помню возвращение в замок отрывками.

Гора дрожит и пятится, не позволяя коснуться. Гнев спокоен. Седло. Дорога. Оцепление. Сержант держится рядом, готовый поймать, если наша светлость вздумает лишиться чувств. Огненная река на деревянных подмостках факелов. Люди, которых слишком много, чтобы я и вправду могла потерять контроль над собой.

Они напуганы. И растерянны.

Они слышали отголосок гнева Кайя и теперь смотрят на меня, пытаясь понять, что же произошло.

Не знаю.

Но сижу прямо. Спокойно. Улыбаться вот не могу.

Мелькает мысль, что снайпер, снявший Кайя, способен избавиться и от меня, но тут же уходит. Я больше не боюсь умереть.

Толпа тянется за нами. Женщины. Мужчины. Дети плачут… в ночных сорочках люди похожи на призраков, и я не могу отделаться от ощущения, что вот-вот они взлетят и растворятся в черном небе. Громыхает гроза эхом выстрела. И я все-таки вздрагиваю, оборачиваюсь на звук.

– Уже недолго, – обещает Сержант.

Мост. И стража – сколько их? Сотня? Две? Больше, чем когда бы то ни было, – оттесняет толпу. Это рубеж, переступив который я признаю поражение.

Побег не удался.

Случается.

Но может быть…

– Нет, Иза. – Сержант понимает с полувзгляда. – Сейчас нам надо занять позицию и держать оборону.

– Где?

Он знает. И я тоже знаю, хотя совершенно не разбираюсь в позициях и обороне.

– Кривая башня. Один выход. Одна лестница. Пролеты перекрываются. Удобно. Не для наступающих, – уточнил он.

И я кивнула. Наверное, он прав. Бежать? А Кайя? Я сойду с ума, не зная, что с ним. И Кормак не упустит шанс объявить виноватой меня. Бегство – лучшее тому подтверждение. Будет погоня. Травля. Меня оставят в живых – пригожусь в перспективе. А вот Сержант и те, кто решится пойти за ним, обречены.

Что ж… мы принимаем бой.

Попробуем, во всяком случае.

– Сумеешь дойти? – Сержант помогает спешиться и передает поводья кому-то, кого я не вижу. Вижу спины. Плащи. Мечи. Факелы, жар от которых опаляет волосы и щеки. Кольцо стражи сжимается плотно. И подозреваю, что кольцо не одно. Но встречи все равно не избежать.

– Могу я узнать, – этот голос проникает за железный вал охраны, – что случилось?

– Нет, – за меня отвечает Сержант.

– До меня дошли слухи, что лорд-протектор погиб.

– Нет.

– Тогда где он?

– Далеко.

Все-таки, чтобы беседовать с Сержантом, нужны привычка и немалый запас нервов, которые у Кормака на исходе. Игра тоже далась ему непросто.

– Он вернется. – Сержант привычно спокоен.

– Когда?

– Когда-нибудь.

Вернется. Обещал ведь. И я дождусь. Здесь, в этом чертовом замке, где меня ненавидят.

– Дар Биссот много на себя берет.

Теперь я слышу угрозу.

– Нет. Дар Биссот по праву доверенного лица Кайя Дохерти исполняет его обязанности во время его отсутствия, какими бы причинами оно ни было вызвано. Препятствие в исполнении данных обязанностей будет расценено как мятеж.

Препятствие?

Кормак пришел не один. У него достаточно людей, чтобы начать небольшую войну. И у Сержанта хватает. Будет резня. Кровь, и… и я ничего не смогу сделать, разве что сдаться.

– Я всего лишь хочу побеседовать с леди.

– Леди не считает данное время удобным для беседы.

– А леди думала о том, что будет, если я обвиню ее виновной в… покушении на убийство.

Кривая башня. Узкие лестницы и шахта. Я вспоминаю о ней почти с теплотой, поскольку там буду в безопасности. Сейчас же, несмотря на стражу, я уязвима.

– Ваше обвинение будет рассмотрено лордом-протектором по возвращении.

– Если он жив.

– Поверьте, – впервые в словах Сержанта мелькает тень эмоций, – его смерть вы бы точно прочувствовали. Весь ваш город прочувствовал бы…

…огненный цветок на тонкой ножке.

Волна.

И пламя, сжигающее воздух, железо, камень, не говоря уже о хрупкой человеческой плоти. Что было бы, не доберись мы до храма?

Ничего. Ни города. Ни скалы. Ни Кормака с его интригами. Хорошая месть миру. Безумная настолько, насколько безумна сама идея мести. Додумать не успеваю: надо идти.

Иду.

Считаю ступени. Теряю стражу.

Хватит ли их на каждую ступеньку? И как долго придется стоять? Вдруг вечность? Я готова ждать вечность, но люди…

А вот и мои апартаменты. Наивная, я думала, что больше не вернусь сюда. Убрать успели, но камин не разжигали, и мне холодно, до самых костей, до дрожи, с которой я никак не могу справиться, хотя стараюсь. Но зубы клацают, пальцы и вовсе судорога сводит.

– Иза, сядь.

Сержанту нельзя не подчиниться.

– Пей.

Вода. И капля вина. Мне бы сейчас спирта, но нашей светлости алкоголизм не к лицу.

– Сейчас ты расскажешь, что произошло. Потом ляжешь спать. Завтра повторишь рассказ, и мы решим, как быть дальше. Ясно?

Куда уж яснее. Только вряд ли у меня получится заснуть. Да и с рассказом… Неожиданно для себя начинаю говорить. О дороге. Снеге, который обещал укрыть следы. О спящем городе. И паладинах – на них нельзя охотиться. О стене. Воротах. Кайя, который вдруг привстает… а если бы наклонился? Пуля прошла бы мимо… это же случайность! Пуля прошла бы мимо…

– Или попала бы не в плечо, а в голову. – Сержант умеет ободрить. Сердобольный, оказывается, человек. С бездной такта.

Зря на него злюсь.

– Если пуля в плече, то это не страшно.

Страшно. Когда алое и расползается. И яд. И боль. И все сразу. А главное – несправедливо!

– Где он сейчас? – Я не сомневаюсь, что Сержант знает. Он вообще знает гораздо больше, чем говорит, и если думает опять отмолчаться… не думает.

– Центр. Библиотека. Точка нулевого притяжения. Там… люди и вещи перестают принадлежать мирам. И Кайя будет просто человеком. А пуля – куском свинца.

Все просто. Элементарно почти.

Как хочется верить.

– Иза, если у твоего мужа хватило сил сдержать всплеск и ума – перенаправить энергию на портал, то с пулей он как-нибудь разберется. Нам всего-то надо подождать пару дней. А теперь – отдых. Только… ты же справишься сама? Раздеться там и все такое… боюсь, я не могу верить слугам.

Справлюсь.

Честное слово. И не надо оставлять со мной Лаашью. Что случится в запертой комнате, на окнах которой решетки? Тем более не собираюсь я спать. Закрываю глаза. Прислушиваюсь к миру. Если Кайя жив, то… я ведь услышу его. Как бы далеко он ни был, услышу.

– Все будет хорошо, – обещаю ему. – Мы справимся…

Я верю.

Меррон никогда не боялась темноты. Скорее уж темнота была союзником: прятала, предупреждала об опасности, разделяя звуки на те, которые не причинят вреда, и другие, заставлявшие Меррон замереть. Но сейчас темнота ничем не могла помочь: Меррон негде спрятаться.

Комнатушка два на два шага.

Каменный пол. Каменные стены. Дверь без ручки. Солома на полу и пустое ведро. Меррон сразу дала себе слово, что скорее умрет, чем воспользуется этим ведром. Но чем дольше она сидела, тем сильнее хотелось в туалет.

Во всем чай виноват… и собственная глупость Меррон.

Чай заваривал Ивар, который учил Меррон зашивать раны. Шить приходилось на свежих свиных тушах, но Ивар уверял, что разницы особой нет, на людях удобней – шкура тоньше, швы аккуратней выходят. Вот весь день Меррон только и делала, что резала, постепенно приучая себя к инструменту – у нее почти получаться стало, – и шила…

А потом Ивар посмотрел на часы и предложил выпить чаю.

