Дни тянулись серо и уныло, смывая яркость сознания. Тянулись как нуга в просроченной шоколадке. Или как лекция по бесполезному предмету в понедельник первой парой. Казалось, время остановилось, и стоит коснуться его призрачной твёрдости, как она рассыплется колкими, хрупкими осколками, покроет меня паутиной бесцветной пыли.

Работать на заводе — скучное дерьмо. Честно. Хотелось чего-то нового, необычного, чтоб дух захватило, чтоб вынесло мозг. Хотелось, чтоб меня вырвали из лап тошнотворно-сладкого мирка и с головой окунули в ледяной омут. Пусть темные воды сомкнутся надо мной, пусть станет невозможно дышать. Я и так задыхалась.

Умирая, перестаешь быть смертным. Оху*нно точно сказано.

Но нет, я не собиралась умирать. Надеюсь. Моя истерзанная душа рвалась к приключениям. Я до сих пор не могла смириться с тем, что сказки живут лишь на бумаге, а реальность — гораздо более приземлённая штука. С годами начинаешь понимать: принц на белом коне за тобой не явится. Надо устраивать жизнь самой, искать хорошую работу, хорошего мужа, хорошее... Хм, знаете, мне хотелось чего-то большего. Хотя нет. Чего-то другого. О принце я не мечтала. С двенадцати лет ждала, когда ко мне явится Дьявол с предложением подписать контракт стандартного образца кровью. А если не он лично, то хотя бы темный маг или в крайнем случае кто-нибудь чрезвычайно таинственный с печатью порока на высеченном из камня лице.

Ты просыпаешься, чувствуешь петлю на шее и засыпаешь, не сбросив пут. Ты не знаешь истинной свободы. Внутри тугая пружина, которая не дает тебе расслабиться. Идёшь, живешь... зачем?

Приблизительно такое унылое философское говно лезло ко мне в голову по утрам. Ночью оставался лишь привкус горечи. Думать не было сил.

Вы заметили, как жизнь любит давать пощечины? Стоило мне приготовиться к полному расслабону, как устоявшаяся рутина взорвалась Им.

— Наш новый шеф-монтажник. Мистер фон Вейганд, — так начальник представил того, кто смёл всю мою рутину в одночасье, словно карточный домик.

Он был одним из тех мужчин, смотря на которых я забывала быть скромнее и не строить планов на будущее. Хотя какие планы? Мне хотелось, чтоб он выставил бесполезную толпу из кабинета и разложил меня на столе. А потом тр*хнул так хорошо и глубоко, чтоб я собственное имя не могла вспомнить.

Он появился в нашем офисе и тут же произвел фурор. Двухметровый немец с бритым черепом, бородой эспаньолкой (до сегодняшнего дня даже не подозревала, как сильно мне могут нравиться такие бороды), идеальной фигурой (насколько позволял рассмотреть ситуацию деловой костюм). Прибавьте взгляд матерого бабника, где бесенята задорно отплясывают джигу, и улыбку а-ля коварный соблазнитель, от которой плавятся мозги. Вот что нужно называть взрывоопасной смесью.

Господин фон Вейганд должен был привнести разнообразие в суровые будни нашего многострадального завода и навести здесь наконец порядок. Предыдущий шеф, прозванный «мистер Дрочер», пропал без вести (вы не подумайте, ничего криминального, в публичных непотребствах его не замечали, просто послышалось кому-то нечто эдакое в заморской фамилии, потому прозвище и прилипло). Мы не имели отношения к его исчезновению. Пропал он в своей благополучной Германии. Ходил слух, будто ему не давали визу, но на самом деле, думаю, он просто не горел желанием возвращаться. Получить визу в нашу страну может даже людоед из Конго.

Меня терзали противоречивые чувства. Перспектива, что мистер фон Вейганд действительно захочет разложить рядовую сотрудницу на столе посреди чертежей проекта стоимостью в десять миллионов евро, равнялась нулю. Зачем тогда лишние переживания? Работа и так не сахар. Переводи всякий бред, слоняйся по прокатному цеху. Отстой, честное слово.

Когда он заговорил, я не поняла ни слова, но во мне вспыхнуло желание раздеться. Включите кто-нибудь кондиционер, тут убийственно жарко.

— Вообще-то кондер работает, — заметила Анна.

Похоже, я не соображала настолько, что начала молоть чепуху вслух.

— А он классный, — продолжала вбивать гвозди в крышку моего гроба коллега.

— Ну, на фоне остальных, — неразборчиво промямлила я.

— Ну да, — усмехнулась она.

Фон остальных уже просто не существовал. Пара «пивных пузатиков» и несколько дедушек с благородной сединой, программист с лицом ребенка да инженер, который дышал мне чуть выше пупа. Разве это фон для двух метров чистого секса?!

— Вот наши молодые специалисты, переводчики с английского. Это Лора, — продолжал знакомить нас начальник.

Пока наш немецкий переводчик сообщал шеф-монтажнику эту нехитрую фразу, я на негнущихся ногах шагнула вперёд и подала руку в знак приветствия.

— Nice to meet you (Приятно познакомиться), — произнёс он с жутким акцентом, сжимая мою ладонь своей огромной лапищей.

Его взгляд в непосредственной близости оказался ещё более возбуждающим, чем голос.

Я старалась не думать, чуть выше какого места ему дышу, и тупо улыбалась, представляя, как он говорит: «Меня зовут Секс. Просто Секс».

Блеск обручального кольца немного отрезвил. Жена не стена. Однако у меня есть совесть — обстоятельство, о котором я очень сожалею. У нашего ребенка-программиста тоже было кольцо, даже два, на левой и на правой руке, на тех самых пальцах. Но он не был женат. Где же логика? Вот дерьмо. Есть тут специалист по этим проклятым кольцам?

— Хватит на сегодня, — пробормотала я. — Отложим на завтра. Хорошо? Tomorrow.... gut? Nein... (Завтра… хорошо? Нет...)

Он ловко расстегнул замок на моих джинсах. Проклятый замок вечно заедает, но перед шефом-монтажником не устоял. Предатель.

— Tomorrow (Завтра), — повторяю с нажимом.

Наверное, стыдно сейчас признаваться, что я три года учила немецкий в универе? Ну как учила, так, присутствовала задним числом. Где ты была, дура, когда нужно было зазубрить такое важное слово?!

— Abends?.. Domani? (Вечером?.. Завтра?) — я отчаянно пыталась вспомнить, как будет «завтра» по-немецки, а потому лепетала полную чушь, даже наглухо забытый итальянский прорезался.

Тем временем джинсы отправились на пол, за ними последовали его рубашка и моя футболка. Мне кажется или он даже не делает попытки понять?

Я попробовала выползти из-под него. Бесполезно. Уперлась кулаками в его грудь, но он легко перехватил мои запястья одной рукой и завёл их над головой, прижимаясь крепче, вдавливая меня в кровать. Сила была на стороне противника.

— Heut Nacht (Сегодня ночью), — хрипло прошептал фон Вейганд и закрыл мне рот сводящим с ума поцелуем.

Мои ноги оказались раздвинуты его бедрами. Так широко, будто меня собираются посадить на шпагат.

Нет, я не была готова. Тряслась будто в лихорадке. Наваждение разом выветрилось. Однако я немного опоздала с тем, чтобы отказаться.

Его пальцы оказались там. Где именно? Именно там. Смутные сомнения фон Вейганда насчет моей чисто физической готовности растаяли. Я прекрасно знаю, что трусики мокрые насквозь. Но это ведь не означает согласия. Не означает же?! Мозг голосует против.

Треск трусиков, но мне их не жалко. Я напряглась, попробовала ускользнуть от его властных пальцев. Больше нет смысла сдерживать стон. О да, опыт у шефа-монтажника есть. Мой бывший пытался проделать подобную штуку, но чувство было такое, словно меня рашпилем обрабатывают, а сейчас…

Сейчас я, к своему стыду, потекла. Я текла в его руках как последняя шлюха. Жаркий вязкий ручеёк. Я кусала губы, чтоб не закричать. Глаза защипало от слез.

— Нет, пожалуйста, — способна лишь протестующе шептать.

«Ты играешь с огнем, деточка», — взглядом ответил фон Вейганд.

— Пожалуйста, не надо, — бормочу я, задыхаясь от пальцев, которые безошибочно знают, где и как нажать.

«Стоп» невозможен у такой машины. Моё сопротивление лишь распаляет его огонь. Ему нравится. Я чувствую, как сильно это ему нравится, ведь кое-что очень большое и горячее прижимается ко мне, стоит пальцам исчезнуть. Нас разделяет только ткань брюк господина фон Вейганда.

