Это же время, наркомат НКВД. Кабинет Берии.

Устало потерев лицо, всесильный нарком посмотрел на двух сотрудников, что присутствовали в кабинете. Майора Ремизова и старшего лейтенанта Абросимова.

— Докладывайте, что удалось выяснить, — велел он.

— Особо выяснить удалось немногое. Там много сотрудников Политуправления, даже зам Мехлиса был. Контролируют они там все плотно. В общем, по собранным материалам мы узнали следующее. Москаль ликвидировал во время допроса трех «мясников», видимо его до этого стандартно мариновали в карцере, потом он ликвидировал конвой, положил всех четко, в своей манере, добрался до дежурного помещения, вырубил, но не убил двух сотрудников. Это подтверждает мое мнение, что лишней крови он не любит. Переоделся в форму одного из дежурных и спокойно покинул территорию тюрьмы, прихватив с собой две единицы оружия, оба «ТТ» и достаточный запас патронов. Часовой у ворот был новенький, всех сотрудников не знал и выпустил его. Сейчас против него возбуждено уголовное дело за преступную халатность на службе. Где сейчас находится Москаль, никому не известно. Ведутся поиски, усилены посты, подняты расквартированные в Москве и Подмосковье части.

— А вы как думаете, где он?

— Думаю, уже покинул Москву или нашел отличное убежище. Евгений — человек чести. Думаю, ему неприятна вся эта ситуация вокруг него, но перед тем как покинуть Москву, предположу, что он оставит весточку или мне, или Лучинскому, у него с нами хорошие отношения.

— Как вы думаете, он мог убить этого члена Военного Совета, что занял должность после Хрущева?

— Мог, — уверенно ответил Ремизов. — В его характере. Когда у него убили зама, он ведь ту пехотную колонну противника не бросил и повис, вцепившись в них зубами. Из шестисот человек, что тогда выдвинулись маршевой колонной от железной дороги, до своих добралось только человек сорок, и то группками и поодиночке. За своих он горло порвет, что не раз делал.

— Признается?

— Вряд ли, если только после работы «мясников», те любого сломать могут, но тут, как видите, он ушел. В этот раз он сдаваться не будет, будут брать — жертв огромное количество будет. Тут очень подходит поговорка про зажатую в угол крысу.

— Сдаваться? Вам, майор, напомнить, как он сдавался? Один убитый, четверо покалеченных.

— Ну, тут они сами виноваты, застрелили его пса, которого Евгений с младых когтей воспитывал. Вот он и свернул шею стрелку и серьезно покалечил и еще четверых бойцов комендантского взвода. Думаю, тут была проведена провокация, чтобы законно взять его под стражу. Кто-то знал его привычки.

— Что он будет делать дальше?

— К немцам на службу не пойдет, у него свои принципы. Или перейдет линию фронта и будет бесчинствовать в тылу, или затаится где. Нам он уже не верит. Бездействие наше ему не понравилось.

— Держите меня в курсе… и, майор, — строго посмотрел нарком в глаза Ремизову, — он не должен попасть в руки следствия живым. Вам это ясно?

— Да, товарищ нарком, — кивнул майор.

Покинув кабинет наркома, Ремизов с Абросимовым прошли в кабинет майора, и они там до утра решали вопросы по поиску сбежавшего Москаля. Тут время шло на часы, кто успеет первым, они, или спецы Политуправления.

Утром, добравшись до своей квартиры, Ремизов сразу определил, что в ней кто-то был. Найдя записку, он прочитал ее и, улыбнувшись, сказал:

— Молодец. Беги, у тебя есть шанс для второй жизни. А о семье не беспокойся, подстрахую.

Через пару секунд записка вспыхнула и сгорела. Улик не осталось.

Как только сцепки загрохотали и эшелон тронулся, я дождался, когда медсестра проверит весь вагон, и, выбравшись из багажной полки, уже нормально лег на верхней полке купе. Подложив под голову сидор, я стал размышлять.

Уйти из Москвы оказалось не трудно. Когда я подобрался в кромешной тьме к вокзалу, то как раз случился очередной налет. Немцы бомбить Москву не бросили, дальности вполне хватало. Многие бросились в бомбоубежище, а тот немногий свет, что был, отключили, соблюдая светомаскировку. В общем, воспользовавшись неразберихой, я добрался до ближайшего эшелона, это оказался санитарный, куда грузили медикаменты, и благополучно проник внутрь через открытое окно. На фронт эти поезда возили медикаменты для госпиталей и медсанбатов, а обратно раненых. Круговорот вот такой.

Не успел я пробраться и спрятаться на одной из багажных полок, как состав тронулся и пошел к фронту, а в мое купе заглянула медсестра, посмотрев, все ли тут было в порядке. Вагон оказался купейный, скорее всего для командиров, в нем находились мешки с бинтами и рулоны с марлей, почти до верха загрузили.

В общем, только-только рассвело, когда поезд пошел к фронту, вот так с ним я и покинул столицу. Вернее, покидаю. Судя по виду за окном, по окраине двигаемся.

Никто не осматривал уходящий состав. Или не успели, или бомбардировка помешала, я слышал грохот разрывов авиабомб. Положив рядом с собой «вальтер» с глушителем, я решил вздремнуть. Всего у меня было три ствола: два «ТТ», я их вынес из тюрьмы с запасом патронов, и в сидоре в схроне лежал «вальтер» с глушителем. Он тоже имел солидный запас патронов. Еще было два ножа: финка и тот кухонный нож, что я вместе с другим оружием вынес из тюрьмы. Финка у меня была закреплена на запястье под курткой. Ножны самодельные, естественно. «Вальтер» лежал рядом, а оба оставшихся пистолета находились в сидоре. Один так и оставался в кобуре, я только ремень сверху накрутил, чтобы хранить удобно было, другой так валялся.

Лежа, я продолжил размышлять. О семье я не беспокоился, мол, родственники врага народа. Не был я им родственником, обеспечены они хорошо, да и Ремизов, думаю, их прикроет. Так что эта тема закрыта, я о них буду помнить, возможно, и тосковать, но родственниками я их не считал ни тогда, ни сейчас, просто близкими людьми. Да и действительно не были они мне родственниками ни в каком виде. К тому же тетя Нина сейчас жила с главврачом, вернее это он к ней переехал, и у них там вроде все серьезно. Так что за них я был спокоен.

Приятно было оставить всех с носом, но еще нужно постараться добраться до фронта и преодолеть передовую. Я даже не знал, куда санитарный поезд идет. Хотя если на Киевском вокзале его формировали, то скорее всего, на Киев, к Брянскому фронту.

Так размышляя, я как-то незаметно задремал. Просыпался я дважды, когда поезд загоняли в тупики, пропуская встречные составы. Где-то после обеда, когда поезд, грохоча колесами по стыкам рельсов, двигался по зеленым бескрайним полям, я достал из сидора небольшую банку рыбных консервов и, вскрыв ее, стал обедать, закусывая галетами. Та диета в карцере не нанесла мне особого урона, но есть хотелось постоянно.

Поев, я опустил окно и выкинул банку, избавившись от улики. Попив воды из фляги, я снова забрался на полку. Только в это раз на багажную и, убедившись, что следов не осталось, снова задремал. Похоже, мы скоро прибудем на место, не хотелось бы, чтобы меня застукали на полке.

Поспать так и не удалось, эшелон то прибавлял скорость, то, наоборот, сбрасывал до скорости пешехода. Мне такие маневры были не совсем понятны. Выглянув в окно, впереди я рассмотрел, что перед паровозом шла дрезина с тремя седоками. В это время машинист дал несколько гудков, как будто те могли уступить дорогу. Как они вообще тут оказались, интересно?

Хм, шанс?

Подхватив вещи, я осторожно вышел в коридор. Похоже, вагон был пуст. Дойдя до двери я проверил — та была заперта. Ну, особо я на нее и не надеялся. Придется так же выходить, как и заходил.

Я открыл окно в ближайшем купе и, выбросив наружу сидор, выскользнул следом. Упал я на спину, перекатом гася скорость, остановился только в кювете. Криков не было. Похоже, никто так и не заметил ни как я попал в вагон, ни как покинул его.

Дождавшись, когда, покачиваясь, пройдет последний вагон, на площадке которого маячил часовой в плащ-палатке, я вставил и, отряхнувшись, пошел к сидору. Он должен был лежать метрах в сорока от того места, где я нырнул в кювет. Пришлось поискать его в густой траве.

Проверив оружие и уместив сидор за спиной, я энергично зашагал по кювету в сторону фронта. Не знаю, сколько осталось до него, но думаю, не так и много. По времени подходило.

Через час, когда левее появилась темная масса леса, я пропустил, прячась в траве, еще один эшелон. В этот раз в открытых теплушках сидели бойцы, слышались игра на гармони и песни. Так вот пропустив его, я направился к лесу. Скоро вечер, нужно подумать о ночевке.

Лес был небольшим и к тому же оказался занятым, на опушке под деревьями расположилась наша истребительная авиачасть. Если уж они тут, то передовая реально близко. Они обычно стояли не дальше тридцати километров от линии фронта.

Устраиваясь в леске, я наблюдал за работой полка. И хотя на аэродроме было всего шестнадцать машин, это был именно полк, понесший потери в людях и технике, но все же полк. То одна тройка, то другая уходили, некоторые возвращались, так что работа на аэродроме кипела неустанно. Погода была отличная, на небе ни облачка, самое время для тяжелой, но нужной работы по защите наших войск от авиации противника. Полк, кстати говоря, был вооружен самолетами Яковлева, «единичками».

Поужинав, я убрал банку с недоеденной тушенкой обратно в сидор — завтра позавтракаю, и, дожевав галету, попил воды. Тут недалеко родник был, дежурные по кухне туда постоянно с ведрами бегали. Когда стемнело, я оставил вещи под елкой, где сделал себе постель, и тихонько обойдя полусонного часового, подобрался к землянкам. Пришлось ждать довольно продолжительное время, пока дежурный выйдет покурить да посетить туалет. Часовой был с другой стороны и не мешал мне в прорубленное в срубе окошко наблюдать за ночной работой штаба. Так что как только дежурный вышел, телефонист отлучился ранее, я проник в штаб и из стопки новеньких карт вытянул себе одну, после чего посмотрел на расстеленную на столе карту, свет керосинки вполне позволял это сделать, и определившись, где я, покинул штаб, буквально на мгновение опередив возвращавшегося дежурного.

Чуть позже у себя в берлоге при свете фонарика я сделал пометки и обозначил линию фронта. Изучив карту местности, я довольно кивнул — до передовой оставалось восемнадцать километров. Если повезет, следующей ночью перейду через нее.

В общем, ночь прошла нормально. Позавтракав, я обошел полк стороной и по дороге направился дальше. Дважды, когда появлялись колонны, я успевал спрятаться в густой траве, а вот в третий раз не успел, меня незамеченной догнала одиночная «полуторка», так как я отвлекся на воздушный бой. Там тройка истребителей, скорее всего с того полка, который я видел, дрались с парой «мессеров». Немцы, к моему удивлению, не отступали, а затягивали бой, используя преимущество своих машин в вертикальном маневре. Почему они тянули время, я понял, когда выше боя заметил еще одну пару с характерными худыми силуэтами. Немцы помощь вызвали, скорее всего близкую.

Это был далеко не первый бой, который я видел, поэтому только досадливо скривился, когда рядом, обдав меня пылью, остановилась «полуторка». Судя по неработающему мотору, подкатили они ко мне по инерции с заглушенным двигателем. Открылась пассажирская дверь, и наружу спрыгнул невысокий старшина-крепыш, что характерно, в старой пограничной фуражке. В кузове находилось еще трое бойцов. Двое следили за боем с не меньшим интересом, что я до этого, а вот третий поглядывал на меня, страхуя старшину. Не то чтобы он меня опасался, скорее всего привычка. Это был патруль, и по виду — опытный патруль.

— Кто такой и куда идешь?

— В Фадеевку, — показал я рукой. — Ее недавно освободили, а у меня там бабушка. Вот, решил проверить, как она.

— Документы есть?

— Конечно есть.

Достав из нагрудного кармана рубахи новенький паспорт, я протянул его старшине. Тот его осмотрел и спросил:

— Недавно получал?

— Месяца нет. В начале июня мне шестнадцать исполнилось. Там же есть дата.

— Да вижу… — кивнул тот, но больше ничего сказать не успел.

Один из бойцов заорал:

— Горит!

Посмотрев вверх, я тоже издал радостный вопль и исполнил танец победы. Оставляя дымный след, один «мессер» начал падать, от него отделился темный комок и раскрылся купол парашюта. Бой, который шел почти над нашими головами, немного сместился в сторону, но все равно было видно, так что мы приветствовали победу наших летчиков. Теперь их было трое на трое.

— Держи, — протянул мне паспорт старшина. — Фадеевка твоя всего в шести километрах от передовой находится. Я в ней не бывал, но вроде часть домов там уцелели. А мы погнали, нужно немецкого летчика брать… Фирсов, заводи!

У меня были в кармане также еще документы от политуправления Брянского фронта, но старшина их не попросил, поэтому я убрал паспорт в карман и попросил подвезти.

— Только до ближайшего перекрестка, мы в другую сторону едем, — подумав, предложил тот.

— Да хоть так, — кивнул я, — спасибо.

Внутренне я даже порадовался, хоть несколько километров проеду, а не буду шарахаться от всех. Нужно было ночью идти. А летуны разошлись, немцы направились к себе, наши к себе. Все как-то буднично и спокойно.

Подвезли меня всего километров на пять, после чего высадив на перекрестке, где находилась регулировщица, покатили дальше, туда, где на поле опустился купол парашюта. Его, кстати, отсюда было видно, как и несколько машин, что остановились неподалеку. Видимо, какие-то тыловики решили взять немца.

До Фадеевки осталось меньше трех километров, так что я, поглядывая вокруг, направился в ту сторону.

Не дошел, естественно, ушел в сторону и разлегся в тени, под деревом пережидая день. Тут до передовой совсем немного осталось, уже слышна ленивая перестрелка. Орудийная, для легкого стрелкового далековато. Метрах в семидесяти левее в глубине поля был виден остов сгоревшего танка без башни, она, видимо, находилась где-то на земле, возможно за корпусом. Трава высокая, но не до такой степени, чтобы скрыть башню. Танк был наш, ранняя модификация «тридцатьчетверки». Чуть дальше от него из земли торчала мятая станина. От меня все там было скрыто травой, но, похоже, прежде чем быть подбитым, он подавил тут противотанковую батарею. Бои тут несколько месяцев назад были серьезные.

Делать было ничего, поэтому я снял с руки трофейные часы, они принадлежали тому следователю, что я наглухо положил в тюрьме, и, достав нож, стал ковырять острием новую дырочку. По тем, что были, часы бултыхались на руке, как бы не упали.

Несмотря на то что буквально в сорока метрах находилась дорога, по которой то и дело проезжали машины, а бывало и колонны, я спокойно уснул и проспал до самого вечера. К вечеру тень сместилось, и я проснулся, когда солнышко начало припекать. Обгореть не получилось, я еще в начале лета несколько раз обгорал, пока не получил темно-бронзовый загар, который не брало никакое солнце.

— Нормально, вовремя, — пробормотал я и, добив остатки галет, запил их водой. Все, ни воды, ни продовольствия у меня не осталось. Осталась одна надежда — на немцев. Своих грабить как-то не хотелось. Это верхушку правящую я не уважал и ненавидел, считая натуральными иждивенцами и пиявками на горбу у простого люда, а простой народ мне ничего не сделал. Именно поэтому я и не стал угонять на аэродроме истребитель, хотя небольшой опыт полета на таком аппарате у меня и был. Не хотел подставлять командиров полка, им за это могло крепко влететь вплоть до следствия по этому делу. А у немцев другое дело, бери, что хочешь, хотят они этого или нет. У меня, кстати, насчет них были неслабые такие планы.

Когда стемнело, я встал и вышел на дорогу. Идти по полям я был не идиот, тут всю весну бои гремели, минное поле на минном поле. Я и так под дерево ушел, внимательно глядя себе под ноги и поглядывая вокруг, нет ли предупреждающих флажков.

Пару раз меня нагоняли грузовики, в колоннах по пять-семь машин. Трижды были встречные. Ездили колоннами, ни разу по одной не видел, кроме того патруля. В чем мне повезло, еще перед закатом на небо наползли тучи, не дождевые, обычные, но луну они скрыли, и стало достаточно темно. Надеюсь, тучи пробудут на небосклоне достаточно долго, чтобы я убрался к немцам глубоко в тыл.

От машин я прятался, замечая их издалека по шуму моторов, так что шел нормально. Оставив по правому боку Фадеевку, я наконец добрался до передовой. Судя по перестуку «максима», изредка влетающим осветительным ракетам и работе немецких «МГ», передовая была рядом. Стрельба не была ночным боем, просто ленивая перестрелка на подозрительное шевеление и предупреждение, что противник не спит. Да и чтобы расчеты и часовые не уснули.

Шел я очень осторожно, однажды засек тыловой секрет наших подразделений и пропустил мимо противотанковое орудие, замаскированное в кустарнике, потом по-пластунски добрался до окопов, не ячеек, а полнопрофильных окопов, и замер на окрик часового. Тот услышал, как зашуршала земля, осыпаясь в траншею, когда я ее одним прыжком преодолел и замер у бруствера уже на ничейной земле. Сидор я снял и нес в руке. Так что он лежал рядом, и когда взлетела очередная осветительная ракета, я только вжался в землю.

— Гузеев, что у тебя там? — услышал я хриплый бас.

— Землю слышал, товарищ сержант. Кому-то из наших на каску посыпалась.

В это время ракета погасла, и я тихо пополз дальше, и когда часовой и разводящий замолчали, так же замер.

— Тихо вроде? — прозвучал голос сержанта. Я уже отполз метров на двадцать от окопов и все еще слышал его хорошо. — Может, показалось?

— Ничего мне не показалось, хорошо я слышал, как земля осыпалась, — возмутился боец громким шепотом. — Снаряды не рвутся, земля не дрожит, с чего это ей сыпаться? Точно потревожил кто-то.

— Сейчас очередная ракета взлетит, и осмотрим ничейную землю.

Это была обманка, рассчитанная на то, что я вскочу и рвану бежать. Я уже определил, что ракеты взлетают с периодичностью пять-десять минут, а прошла всего минута с прошлого пуска, поэтому продолжал лежать, когда голоса стихли, дыша через раз. Сейчас оба бойцов вслушивались в дыхание ночи.

Время утекало, и если сейчас взлетит очередная ракета, то меня несомненно увидят, поэтому нужно было двигаться. Передовая не была изрыта воронками, да и трупного запаха не чувствовалось. Похоже, наши тут сами встали, когда закончился наступательный порыв. В общем, спрятаться негде. Если только в складках местности, но поле тут было ровное, в траве только, так в ней просеки проложены. Пулеметным огнем.

— Тихо, — буркнул сержант.

В это время застрекотал «МГ». Посмотрев вперед, я профессионально определил, что до немцев метров шестьсот. Большое у них тут расстояние. Могут и мины быть.

— Ладно, показалось тебе, но бдительности не теряй, — велел сержант и, по-видимому, ушел, так как часовой пару раз ругнулся себе под нос.

Развязав горловину сидора, я достал финку и, завязав обратно, зацепив лямки локтем, пополз вперед, пробуя землю перед собой лезвием ножа. Пока мин не попадалось.

Все-таки воронки были. Прежде чем взлетела очередная ракета, я скатился в такую. Судя по тому, что я в ней едва помещался, она была от легкой немецкой гаубицы. Глубина едва полметра.

Так медленно и не спеша я преодолевал ничейную землю. До рассвета оставалось всего пару часов, когда я достиг первого края немецких позиций. Тут было тихо, только чуть в стороне, метрах в тридцати, слышался негромкий разговор. Два немца, изредка прерываясь на дежурную стрельбу, обсуждали новую связистку и то, как она полуголая, тряся сиськами, выбегала из палатки их гауптмана, когда прибыл командир полка.

Покачав головой — у всех народов одни и те же разговоры, про баб и спорт, я броском достиг окопов и переметнулся через них, мягко упав на руки. Пистолет у меня был за поясом. Тут, как назло, удача изменила мне, тучи ушли, появилась луна, серебристым светом заливая все вокруг.

Вжимаясь в землю, я замер и быстро огляделся. Буквально в шести метрах от меня в тыл уходил окоп, поэтому я осторожно двинулся к нему и, перевалившись через край, мягко упал на ноги, после чего достал пистолет и, сторожась, направился дальше.

Окоп, изгибаясь, уходил в тыл немецких позиций всего метров на двести и выходил в овраг. Там по склону даже вырублены ступеньки были, чтобы на дно можно было спускаться.

Приметив в овраге ящики, осмотрелся. Часового не было. Это оказались боеприпасы для минометов. Достав из кармана свою единственную гранату, «лимонку», я выдернул кольцо и, придерживая чеку, сунул гранату под один из ящиков. Теперь если его поднять, то чека освободится, граната рванет и… ни хрена не будет. Это только в фильмах гранаты взрываются, и все рядом подрывается со стопроцентным результатом. Поэтому я потратил немного времени, и в те мины, на ящик которых я положил гранату, придавив сверху другим ящиком, вкрутил взрыватели. Вот теперь шанс подорвать батальонный склад боеприпасов был высок.

Оставив склад в покое, я по дну оврага стал уходить в тыл. Вот-вот рассветет, да и так было достаточно хорошо видно, поэтому шел я настороже. В тылу должна быть охрана, как без нее?

Оставив позади стоянку машин, там же были и кухни, две я точно рассмотрел, как и часового, что бродил рядом, продолжил по дну уходить все дальше и дальше.

За позициями немцев, примерно в километре, находился лес. Судя по карте, довольно приличный, овраг до него доходил, но мельчал и был уже по пояс, поэтому пришлось ползти по-пластунски. Когда появился краешек солнца, я был на опушке, и как только кусты скрыли меня, подхватил сидор и метнулся вглубь леса.

Овраг все-таки был заминирован, я обнаружил двадцатиметровую полосу минирования. Снял две противопехотные мины, что отняло у меня минут десять времени. Они сейчас лежали у меня в сидоре как замена гранате.

Углубляясь в лес, я обнаружил тропинку. Хорошо так натоптанную тропинку. Вот бесшумно двигаясь метрах в десяти от нее, я и углублялся дальше в тыл. Тут у немцев войска стоят, может, и не одна полоса обороны, как у наших, стоит поостеречься.

Тропинкой, как я понял, пользовались помощники повара, уже трижды видел, как они пробегали мимо с ведрами. Присев на пару минут, я достал карту и определил, что впереди должно быть озеро.

Так дальше и двигался, поэтому каково же было мое удивление, когда я прошел кустарник и вышел к кустам камыша, за ними был обрыв, и метрах в двух внизу плескалась речка. Дна видно не было, хотя вода была чистой, да и ширина была всего метров пять. Достав еще раз карту, я убедился, что этот ручей, или все же речушка, у меня не отмечен.

— Топографы долбаные, — пробормотал я и, посмотрев на солнце, что поднялось достаточно высоко — был десятый час, — и начал раздеваться. Искупаться хотелось просто до мурашек.

Меня не беспокоило то, что где-то рядом шумели моторами грузовики и совсем близко изредка подавала голос батарея гаубиц — кусты густые, попробуй заметь.

Оттолкнувшись от берега, я солдатиком ухнул в воду. Холодная и бодрящая, она приняла меня в свои объятия с головой. С глубиной я не ошибся, по шею было. Подрабатывая руками, я лег на спину и довольно зажмурился.

Не сразу, но боковым зрением я заметил, что стена камышей на берегу движется. Речка оказалась с характером и имела неслабое течение. Сверху я его не разглядел.

Развернувшись, я хмыкнул — метров на пятьдесят унесло.

— Ганс, так вот кто воду взбаламутил. А ты говоришь, мне показалось… Эй, малец, вылезай. Бить не будем, ком-ком.

Обернувшись, я рассмотрел голову в форменной пилотке вермахта. Тело и остальное скрывали густые камыши. Сделав непонимающее лицо, я направился к нему, тот махал рукой, подзывая.

Приблизившись, я понял, в чем дело. В камышах был прорублен проход и сделан мостик, с которого помощники повара набирали воду. Я их узнал, это они бегали, да и второй невысокий и сутулый немец был тут же. Ведра стояли на берегу на влажной траве.

Быстрый осмотр показал, что у сутулого винтовка за спиной, тот, что поздоровее, и который подзывал меня, никакого оружия, кроме тесака в ножнах на поясе, не имел. Видимо, не опасался бегать в своем тылу без оружия.

— Зачем он тебе, Людвиг? — спросил сутулый.

— Пусть ведра несет, вот смеху будет, голый русский мальчишка с ведрами, — засмеялся тот, подавая мне руку и помогая подняться на мостки.

— Не очень-то он на мальчишку похож, вон, мускулы какие. Наверняка деревенский, у моего сына в шестнадцать такие же были, а он большой сноп на самый верх закидывал. Сил хватало.

— Ничего, донесет, там посмотрим, что с ним сделаем, — потрогав мои мускулы на левой руке, сказал немец Людвиг.

Выхватив из его ножен штык, я коротким замахом перерубил ему горло и метнул тяжелый клинок в сутулого. Тот дернулся, и лезвие вошло ему в плечо. Заорать он не успел. Оскальзываясь на мокрой траве, я уже подбежал и ударил по затылку, вырубая его. Выдернув, я осмотрел штык:

— Отличный клинок, надо сказать.

Думаю, стоит пояснить, откуда я знаю немецкий язык. Не то чтобы я им владел как русским. Понимал все, допрос провести мог, но вот говорил с трудом. Еще тогда, осенью прошлого года, когда понял, что мне с линией партии не по пути, я начал готовиться. Ну, схрон — это понятно, однако я и сам просвещался. Английский я немного знал и стал искать того, кто меня в нем подтянет. На базе осназа одним из курсантов был сын испанских коммунистов, который после войны у них перебрался вместе с родителями в Союз. Он в совершенстве владел испанским, английским и неплохо говорил по-русски, акцент приятный такой был. Я его взял к себе, пулеметчиком тот был неплохим, но жутким раздолбаем. Как мне потом пояснил Лучинский, он воевал в Испании, там все такие. Парень до момента ареста бегал со мной по разным заданиям и все эти семь месяцев учил двум языкам — английскому и испанскому. Так что я обоими владел неплохо, даже теперь и писать умел на обоих, Дмитрий, ранее Диего, меня этому научил.

Но по немецкому одного учителя, чтобы нормально обучить, у меня не было, и за эти семь месяцев их сменилось шестеро, каждый преподавал по-своему. Так что, в принципе, немецкий я знал, хорошо читал и писал, это чтобы документы понимать можно было, и немного говорил. Причина такого плохого знания ясна, я плотно занимался другими языками.

Наклонившись, я вытер лезвие о рукав френча сутулого и, отложив нож в сторону, быстро обыскал раненого. Моим уловом было двадцать три рейхсмарки, спички и другая мелочь. Нашлись и документы: рядовой Ганс Шульберт, 303-й пехотный полк, 162-я пехотная дивизия. Кстати, эта дивизия входила в состав двадцатого армейского корпуса, командующего которого мы взяли в прошлом году.

Обыск второго дал мне еще немного денег, фотокарточку женщины, видимо жены, и початую пачку папирос. Их я прихватил, подойдут для отбивания запаха.