Чай у него был особый: он сам выбирал чайный лист, а потом смешивал его с сушеными ягодами барбариса и черники, добавлял вишневых веточек, смородинового листа и мяты. Как было отказаться?

К чаю полагались сухие, верно вчерашние, лепешки и соленое масло.

Вкусно, особенно когда в желудке пусто.

Свиные желудки не так сильно отличались от человеческих. И когда Меррон озвучила эту мысль, Ивар смеяться не стал, но сказал, что свиньи изнутри действительно на людей похожи. Меррон возразила, что свиньи – это свиньи, а люди – совсем даже другое… Ивар тогда предложил ей самой свинью вскрыть и посмотреть, если, конечно, Меррон не брезгует грязной работой.

Подумаешь, свинья. Меррон человека резать доводилось!

Самой! Или почти самой!

В общем, со свиньей она кое-как управилась… и вынуждена была признать, что и вправду похоже. Особенно сердце. И что пальцы у Меррон вовсе не такие гибкие и сильные, как она думала. А Ивар успокоил, мол, пальцы надо разминать, и, подарив два стеклянных шарика, показал, как именно это делать. У него выходило легко, ловко, как у заправского циркача, а вот Меррон шарики то и дело роняла, хорошо хоть на юбки…

– Ничего, – сказал Ивар. – Получится. Не отступайся только.

– Ни за что! – Меррон спрятала шарики в кошелек, невольно отметив, что и это платье можно считать безнадежно испорченным. Мало того, что пропахло мертвецкой, так и выводком пятен обзавелось. Скоро у Меррон не останется платьев… И что делать?

Попросить Сержанта?

А он скажет, что Меррон сама виновата, надо быть аккуратней… или не скажет? Ей ведь не бальные нужны, а что-то простое, удобное и немаркое, как у Летти… или к тете заглянуть, попросить парочку старых… нет, стыдно.

И поздно уже.

Полночь давно минула, и Меррон давно пора было бы вернуться. Не то чтобы ее ждут – Меррон подозревала, что, случись ей вдруг исчезнуть, Сержант очень не скоро заметит пропажу, – но все-таки не в мертвецкой же ночевать!

А спать хотелось, тем более что вставать придется рано… надо повторить симптомы кишечных расстройств и способы лечения, док всегда спрашивает очень подробно. Меррон, конечно, учила, но… лучше, если она повторит.

Возвращалась она погруженная в собственные мысли, где нашлось место свиньям, платьям, слабым пальцам и прочим жизненным странностям, поэтому на незапертую дверь Меррон не обратила внимания. А увидев гостей, лишь удивилась.

И огляделась.

Снова удивилась: откуда в ее… ну ладно, не совсем чтобы ее… в чужом доме столько людей с оружием? А главное, что этим людям надо от Меррон?

– Кто-то ранен? – спросила она первое, что в голову пришло.

– Ранен, – ответил ей капитан и снял шлем. – В самое сердце.

Малкольм? Малкольм. Странный какой в этом железе… зачем ему броня? Меррон спросила.

– Затем, что лишь сталь защитит от предательского удара!

Если так, то, конечно, аргумент.

– А кто тебя предал? – Меррон подумала, что эта встреча даже на руку ей: Меррон жуть как неудобно, что она салон забросила. И она осознает всю важность их задачи, но… но в салоне хватает тех, кто готов менять мир. А док один.

И шанс у него выучиться тоже один.

Меррон не хочет его терять.

Только вот если вдруг Сержант появится, то выйдет неудобно. А с другой стороны, все эти, с оружием, пришли сюда открыто и, значит, имеют право? Она посмотрела на дверь и увидела, что та взломана. Как-то сложно все.

– Ты, – сказал Малкольм.

– Я?

Когда? Это ошибка… наверняка ошибка. Меррон никого не предавала!

– Идем. – Малкольм взял ее за руку и сжал. Больно же! И вообще, что он себе позволяет?

– Я закричу, – предупредила Меррон и сделала глубокий вдох, преисполняясь решимости завизжать, хотя визжала даже тогда, в старом амбаре, когда с деревенскими девчонками на женихов гадали. И ведь все видели что-то, а на Меррон, стоило к ведру с водой наклониться, свалилась крыса.

Хорошо, не бешеная.

Только об этом Меррон и успела подумать: ее ударили.

Очнулась она уже в комнате. Два на два шага. Дверь. Ведро. Солома.

Холод.

И удивление от того, как нелепо все получилось. Меррон не предательница!

– Я не предательница! – Она кричала, пытаясь дозваться до того, кто прятался за дверью. Бесполезно. Если ее и слышали, то всяко не верили. Или им просто наплевать? А Меррон едва не охрипла, когда же охрипла, то села на солому, сунула руки под мышки и стала повторять симптомы кишечных расстройств.

Все больше пользы, чем от слез.

Не дождутся.

…вялые кожные покровы… налет на языке… белая кромка… припухлость живота и болезненность при пальпации… жидкий стул или же наоборот, слишком твердый… при запорах помогает кора крушины или жостера, заваренная кипятком… для длительного лечения язвенных болезней следует заваривать рыльца кукурузы, также льняное семя или кисель из ягод голубики.

…диета…

…хотелось бы знать, Меррон покормят?

…лепешек было мало и давно… сколько вообще прошло времени? Много, если так хочется в туалет… но ведром Меррон пользоваться не станет.

Из упрямства.

А Малкольму выскажет все, что думает о нем… Малкольм разозлится и… снова ударит? У Меррон наверняка синяк появился. Интересно, Сержант заметил бы синяк?

Вряд ли.

И Меррон рассмеялась, она смеялась долго, громко и почти до слез: конечно, дело не в ней. В нем. Он не забыл про ту несчастную сигарету. И с тетей разговаривал, а тетушка рассказала про леди Мэй… и про то, чем можно отвлечь Меррон, чтобы она не успела предупредить друзей об опасности.

Дура!

Свадьба эта поспешная… док… вскрытие… занятия, которых слишком много, настолько, что Меррон едва-едва справляется, куда ей о салоне думать… поманили мечтой, как осла морковкой, а она и рада бежать. Не понятно только, откуда вдруг такая забота. Задержал бы вместе со всеми.

Или боялся собственное имя замарать?

Но какая разница, выходит, что Меррон виновата. И вправду предала. Нечаянно, но… этим не оправдаешься. А Меррон оправдываться не станет! Пусть будет все как будет…

И побыстрее бы.

Не надо было столько чая пить.

ержант не был готов к тому, что произошло.

Он собирался возвращаться в замок, когда услышал отголосок алой волны. Далекий. Знакомый.

…огненная плеть разворачивается спираль за спиралью.

…жар идет изнутри.

…кровь льется из носа и ушей. Звуки уходят. Разум рассыпается, как стекло под ногами. Разноцветное стекло витража в маминой спальне.

Желтый. Синий. Зеленый.

Остается только красный.

Красная ночь – это даже красиво. Дар забирается на подоконник и всем весом наваливается на решетку, силясь вытолкнуть ее из проема. Кажется, режет руки. Но боли больше нет. Только желание пойти туда, где пламя танцует на крышах домов. Из окна все замечательно видно… а решетка упрямая.

Дар не отступит.

Ему очень надо туда, к людям. Или людям к Дару.

Зачем?

Ответа пока нет, но Дар непременно поймет, что ему делать, когда увидит людей.

Дверь, надежная и красивая, – мама говорила, что ее привезли из-за моря, только там растут деревья с древесиной нежно-розового цвета – разваливается пополам. А Дар отпускает решетку. Спрыгивает с подоконника. Он босой и чувствует, как стекляшки впиваются в кожу, но сейчас, красной ночью, это кажется нормальным. Как и следы на полу.

Люди ждут.

Они давно пришли во дворец и поселились здесь, хотя мама и была против. Она говорила брату, что боится их, а брат смеялся. Не надо бояться людей.

Они такие же, как мама. Отец. Дар.

Все равны.

Особенно если ночь за окном красная.

– Смирный щенок. – Чья-то рука хватает Дара за шиворот и подымает. Трещит холстина – брат сказал, что равные люди должны носить одинаковую одежду, – но выдерживает. На Дара смотрят.

Красной ночью у людей красные глаза.