Лифчик отправлен прочь. Теперь его руки на моей груди, сжимают до боли. Влажные губы скользят по шее вниз, медленно, обманчиво нежно. Он отрывается на мгновение, просто взглянуть в мои глаза, и улыбается. Я знаю, ему нравится то, что он там видит.

Фон Вейганд обводит мой сосок языком столь трепетно и осторожно, будто рисует сложнейший узор, а после его зубы жестоко смыкаются вокруг. Горячая волна проходит по телу. Я вздрагиваю, полустон-полувсхлип срывается с губ. Это безумие. Чистое и сладкое. Такое, что хочется испить его до дна, до последней капли. Жутко и горячо.

Звякнул ремень на его брюках и, прежде чем я смогла запротестовать, мои руки вновь были прижаты его рукой, а ноги раздвинуты ещё шире, если только это возможно. Я чувствовала себя распятой под ним, совершенно бесправной и беззащитной. А потом...

Потом было не просто больно. Было ужасно. Я закричала. Слёзы градом катились по щекам. Мне казалось, что между ног засунули не то мясницкий тесак, не то раскаленную палку. Реальность всегда оказывается дерьмом. Где фейерверки? Где неземное наслаждение? В меня самым прозаичным образом затолкали член, а я затрудняюсь ответить, насилуют меня или нет. Сама пришла к нему в номер. Ночью. Одна. В шахматы играть собиралась?

Вслед за болью накатило безразличие. Пусть скорее кончает и оставит в покое.

К моему сожалению, фон Вейганд не торопился кончать. Он снова начал меня целовать. И проклятое тело распалялось заново. Готова поспорить, я лично не встречала столько мужчин, сколько у него было женщин. Он знал всё. Все мои потайные места, все кнопки, а знания эти явно не ограничивались стандартами. Его руки не ведали стыда, а поцелуй наш напоминал фехтовальный турнир, где мои шансы на победу стремились к нулю.

Не беспокоить. Я тону. Я тону в самом сладком сне на свете. Расплавленное желание тугими ударами пульсирует внизу живота. Я пью и не могу остановиться. Припадаю к желанной прохладе оазиса, будто путник в раскаленной докрасна пустыне. Я тону, и мне это нравится. Я обращаюсь в воду, а он внутри. Горячий и твердый, обжигающе-горячий и обжигающе-твердый. Одно на двоих желание пульсирует во мне.

Боль пропала, а может, я перестала обращать на неё внимание.

Фон Вейганд начал двигаться во мне, сначала медленно и осторожно, а потом быстрее, быстрее и сильнее, пока я не потерялась в этом безумном танце. Его язык скользил у меня во рту в такт движениям его члена. Сначала медленно, словно дразнил, а после властно, грубо, будто желал поставить клеймо.

Меня больше нет. Есть кто-то другой, темный и порочный, способный поймать кайф от дикого коктейля 50% боли на 50% возбуждения, и абсент по вкусу. Комната горела, а может, это горел абсент. Из легкомысленной переводчицы вырвали душу.

Он укусил меня за нижнюю губу, и внутри взорвалась бомба. Я чувствовала вкус собственной крови во рту, чувствовала, как по мне течет его сперма. Я задыхалась от жара его тела и от стыда, накатившего, будто расплата за грехи.

Он сказал мне что-то, но я ничего не поняла. Пока он внутри меня, соображать не получается.

— Meine (Моя), — повторил шеф-монтажник, проводя пальцами по моим припухшим губам, и снова улыбнулся неповторимой хищной улыбочкой.

Фон Вейганд отстранился и встал с кровати. Я бы хотела рассмотреть его задницу, но он так и не счел нужным снять брюки. Оставалось только сдвинуть ноги и повернуться на бок, провожая мистера Секса взглядом. Интересно, он хочет, чтоб я ушла поскорее? По звуку воды в душе понимаю, что самое время обыскать его карманы на предмет наличных.

Это ко мне вернулось больное чувство юмора. Не придавайте значения.

Единственное, что я сделала, пока шеф-монтажник отсутствовал, это натянула простыню до подбородка.

Когда фон Вейганд вернулся, на его бедрах было небрежно повязано полотенце, а на ногах красовались милые отельные тапочки. Я улыбнулась. Было чертовски странно смотреть на шефа-монтажника в тапочках, такого спокойного и домашнего. Между прочим, внутри всё до сих пор печет и саднит после его огромного члена.

Он опять заговорил по-немецки, чем вызвал стойкое желание надавать пощечин. Думает, если всё время болтать на своём, я его лучше понимать стану?

— English, please (По-английски, пожалуйста).

Он задумался, видимо, пытался перевести. Ладно, спешить мне особо некуда. Могу и подождать.

Ждать пришлось недолго. Шеф-монтажник подхватил меня вместе с простынёй на руки и понес в ванную комнату.

Я ощутила себя домашней зверушкой. Захотел — искупал. Захотел — тр*хнул.

Он поставил меня в самый центр белоснежной квадратной ванны, потянул за простыню, но я взбунтовалась. Крепко вцепилась в ткань пальцами, будто желала удержать павшую крепость под контролем. Хм, наши отношения становятся банально-предсказуемыми. Фон Вейганд все равно вырывает простыню из моих рук, а после включает душ и начинает купать.

Назовите меня ханжой, но это как-то чересчур. Я сделала слабую попытку перехватить инициативу, намекая на то, что и сама могу помыться. Однако он не привык уступать.

— Dein erstes Mal? (Твой первый раз?) — спросил фон Вейганд, вероятно, намереваясь отвлечь меня разговором от попыток захвата власти над душем.

Было стыдно не понять. Я тупо уперлась взором о дно ванны. Вода окрасилась в цвет девственности. Остатки моей поруганной невинности стремительно исчезали в сливном отверстии. Добро пожаловать в мир взрослых.

— Dein erstes Mal? (Твой первый раз?) — настойчиво повторил он, намыливая меня с ног до головы.— No boyfriend? (Нет парня?)

— Viele (Много), — уверенно сообщила я.

Его брови удивленно поползли вверх, а губы сложились в знакомой усмешке.

— Warum jetzt? (Почему только сейчас?) — он помедлил, вероятно, прикидывал, дошла ли до моего сознания очередная фраза длиною более чем в два слова.

Наверное, лицо у меня было совсем тупое, потому как он повторил уже на ломаном английском:

— Why now first? (Почему сейчас первый?)

Ответ я выдала скороговоркой, уверенная, что, даже обладай он скудными познаниями в русском, все равно бы не понял ни слова:

— Идиотский вопрос, если честно. Ну, не хотелось мне прыгать в кровать с первым попавшимся местным идиотом. Я, может, десятки заводских работяг отвергла и даже одного подающего надежды частного предпринимателя. Я, может, миллиардера рассчитывала встретить, чтобы влюбился в непорочную деву неземной красоты с первого взгляда и увез в Швейцарию наслаждаться кристально-чистым воздухом, кушать сыр с шоколадом и рожать пятерых детишек. А ты мне теперь весь кайф обломал и надежду на счастливое Альпийское будущее разрушил. Гордись. Тебе это, наверное, не в первый раз делать. Кстати, мог бы выучить русский. Или хотя бы английский. Международный, в общем-то, язык. О чем с тобой говорить? Ты же ничего не понимаешь и не пытаешься. Всё. Alles (всё).

Думаю, последнее слово он всё же понял, просто виду не подал. Пытался остальное перевести? На здоровье.

Покончив с омовением, шеф-монтажник накинул мне на плечи полотенце. Я мелко задрожала. Сама не знаю почему. Наверное, предчувствовала плохое.

— Hast du irgendwann geküsst? Nie geküsst? (Ты когда-нибудь целовалась? Никогда не целовалась?) — спросил он.

Я нервно повела плечами. Что-то про поцелуи. Но что конкретно?

— Sag (Говори), — шеф-монтажник коршуном навис надо мной. — Never kiss? (Никогда поцелуй?)

— Never (Никогда), — опять с полной уверенностью заявила я.

Он рассмеялся. Не верил.

— Willst mich küssen? (Хочешь меня поцеловать?)

Это я поняла. Всерьез собралась встать на цыпочки, чтоб дотянуться до его губ. Но всё та же наглая ухмылка и шальное сияние глаз натолкнули меня на мысль, которую он не замедлил подтвердить.

— Nein (Нет), — фон Вейганд указал на свои губы и отрицательно покачал головой, а потом выразительно посмотрел вниз, туда, где кое-что натянуло полотенце. — Ja (Да).

Ах, вот каких поцелуев он дожидается. Нет, я не такая.

— Ich kann nicht (Я не могу).

