…Я люблю боль. Иногда свою, чаще — чужую. Вам страшно? Напрасно. Боль естественна. Она гораздо естественнее, чем приторное счастье, в которое все вы так стремитесь окунуться. Счастье, спокойствие, благополучие… иллюзии. Подмена реальности. Сладкие конфетки для разума, который знает, чего хочет на самом деле. Сколько минут в своей жизни вы были счастливы? О, я даже не спрашиваю о часах. Минут. Мгновений. Малюсеньких, утекающих сквозь пальцы крупинок времени.

Два десятка? Один?

А были ли?

Когда последний раз вы осознавали себя счастливым? Без оговорок, без условий, без маленьких, жалящих «но»? Вот прямо сейчас, не раздумывая, вы можете ответить на столь простой вопрос? Когда же был этот миг долгожданного и безоблачного счастья?

Ах, вы не помните.

Ну, конечно.

А когда вы чувствовали себя несчастным?

Вчера? Сегодня? Прямо сейчас? Всегда?

Когда вы ощущали боль от потери, разочарования, одиночества и уныния? От невозможности жить так, как жаждет ваша душа, необходимости прозябать в жестоком и бессмысленном существовании, неинтересном и скучном бытие? Если бы вам предложили выбор: оставить все, как есть, или обрести величие, свободу, власть, что бы выбрали? Только это будет не свобода героя в сияющих доспехах, а свобода убийцы и чудовища?

Так что вы выбираете?

Скучно? Или чудовищно увлекательно?

Кем вы хотите быть, монстром или мышью, всю жизнь просидевшей в своей норе?

У меня не было выбора. Наверное. Но даже если бы и был, то мой ответ однозначен.

Я чудовище.

Кровь Марии была густой, приторной. Я научился различать все вкусовые оттенки крови давно, хотя первый раз, когда попробовал ее, меня стошнило. До сих пор помню свое желание это сделать, и отвращение, когда сделал. Но, как ни противно это звучит, мы привыкаем даже к тому, от чего нас тошнит.

Так же меня тошнило, когда я впервые вкусил крепкий хмель. Или даже хуже, потому что к мерзкому жжению в глотке добавилась противная слабость в ногах, головокружение и позорная развязность. Хмель развязывает язык и притупляет инстинкты, он лишает удовольствия и власти над собственным телом. Тогда мне это не понравилось. Власть над собой слишком важна. Или над другими. Все остальное притупляется, стирается, и даже острые грани запретных удовольствий со временем стачиваются о маховик слишком частого применения.

А власть будоражит кровь.

Власть над чужим телом. Судьбой. Жизнью. Временем.

В глазах Марии — страх и беспомощность от понимания этой моей власти, о чем думает она, когда смотрит на меня? Право, мне даже интересно. Я смеюсь этим глупым мыслям и поднимаю ее подбородок.

— Страшно? — спрашиваю я, внимательно глядя в прекрасные синие глаза. В них стоят слезы и, чуть наклонившись, я слизываю их языком. Соленые слезы после сладкой крови — чем не изысканное лакомство?

— Да… — шепчет девушка.

Ее страх подпитывает меня, делает сильнее. Еще один ингредиент этого коктейля. Но все же вкус недостаточно остер, нужно еще кое что. Терпкая и пряная нотка вожделения, запретного удовольствия и сладострастия. Вы думаете, так сложно получить это от испуганной жертвы, что стоит с привязанными к потолочному крюку руками? О, вы сильно ошибаетесь.

Я провожу ладонью по ее телу. Синее платье все еще на девушке, она так радовалась, когда я его подарил. Осторожно расстегиваю маленькие пуговички, глядя ей в лицо.

Оголяю плечи девушки, смотрю. Она дрожит и тяжело дышит, но не кричит. Пока она верит, что это всего лишь игра. Да, страшная, да, опасная, но ведь не смертельная? Хотя она не глупа, дочь священника, которая так хотела познать грех. Что ж, я дал его ей сполна. Во всех смыслах и во всех дозах. Безумен ли я? Бесспорно. Безумен ли я больше, чем каждый из вас? Не уверен. Но истинный безумец хорош тем, что его гораздо сложнее распознать среди безумцев мнимых.

Мне надоело расстегивать эти маленькие сверкающие бусинки с кучей петелек, и я срезаю их ножом. Мария вскрикивает, когда видит сталь, ее глаза сразу наполняются новой порцией слез. Вот так, моя сладкая, вот так. Плачь. Что еще ты можешь, глупая девочка? В твоем арсенале лишь милые женские штучки: слезы, обмороки, лживые улыбки и кокетливые взгляды. Сегодня ты будешь настоящей. Такой, какой создала тебя природа. Обнаженной и испуганной, плачущей от боли и задыхающейся от наслаждения. Разве это не стоит того? Я люблю срывать эти покровы мнимой цивилизованности, которая отравляет наши сущности. Я сорву их с тебя, маленькая дочь священника, я позволю тебе сорвать их с себя. Мы оба будем обнажены и беззащитны, ты — передо мной, я — перед тьмой, что всегда рядом. У каждого своя суть, сладкая девочка, и сегодня ты увидишь мою. А я… я познаю твою.

Платье падает на пол синими лоскутами, бесполезными кусками бархата. В этом тоже есть завораживающая прелесть. Жалею, что не подарил тебе красное платье, тогда ты была бы похожа на бутон цветка, раскрывающего свои лепестки. Разве это не прекрасно? Но вряд ли твои устои и мораль позволили бы тебе надеть красное. Ведь это цвет блудниц и развратниц, цвет крови и заката, когда солнце прячет свой лик от ночных грехов смертных.

Но выход есть. Я могу разукрасить синюю ткань красной кровью, и тогда ты станешь почти идеальна.

Я опускаюсь на колени, слизываю капельку пота между твоих грудей. Они красивы. Большие для такой хрупкой девушки, с темными широкими сосками. Мне нравится вкус. Еще одна нота в коктейль сегодняшней ночи. Ты дышишь тяжело, прерывисто, но уже свободнее, видя, что я отложил нож и целую тебя. Нет, пока я не чувствую отклика, в тебе слишком много страха, чтобы твое тело смогло насладиться движением моего языка. Но я исправлю это…

Мои пальцы нежны и уверенны, мой рот жаден и настойчив, я трогаю ее там, где не касался никто до меня. Я упиваюсь ее стыдом, ее смущением и страхом. Ее покрасневшими щеками и вздымающейся грудью. Нет, еще нет… Прижимаю к себе трепещущее тело.

— Не надо, прошу тебя, не надо… не делай этого…

Мои пальцы гладят твой живот, а губы улыбаются. Ты не можешь оторвать от меня глаз, не можешь не смотреть, хоть и стыдишься. Я трогаю тебя между судорожно сведенных ног, обвожу пальцем сосредоточие твоей женственности и наслаждения. Дотрагиваюсь. Первое прикосновение ты даже не осознаешь. Ты раньше не знала, что эта маленькая точка на твоем теле способна вызвать судороги экстаза и погрузить тебя в омут похоти. Ты невинная маленькая крошка, и мне нравится смотреть в твое лицо, лаская тебя. Видеть эти первые огоньки изумления. Чуть приоткрытые губы. Недоверие. Непонимание. Ощущать на своих пальцах легкую влагу твоего тела. Вырывать первый вздох удовольствия.

— Прошу тебя… — стонешь ты.

— О чем ты просишь, Мари? — я шепчу, все так же улыбаясь. Мне забавно услышать это от тебя, забавно от осознания, что ты просишь подарить тебе удовольствие. Ведь ты просишь об этом, правда? Хоть и отрицаешь. Мне нравится ломать этот барьер, подчинять себе тела. Души? Кому они нужны. Мне достаточно просто тела. Еще один поцелуй. Так сказала бы ты, маленькая Мари. Поцелуй. Для меня это вылизывание, это проба на вкус, это размеренные движения моего языка по твоему телу. Губы, ключицы, впадинки ребер… Я ловлю ритм твоего сердца, прерывистый и хаотичный, а ты выворачиваешь руки, пытаясь освободиться из веревки, которой я связал твои запястья. Но нет… слишком крепко. Ты упорная, маленькая Мари. Рвешься, снова и снова, стирая кожу, растягивая связки и выворачивая суставы. Ты ведь уже поняла, чем все закончится? В какой момент ты осознала это? Мне интересно.

Я прижимаюсь лицом к твоему животу. Он такой трогательно беззащитный, мягкий и впалый, с маленьким углублением пупка. Право, ты красива, дочь священника. С тебя можно писать картины и молиться на них, а не на те лживые холсты, что висят в храме твоего отца. Такая красота столь редко встречается в нашем мире. В нем много надуманного и приукрашенного, а вот такого истинного, трепетного и невинного — мало. Я даже почти верю тебе. И даже почти люблю. Жаль, что моя любовь убьет тебя.

Хотя, конечно, я вру. Просто жонглирую словами, как ярмарочный шут на потеху полупьяной публики. Мне совсем не жаль. Любовь эгоистична в своем желании обладать и присваивать, а моя доведена до абсолюта. Разве это не ценно? Мгновения страсти и нежности, полное обладание другим человеком, на пределе возможного, на грани сил, эмоций и чувств, на пике обнаженных до боли нервов? Разве после этого может быть что-то еще? Для чего тебе жить дальше, прекрасная девочка? Моя любовь остановит мгновение, разорвет оковы беспощадного времени, и ты останешься навечно такой: юной и красивой, застывшей в апогее боли.

Разве это не восхитительно?

Я ласкаю тебя языком между ног, ловлю губами капли твоего нектара и улыбаюсь. О, да, крошка. В твоем стоне уже превалируют новые нотки, в твоем стоне слышна музыка желания. Не скрою, она возбуждает меня. Ты особенная девочка, Мари. Я люблю особенных, люблю исключительных.

Точечный удар кончиком языка по чувствительной точке между твоих нижних губ, быстрое движение по кругу, сильное посасывание заставляют тебя выгнуться и закричать. Но я отстраняюсь. Пока достаточно. Поднимаюсь и захожу к тебе за спину. Ты бьешься раненной птицей, не понимая, что происходит, пытаешься оглянуться, снова выворачивая руки. Но твои путы надежны, птичка, слишком надежны. Сегодня я не хочу играть. Еще одна дань твоей красоте. Я смотрю, как ты дергаешься, как откидываешь голову, как втягиваешь и без того худенький живот. Мне нравится смотреть на тебя. Раздеваюсь, аккуратно складывая одежду. Запонки кладу на столик, туда же отправляю перстень с мизинца. Я не люблю посторонних предметов на теле, когда наслаждаюсь. Снова подхожу к тебе, прижимаюсь обнаженным телом к твоей спине. Ты вздрагиваешь, пытаешься отстраниться. Я тихонько смеюсь, прикасаюсь губами к твоим волосам цвета воронового крыла. Вдыхаю твой запах, жмурясь от удовольствия.

— Мне нравится твой аромат, Мари, — шепчу я.

— Отпусти меня… отпусти, умоляю… я никому не скажу…

— Чего не скажешь, маленькая? — я снова улыбаюсь.

— Того, что ты хотел сделать…

О, я уже смеюсь в голос. Значит вот как. Кладу руки на ее грудь, ласково сжимаю соски. Перекатываю между пальцами.

— И что я хочу сделать? — шепчу ей в висок, слизываю испарину с ее кожи. Так люблю эту горечь страха, смешанную со сладостью удовольствия и кислинкой осознания.

— Убить… Ты хочешь убить меня, Кай… — она шепчет почти неслышно, но я улавливаю это имя даже не слухом, угадываю по вибрированию воздуха.

— Скажи еще.

Ласкаю настойчивее, чувствуя все нарастающее возбуждение. Мои пальцы уже выплясывают на ее теле танец страсти, бархат кожи никогда не сравнится ни с одной тканью, даже самой дорогой. Погружаю палец в ее лоно, вырывая вскрик.

— Не надо…

— Ты мокрая, Мари, — шепчу я. — Ты снова хочешь меня.

Я трусь об нее, опускаю голову и прикусываю нежную кожу на ее плече, зализываю, не отрывая пальцев от ее лона, ласкаю, чувствуя приближения ее пика. И убираю ладонь за миг до этого. Снова смеюсь от ее протестующего стона.

— Ты хочешь, чтобы я продолжил?

— Да…

— Почему?

— Я люблю тебя…

Маленькая сладкая Мари. Как и все женщины, ты думаешь, что любовь способна творить чудеса. Что она меняет мир и законченных безумцев типа меня. О, это квинтэссенция женской сути! Стать единственной для чудовища, и своей неземной любовью превратить его в принца. Каждая мнит себя той, что способна обуздать мои древние и темные инстинкты. Вы так хотите их обуздать. Посадить меня на цепь своих нежных слов и ласковых рук, трепещущих ресниц и обиженно поджатых губ. Верите, что сидя на цепи, зверь может быть счастлив. О, нет… нет.

Ну что ж. У каждого своя вера. Я позволяю верить в это до самого последнего мига, но не от того, что милосерден, а от того, что мне наплевать. Я человек, который точно знает, чего хочет. А сейчас я хочу удовольствия: плотского, низменного и обжигающего. Я могу получить его и просто делаю это.

Но Мари не поймет, а объяснять ей я не буду.

— Так как ты меня любишь? — с усмешкой спрашиваю я.

— Люблю… сильно…

Я сжимаю ей бедра и вхожу одним рывком, вырывая из женских губ еще один вскрик.

— Любишь настолько, что позволишь мне делать все, что я захочу?

— Да…

Я оттягиваю ее голову за волосы, и она вынуждена отклониться так, что суставы рук почти хрустят от напряжения, а Мари стонет от боли. И не перестаю двигаться. Целую ее губы, сверху вниз облизывая запрокинутую голову. Тяну за волосы.

Еще один рывок в твоем теле. Я помню, как брал тебя первый раз, как трогательно ты дрожала в моих руках, как смущалась. Ты была хороша, Мари. Но для меня ты уже в прошлом. Ты смотришь мне в глаза, не отрываясь, словно пытаешься в них что-то рассмотреть. Впрочем, я знаю, что. Все ту же пресловутую любовь. Надеюсь, в моих достаточно похоти, чтобы ты могла обмануться. «Обмани меня, мне так нравится» — твоя любимая песенка, что мурлычешь ты себе под нос, когда думаешь, что я не слышу.

— Ты права. Я хочу убить тебя… — погружаясь все глубже в податливое тело, говорю я. — Взять нож и провести по твоему горлышку… — я оттягиваю голову еще ниже и трогаю языком ее шею. — Вот здесь…

Она не понимает. В синих глазах пелена желания, она не верит и даже улыбается. Она хочет продолжения. Еще один толчок на грани, девушка дрожит в моих руках. Боль обостряет все ее чувства, уязвимость и беззащитность жертвы пугают и возбуждают ее. Наше тело любит боль, как ни пытаемся мы этому сопротивляться…

Осень

Орин

Почему он вспомнил сегодня ту девушку, дочь священника? Как же ее звали? Такое простое и незатейливое имя…

— Ханна, как зовут твою дочь? — бросил Орин, застегивая рубашку и не глядя в зеркало. Домработница подала сюртук, смахнула с рукава невидимую соринку.

— Мария, лорд Дартер.

Точно, Мария. Так почему он вспомнил ее? Привычка препарировать собственные эмоции и сегодня сработала. Одеваясь, Орин разложил в голове события сегодняшнего дня, рассмотрел все с беспристрастностью ученого, что оглядывает подопытных мышей. В какой момент у него возникла эта ассоциация, мысль-воспоминание, словно заноза засевшая в голове? Он ведь не склонен вспоминать прошлое. Не от того, что оно не имеет значение, а от неразумности траты времени на бесплотное блуждание по коридорам памяти.

Те, кто служат Времени, стараются не тревожить его напрасно.

Итак, почему же он вспомнил?

Как фрагменты одной картины Орин перебрал события дня. Пробуждение. Душ. Экипаж. Здание хранилища. Он раскручивал события, как ленту с рисунками, сматывал вперед и назад, внимательно наблюдая произошедшее. Вот он. Тот самый момент. Огромное окно, через которое льется солнечный свет. Словно светящийся коридор, по которому вот-вот спустится ангел. Свет такой яркий, что после сумрака коридора в первый момент ее даже не видно. Лишь силуэт. Тонкий, как стилет. Уже этого достаточно, чтобы ему стало интересно. Лорд не часто сравнивал женщин с холодным оружием, и такое сравнение должно чрезвычайно польстить им. Если бы они знали о нем, конечно. Но Орин был не склонен делиться своими мыслями.

Силуэт. Стоит в пол-оборота, смотрит в окно. Узкая юбка лавандового цвета ниже колен. Тяжелый бархат льнет к коже. Небольшая грудь. Ряд пуговиц до самого горла. Темные, гладко зачесанные назад волосы. Профиль. Тонкий и бледный, как на камее.

Все.

Дальше — подошедший Хантер, лестница, кабинет… Дела, дела, дела, до самого вечера. Но вспоминать дальше он не стал. Ни к чему. Лорд выяснил причину непрошенного воспоминания. Девушка у окна на короткий миг напомнила Мари. Но лишь на миг, потому что в тот момент, когда он отворачивался, девушка обернулась, и Орин увидел холодные глаза цвета стоячей озерной воды, бледные, сжатые в одну линию губы. Ничего общего с тем воспоминанием.

Лорд позволил себе еще минуту подумать о незнакомке. Кем бы она могла быть? Гостья — просительница? Слишком замкнутое выражение лица. Пришла к кому-то из дознавателей? Возможно… Сознание привычно просчитало несколько вариантов, отсекая невероятные и сопоставляя детали. Эмоциональный фон, дальше логический… Обычная тренировка. Платье: пуговицы из натурального жемчуга, ткань — виенерский бархат. Сто драхм за меру длины. Заколка: натуральный изумруд на застежке — вариант для состоятельных вдов. Скромно, со вкусом, и не по моде. Шея закрыта, на руках перчатки, хотя и не по погоде. Что-то с руками? Боязнь прикосновений? Недоверчивость и пренебрежение к людям? Скорее последнее. О том же говорят поджатые тонкие губы и холодный взгляд. Лицо гладкое, без морщин… Старается выглядеть старше, чем на самом деле. Стояла у окна, поза выдает ожидание… Гостья.

Орин повернул песочные часы, которые не успели пересыпать весь песок.

Гостья…

Хранилище встретило Орина сухим воздухом, прохладой и сумраком. Хорошо. С утра зарядил дождь, и туман снова наполз с черных берегов реки. Вязкий, почти липкий, из-за него пришлось ехать с маяками и сигнальным рожком. Водитель тихо ругался, поминая всех богов, пока вез его к хранилищу. Собственно, Орин был с ним согласен. Может, из-за тумана, но приехал он одним из первых и пошел по безмолвному извилистому коридору, радуясь этому обстоятельству. Дознаватель любил быть здесь один. Потолки, как в храме, расписанные старыми фресками. Окна в пять человеческих ростов с изящной мозаикой. Рисунок света и тени на темных досках пола, наборные панели из красного дерева. Храм Памяти, как называли его в народе. Дознаватели ведь были почти небожителями в глазах людей. Знали бы они, как близки к бездне те, кто стоит у порога небес.

Легкий шорох нарушил безмолвие этих стен, и мужчина повернулся, лезвие скользнуло в ладонь.

— Вы ожидаете в хранилище нападения? — поинтересовался женский голос. Он окинул девушку взглядом. Снова застегнута на все пуговицы, высокие каблуки, губы без краски. Леди-стилет. Легкая птица удивления задела мужчину крылом.

— Для Гостей еще слишком рано, насколько я знаю, — кажется, он забыл добавить в голос любезность. А, нет, не забыл. Намеренно не добавил.

— Я не гость.

Интересно, она встала против света специально? Он окинул ее взглядом повторно, просто для демонстрации. Шаги слева нарушили неловкую паузу.

— Орин, ты сегодня рано! — Хантер улыбнулся. — Уже познакомился с нашей новой оритой?

— Мы как раз занимались этим, — Орин снова взглянул на девушку. Неужели он услышал в этом ледяном голосе насмешку? Девушка смотрела на него не мигая, даже губы не изогнула в улыбке. Кажется, у нее тоже проблемы с любезностью.

Лорд склонил голову.

— Орин Дартер, — каплю теплоты. Кроху раскаяния. Малую толику восхищения. Достаточная смесь для смягчения женского сердца. — Простите мою невнимательность. С утра только Хантер способен улыбаться. Я активнее обычно к ночи…

Двусмысленность? А вы хотите услышать двусмысленность, леди?

Смотрел внимательно. Ее глаза по-прежнему холодные, губы сжаты. Нет. Слышать двусмысленности она явно не желает. А что вы желаете, ледяная леди-стилет?

— Рада знакомству, — пренебрежительным тоном произнесла девушка. Высокомерно кивнула и ушла. Какое-то время Орин смотрел ей вслед. Неплохо. Кем бы она ни была, ей удалось его заинтересовать. Сотня песчинок, леди-стилет…

— Как ее зовут? — не оборачиваясь, спросил Орин у Хантера.

— Кристина. Кристина Дирхойт.

Кристина

Храм Памяти. Какое пафосное название для места обитания чудовищ. Она ненавидела их всех, заранее, скопом и нелогично. Всех. Хоть и понимала умом, что не права. И все же не могла сдержать отвращения, когда зашла сюда впервые.

Она встряхнулась, осматривая помещение. Несомненно, хранилище впечатляло. Даже она, привыкшая к высоким замковым сводам, на миг застыла, созерцая великолепие этих стен, кружево светотени и затейливые рисунки фресок. Величественно — вот как это выглядело. Не удивительно, что попадая сюда каждый человек испытывает безотчетное желание упасть на колени и начать молиться богам времени. Крис скривилась, потому что тоже почувствовала власть этого места, эту отвратительную дрожь подобострастия и культового восторга. Но лишь на мгновение. Отпустило быстро, стоило вспомнить, зачем она здесь. Время приема еще не началось, и Кристина замерла у окна, ожидая третьего помощника. Чужой взгляд ощутила, как холодок, коснувшийся шеи. Повернула голову — один из дознавателей смотрел на нее через зал. Белоснежная рубашка и темные брюки. Волосы цвета воронового крыла до плеч, цвет глаз с такого расстояния не разобрать, но, кажется, светлые. Девушка отвернулась.

Орин

Леди-стилет стоит переименовать в леди — ледышку. За семь дней ни разу не улыбнулась, на шутки не реагирует совершенно, и даже улыбки Хантера, похоже, не замечает. Что ж, в чем-то она права…

Орин не думал о ней, пока не пришла пора спуститься в архив. Он был расположен на подземном уровне, вниз вела винтовая каменная лестница с истертыми ступенями — пристанище воспоминаний и дурных мыслей. Можно было послать за сферой кого-нибудь из помощников, но ему захотелось пройтись, к тому же, дознаватель банально устал. Приходилось сидеть в помещении, рассматривать куски чужой памяти и копаться в прошлом. Так что в архив лорд решил прогуляться сам, дабы проветриться. А ещё здесь было тихо. Большинство людей даже не понимают, какое это счастье — тишина. Возможность не слышать посторонние звуки, не воспринимать их, не анализировать. Ради одного этого он готов потерпеть сырость и холод подземелья.

Орин прошел мимо длинных стеллажей со сферами, не торопясь найти нужную. Старик архивариус склонился, увидев его.

— Нужна моя помощь, хранитель?

Орин качнул головой, и старик понимающе удалился. Лорд пошел, рассматривая дымные куски стекла, внутри которых копошились куски чужой жизни. Словно пауки в банках… И нахмурился, заметив в конце коридора из стеллажей маленький огонек светильника, зависший над тонкой фигурой. Надо же, леди-стилет.

Девушка стояла возле полки, осторожно перебирая сферы и делая пометки в толстой тетради. Она чуть склонила голову в приветствии и снова перевела взгляд на полку. Быстро осмотрела сферу, сделала запись. Словно уже и забыла о чужом присутствии. Более того, даже любопытства в ее лице он заметил. Неужели ей не интересно, кто стоит в темноте, наблюдая за ней? Видеть его лицо она точно не может, светильник горит прямо над ней, не давая рассмотреть то, что скрыто тенью.

Наверное, именно то, что она не проявила никакого интереса, заставило мужчину изменить своим привычкам и подойти к ней. И внутри шевельнулось что-то похожее на удивление. Он уже так давно перестал ошибаться, что леди-стилет своими неправильными реакциями его заинтриговала.

— Госпожа Дирхойт, — он приблизился, вошел в круг света, приветствуя ее.

— Лорд Дартер, — сухо сказал она. Словно и не поздоровалась, а лишь констатировала факт. Занятно.

— Вижу, вы уже приступили к обязанностям ориты.

— Вы видите верно, — тон все такой же сухой и безжизненный. Еще одно подтверждение того, что он не страдает слепотой.

Орин облокотился о стеллаж плечом, рассматривая девушку. Волосы все так же гладко зачесаны, сбоку серебряная заколка в форме узкого листа ивы. Простая и, несомненно, дорогая.

— И как? — чуть насмешливо спросил он. — Нравится?

Она осмотрела еще один шар, аккуратно поставила на подставку, сделала запись и лишь после этого подняла на мужчину глаза. Он усмехнулся. Прекрасно. Дивная демонстрация, насколько он мешает ей работать, отвлекает от важных дел. Тетрадь не захлопнула, показывая, что ответит на его вопрос, но не намерена вступать в беседу. Он, пожалуй, задержится.

— Устраивает, — коротко ответила она.

Орин вскинул бровь.

— Устраивает? Вы работаете в самом почетном месте города, и вас просто устраивает?

— В мои должностные обязанности не входит необходимость рассыпаться в восторгах при упоминании этого, — холодно озвучила она. — Так что да. Устраивает.

Дознаватель рассмеялся. Неплохо…

— Почему вы решили пойти сюда работать, леди Дирхойт? Все же, Хранилище не совсем то место, где уместна женщина. Вы не находите?

Она подняла на него зеленые глаза. Цвет интересный, прозрачный и чистый, как вода. Он отстраненно рассматривал ее лицо с тонкими чертами. Слишком строгое и замкнутое, чтобы быть красивым. Такими лицами восторгаются женщины и художники. И опасаются мужчины.

— А где место женщины, лорд Дартер? — спросила она.

— Возможно, возле мужа? — чуть насмешливо протянул Орин.

— Мой муж умер, — без эмоций ответила леди.

Он чуть прищурился. Вот как…

— Значит, вы вдова. Давно?

— Моя биография вас не касается, лорд Дартер.

— Разве вы не знаете, что люди порой просто беседуют? И говорят о чем-то? — он усмехался, отслеживая ее реакции. Но на ледяном лице — ни одного чувства, даже отголоска. Ему редко встречались женщины, сумевшие сделать из своего лица алебастровую маску. Или это не маска, а суть? И леди-стилет действительно не испытывает эмоций? Не за это ли качество ее взяли на должность ориты?

— Я слышала, что некоторые люди это делают, — бесстрастно отозвалась она. И все же легкая нотка насмешки окрасила серость ее тона. — Те, кто любят пустые разговоры на неинтересные темы. С не интересующими их людьми. Но ведь мы не относимся к таким людям, не так ли, лорд Дартер?

— Если бы я не знал, что вы сделали мне комплимент, то решил бы, что вы меня только что оскорбили, — протянул он. Богиня Мрака, конечно, оскорбила. Причем намерено.

— Но вы ведь даже мысли о подобном не допустите, верно, лорд Дартер?

— Не допущу, — Орин чуть склонил голову. — Иначе мне пришлось бы принять адекватные меры. Недопустимые по отношению к леди.

— Конечно.

Она смотрит спокойно, но в ее глазах насмешка уже очевидна. Занятно… Пожалуй, он ознакомится с личным делом ориты.

— Кристина, вот вы где! — голос Хантера разбил краткий морок, и лорд снова отступил во мрак. — Орин, и ты здесь? Выбирайся из этого склепа, у нас новый инцидент.

— Где? — лорд тут же забыл о леди-выскочке.

— В летнем протекторате. Женщина.

Хантер

Ему совсем не понравилось, что Орин беседовал с оритой. Хотя Орину обычно наплевать на окружающих, но дорогу он не переходит никогда, если дело касается женщины. Такой вот кодекс чести.

Орин ушел, вежливо кивнув на прощание, а Хантер улыбнулся девушке.

— Не обращайте на него внимания, он известный сноб. Надеюсь, не обидел вас?

— Я не обидчивая, Хантер, — она мягко улыбнулась, и мужчина замер.

— У вас очень красивая улыбка, Кристина.

— Хантер, вы мне льстите, — она махнула рукой и провела рукой по лбу. — А лорд Дартер не сказал мне ничего обидного. Да мы и не разговаривали почти. Меня вот отправили переписывать сферы памяти, не думала, что их… столько!

— Это лишь первый уровень, — с сочувствием сказал он, отбирая у нее тяжелую тетрадь. Девушка закатила глаза, а мужчина рассмеялся. — Поначалу всем трудно, знаете, эти стены, они ощутимо… давят. А потом ничего, привыкнете. Хотите, я вам помогу?

— А разве у вас нет дел?

— Полно, — обрадовал он. — Но я собираюсь сделать вид, что ни одного, и остаться с вами в этом пустом и страшном подземелье! С некоторой долей воображения это даже может сойти за романтическое свидание.

— Хантер!

— А что? — он подмигнул ей. — Темнота, свет одинокой свечи, и мы здесь лишь вдвоем… Пожалуй, я начну вас соблазнять, Кристина!

— Хантер! Это не одинокая свеча, а световой шар, и где-то там бродит архивариус. Кстати, весьма строгий! И не надо меня соблазнять, прошу вас!

— Ну, зато мне удалось вас развеселить, — дознаватель поставил галочку в тетради, сверив номер с шаром. — Раз уж с соблазнением не выходит. Но я буду стараться, даже не надейтесь так просто от меня отвязаться.

— Вы невыносимы! — рассмеялась она.

— Так и не надо меня выносить, оставьте на месте. Желательно, рядом с собой, — отозвался он. — И вы пропустили вот тут цифру.

— Где? — забеспокоилась она и склонилась к тетради так близко, что ее плечо коснулось мужского. — Не вижу…

Он втянул воздух возле ее виска, и от дыхания легкий завиток волос над ухом чуть колыхнулся.

— Хантер! Здесь нет ошибки! Вы меня обманули?

— Но я ведь честно предупредил, что намерен вас соблазнять, — он рассмеялся, глядя на ее рассерженное лицо. Леди забрала тетрадь, а мужчина поднял руки в извиняющемся жесте. — Кристина, ну простите! Просто не смог удержаться! Не злитесь, прошу!

— Так и хочется стукнуть вас этой тетрадью по голове, — пробурчала она.

— Какое расточительное отношение к лучшим умам нашего города, — посокрушался он. — Вы знаете, что телесные повреждения дознавателя караются очень строго? Ай-яй-яй, Кристина, какой ужас! Вы готовы нанести мне тяжкие телесные повреждения за невинную шутку! Жестокая вы девушка.

— Хантер, прекратите паясничать, — она отвернулась, но не смогла скрыть улыбку, и Хантер её заметил. Чудесно. Женщины любят тех, кто их смешит. Они не видят в шутниках опасности, не боятся и легче сближаются с ними. А он собирался сблизиться с этой изящной гордячкой, волосы которой пахнут дикой вишней. В его детстве было такое дерево, кривое, с совершенно горькими ягодами, которые невозможно было есть, но как же они пахли… Горько-сладко и невыносимо притягательно.

— А что там произошло, с той женщиной? — она осторожно взяла в руки шар. — Летней?

— Ей сломали шею.

Шар выкатился из дрогнувшей ладони и со стуком подпрыгнул на мягком полу. Кристина вскрикнула испуганно, упала на колени, кидаясь за покатившейся сферой. Дознаватель ловко преградил ногой движение шара и подобрал. Подал руку девушке, помогая подняться.

— Не разбилась? — ее голос чуть дрогнул, а зеленые глаза все еще были испуганными. — Какая я неловкая…

— Кристина, не волнуйтесь. Смотрите, — он поднял руку и уронил сферу. Та ударилась об пол и подпрыгнула, словно мячик для хейса. — Тут специальное покрытие на полу, толстый каучук, — пояснил мужчина, поднимая шар. Стукнул ногтем по стеклу. — И это стекло почти невозможно разбить. Так что роняйте на здоровье. И не переживайте так!

— Спасибо, Хантер, — уже спокойно произнесла она, принимая из его ладони шар. — Я действительно испугалась, что уничтожила воспоминание. Знаете, я пока не до конца освоилась здесь…

— Вас просто испугали мои слова, — спокойно обозначил мужчина и вздохнул. — Про убийство. Простите, Кристина. Мы уже так долго в этом месте, и так часто сталкиваемся с… инцидентами, что стали совершенно бесчувственными чудовищами. Для нас это обыденная жизнь. Как дела, Хантер? Ничего, дружище, сегодня убили двоих, а у тебя? Понимаете меня? Мы уже забыли, как относятся к этому обычные люди. Нормальные. Мы все забыли, что такое страх.

— Вы говорите странные вещи, Хантер.

— Ну вот видите, и соблазнить не вышло, и рассмешить — тоже, — он криво усмехнулся. — Только испугать и расстроить. Наверное, я этого не переживу, и с горя напьюсь. Не хотите составить мне компанию?

Ее губы чуть дрогнули.

— Я не умею пить, поэтому воздержусь.

— Неужели вы начинаете буянить и петь непристойные песни? — он сделал страшные глаза, и леди улыбнулась уже открыто.

— Увы, Хантер. Я начинаю плакать и ненавидеть весь мир. Так что не советую меня спаивать.

— Сегодня явно не мой день, — мужчина издал тоскливый вздох, поглядывая на нее искоса. И усмехнулся, когда она сдалась. Конечно, сдалась.

— Ну хорошо, только никакого вина, — она погрозила тонким пальчиком. — Кофе. Договорились?

— Я счастливейший из людей! — улыбнулся дознаватель и отвесил шутливый поклон. — И всю ночь буду сочинять оду в вашу честь, о моя прекрасная леди!

— У меня стойкая аллергия на эпистолярный жанр, — улыбнулась Кристина, возвращаясь к пометкам в тетради. — Так что давайте просто выпьем кофе.

— Вы не даете мне блеснуть талантами! И вот как вас после этого соблазнять?

— Просто оставайтесь собой, Хантер, — велела она.

Распрощались они вполне дружески, и мужчина ушел в темноту. Потом бесшумно вернулся и еще какое-то время постоял за стеллажами, глядя на девушку. Кристина, кажется, успокоилась и теперь спокойно работала. Доставала шар, осматривала, ставила на место, сверяя номер. И снова. Когда она тянулась к верхней полке, ткань серого платья натягивалась, обрисовывая грудь. Он прижал к лицу запястье, на котором остался ее запах. Дикая вишня.

Еще постоял, наблюдая за ней, и скользнул во тьму окончательно.

«Просто оставайтесь собой, Хантер».

Нет, вишневая девочка, пахнущая так притягательно-горько. Если он будет собой, то она вряд ли обрадуется…

Кристина

Дура, дура, дура!

Как она могла так отреагировать? Просто не ожидала? А чего она ожидала?

Или все дело в этом лорде Дартере? Он ее пугал… Внешне в нем ничего не вызывало страха, напротив, мужчина красив. Породистое лицо наследного лорда: высокий лоб, нос с небольшой горбинкой и нервными ноздрями, жесткие, но красиво очерченные губы, высокие скулы и мужественный подбородок. Так что в нем пугает? Может быть глаза? Равнодушные, серые, глубокие, словно бесконечная пелена тумана, что порой зависает над городом.

Крис потерла ладонью лоб. Всего неделя в этом проклятом месте, а в голове уже муть.

В лорде нет ничего ужасающего, он до тоски любезен, а его манеры до зевоты безупречны. Но почему — то у нее он вызывает желание попятиться. И еще отчаянно хочется ему нагрубить. Или оскорбить. Или сделать еще что-то, что заставит его снять эту раздражающую маску безупречности и показать себя настоящего. Она хочет сорвать маски с них всех…

Или Хантер. Первое впечатление: дружелюбный и общительный. Кажется простым, но лишь кажется… Простые не работают в хранилище. Еще одна маска, за которой так сложно рассмотреть истинное лицо. Он производит приятное впечатление с первого взгляда, своей открытой улыбкой и спокойной уверенностью. Если бы Кристина встретила такого парня на улице, он вполне мог бы ей понравиться. В отличие от лорда Дартера, Хантер одет свободно: в простые штаны и тонкий свитер из мягкой шерсти. Темно — зеленый цвет идет загорелому лицу и каштановым, с рыжинкой волосам. Гладко выбрит, уголки губ всегда чуть изогнуты, так что хочется улыбнуться в ответ. Глаза необычного цвета — темные, но с коричневыми крапинками и тоже кажутся рыжими. Такому человеку хочется довериться, хочется все рассказать и всем поделиться. Даже тем, чем делиться точно не следует. Говорить с ним легко: не замечаешь, как ощущаешь его близким другом и уже не чувствуешь в нем угрозы…

Хорошо, что он отнес ее испуг на слова об убийстве. Новость не вызвала в душе Кристины страха, и тем более не заставила бы уронить шар. Сводку она смотрела перед уходом в архив, это часть ее работы. Так что о происшествии у летних знала. Нет, не это заставило ее руки дрогнуть. Кольцо. На руке Хантера было кольцо. Крис и раньше видела серебро ободка на его пальце, но лишь сейчас заметила, что он носит перстень камнем внутрь. Почему? Не потому ли, что камень тот самый? Синий, плоский, не поднятый на лапках, а словно утопленный в металле, почти до верхушки. Так почти не делают, ведь сапфир, погруженный в платину, не играет: его не касается свет, и драгоценный камень не может показать весь свой блеск и красоту. Какому ювелиру пришло в голову спрятать чистый камень в глухом гнезде черненого металла? И на первый взгляд на руке Хантера недорогое и простое серебряное кольцо, лишь опытный глаз заметит камень, и отличит платину от серебра.

И вот этот маленький штришок напрочь разбивает иллюзию простого парня в зеленом свитере, которую так тщательно создает Хантер.

Или это лишь выдумки ее больного воображения?

Кристина сделала пометку и поставила шар на место. Внутри матового стекла клубился кусочек чужой жизни, дымка воспоминания, и, скорее всего, страшного… В Хранилище нет хороших воспоминаний, здесь лишь чудовищные…

Пить кофе Хантер её потащил в кофейню за углом. Кристина пыталась возразить, что и в Хранилище они могут прекрасно посидеть, но мужчина лишь отмахнулся.

— Вам понравится, — уверил он. — Вы наверняка здесь не были, Кристина. Вы ведь недавно в городе?

— А вы ознакомились с моим личным делом? — хмыкнула девушка.

— Просто предположил, — широко улыбнулся он.

— И что заставило вас сделать такое предположение? — Она качнула головой, отвергая предложенный локоть, и смягчила отказ улыбкой. Они шли по мостовой, мимо серых и красных домов Старого Города, украшенных лепкой и каменными химерами, что провожали их взглядами. Людей было немного, хотя погода радовала: туман наконец убрался за реку, так что Кристина наслаждалась прогулкой. Почти наслаждалась. Ее спутник в светло-коричневой куртке и замшевых ботинках выглядел вполне довольным жизнью и ее обществом, улыбался и пытался развеселить задумчивую девушку.

Кофейня встретила ароматом ванили, шоколада и, конечно, кофе. Сама ресторация была совсем маленькой, в нишах — всего четыре столика, укрытых коричневыми скатертями. Над каждым — небольшой светящийся шар, несколько таких же над стойкой, остальное помещение погружено в романтичный полумрак. Кристина понимающе хмыкнула, увидев эту обстановку, мягкие диванчики в альковах, так располагающие к близкому общению. Хантер рассмеялся, заметив ее скептическую улыбку.

— Здесь очень вкусный кофе. Поверьте мне. Самый вкусный во всем городе.

Кристина фыркнула и, скинув пальто на руки прислужнику, села на диванчик. Хантер благоразумно устроился напротив, не решившись сесть рядом.

— Вы ведь приехали с севера? — поинтересовался он, сделав заказ.

— Снова знаменитая прозорливость дознавателя?

— На этот раз лишь сплетня, — любезно улыбнулся Хантер, не думая смущаться.

— А вы слушаете сплетни?

— Конечно, нет. Но я не могу заткнуть уши. Особенно, когда речь идет о вас, Кристина.

— И что же обо мне говорят? — кофе подали с корицей, кусочками горького шоколада и миндаля. В маленькой рюмке, размером с наперсток, принесли коньяк — тягучий и густой, словно сироп, и ледяную воду в высоком бокале. Хантер добавил спиртное в кофе, а вот Кристина воздержалась.

— Разное, — мужчина сделал глоток и прикрыл свои темные глаза от удовольствия. — Вы ведь понимаете, что чем меньше информации, тем больше слухов.

— Я думала, дознаватели выше пустопорожних обсуждений, — усмехнулась девушка и тоже отведала кофе. Напиток был восхитительный.

— Дознаватели всего лишь люди, — рассмеялся Хантер. — Такие же, как и все, к сожалению. Не стоит нас идеализировать.

— Даже и не думала, — отозвалась Кристина с легкой улыбкой. — Но вы угадали, я действительно северянка. А вы родились в этом городе?

— Нет, — Хантер пил кофе маленькими глоточками, — но я давно живу здесь. Вам уже назначили куратора?

— Нет, прежде мне нужно ознакомиться с вашими порядками.

— Скорее всего, вас прикрепят к господину Стоуну. Он недавно лишился ориты. Эх, знал бы, что в нашем унылом болоте появится столь прекрасное создание, как вы, самолично придушил бы свою Анну… Кристина! Простите! Неудачная шутка…

Он перегнулся через стол, протягивая салфетку девушке, которая поперхнулась от его слов.

— Ничего… — Кристина промокнула губы белоснежной тканью. — Просто я пока не привыкла к вашему… юмору.

— Профессиональная деформация, простите, — Хантер пожал плечами. — Не переживайте, через год работы у нас вы тоже сможете рассматривать воспоминания с места убийства и одновременно обедать.

— Это невозможно технически, — отбила Кристина.

— Вы хорошо осведомлены о специфике нашей работы.

— Если это был комплимент, то не удачный. Все знают, что янтарь памяти не совместим с едой.

— Зато превосходно сочетается с девятилетним виски, — подмигнул ей мужчина. — Чуть хуже — с коньяком, ну и совсем плохо, лишь в крайних случаях — с красным сухим вином.

— Вы снова шутите, Хантер, — Кристина все же рассмеялась, не удержавшись. Кофе заканчивался, и она с легким сожалением посмотрела в чашечку. Но на вторую времени уже не было, пора возвращаться в хранилище.

— Но вы так и не сказали, отчего решили перебраться к нам с севера, — напомнил Хантер.

— А вы так и не сказали, откуда вы, — отбила Кристина. Они обменялись взглядами, и мужчина чуть криво улыбнулся.

— Вы слишком наблюдательны для женщины, — он слегка склонил голову.

— О, Хантер, неужели вы из тех, кто ставит женщин ниже мужчин? Ну же, не разочаровывайте меня!

— Что вы, леди Кристина, мне кажется, что женщины на порядок лучше нашего примитивного мужского племени. Мы всего лишь дикие звери рядом с вами, голые инстинкты — вот и вся наша сущность.

— И это говорит дознаватель? — девушка покачала головой. — Представитель разумности и законности нашего мира. Кому мы доверяем свою жизнь?

— А вы доверяете? — темные глаза смотрели в упор, и смеха в них сейчас не было. Кристина замерла, неловка пауза зависла в воздухе, хотя ничего страшного сказано не было. Хантер отвел взгляд, и снова на его лице заиграла улыбка.

— Шелд! Решил угоститься чашечкой горячего шоколада?

— Не откажусь.

К их столику подошел молодой мужчина и остановился с вежливой улыбкой. Кристина кивнула, бегло посмотрев на зеленоглазого блондина в черной рубашке, темной куртке и рванных джинсах. Он совсем не походил на дознавателя, скорее — на свободного художника, из тех, что продают свои бесталанные полотна под мостами города. Блондин присел рядом с Хантером, жестом подзывая подавальщика.

— Не помню, чтобы приглашал тебя присоединиться, — возмутился Хантер.

— Разве? — блондин вскинул светлые брови и подмигнул Кристине. — Ты снова все перепутал, дружище. Только что сам сказал мне: Шелд, я так рад тебя видеть, присаживайся, прошу, и кофе за мой счет! Леди, вы ведь тоже слышали, как настойчиво он уговаривал меня к вам присесть?

Хантер возмущенно фыркнул, а орита улыбнулась.

Лето

Кай

Утром дождь по-прежнему заливал Старый Город, земля набухла от влаги и, кажется, уже не впитывала потоки бесконечной воды. Река бурлила и готовилась выйти из своих каменных оков, затопив тротуары. Крылатые львы скалились с постаментов, а химеры и горгульи раскрывали крылья, и словно отряхивались порой, когда были уверены, что люди на них не смотрят. Впрочем, люди в такую погоду никуда не смотрят. Счастливчики едут в своих экипажах, сонно моргая и сдерживая зевоту, неудачники бредут в потоках воды, грязной снизу, холодной сверху. Черные купола зонтов не в силах укрыть от дождя, порывы ветра швыряют брызги в лицо, а спицы бесполезных конструкций лишь выгибаются в бессильном желании превозмочь стихию. Или вырваться из цепких рук и улететь, взмахивая тряпичными крыльями, в безнадежной мечте стать птицей. Неудачники злятся, но продолжают упрямо держать эти черные бесполезные штуки над головой, опасаясь выглядеть глупо в толпе таких же глупцов.

Я засунул руки в карманы, рассматривая людей. Потом поднял голову, подставляя лицо дождю и улыбаясь. Если бы кто-то смотрел на меня, то увидел бы сумасшедшего. Но люди не смотрят. Они воюют с зонтами и глядят себе под ноги, в жидкую городскую грязь. Это им интереснее окружающего мира и его красоты, интереснее отряхивающихся химер и призрачных отражений зданий на мокром граните. А мне казалось, что в этих отражениях плывет другая реальность, искаженная и изломанная, и однажды я смогу шагнуть в этот мир, нарисованный дождем.

Хронометр городской башни отсчитывал время — бесстрастный страж, сурово бдящий уходящие мгновения нашей жизни. Колокол зазвенел глухо, а дождь застучал сильнее по водостокам, заглушая своего бронзового соперника и не понимая, как слажен и гармоничен их дуэт. Симфония капель и металла. Красиво…

— Эй, вы, ну помогите же мне! — хриплый голос весьма бесцеремонно оторвал меня от меня от удовольствия созерцания. Обернулся, скептически рассматривая тонкую фигуру, скрючившуюся на постаменте. Подходить ближе не спешил, и мальчишка повернул недовольно голову. Лицо его казалось бледным мазком в провале серого капюшона бесформенной куртки, из-под которой виднелись мешковатые коричневые штаны и тяжелые мужские ботинки.

— Что вы там застыли? — снова окрикнул он. — Помогите мне! Он же сейчас упадет!

— Кто?

— Мрак! Да вы очнетесь сегодня, или нет? Идите сюда!

Подошел я исключительно от недовольства. Этот голос и сама несуразная фигура у реки как-то нарушали гармонию этого места, мне хотелось поскорее стереть эту несуразность, и снова погрузиться в бурление потока, отражения и одиночество, в котором я пребывал. Мальчишка все портил. Он застыл на самом краю гранитного парапета, так что я всерьез подумал, а не дать ли ему пинка. Один толчок, и парень свалится в воду, а река унесет его вниз по течению, на земли летнего протектората. Там, возможно, и выберется, хотя его дальнейшая судьба меня совсем не интересовала. Достаточно уже того, что его не будет здесь, в этом месте, давно облюбованном мною для уединения.

— Нет, вы что, глухой? Или не шибко умный? — Мальчишка, не подозревая о моих мыслях, кажется, сердился всерьез. Даже голос стал тоньше и звонче. — Возьмите вон ту палку и засуньте в дырку!

— Зачем? — Я покосился на мокрую и склизкую ветку, точно не собираясь брать ее в руки.

— Там мрак! Ну что непонятного? Ткните с той стороны, а я здесь поймаю! Да не спите вы! Ау, утро на дворе, солнце светит в левый глаз! Парам-пам-пам!

Я хмыкнул. В воду. Определенно. Мозги заодно прочистит: кажется, там опилок предостаточно. Шагнул ближе, намереваясь скинуть парнишку с парапета, но в дырке жалобно и тихо… мяукнуло.

— Там что, кошка?

— Кот! Я ведь говорю — Мрак! Битый час талдычу! Там закрыто, но я боюсь, что если пошерудю, он в воду свалится!

— О себе бы беспокоился.

— Что?

— Ничего. Лови своего Мрака.

Наклонился, отбросил тряпку, которой было заткнуто отверстие, попытался заглянуть. Труба была узкой — непонятно, как там вообще поместилось животное. Такие вставляют для отвода воды, если уровень реки поднимется до этой высоты. И сейчас там шевелилось что-то живое, безмозглое и мяукающее. Ветку я брать не стал, просто присел и крикнул в узкую трубу.

— Выскочил! — радостно заорал охрипший голос и закашлял надрывно. Я выпрямился, поднял голову к небу, все еще затянутому тучами. Дождь стихал, в разрыве серых клочьев даже показался кусочек синевы.

Если выглянет солнце, то этот день можно считать окончательно испорченным.

Повернулся и пошел в сторону Башни.

— Эй, стойте! Вы куда?

Мальчишка догнал и пошел рядом, приноравливаясь к моему шагу. Мяукающее и безмозглое теперь сидело в глубине его необъятной куртки.

— Куда это вы?

— А что, у тебя там еще один кот застрял? — безразлично бросил я.

— Да нет, — растерялся он. — Один он у меня. Мрак. Да он и не кот еще, котенок… Хотите посмотреть?

— Нет.

— Что, вам совсем не интересно, кого вы спасли?

— Я никого не спасал. Я просто крикнул в трубу.

Мальчишка посопел рядом со мной, удобнее устраивая животное и придерживая шевелящийся комок на груди. Комок норовил сползти на живот, и парень пыхтел недовольно, но не останавливался.

— Ну, посмотреть на кого вы крикнули. В трубу. Что, ни капельки не интересно?

— Нет.

— Совсем-совсем?

— Нет.

— Так не бывает, — убежденно протянул настырный мальчишка. — Точно вам говорю. Все люди любопытные, а вы что — нет? Вы разве особенный?

— Нет.

— Вот заладил, нет и нет! — рассердился он и запыхтел еще громче. Кот затих, пригревшись за пазухой куртки. — Как будто других слов нет! Тьфу!

Я резко остановился.

— Показывай.

— Что?

— Кота.

Мальчишка помялся, переступая с ноги на ногу. В его тяжелых ботинках хлюпнула вода. Наклонил голову ниже, чтобы спрятать своего драгоценного кота от дождя, и расстегнул куртку.

— Вот. Это Мрак. Правда, красивый? А вас как зовут?

Из темного нутра и дранной подкладки на меня смотрело мокрое и облезлое создание, желтоглазое и усатое, типичный представитель дворовых и беспородных семейства кошачьих. Но помимо совсем не примечательного Мрака за серой бесформенной курткой таилось и другое — острая девичья грудь, не стесненная бельем и натянувшая тонкий свитер. Я поднял взгляд и внимательнее посмотрел в лицо «мальчишки». Симпатичное лицо, курносое, с россыпью веснушек. Губы пухлые, но искусанные, с засохшей темной коркой.

— Так как вас зовут? — повторила девушка. И глаза у нее, словно мед горчишный. Темные, а в глубине янтарные.

— Никак. — Я отвернулся и быстро пошел к башне, не оглядываясь.

Осень

Кристина

… —Крис, милая, где ты?

Тяжелые шаги за дверью огромного платяного шкафа, в котором она спряталась. Шкаф большой, а Криси маленькая, совсем крошка, и ей удобно сидеть на плетеном сундуке, что прячется в углу ее тайника. К тому же, она не одна, с ней друг — большой лохматый пес с одним ухом: второе оторвалось, и мама все обещает пришить, да всегда находятся дела важнее.

Но Крис не жалуется, пес нравится ей и одноухим.

— Криси, детка, ну где же ты? Выходи немедленно! Хватит прятаться, вредная девчонка!

Голос все зовет и зовет, и маленькой Крис смешно, что тот, кто ищет ее, так глуп. Ведь вот она, Кристина, под самым носом, но голос то удаляется, то приближается, человек заглядывает под кровать и громко хлопает ящиками комода, как будто девочка может спрятаться в их узком пространстве, набитом всякой всячиной. А в шкаф, большой и удобный, не заглядывает. Крис зажимает рот ладошкой, чтобы не хихикать, и прижимает к себе пса.

— Крисиии, девочка, мне придется тебя наказать!

Она все еще хихикает, но что-то меняется, и смех застревает в горле. Огромный платяной шкаф, такой надежный и уютный, вдруг уменьшается, он становится все ýже и ýже, а сама Кристина все больше. Еще немного, и она застрянет между створок, ее сдавят деревянные стенки, расплющат, словно гусеницу.

— Крисиии…

Голос все ближе. И тот, кто ищет, уже не хлопает дверцами и створками, он ходит кругами вокруг ее ненадежного укрытия, и притворяется, что не знает, где сидит, умирая от ужаса, его жертва. Он знает. Он все знает, и лишь делает вид, что ищет, а сам смотрит с усмешкой на шкаф, играет, потому что он любит играть. И любит ее страх, ее подкатывающую к горлу тошноту, ее панику, от которой руки становятся ледяными и мокрыми, а сердце стучит так, что больно в груди и ничего не слышно…

— Крииисс, выходи, милая… Ты ведь все равно от меня не спрячешься…

И она тихо всхлипывает. Потому что он прав: не спрячется… Пес в ее руках смотрит с укором, и второе ухо ему так и не пришили…

… Со вздохом Кристина проснулась и рывком села на постели. Осмотрелась. Ночник высветил мирную и безопасную обстановку ее спальни: шоколадные занавески, молочную кушетку у кровати и светлый ковер. В углу напольная ваза, узкая и изогнутая, словно змея, в ней одинокая белая орхидея. Никаких шкафов и никаких голосов. Просто кошмар.

Девушка потрясла головой и опустила ноги, ощутив ступнями мягкий ворс ковра. В окнах темно, значит, еще не расцвело. Но она по опыту знала, что уснуть уже не удастся. Накинула на обнаженное тело скользкий шелк пеньюара и прошла на кухню. В доме пусто и тихо, домработница проживает отдельно, и приходит лишь чтобы навести порядок и приготовить еду. Кристина не любила в своем доме посторонних. И не хотела лишних глаз и ушей. Дом, погруженный во тьму, словно разглядывал ее, прислушивался к шагам босых ног. Но девушка упрямо не включала свет, не пригибала голову и не таилась. Она шла по темному коридору, высоко подняв подбородок и ступая уверенно. Она — хозяйка. И никому не позволит себя напугать.

На кухне тоже горел ночник, но здесь Крис уже зажгла свет. Здесь уже можно. Ровное белое свечение залило удобное помещение, чистое стараниями кухарки. Девушка щелкнула кнопкой чайника. Достала из шкафа полотняный мешочек с кофе, осторожно развязала. Острый запах юга и солнца наполнил холодную отстраненность кухни, и Крис улыбнулась. Она любила варить кофе: этот процесс успокаивал и в то же время дарил вдумчивую сосредоточенность. Единение бронзовой турки, черных измельченных зерен и воды, неспешное, идущее со дна бурление, маленькие пузырьки по краям… Щепотка соли и перца, корица на кончике ножа, когда напиток готов. Первый глоток острый, бодрящий, настолько живой, что согревает изнутри своим огнем и щедро делится с девушкой этим ощущением жизни.

Хронометр показывал начало пятого, и Крис, допив кофе, неторопливо приняла душ, а потом прошла в гардеробную. Здесь тоже царил идеальный порядок: ровные ряды вешалок и чехлов, призванных защитить от пыли и моли, которая умерла бы от ужаса, лишь заглянув в это стерильное царство. На полках — туфли, полусапожки, сапоги… Все безупречного вида, как и положено истинной леди. Истинная леди…

Крис откинула голову и рассмеялась. Ее смех в пустой тишине дома прозвучал слишком громко, и она вздрогнула. И тут же рассмеялась громче, назло своему страху. А потом прошла в комнату и нажала кнопку системы. Тяжелые звуки ударных разорвали тишину и взорвали спокойствие спящего дома. Музыка била, словно плеть, беспощадно, больно, тягуче и ритмично, избивала чувства и терзала слух, а Крис выгибалась, сбросив свой пеньюар и закрыв глаза, подставляя тело и душу под удары этой плети. Музыка гремела, заглушая стук собственного сердца, и освобождая Кристину от оков. Она любила танцевать. Любила это ощущение полета и власти над своим телом и душой, любила свободу движения, когда она могла быть собой и не притворяться, подчиняться лишь музыке, разрывающему ритму тяжелых ударов на грани какофонии.

Самая высокая, затянувшаяся нота, словно крик умирающего. Она звенит, дрожит, и обрывается, а после нее — тишина. И свобода.

Кристина вынырнула из омута музыки и танца, открыла глаза. И прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Огромное темное окно гостиной было не зашторено, и там, с другой стороны, в темноте сада кто-то стоял и смотрел на нее. Девушка видела черный силуэт — лица не разобрать, конечно, но ей казалось, что человек в саду смотрит жадно и насмешливо, а еще — с ожиданием…

Миг, и Крис накинула пеньюар. Еще миг, и в ее руку скользнуло тонкое лезвие стали, а уже в следующую песчинку времени она распахнула тяжелую створку и, перевалившись через низкие перила террасы, упала в сад. Пригнулась, озираясь, готовая к нападению в любой момент. Тихий сад шелестел яблонями, остро пах астрами и уже осыпающейся листвой. Шуршал ветвями. Обнимал предрассветной тьмой. И надежно укрывал чужака, если он и был.

— Я не сумасшедшая! — яростно прошептала Крис и оглянулась. Темные тени лежали под кустами и деревьями. Высокие фонари не рассеивали тьму, а лишь украшали ее кружевными узорами света.

— Кто здесь? — яростный возглас девушки утонул во мраке и показался жалким. — Кто? Выходите немедленно, или я вызову законников!

Собственный голос показался тихим и испуганным, а угроза — смешной. Темнота лишь осыпалась лепестками поздноцветущих хризантем. И Крис метнулась туда, изо всех сил сжимая свой нож и не чувствуя холода сырой земли.

— Выходи! — заорала она, останавливаясь на границе призрачного света фонаря. Дальше было темно.

— Госпожа Дирхойт, с вами все в порядке? — холодный голос прозвучал так обыденно и сухо, что Кристина подпрыгнула и обернулась. И мысленно застонала, увидев за низкой оградой сада того, кого меньше всего ожидала здесь увидеть.

— Лорд Дартер, позвольте узнать, что вы здесь делаете? — она даже не потрудилась добавить в голос хоть каплю вежливости.

Он кивнул с нарочитой любезностью.

— Вообще-то я здесь живу, леди, — Орин смотрел невозмутимо. — Я думал, вы в курсе, что мы соседи.

Кристина застонала еще громче. Но все еще мысленно. Когда она арендовала этот дом, то ее прежде всего привлекло месторасположение — в этом районе было всего несколько домов, и все на достаточном удалении друг от друга. Единственное здание, что примыкало к саду, стояло темным и казалось необжитым, сад на стороне соседа разросся, и больше походил на кусок дикого леса. И сам арендатор уверил, что сосед — из аристократов, и в этом доме появляется крайне редко, в основном проживая в поместье за городом. Тогда Крис сочла такое соседство идеальным. И вот теперь выясняется, что этот проклятый аристократ — ни кто иной, как лорд Дартер!

Ужасно.

— Мне показалось, что вы кричали, — любезно оповестил он. И внимательно осмотрел ее кое-как подпоясанный короткий халатик, грязные голые ноги, растрепанные волосы и нож в левой руке.

Кристина вскинула подбородок.

— Я видела в саду постороннего, — бросила она.

— И решили догнать его и перерезать горло? — он с насмешкой кивнул на нож. — Вы удивительно… смелы, леди.

Или глупы. Это слово повисло в воздухе, и Кристина нахмурилась. И правда, на что она рассчитывала? На то, что догонит того, кто был в саду, и воткнет клинок в спину? Или заставит во всем сознаться и добровольно сдаться законникам? Бред какой. Но она испугалась… а больше всего на свете Кристина не любила бояться. И именно этот страх страха толкал ее порой на безрассудство, как сейчас. Между тем, лорд уже поднял руку с браслетом, отдавая распоряжение.

— Я приказал законникам проверить мой сад, леди. Если позволите, то и ваш. Они найдут следы, если посторонний был, а я проверю янтарем. Но вам следует… одеться, если не хотите, чтобы охрана видела вас… в этом наряде.

Кристина посмотрела на свои ноги и судорожно вздохнула.

— Да, конечно. Благодарю, лорд Дартер.

Она развернулась, чувствуя его взгляд, и торопливо пошла по дорожке, стараясь держать спину ровно и не сорваться на бег. И теперь была рада, что в предрассветной тьме не видны ее жутко алеющие щеки.

В дверь постучали через полчаса, когда Кристина уже успела торопливо принять душ, надеть строгое черное платье с серебряной оплеткой на вырезе, и гладко зачесать волосы.

И она уже знала, кого увидит, потому лишь кивнула, по возможности вежливо, впуская в свой дом Орина и широкоплечего мрачного мужчину со шрамом на щеке и рваным левым ухом.

— Леди Кристина, это первый законник зимнего протектората, Дарт Кастер. Вы могли бы рассказать все, что видели? Поверьте, это необходимо. Здесь закрытая территория, и если посторонний был, Дарт найдет его.

Кристина бросила на лорда убийственный взгляд. От нее не укрылась эта вежливая формулировка, и сомнение, облаченное в такт. «Если посторонний был», а не привиделся излишне впечатлительной леди!

— В моем саду кто-то стоял! — Кристина бросила фразу отрывисто и вздохнула, заставляя себя успокоиться. — И мне не померещилось. Проходите, сейчас подадут кофе.

С кухни уже плыли запахи готовящегося завтрака. Пока Крис приводила себя в порядок, пришла Клавдия, сочетающая обязанности кухарки и домработницы. Женщина заглянула в гостиную, и уже через минуту вернулась с серебряным подносом, на котором стояли чашечки с ароматным напитком, крошечные пирожные и малюсенькие кусочки шоколада. Кристина поймала взгляд законника, устремленный на это великолепие, и тихо приказала кухарке приготовить что-то посущественнее.

— Расскажите, что вы видели, — попросил Дарт. Его голос был мягким, каким-то обволакивающим, что странно не вязалось с массивной фигурой и лысым черепом. Но почему-то этот голос внушал доверие.

Крис присела на кушетку, изящно скрестив ноги в замшевых туфлях на высоких каблуках.

— Почти ничего, — со вздохом признала она. — Я проснулась, спустилась на кухню, выпила кофе. Потом решила… потанцевать. И включила музыку.

Законник кивнул, а лорд чуть приподнял бровь. Но от лорда Кристина отвернулась. Клавдия вплыла в гостиную и поставила на низкий столик огромную тарелку с пышным омлетом и кусками розовой, сочащейся соком ветчины. И большую кружку чая, щедро сдобренного вареньем. Дарт плотоядно осмотрел все это великолепие и почти влюбленно оглянулся на кухарку. Орин от завтрака отказался, вежливо сообщив, что не голоден. Зато законник накинулся на угощение со здоровым аппетитом и без ложной скромности.

— Вы говорите, говорите, леди, — он одобряюще махнул рукой с золотистым хлебом, — я слушаю.

— Собственно, это почти все, — равнодушно отозвалась Крис. — Я танцевала, а когда посмотрела в окно, увидела, что в саду кто-то стоит и смотрит на меня. Мужчина.

— Вы уверены, что это был именно мужчина? — с набитым ртом уточнил законник.

— Да… Высокая фигура, в штанах и куртке с капюшоном. Мне показалось, что с капюшоном…

— Вы видели, или вам показалось?

Кристина резко повернула голову на задавшего вопрос лорда. Его лицо выражало полнейшую безмятежность, он пил кофе, удобно расположившись на софе.

— Я ведь сказала, что не видела точно, — чуть раздраженно ответила Крис. — В гостиной горел свет, а в саду было темно, как вы успели заметить!

Орин поднялся, все еще держа в руках крохотную кофейную чашечку, и прошел по мягкому ковру. Крис посмотрела на его идеально чистые туфли.

— Вы здесь танцевали? — он остановился с краю ковра.

— Откуда вы знаете? — нахмурилась Крис.

— Если бы стояли чуть дальше, вас не было бы видно оттуда, — он кивнул на огромное окно. Дарт увлеченно жевал, но что-то подсказывало Крис, что образ недалекого увальня — это лишь маска. И чуть вздрогнула, когда, дожевав, законник спросил:

— Леди Кристина, а вы танцевали… в одежде?

— Нет, — безразлично бросила она. Законник кивнул и принялся доедать омлет, а Орин все также смотрел в сад через стекло.

— Эта сторона дома выходит на сад, — негромко пояснил лорд. — С двух других сторон не подойти, там глухая стена. Когда-то это была одна территория, потом сад разделили, когда мой предок подарил этот дом одной из своих… пассий.

Кристина смотрела на его спину. И сейчас напряженно сидела, не зная, стоит ли задать вопрос, что вертелся на языке. Но лорд сам озвучил ответ.

— Я никого в саду не видел.

Дарт доел и вытер рот салфеткой.

— Видите ли, проблема в том, что в саду мы не нашли следов. Совсем. А если бы там кто-то стоял, то следы должны быть.

— То есть как не нашли? — опешила Крис.

— Вот так. Почва не потревожена, и на дорожке лишь отпечатки ваших босых ног. Четкие. Дерн влажный и следы явные. Но других отпечатков в саду нет. Лорд Дартер проверил янтарем, вы ведь понимаете, что янтарь не врет? — Дарт поднялся, отдернул рукава тяжелой куртки, которую так и не снял. — Вы знаете, что ваш дом подключен к системе, леди Дирхойт? Почему вы не нажали тревожную кнопку, а предпочли самолично выскочить в сад?

— Я не подумала, — сквозь зубы прошипела Крис.

— Мы еще раз просмотрим сад, но вряд ли результаты изменятся. Если заметите что-то подозрительное, просто нажмите тревожную кнопку. Законники будут возле дома уже через минуту. Вы знаете, где находится наша точка?

— Да, — глухо сказала Кристина. — Мне говорили.

— И спасибо за завтрак, леди, — Дарт кивнул и пошел к двери. Лорд Дартер остался на месте, и Кристина несколько раздраженно посмотрела на его спину. В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем хронометра.

— А знаете, что больше всего меня удивило? — задумчиво протянул он, не оборачиваясь.

Кристина поднялась, сделала шаг к мужчине. Он повернулся, рассматривая ее. И чуть улыбнулся.

— И что же вас удивило? — равнодушно протянула она, всем своим видом показывая, насколько ей это неинтересно.

— Нож, — с улыбкой пояснил Орин. — Меня удивил нож в вашей руке, леди Дирхойт. Вы танцевали, а через миг уже выбежали в сад с ножом в руке. И это был не кухонный нож. Это был дарайский клинок, довольно опасное оружие. Знаете, его очень любят наемные убийцы.

Кристина молча смотрела в его лицо, в серые, как омут, глаза, в которых дрожала насмешка. И что-то еще, чего она не могла разобрать.

— Мир нынче не безопасен, — она чуть склонила голову и холодно улыбнулась. — И мне пришлось научиться себя защищать.

Он снова приподнял бровь, и Кристине захотелось воткнуть в него тот самый клинок. Лорд кивнул и пошел к двери, обогнув девушку, застывшую в центре ковра.

— Прекрасный кофе, благодарю, — как ни в чем не бывало сказал он.

— Я передам вашу благодарность Клавдии, — отозвалась Кристина.

— Я вызвал экипаж до хранилища, — у двери он обернулся. — Вы составите мне компанию?

— Простите, но я предпочитаю добираться со своим водителем, — вежливо улыбнулась девушка. Он снова кивнул и потянул дверную ручку. И Кристина не сдержалась.

— А что вы делали в саду, лорд Дартер? — негромко спросила она. — В такое время, в темноте?

Мужчина обернулся, и в серой глубине глаз мелькнуло что-то тревожное. Но он снова чуть улыбнулся.

— Гулял, леди. Я люблю утренние прогулки.

И вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Кристина не удержалась и обхватила себя руками. Ладони были ледяными. Сад проверили и не нашли следов, янтарь не врет. Но вполне может врать сам лорд Дартер.

Лето

Кай

Город отчистился от тумана и меня это печалит. Я не люблю ясные и солнечные дни, и рад, что они редкость в этом городе. Если бы это было не так, мне пришлось бы уехать на север, туда, где ледяная корка сковывает землю, а в воздухе висит снежная пелена.

Но холод, пробирающий до костей и вымораживающий кровь и слезы, я тоже не жалую. Хоть он и предпочтительнее жары.

Лучше всего здесь, в древнем и мертвом городе, населенном каменными химерами и статуями давно исчезнувших людей. Порой мне кажется, что эти застывшие изваяния живее тех, кто все еще дышит. В этом городе всегда зябко и сыро, а извечный туман скрывает лица. Можно укутаться в шарф, поднять воротник и не видеть чужих глаз. Никого не видеть. Я бы хотел этого… слишком сильно порой, как сильно я бы хотел никого не видеть!

Люди раздражают. Своей убогостью, жадной потребительской глупостью и ханжеством. Лицемерные улыбки, лживые взгляды, неискренние слова. Ложь, ложь, ложь… я слышу ее в каждом звуке, вылетающем из ртов вместе с брызгами слюны. Смрад. Он окружает меня, не давая дышать, и я порой задыхаюсь от гнилого запаха тех, кто мнит себя людьми…

Я не верю им, но тоже вру. Я вру больше их всех, притворяясь тем, кем никогда не был. И от этого ненавижу себя.

Есть несколько способов освободиться от этого безумия, от смрадной темноты, что с каждым днем все гуще. Я барахтаюсь в ней, словно в тухлом болоте, и боюсь задохнуться, утонуть и навсегда исчезнуть в топи человеческого бытия. Мне тошно… Великие Боги, как же мне порой тошно…

Потряс головой, приходя в себя. Порой перебить запах гнили помогает крепкий кофе, и я пью его литрами, заменяя кровь черной и горькой жидкостью. Иногда не помогает даже это, и мне нужно что-то сильнее. Запах страха, способный перебить смрад, и я иду туда, где получу его.

Ночь встречает меня серыми клоками тумана и вкусом пепла на языке. Звезд сегодня не видно. Да реки добираюсь с водителем, а через мост уже пешком. Иду вдоль перилл, рассматривая черную воду в просветах решетки. Река лежит монолитно, словно не вода, а кусок черного гранита, холодного и жесткого. На ней нет волн или ряби, кругов от рыщущих на дне рыб, да и самих рыб нет, только торчат по берегам сухие палки тростника. Пару раз возле меня тормозят экипажи, но я отмахиваюсь и ниже опускаю голову, пряча лицо. На голове капюшон куртки, защищающий от мелкого дождя и чужих взглядов. Может, поэтому я и не люблю тепло. В жару приходится раздеваться, и чужие взгляды трогают тело, вызывая желание укрыться. Или тронуть в ответ. Но мои прикосновения чреваты, жаль, что глупые люди не понимают этого, и смотрят, смотрят… Я слегка улыбаюсь, ступая на земли осенних. Предвкушаю…

Люблю здесь бывать, хотя любой из зимних аристократов скривится от одного упоминания этого места. Осенние считают себя свободными. Артисты, бродячие певцы, прислуга, художники и творческие личности, которые мастерски выпрашивают милостыню под мостом или воруют у презренных богачей. Кто-то творчески и с выдумкой, а кто-то глупо и бесталанно. Они презирают оковы, но отчаянно завидуют, провозглашают свободу с загаженных птицами постаментов, и мрут десятками от речного мора и гнили. Зато верят, что умирают тоже свободными.

Респектабельная часть осеннего протектората меня не интересовала, там проживают толстые кухарки и одышливые ремесленники, которые о свободе тоже говорят, но в собственных домах, и после изрядной порции темного хереса. А по утру надевают фартуки, льстивые улыбки, и идут угождать тем, у кого есть деньги, чтобы заплатить.

Я шел мимо низких спящих домов с геранью на тесных балкончиках, всматриваясь в чужую жизнь без интереса и симпатии. Герань сменилась чужим исподним, развевающимся на ветру, а дома стали приземистыми, облезшими, словно пригнувшиеся к земле старики: озлобленные и нищие, растратившие жизнь на что-то ненужное и бесполезное, но осознавшие это слишком поздно. По углам, в чернильных тенях таились бородатые немытые тени, смотрели с опаской и злой жадностью. Раз мне навстречу даже выдвинулась пара таких отморозков, но я раскрыл араканы, спокойно демонстрируя двойные лезвия. Тусклые клинки казались слишком чистыми для этого места, и я был бы не прочь их слегка испачкать чужой кровью. И даже пожалел, что тени так же молча растворились во мраке кривых улиц, не решившись напасть на одинокого путника.

Я рывком свернул лезвия и ускорил шаг. Меня гнал не страх, меня торопило ожидание. Тьма обнимала мягко, но ее нежные объятия смертельны, мне ли не знать.

Нужное мне здание — глухое, с темными окнами, и неприглядной обшарпанной дверью. Снаружи никто не догадается, что его ожидает внутри. Но я здесь не впервые, и потому роскошное убранство холла не впечатлило. Легкий полумрак, натуральные свечи и розовые лепестки, плавающие в круглых чашах с водой. Мягкие ковры пустынников, что глушат любые звуки и услаждают взор. И, конечно, девушки и юноши. Молодые, некоторые даже слишком молодые, но с одинаково порочными взглядами на красивых лицах.

Я не стал снимать маску — обычная предосторожность в таких местах.

Старшая хинда склонилась, мазнув по ковру ладонью и выпрямилась с улыбкой. В глаза не смотрит, конечно — рассматривает застежку на моей куртке, но улыбается старательно. Я же рассматриваю поверх ее головы полуобнаженные тела.

— Кого изволит выбрать господин? — голос хинды нежен и услужлив, ладони открыты. Тела выгибаются, принимая соблазнительные позы, губы открываются в призыве, напрягаются животы в попытке изобразить сладострастие. Ничтожные уловки, способные обмануть лишь глупца, или того, кто хочет обмануться. Я не хочу, я точно знаю, зачем я здесь. Смотрю почти равнодушно, задерживаюсь взглядом на тонком юноше, белокуром и вызывающе красивом. Он замечает мой взгляд и призывно облизывает губы. Я же просто смотрю, прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, чего хочет моя тьма. И уже почти соглашаюсь на парня, когда замечаю темные волосы и бледное лицо. Сердце срывается в галоп, а в горле сразу пересыхает, так что я судорожно дергаю горлом, пытаясь глотнуть хоть немного исчезающего воздуха.

— Она, — хрипло выдавливаю я и, резко развернувшись, иду наверх, туда, где расположены личные комнаты. Жадно пью из хрустального стакана, прислушиваясь к шагам за спиной, и лишь потом оборачиваюсь.

Темные волосы, тонкие черты лица, холодные, как бывают лишь у истинных зимних, которых почти не осталась. После многочисленных смешенных браков, такая внешность редкость. Глаза цвета стужи, глубокие и морозные, колючие и обжигающие. Я люблю такие глаза… Она еще не успевает произнести традиционное приветствие, а я уже сминаю ей губы пальцами, заставляя молчать и открыть рот. Я не хочу слышать голос, ведь он наверняка разочарует меня, разобьет хрупкую иллюзию узнавания. А я хочу еще хоть немного подышать ее стужей, почувствовать иней ее губ, посмотреть в морозную темноту глаз. Трогаю ее влажный язык, провожу пальцем по зубам. Девушка не двигается, ей не привыкать к странностям клиентов, но думать об этом я не хочу. Если немного напрячься, то можно представить, что я первый, самый первый у этой зимней девы, слишком юной и слишком порочной.

Ее кожа белая, как снег, и мне это нравится. Медленно стягиваю с нее шелк, что лишь подчеркивал ее прелести, ничего не скрывая. Обнажаю плечи, потом грудь, узкую талию и живот. Бедра. Черная ткань, расшитая розами и бабочками, падает к ее ногам, и под ним на девушке ничего нет. Я захожу ей за спину, снимаю ленты с темных волос. Трогаю их, глажу, пропускаю между пальцев снова и снова. Хинда чуть дрожит: я не нравлюсь ей, чувствую нутром ее учащающееся сердцебиение. Мои размеренные движения пугают девушку, но она стоит молча и не задает вопросов. Лишь вскрикивает, когда я резко дергаю ее за волосы, заставляя хинду упасть мне на грудь. Второй рукой прижимаю, не давая отстраниться.

— Я хочу, чтобы ты молчала, — приказываю я. — Чтобы не произнесла ни звука, чтобы я ни делал. Поняла меня?

Она кивает. Понятливая. Непонятливые в таких местах не выживают.

— Отойди к стене и обопрись руками.

Она исполняет, а я отхожу к двери. Запираю. Прикрепляю сигнальный маячок и ловушку, проверяю ставни на окнах, вешаю тревожную петлю. В таких местах нужна осмотрительность… Смотрю на ее склоненную голову, на темные волосы. На тень позвоночника и выступающие косточки. Она перебирает ногами, но не выпрямляется, как я и велел. Я расстегиваю куртку и молнию на джинсах. Останавливаюсь за ее спиной, провожу пальцем по позвонкам, снизу вверх, до самой шеи. Потом вниз до мягких ягодиц, и снова верх.

Нутром чувствую, что девушка нервничает. Почему? Ведь я не делаю ей ничего плохого. Лишь прикасаюсь… Но она дрожит и снова перебирает ногами, в инстинктивной попытке убежать. Ее тело умнее разума, оно уже чувствует опасность, и впрыскивает адреналин в кровь, учащает пульс и ускоряет ритм сердца, приказывая спасаться.