И лица одинаковые. Разные, но одинаковые тоже. И Дар никак не может разгадать эту странную загадку. Как такое возможно? Он висит смирно, даже когда его встряхивают.

От людей плохо пахнет. Хуже, чем обычно.

И когда грязные пальцы лезут в рот, Дар дергается. Получает затрещину и свободу. Надо бежать, но… брат говорил, что Дар должен быть ближе к людям.

К тому же он еще не понял, что ему делать.

Ведут, подталкивая в спину. И смеются, глядя, как Дар пытается переступить через тело. Он узнает человека – дядька Вигор, который папиной охраной командовал, – и удивляется, почему тот лежит. Ночь за окном. Красная. Идти надо.

А дядька Вигор мертвый. Совсем.

И другие тоже.

К одному Дара подводят и заставляют смотреть на развороченный живот, приговаривая, что так будет со всяким, кто не желает признать, что люди равны. И Дар соглашается: это справедливо.

Еще немного, и он поймет.

Алая плеть снаружи звенит надрывно, словно нить, натянутая до предела, и нитью же рвется, выпуская в город много-много огня…

…однажды брат создал из пламени кошку, и та сидела у Дара на коленях, смирная, ласковая.

Играть позволили…

…в город выбежало множество огненных кошек.

Отец лежит в конце коридора. И мама с ним. Вернее, за ним, в нише, где раньше стояла высокая ваза. Дар узнал мамино платье из темно-синего мягкого бархата, который ему жуть как нравился – шелк скользкий, а бархат, он живой почти.

Крови много. Мама говорила, что в человеке целый кувшин крови наберется, но тут – больше.

И папа меч выронил. Он никогда не ронял оружие.

Присев на корточки – люди окружили, – Дар меч взял, вытер рукоять, чтобы не скользила. Поднялся.

– А ты говоришь, детей убивать нельзя, – с удовлетворением сказал человек. – Всех вырезать!

На губах его появилась пена.

– За что? – Дар со стороны слышал собственный голос.

– За свободу!

Странно. Разве мама мешала кому-то быть свободным? С другой стороны, он понял, что нужно делать с людьми.

Дар вышел из дворца, волоча меч за собой. Острие царапало камни, и мерзкий звук отпугивал огненных кошек, которых и вправду было много. Они носились по крышам, скрывались в окна и рычали, если Дар подходил близко. Иногда встречались люди.

Людей Дар убивал. Это оказалось проще, чем он думал: люди были странными, ночь их изменила.

На площади Дару преградил путь человек в черном доспехе.

– Ты кто? – спросил он.

– Дар Биссот.

– Еще кто-то из твоих выжил?

– Нет.

– Брось меч.

– Нет.

От пинка Дар не сумел увернуться. И, отлетев, ударился в стену, но меч не выпустил.

– Брось, – повторил рыцарь, наклоняясь. Глаза у него были рыжими, как у брата в последние дни.

– Нет.

Дар вцепился в рукоять изо всех сил. И держал, сколько получалось. Огненные кошки сбежались посмотреть. Они расселись по крышам, заняли окна, а некоторые, самые смелые, спустились на землю. Но ни одна не рискнула помешать черному человеку.

Очнулся Дар в куче сена от боли. Никогда раньше ему не было настолько больно, и Дар стиснул зубы, чтобы не заплакать. Пальцы не шевелились. В груди что-то хрустело. Но двигаться он мог. И полз, пытаясь выбраться на волю.

– Ох ты, горе луковое! – Его вытащили из соломенной кучи, и Дар все-таки заскулил.

Ночи больше не было. День. Свет яркий до того, что смотреть невозможно. Воздух, который изнутри разъедает, а дышать приходится ртом, потому как нос забит.

– Не шевелись, хуже будет.

Перевернули на бок, укрыли чем-то теплым, лохматым, пахнущим мокрой шерстью и дымом.

– Не смотри…

Дар смотрел. Наперекор. И потому, что должен был видеть. Край одеяла из овчины. Солому. Тюки, наваленные безо всякого порядка. Крестовину меча. Солдат, идущих рядом с повозкой. Дорогу. Кресты… много крестов. Людей на них. Люди еще жили. Кричали. Плакали. Стонали. Говорили что-то, и Дар радовался, что умрут они не скоро. Но когда умрут, то будут наконец свободны.

Они ведь именно этого хотели…

Крестов хватило на три дня пути. На четвертый Дар сдался и начал есть.

Красная ночь возвращалась в снах до самой смерти Арвина Дохерти. В последний год его жизни Сержант каждый день ждал выброса. Ошибся.

И вот теперь снова.

Грохот нарастал и, верно, был слышен и обычным людям. Сержант отстраненно думал, что не успеет сделать все.

Вернуться в замок.

Найти Меррон. Забрать Снежинку.

Пробиваться лучше в порт. Там – лодка, и до острова… в городе нет никого, кто хотя бы частично поглотит удар. Люди обезумеют. Сколько нужно времени, чтобы они перебили друг друга? Или хотя бы ослабели достаточно, чтобы выбраться за пределы… города? А за чертой? Как далеко накроет откат?

Волна набирала силу и… гасла, не достигнув порога. Набирала и…

– Гарнизон к оружию! – Сержант толкнул оцепеневшего дозорного. – Всех поднимай!

Гасла… гасла…

Рвалась.

Не вырвалась. Умерла нерожденной, и в наступившей тишине Сержант слышал, как в едином ритме стучат сердца людей, которых вдруг стало много. Они слышали зов и были готовы откликнуться…

…как и горожане.

Высыпали на улицы. Напуганы. Растеряны. Не знают, что чудом живы остались, и лезут под копыта.

– С дороги!

Хорошо, к эпицентру не сунутся, не по знанию, но подчиняясь инстинктам. Иногда даже хорошо, что люди – это животные.

Впереди – распахнутые ворота, чернота храма и яркая мурана, потянувшаяся было – чует родство, – но отпрянувшая: не признала.

Изольда в полудреме.

Кровь на полу… немного.

И храм стоит, значит, получилось. Город пощадили. Изольда жива. Дохерти вернется. Осталась малость – дожить до возвращения.

Разум рассчитывал варианты. Немного. Пробиваться к границе или хотя бы на Север. Сколько пойдет за Сержантом? Сотни две, вряд ли больше. И долго эти сотни не продержатся.

Корабль?

Море зимой неспокойно. Да и Сержант ничего не смыслит в корабельных делах. Значит, придется довериться. Нельзя доверять.

Остается замок. Осада. И надежда, что Дохерти соизволит не задерживаться в нулевой зоне.

Вернуться получилось, как и добраться до Башни.

Выставить охрану.

Опоздать к Меррон.

Сиг, которому поручено было найти и взять под охрану, лишь руками развел и пробормотал, оправдываясь:

– Какого ляду ты сразу охрану не приставил?

Сержант и сам себя спрашивал. Ответа не было, кроме собственного тупого упрямства и желания сделать все наперекор. Ему ведь рекомендовали. Предупреждали. Настаивали.

И померещилось, что принуждают.

– И это… там к тебе… – Сиг отворачивается.

А ведь Меррон ему не по вкусу пришлась, высказался, что Сержант к одной кобыле вторую нашел.

Леди Элизабет сидела за столом, на том самом месте, которое облюбовала ее племянница. Та забиралась на стул с ногами, и узкие длинные ступни выглядывали из-под полы. В задумчивости Меррон шевелила пальцами и почесывала пером пятку. А потом совершенно искренне удивлялась, откуда на чулке чернила. Она тяжело привыкала к смене места. Беспокоилась. Вздрагивала от малейшего шороха, сама того не замечая. Стеснялась трогать его вещи.

И бесстыдно спала нагишом.

– Я… – Леди Элизабет сглотнула. – Прошу прощения, что… без приглашения, но…

Она не представляла, как сказать то, что должна была. И Сержант помог.

– Вас прислали сообщить мне, что Меррон вернут, если я проявлю благоразумие.

– Д-да.

Надо было слушать, что говорили. И самому думать. Спрятать. Запереть. Запор не спас – дверь выломали, показывая, что в этой игре сменились правила. Кормак больше не собирается соблюдать закон.

