Парень был молод. И напуган. Его выдавали ломаные дерганые движения, от чего русая макушка то и дело мелькала среди листвы. Кусты у дороги не лучшее укрытие. Сомневаюсь, что в нашей тили-мили-тряндии вообще существует такое понятие. Во всяком случае, не для человека. Не для постороннего человека. Парень невероятно везуч, раз его не закогтил никто из местных.

Удивиться, покачать головой и пойти своей дорогой, благо до дома пара шагов, было бы самым разумным. Правда, это могло выйти мне боком, когда кому-нибудь придет в голову выяснить, как сюда попал человек. Конечно, этим озаботятся уже после его безвременной кончины и спросить непосредственного участника не получится, а потому… потому будут искать того, кто привел его. Сидит парень напротив моего дома, так что за выводами далеко ходить не надо, да и не будут. Не то чтобы сюда нельзя привести гостя, можно, особенно в качестве главного блюда или же ненадолго и под личную ответственность. Чего нельзя, так это оставлять его после этого в живых, особенно если он сам нашел дорогу по стежке. Такое не простят. А я и без того не на хорошем счету.

Я свернула под тень деревьев метров за пять до укрытия «гостя». Парень даже по сторонам не смотрел, до того сосредоточился взглядом на моей двери. Я тоже взглянула. Вроде ничего с утра не изменилось, обычный прямоугольник, отделанный когда-то светлыми, а теперь уже потемневшими от времени рейками. Хотелось напеть: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом…» Как хорошо, что я живу на окраине, и лес подступает почти вплотную к огибающей деревню дороге. Через село этот путешественник и пары шагов бы не сделал, но вечно такое везение продолжаться не будет. За мной вполглаза, но приглядывали, во избежание, так сказать.

Ходок по лесу из меня еще тот, но то ли за последние пару лет мои умения изменились в лучшую сторону, то ли парень настолько сосредоточился, что забыл о самосохранении. Я бы на его месте от каждого шороха вздрагивала. Ну при условии, что знала, куда и к кому меня занесло. Этот либо не знал, и оттого питал напрасные надежды, либо был дураком, такие чаще всего в желудках местных оседают.

Он мог закричать, просто так, от неожиданности, когда я вышла из-за ближайшего ствола, и его шансы на выживание с призрачных уменьшились бы до нуля. Но парень всего лишь всхлипнул, ну и подпрыгнул, лицом живо напомнив мультперсонажа с выпученными глазами.

Я схватила его за руку и в два шага вытащила на дорогу, дом рядом, возможно, все еще обойдется. Справедливости ради надо сказать, что тащила я его только потому, что он разрешал или слишком растерялся. Парень был выше меня, что не так уж и сложно при моих ста шестидесяти, а вот телосложением напоминал кузнечика. Тот пограничный возраст, когда еще на тебя не засматриваются ни девушки, ни женщины, ибо слишком юн для любовника. Лет семнадцать, костей больше, чем мышц, и гонор взрослого. И тем не менее, если бы он решил вырваться, я бы не удержала.

До дома я его все-таки дотащила и даже успела впихнуть в прихожую, когда он независимо дернул плечом, высвобождаясь из пальцев. Я задвинула щеколду. Это, конечно, не поможет, если кто-то захочет войти, но действует успокаивающе. Я прошла в комнату и бросила рюкзак на диван. Первая комната у меня одна сплошная кухня — гостиная — библиотека, три в одном. Парень потоптался в прихожей и пошел следом. И все это без единого вопроса. Я бы давно выставила вперед крестик и судорожно вспоминала молитвы. Кстати, так и было — не вспомнила ни одной. Мальчишка держался не в пример лучше. Хотя вопрос о его уме оставался открытым.

Первое, что сделал парень, это протянул белый конверт. Без слов, одним требовательным жестом. Времена, когда я хватала все что ни попадя, давно прошли. А потому я сложила руки на груди и уставилась на гостя.

— Это… хм, — мальчишка прокашлялся и ломким срывающимся голосом сказал, — это вам.

— Уверен? — Я не скрывала иронии.

— Да. Ты Лесина Ольга. — Парень ни на миг не усомнился.

Чего не случается в нашей тили-мили-тряндии, но мое лицо на плакатах «их разыскивает…» еще не светилось. Вроде бы.

Я взяла конверт. Давно никто не писал мне, а теперь уж и некому. Те, кто еще жив, и думать забыли об Ольге Лесиной.

Оказалось не все. Я пробежала глазами первые строки, выругалась и посмотрела на парня.

— Ты кто?

— Олег Миров, — он пожал плечами, — меня бабушка послала…

Вот и все. Прочти письмо кто другой, и парень подписал бы себе приговор. Не то чтобы местным нужен повод, но чтобы так самому себя предлагать…

— Читал? — подняла я белый прямоугольник.

— Нет, — надо же сколько презрения на лице, а вот если бы проявил любопытство, глядишь, и не сунулся бы туда, где шанс преставиться попадается на каждом углу, если не чаще. Автор письма это знал и не предполагал, что парень вернется. Вернее, не предполагала.

Я снова стала читать. Святые! Что же ты творишь, Маринка?

— Как ты меня нашел? — спросила я, сминая в руке письмо.

— Бабка адрес дала, правда, я сперва заплутал, — он отвернулся, — но тут как раз ты проехала на своей красненькой, увязался следом. Ты никогда не оглядываешься. — Парень постарался презрительно ухмыльнуться, молодое лицо с первым жалким пушком, которому так не шло взрослое выражение, скривилось.

Все еще хуже: парень успел побывать и в верхнем заброшенном селе, и здесь. Мальчишка действительно везуч, если смог пробраться сюда, не привлек внимания никого из местных. Не увидел ничего такого, от чего с криками сбежал бы и постарался забыть о нашей деревушке на веки вечные, мучился кошмарами, пока не убедил бы себя, что всего этого не было, что возвращалось бы плохими и мучительными снами, навсегда отбивая желание ходить по стежкам.

— На чем приехал? — От ответа на вопрос зависели все дальнейшие действия.

От города до нашего глухого угла километров двадцать, половину из них можно проехать на рейсовом автобусе, остальное — или на своих двоих, или на машине. Если этот дурак притащил с собой кого-то еще, постарше и с правами, можно уже никуда не ходить, а сидеть на попе ровно и ждать гостей.

— На велике, — ответил он.

Я выдохнула. Все еще оставался шанс спасти парня.

— Так что мне сказать бабушке? — спросил мальчишка.

Ответом ему стал стук в дверь. Вернее, это я знала, что это стук, причем вежливый, а что подумал парень, когда от ударов затрещал косяк, я не знаю, лишь в очередной раз дернулся.

Притворятся, что никого нет дома, бесполезно — местные ориентируются по запаху. След отчетливо говорил визитеру, что мы вошли в эту дверь несколькими минутами ранее. Я сунула скомканное письмо в карман джинсов. Надо бы, конечно, сжечь, но если дойдет до выяснений и спрашивать будут всерьез, мы расскажем все, еще и умолять будем, чтобы выслушали.

Я подала мальчишке знак молчать и пошла открывать. Стук тотчас прекратился. Тот, кто стоял по ту сторону, все слышал.

Сделав равнодушное лицо, я дернула засов и кисло поздоровалась:

— Привет, Тём.

— И тебе того же, — высокий и массивный мужчина без лишних слов отодвинул меня и прошел в дом. Скрывать гостя не имело смысла, как и вставать на пути или возмущаться — попросту не заметит.

Тём. В привычном мире Артем Коломин, вроде бы спортсмен. Я не уточняла, мне хватает своих трудностей, чтобы вносить разнообразие в серые будни сведениями о жизни ветра — охотника.

— У тебя гости, — сказал Тём и улыбнулся.

Гость побледнел и попятился. Ну наконец-то пробрало. Парень и раньше поглядывал вокруг с опаской, но как-то вяленько, без паники. Так опасаются охранника в супермаркете, положив за пазуху кулек конфет: если поймает, будет стыдно, неприятно, но не смертельно. В нашей тили-мили-тряндии все наоборот. Это понимаешь быстро, особенно когда видишь в шаге от себя улыбку и гораздо более острые зубы, чем положено человеку. Охотник — это мертвые серые глаза, бесцветные волосы, лицо без возраста и без выражения. Производит впечатление. А через минуту понимаешь, что внешность не самая запоминающаяся его черта.

— Точно, — подтвердила я и, делая ударение на последнем слове, добавила: — Это мой гость.

Ветер сделал еще шаг к парню, а тот, соответственно, от него, да так резво, что сразу уперся спиной в столешницу. Рассказывать бесполезно, надо хоть раз увидеть, как двигаются охотники, как их тело перетекает из одного положение в другое, увидеть стремительность и грацию хищника. Один раз — и с человеком ни за что не спутаешь и не забудешь, если выживешь. Так что парня можно было понять.

— Чего ты хочешь? — спросила я.

Это было откровенной капитуляцией, даже без попытки побарахтаться, и мы оба это знали. Я не могла допустить, чтобы он забрал парня. Надеясь лишь на то, что такие, как он, ничего не делают просто так. Раз охотник говорит, а не действует, значит, это кому-то нужно. Вот только кому? Тём никогда не был поклонником людей. Причин я не выясняла, слишком уж пугал меня этот мужчина, до икоты и ночных кошмаров.

Ветер развернулся, парень облегченно выдохнул.

— Я? — вроде бы удивился Тём. — Много чего…

И снова эти скользящие движения, теперь уже ко мне. По спине пробежал холодок страха. Конечно, он сразу почувствовал, ноздри охотника раздулись, а улыбка стала откровенно издевательской.

— Желание, — протянул он, вглядываясь в лицо, — любое по моему выбору, как говорите вы, люди, «будешь должна».

— Нет, — подобная перспектива привела в ужас, я ответила инстинктивно, не раздумывая, и мысленно взмолилась: «Святые, помогите!»

— Нет? — переспросил Тём, словно пробуя слово на вкус. — Уверена?

Пальцы у него были горячие. Я впервые почувствовала их жар на коже. Могла бы и обойтись. Когда тебя берут за горло, приятного мало.

— Иллюзия выбора. — Он чуть сдавил ладонь, притягивая мое лицо к своему, пришлось встать на цыпочки. — Я могу заставить тебя сделать все что угодно.

Одно неуловимое движение — и острые когти выйдут из горячих пальцев, а не менее теплая кровь потечет по его рукам.

— Это будет долго, грязно и больно, — продолжал вглядываться в глаза Тём, — но будет. А этого человека — уже нет. Выбирай: обещание — сейчас, дело — потом, а парня я вообще не видел. Либо… — многозначительная пауза, можно и не продолжать, — впрочем, меня устроят оба варианта.

— Согласна. Отпусти, — прохрипела едва слышно я, цепляясь за пол лишь носками кроссовок.

Другой бы не разобрал, но не охотник. Пальцы разжались. Я закашлялась. Молча, будто не было этой сцены, Тём пошел к двери и лишь у порога обернулся.

— Не советую выходить из дома без метки.

Я потерла руками шею, посмотрела на парня, и тот отвел глаза. Дурак. Лицо как открытая книга, думает, должен был вмешаться, защитить даму. Хорошо, испугался как следует, и не полез. Пусть теперь он и считает себя трусом, но у нас водятся такие создания, которых и испугаться не грех. Он ведь жив. Этого более чем достаточно.

— Я… — Мальчишка хотел что-то сказать, оправдаться, хотя бы перед самим собой, но не получалось.

— Жди здесь, — отмахнулась я и побежала в спальню.

При всем паскудстве в одном охотник был прав — без метки выходить на улицу не стоило.

«Метка» — вещь своеобразная, не совсем артефакт, но и не безделица, нечто среднее. Каждый житель нашей тили-мили-тряндии обязан иметь хотя бы одну. Выбрать предмет: кольцо, брошь, даже дырявый носок сгодится, главное условие, чтобы это мог надеть человек. Вещь несли к старосте (кстати сказать, весьма вредному ведьмаку), тот, в свою очередь, заговаривал безделицу, превращая предмет в метку. В итоге, местные могли приглашать людей в гости. Так здесь показывали, под чьей защитой находится чужак, или даже чей это будущий ни о чем не подозревающий ужин. У одной семьи могло быть без счета таких предметов (тут уж как со старостой договоришься), плюс те, что передавались по наследству. Некоторые вполне могли закатить вечеринку на сотню-другую человек. Многие метки хранились как память, так как давно и безнадежно устарели, ведь не наденешь же шлем с рогами или железные доспехи? Хотя, если жизнь прижмет…

У многих и так фантазия сбоила. К примеру, у старосты метка стояла на собачьем ошейнике, а у Пашки вообще на розовых меховых наручниках из секс-шопа, Тём пометил стальной охотничий нож, ибо лучшим способом пригласить человека в гости, по его мнению, было загнать тому нож между ребер.

На заговор для меня старик тоже расщедрился, ибо таков закон: у каждого должна быть метка и точка. Другое дело, что завести больше одной мне вряд ли светило. И с того самого дня я никогда ее не доставала. Вернее, его — браслет. На кожаной основе причудливо переплетались змейки из бисера и цветных лент. В нем легко узнавалась косая самоделка, чем он, собственно, и был. Подарок от дочери на день рождения, один из последних. Метка хранилась в шкатулке с настоящей ювелиркой, но была ценнее остального золотого хлама.

Парень стоял там же, где я его оставила. Худой, растерянный и жалкий. И лишь слегка удивился, когда я завязала тесемочки на его запястье. Смотрелось нелепо.

— Поехали, поговорим с твоей бабкой.

Машину я час назад бросила прямо за домом, поленившись завести в гараж, за что горячо благодарила святых, высших и низших. Красненькая, яркая, как пожарная машина, «Шкода» не так давно сменила видавшую виды бежевую шестерку, с которой я еле нашла в себе силы расстаться. Не потому что влюблена в отечественный автопром. Слишком многим событиям стала свидетельницей та машина, много счастливых дней пережила. Теперь она продана, да и счастье пошло своей дорогой.

Мы не успели буквально на чуть-чуть. Прежде чем сесть, парень замешкался, по всему видно, собирался что-то спросить или сказать. Но шорох, с которым перед ним появился человек, вернее, не совсем человек, заставил в очередной раз замереть соляным столбом. Это уже начинало раздражать, хотя могло быть и хуже — некоторые впадают в панику, кричат, а этот ничего, молчаливый.

Не только Тём мог двигаться быстро и бесшумно. Поэтому у парня могло создаться впечатление, что мой сосед Веник вырос перед ним из-под земли. На самом деле он перепрыгнул через кусты, разделяющие участки, и в пару шагов оказался рядом. Сосед был обычным падальщиком, но недооценивать его не стоило. Основным блюдом в меню таких созданий были свежевыкопанные покойники, но и от свежатинки никто не откажется, особенно когда представился шанс отбить ее у заведомо слабого противника. На меня он даже не посмотрел, а вот на парня уставился зачарованными глазами — так дети разглядывают леденцы в витрине магазина.

— Твой? — спросил Веник.

Не заметить метку невозможно. Для нечисти она светится в каком-то другом, недоступном людям диапазоне. Вопрос был бессмысленным. Сосед просто не стал атаковать сразу.

— Мой.

— Ясно, — кивнул Веник и сделал шаг к парню.