Сложив трофеи в одну общую кучу, я снял пояс и карабин сутулого и зашвырнул их далеко в воду — сейчас мне дальнобойное оружие было не нужно. Наклонившись, я стал приводить сутулого в сознание. Рану я ему закрыл, чтобы кровью не истек, — сунул под френч платок из его кармана.

— Очнулся? — спросил я.

— Д-да, — тихо ответил тот, слегка мутными глазами осмотревшись вокруг.

— Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь на них отвечать. Что за подразделения находятся в тылу вашего батальона? Есть охранение?

— Гаубичная батарея, — видимо, солдат понял, что лучше не молчать, и отвечал честно. — Минометчики, но они рядом стоят. Дальше авторота, на заброшенном хуторе расположилась. На дороге пост. Это все, что я знаю.

Быстро опросив его, где находится батарея, я добил кашевара, в живых оставлять солдата смысла не было, и, окатившись из ведра, смыл с мостков кровь, прихватил трофеи и рванул к своим вещам.

Следовало поторопиться, скоро эти двух хватятся, и начнутся поиски, подумают, что тут наша разведгруппа прошла. Искать будут серьезно, а этого мне не надо. Одевшись, я сунул трофеи в сидор, куртку снял — слишком жарко было, повесил ее на сидор и рванул к батарее.

Чуть в стороне был мостик — два бревна, переброшенные через речушку. Охранения там не было, поэтому по ним я и прошел и, углубившись в лес, направился дальше.

Батарея из пяти стволов находилась на поляне, как и рассказал сутулый, у них была своя кухня и снабжение. Это хорошо, я почти сутки не ел, только напился воды из речушки и наполнил флягу. Я надеялся тихонько добыть у артиллеристов продовольствия.

Те уже больше часа не стреляли, и искать их пришлось следуя рядом с тропинкой, той самой, что по бревнам пересекала речушку. Как и сообщил сутулый, она вывела к нужной поляне. Правда пришлось пересекать лесную дорогу со свежими колеями, но к счастью, никого не было, и я легко перебрался на другую сторону.

Артиллеристы были на месте, и что странно, похоже, они тут стояли давно. Или наша артиллерия сюда не дотягивалась, что было смешно, или у наших на этом участке не было дальнобойных стволов, чтобы загасить их, отчего немцы чувствовали себя вольготно. Последнее вероятнее.

На опушке поляны стояли палатки, шесть машин, склад с боезапасом, правда, он на другой стороне поляны расположен, у гаубиц совсем небольшой запас был складирован. У одного из грузовиков стояла походная кухня, около нее суетились два немца в передниках, а из трубы шел ароматный дымок.

— Суп гороховый готовят, сволочи, — пробормотал я и присмотрелся к той машине, что стояла у кухни. Уверен, припасы сложены именно там. Но проблема была в том, что этот грузовик стоял на виду, а на поляне было порядка ста немцев. Кто отдыхал, два десятка гоняли мяч у склада боеприпасов, соорудив из пустых ящиков ворота, один расчет занимался своим орудием. Все при деле, и у всех все на глазах, а у меня уже кишка кишке бьет по башке, еще это запах ветерком точно на меня несет.

Вдруг из той палатки, которую я определил как штабную — там антенна рядом была и штабной тяжелый мотоцикл, выскочил связист и заорал, поднимая тревогу. Тут же последовали команды унтеров, отчего через минуту все солдаты были выстроены в две шеренги. Связист доложил о чем-то подошедшим к нему двум офицерам, и те начали ставить задачу остальным солдатам. Какую именно, было и так понятно. Обнаружены два убитых кашевара, поэтому усилить посты и не отходить вглубь леса дальше чем на десять метров, и тем более не ходить одному. Обычная инструкция на подобный случай.

Последствия были видны сразу. Часовых теперь ставили по двое, а их и так вокруг батареи было три позиции плюс два секрета и пулеметная точка. Она на выезде с поляны расположилась. Странно, что тут еще зенитки отсутствовали и бронетранспортеры, одни грузовики да гаубицы. Хотя вроде у штабной палатки мотоцикл стоял, но его от меня как раз эта палатка и закрывала.

Через полчаса снова была поднята тревога, но в этот раз уже началась боевая работа. Видимо, с передовой последовал приказ обстрелять подозрительный квадрат русских, где было замечено шевеление. Кстати, со стороны передовой за несколько минут до этого донесся раскат грома. Уж не заминированный ли мной склад боеприпасов рванул?

Именно этого я и ждал, так как при стрельбе артиллеристы, скажем так, мало что слышат, и можно спокойно работать. Мы так из стрелкового оружия как-то весь личный состав тяжелой гаубичной батареи уничтожили, а потом орудия подорвали. А нас было тогда всего шестнадцать. Поэтому углубившись в лес, я сделал полукруг и, когда последовал третий залп, снял из пистолета двух часовых, после чего метнулся к ним, добил и подбежал к крайним палаткам, разглядывая технику, что стояла рядом. Неподалеку радист из палатки кричал, передавая координаты, командиры орудий его дублировали.

Во время четвертого залпа я оббежал машины, обнаружив, что у борта одной курят двое солдат, по виду водителей, так же уложил обоих, они даже не пикнули, и выскочил к кухне. Проблема в том, что этот грузовик, в отличие от других, стоял к лесу мордой, а не задом, то есть в кузов не попасть так и так, его все видят, но зато рядом стояла кухня, и она была частично скрыта от глаз артиллеристов. Именно сюда я и спешил.

Как оказалось, за кухней еще был длинный деревянный стол и лавки, видимо артиллеристы привезли их с собой. В данный момент помощник расставлял тарелки, а повар стоял у кухни, нарезая хлеб. В это время раздался пятый залп, видимо на передовой какая-то заваруха началась, раз артиллеристы не унимаются и утюжат снарядами наши окопы… Хотя если тот склад боеприпасов рванул, тогда да, могли их напрячь на продолжительную пальбу в отместку.

Что-то я увлекся. В общем, выстрелив в помощника, я надеялся, что его падение не будет обнаружено, и дважды выстрелил в повара, после чего поменял магазин на полный. Подскочив к кухне, скинул сидор, сунул внутрь две буханки, пять банок консервов, что стояли на полке, а также отличный котелок, внутри оказалась кружка. То есть я теперь и сам могу готовить. Кроме этого, на полке стояла миска, в которой был гороховый суп, и в ней торчала ложка.

— Спасибо, — поблагодарил я лежавшего под ногами повара и, накинув лямки сидора, подхватил миску, сунув в карман пяток нарезанных кусков хлеба, и поспешил углубиться в лес. Кстати, две банки консервов были с фруктами и сладким сиропом, видимо десерт для офицеров.

Не знаю, что за люди были повар и его помощник, но готовили они просто превосходно, гороховый суп у меня пошел на ура. Может, это и с голодухи, но мне казалось, что я никогда не ел ничего вкуснее. Да еще пикантности придавало то, что приходилось есть на ходу. Никогда до этого так не делал, ложкой из миски по крайней мере. Чай пил, было такое, но не ел.

Когда я прошел около километра и коркой хлеба подтирал остатки, позади началась стрельба.

— Ну-ну, ищите, — хмыкнул я и направился дальше, лавируя между деревьями. Дочистив миску — она была хорошей, глубокой, я вытер ее платком, все равно мыть было нечем, и убрал в сидор. Тот был полон, но миска влезла. Ну, а ложка ушла в сапог, левый, в правом была финка.

После этого, снова повесив сидор за спину и на ходу поправляя лямки, я направился дальше. Нужно пройти еще несколько километров, потом будет довольно большое озеро на опушке, придется взять правее, чтобы заранее обойти его, а за ним тот самый заброшенный хутор, что заняла авторота. А правее в шести километрах расположился штаб дивизии. Штаб того полка, сквозь позиции батальона которого я пересек линию фронта, еще в обед остался позади, а время подходило уже ближе к вечеру, пятый час шел.

Когда впереди показался просвет между деревьями, явно намекающий на то, что впереди опушка, я присел за деревом и, осмотревшись, осторожно направился дальше. На выходе из леса возможно, да что возможно, точно должны быть секреты. В лесу на меня немцы охотиться не будут, уже не раз обжигались на этом, пытаясь брать разведгруппы и осназ, а вот так на выходе расставив узлы обороны, усиленные пулеметами, перекрестным огнем они легко перекроют выход. Учились, сволочи, бороться с нашими группами. Правда, чтобы перекрыть этот лес, им нужно больше сотни таких узлов, что будет сложно с учетом отсутствия резервов, по словам сутулого помощника повара, подслушавшего это из разговоров командира. Только у командира дивизии был резерв из одной мотопехотной роты, остальные все в окопах. Так что кроме подразделений охраны тыла у дивизии и нечем особо противостоять мне. Разве что еще разведчиков привлечь могут, те тоже отдельным подразделением считались.

По-пластунски добравшись до крайних деревьев опушки, я стал разглядывать, что видно впереди. Я был в некоторой низине, так что особо не насмотришься, озеро слева блестело сероватой гладью, окруженное камышами, колыхающееся травой поле впереди, и вдали среди фруктовых деревьев виднелись строения хутора. У двух не было крыш, да и стены были закопченными. Предполагаю, что тут осенью сорок первого шли бои.

Как определил? Да просто. Левее меня у озера стояло шесть остовов наших грузовиков, один был наполовину в воде. Видать, столкнули. Там было пять «ЗИСов» и одна «полуторка». Все машины сгорели. В траве не видать, наверняка там еще и мусору военного набросано, из брошенного имущества. Это еще не все, на поле темными массами застыли танки. Наши, немецких я не видел. Два «БТ», одна «тридцатьчетверка» с развернутой в бок башней и какой-то четвертый танк — я понять не мог, далековато он был.

Вид для меня был привычный, я не раз видел подбитую на полях технику, которую трофейные команды немцев еще не убрали. А работали, надо сказать, просто как хомяки, собирая все и отправляя ржавый горелый металл в Германию на переработку. Из наших танков немцы делали свои. Мы как-то взяли одну такую команду. Оснащены они были просто великолепно: мощные тягачи, даже пара наших, и остальное оборудование. Даже уничтожать жаль было, я бы себе один такой тягач прибрал, пригодился бы шабашить. Однако почему-то в народном государстве, где все принадлежит народу, ничего этого нет. Хочу я себе машину купить или легально мотоцикл, — кроме кукиша, ничего не смогу пробрести, еще и смотрят, как на идиота, и буржуем называют. Иждивенец-государство. Я еще до Нового года стал так Союз называть, ничуть не погрешив против истины. Именно из-за этого и трофеев мои группы стали приносить мало, только то, что не сдают интендантам. Мои парни были такими же хомяками, как и я, сказывалось тлетворное влияние. В общем, перестали мы носить трофеи, только подарки для командиров. Пусть государство само себя снабжает, а не через нас. Горб у меня слабый, все государство просто не вытяну. Тащили мы только то, что нам самим пригодится или другим группам, тут уж с мешками возвращались. Да и смысл тащить, если все равно отбирают? Да еще мародерами обзывают, но хапают принесенное только так. Я вот этого не понимал, мы, значит, мародеры, а они белые и пушистые? Тогда почему у интендантов и оружие теперь немецкое, и часы из наших трофеев? И не брезгуют носить! Извините, это я так на нервах, заколебали грабежи и оскорбления. Хорошо, что эта страница жизни перевернута, и я начал другую.

Что-то я опять ушел в сторону в размышлениях. Да и пора выбираться из леса. Вставать на ноги я не стал, наверняка на высотках расположились наблюдатели, поэтому следующие пять километров продвигался только на пузе. Так подволакивая за собой сидор, лямки я зацепил изгибом локтя, и полз.

Добравшись до первого танка — это был «БТ-7», он стоял с проржавевшей броней в густой траве, — я лег рядом и, подтянув к себе сидор, развязал горловину. Сейчас поужинаю, и можно прикорнуть часов на пять-шесть. Как раз стемнеет, наблюдатели утратят бдительность, и можно будет где-то в полночь двигаться дальше. По полю стремно, мало ли где мины стоят, по дороге пойду. Ужинать мне не помешал никто, ни немцы, ни скелет в обрывках комбинезона со скалящимся черепом, что лежал рядом. Судя по шлемофону, это был наш танкист.

Вечером, перед темнотой меня разбудил рев моторов, от хутора отделилась колонна машин и ушла в тыл в сопровождении бронетранспортера, от которого и было больше всего шума. Так что, вскочив, я разобрался в обстановке и снова прилег, положив голову на сидор.

Снова провалившись в сон, я проснулся, уже когда высоко на небосклоне была луна. Доев вчерашний ужин, то есть позавтракав, я собрался и прямо по полю направился к дороге, оставляя хутор левее. Стрелки наручных часов показывали полночь. Кстати, надо от них избавляться, новенькие, нашего часового завода. Наблюдательный глаз засечет это в момент. Будут трофеи, перейдем на них, жаль, у тех кашеваров не было часов, а у повара артиллеристов я не догадался посмотреть, торопился.

Если и были наблюдатели, то они меня пропустили, так что пока я шагал по пустой дороге, только один раз попалась встречная тяжелогруженая колонна, да и то не та, что покинула хутор, машин больше было. Я все углублялся и углублялся во вражеский тыл.

Спрятавшись от этой колонны на обочине, я продолжил движение, уходя от передовой. Судя по карте, я удалился от нее километров на двадцать. Где-то под утро я засек на дороге пост фельджандармерии. Я их искал, именно они мне были нужны, так как жандармы были просто неисчерпаемым источником информации.

Скажу честно, заметил бы я их не сразу. У них был хорошо замаскированный пост, но повезло, они остановили три машины и, подсвечивая фонариками, осматривали их. Это позволило мне подобраться ближе и занять позицию метрах в шести от их техники — двух мотоциклов с люлькой. Залег я, по привычке, с подветренной стороны.

Когда три грузовика, досмотренные жандармами, отправились дальше в тыл, то я засек у ног одного из немцев овчарку с характерно торчащими ушами. Этот пес, сидевший у ног хозяина, болью отозвался в сердце. Я вспомнил своего Шмеля.

Тогда, десять дней назад, когда меня пришли брать, он прыгнул на одного из бойцов комендантского взвода, почувствовав, что мне хотят сделать больно, или уловив мои эмоции. Раздалась короткая очередь, и Шмель, скуля, упал на землю. Этим был шокирован не только я, но и бойцы моей группы. Я-то быстро отреагировал, как-то на автомате отметив, что стрелок моментально отлетел с неестественно вывернутой головой, да и другие начали разлетаться в стороны от моих ударов. Скажу честно, если бы Диего тогда не сделал подсечку и, свалив меня с ног, не навалился сверху, меня бы тогда убили, точно говорю. Так что спасибо Димке, спас. Но то, что это была провокация, я уверен на сто процентов, было время подумать и проанализировать. Я влез в этот гадючник, а пострадал мой подросший щенок.

Это сейчас я думаю, что в собаку стреляли специально, пытаясь меня спровоцировать. Что ж, им это удалось, а тогда ни о чем не думал, Шмель мне как родной был, близкий друг, переживал очень. Я сам даже не понимаю, как я тогда в драку полез, на инстинктах все. Убили друга — убей убийцу. Потом Диего подобрался к землянке, где меня держали, — договорился с часовым — и через слуховое окно рассказал, что Шмеля они доставили в госпиталь, но было поздно, похоронили его рядом с Викторией. Моего щенка, который вырос до взрослого пса, любили все за веселый и неунывающий характер, а тут такое напоминание находилось впереди. Я даже не знаю, поднимется ли у меня рука убить пса или нет.

Как только грузовики скрылись, я еще раз пересчитал жандармов, их было пятеро. С учетом собаки и посадочных мест — нормально, столько и должно быть. Встав на колени, я поднял ствол пистолета, увенчанный глушителем, и сделал серию выстрелов. Сперва тихие и непонятные хлопки не насторожили жандармов, хотя двое удивленно закрутили головами, а потом было поздно.

Первым получил пулю высокий немец с автоматом, стоявший на часах, та вошла ему в висок. Дернув головой, он начал заваливаться набок, а я уже перенес огонь на группу из четырех человек, что до этого досматривали машины. Следующим схватил пулю хозяин собаки, стрелял я в корпус: это часовый был достаточно близко, а вот остальные жандармы — метрах в двадцати.

Получив две пули в грудь, немец упал, а пес рванул в мою сторону молнией. Я это отметил краем сознания, так как продолжал стрельбу. Двум следующим немцам я также всадил пули в грудь, а вот четвертому, по виду старшему, именно он проверял документы, в плечо и ногу.

В это время ко мне подскочил пес. Было видно, что его хорошо учили. Взвившись в прыжке, он пытался достать до горла, но я перехватил его в полете левой рукой и опустил рукоятку пистолета на голову, свалив на землю. Тихонько заскулив, тот замер на траве. Пса я надолго вырубил. Убивать его не хотелось, а так только шишкой отделается. Проверив, бьется ли у него сердце, все-таки серьезно ударил, я рванул к подранку. Нужно быстро допросить его и рвать отсюда как можно быстрее.

Жандарм, оказавшийся в звании фельдфебеля, действительно оказался очень осведомленным. Хотя первое время и пытался играть героя, орал и крутился, зачастую теряя сознание, но молчал, сообщая только свои данные и номер части, но все же мне удалось его сломать, и информация потекла рекой. О подразделениях люфтваффе, а меня интересовали именно они, он знал немного, только то, что в этом районе их три. Ну, склад с боепитанием меня не интересовал, а вот две части, истребительная и штурмовая, очень даже. Подразделение, вооруженное «юнкерсами», было далеко, и я о нем послушал вскользь, но вот истребительная часть была рядом, в шести километрах. Именно о ней все и рассказал немец.

До рассвета оставалось часа полтора, а на этой дороге больше постов не было, по крайней мере фельд фебель о них не знал. После допроса немца даже добивать не пришлось, сам помер. Я собрал все трофеи, особенно продовольствие, а у немцев его хватало, два ранца было, они только сегодня в обед заступили на дежурство. Я утащил тела уничтоженного патруля в кусты, туда же откатил один из мотоциклов, предварительно капитально выведя его из строя. После чего надел каску, плащ сверху и, опустив на глаза очки, завел ту машину, в люльку которой сложил все трофеи, включая пулемет и боезапас со второго мотоцикла. Мало ли пригодится. На груди у меня висел один из «МП». Все жандармы были ими вооружены, пять единиц затрофеил. Пригодятся, да и два пулемета и три пистолета тоже были в тему. Мне все сгодится.

Выехав на дорогу, я покатил, набирая скорость, в сторону аэродрома. Дорога была хорошо укатана, так что я довольно продолжительное время держал приличную скорость, километров сорок — пятьдесят в час.

Причина, почему я повернул влево и покатил параллельно передовой, была проста. Я собирался угнать у немцев самолет. А что? Пересекать весь Союз на своих двоих было стремно, а тут хоть половину пути довольно быстро преодолею. С учетом дальности «Шторьха», всего сотню километров до Киева не дотяну, но и четыреста километров — предельная дальность для этого самолета, тоже приличное расстояние. На всех аэродромах у немцев они использовались как связные, поэтому я был уверен, что обнаружу хотя бы один такой у истребителей.

Когда появился краешек поднимающегося солнца, я уже проехал мимо аэродрома, заметив под маскировочными сетями в небольшой рощице хищные силуэты «мессеров». Их было всего шесть, и это означало, что тут полоса подскока охотников, а не полноценный аэродром, но проблема была не в этом, а в том, что «Шторьха» я так и не заметил.

На холме была деревушка. Уверен, летный состав там и жил. Но я объехал ее стороной и обнаружил дальше по пути в паре километров овраг, что пересекал дорогу. Спустившись в него, я свернул и по дну отъехал в сторону и спрятал свое транспортное средство. Все, теперь можно пробежаться и до аэродрома, посмотреть, есть ли там связной самолет. Если нет, то проблема. «Мессер» я, может, и угоню, но вот пилотирование… Все-таки скоростной истребитель. Конечно, в кабине я сидел и даже запускал двигатель, но это были устаревшие машины, захваченные нами в битве на московском направлении. Две единицы я обнаружил в одном из бомбардировочных полков. Тогда была три дня нелетная погода, и мы ждали, когда она стабилизируется, чтобы нас доставили и выбросили на парашютах в немецком тылу. Именно тогда я и заметил два худых силуэта. Командование полка использовало их для разведки, а то в некоторых местах была слишком серьезная зенитная оборона. А на этих наши летчики летали куда хотели. Правда в последний раз их зажала четверка охотников, но они смогли уйти. Так что «мессеры» тогда готовились передать в другую часть, где они еще не примелькались. Вот я и посидел пару раз в кабине такого аппарата, слушая объяснения летчика, что на нем летал, и даже запускал движок.

Проведенная разведка показала, что я не ошибся, «Шторьха» не было. Под деревьями стояли шесть «мессеров» новейшей модели, топливозаправщик, пара машин, палатки и одна автоматическая зенитка. Охрана у этого аэродрома подскока была приличная, поэтому я рассматривал технику издалека, используя бинокль, что затрофеил у фельдфебеля. Он был с приличной кратностью, ближе к десяти, так что рассмотрел я все четко и стал отползать. Мне тут ловить нечего.

Вернувшись к мотоциклу, я снова оделся под немца. Каска, очки, плащ и бляха жандарма делали меня практически невидимым для постов. К тому же до штурмового подразделения люфтваффе ехать было километров двадцать, и на дороге был всего один пост, я знал, где. Уничтоженного мной патруля хватятся ближе к обеду. Именно тогда у них очередной сеанс связи через радиостанцию, что лежала у меня в люльке, так что нужно поторопиться.

Выехав из оврага на дорогу, я покатил дальше. Бак полон, так что хватить должно, остальное по ситуации.

Пост на дороге я объехал стороной по полевой малоезженой дороге, после чего снова вернулся на нормально укатанную. Мне не раз встречались встречные или попутные колонны, которые я нагло обгонял, сигналя, чтобы пропустили. И в этот раз я нормально добрался до пункта назначения.

Как и с истребителями, это подразделение похвастаться большим количеством техники не могло: двенадцать штурмовиков, две зенитки, шесть машин, включая один бензовоз, и все. Ах да, неподалеку от штабной палатки находился тот, который мне и был нужен. Под маскировочной сетью стоял связной самолет, он же разведчик — «Шторьх».

Сам аэродром находился на лугу у большого села, где и было расквартировано это подразделение. Самолеты стояли под маскировочными сетями во фруктовом саду, который находился на окраине села, там же и палатки стояли, и «Шторьх» был. С учетом того что охрана была усилена, мне как-то нужно было угнать этот самолет. Но вот как?

Полчаса назад, когда я подъезжал к селу, мотоцикл спрятать было негде, со всех сторон поля и ни одного деревца, я обнаружил очередной овраг, глубиной метра полтора, и спустил туда своего коня. Достав из люльки большой кусок маскировочной сети, который трофеем достался от жандармов, я замаскировал машину. Сидор оставил там же. Проверил, как на мне сидит гражданская одежда, поправил пистолет сзади за поясом и кепку, после чего вернулся на дорогу и зашагал к селу. С этого места его не видно было, бугор закрывал, но поднявшись на него, разглядел в полутора километрах дальше белые дома села.

Когда до околицы оставалось метров сто, я разглядел пост из сложенных мешков, откуда торчал ствол пулемета. Правда, солдата у поста я разглядел всего одного, он ходил в полной форме с карабином за плечом.

Когда я подошел к посту, ко мне вышел здоровенный немец, видимо до этого он сидел за мешками, я его не видел. На нем, кроме форменных брюк и майки со свастикой, ничего не было, даже обуви, штанины были закатаны до колен.

— Стой, документы, — остановив меня, требовательно протянул он руку. Достав из кармана аусвайс, я протянул его солдату.

Такие трофеи у меня были, в сидоре три разных лежали. Этот, например, ранее принадлежал пареньку — украинскому националисту, собственноручно убиенному мной еще в мае.

Постовой изучил его и, буркнув, что я пропустил время ставить очередную отметку, вернул его мне, махнув рукой, чтобы проходил. Последняя отметка на этом документе была сделана комендатурой, что находилась в двухстах километрах отсюда. Так что все немца удовлетворило, и он вернулся к прежнему занятию — стал начищать сапоги до зеркального блеска. Прикинув размер его ступней и размер сапог, я понял, что чистит он не свои, не налезут они на его ноги.

Я зашел в комендатуру, и скучающий ефрейтор поставил мне отметку в паспорте и на довольно приличном русском поинтересовался, что я тут делаю. Пришлось объяснить, что направляюсь к родным. Тот покивал и вернул аусвайс.

Выйдя на улицу, я осмотрелся. Особо народу не было, детишки мелкие, да и все. Ну, еще на другой стороне улицы у легковой машины с поднятым капотом возился водитель. Стоявшая тут часть не вела боевую работу и отдыхала. Как я уже говорил, этот участок фронта был пока спокоен.

Погуляв по селу, я зашел в небольшой кабак, тут и такое было, и заказал себе еду, расплатившись рейхс марками. После довольно плотного ужина я покинул заведение и направился искать место для постоя. Одна женщина подсказала, где есть удобные места и меня могут принять. Мне подошел третий вариант. Хозяин довольно приличного подворья, в доме которого уже жило несколько немцев из летного состава, разрешил мне за небольшую оплату в немецких марках переночевать у него на сеновале.

Амбар с сеновалом находился в огороде, а тот выходил на фруктовый сад, в котором и стояли самолеты. Именно поэтому мой выбор и пал на это жилье. Странно, что немцы его не оккупировали, хотя с учетом того, сколько было свободных домов в селе, это уже не удивляло.

До самой темноты я рассматривал в щели, как немцы несут службу, как меняются часовые и как отдыхают. Эти, как и артиллеристы, тоже были любителями футбола, даже неплохую группу болельщиков собрали. Там и хозяин моего подворья был, он особо яростно болел. Бились техники против летчиков. Победили техники по очкам, три — два. Судя по расстроенному виду хозяина подворья и тому, как он отсчитывал деньги довольному ефрейтору, то болел он за летчиков и еще и поставил на них.

В общем, когда стемнело, я уже знал, где расположены секреты, часовые, периодичность прихода смены. Мне мешали двое часовых и один секрет. Остальные далеко были.

Посмотрев на небо, я пробормотал:

— Дождь будет.

Это было хорошо, наползающие тучи не только закроют ярко светившую луну, но и шум дождя скроет мою работу. Спать хотелось жутко, но я не мог пропустить тот момент, когда из большой крайней палатки выйдут разводящий со сменой. Именно от этого я и отталкивался.

В одиннадцать ночи, судя по стрелкам у меня на часах, вдруг по дощатой крыше амбара забарабанил дождь, да громко так, видно, что надолго зарядил.

— Охренеть не встать, — пробормотал я и стал спускаться. Дождь скрыл от меня палатку. Так-то разводящий фонариком подсвечивал, а теперь я это не рассмотрю.

Когда я выбрался наружу — хозяин, гад, меня запер, пришлось взламывать заднюю стенку, дождь перешел в оглушающий. Выбравшись наружу, я мгновенно промок до нитки, но, прикрывая рукой пистолет, спрятанный под одеждой, побежал к палатке. Слева часовой был далеко и не мог засечь меня. Успел я вовремя, как раз разводящий возвращался со сменой. Как он выходил, я не засек, видимо, в это время стенку амбара ломал, выбивая доску.