А ведь казалось, успеется, есть время в запасе и нет мотива. Доверенное лицо – слишком незначительная фигура, чтобы руки марать.

Кто знал, что счет пойдет на минуты?

Кто-то знал. И отдал приказ вынести дверь. Охрану тоже вырезал бы. Но это – не оправдание.

– Если вы не согласитесь, – по тону леди Элизабет стало очевидно, что она именно так и думает: Сержант не согласится, – то Меррон убьют. Вам просили передать…

Сверток на столе, на который леди опасается смотреть: ее уже ознакомили с содержимым. Сержант медлил разворачивать тряпицу, пропитавшуюся кровью, побуревшую, заскорузлую.

Они не причинят вреда Меррон.

Ценный товар.

Пока уверены, что ценный, – не причинят…

В холстине – палец и прядь волос. Палец мужской, слишком толстый, короткий и с желтым ногтем. Да и резали после смерти. А вот волосы – Меррон.

– Это не ее палец. – Сержант взял прядку, перевязанную красной нитью. – Она цела и будет цела.

Некоторое время. Потом убьют, даже если он исполнит то, что просят, – а Сержант сомневался, что сумеет исполнить. Кому нужны свидетели? Вопрос лишь в том, насколько мучительна будет эта смерть. Возможно, Меррон повезло, что она некрасива.

– Кто вам это принес?

– Леди Мэй.

Мелькнула надежда, что шанс все-таки есть. Обменять Меррон на тех любителей литературы, которые ждут возвращения лорда-дознавателя. Среди них, кажется, две дочери леди Мэй.

А вот сын ушел. Жаль. С сыном надежней было бы.

– И чего она хочет?

– Чтобы вы передали леди Изольду под опеку Совета.

Шанс умер.

– Завтра к вам обратятся… представители… и если вы… вы откажете…

Она все-таки разрыдалась, а Сержант ничем не мог ее успокоить. Он откажет. И попробует потянуть время. Выторгует сутки. Или двое. А дальше… всегда кем-то приходится жертвовать. Он ведь предупреждал об этом. Одна радость – за порогом жизни Меррон не придется долго.

А еще будет вечность, чтобы объясниться.

Вечность – это долго. Возможно, когда-нибудь Сержанта простят.

Срезанную прядь Сержант спрятал в карман, огляделся… место так и осталось чужим, как все предыдущие места, в которых случалось останавливаться. Из вещей жаль было лишь фарфоровую кошку. Ее Сержант стащил у леди Элизабет, почему-то казалось, что с этой дурацкой кошечкой Меррон легче перенесет смену места жительства. И нехорошо бросать обеих.

Кошку он тоже забрал.

Юго удалось вернуться незамеченным. Люди были слишком взбудоражены, чтобы обращать внимание на других людей, тем более столь незначительных.

Они слышали то же, что слышал Юго?

Слышали. И знают, что город едва не погиб. И Юго тоже. Но он жив, и это хорошо.

Умылся свежим снегом, горсть отправил в рот – талая вода всегда придавала сил. Спрятавшись у разбитого окна – чьи-то нервы сдали, – Юго задумался. Контракт исполнен, и он в любой миг может покинуть мир.

Он всегда уходил.

Это логично. Разумно. Предусмотрительно.

Но сейчас… ему не хотелось.

Думалось о брошенной винтовке, которую всенепременно найдут. О том, что винтовка слишком чуждая для этого мира, и, следовательно, будет очевидно, что принесли ее извне. Это ли не лучшее доказательство вины недоучки?

Имеется мотив.

Имеется возможность.

И если бы город все-таки задело, никто не стал бы искать правды. Кому она нужна? Нужен виновный, тот, кого уже в достаточной мере ненавидят, чтобы ненависть стала лучшим из доказательств.

О да, Тень, маленькая хитрая тварь, сбежала, не желая видеть, чем закончится ее игра. Испугалась? Юго и сам испугался. Тогда, на площади, Дохерти тоже едва не вспыхнул, но иначе. Эта же волна была другой. Всем бы хватило, в том числе и Юго. Но Кайя Дохерти добрался до храма, город уцелел, и стоит ли гадать о том, что было бы, окажись протектор на Белом камне. Оттуда выбраться сложнее. А город в достаточной мере близок, чтобы задело. Разрушило. Но не до основания…

Безумные, безумные люди… напуганы. И со страху творят куда больше глупостей, чем обычно.

Юго надо решить, что делать дальше. Новый контракт помог бы, но следовало хорошенько подумать над тем, с кем его заключать.

Утро началось с рассветом. Я сумела встать с постели, приняла ванну и оделась не без помощи Лаашьи. Благо за ночь в Башне появилось множество крайне полезных вещей.

Выбрала платье из ярко-красного бархата с золотым шитьем и алмазными капельками. Платье было вызывающе роскошным, но я должна выглядеть как леди и хозяйка замка, а не заключенная.

К платью подошло ожерелье из крупных рубинов.

Жаль, цепь и корона в сокровищнице, а я понятия не имею, как туда добраться.

Обойдусь.

Подали завтрак. Я заставила себя есть, потому что еда – это силы, а силы мне понадобятся. Лорд-канцлер желает говорить со мной? Наша светлость готовы уделить ему время.

Но сначала нам нужен совет. И кое-какие детали выяснить.

Голова была ясная. Мысли – четкие. Злые.

Отрывистые.

Никогда прежде я не ощущала себя настолько сосредоточенной. Пожалуй, никогда прежде моего мужа не пытались убить всерьез. Но о нем-то как раз вспоминать не стоит – расклеюсь.

Сержант появился именно тогда, когда я была готова к встрече с ним.

– Доброе утро, леди. – Спокоен, привычно отстранен, словно происходящее волнует его крайне мало. Этот человек – мой единственный щит, и я знаю, что он вынужден будет защищать меня, но… знаю, что приказ возможно обойти. Мне нужен не сторожевой пес, а союзник. Вот только как-то не ладится у меня с союзами.

– Доброе утро. Наверное.

– Вы выглядите подобающим образом.

– Кормак будет впечатлен?

– Вряд ли. – Сержант присел.

А он не переоделся даже. Он вообще отдыхал? Сомневаюсь. И если отдохнет, то нескоро. Сколько у него людей? Таких, которые верят? И при необходимости возьмутся за оружие?

– Кормак будет испытывать вас. Обвинять. Унижать. Угрожать. Все, что угодно, лишь бы вывести из равновесия.

Это я понимаю. Не понимаю лишь, почему Сержант избегает смотреть в глаза. Со вчерашнего вечера что-то изменилось, но я не понимаю, что именно.

– Он предложит сделку. Но не вздумайте соглашаться.

– Какую сделку?

– Даже если вы согласитесь, это согласие ничего не будет значить для меня. Равно как и ваши приказы. Я им просто не подчинюсь.

Откровенно. И странно, но следует дослушать.

– Мой долг – обеспечить вашу безопасность. Любой ценой.

И ему цену уже озвучили.

– Поэтому до возвращения вашего мужа вы не покинете Башню.

– Где Меррон?

Его нельзя запугать или подкупить, но можно шантажировать.

– Это не имеет значения. Дети протекторов в основном наследуют способность к изменению. Но встречаются и такие, как Магнус. Или я.

Не имеет значения? Что значит это его «не имеет значения»?

– Анализ крови позволяет сделать определенные выводы. В моем случае была допущена ошибка. В теории я должен был измениться, поэтому и учить меня начали рано. Однако к восьмилетнему возрасту я оставался… нормальным. Было решено, что брат меня подавляет. Два года я провел в нулевой зоне. Там довольно интересно, если найти с системой общий язык, но инициировать изменения не удалось.

Молчу. Слушаю. Вопросы мне позволят задать позже, но не факт, что ответят.

– Я вернулся домой и увидел, что дом стал другим. Брат стал другим. Темнее. Если понимаете, о чем речь.

Понимаю. И Сержант продолжает рассказ:

– Отец пытался его удержать в рамках и пропустил момент, когда еще можно было уехать. Впрочем, он сам не способен был покинуть пределы протектората, а мать отказалась уходить одна.

– А ты?

Неуместный вопрос, которого Сержант попросту не слышит.

