В городе, где тесно переплетаются магия и интриги, неприятности поджидают на каждом шагу, но неунывающая, бойкая газетчица Катарина Войнич ради карьеры готова рискнуть головой. Судьба подбрасывает ей уникальный шанс добиться успеха и написать статью о загадочном ночном курьере-маге. Теперь бесстрашной газетчице придется использовать все таланты, чтобы разгадать тайны своего прошлого, справиться с детскими страхами и наказать виновных в смерти родителей. И еще понять, что чувствует к ней новый знакомый Ян и так ли он прост на самом деле…
1.0 — создание файла
Тишину старого кладбища тревожило злое карканье ворон. Птицы примостились на золотой спирали, печально тянувшейся к небу от купола молельни, и с неодобрением следили, как гробовщики из местных раскапывали один из провалившихся могильников.
Дорожки кладбища походили на разбухший кисель, но на глубине земля оставалась промерзшей, словно монолит. Наточенные лопаты с лязгом вгрызались в мерзлоту, и на краю ямы, достававшей могильщикам до пояса, росла гора глинистых комьев.
Насильно убиенных было принято хоронить поближе к молельне, чтобы несчастные души не шарахались по миру, а искали покоя в святилище. Место располагалось в низине, и каждый год, как сходил снег, какая-нибудь могила обязательно проваливалась. Смотрители давно привыкли к весенним переездам мертвяков и даже поджидали сезона, ведь паршивая работенка неплохо оплачивалась родственниками покойников.
Могильщики исподтишка поглядывали на дорого одетого сунима,[1] приехавшего на раскопку за полчаса до назначенного срока. Когда работники, схватившись с двух концов, с кряхтением перетащили надгробную плиту и без особенного почтения прислонили к соседнему склепу, то господин вытащил из рукава шелковый платок и принялся вытирать покрытые плесенью черные литеры. Особенно тщательно отчистив имя
Раздался глухой удар о крышку гроба. Копатели заработали слаженнее, надеясь поскорее покончить с жутковатым переселением, получить монеты и выпить за упокой потревоженных душ. Земля фонтаном разлетелась из могилы, заставляя высокородного сунима пятиться назад.
Наконец показалась светлая полированная крышка детского гробика, сохранившаяся во влажной глубине даже за пятнадцать лет. Видимо, на похороны не пожалели денег, и дерево обработали специальным заклятьем против гниения.
Кое-как могильщики вытащили ящик в форме вытянутого шестиугольника, оказавшийся на удивление тяжелым. Аристократ с волнением следил за рабочими, тащившими ношу к телеге. Неожиданно один из могильщиков поскользнулся, зашатался, стараясь вернуть равновесие, но все равно, матюгнувшись, выронил гроб. Ящик рухнул на землю, крышка отлетела, и оттуда на глазах у побледневших свидетелей выкатились речные валуны. Со звоном раскололось о камень белое личико вылетевшей из гроба фарфоровой куклы. Одним уцелевшим глазом бедняжка уставилась в серое небо.
Люди боялись пошевелиться. В пугающем безмолвии старого кладбища громко прокаркала кликуша-ворона, словно насылая проклятья на головы разорителей. Птица не понимала, что ругалась из-за пустого гроба, где никогда не лежала маленькая девочка с красивым именем Зои.
Прятаться в шкафу театральной гримерки было паршиво, душно и темно. От костюмов, норовящих соскользнуть с плечиков, несло застарелым потом и лавандовой присыпкой. Сквозь щелку между приоткрытыми створками виднелась тускло озаренная магическими огнями комната. Лампы реагировали на движение, и в отсутствие хозяйки, восходящей звезды Жулиты, тесная комнатушка погрузилась в полумрак.
Сидя на круглых шляпных коробках, я прижимала к груди магический гравират[2] и безуспешно боролась со сном. Глаза слипались, а в голове начинали кричать чужие голоса и мелькать неясные образы.
Наверняка от долгого сидения в неудобной позе мне грозило защемление в спине, но чем не пожертвуешь ради центральной колонки в газетном листе «Уличные хроники»? Даже притаишься в шкафу театральной гримерки, лишь бы найти подтверждение скандальной сплетни о тайном романе Жулиты с королевским посланником в Гнездиче Чеславом Конопкой.
Не совладав с тягучей дремотой, я выпустила из ослабевших пальцев магический гравират. Хрупкое устройство прокатилось по коленкам, как по горке, и со звоном вывалилось на дощатый пол.
— Да чтоб тебя!
Оставалось молиться, чтобы единственная слюдяная пластина не разбилась. За магическое устройство я отвечала головой, даже расписку с оттиском большого пальца давала, что стану беречь конторское имущество не хуже девичьей чести, а потому ужасно боялась его попортить. Рискованно высунувшись наружу, я потянулась, но лишь мазнула кончиками пальцев по деревянному корпусу. Пришлось вылезти на половину торса. От движения в комнате вспыхнули яркие магические лампы. Отразились в зеркале сверкающие огоньки. Поспешно схватив устройство, я неловко втянулась обратно в шкаф, сдернув с вешалок половину несвежих театральных платьев.
Только огни остыли, как в гримерную комнату вплеснулся коридорный гвалт, и помещение вновь залил яркий свет. Затаившись под ворохом платьев, я прислушалась к голосам и звукам.
— Премного благодарна! — Голос актерки Жулиты звучал певуче. Наверняка исправляла надорванную хрипотцу, характерную для театральных актерок, магическим амулетом.
— Все подарки позже! — Импресарио пытался избавиться от прытких поклонников. — Позже, я сказал!
Сердито шибанула входная дверь, категорично звякнула щеколда.
— Достали! — процедила Жулита. — Савушка, закрой защелку, а то пролезут, как тараканы!
Через щелку между створками я видела, как она повалилась в кресло и, схватив с гримерного столика веер, принялась обмахивать лицо, лоснившееся от толстого слоя театрального грима.
— Душенька, с каждым днем твой талант все крепчает! Ты была неотразима! Не играла, а жила на сцене! — Рядом со звездой появился типчик в желтом камзоле. — По тебе плачут подмостки столицы!
— Тогда почему они плачут в Алмерии, а я сижу в занюханном Гнездиче?! — рявкнула актерка.
Даже на мой непритязательный вкус полного профана, Жулита являлась абсолютной бездарностью, а на сцене кривлялась почище некоторых паяцев в цирках шапито. Да и псевдоним выбрала похожий на собачью кличку.
— Они глупы! Но скоро, душенька, наша жизнь изменится… — глядя на актерку, с раздражением вытаскивавшую шпильки из тугих кудельков на голове, пообещал Савушка.
— Он приводил тех людей на спектакль? — замерев, с надеждой в голосе воскликнула она.
— При-во-дил! — по слогам отчитался Савушка.
— Им понравилось?
— Без сомнений! Гости из столицы выглядели очень довольными! Я уверен, что наш переезд — это просто дело времени!
Усатая физиономия импресарио, отраженная в кривоватом гримерном зеркале, расплылась в сытой улыбке. Жестом фокусника он вытащил из кармана для часов сложенную записочку.
— Держи, душенька!
Актерка с жадностью вырвала бумаженцию, развернула и принялась читать.
— Что он пишет? — полюбопытствовал усатик.
— Что его друг замолвит за меня словечко перед директором Алмерийского театра! — Со счастливым видом прижала письмо к груди и мечтательно улыбнулась: — Я буду выступать на большой сцене!
— Я же говорил, что нужные связи нас до столицы доведут! — довольно протянул Савушка.
— Давай же, зови его! — приказала актерка и принялась с азартом обмахиваться пуховкой, но не успел импресарио дойти до двери, как прозвучало: — Постой! Дай мне розовые благовония, я взопрела на сцене, как доярка!
— А где же они, душенька? — растерялся Савушка.
— В шкафу…
В моем шкафу?! Предчувствуя полное крушение надежд на хорошую колонку, я испуганно выпрямилась.
Савушка подошел, желтый камзол заполнил щелку между дверцами. Тут створки стали раскрываться, и у меня на лице расцвела наиглупейшая улыбка, ведь с серьезным лицом поздороваться из одежного шкафа смогла бы разве что последняя идиотка или прожженная аферистка, а я ни той, ни другой себя не считала.
— Ах, вот же они! — неожиданно воскликнула актерка. Избежав разоблачения, я неслышно перевела дыхание.
Пока импресарио зазывал любовника подопечной, та поспешно прихорашивалась, покрыла губы алой помазулей, почмокала губами. Наконец раздался скрип открываемой двери, и в тесной гримерке прогрохотал бас:
— Ты была невероятна!
В поле зрения появился Чеслав Конопка, королевский посол в Гнездиче, и я возликовала от счастья. Меня никогда не подводило чутье настоящей газетчицы!
Поговаривали, что в провинцию из столицы его отправили за какую-то нелицеприятную историю, сильно досадившую Его Величеству.
— Чеслав, как вы уговорили их прийти на премьеру? — грудным голосом воскликнула Жулита.
— Я не уговаривал, моя нима.[3] Слава о вас давно достигла столичных гостиных!
Посол взял маленькую ручку актерки и, прикрыв глаза, страстно прижался губами к ладошке. Через секунду, к моему абсолютному восторгу, он сдернул девицу с кресла и сжал в страстных объятиях.
— Стойте же, безумец! — слабо отмахивалась она. — Закройте дверь! Вдруг кто-нибудь войдет?
— Наплевать! Пусть все знают, что я пылаю к вам чувствами! — запальчиво заявил посол, но меж тем даму из рук выпустил и дверь закрыл на щеколду.
В страстном порыве, голодный до женской ласки, он опрокинул любовницу на золотистую козетку. Мелькнув туфельками, Жулита повалилась на подушки, и до меня донеслись чмоки, охи и невнятное бормотание гудящим посольским басом.
Найти удачный ракурс через щелку между дверными створками у меня никак не получалось. Ведь переплетенные ноги любовников совершенно не тянули на центральную колонку, а только на нагоняй от шефа — за испорченную слюдяную пластину. Прикусив губу, я осторожно приоткрыла дверцы, отозвавшиеся неожиданным скрипом. Охваченная страстью парочка не заметила подозрительной активности, а мне удалось высунуться настолько, чтобы разглядеть картину прелюбодеяния во всех смущающих деталях и мазках.
Шефу должно было понравиться!
Мысленно потирая руки в предчувствии премии, я сняла с объектива гравирата крышку. Раздался тихий щелчок, и объятия любовников навсегда запечатлелись на слюдяной пластинке.
Добыв отличный оттиск, я попыталась залезть обратно в платяное нутро, но неуклюже запуталась в ворохе платьев. Шкаф истерично затрясся, гравират стал ускользать из рук. Пытаясь его поймать, завернутая в кокон тряпья, как большая гусеница, я вывалилась наружу.
Любовники отпрянули друг от друга, как ошпаренные из ушата коты, и стали поспешно поправлять одежду. Пока я барахталась на полу, освобождаясь от тряпичных пут, Конопка завязывал шнуровку на приспущенных штанах, а Жулита натягивала на плечи платье.
— Добрый вечер! — прокаркала я и резво вскочила на ноги.
— Нима, вы кто такая?! — остолбенел посол.
— Катарина, — для чего-то прояснила я и мгновенно соврала: — Помощница театрального иллюзиониста.
— Но в театре нет иллюзиониста, — ошеломленно пробормотала Жулита с дивана.
— А с кем же я, по-вашему, на чердаке репетировала?
— А почему из шкафа вывалилась?! — взвился посол.
— Так ведь фокус такой! — удивленно развела я руками. — Меня маг в шкафу на чердаке запер, палкой по дверце поколотил, а вывалилась я уже отсюда. Магическое перемещение в пространстве. Слышали о таком?
Любовники, выказывая завидное единодушие, воззрились на разоренный шкаф с перемятыми шляпами и сорванными с вешалок костюмами.
— Какой еще палкой? — выдавил из себя Чеслав Конопка, видимо, подозревая меня в буйном помешательстве.
— А что, вы знаете много палок? — фальшиво удивилась я.
— Я вообще не знаю палок.
— Так, может, я вам ее принесу?
— Что?
— Волшебную палку, которая из чердака в гримерку перемещает, раз шкаф вы уже видели. Может, вам тоже захочется?
— Переместиться на чердак?
— Зачем на чердак? Из дома прямо сюда. Перемещение без пересадок. — Я прошмыгнула к двери.
— Нима, а разве ж у вас в руках не гравират? — растерянно уточнила актерка.
Смешавшись, я посмотрела на магическое устройство, выдававшее во мне профессиональную охотницу за скандалами, и делано хохотнула:
— Так эта штука гравиратом называется? Надо же…
В следующий момент я рванула щеколду и, выскочив в коридор, пихнула плечом дежурившего под дверьми посольского стража.
— Отберите у нее гравират! — донеслось мне в спину.
Вырвавшись в проулок, я юркнула в нишу, где лежала моя припрятанная сумка, и вжалась в ледяную стену. Стражи высыпали следом, едва не снеся дверь, и с недоумением помедлили.
— Где она? — прогудел один.
— Туда! — предположил другой.
Они пронеслись в шаге от меня, а когда стих топот сапог, я высунулась наружу. Озаренный масляным фонарем проулок был пуст. Опасность миновала. Перекинув сумку через плечо, я натянула на стриженые волосы шапку и со стороны стала похожей на худенького мальчишку-школяра в широких штанах.
Путь к омнибусной станции, откуда уходили тяжелые многоместные экипажи, лежал через опустевший по позднему часу рынок. В торговых рядах было тихо и пустынно. Окна лавчонок скрывали ставни, а над притолоками светились магические спирали охранных заклятий.
Обычно я избегала безлюдных мест, неизменно вызывавших настороженность. Мне всегда казалась какая-нибудь бесовщина или грезились воры. И в этот раз привиделось, будто по деревянной стене соседней лавчонки скользнула человеческая тень. Я резко развернулась и проверила чисто выметенную ночными дворниками улицу. За спиной никого не было…
И в следующий момент кто-то грубо дернул лямку моей сумки. Холстина возмущенно затрещала, торба упала под ноги. Внутри жалобно тренькнул гравират, и в голову пришла несвоевременная мысль, что за разбитое конторское имущество шеф меня четвертует. Если, конечно, от меня что-нибудь останется.
Ловко ускользнув из рук вора, я развернулась и увидела перед собой высокого мужчину, прятавшего лицо под маской. Действуя инстинктивно, я выбросила руку и попыталась сдернуть с противника темный лоскут, но лишь бесполезно махнула руками, едва не потеряв равновесия. С головы вора спал капюшон, открыв темные волосы и высокий гладкий лоб.
— Тихо! — приказал он и вдруг до боли вцепился в мои запястья, развернул меня в немыслимом па и прижал спиной к своей груди. Мы замерли.
— Эй, послушай… — прошептала я. У меня сбилось дыхание, как безумное, барабанило сердце.
— Тш-ш.
— Ты делаешь мне больно…
— Не шевелись.
Вор насильно заставил выставить руку и разжать стиснутые в кулак побелевшие пальцы. В сумеречном свете рыночных фонарей тускло блеснуло лезвие ножа. Острая кромка вгрызлась в ладонь, из пореза густо выступила кровь. От страха грудь стянуло огненным обручем, дыхание перехватило, и наполненная моей кровью склянка причудливым образом раздвоилась перед глазами.
Видимо, почувствовав, что я обмякла, противник ослабил хватку и прошептал мне на ухо:
— Больше не поступай так безрассудно. Не дерись, а беги. — От вкрадчивого голоса, приглушенного маской, становилось жутковато. — Не стоит выставлять себя бесстрашной, иначе в следующий раз ты можешь погибнуть…
Он неожиданно раскрыл объятия, и, оставшись без опоры, я рухнула на брусчатку. Вор исчез, бесшумно и незаметно, так же как появился. Кое-как дотянувшись до отброшенной сумки, дрожащими руками я нащупала среди ненужных мелочей флакон с успокоительным снадобьем. Опрокинув в себя половину горькой, как жженка, настойки, я свернулась клубочком, уткнулась лбом в колени и принялась считать секунды.
Одна, две, три…
Из груди вырвался жалобный всхлип. Со злостью я сжала зубы, не давая себе расплакаться.
В стражьем пределе царил влажный холод. Посреди зала стоял очаг с тлеющими углями, но тепла от него шло мало. Зато в отличие от обогрева на освещении стражи явно не экономили. С потолка лился яркий свет от магических кристаллов, впрочем, совершенно не мешавший храпеть пьянчуге на полу большой камеры-клетки.
Поглядывая на меня с плохо скрываемым раздражением, издерганный дознаватель разгладил деревянной линейкой желтоватый лист писчей бумаги, вытащил из пера волосинку и обмакнул его в чернильницу.
— Имя? — резковато произнес он, приготовившись записывать показания.
— Катарина Войнич.
— Что у вас стряслось, нима Войнич?
— У меня ничего не стряслось, на меня напал вор, — спокойно поправила я, чем заработала еще более раздосадованный взгляд.
— У вас что-то украли?
— Кровь.
— А?
— Да. — Я продемонстрировала ладонь, перемотанную запятнанным бурыми разводами носовым платком. — Он на меня напал, порезал и взял кровь.
Перо замерло над листом. На кончике собралась крупная чернильная капля и, сорвавшись, темной кляксой впиталась в шероховатую бумагу.
— Всего-то?
— По-вашему, это недостаточная причина, чтобы написать жалобу в стражий предел?
— Ну… он же вас не до смерти зарезал.
— А зарезать можно как-то по-другому? — вырвалось у меня. — Если бы он меня убил, я бы не сидела пред вами! Логично? Можете приписать, что меня еще избили! Посмотрите вон — все руки в синяках!
Подняв рукава куртки, я продемонстрировала запястья с темными следами от чужих пальцев.
В этот момент женщина по соседству, взывавшая к сочувствию молоденького стража, вдруг вцепилась себе в волосы и завыла в голос. Она что-то причитала на диалекте алмерийских равнин, и бедняга, очевидно, незнакомый с восточным наречием, в панике закрутил головой, точно выискивая в приемной зале переводчика. Паникующий взгляд остановился на мне, и я быстренько покачала головой, давая понять, что в диалектах ни бе ни ме ни кукареку. Не найдя другого выхода, он протянул дамочке носовой платочек с трогательно вышитыми незабудками, куда та немедленно со смаком высморкалась.
Я переглянулась со своим хмурым дознавателем.
— Вы можете описать вора? — продолжил он более миролюбиво. Видимо, оценил, что ему досталась дамочка с крепкой нервической системой, по крайней мере, не лившая слезы.
— Он был высок, одет в черное и скрывал лицо под маской.
— Хорошо, так и запишем… — Перо шустро побежало по листу, выводя неровные каракули. — Жертва не успела разглядеть преступника.
— Что значит не успела? — возмутилась я. — Когда мы подрались…
— Вы подрались? — поперхнулся дознаватель.
— По-вашему, мне следовало протянуть ему руку и разрешить порезать себя без боя? У него спал с головы капюшон…
— И? — Страж, кажется, стал проявлять интерес.
— Я точно знаю, что он брюнет с темными глазами без каких-либо родимых пятен на лбу.
— Ясно. — Служитель порядка принялся что-то строчить с видом лекаря, поставившего больному диагноз — сумасшествие.
С тоской я огляделась вокруг, в душе посочувствовала рыдающей ниме. Интересно, ей тоже заявили, что только смерть — достаточный повод для обращения в стражий предел?
И тут взгляд остановился на щите с гравюрами разыскиваемых преступников. В окружении неприятных физиономий висело размытое черно-белое изображение моего рыночного вора. Судя по всему, объектив чужого гравирата настиг его совершенно случайно, мужчина стоял вполоборота, и лица было не разобрать.
Вскочив со стула, я стремительно пересекла приемную и сорвала со щита изображение. Кажется, при этом весь зал замер от изумления.
— Нима, вы зачем безобразничаете?! — рявкнул сердитый дознаватель.
— Вот он! — Я шлепнула портрет прямо на исписанный детскими каракулями лист. — Человек, который напал на меня. Это он!
В лице стража промелькнула глухая ненависть. Прикрыв на секунду глаза, он вздохнул и пробормотал себе под нос:
— Откуда ж ты такая глазастая взялась, нима?
— Простите? — изумилась я, не понимая, чем опять не угодила придирчивому блюстителю порядка, если избавила нас обоих от долгих объяснений.
— Вызывайте дознавателя Новака из центрального предела! — последовал приказ.
— Кого?
Через час, замерзнув, как цуцик, в мрачной комнате для допросов, я искренне сожалела о собственном отличном зрении. Время перевалило за полночь, ко мне никто не шел, и складывалось подленькое ощущение, что обо мне забыли.
Рука, вначале болевшая просто невыносимо, совсем успокоилась, как будто ладонь не порезали, а слегка поцарапали. Я сжала и разжала кулак, присмотрелась к окровавленному платку, скрывавшему рану, а потом из любопытства осторожно отодвинула ткань, приготовившись к душераздирающему зрелищу. Вместо глубокой раны перепачканную ладонь пересекал тонкий, аккуратный шрам, напоминавший розовую ниточку.
— Нима Войнич? — раздался из дверей тихий мужской голос.
Шокированная неожиданным излечением, я даже не сразу поняла, что ко мне кто-то обращался. За стол уселся заспанный тип с тонкой сеточкой на грязных волосах. Раскладывая бумаги, он широко зевнул в кулак.
— Извините, у вас… — Я показала пальцем себе на макушку.
Смутившись, страж сдернул сеточку с головы и спрятал в карман замусоленного плаща.
— Я Амадеус Новак, дознаватель центрального стражьего предела, — поспешно представился типчик и протянул именную карточку с королевским гербом в уголке. — Вы утверждаете, что на вас напал ночной посыльный?
— Кто? — переспросила я.
Указательным пальцем Амадеус придвинул уже знакомую гравюру высокого мужчины в черных одеждах. Невольно бросилось в глаза, что руку дознавателя украшал золотой перстень с прозрачным камнем, стало ясно, что страж был не настолько прост, насколько пытался казаться.
Растерянность, суетливость и даже небрежность являлись частью образа, призванного одурачить окружающих. В королевстве не каждый дознаватель получал разрешение на амулет, распознающий ложь, случайно такие магические артефакты не вручали. Я узнала о таких магических поощрениях полгода назад, когда писала колонку про служителей порядка.
— Ночной посыльный, — повторил Новак. — Вор, которого мы пытаемся поймать не первый год, но он неуловим и ловок.
Мы встретились с дознавателем глазами.
— Личная информация, чужие секреты, магические артефакты — любой каприз за деньги клиента. — Голос у собеседника звучал тихо, вкрадчиво. — Никаких моральных принципов. Никто не видел его лица, не знает возраста. Мы даже не можем выяснить настоящего имени. Он похож на призрак.
Не призрак — думалось мне, идеальный хищник, умеющий предугадывать каждое следующее движение противника, легко уходящий от удара. Продуманный и осторожный. Даже ранил — заговоренным ножом, чтобы не осталось следов и доказательств нападения, только пустые слова.
— Он напал на меня на рынке, порезал и взял кровь, только вот…
— Только что?
Я быстро сняла повязку и продемонстрировала зажившую ладонь с черными полосками грязи по линиям судьбы.
— Ничего не осталось.
— Вы разглядели вора? — Амадеус не выглядел удивленным.
— Брюнет, высок, одет в черное. И знаете…
Перед мысленным взором вновь появились темные бездонные глаза, силуэт носа и рта, спрятанные под черной маской.
— Мне показалось, что он не стар. Точно не старше тридцати лет. — Я помолчала. — Выходит, я стала его следующим заказом? Почему?
Амадеус пожал плечами.
— В голову приходит только одно объяснение. Если вы остались живы, то, вероятно, он просто разыскивает кого-то по заказу клиента. С помощью крови и специальных кристаллов маги определяют родство между людьми. Подумайте, нима Войнич, вас кто-нибудь может разыскивать?
— Нет.
Я быстро покосилась на амулет дознавателя. Камень оставался кристально чистым. Что ж, я и не солгала — просто отказалась верить. Не могли же меня искать
Мне было страшно до онемения. Накрытая грязным пледом, я прижимала к подбородку острые коленки и кусала губы, чтобы сдержать всхлипы. Безликая женщина усадила меня в мусорную яму, накрыла полуистлевшей тряпкой и велела молчать. Иначе меня, маленькую испуганную девочку, найдет чудовище.
Оно рыскало рядом. Я различала его тяжелые шаги и, кажется, даже дыхание. Оно приближалось. Чтобы сдержать ужас, я до боли прикусила ладонь. Чем громче звучали шаги, тем сильнее сжимались мои зубы. Боль отрезвляла, даже чуточку отпугивала животный страх, охватывающий меня от макушки до босых ступней.
Чудовище остановилось совсем рядом! Я съежилась, задержала дыхание… и вдруг с моей головы сняли замусоленный покров.
— Не убивай меня, пожалуйста, — желая превратиться в крошечную мушку и улететь подальше, пробормотала я. — Пожалуйста, не делай мне больно…
Молчание. Медленно я подняла голову. Сверху вниз на меня смотрел человек с лицом, скрытым маской.
— Попалась, маленькая нима?
С криком я уселась на кровати и, диковато оглядевшись вокруг, не сразу сообразила, что находилась в собственной безопасной спальне. В воздухе стоял знакомый аромат перечной мяты, за многие годы буквально въевшийся в стены с дешевой тканью. За окном цвело солнечное утро, рассыпались звонкими колокольчиками весенние птахи.
Мир жил, пробуждался от ночной дремы, и не было никакого чудовища, мусорной ямы или вора в черных одеждах. От столкновения с ночным посыльным накануне ночью не осталось ни одного напоминания, только зернистая гравюра, подоткнутая под раму зеркала.
В комнате еще горела лампа, и тусклое сияние растворилось в ярком утреннем свете. Спустив босые ноги на ледяной деревянный пол, я потянулась, чтобы потушить ночник, но заметила, что на столике пульсирует красными всполохами магический вестник,[4] выданный мне в конторе вместе с гравиратом.
Я потерла пересеченную трещиной слюдяную пластину устройства, и кончики пальцев ударило заметным магическим разрядом, словно намекавшим, что отправлявший послание человек находился в страшном раздражении, не сказать гневе.
— Войнич!!! — разрезал тишину спальни визгливый вопль шефа «Уличных хроник», и в голове, словно живая, промелькнула картинка плюющегося от гнева потрепанного жизнью редактора. — Как ты думаешь, какой новостью сегодня заполнятся все щиты города? Правильно! Новость о романе Жулиты и Чеслава Конопки, и только мы расскажем о королевской цветочной ярмарке! А знаешь почему?..
Как газетчики прознали про
Под вопли возмущенного шефа я соскочила с кровати и принялась спешно собираться, мысленно представляя толпу газетчиков, штурмующих особняк актерки… а я — не в гуще событий!
Сжимая под мышкой позвякивающую магическими устройствами торбу, я выскочила из спальни и пронеслась мимо кухни, представлявшей собой островок мирового спокойствия. За кухонным столом с выскобленной столешницей, читая манускрипт по мужским болезням, вкушал утренний кофей отец. При виде меня родитель изогнул брови и протянул крошечную фарфоровую чашечку:
— Завтрак?
Он являлся счастливым обладателем богатого телосложения и огромных ручищ, больше подходивших костолому, нежели потомственному травнику, а потому хрупкую кружечку держал двумя пальцами, кокетливо оттопыривая мизинец.
Не долго думая, я бросилась к чашке, одним глотком опрокинула в себя горький напиток и обтерла рукой губы. От таких манер моего бывшего учителя этикета из Института благородных девиц, наверное, хватил бы удар. Вот бы мне получился подарок!
— Все! — Я чмокнула отца в густо надушенную благовонием щеку. — Опаздываю!
— Дорогая, — сдержанно произнес папа, — я, конечно, не берусь утверждать, но мне кажется, ты кое-что забыла.
— Что? — Я помедлила и для порядка потрясла сумкой, проверяя, на месте ли гравират. — Вроде все взяла.
— Ты забыла надеть штаны.
Опешив, я осторожно опустила голову и с изумлением обнаружила голые ноги, жалко, словно в стакане, торчащие из широких голенищ кожаных сапог.
— Эм?
— Да… — кивнул родитель и подлил себе густого напитка из высокого медного кофейника.
Наверное, если бы отец не держал аптекарскую лавку на первом этаже нашего особняка, виновницу неистребимого запаха лекарственных снадобий, то точно бы открыл собственную едальню, где подавал обожаемый им кенерийский кофей и засахаренные цукаты. Тогда, возможно, моя одежда пахла бы густым терпким ароматом кофейных зерен, а не бальзамом «Тысяча и одна трава».
— Пожалуй, натяну порты, — пробормотала я.
— Было бы неплохо, — согласился он.
С независимым видом я попыталась повесить на плечо сумку и едва успела ее поймать, ловко подставив коленки, ведь после вчерашней встречи с вором лямка была порвана.
— И возьму другую сумку.
Сдув падающую на глаза челку, я горделиво прошлепала обратно в спальню, где резво натянула узкие кожаные штаны, побросала вещи из одной матерчатой сумки — в другую и выскочила в коридор. Оценив мой облагороженный портками вид, отец почесал густую бороду и заметил:
— В штанах ты выглядишь приличнее, чем без них.
— Благодарю.
Не заботясь о том, что нимам надлежало ходить медленно, высоко задрав подбородок и выпрямив спину, я пронеслась по Кривому переулку и едва не пропустила нужный омнибус.[5]
Актерка Жулита жила на Королевском холме, где находились резиденции гнездинской знати, и путь к ее дому лежал по выложенной гладкой брусчаткой дороге, круто поднимавшейся в горку. Пока я добралась до нужной улицы, нешуточно выдохлась. В боку закололо, а рубаха на спине — взмокла.
Особняк с изящным крыльцом и черепичной крышей осаждала разномастная толпа газетчиков. Если бы на воротах не стояли угрюмые стражи, то наверняка охотники за сплетнями давно бы стучались в узкие окна с белыми рамами и сбивали с подоконников пустые цветочные ящики, по всей видимости, буйно цветшие летом.
— Откуда ж вас столько набежало-то? — Я с тоской огляделась вокруг. Складывалось ощущение, что коллеги по газетному цеху приготовились к долгой осаде.
Особняк выглядел неживым. Оставалось разве что вернуться ночью, когда в комнатах зажгут магические лампы, и попытаться сделать пару гравюрных оттисков в озаренных окнах. Я на глазок оценила высоту забора с острыми пиками на вершинах прутьев, и желание перелезать на территорию особняка под покровом темноты мигом пошло на убыль. Очень не хотелось насадить саму себя на кованое жало.
— Нима Войнич, что-то ты сегодня припозднилась, — отвлек меня от размышлений гнусавенький голос Пиотра Кравчика, газетчика из «Вестей Гнездича».
С елейной улыбкой на устах я повернулась к худосочному типу с изъеденным оспой лицом.
— Суним Кравчик, давно не виделись.
И не видеть бы тебя еще столько же, змеюка подколодная!
За его плечом маячил помощник, мальчишка лет семнадцати с гравиратом на плече. Пиотра я не любила даже не за самомнение и не за личные карточки с гербом «Вестей Гнездича» на лицевой стороне, а за личного школяра.
— Вот скажи, Катарина, — обнажая потемневшие от жевательного табака зубы, улыбнулся Пиотр, — как ты выживаешь в нашем ремесле, если все время оказываешься последней? Хочешь совершенно бесплатный совет?
— Суним Кравчик, вы обычно столько советов даете… Не боитесь, что придется подвинуться на тепленьком местечке, если ими кто-нибудь воспользуется? — недвусмысленно намекнула я, чтобы он закрыл рот.
Пиотр действительно закрыл рот, да так, что щелкнули зубы.
— Снимай окна, и поехали отсюда, — не сводя с меня уничижительного взгляда, рыкнул он помощнику.
— Так мы же только приехали… — слабенько воспротивился тот, и у меня вырвался издевательский смешок. Пиотр злобно зыркнул в сторону мальчишки. Бедняга мгновенно принялся расчехлять гравират с кожаной гармошкой мехов и большим объективом.
— Подвиньтесь, нима Войнич, — с официозом велел Кравчик и махнул рукой. — Вы нам вид загораживаете.
И тут из-за поворота показался закрытый экипаж без опознавательных гербов, запряженный ходкой лошадкой. Заставляя народ расступиться, карета проехала к особняку, и газетчики взбурлили, пытаясь угадать, кто же прятался за кожаными занавесками. Стражи открыли ворота. Неизвестный визитер беспрепятственно въехал во двор.
— Как только выйдет, снимай! — рявкнул Пиотр своему помощнику, когда дверца кареты отворилась.
Пока высокий суним в дорогом плаще спускался с подножки, улица заполнилась щелчками гравиратов. С безразличным видом мужчина повернулся к толпе, и через объектив я разглядела известного на весь город судебного заступника Кастана Стомму, обладателя ледяных серых глаз, породистого лица и старшего брата-мэра.
С разочарованным видом народ принялся чехлить гравираты, ведь печатать портреты Стоммы-младшего решился бы лишь отчаянный смельчак или откровенный кретин. Последний газетный лист, написавший сплетню о его предположительном романе с третьей принцессой Алмерии, оказался втянутым в долгое судебное разбирательство и в итоге с центральных переулков переселился на новостные щиты, стоявшие за городскими стенами.
Пусть «Уличные хроники» печатались на желтой бумаге[6] да и вывешивались на небольших рыночных площадях, где публика знала грамоту через одного, но гравюра судебного заступника, пускай и самого желанного холостяка Гнездича, точно не стоила последующих тяжб.
— Расходитесь, господа, — громко произнес он притихшей толпе, и некоторые газетчики принялись собирать вещи.
Удовлетворившись произведенным эффектом, Кастан твердой походкой направился к крыльцу, но вдруг помедлил. Снова повернувшись к улице, он обвел нас, газетчиков, долгим взглядом, а потом вдруг уставился прямо на меня. Некоторое время мы разглядывали друг друга с безопасного расстояния, а потом судебный заступник махнул рукой, точно приглашая меня составить ему компанию. Не понимая, чего он хочет, я пару раз хлопнула ресницами.
— Вы! — определенно указал он рукой, затянутой в перчатку. — Шустро идите сюда!
Народ опешил. Впрочем, я тоже и на всякий случай ткнула пальцем себе в грудь, уточняя, не ошибся ли суним Стомма адресом.
— Разве вы приехали не за интервью?
— А?!
Даже на расстоянии мне удалось разглядеть, как брови мужчины недоуменно изогнулись. В моей голове галопом заскакали лихорадочные мысли. Соблазн получить уникальные оттиски был огромным… как и опасения оказаться разоблаченной. Очень живо вспоминалось, с каким непритворным изумлением меня, кубарем вывалившуюся из шкафа, разглядывала полуобнаженная актерка.
— Суним Стомма! Я представляю «Вести Гнездича»! — воспользовавшись моментом, завопил, как бешеный, Пиотр.
— Так вы идете? — с нетерпением в голосе подогнал меня Кастан.
— Надеюсь, суним Кравчик, вы достаточно согрели для меня свое место? — пробормотала я и, толкнув нахально встрявшего конкурента, ринулась к воротам.
Ощущая волну всеобщей ненависти, я прошмыгнула сквозь приоткрытые стражами кованые створки и нагнала судебного заступника.
— Никогда не видел столь застенчивой газетчицы, — буркнул он недовольно.
— Почему вы выбрали меня? — полюбопытствовала я.
— У вас честные глаза.
Ошалелая от происходящего горничная проводила нас в роскошный будуар, где в компании импресарио Савушки страдала театральная звезда. В комнате тяжело пахло розовым благовонием и старой пудрой. Осторожно отодвигая пальцем закрытые портьеры, усач в желтом камзоле, делавшем его похожим на пузатую канарейку, украдкой подглядывал за толпой на улице.
При нашем появлении Жулита вскрикнула:
— Кастан, спасите мою жизнь!
Она явно переигрывала и выглядела до нелепости больной, но сунима Стомму, похоже, совершенно не волновало поведение клиентов, пока они платили золотые. Он был абсолютно непроницаем к наигранным слезам.
— Слышал, что они прислали письмо с просьбой не приезжать на вечерний спектакль? — Он плеснул из графина в стакан воды и заменил бокал с алкоголем в руках актерки.
— Они посмели дать мне от ворот поворот! — Жулита сделала пару больших глотков, даже не осознав, что пьет простую воду. — Представляете? Им не понравилось, что я невинно беседовала с поклонником своего таланта в гримерной комнате. Сказали, что это
Конечно, невинно… Я едва слышно хмыкнула, чем невольно привлекла к себе всеобщее внимание.
— Помощница иллюзиониста? — нахмурилась Жулита.
В комнате наступила настороженная тишина. Я оцепенела.
Актерка поднялась и приблизилась ко мне. От нее сильно пахло алкоголем.
— Это ведь ты вчера выпала из волшебного шкафа?
Я покосилась на Кастана Стомму. На лице того мелькнуло такое выражение, будто он раз и навсегда решил, что у его знаменитой клиентки от распутства съехала крыша.
— Газетчица Войнич, — не растерялась я и ловким жестом сунула под нос девице личную карточку. — «Уличные хроники». Суним Сто…
— Ты притащил сюда одну из них?! — взвизгнула театральная звезда и указала пальцем в зашторенное окно.
— Вы же хотите вернуться на подмостки? — спокойно уточнил судебный заступник.
Прима переглянулась с импресарио и неуверенно кивнула.
— Нима Войнич — ваш пропуск обратно в театр. Расскажите городу о том, какое ужасное недоразумение произошло вчера вечером, а милая Катарина поможет людям узнать о нем, — предложил Кастан.
Последовала очередная пауза.
— Дорогуша, слова твоего судебного заступника кажутся логичными… — попытался вставить осторожное слово Савушка и нервическим жестом обтер рот.
— Заткнись ты! — Жулита махнула рукой. — Я думаю!
Она действительно напряженно думала и грызла ноготь.
— Но ведь «Уличные хроники» даже у центральных ворот не вывешивают, — после долгого молчания изрекла актерка.
— Зато на рыночных площадях нас просто обожают, — вставила я, вытаскивая из сумки видавший виды гравират. — Откройте шторы и поверните кресло к свету.
Импресарио немедленно рванул портьеры, позволяя солнечным лучам ворваться в душное полутемное царство.
— Почему мне эта штука кажется такой знакомой? — пробормотала актерка и, плюхнувшись в кресло, приняла образ оболганной невинности…
Когда интервью закончилось, я проверила пластинки с гравировкой на свет. Оттиски получились отличные, четкие, крупные, хоть сейчас вывешивай портреты раскаявшейся Жулиты на новостные щиты. Во время интервью она плакала с такой искренностью, что вызвала бы сочувствие даже у столетнего сухаря.
— «Молнию» и колонку выпустят завтра утром, — объявила я, убирая пластины в деревянный ящичек.
Актерка слабо махнула рукой.
— Если вы закончили, то я отвезу вас в контору, — предложил Кастан Стомма.
— Я лучше своим ходом.
Становилось не по себе от мысли, что проницательный судебный заступник сложил воедино комбинацию из газетчицы с честными глазами, волшебного шкафа и утреннего скандала.
— Я отвезу вас. — Мы на мгновение встретились глазами, и стало ясно, что он действительно хотел бы задать пару неприятных вопросов.
— Ну, раз нам по пути… — вынужденно согласилась я.
У Кастана Стоммы оказалась самая удобная карета, в какой мне приходилось ездить за всю сознательную жизнь, с мягкими кожаными сиденьями и потолком, затянутым натуральной замшей. Она не билась по брусчатке в предсмертных конвульсиях, подобно наемным кебам, а мягко покачивалась на рессорах. Выезжая со двора, я немного отодвинула кожаную занавеску и глянула на газетчиков, провожавших экипаж недобрыми взглядами.
— Катарина Войнич, газетный лист «Уличные хроники», — произнес Кастан, привлекая мое внимание.
— Простите?
Он продемонстрировал мою личную карточку с гербом «Уличных хроник» в уголке, врученную мною Жулите.
— Давно вы в ремесле?
— Около трех лет, — копируя светский тон собеседника, ответила я.
— Чем занимались прежде?
— Училась игре на клавесинах и заграничным языкам в Институте благородных девиц.
— Почему не доучились? — От ледяных глаз судебного заступника, наверное, замерзла бы вода в стакане.
— Видимо, оказалась не столь благородной, как требовали правила, — отозвалась я. — О чем вы хотели поговорить?
Губы Кастана тронула усмешка, едва заметная, как будто только дрогнул уголок губ, но аристократическое лицо немыслимым образом приобрело столько мужской привлекательности, что, наверное, у монашки екнуло бы сердце. Не зря за Стоммой-младшим ходила слава сердцееда.
— Могу я называть вас Катарина?
Я кивнула.
— Так вот, Катарина, хочу прояснить одну вещь, чтобы просто понимать, что мы оба верно расцениваем ситуацию.
Изображая живейший интерес, я изогнула брови.
— Завтра утром «Уличные хроники» расскажут слезливую историю о несправедливо оговоренной ниме актерке, которая очень хочет вернуться на сцену. Иначе я вас засужу.
— Конечно, никакой самодеятельности, — согласно кивнула я. — Но есть одна проблема.
— Какая же?
— Вдруг суниму Стомме не понравится заголовок?
— Тогда я засужу не только газетный лист, но и вас лично.
— Может, сразу выберем название для колонки? — без иронии предложила я. — А то страх перед судом начисто лишает меня воображения.
В лице Кастана на мгновение мелькнуло странное выражение, а потом он расхохотался. Отворачиваясь, я пробормотала:
— Вот теперь вы меня точно испугали.
В «Жирной утке» набилась толпа народа. За окном стемнело, и помещение, озаренное лишь тусклыми масляными лампами, утопало в полумраке и глубоких тенях. Духота пахла дешевым элем, и с каждым часом, проведенным за длинным добротным столом в компании спиртного, газетчики говорили все громче.
— За завтрашний день! — в очередной раз провозгласил шеф и поднял тяжелую кружку с солодовым напитком. После того как утренний номер «Уличных хроник» с интервью заплаканной Жулиты ушел в печать, контора вздохнула с облегчением. Отчего-то все были уверены, что завтра утром я проснусь знаменитой, а газетный лист заслуженно переместится с рыночных площадей в центральные переулки.
А мне, измотанной бессонной ночью и долгим днем, хотелось просто заснуть. Сидя за общим столом, я подпирала щеку рукой и клевала носом, хотя не сделала ни глотка эля.
— Уйдешь ты теперь от нас, Катарина, — с мрачной решимостью пророчил шеф. — Сбежишь в «Вести Гнездича».
— Куда я денусь, шеф? Не уйду! А если еще помощника личного дадите, так буду вас до самой отставки мучить, — зевнула я и с тоской оглянулась к большим настенным часам, не представляя, как сбежать хотя бы с затянувшегося веселья.
Со второго этажа, где располагались комнаты для постоя и закрытые трапезные, по деревянной лестнице спустилось несколько человек. Неожиданно среди прочих я узнала Пиотра Кравчика. Наши взгляды встретились, и вдруг на нервическом лице газетчика мелькнула нехорошая ухмылка. Он вышел за дверь, а у меня окончательно отпало желание праздновать. Под благовидным предлогом я сбежала из едальни.
— Не смей завтра опаздывать! — проводил меня полупьяным замечанием шеф.
— Приду тютелька в тютельку!
— Не надо в тютельку! Надо в восемь! — отрезало хмельное руководство.
— Про помощника я серьезно! — на всякий случай напомнила я. Вдруг пообещают?
Небо было беззвездным, а воздух — ледяным. Холодный ветер звенел в маковках фонарных столбов, тревожил худенькие огоньки уличного освещения. Улицы опустели, в будках мерзли ночные постовые. И я бы обязательно добралась до омнибусной станции без приключений, если бы на Горбатом мосту, какой в народе прозвали «мостом самоубийц», не заметила худенькую девушку, с пугающей смелостью забравшуюся на парапет.
В панике я покрутила головой, надеясь позвать кого-нибудь на помощь, но, как назло, вокруг не было ни души. Девица вытянулась в струнку, расставила руки, словно приготовилась взмахнуть ими, как крыльями. Злой ветер рванул подол платья, обрисовал контуры тела: ноги, талию, грудь.
Внизу плескались черные ледяные воды Вислы.
— Стой!!! — заорала я как чокнутая и сорвалась с места. — Нима, стой где стоишь!!
Тяжело дыша, я подскочила к самоубийце и, к собственному изумлению, узнала актерку Жулиту.
— Нима Жулита! Меня зовут Катарина Войнич, я сегодня с утра к вам приходила с судебным заступником Кастаном-как-его-там-фамилия!
Она не слышала меня, точно в трансе смотрела в беззвездное небо пустыми глазами, не замечала, что стоит на самом краешке парапета. Один неверный шаг — и под ногами разверзнется ледяная Висла с неровным, илистым дном.
Забравшись на каменную ступеньку, я протянула трясущуюся руку.
— Хватайтесь, нима! Отставка из театра — не повод топиться. Знаете, сколько в королевстве театров, где вы еще не выступали? На полжизни хватит…
Злой порыв ветра заставил девушку пошатнуться.
— Держись!
Ловко изогнувшись, я вцепилась в самоубийцу и со всей силы сдернула с парапета. Вместе мы шибанулись о мостовую. От сильного удара в плече что-то нехорошо хрустнуло, а из глаз посыпались звездочки.
Жулита слабо пошевелилась, потом села. Она диковато огляделась вокруг, точно сомнамбула, заснувший в теплой постели, но неожиданно обнаруживший себя посреди холодной улицы.
— Нима, вы очнулись? — потирая ушибленное плечо, промычала я.
Она пару раз моргнула, видимо, пытаясь собраться с мыслями. Дотронулась до рассеченной брови, с недоумением посмотрела на испачканные кровью пальцы, а потом пролепетала с полубезумным видом:
— Пожалуйста, помогите! Он хочет меня убить!
— Я понимаю, раньше ты домой притаскивала раненых собак… но актерок? — пробормотал отец, наливая успокоительный отвар из ковшика в кружку. Снадобье окрасило стенки посудины темным налетом.
— Я чувствую ответственность за нее… — тихонечко отозвалась я и добавила, не желая вдаваться в подробности: — Кое за что.
Пытаясь проверить, не услышала ли гостья перешептывания, мы одновременно оглянулись к столу, где, понурившись, сидела растрепанная Жулита и куталась в клетчатый плед. Вид известной актерки, завернутой в одеяло, каким еще вчера вечером отец оборачивал ноги, чтобы от холода не ныли суставы, казался диковатым.
— Бедная девочка, — поцокал языком отец.
Он поставил перед актеркой дымящуюся кружку.
— Выпейте. — Когда Жулита принюхалась к содержимому, то поспешил уверить: — Это поможет вам расслабиться.
Она с сомнением покосилась в мою сторону, словно спрашивая, стоит ли рисковать здоровьем.
— Расслабиться, а не расслабить, — уточнила я, присаживаясь к столу. — Пахнет не очень, но успокаивает хорошо.
— Снадобья и не должны пахнуть розами, — оскорбленно проворчал папа себе под нос, продолжая наш многолетний спор на тему неудобоваримых ароматов его настоек.
— Спорное утверждение.
— Спасибо, — отозвалась Жулита, и когда сделала крошечный глоточек, то мы с отцом, без преувеличений, задержали дыхание. — На вкус неплохо.
Из сбивчивого рассказа актерки нам удалось понять, что она даже мысли не держала о самоубийстве и совершенно не понимала, как оказалась на парапете. Помнила, что к ней пришел импресарио, а очнулась она уже на мосту, глядя в мое перекошенное от ужаса лицо.
— Я думаю, что это он… — сдавленным голосом произнесла она. — Чеслав Конопка.
— Королевский посол? — шепотом уточнила я, точно высокородный чиновник мог меня услышать и предъявить обвинения в поклепе.
Девушка серьезно кивнула:
— Он не оставит меня в живых… после того, как пострадала его драгоценная репутация. — Она судорожно всхлипнула, приложила ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания.
— Пейте, пейте, Жу… Жулита… — С осторожной улыбкой отец заставил гостью сделать еще один глоточек.
— Да какая Жулита, — махнула она рукой. — Меня зовут Анна Кобыльская. Савушка решил, что моя фамилия не слишком романтичная для актерки.
— Савушка? — не поняла я.
— Этот подлец, мой импресарио. — Она шмыгнула носом. — Скорее всего, он уже на полпути к Теурии.[7] Заморочил меня и сбежал.
Невольно мне представилась закрытая почтовая карета и трясущийся среди сонных пассажиров усач в канареечном костюме, без оглядки сбегавший в соседнее королевство.
— Есть кто-нибудь, у кого вы сможете укрыться? — мягко спросил отец. — Родственники, родители?
Девушка тихо покачала головой.
— А судебный заступник? — вдруг сверкнула у меня мысль. — Кастан Стомма! Мне показалось, что вы довольно близки…
— Разве вы не знаете, чей он родственник? — фыркнула Анна-Жулита. — Вы не представляете, какие это страшные люди. Они помогают только друг другу, а от неугодных людей избавляются не задумываясь.
У нее снова задрожали губы.
— Пейте! — в один голос посоветовали мы с отцом, едва ли не насильно заставив отхлебнуть настойку.
— Тогда что вы собираетесь делать? — осторожно спросил отец.
Жулита посмотрела на нас огромными заплаканными глазищами, особенно темными и глубокими в блеклом свете почти истлевшего кристалла.
— Разрешите мне укрыться здесь! На время… Я боюсь возвращаться в тот особняк.
Мы с отцом задумчиво переглянулись. Одно дело было спасти самоубийцу, успокоить и спровадить к родственникам в деревню, но совсем другое — спрятать неудачливую любовницу королевского вельможи, замыслившего избавиться от темного пятна на реноме.
Пауза затягивалась. Не придумав ничего получше, папа хитро уклонился от прямого ответа:
— Уже поздно. Давайте спать, а завтра решим, что делать. Катарина ляжет в комнате для гостей.
— Я? — невольно вырвалось у меня.
Комнатой для гостей он важно называл каморку у лестницы, где обычно оставались его приятели, приезжавшие в Гнездич из столицы и не желавшие тратиться на дорогие постоялые дома.
— Мы же не можем заставить нашу гостью спать на топчане, — с нажимом заметил он.
И этот человек ругал меня за то, что в детстве я таскала домой побитых собак!
— Спасибо, дядюшка! — шмыгнула Анна-Жулита и одарила нас слабой улыбкой, способной растопить даже ледяное сердце, а не только таких простаков, как мы, подбиравших по всему Кривому переулку раненых животных или бесплатно отсыпавших дорогущие травяные пилюли нищим старухам.
Каморка находилась как раз над отцовской мастерской, где он хранил снадобья и сушил травы, и запах витал соответственный. Вместо кровати к стене был придвинут узкий топчан с периной, набитой лежалыми перьями.
Шла середина ночи, а я не сомкнула глаз — вертелась, как окаянная, пытаясь найти удобную позу, однако то упиралась коленками в ледяную деревянную стену, то роняла с торца твердую, как камень, подушку.
Вдруг показалось, что в тишине заскрипели половицы. Приподнявшись на локтях, я напряженно прислушалась к подозрительным звукам. По ночам в старом особняке наступала первозданная тишина, какая поселяется лишь в местах, измученных за день бесконечной вереницей посетителей, а потому каждый шорох точно бы множился в силе.
Подхватив трещавшую от натуги магическую лампу, я выглянула в ледяной коридор. Дом спал.
— Анна, это вы? — позвала я, поднимая над головой ночник. По полу растянулись длинные кривые тени, мгла испуганно съежилась и отхлынула в углы. Кухня и гостиная с остывавшим камином казались тихими и покойными. В комнатах никого не было.
В этот момент лампа пару раз мигнула, а потом погасла. Ослепленная, я замерла на месте, пытаясь привыкнуть к непролазной темноте, и вдруг поняла, что за спиной стоит человек. От страха в голове стало звонко и пусто, в ушах тоненько зазвенело.
Незнакомец не двигался.
— Это ты? — тихо спросила я, почти уверенная, что в собственном доме столкнулась с тем самым ночным посыльным.
— Ты никогда не слушаешь чужих советов? — раздался мягкий мужской баритон. — Я же просил тебя не быть такой бесст…
Не дослушав, я резко развернулась на пятках. Он стоял гораздо ближе, чем мне представлялось, и был выше, чем мне помнилось по нападению на рынке. Я могла видеть лицо, бледное, с размытыми чертами, провалами глаз, линией рта. Темнота скрывала его лучше любой маски.
Сколько ему было лет?