Но она стоит.

И я чуть усмехаюсь под серой маской, что закрывает лицо до самых глаз.

— Молчи, — шепчу я, и пальцы двигаются вниз, соскальзывают на ее ягодицы, погружаются между ними. А потом резко вхожу в нее, сразу на всю длину возбужденного члена, так что молния куртки царапает ей кожу. Она промолчала. А я откидываю голову, закрываю глаза, и начинаю долбить ее тело — яростно, грубо, ударяясь о ягодицы девушки бедрами и сжимая ладонью ее волосы. Тяну, желая, чтобы она закричала, но она молчит. Я толкаю ее вниз, приказывая опуститься на четвереньки и упереться локтями в ковер. И это тоже она проделывает беззвучно, не глядя на меня.

Я просовываю ладонь под ее живот, заставляя ее попку подняться еще выше, сжимаю грудь, перекатывая соски между пальцев, продолжая свои дикие движения. Чувствую приближение пика и резко отстраняюсь, дергаю ее, разворачиваю, кончаю в раскрытые губы. Глотает она тоже беззвучно, в тишине комнаты хлюпающие звуки слышны особенно отчетливо.

Отхожу к столу, вытираюсь салфетками. Смотрю на нее через плечо и снимаю куртку. Хинда все еще на коленях, смотрит в пол и дрожит. Она видела лезвие в моей руке и чувствовала мою тьму. Подобные ей всегда ее чувствуют: жизнь на краю не дает им обмануться, слишком часто они заглядывают в бездну и уже давно научились видеть ее приспешников. Безумцев типа меня.

Возвращаюсь к девушке и приподнимаю ее подбородок, рассматривая лицо. Миловидное, с чуть припухшими губами и светло-карими глазами. Стужи в них нет. Теперь я вижу ее, а не свое безумие, тьма отпускает, и мне становится легче.

Я поднимаю девушку на руки и несу к кровати, осторожно опускаю и целую ей шею. Нежно. Ласкаю ее губами, трогаю пальцами. Она все еще дрожит, не верит, сжимается под моими руками. Но мои губы настойчивы и умелы — уже через несколько минут она выгибается, ей уже не нужна искусственная смазка.

— Теперь я хочу слышать твои стоны, — я чуть усмехаюсь, гладя ей волосы и глотая горький запах ее страха, уже пережитого, но все еще будоражащего кровь. Сегодня я напою тьму этим запахом, и она отстанет. На какое-то время.

Девушка действительно стонет, и даже мой привередливый слух не улавливает в этом звуке фальши. Она стягивает с меня одежду, распахивает рубашку, целует мне грудь. Смотрит в лицо, внимательно и чуть удивленно.

— Ты красивый, — ее шепот трогает мою кожу, словно перо птицы. — Очень…

Милая порочная хинда. Мне с ней неплохо. И боги мрака сегодня добры к своей дочери. И ко мне.

Осень

Кристина

К полудню она успокоилась окончательно, и ночное происшествие отступило на задний план. Ей, наконец, назначили куратора, и Кристина изумилась, войдя в кабинет дознавателя.

— Господин Риххтер? Не ожидала…

Он положил бумаги на стол и поднял голову. Кристина окинула взглядом белоснежную сорочку с запонками, черные брюки со стрелками и идеально начищенные туфли. Сейчас ничего в этом мужчине не напоминало бродячего художника, даже зеленые глаза смотрели по-другому — жестче. И сразу стало ясно, что дознаватель старше, чем ей показалось в полутемной кофейне. Еще одна маска… Все здесь носят маски, даже она.

— Госпожа Дирхойт. Верховный назначил меня вашим куратором, мне нужна орита. Надеюсь, мы с вами сработаемся.

— Я тоже надеюсь, господин Риххтер, — кивнула Кристина. Первая растерянность прошла, и она с любопытством осмотрела большой кабинет. Стол завален бумагами, лишь в центре пустое место с хронометром и кристаллом связи. И узкий графин янтаря, закрытый хрустальной крышечкой.

— Можете занимать тот стол, — Шелд кивнул, показывая, и чуть улыбнулся. — И готовьтесь, у нас много работы.

— Конечно, господин Риххтер.

— Шелд, — мягко поправил он. — Мы ведь уже знакомы. Скажите, что вы знаете о янтаре и специфике нашей работы?

— Как и все, я изучала историю измененных, — Крис покосилась на графин, сияющий жидким солнцем. — И про янтарь тоже знаю. Может, даже чуть больше, чем все, ведь созданием напитка памяти во многом обязаны моему мужу.

Риххтер кивнул.

— Да, я ознакомился с вашим делом. Ваш муж был выдающимся ученым, Кристина. Его смерть большая потеря для нашего мира.

Девушка с достоинством склонила голову, принимая соболезнования.

— Это так, Шелд.

— Все мы смертны, к сожалению, — он переложил бумагу. — Или к счастью. Хорошо, значит, вы знакомы с нашими особенностями. Как много вам известно?

— Достаточно, — Крис отошла к окну, бросила взгляд на парк с аккуратными газонами и скульптуру Первого Измененного в центре. Его глаза были завязаны, а в руке он держал хронометр — символ времени. — После Великого Противостояния открытие янтаря стало настоящей сенсацией, ведь напиток давал возможность заглянуть в прошлое любого человека. Или даже места. Конечно, это могли делать лишь те, кто обладал врожденной аномалией, дефектом сознания — эмпатией. Или даром янтаря, как его еще называют. Этот метод позволяет раскрывать преступления и предупреждать новые. Традиционно дознавателями становятся мужчины, в силу… некоторых изменений, происходящих из-за принятия напитка.

Куратор кивнул.

— Все так. К сожалению, обыватели считают, что нам достаточно лишь глотнуть янтарь, и мы увидим любое событие в мире. Вы ведь понимаете, что это не так?

— Я знаю об ограничениях. Спектр покрытия — несколько лет, мало кто может погрузиться на десятилетия. Территориальная сфера — замкнута, никто не может увидеть то, что произошло за тысячи квадратов от места преступления. И необходим накопитель, без него можно уловить лишь эманации и эфир, информация от которых считается недостоверной и не является доказательством в суде.

— Прекрасно, — Шелд слегка улыбнулся. — И что же может выступить накопителем?

— Металл. Кристаллы и камни. Соль. Некоторые сорта дерева. Реже и хуже — шелковые нити. Некоторые напитки. Кровь и лимфа. Полный перечень накопителей с массовой долей достоверности информации и допустимой погрешностью приведен в классификации Вельмута.

— Да, вы совершенно правы, — куратор улыбнулся уже открыто и снова стал похож на бродячего художника с мальчишеской улыбкой. — Институт времени не зря выдал вам золотую ленту.

Кристина вскинула возмущенно брови.

— Вы меня проверяли?

— Немного. Всего лишь удостоверился, что вы понимаете, с чем вам придется работать. Ориты, конечно, не работают с янтарем, но и без этого здесь хватает… негатива.

— Я этого не боюсь. И все понимаю, — Кристина кивнула на кристалл, на котором застыло изображение: молодая девушка на темном полу, шея неестественно вывернута, в остекленевших глазах застыл ужас. — Я смотрела сводку по происшествию в летнем протекторате. Что-то уже удалось выяснить?

— Вот этим мы и займемся. Для начала. Законники переправили нам накопители с места преступления. Они там, — он кивнул на холодильную камеру и отошел к столику. Налил янтарь в специальный стаканчик, сел в кресло, откинув голову. Кристина вытащила из камеры пакет и задержала дыхание, порадовавшись, что не стала завтракать. В прозрачном растворе плавали глазные яблоки.

— К сожалению, на месте убийства не было ни одного достоверного накопителя. Преступник не касался предметов, — Шелд приподнял стаканчик с напитком памяти, словно собирался выпить за здоровье Кристины, и осушил его одним глотком. — А как вы знаете, классификатор Вельмута относит роговицу глаз к первому уровню источников, почти без погрешностей… Так что давайте их сюда, леди.

Она задержала дыхание, хотя и знала, что никакого запаха, кроме резкого раствора сохранителя не почувствует. Надела прозрачные перчатки и достала глазные яблоки. Шелд протянул ладонь, невозмутимо принял скользкие улики и откинулся в кресле. Его большой палец прижал один глаз как раз там, где была голубая радужка. Кристина подышала, надеясь, что ее не стошнит.

— Кристалл, — напомнил куратор, и она метнулась к столу, активировала свой браслет и положила пальцы на углубления в пластине. Хоть их и называли кристаллами, но экран напоминал скорее тонкий срез слюды, в котором отпечатывалось все, что увидит хранитель. Крис не знала, что за картины проносятся за сомкнутыми веками дознавателя, он молчал, лишь сжимал зубы, отчего на щеках ходили желваки. На слайде медленно проявлялись образы: девушка со светлой косой заходит в дом, скидывает пальто, ставит на плиту чайник. Прислушивается, повернув голову. Смахивает крошки со стола, торопливо моет в щербатой раковине чашки. Достает пирог. Снова прислушивается. Хмурится. Идет в комнату. Помещение маленькое и темное. Что-то пугает ее, и она пятится, пятится, а потом бежит. Тот, кто был в ее доме, прыгает следом, и она поворачивает голову. Клокастая грязная борода, безумные глаза и скрюченные желтоватые пальцы с обломанными ногтями. Последнее, что видит девушка, прежде чем умереть.

Очевидно, что в дом к девушке забрался бродяга в поисках денег, или безумный под действием черной травы. Глупая и нелепая смерть…

Слайд заполнился и Шелд открыл глаза. Осторожно опустил глазные яблоки в раствор и, поднявшись, убрал обратно в камеру. Прошел в смежную комнату, и Кристина услышала звук льющейся воды. Дознаватель мыл руки.

— Кристина, вы умеете варить кофе? — как ни в чем не бывало спросил он, появляясь в кабинете и вытирая руки бумажным полотенцем. — Знаете, у янтаря на редкость мерзкий вкус, каждый раз приходится перебивать хорошей порцией кофе. Так вы умеете его варить? Не хочется спускаться на первый уровень.

— Конечно, — Крис судорожно вздохнула, еще раз покосилась на кристалл, в котором застыли последние воспоминания убитой, и пошла в смежную комнату. Здесь обнаружились раковина, плита и добротная турка с длинной деревянной ручкой. — Вам с сахаром?

— Сделайте на свой вкус, — глухо отозвался из кабинета Шелд. — Я любой пью.

— Хорошо.

Запах кофейных зерен прогонял вязкую тошноту в горле, а процесс привычно успокаивал. И когда Кристина вернулась к куратору, то уже полностью взяла себя в руки.

— Данные нужно внести в реестр и сделать копии, — Шелд сделал глоток и одобрительно кивнул. — Великолепный кофе, Кристина, спасибо.

— Да, меня научил варить его муж. Он обучался у пустынников, кофе у них в крови… — Кристина села за стол, уже спокойно придвинула к себе кристалл, намереваясь обработать информацию и составить портрет убийцы. Данные передадут законникам, и уже они займутся поиском преступника. Она внесла первые пометки в реестр, замерла на миг. — Спасибо вам, — негромко поблагодарила она. Куратор кивнул, не отрываясь от работы.

Шелд

… Кофе действительно был хорош. Даже на его взыскательный вкус. Впрочем, как и сама новая орита. Леди. Молодая. Всего двадцать пять лет, богатая наследница покойного гения. Красивая. Он вспомнил, как увидел ее там, в полумраке кофейни. Девушка сидела в полоборота, и сначала он заметил профиль: точеный, словно на древней монете, черные волосы, как рамка. И когда сел напротив, лишь убедился в своем предположении. Такой типаж называют зимними. И Кристина была истинной зимней, с холодными светлыми глазами и белой кожей. Слишком хороша, чтобы копаться в чужих чудовищных воспоминаниях. Она держала тонкую чашечку, а он смотрел на ее руки с аккуратным маникюром и нежно-перламутровым лаком на ногтях. Потом снова поднял глаза на ее лицо. Губы без помады. Глаза подчеркнуты темным, и от того кажутся еще холоднее. Волосы черной волной, легкая вуалетка закрывает половину лица и приколота заколкой с сапфиром. Платье тоже синее, глубокого насыщенного цвета. Вырез предельно скромный, воротник — стойка, в котором видна нежная ямочка горла… Эта ямочка привлекала его особенно.

Шелд поднял голову, рассматривая свою новую ориту. Она быстро взяла себя в руки после увиденного. У девушки хорошие нервы и самоконтроль.

Но он постарается, чтобы она его потеряла. И как можно скорее.

Куратор медленно улыбнулся, когда Крис подняла голову. Зеленые глаза мужчины потемнели, словно он думал о чем-то приятном.

Кристина

К вечеру Кристина могла думать лишь об одном: как добраться до постели, рухнуть на нее, и уснуть. Количество ее дел и обязанностей росло в геометрической прогрессии, и ей приходилось лишь сжимать зубы, пытаясь делать сто дел одновременно. Шелд помогал ей по возможности, но у него дел было не меньше. К счастью, убийств больше не было, и после подробного хронометража с кристалла Крис занялась другими делами. И за весь день у нее не было ни одной минуты, чтобы отдохнуть. Пару раз заходил Хантер, но Кристина лишь отмахнулась от его приглашения пообедать. И снова уткнулась носом в бумаги, кристаллы, хронометры и слайды.

Предыдущая орита, похоже, последнее время не уделяла должного внимания своим обязанностям, так что Крис для начала пыталась систематизировать данные и навести порядок в общих данных. И даже не заметила, как день закончился, лишь подняла голову, когда на нее упала тень куратора. И вздрогнула от неожиданности. Шелд стоял у стола, опершись бедром, и внимательно смотрел на ее склоненную голову. Крис устало провела рукой по лбу.

— Который час?

— Пора домой, — усмехнулся он, сверкнув белоснежными зубами. — Вы так увлеклись, что мне не хотелось вас прерывать.

— Да, со мной такое бывает, — девушка поднялась, с трудом сдержавшись от желания потянуться и выгнуть спину.

— Мне нужно закрыть кабинет, — пояснил куратор.

— Конечно, одну минуту. — Она торопливо вписала последний пункт и положила ручку. Шелд подал ей меховую накидку, убрал янтарь в шкаф, навесил ловушку. Они вместе вышли в коридор, и пока куратор закрывал дверь, опечатывая кабинет, Крис прислушивалась к тишине хранилища.

— Кажется, мы последние, — с легким смешком протянула она. — Простите, я увлеклась работой. Знаете, это на самом деле очень интересно. Вам стоило напомнить мне о времени.

— Напомнить о времени… оно само напомнит о себе, Кристина. Даже если мы того не хотим. Прошу вас.

Они пошли по притихшим коридорам, и эхо шагов разлеталось, отскакивало от стен, возвращалось обратно, создавая иллюзию чужих шагов за спиной. Внизу сквозь огромные арочные окна лился свет уличных фонарей, основное освещение в хранилище было уже выключено.

— Вы знаете, что здание — бывший храм? Только верхние этажи достроили… — негромко произнес ее спутник. Крис повернула голову. В длинном черном пальто и кожаных перчатках Шелд уже совсем не походил на мальчишку — художника. — Храм одному из старых богов. Даже фрески сохранились, видите?

Девушка подняла голову. На выгнутом потолке дрожало изображение — но что именно там нарисовано, Кристина не разобрала.

— Начало, — пояснил Шелд. — Так называлась эта фреска. По-своему символично, знаете ли.

Яркий свет уличного экипажа прорезал пространство, ворвался в окна, на миг осветив панно на стенах и рисунки на потолке. Блеснули масляные темные глаза и открытый рот, сплетенные обнаженные тела. Любовники? Кристина присмотрелась, пытаясь понять, что делает страстная пара. И задохнулась, когда поняла. Фреска изображала убийство. Раскрытые губы женщины исторгали не стоны наслаждения, а молили о пощаде. И обнаженный мужчина не ласкал ее, а убивал, сдавливая бедняжке горло. И на лице его застыло выражение величайшего наслаждения.

Свет погас, снова погрузив потолок во мрак.

— И какому же богу здесь поклонялись? — Крис непроизвольно запахнула полы меховой накидки.

— Богу Смерти, — Шелд улыбался и в сумраке его зубы поблескивали. — Представляете, какое варварство? Хотя если задуматься, разве время и смерть — не одно и то же? — он приглушенно рассмеялся.

— Действительно, варварство, — пробормотала девушка и снова оглянулась. Ей казалось, что за ними кто-то идет. Но широкий холл был пуст, лишь пылинки танцевали свой танец в светлых пятнах окон.

— Подвезти вас? — Город снова накрыло моросящим и зябким дождем, от которого мех не спасал, а лишь повисал на плечах линялой тряпкой. Экипаж мигнул фарами.

— Нет, у меня свой водитель, — улыбнулась Кристина. — И спасибо вам. День был очень… насыщенным.

— Тогда до завтра, — куратор слегка наклонил голову, прощаясь. — Будьте осторожны на улицах, нынче не безопасно даже Старом Городе.

— Я могу за себя постоять, не беспокойтесь.

Он еще раз кивнул и сел в экипаж. Кристина проводила взглядом отъезжающую машину и бледный профиль Шелда за стеклом. Глубоко вздохнула и пошла обратно в хранилище. Навстречу ей выдвинулась темная фигура не замеченного ранее охранника. А она-то думала, что в здании действительно никого нет. И сразу подняла руку с браслетом.

— Орита Дирхойт, нулевой уровень, — верзила смотрел хмуро, и девушка очаровательно улыбнулась и добавила жалостливо: — Я такая глупая — забыла в кабинете сумочку, представляете? Всего первый день, растерялась. Столько нового… Вы не откроете мне дверь? Мой куратор уже уехал, а в сумочке ключи от дома… Откроете?

— Не положено без права доступа, — мрачно оповестил верзила. Почесал затылок и предложил. — Могу вызвать вашего куратора, он вроде только отъехал. Вернется.

— Ох, у меня ведь есть запасные ключи! — воскликнула Крис и снова засияла улыбкой. — Я такая бестолковая! Совсем забыла. Простите, мне пора.

Она развернулась и сбежала по ступенькам, цокая каблучками. Что ж попытка обшарить Хранилище не удалась, но все только начинается…

Дождь почти прекратился, лишь тянуло с реки сыростью и пахло тиной. Она нажала кнопку на браслете, вызывая своего водителя, и когда экипаж подъехал, с удовольствием залезла в сухое нутро машины. И снова посмотрела на ступеньки, где все еще стоял верзила-охранник. Рядом с ним темнела еще одна мужская фигура, но кто это был, Кристина не разобрала.

— Гарт, чего хотела леди Кристина? У нее что-то случилось?

— Дамочка забыла наверху сумку, — верзила поцокал языком, выражая свое отношение к пустоголовой орите. — Просила открыть ей кабинет. Но я предписания знаю, господин. Нет допуска — нет сумочки! — он засмеялся, довольный собственной шуткой. И оборвал смех под холодным взглядом дознавателя. Растянул губы в услужливой улыбке. — Может, вызвать для вас экипаж? Нынче снова затянуло, это до утра, точно вам говорю! Видите, как вода пузырится на камнях? Снова несколько дней лить будет! Так что насчет экипажа?

— Не нужно, — мужчина накинул капюшон куртки и засунул руки в карманы. — Спасибо, Гарт.

Охранник кивнул, не понимая до конца, за что его поблагодарили. Все эти дознаватели казались ему порой и не людьми вовсе, такие чопорные и непонятные, что в дрожь кидает. Гарт проводил взглядом быстро удаляющуюся фигуру. Этот по крайней мере здоровается, и даже помнит, как его зовут. И порой кажется совсем простым парнем, таким же, как сосед Ник, или Косой, его друг. А порой как посмотрит, и хочется стать мышью, чтобы забиться в какую-нибудь щель и не вылезать оттуда. И ходит этот рыжий бесшумно, даром что не мельче верзилы Гарта будет.

Охранник покачал головой и ушел в здание, внимательно проверив маячки. Панель показывала, что в здании осталась лишь охрана.

Лето

Кай

Ночь накрывает город резко, почти без сумерек. Как-то разом становится темно, и зажигаются фонари, оплетая тротуары кружевными тенями. Я люблю эти тени и эти фонари — старые, в металлической оплетке, изображающие то лозу, то цветы. От них на граните расцветают сказочные растения, и порой они кажутся мне более настоящими, чем живые. Цветы Мрака. Так я называю их.

Люди торопятся укрыться за стенами домов, спрятаться от ночных звуков и городских двуногих хищников. Таких, как я. И это правильно. Кривые тропки города таят в себе немало опасностей, каменный лес полон зверьем, разным — от серых волков, промышляющих разбоем, до мелких грызунов, что припугнут за углом кривым грязным ножом в обмен на ваш кошелек. Так что людям лучше сидеть в своих теплых гостиных, пить чай с молоком, и кутать ноги в клетчатый плед.

А мне и здесь неплохо. Только промозгло.

Поднял воротник, чтобы холодные капли не падали на шею: к ночи снова пошел дождь, на этот раз мелкий, жалящий ледяными каплями-иголками. На дождь мне плевать, но не люблю, когда шея мокрая…

Серые тени пару раз мелькали во мраке стен, но связаться со мной никто не решился. А жаль. Настроение на редкость паршивое, и я не отказался бы… размяться.

Краем глаза уловил движение сбоку, мягко перенес вес тела на правую ногу, развернулся. И никого. Кривая улочка пустынна, лишь покачивается, роняя капли, ветка липы.

Отвернулся и неспешно продолжил свою прогулку. Но теперь я слушал. Впитывал звуки города: гудки экипажей в стороне от этих дворов, на дороге — женский призывный смех, шорох капель по черепице и легкие шаги за спиной. Развернулся, и уже через песчинку прижимал к стене тщедушное легкое тело, сдавливая худую шею.

— Не убивайте, — прохрипела тень. — Это я!

Не отпустил, лишь чуть ослабил захват, испытав тяжелый приступ разочарования. Всего лишь любитель больших курток и облезлых котов. Вернее, любительница. Я надеялся на более увесистую добычу. Или, может, пережать эту тонкую цыплячью шейку, раз никого другого под рукой не оказалось? Хмыкнул, разжав руки. Вряд ли я получу удовольствие, убив мальчишку. То есть девчонку. В этой одежде трудно воспринимать несуразное бесформенное существо женщиной или девушкой. Какое-то недоразумение в грубых и явно слишком больших ботинках.

— Чего тебе? — грубо бросил я, разворачиваясь в сторону темного, затаившегося в глубине улицы дома. — Ты за мной следила что ли?

— Я… я не нарочно… — девчонка потащилась следом, пряча худые руки в широких рукавах куртки. — Простите. Я попросить хотела…

— Сколько надо? — я поморщился досадливо, доставая бумажник. Угораздило же меня столкнуться с мелкой попрошайкой. Надо было столкнуть мальчишку в реку еще утром. То есть девчонку! Вечность бы их побрала! — Держи, — сунул ей купюры, не считая. Она вскинула голову, в полутьме бледное лицо заалело, окрасившись румянцем. Мило.

— Я не деньги просила! — она гневно оттолкнула мою руку, и даже отошла, словно я ей гадюку предлагал.

— Нет?

— Нет! Я хотела… я думала… я попросить! — вскинул насмешливо бровь, а она зло фыркнула, сжала кулачки, словно готовясь кинуться в драку, и выпалила: — Возьмите себе Мрака! Пожалуйста! Вы должны его взять! Я знаю, это… мы в ответе за тех, кого выручили! Вот! — она распахнула куртку, вытаскивая животное. Кот протестующе мявкнул, пытаясь снова спрятаться от дождя на теплом животе девчонки.

— Приручили, — поправил я. — Но это не про меня. И мне совсем не нужен облезлый блохастый кот.

— Он не облезлый! И не блохастый! Почти… ну разве что самую малость… Мрак породистый! Настоящий лесной кот! Вот зуб даю!

Я отвернулся и пошел к чугунной ограде. Девчонка кинулась следом, и я даже поразился такой настырности.

— Ну пожалуйста, возьмите! — она уцепилась за мой рукав, так что пришлось стряхнуть ее ладонь. Она руки убрала, но по-прежнему тащилась следом, продолжая бубнить: — Ну возьмите, чего вам стоит? У вас вон дом какой, и одежда хорошая, и деньги есть… я видела… Чем вам Мрак помешает? Он и ест немного совсем… А можно и не кормить, он мышей ловить будет! Он умеет. Ну… научится, если кормить не будите… Мрак даже тараканов ест, представляете? Когда голодный… Возьмите, а?

Я прижал браслет к пластине на воротах, открывая, и толкнул створку. Девчонка остановилась, прижимая к себе своего ободранного кота, словно кусок линялого воротника. Животное молчало, повиснув в ее руках и уже не сопротивляясь.

— У меня нет мышей, — бросил я, задержавшись на пороге. — И даже тараканов. У меня раз в год работает дезинфектор. И мне не нужен кот.

— Но он же умрет на улице, — с тихой безнадежностью сказала она и закашляла. Вытерла рот тыльной стороной ладони. — Он же совсем один. А мы в ответе за тех, кого…

Я захлопнул тяжелую металлическую створку, оставляя девчонку с другой стороны.

Осень

Кристина

Крис привычно обошла дом, проверила все задвижки на окнах и запоры на дверях. Дождь стучал по листьям в саду, шуршал на крыше, звенел в водосточной трубе и шептал у стекол. Наполнял комнаты плывущими смазанными тенями и посторонними звуками. Она сбросила туфли в коридоре и прошла на кухню, достала полотняный мешочек с травами. Хотелось кофе, но она знала, что нельзя — не уснет. Лучше всего перед сном выпить отвар ромашки и мелиссы с веточкой чабреца, ложкой меда и лимонной долькой. От такого чая спать она будет крепко, и сны придут светлые.

Постояв над кружкой, Крис полезла за туркой и сварила кофе. Крепкий, как деготь, черный, как мрак. А выспаться она успеет. Потом. Когда уберется из этого мертвого города каменных химер и туманов.

С кружкой в руке она прошла в гостиную и не стала зажигать свет. Остановилась у окна, рассматривая дом напротив. Огромное окно освещенной гостиной немного скрывают ветви ореха и сирени, но не настолько, чтобы не видеть внутри лорда Дартера. Он что-то писал, сидя в кресле, закинув ногу на ногу и склонив темноволосую голову. Рубашка распахнута, ноги босы, волосы мокрые — это видно даже на таком расстоянии.

Крис прильнула к окну так, что стекло затуманилось от пара, которым исходил кофе. И словно почувствовав ее взгляд, мужчина резко поднял голову, всматриваясь в темноту сада. Девушка отпрянула, так что горячий напиток выплеснулся на ноги, вскрикнула. И тут же выругалась, разозлившись. Ведь понимала, что лорд, сидя в освещенной гостиной, ее не увидит, но все равно дернулась! Глупая! Пить кофе расхотелось, и она вылила его в раковину.

Снова вернулась в гостиную. Но все окна в доме напротив теперь были зашторены плотными темными занавесями, сквозь которые даже свет почти не пробивался. Крис дернула веревку гардин на своем окне, отгораживаясь от внешнего мира.

Прошла в спальню, наклонилась, вытаскивая из-под кровати шкатулку. Внутри хранилось несколько предметов, совершенно бесполезных на взгляд большинства людей и бесценных для Крис.

Пуговица. Маленькая, круглая, притворяющаяся жемчужиной, но облезший перламутр уже демонстрировал поддельное нутро.

Осколок керамической кружки — белой, с синим орнаментом и трещиной.

Лоскут синей ткани.

Ручное зеркальце без крышки, в деревянном корпусе.

Девушка молча посмотрела на эти сомнительные сокровища, застыв и не двигаясь. И также молча захлопнула крышку, не прикоснувшись ни к одному предмету. В этом не было нужды, информацию из этих накопителей она знала наизусть. Ее было слишком мало, отрывков чужих воспоминаний, слишком незначительно, чтобы найти ответ. Но достаточно, чтобы начать искать.

Она убрала шкатулку под кровать и вышла в гостиную, где оставила сумочку. И, не удержавшись, подошла к окну, чуть отодвинула штору. Дом напротив стоял темный, притихший. Крис хмыкнула и, отвернувшись, пошла спать.

Лето

Кай

Утром у ворот стояла коробка, и я едва не споткнулся об нее. Осмотрел, не приближаясь, и поднял руку, чтобы вызвать законников. Мало ли какой подарок ожидает внутри, там может быть что угодно. От спор ядовитой тли до взрывчатой сферы, способной разнести половину улицы. Нахмурился, прислушиваясь к своей интуиции, все-таки она редко меня подводила. И ничего опасного не почувствовал. Пнул коробку ногой. И выругался, услышав глухое мяуканье. Со злостью осмотрел улицу, раздумывая, за каким углом спряталась настырная попрошайка. Но проулок доверительно смотрел окнами соседских домов, слишком респектабельных, чтобы укрывать мелкую несуразную девчонку в куртке с чужого плеча.

Кот снова замяукал — в насквозь промокшей коробке ему, похоже, не слишком нравилось. Но и убежать он не мог: картон был крепко перевязан обрывком бечевки. Видимо, взамен подарочной ленточки.

Сосед вышел на крыльцо, распахнул купол черного зонта.

— Доброе утро. Снова дождь, — вежливо кивнул он.

Я молча кивнул в ответ. Каждое утро он говорит одно и то же, а я киваю. Сегодня сценарий нарушила все та же коробка, которую я уже собрался переступить и так же забыть. Но сосед уставился на шевелящийся картон с брезгливым недоумением.

— Что это у вас? Подкинули? Вызывайте законников и лучше не прикасайтесь. Если хотите, я сам вызову, у меня есть знакомства…

— Знаете что… — нахмурился я. — Не лезьте не в свое дело.

Подцепил веревку, что стягивала коробку, и закрыл дверь, не обращая внимания на опешившего соседа. На дорожке к дому мокрый картон все-таки не выдержал, и дно отвалилось вместе с котом. Животное плюхнулось на камни, но не приземлилось на лапы, как положено коту, а упало на живот. И неуклюже попыталось подняться, неловко тыкаясь носом в мои туфли.

— Мрак, вот же угораздило! — выругался я. Котенок поднял голову с заплывшими гноем глазами и утвердительно мяукнул. А я понял, почему эту ошибку природы так назвали.

Подобрал его двумя пальцами за шкирку, раздумывая, что мне с ним делать. Самый простой способ — утопить в ведре, так рачительные хозяйки в деревнях борются с чрезмерной сексуальной активностью своих крысоловок. Но странное дело, подобная мысль мне совсем не нравилась. Мрак висел, поджав лапы и хвост, лишь дергал носом и прижимал уши, которые казались слишком большими для его маленького тельца. В доме нос задергался с удвоенной силой, вдыхая теплые и сухие запахи помещения. Я опустил его на ковер, с досадой рассматривая грязную шерсть животного. Хронометр напоминал, что я уже опаздываю, и возиться с этим недоразумением мне совершенно некогда. Так что я просто поставил на пол тарелку, налил в нее молоко и добавил горячей воды из еще не остывшего чайника.

Покосился на нелепость, елозившую на моем светлом ковре. И раздраженно оттащил его к тарелке, сунул мордой в молоко. Кот фыркнул, сдувая с усов белую жидкость, но качнулся и неуверенно ткнулся в миску. И сразу принялся лакать: розовый язык замелькал, слизывая жидкость.

— Не лопни, — буркнул я и пошел к выходу. Железная цапля на хронометре гневно щелкнула клювом и склонилась, распахивая серебряные крылья, ударила о бронзовую пластинку. Напоминая, что времени почти не осталось.

Осень

Кристина

— Кристина, спустишься в архив? — Шелд устало потер глаза. — Надо поднять данные по старому делу. На второй уровень, забери все накопители и слайды. Я внес в твой браслет допуск.

— Конечно, — девушка поднялась, скрывая радость. — Хочешь, сварю прежде кофе?

— Хочу, но надо закончить с этим делом сегодня, так что — после.

— Как скажешь, — орита улыбнулась и вышла за дверь, прихватив меховую накидку. Она уже знала, что внизу, в хранилище памяти, довольно прохладно, подземелье все же.

В холле было многолюдно — время посетителей, которых здесь называли гостями. Сегодня день прошений: за определенную плату любой из жителей города мог получить воспоминание. Конечно, если докажет право на это, ведь воспоминания такая же собственность, как и другое имущество. Получить воспоминание другого человека можно лишь по предписанию Суда Времени.

Крис прошла сквозь ожидающих и заметно волнующихся людей, торопясь скорее спуститься вниз. Задержалась лишь чтобы поднять голову и посмотреть на высокий потолок. Даже сейчас, при свете дня, он оставался в тени, словно робкие лучи солнца не могли до конца осветить таящихся там чудовищ. За неделю работы она уже успела изучить старые фрески на куполе, и поднимать голову, проходя под ними, вошло у нее в привычку. Фресок было четыре, центральная — та самая, на которую указал Шелд. На всех четырех был изображен Бог Смерти, одно и то же лицо, и разные сюжеты, одинаковые по своей страшной и отталкивающей красоте.

Крис опустила голову и быстро толкнула дверь, ведущую на нижние галереи.

Архивариус в своих светлых одеждах, напоминающих балахон, кажется, сам себя уже причислил к призракам этого подземелья, и Крис с усмешкой подумала, что ему только гремящих цепей не хватает для полноты образа. Но улыбку сдержала и невозмутимо протянула старику руку с браслетом. Тот тронул его матовой пластинкой и удовлетворенно кивнул, когда она посветлела.

— Допуск разрешен, — подтвердил он и сверился с толстой тетрадью. — Сектор второй, стеллаж третий, полка пятая сверху.

Орита молча пошла в указанном направлении, задержавшись на миг.

— Скажите, а дознаватель Хантер Виншер уже ушел? У меня к нему пара вопросов…

— Виншер? Не было его здесь сегодня. — Архивариус сунул лицо в открытую тетрадь посещений. — Перепутали вы что-то, орита. Кроме вас никто не заглядывал, это ведь уже запечатанный сектор. По прошлым делам, а их редко поднимают…

— Перепутала, — легко согласилась Крис, облегченно вздохнув. Значит, можно не опасаться столкнуться с кем-нибудь внутри. — Бывает…

И скрылась за дверью, цокая каблуками. Но внутри пошла осторожнее, не желая нарушать тишину этого места. Здесь на полках лежали не шары с живыми воспоминаниями, а слайды — тонкие слюдяные пластины по закрытым делам. Второй сектор был слева, и девушка простучала каблучками в том направлении, а потом сняла туфли и на цыпочках вернулась обратно. Замерла на миг у двери, прислушиваясь, но из-за закрытой створки не доносилось ни звука.

Крис быстро пошла вдоль стеллажей, рассматривая временные периоды.

112, 115, 118… Где-то здесь.

Она снова воровато оглянулась и шагнула в сектор, помеченный сто двадцатым годом от Отсчета Времен. Тогда была осень. Начало. Жаркая и душная, удивительная для такого дождливого города. Девушка зябко растерла ладони, осматриваясь. Мрак! Почему в ту осень было совершено столько преступлений? Как найти среди бесконечных полок нужную нишу? Хорошо хоть стеллажи помечены разными цветами, по степени тяжести нарушения: желтые — самые легкие, и лилово-черные — убийства. Значит, ей нужно искать такую метку. Как назло, большинство лиловых знаков было на верхних полках, и другие обозначения Крис снизу не видела. Она скрипнула зубами и осмотрелась. Стремянка нашлась в углу, колеса с крепежами скрипнули, когда девушка потащила ее за собой.

— Ненавижу это место, — буркнула Крис, забираясь на ступеньку. И лестницы она тоже терпеть не могла, но выбора не было. Узкие перекладины словно стонали под ее босыми ступнями в чулках и грозили отвалиться. Но Крис упрямо лезла наверх, надеясь, что не ошиблась, и нужная ниша над ее головой. И улыбнулась торжествующе, увидев табличку «Фрай-Пиррот. 1.10.120».

Внутри лежал всего один слайд, и Крис потянулась, доставая его.

— Кристина, вы перепутали сектор, — негромко произнес снизу голос ее куратора, и девушка вздрогнула на тонкой перекладине стремянки. Взмахнула руками и покачнулась, отчаянно пытаясь уцепиться за ледяные стеллажи. Но пальцы скользили, не находя опоры, а замерзшие ноги так и норовили соскользнуть. С трудом удержав равновесие, она схватилась за полукруглую ручку стремянки и посмотрела вниз.

— Шелд! Вы меня напугали! Я чуть не упала! Нельзя же так подкрадываться!

— Я не хотел, — он смотрел на нее, запрокинув голову, и темно-зеленые глаза казались черными. Крис осторожно спустилась, поджимая пальцы на ногах. — Я подумал, что вы еще не были в архиве и можете растеряться. Вижу, так и случилось.

Он подал ей руку.

— Где ваши туфли?

— На каблуках неудобно лазать по лестницам, — Крис попыталась улыбнуться, хотя ее все еще трясло от пережитого страха. Она действительно чуть не упала. Шелд сжал ее ладонь, рассматривая лицо девушки, и она чуть смущенно улыбнулась.

— Я уже поняла, что перепутала сектора. Сейчас найду нужный.

— Я сам, — он все еще держал ее руку, не отводя взгляд, отчего Крис чувствовала себя крайне неуютно. Шелд отпустил ее и отошел на шаг. — Подождите меня у старика, ни к чему здесь мерзнуть.

— Да уж, тут не жарко, — сдерживая дрожь, усмехнулась Кристина.

— Это кладбище чужих воспоминаний, так что все закономерно, — куратор отвернулся и пошел к нужному сектору. А орита быстро надела туфли и бросилась к двери. Она не оглядывалась, но ее не покидало ощущение, что Шелд смотрит ей в спину. И лишь за дверью она перевела дыхание и уже надежнее спрятала тонкую пластину в карман платья. И понадеялась, что за ее меховой накидкой мужчина не уловил этого движения.

— Уже закончили? — старик архивариус улыбнулся, опустив на нос круглые очки.

— Нет. Дознаватель Риххтер сам заберет нужные слайды.

— Повезло вам с куратором, — старик снял окуляры и теперь неторопливо протирал стекла бархатной тряпочкой. Свет шара, зависшего над столом, матово отражался на его лысине, и Крис подумалось, что архивариус и ее тоже начищает этой бархаткой. Не зря же она так блестит. Очки вернулись на нос с крупными темными порами. — А вот ему не везет с оритами. Такая жалость.

— Да? Почему же? — без интереса спросила Крис, оглянувшись на дверь и размышляя, что делать, если Шелд вдруг спросит, какого мрака она прячет под мехом слайд. И что соврать, чтобы это было хоть немного убедительно!

— Так умирают, — оповестил старик. И снова снял очки, придирчиво осматривая прозрачное до невидимости стекло. — Трое уже ушли. Хоть вы поживите, замучился же бедняга каждый раз к новой привыкать…

Кристина так опешила, что даже не сразу нашла, что ответить. А когда все же открыла рот, дверь хлопнула, впуская ее куратора.

— Хранитель Риххтер, — архивариус расплылся в улыбке, обнажая вставную челюсть, — все нашли?

— Конечно, у вас образцовый порядок, Патрик. Только когда вы уже перестанете называть нас хранителями?

— Так ведь хранители же, чего ж тут… Хранители воспоминаний, — архивариус блеснул стеклами очков и лысиной. — А я вот вашей девочке рассказывал, какой вы человек замечательный…

Шелд поморщился.

— Полно, Патрик. Пойдемте, Кристина.

По ступенькам на верхнюю галерею поднимались молча, и орита от волнения даже их все пересчитала. Оказалось 254.

— А архивариус, он уже давно в хранилище, да? — спросила Крис, тяготясь молчанием.

— Он сказал тебе что-то обидное? — Шелд глянул остро, и Крис недоуменно покачала головой. — Да, он всю жизнь в хранилище. Порой мне кажется, что старик слегка не в себе, но порядок у него образцовый. Он даже не поднимается наверх, спит в каморке за стеллажами. И любит говорить странности новым сотрудникам, не обращай внимания, если и тебе он наговорил лишнего. Патрик порой теряет связь с реальностью.

Кристина промолчала. Ей старик не показался сумасшедшим, хотя, кто знает? Порой ей чудилось, что в этом здании сумасшедшие все.

— Ты обещала кофе, — напомнил Шелд, когда они вернулись в кабинет.

— Уже делаю, — Кристина скрылась за дверью и спрятала слайд в свою сумочку, облегченно вздыхая. Куратор ничего не заметил, и дышать стало легче. Когда кофе известил пузырьками о готовности, орита почти уже успокоилась и в кабинет вернулась с улыбкой.

— Кстати, сегодня освободишься раньше, — обрадовал Шелд, не поднимая головы от кристаллов, которые просматривал, делая быстрые пометки в тетради. — У меня выезд через час, ты там не нужна, сам справлюсь.

— Хорошо, — несколько удивленно протянула Крис, но возражать, конечно, не стала. К тому же ей тоже не терпелось укрыться за надежными стенами своего дома, так что сегодня ей везло.

И стены хранилища она покидала довольная.

Шелд откинулся в кресле, сложив кончики пальцев. Так ему всегда лучше думалось. Еще раз посмотрел на раскрытое личное дело новой ориты. Заглядывать снова необходимости не было: у него была прекрасная память, и все сведения, содержащиеся внутри, он запомнил с первого раза.

Но этих сведений было недостаточно.

Он взял со стола металлическую заколку с синим камнем, еще утром украшавшую черные волосы Кристины, и залпом глотнул янтарь. Солнечный, тягучий, как смола, напиток обжег гортань и камнем провалился в желудок. Боль расцвела внутри, словно алый цветок, но Шелд привычно не обратил на неё внимания, погружаясь в накопитель. Глубже и глубже…

Заколка выпала из ладони и насмешливо звякнула, ударившись о дерево стола. Дознаватель снова откинулся в кресле, на его лице играла улыбка. Это было интересно. И даже очень. Ведь такой удобный накопитель — метал и камень, стоявший в первых строчках классификатора Вельмута, не содержал ни крупицы воспоминаний о своей владелице. Ни одного, даже самого незначительного.

А это значит, что девушка хорошо позаботилась о своей защите.

Лето

Кай

Бросил куртку в коридоре, снял туфли и, не включая свет, прошел в комнату. И первым делом наступил в лужу.

— Что за… — ругнулся я и щелкнул включателем. И выругался снова. Никогда не думал, что одно маленькое недоразумение, слепое и полудохлое, способно привести мою идеальную гостиную в состояние полнейшего хаоса.

Покрывало с дивана валялось на полу, и было подозрительно испачкано в чем-то отвратительно мерзком. Светлый ковер в пятнах и шерсти. Тарелка с молоком перевернута и задвинута под кресло. Следов молока, правда, нет, зато есть следы того, во что это молоко превратилось в тщедушном кошачьем тельце. А самое гадкое, что мой любимый хронометр с цаплей валяется на полу, и серебряная птица укоризненно щелкает клювом.

— Утоплю, — хмуро сдирая мокрые носки, решил я. Оглянулся, пытаясь понять, где спрятался виновник этих художеств. Следующий час я потратил на поиски облезлого кота, с каждой песчинкой времени злясь все сильнее и в красках представляя, что я сделаю с этим гаденышем. В коридоре обнаружился разрытый фикус, земля была перемещена из горшка почти полностью и ровными влажными горками возвышалась на паркете красного дерева. Сам паркет местами поцарапан. Так же, как и край антикварного столика. Но самого животного не было нигде, словно он испарился.

— Сам придешь, — я пнул от злости тот самый столик и ушел на кухню, оставив дверь открытой.

Кухарка приходила два раза в неделю, и сейчас я достал телячьи отбивные, бросил их на сковороду, чтобы разогреть. Жирный мясной запах поплыл по комнатам, наполняя мой рот слюной. Я сел к стойке, отрезая от сочных отбивных толстые куски и с удовольствием отправляя в рот. Поглядывал на дверь. Но гаденыш так и не явился.

— А ты не дурак, — хмыкнул я и ушел мыться. Жесткий контрастный душ несколько усмирил мое желание выкинуть кошака на улицу, как только найду. К тому же, в голове были другие мысли и вопросы, так что я почти забыл о животном. Вытираться не стал, повязал на бедра полотенце и вернулся в кухню.

Оставшаяся отбивная исчезла с тарелки. Кота я снова не нашел.

Но неожиданно для себя рассмеялся. Такое желание жить и изворотливость в тщедушном полуслепом создании все же вызывали уважение.

Еда пропадала регулярно, но самого кота я за три дня так и не увидел. Зато он приспособил для своих нужд угол в коридоре, и в доме уже отчетливо попахивало кошатиной. И это меня совсем не радовало, как и необходимость за ним убирать. А когда домработница поставила меня в известность, что вынуждена будет уволиться, если я не уберу животное, на которое у нее аллергия, я сильно загрустил. Женщина хлюпала распухшим покрасневшим носом и красноречиво чихала.

Я выбрал животное.

Домработница, кажется, пожелала мне сдохнуть вместе с котом. Или это она снова чихнула? Я не разобрал.

На четвертый день кот явился, когда я ужинал. Сначала в дверь всунулся черный нос и подрагивающие усы, потом треугольная морда с большими ушами, а после, бочком, словно краб, и остальное кошачье тельце. Мрак жадно принюхивался, поводя мордой, но, похоже, ничего не видел. Глаза слиплись от гноя, да и в целом животное выглядело еще хуже, чем я его помнил. И в довершение всего это издевательство чихнуло и свалилось на пол.

— Мрак, — констатировал я. С интересом понаблюдал, как зверь пытается подняться, а потом пригибаясь, ползком двигается в мою сторону, отчаянно принюхиваясь. Меня он то ли не почувствовал, то ли слишком проголодался. Вчера я забыл оставить на кухне еду.

Я доел и отодвинул тарелку. И направился к коту. Тот на удивление быстро метнулся под диван, но я оказался проворнее и подставил ногу. Животное снова упало, а я подхватил его за шкирку и поднял, рассматривая.

— Надеюсь, ты стоишь потери домработницы, приятель, — с сомнением протянул я. — Но первым делом тебя стоит отмыть. Ты воняешь.

Водные процедуры коту не слишком понравились, как и укол антибиотика, который я вколол в худую кошачью ляжку. Когда промывал ему глаза дезинфектором, он даже пытался сопротивляться и шипеть, за что получил по ушам. Я закутал его в полотенце и отнес на кухню, положил возле тарелки с молоком, а сам ушел в гостиную. Поворошил угли в затухающем камине, налил себе виски и сел на ковер, рассматривая пляшущие языки огня. Все любят смотреть на пламя, и тут я не исключение.

Танец жара завораживал, мне хотелось прикоснуться к нему, стать его частью. Согреться. Помню, в детстве я засунул руку в камин, желая поймать за хвост огненную птицу. Сначала я долго смотрел на нее — красно-желтую, с багряными всполохами и белыми от жара перьями. Она танцевала, то взмывая ввысь и рассыпаясь в воздухе искрами, то почти исчезая за красными обугленными головешками. Дразнила. Сказочная птица, о которой нам рассказывала одноглазая ведьма из дома на окраине. И если поймать эту птицу, она исполнит самое заветное желание. Желание у меня было. И, подкравшись ближе, я сунул руку в огонь.

Мили тогда оттащила меня и отругала, а потом расплакалась. А я испугался, не понимая, отчего она плачет, ведь я просто хотел поймать красную птицу. Старая Рита тогда сказала, что у меня слишком живое воображение.

— Разве это плохо? — удивился я.

— Это страшно. Потому что ты всегда будешь жить в мире, которого нет. И ты будешь там один.

Я не понял, что она имела в виду.

Я уже давно не вижу в пламени птиц. Теперь там извиваются чудовища, распахивая зловонные пасти в насмешливом оскале. Они смотрят на меня, а я — на них. Они ждут, что я снова протяну им руку, но я лишь усмехаюсь. Теперь им не заворожить меня огненными искрами, не завлечь обещанием тепла: я точно знаю, что в этом огне нет птиц, и нет успокоения. Только чудовища.

Кот приполз из кухни и бочком подошел к камину, сел на краешек меховой шкуры. Я поднял бокал с виски, приветствуя его.

Осень

Кристина

Уже на улице Кристину догнал Хантер, и она пожалела, что не вызвала водителя и решила прогуляться. Зимний протекторат располагался недалеко от Хранилища.

— Как дела у нашей новой ориты? Ты убила своего куратора и решила сбежать? — Хантер рассмеялся, довольный своей шуткой.

— Конечно. А труп расчленила и спрятала в горшках с кактусами, — отозвалась Кристина. Кажется, она начала привыкать к странному юмору дознавателей.

— У Шелда есть горшки с кактусами? — изумился рыжий. — Я всегда подозревал, что он безумный, но не настолько же!

— А он безумный? — улыбнулась Крис.

— Как и все мы, — обрадовал Хантер. — Ладно, с трупом разобрались, поужинаешь со мной?

— Вот так сразу?

— Почему сразу? Я, как галантный кавалер, прежде завел вежливую и ничего не значащую беседу. Ты не заметила?

— Про труп моего куратора и кактусы?

— Про твою тяжелую должность и цветы. Все, как полагается. А после уже изъявил робкую надежду на то, что ты разделишь со мной трапезу. Так как?

— Прости, — Крис улыбнулась с почти искренним сожалением. — Правда, тороплюсь. В другой раз.

— Ты разрываешь мне сердце, — Хантер приложил ладонь к груди, и Крис фыркнула.

— Сердце с другой стороны, господин дознаватель.

— Да? Хм… Тогда ты убиваешь мой желудок, который корчится в муках без еды и даже малюсенькой чашечки кофе. Ты знаешь, что мой желудок мне очень важен? Я бы даже сказал, что он мне чрезвычайно дорог, я к нему привязался. Ведь мы вместе пережили столько потрясающих минут! О, как мы с ним наслаждались тушеным в меду телячьим языком и крольчатиной в сливках. Остро-сладким рубленым паштетом из гусиной печени, нанесенным тонким слоем на хрустящий багет и украшенным веточкой мяты! Запечеными в карамели персиками и темным душистым хмелем, бодрящим, но не опьяняющим… мой желудок — мой лучший друг, Крис!

— Достаточно! — девушка не выдержала и расхохоталась, — Хантер, как тебя угораздило попасть в дознаватели? Тебе же на сцену надо!

— Пути ведущих неисповедимы, — все так же улыбаясь ответил он. Его глаза совсем потемнели, и Крис удивилась этому. Она не видела, чтобы у людей так расширялся зрачок, почти скрывая радужку. К тому же при дневном свете.

— Очень рада твоей нежной дружбе с собственным желудком. И вообще такому богатому… внутреннему миру!

— О, да! Рассказать тебе об остальных моих друзьях?

— Таких же… необычных? — Крис вскинула протестующее ладонь. — Упаси мрак!

— Друзья у меня разные, — многозначительно пояснил Хантер. — Некоторые тебе вполне могут понравиться.

— Господин дознаватель, это вы на что сейчас намекаете?

— Я? Намекаю? Я говорю прямым тестом! Угости хоть кофе, мы как раз подошли к твоему дому.

— А откуда ты знаешь, где я живу? — с подозрением спросила Кристина, останавливаясь.

— А я за тобой слежу, — Хантер чуть наклонился к ней, зрачок снова сузился, являя радужку с рыже-коричневыми пятнышками. И Кристина вдруг напряглась под его взглядом, как-то очень остро ощутив, что веселье мужчины — лишь маска. И подумала, что его глаза похожи на звериные… и куртка у него с капюшоном.

— Крис, ты что, испугалась? Я же пошутил.

Он как-то неуверенно улыбнулся, и девушка тряхнула головой. Вот, мрак, она скоро во всех чудовищ видеть будет. Хантер отступил на шаг, смущенно переступил с ноги на ногу.

— Да я просто с Орином разговаривал, он упоминал, что ты сняла дом по соседству. Я не выспрашивал, просто к слову пришлось. А ты побледнела, как будто приведение увидела.

— Прости, просто ко мне в сад кто-то залез на днях, вот я и… испугалась.

— Залезли в дом? Вечность, Крис! Ты вызвала законников? Преступник оставил следы? Это очень серьезно, уж нам ли не знать!

Хантер выглядел по-настоящему встревоженным, и девушка вздохнула. И махнула рукой, приглашая в дом.

— Заходи уже, что ли, глупо на пороге стоять. Нет, не в дом, лишь в сад. А законников вызвал лорд Дартер, он же янтарем проверил. Но ничего не нашли. Словно мне все померещилось.

Дознаватель не стал с ходу убеждать ее, что и правда померещилось, и за одно это Крис была ему благодарна. Из кухни выглянула Клавдия, и Крис попросила накрыть ужин в гостиной на двоих. Кухарка принесла легкие корзиночки с мясным салатом и кофе, чтобы перекусить в ожидании основных блюд. Хантер расположился в кресле у окна, внимательно выслушал сухой рассказ Крис. Побарабанил пальцами по подлокотнику, размышляя.

— Лорд Дартер сказал, что в саду нет ни эфира, ни эманаций постороннего. Конечно, без накопителя нельзя утверждать это с полной уверенностью, но какой-то след должен был остаться. Однако его нет.

Говорить о своих подозрениях относительно самого лорда Крис, конечно, не стала. Да и подозрения по большей части беспочвенные, основанные лишь на ее тотальном недоверии ко всем вокруг. И не более того.

— Янтарь показал, что никого в моем саду не было, и мне все приснилось, — она насмешливо улыбнулась, — а янтарь, как известно, не врет.

Хантер снова постучал по деревяшке.

— Врет, Крис. Иногда.

— В смысле? — не поняла девушка.

— Ты слышала об анти-янтаре?

— М-м-м, не припоминаю.

— Видишь ли, когда был изобретен янтарь, все ликовали. Ведь теперь можно было заглянуть в любое воспоминание, раскрыть любую тайну… Хотя нет, сначала не ликовали, а испугались. Далеко не каждый хочет, чтобы его тайны были раскрыты. Общество награждало хранителей, как тогда называли таких, как мы, совершенно невероятными возможностями, вплоть до чтения мыслей любого человека.

— Но это ведь почти так, — Крис переставила чашку на столе, и ложечка на блюдце тонко звякнула.

— Это не так. По крайней мере, не совсем так. К тому же, у всех сейчас есть защита от эмпатов, в каждой лавке продается. Но я хотел сказать о другом. Стоило появиться янтарю, и сразу возникли люди, желающие создать анти-янтарь. Это естественно, на любой яд есть противоядие, по крайней мере, его пытаются найти. А для многих в этом мире янтарь и эмпаты — яд.

— Подожди, — Крис поднялась, от волнения сжимая руки. — Ты хочешь сказать, что следы можно скрыть? Спрятать так, что даже янтарь их не увидит?

— Да. Но это дорогое вещество и, конечно, нелегальное.

Кристина села в кресло и покачала головой.

— Все равно не сходится. Кому надо залезать в мой сад, а потом скрывать свой след этим дорогущим и редким анти янтарем? Глупо как-то…

— Глупо, — согласился Хантер. — Мое мнение, если тебе интересно, что след действительно не остался. Ты же изучала остаточные явления в Институте Времени, так тоже бывает. Порой на месте преступления не остается почти ничего, и даже накопители оказываются пустыми. Эффект деформации времени, ничего не поделать. А в дождливую погоду этот эффект обычно усиливается. К сожалению, у нас очень дождливый город, Крис.

— Когда-нибудь его изучат достаточно, чтобы знать, как с этим эффектом бороться, — резюмировала Крис. — А вот и наш ужин. Спасибо, Клавдия!

Кухарка степенно склонила голову, расставляя на столе тарелки с ароматным жарким, соусники и блюдо с овощами и пряными травами. Хантер втянул запах и широко улыбнулся. Кристина хмыкнула. Есть ей не хотелось, но она ковыряла в тарелке, не желая портить аппетит своему гостю. О происшествии в саду говорить больше не хотелось, и Кристина сменила тему.

— Ты живешь где-то неподалеку?

— Да. Почти все дознаватели проживают в Старом Городе. Это… респектабельно, — Хантер усмехнулся, откинулся в кресле и прикрыл свои черно-рыжие глаза, наслаждаясь отлично сваренным кофе с каплей коньяка.

— Тебе это кажется глупостью? — Крис приподняла бровь.

— Мне это не важно, — он говорил спокойно, и девушке казалось, что искренне. — У меня небольшой дом, за мостом. Там тихо, и этого достаточно. А респектабельность… Человеческие категории для обозначения статуса, принадлежность к правящим… Мишура, Кристина. Тщетные попытки людей потешить собственное самолюбие.

— Кажется, ты не слишком любишь людей.

— Что ты, я их просто ненавижу, — Хантер улыбался, и понять, шутит он или серьезен, было совершенно невозможно. Крис понадеялась, что шутит. — Дознаватели изо дня в день рассматривают худших представителей человечества. Мы ведь не просто смотрим. Мы переживаем последние минуты жертв, как сами жертвы. Знаешь… После этого трудно верить в человеческую доброту и милосердие.

— Звучит ужасно, — вполне искренне протянула Крис, а мужчина хмыкнул.

— Я просто пытаюсь тебя разжалобить, — и подмигнул так, что она снова растерялась.

— Наверное, твоя семья очень тобой гордится? — улыбнулась Кристина.

— Наверное, — равнодушно протянул мужчина. — Увы, за гранью.

— Прости, — с сожалением кивнула Крис. — Мне жаль. У тебя никого не осталось?

— Сестра. Но мы редко видимся, — он легко улыбнулся, и Крис, не сдержавшись, улыбнулась в ответ. У Хантера была хорошая улыбка, на такую хотелось ответить. — А ты почему перебралась к нам, северянка?

— Муж умер, и в белом крае меня уже ничего не держало. А в родовом замке мужа стало слишком… холодно, — Крис старалась, чтобы голос звучал беззаботно.

— Родовой замок, — протянул Хантер. — Звучит отвратительно по-снобски.

— Так и есть, — рассмеялась Кристина. — Огромный, древний и до одури снобский замок, способный вместить две тысячи человек и с десяток привидений!

— Даже так? Интересное местечко, должно быть. Там хоть канализация имелась?

— Он был очень комфортабельным. Местами, — девушка взмахнула бокалом с вином. И подумала, что этот неожиданный ужин на двоих пора заканчивать. Но с Хантером было удивительно легко разговаривать, и она давно уже не чувствовала себя так хорошо в мужской компании. Впрочем, она и не помнит, когда она была вот так с мужчиной. Пила вино, смеялась и даже слегка… флиртовала? Да, с вином пора завязывать. Она скептически осмотрела своего гостя и вздохнула. Даже ее цинизм умолк, не в силах не признать, что Хантер хорош. Даже очень. Тонкий свитер не мог скрыть сильный, мощный торс, а кожа в треугольном вырезе казалась золотистой. К ней хотелось прикоснулось.

Кристина тряхнула головой и отставила бокал. Поднялась.

— Прости, но мне завтра рано вставать, — с извиняющейся улыбкой протянула она. Рыжие глаза снова стали темными, и Крис не поняла, как мужчина так быстро оказался рядом. И притянул ее к себе.

— Уже прогоняешь? — его голос стал таким же рыжим, как и глаза. Обволакивающим. И Крис задрожала в его руках, таких сильных… а у нее так давно никого не было… слишком давно… — Да, моя сладкая… — его губы скользнули по щеке девушки, оставляя влажный след. — Ты такая красивая, Крис… Слишком красивая… И ты ведь совсем не хочешь, чтобы я ушел, правда?

Губы трогали ее кожу почти неслышно, осторожно, как лакомка, выжидающе. Растягивая удовольствие. Такие нежные губы. Они коснулись ее рта и замерли. От него пахло терпким вином, а подушечки пальцев, что лежали на ее лице, были шершавыми, словно от тяжелой работы. Язык Хантера прошелся по губам Крис, размыкая их, и объятие стало сильнее. Он сжимал ее, словно давая понять, что уже не отпустит. И она поняла, что не хочет, чтобы он отпускал. Совсем не хочет. Так сильно, словно… Мрак, да что с ней!

— Хантер, прости, но я, кажется… — она попыталась отстраниться и неожиданно поняла, насколько дознаватель сильный. Его руки словно прутья стальной клетки не давали ей пошевелиться.

— Не отталкивай меня, — медовый голос обволакивал сладостью, зачаровывал. — Тебе будет хорошо, Крис… Ты ведь хочешь этого… Очень хочешь…

Очень. Она очень его хочет. Невыносимо. Безумно. Хочет, чтобы эти руки сорвали ее серое платье. Чтобы он сделал ей подсечку, и она упала на ковер. А Хантер перевернул ее на живот, прижал к светлому ворсу, удерживая одной ладонью ее руки и не позволяя двигаться, раздвинул ей ноги коленом… чтобы он сделал это грубо, так, чтобы она застонала под его напором, признавая власть и право мужчины делать с ней все, что он захочет. И чтобы трахал ее все ночь, не останавливаясь… Именно этого она и хочет.

Хочет?

Она?

Осознание вспыхнуло в голове, выжигая навязанное желание. И Хантер тотчас отстранился, почувствовав это.

Кристина со злостью уставилась в темные насмешливые глаза.

— Ты навязывал мне эмоции, Хантер. Это запрещено! Это противозаконно!

— О чем ты, Крис? — он мягко улыбнулся. — Тебе показалось, что я заставляю тебя? Может, ты просто не хочешь верить своим… желаниям? Или боишься их? Расскажи мне, чего ты боишься…

Его палец очертил контур ее губ, мягко надавливая и раздвигая их.

— Не бойся меня, зимняя девочка, я не обижу… — прошептал он, снова склоняясь к ее лицу.

Кристина дернулась, вырываясь из его рук.

— Уходи, — отступила на шаг, обхватив себя руками. — Уходи. Сейчас же!

Мужчина склонил голову, рассматривая ее, но Крис лишь сжала зубы, твердо глядя в его глаза. Если бы не ее защита, то они уже лежали бы на ковре, сплетаясь телами.

Хантер взял с кресла свою куртку.

— Не знаю, что ты себе придумала, но я не хотел тебя обидеть, Крис, — он пошел к двери, неспешно, словно ожидая, что она остановит. — Просто ты мне нравишься, не вижу ничего плохого в этом. Прости, если тебя это оскорбляет. И спасибо за ужин.

Дверь хлопнула, и гостиная погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в камине. Кристина сжала виски ладонями, а потом тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения. Ее взгляд упал на незашторенное окно. В доме напротив горел свет, и лорд Дартер приподнял руку с бокалом, приветствуя ее. А Кристина с трудом удержалась от желания швырнуть в стекло что-нибудь тяжелое.

Лето

Кай

Не знаю, как я умудрился так напиться. Ночью проснулся от холода и обнаружил, что лежу на ковре в гостиной, в одних брюках, рядом с потухшим камином. Пустая бутылка виски валялась рядом, на подушке дивана спал кот. Я сел, потряс головой и тут же пожалел об этом: затылок изнутри жрали железные черви. Они вгрызались в череп и скрежетали по кости металлическими зубами, пытаясь прогрызть в ней дырку и выбраться наружу.

Придержал голову руками и добрался до кухни. Нашел коробку с обезболивающим, закинул в рот сразу несколько пластинок, разжевал. Запил водой. На языке остался мерзкий вкус виски и горьких лекарств. Сунул голову под холодную воду, ожидая, когда полегчает.

Полегчало. Хотя черви не исчезли полностью, а просто стали скрести не так яростно. Сердце стучало, с трудом перекачивая кровь, слишком густую и вязкую, липкую, словно смола. Я задыхался. Схватил куртку, надел на голое тело, сунул ноги в ботинки и вышел на улицу.

Середина ночи. Время страстных стонов и мокрых движений в агонии страсти, или тягостные часы плохих воспоминаний.

Вот почему я так надрался, все дело в них. В воспоминаниях. Это и есть те самые черви, что живут во мне, изгрызая кости. Иногда их удается усыпить. Ненадолго. Я точно знаю, чего нельзя делать, чтобы они не проснулись. Например, нельзя заводить котов.

… в двенадцать Мили где-то подобрала рыжего котенка с белыми пятнами на морде и лапках.

— В носочках, — рассмеялась она, — а здесь бантик, смотри!

Я смотрел. Он был вполне обычный, таких по весне появляется целое полчище. Кто-то благополучно обретает хозяев, кто-то ведет свободный образ жизни и промышляет разбоем.

— Он особенный! — убеждала меня Мили. — Надо придумать ему имя.

— Рыжий? — хмыкнул я.

— Фу, как скучно! — она хохотала, сдувая со лба челку. — Это особенный кот, и у него должно быть особенное имя! Такое, которое сразу определит его дальнейшую судьбу! Понимаешь?

Я снова хмыкнул. Мили любила давать прозвища всем вокруг, не знаю, определяли они судьбу своих обладателей или нет, но мы порой забавлялись этим часами.

— Соседка Грета? — спрашивал она.

— Курица-несушка, — шептал я. Мили смотрела на толстую тетку, окруженную выводком детей, и хихикала, уткнувшись в ворот старого свитера.

— Родриг?

— Пират Роджер. На абордаж!

— Ведьма Эльза?

— Ядовитая поганка…

— Ритка?

— Булка с повидлом… Черничным…

Мы хихикали, зажимая рты и рассматривая сверху проходящих внизу людей. Окошко чердака было круглым и пыльным, сбоку деловито плел свои кружева паук, давно привыкнув к нашему обществу. Мы существовали в согласии: он не трогал нас, а мы — его. К тому же хлебные крошки, что мы роняли на старые потемневшие доски, частенько привлекали голодных и невнимательных мушек, которые регулярно угождали в паучьи сети. Так что паук, наверное, был нам благодарен и даже пытался украсить наше убежище, чтобы порадовать. Я рассказывал о пауке Мили, а она качала головой и щелкала меня по носу.

— Дурак ты, Кай! Вечно выдумываешь!

Мне она тоже придумала прозвище. Говорила, что Кай — это мальчик с замерзшим сердцем в одной очень старой забытой сказке. Милинда даже пыталась мне ее рассказывать, но я был уверен, что это выдумка, и такой сказки нет. Она была не меньшей выдумщицей, чем я, просто не хотела сознаваться в этом.

— Так как назовем рыжего? Это должно быть особенное имя! Как у тебя. Только другое.

— Я бы назвал его рыжий, — пожимал я плечами. Пожимать плечами, лежа животом на досках чердака, было не слишком удобно, но мне казалось, что все взрослые так делают — пожимают плечами. А мне в мои тринадцать очень хотелось быть взрослым.

— Ну, Кай! У него не может быть такого имени! В каждом дворе есть свой Рыжий! Наш кот особенный и не может называться, как все!

Я смотрел на смешного котенка, сосредоточенно вылизывающего свою лапу, вздыхал и соглашался.

— Тогда пусть он будет Его Сиятельство Рыжая Морда-Пушистые Лапы, Первый и Единственный!

— Кай!

— Не нравится? По-моему, красиво… и такого имени точно нет у соседских котов!

— Такого имени ни у кого нет, — Мили просунула ладонь под пушистое кошачье брюхо и подняла. Потерлась носом о мордочку. — Пусть будет Лорд.

Мне имя не понравилось. Но возражать я не стал…

Город пил мое дыхание, жадно насыщая влажную каменную утробу. Он хотел поглотить его полностью, забрать, заменить воздух в моих легких вязким серым туманом и сажей каминных труб, вытянуть остатки моего тепла, чтобы хоть на миг отогреться самому. Глупый мертвый город. Моего тепла не хватило бы, чтобы зажечь даже одну единственную искру, а серого пепла мне и своего достаточно…

Сердце стучало, словно та самая цапля на хронометре серебряным клювом по бронзовой пластине: бом, бом…

Я шел по мокрым мостовым, удаляясь все дальше от респектабельного старого города, погружаясь в его изнанку, в грязное нутро окраин. Шел, не таясь, почти нарываясь на неприятности. Мрак! Да я просто искал эти проклятые неприятности, искал того, кто сделает ко мне первый шаг, ступит из тени, скользнет, сжимая в липкой ладони грязную заточку. Ждал… Легкие шаги за спиной, что уже какое-то время преследуют, словно эхо. Мое персональное эхо. Я замедляюсь, и шаги становятся короче и глуше, шуршат по булыжникам в такт, убеждая меня, что это лишь отголосок моего собственного движения. Я ускоряюсь, и настойчивое эхо тоже спешит, торопится, боясь опоздать, сокращая расстояние между нами.

Не оборачиваюсь и прикрываю глаза, втягиваю кислые запахи отходов и испражнений. И запах чужака, тела, пахнущего мускусом и едким потом. Я уклонился влево за песчинку времени до его удара. Острие мелькнуло рядом с шеей, мое эхо обрело плоть, как в старых сказках, устав следовать на привязи за своим хозяином. Плоть оказалась неопрятной, но крупной и сильной, еще довольно молодой и косматой. Неосмотрительное эхо. За сальные нечесаные космы так удобно хватать и бить эхо лицом об колено, ломая нос и вдыхая запах крови и чужого страха. Эхо не знало, что умирать — это больно. Эхо пытается сопротивляться, еще не понимая, что все кончилось в тот миг, когда оно решило выйти из тени и стать живым.

Тело вывернулось, развернулось и снова ударило. Узкое длинное шило скользнуло возле моего лица, желая наколоться на глаз. Но наши желания не совпадали. Я отклонился, позволил эху замахнуться снова и сделал подсечку. Ударил ногой в живот и сразу придавил распластанное тело, наступил ботинком на руку, сжимающую оружие. Шило покатилось по земле мягко, беззвучно. Я нажал сильнее, ломая, и улыбнулся, услышав, как хрустнули тонкие кости ладони.

— Пусти!!! — эхо взвыло даже не по-человечески, по-собачьи.

— Не стоит старым сказкам оживать, — задумчиво пробормотал я, убирая ногу и отворачиваясь. — Воплощаясь, они становятся на редкость мерзкими…

— Мразь! Убью!

У меня было очень настойчивое эхо. Хоть и глупое. Оно не видело тонкое лезвие в моей ладони. И даже не поняло, что уже мертво, все еще пытаясь кинуться, победить, жить…

Глупое мертвое эхо.

Я подышал, втягивая запах чужой крови и смерти, слизнул капли с ладони и сплюнул. У мужчин кровь невкусная — горькая и острая, пряная. Мне не нравится. Посмотрел на груду мяса и грязного тряпья на обочине, закинул голову, пытаясь увидеть за низкими тучами звезды. В прорехе мелькнула одна, синяя, и я посчитал это хорошим знаком.

И неспешно пошел обратно, чувствуя, как засыпают черви в моей голове.

После нескольких уколов и промываний Мрак пошел на поправку. И перестал от меня прятаться, видимо, осознав своим кошачьим чутьем, что не выгоню. Мы даже пришли к согласию по поводу его кошачьих дел. Утром я открывал дверь, кот торопливо бросался в палисадник, заросший, как и остальной сад, решал свои вопросы и опрометью кидался обратно в дом. И долго отряхивался, дергая длинными лапами и презрительно фыркая. Потом я догадался сделать дырку с заслонкой в двери, достаточную, чтобы кот мог выходить, когда захочет.

В доме теперь было относительно чисто, и за это в миске на кухне исправно появлялась еда. Коту, скорее всего, было месяца три — еще не взрослый, но уже не котенок. Лапы длинные, уши несуразно большие, худое тело покрыто черной шерстью, кое-где вылезшей клоками, скорее всего от голода. Совершенно несимпатичный зверь. Безобразный и отталкивающий своей некрасивостью. Такого не хочется погладить или накормить, а лишь прогнать, чтобы он не нарушал своим видом гармонию окружающего мира. И мне это нравилось. Он жрал с одинаковым аппетитом и отбивные, и сухие галеты, когда обнаруживалось, что я забыл купить еды. Глаза перестали гноиться через неделю, и теперь на меня из-за углов смотрели желто-зеленые фонари, настырные и вечно голодные. Неприкосновенной территорией для него оставалась моя спальня и, получив болезненные щелчки по ушам, а также лишившись обеда и ужина, Мрак согласился с моими доводами.

Вечерами он вылезал из очередного своего укрытия и усаживался перед камином, ожидая, когда я зажгу огонь. Мрак любил огонь. Он смотрел на него, чуть дергая усами, и пламя плясало в желтых кошачьих глазах. Мне было интересно, что он видит в пламени, и, напиваясь, я даже пытался спрашивать. Но кот лишь фыркал презрительно и уходил до утра, а я кидал в него бокалом из-под виски.

В общем, нам было неплохо.

Осень

Кристина

Слайд оказался пустым, и Крис от расстройства швырнула его на пол. Опомнилась, схватила, внимательно рассмотрела со всех сторон и вздохнула с облегчением. Чудом не треснул. Она потерла виски, пытаясь успокоиться. Матовая пластина спроецировала катастрофически мало образов, и большинство из них она уже знала.

Маленькая комната с задернутыми шторами, но сквозь щели льется свет заката. Горит лампа, старая, выполненная в форме цветка, с трещинкой на желтом лепестке. Крис любила эту лампу. Раньше.

Потолочные балки в доме были низкими, темными, и Кристине казалось, что по ним кто-то ходит ночью и смотрит сверху. И Мари рассказала ей про ангела, который спускается с небес, когда Крис спит, и охраняет девочку, раскинув жемчужные крылья. И страх прошел.

Он появился снова спустя несколько лет, когда Мари умерла.

— Почему ты не кричала, сестричка? — вполголоса спросила Кристина, проводя пальцами по экрану слайда.

За шторами были открытые окна, но соседи не слышали криков. Накопители пусты. Ни один не зафиксировал убийцу. И в воспоминаниях Мари лишь пустая комната с желтой лампой-цветком. И все. Словно больше там ничего не происходило.

Кристина снова сжала виски.

У них с сестрой была разница в восемь лет, и когда взрослая Мари уже присматривалась к женихам, ее младшая сестра была излишне полным, прыщавым подростком в очках и с дурацкими косичками. Мария жила отдельно от родителей, в маленьком домике всего с одной комнатой и тесной кухней, и Крис любила приходить к ней. И помнила сияющие глаза сестры накануне.

— Я влюбилась, Кристи, кажется, я влюбилась! — Мария порхала по комнате, ее синие глаза лучились солнечной лазурью, а волосы плыли черной волной. — Ты даже не представляешь, какой он!

— Какой? — Кристина грызла яблоко и с легкой ревностью смотрела на сестру. В свои тринадцать она все еще была далека от интереса к противоположному полу, предпочитая проводить время за книгами.

— Удивительный. Красивый. Необычный… Он эмпат, Крис!

Девочка фыркнула и кинула яблочным огрызком в мусорную корзинку. Не попала, и пришлось вылезать из потертого бархатного кресла, чтобы это исправить.

— Да врет, наверняка, — хмыкнула прагматичная Крис. — Назвался дознавателем, чтобы запудрить тебе мозги и произвести впечатление. Ты его что, в Хранилище видела? В собственном кабинете?

Мари покачала головой, не переставая улыбаться, и Кристина щелкнула сестру по носу.

— Он недавно стал дознавателем… Ему всего двадцать один…

— Он слишком молод для серьезных отношений! — авторитетно заявила Крис.

— Это не важно! — Рассмеялась Мария. — Все — не важно…

Она закружилась по комнате, раскинув руки. Потом достала что-то матовое из кармана, посмотрела и сжала в ладони.

— Это что? — Кристина вытянула шею, чтобы рассмотреть. — Кольцо? Это кольцо, Мари? Он уже сделал тебе предложение?

— Нет, просто забыл. Снял вчера, когда… — сестра покраснела, а Крис снова фыркнула.

— Только не рассказывай мне про эти гадкие поцелуйчики, — она протянула ладонь. — Дай посмотреть.

Перстень был тяжелым и каким-то некрасивым, с синим тусклым камнем, утопленным в сером металле.

— По-моему, дешевка, — разочарованно изрекла Крис. А Мари забрала кольцо и надела на свой тонкий пальчик. Глаза ее снова приняли мечтательное выражение.

— Только папе не говори, — опомнилась она и погрозила сестре. — А то ты его знаешь, сразу потребует привести кавалера на ужин и вопросы начнет задавать.

— Ну да, после папиного допроса еще ни один твой ухажер обратно не вернулся, — расхохоталась Крис. В отличие от отчаянно смущающейся сестры, она такие представления очень любила: наблюдать за краснеющими, бледнеющими и заикающимися женихами старшей сестры, когда папа цитирует наизусть писание и перечисляет самые страшные грехи, суля кары в загробной жизни, было одно удовольствие.

Сестры переглянулись и прыснули от смеха.

— Что, боишься, твой эмпат не пройдет проверку писанием?

— Он пройдет, — глаза Мари стали задумчивыми. — И даже очарует отца. Я уверена в этом. Но делать этого не стоит… Я надеюсь, что у нас все серьезно, но…

— Но?

— Это сложно, маленькая. Знаешь, между взрослыми людьми иногда все сложно… Сама поймешь, когда вырастешь. Он не такой, как все… Другой.

— Ой, да не нужны мне эти отношения! — Крис помахала ладошками, пытаясь остудиться. Заткнула за пояс подол широкой темной юбки и провела ладонью по вспотевшему лбу. — Жара какая. Дышать нечем! Когда это уже закончится? Осень ведь! Отвратительно!

— Ты ворчишь, как старуха, — снова рассмеялась Мария. Похоже, ее хорошее настроение ничто не могло испортить, так же как и стереть с лица глупую хмельную улыбку.

— Никогда не буду влюбляться, — резюмировала Крис, скептически осмотрев сестру. — Кажется, это сильно отупляет!

— Откуда в моей маленькой сестренке столько цинизма? — смех Мари похож на мелодию свирели. — Конечно, ты полюбишь в свое время. И это лучшее, что может быть в жизни!

— Вот еще! Я лучше займусь чем-нибудь полезным. Например, выведу новый янтарь! С расширенными свойствами! — скривилась Крис и поправила очки. Мария мягко улыбнулась. Она прекрасно знала, насколько ее сестра стесняется собственной внешности.