Я чуть не застонала, мысленно умоляя мальчишку оставаться на месте. От таких, как гробокопатель, бежать ни в коем случае нельзя, это прямое приглашение к охоте. Веник не производил столь незабываемого впечатления, как Ветер, но напугать у него получалось ничуть не хуже. Он не был грязен или нечесан, не был перемазан землей, как ожидают от кладбищенской нечисти. Лишь траурная кайма под ногтями, плюс стойкий запах старой крови. Лохматый, сутулый и двигался нарочито суетливо и дергано, такие часто вызывают смех или сочувствие. Многие принимали это за слабость, как правило, времени для перемены точки зрения падальщик им не оставлял.

Олег попятился. Веник облизнулся. Доказывать что-то ссылаясь на метку, терять время. Такие уважают лишь один закон. Закон силы. Ее у меня не было.

— Он мой, — с нажимом повторила я, обходя машину, — даже Тём признал это.

Он отреагировал на имя. Мало найдется созданий, способных проигнорировать силу, стоящую за ним, и пободаться с ветром на равных. Веник был не из их числа. Сосед наконец-то оторвал взгляд от парня и впервые посмотрел на меня с интересом, будто удивляясь, что обед вдруг встал с тарелки и начал рассуждать о высоких материях и недопустимости чревоугодия. Я задрала подбородок так, что даже слепой бы заметил следы на шее, а уж запах охотника он ни с чем не спутает.

Вывод прост. Тём был тут. Был и ушел. Ушел без добычи. Стоит ли овчинка выделки? Может, с ней что-то не так, раз даже охотник не стал связываться?

Я представляла, как мысли тараканами бегают у него в голове. Веник продолжал смотреть. За его бессмысленным туповатым взглядом впервые промелькнуло что-то другое. На столь короткий миг, что, возможно, мне просто показалось. За теплой коричневой радужкой не могло быть ничего, кроме голода и жадности, уж точно не жалостливая усмешка, хотя бы потому, что местные на жалость не способны.

Веник отступил. Маленький шажок в реальности, но такой огромный по сути. Впервые я заставила кого-то отойти. Не напугала, но заставила осторожничать и считаться, пусть не со своей силой, но тем не менее. Сосед огляделся.

— Он мой, — повторила я, и добавила: — Нас двое. Ты — один.

Еще один понятный аргумент. Конечно, любой местный справится с человеком играючи, но психологическое преимущество, эта фраза давала. С другим, более агрессивным хищником это бы не прошло, но Веник всегда был осторожен. Похвальное качество. И полезное. Падальщик отошел. Сначала на пару шагов, потом еще и еще, пока не уперся в раскидистый куст шиповника и не перепрыгнул его так же бесшумно, как и несколько минут назад.

— В машину, живо, — скомандовала я. Нечего судьбу искушать, она сегодня и так благосклонна к нам без меры.

— Мой велик? — протянул парень тоскливо.

— Забудь. Бабка новый купит.

Машина завелась, и мы выехали на дорогу. Ветви так низко склонялись над грунтовкой, что полуденное солнце расцвечивало лобовое стекло корявыми темными пятнами. Тишина давила на уши. Парень отвернулся к окну с угрюмым выражением лица. Мы приближались к входу на стежку. Вернее к выходу. Для нас. Дорога всегда была одна, узенькая, бугристая, неведомо каким образом противостоящая вековому лесу, где самый молодой дубок был в два обхвата. «Шкода» еле-еле проходила по габаритам, чудом не цепляя бортами ветки кустов. Двое здесь бы не разъехались. Но дорога всегда одна. Всегда в один конец. Если кто-то именно в этот момент ехал в нашу тили-мили-тряндию, машины никогда не встретятся. Я спокойно выеду, он въедет, даже если время движения совпадет до секунды. У тебя могут быть попутчики, могут быть преследователи, или кто-то очень нетерпеливый начнет истошно сигналить, подпирая бампер, но никогда не будет идущих навстречу. Дорога всегда одна.

Не знаю, какая магия, какие законы природы или не природы, действуют в этом месте. Я не ведьма, не демон, не нежить, не нечисть. Я человек. Чужая. Таким, как я, это место не спешит открывать тайны. Для таких, как я, оно вообще не существует.

Стежка. Дорога в невозможный мир. Переход из одного в другой. Тишина. Ни зверь, ни птица, ни ветер не нарушают безмолвие этого места. А человек бы мог. Я пробовала. Человек вообще — существо толстокожее и многое не чувствует, не знает и не хочет знать. Я, к примеру, пару раз здесь матерные частушки пела. Давно, правда. И если и рассчитывала, что кто-то оскорбленный святотатством вылезет и оторвет голову, то зря. Звук как зарождался здесь, так и гас, оставляя за собой пустоту и равнодушие. Больше я не экспериментировала.

То, что тут было неуютно, это слабо сказано. Отсутствие звука тоже может причинять неудобство, пусть пассивное. Беспокойство. Тревога. Очень хочется убежать. Мне уже привычно, а каково парню? Я посмотрела на Олега. Парень не блещет умом, но не трус, что бы он сам сейчас о себе ни думал.

Я притормозила, стрелка спидометра с несчастных 40 упала совсем до 10, быстрее здесь никак, да и не хочется, если честно. В этом месте равны все: и автомобилисты, и велосипедисты, и пешеходы. Впереди овраг. Впадина. Провал дороги. Провал в мире. Глубина, заполненная белесой мутью вечного тумана.

Три года назад колеса машины резко ушли вниз, и я в первый раз окунулась в это марево. До сих пор помню свой крик, его слышали, наверное, даже в нашей тили-мили-тряндии. Знаете, это чувство, когда попадаешь в воздушную яму на самолете или мчишься на машине, а дорога резко уходит вниз? Аттракцион «башня свободного падения» или банальная поездка на лифте? Это сосущее чувство пустоты. Умножьте ощущение на десять. Желудок прилипает к спине, дыхание перехватывает от страха и восторга. Вы на стежке.

Любые чувства со временем притупляются, уходят острота и новизна. Где угодно и с чем угодно так бы и случилось, но не здесь. Колеса провалились в никуда. Парень охнул. Каждый переход, как первый. Паника ударила по мозгам, захотелось кричать. Каждый раз, оказываясь здесь, я уговаривала себя успокоиться и не сойти с дороги. Не дрогнуть и не бросить руль, не выскочить наружу и не убежать подальше отсюда. Ничего не видно и в метре от машины. Противотуманки не помогают.

Этот долгий миг. Это короткое мгновение. Времени здесь нет. Сколько объективно длится переход, не знает никто. Внутренний хронометр дает сбой. Все, на что тебя хватает, это держать машину прямо в ожидании той секунды, когда колеса найдут опору и пойдут вверх. Мы выберемся. Должны.

У парня на одной руке мой браслет, на второй — часы. Стрелка, воображая себя компасом, лениво крутилась то в одну, то в другую сторону. Можно было бы достать мобильник и порадовать себя малопонятными значками и пикселями вместо привычной заставки, даты, времени, имени оператора. Приборы машины не отставали от общей тенденции, стремительно закручивая стрелки и помигивая цифрами, сигналами и лампочками. Слава святым, не глохнем, я очень боялась как-нибудь застрять в этом безвременье.

Иногда я тешила себя вопросами вроде: какой здесь уклон дороги, глубина оврага — так, чтобы отвлечься. Не думаю, что когда-нибудь здесь появится хоть один дорожный знак.

Дорога прыгнула под колеса. Выход. Как всегда неожиданно и как всегда именно в тот момент, когда стало казаться, что именно этот переход будет вечным. Бесконечное мгновение кончилось. Светлый лес, дорога со стареньким асфальтом. Двигатель заурчал, стрелка тахометра метнулась вправо. Все. Мы в реальном мире. Можно радоваться. Но каждый раз меня охватывает страх, что не смогу вернуться. Я съехала на обочину и остановилась. Ничего. Мне нужна всего лишь минута, чтобы прийти в себя, вернуть мозги на место.

Стежка не закроется. Помню, как скрипел-смеялся староста: «Кто ж ее закроет! Местным тоже надо есть. А еда — это святое».

Я вернусь. Надо только разобраться с Олегом и его бабкой. Кстати, о парне. Я кожей чувствовала его взволнованный взгляд. Переход никого не оставляет равнодушным.

Мы обернулись, будто что-то окликнуло нас оттуда, из туманной дымки оврага.

Стежку никогда не прятали. Поставят банальную заворотку — и все. Человеку случайному и в голову не придет спускаться в белесую муть. Он сам себе кучу причин придумает, чтобы повернуть обратно. Такая защита. Другое дело тот, у кого есть цель, кто знает, что должен пройти, кто идет за чем-то или за кем-то. Как Олег. На такого заворот не подействует, его магия пассивна и вплетается в человеческое нежелание идти по такой «неуютной» дороге. Но если кто-то проявит упорство… что ж, бросим монетку и пожелаем смельчаку удачи.

— Не страшно было одному ехать?

— Нет. — Он дернул кадыком и опустил голову.

— Хотела бы я знать, как твоя бабка нашла меня, — протянула я, включая передачу и возвращаясь на дорогу.

— Пробила номера машины по базе, — парень пожал плечами, — у нашего соседа, дядьки Вани, сын в ГИБДД работает.

У меня дернулся утолок рта. Святые, как все просто в нынешний век высоких технологий. Я смогла встроиться в его быстрое течение, но не понять. То, что для многих обыденность, у меня даже представить не получается.

— Что она тебе пообещала? — спросила я, выворачивая руль. — Сомнительно, что ты подрабатываешь почтальоном по выходным.

— Квартиру.

— Ого! — вырвалось у меня. — Серьезно?

Олег кивнул. Хороший стимул. Мы, конечно, не столица, но и не глухой медвежий угол. Жилье в областном центре на дороге не валяется. Парень не совсем идиот, раз голову в петлю не только из любви к приключениям сунул. О том, что хата на том свете ему вряд ли понадобится, он не подумал. Кто, скажите, о такой ерунде в семнадцать лет думает? Впереди — освещенная солнцем дорога, редкий березняк по краям, а не мрачные великаны нашей тили-мили-тряндии, которая при свете дня вспоминается как кошмар, навеянный жарой. Зато квартира, напротив, обретает все более привлекательные черты. Вон и парень повеселел, выпрямился, видно, уже представляет, как заживет самостоятельно. Даже жаль разочаровывать.

— Когда это Марина разбогатеть успела? — стала рассуждать я. — Квартиры дарит.

— Не, — помотал головой Олег, — вы же письмо читали, свою на меня перепишет, я единственный внук.

От его слов стало чуть ли не физически плохо. Не всем везет с бабушками.

— А сама к вам переедет, — не замечая, как я скривилась, продолжал парень. — Вы ведь давно знакомы…

Олег озадаченно замолчал. Ну, давай уже, начинай соображать, раз заговорил. Что общего у твоей шестидесятилетней бабки и странной тридцатилетней женщины, которую ты никогда раньше не видел?

— Она сказала, что у вас закрытый поселок, с улицы не попасть, охрана, — начал оправдываться парень, словно, если он произнесет эту чушь вслух, она станет правдой. — Я даже подумал, что сосед ошибся адресом, когда приехал. Пять пустых развалюх и все. Вряд ли бабушка туда поедет, хорошо, что вашу машину вовремя увидел, — он покачал головой.

— Что конкретно ты должен был сделать? — перебила я.

— Найти вас, передать письмо.

— Как это поможет твоей бабке освободить квартиру? — Я не скрывала иронии.

— Ну, вы замолвите за нее словечко в кооперативе, — судя по дрогнувшему голосу, он и сам сомневался в таком определении.

— И как это сочетается с моим нежеланием общаться? — Олег молчал, и я продолжила: — Ты выследил незнакомого человека. Не подошел, не передал привет от бабушки, раз уж мы такие хорошие подруги, не пригласил от ее имени в гости. Существует еще и телефон! Делай выводы. Стала бы я помогать добровольно? Больше похоже на попытку поставить перед фактом или, чего доброго, на шантаж.

Парень фыркнул, но, судя по складке на лбу, задумался.

— Перестаньте, — Олег сложил руки на груди, — вы знакомы. Во-первых, вы одна, наверное, ее по имени еще называете, — высказался он, я мысленно чертыхнулась. — Во-вторых, она мне вашу фотку показала. Фамилия, имя, прописка — все совпадает. То, что не общаетесь, так поссорились, давно. Ничего, станете соседями, помиритесь. — Он даже вперед подался. — Если помогу, она на сбережения домик купит и за город уедет, а квартира мне достанется. Друзья пальцем у виска крутили, не верили, идиоты. Ну, ничего… теперь-то…

— Теперь-то эти дурни обзавидуются, — с чувством продолжила я. — Все девчонки твои.

Олег отвернулся и стал смотреть на дорогу. Обиделся. Тоже мне искатель приключений. Индиана Джонс хренов. Чуть ужином не стал, а теперь обижается, что кетчупом не приправили. Я протянула руку и потрепала парнишку по волосам. По крайней мере, это должно было так выглядеть. Что уж подумал Олег, неизвестно, но дернулся весьма натурально. Я осторожно сунула зажатый меж пальцами каштановый волосок в карман кофты и застегнула молнию.

Когда пытаются представить себе места обитания оборотней, вурдалаков, ведьм и других «злых» сил, все, от режиссеров фильмов до писателей-фантастов, думают о грязных норах или мрачных каменных чертогах, мхе и плесени по стенам, костях в углу, запахе немытого тела и туалете на улице. Нет бы задаться вопросом — почему? Многие из тех, кто стал нечистью, раньше были людьми, так с чего их вдруг потянуло на эффектную, но неудобную в быту готику? Ответ: ни с чего. Это исключительно фантазии людей, полагающих себя венцом творения и вершиной пищевой цепочки. Спешу развенчать сей миф. Тепло, комфорт и уют ценятся в нашей тили-мили-тряндии ничуть ни меньше, чем в реальном мире. Добротные домики в один-два этажа, где деревянные срубы, где кирпичная кладка, где не пойми что, надежно отделанное сайдингом. Конечно, подземных этажей чаще больше, чем надземных, но у кого сейчас нет подвала, переоборудованного в мастерскую, или спортзал, или место для хранения припасов? Вот и у наших тоже — все для дела.

Вчера Пашке новый спальный гарнитур привезли. Вызывающе белый. Кто-то даже пошутил, уж не замуж ли она собралась? Явидь зашипела. Шутник заткнулся. Подруге пришлось изобретать предлог, почему ей до зарезу надо свой груз сопровождать, всю дорогу развлекать парней-грузчиков. Сами они ни в жизнь не нашли бы наше ненормальное Юково, а нормальное — нашли и повернули бы назад.

Это еще что, а вот год назад к нам Интернет проводили, та еще была эпопея. Началось все с Семеныча. Где состоялось первое знакомство старосты с новейшими технологиями, не знает никто, но уж очень ему пришелся по душе новый способ сбора информации. Плюс игры, опять же. Хотя последнее он отрицал всеми способами, на мой взгляд, для правды, даже слишком рьяно. Итог: он первый в нашем Юково купил компьютер и установил спутниковую тарелку. Парни из компании техподдержки ходили по селу слегка очумелые и малость заторможенные. Провода нам не светили. Во-первых, далеко тянуть. Во-вторых, когда-то через вход на стежку из реального мира пытались провести телефонную связь. Идея себя не оправдала. Кабель лежал. Телефоны стояли. Связи не было. Так что технический прогресс добрался до нас чуть позже остального мира. Но и только. Никаких туалетов на улице.