Мне хотелось дотронуться до него и осознать, что он не призрак, а реальный человек. Сама того не осознавая, я протянула руку, но ночной гость отошел, бесшумно, быстро, только кончиками пальцев успела мазнуть по кожаной куртке. Он был живым, сильным мужчиной. Не привидение и не морок.
— Я знаю, кто ты. — То ли от страха, то ли от волнения у меня перехватывало дыхание. — Почему ты рыщешь по моему дому? Я твое новое задание?
Мне показалось, что он усмехнулся.
— Катарина, ты с кем-то разговариваешь? — прозвучал из спальни хрипловатый ото сна голос отца.
Из-под двери прочертилась полоска яркого света. Пробуждение родителя напугало меня больше, чем появление нежданного визитера. Стоило всего на секунду оглянуться к отцовской спальне, как ночной посыльный испарился. По лестнице, винтом спускавшейся в аптекарскую лавку, прошелестели быстрые шаги. Я бросилась к перилам, даже перегнулась, но в густых потемках не разглядела неуловимого гостя.
Неприятно заскрипела дверь в отцовскую спальню, и коридор озарился ярким светом свеженького магического кристалла.
— Ты почему не спишь? — Сонный отец щурился в мою сторону. Наряженный в длинную широкую сорочку и со скособоченным ночным колпаком на голове, он походил на привидение сумасшедшего ключника.
— Не могу заснуть, — не покривила я душой.
— Мне показалось, что ты с кем-то говорила, — с подозрением протянул он. — И этот кто-то отвечал мужским голосом.
— В середине-то ночи? — фыркнула я, направляясь к каморке.
— Лампу возьмешь? — вяло предложил отец.
— Свет спать мешает.
— С каких это пор тебе свет спать мешает? — Спросонья отец быстро раздражался.
— Спокойной ночи!
Его ворчание заглушила закрывшаяся дверь в каморку. Улегшись в потемках на твердую перину, я завернулась с головой в стеганое одеяло. Внутри уютного, пахнущего травами кокона царило спокойствие. Тепло навевало сладкую дрему.
Наверное, после столкновения с ночным гостем я должна была испытывать тревогу и прислушиваться к любому звуку, но в противовес здравому смыслу меня, точно невидимой вуалью, окутывало ощущение абсолютной безопасности.
За ночь погода испортилась. Небо заволокло низкими тучами, улицы наполнились злыми сквозняками, и город оцепенел, пытаясь угадать, чего ожидать от весенней непогоды — ледяного дождя или снега.
Кутаясь в душегрейку, быстрым шагом я спустилась из Кривого переулка к людной площади с омнибусной станцией. В разношерстной толпе надрывал горло мальчишка с перекинутыми через локоть листовками.
— Срочная новость! — кричал он, распугивая народ. — Жулита не выдержала позора и спрыгнула с моста!
Что?!
Опешив, я ловко выхватила из рук пацаненка совсем свеженькую листовку. Бумага пахла свинцовыми чернилами, на полях темнели следы от пальцев разносчика. Под черно-белым портретом актерки, запечатленной на сцене, было напечатано предсмертное послание, написанное мелким и таким неразборчивым почерком, будто Жулита едва-едва умела держать в руках перо. В колонке тоже шла сущая околесица о муках совести и прочей белиберде.
При виде имени Пиотра Кравчика, автора горячей новости, у меня, кажется, вытянулось лицо. Невольно вспомнились темный зал едальни, ухмылявшийся газетчик и важные господа, с кем он спускался из закрытых кабинетов. Жулита не врала, когда утверждала, будто от нее пытались избавиться! Убийцы не учли только одного, что кто-то может вмешаться и спасти замороченную колдовством жертву. Они не учли меня!
…Мы в большой беде?
Не долго думая, я развернулась и, снова наплевав, что благородные девицы ходят размеренным шагом, держа спину, бросилась обратно в аптекарскую лавку. Ворвавшись в звякнувшие переливчатым колокольчиком двери, я тут же поняла, что новости о смерти Жулиты уже просочились в царство лекарственных трав. Более того, обсуждаются громкими голосами и с живейшим интересом всей длинной очередью.
С непроницаемым видом, словно похороненная молвой актерка не пряталась в хозяйской гостиной, отец выдвигал ящички у аптекарского стеллажа, прихватывал большими пальцами щепотки сушеных трав и бросал в бумажный рожок. При моем появлении родитель оглянулся через плечо и резюмировал:
— Вернулась?
Народ с любопытством посмотрел в мою сторону.
— Забыла… кое-что, — нашлась я и, прогрохотав каблуками по деревянной лестнице, взлетела на второй этаж.
Бледная, как кипенная простыня, актерка сидела на краешке дивана и невидяще таращилась в пустоту. На коленях, прикрытых простым коленкоровым платьем, лежала злосчастная листовка.
— Анна, — позвала я.
Она заторможенно повернула голову. От тоски, застывшей в больших темных глазах, на меня снова нахлынуло чувство вины.
— Простите, что не поверила вчера, когда вы говорили…
Неожиданно Жулита вскочила на ноги, и листовка соскользнула на пол.
— Ты обязана мне помочь! — Взгляд у актерки стал полубезумный.
— Конечно, вы можете оставаться здесь, пока не решите, что делать дальше. Шумиха скоро уляжется…
— Я хочу опровержение! Хочу исправить эту чудовищную нелепость! — перебила она меня. — Сегодня же! Они подделали предсмертную записку! Так? Значит, я должна написать своей рукой о том, что жива! Гравират с тобой?
Я неуверенно кивнула.
— Превосходно! Сделай оттиски! Вот так! — Она подошла к окну и встала вполоборота. — Я лучше всего получаюсь в таком ракурсе…
Видя мои колебания, она вдруг разъярилась:
— В конце концов, все началось с тебя! Если бы ты не следила за мной, то я бы сейчас собирала сундуки и переезжала в столицу!
Она указала на меня пальцем, как будто больно ткнула в совесть.
— Хорошо.
Сдаваясь, я достала из секретера письменные принадлежности.
— Пишите…
«Уличные хроники» занимали несколько стылых комнатушек в полуподвальном помещении и соседствовали с «Вестями Гнездича», занимавшими три верхних этажа, не только уютных, но и исключительно теплых, не требующих специального обогрева. Возможно, среди конкурентов служили неплохие ребята, получше Пиотра-подлеца-Кравчика, но того, что в морозы на их рабочих столах не замерзали чернила, а в коридорах стояли проклятые фикусы, было достаточно для глухой ненависти, сплачивавшей наш разноперый коллектив.
В конторе «Уличных хроник» царил не только влажный холод, с каким не справлялся очаг с тлеющими углями, но и уныние. Шеф сидел за большим обшарпанным столом, заваленным бумагами, и держался за голову. Угрюмое настроение начальства и новости о смерти Жулиты, главной героини утреннего выпуска, явно усугубили коллективное похмелье, ведь обычно сослуживцы праздновали до последнего гуляки, упавшего лицом в тарелку с закусками.
— Явилась! — буркнул шеф в напряженной тишине. — Ты время видела?
— Я с колонкой! — с порога с воодушевлением заявила я, хотя внутренне сжималась от предчувствия, куда именно меня пошлют с новостями о том, что погибшая актерка вовсе не погибла. Наверняка в королевские оранжереи собирать материал о цветочной выставке.
Коллеги оживились, но стоило шефу злобно зыркнуть в их сторону, как они тут же сникли, словно увядающие венчики тюльпанов. Только незнакомый парень, видимо, новенький, прижав к груди сумку, поспешно приподнялся со стула, чтобы поприветствовать меня:
— 3-з-здрасьте!
— Угу, — согласилась я и, мгновенно забывая про него, аккуратно подсунула шефу опровержение Анны Кобыльской.
— Что это?
— Это письмо Жулиты о том, что она жива!
— Ты меня разыгрываешь? — Он взялся за заметку, приблизил к носу, отдалил, потом на ощупь отыскал под завалами бумаг монокль и, прищурив один глаз, принялся изучать.
— Прямо сейчас Жулита, живая и здоровая, прячется в лавке моего отца! Она думает, что ее пытался убить Чеслав Конопка…
У шефа сделалось странное лицо. Он глянул на меня как на безумную:
— Ты только что обвинила королевского посла в убийстве любовницы?
— В попытке, — поправила я и полезла в сумку: — Я даже оттиски сделала на фоне окна…
— Быстро печатаем «молнию»! — провозгласил шеф, выскакивая из-за стола, и народ выдохнул с облегчением. Началась суматоха, как всегда, когда редакция готовилась выпустить листовку с горяченькой новостью.
И в этот момент в контору с треском раскрылась дверь, и, съехав на приступочке, в рабочий зал ввалился задыхавшийся от бега наш сослуживец, суним полнотелый и невысокий, отчаянно напоминавший надутый шарик.
— Нашли! — Задыхаясь, он согнулся пополам и схватился за, видимо, сильно коловший бок. — Тело Жулиты из реки сетями сейчас доставать будут!
Сослуживцы, точно в одном из дурных спектаклей городского театра, замерли с открытыми ртами и уставились на черного вестника.
— Я с омнибусной станции бежал сказать, что наши соседи уже атакуют причал! — простонал он и ткнул трясущимся пальцем в потолок, намекая на конкурентов из «Вестей Гнездича».
Если бы убийственные взгляды шефа умели протыкать насквозь, то у меня во лбу точно бы появилась дырочка.
— Это не ее тело! — моментально замахала я руками. — Тело Жулиты… В смысле, не тело, а она сама сейчас пьет кофей на втором этаже у меня дома!
Выразительным жестом шеф смял в кулаке испещренный мелкими буквами листок и швырнул мне в лицо, едва успела поймать.
— К Висле! Делать оттиски трупа, пока в оранжерею тюльпаны описывать не отправил! И еще!
Он оглянулся на скромно сидевшего на краешке стула парня, и тот подскочил, точно под ним распрямилась скрученная пружина.
— Иди сюда!
Новичок, по-прежнему прижимая к груди сумку, кстати сказать, из весьма неплохой выделанной кожи, присеменил к столу.
— Знакомься, Катарина. — Шеф оглядел парня. — Как, ты говоришь, тебя зовут?
— Ян Гуревич.
— Вот! Ян, — согласилось руководство. — Твой помощник.
— Кто? — вытаращилась я.
— Ты же просила помощника. Бери, обучай.
— Его? — округлила я глаза и пробормотала: — Шеф, вы же говорили, что нам скоро жалованье будет нечем выплачивать…
— Зато он еще в должность не вступил, а уже привел клиента с годовым контрактом на целую полосу объявлений…
Я смерила парня долгим взглядом.
— То есть место ты себе купил?
— Ну, почему сразу купил? — пробормотал он смущенно.
Сказать честно, прежде помощник мне представлялся совсем иначе, мальчишкой, способным пролезть в чужую форточку ради хорошего оттиска, и Ян Гуревич никак не вписывался в мои представления о вертлявом школяре. Он был явно старше меня и по росту выше на добрую голову, а во взгляде внимательных карих глаз с длинными, как у девчонки, ресницами скрывалось нечто цепкое, холодное, что никак не вязалось с миловидным, маленьким личиком.
— Гравиратом умеешь пользоваться? — спросила я, отчаянно надеясь, что выгляжу высокомерной или хотя бы важной. Но вообще-то было сложно источать надменность, глядя на помощника снизу вверх.
— Ум-мею, — проблеял он.
— Если вы закончили, то выметайтесь! — ткнул пальцем шеф в сторону выхода и обратился к остальным: — Кто поедет в оранжерею?!
Народ мгновенно принял крайне деятельный вид, стараясь избежать поездки. Конечно, никому не нравилось работать полевым газетчиком.
— Пойдем, — махнула я рукой новоявленному помощнику.
— И чтобы к ночи вернулись с материалом! — прикрикнул шеф нам в спину.
— До-до-до свиданья, — испуганно поклонился Ян, прижимая сумку к груди.
Мы выбрались на улицу. Сверху крапал мелкий дождь, пятная влажными кляксами пешеходную мостовую. С тоской я покосилась на желтоватый газетный лист «Уличных хроник», вывешенный на стене здания.
В самом центре красовалась на загляденье удачная гравюра Жулиты в образе страдающей невинности, и совесть снова кольнула точно игольным острием. Я даже представить себе не могла, что, вывалившись из театрального шкафа, превращу живую популярную актерку в самый знаменитый труп Гнездича.
— Ты мертвецов боишься? — обратилась я к Яну.
— Нет, — немедленно ответил он.
— Тогда тебе снимать. — Вытащенный из сумки гравират немедленно, как живой, выскользнул из заледеневших на холоде рук. Устройство обязательно бы грохнулось на брусчатку, как много раз до того, но оказалось ловко перехваченным Яном. Парень замер на мгновение и быстро глянул на меня, проверяя реакцию на удивительное проворство.
— Неплохо, — хмыкнула я.
— Спасибо, нима Катарина.
— Нет, нет! Просто Катарина. Какие могут быть церемонии между сослуживцами? — Я накинула на голову непромокаемый капор и уже собралась выйти из-под козырька, как опомнилась: — Только не забывай мне говорить «вы». Официоз разводить не стоит, но все-таки я твой шеф и отвечаю за тебя головой. Это ясно?
— Ясно.
Он выглядел таким кротким и послушным, как будто издевался. С подозрением я заглянула в миловидное лицо, но в темных глазах не было и намека на насмешку. Почему их взгляд мне казался пронизанным колючим холодом?
— Хорошо. — Я решительно направилась по пешеходной мостовой.
— Только, Катарина! — остановил меня оклик. — Причал в противоположной стороне.
Вот ведь ослица! Затормозив, я произнесла самым небрежным тоном, на какой оказалась способна:
— Хотела срезать.
— Тогда пойдем коротким путем, — тут же согласился Ян и глянул в серое тяжелое небо. — А то дождь крепчает.
— Лучше людными улицами, — мгновенно нашлась я, разворачиваясь в нужную сторону. — Центральный район очень неспокойный.
— Здесь же восемь стражьих пределов…
Святые Угодники, и откуда ты, умник, прибился в мою спокойную заводь?!
— Вот я и говорю, что район неспокойный. Иначе зачем им столько пределов строить? — фыркнула я и проворчала: — Кстати, почему ты говоришь мне «ты»?
— Простите. — Он убрал закрытый в поцарапанный чехол гравират в суму и перекинул ее через плечо.
Берег Вислы, где спасатели на лодках щупами проверяли дно, облепили неугомонные газетчики и любопытные зеваки. Вдалеке гнул каменную спину Горбатый мост, и на нем толпились зрители, привлеченные поиском известной самоубийцы. У самой кромки воды дежурили хмурые стражи в форменных плащах.
Подмерзший народ перешептывался — боялся громко разговаривать рядом с утопленницей. Тут же мальчишки-оборванцы, нахохлившиеся на перевернутой лодке, в ожидании страшного улова хрустели мочеными яблоками.
— Она правда сейчас у вас дома? — тихо спросил Ян.
— Угу.
— Тогда зачем мы здесь?
— Хочу доказать шефу, что в реке никого нет.
Через недолгое время в середине реки сетью выловили труп темноволосой женщины. Спасатели перевалили тело через бортик, натужно загребли веслами, а на берегу, точно закипевший суп в очаге, вспенились нервические разговоры. Пытаясь очистить пространство, стражи принялись отгонять нахлынувший к воде, словно волна, народ.
Окостенелое тело, опутанное сетями, вывалили на берег, как тюк, без всякого уважения к страшной смерти. Утопленница была наряжена в белое платье, словно специально перед смертью надела саван, и длинная юбка задралась, оголяя синеватые коленки. Лицо девицы оказалось настолько обезображенным, что узнать известную актерку, наверное, не смогли бы близкие, если бы они у нее имелись. Однако на запястье с почерневшей сеткой окаменелых вен красовался драгоценный браслет из изумрудов, знакомый даже мне по цветным гравюрам в газетных листах.
Мне показалось, что земля под ногами превратилась в болотную жижу и меня начинало медленно затягивать в трясину. Страшные люди, как их назвала сама Жулита, защищали себя. Они вовсе не собирались оставлять Анну Кобыльскую, девчонку из провинциального городка, в живых!
Где-то над головой раздался сухой щелчок гравирата, бухнула магическая вспышка. В ушах тоненько зазвенело, к горлу подступила тошнота, а перед глазами померкло. Теряя сознание, я услышала обеспокоенный голос Яна:
— Катарина! Приди в себя!
Но меня уже поглотила темнота.
— Если ты боишься трупов, то зачем поехала к реке? — спросил Ян, когда мы тряслись в наемном экипаже по дороге в контору. Я прикрывала глаза рукой и старалась сосредоточиться на том, как справиться с дурнотой. Но лишь перед мысленным взором возникала бледная рука с изумрудным браслетом, как тошнота становилась невыносимой. Глянув на попутчика из-под ладони, я буркнула:
— Ты мне снова тыкаешь.
— Извините. Зачем вы поехали к реке?
Потому что наивно полагала, будто имею дело с людьми, а не со зверьем, способным убить невинного человека только ради того, чтобы подтвердить самоубийство Жулиты…
Казалось, стенки закрытой кареты стали медленно сдвигаться, грозя сдавить меня намертво.
— Остановите! — постучала я, привлекая внимание возницы, и обратилась к Яну, даже не пытавшемуся скрыть удивление: — Ты отвези в контору оттиски. Мне надо проветриться.
Открыв дверь, я спрыгнула с подножки на влажную мостовую. В городе сгущались сумерки. Крапал мелкий дождь, и брусчатка блестела в ярком свете фонарей. Это только на окраинах палили унылые масляные огни, в центре жгли магические кристаллы.
В голове крутилась страшная мысль, что, решив написать разгромную колонку о тайной связи высокого чиновника и беспутной актерки, я запустила страшную цепь событий, приведшую к смерти человека.
— Осторожно! — Кто-то схватил меня за локоть и ловко отодвинул от прогрохотавшей на расстоянии руки кареты.
Мы находились в тихом узком переулке, где было невозможно разъехаться двум экипажам. Ян смотрел на меня с вежливым любопытством.
— Как я здесь оказалась?
— Ну, вы просто… — Он неопределенно указал рукой вперед. — Шли.
— А ты за мной? — растерянно переспросила я, хотя ответ был очевиден.
— Вы говорили, что здесь опасный район, — неловко пояснил он.
— На самом деле днем я пошла не в ту сторону и соврала, чтобы не выглядеть глупо, — покаялась я.
— Знаю…
Вдруг в его взгляде, обращенном к кому-то за моим плечом, появилось напряжение. Губы сжались.
— Нима Войнич? — прозвучал хриплый голос, и у меня на затылке зашевелились волосы.
Я оглянулась. В нескольких шагах от нас стояли незнакомцы в черных одеждах, и в первый момент на меня напало оцепенение. Но на Яна было и вовсе больно смотреть. Высокий и плечистый, он вдруг трусливо съежился, крепко обнял сумку с гравиратом и даже придвинулся в мою сторону.
Невольно я сделала шаг, пытаясь загородить трусишку от головорезов.
— Вы мне?
Мне бы стоило поскорее сочинять план побега, но, как назло, воображение рисовало исключительно яркие картины того, как нас с Яном вынесут вперед ногами из переулка.
— Вы что-то хотели? — уточнила я, надеясь, что голос звучит нагло, а не испуганно.
— Где она?
— Кто? — вмиг понимая, что здоровяки ищут сбежавшую актерку.
— Где Анна?
Возникла долгая пауза.
— Послушай, Ян, — пробормотала я помощнику. — Я их сейчас отвлеку, а ты беги, зови стражей.
— А как же… — слабенько воспротивился он.
— Ты сам говорил, что тут восемь стражьих пределов, беги в ближайший, — едва разжимая губы, велела я и громко спросила у главаря шайки: — Я не расслышала. Как вы сказали? Анна? Но я не знаю никакой Анны…
— Вот ведь, — фыркнул бандит со шрамом, тянувшимся от виска до уголка губы, отчего рот выглядел искривленным, как у злого арлекина.
Незаметно я толкнула Яна, намекая ему, что пора уже делать ноги, но тот стоял фонарным столбом, словно врос в брусчатку.
— Может, если вы назовете фамилию?
— Может, это тебе память освежит? — рыкнул головорез со шрамом. Через секунду, как пушинка, я отлетела к стене и не расшибла лоб только благодаря Яну, стремительно схватившему меня за плечи.
— Послушайте! Вы! Я позову стражу! — для чего-то предупредил он, вместо того чтобы на полных парусах нестись в предел.
Не успел он толком пригрозить, как согнулся пополам от удара в живот. Сумка выпала из рук, звякнул гравират, зазвенели расколотые слюдяные пластины с неизвестной утопленницей, выданной за Жулиту. От очередной оплеухи Ян свернулся бубликом на земле и жалобно застонал. Сверху на беднягу посыпался град пинков.
— Не смейте его бить! — завопила я.
Не успела броситься в гущу драки, как меня схватили за шкирку.
— Сейчас ты покажешь нам, где прячется Анна Кобыльская, — процедил главарь банды, заставляя меня резко развернуться.
— Она здесь, рядом! В меблированных комнатах! — выкрикнула я в лицо злодея. — Я провожу, только больше не бейте моего помощника! Он ничего не знает!
Последний удар отправил несчастного Яна в мусорный сток.
— Веди. — Меня подтолкнули в спину, заставив по инерции сделать четыре торопливых шага, чтобы не упасть рядом с бессознательным помощником.
Бросив жалостливый взгляд на скрюченного сослуживца, я поплелась вперед, лишь бы отвести головорезов подальше от парня, которому просто не повезло в неудачное время оказаться рядом со мной. Я шла на ватных ногах, с трудом удерживая равновесие, а главарь шайки подталкивал меня в спину:
— Шевелись, кляча!
— Мне кажется, что мы ходим кругами… — пробормотал кто-то из преступников.
Секундой погодя меня снова швырнули к стене, и от столкновения с каменной кладкой я сползла на ледяную брусчатку. Грудь начинало сдавливать горячим кольцом, а дыхание останавливаться.
Злодей склонился надо мной, рванул за шиворот. Его смуглая физиономия с кривым сломанным носом и шрамом расплывалась перед глазами.
— Ты решила с нами пошутить, нима? — прошипел он мне в лицо. — Еще не поняла, идиотка, с кем связалась?
Он размахнулся для хлесткой оплеухи, наверняка бы выбившей из меня дух, но неожиданно сам отлетел в сторону, сбитый с ног мощным ударом.
Все, что случилось дальше, словно подернулось туманной дымкой и казалось совершенно нереальным. Высокий мужчина в маске раскидывал моих обидчиков, точно оловянных солдатиков. Он ловко уходил от ударов, предугадывая каждый следующий шаг противников. На него пытались набрасываться кучей, но он бесшумной тенью ускользал от нападения.
Вокруг раздавались крики, звуки борьбы и болезненные стоны избитых разбойников, а я пыталась дышать. Хватала ртом воздух, но обжигающее кольцо, охватившее грудь, сжималось все сильнее, и мне не удавалось сделать ни одного, даже крошечного, глотка воздуха. Трясущимися руками я открыла сумку и принялась искать заветный флакон с успокоительным снадобьем.
Где-то вдалеке прозвучал пронзительный сигнал стражьего свистка. Шайка дунула из переулка. Бутылочка, найденная в сумке среди завалов ненужных мелочей, выпала из дрожащих пальцев и покатилась по дороге.
Я слепла от нехватки воздуха, из последних сил ощупывала камни, пытаясь найти лекарство. Вдруг кто-то мягко вложил флакон мне в ледяную влажную ладонь. Я подняла голову. Рядом на корточках сидел мужчина в черной маске, скрывавшей лицо… ночной посыльный, защитивший меня от убийц.
Он внимательно следил, как без особого успеха я пыталась вытащить пробку из узкого горлышка, потом мягко произнес приглушенным маской голосом:
— Давай помогу.
Флакон оказался открытым. Я опрокинула в себя остатки снадобья, и оно прокатилось по сжатому горлу горячим комом. От слабости меня качнуло вперед, и лоб уткнулся в крепкое мужское плечо. Кажется, в первый миг мой защитник опешил от неожиданной близости и замер, вдруг напрягшись всем телом.
— Подожди секунду, — пробормотала я умоляюще.
И он дождался, когда ко мне вернется умение дышать, осторожно сжал мои плечи руками в кожаных перчатках и отстранился.
К тому времени как подбежали стражи, ночной посыльный исчез.
— Нима, с вами все в порядке? — потребовали от меня ответа постовые.
— Да, но мой помощник Ян… — Я подняла голову, пытаясь сфокусироваться на двоящихся фигурах блюстителей закона. — Он сильно пострадал, и ему нужна помощь.
Голова кружилась, как проклятая, и земля уходила из-под ног, точно палуба попавшего в шторм корабля. Спотыкаясь и держась за стены, я привела постовых к месту, где преступники избивали Яна. В голове представлялось, что вся дорога залита кровью несчастного парня, но чистая брусчатка влажно поблескивала в тусклом свете фонаря.
Видимо, смелости моему новоявленному помощнику хватило только на то, чтобы вызвать мне в помощь постовых и сбежать.
Домой я вернулась затемно в закрытой стражьей карете с решетками на окнах и одной жесткой лавкой. Когда экипаж остановился перед открытыми воротами в аптекарский дворик, то служитель порядка открыл дверь, запертую снаружи на щеколду, и галантно подал мне руку, помогая спуститься с подножки, точно я ехала в наемном экипаже.
— Спасибо, — вымученно улыбнулась я.
— Точно не хочешь написать жалобу, нима?
При воспоминании о кислом лице дознавателя в приемной меня передернуло.
— Нет.
Было поздно. Крапал дождь, казавшийся влажной пылью в потоках фонарного света. Аптекарская лавка уже закрывалась, и на окнах первого этажа висели белые ладные ставенки.
Тут входная дверь распахнулась, огласив тихий двор приветственным треньканьем колокольчика, и под козырьком появился отцовский подручный, дядюшка Кри. Он хотел перевернуть деревянную табличку на слово «Закрыто», но, увидев тюремную карету у ворот, замер с открытым ртом. Дядюшка семь лет просидел в застенке за торговлю галлюциногенными грибами и к стражам относился с большим подозрением. Судя по вытянутой физиономии, он собирался поднять крик.
— Нет-нет! — Я замахала руками. — Дядюшка, не зови отца…
— Бо! — завопил бывший арестант дурным голосом, и даже любезный страж рядом со мной вздрогнул от неожиданности. — Катаринку опять на тюремной каталке привезли!
Отец появился немедленно, заполнил своей пузатой фигурой дверной проем и сложил руки на груди. От неизбежности объяснений я тяжело вздохнула и поклонилась служителям порядка, уже забравшимся на облучок.
— До свиданья, сунимы.
— Будь осторожнее, нима, — проворчал один и дернул поводья, заставляя понурых лошадок тронуться с места.
Я поплелась к дому.
— Ты экономишь на наемном экипаже или опять напали? — полюбопытствовал отец, пропуская меня в лавку.
— Напали.
В аптекарском зале пахло перечной мятой, и в моей голове знакомый аромат стойко ассоциировался с безопасностью родного дома.
— Говорил я тебе, что газетчиков всегда бьют, — в спину мне проворчал дядюшка Кри, в детстве учивший меня взламывать замки и разбавлять солодовый виски водой. — Надо было головой думать, прежде чем печати на ладонь шлепать.
Невольно я глянула на герб картели газетчиков, похожий на татуировку с расплывшимися контурами. После того как меня со скандалом выставили из Института благородных девиц, я три раза сдавала экзамен, чтобы стать газетчицей, и, когда получила заветную печать, напилась от счастья дешевого эля. Жаль, что тогда мне не пришло в голову сходить к гадалке, чтобы узнать, как сложится служба. Глядишь, посоветовали бы поступить на работу гувернанткой, и неизвестная девушка, выловленная сегодня из Вислы, осталась бы живой.
При воспоминании о безжизненной руке с богатым браслетом из изумрудов, нелепо болтавшимся на синеватом запястье, снова жалобно сжался желудок, и я почувствовала себя по-настоящему больной. К горлу подступила желчь, от лица отхлынули краски, и отец с дядюшкой Кри перепугались.
— Поднимайся скорее наверх.
На втором этаже в гостиной весело горел камин. На очаге пыхтела кастрюля, и запах поленьев смешивался с ароматом жаркого. Не успела я плюхнуться на диван, как на лестнице раздались тяжелые шаги отца. Он принес закупоренную бутыль с дорогущим бальзамом, который, по его убеждению, помогал излечению ран.
— Я не пострадала, — уверила я, не желая пить ядреное снадобье. — Меня только напугали. Сильно побили моего помощника Яна.
— Тебе дали помощника? — Не обращая внимания на протест, родитель достал крошечные стаканчики из маримского[8] хрусталя и звучно вытащил из бутыли пробку. Иногда меня раздражала его привычка в любой непонятной ситуации потчевать себя и окружающих пьянящими снадобьями, отзывавшимися не столько оздоровлением, сколько страшной головной болью.
— Знаешь, Ян хоть и высокий, — я подняла руку, стараясь продемонстрировать рост парня, — но ужасно беспомощный. Совершенно не может постоять за себя. Его колотили, а он даже ни разу не ответил, так и дал себя избить, а потом умудрился вызвать постовых.
— А кто тебе помог? — вдруг спросил отец. Видимо, заметил нестыковки в моей интерпретации случившегося.
— Стражи, — соврала я, не желая рассказывать о спасшем меня от разбойников ночном посыльном, и быстро перевела тему: — На нас напали не грабители, те люди искали Анну…
На некоторое время в кухне повисла оглушительная тишина. Было слышно, как внизу дядюшка Кри подметал пол и двигал стулья, чтобы добраться до дальних уголков торговой залы.
— Я уеду отсюда сегодня ночью, — вдруг раздался ровный, лишенный эмоций голос актерки, и мы с отцом оглянулись. Она стояла посреди гостиной и теребила складки на сером скучном платье, сохранившемся в моем гардеробе со времен учебы в Институте благородных девиц. — Я не могу подвергать вас опасности! — с убежденностью заявила она. — Эти люди уже убили одного человека. Если они узнают, что я прячусь здесь…
Она уже слышала о трупе девушки, выловленном в Висле, что не удивляло. Скандальные сплетни разносились по городу, как простуда, а потому обязательно залетали в аптекарскую лавку, где продавались средства от любых хворей.
— Куда вы сейчас уедете? — задал справедливый вопрос отец. — Вам есть где спрятаться?
Анна сжала кулаки и решительно заявила:
— Не пропаду.
— Давайте сначала найдем вам убежище, — предложил папа, видимо, отчаянно пытаясь придумать толковый план, как всем нам выбраться из рисковой ситуации с минимальными потерями. — Раз эти люди напали на Катарину рядом с конторой, то они пока не знают, где она живет. Они за тобой следили по дороге в лавку?
— Я не заметила слежки…
Вдруг снизу истошно заорал дядюшка:
— К нам кто-то пришел!
Анна побледнела как полотно. Она не догадывалась, что прозвище Кри бывший зэк получил от слова «крикун». Просидев несколько лет в застенке, он стал тугим на одно ухо, а потому орал одинаково страшным голосом и из-за прихода почтальона, и из-за нечаянного пожара в чулане с сушеными травами.
— Спрячьтесь в спальне, — посоветовал отец испуганной ниме.
Та бросилась в комнату, а мы буквально скатились на первый этаж. Каково было мое удивление, когда на пороге обнаружился живой и невредимый Ян, мявшийся под мрачным взглядом низкорослого, коренастого Кри с метелкой в руках.
— С тобой все в порядке! — радостно воскликнула я и, подскочив к стыдливо топтавшемуся помощнику, крепко обхватила его руками. — Куда ты делся из переулка?
— Я? — Он смущенно отодвинулся и пробормотал, несуразно указав пальцем себе за плечо: — Я… как бы… Ты знаешь, здесь так странно пахнет.
— Ты пришел в аптекарский двор, — многозначительно буркнул отец.
— Ты молодец, что вызвал постовых! — объявила я. — Они меня спасли!
Я хлопнула его по плечу и развернулась к отцу. Вместе с Кри они разглядывали моего помощника со столь скептическим видом, что становилось без слов ясно — симпатичный парень пришелся им не по вкусу.
— Папа, познакомься, это Ян!
— Здрасьте, — пробормотал тот, отвесив старшим уважительный поклон.
— Ты же говорила, что его сильно избили, — фыркнул родитель.
Гладкое лицо помощника с идеально ровной кожей действительно было чистым, без фингалов или кровоподтеков, хотя мне прекрасно помнилось, как один из нападавших отбросил бедолагу мощным ударом в челюсть.
— Ну, меня побили, — пробормотал Ян в свое оправдание и показал пальцем сначала на один бок, потом на другой: — Вот сюда ударили… и сюда.
Костяшки его руки оказались разбиты. Внимательный взгляд отца остановился на ранках с припекшейся корочкой.
— Живо на второй этаж, — велел он. — Ката тебе обработает руку.
Ян с изумлением глянул на разбитые костяшки, как будто прежде не замечал ранения, и уточнил, словно не верил собственным ушам:
— Обработать это?
— Могу еще ребра помазать снадобьем от синяков, — охотно предложила я, но заметила, как все трое мужчин заметно напряглись. — Да бросьте, он же снимет рубашку, а не штаны…
— Я его натру бодягой, — буркнул отец и, решительно переваливаясь в разношенных домашних туфлях, направился к лестнице на второй этаж. Смерив гостя выразительным взглядом, дядюшка Кри принялся снова мести пол, нарочито стараясь мазнуть метелкой по сапогам позднего гостя.
— П-п-послушайте, — воспротивился Ян, старательно отодвигаясь от хулиганского нападения настырной метлы. — Я сам… сам могу обтереться… подтереться… В смысле, натереться…
— Пойдем! — хлопнув приятеля по плечу, сверкнула я самой доброжелательной улыбкой, на какую оказалась способна. — У моего отца волшебные руки.
— Т-только очень большие… — пробормотал он.
Казалось, Ян искренне жалел, что без предупреждения заявился в дом не слишком гостеприимного травника.
Пока отец накрывал к ужину, я обрабатывала разбитую руку Яна. Заживляющая мазь сильно щипала, но парень даже не поморщился, словно умел не замечать боли. Он с опаской рассматривал более чем скромную обстановку гостиной, задержал взгляд на цветной гравюре, сделанной в день моего выпуска из лицея. Семейная атмосфера нашего жилища явно приводила его в растерянность.
— Вы еще не закончили? — из кухни прикрикнул отец с нарочитым недовольством, и Ян попытался убрать обработанную руку. Видимо, мой родитель вызывал в робком парне волну ужаса.
— Почти, — отозвалась я, сжимая его запястье, чтобы не думал дергаться, принялась за перевязку и пробормотала: — Не бойся. Он добрейшей души человек.
— Здравствуйте, — раздался красивый голос актерки, выбравшейся из комнаты. Ян скользнул безразличным взглядом по высокой стройной фигуре в мешковатом платье, и мне пришла в голову забавная мысль, что на стенную ткань он смотрел с большим интересом, чем на известную театральную нимфу.
— Здравствуйте. — Он приподнялся с дивана и склонил голову, изображая вежливый поклон. — Вы сестра Катарины?
У Жулиты сделалось странное лицо, а я с трудом проглотила издевательский смешок. Видимо, в жизни актерки впервые попадался симпатичный мужчина, не догадывавшийся, что она является восходящей театральной звездой. Впрочем, я тоже впервые встречала парня, не узнавшего признанную красавицу города, чьи портреты частенько мелькали на вывесках и плакатах известных торговых домов Гнездича.
— Анна, садитесь за стол, — позвал отец, прерывая возникшую конфузную паузу.
— Так
— Ты ее все-таки узнал?
— Нет. Я ее впервые вижу, — признался помощник.
— Поздравляю. — Я ободряюще похлопала недотепу по плечу и поднялась. — Позову дядюшку.
— Тебе, парень, особое приглашение надо? — услышала я недовольный голос отца, зазывавшего Яна к семейной трапезе. Подозреваю, что после подобного приглашения к столу у скромного гостя на неделю пропадет аппетит.
— Я? — действительно испугался тот.
— Хочешь умереть с голоду, пока мы ужинаем? — ругнулся родитель.
Кри уже и след простыл. Наверняка он слинял в питейную на пересечении Кривого переулка и центрального проспекта, пронзающего город от края до края. Мысленно я поблагодарила всех Святых Угодников, что дядюшка предпочел провести вечер с приятелями, ведь присутствие бывшего арестанта сделало бы неловкость, царившую за кухонным столом, совершенно невыносимой.
— Сколько тебе лет? — принялся допрашивать папаня Яна, словно тот пришел на смотрины к будущему тестю. Удивительно, но они оба будто забыли, что отец мучил моего сослуживца, а не кавалера, потому как тот мгновенно раскололся:
— Двадцать четыре.
Он определенно выглядел старше.
— Женат?
Ян замотал головой.
— Помолвлен?
— Ни в коем случае.
— Родители?
— Нет.
При этих словах я замерла с не донесенной до рта вилкой и с сочувствием в голосе спросила:
— Ты живешь один?
Ян согласно кивнул:
— С семнадцати лет. Но знаете, суним Войнич… — Он робко глянул на моего папаню. — Мой дом находится в районе Южных ворот. Ехать на другой конец Гнездича, а уже ночь на дворе…
Отец вскинул кустистые брови, намекая, что не понимает, к чему ведет нежданный гость.
— У меня нет денег на наемный экипаж, а омнибусы уже не ходят. Да и ребра, знаете, побаливают…
Отчего-то в голове всплыла детская присказка про бедных родственников: «Добрые люди, дайте, пожалуйста, водички попить, а то так сильно есть хочется, что переночевать негде».
— Ты хочешь заночевать у нас? — предположила я.
— Могу спать на первом этаже, в аптекарской лавке.
— Поближе к хмельным настойкам? — заметил отец.
— Я ж не знаю, где они стоят, — испугался Ян.
У меня вырвался смешок, мгновенно растворившийся в гробовой тишине. Юмором отец обладал специфическим, не каждому понятным. Он хмуро покосился на притихшего парня, потом глянул на Анну. Девица согласно кивнула. Видимо, мое мнение в расчет не бралось.
Справедливо говоря, они были правы, в нашем доме именно я являлась человеком-катастрофой, притаскивающей домой раненых собак, спасенных актерок и избитых помощников. У меня физически не повернулся бы язык чтобы отказать несчастным в помощи.
— Ложись в гостиной, — смилостивился отец.
— Вы очень щедрый…
— Не благодари, — перебила я, с иронией покосившись на родителя, явно наступившего себе на горло, чтобы пустить под кров неженатого молодого мужчину. — Завтра утром ты сильно пожалеешь, что решился переночевать на нашем диване.
Этой ночью мне снилась утопленница. Опутанная сетью, она лежала в мокром белом платье, и на бледном запястье сверкал драгоценный браслет. Неожиданно убитая открыла глаза с крошечным сжатым зрачком и зашевелила разбитыми губами:
— Если бы ты не выпрыгнула из шкафа, то я была бы жива! Ты виновата в моей смерти!
В ужасе я села на кровати. Меня трясло то ли от пережитого во сне ужаса, то ли от холода, царившего в крошечной комнатушке. Стащив с топчана подушку, полусонная, я пошлепала в гостиную. На продавленном коротком диване рядом с камином мне никогда не снились кошмары.
Показалось, что на излюбленном месте кто-то лежал.
— Подвинься, — не открывая глаз, буркнула я и, не дожидаясь разрешения, забралась в узкую щелочку между спящим человеком и мягкой спинкой. Сосед моментально свалился с узкого дивана, словно издалека до меня донесся грохот упавшего тела.
— Нима, ты что делаешь? — возмутился обиженный голос.
— Засыпаю, — пробормотала я, едва шевеля языком.
— Но это мое место!
— Ложись рядом, теплее будет…
Меня уже окутывало новым добрым сном, а прилипала по-прежнему ворчал мне над ухом:
— У тебя отсутствует инстинкт самосохранения? Вообще не боишься?
— Ты лунатик, что ли?
— Это я-то лунатик?! — возмутился конкурент.
— Да спи уже… — окончательно вырубаясь, промямлила я.
А на следующее утро, когда в окна гостиной лил прозрачный свет, меня разбудил истошный вопль дядюшки Кри:
— Бо!! Они дрыхнут вдвоем в гостиной!
От неожиданности я резко села на диване, а сладко прижимавшийся к моей спине Ян с грохотом плюхнулся на пол и мгновенно проснулся. Мы так всполошились, будто действительно занимались чем-то предосудительным, хотя я даже не могла вспомнить, когда умудрилась перебраться из каморки для гостей в гостиную. Мы с Яном, одинаково смятенные, смотрели глаза в глаза. Он сидя на полу, я — на диване, обнимая притащенную во сне подушку.
Лунатизм меня мучил с детства, потому на всех окнах и дверях в нашем доме были прибиты щеколды. Иногда во сне мне удавалось спуститься в аптекарскую лавку, но там меня будил колокольчик. Один раз я до седых волос перепутала отцовского приятеля, оставшегося на постой и ночью залезшего в кухонный шкаф за крепкой хмельной настойкой. Он потом еще три недели заикался и поклялся перед Святыми Угодниками, что бросит выпивать. Однако в столь глупую ситуацию я попадала впервые.
Вряд ли Ян поверил бы, что, говоря об утренних сожалениях, я намекала на боль в пояснице из-за продавленных диванных подушек, а не на совместное пробуждение под очумелый крик бывшего арестанта.
Погода стояла паршивая. Облака над Гнездичем плотной завесой скрыли небосвод, дымкой окутали длинные шпили городских башен. Дождь насквозь промочил город, просочился в щели домов, насытил подземные источники. В воздухе, тяжелом и холодном, летала влажная пудра.
Ветер трепал желтоватую газетную простыню «Уличных хроник», и в отличие от «Вестей Гнездича», висевших по соседству и красовавшихся гравюрами самой знаменитой утопленницы города, центральная колонка рассказывала о театральной премьере.
— Точно пошлет куда-нибудь… в оранжерею, — вздохнула я.
— Почему никто туда не хочет ехать? — удивился Ян.
— Потому что колонка про тюльпаны — это дно. Ниже пасть просто невозможно.
— На мой взгляд, лучше в оранжерею к цветам, чем в анатомический театр к утопленнице, от которой мучают кошмары и тянет прятаться в объятиях совершенно незнакомого парня, — вымолвил Ян у меня над макушкой.
Задохнувшись от возмущения, я обернулась к помощнику. Он стоял в расслабленной позе, сунув руки в карманы, и без особого интереса рассматривал гравюры убитой девушки.
— Я же сказала, что не хотела тебя конфузить, просто… — Я махнула рукой. — Просто не могу контролировать себя во сне.
— Я слышал. — Ян даже не потрудился опустить ко мне головы.
У меня вдруг возникло ощущение, что в нем одновременно уживались два совершенно непохожих друг на друга человека: трусоватый недотепа, купивший место в газетном листе, и холодный циник, не знающий, кто такая актерка Жулита.
— Почему вы так на меня смотрите? — наткнулся он на сердитый взгляд.
— Да так.
— Почему мне кажется, что вы надо мной смеетесь? — возмутился Ян мне в спину, когда я заторопилась пересечь улицу перед приближавшимся экипажем.
Из-за стылой сырости шеф потерял голос. С компрессом вокруг шеи, зеленый лицом, он сидел за заваленным бумагами столом и взирал на конторских служащих с отчаянным раздражением.
— Доброе утро, шеф! — громко поздоровалась я, и в конторе, без преувеличений, стало очень тихо. Редактор позеленел еще сильнее, попытался что-то прохрипеть.
— На нас вчера напали, — тут же заявила я, — разбили оттиски и гравират, поэтому утопленницы нет, но есть живая и здоровая Жулита, готовая дать нам интервью.
Шеф сморщился, как печеное яблоко, и на какой-то момент почудилось, что он собирается заплакать.
— Она правда… — Ян примолк, напоровшись на злобный взгляд редактора, и вытянулся в струнку, как новобранец на стражьей площади: — Простите, шеф.
Тот что-то прошипел и с мученическим видом схватился за больное горло.
— Я немножко не разобрала…
— В оранжерею!! — страшно захрипел он и, закашлявшись, схватился за графин с водой. Становилось ясно, что нам с помощником было безопаснее уехать к пальмам и розам, иначе нас обоих выставят из «Уличных хроник», несмотря на все бывшие заслуги и нового клиента с объявлениями.
Запив кашель, шеф сунул мне в руки карточку с приглашением на открытие нового зала.
— А гравират дадите? — тут же уточнила я, намекая, что конторскому имуществу действительно пришел окончательный и бесповоротный конец.
— И пластины, — добавил Ян.
Королевские оранжереи находились за городской стеной, и нам предстояло целый час трястись в междугороднем омнибусе по разбитой дороге, из-за дождя наверняка превратившейся в непролазную кашу.
— И конторскую двуколку,[9] — потребовала я и, получив в ответ характерное возмущенное мычание, отступила: — Тогда медяки на билеты в омнибус.
Не имея возможности заорать в голос, шеф выпучил глаза и приподнялся из-за стола. Удивительно, как у него не случилось нервического припадка.
Он что-то промычал, рухнул обратно на стул и чиркнул вензель на бумажке, подтверждавший, что мы имеем право забрать у прижимистого ключника последний конторский гравират и целый пенал чистеньких пластин.
Трясясь в битком набитой карете, я чувствовала себя на редкость избалованной городской фифой, привыкшей к наемным экипажам. По плохой погоде окна завесили непроницаемыми кожаными шторками. Под крышей, точно маятник качался магический светильник отчего казалось, будто нас закрыли в тесном корабельном трюме. Только духота пахла не рыбной влажностью, а взопревшими телами.
В конце концов я сомлела, и когда сидевший билетер выкрикнул в отодвинутую заслонку на окне, что омнибус добрался до оранжерей, то обнаружила, что с открытым ртом сплю на плече Яна.
— Извини, — смущенно пробормотала я, вытерев ладонью рот.
— Ничего, — бледненько отозвался он. — На меня впервые пускали слюни.
— Я не пускала слюни!
— И еще прихрюкивала, — улыбнулась старушка, божий одуванчик, с соседнего сиденья, доведя меня до высшей формы конфуза.
Оранжереи представляли собой стеклянные постройки, соединенные переходами. В царстве вечного лета сладко пахло зеленью. В фонтанчиках, спрятанных между растениями, журчала и переливалась блестками подкрашенная особой магией вода.
Перед входом в новый зал со сферическим куполом набилась толпа газетчиков. Проход был перекрыт красной ленточкой, и среди прочих важных господ, приглашенных на открытие, дожидался начала церемонии Чеслав Конопка с семьей, красиво одетой женой и двумя мальчишками в коротеньких штанишках. Поодаль от него, заложив руки за спину, точно изваяние, изучал пространство зала главарь шайки, напавшей на нас накануне вечером в подворотне рядом с конторой.
— Ян… — подергала я за рукав помощника, расчехлившего новенький гравират с ярко-синей гармошкой мехов и полированной крышкой, и кивнула в сторону вчерашнего Злого Арлекина: — Смотри. Вчера на нас напала охрана Чеслава Конопки.
Быстрым взглядом я выхватила из толпы фигуры вчерашних разбойников и, понимая, что сама себя привела в логово зверя, пробормотала:
— Нам надо уезжать. Шефу скажем, что карета застряла на полпути и мы не добрались…
И вдруг кто-то с силой сжал мой локоть. Проклятье, нас заметили! От испуга во рту пересохло и вспотели ладони.
Ледяной голос процедил в ухо:
— Без лишнего шума иди со мной, иначе мы сломаем твоему помощнику пару ребер.
Я быстро глянула на Яна. Он низко опустил голову, словно ужасно трусил смотреть на свирепого противника… или прятал лицо?
Нас привели в подсобное помещение с земляным полом и с длинными рабочими столами, занятыми деревянными ящиками с рассадой. На грубо сколоченных полках теснились глиняные горшки с цветами, стояла нагруженная с горкой тележка с известью, похожей на ржаную муку. Жестяные ведра с мочевиной прятались у стены, хотя удобрение накрывали крышками, в воздухе витал характерный для отхожего места ядреный запах.
Головорезы встали на входе, на тот случай, если мы попытаемся сбежать. Через некоторое время до нас донеслись звуки приглушенных разговоров, а потом Злой Арлекин со шрамом в пол-лица открыл дверь и с подобострастным видом пропустил в подсобное помещение королевского посла собственной персоной.
— Это она? — уточнил вельможа, смерив меня острым взглядом.
— Да, суним королевский посол, — раболепно поклонился шеф охраны.
— Где я тебя уже мог видеть? — тихо спросил он.
Пауза затягивалась. Чеслав изогнул брови, и стало ясно, что он действительно ждет ответа. Меня трясло от страха.
— Отвечай! — прикрикнули на меня, и Ян испуганно вздрогнул.
Собрав в кулак волю, я нацепила на лицо нахальную улыбку и представилась:
— Катарина Войнич, газетный лист «Уличные хроники»…
В ледяных глазах королевского посла мелькнуло узнавание, и у меня пропал дар речи. Он медленно приблизился, отчего я невольно попятилась. Мы смотрели глаза в глаза, когда он резко протянул руку и больно сжал подбородок ледяными влажными пальцами.
— Значит, я прав? Две прошмандовки договорились меня потопить? Одна соблазняла, другая делала оттиски. — Чеслав Конопка явно считал себя самым умным. — Где эта дрянь?
Невольно я вцепилась в его запястье, стараясь ослабить железную хватку.
— Почему ты молчишь? — склонившись, прошипел он мне в лицо, обдав несвежим дыханием.
— Руки… — Я задыхалась от страха. — Уберите.
Губы противника растянулись в изумленной улыбке, а потом он громко расхохотался. Охранники, как последние олухи, поддержали хозяина, зайдясь фальшивым невеселым смехом, мгновенно стихшим, как только Чеслав посерьезнел.
— Что ты сказала? — Его взгляд пронзал насквозь.
В следующий момент он размахнулся для оплеухи. Хватаясь за его запястье, я вжала голову в плечи, но раздался громкий хруст, и волшебным образом полка на стене развалилась на части. Сверху посыпались цветочные горшки.
Прежде чем к ошеломленному послу подскочили прислужники, я с силой толкнула его в мягкий живот. Он пошатнулся, не удержал равновесия и упал на руки к главе шайки. Едва он отступил, как на земляной пол сверху хлюпнулся горшок с растением. Глиняные бока лопнули, и посыпалась земля.
Вдруг Ян навалился на меня всем весом и сбил с ног. Мне чудом удалось не тюкнуться лбом об острый угол столешницы, засыпанной перегноем и глиняными черепками. Стоило нам оказаться под ногами посольской охраны, как через секунду в воздух взлетело удушающее облако известковой пыли, словно кто-то невидимый схватил лопату и подбросил порошок к потолку.
Комната погрузилась в белесый туман. Пыль залетала в нос и в рот, перекрывала дыхание. Я раскашлялась и помахала рукой перед глазами, пытаясь разогнать витавшую дымку.
— Выводите сунима посла! — сквозь лающий кашель прорычал шеф стражи.
Рядом со мной, стоя на четвереньках, задыхался от пыли Ян.
— Ты в порядке? — дыша в рукав куртки, спросила я.
— Спасите меня! — просипел он. — Спасите!
— Не бойся и не теряй сознания! — приказала я, с натугой подхватывая тяжелого приятеля. — Я тебя выведу отсюда.
В это время двери распахнулись, и на пороге застыли с искривленными от ужаса гримасами работники оранжереи, видимо, привлеченные шумом. Народ зашелся недовольными криками, нас схватили под локотки…
До позднего вечера мы приходили в себя в клетке местного стражьего предела.
В омнибусе я задремала, укачанная на колдобистой дороге. В мутном душном сне мне снова привиделась заплаканная, вызывающая жалость Анна. За ее плечом стояла утопленница с волосами, опутанными колючими речными водорослями, и разбитым камнем лицом. Их губы синхронно зашевелились:
— Катарина, просыпайся…
Я вздрогнула и очнулась, не сразу понимая, где нахожусь. Меня за плечо трепал Ян:
— Надо выходить!
— Мы уже приехали? — не поняла я и, плохо соображая со сна, глянула в наглухо закрытое кожаной занавеской окно. Омнибус действительно стоял на месте, но пассажиры счастливо дремали, словно мы не достигли конечной станции.
— Да, приехали, — уверил меня Ян.
Не успела я опомниться, как он не слишком любезно вытолкал меня наружу, в промозглый холод. Хлопая глазами и дрожа после душного омнибусного салона, я обнаружила, что стою на совершенно незнакомой узкой улочке, никак не похожей на широкую вокзальную площадь с часовой башней.
Только я хотела возмутиться, как он схватил меня за руку:
— Сюда…
Мы оказались в узком проулке, отвратительно пахнущем нечистотами.