Как только они зашли внутрь, я стал оббегать часовых. У меня было три часа до следующей пересменки. Первым умер часовой слева, потом я снял секрет и еще двух часовых — основного и того, что охранял его, подчасика. Режим повышенной тревоги, похоже, еще не был снят.

После этого я побежал к «Шторьху», но заблудился, дождь вообще не позволял ничего видеть. Вышел к одному из штурмовиков, где сориентировался и направился к штабной палатке. Она была следующей. Сняв часового, я прошел внутрь. Там находилось двое: офицер, что спал на поставленных в ряд стульях, и радист с наушниками на голове. Я выстрелил несколько раз в обоих, после чего собрал летные карты, все, что были, убрал их в планшет офицера и снова вышел под дождь.

Осмотр «Шторьха» показал, что тот полностью заправлен и готов к вылету. Ну, с вылетом как раз проблемы нет, в такой дождь, в принципе, я поднимусь. Но будет сложно, так что нужно было обдумать эту ситуацию. Бросив планшет на сиденье в салоне машины, я побежал к бензовозу. На его боку я заметил несколько канистр. Как и ожидалось, в четырех было моторное масло, еще какое-то, вроде для гидравлики, а еще три были пусты. В эти пустые я самотеком залил топливо и вместе с канистрой масла перетащил их в салон самолета, поставив так, чтобы они не опрокидывались в грузовом отсеке. После этого я убрал опоры из-под колес и попытался сдвинуть самолет. Но не особо крупный аппарат, весивший всего тонну с тем грузом, что уже был в нем, не сдвинулся с места. Раскисающая земля не давала. Почесав затылок, я посмотрел в сторону грузовиков. Не факт, что засекут.

На миг задумавшись, я хмыкнул и рванул к технике, часовой там уже был снят. Меня интересовал стоявший там грузовой мотоцикл на гусеничном ходу. Он-то без проблем попрет «Шторьх», даже в такую погоду. Проблема была одна: шум. Это означало, что самолет и мотоцикл нужно откатить подальше и только там завести. Дороги сейчас пусты, сделаю это без проблем, а там, когда погода нормализуется, можно и свалить подальше.

Сняв грузовой мотоцикл со скорости, я толкнул его, тот с трудом, но все же сдвинулся с места.

— Двоих хватит, упрут, — пробормотал я и побежал в сторону штабной палатки, я там видел парашют. Вскрыв сумку, я вывалил купол парашюта и стал из строп делать буксировочные веревки.

Нет, я не собирался плести буксировочный трос длиной в километр и оттуда утащить самолет незаметно для немцев. В той большой палатке находился десяток немцев, и я решил сделать из них бурлаков, именно для этого резал шелк парашюта. Для кляпов и веревки, чтобы связать и сделать буксировочные снасти. Сперва я навесил буксировочные хомуты на «Шторьх», на четыре-пять человек, должны упереть, потом сбегал к мотоциклу и привязал к нему другой, для двоих. Только после этого достав из-за пояса перезаряженный пистолет, я направился к палатке. Дождь не прекращался, поэтому я подошел к ней незамеченным и, откинув в сторону полог, прошел внутрь. На шести койках отдыхали часовые, еще четверо резались в карты при свете керосиновой лампы, а один что-то писал на листе, кажется письмо домой.

— Руки вверх, — негромко сказал я, и когда двое дернулись к оружию, навскидку выстрелил, свалив обоих. — Я не хочу вас убивать. Если вы мне поможете, то я оставлю вас в живых. Слово чести.

Те, что спали, уже проснулись и настороженно разглядывали меня, лежа на койках.

— Что вы хотите? — негромко спросил унтер.

Я был в плаще одного из часовых и каске, надвинутой на лоб, так что разглядеть они меня не могли.

— Узнаете по ходу дела. Кричать не советую, никто не услышит. Теперь по одному встаем, подходим ко мне, ложимся на живот, раздвигаем широко ноги, руки за спину. Ты первый, — ткнул я стволом в унтера.

За двадцать минут связав всех, я вставил кляпы и вывел их наружу. Мало того что я связал им руки, так еще и между собой, чтобы не было желания сбежать в ночи и под шумом дождя. Подведя эту группу невольных бурлаков к мотоциклу, я отвязал троих и впряг. После чего с волочившимся позади мотоциклом мы направились дальше. Там я по одному впряг остальных и двумя группами, волоча самолет и мотоцикл, мы прошли мимо сада, обошли стороной околицу и пост и, двигаясь рядом с дорогой — если выйдем на нее, то застрянем, — стали удаляться от села. Тревогу пока никто не объявлял.

Я замаялся бегать межу обеими группами. Как только я отходил, те сразу замедляли скорость, так как на траве ноги разъезжались, и они с трудом тащили технику. Но как бы то ни было, мы отошли на два километра, где и был укрыт мой мотоцикл в складках местности. На бугор даже пришлось помогать толкать, у самого сапоги в грязи скользили.

Когда я его завел и подъехал к сидевшим на траве и тяжело дышавшим немцам, над селом взлетели первые осветительные ракеты, на что я презрительно хмыкнул и пробормотал:

— Опомнились, тоже мне.

Перекидав свои вещи и оружие в салон самолета — сидор от воды не пострадал, он в багажном отсеке люльки лежал, — я завел грузовой мотоцикл и, пока он прогревался, отвязал буксировочный трос, связав им ноги немцев. Те уже поняли, что убивать их не будут, и охотно подставляли их мне. Потом я отвязал других, отвел их к той троице, что была уже связана, и также обмотал стропами. Только после этого я перегнал грузовой мотоцикл, поставил его перед носом «Шторьха» и, прицепив буксировочные концы и повредив другой мотоцикл, на котором приехал сюда, дал газу своему новому приобретению. Мотор громко взвыл и, разбрызгивая грязь из-под гусеницы, на довольно приличной скорости двинул по дороге подальше от всполошенного аэродрома. Километров десять в час я точно делал. Позади мотоцикла, накручивая на колеса грязь, буксировался небольшой самолет.

Буксировал мотоцикл самолет хоть и с трудом, но главное, тянул. Бак был полон, да еще одна канистра была в багажном отсеке, так что думаю, до конца ночи я успею достаточно удалиться, хотя бы километров на двадцать. Так что сидя в своем плаще в мокрой одежде и каске — очки я взял свои, мотоциклетные, — я по другой дороге объехал село и направился дальше в немецкий тыл.

Уехал я на довольно приличное расстояние. Бак уже был опустошен, поэтому я залил в него из канистры бензина, повторно взболтнув ее, и направился дальше, но проехал не так много, перегретый движок начал подозрительно стучать и, посмотрев на карту, я свернул по дороге к ближайшему леску. Не доехал, двигатель сдох — заклинило, когда до деревьев осталось меньше километра.

Чувствуя, что вот-вот встану, я свернул на обочину и буквально спустя несколько метров мотоцикл, последний раз дернувшись, окончательно замолчал.

— Черт, — недовольно буркнул я и, выключив зажигание, покинул седло.

Отвязав все буксировочные концы, я подошел к хвосту самолета и, приподняв его, развернул носом к полю. Посмотрев на небосклон — дождь из крупного явно перешел в затяжной, — я определил, что он зарядил надолго. Почесав затылок, я прошел к кабине и забрался в пилотское кресло, после чего провел необходимые манипуляции и запустил двигатель. Тот схватился довольно бодро и загудел, прогреваясь. В принципе, взлететь ночью, в дождь, по раскисшему лугу можно, но не рекомендуется. Да и условия для полета не очень-то и хороши. Закрыв все форточки, отчего стекла тут же запотели, я вышел, кутаясь в плащ, и, обойдя винт, направился в поле, проверяя, какое оно. Прожектор с самолета неплохо его освещал. В принципе, ровное, на сто метров прошел, и ничего, но вода сделала свое дело, шел я, слегка проваливаясь в грязь. Если бы не густая трава, точно бы по щиколотку уходил, а так слегка приминал.

Вернувшись, я снял с мотоцикла небольшую лопатку и стал очищать шасси «Шторьха» от грязи. Закончив с этим, почистил лопату и убрал ее в салон — пригодится, после чего снова сел в промокшее сиденье — вода с плаща текла ручьем — и, протерев сухой тряпочкой стекла и положив ту под руку, дал газу и отпустил тормоза и взлетел буквально с пятидесяти метров. Медленно поднимаясь, я начал понимать разницу между полетом днем и полетом ночью. Мало того что не видно ни зги, так еще и непонятно, как ты летишь. Поэтому приходилось контролировать свой полет, чтобы не свалиться на крыло, а еще ориентироваться по компасу, что я прихватил в штабной палатке со стола.

Чуть больше часа я летел, пока не рассвело и дождь не стих. Когда вышел из грозового фронта, дальше летел уже спокойнее.

В баках оставалось горючего еще километров на сто, так что, снизившись с километровой высоты до ста метров, я продолжил свой полет, поглядывая вокруг. Поля, леса, озера, речки и населенные пункты — вот что я видел под собой. Правда, последние старался облетать стороной.

Карта, что я прихватил в штабе, имела все необходимые пометки, но главное, там были обозначения всех стационарных аэродромов в тылу немцев. Транспортных и боевых. Вот к одному из таких я и направлялся. А что? Выкрал самолет, и горючее таким же способом добуду.

Расстелив карту на коленях и управляя самолетом правой рукой, пальцем другой руки я водил по карте, изредка поглядывая вокруг и пытаясь сориентироваться на местности. А заметив правее железную дорогу и населенный пункт, через который она проходила — там еще была церковь с характерной верхушкой, — радостно ткнул на карте в нужную точку и воскликнул:

— Есть! Вот где я… Хм, до Киева еще километров двести. Недалеко улетел.

Определившись на местности, я, поглядывая на компас, довернул и, еще немного снизившись, направился к нужному аэродрому противника. Горючки мне до него явно не хватит, поэтому я стал искать внизу площадку, чтобы сесть. Мне требовалось не только заправить аппарат, но и сбегать в кустики, а также и поесть — время пять утра как-никак, пора подкрепиться. Да и в сон клонило, вторые сутки на ногах.

Судя по карте, чуть дальше был большой лес, вот к нему я и направлялся, надеясь найти там полянку и сесть на нее, заправиться, поесть и, чем черт не шутит, нормально выспаться, а вечером вылечу дальше по составленному мной маршруту.

До леса я долетел, но на последних каплях бензина. Найдя удобную полянку, я совершил неплохую, можно сказать штатную посадку. На таком типе самолета я летал в третий раз, мы как-то притащили трофеем такой аппарат на базу, и я часто им пользовался, так что налет у меня был. Семь часов всего, теперь девять, но хоть что-то.

Заглушив двигатель — тот уже начал работать с перебоями, я выскочил наружу и рванул в кусты на опушке. Через пару минут выбравшись обратно, я с удовольствием огляделся, посмотрел на чистое голубое, без единого облачка небо и стал раздеваться. Одежда была сырая, поэтому повесив ее сушиться на крыльях, я достал из сидора форму младшего сержанта и надел ее. В сухом было куда лучше.

Похлопав аппарат по борту, я стал разбираться, что же мне досталось. Это был связной двухместный аппарат, с турелью пулемета позади. Модель была «МГ-15». Поискав, я нашел запасные банки с патронами для него. Имелся небольшой грузовой отсек, в котором уже были сложены мои вещи, вот и все. Сам самолет был не новый, на борту, крыльях и днище были видны заделанные пулевые отверстия, а вот двигатель был, видно, менян, новенький, без единого потека масла.

Поправив фуражку, сделал легкую разминку и, приподняв хвост, я развернул самолет. Взлетать лучше по проверенной площадке. Еще раз осмотрев планер и мотор и проверив уровень масла, я полез в салон за канистрами. Весело насвистывая, я поднялся на шасси и, держа в руках над головой канистру с бензином, стал заливать в бак горючее. Пришлось делать это осторожно, воронки у меня не было, ладно хоть горловина была достаточно широкой. Опустошив эту двадцатилитровую канистру, я долил еще десять литров и, закрыв горловину, перешел на другую сторону. На самолете было два бака в крыльях, по сорок литров каждый, горловины с обеих сторон фюзеляжа.

Руки уже устали держать тяжесть на весу, поэтому я опустошил вторую канистру и, давая рукам немного отдохнуть, долил моторного масла. Немного, мотор новый, особо злостно его не потреблял. Потом я залил во второй бак последние двадцать литров из третьей канистры и закрыл горловину. Километров на триста хватит, да и этого было много, до нужного мне аэродрома было пятьдесят семь километров, как я определил по карте. В принципе, посмотрим, дальше еще один аэродром есть, километрах в двухстах, за Киевом, можно и там заправиться.

Вытерев тряпицей канистры и крылья от потеков, я убрал канистры обратно в салон. Теперь он бензином пропахнет… Достал сидор и один из ранцев. Расстелив на траве под крылом плащ, я стал раскладывать на нем припасы.

В это время вдруг заорала сорока в лесу, крик мне был знаком. Так птица орет, когда ее кто-то потревожил. Пододвинув к себе автомат, я настороженно осмотрел опушку. Я был лесным бойцом и по звуку мог определить, что происходит. После посадки лес успокоился, и я тщательно вслушивался в него, так что как только заорала сорока, понял, что ко мне кто-то идет. Люди.

Вскочив на ноги, я метнулся в сторону и, углубляясь в лес, стал заходить неизвестным со спины. В отличие от них, там, где проходил я, лес был тих. В лесу тоже можно вести себя тихо, главное уметь это делать. Через минуту я засек между деревьями движение и направился в ту сторону. То, что неизвестных было пятеро, я уже определил, осталось узнать их принадлежность. В принципе, это могут быть партизаны Лютого, эта местность входит в зону его ответственности. Я, как боевик и командир из Центра, знал, где расположена большая часть партизанских отрядов, некоторые из них даже курировал. Но об отряде Лютого только слышал, самому с ним работать не доводилось.

Неизвестные шли осторожно, сторожась, поглядывая вокруг. Пока они сближались с опушкой, причем лечь и добраться до открытой местности на животе из них, похоже, никто даже не подумал, я их успел рассмотреть. Одеты разнообразно, но у одного старый шлемофон танкиста, такие ни полицаи, ни немцы носить не будут, это точно. Вооружены они тоже были своеобразно. У двоих были винтовки Мосина, у двух других — немецкие карабины, а у старшего, у того, что со шлемофоном, имелся ППШ, причем новый. Видать, недавно получил.

Одеты, как я и говорил, они были разнообразно, в большинстве в гражданскую одежду, но у двоих были элементы советской формы. У одного пилотка со звездочкой, у другого красноармейские шаровары.

К этому времени они добрались до опушки и, держа в руках оружие, стали разглядывать стоявший на поляне небольшой самолет со свастикой на хвосте и крыльях и негромко переговаривались.

Я уже определил, что это партизаны, видимо разведгруппа, и, покравшись ближе, встал в трех метрах от того, что со шлемофоном, и, громко прочистив горло, сказал:

— Вы бы хоть охранение выставили, а то как котят можно передушить.

Как я и ожидал, единственный, кто успел отреагировать, это «танкист». Пока остальные удивленно хлопали глазами, он перевернулся на спину и попытался открыть огонь, но я ногой выбил у него из рук оружие.

— Не балуй, свои, — строго сказал я, поправляя «МП» на боку. Он у меня висел на длинном ремне, так удобнее стрелять от живота.

«Танкист», увидев, что неизвестный, то есть я, в советской форме, улыбнулся и с облегчением выдохнул:

— Испугал, чертяка.

— Ну так старался, — протянув ему руку, ответил я. — Отряд Лютого?

— Ну да, — кивнул тот, вставая и с интересом осматривая меня. — В дозоре мы были, а тут над головами самолет пролетел и скрылся за деревьями. Антоха на дереве сидел. У нас там наблюдательный пункт организован, вот мы и побежали сюда, узнать, что происходит.

— Понятно, я так, в принципе, и думал, — кивнул я и, осмотрев остальных подошедших партизан, спросил: — Не хотите позавтракать трофейными харчами?

— Почему нет, нас наблюдатель разбудил. Только вчера ужинали, — согласился «танкист» и протянул руку: — Старшина Златонюк, раньше мехводом был в четвертой танковой бригаде. Про Катукова слышал?

— Как не слышать, и воевал вместе с ним в сорок первом. На броде одном немецкую часть сшибали. Сшибли, кстати.

— А когда это было?

— В середине октября.

— Не, я раньше в плен попал, потом бежал. Но приятно, что с парнями нашими дрался. Какой батальон?

— Не знаю, но ротный там был капитан Бурда.

— Так я его знаю, в соседнем батальоне служил. Смотри, капитана уже получил, — уйдя в себя и чему-то улыбаясь, пробормотал старшина.

— Товарищи командиры, — сделав уморительную мордочку, сказал паренек примерно моей комплекции. — Может, поедим уже?

Все засмеялись, мимика у того действительно была забавная.

— Ох, Антоха, — покачал головой старшина.

— Идем, я сам чуть не сутки не ел, кишка с кишкой играет и вальс танцует.

Мы прошли к богато разложенному столу и, рассевшись вокруг, стали готовить: кто заметно зачерствевший хлеб резал, кто банки вскрывал, кто еще что нужное делал.

— Откуда аппарат? — спросил старшина, кивнув на самолет.

— От немцев, вестимо, — ответил я и, достав из банки сосиску, постучал ею о край, встряхивая, и положил на кусок хлеба. — Угнал ночью.

— Расскажешь? Ты, кстати, не представился.

— Фамилию говорить не буду, не положено нам. Сержантом зовите. Это мое звание.

— А в петлицах почему тогда младший?

— Не моя гимнастерка, моя в самолете сгорела.

— Уже интересно, — набив полный рот, старшина стал яростно жевать, кивнув в знак готовности выслушать, остальные тоже пододвинулись поближе, ловя каждое слово.

— Значит, так, — начал я вешать лапшу на уши, — как только наш самолет был подбит над передовой, так остальные попрыгали за борт, когда загорелось одно крыло и хвост, а я остался один, с ужасом глядя на измочаленный осколками парашют. А самолет падал… Я ведь в аэроклубе учился на одномоторном самолете, а тут с двумя, он сложнее в управлении. Но прыгнул за штурвал и стал планировать. Покинуть самолет я не мог, парашюта не было, запасного тоже, шанс только один — сесть на вынужденную. Ночь, не видно ничего, смог сесть на разваливающемся самолете, тут просто повезло, честно скажу. Из кабины выскочил, салон горит, ну и, прикрываясь рукой, рванул к двери и наружу, благо она открыта была. Успел только мешок, что у кабины лежал, прихватить, и все. Комбинезон весь в дырах, да и форма тлеет. Так что я отбежал подальше, скинул все и остался в одном исподнем. Залез в мешок, а там форма и гражданская одежда для нашего радиста. Мы с ним одной комплекции. Оружие в салоне осталось, сгорело, в кобуре только пистолет, да глушитель к нему имелся в комплекте. В общем, оделся в гражданку и побыстрее ушел от обломков. В кармане была пачка спецсредства, посыпал следы, чтобы с собаками не нашли. Ну, а дальше долго шел и под самую ночь на пост жандармов наткнулся, и они меня за деревенского приняли…

— Подожди, а почему ты своих искать не пошел? — не понял старшина.

— А куда? Я пока планировал, километров на двадцать от них улетел, к тому же они у передовой самолет покинули, а там немецких войск, как вшей, загоняют.

— Ну ладно своих искать не стал, а зачем тогда в тыл к немцам уходишь?

— Старшина, не знаю, как у вас, а у нас, если жив хотя бы один боец группы, задание должно быть продолжено. Нас в глубине тыла противника должны были выбросить, а сбили-то на передовой. Так что один я остался, а задание нужно выполнить.

— Что за задание и куда летишь, спрашивать не буду, вижу, что не скажешь. Что дальше-то было? Очень уж интересно узнать.

— Ну, дальше просто было. Идти пешком мне быстро надоело, а топать несколько сотен километров желания не было никакого, поэтому я решил узнать у жандармов, где тут ближайший аэродром, немецкий я немного знаю…

Дальше я стал рассказывать, что узнал у жандармов, как затрофеил оружие и мотоцикл, катался к истребителям. Осматривал подходы, потом метнулся к штурмовикам, и как ночью в дождь, используя немцев-бурлаков, угонял самолет. Партизаны катались со смеху, мой погодок Антон даже подавился, из-за чего несколько раз от души получил по спине от соседа.

— …ну, а когда заметил полянку, сразу совершил посадку. Повозился с самолетом, только позавтракать решил, а тут вы, — закончил я рассказ.

— Да уж, я такого за всю войну не слышал, — вытерев слезы, сказал старшина. — Кстати, какой у тебя позывной?

— Это у меня не первая выброска, третья, если точно. «Леший» я.

В осназе появилась традиция, пока первый боевой выход не совершишь, позывной не заработаешь, так что вопрос старшины был с вывертом. Знал он про эту традицию.

— Я так и понял, что ты из осназа, — удовлетворенно кивнул старшина. — То-то так к нам ловко подкрался, как леший прям. Сам-то кто по специальности?

— Снайпер, смежные профессии — подрывник и пилот.

— Я у тебя вот что спросить хотел. Зачем ты тех немцев живыми оставил?

— Я слово дал, а я его держу. Они помогли мне выкрасть самолет, я оставил их в живых. Война войной, а слово держать надо. Потеряешь его — потеряешь себя. Мне это командир нашей базы сказал, я запомнил, хорошо сказано.

— Когда дальше летишь?

— До обеда прикорну, сутки на ногах, и взлечу. Вот только…

— Что? — посмотрел на меня старшина. — Говори, мы своим всегда поможем.

— Задание у меня, а я все потерял. Оружие имеется, частично одежда тоже есть, но нужен еще один комплект. Я бы махнулся на форму, она мне как раз и не нужна.

— Антон? — посмотрел на своего подчиненного старшина.

— Снимать, или в землянку сбегать? У меня там есть запасы, — сразу предложил тот.

— Я в обед полечу, успеешь сбегать, — кивнул я и глянул время. Покосившись на старшину, я снял часы и протянул ему. — Подарок.

— За что? — поинтересовался тот, беря их в руки.

— Новые они, выдать меня могут, у меня запасные есть, с жандармов снял. Кстати, их оружие мне тоже особо не нужно, хватит пулемета в самолете. Так что, считай, те четыре автомата и два «МГ» с боезапасом отдам. Пистолеты, извини, самому нужны.

Антон уже давно убежал, так что остались мы вчетвером. Закончив с завтраком, двое бойцов стали собирать все, что осталось, в трофейный ранец, а мы со старшиной и еще одним бойцом подошли к самолету, и я открыл боковую дверцу со стороны пилота. Протиснувшись в салон, я стал подавать старшине тяжелые стволы пулеметов, банки с боезапасом, автоматы, чехлы с магазинами, гранаты, ранцы и даже три прорезиненных плаща выдал, один оставил себе.

— Картами поделишься? — спросил танкист, наблюдая, как я достаю из сидора трофейные часы, надеваю их на руку и подвожу, определяя время по солнцу. — О, радиостанция, она нам тоже пригодится.

— Местными поделюсь. Не жалко, мне Киевской области нужны, их оставлю.

— То дело, — с удовлетворением кивнул старшина. Он подумал, что я случайно выдал, куда направляюсь.

Бойцы сложили вооружение общей кучей, двое уже примеривали на себя, вешая чехлы с автоматными магазинами и перезаряжая «МП». Не сами, а с разрешения командира.

Потрогав сушившуюся на солнце одежду — поднявшееся солнце уже доставало до нее, я пробормотал:

— Подсохло.

Скинув форму и аккуратно сложив ее кучкой и положив сверху фуражку, я переоделся, взял в руки немного влажные внутри сапоги и, ступая босыми ногами по траве, убрал обувь в салон самолета, заодно повесил портянки сушиться на стойке шасси.

— Леший, — подошел ко мне старшина, — мы уходим, сам понимаешь, служба, но я решил оставить одного бойца, он и сон твой постережет, и поможет с отлетом. Хорошо? Заодно потом доложится, что ты нормально улетел.

— Да я не против, так даже спокойнее будет, — кивнул я.

— И это, я фуражку заберу, хорошо? У нас фуражки командирские только командиры и носят, не Антону же ее отдавать, да и форму — не дорос еще.

— Это ваше дело, мне гражданская одежда нужна, остальное фиолетово.

— Как-как? — заинтересовался тот.

— Это линии жизни, чтобы понятно было. Есть две полосы. Белая — когда в жизни все хорошо, и черная — когда идут одни неудачи. Я иду по своей полосе — по фиолетовой.

— Не уловил, — тряхнул тот головой.

— Мне безразлично, какая у меня полоса, поэтому фиолетово, это синоним понятия «без разницы», «безразлично», «по барабану» и других подобных эпитетов.

— Теперь уловил, — хмыкнул старшина. — Вы, московские ребята, понапридумывали разных словечек, как только сами не запутаетесь в них!

— Да, мы такие… Ладно, время уже седьмой час, прикорну пока.

Со мной остался один боец. Остальные партизаны нагрузились оружием и имуществом, не забыв прихватить мою форму, и ушли, а я, улегшись под крылом самолета, довольно быстро уснул.

— Товарищ сержант, — меня потрясли за плечо, — час дня, вы просили разбудить вас.

Рядом на коленях стоял партизан, что оставался охранять меня. Это был мужчина лет тридцати пяти, в обычной городской одежде и с трофейным карабином за плечом. Он протягивал мне часы, которые я ему дал, чтобы следил за временем.

Взяв их и машинально застегнув на руке — тяжеловаты были по сравнению с подаренными старшине, зато ударостойкие, — принял сидячее положение, облокотившись о стойку, и спросил:

— Одежду принесли?

— Да, товарищ сержант, вот там сложили.

— Хорошо, сейчас приведу себя в порядок и посмотрю, — зевая, я встал на ноги и огляделся. На поляне так ничего и не изменилось.

— Вон в той стороне, метрах в трехстах, ручей есть. Только он в глубоком овраге.

— Ничего, сбегаю и умоюсь. Спасибо, боец.

Достав из салона самолета сапоги, я снял со стойки высохшие портянки и, накрутив их, вбил ноги в сапоги, заправляя штанины, чтобы они были внутри за голенищами, привел себя в порядок и поправил одежду. Я спал в штанах и рубахе. Затем сунул за пояс «вальтер» и побежал в ту сторону, куда указал партизан со странным именем Иоанн. С оврагом он не ошибся. С трудом спустившись, я присел у ручья и, напившись, скинул рубаху и стал умываться, и омыл торс. Я, конечно, под дождем вчера хорошо так вымок, но мытьем это не назовешь.

Когда я вернулся, боец лениво ходил вокруг самолета, поглядывая вокруг. Он только покосился, когда я подошел к самолету. Я осмотрев принесенную одежду. Там были обычные крестьянские штаны, такая же рубаха и куртка, все ношеное, но целое. Короче говоря, теперь можно под крестьянского сынка сойти, а то та одежда, что на мне, скорее горожанину пристала.

— Сейчас поедим, и полечу, время уже подходит.

Мне не нравились тучи, что наползали со стороны, поэтому я заторопился. Как бы это не тот фронт, который я прошел ночью, повернул и в эту сторону двинулся.

Достав из салона ранец, я разложил на плаще еду, и мы действительно довольно быстро поели, время не терпело. После этого я собрался, отряхнул плащ — мало ли пригодится — и, свернув, убрал его за спинку в багажный отсек.

— Ну, бывай, удачи вам, — протянул я руку Иоанну.

— И вам удачи, товарищ сержант.