— Малыш, не переживай. Еще несколько лет, и ты станешь настоящей красавицей. Поверь мне.

— Да конечно, — буркнула Крис и потянулась за вторым яблоком. Красавицей в их семье была Мария, а ее младшая сестра считалась… подающей надежды. Учителя отмечали незаурядные способности девочки.

— Так и будет. И когда-нибудь у тебя появится любимый, ради которого ты будешь готова на все…

…Кристина вынырнула из того осеннего дня десять лет назад, встала, дошла до кухни и поставила на плиту турку. Ей нужен кофе. Очень много кофе. Тот день был последним, когда Мари видели живой. На следующий день ее не стало. И никто не знал, кем был тот таинственный любимый, что приходил к ее сестре. Ни примет, ни описания. Соседи ничего не видели и не слышали. Никто ничего не видел и не слышал.

Кофе получился, как она любит — крепким и чуть острым от перца. Такой напиток отлично бодрил и прочищал голову, избавляя от ненужных сантиментов. Крис сжала зубы, откидывая эмоции и раскладывая имеющиеся данные. Слишком мало следов…

Горечь разлилась на языке, и Крис прикрыла глаза. Ничего. Она всегда была упрямой. С самого детства. И найдет того, кто разрушил жизнь ее семьи.

Она посмотрела в зеркало на высокую темноволосую красавицу.

— Я найду его, Мари, — пообещала она тихо. — Я тебе обещаю. Теперь я могу это сделать.

Девушка в отражении смотрела задумчиво, чуть наклонив голову.

Лето

Кай

Боги мудры и последовательны — так считают глупцы, которые верят в богов. Храмы всем девяти одинаково пафосны и наполнены людским ожиданием чуда, слепой верой и страхом перед возмездием за мелкие людские пакости.

Я в богов не верю, слишком много видел чудовищ, чтобы верить в высший замысел и справедливость. Или бояться возмездия. И на гранитный парапет я пришел лишь потому, что мне нравился этот выступ, зависший над темной рекой, скользкий от влаги, долетающей снизу, и дождя, капающего сверху. Отсюда был виден тротуар с людьми, осколок Башни с хронометром, и каменные стены зданий, слепившиеся боками, словно старики, подпирающие друг друга в бесплодной попытке устоять под напором разрушительного времени. Их битва уже проиграна, но они упрямы, и мне нравится смотреть на их молчаливое сопротивление и считать трещины на облезшей штукатурке. Еще с парапета видны темно-зеленые химеры и горгульи, сидящие на крышах, зорко следящие за копошащимися внизу людьми. И львы, сияющие кончиками крыльев. Если подойти ближе, то на телах каменных зверей можно увидеть неприличные надписи, но ближе я не подхожу. Я делаю вид, что надписей не существует, а львы — что они мне верят. Это позволяет им сохранить остатки поруганной гордости, а мне — гордиться львами.

Я приходил сюда и раньше, так что нет никакой воли богов в том, что пришел и сегодня.

Эффект уже виденного. Так называют это состояние. Грязная, слишком большая куртка, мужские ботинки. Тонкие запястья в рукавах и бледная маска вместо лица в темноте капюшона. Не хватает только еще одного кота в дырке водоотвода. И дождя. Сегодня его тоже не было, лишь белесый туман лежал клоками на мостовых, стыдливо прикрывая мусор.

И девчонка не окрикивала меня требовательно, а собиралась прыгнуть в воду с парапета.

Я подошел ближе, без интереса раздумывая, прыгнет или нет. Ее намерения были очевидны: слишком напряженная поза, слишком безнадежно сжаты кулачки, слишком близко к краю. Всего слишком. Такие обычно прыгают. Я видел на мостах безумцев, меняющих жизнь на затяжной прыжок навстречу ледяной черной воде. И я точно знаю, как они выглядят и что чувствуют в эту песчинку. И потом, когда хронометр в их головах замолкает, а ноги делают этот шаг в пустоту.

Вот и девчонка отсчитывала последние крупицы золотого песка, отмеренного ей. Я не собирался мешать, просто облокотился о гранит, ожидая. И она почувствовала присутствие, чуть качнулась и повернула голову.

— Вы? — выдохнула, словно не веря.

— Я, — пожал плечами.

— Что… что вы здесь делаете?

— Жду.

— Чего? — теперь развернулась не только голова, но и одно плечо.

— Чего-нибудь. Или того, что ты все-таки прыгнешь, или того, что струсишь и уберешься отсюда. Мне предпочтительнее первый вариант. Так больше шансов, что ты сюда больше не притащишься.

— Вы хотите, чтобы я прыгнула? — лицо стало еще белее, смазывая черты.

— Я хочу, чтобы ты убралась. Куда — мне наплевать.

Она переступила с ноги на ногу, посмотрела на воду. Без дождя река лежала спокойно, недвижимо, почти не отличимая по цвету от черного гранита. Она казалась такой же жесткой и ледяной. Прыгать в такую не хочется, я девчонку понимал. Она снова переступила, ботинок чуть поскользнулся на мокром камне, и девчонка нелепо взмахнула руками. Капюшон слетел с ее головы, являя черный платок с красными оскаленными мордами, что укрывал волосы. Она громко сглотнула, косясь на воду, а потом на меня. Но ни ловить ее, ни уговаривать я по-прежнему не собирался. В конце концов, каждый имеет право на такое решение. И как она там говорила? Мы в ответе за тех, кого… выручили? Уберегите боги.

Она снова перебрала ногами, словно жеребенок, и засунула руки в карманы.

— А как там Мрак? — голос звучал хрипло и намеренно равнодушно.

— Понятия не имею, — у меня безразличие было отработанно годами, и выходило не в пример лучше. — Я выкинул ту мяукающую коробку, что ты мне подбросила.

— Врете! — теперь развернулись оба плечика. — Вы его в дом внесли! А потом дырку сделали в двери, чтобы он выходить мог! Я видела!

Я задумался, быстро прикинув расположение домов на улице. Увидеть дырку в моей двери за кустами разросшегося сада можно только… сверху. С соседского дома. Значит…

— И как же ты забралась на ту крышу? Там ведь скат неудобный, черепица старая, скользкая. Выхода через чердак нет. По стене? Там, где дикий виноград? Ловко.

Она кивнула, не сумев погасить вспыхнувшее в глазах изумление. Не ожидала, что я так быстро ее рассекречу. Впрочем, мне совсем не интересны ее детские глупые игры.

— А прыгать лучше выше, с моста, — протянул я, поднимая воротник. Все же у реки зябко. — Здесь ты лишь нахлебаешься воды, но скорее всего выплывешь и свалишься с воспалением легких.

— Откуда вы знаете? — буркнула она, снова уставившись на воду.

— Знаю. Прыгал. Выплыл. Жаль, никто не подсказал.

— Вы прыгали? — ее глаза округлились, сделав девчонку похожей на сову. — Врете! Вам-то это зачем? У вас вон все есть…

— И у тебя все есть.

— Вы не понимаете… — прошептала она, а я поморщился, начиная уставать и от ситуации, и от девчонки. Хронометр на Башне завершил круг, и забил колокол, напоминая, что мне пора. Жаль, такое хорошее утро испорченно…

— Вечером дождешься меня возле дома, проведаешь Мрака, — бросил я и, отвернувшись, неторопливо пошел вдоль кованой решетки, что кружевом оплетала гранит и реку. Иллюзорная хрупкая ограда, созданная для украшения, а не защиты. Люди плюют на эту легкую ажурность и лезут к воде, что лежит внизу. И река перед ними беззащитна.

Я не оглянулся, вливаясь в поток людей на тротуаре.

К вечеру я почти забыл про утреннюю встречу на парапете, и лезвие скользнуло в ладонь, когда увидел темную фигуру, скрючившуюся у моих дверей. Издалека она больше походила на кучу тряпья и мусора, чем на живого человека. Казалось, что у ограды просто кто-то бросил старую, давно отслужившую куртку, штаны, цвет которых было не определить из-за их затертости, и грубые ботинки. Все это тряпье скрывало такую тощую фигуру, что казалось, будто внутри одежды ничего и нет.

И я не расстроился бы, если бы это было так.

Но мусор зашевелился, выпрямляясь при моем приближении, и лезвие снова спряталось. Я хмуро кивнул девчонке, надеясь, что она уйдет, и уже пожалев о своих словах. Но она не уходила, топталась рядом, пока я открывал дверь, сопела в затылок. Еще и замечания отпускала.

— У вас очень запущенный сад, — поцокала она языком. — А вы вроде при деньгах. Надо нанять хорошего садовника, он вам тут живо порядок наведет! Смотрите, розы переродились в дичку…

— Мне так нравится, — отрезал я, распахивая дверь дома. — Ботинки за порогом сними. И куртку, — посмотрел на нее скептически. По хорошему, штаны бы тоже снять — боюсь, она мне диван загадит.

— Штаны у меня чистые, — обиделась девчонка и вытерла рукавом мокрый нос. — Я на картонке сидела!

Но куртку сняла и положила в угол, рядом с грязными ботинками. Я щелкнул включателем, проходя в гостиную, обернулся, прищурившись, рассматривая свою нежеланную гостью. Она, округлив глаза — меня. Без куртки стало понятно, что девчонка еще худее, чем я думал, тощая, как Мрак. Широкие штаны держатся на бедрах лишь благодаря толстому ремню с квадратной металлической бляшкой, от которой на животе осталась красная полоса. Ноги босые и грязные, носки отсутствуют. Сверху на ней — тонкая зеленая кофта, слишком короткая и не закрывающая впалый живот. О том, что передо мной все же представительница женского пола говорила лишь острая грудь, натягивающая ткань и не сдерживаемая бельем. В вырезе кофты — тонкая бледная шея и выпирающие ключицы. Лицо испачканное, нос красный и распухший, а искусанные губы, напротив — бледные, с синим отливом и запекшимися корками. А вот глаза хороши. Яркие, медовые, почти кошачьи. На голове все тот же платок с мордами, скрывающий волосы.

Цветок помоек и принцесса отбросов.

Я отвернулся и ушел на кухню разогревать ужин. Когда обернулся, девчонка сидела, ссутулившись за столом, и жадно принюхивалась к плывущим аппетитным запахам. Как она подошла, я не услышал, все-таки двигается она почти беззвучно, как кошка. Но это понятно. Дети окраин быстро учатся умению не привлекать лишнего внимания и растворяться в тенях города.

— А где Мрак? — хрипло спросила она и снова вытерла нос рукавом.

— Там есть салфетки, — кивнул я на украшенную орнаментом серебряную коробочку. — А Мрак сам придет, когда захочет.

Поставил перед девчонкой тарелку с покупными котлетами и картошкой, рядом стакан молока. Себе налил виски, добавил льда. Есть мне не хотелось. Девчонка сглотнула, косясь на горку еды, вытерла нос и смутилась. Потянулась к коробке и неловко уронила ее на пол, свалилась со стула, пытаясь поднять. Снова вытерла нос рукавом и посмотрела на меня с вызовом. Я не двигался, потягивая виски и наблюдая ее бестолковые движения.

— Сколько тебе? Лет.

— Двадцать пять!

— А если правду? — хмыкнул я.

— Восемнадцать, — она смутилась, тронула вилку бледными пальцами. Под короткими неровными ногтями — траурная кайма грязи. — Правда, восемнадцать! Месяц назад исполнилось…

Я осмотрел ее тощее тело. Восемнадцать? На вид меньше.

— Ешь, — приказал я, и она послушалась, торопливо принялась впихивать в себя еду, положив руки на стол и почти обнимая тарелку, растопырив локти. Такая характерная поза. Так делают те, кто привык охранять свою еду от посягательств более сильных тварей, способных ее отобрать. Кажется, если бы я не смотрел, она и вилку бы бросила, ведь руками быстрее, в пригоршню больше еды помещается.

Отвернулся, налил в чайник воды и поставил на плиту. С виски пора завязывать, последнее время я пью слишком много. Плохо. Так что придется заливать в себя горький кофе.

— Не боишься заходить в дом к незнакомцу? — не оборачиваясь, спросил я.

— Я к чужим не хожу, — с набитым ртом прохрипела она. — Хотя, кому я нужна? Я же страшная.

— И на таких любители найдутся, лишь бы тело молодое было, — хмуро бросил я. — Или детское. К тому же ты не страшная.

— Ну да, всякие придурки есть, — она отхлебнула молоко. — Но я осторожная.

— Что ж ко мне зашла, осторожная? — обернулся, оперся о стойку, не спуская с нее глаз.

— Так вы же нормальный. Я в таких делах не ошибаюсь, у меня чуйка. И Мрака вон взяли… Значит, человек хороший.

Я откинул голову и рассмеялся. Да уж, с такой «чуйкой» странно, как она до своих восемнадцати дотянула.

— Хреновая у тебя интуиция, — просветил я.

— Чего?

— Ничего. Зовут как?

Девчонка расправила плечи, выпятила грудь и гордо объявила:

— Валькирия!

Я, осмотрев тощую шейку и красный нос, снова рассмеялся, а она сконфузилась, но тут же разозлилась, сверкнула гневно желтыми глазищами.

— Ничего смешного! Это имя такое! Означает «воительница»! — помолчала, снова ссутулившись. — Лилия я. Лили, — и скривилась. — Тупое имя! Как цветочек какой-то! Лучше быть валькирией!

Я промолчал. В комнату, как всегда бочком, втиснулся кот и замер на пороге, принюхиваясь.

— Мрак! — валькирия Лили свалилась со стула и метнулась к двери. Я ожидал, что животное от такого резкого движения тут же метнется под диван, но он не шелохнулся. И даже не мявкнул, когда девчонка схватила его на руки, прижала к себе. Предатель.

— Мрак, маленький, какой же ты стал красивый! — приговаривала она, наглаживая куцую и тусклую шерсть, — Чудесный, хороший кот! Наверное, и мышей научился ловить?

— Отбивные воровать он научился, — фыркнул я.

— Наверное, он не понял, что это чужое, — Лили подняла голову и улыбнулась. Улыбка меняла ее лицо, словно свет озарял. Даже глаза становились другими, теплыми, медовыми.

— Можно подумать, у этого блохастого кота есть что-то свое, — пробормотал я, снова отворачиваясь. Почему-то мне не хотелось смотреть на улыбающуюся девчонку, сидящую на моем ковре в обнимку с котом. От этой картины внутри становилось как-то тревожно, маетно. Зачем я вообще разрешил ей войти? И еще кот…

— А вы правда в реку прыгали? — спросила она за моей спиной.

— В отличие от тебя — правда.

— Я тоже хотела, — ее голос стал задумчивым. — И прыгнула бы!

— Если бы ты хотела прыгнуть, то не стояла бы там все утро, ожидая меня! — неожиданно разозлился я. — Все, что ты хотела, это чтобы тебя пожалели и спасли!

— Неправда, — она вскинулась, выпрямляя худую спину и гневно таращась на меня. — Я собиралась! Я все планировала и думала, а потом пришла…

— И два часа ждала, — скривился я. — У тебя куртка была мокрая. А дождь закончился к шести утра.

— Я собиралась… Хотела… я бы прыгнула!

Я пожал плечами.

— Да плевать мне, — равнодушно протянул я. — Хочешь — прыгай, не хочешь — нет. Дело твое.

Она осторожно спустила с колен кота и поднялась, переступила ногами в своих широких штанах.

— Мне, наверное, пора, — неуверенно протянула девчонка. — Спасибо за… ужин.

— Выход сама найдешь, — грубо бросил я. Снова посмотрел в кухонное окно. Отсюда было видно фонарь и заросли розы, которая переродилась в… дичку. Ночь уже накрыла город колпаком, звезд снова не видно из-за низких туч. Вместо звезд здесь чужие окна, яркие и далекие.

Все-таки плеснул себе виски на дно бокала, медленно добавил лед, помешал, слушая звон стекла и льдинок. Девчонка у двери тихо что-то говорила коту, наверное, прощалась. Дверь закрылась мягко, без стука и скрипа, оставляя меня в столь желанном одиночестве. Дикая роза слегка покачивалась на холодном ветру, клонилась к земле, напитавшись влагой. Ночью снова пойдет дождь.

Злясь на себя, я отставил стакан и очень медленно пошел к двери. Мрак сидел на пороге, рассматривая закрытую створку. Я отодвинул его ногой и вышел на порог. Дождь уже капал, мелкий и промозглый.

— Лили, подожди, — тощая фигура в большой куртке замерла на дорожке. Я вздохнул. — Из-за твоего проклятого кота моя домработница уволилась. Если тебе нужна работа… В глубине сада есть домик, одна комната, там она иногда ночевала. Сможешь жить там.

Она не поворачивалась, и я понадеялся, что откажется. Но девчонка медленно обернулась, рассматривая меня с подозрением.

— Я не умею готовить, — хмуро сказала она.

— Я редко ем дома.

— Я неловкая.

— Ты отказываешься?

— Нет… но… Я не буду с вами спать! — выпалила она. Я рассмеялся третий раз.

— Очень на это надеюсь, цветочек!

И вернулся в теплое нутро дома, предоставляя девчонке самой решать, оставаться ей или уйти. Она не ушла. Потопталась на пороге, снова снимая свою куртку и ботинки, пошепталась с котом. Несколько раз чихнула и закашляла. Я скривился. Идиот. Просто придурок. Зачем я с ней связался?

— А чего делать-то надо? — возникла девчонка за спиной.

— Завтра начнешь, сейчас спать иди, — прикрыв глаза и не оборачиваясь, бросил я. — Уберешь тут. Полы, пыль… Поняла?

— Да.

— Ванная только в доме, так что можешь воспользоваться. Полотенца там чистые. И халат. Можешь взять. Только быстро, я спать хочу.

За спиной было тихо, и я обернулся, уже готовый сказать ей что-нибудь грубое. Но никого в гостиной не было, а через песчинку в ванной полилась вода. Я хмыкнул. Девчонка понятливая, как и найденыш Мрак. Они вообще чем-то похожи. Кот сел у камина и принялся умываться, намекая, что пора бы и огонь развести. «Почему бы и нет», — решил я и присел, снял каминную решетку, отметив, что и золу не мешало бы убрать. Но потом… Все потом. Сел на ковер, оперся спиной о диван, разглядывая чудовище, скалящееся в пламени.

Душ выключился через пятнадцать песчинок. И босые ноги остановились рядом.

— Я тогда… пошла? В тот дом? — неуверенно спросила девчонка.

Я медленно поднял взгляд. От бледных поджатых пальчиков на ногах, до рук, судорожно стягивающих пояс моего халата, в котором она утонула, и выше — к отмытому лицу. Платка на голове не было, и я смог рассмотреть ее прическу. И хмыкнул. На голове Лили торчали короткие темные волосы, словно иглы у взбесившегося ежа, и сначала мне показалось, что они черные. Но нет. Волосы у нее были насыщенного синего цвета, колор темный индиго…

— Так я пойду?

— Иди. Там открыто.

Она снова переступила ногами.

— Вы не сказали, как вас зовут?

Я помолчал, запрокинув голову и не отводя глаз от ее синих волос.

— Так как к вам обращаться?

— Кай.

— Ага. Ну тогда я пошла.

Я положил голову на край дивана, наблюдая, как она влезает в свои ботинки и накидывает сверху куртку. Свернутые штаны и кофту девчонка держала в руках.

— Иди, — повторил я, но дверь за ней уже закрылась.

… — Кай, подвинься!

— Не шуми. Тсс… Мили, от тебя шум на весь город!

Сердито пнул ее локтем. Милинда засопела недовольно, но затихла рядом и возмущаться не стала. Конечно, ведь стоит пошевелиться или издать лишний звук, как ведьма обернется и заметит нас, спрятавшихся за углом старой конюшни. Мили наклонилась к моему уху, прижалась губами и даже ладошками закрыла, чтобы шепот не унес ветер.

— Смотри, сейчас ворожить будет, — ее дыхание щекотало мне ухо, и я поморщился. — У нее в сумке земля с кладбища и вороньи потроха, а еще сушеные жабы и нож, которым убили человека!

Я поежился и зажал Милинде рот ладонью.

— Тихо.

Ведьма присела у ограды на доски, сложенные за конюшней, и принялась неторопливо развязывать свой грязный узел. Что-то белое, круглое и мягкое выкатилось из темной ткани и шлепнулось на землю. Ведьма подобрала, деловито обтерла подолом и откусила половину.

— Глаза! — в ладонь мне выдохнула Мили. — Она ест чьи-то глаза!

К горлу подкатила тошнота, но я никак не мог показать свою слабость и молча сглотнул кислую слюну. В надвигающихся сумерках ведьма неторопливо поедала все то же белое, запивая водой из жестяной кружки.

— Это просто вареные яйца, — догадался я и сердито зыркнул на Мили. Та закатила глаза, показывая, что совсем мне не верит, и ведьма, несомненно, поедает части чьего-то трупа. Я задвинул девчонку себе за спину, чтобы не высовывалась из-за ящиков, пытаясь рассмотреть «проклятую ведьму».

— А может, она и вовсе в зверя лесного обратится? — с надеждой в голосе прошептала Мили мне в висок, почти укладываясь на мою спину грудью, чтобы лучше видеть. — Или на метле полетит? Как в той книге, помнишь?

— Где ты видишь у нее метлу? — рассердился я.

Милинда, лежащая на мне, вызывала неудобство, и дыхание вдруг перехватило. Она заерзала, устраиваясь удобнее в тесной темноте нашего укрытия, прижалась щекой к моей щеке. Горячая волна прошла по телу от этого движения, опаляя жаром и заставляя сжиматься внутренности от непонятного ожидания и томления. Я рвано вздохнул.

— Отодвинься. Жарко, — отпихнул Мили в сторону и снова посмотрел на ведьму. Но теперь авантюра, казавшаяся такой захватывающей, уже не привлекала, хотелось уйти.

— Главное — увидеть, куда она зароет нож! — Милинда снова прижалась к спине, приложила губы к уху, щекоча дыханием. Обхватила руками. Я вывернулся и пополз по узкому проходу между ящиков к выходу, слыша, как Мили пыхтит сзади. Уже за конюшней я поднялся, не опасаясь, что ведьма нас увидит.

— Кай, ты чего? Мы же отсюда ничего не увидим! Давай обратно! Да что с тобой?

Я торопливо шел к саду, сжимая кулаки и не оборачиваясь.

— Кай! Что случилось?

Милинда схватила меня за руку, дернула к себе.

— Ты куда?

— Я вспомнил… мне надо… Дела. У меня дела!

Она смотрела растерянно, не понимая, что на меня нашло. Потом растерянность сменилась обидой, но я уже развернулся и почти бегом бросился в сад, в глубине которого в зарослях дикого винограда и колючего крыжовника был мой тайник. Залез под ветви, не обращая внимания на ободранные руки, и свернулся на старом лоскутном одеяле. Перед глазами стояло обиженное лицо Мили, но это видение тут же таяло, заменяясь другим. И от того, что возникало в моей больной голове, хотелось выть…

Осень

Кристина

В кабинете Шелда тоже пахло кофе, значит, куратор уже на месте. А ведь внизу пока лишь сонные охранники, и взирающий сверху Бог смерти, с которым Крис уже начала здороваться.

— Ты когда-нибудь спишь? — спросила она, снимая пальто.

Дознаватель выглянул из смежной комнаты. Его волосы были чуть влажные, как и ресницы. Умывался?

— Доброе утро, — он потянулся за полотенцем. — Ты тоже ранняя пташка, как я вижу. Кофе будешь?

— Уже выпила две кружки. Хватит.

Он снова ушел, и его голос прозвучал глухо.

— У нас инцидент. Придется выехать на место, законники не обнаружили накопители, а изымать части тела нельзя — слишком важная персона.

— Так я зря разделась, — Крис снова потянулась к пальто и замерла. Шелд поправил рукава и надел на палец кольцо. Матовое, с синим камнем. Девушка сглотнула.

— Красивый перстень, — выдавил она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не видела его на тебе раньше.

— Это знак хранилища и накопитель. Такой у всех дознавателей есть. Ты не знала?

— Правда? — Крис стиснула пальто. — Но я не видела… ни на ком.

— Их никто и не носит. Ну разве что молодые, только получившие перстень после обучения. Камень тяжелый, проворачивается внутрь ладони, да и вообще… мне мешает. Поэтому надеваю его лишь на выезд. Потом можно просмотреть информацию, если что-то упущу. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да. Я… готова.

Весенний протекторат отличался белыми мощеными дорожками и светлыми домами. Это была новая часть города, и дома все с огромными окнами, ухоженными палисадниками и подстриженными деревьями. Здесь не было очарования старины Старого Города, но была атмосфера живой энергии и молодости. Рядом располагался Университет Времени, самое престижное учебное заведение города, и парковые дорожки бурлили от студентов.

— Кого убили? — Крис рассматривала лохматых учащихся с кипами книг под мышками и кристаллами в руках, которые они смотрели через специальные очки, сидя на низких скамейках. И жарко о чем-то спорили.

— Одного из членов правления университета, господина Хрюса.

— Серж Хрюс? Я читала его работы. Он хотел ввести принудительную проверку янтарем для членов Совета, насколько я помню. А еще отменить обязательную работу эмпатов в хранилище и сделать ее добровольной.

— Да, проталкивал эту идею несколько лет. Совет Протектората уже был готов рассмотреть эту мысль более подробно. Но теперь, думаю, проект повиснет в воздухе.

— Думаешь, его убили из-за этого?

Шелд пожал плечами. Он по сторонам не смотрел и шел, засунув руки в карманы черного пальто. Несколько студенток проводили их взглядами и захихикали, низко склонив друг к другу головы. Крис покосилась на своего спутника. Его такое явное внимание юных девушек, похоже, не впечатляло, и смотрел он лишь перед собой.

— Не знаю. Мое дело найти след и предоставить его законникам.

Куратор выглядел мрачным и думал о чем-то своем, чем не собирался делиться со своей помощницей. Кристина тоже замолчала, ведь и ей было о чем поразмыслить. Она думала, что матовое кольцо с синим камнем — индивидуально, что это улика, а оказалось — нет. Такие кольца есть у всех дознавателей. Но лишь Хантер носит его постоянно. Она скрипнула зубами от расстройства.

Если Мария была права, то тому, с кем она встречалась, сейчас должно быть около тридцати трех лет. И под этот возраст подходили лишь трое. Собственно, это было первое, от чего отталкивалась Кристина в своих поисках. И первым делом, попав в хранилище, она просмотрела сведения о самих дознавателях. Было несколько переводов в другие города, но уехавшие не подходили по возрасту. Но здесь была загвоздка. Во-первых, ухажер сестры мог соврать о том, сколько ему лет. Но кольцо подтверждало, что не соврал насчет сферы деятельности. Он действительно был дознавателем города.

— Это здесь.

Кристина тряхнула головой и очнулась.

Красивый витой забор увит лозой и диким виноградом, за оградой — дом из светлого кирпича и законник, бесцеремонно топчущийся среди растений.

— Мы вас уже заждались, — он оторвался от разглядывания роз и сделал широкий жест рукой, приглашая в дом.

— Ничего не трогали?

— Обижаете. Даже не заходили, чтобы не сбить след. Чай не первый раз замужем! — законник рассмеялся, довольный своей шуткой.

Шелд кивнул и на ходу достал из кармана склянку с порцией янтаря, выпил. Кристина пошла за ним, держа в руках слайды. Серж Хрюс лежал в кровати, и на первый взгляд казалось, что спал. В комнате чисто, никаких следов борьбы или сопротивления. Шелд присел на кровать, закрыл глаза. Кристина посмотрела на затянутый пленкой слайд, в котором пока плавали какие-то невнятные туманные образы. Если бы кристалл держал сам эмпат, то он треснул бы от потока энергии, и потому дознавателям нужны были ориты, излучение мозга которых было способно нейтрализовать излишек энергии и направить мысленные образы эмпатов. При этом сама орита никакими способностями не обладала и ничего из доступного дознавателю не видела. Она просто своим присутствием гасила излучение и держала кристаллы. Ну и попутно выполняла всю бумажную работу.

Туман в слюде клубился, и Кристина поняла, что это чужой сон. Пока Шелд ощущал лишь это — сон, что снился господину Хрюсу за несколько песчинок до убийства.

— Слишком слабый след, — куратор открыл глаза и встряхнул рукой. В его ладони блеснуло двойное лезвие. Такими пользовались дознаватели на выезде, если нужно добраться до крови или лимфы трупа. Аккуратный разрез прочертил запястье погибшего, и Крис заставила себя не отворачиваться. Шелд прижал пальцы к разрезу, а орита с облегчением уставилась на кристалл.

— Что-то есть! — обрадовалась она.

— Да. Я вижу, — безразлично отозвался куратор.

В слюде возникло призрачное изображение сапог, грубых и высоких. Такие носят садовники или рыбаки. Мозолистые руки с обгрызенными ногтями. Кристина всматривалась, затаив дыхание и забыв о трупе на постели. Таинство оживления чужих воспоминаний завораживало и будоражило кровь. И хоть она знала о том, как это происходит, снова не смогла удержаться от изумления.

— Стоп! — в слюде застыло лицо убийцы: пожилой мужчина, лицо обезображено кривым рубцом. Грубые ладони, обхватывающие голову спящего и резко дергающие… — Есть отпечаток!

Куратор поднялся и глубоко вздохнул, откинув голову.

— Шелд… С тобой все в порядке?

— Да.

Крис осторожно сложила экран в футляр.

— Можно я сделаю записи на улице? Здесь дышать нечем.

— Окна закрыты, — тихо сказал Шелд. — Да. Идем.

Законников было уже несколько, они стояли за оградой, зная, что присутствие людей может сбить эмпата со следа.

— Нашли что-нибудь?

— Отпечаток! — Крис слегка улыбнулась. — Полноценный.

Бородатый служитель закона присвистнул.

— Ого, что, и личико засветилось? Повезло. Мы боялись, что бедняга так и не проснулся прежде чем уйти к праотцам.

— Порой можно увидеть след даже того, что не запомнила жертва, — Крис чуть улыбнулась. — Наша память хранит гораздо больше информации, чем мы осознаем.

— Приятно встретить такую умную и красивую девушку, — законник подмигнул Крис. Он явно был не против пообщаться с оритой, но присутствие молчаливого Шелда его останавливало. — Вы новенькая? Я бы вас запомнил, — он перевел взгляд на куратора. — Расскажете, что там произошло, господин дознаватель?

Шелд молча вытер пальцы влажной салфеткой, выкинул ее и надел черные перчатки.

— Слайды и опись вам передадут в установленном порядке, — негромко сказал он и пошел по дорожке к выходу. Крис напоследок улыбнулась доброжелательному законнику и торопливо двинулась следом.

По дороге к хранилищу куратор молчал, лишь вертел на пальце свое кольцо. Кристина тоже не лезла с разговорами.

…Тонкое тело скользнуло в приоткрытую дверь, и Милинда залезла ко мне под одеяло, завозилась, сворачиваясь.

— Мили, если тебя у меня застанут, отец будет ругаться, — сонно пробормотал я, не открывая глаз. Но все же повернулся, прижимая к себе дрожащее девичье тело.

— Я не могу без тебя уснуть, — прошептала она.

— Мили, тебе скоро пятнадцать, а ты ведешь себя, как ребенок, — я зевнул ей в макушку.

— Мне с тобой лучше спится, — ее голос тоже стал сонным, она снова поерзала. — А утром сбегу к себе, только разбуди меня, хорошо?

— Спи уже, — буркнул я. — Мне вставать рано… И если будешь крутиться, я тебя на пол сброшу.

— Кай, не забрасывай на меня ноги! — шепотом возмутилась она.

— Моя кровать, что хочу, то и делаю, — отрезал я. — Все. Спи.

Мили помолчала.

— Кай.

Тишина.

— Кай, слышишь? Прекрати притворяться, ты не мог так быстро уснуть!

— Мили, я тебя сейчас выгоню.

— Кай, как думаешь, что мне надеть на праздник? Платье с розами, или то, голубое?

— Понятия не имею.

— Ну, скажи, тебе что, трудно? Тебе какое больше нравится?

— Голубое.

— Ну вот, видишь, — Милинда перевернулась, уткнулась носом мне шею. — А как ты считаешь…

— Милинда, я сплю.

— Кай, а где…

Я столкнул Мили на пол, перевернулся на другой бок и захрапел. И тут же получил удар подушкой по голове.

— Ах ты зараза! — Мили хихикала, сидя на кровати, в свете луны ее белая ночная сорочка светилась, словно призрачная, очерчивая контуры тела.

Я перевернулся на живот и обнял подушку.

— Кай, ну не спи!

Сделал вид, что не слышу, и даже не повернулся, когда Мили снова залезла под одеяло и закинула на меня руку и ногу.

— Ну и ладно… — пробурчала она. — Соня…

Лето

Кай

Утро как всегда серое, мутное, в клочьях тумана, цепляющегося за растения, и с мокрой травой. Рассвет только-только окрасил мир бежевым цветом, стирая ночную черно-желтую палитру мрака и фонарей. Но в мягком свете зари и белесости тумана все казалось смазанным, приглушенным.

Тихим.

Вышел в сад, постоял босыми ногами на сырой земле, ежась от холода. Вздохнул и начал разминку, успокаивая дыхание и контролируя движения. Наклон, поворот, вдох — выдох. Выпад, бросок, вдох — выдох. Удар, разворот, вдох — выдох… Мышцы напряжены и растянуты до предела, до ноющей сладкой боли. Кости почти трещат от нагрузки и неестественных, вывернутых поз и собственного веса. Сознание очищается и дурные сны покидают голову.

Черви грызут. Но не сильно. Пока не сильно.

Наклон, поворот, вдох — выдох.

— А что вы делаете? На танец похоже.

С трудом сдержался от желания свернуть кое-кому шею. Вышел из позы, встряхнул руки, ставшие легкими, и только после этого повернулся. Девчонка попятилась, увидев мое лицо — наверное, оно было не слишком приветливым.

— Первое правило — не лезть, когда тебя не просят, — негромко сказал я, делая к ней шаг. Она посмотрела на лезвия, зажатые в моих руках, и снова попятилась. Синие волосы казались слишком яркими и цветными в этом туманом бежевом мире.

— Второе правило — не лезть, когда я тренируюсь.

Шаг.

— Третье правило — сделать так, чтобы я вообще тебя не видел.

Шаг.

— Четвертое…

— Хватит! — она зажмурилась, сжав кулачки, и тут же распахнула глаза, повторила яростно: — Хватит! Я уже поняла! Простите!

Шаг.

— Четвертое правило — никогда меня не перебивать.

Она споткнулась о порог и свалилась. Резко перевернулась, скатилась и быстро распрямилась, словно пружина. Снова сжала кулаки, чуть выставив вперед ногу, чтобы удержать равновесие во время удара. И кулаки держит правильно, по-мужски, не как девчонка. Явно приходилось защищаться. Причем недавно: костяшки сбиты. И смотрела так грозно, и впрямь — валькирия… если бы не кашель, который вдруг согнул девчонку, и она мигом растеряла весь свой боевой вид.

Я отступил, мрачно ожидая, когда она откашляется.

— Одевайся и иди в дом, покажу, где что лежит. Я скоро уйду.

— Вы не боитесь, что я вас обворую и сбегу? — хрипло протянула она за спиной.

— А ты обворуешь? — бросил через плечо.

Она помялась.

— Нет. Но кто ж на слово верит? Доказательства же нужны. Бумажки всякие… А у меня нету, — она произнесла это с вызовом, словно ожидая, что я тотчас потребую эти самые бумажки. Которых нету.

— Я тебе верю, — хмыкнул я и пошел к дому. Она догнала, пристроилась сзади — на узкой дорожке сада по-другому никак. Всей кожей чувствовал ее взгляд, прожигающий мою голую спину и узоры на ней. Но от вопросов синевласка удержалась, молодец.

И уже в доме все-таки спросила, рассматривая серебряную цаплю.

— Как же вы мне верите… Вы же меня совсем не знаете… Нельзя же так…

— Я знаю о тебе достаточно, Лилия.

Она фыркнула насмешливо и закатила глаза, показывая, что она думает о моей самоуверенности. Я не люблю демонстраций, слишком театрально и пафосно на мой взгляд. Но иногда они необходимы. Тронул пальцами ее кожу на шее, там, где бьется пульс.

— Сирота. Родом из летнего протектората, связь с ним… Приют для беспризорников. Убегала… Шесть раз. Ловили. Выпустили год назад. Побираешься… После смерти родителей? Да… Пожар. Одна осталась…

Она отпрыгнула, прижалась спиной к стене, дрожа так, словно увидела призрака. В медовых глазах плескался откровенный ужас.

— Вы… вы…

— Дознаватель, — любезно подсказал я. — Эмпат. Ты ведь знаешь, что означает это слово?

— О, богиня жизни и спасительница душ, защити и помилуй, — торопливо пробормотала девчонка, скрещивая пальцы. — Вы читаете мои мысли?

— Я улавливаю эфир твоих образов. Чувствую эманации. Настроение. Если захочу, то смогу увидеть все, чем ты занималась в ближайшие десять лет, ведь ты понятия не имеешь, что такое экранирование или сферозащита. Так что да, я уверен, ты не станешь у меня воровать.

Пошел в душ, бросив быстрый взгляд на хронометр.

— И если решишь уйти, захлопни дверь. Я не расстроюсь.

В доме горел свет, и я постоял, раздумывая, не ошибся ли адресом. Конечно, не ошибся, просто снова забыл о девчонке. Все-таки, наши воспоминания живут своей собственной жизнью. Когда хочешь что-то забыть, хочешь до отчаяния, до темноты, до червей, грызущих голову, это оживает снова и снова, врывается в твою реальность, заменяя собой повседневность. А сама реальность стирается, исчезает и становится несущественной.

Вот и я снова забыл о реальности.

И о девчонке с синими волосами.

Постоял и пошел вдоль ограды, обходя дом, в окнах которого гостеприимно горел свет. И даже пахло по-другому, чем-то живым. Не уверен, что мне это нравится. Торец дома упирается в стену соседского сада и увит виноградом. Я подтянулся, схватился рукой между двумя шипами, укрытыми тьмой, поставил ногу в углубление, невидимое для непосвященных. Перемахнул через ограду и спрыгнул в глубине сада. Прошел под низко нависшими ветвями деревьев и встал у окна, рассматривая дивную картину.

«Валькирия» в тех же штанах, закатанных до худых острых коленок, той же зеленой кофте, открывающей живот, стоит у камина, выгребая золу и громко напевая какую-то песенку без смысла и рифмы. Мой дом, привыкший к тишине и покою, морщится от недоумения и презрительного осуждения, косится циферблатами хронометров и возмущенно трясет занавесками, требуя удалить источник шума.

В целом я с ним согласен.

Приоткрыл дверь террасы, тихо прошел сквозь спальню и встал за спиной Лили, рассматривая позвонки ее хребта, выпирающие, когда она наклонялась.

— … Твои руки, твои губы, снова-снова… — напевала девчонка, старательно орудуя в черном нутре камина. Слухом и голосом природа ее явно не наделила, зато упорством — вполне. — Губы-губы… Руки…

Она чихнула, не успев убрать голову, и черная сажа облаком взметнулась в камине.

— Дрянь ты, — обижено сообщила золе Лили и села на пол. Повернула голову. Ойкнула, увидев меня.

К вспотевшим волосам и лицу прилипла сажа, короткие волосы снова торчали иглами, делая девчонку похожей на дьяволенка.

— Мыли-мыли трубочиста, чисто-чисто… — пробормотал я.

— Чего? — не поняла она.

— Ничего.

Я пошел на кухню, надеясь, что она тихо уберется, пока я отвернулся. Но, кажется, я переоценил понятливость «валькирии».

— А я не слышала, как вы вошли, — она уселась на стул возле стола. — Хотя я всегда все слышу. У меня слух, как у кошки! И бегаю я быстро. Всегда успевала услышать и убежать. А вас вот не услышала. Вы через террасу вошли?

Удивительная логика. Непостижимая.

— А я все убрала! А камин вот не успела… Золу можно под розы закопать, это удобрение, я знаю. Полезно цветочкам. И сами розы надо обрезать, только нужен крепкий нож, а я…

— Не надо, — оборвал я.

— Чего?

— Что. Сад не трогай. Ничего не обрезай. Убрала — хорошо. Свободна, — я выдавил это, не поворачиваясь и не желая видеть испачканное сажей лицо и синие волосы.

Лили помолчала. И так же молча соскользнула со стула и зашуршала в коридоре, видимо, натягивала свою куртку. Я вздохнул с облегчением, желая, чтобы она скорее убралась. Дверь тихо хлопнула, а я закрыл глаза. Подышал, успокаиваясь. Старый дом тоже вздохнул, погружаясь в привычную тишину и покой.

Я распахнул дверцу холодильного шкафа, в поисках льда для виски. И остановился, рассматривая содержимое полок. Все на свои местах, нетронуто. Зрительная память у меня идеальная, да и с логикой все в порядке. Только молока в бутылке стало меньше, но сдается мне, кормила она не себя, а Мрака. Глянул на стеклянную дверцу навесного шкафа, внутри которого стояло блюдо с печеньем. На стекле отпечаток девичьей ладошки, но готов поклясться, что все печенья на месте.

Со злостью хлопнул дверцей, так что она жалобно звякнула, и пошел в сад, туда, где стоял домик прислуги. В дверь постучал и отошел, облокотился о деревянный столбик, поддерживающий навес над порогом.

Девчонка вышла бочком, так же, как ее проклятый кот.

— Что-то не так? — испугалась она. — Я золу не убрала, потому что вы же сказали… А я подумала, надо уйти… я уберу сейчас, если вы думаете, что я бросила, а я не бросила, я потому что…

— Почему ты не поела? — смотрю в сад, не желая поворачиваться. Девчонка меня раздражает, и это… раздражает!

— Так вы же не сказали…

— Мрак тебя забери! — я все-таки обернулся, почти с ненавистью глянул в ее испуганное лицо. Лили попятилась и инстинктивно сжала кулаки. Глубоко вздохнул, приходя в себя. — Идем.

Она послушно потрусила следом, даже не взяв куртку. В доме я кивнул на дверь кухни.

— Ты сейчас достанешь и разогреешь все, что хочешь, или все, что найдешь в холодильном шкафу. Поняла? И будешь есть каждый день, не спрашивая у меня разрешения. Если там есть еда, значит, ее можно есть. Ясно тебе?

Она кивнула так же испуганно. Я отвернулся и ушел в душ, на ходу раздеваясь. Ледяные струи чередуются с горячими, успокаивая сознание и усмиряя злость. Вышел почти спокойным, сел на стул напротив Лили. Она умылась, личико чистое, даже волосы приглажены и пушатся синими кончиками. На столе расставлены блюда с едой — похоже, сюда переместилось все содержимое холодильного шкафа. Две тарелки: для меня и для нее. И на каждой вилка и одна салфетка.

Изысканный легкий ужин в респектабельном доме достопочтимого и благородного господина и его милого семейства. Не хватает розочки в хрустальной узкой вазе.

— Я не голоден, — бросил холодно и плеснул в стакан виски. — Ешь.

Приказывать дважды не пришлось, хотя и вспыхнула обиженно, но ложкой заработала споро, все так же закрывая еду локтями. Вытерла рот ладонью, смутилась и промокнула салфеткой. Чинно так. Покосилась на блюдо с печеньем. Я забрал стакан и ушел в гостиную, сел на ковер напротив черного нутра камина. Кот вылез из какого-то своего укрытия, уселся рядом в ожидании вечернего представления.

Тощая фигура метнулась передо мной и торопливо принялась убирать золу.

— Иди ешь, — грубо сказал я. — И Мрака покорми. Мясом.

Лили постояла, раздумывая, но ушла. Я закатал рукава, почистил камин, аккуратно вымыл пол рядом. Принес дрова из пристройки за домом, сложил горкой и зажег. Чудовища вылезли из-за древесных поленьев, запрыгали красноглазыми угольками. Пока маленькие, даже забавные, но когда огонь разгорится, они вырастут и оскалятся уже по-настоящему, начнут выть в каминной трубе и биться в стеклянную заслонку, пытаясь выбраться.

На кухне тихонько журчала вода и звенела посуда. Потом все стихло, и на досках пола застыли голые девичьи ноги.

— Я там убрала… — неуверенно потопталась Лили. Повздыхала, поняв, что я не отвечаю, и пошла к двери.

— Я деньги оставлю, — негромко сказал я, не отводя взгляда от хохочущей в камине морды. — Купишь завтра продукты. И какую-нибудь одежду себе. Еще мыло и шампуни, какие захочешь, но мои больше не бери.

Босые ноги снова приблизились, я видел их краешком глаза.

— Спасибо… но… я не понимаю!

Все-таки пришлось повернуть голову. Она стояла, сжав ладони и закусив губу. Теперь понятно, почему они у нее такие обкусанные.

— Не понимаю, чего вы от меня хотите! Зачем взяли в дом, кормите, одежду… вот. Деньги там… Что вам от меня нужно?

На бледном лице написано такое отчаяние, что стало смешно. Я и рассмеялся. Действительно, что?

— Можешь считать последним отголоском давно подохшей совести, — хмыкнул я.

— Чего? Я не понимаю… вы непонятный.

Я снова рассмеялся. Забавная девочка с синими волосами.

— Мне ничего от тебя не надо, Лили. Совсем. И если завтра ты исчезнешь вместе с котом, я вряд ли это замечу.

— Вы врете, — тихо, но убежденно выдохнула она. И опустилась коленками на доски пола, словно не решаясь сесть на ковер. — Вы все врете, что не заметите и что вам все равно! Я чувствую. Я не как вы, этот… эмпант, но я чувствую!

— Ну да, хваленая чуйка валькирии, — пробормотал я, отпивая виски. — Наслышан.

— Вы издеваетесь… — она снова закусила губу. — Я не глупая. Хоть и не понимаю иногда ваших слов, но я не глупая!

Я не ответил, позволяя ей самой разбираться с собственным самомнением. Ни тешить его, ни принижать я не собирался. Худые коленки подползли ближе.

— А это больно… пить янтарь? — шепотом спросила она. — Я слышала, что больно. И что таких, как вы, нельзя убить. Вы бессмертный, да? А зачем вы с моста прыгали?

Чудовище в камине хохотало, рассыпаясь красными искрами и ударяя пятью огненными хвостами. Оно было грациозное и гибкое, выгибалось на обугленном дереве, меняя свои обличья, но оставаясь каждый раз собой. Чудовища тоже бывают красивыми. Мне ли не знать.

— А вы сейчас слышите, что я думаю? — коленки еще ближе, уже на границе с ковром. Слишком близко.

— Да. Ты думаешь, как подобраться ко мне поближе, залезть сверху и хорошенько потрахаться.

— Да я ничего такого не думала! — Лили вскочила и отпрыгнула на добрых полметра, метнулась к двери. Я улыбнулся. Зря, потому что она остановилась и с подозрением уставилась мне в лицо. — Вы обманываете! Врете! Опять! Зачем? Вы… чтобы я испугалась и ушла, да? Не хотите разговаривать? Ну и ладно. Можно было просто сказать!

Девчонка гневно расправила плечи и выскочила из комнаты, что-то сказав коту. Дверь за ней закрылась.

— Неглупая. Да.

Чудовище в камине задумчиво кивнуло.

… — Мили, ну куда ты меня тащишь? И развяжи мне глаза!

— Это будет сюрприз. Кай, не ной, тебе понравится.

— Мне уже не нравится! Ты знаешь, что я не люблю сюрпризы!

— Зануда, — Милинда хохочет, продолжая крепко держать меня за руку и вести за собой. Тугая плотная повязка закрывает половину лица, и я не вижу ничего совершенно, мой мир сузился до теплой сухой ладони Милли, ее легкого дыхания и уверенных шагов. И все же я ощущаю, что становится темнее и улавливаю запах навоза и сена.

— Конюшня? — догадываюсь я.

— Тсс, какой ты нетерпеливый, — я поднимаю руку, чтобы снять повязку, и получаю удар по ладони. Сильный, и нанесен он явно не рукой. Хлыстом.

— Точно, конюшня, — хмыкаю я.

— Кай, не трогай повязку! — приказывает Мили и снова шлепает меня по ладони. На миг прижимается ко мне и шепчет в губы — А то я тебя отхлещу по-настоящему…

И тут же смеется, отстраняется, а я замираю, сжимая ладони, и почти хочу дотронуться до лица. Настороженно вслушиваюсь в ее шаги, которые то приближаются, то удаляются, тихое шуршание, а потом… легкий поцелуй в щеку, и повязка исчезает.

— С днем рождения, Кай.

— Мне исполнилось шестнадцать неделю назад, — ворчу я, отчаянно моргая и пытаясь привыкнуть к полумраку, который после темноты кажется слишком ярким.

— Неделю назад я была в академии, — улыбается Мили, — но ты ведь не думал, что я не поздравлю тебя?

— Вот это да, — мои глаза, наконец, все увидели.

Лошадь была черная и блестящая, словно елочная игрушка. Настолько красивая, что казалась ненастоящей, глянцевой, выточенной из черного дерева и вскрытой лаком. Чистокровная пустынная кобылица.

— Нравится? — Мили возникла за спиной, пока я пялился на это чудо, стоящее в деннике.

— Откуда она?

— Господин Верон привез ночью.

Я смотрю на покрасневшую Милинду, а потом хватаю ее и начинаю кружить по тесному пространству конюшни.

— Кай, прекрати! Ненормальный! — она хохочет и отбивается, но не настолько решительно, чтобы я поверил. А потом смотрит проказливо, и синие глаза лучатся озорством.

— Прокатимся?

— Нам влетит, — я счастливо улыбаюсь, а Мили уже хватает сбрую.

— Конечно, влетит, — соглашается она. — Так что надо насладиться как следует!

Словно два заговорщика, мы запрягаем вороную красавицу, которая лишь снисходительно косится на нас. Стараясь не хихикать и не шуметь, мы тихо выводим лошадь из денника и направляемся к полям. И уже за оградой я залезаю в седло и помогаю забраться Милинде, усаживаю ее перед собой.

— Ах, я почти принцесса из старой сказки! — шепчет Мили.

— Ты все еще читаешь их? — я насмешничаю, но улыбаюсь, глубоко втягивая воздух цветущей сирени. Здесь ее много, целые сады крупной, развесистой, всех цветов и оттенков, от бело-розовой, до чернильно-черной. И от густого, сладкого аромата, от бархата ночи и трелей сверчков кружится голова, и внутри все замирает в предвкушении счастья. Я дергаю поводья, пуская лошадь рысью. Надо отъехать подальше от поместья, молясь, чтобы конюший не наведался в свою вотчину, а после, на кромке пахнувшего землей и молодой травой поля, можно уже и в галоп.

— Это очень поучительные старые сказки, — Мили откидывается спиной мне на грудь. — И зачем мне их читать, я давно все знаю наизусть. Знаешь, какая моя любимая?

— Ой, конечно знаю, — я оглядываюсь, желая убедиться, что конюх не несется за нами с дробовиком наперевес. — Про мальчика с замерзшим сердцем. Ты мне ее сто раз рассказывала.

— А вот и не угадал! У меня другая любимая!

— Ну вот, а я-то надеялся…

Милинда расхохоталась так, что взлетела с ветки какая-та пичуга, и я торопливо закрыл девушке рот ладонью.

— Сдурела так орать? Тише.

— Мы уже далеко. Ну же, Кай! Я хочу скачки и дикости! Ну давай же! Ты ведь тоже этого хочешь…

Хочу. Я очень этого хочу.

Я дергаю поводья, ударяю по бокам лошади, и она срывается, словно черная фурия, грациозная, сильная, неуловимая, как сама ночь. Мы несемся между полем и озером, сливаясь с темнотой, ощущая себя частью этого мрака, этого волшебного мира, освещенного полной луной, нереально большой на всходе. Милинда уже не смеется, она молчит, но я слышу ее дыхание даже сквозь хрип лошади и трели птиц. Уже завтра мы снова разъедемся по академиям, но сейчас есть только эта песчинка времени, словно зависшая в стеклянной колбе песочных часов, не падая. И мне даже страшно дышать, чтобы не нарушить невесомое равновесие этой замершей по чьей-то прихоти крупинки песка. Или может, мне просто хочется поверить в чудо.

— Быстрее! — Мили не говорит, выдыхает, но я чувствую, и мы ускоряемся, ускоряемся, ускоряемся, и, кажется, еще миг — полетим…

И мы летим. Кубарем в овраг, перед которым резко затормозила вороная кобыла. Я не сразу понял, что произошло, лишь осознал себя лежащим на толстом слое прошлогодней листвы и мха. Лошадь фыркала уже где-то в отдалении, весьма непрозрачно объясняя, что она думает о таких наездниках. Я приподнялся, не понимая, как, свалившись с кобылы, все еще жив и даже, кажется, здоров.

— Милинда! Проклятье!

Я бросаюсь к ней, лихорадочно ощупываю тонкое девичье тело. В этом овраге гораздо темней, чем наверху, словно в самой бездне!

— Мили, скажи хоть что-нибудь! — я уже ору, прижимаю к ее горлу губы, не слыша за собственным током крови, долбящей в виски, совершенно ничего.

— Милинда! — я склоняюсь к ее лицу, пытаясь уловить дыхание, касаясь губами губ.

— Ты меня решил добить? — девушка отталкивает меня, и я, выдохнув, падаю рядом.

— Вот и покатались…

— Ага. Если эта проклятая кобыла сбежит, нас убьют. Много раз и с особой жестокостью.

— Мили, ты ничего не повредила? — глаза уже привыкли к темноте, и теперь я вижу растрепанную девушку, сидящую на листьях. Она хмыкает. Еще раз. А потом начинает хохотать, как помешанная.

— Кай… — Мили почти стонет, не силах остановиться. — Это просто… невероятно… совершенно… Один случай на миллион… С лошади… Вдвоем… ночью… и — ничего!!!

Я смотрю на нее, осознаю, и тоже начинаю смеяться, уже хватаясь за живот, но не в силах остановиться. Действительно ведь, один случай на миллион.

— Мы с тобой счастливчики… Ой, я не могу…

Она подползает ближе, утыкается лицом мне в плечо, пытаясь сдержать приступ безумного смеха. Смотрим друг на друга… и новый взрыв хохота.

— Кай…

— Мили!!!

— Кай!

Ее лицо так близко, и я прижимаюсь к ее губам. Просто прижимаюсь, потому что это часть смеха, часть этой ночи, часть волшебства. Губы Мили открываются, впуская меня, податливый язык встречается с моим, трогает… Песчинка времени качается в узком горлышке песочных часов, не падая.

— Ты с ума сошел? — она отпихивает меня и вскакивает на ноги. И начинает быстро карабкаться верх по склону. А я все так же сижу на земле, глядя на ее силуэт, освещенный луной.

— Ты там до утра сидеть собираешься? — в голосе Милинды появилась какая-то новая нотка, но я пока не могу разобрать какая. — Пора возвращаться, Кай.

Песчинка все-таки упала на дно, к тысяче своих сестер, безликих и беспощадных.

Возвращаемся мы молча, словно выплеснули в том овраге все слова.

— И какая же твоя любимая сказка? — уже возле конюшен вспоминаю я. Спрашиваю, не глядя и без интереса, просто чтобы разрушить неловкость.

— Красавица и чудовище, — Милинда бросает это резко и уходит. А я до утра ловлю в полях проклятую черную кобылу…

Осень

Кристина

Вечером она решила хоть немного подрезать кусты, разросшиеся так, что по дорожке нельзя было пройти, не зацепившись. Благо, в начале осени световой день еще длинный, и до темноты Крис надеялась управиться. Она нашла в кладовке садовый нож, надела старые джинсы и майку, завязала волосы в хвост и вышла из дома. И уже через десять песчинок поняла, что нож безнадежно тупой, а ветви кустарников поразительно живучи.

Она поднялась, отряхнула коленки.

— Что ж, а вот и повод, — пробормотала Крис и решительно направилась к выходу. Прошла вдоль забора и нажала кнопку на двери соседа. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.

Орин вышел и посмотрел на девушку без улыбки.

— Добрый вечер, — Кристина постаралась выглядеть приветливо, хотя сосед вызывал внутри чувство схожее с тем, что возникает от скрипа ржавого колеса. — Простите, господин Дартер, у вас не найдутся садовые ножницы? Я пытаюсь привести дорожку в порядок, но мой нож совершенно ржавый…

Он смотрел на нее, не мигая, в серых глазах ни намека на доброжелательность.

— Мне кажется, вам лучше нанять садовника, госпожа Дирхойт, — бросил он.

— А мне кажется, что вы мне грубите! — она не сдержалась, вся ее напускная приветливость слетела в мгновение ока. Орин едва заметно усмехнулся. Похоже, он понимал, насколько раздражает девушку, и получал от этого удовольствие. Он медленно осмотрел ее с ног до головы, и Крис почувствовала, что покраснела. И разозлилась еще больше.

Она развернулась и, не прощаясь, пошла к своей двери.

— Я принесу вам ножницы, — донесся сзади насмешливый голос.

— Знаете, я, пожалуй, последую вашему совету, — бросила девушка через плечо, — и найму садовника! Благодарю!

— Не стоит.

Она толкнула свою дверь, так и не обернувшись. Раздумывая над позой своего соседа. Он стоял, загораживая вход так, что ей не было видно ничего за его спиной. И дверь приоткрыл лишь слегка, не позволяя соседке заглянуть в свой сад.

Кристина размышляла над этим и вечером, сидя на подоконнике темной гостиной. Сад погрузился во тьму, и окно соседа было плотно зашторено, но сквозь ткань проникали желтые лучики, говоря, что хозяин дома. И от того Крис чуть не свалилась с окна, когда увидела темную мужскую фигуру, быстро пересекшую дорожку сада и растворившуюся во мраке улицы.

— И куда же вы направились ночью, господин дознаватель, — чуть слышно прошептала Кристина, не сводя глаз с безмолвного сада.

С Хантером они не виделись после того ужина у нее дома, и Крис это радовало. Она производила опись по следу, а сама размышляла, что делать дальше. Шелд пил кофе, просматривая кристаллы и делая какие-то пометки.

— Не нашли убийцу Хрюса? — спросила Крис, поднимая голову.

— Понятия не имею, — чуть рассеянно отозвался куратор. — Мы свою работу выполнили.

— И что, не интересно, кто и за что его убил? — спросила девушка. Шелд поднял голову, и Кристина в очередной раз удивилась, какого насыщенного зеленого цвета у него глаза. Она отвела взгляд, смутившись, что так пристально рассматривает мужское лицо.

— Нет, не интересно, — равнодушно произнес он.

— Совсем? Даже в прошлом не возникало желания узнать, пригодился ли след, нашли ли виновных? Вы ведь уже давно в хранилище? Лет… десять?

Он откинулся в кресле.

— Даже больше. И нет, меня это не волновало и тогда.

— А других это волнует? — Кристина улыбнулась. — Просто любопытно, прости.

— Я не знаю, — его губы тоже изогнулись в легкой улыбке. — Никогда не спрашивал.

— Мне казалось, вы общаетесь, — Крис передвинула на столе слайды. — С Хантером. С господином Дартером. Вы, кажется, ровесники? Заканчивали один университет?

Она болтала, делала пометки в тетради, и всей кожей ощущала взгляд куратора. И от этого внимательного взгляда ей было не по себе.

«Не сходи с ума, Крис! — мысленно отдернула себя девушка. — Он просто смотрит! И все».

— Нет, мы не учились вместе, — Шелд поднялся, отошел к окну, потер рукой затекшую шею. — И познакомились уже в хранилище. Тебя кто-то из них беспокоит, Крис?

Девушка насторожилась. Куратор смотрел в окно, на парковые дорожки, и лица она не видела. «Вы все меня беспокоите, — хмуро подумала она. — Все трое».

— Я слышал, ты сняла дом рядом с Орином?

— Да.

— Хороший район, — задумчиво протянул Шелд. — Тихий.

— Ты тоже там живешь? — невинно поинтересовалась Крис.

— Нет.

Он вернулся к столу и снова погрузился в работу. А Кристина подумала, что было бы неплохо взять что-нибудь тяжелое и опустить на светловолосую голову куратора. И напряглась, когда он усмехнулся. Или это ей просто показалось?

Лето

Кай

В доме стало чисто. Действительно чисто и опрятно. Нигде ни соринки. Я как-то уронил ручку и полез под диван доставать, ожидая увидеть клубы пыли, но и там было почти стерильно. Еда регулярно появлялась, хотя я не очень это замечал. Порой на столе возникало блюдо с мясом, укрытое полотенцем, или на плите — овощное рагу. Иногда я ел. Чаще — нет. Кошачья миска стояла в одном месте, а не перемещалась по всему дому. И в ней тоже почти всегда что-то лежало. К счастью, этим присутствие девчонки и ограничивалось: теперь она знала, в какое время я могу вернуться, и торопилась убраться в свой садовый домик до моего появления. И тренировался я теперь на другой стороне сада.

В городе стало жарко. Отвратительно жарко, как бывает в каменном мешке, нагретом солнцем. Река иссыхала, измельчалась, оставляя на граните белые метки, словно флаги своего поражения. И сам гранит светлел, словно тоже выгорал под жадными лучами светила. Люди раздевались, обнажая белые тела и украшаясь яркими тряпками. И почему-то радовались солнцу, хотя в оковах душного города стало отвратительно мало воздуха. Меня все это злило и вызывало головную боль. На сухом граните не было отражений плывущих призрачных башен, и мне хотелось налить воды на парапет, чтобы они появились.

Сосед теперь выходил без зонта, но уже не кивал, все еще обижаясь на мою грубость. Люди порой мелочно обидчивы и могут копить глупую злобу, которая не стоит и песчинки уходящего времени. Порой мне хотелось тихонько ткнуть его лезвием, просто чтобы дать ему более весомый повод для искривления рожи.

Я знал, что жара не вечна, и скоро это закончится, но ждать было невыносимо. Обычно я стараюсь уехать на это время за перевал, туда, где холодные озера и ледяные пещеры с темным и скользким нутром, туда, где нет людей с их бесконечными мыслями, чувствами и желаниями, пробивающимися даже через мой защитный экран. Но этим летом уехать не удалось, слишком много инцидентов…

Говорят, что безумие обостряется весной, но это неправда. В жаре оно просто набухает чернотой, как жаба болотной водой, увеличивается пропорционально уходящей в глубину земли реке и сгораемому в легких воздуху.

Янтарь отравлял мое нутро, его было слишком много, и безумие жадно глотало его, показывая мне все новых и новых чудовищ: убийц, отморозков, двуногих тварей… Каждый — мое отражение, изломанные создания кривых миров и темных порождений бездны. А в городе нечем дышать и негде укрыться.

Ночью легче. Не намного. И только если не спать. Потому что в середине лета оживают воспоминания, те самые, что давно похоронены в склепе памяти, придавлены надгробными камнями и могильными плитами. И даже украшены увядшим венком, в надежде, что мертвое останется там, где ему положено, а не вылезет трясти передо мной истлевшими костями и полусгнившими образами. Но он лезло и трясло. И черви грызли…

… — Кай, передай мне солонку, — спина прямая, как у статуи богини в храме, глаза — холодные озера, заснеженные равнины, ледяные пустоши. Я делаю вид, что не слышу.

— Кай, подай солонку сестре! — отец отдергивает меня. С легкой руки Милинды это проклятое имечко заменило мое собственное. Мать смотрит с укоризной, а мне хочется заорать. И швырнуть проклятую солонку через весь стол, так, чтобы отвалилась фарфоровая крышечка и треснула пузатая узорная склянка. Но я молча пододвигаю и складываю руки на шелковой салфетке. Я не хочу смотреть на них, тех, кто сидит за столом, и снова упираюсь взглядом в свои ладони. Мили сидит напротив, и я чувствую ее взгляд.

— Милая, как твои успехи в музыке? — нежный заботливый голос, полный неподдельного интереса и участия. Это называется вести светскую беседу за ужином. Я все это ненавижу.

— Скоро выступление. Арис обещает мне турне по протекторатам, а потом выезд в сопредельные. А через год, когда мне исполнится восемнадцать, уже можно будет и в мировой тур отправиться… — звуки журчат, словно льдинки в высоком бокале для коктейля. Идеальные. Прозрачные. Обжигающе холодные.

— Прекрасно. Арис просто гений, какое счастье, что ты попала к нему. Наша семья так гордится тобой, Милинда…

— Арис — гений, ты права, мама, — ледяные пустоши глаз снова смотрят на меня. — Он признанный гений скрипки во всем мире, и это в его-то возрасте! Ему ведь всего тридцать… Он великолепен.

— Милая, надеюсь, ты не влюблена в своего преподавателя? — нежный, чуть укоризненный смех. Понимающий и не осуждающий. Я поднимаю глаза, встречаю взгляд Милинды. Она улыбается.

— Разве что совсем немного, мама… Он такой необычный. Все необычное так привлекательно, правда?

Я швырнул салфетку и встал, не обращая внимания на гневные возгласы и хрустальный смех.

Ушел на озеро, что лежало почти у кромки леса, на ходу разделся и с разбега нырнул в холодную воду. Здесь никогда никто не купался, потому что даже в жару озеро не нагревалось из-за подземных ледяных ключей. Да и ближайшее поместье в нескольких секторах от поместья родителей.

Вылез на плоский камень, что торчал почти на середине озера. Под водой их было множество, они образовывали запутанный подводный лабиринт, заполненный красными водорослями и мелкими любопытными рыбешками, что разлетались стайками от моих сильных рывков, иногда задевая скользкими плавниками мое тело. Или это было прикосновение водной растительности, не знаю…

Камень встретил меня теплой, нагретой на солнце поверхностью, и я растянулся на нем, бездумно рассматривая плывущие в небе облака.

Легкий плеск возвестил о приближении другого пловца, но оборачиваться я не стал, даже не сомневаясь, кого увижу. Лишь глаза закрыл. Я всегда чувствовал ее приближение. Нутром. Словно внутри меня что-то менялось, планеты и звезды моего мироздания начинали вращаться в другую сторону, и это наполняло меня одновременно и болью, и трепетом.

Мокрая ладонь коснулась моей щеки и оставила след.

— Кай, ты снова злишься? Мне не нравится, когда ты такой. Слышишь меня?

— А мне плевать, что тебе нравится, а что нет, Мили, — не открывая глаз, сообщил я.

— Ты стал таким злым… — в хрустальном голосе легкая задумчивость. Она легла рядом на живот, касаясь меня мокрым бедром. Странно, но даже с закрытыми глазами я чувствовал ее. — Папа тобой недоволен.

— Он всегда мною недоволен, — я все же посмотрел на нее. Милинда опиралась на локти, нависая надо мной, с мокрых волос капала вода мне на шею и губы. Ее глаза в веере мокрых черных ресниц казались еще ярче, словно вобрали в себя всю небесную синь и лазурь.

— Тебе придется вернуться в академию, Кай. Ты же понимаешь. Да, у тебя нет желания заниматься финансами, но у тебя есть обязательства перед семьей. Ты меня слушаешь?

Я приоткрыл губы, чтобы поймать холодную каплю с ее волос.

— Родители послали тебя ко мне парламентером? — усмехнулся, слизав влагу. — Неужели?

— Отец иногда излишне строг… — Мили вздохнула. — Но… с тобой непросто, Кай. А ты должен…

— Прекрати! Я знаю, насколько сильно всем «должен»! — перевернулся, отодвигаясь от нее, не желая смотреть в бесконечную синеву ее глаз, потому что каждый раз я терял в ней себя. Словно попадал в безбрежный океан, из которого мне уже не выбраться.

— Кай, я понимаю, — Милинда вздохнула и осторожно положила ладонь мне на спину. Провела пальчиком по позвонкам. — Природа наделила тебя воображением и талантом, из тебя вышел бы прекрасный художник. Или писатель. Но…

— Но семье нужен финансист, — закончил я. Посмотрел через плечо. — Мили, ты залезла в холодную воду, которую терпеть не можешь, чтобы поговорить о моем будущем? Что тебе надо?

— Снова грубишь, — она надула губы и отвела волосы, прилипшие к шее. Мокрое черное белье не скрывало точеную фигурку, и я снова отвернулся. — Кай, ты ведь знаешь, как я люблю тебя, — она прислонилась к моей спине, обхватила тонкими руками. — Ведь ты мой единственный любимый… брат…

Легкая насмешка не ускользнула от моего слуха. Или скорее интуиции. Но я лишь повел плечом, вяло пытаясь сбросить ее руки.

— Ну не будь таким букой… Ну что с тобой?

Я вырвался, встал на камне, прищурившись и глядя на нее сверху вниз.

— Тебе объяснить, что со мной, сестричка?

Милинда положила руку мне на бедро и тоже встала.

— Скользко, — она слегка улыбнулась. — Кай, пойми, я хочу помочь тебе. Но ты закрываешься, никого к себе не подпускаешь, рычишь, словно бешеный пес… с тобой стало трудно…

— Ну, ты ведь нашла того, с кем легко. Вот и радуйся.

— Ты ревнуешь? — Мили улыбалась, рассматривая меня. А потом рассмеялась и толкнула в грудь, так что я не удержал равновесия и рухнул в воду, подняв тучу брызг и чудом не приложившись головой о камень. Вынырнул, отплевываясь, мотая головой и шипя сквозь зубы. Милинда сидела на краю камня, беззаботно болтая ногами. Я дернул ее за стопу, правда, аккуратно, придержав, чтобы не ударилась. Она тут же выплыла, откинула волосы и повисла на мне, обвив руками и ногами. В темной холодной воде она тоже казалась цветком, тонким и недосягаемым.

— Знаешь, иногда мне так хочется тебя убить, сестренка, — процедил я. Мили улыбалась, чувствуя мою дрожь, мои руки, что лихорадочно прижимали ее к мокрому телу. Она знала, какую власть имеет надо мной и наслаждалась этим. Упивалась моей беспомощностью, моей дикой жаждой, от которой я сходил с ума.

— Но ты ведь не сделаешь этого, правда, Кай? — прошептала она.

Я задыхался, не в силах отвернуться от синих омутов ее глаз. В них даже не было моего отражения, в глазах Милинды всегда была лишь Милинда, только она…

Разжав руки и оттолкнувшись от меня, Мили быстро поплыла к берегу.

— Поиграем?..

Осень

Кристина

Вечером неожиданно появился сосед. Кристина даже опешила, открыв дверь и увидев его на пороге. Она многозначительно посмотрела на садовую дорожку, которую он пересек без спроса.

— Вам действительно стоит подстричь кусты, — без приветствия объявил он. — Пройти невозможно.

— А разве вас кто-то приглашал? — удивилась девушка.

— Я ненадолго.

— Да уж надеюсь.

Он неожиданно рассмеялся.

— Да, вежливость вам выдать забыли, госпожа Дирхойт.

— Как и вам, господин дознаватель. Так по какому поводу такое счастье видеть вас? — она сделала жест рукой, приглашая войти. Обернулась, войдя в гостиную, и напряглась, поняв, что совершенно не слышала шагов своего гостя за спиной, хотя он шел следом. Мрак их всех подери, их обучают что ли так ходить? Неслышно.

— Утром я разговаривал с Дартом Кастером, он сказал, что взяли домушника, промышляющего в нашем секторе. Высокий, в куртке с капюшоном. Не велики приметы, но, возможно, вы сможете в нем опознать того, кто залез в ваш сад?

— Сомнительно, — нахмурилась Крис. — Я ведь его видела лишь песчинку, да и то… — она вздохнула. — Мне уже начинает казаться, что вы были правы, и мне все привиделось.

— Я этого не говорил.

— Бросьте! — она с трудом удержалась от грубости. — У вас на лице было написано, что вы считаете меня свихнувшейся истеричкой.

— Я этого не говорил, — с нажимом повторил мужчина, сцепил руки за спиной. Крис мимолетно подумала, что ему очень идет синий свитер: серые глаза становятся голубыми. — И я не считал вас истеричкой. Напротив, — он пожал плечами, — вы заметили постороннего и бросились за ним. Это… смелый поступок.

— В ваших устах слово смелый звучит как глупый.

— Вы превратно понимаете мои слова, — он улыбнулся. — Полно, мне лень ругаться с вами. И, кстати, я принес вам ножницы. Хотите, подрежу кусты? Там нужно чуть больше силы, чем есть в ваших, несомненно, сильных руках.

— Снова издеваетесь?

— Нисколько.

Она с сомнением посмотрела в его невозмутимое лицо. Неужели господин сноб собственноручно будет обрезать колючий кустарник? Ну-ну. Кто ж откажется от удовольствия на это посмотреть?

— Почему бы и не сэкономить на садовнике, раз вы предлагаете, — отозвалась Крис.

На дорожке Орин закатал рукава, и она увидела пятна на внутренней стороне правой руки. Он заметил ее взгляд и чуть пожал плечами.

— Ожог, с детства, — и не удержался: — Не беспокойтесь, это не заразно.

Кристина фыркнула, наблюдая, как ловко он обрезает кустарник, легко сжимая тяжелые садовые ножницы. Если бы не ее неприязнь к этому человеку, она, пожалуй, даже залюбовалась бы его сильными и выверенными движениями и спокойным, сосредоточенным профилем в свете закатных лучей. Надо признать, что у высокомерного дознавателя получалось весьма неплохо. Крис присела на пороге.

— Шелд говорит, что у вас хороший понижающий фактор, слайды почти без погрешностей, — не отрываясь от работы, произнес мужчина.

— Да, я знаю. На эту должность строгий отбор. — Она помолчала и выпалила: — Скажите, а что случилось с прежними оритами Шелда? Я слышала, они… погибли?

Мужчина опустил руку с ножницами и посмотрел на нее удивленно. Темная прядь упала ему на лоб, и Кристина отвела глаза.

— Кто вам это сказал? Умерла предыдущая орита, госпожа Куир, но в этом нет ничего удивительно, ей было за шестьдесят. Шелд не любит работать с молодыми. Мы даже удивились, что он одобрил вашу кандидатуру.

— Но как же… — слегка растерялась девушка, — мне сказал архивариус… что погибло трое орит…

— Патрик немного не в себе, — Орин снова посмотрел на нее, — Шелд вас не предупреждал? Старик порой путает реальность и свои воспоминания. Или чужие. Он ведь бывший дознаватель, вы не знали? И ему порой мерещатся образы, которые он когда-то видел. Вот и чудятся везде маньяки и жертвы.

— Кошмар, — ужаснулась Крис.

— От безумия никто из нас не застрахован, — ножницы щелкнули, перекусывая ветку. — У янтаря есть побочные эффекты, и не каждый организм с ними справляется. Но этому не учат в университете, — еще один щелчок, и ветка падает на дорожку. — Янтарь дает возможность заглянуть в чужие воспоминания, но никто не знает, как потом от этих воспоминаний избавиться. Эмоциональное выгорание — лишь первая ступенька… — Щелчок. Ветка. Орин повернулся к девушке. — Так что не обращайте внимания на россказни старика. В них мало правды. Ветки я вынесу.

Кристина медленно выпрямилась.

— В глубине сада есть пристройка, мне кажется, я видела там садовые перчатки и какой-то инвентарь. Подождите, посмотрю, что можно найти.

Она ушла, потянула на себя дверцу и остановилась на пороге, досадуя, что не догадалась прихватить лампу.

— Тут должен быть выключатель.

Она подпрыгнула от тихого голоса за спиной и резко обернулась. Орин стоял почти вплотную, а она даже шороха не услышала.

— Забери вас мрак! — выругалась она. — Какого демона вы так подкрадываетесь?

— Я просто шел следом, — в серых глазах искреннее удивление. — Подумал, что стоит посмотреть какое-нибудь полотно, чтобы сложить ветки. — Мужчина обошел ее и безошибочно нашел кнопку. Тусклый свет осветил пристройку. Орин обернулся и приподнял в насмешке в бровь. — А вы умеете ругаться. С виду и не скажешь.

— Понять не могу, вы меня оскорбили или сделали комплимент? — засомневалась Крис.

— Несомненно, комплимент, — улыбнулся Орин. — А вот и то, что нам нужно…

Он потащил из груды инвентаря грабли, натянул перчатки, доходящие до самых локтей. Кристина насмешливо фыркнула.

— Поверить не могу, что вы вообще знаете, как выглядят грабли, — не удержалась она.

— У меня глубокие познания в самых различных областях, — он чуть склонил голову, словно наследный принц на великосветском приеме. Впрочем, он почти и есть наследный принц. Насколько Крис помнила, семья Дартеров была самой влиятельной в этих краях, и ее представители много веков входили в совет протекторатов. Интересно, как отреагировала его семья, узнав, что сын — эмпат?

— Давайте поторопимся, скоро стемнеет.

Вдвоем они собрали и вынесли ветки, сложив за оградой кучу. С утра уборщики унесут их с улицы.

— Что ж, не могу не предложить чашку кофе, — кивнула Крис. И добавила со смешком: — Из вас получился отличный садовник.

— Не откажусь.

В гостиной Кристина повернулась к гостю.

— Я лишь вымою руки, располагайтесь, — и ушла в ванную. Посмотрела в зеркало на свое раскрасневшееся лицо, торопливо пригладила волосы. — Вам кофе с корицей? — спросила она возвращаясь.

— Знаете, я, пожалуй, выпью его в другой раз, — Орин стоял в дверях и лишь вежливо улыбнулся на удивленный взгляд девушки. — Доброй ночи, Кристина.

И ушел.

Крис обернулась к большому настенному зеркалу.

— И что это было? — не поняла она.

Отражение не ответило.

Орин

Короткого промежутка времени, пока хозяйка мыла руки, хватило, чтобы найти ловушки. Нож под столом, хитро прилепленный липкой лентой. Клинок на раме картины в гостиной. Острое шило возле ножки дивана. Строительный молоток в углу. Наверняка, были и другие сюрпризы, но продолжать поиск он не стал. К тому же и вода в ванной перестала течь.

Занятно.

У него очень занятная соседка.

Собственно, эти минуты в ее доме, но без Кристины, и были тем, ради чего он вообще все это затеял. Обрезать ветки соседке… Орин насмешливо хмыкнул, закрывая двери собственного дома и проверяя сигнальные маячки.

Впрочем, время он провел неплохо. И соседка его снова развлекла.