— Быстрее, — подогнал он, заставляя меня повернуть за угол.
Улочки были узкие и плохо освещенные. И тут до меня дошло:
— За нами следят?! — Несмотря на ночной холод, стало ужасно жарко. — С какого момента?
— Они ждали нас у стражьего предела, а потом ехали за омнибусом.
— И ты мне ничего не сказал?! — возмутилась я.
— Тихо! — скомандовал Ян и ловко толкнул меня в нишу в стене дома. Места было катастрофически мало, мы тесно прижались друг к другу.
— Ты молодец, — пробормотала я. — Я их даже не заметила…
— Тш-ш-ш. — Он прижал палец к губам, предлагая мне прикусить язык.
Мимо проскочили какие-то люди, и я даже перестала дышать, побоявшись, что выдам нас. Мы напряженно вслушивались в звук удалявшихся шагов и ждали, когда преследователи запутаются в хитросплетении сумрачных каменных проулков, а когда опасность миновала, выбрались наружу.
— Похоже, домой я сегодня не попаду, — буркнула я и, стараясь унять дрожь после очередной погони, потерла плечи.
— Пойдем, — тут же предложил Ян.
— Куда?
— Есть одно безопасное место.
Мне никогда не доводилось бывать в этом районе Гнездича, и оставалось только следовать за помощником, похоже, чувствовавшим себя на местных улицах как рыба в воде.
— Ты хорошо знаешь район, — заметила я.
— Ну… Я неплохо ориентируюсь на местности, — уклончиво ответил он с нервической улыбкой и вдруг заявил, указав на замшелый особнячок с заколоченными окнами: — Нам сюда.
— Ты уверен? — заупрямилась я, не желая нырять в пахнущую старьем темноту узкой деревянной лестницы.
— Не бойся, этот дом только кажется необитаемым, — уверил меня Ян.
— Если там обитают одни крысы, то, скажу откровенно, я ненавижу грызунов. Я не выношу даже кроликов… Кстати, почему ты мне опять тыкаешь? Нельзя тыкать старшему сослуживцу…
— Заходите, нима Войнич. — Он ловко втолкнул меня в кромешный мрак.
Пока я точно слепая вытягивала руки, пытаясь нащупать перила, загорелась неяркая магическая лампа, и на высокие деревянные ступеньки легли наши вытянутые тени. Мы поднялись до самого чердака и остановились перед облезлой дверью. Ян постучал хитроумным способом, видимо, отбив какой-то особый сигнал.
— Мы пришли в закрытую питейную? — полюбопытствовала я, не понимая, к чему придумывать сложности.
Ян промолчал, а когда дверь открылась, то перед нами появился субтильный косоглазый паренек. Правый глаз смотрел ровно на нас, а левый — на дверной косяк.
— Нам надо спрятаться, — заявил Ян.
Удивительно, но хозяин, не задавая вопросов, подвинулся в дверях.
— Здрасьте.
Под изучающим взглядом я попыталась бочком протиснуться мимо парня, но он остановил меня аккурат посередке, когда мы оказались нос к носу:
— Онри.
— Кто?
— Я.
— Катарина… Нима.
Мы неловко пожали друг другу руки, словно бы не могли придумать места поудобнее, чем знакомиться в тесном пространстве дверной коробки.
— В тебе правда она есть, — заявил Онри.
— Она? — не поняла я.
— Особенность.
У меня вытянулось лицо. Обижаться на чудака с глазами, смотревшими в разные стороны, было глупо, но я почему-то все равно почувствовала себя задетой.
— Кто такое сказал?
Вместо ответа хозяин убежища выразительно повернул голову к Яну, ворошившему в очаге раскаленные угли. Мой пустой желудок не нашел момента удачнее, чем требовательно забулькать.
— Извини, — пробормотала я и протиснулась на чердак, представлявший хорошо протопленную большую комнату без перегородок.
Внутри царил удивительный бардак. Онри схватил брошенные на вытертый, промятый диван кальсоны. Принялся стирать полотенцем со столешницы, скидывая хлебные крошки не в ладонь, а прямо на пол.
На грубо сколоченном столе булькал сложный самодельный прибор из многочисленных стеклянных трубочек, колбочек и масляной горелки. Внутри хитроумного устройства клубился белесый дымок, а после перегонки по тонкой трубочке в мензурку выкатывались капли розоватой выжимки.
— Он алхимик? — тихонечко спросила я у Яна.
— Маг.
С большим уважением я покосилась на тщедушного хозяина и про себя даже присвистнула. Наша жизнь полностью подчинялась магическим законам. Мы без зазрения совести пользовались всевозможными благами магии: освещали дома, с помощью искусственно выращенных кристаллов заставляли действовать сложные устройства, но исключительно редко встречались с теми, кто позволял нам пользоваться плодами своих трудов. Маги жили узкими общинами по собственным законам, учились в закрытых школах, делились на касты — совершенно обособленное общество, как закрытая секта.
Некоторые утверждали, будто научиться магии имел возможность любой человек. Мол, природа заложила талант во всех, даже в абсолютных бездарностей, но отчего-то по улицам не ходили толпами безработные волшебники. Видимо, процесс становления являлся столь сложным, что до ритуала посвящения дотягивали (или даже доживали) не многие из энтузиастов, подавшихся в обучение.
— Он хорош, — прошептал Ян и добавил: — Очень.
— Как вы двое познакомились? — полюбопытствовала я.
— Это долгая история.
Мой помощник без зазрения совести уклонился от ответа, но Онри, видимо, скрытностью не страдал, а потому охотно поделился:
— Лу… — Он запнулся, словно забыл, что хотел сказать. — Ян спас мне жизнь. Вытащил из воды, когда я тонул.
На мой вопросительный взгляд герой, спасающий магов-утопленников, буркнул:
— Я неплохо плаваю.
Потом они что-то тихо обсуждали, словно позабыв обо мне. Сколько бы я ни прислушивалась, разобрать разговора не выходило. Походило на то, что Онри использовал специальный кристалл, словно выключал «лишним ушам» слух.
Измотанная за долгий день, мечтавшая о сытном ужине, я подумывала прямо в обуви задремать на диване, но тут от самогонного аппарата повалил густой дым, будто из жернова вулкана.
— Онри, — позвала я, мигом усаживаясь на продавленных подушках. — Так и должно быть?
Маг оглянулся.
— Разрази меня косоглазость! — воскликнул он, и я поймала себя на растерянной мысли, что его, видимо, уже разразило, притом не по разу.
Бросившись к пробиркам, маг перекрыл крошечный вентиль. Бурление немедленно стихло. Подняв мензурку, наполовину заполненную ядрено-розовой жидкостью, он довольно поцокал языком.
— Что это? — полюбопытствовала я.
— Как раз то, что тебе нужно. Превосходное средство от усталости. — Он сделал глоток прямо из мензурки. — Хочешь попробовать?
Я с подозрением покосилась на Яна, надеясь получить тайный знак, стоило ли доверять снадобьям его товарища, но он с задумчивым видом читал какое-то письмо и, кажется, не замечал, что происходило вокруг.
— Не пожалеешь, — видя мою нерешительность, уверил меня Онри.
— Бес с тобой! — махнула я рукой, и маг с готовностью наполнил розовой жидкостью тонкую длинную пробирку, прикрепленную к штативу.
Импровизированная рюмочка переместилась в мои руки. От крошечного опасливого глоточка во рту появился вкус самого тривиального имбирного эля.
— Почему он розового цвета? — удивилась я.
— Потому что молоденьким нимам нравится розовый, а мне — нравятся молоденькие нимы, — просто ответил маг, видимо, планировавший соблазнять глупышек с помощью хмельного зелья.
Не долго думая, я опрокинула в себя хмельное снадобье.
— Осторожно, он крепковат… — начал было Онри, когда я опрокинула в себя эль.
— Я умею пить, — уверила я, обтерев рот ладонью.
И вдруг фигура мага раздвоилась перед глазами, точно от эля у меня разъехались в разные стороны глаза, как у его создателя.
— Катарина, ты зачем выпила эту гадость? — всполошился наконец Ян.
— Ффсе ороссо, — уверила я, осознав, что вместо человеческой речи изо рта вылетают замысловатые рулады. Неожиданно меня качнуло, пол закачался под ногами, стены поплыли, и мне пришлось признаться: — Надэ ж… Я пяная.
Я свалилась на продавленный диван и провалилась в глубокий, похожий на беспамятство сон.
Меня разбудил беспрерывный ритмичный стук, словно кто-то рядышком вбивал в стену гвозди. Похмельная голова не просто болела, а нещадно трещала, и во рту стояла такая сухость, что драло горло. В комнате царил настоящий ледник, даже нос замерз.
Застонав, я перевернулась на кровати, расставила руки и вдруг поймала себя на мысли, что вряд ли имела место для столь шикарного маневра на продавленном диване Янова приятеля.
Резко открыв глаза, я сморщилась от жалящего солнечного света. Оказалось, что я, полностью одетая и обутая в сапоги, лежала в собственной постели на изгвазданном грязной обувью бежевом покрывале и не имела в недужной голове ни одной трезвой мысли, каким образом перенеслась из заколоченного особняка в свою спальню.
Магический эль перемещал людей в пространстве? Одно становилось ясным наверняка, что он начисто стирал воспоминания.
На прикроватном столике в глиняном стаканчике остывал отвар от похмелья, видимо, заботливо оставленный отцом. С благодарностью отхлебнув чуть горьковатое на вкус, но поистине спасительное средство, я дотронулась до пульсирующего красным сигналом магического вестника. Устройство издало невнятный сип, надрывно раскашлялось, а следом раздался надсадный вопль шефа:
— Войнич, ты разжалована!
Я вздрогнула от боли, стрельнувшей в голове.
Из конторы редактор выгонял меня по семь раз на дню, а потому грозным посланием душевного трепета не вызывал. Но складывалось ощущение, что в злобный клич он вложил весь мало-мальски возвращенный голос и теперь онемел как минимум на неделю.
Похоже, ему пришла депеша о том, что вчера мы с Яном учинили погром в оранжерее и оплатили взыскание в стражьем пределе за счет конторы «Уличных хроник». Теперь конторе точно никогда не придет приглашение на открытие новых сортов каких-нибудь тюльпанов.
— Зря вы, шеф, себя не бережете. — Я прихлебнула антипохмелина. — Не стоило вам, шеф, так надрываться.
Приведя себя в порядок, я вышла в кухню, где отец суетился возле очага с пыхтящей кастрюлей каши, а дядюшка Кри, заняв место во главе стола, пересчитывал аптекарские чеки и неуверенным почерком записывал выручку в толстую бухгалтерскую книгу. Бывший арестант в отличие от моего бесхитростного родителя действительно неплохо разбирался в цифрах и виртуозно проводил в уме сложные расчеты. Если Кри садился за стол для игры в «двадцать одно», то раздевал противников до кальсон. Он проигрывал только в шашки — никак не мог понять логику занятной игры.
Родитель окинул меня хмурым взглядом и поинтересовался только из вежливости:
— Как ты себя чувствуешь?
— Сносно, — соврала я. — А где Ян?
Мужчины быстро переглянулись, заставив меня насторожиться.
— Разве не он меня привез? — вопрос был риторическим.
— Сказать точнее — принес, — безжалостно поправил папа, давая понять, что девица, окончившая два с половиной курса в Институте благородных девиц, просто не имела права вползать в дверь на коленках, а еще лучше въезжать на чужих руках.
Становилось ясно, что вчера бедняга Ян напоролся на допрос с пристрастием от моего благородного отца и его не особенно благородного, но исключительно убедительного приятеля, а потому сбежал с такой проворностью, что мелькали пятки.
— Почему ты не оставил его на ночь? — накинулась я на самопровозглашенных дознавателей. — Он же трусишка! Как он поехал через весь город на съемном экипаже?
Неожиданно в голове всплыл странный разговор, происходивший то ли во сне, то ли наяву.
Не зря умные люди утверждали: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Интересно, сколько признаний бедняга услышал вчерашним вечером, что даже не пожелал встретиться со мной утречком?
Отвлекая меня от мыслей об обиженном помощнике, отец поставил на стол плошку приправленной перцем каши с подозрительными плодами, похожими на сушеные, а потом разваренные в кипятке яблочки, за кислоту прозванными в народе «дикушкой». Пробовать «завтрак от похмелья», сказать прямо, совершенно не тянуло.
— А почему я не видела Анну? — утопив ложку в клейкую массу в тарелке, вдруг вспомнила я. — Она спала в гостевой комнате?
— Она вчера уехала, как раз ты приехала домой, — пояснил отец.
— На спине того хлюпика, — не отвлекаясь от расчетов, добавил дядюшка Кри. — Удивительно, как он не скопытился, пока тебя в нашу горку-то допер?
— Совсем уехала? — не обращая внимания на ворчание отцовского подсобника, переспросила я. — Она не оставила записки?
— Сказала, что больше не смеет подвергать нас опасности, и пыталась всучить золотые — еле разубедил оставить монеты себе.
— Вот как…
Признаться, я не могла понять, испытывала ли от отъезда Жулиты облегчение или разочарование, ведь мне так и не хватило духу рассказать правду о ее фальшивом самоубийстве в газетном листе.
Когда я вернулась в спальню за сумкой, сильно полегчавшей без гравирата, то обнаружила, что магический вестник на прикроватном столике беспрерывно горел красным светом, точно переполненный сообщениями. После прикосновения к нему в комнате, к моему изумлению, зазвучал незнакомый мужской голос:
— Газетный лист «Вести Гнездича». Нима Войнич, мы выпустили листовки «молния» с вашей колонкой…
Какой еще колонкой?! У меня нехорошо свело желудок, и бросило в жар. Чтобы не упасть на пол от послания коллеги, я даже присела на краешек кровати.
— Мы хотим выяснить, почему Жулита прячется, если все еще жива…
Схватив в руки вестник, я стала прослушивать обрывки всех поступивших за утро сообщений. Выходило, что вопль шефа лишь венчал бесконечную гору чужих посланий, имевших приблизительно общую тему: колонка, о которой мне было ничего не известно.
Тут в голове, словно в насмешку, мелькнуло воспоминание из прошлого вечера.
Судя по всему мне удалось претворить безумный план в жизнь, и теперь Гнездич бурлил от новости, что знаменитая утопленница, чьи цветные гравюры накануне заполнили все газетные листы, вовсе не являлась известной на пол-Алмерии актеркой.
Подо мной точно распрямилась пружина. Схватив сумку, я бросилась к двери, ударилась мизинцем на правой ноге о косяк. Взвыв, натянула сапоги прямо на голые ноги, а куртку натянула уже на бегу к омнибусной станции. И только трясясь в омнибусе, осознала размер случившейся катастрофы.
В общественном транспорте люди читали редко, разве что институтки, тихонечко почитывающие запрещенные в стенах учебных заведений эротические романы, да студенты, зубрящие невыученные параграфы. Но сегодня, несмотря на закрытые кожаными занавесками окна и неровный свет от маячившей лампы, люди с интересом изучали утреннюю «молнию», написанную мною лично в состоянии глубокого алкогольного опьянения.
Не удержавшись, я заглянула в листовку соседа слева. Разгромная колонка начиналась с нахальной фразы: «Так утопил королевский приближенный Жулиту или же она жива?» Я глухо застонала и спрятала лицо в ладонях. Хорошо, хватило ума не указывать имя Чеслава Конопки!
Выбравшись из омнибуса, я помедлила у новостного щита с газетным листом «Рыбалка на Висле». В самом центре желтоватой простыни красовалась колонка с выжимками из моей утренней «молнии».
— Держите, нима! — Пробегавший мимо крикливый мальчишка-посыльный сунул мне в руки знакомую листовку и закричал: — Горячая новость! Королевский посол хотел убить Жулиту, но утопил неизвестную девицу!
Было страшно представить, что творилось в нашей маленькой конторке, обычно походившей на тихое болото и не переживавшей потрясений страшнее, чем аресты кого-нибудь из полевых газетчиков. Прежде чем идти с повинной, мне отчаянно хотелось заглянуть в молельню и поставить ароматическую палочку Святому Угоднику Аврилу, приносящему удачу, однако в округе не было ни одного святого места, только грешные питейные.
Добравшись до конторы, я осторожно приоткрыла дверь и тихонечко заглянула внутрь. В рабочей зале царили хаос и гвалт. Взмыленные сослуживцы строчили ответы на многочисленные записочки, брошенные в уличный ящик «для новостей и вопросов». И посреди коллективной суматохи, положив голову на руки, за своим столом сладко спал Ян, совершенно глухой к всеобщей истерике.
— Войнич!! — раздался с улицы хриплый возглас шефа, и от неожиданности я вжала голову в плечи. — Явилась, наконец?!
Он спускался по каменным ступенькам, и я отвесила приветственный поклон:
— Доброе утро!
— Какое, к бесам собачьим, доброе?! — Он ткнул мне в лицо какой-то бумаженцией. — Узнаешь?
Я немножко отодвинулась, чтобы узнать содержание, и увидела в верхнем углу судейский герб.
— На «Утренние хроники» подали в суд? — пропищала я и удивилась: — Кто?
— Нет у тебя мозгов, Войнич, — процедил шеф, подвигая меня в дверях, — но хотя бы со зрением все в порядке!
— Да кто подал-то? — жалобно промычала я, семеня за начальником.
Наше появление ознаменовалось гробовой тишиной. Разом оторвавшись от работы, газетчики устремили к нам выжидающие взгляды, видимо, надеясь на кровавую разборку. В конторе меня не любили и считали выскочкой, забиравшей лучшие места на газетной простыне. Впрочем, я действительно была выскочкой.
Неожиданное затишье разбудило Яна. Он резко поднял голову и, завидев меня, вскочил со стула, неприятно царапнувшего ножками по замусоленному полу.
Пока шеф устраивался на своем рабочем месте, мы с Яном пытались жестами договориться о том, стоило ли ему оставаться на месте или подойти ко мне. В результате он не понял приказа спрятаться в подсобке, от греха подальше, и присеменил к начальственному столу. Теперь мы стояли плечо к плечу, точно на ристалище, и ждали, когда нас двоих разжалуют в безработные.
С непроницаемым видом шеф вытащил из горы бумаг знакомую листовку.
— Итак… — Он приложил к глазу монокль и откашлялся. — Читаем… Двадцатого дня сего месяца королевский посланник пытался избавиться от нимы Жулиты!
Мне был послан многозначительный взгляд.
— Другими словами, ты обвинила Чеслава Конопку в убийстве!
— Но я не написала имени и звание поменяла…
— Конечно, никто не догадался, что посланник — это наш родименький королевский посол, а он понял и натравил на нас мирового судью! Поэтому…
— Шеф, вы не можете меня разжаловать! — перебивая обвинительную тираду, заявила я. — Вы ведь тоже когда-то пострадали из-за произвола вельможи!
Ни для кого не было секретом, что пять лет назад шефа выставили из столичного газетного листа за дерзкую статью о растрате королевской казны. С тех пор он старался держаться подальше от громких скандалов, довольствуясь светскими сплетнями и рассказами об оранжереях.
— Да как ты?! — выдохнул бедняга и размахнулся чернильницей, дабы запустить ее в мою сторону, но лишь плеснул черной массой себе на сюртук. Взвыв, точно раненое животное, он нехорошо выругался матом, но тут, окончательно и бесповоротно, шефа покинул голос. Онемев, он бешено пучил глаза, силясь разразиться возмущенной тирадой, однако изо рта вырвалось лишь змеиное шипение.
— Я принесу вам водички! — заявила я и дернулась в сторону крошечной кухоньки, где обедали газетчики, ради экономии довольствовавшиеся принесенными из дома в специальных ларчиках перекусами.
Абсолютно не чувствительный к происходящему, Ян стоял высоким столбом, сунув руки в карманы портов, и старался подавить сладкие зевки. Пришлось схватить его за рукав и потащить за собой, точно глупого мула.
Только мы оказались в тесной каморке, пахнущей скисшим молоком, я прошипела:
— Как ты мне позволил такое сотворить?
— Ты была очень убедительна.
— Святые Угодники, я всегда убедительна, когда на пьяную голову задумываю какую-нибудь глупость! Я же газетчица!
— Ты сказала, что в нашем мире ты или охотник или жертва, а ты ненавидишь быть жертвой. — Видимо, у меня сделалось такое лицо, что Ян догадался: — Похоже, именно этот разговор ты помнишь.
Не зная, что ответить, я изобразила возмущение:
— Почему ты опять мне тыкаешь?
— Вы ехали на моей спине совершенно пьяная, нима Войнич, я решил, что мы стали немножечко ближе.
— Не ври, — буркнула я и, позабыв хотя бы для вида налить из графина воды, вышла в общую залу. И мне вовсе не почудилось, что следом донеслось издевательское фырканье.
Если мне казалось, будто хуже уже ничего случиться не могло, разве что меня разжаловали бы до посыльной, то к вечеру мир окончательно повернулся ко мне спиной. В издыхающей от усталости конторе появились дознаватели в сопровождении стражей из городской тюремной башни. С их появлением в общей зале сгустилось зловещее напряжение, даже магические светильники затрещали.
Пройдя в центр комнаты, они оглядели притихших газетчиков, смерили оценивающим взглядом немого, как рыба, шефа и громко объявили:
— Газетчица Катарина Войнич обвиняется в возведении напраслины на королевского посла Чеслава Конопку и согласно решению суда должна быть сопровождена в тюремную башню…
— Я не возводила напраслины! — для чего-то заспорила я, хотя прекрасно понимала, что ругаться с патрулем все равно что высказывать возмущение ручке на запертой двери — абсолютно глупое занятие.
— Вы утверждаете, что актерка Анна Кобыльская, известная под псевдонимом Жулита, — жива и прячется в вашем доме…
Он мог не продолжать. Колонку я написала до того, как узнала об отъезде спасенной самоубийцы.
В голове вдруг стало пусто и звонко. Пока они что-то говорили о судебном заступнике, я поймала себя на совершенно неуместной мысли, что поутру все-таки стоило найти молельную и поставить Святому Угоднику Аврилу курительную палочку, даже десяток палочек, не пожалев медяков. Глядишь, заснула бы в собственной кровати.
В тюремной камере царили ледяная влажность и отвратительное зловоние, пропитавшее даже склизкие, сочащиеся слезами стены. Воняло от набитого отсыревшей соломой тюфяка, прикрывавшего шаткую скамью, от дыры в полу, заменявшей отхожее место, от толстых ржавых прутьев решетки.
Единственным источником света служили масляные лампы, висевшие на стенах напротив каждой камеры. Они рассылали по стенам нестройные тени и не справлялись с густой темнотой.
Мне, окруженной мраком и холодом, чудилось, будто время остановилось. Не удавалось понять, как долго я находилась в застенке, а карманные часы, дорогие, с золотой цепочкой и с циферблатом из перламутра, по тюремным правилам, забрали вместе с сумкой.
Раньше я думала, что в тюрьме очень тихо, но застенок оказался непереносимо беспокойным местом, и этот леденящий кровь шум не походил на вокзальный гвалт, рыночную разноголосицу или уличный гомон. Пространство наполняли бессильные тоскливые звуки, каждую минуту напоминавшие, что в башне гнили заживо, дохли от голода и болезней сотни несчастных. Бухал надрывный кашель чахоточников, злобно бормотали сумасшедшие, звонко капала вода, шуршали крысы. Сосед справа беспрерывно скреб стену, словно собирался проделать дыру между нашими камерами.
А когда раздались шаркающие шаги охранников, то коридор буквально взвыл. Лишенные надежды люди превратились в диких зверей, желавших разорвать на части своих мучителей.
Яркий свет резанул по глазам. Ослепленная, я прикрылась ладонью и увидела, что вместе с пузатым небритым охранником с испуганным видом мялся мой помощник, судорожно прижимавший к груди объемную сумку.
— Ян! — От радости я соскочила со скамьи.
Громыхнул замок, с чудовищным скрипом отворилась решетка. Неожиданный визитер протиснулся бочком в камеру.
— Пять минут, — вытащив из кармана паршивых брюк
Мы с Яном встали очень близко и, наверное, со стороны выглядели парочкой.
— Как ты сюда попал? — зашептала я.
— Дал денег.
— А отец?
— Не пустили. Он собрал тебе кое-какие вещи. Еду отобрали на входе, а одеяло с теплыми носками оставили. — Он сунул мне объемную сумку. — Не бойся, мы скоро тебя отсюда вытащим. Шеф сказал, что подключит все свои связи.
— Можно подумать, у него много связей, — фыркнула я, практически разуверившись, что когда-нибудь увижу белый свет.
Спасти меня могла лишь сбежавшая Жулита, но вряд ли актерка рискнула бы своей жизнью ради газетчицы, неудачно напившейся хмельного магического зелья.
— Здесь ужасно, — пробормотал Ян, с брезгливым видом оглядывая крошечную камеру. — И пахнет плохо.
— Не переживай, мне не впервой сидеть в мусорных ямах, — невесело пошутила я.
— Эй, голубки! Время на исходе! — объявил охранник.
— И еще вот… — торопливо прошептал Ян, и из его рукава, как у фокусника, выскользнул тяжелый металлический предмет с шероховатой поверхностью. Острый носик уткнулся в мою подставленную ладонь.
— Это подпилок?! — выдохнула я.
— Тише! — Ян с тревогой глянул на маячившего за решеткой стража.
— Ты рехнулся? Что мне с ним делать? — Я попыталась вручить инструмент обратно помощнику. — Я же не смогу в открытую пилить решетки!
— Вы чего закопошились? — Заметив оживление в камере, для острастки охранник шарахнул дубинкой по решеткам.
Мы с Яном невольно вздрогнули, но тут же продолжили прерванный спор.
— Оставь, еще пригодится, — отбрыкивался помощник.
Видимо, чтобы пронести запрещенный инструмент в тюрьму, трусишке пришлось собрать не только волю, но и зачатки смелости, а теперь повторить подвиг он был просто не способен.
— Пригодится подкоп делать? — бранилась я.
— Для самообороны! — нашелся Ян.
В этот момент страж громко заявил:
— Голубки, время вышло.
От неожиданности мы с приятелем отшатнулись друг от друга. Мне ничего не оставалось, как спрятать подпилок за спиной и попрощаться с приятелем.
— Ты скоро отсюда выйдешь, — с уверенностью повторил он, и за ним захлопнулась решетка. Шаги отдалялись, яркий свет истаял, и мои глаза постепенно снова привыкали к темноте.
Со злостью я глянула на подпилок. Из-за глупого инструмента я так и не спросила, как отец воспринял новость о моем аресте, не прихватило ли у него сердце?
Натянув на голые ноги носки, я завернулась в знакомый клетчатый плед. Хотела вдохнуть запах перечной мяты, какой пахли абсолютно все вещи в доме, но вместо лекарственной травы ощутила едва уловимый аромат благовония Жулиты. В отличие от людей вещи знали, что она, способная одним своим появлением спасти меня, жива.
Наплевав, что тюфяк придется делить с колонией блох, я прилегла на скамью и почти задремала, но тут на этаже начался невообразимый шум — привезли еду. Через какое-то время рядом с моей камерой остановилась тележка с огромными кастрюлями. Сощурившись от света, я села и проследила, как знакомый охранник навалил в миску клейкой массы и сверху прибавил пару ломтей хлеба грубого помола.
— Кушать подано, сладенькая, — с глумливой улыбкой объявил он и сунул миску между решетками. Плошка плюхнулась на пол, расплескав толику каши, упал один ломоть хлеба. Я не сдвинулась с места. Даже мысль о том, что клейкая сероватая бурда окажется у меня во рту, вызывала тошноту.
— Поди, привыкла к ложке и ножу? — осклабился охранник.
— Вилке, — не поворачивая к нему головы, поправила я ледяным тоном.
Нам обоим было очевидно, что через пару дней голодной диеты у меня настолько сведет живот, что даже тюря для свиней покажется королевским кушаньем, что уж говорить о тюремной каше, а падение куска хлеба на пол перестанет являться достаточной причиной, чтобы отдавать его крысам.
Охранник постоял еще некоторое время перед решетками, потом ушел. Я дождалась, когда он исчезнет из поля зрения, а камеру накроет привычный сумрак, и подобрала миску. Обмакнув хлеб в варево, я попыталась что-нибудь съесть, но даже не смогла разомкнуть челюстей. Затаив дыхание, я все-таки откусила от ломтя и стала методично жевать, сосредоточившись на мысли, что даже отвратительная по вкусу еда, если она не приправлена крысиным ядом, поможет мне не скопытиться до освобождения.
Через некоторое время страж снова появился. Встал напротив решеток, озарил камеру раздражающе ярким светом.
— Говорят, что ты газетчица, — подал он голос, но я снова не повернула головы.
Внутри вспыхнуло нехорошее предчувствие. Прикусив язык, чтобы не наговорить дерзостей, я сжала кулаки и принялась считать до ста, стараясь отогнать нарождавшуюся панику.
Страж шарахнул по решетке сапожищем и ухмыльнулся:
— До встречи, сладенькая.
Я сжала спрятанный между складок пледа подпилок, и когда он вернулся в темноте, открыл решетку и вошел в камеру, была готова нападать первой.
— Соскучилась? — осклабился он и суетливо обтер рукой губы.
Внутри у меня точно скрутилась тугая пружина. Напильник скользил во влажной от страха ладони. В тусклом неровном свете масляной лампы насильник выглядел пугающим великаном, точно чудовище из моего детского кошмара, и, как во сне, одутловатое небритое лицо терялось в глубокой тени. Он стал медленно приближаться, и я невольно подвинулась на лавке.
— Ты красивая и холеная, совсем не похожа на уличных шлюх…
Я сделала глубокий вдох, стараясь удержать себя на месте. В борьбе с противником, превосходящим в росте и весе, можно было рассчитывать лишь на эффект неожиданности.
— Я никогда не пробовал таких… чистеньких.
И в этот момент я соскочила со скамьи и, не глядя, ткнула тяжелым подпилком в лицо насильника. Жаль, до глаза не дотянулась, а лишь распорола острием ему щеку, но из разреза хлынула кровь. Охранник взвыл от боли, и я размахнулась снова, но от хлесткого удара опрокинулась на ледяной пол. Окровавленный напильник отлетел в угол, перед глазами заплясали звездочки, в ушах зашумело. Издалека донесся злобный рык.
— Тварюга!
Только чудом мне удалось откатиться от огромного сапожища, с бешенством всаженного в пол…
Вдруг разъяренный толстяк громко хрюкнул и полетел головой вперед. За ним стоял высокий мужчина в черных одеждах и с лицом, закрытым маской. Глотая слезы, я отползла к решетке и свернулась комочком, прикрывая голову руками. Казалось, что происходящее в камере мне просто снилось в дурном сне.
Тяжело дыша, охранник поднялся, обтер о рукав разбитый нос и дернулся в мою сторону, но нежданный гость мгновенно перекрыл ему дорогу. Секундой позже насильник снова кувыркнулся на пол от мощного удара ногой в живот. Он закашлялся, засипел, но прийти в себя ему не дали. Голос ночного курьера звучал спокойно, даже отстраненно, отчего становилось ясно, что мой спаситель приготовился превратить толстяка в калеку.
— Где. Тебя. Учили. Манерам? — Каждое слово он приправлял мощным ударом ногой. Охранник незаметно откатился к параше. Еще один глухой пинок. Страж странно булькнул, теряя сознание, а его голова окунулась в зловонную дыру.
В этот момент коридор ожил, хотя еще минуту назад люди точно не слышали звуков борьбы. Арестанты взвыли, пространство наполнилось воем.
— Уходи! — прохрипела я, пытаясь сосредоточиться на подернутой дымкой темной фигуре посыльного. — Иначе тебя поймают…
Я не заметила, как он исчез из камеры. Кажется, закрыла глаза всего на секунду, а он уже знакомо растворился в воздухе.
Вонючую нору залил яркий свет магических ламп, пространство наполнили голоса. Прижимаясь спиной к решетке, я сидела на полу и боролась со стремительно подступавшей тьмой. Хотелось уплыть в спасительное беспамятство, но было страшно, что кто-то снова попытается причинить мне вред. Сверху донесся чей-то встревоженный мужской голос:
— Катарина, вы меня слышите? Святые, вы вся в крови!
— Это не моя кровь… — едва шевеля языком, прошептала я.
— Что?
Видимо, не придумав способа получше, чтобы вернуть жертву изнасилования в сознание, меня встряхнули за плечи, отчего в голове точно рассыпали ведро мелких острых гвоздиков. Я с трудом сфокусировала взгляд на расплывавшемся лице напротив. В бледном, как при смерти, суниме с расширенными от ужаса глазами я узнала Кастана Стомму, стоявшего передо мной на одном колене.
— Спорим, вам еще не приходилось вставать на колени перед арестантами, — брякнула я.
— О чем вы говорите? — ошеломленно выдохнул он.
Говорят, что иногда от очень сильного потрясения люди сходили с ума. Видимо, я все-таки немного свихнулась и обязательно расхохоталась бы в лицо судебного заступника, если бы не провалилась в глубокий обморок.
Я пришла в себя сразу, одним махом, открыла глаза и уставилась на тюлевый балдахин, пышными фалдами спускавшийся к огромной постели. Не понимая, где нахожусь, я осторожно села и с возрастающим недоумением огляделась.
Чужая спальня походила на шикарный номер королевского «Грант Отеля», перестроенного из здания бывшей тюрьмы несколько лет назад.[10] Картины, висевшие на стенах, были явными оригиналами, а не копиями, ради заработка перерисованными каким-нибудь талантливым школяром из Академии изящных искусств. Пол из наборного паркета застилал толстый шерстяной ковер с оригинальным орнаментом, а мебель отличалась изяществом и дороговизной.
Тут мне в голову пришла презабавнейшая мысль, вызвавшая сдавленный смешок. Походило на то, что появление ночного посыльного в камере городской башни являлось лишь фантазией, и охранник все-таки совершил надо мной насилие. А я или свихнулась от потрясения и пребывала в изощренной галлюцинации, лишь отдаленно напоминавшей реальную жизнь, или же умерла от побоев и за принятую мученическую смерть отправилась по солнечной дороге на особенное облако, где стояли изящные козетки и зеркала с мраморными столиками.
Тут на высоких дверях повернулась ручка. Створка приоткрылась, и в спальню бочком протиснулась остроглазая нима в форме прислуги и в белом скромном чепце на голове, из-под которого выглядывала вызывающе рыжая прядь волос. В руках горничная несла отглаженное белоснежное платье. Наряд мгновенно меня убедил, что я все-таки ушла в мир иной, а теперь меня собирались произвести в ранг моей тезки, Угодницы Катарины, единственной особы женского пола среди целого сонма святых мужчин.
Увидев, что я сижу на кровати и, точно ослепленная дневным светом сова, растерянно хлопаю глазами, служанка будто вросла в пол. Некоторое время мы разглядывали друг друга. Пауза затягивалась.
— Нас со святой Катариной пронумеруют или меня заставят взять псевдоним? — неожиданно даже для себя спросила я, намекая, что во время церемонии «освящения» в общем-то готова расстаться с именем Катарина, которое получила еще в сиротском приюте.
— А? — Девица стала пунцового цвета.
Никогда бы не подумала, что даже после смерти люди были способны конфузиться.
Стараясь вернуть ясность мыслям, я растерла лицо ладонями. Длинные рукава мужской сорочки съехали до локтя и раскрыли невесомые, а потому не замеченные сразу гладкие браслеты на запястьях. Магические обручи надевали выпущенным на поруки преступникам, чтобы не дать им сбежать за пределы городских ворот.
— Я не только жива, но и привязана к дому, — задумчиво резюмировала я.
Горничная, похоже, потеряла дар речи. Стояла с платьем, перекинутым через вытянутые руки, наливалась цветом спелой клубники и хлопала испуганными глазами, явно желая сбежать от сбрендившей в тюрьме нимы.
— Раз дом реальный, то он кому-то принадлежит? — задала я, пожалуй, самый закономерный вопрос из всех возможных, но показалось, что неразговорчивую служанку удар хватит.
— Мне, — раздался из дверей мужской голос. Мгновенно натягивая до подбородка одеяло, я бросила на хозяина особняка испуганный взгляд. На пороге стоял Кастан Стомма.
Резко оглянувшись, служанка нечеловечески смутилась, пристроила платье на спинке дивана и поскорее исчезла из спальни. Когда мы остались наедине, я вымолвила, словно со стороны услышав в своем голосе вызов:
— Поделитесь, как я очутилась в доме известного судебного заступника?
— Я привез вас сюда из городской башни. — Мне хотелось возмутиться, почему он не отправил меня домой, но Кастан добавил: — Ваш отец дал согласие на то, что вы поживете здесь некоторое время.
— Вы всегда столь изощренными способами заманиваете в дом гостей? Чем вам не угодил дом моего отца?
— Я полагал, что вы несколько лет прослужили газетчицей, и вам не придется объяснять причины.
Наверняка вокруг аптекарской лавки дежурила толпа охотников за сплетнями, вооруженных гравиратами. Я сама всего несколько дней назад точно птица-падальщица кружила возле дома Жулиты, а теперь невольно примерила на себя наряд посрамленной актерки.
— Кстати, вы не моя гостья, — спокойно добавил хозяин неприступного, как городская башня, особняка. — Вы моя клиентка.
— Помощь известного заступника Кастана Стоммы мне не по карману, — спокойно заявила я.
— Я сделаю вам неплохую скидку. Приводите себя в порядок и спускайтесь в столовую, — скомандовал он холодным тоном, каким когда-то говорил с истерящей Жулитой. — Ни у вас, ни у меня совершенно нет времени на препирательства.
Хозяин дома вышел, и в том, как он подчеркнуто аккуратно закрыл дверь, сквозила досада. Очевидно, он ждал благодарности, но не учел одного — я не верила в бескорыстные душевные порывы. В жизни за все приходилось платить, и меня пугала цена сунима Стоммы.
Купальная размером превосходила мою спальню в отцовском доме. Медная ванна на изогнутых ножках, стоявшая в центре комнаты, была доверху наполнена теплой водой, и остыть ей не давал специальный магический кристалл, красным светом пульсировавший на дне. На приставном столике теснились баночки из дорогущей лавки притирок «Спящая красавица», располагавшейся в центре Гнездича.
С удовольствием погрузившись в теплую воду, я вылила на мочалку какое-то пенящееся средство, источавшее успокоительный запах березовых листьев, и принялась с остервенением тереть тело, надеясь отмыть зловоние тюремной камеры и воспоминания, оттуда вынесенные.
Однако притирки не помогли выглядеть хотя бы сносно. Зеркало категорично продемонстрировало бледную девицу с черным синяком на скуле, рассеченной бровью и запекшейся на губе болячкой — тут без магических лосьонов не обойтись. Натянув платье, босая, я направилась на поиски столовой и, лишь поблуждав по коридорам, осознала, насколько огромен особняк. Наверное, жить одному в доме с бесконечным числом комнат было тоскливо.
В столовую меня проводил лакей, из человечности не пялившийся на мое разбитое лицо. Когда я вошла внутрь, то Кастан поднялся из-за угнетающе длинного стола, в центре которого стояла огромная ваза с цветами из королевской оранжереи.
— Чудесно выглядите, — улыбнулся суним Стомма.
— Полагаете, я не видела себя в зеркало? — давая понять, что совершенно не в настроении изображать любезность, отозвалась я, но все равно позволила отодвинуть для себя стул по правую руку от хозяйского места.
— Может быть, вам что-то еще нужно? — видимо, не придумав, чем ответить на ворчание несговорчивой клиентки, уточнил щедрый хозяин.
— Мои сапоги.
У Кастана вытянулось лицо.
— Подозреваю, что вы, суним Стомма, взяли меня на поруки и боитесь, что я сбегу, а потому оставили босой. Вы сильно удивитесь, но у полов в вашем доме нет подогрева. Они ледяные, и я рискую заработать чахотку.
С идеально ровной спиной, словно между лопаток привязана доска, я грациозно опустилась на стул. Наверное, если бы в этот момент меня увидел учитель этикета из Института благородных девиц, от которого мне частенько прилетало линейкой по макушке за дурную осанку, то, вероятно, прослезился бы от умиления.
Кастам сел во главе стола, позвонил в серебряный колокольчик, и в комнате без промедления, будто подслушивал прямо под дверью, материализовался знакомый лакей. Раболепно опустив взгляд в пол, он замер на пороге.
— Принесите ниме Войнич какую-нибудь обувь, — с раздражением в голосе велел хозяин.
— И вязаные носки, — добавила я просто для того, чтобы увидеть лицо известного бабника и ценителя женской красоты, когда стану натягивать изящные атласные туфельки на носки.
Когда с обуванием было покончено, мы приступили к еде. Жуя кусочек за кусочком отбивную, я совершенно не чувствовала вкуса, словно снова насильно запихивала в себя тюремную баланду.
— Вкусно? — спросил Кастан.
— Неплохо. — Я запила мясо, просившееся обратно в тарелку, водой.
— Ногам тепло?
— Вполне.
— Почему вы злитесь?
— Почему известный судебный заступник взялся за дело второсортной газетчицы? Из-за того, что у меня честные глаза?
Он усмехнулся и изящным жестом поднес к губам бокал с вином.
— По-моему, отличная причина, чтобы помочь ниме, попавшей в беду.
— Вы в курсе, что скандал из-за романа Жулиты, которая, кстати сказать, тоже ваша клиентка…
— Была, — многозначительно поправил он, давая понять, что, как и остальные, считает, будто колонка, вызвавшая ажиотацию, насквозь лживая.
— О живых людях говорить в прошедшем времени не очень-то прилично, — копируя его насмешливый тон, заметила я и продолжила, ощущая внутри неприятную досаду: — Так вот, скандал вашей клиентки и королевского посла начался с меня. Именно я подкараулила их в гримерке.
— Я знаю.
— Все еще считаете, что у меня честные глаза?
В уютной гостиной с камином и посудной горкой, заставленной дорогим маримским хрусталем, воцарилось молчание. Мы с Кастаном пытливо рассматривали друг друга. В непроницаемом лице судебного заступника было невозможно прочитать эмоции.
— Простите меня, Катарина, — вдруг тихо произнес он. — Простите меня за то, что не смог вытащить вас из того проклятого места раньше.
Я ошеломленно моргнула, в одно мгновение растеряв злость, и поскорее отхлебнула воды, стараясь проглотить подступившую к горлу желчь.
— Нам с отцом ваши услуги точно не по карману. Значит, вас нанял шеф «Уличных хроник»?
Судебный заступник пожал плечами, подтверждая мою догадку.
— Вы понимаете, что шеф тоже сможет расплатиться только телом? Или своим, или моим.
— Я согласен на ваше тело.
Я подавилась куском брокколи и так сильно раскашлялась, что из глаз брызнули слезы.
— Вернее, мне достаточно только рук и головы.
— Надеюсь, их не придется отчленять? — подавив кашель, выдохнула я.
— Только если расчленение прибавит вам резвости в письме, — с невозмутимым видом продолжал издеваться судебный заступник и наконец пояснил: — Я работаю над книгой и ищу толкового помощника. Редактор уверял, что вы обладаете дерзким пером, хорошей скоростью письма, не страдаете безграмотностью и имеете довольно покладистый характер.
— Говоря откровенно, он сильно приврал насчет характера, — призналась я, и у Кастана удивленно изогнулись брови. — Видимо, он боялся, что вы откажетесь от помощи, а у вас репутация самого удачливого судебного заступника Гнездича, который не проиграл ни одного дела.
— Одно, — вдруг вымолвил Кастан.
— Простите?
— Я проиграл одно дело.
— И что случилось с вашим клиентом, его отправили под домашний арест?
— Повесили на мэрской площади, но с тех пор я поумнел.
— Совру, если скажу, что не рада этому факту, — пробормотала я, отхлебнув воды.
Вдруг дверь в столовую отворилась, и без стука вошел знакомый лакей.
— Суним Ка…
Не успел бедняга договорить, как его бесцеремонно подвинули в сторону. В комнату с полубезумным видом, прижимая к груди знакомую суму из выделанной кожи, ворвался Ян.
— Нима Катарина, я пришел! — вскричал мой незадачливый помощник.
— К вам посетитель, — закончил лакей, буравя затылок нежданного гостя неодобрительным взглядом.
Я украдкой покосилась на хозяина дома, уставившегося на Яна так, словно в его чистенькую, богато обставленную столовую, обогреваемую исключительно вишневыми поленьями, проник зловонный, вшивый бродяга. Если газетчик и заметил реакцию судебного заступника, то вида не показал. Без спроса уселся за стол рядом со мной, пристроил на соседний стул сумку.
— Это мой помощник, — пояснила я, обратившись к Кастану.
— Чистейшая правда! Я ее личный, ближайший помощник! Ян Гуревич! — горячо закивал газетчик и протянул Стомме руку, а когда тот вынужденно ответил на рукопожатие,
Все трое мы понимали, что жест нежданного гостя не был случайным, и Ян пытался задеть хозяина дома словно ревнивый отрок.
— Что ты тут делаешь? — изогнула я брови.
— Меня прислал ваш отец! Сказал, что неприлично девице оставаться в доме мужчины, если он не ее муж. — Ян выразительно скосил глаза в сторону Кастана.
По каким-то своим соображениям, мне совершенно не ясным, Яна родитель за мужчину не принимал, но допускал абсурдную мысль, что известный судебный заступник, вызывавшийся спасти меня от каторги, захотел бы покуситься на мою девичью честь и гордость.
— Впервые встречаю дуэнью столь высокого роста, — не глядя в сторону гостя, себе под нос пробормотал хозяин дома и грациозным жестом поднес ко рту бокал с вином.
— Он велел мне ночевать под вашей дверью, если вы планируете провести в этом доме еще одну ночь, — объявил Ян, ни разу не сбившись на панибратское «ты», и указал пальцем на дымящуюся супницу, стоящую на сервированном столе: — Еще я очень голодный.
— И не в меру прожорливый, — едва слышно добавил Стомма и велел слуге, по-прежнему ожидавшему распоряжений насчет странного визитера: — Принеси суниму Гуревичу тарелку и приборы.
Позже я устроилась за столом в большой библиотеке и принялась излагать на бумаге подробный рассказ обо всех злоключениях последних дней, начавшихся со спасения Жулиты на мосту самоубийц, а Ян, действительно взяв на себя роль неусыпной дуэньи, пристроился на диванчике.
Оторвавшись от работы, я глянула в его сторону. Подложив под голову вышитую подушку и трогательно поджав коленки, мой верный оруженосец сладко дремал. Во сне он выглядел настороженным, длинные черные ресницы отбрасывали острые тени, губы сжались в твердую линию, между бровей пролегла складочка. Поднявшись из-за стола, я взяла с кресла плед и накрыла умаявшегося приятеля, но едва собралась отойти, как Ян остановил меня, схватив за запястье.
— Я ненавижу каждую минуту из тех двадцати с половиной часов, что ты провела в городской башне, — произнес он, не открывая глаз.
— Я тоже, — согласилась я.
— Я видел, каким взглядом смотрел на тебя охранник. Он сделал что-нибудь скверное?
— Разбитое лицо считается? — Отчего-то я не испытывала никакого смущения, обсуждая столь болезненную тему с Яном. Мы как будто являлись лучшими подружками.
— Судебный заступник успел остановить его? — предположил приятель.
— Нет, кое-кто другой…
Неожиданно при воспоминании о скрытой темнотой фигуре ночного посыльного у меня свело живот.
— Кто? — Ян резко открыл глаза и пронзил меня незнакомо ледяным взглядом, будто просто не успел замаскировать холод толикой теплой растерянности.
— Просто один человек. — Я осторожно освободилась от его руки. — Мне нужно закончить рассказ для Кастана.
— Тот, кто тебя спас, он тебе нравится? — тихо спросил Ян мне в спину.
В библиотеке стало очень тихо, только гудел магический кристалл в лампе, озарявшей письменный стол.
— Я даже не знаю, кто он такой, — наконец ответила я и решительно взялась за перо, стараясь не замечать, как протестующе сжалось сердце.
Незаметно весна налилась силой и расцвела первыми былинками, а дни стали длиннее. Снежная пелена облаков растаяла, небо над Гнездичем просветлело, насытилось сочной лазурью, изукрашенной пенистыми островками. Погода стояла удивительная, оглушительно светило солнце, оживлявшее сады и улицы от зимней летаргии. Однако наглухо задернутые занавески в карете Кастана Стоммы не позволяли любоваться незрелым прозрачно-лимонным солнцем, зато превосходно скрывали от любопытных объективов гравиратов в руках многочисленных охотников за сплетнями.
Экипаж застрял в заторе у здания суда. Немного отодвинув оконную заслонку, я наблюдала за своими бывшими собратьями по цеху, отчаявшимися получить мои изображения и делавшими оттиски кареты. Мне впервые приходилось выступать «по другую сторону стены», играть роль добычи в охоте за скандальной колонкой. Невольно я потерла ладонь, без герба газетного предела ставшую непривычно голой.
— Как только докажем, что Чеслав Конопка — убийца, вам вернут место в «Уличных хрониках», — произнес наблюдавший за мной Кастан. — Постарайтесь не думать об этом слишком много. Я уверяю вас, у нас все получится.
Жаль, что оптимизм не походил на простуду и им было сложно заразиться. Я не стала соглашаться даже из вежливости — не желала питать напрасных надежд. Мы оба знали, что без сбежавшей Анны Кобыльской, живой и здоровой, меня ждали рудники, откуда арестанты уходили по одной дороге — солнечной, на пустые облака. Ведь оскорбление вельможи Его Величества по закону приравнивалось к оскорблению самого короля.
Нелепая ситуация вызывала во мне и смех, и горечь. Мне столько раз приходилось лгать в колонках, переворачивая даже самые невинные поступки других, что теперь люди, следуя «эффекту завравшегося мальчика», отказывались верить правде. Я превратилась в того глупого мальчишку из сказки. Он тоже врал людям, выдумывая, будто на него напал волк, а когда зверь действительно появился в деревне, ему уже не поверили.
— Кастан, отвезите меня домой, — попросила я.
— Вокруг вашего дома сейчас пасется толпа газетчиков. Они не дадут вам жизни.
— Поверьте, это ненадолго. Скоро в городе случится другой скандал, и обо мне забудут.
Когда мы остановились у ворот аптекарской лавки, по традиции всегда открытых для людей, то толпа газетчиков, обосновавшаяся в Кривом переулке, закопошилась, точно колония муравьев, но облепить экипаж, как это случилось у здания суда, не посмела.
Не успел кучер натянуть поводья, а пара гнедых, недовольно фыркая, остановиться, как двери лавки отворились, и на крыльцо выкатилась хмурая плечистая троица пугающего вида. Газетчики моментально отхлынули в глубь улицы, а кое-кто принялся чехлить гравираты, очевидно, побоявшись остаться с разбитыми объективами. Да и не только с ними.
Кастан оказался достойным своей славы непробиваемой ледяной глыбы, на его непроницаемом лице при виде бандюг не дрогнул ни единый мускул. Однако судебный заступник постучал по стенке кареты, заставляя кучера открыть заслонку для разговоров.
— Мы возвращаемся на холм,[11] — заявил он.
— Только суним Стомма возвращается, я выхожу, — поправила я и быстро пояснила судебному заступнику: — Они друзья моего отца.
Видимо, Кастан не желал оказаться случайно сгравированным в компании отпетых разбойников, на кого уже было некуда ставить клейма, выходить из кареты не пожелал и попрощался со мной исключительно сухо. Только велел:
— Постарайтесь пока оставаться дома. Я приеду с хорошими новостями через пару дней.
Накануне вечером он упоминал, что отправил на поиски сбежавшей актерки двух детективов, но в успех авантюры мне верилось с трудом.
Когда кучер помог мне выбраться из кареты, один из здоровяков помахал огромной ручищей:
— Маленькая нима, ты хорошеешь день ото дня!
— А ты стал занимать больше места, Лысый Джо! — хохотнула я.
На самом деле Джо являлся счастливым обладателем буйной копны кудрей, делавшей его похожим на вызревший одуванчик, и никто не помнил, с чего к нему прицепилась кличка Лысый. Когда-то втайне от папы, но под чутким руководством дядюшки Кри Лысый Джо показывал мне, как взламывать замки шпилькой для волос.
Умение весьма пригодилось в Институте благородных девиц, когда меня каждую неделю запирали в чулане в назидание за дерзость.
В лавке царила непривычная пустота, хотя обычно в послеобеденные часы в торговой зале обязательно кто-нибудь толкался. На стене висел выдранный кусок из газетного листа с той самой злосчастной колонкой. При выходе на высоком круглом столике лежала пачка листовок-«молний» с большой гравюрой Жулиты. Так папа протестовал против несправедливого обвинения и говорил всему миру, что я не соврала.