– Брат и вправду думал, что делает мир лучше. Всем и поровну. Всего. Исчезнет нищета. Грязь. И болезни тоже…

Понятно. О том, чтобы отослать Сержанта в безопасное место, никто не подумал.

– Он расшатывал мир, а мир расшатывал его. Идея развивалась. Богатых не стало, но число бедных отчего-то не уменьшилось. Во дворце появились свободные люди. Они и вправду решили, что свободны во всех желаниях. И в стремлении уравнять всех только наша семья все равно оставалась иной. Вот если бы ее не стало…

Как понимаю, к этому логическому выводу и пришли те самые свободные люди.

– Протекторы опоздали. Я не видел, как это было, но знаю. Брат убил отца. Мать. А потом просто позволил волне выплеснуться на город. Ее погасили, насколько смогли, но людям хватило. Волна стирает разум, снимает все границы. Остается желание убивать. Оно… не безумное, скорее, очень естественное. Правильное. Я остановился, встретив Арвина Дохерти. Вернее, он меня остановил. И останавливал еще несколько лет.

И, судя по мелькнувшему выражению, сделал это не уговорами.

– Мне до сих пор нравится убивать, но я это желание контролирую. Все люди, которых распяли, были изменены волной. Протекторы использовали их… как предупреждение.

– Для кого?

– Для других людей. Но и этот урок, похоже, подзабылся. Если бы вчера вы не дотянули до храма, мир получил бы новый.

Вот и суть огненного цветка. Ядерный взрыв? Нет, пожалуй, ядерный взрыв куда как милосердней.

– Арвин Дохерти взял с меня клятву служить семье. Вернее, выбил. Вероятно. Я был довольно упертым. И отказывался подчиняться. Ему надоело. И однажды я просто не сумел проигнорировать приказ. Потом были другие. Много. Пока Дохерти не убедился, что я веду себя правильно. Тогда он оставил меня в покое. Полагаю, временно. К счастью, он умер. Я не знал, насколько твой муж… не похож на него. И сделал единственное, что мог, – не привлекал внимания.

И у него получалось, пока однажды наша светлость не совершила незапланированную прогулку.

– Изначальный приказ – оберегать тебя. От всего. Любой ценой. Но… – Сержант сжал кулак, и пальцы хрустнули. – Но этот приказ не нужен. Нельзя допустить здесь того, что было во Фризии. Люди не понимают, какой силой пытаются управлять. Им кажется, что твой муж – добрый, мягкий человек, на которого можно и нужно воздействовать. Сам виноват. Но он не человек. Потеряв ориентир, Кайя Дохерти из самых благих побуждений утопит эту страну в крови. Их же руками. Их же желаниями. Поэтому, Изольда, дело не в тебе. Не во мне. Не в Меррон. В них. И в том, чтобы не позволить им убить себя.

Остановить детей в их затянувшейся игре над пропастью во ржи?^{2}

Но детей больше. Они сильнее. И считают, что правы.

– А что будет с тобой?

Не спрашиваю, как вышло, что он не защитил Меррон. Сержант и сам задаст себе этот вопрос. Возможно, найдется с ответом.

Он попытается ее найти, но…

– Не знаю. Вряд ли что-то хорошее, но на мире это не отразится.

еррон заснула. Она не собиралась спать, потому как спящий человек, во-первых, беззащитен, во-вторых, не способен придумать план побега, а в-третьих, из чувства протеста, но все-таки уснула.

На полу.

Пол был холодным, а сон недолгим и муторным. Меррон опять от кого-то пряталась, понимая, что прятаться бессмысленно, бежать тоже. Но когда заскрипела дверь, Меррон вскочила, намереваясь именно бежать… только нога затекла. И плечо. И вообще, как побежишь, когда на твоем пути сразу двое, в железе и при оружии.

– Не шали, – предупредил тот, который повыше. – Хуже будет.

Куда уж хуже?

Хотя… пожалуй, Меррон пока воздержится выяснять, пусть думают, что она испугалась. И вообще надо вести себя так, как положено вести женщине, попавшей в непростую ситуацию.

В обморок?

Или просто заплакать?

– П-пожалуйста, не трогайте меня! – Она заслонила лицо руками, сквозь пальцы разглядывая визитеров. – Умоляю!

Получилось не слишком жалобно, и Меррон громко всхлипнула. А слезы вот отказывались появляться…

– Да кому ты нужна, – буркнул второй, этот был без шлема, и факел отражался в глянцевой его лысине. – Шевели копытами, коза.

Коза… хоть бы кобылой обозвали, всяко благородное животное. А коза – мелкая и бодучая тварь с вредным характером. Нет, козой Меррон себя не ощущала. Она ссутулилась – благо имелся опыт – и, обхватив себя руками, шагнула к порогу. Дрожь изображать не пришлось. От холода Меррон трясло так, что зуб на зуб не попадал.

– К-куда идти?

Узкий коридор. Темный. И нет креплений для факелов. Следовательно, стражи постоянной тоже нет. Кому понравится сидеть в темноте? Да и дверь надежна… на дверь Меррон оглянулась. С виду толстая, такую ногтями не процарапаешь. И замок внушительного вида… и вторая, которой заканчивался коридор, выглядит столь же серьезно. Значит, отсюда сбежать не выйдет.

Откуда тогда выйдет?

Дверь открыли, Меррон втолкнули, и от грубого прикосновения она сжалась. Влетела в комнату. Упала, благо ковер был мягким. И наверняка выглядела достаточно жалко безо всяких на то усилий.

– Вставай, предательница.

Малкольм не подал руки.

Ну и хрен с ним, Меррон сама не приняла бы. Она поднялась, расправила юбки – дрожь не унималась, и, пожалуй, это было хорошо. Пусть думает, что Меррон боится.

А она и боится. Она ведь не дура и понимает, что вряд ли ее отпустят живой.

– Всего пару часов в камере, и какие перемены… ты выглядишь жалко.

Кто бы говорил! Вырядился в доспех… рыцарь. А сапоги с каблуками. И на шлеме шишечка, чтобы выше казаться. И поза эта картинная.

– Я не понимаю. – Меррон опустила взгляд, уставившись на собственные туфли, к слову, крепкие весьма, из хорошей козлиной кожи. Ну не в шелковых же башмачках ей в мертвецкую бегать. – За что…

– За предательство! Мои сестры томятся в темнице!

Значит, угадала. Сержант, скотина этакая… только вряд ли поверят.

– И братья по духу. Где они?! Из-за тебя…

– Я… я ничего никому не говорила!

Меррон ненавидела оправдываться. Чувствовала себя полным ничтожеством. И лгуньей. Даже когда говорила чистую правду, вот как сейчас.

– Неужели? – Сколько сомнения в голосе. – Но ты здесь. А они там…

И не факт, что «там» много хуже, чем «здесь».

– Ты тоже здесь. – Меррон сказала и прикусила язык. Вот не следует злить Малкольма… и пощечина, которую он отвесил, стала лучшим тому подтверждением.

А ведь когда-то он Меррон нравился.

Говорил красиво, о свободе и еще справедливости. Вот, значит, какова справедливость на вкус.

– Садись! – Малкольм вцепился в плечо и толкнул.

К столу. Обыкновенному такому столу у окна.

Закрытого.

Стеклянного.

Стекло бьется, и если вскочить на стол, то… нет, пожалуй, от самоубийства Меррон пока воздержится. Она слишком зла на всех, чтобы умереть. Да и не ясно пока, что Малкольму надо.

Облизав лопнувшую губу – теперь долго кровить станет, – Меррон села. Огляделась.

Комната. Небольшая, незнакомая. Окно одно, то самое, перед которым стол стоит. Стену слева занимают полки с запыленными книгами. Стена справа пустая. Мебели почти нет. Оружия в принципе нет. Если только стулом по шлему… стул внушительный.

Но сумеет ли Меррон попасть? И что сделает Малкольм, если она промахнется? Сейчас он внимательно следит за каждым ее жестом, значит, обмануть не выйдет.

– Товарищеский суд приговорил тебя к смерти.

…В этом Меррон не сомневалась. Кто из товарищей Малкольма ослушается?

– Однако тебе представится возможность искупить свою вину.

– К-как?

Нельзя смотреть Малкольму в глаза, он поймет, что Меррон недостаточно напугана, чтобы остатки разума растерять. А куда смотреть?