Лето

Кай

Темнота наполнена горячим запахом камня и пыльных цветов. Лезвие дрожит в моих пальцах, не желая прятаться, напоминая о необходимости. Сегодня мне уже не остановиться, я это знаю и смиряюсь. Вру. Не смиряюсь, а радуюсь. Пожалуй, стоит сказать жаре спасибо, она заливает чернотой по самые виски, разрешая мне больше не притворяться. В безумии есть свои плюсы, например, отсутствие раскаяния, ведь так удобно оправдывать поступки собственным помешательством. Жаль, что я не сумасшедший. Но точно безумный.

… лето врывается в распахнутые окна ароматом роз. В этом году они особенно удались, весь сад красный от бархатных крупных бутонов, и запах висит в воздухе. Мы дышим им и пьем, словно нектар.

— Какой роскошный букет! Мили, это от Ариса? Ах, у него изысканный вкус.

В запахе роз тонкий аромат орхидей теряется, задавленный численным превосходством шипастых воительниц.

— Милинда, что это? Кольцо? Неужели… Ах, милая, поздравляю!!! Боги, какое счастье… Неужели правда? Он сделал тебе предложение? Ты станешь женой Ариса Тонаду! Кларисса, достань из погреба вино, то самое, двенадцатилетнее… Надо сказать папе… Какое счастье! Дай я тебя расцелую, милая…

Женский голос журчит и журчит, розы пахнут, и голова раскалывается…

Девушка светловолосая, но мне плевать. У нее жадные и умелые губы, неестественно красные. Мне нравится смотреть, как они двигаются, и как втягиваются щеки, удовлетворяя меня. Тактильных ощущений мало, я всегда смотрю. Сжимаю в кулак ее волосы и прижимаю лицо девушки к паху, не позволяя отстраниться. Держу, заставляя глотать. Мало… Мне снова мало. Я хочу боли и окидываю ее внимательным взглядом. Толкаю на разобранную кровать со сбившимися измятыми простынями. Я голодный, и мне мало.

— Я хочу связать тебя.

Она неуверенно кивает, наивно веря, что я спрашиваю разрешение. И наивно полагая, что мне нужно ее согласие. Мрак, откуда только они берутся, эти наивные? Но меня будоражит ее страх, прорастающий сквозь возбуждение, словно сорняк. Связываю ей руки за спиной, стягиваю мокрой полоской кожи, зная, что это больно. Кожа будет высыхать, впиваясь в запястья все сильнее и туже, почти вплавляясь до крови, до костей… и если не снять вовремя — можно остаться без ладоней. Ей не нравится, но она снова позволяет мне это делать. А я снова забыл ее имя. Я забываю его каждый раз, когда она его произносит, напоминая мне. И хоть я делаю вид, что помню, она мне не верит. И напоминает…

Надеется, что однажды я не забуду.

Я забуду. И имя, и ее, как только выйду за дверь. Ее должно волновать совсем другое, например, чтобы я не убил ее или снял ремни, но почему-то волнует это. Глупая.

Это не любовь, хотя ей так хочется верить, что то, что я делаю с ней, можно назвать этим словом. Она позволяет мне все, наивно оправдывая это чем-то романтичным и возвышенным. От подобной ереси хочется смеяться. Как можно в совершено скотском обладании женским телом, грубом и больном, найти хоть каплю романтики? Блондинке это каждый раз удается. Она просто чемпионка по оправдательным экзерцициям в мою честь. Я бы назвал ее дурой, если бы мне было до этого дело. Но мне плевать, я не помню ее имени и просто делаю с ней то, что хочу.

Мне просто нравится ее тело. Я хочу ее. Я не привык себе отказывать. И этого достаточно.

У нее хорошая кожа, нежная, гладкая, я покрываю ее поцелуями, вылизывая впадинки и косточки позвоночника. Это часть ей нравится. Мне тоже. Пока. Но мне быстро надоедает эта нежность, тьма беснуется, застилая глаза. Движения становятся резкими и грубыми, я хочу боли и стонов — они заглушают противный скрежет в моей голове. Дальше лишь бездна, с глубокими толчками внутри женского тела, с укусами, от которых на моих губах остается кровь. С ее глазами, затянутыми пеленой страха и наслаждения. Кажется, они карие. Или нет. Не помню, хотя смотрю ей в лицо. Целую. Целую, грубо вторгаясь в ее рот, посасываю язык и чувствую, как она извивается подо мной. То ли пытается освободиться, то ли прижаться сильнее, не знаю.

И мне плевать…

Теней двое, и они нападают одновременно. Мрак, зачем я приперся сюда? Ушел от блондинки, срезав ремни, и пошел через мост, на территорию осенних. Не самое лучшее место для ночных прогулок. Блондинка все-таки измотала меня, потому что отреагировал я недостаточно быстро, и нож разрезал мне кожу на боку. Больно. Почти достаточно, чтобы почувствовать себя живым. Разворачиваюсь и бью открытыми ладонями по ушам ближайшей тени. Отщепенцы слегка опешили: не ожидали, что я не свалюсь от первого же пореза. От моего хлопка у тени лопаются ушные перепонки, и глаза наливаются кровью от разорванных сосудов. Я вздыхаю и хмурюсь, недовольный собой. Плохо ударил. Недостаточно сильно.

Подпускаю их ближе и получаю дыру в бедре. На темных брюках крови не видно, я просто чувствую горячую и густую струю на ноге. И боль.

— Не режь шмотки, — шипит красноглазому подельнику. — Мой размерчик.

Я окидываю его придирчивым взглядом. Да, пожалуй, с глазомером у него порядок. А вот самомнения — переизбыток. Глубоко вздыхаю. Дальше — бездна. И два трупа на сухой истрескавшейся земле. Быстро стираю следы и память о себе. Законникам обычно плевать на такие «инциденты», но всегда может найтись не в меру ретивый. К тому же, это уже привычка.

— Жара, — бормочу я, зажимая дырку в боку. — Во всем виновата проклятая жара.

… аромат роз сменился лилиями. Конечно, на похороны принято приносить эти белые восковые бутоны, с желтыми тычинками и удушающим запахом. Я вдыхаю его и стараюсь не улыбаться.

— … Такая потеря для мира музыки… во цвете лет… ужасная трагедия… Мир будет помнить гениального маэстро… Невосполнимая потеря…

— … как это произошло?

— … напали ночью… Город стал опасен… мы все в опасности. Неважно, кто вы… смерть забирает лучших…

— … воткнули нож прямо в сердце… говорят, какой-то бродяга, он уже признался…

— … невосполнимая утрата…

Черные одежды, белые лица и дождь. Мир вернулся на круги своя, перестав мучить жарой и раскаленным гранитом города. В нем снова появился воздух и белесый туман, что так красиво лежал в низинах и белым саваном укрывал гроб великого музыканта Ариса Тонаду. И я пытался скрыть улыбку, глядя поверх черной ямы в сырой земле на Милинду. Она тоже смотрела мне в глаза, смотрела, не отрываясь, но меня уже не пугала ледяная пустошь ее глаз. Меня уже ничего не пугало. И она чувствовала это, как всегда чувствовала мое настроение, с самого детства, когда мы играли в свои игры на чердаке.

Ей казалось, что она сможет меня переиграть.

Но она выигрывала лишь тогда, когда я ей это позволял…

Осень

Кристина

— Шелд, а как зовут архивариуса? — Кристина отложила ручку и откинулась в кресле.

— Патрик Пирот.

Сердце подпрыгнуло и понеслось вскачь. Догадка, пришедшая в ее голову ночью после разговора с лордом Дартером, получила подтверждение. Пирот — фамилия дознавателя, собирающего улики по делу Марии Фрай. Кристина покосилась на молчаливого куратора, раздумывая, как сбежать в архив и поболтать со стариком. И словно подслушав ее мысли, Шелд положил ей на стол ящичек с кристаллами.

— Если пойдешь на нижний уровень, занеси архивариусу, я брал для пересмотра следов.

— Нашел совпадения? — без интереса, просто чтобы что-то спросить, сказала Крис.

— Нет.

Шелд снова сел в свое кресло и уткнулся носом в бумаги. Кристина пожала плечами. Ее куратор был не слишком разговорчив, хоть порой она ловила на себе его внимательный взгляд. Но вопросов, не относящихся к работе, он ей не задавал и о себе тоже не рассказывал. Хотя в целом вел себя с помощницей со спокойной доброжелательностью.

— Не задерживайся, — не поднимая головы попросил он. — Скоро прием гостей, ты мне понадобишься.

В холле возле высоких окон снова толпились посетители, прибывшие за воспоминаниями, кто-то ругался, что не верен список необходимых документов на память, кто-то сетовал, что не нашел достойный накопитель. Кто-то молчал, погрузившись в свои мысли. Такие обычно приходили за воспоминанием недавно почивших родственников, и этих гостей всегда можно было опознать по угрюмым лицам и взглядам внутрь себя.

Бог Смерти смотрел сверху насмешливо, лениво пытаясь добить свою крикливую жертву.

Крис быстро пересекла многолюдный зал и шагнула на каменную лестницу, ведущую вглубь хранилища. Здесь было тихо, высокие двери словно отсекали все мирское, и, ступая по холодным ступеням, Кристине действительно казалось, что она погружается в царство темноты и чего-то потустороннего. И потому, когда перед ней бесшумно возник архивариус, не удержалась и подпрыгнула. Сердце сделало внутри безумный скачок, и Крис сердито подумала, что она скоро заработает себе какую-нибудь сердечную болезнь от этих проклятых дознавателей! Что настоящих, что прошлых.

— Юная орита, — обрадовался старик. — Что привело вас ко мне?

Кристина отдала ему слайды и помялась, раздумывая, как завести беседу. Обвела взглядом ровные стеллажи.

— У вас здесь просто идеальный порядок, — решила начать с лести. — Удивительно, как вам это удается! И неужели вы помните, где что хранится? Дела, слайды, опись следов?

— А как же, помню, — архивариус стянул очки и полез за тряпочкой. — Все помню, память у меня идеальная! Поэтому и ценят так старого Патрика, за память!

— Что вы говорите! — Крис всплеснула руками, стараясь не морщиться от театральности этого жеста. — Что, вот прямо идеальная? Все помните? Даже события… мм… десятилетней давности?

— А как же, — старик улыбнулся, продемонстрировав отсутствие переднего зуба. Крис облокотилась о стол архивариуса, на котором тоже царил безупречный порядок.

— Как интересно. Знаете, я ведь в хранилище совсем недавно, здесь все удивляет, правда? Дознаватели, янтарь, эмпатия… Удивительно просто. Нам говорили, что процент нераскрытых преступлений очень мал, это так?

— Правильно говорили, — лысина блеснула под светом круглого светильника. — Сильный дознаватель всегда найдет след, по которому вытащит нужное воспоминание-улику.

— Но ведь бывает, что не находят? — Крис бросила быстрый взгляд на хронометр. — Редко, но бывает? Я слышала, что вы тоже бывший дознаватель? У вас было такое? Чтобы не нашли след? Совсем?

Старик замер, бархатная тряпочка застыла на стекле. Потом медленно надел окуляры и посмотрел на девушку. Глаза, увеличенные диоптриями, казались неестественными и от того — пугающими.

— Я был не очень сильным эмпатом, — пробормотал архивариус. — И даже с янтарем не мог как следует сосредоточиться… Да. Я не продвинулся дальше третьего уровня…

— Ну и что, — удивилась Крис, — третий уровень уже работает с убийствами.

— Да, я тоже… работал… недолго. Потом меня перевели… сюда.

— Вы не смогли найти следы в каком-то деле? — она уже предчувствовала ответ и придвинулась ближе, чтобы не упустить ни слова из тихой речи старика.

— Я нашел… но мне… не поверили…

— То есть как это? — опешила Кристина.

— Там была девушка, — пробормотал старик, снова сдирая с носа очки. — Красивая. Черные волосы и глаза… синие. — Кристина сжала зубы. — Я искал след, — голос старика затихал, словно угасающая свеча на ветру. — Я сказал им, кто это сделал. А они… не поверили…

Она приблизилась вплотную, вглядываясь в лицо архивариуса. И с удивлением понимая, что он не так уж и стар. На лице нет пигментных пятен и даже морщин немного. Блеклые глаза окружены белесыми ресницами, бесцветными, но длинными, как у девушки. Архивариусу не больше пятидесяти, просто его лысина, огромные очки и общая тщедушность создают обманчивый образ старого человека.

— Так кто это был? — ласково спросила Крис. — Кто убил ту девушку? С черными волосами?

— Это был он, — голос, словно шелест листвы, гонимой ветром по мостовой.

— Кто — он? — она склонилась еще ниже, уловив несвежее дыхание Патрика.

— Он, — архивариус поднял голову и ткнул пальцем в потолок. — Я сказал им, но они не поверили… смеялись…

— Кто это был? — Крис с трудом удержалась от желания схватить старика за балахон и хорошенько встряхнуть. — Кто убил Марию Фрай?

От произнесенного имени архивариус дернулся и быстро заморгал, словно ребенок, собирающийся заплакать.

— Кто?!

— Бог Смерти, — прошептал Патрик. — Это сделал Бог Смерти… я понял…

Кристина отшатнулась и устало прикрыла глаза. Лорд Дартер был прав: архивариус помешался и уже не отличает реальность от мира фантазий.

— Только он мог это сделать, только он… — бормотал старик, сжимая в ладонях свой балахон, отчего на ткани оставались заломы. — Только он… Другим не под силу…

Кристина развернулась и, не прощаясь, пошла к ступеням. Она задыхалась в этом царстве чужих воспоминаний и безумного старика и хотела скорее отсюда убраться.

Остаток дня Крис почти не запомнила. Шелд принимал вереницу гостей, рассматривал накопители, слайды темнели и наполнялись образами. Орита делала опись изображений, вносила данные и проверяла подлинность документов просителей. Обычная работа, за которой можно было укрыть собственные невеселые мысли и чувства. Еще одна ниточка оборвалась, и ей стоило придумать, что делать дальше.

Когда-то ей казалось, что стоит попасть в хранилище, и она мигом придумает, как найти убийцу сестры, почувствует его нюхом, как собака — тухлятину. Но вот она здесь, и у нее есть подозреваемые, но ни в ком из них она не ощущает преступника. Или ощущает во всех. А возможно, она и вовсе идет по ложному следу, ведь Мари могла назвать неверный возраст своего избранника.

И снова, уже в который раз, Крис пожалела, что в тот осенний день не спросила имя. Ну что ей стоило задать этот банальный вопрос? «Как зовут твоего ухажера, дорогая сестра?» Всего лишь имя, но убийца был бы найден уже тогда, десять лет назад…

Законники тогда приходили в их дом, разговаривали с мрачным отцом и заплаканной мамой, маленькую Кристину лишь вежливо попросили не путаться под ногами. Мама теребила край серой кофты с большими деревянными пуговицами и отвечала невпопад. Отец привычно цитировал писание, а Кристина злилась.

— Дознаватели найдут след, — пообещал, уходя, законник. Но Патрик след не нашел. И дело отправили в нераскрытые, списав отсутствие следа на искажение времени… Такое случается. Иногда. Законники пытались работать своими методами, опрашивали соседей, искали свидетелей, но никто ничего не знал, не видел, не слышал…

И убийца Марии до сих пор живет, ест, пьет и радуется жизни.

— В шкафу большой запас бумаги, — тихий голос Шелда заставил Крис очнуться и с изумлением посмотреть на исчерканный ручкой до дыр лист. Кажется, она забылась. Куратор сидел, откинувшись в кресле, и смотрел невозмутимо, словно подобное поведение ориты было вполне обычным делом.

— Прости… я… задумалась.

— Я заметил. Кстати, работа на сегодня закончена, так что, до завтра, Кристина.

Она поднялась, вышла из-за стола.

— Ты не идешь? — удивилась девушка, поняв, что куратор с места не двигается.

— Закончу опись эманаций, пока впечатления свежи.

— Что ж… удачи.

Она вышла, подхватив пальто, и осторожно закрыла за собой дверь. Постояла, почему-то прислушиваясь. И пошла к лестнице.

Шелд

Шелд тоже прислушивался к шагам за дверью, легкому перестуку каблучков, которые вскоре утихли. Потянулся, размял шею. Достал из сейфа четыре папки и разложил на столе. Подумав, убрал две. Открывать оставшиеся не имело смысла, он и так знал, что в них — личные дела дознавателей.

Мужчина прошел по кабинету, остановился у окна, внимательно глядя на светлую дорожку перед входом в хранилище, по обеим сторонам которой росли выстриженные треугольниками кусты. Их тени чертили дорожку на геометрические фигуры, соединялись навершиями, образуя призрачные песочные часы. Символично.

Тонкая фигура ориты появилась на ступеньках и пошла вниз медленно, словно раздумывая.

Шелд проводил ее взглядом. С оритой тоже надо что-то делать, пока не стало слишком поздно. Но прежде надо решить вопрос с двумя папками. Он вернулся к столу, открыл обе, окидывая взглядом имена.

Хантер.

Орин.

Кто из них?

Лето

Кай

На дорожке сада я все-таки упал. Кажется, уже не первый раз, потому что одежда в грязи. Не понимаю, где я нашел ее в этом высохшем до корки городе. Или это моя кровь, смешанная с пылью и сухой каменной крошкой?

Проклятые экипажи не останавливались. Они не остановились бы, даже если бы я начал размахивать купюрами. Ну, разве что переехали бы пару раз. Будь на мне браслет дознавателя, я смог бы связаться с законниками, но, конечно, его на мне не было. Он мирно лежит в моей спальне, оповещая желающих, что я так же мирно сплю в своей постельке.

Я не сплю, я ползу куда-то.

На дорожке сада отключился. И очнулся от того, что чьи-то прохладные ладони стягивали с меня рубашку, что-то делали. Инстинкт сработал быстрее разума, и я сдавил чужое горло.

— Кай! Это я… — хриплый полузадушенный писк мне знаком. Открыл глаза. Синие волосы, медовые глаза. Цветочек — валькирия.

— Помогите мне, Кай, ну же! Мне вас не поднять одной… — я закрыл глаза, не собираясь реагировать, и она ударила меня по щеке. От удивления очнулся. — Не смей умирать! — всхлипнула она и снова потянула меня за рукав, пытаясь поднять. — Не смей!

— Интересный способ… — пробормотал я, поднимаясь. Пошатнулся, но девчонка поддержала, подставила плечо.

— Я в порядке…

— Заткнись и шевели ногами, — огрызнулась она.

Я послушался. Дошли до двери, и в доме я сел на ковер, без интереса наблюдая, как светлый ворс напитывается кровью. Девчонка принялась деловито сдирать с меня одежду. Я ей не мешал, рассматривая люстру и раздумывая, кто меня надоумил купить такое безобразие. Ушлый продавец сказал — антиквариат. Наврал, наверное. Хотя я лжи не почувствовал. Я ведь эмпат, я всегда ее чувствую. И это сильно мешает жить. Даже если захочешь обмануться — не получится.

«Обмани меня, мне так нравится…» — кто пел мне эту песенку? Девушка. Черные волосы и синие глаза. Она говорила, что любит…

Люстра смахивает на паука: четыре растопыренные черные лапки, прилипшие к потолку, а в центре налитое чужой кровью брюшко. Отвратительно.

— Кай, не смей закрывать глаза! Слышишь меня? Или я тебя снова ударю!

— Тебе не кажется, что люстра похожа на паука? — спросил я.

Девчонка, опешив, смотрит на меня, потом на люстру.

— И правда, похожа. Черные лапы и брюшко. Зачем ты ее купил? Отвратительно.

Я хлопаю глазами, рассматривая синие волосы той, что пытается меня перевязать. Кажется, моей же рубашкой. Разорванной.

— Ты ничего не понимаешь. Это антиквариат…

И снова проваливаюсь в темноту, раздумывая, исполнит ли она свою угрозу…

Где-то гремит гром, и березы истекают соком, напитавшись влагой. Я чувствую запах древесной коры и молодых клейких листьев, свежий аромат озона и острый — синих молний, что разрывают колючками небо. Улыбаюсь, открывая глаза. Терраса открыта и пол залит водой. Тонкая тень метнулась к двери, чтобы захлопнуть створку.

— Оставь.

Лили обернулась, внимательно глядя на меня. В спальне горит лишь один ночник, который не мешает смотреть на молнии. Жара закончилась, и в город снова пришел дождь.

— Как ты себя чувствуешь? — девчонка подошла ближе мягко, неслышно, словно кошка. Я окинул ее внимательным взглядом и удивился. За месяц она изменилась. Немного, но явно. Исчезла сутулость, красный нос и изможденность. Осталась худоба, но теперь она плавная, текучая. Кошачья. И лицо с острыми высокими скулами, янтарными глазами и пухлыми губами — красиво. Я смотрю так пристально, что она останавливается и замирает, не понимая.

— Сколько прошло времени?

— Три дня.

Я прикидываю в голове. В хранилище знают, что я буду отсутствовать пять, значит, все в порядке.

— Как ты меня сюда затащила?

Попытался сесть, ощупав плотную повязку на боку. Она дернулась, пытаясь поддержать.

— Осторожно, ты много крови потерял. Сам дошел. Не помнишь?

Я покачал головой. После паука на потолке полный провал. Отвел ее руки, что цеплялись за меня, то ли придерживая, то ли не давая подняться, и откинул покрывало. Бедро тоже замотано. Одежды на мне нет. Она поняла и смутилась, но тут же сверкнула желтыми глазищами.

— Ты весь в крови был. Но сказал, что убьешь, если я вызову законников или врача. Не помнишь? Я тебя раздела.

— Я вижу, — хмыкнул я и спустил ноги с кровати.

— Ты куда?

— В душ.

— Тебе нельзя!

Я снова убрал ее руки, что пытались меня остановить, и осторожно встал, прислушиваясь к ощущениям. Слабость… Шагнул. Еще. Лили пыталась меня удержать и заставить вернуться в постель. В душе я включил горячую воду, лишь слегка разбавив холодной.

— Что ты делаешь? — девчонка застыла у стеклянной створки, изображая статую богини скорби. — Ты хочешь кровью истечь? Она только остановилась. Кай!

— Уйди, — посоветовал я, разматывая бинты. Она не ушла, так и стояла, поджав губы и укоризненно глядя на меня. Брызги воды оседали росой на синих волосах. Наверное, собиралась меня ловить, если я снова грохнусь.

Под повязкой на бедре порез затянулся неровным белым рубцом. На боку еще сочился, но тоже почти зажил. Кошачьи глаза девчонки стали круглыми от изумления.

— Но как… — она даже заикаться начала, — всего же три дня… как так?

Я посмотрел на ее острую грудь, натягивающую белую майку. И на губы.

— Янтарь в моей крови выжигает любую инфекцию, — пояснил, делая к ней шаг. — Заживляет раны. Делает мышцы сильнее. И желания — острее. Небольшая награда за ежедневный шаг в бездну.

Прижал ее к стеклу. Белая маечка намокла, впитав влагу моего тела. Я уперся ладонями в перегородку с двух сторон от ее головы.

— Не надо, — прошептала она.

— Что — не надо?

— Не надо… трогать меня.

— Тогда зачем ты меня зовешь? — я наклонил голову, почти касаясь ее губ. — Я ведь слышу. Ты забыла?

— Я не зову, — она облизала губы. Не нарочно, без намека, лишь от того, что они пересохли. И у меня перехватило дыхание, я прижался к ней всем телом, вдавливая в стекло и почти неосознанно сжимая ладони, желая ощутить под ними ее бедра. В медовых глазах расширился зрачок, сделав их темнее. Никакой стужи, теплые, живые и кошачьи.

— Зовешь… Думаешь. Постоянно. Даже когда сидишь в своем проклятом домике, ты думаешь обо мне. И сейчас тоже. У меня встает от того, что ты думаешь, синевласка. Хочешь посмотреть?

— Ты специально грубишь, — шепчет она, откидывая голову. — Специально. Чтобы я ушла.

— А ты уйдешь?

— А ты отпустишь?

Я усмехнулся. Хороший вопрос.

— Да. Отпущу.

В ее эмоциях что-то изменилось, появилась горечь. И она отпихнула меня.

— Да пошел ты, Кай…

Створка захлопнулась, оставляя меня во влажном, напитанном паром пространстве. Я встал под воду и резко повернул кран, стискивая зубы от потока ледяной воды, что обрушился на шею. Сам не знаю, зачем полез к ней. Снова эти проклятые воспоминания… На что-то дельное все равно сейчас не способен, может, просто зацепили ее эмоции — острые, пряные и нежные… Глупая девчонка действительно за меня переживала. Переживала не об источнике дохода и сытой жизни, который можно потерять, а волновалась о человеке. И она думала обо мне, в этом я не соврал. Порой меня эти мысли даже забавляли.

Еще одна бабочка, желающая сгореть.

Хорошо, что она обиделась.

Женщины не хотят свободы… они хотят, чтобы их держали крепко, изо всех сил, и никогда не отпускали.

Глупая синевласка.

Осень

— Кристина, ты одна и так поздно? Где твой водитель? — голос Хантера вывел ее из задумчивости.

— Решила прогуляться, — она покосилась на пристроившегося рядом мужчину. Снова в темной куртке нараспашку и джинсах, руки прячет в карманах.

— Где ты пропадал? — Крис тоже перевела взгляд на статуи основателей, мимо которых они шли.

— Да особо нигде… Дело сложное попалось, следы собирать пришлось со всеми усилителями…

— Убийство?

— Нет, кража. Древние рукописи из всеобщей библиотеки.

— Что-то секретное?

— Было бы секретное, я бы тебе не рассказывал, — по его губам скользнула знакомая мальчишеская улыбка. Но быстро погасла. — Ничего тайного. Обычные старые фолианты, сборники стихов и сказок, напечатанные давным-давно. Дорогие, но не глобально. Следы там слабые, вот и пытаюсь разобраться, найти хоть что-то.

— Выглядишь уставшим, — негромко сказала Крис.

— Мне казалось, что девушкам нравится легкая небритость и помятость, — усмехнулся он. — А ты воздухом решила подышать после затхлости нашего кладбища воспоминаний?

— В народе, вроде, величают храмом, — хмыкнула Крис.

— Ну так нам изнутри виднее, — Хантер помолчал, искоса глянул на девушку. — Как Шелд? Еще не надел на тебя ошейник и не приковал цепью к рабочему месту?

— Что за глупость? — изумилась Крис. — Напротив, он очень лоялен. И на мои огрехи смотрит сквозь пальцы. Я сегодня перепутала опись следов, внесла неправильно данные, так он лишь указал на ошибку, и только. Даже голос не повысил.

— Ну, криков ты от него вряд ли дождешься, — Хантер пожал плечами. — С выдержкой у него все в порядке, холоднее только Орин и статуя Первого Измененного.

— А мне лорд Дартер вчера кусты постриг… — задумчиво протянула Кристина. И нахмурилась, заметив злость в глазах ее сопровождающего. Или это свет желтого фонаря добавил хищного блеска темным глазам мужчины?

— Надо же, — рассмеялся он вполне весело, и Кристина решила, что ей показалось. — Хотел бы я посмотреть на это зрелище. Хотя допускаю, что аристократов и этому учат, наряду с верховой ездой и фехтованием.

— Я слышала о его семье. Влиятельные господа… — Крис старалась говорить равнодушно, не выдавая собственного интереса.

— Кто же о них не слышал? — безразлично пожал плечами Хантер. — Но у Орина проявился дар, так что о семье его лучше не спрашивать.

— Почему? — не поняла девушка.

— Не догадываешься? — мужчина покачал головой. — Ну ты даешь, Крис. Орин — наследник состоятельной, аристократичной семьи. Ты представляешь, какие на него были планы? Наверняка, его готовили к Совету, как минимум. Но… проснулась аномалия. Пресловутый дар янтаря.

— Закон об эмпатах, — догадалась Крис и остановилась. С реки потянуло сыростью, и теплый вечер как-то разом стал зябким, так что она поежилась в тонком пальто. — Эпмат не имеет права выбирать свой путь, и ему одна дорога…

— В дознаватели. В Хранилище, — кивнул Хантер. — Блестящие перспективы для некоторых. Но не для того, кого поздравляет с днем рождения королевская семья.

— Никогда об этом не задумывалась, — протянула Крис. — Все так привыкли считать, что быть сопричастным к Храму — это честь.

— Эмпатов ведь мало, — Хантер глубже засунул руки в карманы. — А реально сильных — и вовсе единицы. А система дознания и поиска следов уже налажена, так что никто не хочет разрушать Храм. Это же почти что новая религия, Крис, непогрешимая система правосудия, от которой не спрятаться, — Хантер рассмеялся, но девушке не показалось, что ему весело.

— А ты? — Кристина развернулась к мужчине, но в глубине капюшона его лицо почти не было видно. — Ты тоже жертва системы? О чем ты мечтал до того, как в тебе проснулся дар? Это произошло в детстве?

— Ого, ты похожа на ищейку, взявшую след, — усмехнулся он, а Крис смутилась от слишком правдивого сравнения. Хантер снял с головы капюшон и провел рукой по волосам. — У меня эмпатия проявилась довольно поздно, почти в двадцать. У большинства это происходит еще в детстве, сама знаешь. И нет, я не мечтал о карьере дознавателя. Когда-то я думал стать вольным художником и рисовать городские пейзажи. Ну или еще какую-нибудь подобную ерунду. Гранитный парапет, блики на воде и вольный ветер, задувающий в дырявые карманы. Романтика, — он снова рассмеялся.

— Звучит красиво, — тихо сказала Кристина, рассматривая отражения фонарей в черной воде. — Ты хорошо рисовал?

— Нет. Я лишь мечтал об этом. Так что, все к лучшему.

Они помолчали, потом Хантер слегка тронул ее ладонь. Но тут же отодвинулся.

— Я рад, что ты на меня не злишься. За тот… инцидент, — он снова накинул капюшон, спрятав лицо. — А то я переживал, что мне придется тебя убить, чтобы не мучиться упрёками совести.

— Хантер, — выдавила из себя девушка. — Тебе никто не говорил, что у тебя ужасное чувство юмора?

Свет желтого фонаря за спиной мужчины обрисовывал его фигуру светлой каймой, и Кристина против воли попыталась наложить этот образ на тот, что видела в своем саду. Похож? Или нет?

— А кто тебе сказал, что я шучу? — хмыкнул он. — Кстати, мы почти пришли, мне налево, а твой дом сразу за поворотом. И от твоего настойчивого приглашения выпить кофе я сегодня с сожалением откажусь. Прости, но силы остались лишь на то, чтобы доползти до кровати. Увидимся, Крис.

Он кивнул и быстро пошел вдоль реки. Проезжающие экипажи пару раз выхватили его силуэт, а потом он затерялся в тенях деревьев, что росли здесь аккуратным ровным рядом, отделяя проезжую часть от пешеходной.

Девушка свернула, все еще осмысливая слова Хантера и свои ощущения.

Хантер

Странно, что она почувствовала влияние. В прошлом у него таких проколов не было. А ведь насколько все было бы проще, если бы она ответила, и они провели вместе ночь. К тому же Кристина хороша, и он не против с ней развлечься. Можно заставить, но… Но очевидно, что на ней сильная защита, и это все осложняет. Хантер остановился в тени липы, облокотился о ствол, наблюдая за идущей по дорожке девушкой. Темные волосы падали на спину и на ней снова было синее. Ей очень шел этот цвет.

Он снова разозлился и подышал, пытаясь успокоиться. Время — самое отвратительная вещь на свете. Время и воспоминания. Первого всегда слишком мало, а второго — слишком много. Но он что-нибудь придумает. Он обязательно что-нибудь придумает…

Фигура Кристины скрылась за поворотом, а Хантер развернулся и пошел в обратную сторону.

Этой ночью у него много дел.

Кристина

… — где ты, Крис? Ты не спрячешься от меня… Выходи детка… Я иду искать…

Настойчивый стук в дверцу платяного шкафа, в котором она сидит. Этот звук такой уверенный, он говорит о том, что ее нашли, давно нашли, и лишь позволяют сидеть среди пыльных старых платьев, теша себя иллюзией безопасности. Но ее нашли…

Она очнулась, глотая ртом воздух, трясущимися руками нащупала кнопку настольной лампы. Мягкий розовый свет осветил мирную и сонную обстановку спальни.

— Я одна… я здесь одна! — словно заклинание, выдохнула девушка и спустила ноги с кровати. Сон пропал и уже не вернется, даже если перепробовать все возможные для успокоения способы. Теплое молоко с медом, травяной настой, подсчет овечек, барашков, собачек и ухмыляющихся мекающих ослов — все это не помогало совершенно, лишь вызывало внутри глухое раздражение и еще дальше откидывало от спасительных омутов сна. Так что снова уснуть Крис даже пытаться не стала и пошла в гостиную, не включая свет.

Раз уж выспаться не удалось, то стоит потратить это время с пользой. Она толкнула дверь, что вела в сад, вышла на деревянный порог террасы. И нахмурилась. Высокие фонари не горели. В саду их было четыре, по паре с двух сторон от дорожки, убегающей к развесистым кустам и разросшимся деревьям. И сейчас все четыре стояли темными и грустными палками, бесполезными и потухшими.

Кристина вернулась в гостиную и пощелкала включателем, но сад по-прежнему утопал во тьме.

— Да что такое! — Крис выругалась, вытащила из тайника нож и снова шагнула в сад, тихо прикрыв за собой дверь. Босые ноги мигом замерзли на ледяных досках, но она не обратила внимания, обшаривая взглядом сад.

Кусты, деревья, деревья, кусты… Тонкий и высокий столб фонаря, на верхушке которого покачивается металлический цветок. Кусты. Фигура. Темный силуэт, застывший под веткой яблони.

Сердце сжалось в испуге, но девушка не позволила себе страха и метнулась по дорожке, занося руку для удара.

— Сволочь, сволочь, сволочь! — она закричала, заменяя страх злостью, почти яростью, зная по опыту, что это чувство гораздо полезнее для выживания.

Под деревьями никого не было. Совершенно. Мокрые капли посыпались с ветвей на ее обнаженные плечи, на тонкие шелковые лямочки ночной сорочки. Крис завертелась вокруг себя, сжимая зубы и всматриваясь в изменяющиеся очертания кустов. Нигде. Никого.

— Я не сумасшедшая… Не сумасшедшая…

Сад молчал, лишь слегка шуршал опадающими листьями и чуть слышно бухал тяжелыми каплями ночного дождя, срывающимися с деревьев.

Еще постояв, Кристина вернулась в дом, тщательно заперла все двери и залезла под горячие струи душа, уверяя себя, что колотит ее от холода, а не от страха.

— Кофе. Надо много кофе, — вслух сказала она, возвращаясь в гостиную и на ходу вытирая волосы.

Остановилась. Все четыре фонаря в саду исправно работали, заливая пространство веселым желтым светом.

Лето

Кай

Синевласка ушла, а я заметил это лишь через несколько дней. Просто однажды обнаружил, что в доме стало грязно. Закончилась еда и чистая одежда. И Мрак встретил меня возмущенным голодным воплем. Некоторое время я сидел на ковре, раздумывая. Потом накормил кота и налил себе виски.

— Она умнее, чем кажется, — сообщил я чудовищу в камине. Оно не ответило и не расхохоталось, как я ожидал. Чудовище качало всеми тремя головами и смотрело задумчиво.

Влив в себя бутылку виски, я полез сдирать с потолка паука. Отвратительное создание цеплялось за жизнь и штукатурку всеми восемью лапами, и жалило меня разбитыми светильниками. А ведь раньше у него было лишь четыре лапы… Отрастил, сволочь. Но я оказался сильнее, хоть и приложился головой о доски пола, когда паук устал сопротивляться и, сдавшись, рухнул вниз. Вместе со мной, понятно.

Полежал какое-то время, удовлетворенно разглядывая развороченный крюк на потолке, откинул поверженного паука. Потом свернулся и уснул.

Проснулся от холода. С легким недоумением рассмотрел разгромленную гостиную. Помимо люстры мне, похоже, не понравилась вся обстановка в целом, потому что от гостиной остался только камин. Мрака видно не было, благоразумный кот решил убраться подальше и переждать в безопасном месте приступ моего безумия.

Сходил в садовый домик, полюбовался на чистоту и общую стерильность единственной комнаты. Аккуратно закрыл дверь и подумал, что мне нужна новая домработница. Вызвал людей, чтобы убрать в доме последствия моего приступа. Отдал им ящик девятилетнего виски и все запасы спиртного, что у меня были.

И забыл про девочку с синими волосами.

У меня это отлично получается. Забывать.

Осень

Кристина

В хранилище она явилась злая и невыспавшаяся. И удивилась, увидев, что куратор уже сидит за столом, проверяя накопители.

— Ты вообще никогда не спишь? — несколько раздраженно бросила Крис.

— А тебя, кажется, кошмары мучают? — не поднимая головы, поприветствовал ориту Шелд. Девушка замерла в дверях, настороженно разглядывая склоненную над кусками железа светловолосую голову.

— С чего ты взял? — голос прозвучал хрипло, и она торопливо налила себе воды. Выпила.

— Просто предположил, — Шелд наконец оторвался от описи и окинул Кристину внимательным взглядом. — Но судя по твоей реакции, я прав.

— Не лезь в мою голову! — Крис выпалила это прежде, чем подумала, и смутилась под спокойным взглядом куратора.

— Даже не пытался.

— Извини. Я… не выспалась…

Шелд снова уткнулся взглядом в накопители, сжал один в ладони.

— У нас очень хорошие врачи, Крис. Если тебя мучает бессонница, то стоит обратиться к ним. Они выпишут средство.

Она содрогнулась. Не все эмпаты были дознавателями, некоторые, малая часть — врачами. Теми, что специализировались на душевных болезнях и нервных расстройствах. Ну уж нет, к ним она точно не пойдет. И никому не позволит залезать в свою голову.

— У тебя сильная защита от чужого влияния, — Шелд на миг оторвался от железяк. — И это не сфера. Экран. Покойный муж ставил?

— Да, — Кристина взяла себя в руки, повесила пальто на вешалку, прошла к своему рабочему месту.

— Хорошая работа, — одобрительно кивнул куратор. — Такой почти невозможно взломать.

— Не почти, а невозможно, — рассеянно отозвалась Кристина. — И чужое влияние я чувствую почти мгновенно.

— Да? — мужчина, казалось, удивился. — Надо же… Профессор действительно был гением.

— Да.

— Кажется, он умер от сердечного приступа?

Кристина осторожно положила на стол лист бумаги, на который смотрела. Что на нем написано, она так и не поняла.

— Да. Сердце отказало.

— Жаль, жаль, — она вскинула голову, с подозрением всматриваясь в зеленые глаза куратора. Показалось, или в них, и правда, мелькнула насмешка?

— Ему было за шестьдесят, — проклятье, да что написано на этом листе? — Ничего удивительного.

— Конечно. К тому же, в смерти вообще нет ничего удивительного, — улыбнулся Шелд. И подмигнул девушке. — Мы имеем честь каждый день в этом убеждаться. И кстати, у нас снова выезд.

— Куда? — выдохнула с облегчением, радуясь, что можно сосредоточиться на работе и не думать о ночных кошмарах.

— Ты любишь лошадей, Крис? — мягко улыбнулся Шелд.

Длинные невысокие конюшни выглядели совсем не так, как их представляла себе Кристина. В ее голове была красивая картинка из дамского журнала: чистые денники, пахнущие свежеобстуганным деревом и немножко — клевером, изогнутые шеи смирных лошадей, манеж, присыпанный опилками, и наездницы в белых бриджах, зеленых курточках и изящных шапочках для верховой езды.

Реальность оказалась несколько иной.

И первым делом Кристина вляпалась в эту реальность своими дорогими туфлями цвета пудры на высоком каблуке.

— Дерьмо, — мрачно констатировала девушка, разглядывая обувь, измазанную в навозе.

— Под ноги смотреть надо, дамочка. Тут вам не мостовая! — хмыкнула мощная тетка в грубых мужских штанах и безрукавке, открывающей накачанные, почти мужские плечи. И не надо было быть эмпатом, чтобы заметить мелькнувшее в глубоко посаженных глазах, никогда не знавших косметики, злорадство. Крис почти видела мыслишки, что ворочались в голове с засаленными волосами: так тебе и надо, фифа городская. Хлебни-ка навоза, чтобы жизнь медом не казалась!

— В квадрат никто не заходил? — голос Шелда отвлек от невеселых мыслей и созерцания испорченных туфель.

— Так оцепили-то! Законники! — тетка всплеснула руками и скривилась, показывая свое отношение к этим самым стражам порядка. — Совсем без мозгов ведь! Одна надежда на вас, господин дознаватель! Там же лошадки, понимаете? Рядом с трупом… слышите, как плачут, маленькие? Это ж сердце разрывается, как плачут! И голодные…

Лицо мужеподобной тетки смягчилось при упоминании «лошадок» и озарилось таким светом всепоглощающей любви, что стало почти красивым. Но морок быстро пропал, стоило ей увидеть невысокую фигуру щуплого законника.

— Изверг! — сплюнула тетка. — Я же утром пришла и сразу неладное почуяла. Да и как было не почуять, если Леди вся в пене и рвется, рвется, а Жахурочка, такая смирная всегда, и вовсе… Я метнулась, а там…

— Помолчите, — Шелд сказал это негромко, не поворачивая головы, но тетка осеклась на полуслове и лишь разевала рот, словно ей выдернули язык. Крис мстительно хмыкнула и пошла за куратором. Она не удивилась приказу молчать: законники никогда не обрисовывают информацию целиком, чтобы не создавать ложный образ в сознании дознавателя. Такая лже-картина может сбить с поиска следа.

Она на ходу достала из сумки слайды и поторопилась догнать Шелда, который уже входил в низкое, приземистое здание. Никаким клевером тут не пахло, а воняло животными, конскими испражнениями, пóтом и немного — землей. И еще смертью. Крис явственно почувствовала этот запах — кислый, мерзкий, кровяной. И лошади тоже ощущали его, от того и бесновались в своих загонах, били в деревянные перегородки и метались, пытаясь вырваться и убежать подальше от того, что пугало их. И ржали, не переставая, словно жаловались.

Шелд остановился и постоял, прикрыв глаза. Кристина молча застыла позади, не спрашивая, что он делает. Вероятно, уже приступил к работе, и пытается нащупать след. Девушка потерла виски и широко зевнула. Все-таки, бессонная ночь сказывалась… Вот бы сейчас на мягкую постельку…

Она снова зевнула и с удивлением поняла, что в конюшне стало тихо. Лошади успокоились в стойлах и стояли, прикрыв темные глаза и лениво обмахиваясь хвостами.

— Ничего себе, — пробормотала Крис удивленно.

Шелд уже присел над трупом, и орита подошла ближе. Браслет на ее руке мигнул, показывая, что готов к работе и восприятию образов. Слайд чуть затуманился, словно внутри него выпустили пар. Девушка подошла ближе, внимательно глядя под ноги. Труп был мужской. Лица не видно, потому что мужчина свесился через деревянную загородку, но этому Крис только порадовалась: судя по сводке, жертву убили выстрелом в лицо. И смотреть на это ей совсем не хотелось. Лишь отметила, что одежда на убитом добротная, а сапоги — щегольские, из хорошей кожи и со шпорами. Орита поморщилась, сразу воспылав к трупу неприязнью. Она не понимала, как можно бить лошадей по бокам такими вот железными штуками, раздирая животным кожу.

Шелд снял перчатки, осторожно приподнял голову убитого и прижал пальцы к ране. Крис отвернулась. Проклятие, наверное, она и через десять лет не сможет привыкнуть к этому зрелищу. Просто ужасно.

Впрочем, она надеялась убраться из хранилища горазда раньше! Иначе точно сойдет с ума.

Помрачнев, Кристина бросила быстрый взгляд на слайд, внутри которого в вязком тумане появлялись образы. Но нечеткие, размытые, словно куски пластилина — ни лица, ни фигуры убийцы в этом тумане не было.

— Пока лишь косвенные, — огорченно протянула Крис.

Шелд поднялся, вытер пальцы белоснежным платком.

— Это все.

— Совсем не уловить, да? — почему-то девушка дико расстроилась, словно это она, а не куратор не смогла найти достоверный и четкий след. — Может, еще попытаешься?

— Это все.

— Жаль, — Крис отключила передатчик на браслете и взглянула на почти пустой слайд. Убрала его в футляр.

— Наверное, искажение времени, — попыталась она утешить Шелда, который, правда, расстроенным не выглядел.

— Случается, — он равнодушно пожал плечами и указал под ноги девушки. — Осторожнее. Жаль твои туфли, красивые.

— Не напоминай, — закатила глаза Крис. — Наверное, нужно принести в кабинет какие-нибудь старые кроссовки, на случай подобных выездов.

— У тебя есть старые кроссовки? — засомневался Шелд, окинув взглядом ее узкую юбку ниже колен и строгую блузку с жестким воротничком. — Трудно в это поверить.

— Есть-есть, — улыбнулась Крис. — Я храню их под стеклом, как напоминание о беззаботной юности и шальном студенчестве.

— Ты не похожа на легкомысленную студентку.

Они дошли до выхода, и Кристина с облегчением втянула свежий сырой воздух.

— Отчего же?

— Просто не похожа, — он улыбнулся. — Строгая. Собранная. Недоверчивая. Либо от природы такая, либо случилось что-то, изменившее тебя. А скорее и то, и другое. Таких, как ты, называют зубрилками и никогда не зовут на студенческие вечеринки. И даже мальчики обходят стороной, потому что для молодых слишком важно общественное мнение. Ты похожа на изгоя, Крис. К тому же, брак на первом курсе с собственным профессором вряд ли добавил тебе популярности. Скорее, смешков и зависти. А ты наверняка пыталась… соответствовать. Поэтому я и говорю — странно, что у тебя есть кроссовки.

Кристина стояла, сжав пальцы и судорожно пытаясь вздохнуть. Шелд натянул перчатки.

— Прости, надеюсь, я тебя не обидел?

— Не знала, что в моем личном деле есть такие подробности, — процедила Крис.

— В личном деле? — он улыбнулся. — Конечно, таких — нет. Просто нетрудно догадаться.

— Ты хорошо разбираешься в людях, — мрачно бросила орита.

— Я — эмпат. Мне положено хорошо разбираться в людях, — он снова улыбнулся, и Кристина отвела взгляд. Все-таки улыбка у ее куратора потрясающая. — И в изгоях.

К ним подошли законники, оба знакомые Шелда, и мужчины отошли, о чем-то тихо разговаривая. Подъехала группа зачистки, а врач, до этого отсиживающийся в домике конюшенной, отправился к трупу, чтобы зафиксировать смерть и приступить к своим обязанностям. Оцепление сняли, и законники вошли в конюшни, уже не боясь сбить след. И снова Крис с сожалением подумала, что сегодня они ничем не помогут стражам порядка, ведь ее слайды почти пусты. Она, конечно, попытается выжать из них максимум, сделает подробную опись, но…

Проклятое временное искаженное, слизывающее следы, словно волна отпечатки ног на мокром песке.

Она еще повздыхала, дожидаясь Шелда, а когда они уже направились к своему экипажу, вспомнила:

— Слушай, а как тебе удалось усыпить лошадей?

— Мне? — изумился он. — Ты шутишь, Крис? С чего ты взяла, это невозможно.

— Но я подумала… — растерялась орита. И замолчала. Действительно, с чего она это взяла?

— Влияние невозможно без физического контакта, — покачал головой куратор. — Ты ведь училась в институте! А влияние на множество объектов одновременно… это и вовсе — сказка для народа.

— Чувствую себя, как в школе у доски, когда не выучила урок, — пробормотала девушка, — отвратительно! Глупость сказала, конечно. Наверное, лошади просто устали…

— Наверное.

— Знаешь, а я конюшню как-то по-другому представляла…

— У моих родителей была конюшня, — Шелд улыбнулся. — И даже чистокровная пустынная кобылица, черная, как ночь. Быстрая. Удивительное создание, — он ускорил шаг. — Не отставай, нам еще делать опись, надо сегодня же отправить слады законникам. По горячим следам, даже таким ничтожным, еще есть шанс что-то найти. Так что обед отменяется, прости.

— Главное, чтобы не отменялся кофе, — вздохнула Крис, усаживаясь в экипаж. — Много, очень много кофе!

Потому что ужасно хотелось спать.

Лето

Кай

Парапет снова влажный, и в нем отражается Город. Башни и химеры, чугунные витые ограды и парящая арка моста. В городе отражений под мостом нет нищих, выпрашивающих милостыню, а химеры живые. Они срываются вниз, пролетая над гранитной мостовой, задевают крыльями хрусталь реки. В городе отражений нет людей, и мне безумно хочется шагнуть в эту реальность, нарисованную водой на сером камне.

— Прыгать надо с моста, — прозвучал за спиной равнодушный голос. Я помедлил, но все же обернулся. Равнодушие у нее стало получаться лучше. Хотя и недостаточно хорошо.

— Обзавелась сферозащитой? — улыбнулся я, рассматривая знакомую необъятную куртку и широкие штаны. Только платка на голове не было, и ее волосы снова показались слишком яркими и цветными для этого города.

— Мне не нравится, когда мои мысли читают все подряд, — любезно пояснила она.

— У кого-то украла?

— Не твое дело, — насупилась она.

Я коротко вздохнул.

— Иди ко мне.

В желтых глазах мелькнула паника.

— Иди, Лили. Я устал стоять на этом парапете каждый день, ожидая тебя. Еще немного и я отправился бы на твои поиски по окраинам.

— Ты снова врешь, — прошептала она, зябко сцепив ладони.

— Проверь.

— Зачем… зачем ты меня ждешь?

— Исключительно чтобы поблагодарить за свое спасение, — усмехнулся я.

— Ты надо мной смеешься! — девчонка нахмурилась, переступила ногами, словно жеребенок. Такая смешная. Не могу же я рассказать ей, что мне просто тоскливо без ее эмоций? И пусто. Привык уже… Но время идет, а мне надоело ждать.

Она не двигалась, и я в два шага преодолел расстояние между нами, дернул ее на себя, смял губы. Снова искусанные. Сухие. Сладкие. Целовал, как помешанный, не в силах остановиться, вжимая в себя ее тонкое тело. Кажется, пытался расстегнуть куртку, а она отбивалась, тихо вскрикивая. И смеялась. Конечно, я был сильнее, распахнул куртку, приподнял синевласку, заставляя обхватить меня ногами. Прижался губами к ее груди, жадно втягивая ее сосок вместе с тканью. Где-то шумел город, перекрикиваясь голосами людей и сигналами экипажей. Я прижал синевласку к камням, дергая ремень на ее штанах. Получилось, и я запустил ладони под ткань, лихорадочно трогая ее кожу.

— Кай… — она неуверенно попыталась отодвинуться.

— Я тебя хочу, — прикусил мочку ее уха, не позволяя уйти. — Сейчас.

— Но… нас могут увидеть… и я…

Снова смял ей губы, засунул язык, лаская ее рот. Мне было плевать, где мы, условности меня не волнуют. Но Лили снова меня оттолкнула.

— Нет!

— Ты мне отказываешь?

Она неловко сползла по моему телу и замерла, отодвинувшись. Я попытался выровнять дыхание, удивляясь, что так завелся. С чего бы это? Обычно я предпочитаю другой типаж и другие эмоции. Но что-то в синевласке меня цепляло. Или просто было любопытно?

— Знаешь, а я ведь могу заставить тебя, — негромко протянул, засовывая руки в карманы. — И ты даже этого не поймешь. Могу навязать тебе желание или страсть, любовь… и ты сделаешь все, что я хочу.

— У меня есть защита…

— Наивная. От меня нет защиты. Никто еще не придумал. Твоя сфера для тех, у кого эмпатия в пределах второго уровня. Я ее разнесу, даже не почувствовав.

Кошачьи глаза щурятся чуть растерянно, девочка пытается понять, вру ли я. Но я не вру. И все даже хуже, чем она думает. Гораздо хуже. Я хочу ее и возьму, как привык брать все.

— Я не хочу так, — Лили вскидывает голову и твердо смотрит мне в глаза. — Заставляй. Но знай, что я не хочу.

— Хочешь красивых слов и признаний. Как и все женщины… — я рассмеялся. — Да, синевласка?

— Меня зову Лилия, — тихо сказала она. — Глупое имя, но мое. А тебя как зовут? Я даже этого не знаю. Ты не сказал мне. Ты лишь назвал прозвище, как у собаки. Но это не ты. А я хочу тебя настоящего. Понимаешь?

Мы стояли на гранитном парапете, рассматривая друг друга. И я не знал, что делать. Кажется, впервые за долгие годы я не знал, что мне делать. Странное чувство.

— Иди сюда, — выдавил хрипло, сквозь зубы. — Кое-что покажу.

Она бочком подошла, и я резко запрыгнул на камень, рывком поднял ее, не обращая внимания на вскрик. Теперь мы стояли на мокром уступе, и влажный гранит расстилался темно-серым покрывалом. Я прижал Лили спиной к своей груди, считая песчинки, что сыпались в моей голове. Красный диск солнца опускалась к реке величаво, неторопливо. Багровые лучи окрасили сначала самый краешек, словно тронули пальцами лучей, а потом полились по воде и граниту, оживляя мой Город Отражений. На закате его видно лучше всего, несколько песчинок времени этот город живее и реальнее настоящего. И на сером влажном граните солнце всходит, а не садится, в искаженном пространстве сейчас рассвет. Там высятся башни, окрашенные золотом, и двое стоят на парапете. Мы там другие. Красавицу с синими волосами обнимает чудовище с оскаленной пастью. Изломанное и злобное порождение бездны.

— Видишь? — я утыкаюсь носом в синие волосы, вдыхая запах дождя.

— Да.

Она таит дыхание, а я закрываю глаза, не желая смотреть. Лишь прижимаю к себе, чувствуя, как дрожит тонкое тело. И я обнимаю крепче, пытаясь ее согреть, отдать свое тепло до самого донышка.

— Хватит, — я отстраняюсь и спрыгиваю вниз, снимаю ее. — Я идиот, потому что ты совсем замерзла, синевласка. И Мрака пора кормить.

— Ты собираешься нести меня на руках через весь город? — она приподнимает бровь чуть насмешливо. Девочка быстро учится.

— А ты против?

— Нет.

Она тонкая. Очень тонкая и хрупкая. Кожа бледная, с выступающими косточками позвоночника и клеткой ребер, в которой птицей сидит сердце. На шее висит на веревочке круглая сфера — экран, которым она надеется от меня защититься. Маленькая нежная синевласка. Я раздеваю ее, заглядывая в глаза, опасаясь сделать больно. И она снова чувствует, прижимает мою ладонь к щеке и улыбается лукаво.

— Ты так осторожничаешь, словно я у тебя первая, — смеется она.

Я тихо вздыхаю.

— Первая. Несомненно, первая…

— Врун! — она покрывает мое лицо поцелуями, и я замираю под этой лаской. — Я не могу быть первой! Ты красивый… У тебя наверняка была сотня женщин!

— Была, — снова соглашаюсь я. Просто лишь бы она не прерывалась, не слишком соображая, что Лили говорит. И тут же получаю ощутимый тычок в ребро. Охаю больше от неожиданности, чем от боли.

— Ой, прости! Прости, пожалуйста! Я не хотела! Больно, да? Где? Где больно?

Я показываю пальцем, и она начинает целовать мой бок, задирая свитер. Я скрываю улыбку и поглядываю искоса.

— И вот здесь.

Губы порхают по животу.

— Еще тут немножко…

Синевласка поднимает голову.

— Можно подумать, я тебя просто избила! — возмущается она. Но глаза сияют желтыми звездами, и я снова вздыхаю, прижимая ее к себе.

— Давно хотел спросить… — пальцы путешествуют по ее спине, гладят, изучают. И ее руки изучают меня. Осторожно, ласково, почти трепетно. Мне нравится эта нежность, медленная, томительная ласка, путешествие навстречу друг другу.

— Что спросить? — а губы у нее пахнут кофе и шоколадом… Вкусно.

— А? — кажется, я забыл. Вспомнил. — Почему у тебя волосы синие?

Она какое-то время молчит, увлекшись изучением моего живота. Живот нервничает, сокращая мышцы, потому что изучает она губами, и это сильно… мешает думать.

— Потому что мне так нравится, — выдает она, отвлекшись на песчинку времени.

— Аргумент, — соглашаюсь я. — Мне тоже. Нравится.

И дальше мне тоже нравится все, что она делает, и все, что делаю я. Нам обоим очень нравится.

Потом Лили лежит на моей спине, пока я делаю вид, что уснул. Мы оба знаем, что я притворяюсь, но синевласка целует мне шею и легонько дует. У меня от этого мурашки и глупая шальная улыбка.

— Просыпайся уже, — она перестает целовать, и я открываю один глаз. — Ну просыпайся! Я есть хочу!

Я сразу испытываю чувство вины. Она и так худая, а тут еще я… все соки из нее выжал.

— Это я из тебя все соки выжала, — хмыкает Лили.

— Я что это вслух сказал?

— Ну да.

— Мрак.

— Мрак стянул котлеты. И сожрал почти все.

— Куда в него столько помещается?

— Худые все прожорливые…

Я усаживаю ее к себе на колени и кормлю с рук, слизывая капли соуса с ее губ, шеи, груди.

— Ты правда такой неловкий или нарочно на меня все роняешь?

— Я неловкий. А тебе по идее это должно нравиться. Это эротично.

— Это липко. А я есть хочу. Иначе я сдохну от голода. Понял?

— Понял. Ты какая-то неправильная.

— Да ну тебя…

Она решительно хватает с тарелки отбивную, игнорируя вилку, и впивается в мясо зубами. И мычит от удовольствия, прищурив медовые глаза.

— Совершенно неправильная, — заворожено бормочу я. — Где же ты раньше была, синевласка?

Она лишь машет рукой, окунает мясо в соус и облизывает, урча, как кошка. Мне хочется сжать ее крепче, но я терплю и просто смотрю на нее.

— Рот открой, — приказывает Лили и кладет мне в губы острое сочное мясо. — Теперь закрой и жуй.

Я подчиняюсь.

Осень

Кристина

Удивительно, но мечтая целый день о прохладной постели и мягкой подушке, приехав домой, Кристина поняла, что спать ей расхотелось. Она сбросила туфли на пороге, привычно обошла дом, остановилась на кухне. Есть не хотелось, хотя Клавдия приготовила чудесный ужин и даже заботливо укрыла фарфоровую супницу полотенцем, в надежде сохранить тепло.

Крис постояла, раздумывая, проверила, заперта ли дверь, и вытащила из-под кровати шкатулку. Пуговица. Осколок керамической кружки. Лоскут синей ткани. Ручное зеркальце без крышки.

Она подняла глаза на настенное зеркало. Темноволосая красавица чуть улыбнулась, приветствуя ее.

— Как так получилось, что от тебя осталось лишь это, Мари? — с горечью спросила у отражения Крис. — Как? Только вот эти бесполезные куски дерева и ткани… Куда делось все остальное?

«Воспоминания…»

— Воспоминания? Иллюзия. Что из моих воспоминаний — правда? Я не помню тебя настоящую, я помню лишь образ в моей голове, Мари! И все. Только образ… И не уверена, что он правдив.

«Зачем…»

— Зачем мне правда? Чтобы знать. Чтобы жить! Не могу жить, зная, что твой убийца на свободе, понимаешь? Он ведь не только тебя убил, он все разрушил… Нашу семью, нашу жизнь, все! Если бы ты осталась жива, все было бы по-другому, слышишь? Все, все! По-другому!

«Вина…»

— Я не ищу виноватых в своих бедах! — Кристина сложила свои сокровища обратно и тяжело вздохнула. Сейчас, сидя сгорбившись на полу возле кровати, она была похожа на старуху, а не на молодую девушку.

— Я знаю, что виновата сама. Это был мой выбор… но если бы ты была жива… Если бы только была жива!

«Перенос…»

— Откуда тебе знать про перенос ассоциаций! — рассердилась Крис. — Ты не изучала сознание. Ты вообще ничего не изучала, ты лишь влюбилась в безумца, который перерезал тебе горло!

«Выбор…»

— Я все знаю про выбор и ответственность! — заорала Крис. — Он связывал тебя и истязал, а потом убил! Это был твой выбор, Мари? Да?

«Покой…»

— Я не тревожу его, — Кристина устало опустила руки. — Я хочу знать.

Красавица в зеркале качнула головой и отвернулась.

— Так надо, — Крис приложила кусочек ткани к губам. — Но я не знаю, что делать дальше. Где искать? Но я найду, обязательно найду… Верь мне.

Красавица укоризненно качала головой и молчала.

Крис убрала шкатулку обратно под кровать и прошла в гостиную. Присела на подоконник. В доме родителей был широкий подоконник, деревянный, с трещиной посередине. На нем всегда лежало детское клетчатое одеялко. Крис залезала на него, и это был ее собственный мир, отгороженный от людей тяжелыми коричневыми шторами с синими цветами. Детство давно закончилось, а привычка прятаться на подоконнике от всего мира — осталась.

Сквозь ветви с чуть поредевшей листвой было видно гостиную соседа, и Крис против воли засмотрелась. Орин, в одних штанах, без рубашки, выгребал золу из камина.

— Великий сноб, оказывается, неплохо умеет работать руками, — пробормотала девушка, пытаясь рассмотреть мужскую спину. Спина была добротная и основательная, широкая, с плотными сильными мышцами, которые обозначались, когда Орин наклонялся.

Словно почувствовав ее взгляд, мужчина резко выпрямился и подошел к окну. Постоял, всматриваясь в темноту и чуть насмешливо улыбаясь. Крис сжалась, убеждая себя, что он ее не видит и просто рассматривает сад. Потому что у нее возникло неприятное ощущение, что Орин прекрасно знает о ее подглядывании.

Мужчина задернул шторы, а Кристина выдохнула.

— Проклятье, — прошептала она. — Проклятый город, проклятые дознаватели и этот самый проклятый… со своей спиной!

Ее спина, кстати, тоже затекла от неудобной позы. Но когда Крис уже решила слезть с подоконника, дверь соседского дома приоткрылась, выпуская мужчину в куртке и накинутом на голову капюшоне. Он быстро пересек дорожку сада и беззвучно растворился за оградой.

— Все интереснее и интереснее, — Кристина почесала нос. — А вы любитель ночных прогулок, как я погляжу, господин Дартер. И куда же вы ходите?

Она задумалась. Самый простой ответ — к любовнице. Но странно, что к пассии мужчина отправляется пешком. Хотя, возможно, она просто живет по соседству и обременена ревнивым мужем. Вот и приходится наслаждаться любовью ночью, тайком и в саду, пока благоверный спит.

Кристина фыркнула, представив себе надменного лорда, крадущегося в чужой сад, чтобы ублажить неверную женушку. И капли дождя, падающие на любовников сверху и портящие все удовольствие.

— Бред какой-то, — улыбнулась Крис и зевнула.

На сегодня хватит, спать.

Лето

Кай

Я никогда не хотел делиться с другими своими мыслями или своим Городом. Тем, в котором были ажурные кружева оград и рисунок теней на брусчатке, желтая лента фонарей, опоясывающая реку, и сами фонари — цветы из железа и стекла. Тот, где сияли отражения золотых башен на черном граните, и туман укрывал подножия зданий. Мне было хорошо в моем городе одному, в него я сбегал, устав от людей, их мелких чувств, потребностей и желаний…

Странно, что мне захотелось показать этот Город синевласке.

Мне казалось, что она его сможет увидеть.

Правда, для начала попытался затащить ее в салон, чтобы купить ей хоть какую-то одежду. Но когда Лили увидела шикарную вывеску, то просто дала деру, так что я только рот открыл от изумления, вместе с вышколенным прислужником, что стоял у дверей. А потом пытался отыскать беглянку в пересечении городских улиц.

Нашел, конечно. Синевласка сидела в заброшенном сквере, на низкой скамеечке, натянув свой капюшон и спрятав руки в карманы. Я присел на корточки, пытаясь не улыбаться.

— Я туда не пойду! — буркнула она, не поднимая головы. Посопела носом и добавила тихо: — Там надо мной смеяться будут.

— Вряд ли там кто-то осмелился бы на подобное, — улыбнулся я.

— Не пойду! — заупрямилась она. — Не заставляй меня, Кай!

— Даже не думал, — я осторожно вытащил ее ладошки, прижал к губам. — Опять холодные. Лето же, а ты все мерзнешь.

— Так холодно, — она посмотрела искоса и чуть улыбнулась, убедившись, что я не потащу ее в салон. — Знаешь, какое лето на юге? Я там была один раз, маленькой. Там море. А ты был на море?

— Был. Но я не люблю жару. И море.

— Как можно не любить море? — изумилась синевласка. — Его все любят. Но ты ведь особенный, да? Не любопытный и море не любишь. Зато у тебя есть город… в отражении. Да?

— Да, — я поцеловал ее пальцы.

На ее бледных щеках появился легкий румянец, а в кошачьих глазах зажегся огонек удовольствия.

— Знаешь, — неуверенно начала она. — Если ты хочешь… если тебе это нужно… я пойду в тот салон! Я хочу стать красивой… Для тебя. Только если они рассмеются, могу дать кому-нибудь в глаз, вот так!

— Бедняги, они не знают, что такое валькирия в гневе! — Лили возмущенно фыркнула, но тоже рассмеялась. — А ты и так красивая, цветочек. Мне просто казалось, что юной девушке нужно чуть больше одежды, чем одни штаны и чужая куртка.

— Хорошо, — с тяжелым вздохом, словно ей предстояло десятилетие каторги, согласилась Лили. — Но ты не оставишь меня там одну?

— Я буду держать тебя за руку даже в примерочной, — серьезно пообещал я. И задумался. — Хм… Идея мне уже нравится…

Она поняла, что за идея пришла мне в голову, и залилась румянцем.

— Ты… ты! Ненормальный!

— Еще какой, синевласка.

Накупил ей целый ворох вещей, и девочка теперь ходит по дому, качая головой и поглядывая на меня с подозрением. А потом влезла в мою рубашку.

— Не хочешь надевать новое? — я пытался сделать бутерброд, посмотрел на синевласку через плечо. Из-под белой рубашки выглядывали босые длинные ноги, и я поманил ее пальцем. — Впрочем, так мне тоже нравится. Очень. Иди сюда.

— Ты собирался есть… — пискнула она.

— Точно. Вот тебя и съем.

— Кай!

Лили вскрикнула и бросилась убегать. Ловить ее доставляло мне истинное удовольствие, я пил ее эмоции: возбуждение, легкий страх и предвкушение. Азарт. Такой бодрящий коктейль. Я ловил и целовал тонкие бледные пальцы, нежную кожу у локтя, потом ключицы. Распахивал белый батист рубашки и трогал языком впадинки между ребер, ямку пупка и впалый живот, острые навершия сосков. Медленно втягивал один в рот, ощущая, как синевласка начинает дрожать, ловил отголоски ее желания и хмелел от него.

Иногда мы даже доходили до постели, но чаще — нет. Мне нравились ее руки на моем теле, нежные и изучающие, ласковые и такие трепетные. Такая неумелая и неопытная. Искренняя. Ее эмоции, словно чистая вода, незамутненная отбросами и сточными водами. Меня это изумляло.

И еще мне эгоистично нравилось ее тело. Длинные тонкие ноги, нежные бедра, нереально узкая талия и острая грудь. И губы. И светлые волосы внизу живота, почему-то Лили сильно смущалась, когда я целовал ее там. Глупая. У нее такая нежная кожа, что каждый раз я отмечаю ее синяками и красными отметинами. Злюсь потом, пытаюсь нанести на ее тело лечебную мазь, а синевласка улыбается. Первый раз, когда она лежала, утомленная, рассмотрел на ее спине несколько длинных шрамов — белых рубцов, выпуклых на ощупь. Лили испугалась, когда увидела мое лицо.

— Кай, не смотри так… — она попыталась вывернуться из моих рук, оглядываясь через плечо. Я не позволил, прижал ее к кровати.

— Кто тебя бил?

— Я не хочу об этом… Кай! Это в прошлом! Тебе… неприятно смотреть на меня… такую? — она закусила губу. Я убрал руку, позволяя синевласке перевернуться на бок. Она свернулась, подтянув коленки к груди. — Тебе противно да?

— Нет, — я подышал, пытаясь успокоиться. Улыбнулся, прижал Лили к себе, придавил ногой. — Спи. Спи, синевласка… Ты сейчас уснешь, а я тихо посмотрю твои сны…

Ее дыхание стало глубже, и я закрыл глаза, прижав пальцы к белым рубцам на спине девушки. Ее сознание такое открытое, что даже страшно, мысли, незамутненные злобой, жадностью или ложью, простые и понятные. В ее голове было слишком много меня, и я хотел смотреть, не отрываясь, рассматривать чувства, словно цветные стеклышки в калейдоскопе, но не стал. Быстро нашел нужное воспоминание. Ее шрамы хранили память о том, кто нанес их. Наше тело всегда это помнит: боль удара. Помнит и хранит долгие годы, не только на коже. Кожа может зарасти, обновиться и спрятать следы былого, но удар останется внутри, в сознании. Зависнет пыльной паутиной страха, свернется змеей ожидания новой боли, упадет иглой, почти незаметной, но больно жалящей каждый раз, когда вы о ней почти забудете.

Не от того ли мне так нравится боль? Ведь это верный шанс остаться в чужом сознании навечно…

И шрамы синевласки тоже помнили и рассказали мне о том, кто их нанес.

Я нежно прикрыл ее покрывалом, зная, что после влияния девушка проспит до утра, и неторопливо оделся. Спешить некуда, у меня вся ночь впереди.

А убивать легко.

Осень

Кристина

… — Криси… где ты, маленькая? Зачем ты прячешься? — дверца шкафа противно скрипит, уже готовая открыться, но Кристина хватает ручку с внутренней стороны и держит, держит, не позволяя створке распахнуться.

— Детка, иди к папочке…

— Ты не мой отец, — шепчет Крис. — Ты не мой отец… — и вдруг понимает, что внутри шкафа нет ручки. Действительно, зачем она там? Ручка есть только снаружи… Но за что она держится? Она смотрит вниз и кричит, в ее руках улыбающаяся голова мужчины.

— Конечно, я твой папочка, — говорит голова, и Крис швыряет ее вниз, в груду пахнущих старостью и нафталином платьев.

— Ты не мой отец!!! — орет она и…

Просыпается.

Сердце стучит, как метроном, хронометр показывает начало пятого. Розовый свет лампы освещает уютную спальню с удобной кроватью, столиком и двумя пуфиками. Никаких шкафов. Никаких голов. Тем более говорящих.

Еще песчинку Кристина осматривалась. «Кошмар. Всего лишь очередной кошмар», — пробормотала она, оглядывая комнату. И вскочила, как ошпаренная, выхватила из-под подушки нож, скатилась с кровати и надавила на тревожную кнопку…

Дарт Кастер в очередной раз взглянул с надеждой на холодильник, и Кристина, наконец, вняла его молчаливому намеку и вытащила тарелку. Ей было трудно понять, как можно есть в такое время, но она лишь наложила побольше остывшего мясного рагу, добавила хлеб и поставила перед законником.

— Леди Кристина, вы уверены? — Дарт жадно накинулся на угощение.

— Уверена. Когда я ложилась спать, то потушила лампу. Я никогда не сплю со светом, понимаете? Просто не могу уснуть. Я засыпаю лишь в тишине и темноте! Но когда проснулась, лампа горела.

— Абажур горячий, — с набитым ртом сообщил законник. — То есть включена давно, несколько часов назад. Может, вы просто уснули и забыли ее выключить? А? Такое бывает. Кажется, что выключили, а на самом деле — нет…

— Я не страдаю склерозом, — огрызнулась Крис. — В моем доме кто-то был и включил лампу!

— Следов взлома нет, замки целехоньки, — Дарт пожал плечами и с удовольствием причмокнул. — Вы говорите, что ничего не пропало. Кто-то проник в ваш дом, включил лампу и ушел?

— Я понимаю, что это звучит глупо, — голос Крис прозвучал жалобно. — Но это так! Я не сумасшедшая!

— Так я и не говорю, что помешались, — несколько удивленно протянул законник. — Просто забыли. Проснулись среди ночи, увидели лампу и испугались. Так бывает…

— Нет! Я помню, что выключала ее, говорю же! — Кристина вскочила. — Я помню! Но кто-то включил ее! Нужно проверить янтарем!

— Попросите лорда Дартера, — Кастер устало вздохнул. Ему вся эта муть с включенной лампой казалась полнейшей ерундой. — У него свет горел, наверное, уже проснулся…

— Нет! — почти выкрикнула Кристина и задышала, пытаясь взять себя в руки. И повторила уже спокойнее: — Нет. Я хочу проверку другим дознавателем.

— Ну… тогда нужен официальный запрос, вы же понимаете, — протянул законник. — Предписание, и только после этого… но до того момента нужно будет покинуть дом, чтобы не сбить след. Сами понимаете, горящая лампа — не самый серьезный повод для проверки, так что дознавателя могут выделить на это через пару месяцев. Или больше. Вот если бы вас убили… — он осекся, взглянув на бледное лицо девушки, и отвел взгляд. — Простите. Но у меня нет таких полномочий. Если между нами… Вы ведь работаете в хранилище, вы красивая девушка… Наверняка кто-то поможет вам и проверит дом… в частном порядке. А я больше ничего не могу сделать…

— Я понимаю, — Кристина снова опустилась на стул. — Спасибо вам. Простите за беспокойство.

Дарт склонил голову, рассматривая девушку с сочувствием.

— Я вижу, что вам страшно, но… послушайтесь моего профессионального мнения. В доме не было посторонних. Ни единого следа. Двери закрыты. Окна тоже. Вам просто показалось, леди Кристина. И спасибо за ужин, ваша кухарка просто чудо! Никогда ничего вкуснее не ел.

— Забирайте, если хотите, — Крис рассеянно махнула рукой. — Там еще много, а я все равно… не хочу. Посуду потом вернете.

— Вот спасибочки! — обрадовался Дарт и с готовностью схватил кастрюлю. — Верну, а как же! Завтра и занесу!

— Как вам будет удобно, — пробормотала Крис, провожая законника. Второй мялся в саду на дорожке, ежась от холодного ветра, и явление напарника с кастрюлей встретил с энтузиазмом.

Они ушли, а Крис закинула голову, рассматривая медленно светлеющее небо.

— У вас снова что-то случилось? — девушка повернулась, сердито посмотрела на стоящего за оградой соседа. В безупречной белой рубашке и темных брюхах, лицо свежевыбритое, без следов помятости или ночных излишеств. Даже смотреть противно.

— Все в порядке, — буркнула Кристина.

— Вы уверены? Я видел отъезжающий экипаж Дарта.

— Слушайте, ну какое вам дело, а? — вспылила Крис. — Сидите за своим забором и не лезьте ко мне, договорились?

— Конечно. Извините за беспокойство, — тон такой же безупречный, как и сам лорд. И прибить хочется все сильнее. Крис развернулась, взметнув шаль, которой укрывала плечи, и бросилась в дом.

Уже под струями душа пришло раскаяние, и девушка быстро вытерлась, оделась, заколола чуть влажные волосы. Подышала и решительно направилась к соседской двери. Орин вышел, когда она уже успела пожалеть, что пришла. Облокотился об ограду, чуть приподнял бровь. Внутренне заорав, Кристина мило улыбнулась.

— Господин Дартер, извините за мою грубость. Вы тут совершенно ни при чем, и я не должна была так срываться.

— Хорошо, — сказал он, выдержав паузу, в течение которой Крис едва сдержалась, чтобы не стукнуть мужчину. — К тому же, я не обидчивый, госпожа Дирхойт. Но ваш порыв оценил. Кажется, вам было непросто на него решиться.

В глубине серых глаз зажглись огоньки, и Кристина готова была поклясться, что он над ней издевается. Хотя тон по-прежнему вежливый, и на породистом лице застыла маска любезности и понимания.

«Бе-сит!»

Она кивнула и, резко развернувшись на каблуках, пошла к своему дому.

— Я как раз собирался пить кофе. Составите компанию? — прозвучал за спиной спокойный голос. Меньше всего девушке хотелось с ним кофейничать, но когда еще доведется побывать в доме соседа?

— С удовольствием, — от милой улыбки сводило челюсть.

Кофе в доме лорда Дартера был идеальным, как сам дом и сам лорд. Хотя дальше гостиной Крис не продвинулась: хозяин явно не собирался демонстрировать ей свои владения. Так что пришлось ограничиться разрешенным осмотром. Светлый диван, белый ковер, камин, столик. Кажется, антикварный. Но в этом Крис не разбиралась, хоть и прожила какое-то время в замке.

Лорд Дартер собственноручно вынес две крохотные чашечки и сливочник на серебряном подносе.

— Без сахара? — осведомился он.

Крис чинно кивнула. Кофе она уже выпила три чашки, и от горечи на голодный желудок ее мутило. Но она поднесла чашечку ко рту и глотнула.

— Отличный кофе.

Они помолчали, рассматривая друг друга поверх хрупких фарфоровых чашек, словно враги — в бреши амбразуры. Дартер вздохнул и поставил свою чашку на столик, так и не отпив.

— Не расскажете, что привело вас утром в такое… скверное настроение?

— Плохой сон, — Кристина тоже отставила чашку.

— И поэтому вы вызвали законников? Разобраться со своим сном?

Крис окинула собеседника задумчивым взглядом. Идеальный кандидат для проверки ее дома янтарем. Идеальный кандидат для подозрений. В чем? Во всем. Могла ли Мари влюбиться десять лет назад в этого мужчину? Легко… Широкоплечий, темноволосый, сероглазый аристократ… да, ее сестра могла полюбить лорда Дартера. А мог ли лорд Дартер ее убить? Перерезать горло с вежливой улыбкой и, любезно попрощавшись с трупом, отправиться по своим делам.

Проклятье.

— Кристина, с вами все в порядке? Простите, но вы плохо выглядите.

— Вас не учили, что женщинам надо всегда говорить, только насколько они прекрасны? Даже если это откровенная ложь.

— А вы из тех, что предпочитают обманываться? — как-то зло спросил мужчина, и Кристина удивилась. Слишком резкий переход от вежливой улыбки к хамству.