Когда мы обнялись, я пробормотала отцу на ухо:
— Как ты разрешил дядюшке Кри притащить в лавку приятелей?
— Они сказали, что хотят тебя защищать, но распугали всех посетителей. Ты же знаешь, что болезни делают людей нервными.
Тут к нам подскочил сам Кри с куском затвердевшего бобового сыра, рассыпавшегося в руках белыми комочками.
— Давай, маленькая нима. — Он сунул мне угощение, имевшее весьма специфический вкус и запах, прямо под нос.
— Ой, ну, брось, Кри, — сморщилась я. — Никогда не понимала этой традиции.
— Давай-давай. Ты прошла посвящение.
Он заставил меня откусить толику пресного пахучего кушанья. С кислой миной я принялась пережевывать кусочек, напоминавший мне о тоскливых и страшных часах, проведенных в зловонной камере.
Вообще-то бобовый сыр часто использовали в готовке вместо мяса, но из-за того, что им кормили в тюрьмах арестантов, в народе его прозвали «сыром каторжников». Если человек возвращался из заключения, то родные всегда встречали его куском такого кушанья. Считалось, что, отведав его на воле, человек больше не попадал в застенок, что, безусловно, противоречило здравому смыслу.
Распугав абсолютно всех покупателей, приятели дядюшки Кри устроили из торговой залы игральный салон, а сам старый разбойник незаметно улизнул из лавки. Бандиты шумно резались в «двадцать одно», от их звучных голосов содрогался маленький особнячок.
Раздраженный беспрерывной руганью, отец делал вид, что изучает аптекарский альманах о прессовании морских водорослей в пилюли, а я варила густую похлебку из принесенного Кри бобового сыра. Вдруг разгульные охранники примолкли, по деревянному полу заскребли ножки стульев и снизу раздался испуганный возглас:
— Помогите!
Узнав голос Яна, мы с отцом удивленно переглянулись.
— Ката!! — В том, как бывший помощник позвал меня по имени, просквозил неподдельный ужас.
Пока лихие стражи не довели беднягу до приступа рвоты или глубокого обморока, я поскорее спустилась в аптечную лавку. С видом затравленного кролика Ян прислонялся спиной к входной двери и закрывался руками, видимо, предчувствуя оплеухи. Для устрашения Лысый Джо закатал рукава, демонстрируя вытатуированную русалку на волосатой руке, и вопросил грозным голосом с характерной хрипотцой:
— Ты газетчик?
— Я? — переспросил Ян, не понимая, какого от него ответа ждут, чтобы не оказаться побитым. — Да?
— Газетчик?! — взревел здоровяк.
— Нет? — пролепетал бедняга.
— Так да или нет?!
— А как лучше ответить?
— Лучше свалить отсюда, — цыкнул приятель Лысого Джо, сделав вид, будто собирается дать Яну затрещину, и тот вжал голову в плечи, как будто становясь ниже ростом.
— И что тут происходит? — скрестив руки на груди, вымолвила я.
Выказывая редкую сплоченность, с видом нашкодивших гимназистов, пойманных на травле неказистого одноклассника, бандюги повернулись ко мне.
— Катарина, они меня убивают! — Не теряя времени, Ян сорвался с места и спрятался за моей спиной. Учитывая, что я едва доставала ему до подбородка, то со стороны наверняка выглядела маленькой отчаянной болонкой, защищавшей от стаи одичалых псов трусливого волкодава.
— Маленькая нима, не серчай. У него гравират в сумке лежал, — замямлил Лысый Джо, видимо, понимая, что прямо сейчас из лавки его выдворят, а ему отчаянно не хотелось сворачивать партию, ведь, если судить по доносившимся снизу выкрикам взбешенных игроков, здоровяку шла хорошая карта и он выиграл тридцать медяков.
— Они отобрали твой гравират! — моментально наябедничал Ян, указав пальцем на притихшую охрану.
— Где гравират? — тоном преподавательницы из Института благородных девиц вопросила я.
Опустив голову, один из здоровяков протянул мне магическое устройство.
— Только это… — промямлил он и поднял ногу, под его каблуком пряталась размолотая крошка, оставшаяся от слюдяной пластины.
— Новенькая совсем была! — подливал масла в огонь Ян, мстя за пережитый ужас перед избиением.
— А теперь, голубушки мои, пока вы не угробили единственного Каткиного ухажера, выметайтесь-ка отсюда! — потер руки спустившийся со второго этажа отец.
Он пытался выглядеть рассерженным, но радость в голосе выдавала, как страстно он мечтал избавиться от охраны, распугавшей клиентов. Не ошибусь, если заявлю, что он не желал делить собственноручно прикормленных хворых с генеральской вдовой, державшей аптекарский двор в параллельном переулке.
— Бо, мы же как лучше хотели… — принялся оправдываться Лысый Джо.
— Знаю, знаю. — Отец мягко похлопал здоровяка по плечу, незаметно подталкивая к выходу. — Будешь выходить, переверните табличку, что лавка уже закрылась.
Пока отец приводил в порядок лавку, костеря на разные имена сбежавшего еще днем Кри, я накрывала на стол. Ян внимательно следил за тем, как я расставляю плошки с закусками, пристраиваю на подставку кастрюлю с бобовой похлебкой.
— У меня дома травят крыс, — вдруг заявил он.
Невольно я покосилась на объемную сумку, едва не конфискованную шайкой охранников. Забитая вещами пузатая торба лежала на диване.
— Большие крысы?
— Вот такенные! — Ребром ладони он рубанул по сгибу локтя, намекая, что твари выросли в полруки. — Страшно жутко.
— И ты пришел ко мне? — с иронией в голосе уточнила я, догадываясь, в какую сторону клонит приятель. — Почему не к Онри?
— Онри нет в Гнездиче.
— На постоялый двор?
— Вдруг меня там ограбят? Не слышала историю про купца из столицы? Ему за три золотых, зашитых в пояс кальсон, перерезали горло от уха до уха. — Он живописно провел пальцем по горлу.
Помолчав, я резюмировала:
— То есть ты снова хочешь остаться ночевать у меня?
— Я даже одеяло принес и пижаму! — воспрянул духом Ян.
— Переночуешь в гостевой комнате, — распорядился отец, слышавший наш разговор, и принялся мыть руки щелоком. — Только дверь запри, а то вдруг Катка снова лунатить начнет.
— То есть за мою честь ты не беспокоишься? — хмыкнула я, подавая родителю полотенце.
— Мы же говорим о Янке, — удивился папа, окончательно убеждая меня в мысли, что воспринимал крепкого широкоплечего парня не иначе как хрупкой девицей, страдающей тонкой душевной организацией.
— Меня зовут не Яна, а Ян, — попытался осторожно поправить бедняга.
— Знаю, — пожал плечами отец и присел к столу.
По традиции горячее варево по тарелкам разливал хозяин дома. Большим половником отец наполнил глубокую миску Яна. С нервозностью гость принял тарелку и поставил на стол. Мы уже принялись за еду, а он сидел точно замороженный, спрятав руки под стол.
— Почему не ешь? — проворчал отец, уважавший обильные угощения. — Не ешь горячее?
— Нет… — Страшно смущаясь, Ян схватился за ложку. — Просто… закусок очень много.
— Кстати, похлебку готовила Ката, — для чего-то признался отец, искоса глянув на парня. — Она у нас умеет готовить всего три блюда: похлебку, жареные кровяные колбаски и острое рагу.
— Неправда! Я умею готовить больше трех блюд, — возмутилась я и, загибая пальцы, принялась считать: — Похлебку из бобовой пасты — раз, жареные кровяные колбаски — два, острое рагу — три. Похлебку из бобовой…
— Приятного аппетита, — одарив меня выразительным взглядом, вымолвил отец и принялся причмокивать горячее варево.
— Приятного… — едва слышно пробормотал Ян и со странным видом, словно давным-давно отвык кушать в чьей-то компании, с трудом проглотил ложку похлебки. Казалось, у него в горле стоял комок.
— Совсем невкусно? — расстроилась я.
— Очень вкусно, — соврал он.
Улицей завладела ночь, и мы стали собираться ко сну. Когда я вошла в свою спальню и пристроила на ночном столике магическую лампу, то увидела, как в приглушенном свете на подушке что-то блеснуло. В пуховой купели лежали конфискованные тюремной охраной карманные часы. Невольно я улыбнулась и осторожно взяла заветную вещь в руки. Любовно погладила крышку, проверила, ходят ли стрелочки. Прижала к уху и послушала знакомое успокоительное тиканье. Кажется, мне стало легче дышать.
Забрать подарок отца у тюремного охранника был способен только очень ловкий вор. Не оставалось сомнений, что им являлся ночной посыльный. Мое сердце трепетало.
— Ката, глянь, — подозвал меня отец к окну. Пересыпав из бумажного кулька сушеные цветы ромашки в ящик аптекарского шкафа, я обтерла руки о полотенце и подошла. Оказалось, что Кривой переулок, еще поутру осажденный охотниками за сплетнями, опустел. — Что это значит? — покосился на меня родитель.
— Это значит, что я уже не самая главная новость города, — заключила я, получив подтверждение, что мой прогноз оправдался, и предположила: — Наверное, умер какой-нибудь вельможа.
Тут приоткрылась входная дверь. В тишине переливчато зазвенели колокольчики, по дощатому полу, раскрашенному солнечной мозаикой, потянуло сквозняком.
— Добро пожаловать! — позвала я, но посетитель так и не появился, как будто боялся войти в лавку.
Недоуменно переглянувшись с отцом, я вышла на крыльцо. На широких перилах лежала записка, от ветра прижатая камнем, а со двора, мелькая пятками, улепетывал соседский мальчишка, выступивший в роли почтальона.
Совершенно сбитая с толку, я развернула послание и прочла неровные печатные буквы, словно написанные левой рукой:
«ИДИ В МОЛЕЛЬНЮ»
Сердце пропустило удар. Я догадывалась, кто прислал мне послание.
Надо было вернуться домой, снять рабочий фартук, сменить домашнее платье и туфли на что-то приличное, но отчего-то я, словно сомнамбула, спустилась с крыльца и вышла со двора. Сначала мои шаги были неторопливые, потом ускорились, и когда Кривой переулок закончился, а впереди замаячила серая башня молельни с длинным шпилем, увенчанным святой спиралью, я уже бежала.
Ворвавшись в открытые двери наполненного тишиной и сквозняками святилища, я в нерешительности остановилась. В центре сферического зала сверху вниз на прихожан смотрели стоящие вкруг величественные статуи Святых Угодников. Под ногами изваяний лежали молельные коврики, а в углублениях, наполненных песком, клубились ароматические палочки, распространявшие в холодном воздухе сладковато-острый запах специй.
Не понимая, что именно должна искать в храме, я обошла изваяния святых. Гулкое пространство подхватывало звук нерешительных шагов и возвращало таинственным эхом. Вдруг хрупкую тишину нарушил зычный скрип открывшейся двери. Поддаваясь порыву, я резко развернулась и увидела, что кто-то открыл проход на лестницу, ведущую в звонницу, куда простых прихожан, как правило, не пускали. Воровато оглядевшись по сторонам — не нарвусь ли на грозного молельника, — я проникла на деревянную узкую лестницу со ступеньками, опасно прогибавшимися под ногами.
Открытую всем ветрам звонницу заливало оглушительно яркое солнце, но ледяные порывы ветра пробирали до костей. Внизу расстилалась паутина кривых хаотичных улочек, щерился частокол острых черепичных крыш с каминными трубами. Вдалеке виднелись Западные ворота — величественная арка, открывавшая въезд в соседний район Гнездича.
Бумажный сверток, запечатанный сургучом, был оставлен на широком каменном парапете. Внутри пряталась шкатулка с векселями на имя некоего сунима, выписанными Чеславом Конопкой и скрепленными его именной печатью. Дальше лежали черно-белые гравюры девиц с мертвыми, как у рыб, глазами.
Перебирая женские портреты с датой и непонятной аббревиатурой на изнанке, я наткнулась на гравюру миловидного юноши и вдруг узнала в нем хориста, спрыгнувшего с Горбатого моста пару лет назад. По поручению шефа я писала о нем колонку, а потому запомнила выразительное лицо с капризным пухлым ртом. Певец обладал чистейшим сопрано и идеальным слухом, ему пророчили большое будущее, а он вдруг наложил на себя руки.
Рванул сильный порыв ветра, в звоннице жалобно загудели колокола, и я словно очнулась от наваждения. Закрыла крышку ящика и огляделась по сторонам.
— Послушай, — позвала я ночного посыльного, — ты еще не ушел? Ты должен был остаться, чтобы проверить, забрала я шкатулку или нет.
В ответ закономерно донеслось молчание, но что-то подсказывало, мой защитник находился тут же. Незаметно, но внимательно наблюдал, как и много раз до того.
— Мы можем поговорить? Смотри, я завяжу глаза.
Дрожа от холода и волнения, ледяными руками я сняла рабочий фартук и, сложив, завязала себе глаза. Мир скрылся под толстым слоем парусины, и я совершенно потеряла ориентацию.
— Я ничего не вижу, честно.
Последовала долгая пауза. Я уже решила развязать глаза, как услышала мягкий баритон:
— Что ты хотела узнать?
В первый миг при звуке его голоса я даже вздрогнула. Шальное сердце забилось, как взбесившееся. Интересно, возможно ли влюбиться в опасного незнакомца, ни разу в жизни не видя его лица, а просто слыша такой вот невообразимо шелковый голос?
— Это ведь принадлежит Чеславу Конопке? — Я подняла шкатулку. — Я права?
Молчание.
— Тогда в тюрьме, ведь это был ты? Ты мне помог? И в подворотне, когда на меня напала стража посла, ты меня защитил?
Ни звука в ответ.
— Тогда на рынке ты взял у меня кровь. Ведь это для того, чтобы узнать, являюсь ли кому-то кровным родственником. Мне говорили, что по крови маги умеют определять родство. Так ведь?
Мне казалось, что я говорю сама с собой.
— Почему? — Я замялась, а потом выпалила: — Я не понимаю, почему ты меня оберегаешь? Мы родственники? Может быть, ты мой старший брат или даже настоящий отец?
Примолкнув, я подняла руку и неожиданно для себя дотронулась до куртки собеседника. Оказалось, он стоял от меня в жалком шаге. В смятении я отступила, но любопытство победило. Кончики пальцев прикоснулись к жесткому холодному материалу. Ночной посыльный чуть отстранился, но все-таки позволил моей осмелевшей ладони осторожно скользнуть по его груди. Неожиданно крепкая мужская рука сжала мои замерзшие от ветра пальчики. Он, верно, склонился, и теплое дыхание защекотало ухо.
— Никому не доверяй, маленькая нима. — Ночной посыльный давал понять, что знал обо мне очень много, даже ласковое домашнее прозвище. — Никому, даже тем, кто тебе помогает.
— Почему?
— Ты можешь не знать, что стоит за поступками других людей.
Он предупреждал меня, советовал, а я ни о чем не могла думать, только о вызывавшем мурашки голосе и о горячей большой руке, пожатие которой невероятным образом вселяло ощущение абсолютной безопасности. Кем он был, этот невозможный человек?
— И тебе я не могу доверять? — Вопрос прозвучал настолько наивно, что в ответ раздалось тихое хмыканье. Ловкий вор, раз за разом спасавший мне жизнь, ничего не сказал и между тем сказал невероятно много.
Секундой позже он отпустил мою согретую в большой ладони руку и ушел. Я осталась в звоннице одна и, развязав фартук, сморщилась от слепящего солнца.
Меня охватило странное ощущение, что разговор произошел в другой реальности.
Гнездич окончательно пробудился и отогрелся в солнечных ваннах. За короткие дни городские сады покрылись несмелым зеленоватым пушком, пробились между размытыми камнями брусчатки любопытные стоики-травинки. Утренняя тишина наполнилась веселым птичьим гомоном. Подошло время весеннего праздника, и крикливые мальчишки разнесли по городу весть о том, что в шестой день седмицы мэр объявил народные гулянья с бесплатным элем и театральным представлением на эшафоте главной площади.
Ян прислал поутру записку о том, чтобы я ждала его на омнибусной станции. В указанное время рядом с пешеходной мостовой остановилась двуколка, запряженная черной кобылкой. Народ с любопытством разглядывал дорогущий экипаж с симпатичным парнем, державшим поводья.
— Запрыгиваешь? — позвал меня Ян.
Я вскочила на подножку, уселась рядом с приятелем и цокнула языком:
— Шеф разорился на двуколку?
— Это мой экипаж.
Лошадка тронулась с места, но перед ней выскочила маленькая старушка с корзинкой, и Ян дернул поводья. Схватившись за край скользкого сиденья, я проворчала:
— Теперь я понимаю, почему ты предпочитаешь ездить на омнибусах.
— Ты такая трусиха, — блеснул широкой улыбкой Ян, и двуколка влилась в плотный поток экипажей, запрудивших городские улицы.
— Шеф передал тебе письмо? — уточнила я, пристроив на колени сумку со шкатулкой. Приятель вытащил из кармана сложенный вчетверо листик с разрешением на работу в газетном хранилище.
— Он сказал, что хотел бы тебе помочь чем-то большим, — пока я изучала бумагу, рассказал Ян, — но пару дней назад в едальню его жены завалились молодчики королевского посла, поломали всю мебель и разбили посуду.
Невольно мне представилась полнотелая хозяйка «Жирной утки», рыдавшая над опустевшими глиняными чанами с элем, и на душе заскребли кошки. Приподнятое настроение моментально испортилось.
— Он мне достаточно помог, когда договаривался с Кастаном Стоммой, — отозвалась я, пряча грамоту в сумку.
— Ты считаешь, что того парня нанял шеф «Уличных хроник»? — В голосе Яна прозвучало неподдельное удивление.
— А кто еще тогда?
На некоторое время мы замолчали. Не оправдав моих безрадостных прогнозов, Ян довольно сноровисто вел двуколку, направлял чуткую лошадку без суеты и лишнего дерганья, и экипаж ехал мягко, без рывков.
Мы въехали во внутренний двор хранилища, находившегося в подвале замшелого особнячка, где на верхних этажах ютились дешевые конторы неудачливых судебных заступников и бухгалтерских клерков.
Смотритель хранилища, сгорбленный очкарик с черными нарукавниками, был давним приятелем шефа «Уличных хроник». Увидев письмо, он смерил нас долгим взглядом и махнул рукой, предлагая следовать за ним.
Архив представлял собой бесконечные ряды деревянных стеллажей, заставленных пыльными ящиками. Затхлый воздух пах тяжелой влажностью, на полках лежал слой многолетней пыли. Обычно колонки от газетных листов, принадлежавших короне, хранили четверть века, а потом сжигали. Глядя на запустение и завалы макулатуры, я была почти уверена, что именно в этом архиве никто и никогда не тронул ни единой бумажки, не сдвинул ни одной коробки. Да и смотритель напоминал свое хранилище, похожее на крысиную нору с узкими запутанными ходами, такой же неряшливый и одичалый.
— Здесь сводки за последние пять лет. — Очкарик указал на бесконечный стеллаж, а потом ткнул пальцем в стол с исцарапанной столешницей: — Удачно поработать.
— Спасибо, — растерянно отозвалась я.
Он оставил нам масляную лампу и, забрав яркий магический светильник, развернулся, но вдруг помедлил:
— Только смотрите здесь, без глупостей! — Очки строго блеснули от света. — Знаю я вас, молодых.
Мы с Яном выразительно переглянулись. На лице приятеля, видимо, как и на моем, отражался удивленный вопрос, чем еще можно заниматься в пыльном, ледяном помещении, кроме как перебиранием старых бумаг?
В полутьме, способной убить любое зрение, мы проследили, как между ящиками мелькает яркий огонек. Смолкли шаркающие шаги.
Изобразив энтузиазм, которого совершенно не испытывала, я потерла озябшие руки:
— Начнем?
— Начнем, — согласно кивнул Ян, а потом переспросил: — Только что нам искать-то надо?
Невольно у меня вырвался смешок.
Приятель внимательно изучил гравюры женщин, проверил даты на задниках.
— Горбатый мост называют мостом самоубийств, — начала я. — Первая девушка оттуда спрыгнула пять лет назад.
Я нашла в стопке портрет пятилетней давности и продемонстрировала Яну надпись на изнанке:
— Видишь?
Тот задумчиво кивнул.
— Два года назад в Висле утопился солист хора. — Я ткнула в гравюру с изображением единственного мальчишки. — Он мне запомнился, потому что в день его смерти меня впервые загребли в стражий предел. Я пробралась в лечебницу, чтобы сделать оттиски тела прямо на столе, а меня скрутила охрана…
— Эта шкатулка принадлежит Чеславу Конопке, и ты думаешь, что он избавлялся от любовников, доводя их до самоубийства? — перебил меня Ян.
— Не доводя, — покачала я головой. — Он применял к ним колдовство и заставлял прыгать с моста. Жулита не соображала, что делала, когда пыталась наложить на себя руки.
— Изящный способ.
— Не то слово.
В молчании мы открывали ящики и просматривали старые колонки. Если бы кто-нибудь додумался разложить материалы по датам, то поиск бы не затянулся на долгие часы.
В масляной лампе трепетал тусклый огонек, и по столу танцевали неровные тени. Ян растер ладонями усталые глаза и вперил в меня задумчивый взор.
— Что? — Я оторвалась от перебирания очередной стопки.
— Эту шкатулку тебе дал тот человек?
— Да.
— Почему ты доверяешь ему? Ты же не знаешь, кто он. Он может оказаться плохим парнем.
— Куда уж хуже охранника в городской башне, — пошутила я, но Ян не засмеялся, смотрел пронизывающе и даже ревниво. — Если бы он хотел причинить мне вред, то просто не стал бы меня защищать. Как я могу не доверять человеку, который спас мне жизнь?
На некоторое время мы вернулись к изучению ветхих бумаг, а потом я не выдержала и призналась:
— Каждый раз, когда я просто думаю о нем, у меня сжимается сердце. Не знаешь, это и есть любовь?
Неожиданно Ян раскашлялся, словно подавился моим признанием.
— Ты в порядке? — всполошилась я.
Тот замахал руками, умоляя его не трогать, а сам вскочил из-за стола и схватил очередной ящик. Неожиданно крышка кувыркнулась на пол, и под ноги полноводным потоком хлынул ворох пыльных исписанных листов. Выругавшись, Ян в сердцах отшвырнул ящик.
— Я тебе помогу собрать, — предложила я.
Присев на корточки, мы вместе принялись собирать рассыпанные бумаги.
— Глянь-ка, — вдруг произнес он, изучая какую-то колонку с подшитой ниткой в уголок черно-белой гравюрой с изображением девичьего лица. — Она?
С портрета на меня смотрела девушка из шкатулки Чеслава Конопки, и неизвестный автор колонки утверждал, что она покончила жизнь самоубийством как раз в день, указанный на заднике портрета.
Получив подтверждение, что Жулита оказалась не первой жертвой, я резко выдохнула и пробормотала:
— Почему у меня такое странное чувство из-за того, что я оказалась права?
Вдруг в глухой тишине хранилища зазвучали чужие голоса. Насторожившись, мы с Яном прислушались к разговору, но слов разобрать не сумели. Приятель прижал палец к губам, прося меня помалкивать, и кивнул в сторону стола, где стояла шкатулка.
Подчиняясь безмолвному приказу, я вскочила на ноги, не с первого раза трясущимися руками запихнула в сумку вещи. Напоследок Ян дунул на масляную лампу, и хранилище погрузилось в беспросветную тьму. Укрываясь от нежданных гостей, мы нырнули в соседний проход между стеллажами.
За пыльными ящиками засверкал огонек. Рявкнул грубый бас:
— Закрой рот!
Они прошли в нескольких шагах от нас, притаившихся за полками. Смотритель, следовавший первым, незаметно повернул голову, словно угадывая, где мы укрылись. Однако едва уловимый жест заметили, и закрывавший шествие здоровяк остановился напротив нас. Он прислушался, и его губы дернулись в злой усмешке. Показалось, что прямо сейчас наемник прыгнет за стеллаж и раскроет нас, но он догнал своих подельников. Невольно я перевела дыхание.
Укрытые темнотой, мы неслышно проникли в самую глубь зала. Я дышала через раз, прижимала к груди сумку и вслушивалась в странную, бездонную тишину.
— Все в порядке, — едва слышно пробормотал Ян. — Они сейчас уйдут.
Вдруг в воздухе потянуло едва заметным запахом дыма.
— Они подожгли хранилище! — в ужасе округлила я глаза.
Приятель отреагировал мгновенно, схватил меня за руку и потащил между стеллажами.
— А как же смотритель? — Я попыталась остановить парня. — Мы должны его вытащить!
Мы бросились туда, где оставили разоренные полки и стол, но в рабочем закутке бушевало пламя. Подобно голодному злобному зверю, огонь сжирал бумаги, подтачивал стеллажи. Воздух плавился от жара.
Под моим сапогом что-то хрустнуло. Подняв ногу, в странном отупении я увидела, что раздавила каблуком очки в тонкой оправе, принадлежавшие смотрителю. А он лежал лицом в пол, в луже крови, подобно черному зеркалу отражавшему языки смертельного пламени. Хозяин хранилища был мертвее мертвого.
— Уходим! — Возглас Яна заставил меня прийти в чувство.
Я бросилась следом за ним. От дыма слезились глаза и першило горло. Ноги обо что-то зацепились. В лодыжке нехорошо хрустнуло, и я растянулась на полу.
— Ката, вставай. — Приятель помог мне подняться. — Ты можешь идти?
Хотя ногу охватывало жгучей болью, я сжала зубы и подтолкнула парня в сторону выхода. Задыхаясь, мы выскочили в конторское помещение, где все еще горела магическая лампа и уже ощущался запах едкого дыма.
Дверь оказалась наглухо закрытой. Ян разбежался, ударил плечом, стараясь выбить преграду. Хрустнул косяк, но проход остался замурованным. Походило на то, что с улицы дверь чем-то подперли. Видимо, нас, свидетелей преступления, все-таки засекли между стеллажами с ящиками и решили избавиться, просто заперев в огненной ловушке.
Без колебаний я схватилась за стул и швырнула его в окно. Со звоном посыпались стекла, задрожала решетка. Ян вскочил на стол и, натянув рукав, чтобы не пораниться, сбил острые стеклянные клыки, торчавшие из рамы. Он добрался до решетки, но та казалась приделанной намертво.
Дым наполнял крошечное пространство конторки. Два стола, металлический шкаф, три вытертых стула. В голову пришла истеричная мысль, что из нас всех целеньким останется только несгораемый шкаф…
В этот момент раздался грохот. Решетка поддалась.
— Ката, скорее! — Ян протянул мне руку.
Превозмогая боль в растянутой лодыжке, я с трудом забралась на стол и сиганула следом за приятелем из окна. Неловко приземлившись на больную ногу, я не удержала равновесия и кувыркнулась на землю.
Меня сотрясал кашель. Когда приступ закончился, я перевернулась на спину и, уставившись в черное звездное небо, вдруг осознала, что давно наступала ночь.
Ночь была ледяная. Огромная голубая луна рассыпала по земле прозрачно-серебряный свет и ярким сиянием тушила мелкие звезды. Стоя на мраморных ступенях величественного особняка Кастана Стоммы, я чувствовала себя побитой, воняющей гарью подзаборной дворняжкой. Мы с Яном уже несколько раз звонили в медный колокольчик, пытаясь расшевелить сонных жителей дома, но никто не торопился открывать.
Наконец защелкал замок. Дверь распахнулась, перед нами возник знакомый лакей в глаженой ливрее, но с помятым ото сна лицом. При виде нас с приятелем он не смог сдержать гримасы омерзения. Видимо, слуга специально принарядился, чтобы честь по чести послать незваных гостей восвояси.
— Даже не вздумай закрыть передо мной дверь! — разозлилась я и без приглашения ворвалась в гулкий холл с потрясающе красивой хрустальной люстрой, наверное, на сотню магических кристаллов.
— Катарина? — раздался сверху голос разбуженного и явно удивленного слишком поздним визитом хозяина дома. — Почему вы здесь в такой час?
Я подняла голову. Стоя на верхней площадке лестницы, Кастан Стомма поспешно подвязывал пояс шелкового халата.
— Спрячьте нас, — заявила я и проследила, как судебный заступник шустро спустился по лестнице.
Полы халата разошлись, открывая пижамные штаны, ровные, без единой морщинки, точно аристократы спали болванчиками, выпрямив руки и ноги. Вдруг захотелось, чтобы у Кастана, как у любого обычного, неловкого и не слишком удачливого человека, слетела домашняя туфля с замятым задником. Проскакала бы по ступенькам, а суним Стомма на одной ноге попрыгал следом, ведь наступать на ледяной пол голой ступней было жуть как неприятно. Однако конфуза не случилось. Видимо, у педанта не имелось привычки сминать задники на домашних туфлях.
— Что с вами случилось, Катарина? — Не скрывая изумления, Кастан таращился на меня, как на огородное пугало. Справедливости ради надо заметить, что я действительно выглядела не лучше поклеванного воронами чучела и после пожара пахла соответственно.
— Люди Чеслава Конопки подожгли газетное хранилище вместе с нами.
— С нами? — Стомма смотрел на меня как на безумную.
— Со мной и Яном. Они знали, что мы спрятались за стеллажами, и подожгли помещение. Кастан, ваш дом — единственное безопасное в этом городе место, они сюда точно не сунутся. Понимаете? Эти ужасные люди убили смотрителя архива…
Судя по жалобному выражению на лице судебного заступника, стало ясно, что мой нестройный рассказ звучит абсолютной ересью. Я бессильно замолкла и оглянулась, надеясь, что Ян подтвердит мои слова, но дверь была надежно закрыта, а помощник испарился.
— Где мой друг?
— Какой друг? — удивился лакей, испуганно глянув на хозяина особняка.
— Мой помощник. Я с ним пришла.
— Вы пришли одна, — уверил меня слуга.
— Вы издеваетесь?
— Как я могу, нима? — обиделся тот.
Неожиданно Кастан приложил к моему лбу ладонь.
— Катарина, кажется, у вас жар.
— Не говорите глупостей, я абсолютно здорова. Я
Секундой позже комната закружилась перед глазами. Бережно хранимая сумка выскользнула из ослабевших пальцев, глухо о плитки пола ударилась шкатулка. Я не рухнула следом за собственными вещами лишь благодаря хозяину дома, ловко подхватившему меня на руки.
— Если позволите, суним Кастан, заметить, вам попадались неспокойные клиентки, но нима Войнич превзошла абсолютно всех, — донесся через звон в ушах вежливый голос лакея.
— Заткнись ты, — раздраженно рявкнул судебный заступник.
От того, что он все-таки, как любой живой человек, а не каменное изваяние, выходил из себя и даже умел выругаться, я простила ему так и не слетевшую на лестнице туфлю…
Мир заполнился дымом и языками пламени. Незнакомая женщина несла меня на руках по длинному коридору и приговаривала что-то успокоительное. Дом полыхал, горела ткань, обтягивающая стены, съеживались пейзажи, написанные хозяйкой масляными красками в подарок любимому мужу. Хотелось кричать, но страх лишил меня голоса.
Вдруг картина сменилась, особняк исчез, и появилось охваченное огнем газетное хранилище. Стоя над трупом убитого смотрителя, подобно мухе, увязнувшей в лужице сладкой патоки, я прилипла к черной растекшейся по полу крови, поднимала ноги, но от подошвы вытягивались густые струйки, не дававшие сделать ни шагу…
Сон оборвался. Одним махом я пришла в сознание, словно прежде валялась в глубоком обмороке. За окном заливались весельем звонкие птахи, в столпе солнечного света, будто звезды Млечного Пути, кружились пылинки. Стараясь не обращать внимания на боль в лодыжке, я решительно встала с кровати.
Было позднее утро, и особняк казался вымершим. От холодной тишины, наполнявшей дорого обставленные комнаты, мне становилось не по себе. Разыскивая хозяина дома, я заглянула в столовую и убедилась, что стол накрыли только на одну персону. В шикарном кабинете судебного заступника не оказалось, а идти на кухню и пугать прислугу, без того считавшую меня чокнутой, не хотелось.
Не придумав ничего получше, я решила оставить Кастану записку с извинениями за ночное вторжение и отправиться домой. В доме папы раны всегда зализывались легче, а страхи — отступали.
Глубокое мягкое кресло, стоявшее перед огромным красного дерева столом, явно предназначалось для высокого мужчины, мне пришлось сесть на самый краешек. Постучав по столешнице, я выровняла стопочку писчей бумаги, и наружу выпала спрятанная между листами черно-белая гравюра девочки лет десяти. Взяв в руки карточку, я долго разглядывала детское личико с большими и черными, как у бесенка, глазами.
В том, что известный судебный заступник, любимец высшего общества и младший брат мэра, хранил чей-то детский портрет, не имелось ничего предосудительного, иногда черствые с виду люди скрывали в душе трогательную сентиментальность. Девочка могла бы оказаться внебрачной дочерью, любимой племянницей, подругой детства — кем угодно, но на гравюре была запечатлена я в десятилетнем возрасте. Надпись на оборотной стороне подтвердила, что мне попалась в руки карточка, сворованная из нашего с отцом семейного альбома…
Дверь в кабинет отворилась, замер звук чужих шагов.
Я перевела ледяной взгляд с гравюры на фигуру судебного заступника, за спиной которого неожиданно маячил Ян. Кажется, мой бывший помощник удивился больше, увидев меня в хозяйском кресле, нежели сам владелец особняка.
Наши взгляды с Кастаном скрестились, и от них веяло ледяным холодом.
— Ян, вы не оставите нас? — спокойно попросил Стомма таким тоном, что моего робкого напарника, вспоминавшего о безрассудной смелости только в моменты наивысшей опасности, как ветром сдуло.
Дверь сдержанно закрылась, и мы остались наедине. Не откладывая объяснения в долгий ящик я продемонстрировала собственную гравюру, перенесенную на плотную матовую бумагу. В ответ он показал одну из карточек, хранившихся в шкатулке Чеслава Конопки.
— Кто будет первым задавать вопросы? — изогнула я брови.
— Для начала пересядьте на диван, — потребовал Кастан.
— Верните содержимое моей сумки.
Не уступив друг другу ни пяди, мы оба остались на своих местах. Он — перед дверью, словно неугодный гость, а я — за хозяйским столом.
— Так кто первый? Уступите даме? — вымолвила я с иронией.
— Катарина, откуда у вас эта шкатулка? — немедленно последовал вопрос.
— Прозвище «ночной посыльный» вам о чем-нибудь говорит?
Кастан кивнул.
— Он передал мне шкатулку, и вчера нам с Яном удалось выяснить, что Жулита была не единственной жертвой Конопки. В течение пяти лет на Горбатом мосту наложили на себя руки пятнадцать девушек и один юноша. Похоже, перед смертью они все состояли в любовной связи с послом. Я не дознаватель, но даже мне заметна закономерность. — Я усмехнулась. — Вам не кажется, что Чеслав Конопка походит на одержимого коллекционера? Только собирает он не фарфоровые статуэтки из ограбленных домов, а человеческие смерти.
После недолгой паузы я заявила:
— Теперь ваша очередь. Откуда у вас моя гравюра?
Кастан бросил на меня испытующий взгляд, словно в уме просчитывал, стоило ли рассказывать мне правду, полуправду или вовсе соврать.
— Прозвище «ночной посыльный» вам о чем-нибудь говорит? — наконец вымолвил он, и я выпрямилась в кресле.
— Что вы сказали? — Ярость стремительно сменилась на странное отупение, а из головы вылетели абсолютно все мысли.
— Ночной посыльный по моему поручению собирал ваше досье. Я и прежде часто пользовался его услугами, чтобы достать информацию для судебных дел.
Каждое его слово ранило, словно острая заточка, и боль отдавалась во всем теле.
— Остановитесь! — Перебив поток признаний, я вскочила с кресла и, не в силах удержать себя на месте, нервически заходила по комнате. — Этот человек… Он защищал меня от молодчиков королевского посла, и в городской башне — именно он остановил охранника. Выходит, он помогал мне…
У меня сорвался голос.
— Потому что я плачу ему деньги, — с жестокой прямолинейностью заявил Кастан. — Я не знаю, что вы навыдумывали себе, Катарина, но не обманывайтесь, ради всех святых. Ночной посыльный — обычный наемник. Он лучший в своем деле, но в нем нет ни капли благородства или преданности. Никаких моральных принципов.
Удивительно, но судебный заступник в точности повторял слова неудачливого дознавателя, пытавшегося арестовать ночного посыльного, но даже неспособного узнать его настоящее имя.
— Он работает с теми, кто больше платит, — продолжал Кастан. — Если завтра Чеслав Конопка даст ему больше золотых, то он без мук совести перейдет на его сторону. Понимаете? Таким людям, как он, нельзя доверять.
— А вам, выходит, можно? — пробормотала я, чувствуя, что начинаю задыхаться. — Если вам можно доверять, то ответьте — для чего вам понадобилась моя кровь?
У судебного заступника сделался странный вид. Оставалось неясным, блефует он или искренне не понимает, о чем идет речь.
— Ночной посыльный взял мою кровь. Для чего?
— Понятия не имею, о чем вы толкуете, — развел руками Кастан.
Меня бросило в жар, тело покрылось липким потом. При воспоминании о том, сколько глупостей я наговорила ночному посыльному в молельной звоннице, хотелось удавиться.
— Вы, Катарина, должно быть, не слишком хорошая газетчица.
Не обращая внимания на мои метания, он спокойно уселся за стол и с комфортом развалился в кресле.
— О чем вы?
— Собеседник разговорился и готов отвечать на вопросы. Неужели вам не о чем больше спросить? — Его взгляд пронизывал. — Не хотите узнать, почему я собирал досье на вас?
— Вы правы, — согласилась я, — хочу, но внутри появилось такое чувство… паршивое.
Некоторое время в полной растерянности я разглядывала ковер у себя под ногами и мечтала провалиться под пол. Кажется, впервые за двадцать один год жизни меня мучил настолько жгучий стыд, что хотелось спрятаться на другом конце земли.
— Я, пожалуй, пойду, суним Стомма. Благодарю за ваше терпение, — попрощалась я официальным тоном и направилась к двери, но едва успела схватиться за ручку мелко дрожащими влажными пальцами, как меня остановил спокойный вопрос:
— Катарина, разве вам не интересно, как я собираюсь использовать найденный вами компромат?
Оглянувшись через плечо, я бросила в непроницаемое породистое лицо судебного заступника холодный взгляд и вымолвила:
— Выбросите шкатулку. Совершенно точно, я не желаю использовать ее содержимое ради своего спасения.
Мне не показалось, на тонких губах Кастана скользнула ироничная усмешка. Он словно видел меня насквозь и догадывался, что поддержка загадочного героя, прятавшегося от всего мира под маской, заставила неопытное девичье сердце сладко сжиматься от неясной истомы.
Ян дожидался меня в холле, сидел на парчовой антикварной козетке, пристроив на коленках мою замусоленную сумку, и ногтем отковыривал позолоту с подлокотника. При моем появлении он вскочил на ноги.
— Куда ты вчера делся? — не глядя на него, буркнула я и прямиком направилась к входной двери.
— У меня появились дела. — Он посеменил следом.
— И как? — фыркнула я. — Ты с ними справился? Со своими делами среди ночи?
— Ката, — голос Яна дрогнул, — тот парень что-то сказал тебе?
Удивительно, но приятель почти никогда не называл Кастана Стомму по имени или званию, а всегда называл уничижительным «тот парень».
— Ничего особенно важного… — соврала я, а потом не выдержала и добавила: — Или приятного.
Мы сели в дорогую, отделанную бежевой замшей карету Кастана Стоммы. Кучер прикрикнул на лошадок, и норовистая пара гнедых тронулась с места. Экипаж успокоительно качался на рессорах. За окошком, закрытым настоящим стеклом, проплывали обогретые весенним теплом улицы. Сновали пешеходы, торговцы цветами продавали букетики мышиного гиацинта и подснежников. По мостовым грохотали экипажи, переругивались возницы, пахло свежим хлебом из булочной — мир жил своей жизнью, и никому не было дела, что меня охватывал жгучий стыд…
Приступ паники начался неожиданно. Мгновенно ребра опоясало и сдавило огненное кольцо, дыхание остановилось. Хватая ртом воздух, точно рыба, выброшенная на берег, я согнулась пополам.
— Ката! — всполошился Ян.
Не в силах выдавить ни звука, я закрыла глаза. Животный страх охватывал тело, сковывал руки, заливал ноги неподъемным свинцом.
— Сейчас… подожди… — бормотал испуганный приятель, копаясь в моей сумке. — Потерпи секунду!
Он выудил пару бутыльков, выбрал темный и, вытащив зубами пробку, сунул мне в руку:
— Держи. — В его голосе звучала тревога.
Запрокинув голову, я одним махом проглотила горькое лекарство. Горло обожгло, в груди разлилась теплая волна, и огненное кольцо стало таять. Расслабившись, я откинулась на сиденье.
— Чего ты испугалась так сильно, что начала задыхаться? — тихо спросил Ян.
— Просто навалилось все разом. — Я помолчала и вдруг выпалила, неожиданно даже для себя самой: — Мне хотелось верить, что я нравлюсь тому человеку, а оказалось, ему просто заплатили деньги! И когда я вспоминаю, что наговорила по наивности, мне хочется удавиться от стыда!
Мгновенно поняв, о ком идет речь, Ян изменился в лице, словно ему влепили пощечину. В глазах появился лед, на скулах вспыхнули гневные пятна, заходили желваки.
— Кстати, откуда ты знаешь, что от страха у меня перекрывает дыхание? — тихо спросила я.
Последовала короткая заминка.
— Твой отец сказал в ту ночь, когда я принес тебя домой, — ловко выкрутился он.
Мы оба знали, что это ложь.
Вдруг Ян сделался ужасно деятельным, выглянул в окно, проверяя, где мы едем, постучал по стенке к кучеру:
— Уважаемый, остановите!
Некоторое время экипаж лавировал в тесном дорожном движении, теснясь к пешеходной мостовой. В салон проникали недовольные возгласы возниц, возмущенных рисковым маневром и наглостью вельможи в дорогой карете. Наконец мы остановились. Стараясь не встречаться со мной глазами, Ян открыл дверь и гибким движением спрыгнул на брусчатку. Он двигался с поразительной ловкостью для парня, не умевшего постоять за себя и ответить ударом на удар.
— А знаешь, Ян, — заставляя его поднять голову, произнесла я. — Отец не знает и никогда не знал о моих приступах.
Дверь кареты захлопнулась. Я осталась одна.
В послеобеденный час отец и дядюшка Кри отправились на похороны какого-то старинного приятеля. Опустевший дом притих. Солнце, медленно клонившееся к горизонту, вливало в торговый зал поток прозрачно-желтых лучей, и в хозяйских комнатах на втором этаже сгущалась духота.
Удушье началось неожиданно. Воздух стал тягучим и тяжелым, отказывался поступать в грудь. Стараясь не паниковать, я высыпала на стол содержимое сумки. В разные стороны разлетелась мелочевка, посыпались с края столешницы на пол медяки, сорванные с нитки, выкатились пузырьки со снадобьями. Дрожащей рукой я схватила бутылочку, проглотила остатки успокоительной настойки и рухнула на стул. Прислонилась горячей щекой к холодной крышке стола, за долгие годы впитавшей запахи еды. Постепенно спазм в груди стих, дыхание вернулось. У меня не было сил выпрямиться.
Впервые приступ начался на пустом месте, без особенной причины. Я попыталась припомнить, с чего вдруг стала задыхаться, а потом поняла, что с самого утра думала о Яне. О человеке с двумя разными лицами.
На столе между высыпанными медяками поблескивал рубиновый шарик размером с горошину. Протянув руку, я сжала кругляш между пальцами, сощурив глаз, проверила на свет. Внутри пульсировало крошечное магическое сердечко.
Кристалл для слежения? Видимо, с помощью таких вот хитрых вещиц ночной посыльный узнавал, где меня искать…
Приводя меня в чувство, истерично зазвенел колокольчик на входной двери. Внизу раздались шаги.
— Мы закрыты! — не поднимая головы, прикрикнула я.
В ответ донеслось гробовое молчание. Пришлось спуститься в аптекарскую лавку, чтобы выставить нахального посетителя, проигнорировавшего табличку «Закрыто». Но, только увидев визитера, я замерла на ступеньках.
В крошечной аптекарской лавке моего отца, опираясь о трость с золотым набалдашником, стоял Чеслав Конопка. Он брезгливо прижимал к носу надушенный носовой платок, точно в торговом зале пахло отхожим местом, а не лечебными травами. Блуждающий взгляд остановился на мне, и в прозрачных глазах сверкнул лед.
— Что вам нужно? — Каким-то чудом мне удалось изгнать из голоса страх. Незаметно я опустила рубиновый кристалл в карман домашних штанов.
— А ты наглая девица, — усмехнулся визитер.
Отняв от лица платочек, он вытер им деревянный стул и уселся, сложив ногу на ногу. Посчитав, будто испачкал тончайшую батистовую салфетку, театральным жестом посол выбросил ее на пол и растер высоким каблуком туфли.
— Если вы пришли купить пилюли от бессонницы, то вам стоит вернуться завтра. Сегодня отец не работает, а я боюсь, что вместо снадобья продам вам крысиный яд.
— Лекарство от бессонницы? — с иронией во взгляде повторил посол.
— Разве королевский посол, верный муж и отец двух симпатичных малышей, не мучается кошмарами? — Я изобразила милую улыбку, а колени мелко дрожали, и влажная рука до побелевших костяшек сжимала лестничные перила. — Мне говорили, что во сне к убийцам приходят их жертвы.
В лавке воцарилась тяжелая тишина. Вдруг у Чеслава вырвался громкий смешок, а потом посол и вовсе зашелся жутковатым ледяным смехом, от которого по коже бежал холодок.
Пока он хохотал, как безумный, дверь тихонечко приотворилась, обиженно звякнув колокольчиком, и в лавку сунул нос костолом из охраны внушающего страх гостя. Его головорезы поджидали хозяина на крыльце.
Все еще посмеиваясь, он поднялся со стула и приблизился ко мне. Лишь усилием воли я заставила себя стоять на месте.
— Выходит, она все-таки у тебя?
— Не понимаю, о чем вы говорите, — соврала я, глядя противнику глаза в глаза.
— Не смей мне врать, нима, — предупреждающе процедил он.
— Хотела бы я узнать, что за любопытная вещь исчезла у высокородного сунима, если он лично пришел в занюханную аптекарскую лавку, к газетчице, обвиненной в клевете? Может, она доказывает, что королевский посол — убийца невинных женщин?
В ледяных глазах Конопки мелькнуло нечто похожее на восхищение.
— Невинных женщин, говоришь? — фыркнул он.
— Или юношей-хористов… — многозначительно добавила я, и в лице вельможи появилась звериная злоба. Он резко выбросил руку, затянутую в черную кожаную перчатку, до боли сжал мне лицо и процедил, чеканя каждое слово:
— Где? Моя? Шкатулка?
— Отпусти меня, ублюдок! — Ледяными влажными пальцами я вцепилась в его костлявое запястье, попыталась оттолкнуть, но едва не потеряла равновесие. Убийца схватил меня за грудки, рванул к себе и прошипел в лицо:
— Сдохни…
И лавку залил ослепительно-яркий свет, будто кто-то открыл дверь в солнечную дорогу, ведущую на небеса.
В лицо ударил порыв злого ветра, рванул волосы, пузырем надул на спине рубаху и привел меня в чувство. Перед распахнутыми глазами растекалось бескрайнее сереющее небо с полоской нарождавшейся ночи на горизонте. Ошеломленная, я опустила голову. Внизу разверзлась пропасть. На дне, залитом сизой тьмой, щерились каменные клыки. Дыхание перехватило. Инстинктивно я отпрянула от края и вдруг ощутила за спиной абсолютную пустоту. Руки инстинктивно вцепились в оконные откосы, крошившиеся под пальцами. Замерев, я попыталась собраться, но высота вызывала животный ужас.
Я все поняла. Прыгая с Горбатого моста, самоубийцы уже фактически представляли собой мертвецов. Ничего не видели, не понимали и не осознавали, что творят. Их жизнь заканчивалась ослепительной вспышкой, а вовсе не ледяными водами Вислы.
Медленно, цепляясь за кладку, я повернулась и при виде узкой, шириной в пару женских ступней, доски, перекинутой от полуразрушенной каменной лестницы к окну, оцепенела. Каким-то невиданным образом из отцовской лавки меня перенесло в высокую полуразрушенную башню, похожую на глубокий колодец.
Путь к спасению был один, и он же мог оказаться дорогой на тот свет. Собрав волю в кулак, я расставила руки и осторожно поставила ногу на шаткий мостик. Доска оказалась прочнее, чем мне показалось вначале. Приставить вторую ногу было гораздо сложнее, чем вступить на доску. Шажок за шажком, стараясь не смотреть вниз, я медленно двигалась к другому концу перекладины.
Далеко внизу раздался грохот. Я опустила взгляд всего на секунду, мельком глянула в глубину кладезя и стала терять равновесие. В панике замахав руками, я пыталась найти точку опоры, но все равно сорвалась вниз. Инстинктивно схватившись за доску, я повисла над пропастью. С каждой секундой собственное тело казалось мне тяжелее, словно стремительно наполнялось свинцом. Жилы на руках горели, по спине катился пот. Сжав зубы, я попыталась подтянуться и забросить ногу на прогибавшуюся перекладину, но бессмысленная возня лишь отняла силы…
— Держись! — услышала я через звон в ушах и, плохо соображая, увидела на поеденных временем, мшистых ступенях мужчину с маской на лице.
Он осторожно оседлал доску, чуть продвинулся вперед. Перекладина протестующе затрещала, и мой спаситель на мгновение замер.
— Не надо… — просипела я, осознавая, что мы можем упасть вдвоем. — Я смогу…
— Тш-ш-ш, — донеслось в ответ.
Ночной посыльный мягко придвинулся, ловко схватил меня за рубаху, подтянул. Потом вцепился в пояс на штанах, и вот я, ни жива ни мертва, лежала животом на доске.
— Медленно двигайся ко мне. — Он смотрел мне в глаза, говорил тихо, с уговаривающей интонацией. Ничего не соображая, я слушала успокаивающий голос, следовала приказам и поверила, что спаслась, лишь спустившись по щербатой лестнице на земную твердь.
Нижняя площадка башни была завалена рухлядью и мусором, с одной стороны стену скрывали полусгнившие строительные леса. Оказалось, что в беспамятстве я умудрилась добраться до разрушенного замка «Крыло ворона», стоявшего на обрыве за городской стеной.
Несколько лет назад столичный меценат попытался его восстановить, нагнал чернорабочих, но потом с верхотуры сорвался каменщик, и газетные листы подняли настоящую истерику. Городского благодетеля заклеймили вечным позором, работы спешно свернули, а в народе укоренилось мнение, будто развалины прокляты, раз в них погибают люди.
Через ветхую дверь, державшуюся на одной ржавой петле, мы выбрались из башни. Цитадель стояла на холме, откуда, точно в насмешку, открывался потрясающий вид на Гнездич, окутанный вечерними сумерками.
— Оставайся здесь, — резковато произнес мой спаситель. — За тобой сейчас приедут.
В тот момент, когда он повернулся ко мне спиной, я выпалила:
— Что это было?!
Ночной посыльный резко замер, словно его ударили. Я буравила его фигуру злым взглядом. Он прятался за черным цветом, на лице — маска, на руках — кожаные перчатки. Мысль, что из-за моего безрассудства мог лишиться жизни еще один человек, вызывала жгучую ненависть.
— Я не знаю, как выразить благодарность за спасение, но… Ты же сам мог погибнуть! — Сама того не осознавая, я истерично заорала: — Я знаю, что тебе заплатили, но рисковать своей жизнью из-за денег? Ты в своем уме?!
От молчания звенело в ушах. Ночной посыльный не ответил.
Прошла секунда, вторая. Вдруг он развернулся и, снимая на ходу кожаные перчатки, стал решительно приближаться ко мне, двигался он с хищной грацией. Невольно я попятилась и охнула, когда горячая ладонь мягко легла мне на глаза.
Секундой позже мои приоткрытые губы опалил поцелуй. Он целовал меня медленно, с неожиданной нежностью. Обвел языком контур рта, чуть прикусил зубами нижнюю губу. Я вцепилась руками в его куртку, не желала отпускать, лишь продлить мгновения ласки, но он отстранился.
— Спасибо, что спас меня, — пробормотала я, но в ответ прозвучало молчание.
Теплая ладонь исчезла. И он ушел, но я продолжала стоять, безвольно уронив руки, не в силах открыть глаз. Кажется, он хотел, чтобы мне, наконец, открылось его настоящее лицо…
Тишину нарушил испуганный крик, с трудом пробившийся через звон в ушах:
— Зои! Святые Угодники, Зои!