Он смотрел на меня так, что мгновенно стало ясно: «kann» (могу) или «kann nicht» (не могу), значения не имеет. Тогда я решила использовать технику моей подруги Анны, которая была уверена, что всё должно происходить обоюдно.

— You — first. After — I (Ты — первый. Потом — я), — я постаралась произнести слова максимально медленно, чтоб лучше донести мысль. Как донести мысль по-немецки, я понятия не имела, но сделала слабые потуги. — Du nachdem ich. Gut? (Ты, потом я. Хорошо?)

Он поднял меня и перебросил через плечо. У меня закружилась голова. Я забарабанила кулаками по его спине, но он не придал моим действиям особого значения. Просто отнёс обратно на кровать. Мне уже не хотелось никаких «техник», никакой инициативы.

— Gut (Хорошо), — он сорвал с меня полотенце и продолжил, смакуя каждое слово: — And after you do all I want and like I want (А потом ты делаешь все, что я хочу, и так, как я хочу).

Кажется, иначе мы играть не планировали.

Он едва коснулся моих губ своими усмехающимися губами, провел языком по небольшой ранке, оставленной недавно его зубами. Потерся бородой о мою шею, пока руки уверенно прошлись по груди, проследовали ниже и резко раздвинули мои ноги.

— All I want (Все, что я хочу), — напомнил он, выделяя каждое слово, буравя меня горящим взглядом.

От одного его взгляда стало трудно дышать. Какое сопротивление, товарищи? Мне было плевать, что делать и как. Лишь бы с ним. Он мог бы нарезать меня ножом, как подтаявшее сливочное масло. Моя воля растворилась, стоило его языку оказаться внутри.

Господи...

Мои пальцы впились в покрывало, сминая, ища спасения. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. У меня просто нет ни единой мысли.

Грешные стоны срывались с моих губ, будто спелые плоды с древа познания. Змей-искуситель посвящал меня в тайны, доступные только падшим ангелам.

Утро — самое хреновое время дня. Знаю с детства. Будь моя воля, я бы всё утро спала, а функционировала исключительно ночью. Тем не менее годы дрессировки будильником брали своё. Выработался условный рефлекс подрываться с постели ни свет ни заря.

Первым делом я вспомнила, что забыла включить телефон, когда мы приземлились в Киеве. Пришлось выслушать гневную тираду от мамы. Описывать подробности смысла не имеет, всё сводилось к стандартному «как ты могла!». Из-за нежелания оправдываться или нападать пришлось признать себя плохой дочерью.

На самом деле было стыдно и гадко. Ночью не осознаешь того, что всплывает на поверхность при свете дня. Это происходило не со мной. То просто не могла быть я, хорошая и скромная, со всех сторон исключительно положительная девочка. Всё ужасно неправильно. Хотя… Возможно, так чувствуют себя актеры, когда им предлагают роль, выбивающуюся из привычного амплуа. Однако новая роль — это совсем не плохо. И кто сказал, что от неправильных вещей нельзя словить кайф?

На завтрак меня позвал немецкий переводчик. Видя его смиренное доброжелательное лицо, я в очередной раз пожалела о низменности собственных инстинктов. Он был человек верующий, одухотворенный, в определенной степени возвышенный. Пусть слегка двинутый и местами занудный, но временами мы все ужасные зануды и двинуты один хуже другого.

Фон Вейганд оживленно общался с Ригертом, а увидев меня, ограничился сухим «хэллоу» и возобновил беседу. Я постаралась не огорчаться, борясь с отчаянным желанием закатить истерику.

Нет, правда, что за фигня творится? Он всерьез собирается навещать меня ночами по настроению, а после жестко игнорить при свете дня? Какого чёрта вам надо, барышня? Ему плевать. Ему не нужны отношения, прогулки под луной, романтический ужин при свечах и томные взгляды с продолжительными прелюдиями.

Гипнотизирую кофе, не переставая ковырять вилкой еду. Надо же мне успокоить расшатанные нервы. А фон Вейганду всё нипочем. Кушает с аппетитом, ни тени эмоций на лице, абсолютная невозмутимость и непрошибаемость. Кстати, кушает он очень правильно, намного правильнее нас всех, вместе взятых. Нет, разумеется, Ригерт пальцами в тарелку не лезет, и немецкий переводчик старается быть на уровне. Но это не то. Шеф-монтажник действовал профессионально, будто с раннего детства специально обучался.

Только сейчас на меня снизошло озарение. Вот что его отличает! Великолепная осанка, манера вести себя за столом, вообще, как он двигается, и даже сама его одежда, — всё иначе. Наш мистер Дрочер носил клетчатые рубашки, истертые джинсы, носки натягивал чуть не до колен и обувал стоптанные кроссовки. Как и большинство других. Варьировалась расцветка клеточек на рубашке, свежесть джинсов и степень высоты натягивания носков. Но никто не носил деловые костюмы каждый божий день именно «так». Ни на ком стандартная спецодежда не сидела настолько круто. Нет, на совещание немцы могли приодеться в ладные костюмчики, но опять же, они не выглядели настолько круто.

«Н-да, Лора, и до всего этого ты додумалась, глядя, как он ест. Шерлок Холмс отдыхает», — гадко захихикал внутренний голос.

Однако же сходится. Разве нет?

— Я так понял, ты остаешься в отеле, — нарушил стройный ход моего дедуктивного метода немецкий переводчик.

— Почему? — искренне удивляюсь.

— Ну, они так сказали. Я пойду на встречу, а ты поработаешь с бумагами.

После завтрака Ригерт вручил мне две толстенные папки с указанием «переведи за сегодня», а после прибавил, что выслал инфу для верности на мою почту. Значит, тр*хать собираются исключительно работой. Мне даже стало немножко неприятно. Все пойдут тусоваться на совещании, а я обречена возиться с казенным ноутом.

Впрочем, заведомо невыполнимые задачи только подстегивают мою извращенную натуру. Ну вы заметили.

Пришлось включать ноут, смотреть почту, загружать модный переводческий сайт «Мультитран» (вечная слава ему и троекратное «ура»), искать в плеере бесценные песни от Three Days Grace и, собственно, приступать к работе.

Работа — это как раз то, что я больше всего не люблю в сознательной жизни. Хочется курить (уже не только сигареты), мешать текилу с абсентом и ликером гренадин (выходит дерьмово по вкусу, но всё же), погрязнуть в беспорядочных половых связях. А тут на тебе — работа. Восемь часов в день, не считая переработки, каждый день к семи утра. Откуда брать настроение на косяки с марихуаной, зеленых фей и…

— Воистину дар небес осветил густой мрак безысходности над моей мятежной головой, любезные господа! — пораженно воскликнула я, просматривая письмо от Ригерта в почте.

Нет, вообще-то, я воскликнула всего одно слово, которое в приличных телевизионных программах целомудренно запикают. Но, как говорил мой одногруппник Ярослав, объясняя технарям правду жизни: «Я вам не быдло какое-нибудь, я переводчик, бл*ть!». Ещё, поздравляя нас, девочек, с 8 марта, он грозно стучал кулаком по столу, приговаривая: «Жрите торт, бл*ть!», однако это совсем другая история. Пока же обратимся к действительно важным вещам.

Итак, моя почта. Ригерт прислал письмо с готовым переводом. Обе папки, от и до, абсолютно готовые. Подняв челюсть, я для верности помотала головой, закрыла и открыла глаза, просмотрела папки, снова проглядела письмо. Сомнений нет, господа присяжные заседатели. Меня все-таки привезли тр*хать. Счастье-то какое, самооценка стремительно растет.

Я выключила музыку, закрыла ноут и предалась сладостным мечтаниям, которые не замедлил прервать стук в дверь.

— Ты сегодня сама любезность, — похвалила я, практически не удивляясь гостю. — Почему сразу ключом не открыл?

Фон Вейганд не торопится говорить. Он рассматривает моё лицо настолько внимательно, будто ожидает прочесть свежий выпуск новостей. Его взгляд ощущается кожей. Между ног становится влажно от ощущения его близости, силы, запаха лосьона после бритья. Интересно, как ему удается аккуратно выбривать эту бородку? Стараюсь немного отвлечься, если не отвлекусь, то просто с порога брошусь ему на шею.

— Знаешь, мне надоело. Кажется, пора это закончить. Ты хоть что-то понимаешь?

Он молчал.

— Ладно, ничего не говори. Это всё не для меня. У меня на это нет времени. Я не создана для этого. Мне нужны серьезные отношения с романтикой и розовыми соплями в сладком сахарном сиропе, чтобы цветы, сердечко из горящих свечей, «Маша, я тебя люблю!» на асфальте, но в принципе можно и «Лора» написать, не столь важно... А что у нас? Лучший секс в моей жизни, но, с другой стороны, сравнить не с кем. Может, ты весьма посредственный любовник, может, член у тебя маленький. Я их толком и не видела вживую. Так, раз пять порнуху смотрела плюс мой бывший, но он тебе, конечно, не конкурент.