— Почему нет? — девушка посмотрела с вызовом. — «Обмани меня, мне так нравится», слышали такую песню?

— Да, — негромко ответил он. — Давно. От одной девушки…

— Вот видите, девушки любят эту песню. Мы предпочитаем красивые сказки жестокой правде жизни. В сказках хотя бы все заканчивается хорошо.

— Жизнь — это не сказка, — лорд снова взял свою чашку, поднес к губам и поморщился. — Совсем остыл.

Где-то в глубине дома стукнул хронометр, и что-то упало. Лорд поднялся.

— Спасибо, что зашли, было приятно пообщаться.

Пообщаться? Это было общение? Она вообще не поняла, что это было. Крис тоже поднялась, даже не пытаясь скрыть застывшее на лице недоумение. В глубине дома снова что-то упало, и мужчина, уже не стесняясь, указал гостье на дверь.

— Простите, Кристина, мне нужно собираться. Вас подвезти до хранилища?

— Да как-нибудь сама, — пробормотала девушка, прислушиваясь. Но больше ничего не падало, и было тихо.

— Вот и прекрасно, — невпопад ответил лорд Дартер, распахивая дверь. — Тогда увидимся…

— Непременно, — насмешливо отозвалась Крис, покидая «гостеприимного» хозяина. И готова была поклясться, что он вздохнул с облегчением, когда она ушла.

Лето

Кай

Неладное заметил сразу. Глаза у девочки покрасневшие, и она отводит их в сторону, хоть и пытается улыбаться.

— Ты давно проснулась? — хрипло после сна спросил я. Приподнялся, скидывая покрывало.

Она присела на краешек кровати, чуть отвернувшись.

— Около часа назад. Рано еще, спи…

— Иди ко мне… — потянулся к ней, прижался губами к шее. Она не отталкивала и не отстранялась, но я чувствовал изменения. Меня так трудно обмануть…

Первая мысль — что синевласка узнала о двух трупах ее бывших приятелей. Все же, я немного увлекся с ними, и изрезал сильнее, чем было нужно. Первый оказался слабаком, и сдох слишком быстро. А вот второй меня развлек и продержался достаточно долго, чтобы я сполна удовлетворил свое желание убивать. Я нашел в его сознании воспоминания, те, что относились к Лили и другие, еще более мерзкие. Он пытался звать на помощь, а потом лишь стонал, выкручивая руки и пытаясь освободиться из ремней, которыми я его связал. Дурак. У меня в этом большой опыт, и еще никому не удалось выскользнуть из кожаных пут. Но он этого не знал и рвался, пыхтел, обливался потом и ругался. До тех пор пока я не достал лезвия. Потом уже только хрипел, потому что кричать я ему не позволял. Обычно я не пользуюсь эмпатией, это слегка отвлекает, но сегодня был особенный случай. К тому же, я не хотел, чтобы этот урод поднял своими воплями весь протекторат. Поэтому он извивался от боли, терял сознание, снова приходил в себя от моих ментальных ударов, но делал все это тихо, почти беззвучно. Впрочем, говорить я ему не запрещал.

— Ты такой же, — хрипел он, — такой же, как я! Ты ничем не лучше!

— Я — хуже, — вытер окровавленное лезвие о его одежду. — Гораздо хуже. Но я сильнее, и поэтому сегодня умрешь ты.

— Почему… за что? — мрак, неужели ему есть разница, за что умирать? С таким-то количеством грехов?

— Не люблю, когда трогают то, что принадлежит мне, — пожал плечами. — Или делают то, на что имею право только я…

— Не понимаю. Я не понимаю!

— И не надо, — правда, мне лень объяснять. А раскаяние меня и вовсе не интересует. Не верю в его искренность. Когда вас режут на куски, вы с радостью раскаетесь даже в том, что грудничком предпочитали молоко матери, а не отборный виски. Так что я просто добил его.

Но откуда Лили могла об этом узнать?

— Что-то случилось, маленькая? — целую ей шею, с замиранием сердца ожидая лжи. Я знаю, как это выглядит: легкая пауза, чтобы сочинить что-то достаточно жалостливое и правдоподобное. Притворное смущение. Опущенные дрожащие ресницы. И взгляд из-под них, чтобы рассмотреть: понял ли?

Я ненавидел это, и мои ладони безотчетно сжались, словно в глупой надежде побороться с враньем.

Что придумает моя маленькая нежная Лилия?

— Так что случилось, цветочек?

— Я… прости… Это, конечно, неважно… но я расстроилась. Немного.

— Из-за чего?

Я заставляю себя оторваться от ее шеи, которую уже не целую, а рассматриваю, словно готовясь перегрызть. И пытаюсь решить, что сделаю с ней, если цветочек мне соврет.

— Ночью ты назвал меня чужим именем. Во сне, — она произносит это на одном вдохе, вскидывает заплаканные глаза и смотрит мне в лицо. Испуганно и обиженно, словно маленький ребенок.

А я начинаю смеяться. Не сразу, сначала с изумлением осознаю, а лишь потом…

— Это не смешно! — ее обида раздувается, как воздушный шарик, готовый лопнуть с громким хлопком. Пустая обида — пустой шарик.

— Маленькая, это очень смешно! — я дергаю ее на себя и обхватываю руками, оплетаю ногами, чтобы не убежала.

— Не смешно! — шарик уже свистит от накачанного в него воздуха. — Ни капельки. Кай! Я не хочу с тобой целоваться. И ты… колючий!

— Я голодный, сонный и колючий мужчина, — соглашаюсь я, пытаясь поцеловать мою брыкающуюся девочку. — Знаешь, чего хочет по утрам твой колючий мужчина?

— Кай! Прекрати! Я серьезно! Я… обиделась.

— Ну, прости меня, — поцеловать удалось лишь в макушку. Облегчение такое сильное, что улыбаюсь, как дурак. — Маленькая, я понятия не имею, что мне там снилось. Может, госпожа Канкоф из дома напротив? Ей девяносто, знаешь, я боюсь ее до колик. Ты видела спицы, на которых она постоянно что-то вяжет? Это же кошмар. Еще по ночам ко мне приходит госпожа Цвей, она молодая и красивая, с такими миленькими усиками над верхней губой. Просто богиня моих снов!

— Ты звал Мили.

Улыбку я удержал, хотя и с трудом.

— Вот видишь, тебе просто послышалось. Конечно, я звал тебя. Лили. Наверное, ты снова стащила с меня ночью покрывало, и я окоченел!

— Нет. Мили. Несколько раз.

Синевласка отвернулась, и я отпустил ее, поднялся.

— Прости, синевласка. Наверное, это действительно весомый повод, чтобы испортить мне с утра настроение, — отчеканил я и ушел на кухню. Внутри разлилась горечь, я злился, хоть и понимал, что девочка ни при чем. Злился на себя, на свою реакцию, но наказать за это хотел ее.

Она вошла следом, остановилась в дверях.

— Я не понимаю, чем обидела тебя? — растерянно пробормотала она. — Ты ведь спросил, чем я расстроена, я ответила. Я думала, тебя это волнует… Мне… уйти?

Не сразу понял, о чем она, а когда понял, разозлился еще сильнее. В два шага пересек кухню и прижал ее к себе.

— Только попробуй, — прохрипел ей в лицо. — Только попробуй уйти… проклятье! Я снова что-то не то говорю. Я… не уходи, цветочек.

— Хорошо.

Она растерянно улыбнулась и погладила меня по щеке. Мрак выполз из своего тайника и потребовал внимания, еды и ласки. И все это, конечно, у Лили, которую обожал всей своей кошачьей душой. Я отодвинул его ногой.

— Отвали, — ревниво буркнул я, — это моя женщина. Ищи себе другую.

— Детский сад, — фыркнула синевласка и снова меня погладила. Я поймал себя на том, что мы с Мраком мурчим почти одинаково. Может, поэтому Лили нас и выбрала?

— А-а-а, у меня же кофе! — вдруг заорала цветочек, отпихнула меня и бросилась к плите. Осмотрела огорченно. — Был.

Мрак снова напомнил о себе, я пообещал сделать из него чучело, если он не заткнется, Лили рассмеялась. Так что утро почти удалось.

Почти.

Осень

Кристина

Шелд уехал по каким-то срочным делам, и Кристина осталась коротать время без куратора. И с радостью принялась обшаривать кабинет в поисках компромата или улик. Но в стенных шкафах были лишь бесконечные папки с описью, слайды, кипы чистой бумаги и запас ручек, использованные накопители в деревянных ящичках и зачем-то моток бечевки.

Крис повертела ее в руках.

— Чем не улика? — спросила она у отражения в стеклянной дверце. — Может, это та самая веревка?

Отражение качнуло головой.

— Ты права, Мари, — с сожалением согласилась Крис и понюхала бечевку. Новенькая. — Интересно, для чего она?

Отражение пожало плечами.

— Кристина, ты с кем разговариваешь?

Девушка обернулась, уронив от испуга моток. В дверях стоял Хантер, в темных глазах плескалось удивление.

— Сама с собой, — улыбнулась Крис. — А ты к Шелду? Он уехал по делам.

— Нет, хотел позвать тебя на кофе.

— От кофе меня уже мутит, — призналась орита, присаживаясь на краешек стола.

— М-м-м, чай? Молоко? Какао? — предложил Хантер.

— Чай. И поесть бы, — улыбнулась Крис с благодарностью. Все-таки, из всех дознавателей Хантер был самым нормальным. И она ему действительно симпатизирует.

Отражение в стекле чуть нахмурилось и отвернулось.

— Кстати, как ты думаешь, зачем Шелду моток бечевки? — поинтересовалась орита, запирая кабинет.

— Как зачем? Чтобы связывать своих жертв, конечно. Мы все так делаем, — Хантер подмигнул. — Тебе ужин посытнее или побыстрее?

— Съедобный, — пробормотала Крис. Нет, кажется, к юмору дознавателей она никогда не привыкнет.

Орин проводил взглядом прошедшую мимо парочку: Хантера и ориту. Он стоял в темноте одной из ниш, которых в хранилище было множество, и конечно, его не заметили. Впрочем, даже если бы и заметили, то что?

Зря он позвал ее вчера в дом. Это была глупость. И кофе не удался, и вся затея оказалась нелепой. И он чуть не выдал себя с головой… Что на него нашло? Или вновь любопытство?

Орин посмотрел на тонкую спину девушки, обтянутую строгим темно-серым платьем. Интересно, как ей удается в таком одеянии — глухом, до самого горла и ниже колен, выглядеть настолько женственно? Все же ей идет имя леди-стилет. Такая и есть: холодная и несгибаемая.

Хотя не всегда. Он еще помнит ее растрепанной и испуганной, помнит разъяренной с ножом в руке, помнит… разной. У него в голове теперь целая коллекция слайдов с образами ледышки, один другого занятнее.

Он усмехнулся. Мужчина и девушка скрылись за поворотом, а лорд вышел из ниши и неторопливо направился к своему кабинету. Внутри было неспокойно, словно ветер потревожил темные воды его души, и он знал, что это за порыв воздуха. Воспоминание… Давнее.

«Обмани меня, мне так нравится. Обними меня, не любя…»

Глупая песня.

«…Обмани меня на короткий срок, за любовь твой обман сойдет. Только тот, кто так в мире одинок, тот его простит и поймет…»

Дурацкая песенка крутилась в голове с самого утра, навязчиво и слезливо, словно скрипучая заезженная пластинка. Крис никогда не понимала пристрастия своей сестры к таким песенкам, впрочем, она вообще плохо понимала Мари. Между ними было слишком много лет разницы, а потом сестры не стало.

Но песенка, что так любила петь Мария, все сидит внутри, словно заноза, и вспоминается совсем не вовремя.

Может, она и толкает на странные поступки и решения?

— Слушай, Хантер, а давай поужинаем у тебя? — Кристина остановилась на ступеньках и обернулась к слегка опешившему мужчине. Никакой ожидаемой радости в его глазах не было и близко.

— Знаешь, я не мастер по части готовки, а домработницы у меня нет. К тому же здесь совсем недалеко отличный ресторан, знаешь, какая там форель в белом соусе? Пальчики оближешь.

— А мы закажем на дом пирог с мясом, — Кристина старательно улыбалась, игнорируя его явное недовольство. — Ну же, Хантер, пригласи девушку в гости. Мне интересно, как ты живешь.

— У меня не убрано, Крис.

— Так что же? Неужели тебя пугает слово «леди»? Титул мне достался по ошибке, я совершенно не знаю, что с ним делать, поверь!

— Давай в другой раз? — он широко улыбнулся, сглаживая отказ. — Ну, правда, не обижайся. В доме бардак, кот в мое отсутствие переворачивает все верх дном, никак не приучу, паршивца. Я сгорю от стыда, если ты все это увидишь. Дай мне пару дней навести порядок и жду… — он замолчал, внимательно глядя на девушку темными глазами. — Но мы можем продолжить вечер. Если захочешь.

Крис заворожено уставилась ему в лицо, наблюдая отражение в темноте глаз желтых фонарей. Словно пламя свечи во мраке. И красиво, и как-то жутко.

— Тогда давай ограничимся рестораном, — с притворным вздохом рассмеялась она. — Знаешь, у меня тоже не убрано.

Форель действительно оказалась восхитительной, как и белое вино, сладкое, но не приторное, с легкой изысканной кислинкой и фруктовым ароматом. Да и собеседник Кристине нравился, с Хантером было легко говорить на любые темы.

Но рыба была съедена, а вино выпито.

— Я тебя провожу?

Темные глаза отражают свет проезжающих экипажей, а теплые руки чуть обнимают. И Крис хочется опустить веки и сказать «да». Просто чтобы почувствовать себя обычной девушкой, которой приятно общество привлекательного мужчины. И с которым может что-то получиться.

Она хмыкнула и отстранилась.

— Передавай привет коту, — рассмеялась Кристина, усаживаясь в наемный экипаж. Хантер склонил голову и засунул руки в карманы, стоя на мостовой.

— До завтра, Крис.

Улицы города проносились за стеклом, манила темнотой река, и облетали липы. В город приходила осень… И Кристина поймала себя на том, что хочет плюнуть на все и уехать подальше от этого темного гранита, от бесчисленных статуй, от нескончаемого дождя… уехать на юг, где всегда солнце, даже зимой, и забыть о том, что не дает покоя… Забыть хранилище с богом Смерти, взирающим сверху, дознавателей, и этот чужой дом, в который не хочется возвращаться…

Она тряхнула головой.

«Осенняя хандра, мышка? — пробормотала она себе под нос. — Заткнись и просто делай, что должна».

— Вы что-то сказали? — спросил водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида.

— Отличная погода, вы не находите? — широко улыбнулась пассажирка.

Осень

Орин

Звонок в дверь прервал его тренировку, и Орин, накинув рубашку, пошел к двери.

На пороге застыла молодая женщина, одного взгляда хватило, чтобы распознать в ней осеннюю. Распущенные рыжевато-каштановые волосы, светлое платье до пола, кожаная обувь. Множество мягких браслетов из цветных нитей, жилет серого меха. Мило.

— Простите за поздний визит, — она стиснула тревожно свои тонкие руки, заглядывая мужчине в глаза. — Но мне очень нужна ваша помощь. Я приходила к вам в Хранилище, вы вряд ли помните… Но меня поставили в список ожидающих на год вперед, а мне нужно срочно. Очень срочно, понимаете? Я готова… расплатиться.

— Вы потревожила меня в моем доме, в такой час. Как вы узнали адрес? — с насмешкой протянул он. — Чего хотите?

— Меня зовут Анетт…

— Разве я спрашивал ваше имя?

— Простите, господин дознаватель! Мне нужно воспоминание!

Конечно. Для чего же еще она пришла. Орин окинул гостью хмурым взглядом и посторонился, приглашая в дом. Возможно, этот визит будет ему полезен. Последнее время в его окна слишком часто заглядывают посторонние, кое-кого стоит отучить от столь скверной привычки. И заодно объяснить некие звуки в своем доме. Женщина… Самое простое объяснение для любопытных. Простое, понятное и отбивающее желание заглядывать в чужие окна.

Он прошел в гостиную, зажег свет и потянулся к столику возле кресла, налил себе янтарный напиток, согрел бокал в ладонях. Девушка смотрела на его действия жадно, покусывая свои полные губы. Хороша, и знает об этом. Опустила ресницы, потеребила тонкими пальцами поясок платья, словно в растерянности. Лорд снова усмехнулся. Для того смущения, которое она хотела изобразить, слишком продуманны были действия, осенняя Анетт.

— Говоришь, готова заплатить? — он все еще держал бокал в руках, не поднося ко рту. Ее глаза расширились, темный зрачок залил голубую радужку. Облизнула губы.

— Конечно! — осенняя сорвала с пояса кошель.

— Мне не нужны деньги.

Снова быстрое движение ее языка и откровенное облегчение во взгляде.

— А… а что вам нужно? — притворное смущение, деланное непонимание. Взгляд из-под ресниц. Чуть отставленная ножка и разворот, чтобы мужчине видна была ложбинка груди. Милая Анетт. Все, что нужно он увидел в первую песчинку ее нахождения в доме.

— А что ты еще можешь мне предложить? — лорд играл без интереса, хотя, возможно, ей удастся его удивить? Нет… Увы.

— Себя… — шепот с придыханием, на щеках румянец. Еще одно облизывание губ, на этот раз настоящее. Он осмотрел на свет жидкость в бокале… Скучно. И противно. Он ненавидел продажность в любом ее виде. А особенно продажность такую — женскую.

— Хорошо, — она вспыхнула и шагнула ближе, но мужчина покачал головой. — Отойди к столу. Сядь на него. Подними одну ногу и поставь стопу на стол. Теперь подними юбку.

Она исполнила. Щеки стали пунцовыми, девушка дергалась от яркого света, что заливал комнату. Медленно подняла светлую ткань. Белья под платьем ожидаемо не оказалось.

— Раздвинь ноги. Шире.

Орин посмотрел на ее бедра, бесстыдно раздвинутые, вывернутые. На рыжие волосы между ними. На женское лоно — столь открытое, беззащитное и порочное. Анетт тяжело дышала, ее грудь вздымалась, на глазах — слезы. Лорд со злостью прищурился. Какая странная реакция. Просто заняться с ним сексом ей было не стыдно, она возбудилась от мысли, что ее будет иметь дознаватель, а вот такая поза, с раздвинутыми ногами, стала для нее унижением.

— Поласкай себя, — негромко приказал он.

— Что?

Она все еще наделась, что он просто подойдет и сделает то, что делают мужчины.

— Ты слышала. Твоя плата — оргазм. Твой. И у меня мало времени.

Она вздрогнула, неуверенно тронула себя между ног. Орин выразительно посмотрел на песочные часы. Пальцы Анетт задвигались, теребя складочки, еще неуверенно, но все больше увлекаясь процессом. Золотой песок струился по узкой стеклянной колбе, песчинки бесшумно отмеряли время. Голова девушки откинулась, она тяжело дышала, удовлетворяя себя. Ее сознание билось в клетке шор и правил, но оттого и наслаждение было таким острым. Выход из обыденности, пикантность ситуации и запретность удовольствия смешались для нее в такой коктейль, от которого она не сдержалась и закричала, взрываясь наслаждением. А ведь столько лет делала это молча и под одеялом… Орин невесело усмехнулся, отворачиваясь. Возбудила ли она его? Не настолько, чтобы присоединиться. Он любил игру с достойным противником, а осенняя Анетт слишком предсказуема для того, кто хранит воспоминания множества порочных жизней.

Она рухнула на стол спиной, даже не в силах свести дрожащие ноги.

— Какое воспоминание ты хочешь получить? — игра получилась не слишком занимательной, теперь он хотел, чтобы она ушла, и как можно скорее.

Девушка не слезла — сползла со стола, путаясь, стала поправлять юбки. Он смотрел, не моргая и не сомневаясь в том, что ей нужно. Вариант лишь один — деньги.

— Я хотела бы узнать, где мой покойный муж спрятал деньги… — пролепетала она, избегая смотреть ему в глаза. Протянула накопитель. — Это кольцо было на нем всю жизнь…

Янтарный напиток обжег мужчине глотку и камнем провалился в желудок. Вот же гадость… Боль разорвала внутренности, вскрыла кувалдой, разрезала тупой пилой. Он быстро отматывал ленту чужих воспоминаний, события жизни осенней Анетт и ее мужа. Бесстрастно рассматривал эти кусочки мозаики, которые они столь бережно лелеяли. Сразу начал смотреть ближе к концу. Неудачное замужество, жадный муж. Обоюдные измены. Милый садовник в господском доме, где она прибирает… Все это оставляло его равнодушным. Ухватил за кончик один образ: взгляд супруга. Быстро рассмотрел обстановку комнаты: кровать, стол, кресло с истертой обшивкой. Картина…

Янтарь памяти расползался по венам, отравляя кровь — все же на сегодня эта доза была лишней…

— В старой картине тайник, — чуть хрипло из-за сжавшегося горла кинул ей.

Ее глаза расширились, она бросилась к дознавателю, попыталась дотронуться до руки. Орин убрал ладонь.

— Уходи.

Анетт помялась. И вновь все понятно… Она все еще не верит, что продолжения не будет.

— Просто уйди, — приказал он, прежде чем девушка открыла рот.

— Вы… вы… — голубые глаза осенней снова наполнились слезами, и мужчина вздохнул. Он устал. Почему все люди такие одинаковые? Получила свое воспоминание, получила удовольствие, он к ней пальцем не прикоснулся, но при этом девушка чувствует себя несчастной и униженной?

— Я чудовище. Понятно. Пошла вон.

Анетт выскочила за дверь, уже в коридоре разразившись слезами.

Орин откинулся в кресле и закрыл глаза. Иногда он ненавидел людей… хотя нет. Он их не понимал. Может, от того, что понимал слишком хорошо.

Лето

Кай

Я почувствовал ее раньше, чем открылась дверь.

Лили сидела на ковре, играя с Мраком, который благосклонно позволял ей это. Кот вырос за два месяца, стал крупнее, оброс гладкой смоляной шерстью, и уже не походил на того заморыша, которым вылез из мокрой коробки. Теперь это был сильный и красивый зверь, с независимым и упрямым характером. Правда, Лили он позволял делать с собой все, что взбредет девчонке в голову, и даже готов был носить глупый бантик на шее, делая ее совершенно счастливой.

В этом вопросе мы с котом были солидарны.

Я насторожился, отложил книгу, которую пытался читать. И синевласка сразу почувствовала смену моего настроения, обернулась вопросительно.

— Цветочек, посиди немного в садовом домике, — как можно спокойнее попросил я. — У меня… гости.

— Откуда ты знаешь? — она удивленно обернулась на закрытую дверь.

— Знаю. И выйди через террасу, пожалуйста.

Лили кивнула, подхватила Мрака и ушла, тихо закрыв за собой дверь.

Милинда вошла в дом, открыв дверь своим ключом. Остановилась в проеме, рассматривая меня. Узкое белое платье, серебристый мех на плечах, перчатки. Волосы распущены, лишь с одного бока их удерживает матовая камея.

— Давно не виделись, Кай, — она шагнула в гостиную, цокая высокими каблуками. Время не тронуло прекрасное лицо Милинды, не оставило на нем за прошедшие годы ни одного отпечатка. На вид ей не больше двадцати. Наверное, время тоже было в нее влюблено, как и все вокруг.

— Не могу сказать, что рад тебя видеть, — я отошел к стойке, с сожалением вспомнил, что в доме не осталось спиртного, и достал турку. — Но так как семья потрудилась дать мне хорошее воспитание… кофе?

— Я предпочла бы бокал красного вина, — Мили села в кресло, закинув ногу на ногу и качнув узкой ступней в тонком чулке.

— То есть кофе ты не будешь? — уточнил я, насыпая молотые зерна и заливая водой.

— Все такой же грубиян под маской любезности, — хрустальный смех прозвенел идеальными острыми льдинками. — У меня к тебе дело, Кай. И мы могли бы обсудить его за ужином.

— Говори. А на ужин у меня другие планы.

Она поднялась из кресла одним гибким движением и прижалась к моей спине.

— Кай… Ну зачем ты так со мной? А я соскучилась…

Повернулся, с удивлением глядя в ее запрокинутое лицо и вслушиваясь в эмоции. Странный коктейль. Острый. И самой сильной эмоцией в нем было… желание. Она не пыталась скрыть это чувство, и даже без своей аномалии я уже видел это в ее глазах.

— Боги, Мили, — усмехнулся я. — Ты за этим пришла? Прости, я не в настроении.

— Язвишь? — она облизала губы и тоже усмехнулась, увидев мгновенный отклик в моих глазах. — Брось, у меня это всегда лучше получалось. — Подняла руку, прикоснулась к моим губам, лаская их. Я перехватил ее запястье и осторожно отодвинулся, понимая, что горло предательски свело. — Зачем ты пришла?

— Я же сказала — соскучилась, — Мили отошла, вытащила из сумочки конверт и положила на стол. Снова села в кресло. — Не посмотришь?

— А там что-то новое? Кстати, странно, что явилась сама. Последнее время ты ограничивалась своим доверенным доставщиком. С чего такие перемены?

— Может, я решила проведать любимого брата? — она усмехалась, откинув голову. Черные волосы лежали на ее плечах, словно вода в реке, сияя глянцевым ртутным блеском. Кофе зашипел, заливая плиту, но я не обратил внимания, прислушиваясь к ее эмоциям. Конечно, на Милинде была защита, самая сильная из возможных, не чета тому хрупкому шарику, что висел на шее синевласки.

Вспомнив о Лили, посмотрел в окно, что выходило в сад. Девушки там не было видно, но я чувствовал ее присутствие. И от этого становилось теплее.

— У тебя кто-то появился? — Милинда подобралась, насторожилась, хотя ее поза почти не изменилась.

— Я посмотрю, — кивнул на конверт, игнорируя ее вопрос. — И сообщу тебе решение.

— Просто оплати это, Кай, — с нажимом ответила она.

Снова поднялась, подошла, оперлась рукой о стойку. И рассмеялась.

— Какая милая зверушка. Тебя потянуло на что-то… мм… необычное?

В саду на дорожке стояла Лили, с любопытством рассматривая гнездо в ветвях дикой яблони.

— Уходи, — бросил я.

— Брось, Кай, — она скользнула ладонями по моим рукам. — Это ведь несерьезно. Ты ведь всегда любил только меня, правда? А зверушки… Сегодня с синими волосами, завтра с зелеными, сколько их было? Я не ревнивая… Почти.

— Убирайся, Милинда. И больше не приходи. Замки я сменю сегодня же.

— Кай, я глазам своим не верю! — Милинда рассмеялась. — Неужели ты поверил, что можешь измениться? Поменять свою суть и стать другим? Ты заигрался в обычного человека, с семьей и котом? — она откинула голову, блеснув белоснежным зубами. И резко оборвала смех. — Ты чудовище, Кай. И всегда будешь им. Это твоя суть, уж мне ли не знать…

Она прижалась ко мне резко, всем телом, закинула руки на шею. Запах горьких духов окутал, не отпуская, и синяя бездна глаз снова поманила обещанием.

— Ты чудовище, и ты мой, Кай, — шепот Милинды я слышу всем нутром. — Мое чудовище… Ты забыл?

Она сама отодвинулась и отошла, неспешно надела перчатки.

— Ты уже рассказал зверушке о себе? — спросила она, не поднимая глаз, сосредоточившись на разглаживании складок мягкой кожи перчаток. — О том, что тебя больше всего возбуждает? О твоих… мм… увлечениях? Оставил на ней следы своей… любви? Конечно, нет, — она подняла глаза. Синяя ледяная пустошь. — У тебя сейчас карамельный период. Что ж, понимаю. Но это ведь быстро пройдет. Как быстро ты захочешь почувствовать ее боль?

— Замолчи.

— Почему? Это ведь правда, — она прищурилась. — Как это называется? Эмоциональное выгорание. Деформация сознания. Неспособность на чувства и обычные человеческие отношения… Звучит даже красиво, если не знать смысла. Ты любишь лишь боль, только она дает тебе ощущение жизни. И это уже не изменить.

Милинда пошла к двери, покачивая бедрами. В ее движениях не было ничего нарочитого или театрального, она была сама грация и естественность, безупречная и идеальная, как морозный узор на стекле.

Развернулась в дверях.

— Подумай об этом, Кай. Ты увлечен, я вижу, но ты должен прогнать эту девочку. Ты убьешь ее. Ты ведь это понимаешь? — ее лицо вдруг исказилось. — Хотя мне плевать. Развлекайся. Может, мне стоит просветить зверушку на твой счет? Могу посоветовать пару… приемов для удержания твоего внимания. Пока она еще жива.

Я оказался рядом быстрее, чем успел подумать, и сжал ей горло.

— Не приближайся к Лили, Милинда.

— Лили… надо же, — ее голос исказился, охрип, словно от долгих слез. И сами глаза затуманились — омытые дождем летние небеса… Милинда убрала мою руку от своего горла и медленно прижалась губами к открытой ладони, не спуская с меня глаз. — Ненавидишь меня? — хрипло спросила она. — Почему? Ты сам во всем виноват. Страшная у тебя любовь, брат.

Ее губы снова прижались к центру ладони, язык мягко лизнул. Мое тело дернулось, а пальцы сжались. Мои руки помнили ее и реагировали раньше, чем я успевал запретить себе это. Мили снова провела языком, и ее снежные глаза зажглись удовольствием, когда она почувствовала мою реакцию.

— А безумие заразно, — она отпустила мою руку, развернулась и ушла.

Лили вошла, когда я уже доламывал дверцу холодильного шкафа. Вскрикнула за моей спиной и бросилась на меня, неуклюже пытаясь удержать мои руки с красными от крови, сбитыми костяшками.

— Тихо, тихо, все хорошо… хорошо… — она что-то бормотала, но я не понимал, лишь глотал ее чувства, слизывал, как одуревшая от жажды собака лижет утреннюю влагу на камнях. Ее тепло обволакивало одеялом, успокаивало.

— Все хорошо… — голос у синевласки чуть сиплый, значит, она снова кашляла. Плохо… Завтра отвезу ее к врачу. Она отшучивается, говорит, что все в порядке, а я идиот — верю. Или мне удобно верить. Ведь я чувствую ложь. Завтра же…

Лили присела рядом, сноровисто облила мне руки дезинфектором и ловко перевязала.

— Не спросишь, что со мной? — нагрубил я.

— Потом сам расскажешь. Если захочешь, — она подняла глаза, внимательно глядя мне в лицо. — Я за тебя испугалась. Не делай так.

Я коротко вздохнул. Не врет. Действительно, испугалась. За меня.

— К утру зарастет, — прохрипел я. — Это… почти не больно.

— Зато мне больно.

Я сжал ее плечи, притягивая к себе, жадно впился в губы. Меня колотило, тело дрожало от возбуждения, вызванного другой. И я хотел разрядки. Придавил синевласку к полу, сдирая ее штаны, прикусывая кожу и желая большего…

— Кай, перестань. Пожалуйста! — Лили попыталась оттолкнуть меня, но ее жалких силенок не хватало даже на легкое сопротивление. Я просто сжал ей руки, вздернул, прижимая к полу над ее головой, и разодрал другой рукой майку, обнажая острую грудь. Останавливаться я не собирался и не прекратил бы, если бы Лили вдруг не захрипела и не начала кашлять, до слез, до судорог. Безумие схлынуло, как не было, и я в ужасе прижал синевласку к себе, метнулся, разыскивая свой браслет.

— Сейчас, маленькая, сейчас, подожди… Сейчас врача…

— Не надо врача…

— Тихо.

Браслет обнаружился под диваном, и я вдавил крайнюю кнопку так сильно, что она мигнула и погасла. Сел на диван, укачивая Лили, прижимаясь губами к ее волосам. Снова торчат, словно иголки.

— Прости… прости меня! Я тебя испугал.

— Кай, — глаза теплые, медовые, солнечные. Кошачьи. — Кто она?

— Сестра. На полгода младше.

— Как это? Не может так быть — на полгода.

— Я приемный ребенок, — укачиваю Лили, и становится легче. Страх за нее вытеснил безумие. — Меня усыновили в семь лет, я это помню. Все, что было до этого — очень смутно. И очень ярко день, когда я вошел в дом приемных родителей. Милинда была первой, кого я увидел.

Синевласка смотрит спокойно, и в ее глазах нет отвращения или злости, а то, что есть, заставляет мое сердце стучать, как молот…

— Ты ее… любишь? — и упрека в ее глазах тоже нет.

Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на синевласку.

— Я не знаю, как это назвать. То, что я к ней чувствую. Знаешь, есть люди, которые прорастают в тебя. Насквозь. В сердце. Легкие. Селезенку. В нервы, мышцы, кожу и мозг… словно сорняк. Или паразит. И избавиться от этого невозможно. Можно пытаться… выкорчевывать… но не получается. Никак не получается. Прости. Не надо тебе этого… знать.

Врачи, приставленные к дознавателям, реагируют очень быстро: наши жизни ценят и берегут, хотя мы самые здоровые люди во всех протекторатах. Эскулап поджал недовольно губы, когда понял, что лечить нужно не меня, а синеволосую девушку, но быстро сменил гнев на милость, получив щедрое вознаграждение. Он даже шутил, прослушивая легкие Лили, но меня это не обмануло. Ложь имеет неестественный лиловый оттенок, она разливается в воздухе, словно щупальца гигантского осьминога, заполняя собой тесное пространство и не давая дышать. И я порадовался, что синевласка не может видеть наших лживых раздувшихся осьминогов, что множились в комнате с каждой улыбкой. Моей и врача.

Цветочек уснула, и мы вышли в гостиную.

— Мне нужен список врачей и учреждений, где ей помогут. Рекомендации. Направления. Все, что вы можете сделать для ускорения процесса лечения.

— Не спросите, чем она больна? — врач поймал мой холодный взгляд и осекся. — Уже знаете. Конечно, запамятовал… Да, я все сделаю. Но это будет довольно… дорого.

Он снова осекся под моим взглядом.

— Какие у нее шансы?

— Любовь творит чудеса, господин дознаватель.

— Странно слышать это от врача, — сухо бросил я.

— Чем больше я работаю, тем сильнее понимаю, что не все подвластно разуму. Возьмите. Здесь рекомендации и лекарства, которые ее поддержат. Но не стоит откладывать лечение. Болезнь коварна, девушка будет чувствовать себя хорошо, даже отлично, симптомов, кроме редкого кашля — никаких. Но при этом медленно угасать. Так что стоит поторопиться.

— Разумеется.

Я проводил эскулапа и тихо прошел в спальню. Сел у кровати, глядя на освещенное ночником бледное лицо. Какая насмешка. Я столько раз искал смерти, и как никто заслужил ее, но жив и абсолютно здоров. А маленькая тонкая синевласка умирает… Несправедливо.

… — Ты убил его? — глаза Мили холодные до стужи. В них нет горя, есть злость.

— Его убил бродяга, — я неспешно наливаю себе малиновый морс с кислинкой прошлогодней клюквы. В доме кроме нас никого, лето на излете, и окна снова открыты. В них врываются порывы холодного воздуха, ощутимо пахнет надвигающейся грозой, но закрывать лень. Я люблю грозу. И вдыхаю полной грудью, улыбаясь.

Мили дергает меня за руку, заставляя повернуться.

— Не ври. Это ты! Я… знаю… А тот бродяга… Он даже не мог толком описать Ариса!

Я поворачиваюсь, заглядываю ей в глаза. Милинда на голову ниже меня и стоит, запрокинув лицо и сжимая губы. Она злится, и я пью эту злость, как горький морс.

— А даже если и так, — улыбаюсь я. — Даже если так, Мили. То что? Что ты сделаешь?

Она не отвечает, а я пожимаю плечами и ухожу наверх, в свою комнату. Нужно собираться, утром я уезжаю в академию. Все же успел замерзнуть, стоя у окна, и сейчас меня слегка знобило. Быстро разделся, прошел в душ, надеясь согреться под горячими струями воды.

— Кай, мы не договорили!

Мили ввалилась в тесную душевую и гневно уставилась на меня, уперев руки в бока. Я посмотрел на нее через плечо.

— Я — договорил. И выйди, Мили.

— А я — нет. Поклянись, что ты не трогал Ариса!

— Не собираюсь я ни в чем клясться, — фыркнул я, потянувшись к баночкам с мылом. — И если ты не заметила, я собрался помыться.

— Скажи, что не трогал его, Кай! — Милинда пихнула меня в плечо.

— Я не трогал его, Мили.

— Ты врешь. Я знаю, что это ты. Чувствую!

— Если ты такая чувствительная, то зачем тебе мои слова? — съехидничал я.

Сестра замолчала, но уходить, похоже, не собиралась. Стояла, привалившись к стеклянной дверце, и рассматривала меня, сузив глаза.

— Это сделал ты, Кай.

— Ты ничего не докажешь, — я налил мыло на мягкую мочалку и провел по груди.

— Ты сошел с ума? Ты убил его, потому что ревновал!

Я лишь пожимаю плечами.

— Тебе ведь это так нравилось во мне, Мили. Разве нет? — я швырнул мочалку и повернулся к девушке. — Тебе ведь нравится видеть, как я ревную? Конечно, нравится. Ты тешишь свое самолюбие. Тебе всегда так нравились мои взгляды, мои отчаянные прикосновения, мой стыд. Ты знала, что я схожу с ума от тебя, и делала все, чтобы это не прекращалось. Входила в мою комнату в одном белье, чтобы пожелать доброго утра. Ложилась вечером рядом, целовала перед сном. Так по-сестрински, правда?

— Прекрати! — она чуть попятилась и в глубине синих глаз мелькнула легкая паника. Моя сестра красива. Она красива так, что захватывает дух. Красивая и талантливая, и с самого детства любит играть. Со мной.

— Почему? Мне надоели твои игры, Мили.

— Не подходи!

— Так выйди. Давай, Милинда, вали отсюда, пока есть возможность. Или снова сделаешь вид, что тебе просто любопытно? — я не трогал ее, лишь жадно втягивал воздух, не пытаясь скрыть, как на меня действует ее присутствие здесь, в этом влажном и тесном пространстве душевой. Мне действительно надоели эти игры. Ее взгляд скользнул по моему телу, медленно, так медленно, что я чувствовал его, как прикосновение. Мое тело уже дрожало от желания, член прилип к животу, и мысли путались. Я снова жадно втянул воздух и прижал ладонь к влажному стеклу, возле плеча Милинды.

— Ты так смотришь, сестричка… Хочешь потрогать?

— Нет.

— И кто здесь врет? — Я чуть склонил голову и медленно лизнул ее щеку. — Ты хочешь. Не понимаю, откуда знаю это, но знаю. Прикоснись ко мне, Мили. Давай. Я тоже этого хочу, ты же видишь. Ты действительно сводишь меня с ума.

— Нет…

— Прикоснись… — еще одно движение языком. Знаю, что уже не остановлюсь. Мы оба знаем это.

— Прекрати!

— Зачем мне останавливаться? Разве не для этого ты пришла?

— Кай, перестань. Не надо. Ты все неправильно понял…

Воздух вокруг нас тяжелый, густой настолько, что можно резать ножом. Я не прикасаюсь к ней, только смотрю. Наклоняюсь ближе.

— Серьезно? А по-моему, я все понял правильно. Ты хочешь меня, Мили, я это нутром чувствую. Желаешь снова потешить свое самолюбие, а потом сбежать? Только не в этот раз. Рассказать тебе, что я сейчас с тобой сделаю? Или сама догадаешься?

— Кай…

Я резко сжимаю ее ладонь и кладу на свой орган, который уже мокрый от влаги и смазки.

— Ну так как? Ты хочешь послушать, или сразу перейдем к делу?

Я грублю ей, не понимая, зачем делаю это. И знаю, что не отпущу, даже если она захочет уйти. Не позволю. Уже — нет.

Ее ладонь соскальзывает, вырывая у меня короткий и рваный вдох.

— Еще, Милинда. Ты же любишь играть. Вот мы сейчас и… поиграем. Прикоснись ко мне.

Она смотрит мне в лицо широко распахнутыми синими глазами. И медленно проводит пальцем по моему животу, груди, обрисовывает напряженные мышцы, касается губ. Я дышу коротко и тяжело, уже почти не в силах сдерживаться. И тоже трогаю ее губы, ладонью, зная, что сорвусь как только поцелую.

За стеной поместья белая молния разрывает полотно неба на две части, и ливень обрушивается на землю. Я чувствую это, хоть и не вижу. А потом ловлю дыхание Мили, прижимаюсь к губам, жадно глотаю ее воздух и трогаю ее влажный рот языком. Потом резко сдираю ее светлое платье, оставляя на ее теле отпечатки своих губ и ладоней. И рычу, когда она пытается меня оттолкнуть.

— Кай… — она что-то шепчет, но я не понимаю. Я уже ничего не понимаю. Я безумен давным-давно, я упал в бездну, из которой уже нет возврата. И я не хочу возвращаться, в этой бездне удобно, и меня больше не пугает чудовище в отражении. Я трусь об нее, как похотливое животное, трогаю вожделенное тело и приподнимаю, обхватив ягодицы.

— Прошу тебя…

— Проси. Громко. Проси отыметь во всех позах, Милинда. Начинай, — смотрю ей в глаза, не понимая, что творю. И она просит. Действительно просит, задыхаясь от желания и похоти, выгибаясь подо мной и вплавляясь в мое тело своим. Мы похожи на двух зверей, которые то ли борются, то ли совокупляются в душевой, не в силах дойти до дивана. Я делаю с ней все, срываясь от дикой страсти к нежности, от нежности к безумию, от безумия к поклонению. Я удовлетворяю свою многолетнюю затяжную болезнь, от которой мне никак не излечиться. Милинда — синеглазая и темноволосая, невинная до меня, и такая порочная. Мое сумасшествие, мое наваждение, мой сон… Та, которую не заменить никем и никогда, потому что она часть меня, моя тьма. Запах ее крови разрывает мне внутренности и бьет по нервами, оголенным и белым, словно слепящие глаза молнии. Я хочу ее стонов и криков, хочу этой дикости. Без остановки. До бесконечности. Снова и снова.

— Скажи, что любишь, Мили.

— Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, Кай…

— Еще.

— Люблю.

— Еще!

— Люблю! Люблю тебя!

— Еще!!!

И кончаю так, что срываю горло от вопля, и лишь в последний момент успеваю отстраниться.

Утыкаюсь лицом ей в волосы. Потом медленно поднимаю голову, все еще пытаясь успокоить дыхание. Внутри так странно пусто и холодно. Меня колотит, и я не понимаю, что со мной. Я даже не чувствую горячую струю воды, что все еще бьет мне в спину. Озноб растекается по телу, словно ледяная лужа. Кончики пальцев покалывает, как бывает от обморожения. Милинду я держу на руках, ее ноги обхватывают мои бедра.

— Тебе было больно? Мили?

Она смотрит мне в глазах, закусывает губу и пытается освободиться.

— Нет, подожди… Мили? Не смотри на меня так.

— Боги… Ты заставил меня… Ты заставил!

— Ты хотела этого не меньше меня!

— Ты меня заставил! — она вырывается и изо всех сил бьет меня по лицу. И еще раз. Сильно, разбивая опухшие от ласк губы. Я не двигаюсь и не пытаюсь ее остановить, позволяя бить снова и снова. Пусть, если так ей будет легче.

— Ты сейчас чувствуешь стыд и страх, я понимаю… но это пройдет. И я люблю тебя, Мили, ты ведь знаешь!

— Я бы никогда. Сама! Ненавижу! Ненавижу тебя!

— У тебя просто истерика. Мили, послушай… Ничего страшного не случилось, слышишь? Это нормально — любить друг друга… Милинда, да послушай же!

— Не трогай меня! Чудовище! Проклятый эмпат!

— Что ты несешь? Проклятье, Мили, прекрати меня бить!

— Я тебя ненавижу! Мне было противно, понял?

Я обхватил себя руками, пытаясь хоть немного согреться, но лишь сильнее вымерзал изнутри. Хотелось других слов, и от этих было больно.

Дверь моей комнаты хлопнула, впуская родителей, и я чуть не застонал в голос.

— Что здесь происходит?

Мне даже захотелось рассмеяться от абсурдности вопроса.

— А что, не видно? Играем… — все-таки благоразумностью я никогда не отличался…

Осень

Кристина

Кристина скинула сапожки в коридоре и прошла в гостиную, не включая свет. И усмехнулась про себя, поняв, что это уже вошло у нее в привычку — первым делом проверять окна соседа. Сегодня дом лорда сиял, словно маяк, незанавешенные окна светились сквозь облетевшие ветви сада.

Крис бросила быстрый взгляд и замерла, прищурившись и разглядывая то, что происходило на столе в гостиной соседа. Скривилась, поняв. Значит, все же любовница, простое объяснение зачастую бывает самым верным, а она уже придумала, что в доме лорда кто-то прячется. Вот эта рыжая, извивающаяся и бесстыдная, видимо, и пряталась, поджидая, пока любовник выпроводит гостью.

Наблюдать за играми соседа Кристине совершенно не хотелось, стало противно и мерзко. Она резко задвинула шторы и включила свет.

И подумала, что надо бы переехать. И, желательно, подальше.

Утро следующего дня выдалось серым и холодным, но хотя бы без дождя, что порадовало девушку, уставшую от бесконечной слякоти.

— И чем бы мне заняться в выходной? — спросила она у отражения. Бледная красавица в выгнутой поверхности начищенной до блеска турки промолчала.

— А я знаю, — сообщила ей Крис. — Самое время заняться опросом свидетелей.

«Уже…»

— Так и что? Я знаю, что законники опрашивали соседей, но они могли просто промолчать из страха. Ведь так? Никто не хочет быть свидетелем в деле об убийстве… А мне, возможно, удастся что-то узнать. В любом случае, надо попытаться.

«Время…»

— Времени прошло много, ты права, — Кристина отмерила щепотку пряностей для кофе. — Но я верю, что мне повезет, Мари.

Девушка торопливо выпила кофе, покосившись на окно. Но залезать на подоконник или даже открывать шторы не стала, слишком противно было от подсмотренной вчера картины. Поэтому она быстро пересекла гостиную и открыла дверь в гардеробную. Сегодня ей нужно стать обычной девушкой, а не леди. Кристина вытащила темные джинсы и коричневые ботинки, оставшиеся еще со времен студенчества. Выйдя замуж, она забыла, что девушки иногда носят брюки. Ее муж не приемлил их категорически.

… — Криси, сними это и не позорь меня, прошу. Ты, кажется, забыла, за кого вышла замуж? Мне стыдно за тебя.

Голос у Лекса сильный, натренированный постоянными выступлениями перед большой аудиторией. Муж повязывал черный узкий галстук и недовольно хмурил кустистые седые брови, глядя в отражение на Кристину.

— Но у нас все так одеваются… — пролепетала она, растерянно осмотрев свои брючки, желтую кофту и разношенные туфли на плоской подошве.

— Разве я женился на всех? — Лекс повернулся к ней, стряхнув с рукава невидимую соринку. Он всегда выглядел безупречно. В свои шестьдесят профессор оставался подтянутым, а его спина была ровнее, чем у сокурсников Кристины. Он любил строгие синие костюмы, чуть старомодные, но придающие ему еще более благородный вид. К тому же синий красиво сочетался с седой, но густой шевелюрой Лекса. — Надень серую юбку, белую блузку с круглым воротничком и нитку жемчуга. И туфли. Нормальные, а не это уродство, что сейчас на твоих ногах.

— Но, Лекс! — Кристина ужаснулась, поняв, в каком виде ей придется сидеть на лекциях. В образе достопочтимой матроны пятидесяти лет. И это в начале осени, в жару, и среди студентов, которые поголовно носили джинсы, маечки и разноцветные рюкзаки, в которые запихивали конспекты.

— Современная молодежь слишком распущена, — менторским тоном наставлял муж. — Мне больно смотреть на это, и я рад, что ты не такая, Криси. Поэтому я на тебе и женился. Но ты не имеешь права позорить мое имя. Тебе оказана честь, так будь ее достойна, и не заставляй меня злиться. Переоденься. Сейчас же. И сделай что-нибудь со своими волосами, в конце концов!

Кристина судорожно сглотнула и поплелась переодеваться, уже предчувствуя ужасный день. Один из ужасных дней…

Лекс требовал от нее безупречности во всем. В каждой мелочи, в каждом движении, во всем.

Как-то он увидел, что лак на ее мизинце чуть облез. Кристина просто не успела обновить маникюр, погрузившись в подготовку к экзаменам. И краешек ногтя перестал быть безупречным.

Лекс заставил ее стоять на горохе коленями.

— Ты шутишь? — не поверила девушка и рассмеялась. Она представить не могла, что ее поставят в угол, как ребенка. Да родители ее в жизни не наказывали, тем более таким способом.

— Нисколько, — Лекс вытер краешек губ белоснежной батистовой салфеткой.

— Я не буду этого делать, — Крис покачала головой, все еще улыбаясь. — Это бред какой-то.

— Ты считаешь мои требования бредом? — уголок мужского рта чуть дернулся. — Если ты не будешь меня слушаться, Криси, то живо вылетишь из института. Я позабочусь.

Кристина открыла рот от изумления, не в силах поверить тому, что слышит. Куда делся умный мужчина, блистательный ученый, что ухаживал за ней и говорил красивые слова? А она чуть ли не падала в обморок от восторга и преклонения перед гением, который сошел с пьедестала и изволил заметить среди толпы восторженных поклонниц ее, скромную и нелюдимую Кристину. Так где тот человек? И почему его место так быстро занял обычный домашний тиран?

— Ты не сделаешь этого! — она вскочила, чуть не опрокинув стул. — Ты ведь прекрасно знаешь, как мне важна учеба! Я хочу учиться, слышишь меня?

— Тогда не стоит испытывать мое терпение, — невозмутимо ответил Лекс. — Насыпай горох и становись. И будешь стоять в углу, пока я не разрешу тебе подняться. И кофе с сегодняшнего дня под запретом. От него портится кожа. Теперь ты будешь пить только чай. Ромашковый…

Кристина ненавидела ромашку.

Кристина ненавидела холеных и безупречных мужчин.

Она в городе уже три месяца, но еще ни разу не была в этом таком знакомом районе на окраине. Хотя теперь это не окраина, и уже почти — незнакомая. За десять лет многое изменилось, и вокруг выросли новые красивые дома, появились сияющие вывески салонов, и лавочки, продающие всякую всячину. К счастью, нужная улица осталась почти без изменений, лишь исчез дом, в котором когда-то жила Мария. Его купили через год после смерти девушки, и снесли, построив на этом месте другой, двухэтажный.

Кристина прошлась по улице, не зная, с чего начать. Все же у нее никогда не было опыта опроса свидетелей, да и по жизни она не слишком разговорчивый человек. И как подступиться с этим к незнакомым и, возможно, недоброжелательным, людям, не знала. Вот и стояла посреди кривой улочки, засунув руки в карманы замшевой куртки.

Глянцевая табличка с номером дома показала ей бледное отражение и Крис вздохнула.

— Это труднее, чем я думала, Мари, — шепнула она отражению. — Но я справлюсь.

— Девушка, вы кого-то ищете? — на пороге остановилась женщина, посмотрела с подозрением.

— Нет, простите. Я просто знала людей, которые когда-то жили в этом доме. Вернее, в том, что был до этого… — Кристина окончательно смутилась. — Простите, я уже ухожу.

— Постойте, — женщина придержала дверь, чтобы та не хлопала на ветру. — Вы знали ту девушку, убитую, да? Вы родственница?

— Сестра.

Хозяйка дома облокотилась о косяк.

— Жуткая была история, конечно, — кажется, она была не против поболтать, и Крис придвинулась ближе. — Хотя это позволило нам купить дом по дешевке, повезло… В привидения я не верю. И правильно, отличный дом, никаких проблем…

— Рада за вас, — Кристина пожала плечами. — А вы не знаете, кто мог бы рассказать о том… событии? Я была маленькой, когда все произошло, а потом уехала в другой город.

— Рассказать о том убийстве? — женщина прищурилась, размышляя. — Да болтали все, понятно. Но вот кто знал хоть что-нибудь… разве что Линда? Жутко вредная старуха, но ее дом напротив, через сад. Сейчас-то у нас высокий забор, а тогда не было. Так что она могла что-то видеть. Но не говори, что это я тебя направила, ну ее…

— Спасибо вам.

Кристина улыбнулась как можно доброжелательнее и пошла к указанному дому старухи Линды. Стучать пришлось долго, так что девушка даже подумала, что никого внутри нет. Но уже когда собралась уходить, дверь распахнулась, и на порог вышла хозяйка. Кристина ожидала увидеть седую и сморщенную старушку, и потому слегка растерялась, глядя на прямую, как палка, затянутую в черное платье женщину. Ее губы слегка скривились, рассмотрев гостью, а темные, словно вишни, глаза недобро прищурились.

— Чего тебе?

— Спросить хотела… — Крис глотнула воздуха, с опаской покосившись на клюку в худой руке хозяйки. Набрала побольше воздуха и выпалила. — Я ищу кого-нибудь, кто может рассказать мне о сестре. Ее убили двенадцать лет назад в доме напротив. Простите, если побеспокоила.

— Сестра, говоришь… — Старуха окинула Кристину внимательным взглядом. — Та полная прыщавая девчонка с книжкой подмышкой? Ну-ну. Изменилась.

— Вы меня помните? — изумилась девушка.

— Я не жалуюсь на память, милочка, — отрезала старуха. — Но вряд ли смогу тебе помочь. Я говорила в тот день законниками, долго у меня расспрашивали. Но я ничего не видела. А врать не приучена.

— Вы не видели того, кто приходил к Марии?

— У меня нет привычки заглядывать в чужие окна. Тем более, в окна молодой девушки.

— Понятно, — Кристина вздохнула. — Жаль. Извините, что отняла ваше время.

Она спустилась со ступеньки, но остановилась и вернулась обратно.

— А если не того, кто приходил в тот дом, а просто… Может, вы видели Марию с кем-то? В городе, в лавке, или просто на улице?

— А вот это правильный вопрос, милочка, — тонкие губы старухи растянулись, но так и не разжались. — Я видела твою сестру один раз разговаривающей с молодым мужчиной.

— Вы помните его? Сможете описать?

— Я ведь уже сказала, что с памятью у меня все в порядке! — возмутилась Линда. — Конечно, я его помню. Такое породистое лицо трудно забыть даже через десять лет. Высокий, интересный. Обратила на него внимание, потому что он в нашем захолустье был словно ястреб среди куриц. Одет просто, но все равно видно, что чужак. Взгляд другой. Все другое. Из Старого Города птичка залетела, или и вовсе из личного поместья за рекой. От богачей ветер принес. У меня на таких нюх, я их за версту вижу.

— Он разговаривал с Марией?

— Да, на улице. Не знаю, может, просто дорогу спрашивал, а может, свидание назначал. Слов я не слышала. Улыбался он ей.

Кристина торопливо достала из сумки слайды с изображениями.

— Он здесь есть?

— Так вот же он, — удовлетворенно кивнула старуха. — Хм, все так же хорош, хоть и стал старше, — Крис убрала слайд, чувствуя, что пальцы подрагивают.

— Спасибо вам, — выдавила она и, развернувшись, пошла вниз по улице. Сумка словно стала в десять раз тяжелее.

Внутри со слайда улыбался Хантер.

… у отца тяжелая рука, сильная. Он еще в том возрасте, когда мощь мужчины на пределе, к тому же всю жизнь он увлекается борьбой и лошадьми. Конюх даже смеется, что отец способен удержать взбесившуюся лошадь. И ведь действительно может, как-то был случай.

Но сейчас отец с той же силой бил меня. Не рукой — плетью. Бил, не сдерживаясь, оставляя на спине кровавые рубцы.

Наверное, я мог бы его остановить. В свои восемнадцать я уже ростом с отца, тоньше, конечно, но и меня силой природа не обидела. Возможно, я даже смог бы отобрать у него плеть и уйти, если бы захотел.

Но я не хотел. Я просто позволял ему бить, вымещать на мне ярость от осознания того, что я сделал. Милинда пыталась его остановить, наверное, она не ожидала, что все зайдет так далеко. Хотя, чего она ожидала, рассказывая отцу об этом вечере? Того, что меня по голове погладят? Отец Мили просто обожает, а я всегда был «обязан». Ему, маме, сестре, семье… всем. Я должен был оправдать надежды и затраты, а я вот… не оправдал.

Почему-то стало смешно, хотя смеяться под плетью — это как-то странно. Я вообще чувствовал себя странно. С того самого первого поцелуя, с первой вспышки белой молнии внутри меня медленно расползалась стужа. Она сковывала льдом, колючими шипами пронзала внутренности, замораживала кровь. Я не понимал, что со мной, и почему трясусь в ознобе, как припадочный.

— Папа, остановись… — Мили смотрела на меня широко распахнутыми синими глазами, и в них я тоже видел стужу. Я видел ее везде. Мать тоже была здесь, но даже не пыталась остановить отца, лишь кудахтала над Милиндой и что-то говорила про врача. Не для меня, разумеется.

— Убирайся, щенок! — отец отдернул руку. — Чтобы духу твоего больше не было в этом доме, гаденыш. Тварь неблагодарная! Вот как ты нам отплатил за добро? Пожалели тебя, вырастили, выучили, а ты вон как? Я тебя научу держать в штанах свой член! Пошел вон!

— Я ее люблю… — голос охрип, словно от простуды.

— Пошел вон!!! — заорал отец. — Пока я тебя не убил!

Как я ушел из поместья — помню плохо. Помню, что шел. Куда-то. Прямо как был, в изодранной рубашке и испачканных кровью штанах, так и пошел. И жутко мерз. Очнулся в каком-то овраге, и снова пошел, не думая, куда и зачем…

… Оказывается, что дружить, когда ты состоятельный наследник и ученик престижной академии — это одно, а когда бедолага с пустыми карманами, которого из этой академии «попросили» — совсем другое. Просто катастрофически другое.

Я обнаружил, что друзей у меня нет. Совсем. Ни одного. Передо мной так слаженно закрыли двери бывшие приятели, что было даже смешно. Я и смеялся — а что еще мне оставалось делать. Город гостеприимно раскрывал мне свои объятия окраинами и заброшенными домами, мостами и переходами, в которых можно было укрыться от холода. Осень пришла как-то слишком быстро. Для тех, у кого нет крыши над головой, она всегда приходит неожиданно.

Семья вычеркнула меня полностью, и я даже не осуждал их. Тосковал только, скучал, вспоминал Мили. Постоянно ее вспоминал, но от этих мыслей мне было плохо, а стужа становилась невыносимой.

А потом я понял, что со мной.

Все-таки, когда люди вокруг начинают подчиняться, и выполнять даже самые нелепые требования, это забавно. Если бы не было так холодно. Мерз я постоянно. Однажды я просто упал посреди улицы, а подняться уже не смог…

… — Полное эмоциональное выгорание. Ужасно.

— Он сможет работать?

— Да. Но нормальные чувства вашему сыну недоступны.

Я лежу с закрытыми глазами, не показывая, что проснулся. Я не слышал голос отца два года, и теперь прислушиваюсь с легким удивлением, словно с пожилым доктором разговаривает кто-то посторонний. Голос врача мне нравится, а вот голос того, кто меня воспитывал — нет.

— Я предупреждал вас! Первый всплеск у мальчика зафиксировали еще в детском возрасте, после смерти его родителей. И я говорил вам, что эмпатия проявит себя, описывал симптомы! Почему вы не приняли меры? Ему нужен был полный покой, ведь аномалия меняет сознание, человек начинает воспринимать излучение чужого мозга! Вы подготовили сына? Объяснили, что с ним будет происходить? Я просто не понимаю, отчего он выгорел! Мне так жаль.

— А мне нет.

— Простите, но я вас не понимаю. Вы что, скрыли от сына, кто он?

— Эмпатия могла не проснуться. Такие случаи не редкость. Был в детстве всплеск, который вы зафиксировали, но и только. Он мог прожить, никогда не изменившись.

— Да, таких случаев много. Мы наблюдаем за такими детьми. И порой эмпатия так и не проявляется, вы правы… но не в случае с вашим сыном. У него очень сильное излучение, сознание еще меняется, надо наблюдать. Но вот эмоциональный фон… Я не видел такого даже у тех, кто сорок лет проработал в хранилище. И это на всплеске силы! Плохо, очень плохо. И я не знаю, как ему помочь, увы, это не лечится.

— Он что, станет сумасшедшим?

— Боги, да вы меня слушаете? Причем тут разум? С разумом у него все в порядке! Я говорю об эмоциональном выгорании, почти полная неспособность на чувства, блок на переживания. Те, что были до изменения, возможно, останутся. А может, и нет. Эта сфера так плохо изучена… Сейчас он чувствует только боль, понимаете? И все. Вероятно, некая стрессовая ситуация при изменении сознания способствовала этому. Ведь эмпатия — это аномалия, деформация излучения мозга. У нас есть случаи, когда дети умирают, не пережив изменение. Что случилось с вашим сыном?

— Вас это не касается.

Пауза, наполненная возмущенным сопением доктора.

— Вы понимаете, что он теперь находится в юрисдикции хранилища? Ему нужно будет учиться…

— Делайте, что хотите. Что я должен подписать?

— Вот здесь, пожалуйста.

Скрип ручки, шуршание бумаги.

— Всего доброго.

— Вы не останетесь, чтобы дождаться, когда он очнется?

— Я уже попрощался, кажется.

Дверь хлопнула, оставив меня наедине с сопящим доктором. Он что-то ворчал себе под нос, двигаясь по палате, тоненько звякали склянки с лекарствами.

Я прислушался к себе. Отец даже не пожелал поздороваться со мной. Но никаких чувств у меня это не вызвало. Так же, как и известие о гибели родителей через полгода. Скользкая дорога, экипаж… Милинды с ними не было, и это единственное, что я спросил, когда мне сообщили новость.

Осень

Кристина

— Кристина, да что с вами? — Шелд поднял на девушку недовольный взгляд. — Вы снова отвлеклись и испортили слайд!

— Простите, — орита с растерянностью посмотрела на тонкий срез кристалла, мутного, словно стоячая вода озера. Ни одного образа в глубине не было, лишь серый туман, что порой лежит у оград города.

Куратор откинулся в кресле, сложил кончики пальцев, не сводя с девушки пристального взгляда.

— Я не понимаю, как так получилось, — Кристина с досадой положила слайд на стол. — Делаю все, как обычно, а выходит ерунда!

— Кристина, я понимаю, что наша работа довольно… специфическая. Простите, но вы уверены, что хотите этим заниматься?

— Конечно! — она вскинула испуганно голову.

Шелд поднялся, отошел к окну и повернулся к девушке. Солнечный свет обрисовывал его силуэт и оставлял лицо в тени.

— Мне не хотелось бы давить на вас, Кристина, но подумайте хорошо. Возможно… вам стоит заняться чем-то другим? — он вздохнул. — У вас блестящее образование и острый ум, но вы эмоциональны. И с трудом вникаете в работу. Не от того, что не понимаете, просто вам это тяжело.

— Большинство из тех, кто работает в хранилище, тоже хотели бы заниматься чем-то другим, — возразила Крис.

— У эмпатов нет выбора, у вас же он есть. И вы сделали неправильный, — Шелд кинул на стол накопитель, который держал в руках, и девушка только сейчас поняла, что куратор раздражен. — Возможно, чужие воспоминания и судьбы — это не то, что сделает вас счастливой. Вы так не думаете?

— Я хочу работать в хранилище, — упрямо выдавила Крис, — и я буду стараться… соответствовать требованиям…

— Вы меня не поняли, — Шелд поморщился и снова сел на свое место. — Вы будете соответствовать, да. И это огорчает.

— Вы правы, я вас не понимаю.

Куратор помолчал, словно принимая решение.

— Я даю вам время до начала зимы, Кристина. Подумайте хорошо, стоит ли вам здесь оставаться.

— Вы… Вы заявите о моем несоответствии? — она вскочила, сжимая похолодевшие руки.

— Нет. Но послушайте моего совета — вам не место в хранилище. У вас все есть, ну зачем вам это? — он снова вздохнул и чуть улыбнулся. — Ладно, достаточно, не собираюсь читать вам нотации. К тому же у нас много работы, — он кивнул на папки с документами. — Вот это нужно отнести на второй уровень, у них пересекающееся дело. Только проследите, чтобы все вернулось, и не отдавайте оригиналы, лишь копии.

— Я все поняла.

— Тогда, идите.

Шелд проводил взглядом ровную, словно палка спину ориты, пока она не скрылась за дверью. И снова задумался. Он не знал, какое решение принять. Убрать ее из хранилища или использовать? Для нее было бы лучше первое, но девушка упряма. Чересчур упряма. Он портит ей слайды, путает опись, уничтожает списки, но уходить Кристина упорно не желает.

Что ж…

Значит, второе. Как он и думал с самого начала. Жаль, но орита сама сделала свой выбор. А ведь и правда: молодая, красивая, богатая… Зачем полезла в это кладбище чужих тайн и воспоминаний?

Да, жаль, но не настолько, чтобы отказаться от своих планов на эту девушку.

Осень

Кристина и Орин.

Что дальше?

Она металась по дому, лихорадочно пытаясь придумать, что делать дальше. Вызвать законников? Лысого Дарта? И рассказать ему то, что удалось узнать? А что ей удалось узнать? Слова старухи о том, что она видела Марию разговаривающей с Хантером? Не факт, что Линда не откажется от этих слов. Не факт, что она говорит правду, а не сочиняет на ходу из желания поразить залетную девушку. Все может быть… Законники двенадцать лет назад уже опрашивали свидетелей, но ничего не узнали, так может старуха просто наврала? Или ей почудилось? А в слайд она ткнула первый попавшийся?

Проклятие!

Крис швырнула в стену стакан, из которого пыталась отпить воды.

— Надо успокоиться и все обдумать! Без лишних эмоций…

Она прошла на кухню, раздумывая, сварить ли кофе.

— Нет, пожалуй, сегодня мне нужно что-то покрепче, — пробормотала Крис и достала бутылку вина. Красного и сладкого, которое пилось легко, словно нектар, и оттого хмель почти не ощущался. Кристина откупорила бутылку и усмехнулась. Лекс сказал бы, что открывать собственноручно вино — недостойно леди. Леди должна смиренно ждать, пока это сделает мужчина или прислуга, даже если помирает от желания выпить.

— Я собираюсь нажраться в дрова, дорогой муженек, — пробормотала Крис, приподнимая бокал и делая первый глоток. — Отвратительно и недостойно! Надеюсь, тебе там икается!

Она сняла с волос заколку и тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам. Такую прическу Лекс называл мещанской и поджимал губы, глядя на студенток, что трясли распущенными волосами.

— И еще я хочу танцевать! — громко объявила Крис пустоте дома. Она прошлепала до системы и нажала кнопку, выбрав свою любимую музыку на грани какофонии. Она любила ее как раз за отсутствие мелодичности, за вой и удары, которые оглушали и вытесняли из головы дурные мысли. Залпом допила бокал, чувствуя, что в теле разливается блаженная легкость. — Танцевать!

Девушка закружилась на ковре, вскидывая руки и изгибаясь, словно змея. Она прервалась лишь на то, чтобы выпить еще бокал вина, и снова стала танцевать. Стук в дверь с трудом пробился через грохот ударных.

Пританцовывая, Кристина распахнула створку и недружелюбно уставилась на лорда Дартера.

— У вас тут весело, как я погляжу, — вместо приветствия протянул он. — Вечеринка?

— Да. На одну персону, — отрезала Кристина. — И гостей я не звала.

— Я подумал, что у вас снова что-то случилось, — так же любезно ответил он и повернулся, чтобы уйти. — Простите, что побеспокоил. Всего доброго.

Крис посмотрела на его спину.

— Подождите, — неожиданно для самой себя выпалила она. Орин обернулся через плечо и приподнял бровь таким безупречно-выверенным движением, что Крис снова захотелось его ударить. Она подышала, пытаясь не реагировать. И почему этот мужчина так ее бесит? — Если хотите — присоединяйтесь.

— Это приглашение? На редкость нелюбезное, — он усмехался уже открыто.

«Убью» — пообещала себе Крис.

— Какое есть. Я скоро съеду, мне уже подыскивают новый дом. Так что можете считать прощанием.

Он улыбнулся шире.

— Пожалуй, не буду вас отговаривать. Этот район явно к вам не слишком расположен. Так что, все к лучшему, правда?

— Несомненно.

— А от приглашения я, пожалуй, откажусь. Развлекайтесь, Кристина.

Она смотрела ему в спину, открыв рот от изумления и гнева. Да как он смеет? Сволочь!

— Чтоб ты провалился! — пожелала девушка, не позаботившись понизить голос, развернулась и хлопнула дверью. Музыка все так же гремела, но желание танцевать пропало. Хотелось кинуть в стену что-нибудь тяжелее стакана.

— Сволочь, — повторила она громко. — Ненавижу! Лощеный, высокомерный, эгоистичный урод, который мнит себя неотразимым! Надутый индюк! Позер! Сволочь!

— Вы повторяетесь.

Она подпрыгнула и прикусила от неожиданности губу. Лорд Дартер стоял у двери, сложив руки на груди, и откровенно усмехался.

— Вы… вы… — Кристина даже заикаться начала от негодования.

— Я решил принять ваше приглашение. Оказывается, правильно сделал. Весьма любопытные наблюдения о моей персоне.

— Вы…

— Сволочь, индюк, позер? Урод? Вы хотите что-то добавить? Я вас внимательно слушаю.

— Вы… Убирайтесь из моего дома!

— Вы так по-женски непоследовательны. То приглашаете, то выгоняете. Вы уж определитесь! — он рассмеялся, чем окончательно вывел из себя Крис.

— Пошел вон!

— Я, пожалуй, выпью, — заявил Орин и по-хозяйски прошел к столику, где красовалась бутылка с вином.

— Вы что, глухой? — разъярилась Крис.

— После списка моих недостатков этот уже не впечатляет, правда? Где у вас бокалы? — он оглянулся, увидел разбитый стакан, хмыкнул. Кристина подлетела, как фурия, выхватила из рук мужчины бутылку.

— Убирайтесь. Из моего. Дома! — приказала она, стараясь не заорать. Он наклонился, всматриваясь в пылающие глаза девушки.

— А то вы выхватите из-под стола молоток и убьете меня, леди? Как страшно, — изогнув идеальные губы в улыбке, поинтересовался он.

— Ах вы… — задохнулась Кристина от понимания. — Откуда вы… — она резко выдохнула и толкнула его обеими руками в грудь. — Вали отсюда!

Серые глаза мужчины потемнели, и губы сжались, так что черты лица заострились. И когда Крис замахнулась снова, он резко перехватил ее, скрутил, чтобы она не дергалась, развернул к себе спиной и дернул ее руки вверх, вынуждая девушку выгнуться и взвыть. Хотя больше от досады, чем от боли — в таком положении она не могла пошевелиться. Зато могла двигать ногами, что Крис и сделала, изо всех сил ударив пяткой по колену мужчины. Лорд Дартер не взвыл, он выругался, как забулдыга с окраины города, чем поразил Кристину.

— Да чтоб вас! — Орин отпустил девушку, и она тут же развернулась и отвесила ему пощечину.

— Вы просто невменяемая! — лорд снова скрутил отчаянно брыкающуюся Крис, внимательно вслушиваясь в ее чувства. Состояние девушки ему совсем не нравилось. Он бы сказал, что у нее истерика, и есть несколько способов ее остановить. Самый эффективный — ударить. По лицу, открытой ладонью, без размаха. Достаточно болезненно и ощутимо, чтобы женщина пришла в себя. К тому же, обидно. И эта обида обычно отрезвляет.

Но кое-что его останавливало. Ее лицо… Орину слишком оно нравилось, чтобы оставить красный отпечаток на щеке леди-стилет. Он вздохнул, сжал одной рукой ее запястья и впился Кристине в губы, жестко раздвигая их языком и вслушиваясь в ее чувства. Прежде всего, чтобы не пропустить момент, когда она надумает откусить его язык. Судя по тому, что он уже понял об этой штучке, это будет вполне в ее духе. Он трогал ее губы, углубляя поцелуй, лаская и вдыхая легкий аромат вина и ее собственный, присущий только этой девушке. И не понял, в какой момент отпустил ее ладони и обхватил бедра, притягивая все ближе к себе, почти задыхаясь от того, во что перерос этот поцелуй. Кристина не отталкивала, хотя и не отвечала: она просто замерла, словно прислушиваясь к его движениям, впитывая их, и останавливаться лорду совсем не хотелось.

Кажется, он хотел просто ее успокоить? Лгун. Мог бы найти и другой способ. Наверное.

Кристина опомнилась первой и вырвалась, прижала ладонь к губам. Ее глаза блестели за веером влажных черных ресниц, темные волосы растрепались. Она убрала ладонь, и Орин уставился на ее распухшие губы. Она его возбуждала. Сильно. Неплохое дополнение к общей картине леди-стилет.

— У вас была истерика, Кристина, — негромко сказал он и отвернулся. Налил себе вина в ее бокал, отпил. — Простите. Я боялся, что вы можете себе навредить.

— Какая трогательная забота обо мне, — ее голос был чуть хриплым, и Орин налил себе еще. Выпил залпом. Повернулся.

— Послушайте, это все какое-то недоразумение. Но на вашем месте я обратился бы к врачу за успокоительным, у вас нервный срыв. Возможно, так подействовала работа в хранилище. Все-таки это не лучшее место для женщины, я уже говорил.

— Помнится, лучшим местом для нас вы считаете пятачок пространства возле муженька, — съязвила Крис.

— Как вариант, — Орин чуть улыбнулся. — Хотя я не хотел напоминать вам о покойном супруге.

Крис тряхнула распущенными волосами, и мужчина проследил это движение. Зрачки в его глазах снова расширились, и Кристина внезапно ощутила острое удовольствие от осознания, что нравится ему, как женщина. Это чувство было нерациональным, и даже глупым, но таким сильным, что захотелось томно повести плечами и облизать губы. Сделать еще что-нибудь, чтобы увидеть на его лице то выражение, которое она уловила, когда прервала поцелуй. Выражение голода и желания, взгляд хищника. Мужчины. Тот, от которого у нее ныло внизу живота, и подкашивались коленки.

Она снова тряхнула головой, на этот раз от злости на себя. Дура, просто дура, как и все женщины! Крис сжала губы, намеренно некрасиво, зная, что когда она так делает, они становятся узкими и бледными. Такими, какие не вызывают в мужчинах желания ощутить эти губы на своем теле. Как раз то, что нужно.

— Мой муж был домашним тираном и тайным садистом, знаете ли, — с усмешкой произнесла она, в упор глядя на Орина. — И я очень рада, что он умер, сделав меня богатой вдовой. Так что воспоминания об этом меня не ранят, а напротив, радуют, — она внимательно смотрела в лицо мужчины, но так и не поняла, какое чувство было в серых глазах лорда. — И не беспокойтесь, я в состоянии о себе позаботиться.

— Думаете, что если разложили по всему дому ножи и заточки, то сможете дать отпор? — как-то грубо бросил Орин. — Я только что скрутил вас без особых проблем.

— Да какая вам разница, что я смогу, а что нет? — Крис снова разозлилась. Лорд удивительно легко выводил ее из себя.

— Вы правы — никакой, — мужчина пожал плечами и прошелся по гостиной. — И вино у вас паршивое. Я принесу другое.

Кристина даже опешила от подобной наглости.

— Вечеринка закончена, — она демонстративно щелкнула кнопкой системы, и в доме сразу стало оглушительно тихо. Так тихо, что было слышно ее дыхание. И его. Дыхание двух человек, которые очень стараются сделать его неслышным. И снова у нее перехватило горло, а по спине пробежали мурашки от воспоминания о его руках, что несколько песчинок назад сжимали ее в объятиях. Сильно, властно, требовательно…

— Уходите, — Крис прижалась спиной к камину, настороженно разглядывая Орина. Тот смотрел в упор, но о чем думал, по лицу прочитать не удавалось. Он снова пожал плечами, развернулся и пошел к двери. На пороге чуть помедлил.

— Знаю, что мой совет вы проигнорируете, Кристина, но все же… Все же я вам его дам. Уезжайте из этого города. Вам здесь не место.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась она.

— Лишь то, что сказал. Уезжайте. Иначе, я боюсь, пожалеете.

Он вышел, а Крис медленно сползла по стене и обхватила голову руками. Или она совсем сошла с ума, или лорд Дартер ей сейчас непрозрачно угрожал? И уже второй человек за последние сутки почти открытым текстом советует ей убраться. Сначала Шелд, теперь Орин…

Да, вечеринка удалась на славу.

… я стоял и просто смотрел на нее. Не знаю, почему я согласился прийти сюда. Приятели уговорили, сказали, что первое дело обязательно нужно отметить. Почему его надо отмечать в этом заведении, я так и не понял. Говорили, что здесь вкусно кормят… Заказал выпивку для всех и молча оплатил, надеясь, что после этого от меня отстанут. А потом увидел ее. В первый момент, когда взгляд упал на темные волосы, белую кожу и синие глаза, я подумал, что вижу Милинду. Я так давно не видел ее… Внутри все оборвалось, и сердце забилось, словно бешенное. Пересохли губы, мне стало нечем дышать — только и мог, что глотать сухой воздух, не отрывая взгляда от темных волос и точеного профиля. Мили…

Но девушка улыбнулась, и морок развеялся. У нее была милая щербинка между зубов, очаровательная, но делающая ее совершенно непохожей на мою сестру.

Один из приятелей, заметив мой взгляд, похлопал меня по плечу.

— Даже не пытайся, — усмехнулся он. — Мари — дочь священника, и первым делом ведет ухажера на ужин в дом папочки. И это ужасно, поверь мне. Столько проповедей, как в те полчаса, я за всю свою жизнь не слышал. Так что, не советую.

Приятель отошел. Я поставил на стойку кружку с темным хересом, которого так и не глотнул, и пошел к Мари.