На лист. Белый лист, закрепленный на подставке. Чернильница есть. Перья… а ножа для бумаг нет. Песок. В глаза? И стулом по голове?

Малкольм, словно заподозрив неладное, отошел к двери. А за ней двое охранников, которые на шум явятся. С тремя Меррон не сладить. И значит, голову ниже, вид несчастней, и думать, думать…

– Пиши.

– Что?

– Письмо.

Ну Меррон поняла, что не записку любовную.

– Кому и какое?

– Мужу своему. Правдивое.

Знать бы, что сейчас считается правдой.

– Что ты совершила ошибку…

…связавшись с Малкольмом…

– …и очень в ней раскаиваешься.

…причем совершенно искренне и до глубины души!

– …умоляешь его проявить благоразумие и отпустить невинных людей, тобой оклеветанных. А также признать полномочия Совета и подчиниться ему.

Совет? При чем здесь Совет? Малкольм утверждал, что Совет – сборище глупцов, скопцов и скупцов. Некогда это казалось забавной шуткой. И не смешно было, что эти люди правят страной, соблюдая лишь собственные интересы. А теперь получается, что от Сержанта требуют подчинения?

Значит, он пошел против Совета и…

…и опять выходит, что дело не в Меррон, а в нем.

– Не буду. – Меррон закрыла глаза, ожидая удара.

Не последовало. Напротив, Малкольм почти нежно коснулся волос.

– Жалеешь его?

Разве таких, как Сержант, жалеют? Он сам по себе. И делать будет только то, что сочтет нужным.

– Знаешь, почему он на тебе женился?

Понятия не имеет.

– Потому что ты страшная…

…какой-то нелогичный аргумент.

– …настолько страшная, – пальцы Малкольма вцепились в волосы и потянули, заставляя запрокинуть голову, – что его любовница может не ревновать.

Любовница? Подумаешь. У всех мужчин есть любовницы. Так принято. И все жены терпят. Чем Меррон лучше других? Она же хотела равенства. Вот и оно.

– Ты же знакома с леди Изольдой? Она красивая… утонченная…

Ну и что? Какое Меррон до этого дело? Обидно немного, но как-нибудь переживется, перетерпится.

– И сейчас твой муж, который клялся защищать тебя, почему-то защищает ее…

– Тогда, – Меррон сглотнула, – тем более нет смысла писать письмо.

Или опять ее бить. Красные капельки на листе – это почти узоры. А письмо… если им так хочется, то Меррон напишет. Как там положено обращаться? Тетя ведь учила писать красивые письма. Чтобы вежливость к собеседнику и все остальное. На вежливость Меррон пока хватит, а без остального как-нибудь обойдутся.

А дальше?

Не следовало связываться и с тобой тоже.

Вообще уезжать из поместья. Там яблони, варенье и река. Рыбалка, когда тетушка уходит спать. Удочки старый Грифит прячет в сарае и не ворчит, что приличные девицы по ночам не шастают… рыбу опять же принимает. Потрошит, солит и развешивает под крышей сарая. И рыба сохнет, пока не высыхает до каменной твердости, но тогда она – самая вкусная. И даже Бетти от нее не отказывается.

Тетушка наверняка расстроится, когда Меррон не станет.

Себя винить будет.

А тетя единственная, кто и вправду ни в чем не виноват.

Меррон потрогала языком разбитую губу.

…а в ночное Бетти отпускала. Костры. Жареный хлеб с черной коркой – вечно Меррон пропускала момент готовности. Мясо. И страшные рассказы. Лошади. Луна.

Там было счастье.

Не ценила.

Она сыпанула на лист песка, и тот прилип к красным пятнам, Меррон дула-дула, сдувая, пока Малкольм не забрал лист. Пробежался взглядом по строкам и сказал:

– Сойдет.

Наградой за сотрудничество стал почти роскошный обед: хлеб, сыр, вода. Позже и одеяло принесли. Значит, пока Меррон нужна была живой.

Хорошо. Есть время подумать.

уман. Рыхлый, творожистый, непроглядный.

Он проглатывает звуки: всплеск весла, скрип древесины, увязшей в мокром песке. Вздох человека.

И Тиссе страшно разжать руку, потому что она вот-вот потеряется в этом тумане. Желтый корабельный фонарь давно потерялся, и теперь Тисса, пожалуй, не могла бы сказать, в какой стороне осталось судно. И как гребцы найдут обратный путь?

Урфин уверял, что найдут.

Кривой башне подойти не получилось. Двойной заслон снаружи, да и изнутри, как Юго подозревал, дела обстояли ничуть не лучше. Незамеченной и мышь не поднимется. А Юго при всем старании был несколько крупнее мыши.

Конечно, оставался вариант со свирелью, однако Юго медлил.

Наблюдал.

Замок гудел растревоженным ульем. И слухи множились, как плесень, поддерживая в людях злость. Им отчаянно требовался кто-то, кого можно обвинить в собственных бедах. Долго искать не пришлось.

Совет, чье заседание длилось уже которые сутки кряду – эту бы энергию да в мирных целях, – выпускал одно постановление за другим.

…в городе объявлено особое положение.

…ворота заперты.

…порт перекрыт.

…Совет приносит извинения купцам, которые оказались в ловушке города, однако те должны понимать всю серьезность ситуации. Совет не может предоставить изменникам шанс ускользнуть от правосудия.

…горожанам запрещено появляться на улице после наступления темноты, да и вовсе не следует покидать дома, но рекомендуется укрепить ставни и двери, а также запастись песком на случай пожара или военных действий. И как-то сразу люди верят в близость этой войны. Запираются. Прячут добро в тайники и семьи – в подвалы, созданные когда-то давно и уже годы использовавшиеся исключительно как кладовые. Однако же вот пригодились.

…Народное ополчение создано с благословения гильдийных старейшин, а также прочих достойных граждан протектората для защиты города и мирных жителей. А потому горожанам надлежит оказывать всякое содействие народному ополчению в поддержании порядка.

Юго хохочет.

Ему нравится, что овцы искренне плодят волков и им же помогают резать стадо.

О нет, народное ополчение и вправду верит, что действует во благо родного города. Пока… еще несколько дней или недель, возможно, месяцев… несколько столкновений, незначительных на первый взгляд. И крепнущее ощущение собственной безнаказанности. Тем, кто готовится пролить кровь во имя горожан, дозволено брать с этих горожан плату. Возможно, авансом.

Юго видел подобное не единожды.

Надо дать им время.

Вот только он сомневался, будет ли у людей это самое время… Кайя Дохерти жив.

Вернется.

И наведет порядок.

Но кто прислушается к голосу разума? Одних гонит вперед страх. Других – честолюбие. Третьи просто чуют возможность и боятся ее упустить.

Лорд-канцлер из последних, но, в отличие от многих, он точно знает, чего хочет. И был бы достойным нанимателем. Он умеет играть и жертвовать фигуры, ставшие ненужными. Осторожен. Умен. Беспринципен. Он точно не станет пить яд, не то доказывая себе же собственную правоту, не то сбегая от ответственности.

И Юго почти решился раскрыться.

Выгодная сделка.

Он усыпит стражу. И поможет войти в Кривую башню. Он полезен, и Кормак сумеет по достоинству оценить эту полезность, не испугается грязных рук, но… всякий раз что-то останавливало Юго. Иррациональное ощущение, которое перекрывало все аргументы разума, заставляя вновь и вновь отступать. Выжидать. Искать иной вариант.

Если Кормак проиграет…

Слабая надежда. Но Юго надеется. Следит.

Прячется, заслышав знакомый треск – рвется ткань мира, пропуская мага. И Юго впивается зубами в собственные пальцы, болью заглушая рванувшуюся было силу. Хаот здесь?

И где, спрашивается, их законы?

Принципы?

Разрыв отливал болотной зеленью, сукровицей искореженного пространства. И редкие всполохи – грязно-желтый, бурый, седой, как просоленная кость, – были узнаваемы. Эти сполохи – отпечатки пальцев на разломе – сливались воедино, выплетая радугу зова.

И Юго выпустил пальцы изо рта.

Случайная встреча?

