конфликта достаточно?

— Более чем.

Если бы мне раньше кто‑нибудь попытался описать эту картину, я бы не поверила, но сейчас, глядя на моих мужчин, не испытывала ничего кроме тягучей непреодолимой нежности, разливающейся в груди. Неужели я правда когда‑то собиралась от этого отказаться?!

— И чем же все закончилось?

— А вы не знаете?

В детской было светло, а у окна и подавно. Тем не менее Дарен уже заснул — вот он, бесценный дар, никакая магия не нужна. Только что надрывал горло, сейчас уже сладко посапывает и забавно хмурится. Судя по его реакции, нам с Винсентом точно не стоит писать сказки.

— Вы в детстве так же голосили?

— Не помню, — взгляд мужа лучился весельем. — Но могу спросить у матушки. А вы?

— О да! Отец говорил, что со мной никто не мог справиться.

— Что ж, в это я охотно верю. Что до Дарена, он просто вырабатывает громкий голос. Ему еще в парламенте выступать.

Я фыркнула.

— Не сомневаюсь. Только для начала он сведет нас с ума.

— Не сведет. И не забывайте, мы обещали ему сестренку.

— Я сказала, что подумаю. Это случилось за два дня до родов, я была не в себе. К тому же, обещать девочку я не могу. Что вы будете делать, если у вас появится второй наследник?

— Делить наследство.

Винсент осторожно уложил сына в колыбель и вернулся ко мне. Я с наслаждением сомкнула руки на его талии, запрокинула голову, глядя в глаза: обнимая, вдыхая мятный запах.

— Завтра приедут отец с дедом. Хотят попрощаться перед тем, как ехать в Вайд Хилл.

— Буду рад. Как граф Солсбери себя чувствует?

— Хорошо. Тем более что он теперь не один.

Несмотря на то, что в это никто не верил, отец больше ни разу не притронулся к картам. Отношения с дедом у него наладились, и он с головой ушел в воспитание дочери. Глория после случившегося так и не оправилась. Разыскала монастырь на севере, у самой границы с Загорьем, и уехала туда. Немного грустно знать, что поместье, где я родилась и выросла, будет пустовать, но дом отца теперь в Вайд Хилле. Да и Киана сможет чаще видеться с матерью.

— Как вы смотрите на то, чтобы в конце месяца устроить себе отпуск?

Я широко распахнула глаза.

— Вы серьезно?

— Вполне. Закончу с делами, и снова выберемся к океану. Вы же этого хотите?

Хочу?! Я не просто хочу, я этого жажду. От исполнения танца радуанских дикарей меня останавливал только спящий Дарен. Ну и еще чувство собственного достоинства. Самую чуточку.

— Очень!

Не считая нашего родительства, в последнее время на Винсента свалилась куча дел: после того, как провели реформу, началось основное веселье, которое продолжалось и по сей день — развитие технологий в Энгерии шло полным ходом. Продвижением многих проектов он занимался сам, потому иногда пропадал в Лигенбурге на несколько дней. Из‑за всей этой суеты у нас позорно давно не было близости, а сейчас он стоял рядом, кончиками пальцев поглаживал шею и смотрел так, что подгибались колени.

Я не утерпела: мягко обвила руками плечи Винсента и поцеловала. Вот как он это делает? Стоит ему прикоснуться — и я забываю обо всем. Даже о том, что мы в детской, что в небольшой белоснежной колыбельке под балдахином спит наш сын. Забываю, что значит дышать, только чувствую, как сердце заходится в сумасшедшем ритме, как напрягаются его мышцы под моими ладонями, как желание охватывает нас, словно из искры мгновенно вспыхивает костер. Низ живота сводит томительным теплом предвкушения, и я подаюсь вперед, прижимаюсь всем телом.

Не думаю, что когда‑нибудь смогу насытиться этой сводящей с ума исступленной нежностью.

Мой Винсент. Мой герцог. Моя любовь.

Ламбрекен — горизонтальная драпировка во всю длину оконного проема. Она закрывает верхнюю часть портьер и красиво обрамляет окно.