Кто-то затряс меня за плечи. Я заставила себя разлепить веки. Передо мной стоял взлохмаченный, запыхавшийся от бега Кастан Стомма. Видимо, исчезновение беспокойной клиентки настолько напугало непробиваемого судебного заступника, что он даже забыл мое имя.
— Что с тобой случилось? — Он сжал мои плечи, заглянул в лицо, и неожиданно меня затрясло от пережитого потрясения.
— Здесь был этот человек… — пробормотала я, вдруг почувствовав, что готова расплакаться. — Ночной посыльный… Он спас меня. Не дал сорваться вниз.
Я громко шмыгнула носом, не в силах справиться с подкатывающим горьким комком слез.
— Хорошо, — произнес Кастан, крепко прижимая меня к груди.
— Он мог погибнуть из-за меня! — По щекам катились слезы. — Понимаете, Кастан? Если бы он умер, я не смогла бы с этим жить…
— Тише. — Судебный заступник погладил меня по спине. — Все уже закончилось. Тише…
Вцепившись в бархатные лацканы на сюртуке Кастана, я прятала лицо на его груди и ревела, громко, надрывно, как не плакала даже в безотрадном детстве.
Накануне народных гуляний, как в насмешку, в Гнездич пришла непогода. Небо скрылось под плотной завесой серых облаков, скрывшей главного гостя на празднике весны — теплое солнце. Гирлянды бумажных цветов, развешанные между фонарными столбами, повисали неопрятными лохмотьями и от порывов злого ветра щедро осыпались на головы прохожих.
По дороге к дому Кастана Стоммы я с любопытством смотрела в застекленное окошко кареты. Несмотря на промозглость и дождь, город пребывал в лихорадочном возбуждении. В питейные подвозили бочки с темным элем. В едальнях вторые сутки вываривали традиционное алмерийское угощение — густой жирный студень из свиных ножек. Потом его нарезали кусками, приправляли острым хреном и продавали с лотков на пешеходных мостовых.
Дверь в особняк открыл знакомый дворецкий с выражением вселенской скорби на лице. По дороге в кабинет хозяина он следовал за мной по пятам и даже любезно поддержал за локоть, когда я поскользнулась на отполированном воском скользком паркете.
— Хорошо, что вы здесь балы не проводите, — проворчала я, оправляя короткий бархатный жакет. — Иначе бы гости ноги переломали.
— В этом году суним Кастан отменил праздник, — загробным голосом пробормотал лакей и посмотрел на меня с таким укором, что стало ясно — причина крылась во мне.
— Разве слугам можно сплетничать с гостями? — Не дождавшись, когда слуга откроет дверь в кабинет, вошла сама и замерла на пороге, встретившись глазами с Яном. Увидеть его рядом с Кастаном Стоммой, словно они являлись соратниками или даже друзьями, оказалось сродни ледяному купанию.
— Нима Войнич, — с осуждением в голосе объявил слуга, хотя и без официальных представлений было очевидно, что именно я вошла в кабинет. Однако только хозяин дома повел бровью, как дворецкий ретировался в коридор и тихо прикрыл за собой дверь. Наверное, собирался подслушивать.
— Зачем вы за мной послали? — обратилась я к судебному заступнику. — Мировой судья объявил дату слушанья?
— Катарина, вы хотите уничтожить Чеслава Конопку и навсегда забыть про суд? — небрежным тоном спросил он, словно предлагал откушать хлебушка с маслицем.
Предложение показалось настолько нелепым, что я не сразу осознала, что Кастан не шутил.
— На сколько лет каторги потянет авантюра?
— Не переживайте, Катарина, у вас лучший судебный заступник в королевстве, — усмехнулся он, не понимая, что я вовсе не иронизировала.
— Тогда почему лучший судебный заступник Алмерии не хочет встретиться с послом в стенах мирового суда?
— После того, что с вами сделал Конопка, я не желаю, чтобы он ушел от ответственности.
От меня не укрылось, что Кастан нарочно пропустил уважительную приставку «суним».
— И каков план?
— Присядете? — Он указал на диван, и мне оставалось лишь подчиниться. Подчеркнуто игнорируя Яна, я уселась и расправила юбку.
— Ваша колонка принесла Конопке гораздо больший вред, чем вы думаете. Он стоит у обрыва, осталось только подтолкнуть его вниз, — начал Кастан.
— И как нам это сделать?
— Завтра во время праздника он будет вручать награды за заслуги перед Алмерией и наверняка захочет покрасоваться перед газетчиками. Ваша задача задать вопрос о самоубийцах. Я обеспечу присутствие нужных людей, а Ян присмотрит за вами.
Я покосилась на бывшего помощника с доброй долей скептицизма. По моему мнению, ему самому требовался присмотр.
— Чем мне это поможет? — усомнилась я. — Мы все знаем, что лучшим доказательством моей невиновности является сама Анна.
— Она появится вечером в постановке на мэрской площади.
— Вы сейчас издеваетесь?
— Катарина, есть одна вещь, о которой вы еще не знаете… — Он явно надо мной насмехался.
— Не продолжайте, — отозвалась я.
Тут наш в высшей степени странный разговор прервал осторожный стук, даже не стук, а шуршание, словно мышь точила деревянный косяк. Дверь тихонечко приотворилась, и в кабинет бесшумно проникла Жулита, в отличие от меня, пережившей в последние дни огонь, воду и испытание высотой, потрясающе красивая и обидно свеженькая.
Похоже, некоторым «смерть» действительно была к лицу.
В фойе предела Изящных Искусств, где проходило вручение королевских наград, набился народ. Недовольно переговаривались не пропущенные на праздник газетчики, подпирала стенку сочувствующая публика, надеявшаяся поглазеть на наряды богачей, и целый сонм городской стражи, вынужденной играть роль цепных псов.
Некоторое время я следила за охраной, позволявшей пройти дальше, на мраморную лестницу, только по специальным приглашениям. Было душно и шумно, недовольные газетчики, стоявшие рядышком со мной и Яном, не выбирали вежливые слова, чтобы выразить недовольство, — ругались, не обращая внимания на внешне безучастную стражу. Время до начала церемонии стремительно таяло, а мы не приблизились к залу, где проходило вручение, ни на шаг.
Тут в холле появилась колоритная, хорошо одетая пара, остановилась рядом с охраной. Мужчина принялся разыскивать приглашение, похлопал себя по карманам и, не отыскав, что-то быстро заговорил. Волшебным образом стражи расступились, пропуская супругов на мраморную лестницу.
— Пойдем, — позвала я, придумав, как попасть на праздник.
Мы выбрались из душного здания под унылый моросящий дождь. Если мне правильно помнилось, раньше на соседней улице стояла лавка готового платья, где институтки и академисты брали напрокат наряды для танцевальных вечеров.
— Разве нам не надо попасть внутрь? — проворчал Ян.
— Надо, — согласилась я и, накрыв голову капором, спустилась на залитую лужами пешеходную мостовую. — У меня есть план.
— Мне стоит испугаться?
— Не знаю. Как насчет того, чтобы жениться на мне?
Отставший от меня помощник закашлялся и выдавил:
— Прямо сейчас?
— А что тебя смущает? — лавируя между дорогими экипажами, не поняла я.
— В принципе меня ничего не смущает, но если я женюсь без благословения твоего отца, то его друзья от меня мокрого места не оставят. Кудрявый Джо мне шею свернет…
— Лысый Джо, — машинально поправила я и бросилась через дорогу перед приближавшейся каретой.
Ян дернулся было следом, но не поспел и тут же едва не заработал удар хлыстом от разозленного кучера. Он увернулся машинально, кажется, даже не осознавая до конца, что подвергся опасности, словно тело двигалось по привычке, и прикрикнул:
— Подожди меня! Вместе зайдем в молельню!
— О чем ты вообще толкуешь? — себе под нос пробормотала я и тут, наконец, заметила скромную молельню с тусклой спиралью на длинном шпиле и потемневшими от дождя стенами.
Между нами с Яном грохотали по брусчатке тяжелые экипажи, усталый мерин потащил нагруженный сундуками пригородный омнибус. Когда напарник, наконец, оказался рядом, то кивнул на открытые двери храма:
— Я готов.
— А как же Лысый Джо? — ехидно полюбопытствовала я. — Не боишься, что он сделает меня вдовой сразу после первой брачной ночи?
— Меня больше волнует, чтобы он не сделал тебя вдовой еще до первой брачной ночи, — с мученическим выражением на лице пробормотал приятель. — Но еще больше я боюсь, что твой отец отрежет мне… До конца жизни лишит претензий на любую брачную ночь…
Не удержавшись, я звонко рассмеялась.
— Ты считаешь, он пошутил? — справедливо усомнился Ян.
— Ты не знаешь моего отца, он никогда не шутит, когда обещает кому-нибудь что-нибудь отрезать. — Я вытерла выступившие на глаза слезы. — Но я не настолько зла на тебя, чтобы заставлять жениться по-настоящему.
Наша ссора длилась несколько дней. Приятель не объявлялся, и, не в силах выкинуть его из головы, я изучала фолиант, где говорилось, что с древнего языка имя Ян переводилось как «двуликий». Удивительное совпадение, учитывая характер парня.
Лавка готового платья ломилась от нарядов и пахла лавандовыми шариками, отпугивающими моль. Сидевший за кассой хозяин читал последний роман авторства Бевиса Броза, скандального писателя эротических историй, и при нашем появлении оторвался от книги лишь на секунду. Поздоровался с апатичным видом и вернулся к чтению.
Чтобы выбрать что-нибудь приличное, без отвратительных масляных пятен, разводов от красной помазули для губ и желтых кругов под мышками, пришлось перекопать добрую половину вешалок. Наконец наряд нашелся, и я удалилась в чулан, превращенный в раздевалку с монструозной вешалкой и кривым зеркалом, расширявшим фигуру в талии.
Натянув красное платье с остромодным турнюром,[12] кое-как я застегнула на спине длинную молнию, надела болеро и нацепила на голову совершенно нефункциональную крошечную шляпку с черной вуалью. На мой непритязательный вкус, головной убор смотрелся на обрезанных волосах, кое-как приглаженных послюнявленными пальцами, как на корове седло, но он отлично подходил к наряду и превращал меня в очаровательную деву, завсегдатая женских салонов.
Я приоткрыла дверь и выглянула в торговый зал, проверяя Яна. С задумчивым видом, заложив руки за спину наряженный в приличный сюртук и брюки со стрелками, он дожидался моего появления.
— Эй! — позвала я и бочком вышла из раздевалки. При виде меня приятель вдруг поменялся в лице, на шее нервно дернулся кадык. Возникла долгая странная пауза. Мне сделалось ужасно неловко и, разгладив на юбке несуществующую складочку, я предположила:
— Перебор? — Я схватилась за шляпку. — Сейчас выберу что-нибудь поскромнее…
— Нет! — выпалил приятель, перехватывая мою руку. — Оставь все, как есть. Ты отлично выглядишь.
— Ты тоже неплохо. — С улыбкой я хлопнула Яна по плечу.
В качестве залога пришлось оставить пару серебров и собственную одежду, сложенную аккуратными стопками.
Мы вышли из лавки и в нерешительности замерли под матерчатым козырьком. Шлепать по лужам в ярком длинном платье было странно. Приподняв подол, я решительно направилась к наемным экипажам и вынудила Яна заплатить вознице за обычную поездку, хотя карета всего-то повернула на соседнюю улицу. Зато наше появление перед зданием предела Изящных Искусств выглядело по-настоящему эффектным.
Ян помог мне выбраться из кареты и подал руку, чтобы я не растянулась на ступеньках, запутавшись в длинном подоле. С независимым видом мы вошли в фойе, и народ зашушукался, споря о том, кто из аристократов приехал на праздник.
Мы остановились у охраны. Со скучающей миной, глядя поверх плеча настороженного стража, я манерно протянула:
— Милый, где наше приглашение?
С дурацким видом Ян принялся похлопывать себя по карманам, притворяясь, будто забыл приглашение.
— Простите, нима, — пробормотал страж извиняющимся тоном, — но без карточки я не имею права пропустить вас.
Демонстрируя высшую форму презрения, я фыркнула в сторону и протянула:
— Милый, сделай с этим что-нибудь.
— Что? — Лицедейским талантом Святые Угодники Яна определенно обделили. Покрываясь нервической испариной, он сунул палец за ворот рубашки, как будто вслух заявил, что мы самозванцы.
— Ты спрашиваешь у меня? — делано возмутилась я и с презрительным видом покосилась на стража.
— Вызвать Кастана Стомму? — обратился ко мне Ян.
— Лучше сразу Чеслава Конопку, — протянула я. — Пусть разберется, почему охрана не пускает его друзей на вручение? Раз пригласил нас, пусть отвечает за последствия. Мы столько времени потратили на дорогу и если не сможем попасть внутрь…
— Чеслав Конопка? — насмешливо переспросил один из охранников. — Нима, если я расскажу, сколько здесь таких знакомых сегодня приходило…
— Королевский посол вам приятель? — вкрадчивым голосом перебила я. — Вы по утрам с ним пьете кофей и ковыряете ложечкой слоеный пирог?
— Послушай… те…
— А если нет, то почему из вашего рта так запросто вылетает его имя?
Страж несколько опешил и менее уверенно переглянулся с напарником, состроившим такую мину, что стало ясно — ребята пытались объясниться, переглядываясь, что связываться со скандальной дамочкой и ее бессловесным супругом себе дороже. Не прошло и секунды, как нам освободили дорогу.
— Ты мог мне подыграть? — процедила я сквозь зубы, когда мы поднимались по лестнице с низкими частыми ступеньками. Проклятый подол так и лез под сапоги, а из-за турнюра самой себе я казалась неповоротливой, как тумба.
— Я старался, как мог, — фыркнул Ян и добавил: — Милая.
Из открытых дверей зала, где проходила церемония, лилась музыка. Проход перекрывала толпа газетчиков, как всегда, вынужденных тереться за спинами городской знати, удобно разместившейся на выставленных рядами мягких стульях.
Награждение уже закончилось, и на сцене играл приглашенный из столицы оркестр. Мы протиснулись к кучке сочувствующих горожан, кого пригласили на вручение, но не выделили сидячего места. Быстрым взглядом я окинула зал.
Чеслав Конопка занимал почетное место в первом ряду и масленым взглядом, будто довольный кот, рассматривал хорошенькую солистку-скрипачку. Тут же, разделенные юной нимой, сидели братья Стомма. Они совершенно не походили друг на друга и на взгляд проницательного человека выглядели как незнакомцы, только из приличий разыгрывающие дружелюбность.
Спутница Кастана осторожно дотронулась до его руки пальчиками, затянутыми в кружевную перчатку, и что-то быстро застрекотала ему в ухо, когда тот склонился. От фамильярности, продемонстрированной младшим братом на публике, мэра заметно скривило. Ужасный моветон, учитывая, что его молодая супруга была младше меня на пару лет.
Наконец концерт закончился. Королевского посла под гром аплодисментов вызывали на сцену, и пространство заполнилось вспышками гравиратов.
— Сейчас! — подтолкнул меня Ян. — Пока он в центре внимания.
От волнения я даже попятилась назад. Захотелось убежать из зала и отказаться от сумасшедшей идеи.
— Он сейчас уйдет! — настаивал напарник, словно не понимая, что меня мучило ощущение, будто я занесла одну ногу над пропастью.
— Суним королевский посол! — неожиданно даже для себя выкрикнула я.
Кажется, в нашу с Яном сторону повернулся весь зал, и вместе с публикой — Чеслав Конопка. При виде меня, живой и наряженной в отчаянно смелое платье, он на короткое мгновение смутился. Народ зашушукался, а газетчики, предчувствуя отменный скандал, достойный центральных полос утренних выпусков, мгновенно защелкали гравиратами и принялись перезаряжать пластины. Не возмутился разве что Кастан, не сдержавший издевательской улыбки при виде недовольства мэра Стоммы.
— Катарина Войнич, газетный лист «Уличные хроники». Вы обвинили меня в клевете! — громко вымолвила я, от страха не чувствуя под собой ног. Стоило мне представиться, как по залу побежали встревоженные шепотки. — Вам что-нибудь говорят имена…
На одном дыхании я выпалила имена нескольких женщин, прыгнувших в Вислу с Горбатого моста. Народ возмущенно загудел, явно осуждая меня за наглость, зато газетчики словно взбесились. Чеслав нервно улыбнулся и принялся быстрым взглядом шарить по залу, видимо, в поисках охраны.
— Правда ли, что вы находились с этими девушками в близких отношениях? — продолжала настаивать я.
Тут на сцену высыпали мальчики-хористы в белых мантиях. Зал заполнили чистые детские голоса, волшебным образом успокаивающие возмущенную волну, даже пены не оставалось. Между тем королевского посла принялись спешно вытеснять со сцены.
— Проклятье, он уходит! — пробормотала я и ринулась в проход между рядами стульев.
— Стой ты! — попытался схватить меня за руку Ян.
На глазах у публики я сдернула болеро и осталась в алом открытом платье, с неприлично обнаженными молочно-белыми плечами. Стройное пение хористов стало сбиваться. В конце концов песня оборвалась, и в зале поселилась удивленно-ошарашенная тишина. Я понимала, что преступила любые приличия, лучше бы швырнула в голову мэра сапог, чем разделась, но отступать было поздно.
Мы с королевским послом смотрели глаза в глаза.
— Суним Конопка, это правда, что вы используете запрещенные в Алмерии кристаллы, подавляющие волю, и с помощью их заставляли невинных девушек заканчивать жизнь самоубийством? — чувствуя себя как во сне, выпалила я и мстительно добавила: — Как пытались это сделать с выжившей Жулитой? Или со мной?
Ко мне подскочил Ян и, сжав локоть, процедил:
— Уходим!
Вернувшись в реальность, я заметила, что со всех сторон к нам приближались стражи. Прежде чем броситься наутек и потащить меня, приятель успел подхватить с пола болеро, на которое я умудрилась наступить каблуком.
Чтобы уйти от стражи, пришлось бежать за сцену, а оттуда через узкие темные коридоры, заставленные разломанной мебелью, к черному входу. Длинной юбкой я зацепилась за гвоздь и выдрала приличный клок алой ткани. Потерялась под ногами газетчиков слетевшая с волос кокетливая шляпка.
С досадой я понимала, что если нам удастся вернуть из прокатной лавки собственную одежду, то золотые точно пойдут на оплату растерзанного вечернего наряда.
Наемный экипаж остановился в квартале от мэрской площади. Кучер открыл окошко в салон и, выглянув через решетку, заявил нам с Яном:
— А дальше ходу нет.
С удивлением я отодвинула кожаную заслонку и высунулась на улицу, увязнувшую в длинном заторе. Мимо нас в сторону центра неторопливо шагал простой люд, надевшие лучшие костюмы торговцы, принарядившиеся белошвейки, домохозяйки в крылатых чепцах.
— Надо выходить, а то не успеем, — объявила я сидевшему напротив Яну.
— Погоди, — остановил он меня, не позволяя открыть дверь. — Ты же не пойдешь в толпу полуголая?
С недоумением я оглядела помятое платье. Пара пуговиц на болеро оторвалась, вместо них жалко свисали нитки, и в разрезе мелькала открытая низким лифом ложбинка между грудями. Я резко запахнула полы, пряча обнаженную плоть. Безуспешно скрывая ухмылку, Ян снял сюртук и протянул мне:
— Не мерзни.
— Надеюсь, что это ты замерзнешь, заболеешь и умрешь от чахотки, — проворчала я.
— Честно, я не пялился на твою грудь, если ты злишься из-за этого.
— Ян! — возмущенно охнула я и принялась проворно застегивать пуговицы сюртука, пахнущего лавандовыми шариками и терпким мужским благовонием. — Разве не знаешь, что иногда лучше что-нибудь жевать, чем говорить! С каких пор ты стал вести себя как…
— Как кто? — полюбопытствовал он с широкой ухмылкой.
— Как мужчина! — рассерженно воскликнула я и сбежала из кареты.
— Я и есть мужчина! — донеслось из салона.
— Я закрыла уши и не слышу тебя!
На площади творилось невероятное столпотворение, и к эшафоту было не пробраться. Народ забирался на фонарные столбы, надеясь оттуда разглядеть деревянный помост. С балконов и из окон «Грант Отеля» за площадью подсматривала публика поприличнее и подороже.
Не оставалось никаких сомнений, что наш план действовал. Весенние театральные представления проводили уже лет пять, но впервые спектакль вызывал ажиотаж. Ведь все горожане, начиная с прачек и заканчивая молоденькой женой мэра, желали проверить скандальную сплетню о том, что в представлении примет участие первая красавица Гнездича, актерка Жулита, по чудовищной ошибке газетчика Пиотра Кравчика записанная в утопленницы.
— Хоть на фонарный столб забирайся, — буркнула я, за плотной стеной из зрительских спин неспособная разглядеть даже эшафот и то, что на нем происходило.
Ян огляделся и вдруг спросил:
— Как ты относишься к высоте?
— Сдержанно.
Мне моментально вспомнилось, как всего несколько дней назад я стояла на тонкой гибкой доске, протянутой в заброшенной башне, и молила Святых Угодников сохранить мне жизнь.
— Трусишь?
— Ты даже не сказал, куда предлагаешь пойти, — отозвалась я, и Ян указал пальцем на здание мэрии. — Ты, верно, сбрендил, — отозвалась я.
— Трусиха, — хохотнул приятель, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отставать от него ни на шаг, хотя ноги безбожно путались в длинной юбке.
Мы пробрались в здание мэрии через подвальное окно, а оттуда в темноте гулких коридоров, по длинным мраморным лестницам мы забрались на пыльный чердак и пришли к закрытой двери на крышу.
Ян подергал навесной замок с хитрым лючком.
— Превосходный план, — хмыкнула я, отодвигая растерявшегося приятеля в сторону. — Ты думал, что они специально держат открытыми двери, чтобы мы с комфортом поглазели на Жулиту?
С сердитым видом я вытащила из сумки жестяную коробочку с иголками, нитками и шпильками для волос, оставшимися с тех времен, когда у меня была длинная косица. Под изумленным взглядом Яна я принялась ковыряться в замочной скважине шпилькой, пытаясь усиками нащупать тонкую пружинку. Механизм щелкнул, и замочная петелька вышла из гнезда.
— Только посмей рассказать об этом отцу! — предупредила я.
На крыше гулял злой ветер, но забитая людьми площадь лежала точно на ладони и походила на темное неспокойное озеро. На озаренном ровными магическими факелами эшафоте крошечные актеры изображали сцену из пьесы, но их усиленные магическим кристаллом голоса перекрикивали даже людской гвалт. Когда появилась Жулита и над площадью разнесся ее по-детски сладкий фальцет, толпа взревела.
Чувствуя невыразимую легкость — шагни с крыши и взлетишь, я подняла голову к небу. Ветер раздул облака, и в чистой кляксе весело подмигивали звезды.
— Ката, — позвал меня Ян.
— Да?
— Когда сегодня днем я говорил, что готов пойти с тобой к молельщику, — я не шутил.
Опешив, я повернулась к приятелю. Оказалось, что он разглядывал меня внимательным немигающим взглядом. От ожиданий, прятавшихся в этом самом взгляде, становилось не по себе.
— Я бы хотел жить с тобой, как простой человек, — совершенно серьезно произнес Ян. — День за днем заботиться о тебе, в родительский день[13] приходить в аптекарскую лавку, есть твою похлебку из бобовой пасты. Вот так, тихо, незаметно, жить с тобой до самого конца, пока сможем…
Между нами повисло выжидательное молчание. Меня охватывало смятение, и все правильные слова выветрились из головы. Проклятье, он был моим единственным близким другом!
— Я благодарна, что ты выбрал меня, — тихо произнесла я и постучала себя по груди озябшей ладонью, — но вот здесь сейчас нет места.
— Ты влюблена в
Я кивнула.
— Но ведь ты не знаешь, что он за человек…
— Все это неважно, — покачала я головой. — Моя любовь — безответна и ничего не требует взамен. Он не виноват, что невольно заставил меня трепетать. Когда-нибудь мое сердце успокоится, в груди станет не так тесно, и в этот день, если ты все еще захочешь заботиться обо мне, я без колебаний пойду с тобой к молельщику, но не сейчас.
Некоторое время Ян пытливо вглядывался в мое лицо.
— Ясно. — Он отвернулся, оперся о парапет и с хмурым видом принялся смотреть на людской взволнованный океан, заливший площадь.
— Эй! — Я подтолкнула его локтем. — Ты что, обиделся?
— Нет, с чего мне обижаться? — отозвался он. — Впервые в жизни признался ниме, а она отшила меня за три секунды. Чувствую себя неудачником.
— Да брось, — заискивающе улыбнулась я. — У тебя просто слишком сильный соперник.
— А если бы ты выбирала между мной и Стоммой? — вдруг с ревнивой интонацией вопросил Ян.
— Конечно, я бы выбрала Кастана, — не задумываясь, ответила я.
— Чем он-то лучше? — возмутился приятель.
— У него денег больше. — Я сверкнула хулиганской улыбкой и принялась загибать пальцы, подсчитывая богатства судебного заступника: — Огромный особняк, слуги, конюшня с гнедыми, дорогие экипажи. Однозначно, я бы каталась как сыр в масле.
— Ты меркантильная, — буркнул Ян.
— Это называется трезвым взглядом на жизнь!
— Знаешь что?
— А?
— Не разговаривай со мной, — фыркнул приятель и вдруг направился к чердачной двери.
— Ты куда? — Я бросилась следом.
— Не хочу заболеть и умереть от чахотки, — проворчал он. — Я уже замерз, так что до «умереть» осталось только «заболеть». Ты обязана купить мне что-нибудь горячего!
— Это еще почему?
— Потому что из нас двоих отшили именно меня! И кто? Меркантильная газетчица, которая думает только о дорогих каретах!
Я разложила лист мелованной бумаги, подстелила под руку промокашку, опустила в чернильницу перо и замерла в нерешительности, пытаясь в уме подобрать слова. Но в голову лезли сплошные глупости, ничего серьезного. И бестолковое сердце, бьющееся в грудной клетке с такой силой, будто хотело проломить ребра, никак не добавляло трезвости мышлению.
На кончике пера собралась крупная черная клякса.
— Проклятье…
Разгладив линейкой чистый лист, я стала писать неровным беглым почерком, с прыгающими острыми буквами, отражавшими мой характер, колючий, стремительный и непостоянный.
Перечитав письмо несколько раз, я свернула его, приложила восковую печать и поднялась из-за стола, пока меня не покинула смелость. Выйдя со двора, я оглянулась через плечо, чтобы проверить, не следит ли за мной из окна аптекарской лавки отец, а потом звонко свистнула, призывая соседского мальчишку-посыльного.
Он вынырнул из-за забора и вперил в меня выжидательный взгляд темных, как черные черешни, глаз. Я подкинула ему медяк и постреленок ловко поймал монетку на лету. Попробовал на зуб — не сунула ли пустышку.
— Отдашь
— И кулек засахаренных орешков, — принялся торговаться он.
— Идет!
Мальчишка кивнул, спрятался за забором. Через некоторое время важной походкой он вышел из калитки и забрал письмо.
— Про орешки не забудь! — убегая, прикрикнул он и ловко перебежал дорогу перед почтовой каретой.
Увидев меня, почтальон, уже лет десять доставлявший письма и бандероли в Косой переулок, натянул поводья, заставляя медлительную кобылку остановиться.
— Катаринка, слышала небось уже?
— Что, дядюшка?
— Посла-то этого проклятущего, который девиц молодых поубивал, сегодня в ночь арестовали! Так что с тебя скоро браслеты снимут. Попомни мои слова, Катаринка! Как пить дать, снимут!
Он прикрикнул на старую кобылку, заставляя ту дернуть тяжелую почтовую повозку. Карета уже скрылась за крутым поворотом, а я по-прежнему стояла в воротах, боясь поверить, что снова стала свободной.
Вечером Гнездич заполнили листовки с горячей новостью. Чеслава Конопку арестовали, когда он пытался сбежать из города, прихватив с собой сундук с закладными на родовые земли, украшениями жены и десятью фунтами золота.
Контора Кастана Стоммы подавляла роскошью. С порога полы застилали ковры, на окнах висели тяжелые портьеры, шитые золотыми нитками. На ровных стенах в рамочках висели дипломы, благодарственные письма и большой портрет самого судебного заступника, выполненный масляными красками.
Секретарь, худенький очкарик в дорогущем костюме, сидел за таким шикарным столом, о каком шеф «Уличных хроник» мог разве что на ночь мечтать, да и то мечта эта была бы одной из самых смелых в его жизни.
При моем появлении юноша оторвался от чистописания и отложил золотое перо с эмблемой столичного торгового дома канцелярских товаров, где обычный лист писчей бумаги стоил в четверть газетного рулона.
— Добрый день, — поздоровалась я, хотя за окном шумело раннее утро.
Откровенно говоря, мне осталось неясным, какого беса Кастан пожелал встретиться ни свет ни заря, хотя знал, как сильно я любила поспать. Видимо, он мучился бессонницей и, чтобы клиенты не думали наслаждаться жизнью, заставлял их вставать с первыми петухами. А заодно и секретаря, выглядевшего на раздражение свеженьким и собранным.
— Здравствуйте, нима Войнич. Я предупрежу сунима Стомму, что вы уже здесь.
Он назвал меня по имени, хотя мы прежде не виделись. Видимо, в конторах дорогих судебных заступников хорошим тоном считалось знать внешность клиентов еще до первого официального знакомства.
Я кивнула и проследила, как он на короткое время скрылся за тяжелой дубовой дверью с бронзовыми ручками, но немедленно появился обратно и пригласил меня войти.
— Доброе утро, Катарина. — С короткой улыбкой судебный заступник поднялся из-за стола, машинально застегнул камзол и указал на кресло, предлагая присаживаться. — Чудесно выглядите.
— Я вчера легла гораздо позже полуночи, поэтому, откровенно говоря, мое утро не настолько доброе, насколько ваше. Тем более что перед уходом из дома я сделала глупость и посмотрела в зеркало.
Я с комфортом устроилась в кресле перед антикварным столиком с резными ножками и танцующими цаплями, нарисованными на круглой столешнице. Невольно захотелось закрыть глаза и сладко задремать.
— Почему вы никогда не принимаете моих комплиментов? — с искренним любопытством поинтересовался Кастан и уселся напротив.
— Не люблю, когда мне лгут в лицо.
— Я полагал, что все газетчики — любители приврать, — с иронией парировал собеседник, похоже, получавший искреннее удовольствие от наших бесконечных пикировок.
— Как и судебные заступники, — не осталась я в долгу.
Наверное, мы бы пол-утра препирались, не уступая друг другу ни одной словесной пяди, но дверь в кабинет отворилась, и секретарь Кастана тихонечко ввез тележку с тарелками, накрытыми серебряными колпаками. Сильно запахло едой и кофеем.
— Надеюсь, вы не откажетесь позавтракать со мной? — предупреждая вопросы, пояснил Кастан.
Помощник заступника с видом фокусника открыл колпаки. На фарфоровых тарелках подрагивали желтые кругляши идеально круглой глазуньи, исходила дымком обваренная зеленая спаржа и масляно поблескивали ломтики поджаренной булки.
— Завтрак специально для вас готовил шеф-повар «Грант Отеля», — с многозначительной интонацией пояснил парень, видимо, надеясь меня удивить.
— Он использует для глазуньи какие-то особенные яйца? Может, петушиные? — фыркнула я, когда передо мной на столик была поставлена тарелка.
Секретарь растерялся, а Кастан любезно уточнил:
— Вы предпочитаете на завтрак что-то другое? Я могу немедленно отослать…
— Откровенно говоря, на завтрак я предпочитаю спать, — грубовато перебила я внимательного хозяина, — так что надеюсь, Кастан, вы меня заставили подняться на рассвете не для того, чтобы просто накормить яичницей, неважно, из чьих яиц.
Судебный заступник подавил улыбку и, взявшись за приборы, кивнул помощнику:
— Передайте ниме Войнич письмо, которое мы вчера ночью получили из мирового суда.
Передо мной лег конверт со вскрытой сургучной печатью. Дрожащими руками я развернула послание и пробежала быстрым взглядом по написанным каллиграфическим почерком строкам.
— Вы это сделали! — задохнувшись от радости, воскликнула я.
— Нет, Катарина. — Улыбнувшись, он помахал вилкой. — Это сделали вы. Оказались настолько бесстрашной, что мне оставалось лишь наблюдать со стороны. Вы были великолепны.
— Спасибо, — не стала скромничать я и, вдруг почувствовав зверский голод, с аппетитом накинулась на яичницу, которую ненавидела всю свою сознательную жизнь.
— Еда приличная? — усмехнулся Кастан, наблюдая, как с моей тарелки исчезает завтрак.
— Довольно сносно, — небрежным тоном отозвалась я и тут же спросила: — А шеф-повар «Грант Отеля» не передал никакого сладкого комплимента?
Когда с едой было покончено, помощник Кастана, выступавший в роли предупредительного официанта, подал кофе и изящные кринки с шоколадно-мятным муссом. Мы говорили на незначительные темы: о газетных листах, странностях мировых судей и непостоянности весенней погоды.
— Катарина, как давно вы знаете того парня? — вдруг спросил хозяин кабинета. Удивительно, но оба моих новых знакомых старательно избегали называть друг друга по имени.
— Вы о Яне? — уточнила я из чистой вредности.
— О нем.
— Дайте подумать… — Облизав перепачканную десертом ложку, я постаралась припомнить события последних недель, превративших мою спокойную жизнь в приключенческий роман. — Он появился в «Уличных хрониках» на следующий день после покушения на Жулиту. Почему вы спрашиваете?
— Если я вам дам совет держаться от того парня подальше, вы сможете его принять?
— От Яна? — удивилась я. — Он же безобиден, как ребенок. К тому же, положа руку на сердце, только ему удается мириться с моим паршивым характером.
— Разве вы не знаете, что дети бывают испорченными, а друзья — предают? — вдруг тихо произнес Кастан. Мы встретились глазами, и у меня вдруг испортился аппетит.
— Не понимаю, к чему вы ведете.
— Я неплохо разбираюсь в людях, и у меня есть ощущение, что ему нельзя доверять. Он сложнее, чем хочет казаться.
Я невесело улыбнулась и произнесла:
— Удивительно, Кастан, но он не сказал о вас ни одного плохого слова, хотя я лично считаю, что вам тоже нельзя доверять. — Я отложила ложку, сняла с колен салфетку и поднялась. — Счет за услуги передайте с посыльным. Не думаю, что теперь у нас есть причины встречаться.
Я повесила на плечо холщовую торбу, поклонилась, как того требовали приличия, и решительным шагом направилась к двери.
— Катарина, — донеслось вдогонку, и мне пришлось помедлить. — И все-таки примите мой совет, тем более что он совершенно бесплатный, а я исключительно редко делаю что-то бесплатно…
— Спасибо за завтрак. — Я оглянулась через плечо и с наигранной улыбкой предложила: — Его тоже включите в счет, потому что мне не нужны чужие советы, даже бесплатные.
Я повернула ручку и вышла из кабинета в шикарную приемную, пахнущую хвойным благовонием. Теперь мне стало понятно, что Кастан пригласил меня разделить трапезу ради вот этого, короткого и неприятного, разговора о моем единственном друге. Сам того не подозревая, судебный заступник неловко наступил мне на больную мозоль, ведь вчера Ян не появился, точно подчеркнул, как сильно его задел отказ.
Комнату заливали вечерние сумерки, и, запалив магическую лампу, я придирчиво разглядывала себя в зеркало. Маленькое лицо, пухлые, подкрашенные помазулей губы, глаза, казавшиеся почти черными, короткая стрижка, делавшая меня похожей на миловидного мальчишку. От черепахового гребня с редкими зубьями тонкие волосинки на макушке стояли дыбом. Пригладив их ладонью, я вдруг поймала себя на том, что рука нервически подрагивает.
Сердце трепетало от волнения. Придет ли он?
Волнуясь, я открыла баночку с жидкими благовониями. Перевернула и немедленно плеснула себе на платье. На мягкой темно-синей ткани растеклась маслянистая клякса, и от резкого запаха у меня виски заломило.
— Проклятье…
Когда я, аккуратно приподняв длинную юбку спустилась в аптекарскую лавку, то на торговый зал упала изумленная тишина. Дядюшка Кри замер с метелкой в руках, а у отца, стоявшего за кассой, задергалось нижнее веко.
— Деточка, вы выглядите чудесно. Особенно хорош этот милый газовый шарфик, — ласковым голосом в гробовой тишине произнесла старушка, каждый божий день приходившая в лавку за пилюлями то от слабости кишечника, то от крепости. — Но пахнете — отвратительно.
— С кем? — тонким голосом вымолвил отец.
— С Яном, — с серьезным видом соврала я, давая понять, что волноваться не о чем. — Анна прислала билеты на свою первую после возвращения постановку.
— Скажи честно.
— Честно. Он побоялся, что ты его сделаешь скопцом[14] (на этом слове отец, без преувеличений, пошел красными пятнами), — если решишь, будто у нас свидание, поэтому мы встретимся в фойе перед началом спектакля.
— Пусть он проводит тебя до дома! — прикрикнул родитель, прежде чем за мной закрылась входная дверь.
Представив, будто ночной посыльный встречает меня у дверей, я остановилась на крыльце и, напустив беспечный вид, хотя в душе умирала от волнения, спустилась с крыльца. Мне нравилось думать, что мы вместе тихо шли по Кривому переулку, ехали в соседних наемных экипажах.
Прежде я не бывала на свиданиях и представление о них складывала из полуправдивых историй, рассказанных в ночной темноте общей спальни мечтательными товарками из Института благородных девиц. Подружки говорили про рестораны и долгие променады на главном проспекте, а потом о душных объятиях в темноте театрального балкона, когда взгляды зрителей были устремлены исключительно на сцену и никто не замечал, как дерзкий кавалер срывал с губ юной кокетки сладкие поцелуи.
Выйдя из наемного экипажа на торговом проспекте, где прогуливались красиво наряженные парочки, я побродила между лавчонок. С любопытством посмотрела на выступление бродячих акробатов, прямо на пешеходной мостовой выделывавших разные немыслимые штуки. Потом зашла в ресторацию и заказала забеленный кофей. Тут ко мне подошел официант и поставил рядом с чашкой кринку с вишневым сорбе.[15]
— Я этого не заказывала, — удивилась я.
— Сладкое вам просили передать.
У меня подпрыгнуло сердце, щеки вспыхнули.
Он пришел на свидание! Отчаянно хотелось оглядеть зал, чтобы хотя бы мельком увидеть мужчину, тревожившего мое сердце, но усилием воли я удержала себя на месте и произнесла:
— Передайте мои благодарности.
С удовольствием я окунула ложку в быстро таявший десерт.
На самом деле от того, как много личных, мелких и, казалось бы, незначительных деталей он знал обо мне, становилось не по себе. Ведь истинные лица людей складывались не из крупных деталей, а из мелких, особенных частиц. Я не знала о нем ровным счетом ничего.
История с заживо похороненной Жулитой явно пошла театру на пользу. Первый спектакль актерки проходил при полном аншлаге. Даже в проходы подставляли стулья, чтобы уместить всех зрителей, желавших лично убедиться, что известная актерка действительно жива.
Вместе с потушенным светом стих гвалт возбужденных голосов. Загорелись огни на рампе, распахнулся занавес, открывая публике актеров на сцене. Когда в середине первого акта появилась Жулита, то по залу разбежалась волна возбужденных шепотков. Она мгновенно приковала внимание, и в этот момент, когда люди на лету ловили каждое ее слово, боялись упустить даже незначительный жест, я ощутила, что ночной посыльный встал у меня на спиной.
От близости его тела меня бросало в дрожь. Склонив голову, я нервически теребила пуговичку на жакете и пыталась собраться с мыслями. Его теплые пальцы мягко скользнули по волосам, осторожно дотронулись до мочки уха. Смелая, на грани приличий, ласка на секунду остановила дыхание, и в этот момент, когда я была уязвима и беззащитна, он сдернул с моей шеи шарфик. Кожу обожгло. Охнув, я резко развернулась, но дерзкий вор уже исчез, только медленно закрывалась дверь в коридор.
В погоне за грабителем я сбежала по ступенькам, выбралась из душного темного помещения и сощурилась от несоразмерно яркого света. Длинный коридор, бравший начало на лестнице и упиравшийся в тупик пустовал. Спрятаться в нем было невозможно, разве что испариться в воздухе или же выпрыгнуть в окно, но ночной посыльный сумел исчезнуть.
Сбитая с толку, я направилась к фойе, вышла на балкон. Внизу царило выжидательное затишье, театральные служащие походили на бесцветные тени, оживавшие лишь с появлением в холле зрителей.
Я искала своего исчезнувшего кавалера в театральных коридорах и отчего-то находилась в уверенности, что он следил за моими метаниями. Неожиданно меня схватили за локоть и с силой утянули в тесный темный чулан. Закрылась дверь, щелкнул задвинутый шпингалет. Я оказалась прижатой спиной к стене, на глаза легла теплая ладонь. Он снова прятался от меня.
Сердце билось, как безумное. Грудь тяжело вздымалась, дыхание перехватывало. От близости его сильного горячего тела меня колотило. Не понимая, как утолить невыразимую жажду, я потянулась к нему, слепо нащупала своими губами его сухие горячие губы. Он отшатнулся, не давая себя поцеловать.
— Не уходи… — едва слышно прошептала я, благодарная темноте за то, что он не видел, как горели мои щеки.
И в следующий момент он впился в мои губы. Язык скользнул мне в рот, обвел нёбо, зубы. Горячие губы любовника проложили дорожку мелких поцелуев по скуле, прикусили мочку уха, и я задохнулась от незнакомых дурманных ощущений.
Его свободная рука легла мне на грудь, мягко сжала, и от сладости ощущений у меня вырвался хрипловатый стон. Определенно я выиграла, когда решила не надевать под платье жесткий корсет. В животе разливалось обжигающее пламя, между ног незнакомо пульсировало. Я не чувствовала стеснения и хотела большего, но по какой-то причине он отстранился, резко, неожиданно, доставив нам обоим мучительную боль.
— Почему? — Я цеплялась за его плечи, по-прежнему горя и желая погасить незнакомый, охвативший тело огонь.
— Не так… — пробормотал несостоявшийся любовник.
Постоял некоторое время, стараясь вернуть самообладание. Губы мягко коснулись моей щеки в прощальном поцелуе. Щелкнул открытый шпингалет. Рука, закрывавшая мои глаза, исчезла. Он снова ушел, а я, душевно растерзанная и неудовлетворенная телесно, осталась стоять в темноте.
Мы поменялись ролями.
День за днем ночной посыльный прятался от людей, не показывал лица, но сейчас именно мне не хотелось выходить на свет.
Первый, кого я обнаружила за собственным рабочим столом в конторке «Уличных хроник», был Пиотр Кравчик. Мне казалось, что после беспорядка, учиненного его оплаченной статьей, мерзавца должны были лишить печати газетчиков и до конца дней запретить прикасаться к чернильному перу, но, видимо, его головокружительное падение на самое дно закончилось в полуподвальном помещении нашего газетного листа.
Пиотр единственный отреагировал на мое появление в конторе, остальные делали вид, что вообще не заметили выскочку Войнич, сильно осложнившую жизнь всей редакции. Насколько я могла судить, уже с утра уличный ящик ломился от записок читателей, и газетчикам приходилось беспрерывно строчить колонки.
— Почему не явилась вчера? — буркнул шеф.
— Только сегодня утром печать вернули, — мгновенно соврала я и с улыбкой продемонстрировала новенький знак, с еще чуть-чуть припухлыми красными каемками на ладони.
— Тебе не стыдно врать мне в глаза?
— Шеф, а Ян еще не приходил? — ловко перевела я разговор.
Приятель как сквозь землю провалился. В аптекарской лавке он не появлялся уже половину седмицы и, если судить по девственно-чистому столу и задвинутому стулу, в контору носа тоже не казал.
— Кто такой Ян? — не понял шеф.
— Мой помощник.
— Тот, который постоянно дрых в рабочее время? — наконец понял редактор. — Так он не приходил с тех самых пор, как тебя арестовали.
Я почувствовала, что под ложечкой неприятно засосало.
— Шеф, вы ничего не путаете? Вы же ему давали письмо в газетное хранилище в тот день, когда там случился пожар.
— Слушай, Войнич, ты считаешь, что у меня девичья память? — теряя терпение, уточнил шеф.
— Ни в коем случае.
— Тогда хватай своего нового помощника и вали в мэрию. Там сегодня зачитают королевский указ о новом после в Гнездиче.
— Какой еще новый помощник? — опешила я.
— Да вон пристроился за твоим столом, — махнул рукой шеф. — Принимай. За гравират он уже расписался.
Я встретилась глазами с Пиотром, и тот дружелюбно улыбнулся.
— Шеф, как вы могли взять на службу газетчика, написавшего колонку о том, что Жулита утопилась? — очень тихо спросила я.
— А ты написала колонку о том, что бывший посол убил шестнадцать человек, но я ведь взял тебя обратно на службу, — тем же тоном ответил редактор.
— Но Чеслав Конопка действительно убил тех людей.
— Вот и я говорю, тебе необыкновенно повезло, что жизнь сама подтасовала факты под твою колонку. — Шеф откинулся в новом кожаном кресле. — Если не привезешь из мэрии оттиски — разжалую.
— Тогда я пойду работать в «Вести Гнездича», — пригрозила я.
— Очень хорошо, — согласился шеф и протянул мою именную карточку с гербом «Уличных хроник». — Сделай милость, иди к ним, пусть жизнь их проклятущего редактора станет такой же невыносимой, как моя.
— Нет в вас никакой благодарности, шеф, — буркнула я и попыталась вырвать из его рук грамоту, но он посильнее сжал свободный край. Я потянула — шеф не отпустил.
— Ты молодец, Войнич, — произнес он. — Отлично справилась! Я горд, что работаю с тобой в одном газетном листе.
От неожиданной похвалы, полученной из уст придирчивого редактора, легенды мира желтой прессы, у меня в груди разлилось приятное тепло. Он никогда и никого не хвалил, считая абсолютно всех сотрудников «Уличных хроник» тюфяками и редкостными глупцами.
— Спасибо, — без кокетства поблагодарила я и убрала карточку в сумку. — Я не поблагодарила вас за судебного заступника. Не переживайте за деньги, я сама оплачу счет.
У собеседника сделалось чрезвычайно странное лицо.
— Какой судебный заступник?
— Кастан Стомма, — опешила я.
— Твоим судебным заступником выступил Кастан Стомма? — в свою очередь изумился шеф.
— Разве не вы его наняли?
Он фыркнул:
— Нима Войнич, ты, конечно, отличная газетчица и человек неплохой, но защищать тебя не взялся ни один судебный заступник. Я подключил все связи, пытался найти человека в столице, но только звучало имя королевского приближенного, как люди тараканами разбегались в разные стороны.
— Но Кастан утверждал…
— Кастан Стомма может позволить себе защищать даже властителя царства хаоса, но мы с тобой знаем, что контора просто не в состоянии оплатить услуги такого дорогого судебного заступника.
Казалось, что меня сверху окатили из ведра ледяной водой.
— Тогда как же…
В этот момент кто-то сильно хлопнул меня по плечу. Ошарашенная признанием шефа, я заторможенно повернула голову. Мне в лицо по-акульи улыбался Пиотр Кравчик.
— Поторопимся, нима Войнич? Официальная церемония начнется через час. — Он продемонстрировал гравират, спрятанный в новый кожаный чехол.
— Вот и ладненько. — Редактор действительно был рад избавиться одним махом от нас обоих и поднял кулак. — Удачки!
— Удачки?! — Я состроила возмущенные глаза и буркнула в сторону Пиотра: — Надеюсь, ты умеешь не только безбожно врать, но и делать неплохие оттиски.
Откровенно говоря, от конторы «Уличных хроник» до мэрии было рукой подать, но Пиотр настоял на наемном экипаже.
Мы забрались в пахнущий кошачьим духом салон, и новый помощник плюхнулся рядом со мной на жесткую лавку. Кучер прикрикнул на лошадку, карета тронулась. Скользнув по отполированной сотнями пассажиров деревянной скамье, Кравчик притиснулся к моему плечу.
— Пересядь, — буркнула я, многозначительно кивнув на сиденье напротив.
— Я тебя смущаю, нима Войнич? — осклабился он.
— Нет, вызываешь тошноту.
С неприятной усмешкой он пересел, и стало ясно, что теперь моя работа сделается похожей на поле с коровьими лепешками — не посмотришь под ноги, обязательно вымажешься.
— Ты знаешь, Катарина, я всегда мечтал с тобой поработать. — Пиотр никак не желал заткнуться и хмурых взглядов тоже не понимал.
— Поэтому ты написал статью о смерти Жулиты? Заплатили хорошо?
— Не понимаешь, что таким людям не отказывают? — вопросом на вопрос ответил он.
— Выходит, я тебе посочувствовать должна, — заключила я и отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.
В карете, трясущейся на неровной брусчатке, повисло тяжелое молчание.
— А ты, нима Войнич, оказывается, жестокая, хоть и похожа личиком на сказочную феечку, — усмехнулся Пиотр. — Вот уж о ком говорят, что внешность бывает обманчива.
— Удивлен?
Наши глаза встретились.
— Я собираюсь написать колонку о ночном посыльном, — вдруг заявил Кравчик, и у меня по спине пробежал холодок.
— Зачем ты мне это говоришь? Не боишься, что я украду твой сюжет?
— Ты ведь знаешь, о ком идет речь.
С непроницаемым лицом я смотрела в окно на людей, экипажи, окна темных конторских зданий.
— Я слышал, что тебе удалось доказать вину Чеслава Конопки только благодаря очень личной информации. Сама ты ее достать не могла, значит, кто-то тебе помог. Дорого заплатила ночному посыльному?
Я перевела на Пиотра ледяной взгляд. В полумраке дешевой кареты его испорченное оспой лицо выглядело сероватым и нездоровым.
— Давай, суним Кравчик, договоримся об одной важной вещи, которая в будущем поможет нам избежать недопонимания. По воле шефа я вынуждена лицезреть твою мерзкую физиономию, но вот слушать тебя мне никто не приказывал. Поэтому, если хочешь задержаться в «Уличных хрониках», писать колонки о тюльпанах, а не жрать крепкий эль с раннего утра в компании таких же, как ты сам, неудачников, то впредь, прежде чем открыть рот, подумай, какие слова оттуда вылетят.
— Иначе что?
— Ты удивишься, насколько на самом деле жестокими бывают феечки.
Его губы искривились в нехорошей усмешке. Вдруг стало понятно, что виновной за разрушенную карьеру Пиотр назначил меня. Он намеревался мстить, и теперь я должна была десять раз оглянуться через плечо, прежде чем сделать следующий шаг или встрять в очередную авантюру.
До мэрии мы доехали в гробовом молчании. В складчину заплатили кучеру за проезд и направились в здание, атакованное стаей газетчиков.
Всей толпой нас запустили в круглый холл, напоминавший фойе предела Изящных Искусств. Длинную мраморную лестницу застилала красная ковровая дорожка. На стене висели темные портреты людей, прежде занимавших мэрское кресло. Венчало экспозицию огромное полотно, изображавшее Его Величество с длинной красной мантией и на вороном коне. От меня не укрылось, что это самое красное пятно на картине превосходно сочеталось с ковром на ступеньках.
Толпу газетчиков остановили у подножья лестницы, и через некоторое время на верхней площадке появился чтец в синем камзоле, определявшем принадлежность к королевской канцелярии. Чиновник кашлянул, и в гулком помещении наступила выжидательная тишина, разбавляемая лишь редкими щелчками затворов гравиратов да шелестом перезаряжаемых слюдяных пластин.
— От двадцать десятого дня четвертого весеннего месяца сего года, — начал звучным голосом королевский секретарь, — приказываю назначить королевским посланником в городе Гнездиче — сунима Патрика Стомму, верой и правдой служащего королевству Алмерия и королевской короне…
Тишина взорвалась возбужденным гвалтом газетчиков. Люди хотели увидеть нового королевского посла. Он действительно появился, поклонился толпе, поблагодарил Его Величество за доверие. Теперь я сумела уловить, что, совершенно разные внешне, братья Стомма действительно походили друг на друга кошачьими манерами, отточенными жестами и совершенно ледяными, колючими взглядами. Они определенно были родственниками.
Патрик извинился, сославшись на занятость, и в окружении охраны стал спускаться по лестнице к выходу. Следом за ним, стараясь не отставать и опустив голову, словно боялся смотреть людям в лицо, семенил невысокий плюгавенький типчик в мешковатом камзоле. Верно, секретарь.