Проведя все необходимые манипуляции и подкачав бензин ручным насосом, я забрался внутрь и запустил стартер. Выбросив облако густого черного дыма, тот заревел, и винт закрутился, превращаясь в плохо видный круг. Долго я не ждал, буквально через минуту, погазовав, прислушался, как держит обороты, отпустил тормоза и после короткого разбега стал подниматься круто вверх, благодаря встречному ветру. Развернувшись, я покачал крыльями Иоанну, то меня еще видел, и полетел в сторону Киева, планируя обойти его стороной. Попутный ветер помогал мне, так что я перешел на экономичный режим работы. Я все же решил улететь подальше и поискать горючее на другом аэродроме.

Весело насвистывая, я поглядывал вниз. Высота всего сто метров, да и немцы самолет наверняка искали, и если кто заметит меня, может навести истребители. Хотя их тут не должно быть, разве что у Киева, там свои охранные авиационные части.

Так ориентируясь по карте, я и летел, старательно обходя населенные пункты. Однажды пересек полевую дорогу, по которой ехали две подводы с вооруженными людьми в черной форме. За все время нахождения в тылу у противника я в первый раз увидел полицаев. До этого они мне почему-то не попадались. Да и эти, подумав, что я немец, махали мне руками. Поглядывая через открытый проем двери назад, я только усмехался. Жаль, угостить мне их было нечем.

Киев оставался по левому борту, облетел я его километрах в тридцати. Перелетев Днепр, по которому, дымя сгоревшим углем, буксир тянул баржу да шло что-то большое увеселительное, я продолжил путь дальше по землям родной Украины в сторону Польши.

Топлива у меня оставалось еще километров на сто, но нужный аэродром был близко. Он находился в нескольких километрах от Киева, поэтому я стал искать место для посадки. Причем такое, чтобы аппарат можно было спрятать. Хорошо спрятать.

С креном на левый борт я стал забирать в сторону столицы Украины. Еще немного, и будет довольно большой лесной массив, именно к нему я и летел. Меня интересовали тамошние поляны.

Когда поля и овраги под брюхом самолета сменились густыми кронами деревьев, я еще больше снизился, чуть ли не касаясь колесами верхушек. Прошлого урока мне хватило, больше встречаться с партизанами не хотелось, так что маскировка и еще раз маскировка.

Просека, что мелькнула внизу, сразу привлекла мое внимание. Дело в том, что я под собой засек еще и дорогу. А от просеки она была метрах в трехстах. Уже хорошо, на транспорте можно сюда добраться.

Я сделал еще один круг, чтобы тщательнее рассмотреть просеку, и, посчитав ее вполне приемлемой, пошел на посадку. Шасси я не поломал, но потрясло изрядно, поверхность была не такой ровной, как казалось сверху.

Подогнав «Шторьх» к опушке, я развернул его и заглушил мотор. Быстро покинув самолет, я отошел в сторону и замер, вслушиваясь в лес. Тот медленно приходил в себя после моего прибытия и начал звучать вполне обычно. Покрутившись и еще немного послушав, я подошел к одному из деревьев, давно по-малому хотелось сходить, и, справив свои дела, вернулся к машине. Первым делом я ухватился за хвост, приподнял его и, даже постанывая от натуги, поволок машину хвостом вперед под деревья. С трудом, но я загнал «Шторьх» туда и, достав обрывок маскировочной сети, частично скрыл, после чего с клинком кашевара сбегал к кустарнику и нарубил веток. Шесть раз бегал, но замаскировал технику. Было пять часов дня, так что я еще раз обежал поляну, запоминая ее, и, собравшись, направился к дороге. До аэродрома, что мне был нужен, оставалось одиннадцать километров.

Одет я был в крестьянскую одежду, за поясом «вальтер», а за спиной худенький сидор. Такие парнишки часто по дорогам из села в село ходят на подработки, так что внимания они не привлекают. Сапоги разве что выбивались из образа, но в принципе, они могли быть.

Документы у меня были, аусвайс, но выдан он был в Брянске и отмечен там же. Документ настоящий, тоже трофей. Мы тогда банду националистов взяли, вырезали всех, вот и набрали бумаг. А трупы спрятали, притопили в болоте, как говорится, концы в воду.

С расстоянием я немного ошибся, до дороги было с полкилометра. Она была не особо сильно езженная, но колеи набиты были, последний след, как я определил, двухдневный, несколько немецких грузовиков прошло. Два «опеля» и, кажется, что-то из французских трофеев, а до них несколько бронетранспортеров проезжали.

Осмотревшись и запомнив это место, я поправил сидор и побежал по дороге в сторону аэродрома, изредка бросая взгляды на солнце, чтобы определять, в правильную ли сторону идет дорога. Петляла она, как бык нассал, но в принципе, шла в нужную сторону, смещаясь немного левее, чем мне надо. Ничего, дойду до опушки, а там сориентируюсь.

За все время пути мне так никто и не встретился, хотя однажды что-то мелькнуло, и я, вернувшись немного, присел, чтобы посмотреть на отпечатки подошв, что остались на влажной земле. Тут прошли семеро: трое в советских сапогах, двое в немецких, остальные в гражданской обуви. Даже по разнообразию следов можно было понять, что это партизаны, в крайнем случае полицаи. И те, и те носят все, что под руку подвернется, полицаям только форму выдают. Да и то не всем ее хватает. Но я склонялся все же в сторону партизан, полицаи в лес малыми группами соваться не любят, боятся.

— Утром прошли, — пробормотал я и, посмотрев сперва на одну обочину, потом на другую, повернулся и побежал дальше. Мне эти партизаны были не интересны, свои дела были, не менее важные.

Пробежав еще два километра, я заметил впереди просвет, да и редкое полесье вокруг намекало на близкую опушку, поэтому я замедлил скорость и перешел на шаг. Выйдя на опушку, я с интересом посмотрел, как взлетает «юнкерс» — транспортник, и, хмыкнув, вышел на открытую местность и двинулся вдоль опушки по дороге. Мне нужно было ответвление в сторону аэродрома. Оно было, но прошлось пройти еще три километра. Солнце намекало, что скоро окончательно скроется за горизонтом, так что я направился дальше.

Шагая по обочине, я с интересом осматривался. Вокруг буйствовало лето — зелень и природа во всем ее великолепии.

Мой прилет тут, похоже, зафиксирован не был, а если кто и заметил низко летевший самолет, то подумали, что он на здешний аэродром возвращается. На это я и рассчитывал. Так что никакой паники на дороге, встретил всего три грузовика, все ездили поодиночке, один раз мотоцикл пролетел, обрызгав меня водой из лужи, и попались двое конных полицаев. Эти единственные, кто меня остановил и проверил, но изучив аусвайс, спросили лишь, куда иду. Узнав, что в Киев к дяде, который работает в комендатуре, отпустили.

Убирая в карман документы, я наблюдал, как они неспешно удаляются. Остановили они меня прямо на небольшом каменном, еще дореволюционной постройки мосту, имевшем длину всего метров пятнадцать. Охраны не было, поэтому перегнувшись через каменные перила, я рассмотрел внизу у опор нашу «полуторку», что находилась кабиной в воде, а кузовом на крутом берегу. В кузове уже скопилась листва.

— Война войной, а обед по расписанию, — пробормотал я и, сойдя с моста, ушел в сторону и устроился на бережку. Достав банку с тушенкой и галеты, я принялся обедать — время уже подошло, да и желудок-проглот намекал на это.

Мое внимание привлек очередной гул авиационных моторов. К нужному мне аэродрому подлетал еще один самолет, но не «юнкерс», звук моторов не тот, да и силуэт был другой, однако тоже что-то транспортное. Мне кажется, это был трофей из Европы.

Быстро собравшись, я убрал остатки пищи в сидор и, умывшись в речке, поспешил к аэродрому. Был седьмой час, через пару часов стемнеет, а мне еще нужно было прикинуть и спланировать, как увести с аэродрома бочку с бензином. Немцы ведь тоже пользовались ими, не только наши. Бочки мне хватит заправиться и залить в канистры, даже шестьдесят литров останется. Надо подумать, где найти еще канистры, три хотя бы. У немцев все бочки одинаковые, по двести литров. Были бидоны и фляги, но для хранения горючего и перевозки немцы их не использовали, это не танкисты.

Аэродром окружала колючая проволока на столбах, но как оказалась, она была не везде. Или у немцев закончилась проволока, или стащили крестьяне. За воровство расстреливают, так что думаю, что просто закончилась, тем более столбов дальше не было.

Шагая по дороге вдоль ограды, я вдруг обнаружил, что довольно продолжительное время задумчиво разглядываю часового, который лениво прогуливался за нею. Это был полицай с винтовкой за плечом. План созрел мгновенно, слишком уж пропойным было у него лицо.

— Дяденька! — негромко окликнул я его тоненьким голоском, сорвав с головы кепку и нервно крутя ее в руках.

Покосившись на меня, тот осмотрелся и дернул головой, мол, что надо.

— Дяденька, а бензинчику самолетного можно у вас купить? Тятя послал, денежку дал, а нигде нет, сказал, ищи.

Тот заинтересованно поиграл бровями, с интересом рассматривая меня, и спросил негромко:

— Сколько надо?

— Бочку, — ухнул я и, увидев, как у того расширяются глаза, быстро добавил: — И две канистры еще можно.

Тот, немного придя в себя, задумался, явно что-то прикидывая. Наконец он пришел к какому-то выводу и сказал:

— Семьдесят немецких марок. Не оккупационных.

— Много, дяденька, — заныл я, еще сильнее крутя кепку, — у меня только сорок три марки.

— Ладно, тогда бочку без канистр.

— Спасибо, дяденька, — я даже подпрыгнул.

— У меня смена скоро заканчивается. Видишь там дальше кустарник у дороги?

— Да, дяденька, — мельком обернувшись, закивал я. Я мимо него проходил, так что место знал.

— Жди там. Туда все привезу.

— Хорошо, дяденька, — закивал я и, поклонившись ему — часовому это понравилось, сразу заулыбался, и вприпрыжку побежал к кустарнику.

Особо этому прощелыге я не верил, мог и кидок сделать, но такой шанс упускать не хотелось, вот я и разыграл деревенского дурачка. Посмотрим, я тоже особо платить не собирался, у меня карманы не резиновые, еще всю оккупированную Европу пересекать, деньги не раз понадобятся. Да, я уже планировал, как убраться с этой территории. Ждать непобедимую Красную Армию не хотелось, рано ли поздно все равно вычислят, да и жить в постоянной тревоге за себя и близких не хотелось, так что еще пребывая в карцере я решил искать другое гражданство. Хотя вроде я об этом говорил.

Мелькнула мысль свалить в Австралию, но там жарко и крокодилы, поэтому после недолгих раздумий я выбрал вполне благополучную Канаду. К тому же именно туда побегут от войны все бандеровцы и националисты. А там уже буду я, и связи у меня в иммиграционной службе будут, вот там и продолжу охоту. Об Америке я не думал, она мне и в той жизни не нравилась, лживая и подлая страна, мараться не хочу, становясь ее гражданином. А Канада самое то. Вот такие дела. Да, кстати, уходить в Канаду просто так не хотелось, в Европе много банков, которые так и просятся, чтобы их ограбили, ну или тут пробегусь. Буду экспроприировать украденное. А в Канаду буду уходить сперва через Францию, потом пролив, в Великобританию, а там уже разберусь. Язык до Киева доведет. Кстати, до него меньше десяти километров. Можно, конечно, и тут задержаться, но пока лето и хорошая погода, я решил перебраться через Атлантику, устроюсь, получу гражданство, куплю себе дом, то есть обеспечу тыл, и со спокойной душой вернусь сюда. Заодно изучу маршрут. Время еще есть. В общем, пока война, есть шанс не только отомстить бандеровцам за все, но и изрядно поправить свое материальное состояние, причем не мелочевкой. Ха, может, и с Бандерой пересекусь, он вроде жив еще.

В кустах на траве я провалялся где-то около часа, скоро уже стемнеть должно было, а полицая все не было. Кстати, мне было хорошо известно, что немцы хранят авиационное топливо в синих бочках с белой полосой посередине.

Когда послышался скрип тележной оси, перестук копыт и лошадиное всхрапывание, то есть самый обычный шум двигающегося гужевого транспорта, то я насторожился. Привстав на локте, выглянул из небольшого оврага, разглядывая телегу и двух седоков-полицаев. Один и них и был тем часовым. На телеге была большая копна сена.

Выбор полицая для встречи именно в этом месте меня порадовал, дорога спускалась в поросший кустарником овраг, место со всех сторон укрытое и тихое. К тому же эта дорога была малоезженой. Когда я на нее свернул, всего одного мотоциклиста встретил, да меня догнали и обогнали двое велосипедистов.

Встав на ноги, я отряхнул колени и бок от налипшей травы. Тут недавно косили, так что сухие травинки еще встречались.

— Доброго вам вечера, дяденьки, — заулыбался я, снова срывая кепку.

— Вот он, тута, а ты говоришь, сбежит, — довольно крякнул мой знакомый полицай.

— Дяденька, а где бочка? — с детским любопытством поинтересовался я.

— Ты стой на месте, — посоветовал мой знакомый полицай, пока другой снимал с плечами винтовку.

— Ну, я так и думал, — недовольно хмыкнув, я опустил кепку, которая скрывала направленный на них пистолет. Трижды щелкнуло, и довольно звонко хлопнул глушитель, отчего оба полицая упали. Один под колеса телеги, другой, что успел сделать пару шагов, в лужу неподалеку от спуска в овраг.

— Мембраны менять пора, — вздохнул я.

В сидоре у меня кроме запаса патронов был инструмент для чистки, а также замены мембран в глушителе, которые рассчитаны всего на пятьдесят выстрелов. Запасные у меня были. Подойдя к телеге, я стал ворошить сено. Как и ожидалось, никакой бочки внутри не было, даже канистры отсутствовали, классический кидок. Только время зря потратил да этих ухлопал, наверняка теперь тревога поднимется. Нехорошо.

Посмотрев на темнеющее небо, где уже начали загораться звезды, я только горестно вздохнул. Придется самому все устраивать, горючка нужна.

В это время, к моему большому удивлению, застонал тот полицай, с которым я и вел основные переговоры.

— О, да ты живой, как же я так опростоволосился? В сердце ведь стрелял.

Подойдя, я перебросил «вальтер» в левую руку и, присев рядом с ним, одним ударом погрузил палец в раневой канал и начал крутить его, отчего тот проснулся и застонал.

— Очнулся, голубчик? Это хорошо. Теперь мне бы хотелось узнать всю инфраструктуру аэродрома. Причем в подробностях, особенно как охраняется, где секреты и где бочки с бензином стоят. Не томи, излей душу. Черти в аду меньше варить будут.

Тот не стал запираться и, изредка прерываясь на кашель, отчего на губах стала выступать розовая пена, начал рассказывать, отвечая на мои уточняющие вопросы.

— Кстати, — вспомнил я, — а что это за транспортник сегодня вечером у вас сел? Конструкция незнакомая.

— Не знаю. Прибыл какой-то представитель Гитлера из Берлина и привез какого-то бандита. Он под охраной был.

— Кого это, интересно? — пробормотал я себе под нос.

— Тимофей немного понимает немецкий, слышал разговор двух техников, какого-то Бандеру привезли.

— Да-а?.. — подняв брови, протянул я. — Ха, похоже, мне придется задержаться тут у вас… Эй, ты чего глаза закатил?… Сдох, сволочь.

Темнота уже полностью покрыла эти территории, поэтому, обыскав тела полицаев, я погрузил их в телегу и, взяв лошадь под узду, стал спускаться в овраг. Жаль, этот транспорт использовать не получится, приметный, опознают в момент и лошадь, и телегу. Загнав телегу в кусты, я снял уздечку и постромки, после чего ударил лошадь по крупу, прогоняя прочь. Та отбежала в сторону и стала подниматься по склону, где и замерла, а я, нарезав ножом ветки, прикрыл телегу и тела на ней.

— Ну и хрен с тобой, — буркнул я и, посмотрев на поднимающуюся луну — видно все было довольно хорошо, вернулся на дорогу и энергичным шагом направился в сторону аэродрома. Бандера Бандерой, но пути отхода нужно обеспечить, то есть заправиться. Наверняка когда я его грохну — если повезет, конечно, может, кого и из начальства местных оккупационных властей достану, — то шухер будет серьезный, и перекроют все дороги. Пусть вот небо попробуют перекрыть. Взлечу ночью, и поминайте, как звали. Не, все-таки классная штука этот самолет, для диверсантов самое то, попробуй поймай.

Следующее место моей посадки по плану — это тот лес в Волынской области, где я работал «Лешим», неподалеку от Луцка, а чтобы долететь до него, нужна полная заправка, да и запасец иметь было бы неплохо. Дальше Польша, Германия и Швейцария или через Францию в Великобританию, по ситуации. Если повезет, так весь путь по воздуху и проделаю. Мне «Шторьх» все больше и больше нравился.

Добравшись до ограды, я уверенным шагом направился дальше. Удивительно, но факт, не вся ограда охранялась, со стороны взлетной площадки ни забора, ни часовых не было, только два раза за ночь проходил парный патруль, и все.

Обойдя забор, я, пригибаясь, направился дальше, внимательно вглядываясь в ночь. У зданий, где располагались разнообразные службы и казарма, светились неяркие огни, да у крупнокалиберной зенитки, что я обошел, курил солдат из расчета, а так тишь да гладь. Мимо этой зенитки пришлось ползти по-пластунски, благо косили траву тут довольно давно, и она заметно подросла, чтобы прятать меня в траве.

К самолетам, выстроенным в линеечку, я не пошел. Там, конечно, есть топливо, но пересекать бетонную полосу, когда луна на небосклоне позволяла все достаточно хорошо разглядеть, было не просто глупо — преступно. Так и полз я в траве, извиваясь, как змея. Меня интересовал большой навес, укрытый маскировочными сетями, стоявший отдельно. Именно в нем и находились нужные мне бочки и остальное, там же рядком выстроилось три бензовоза. Мысль угнать один из них даже не мелькала, не дадут, сожгут вместе с ним. Ну на фиг такую идею.

Добравшись до склада ГСМ, я осмотрелся и, осторожно откинув край маскировочной сети, забрался под нее, где уже нормально встал на ноги и стал обходить склад, рассматривая, что в нем было. Рассматривал не глазами, темно было, а имеющийся в сидоре фонарик не включишь, увидят, поэтому щупал и трогал. Найдя новенький кусок брезента, который покрывал что-то громоздкое, я залез под него и включил фонарик. Под брезентом оказались двухколесные тачки.

— Милые, да вы мне как раз и нужны, — тихо ахнул я.

До этого я планировал просто укатить бочку старым и проверенным способом, а раз тут тачки, то можно было бы прихватить и побольше. Тут главное жадность подавить, а то я эту тачку не сдвину. Стащив с тачек брезент, я отрезал очень приличный кусок, который собирался взять с собой, и, укрываясь им, стал осматривать бочки и то, что находилось на стеллажах. Первым я отложил ручной бензонасос — хоть им буду заливать горючку в баки, канистрами тяжело и неудобно, а тут длинный шланг и рычаг ручного насоса. Потом, найдя бочку, открыл горловину и принюхался. В нос шибанул знакомый резковатый запах. То, что надо.

Сбегав за тачкой, я осторожно, стараясь не стукать ею по другим вещам на складе, по коридору между стеллажами подкатил к бочкам. Подложил свернутый брезент, чтобы избежать шума, и, наклонив, осторожно уронил выбранную бочку на пол. С третьей попытки закатил бочку в тачку и попробовал катить. Тяжело, конечно, но в принципе, в норме, утащу. После этого я зафиксировал бочку в кузове, чтобы она не каталась, положил рядом бензонасос, длинный шланг и еще три канистры, пустые естественно. Взял бы больше, да не было. Ну, и укрыл все это брезентом. Тачка была новая, ручки впереди были сделаны для двух человек, так что, ухватившись за рукоятку, я перекатил ставшую очень тяжелой тачку к одной из матерчатых стен и, выдернув колышек, выкатил все это наружу, снова зафиксировав маскировочную сеть.

Однако я вернулся через старый свой лаз и, подкравшись к бочкам, сделал сюрприз для тех, кто вой дет на склад. Думаю, полыхнет тут изрядно. Убедившись, что детонатор в бочке и леска натянута, я выбрался назад и вернулся к тачке.

Забросив сидор за спину и поправив лямки, я присел рядом с тачкой на корточки и осмотрелся. Теперь как-то нужно все это утащить, причем незаметно, а ведь ночь была лунная, и спасительных туч не предвиделось. То есть тачку в траве при передвижении не спрячешь, что-то придумать надо. Но вот что?

Задумчиво посмотрев в сторону ряда транспорт ников — чуть дальше находилась боевая часть, я рассмотрел там истребители, предполагаю, это «ночники», но сегодня они не работали, тихо было на аэродроме. Я мстительно улыбнулся. План, и, надо сказать, неплохой план, начал формироваться у меня в голове. Чтобы отвлечь наблюдателей и охрану, нужно сделать что-то этакое, что надолго отвлечет их, а мне позволит исчезнуть с территории аэродрома, причем незаметно. Устраивать пожар с мощным взрывом и огнем не хотелось, пламя осветит весь аэродром и мою тушку, что тащит, вернее будет тащить за собой тачку, так что в момент обнаружат. Значит, что? Правильно, нужно устраивать пожар подальше от склада ГСМ, чтобы я мог спокойно уйти. Тут так и так рванет, хватит и того, что откинут полог и заденут леску. Главное мне быть в это время как можно дальше.

Прокравшись вдоль стены к бензовозам, я осмотрел кабину первой машины. Подойдет, бочка на шасси у нее была полна. Не успел я ничего сделать, хотя палец уже был на кнопке стартера, как у административных зданий поднялась тревога, и от казармы отъехало две машины, набитые людьми. Но направились они не в мою сторону, а к площадке, где под маскировочными сетями стояли истребители. К всеобщей какофонии добавилась сирена воздушной тревоги. Выскользнув из кабины машины и не забыв захлопнуть дверцу, я укрылся за углом склада, наблюдая, как к тому бензовозу, в котором я только что сидел, подбежал водитель и покатил к самолетам. А те уже запускали моторы. Повезло водиле, если бы ко входу на склад побежал, пришлось бы стрелять, я его на прицеле держал. Сгореть заживо я не планировал, а полыхнуло бы тут здорово.

— Да это шанс, — промурлыкал я и, подбежав к тачке, под шум проснувшегося аэродрома покатил ту, дребезжащую металлом о металл, к забору. Обходить весь забор мне не хотелось, а тут всего пятьсот метров до него, преодолею колючку, и будет дорога, на которой я с тем полицаем общался. А в небе уже шумели двигатели советской дальнебомбардировочной авиации. Ну или фронтовой, у них вроде дальности тоже хватает. Какофония скрыла мое передвижение.

До забора я добрался благополучно, наблюдательная вышка была далеко, и оттуда меня не видели, а часового, что тут обычно ходил по тропинке, я не обнаружил, видимо дальше ушел, патрулируя свою зону ответственности. Ножом разрезав проволоку, я раздвинул ее в сторону, в темноте все-таки укололся, и, выкатив тачку на дорогу, вернулся и соединил проем, как будто тут все, так и было, после чего покатил тачку к тому оврагу, где в телеге лежали тела неудачливых компаньонов. На адреналине я нормально дотащил тяжелую тачку и даже спустил ее в овраг, придерживая. Но вот подняться на противоположный склон не смог, только дыхание сбил. Четыре раза пытался, даже до середины не добрался.

— Лошадь, — вспомнил я.

Откатив тачку на обочину, проверил, как там все уложено, и побежал в кустарник, телега была на месте, после чего поднялся по склону. Тут меня ждало разочарование, лошади не было. Оббегав все вокруг, я только потерял время, лошади действительно не было.

В это время на аэродроме вспыхнули огни и забили зенитки. Вот столб света выхватил в ночной мгле советский дальний бомбардировщик, что заходил на аэродром. Прыгнув в овраг, я закрыл голову руками, чувствуя, как трясется земля от разрывов советских авиабомб. Тут меньше километра, легко достать может осколком.

Через десять минут, когда прожекторы погасли, я поднялся на склон и выглянул над краем обрыва, разглядывая хорошо освещенный аэродром немцев. То ли наши так удачно в склад ГСМ попали, то ли моя закладочка сработала. Не знаю.

— Все шито-крыто, — промурлыкал я. — Пусть докажут, что с аэродрома что-то украли.

Вернувшись, я замер у тачки, угрюмо поглядывая вокруг. Надо признать, за ночь я тачку до самолета просто не дотащу, не смогу. Нужно что-то другое придумать. В принципе, можно ее спрятать и уже доставить к «Шторьху» позже, когда проведу акцию в Киеве, взлетать все равно планирую ночью. Но не тут же прятать, рядом с трупами. До них тут метров пятьдесят всего. Вот я и ходил вокруг тачки, поглядывая на нее и склон оврага. Нет, не подниму.

Идея пришла, когда я посмотрел на бочку, что лежала на боку в тачке. Обдумав ее, я вздохнул и пробормотал:

— Ну, раз ничего другого в голову не приходит, попробуем этот способ.

Сняв с тачки брезент и канистры с бензонасосом, я все это в два приема поднял на склон, аккуратно сложил на обочине, после чего, спустившись, поднял ручки тачки и скатил бочку на землю. Закатил наверх уже саму тачку. Только после этого я стал толкать бочку наверх, подпирая ее коленями, чтобы дать отдых руках, так я и поднял на не особо большой и крутой склон тяжеленную бочку. Сорок минут на это понадобилось и полное истощение сил, но я сделал это.

Дав себе полчаса отдыха, я погрузил бочку в тачку. Это было несложно: задний борт упираешь в землю, отчего тачка встает дыбом, и закатываешь внутрь, поднимая. Потом сложил остальные вещи, зафиксировал их и покатил дальше, отдыхая каждый километр. В общем, до леса я не дошел, просто не смог. Даже до моста с той сброшенной в воду «полуторкой» не добрался, а обнаружив слева довольно крупную рощу, свернул в нее и там замаскировал на опушке, загнав тачку в кустарник и завалив нарубленными ветками.

После этого отряхнувшись и приведя себя в порядок, я вышел на дорогу, и при движении отдыхая, даже блаженно улыбаясь, так легко было, направился к Киеву. Программу минимум выполнил, утащил топливо и спрятал его, осталось доделать другое. Мне необходимо было использовать этот шанс добраться до Бандеры. Надеюсь, и другие лидеры националистического движения тоже встретятся у меня на пути, очень надеюсь.

Естественно, ушел я недалеко, километра на три, после чего просто скатился на обочину и, подложив под голову сидор, накрылся полой куртки и спокойно уснул. Я слишком устал.

Разбудили меня припекающие лучи солнца. Повозившись, я сел и сонно осмотрелся. Посмотрел на часы и завел их. Одиннадцатый час дня — м-да, вот это я дал храпака! Похоже, вчерашний день серьезно измотал меня. А ведь снова хотел использовать одного из часовых как бурлака, но благоразумие победило. Если повезет, кражу не сразу заметят, а вот пропажу часового обнаружат быстро.

Достав флягу, я немного попил, после чего плеснул себе на ладонь и умылся, вытер лицо рукавом. После этого убрал сидор за спину и встал, но направился не на дорогу, а в кустики, организм требовал.