Осень

Кристина

Конечно, уезжать она не собиралась. И более того, после такого странного общения с лордом Дартером Крис еще и передумала менять место проживания. Словно назло. В ней появилась злость и какой-то нездоровый азарт, желание что-то доказать и дойти до конца. Сам того не ведая, Орин своим советом добился от девушки прямо противоположного результата. Вместо того чтобы испугаться, она разозлилась, а злость всегда помогала Крис думать. И принимать решения.

Так что, пометавшись по дому, она вышла в сад, покачивая на ладони узкое лезвие ножа, прищурилась и метнула его в дерево. Хмыкнула, вытащила сталь, отошла и снова метнула. И еще. И снова. Пока не успокоилась окончательно. После она неторопливо выпила кофе, надела кроссовки и собрала волосы в девчоночий хвост. У нее появились дела в ее родном летнем протекторате. Жаль, что она сразу не сообразила сделать это. Девушка вызвала экипаж, прикинув, что до темноты как раз успеет вернуться.

Второй раз за день одна и та же картина: невысокие дома, извилистые улицы. Летний протекторат — тихий район, не такой респектабельный и элитный, как зимний, конечно, но довольно приличный. Здесь даже проживали некоторые из родовитых семей, в основном обедневшие, но гордящиеся своим корнями. Такой была и семья Кристины.

На этот раз Крис не пошла в сторону дома, где когда-то проживала Мари, а направилась в противоположную. Раньше там располагались маленькие ресторации и бары, которые держали местные предприимчивые горожане. Заведения были в меру уютными, недорогими и с неплохой незатейливой кухней. Но путь Кристины пролегал к самой дальней из этих забегаловок, той, что стояла на отшибе, за пустырем. Удивительно, но за прошедшие годы здесь ничего не изменилось. И пустырь все так же привлекал горожан в качестве свалки ненужного барахла, и «Фрегат» по-прежнему гостеприимно распахивал двери. Обе скрипучие, чуть покосившиеся и обшарпанные створки. Почему сие заведение носило столь гордое название, было неизвестно, ничего морского здесь не было, если не считать ветхих сетей, развешанных на стенах.

Кристина прошла через почти пустой зал к барной стойке. Местные завсегдатаи проводили ее хмельными взглядами, но она не обратила внимания. По-настоящему «горячо» здесь станет ближе к полуночи, а днем довольно безопасно. Она присела на шаткий стул и постучала по деревянной табличке маленьким молоточком. Из подсобки выглянул удивленный бородатый мужик и хмыкнул, увидев девушку.

— Вы, часом, местом не ошиблись? — без приветствия бросил он. — У нас не кормят, только наливают. И то, что приличные дамочки не пьют.

— Так налей, Рольф, — улыбнулась Кристина. — Но желательно не твоего фирменного «Проклятия морского волка»! Вот его я второй раз в жизни точно не выдержу!

Мужик вышел из подсобки, вытирая руки о не слишком чистый фартук. Его густые, кустистые брови недоуменно сошлись в одну линию, глубоко посаженные черные глаза внимательно осматривали девушку. Крис широко улыбнулась.

— Неужели я так изменилась?

— Глазам своим не верю! — Рольф хлопнул по стойке так, что слетела с края деревянная кружка, но мужчина внимания не обратил. — Неужели это малютка Крис? Наша маленькая мышка? А где твои очки? И тот облезлый рюкзак с книжками?

— Где-то пылятся на чердаке, — девушка мотнула головой, а Рольф неожиданно сгреб ее в объятия и чмокнул в макушку.

— Вот так встреча, ну-ка дай я на тебя посмотрю! — он чуть отстранился, не отпуская гостью и изумленно прицокивая языком. — Да уж, чудеса! Если бы не заговорила, в жизни бы тебя не узнал! Изменилась, так изменилась! Ты нашла волшебную палочку, мышка?

— Я просто выросла, Рольф. — рассмеялась она. — Ты помнишь меня семнадцатилетней девчонкой.

— Ну, некоторые за прошедшие годы не изменились, как видишь, — хитро подмигнул он, — разве что прибавили в весе. Но мужчину это лишь красит, да мышка?

— Несомненно.

— Слова заумные какие, — проворчал Рольф, доставая бутыль с красной, почти черной жидкостью. — Хотя ты и раньше такой была, вечно с книжками сидела, — он, не спрашивая, налил настойку в два стакана. Себе полный, гостье — наполовину. И посмотрел сурово. — Первый за моего почти что брата — твоего отца. И мать. И невинно убиенную Марию, твою сестричку. Пусть хранит их Богиня Скорби. Хорошие были люди.

Кристина кивнула и выпила горькую жидкость. Горло обожгло огнем, но сразу растеклось мягкой, тягучей сладостью, и внутри стало легко и радостно. Эта вишневая настойка Рольфа была известна во всем летнем протекторате, и даже за его окраинами. Секрет ее приготовления хозяин «Фрегата» истово оберегал и хвалился, что не продал залетным дельцам за кругленькую сумму.

Наверняка, врал.

— А теперь рассказывай! — приказал мужчина и основательно уселся на стул, с трудом вместив на сидение объемистый зад.

— Ты бы хоть закуски организовал, — усмехнулась Крис. — А то снова придется нести меня на плече и краснеть, потому что я буду распевать неприличные песни.

— Было дело, — хмыкнул Рольф и махнул девушке-прислужнице. — Далеко нести-то? Ты где остановилась?

— В Старом Городе. Недалеко от хранилища.

Бородач присвистнул и покосился на девушку. Она приходилась ему дальней родственницей, но долгие годы ничего о ней не было слышно. И он уже не чаял увидеть «мышку» снова. После страшной трагедии в ее семье некоторое время он всерьез опасался за ее психическое здоровье. Сначала убили Марию, которую Кристина обожала, потом через три года ее отец скончался от сердечного приступа, так и не пережив этой трагедии. А следом ушла и его жена… Рольф снова поцокал языком, вспоминая. Вот уж не повезло девчонке. Год Крис жила одна, в свои семнадцать она была совершеннолетней. Он пытался присматривать, хоть и не слишком успешно. А потом мышка уехала в академию и почти сразу вышла замуж, без свадьбы и торжества, да еще и за какого-то важного господина. Рольф тогда понадеялся, что она успокоилась и нашла свое счастье.

Он снова осмотрел нежданную гостью и покачал головой. Выглядела мышка просто роскошно. Да и «мышкой» ее назвать язык не поворачивался: слишком красива, ухожена и невозмутима. Но вот счастливой его племянница почему-то не выглядела.

— Как твой муж?

— Умер, — спокойно ответила Кристина, жуя листик салата. — И мне не хочется об этом говорить. Собственно, я по делу, Рольф. Мне нужна помощь.

— Деньги? — насторожился он.

— Нет. Наоборот, я хорошо заплачу тому, кто добудет мне нужную информацию. У тебя есть проверенный человек? Не из болтливых.

— Что нужно делать?

— Проследить кое за кем. Понаблюдать. Куда ходит, с кем общается, кого приводит в дом.

Бородач выпил еще настойки, не налив девушке, справедливо рассудив, что ей пока хватит. И постучал пальцами по стойке.

— А в чем подвох? — прозорливо поинтересовался он.

— В том, что следить нужно за дознавателем, — помолчав, призналась Крис. И выжидающе уставилась на Рольфа, зная, что эта часть разговора будет самой трудной. Никто не хотел связываться с теми, кто обитал в Хранилище. Кристина порывисто накрыла грубую ладонь мужчины своей рукой.

— Это очень важно для меня, Рольф. Я ведь никогда тебя ни о чем не просила? И я хорошо заплачу. Просто найди мне такого человека.

— Понимаешь, о чем просишь? — тяжело вздохнул бородач и оглянулся встревоженно, не подслушивает ли кто. — С дознавателями шутки плохи. Упекут ни за что в колодцы, а то и хуже… в голову влезут! — он понизил голос и снова оглянулся. Кристина смотрела умоляюще. — Какой уровень?

— Второй! — оживилась она, поняв, что родственник поможет.

— Сильный, — покачал головой Рольф. — Почует слежку.

— Нет, — голос Кристины чуть охрип от волнения. — Не почувствует. Я дам такую защиту, что не почувствует даже эмпат первого уровня. А с нулевиком никому из нас встретиться не доведется, понятно. Верь мне.

— Да ладно? — недоверчиво протянул бородач и нервно плеснул себе еще настойки. Поднес к губам, но раздумал и отставил стакан. Слишком уж занятный разговор выходил. Хоть и опасный. — У тебя что, есть пелена? — чуть слышно прошептал он. — Которая глушит все излучения головы? Быть того не может! Она же стоит уйму денег!

Кристина откинула голову и рассмеялась.

— Пелена? У меня есть кое-что лучше. Просто найди мне нужного человека, которому можно доверять. И уверяю, дознаватель ничего не почувствует. Разве я когда-нибудь обманывала тебя, Рольф? — ее глаза блеснули хищным блеском, и бородач насупился.

— Ты изменилась, Кристина, — медленно протянул он и залпом выпил настойку из отставленного стакана. — Я почти не узнаю тебя. Что стало с моей «мышкой»?

— Я ведь уже говорила — она повзрослела, — жестко отрезала Крис. И улыбнулась, пытаясь смягчить свой тон. — Рольф, прости. Просто я не склонна вспоминать прошлое. К тому же мое и вспоминать не хочется. Так ты мне поможешь?

— Есть у меня один человек на примете, — огладив бороду, сказал мужчина. — Надежный и не болтливый, как ты и просила. И с работой знаком, он из бывших законников. Думаю, возьмется за твое дельце, если убедишь его, что защита надежная.

— Можешь мне верить. Сколько?

— Договоримся, — весомо процедил бородач и подмигнул. Все же он был рад повидать Кристину, да и дельце намечалось выгодное! Самое время отметить. Он снова махнул прислужнице, чтобы поторапливалась и несла ужин. Для дорогой во всех смыслах гостьи Рольф готов был постараться.

— Я долго не задержусь, дела, — с улыбкой остановила его Крис и подняла свой стакан. — Но времени хватит, чтобы узнать, как дела у старого холостяка Рольфа! Еще не встретил свою единственную?

— Моя единственная — с боками крутыми да гладкими, лаком вскрытыми. Килем острым, что девичья грудь, и парусами белыми, что крылья чайки… — затянул бородач старую песню, и Кристина рассмеялась. Эта история ей нравилась.

Она засиделась с родственником до темноты, выслушала все его стенания и рассказы, посочувствовала и даже отведала дурно приготовленный ужин.

— Так я заеду завтра? — спросила она, покосившись на компанию подвыпивших мужчин, что завалилась во «Фрегат». Они тоже смотрели на девушку, причем с явным интересом. Хотя, конечно, при Рольфе бояться ей было нечего, но и задерживаться особо не стоило. И потому Крис, пригубив еще настойку, решительно поднялась. — Мне пора. И рада была тебя повидать.

— И я тебя, — расчувствовался бородач и снова полез обниматься. Он хотел добавить «мышка», но назвать мышью эту красавицу язык не поворачивался. — Старый Рольф все решит в лучшем виде, не переживай!

— Я тебе верю, — девушка потрепала мужчину по плечу и развернулась к выходу. — До завтра.

Пьяная компания проводила ее взглядами, и Кристина вздохнула с облегчением, оказавшись на улице. Она не хотела вспоминать тот год, когда оказалась одна на всем белом свете. Ну разве что рядом был Рольф. Но старый холостяк плохо представлял себе, что делать со злой, нервной и замкнутой юной девушкой. Потому предпочел не делать ничего и закрыть глаза на ее выходки и жизнь. Впрочем, Кристина была ему благодарна и поэтому заплатит вдвое больше, зная, что большая часть денег осядет в кармане «дядюшки». Но это ее не беспокоило, денег у вдовы гения Дирхойта было достаточно. А вот близких людей — ни одного.

Она накинула на голову капюшон куртки и засунула руки в карманы, превратившись в одну из безликих фигур окраин, которых здесь было множество. Тени — изнанки города. В свои семнадцать Крис многое узнала о них, она стала их частью, она стала такой же тенью.

Мимо скользнула фигура, почти отражение самой девушки — куртка, капюшон, руки в карманах. И наверняка заточка в руках. Две тени обменялись короткими оценивающими взглядами и разошлись. Только Кристина обернулась. И неверяще окликнула:

— Лили? Лили, это ты?

Кай

«Обмани меня, мне так нравится» — твоя любимая песенка, что мурлычешь ты себе под нос, когда думаешь, что я не слышу.

— Я хочу убить тебя, крошка, — погружаясь все глубже в податливое тело, говорю я. — Взять нож и провести по твоему горлышку… — я оттягиваю голову еще ниже и трогаю языком ее шею. — Вот здесь… Понимаешь?

Она не понимает. В синих глазах пелена похоти, она думает, я шучу. Еще один толчок на грани, девушка дрожит в моих руках. Боль обостряет все ее чувства, уязвимость и беззащитность жертвы пугают и возбуждают ее. Наше тело любит боль, как ни пытаемся мы этому сопротивляться…

Еще один удар, еще одно погружение. Ты завела меня, девочка, сильно. Я почти готов остановиться и продлить игру с тобой, оставить холодную сталь на следующий раз. Я хочу остановиться. Но нет…

— Ты любишь меня, Кай? — шепчешь ты.

Мне нечем дышать.

Даже сейчас, с торчащей вверх грудью с острыми сосками, с оттопыренной попкой и красными отметинами моих ласк на твоем теле, ты все еще похожа на леди. Это возбуждает столь сильно, что я почти не сдерживаюсь, тяну твои волосы так, что ты вскрикиваешь уже от боли. Я отпускаю тебя и кончаю, издавая низкие горловые звуки.

— Нет, — говорю я ей и улыбаюсь, потому что мне действительно хорошо. Малютка Мари доставила мне удовольствие. Почти.

Ты даже не замечаешь, как в моих пальцах появляется сталь. Узкий и тонкий клинок, оточенное до изящества пера лезвие. Изящный росчерк по коже, почти неуловимое движение пальцев и капельки крови, словно алый бисер на белом шелке. Красиво… Я смотрю в твои глаза, в которых даже нет понимания произошедшего, и лишь в самый последний миг ты еще силишься мне что-то сказать. Увы, твои голосовые связки уже перерезаны, ткани и нервы разъединены неумолимым росчерком стали. Как просто убить, моя Мари. Так просто… Твой взор гаснет, а бисеринки крови наливаются в бусины, набухают и темнеют. Касаюсь их языком, нарушая гармонию сфер, разрушая тонкий узор капель на твоей шее. Я не прошу прощения. И поверь, моя темнота гораздо страшнее твоей смерти.

Твоя кровь уже потоками заливает мое тело, она везде: на моих губах, на волосах, на груди и животе. Я чуть отстраняюсь, не покидая глубин твоего тела. Я все еще возбужден, хоть и успел освободиться от семени.

И да, сладкая и мертвая Мари, я тебя не люблю. Любовь — это лишь красивое слово, прикрывающее зависимость, словно блестящие стекляшки на ошейнике с шипами…

— Кай, тише, тише… Кай?

Вынырнул из бездны своих кошмаров, хватая ртом воздух и не понимая, где я и с кем. Прищурился.

— Кай! — теплые губы целуют мое лицо, чистые светлые эмоции омывают сознание прохладной родниковой водой, и я поднимаю голову, прижимаю Лили к себе еще ближе, жадно вдыхая запах. Она даже пахнет дождем, маленькая синевласка, способная на такое светлое чувство.

— Снова кошмар?

Рассвет лишь разбавил серостью тьму, и в неверном свете синевласка кажется темноволосым и темноглазым призраком. И мне хочется сжать ее до боли, чтобы убедиться, что она живая, теплая, и никуда не исчезнет с восходом солнца, останется со мной, позволив еще немного побыть счастливым. Почти счастливым.

— Прекрати так смотреть на меня! — приказывает она. Лилия сидит на постели, укутавшись в простыню. — У тебя такой взгляд пришибленный, что мне тебя стукнуть хочется!

Наваждение сразу рассеялось, и я хмыкнул. Цветочек очень здорово умеет вернуть меня на грешную землю.

— Вот никакого в тебе порыва и полета, синевласка, — проворчал я и потянул девчонку к себе, подгреб, заключая в объятия. И ногу забросил для верности. Она повозилась, пытаясь устроиться удобнее. — Неромантичная ты, валькирия.

— Ага, поживи мод мостом, мигом всю романтичность растеряешь, — огрызнулась она. — Когда живот от голода сводит, как-то не до высокого.

Я вспомнил свои два года на улицах города, без денег и жилья, и улыбнулся в темноте. Тогда я частенько воровал еду, чтобы не умереть от голода, потом научился отбирать, иногда использовал дар, но выходило слабо и непредсказуемо. Перебивался случайными заработками и тяжелой работой разнорабочего. Правда, работать получалось плохо, слишком хреново я себя тогда чувствовал, хоть и не знал причин. Терял сознание, валялся на обочине, как мусор, вызывая брезгливые взгляды благопристойных горожан.

Интересное было время.

Но синевласке я о нем не рассказывал.

— У меня нежная и трепетная душа, а ты приземленная личность, — улыбаясь, я подул ей в затылок.

— Кай, ты дознаватель! Как с нежной и трепетной душой можно быть дознавателем?

— Очень сложно, — я повздыхал, — я страдаю, синевласка.

— Вот врун! — буркнула она. — Еще и тяжелый, к тому же. Слезь с меня, а?

— Не-а.

— Ну и ладно, — в ее голосе скользнуло удовольствие — чуть заметное, тонкое. А в эмоциях полыхнуло уже ярко. Маленькой синевласке очень нравилось лежать придавленной мною к кровати, хоть она и пыталась это скрыть. Я чмокнул ее в шею.

— И не дыши там, мне щекотно! — возмутилась она.

— Девочка, я не могу не дышать, — просветил ее. — Нет, я, конечно, во всех вопросах сверхчеловек, но воздух мне все еще нужен.

— Фи, это в каких это вопросах ты сверхчеловек?

— Ты еще спрашиваешь? Например, в вопросе твоего удовлетворения.

— Ой, да ладно… — она хмыкнула, и веселье засияло в комнате радугой. — И чем докажешь?

— Это мне сейчас кажется, или одна маленькая непослушная девочка изволит сомневаться?

— Не кажется. — Радуга налилась цветом и бриллиантовыми искрами. — А девочка изволит попросить вас, господин дознаватель, не слюнявить ей ухо. А-а-а, поняла. Это тоже кажется тебе эротичным? Ядреный перец, где ты этого нахватался?

— Ядреный перец? Хм… Это что-то новенькое в твоем лексиконе, — пробормотал я, слегка опешив, но от ее мочки отстал. Лили захихикала. — И кстати, на ухе множество нервных окончаний, обычно девушкам нравится!

— Да врут они все, чтобы мужикам угодить, — пренебрежительно пожала плечами цветочек. — Что в этом приятного? Давай я тебе в ухо подышу тяжело и помусолю его, словно собака, тебе понравится?

— Не знаю, — я тщательно скрывал душивший меня смех. — По-моему, должно быть неплохо.

Она завозилась, разворачиваясь ко мне лицом, пару раз стукнулась лбом о мой подбородок и прижалась губами к уху.

— О-о-о, а-а-а-а, у-у-у, — тяжело задышала она, так что я с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Потом сжала зубами мочку и поводила языком. — Равица? — не разжимая зубов, невнятно выдохнула она.

— Пока не понял, — по возможности серьезно отрапортовал я. Она почмокала и снова провела языком. — Влажно как-то. Может, ты неправильно делаешь?

— Ты так же мусолишь! — возмутилась она, отстранившись на миг. — Давай еще раз!

Я перевернулся на спину, и Лили перекинула ногу, усаживаясь на меня сверху. И снова присосалась к уху.

— Нежнее, детка, — хмыкнул я. — И язычком поводи… Вот так… Засунь его… М-м-м… Кажется, я начинаю что-то чувствовать… — Она подползла выше и мои ладони легли на ее круглую попку. — Оближи еще, цветочек… — Пальцы сжались весьма недвусмысленно, и тут же мое ухо прикусили острые зубы. — Ай! Ты его отгрызть решила?

— А ты не пользуйся ситуацией! — она отпустила мою наверняка красную мочку и выпрямилась. — И вообще, ты зачем меня разбудил? Я спать хочу.

— А я хочу продолжить изучение твоих эрогенных зон, — промурлыкал я, снова добираясь до ее ягодиц.

— Нет у меня никаких эрогенных зон! — возмутилась она. — Здоровая я! Просто простыла чуть, вот и кашляю!

Я расхохотался. Вот с синевлаской постоянно так: не знаю, то ли смеяться, то ли залезть сверху и любить, пока дым из ушей не пойдет.

— Да ну тебя, — она надула губы, поняв, что снова ляпнула что-то не то, слезла с меня и свернулась клубочком на краю кровати. Я посмотрел на ее спину и обиженно торчащие острые лопатки, перестал смеяться и собственнически притянул ее к себе. Лили пискнула что-то, и даже попыталась сопротивляться, но утихла, придавленная весомым аргументом моего тяжелого тела.

— Я глупая, — прошептала она. — Глупая, и ты надо мной смеешься.

— Ты восхитительная, — поцеловал ее шею, там, где заканчивались короткие волосы. — Восхитительная, чудесная синевласка.

— Врун, — она постаралась скрыть удовольствие от моих слов, но, конечно, снова не получилось. Помолчав, Лили вздохнула. — Я хотела бы быть умной и образованной, чтобы ты мною гордился. Я понимаю, что ничего не знаю, даже книжек не читаю, а у тебя вон их сколько… а я только несколько прочла за всю жизнь… И то мало что поняла.

— Ты хочешь учиться? — спросил я.

— Я? Не знаю… Не думала как-то… В приюте нас учили читать и писать, складывать там… А про университеты, понятно, и речи быть не могло… Я как-то не думала.

— Подумай. Если захочешь, я помогу.

Она затихла, размышляя.

— Тебе просто не хватает каких-то знаний, но это все поправимо, цветочек, — Я закрыл глаза. — Так что, думай. Поступишь в университет, найдешь себе длинноволосого студентика с рюкзаком, и забудешь обо мне, синевласка.

— Снова смеешься! — она шмыгнула носом. — Как тебя можно забыть, ты что? И не нужен мне никто другой… а студентики, они же такие… мальчишки!

— Ого, а ты у нас, смотрю, опытная женщина, — хмыкнул я. Нет, ну это просто невозможно! Снова тянет рассмеяться.

— Я не опытная. Но я знаю, что с тобой все равно никто не сравнится, — вздохнула она как-то грустно. — И это так страшно, Кай. Ты ведь меня бросишь, а я тебя забыть не смогу. Никогда. Я знаю…

— Какие странные мысли в такой неурочный час, — пробормотал я, устраиваясь удобнее. Спать мне уже не хотелось. А в вылизывании уха все-таки что-то есть… Сжал ее бедра, наваливаясь сверху, потерся. — Лили, так что ты там говорила?

— Кай! Я ведь серьезно!

— Я тоже. Более чем, — раздвинул ей ноги и прижал к кровати. — У меня очень, очень, очень серьезные намерения в отношении тебя. Чувствуешь, насколько?

— Дурак… — простонала она, выгибаясь подо мной, и застонала, когда я вошел. Задвигался резче, почувствовав ее желание и отклик, жадно впитывая ее эмоции. Нет, не похоть. Желание принадлежать мне, быть моей, стать единым целым, слиться в одно неразрывное… Разделить со мной наслаждение и полет, подарить крылья и взлететь самой… И я хотел, чтобы она летела, маленькая нежная девочка с синими волосами, которая достойна настоящей любви. Ее легко полюбить. Если бы только я мог полюбить.

— Кай… — ее губы шепчут мое имя, но меня зовут по-другому. Кай — это давным-давно надетый на меня ошейник с поводком, но я хочу слышать эти звуки, произнесенные с трепетом и страстью. Какая разница, чьи губы шепчут это имя? Я закрою глаза и буду пить чувства Лили, я буду дарить ей крылья, надеясь хоть на миг освободиться от собственных оков.

— Кай! Смотри на меня! — цветочек чуть хмурится и кусает меня за губу. И тут же лижет, извиняясь: — Прости… прости! Но я хочу видеть тебя, любимый…

Я замираю на миг, всматриваюсь в ее кошачьи глаза, янтарные в свете наступающего утра. Мед, сладкий мед. Тягучая сладость на языке и в теле, блаженная истома, плавящая сознание.

Так что я почти схожу с ума, окунаясь в ее чувства.

Когда мы все-таки вылезли из постели, солнце уже вовсю светило в окна, и я отправился варить кофе. Лили как всегда натянула мою рубашку и уселась на высокий стул у стойки, качая босыми ногами. Я покосился на них, сходил в спальню, вернулся и натянул на голые ступни синевласки теплые носки. Она надула губы.

— Ты со мной обращаешься, как с ребенком!

— Разве? Детка, то, что мы делали только что в спальне, доказывает, что я воспринимаю тебя вполне взрослой, — посмотрел на нее через плечо и хмыкнул. — Даже для того, чтобы брать в рот мой…

— Кай! — она поперхнулась водой и залилась краской, став красной, как помидор. Я довольно рассмеялся.

— Тебе нравится надо мной издеваться и говорить гадости!

— Очень нравится. Я не издеваюсь, я дразню. Ты так смущаешься, что и не скажешь, какая ты в постели…

— Какая? — Лили лукаво улыбнулась.

— Дикая. И ненасытная. Загоняла меня, бедного. И покусала, кстати.

Синевласка медленно улыбнулась, и я вздохнул рвано. Иногда в ней просыпалась женщина, через пару лет девочка станет обольстительной красавицей с кошачьими глазами и мягкой грацией. От поклонников отбоя не будет.

Отвернулся, уставился на маленькие пузырьки, что собирались по краю черного кофе.

— Я тоже хочу, — объявила цветочек, поерзав на стуле.

— Ты же не любишь?

— Хочу! — закапризничала она.

Обычно синевласка пила по утрам молоко или какао, но каждый раз почему-то из-за этого смущалась. Такие привычки тоже казались ей детскими. Забавная. В ее возрасте все еще имеет значение чужое мнение и желание соответствовать. Чему-то. Странным убеждениям или кем-то принятым понятиям и нормам. Поставил перед ней маленькую кофейную чашечку и облокотился о стойку, впитывая ее эмоции. Кофе синевласке определенно не нравился, она старалась не кривиться, глотая крохотными глоточками черную густую горечь с корицей и перцем.

— Вкусно? — невинно поинтересовался я. Она вздохнула, раздумывая. Я ждал с интересом.

— Гадость, — вздохнула Лили и поморщилась. — Ты с таким наслаждением это пьешь, а по мне гадость полнейшая!

Хмыкнув, налил ей молоко в высокий стакан.

— А ты не смотри на других, — посоветовал я. — Заливать в себя то, что тебе не нравится из желания угодить кому-то — не самое умное решение. Нравится молоко, вот и пей его. Тосты будешь?

— Ага. И пожрать чего-нибудь. Ну, поесть, то есть…

Мрак по-хозяйски зашел в кухню, осмотрел нас недовольно и прошествовал к своей миске. Конечно, синевласка кинулась его кормить и рассказывать пушистой скотине, какой он замечательный кот. Я мстительно подумал, что надо ночью насыпать ему в корм какой-нибудь гадости. Или дверь закрыть на ночь… когда он в сад по делам пойдет. И вообще, зачем я его взял?

— Кай, прекрати рычать на кота, — не поднимая глаз, посоветовала Лили.

— Я рычу? Я его даже не заметил. Привет, Мрак.

— Конечно, не заметил. Врун. Вот скажи, как можно ревновать к коту?

— Я не ревную. Я даже не знаю, что означает это слово.

— Ой. Держите меня, сейчас умру от смеха.

— Не знаю, о чем ты. И хватит его наглаживать! И не сиди на полу, там дует.

Синевласка залилась смехом, глядя на меня снизу вверх и прищурив свои медовые глаза.

— А если не послушаюсь, накажешь?

— Жестоко.

— Да? — она прижала кота, гладя его уже откровенно издевательски. — А это как?

— Это перекину через колено и надеру зад. Ремнем. Чтобы слушалась.

— Ой, боюсь, — протянула Лили насмешливо. Но Мрака выпустила и снова уселась на стул, подперла кулаком подбородок, наблюдая, как я готовлю завтрак.

— А что тебе снится? — неожиданно спросила она. — Ты кричишь по ночам…

Я хотел пошутить, но неожиданно для себя сказал правду:

— Убийство. Одной девушки.

— А кто убил? Ты знаешь, да? — синевласка подалась вперед, налегая грудью на стойку. В ее эмоциях не было жадного любопытства и желания посмаковать мерзкие подробности, в них было сочувствие и жалость ко мне. Маленькая искренняя Лили…

— Да, знаю.

— Убийцу наказали?

— Нет.

— Жаль, — огорчилась она. — Хотя в жизни так ведь часто бывает, да? Но я верю, что плохие люди все равно будут наказаны. Когда-нибудь.

— Такая большая, а в сказки веришь, — усмехнулся я, ставя перед ней тарелку с завтраком. Сам, как всегда, ограничился кофе.

— Нее… — протянула цветочек, откусывая сразу половину бутерброда, — я в сказки не верю. Я их даже не знаю ни одной. Просто верю, что так и будет, а иначе как жить? Если не верить в то, что добро победит? — Лили облизнула палец. — А что случилось с той девушкой?

— Она влюбилась. Не в того человека.

— В тебя, да? Та девушка влюбилась в тебя? — Лили смотрела задумчиво, и эмоции были слишком сложные. Я отгородился от них, не желая вслушиваться.

— Уберешь сама, мне нужно идти.

— Разве сегодня не выходной?

— Нет.

— Хм… ну ладно.

Я ушел в душ, чувствуя спиной взгляд синевласки, но она за мной не пошла, и я вздохнул с облегчением. Так и казалось, что Лили задаст тот самый вопрос. Интересно, я сказал бы ей правду?

«Кто убил ту девушку, Кай?»

Осень

Кристина

— Лили, неужели это ты? Если бы не твои кошачьи глаза, не узнала бы. И прическа у тебя… необычная!

Девушки рассмеялись, с интересом рассматривая друг друга.

— Ты тоже изменилась, Крис, — синеволосая девушка усмехнулась. — Я слышала, ты вышла замуж?

— Неудачно, но не будем об этом, — Кристина махнула рукой прислужнику. Они разместились в закутке «Фрегата», отгороженном деревянной перегородкой, чтобы не привлекать ненужного внимания завсегдатаев. — А ты все еще живешь в этом районе?

— Нет, я навещала подругу.

Кристина внимательно осмотрела старую знакомую. Особо дружны с Лили они не были, сказывалась разница в возрасте. Семь лет для взрослых почти не ощутимы, но для детей весьма существенны. Но Крис помнила девчонку с удивительными кошачьими глазами, что жила по соседству. К несчастью, ее родители погибли, а саму Лили отдали в приют.

Сейчас же девушка выглядела не слишком хорошо. На ней была старая затертая куртка и широкие мужские штаны с объемными карманами, полностью скрывающие ее фигуру. Она сидела, чуть сгорбившись, сложив руки на столе и внимательно рассматривая свои ладони с обгрызенными ногтями. Первая радость после встречи со старой знакомой прошла, и теперь Лили выглядела просто уставшей и мрачной.

Кристина нахмурилась. Она уже почти пожалела, что, поддавшись порыву, окрикнула тень.

— Лили, у тебя все хорошо? Может, тебе нужны… — она помялась, не желая задеть девушку, — деньги? Или другая помощь? Ты скажи, я постараюсь что-то сделать…

— Что? — синевласка вскинула свои желтые глазищи, словно очнулась. — А, нет… Все отлично. Правда. А ты прекрасно выглядишь, Крис. Стала такой красавицей. А у меня все хорошо…

— Замуж вышла? — Кристина мельком глянула на хронометр.

— Нет.

— Неужели не встретила своего принца? — улыбнулась Крис, уже начиная тяготиться разговором с неразговорчивой девушкой. Лилия о чем-то напряженно размышляла, закусывая губу, и, кажется, мыслями была далеко и от обшарпанных стен забегаловки, и от самой Кристины.

— Принца? — Лили неожиданно рассмеялась. — Встретила. Самого настоящего!

— И что?

— И то! — Лили снова рассмеялась и резко осеклась. — Принцы, они такие… непростые, знаешь ли. А этот… особенный. Не такой, как все… понимаешь?

Кристина снова нахмурилась. На какой-то жуткий миг ей показалось, что она разговаривает с Мари. Тот же взгляд вглубь себя, рассеянная и слегка грустная улыбка, слова… «Он особенный, Криси, совершенно особенный… я, кажется, влюбилась…»

Она потрясла головой, избавляясь от наваждения, и вздохнула.

— Ты его любишь? — осторожно спросила она, возвращаясь к собеседнице.

— Да. Но это сложно.

— А он тебя?

— Он? — Лили усмехнулась. — Он обо мне заботился. Раньше. А сейчас… — она снова уткнулась взглядом в ладони. Кристина поерзала на неудобной деревянной лавке и снова посмотрела на хронометр, уже не таясь. Стыдно, но ей совсем не хотелось выслушивать историю несчастной любви давней знакомой с каким-нибудь богатеньким и нахальным юнцом. В своих бы делах разобраться.

— Все наладится, вот увидишь, — пробормотала она и хотела намекнуть, что время позднее, но Лили ее опередила и вскочила.

— Прости, Крис, мне нужно идти! Рада была повидаться!

— И я, — чуть удивленно протянула Кристина. — Подожди! Я напишу тебе свой адрес, на всякий случай. Если тебе нужна будет помощь, не стесняйся, хорошо? Я постараюсь помочь, Лили, правда, — она быстро нацарапала название на клочке салфетки и сунула в руку старой знакомой. Та опустила бумажку в карман, даже не взглянув, кивнула и ушла.

Кристина посмотрела на маленькое изображение морского шторма, что украшало стену.

— Надо убираться из этого города, — пробормотала она. — И как можно скорее! Здесь все совершенно ненормальные.

Человек, которого нашел ей Рольф, Кристине не понравился. Среднего роста, худой, с лихорадочно блестящими глазами навыкате. Велел называть его Птицей, и девушка кивнула. Определенное сходство с пернатыми он действительно имел, но самое главное — внешность его была непримечательная и не запоминающаяся. То, что нужно.

— Вы уверены, что пелена сработает? — птица повертел в руках медальон, понюхал его и даже лизнул.

— Абсолютно, — девушка не стала уточнять, что это не известная в воровских кругах «пелена», а мощнейший защитный экран. — Стопроцентное сокрытие мозгового излучения, внутри нейтрализатор.

Птица поскреб пальцем немытую голову.

— Ну, смотрите, дамочка, если что, я вас сдам. Мне проблемы не нужны, я человек маленький. Скажу, что знать не знал, за кем слежу, а заказчица велела походить за неверным мужем.

— Пусть так, — Крис раздраженно пожала плечами. — Но он вас не почувствует, уверяю. По крайней мере по излучению. Глаза и уши у него все-таки есть, но надеюсь, вы умеете не светиться!

— А то! — ухмыльнулся мужик. — Как-никак из бывших «хвостов». Уж наученный… — заверил Птица.

Они договорились встретиться у Рольфа через неделю, и вот теперь Крис сидела за столиком в углу, чуть нервно постукивая ногой.

Бывший «хвост» явился без опоздания, скользнул на лавку и уставился на девушку.

— Плата вперед.

Она положила на стол конверт, даже не став торговаться, хотя сумму птица запросил немалую.

— Что вы узнали?

— Непростой человек ваш дознаватель, — неторопливо начал мужчина, выдержав значительную паузу. — Семья одна из самых влиятельных в Старом Городе, отец в прошлом даже входил с Совет.

— Разве его родители живы? — нахмурилась Крис.

— А вы слушайте, не перебивая, и узнаете, — съехидничал Птица. — Нету их, за гранью. Есть сестра, но в городе не живет и с братом не общается. По крайней мере, часто. Раньше семейство было знатное, а после реформ обнищали и почти все свое состояние растратили. Сын ведет уединенный образ жизни, и довольно скромный, хотя он человек небедный. Объект проживает в доме у реки, соседи считают, что жилье он снимает, но по документам здание принадлежит ему. Так же как и еще десяток домов в округе и за городом. Хорошие такие здания, немаленькие. И скажите спасибо, что у меня свой человек в нужном месте, и удалось заглянуть в документы, потому что ваш дознаватель факт своего состояния не афиширует.

— Интересно… — задумалась Крис.

— Да. И, кстати, он сменил фамилию, так что было непросто отследить его родственные связи.

— Значит, он живет один, с котом, и скрывает свое состояние и фамилию? — задумчиво протянула Крис. — Интересно, почему?

— Вот кота я у него не заметил, — Птица выразительно закатил глаза, показывая, что думает о манере заказчицы перебивать. — Так что сведения у вас неправильные, девушка. Нет там ни кота, ни кошки, ни даже черепашки! Зато любовницы есть. Не постоянные, но ночуют регулярно, — он довольно рассмеялся.

— Зачем он мне соврал? — нахмурилась Крис, вспоминая тот разговор с Хантером.

— Может, из любви к искусству, а может, хотел впечатление произвести. Девушки обычно ведутся на котиков, любой мужик это знает.

— Или в его доме была одна из этих любовниц, — задумчиво протянула Кристина.

Птица зевнул и снова поскреб голову.

— Что-то еще узнали?

— Я походил за ним. Днем он в хранилище, и туда, понятно, мне хода нет, там уж сами как-нибудь… наблюдайте. А вот вечера у объекта занятные. Он у вас любитель ночного города. За семь дней трижды выбирался на окраины.

— Что он там делал?

— Хороший вопрос. Но ответа я не знаю. На первый взгляд — бесцельно ходит. Но поверьте моему чутью бывшего законника — он что-то ищет. Или кого-то. Один раз посещал приют ночных хинд у осенних, думаю, не нужно объяснять, что это за заведение?

— Я поняла.

— Ну, это как раз особого любопытства не вызывает, мужик же… Все там бывают, кто позволить себе может, конечно. Заведеньице недешевое. С мальчиками и девочками на выбор. Два других раза просто ходил, правда… — Птица замялся, не зная, стоит ли об этом говорить, но остатки честности победили.

— Что?

— Один раз я его потерял. Вот был — был, маячил впереди, а потом — бах, и растворился! Как сквозь землю провалился!

— Он вас заметил? — встревожилась Крис.

— Не думаю… Может, просто решил перестраховаться? Или вошел в одну из «черных» дверей окраины, там их полно. Замаскированные, не зная и не заметишь. А он же дознаватель, они в чужих мозгах и не такие сведения видят. — Птица быстро облизнул тонкие губы, став похожим на ящерицу. — Если хотите, я узнаю, с кем он проводил время у хинд.

— Не думаю, что это важно, — подумав, ответила Крис. — Что еще?

— А это все.

— Как, все? — опешила Крис. — Совсем? Но вы не рассказали мне ничего нового! Лишь то, что Хантер ночами навещает хинд и гуляет! И за это я заплатила вам такие деньги?

— Слушайте, я свою работу выполнил, — насупился Птица. — Чего вы от меня хотите? Я могу продолжить наблюдение, может, удастся узнать больше.

Кристина сложила кончики пальцев, с недовольством глядя на мужчину. Тот снова пожал плечами.

— Так как, мне продолжать?

— Нет, — решила Крис. — Вернее, да. Продолжите, но с другими объектами.

— За дополнительную плату, — оживился бывший страж порядка.

— Если вы добудете мне что-нибудь интересное, то останетесь довольны, — сухо отбила девушка и протянула бумажку с именами. Птица посмотрел мельком.

— Двое? Тоже дознаватели?

— Да. Не переживайте, ваш медальон по-прежнему работает. Об этих людях я тоже хочу знать все. С кем общаются и живут, чем занимаются в свободное от работы время. Из каких семей, и кто из родственников жив. Понятно?

— Я свою работу знаю, — обиделся Птица и, скомкав бумажку, разодрал ее на мелкие кусочки. — А вот вы поостерегитесь бумаге доверять. Не надежное это дело, знаете ли. Лучше на словах… вернее как-то, — он поднялся. — А что с первым объектом? Чист?

— Не знаю, — поморщилась Крис. — Толку от ваших сведений! — она задумалась. — Найдите мне данные о его сестре, хорошо?

— Искать что-то конкретное?

— Ищите, Птица. Все, что сможете найти.

Утром, стоило Крис войти в хранилище, ее перехватил Шелд.

— Кристина, у нас выезд.

— Куда?

— В летний протекторат.

— Кого убили?

Куратор пожал плечами, на ходу надевая перчатки.

— Ах, ну да, создание лже-образа… Я забыла.

Он кинул на девушку быстрый взгляд и чуть улыбнулся.

— Прости, но на кофе уже нет времени. Убийство произошло ночью, но был сильный дождь, законники опасаются искажения. Так что стоит поторопиться, экипаж уже ждет.

— Надеюсь, быстро управимся, — зевнула Кристина, прикрыв ладонью рот. И поперхнулась, когда на лестнице их догнал Орин и пошел рядом. — А вы что здесь делаете? То есть… вы что, едете с нами?

— Да, у нас с Шелдом потом дела, но я ведь не должен перед вами отчитываться, леди Кристина, — приподнял бровь Орин.

— Я просто поинтересовалась, — отвернулась девушка и пошла вниз по ступенькам. Лорд хмыкнул за ее спиной, но она даже не обернулась. И постаралась не вспоминать его губы, настойчиво ее целующие несколько дней назад.

«Уеду на море и найду себе там двух любовников, — со злостью подумала Крис. — Блондинов!»

Она покосилась на идущего рядом Шелда и нахмурилась. Показалось, или уголки его губ дрогнули в усмешке? Орин с другой стороны выглядел серьезным и равнодушным, но в серых глазах плясали искорки.

«Ненавижу дознавателей! Никаких блондинов. Никаких брюнетов! И никаких рыжих! Никогда! Найду двух мулатов и закручу с ними любовь. Лысых, чтоб вас всех!»

Она мрачно попыталась представить себе любовь с двумя лысыми мулатами, но получалось плохо. В основном из-за идущих рядом мужчин. Оба мулата как-то настойчиво приобретали черты то Шелда, то Орина, отчего Кристина мрачнела еще больше.

— Бросьте, госпожа Дирхойт, не хмурьтесь, вам не идет, — открывая дверь экипажа, сказал Орин. Кристина бросила на него недовольный взгляд и опешила, когда, пропустив ее, мужчина быстро наклонился и почти коснулся губами виска девушки. — Жаль, что вы такая упрямая и не слушаете советов, — тихо сказал он. Крис резко повернула голову, но лорд уже отошел и захлопнул дверь экипажа. — Я поеду со своим водителем, — услышала она его слова.

— Тогда двигайся за нами, — Шелд сел рядом с оритой и улыбнулся. А потом отвернулся к окну, не мешая ей работать, вернее, пытаться это делать, потому что Кристина зевала, рассматривая утренние сводки.

— Не выспалась? — заботливо спросил Шелд, когда Крис с отчаянием потерла глаза, пытаясь сосредоточиться на тексте.

— Да-а…

— Бывает. Впрочем, мы почти приехали. Успела что-нибудь отметить?

— Немного… Без кофе трудно думать.

— Соберись, Кристина, — строго велел Шелд. — Ты уже была в летнем протекторате?

— Давно… — отвернулась девушка, осматривая знакомую с детства улицу.

— К сожалению, знакомство будет не слишком приятным, — огорчил куратор и пояснил. — Убийство, Крис. Здесь произошло убийство. Просыпайся уже.

— Прости, — она потрясла головой. Мужчина невозмутимо поправил темную прядь, выпавшую из ее прически, и отошел, похлопывая перчатками по бедру.

— Идем. Нас ждут.

Рядом остановился экипаж лорда Дартера, и Крис ускорилась, не желая встречаться с Орином даже взглядом.

Дом, в котором произошло убийство, ничем не выделялся в ряду таких же приземистых, серых зданий, с низкими треугольными крышами. И Кристина, даже не заходя, знала, как он выглядит внутри: темные потолочные балки, скудная обстановка, дешевая мебель. Обычное жилище нищих горожан города. Разве что около этого сейчас толпились законники, и квадрат был оцеплен, чтобы не пропускать посторонних. Орита на ходу активировала свой браслет, вытащила из футляра слайд и шагнула за Шелдом в полутемное помещение. И застыла. Взгляд заметался по тесной комнатушке, выхватывая детали и не в силах сложить целую картину. Или не желая ее складывать?

Синее платье на полу. Длинное, немодное, с рядом перламутровых пуговичек. Сама девушка лежит на узкой кровати, и одна ее рука покоится на груди. На тонком белом запястье багровый след от веревки. Черные волосы разметались по подушке, а голубые глаза смотрят в потолок, туда, где покачивается кожаный ремень. Но самое страшное, что на лице жертвы все еще блуждает улыбка, словно она совсем не против этих красных отметин на своих руках и теле, а главное — тонкой красной полосы на шее, которая оборвала ее жизнь. И крови, залившей желтую, не слишком чистую наволочку, покрывало, и даже впитавшейся в матрац…

Кристина прижалась спиной к стене, не в силах вздохнуть. Образы накладывались один на другой, слишком похожие картины прошлого и настоящего, отличимые лишь в мелких деталях, но почти идентичные в целом. Двенадцать лет назад точно так выглядело место убийства Мари. И на какой-то миг Крис показалось, что это ее сестра лежит на той кровати, а она стоит рядом, тринадцатилетняя Крис, и кричит, кричит, кричит… Кричит, срывая горло и теряя сознание…

— Кристина, выпейте это. И смотрите на меня, — фигура Шелда закрывает сцену убийства, и зеленые глаза на бледном лице заменяют собой весь мир. — Смотрите на меня, Крис. И пейте, — повторил он. Где-то сбоку выругался лорд Дартер, зло и настолько грубо, что орита от удивления слегка пришла в себя и послушно проглотила воду.

— Орин, свяжись с Хантером, попробуем максимально усилить зону покрытия и излучение.

Лорд Дартер бросил быстрый взгляд на Кристину и отвернулся, поднял руку с браслетом.

— Я в порядке, — просипела орита и отодвинула ладонь Шелда, — в порядке.

Он еще раз внимательно посмотрел ей в глаза и отодвинулся, отошел к кровати, прижал ладонь к запястью убитой.

— Госпожа Дирхойт, вы в состоянии работать? — не глядя на нее, бросил Орин. Крис уловила быстрый обмен взглядами между мужчинами и сжала зубы.

— Да, господин Дартер. В состоянии. Слайд готов.

Кристина глубоко вздохнула и подошла ближе. Теперь, когда она пришла в себя, девушка видела отличия от картины, что хранила ее память. Убитая была не слишком похожа на Мари. Сестра Крис была красавицей, а эта девушка разве что слегка симпатичной. Черные волосы немытые и местами свалявшиеся, кожа в рытвинах. Худая, ребра выпирали над впалым животом некрасивыми буграми.

Орита отвела взгляд и сосредоточилась на слайде. Но там плавали лишь мутные образы: потолочные балки, петля кожаного ремня, пустая комната.

— Пока ничего, — выдавила из себя Кристина.

— Я так и думал, — негромко протянул Орин, и они с Шелдом снова переглянулись.

— Ну, что у вас тут? — раздался от двери голос Хантера. За ним в тесную комнатушку вошла его орита — Анна. Дознаватель нахмурился, осмотрев картину убийства. — Пусто? — Шелд и Орин слаженно кивнули. — Контакт был?

— Законники еще не осматривали труп, — Орин достал лезвие и провел по запястью убитой. — А след смазанный почти полностью.

— Искажение времени?

— Не вижу деформации как при искажении, — лорд Дартер прижал пальцы к порезу.

— Усиль поле, Хантер, а мы попытаемся вскрыть ее память, — Шелд держал ладонь на шее девушки.

— Полезете в подсознание? — Хантер присел в изножье кровати.

— Да, — Орин прикрыл глаза. — Даже если это искажение, есть вероятность, что подкорка что-то сохранила. Усиль максимально, Хантер. Госпожа Дирхойт, Анна, встаньте с двух сторон, нужно уравновесить ваше влияние. Да, вот так.

Крис быстро осмотрела серьезных мужчин: побледневшего Хантера, хмурого Орина и недовольного Шелда. Встала там, где ей велели, кивнула.

— Начали, — негромко произнес Шелд.

Теоретически Кристина понимала, что делали дознаватели, хотя на практике ей еще не приходилось это наблюдать. От тройного излучения эмпатов даже у нее с сильнейшей защитой заболела голова, Анна же и вовсе стала просто бледно-зеленой и стояла, покачиваясь.

— Ну, давай же, давай, давай, — чуть слышно бубнила орита Хантера, не сводя взгляда со своего слайда.

— Анна! — отдернул ее куратор, и женщина замолчала, только губы ее продолжали шевелиться. Но слайды оставались пустыми.

— Все, больше не могу, — Хантер поднялся и потряс головой, сжал виски руками. Орин и Шелд тоже отошли от убитой.

— Надо подышать, — лорд Дартер потянул ворот своей рубашки и посмотрел на Крис. Серые глаза задержались на ее лице, прошлись от ресниц к губам, и Орин отвернулся.

— Выходим, — устало произнес Шелд.

— Может, попробуем еще раз? — в голосе Хантера скользнула злость.

— Бесполезно, это не искажение.

Мужчины переглянулись и замолчали.

— А что это? — спросила Кристина, поняв, что продолжать никто не собирается. Но ей не ответили, лишь наградили хмурыми взглядами. Пояснила, как ни странно, Анна. Хотя не странно, орита Хантера проработала в хранилище более десяти лет и знала не в пример больше новенькой.

— Если дознаватели не смогли вскрыть подсознание, есть лишь один ответ, — прохрипела она, убирая слайд в футляр. — Это означает, что подсознания не осталось, его сожгли.

— Сожгли? — опешила Кристина и задумалась. — То есть… кто-то применил анти — янтарь? Запрещенный?

— Наверное. Трудно сказать точнее, следов-то не осталось, — кивнула женщина и тоже пошла к двери. Кристина отправилась следом. На улице Шелд и Хантер разговаривали с законниками, и к девушке подошел лорд Дартер.

— Вы хорошо справляетесь, — негромко похвалил он.

— Это моя работа.

— Конечно. Не вините Шелда, он не знал, что за картину мы здесь увидим.

— Почему я должна его винить? — нахмурилась Кристина. Орин замолчал, рассматривая лицо девушки. На мужском лице снова застыла маска равнодушия.

— Я подумал, что это возможно… Что ж… Должен откланяться.

— А ну стойте! — Кристина неожиданно для самой себя вцепилась в рукав лорда. — Что вы имели в виду? Немедленно объясните!

— Не кричите, Кристина, — к ним подошел Шелд. — Орин имел в виду лишь то, что это убийство слишком похоже на то, что произошло с вашей сестрой. И если бы я знал об этом, то не стал бы брать вас на выезд.

— Что? — она покачнулась, и Орин любезно ее поддержал. Но протянутую руку Кристина оттолкнула и в ужасе уставилась в спокойные лица мужчин. — То есть как? То есть… вы знали? Обо мне?

— Конечно, — чуть удивленно протянул ее куратор. — Эти сведения есть в вашем личном деле. Вы ведь работаете в Хранилище, Крис.

— Вы знали с самого начала… — глупо повторила она и до боли сжала кулаки. Дура. С чего она взяла, что ей удастся скрыть этот факт своей биографии? Да, теперь у нее другая фамилия, но прошлое никуда не исчезло.

— Кому доступны эти сведения? — глухо процедила она.

— Мне, как вашему куратору, и Орину, как начальнику уровня, — Шелд не спускал с девушки внимательного взгляда. — Собственно, свой понижающий фактор вы выработали как раз благодаря случаю с вашей сестрой. Пережив сильный стресс, на все последующие вы почти перестали реагировать. По крайней мере, с подобной силой. Обычная история…

Обычная история.

Кристина переводила взгляд с одного на другого, потом развернулась и пошла прочь от этих мужчин и их внимательных взглядов, от дома, где произошло убийство. Но в чем-то Шелд прав. То, что случилось с Мари, сделало Крис сильнее. Или злее. Или это одно и то же. И сейчас ее голова работала, осмысливая не только тот факт, что ее подозреваемые знали о том, кто она, но и сегодняшнее событие. Кто убил бедную девушку из летнего протектората, обставив это так же, как убийство двенадцатилетней давности? И при этом скрыл следы анти-янтарем, незаконным, редким и жутко дорогим веществом?

Или Кристина полнейшая дура, или это послание.

Но для кого? Неужели убийца напоминает самой Кристине, чтобы она не лезла в прошлое, иначе оно может вернуться?

— Крис, ты едешь? — окликнул ее куратор. Девушка вернулась и подошла к ожидающему экипажу.

— Больше здесь делать нечего, накопители собрали, но что-то я сомневаюсь… — пояснил Шелд, распахивая перед ней дверцу. Орита уселась, посмотрела через стекло на разговаривающих Орина и Хантера. Вернее, говорил Хантер, и лицо его было злым и бледным, а лорд Дартер молча слушал, склонив голову.

— Если тебе нужно, возьми сегодня выходной, — сказал куратор, когда экипаж тронулся.

— Нет. Со мной все в порядке.

— Хорошо, — а потом спросил неожиданно: — Кстати, Кристина, все хотел спросить, ты не составишь мне компанию на ежегодном приеме?

— Ежегодный прием? Что это?

— Ты не знаешь? Празднование открытия янтаря, конечно. В этом году ожидается прибытие членов Совета и масштабные гуляния во всем городе, все-таки юбилей. Конечно, Хранилище отметит такое событие с размахом, планируют организовать костюмированный бал, — он скривился, показывая свое отношение к идее, и Кристина улыбнулась. — И мне нужна спутница, чтобы это пережить. Так как, поможешь?

— Неужели тебе некого пригласить на бал? — усомнилась Кристина. — Вот уж не поверю!

— Почему же, желающие найдутся, — безмятежно отозвался куратор. — Но я уже пригласил. Тебя. Так как? Согласна?

— Боюсь, я просто не имею права отказать непосредственному начальству, — хмыкнула Кристина, порадовавшись, что Шелд отвлек ее от невеселых размышлений. — Это может плохо сказаться на моем карьерном росте!

— Ты очень умная и догадливая девушка, — Шелд блеснул белоснежными зубами, — к тому же удивительно красивая. Я рад.

Кристина умолкла, с легким любопытством поглядывая на мужчину. С чего бы это он начал делать ей комплименты и зазывать на торжества? Хотя, может, не стоит пытаться во всем увидеть подвох? В конце концов, она действительно привлекательная девушка, почему бы ему не отметить это?

Она уставилась в окно на проплывающий мимо город.

— И кстати, как твое непосредственное начальство, я собираюсь загрузить тебя работой даже по дороге, — отвлек ее от размышлений Шелд и положил ей на колени пачку бумаг. Его ладонь чуть скользнула по ноге девушки. Или ей снова показалось. Куратор откинулся на сидение, и, казалось, сам погрузился в просмотр сводок и отчетов. Только его бедро осталось прижатым к бедру Крис. Она неуверенно взяла листок, пытаясь вникнуть в сухое описание места аварии. Но получалось плохо.

Лето заканчивается

Кай

Неладное почувствовал еще на улице. Эмоциональный фон ощущает почти любой сильный эмпат, поэтому нам так сложно находиться в толпе. Никакие экраны не помогают. Поток людских чувств накрывает с головой, и в этом потоке слишком много негатива. Эмоции толпы грязные, словно сточные воды, воняют испражнениями зависти, злобы, уныния и равнодушия. Только дураки думают, что быть эмпатом — дар. Это проклятие. Пожизненное заключение, из которого не выбраться. Вечное барахтанье в канализации без возможности отмыться. Грязь и смрад проникают во все клетки тела и сознания, это яд, отравляющий нас день за днем… Чужие эмоции — хищные звери, что отгрызают от души кусок за куском, расползаются плесенью по нашим внутренностям и пожирают их, словно разрастающаяся опухоль.

Агрессию я почувствовал еще у реки. От нее внутри становится беспокойно, а сердце подскакивает, разгоняя кровь в ожидании удара. Помню, когда я только учился владеть эмпатией, то не всегда мог отличить свои чувства от чужих. Сильные эмоции, такие, как злость или агрессия, способны проникнуть в сознание, подменяя собственные, или смешаться с ними.

Повернул голову и ускорил шаг, нахмурившись. Выбросы сильные и такие знакомые! В переулке уже просто побежал, не в силах удержать безумно стучащее сердце. Мили… Я ощущал ее злость и ее боль. Слишком знакомый коктейль, чтобы я мог обознаться.

Метнулся к забору, распахнул дверь и в два шага оказался на пороге своего дома. Влетел внутрь и просто остолбенел, опешив от увиденного. Хрупкий цветочек Лили сидела верхом на Милинде и, схватив ее за волосы, пыталась оставить гостью без скальпа. Или просто убить.

— Вы сдурели? — я покосился на Мрака, который с интересом наблюдал представление.

— Слезь с меня! Тварь! — Милинда извернулась и пнула цветочек острым каблуком в колено. Лили взвыла и накинулась на обидчицу с удвоенной силой, так что Мили завизжала и попыталась уползти. Но какое там! А я даже восхитился нежной синевлаской, а ведь и правда — валькирия!

— Хватит! — рявкнул я и подхватил Лили за шиворот, прижал к себе, стаскивая с Милинды. Отпихнул ее в сторону. — С ума сошли? Мили, я тебе говорил, чтобы ты сюда не приходила?

Милинда тряхнула черными волосами и поднялась с пола одним гибким движением. В узких черных джинсах и черной блузке она была похожа на ядовитую змею. Дико красивую, гибкую, смертельно опасную синеглазую змею.

— Убери от меня свою бешеную шавку, — брезгливо поморщилась она и отряхнула рукава, смахивая соринки. Лили вскинулась, прищурилась и снова кинулась на Мили. Я поймал ее почти в полете, прижал к себе.

— Достаточно! Я сказал — хватит! — Лили пыхтела, пытаясь вырваться из моего захвата. Молча, но упорно и с силой, которую я даже не подозревал в столь хрупком теле. — Что тут происходит?

— Я ее убью, — почти спокойно пообещала Лили. Я сгреб девчонку в охапку и потащил в спальню, впихнул в комнату и щелкнул задвижкой.

— Лили, сиди там. С тобой я поговорю позже.

Она заколотила в дверь, но я внимания не обратил, вернулся к Милинде. Демонстративно перевернул песочные часы.

— У тебя две минуты. Так что четко и по делу.

— А я и так по делу, — огрызнулась она, сбросила туфли и босиком пошла к стойке.

— Время, — напомнил я.

— Могу я выпить воды? — она недовольно тряхнула головой. — Гостеприимный прием у тебя, брат.

Она налила себе воды из кувшина, присела на высокий стул, рассматривая меня поверх стакана.

— Милинда, ты испытываешь мое терпение, — разозлился я. — Еще немного и я сам залезу в твою голову, а потом вышвырну из своего дома. Что здесь произошло?

— Твоя зверушка приревновала, — передернула она узкими плечиками. — Накинулась на меня чуть ли с порога. Ты ей прививки сделал? От бешенства. А то вдруг заразная.

— Убирайся, — коротко бросил я.

— Даже не спросишь, зачем я приходила? — она соскользнула со стула и шагнула ко мне. Остановилась так близко, что я почувствовал тепло ее тела и горький запах духов.

— Принесла очередной невероятный счет, сестричка? — усмехнулся я. — Твоя роскошная жизнь дорого мне обходится.

— Кажется, ты не нищий и вполне можешь себе это позволить, Кай. К тому же, это несправедливо, что все досталось тебе, правда? Ты сам это знаешь. Отец просто не успел вычеркнуть тебя из завещания.

— Если бы он это сделал, дорогая, то ты очень быстро промотала бы и мою часть наследства, — усмехнулся я. — Впрочем, мне плевать на наследство вашей семьи, ты прекрасно это знаешь. И я достаточно зарабатываю. И всего лишь пытаюсь не дать тебе спустить все деньги за пару лет.

— Да плевать мне на деньги, — Мили небрежно откинула волосы. — Просто оплати этот проклятый счет, и все. Я пришла по другому поводу. — Она улыбнулась, не спуская с меня глаз. — Ты не расстроишься, если я выйду замуж, Кай?

Я молчал, и Милинда придвинулась ближе, положила ладонь мне на запястье.

— Я подумала, что раз ты обзавелся игрушкой, то я тоже могу немного развлечься? В конце концов, в моем возрасте оставаться незамужней уже даже неприлично. Ты не находишь? — она улыбнулась.

— Почему бы и нет? — я стряхнул ее ладонь и отошел к окну. Железные Цветы Мрака уже распустились, зажглись огнями. Ночные бутоны света.

— Значит, ты согласен? И мой… будущий муж останется жив? — Мили улыбалась за моей спиной, я слышал эту улыбку в ее голосе, но не чувствовал в эмоциях Милинды.

— Да, — развернулся к ней. — Думаю, это выход, Мили. Уже выбрала жениха? Я перепишу после свадьбы на тебя свою часть отцовского наследства и недвижимость. Считай моим подарком.

— Ты врешь, Кай? — она все еще улыбалась.

— Нет. Я действительно не против твоего замужества. Найди себе кого-нибудь, кто сможет обеспечивать твои траты… и сексуальные аппетиты. А я… пожелаю тебе счастья.

Она вспыхнула, размахнулась и ударила меня. Почти ударила, потому что я перехватил ее запястье и сжал так, что она вскрикнула.

— А вот это лишнее. Твое время закончилось, Мили. Так что вали из моего дома.

— Ненавижу, — прошипела она мне в лицо, — ненавижу тебя!

— А мне плевать, — я сжал ее запястья, чтобы не дергалась. — И мне надоели твои игры, сестричка. Выходи замуж или просто исчезни, мне просто плевать, поняла?

— Плевать? — синие глаза потемнели. Гроза над бушующим морем. А потом одним движением прильнула ко мне и прижалась к губам. Ее язык скользнул мне в рот, лаская, но лишь мгновение, а потом она резко меня укусила, сразу прокусывая кожу до крови. Ярость взорвалась внутри, разорвала нутро слепящей молнией. Я оттолкнул ее и прижал к стойке, намотал на кулак длинные черные волосы. На ее губах темнела кровь, и я чувствовал соленую вязкую жидкость во рту. И еще возбуждение. Почти неконтролируемое, животное, сносящее крышу и вдребезги разбивающее мое благоразумие. Скользнул взглядом по ее груди, натягивающей черный шелк блузки, по напряженной от такой позы шее. По лицу. Дыхание вырывалось из ее горла с трудом, так же, как из моего. Еще песчинку времени я смотрел, а потом просто вжал ее в себя, вминая в свое тело, до боли, до хруста в костях, до кровавого поцелуя. Не знаю, чьи чувства бились внутри: ее или мои, они были равны по степени безумия и одержимости. Мы всегда чувствовали это — желание на грани помешательства, потребность быть рядом, и в то же время невозможность этого желания.

— Ненавижу… тебя… пожалуйста, пожалуйста, Кай… Не останавливайся… — Мили стонет мне в губы, пока я раздираю ее блузку, чтобы добраться до тела, такого необходимого мне, такого притягательного, и бешено покрываю ее грудь поцелуями. И снова впиваюсь в губы, сосу ее язык, лихорадочно, нетерпеливо дергая те тряпки, что все еще на ней.

Я хочу иметь ее возле этой стойки так, как имею хинд, или еще жестче, только уже не представляя, а действительно ощущая ее. Запах, кожу, губы… Все ее влажные отверстия, в которые я хочу вогнать свой член. Меня трясет от этой потребности немедленного обладания ее телом, глубокого настолько, насколько я смогу сделать это. Или этого хочет она?

Плевать… Только бы скорее…

Где-то в глубине дома тихо закрылась дверь, и чуть слышно мяукнул Мрак. Наверное, меня удивило именно это, ведь кот был на редкость молчаливым. Я отпрянул, но Милинда притянула меня к себе.

— Кай, не надо, — она лизнула мне шею, не отпуская. — Ты мне нужен. А твоя зверушка… Она все поняла правильно.

Я опустил голову, подышал, пытаясь хоть немного успокоиться. Посмотрел на Мили. Она оперлась локтем о стойку, левая нога все еще закинута мне на бедро, блузка разорвана. Мрак! Я даже не помню, как сделал это…

И пошел к двери, торопливо застегивая пуговицы рубашки.

На улице лил дождь. Холодный ливень, совсем не звенящий и веселый летний, а затяжной и темный осенний. Меня он порадовал, потому что от возбуждения голова была пустой. Так я хоть немного остыну.

Тонкая фигурка брела вдоль реки, низко опустив голову. На Лили была лишь майка и ее любимые широкие штаны, и то, и другое уже насквозь мокрое. Синие волосы повисли сосульками. Моих шагов она не услышала за шумом дождя и вздрогнула, когда я схватил ее за руку.

— Куда это ты пошла, Лили?

— Не надо, — она поморщилась и попыталась отстраниться. — Кай, отпусти.

— Лили, немедленно возвращайся.

— Да зачем? — она заорала так, что шарахнулся в сторону какой-то прохожий под черным зонтом. — Зачем, скажи мне? Стать заменой, пока твоя Мили занята? Согреть твою постель, раз она не может? А когда придет, просто подождать в другой комнате, пока ты будешь ее трахать? Так, Кай?

Я глубоко вздохнул, слизал с губ влагу.

— Прости. Проклятье, Лили! Это все… сложно.

— Сложно? — она невесело рассмеялась. — Да ты же любишь ее до одури, Кай! Вы так друг на друга смотрите, что страшно становится! И если между вами встать, то молнией убьет, сожжет до костей, понимаешь? Думал, я такая глупая, что не увижу? Не пойму? Так тут много ума и не надо! Поняла. И это больно, Кай! Просто невыносимо больно, ясно тебе?

— Лили…

— Возвращайся к ней, — она закрыла глаза, а когда снова открыла, медовый свет погас. — Зачем ты мучаешься? Я же вижу, тебе плохо. А я… Я не могу быть заменой, понимаешь? Было бы проще, если бы могла. А я… не могу.

Она отпихнула меня и отвернулась, засунула кулачки в карманы широких штанов.

— Не уходи, — я выдавил это сквозь зубы.

— Почему? — глаза у нее грустные, даже злости почти нет. Маленький, побитый дождем синий колокольчик.

— Не знаю. Но мне хорошо с тобой.

— Да врешь ты все, — Лили мотнула головой, отвернулась и пошла вдоль ограды, черпая носками ботинок воду в лужах.

— Ну и катись, — пробормотал я, отворачиваясь. Постоял, закинув голову и глотая дождь. Редкие прохожие обходили меня стороной и правильно делали. Черви в голове проснулись, зашевелились, вгрызаясь в череп. А я уже почти поверил, что избавился от них. Нет… Безумие не лечится. Значит, настало время прогуляться по улицам города, навестить знакомые до дрожи окраины, глотнуть смрада изнанки и гнилого городского нутра. Я рассмеялся, не открывая глаз, и вздрогнул, когда тонкое тело прижалось к моей спине.

— Не стой тут, простынешь ведь… — прошептала Лили. Черви от удивления сдохли, не успев продолбить мой череп. Не открывая глаз, положил ладони на ее руки, что обнимали меня, сжал. Тонкие узкие ладошки, мокрые пальчики с вечно обгрызенными ноготками. Глупый маленький цветочек. Я не заболею, даже если решу простоять тут до самой зимы. А вот ей нельзя мерзнуть. Никак нельзя. Но я, увлеченный своим сволочным эгоизмом, об этом, конечно, забыл.

Развернулся, подхватил ее на руки, по-глупому пытаясь укрыть от дождя. И вышел на дорогу. Первый же экипаж затормозил, чуть не обдав нас потоком грязной воды.

— Придурок, ты что делаешь? — заорал водитель, высовываясь по дождь.

— Отвезешь нас, — я открыл дверь экипажа, усаживая цветочек, залез сам. Водитель завел, тронул. Лили покосилась недоуменно, не понимая, почему нас молча везут, не ругаясь и даже не задавая вопросов. А я просто пытался согреть дыханием бледные узкие ладони, стянул ее ботинки, принялся растирать ступни девчонки, закинув их себе на колени.

Лили дрожала и в лицо мне не смотрела, и я тоже отворачивался.

— Кай? — уже перед самым домом синевласка заметно занервничала, и я прижался губами к ее шее.

— Ее там нет, Лили. Ушла. И больше не придет. Поверь мне.

— Хорошо.

Я хмыкнул. И правда. Хорошо.

И кот дома голодный.

Осень

Кристина

Через несколько дней, просматривая утреннюю сводку, Крис обнаружила, что в осеннем протекторате убит мужчина. Сектор относился к четвертому уровню, и назначенный дознаватель был незнаком орите. Зато ей был знаком убитый. Он велел называть себя Птицей…

Кристина отложила сводку и сжала похолодевшие ладони. Ее не покидало ощущение, что вокруг нее затягиваются силки — незаметно, но с каждым днем петля становится все ýже и прочнее. И однажды неведомый убийца просто дернет за веревку, затягивая удавку на шее глупой Кристины.

Она заставила себя успокоиться, и уже в сотый раз просмотрела слайд с места убийства черноволосой девушки. Ее звали Рита, служила поломойкой в одном из баров, строгостью нравов не отличалась. Ночным цветком или хиндой не была, но и особой разборчивостью не страдала. Поэтому так сложно законникам отследить всех ее любовников и «друзей». Хотя вряд ли кто-то из них имеет отношение к убийству. Синее платье, что валялось на полу, самой Рите не принадлежало, что лишь подтверждало версию об имитации давнего убийства. Разница была в том, что у жертвы в тот день не было контакта с мужчиной. По крайней мере, такое заключение сделал врач, осматривающий труп.

Шелд с утра уехал в городской совет, и орита могла спокойно размышлять, без куратора. Впрочем, ничего нового она так и придумала. Очередная ниточка оборвалась со смертью Птицы. Она в хранилище уже два месяца, но ближе к разгадке так и не стала. Только сильнее запуталась.

— И что дальше? — спросила Крис у отражения в стекле. Осенние дни становились короче, и сумерки уже накрывали дорожки возле здания хранилища. И отчетливее проявляли отражение бледной темноволосой красавицы, что пожала плечами, не желая отвечать.

— Злишься, — задумчиво протянула Кристина. — Не понимаю тебя. Разве ты не хочешь, чтобы я узнала правду?

«Правду?»

— Да, Мари, правду! Зло должно быть наказано.

«Смысл…»

— Он есть!

«Месть…»

— Правосудие, — возразила Крис.

«Не вернуть…»

— Ты права. Ничего не вернуть. Ни тебя, ни родителей. Но есть я, Мари! Понимаешь? И мне это важно…

«Месть…»

— Что ты заладила! — рассердилась Кристина. — Лучше подскажи, что мне делать!

«Покой…»

— Нет! — отрезала орита. — Только когда найду ответ…

— Госпожа Дирхойт?

Кристина вздрогнула и так резко повернулась к двери, что чуть не упала. И наградила Орина гневным взглядом.

— Что вам?

— Ваша наглость даже забавляет, — усмехнулся он, проходя в кабинет. — Общаетесь со своим отражением? И как, отвечает?

— Представьте себе, — вздернула подбородок Кристина, хоть и покраснела слегка.

— У всех нас есть маленькие тайные слабости, — задумчиво протянул лорд и оперся бедром о стол. — Ваша не так страшна, впрочем.

— Ваши слабости страшнее? — девушка сложила руки на груди, в упор рассматривая лорда.

— Гораздо, — рассмеялся он. И окинул девушку взглядом. Всю, от гладко зачесанных волос до кончиков туфлей. Кристина сцепила зубы, заставляя себя не краснеть под его взглядом. И с трудом удерживаясь от желания поправить строгое зеленое платье и смахнуть невидимую соринку с рукава. Но она лишь выше подняла голову и когда мужчина, завершив осмотр, снова вернулся к ее глазам, презрительно приподняла бровь. Орин улыбнулся. — Я, собственно, по делу.

— Я внимательно вас слушаю, господин Дартер, — сухо объявила Крис.

— Внимательно. Что ж, — он чуть склонил голову. — Я всего лишь хотел попросить вас сопровождать меня на ежегодном празднование янтаря.

— Что? — опешила девушка. — Пригласить меня? Вы что, издеваетесь?

— С чего вы взяли?

— С того! — почти выкрикнула Крис, и лорд Дартер снова хмыкнул. Она гневно уставилась на него. — И перестаньте так хмыкать, меня это просто бесит! Вот даже интересно, с чего это вы решили спуститься со своего пьедестала и снизойти до приглашения.

— Мне кажется, у вас какое-то неверное представление обо мне, — тихо обронил Орин.

— А мне кажется, что как раз верное! Такие, как вы, всегда слишком увлечены самолюбованием и наведением блеска на собственную безупречность, чтобы замечать живых людей вокруг себя! — выпалила она и осеклась, прижав ладонь к губам. Нервы совсем расшатались. Похоже, ей пора начинать пить успокоительное.

— Если ваш покойный муж был напыщенным ублюдком, это не означает, что все вокруг такие же, Кристина, — так же тихо сказал Орин. — Кстати, не хочу обидеть, но прежде чем обвинять других в снобизме, посмотрите на себя. Всего доброго. Я так понимаю, мое приглашение вы отклонили.

Он вышел, беззвучно закрыв за собой дверь, а девушка в голос застонала. Хотелось швырнуть что-нибудь тяжелое. Или обидеться. Или даже разреветься. Но она лишь сжала голову ладонями. Самым противным было осознание, что Орин в чем-то прав. Собственно, никакого повода так к нему относиться он ей не давал. Он просто вел с ней себя вежливо и отстраненно. Он просто потомственный аристократ с блестящим образованием и манерами. Он просто иногда ругается, как пьяный завсегдатай «Фрегата». И просто потрясающе целуется.

И вся злость Кристины происходит из-за того, что он ей нравится.

— Проклятье, — простонала она, кинув быстрый взгляд на темное стекло. Красавица в отражении молчала.

— Я просто хочу найти это чудовище!

«А ты…»

— Я — не чудовище! — прошептала Крис и нахмурилась, вспомнив свои чувства, когда она увидела в сводке убийство Птицы. Но единственное, что испытала Кристина, это злость и досаду на то, что бывший законник не успел откопать ей нужные сведения. И все.

— Ты права, сестренка, — прошептала девушка, низко опустив голову. — Ты права… В кого я превращаюсь?

«Если не знаешь, что делать — не делай ничего" — это было не про Кристину. И может поэтому девушка решила проведать Хантера самолично. К тому же, как оказалось, в хранилище Хантер уже несколько дней не появлялся, сославшись на состояние здоровья.

— Что, совесть мучает убийцу? — зло поинтересовалась она у отражения в стекле экипажа.

Водитель остановился в тихом районе Старого Города, недалеко от центральной Башни, и Крис вышла. Адрес был ей известен, так что она решительно двинулась в нужную сторону. Хотя о чем будет говорить с Хантером до конца так и не решила. И мысль, что выводить на чистую воду она собралась, вероятнее всего, убийцу Мари, ее пугала.

Но больше всего Кристина Дирхойт боялась бояться. И потому лишь выше задрала нос и громче застучала каблуками.

Дом Хантера стоял в глубине разросшегося неухоженного сада.

«У них тут что, принято за садом не ухаживать?» — хмуро подумала Крис, нажимая кнопку звонка. Долгое время никто не откликался, и девушка уже почти решила уйти, когда дверь дома хлопнула о стену, открываясь, и на садовой дорожке прошелестели шаги. Створка распахнулась, являя помятого и растрепанного Хантера в штанах и распахнутой рубашке.

— Кристина? — он хмыкнул и повел рукой. — Ну, входи, раз пришла.

И, развернувшись, пошел обратно в дом. Помявшись, гостья двинулась следом. Обстановка дома была вполне стандартной для старого города, в гостиной имелся не зажженный камин, возле которого минуту назад, очевидно, и восседал хозяин. Потому что на ковре стояла початая бутылка виски и стакан.

Хантер молча налил темную жидкость и сунул емкость в руки Кристине.

— Пей. Еды нет.

— Да ты пьян, — сообразила девушка.

— Еще нет, — с сожалением отозвался мужчина. — Но я над этим работаю. Присоединишься?

Кристина опустилась на ковер, поджав под себя ноги, и чуть растерянно уставилась на Хантера, который за неимением стакана выпил прямо из горлышка бутылки. Как-то по-другому она представляла себе этот разговор. Хотя, может, и к лучшему? У пьяных язык легче развязывается. Вот только с чего начать?

— Не ожидала тебя увидеть в подобном виде, — она начала с правды. — Есть повод?

— Еще какой, Крис, — усмехнулся он. — Называется кризис личности. Слышала о таком?

— Нет, — соврала Кристина. Смотреть на полураздетого взъерошенного Хантера было как-то неловко, и она отвела глаза. Осмотрелась.

— А где твой кот? Ты говорил, что у тебя дома кот.

— Не поверишь, удрал, паршивец, — усмехнулся Хантер и кивнул на стакан в руках Кристины. — Пей. Отметим его славное бегство из этой обители уныния! — он взмахнул бутылкой, не обращая внимания на пролившиеся капли.

Девушка осторожно сделала глоток под внимательным взглядом темных глаз и поморщилась. Для нее слишком крепко.

— Ты живешь здесь один? — она окинула взглядом гостиную.

— А ты на что-то намекаешь? — подмигнул Хантер и ухмыльнулся.

— Ни на что я не намекаю. В хранилище сказали, что тебя несколько дней не было на службе. Я… беспокоилась.

— Не ври, — неожиданно резко сказал он. В темных глазах мелькнула злость. — Тебе плевать на меня, Крис, и пришла ты не от того, что тревожилась, куда же запропастился Хантер. Ведь так?

Она помолчала, не зная, что сказать. И подумала, что для пьяного у мужчины слишком внимательные глаза, темные, изучающие. Кристина выдержала его взгляд.

— Ты пьешь из-за убийства той девушки, Риты? — негромко спросила она.

Мужчина молчал, лишь смотрел ей в лицо. Потом поднял бутылку и сделал большой глоток.