Толпа газетчиков расступилась, пропуская нового королевского посла. Потеснилась и я, но вдруг суним Стомма остановился напротив меня. Воцарилось пронзенное любопытством безмолвие.
— Нима Войнич, приятно снова увидеться. — Бывший мэр одарил меня мягкой улыбкой. — В прошлый раз вы произвели на меня неизгладимое впечатление.
Меня смутил намек на публичное раздевание, устроенное посреди предела Изящных Искусств, а потому я поскорее отвесила бывшему мэру поклон, как того требовали правила приличий.
— Это излишне, Катарина. — Он назвал меня по имени, словно мы были старыми знакомыми. — Я только хотел сказать…
Наши глаза встретились.
— Спасибо, нима Войнич.
Он вел себя так, словно мы являлись заговорщиками. Наверное, в какой-то степени он не кривил душой. Ведь моими руками братья Стомма сменили власть в целой провинции королевства.
Междугородняя омнибусная станция, располагавшаяся у городских ворот, была отделением царства хаоса на Земле, шумным и лихорадочным. Грузчики перетаскивали тяжелые тюки, толкали тележки с сундуками. В беспрерывном грохоте и гвалте раздавались хриплые выкрики контролеров, собиравших пассажиров на отходящие рейсы. Грохотали по брусчатке тяжелые экипажи. Возницы ругались на бросавшихся под колеса, очумевших от шума людей.
Запыхавшись, я подскочила к отцу, поджидавшему меня у междугороднего омнибуса.
— Извини, что опоздала, — выпалила я. — Сегодня объявляли нового королевского посла, никак не могла пропустить такого зрелища.
— Не надо тебе было сюда приезжать, — проворчал он, хотя было заметно, что страшно обрадовался моему появлению. Навещать отчий дом в Южной провинции папа, мягко говоря, терпеть не мог и выезжал туда только вынужденно раз в год, в годовщину смерти матушки, кого всю жизнь любил самой нежной сыновней любовью.
Сразу после удочерения одиннадцать лет назад он повез меня в свой родной город — знакомить с новой родней. Однако семейство, пользовавшееся в городе отменной репутацией, появление в доме подкидыша восприняло в штыки. Когда папу под страхом родовой епитимьи пытались заставить вернуть сиротку обратно в приют Святой Катарины, случился страшный скандал. Больше отцовских родственников мне видеть не доводилось. К нам они не приезжали, а с визитами к ним не торопилась я.
— Багаж уже привязали? — Я проверила сундук, привязанный позади тяжелой кареты.
— Отъезжаем через пять минут! — противным голосом объявил проходивший рядом билетер, и папа заметно занервничал.
— Езжай. — Я кивнула на омнибус. — Обещаю, что, когда ты вернешься, лавка будет стоять на месте.
— Если что, вызови Джорджа, — беспокоился отец, на которого последние события, случившиеся в моей жизни, повлияли гораздо сильнее, чем он показывал. Если отец по собственной воле предлагал позвать в особнячок Лысого Джо, значит, действительно сильно беспокоился.
Он схватился за приставленную к омнибусу лестницу для пассажиров, купивших билеты на открытые места.
— Папа, ты опять пожалел денег на место в салоне? — возмутилась я, придерживая его, тяжело карабкавшегося на крышу.
— Ты же знаешь, как я люблю свежий воздух, — бормотал он в ответ. — Да и храплю очень сильно.
— Можно подумать, на ночном холоде ты будешь храпеть меньше! — проворчала я. — Только окоченеешь.
— Удачи, маленькая нима. — Разместившись, он сверху помахал мне рукой.
— Отправь сообщение, когда приедешь, — попросила я и тряхнула звякнувшей холщовой сумкой: — Мне вернули вестник.
Тяжеловесный, нагруженный омнибус отца выехал из городских ворот, завернул на торговый тракт и вскоре скрылся из поля зрения. Я почувствовала себя сиротой и не могла избавиться от этого подлого ощущения, даже возвратившись в аптекарскую лавку.
И когда высокие напольные часы в опустевшей гостиной показывали второй час ночи, а погруженный в темноту дом страдал без хозяина, ночное спокойствие разрушил громогласный стук в дверь.
Я удивленно повернула голову в сторону лестницы, точно через стену могла увидеть позднего визитера, и прислушалась. Когда отец уезжал из дома, ворота по правилам закрывались. Этот жест означал, что получить лекарскую помощь в аптекарском дворе было просто невозможно, но ночной визитер, видимо, решил, будто его обманывают, и снова загрохотал по двери.
Оружия мы в доме не держали, а открывать двери незнакомцам я страшилась. Не придумав ничего получше, я взяла каминную кочергу, спустилась вниз и, встав в темноте под дверью, прислушалась к доносившейся с улицы возне.
— Кто там? У меня есть арбалет.
— Ката… открой…
Узнав голос Яна, я моментально отставила кочергу, провернула ключ в замке и распахнула дверь. Он буквально упал мне в руки из темноты, и, не удержав тяжелое тело, я с грохотом повалилась на пол. Ян откатился в сторону, его лицо заливала смертельная бледность.
— Ян?! — Я тряхнула его за плечи, пытаясь привести в чувство, и тут увидела, что мои руки перепачканы в крови. — Ты ранен!
— Онри… — прохрипел он.
— Онри? Мне вызвать твоего друга? Но как?!
Приятель потерял сознание, из разжатого кулака выпал голубоватый кристалл в виде куба. Стоило мне прикоснуться к ледяной грани, как он стал стремительно таять, точно лед на солнце. Секундой позже вместо кристалла осталась лишь влажная лужица.
Паралич из-за неожиданного вторжения сменился лихорадочной деятельностью. Подхватив бессознательного приятеля под мышки, кое-как я доволокла его до подсобки, где хранились снадобья. Запалив магический светильник, я принялась очищать рабочий стол и чуть не переколотила половину отцовских мензурок, точно живые, они ускользали из трясущихся от паники рук.
Кряхтя, я кое-как перевалила тяжелое тело Яна на обожженную ядовитыми снадобьями столешницу. В пояснице что-то нехорошо хрустнуло, а раненый с размаху ударился затылком о край стола.
— Извини, — пробормотала я. Впрочем, приятель все равно не мог почувствовать, что с ним обходились без особенной предусмотрительности.
Он лежал кособоко и неловко. Как могла, я попыталась его выпрямить, свела вместе ноги. Со свисающей руки срывались густые темные капли крови и кляксами пятнали дощатый пол.
Мне удалось стянуть кожаную куртку, но снять узкую черную кофту без пуговиц и с высоким воротом не получилось. Схватив ножницы, я стала разрезать вязаное плотное полотнище. В тишине щелкали лезвия, расползались половинки, открывая неожиданно крепкое мускулистое тело с рельефным торсом. Оттянув ворот, я сомкнула ножницы последний раз. В плече, перепачканном кровью, сидел арбалетный болт.
Трясущийся палец осторожно дотронулся до металлической верхушки, и тут на меня накатила истерика. Стараясь сдержать слезы, я уперла руки в бока, задержала дыхание и досчитала до десяти. Не помогло, страх никуда не девался, и грудь начинало стягивать огненным кольцом.
Удивительно, но приступ остановил неожиданный звон дверного колокольчика, тревожно тренькнувшего в тишине испуганного дома. Я затаилась, прислушиваясь к быстрым шагам. Человек приближался, и вот в подсобку, залитую резким светом магического кристалла, вошел взлохмаченный Онри.
Казалось, он меня даже не заметил — все его внимание было обращено к другу, лежавшему на столе. Маг бросил на пол сумку, обиженно звякнувшую какими-то баночками. При виде болта в плече друга Онри застонал и выругался, как портовый грузчик.
— Мне нужны чистые полотенца и горячая вода, — снимая куртку и закатывая рукава рубашки, приказал он и тут обратил ко мне косоглазый взгляд: — И еще коньяк.
— Хорошо, — пролепетала я, не понимая, из каких соображений в первую встречу посчитала столь пугающего человека — нелепым.
Выскочив из подсобки, я принялась суетливо метаться по дому. Схватила полотенца, налила в миску горячую воду, но пока спускалась со второго этажа, половину расплескала. Пришлось вернуться назад, налить воду в медный кувшин. Потом я вспомнила о коньяке, но в шкафу нашлась только бутылка солодового виски. Я сжала ее под мышкой и наконец вернулась в подсобку.
Онри что-то с хмурым видом смешивал в отцовских пробирках.
— Принесла? — Он перевел на меня растерянный взгляд красных от недосыпа глаз.
— Есть только виски, — ставя на стол кувшин с водой, извиняющимся тоном пожаловалась я.
— Наплевать, — отмахнулся маг. — Вино для тебя.
— Для меня?
— Иначе ты в обморок грохнешься. С вами двумя я точно не справлюсь. Не стесняйся, хлебни. Сразу в чувство придешь.
Не противясь, я действительно откупорила бутылку, сделала большой глоток и скривилась от крепости. Горячий комок опалил рот, зажег пламя в пустом животе.
Когда Онри вытащил из сумки простой складной нож и принялся его обрабатывать резко пахнущим снадобьем, смешанным в отцовской мензурке, я не утерпела и отхлебнула виски снова.
Третий раз мне понадобился алкоголь после того, как маг велел взять глиняную плошку и приготовиться вытаскивать арбалетный болт, но когда жало ножа вошло в плоть, то я поняла, что досадно трезва. В твердом рассудке наблюдать за тем, как Онри без аккуратности выковыривал металлическое острие, точно выколупывал болт из куска мяса, а не из живой плоти, было просто невозможно. Едва болванка звякнула о дно плошки, я приложилась к горлышку бутылки и сделала несколько больших глотков, от потрясения не почувствовав даже крепости.
— Не переживай, — прикладывая к открытой ране принесенную с собой зеленоватую мазь, произнес Онри, — его уже не в первый раз ранят.
— Не в первый… — для чего-то повторила я и, снова отхлебнув виски, вытерла рот ладонью. — Торговый зал залит кровью…
Я тихонечко пристроила бутыль на стол рядом с раненым и вышла из подсобки. Потом машинально драила полы, выжимала тряпку. Кровь словно въелась в доски, и сколько бы я ни терла, казалось, что бурые пятна никуда не девались.
— Ты сейчас дырку протрешь, — услышала я над головой насмешливый голос Онри. — Он пришел в себя.
Выжимая тряпку, я сухо спросила:
— Ему есть что сказать?
— Спроси у него.
Я со злостью швырнула тряпку обратно в ведро, в разные стороны полетели брызги. Скрестив руки на груди, маг спокойно следил за тем, как я бешусь.
— Ты же знаешь, что он не злодей, — тихо произнес Онри.
Ничего не ответив, я направилась в подсобку. Ян по-прежнему лежал на спине, его плечо было перевязано, но на белой ткани проявлялось алое кровавое пятно. Он слышал мои шаги, но не открыл глаз и, казалось, спал. Приблизившись, я посмотрела в его смертельно бледное лицо с темными кругами. В голове крутились десятки вопросов, хотелось спросить, что же с ним случилось, кто его ранил, но вместо этого с губ сорвалось:
— Кто же ты на самом деле?
Он молчал, веки подрагивали, губы сжимались в твердую линию. Я знала, что если он откроет глаза, то передо мной предстанет тот, незнакомый Ян, прятавшийся под маской жизнерадостного недотепы, но в действительности не являвшийся им.
Меня разбудил солнечный свет, льющийся в окно. Я лежала на краешке собственной кровати, куда мы с Онри уложили раненого Яна. Он спал, болезненно бледный, с бескровными губами. На лбу лежала высохшая тряпица. Под утро у Яна началась лихорадка, и, чтобы сбить жар, пришлось прикладывать компрессы из слабого раствора яблочного уксуса. Мне казалось, что он не выживет, но вскоре раненый успокоился, и я задремала.
Он очнулся ото сна, едва ощутил шевеление рядом. Я следила за ним, не пропускала ни малейшего изменения мимики, мне хотелось понять, кто он. Ян не сразу осознал, где находился, в недоумении здоровой рукой стянул со лба тряпицу, поморщился от боли в простреленном плече.
— Тебя лихорадило ночью, — объяснила я. Теперь взгляд обратился ко мне. Некоторое время мы с Яном смотрели глаза в глаза.
— Как я здесь оказался? — Его голос звучал хрипло.
— Мы с Онри перетащили тебя под утро в мою спальню, — пояснила я и, скатившись с кровати, растерянно огляделась вокруг. — Он велел тебе заваривать восстанавливающее снадобье.
В молчании Ян проследил, как я направилась к двери, а когда вернулась с кружкой процеженного отвара, то он спал. Грудь поднималась и опускалась, между бровей пролегла знакомая складочка. Во сне он выглядел не по-детски ранимым, как бывало со многими людьми, а, наоборот, настороженным.
Поставив лекарство на прикроватный столик, я дотронулась ладонью до его лба, чтобы проверить, не вернулся ли жар. Казалось, измученный прошедшей ночью, он спал очень крепко, но стоило мне убрать руку, как он молниеносно схватил меня за запястье, заставляя испуганно вздрогнуть.
Наши глаза встретились.
— Я сегодня уйду. — Голос звучал тихо и хрипловато.
У меня неожиданно свело живот от болезненной судороги. Мы оба знали, что он не собирался возвращаться.
— Если ты хотел поблагодарить меня за помощь, то выбрал странный способ. — Я попыталась освободить руку, но он лишь сильнее сжал пальцы, выказывая незнакомую силу.
И тут в тишине дома звякнул колокольчик на входной двери. Мы с Яном застыли, настороженно глядя глаза в глаза. В те дни, когда папа уезжал в Южную провинцию, дядюшка Кри тоже не появлялся, а клиентов аптекарской лавки отпугивали закрытые ворота.
— Это, должно быть, Онри, — предположила я, молясь, чтобы так оно и оказалось. — Я проверю, не выходи из комнаты и прикуси язык.
У Яна вырвался ироничный смешок. Кажется, защищать его вошло у меня в привычку. Хотя после сегодняшней ночи я вовсе не была уверена, не стоило ли меня саму защищать от него?
— Похоже, я зря это сказала? — сконфузилась я и поскорее спустилась в аптекарскую лавку.
Посреди торгового зала стоял смутно знакомый плюгавенький типчик в сером плаще стражьего предела. Взгляд водянистых глаз ощупывал лавчонку, задержался на буром пятне рядом с громоздкой старой конторкой. Было заметно, что кровавую кляксу пытались безуспешно отскрести — вокруг нее светлел отмытый ореол.
— Добрый день, нима Войнич. — На тонких губах дознавателя мелькнуло подобие улыбки.
И тут мне припомнилась стылая комнатушка для допросов в стражьем пределе, тусклая лампа и болезненное лицо дознавателя. Более неуместного визитера, чем страж высокого ранга, когда наверху лежал раненный арбалетным болтом Ян, представить было просто невозможно.
— Здравствуйте, суним Новак. — Я спрятала за спину трясущиеся руки. — Что вас привело к нам? Если вы хотели приобрести какое-нибудь снадобье, то боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Лавку держит мой отец…
— Сегодня с утра я был в конторе «Уличных хроник», и мне сказали, что вы приболели.
— Да. — Я глухо кашлянула в кулак и потерла шею. — У меня началась горловая жаба.[16] Ужасно прилипчивая штука…
Новак коротко улыбнулся и провернул на пальце перстень-амулет. Магический кристалл, определявший ложь, тревожно пульсировал красными вспышками, подсказывая, что я соврала. Сказать откровенно, мне было наплевать, что подумает дознаватель, лишь бы поскорее убрался из лавки.
— У меня есть к вам разговор, позволите подняться наверх? — Он кивнул на лестницу.
Не позволю! — хотелось ответить мне. На кухонном столе стояли многочисленные баночки с заживляющими притирками, чистая ткань для перевязки, а на очаге беспрерывно пыхтело снадобье от лихорадки, и его запах, перемешанный с ароматом густого бульона, заполонил оба этажа. Только глупец не догадался бы, что в доме прячется раненый человек, а суним Амадеус Новак глупцом определенно не являлся.
— Конечно, — с улыбкой согласилась я. — Я сварю для вас кенерийский кофей.
— Я предпочитаю воду, — поднимаясь следом за мной, отозвался дознаватель.
— Как скажете.
Хотелось надеяться, что мне удается выглядеть милой, а не испуганной.
Мы поднялись на второй этаж, и я перехватила проницательный взгляд дознавателя. Он немедленно заметил приготовленные для перевязки бинты и баночки с заживляющими снадобьями.
— В лекарских и аптекарских дворах не принято закрывать ворота на тот случай, если кому-то срочно понадобится помощь. Так что мы всегда держим наготове бинты и притирки, — предвосхищая заковыристый вопрос, объяснила я.
— И часто к вам захаживают раненые? — разглядывая гравюры на каминной полке, полюбопытствовал дознаватель.
— Люди приходят разные, но задавать вопросы у лекарей тоже не принято, — со значением произнесла я и налила в кружку воду. — В вашу горячую воду добавить травяного чая?
— Я подумал, что не отказался бы от кенерийского кофея, — не поворачиваясь ко мне, со странным смешком отозвался Новак и вдруг что-то вытащил из-под каминной полки.
С удивлением я проследила за тем, как он покружил по комнате. Проверил неожиданные уголки комнаты: книжную полку, горшок с фикусом, вазон для мелочей. Довольно улыбаясь, точно наткнулся на разгадку хитроумной шарады, Новак продемонстрировал мне несколько прозрачных магических кристаллов в виде гладких цилиндров, но по структуре напоминавших вчерашний куб, выпавший из руки Яна.
— Говорите, у аптекарей не принято задавать вопросов?
— Что это?
— Следящие кристаллы, и не простые. — Он проверил один из цилиндров на свет. — Они умеют записывать живую картинку.
Похоже, мы оба знали, кто мог подложить в дом столь замысловатые колдовские штуки. Вдруг мне показалось, что я встала на тонкий лед, готовый в любой момент проломиться под ногами.
— Если они вас заинтересовали, то можете забрать их в предел и проверить, — пожала я плечами. — Я не разбираюсь в магии.
— Если уж вы не против… — Новак действительно ссыпал кристаллы в карман плаща, и мне отчаянно захотелось, чтобы они медленно растаяли, как вчерашний кубик. — Но, говоря откровенно, я пришел вам рассказать новость о Чеславе Конопке.
— Его будут судить?
— Сегодня ночью он повесился, — глядя мне глаза в глаза, произнес дознаватель, и лишь Святые Угодники могли знать, какими чудовищными усилиями мне удалось сохранить бесстрастное лицо. — Но вот что странно, он сначала задушил себя шнурком, а потом вздернулся на перекладине. И главное, ночью кто-то пробрался в городскую башню. Как думаете, что ему надо было?
— Спасти от изнасилования несправедливо осужденную девицу? — не удержалась я. — Не понимаю, для чего вы мне это рассказываете. Меня сложно назвать поклонницей Чеслава Конопки, и я точно не стану переживать из-за его самоубийства.
— Похоже, что в городскую башню пробрался ночной посыльный. И человеком, убившим сунима Конопку, был именно он.
Мое сердце оборвалось.
— Это официальная версия?
— Предположение, которое вскоре может заменить официальную версию, если вы нам поможете, — многозначительно добавил страж.
— А сюда вы пришли, потому что в аптекарской лавке в Кривом переулке безопаснее предполагать, чем в центральном стражьем пределе? — Я скрестила руки на груди. — Кроме того, я слышала, что не в принципах ночного посыльного связываться с убийствами.
— Так было до вчерашней ночи, — поправил меня Новак. — Вы можете представить, что будет, если неуловимый, натренированный хищник начнет убивать? Если вам что-то известно о том, где можно искать этого человека, то…
— Я не понимаю, почему вы считаете, будто меня что-то связывает с ночным посыльным, — резковато перебила я.
— Тогда в участке у меня сложилось впечатление, что вы заинтересовались его личностью.
— Я газетчица и интересуюсь многими людьми, — дернула я плечом. — Вернее сказать, интересуюсь тем, что может принести мне известность. Например, романом между актеркой и королевским послом или личность легендарного вора — это отличные темы для колонок.
— Вот как… — Новак недобро блеснул глазами. — Вы должны понимать, что если такой человек, как ночной посыльный, занялся убийствами, то мы все можем оказаться в большой опасности.
— В таком случае вам надо поторопиться и поймать его, — с иронией вымолвила я и недвусмысленно намекнула, что визитеру пора уходить: — Я забыла, у нас закончился кенерийский кофей.
Новак усмехнулся, потом поклонился, прощаясь. Прежде чем спуститься на первый этаж, он оглянулся ко мне:
— Вот что странно. Вы говорили, что заболели грудной жабой, но даже ни разу не кашлянули.
— Потому что я абсолютно здорова, — спокойно заявила я, понимая, что меня поймали, точно гимназистку.
— Знаете, Катарина, когда я увидел вас в первый раз, то принял за недалекую девицу, но сильно ошибся. Вы гораздо умнее и расчетливее, чем демонстрируете.
— Вы немного разочарованы?
— Вчера в городской башне убийцу ранили. Арбалетным болтом в плечо. — Новак выдержал многозначительную паузу и добавил с неприятной улыбкой: — Впрочем, я забыл, что в лекарских и аптекарских дворах никогда не задают вопросы. До свиданья, Катарина.
— Прощайте, суним Новак, — ледяным тоном отозвалась я, давая понять, что больше не желаю лицезреть дознавателя в стенах своего дома.
За ним закрылась дверь, и я поняла, что у меня мелко трясутся колени, а когда вошла в свою спальню, наткнулась на темный внимательный взгляд Яна. Совершенно точно у меня не имелось никаких сил для очередного серьезного разговора, так что я сделала вид, будто не понимаю значения этих выразительных взоров. Подошла к нему и грубовато объявила:
— Надо сделать перевязку, а то бинты в крови.
Говоря откровенно, лекарка из меня была посредственная, я не обладала ни академическим знанием, ни практической сноровкой. К тому же вид открытых ран вызывал у меня желание немедленно приложить к носу нюхательные соли.
— Откуда ты знакома с Амадеусом Новаком? — в гробовой тишине спросил Ян, пока я разматывала окровавленную перевязь.
— А ты?
Хорошо, что я сидела позади него и не могла видеть сожаления на его лице. Что-то подсказывало, что Ян не хотел больше врать, но сказать правду — не мог.
— Ты спросил первым, — ответила я за него и пустилась в объяснения: — Ты помнишь, я тебе рассказывала о своей первой любви, о ночном посыльном?
Раненый напрягся. Мы оба знали, что это был удар ниже пояса.
— Он напал на меня, когда мы встретились впервые. Я обратилась за помощью в стражий предел, там встретила Амадеуса Новака, а он оказался исключительно въедливым дознавателем.
Мы помолчали.
— Я очень злюсь на того человека, ночного посыльного.
— Очень? — тихо уточнил он.
— Так сильно, что мне хочется переколотить все тарелки в кухне. Но я понимаю, что, скорее всего, есть причина, почему он не может прямо сейчас прийти ко мне и рассказать правду. Наверное, он боится, что если я увижу его лицо, то он окажется в еще большей опасности.
— Мне кажется, что ты ошибаешься. Наверняка есть другая причина.
У меня к глазам подступили слезы, а предательский голос истончился.
— Просто я хочу, чтобы он знал, что может мне довериться.
— Он знает…
Я шмыгнула носом и снова стала разматывать полоски ткани. Вдруг Ян перехватил мою руку, заставляя замереть.
— Он придет к тебе. Обязательно. Чуть позже.
— Я надеюсь.
— И еще… Он никого не убивал. Он даже не был в городской башне этой ночью.
— Знаю, я ему верю.
Когда я проснулась на следующее утро на продавленном диване в гостиной, то Ян уже ушел. На прощанье он заботливо накрыл меня пледом.
Заглавные полосы в газетных листах заполнили колонки о погоде. Абсолютно все писали о том, что давненько не выдавалось такой холодной и непостоянной весны, что доказывали старожилы, гравюры которых впечатывались над «погодными» колонками.
Солнце действительно выбивалось на пару дней из-под густой пелены облаков, а потом с равнин Теурии налетали ветра или через горы Неаля[17] проникал ледяной холод, и небо над Гнездичем затягивала плотная серая шапка.
В день похорон королевского посла едва-едва наметившееся тепло истаяло, и с утра зарядил дождь. Опального вельможу хоронили на тюремном погосте за городской стеной, как любого другого узника башни. Ради оттиска погребального обряда мне пришлось час трястись в омнибусе с закупоренными шторками, а потом месить глину на кладбищенских дорожках, что в компании с Пиотром Кравчиком превратилось не в простое испытание, а в изощренную пытку.
На похороны мы опоздали. Пришлось удовлетвориться оттисками рыжевато-коричневой могилы с одинокой крапчатой розой из королевской оранжереи, выведенной на деньги Конопки и названной в честь его супруги.
Гуськом мы пробирались по тропинке между могилками к воротам со скромной надписью, тонкими прутами выкованной на арке. «Покой пришел к ним». Ирония состояла в том, что погосты для законопослушных бедняков и преступников закрывались одними проржавелыми воротами, вливались друг в друга, разделенные единственной узкой тропкой, а кладбище для благородных сунимов с богатыми склепами находилось через дорогу. Получалось, что смерть примиряла всех без разбору на звания и чины.
Неожиданно над покойным местом от молельни разлетелся колокольный перезвон.
— Батюшки! — охнул у меня за спиной Пиотр.
Раздался характерный для падения звук, что-то хлюпнуло. Я оглянулась. Помощник с ошарашенным видом сидел в глинистой жиже и вытягивал руки вверх, пытаясь спасти от въедливой грязи дорогую кожаную сумку. Макушка зачехленного гравирата торчала из лужи.
— Бедняжка… — пробормотала я и, расставив руки, осторожно посеменила за конторским имуществом.
Решив, что к нему торопится помощь, Пиотр с благодарной улыбкой вытянул руку и воскликнул, когда я прошла мимо:
— Войнич, ты вообще человек?
Пока я двумя пальцами за лямку вылавливала из лужи гравират, газетчик попытался подняться без помощи рук, но поскользнулся и, прихрюкнув, растянулся на тропинке во весь рост, впечатав шляпу с полями в грязь.
У меня невольно вырвался издевательский смешок.
— Нет, — процедил Пиотр, ковыряясь в глине. — Ты не человек, Войнич! Ты ехидна.
— Узко мыслишь, суним Кравчик, — хмыкнула я.
— Ты права, ты давно не ехидна, а мегера.
— Ты хочешь, чтобы я тебе помогла штаны спасти, — пропустив мимо ушей оскорбление, продолжила я, — а я тебе жизнь спасаю. Если шеф узнает, что ты утопил гравират, то тебя, суним Кравчик, ждет незавидный конец. И не успеешь ты наваять колонку о ночном посыльном.
С гравирата стекало, но проверять, не просочилась ли вода в чехол, у меня не возникало никакого желания. Пиотр поднялся, до макушки вымазанный в грязи, злобно встряхнул мокрый фетровый блин, пытаясь вернуть ему вид шляпы. Зажал под мышкой сумку, вытащил из кармана единственную чистую вещь, батистовый платочек с чужими аккуратно вышитыми инициалами, и принялся белоснежным лоскутом вытирать грязные руки.
— Ненавижу глину! — брюзжал он.
Мы вышли за ворота, а Кравчик продолжал бормотать себе под нос проклятья.
— Надо тебе сменить платье, — измерив его изучающим взглядом, задумалась я. — Иначе тебя не пустят в омнибус. Можем поменять твой костюм на душегрейку у могильщиков.
— Ты хоть представляешь, сколько стоит мой сюртук?
— Говоря откровенно, сейчас он стоит твоего возвращения домой. Не знаю, какой кучер возьмет нас на… — Я осеклась, когда увидела, как из ворот соседнего кладбища для богатеев, натягивая на ходу перчатки, вышел Кастан Стомма.
Заметив меня, он точно бы споткнулся о невидимую кочку.
— Нима Войнич? — На благородном лице судебного заступника мелькнула вежливая улыбка. — Не ожидал встретить вас на кладбище.
— Это была моя фраза, — хмыкнула я.
— Раз в месяц я приезжаю сюда, чтобы проведать друзей, — для чего-то пустился в объяснения Кастан. — Весной могилы подмыло, пришлось делать перезахоронение. А вы?
— Сегодня хоронили Чеслава Конопку.
Пиотр, не переставая брюзжать, ушел далеко вперед и даже не заметил появления известного судебного заступника.
— Разве Ян не с вами? — с неожиданной озадаченностью спросил Кастан.
— Мне дали нового помощника, — сухо отозвалась я.
Между нами ниоткуда появилась совершенно алогичная неловкость, и до остановки с экипажами мы дошли в молчании. Сверху сыпала неприятная морось, от нее мокла одежда и распушались волосы.
Пиотр отчаянно ругался с возницей единственного наемного экипажа, который, видимо, заломил цену за перевозку грязного с головы до ног пассажира. Вытаращив глаза, газетчик потрясал кулаком. Тут он заметил, что я стою в компании аристократа, и, все еще поднимая кулак, заискивающе заулыбался.
— Здравствуйте. — Прижав сумку к груди, Пиотр посеменил в нашу сторону. С вымазанными на известном месте штанами он выглядел очень колоритно.
— Какой неприятный тип, — буркнул Кастан едва слышно.
— Вы даже не представляете, насколько, — отозвалась я.
Напарник приблизился, принялся расшаркиваться.
— Нима Войнич, представьте меня суниму Стомме.
— Похоже, вы меня и без официального знакомства знаете, — заметил тот.
— Да кто ж вас не знает?
Он хотел что-то еще добавить и даже набрал в грудь побольше воздуха, но Кастан потерял даже вежливый интерес и обратился ко мне:
— Вас довезти до города?
— Будем премного благодарны! — встрял Пиотр.
Во взгляде судебного заступника, обращенного к грязному наряду газетчика, просквозило столько простой человеческой брезгливости, что меня разобрал смех. В бежевый салон из натуральной замши грязные портки Кравчика определенно не вписывались.
— На козлах, — предложил судебный заступник, на мой взгляд, проявив нечеловеческое участие к бедному Пиотру.
— Но дождь… — попытался возразить тот, однако добрый хозяин уже шагал к своему дорогому экипажу. Мои вымазанные в грязи сапоги и заляпанные штаны он проигнорировал.
Мы качались на неровной дороге. Из-под колес экипажа летела глинистая жижа. За плачущим окном тянулись унылые пригородные пейзажи, черные нераспаханные поля, придавленные низким свинцовым небом, темные вымокшие деревни, из-за непогоды растерявшие игрушечную миловидность. Понуро по разбитым трактам катились телеги, колеса увязали в грязи.
— Это, верно, судьба, что мы сегодня встретились, — вдруг заявил Кастан. — Я хотел просить вас приехать ко мне.
Некоторое время мы молчали.
— Недавно я столкнулась с бывшим мэром Патриком Стоммой. В тот день его объявили новым королевским послом в Гнездиче. И знаете что? — Я перевела взгляд от мокрой долины за окном на льдистые глаза судебного заступника. — Он поблагодарил меня за то, что король его возвысил.
— Что вы пытаетесь сказать? — Голос Кастана был столь же непроницаем, как его лицо.
У меня вырвался невеселый смешок.
— Проклятье, это даже смешно. К чему было разыгрывать благородство и говорить, что вы помогаете мне из-за чистого альтруизма? Взаимовыгодное использование — прекрасно, если оно избавляет меня от каторги, а семейство Стомма делает еще влиятельнее и богаче. Неужели вы еще не поняли, что я никогда не гналась за высокими идеалами. Почему вы не захотели быть со мной честным?
— Возвышение брата вовсе не являлось моей целью, и, говоря откровенно, мы не общаемся около пятнадцати лет.
— На церемонии вручения наград вы выглядели как одна большая и дружная семья. Я не предъявляю претензий и не пытаюсь вас подловить на лжи, в сущности, это не мое дело. Говорю, чтобы вы не подумали, будто смогли ввести меня в заблуждение.
— Вы не хуже меня знаете, что существуют правила приличий, которых стоит придерживаться, чтобы не портить себе лицо.
Некоторое время мы смотрели глаза в глаза. Мне хотелось ударить Кастана.
— Знаете, суним Стомма, я беру свои слова обратно. Я думала, что газетчики и судебные заступники одинаково много врут, но мое мнение было ошибочным. Переплюнуть даже бездарного судебного заступника не сможет ни один газетчик.
— То есть вам не любопытно, для чего я нанял ночного посыльного, чтобы он разузнал о вас?
— Вы правы, не любопытно.
Я могла поклясться, что Кастан едва сдержал улыбку.
Мы как раз въехали в городские ворота, минули пропускной пункт и оказались на большой площади, откуда отбывали городские омнибусы.
— Попросите кучера остановить здесь, — указала я за окно.
— До встречи, Катарина, — попрощался судебный заступник.
— У нас все еще есть поводы для встреч?
— Вы удивитесь, когда узнаете, как много.
Я хлопнула дверью кареты, помахала рукой Пиотру, нахохлившемуся на высоких козлах рядом с кучером, и направилась к омнибусной станции. Впереди замаячил готовый к отправлению в район Кривого переулка экипаж. Подгонял пассажиров билетер в непромокаемом плаще. Я приготовилась перебежать дорогу. Подпрыгивая от нетерпения, пропустила прогрохотавшую по брусчатке карету, а потом вдруг на меня нахлынула темнота…
Ледяная вода попала в нос и в рот. Волосы облепили трещавшую голову, одежда промокла насквозь. Ничего не соображая, я попыталась вздохнуть и, захлебнувшись, сильно закашлялась. Казалось, что грудь разрывалась на части.
— Пришла в себя? — раздался над головой хриплый бас. Звякнуло опустевшее ведро.
Грязная лапища схватила меня за подбородок, заставила поднять голову. Перед расплывавшимся взором появилась омерзительная небритая физиономия, и на мгновение показалось, что на изрытом морщинами лбу торчат бесовские гладкие рожки.
— Подай голос, — потребовал головорез.
«Убери руки!» — хотелось прорычать мне, но из оцарапанного кашлем горла вырвалось нечленораздельное шипение. Я бы вмазала паршивцу, но руки были крепко завязаны за спиной.
— Что? — Он сжал мои щеки сильнее.
— Отвали! — прохрипела я.
— Да, ты еще та штучка! — Развеселившийся бородач встал и исчез из поля зрения.
Я снова закашлялась, пытаясь изгнать последние капли воды. Когда из головы выветрился туман, мне удалось оглядеться. Меня притащили на ледяной пыльный чердак, совершенно пустой, с разбитым окном, злобно ощерившимся оставшимися от разноцветного витража клыками. На тяжелых потолочных балках курлыкали худые голуби. С крыши доносились чьи-то голоса, потом люди закричали. Я насторожилась, и тут снова появился бородач. Он схватил меня за локоть, сильно дернул, заставляя подняться на ноги.
— Что происходит? — прохрипела я, крутя головой.
— Заткнись! — Он встряхнул меня, и в тяжелой голове словно зазвенела погремушка.
— Я не заткнусь, пока ты не скажешь…
В этот момент он силой швырнул меня в открытый дверной проем, на крышу, в ледяной пронизывающий ветер и крапающий дождь. Я не успела прийти в себя, как меня выпихнули вперед кучки головорезов. Потеряв равновесие, я плюхнулась на колени, застонала от боли. И уставилась испуганным взглядом на крепкого мужчину с лицом, скрытым маской. Знакомые карие глаза расширились от изумления.
— Теперь мы поговорим?
Здоровяк дернул меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, точно ночной посыльный без излишеств не разобрал бы, кого именно ради шантажа притащили на крышу.
Он немедленно дернулся в мою сторону, инстинктивно желая защитить.
— Стоять! — раздался хриплый приказ, и к моему горлу приставили нож. От леденящего кровь ощущения острой кромки, царапающей кожу, у меня остановилось дыхание. Ночной посыльный замер, поднял руки, давая понять, что не станет нападать.
— Отпусти девушку, — раздался тихий голос.
Присев рядом со мной на корточки, здоровяк хохотнул:
— Неужели такого мастера, как ночной посыльный, зацепило его задание? — Неожиданно он провел по моей щеке мокрым языком, оставив зловонный след. — Сладкая. Я бы и сам за ней потаскался, если бы мне за это заплатили.
Никто не заметил, как ночной посыльный сорвался с места. Казалось, он двигался неуловимо, но не прошло и секунды, а пространство наполнилось лихорадочным движением. Мужчины дрались. Сыпались удары, разлетались стоны. Кто-то с воплем полетел вниз с крыши.
Я с трудом поднялась, но не успела скрыться за голубятней, как что-то ударило меня под коленки. Рухнув ничком, я застонала, через боль попыталась встать, но только бесполезно заскользила каблуками по крыше. Связанные руки превращали меня в калеку, не имеющего ни гибкости, ни ловкости. Давешний бородач приближался, не торопясь, словно просто демонстрируя угрозу, нежели реально угрожая.
Неожиданно между нами выросла высокая темная фигура, и здоровяк остановился. Они замерли напротив друг друга, обмениваясь свирепыми взглядами. Неуловимый, стремительный хищник против внешне неповоротливого, но не менее опасного медведя.
Неожиданно на улице разлетелся пронзительный звук от свистков городской стражи.
— Уходим!
Снизу донеслись отрывистые приказы. Голоса постовых усиливали специальные магические кристаллы, но слова все равно доходили до крыши неразборчивой сумятицей. Кажется, они собирались штурмовать здание.
Разбойники бросились в чердачную пристройку, потащили побитых сотоварищей. На лице бородача вспыхнула и погасла кривоватая усмешка.
— Еще встретимся, парень, — пообещал он и ушел вслед за остальными.
Ночной посыльный подсел ко мне, поскорее стал разматывать путы. Как только руки оказались свободными, я растерла запястья. От грубой веревки на коже вспухли алые полосы.
— Спасибо.
Он был совсем близко, смотрел мне в глаза, и я не удержалась — протянула руку и осторожно стащила с него маску. Было странно смотреть в лицо моего Яна, после того как он мастерски укладывал на лопатки головорезов, настолько непривычным казался этот новый образ наемника. Ему разбили бровь, и на скуле виднелся кровоподтек. Даже умелые бойцы порой пропускали удары.
Как его звали по-настоящему?
— У тебя кровь, — пробормотал он потрясенно.
Кожу на шее действительно жгло. Видимо, чуть царапнули ножом, когда грозили Яну меня убить.
— Ката, у тебя кровь…
— Ты как будто никогда крови не видел. — Я подтолкнула его в плечо и пробормотала: — Уходи немедленно, пока не пришли стражи. Мне опять придется строить из себя деву в беде…
Домой я снова вернулась на карете постовых и кривоватой царапиной поперек горла едва не довела отца до сердечного приступа.
Ян не шел.
Я оставляла открытыми двери в аптекарскую лавку, плохо спала ночами, боясь, что не услышу его прихода. Оборачивалась на улицах, надеясь неожиданно встретиться с ним глазами. Минул один день и второй, потом прошла седмица и подходила к концу следующая. На улицах Гнездича зазеленел пятый месяц весны, воздух напитался свежестью и предчувствиями изменений, но Ян не появлялся. Я заставляла себя быть терпеливой и ждать, стараясь не замечать ломоту в груди, но иногда от странной пустоты, когда вдруг сердце замирало, становилось больно дышать…
А он все равно не шел.
Едва держа глаза открытыми, я рухнула на стул рядом с огромным полированным столом для совещаний, где с ошарашенным видом восседали трое новичков, и шеф ткнул в меня пальцем:
— Вот! Любуйтесь, как признание преображает человека!
Я как раз широко зевнула, прикрыв раззявленный рот ладонью и прищурив один глаз, так что двое юношей и одна девушка посмотрели на меня с большим сомнением.
— Через три года службы, пятнадцать арестов и одно судебное разбирательство нима Войнич стала настоящей газетчицей и научилась приходить в контору ровно в восемь часов утра!
— В восемь пятнадцать, — для чего-то поправил один из новичков и щелкнул золотой крышкой карманных часов.
У шефа сделался пресный вид. Он ненавидел, когда его исправляли.
— Ты думаешь, что у тебя тут у одного часы? — фыркнул он и обратился ко мне: — Давай, нима Войнич, рассказывай новичкам секрет успеха.
— Приезжать на работу не раньше одиннадцати? — зевнула я.
Шефу было невдомек, что причиной моих ранних пробуждений являлась вовсе не сознательность, а бойцовый петух, поселенный дядюшкой Кри в аптекарском дворе седмицу назад. Каждое утро крылатый залетал на забор, распушал три задиристых пера, оставшихся от богатого хвоста, и орал дурным голосом, поднимая на ноги весь Кривой переулок. Открывая глаза на рассвете, я мечтала сварить из горластой твари суп, но сильно сомневалась, что агрессивная птица могла оказаться хотя бы сколько-нибудь пригодной в пищу.
Подавив очередной зевок, я уточнила у новичков:
— Еще вопросы есть?
Единственная из троицы девица несмело подняла руку, словно сидела на уроке в Институте благородных девиц.
— А без приводов в стражий предел нельзя добиться успеха? — конфузясь, уточнила она и, обведя сотоварищей извиняющимся взглядом, объяснила: — Ведь это так сильно влияет на реноме.
— Можно без стражей, — согласилась я, — но для этого надо уметь быстро бегать. У меня с бегом не очень.
— Бегать? — испугалась она.
— Не переживай, нима, скоро ты все поймешь в полях.
— Нам в деревню придется выезжать? — ужаснулась девица.
— Поверь, деревня лучше городского причала, особенно в тот день, когда из Вислы вытаскивают утопленника.
Под недовольные взгляды шефа я поднялась из-за стола.
Стол для собеседований у нас появился недавно, как и комната для собеседований. История с Чеславом Конопкой принесла «Уличным хроникам» неплохие дивиденды. По приказу из королевской канцелярии конторе отдали лучшие щиты на центральных проспектах, для печати стали выделять бобины плотной белой бумаги вместо желтоватых папиросных рулонов, а газетчикам подняли жалованье. Правда, всем одинаково, на три серебра.
Когда я выходила, то девица пробормотала, непонятно к кому обращаясь:
— Нима Войнич очень странная.
— Дорогуша, — фыркнул один из школяров со знанием дела, — красивой женщине можно простить любые странности.
Пиотр восседал на моем месте и с заинтересованным видом читал какую-то записку. Некоторое время я стояла рядом, буравя помощника тяжелым взглядом. Наконец он поднял голову и расплылся в улыбке:
— А тебе записка.
Одарив противника-помощника выразительным взглядом, я выдрала из его рук листок со вскрытой сургучной печатью и с усиками красной нитки. На дорогом листе вощеной бумаги каллиграфическим почерком было написано согласие для интервью Кастана Стоммы.
— Растешь за счет правильных знакомств?
С недоумением я перечитала записку, потом направилась к шефу, продолжавшему разглагольствовать о сложностях работы в газетном листе. На мой взгляд, новички уже достаточно напугались, но редактора несло. Своим появлением я перебила его на полуслове.
— Стучаться надо! — рявкнул он.
Я промолчала, что новую комнату для собеседований от общей рабочей залы отделял длинный стеллаж, и продемонстрировала записку:
— Шеф, вы просили о встрече Кастана Стомму?
Редактор забрал послание из моих рук, пробежал глазами и довольно хлопнул ладонями по коленкам.
— Так и знал, что тебе-то он точно не откажет в интервью! Я там набросал список вопросов. — Он небрежно помахал рукой. — Возьми, и чтобы без самодеятельности. Если Стомме не понравится колонка, то судебные издержки мы не выдюжим.
Когда я уже собралась выйти из закутка для собеседований, он прикрикнул:
— Кто поедет в оранжерею? Там сегодня конопковские розы переименовывают в честь жены бывшего мэра.
При этих словах газетчики мгновенно приняли страшно деятельный вид, а некоторые, от греха подальше, начали собирать вещи, давая понять, что уже заняты другими заданиями. И только Пиотр Кравчик не успел слинять, а потому получил редакторское наставление:
— И детишек с собой прихвати.
— Всех скопом? — скис тот.
— Ну, не по частям же, — удивленно развел руками шеф, в душе наверняка визжавший от восторга, что ловко избавился от молодняка на целый день.
Встречу Кастан назначил в «Грант Отеле». Видимо, имел пристрастие к готовке тамошнего шеф-повара.
Огромный ресторанный зал обозвать едальней не поворачивался язык. Интерьер был выполнен в бело-золотых тонах, с хрустальной люстрой на три сотни магических кристаллов на потолке, наборным паркетом на полу и натуральным шелком на стенах. На столах стоял настоящий маримский фарфор с искусными цветами, распускавшимися на дне белых тарелок, а на вышитых льняных салфетках лежали начищенные серебряные приборы.
Подавальщик проводил меня за стол у окна, выходивший на мэрскую площадь, где под яркими лучами солнца, спустя двадцать лет, разбирали эшафот.
— Доброе утро, Катарина.
Я так увлеклась наблюдением за чернорабочими, что не заметила появления Кастана. Он уселся напротив, подозвал подавальщика и, не спрашивая меня, заказал два кофея.
— Вы ужасно выглядите, — заметил он, небрежным жестом отпуская прислужника.
У меня невольно вырвался смешок:
— Сегодня ваши комплименты выше всяких похвал, суним Стомма.
— После нашей последней встречи я решил быть с вами честным.
— В таком случае вы честно ответите на вопросы, приготовленные моим шефом, и мы попрощаемся.
Я достала из сумки немного смятый листок папиросной бумаги, блокнот и заправленное чернильное перо.
— Готовы начать?
— Хотите знать, почему я пригласил вас на встречу?
— Раз вы задаете этот вопрос, то вы вызвали меня явно не для того, чтобы осчастливить «Уличные хроники» своей гравюрой на центральной полосе.
— Вы правы. — Кастан пальцем пригладил уголок салфетки на столе, видимо, вычислял, как бы меня огорошить, потом перевел на меня расчетливый взгляд. — Я хочу предложить вам службу, нима Войнич.
— Я не заинтересована в смене конторы.
— И вам не придется оплачивать счет за услуги самого дорогого судебного заступника Алмерии.
— Если я правильно помню, а я помню правильно, то вы даже ни разу не выступили в мою защиту в суде, так что не думаю, что счет за ваши услуги должен потрясти мое воображение, — копируя любезно-светский тон оппонента, вымолвила я. — Приступим к интервью?
— Я нанял человека для слежки, чтобы выяснить, сможете ли вы справиться с этой работой.
Даже при мимолетном намеке на упоминание о Яне у меня свело живот.
— Вы выкинули деньги на ветер, суним Стомма.
— Мне нужен помощник, чтобы распутать и рассказать людям историю одного погибшего семейства, — не унимался судебный заступник. — Вам что-нибудь говорит имя алхимика Густава Каминского?
— Нет.
— Он был довольно известен.
— Что с ним случилось? — не удержалась я и тут же прикусила язык, проклиная собственное неуемное любопытство.
— Заинтересовались?
— Спрашиваю из вежливости, — соврала я. — Поддерживаю светскую беседу, пока вы собираетесь с духом, чтобы ответить на вопросы моего шефа. Не переживайте, они не о личной жизни.
— Пятнадцать лет назад особняк Каминских сгорел со всей семьей и слугами, — не обращая внимания на мою иронию, гнул Кастан. — Дознаватели пришли к выводу, что в лаборатории алхимика случился взрыв магического состава, якобы его следы обнаружили на остове, и дело быстро закрыли. Но знаете что, Катарина?
Он поднял брови и примолк, стараясь меня увлечь.
— Что? — не утерпела я.
— В доме никогда не было лаборатории. — Кастан пристукнул вилкой по столу, и от неожиданности я вздрогнула. — Скажите, вам было бы интересно выяснить правду, что случилось с этой семьей, и рассказать честную историю людям?
Я чуть наклонилась в сторону собеседника и пробормотала заговорщицким тоном:
— Совершенно неинтересно. Приступим к вопросам?
— Я утрою вам жалованье.
— Откровенно говоря, за службу в «Уличных хрониках» я получаю сущие медяки, так что богаче не стану.
— В десять раз, и по окончании работы вы сможете перейти в тот газетный лист, куда сами захотите писать колонки. Ну же, Катарина, соглашайся!
— Не помню, чтобы мы переходили на «ты», — заметила я. — Давайте поторопимся с интервью, суним Стомма, а то мне еще ехать в оранжерею. Они решили переименовать тюльпаны, выведенные на деньги Конопки, в честь вашей невестки. Вам не кажется это свинством? Конечно, покойный был редкостным подлецом, но за бессмертие своего имени он честно заплатил золотыми.
— Розы.
— Простите?
— Они переименовывают сорт роз.
— Я плохо разбираюсь в цветах.
— Возвращаясь к моему предложению…
— По окончании работы вы обеспечите мне место в «Короне Алмерии»? — Я специально назвала газетный лист, принадлежавший королю, куда людям, подобным мне, с незаконченным образованием и неясной родословной, путь был заказан.
— Шеф «Короны Алмерии» — мой старинный приятель. Так что скажете?
— Знаете, что может быть хуже судебного заступника, соблазняющего тебя на скользкую авантюру? — спросила я.
Спрятав улыбку и скрестив руки на груди, Кастан вопросительно изогнул брови.
— Судебный заступник, возомнивший себя дознавателем.
— И вы сможете выбрать того помощника, которого захотите, — продолжал торговаться Стомма. — Может быть, Яна?
Сердце екнуло. Наши взгляды с Кастаном встретились.
— Забавно, почему вы упомянули Яна? — тихо спросила я. — Помнится, на одной из наших встреч вы настоятельно рекомендовали держаться от него подальше.
— А вы утверждали, что он единственный, кто готов мириться с вашим характером, — парировал Кастан. — И сказать откровенно, теперь я в полной мере осознал, о чем вы говорили.
Я не удержалась от ироничного смешка. Талантливый судебный заступник удивительным образом уводил разговор от опасной темы, переключив внимание на мою персону.
— Вы ведь знаете, кто он? — ледяным тоном заключила я. — Ночной посыльный. Человек, которого вы наняли, чтобы он присматривал за мной.
Лицо Кастана сделалось непроницаемым.
— Скажите, он в курсе этой вашей полубезумной истории о сожженной семье? — стараясь сохранять хотя бы внешнюю невозмутимость, точно разговор о Яне не вызывал во мне нервической дрожи, спросила я.
— Нет, — холодно произнес судебный заступник. — Ты влюблена в него, Катарина?
— Да.
— Это не должно было случиться. Никогда!
В алмерийском языке содержались десятки тысяч слов, но только слово «никогда» я ненавидела лютой ненавистью. Я не подпускала к себе это слово, старалась не произносить лишний раз. И сейчас, когда оно закружилось в воздухе, стало ужасно страшно.
Невозможно дождаться человека, который
Внутри точно распрямилась сжатая пружина. Едва не сбив с ног подавальщика с подносом, я вскочила со стула и протянула изумленному Кастану листочек с вопросами. Моя рука заметно дрожала от нетерпения, отчего края бумажки мелко тряслись.
— Извините, Кастан, попросите своего секретаря ответить и прислать до вечера в контору. Шеф боялся вас оскорбить и не написал ни одного неловкого вопроса.
— Катарина, куда вы?
Он хотел что-то еще сказать, но я уже торопилась к выходу из шикарного зала-ресторана.
Особняк с заколоченными окнами, принадлежавший Онри, мне удалось найти довольно быстро. Поднявшись по крутой лестнице на чердак, я требовательно заколотила в дверь, но маг открывать нежданным гостям не торопился. Скорее всего, затаился, как вражеский лазутчик в окопе.
— Открой, иначе я напишу жалобу в строительный предел, что ты занял пустующий дом! — прикрикнула я, сдобрив вопль сочным ударом носком сапога.
Через некоторое время все-таки щелкнул замок, дверь приоткрылась с жалобным скрипом, и передо мной возник взлохмаченный Онри. В воспаленных от недосыпа глазах стояла обида.
— Это особняк моей семьи, — буркнул он и добавил: — По крайней мере, принадлежал моей семье, пока его не пустили с молотка за долги.
— Да наплевать. Я даже не знаю, существует ли строительный предел.
Я оттолкнула мага с дороги и без приглашения ворвалась на запущенный чердак Яна здесь, конечно, не было. Оглянувшись через плечо, я спросила резким тоном:
— Где он?
— Он не появлялся почти две седмицы. После того как тебя украли, он сидел у себя затворником, даже на рынок ни разу не вышел.
— Где его дом? Ты там когда-нибудь бывал?
— Нет. — Маг покачал головой.
— Тогда как ты узнаешь, где его искать?