Новый вид связи решил массу проблем. Телевидение, конечно было и до этого, но не в таком качестве и не в таком количестве. Телефоны: мы вступали в эпоху сотовых и стационарных аппаратов одновременно и никак не могли понять, какие лучше. Интернет.

Идея оказалась заразной. Вторым инфицированным стал Ленник. Что уж он напел парням из компании, неизвестно, но налаживать связь в его доме они кинулись очень резво.

Тут надо пояснить, что на работяг в нашей тили-мили-тряндии действует негласное табу. Сожрать дурака, который из интереса сунулся на стежку, — это святое. Но ни один человек, нанятый для работ никогда не пострадает. Соблазн слишком велик. Знай, заказывай пиццу и лакомись разносчиками. Много ли уйдет времени, чтобы вычислить, где именно пропадают люди? Думаю, нет. А там и до вил, факелов и самосуда недалеко, вернее, уж до топоров и обрезов. Не то чтобы кто-то всерьез опасался, но стежку в этом случае пришлось бы оставить. Искать другую — та еще морока. Да и хозяин по головке не погладит. Вот и действовало это табу, нигде не прописанное, но тем не менее четко исполняемое.

Меня идеей заразила Паша, которая заразилась еще раньше. Посмотрев, как бодро подруга стучит по клавишам и ничего практически не поняв, но не желая прослыть тупицей, я обратилась в сервисный центр. С нами, кто живет вне времени, такое бывает. Мы очень боимся отстать и потеряться. Мы боимся утратить интерес к жизни. Боимся, что однажды не захочется смотреть на этот стремительно меняющийся мир, и он уйдет вперед. Без нас.

О времени разговор особый. Люди всегда считали нечисть если не бессмертной, то уж точно долгоживущей. Долго-долго-долгоживущими. Это заблуждение. Теперь я знаю о времени немного больше. Относительное понятие. Вернее, двоякое. Есть время объективное и есть относительное. Не знаю, какой смысл в эти умные слова вкладывают умные люди, а со мной все просто. Объективное — это то, по которому живут обычные люди: продавцы, дворники, депутаты, врачи, грузчики из мебельных магазинов и парни из техподдержки Ярославской сети. Время, по которому раньше жила я. В минуте — шестьдесят секунд, в часе — шестьдесят минут, в сутках — двадцать четыре часа. Вы просыпаетесь по утрам, смотрите на календарь, за окном дождливый июнь две тысячи десятого.

С относительным или субъективным временем сложнее. Оно существует только здесь, в глубине мира, в стежке. Время здесь сжато. В голову приходит сравнение с каруселью, какие раньше стояли во всех дворах. Небольшие, круглые, они напоминали шапки-таблетки, собранные из стальных трубок. Маленькие деревянные сиденья без спинки. Сначала надо очень быстро бежать, держась руками за перекладину, а потом на ходу запрыгивать, и кружиться, кружиться, насколько хватит инерции. Мы всегда катались большой компанией, раскручивая карусель по очереди. Твой друг сидит, а ты раскручиваешь, быстро-быстро перебирая ногами по пыльной земле, утоптанной до состояния желоба. Потом кто-то другой бежит, и теперь уже ты занимаешь его место на маленькой деревянной перекладине, отполированной бесчисленными прикосновениями. Я не любила быть разгоняющей, мне нравилось сидеть спиной к центру, когда ветер развевает волосы. Ты сидишь и смеешься таким искренним и беззаботным смехом, что бывает лишь у детей, смеешься в том числе и над тем, как быстро бежит твой друг, кажется, еще немного — и он взлетит. Ты подначиваешь его: «Быстрее, еще, давай крути!» Потому что как бы быстро он ни бежал, твое сиденье всегда вращается медленнее.

Сиденье — это стежка, а мы все на ней пассажиры. Разгоняющие — это люди, их мир, их города, автострады, машины, торговые центры и ночные клубы. Мы живем с разной скоростью.

Можно объяснить и по-другому. Вы движетесь по разным орбитам. У того, кто бежит, круг всегда длиннее, чем у того, кто сидит. Это расстояние и есть время. Вопрос в том, кто пройдет большее расстояние: тот, кто на внешнем круге, или тот, кто ближе к центру. Ответ очевиден, не так ли?

Люди пробегают свое время быстрее, мы — медленнее. Масштаб — один к десяти, сказал мне когда-то Семеныч. Я возненавидела его за эти слова, будто он лично отвечал за устройство этого мира. Здесь, на стежке, пройдет год, в объективном мире — десять. У нас час — у людей десять. Правило работает в обе стороны: устроил пятичасовую прогулку по городу, вернулся в Юково — едва ли полчаса минуло.

Даже наш календарь сделан в форме круга, на первый взгляд напоминает мишень со стрелкой сбоку. Ближе к центру круг чист и бел, не считая жирной черты радиуса, с нее-то и начинает свой бег стрелка. Полный оборот круга — это наш внутренний год, триста шестьдесят пять дней на стежке. Ближе к краю круг разделен на десять больших сегментов. Для людей полный поворот круга — это десять объективных лет, которые пройдут там в обычном мире. Каждый сегмент разделен еще на четыре части, по временам года, для месяцев или тем паче дней места не хватало, да и не нужны они нам. Так и живет нечисть, измеряя субъективное время по внутреннему кругу, а объективное по внешнему.

Это и есть главный секрет долголетия жителей нашей тили-мили-тряндии. Они жили по времени внутреннего круга, а не внешнего. Многие давно не люди, другие никогда ими не были, и в любом случае прожили бы вдвое, а то и втрое дольше людей. Так что в сочетании с эффектом времени стежки мои соседи были практически бессмертны.

Гораздо больше меня беспокоит несоответствие двух потоков времени. Нельзя позволить себе отстать от людей. Для них давно стали обыденностью сотовые, тостеры, микроволновые печи, офисные стулья на колесиках, виброножи и электрические зубные щетки, силиконовые формы для выпечки и пластиковые карты. Для всех — обыденность, для меня — источник страха. По первости я боялась всего, даже электронных часов и пультов от телевизора. Я одевалась неправильно, ходила неправильно, говорила неправильно, даже машину водила неправильно. Я не умела торопиться. Что заставило меня взять себя в руки? Однозначного ответа нет. Я знала: если не смогу сейчас — не смогу никогда, так и буду сидеть на стежке отрезанная от всех и рано или поздно сойду с ума. Первый выход в город был не трудным, он был ужасающим, я чувствовала себя инопланетянкой на чужой планете. Второй — не легче, но уже без тряски в руках и паники. К пятому я осмелилась взять мою первую машину — «шестерку», в 1981 году очень престижный автомобиль для обычного человека, именно она и была моей спутницей в путешествии по кроличьей норе. Она была единственным, что я взяла с собой. Если первые свои походы я делала через «не хочу», то к десятому проснулось любопытство. Слава святым! Я смогла. Я не отстала.

Когда я говорю, что год назад в Юкове появились Интернет и первый компьютер, то нетрудно понять, что по объективному времени это было десять лет назад. Две недели этот агрегат стоял у меня на столе простым пылесборником. Я мужественно боролась с побуждением накрыть его вышитой салфеткой. А потом ряд событий камня на камне не оставил от страха и намерения игнорировать технический прогресс в отдельно взятом доме. Как оказалось, нововведения коснулись не только Юкова, но и других стежек. Еще и вестник, намеренно или так совпало, поймал в свои сети пару программистов. Перейдя на темную сторону, парни не растерялись и развели кипучую деятельность: создали собственный информационный портал, или что-то вроде того. Как сказала Паша, там теперь можно было прочитать новости нашей тили-мили-тряндии, рассказать о чем-нибудь самому, подать объявление и даже общаться с другими ненормальными. А чтобы сделать информационное пространство как можно более откровенным и не травмировать нежную психику людей, общий доступ был закрыт. Мы получали пароли персонально у главы стежки. Со стыдом вспоминаю, как Семеныч битый час объяснял мне, чем логин отличается от пароля и куда его надо вводить, не говоря уже о том, как попасть мышкой по миниатюрному крестику в углу экрана. Шло туго. Но шло.

Я решилась на отчаянный шаг — записалась на курсы компьютерной грамотности в городе. На пару дней, по субъективному времени, мне пришлось переехать к людям. Сняла номер в бывшем Доме отдыха учителя, сейчас носившем гордое название «Парк-отель „Ярославль“». Выбрала я этот пансионат потому, что находился он недалеко как от города, так и от стежки, ну и еще потому, что в детстве отдыхала там с мамой и братом. Воспоминания были размытые, но тёплые. Давно уже все изменилось, и старый деревянный корпус «Синий платочек», бывший свидетелем детского смеха, догнивал рядом с новыми безымянными, но гордо красующимися цветной штукатуркой и пластиковыми окнами. Мне понравилось. Особенно бассейн, плавала я плохо, даже от джакузи предпочитала держаться подальше, зато плескаться на мелкой половине никто не запрещал.

Понравилось мне и на курсах, где над моим незнанием элементарных вещей и старомодным словом «штепсель» часто смеялась вся группа, но беззлобно, и неизменно заражая этим странным весельем. Я провела вдали от нашей тили-мили-тряндии двадцать дней. Хороших дней, на которые я снова почувствовала себя человеком. Я получила знания и вернула смелость. Теперь если в один прекрасный день я решу, что кроличья нора слишком темна и глубока, то смогу вернуться назад, к людям.

Июль, желая наверстать упущенное июнем, каждый день выдавал двойную дозу тепла и солнца. Изредка палящие лучи сменялись сильными и короткими ливнями, не приносившими облегчения. Вентилятор не выдержал нагрузки, выразил протест сизым дымом и запахом горелого пластика, а затем ушел в отставку. Я сидела в гостиной в шортах и майке, пот стекал по лицу. Мысли об установке кондиционера приходили и уходили, неохота было даже думать, не то что двигаться.

Ленивое ничегонеделание прервал телефонный звонок.

— Зайди ко мне, — не представившись и даже не дав поздороваться, приказал собеседник и отключился.

— И тебе доброго утра, — пожелала я коротким гудкам, положила телефон на стол и пошла в душ.

Семеныч не тот человек, которого можно игнорировать, если, конечно, собираешься и дальше жить в нашем Юково. Но с другой стороны, это «зайди» уже успело приесться, да и «быстро» он в этот раз не добавлял, а значит, бежать сломя голову необязательно, я ж не секретарша, в конце концов.

Дом старосты был двухэтажным и стоял в центре села. Одна из немногих построек действительно нравившаяся мне и которую я купила бы, не задумываясь, будь она свободной. Аккуратный, построенный на европейский манер домик из натурального камня, летом закрытый по самую крышу полосками вьюна, в простонародье именуемым бешеным огурцом, а зимой заваленный снегом и подчас выглядывающий из темной вьюги лишь теплым светом маленького окошка на фасаде. Узкий балкон-терраса по второму этажу, белые деревянные ставни и кресло качалка с пледом у крыльца. Сельская пастораль, да и только, напоминает уютный такой старый фильм.

Старик сидел за столом в кабинете в задней части дома, куда я попала, минуя прихожую и широкий коридор с парой дверей в разные стороны. На этот раз рабочее место было пустым, если не считать выключенного монитора и толстенького фолианта малого формата. Темные хрупкие страницы, текст на незнакомом языке. Напоминает молитвенник, что был так популярен у монахов Средних веков, или, по крайней мере, с такими их любили изображать художники, как современные, так и не очень.

— Есть работа, — сразу перешел к делу ведьмак.

— Сколько платите? — изобразила заинтересованность я.

— Не обижу.

— Не-е. Мало.

— Прекрати. — Он захлопнул книгу.

Такие или подобные сцены разыгрывались у нас с ним чуть ли не каждый день. С неделю назад Пашку вызвали «на ковер» в Серую цитадель, надо полагать, вину заглаживать, ну, и на празднике погулять или поработать, тут уж как карты лягут. Семеныч как лицо ответственное и осведомленное, какую именно работу выполняла явидь, на время ее отсутствия взял эту нелегкую обязанность на себя. В отличие от Пашки, исполняющей в основном роль пассивного наблюдателя, староста предпочитал подходить к делу активно и с выдумкой. Рассуждал он так: если человек занят делом, то для дурных мыслей, а также их реализации времени не останется. Опять же знаешь, где «это беспокойство» в данный момент находится. Логично, если сам же и послал.

В первый день я каталась по городу в поисках саженцев яблони какого-то редкого сорта и до зарезу необходимых ведьмаку в работе. Потом за бумагой. Писчей, не туалетной, хотя я и ее прихватила, во избежание. Вчера два часа потеряла на ожидание на стежке. Надо было встретить и привезти к старику какого-то уважаемого профессора-филолога для важного научного диспута, а потом проводить обратно. Позавчера два раза гоняла в прачечную, чтобы сдать и забрать вещи. Потом Семенычу понадобились синие свечи…

В общем, если раньше я относилась к общественно полезным работам с должным вниманием, то к концу недели их статус очень упал в моих глазах, а также упали их полезность, необходимость и неотложность. Оттого я и позволяла себе легкое ерничанье. Мы пришли к некоему компромиссу Я выполняю задания, даже самые дурацкие, а он не обращает внимания на глупые шутки и прочие упражнения в остроумии. Ну, при условии, что меру я все-таки знаю.

— Утром вышел на связь посредник, — старик побарабанил пальцами по столу, — у него увели товар.

Я вежливо молчала. История с гостем-профессором тоже начиналась, как увлекательный детектив. Сейчас же вполне может оказаться, что надо в магазин за продуктами съездить.

— Сергея по голове тюкнули. Товар забрали, не заплатив. Посредник в больнице.

— Пошлите Тёма. Злодеи будут тут через полчаса, раскаивающиеся и готовые возместить ущерб в десятикратном размере.

— Охотник сейчас в Серой цитадели. — Семеныч поморщился.

Ничего удивительного, ночь на Ивана Купала празднуют и люди, и нечисть. Особенно нечисть. Если славяне жгли костры, собирали травы и выслеживали ведьм, то ведьмы охотно давали себя выследить наедине где-нибудь в укромном местечке, а уж о пропавших искателях цветущих папоротников и загулявших искателях приключений, которых хватились лишь на следующий день, я вообще молчу. Праздник должен быть всеобщим, в самом полном смысле этого слова. Семенычу, наверное, тоже хотелось гульнуть в Серой цитадели, но монаршего приглашения удостоились не все, меня, к примеру, минула чаша сия, не представляете, как я расстроилась, аж до слез. От облегчения.

Я вздохнула и стала слушать дальше.

— Товар — материнские амулеты. Три штуки. Два уже настроенных. Один нет.

В том, что ведьмак зарабатывал на продаже колдовских штучек, не было ничего особенного, этим занимались многие. Это не возбранялось. В отличие от тех же многих, наш староста предпочитал не иметь дел с людьми напрямую, а нанимал посредника, который работал, пока мог, хотел и был жив, потом искал следующего. Посредник брал заказ, ведьмак изготавливал товар, посредник сбывал его и получал процент. И вот теперь проверенная схема дала сбой, кто-то ушлый обманул нашего старика и едва не прибил посредника. Я уже не завидовала этому «кому-то».