Хорошо, что он не понимает по-русски. Ему пополам, говорю я или молчу. На лице не отражается ни единой эмоции.

— У меня куча проблем. Денег мало. Дома достают. Теперь приходишь ты и выносишь мои мозги окончательно. Я не хочу, чтобы это стало серьёзно, потому что это никогда не станет серьёзным.

— Still (Молчать), — велел шеф-монтажник, неожиданно резко обхватил меня за талию, поднял и перебросил через плечо.

Его наглость обезоруживала, вырываться было страшновато. Уронит вниз головой, а голова моя и без того плохо соображает. По правде, вырываться не особенно хотелось.

Фон Вейганд захлопнул дверь ногой и понес меня вглубь номера. Едва коснувшись спиной кровати, я быстро попыталась отползти, но шеф-монтажник навалился сверху, отрезая пути отступления.

— Nein! (Нет!)

Почему все мои «нет» звучат для него словно «да, пожалуйста, хочу еще»? Он покрывает мою шею жаркими поцелуями, а руки, не знающие стыда, забираются под скромную футболку с милыми зайчиками.

— Ich sage, du tust (Я говорю, ты делаешь), — прошептал он, едва касаясь моих губ.

— Nein (Нет).

— Meinе (Моя), — заявляет с дьявольской ухмылкой. — Du tust alles (Ты делаешь все).

Фон Вейганд выдал три-четыре предложения по-немецки. Я ничего не смогла понять, но ужасно обрадовалась. Столько слов он мне до сего момента не адресовал. Его голос действовал гипнотически. Глубокий, чуть хрипловатый, воистину мужской. Стало трудно дышать, я понимала, что сдаю позиции. Невозможно думать нормально, когда он сверху и говорит невероятным голосом, от которого безумные мурашки скачут табунами по всему телу. Тщетно пытаюсь настроиться на то, что надо изгнать его из мыслей. Но как это сделать, если я его из комнаты выставить не могу, из собственной кровати тоже?

— I want to buy for you. You must have dress. I don’t like jeans (Я хочу покупать для тебя. У тебя должно быть платье. Мне не нравятся джинсы), — он перешел на корявый английский, но магии в голосе не уменьшилось.

— Dress? (Платье?) — не въезжаю в суть.

— No jeans (Никаких джинсов), — его рука похлопала меня по упакованному в джинсы заду. — Neue Kleidung für dich. Verstanden? Ein Kleid und so weiter (Новая одежда для тебя. Поняла? Платье и так далее).

— То есть моя одежда не походит?

Ну, спасибо.

— I want you in dress (Я хочу тебя в платье).

Звук его голоса, определенно, мой любимый звук.

— Ach so! (Вот как!) — часто слышу от немцев, почему не повторить?

— Und das (И это), — он дернул бретельку моего скромного черного лифчика. — Das gefällt mir nicht (Мне это не нравится).

— Warum? (Почему?)

— Kaputt (Сломался), — в глазах его зажегся новый, слегка садистский огонёк.

— Was? (Что?)

— Bad (Плохой), — он с легкостью разорвал лифчик и вытащил его из-под футболки. — Broken (Сломанный).

— Nein! (Нет!) — возмутилась я.

Он равнодушно пожал плечами.

— You must speak Deutsch (Ты должна говорить по-немецки), — мои джинсы ловко расстегивают и медленно стягивают с ног. — I like it. I like deine “nein” (Мне нравится. Я люблю твое "нет").

— Why do you like “nein”? (Почему тебе нравится "нет"?) — интересуюсь, дабы вновь наслаждаться его голосом и обтекать.

— I like to make it “ja” (Мне нравится делать его "да"), — он разорвал мои трусики.

Надо запастись нижним бельем. Впрочем, не о том сейчас речь.

Он не стал снимать с меня футболку, просто слегка приподнял, обнажая живот. Запечатлел влажный поцелуй. Дыхание переместилось ниже. Он поцеловал меня ниже. Прижался губами, легонько прошелся языком и отстранился.

— Like? (Нравится?) — дьявольская усмешка и озорные огоньки в карих глазах.

Я задумалась на мгновение и уверенно произнесла:

— Nein (Нет).

Звякнул ремень на его брюках, и очень скоро наши тела слились воедино. Думаю, мы идеально подходили друг другу. Мне нравилось, как он умел все мои строгие «нет» обратить в порочное «да».

Кто-нибудь, нажмите на паузу! Эй, люди, у кого есть пульт перемотать, а?!

Кафе перестает быть уютным, диван мягким, а люди вокруг растворяются. Пространство сжимается до размера одной единственной фигуры. Двух метров, похитивших мой покой и сон.

С другой стороны, мы клятв верности друг другу не давали. Я девушка свободная, хочу – и обнимаюсь. Полное право имею, между прочим, а могу и большее позволить. На себя пускай посмотрит для начала. Он-то не слишком моногамен. Задницу Ани вниманием удостоил, блондинистой стерве из бельевого отдела подмигнул.

— Guten Abend (Добрый вечер), — мягко произнес шеф-монтажник.

И все мои свободолюбивые мысли разом испаряются. Становится по-настоящему жутко. Нет, он не спешит устраивать кровавую расправу, не делает попыток свернуть Леониду шею голыми руками, даже не хмурится. Он абсолютно спокоен и выглядит миролюбивым. Очень дружелюбно улыбается, слишком дружелюбно, я бы сказала. Ледяной дрожью пробирала столь неожиданная приветливость. Назовите меня психованной паникершей с манией преследования, но слабо верится, что вашей покорной слуге светит отделаться легким испугом. Не так прост господин фон Вейганд.

— Откуда нарисовался этот козлина? — не проявил особого уважения бывший.

— Ты осторожнее со словами, — строго заметила я. — Он мой подопечный немец.

— И че теперь? По-русски говоришь, дядя? — Лёлик ухмыльнулся.

Фон Вейганд вопросительно посмотрел на меня, и я возблагодарила небеса за то, что он не понимает ни слова.

— My friend Leonid. He is glad to meet you (Мой друг Леонид. Он рад с вами познакомиться), — спешно выполняю политкорректный перевод.

— Wirklich? (Правда?) — шеф-монтажник уселся напротив, продолжая мило улыбаться.

Лучше бы он злился, как вчера вечером, выдал гневную тираду по-немецки, перебросил меня через плечо и понес тр*хать, пусть бы врезал Лёлику, показав, кто тут хозяин. Любое проявление истинных эмоций во сто крат лучше этого проклятого угрожающего спокойствия. Наверное. Я не желала узнать силу его гнева.

— Это господин фон Вейганд. Работаю его личным переводчиком, мы устанавливаем новое оборудование на заводе…

— Подозрительный тип, — перебил бывший. — Не нравится он мне.

— Думаю, он не расстроится, — говорю, чтобы не молчать и не думать.

— По-русски никак? Даже «гитлер капут» и «да, да, это фантастика» не знает? — Лёлик потянулся за сигаретами.

Вероятнее всего, перевод не нужен. Мне хочется встать и уйти, оставить эту парочку наедине, а самой скрыться в безопасном месте. Губы фон Вейганда улыбаются, лицо выражает сплошной позитив, но в глубине карих глаз читается то, чего я отчаянно не желаю знать. Хочется бежать, потому что я вдруг отчетливо понимаю — наказывать будут не Леонида, наказывать будут меня.

— Komm zu mir (Подойди ко мне), — его голос мягче шелка.

Нервно пожимаю плечами. Я совсем не обязана подчиняться.

— Komm zu mir, meine Schlampe (Подойди ко мне, моя шлюха), — повторяет фон Вейганд, и мои щеки резко приобретают свекольный оттенок.

Грязное словечко, которое не предназначено для чужих ушей. Воспоминания прошлой ночи заставляют отчаянно краснеть. Под гипнотическим взором шефа-монтажника я не в силах ослушаться. Я не уверена, что хочу ослушаться.

«Давай, стань на колени, попроси наказание», — советует внутренний голос, крутя пальцем у моего взмокшего виска.

— Че он заряжает? — Лёлик щелкает зажигалкой.

— Попросил сесть ближе, — голос срывается.

Я не понимаю, зачем делаю это, зачем встаю и пересаживаюсь на диван к фон Вейганду. Я ведь не настолько тряпка, чтобы полностью раствориться и… черт побери, неужели меня не обижает «шлюха»?!

— Ты должна все его заморочки слушать, — бывший делает затяжку. — Интересная у тебя работа.