Когда я вернулся на дорогу, то обнаружил группу пешеходов, что шла в сторону Киева. По виду, шли на заработки, поэтому, пристроившись с ними, как бы мы вместе и вроде как нет, направился следом. Недолго, шли те не спеша, поэтому, когда нас догнала телега с возом сена, я попросил подвезти меня. Дед-возница кивнул, у него уже сидело двое попутчиков. Так что к столице Украины мы подъехали в полдень, да и то останавливались отдохнуть и напоить коней в речке, но все быстрее, чем пешком.

В Киеве, благополучно преодолев все посты, дед свернул в сторону ближайшего рынка. Остальные попутчики отправилась с ним, а я, распростившись, пошел дальше в центр города. Тут бы пригодилась одежда горожанина, а не та, что была на мне — помятая крестьянская. Но другая осталась в самолете. Я же не предполагал, что мне потребуется посетить Киев.

Купив у уличной торговки пирожки — взял с запасом, другие завернул в холстину и убрал в сидор, — и пережевывая на ходу, я направился дальше. Мне нужен был «язык» и место, где его можно без проблем допросить. Причем «язык» знающий, из канцелярии местного оккупационного правительства, на крайний случай из комендатуры.

Так я и гулял, поглядывая вокруг. Жизнь в городе текла размеренно и спокойно… для оккупантов. Было видно, что немцы чувствовали себя хозяевами. Это было видно по их поведению, а вот жители старались быстро пройти мимо такого завоевателя, в городе чувствовался страх, он буквально витал над ним. Разве что еще полицаи и пособники тоже ходили поглядывая вокруг орлами. А так не очень хорошая ситуация была в столице моего родного в будущем-прошлом государстве.

На площади, где располагалась комендатура, а также и административные учреждения, я встал у большой афиши и, поглядывая на объявления и дожевывая последний пирожок, кстати, с картошкой и луком, заодно приглядывался к тем людям, что выходят из всех привлекших мое внимание зданий.

Меня заинтересовал один гауптман, вышедший из здания комендатуры. Он энергичным шагом направился в сторону одной из улиц. Видимо, ему требовалось дойти куда-то не так далеко, иначе воспользовался бы машиной или в крайнем случае мотоциклом, что стояли у комендатуры. Именно поэтому я и направился за ним следом, поглядывая вокруг. Мало ли.

Тот прошел два перекрестка и свернул на тихую улочку. Там вошел в подъезд многоквартирного трехэтажного здания. Я зашел следом, осмотрелся и прислушался. Подъезд был пуст, но наверху звучали шаги. Подойдя к перилам, я посмотрел наверх и, расслышав, как на третьем этаже скрипнула дверь, улыбнулся. Я знал, куда зашел тот. Тихо перепрыгивая сразу через несколько ступенек, я вознесся туда и осторожно потянул на себя одну из трех квартирных дверей. Та не была заперта, так что я застал гауптмана в прихожей в тот момент, когда он снимал сапоги. Рванув к нему, я увел руку, которой он пытался машинально прикрыться, в сторону и ударил его рукояткой пистолета по голове.

— Юзеф, что у тебя там? Опять вешалку уронил? — услышал я женский голос на немецком языке. Когда в дверном проеме мелькнула тень, я подскочил к нему и, напугав женщину, так же вырубил ее. Она держала в руках миску и взбивала в ней яйца, та упала, и содержимое расплескалось, следом упала женщина.

Убедившись, что оба находятся без сознания, я оббежал квартиру. Больше никого не было, лишь кот умывался, сидя на буфете. Вернувшись, я сунул в рот женщины кляп и связал ей руки за спиной. А вот гаупт мана потащил в комнату, где у них находилась спальня. Там я его также связал и сунул в рот кляп. После чего начал будить. А когда тот очнулся, то последовал довольно жесткий допрос, отчего капитан навсегда остался бы калекой. Добив — оставлять его в живых мы не договаривались, — я осмотрел квартиру, нашел заначки, крупную сумму в рейхсмарках и портфель, набитый награбленным, в основном в золоте, а также еще кое-что по мелочи. Мне все сгодится, трофеи они и есть трофеи, это не мародерство.

Закончив с этим делом, я повесил ставший заметно тяжелее сидор за спину, покинул квартиру и дом. Несколько часов у меня есть, и нужно их использовать, потом нужно покинуть город, другого шанса не будет. В данный момент Бандера находился в здании комендатуры, но он сидел в камере-одиночке. Гауптман пояснил, что его временно доставили из концлагеря по заявке местной оккупационной администрации, у которой возникли некоторые моменты недопонимания в сотрудничестве с местными националистами. Казнили они некоторых лидеров, взяв их на краже, а то, что те зверствовали на местных территориях, администрацию, похоже, волновало мало. Главное, они украли у немцев. Немцы все, что принадлежит местному населению, считали своим, а раз не сдали в общак — значит, воры. Проще говоря, те не поделились трофеями, снятыми с замученных жертв, а у евреев золота мно-о-ого было, вот немцы и обиделись. Серьезно обиделись, почти тысяча националистов, включая лидеров, были расстреляны в Бабьем Яру, там они еще и другие делишки припомнили. Те тоже обиделись, и возникло напряжение, то есть до противостояния еще не дошло, в смысле до того момента, когда начинают рвать глотки друг другу, но немцы поняли, что перегнули палку, и вступили в переговоры. Одним из условий от националистов стал Бандера. Интересно, что будет, если Степку-Говнюка убьют у немцев под защитой? Война? Сейчас, по словам гауптмана, все на грани стоит. Националисты готовы в леса уйти, а их в Киеве и окрестностях ох как много. Правда, там разные партии, часть-то все равно останется верно служить оккупантам, но некоторая часть действительно будет воевать с немцами.

Это было мнение капитана и его руководства. Я же считал по-другому. Националисты утрутся, они всегда утирались, что бы с ними ни делали, но напряжение останется, и будут по-тихому гадить друг другу. Что тоже неплохо.

Я вернулся на площадь и, подведя свои часы — они немного отставали, — сунул руку в карман куртки, где у меня находился «вальтер» с накрученным глушителем. Через дыру наружу выходили ствол и глушитель, скрытые полой. Мне это нужно было, чтобы не оставлять улики, то есть гильзы, они после стрельбы останутся в кармане.

По словам гапутмана, Бандеру должны были в четыре дня отправить на встречу, поэтому встреча была назначена на сегодня в большом ресторане. Пока было полчетвертого, так что я спокойно стоял у афиши, поглядывая на прогуливающихся горожан, и косился в сторону комендатуры. Когда ко входу подкатили две легковые машины и из здания в сопровождении трех офицеров вышел Степан, я только улыбнулся. Тот был в черных выглаженных брюках, в белой рубахе, с курткой в руках и непокрытой головой, начищенные штиблеты буквально блестели, отражая солнечные лучи.

Где находится ресторан, я знал, как и то, на какую улицу свернут машины, поэтому стоял у нужного перекрестка.

Машина, в которую посадили Бандеру, была кабриолетом с убранным верхом, то есть всех пассажиров и Степана было хорошо видно. Двое офицеров стиснули его с боков, сидели они на заднем сиденье. Ну, а когда они проезжали мимо, я, встав на краю тротуара рядом с пожилым мужчиной, трижды нажал на спуск, отчего Степан трижды дернулся. Скорость была небольшая, да и расстояние всего метров пять, так что не промахнулся и, развернувшись, прогулочным шагом направился по площади мимо комендатуры в сторону другой улицы.

То, что их подопечный убит, сопровождающие офицеры, видимо, поняли не сразу. Скорее всего, когда кровь начала растекаться по рубахе — три пули в грудь как-никак, поэтому я услышал сигналы и крики тревоги, когда почти пересек улицу. Некоторые немцы и офицеры насторожились, как и все вокруг, я тоже остановился и удивленно прислушался. Кто-то побежал к машине, кто-то поспешил прочь, я последовал примеру последних. Шел быстрым шагом, но не бежал, бегущий человек привлекает слишком много внимания. Нужно было поторопиться, пока не перекрыли все выезды из города, задерживаться тут я не планировал.

Запрыгнув в трамвай, я оплатил билет и встал в проходе, все сидячие места были заняты. Пересек на трамвае половину города, после чего покинул его и направился дальше. Город, конечно, изменился, то есть изменится в будущем, но в принципе, ориентироваться мне это не мешало.

Заметив впереди знакомую телегу с копной сена, я прибавил шагу, стараясь ее догнать.

— Доброго вечерочка вам, дед Михей, — поздоровался я на украинском с тем дедом, что подбросил меня до города.

— А, Михайло, — натягивая поводья, посмотрел тот на меня. — Нашел, что хотел?

— Нет, дядька с бригадой за городом работают, мы мимо той деревни проехали, вот к ним иду, надеюсь до темноты успеть. Возьмете пассажиром?

— Сидай, чаво уж там.

Запрыгнув на сено, я с удобствами устроился, положив рядом сидор, и стал с интересом крутить головой, разглядывая город, горожан, гостей и оккупантов с их прислужниками, при этом общаясь с любопытным дедом. Достав из сидора пирожки, я угостил его парочкой, да и сам впился в один такой. Вкусный, ароматный, с грибами.

Деду я сказал, что у меня в городе живет дядька-строитель, мол, зазывал к себе в бригаду, вроде как с ним с голоду не помру. «Утка» прошла, да и мне она нужна была, только чтобы попасть в город. Уж больно дед попался любопытный, так что пришлось придумывать отговорку, почему спешно уезжаю. Вроде прошла нормально.

Стуча колесами по неровному покрытию, мы достигли окраины города и поста на въезде.

— Случилось, кажись, что-то, — сказал дед Михей, пристально разглядывая затор у поста. Там уже скопилось около десятка телег. Людей нормально пропускали, документы только проверяли, а вот на телегах шмон устраивали капитальный.

— Да, похоже, что-то случилось, — согласился я, с не меньшим вниманием глядя на работу поста.

— Долго ждать, да и не хотел я вечером ехать, пожалуй, к дочке вернусь, переночую у нее, — сказал дед, но спуститься на землю и развернуть лошадей не успел, сзади нас подперла другая повозка, с полицаями, поэтому дед вернулся, крутя головой. — Хотя можно и сегодня выехать.

Мне показалось, что он серьезно нервничал, хотя по виду этого и не скажешь, балагурил, как и прежде. Нет, не показалось, действительно напряжен. Сам я особо не опасался, шмон был одна видимость: отдали приказ, и они выполняли, поэтому оружие я не стал прятать в телеге. У меня их было два: мой «вальтер» и тот, что я затрофеил у гауптмана. Не осматривали они всех людей, только выборочно.

— Нет, все-таки к дочке вернусь, — громко сказал дед и спрыгнул на землю, беря коней под узду и разворачивая телегу.

— Ну, я тогда пешком, до свиданья, дед Михей, — спрыгнув с телеги и подхватив сидор, сказал я.

— Бывай, — кивнул тот.

Дед отправился назад по улице, он заинтересовал двух полицаев, что ехали за нами, и они поспешили следом, а я легким прогулочным шагом подошел к посту. Здоровенный унтер только мельком осмотрел меня, а стоявший рядом с ним полицай проверил документы.

— В порядке, проходи, — кивнул он и добавил: — В комендатуре не забудь отметиться, еще не просрочил, но время проходит.

— Хорошо, дяденька, — кивнул я и зашагал по дороге вместе с другими путниками, уходя все дальше и дальше от Киева.

Меня не обыскивали. Как я уже говорил, это было выборочное дело, только взрослых мужчин, да и то не всех. Вон, двоих велосипедистов даже не опросили, документы мельком посмотрели да махнули рукой, мол, проезжайте. Странно, вообще-то, перекрыли город, я думал, серьезнее будет. Да и дед этот странный непонятно себя вел, тоже в копилку непонятностей.

До того места, где я спрятал тачку с топливом, оставалось километров двенадцать, так что нужно было поторопиться. Вечерело, поэтому я шел быстрым шагом, удаляясь от столицы. Наконец она скрылась за холмом, но я не снизил скорости. По дороге гоняли туда-сюда машины и мотоциклисты, но в принципе, было спокойно. Видимо, местная администрация не посчитала ликвидацию Бандеры чем-то особо важным, никто он для них был. Да и полицейских, похоже, так и не обнаружили, замаскировал я телегу хорошо, пока вонять не начнут, и не найдут.

Когда стемнело, я преодолел половину расстояния и продолжил шагать дальше, только добил остатки пирожков. Когда впереди мелькнула при серебристом свете луны водная гладь речки, я снизил скорость и, раздумывая, кивнул сам себе и свернул к ней. Хотелось искупаться и смыть с себя пот, а то грязный и пыльный, как чурка.

Когда по мосту, что пересекал речку, проскакал десяток конных — полицаи, похоже, я как раз снимал исподнее, бросая его в воду у берега. Раз решил искупаться, так и постираюсь. Все вещи из карманов я убрал в сидор. Меня, видимо, не заметили и умчались в сторону Киева.

Поплавав в довольно теплой водице, я выбрался на берег, сел на нем, опустив ноги в воду, и стал стирать одежду. В общем, стирка обычная, только без мыла. Выжав одежду, я набросил ее на кустарник, пусть сохнет, и, еще раз искупавшись, лег на берегу, положив голову на сидор, и ненадолго прикрыл глаза, пережидая, пока одежда высохнет. Как я уснул, сам не понимаю, видимо, сказались последние выматывающие дни.

Проснулся я от чириканья птичек, когда солнце уже наполовину показалось из-за горизонта.

— Мать, — выругался я и, обернувшись к кустам, обнаружил, что одежда исчезла, и выругался громче: — Ур-роды!

Подхватив сидор, видимо воры побоялись его тронуть, чтобы не разбудить меня, я нагишом выскочил на дорогу, изрядно испугав женщину, что сидела на телеге, и позабавив возницу.

— Воров не видели? Обокрали, гады.

— Были двое, — натянув поводья, кивнул возница. — Только что видел, за поворот они ушли, деревья скрыли. Если побежишь, то догонишь. У одного сапоги в руке были, хорошие такие. Добротные.

— Спасибо, — кивнул я и нагишом рванул по дороге дальше от столицы Украины, куда указал возница.

В принципе, особо меня не обокрали. Все, что мне необходимо и было ценным, лежало в сидоре, всего лишь одежда пропала. У меня была смена в «Шторьхе», но не было обуви. А сапоги действительно отличные, ни разу меня не подводили.

Шлепая босыми ногами, я бежал по обочине — на самой дороге мелкие камни с острыми кромками, еще не хватало ступни распороть. Когда я добрался до поворота, то действительно рассмотрел двоих мужчин, что торопливо шагали примерно в километре от меня. Я прибавил ходу. В это время меня догнала легковушка и, обгоняя, посигналила, видимо водителя позабавил мой вид. Один из воров мельком обернулся и тронул рукой напарника, они о чем-то переговорили и свернули с дороги в рощу, что росла у дороги.

Добежав до того места, где они свернули, я развязал горловину сидора, привел оружие к бою и, держа вещмешок за горловину и придерживая лямки, чтоб не волочились по земле, по небольшой тропинке спустился в кювет и направился в роще. Как и ожидалось, оба находились там, на опушке. Я немного ошибся, определяя их возраст, молодыми они были. Не шестнадцать, как мне, а где-то по двадцать.

— Я же тебе говорил, надо было по голове его треснуть и мешок забрать, — сказал один в довольно приличной городской одежде.

— Нечем тогда было, а кулаком — еще бы заорал, а тут сам все принес, — ответил второй, усмехаясь. Он же и достал из кармана нож. — Положи мешок под ноги, мы не убийцы.

— Зато я убийца, — ответил я, роняя сидор на траву и поднимая пистолет с наверченным на него глушителем. — Раздевайтесь. Все скидывайте, даже портки, мешки отдельно.

— А мы что, мы ничего, — бросив нож на листву, сразу поднял руки второй.

— Я сказал, раздевайтесь. Быстро!

Те тут же засуетились, расстегивая одежду и бросая ее себе под ноги. Когда они встали передо мной такими же обнаженными, я сказал:

— Так, любовнички, отошли к тем деревьям и сели на корточки, а я пока посмотрю, что за трофеи добыл.

— А почему любовнички? — спросил первый, он поинтеллигентнее выглядел, видимо городской.

— К слову пришлось, — отмахнулся я и, присев у мешков, стал в них рыться под недобрыми взглядами обоих парней. Вывалив содержимое на траву, я стал откладывать то, что мне пригодится, и что нет. Кусок соленого сала, свежий хлеб, вареные яйца, луковицы и перья чеснока без сомнений ушли в сторону — это нужно, потом запасные портянки и другое по мелочи. Убрав все трофеи в оба мешка и оставив на траве то, что мне не нужно, я подошел к своей одежде. Когда я через голову надевал нижнюю рубаху, то расслышал шум со стороны парней. Вскинув руку и глядя одним глазом через отверстие ворота, я свалил сперва одного, потом второго. Не убил, ранил, оба получили по пуле в ногу.

Наконец, просунув голову, я надел нормально рубаху, а то застрял, и, не забыв сапоги, направился к парням, что стонали на траве метрах в десяти от меня. Бежали от меня, а не ко мне.

— Ну что, салабоны, поняли теперь, что воровство до добра не доведет? — спросил я, бросая рядом штаны одного из парней. Они мне не подходили, были слишком большими по размеру, а так хоть перевяжутся. — Я ведь не простой паренек, а боец разведгруппы Красной Армии с позывным «Леший», выполняю во вражеском тылу ответственное задание по ликвидации украинских бандитов. Вчера в Киеве ликвидировал уже одного такого, так что продолжу работу. Мне еще шестерых уничтожить надо. Устал вчера после работы, уснул, а тут вы меня ограбили. Нехорошо, я доложу руководству о ваших делишках. Сам о вас мараться не буду, но когда наши придут сюда, освобождая территории, суд решит, что с вами делать. В петле ли вы будете бултыхаться, или на исправительные работы отправитесь. Скорее всего последнее, вешать будут только тех, кто сотрудничеством с немцами замарался. Когда в этом году территории освобождали, многих пойманных пособников повесили.

Поболтав еще немного, я встал и подхватил мешки парней. Нужную информацию я им слил, а то Бандеру ликвидировали, и никто не знает, кто. Ремизов догадается, он знает, что я пользуюсь позывным «Леший».

Выйдя на дорогу, я поспешил дальше, не особо беспокоясь, что будет с ворами, это уже их проблемы. А то, что они могут дать немцам мое описание, тоже не особо волновало, меня тут через несколько часов не будет, в крайнем случае суток — не знаю, сколько буду волочь эту бочку до самолета. Транспорт, что ли, какой найти или поймать? Подумать надо.

Когда меня догнала знакомая телега, я даже обрадовался и, помахав деду Михею, спросил:

— Нормально выехали?

— Да, сегодня спокойно выпускали, — кивнул тот и, натягивая поводья, велел: — Сидай, подвезу, чего уж там.

— Ага, спасибо, — кивнув, я забросил мешки на сено и залез сам.

— Ты же вроде в деревню шел? Так она позади осталась.

— Да знаю, дядька же в другом месте работает, вот часть их вещей велели перенести. Все, взяли меня в бригаду. Пристроили.

— То дело, — одобрительно кивнул дед и недовольно крякнул, когда дорога повернула и впереди появился передвижной пост. А с ним две телеги и несколько полицаев, что досматривали всех, кто подъезжал к ним. — Опять что-то случилось.

То, что полицаи действовали не по-своему хотению, а по приказу, подтверждало то, что с ними был один немецкий солдат, он, похоже, следил за работой поста.

Дед снизил скорость под моим недоуменным взглядом и продолжил движение, поглядывая по сторонам. Он явно искал возможность объехать пост или развернуться, но все это было слегка подозрительным. Потом он, видимо, что-то рассмотрел среди полицаев и даже стегнул лошадей по крупу, чтобы прибавили скорость, да и повеселел он.

— Здорово, Михей, — поздоровался с возницей кряжистый пожилой полицай лет пятидесяти на вид. — Из города возвращаешься?

— Здорово, Панас, дочку навещал. Сам знаешь, как в городе живется. Хорошо еще, что она в госпиталь устроилась. Если бы не наш огород… Эх…

— Да знаю, — вздохнул тот. — Давай слазь, досматривать будем.

— Слушай, Панас, этот парень мне что-то не нравится. Расспрашивал, вопросы хитрые задавал, как тут живется, не обижают ли власти. По говору явно не местный, — вдруг ткнул в меня пальцем дед.

Я даже рот открыл от такой подставы. Дед, похоже, был с гнильцой.

— Да? — заинтересовался знакомец деда и повернулся ко мне. Двое полицейских, что тоже направились к нам, насторожились.

Понятное дело, давать себя обыскать мне было не с руки, еще на подъезде, когда мы заметили пост, я на всякий случай приготовил оружие и, прямо с телеги вскинув два ствола, открыл огонь на поражение. Стрелял почти в упор. В левой руке у меня был пистолет гауптмана, хлопал он громко, в правой был мой, с глушителем. Кашлял он тоже громковато. Как я уж говорил, мембраны пора менять.

Завалив тройку, что стояла рядом с нашей телегой, я перенес огонь на оставшуюся четверку и немца и положил всех. Тот, что в правой руке, был пуст, а вот трофейный «вальтер» в левой руке еще один патрон имел, поэтому я развернулся к деду-подлецу, что с круглыми от удивления глазами смотрел на меня, и вскинул оружие.

— Подожди… — поднял он руку ладонью ко мне. Именно в нее и вошла последняя пуля и, пройдя насквозь, разнесла ему полчерепа. Подставу я ему не простил.

— Сука, — сплюнул я на него.

Спрыгивая с телеги, я перезарядился и закопался в сене. Меня заинтересовало, что же скрывал этот непонятный дед. У телеги оказалось второе дно. Сняв одну доску, я обнаружил под ней медикаменты, лекарства и перевязочный материал. Все немецкого производства, как было ясно из надписей. В момент находки я сразу понял, что завалил снабженца партизан, стало понятно такое его странное поведение. Ударив по борту телеги, я только простонал:

— Ну твою же мать, а!

В это время из-за поворота показался грузовик, поэтому вытащив из кармана спички, что я забрал у воров и машинально сунул в карман, я поджег сено. Деда уже не вернешь, а вот дочку его, которая наверняка и поспособствовала добыче медикаментов, обезопасить уничтожением улик было можно. Подхватив мешки и сидор, я скатился в кювет и рванул к посадкам, что виднелись неподалеку. Нужно валить, и валить как можно быстрее. Лошади деда, почуяв пожар на телеге, с места взяли в галоп, испуганно ржа, отчего сено на ветру стало сильнее разгораться и разлетаться в разные стороны, а телега серьезно полыхала, пугая лошадей все сильнее и сильнее. Можно считать, улики уничтожены, хотя лошадей, конечно, жалко, надеюсь, кроме испуга, они больше никак не пострадают.

Посадки просматривались насквозь, но, к сожалению, это были единственные деревья в пределах видимости, за которыми реально было спрятаться, да еще в той стороне были видны камыши, как бы не речка там была.

Добежав до посадок, я на миг обернулся. Грузовик уже тормозил у телег, из кабины выскочили водитель и сопровождающий. Кузов, похоже, был пуст. Это заставило меня только зло выругаться. Был шанс добыть машину. Вернуться уже было невозможно, в руках водителя было оружие, он с интересом поглядывал в мою сторону, но не стрелял, а на дороге появились две легковушки.

Водоем оказался не речкой, а озером. Оббежав его, я скрылся в кустарнике и, достав из сидора папиросы, посыпал след табаком. Перца, жалко, не было. Уходил я в сторону, противоположную тому, где находились самолет и тачка с бочкой, проще говоря, уводил возможную погоню. Сделав круг, но так никого и не заметив, я осторожно пересек ту же дорогу, по которой ночью шел в сторону самолета, и пошел уже по другой стороне. То есть сделал классический круг.

Оставив место побоища в трех километрах левее, я по одной из тропинок уходил к аэродрому. К обеду, трижды прячась от конных патрулей жандармов и полиции, я был на месте. На аэродроме служба шла штатно, особой тревоги я не заметил. Вполне возможно, полицейских еще не хватились, а если и хватились, подумали бы, что те в запое. Наверное.

В общем, оставив в стороне то место, где были спрятаны тела, я обошел полукругом тайник с тачкой. Свежих следов не было. Похоже, ее так никто и не нашел, но я все равно проверил окрестности на предмет засад и растяжек. Ни того, ни другого не было.

Убрав в сторону маскировочные ветки, я присел у тачки, сложив рядом мешки, и подтянул тот, где была сложена простая деревенская еда. Через пару минут все было разложено на тряпице, и я принялся за обед. Пока бегал по округе, успел проголодаться.

Так заправляясь своеобразным топливом, которое необходимо моему организму — особенно сало оказалось хорошо, я размышлял о той схватке у поста. Расстроился ли я тому, что убил деда? Потом, после свершившегося акта возмездия, да, кольнула игла сочувствия, но когда нажимал на скобу спуска, нет, считал, что делаю все правильно. Не надо было тому так подставлять меня, осмотрели бы его телегу и отправили дальше, а он захотел подстраховаться, отвести внимание от себя, чтобы обыскивали не так рьяно, вот и получил. Он же не знал, что мы на одной стороне, хоть бы голос подал, пока я пост ликвидировал, а то очнулся, когда уже поздно было. Ладно, это мне тоже уроком будет, в следующий раз… да, блин, что я себя обманываю, и в следующий раз сперва пристрелю, а потом разбираться буду! В этом случае жизнь прожить можно долгую, шансов больше.

Закончив с обедом, я попил из фляги и, сделав еще один глоток, прополоскал полость рта — стоматологов тут нет, приходится беречься, — убрал все в мешок и частично в сидор, после чего побросал вещи в тачку. Кстати, к одному из мешков были привязаны две пары сапог, снятых с воров. Хорошие сапоги, прочные, но велики для меня. У меня вообще сорок первый размер, если по стандартам будущего брать.

Ухватившись за ручки тачки, я с трудом сдвинул ее с места, да еще плотный завтрак давал о себе знать. Плюхнувшись на задницу, я отпустил ручку и, осмотревшись, с недоумением пробормотал:

— Как я вообще ее сюда затащил?

Это действительно было удивительно. На дороге еще ладно, по утрамбованной земле тачка катилась вполне нормально, ходко, но только съедешь с нее, колеса начинали вязнуть. Вот и сейчас, пока тачка стояла, колеса ушли в землю сантиметров на десять, я с трудом их оттуда вытащил, выкатывая тачку из кустов.

Мысль переливать бензин в канистры и так их таскать, как пришла, так и ушла, я с тем количеством патрулей, что начали шнырять по дорогам — дело-то серьезное, пост уничтожен, — не пройду. Раз пробежишься, во второй перехватят. Нет, тут надо все за раз перевезти, по возможности незаметно. Бросить все это и вернуться к самолету мне даже в голову не пришло, свое я не бросаю.

Так сидя, я размышлял, задумчиво поглядывая на бочку, и мысль переносить горючее в канистрах мне уже не казалось такой плохой, как вдруг услышал шум двигателя. К роще, где я находился, свернул тентованный грузовик и, завывая мотором, проехал по малоезженой дороге у опушки и скрылся за поворотом, объезжая рощу. Меня водитель заметить не мог, кустарник скрывал. Скрывшись за рощей, звук мотора вскоре вдруг стих. Странно. Если бы в нем были солдаты, он бы тут остановился, и они бы прочесали все, двух десятков вполне бы хватило, но, похоже, у немцев были тут другие дела.