Больше вопросов вызывал сам товар. Материнский амулет настраивался на пару: родитель — ребенок. У нас тут рождаются разные дети, от разных союзов или случайных встреч. Пары бывают не очень гармоничные, принадлежащие не только к разным весовым категориям, но и к разным видам. В плане силы и способностей встречаются такие перекосы, что один может, играючи, убить другого и даже заметить не сразу. Иногда и люди умудряются в такие браки вляпаться. Все бы ничего, но дети, как правило, наследуют за одним из родителей либо силу, либо слабость. Амулеты нужны для защиты таких разных близких людей друг от друга, чтобы даже неразумные младенцы с когтями в полсантиметра не могли причинить слабому родителю вред. Или, наоборот, мать с инстинктами охотницы видела в отпрыске не добычу, а родную кровь. Настраивались амулеты просто: капля крови родителя, капля крови ребенка, крэкс, фекс, пекс. Амулет выстраивает тонкую родственную нить связи от одного к другому. Связанные подобным образом знают о кровном родстве на подсознательном уровне и не испытывают желания съесть более слабого.

То, что такой товар пользуется спросом за пределами нашей тили-мили-тряндии, было для меня сюрпризом. Я машинально потерла сережки. А ведь я действительно считала свой случай уникальным и единственным. Что ж, добро пожаловать в наш сумасшедший дом, неизвестный заказчик. Жаль, что ты начинаешь знакомство с миром нечисти с кражи. Вообще-то все должно быть наоборот, так как воровство — это прерогатива местных.

— Вы что, свою работу отследить не можете? — удивилась я.

— Поучи, — старик поджал губы, а ведь он на самом деле раздражен то ли мной, то ли ситуацией в целом, — в этом-то и проблема. Они на освященной земле.

Я задумалась, стараясь сдержать улыбку, потому что происходящее начинало нравиться хотя бы потому, что на этот раз в качестве исключения мне придется сделать что-то стоящее, так как послать туда он никого, кроме меня, не может.

— Что конкретно от меня требуется? — спросила я, все еще ожидая подвоха и ответа в стиле «привези горсть земли с кладбища, а там уж я сам злодеев по ветру развею».

— Забрать амулеты.

— И все? Не искать злодея? Не вести разъяснительные беседы на тему порочности воровства? Не требовать возмещения ущерба и молока за вредность?

— Перестань, — Семеныч хлопнул рукой по столу. — Того, кто Серегу приласкал, я сам найду. Посредник под охранным заклинанием ходил, так что любитель краденых амулетов теперь меченый. Но это не к спеху, Тём вернется и научит манерам. Твое дело маленькое — найди и привези товар. Я могу указать примерное место, где амулеты сейчас. Примерное, понимаешь? Спрятал ли он их? Перепродал? Сам носит? На жену надел? Неизвестно. Найди и верни. По возможности. Хорошо?

— Хорошо, — я вздохнула и встала, — одну отпустите? — В такое почему-то не верилось, ведь могут и меня по башке приласкать.

— Угу, — старик фыркнул, — это тебе не за туалетной бумагой, — так и знала, что припомнит, — гонять. Веник уже в городе. Встретитесь на месте. Он, если что, и на святую землю сунется, правда, ненадолго, да и соображать будет неважно, но какая-никакая страховка.

— Зря вы так. Знали бы, с каким боем мне достались эти рулоны. — Я все-таки улыбнулась. — Изображение амулетов есть?

Вот так и получилось, что вместо конторы по установке кондиционеров я поехала к Толгскому монастырю.

В Ярославле много церквей, но в мое время, как бы цинично это ни прозвучало, вера была не в моде, пусть епархии и монастыри потихоньку без лишней шумихи возрождались. Гонениям церковь уже не подвергали, но идеалы еще были другими. Бум «веры», если можно сказать, еще не наступил. Родители не приучали нас к воскресным службам, постам и православным праздникам. Нам повязывали красные галстуки, прикалывали значки, учили отдавать честь и, объединяя в отряды, выводили на демонстрации и субботники. Те из нас, кто крестился, делали это сознательно и во взрослом возрасте. Нас мало интересовала религия. Представить, что нас, как школьников сегодняшнего дня, повезут на экскурсию в православный монастырь, церковь, синагогу или мусульманскую мечеть, было немыслимо.

А теперь я и вовсе играю за другую сторону. Вроде бы.

Но у меня есть глаза, и я видела облезлые купола и разрушенные колокольни, заколоченные досками часовни. В моем городе их было много, мы привыкли к ним, как к фону нашей жизни, и никогда не думали, что однажды эти динозавры и пережитки, как тогда казалось, дремучего прошлого вольются в современную жизнь и останутся уже надолго. И в противовес всем этим храмам и монастырям окрестности Ярославля исчертит стежками, словно ребенок взял в руки карандаш, начеркал хаотично переплетающиеся линии поверх цветной карты. Не все стежки стали легальными, даже не все были заселены, но они были. Иногда я задумывалась, а нет ли прямой связи между этими оплотами веры и тайными ходами неверия? Если так думать, то по соседству, например, с Ватиканом, должен быть прямой спуск в ад.

Про Толгский монастырь я знала немного, но все же больше того, что можно почерпнуть из пары уроков краеведения и случайно выскочивших на портале новостей. Монастырь вырос буквально за год, по времени стежки, на левом берегу реки Волги на шесть километров выше по течению от центра города. Раньше, задолго до моего рождения, там была детская исправительная колония. Рядом — жилой рабочий поселок Толга, названный по реке Толгоболь, впадающей в этом месте в Волгу. Это я как раз узнала из выскакивающих так некстати объявлений о продаже домов на нашем портале.

На машине от нашего Юкова до Толги — километров пятьдесят, сперва по трассе М8, с нее налево на Юго-Западную окружную дорогу, которая фактически уже стала частью Ярославля, снова на М8, по Новому мосту, на тот, левый, берег реки Волги. Дальше я пару раз путалась в съездах. Сейчас, к примеру, нужен правый, хотя дальше дорога к монастырю забирает налево.

Можно сократить путь километров на восемь, если проехать через центр города, а не огибать его по окружной, и пересечь Волгу по Старому мосту. Но я всегда предпочитала не соваться на узкие и забитые машинами дороги, да и на бензине не экономила.

Если же в вас горел огонь веры, но не было автомобиля, вариантов было несколько. Самый простой — это сесть в порту на речной трамвай, и не спеша доехать прямо до места. Или общественным транспортом, четвертым троллейбусом, если мне не изменяет память, доехать в Брагино, выйти в Иванькове, это несколько кварталов между Тутаевским шоссе и правым берегом реки. Там от одноименной пристани каждый день ходит переправа, прямиком к монастырю.

Жаль, зимой река замерзает, а проверять коварство льда хватит смелости не каждому. В холодное время года надо сесть на двадцать первый автобус, отправляющийся с Красной площади, в каждом уважающем себя провинциальном городе есть Красная площадь, доехать до Песочного, там вас ждет двухкилометровая пешая прогулка до обители.

Полагаю, я знаю несколько больше, чем случайный человек, не интересующийся православными святынями, и тем не менее это так. Причина проста: в Иванькове есть стежка и переход в нашу тили-мили-тряндию на правом берегу — почти напротив стен монастыря на левом. Стежка относится к заброшенным. Раньше там было село, но то ли близость разрастающегося города, то ли еще какие причины заставили чертей, ведьмаков и вурдалаков покинуть поселок, так и не ставший легальным. По слухам, именно оттуда перебрался в наше Юково Константин. Покинутая жителями стежка — на одной стороне реки, и православный монастырь — на другой, кто-нибудь скажет, что это символично. Возможно.

Я не была на всех окрестных переходах, но о расположении и о путях, ведущих туда и обратно, знала. Есть вещи, знать которые необходимо.

Машину я оставила на обочине метров за двести до монастыря. Стоянка была забита, у стен разворачивались белобокие автобусы, предварительно выпустив из своего нутра людское море. Крестящиеся женщины в платках и длинных юбках — я посмотрела на свои белые бриджи и вздохнула, и, главное, с собой ничего такого, что могло бы сойти за головной убор, мужчины в светлых рубахах и с фотоаппаратами, дети с усталыми лицами: кого-то уже разморило от жары, и он уснул на руках у родителей, а кто-то капризничал и оглашал округу истошным ревом. Солнце, пот, крики, гомон толпы и рёв моторов. Не такого я ожидала от монастыря и даже придумывала предлог повесомее, чтобы проникнуть на территорию. Но темно-зеленые ворота были распахнуты настежь, беспрестанно впуская и выпуская группы людей.

— Рождество крестителя Иоанна.

Я обернулась, меня нагонял Веник.

— Что?

— Праздник у них сегодня, — пояснил сосед, замедляя шаг, — торжественное богослужение, плюс экскурсионные группы. А деревенские, — мужчина махнул рукой, — торговлю устроили.

Вдоль дороги на импровизированных прилавках в основной массе на старых ящиках люди торговали всякой всячиной: молоко и творог, мед и овощи, мясо и рыба, даже холодильник с мороженым и напитками стоял, правда, ближе к монастырским стенам, туда и была самая большая очередь, святыни святынями, а пить хотелось всем.

— Старик сказал, где его амулеты? — Веник остановился.

— Примерно где-то здесь. — Я развела руками.

— Жаль. — Судя по голосу падальщика, ему было плевать и удовольствия от поручения он не испытывал, скорее, отбывал повинность. Интересно, за что? — Что ищем?

Я достала из сумки цветные фотографии. Семеныч оказался не только не чужд техническому прогрессу, но на редкость предусмотрительным. Три крупных снимка. Темный бархат фона. Три предмета: кулон, гребень и кольцо. Три артефакта.

«Медальон матери» — это обобщающее название, раскрывающее назначение предмета, а не его форму. Им может быть предмет, по сути своей медальоном не являющийся, — любая вещь, годная к постоянной носке на теле и длительному контакту с кожей, будь то украшение, заколка, очки, сгодились бы и часы, если бы между магией и механизмом не было своих особых отношений, а вот сломанные годятся, наверное.

Капля кулона с голубым камнем в центре и изящными завитушками, выполненными из красноватого золота низкой пробы, даже на фото выглядела древней. Матовый костяной гребень с симметричными желобами узора по краю и россыпью прозрачных мелких камушков был поновее, это тысячелетие, по крайней мере. Золотое массивное кольцо с дымчато-коричневым камнем напоминало гербовый перстень какого-нибудь рыцаря, до того было толстым, массивным и грубоватым.

От каждой вещи веяло стариной. Камни — обычные самоцветы, не стекляшки, но и не драгоценные. Думаю, каждую из этих вещей можно сбыть коллекционеру за неплохие деньги. Колдовская же составляющая превращала коллекционные вещи в артефакты, разом поднимая их стоимость раза в три.

— Кулон и гребень здесь, — я протянула соседу фотографии, — кольцо пока не настроено и не активировано.

— Ты там, — он кивнул на ворота, — я здесь. Встречаемся через час. Если что… — Веник достал сотовый, нажал пару кнопок.

Из сумки тут же полилась Ti Amo итальянских Ricchi Е Poveri. Музыкального романа с современными исполнителями у меня пока не случилось, я предпочитала песни моей прежней жизни. Я сбросила вызов, тут же сохранив в памяти, спрашивать, откуда у гробокопателя номер, который я ему никогда не давала, пустая трата времени.

— Через час, — повторил сосед, и сутулая фигура смешалась с ближайшей многоголосой группой. Сотрудничество обещало быть недолгим. Я поправила ремешок сумки и пошла к зеленым створкам.

Помимо праздношатающихся отдельных личностей и групп личностей, по территории монастыря водили экскурсии. Я минут пятнадцать шла за одной из них, слушая звонкий голос монахини, рассказывающей об истории обители, строительстве и восстановлении того или иного здания. Народу тут бродило немало. От церкви к пруду, от пруда к стенам, от стен к клумбам, от клумб к решетке, за которой скрывалась спрятанная от простых смертных кедровая роща, от нее обратно к церкви. Если бы не поиски, не медальоны, не Семеныч, не Веник, мне бы здесь понравилось. Просторно и легко дышится, чистота, все газоны в цветах. Их очень много, их пряный аромат разливался по жаркому дню, придавая воздуху сладость, ни одни духи не сравнятся. Пруд — оазис прохлады, небольшой, искусственный, природа никогда не создает столь прямых линий, но один взгляд на гладь воды — и становится легче, пусть это чувство и иллюзорно, но оно есть. Хорошая праздничная атмосфера, много улыбок и добрых пожеланий. Жаль, что мне, вместо того чтобы присоединиться, пришлось заниматься поисками.

Сперва я задалась вопросом, а не мог ли воришка спрятать товар на освященной земле, закопать вон под тем розовым кустом — и пусть ведьмак локти кусает? Вполне. В этом случае наши поиски ни к чему не приведут и можно сразу разворачиваться и ехать домой. Укромных мест тут без счета, и я сомневаюсь, что получу разрешение перекопать клумбы, обыскать кельи и часовни. Бесперспективный вариант. Так что исходим из того, что покупатель носит артефакт.

Вместо красот архитектуры я рассматривала шеи и прически всех встречных женщин. Надо сказать, что вырезами сверкали не многие, у половины блузки были застегнуты наглухо. С прическами дело обстояло еще хуже. Почти все прикрыли волосы платками, и лишь несколько смелых, подобно мне, девушек, выделялись конскими хвостами, иногда ловя на себе осуждающие взгляды представителей старшего поколения.

Я обошла территорию дважды. Ничего. Люди приходили и уходили, я плохо понимала, рассматриваю я одних и тех же или каждый раз новых. Идея, поначалу казавшаяся простой и действенной, обернулась пшиком. Судя по молчанию телефона, у Веника дела обстояли не лучше.

Что мы не учли? Пусть медальон нужен самому заказчику, а не на перепродажу, значит, тот его носит. Так? Так. Медальон тут, значит, и заказчик тут. Заказчики. Два медальона настроены. Настроены на разные пары, разные родители, разные дети, это Семеныч гарантирует. То есть..

Я рассмеялась, напугав двух пожилых женщин, обходящих меня, неожиданно застывшую на середине дорожки. Они шарахнулись в разные стороны и перекрестились. Я уже почти бежала к выходу. У нас есть еще одна примета, по которой мы найдем носителя артефакта. Если медальон не спрятан в укромной норке, а выполняет свою функцию, значит, здесь те, для кого он предназначен, для кого его настраивали. Мать и ребенок. Очень маленький ребенок. Артефакт заказали сразу после его рождения, когда заметили отличия и сделали правильные выводы. И таких пар здесь как минимум две.

Я вышла из ворот. На территории монастыря не было ни одной женщины с младенцем на руках или в коляске. Немногие маленькие посетители уже ходили, а чаще бегали, заставляя родственников нервничать. Но и это было не важно. Ребенку, в котором течет хоть часть нечистой крови, нет хода на освященные земли. Они были снаружи, где мне на глаза точно попадались яркие пятна колясок. И их было больше, чем две.

Народ, разморенный жарой, стал перебираться ближе к реке и к деревьям в тень. Предусмотрительные захватили с собой одеяла, фрукты, соки. Церковный праздник больше напоминал пикник на природе, что неожиданно понравилось еще больше. Никакого пафоса, никаких перегибов, песнопений и тому подобного.