Фон Вейганд достаёт из кармана продолговатый футляр и протягивает мне.

— Sieh (Смотри), — велит он.

Провожу пальцами по бархатной поверхности. Приятно.

— Was ist das? (Что это?) — получается гораздо тише, чем я рассчитывала, почти шепотом.

Он молчит, улыбка становится шире, а в глазах загораются опасные огоньки. Мне кажется, ему пошло бы сыграть роль маньяка. С таким-то взглядом.

Открываю футляр и сначала не вполне понимаю, что вижу. Для браслета слишком длинное, для цепочки слишком короткое, толщиной около сантиметра, не меньше. Серебро? Белое золото? Прикольная бижутерия? Затрудняюсь с ответом. Если это не бижутерия, то стоит до фига и больше. Колье или ожерелье, не уверена, как охарактеризовать. Камешков никаких нет, но плетение очень интересное.

Фон Вейганд снимает с меня цепочку и крестик. Как у него всё так ловко выходит? Замок надежно обмотан леской, чтобы не расстегнулся случайно. Шефу-монтажнику хватает мгновения. Я будто под кайфом, не реагирую и тупо смотрю на собственный крестик в его руках.

«Очнись, идиотка!» — вопит мой внутренний голос, взывая к скудным остатка разума.

Тянусь за крестиком, но шеф-монтажник прячет его в карман рубашки. Прежде чем я успеваю запротестовать, мою шею плотно обвивает новое украшение. Мне трудно дышать, не могу ничего сказать, просто не могу. Не чувствую пульса, не слышу биения сердца. Смотрю на фон Вейганда наивно распахнутыми глазами. Непроницаемая маска не выдает его истинных эмоций, только в потемневших глазах я могу прочесть единственный ответ на миллион своих вопросов. Его глаза почти черные, зрачки расширены до предела, выдают желание. Жаждут обладать.

Фон Вейганд пальцами касается моих приоткрытых губ, обводит контур, скользит ниже, задерживается на своём подарке и продолжает движение, очерчивая границы владений.

— It is all mine (Это всё моё), — выделяет каждое слово.

Думаю, теперь и Леониду перевод не нужен.

Задыхаюсь от властного поцелуя, подчиняюсь и гасну. Этот поцелуй хуже оскорбления, хуже пощечины. В нём нет ничего, кроме желания показать, кто правит балом. С тем же успехом он мог бы раздеть меня посреди улицы и тр*хнуть. Жадность, с которой слились наши губы, показывает, что наши тела сливаются не менее жарко.

Лёлик офигел от этого зрелища. Сигарета в руках моего бывшего парня дымится из последних сил, а он не спешит затянуться.

Плевать.

Плевать на явно обалдевший взгляд, которым Леонид провожает меня и фон Вейганда. Плевать на всех и вся. Меня пугает собственная реакция. Мне оху*нно нравится всё это. Внутренний излом, огонь, пожирающий инстинкт самосохранения.

Шеф-монтажник ведет меня за собой, и я покорна, как ручная собачка. На мне даже ошейник имеется. Минуточку.

Ошейник. Это слово отдается гулким ударом, раскаленной иглой впивается в сознание. Действительно ошейник. Никакое не украшение. Моя ладонь инстинктивно ложится на шею. Я должна снять эту дрянь немедленно, и пускай вернет мой крестик. Что он возомнил?

— Nein (Нет), — хрипло раздается над ухом, и запястье обдает болью.

Фон Вейганд настолько резко и грубо отводит мою руку в сторону, что я кричу. Он заталкивает меня в первое попавшееся такси, садится рядом и сообщает водителю название отеля. Физически ощущаю на коже его ярость. Маска добродушия растворилась, будто ее и не бывало. Ревнует или это инстинкт собственника? Значу ли я для него больше, чем очередная забава на пару ночей?

Потираю запястье, стараясь успокоить боль. Он мне чуть руку не сломал. Наверное, надо что-нибудь сказать, но слова не идут. Я молчу и не делаю попыток снять его ошейник, сниму в номере. Можно и подождать. Вот только… что, если шеф-монтажник пойдет за мной? Не в таком состоянии, пожалуйста. Ладно, не дергайся, в отеле полно людей и он не станет устраивать сцену.

Я радуюсь, когда он высаживает меня из такси перед отелем, а сам уезжает. Всю дорогу меня трясло как в лихорадке. Наши игры приобретают опасный оттенок. Хочу ли я продолжать? Могу ли я?

Те, кто утверждают, что самые идиотские происшествия начинаются словами «Посмотри, как я умею», глубоко ошибаются. Кому, как не мне, человеку с дипломом магистра по попаданию в кретинистические ситуации, об этом знать? Полный трэш и угар начинается фразой «Да, на улице пасмурно, по прогнозу ливень передавали, того гляди польет как из ведра, но зонт тащить лень, а, следовательно, на хрен». Вообще, зонты придумали для слабаков, для жалких неудачников, которые пасуют перед трудностями, не осмеливаясь взглянуть опасности в лицо.

«Брать или не брать?» — терзал мой разум коварный вопрос.

Покруче Гамлета, однако.

Меж тем рука моя терзала зонтик. Тяжеленный, граммов двести, не меньше, крупногабаритный, никак не влезающий в объемистую спортивную сумку, уродский на вид и откровенно отвратительный. Бесполезный, прямо скажем, предмет.

Тучи угрожающе сгустились над строем многоэтажек, протяжно завывал ветер, а градусник показывал вполне приемлемые плюс двадцать. Вот вам и осень в райском промышленном городке на берегу лучшего на свете моря. Я критично оглядела себя в зеркале: кроссовки, джинсы, легкая курточка. Идеальный спортивный стиль, куда зонтик определенно не вписывался. Кроссы черные, джинсы черные, курточка нежно-розовенькая, не потому что от природы такая, а полиняла слегка… ну, подумаешь! Хм, зонтик тоже черный. Куда мне к этому прикиду еще одну черную вещь?

— На фиг зонтик. Добегу, если че, — оптимистично заявила я, не подозревая, что обрекаю себя на погибель.

Где можно быстро и, главное, за смешные деньги получить порцию гнева и неконтролируемой ярости вкупе с полнейшей безысходностью? Правильно, только в утренней маршрутке. Попутно здесь можно заводить новых друзей, обогащать словарный запас, прослушать свежий обзор политических новостей от ведущих экспертов. Или даже лучше — встретить вторую половинку, пусть на жалкие минут двадцать, но всё же. О, эти томные вздохи над ухом, жаркое слияние тел, близость душ. Да, вас прижало друг к другу по чистой случайности, когда водитель переполненной маршрутки остановился на очередной остановке и проклинаемый всеми новый пассажир с воплем «Я всё равно пролезу! Пустите по-хорошему!» заскакивает туда, куда, казалось бы, не заскочить, и пробивает дорогу локтями, борясь не на жизнь, а на смерть.

Не думайте, что я не люблю маршрутки. Я их ненавижу. Особенно в пятницу, особенно после адской рабочей недели. Раньше мы с Анной ездили только с немцами, на разбитой в хлам «Газели», но с приездом новых специалистов на этой воистину гребаной неделе мест переводчикам не хватало. Вот и пришлось тащиться на маршрутку.

Свежая партия из Германии внесла некоторое разнообразие, но, поверьте, ничего хорошего там не было. Больше всех впечатлял шумный араб-полиглот, проживающий в Дюссельдорфе и прозванный коллективом Хламидой (а при личных контактах «Вы») за нечитаемостью официального имени.

— Ай эм э вери импортант перзззон! (Я очень важный человек!) — доверительно кричал он всем на ухо.

А нам, девочкам, советовал обязательно ехать в «Джермани» и выходить замуж за немца. Его произношение убивало моё чувство прекрасного. Он утверждал, что знает семь языков и ***надцать диалектов индийского. Он говорил на всех семи языках и ***надцати диалектах индийского по поводу и без, заливисто смеялся и дружески трепал всех за щеки, включая начальников, главных инженеров почтенного возраста и ни в чем не повинных уборщиц.

— Канец рабочяго дня! — громогласно вещал он, стуча в двери кабинетов по всему офису, и всячески демонстрировал природное дружелюбие.

На этом моменте вам, вероятнее всего, хочется спросить, какого черта я рассказываю полнейшую чепуху и ни словом не обмолвилась о господине фон Вейганде?

Нечего рассказывать. Честное пионерское.

Это даже игнором назвать трудно. Это вообще ничего. И «ничего» убивает намного больше всех известных проявлений внимания. Ни тебе взглядов, ни грязных намеков. Ничегошеньки.