— Я пью, потому что мне хочется напиться, — объявил он и снова усмехнулся. — Но перерезанное горло одной темноволосой шлюхи — тоже неплохой повод, правда, Крис? Да и в общем убийство неплохой повод, чтобы набраться. И неважно, убили вчера, или год назад. Или десять. Одну темноволосую шлюху или другую. Какая разница? Смерть — это отличный, просто прекрасный повод! Так что, пей, Крис.

Она снова поднесла стакан к губам, внимательно глядя на мужчину.

— Или двенадцать лет назад? — негромко произнесла Кристина. — Тогда ты тоже пил, Хантер? Как сейчас?

— Нет, — он широко улыбнулся. — Тогда я пил гораздо больше и дольше.

Песчинку Крис смотрела на него, а потом вскочила на ноги, чуть качнувшись на своих каблуках. Хантер с усмешкой смотрел на нее снизу вверх, не двигаясь и не делая попыток встать.

— Ты не похожа на нее, Крис, — он улыбался, рассматривая испуганную гостью. — И в то же время похожа. Лицом, фигурой. Но вот начинка совсем другая. Мари бала светлой, а ты нет. Злости слишком много. Жаль.

— Может, я стала такой, потому что ты убил ее, Хантер? — прохрипела Крис. — Потому что в тринадцать лет я нашла свою сестру с перерезанным горлом?

Он резко встал, и девушка безотчетно попятилась. И тут же сжала кулаки, с яростью глядя в темные провалы его глаз.

— Имей в виду, что я сообщила законникам, куда направляюсь, — бросила она. — И передала показания свидетельницы! Она видела тебя разговаривающим с Мари и запомнила! Ты знал ее, знал мою сестру! И ты убил ее!

Хантер молча смотрел на девушку, словно и не слышал, лишь красные пятна на смуглой коже выдавали его напряжение. А потом откинул голову и рассмеялся невесело.

— Ты сошла с ума.

— Ты убил ее!

— Я ее любил, — Хантер сжал зубы так, что на подбородке проявились белые полосы. Резко выдохнул и тряхнул головой.

— И поэтому перерезал ей горло? — заорала Кристина.

— Я ее любил! — Хантер бросил бутылку и до боли сжал плечи девушке, так что она вскрикнула от неожиданности. И так же резко отпустил. — И никогда не причинил бы ей вреда, — он отошел, снова сел на ковер, задумчиво уставившись в потухший камин. — Не хочешь, не верь. Но я говорю правду.

— Как я могу тебе верить? — Кристина тоже села, подумала и сняла туфли. — Ты с самого начала врал мне! Ты знал, что она моя сестра?

— Да.

— Прочитал в моем личном деле?

— Личном деле? — удивился Хантер. — Я узнал тебя, Крис. А вот ты меня — нет. Хотя мы уже встречались. Позорный был вечер, не самое приятное мое воспоминание. Ужин в доме твоего отца, он меня в пух и прах разнес… чуть не лишил меня чувства собственного достоинства на всю оставшуюся жизнь… но я готов был потерпеть, знаешь. Ради Марии я тогда на все был готов. Первая любовь, она такая… незабываемая.

— Ты был в нашем доме? — Кристина нахмурилась, пытаясь вспомнить. Но память категорически отказывалась выдавать что-то подобное.

— Ты тогда была полным и нелюбезным подростком в очках. Смешная такая, — Хантер по-прежнему смотрел в камин. — Я не сразу тебя узнал. Изменилась. Но у меня всегда была отличная память. К тому же тот вечер я помню великолепно, как ни странно…

— Хочешь сказать, что вы с моей сестрой встречались? — не поверила Кристина.

— Недолго. Но не сложилось.

— И поэтому ты ее убил? Она тебе отказала?

— Да не трогал я ее, — заорал Хантер. — Не трогал!

— Но ты дознаватель, и ты сам признался, что был знаком с Мари! — Кристина тоже заорала, не выдержав. — Ее убил дознаватель, я знаю!

— Но не я! — Хантер сделал большой глоток из бутылки, вытер рот рукой.

— А кто? Она говорила мне накануне, что встречается с дознавателем! С тобой!

— Нет!

— Это был ты! Признайся!

— Ты ошибаешься, — он внезапно успокоился. — Причем во всем. Я был не единственным дознавателем, с которым Мари была знакома. Я сам привел в то заведение, где она работала, своих приятелей. Хотел похвастаться перед ней… похвастался.

— Кто еще там был? — насторожилась Кристина.

— Многие. Шелд, Орин, Дер из шестого сектора. Ребята из пятого. Всего человек десять. Так что она могла закрутить роман с любым из них. Я не знаю, потому что после того вечера Мари дала мне от ворот поворот.

— Ты врешь! Просто хочешь отвести от себя подозрения!

— Какие подозрения? — мужчина расхохотался. — Очнись, Крис! Даже если я сейчас признаюсь тебе, что зарезал короля, это ничего не изменит. У тебя нет ни одного доказательства, лишь пьяная болтовня. Так о чем ты говоришь? Мне плевать, что ты думаешь, я просто не убивал ее. Это сделал кто-то другой.

— Я тебе не верю, — Кристина вскочила, попыталась всунуть ноги в туфли.

— Знаешь, а мне как-то наплевать, веришь ты или нет, — он тоже поднялся, и усмехнулся, словно оскалился. Девушка попятилась. С вздернутой верхней губой, в распахнутой рубашке и с всклокоченными темными волосами Хантер сейчас особенно напоминал зверя. Он сделал к ней шаг. — Это лишь воспоминания, но я уже давно не мальчик, что нежно вздыхал о недоступной красотке Мари, — мужчина снова усмехнулся. — Теперь я предпочитаю брать то, чего хочу. Так что ты зря пришла в мой дом, Крис.

— Ты с ума сошел, — она снова попятилась. — Я кричать буду.

— Так может, от удовольствия? — оскалился он. Кристина перевела взгляд с его лица на темную полосу волос, что сбегала от груди к животу и терялась за поясом брюк. — Еще понравится, подожди… а если снимешь свою защиту, будет в десять раз лучше…

Кристина вскинула глаза, с презрением уставившись в лицо усмехающегося Хантера. И вытащила из кармана складной нож, тряхнула, открывая.

— Только тронь — убью. Ты прав, я не Мари. Я — злее.

Мужчина криво усмехнулся, переводя взгляд с лица Кристины на нож и обратно. И сделал шаг назад.

— Да уходи, не держу.

Крис боком прошла мимо него, не спуская глаз, выскочила за дверь. И только тут выдохнула. И почти бегом пересекла дорожку сада, бросилась к ожидающему ее экипажу. И уже внутри поняла, что ее трясет — от страха, от напряжения, от разговора! Кристина уткнулась головой в ладони и всхлипнула, не обращая внимания на недоуменный взгляд водителя.

Лето

Кай

— Расскажешь мне, что произошло? — спросил я синевласку утром, когда она уже достаточно отошла от вчерашнего «приключении». — Почему ты набросилась на Милинду?

— Она говорила гадости, — лицо Лили снова приняло замкнутое и упрямое выражение. Я взял ее ладони, приложил к губам. Для девочки — жест заботы и ласки, мне же через прикосновение удобнее слушать ее чувства.

— Какие? — голос спокойный и ничем не выдает моей злости.

— Я не хочу об этом говорить, — насупилась синевласка.

— Она тебя оскорбила?

— Нет… я не хочу об этом!

Я сжал ее ладонь, не позволяя отстраниться и внимательно разбирая эмоции и образы ее сознания. Люди думают, что эмпаты читают мысли, но это не совсем так. И далеко не так просто, как многие считают. Сознание — это не книга с текстом, который можно читать. Это огромный чан с мешаниной всего подряд, как если бы в котел вылили сразу все, что осталось после банкета, размешали и залили чернилами. Образы, воспоминания, чувства, настоящие и прошлые, картинки того, что человек видит в данный момент и с чем ассоциирует, снова куски воспоминаний на эти ассоциации… Вот в этих помоях и вертятся нужные образы, относящиеся к интересующему эмпата событию. Вылавливать их — то же самое, что искать в таком котле косточку от вишенки. К тому же любой разум сопротивляется вторжению. Сильный дар янтаря, такой, как у меня, позволяет проникнуть в сознание почти любого человека и даже обойти ментальную защиту. Всегда есть лазейка, наш разум слишком сложный, чтобы защитить его полностью. И первая из лазеек — эмоции. По сути, человек сам открывает эмпату вход, потому что слишком сильно переживает, выдает выброс больший, чем может сдержать сфероэкран. Надо всего лишь заставить человека нервничать или злиться…

А у моей синевласки и защиты-то толковой не было. Кстати, надо заняться этим. Но сейчас меня больше интересовали ее образы и эмоциональный фон. Я нахмурился, разбирая его. Сложный, многоступенчатый, словно веревка, свитая из множества нитей. Каждая что-то означает. Женщин всегда разбирать труднее: слишком много чувств, чуждых мужскому восприятию. Вот и сейчас я легко отделил стеснение, злость, обиду, дальше… желание защиты. Нет… желание защитить. Сильное, оно заковывало веревку образов в непроницаемый панцирь, не давая мне подобраться. Кого она защищает? Что прячет от меня?

Усилил давление, и синевласка вскрикнула, выдернула ладонь, а я отпрянул, тряся головой.

Меня. Она хотела защитить меня. От злых слов Милинды, от той грязи, которой обливала меня сестричка. Сцена действительно была паскудной, и в выражениях Милинда не стеснялась. Синевласка хотела это скрыть, чтобы не сделать мне больно.

Она сидела на стуле, ссутулившись и поджав под себя длинные ноги с острыми коленками, низко опустив голову. Я неловко погладил ее по синей макушке, и Лили отстранилась. Резко вскинула на меня свои медовые глаза.

— Ты читаешь мои мысли, Кай. Я просила тебя этого не делать. Но тебе плевать на мои просьбы, да? Я не могу от тебя защититься, но я ведь попросила!

— Цветочек…

— Не хочу с тобой разговаривать, — она оттолкнула мои руки и встала. — Не буду разговаривать. Зачем? Раз ты лезешь ко мне в голову, не буду больше сотрясать воздух.

Она выпрямила узкую спину, фыркнула и ушла в душ. Я усмехнулся, глядя ей вслед. Ну-ну…

Лили не разговаривает со мной уже неделю. Первый день я ушел в хранилище и просто забыл об этом, выкинул из головы, как инцидент, не стоящий внимания. А вечером не сразу понял, почему на мои вопросы синевласка молчит и смотрит в потолок.

— А, вспомнил, — усмехнулся я, — ты со мной не разговариваешь. Вот повезло. Никакой болтовни, лишь приятное времяпровождение. Мечта любого мужчины!

Лили насупилась, а я, рассмеявшись, ушел в душ.

— Жду тебя через несколько минут, детка.

Уже стоя под тугими струями воды, услышал скрип половицы и уловил движение отъезжающей стеклянной дверцы. Улыбнулся, не поворачиваясь. Значит, обида распространяется только на разговоры. Забавная синевласка. Я быстро заставлю ее открыть рот…

Рот Лили открыла. И звуки тоже издавала. Некоторые. Такие, от которых я в некоторых местах дымиться начинал. Но слов не было, как я ни старался. Да уж… упрямства цветочку не занимать.

Но это было только начало. Через три дня ее молчание забавлять меня перестало и начало злить. Утром, как обычно, прошел на кухню, делая вид, что ничего не происходит.

— Ты выпила лекарства?

Нахмуренный лоб. Поставил перед ней стакан воды, отсчитал таблетки и пилюли. Проследил, чтобы все выпила.

— Омлет будешь? — спросил синевласку. Она мотнула головой.

— А что тогда? — задал провокационный вопрос. Лили демонстративно постучала пальцем по своему лбу.

— М-м-м… плохо слышно что-то. Кашу? Нет? Котлеты? Тоже нет? Огурцы с медом? Думай громче, синевласка, у тебя в голове дрянь какая-то!

Девчонка пожала плечами. Я взбесился, открыл банку с кошачьим кормом и швырнул на стол.

— Завтрак подан!

Она посмотрела мне в лицо своими медовыми глазами, взяла вилку и принялась есть. Судя по эмоциям, ей даже было вкусно, только стыдно перед Мраком. Я отобрал банку и кинул в раковину. Синевласка лишь молча облизала вилку.

— Ты что, меня дрессировать решила? — бросил я, стараясь не орать. Лили посмотрела мне в лицо и качнула головой.

— Вряд ли получится, детка. Я уже слишком большой мальчик, знаешь ли!

Она пожала плечами.

— Лили, прекращай. По-хорошему. Пока я не разозлился.

Девчонка посмотрела невозмутимо и откусила кусочек хлеба. Принялась молча жевать.

— Я тебя выпорю. Ремнем, — пообещал я. Синевласка снова пожала плечами, чем взбесила меня окончательно. Но не пороть же ее на самом деле? — Ну и молчи, — швырнул на стол мешочек с кофейными зернами, так что они разлетелись по всей кухне. И ушел одеваться. Когда вернулся, на столе стояла чашка ароматного напитка, как я люблю, все зерна убраны, а сама Лили ушла в сад и сидела там, копаясь в земле. Я посмотрел в окно на ее узкую спину, покосился на кофе.

— Вот же зараза, — пробормотал я Мраку. Кот промолчал. — Выкину. Обоих.

Еще через два дня я стал ловить себя на том, что прислушиваюсь к разговору Лили с котом. Сижу в гостиной и делаю вид, что мне плевать, а сам подползаю ближе, чтобы лучше слышать. С этим противным облезлым зверюгой синевласка общается и даже смеется, но стоит зайти мне — замолкает. И мне хочется ее за это прибить. Раздражает жутко. Конечно, я могу ее заставить разговаривать, и даже говорить то, что мне хочется услышать. Но какой в этом смысл? Мне не нужна говорящая кукла, повторяющая мои собственные мысли. Меня забавляли ее… но открывать рот синевласка отказывается категорически. И в ее эмоциях столько упрямства, что молчать она будет до следующей весны!

Не в силах поверить, что иду на поводу у девчонки, я вышел на террасу, где она сидела.

— Лили, я был не прав, — сквозь зубы выдавил я.

Она подняла голову, наморщила носик, показывая, что думает о таком извинении.

— Я не собираюсь тут ползать на коленях, вымаливая твое прощение! — снова обозлился я. Цветочек пожала плечами.

— Лили, не выводи меня! — мрак, я уже ору, как ненормальный. А эта синеволосая пигалица только смотрит мне в лицо и молчит!

И желание свернуть ей шею становится просто невыносимым. Развернулся и с размаха вогнал кулак в толстое стекло на двери террасы. Осколки посыпались мне на ноги и вонзились в руку, вспаривая кожу. Кровь из разрезанного запястья сразу залила мои брюки и белую рубашку.

— Кай! Да что же ты… да как ты… Подожди, подожди, я сейчас… Надо промыть!

Я старался не усмехаться, пока она носилась вокруг меня, вытаскивая осколки из кожи и промывая порезы дезинфектором. И не прекращая меня успокаивать, что-то говорить, целовать… Мне хотелось рассмеяться, но я лишь болезненно морщился. Все же малышка не глупа, и мне не стоит выходить из образа.

— Рубашка испорчена, — с жалостью прошептала Лили, целуя мою забинтованную ладонь. — Дай сниму, осторожно… А это была твоя любимая…

— Плевать, — я жадно прижимаю ее к себе, с наслаждением впиваюсь в губы девчонки. Мельком глянул, не попали ли на нее осколки, хоть и был уверен, что не долетят. Она отвечает на поцелуй с радостью, и я снова улыбаюсь.

Маленькая синевласка… Так или иначе, все равно будет, как я хочу. Но так ты не будешь чувствовать себя проигравшей… И я слишком давно играю в игры, чтобы позволить тебе выиграть.

Лето заканчивается…

В какой момент я ощутил это? Может, когда Лили вскрикнула от моего поцелуя-укуса. Я прижался к ее коже губами, тяжело дыша. Она попыталась отстраниться, почувствовав перемену во мне, но я хотел обладать и присваивать, клеймить кровью и спермой, своим запахом и болью.

— Кай? — она дернулась из моих рук, поняв, что я ласкаю ее вторую маленькую дырочку, в то время как первая уже занята мною. — Ты что? Я не хочу… туда!

— Не бойся, — я провел языком по ее губам, — я осторожно.

— Кай? Я не уверена…

Она попыталась освободиться, и я сжал ей запястья, лишая движения. Возбуждение резко усилилось, заставив меня застонать и сжать ей руки еще сильнее. Я чувствовал ее легкий страх и боль в запястьях. Почти неощутимую, но меня она заводила.

— Детка… мне нужно немного больше… Чуть-чуть.

— Но… Я не хочу.

— Я хочу, Лили. Я.

Одна мысль о том, что я возьму ее таким, не предусмотренным природой способом, заставляла меня двигаться все резче, почти выходя из ее тела, а потом резко вбиваясь на все глубину. Перехватил ее ладони одной рукой, а вторую опустил вниз, размазывая смазку между ее ягодиц. Лили затихла, не мешая мне, но и не отвечая. Я погладил ее ягодицы и уткнулся между ними, ощущая туго сжатые мышцы. Хотелось перевернуть, надавить ей на спину, заставив прогнуться. Хотелось войти рывком. Хотелось сделать больно и застонать от наслаждения… «Как быстро ты захочешь ее боли, Кай?» — насмешливый голос прозвучал в голове, заставив меня остановиться.

Я замер, тяжело дыша и тряся головой, чтобы очнуться. Понимание ударило больно, словно кулаком в центр груди. Отпихнул непонимающую синевласку почти с яростью и вышел, хлопнув дверью. Девчонка, конечно, пришла следом и застыла на пороге, нервно перебирая ногами и испуганно меня рассматривая.

— Кай, что случилось? Что с тобой? Я просто сказала, что не уверена… Я слышала, это больно… в первый раз.

Она густо покраснела, а я чуть ли не взвыл.

— Ты обиделся, что я испугалась? — она шагнула ко мне.

— Обиделся? — вот проклятые боги! Чтоб вы там все сдохли на своих небесах! — Ты что, не поняла? Да я хочу твоей боли, понимаешь? — Я склонил голову, в упор глядя в медовые глаза, затянутые недоумением. — Хочу! — заорал я, взбесившись. — Мне до одури надоели эти нежности, и я хочу жесткого и больного траха, ясно тебе?

Она чуть попятилась от меня, и я вздохнул. Отлично. А теперь испугайся и уйди, маленькая синевласка. Сбеги от меня как можно дальше. Я даже тебя отпущу.

Лили вскинула голову и прищурила свои кошачьи глаза.

— Хорошо. Но только прежде расскажи мне, чего ты хочешь. Подробно. Я подумаю.

Она села на стул и чинно сложила на коленях руки. Если учесть, что синевласка была голая и все еще возбужденная, выглядело это занятно.

Впридачу к моей больной голове, боги почему-то наделили меня чувством юмора. Так что я хмыкнул, не удержавшись. А потом просто расхохотался. Лили смотрела непонимающе. Мрак, мне ее даже жалко было. Разобраться в моих реакциях иногда не удается даже мне, куда уж нежному цветочку.

— Прости, — я встал на колени перед креслом, в котором она сидела. — Прости, маленькая, — прижался лицом к ее животу, царапая нежную кожу утренней щетиной и оставляя на ней красные полоски. Болезненные. Еще только раз, и все. Отстранился. Снова прижался, но теперь только губами, провел языком от пупка к краю светлых волос. И ниже. Никакой боли. Только чувственная ласка и одурманивающая страсть.

— Кай… — она шепчет это проклятое имя, и я улыбаюсь. Мне почти хорошо…

…Перед уходом чмокнул ее в лоб.

— Лили, я сегодня задержусь. Не переживай, ложись спать.

Она смотрела испуганно, и я улыбнулся, поцеловал снова, незаметно влияя на ее эмоции. Слегка. Просто чтобы не переживала, ей вредно.

И ушел.

Не могу сказать, что вечера я ждал как-то по-особенному. Для меня и это уже обыденность. Я лишь раздумывал, чего именно хочу: секса или убийства. Вечером вышел из Хранилища, натянул на лицо маску и пошел вдоль реки, все еще раздумывая. И почему-то вспоминая синевласку. То, как она смотрела на меня, сидя голышом на бежевом бархате кресла. Что было бы, если бы я сказал, чего хочу на самом деле? Поведал о своих милых увлечениях? Милинда уже попыталась просветить девочку на мой счет, но Лили не поверила и решила просто избить врунью.

Сказать, что Милинда не врала? И все даже хуже, чем она говорила?

Нет. Нет.

Ни за что.

Наверное, Лили смирилась бы. Нет, не наверное, а точно. Смирилась бы, попыталась принять мои… странности, и даже терпела бы, если бы я начал… практиковать с ней. Скрывая под маской удовольствия боль и отвращение. Или еще хуже — начала бы получать от боли удовольствие. Это странно, но наш разум довольно быстро стирает границу между болью и удовольствием, одно перерастает в другое, чтобы сохранить сознание. Да и мне с моей эмпатией нетрудно приучить ее к этому. Я уже проделывал это с другими, иногда осознанно, иногда — нет. Заставлял любить и желать моих забав. А с синевлаской это еще проще. Но я не хочу. Только не Лили с ее медовыми глазами, острыми коленками и всепоглощающей любовью во взгляде.

Да, я эгоист, но я хочу, чтобы она меня любила. И хочу быть для нее лучшим. Сказать, что я такая же мразь, как те, что оставили на ее спине шрамы? Ни за что…

Ее взгляд изменится однажды, это неизбежно. Время беспощадно и стирает даже самую сильную любовь, вымывает ее из души, как волна — песок из прибрежных скал. Волна мягка, но ни одна скала еще не устояла. Вот и с любовью то же самое. Однажды и в глазах Лили появится что-то другое, циничное и расчетливое. Однажды она поймет, что нельзя любить такого, как я.

Но не сейчас.

И приближать этот момент я точно не собираюсь.

Ночь нежна, ее объятия мягки и ласковы. Безумия нет, я просто хочу развлечься. Боль дарит мне наслаждение, удовольствие, и поэтому я хочу ее.

Выбрал все же мужчину. Еще одна тень изнанки города, тот, кто ходит во тьме. Я слушаю его шаги и чувства, я жду удара и улыбаюсь. Никогда не нападаю первым, вот такой своеобразный кодекс. Маленькая уступка совести, хотя я понятия не имею, что это такое. Мои чувства давно выгорели, но боль по-прежнему остра, и я пью ее большими глотками, вырезая буквы на теле незадачливого грабителя. Что я пишу? Имя. Но потом сдираю кожу, стираю свою минутную слабость. И злюсь. Злюсь так сильно, что убиваю быстрее, чем успеваю получить удовольствие.

И это плохо. Потому что время снова напоминает мне, что я не могу без нее.

И было еще кое-что, настораживающее меня. В сознание убитого я уловил не только страх, но и узнавание. Не меня настоящего, а того, кто охотится ночами. Обо мне пошли слухи, и это плохо. Еще немного, и кто-то решит, что зверя пора ловить, пока хищник не перегрыз всех бродячих псов города. Изнанка обернется капканом, на меня устроят облаву, выпустив несколько приманок. И я раздумываю, что хоть эта игра могла бы быть занимательной.

Стоит ли сыграть?

Осень

Кристина

Уснуть Крис даже не пыталась. Голова была тяжелой, но пустой, мысли разбежались, словно испуганные мыши. Она сидела на подоконнике, ожидая утра и рассматривая соседский дом. И сжимая ладони в кулаки.

«Обмани меня, я неглупая, я закрою глаза без слов. Не всегда любовь — обоюдная. Только ведь все равно любовь».

Она — глупая. Ведь Орин сказал ей, что слышал эту песню от одной девушки, давно. Почему она не переспросила? Не уточнила, от кого и когда? Может, боялась услышать ответ? В какой момент она подсознательно начала искать оправдания своему соседу?

Девушка сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Бросила взгляд на хронометр — два часа ночи.

— Думай, Кристина, думай! — приказала она себе.

Вопросы, вопросы… Образы, что все кружились в голове. Пьяный Хантер у камина, оскалившийся у стены и улыбающийся в кофейне. Внимательные глаза Шелда, который с самого начала знал, кто такая его орита, но ни словом, ни жестом не дал ей это понять. Орин, ругающийся у кровати убитой черноволосой девушки. Они все знали Мари.

Фигура в ее саду и включенная лампа. Кто хотел, чтобы она уехала?

— Если бы меня хотели убить, то сделали бы это, — задумчиво пояснила Кристина внимательно смотревшей на нее из отражения Мари. — Но я все еще жива. И я не сумасшедшая. В моем доме точно кто-то был!

Она спрыгнула с подоконника и метнулась в спальню.

— Кто-то стоял здесь и смотрел на меня спящую, — Кристина обошла кровать, склоняя голову. — А потом этот кто-то испарился, не оставив следов. Не открывая двери и окна. Может, он ходит сквозь стены? — со смешком выдала девушка, вздохнула и нахмурилась. — Сквозь стены…

Она шагнула стене и встала, уперев руки в бока и размышляя.

— Если я не вижу выхода, это не значит, что его нет, — пробормотала Крис. — Спасибо, Лекс, все же ты был совсем не глупым, хоть и козлом порядочным. А я всегда была прилежной ученицей, — она пошла вдоль стены, внимательно прощупывая кладку. — И хорошо помню твои лекции. Даже самые занудные. Например, про парные дома, которые было принято строить лет пятьдесят назад. А Старый Город такой старый… И кто-то рассказывал мне о том, что этот дом предок когда-то подарил своей пассии. Может, чтобы было удобно навещать? Удобно и незаметно!

Она ощупывала стену, пока ее пальцы не почувствовали небольшое углубление. Затаив дыхание, Кристина прошлась пальцами вдоль всей трещинки, невидимой глазу и заметной лишь на ощупь, тронула выпуклость. И хмыкнула, когда створка потайной двери беззвучно отворилась.

— Даже не скрипит. И кто же потрудился смазать петли? — невесело усмехнулась девушка. Она рывком раскрыла свой складной нож, захватила переносную лампу и шагнула в темноту тайного хода. Лаз был вполне обустроенным и не страшным. Ничего общего со склизкими и мрачными лестницами и подземельями, о которых она когда-то читала. Просто ход в двойной стене, уходящий под землю, узкий, но вполне достаточный, чтобы мог пройти человек, даже мужчина.

— И паутины тут тоже нет, — пробормотала себе под нос Крис. Она уже не сомневалась, куда выведет ее этот туннель. Внутри было несколько выходов, и девушка поняла, что некоторые выводят в сад. За разросшимися кустами и плетущимися растениями можно было скрыть не один тайный вход.

Слабого света ночника было недостаточно, чтобы осветить более чем на десять шагов, и как девушка ни бодрилась, но чуть не заорала, когда перед ней выросла темная фигура. Лампа выпала из ее рук и глухо звякнула, ударившись об пол. Удивительно, но не погасла, по-прежнему освещая лаз мягким, розоватым светом.

— Не подходите, — глухо сказала Кристина, выставляя руку с ножом.

— Значит, все-таки догадались, — усмехнулся Орин. — Что ж, госпожа Дирхойт, вы действительно неглупы.

Он сделал к ней шаг.

— Не смейте ко мне приближаться! — она попятилась, лихорадочно соображая, что делать дальше. Если лорд сейчас решит ее убить и похоронить в этой норе, то что ему помешает? Он уже продемонстрировал ей, насколько сильнее. Но убить себя просто так Кристина точно не позволит!

— Никто не собирается вас убивать, — как-то устало сказал Орин, посмотрел недовольно. Свет лампы жестко вычерчивал его лицо тенями, обрисовывал острые скулы и линию рта. Серые глаза казались совсем темными.

— Вы пугали меня! — выкрикнула Кристина. — Намеренно пугали! Забирались в мой дом, гасили и включали свет… Зачем?

— Я просто хотел, чтобы вы отсюда убрались, — сквозь зубы прошипел лорд Дартер.

— И чтобы не узнала, кто убил мою сестру, так, лорд Дартер? Вы этого боялись? Вы знали ее, вы все ее знали!

— И кто же это такой болтливый? — задумчиво протянул мужчина и усмехнулся. — Хантер. Наверняка он. Ну да ладно… Зря вы во все это влезли, госпожа Дирхойт, — без эмоций обронил Орин. И усмехнулся. — Вы такая смешная, право. Сжимаете в руках перочинный нож, требуете ответов… Вы просто маленькая девочка, которая все никак не повзрослеет. Копаетесь в архиве, воруете слайды, задаете всем подряд ненужные вопросы… Мы с Шелдом уже устали закрывать глаза на ваши глупости. Угомонитесь, Крис. Вы все равно ничего не найдете.

— Что? — ее горло сжалось, и говорить стало больно. — Вы хотите сказать… Вы знали, что я ищу убийцу Мари?

— Кристина, вы вроде умная девушка. Золотая лента, и все такое, — Орин устало вздохнул. — Неужели вы думали, что можете делать что-то в хранилище так, чтобы никто не узнал? Патрик доложил о пропаже слайда через полчаса: если вы не в курсе, то каждый слайд наделен поисковым маячком.

— Но почему…

— Почему Шелд вам ничего не сказал? Надеялся, что вы просто успокоитесь, когда поймете, что улик по тому делу нет. Но вы продолжаете настойчиво рыть, вынюхивать, расспрашивать. Ему просто жаль вас, Кристина.

— Жаль? — она невесело рассмеялась. — Поэтому вы все скрыли от меня факт знакомства с Мари? Из жалости? Или от желания прикрыть свои задницы? Что будет, если я поведаю об этом законникам?

— Ничего не будет, — пожал Орин плечами. — Они знают об этом. Мы все давали показания после ее убийства. Мари знали десяток молодых дознавателей, и никто ничего не скрывал. Просто разве вы могли бы спокойно работать в хранилище, зная это? Бросьте, Кристина, ну для чего вам эти раскопки? Ничего… не вернуть.

Он смотрел на девушку с жалостью, и Крис захотелось заорать.

— Поберегите свои сочувствующие взгляды для убийцы, — зло бросила она. — Или, может, себя пожалейте? Прикидываетесь тут чистенькими, а сами прячете кого-то в своем доме!

— А вас сильно это волнует? — усмехнулся он.

— Меня волнует лишь то, что вы что-то скрываете, господин дознаватель! И слишком настойчиво желаете, чтобы я уехала. Как думаете, что будет, если я расскажу Дарту Кастеру об этом тайном ходе? Он довольно быстро сможет вычислить моего ночного гостя, правда?

— Вы не боитесь стоять здесь и угрожать мне? — усмехнулся Орин. — Пожалуй, я уже готов признать, что ваша смелость все же происходит от глупости.

— Я уже сообщила Кастеру, что направляюсь к вам! И что нашла того, кто меня пугал! — блефовала Крис.

— И врете неубедительно, — фыркнул Орин и, отвернувшись, сделал шаг к своему дому. Посмотрел на девушку через плечо. — Послушайтесь совета и уезжайте, леди.

И пошел к приоткрытой двери, словно плевать ему было и на Кристину с ее страхами, и на то, что он ее запугивал. Она посмотрела на его спину и вспомнила еще кое-что:

— И это вы смотрели на меня из сада, когда я танцевала! О, боги… Не хотите извиниться? — разозлилась девушка.

— Нет.

— А стоило бы! — она яростно двинулась следом и догнала уже у двери. — Вы запугивали меня, но не считаете нужным хотя бы извиниться? Или объяснить?

— Не лезьте не в свое дело, леди! — Орин обернулся. — Это лучшее, что вы можете сделать! Из-за ваших расспросов уже убили невинную девушку, вы что, не поняли?

— Из-за моих расспросов? — побледнела Кристина. — О чем вы говорите?

— Убийство несколько дней назад слишком похоже на убийство вашей сестры, правда? Поэтому законники и вызвали нас, а не стали изымать накопители. Это уже попахивает серией, леди. И какое совпадение, что убийца сделал это именно сейчас, спустя двенадцать лет! Вы снова разбудили чудовище, Кристина, но не хотите этого понять!

— Не надо обвинять меня в этом! Это вы, проклятые дознаватели, не можете найти убийцу! Может, просто не хотите искать? Или покрываете кого-то из своих? Только я все равно докопаюсь до правды!

— Если выживете, — хмуро бросил Орин и открыл дверь.

— Снова угрожаете?

— Снова предупреждаю.

— Расскажите о моей сестре! — выкрикнула Кристина. — Слышите меня?

— Вы так орете, что вас трудно не услышать! — огрызнулся мужчина. — Я ничего не знаю. Недолгое знакомство двенадцать лет назад — это все.

— Врете!

— Хватит орать! — Орин развернулся, и девушке показалось, что он ее сейчас ударит. Но лорд лишь сжал зубы, рассматривая девушку. Крис нахмурилась.

— Вы кого-то прячете? — догадалась она. — В вашей спальне был шум, когда мы пили кофе. И потом эта рыжая на столе… Слишком похоже на демонстрацию! Что вы скрываете, господин Дартер?

— Я даже удивляюсь, что вы до сих пор живы, — усмехнулся он. — С таким-то языком и умением лезть не в свое дело.

— Вы хотели, чтобы я уехала… Хотя бы из этого дома! Я могла случайно что-то увидеть, да? Или кого-то? Может, вы скрываете очередную жертву?

— Конечно, — серьезно кивнул Орин. — Сидит привязанная к кровати. Пойду зарежу и вернусь за вами!

Он снова отвернулся и открыл дверь, явно не собираясь приглашать Кристину в гости или продолжать беседу. Но Крис была не из тех, кто останавливается на полпути. Она подбежала и ужом проскользнула в полуоткрытую дверь так быстро, что лорд, не ожидавший от соседки такой прыти, не успел ее остановить.

— Вот сейчас и посмотрим на вашу жертву! — воскликнула она и осеклась. — Ой…

Она замолчала просто потому что мужчина закрыл ей рот ладонью, на мгновение прижав к свое груди. И Крис затихла, замерла, не смея пошевелиться. Или не желая? Но Орин сам отстранился, как только понял, что девушка молчит.

— Я ведь уже просил не орать, — Орин смерил ее взглядом, вздохнул и тихо прикрыл за собой дверь. Прошел по мягкому ковру, устилающему пол спальни, и поправил покрывало, укрывающее… ребенка. Маленького темноволосого мальчика.

Лорд Дартер снова вздохнул и показал рукой на дверь.

— Идемте, кофе выпьем. Раз уж пришли, — усмехнулся он.

Как-то разом растеряв весь свой боевой дух, Кристина опустила голову и тихо прошла за дверь. Орин беззвучно закрыл створку. На кухне он сразу достал турку и мельницу для зерен, а Крис села на краешек стула, чувствуя себя неловко. Сейчас, при свете яркой лампы, сосед не был похож на маньяка или убийцу, она рассмотрела усталую хмурую складку между его бровями и перевела взгляд на руки мужчины, чтобы не смотреть ему в лицо. Впрочем, руки тоже были красивые, с сильными пальцами, и сразу навевали воспоминания о его объятиях.

Кристина отвернулась.

— Это ваш сын? — она не спрашивала, а утверждала. Мальчик был слишком похож на лорда Дартера, чтобы можно было усомниться.

— Да, — он поставил перед девушкой чашечку с кофе и присел напротив. — Я не хочу, чтобы о нем узнали. Вы понимаете меня, Кристина?

В его взгляде промелькнуло что-то жесткое, мигом преобразив спокойное лицо лорда. И Кристина подумала, что за своего сына лорд Дартер не задумываясь перегрызет горло.

— Я не из болтливых, — Кристина опустила глаза. И снова посмотрела на мужчину. — Мальчику что-то угрожает? Почему вы его прячете?

— Кристиан не живет со мной, лишь иногда приезжает, — Орин безразлично посмотрел в свою чашку. — Но если о нем узнают, то я буду видеть его еще реже. Но не это самое плохое, — он помолчал. — Вы ведь знаете закон об эмпатах, Кристина?

— О, Боги, ваш сын наделен даром янтаря? — выдохнула девушка, и лорд кивнул.

— К сожалению. А ему всего шесть.

— Вы не хотите, чтобы он пошел по вашим стопам… — догадалась Кристина.

— А вы хотели бы этого для своего ребенка? — жестко спросил он. — Вы ведь знаете, что ждет дознавателей. И бесконечное наблюдение изнанки человеческих душ еще не самое страшное. Куда ужаснее — сам янтарь. Вы ведь знаете о последствиях? Эмоциональное выгорание, бесконечные кошмары, бессонница, безумие! Нет, я не хочу этого для Кристиана.

— Но как же… Если у него уже произошел выплеск излучения, то его должны были зафиксировать? — Кристина нахмурилась, пытаясь понять. — Вы скрываете его эмпатию?

— Вы быстро соображаете, — криво улыбнулся Орин. — Да, но это довольно сложно. Он сильный, и ловушки на нем быстро сгорают. Приходится изобретать новые, — мужчина внимательно смотрел на девушку, решая, что можно ей сказать. — Когда я советовал вам уехать, то говорил это не просто так. И не только из-за моего сына. Вы задаете вопросы, Кристина, не понимая, что суете палку в осиное гнездо.

— Но…

— Вы хотите узнать о сестре. Понимаю. Но кто-то может решить, что ваши интересы гораздо глубже.

— Например?

Орин пожал плечами.

— В городе неспокойно, Кристина. Все больше убийств скрыто анти-янтарем, кто-то его активно распространяет. И есть вероятность, что это кто-то из дознавателей хранилища. Грядут большие проверки, и это плохо, это может помещать… Я много лет пытаюсь протолкнуть в совет закон об отмене принудительной работы в хранилище, но пока безрезультатно. Те, кто желают изменить систему, быстро умирают, пример — Серж Хрюс. Его убийство обставлено, как нападение, но кто в это поверит? Мы сейчас живем, как на бочке с порохом, не знаем, где рванет. А вы задаете вопросы. О дознавателях, о нашей работе. Вы копаетесь в прошлом и вытаскиваете события, которые никто не хочет вспоминать. Это опасно, Кристина. Но вы, как слепой котенок, все роете и роете…

— Но я… — растерялась девушка, — я не знала ничего об этом! Я лишь хочу понять, что случилось двенадцать лет назад! И только! — Она стиснула пальцы, с надеждой уставившись в лицо мужчины. — Вы… знаете, кто ее убил? Скажите мне, прошу вас! Мне просто нужно это знать!

— И что будет, когда вы узнаете? — лорд Дартер смотрел на руки Крис, а потом поднял на нее хмурый взгляд. — Вы просто смиритесь и уедете? Будете спокойно жить с этим знанием?

— Нет, конечно! — Кристина расцепила пальцы и взяла чашечку, посмотрела на темную густую жидкость и отставила, не отпив.

— Нет. Так я и думал, — Орин поднялся, прошелся по кухне. — Вы станете требовать возмездия, карать и наказывать, обвинять…

— Меня можно понять, кажется, — тихо сказала Крис.

— Понять все можно, если постараться, — Орин остановился возле кресла, в котором сидела Кристина, и положил ладони на подлокотники, так что она оказалась словно в ловушке. — Вы видели инклюзы? Насекомых, застывших в смоле? Как вы считаете, если их оттуда выковырять, они оживут и полетят? Нет, конечно. А вы хотите, чтобы летели…

— Но…

— Послушайте меня, Кристина, — он наклонился сильнее, так что девушка рассмотрела темные крапинки в серых глазах. И затаила дыхание, смущенная его близостью. — Послушайте. Не лезьте в это. Вашу сестру убил сумасшедший, вот и все. Заезжий маньяк, случайный гость, прохожий…

— Ее убил один из дознавателей хранилища. Перерезал горло. — Кристина мотнула головой и упрямо уставилась в его глаза. — Не пытайтесь меня остановить, Орин. Я не отступлюсь. — Она пошевелилась, и мужчина отодвинулся, давая ей встать. — Я даже прощаю вам то, что вы меня изводили и пугали, то, что из-за вас я не спала нормально с тех пор, как приехала. Возможно, вы посчитали, что так будет проще… Но я обещала, что найду убийцу. — Она пошла к двери, так и не глотнув кофе, обернулась на пороге и добавила тихо: — И знаете, я надеюсь, что это окажетесь не вы.

— Что ж… А я надеюсь, что вы останетесь живы, — так же тихо ответил Орин. — Хотя это вряд ли. Жаль.

Она вышла за дверь и удивилась, когда Орин вышел следом.

— Я вас провожу, — не глядя, бросил он.

Кристина возражать не стала, если бы сосед хотел ее убить, она точно уже была бы мертва. Но она все еще живет, дышит, и настороженно прислушивается к его шагам рядом.

— Кстати, а куда вы ходите по ночам? — не глядя на мужчину, бросила Кристина.

— Гуляю. Я ведь вам уже говорил. Я люблю ночной город, — в его голосе явственно прозвучала насмешка, но отвечать на нее Кристина не стала.

Он довел ее до входной двери и, не прощаясь, ушел. А сама Кристина, лишь войдя в дом, бросилась к окну. Но дом соседа был темным, а окно кухни находилось с другой стороны.

— Сын… Кристиан… Крис, — чуть слышно прошептала девушка и улыбнулась.

Кай и Лили

Лето закончилось

Осень

Глупая девчонка бунтует и отказывается пить лекарства, ветер метет по мостовым опавшие листья, а в хранилище новая орита. Красивая, несчастная и упрямая. И задающая слишком много ненужных вопросов. Меня она порой забавляет, порой мне ее просто жаль. Но, возможно, Кристина появилась как раз вовремя, чтобы стать еще одной маленькой пешкой в давно надоевшей игре.

Правда, я слишком устал от партии и хочется на все плюнуть, и просто разом смести с доски все костяные фигурки…

Может, поэтому я стал ошибаться. Или я намерено оставил в коридоре ту рубашку, желая, чтобы синевласка увидела? Просто надоело врать.

Она и увидела, перепугалась, кинулась ко мне. Принялась ощупывать, искать смертельную рану, от которой я вот-вот загнусь.

— Кай! Там кровь! На твоей рубашке! Ты ранен? Что случилось? Скажи мне!

— Со мной все в порядке, Лили. Кровь не моя.

— А чья?

Когда она удивляется или боится, у нее глаза становятся круглыми, точно как у кошки.

— Имя не спросил, прости, — зло усмехнулся я.

Она моргнула, потом села на краешек кровати и руки на коленях сложила. Я все ждал, когда она догадается, сделает выводы, соотнесет с тем, что ей говорила обо мне Милинда, и отодвинется. Опустит глаза или отвернется. Но она все смотрела, и отвернулся я. А она спросила деловито:

— Тот человек… жив?

— Нет.

Лили закусила губу, подумала.

— А ты точно не ранен? И не ушибся?

Я застонал, обхватив голову руками. Вот же, бездна, и откуда она такая взялась!

— Цветочек, ты не поняла? Я убил человека. Ясно тебе?

— Я поняла, — она побледнела, и мне захотелось дать самому себе в морду. Попробовать что ли? — Зачем ты это сделал?

Неудержимо захотелось рассказать. Даже удивительно, вроде меня никогда не тянуло исповедаться. К тому же во мне нет раскаяния, лишь с каждым разом внутри больше горечи. Рассказать ей все, с самого начала, может, я даже смог бы найти слова… Но промолчал, кляня себя за минутную слабость. Вывалить на девчонку ведро грязи, и пусть в ней барахтается, пытаясь подняться? Ну уж нет. Как-нибудь сам. А Лили… она действительно достойна лучшего. Чего-то настоящего, того, что я никогда не смогу ей дать.

Я все смотрел в ее глаза, принимая решение.

— Мы расстаемся, Лили. Я позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

Осень

Кристина

Осень заканчивалась, и Старый Город уже ощутимо пах зимой. В первый ее день традиционно празднуется открытие янтаря, и улицы уже украсили многочисленными гирляндами и яркими цветными шарами. Теперь горожане просили богов, чтобы выпал снег и укрыл мостовые белым покровом. Но пока брусчатку лишь сковывал по утрам ледок и белый иней.

Кристина привычно посмотрела в окно, допивая утренний кофе. Спалось ей сегодня удивительно хорошо, и никакие кошмары не мучали. А осознание, что тайная дверь соединяет ее дом с домом лорда Дартера не тревожила, а напротив — успокаивала. И понять почему, девушка не могла. Она уже накинула шубку, собираясь выходить, как вдруг, поддавшись порыву, метнулась в спальню и вытащила из глубины шкафа шкатулку. Постояла мгновение, раздумывая, а потом решительно достала то, что лежало внутри, и вышла из дома.

Орин вышел на порог, стоило ей нажать кнопку звонка, словно ждал. В темных брюках и белоснежной сорочке, как всегда безупречный и собранный. Кристина сунула ему в руки тонкий браслет.

— Вот, возьмите. Это для вашего сына, — торопливо сказала она. И смутилась, опустила глаза. — Это последняя разработка Лекса… моего мужа. Очень сильная ловушка для излучения. Надевается на ногу и защелкивается, браслет не видно, и Кристиан его не потеряет случайно. Он безопасный… не беспокойтесь. И будет действовать несколько лет…

Орин молчал, и Кристина подняла голову. И покраснела под его взглядом.

— Я должен отказаться, конечно, — медленно произнес мужчина, — но… Но не буду. Я заплачу вам, Кристина…

— Не надо, — она поморщилась.

— Вы ведь понимаете, что эта вещь стоит огромных денег? Насколько я понимаю, ей нет аналогов…

— Это не важно, — она отвернулась, чуть ежась на ветру. — Я просто буду рада, если ваш сын избежит участи дознавателя. Возможно, за время, что ему даст этот браслет, вы сможете добиться отмены закона. Или каких-то изменений.

К дому Кристины подъехал экипаж, и она кивнула, все так же не глядя на Орина.

— Меня ждут.

Она развернулась и пошла по дорожке, чувствуя, что мужчина смотрит ей в спину.

— Кристина! Подождите, — он догнал через несколько шагов и замер, всматриваясь в ее глаза. — Спасибо. — Взял ее ладони, сразу обе, и прижал к губам, согревая дыханием. И отпустил. Крис кивнула и пошла к ожидающему ее водителю, стараясь не улыбаться. На душе было радостно, и ей ужасно хотелось рассмеяться.

В хранилище она приехала в прекрасном расположении духа, и по лестнице просто взлетела, уже предвкушая чашечку кофе в кабинете. И вскрикнула от неожиданности, когда ее грубо схватили за руку.

— Уже успела нажаловаться своему любовнику? — Хантер затащил ее в глубокую нишу за статуей Измененного, где царил полумрак, и голоса посетителей долетали приглушенно.

— Отпусти, — прошипела девушка, — с ума сошел? Я не понимаю, о чем ты!

— Какого демона Шелд начал меня проверять? — темные глаза мужчины зло сузились, и он снова сжал запястье Кристины.

— Руки убери, — холодно процедила орита. — Вопрос не ко мне. Меня куратор не посвящает в свои проверки!

— Что, и под одеялом не делится? — похабно усмехнулся Хантер.

Кристина вздохнула и изо всех сил наступила тонким каблуком на ногу дознавателя. Он вскрикнул и зло оскалился.

— Я сказала, руки убери! — Кристина чуть повысила голос. — А на вопрос я уже ответила. С Шелдом меня связывает только работа.

— Так я тебе и поверил! Все знают, что ты с ним спишь! Может, поделишься сведениями по-дружески? Он решил проверить весь уровень или только меня?

— Я сплю с Шелдом? — опешила Кристина. — Бред какой… Да с чего ты это взял?

— Так говорят, — Хантер пожал плечами и засунул руки в карман куртки. — С чего бы ему брать на работу такую, как ты? Он всегда работал только с опытными оритами. К тому же, я слышал, ты не справляешься. Но все еще здесь. Странно, правда? — он многозначительно улыбнулся и склонился, заглядывая девушке в глаза. — Слушай, Крис, давай по-хорошему. Ты мне поможешь, расскажешь, что происходит, а я — тебе. Подстрахую, где нужно, подскажу… со мной лучше дружить, правда, я могу быть очень полезен, уж поверь…

— Подожди, — Кристина нахмурилась, начиная понимать. — Все эти разговоры, ужин, заигрывания… Ты что, хотел, чтобы я передавала тебе разговоры с Шелдом? Секреты? Так, что ли?

— Слушай, ну не строй из себя невинность, — он досадливо фыркнул. — Сначала ты мне просто понравилась. Но можно и удовольствие получить, и — пользу. Поговаривают о больших проверках, и если ты мне расскажешь, все, что знаешь…

— Я ничего не знаю! — выдавила из себя девушка. Голова начала болеть, и она с трудом удержалась от желания сжать виски ладонями. — Я вообще не понимаю, что тут происходит. О чем ты говоришь? Да плевать мне на это!

— Тебе плевать, а мне нет! — снова разозлился он. — Если Шелд думает, что может меня выкинуть… он ошибается. Сильно.

— Я ничего не знаю! — почти выкрикнула Кристина. — Я ничего об этом не знаю! Играйте сами в свои игры, и руку отпусти!

Осень

Кай

Водителя отпустил, не доезжая поместья, и дальше пошел пешком, рассматривая дом на берегу. Родители гордились им по праву: трехэтажное здание с колоннами и широкой парадной лестницей впечатляло. Родовое гнездо семьи. Я не был здесь много лет.

Прошел по дорожке между аккуратно подстриженным кустарником, остановился у ворот. Охранник выскочил, и его эмоции были написаны на лице. Пренебрежение к пешему путнику, что стоит у ограды богатого дома, потом узнавание, изумление и страх.

— Господин? — выдавил он, пятясь. Я кивнул и прошел за ворота, отказавшись от сопровождения.

— Я знаю дорогу, Арнот, — негромко сказал я, останавливая охранника. Тот судорожно сглотнул. Страха стало больше.

— Я доложу госпоже…

— Оставайся здесь, — я почти улыбнулся, — а госпоже я сообщу о своем визите самостоятельно.

Он снова дернул горлом, но послушался. И правильно, все-таки это поместье принадлежит мне. И прислуге плачу жалованье тоже я.

До белой лестницы вела парковая дорожка, садовник, постригающий кусты, проводил меня взглядом. Его любопытство окутало меня вязкой пеленой и схлынуло, когда я отошел. Я чуть помедлил на пороге, прислушиваясь к своим ощущениям. И уверенно пошел в западное крыло дома.

Одно из неоспоримых достоинств эмпатии — умение находить любого человека по его эмоциям. Конечно, это могут не все. Я — мог. Чувства оставляют запах и цвет, словно шлейф, тянущийся за своим хозяином. Со временем он растворяется в пространстве, исчезает. Здесь шлейф вел меня через галерею на второй этаж, и я поднимался, не обращая внимания на удивленные и чуть испуганные взгляды, на поклоны, льстивые улыбки и шепотки. Толкнул дверь отцовского кабинета.

— Я ведь сказала, не беспокоить меня! — недовольно вскинула взгляд Милинда и осеклась. Медленно положила бумаги на черную лаковую поверхность стола, поднялась. Я скользнул взглядом по ее собранным в тугой узел волосам, синим глазам, бежевому платью. Ног не видно, но готов поклясться, что Мили на каблуках. Хорошо.

— Кай, — она произнесла это имя равнодушно, но легкая хрипотца и расширенные зрачки ее выдали. — Что ты здесь делаешь?

— Прикажи слугам уйти, Мили, — я прошел в кабинет, тронул пальцем хронометр на каминной полке. После смерти родителей здесь ничего не изменилось, надо же. Посмотрел на Милинду через плечо и перевернул песочные часы в серебряном ободе. Песок в них был золотой, и сквозь узкое горлышко он сыпался с тихим шелестом.

— Ты думаешь, что можешь просто прийти и приказать мне? — вспыхнула Мили. Вышла из-за стола, вскинув гневно голову. Я посмотрел на ее туфли и улыбнулся.

— Прикажи всем покинуть поместье, — повторил я. — Через десять минут здесь никого не должно быть. Я не хочу, чтобы они слышали нас. Тебя.

Снова улыбнулся, рассматривая ее лицо. Всегда удивлялся, что при такой нежной и светлой коже Милинда почти не краснеет. Лишь на скулах проявляются легкие мазки румянца, как сейчас, когда она поняла, что у меня на уме. Все же Мили прекрасно меня знала.

— Думаешь, что можешь просто так явиться ко мне и сделать, что хочешь? — она злилась, хоть и пыталась казаться равнодушной. — Не хочешь узнать мое мнение?

— Нет.

— Ты не меняешься! — Она нервно отошла к столу. — Все такой же эгоист. Просто берешь, что хочешь, и плевать тебе на окружающих, Кай!

Я без интереса рассматривал портрет родителей на стене и слушал, как шелестит золотой песок. Милинда швырнула ручку, которую вертела в руках, и с силой вжала кнопку вызова. Через несколько песчинок в дверь вошел седовласый прислужник, перевел взгляд с меня на хозяйку, склонил голову.

— Шен, велите всем покинуть поместье, — отрывисто бросила Мили, не глядя на мужчину. — Срочно.

— Но, госпожа… — изумился прислужник.

— Вы плохо слышите или понимаете? — синие глаза налились тьмой. — Кто останется в здании через десять минут, будет уволен!

— Простите, госпожа Милинда. Конечно… — пробормотал прислужник, спиной пятясь к двери. Тяжелая створка закрылась за ним.

— Не думай, что я подчиняюсь твоим приказам, — Мили оперлась бедром о стол. — Но ты прав, посторонним не стоит слышать наши разговоры.

— Я не собираюсь с тобой разговаривать.

— Ах, ты за этим явился? — Милинда расслабилась и усмехнулась. — Прости, я не в настроении.

Я рассмеялся.

— А мне наплевать. И в отличие от тебя, дорогая, я могу и не спрашивать. Но ты можешь сопротивляться, — золотой песок шелестит, и губы пересыхают. — Мне будет приятнее…

Ее губы тоже пересохли, и она провела по ним языком. Я на миг закрыл глаза. Еще немного. Надо подождать… Ждать трудно. Я рассматриваю ее лицо и молчу. Глаза в глаза, так, что кажется, еще миг — и мы оба задымимся от напряжения. Год за годом ничего не меняется, я чувствую это, как впервые: снова раздирающее нутро желание, ослепительная белая молния, выжигающая мое сознание. Я раздеваю ее взглядом, рассматриваю тонкое бежевое платье, облегающее изгибы и заканчивающееся ниже колена. Пытаюсь рассмотреть, есть ли под ним белье. Перевожу взгляд на маленькие пуговички у горла. Тонкую цепочку, что сбегает в вырез. Я даже знаю, что на ней висит. Синий камень, оплетенный золотой паутиной — мой подарок. И попутно самая сильная защита из всех возможных. Сколько раз я пытался защитить ее от себя… Или себя от нее.

Надо отвлечься…

Слушаю чувства прислуги: злость, недовольство, недоумение. У иных, напротив, радость. У всех — жадное любопытство… Большинство уже покинуло поместье, остались несколько самых нерасторопных или самых любящих горячие сплетни.

Надо подождать.

— Сними платье, Мили.

Она дергается, словно от удара. Вновь облизывает губы, и я чувствую, что сейчас сорвусь. Она нужна мне. Прóклятые боги, как же она мне нужна! Нужна вся, до самого дна, до самого темного и порочного нутра. Мне хочется заорать, что я не могу без нее жить, что я схожу с ума от этого притяжения, от этой тоски по ней, что не знаю, как вытравить ее из себя. Я слишком сильно ее люблю. Почти так же, как и ненавижу.

Но я молчу и жду. Ловлю ее эмоции. Сжимаю ладони до боли в костяшках и дышу, пытаясь расслабиться. Не могу. Милинда вздрагивает и медленно поднимает руку, дергает застежку на платье. Та не поддается, словно расплавилась от излучения нашего жара.

Последняя песчинка падает на золотую горку крупиц времени.

Я преодолеваю расстояние между нами в два шага и рывком сдираю бежевое платье, отрывая все эти пуговички и петельки.

— Сволочь, — Милинда стонет мне в губы. — Это было мое любимое…

Я вообще не понимаю, о чем она. Сметаю все со стола, толкаю ее на спину, обхватываю бедра. Погружаю язык в ее рот, задыхаясь от его сладкой влажности. Руки Мили дергают мой свитер, потом оставляют его и расстегивают ремень брюк.

— Нет, — выдыхаю ей в рот, перехватывая ее ладонь.

Нет, потому что я возбужден так, что боюсь кончить ей в руку.

— Кай… — ее стон слышно, наверное, во всем доме, Милинда не умеет сдерживать свои чувства.

Мы оба не умеем их сдерживать, потому что я тоже думаю лишь о том, чтобы скорее вколотиться в это тело… Впрочем, я уже вообще не думаю. Сжал ее ладони, прижал их к полированной крышке стола и вогнал член в ее тело. Сразу, без прелюдии и игры — какая игра, когда нас трясет от вожделения, и Мили мокрая настолько, что течет по ногам. Она кричит и выгибается, откидывает голову, и я кусаю ей шею и грудь, не переставая двигаться. Первый раз всегда такой — дикий. И второй тоже… Потом, может, наступит время ласк. Но пока лишь эта вколачивание в ее тело, с раздирающей душу страстью, болезненным острым наслаждением, хрипами, стонами, и всепоглощающей темнотой. Я не вижу ничего, кроме нее, я не чувствую ничего, кроме нее, я хочу двигаться в ее теле до бесконечности, но кончаю, потому что чувствую ее пик. И прихожу к финалу вместе с ней, все еще безотчетно сжимая ее ладони и переплетая пальцы.

Нас трясет, и тела обмякают, но мы оба знаем, что это лишь начало. Такие ночи наполнены безумием, они случаются редко, эта лишь седьмая за двенадцать лет.

Редко, но неизменно. Однажды я все равно прихожу к ней. Или она ко мне. Я не могу разорвать цепь, на которой она меня держит.

Милинда рассмеялась и оттолкнула меня, легко соскочила со стола. Из одежды на ней остались только туфли, бежевое платье превратилось в бесполезную тряпку. Но ее никогда не смущала собственная нагота. Я подобрал джинсы, влез в них и пошел к двери.

— Пойдем, подкрепимся. Я не ужинал.

Она хмыкнула, и покачивая бедрами пошла за мной, даже не подумав что-нибудь на себя накинуть. Я посмотрел, как она спускается по широкой лестнице из черного оникса на своих высоченных каблуках, даже не глядя себе под ноги, и придержал ее за руку. Развернул к себе.

— А я думала, что ты стал старше, и на этот раз мы действительно поедим, — усмехнулась Мили и застонала, когда я втянул в рот ее сосок. Я прижал ее к перилам, опускаясь на колени и прокладывая на ее теле языком влажные дорожки. Она уже дышала тяжело, но все еще старалась ужалить меня: — Интересно, что тебя заводит больше, Кай? То, что ты трахаешь меня под портретами всех наших предков, или то, что вылизываешь там, где только что имел?

Я поднял голову.

— Зато я знаю точно, что заводит тебя, Мили.

— И что же?

— Все, что я решу с тобой сделать…

Все же не зря я всегда жду, когда слуги уйдут. Милинда очень громкая.

До кухни мы все-таки дошли, и так как во всем поместье никого — пришлось довольствоваться холодными закусками. Моя сестра сроду не готовила, она даже не знает, как разбить яйцо. Странно, но мысленно я все еще называю ее сестрой.

Мили уселась на стул, чуть повернувшись и пожив локоть на спинку. Как всегда эффектно. А мне почему-то вспомнилось, как сидит Лили — ссутулившись, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в колени. Или выставив локти, когда ест.

Я отвернулся, укладывая на блюдо продукты. Конечно, никакой вины, я даже не знаю, что это такое.

— Покормишь меня? — Мили приоткрыла рот и провела языком по губам.

— Нет. — Сел напротив, окинул взглядом новую мебель, удобную и дорогую. — Неплохо, выглядит впечатляюще. — Обмакнул холодное мясо в соус и причмокнул. — М-м-м-м, все-таки старик Роджер — гений. Готовит потрясающе, всегда обожал его запеченное мясо.

— Ты мог бы остаться, Кай, — тихо сказала Милинда. — Это твой дом. Ты мог бы остаться.

Она не ела, лишь смотрела на меня, и на бледных щеках легкими мазками краснел румянец.

— Не думаю, Мили, — я ответил неспешно, как всегда.

— Ты прав, ни к чему. Надоешь слишком быстро, — она сверкнула синими глазами, и красные пятна усилились. Швырнула вилку, и та проскакала по столу, глухо позвякивая. — Тем более что я выхожу замуж.

— Нет, — я даже глаз не поднял, продолжая наслаждаться мясом. — Не выходишь.

Следующая вилка полетела в меня, но я уклонился и доел.

— Я тебя ненавижу! — Милинда вскочила, сжимая кулаки. — Ненавижу, понял! Ты что, издеваешься?

— Нет, — поднялся и отнес грязную тарелку в раковину. — Ты будешь есть? Или убирать?

— Ты надо мной издеваешься, — скривилась она. — Я выйду замуж, слышишь меня? Через две недели!

— Попробуй, — я пожал плечами и открыл кран, засунул руки под теплую воду.

— Увидишь, — она снова улыбалась.

— Надеюсь, кандидат живучий, — усмехнулся я. — И дотянет до брачной ночи.

— О, я уже выбрала. А брачная ночь… знаешь, мы решили не ждать. У него такое тело, что мне трудно было устоять, прости. И весьма впечатляющие умения. Рассказать, что он со мной делает? — ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.

— Мне это неинтересно, Мили.

— Разве? А я хотела позвать тебя как-нибудь… С твоими пристрастиями тебе должно понравиться. Хочешь посмотреть, как я делаю это с ним? Он настоящий жеребец, поверь мне. Сможешь взять нас обоих! — она расхохоталась, а я поморщился. Моя порочная сестричка уже в красках представила то, о чем говорила. И ей это понравилось.

— Я не испытываю недостатка в развлечениях, Мили. И твой жеребец имеет огромные карточные долги, которые хочет выплатить за твой счет. Подумай об этом.

— О, с этого и стоило начинать! Ты за мной следишь? — кинула насмешливо, но я, конечно, уловил удовольствие.

— Присматриваю. Как всегда. За него ты замуж не пойдешь. Выберешь достойного человека — я подумаю.

— Жаль. Что ж… придется сочетаться браком без твоего благословения.

— Я уже ответил, — я тоже усмехался, рассматривая ее и вслушиваясь в ее чувства. Если бы я ощутил, что она действительно хочет этого замужества… Правда, не уверен, что сделал бы. Но нет. Мили снова играла, она никогда не откажется от меня. Так же, как и я — от нее. Никогда и никому мы друг друга не отдадим, и именно поэтому я сегодня здесь.

Она облизывает губы, и я внимательно слежу за этим движением. Милинда улыбнулась и положила ногу мне на колени, прошлась пальчиками по бедру и толкнула в грудь.

— Целуй.

Я пожал плечами и прижал ее лодыжку к губам, втянул в рот один пальчик, пощекотал языком. У Мили чувствительные стопы, и она любит такие ласки.

— Как поживает твоя зверушка? — Мили язвит, но я чувствую ее злость.

— Какая именно?

— Синеволосая и тощая, — любезно уточняет Милинда.

— Понятия не имею, — мой язык проходит по чувствительному своду ноги. И снова возвращаюсь к ее пальчикам, слегка прикусываю. — Тебя это волнует?

Поднял голову, с улыбкой рассматривая красивое лицо Милинды. Она сузила глаза, но лишь на миг.

— Нет.

— Врешь, — я тихо рассмеялся и занялся второй ногой. — Ты злишься. И ревнуешь. И пытаешься заставить ревновать меня. Зря, Мили.

— Я не ревную к безродным шавкам. Где только ты ее подобрал? Если бы не знала, что янтарь выжигает любую инфекцию, побрезговала бы тобой. Правда, Кай, мне казалось, что у тебя есть вкус. Все-таки семья дала тебе прекрасное образование! Откуда такая любовь к… отбросам? Возможно, это память о настоящих родителях, кто знает? Наша память так удивительна, правда? — она рассмеялась. — В тебя столько вложили, а ты по-прежнему ведешь себя, как уличный пес… Валяешься в дерьме и радуешься этому. Ах, прости, я забыла, что радоваться ты тоже не умеешь!

Я целовал по-прежнему мягко, даже нежнее, чем в начале, ни разу не сбившись и не вцепившись зубами в кожу до крови. Поднял голову, улыбаясь.

— Тебе пытаешься сделать мне больно, Мили? Почему?

— А ты залезь в мою голову и узнаешь. Ой, ты же не можешь. Я единственная, кого ты не можешь изменить под себя и заставить тебя любить, да, дорогой? Такая странная прихоть твоего больного разума! Какой-то там блок, забыла все эти названия! — она смеется, откинув голову. — Хотя не могу не признать… Ты хорош… Иногда. Нежнее, Кай.

— Попроси, — я сжимаю зубы, с удивлением пытаясь понять, что со мной. Желание никуда не исчезло, тьма сводит с ума, но я хочу уйти. Просто развернуться и уйти из этого дома. И поэтому я резко встаю и разворачиваю Милинду к себе спиной, зная, что она терпеть не может эту собачью позу. Но я заставляю, и она снова подчиняется, как всегда.

Уходил под утро, когда Милинда спала. Подобрал свои джинсы, пытаясь вспомнить, где остальная одежда. Неслышно вышел из спальни, прошелся по галерее, касаясь рукой полированных перил. Красивый дом. Настенные бра освещали коридор и холл приглушенным розовым светом, отбрасывая блики на гладкие поверхности дерева и металла, утопая в коврах и гардинах, уютно освещая кресла и диваны… Мои настоящие родители были нищими, и когда я попал сюда первый раз, мне показалось, что очутился в волшебном замке. Милинда тогда стояла на этой лестнице, на самом верху, в белом платьице…

— Ностальгируешь? — я повернул голову. Мили все же проснулась, хоть я и старался не шуметь. Не люблю этот момент.

— Просто вспомнил, как ты стояла здесь в тот день, когда меня привезли.

— Да, — она не подходила, так и осталась у двери — растрепанная, босая и обнаженная. Обхватила себя руками. — Я тогда устроила истерику, не желая мириться с приездом в дом неизвестного братика. Возненавидела заранее. А потом тебя увидела. Просто любовь с первого взгляда. — Сарказм она даже не скрывала, и я отвернулся.

— Иди в постель, не мерзни тут, — пошел к лестнице. — Не знаешь, где я свитер оставил?

— В кабинете, — чуть слышно сказала она. — Кай…

— Выкини, не хочу возвращаться.

Я обулся, накинул куртку, не оборачиваясь и зная, что она все еще стоит наверху.

— Зачем же выкидывать? — с усмешкой бросила Милинда. — Отдам конюшему, у вас один размер, я проверяла. И для уборки навоза сойдет.

Я вышел, так и не обернувшись. Постоял на ступеньках, с силой втягивая холодный сырой воздух и запах осенних цветов. Мили дает мне то, что не может дать ни одна женщина в мире. И каждый раз я обещаю себе, что больше не приду. Но, кажется, лишь сегодня я в это действительно верю.

Пошел по дорожке, зацепив взглядом брошенные садовые ножницы возле розового куста. Отвернулся и ускорил шаг.

Кристина

Первый день зимы. Бал Янтаря.

Кристина глубоко вздохнула, поправила свой наряд, бросила еще один быстрый взгляд в зеркало.

— Как я тебе, Мари?

Отражение покачало недовольно головой.

— А мне кажется, в самый раз, сестренка, — жестко бросила Крис и провела рукой в перчатке по синему бархату платья, откинула за спину распущенные черные волосы. Ее глаза в прорезях искусной маски тоже казались ярко-синими и загадочно мерцали, отражая свет острыми гранями кристаллов и камней.

«С огнем…»

— Ты права, дорогая. Я играю с огнем! — Крис вскинула голову и подхватила маленькую бархатную сумочку — мешочек на атласных лентах. — Ведь сейчас я почти твой близнец, правда? Я почти стала тобой, Мари! Он не сможет пройти мимо, ведь правда?

«Страх…»

— Я не боюсь, — задумчиво отозвалась Крис. — И я не ты, несмотря на внешнее сходство. Я не позволю себя убить никому. Даже любимому!

«Другая…»

Отражение чуть грустно улыбнулось.

— Другая, — согласилась Кристина, уже не глядя в зеркало.

«Время…»

— Заканчивается. Ты права. Его почти не осталось, так что я сделаю все, чтобы убийца сегодня увидел на празднике тебя. Я буду твоим ожившим призраком, Мари. Пожелай мне удачи.

Она еще раз проверила нож в складках платья и пошла к двери. На улице снова раздался сигнальный рожок ожидающего экипажа.

Хранилище преобразилось настолько, что Кристина не сдержала восторженного вздоха, когда экипаж остановился у лестницы. Весь парк сиял разноцветными огнями, строгие линии статуй осветили и сгладили многочисленными световыми бликами и отражающими кристаллами. В наступающих сумерках все это великолепие переливалось и сверкало, искрилось и отбрасывало на светлые дорожки радужные брызги. И само величественное здание сегодня походило не на Храм, а на сказочный замок, гостеприимно распахнувший двери перед подъезжающими гостями.

Белую лестницу, по которой орита взбегала каждое утро всю осень, сегодня устилали красные дорожки, а по бокам стояли, вытянувшись, рыцари в доспехах. И когда Кристина подошла к ступеньке, они слаженно вскинули клинки, приветствуя ее. Девушка от неожиданности слегка вскрикнула и попятилась.

— Кристина? — теплая рука поддержала ее на лестнице. — И кому только в голову пришла мысль поставить здесь этих железных монстров? Они так всех гостей распугают.

— Шелд, благодарю. — Она повернулась, рассматривая мужчину. На кураторе был удлиненный сюртук, из-под которого выглядывало жабо, сколотое старинной брошкой. Узкие светлые брюки, высокие сапоги, и на боку — ножны, на вид вполне настоящие. Он приподнял насмешливо бровь на ее внимательный взгляд. Орита прищурилась, пытаясь угадать, в образе кого Шелд явился на маскарад. Он хмыкнул и надел маску — гладкую, черную, с золотым знаком у виска.

— Ах, — поняла Кристина. — Лига Янтаря, Первый Измененный?

— Ну конечно, — рассмеялся Шелд, подавая ей руку. — Думаю, что я не оригинален, и сегодня у нас будет несколько десятков первых измененных! Но это все, на что хватило моей фантазии.

— Вам идет, — искренне одобрила Кристина.

— Вы тоже прекрасно выглядите, Крис, — отозвался куратор и слегка склонился в поклоне. — Прошу.

Они поднялись по ступенькам и вошли в распахнутые двери, из-за которых доносились голоса, музыка и смех.

— Боги, как красиво! — не удержалась Кристина.

Зрелище действительно впечатляло: старинный зал был залит светом тысяч настоящих свечей, создававших полную иллюзию переноса в прошлое. И такое освещение, казалось, нравилось древним фрескам, гобеленам, укрывшим ниши, и витражным окнам, потому что они словно ожили, чудилось, вот-вот, и с полотен сойдут обнаженные девы и древние боги. Или уже сошли?

Девушка окинула взглядом гостей — разноцветную, сияющую толпу. Здесь были блистательные дамы прошлого — в кринолинах, с высокими прическами, на которых покоились тарелки с фруктами и плывущие корабли, жрицы-весталки в легких шелковых одеяниях, мистические вампиры и вампирши с накладными клыками, парочка мохнатых оборотней и десятки измененных. И маски, маски, маски… простые черные и роскошные, украшенные камнями и бисером.

— Ну вот, теперь все почти настоящие, — пробормотала Крис. — Маски, оборотни, вампиры… сразу ясно, кто есть кто.

Шелд рассмеялся.

— Вы правы. Кстати, про вампиров, надо бы отловить одного… Если не ошибаюсь, вон тот пузатый, уплетающий тарталетки с меренгами — член правления. Пойду напою его своей кровушкой… надо решить некоторые вопросы. Вы не расстроитесь, если я вас покину ненадолго?

— Идите уже, — Кристина раскрыла изящный бумажный веер. — А я пока попробую научиться управляться с этой штукой!

— Уверен, вы ее одолеете, — хмыкнул Шелд и ушел к столу с закусками.

Кристина снова окинула взглядом толпу, всматриваясь в улыбающиеся лица в масках. Она неторопливо пошла к центру зала, внимательно наблюдая. Конечно, вряд ли убийца при виде ее упадет в обморок, хотя девушка этому весьма порадовалась бы. Но она надеялась заметить хоть какую-то реакцию. Но пока видела лишь смеющиеся рты и веселье.

И остановилась, словно на стену наткнулась. На одном лице реакция была. Почти та самая, что она искала — злость, исказившая красивое лицо. Хантер явился на маскарад пиратом, с золотой серьгой в ухе и в красном потертом жилете. И этот образ удивительно подходил его темным глазам и взъерошенным волосам. Да и выражение агрессии тоже смотрелось почти органично, так что никого, кроме Кристины оно даже не удивило. Разве что молодой парень с аккуратной бородкой, одетый пажом, посмотрел на Хантера удивленно, проследил его взгляд на Кристину, но ушел, слегка пожав плечами. А злобный пират устремился сквозь толпу к самой Крис.

— Решила поиграть? — он схватил ее за руку. — Ты нарываешься на неприятности, Крис.

— Ты тоже, Хантер, — спокойный голос лорда Дартера заставил их обоих обернуться. Орин окинул взглядом наряд девушки и помрачнел. — Хотя в чем-то ты прав…

Руку Хантер убрал и, фыркнув, отошел, бросив через плечо злой взгляд.

— Что-то он последнее время не в духе, — пробормотала девушка, растирая покрасневшее запястье.

— То ли еще будет, — пробормотал Орин и прикоснулся к ее руке. — Знаете, мне показалось, что я увидел призрак, когда вы вошли. Решили сделать из себя приманку? Очень неосмотрительно.

— Ловля на живца всегда была самой действенной, — отбила Кристина. — Или вы хотите сказать мне, кто убийца?

— Я не знаю, Кристина, — он покачал головой. — И очень надеюсь, что его здесь нет. Такой откровенный вызов трудно не заметить.

— Очень на это рассчитываю! — Кристина снова раскрыла веер, не в силах отвести взгляд от лица мужчины. Маски на нем не было, а черный костюм слишком шел лорду Дартеру, так что Кристина с трудом отвернулась.

— Постарайтесь хотя бы не уходить из зала и оставаться с людьми, — вздохнул Орин.

— А вы будете за меня переживать? — насмешливо протянула Кристина.

— Конечно. Я уже привык, что в мои окна кто-то заглядывает, — усмехнулся он.

— Ничего такого я делаю, — смутилась она.

Орин улыбнулся.

— Потанцуете со мной?

— Ну вот, стоит отойти на песчинку, и вас уже похищают, — к ним подошел Шелд, и мужчины обменялись рукопожатиями.

— Члены Совета еще не явились?

— Задерживаются, — раздраженно дернул плечом Шелд. — Скорее бы этот маскарад закончился.

— А мне здесь нравится, — возразила Крис. — Знаете, я еще ни разу не была на балу.

— Возьмите, — Шелд протянул ей бокал игристого вина, который держал в руке. — Компенсация за то, что покинул вас.

Кристина поднесла бокал к губам, делая вид, что пьет. На этом празднике ей нужна ясная голова, не затуманенная хмелем. У дверей охранник Гарт, облаченный сегодня в красную бархатную ливрею, ударил в гонг с такой силой, что от звона заложило уши.

— Их Сиятельства члены правления и Совета протекторатов! — звонко объявил глашатай, и Орин поморщился.

— Пойду встречать дорогих гостей, — извинился он.

Шелд с пониманием улыбнулся и снова повернулся к девушке.

— Кстати, здесь вкусные закуски. Хотите что-нибудь?

— Я не голодна, спасибо.

— Тогда крепитесь, потому что сейчас будет речь Советника, — Шелд склонился к уху ориты, чтобы другие его не слышали. — Редкостный зануда, скажу я вам. Если бы он не был нулевиком, я назвал бы его старым маразматиком.

— Настоящий нулевик? — заинтересовалась Крис.

— Да, один из великой пятерки. Осторожнее! — Шелд пожал плечами и положил руку на спину девушки, чуть обнимая и отодвигая от прислужника, который споткнулся и чуть не вывернул на Кристину содержимое своего подноса.

— Ох, Боги! Простите! — залепетал парнишка.

Куратор потянул Кристину в сторону, не убирая руку. Орита посмотрела на его ладонь и хотела отстраниться, но поймала взгляд Орина с другого конца зала и не стала.

«А пусть! — с какой-то злой радостью решила она. — Почему бы и не принять ухаживания Шелда?»

— Внимание, торжественная речь, — насмешливо прошептал Шелд на ухо Крис. И глашатай повторил его слова на весь зал.

— Каждый год одно и то же, — усмехнулся куратор. — И готов спорить, в речи советника мы тоже ничего нового не услышим.

— Вы не слишком почтительны, — Кристина чуть склонила голову, изображая внимание, как и все в зале. Старший советник вышел на помост, сооруженный возле стены и обтянутый бархатом, откашлялся и начал говорить. Речь его звучала монотонно и неинтересно, так что Кристина быстро перестала вслушиваться. — Я слышала, что нулевики могут подменять воспоминания в сознании других людей. Как думаете, это тоже выдумка?

— Не знаю, — Шелд стоял чуть позади, так и не убрав ладонь с талии девушки.

— Лекс говорил, что могут, только эти данные засекречены. Поэтому Великую Пятерку так строго контролирует Совет. Такая опасная сила, правда?

— Я слышал, что Лекс Дирхойт создавал ловушки для излучения и новые виды экранов, — теплое дыхание мужчины коснулось виска, и Кристина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Судя по вашему — весьма успешно.

— Весьма, — согласилась Крис, — а также хотел вывести новый янтарь. Тот, который разовьет эмпатию в обычных людях.

— Как жаль, что он умер, — Шелд прошелся пальцами по спине девушки и убрал руку. — Хотя не представляю, зачем всем людям нужна эмпатия…

Грузный бородатый мужчина шикнул на них недовольно, чтобы не мешали слушать, и Кристина обменялась с Шелдом улыбками.