Веника нигде не было видно, и я пошла вдоль берега. Даже если ничего не найдем, о такой прогулке жалеть не буду.

Пока я осматривала внутренние территории монастыря, народу прибавилось. Не скажу, что это напоминало день города, нет, столпотворения не было. Больше походило на выходные в парке развлечений на острове Даманский. Люди сидели, стояли, лежали, ходили, кто-то втихаря пил, кто-то в открытую чокался пластиковыми стаканчиками, но таких было немного.

Первое, что я вынесла из общения с новоиспеченными мамами, — они воспринимают в штыки любого постороннего человека, пытающегося заглянуть в коляску. И второе: от их враждебности не остается и следа, если восхититься ребенком и заметить его сходство с мамой, бабушкой, тетей, крестной, с тем, кому хочешь польстить.

Я нашла ее минут через сорок, с третьего раза, не зря же это число считается магическим. До этого стоило преодолеть напряжение первых минут общения и убедить бдительных родственников, что не будешь приближаться к их сокровищу, и знакомство шло как по маслу. Особенно когда они узнавали, что бедная девушка мечтает о ребенке, для того и приехала сюда, дабы к святой иконе приложиться. Я понятия не имела, есть у них такая икона или нет, но меня никто не поправлял и во лжи не уличал, значит, либо сами не в курсе, либо действительно есть. Так что я давила на жалость и вызывала сочувствие, от таких ждать подвоха не принято. Способ срабатывал безотказно. Целых два раза. А вот с третьей не повезло. Ей.

Под деревом был расстелен очередной плед в крупную клетку, на котором наполовину опустошенная валялась хозяйственная сумка. Рядом девушка на десяток лет моложе меня с каким-то покорным отчаянием трясла коляску, из которой далеко разносился скорбный плач.

— Простите, — виновато сказала девушка, когда я приблизилась. — Знаю, он у меня громкий, но мы специально отошли подальше, чтобы не мешать.

— Может, вам помочь?

— Я… — Молодая мама растерянно осмотрелась, но никого, кроме меня, не увидела, в ее глазах разгорались первые огоньки беспокойства. — Нет, спасибо, все в порядке.

Платка на голове не было, как и гребня, темно-каштановые волосы были собраны обычной резинкой в небрежный, чуть растрепанный хвост. Ворот блузки застегнут по горло.

— Простите, — я изобразила смущение, — мне немного завидно. Очень уж хочется так же качать коляску.

Она рассмеялась и чуть-чуть расслабилась, амплитуда рывков снизилась, плач поменял тональность.

— Поверьте, все не так радужно, как обещают картинки из рекламы детского питания и энциклопедии материнства. Жизнь, знаете, преподносит сюрпризы.

— Надеюсь на это, — я указала на разбросанные по покрывалу вещи, — зубки сильно чешутся?

Глупый вопрос. А с другой стороны обычный. У детей зубы могут начать прорезаться месяцев с четырех или позднее. Повторяю: «начать». У моей Алисы к четырем с половиной был уже полный комплект. Кормление превратилось в пытку. Благодаря медальону мы чувствовали друг друга, и она ни в коем случае не хотела причинять мне боль, но иногда это выходило случайно. Клыки слишком острые для тонкой кожи груди, которую рвет любое неосторожное касание. Молоко с привкусом крови не смущало мою дочь совершенно, а лишь увеличивало аппетит. Проблема решалась введением в обиход бутылочек и целой коробкой желтых резиновых сосок, которые рвались после каждого кормления, но уж лучше они, чем я.

Этого ребенка я не видела, так как на коляску была накинута противомоскитная сетка. С одинаковым успехом ему могло быть как месяц, так и полгода. И это бы ни о чем не говорило. Пусть среди вещей, вывалившихся из сумки: бутылочек, подгузников без упаковки, салфеток — и валялось пластиковое кольцо прорезывателя для зубов, но что с того? Будь я обычной матерью обычного ребенка, отреагировала бы тоже обычно. Ребенок слишком мал для игрушки? У нас полно друзей, не разбирающихся в таких тонкостях, но жаждущих сделать подарок.

Но она не была матерью обычного ребенка. Она была очень напуганной молодой женщиной, которая вдруг обнаружила, что мир не такой, каким он казался ей раньше. Я видела страх в ее глазах и узнала его, тринадцать лет назад я каждый день видела его в зеркале. Мне не у кого было спросить совета, не с кем поделиться. Вопросы как катализатор: пока не прозвучали вслух, можно делать вид, что все в порядке. Так легко убедить себя, что ногу во время родов распорола я сама, обезумев от боли. Правда, порезы появились на внутренней стороне бедра, где моих рук и близко не было, но и на это можно малодушно закрыть глаза — чего только не случается. Помню испуганное лицо акушерки и яростный шепот неонатолога, убеждающий в чем-то медсестер. За два часа в родовом зале много чего услышишь или придумаешь, особенно если ребенка даже не показали. Как говорится, у роженицы на фоне гормонального скачка разыгралась фантазия и сдали нервы. Кирилл решил все проблемы в течение часа. Больше никто не видел странностей и не помнил ран на бедре, не замечал маленьких заостренных коготков на крошечных пальчиках новорожденной, которые я состригла при первой возможности, никого не удивляли беленькие, очень мягкие на ощупь кисточки на кончиках ушей. Они перестали видеть то, что не вписывалось в привычную картину мира. Я была частью этой всеобщей слепоты. Вернее, я видела, но предпочитала молчать. Пока не произнесешь вслух — этого как бы не существует.

Сейчас я нарушила табу. Сказала то, чего эта девушка молча боялась. Любая мать рассмеялась бы, ее мир строен и четок. Любая, но не та, чей ребенок наполовину не человек. Зубки для нечисти — это важно.

— Вы… вы кто?

Она совершила еще одну ошибку. Инстинкты трудно контролировать: когда Семеныч заговорил о материнских медальонах, я машинально потрогала сережки, которые получила в подарок от мужа на рождение дочери и с тех пор не снимала ни на мгновение. Она сразу же подняла ладонь к горлу и закрыла артефакт. Тонкая ткань блузки натянулась, стала видна часть цепочки и очертания капли кулона. Слова — это катализатор, помните об этом. В такие моменты очень важно правильно отреагировать. Как скажешь, так и будет. Таким неподготовленным врушкам, как она, для этого требуется время, и тогда на смену растерянности придут возмущение, отрицание и гнев. Никто не ожидает от окружающих тех знаний, в которые мы боимся поверить сами.

— А вы? — Я подошла ближе. — Вы слишком нервничаете без видимой причины, и он чувствует это, через медальон матери. Поэтому вы и не можете его успокоить. Успокойтесь сами — и половина проблемы исчезнет.

Несколько секунд она смотрела на меня широко открытыми глазами, а потом закрыла их. Обычная немного растерянная молодая девушка, едва вышедшая из подросткового возраста. По щекам потекли слезы, рука упала, отпустив коляску, и она осела на плед, вжав голову в колени.

— Кто вы? — глухо спросила она, когда я присела рядом. — Что вам надо?

Дрожь и страх в голосе, ребенок в коляске снова закричал.

— Возьмите его на руки, — посоветовала я, — поверьте, при всех советах педиатров не приучать к рукам именно для этого ребенка так будет лучше.

Она колебалась лишь мгновение, а потом с видимым облегчением сделала то, чего ей давно хотелось, но было запрещено авторитетным мнением врача, матери, подруги-советчицы. Ребенок, очутившись в крепких родных объятиях, услышавший стук сердца матери, тут же затих. Такие дети отличаются от обычных, они по-другому видят мир, и если мать действительно устанет, он будет знать об этом, он чувствует вместе с ней, на интуитивном уровне, на уровне ощущений он будет знать о ней все и спокойно полежит в кроватке. Хорошо одному — хорошо и второму, волнуется мать — не спит и ребенок, вот оно фактическое проявление магии артефакта.

Мальчик был загляденье, с ясными голубыми глазами, пушистыми ушками, ресницами и бровями. Острые клычки то и дело прикусывали нижнюю губу. Длинные пальчики сжимались в кулачки, когтей я не заметила, но это ни о чем не говорит, у новорожденных они мягкие и спокойно состригаются. Ребенок посопел и закрыл глаза. Я и забыла, как быстро они в этом возрасте засыпают, особенно после того, как накричатся вдоволь.

— Как его зовут?

— Игорь. Я Мила.

— Очень приятно. Я Ольга. Хотя это не важно. Меня послали забрать медальон.

Непонимающий взгляд через долю секунды сменился на враждебный. Она встала.

— Сожалею, — я поднялась следом.

— Вы вообще кто? — Ее глаза сверкнули, и ребенок на руках заворчал, чувствуя разгорающуюся злость матери. — Убирайтесь отсюда. Я вас знать не знаю. Нет у меня никакого медальона. А попытаетесь отнять, я так закричу, сюда полмонастыря сбежится, скажу, что вы ребенка пытались украсть.

Логика, конечно, железная. Особенно в том месте, где я пытаюсь забрать медальон, которого нет. Вправду говорят, гнев — плохой советчик. Девушка мне понравилась, и делать то, что я должна, было неприятно. Она положила мальчика в коляску и стала судорожно собирать вещи.

— Если ведьмак хочет вернуть вещь, он ее вернет. — Я говорила в спину, Мила запихивала подгузники в сумку, но они упорно не хотели влезать, отчего она нервничала еще больше. — А знаете, кого он пришлет, если я вернусь ни с чем? Нет? Поверьте, лучше и не знать. Я возьму артефакт и уйду, а вот насчет кого-то другого — не уверена.

— Нет… Вы не можете… Он нужен мне…

— Увы. Мне тоже.

Плечи девушки задрожали, она стала тихо всхлипывать. Ожидаемо, но от этого не менее жалко. После того как жалость не даст результатов, она швырнет мне кулон в лицо. Я бы швырнула.

— Мила, у тебя салфетки еще остались? А то я свои… Милка?

Мы слишком увлеклись беседой и не заметили, как к нам подошла еще одна молодая женщина. Мила-то понятно, ей не до того, а вот меня за такое надо в угол поставить. Ага, на горох. Мимо нас постоянно кто-то проходил, люди не стояли на месте, какое им дело до двух женщин, пусть и разговаривающих на повышенных тонах. И вот результат.

— Милка, ты чего ревешь? — подошедшая выглядела постарше моей новой знакомой и, по всему видно, посмелее и позадиристее. — А вам чего надо? Идите, куда шли, нечего глазеть.

Она безошибочно определила причину слез подруги и постаралась отгородиться от меня. Да уж от меня все Юково хотелось бы отгородиться, но для этого нужны более радикальные способы, нежели простые слова, — намеки я успешно игнорирую.

— Катя, она хочет забрать мой медальон! — с надрывом ответила девушка и спрятала лицо в ладонях.

— Что значит забрать? — Женщина попятилась.

А логичнее было бы заступиться за подругу. Мила говорит о магическом артефакте, а та не требует объяснений, не удивляется, не задает лишних вопросов, а отходит назад. И опять рефлексы, которые трудно подавить, рука женщины потянулась к платку. Ей требовалось до чего-то дотронуться и удостовериться, что это на месте. Вот и гребень.

Она видела, куда я смотрю, и была куда сообразительнее Милы, и решительнее. Поэтому и не стала больше ничего выяснять, а развернулась и побежала. И, честно говоря, от меня бы она ушла. Если бы не падальщик. Не знаю, выследил ли он ее сам или шел по моим следам, так как отпущенный час давно истек, но он возник на ее пути тем непостижимым образом, который так пугает обычных людей. То есть настолько стремительно, будто появился прямо из воздуха. У девушки не было ни единого шанса, она врезалась в него со всего маха и со стоном отшатнулась, зажимая руками нос. На светлой футболке Веника осталось красное пятно. Сосед раздул ноздри, потер ткань и, к моему ужасу, сунул палец в рот. Мила смотрела на Веника широко распахнутыми глазами, от щек отлила кровь, а губы кривились в испуганно-брезгливой гримасе. Гробокопатель дернул Катерину на себя за шиворот, как нашкодившего котенка, сорвал с головы платок, испуганный крик завершился громко клацнувшими зубами. Гребень был воткнут над ухом. Веник вытащил артефакт и протянул мне.

Его внимание снова привлекла кровь, все еще капающая из разбитого носа молодой женщины. Плохо. Здесь он на нее не набросится, но может выследить, тем более он уже знает ее вкус. Мои соседи едят людей, осознание этого факта далось мне нелегко. Я здороваюсь с чудовищами каждый день, знаю, кто они и что они такое. Я не могу это изменить, не могу спасти всех. Иногда я прячу голову под подушку, убеждая себя, что ничего не видела и не слышала, но иногда я все-таки пытаюсь. Не знаю, смогла бы я смотреться в зеркало, если бы не было этого «иногда». У этой девушки был ребенок, не важно, где и с кем он сейчас, достаточно самого факта, и у этого ребенка должна быть мать, которой хватило смелости забрать из роддома настолько непохожего на остальных малыша, хватило ума найти ведьмака и попытаться наладить свою жизнь.

Следовало увести падальщика отсюда как можно быстрее, а ей посоветовать оставаться на освященной земле как можно дольше, при условии, что есть с кем оставить малыша, даже если это означает разлуку для них на некоторое время, а там глядишь, Веник забудет ее вкус.

— Медальон, — напомнила я Миле и протянула руку.

Не отрывая взгляда от гробокопателя, девушка расстегнула цепочку и сняла кулон, и лишь в последний момент ее рука дрогнула, но я уже выхватила артефакт.

— Пошли, — я тронула Веника за плечо, заставляя отвернуться от женщины. — Семеныч ждет.

— Да подавитесь. — Катерина, прижимавшая салфетку к носу, выпрямилась. — Так я и знала, что ничего хогошего не выйдет. Сколько вам, угодам, ни плати, все гавно мало будет, да?

Она кричала, привлекая к нам все больше внимания, и несколько человек уже обеспокоено оглянулись.

— Стоп, — скомандовала я.

Веник по инерции прошел еще пару шагов, а потом обернулся.

— Что еще?

Я уже забыла о том, что минуту назад хотела увести его подальше от девушек.

— Что значит «сколько ни плати»? Вы их украли, — я смотрела на женщин, чувствуя, как смутная пока еще тревога разливается внутри.

— Не… нет, — Мила икнула и замотала головой.

— Спятили, что ли? — тут же подхватила Катя. — Мы знали, с кем имели дело. Мы не самоубийцы. Нам медальоны нужны больше, чем вам.

— Де… де… деньги. — Мила на секунду зажала рот руками, а потом заговорила уже нормально. — Деньги заранее заказывали, потому как ваш ведьмак требовал наличные.

— Ага, двести тысяч с каждой. — Катя опустила салфетку, кровь вроде остановилась. — Я таких денег никогда раньше в руках не держала.

— Врут? — спросила я у Веника.

— Нет. — Он сплюнул.

Я вздохнула и протянула девушкам артефакты обратно. Правда, те растерялись и взять их не успели, потому как Веник грубо дернул меня назад.

— Нам приказали вернуть медальоны, и мы их вернем. Уяснила? — наклонился ко мне падальщик.

Я почувствовала, как от него несет кровью, от зачарованного взгляда, с которым он ее пробовал, не осталось и следа, глаза горели красноватым мерцанием в глубине зрачка, вгоняющим меня в ступор. Так хищник гипнотизирует свои жертвы.