Я больше не носила «ошейник», но не думаю, что фон Вейганд сильно парился по этому поводу. Он вообще не смотрел на меня лишний раз, а когда смотрел, то абсолютно равнодушно.

«Ну и хорошо», — думала я, балансируя на одной ноге в переполненной маршрутке.

«Ну и ладно», — продолжала думать я, проталкиваясь к выходу.

«Да чтоб он сдох… и так, чтоб помучался!»

Последнее, кажется, подумала вслух и весьма гневно, потому как крупногабаритный мужик прямо по курсу мигом отскочил в сторону, сметая всё на своём пути, чуть ли не перекрестившись, а я благополучно выбралась на грешную землю. Прямо под дождь и в лужу. Под обалденно сильный проливной дождь и гигантской глубины мутную лужу.

— Сегодня просто не мой день, — заключила я, впихнувшись под спасительный навес, где и без меня толпилось прилично народу.

Мне бы остаться тут, переждать непогоду, как все вменяемые люди делают. Но я не была вменяемой, не искала легких путей и вообще не собиралась лишний раз о чем-то думать. Я твердо решила не опаздывать, добраться до родимого офиса в срок и пох*й, что без зонта.

«Может, стоит вернуться и подождать там?» — посоветовал внутренний голос, когда я стремглав миновав проходные, опрометью пустилась по раздолбанной дороге.

И мне бы внять голосу разума, воротиться назад, выждать время, пока непогода утихнет. Куда там! Включившаяся дурь напополам с врожденным нечеловеческим упрямством несла моё бренное тело в эпицентр урагана. Прикрыв самое драгоценное (старательно выпрямленную утюжком челку) спортивной сумкой, я смело шлепала по грязным заводским лужам, практически смирившись с насквозь мокрым всем остальным.

«Что за вселенская несправедливость?» — повторяю мысленно, размышляя отнюдь не о дожде, и даже не о том, что мне чертовски холодно.

Фон Вейганд — центр моего мироздания. Работа не была бы адской, мистер Хламида казался бы приятнейшим собеседником, кругом бы переливалась сказочная радуга, а белые пони мило пощипывали травку перед проходными. Да что там пони! На моей улице перевернулся бы грузовик с марихуаной, будь он хоть немного…

Хоть немного — что?

Влюблен.

Сердце на секунду остановилось, а может, и дольше, чем на секунду, а может, я просто перестала его чувствовать. Застываю на месте, позволяя дождю хлестать себя со всех сторон.

Влюблен? Об этом глупо думать, такое случается только в сказках и романтичных голливудских фильмах. Не хватало втрескаться в него по уши, Лора. Прекрати мечтать. Слишком больно потом падать. Не вздумай! Поздно…

Продолжая ловить лужи на своем пути, не обращаю внимания на то, как хлюпает вода в кроссовках, как неприятно облепила меня мокрая одежда. Внутри еще более мерзко, чем снаружи. Девочка, которая хотела поиграть во взрослые игры, в секс без обязательств. Глупая девочка, которая пыталась быть плохой. Как же ты могла втрескаться в него по уши?

Ничего, я переживу. Подумаю об этом потом. Осталось пройти мостик, еще метров десять по неасфальтированной грязище и около сорока метров до здания офиса. Минут пять в целом.

«Тойота» фон Вейганда мягко притормаживает у входа, вынуждая меня замереть. Не хочется светиться в мокром шмотье, тем не менее на работу идти необходимо и он по любому увидит. Всё-таки лучше позже. Проявляю каплю благоразумия, затаившись в пожелтевших кустах. Спешить мне некуда, проходные пройдены, пропуск сработал и теперь можно часами слоняться по территории завода, опоздание никто не докажет. Намокнуть не боюсь. Куда больше?

Любуюсь им, дурацкая улыбка невольно расплывается на губах. Мистер Секс… о да, идеален. Он выходит, но дверцу авто закрывать не спешит, раскрывает зонт, протягивает руку. И то, что я вижу дальше, позволяет скользким ледяным щупальцам обвить горло, проникнуть под кожу, вспороть изнутри. Сумка падает на землю, но челка меня уже не волнует. В груди сжимается или обрывается. Такое чувство, будто меня переехали асфальтным катком. Раз десять, со всех траекторий. Или словно мою голову отделили от тела, поиграли ею в футбол, а после вернули на место.

Я вижу, как из «Тойоты» выходит Анна, как фон Вейганд держит её за руку и держит зонт над её головой, как они вместе заходят в офис. Капли дождя застилают обзор. Картинка мутнеет. Щиплет глаза. Или я плачу?

— Поехали вместе, раз с немцами больше нельзя. Во сколько пересечемся? — спрашиваю Анну вчера.

— Не знаю, как у меня получится. Ты, давай, езжай сама, если что, — отмахивается подруга. — Позвоню утром.

Конечно, она не позвонила, а я и думать забыла о договоренности. Вот, значит, как оно «получилось». Услужливое воображение рисует картины, от которых тошнота подкатывает к горлу. Не хочу разбираться, кто из них кого хотел первым. Факты налицо. Неприступный шеф-монтажник фон Вейганд (при виде которого затихает даже темперамент мистера Хламиды, превращая фонтан веселья в рядового сотрудника) вдруг подвозит мою подругу. Мою бывшую подругу на работу. С какой радости?!

Плевать. Подхватываю сумку из грязи.

Плевать. С гордо поднятой головой двигаюсь к офису.

Плевать. Больше этот ублюдок никогда ко мне не притронется. Не позволю.

Надень на лицо счастливую улыбку, пусть глаза искрятся весельем и, несмотря на всё дерьмо, которое вокруг творится, сделай вид, что тебе действительно плевать.

Последний раз я верила в настоящую любовь, когда мне исполнилось пять лет. В детском садике. Он излучал обаяние и помогал мне выбрасывать котлеты в мусорку, тайком от воспитательницы.

Потом я повзрослела, поразмыслила и поняла, что любви-то и нет. Всё только болезненное состояние, помутнение мозга, необъяснимые химические реакции на подкорке. Поняла исключительно умом, а подсознание здравствовало и тупо надеялось на успех. Вдруг явится мой, овеянный мечтами, швейцарский миллиардер? Не выгорело. Явился парень из соседнего двора, Леонид, романтик с большой дороги, смело взирающий в лицо опасности. Искренне хотелось влюбиться. Так, чтобы башню вконец снесло. Но тут он сам всё испортил, открыл мои замыленные глазки раз и навсегда. Спасибо ему, конечно. Большое человеческое спасибо.

В отношении фон Вейганда эффект прозрения не срабатывал. Я была уверена, он хранит намного больше тайн. Тайн, о которых я никогда не захочу узнать. Определенно, что-нибудь похуже аборта внезапно залетевшей подружки.

Как это получилось, что он заменил мне весь мир?

Где был тот момент, после которого я поняла: завязать не смогу.

I don't know and I don't care (Я не знаю и мне всё равно). Если существует станция «оставь меня, старушка, я в экстазе», то я где-то там, между полной задницей и небесами. Когда мозг в полной отключке, сложно понять, падаешь ты или возвышаешься. Пофиг. Тянешься за новой дозой, заранее предвкушая неотвратимость ломки. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Здесь хочется процитировать безумно гениальную фразу о любви, отражающую мою всестороннюю интеллектуальную развитость. О высоком чувстве сказано и написано, снято и показано столь много. Обратимся к словам классика современности, идола прогрессивной молодежи.

— Любовь пережевывает тебя и выплевывает, как комок соплей, — сказал Нейтан Янг в телевизионном сериале «Отбросы».

Согласитесь, емкая формулировка. Не знаю, что чувствуют другие люди, когда влюбляются. Лично меня «пережевало» конкретно. Схему и детальное описание процесса дать не берусь.

Всё само собой получается.

Фон Вейганд лежит на спине, я — на боку, положив голову ему на грудь. На нас обоих непривычно много одежды. Мы только что приехали домой из «Адмирала». В одну из тех элитных квартир за пару штук баксов в месяц, которые снимают наши иностранцы, если собираются задержаться в городе надолго.

Хочется сказать и объяснить так много, хочется нести поэтическую чушь до рассвета. Мне не хватает слов, а он не стремится слушать. Всё так сложно. Почему? Ещё никогда не было в моей жизни человека, столь близкого и далекого одновременно. Я чувствую его, его жар, его страсть, его желание. Я с ним ближе, чем когда-либо позволяла себе быть с кем-то другим. Даже в мыслях. В самых смелых фантазиях. Но в то же время он холоден и далек, закрыт, запечатан, запрещен во всех цивилизованных странах. Хуже героина.