— Он носит с собой следящий кристалл. — Онри кивнул на стену, где висела подробная карта Гнездича с улицами, точно нарисованная художником с высоты птичьего полета.
В прошлый раз я решила, будто схема города — простая прихоть хозяина, но теперь разглядела несколько пульсирующих алых точек. Одна из них светилась как раз в доме, изображавшем особняк Онри. Видимо, ею была я сама. Невольно вспомнился необычной формы кристалл, найденный мною на дне сумки, и стало ясно, каким образом Ян безошибочно узнавал, где меня искать.
— Кто из них он?
Маг указал на другой конец города, где на закрытой территории стояли заброшенные мануфактуры. В самом центре поблескивала точка, обозначавшая Яна.
— Ясно. — Я развернулась, собираясь уходить.
— Ты хочешь заявиться к нему? — с нажимом переспросил Онри.
— Да.
— Он никогда и никого к себе не подпускает, — предупредил маг. — Проклятье, мы работаем вместе семь лет, а я ни разу не видел его жилища.
— Я тебе потом расскажу, какие у него на окнах висят занавески, — пообещала я, решительно направляясь к двери.
Когда я уже спускалась по пахнущей мусором лестнице, Онри позвал меня:
— Стой!
— Зачем? — задрала я голову.
— Затем! — И скомандовал: — Поднимайся, пока я не передумал.
Пришлось вернуться. Маг стоял у заставленного пробирками стола и рассматривал на свет магический кристалл необычной плоской формы.
— Сожми.
— Я останусь без руки?
— Ты всегда так много задаешь вопросов и так мало доверяешь людям? — разозлился маг.
— Задавать вопросы — это моя работа, — огрызнулась я.
Взяла кристалл, но потом, побоявшись, что испорчу только-только возвращенное клеймо картели газетчиков, поспешно переложила в другую руку. Стоило сжать кулак, как магический камень начал быстро таять, а кожу защипало. Когда я раскрыла ладонь, то обнаружила мелкую, точно вытатуированную схему мануфактурной территории. В центре пульсировала красная точка.
— Клянусь, он убьет меня, — проворчал Онри.
— Постесняется.
В дальнюю часть Гнездича мне пришлось добираться на наемном экипаже. Возница, высадивший меня у ворот в заброшенные мануфактуры, поспешно пришпорил лошадку и тронулся с места, словно боялся стоять напротив ворот. Я проводила удалявшийся экипаж растерянным взглядом. Точно прощаясь, карета махала погнутым ведерком, болтавшимся на днище.
Вокруг не было ни души и царила настороженная тишина. Невдалеке высилась полуразрушенная башня Гнездо ворона, щерился острыми еловыми верхушками хвойный лес. С каменной ограды, обросшей черным мхом, за мной следили неподвижные вороны.
С какой же ретивостью надо было прятаться от людей, чтобы выбрать себе подобное убежище?
На проникновение ржавые ворота отозвались протяжным, леденящим кровь скрипом, и с возмущенным карканьем птицы сорвались с места. Я вошла на территорию, со вздохом огляделась, проверила карту на ладони. Во время моего путешествия через город она меняла рисунок и по мере приближения к Яну становилась крупнее. Но поиски правильного здания заняли еще пару часов. В нужную мануфактуру я входила, когда усталое солнце клонилось к горизонту и огромные пыльные цеха затапливал оранжевый свет.
Если колдовство Онри не врало, то следящий кристалл пульсировал буквально перед моим носом, но в реальности передо мной стояла глухая стена. Не придумав ничего получше, я постучала по кладке и вдруг обнаружила, что позади нее пряталась глубокая пустота. Пришлось ощупать каждый камушек, чтобы отыскать тот, который при нажатии плавно ушел внутрь. Прямо у меня на глазах стена с тихим шелестом разобралась, и открылся ощеренный камнями узкий проход.
С гулко бьющимся сердцем я тихонечко вошла в утопленный сумерками мануфактурный цех, явно не предназначенный для жилья, но между тем превращенный в сносные апартаменты. Мебель стояла довольно приличная, под просторной кроватью лежал огромный шерстяной ковер, отчасти казавшийся островком роскоши, но ходить по каменному полу босой я бы точно не решилась.
За моей спиной раздались тихие шаги. Оглянувшись через плечо, я увидела хозяина жилища. Спрятав руки в карманы штанов, он замер посреди цеха. Человек с ледяными темными глазами, не допускавший во взгляде ни одной теплой нотки, лицом походил на Яна, но вовсе не являлся моим приятелем, миловидным его назвал бы лишь слепец. Красивый хищник стоявший напротив меня, отталкивал и притягивал одновременно.
— Как ты сюда попала? — Удивительно, но даже его голос, лишенный свойственной Яну теплой растерянности, звучал иначе.
— Не ругай Онри. Ты же знаешь, как со мной: проще дать, чем объяснить, почему не хочется.
Я продемонстрировала карту на ладони, и в лице Яна мелькнула досада. Не произнося ни слова, он направился ко мне, вцепился в локоть и категорично повел к дыре в стене. Ловко вывернувшись, я отскочила от хозяина дома на несколько шагов и заявила:
— Не уйду!
Он выдохнул, стараясь погасить раздражение, легко поймал меня и без обсуждений подтолкнул по направлению к выходу. Вырваться из цепких рук мне помог эффект неожиданности: я ловко наступила каблуком Яну на ногу. Он болезненно зашипел, я отбежала подальше и прикрикнула:
— Не выгонишь!
Уперев руки в бока, он смерил меня тяжелым взглядом из-под бровей.
— Я не пойму, у тебя совсем нет чувства самосохранения? Не знаешь, кто я?
— Знаю, — жалобным голосом согласилась я, нервически теребя лямку на сумке. — И мне наплевать.
— Тебя едва не убили из-за меня.
— Но ведь не убили…
Ян нехорошо усмехнулся:
— Ты непроходимая дура или просто наивная идиотка? Еще не поняла, что рядом со мной находиться опасно?
— Все это неважно.
Скрипнув зубами, он стремительно приблизился ко мне, потом схватил за руку с такой силой, что у меня затрещали тонкие косточки, и попытался снова выставить за дверь. Я сжала его запястье, привлекая внимание, и тихо попросила:
— Не выгоняй меня.
Ян остановился. Похоже, его решимость выставить меня взашей несколько покачнулась.
— Если ты меня оттолкнешь сейчас, то будешь жалеть до конца жизни.
Он резко развернулся, посмотрел мне в глаза:
— В следующий раз тебя могут серьезно ранить или даже убить. Понимаешь? Я могу причинить тебе вред.
— Совершенно точно ты никогда и ни за что не причинишь мне вреда, — с убежденностью заявила я. — Кто угодно, только не ты.
На наши плечи легла тишина. Неожиданно Ян быстро заморгал, точно пытался отогнать слезы, отвернулся. Казалось, что я видела наяву, как рушатся возведенные им стены. Приникнув к нему, я прошептала:
— Не надо быть одному. Будем вместе.
И Ян сломался. Крепко, отчаянно стиснул меня в объятиях, а потом, отстранившись, обнял ладонями мое лицо и накрыл своими губами мои губы. Мы целовались, как безумные, старались напиться друг другом, но все равно испытывали невыносимую жажду.
Ян мягко уложил меня на кровать, и я не сопротивлялась. Без раздумий и колебаний следовала за его смелыми руками, избавлявшими меня от одежды. Жадный рот прочертил полоску мелких поцелуев по груди, осторожно прикусил зубами напрягшийся сосок, и от незнакомого, острого ощущения я хрипло застонала. От сладкой, пульсирующей боли хотелось стиснуть ноги.
Ян понимал, что со мной происходило. Горячая рука скользнула по моему животу и легла на запретное местечко, какое никто и никогда не трогал. Распахнув глаза, я сжалась и инстинктивно отпрянула.
— Не бойся, — прошептал он мне в рот.
Палец мягко раскрыл нежные складки, дотронулся до точки, о существовании которой я даже не подозревала, и реальность растворилась. Внизу разливалось жидкое пламя, голова туманилась. Не испытывая смущения, я прижималась к руке Яна, терлась о ладонь, стонала. Острое, ни с чем не сравнимое наслаждение пронзило мое тело, заставило извиваться, хватать ртом воздух. Когда, потрясенная и опустошенная, я стихла, Ян отстранился, быстро избавился от рубахи и брюк.
Прежде обнаженного мужчину я видела только на схематичной картинке в аптекарском альманахе про мужские болезни, а потому, как круглая дурочка, рассматривала мускулистое, натренированное тело. На плече Яна белел неровно заживший рубец от арбалетного болта, поперек ребер тянулся длинный розоватый шрам, еще один пересекал предплечье. Ускоренное с помощью магии заживление всегда оставляло заметные рубцы, нывшие даже через много лет, и мне хотелось поцеловать каждую отметину на теле любимого.
Ян навис надо мной на вытянутых руках. Резко прорисовались ключицы, напряглись плечи, с шеи вытянулся амулет на длинном шнурке. Мы смотрели глаза в глаза. Удивительно, как много можно было сказать друг другу без слов. Он не торопился, точно спрашивал разрешения, и наверняка ждал от меня какого-то знака. Не придумав ничего ловчее, я приподнялась на локтях и лизнула его приоткрытые губы.
В лице любимого появилось незнакомое напряжение. Он мягко опустился, развел коленом ноги и проник в меня осторожным толчком. Неожиданно острая боль в интимном месте заставила меня охнуть. Невольно я дернулась, Ян замер.
— Не останавливайся, — прошептала я, обняв его лицо горячими ладонями.
И он вошел в меня во всю длину. Я закрыла глаза, стараясь справиться с неожиданными слезами. Ян подождал, позволил моему телу приспособиться к нему, а потом стал медленно двигаться. Боль постепенно утихала. Невольно я начала отвечать его толчкам, поднимала бедра, позволяя ему проникнуть еще глубже.
Внутри меня рос горячий ком, сосредоточенное лицо Яна подернулось дымкой. Он входил все быстрее, толчки становились резче. Наслаждение зрело, пульсировало в животе, готовое в любой момент накрыть меня с головой. Я задыхалась от незнакомых ощущений, начисто стиравших реальность, царапала пальцами ягодицы Яна, заставляя его прижиматься еще теснее.
Меня накрыла горячая волна, я вскрикнула, сжала зубы на плече Яна. Неожиданный укус оказался последней каплей. Глухо застонав, он излился в меня, а когда пик удовольствия прошел, то, оставаясь внутри, поцеловал мои искусанные от наслаждения губы.
Иногда я задумывалась, каким будет мой первый раз? Произойдет ли все быстро? Испугаюсь ли я? Будет ли нарочитость в движениях, натянутость в жестах? Я ошибалась абсолютно во всем. Физическая любовь с человеком, заставлявшим сердце сжиматься от сладкой неги, походила на свободный полет, где не было места для стыда и сожалений.
Позже мы вместе сидели в медной ванне, заполненной горячей водой и душистой пеной. Прижимаясь спиной к груди Яна, я смотрела в огромное окно напротив. Старые мануфактуры заливала темнота, сам цех терялся в интимном полумраке, едва-едва рассеянном несколькими лампами, стоявшими в разных концах огромного помещения. Зато в темноте отчетливо просматривались звезды, щедрыми горстями рассыпанные по черному небосводу.
— Тебя ведь не Ян зовут? — тихо спросила я.
— Нет.
У меня вырвался смешок.
— Почему ты смеешься? — удивился он.
— Никогда не думала, что лишусь невинности еще до того, как узнаю имя любовника.
Он нежно прижался губами к моему влажному плечу, а потом пробормотал:
— Лукас Горяцкий, двадцать семь лет. — От того, как красиво звучало его настоящее имя, я затаилась. — Ремесло: ночной посыльный. Отец погиб, мать бросила в раннем детстве. Вырос с дядькой, имевшим весьма странные представления о воспитании детей.
— Как ты стал ночным посыльным?
— Когда в семнадцать лет я остался один, мне пришлось как-то выживать. Тогда я и стал наемником.
— Значит, мы похожи. Брошенные дети, — вздохнула я. — Хорошо, что мы теперь нашлись.
Хотя, наверное, стоило злиться за то, что он так долго морочил мне голову, меня охватывала нежность.
У распахнутых настежь ворот аптекарского двора стояла черная карета с окнами, занавешенными непроницаемыми с улицы шторками, что в столь чудесное солнечное утро выглядело кощунством. Никаких геральдических знаков на дверце не нашлось, но запряженная лошадь была хорошей породы.
Лишь заметив мое появление, безмолвный кучер спрыгнул с козел. Он носил дорогую ливрею, намекавшую на принадлежность экипажа к богатому дому с Королевского холма. Дверь отворилась, продемонстрировав неожиданно роскошный салон с кожаными сиденьями и мягкими стенами, отчего-то вызвавшими ассоциации с домом для умалишенных. Сверху вниз мне улыбнулся незнакомый неприятный типчик, похожий на птичку с маленькой головой и острым носом-клювом.
— Доброе утро, нима Войнич.
— Здравствуйте? — помедлив, с вопросительной интонацией отозвалась я.
У меня в руках оказалась именная карточка. Я проверила должность визитера.
— Секретарь королевского посла?
Он многозначительно кивнул, точно мы обсуждали какой-то скандальный секрет.
— Мы говорим о суниме Патрике Стомме?
Последовал еще один кивок, сдобренный елейной улыбкой. Язык не поворачивался назвать секретаря многословным.
— Суним королевский посол хочет поговорить с вами, — поведал секретарь и добавил: — Прямо сейчас.
Отношения с королевскими ставленниками у меня явно не складывались, и ничего хорошего от нового посла ждать не стоило. Пришлось на ходу выдумывать полуправдивый предлог, чтобы увильнуть от неприятного свидания.
— Я должна предупредить шефа, что сегодня не появлюсь в конторе…
— Уже предупрежден.
Конечно, таким людям, как Патрик Стомма, присылающим личного секретаря к второсортной газетчице, отказывали только безумцы.
— Ну, хорошо… — пробормотала я и, опираясь на руку услужливого кучера, забралась в салон.
Дверь закрылась, мы с попутчиком погрузились в полумрак. Карета мягко тронулась. Постепенно в закрытом маленьком пространстве воздух загустел, стал липким. Очень хотелось отодвинуть занавеску и ртом глотнуть утренней свежести. Я расстегнула пару пуговок на льняном кардигане и невольно заметила, что секретарь, сам того не осознавая, тер руки, как будто мерз в невыносимой духоте салона.
До Королевского холма мы доехали в гробовом молчании, обмениваясь странными улыбками.
Особняк Стоммы-старшего походил на королевский дворец, с колоннами, позолоченными ручками и наборным паркетом. В воздухе витал неуловимый запах воска, которым натирали полы. В холле на самом видном месте красовался огромный портрет хозяина дома с молоденькой рыжеволосой супругой. Стояла печальная тишина, точно не было ни отряда слуг, ни самих хозяев. Дом выглядел пустым, как музей, куда не пускали посетителей, а его роскошь подавляла. В подобных местах мне всегда хотелось говорить шепотом, точно разговор в голос оскорбил бы стены, затянутые в светлый шелк с серебристыми прожилками.
— Сюда, — указал направление секретарь, и мы прошли к высоким двустворчатым дверям, прятавшим огромный кабинет с большим письменным столом, двухъярусными шкафами, полными книг, и со специальной приставной лестницей, позволявшей доставать до верхних полок. В центре стояли обитые парчой диваны и кресло с высокой спинкой.
— Присаживайтесь, — предложил мне проводник. — Суним королевский посол сейчас будет.
Секретарь вышел. Оставшись в одиночестве, я села на краешек дивана, пристроила на коленках сумку, но только дверь отворилась, как вскочила на ноги, точно парчовая обивка кололась иголками.
— А вот и ты! Как я рад тебя видеть! — С приветливым выражением на лице Стомма-старший вошел в кабинет.
Меня?! Я изобразила вежливую улыбку и поклонилась, как требовали правила приличий:
— Добрый день, суним королевский посол.
— Какие церемонии между своими людьми? — Патрик заставил меня выпрямиться.
Я и он — свои люди?! Я ошарашенно моргнула и вопросительно покосилась на застывшего на пороге секретаря, похожего на маленькую птичку. Однако тот даже бровью не повел, чтобы намекнуть, как гостье следует реагировать на неожиданное гостеприимство хозяина.
— Дай я посмотрю на тебя! — Он сжал мою ладонь чуть влажными пальцами и заставил повернуться вокруг своей оси, точно малолетнюю гимназистку. — Святые Угодники, как ты сильно на нее похожа! Одно лицо! И почему я раньше не заметил?
— Простите? — с извиняющейся улыбкой осторожно переспросила я.
Патрик Стомма в отличие от младшего брата был невысок. Если при разговоре с Кастаном мне приходилось задирать голову, то новому королевскому фавориту я смотрела в глаза.
— Хотя… Мне кажется, ты немного ниже ее. — Он вытянул руку, прикидывая мой рост, и обратился к секретарю, следившему за хозяином с елейной улыбкой лизоблюда: — Жаль, Осиф, ты не видел Агнессы. Она была настоящей красавицей.
— Кто? — вклинилась я.
— Твоя мать.
У меня погасла улыбка.
— Зои, ты совсем не помнишь своей матери? — принялся допытываться Патрик. — Как она удивительно пела!
Он стал мурлыкать сбивчивый мотивчик. Неожиданно в голове зазвучал чистый женский голос, поющий колыбельную.
Отогнав странное наваждение, я отступила и вымолвила с холодными интонациями:
— Мне кажется, вы что-то путаете, суним королевский посол. Меня зовут Катарина Войнич. Меня вырастил и воспитал лекарь Борис Войнич, он держит аптекарский двор в районе Западных ворот…
— Разве тебя не удочерили? — поднял брови Стомма-старший. — Ты сейчас все увидишь.
Беспрестанно оглядываясь в мою сторону, точно я могла сбежать от тревожного разговора, он направился к книжным стеллажам и, забравшись на лестницу, снял с верхней полки пухлый семейный альбом для гравюр.
Он нашел нужный разворот и с довольным видом кивнул, словно вел внутренний диалог.
— Вот смотри. — Патрик спустился и подошел ко мне с открытым альбомом. Он указал пальцем на гравюру с изображением юной женщины в старомодном платье, с высокой прической. Мы действительно были похожи, как сестрицы. — Агнесс, твоя мать. Удивительная женщина.
Он говорил о ней в настоящем времени.
Мельком глянув на портрет, я перевела холодный взгляд на мечтательное лицо собеседника. Видимо, мысленно он переместился в прошлое, вспоминая годы своей молодости. В глазах светилась неожиданная нежность. Похоже, суним королевский посол когда-то был влюблен в эту женщину.
— Агнесс заменила Кастану старшую сестру, он души в ней не чаял, — пустился он в воспоминания. — Ему было семнадцать, когда она погибла в том страшном пожаре.
При упоминании о пожаре у меня по спине пробежал холодок.
— А вот посмотри…
Патрик перевернул страницу и постучал ногтем по очередной черно-белой гравюре с позирующими граверу мужчинами в костюмах и круглых, по старой моде, котелках. Среди незнакомых сунимов стоял Кастан, худой долговязый отрок.
— Это твой отец. — Королевский посол указал на представительного мужчину с тростью, не вызывавшего у меня ровным счетом никаких эмоций, впрочем, как и красавица Агнесс. — Густав Каминский.
Имя точно ударило меня в живот, выбив из груди весь воздух.
Неожиданно дверь стремительно распахнулась, и в кабинет с полубезумным видом, растрепанный и заполошенный, ворвался Кастан. Он чуть не сбил с ног секретаря, наблюдавшего за нашим погружением в прошлое с неизменной кроткой улыбкой.
Патрик оторвался от изучения гравюр и поднял на младшего брата, побелевшего от ярости, насмешливый взор:
— Думал, что ты приедешь за ней быстрее.
— Как ты посмел рассказать вот так, когда она ничего не знает?.. — сквозь зубы процедил Кастан, пожирая хозяина особняка ненавидящим взглядом. Чеканя каждый шаг, он подошел ко мне, схватил за локоть и, не успела я возмутиться, вытолкал в коридор.
— Суним Стомма… — Прямо перед моим носом с треском захлопнулась дверь, и договаривать пришлось щелкнувшему замку: — Что происходит?
Из кабинета донеслись отголоски скандала, но разобрать, о чем именно спорили братья, было невозможно.
Не зная, как правильно поступить, я огляделась. Стена коридора была превращена в экспозицию гравюр. Среди прочих висело изображение семьи Каминских. На коленях у жены алхимика пристроилась глазастая девочка лет шести. С замирающим сердцем я протянула руку, сняла гравюру и внимательно присмотрелась к малышке, отвечавшей мне серьезным, совсем не детским взглядом.
Была ли она мной?
Я совершенно не помнила себя в нежном возрасте. Моя история началась в десять лет, когда я оказалась в папином доме, получила фамилию Войнич и научилась заново говорить, а потому первая страница нашего семейного альбома хранила гравюру бородатого пузатого травника и девочки-гимназистки с огромными темными глазами.
Запихнув изображение Каминских в сумку, решительным шагом я направилась к выходу.
На воротах приюта Святой Катарины висел большой замок. За расцветшими зеленью деревьями, росшими на территории, проглядывались серые унылые здания. Доносились пронзительные детские крики.
Я подергала створку, отозвавшуюся неприятным скрежетом, и через некоторое время на шум из будки, скрытой за густыми кустами сирени, выбрался привратник, сгорбленный вредный старик.
— Мне бы к матушке настоятельнице, — попросила я.
Моргнув выцветшими, почти прозрачными глазами, он повернулся ко мне правым ухом:
— Ась?
— Мне надо к матери настоятельнице! — крикнула я из-за решеток. Он загремел замком, приоткрыл створку, вынуждая меня протискиваться бочком, словно воришку. К старости бессменный привратник похоже, окончательно стал тугоухим.
По территории тянулись посыпанные речным песком дорожки. Маятником на толстой ветке дуба летали качели. Шумели покрытые зеленым оперением деревья. Носилась гурьба детишек и за ними едва успевали приглядывать рассеянные монастырские послушницы.
Постучав, я вошла в кабинет матушки настоятельницы. Сухенькая старушка с птичьими ручками подняла голову и посмотрела на меня вопросительным взглядом над стеклышками съехавших на кончик носа очков.
— Здравствуйте, матушка, — поклонилась я. — Я Катарина Войнич.
Монашка изменилась в лице и с не характерной для ее возраста резвостью вскочила из-за стола.
— Святая Угодница, какая радость!
Она тепло расцеловала меня в обе щеки, схватила за руки, долго рассматривала, а потом покачала головой:
— Ты еще красивее, чем на гравюрах в газетном листе!
— Спасибо, — смущенно пробормотала я.
— Скорей же присаживайся. — Меня усадили за знакомый длинный стол с поцарапанной крышкой.
Через некоторое время, когда поток вопросов о жизни иссяк, я наконец приступила к цели своего визита:
— Матушка, когда детей приводили в приют, то делали гравюры?
— Так и есть, — согласилась старушка. — По сей день это правило неизменно.
Я кивнула и с замирающим сердцем уточнила:
— А мой портрет у вас сохранился?
Монашка задумалась, знакомым жестом постучала пальцем себе по подбородку, как делала в прежние годы, и заключила:
— Должен был остаться.
В поисках нужной коробки она распахивала дверцы шкафчиков, перебирала шкатулки на полках, пока не обнаружила нужную. Присев, матушка протянула мне ящик. Дрожащими руками я отодвинула крышку. Внутри лежали сложенные бумаги о моем удочерении, письма от приемных родителей с объяснениями причин, почему маленькая немая девочка не смогла прижиться в их доме. Помнится, одни умудрились назвать меня шумной.
Они же били меня хуже всех.
Портрет испуганной малышки, меня в шестилетием возрасте, прятался на самом дне шкатулки. Не дыша, я вытащила из сумки стащенную из дома бывшего мэра гравюру и свела изображения вместе. Одинаковыми, не по-детски серьезными глазами на меня смотрели как две капли воды похожие девочки.
Не выдержав, я перевернула портреты.
— Катарина, что такое? — испугалась монашка, внимательно следя за моей реакцией. — Ты побледнела.
— Ничего, матушка. — Через силу я изобразила жалкую улыбку. — Совершенно ничего не случилось.
Я была Зои Каминская. Единственная дочь известного алхимика, спасшаяся от пожара благодаря доброй служанке.
Мою спальню, пахнущую перечной мятой аптекарского двора, затопили сумерки. В углах притаились глубокие тени. Вечер зрел, и они набирали силу, чтобы выползти из убежища и заполонить пространство. Закутанная в одеяло, я пыталась отогнать воспоминания из прошлого, накатывающие, словно морские волны.
Однажды из приюта меня забрала в богатый дом жена вельможи. Она целовала меня на ночь, наряжала, точно фарфоровую куклу, и возила с собой по светским приемам, где мне надлежало тихо сидеть на стуле в углу, сложив руки в белых кружевных перчатках на коленках, обтянутых белыми кружевными чулками. На самом деле «тихо» было моим вторым именем — я не говорила, только-только пришла в себя после благородного семейства лицейского учителя, где меня избивали смертным боем, и мечтала по возможности слиться со стенкой.
Спустя две седмицы после удочерения богатой сунимой я потерялась в огромном торговом доме, и когда на следующий день меня, зареванную и испуганную, в особняк на Королевском холме вернул постовой, то освободившееся место приемной дочери уже заняла другая маленькая девочка.
Следующие полгода я травила себя мыслью, будто сделала что-то не так, раз ласковая, добрая мама выставила меня на улицу, как нагадившую на дорогой ковер собачонку. Но, повзрослев, осознала, что меня воспринимали не иначе как домашнего питомца и быстро сменили на более симпатичного любимца.
Раздался стук в дверь. Углубившись в воспоминания, я вздрогнула. На пороге появился отец.
— Ты чего сидишь в темноте? — удивился он.
— Почему ты меня выбрал в сиротском доме?
Отец, считавший, будто дочь страдала от любовной лихорадки по Яну, подобной каверзы не ожидал и растерянно моргнул. Поколебавшись, он все-таки вошел, прикрыл за собой дверь, присел рядом.
— Откровенно говоря, ты сама меня выбрала.
Я слышала эту историю сотни раз, но все равно заставляла повторять снова и снова, ведь долгие годы отец являлся моим единственным островком бесконечной любви, преданности и стабильности.
— Я шел по улице, никому не мешал и подумывал выпить солодового виски с дядюшкой Кри, но тут ты вылезла через эту жуткую ограду вокруг приюта. Схватилась за мою штанину и хлоп-хлоп глазищами снизу вверх. Сама маленькая, худенькая, как воробышек после зимы. Волос стриженый, торчит в разные стороны. — В порыве вдохновения он пошевелил возле головы пальцами, изображая криво остриженные монашками вихры. — Штанишки коротенькие… То ли мальчишка, то ли девчонка. У меня сердце защемило.
Неожиданно даже для себя я шмыгнула носом.
— Монашки ругались на чем свет стоит, но ты держалась мертвой хваткой. Никак не освободиться! Так и пришлось придумать, что я женат и мечтаю взять в дом сироту. Даже уговорил вдовицу из соседнего дома сыграть роль моей супружницы, когда мы тебя забирали. Потом Кри еще седмицу ставил курильные палочки Святым Угодникам за то, что я их прислужникам с три короба наврал.[19] Ты же знаешь, какой он суеверный. — Папа хмыкнул, вспоминая старые времена. — Не знаю, почему ты меня выбрала? Наверное, я напоминал тебе кого-нибудь из родственников.
— Наверное, — согласилась я.
Если судить по старым гравюрам, Борис Войнич совершенно не походил на моего настоящего отца, просто исстрадавшийся по ласке волчонок сидевший за оградой сиротского дома, почувствовал в проходившем мимо великане бездонный источник нерастраченной любви.
— Я очень тебя люблю, — вздохнула я, обнимая его руками.
— Умеешь ты слезу выбить, — поцеловал меня в висок отец и украдкой вытер повлажневшие глаза указательным пальцем. — Выбирайся из заточения, а то к тебе пришел судебный заступник.
Когда я вышла в гостиную, то Кастан вскочил с продавленного дивана. Неловко ударился о край столика коленкой и, сморщившись, с прямой спиной попытался дотянуться, чтобы потереть ушибленное место.
Суета обычно непробиваемого Стоммы-младшего вызвала во мне ироничный смешок.
— Я думал, что вы уже не выйдете, — признался он.
— Кастан, предложение поработать над историей о сожженной семье все еще в силе? — спросила я, и судебный заступник остановил на мне долгий понимающий взгляд.
— Верно, в силе.
— В таком случае я возьмусь за нее.
Я опустила голову, боясь, что он заметит, как в моих глазах блеснули слезы. Мы оба знали истинную причину неожиданного согласия после стольких отказов.
Ранним утром следующего дня я входила в шикарную контору Кастана Стоммы. Первое, что бросилось в глаза, — второй стол, появившийся в просторной приемной.
Лощеный секретарь с улыбкой протянул мне руку:
— Добро пожаловать, нима Войнич.
Его рукопожатие оказалось по-мужски твердым, и я удивилась. Холеные денди, разбиравшиеся в модах лучше девиц, в моей голове строго ассоциировались с тюфяками, способными разве что открывать рот, пока няньки кормили их из золотой ложечки.
— Коль мы теперь коллеги, то можно без церемоний, — милостиво согласилась я, хотя, сказать честно, сильно уважала субординацию.
— Тогда можно мне попросить? — вдруг выпалил парень и протянул листочек: — Катарина, я твой поклонник. Напиши мне что-нибудь.
Обескураженная неожиданным коленцем секретаря, с секунду я разглядывала дорогую мелованную бумагу стоимостью по двадцать медяков за тонюсенькую пачку, а потом цокнула языком:
— Я передумала. Меня вполне устраивает обращение нима Войнич.
Но, чтобы совсем не обижать сослуживца, оставить росчерк все равно пришлось.
Едва сосед по приемной успел припрятать листочек в верхний ящик стола, как в конторе появился Кастан. В шоке мы уставились на его разбитое лицо, губы с подживающей болячкой и синяк на скуле.
— Чудесно выглядишь, Катарина.
— Спасибо, — кивнула я и проглотила смешок, когда у судебного заступника сделалось испуганное лицо.
Он так привык получать поток дерзостей на каждый комплимент, что искал подвох в любом слове. Но сегодня, рассудив, что вряд ли мне придется бегать по улицам и прятаться в зловонных подворотнях, я специально надела красивое платье в клеточку и покрыла плечи вязаной шалью. Правда, чтобы быть до конца честной, принарядиться меня вынудило исключительно нежелание выглядеть оборванной бродяжкой на фоне шикарных конторских занавесок.
— А вот ты, Кастан, выглядишь отвратительно, — добавила я.
— Кое-кому не очень понравилось, что вчера с тобой произошло, — пробормотал он и поспешно скрылся в кабинете. Походило на то, что лицо известному судебному заступнику разбил Лукас.
— Я попал в параллельный мир или мне пора покупать очки? — пробормотал шокированный видом шефа секретарь.
— Нет, дорогой мой, — вздохнула я, — с твоими глазами все в порядке, и это реальность.
Едва я успела осмотреться на новом рабочем месте, проверить пустые полки и письменные принадлежности, как Кастан вышел в приемную. Мне на стол легла бумажка с названием торговой улицы в северной части города. При этом у секретаря сделалось ошарашенное лицо, и стало мигом ясно, что хозяин конторы обычно не утруждался подъемом своей царственной особы с кресла и вызывал помощника с помощью маленького колокольчика, лежавшего у него на столе рядом с письменным набором.
— Через час встретишься с человеком, который поможет нам в расследовании, — объявил Стомма-младший. — Твоя задача содействовать ему во всем, о чем он попросит.
Я согласно кивнула.
— А я утрясу вопрос с твоей временной отставкой из «Уличных хроник», — продолжил он.
Отправить Кастана Стомму к шефу, на мой взгляд, было гениальной идеей. В известного судебного заступника вспыльчивый редактор вряд ли бросил бы ботинком, как случилось со мной, когда на заре своей службы я имела глупость попросить недельное увольнение за свой счет.
Через час, как велел Кастан, я дожидалась обещанного пособника на пешеходной мостовой рядом с дорогущей лавкой готового платья. В витрине на возвышении, застеленном изумрудным бархатом, стояли манекены, одетые в шикарные наряды из богатых тканей. Невольно я засмотрелась на россыпь самоцветов, пришитых к корсажу.
Тут в отражении я заметила какое-то неясное движение рядом и моментально замахнулась сумкой на тот случай, если на меня кто-то попытается напасть.
— Потише, маленькая нима! — расхохотался Лукас, впрочем, легко увернувшись от удара.
— Смерти хочешь?! — выпалила я, хотя хотела сказать совершенно другое.
— Я все время забываю, какая ты бываешь воинственная по утрам.
— Почему ты вчера не пришел ко мне? — проворчала я, поправляя шаль.
— Не решился. Просто постоял рядом с твоей кроватью, пока ты спала, а потом…
— Так ты не разбудил меня?! — искренне возмутилась я и непременно бы продолжила брюзжать, но мы подошли к наемному экипажу, настоящей рухляди, за время службы наверняка изучившей выщербины на мостовых Гнездича вдоль и поперек. На козлах сидел кучер, смотревший в одну точку.
— Он заморочен, — пояснил Лукас, помогая мне забраться в салон.
Не успели мы разместиться на сиденье, как экипаж тронулся, с толчком, резко, и мы вжались в спинку.
— Лошади плохо слушаются замороченных людей, — пояснил мой напарник.
— Потерплю. Куда мы едем?
— В центральный стражий предел, — огорошил меня Лукас. — Пока ты будешь отвлекать дознавателей, я проникну в хранилище и заберу бумаги, связанные с делом семьи Каминских.
Не знаю почему, но мы все делали вид, будто Каминские не имели ко мне никакого отношения. В наших разговорах мои настоящие родители неизменно оставались посторонними мне людьми.
Некоторое время мы ехали в молчании, а потом я не утерпела:
— Это ты разбил Кастану лицо?
— Надо отдать ему должное, он даже не попытался защищаться, — признал вину мужчина. — Видимо, чувствовал себя виноватым.
— Как давно он узнал, кто ты?
— Достаточно давно.
Хотя на вопросы напарник отвечал неохотно, но коль из закрытой кареты он не мог сбежать, я собиралась воспользоваться оказией и вытрясти из него правду, даже если для этого его придется припереть к стенке.
— В какой момент?
Скрепя сердце Лукас признался:
— В этот день ты едва не спрыгнула из окна башни.
— Ты прав, давненько, — пробормотала я и продолжила допрос: — Те люди на крыше, кто они? Чего они хотели?
— Это были головорезы, нанятые Патриком Стоммой. Они пытались меня припугнуть, чтобы я не лез в дело Каминских. Я сломал их главарю ноги.
Лукас говорил так серьезно, что у меня вырвался испуганный смешок.
— Ты шутишь?
— Нет. Теперь он физически не сможет к тебе приблизиться.
— Почему ты превратился в Яна?
— Держи-ка. — Решительно обрывая допрос, Лукас протянул мне коробочку для украшений.
— Что это? — Сделав вид, что позволяю ему соскочить с крючка, я забрала ее и открыла крышку. На бархатной подушке лежали крупные серьги с прозрачными, как чистейшая слеза, бриллиантами. От изумления у меня поползли на лоб брови.
— Нравится? — спросил Лукас.
— Они потрясающие! — с восторгом воскликнула я.
— Это магические кристаллы.
Простите, что?! Радость мгновенно поутихла.
— Если ты их наденешь, то мы сможем друг друга слышать и переговариваться.
— Ладно, — буркнула я, сама не понимая, почему чувствовала обиду, как разочарованный ребенок.
Прежде чем выйти из кареты, я нацепила магические сережки, и вдруг показалось, будто уши накрыло теплыми наушниками.
— Как слышно? — произнес Лукас, приблизив к губам плоский камень, вплетенный в кожаный браслет на запястье.
— Неплохо, — сухо отозвалась я, хотя голос мужчины раздваивался.
— Попробуй что-нибудь четко сказать, — последовало очередное указание. Не долго думая, я громко спросила:
— Так почему ты притворялся Яном?
Лукас вздрогнул, словно я заорала ему прямо в ухо, и поморщился:
— Не надо так кричать. Кристаллы очень чувствительные.
— Дело в том, что я ужасно скучаю по Яну! — по-прежнему используя магическую связь, заявила я, и при этих словах у Лукаса вытянулось лицо. — У Яна удивительно покладистый характер. Он стал бы идеальным мужем.
У меня в ушах прозвучал подозрительный чужой смешок, а у Лукаса вытянулось лицо.
— Вообще-то, Ян — это я.
— Так почему ты решил стать им?
Возникла долгая пауза.
— Потому что мне до мелких бесов захотелось, чтобы ты меня увидела, — глядя глаза в глаза, спокойно признался Лукас. — Иногда ты смотрела прямо мне в лицо, а оказывалось, что видела человека за моим плечом.
— И долго я тебя не замечала?
— Он тоже здесь? — зашептала я, ткнув кончиком пальца в один из магических камушков, и Лукас с трудом подавил улыбку. — То есть он слышал все, что я тут говорила?
Мужчина согласно кивнул, а я мысленно пообещала, что впредь, прежде чем открою рот, буду дотошно проверять, не спрятан ли в комнате какой-нибудь кристалл, изготовленный помешанным на слежке магом.
Мы вышли из кареты, немедленно отъехавшей от пешеходной мостовой, и решительно направились в сторону безотрадного здания стражьего предела.
— Послушай, если вдруг ты почувствуешь опасность, то сразу уходи, — наставлял меня Лукас.
— Какая меня может подстерегать опасность в здании, полном дознавателей? — фыркнула я.
— Справедливо, — согласился Лукас, и мне в ухо издевательски хмыкнул Онри, наблюдавший за нашим приключением с другого конца города.
В центральном пределе в отличие от мелких отделений, разбросанных по всему городу, был просторный холл, поделенный на две части невысокой решеткой, напоминавшей забор с калиткой. На другой стороне от кованой границы стояли постовые.
— Здравствуйте, — стараясь перетянуть внимание на себя, громко поздоровалась я, но стражи смотрели с вежливым безразличием. — Уважаемые сунимы, я пришла по важному делу! Мне нужен дознаватель! Самый лучший! Я хочу рассказать о ночном посыльном! — торжественно объявила я.
На лицах дозорных моментально появилось испуганное выражение, означавшее, что они были согласны пропустить меня даже к мэру, если бы это избавило их от необходимости выслушивать прилипчивую институтку, явно сбежавшую с занятий по домоводству и нагрянувшую в предел исключительно ради того, чтобы попортить нервическую систему служителям порядка.
— Проходите, нима. — Передо мной, как по взмаху волшебной палочки, открылась калитка.
— Благодарю, уважаемые сунимы.
С улыбкой я вошла за оградку. Один из стражей собрался меня проводить в приемную к дежурному дознавателю, но вдруг спросил удивленно:
— А где парень?
— Какой парень? — недоуменно оглянулась я через плечо. — Я пришла одна.
— Нима?
— Простите? — встрепенулась я, не сразу понимая, что сижу перед обшарпанным столом и дежурный уже готов принять жалобу. Его усталое раздраженное лицо показалось мне смутно знакомым.
— Суним дознаватель, мы раньше с вами не виделись? — протянула я, и страж сконфузился от изучающего взгляда, для чего-то вытер нос, видимо, испугавшись, что на кончике висела какая-нибудь бяка.
Возникла короткая пауза, а потом мы одновременно бухнули:
— Западный предел!
Надо же было снова столкнуться с законником, принимавшим у меня показания о нападении на ночном рынке!
— Нима Войнич? — раздался за спиной тихий голос Амадеуса Новака, и меня на секунду пробрал паралич. Медленно повернувшись к старому знакомому, я изобразила удивление:
— Суним Новак?
Услышав фамилию охотившегося за ночным посыльным дознавателя, Лукас длинно и заковыристо выругался сквозь зубы и обратился ко мне:
— Что именно? — жалобно пролепетала я, глядя в болезненно-серое лицо Амадеуса.
— В смысле? — не понял Новак.
—
— Что именно вы здесь делаете? — нашлась я.
— Я здесь служу, — подсказал дознаватель.
— Ах! Ну, конечно…
— А вы? — осторожно спросил он.
— Я? — Невольно мой взгляд остановился на руке, украшенной перстнем-амулетом. Выдержав паузу, я подняла глаза на Амадеуса и решительно заявила: — Я пришла рассказать о ночном посыльном.
На другом конце города чем-то подавился Онри, и его кашель отзывался в моем ухе неприятным звоном.
Наверное, комнаты для допросов в стражьих пределах делали под копирку. Темные стены, крошечные окошки, гнусный стол с потемневшей от времени столешницей, пара тяжелых деревянных стульев.
Новак разложил бумаги и кивнул:
— В прошлый раз вы дали мне понять, что ничего не знаете о ночном посыльном.
— Я испугалась, — спокойно парировала я, слушая между делом, как охает Онри, пришлось объяснить специально для нервического мага: — Вы, суним Новак, носите амулет, угадывающий ложь, а я очень не люблю говорить рядом с такими штуками.
Дознаватель глянул на руку и усмехнулся:
— Немногие догадываются о назначении этого перстня. Вы хотите, чтобы я его снял?
— Для чего же? — фальшиво удивилась я, мечтая, чтобы он не просто снял украшение, а еще выкинул его за окно. — Мне ни к чему врать. Я расскажу все как есть.
В ухе раздалось сдержанное покашливание Онри.
— В первый раз я встретила ночного посыльного, когда он напал на меня на рынке.
—
— Катарина! — позвал меня Новак.
— А?
— Вы замолчали.
— Простите, — опомнилась я. — На чем мы остановились?
— На том, что в первый раз ночной посыльный напал на вас на рынке.
— Да. — Я старалась не обращать внимания на вопящих подельников. — Второй раз мы столкнулись, когда он забрался ко мне домой.
— Домой? — странным голосом повторил Новак.
— Все верно, — с энтузиазмом кивнула я. — Дело было ночью, и я его не смогла разглядеть. Только потрогать…
— П-потрогать? — с запинкой промямлил дознаватель.
— Конечно, только потрогать, — удивленно расставила я руки. — Я бы не смогла его ударить в темноте. И потом, я девушка слабая, понимаете? Он легко бы меня скрутил!
— Конечно.
— В третий раз мы встретились, когда он передал мне шкатулку с компроматом на Чеслава Конопку. Знаете, я тогда завязала глаза фартуком…
— Фартуком?
— Да, я тогда сбежала прямо из аптекарской лавки, в чем была, а была я в фартуке.
— И все?
— Отчего же все? На мне еще были штаны и кофта, но согласитесь, если бы я сняла штаны, чтобы завязать глаза, то выглядела бы недопустимо, а я девица незамужняя, мне о репутации надо думать.
— Да. — Новак кашлянул в кулак. — Логично.
Даже не слыша себя со стороны, я догадывалась, что моя, в сущности, правдивая история звучала законченным бредом.
— Так вот я завязала глаза, и — хлоп — мне достался компромат на Конопку.
— Хлоп?
— В четвертый раз…
— Вы хлопнули четыре раза?
От моих словесных излияний Амадеус Новак широко зевнул, мелькнув золотым коренным зубом. И, догадавшись, что я невольно заглянула ему в рот, щелкнул челюстью и смущенно поерзал на стуле.
Тут дверь в комнату для допросов широко раскрылась, и на пороге вырос щупленький страж.
— Суним Новак, я собираюсь в хранилище, — заявил он. — Вы хотели какие-то бумаги за прошлый год?
У меня екнуло сердце. Я лихорадочно пыталась придумать, как задержать дознавателя, но в голову, как назло, не приходило ни одной трезвой идеи. По крайней мере, не выставляющей меня непроходимой тупицей. Мысленно смирившись с унижением, ткнула пальцем в сторону коридора и заорала дурным голосом:
— Это он!!
Мужчина в дверях испуганно оглянулся, проверяя, кого ж разглядела остроглазая нима газетчица. А я вскочила со стула и, как намазанная настойкой острого перца, бросилась в коридор.
— Нима Войнич! — разлетелся испуганный возглас Новака. — Кого вы увидели?
— Вон он!
Словно фурия я неслась по коридору, мужчины — следом, пыхтя и стараясь не отставать. Топая, как табун коней, мы выскочили в фойе.
— Он уходит! — выкрикнула я и, подхватив длинную юбку, ринулась в сторону выхода.
— Что случилось-то?! — всполошилась полная дознавателей приемная.
— Гонимся! — объявил страж, еще с минуту назад направлявшийся в хранилище.
— За кем?
— За кем-то!
Охваченный коллективным воодушевлением, народ загремел мебелью и бросился следом за мной. Я вылетела из дверей предела в ослепительный солнечный день, поющий птицами и пахнущий весенней свежестью, и замерла на ступеньках.
Стражи высыпали следом за мной. Остановились всей толпой, с суровыми физиономиями разглядывая шумную, людную улицу.
— Нима Войнич, — заглядывая мне в лицо, осторожно позвал Новак. — За кем мы гонимся?
— Что? — сделала я вид, будто едва-едва вышла из транса.
— Вы увидели ночного посыльного в пределе?
— Кого? — округлила я глаза с видом идиотки и оглянулась к толпе ошарашенных стражей. — Ой! А вы все туточки?
— Туточки?! — тихонечко повторил Амадеус, видимо, не понимая, какой бес дернул его связаться с чокнутой газетчицей.
— Я, кажется, перепутала. Мне привиделась моя первая любовь…
— Первая — что?
— Не что, а кто, — с самым серьезным видом поправила я. — Любовь. Он, знаете, постовым прежде служил.
Недовольно гудя, стражи втягивались обратно в здание.
Сероватое лицо дознавателя стало подозрительно розоветь, словно упырь неожиданно обрел вторую жизнь.
— Нима Войнич, — тихо процедил он, — хочу сказать… Хотя нет! У меня нет слов!
Чеканя каждый шаг, он направился обратно в здание, но резко развернулся и выпалил:
— При прошлой нашей встрече, нима Войнич, я имел неосторожность сказать, что вы умнее, чем кажетесь вначале. Так вот, я снова убедился, что первое впечатление не обманывает!
Он ушел, а я осталась стоять, пытаясь погасить досаду внутри. Теперь Амадеус Новак действительно уверился, что я непрошибаемая дура. В моем ухе, захлебываясь и прихрюкивая, хохотал маг.
— Онри! Заткнись! — фыркнула я, чем вызвала новый приступ смеха. — Надеюсь, что ты подавишься своим языком.
Тут из дверей предела вышел Лукас в форменном плаще с нашивкой в виде короны.
— Ката… — Он едва проглотил улыбку.
— Заткнитесь оба! — рявкнула я. — Не знаю, сколько вам заплатил Кастан Стомма, но если вы меня не возьмете в долю, то ночью я перережу вам глотки! Потому что за такое унижение, какое только что пережила я, вы сможете откупиться только золотыми!
За окном стемнело. Секретарь Кастана Стоммы запер приемную изнутри, закрыл плотные портьеры, хотя с улицы вряд ли кто-нибудь смог бы разглядеть, что происходило в кабинетах на третьем этаже.
С напряжением мы следили, как всклокоченный Онри ковырялся особой заговоренной отмычкой в замке на шкатулке, вытащенной из стражьего предела. В центре выжженного на деревянной крышке герба нервически пульсировал магический кристалл, если бы он сработал, то ящик покрылся бы каменным панцирем, и тогда открыть шкатулку стало бы нереальным.
— Вы точно это уже делали? — Кажется, Кастан переживал больше остальных.
— Тихо! — цыкнул маг. Тут из замочной скважины брызнул зеленоватый свет, озаривший лицо Онри, и раздался щелчок открытого устройства.
Маг открыл крышку. Мы подались вперед, чтобы увидеть, что же пряталось в магическом тайнике. Внутри лежала тонкая стопочка бумаг. Когда Кастан взял их в руки, то поменялся в лице — все материалы исчезли, вместо них неизвестный вор оставил пустые сероватые листы.
На комнату обрушилась тяжелая тишина. Судебный заступник устало откинулся на спинку кресла и растер ладонями лицо.
— Что ж, закончим на сегодня, — произнес он. — Катарина, мой кучер отвезет тебя домой.
Меня разочаровало, что Лукас не воспротивился предложению. Внешне безразличный к происходящему, он внимательно рассматривал черно-белые гравюры в рамках на стене. Вначале мне подумалось, будто изображения являлись не более чем частью интерьера, но некоторые из них были точными копиями тех, что хранились в доме у Стоммы-старшего.
— Кто это? — Лукас указал пальцем на одно из коллективных изображений, где Кастан выглядел не старше академиста-первогодка.
Судебный заступник нехотя повернулся, и вдруг он изменился в лице.
— Это последний секретарь Каминского…
Мы все невольно обратили взоры к гравюре.
Если помощник был жив, то наверняка мог рассказать много любопытного из тех событий, что предшествовали пожару пятнадцатилетней давности.
Бывшего секретаря Густава Каминского мы отыскали в плохонькой счетной конторе, в пригороде Гнездича. Карета судебного заступника, остановившаяся перед деревянным крыльцом в захудалом дворе, выглядела неприлично дорогой на фоне здания с пыльным фасадом и вывеской «Судебный заступник задешево», приколоченной к узкому подоконнику на третьем этаже.
— Осторожно. — Кастан подал мне руку, когда я, придерживая длинную юбку, выходила из экипажа.
Внутри здания было темно и как будто тесно. Мы поднялись на третий этаж по деревянной лестнице с выхоженными ступенями и скользкими от сотен рук широкими перилами. В сумрачном коридоре пахло перегорелым табаком и гулял сквозняк от открытого окна, а чтобы рама не стучала, ее приперли камнем.
Счетная конторка представляла собой тесную комнатушку, где спина к спине притирались клерки. При нашем появлении в помещении воцарилась изумленная тишина, хотя секунду назад пространство заполнял треск счетных костяшек. В немой паузе мы таращились на усталых служащих, пытаясь отгадать нужного человека, но они выглядели на одно лицо, а мы — как разряженные попугаи с ярким оперением.
Из своего закутка на худеньких ножках выскочил кругленький, как мячик, хозяин счетной конторки. Признав в Кастане известного судебного заступника, он сложил белые ручки и подобострастно заглянул в глаза:
— Чем могу служить?
Мы не успели сказать о цели визита, как из-за обшарпанного стола в самом углу душной комнатушки поднялся худой человек в черных нарукавниках на замусоленной рубашке.
— Нима Агнесса? — вымолвил он дрожащими губами. Я оцепенела, а бывший секретарь Густава Каминского без сил рухнул обратно на стул.
— Видимо, это и есть Симон Коваль, — пробормотал Кастан мне на ухо…
Позже мы сидели за длинным столом в едальне самого низкого пошиба и старались через раз вдыхать отвратительный смрад гнилой еды. Наш новый знакомый с жадностью голодавшего седмицу человека поглощал капустную похлебку, от его предобморочного состояния не осталось и следа. Он причмокивал губами, чавкал, а когда еда закончилась, то подтер куском ржаной булки остатки.
Клерк покосился в мою сторону, достал из кармана замусоленный платок и интеллигентно промокнул губы. Однако нутро взяло верх, он не утерпел и смачно рыгнул. В этот момент я поймала себя на мысли, что, скорее всего, теперь седмицу не смогу думать о еде без содрогания.
— Значит, хотите узнать, что происходило перед пожаром у Каминских, — ковыряясь острой палочкой в зубах, проговорил Симон и насмешливо скривил губы. — Пятнадцать лет я ждал, когда кто-нибудь задаст мне этот вопрос. И вот вы здесь. Я счастливчик!
Он облокотился на стол и глянул на нас со злым весельем.
— Сколько вы мне дадите за вещь, которую я спрятал для Густава Каминского?
— Что за вещь? — тихо переспросила я.
— Шкатулка, из-за которой всю его семью убили и сожгли.
Внутренности завязались крепким узлом. Охваченная смешанными чувствами, я порывисто спрятала руки под столом и сжала в кулаки. С самого детства я приучила себя любить жизнь такой, какую мне даровали Святые Угодники. Несмотря ни на что, радоваться каждому дню, с трепетом открываться любой возможности. Но теперь я не могла избавиться от эгоистичной мысли, что меня обворовали.
— Думаете, что я вот так запросто возьму и выложу на стол все козыри?
Симон усмехнулся, воровато оглянулся через плечо, точно в темной зловонной едальне нас могли подслушивать, и поманил судебного заступника пальцем. Нагнувшись к торгашу, Кастан тихо уточнил:
— Сколько?
— Дай подумать…
На стол лег кошель. Похоже, торговаться судебный заступник не собирался.
— С ума сошел, суним? — Симон сцапал деньги со скоростью уличного карманника, под столом он встряхнул звякнувшие монеты.