— Они не врут. — Я тряхнула головой.

— Полагаешь, врет ведьмак? С этим мы к нему вернемся? — Он хохотнул диким лающим смехом.

— Есть еще посредник.

— Брось, Серега — тертый калач, с Семенычем лет десять работает. И вдруг так подставляется? Это надо совсем ума лишиться, а старик дураков не жалует.

Я сердито отвернулась, но возвращать наблюдавшим за нами девушкам артефакты уже не спешила, первый порыв прошел.

— Вы передавали деньги посреднику? — спросила я.

— Да, — хором ответили они.

— Ага, — вставил Веник, — а сами поближе к освященной земле двинули. На всякий случай, да?

Мужчина не скрывал иронии, и доля правды в его словах была. Зачем прятаться, если сделка заключена честно? Пусть детей там не укроешь, так ведь претензии не к ним, а к мамочкам, которые могут в любой момент нырнуть в храм. Пусть это всего лишь отсрочка, за стариком не заржавеет нанять обычных отморозков, а там что святое место, что нет — все едино.

— Но она сама нам сказала, для нашей же безопасности, — жалобно сказало Мила.

— От вас, уродов, можно всего ожидать, — выплюнула Катя.

Хорошо, что артефакты у меня и связь с детьми прервана, а то малыши бы уже изошлись на крики, а так ничего, Игорь вон спокойно спит в коляске.

— Кто сказал? — спросила я у Милы, не обращая внимания на оскорбления, девушка расстроена, ее можно понять.

— Посредник.

Наверное, в этот момент, меня впервые осознанно посетило плохое предчувствие. Так просто это не могло кончиться. Но в тот момент я от него отмахнулась. Я не вещунья и не карка,[5] чтобы пророчествовать.

— Посредник? Серега выдал товар и отправил сюда? — засомневался Веник.

— Нет. Да, — запуталась Мила.

Катя взяла ее за руку и пояснила:

— Да. Пожить здесь нам рекомендовал посредник. И нет. Ее зовут не Серега, а Вера.

Приехали. Я даже глаза закрыла, чтобы их не видеть.

Можем ли мы с Веником плюнуть на все эти странности, забрать амулеты, уйти и забыть об отчаянии в глазах молодых мам? Легко. Останавливают два момента.

Первый: условия сделки с нечистью выполняются последней всегда. Да, их извращают, если могут двояко или превратно истолковать, обязательно истолкуют, но выполнят, иначе нечисть не имеет права требовать с человека плату, в чем бы она ни заключалась. Будь это иначе, кто бы вообще заключал с нашими договоры? Только дебилы, а это невкусная пища, да и вестник таких на темную сторону старается не перетягивать. Наш ведьмак всегда отвечает за свой товар, и теперь эта сделка под угрозой. Повредит ли его репутации этот случай? Не слишком, но неприятный осадок останется. Если, после того как мы отчитаемся, Семенычу стукнет в голову, что можно было все исправить и спасти сделку, а мы не попытались. Боюсь, он будет недоволен. Веник прав: старик дураков не жалует. С другой стороны, а не наплевать ли мне на репутацию нечисти? С высокой колокольни. Если кто-то откажется от сотрудничества с нашими, я буду рада.

Но есть и второй момент, и он уже не такой двоякий, как первый. Есть еще эти девчонки. И их дети. Без медальонов матери они обречены. В лучшем случае их придется разлучить, детей нельзя помещать в обычный приют, только в нашу тили-мили-тряндию, в семью, в качестве воспитанников или ложных детей, и это в любом случае лучше, чем убить неосторожным движением свою мать и даже не помнить об этом.

Я никогда не снимала сережки, свои двойные колечки из белого и желтого золота, не изысканная старина, обычный новодел без камней, два колечка, вставленных одно в другое, английский замок. Это потом я узнала, что превратить в артефакт современную вещь, то есть создать его чуть ли не с нуля, намного сложнее и дороже, чем перенастроить старый. Я всегда убеждала других и себя, что не снимала медальон матери никогда. Я хотела забыть тот случай, и бывали дни, когда мне это удавалось. Я не знала, насколько это опасно. Ни разу не набралась смелости спросить Кирилла о свойствах подарка, даже чувствуя его действие. Ведь пока молчишь, этого как бы нет.

Алисе было года четыре. Я расслабилась, ведь давно ничего не происходило. Мы ходили в ясли, потом в садик, никаких жалоб. До сих пор не знаю, чего это стоило Кириллу. Тогда я позволила себе поверить, что моя дочь — обычный ребенок, мне очень этого хотелось, и для этого я готова была обманываться и обманывать других. Тем более что белесые кисточки на ушках выпали еще до года. Ну и что, что зубки чуть острее, чем у других детей, и ни педиатр, ни стоматолог отклонений не находили.

По субботам Кирилл работал, Алиса сидела на полу и перекручивала змейку, ее еще называют змейкой рубика. Она таких штук пять сломала, так ничего и не собрала, лишь спустя несколько лет повзрослевшая девочка смогла оценить всю прелесть головоломки. Я готовила ужин, когда появилась мысль: все хорошо, дочь — обычный ребенок. Ну, и что, что я физически ощущаю ее частью собственного тела? Это заслуга не колечек, которые лишь полоски металла, а часть материнского инстинкта. То, что я впервые почувствовала это, лишь надев подарок, не больше, чем совпадение. Все остальное фантазии и мракобесие. Я положила лопатку, которой перемешивала картошку, тогда еще сковородки были чугунными, а лопатки железными, век тефлона и силикона еще не наступил, расстегнула замочки, вынула двойные колечки и положила их на холодильник. Под ложечкой засосало от странного чувства пустоты, будто из меня вынули важную и нужную часть. Ощущение было сильным, и я чуть не надела сережки обратно. Но не надела, решив быть сильной и последовательной. И не фантазировать. Тогда мы жили в маленькой однокомнатной квартире, так что стоило мне миновать коридор, как я увидела Алиску и сразу представила, как подхвачу малышку на руки, поцелую во вкусно пахнущий носик, потом в щечку, в шейку, в животик, а она будет заливаться счастливым смехом.

Я не успела даже подойти, она услышала меня раньше. Услышала, но не почувствовала. Алиса обернулась. Верхняя губа задралась, обнажая клыки, на которые так легко закрывал глаза стоматолог, и зашипела. Звук быстрый, хлесткий, как удар. Те, кто слышал, как шипят животные, могут отдаленно представить себе, как это было. Но лишь отдаленно. Это «хххааааа», которое издала моя дочь, было громким, угрожающим, страшным, прежде всего тем, что мне и в кошмарном сне не могло присниться, что на такое способна моя дочь. Ногти на руках (и, как потом оказалось, на ногах) приобрели стальной оттенок, выдвинулись из пальцев и заострились.

Одно из самых ужасных мгновений моей жизни. А потом ярость на ее лице сменилась испугом и растерянностью, Алиска спрятала руки с коготками (их пришлось состригать кусачками, ибо втягиваться назад в пальцы они не хотели) за спину и заревела. Она уже не была совсем неразумным малышом и узнала меня, даже без артефакта, по запаху, внешнему виду, звуку, походке — по всему сразу. Узнала и расплакалась, потому как испугалась, на долю секунды она приняла меня за чужака, за врага — и в дело вступили инстинкты.

Через десять минут Алиса смеялась, сидя у меня на руках, носик, щечки, шейка и пузико были зацелованы, а сережки находились на своем месте, в ушах, а внутри все подрагивало от страха. Ночью, когда дочка давно спала, а я лежала, прижавшись к мужу, он попросил об одной вещи. Я выполнила его просьбу. Я дала обещание никогда больше не снимать его подарок. Удивления осведомленность Кирилла уже не вызывала, он всегда знал, что бы я или Алиса ни натворили. Еще одна черта нашего брака, о которой мы предпочитали не говорить.

Сейчас я понимала, что у этих девчонок без артефактов нет ни единого шанса. Вернуть украденное или отобрать законно приобретенное — разные вещи, не так ли? Неприятные, но разные. Если даже четырехлетняя дочь узнала меня не сразу, то чего ждать от грудных младенцев.

И уйти я уже не могла. А жаль.

Я села на покрывало. Веник закатил глаза и прислонился к березовому стволу. Он не был убежден, но соглашался выслушать их, а это уже шанс.

— Рассказывайте, — скомандовала я. — Кто такая Вера?

— Посредник, — Катя бросила салфетку на траву, и падальщик проследил за ее полетом, — она нашла ведьмака, договорилась о сделке, доставила кровь для заклинания, передала деньги и привезла медальоны.

— Хорошо, — я кивнула, — давайте начнем сначала. Где вы с ней познакомились?

— На форуме «Я беременна от дьявола. ru», — Мила покраснела.

— Мечтайте, — хмыкнул Веник.

— Звучит хуже, чем есть на самом деле, — Катя развела руками. — Мне надо было хоть с кем-нибудь поговорить, иначе я сошла бы с ума.

— Вера сама нашла вас?

— Не знаю, — Мила переглянулась с подругой, — знаете, там полно всяких, — девушка сморщила нос. — Они даже беременными никогда не были.

— Да, таких сразу видно, начинаешь переписываться и понимаешь, они не знают, о чем пишут.

— А Вера знала?

Девушки взглядами искали друг у друга поддержки.

— Про беременность она ничего не писала, — ответила Катя.

— Зато знала о детях. О кисточках, о клыках, господи, они такие острые, что прокалывают кожу, как бумагу, — по щекам Милы опять потекли слезы.

— Как-то само собой получилось, что мы стали болтать вчетвером, в привате. — Катя обняла подругу. — Мой ник cat, — гробокопатель хрюкнул. — У Милки — святая, — тут уж я не могла не улыбнуться, — Ирка представилась как doctor, — вот и обладательница кольца, — а Вера сказала, что она вестник и приносит только хорошие вести. Тогда мы друг друга по именам еще не знали.

Настала наша очередь с падальщиком переглядываться. Не хватало еще скупщику душ дорогу перейти. Правда, все это — обман ведьмака, увечье настоящего посредника, присвоение денег не его профиль, так сказать.

— Она рассказала про артефакты, — продолжала рассказывать Катя, — предложила встретиться в реальности.

— И вы поверили? В сказку о волшебном медальоне?

— Шутите? Нет, конечно, но потом… — Женщина посмотрела на подругу.

— У меня тогда совсем все плохо стало. — Мила вытирала слезы, а они катились и катились. — Игорь совсем не спал, кусался, пил кровь вместо молока. Я пробовала давать питание, но он не ел, все время кричал. Я так устала. Я… Мне за месяц двадцать стежков наложили, я не знала, что врать в травмпункте, — она поднялась, заглянула в коляску, что-то там поправила, простые и понятные действия успокаивали. — Знаете, я бы согласилась на что угодно, на магический амулет, на волшебные бобы, на изгнание бесов.

— Где вы встречались?

— В сквере за Волковским[6] театром, на третьей лавочке. — Катя вздохнула. — Я не пошла. У меня-то хоть мама есть, пусть она мне весь мозг вынесла, но с внучкой помогает без вопросов, а Милка одна, вот и пошла, хоть я и отговаривала.

— Кто предложил место встречи?

— Вера, — женщина пожала плечами, — она нас так уговаривала.

— То есть она была уверена, что вы из Ярославля? Или вы это выяснили заранее?

— Нет, вроде бы, — Катерина задумалась, — меня она точно не спрашивала.

— Меня тоже. — Мила попыталась улыбнуться.

— Но ты пошла? — Я посмотрела на девушку.

— Я была готова на все. Вам не понять.

Я не видела смысла вступать в спор и разубеждать ее в чем-либо. Она действительно была одна. А со мной с первого до последнего дня был Кирилл, к худу ли, к добру ли, но был. Об одиночестве страхов и сомнений ей рассказывать не стоит, я это уже пережила, и мой путь наполовину пройден, ее же только начинается.

— Дальше, — вышло резковато.

— А что дальше? Когда я пришла, они уже были там.

— Кто «они»?

— Вера и Ира. Вера ходила по аллее. Потом сказала, что переживала, вдруг никто не придет. Ира сидела на скамейке, оно и понятно, на последнем месяце не сильно-то поскачешь. — Мила в очередной раз заглянула в коляску и со вздохом села обратно.

— А потом она достала волшебную палочку, взмахнула, на тебя полилась благодать, снизошло святое откровение или ты узрела пришествие мессии? — Веник скрестил руки на груди и уставился на Милу своим фирменным зачарованным взглядом.

— Нет, — на этот раз девушка не стушевалась, — нет, она всего лишь показала своего ребенка.

— Ребенка? — сказать, что мы с падальщиком удивились, значит, ничего не сказать.

Дети не средство убеждения твердолобых людей, не аргумент для заключения сделки. Дети — это будущее, им не рискуют, не тащат в сквер, чтобы продемонстрировать смертным.

— Да, — Мила вздернула голову, предлагая поспорить, зря, Веник знал, что она говорит правду или как минимум верит в свои слова, будь это иначе, он бы и слушать не стал. — Мальчик, почти подросток, лет двенадцать, может, тринадцать. Кисточек на ушах у него не было, зубов вроде тоже, но… — она замялась, — я знала, что он такой же, как Игорь. У мальчика были черные ногти. Не грязные, не покрытые лаком. Я могу отличить хороший маникюр от полупрозрачной черной ногтевой пластины, я в салоне красоты работала. — Она вздохнула, стараясь успокоиться, и тише, нехотя добавила: — У моего Игоря такие же. И еще он так двигался, будто у него нет костей, он перетекал из одной позы в другую. Это особенно заметно, когда рядом другие дети, — она бросила тоскливый взгляд на коляску. — Вера — обычная женщина, если смогла она, смогу и я.

— Если бы ни Милка, я бы ни за что в это не ввязалась, но она так верила, что я… — Катя машинально дотронулась до волос в том месте, где был гребень. — Она заставила меня поверить, заставила рискнуть, в конце концов, это просто деньги.

— А что беременная? — перебила я.

— Ира?

— Она сразу поверила? Прониклась? Побежала за деньгами?

— Она… она… молчала, в основном. Не подумайте чего, я видела, что она волнуется, — Мила потерла лицо, — она же еще не родила и не видела малыша. Сами знаете, со слов других — это одно, а когда случается с тобой — совсем другое. Она ведь купила медальон, — воскликнула девушка, — значит, он ей нужен.

— Хорошо, — согласилась я. — Сколько раз вы встречались?

— Три. Первый в парке, — Мила стиснула руки, — второй и третий в кафе. Сначала передавали деньги и кровь. Последний, когда получали артефакты, к тому времени я не спала уже сорок часов.

— Когда обнаружили деньги?

— Меня банк через месяц после рождения Светы известил, требовалось перезаключение договора, — ответила Катя. — Я чувствовала себя в фантастическом фильме, ведь в реальной жизни такого не бывает? Просыпаешься в один прекрасный день, а у тебя на счету миллионы. Я до сих пор думаю, что это мне снится или что банк обнаружит ошибку, и мне придется возвращать то, что успела потратить, — Катя закрыла глаза. — Вера сказала, что эти деньги мои, но я все равно боюсь.

— Твои. Можешь тратить, — процедил Веник. — Неплохой гонорар за девять месяцев «работы», всем бы так.

Катя собиралась ответить гробокопателю наверняка что-нибудь в давешнем стиле про «уродов», но что-то в его взгляде ее остановило.