Из любой ловушки есть выход. Любую пытку можно прекратить. Никто не способен ударить тебя больнее, чем ты сам. Что же делать, если нет желания искать выход? Если добровольно собираешься продлить мучения, довести себя до изнеможения, до того предела, откуда не сможешь вернуться назад? Парить в небесах жалкие мгновения, зная, что обречен гореть в аду веками. Стоит ли краткий миг Эдема геенны огненной?

Фон Вейганд трется бородой о мою шею, гладит волосы и шепчет свое извечное «моя». Интересно, знает ли он, что у меня внутри всё пылает, как хочется мне ощутить его там, глубоко, сильно, жестко, так, чтоб до боли, до хрипов, чтоб у меня синяки ещё пару недель не сходили, чтоб я ноги сдвинуть не могла.

Смотрю в его потемневшие глаза и понимаю — он знает.

— You must live here. With me. I want (Ты должна жить здесь. Со мной. Я хочу), — пальцы фон Вейганда нежно скользят по моей шее, заставляя дрожать и покрываться мурашками.

Скорее получится подружиться с нильскими крокодилами, чем добиться разрешения моей мамы на постыдное сожительство.

— It is impossible (Это невозможно), — тихонько вздыхаю.

Шеф-монтажник резко переворачивает меня на спину, коршуном нависает сверху.

— You will live with me (Ты будешь жить со мной), — его пальцы ласкают мои губы, порхают легко, словно крылья бабочки. — It is decided (Это решено).

— No (Нет), — дыхание сбивается. — I can’t (Я не могу).

— What should I do? I will do (Что мне нужно делать? Я сделаю), — заверяет фон Вейганд.

Ничего не нужно делать. Самостоятельно могу разрушить свою благополучную жизнь. Ведь это того стоит. Мой миг Эдема. Мой грешный уголок рая.

— Just kiss me (Просто поцелуй меня), — слабо улыбаюсь и строго напоминаю, чтобы не надеялся на большее: — Only a kiss (Только поцелуй).

После нас хоть потоп. Сколько бы ни длилось это мгновение, уверена, оно того стоит. Не стану думать о будущем. Хочу жить здесь и сейчас.

Зачем мы просим совета у других людей? Потому что нам действительно необходимо их мнение или потому что желаем найти подтверждение собственному решению, которое на уровне подсознания принято и обжалованию не подлежит? Скорее всего, вариант номер два. Часто не хватает внутренней смелости для признания очевидных фактов. Мы ищем поддержку на стороне, чтобы в случае облома поделить вину на двоих, а то и на троих, и далее по списку. Ну а что? Это не я лоханулся, это мне порекомендовали. Самое интересное — мы обращаемся именно к тем людям, которые с вероятностью 99,9 процента подтвердят наш заочный выбор.

Я не собиралась ни у кого просить совета, но возникла потребность излить душу. Желательно перед тем, кто меня не осудит, а поддержит. Мамину кандидатуру отвергаем сразу, Анне изливаться запрещено. Кого бы избрать? Знакомых много, близких друзей практически нет. Складывается моя жизнь так, что доверять никому нельзя. То ли на самом деле доверять никому нельзя, то ли я такая невезучая. Кто знает.

Вечер выглядит томным, а фон Вейганд самым скотским образом скрылся в неизвестном направлении. Сижу, скучаю, листаю список контактов в телефончике. Вот вам и «давай жить вместе». Где бурный секс по пять раз на день минимум? Зачем я вообще к тебе переезжала, если функции свои не выполняешь? Впрочем, жаловаться грех. Моя задница до сих пор переваривает последствия порки. Что говорить про моё ментальное здоровье!

Нет, я не мазохистка. С чего вы взяли? Мне просто нравится этот мужик, а БДСМ — его милая слабость. Хм, должна же быть у человека изюминка. Кто-то храпит, кто-то ковыряется в носу, а кто-то приковывает вас наручниками к спинке кровати. Все мы не без недостатков.

Палец мой перестал терзать телефончик, ибо на меня внезапно снизошло озарение. Вот он, счастливчик, которому предстоит выслушать скопившийся в измученной головушке бред.

— Дана, — торжественно объявила я имя победителя.

Эта была та самая Дана, которую просто еб*т (из песни слов не выкинуть). Ситуации наши до боли похожи, только её встречи с крутым парнем происходят реже, на разных квартирах, а из подарков он раскошелился на бутылку минералки, презервативы и вино из коллекции богатого папули. Ни тебе роз, ни даже полевых цветочков.

Кстати, мне розы тоже не дарили. Пора бы возмутиться.

«Ну да, какие-то жалкие двадцать пять штук баксов. Он тебя совершенно не ценит», — согласился внутренний голос.

Двадцать пять штук, о которых жутко подумать. Откуда у него столько денег? Тем более для меня. Тут впору растаять от переизбытка чувств и возгордиться собственной персоной. Однако природная подозрительность и неуверенность в себе мешают окончательно улететь в небеса, радостно насвистывая романтические мелодии. К тому же свистеть не умею. А еще слишком хорошо знаю, что в этом мире ничего не дается просто так. За всё приходится платить. Конечно, можно закрыть глаза и выключить мозг окончательно, позволив сладким мечтам о влюбленном до потери пульса шефе-монтажнике многократно повысить мою самооценку. Чем я и занималась регулярно.

«Спустись на землю, деточка. Такие парни не способны любить!» — нудил внутренний голос, и я советовала ему заткнуться.

Моя сознательная часть никогда не умела веселиться на полную катушку.

— Привет! Как насчет позажигать сегодня? — перехожу прямо к делу.

— Ой, не знаю… а куда ты хочешь? — спрашивает Дана.

— Туда, где можно просадить тысячу долларов за вечер, — ввожу свою сегодняшнюю лучшую подругу в коматозное состояние.

Я скорее почувствовала его, чем заметила. Ощутила пристальный взгляд кожей и невольно напряглась. Постаралась побороть секундное оцепенение, попыталась убедить себя в том, что ничего плохого произойти не может. Только не здесь и не сейчас. Все-таки принимаю душ, вполне благопристойно и без всяких задних мыслей. Расслабляюсь, успокаиваю измученное тело вместе с истерзанной душой. Релаксирую, не ожидая подвоха.

Однако любопытство сгубило кошку.

Поворачиваюсь, каменею от ужаса, не в силах шевельнуться, не способная даже закричать. Волна страха парализует каждую клеточку, потому как вот ОН. Мой самый жуткий ночной кошмар. Воплощение зла. Исчадие ада.

Господи, вот… прямо перед самым моим лицом!

Нагло ухмыляется и смотрит бездонными глазищами, готовый к атаке в любой момент. Безжалостный монстр, гигантская тварь, порождение преисподней. Сантиметровый паук.

Только не надо сейчас «хи-хи». Сантиметр в диаметре! Представляете, что может сотворить эта здоровенная образина в ярости?!

Я дернулась, адское создание приподняло серо-бурую лапищу и угрожающе сдвинуло брови.

Мне бы собраться, поразмыслить, проанализировать ситуацию, набросать план военных действий, оценить слабости противника. Куда там!

Я сдавленно пискнула, оглядываясь в поисках огнемета или другого подходящего орудия защиты. Порождение тьмы сосредоточенно подобралось, держа меня на мушке.

Тут бы подумать логически, вспомнить свой преклонный возраст и научиться преодолевать детские страхи. Какой-то жалкий паучок. Прибей тапочком или смой струей воды, и рукой, в общем-то, реально с ним разделаться.

Рукой? Вы это сейчас серьезно?! Моя нежная ладошка должна соприкоснуться с этой наверняка опасной и ядовитой тварью?!

Я отпрянула в сторону. Чудище злобно захохотало и обратилось в наступление. Резво поскакало по стене, лишая остатков самообладания.

И мои нервы сдали. Нервы мои давно сдавать начали, а в последнее время конкретно коротили, переливались, искрились милыми огоньками, не хуже рождественских гирлянд.

И я заорала. Так громко, что меня услышали в Арканзасе, что живность в Миссури и Миссисипи всплыла кверху брюшком, а йети организованной толпой двинулись на Украину в поисках утерянного собрата.

И моё обезумевшее тело выпрыгнуло из ванной, позволив душу бесконтрольно орошать всё вокруг, совершая диковинные танцевальные па.

А я продолжала орать, в очередной раз срывая голос. Орать и подпрыгивать.

Наверное, фон Вейганд давно подозревал, что связался с идиоткой. Еще когда снимал меня с детских качелей. Или даже раньше, когда я заявилась к нему в номер среди ночи. Но сейчас самые смелые догадки получили подтверждение в суровой действительности.

— Там! Там! Оно там! — было самое связное из моих разрозненных воплей.

Абсолютно голая, продолжаю орать и подпрыгивать, трясущимися руками указывая на сантиметрового монстра.