Хаоту всегда были интересны запертые миры… и если вести себя тихо, то Юго не заметят. Он ведь почти сроднился с миром… слился.

Зов ширился, заставляя вибрировать стены. А люди не слышали…

Рыжий кот, оказавшийся рядом, заурчал. Не помогло. Разве способен кот заглушить голос Хаота? Он взвыл и вонзил когти в руку, пробивая до крови.

Спасибо.

Юго заткнул уши и, раскрыв рот, стал часто дышать, мысленно отсчитывая каждый вдох и каждый выдох. Помогло. Зов ослаб. Откатился. И смолк. Но лиловая сеть, опустившаяся на замок, развеяла последние сомнения: эмиссар-некромант прибыл не только за Изольдой.

– Сволочи. Сдали, – сказал Юго, опуская ладонь на рыжую спину. – Куда ни плюнь – лицемерные сволочи…

Что за жизнь?

Пахло войной.

Оказывается, Меррон помнит этот запах столь же хорошо, сколь и запах тетушкиного варенья. Ей только казалось, что война была давно и точно никогда не вернется, но вот…

…железо.

…камень.

…дым.

И люди прячутся, кроме тех, которые с оружием.

Как их много… люди в стальной чешуе похожи на рыб. Меррон ловила плотву и еще карасей и даже щуку однажды почти добыла. Щука была старой, толстой и неповоротливой. Она лежала в камышах, оплетенная тиной, словно старое бревно. И в какой-то миг Меррон почудилось, что не она охотится на рыбу, а наоборот. Мнительная дура, ох и дура.

Вляпалась. Теперь не выбраться, потому что кусок мыла бесполезен против двух десятков – какая честь при таком карауле ходить! – мечей. А на Сержанта надеяться не стоит.

С чего они вообще взяли, что Меррон представляет хоть какую-то ценность?

Жаль, на доктора не доучилась… а на войне доктора нужны. Тот, который тетушкин друг, он многое видел, но рассказывать опасался. У него порой выспрашивали, за кого он воевал. А он отвечал, что за раненых. А чьи это раненые, какая разница?

Перед смертью все равны. И Меррон тоже…

Она пошевелила липкими пальцами, запихивая мыло в рукав. Если метнуть и в глаз… а потом бежать… догонят.

Или перехватят на повороте – на каждом повороте теперь по стражнику.

Тогда как?

Нет, ну не умирать же ей, в самом-то деле!

Малкольм остановился, щелкнул каблуками и в струночку вытянулся перед человеком, которого Меррон сперва не узнала. Да и как узнать лорда-канцлера, когда он сам на себя не похож. Выглядит точно лавочник средней руки. В простом колете поверх сатиновой рубахи, в штанах полотняных с кожаными нашлепками на коленях, а из украшений – одна лишь цепь канцлерская. И еще шляпа, какую охотники обычно носят, с перышком фазаньим.

А Малкольм утверждал, что лорд-канцлер – страшный человек. Не соврал в кои-то веки.

– Тебя зовут Меррон? – спросил он, хотя наверняка знал не только имя.

– Да.

– Кто тебя ударил?

Он коснулся губы, которая все никак не могла зажить, наверное, оттого, что Меррон имела привычку в волнении губу эту покусывать, вновь разрывая лопнувшую кожицу.

– Это… случайно получилось.

– Конечно, случайно. – Меррон взяли под руку, увлекая за оцепление. А Малкольм остался по ту сторону живой стены. И вот как-то совсем от этого не спокойней. – Ты ведь разумная девушка?

Не к добру эта вежливость, однако Меррон сочла за лучшее согласиться.

Разумная.

Настолько разумная, что в нынешнем окружении будет вести себя хорошо.

– И понимаешь, что я могу разрешить все твои затруднения, если ты мне поможешь.

А если откажешься, затруднений станет больше, жизнь усложнится, а возможно, и подойдет к закономерному финалу. Нет, не видела Меррон себя погибшей во цвете лет. Это в теории красиво, а на самом деле как-то глупо и бесполезно.

– Я… буду рада вам помочь.

…или хотя бы вид сделать.

– Умница. Возьми! – Он протянул стеклянный шарик темно-синего цвета. То есть поначалу Меррон показалось, что шарик темно-синий, но нет – зеленый. Или, скорее, желтоватый, как исчезающий синяк… или красный, такого венозного оттенка.

И снова густеет до синевы.

– Сейчас ты пойдешь туда. – Лорд-канцлер развернул Меррон в сторону запертой двери. – Постучишь. Назовешь себя. И скажешь, что тебе надо увидеться с мужем.

Странный шарик, который не нагревался в руке, как полагалось бы обыкновенному стеклу.

– Тебя проводят.

Ох, вряд ли Сержант обрадуется этой встрече.

– Когда поднимешься до третьего уровня… или выше третьего уровня, но не ниже… Понимаешь?

Меррон кивнула. Понимает. До трех ее считать научили.

– Просто урони шарик на землю.

– И что будет?

– Ничего страшного.

Лжет. Хотя так умело, что еще немного и Меррон вправду поверит, что ничего страшного не случится. Да и то, какая жуть может скрываться в стеклянном шарике?

Такая, которая позволит Кормаку войти в Башню.

И ладно бы… Меррон что за дело? Пусть сами друг с другом разбираются, а она… она людей хотела лечить. И хочет. Жить. Тетку увидеть. Вернуться в поместье к яблочному варенью и субботним посиделкам.

– Все в радиусе ста шагов уснут. И мы обойдемся без крови. Ты спасешь многих людей.

Наверное, безопаснее было бы поверить, но Меррон не могла себя заставить.

– Меррон, от твоего благоразумия зависит не только твоя жизнь. Подумай о тете.

Вот же твари! Бетти точно ни при чем!

– Иди, дорогая.

Она и пошла. До двери десять шагов, каждый из которых как последний. И каблуки туфель с железными подковками звонко цокают по камню. В спину направлены взгляды. Стрелы, кажется, тоже.

С такого расстояния не промахнутся. Арбалетная же стрела человека насквозь пробьет. И ладно, если в сердце или там артерию крупную перережет… хуже, если в спину или живот. Дольше.

А вот и дверь.

Массивная. Старая, но крепкая. И Меррон берется за ручку, тянет на себя, не сразу поняв, что дверь заперта. Бронзовый молоток касается древесины беззвучно. И некоторое время ничего не происходит. Но вот заслонка сдвигается. У Меррон не получается рассмотреть человека, который стоит по ту сторону забранного решеткой окна. Это не Сержант точно.

– Уходи, – говорят ей.

– Нет. Мне надо увидеть Сержанта.

– Уходи.

– Нет!

Заслонка вернулась на место, и Меррон от злости пнула дверь. Она не уйдет. Будет стоять столько, сколько надо, потому что вернуться – признать поражение. И убить тетю.

Время тянулось… Меррон разглядывала дверь, боясь обернуться. Она изучила каждую трещину на лаке, узор патины на бронзе, россыпь гвоздей. Она почти уже решилась отступить – те, кто за спиной, видят, что происходит! Меррон не виновата!

Однако окошко вновь открылось.

– Передай. – Между прутьями просунули лист, который Меррон взяла, уже понимая, что ей не откроют. Наверное, Сержант хорошо знал лорда-канцлера. Читать, что было в записке, она не стала. Отдала человеку, который наверняка решал, что делать с Меррон. Он развернул лист, хмыкнул и вернул.

«Нет смысла менять одну женщину на другую. Все одинаковы. Д.Б.».

Да. Наверное. Все одинаковы. Мужчины. Женщины. Люди.

Равны.

И равно беспощадны.

А Меррон зря надеется на чудо. У нее всего-то есть – кусок мыла и шарик, способный вызвать сон. Тогда уснет и она, но… это лучше, чем ничего. И Меррон разжала пальцы.

Шарик ударился о камень с глухим, совсем не стеклянным звуком. Покатился. И был остановлен носком сапога.

– Извини, – сказал лорд-канцлер, поднимая шарик. – Но войны без случайных жертв не бывает.

И рядом с лордом-канцлером возник невысокий человек в серой одежде, который сказал:

– Пойдем.