— Мне через полтора месяца после рождения адвокат Тимура позвонил. Если бы не Катя, я бы деньги сразу Вере отнесла, и плевать, даже если это банковская ошибка. Главное, медальон оплачен, — ответила Мила, с тревогой посматривая то на Веника, то на подругу.

— Постарайтесь вспомнить, деньги вам перевели до или после встречи с Верой?

— До, — уверенно ответила Катя.

— После. — Мила снова встала.

— Давайте подведем итоги. — Я поднялась. — Вы поняли, что ваши дети отличаются от остальных, так? Так. Вы ищете выход, пусть и не очень умными способами, на чатах, в блогах, форумах, но ничего не находите, кроме бредней. И тут появляется Вера — вестник, которая на удивление здраво и правдоподобно просвещает вас по поводу природы ваших детей и в качестве доказательства демонстрирует своего. Одновременно с этим вы обнаруживаете, что на ваши имена в банках положена крупная сумма денег, по сравнению с которой двести тысяч рублей — копейки, и решаете рискнуть — купить непонятный артефакт у непонятной женщины в надежде, что настанут лучшие времена. Правильно?

— Ну, — Катя смутилась, — не совсем так, но…

— Да, — у Милы не было сомнений.

— Отлично, — я отряхнула джинсы, — а что Ира?

— Ира?

— Да, она участвовала в сделке. Деньги при вас передавала?

— Я не знаю, — Катя задумалась, — я ее вообще ни разу не видела. В кафе мы встречались втроем: я, Мила и Вера.

— Образцов крови она не передавала, сами понимаете, ребенок еще не родился, — заступилась за третью участницу сделки Мила, — но амулет заказывала, она мне звонила, извинялась, что на встречу не придет, тяжело ей. Вера сама к ней ездила деньги забирать и потом, когда медальон отвозила.

— Это Ира тебе сама сказала или Вера? — уточнила я.

— Ира. Она либо звонила, либо писала в чате, — Мила повернулась к Кате, ища поддержки, но та лишь пожала плечами, говорить за девушку, которую ни разу не видела, она не собиралась.

— И последний вопрос. Человека по имени Сергей вы не знаете? Вера упоминала его в связи с медальонами?

— Нет.

— Точно нет, — Катя покачала головой, — про ведьмака, который продает и настраивает артефакты, говорила, но имени не называла.

Порывшись в сумке, я достала телефон и посмотрела на падальщика. Мужчина пожал плечами, ему было все равно, как разрешится ситуация.

Ведьмак взял трубку после третьего гудка, судя по тону, настроение у него не улучшилось.

— Нашла? — спросил он вместо приветствия.

— Да. Кулон и гребень.

— Вези.

— Есть предложение, — выпалила я, понимая, что он в любой момент повесит трубку, — повторно продать медальоны.

— Покупатель, надо полагать, тот же, — иронично сказал старик. — Нет. У него был шанс.

— Их обманули, — добавила я, втайне ненавидя себя за просительные интонации, что появляются в голосе в такие моменты. — Покупателей тоже представлял посредник. Именно она, скорее всего, ударила Сергея и присвоила деньги. Они ничего не знали до сегодняшнего дня, Веник может подтвердить.

— Их посредник — их проблемы.

— Они это понимают и признают вину, — Катя вскочила, я сделала страшные глаза, и Мила, понявшая, что к чему, схватила подругу за руку. — Они готовы оплатить стоимость артефактов повторно с десятипроцентной наценкой в качестве извинений.

Семеныч замолчал, явно взвешивая все «за» и «против».

— Плюс они сдадут нам посредника и выведут на третьего покупателя. Кольцо мы пока не нашли.

— Дай Веника, — распорядился староста.

Я протянула телефон соседу. Девушки по-прежнему стояли в стороне, глаза Милы горели безумной иррациональной надеждой. Если она так же смотрела на Веру, у той не возникло с ней никаких проблем. Странное какое-то одностороннее мошенничество. Деньги посредница присвоила, а амулеты привезла настоящие. Можно было сделать все намного проще, вообще без участия ведьмака, мало ли продается всяких грошовых безделушек под старину, девчонки бы ничего и не поняли.

— Слушаю, — обозначил свое присутствие у аппарата гробокопатель, — да. Нет. Уверен. Глупые девки, умудрившиеся залететь от кого-то из наших. Нет, на большее мозгов не хватит. — Он посмотрел на подруг и скривился. — Да. Понял. Ольга, — он вернул трубку обратно.

— Хорошо, — старик кашлянул, — меня устроили ваши объяснения. С наличкой связываться больше не будем. Сейчас скину номер счета, деньги должны быть к вечеру, и никаких больше разговоров, отсрочек и тому подобного, извинения не принимаются, форс-мажор не учитывается. Полная стоимость плюс двадцать процентов сверху, десять мне, десять Сергею. Вытрясите из них все и найдите кольцо.

— А посредницу?

— Не твоя забота. — Семеныч повысил голос, и что-то у него там с грохотом упало. — Веник с тобой, пока не найдете кольцо. И поторопитесь, — последнее было сказано с укоризной, словно мы тут нарочно задержались.

Я повернулась к молодым мамам и подняла большой палец. Девчонки обнялись, Мила заплакала, на этот раз с улыбкой облегчения. Веник отвернулся, счастливые финалы не в его вкусе.

Черный целитель исчез на Карачун. В последний раз его видели накануне днем. Не знаю, с чего вдруг все решили, что с экспериментатором случилась беда, наверное, какие-то причины для этого были, но меня в них не посвящали. По мне, так он уже один раз ушел со стежки, бросив дом, не понимаю, почему бы не сделать это снова. Итак, Константин отлучился. Надеюсь, навсегда. Юково стояло на ушах.

Мы с Марьей Николаевной ужинали, когда в дом вошел Ефим, хранитель нашей стежки. Он был молод, как и все, кто хранит переход, как и все люди, принявшие браслеты хранителей, ставшие душой и сердцем стежки, которую они никогда больше не смогут покинуть.

Рыжеватые волосы, кудрявый чуб, серые с голубым отливом глаза, задорная россыпь веснушек на носу и щеках. На плечах старый мундир, который он никак не хотел менять на более удобную одежду, сапоги, портупея с шашкой, при мне хранитель ни разу не обнажал оружия, оно и понятно, дураки, готовые тягаться с его силой, забредают к нам не часто.

Парень должен был погибнуть еще два века назад, но каким-то чудом истекающий кровью кадет с развороченным боком попал к переходу. Мир предложил ему выбор: умереть человеком или жить хранителем, вдыхать этот воздух не ради своих желаний, а ради островка в безвременье и, если понадобится, умереть вместе с ним, как только стежку покинет последний житель.

Никто не знает, почему и как это происходит, в один из дней появляется человек с огненными браслетами на руках, расписанными старинной мерцающей инописью, и перед ним склоняется вся нечисть. В любой момент он может воззвать к силе, воспользоваться способностями любого жителя стежки или объединить несколько, он противостоит безвременью, но умирает, оставшись в одиночестве. Жители Юкова — его сила и его слабость.

— Добрый вечер, — поздоровался Ефим.

С лета я перестала запирать дверь, она мне нравилась, и тратить деньги на ее замену не имело смысла. Как говорится, три года и одиннадцать дверей спустя, до меня дошло, почему в нашей тили-мили-тряндии крепкие замки вешают не на входные двери, а на люки, ведущие в подвал.

— И тебе, внучок, — бабка встала и резво потрусила к плите, — садись, щас котлеток положу, отощал-то на службе своей.

Она всех встречала, как старых знакомых, и совершенно не осознавала исходящей от них опасности, что ставило местных в тупик, а меня забавляло.

— Благодарю, — хранитель склонил голову, — вынужден отказаться. Служба, — он посмотрел на меня, — Константин пропал. Прошу разрешения на осмотр дома.

— Вы его получили.

— Извольте открыть подпол и чердак, — попросил парень, окинув взглядом гостиную и не обнаружив в ней целителя, прикованного наручниками к батарее. Жаль. Он очень бы подошел к интерьеру.

Я отложила вилку и встала. Пусть смотрит, я к пропавшему на пушечный выстрел не подходила. Бабка вздохнула и все равно наложила полную тарелку котлет с макаронами, так, на всякий случай. Я сдвинула стол, откинула крышку люка и включила свет.

— Вежливый какой, — шепнула Марья Николаевна, не подозревая о способностях местных слышать то, что им не предназначается, — и не скажешь, что из КГБ, стервец.

Хранитель позволил себе улыбку, поблагодарил очередным кивком и спустился в подвал.

Это ненадолго, осматривать там особенно нечего.

А вот с чердаком сложнее. Еще пару недель назад я собиралась разобрать завалы хлама, скопившегося за годы, заказать нормальную лестницу с перилами и превратить старое пыльное помещение в просторную спальню. Прежнюю я хотела отдать Марье Николаевне, здраво рассудив, что на девятом десятке не больно-то побегаешь вверх — вниз. Но бабка меня удивила, выбрав местом проживания чулан. Уговоры действовали слабо, взывание к разуму еще слабее. Она никогда не спорила и всегда соглашалась, что бы я ни предложила, иногда вздыхала, как выяснилось, она вообще любила повздыхать, глаза становились несчастными-несчастными, что настаивать я не решалась. Это всего лишь комната, и она не стоит ни минуты плохого настроения: ни ее, ни моего. Очень скоро я поняла: старушка банально тяготеет к замкнутым пространствам. После многолюдных палат центра, ежедневного контроля и наблюдения замкнутое помещение, в которое при всем желании не втиснешь больше одной кровати, выглядело верхом уединения. Хорошо хоть она выбрала кладовку, а не стенной шкаф или подвал. То-то местные обрадовались бы, наконец-то я взялась за ум и держу это вяленое мясо там, где полагается.

В узкую комнатушку, вытащив все, что там валялось и свалив в углу гостиной, я смогла втиснуть кровать, тумбочку, два светильника, ковер на стену, этот атрибут детства вызвал у старушки настоящий восторг, ну, панель телевизора на стену. Комод, куда она сложила немногочисленные пожитки, так и остался в гостиной, но нам обеим это не мешало. А планы насчет чердака отодвинулись на еще более неопределенный срок.

— Вот что значит воспитание, — мысли Марьи Николаевны все бродили вокруг хранителя.

Ага, особенно если его получали пару веков назад в кадетском корпусе, чуть не добавила я.

Хранитель не был нечистью, не ел людей, не стремился самоутвердиться за счет слабого, а потому был всегда вежлив и учтив, не делая разницы между очень полезным Семенычем и бесполезной мною. Он уважал всех, кто жил на стежке, хранил и помогал, если мог. И когда-то давно он был человеком. Прям положительный герой в нашей безумной темной тили-мили-тряндии. Но, обращаясь к нему за помощью, следовало помнить, что он мерил все другими категориями, для него главной была стежка, ее жители, вместе, а не по отдельности, ему не было дела до мелких дрязг, семейных сор, измен и разладов из-за переноса сливной канавы на пару метров левее.

— Дочка, раз уж мой оболтус съехал, к этому присмотришься? — прошептала Марья Николаевна, подняв брови.

Что мне было говорить, когда я привезла ее домой, а она не нашла «любимого Валю» на положенном месте? То, что мы разошлись и он уехал. Как устроится на новом месте, сразу заберет мать к себе. То, что это «как» растянется на годы, я не уточняла. Хорошо хоть, она забыла «мое имя» и Галиной больше не называла, но спросить стеснялась, остановившись на нейтральном «дочка». Внуки были в частной школе, сейчас это модно, и бабушка проглотила мои выдумки без вопросов, может, потому что сама была на них горазда и часто забывала, что говорила ранее и выдавала совсем другую версию.

Ефим вылез из подвала, в глазах скакали веселые чертики. Он картинно крутанулся, видимо, предлагая послушаться совета, и полез на чердак, лестница на который начиналась за чуланной дверью, узкая деревянная, крутая, без перил. Ну, по крайней мере, чувство юмора у него есть.

Я редко видела Ефима, как и все остальные жители стежки. Он не занимался организационно-хозяйственными делами, как староста, не охранял, в том смысле, который вкладывали в это понятие брежатые. Он именно хранил стежку. Существовало поверье, что если принявшего браслеты безвременья часто видят, значит, жди беды и впереди суровые времена.

И теперь он искал Константина на моем чердаке. Сам факт вызывал смутное беспокойство. Зачем целитель хранителю? Чем он важен для стежки, раз Ефим подключился к его поискам? Наверху что-то грохнуло. Чердак у меня — та еще свалка ненужных вещей, большую часть которых я в глаза не видела, получив в наследство от прежних жильцов.

Молодой человек спустился вниз, на щеке темнело пятно, на мундире осели нити паутины, на сапогах пыль.

— Благодарю за помощь и терпение, — снова этот полупоклон, заставляющий меня чувствовать себя немного неловко.

Больше ни слова не говоря, хранитель вышел в темный морозный вечер. Прежде чем закрылась дверь, в проем успело залететь несколько снежинок, тут же осевших капельками воды на деревянный пол. Ефим никогда не носил ничего, кроме старой, пришедшей из другой эпохи формы и черных сапог. Ему не было холодно зимой, жарко летом, не было мокро осенью, ветрено весной. С медицинской точки зрения он наверняка мертв. С нашей точки зрения он хранил жизнь, и это вызывало уважение и таких, как Тём, и таких, как я.

— Ишь ты, — удивилась бабка, — в наше время обыск по-другому проводили.

Я хмыкнула. Интересоваться, откуда это известно Марье Николаевне, я не стала, все равно расскажет.

— Что за эскулапа ищут? — спросила она, когда мы вернулись за стол.

Любопытство вообще было одной из главных ее черт.

Утро. Весеннее солнце заглядывало в окна, снег растаял два дня назад. Бабка жарила оладьи на завтрак, у меня такие пышные и румяные никогда не получались. Оладьи в моем исполнении — это плоские маленькие блинчики.

Я пила кофе, просматривая новости на новом планшете, гадая, что еще могло случиться в нашей тили-мили-тряндии. Жутко раздражали отпечатки, остающиеся от пальцев на экране, поэтому упаковка салфеток стояла рядом, еще пяток ждали своей очереди на полке. Расходовались они быстро, а я чувствовала себя параноиком, помешанным на чистоте, но остановиться не могла. В остальном новое устройство мне нравилось. Особенно то, что оно упорно ассоциировалось с магией, а не наукой, моя личная колдовская дощечка или блюдечко с наливным яблочком. Я не могла постичь, впихнуть в свою голову знание, что компьютер, перед глазами сразу вставал безвинно затоптанный охотником системный блок, уместился в планшете толщиной в полсантиметра и весом пятьсот грамм. Я не понимала, как он работает, но он мне нравился. Если бы еще не эти жирные отпечатки на экране… я снова схватилась за салфетку.

Обычное утро. Зима закончилась. Пару дней назад по лесам прокатилась охота зимних. Первая настоящая вылазка моей Алисы. Первое убийство. Первую кровь, не считая моей, она попробовала еще в садике, покусав какого-то мальчика, пытавшегося отнять у нее игрушку. Остерегайтесь брать то, что нечисть считает своим, даже если это не соответствует действительности, она реагирует хуже, чем собака, у которой пытаются вырвать кость из пасти. Дети часто кусаются. Не так много и не так сильно, но тогда дело уладили миром. Кирилл уладил. Теперь она доросла до того, чтобы отнять жизнь, не защищаясь, без принуждения, а потому, что так положено, потому что наши дети должны уметь убивать, должны уметь следовать своим инстинктам и уметь сдерживать их. Они должны знать, каким будет результат, они должны его видеть.