Шеф-монтажник быстро оценивает ситуацию. Пробирается к ванне, прихлопывает паука одним четким движением, выключает воду. Вызывает бригаду добрых психиатров.

Ну, почти так. Он никого не вызывает, осматривает свою непутевую женщину насмешливым взглядом и укоризненно качает головой.

Ладно, все мы не без прибабаха. Да?

Лучше бы там была мышь, или крыса, или змея, или любая другая фиговина из мира природы. Кроме насекомых! Я ненавижу насекомых, все эти ножки, лапки, крылышки. Для того чтобы свести меня с ума, достаточно посадить рядом сороконожку, паука и кузнечика. Бр-р-р... а как выглядит ваш самый страшный ночной кошмар?

Нет, ну это же гадостная дрянь. Вполне нормальная реакция. Кто никогда не боялся, бросьте в меня камень.

Здесь я потихоньку включаю мозг и прихожу в себя, а придя в себя, понимаю, что мне не хватает одежды.

Поспешно прикрываю грудь. Фон Вейганд улыбается, скользя взглядом ниже.

— Ой! — заслоняюсь ладошкой.

Шеф-монтажник смеется. Козел, не иначе.

Грациозной походкой гейши удаляюсь в темноту коридора. Шучу, конечно. На самом деле я пячусь назад бочком, и данной картине не достает эротичности. Зато честность сохраняю, ничего не могу поделать.

Он смотрит на часы, что-то прикидывает в уме, а после многообещающе ухмыляется.

— Нет, — безапелляционно сообщаю я. — Надо собраться, надо одеваться, краситься, душ принять.

Но когда фон Вейганд слушал?

— No understand (Не понимать), — шеф-монтажник пожимает плечами.

По опыту знаю, что переводить бесполезно. Когда он не хочет понимать, то никакой язык не поможет. Даже самый блестящий немецкий.

Фон Вейганд подхватывает меня на руки, перебрасывает через плечо и несет на кровать. Опять. Успеваю прикинуть, что до корпоратива еще часа два, теоретически время собраться есть, но очень скоро я совсем перестаю думать.

Разве в его объятьях есть возможность размышлять? Забываю о пауках, а это дорогого стоит.

Несет тебя лавиной, тормоза давно отказали, однако ты не паришься. Черт с ними, с этими тормозами. Плевать, как дальше. Просто продолжай. Не останавливайся. Быстрее и сильнее. Еще и еще.

О, Боже, ведь я была хорошей девочкой.

Говорят, люди продолжают чувствовать ампутированные конечности спустя годы после операции. Думаете, это правда? Впрочем, не обращайте внимания, к слову пришлось.

Рождественские праздники пролетели быстро, и вознесли меня к вершинам блаженства. Иногда я была настолько счастливой, что становилось страшно. Знаете, бывают моменты. Ты наполнен радостью сверху донизу, а на душе мелькнет тревога. Так долго не живут. Такими счастливыми долго не бывают. Невольно ждешь подвоха.

Фон Вейганд резко прекратил понимать английский, обращался ко мне исключительно на родном языке. Намекал, что пора восполнить пробелы в знаниях? Я гордо отвечала ему по-русски. Он шлепал меня по заднице, правда, без фанатизма.

Эмоции кружили голову, и я решилась пожертвовать святым. Можно сказать, девственностью. Поверьте, это болезненно, унизительно и недостойно. Особенно в первый раз. Уважающая себя женщина должна лишь мужу позволять подобную вольность, да и то изредка, по праздникам, чтобы многого не возомнил.

В общем, я нарушила обет воздержания от готовки. А вы что подумали?

Да, никогда не умела (и не пыталась) готовить, чем безумно горжусь и не устаю хвастать при каждом удобном случае. Пока сознательные дамы варят борщи, фаршируют перец и пекут пироги, я мило улыбаюсь и развожу руками. Нет, конечно, могу разогреть в микроволновке, могу просто разогреть, разморозить чего. Но запомните, еще не родился тот мужчина, ради которого я добровольно встану у плиты. Хотя нет. Как видите, уже родился, даже на тринадцать счастливых лет раньше меня, и, главное, я ни сном, ни духом не подозревала.

Второй день нового года было решено ознаменовать грандиозным событием. Или вернее сказать — блюдом? Да — грандиозным блюдом. Супчиком.

Как нормальные люди варят супчик? Наверное, на бульоне, со строгим соблюдением кулинарных требований, контролируя время.

Почистить картошку, морковку и лук заняло час. Четыре картошки, три морковки, три луковицы. Да, час. Я вам что, метеор? Или продвинутый шеф-повар? Нет, шутки в сторону, час — это не самый худший результат. Короче, мелко нарезанная картошечка томно варилась, и ничто не предвещало беды, когда на меня снизошло озарение. Гораздо вкуснее сначала поджарить на оливковом масле лучок и морковочку, чем просто бросать вышеупомянутые компоненты без дополнительной обработки. Бабулин рецепт.

— Ох, как я хорошо вспомнила. Ох, какая молодец.

Распевая дифирамбы самой себе, укладываю овощи на прожарку и решаю на секунду отлучиться к ноуту. А че? Все по плану: картошечка варится, остальное задорно шкварчит. Мечта поэта.

И я расслабленно уселась за ноут. Просмотрела обновления, прослушала песенки, почитала новости о любимом сериале. Покуда не раздался звонок в дверь. И я не посмотрела на часы и не прошептала, автоматически принюхиваясь:

— Бл*ть…

С кухни донеслось недвусмысленное шипение и пыхтение, подтверждая самые страшные догадки.

— Бл*ть!— укоризненно воскликнула я, хватаясь за голову.

Что же это делается, братцы? Засада среди бела дня.

— Бл*ть! — закричала, бросаясь на амбразуру, то есть на плиту, хотя кто так говорит, порядочный филолог скажет «к плите». К плите, деточка. Ну ее на фиг, эту плиту!

И я галопом понеслась на кухню, величая всё кругом непристойным междометием… да, именно междометием, а не существительным в значении «блудница, персона легкого поведения». Величая всё кругом, я открыла окошко выпустить столб дыма и уставилась неверящим взглядом на сковородку.

— Бл*ть,— уверенно произнесла я, осматривая предательницу, блудницу, особу легкого поведения.

Сковорода не просто пригорела, она упокоила с миром лучок и морковочку, обратив мои смелые кулинарные фантазии в удручающее пепелище.

И, воспользовавшись случаем, я, наконец, посыпала голову пеплом.

Фон Вейганд проник внутрь самостоятельно, проник и пошел на кухню, видно, по запаху следовал. А далее присвистнул, чего раньше ни разу не совершал. Глаза его выражали явное изумление, брови поползли вверх. Он понял, что, вернись чуть позже, от кухни могло не остаться следа и от самой квартиры тоже.

— Может, пюрешку сообразим? — я покосилась на кастрюлю, где мелко нарезанная картошечка перхотью кружила по желтоватому вареву.

Шеф-монтажник ничего не ответил, забрал у меня сковороду, осмотрел, потом заглянул в кастрюлю и под конец — в мои полные слез разочарования глаза.

— Придурок, — поджала я губки, когда он захохотал.

Испорченную посуду выбросили, а недовольную меня отправили переодеваться. Похоже, есть будем в ресторане.

— Окстись, Лора! Я тебя сейчас ущипну с вывертом! — как говорила учительница по английскому после моего очередного «перла».

В смысле, дожили, готовим для мужика. Ниже падать некуда. Дальше носки ему постираешь? Нет, чего это я буду стирать. Загружу в машинку, пущай трудится.

Господин фон Вейганд ломал мои стереотипы, принципы и устоявшиеся привычки. Возможно, ломал меня саму. Не знаю.

Я не поклонник обнимашек и поцелуйчиков, не люблю, когда пытаюсь спать, а кто-то лапает (ночевали пару раз с Леонидом, никакого интима, плохо не подумайте, я девушка приличная), предпочитаю сохранять личное пространство.

Но с ним всё иначе. Когда шеф-монтажник прижимает меня к себе крепко-крепко, нет ни малейшего отторжения. Кажется, я живу лишь в его руках.

На краю, на острие стального клинка, на грани, за которой скрывается вечная полночь. Больше не существует «хорошо» и «плохо». Есть только он. Его голос, проникающий под кожу. Его взгляд, лишающий гордости. Его прикосновения, дарующие боль и наслаждение.

Достаточно силы удержаться? Достаточно воли не сгореть?

Не знаю. Не могу знать.

Хочу выразить огромную благодарность Inky, Олесе и Татьяне за помощь в редактуре файла. За оформление огромное спасибо Ольге, а за прекрасную обложку большое спасибо Виктории.