Быстро сунув в карманы по два магазина, я проверил оружие — нужно будет, когда вернусь к «Шторьху», почистить его, там есть все необходимое, я проверил, как на мне сидит одежда, и поспешил через рощу примерно в ту сторону, где встала машина. Был шанс ее взять, если там не много солдат, и я не хотел этот шанс упустить. Роща, как я уже говорил, была небольшая, так что, чтобы ее пересечь, мне понадобилось чуть больше минуты, да и то я бежал.

Добравшись до опушки и заметив угловатый силуэт машины, я замер, укрывшись за деревьями, и, улегшись на листву, пополз ближе. Добравшись до крайнего дерева, я осторожно выглянул. Увиденное мне не понравилось, но смотрел я с интересом. Роща, оказалось, имела форму подковы, и вот на этой недополяне и расположилась группа людей и «опель-блиц».

У машины с откинутым задним бортом стояло двенадцать человек, которые под дулами винтовок раздевались, бросая всю одежду в общую кучу. Там были молодые мужчины и женщины, даже девушки были. Окружали их шестеро полицаев с винтовками, у борта стоял немецкий унтер и брезгливо за всем этим наблюдал, а у открытой водительской двери на подножке сидел немецкий солдат, видимо водитель, и ножом из банки ел тушенку, тоже поглядывая за представлением. Судя по его виду, это все ему уже было привычно.

Вот один из полицейских, без винтовки, но с большой кобурой на животе, вдруг ухватил одну из женщин за ягодицу — та действительно была довольно молода и красива. Это вызвало гогот остальных полицаев, и они прикладами и пинками погнали евреев, а это были именно они, в сторону. Присмотревшись, я заметил на деревьях в той стороне пулевые отверстия. Похоже, это была не первая партия.

Полицаи находились ко мне спиной. Унтер смотрел в ту же сторону, лишь водитель, что отложил банку с тушенкой, ковырялся в чужих вещах. Он-то первым и заметил меня. Пока до него дошло, что в его сторону бежит деревенский паренек с двумя пистолетами в руках, причем у одного странно удлинен и раздут ствол, я успел сократить расстояние еще на пять метров. И когда тот открыл рот, чтобы поднять тревогу, вскинул пистолет с глушителем и выстрелил, после чего произвел следующие выстрелы в унтера, всадив ему по пуле в каждое плечо. Нужно было поговорить, то есть «язык» требовался.

Полицая поняли, что позади что-то не так, когда вскрикнул унтер, до этого их заглушали крики жертв, которых они готовы были вот-вот расстрелять. Когда двое обернулись, я уже стоял неподалеку от лежавшего у колес грузовика унтера и целился в них. Встал я так, чтобы гражданские не попадали в прицел. То есть чуть сбоку от них. Первыми упали двое обернувшихся, потом тот, что с пистолетом, который продолжал лапать понравившуюся ему женщину — она-то и кричала больше всех, отчего он ей отвешивал оплеухи. Добив остальных, я подошел и произвел контроль.

— Спасибо, спасибо большое, — трясущимися губами поблагодарила меня женщина. На вид ей было лет двадцать пять.

— Да я не знал, что вы внутри, мне машина нужна, — отмахнувшись, честно признался я и тут же напрягся, когда меня кинулись обнимать. Учитывая, что все женщины были обнажены и, надо сказать, имели неплохие формы, было это несколько… неловко. Для меня точно.

Но пришлось перетерпеть поцелуи и слезы женщин — до них, видимо, только сейчас дошло, что все, они живы, не расстреляны, и все их эмоции обратились ко мне.

— Ну все, хватит, — не выдержал я. — Одевайтесь, мало ли кто на шум тут появится.

С этим я лукавил, думаю, все части, что рядом расположены, знают, что тут происходит, и солдат на выстрелы не пришлют. Видно же, что акция не в первый раз проводится.

— Спасибо тебе, — сказал молодой парень. Он единственный, кто успел поднять винтовку одного из полицаев и держал ее в руках, так же сверкая своими причиндалами, как и другие.

— Сочтемся. Можно даже сейчас. Машину я забираю, могу вас до леса докинуть, но и вы мне кое-что поможете в нее загрузить. Как вам?

— Я согласен, — кивнул тот. — Остальные тоже помогут.

— Тогда собирайтесь.

Я ошибся, назвав их евреями, ими были только трое, остальные русские, украинцы и поляки, интернационал. Тот паренек с винтовкой как раз и был поляком. Пока они одевались и собирались, я осмотрел оружие унтера и полицая, после чего выщелкал из магазинов все патроны. С таким темпом стрельбы у меня их скоро дефицит будет. Само оружие я трогать не стал, оно мне ни к чему было, а вот несостоявшиеся жертвы прихватили все. Кстати, унтер еще был вооружен автоматом, только тот не висел у него на плече, а лежал рядом на краю кузова грузовика. Автомат я не стал забирать, его прихватил один из одевшихся мужчин, забрав также магазины. Унтера допросить не получилось. Когда я к нему подошел, то понял, что он мертв. Похоже, одна пуля повредила что-то серьезное.

Застегнув трофейный немецкий китель, я поправил пилотку и, подходя к кабине грузовика, велел:

— Забирайтесь в кузов, выезжаем.

В кузов полезли все, китель унтера был испачкан кровью, поэтому в кабине я был один. Грузовик уже был развернут носом к выезду, так что, запустив еще горячий мотор, я включил первую скорость и, переваливаясь на неровностях, вывел его на тропинку, где переключился на вторую скорость и поехал вдоль опушки к тому кустарнику, где стояла моя тачка.

Добравшись до нужного места, я развернул машину и загнал ее задом в кусты, там был как раз проход. По дороге, с которой было видно машину, проехала легковушка в сопровождении мотоцикла, кажется, там были летуны аэродрома. Они тоже покосились на меня, видно было хорошо, до дороги было метров сто. Подождав, когда они скроются, я покинул кабину и направился к заднему борту, около него уже стоял тот парень-поляк с винтовкой в руках.

— Зови остальных парней, вчетвером мы быстро все погрузим. Чем быстрее это сделаем, тем быстрее уедем.

— Хорошо.

Пока он подзывал товарищей, я перетаскал свои вещи, то есть мешки в кабину.

После этого мы подкатили тачку. Задний борт уже был откинут, и вчетвером с трудом подняли бочку и поставили ее в кузове. Женщины нам немного помогли, хотя и не все еще пришли в себя. Туда же убрали канистры и бензонасос, аккуратно свернув брезент. Его я тоже убрал в кузов. Хорошая штука, особенно в дождь.

Как только мы закончили, я затолкал тачку в кусты, снова ее замаскировав. И пока они садились в кузов, я вернулся в кабину и запустил движок. На медленном ходу, переваливаясь, подъехал к дороге и покатил по ней в сторону большого лесного массива.

За все время пути нам дважды встретились посты и трижды конные патрули, но на мой трофейный грузовик никто не обращал внимания, видимо знали, какой службе он принадлежит и какую функцию выполняет. Дурная у него, похоже, слава была. Честно говоря, я на это и рассчитывал.

Когда мы добрались до леса и поехали вдоль опушки, я перед поворотом на ту дорогу, что шла по лесу рядом с нужной мне просекой, остановился и, не глуша двигатель, подошел к заднему борту, снимая на ходу китель. Подняв брезент, я заглянул внутрь и, натолкнувшись на двенадцать пар глаз, сказал:

— Как и обещал, большой лес. Можете вылезать.

Первыми покинули машину мужчины с винтовками в руках, потом и женщины. У некоторых тоже было оружие и пояса с чехлами. Как только они выбрались, я сказал:

— У меня свои дела, дальше разбегаемся.

— Спасибо тебе большое. Можно узнать имя нашего спасителя? — спросила та женщина.

— Младший лейтенант госбезопасности Евгений Иванов, позывные «Чиж» и «Леший». Я выполнял в Киеве задание, ликвидируя крупного лидера украинского националистического движения Степана Бандеру. Сейчас продолжаю выполнять задание.

Ха, пусть теперь политруки попробуют доказать, что я сволочь и подлец. Что-то ни один из них людей от расстрела не освобождал и не ликвидировал лидеров националистов. Я себе такую славу здесь сделаю, что просто держись. Ну, а когда наши будут освобождать эти территории, устрою шумную «гибель» и переберусь в другое государство.

Поляк прочистил горло и немного хриплым голосом сказал:

— Все равно большое спасибо.

— Расходимся, местность тут открытая. Уходите в лес, тут есть партизаны, по крайней мере следы одной группы я видел. На дороги старайтесь не выходить, с теми людьми, которых не знаете лично, не общайтесь, могут сдать. Ладно, сами разберетесь.

Махнув рукой на прощанье, я вернулся в кабину и врубил первую скорость, дал газу, рывком трогая с места грузовик. Несостоявшиеся жертвы некоторое время смотрели, как я удаляюсь, мне это было видно в боковое зеркало заднего вида, а потом рванули в лес.

Проехав около километра, я заметил нужный мне въезд в лес и повернул на него, продолжая движение уже по лесу. Дорога мне была знакома, именно тут я и бежал к аэродрому двое суток назад. Да уж, сколько событий за это время произошло! Добравшись до нужного места, я остановил машину и заглушил мотор. После этого подошел к заднему борту и, откинув его, поднялся в кузов. Открыв бочку, я стал с помощью шланга заливать бензин в канистры. Самотеком, насос тут был не нужен.

Залив три канистры, я подхватил две и поспешил к схрону со «Шторьхом». Там все было в порядке. Я специально все осмотрел в округе, после этого оставил полные и взял другие, пустые канистры из салона и вернулся к машине. Так за шесть ходок я все перетаскал к самолету, даже заправил его с помощью насоса. Красота: хоть и медленно, но качай ручку, и топливо поступает в баки. Цивилизация! Хорошо, что канистр теперь шесть было, примерно литров семьдесят я в баки закачал и сто двадцать по канистрам, какая-то мелочь осталась в бочке.

Потом я вернулся к грузовику и отогнал его подальше, сведя с дороги вглубь леса, пока тот мордой не уперся в очередное дерево. Бегом вернувшись, я посмотрел на темнеющий небосклон и счастливо выдохнул:

— Успел.

Пока было время, я грузил в салон трофеи, держа под рукой автомат — мало ли… И, убрав маскировку, также убрал масксеть в салон. Проведя все приготовления, я запустил двигатель. Выкатить мне самолет из-под деревьев не удалось, сил не хватило, так что пришлось использовать мотор и винт — так сказать, то, что заставляло самолет двигаться и летать. Вперед толкать не назад, там враскачку это легче шло.

Уже достаточно стемнело, когда я дал газу и после недолгого разгона стал подниматься в ночное небо. Все, на этом киевская эпопея закончилась, следующий город, который я собирался посетить, был Луцк, в котором я провел несколько месяцев жизни после вселения в это тело. Можно сказать, родной город.

То, что поспешил со взлетом, я понял не сразу, а через два часа, на полпути, когда сообразил, что искать место для посадки ночью не очень хорошая идея. Более того, я потерял ориентиры и никак не мог сообразить, где лечу, только компас помогал мне.

— Надо было под утро вылетать, за пару часов до рассвета, — недовольно пробормотал я, поглядывая на расстеленную на коленях карту.

Летел я на пятисотметровой высоте, ночь позволяла это делать, и, включив внутреннее освещение — на потолке была лампочка, — пытался понять, где нахожусь. Внизу была полная темнота, дважды появлялись огни, но это были костры. Кто их развел, поди пойми. Еще виднелись огни какого-то города. То ли Житомира, то ли еще какого.

На самолете был прожектор, но он мог помочь только при непосредственной посадке, а не при поиске удобного места для нее. Доберусь до Волынской области и лесного массива, в котором я столько работал, там сориентируюсь, тем более могу с ходу назвать десяток полян, где можно нормально сесть, но до этого района еще нужно долететь, а я уже начал сомневаться, что мне это удастся. Как я уже говорил, нужно было вылетать под утро. Согласен, тоже в опыт, тем более вон уже понемногу набираюсь практики ночных полетов, до этого ночью я ни разу не летал, а это оказалось куда как сложнее. Не видно ничего, кроме приборов и луны, да и то последнюю могут скрыть облака.

Это, конечно, я сгущаю краски, в принципе, землю можно было разглядеть внизу, и речки серебрились, и населенные пункты виднелись. Поля были посветлее, рощи и леса потемнее, так что в принципе, летел нормально, не шутил в одном: я действительно заблудился и никак не мог понять, где нахожусь.

Когда впереди показался какой-то город, то я взял к нему, пытаясь понять, где оказался.

— Тьфу ты, черт, это же Новоград-Волынский, вон же колокольня характерная!

Потянув штурвал в сторону, я облетел город стороной, но там уже подняли тревогу. Зенитчикам не было известно о пролете тут самолета, значит, враг, и поднялись лучи двух прожекторов, но я уже стелился у земли, уходя в нужную сторону. Где я оказался и куда нужно было лететь, определиться стало не трудно.

От Киева до Луцка лететь было почти четыреста километров, как раз дальность «Шторьха», поэтому я решил заправиться, чтобы был запас. Ночное шоссе под днищем самолета было пусто, поэтому на глаз определив вполне ровный участок, я зашел против ветра и совершил посадку. Заглушив двигатель, я покинул салон и прислушался. Вроде было тихо, после этого я сбегал к обочине, что уже становилось традицией — помечать землю на месте очередной посадки, и, достав первую канистру и бензонасос, стал заправляться. Три с половиной канистры ушло, пока баки не были полны.

Убрав пустые канистры и бензонасос обратно в салон — нет, все-таки классная это штука! — запустил двигатели и после короткого разбега, поднявшись на стометровую высоту, развернулся и полетел в нужную сторону. Ветер был боковым.

Дальше я уже не терялся и, достигнув нужного лесного массива, пофиг, что до Луцка было почти три десятка километров, я нашел одну знакомую мне крохотную поляну в глубине леса и после первого круга пошел на посадку.

То, что в этот раз не повезло, понял, когда коснулся шасси поверхности земли. Проблемой оказалось то, что, похоже, я не первый пытался тут сесть. На поляне имелись обломки самолета, и именно в них я и врезался, снеся одну стойку и погнув другую. Скорость была крохотной, поэтому «Шторьх» уткнулся носом в землю, отчего винт моментально помялся и встал, мотор заглох, потянуло запахом горелого масла и разлитым бензином.

— Хорошо, что я пристегнут был, — прохрипел я, приходя в себя.

Отстегнувшись, я со стоном упал на штурвал и приборную панель. Откинув боковую дверцу, вывалился наружу и отполз в сторону, осматриваясь и ощупывая себя. Поляна имела привычный вид, да и у меня все было на месте. Кроме ушибов, ничего не заработал. С этим повезло, уже хорошо.

Мой самолет стоял почти вертикально, хвост торчал вверх. Осмотрев его, я встал на ноги и, немного пошатываясь, подошел ближе. После чего стал доставать из салона все вещи и складывать их в стороне, даже пулемет с крепления снял и боеприпас достал. Повозившись в вещах, я нашел свой сидор и, достав из него фонарик, потряс. Тот почему-то отказывался работать, однако после еще пары ударов вдруг загорелся.

— Посмотрим, с чем я там столкнулся. Вроде самолет был, хвостовое оперение четко рассмотрел, — пробормотал я и, повесив на плечо «МП», направился к обломкам в центре поляны.

После недолго изучения обломков я сделал такой вывод. При воздушном сражении, проходившем еще в сорок первом году, когда тут шли ожесточенные бои, пилот этого «мессера» был убит, он все еще находился в разбитой кабине, и неуправляемый истребитель, по странному стечению обстоятельств, врезался в землю именно на этой поляне. Вот непруха так непруха. Как я эти обломки не заметил, ума не приложу. Специально ведь круг делал, разглядывая поляну. Наверное, только по той причине, что луна не доставала сюда, и там, где находились обломки «мессера», была кромешная тьма.

Разобравшись с эти делом, я вернулся к своим вещам и перетаскал их к опушке и стал готовить лагерь. «Шторьх» уже не загорится, я его обесточил. Солнце еще не успело подняться, а я, накрывшись плащом, уже спал крепким молодецким сном.

Проснулся сам — просто выспался. Сел, облокотившись о дерево, и, с удовольствием оглядевшись, счастливо вздохнул и пробормотал:

— Лепота!

Самолет, конечно, был разбит, хотя насчет него у меня были определенные планы, чем черт не шутит, может быть, на нем бы и перелетел Ла-Манш, однако я был в том месте, которое знал прекрасно. Меня в этом лесу и корпус найти не сможет, причем в полном составе. У меня тут шесть схронов оборудовано с оружием и две нычки. Пусть попробуют, зубы-то пообломают.

Время близилось к полудню. Попив из фляги, я также умылся, вылив остатки на ладонь, тут ручей рядом, потом схожу снова ее наполню. После утреннего туалета я вышел под открытое небо и, осмотревшись, пошел к «мессеру». Вчера я не исследовал его достаточно хорошо и решил это сделать сейчас. Нет, мне не показалось, кобура у летчика была расстегнута и пуста, значит, я не первый, кто его нашел.

После этого я прогулялся к «Шторьху». Осмотр показал, что его спасет капитальный ремонт, который я провести просто не мог. Самолет мне было жалко до слез, за это время он мне стал почти другом. Вон сколько с его помощью преодолел, порядка тысячи двухсот километров, а это не хухры-мухры, расстояние очень приличное.

Вернувшись к лагерю, я сел на лежанку и, развязав горловину мешка, что лежал рядом, стал доставать съестные припасы. Добивал я те, что взял у воров, консервированную и долго хранящуюся еду старался не трогать — НЗ, как говорится.

После позднего завтрака я задумался. Передвигаться по землям противника по воздуху — это была просто превосходная идея, и если бы не этот несчастный случай, то я бы и дальше им пользовался. Значит, что? Значит, нужно украсть еще один такой самолет. Правда я не знал, есть ли у Луцка немецкий аэродром с аппаратом такого же типа. Выяснить можно, только проведя разведку. Так и сделаю. Основную часть вещей я спрячу тут — закопаю неподалеку от поляны. Зная, где расположены обломки, можно совершить посадку на таком же «Шторьхе» не зацепив их, забрать вещи, горючее тоже пригодится, и можно продолжать полет, добывая по пути топливо.

После завтрака, когда я убрал остатки трапезы в один из мешков, задумался. Судьба могла повернуться так, что я не смогу вернуться сюда. Значит, нужно взять с собой все необходимое, а также деньги и драгоценности, что я взял у того гауптмана из комендатуры Киева. Кстати, я так нормально и не посмотрел, что в том свертке, так глянул просто, увидел блеск золота и решил, что надо брать.

Тогда в шкафу я под бельем обнаружил спрятанный портфель. Видимо, его подготовили, если понадобится срочно уехать, чтобы не искать и, сразу собрав ценные вещи, выехать. В этом портфеле была тугая пачка рейхсмарок, порядка одиннадцати тысяч, а это очень приличные деньги. Причем не оккупационные фантики рейхсмарок, а настоящие из Германии. Дом в Германии стоил порядка восьми тысяч, автомашина от семи до десяти, там от модели зависит. Так что сумма была крупная, и для поездки по Европе мне очень даже пригодится.

Достав из сидора эту пачку, завернутую в большой платок, я еще раз ее пересчитал. Все верно, одиннадцать тысяч триста двадцать пять рейхсмарок плюс еще мелочь у меня в кармане брюк. Потом из сидора я достал кожаный кофр. Небольшой, вроде тех, где женщины держат свою косметику. Подкинув его в руке, я определил вес как два с половиной килограмма. Открыв кофр, я высыпал все содержимое на расстеленный плащ. Первый же брошенный взгляд пояснил, что капитан отбирал в свою коллекцию самое ценное, и что это именно награбленное. Все вещицы были разные, только некоторые имели комплекты, да и то не полные, и все изделия были с драгоценными камнями. Только одна монета с мою ладонь с обеих сторон имела красивый барельеф на церковную тему. Она одна полкило весила. Тяжелая была. Даже по первым прикидкам было ясно, что тут и мне хватит на жизнь, и внукам есть, что оставить.

— Да, проблема, — пробормотал я, разглядывая каждое изделие и убирая его в кофр.

Заперев кофр, я подумал и, завернув все вместе с деньгами в холстину в один сверток, убрал в сидор. Свое имущество я защитить сумею, а сюда действительно мог не вернуться.

После этого я отобрал все то, что беру с собой, плюс два комплекта не засвеченных документов, и только потом, прихватив штыковую лопату, пошел копать схрон. На это мне понадобился почти час, еще полчаса, чтобы перенести все вещи и, накрыв сверху брезентом, прикопать. Лопату я убрал в дупло соседнего дерева.

До темноты оставалось часа два, когда я подхватил сидор и, проверив, как на мне выглядит одежда горожанина — крестьянскую я закопал, зашагал в ту сторону, где находился Луцк, чуть позже перейдя на бег трусцой, а потом и просто на бег, а то до опушки засветло не доберусь.

В лагере, пока было время, я успел разобрать и почистить оба пистолета, переснарядить магазины и наконец поменять мембраны в глушителе. Проверка показала, что тот после ремонта стал работать куда тише, как я и привык.

До наступления темноты я не успел добраться до опушки, нужно было еще километров пять пробежать, но, к сожалению, стемнело. Поэтому, поужинав, я завернулся в куртку и, опять используя туго набитый вещами сидор как подушку, спокойно уснул.

Утром, проснувшись и приведя себя в порядок, я добил остатки крестьянской еды. Больше у меня ничего с собой не было, а трофеи брать я посчитал опрометчивым, их выдают только солдатам вермахта и другим частям, простым людям не продают, и было бы странно, если бы у меня обнаружили эти консервы. Ну, и оружие, золото и деньги. М-да, оружие у меня находилось за поясом, за голенищем сапога и запасной ствол в сидоре, драгоценности и деньги на самом дне, так что пока до них докопаются, у меня будет достаточно времени, чтобы отреагировать. По необходимости, в общем. Не стал я продовольствие брать, не посчитал нужным. Решил в деревне ближайшей прикупить, так оно вернее будет, оккупационные марки у меня были, их охотно брали, так что это не проблема. Так что все свободное место я использовал, чтобы взять необходимые вещи.

Сделав небольшой крюк, чтобы напиться в роднике и наполнить фляжку, я побежал дальше, пока, наконец, не добрался до трассы. Дорога, где я спас милиционера, уже начала зарастать, да и по шоссе через лес тоже не особо часто ездили, поэтому я вышел на дорогу и, поглядывая по сторонам, энергично зашагал дальше. До выхода из леса оставалось пару километров.

Прошел я их спокойно и, выйдя из леса, двинулся дальше по полевой дороге до перекрестка, он недалеко был, а там свернул влево и направился в Луцк. Шел недолго. Где-то минут через сорок меня догнала телега с одиноким возницей. Мельком обернувшись, я скривился. Полицай.

— Кто таков? — первым делом спросил он. Спросил по-русски, между прочим.

— Микола. Микола Приходько, пан начальник, — ответил я на украинском, подобострастно глядя на него.

— Русский знаешь? — спросил он, поморщившись.

«Видать, не здешний, раз украинского не знает», — мелькнула у меня мысль, и, кивнув, я ответил:

— Говорю немного.

— Документ есть?

— Как не быть, пан начальник, — кивнул я и достал аусвайс. Этот уже был ненастоящий, его сварганили спецы у нас в Центре, да и я немного доработал.

— О, из Ровно, я смотрю, — пробормотал он, изу чив документ, и, вернув, спросил: — Куда идешь и по какой надобности?

— В Луцк иду, на подработки.

— Понятно. Садись, подвезу немного.

Много или немного, но половину времени он мне сократил. Пока мы ехали, я рассказывал, как провел ночь на опушке леса с двумя лихими парнями. Те рассказывали про лешего, что чудил тут до войны. Закинутый крючок попал на благодатную почву.

— Слышал, а как же. Было такое дело, тут, говорят, целые отряды лесных братьев пропадали. А сейчас наоборот, те, кто их ловил, в леса ушел, а те, кого ловили, из лесов вышли и ловят первых. Вот такая вот хитрость судьбы.

— Партизаны, что ли? — уточнил я.

— Да какие они партизаны, бандиты и есть. Вон, шестерых полицейских из соседнего села убили, подперли двери поленьями и подожгли. Сгорели. Да стреляют еще из засад. Тут недавно у немцев отряд по явился, лихо работает, повывел немного бандитов, но еще постреливают. Потом у города увидишь виселицы, где они висят, если не сняли, конечно.

— Понятно, — протянул я.

Когда мы доехали до поворота и полицейский, высадив меня, свернул к селу, куда ему нужно было, я только сплюнул и зашагал дальше. По пути я зашел в одну из деревень, где купил полкаравая хлеба и немного домашней еды, в основном вареной картошки. Соль у меня была.

Сама дорога, похоже, у немцев была не особо популярной, за все время пути меня обогнал всего лишь один грузовик, да и то наш «ЗИС», да пара мотоциклистов-одиночек. А так народу хватало, кто к Луцку шел, кто от него. Последние километры я сам пристроился позади довольно большой группы молодежи с узлами и даже чемоданами и с ними дошел до города. Пост у въезда в город меня даже не проверил, как и остальных подростков, так и попал внутрь. Кстати, полицай не соврал, было шесть виселиц, все занятые.

Вошел в город я где-то часа в три дня, спасибо тому полицейскому, пешком позже бы добрался, и, шагая по улицам и поглядывая вокруг, направился на рынок, надеясь, что он еще на месте.

Он даже вполне нормально работал. Прогуливаясь по рядам, я не забывал поглядывать вокруг. Было опасение, что меня могут опознать, но я надвинул кепку на глаза и ходил с поджатыми губами. Это немного изменило черты лица, и в глаза я не бросался.

Заметив у другого входа на рынок продавцов собак, я пробормотал:

— Да быть такого не может!

У входа на том же месте стояла корзина, рядом с которой сидела знакомая немецкая овчарка, а рядом разговаривала с другими продавцами ее хозяйка. Это были мать и старая хозяйка моего Шмеля.

Заглядевшись, я столкнулся с девицей. Извинился перед ней, на всякий случай проверив карманы — все было на месте, и направился к собачнице.

— Здравствуйте.

Та обернулась и, на миг прищурившись, кивнула. Узнала.

— Вы, кажется, у меня уже брали кобелька. В прошлом году, да?

— У вас хорошая память, — кивнул я. — Отличный был пес, ни разу не пожалел, что взял его. Потерял я его. Убили.

— Жалко, — закручинилась та.

— Он погиб, как настоящий пес. Защищая хозяина, то есть меня, — немного успокоил я ее и, присев у корзины, посмотрел на Лейлу, по очереди поглаживая трех щенков. — Я смотрю, вы снова щенков вынесли на продажу? Кто папа?

— Тот же, с соседней улицы. Лейла у меня умница, но с характером, только с ним вяжется.

— Понятно, — пробормотал я, осматривая щенков. Все трое были кобельками. — Девочек нет?

— Было две, но их забрали, парнишки остались.

Давая нюхать свою ладонь, я играл с ними, отслеживая реакцию. Самым игривым оказался тот, что был потемнее. Приподняв его, я открыл щенку пасть и осмотрел. У этого щенка нёбо было темнее, чем у Шмеля, значит, по окрасу он тоже будет темнее. Посмотрев в глаза и не обнаружив мути, я положил его на изгиб локтя и, поглаживая, спросил у хозяйки:

— Этого беру, я уже не могу без четвероногого друга. Он не предаст… Почем?