— … ежегодное празднование великой даты открытия Янтаря и начала Изменения объявляю открытым! — пробубнил советник. Снова оглушительно ударил гонг, и грянула музыка. И сразу толпа всколыхнулась облегченно, задвигалась, засмеялась. Кто-то из подвыпивших гостей уже начал танцевать, и Шелд тоже потянул девушку в центр.

— Какой бал без танцев? — подмигнул он. Зеленые глаза в прорезях черной маски казались темными.

Кристина покорно пошла, поставив на поднос шустрого прислужника полный бокал. Теплые руки куратора легли на ее талию и уверенно повели в танце. Голова слегка кружилась, и поверх плеча Шелда Крис рассматривала лица гостей, выхватывая маски, лица, платья, усы и шляпы. Хантера видно не было, так же как и Орина — тот наверняка развлекал почетных гостей, как и вся верхушка хранилища. А между тем внутри Кристины нарастало беспокойство. Она снова обвела взглядом зал и заметила в углу, возле статуи, архивариуса.

— Ох, мне нужно передохнуть, — выдохнула Кристина.

— Не покидайте меня надолго, — Шелд поцеловал ее ладонь, вызвав у девушки приступ удовольствия.

— Вы не успеете соскучиться, — отозвалась она игриво и пошла сквозь толпу. Но дойдя до статуи поняла, что архивариуса там уже нет. Кристина постояла, озираясь и пытаясь отыскать среди людского моря старика в сером балахоне. От количества людей в зале было жарко — похоже, организаторы боялись застудить почетных гостей. Крис обмахнулась веером.

— Ну и духота, — негромко пробормотали рядом, и орита, обернувшись, улыбнулась тому самому пажу. Парень ответил на улыбку и чуть склонил голову в ярко-зеленом берете с пушистым желтым пером.

— Надо попросить, чтобы открыли двери, — поддержала разговор Крис, продолжая выискивать взглядом архивариуса. Или Орина. Да и Шелд куда-то пропал.

— Надо, а то мы тут изжаримся, — проворчал паж и протянул девушке один из двух бокалов, что держал в руках. — Хотите? Моя пассия куда-то пропала. Это сок.

— Спасибо, — Кристина обрадовалась. Пить действительно хотелось неимоверно.

— Ладно, пойду искать беглянку, — паж снова улыбнулся и ушел, а Кристина проводила его взглядом, подумав, что давно не видела таких красавчиков. Повезло его девушке.

Сок оказался апельсиновым и приятно освежил сухое горло.

— Боги, что же так душно, — посетовала Кристина и провела ладонью по покрытому испариной лбу. За статуями мелькнул балахон, и девушка бросилась за ним.

— Господин Пирот, Патрик! Постойте! — архивариус скрылся за гобеленом, и девушка торопливо побежала за ним, нырнув в коридор, вход в который скрывала толстая ткань. Здесь было тише и темнее, на диванчике в одной из ниш сидела смеющаяся парочка. Кристина догнала архивариуса и придержала его за рукав. Он поднял на нее слегка испуганные глаза, отчего стекла очков блеснули, и шарахнулся в сторону.

— Изыди, — промычал он.

Кристина торопливо сорвала с лица маску.

— Патрик, успокойтесь, это я! Вы ведь меня помните?

Он таращил глаза, увеличенные диоптриями, и дрожал.

— Это платье… волосы… лицо… Боги! Кто вы такая?

— Кристина Дирхойт, орита, — как можно спокойнее пояснила она, — мы с вами виделись много раз, Патрик! Вы что, забыли?

— Патрик Пирот ничего не забывает! — с достоинством выпрямился архивариус. — Что вам нужно?

— Помните наш разговор о Марии Фрай? Вы сказали, что ее убил Бог Смерти! Что вы имели в виду?

Круглые глаза архивариуса прищурились за стеклами очков, а губы некрасиво скривились. Он придирчиво осмотрел девушку и выдохнул:

— Боги, да вы с ней одно лицо! Как я раньше не увидел… Вы ее сестра! Ну конечно!

— Да, — Кристина не видела смысла скрывать. — Так о чем вы говорили?

Она настороженно всматривалась в лицо старика, ожидая, что он снова понесет какую-нибудь чушь.

— Лишь то, что сказал, — отрезал архивариус.

— Вы говорили о Боге!

— О нулевике! — недовольно прошептал мужчина и оглянулся. Облизал губы.

— То есть?

— Ну что непонятного? — бросил он. — Вашу сестру убил кто-то из нулевиков. Там не было анти-янтаря, не было искажения времени, не было следов видимого вмешательства. И воспоминаний тоже не было. Их просто стерли. Красиво и незаметно. На это способен лишь нулевик! — архивариус издал глухой смешок. — Но мне не поверили, конечно. Ни одного из пятерки совета в городе не было, да и не станут они руки марать убийством какой-то девчонки, бред это. Любому нулевику девчонок пачками привезут, лишь бы великие улыбались! Так что… Меня на смех подняли.

Он выдернул свой рукав из пальцев девушки, которая все еще его держала, развернулся и удивительно быстро пошел по коридору.

Она ошарашенно смотрела ему вслед, пытаясь переварить информацию. То, что сказал Патрик сейчас, звучало еще большим бредом, чем прежняя версия. Во всем мире таких эмпатов было лишь несколько, их называли Великая Пятерка, и все входили в Совет. И каждому из них было за шестьдесят.

— Ерунда какая-то, — пробормотала Кристина, идя по коридору. Здесь тоже было душно, и она пошла к двери выхода, толкнула створку. За ней располагался небольшой балкончик с каменной скамейкой, предназначенный для созерцания красот парка. Сейчас здесь никого не было, конечно, потому что выходил он на неосвещенную часть. Да и зима не благоприятствовала такому любованию. Но на морозном воздухе девушке стало чуть легче, и в голове слегка прояснилось. Она по привычке поймала отражение в куске стекла на двери.

— Ведь это ерунда, Мари? — прошептала Кристина. — Этого просто не может быть? Откуда в городе нулевик? О них легенды ходят… но ведь сказки все? — она попыталась вспомнить все, что Лекс ей иногда рассказывал. Ее муж любил поговорить после того, как Кристина его всячески ублажит, правда, это происходило лишь в первый год их жизни. После прелести жены уже не трогали ученого, и он получал удовольствие, лишь испытывая на ней свои препараты, от которых у Кристины случались обмороки, а иногда и галлюцинации. Как-то она начала ловить призрачных бабочек прямо на лекции. Не удивительно, что ее за глаза называли сумасшедшей.

«Забудь…»

— Ты права, сейчас не о том надо думать, — пробормотала Кристина, растерев пылающие виски. — Что он рассказывал? Что нулевик в теории может многое. Создать иллюзию. Стереть воспоминания. Подменить их… Повлиять на человека. Что-то внушить… Но это и обычные эмпаты могут, хоть и кратковременно. Что еще? — она села на каменную скамью, привалилась к стене. Образы поплыли внутри сомкнутых век, словно проецируемые слайды. Орин, целующий ей руки. Оскалившийся Хантер в распахнутой рубашке. Шелд у загона с лошадьми. Мария, кружащаяся по комнате. Блики света на очках архивариуса…

И Бог Смерти, рассматривающий ее с улыбкой и протягивающий к девушке руки.

— Это будет приятно, — шепчет он, спускаясь со старинной фрески. Красивый, обнаженный, глаза сияют изумрудами. В его объятиях так хорошо и спокойно…

— Не смей! — кричит Мари, останавливая свой танец. — Кристина! Не смей!

Крис вздрогнула и открыла глаза, застонала от резкой боли, пронзившей внутренности. В отражение она уже не смотрела, пытаясь подняться. Боль снова скрутила, и девушка обхватила живот руками. К ночи резко похолодало, порыв ветра швырнул в лицо Кристине ледяные иглы колючего снега. Шатаясь, она приподнялась, сделала шаг к двери. Сворка со стеклом была так близко, совсем рядом, три шага, и вот оно, спасение — тепло, люди, праздник… А она здесь, на каменном балконе, и нет сил даже крикнуть. Кристина упрямо сжала зубы и сделала еще шаг. Внутри прокатилась огненная лава, и она повалилась обратно на скамью.

«Неужели это конец?» — чуть удивленно подумала девушка.

— Кристина! Да чтоб вас… — дверь отлетела, и Крис с облегчением закрыла глаза.

— Помогите…

Кай

… платье с множеством маленьких перламутровых пуговичек от горла до самой талии. Высокий воротничок. Синий бархат облегает небольшую грудь, талию, и колоколом сбегает к ногам.

Я улыбался, рассматривая ее. Маленькая девочка решила стать приманкой, не зная, что она давно уже играет свою роль. А это платье лишь добавило ее образу завершенности. Пытался не упустить ориту из вида, хотя в такой толпе это было непросто, а ловить ее по излучению не хотел: стоит убрать свой экран, и в голову хлынут потоки чужих чувств и эмоций. Но уйти все же пришлось, на этом балу были дела поважнее танцев и маленьких орит с их глупыми поисками.

Я даже улыбался, рассматривая советника с глазами навыкате. Он что-то говорил и незаметно просматривал наше сознание. Я, как и все, делал вид, что внимаю напутствиям, и не сопротивлялся, когда меня тронуло чужое излучение. Правда, и не показал ничего. Лишь то, что счел нужным. Без прикосновения даже нулевик не способен вскрыть чужую память, он лишь считает верхний слой. Я прикрыл экраном некоторых дознавателей: не нужно этому советнику лезть в маленькие тайны нашего хранилища. За спиной нулевика как всегда стояли два рослых охранника, посматривая на нас недовольно. В небольшом зале для приемов собралась верхушка, никого постороннего, лишь самые проверенные.

И то, что в этом году нас посетил один из Великой Пятерки — большая удача. Мы этого ждали.

Я слегка улыбнулся, когда наш маленький театр начался, и один из дознавателей, покачнувшись, толкнул охранника и нулевика.

— Ох, простите, — пробормотал бедолага, — перебрал.

Я вовремя оказался рядом, придержал советника за локоть. Конечно, руку он выдернул почти сразу, но несколько песчинок времени прямого контакта у меня все же было.

— Имя, должность, уровень! — глаза нулевика, казалось, совсем вывалятся из орбит, он смотрел на толкнувшего его с брезгливой злостью. Я спокойно стоял рядом, не дергаясь и зная, что после дойдет очередь и до моей проверки.

— Не понимаю, как так получилось, — бормотал толкнувший, — пошатнулся…

— Оба в кабинет Верховного хранилища, — приказал советник, зыркнув на нас.

— Не понимаю…

Я покосился на бормотавшего. Конечно, не понимает, я его намеренно выводил из себя несколько дней, чтобы он максимально открылся. На эмоциях люди лучше всего поддаются влиянию, и выполняют мои мысленные приказы.

Но говорить ему ничего не стал. Все равно с ним покончено: нулевик точно найдет в его сознании информацию о незаконной деятельности и сбыте анти-янтаря. Я же нашел, хоть он и закрылся всеми возможными экранами. Впрочем, мне на его судьбу наплевать, он свою роль сыграл. Главное, чтобы советник в моей голове не нашел то, для чего мы все это устроили. Старик не дурак и сразу заподозрил, что нам нужно было прикосновение. Но пока он считает нас обоих рядовыми дознавателями второго уровня — ничего страшного.

Только я не рядовой. Но, надеюсь, он этого не почувствует. За годы в хранилище я отлично научился скрывать свои способности, хотя это и непросто. Наверное, меня мало кто понял бы: обладать способностями нулевика и все жизнь их прятать? Добровольно отказаться от власти, почитания, денег? Да, меня мало кто понял бы. Но я не хотел получить очередную цепь, на которой меня будут держать правящие.

Одна у меня уже есть.

Отпустили меня почти через час, и в зал я вернулся, слегка покачиваясь от усталости. Все же у старика было мощнейшее излучение.

— С тобой все в порядке? — спросил напарник. — Получилось?

Кивнул, не оборачиваясь. Уже через несколько дней советник-нулевик Грюмос решит, что действие закона об эмпатах нужно пересмотреть и, возможно, к нему прислушаются. Или убьют за радикальные идеи. Ради этого мы все и затеяли, ради этого мне нужно было прикосновение.

— Уже отведал напитки? — расхохотался другой дознаватель. Я не ответил, молча вышел на улицу, подышал. И сразу пошел обратно.

Кристины видно не было. И не только ее, что обеспокоило меня гораздо больше. Я вздохнул, прикрыл глаза и убрал свою защиту, вслушиваясь в чувства толпы. Шлейфы эмоций и чувств переплетались, завязывались в узлы, тянулись во все стороны, словно разноцветные ленты. Тугой клубок надежд, тоски, хмельного веселья, досады и снова надежды… Злости. Разочарования. Похоти.

Отвернулся и торопливо пошел к выходу, надавливая на браслете кнопку вызова экипажа. Эманаций той, кого я искал, в хранилище не было.

Мили ушла, и это меня не обрадовало. Она не могла уйти. Не должна была. Увидела Кристину в синем платье, увидела меня с ней, но все же ушла! Значит, догадалась…

Сердце сжалось в предчувствии, и я побежал по ступеням вниз.

Уже виденное, снова. Улица вдоль набережной, иней на мостовых и черных стволах деревьев, распахнутые крылья золотых львов. И сильный выброс такой знакомой злости. Я выругался так, что водитель присвистнул. Выскочил, когда экипаж еще не остановился полностью, и рванул к дому, уже не сомневаясь, что увижу.

На этот раз синевласка проиграла еще до начала битвы: видимо, Мили ударила ее со спины. И сейчас Лили лежала на полу без сознания. Я уловил легкий эфир образов и вздохнул с облегчением — жива. Пока жива.

— Мили, что ты творишь?! — я остановился в дверях, рассматривая ее зеленый берет, накладную бородку, белую рубашку и узкие бриджи, обтягивающие стройные бедра. Кафтан небрежно валялся рядом.

— Ты рано, Кай. Кстати, как тебе мой наряд? Нравится? — рассмеялась она, увидев мой взгляд. — Кай, неужели ты думал, что подсунешь мне девицу в синем платье, обнимешь ее, и я на это куплюсь? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить. Хотя ее я тоже отравила, чтобы не лезла… Но тебе было с ней скучно. А вот ради этой шавки ты отвернулся от меня. Промашка вышла, брат. Думал, я после этого поверю, что тебе нужна твоя орита? Хотя ты очень старался меня в этом убедить!

— Ты дала Кристине яд? Ты сдурела? Она же тебя запомнит.

— Она не успеет никому рассказать.

— Там целый зал дознавателей, — я усмехнулся, рассматривая свой любимый хронометр с цаплей. — Они просмотрят ее память, как только найдут. И не важно, живую или мертвую. Прикажешь чистить память им всем?

— Ну, ты ведь сделаешь это, правда? — она прищурилась. Ей нравилось бросать вызов и смотреть, как я буду выкручиваться. У сестренки своеобразные игры.

— Что-то я устал прыгать по твоей команде, Мили, — я отошел к холодильному шкафу, достал лед. И повернул ручку на плите, выпуская газ.

— Ты снова решил меня заменить, Кай, — жестко сказала Милинда. Синие глаза блеснули. Шторм и молнии… — Забыл, чем это заканчивается?

— Тем, что кто-то умирает? — я пожал плечами и повернулся к стеллажу, придирчиво выбирая виски. Почему-то когда вижу сестру, постоянно тянет напиться. Выбрал, налил себе в низкий пузатый стакан и обернулся.

— Да. Сегодня вот эта дрянь, посмевшая меня ударить, — она слегка пнула Лили ногой, и я с трудом удержался, чтобы не сорваться. Милинда следила за мной внимательно, ловя малейший отголосок эмоций на моем лице и получая от этого удовольствие.

— О, пытаешься сделать вид, что тебе все равно? — рассмеялась сестра.

— Ты чокнутая.

— Такая же, как и ты, мой любимый брат. Ты сам сделал меня такой, забыл?

— Ты ошибаешься, Милинда, — я знал, что этот разговор бессмыслен и просто тянул время. — Ты сама выбрала, как тебе жить. — Повел рукой. — Давай, перережь девчонке горло, как ты уже делала. Только на этот раз я не буду тебя покрывать и заметать следы, поняла? И законники получат накопители с воспоминаниями об этом убийстве.

— Ты блефуешь, Кай. Ты не сдашь меня законникам. Никогда. И снова уберешь за мной, правда? Потому что жить без меня не можешь, как ни стараешься.

— Может, мне просто стоит попробовать, — задумчиво протянул я. — Жить без тебя.

— Ты пробуешь всю жизнь. И все равно приходишь ко мне снова и снова. Брось, Кай, — Мили очаровательно улыбнулась. — Это не изменить. Зачем ты пытаешься сопротивляться? Нам хорошо вместе, и я хочу тебя.

— Хочешь, — негромко повторил я, делая глоток виски. — Это самая сильная эмоция в твоем арсенале. Ты хочешь новое платье, новое украшение, иногда — меня. Ты играешь, дорогая. И давно заигралась. Мне нужно было остановить тебя еще тогда, двенадцать лет назад.

— Но ты не сделал этого, Кай. Ни тогда, ни потом. Так что все происходящее — лишь твоя вина. — Она тряхнула головой, так что качнулось желтое перо на берете. И усмехнулась, увидев мой взгляд. — Кому ты врешь? Я тебя насквозь вижу. Даже сейчас ты не можешь оторвать от меня взгляд, и думаешь о том, к какой стене меня прижать. Ведь так? — она вытащила маленький узкий клинок. С виду безобидный, но достаточный, чтобы перерезать горло. — Тебе ведь нравится это, Кай. Боль и кровь. Они возбуждают тебя. Меня тоже. Так зачем сопротивляться? Тебе ведь понравился мой последний подарок? Маленькое напоминание о том, кому ты принадлежишь.

Милинда смотрела жестко, хотя ее губы и улыбались. Расчетливая и избалованная дрянь, которая привыкла получать все, что захочет. И она права. Я сам во всем виноват. Виноват в том, что не хватает сил ее остановить. И какая насмешка, что лишь на нее моя эмпатия не действует. Возможно, что-то внутри меня не желает, чтобы Милинда менялась.

Несчастная Рита, которую убили в летнем протекторате, стала лишь рывком поводка для меня. Моя сестра оставила для меня очень горячие воспоминания того, что происходило около убитой девушки. Она очень старалась повторить то, что произошло в прошлом. А потом просто прислала мне весточку с указаниями, где искать оставленный для меня подарок.

— Я мог и не успеть, — негромко обронил, вслушиваясь в чувства Лили. Она все еще не пришла в себя. — Ты рисковала.

— Но ты ведь успел, — Милинда небрежно повела плечиком, сняла зеленый берет и накладную бородку. — Ты бросился стирать улики, как только получил мое послание. Так что не ври, что сможешь без меня. Признай это наконец, Кай. Просто признай это! Скажи, что любишь меня! Скажи!

— Признаю, — медленно сказал я. — Я люблю тебя до безумия, Мили. Ты и есть мое безумие, сестра.

Она откинула голову и расхохоталась. И я вновь залюбовался ею, как всегда. Поставил бокал на низкий столик и пошел к ней. Рывком прижал к себе, впился в губы, с наслаждением и горечью. Оторвался.

— Ты ведь никогда не успокоишься, правда? Так и будешь всю жизнь щелкать кнутом и заставлять меня плясать. Правда? Правда… Меня трудно обмануть, увы. Только на этот раз кое-что изменилось.

Она дернулась, пытаясь вырваться. Все-таки почувствовала, что я тоже играю. Но я уже крепко держал, не позволяя отстраниться. Милинда никогда не остановится, я знал это совершенно точно. И не успокоится, пока не уничтожит Лили.

— Кое-что изменилось, — повторил я, глядя в ее глаза. Бесконечная холодная синева, в которой я никогда не отражался. — Я никому не позволю причинить синевласке вред. И убью любого, кто попытается. Даже тебя, Мили.

— Почему? — страха в ней не было, лишь легкое удивление.

— Ты не поймешь, дорогая. — Я с нежностью провел рукой по ее волосам и отошел, отвернулся.

— Только не говори, что смог полюбить ее. Это невозможно! — бросила за спиной Мили.

— Нет. Не смог, — я не видел смысла врать. — Но ее жизнь для меня ценнее собственной. Или твоей. По большому счету, наши с тобой жизни не стоят и гроша, Милинда… Две пустые и никому не нужные жизни. — Сделал большой глоток, чувствуя, как виски обжигает горло. — Уходи, Мили. Просто уходи, прошу тебя. И я постараюсь в очередной раз за тобой убрать. Замести следы, стереть воспоминания, обмануть законников. Обеспечу твою комфортную и беспроблемную жизнь. А потом уеду куда-нибудь подальше. Возможно, это шанс для нас обоих прожить жизнь, похожую на нормальную.

— Нормальной ты считаешь жизнь трусливой мыши, сидящей в углу и трясущейся от страха воплотить свои желания? — съязвила Мили. — Уволь. Меня моя жизнь полностью устраивает.

— Жаль, что она не устраивает меня, Милинда.

— Тебе просто надо перестать притворяться! — разозлилась она. — Сколько можно, Кай? Возвращайся в поместье. Ко мне. Почему ты не можешь меня простить? — она прижалась грудью к моей спине, тонкие руки скользнули мне на грудь, поглаживая.

— Я не хочу, Милинда. — Еще один глоток горького пойла.

Она толкнула меня в спину и отошла.

— Ты просто ублюдок и жалкий трус, Кай. Я так жалею, что отец тебя не добил тогда.

— Меня давным-давно не трогают твои оскорбления, дорогая, — усмехнулся я. — Так что ты зря стараешься. Последний раз я злился на тебя, когда узнал, что ты убила моего ребенка.

— Это была лишь трехнедельная кучка слизи, братец, — передернула она плечами. — И ты еще глупее, чем я думала, раз поверил, что я решу от тебя рожать. Ты не находишь, что одного урода в семье достаточно?

— Ты права. Более чем достаточно, — улыбнулся я. — А теперь, прошу, развернись, и унеси свой красивый зад подольше от моего дома.

Милинда тряхнула волосами, не отводя от меня глаз и поигрывая ножом. Даже сейчас, глядя на сталь в ее руке, у меня перехватило дыхание. Слишком живо вспомнил наши игры. И она сразу увидела это, почувствовала. Ее движения стали тягучими и обволакивающими, словно черная смола.

— Иди ко мне, — она провела пальцем по своей шее, и я жадно проследил это движение. — Иди. Поиграем. Не глупи, Кай. Только я знаю, что тебе нужно.

— Ты не знаешь, — голос предательски охрип. Лили зашевелилась и издала чуть слышный стон, приходя в себя. Милинда шагнула ближе.

— Знаю, Кай. Тебе лишь кажется, что ты хочешь свободы. Но ты ошибаешься. Это иллюзия, дорогой. Иди ко мне.

Я, не глядя, поставил на столик стакан и сделал шаг, всматриваясь в синеву ее глаз. Если бы она не была так красива… Так восхитительно порочна. Так извращенно соблазнительна. Если бы я не любил ее до помутнения. Если бы…

Лили снова застонала, но я даже не посмотрел на нее. Смотрел лишь на Милинду, словно надеялся удержать ее взглядом. Она призывно улыбалась, все еще покачивая на кончиках пальцев сталь.

Лили пошевелилась, открыла глаза и попыталась сесть.

— Кай? — прохрипела она.

— Поиграем? — прошептала Милинда, и клинок полетел в синевласку. Сталью Мили владеет не хуже меня, у нее такие трепетные и сильные пальцы. Но я все же быстрее. Немного.

Отбить не смог, лишь кинул тело вперед, закрывая собой Лили. Нож плавно вошел в мое плечо и застрял там, вызывая тупую боль. Тело, привыкшее к тренировкам и ночным дракам, отреагировало почти мгновенно, руки сами выдернули рукоятку, метнув обратно.

Я люблю боль. Это все, что мне осталось после эмоционального выгорания. Другие чувства мне недоступны. Любовь, сострадание, жалость… Я их не чувствую. Я лишь ловлю отголоски чужих эмоций, сам себе напоминая нищего на паперти. Жалкое подаяние чужой жизни, малые крохи чувств. Лишь с Милиндой я по-прежнему чувствовал себя живым, ненавидя ее за эту зависимость. Она никогда не любила, я не верю, что любовь может быть такой, она лишь дергала за поводок и наслаждалась своей властью надо мной. Мы с ней оба безумны, но свою тьму я хотя бы осознаю. Милинда же — нет. Моя сестренка всегда предпочитала величие и свободу чудовища скучной и трусливой жизни обычного человека. Она не хотела быть обычной. Она желала стать особенной.

Боль… Сегодня я получил ее сполна. В тот момент, когда своими руками убил Мили. Тонкое лезвие вошло в тело легко, она этого даже не осознала. А я не промахнулся. Успел подхватить ее прежде, чем Милинда упала, прижал к себе и заорал. Внутри снова вспыхнули обжигающие белые молнии, пока я ловил отголоски ее затихающих чувств. Я все кричал и кричал, не понимая, что срываю горло, что уже охрип от этого крика. Не чувствуя руки Лили, что пыталась меня успокоить. Ее я просто отшвырнул в сторону, чтобы не лезла.

Девчонка отлетела, ударившись головой, и заскулила, как щенок. И этот жалкий звук заставил меня очнуться. Осторожно положил Мили на ковер и обернулся. У меня на руках и лице была кровь, моя и Милинды, и глаза, наверное, безумные, потому что синевласка пискнула и попыталась отползти. Я метнулся к ней, схватил за руки.

— Тихо, тихо, детка, тихо… — Я бормотал, не думая, торопливо пытаясь ее успокоить.

— Кай? — она нервно облизала губы, но убежать уже не пыталась. Лишь смотрела испуганно. — Что здесь происходит? Ты прислал записку… Чтобы я пришла. А тут… она! Боги! Она мертва? Ты ее…

— Тише, детка, — я прижал ее к себе, не давая увидеть тело Милинды. — Смотри на меня, синевласка. Смотри на меня… Ты не будешь плакать, поняла? И больно тебе не будет. Я запрещаю. — Я сжал ее ладони, легко проникая в открытое доверчивое сознание. — Ты меня забудешь, милая. Совсем.

— Я никогда тебя не забуду! Что ты такое говоришь? — ее глаза расширились, и девчонка дернулась, пытаясь отвернуться. Я обхватил ладонями ее голову, не позволяя. Подышал, приводя сознание в норму. И продолжил уже спокойно:

— Ты меня забудешь. Лицо, голос, время, проведенное со мной. Ты будешь помнить смутный образ человека, с которым прожила три месяца. И даже привязалась. Немного. Но не настолько, чтобы страдать…

— Почему я должна страдать? — она снова испуганно дернулась. — Кай, что ты такое говоришь? Мне страшно!

— А вот бояться не надо, поняла? Ты будешь сильной девочкой, пройдешь обследование и выполнишь все предписания врачей. И выздоровеешь. Ты все это сделаешь, Лили. А года через два встретишь достойного человека и выйдешь замуж. Ясно?

— Кай! — она смотрела на меня с ужасом, ее чувства были такими сильными, что уносили мое сознание, словно вихрь. Я сжал ее ладони.

— Все, синевласка, все. Сделаешь, как я сказал. И позаботься о Мраке.

— Но…

— А теперь ты тихонько уснешь, моя хорошая. Ни к чему тебе видеть то, что будет дальше…

Я склонился, поцеловал синевласку, прижавшись губами к ее закрывшимся векам и вслушиваясь в тихое дыхание.

— Меня зовут Шелд, цветочек.

Но она уже спала. Сирена взвыла почти возле дома, и я закрыл глаза, настраиваясь. Все-таки, мне еще не разу не приходилось умирать… Надо подготовиться.

… — понимаю все, я не глупая. Я закрою глаза без слов.

Не всегда любовь обоюдная… Только ведь все равно — любовь.

Гордость так легко разбивается о недолгий обман ночной…

Обмани меня, мне так нравится, это лучше, чем быть одной…

Тихо подошел сзади и обнял напевающую Мари, прижал к себе.

— Не понимаю этой песни, — лизнул ей шею возле уха, и девушка хихикнула. Она боится щекотки. Моя маленькая Мари не боится, когда я ее связываю, а щекотки боится.

— Она о несчастной любви, что непонятного? — Мари повернулась в моих руках. Синие глаза просто светятся от счастья, и я улыбаюсь, глядя в ее лицо. — Девушка забывает о своей гордости, обо всем забывает, чтобы провести с любимым хотя бы одну ночь!

Я помрачнел и отпустил ее, отошел, невидяще глядя на разобранную постель и петлю кожаного ремня на потолочной балке. Поневоле вспомнил, как она стояла с закинутыми руками, обнаженная и беззащитная. И да, мне это понравилось.

— Ты тоже делала это лишь чтобы угодить мне? — не оборачиваясь, бросил я.

— Кай, ну перестань, — она обогнула меня и попыталась заглянуть в глаза. — Ты ведь не сделал мне больно. Это было… возбуждающе.

Она залилась румянцем, и я улыбнулся. Лжи в ее словах не было. Прижал к себе, провел ладонью по гибкой спине.

— Я боюсь испугать тебя, Мари. Мне просто нужно немного… больше. Иногда я себя за это ненавижу.

— Прекрати! — она сердито засопела.

— Прекратил, — улыбнулся и подобрал свои брюки. — Мне пора идти, с утра в хранилище какой-то совет, нельзя опаздывать.

— Увидимся вечером? — она скрестила ноги в лодыжках, сидя на краю узкой кровати. Красивая. Я снова залюбовался ею. Поцеловал ее щеку, на ходу застегивая рубашку.

— Конечно.

— Ты обещал, что сходишь на ужин к моим родителям.

Я закатил глаза и скривился. Мари кинула в меня подушкой, но попала в закрытую дверь.

О кольце я вспомнил уже у моста и остановился, выругавшись. Как я мог оставить знак хранилища? Проклятье! И еще этот совет, чтоб его… развернулся и почти бегом бросился обратно. Солнце лишь мазнуло летний протекторат самым краешком, осветило извилистые улочки и спящие дома. Слишком рано даже для кухарок и прислуги. Город еще спал. И потому я удивился, увидев стоящий у дома Мари экипаж. И сразу почувствовал выброс злости и агрессии. И боль. Сильную, хоть и краткую боль той, что совсем недавно мне улыбалась.

Я опоздал совсем немного, на жалкие песчинки времени.

— Нашел мне замену, Кай?

Они словно раздвоились, похожие, как близнецы. Обе черноволосые и синеглазые, но одна уже мертва, а вторая безумна…

Я ударил Милинду по лицу так, что она отлетела к стене, и склонился над Мари, лихорадочно прижимая пальцы к порезу на горле. Последние воспоминания хлынули в мое сознание грязной рекой, навсегда впечатываясь в память. Образы Мари и Милинды смешивались, сплетались, соединялись во что-то новое и чудовищное. Тогда я еще не знал, какие странные формы обретут эти воспоминания в моих кошмарах.

— Прости… Я виноват… — глупо просить прощения у той, что уже умерла.

Развернулся и шагнул к Мили, что смотрела на меня широко распахнутыми глазами. За шиворот вытащил ее из кресла и тряхнул.

— Что ты наделала? Что ты наделала, Мили?

— Ты хотел меня заменить! — ее губы скривились, как у обиженного ребенка. — И ты первый начал эту игру, Кай! Ты убил Ариса!

— Да не трогал я твоего проклятого Ариса, — заорал я и отшвырнул сестру. И оценил всю прелесть эмоционального выгорания. Внутри была горечь от такой нелепой смерти, но сознание работало четко, не сбиваясь на эмоции.

— Дура, — грубо бросил я Милинде. — Решила провести остаток дней в колодцах? Думаешь, тебе по голове погладят за убийство?

— Ты же не отдашь меня законникам! Ведь не отдашь, правда? Прошу тебя, Кай, не отдавай меня! — она сползла с кресла, обхватила мои колени, закидывая голову. На ее платье и руках была кровь, Милинда тяжело дышала, и ее горло дергалось, когда она хватала воздух открытым ртом.

Губа треснула от моей пощечины, и в углу осталась красная капелька. Мили коснулась ее языком, слизала. Желание накрыло меня, словно приливная волна, словно цунами, так мощно, что я подтянул ее вверх за ворот платья, слыша, как трещит ткань, и впился со стоном в эти разбитые губы. Собственные эмоции — настоящие, живые, разрушительные — раздирали нутро и почти сводили с ума. Я ненавидел Мили за ее злые игры, за порочную и лживую натуру, но меня тянуло к ней с силой, которой я не мог сопротивляться.

Не знаю, что это было, но внутри снова раскрывалась бездна — темная, искушающая, сладкая, и я мечтал в нее упасть. Я хотел эту проклятую стерву до помутнения, до невыносимой острой боли, желая снова лишь одного: прижать ее хоть к какой-нибудь поверхности и вбиться в ее тело. Она царапала мне ногтями шею и стонала в губы, ее похоть распаляла меня так, что я забыл обо всем, даже о том, где мы! Я всовывал язык ей в рот, вылизывал, не в силах остановиться, словно сознание сгорело, превратилось в вязкую кашу, и в нем не осталось ни одной связной мысли. И хотел лишь дикого животного совокупления с ней, хотел наматывать на кулак темные волосы и трахать до звона в ушах, вцепившись зубами в ее загривок, чтобы не дергалась подо мной, чтобы не смогла отказать!

Я так и поступил бы, если бы не запах. Сильный, сладкий запах крови, который мешал, перебивая горький аромат духов Милинды. И именно он привел меня в чувство и вернул в реальность. Оттолкнул Мили и задышал, намеренно сильно втягивая этот запах смерти и заставляя себя смотреть на мертвое тело. Смотреть, впитывать, запоминать все до самой крошечной детали, до мелочей. В этот момент я ненавидел Милинду как никогда в жизни, но еще больше я ненавидел себя.

— С кем ты приехала? — все еще хрипло спросил я, не глядя на Мили.

— С водителем, — прошептала она.

— Идем.

Я схватил ее за руку и потащил на улицу. У двери постоял, прислушиваясь. Но протекторат спал. Впихнул Милинду в экипаж и повернулся к водителю, сжал его запястье, заставляя смотреть в глаза.

— Что вы себе позволяете? Что происходит?

— Тихо. Отвезешь госпожу в поместье и забудешь о том, что был здесь, понял? Совсем забудешь это утро. Ты здесь никогда не был. Понял?

— Да.

Я вышел, бросил взгляд на сестру.

— Я приду вечером.

Бесшумно захлопнул дверцу и пошел к маленькому дому с темными потолочными балками…

Первый день зимы

Бал янтаря

Кристина и Орин

— Кристина, очнитесь! — снова отборная ругань, такая, что девушка от удивления открыла глаза. Просто чтобы убедиться, что ругается лорд Дартер, и что ей это не мерещится.

Нет, ей не показалось, действительно — ругающийся Орин.

Он перевернул девушку, склонил ее и нажал на горло, а потом пальцем открыл ей рот.

— Что вы делаете? — Крис попыталась вырваться из его рук.

— Надо опустошить желудок, Кристина. Не сопротивляйтесь и откройте рот.

— Я вам палец откушу, — хрипло пообещала Крис, все еще пытаясь развернуться, но мужчина держал крепко.

— Прекратите! У вас все симптомы отравления, и ваша дурацкая скромность сейчас неуместна! Или вы сами засунете пальцы в свою глотку, или это сделаю я!

— Я сама… отвернитесь.

— И не подумаю.

— Демоны бы вас побрали, — простонала Кристина. Хотя, конечно, лорд был прав, но проклятье, опорожнять желудок при нем…

— Да чтоб вас! — ругнулся Орин и снова нажал девушке на щеки.

— Сама, сама… — забормотала она, глубоко вздохнула и засунула в рот два пальца. Тошнота вылилась вместе с ее скудным ужином, и Кристина застонала. Но лорд Дартер даже не дал ей передохнуть, поднял на руки и почти бегом бросился в коридор.

— Куда вы меня тащите? — прошептала девушка, стараясь не дышать в его сторону.

— В свой кабинет. У меня есть лекарства… Знать бы, что вам дали!

— Янтарь, — еле слышно сказала Кристина.

— Откуда знаете?

— Знаю. Лекс… экспериментировал. Хотел… доказать, что и обычный человек может пить янтарь… если привыкнет. И это разовьет эмпатию… Он давал его мне… понемногу… много лет. Сегодня янтарь растворили в соке. Я не сразу… почувствовала.

Они уже были на втором этаже, и Орин торопливо открыл дверь своего кабинета, не отпуская Кристину.

— Жаль, что ваш муж умер, — сквозь зубы пробормотал он, укладывая девушку на кушетку.

Кристина устало прикрыла глаза, пытаясь не показать обиды. Конечно, все сожалели о смерти такого гения, каким был Лекс. Нашумевшие открытия, разработки, громкие публикации… За яркими софитами славы никогда не видно того, что скрывается в тени. Кому есть дело до того, что ее муж издевался над ней? Да никому… Всем жаль, что он не успел создать что-нибудь еще.

— Да, жаль, — повторил Орин, доставая черную коробку с лекарствами и торопливо наполняя шприц. — Сам убил бы.

Она резко вскинула голову, не веря тому, что услышала. Но Орин не улыбался и не шутил.

— Да я и сама не отказалась бы… — пробормотала Кристина от растерянности, — только он раньше… сам. Что это у вас?

— Уверены, что вам дали янтарь?

— Да.

— Удивительно, но, похоже, у вас выработался иммунитет, Кристина. Если бы не это, вы уже были бы мертвы. Для неизмененных янтарь — яд, все это знают, — он закатал рукав ее синего платья. — Это антидот. У всех дознавателей хранится, на случай… передозировки. Даже нам нельзя превышать норму.

Кристина отвернулась и ойкнула, когда игла вошла в кожу.

— Простите, — смутилась она. — Я уколов боюсь.

— Готовы напасть на грабителя с ножом, и боитесь обычных уколов? — усмехнулся Орин и прижал к сгибу у ее локтя ватку, обхватил ладонью.

— Да… Противно как-то.

— Уже все. — Он переместил руку, считая пульс девушки. — Как себя чувствуете?

— Лучше, — слегка удивленно пробормотала Кристина и попыталась встать. — Мне надо… умыться.

— Лежите, — лорд Дартер встать ей не позволил. — Я сделаю сладкий чай. Глюкоза упала.

Он отошел к столу, на котором стоял чайник, повернувшись к девушке спиной.

— Вы знаете, кто дал вам янтарь?

— Парень в зеленом берете, — недоуменно протянула Кристина. Тошнота почти прошла, и боль больше не выгрызала ей внутренности. Только слабость придавливала к кушетке по-прежнему. — Но я первый раз в жизни его вижу! Кто это был?!

Орин осторожно приподнял девушку, усаживая, подложил подушки ей под спину. И Кристина снова смутилась.

— Пейте, — велел он, передавая ей кружку. Потом нахмурился, забрал обратно, попробовал и предупредил: — Горячее, осторожно.

— Спасибо, — Кристина с наслаждением глотнула горячий и очень сладкий чай. — Я такой с детства не пила… — она помолчала, рассматривая кружку. А потом подняла глаза на мужчину, сидевшего на краю кушетки. — В хранилище есть нулевик, Орин. Скажите мне правду. Ведь есть? И это не вы…

Он не отвечал, но это молчание лишь убедило девушку в своей правоте. Она снова задумалась, перебирая те образы, что подкинуло ей воспаленное сознание на грани беспамятства.

— Был один случай… глупость такая. Ничего не доказывает, да и не поверит никто. Но на выезде Шелд усыпил лошадей. Всех сразу… И даже я почти уснула, хотя у меня мощнейшая защита… — Она так и смотрела на кружку, на маленький скол возле ручки. Надо же. У безупречного лорда Дартера кружка с трещинкой… — Он сказал, что мне показалось. Что это невозможно. Но это возможно. Правда, лишь в одном случае. Почти невероятном… Если у него эмпатия нулевого уровня. — Кристина подняла взгляд и почти умоляюще посмотрела на мрачного лорда Дартера. — Скажите мне, Орин… я права?

— Вы правы, — сдался мужчина. — Но надеюсь, не станете об этом распространяться, — он невесело усмехнулся. — Мы с Шелдом сильно сглупили, приняв вас на работу. Порой жалость — плохой советчик.

— Он… убил… Мари?

— Я не знаю, — Орин смотрел на Кристину в упор, не отворачиваясь, и сжал ей ладонь. Убирать руку девушка не стала. — Правда, не знаю. И даже не хочу знать.

— Но почему? — выкрикнула она в отчаянии. — Почему? Вы его покрываете?

— Я не вижу смысла ворошить прошлое, — еще больше помрачнел Орин. — И да, если хотите, покрываю… Вы не понимаете, Кристина.

Он резко встал, и она пожалела, что мужчина отпустил ее ладонь. Без тепла его сильных рук стало холодно.

— Вы правы. Не понимаю, какие нужны причины, чтобы закрывать глаза на зверское убийство молодой девушки, — с горечью бросила она.

— Шелд — нулевик, — оперевшись о стол руками спиной к девушке, сказал Орин. — Об этом знаю лишь я. Он очень сильный, но с полным эмоциональным выгоранием. Как-то дал мне заглянуть в свою голову… До сих пор в кошмарах снится. Не знаю, что с ним случилось, но врагу такого не пожелаю. А он не враг. Уже много лет он пытается повлиять на нужных людей, чтобы внести поправки в закон об эмпатах. Серж Хрюс — его работа. Поначалу мы пытались это делать в открытую, но еле живы остались. Сломать систему сложно, Кристина. Но это необходимо! Только у нас нет сил, чтобы бороться со всем миром, приходится изворачиваться. И лишь Шелд может повлиять на Совет, даже на самого короля, если удастся до него добраться. Повлиять так, чтобы он принял эти мысли за свои, чтобы захотел что-то изменить… Иначе никак, — он повернулся, глянул остро. — Как считаете, это достаточно веская причина, чтобы покрывать его? К тому же… Я не верю, что он убил Мари. Между ними что-то было, но мне казалось, что Шелду с ней хорошо.

Кристина тоже встала, чуть пошатнувшись, и качнула головой, когда Орин шагнул к ней.

— Спасение мира всегда важнее одной человеческой жизни… Вы, конечно, правы, господин Дартер.

— Что вы собираетесь делать?

— Умыться. А потом… задать моему куратору один вопрос.

Она ушла в маленькую комнатку и долго полоскала рот и брызгала в лицо холодной водой. Когда вышла, Орин стоял на прежнем месте и хмуро кивнул.

— С вами пойду. А то свалитесь по дороге, дознавательница.

— Не свалюсь.

— Да я уже понял. Упрямее вас только ослы.

— Какой изысканный комплимент, — слегка ошарашенно пробормотала Кристина.

— Да какие, к демонам, комплименты, леди! Не дергайтесь, — он уверенно обнял ее, придерживая, и Кристине дико захотелось плюнуть на все, и остаться с ним, в этом кабинете. Или в коридоре. Хоть где-нибудь. Правда, внутри все еще точил червячок сомнения. А что если лорд Дартер ей врет? Хотя зачем? Хотел бы, просто оставил ее на том каменном балконе. Или еще раньше — в тайном проходе между домами. Так что она все же верила ему.

Зал с фресками встретил их грохотом музыки и громкими голосами, праздник был в самом разгаре. Слегка хмельной Гарт сказал, что дознаватель, которого они ищут, уехал час назад.

Уже на подъезде к дому они поняли, что дело неладно. Да и трудно было не понять — всполохи экипажей законников освещали притихший проулок, а зарево пожара отбрасывало на окна соседних домов тревожные оранжевые блики. Соседи толпились за оградительной лентой, больше других переживал мужчина с черным зонтом. Этот зонт он то открывал, то закрывал, хотя дождя не намечалось вовсе.

— А я говорил, говорил! — громко возмущался он. — Еще когда ту коробку у двери увидел! Ведь подбросят все, что угодно! Вот, подожгли! А кричал он как! Я не подслушивал, просто мимо проходил… Ну, я на тревожную кнопочку и нажал… И вот!

— Дарт, что у вас? — Орин бегом бросился к лысому законнику, который как-то растерянно стоял у открытого экипажа.

Законник окинул их хмурым взглядом и потер вспотевший лоб. — А, господин Дартер, вот и вы… Убита девушка. А он и не отрицал, сразу сказал, что это он ее. Ножом. Еще сказал, что в хранилище своей орите дал янтарь. Я даже не понял, как все произошло, понимаете? Там горело уже, когда мы подъехали, сильно горело! А он сопротивлялся, сказал, что никуда с нами не пойдет. Вот я и выстрелил! Сам не понимаю, как это вышло…

— В кого вы выстрелили? — прошептала Кристина, уже зная ответ.

— В Шелда, — ответил лорд Дартер. Он постоял минуту, качнулся с носков на пятки и резко поднял руку с браслетом. — В квадрат никого не пускать, — без эмоций бросил Орин. — Все переходит в юрисдикцию хранилища.

— Да поняли уже, не дураки, — тоскливо прохрипел Дарт и снова вытер текший со лба пот.

— Кто еще был в доме?

— Вроде, никого, — хмуро ответил законник. — Лишь убитая. А живую вон, в экипаже нашли. То ли без чувств, то ли спит, еще не разобрались. Тела вынести не успели, так полыхнуло… Сам поджег, гад, хотел, видать, улики скрыть, да не успел.

— Следите за языком, Дарт! — гневно бросил Орин. Его ноздри раздувались от злости, но он молчал, и даже не ругался. Кристина посмотрела на него косо.

— Вы уверены, что убили его? — осторожно спросила она у законника.

— Да что я, трупов не видел, леди Кристина? Аккурат в лоб и попал. С такого-то расстояния трудно промахнуться, — он вздохнул и сплюнул досадливо. Убийство дознавателя — вот же бездна! Неудачный у него сегодня день… — Сам не понимаю, как так вышло! — снова пояснил Дарт.

— Мы все проверим янтарем, как только пожар потушат. И просмотрим ваши воспоминания, конечно! — холодно предупредил лорд Дартер и отвернулся, застыл, глядя на полыхающий дом. В серых глазах плясало оранжевое пламя, и мужчина молчал, заложив руки за спину. Кристина неуверенно потопталась рядом, но прикоснуться к нему так и не решилась.

— Он был вашим другом? Вот же проклятая бездна… — догадался Дарт.

— Нет, — не поворачиваясь, бросил Орин. — Шелд всегда был сам по себе. Но…

Договаривать он не стал.

Кристина тихо отошла в сторону, наблюдая, как тушат пожар проворные огневики, деловито разматывая длинные шланги. Она знала, что огонь — не помеха для следа, и уже завтра дознаватели будут иметь слайды с образами того, что здесь произошло. Только вот накопители будут обгоревшими…

— Вот это горит, — присвистнул один из законников, — так один пепел и останется. Тушите быстрее, что ли! Чего копаетесь?

Огневики ответили, не стесняясь в выражениях, и законник коротко ругнулся. Кристина отошла в сторону, туда, где стоял экипаж Шелда. И глазам своим не поверила, увидев внутри спящую девушку с синими волосами. На ее груди свернулся черный кот и тоже спал, подергивая хвостом.

— Кто это? — сзади подошел лорд Дартер.

— Я ее знаю! — Кристина тронула Лили за руку, но девушка так и не проснулась. — Что здесь произошло? Почему? Я ничего не понимаю! — устало сказала Крис.

— Я тоже, — мрачно бросил Орин. — Идемте, Кристина, здесь пока нечего делать, пусть работают специалисты. Отвезу вас домой, утром вернусь с проверкой. Надо, чтобы накопители остыли…

Возвращались в молчании. Ни Кристине, ни Орину разговаривать не хотелось. В экипаже они даже не смотрели друг на друга, отвернувшись в разные стороны. Возле дома девушки оба вышли, и лорд Дартер церемонно поклонился.

— Прощайте, Кристина. Думаю, вы понимаете, что в хранилище вам больше делать нечего. Я сообщу вам результаты проверки. Вас пытались отравить, все же вы лицо сопричастное… Но не более того.

— Я понимаю, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Буду благодарна за сведения. Но думаю… Что вам лучше выслать их по почте, адрес я сообщу.

— Уезжаете?

— Да. Завтра же… Уже и экипаж заказала. Вы правы, мне действительно нечего делать в этом городе. Слишком много воспоминаний и все… плохие.

— Мне жаль.

— Да. Мне тоже, — она все же подняла глаза, но Орин стоял против тусклого фонаря, и увидеть выражение его лица Кристине не удалось. — Простите, господин Дартер, я устала. Невеселый Бал Янтаря получился.

— Всего доброго, Кристина.

Он кивнул, и девушка, развернувшись на каблуках, вошла в свою дверь, прислушиваясь к удаляющимся мужским шагам. На глаза упорно наворачивались слезы, и она до боли прикусила губу, не позволяя себе плакать. Неужели все кончилось? Вот так? Никакой радости девушка не испытывала, лишь горечь и разочарование. От всего. Убийцу Мари она все-таки нашла, но стало ли ей легче? Ни капли. И почему-то внутри осталось ощущение недосказанности, словно эта история была совсем не такой, какой казалась со стороны.

Кристина по привычке посмотрела в зеркало, но Мари там не было, и серебряное стекло отражало лишь бледное лицо самой Крис. Впрочем, там всегда была лишь Кристина, но ей так хотелось верить, что сестра все еще с ней. Но, наверное, и эту привычку пора оставить в прошлом.

— Уеду, — прошептала она, швыряя в угол гостиной свою шелковую сумочку, которая непонятно каким образом все еще не потерялась. Стянула сапожки и тоже отшвырнула в сторону. — Утром! Едва рассветет! На север! Прочь от этого дождливого города, от хранилища, от эмпатов, чтоб их всех бездна поглотила и сожрала! Всех! Скорее бы утро… Туда, где вечный снег, и где больше не будет… никаких воспоминаний!

Она прошла в спальню, ругаясь в голос и с трудом пытаясь сдержать слезы. Налила воды в хрустальный бокал, сделала глоток, мрачно вспоминая, сколько в доме спиртного. И как много понадобится ей, чтобы напиться и перестать вспоминать.

За спиной раздался тихий шорох, и Крис отреагировала раньше, чем успела подумать — развернулась и швырнула бокал.

— Неплохо, — хрипло оценил лорд Дартер, и его тело в один миг прижало девушку к стене. — Но вы промазали.

— Что вы здесь делаете? — опешила Кристина.

— Не знаю. Зато знаю, что я в бешенстве, — его ладони бесцеремонно дернули за шнуровку на платье. Потом он потянул ее за волосы, и Крис вскрикнула. — Я просто в ярости, моя дорогая леди-стилет. И больше всего я злюсь на себя. И на вас, — шнуровка не поддавалась, и он дернул за ворот платья. Кристина вскрикнула, и уперлась руками ему в грудь. Но мужчина, кажется, и внимания не обратил. — Вы постоянно лезете не в свое дело, — влажный язык коснулся ее шеи, и горячее дыхание мужчины опалило огнем. Еще одно прикосновение, и руки, лихорадочно обрывающие упрямую шнуровку. — Вы задаете ненужные вопросы, — его зубы прикусили кожу, и Кристина дернулась от пронзившего ее тело желания. — Я готов убить вас, потому что вы меня просто невыносимо бесите… И, возможно, так и сделаю. Но только после того, как сделаю все остальное. Потому что уже руки стер, представляя вас подо мной.

— Что?! — изумилась Кристина. Нет, ей определенно послышалось. Не мог же чопорный лорд действительно это сказать?

Но ответ так и не прозвучал, потому что шнуровка все же поддалась, а Орин поцеловал в губы. Сильно, горячо, исследуя ее рот языком, пока его руки срывали синее платье, ласкали грудь и оглаживали бока, трогали, прикасались, изучали ее тело.

— И вы дико меня раздражаете, леди! — он выдохнул это ей в губы, подхватывая за ягодицы.

— Вы меня… тоже! — Кристина застонала и обхватила ногами его тело, прогнулась, откидывая голову и отдаваясь сумасшедшим поцелуям. Она и представить не могла, что с высокомерным и холодным лордом Дартером будет так — обжигающе горячо, невыносимо сладко. Так, что голову унесло напрочь, не оставив ни одной мысли, лишь желание, чтобы он не останавливался.

Но останавливать мужчина и не собирался. Он слишком устал бороться с тем, что будила в нем эта девушка. И слишком хотел сделать ее своей. Все-таки он не зря сравнил ее со стилетом. Такая входит в сердце одним ударом, беспощадно и неотвратимо…

Не отрываясь от ее губ, он на ощупь нашел спинку дивана, и они упали на подушки, лихорадочно избавляясь от остатков одежды, но не прерывая поцелуя. Их руки и губы изучали и пробовали на вкус, дарили ласки на грани помешательства, распаляя и без того обжигающий огонь желания.

— Еще, — застонала Кристина, уже сама впиваясь в его губы. — Еще… Я хочу еще!

Конечно, лорд не мог отказать девушке в ее просьбе.

Кристина проснулась от сигнального рожка экипажа и с трудом вспомнила, что сама заказала его накануне, намереваясь уехать. Она полежала с закрытыми глазами, размышляя, что ничего не собрала, конечно — не до того было… Значит, надо выйти и сказать, чтобы водитель подождал. Пару часов, пока она соберет самое необходимое, все остальное позже заберет кто-нибудь из прислужников… А о сегодняшней ночи она подумает… потом. Как-нибудь.

Тяжелое тело, что придавливало девушку к кровати, перевернулось, и Орин встал. Кристина осторожно посмотрела на его голую спину и ягодицы сквозь полуприкрытые веки. Мужчина что-то прошипел сквозь зубы и вышел из спальни.

Очень тихо Крис сползла с постели и на цыпочках подкралась к двери, прислушиваясь. Хлопнула входная створка, и на улице раздался холодный голос лорда Дартера.

— Леди Дирхойт никуда не едет. И будьте добры заткнуть ваш рожок. Вы меня разбудили.

— Но, господин… — возразил водитель, слегка удивленно рассматривая голого и взъерошенного мужчину, что стоял на холодном ветру. — Но как же? Она же сама… вчера…

— Она никуда не едет! — отрезал Орин таким тоном, что водитель замолчал и счел за лучшее уехать.

Кристина спешно метнулась от двери в спальню и запрыгнула на постель. Делать вид, что спит, не стала, просто уселась, прижимая к себе покрывало.

Орин вернулся и остановился посреди комнаты. Их взгляды встретились, и Кристина медленно отбросила покрывало, встала.

— Ты никуда не поедешь, — поставил ее в известность лорд Дартер.

Кристина свела брови.

— Я не люблю, когда мне указывают, что делать.

Орин медленно осмотрел ее с головы до ступней, еще медленнее вернулся взглядом обратно. И Кристина покраснела, увидев, как он на нее реагирует.

— М-м-м, скажи еще раз таким грозным тоном, чего ты не любишь, — протянул он, приближаясь. — Мне понравилось.

— Терпеть не могу таких самоуверенных типов, как ты! — разозлилась Кристина.

— Да-да, я понял.

— Деспот!

— Я тебя накажу.

— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать?!

— М-м-м, ты меня уже завела.

— Ты меня бесишь! Не смей меня трогать!

— Ты все равно никуда не поедешь. А трогать я буду. Но ты продолжай, продолжай…

Кристина и попыталась продолжить, даже придумала несколько новых ругательств, правда, звучало не слишком убедительно. Стоны удовольствия мешали.

Зима…

Кристина, Орин и Лили.

— Лили, ты понимаешь, что я тебе говорю? — Кристина тревожно посмотрела на мрачного Орина и присела перед растерянной синеволосой девушкой. — Лили, ты слышишь?

— Да, но… этого не может быть.

— Почему? — лорд Дартер тоже подошел. Его Лили стеснялась, и потому предпочитала смотреть на Кристину, которая так неожиданно снова появилась в ее жизни.

— Ты не помнишь, как вышла замуж? — осторожно спросила Крис, и синевласка качнула головой.

— Но все документы абсолютно законны, — Орин указал на бумагу с гербом. — Вы с Шелдом поженились в середине лета, ты носишь его фамилию и осталась единственной наследницей. Ты понимаешь?

— Нет, — растерянно пробормотала Лили.

— Ты стала очень богатой, — грустно улыбнулась леди Дирхойт и вздохнула. Лорд Дартер порывисто подошел к Крис и сжал ее ладонь.

— Вам нужно лечь на обследование, Лилия, — Орин повернулся к девушке, и Лили подумала, что у него хорошие глаза. Возможно, не стоит так его бояться.

— Мы тебе поможем, не бойся, — ободрила Кристина.

— А я не боюсь, — задумчиво протянула девушка и положила руку на живот. — Только странно все это… Знаете, я почему-то постоянно вспоминаю лишь один наш день. Как мы стояли на парапете и смотрели на город отражений. — Она улыбнулась своему воспоминанию. — Он там был такой красивый, настоящий принц. А я такая замарашка!

Лили погрустнела.

— А больше я ничего не помню…

Кристина и лорд Дартер вышли из дома, в котором теперь жила Лили, и неторопливо пошли по улице. Район Старого Города небольшой, так что вызывать экипаж не было смысла. Да и погода радовала — наконец выпал снег, укрыл гранит пушистым белым покровом, сделав хмурый пейзаж светлым и каким-то обновленным.

Некоторое время они молчали, но эта тишина была успокаивающей и мирной, к тому же Орин крепко держал Кристину за руку, рассеяно поглаживая ее ладонь большим пальцем.

— Бедная девочка, почти ничего не помнит. Врачи говорят — потеря памяти от пережитого, бывает. И показания дать не может: нельзя свидетельствовать против собственного мужа и отца будущего ребенка…

— Все равно данные засекретили, — ответил Орин. — Дела эмпатов рассматривают в закрытом режиме. Зато попробуем доказать, что янтарь провоцирует вспышки немотивированной агрессии и развитие безумия, и теперь его будут тщательно проверять на побочные действия. На этот раз Совету не удастся отказаться от дополнительных исследований.

— Ты не сказал, что Шелд был нулевиком? — осторожно спросила Крис, и Орин отрицательно качнул головой.

— Зачем? Его больше нет, а дело закрыто и убрано в архив. Все закончилось, Кристина. К тому же, не стоит разглашать такие сведения, я надеюсь, ты понимаешь.

— Я понимаю.

Они снова помолчали.

— А что с Хантером? — нарушила молчания девушка.

— Под арестом, — он пожал плечами. — И уже сдал почти все свои точки по сбыту анти-янтаря. Если бы Шелд не был нулевиком, мы бы его никогда не нашли, осторожный, защитился со всех сторон. И агентурная сеть у него такая, что законники обзавидовались. Но он тоже сыграл свою роль — толкнул советника на балу.

— Вы его не подозревали?

— Я — нет. А Шелд… Всех подозревал и всех проверял. Думаю, и меня в том числе. Все же мы эмпаты, и защита у всех — соответствующая. Даже нулевик не читает мысли всех подряд легко и просто. Тем более, если не хочет, чтобы его почувствовали. А в Хранилище никто никому не доверяет.

— А Хантер хотел меня на свою сторону привлечь… — задумчиво протянула Кристина. — Чтобы я за куратором шпионила. Это он убил Птицу?

— Не лично, но приказал. Только не думаю, что ему светят колодцы.

— Почему?

— Он эмпат, Крис. А значит, его поберегут. И найдут другое применение. Система… Нас слишком мало, чтобы растрачивать дар янтаря в заключении. Всегда найдется тот, кому нужны чужие воспоминания… — вздохнул Орин.

Они немного помолчали. Рука мужчина была теплой и успокаивала, дарила ощущение надежности и заботы. Кристина глубоко вздохнула и остановилась.

— Шелд сказал Дарту, что это он отравил меня. Но я точно знаю, что это не так. Зачем он соврал?

Орин смотрел спокойно, в глубине серых глаз было понимание.

— А что ты сама думаешь?

— Шелд решил, что я умерла, — прошептала Крис. — И что мой труп найдут. Но просмотреть воспоминания мертвого человека очень трудно, и этим пришлось бы заняться тебе… И он знал, что ты увидишь там лишь то, что Шелд давал мне бокал. А я делала вид, что пью. Он ведь точно знал твой потенциал, правда? К тому же, если есть признание, зачем смотреть глубже? Но отравил меня не он.

Кристина сжала ладонь мужчины.

— Я все пыталась понять, кого мне напоминал тот парень — паж. Поняла. Он до безумия похож на Мари. И на меня… Сестра Шелда, это она дала мне янтарь. А он взял на себя ее вину. Ведь так?

Орин молчал, но Кристине уже и не нужно было его подтверждение. Она видела его в глубине серых глаз.

— Зачем, Орин? Зачем?

— Наверное, он ее защищал, Крис.

— Защищал… — она лихорадочно сжала руку мужчины. — Он всегда ее защищал, да? Во всем… Он убил ее, но не хотел, что Милинда осталась в чужих воспоминаниях моей убийцей. Или не только моей?

— Вряд ли мы узнаем это наверняка, — Орин поднес к губам ладошки девушки, согревая дыханием.

— И еще, — Кристина перевела взгляд на медленно кружащиеся снежинки. — Ведь его тело так и не нашли. Эксперты сказали, что все сгорело, что Шелд оказался в центре пожара. Разве может все сгореть так, чтобы и следов не осталось?

— Может, Крис.

— А вдруг… — она замолчала, не решившись произнести свою мысль вслух. Орин слегка укусил ее за палец, а потом втянул его в рот. Вспышка удовольствия пронзила девушку, заставив запнуться на полуслове.

— Знаешь, чего мне больше всего хочется, Крис?

Она подняла на него глаза, чувствуя, что снова дрожит от его рук и взгляда. Орин улыбнулся. Так, как умел лишь он — с пониманием и легкой насмешкой. Его взгляд говорил: разве вам все еще есть до этого дело, леди Дирхойт? До прошлого с их тайнами?

— Чего же? — она приподняла бровь.

— Я хочу, чтобы ты станцевала, Крис. Как тогда. Я хочу, чтобы ты была обнаженная и дикая, с закинутыми руками и распущенными волосами. Чтобы ты двигалась под ту ужасную музыку, от которой взрывается голова. И лишь для меня. Вы меня понимаете, леди Дирхойт?

— Возможно, лорд Дартер, — медленно протянула Кристина. — Возможно, я сделаю это для вас. Но лишь с условием, что вы ко мне присоединитесь. И мы оба будем… обнаженные. И дикие.

— О, несомненно, дорогая леди. Я, несомненно, к вам присоединюсь.

В глубине его глаз отражались фонари, снежинки мерцали, словно маленькие замерзшие капли радуги. И Кристина подумала, что если бы вопрос все-таки прозвучал, она знала бы, что ответить.

Нет, мой потрясающий, удивительный, непостижимый и ненасытный лорд. Мне уже нет до этого никакого дела.

Зима…

Лили

Поместье выглядело огромным, красивым и чужим. Она бродила по галерее и коридорам, заглядывала в комнаты, опасаясь прикасаться к антикварной мебели и дорогим безделушкам, отворачивалась от любопытных и слегка насмешливых взглядов прислуги.

Вот Кристину здесь боялись и вытягивались по стойке смирно, когда она приезжала. А лорда Дартера — и подавно. Но у Лили не было ни холодной учтивости первой, ни врожденной властности второго. Ей просто хотелось куда-нибудь спрятаться. И она нашла одну комнату, где чувствовала себя хорошо.

Конечно, комната была его. Лили садилась на кровать, откидывалась на подушки и открывала большую книгу со сказками. Читала, пока не гас солнечный свет, и глаза начинали болеть, а потом задумчиво смотрела в окно на падающие снежинки. Она хотела вспоминать, но мысли мешались, и образ хозяина этой комнаты и всего дома расплывался, не давая рассмотреть детали. И когда Лили думала о нем, словно внутри нее закрывалась невидимая дверь, мешая вспомнить….

Но и такие дни были редкостью, у Лили оказалось слишком много дел, чтобы пытаться открыть дверь в прошлое.

А прислугу она однажды просто поменяла, всех без исключения.

Весна

Весна выдалась теплая и ранняя. Еще лишь середина, а уже полезли из земли острые клейкие травинки, норовя застелить зеленым ковром клумбы с розами. Лили, прищурившись, осмотрела сад и помимо воли улыбнулась. За два года она так и не привыкла, что является хозяйкой всего этого великолепия. Огромное поместье за рекой, с садом, конюшней и мраморной лестницей, по которой Лили до сих пор ходила на цыпочках, боясь поцарапать.

Она снова присела возле клумбы.

— Надо бы сорняки убрать, госпожа, — недовольно буркнул старик Рейн. — А то не клумба будет, а поле с васильками!

— Я люблю васильки, — робко улыбнулась Лили. — Но вы правы, Рейн, надо убрать.

Она присела и дернула ближайшую травинку.

— Да что ж вы сами-то, ручками! — заволновался старик. — Негоже!

— Мне просто нравится возиться в земле, вы же знаете.

— Не передумали насчет роз? Всегда здесь розы были…

— А теперь будут тюльпаны. А розы… колючие, не люблю, — Лили подняла голову, улыбаясь, и старик, не сдержавшись, улыбнулся в ответ. Юной госпоже всегда хотелось улыбнуться, чтобы развеять легкую грусть в удивительных янтарных глазах.

— Да что ж вы, — пробурчал старик, — вы уж лучше за деткой…

— Спит детка, — успокоила Лили, но, конечно, обернулась. И бросилась к низкому диванчику, с которого детка уже сползла и тихонько кралась в сторону ограды, чуть пошатываясь на крепеньких ножках, но с каждым шагом все увереннее удаляясь.

— Лайнель! — вскрикнула Лили.

Малышка, поняв, что ее побег заметили, залилась смехом и бросилась убегать: по прямой она носилась уже на удивление быстро. Тем более, когда мама ее так весело догоняла!

— Поймаю, поймаю, — Лили тоже смеялась, увлеченная этой бесхитростной игрой с дочкой. — Поймала! — она подхватила малышку на руки и слегка подбросила, вызвав новый приступ детского смеха. И чуть прищурилась от яркого солнечного света, что бил в лицо, не позволяя рассмотреть фигуру у ограды.

Лили удобнее перехватила Лайнель и приложила ладонь козырьком ко лбу. У кованой решетки стоял мужчина и смотрел на них. Немного подумав, Лили подошла ближе, рассматривая незнакомца. Повода опасаться у нее не было, чего бояться в яркий весенний день? Да и прислуги полно, вон и старик Рейн поглядел на них, да снова уткнулся в клумбу.

— Вы что-то хотели? — вежливо спросила Лили.

Мужчина улыбнулся, и ее сердце вдруг забилось, а внутри все сладко сжалось.

«Что это со мной? — удивилась она своей реакции. И снова окинула визитера быстрым взглядом. Хотя и не удивительно, что ее женское сердце забилось при взгляде на незнакомца: мужчина был весьма привлекателен. Он тоже рассматривал ее, хоть и молча, и Лили захотелось пригладить растрепанные короткие волосы. Врачи запретили ей красить пряди, и теперь у нее на голове был естественный цвет — золотистый, как и глаза.

— Золотая девочка, — чуть слышно протянул мужчина.

— Вы о моей дочери? — Лили с гордостью взглянула на притихшую малышку.

— Это ваша дочь? Красавица, — он поднял глаза на девушку. — Вся в маму.

— Нет, говорят, она похожа на отца, — мягко улыбнулась Лили и прижала Лайнель крепче. Но малышка неожиданно воспротивилась, пытаясь слезть с материнских рук, и пришлось опустить ее на землю. Девочка доковыляла до ограды и уцепилась пухлыми пальчиками за кованый завиток.

— Дай! — потребовала она, протянув вторую ладошку сквозь прутья.

— Извините, — рассмеялась Лили. — Эта негодница пока знает лишь одно слово! И как ни стыдно, это слово «дай»!

— Дай! — повторила Лайнель требовательно.

Мужчина присел на корточки.

— А у меня ничего нет… — как-то растерянно протянул он, и коснулся маленькой ладони пальцем. — Прости…

Лайнель крепко обхватила предложенный мужской палец всей пятерней и засмеялась.

— Что с вами? — всполошилась Лили, увидев, что мужчина вдруг прижал другую ладонь к груди и тяжело задышал, встав коленями на землю. Но руку от девочки так и не убрал. — Сердце? Вам плохо?

— Хорошо, — хрипло выдавил он и вздохнул. — Не беспокойтесь. Все хорошо. Я просто… не ожидал.

— Вы уверены? У меня есть врач, зайдите, он вас осмотрит! Вы побледнели…

Он резко поднял голову, и Лили почувствовала, как снова зашлось в бешеном галопе сердце. Лицо мужчины действительно побледнело так, что резко обозначились скулы и светлая щетина на подбородке.

Лили нахмурилась, словно ощутив эту щетину царапающей ей кожу на животе. И его губы, прокладывающие влажную дорожку все ниже и ниже… Искушающе медленно. Возбуждающе.

Странные мысли. Она тряхнула головой.

— И все же, вам лучше показаться врачу.

— Хорошо, — он опустил глаза и улыбнулся девочке. — Отпустишь?

— А-а, — покачала головой малышка.

— Умница какая, — пробормотал незнакомец.

— Лайнель, немедленно отпусти! — возмутилась Лили и оттащила дочь от решетки. Девочка тут же зашлась плачем.

— Тш-ш-ш, Лай-нель, — прошептал мужчина и приложил палец к губам. Малышка удивленно всхлипнула, но плакать перестала.

— Надо обойти, вход там, — Лили махнула рукой, стараясь не смотреть на незнакомца, который вызывал в ней такие странные чувства. — Вы дойдете?

— Да, — он кивнул и пошел вдоль кованой решетки, слегка шатаясь и трогая рукой металлические завитки.

— Кто это? — с подозрением спросил старик Рейн, приблизившись.

— Плохо человеку стало, — пояснила Лили. — Солнце весной все-таки коварное. Пошли Нель, посмотрим на птичек. Рейн, велите проводить гостя к врачу, пусть его посмотрят.

Садовник кивнул и ушел, а Лили потянула дочку к зарослям бузины, в ветвях которой на днях обнаружила гнездо. Но как ни пыталась отвлечься, мысленно возвращалась к незнакомцу, и даже малышка почувствовала, что мама не с ней.

— Дай! — привычно потребовала она.

— Пойдем в дом, милая, — решила Лили.

В поместье царила блаженная тишина, теплый ветер раздувал легкие занавески, словно корабельные паруса. Девушка отдала дочь няне и пошла туда, где обитал лекарь. Врач вышел навстречу хозяйке и важно поправил очки.

— С вашим гостем все будет в порядке, физически он здоров.

— Вы уверены? Он чуть в обморок не упал возле забора.

— Вероятно, пережил сильное эмоциональное потрясение, симптомы говорят об этом. Скачки давления, сведенные судорогой мышцы, температура, расширенные зрачки и затрудненное дыхание. Если вы не против, ему лучше остаться до утра, я дал ему сильное успокоительное, так что он уснет.

— Конечно, — всполошилась Лили. — Бедняга… что же он такое пережил? И давно с ним случилось это… потрясение?

— По симптомам — полчаса назад, — отчеканил врач и, откланявшись, ушел.

Лили постояла, раздумывая, и тихо пошла в сторону гостевой комнаты, где расположили неожиданного гостя. Мужчина лежал на низкой кушетке, закрыв глаза, и она уже хотела уйти, но он повернул голову. Зеленые глаза смотрели со странным выражением, и Лили замешкалась, снова смутившись.

— Не уходите.

— Врач дал вам успокоительное, чтобы вы смогли поспать до утра, — девушка осторожно приблизилась. — Он сказал, что вы пережили сильное нервное потрясение, — она запнулась, подумав, что спрашивать о таких вещах незнакомца как-то слишком невежливо. И хоть Лили уже целый год брала уроки по самым различным дисциплинам и даже делала успехи, она все еще чувствовала себя порой неотесанной девчонкой.

Но мужчина неожиданно рассмеялся.

— Потрясение, да, — он снова улыбнулся. — Знаете, мне говорили, что у меня эмоциональное выгорание, и это не лечится.

— Какой ужас, — искренне огорчилась Лили. — Я слышала о таком.

— Так вот, — мужчина откинул голову на подушку, — они ошибались, — он снова рассмеялся, и Лили тоже улыбнулась, хоть и не совсем поняла, что гость имеет в виду.

— Так вы останетесь до утра?

— Да. Я останусь. Посидите со мной? Недолго.

— Конечно, — Лили присела на краешек кресла. — Вы издалека?

— Почему вы так думаете?

— Не знаю… просто показалось, — растерялась девушка.

— Вы правы. Я был какое-то время… далеко. Пытался заново научиться жить.

— Получилось?

— Думаю, да.

Лили прикусила губу, но расспрашивать постеснялась.

— А мы вот тоже уезжаем на днях, представляете? К морю.

— Надолго? — вскинулся мужчина.

— Наверное, да. Понимаете, я сильно болела. Сейчас болезнь отступила, но врачи советуют мне поменять климат. Да и Лайнель там будет лучше. К тому же, этот дом…

— Он вам не нравится?

Лили помялась, но все же сказала. Этому гостю хотелось открыться.

— Он словно шкатулка с воспоминаниями. Их много, и все… чужие, — она смутилась и покраснела. — Простите, я порой говорю глупости.

— Это не глупость, — зеленые глаза так внимательно изучали Лили, что ей стало неловко. И снова бросило в жар. Но когда мужчина прикрыл глаза, ей захотелось, чтобы он снова на нее посмотрел. — Лай-нель, — словно смакуя, повторил незнакомец и прищурился, словно довольный кот. — Красивое имя. Мне нравится. А на море, возможно, неплохо.

— Там чудесно, — улыбнулась Лили и всполошилась, — может… хотите есть? Я велю принести вам ужин…

— Я бы съел тебя.

— Что, простите? — опешила Лили, не поверив своим ушам. И покраснела, не понимая, почему ей послышалось такое? Нет, все-таки сегодня с ней твориться что-то неладное!

— Нет, я не голоден, — серьезно повторил мужчина, откидываясь на подушки. На его губах все еще играла улыбка, и ресницы подрагивали, словно он с трудом держал глаза закрытыми.

— Тогда хорошей вам ночи, — пробормотала Лили и выскочила за дверь.

Ее сердце снова колотилось, как сумасшедшее. Странный незнакомец одной своей улыбкой лишал ее способности думать. Девушка вздохнула и пошла вверх по лестнице, касаясь перил пальчиком. Раньше на галерее висели портреты, но, поддавшись своим желаниям, Лили затеяла грандиозный ремонт. И переделала почти все комнаты этого дома, благо, средств у нее оказалось предостаточно. Теперь стены украшали полотна, на которых цвели желтые ромашки и красные маки, а черный камень лестницы устилал мягкий светлый ковер.

Мрак вышел ей навстречу, беззвучно ступая и щуря желтые глазищи.

— Что, прячешься от Нель? — с пониманием спросила Лили и присела, почесала кота за ухом. Он тихо замурчал, но бдительности не потерял, и позыркивал, готовый сорваться и исчезнуть, как только в поле зрения окажется маленькая девочка, принимающая его за пушистую игрушку.

— А у нас гости, — неизвестно зачем сообщила коту Лили шепотом. — Вернее, гость. Один.

Мрак дернул хвостом и ушел, не проникнувшись важностью сообщения. Лили постояла у перил, рассматривая дождливый город на одной из картин. Она была совсем маленькой и висела сбоку, потому что совсем не вписывалась в ряд цветущих полей. Но девушке она нравилась больше других. Арка моста на полотне была оплетена кружевом оград, а в отражении на темном граните виднелся призрачный город. Эту картину Лили любила больше всего и могла подолгу стоять перед ней, погружаясь в странное оцепенение.

Но сейчас она лишь улыбнулась холсту и пошла дальше по галерее, заглянула в детскую.

— Чем занимается моя маленькая непоседа?

— Мы играем, госпожа Лили, — улыбнулась няня. — Вы видели новую газету? Снова пишут о чете Дартер.

— Да, я уже читала. Конечно, пишут, сенсация ведь, Кристина и Орин вывели новый янтарь, говорят, безопасный. Я за них рада, только теперь даже не знаю, когда они вернутся из столицы. Похоже, они там поселились надолго, — девушка вздохнула. — А я скучаю по ним и маленькому Крису.

— Сорванец, — поджала губы няня, а Лили рассмеялась. Да уж, когда семья Дартеров приезжала в гости, то весь дом на ушах стоял.

На изображении в газете Кристина выглядела счастливой, и Лили тихо порадовалась за нее. И тронула подарок подруги — свой браслет. Крис смеялась, что защита такой богатой невесте жизненно необходима, иначе ее мигом окрутит какой-нибудь ушлый эмпат.

— Áку! — потребовала Лайнель сказку. Лили с улыбкой кивнула няне, отпуская женщину, и вытащила их с дочкой любимую книгу. Девочка устроилась на диване, колотя ножками. — Что мы сегодня будем читать? — задумалась Лили, неторопливо перелистывая страницы. Этот ритуал повторялся каждый день и доставлял истинное удовольствие им обеим. — Может, про маленькую русалочку? Или утенка?

— Кай! — звонко потребовала Лайнель.

— Дай? — удивленно переспросила ее мама.

— Кай! — застучала малышка ножками.

— Хм, — Лили безошибочно открыла нужную страницу и попыталась вспомнить, когда она читала дочери эту сказку. Из всей книги только историю мальчика с осколком льда в груди девушка перелистывала: почему-то стоило её начать, и сердце ускоряло свой бег, а на глаза наворачивались слезы. И почему-то представлялось лицо, которое она все не могла рассмотреть, как не старалась. Неожиданно, ей в голову пришла мысль, что это имя подошло бы незнакомцу, что спит сейчас в гостевой комнате. Словно имя нашло свой образ и слилось с ним внутри Лили. И сразу стало спокойно, даже радостно, а Лили повела пальчиком по строчкам:

«… в большом городе, где столько домов и людей, что не всем и каждому удается отгородить себе хоть маленькое местечко для садика, и где большинству жителей приходится довольствоваться комнатными цветами в горшках, жили двое бедных детей. Они не были в родстве, но любили друг друга, как брат и сестра…»