Какой она стала после этого? Изменилась? Я боялась, что она перестала быть моей Алисой. Что я не смогу принять то, во что она должна вырасти. Но это мои проблемы, не так ли?

Марья Николаевна поставила на стол тарелку со вкусно пахнущим завтраком, когда в дверь постучали, сначала неуверенно, потом смелее. Я прихватила кофе и открыла дверь. С зимы я стала куда спокойнее в том смысле, что неожиданные визитеры меня больше не пугали.

На пороге стояла длинноволосая брюнетка, приятные, хоть немного резковатые черты лица, внимательные черные глаза, спортивная фигура в обтягивающих джинсах и голубой водолазке. По тому, как она оценивающе оглядела меня с ног до головы, как победно вздернула голову, я догадалась, зачем она пришла. Согласна, мешковатая пижама в горошек, мохнатые разношенные шлепанцы, беспорядок на голове — неподходящий образ для встречи гостей. Но это не я к ней, а она ко мне пришла ни свет ни заря, а значит, потерпит. Они всегда приходили с утра, может, боялись передумать к вечеру, а может, хотели застать врасплох: растерянного человека оскорблять всегда легче.

— Вы Ольга Лесина? — Юный, пожалуй, слишком юный голосок.

Я присмотрелась, а ведь она совсем молоденькая, не по меркам нечисти, но по меркам людей.

— Да.

— Меня зовут Влада.

Это имя ничего мне не говорило, а, судя по возмущению на лице девушки, должно бы.

— Я ваша новая хозяйка, — она вздернула голову, что совсем не сочеталось с дрожащим голосом, — вернее, скоро стану.

— Поздравляю, — ответила я и отпила кофе. Такие спектакли разыгрываются на моем пороге с периодичностью в несколько месяцев, репертуар не меняется, один и тот же текст, разные исполнительницы. — Это все?

Девушка замерла. Почему их всегда так удивляет моя реакция? Мне что, в истерике биться? Голову пеплом посыпать? Так извините, что разочаровала. Почему каждая новая пассия Кирилла считает своим долгом заглянуть в мой дом? Я уже не плачу в подушку, я давно лишилась прав на этого мужчину и смирилась с потерей.

— Нет, не все. — Она напустила в голос строгости. — Я приказываю вам покинуть северные пределы, иначе…

— Что? — Мне было интересно, чем пригрозит эта девушка. Три предыдущие тоже хотели меня выселить, но ни одна не могла внятно объяснить зачем, если Седой в наше Юково и носа не показывает, значит, мне тут самое место.

— Кто там, дочка? — бабка подошла со спины и расплылась в белоснежной улыбке.

— Я выйду за него замуж, и вы мне не помешаете, — воинственно пообещала Влада.

— Удачи, — пожелала я, намереваясь закрыть дверь, но девушка с неожиданным проворством выставила ногу.

— Вы думаете, я такая же, как и все остальные? Я вижу это в ваших глазах. — Она покачала головой. — Раз удалось залезть в его постель, значит, дело сделано?

А она не такая дурочка, как показалось вначале.

— Я беременна! — выкрикнула Влада с триумфом в глазах.

Нет, именно такая.

— Я пойду к камням правды и объявлю об этом во всеуслышание. У него не останется выбора, кроме как взять меня на алтаре союзов и назвать ребенка наследником. Он забудет о тебе!

— У меня будет еще один внук? — влезла бабка.

Влада смешалась и посмотрела на старушку с испугом. А потом на меня. И снова на бабку. Прояснять ситуацию я не стала, пусть задумается о том, много ли она знает о человеке, которого она так стремится назвать мужем. Кирилл в постели предпочитает действия словам, не страдает ни болтливостью, ни сентиментальностью.

— Вы меня поняли? — Голос сорвался ввысь, и девушка прикусила губу маленькими аккуратными клычками.

Интересно, кто она? Не бросается, силой не кичится, хотя не видеть, что перед ней человек, не может. Угрожает? Да, но без настоящей злобы, скорее предупреждает.

— Поняли, — заверила я. — Приглашения на свадьбу не забудь прислать, — и, улучив момент, закрыла дверь.

Раньше я досматривала спектакль до конца, иначе могла бы и без двери остаться. Теперь мне стало наплевать. Раньше я была человеком. Им и осталась сейчас. Но тогда я была одиночкой, чужой, которой, непонятно по каким причинам, разрешили жить на стежке. Теперь все изменилось.

Я никогда и никому в этом не признаюсь, но я рада, что так получилось. Конечно, я прочитала целую лекцию старосте и Ефиму, больше эмоциональную, чем толковую. Высказала все, что я думаю по поводу их самоуправства и скрытности, выслушала ответную ругань и скупые объяснения. Пока я не стала опорой стежки, они не могли рисковать и разглашать сведения незнамо кому. За «незнамо кого» я обиделась и ушла домой, а там, остыв, подумав и расставив все по своим местам, вздохнула с облегчением. Я чистая, я не обладаю никакой магией, один из основателей стежки был таким же.

Я была опорой стежки, она была моей. Я в любой момент могла позвать на помощь, и тот же Ефим будет рядом в долю секунды и обрушит все доступную магию на того, кто угрожает одной из опор. Это чувство защищенности мне нравилось. Очень. Окружающие это чувствовали, тот же Семеныч щурился, как довольный кот.

Но даже это не давало гарантию безопасности. Тимур на правах давнего знакомого вошел в дом целителя и похитил его, применив артефакт, а Константин даже не почувствовал опасности, не защищался и не звал на помощь. Сразу вспомнились слова Николая Юрьевича: вовремя замеченная опасность — залог победы.

Угрозы девушек успели приесться, но тем не менее оставляли смутную тревогу, нет-нет да проскальзывала мысль: «а вдруг». Теперь же мне было все равно, станет или нет эта девчонка хозяйкой Седой цитадели, и движимая иллюзорной ревностью потребует публичного изгнания. Раньше у нее могло получиться. Теперь — вряд ли. Седой демон не станет ослаблять стежку из-за капризов женщины, пусть даже своей жены, уж кому знать, как не мне.

Каждый раз задаюсь вопросом: почему эти девушки не ревнуют Кирилла друг к другу? Почему ко мне? Я его за последние три года видела один раз, да и тот удачным не назовешь.

Я вернулась за стол к завтраку и планшету.

— Я поговорю с этим оболтусом, — бабка уперла руки в бока, — при живой-то жене…

Представив себе последствия подобного разговора, особенно в свете последней фразы, я подавилась.

Я посмотрела на икону. Она посмотрела на меня. Лик святой Анны первое, что я теперь вижу по утрам. С легкой руки старосты я теперь еще и хранитель артефакта. С другой стороны, никто другой, включая старика, не соглашался даже взять ее в руки, не то что забрать домой. Бабка, в недобрый час обнаружившая образ, со всем своим рвением бросилась оформлять так называемый красный угол. Я успела перенести сие действо из гостиной в спальню, неудобно получится, если гости будут падать с выжженными глазами. Зато теперь я спокойна за свой сон — ни одна тварь не сунется.

Следом в уши винтился монотонный стук молотка, Борис уже приступил к работе. Я все-таки занялась реконструкцией дома. Библиотека уже переехала в подвал. После изменения он стал притягательно уютным. Хранитель сказал, что знак и пространство вокруг него — это отражение личности опоры, мне своя нравилась, теперь я любила проводить время под землей. Поставила кресла, кофейный столик, гроба, подходящего к интерьеру, не нашла, поэтому ограничилась диваном с кучей подушек и пледом. Книги на полках. Уютный вечерний уголок.

В гостиной после этого стало пустовато, и мы с бабкой переставили мебель, а на освободившемся пространстве теперь строилась лестница на чердак. Наконец, я добралась до него не только в мыслях. Марья Николаевна радовалась, как ребенок, радовалась пыльным коробкам, потертой мебели и даже полностью наряженной пластиковой елке, замотанной в многолетний слой паутины. То, как ей оказалось по душе кладбище оставленного бывшими хозяевами дома хлама, и подвигло меня нанять плотника и заказать нормальную лестницу. С бабки станется залезь туда в одиночку, конечно же, навернуться с хлипкой конструкции и сломать шею.

Сегодня Борис уже должен закончить работу. Старый книгочей из местных, ведьмак с весьма скромными способностями предпочитал зарабатывать руками, а не магией. Говорят, он хороший наставник, скорее теоретик, чем практик. Старше, чем Семеныч, он был болтлив и совершенно не стеснялся своего не очень почетного в мире нечисти ремесла плотника.

Я потянулась и принюхалась, бабка пекла блины. Баловала она не меня, а нашего работника. Борис не возражал, иначе с чего бы ему возиться с почти готовой лестницей целую неделю, и она до сих пор «почти» готова. Я выглянула в окошко. Последний день очередного десятидневного лета, тепло еще не покинуло наши края.

Настроение упало. Я поморщилась, вспомнив, какое событие запланировано на вечер. Первое собрание опор стежки полным составом. Мечта мохнобрового осуществилась, Кириллу не пришлось присылать в Юково чужака. Не знаю, есть ли в этом моя вина или так совпало. Парень молчал, старик не выглядел особо довольным головокружительной карьерой своего водителя, но делала хорошую мину при плохой игре.

Собрание, повестка дня, голосование, решения, которые нужно до зарезу принять. Явка обязательна. Насыщенный будет день — бабка, блины, лестница, хлам на чердаке и сходка в подвале.

С завтраком я справилась, как и с обедом. Лестницу приняла, согласившись с плотником, пусть объект готов к эксплуатации, но далек от совершенства. Я с трудом представляла, что привлекает его в полубезумной старухе, выглядевшей лет на пятнадцать старше него, тогда как в действительности он опережал Марью Николаевну чуть ли не на столетие. Но особых причин мешать общению не видела и, оставив стариков в гостиной, поднялась по пахнущей деревом лестнице на чердак.

И первым делом громко чихнула. За три года я заглядывала сюда раз пять от силы. Пыль, грязь, рухлядь, которую я бы выкинула не глядя, всем скопом, если бы не бабка. Я обогнула пузатый комод, в котором не хватало ящика, прошла мимо нескольких разномастных лыж, картонных коробок, на которых стоял патефон с ручкой, такому место в музее. Справа — что-то похожее на гигантские пяльцы или ткацкий станок, между деревянными рейками зажат пыльный кусок ткани с незаконченным рисунком. Ржавая лопата, грабли со сломанным черенком, прочий мусор. А вот это я уже где-то видела, жаль, не помню где. Туалетный столик на тонких ножках. Я провела рукой по деревянной поверхности, на пальцах остался черный след. Многолетняя пыль покрывала все, чем заставили столешницу. Две пол-литровые банки с высохшим неопределяемым содержимым, старые журналы мод, потрепанные и с загнутыми краями, коробка, в которой что-то звякнуло. Попыталась сдуть пыль, закашлялась, поднявшееся облако осело в носу. Центральная часть столика поднималась, обнажая гладкую поверхность зеркала. В свете, падающем сквозь большое, но давно не мытое окно, я без труда разглядела свою круглую физиономию, торчащие в живописном беспорядке волосы, на правой щеке — серое смазанное пятно, на футболке — пыльные отпечатки, в голове — паутина. Золушка во плоти, гороха, который надо перебирать, не хватает. Зеркало было целым, это радовало, так как я уже знала, куда поставлю раритет, после того как приведу в порядок. Бабкина мания оказалась заразной. Я выдвинула правый ящик, внутри лежала крышка от банки, в которой раньше хранилось что-то липкое, так как отодрать кругляшок от дерева не удалось. В левом — ворох бумаг. Несколько писем, перевязанных бечевкой, пожелтевшие конверты, адрес, написанный красными чернилами крупными круглыми буквами. Я отложила их в сторону, пусть чужая жизнь останется чужой, хотя название населенного пункта запомнилось — Итварь. Наверное, из-за вычурной заглавной «И». Остальные бумажки валялись как попало: список покупок, мятый чек из магазина, листы отрывного календаря за 1973 год, желтые обрывки газетных страниц с жирными буквами, страницы какой-то книги, напечатанные мелким шрифтом, чистые листы в клетку, карандаш. Под одну из ножек была подложена согнутая в несколько раз картонка, столик хромал.

Я расчистила путь к лестнице, чуть сдвинула комод, переставила на другую сторону вешалку на многочисленных, напоминающих щупальца осьминога, ножках, подняла и отнесла в угол пустой футляр от швейной машинки и два жестких коричневых чемодана, уронив по пути деревянный паровозик, что прятался за ними.

— Вот вам еще работа, — обрадовала я Бориса, когда столик оказался в гостиной.

Мужчина крякнул и обошел находку по кругу. Надо сказать, при нормальном освещении столик выглядел совсем жалко. Борис нажал на качающийся край, выдвинул ящик, одного медного кольца не хватало. Сколы, царапины, следы мух и даже круглые отпечатки банок.

— Сможете привести в порядок? — с сомнением спросила я, вытирая руки полотенцем.

— Легко. — Он подмигнул бабке, бросающей взгляды на чердак, как разбойник на пещеру Али-Бабы, будто я не сломанную мебель притащила, а золото и бриллианты. — Могу даже омолодить. Крекс — фекс — пекс, — он взмахнул руками, хотя к его седой шевелюре больше бы подошло трах-тибидох-тибидох и выдернутый волосок. — Покрасить или ошкурим под дерево?

— Покрасить, — присматриваясь к находке, решила я, — в белый, как и было, вот здесь и здесь коричневый орнамент, надо восстановить.

— Сделаем, — пообещал он, и я поняла, что это займет как минимум неделю.

Не прошло и нескольких минут, как Марья Николаевна зарылась в хлам с чердака, и Бориса прихватила за компанию. Это и к лучшему, так как бабка не видела грани между прошлым и настоящим.

Меня ждали душ и подвал. Собрание, будь оно неладно.

Психарь — человекообразная нечисть, в основе магии которой лежит воздействие на сознание людей, животных, птиц, рыб — всех, кто имеет хоть зачатки мозга. Психари не в состоянии двигать предметы, заговаривать амулеты, видоизменять живую материю, как целители, их специализация — изменение разума, разовое или комплексное. Психари имеют несколько подвидов, к ним относятся баюны, исполнители желаний, потрошители и др.

Filii de terra (лат) — земля детей.

Non sit tempus — (лат.) нет времени, вне времени.

Из комедии «Горе от ума» (1824) А.С. Грибоедова (1795–1829). Слова горничной Лизы (действ. 1, явл. 2).

Карка — от слова «каркать», приносить дурные вести — человекообразная нечисть, «та, что предвещает скорую смерть», чувствующая погибель и впитывающая сопутствующие ей выплески: боль, агонию, страх, последние эмоции человека, не брезгует и человечиной.

Волковский театр — Российский государственный академический театр драмы имени Федора Волкова. Первый русский профессиональный театр, основан в 1750 году.

Брежатый (тот, кто бережет) — лицо, которому поручена охрана чего-либо, охранник, стражник, караульный.

Видящий — демон, повелитель западных пределов.