— Двадцать марок, — сказала та.

— Прилично, я бы даже сказал очень, но согласен, — кивнул я и, достав пачку оккупационных марок, сунул ее хозяйке.

— Тут больше, — посмотрела та на меня большими глазами.

— Это спасибо за Шмеля, купите Лейле чего-нибудь вкусненького. Это будут мои извинения за сына. Он был очень хорошим другом.

Чувствуя, что у меня вот-вот набухнут влагой ресницы, я извинился и направился вглубь рынка, поглаживая щенка и глядя, что продают на прилавках. Тут я услышал, как разговаривают две женщины, и, остановившись, прислушался. Они обсуждали очередной сбор молодежи, которую отвозят на подработки в Германию. Я сперва ушам своим не поверил, тряхнул головой, но нет, не ослышался, именно на подработки, а не в рабство. Правда чуть позже непонятность прояснилась, оказывается, у местной администрации очень хорошо построена реклама в этом деле. Похоже, у них были купленные подростки, которые якобы вернулись из Германии после полугода работ и ходят, сыплют деньгами. Отчего добровольцев было даже с избытком.

— Извините, что подслушал ваш разговор, но я просто не мог пройти мимо. Вы не ошиблись, в Германию отправляют именно на подработки?

— Да, юноша, берут не старше семнадцати лет, — обернулась ко мне одна женщина.

— Но я точно знаю, что отправляются они не на заработки, а в рабство, я три дня назад разговаривал со свидетельницей из-под Ровно, она все подробно и рассказала.

— Как-как? — заинтересовалась вторая.

— Она сбежала от хозяина, тогда из лагеря военнопленных бежало несколько бойцов и взяли ее с собой, они прошли через всю Польшу, повезло им, и тут она уже сама добралась до родной деревни. Забилась в сарай и ни с кем разговаривать не хочет, боится и дрожит. Только мать к себе подпускала. Недавно она немного отошла, и вот что рассказала. Их погрузили в теплушки и как скот повезли в Германию. Народу в теплушках было столько, что даже сидеть не могли, только стоять, спали стоя, облокачиваясь друг на друга. В туалет выходить не давали, делали под себя, не кормили, но воду давали. Когда они прибыли на место, город Мюнхеном называется, их выгнали и под дулами винтовок погнали на речку мыться. Потом на рынок, и там сотрудник местной администрации устроил аукцион, продавая их, как скот, фермерам, да и просто в слуги. Один паренек понимал немецкий и, слушая, переводил остальным. Так что она знает, что там было. Ее с еще тремя девочками продали одному разводчику свиней. За непослушание — плети, за недобрый взгляд — плети, жили в скотнике на соломе и лето и зиму. Сын хозяина ее на второй день изнасиловал, потом других, на жалобы — плети. Пыталась бежать с другой девочкой. Так фермер поднял соседей, и они их нашли. Я ее спину видел, там живого места не было. Так она и работала на них, не платили, да и кормили не особо сытно. Дважды беременела, но не донашивала, из-за побоев сбрасывала. Так этим летом к ним красноармейцы заглянули, убили хозяина и сына, после чего пошли в сторону Польши. Эта девочка ушла с ними, другие остались, боялись расправы. Забили их так, что они даже двигаться без приказа теперь не могут. Та девочка с бойцами не в одну ферму заглянула и видела везде одно и то же. Рабы для них все, кого привозят с Украины и России, бесправные рабы. А те, кто тут ходит и красуется, уверен, там даже и не были.

— Ой-ей-ей, — запричитала одна женщина и вдруг рванула по одному из рядов.

— Дочка у нее сегодня уезжает вместе с другими по списку, — пояснила другая женщина.

По мере моего рассказа, естественно, высосанного из пальца, хотя все-таки доля правды там была, вокруг собралось еще около десяти женщин, что слушали очень внимательно, а когда я закончил, половина быстро исчезла, остальные начали обсуждать мои слова. Сарафанное радио в действии.

Поглаживая щенка, я вышел из этого круга сплетниц и отправился дальше, поглядывая на ряды. Меня привлекла жестяная миска небольшого размера, которую среди другой посуды продавала дородная женщина. У меня миска и ложка были, посуда в сидоре, ложка в сапоге. Ладно, кормить щенка можно с руки, а поить? Так что миска была нужна. Миска — это первое имущество пса. Тот же Шмель штук шесть сменил, пока до конца жизни не остановился на одной, похожей на небольшой тазик.

— Почем?

— В рублях червонец, в марках — одна марка, — ответила та.

Достав из кармана мелочь, я отсчитал одну марку и отдал ей, убрав с прилавка миску в карман брюк. Не в сидор же, тот и так набит так туго, что казалось, ткань вот-вот лопнет.

В сидоре у меня еще оставалась простая крестьянская еда, поэтому купив три пирожка с мясом, сам пообедал да пса покормил, напоив его из свежекупленной миски, а когда тот вдруг закряхтел у меня на сгибе локтя и заскулил, я понял, чего он хочет, и опустил его на землю. Тот побегал вокруг и, присев растопырившись, пустил лужу, но это еще оказалось не все. Пока тот продолжал справлять нужду, я встал с корточек и осмотрелся. Мы находились на одной из тихих улочек, позади шумел рынок, на самой же улочке народу было не особо много, на перекрестке мелькнул мотоцикл. До меня донесся шум мотора, а у одного из домов стояла телега с запряженным конем, но возницы не было видно. В общем, действительно тихая улочка. Я тут бывал, до нашего отдела не так далеко. Наверное, прогуляюсь до него, посмотрю на закопченные стены, если здание, конечно, не восстановили. А на месте армейских конюшен был пустырь, как оказалось, сгорели они, когда тут шли бои.

Услышав позади себя топот ног нескольких бегущих человек, я быстро обернулся, напружинившись, но это оказалось трое подростков, я бы сказал зеркально похожих на меня. Двое были в крестьянской одежде, один в городской, но роднили их со мной туго набитые мешки за спинами. Видимо, они приняли меня за своего, потому что крикнули на бегу:

— Машины уходят с работниками, бежим, а то не успеем!

— Догоняй! — крикнул второй.

Кто это был, я понял сразу, те самые оболваненные детишки, мечтающие, что в Германии их ждет манна небесная. На секунду задумавшись, я подхватил щенка, который уже сделал свои дела и ползал у меня под ногами, принюхиваясь к окружающему миру, и, на ходу сунув его под куртку и придерживая левой рукой, рванул за парнями.

Причина такого моего поступка был проста. Мне нужно было в Германию, и я нашел способ, как законно туда добраться. Более того, меня еще и охранять будут немецкие солдаты. Ну, это они думают, что сопровождают, но на их мнение мне плевать, на месте я уже сориентируюсь. Эта идея пока только формировалась у меня в голове, но мы уже выбежали на центральную улицу. Я их догнал и пристроился позади. Добрались до площади. Там стояло пять грузовиков и несколько мотоциклов, а также была довольно большая толпа народу, преимущественно из молодежи, но хватало и взрослых, наверняка из родственников и просто зевак.

Высокий полицай стоял в открытом кузове одной из машин и, держа в руках несколько листов, зачитывал данные будущих рабов. После каждой фамилии он на несколько секунд замолкал, ожидая, когда этот человек пройдет к машинам. Если того не было, то он продолжал зачитывать. Мы с парнями тоже влились в общую толпу. Вот выкрикнули очередную фамилию, и один из парней, с которыми я добрался сюда, радостно стукнул кулаком в плечо соседа и вышел из толпы, направившись к довольно большой группе подростков. А глашатай продолжал свою работу.

То, что пущенный мной слух действовал, я заметил. Не сразу, но заметил. Одна из женщин ввинтилась в толпу и подобралась к девушке, очень схожей с ней лицом, и, ничего не говоря, ухватила ее за шкирку и потащила к выходу из площади, потом так же тихо увели подростка и еще двух девушек.

В это время выкрикнули очередную фамилию, после чего глашатай замер, глядя на безмолвствовавшую толпу. Никто не вышел, а когда он повторил, я воскликнул, подняв руку:

— Ой, это же я!

Выйдя из толпы, я поспешил к вызванным. Меня никто не остановил и даже не подумал обыскать, даже то, что у меня под курткой тихо сопел щенок, который, похоже, успел задремать, пока я стоял в толпе, так никто и не заметил.

— Молодец, — хлопнул меня тот парень, что прошел первым из нашей группы. Я только кивнул, улыбаясь, а сам мысленно повторял данные того парня, под которыми попал в список: Данила Кравчук из Городища.

Когда глашатай закончил, то снова пробежался по списку, и еще десяток запоздавших парней и девчат пополнили наши ряды. В том числе и те двое, что прибежали со мной. После этого нас стали рассаживать в машины по спискам, я попал в третью. То, что у немцев что-то не так, я понял, когда оказался в кузове. В нем еще оставались посадочные места, да и в других машинах была та же картина. После этого нас перегруппировали и рассадили в четыре грузовика, а пятый, видимо, отправился в гараж. Похоже, он принадлежал местной комендатуре.

Попутчики уже успели проститься с родными, и был отдан приказ к выдвижению. Я сидел на лавке у кабины — эта машина имела крытый кузов — и, поглаживая щенка и покачиваясь в такт движению, размышлял. Правильно ли я поступил? По всем прикидкам, да, меня должны доставить в Германию, если, конечно, нас направляли туда, а не куда-нибудь в Польшу, то есть я изрядно сокращал путь. В том, что в дальнейшем смогу уйти от немцев, я нисколько не сомневался, там по ходу дела и сориентируюсь. Так что это мое решение было в тему. Оно не было импульсивным, подверженным моменту, нет, оно было именно обдуманным. То есть меня все устраивало.

Как оказалось, ехали мы не в Ровно, на железнодорожную станцию, а к самой дороге, похоже так было ближе. Где-то через полтора часа наша колонна подъехала к самой обычной станции, окруженной со всех сторон полями, и последовал приказ высаживаться. После этого грузовики, сразу развернувшись, отъехали в сторону и выстроились в линейку, а мы под охраной шести полицаев и одного офицера, как я понял, из комендатуры, прошли к перрону.

Присев на край перрона и свесив ноги, я посмотрел на рельсы и, покосившись на группу девчат, что сели рядом, только вздохнул.

Все, что мог, я сделал, слух пошел, но этим не повезло. Не будешь же кричать, что их в рабство везут, да и по-тихому не шепнешь, чтобы скрылись в полях. Трава там высокая, обязательно найдется стукач, который все доложит полицаям и немцу. К тому же мне это было невыгодно, планы я менять не собирался. Но все равно жалко было этих оболваненных подростков, которых по прибытии ждут страшные испытания. Неприятные колебания. И сказать надо, на это подталкивает совесть, и нельзя, это твердила моя сущность диверсанта. В конце концов я пришел к компромиссу: сообщу в вагоне, на ходу тоже будет шанс сбежать. А если проявится стукач, то тихонько удавлю.

Сунув руку под куртку, я погладил зашевелившегося щенка и осмотрелся. Над станцией стоял гул от большого количества людей, слышались разговоры, смех и даже крики. Спрыгнув на рельсы, я залез под перрон и, достав щенка, вытащил из кармана его миску, к которой он сразу подошел. Умный щенок, запомнил ее. Из кармана куртки я достал фляжку и налил немного воды, отчего тот стал жадно лакать — два часа не поил его, вот тот и восполнял потерю жидкости.

Я тоже не преминул воспользоваться возможностью и сам попил. Причем жажда мучила конкретно, всю флягу добил. Надо будет пополнить запасы, я видел колодец за станцией у водонапорной башни, там уже толпились подростки.

Поезда за то время, что мы тут находились, проходили дважды, и когда послышался очередной шум, я понял, что это наш, поэтому, сунув щенка обратно под куртку, фляжку и миску по карманам и вернувшись на перрон, направился к колодцу.

— Куда? — преградил мне путь полицай.

— К колодцу, попить хочу, да и воды с собой набрать.

— Пусти его, — разрешил другой полицейский, и первый отступил в сторону, опуская винтовку.

Добежав до колодца, у которого стояло двое парней, я налил из ведра воды и убрал отяжелевшую флягу обратно в куртку. Напившись сам, рванул обратно, по пути заскочив в самый обычный на вид туалет.

У перрона уже стоял эшелон, и к моему удивлению, в нем действительности были теплушки. Моя лапша, развешанная на ушах слушателей в Луцке, превращалась в реальность.

Как я понял, передние теплушки уже были полны, но их не открывали, за этим пристально следили немецкие часовые, нас загоняли в крайние, я попал в предпоследний вагон, после чего нас пересчитали, створку закрыли, и щелкнула щеколда.

В вагон я забрался первым, подсуетился, и пока другие потерянно залезали следом — они думали, их в достаточно комфортабельных условиях повезут, поднялся по перекладинам на верхние нары, тут были хорошо пригнаны доски и не особо дуло. Положив рядом мешок, я улегся с удобствами, уложив щенка на свою кепку между мешком и собой, чтобы его никто не увидел. Однако тот, успев выспаться, попытался выбраться из того импровизированного загона, в который я его убрал. Пришлось развернуться спиной к людям и лицом к стене вагона и немного с ним поиграть. Голову я положил на мешок, так охраняя его, да и мне было удобно. Щенок действительно оказался игривым, так что я отвлекся на некоторое время, во зясь с ним, но изредка поглядывая, как рядом со мной устраиваются два парня. Оба мне были незнакомы. Наверное, ехали в другой машине.

— О, щенок! — воскликнул один из парней, заметив моего мелкого пока друга, когда тот встал на задние лапы и, ухватив передними лапами мою правую руку, игриво покусывал мои пальцы. Вот он и рассмотрел характерные уши. У щенка они уже начали вставать торчком.

— Куда?! — рявкнул я, когда к щенку потянулась грязная пятерня. — Уши не трогай, по холке и спине гладь.

Весть, что здесь есть маленький щенок, мгновенно распространилась по вагону, особого ажиотажа это не вызвало, но легкий интерес был. Действительно, что тут такого? Щенок, он и есть щенок.

Еще когда я забирался в вагон, то успел осмотреться. Были нары трехуровневые, покрытые тонкой прослойкой соломы, но было и свободное место. В углу находилась параша из большого ведра. Кстати, девчат у нас в вагоне не было, иначе бы они затискали щенка, только парни. Нас разделили по половому признаку, уже хорошо.

Когда состав тронулся, я достал из карманов флягу и миску, убрал их в угол к мешку и прикрыл глаза, отдыхая. Щенок немного походил в импровизированном загоне, даже вставал на задние лапы, выглядывая, полакал воды, но потом я уложил его на свою кепку, и он, повозившись, тоже стал подремывать.

В туалет я сходил, когда флягу наполнял у колодца, но некоторые, видимо, не успели этого сделать или не догадались, поэтому бегали к ведру. Хорошо, что оно стоит с другой стороны вагона, удобное место я нашел. Ехали мы спокойно, ни особых таких разговоров, ни попыток выйти в лидеры не было. Все устали от сегодняшнего дня и отдыхали, кто на нарах, кто на полу. Народу в вагоне было человек тридцать, так что, в принципе, места хватало. Но как оказалось, это еще было не все. До темноты мы остановились на еще одной станции, створка вагона отошла, и к нам полезли еще парни. В этот раз набилось достаточно, порядка шестидесяти человек. Стоя, конечно, ехать не пришлось, можно было найти место, чтобы сесть, но все же тесновато стало. Шли переговоры, были угрозы, в одном месте даже до драки дошло, когда сбитая группа новичков выкидывала с нар стариков, но меня эта мышиная возня не волновала. Меня не трогают, и ладно.

Довольно быстро наступила темнота, да и в вагоне не сказать, что было светло, два наличных окошка были заколочены досками, так что когда окончательно стемнело, многие начали устраиваться на ночь. Даже к нам на нары залезли еще двое, пришлось потесниться.

— Еще раз попробуешь меня притиснуть к стене, горло вырву. Ясно? — холодно сказал соседу, который уже дважды пытался сдвинуть меня с места. Тот понял, и всю ночь я проспал нормально, больше не толкали.

Когда я продрал глаза, то вздрогнул. Кепка была пуста. Миска, мешок и фляга лежали на месте, а вот щенка уже не было, а я ведь начал к нему привыкать. Резко обернувшись, я схватил за горло соседа и, сдавливая гортань, тихо спросил:

— Где щенок, гаденыш?

Тот отвечать не мог, только хрипел с расширенными от ужаса глазами, но руку поднять смог и показал дрожавшим пальцем в противоположную сторону вагона. Отшвырнув его в сторону, я перебрался еще через шестерых парней и, спрыгнув на пол, чуть не придавил рыжего паренька. Быстрым шагом направился к небольшой кучке попутчиков, что окружили участок пола и смеялись, что-то выкрикивая.

Подойдя, я заглянул через плечо крайнего. Там мой щенок крутился и визжал, когда в него со всех сторон тыкали пальцами. Молодым ублюдкам доставляло удовольствие мучить моего маленького друга, и они ржали, продолжая свое дело. Я даже пошатнулся, мне показалось, что это Шмель в кругу и издеваются над ним, но быстро пришел в себя и перешел в состояние контролируемого бешенства.

Ухватил того, за спиной которого я стоял, за голову и с хрустом свернул ему шею. После чего проделал ту же процедуру со вторым, и когда освободился проем, протянул руку, подхватил щенка и сунул его себе подмышку, он к этому месту и запаху уже привык, быстро успокоиться, сообразив, что вернулся к хозяину.

— И чья это была идея? — холодно спросил я, поглаживая дрожавшего под моей курткой щенка.

— Ты что сделал, сволочь?! — заорал самый здоровый из восьми подонков, что издевались над животным. Сейчас уже шести.

— Наказал… Так я не слышу ответа, чья была идея мучить моего друга?

— Ах ты!.. — бросился ко мне тот, что стоял справа, но отлетел в сторону, получив мощный удар ногой в живот. Не жилец, я ему нутро порвал. Я таким ударом доски ломаю, не то что хрупкий человеческий организм.

— Парни, вы все равно все умрете. Я не прощаю, когда мучают моих друзей, лучше выдайте мне зачинщика, уйдете легко.

— Бьем! — рявкнул тот здоровяк, и оставшаяся пятерка бросилась на меня. Разом, по команде.

И так было понятно, что идея добраться на этом поезде до Германии проваливалась. Как только эшелон остановится и проверят, что тут происходит, то и возьмут меня под белы рученьки. Так что шанс один, рвать когти, но перед этим…

Щенка я предварительно достал и поставил на ближайшие нижние нары. Тот уже немного пришел в себя и перестал дрожать, но то, что я снова оставил его одного, ему не понравилось, и он заскулил, однако никто из тех, кто находился рядом, к нему не подошел. Более того, еще и отодвинулись.

Когда руки у меня освободились, я сразу встретил атаку малолетних подонков. Уйдя из захвата первого, я вырвал ему гортань, бросив ее в лицо третьему, ударом кулака в грудину остановил сердце второго, взвившись в прыжке, нанес удар ногой третьему, ошеломленному тем, что ему в лицо попало. Носок сапога проломил ему висок.

Встав на ноги, я повернулся к двум оставшимся, здоровяку и второму, тоже крепкому пареньку.

— Да кто ты такой?! — с отчаяньем и заметным испугом спросил здоровяк. Наклонившись, он достал из-за голенища нож, классическую финку. — Не подходи, пырну!

Подняв правую ногу, я тоже достал финку и направился к ним. Они отступали, пытаясь спрятаться за другими попутчиками, но те расходились, пока эти двое не были прижаты к стене вагона у параши. Кстати, полной.

— Не подходи! — завизжал здоровяк, бешено крутя глазами.

Что было странно, остальные попутчики смотрели хоть и с испугом, а некоторые и ужасом, но у всех было одобрение моим действиям, похоже, всех достала эта группа западенцев. А судя по говору, это они и были.

Метнувшись вперед, я рассек горло второму, после чего увел в сторону удар ножом здоровяка, причем так, что тот всадил его себе в ногу, и, работая с быстротой швейной машинки, начал наносить ему удары ножом в живот. После этого ухватив здоровяка за шиворот, я сунул его вниз головой в парашу, пробормотав:

— Это тебе, тварь, за Смельчака.

Да, я успел дать своему щенку имя. Смелый — он вполне заслужил, яростно кидаясь и пытаясь укусить за пальцы тех подонков, что его мучили.

Отпустив его — из параши только пузыри поднимались, я вытер руки и свою финку о его рубаху и убрал ее обратно за голенище. Забрав с нар Смелого, я положил его на изгиб локтя и, поглаживая пальцами, угрюмо осмотрел всех пассажиров. Те даже в стену пытались вжаться, когда я на них смотрел.

— Ну что, рабы, довольны представлением? А ведь подобное вы теперь часто видеть будете. Не верите, так я вам расскажу…

Минут за десять я описал все то же самое, что рассказывал на рынке Луцка, добавив в конце:

— …я как партизан многое знаю о рабстве в Германии. А когда узнал, что у меня сестру забрали, поехал за ней, освобождать. И освобожу, а вы лишь бессловесный скот, смотреть противно.

Оставив их обсуждать услышанное, я вернулся к своим нарам. Вещи мои не трогали, поэтому, забрав мешок, я убрал в карманы флягу и миску и, держа сидор за лямки, подошел к створке. Просунув кончик ножа в щель, я приподнял щеколду и потянул створку в сторону. Выглянув, я осмотрелся. Вокруг были поля, внизу глубокий кювет с покатыми, поросшими травой склонами. Обернувшись, я осмотрел парней и спросил:

— Границу проехали?

— Да, — кивнул один из попутчиков. — Полночи что-то делали и под вагоном возились. Уже часов шесть едем по Польше.

— Это хорошо, спасибо, — кивнул я ему. Выбросив наружу мешок, я подхватил Смелого, тот ползал у меня под ногами у открытой створки, и шагнул следом.

Прыгать было сложно, не в том плане, что крутой склон, а в том, что я опасался подавить щенка, так что приходилось контролировать полет, падение и перекаты, последние особенно. Но мы оба вполне нормально перенесли десантирование и улеглись в траве. На задней площадке последнего вагона мелькнул часовой, что грозил мне кулаком, но я только помахал ему рукой и, проверив, как там Смелый, встал на ноги, ощупал себя одной рукой и направился к мешку. Он был метрах в пятидесяти.

Присев у мешка я достал флягу и миску, налил щенку и, пока тот жадно лакал, сам попил. Кстати, не я один десантировался из вагона. Километрах в полутора было видно, как его покинули еще двое с мешками в руках, может, позже еще кто был, но поезд начал поворачивать, и тот вагон я уже не видел.

— Попил? Писать не будешь? — спросил я у щенка. — Ну как хочешь, а я отолью.

Оставив щенка у миски, пришлось доливать ему, он никак не мог напиться, я отошел в сторону и расстегнул ремень на штанах. Чуть позже ко мне подошел Смелый и, принюхавшись, тоже пустил лужу.

Через минуту проверив оружие и повесив за спину сидор, я подхватил Смелого и, привычно держа его на сгибе руки, побежал по кювету в противоположную нашему движению сторону. То есть в сторону границы. Дело было в том, что когда я выглядывал и десантировался, то видел впереди по ходу нашего движения крыши в окружении фруктовых деревьев — какое-то большое село с церковью. Или костелом, не разглядел. Появляться там не хотелось, поэтому я уходил в противоположную сторону. Чуть позже переберусь через дорогу в противоположный кювет и обойду это село стороной. Потом разберусь, где я, сейчас нужно уйти подальше. Нужно понять, в какой я местности и как двигаться дальше, а сейчас нужно сделать рывок, если меня будут искать. Искать, скорее всего, будут серьезно, мало кому понравится убийство восьми человек, хоть и будущих рабов, но поручат это дело полиции. Пусть ищут.

Перебравшись в другой кювет, я по полю стал уходить в сторону рощи, а когда на дороге появился очередной эшелон, лег в траву и переждал, пока он не пройдет мимо. Я, конечно, отошел от дороги на километр, но рассмотреть меня можно было легко.

Поиграв со Смелым, я снова взял его на изгиб локтя и побежал дальше. Доберемся до деревьев, там и позавтракаем, а то и щенок ворчал и намекающе покусывал меня за палец, да и у меня живот уже петь начал.

Добравшись до деревьев, мы устроились на опушке и, развязав горловину сидора, я достал небольшой сверток с пирожками. Это была единственная пища, что имелась с собой, остальное мы еще в вагоне подъели. Нужно было покопаться в мешках тех парней, наверняка бы еды набрал на неделю, но я торопился как можно быстрее покинуть вагон, кто его знает, может, еще немного, и остановится эшелон на какой-нибудь станции. Попробуй оттуда сбеги.

Поев, я убрал тряпицу обратно и завязал горловину. Посмотрев машинально на часы, сразу определил, что они стоят.

— Блин, завести забыл.

Заведя часы, посмотрел на солнце, подождал минут десять и, определив время, подвел стрелки. Время было десять часов дня, где-то двадцать — двадцать пять минут.

Подхватив щенка, я поспешил покинуть рощу и, выйдя на дорогу, направился по ней, удаляясь от границы вглубь Польши. Я надеялся, что мне кто-нибудь встретится и можно будет узнать, не только где я нахожусь, но и есть ли тут у немцев аэродромы. Мысль снова экспроприировать летный аппарат не отпускала меня. Я уже разленился, и пересекать всю Польшу и Германию на своих двоих мне категорически не хотелось. Зачем, если можно угнать самолет и спокойно по воздуху, где посты не установишь, добраться до того места, до которого мне нужно? Именно поэтому я и шагал по дороге, а не скрываясь по оврагам да лесам. Хотя тут лесов-то особо и не было, поля вокруг, посадки, да и все.

В роще, пока была возможность, я пытался очистить свою одежду от капель крови, которой меня забрызгало тогда в вагоне. Но я не особо преуспел в этом, поэтому когда впереди заблестела гладь речки, не дойдя до моста несколько метров свернул к водной глади. Вот, искупаюсь, заодно и пости раюсь.

У этого автомобильного моста не было охраны, а вот у железнодорожного, что находился километрах в трех вверх по течению, была, я ее рассмотрел, особенно зенитку, поэтому найдя укромное место, спокойно занимался своими делами. Кстати, то село, которое я разглядел, было как раз перед мостом, то есть я его фактически прошел, оставив с левого бока. Неожиданно крупноватое оно оказалось, надо по карте посмотреть — может, смогу сориентироваться?

Пока щенок нарезал круги вокруг мешка, я разделся, выгреб из карманов все вещи, после чего бросил одежду в воду, камнем притопив ее у берега, пусть отмокает. Портянки я тоже замочил.

Оттолкнувшись от глинистого берега, я отплыл на спине метров на пять и стал загребать руками.

— Эх, хорошо, — пробормотал я и, вернувшись к берегу, а то Смелый забеспокоился, глядя на меня и скуля, и стал заниматься стиркой.

Всю кровь не отстирал, больно уж любила она впитываться в ткань, но следы стали едва заметными. Пока одежда сохла на кустах, я продолжил купаться, изредка подплывая и играя со щенком и так успокаивая его. То, что по мосту прошли трое — двое по гражданке, один в форме полицейского — я засек сразу, как и то, что они по тропинке свернули ко мне. Подплыв к берегу, я положил руку на траву рядом с мешком, с интересом наблюдая, как на небольшую полянку в кустарнике, где я и расположился, выходит эта троица.