— Пятьдесят золотых. Достаточно? — пояснил Кастан, и я покосилась на него с всамделишным восхищением, ведь он носил за пазухой сумму, равную моему состоянию, скопленному на черный день. — Так что произошло той ночью?
— Честно сказать, что именно произошло во время пожара, мне неизвестно, я как раз уезжал по делам хозяина за город, а вернулся к пепелищу. Стражи писали в отчетах, мол, случилось самовозгорание в алхимической лаборатории, которой в особняке отродясь не было. Нима Агнесса ненавидела, когда хозяин зарабатывался и забывал о времени. И знаете, чего еще дознаватели не стали указывать в тех бумагах?
Он снова помахал нам рукой, заставляя подвинуться к нему поближе.
— Через день в мусорной яме нашли тело убитой кормилицы, смотревшей за хозяйской дочерью. Кто-то перерезал ей горло.
Невольно перед мысленным взором промелькнул давнишний кошмар, похожий на воспоминание из глубокого детства, как добрая женщина без лица прятала меня, беззащитную малышку, в мусорную яму и приказывала молчать. Всю свою жизнь во снах я хоронилась от чудовища, жаждавшего моей смерти…
— Сколько вы хотите за вещь Густава Каминского? — выпалила я, чувствуя, что еще немного, и свалюсь с приступом удушья.
— Удивите меня, — предложил клерк, закинув ногу на ногу и постучав пальцами с грязными ногтями по столу.
Бывший секретарь вызывал у меня чувство глубокого отвращения.
— Сто серебров, — предложил Кастан.
— Сто золотых, — с серьезной миной заломил Симон и добавил, глядя в глаза судебному заступнику: — И место в приличной конторе. Сил нет перебирать счеты в моей конуре.
— По рукам, — не торгуясь, согласился судебный заступник. — Когда мы сможем получить шкатулку?
— Какой вы быстрый, суним Стомма, — осклабился клерк. — Сначала денежки, потом вещь. Я дам вам знать, когда буду готов к сделке.
— Ты отдаешь ее завтра, иначе сделки не будет! — резковато перебила я торг. — И пока шкатулка не окажется в наших руках, денег ты не увидишь!
— А ты, маленькая Зои, выросла и стала напоминать свою матушку, — усмехнулся Симон, и у меня, без преувеличений, вытянулось лицо. — Мне с ней только здороваться позволялось, но, знаешь, домашним она давала жару! Ничего с рук не спускала!
— Суним, вы, кажется, чего-то не понимаете, — холодно вымолвила я. — Зои Каминская в шестилетнем возрасте погибла в пожаре. Меня зовут Катарина, и я обычная газетчица.
— Обычная или нет… — задумчиво протянул типчик, — но тут ты права. Мы, выжившие, на самом деле тоже погибли в том пожаре.
Когда мы высадили жадного до денег клерка у ворот затрапезной конторы и тронулись с места, он продолжал стоять на крыльце. От его злого взгляда, устремленного на дорогую карету, по спине бежали испуганные мурашки.
Домой я вернулась в сумерках. Вяло поздоровалась с отцом, подсчитывавшим дневную выручку. С трудом передвигая намятые узкими туфлями ноги, поднялась на второй этаж и добрела до спальни. Морщась от боли, я стянула проклятущие колодки и уже заломила руки за спину, чтобы расстегнуть первые пуговки из целого ряда мелких жемчужных шариков, как со стороны кровати раздался мягкий голос:
— Тебе помочь?
От неожиданности я взвизгнула и инстинктивно прикрыла грудь руками. С любопытством наблюдая за девичьим переполохом, на кровати лежал Лукас.
— Ты с ума сошел?! — зашептала я. — А если отец тебя здесь застукает?
— Совершенно невозможно, — с нахальной уверенностью заявил нежданный гость и постучал по перине: — Иди ко мне.
Тут в коридоре раздался голос отца:
— Катарина, у тебя все в порядке?
— Святые Угодники! — В панике я закрутила головой, не зная, куда припрятать высокого плечистого любовника, раскрыла дверцы шкафа и прикрикнула: — Я в порядке!
Папа шагал тяжело, под его ногами скрипели половицы, и он явно собирался проверить лично, насколько именно я «в порядке» и хорошо ли мне вообще.
— Я не полезу в шкаф, — тихонечко отказался Лукас.
— Давай же! — подпрыгивая на месте, приказала я.
Ровно в тот момент, когда я закрыла шкаф, спрятав скукожившегося гостя, дверь распахнулась, и папа с большим подозрением оглядел комнату.
Он постоял на пороге, покрутил головой, а потом спросил:
— Как твоя служба у Кастана Стоммы?
— Великолепно.
В шкафу раздался странный стук, и мне пришлось громко чихнуть, чтобы прикрыть копошения Лукаса, а потом еще пару раз. Походило на то, что шкаф от возмущения на неожиданное подселение пытался вытурить нового жильца, заваливая его одеждой.
— Ты простудилась? — тут же предположил отец и потянулся, чтобы потрогать лоб.
— Я абсолютно здорова, — затарахтела я и попыталась вытолкать родителя в коридор. — Ты выйди, а то я переодеться хочу.
Только он отвернулся, как створки стали медленно открываться, выказывая свернувшегося бубликом Лукаса, прикрытого горой свалившихся с плечиков нарядов. У меня вырвался тихий писк. В тот момент, когда родитель с подозрительным видом оглянулся, я захлопнула гардероб и привалилась спиной к дверцам.
— Обедать идешь?
— Конечно, — фальшиво улыбнулась я.
— Ты сегодня какая-то странная…
Как только он оставил меня в одиночестве, я выдохнула и отступила от шкафа. Лукас выбрался наружу и решительно заявил:
— Такого унижения я не испытывал, даже когда… Да никогда!
— Я думала, что прятаться — основное свойство твоего ремесла, — подлила я масла в огонь, едва сдерживая смех из-за его искренней досады.
— Но не в шкафу ведь!
Решительным шагом он направился вон из комнаты.
— Ты куда? — повисла я у него на руке.
— Я готов!
— К чему? — испугалась я.
— Я готов попросить твоего отца разрешения об официальных встречах. Ведь именно так делают все настоящие мужчины!
— Святые Угодники, как я объясню, что ты вошел в гостиную из моей комнаты, а не с лестницы? — умоляющим голосом засопела я. — Ты же сюда через окно забрался?
— Я мастер, — высокомерно заявил Лукас. — Я всегда вхожу через двери.
— А давай ты сейчас выйдешь через окно, а войдешь через дверь?
Мужчина недовольно цыкнул и действительно открыл окно. Прозвучал неясный шорох, и когда я выглянула наружу, то Лукас, одергивая свободную куртку, перешагивал через засеянные грядки. За ним, словно верный пес, семенил петух, отчего-то воспылавший к моему поклоннику странным доверием.
Мучаясь от предчувствия, что отец, считавший, будто исчезнувший в небытие Ян разбил мне сердце, попытается вернувшегося кавалера поколотить, я выбралась из девичьего логова.
— Как раз вовремя, — вымолвил папа, что-то помешивавший в кастрюле на очаге, и удивился: — А ты чего не переоделась?
Тут внизу звякнул колокольчик.
— Ой, — с фальшивой улыбкой всплеснула я руками, — кто-то пришел!
— Странно, — нахмурился отец. — Я же закрыл лавку на замок.
Как был в парусиновом фартуке, он спустился на первый этаж. Я следом, стараясь не отставать, чтобы, если что, встать между ним и Лукасом. Конечно, мой возлюбленный умел неплохо драться, но папин богатырский удар выдержать был способен не каждый, а мне хотелось видеть любовника с целеньким носом, со всеми зубами и, по возможности, совсем без синяков.
Взвинченный предстоящей миссией, Лукас замер на пороге аптекарской лавки. Собираясь с духом, он нервически сжимал и разжимал кулаки. Однако когда взгляд моего родителя остановился на его напружиненной фигуре и папины брови поползли наверх, бедняга сдрейфил.
— В следующий раз, пожалуй, приду! — заявил он, собираясь улизнуть обратно на улицу. Видимо, подразумевалось, что с этого дня в наш дом он станет пробираться исключительно через окно.
— Стоять! — тихим голосом остановил отец дерзкий побег.
Собравшись с духом, наш гость снова развернулся. Он поклонился и отчеканил с интонацией стража на учениях:
— Добрый вечер, суним Войнич!
От мужественного соблазнителя не осталось и следа, перед нами стоял Ян во всей красе, от конфуза не знающий, куда деть руки.
— Ну, здравствуй, — вкрадчиво отозвался отец, закатывая рукава.
— Лукас Горяцкий, двадцать семь лет. Доход — стабильный. Коплю на собственный озерный остров. Имею лошадь, двуколку и большое желание официально ухаживать за вашей дочерью! — выпалил на одном дыхании Лукас, не сходя с порога.
— Нет, — раздался лаконичный ответ.
— Что? — изумился он.
— Почему нет?! — выпалила я. — Где я еще найду парня с двуколкой и конем?
— С лошадью, — тихонечко поправил Лукас.
— Да хоть с коровой и козой в придачу! Сказала, что хочу его! — Я категорично ткнула в сторону кавалера пальцем. — Пусть хоть голый приходит.
— Ну, голый как-то… — невнятно пробормотал ухажер, боясь попасться под горячую руку раздосадованного отца и взбешенной возлюбленной.
— Как я могу позволить тебе встречаться с мужчиной, который никак не может решить, как его зовут? — возмутился отец. — Сразу видно, что он непостоянный!
— Поверь мне, он постоянный! Прямо как знак бесконечности — постоянный! Все время влипает в какие-нибудь неприятности! Стабильность налицо!
— И невоспитанный! Между прочим, у нас принято приходить с бутылкой виски на знакомство с отцом!
— Папа, откуда ему знать такие мелочи, если он рос один? И потом, у тебя целый шкаф бутылок.
Отец примолк. В лице отражалась напряженная работа мысли, но, сколько бы он ни пытался, никак не мог найти аргументов против наших встреч с Лукасом. Сведя на переносице кустистые брови, буркнул в сторону кавалера:
— Пить умеешь?..
Насколько я знала Лукаса, на свете имелось немного вещей, которые он не умел делать. Он был искусным любовником, но совершенно не умел ухаживать за девушкой и не относился к тому типу услужливых сердцеедов, которые вовремя подавали ручку, открывали дверь или знали, когда необходимо подтереть слезы нежной дамы надушенным благовонием платочком.
Еще Лукас не умел пить.
После второго стакана он улегся на диван в гостиной и, засунув руки между поджатых коленок, сладко засопел. У меня имелись все основания предполагать, что наутро незадачливого выпивоху ожидало мучительное похмелье и раскаянье за то, что он решил, будто гардеробные прятки унижали его чувство мужского достоинства.
Накрыв бедолагу пледом, отец вздохнул:
— Почему не выбрала парня покрепче? Ты у меня такая хрупкая, тебя оберегать надо. А этот что? Хлоп-хлоп глазенками, шлеп-шлеп губешками. Слабенький, как воробышек. Такого самого защищать придется.
Я не удержалась и звонко расхохоталась.
— Чего смеешься? — обиделся отец.
— Слабенький, говоришь? — фыркнула я и передразнила: — Хлоп-хлоп глазенками?
Ночью Лукас перебрался ко мне в кровать, а наутро, действительно проклиная солодовый виски, сбежал через окно, лишь бы не встречаться с грозным хозяином аптекарской лавки.
На встречу с бывшим секретарем Густава Каминского мы добирались под страшным ливнем. Тугие струи барабанили по крыше кареты, стекали тонкими струйками по стеклянному окну. Ехать пришлось за город, по разбитой дороге. Лошади едва передвигали ноги в глинистом киселе, а карету нещадно качало. За окном мок замшелый городишко, один из тех, что во множестве окружали Гнездич и незаметно превращались в его неотъемлемую часть.
Сидя рядом, мы с Лукасом незаметно взялись за руки. У него были удивительные руки, большие и сильные, умеющие успокаивать одним мягким пожатием. Кастан остановил внимательный взгляд на наших сцепленных в замок пальцах, и я попыталась освободиться, но Лукас сжал мою ладонь еще крепче, словно тем самым заявляя права и на то, что мы сидели рядом, и на открытые проявления нежности.
Карета остановилась у входа в молельню с потемневшими от дождя стенами, впитывающими влагу, точно губчатая ткань. По мокрым ступеням стучал дождь, через открытые настежь двери виднелось темное нутро и статуи Угодников, стоящих божественным кругом. В центре кольца теплился незатухающий магический огонек, рисовавший на каменных телах нервические тени. Мне не удалось рассмотреть, курились ли у ног Святых курительные палочки, но складывалось ощущение, что храм пустовал.
— Надень. — Лукас протянул мне знакомые сережки с кристаллами. — Ты останешься в карете.
— Чтобы послушать, о чем вы говорите, я могла остаться у Онри, а не трястись по разбитой дороге, — буркнула я, забирая магическое устройство.
— Не знаю, почему ты не поехала к нему, — спокойно парировал Лукас и накрыл мне голову капором.
Спорить было бесполезно. В отличие от судебного заступника, открыто выступавшего против моего присутствия на встрече, Лукас, казалось, противиться поездке не стал, но и выпускать из кареты меня не собирался.
Вместе с Кастаном они вышли под дождь. Зазвучал тихий голос ночного посыльного, дававшего указания кучеру:
— Если только почувствуете опасность, немедленно увозите девушку.
— Обо мне не думай, — согласился судебный заступник, видимо, отвечая на немой вопрос. — Главное — безопасность нимы Войнич.
Тогда мне показалось, будто товарищи нагнетают обстановку, но позже, когда несчастье уже случилось, я поняла, что они подсознательно предчувствовали приближение беды.
Когда две мужские фигуры скрылись в храме, я нацепила магические сережки и снова ощутила, как уши точно бы прикрыли теплым коконом. Мне стали слышны звуки шагов, потом произошла какая-то заминка — видимо, переговорщики встретились, — и тут прозвучал голос бывшего секретаря. Он говорил нервически, быстро, как будто волновался:
— О новом человеке мы не договаривались.
— Это мой помощник, — спокойно отозвался Кастан.
— Надо же, как много помощников у высокородных господ, — фыркнул тот, и точно наяву я представила неприятно ухмыляющееся лицо с бегающими глазами.
— Вы привезли шкатулку?
— Тут такая вещь… — Симон Коваль шмыгнул носом. — У меня есть еще один покупатель.
У меня екнуло сердце.
— И он предложил лучшие условия, — заявил секретарь.
— Сколько?
— Сто пятьдесят золотых и место в счетной палате Гнездича.
Выходило, что человек, уничтожавший упоминания о пожаре в доме Каминских, имел достаточные связи, чтобы устроить мелкого, жадного клерка в большую контору, куда попадали на работу только по знакомству или по большому уму.
— Я дам двести, — не задумываясь, предложил Кастан, — и завтра вы будете работать в моей приемной. Вот деньги и моя рука.
— Подождите! Подождите! — пошел на попятную торгаш. — Я хочу еще раз поговорить с теми людьми, они сказали, что королевский посол обладает огромной властью и даст все, что захочу!
При упоминании старшего брата Кастана у меня по спине побежал холодок. Не хотелось сыпать огульными обвинениями, ведь без доказательств даже вора запрещалось называть вором, но вывод напрашивался сам собой. Патрик Стомма искал любые упоминания о том пожаре и уничтожал их, а значит, пряталось в том деле нечто, порочившее его репутацию.
— Королевский посол? — заговорил Лукас. — С такими людьми не торгуются. От них бегут сломя голову! Ты полагаешь, он оставит тебя в живых после того, как получит вещь?
В этот момент в молельной зазвучал незнакомый мужской голос:
— Надо же, суним Коваль, да вы водили нас за нос…
Неожиданно магическая связь оборвалась. От тишины, царившей в салоне кареты, я точно бы оглохла. Нервически потерла кристаллы, выглянула в окно. В этот самый момент двери молельной захлопнулись, но мне удалось заметить, что внутри происходила потасовка.
Секундой позже экипаж тронулся с места. Следуя приказу хозяев, кучер рванул подальше от храма, и меня буквально отшвырнуло на сиденье.
— Стойте! — застучала я по стене. — Их там сейчас убьют! Стойте!
Меня охватывал столь сильный страх, что я даже не вздрогнула, когда в экипаже зазвучал испуганный голос Онри:
— Ката! Ты меня слышишь? У Лукаса оборвалась связь. Поверните направо, в конце улицы стоит стражий предел. Езжай туда и всполоши постовых. Придумай что-нибудь, скажи, что в молельной рушат статуи Святых. Ты меня слышишь?
— Да, слышу, слышу я тебя! — выкрикнула я со злости и, забравшись коленями на сиденье, забарабанила кулаком по решетке, отгораживающей кучера от хозяев в салоне.
— Быстрее поворачивайте направо, нам нужно вызывать стражей!
Не обращая внимания на дождь и огромные лужи, я выскочила из кареты и бросилась к приземистому зданию предела. Влетела в ледяной зал с сонным дознавателем, привыкшим, что в замшелом городке не происходило ничего серьезнее пьяных драк, и истерично заорала:
— В молельной напали на судебного заступника!
Началась сумятица. Вдруг выяснилось, что в пределе нет ни одной запряженной кареты, и все служивые — всего пять человек — забрались в экипаж жертвы, которую торопились спасти.
Следом за стражами я ворвалась в молельню. Бледный, как при смерти, Стомма сидел, привалившись к стене и вытянув ноги. Он держался за бок, и его руки были окрашены кровью.
Перед глазами все смешалось. Ноги понесли меня во внутренний дворик, выложенный шестиугольными плитками и с молельной чашей на толстой каменной ноге посредине. Лукас склонился над телом бездыханного Симона Коваля. В странном оцепенении я смотрела, как ночной посыльный поднялся, приложил окровавленные руки к лицу.
Вдруг он оглянулся. Наши взгляды встретились. Передо мной предстал незнакомец со страшным взглядом, запятнанный чужой кровью.
В оцепенении я следила, как, заметив за моей спиной стражей, он рванул с места. Легко зацепился за ограду, одним ловким, гибким движением перемахнул через стену. Стражи с криками бросились следом, кто-то толкнул меня плечом, но я словно превратилась в каменную статую, подобную тем, что стали свидетелями убийства, произошедшего в маленькой молельной.
Я ослепла и оглохла. Перед глазами отпечатался образ идеального хищника.
Вкусил ли он крови?
Ранение Кастана оказалось неопасным для жизни, но ночь он провел в королевской лечебнице, а я — на стуле рядом с ним. Ранним утром в палату ворвался всполошенный секретарь и силой выпихнул меня домой.
— Вы, нима Войнич, себя с утра в зеркало не видели! — ворчал он. — Езжайте, я уж как-нибудь о нашем шефе позабочусь. Кучер ждет вас у дверей лечебницы.
Дождь лил до рассвета, и теперь город накрывала шапка тусклых облаков. Запросто гуляющий по улицам холодный ветер теребил полы одежд и студил пальцы. Я натянула на голову капор, спрятала руки в карманы…
И заметила Лукаса.
Словно призрак в темных одеждах, он стоял на противоположной стороне улицы, расстояние стирало черты любимого лица, но у меня не было сил оторвать от него взгляд.
— Нима Катарина? — раздалось рядышком. От неожиданности я вздрогнула и резко оглянулась. Елейной улыбкой, вызывавшей оторопь, мне улыбался помощник Патрика Стоммы, и от странно изучающего взгляда, какой, наверное, встречался только у серийных убийц, по спине побежали мурашки.
— Меня ищет посол Стомма? — хладнокровно уточнила я. — Что ж, давайте поговорим.
С противоположной стороны улицы Лукас внимательно наблюдал за происходящим. На короткие секунды мы оказались разделенными прогрохотавшим по брусчатке тяжелым омнибусом, а когда экипаж отъехал, ночной посыльный уже растворился в пространстве. Становилось очевидным, что он собирался незаметно последовать за каретой королевского посла.
Патрик сидел за рабочим столом, вполоборота к окну, и читал какую-то бумагу со вскрытой сургучной печатью. Остановившись на пороге, я ждала, когда он обратит на меня внимание. Прошло некоторое время. Он делал вид, будто вовсе меня не замечает.
— Я вызывал тебя, Зои, чтобы дать ценный совет. — Патрик перевел ледяной взгляд от письма на меня. — Не тревожь мертвых, не копай прошлое, иначе оно может нагнать и толкнуть в спину.
Мы смотрели глаза в глаза. Вокруг его головы отражался ореол дневного света.
— Вы хорошо спите? — тихо спросила я.
— Кажется, я понимаю, к чему ты ведешь. — Бывший мэр усмехнулся, отбросил письмо на стол. — Так вот, люди с чистой совестью всегда хорошо спят.
— Тут вы правы, но разве чистое и отмытое — это не разные вещи? — спокойно парировала я. — Вы так тщательно отбеливаете свою жизнь, суним Стомма, что практически стерли с лица земли любые упоминания о моих родителях. Со слов вашего младшего брата, вы дружили с Густавом Каминским много лет.
Глаза Патрика хищно блеснули.
— Девочка, разве ты не понимаешь, что решила укусить того, кто за простое рычание может уничтожить тебя, твоего приемного отца, его приятеля — бывшего каторжника, того милого парня, который помог тебе избавиться от Конопки? Не пощажу никого.
От страха у меня пересохло во рту.
— А своего брата вы тоже не пощадите? Поэтому вы позволили своим головорезам его ранить? — тихо спросила я, и хозяин кабинета поменялся в лице. — Знаете, суним королевский посол, с раннего детства меня преследует один и тот же кошмар, незнакомая женщина прячет меня в мусорной яме от убийц. Я думала, что этот сон — не более чем плод моей фантазии… но так было раньше. До того, как я узнала о родителях.
В комнате воцарилась тяжелая тишина.
— Вы так тщательно оттираете свою жизнь от черных пятен, чтобы не быть похожим на Чеслава Конопку, но с каждым следующим взмахом пачкаетесь все сильнее. Скажите, Патрик, каково узнать, что вы избавились не от всех свидетелей своего преступления? — Я специально использовала неформальное обращение, надеясь вывести собеседника из себя, ведь в ярости люди выпаливали больше, чем сказали бы на холодную голову.
— Не зли меня, малышка Зои, — вкрадчиво вымолвил он. — В гневе я бываю очень страшен.
— Вы вызвали меня, чтобы дать совет, — не обращая внимания на то, как трясутся поджилки, спокойно продолжила я. — Жаль, что я не могу им воспользоваться. Теперь позвольте и мне кое-что спросить. Суним королевский посол, по какой причине вы убили невинную семью Каминских?
Патрик вышел из-за стола, неторопливо приблизился ко мне и вдруг схватил за подбородок.
— В тебе совершенно нет чутья, когда стоит замолчать, милая Зои. Видимо, у Каминских такая семейная черта — твой отец тоже никогда не умел держать рот на замке, за что и поплатился. Ты ведь не хочешь повторить его судьбу и лежать завернутой в саван?
— Вряд ли, — дерзко ответила я. — В отличие от Густава Каминского я неплохо разбираюсь в лучших друзьях.
Стомма-старший нехорошо рассмеялся и пригрозил:
— Готовься, Зои, скоро у твоих лучших друзей начнутся очень тяжелые времена.
Пальцами он потер тяжелый кристалл в моей сережке, точно ощущал, что поблескивал камень не из-за дневного света, а из-за спрятанного внутри магического сердечка. Вторую сережку я потеряла еще вчера, во время заварушки, и скорее всего выглядела странно только с одним украшением.
— Твоя мать, Зои, тоже всегда теряла одну серьгу, — вдруг задумчиво произнес Патрик Стомма, его глаза казались пустыми. — Ты жива только потому, что так отвратительно похожа на нее внешне, но запомни, моя щедрость не безгранична. Я случайно могу углядеть в тебе отцовские черты…
Когда я выходила из его дома, у меня душа уходила в пятки. На ватных ногах я пересеют двор, выскользнула через щелку в приоткрытых воротах, хотя следовало бы дождаться привратника.
—
— Спасибо. — Я сняла с уха тяжелую сережку, уже оттянувшую мочку. После прикосновения к магическому кристаллу пальцев Патрика мне казалось, что камень испачкался и кожа зудела.
Я подняла голову, оглянулась, словно кто-то толкнул меня в плечо, привлекая внимание. На другой стороне улицы, спрятав руки в карманы и зарывшись носом в вязаный шарф, мок под мелким дождем Лукас. Он выглядел усталым, растерянным и явно дожидался меня, чтобы объясниться.
Разделенные мощеной дорогой, некоторое время мы молчали. Фактически между нами лежала всего лишь лента брусчатки, ее ничего не стоило перейти, но мы оставались на месте.
Кто из нас не боялся сделать первого шага после того, что произошло в пригородной молельне?
— Могу я задать тебе вопрос? — резковато вымолвила я.
Никогда бы не подумала, что в глазах Лукаса могло появиться затравленное выражение.
— Конечно, — мягко отозвался он.
— Ты когда-нибудь убивал людей, Лукас?
Он покачал головой:
— Нет.
Я дернула плечом:
— Так и знала. Сама не знаю, зачем спросила.
Из-за поворота выехала позолоченная карета с невнятным геральдическим знаком на дверце. Когда она, точно рыжая кошка, считавшаяся вестником раздора, проехала между нами, я бросилась на сторону Лукаса и с налету подхватила его под локоть.
Старые мануфактуры погрузились в темноту. Мне нравились спокойствие и тишина огромных пустых помещений, но жилому цеху точно требовалось хорошее отопление. Глядя на то, как обнаженный Лукас во сне скидывал одеяло, меня пробирала зябкая дрожь. Он крепко спал, зарывшись головой в подушку. Стараясь не потревожить его, я поднялась, натянула мужскую рубаху, доставшую мне почти до коленей, и начала изучать письма, лежавшие в шкатулке погибшего от рук головорезов Симона Коваля.
Послания шли без очередности, собранные из разных годов, они представляли собой неровные лоскуты времени, требующие ювелирной штопки каждого клочка в дырявое одеяло.
Кутаясь в мягкий плед, я все больше погружалась в жизнь своих настоящих родителей и вдруг поймала себя на том, что зашмыгала носом.
— Что ты делаешь? — Растрепанный Лукас устроился рядом, потянул на себя краешек пледа. Он прижался ко мне обнаженной грудью, завернул нас в покрывало, как в теплый кокон. От его тела шел жар. Слова «деликатность» и «стыдливость» в его обиходе не водились, а потому он не потрудился натянуть хотя бы подштанники.
— Разбираешь письма? — Лукас взял самое первое, венчавшее стопку.
— Они сложены по годам. — Я стала объяснять: — Здесь Агнесс восхищается молельной, которую они выбрали с Густавом для ритуала венчания, а вот молодых поздравляют с рождением дочери. — Я вытащила замусоленный лист с расплывшимися от времени чернилами. — В это время Агнесс уже болеет белокровием, и некий дядюшка Бо пишет, что пилюли готовы и их можно забирать в аптекарском дворе в Кривом переулке.
— Дядюшка Бо? — переспросил Лукас. — Твой отец?
— Угу, — кивнула я.
Поперек горла снова встал горький комок. Видимо, папа иногда доставлял снадобья в дом Каминских, но, зная его тогдашнее отношение к детям и кошкам, можно было догадаться, что он воспринимал хозяйскую дочь как домашнего питомца, ходившего на двух худеньких ножках, а потому не признал маленькую Зои в чумазом звереныше, вцепившемся в его штанину несколько лет спустя.
Поскорее отложив отцовское письмо, я вытащила следующее:
— Здесь Патрик Стомма пишет, что нашел покупателя на «эликсир жизни», который изобрел Густав, и недоумевает, почему тот отказывается от сделки, сулящей огромные барыши.
— Что за «эликсир жизни»? — Лукас забрал у меня лист, испещренный мелкими литерами, и пробежал быстрым взглядом по строчкам.
— Густав Каминский был талантливым алхимиком. Похоже, ему удалось создать универсальное снадобье, ставящее на ноги даже смертельно больных. — Я указала на записки, где какие-то знакомые выражали радость, что «состояние сунимы Каминской стремительно улучшается». — По крайней мере, Агнесс неожиданно быстро пошла на поправку. — А вот здесь Патрик в сердцах грозит Густаву. — Я показала очередное письмо. — В голове не укладывается, что он вырезал семью лучшего друга ради денег.
— Похоже, неплохо Стомма заработал на продаже эликсира, — согласился Лукас.
Мы замолчали. Он продолжал изучать письма, а я прижалась к нему обнаженным телом и закрыла глаза.
Мне хотелось, чтобы Патрик Стомма страдал, неважно из-за чего. Главное, чтобы он задыхался от боли, раздиравшей грудную клетку и стягивавшей ребра огненным кольцом, как это происходило со мной на протяжении многих лет.
Историю жизни и смерти семьи Каминских Кастан выслушал в гробовом молчании. Он не задавал вопросов, не изменял непроницаемому выражению на лице. Разве что руки, лежавшие поверх одеяла, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. А когда я закончила говорить, фактически обвинив Стомму-старшего в убийстве, он с отрешенным видом отвернулся к окну.
В палате королевской лечебницы, напоминавшей номер на дорогом этаже в «Грант Отеле», повисла принужденная тишина. По оконному стеклу сбегали тонкие струйки зарядившего дождя. В парке вокруг лечебницы ветер с яростным огоньком трепал расцветшие листьями деревья.
— Кастан, — осторожно позвала я, — мне жаль.
— Тебе жаль? — По-прежнему разглядывая уличный пейзаж, явно не подходивший для услады глаз, он скривил бескровные губы в невеселой усмешке. — Как ты можешь прощать нас?
— Но ты-то ни в чем не виноват, — не желая, чтобы он каялся в чужих грехах, заспорила я.
Неожиданно с треском распахнулась дверь, и в палату влетел запыхавшийся секретарь. За время, что мы были знакомы, мне ни разу не довелось видеть небрежности в его одежде. Он педантично застегивал все пуговицы, старался не оставлять чернильных пятен на манжетах, но вдруг появился растрепанный, с вылезшей из-за пояса штанов рубашкой и с круглыми испуганными глазами.
— Нима Катарина, вы должны это увидеть!
Он сунул мне в руки напечатанную красными чернилами газетную «молнию».
При взгляде на четкую, хоть на стену вешай, гравюру Лукаса, мое сердце пропустило удар. Автором колонки и оттиска значился Пиотр — распроклятая заноза в пятке — Кравчик. С присущим пафосом он рассказывал историю газетчика Яна, на самом деле являвшегося ловким и неуловимым вором, известным далеко за пределами Гнездича, ночным посыльным.
— Катарина, что случилось? — скрипучим голосом вопросил Кастан.
Когда колонка оказалась в его руках, то он поменялся в лице и вдруг неловко, как старик, кривясь от боли в раненом боку, начал подниматься на кровати.
— Суним Стомма, вы что делаете? — вскричал секретарь.
— Кастан, немедленно ляг обратно! — приказала я. — Тебе еще нельзя вставать!
Вдвоем с парнем мы бросились к судебному заступнику.
— Как ты мог допустить выход этой гадости?! — Не зная, куда деть злость, он набросился на разнесчастного помощника.
— Я же не провидец — знать, какая колонка выйдет!
— Вот поэтому я не допускаю тебя до серьезных дел! — бесновался шеф. — Ты не умеешь просчитывать шаги наперед…
У меня в душе кипела злость, требовавшая немедленного выхода. Когда я арбалетным болтом вылетела в коридор, судебные заступники изумились настолько, что перестали скандалить.
От конторки «Уличных хроник» меня отделяла всего пара улиц, и я даже не заметила, как минула их. Бледная от злости, я ворвалась в рабочую залу и замерла, высматривая Пиотра. Он сидел за моим столом и, крутя между пальцами принадлежащее мне чернильное перо, качался на стуле.
— Думал, что ты раньше придешь, — осклабился он.
— Надеюсь, что тебе очень хорошо заплатили за мерзость, которую ты напечатал в «молнии»!
Он чувствовал себя победителем, злорадно ухмылялся и никак не ожидал, что кто-то вцепится ему в волосы. Налетев на подлеца точно фурия, я схватила его за космы и рванула с такой силой, что он по-бабьи взвизгнул и кувыркнулся на пол.
На контору обрушилось оцепенелое молчание.
— Ты рехнулась, кошка драная? — проскулил он.
— Так и есть! — рявкнула я.
— Катарина, прекрати! — Всполошенный шеф схватил меня под мышки и оттащил от Кравчика.
— Шеф, вы тоже не лучше! — вырвалась я. — Как вы могли отправить в печать такую «молнию»? Ему-то за это заплатили деньги, но вы?! Лицо Яна теперь на каждом столбе висит!
Редактор странно переглянулся с отряхивавшим пиджак Пиотром.
— Так вы в доле? — обомлела я, а в следующий момент размахнулась и вмазала предателю кулаком в нос. В кисти что-то нехорошо хрустнуло, а шеф взвыл, как раненый зверь, и схватился руками за лицо. Из-под пальцев потекли струйки крови.
— Не вы ли с пафосом тут кричите про честь газетчика?! — прошипела я.
— Войнич, мы тебя засудим! — вскричал Пиотр. — Ты у меня еще лет пять будешь жрать тюремную баланду…
Не справившись со вспышкой гнева, я развернулась и ударила паразита в лицо. До носа достать не получилось, кулак прошел по косой и врезался в край рта. Костяшки оказались разбитыми, а Пиотр, не ожидавший еще одного удара, неловко попятился, оступился и плюхнулся на пятую точку. Усевшись на пол, он недоуменно заморгал.
— Пошла вон, Войнич! — прохрипел шеф. — Засужу, шельма!
— Штанов хватит? — прошипела я и с гордо поднятой головой направилась к выходу, но неожиданно вспомнила, как мерзотный Пиотр отвратительный Кравчик лапал чернильное перо, подаренное мне отцом в мой первый рабочий день в «Уличных хрониках».
Резко развернувшись, под аккомпанемент ошарашенного молчания я вернулась к столу, схватила перо и после этого ушла, с такой силой шибанув входной дверью, что, верно, в общей зале с потолка посыпалась давненько пузырившаяся побелка.
На информационном щите уже висел огромный портрет Лукаса с подписью «Разыскивается преступник». При взгляде в знакомое лицо на глаза навернулись слезы.
— Нима Войнич! — вдруг позвали меня, когда я собралась спрятаться в подворотню, забиться куда-нибудь в стенную нишу и от души порыдать.
Оглянувшись, я обнаружила торопившуюся в мою сторону девушку-новичка из «Уличных хроник».
— Можно мне автограф? — Она протянула бумажку.
— Сегодня я как-то не в настроении что-то подписывать, — призналась я.
— Хотела бы я повторить ваш путь, — заявила девица, смирившись с тем, что уйдет несолоно нахлебавшись.
— Ох, не накаркай, голубушка, — пробормотала я и добавила: — Ты спрашивала, как стать знаменитой газетчицей?
Девчонка неуверенно кивнула.
— Так вот, самое главное правило — не бить шефа в лицо, даже когда очень хочется.
— А куда тогда бить?
— Вообще не бить, — категорично отсоветовала я. — Так можно со службы вылететь.
— Так за это из конторы выставляют?! — воскликнула она с такой миной, словно услышала божественное откровение, и у меня вырвался истеричный смешок.
Некоторое время, пока не приехал омнибус, девица стояла рядом со мной. Конфузилась неловким молчанием, но уйти отчего-то не решалась. Когда я усаживалась в карету, она мило помахала мне рукой, словно провожала на вокзале подружку.
Стоило мне забраться в дальний темный угол салона, подальше от окон и немногочисленных пассажиров, старавшихся сесть поближе к выходу, я беззвучно разревелась от отчаянья.
Напротив аптекарского двора стояла темная карета с гербом стражьего предела на двери. Издали заметив недобрых гостей, с фальшиво-растерянным видом я развернулась и, пока дознаватели меня не засекли, направилась в обратную сторону, к омнибусной станции.
— Катарина! — донесся до меня приглушенный женский голос. В одном из узких проулочков, где было невозможно разъехаться двум каретам, а между балконами, над головами прохожих на веревках сушилось белье, стоял нарядный белый экипаж. Отодвинув золотистую занавеску, из салона мне махала рукой Жулита, прикрывавшая лицо веером из пушистых перьев.
— Катарина, быстрее же!
Оглянувшись через плечо — не заметили ли меня стражи, я нырнула к карете и юркнула в салон. Актерка немедленно задернула занавеску и крикнула кучеру:
— Трогайся!
Мы не произносили ни слова, пока не выехали из Кривого переулка на суматошную омнибусную площадь.
— Я с утра тебя поджидала, — призналась Жулита. — Как только увидела ту писульку мерзотную, так и приехала. Спрячешься пока у меня. Ко мне стражи точно не сунутся.
Мы встретились глазами.
— Можешь не благодарить. — Она передернула плечами. — Я помогаю тебе вовсе не по дружбе и даже не из чувства солидарности. Просто ненавижу ходить в должницах.
В карете повисла долгая пауза, заполненная стуком каретных колес по мостовой, шумом говорливого многоголосого города.
— Спасибо, — произнесла я.
— Не за что. Городская башня — ужасное место… — Она помолчала и добавила: — Хотя ты об этом знаешь лучше меня.
Деликатной назвать Жулиту не поворачивался язык.
Немного сдвинув занавеску, через щелку актерка изучала улицы за окошком.
— Я надеюсь, что ты не плакала на публике? — проворчала она. — Лить слезы на людях последнее дело.
Видимо, после истеричных рыданий в омнибусе, когда из-за доносившихся сзади всхлипов весь салон боялся пошевелиться, у меня опухли и покраснели глаза.
— Мое сердце разрывается, когда я вижу, как ты ломаешься, — тихо добавила Жулита и, вдруг всхлипнув, раскрыла веер…
Лукас появился, когда на улице смеркалось и небо над Королевским холмом насытилось свинцовыми оттенками. Завернувшись в вязаную шаль, я открыла окно и разглядывала пустой двор, надеясь засечь неуловимого ночного посыльного. Однако он проник тихо и незаметно. Присутствие возлюбленного выдал сквозняк, ударивший в лицо и раздувший занавеску, когда он открыл дверь в спальню.
Я обернулась, а он уже находился совсем близко. Крепко прижал к груди, поцеловал в губы.
— Ты в порядке? — спросила я и словно со стороны услышала в своем голосе едва сдерживаемые слезы.
— Нет. — Он покачал головой. — Они пытаются выставить тебя соучастницей, так что я не в порядке.
— На самом деле я кое-что придумала. — Я с тревогой заглянула любимому в хмурое лицо. — Мы должны бежать.
— Бежать? — отстраняясь от меня, повторил он, словно попробовал слово и остался совершенно недоволен вкусом.
— Я много думала над побегом. Все нормально, Лукас. В мире тысячи мест, где нас никто не знает. Убежим вместе.
— Ты готова прятаться всю жизнь? — В его голосе зазвучал лед.
— Но…
— Ты готова бросить отца? Отказаться от ремесла, которое любишь?
— Почему ты все переворачиваешь? — разозлилась я и принялась нервически ходить по комнате, страстно грызя ноготь на большом пальце руки.
— Ты совершенно не разбираешься в мужиках, Катарина, — невпопад заявил он.
— Что ты имеешь в виду?
— Какой нормальный мужчина захочет, чтобы его женщина жила в изгнании, как преступница?
От справедливого замечания у меня споткнулось сердце и не нашлось ни одного достойного ответа. Оплакивая жизнь, которую мне пришлось бы оставить позади, я вдохновенно жалела себя, но мне даже не пришло в голову подумать о побеге с точки зрения Лукаса, никогда не уходившего от проблем.
— И что нам делать?
— Сохранять спокойствие.
Он мягко улыбнулся, чем заработал почти осуждающий взгляд — меня охватывало отчаяние, а у него хватало сил, чтобы шутить.
— Сегодня я виделся с королевским послом, — объявил Лукас.
— Ты ходил к Патрику Стомме? — не поверила я собственным ушам.
— Он замнет историю, если я соглашусь работать на него.
— Ты ведь не согласился? — с нажимом уточнила я. — Патрик — отвратительное подобие человека…
— Я согласился, — перебил меня Лукас. — Он очистит имя Яна при одном условии.
— Он еще умудряется ставить условия?
— Он хочет, чтобы я избавился от его младшего брата. Ему неважно, случится ли с Кастаном несчастный случай или это будет выглядеть как заказное убийство.
Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо. На одну проклятую секунду в моей голове зазвучали голоса чужих людей, хором повторявших, как опасен ночной посыльный, выполняющий приказы тех, кто больше платит. Сейчас на чашах весов лежали две жизни, его и Кастана Стоммы. Выбор казался очевидным.
— И как ты собираешься поступить? — едва шевеля языком, спросила я. — Он обещал денег за смерть Кастана?
— Он обещал, что прекратит тебя преследовать.
— И ради этого стоит превращаться в убийцу?
— Безусловно. — Он жал мои плечи большими теплыми руками, заставляя чувствовать себя маленькой и очень хрупкой, как стеклянная статуэтка. — Нима газетчица в отставке, как вы относитесь к смерти под вспышками гравиратов?
— Если это шутка, то она — неудачная! — Не удержавшись, я ударила его кулаком в плечо и скривилась от боли в руке, пораненной еще в утренней драке с шефом «Уличных хроник».
Лукас забавлялся моей злостью. Его глаза хищно блеснули…
Следующим вечером в дом Жулиты прислали записку от отца. В ней говорилось, что стражья карета, целый день дежурившая под воротами аптекарской лавки, уехала. Мне позволили вернуться домой, а из газетных листов одним махом исчезли любые упоминания о моей фамилии.
Еще через сутки портреты Лукаса, развешанные на новостных щитах и фонарных столбах, сменила черно-белая гравюра с зернистым изображением неизвестного мужчины, видимо, когда-то давно объявленного в розыск, а народ, за редким исключением, не заметил подвоха.
Мы превратились в пленников. Патрик Стомма победил.
Плавной походкой, точно степенная нима, в город вошло полноценное лето. На обогретых солнцем площадях рассыпались крошечные кофейни. Неистребимыми одуванчиками выросли крошечные едальни, где за медяк кормили сытной похлебкой и поили пахнущим солодкой травяным чаем.
В день официального вступления в чин королевского посла Стомма-старший устроил большой прием в оранжерее за городом. Наряженная в дорогущее платье с кружевной спиной, под руку с Кастаном я прогуливалась по дорожкам цветочной галереи, разбитой под открытым небом. В ушах поблескивали серьги с крупными кристаллами, какие несведущий человек принимал за настоящие бриллианты.
Территорию охраняла личная стража Патрика, и я тревожно озиралась вокруг, пытаясь выискать Лукаса. Он всегда находился поблизости с послом, а потому казалось, будто мой взгляд беспрестанно обращен к старшему брату моего спутника.
— Катарина, прекрати нервничать. Ничего плохого не случится, — с улыбкой, словно шепча мне на ухо приятности, пробормотал судебный заступник.
На мой взгляд, если бы в кармане Кастана Стоммы лежал револьвер, заряженный магическими кристаллами, вызывающими у людей паралич тела, он бы тоже нервничал. Но новомодное оружие лежало именно в моей сумочке, расшитой бисером и предназначенной для глупых женских мелочей, а вовсе не для смертельно опасных устройств.
В нашем деле он играл роль перевозчика трупов и, где-то угнав каталку для перевоза тела вместе со старой подагрической лошадью, поджидал финал спектакля недалеко от оранжерей. На самом деле маг играл едва ли не ключевую роль в окончательной смерти ночного посыльного, ведь именно ему предстояло увезти обездвиженного Лукаса и оживить.
— Мне не хочется говорить ругательства в таком красивом платье, — процедила я, — поэтому давайте просто помолчим!
От предстоящей миссии у меня тряслись поджилки.
Увидев младшего брата в компании бывшей газетчицы-преступницы, Стомма на мгновение поменялся в лице. Как только Кастан отошел от меня, чтобы поздороваться с кем-то из своих клиентов, я оказалась настигнутой хозяином праздника.
— Нима Войнич, не знал, что вы тоже получили приглашение от моего секретаря, — сохраняя гостеприимную улыбку, сквозь зубы процедил Патрик.
— Я сопровождаю вашего брата, суним королевский посол, — пояснила я.
— Надеюсь, что вы хорошо проводите время?
— Превосходно.
В это время его позвали на сцену. Сделав глубокий вдох, я постаралась успокоиться и приготовилась к первому акту нашего спектакля, призванного уничтожить реноме нового посла. Как только Патрик поднялся на возвышение, на него переключилось внимание гостей. Публика жиденько захлопала.
— Я схожу с ума от вида твоего платья, — раздался над ухом мягкий голос Лукаса.
— Для мужчины, который умрет через несколько минут, ты кажешься слишком беспечным, — отозвалась я. — Патрик Стомма меня почти съел.
У Лукаса вырвался смешок.
Патрик закончил речь, принялся раскланиваться. Пока он находился в центре внимания, я выкрикнула из толпы:
— Суним королевский посол, меня зовут Катарина Войнич — независимая газетчица. Скажите, правда, что на вас работает преступник, больше известный под прозвищем ночной посыльный?
В тяжелом взгляде Стоммы-старшего, обращенном в мою сторону, светилось столько ненависти, что если бы она травила, как яд, то убила бы меня в считаные секунды. Народ возбужденно зашушукался.
— Ходят слухи, что вы наняли его избавиться от младшего брата, судебного заступника сунима Стоммы! — продолжала я обличительную речь, а публика теперь обратила взоры к Кастану.
— Если кто-то распространяет подобные слухи, то я подам на него в суд, — попытался неловко отшутиться противник. — В конце концов, я пользуюсь услугами лучшего судебного заступника Алмерии.
— Тогда почему вы хотите избавиться от него?
В этот момент над цветочным театром, словно звук лился с облаков, зазвучал окрашенный злостью голос Патрика:
Королевский посол поменялся в лице. Пространство взорвалось удивленным гвалтом, а монолог повторялся и повторялся. Охранники метались по саду, пытаясь выяснить, откуда могло исходить столь необычное колдовство. Крошечные кристаллы, прилепленные в тайных уголках и образовавшие над оранжереями невидимый кокон, не нашел бы даже опытный маг, ведь превзойти в выдумке Онри, на мой взгляд, было просто невозможно.
Кастан стремительно приблизился ко мне, схватил за локоть и потащил к выходу. Со стороны он выглядел рассерженным, чтобы публика не сомневалась — за кулисами меня ждала большая трепка.
— Ты отлично справилась! — хвалил судебный заступник между тем. — Патрик в бешенстве и готов сорваться.
— Будешь ерничать, сниму сережки, — пригрозила я. — Ты ничего не узнаешь, а я не стану ничего рассказывать!
— Догадаешься! — рявкнула я, и на меня удивленно оглянулись посетители цветочной выставки, верно, приняв за сумасшедшую.
В стеклянных павильонах оранжереи пахло свежей зеленью и лежалыми фруктами. Булькала вода в искусственных фонтанах. Мы с Кастаном вышли в центральный зал, и через стеклянную стену было видно, что перед входом толпятся газетчики из второсортных изданий, которых не допустили до публики.
Лукас нагнал нас в тот момент, когда мы оказались под объективами гравиратов. С непроницаемым видом он вцепился в мою руку и дернул к себе, заставляя Кастана разжать пальцы. Я взвизгнула от боли и принялась выкручиваться. По крайней мере, именно так наша возня должна была выглядеть со стороны.
— Отпусти меня! — вскрикнула я.
— Убери руки! — рявкнул Кастан.
— Иначе что? — ухмыльнулся Лукас.
Началась потасовка, немедленно привлекшая внимание и газетчиков, и скучающей публики. В какой-то момент раздался щелчок затвора, и в судебного заступника оказался направлен револьвер.
— Что ты теперь сделаешь? — тихо спросил ночной посыльный, и судебный заступник попятился, побледнел по-настоящему, видимо, перепутав игру с реальностью.
Трясущимися руками я вытащила из сумочки припрятанную пушку, но от волнения никак не могла правильно схватить рукоятку. Даже со стороны было заметно, что дуло револьвера тряслось, как припадочное.
— Убери револьвер! — приказала я.
Оружие Лукаса переместилось в мою сторону. Мы стояли, целясь друг в друга, и выстрелили одновременно.
Разлетелся женский истеричный визг. Медленно развеивался зеленоватый магический дымок. В цветочный зал высыпали незнакомые люди. Бездыханный Лукас лежал на земляном полу в неестественной позе, раскинув руки. Под ним растекалось кровавое пятно и немедленно впитывалось в почву.
На короткое мгновение мне показалось, что он действительно умер.
Едва живая от страха, я бросилась к любимому, плюхнулась на колени, наплевав на то, что платье было взято в дорогой лавке напрокат. Он выглядел мертвым, но когда я приложила пальцы к шее, то почувствовала едва заметное биение пульса. Лукас спал в луже бутафорской крови.
На следующий день городские газетные листы взорвались новостью, что в королевских оранжереях был убит знаменитый ночной посыльный, по приказу посла Стоммы напавший на невесту его младшего брата.
И только в крошечном провинциальном издании, висевшем на новостном щите у скромной молельни, появилась колонка о том, что из местного храма сначала исчезла каталка для трупов, а потом волшебным образом вернулась обратно вместе лошадью. Однако новость утонула в огромном потоке городских сплетен, а местные решили, что лошадь, как собака, сумела найти обратную дорогу по запаху.
Шел дождь. Тугими струями выбивал барабанную дробь на крышах мануфактур. Город тонул в пелене облаков, от земли поднималась влажная дымка. Мир окрасился дождливым серебром.
Крепко прижавшись и укутавшись одним пледом, мы с Лукасом грелись у очага в огромном цеху, превращенном в плохо пригодные для жизни апартаменты. Я перечитывала копии газетных колонок о суде между братьями Стомма.
Патрика обвиняли в том, что он нанял ночного посыльного для убийства Кастана. После моих колонок для «Вестей Гнездича» о сожженной семье алхимика Каминского на бывшего королевского посла началась натуральная травля, а меня прозвали «Убийца репутаций». Не уверена, что я была рада такому прозвищу.
— Ты помнишь, мы были рядом с той маленькой молельной у предела Изящных Искусств? — вдруг спросил Лукас.
— Угу. — Я кивнула, слушая его вполуха.
— Мне кажется, это идеальное место для ритуала венчания.
— Угу.
Последовала долгая осторожная пауза. Лукас чего-то выжидал.
— Что ты сказал? — Я подняла голову, чтобы посмотреть в его лучистые глаза, теплеющие каждый раз, когда взгляд обращался ко мне.
— Давай повенчаемся.
У меня сжалось от радости сердце.
— Честно говоря, я о тебе почти ничего не знаю, — вместо того чтобы спрыгнуть с дивана и пуститься в пляс от счастья, состроила я недотрогу. — Вдруг ты окажешься каким-нибудь аферистом или, того хуже, ночным посыльным? Слышал о таком? Страшный человек.
Уголок рта у Лукаса дернулся в понимающей усмешке.
— Что именно ты обо мне не знаешь, Катарина? — вступил в игру мужчина.
— Я никогда не спрашивала, почему ты живешь в мануфактурах.
— Здесь очень тихо, а я люблю тишину, поэтому купил это место.
— Так ты жених с приданым, а не голь подзаборная? — иронично присвистнула я. — Что еще ты любишь?
— Дай подумать… Первый снег, высокие места, — принялся перечислять он, — открытые пространства, маленьких женщин с короткими стрижками, бесстрашных газетчиц.
Стараясь сохранять серьезную мину, я опустила голову, но все равно не могла сдержать улыбки.
— И еще… — Он поцеловал мои волосы. — Я очень сильно люблю тебя.
Господин.
Госпожа.
Развлекательные газетные листы, живущие за счет платных объявлений, ради экономии выпускают на желтой бумаге. Оттуда исходит понятие «желтой прессы», ставшее синонимом недобросовестных газетных листов с грязными сплетнями и небылицами о знаменитостях.
Несмотря на печальную родословную здания, номера в «Грант Отеле» стоили баснословных денег, но вид из окон определенно подкачал, ведь центральный вход смотрел точно на неразборный эшафот, давным-давно обезображивавший опрятность мэрской площади.
Имеется в виду Королевский холм, где живет городская знать.
Родительским днем называют последний день седмицы. В этот день принято навещать родителей.
Евнух, кастрат.
Фолликулярная ангина.
Использованы стихи И. М. Пивоваровой, сборник «Потерялась птица в небе».
Имеется в виду завет, что ложь прислужникам Святых Угодников, будь то простой молельщик или святой отец, приравнивается ко лжи самим Святым и лишает возможности вознестись на облако по солнечной дороге.