— Кто таков? — строгим голосом по-польски спросил «синий полицейский». Синяя полиция — название коллаборационистских подразделений польской полиции на оккупированных немцами территориях Польши.

— Путник, иду по заработки, — ответил я ему на суржике.

Тот его, видимо, знал, так как покивал и задал следующий вопрос:

— Ты не с поезда? А то были тут лихие парни, что на ходу его покинули, — спросил тот и мельком посмотрел на щенка. Стало ясно, что мое описание им было получено, и он меня опознал. Вскинув руку с пистолетом, я дважды выстрелил в тех, что по гражданке были одеты, и направил ствол на полицейского, цыкнув зубом:

— Руки от кобуры… Теперь одной рукой расстегиваем… так, двумя пальцами достаем. Там «Вис», как я понял? Достаем, кладем на траву перед собой вместе с запасными магазинами и делаем три шага назад… Молодец, стоим так и дальше с поднятыми руками.

Выбравшись из воды, я убрал оружие в сторону и велел полицейскому лечь. Используя пояса убитых поляков, я связал ему руки и ноги.

— Зачем я тебе? — спросил он на суржике.

— Узнать, где я, и понять, как вы меня нашли, — удивленно повернулся я к нему, заканчивая с обыском тел убитых. Все трофеи я убрал в мешок, да и было их не так много, но тот же «Вис» теперь лежал там.

Допрос поляка длился минут десять, я торопился по той причине, что узнал, как они меня обнаружили. Дело в том, что замеченный мной населенный пункт был не селом, а городом Замосць, или Замость, как его называли еще в царское время. Так вот там была церковь на окраине с высокой колокольней, где сидел наблюдатель с биноклем. Так что меня на дороге сразу рассмотрели, а когда узнали, что поезд покинуло семеро — ага, не я один выпрыгнул! — направили в мою сторону группу на перехват. Мое описание уже было, особенно то, что я слишком трепетно отношусь к своему щенку. Так что когда те оказались на поляне, то сразу меня по Смелому-то и опознали, но было поздно. Этот берег с колокольни не просматривался, но долгая пропажа может насторожить наблюдателя, хотя я считал, что около часа у меня есть, потом уже поднимут тревогу.

По остальным вопросам полицейский отвечал быстро и честно, у нас был договор: я получаю все, что хочу, то есть информацию, он легко уходит из жизни. Пытки поляк боялся, вернее боли, да и умирать не хотел, но тут уж я не мог поступить по-другому, свидетелей не хотел оставлять, особенно тех, которые знали, что меня интересовало.

Аэродрома рядом не было, оборудованные площадки были, но самолетов не было. Примерно в двухстах пятидесяти километрах находилась Варшава. Там аэродромы были, как гражданские, так и военные, и летной техники. Но меня заинтересовало то, что в ста километрах был Люблин, довольно крупный город, там были также и аэродромы. Так что я посчитал, что стоит сперва заглянуть туда.

Ликвидировав жандарма — как и обещал, это было безболезненно, один удар, и все, — я подхватил вещи и, скрываясь в кустах так, чтобы наблюдатель меня не рассмотрел, ушел вниз по речке на полкилометра и, переправившись на другой берег, стал одеваться. Под ногами суетился Смелый, прихватывая меня зубами, он снова успел проголодаться. Надел я только белье, остальное еще сохло, поэтому накинув одежду на мешок, который у меня уже за спиной был, и подхватив в одну руку щенка, а в другую сапоги, босиком направился в сторону Люблина.

Карта Польши, благодаря немецким летчикам, у меня была, но к сожалению, только Польши, а Германии не было. Зато на этой карте были отметки, что у Люблина расположены два аэродрома. Судя по меткам, один военный, второй транспортный. Посмотрим, что там за машины стоят.

Выйдя на дорогу, я пощупал одежду и, сняв ее, быстро оделся, вбил ноги в сапоги, предварительно намотав портянки, и направился дальше быстрым, но не торопливым шагом. Люди мне встречались довольно часто, были пешеходы, проезжали на телегах, конные, и даже один раз машина была. Причем частная. Красный «рено». Я до того удивился, что привстал в траве, разглядывая ее. Но больше всего было велосипедистов. У меня даже мелькнула мысль заиметь себе такой транспорт. Хорошая штука и есть не просит. Кстати, поесть бы не помешало.

Естественно, ото всех я прятался. Так что когда была возможность уйти на параллельную полевую дорогу, то не преминул этим воспользоваться, там действительно было не такое сильное движение, а когда рассмотрел, что меня догоняет большой воз с мешками, который тащили быки, то я даже с дороги сходить не стал.

— Не подвезешь, диду? — спроси я его на суржике.

— Садись, — кивнул тот и продолжил с тем же сонным видом править быками. Щенка я спрятал под куртку. Так что тот его не заметил. Расположившись на мешках, я спросил, куда дед едет.

— Дак к Казимиру на мельницу, зерно вот везу, молоть надо.

— А он далеко? Я просто не знаю, не местный.

— Дык верст шесть осталось, вот за тем лесом аккурат на реке мельница и стоит.

— Водяная, значит?

— Ветряная. Там у реки ветры хорошие. На холме он ее поставил.

— Деду, а где у вас тут поснедать можно купить? Маленько не хватило на дорогу.

— Так у меня можешь, я запасы хорошие взял.

С дедом мы сторговались, и он вполне принял как платежное средство оккупационные марки, они, оказывается, и здесь ходили. Я это узнал, когда нашел их в карманах того патруля с полицейским, так что расплачивался спокойно. Всего я купил цельный каравай хлеба, свежего, утреннего, кусок буженины, кусок пирога с рыбой, соленых огурцов, лука, чеснока и всего того, что берут с собой в путь такие вот возницы. Мне кажется, он мне все продал, что у него было, еще и заработал на этом, цены-то я не знал. Он же мне продал большую ткань, из которой я сделал узел, все равно мешок набит плотно и ничего туда не влезет, а так узел и в руке можно понести.

— Спасибо, диду, — поблагодарил я возницу, спрыгивая с воза, после чего направился прямо, а тот свернул к мельнице. Ее уже было видно, и надо сказать, возов и телег там хватало. Очередь неслабая была.

Щенка я уже покормил, еще на возе во время движения сунул ему разжеванный кусок хлеба с небольшим куском буженины, так что поел тот охотно. Теперь самому нужно было подкрепиться.

Как только мельница исчезла за очередным холмом, я свернул подальше от дороги и, сложив рядом мешок и узел, стал готовить обед. Было часа три дня, как я определил по солнцу, часы это только подтвердили. Кто-то спросит, зачем я ношу часы, если есть солнце. Да, я легко определяю время по солнцу, наработал эту привычку, но ночью и в пасмурную погоду оно не особо помогает, да и минуты отсчитывать или секунды тоже необходим хронометр.

Думаю, полицейского и его помощников уже обнаружили, так что следует поторопиться. От той речки я удалился километров на десять, нужно увеличить это расстояние. Поев и снова накормив и напоив пса, в этот раз он вместе со мной поел пирога с рыбой — вкусный, кстати, оказался, я собрался и, снова подхватив в одну руку щенка, а в другую узел с едой, вышел на дорогу. Сперва навстречу проехали двое велосипедистов, я от них укрылся в траве, не заметили, а потом услышал позади шум мотоциклетного мотора и остался на дороге. Если немцы, затрофею технику и уеду подальше, если местный, попрошу подвезти. Как оказалось, немцы в Польше не особо отбирали технику, вернее отбирали, но далеко не у всех.

Это оказался местный молодой парень, он остановился, когда я поднял руку.

— Что-то случилось? — спросил он, поднимая очки на лоб.

— Не подвезешь? — спросил я его. — Платить есть чем.

— А куда надо? Я в Люблин еду.

— Туда и надо.

— Пять марок?

— Нормально, — кивнул я.

— Вещи в люльку сложи.

— Может, я и сам туда сяду?

— Да садись.

Убрав мешок и узел под ноги, я сел и, пока мотоциклист разгонялся, снял куртку и кепку. Обе были приметными, а так сидит парень в рубахе, попробуй, определи, кто я. Смелого я убрал на колени и прикрыл курткой, так что тот неплохо устроился и изредка тыкался холодным влажным носом мне в руку. Мотоцикла он явно боялся.

Парень оказался местным Шумахером, так как меньше пятидесяти километров в час мы почти и не ехали, только на тех участках, где дорога была не особо хороша. Но я, честно говоря, этому был только рад, так как довольно стремительно уходил из зоны поиска. Естественно, по опросу населения меня вычислят, то, что я двинул к Люблину. И старика того с волами найдут, и этого гонщика. Но пока узнают, где я, пока напрягут полицию у Люблина, меня там уже давно не будет. По крайней мере я так планирую.

Добрались до города мы благополучно, всего один пост был, да и тот нас не остановил, фельджандармы проверяли военные машины. Парень, видимо, об этом знал, в смысле что тут пост стоит, так как загодя скинул скорость и проехал мимо них спокойно, а потом снова стал набирать скорость. Чуть позже мы остановились и заправились. Мотоциклист только тут обнаружил, что я не один. Потом мы продолжили движение.

На подъезде к городу, когда завиднелась окраина, я тронул его за бедро и крикнул:

— Тут меня высади!

— Хорошо! — прокричал тот и стал сбрасывать скорость.

Когда мы остановились на обочине, поляк не стал глушить мотор. Я выбрался из люльки, достал все вещи, посадив Смелого рядом с мешком, и достал из кармана небольшой рулон оккупационных марок — трофеи с жандарма и его помощника. Расплатившись, я проводил отъехавшего мотоциклиста взглядом и, посмотрев на щенка, усмехнулся. Тот, похоже, долго терпел, и как только я поставил его на пыльную придорожную траву, сразу сделал все дела и теперь бегал у мешка, принюхиваясь.

— Правильно, пора поесть, а то на этой тачанке растрясло всего, — согласился я со щенком.

Накинув куртку и кепку, я надел сидор и, подхватив на руки узел и щенка, направился прочь от дороги, двигаясь примерно в километре от крайних домов города. Там слышались паровозные гудки и виднелись дымы предприятий, а меня интересовала роща вдали. Дойду до нее, поужинаю, время шестой час, и можно искать аэродром. Следует поторопиться.

До рощи я дошел нормально, по пути попалась тропинка, ведущая к ней. Так и дошел. Как я понял, тут коров гоняли. На лугу у рощи я действительно обнаружил стадо и пастуха. Тот на меня не обратил внимания, занимался своими делами, так что я спокойно скрылся среди деревьев. После ужина сходил к озеру, по виду вода в нем была чистая, заодно и умылся, а то был пыльным после поездки в люльке.

Вернувшись в лагерь, я достал из сидора карту и изучал карту, одной рукой играя со Смелым, который задорно порыкивал, пытаясь оторвать у меня рукав, и, упираясь лапами, тянул его на себя. Судя по компасу, нужный мне аэродром, то есть военный, находился с другой стороны города. Необходимо было обойти его и пересечь железную дорогу. В город соваться не стоило, на шару если только, никаких документов при мне не было, да и те, которые были, я уничтожил. След, да и выдать они меня могли, а тут я мог играть местного. Для немцев, местные просечь смогут, что говор у меня не здешний.

Свернув карту, я убрал ее в сидор и, потрепав разыгравшегося кобелька по холке, сказал:

— Вижу, что устал и спать хочешь, но до темноты нам нужно добраться до аэродрома. Там уже сориентируемся.

Подхватив Смелого и узел — продовольствие еще оставалось, я направился из рощи в поле. Там была тропинка, что вывела меня на дорогу, вот тут я, оказавшись на открытой местности, был обнаружен двумя велосипедистами. Я сразу опознал в них немцев: серая форма и винтовки за плечами, кто еще это может быть?

— А вот и транспорт, а то на самом деле надоело пешком идти, — пробормотал я, обращаясь к Сме лому. — Ты тихо сиди и не мешай, я сам работать буду.

Я успел пройти метров сто, когда они меня догнали и притормозили.

— Стой, кто такой? — сразу же стал командовать один из них.

Обернувшись к ним, я сразу же выстрелил. Пришлось предварительно переложить узел в ту руку, в которой держал щенка. Блин, как мне не хватает моей повозки, в ней все можно было спрятать и доставать, когда нужно! Универсальная вещь для хранения всякого имущества, необходимого путнику.

Второй немец, в которого и попала моя пуля, молча завалился набок, уронив на себя велосипед. Только звякнул звонок да заблестели на солнце спицы переднего колеса, которое продолжало крутиться. Естественно, стрелял я в младшего по званию, тот, что окрикнул меня, имел лычки ефрейтора. И перед этим я предварительно осмотрелся, вблизи никого не было.

— Не стоит, — по-немецки сказал я, направив ствол оружия на ефрейтора — тот было дернулся снять с плеча карабин. — Сейчас складываете свое оружие и велосипеды на обочине и тащите напарника туда, где трава густая.

Тот сделал все, как я и велел, хотя и прикидывал, как броситься на меня, но на расстояние броска я не подходил, держал дистанцию. Туда же он утащил и велосипеды, а я оружие. Самое примечательное и, я бы сказал, забавное — все это мы проделали на открытой местности, то есть нас было видно из окон некоторых домов, что находились с этой стороны, да еще военный состав как раз выходил со станции Люблина. От железной дороги нас тоже было видно. Однако мне нужно было допросить этого немчика, хотя и следовало уйти отсюда как можно быстрее.

Допрос ефрейтора мне ничего не дал, кроме количества постов в городе и их местонахождения. Он был из комендатуры и в данный момент проводил с напарником обычное патрулирование.

Про аэродром он ничего сказать не смог, то, что там есть самолеты, подтвердил, но какие, не знал, отвечал только, что истребители, но немного.

В общем, ничего интересного я от него не узнал, в патрулировании они с напарником с утра и о побеге из поезда и убийстве ничего не знали. Шлепнув его, я выбрал тот велосипед, что поновее. Меня больше интересовало то, что у него был багажник, куда я убрал узел, предварительно выбросив ранец. После этого сел на велик и покатил к железнодорожному переезду. Смелый был у меня за пазухой. Я застегнул куртку, чтобы он не вывалился.

На переезде мне только навстречу попалась телега. Я покатил дальше, крутя педали. Надо сказать, велосипед оказался неплох, и скорость движения действительно увеличилась.

Добравшись до того района, где раскинулся военный аэродром, я свернул к посадкам. К сожалению, это было единственное место, где можно было укрыться. До наступления темноты осталось чуть больше часа, так что я надеялся, что смогу определить, какая есть техника на стоянке.

Оставив велосипед у одного из деревьев, я положил у переднего колеса сидор, тут же оставил Смелого. Интересно, у него не начнется морская болезнь от того, что я его постоянно ношу, а сам он редко ходит? Пока тот бегал, обнюхивая все вокруг, я достал из сидора бинокль и стал взбираться на одно из деревьев. Причем так, чтобы я был за стволом от вышка с часовым, которая находилась неподалеку.

К сожалению, ефрейтор не соврал, аэродром действительно был военным, но не имел того, что мне надо, легкого самолета вроде «Шторьха». «Мессер» угонять себе дороже. На стоянке я обнаружил шестерку их худых силуэтов, и все, больше никаких самолетов не было. Даже в ангар заглянул, благо ворота были открыты и внутри велись работы. Пусто.

Спустившись, я собрался и покатил дальше, был еще один шанс, последний. Гражданский аэродром. Правда, что там сейчас, я не знал, хотя ефрейтор утверждал, что авиарейсы по Польше все еще совершаются, частная транспортная компания из Берлина работает. Да и другие самолеты там были, мол, стоянка там удобнее. Да и к городу ближе.

До наступления темноты я до другого аэродрома добраться не успел, приходилось то и дело прятаться от неожиданно появившихся многочисленных патрулей, один раз в овраге пришлось пролежать аж полчаса. Видимо, уничтоженный патруль был-таки обнаружен или из окон кто-то рассмотрел, как его уничтожили, и стуканул кому не следует, то есть в комендатуру.

В двух местах я выявил появившихся наблюдателей. М-да, что-то больно серьезно забегали, что у них тут, с сорокового никого не убивали из солдат? Вообще непуганые? Ничего, попугаем.

Когда стемнело, я пешком, толкая велосипед, направился дальше, так как уже успел сориентироваться на местности и знал, куда идти. До аэродрома я добрался, причем незаметно не только для его охраны, но и для себя самого. Когда трава вдруг закончилась и пошел бетон, я понял, что нахожусь на взлетной полосе. Как прошел охрану и ограду, если последняя вообще была, сам не понимаю.

Пришлось сразу замереть и, пригибаясь, уходить в сторону. Немного отойдя от полосы, я замаскировал в траве велосипед и свои вещи, Смелого пришлось оставить тут, бросил на землю кепку. Она имеет мой запах, не уйдет. В чем мне повезло, так это в том, что ночь была безлунна, облака еще вечером наползли на небосклон, но такие легкие, не дождевые, наверное, именно поэтому часовой меня и не засек.

В общем, оставив спрятанные вещи, главное, потом самому найти, я, пригибаясь и изредка прижимаясь к земле и вслушиваясь в ночь, направился в сторону технических и административных зданий. Они находились со стороны города. Стоянку самолетов я прошел спокойно, хотя там и был часовой. Но меня он не заметил, я его стороной обошел, меня интересовали технические помещения, там по определению должен был находиться механик, что дежурил этой ночью, а он знал каждую машину на аэродроме, включая технические характеристики, и заправлены ли они.

Подобравшись к зданиям, стал осматривать ближайшее. Похоже, это был ангар, мне он не нужен, второе тоже оказалось ангаром, а вот следующее явно было административным. Обнаружив, что внутри горит свет, я подошел к нему и заглянул в окно. Строение было одноэтажным, типичная «дежурка» для отдыхающей смены, они и пили чай. Диспетчерская, видимо, находилась в соседнем здании с вышкой, там тоже горел свет, наверняка дежурный сидел, а в этой комнате было трое, все в форме техников. Поди пойми, кто из них механик, а кто просто обслуживающий персонал, то есть управляет аэродромной техникой.

Обойдя здание, я нашел вход, спокойно прошел внутрь и, подойдя к нужной двери, распахнул ее, навел ствол пистолета на троицу, которая изумленно уставилась на меня.

— Доброй ночи, хлопцы, — пожелал я им. — Не дергайтесь и останетесь живы. Может быть.

Поставив на столик стаканы, все трое медленно подняли руки.

— Поляки?

— Да, — кивнут тот, что постарше.

— Ты механик, — с утверждением в голосе сказал я.

— Старший смены, — кивнул он. — К утру пассажирский рейс ожидается из Дрездена через Варшаву.

— О как, значит, не соврал ефрейтор, вы тут действительно живете, как обычно.

— Немцы живут, как им привычно, — поправил меня механик.

— Ха, это точно, — согласился я с ним и, закрыв дверь, прошел в комнату и присел на один из стульев, до троицы было расстояние в три метра, успею среагировать, если что. — Как вас зовут, пан?..

— Ожешко. Казимир Ожешко.

— Хорошо, пан Ожешко, меня интересуют самолеты, что находятся у вас на аэродроме, особенно заправленные и готовые к вылету.

— Так у нас их всего три. Один «юнкерс» транспортный, он что-то доставил по заказу частного предприятия в городе, потом пассажирский «юнкерс» прибыл сегодня днем, утром вылетает обратно, ну и санитарный самолет, приписанный к немецкому госпиталю. Он, конечно, военным принадлежит, но стоит тут, до нас ближе, чем до военного аэродрома.

— Не «Шторьх» ли там, случайно? — заинтересовался я.

— Он самый. Вы, я вижу, разбираетесь в самолетах?

— Скорее в угонах, — задумчиво протянул я, после чего спросил: — Что с ним?

— Он всегда находится в заправленном состоянии и готов к вылету. Находится во втором ангаре.

— Ясно. Значит, так. Вы идете со мной, а вас двоих я попрошу остаться, убивать не буду, но руки-ноги свяжу, благо нарезанных строп заготовил заранее.

Когда я собрался вязать второго, тот вдруг бросился на меня. Оглушать его не стал, просто пристрелил, уйдя в сторону, это стало уроком для двух оставшихся. Оглушив рукояткой пистолета связанного, чтобы он подольше оставался без сознания, я спросил у механика:

— Где летчики свои комбинезоны хранят?

— В соседней комнате, — хрипло ответил механик, глядя, как расплывается лужа под телом убитого.

— Идем.

Прихватив в соседней комнате летный костюм моего размера и парашют, я при механике быстро оделся, надел на голову шлемофон и, закинув через плечо парашют, стволом указал на выход.

— Вперед и без глупостей. Темнота вам не поможет, я на звук хорошо стреляю.

Мы вышли из здания, обошли его и направились к ангару.

— Что случилось? — спросил по-немецки ближайший часовой.

— Звонили из госпиталя, к нам везут тяжелораненого немецкого офицера, велели срочно готовить самолет, — так же ответил на немецком языке механик. Он его знал, оказывается, да еще причину с ходу нашел. Молодец, убивать я его теперь точно не буду.

— Поторопитесь, — велел часовой и вернулся к службе, то есть бдеть.

Мы открыли небольшую дверцу и прошли внутрь ангара, где механик, щелкнув тумблером, включил свет. Посередине действительно стоял мой хороший знакомец «Шторьх», только явно новенький, с более мощным мотором, улучшенной компоновкой для размещения одних носилок и с увеличенным грузовым люком. Аппарат, находившийся в ангаре, мне даже больше понравился, что был у меня до этого. Грузоподъемность килограмм на сто больше была.

— Неплохо, — пробормотал я, разглядывая самолет. Тот стоял носом к створкам ангара, готовый в момент сорваться с места. Осмотревшись, я спросил: — Дополнительный съемный бак есть?

— У нас нет. Канистры есть, вон на стеллажах. Там же бочки с топливом.

— Ясно, хорошо, я тут сам разберусь, руки подставляйте… Хм, может, вам ногу прострелить для достоверности, могут ведь в гестапо затаскать?

— Пожалуй, не стоит, — не согласился тот.

— Ну, было бы предложено.

Связав его и вставив в рот кляп, я открыл грузовой люк самолета, с довольным видом заглянул внутрь и, ухватив за ручки носилки, вытащил их. Мне они ни к чему. После этого я пробежался по ангару, залил в восемь канистр бензину. Еще одну прихватил с маслом и убрал все в салон, туда же и бензонасос сложил, найденный на стеллаже. Там же была сумка с инструментами и мелкими запчастями вроде прокладок и остального, я ее тоже подхватил. После этого я выключил свет, вышел из ангара и поспешил в ту сторону, где был велосипед. Мне мешал только один часовой, тот, что окликнул нас и охранял стоянку самолетов, поэтому сблизившись с ним, снял его двумя выстрелами.

Смелый спал на моей кепке и по-детски всхлипывал во сне, но проснулся, когда я взял его на руки, и мы покатили к ангару. Там я завел велик внутрь и убрал в салон самолета, втиснул еле-еле. Туда же закинул и мешок с узлом. Более этого, я и к часовому сбегал, снял с него пояс и карабин — мало ли пригодится, на этом самолете оружия не было. А дальнобойное может понадобиться.

Когда все мои вещи были разложены в салоне самолета, я снова покинул ангар и побежал к диспетчерской. Мне нужны были карты, а где их еще взять, если не там? Однако, к сожалению, диспетчер мне помочь не смог, у него была одна карта, да и то Польши. Оглушив его и связав, я рванул к транспортникам на стоянке. Во втором «юнкерсе» мне повезло, там в кресле второго пилота лежал планшет со всеми аэродромами Германии, правда не военными. Но и это неплохо, так что, прихватив планшет, я вернулся в ангар.

После этого я надел и застегнул парашют, снова выключил свет в ангаре и открыл створки, откатив их по полозьям в стороны. Получилось довольно шумно. Все, что нужно для запуска самолета, я уже провел, да и колодки убрал из-под колес и, пристегнувшись к креслу, потрепал по шее Смелого, сидевшего в соседнем кресле, и запустил движок. Прогреться я ему дал всего секунд двадцать, лето же, после чего отпустил тормоза и покатился из ангара наружу, потом взял правее и, дав газу, после короткого разбега пошел на взлет. Тревога поднялась на аэродроме, когда я пролетел километра на два. Засверкали лучи прожекторов у зенитки, но было поздно, я уже удалился на приличное расстояние. Пусть ищут.

Естественно, я полетел в сторону Буга, то есть в сторону прежней границы с Союзом, протарахтел над Люблином, но удалившись от него километров на десять, повернул и направился в сторону Германии. Ложный след сделал, теперь летим туда, куда надо. Пусть истребители меня у границы ищут. Второй угон, я уверен, будут расследовать серьезно, так что вычислят немцы, что все это сделал один челов ек, по-любому вычислят.

Летел я пока по той карте, где была Польша, мне нужен был Берлин, вот к нему я и продвигался, старательно обходя населенные пункты, большие по крайней мере, мелочь у меня просто не была обозначена. Курс я держал на Познань, для меня он был одной из точек маршрута. Если повезет, а я на это надеюсь, к рассвету я буду в районе Берлина. До него, если судить по картам, было около семисот пятидесяти километров. Две заправки и часов пять, а если будет встречный ветер, то и шесть полета. Должен, по идее, успеть к рассвету.

До Познани я не долетел около сотни километров. Нужно было заправиться, и я начал искать площадку. Помогавшие мне в угоне самолета тучи теперь мешали с выбором посадки. Но к счастью, появилось окно, и я, рассмотрев под собой пустое шоссе, совершил на него посадку. Привыкаю ночью летать, смотри-ка, хочешь не хочешь научишься. Пока Смелый бегал вокруг самолета, я доставал по очереди канистры и заправлял аппарат, убирая их потом на место. Неожиданно большим оказался расход масла, пришлось доливать, но я думаю, это из-за того, что мотор новый, самолету было всего два месяца, и налета на нем было меньше ста часов.

Потом я бегал, ловил расшалившегося щенка, и чуть позже мы снова поднялись в ночное небо и на высоте пятисот метров направились дальше. Как мы пересекли границу Польши и Германии, я заметил не сразу. Просто определил слева по борту город как Франкфурт. Это он и был. Я снова пошел на посадку, время было второй час ночи, нужно было заправиться и продолжить полет.

В этот раз Смелый так и продолжал спать в кресле, свернувшись калачиком. Я залил топливо в баки, осталось три полных канистры, и снова взлетел. Как и в прошлый раз, посадку я совершал на пустом шоссе — и нет никого, и ровная площадка, асфальтом покрытая. Удобно.

Наконец горизонт начал светлеть, и я рассмотрел впереди в десяти километрах огромный город, столицу Третьего рейха, поэтому снизился и повернул, положив самолет круто на левый борт — рассмотрел в той стороне довольно приличный лесной массив. Надеюсь, в нем есть поляны, на которые я могу благополучно сесть и замаскировать аппарат.

Да, я добрался до Берлина не только потому, что собирался добыть тут топлива, и во Франкфурте есть аэродромы гражданской авиации, нет, я решил заскочить в Берлин по пути к союзникам, чтобы повидаться с Ольгой, с той, которая биологически была мне сестрой, а фактически врагом. Нужно закончить с нашими делами. Из нас двоих должен остаться в живых только один. Я сказал. В общем, раз лечу мимо, то почему не заскочить к ним, раз возможность такая есть? Мне этого сделать никто не мешает. Начальства над головой нет и не предвидится. Хватит, уже один раз подставили, могут вообще до могилы довести. Теперь я сам себе начальник.