Меррон подчинилась. Один – это не дюжина. С одним она справится… или сбежит… бросит мыло и сбежит. Главное, отойти подальше. Не будут же ее на глазах у всех резать? Хотя на первый взгляд при ее палаче оружия не было, Меррон не сомневалась, что он воспользуется стилетом, тонким длинным клинком, хорошо бы острым, тогда не очень больно будет. Он провел ее мимо стражи, и люди в броне отворачивались, словно не желая встречаться с человеком взглядом…

Поворот. Лестница вниз. Человек пропускает Меррон.

– Далеко идти? – Она решается задать вопрос.

– Иди.

Пролет и еще пролет… снова… в подземелья?

Там мертвецкая. Ивар.

Мертвецкая. Ну конечно, тело в любом случае попадает туда, а палачу лень нести. Да и зачем, когда Меррон сама дойти способна. Она и идет… если Ивар на месте, то… ничего. Он же не воин.

Зато в мертвецкой крепкая дверь.

И вторая имеется. Одну запереть, а через вторую – сбежать. Хороший план? Безумный, но другого нет. И Меррон соглашается, что попробовать надо. Если все равно умирать. Но лестница вывела в незнакомый коридор, и человек сказал:

– Стой.

Все? Вот так? В каком-то закоулке замка? За углом? И просто бросят крысам? Меррон не желала, чтобы ее крысы ели. Она развернулась, взглянула в глаза человеку, который собрался ее убить, вздохнула и изо всех сил пнула его в колено.

Ботинки на Меррон были крепкими.

И колено тоже. Палач не шелохнулся, и, вместо того чтобы побежать, Меррон скрюченными пальцами вцепилась в его лицо, норовя выцарапать глаза. А он не взвыл и не схватился за ногу, оттолкнул Меррон, но почему-то вдруг стало очень больно. Слева.

– Идиотка…

Меррон согласна. Полная идиотка. Полноценная даже.

Она прислонилась к стене и по стене сползла, снизу вверх глядя на человека, сумевшего таки исполнить приказ. И ставший ненужным кусок мыла вывалился из рукава.

На что она рассчитывала? На чудо.

С такими, как Меррон, чудес не случается. И, не желая видеть убийцу, Меррон закрыла глаза. Боль уходила, сменяясь холодом и неприятным оцепенением. А та штука в груди мешала очень. Меррон хотела было вытащить – не позволили.

– Не шевелись. Ну какого ляду тебе надо было…

Не шевелится. Прячется. В темноте. Если сидеть тихо-тихо, то ее не найдут…

Сержант точит меч.

Шестой час кряду.

Круговыми движениями. Вдоль кромки клинка. Аккуратно. Неторопливо. Сосредоточенно.

В какой-то момент он останавливается, всего на секунду, и, не повернув головы, произносит:

– Тебе лучше уйти. Лаашья, ты с ней. Дверь закрыть. Не открывать.

Мысли не подчиниться не возникает. Мне страшно, и, кажется, не только мне. Лаашья торопливо запирает дверь спальни и придвигает для надежности комод. Мы садимся на пол обе и смотрим друг на друга. А с той стороны не доносится ни звука. Однако тишина не успокаивает. Я открываю рот, чтобы задать вопрос, долго ли нам прятаться, но Лаашья качает головой и прижимает палец к губам. Молчи.

Молчу.

Жду. Снова тошнит, на сей раз от страха, и боюсь я человека, который находится по ту сторону двери. Если, конечно, он все еще человек. Кайя называл себя чудовищем, но ни разу рядом с ним я не ощущала себя в опасности. Теперь же… дверь тонкая. Пара ударов меча, и ее не станет. А потом что?

Сержант убьет меня?

Или все-таки опомнится и выдаст Кормаку?

Не знаю.

Сворачиваюсь на ковре калачиком и зову Кайя. Ждать недолго осталось, но… я не уверена, что мы выдержим. Пожалуйста. Вернись побыстрей.

Вежливый стук заставляет вскочить. И Лаашья шипит, вытягивая клинки. Она тоже будет защищать меня ото всех, в том числе от Сержанта. Чем же наша светлость заслужила такую преданность?

Ничем.

– Леди, – голос мертвенно-спокоен, – прошу прощения, что напугал. Вы в порядке?

– Да.

– Хорошо. Если вам спокойнее за запертой дверью, то не открывайте.

Мы переглядываемся. Я не знаю, насколько могу доверять Сержанту, и Лаашья пожимает плечами, но все-таки решается и сдвигает комод.

Поворачивает ключ в замке.

Открывает дверь.

И первая переступает порог.

Сержант нормален, вернее, обыкновенен, что само по себе не нормально. Но сейчас не время и не место лезть в душу.

– Если будет штурм, то сегодня. Перед рассветом. – Сержант взмахом руки отсылает Лаашью, и мне крайне неуютно оставаться наедине с ним. – Не стоит меня бояться. Я… контролирую свои эмоции.

Мебель цела. Стены. Ковер. Немногочисленная посуда. Вазы. И свечи на месте остались.

Он не собирался нападать.

Ему нужно было одиночество.

– Я думал, будет иначе. – Сержант едва заметным кивком дал понять, что мое невысказанное предположение верно. – Не так… пусто. Я привык к пустоте. И значит, все нормально.

Он будет повторять себе это каждую свободную минуту. И занимать так, чтобы минут не осталось.

Будет лгать.

Верить.

И понимать, что лжет. А потом однажды устанет.

– Зато я знаю, что буду делать потом. Когда все закончится.

– Что?

– Убивать. – И эта замечательно безумная улыбка, знакомая по дядюшке Магнусу.

Со временем штурма Сержант ошибся: Кормак не стал ждать рассвета. И ему не понадобилось подниматься по лестнице. Просто беззвучно распахнулась дверь за моей спиной, и мягкий баритон произнес:

– Доброй нот-чи…

Если это существо и было человеком, то давно.

Наверное, оно умерло, скорее всего, в пустыне, где горячий ветер иссушил тело, а солнце вылизало кожу дочерна, сделав ее твердой и ломкой, как лист пергамента. И кожа эта с остатками волос плотно облепляла череп, на шее ее прорывали тонкие тяжи связок, а просторная серая хламида не могла скрыть неестественной сутулости фигуры. И двигалось существо рывками, в каждом движении преодолевая сопротивление мира.

Почему я не закричала?

Наверное, потому, что не испытала страха, скорее уж жалость: нелегко быть живым насильно.

Существо кивнуло и протянуло руку. С его ладони скатился темно-синий шарик, который раскололся надвое. И мир вокруг замер. Часы, бившие полночь – каждый удар рождал в Башне каменное эхо, – замолчали. Воздух стал вязким, время – медленным. А собственное тело – неподъемно тяжелым. Я хотела встать. Закричать. Оттолкнуть умертвие, которое вдруг оказалось так близко.

Его пальцы, сухие и теплые, сдавили мое запястье.

И серая тамга соскользнула.

А я вдруг поняла, что не нужно сопротивляться. У существа чудесные глаза – розовые, как срез сердолика. Не разделенные на белок и радужку. Лишенные зрачков.

Такие глаза видят больше, чем доступно смертным.

Наша светлость отражается в них… и нельзя отвести взгляд, иначе отражение потеряется в сердолике и я навек останусь там, в розовой каменной тюрьме.

Существо протягивает руку.

Я встаю.

Делаю шаг, который дается с трудом. Силы уходят, как вода сквозь песок… Нет. Я не пойду за ним. Я останусь. Отступлю. У меня есть нож, возможно, бесполезный, но это лучше чем просто подчиниться.

Возвращаюсь в кресло.

Дышу, преодолевая сопротивление воздуха.

– Стой.

Окрик. И я моргаю, окончательно срываясь с поводка.

– Хаоту запрещено вмешиваться в дела этого мира.

Сержант на ногах. И с оружием. Но он один – я знаю, что остальные застряли в ловушке времени, они остались там, где часы никогда не отсчитают полночь. А мы где-то в ином месте, потому как комната плывет… меняется. Точно выворачивается наизнанку.

– Интер-р-ресно, – произносит существо. Губы его неподвижны. Губ почти и нет – высохшие куски кожи, намертво прилипшие к деснам. Они стали короче и не прикрывают бурых зубов. – Кровь…

Вытянув руку, оно касается Сержанта, который пытается ударить, но не может. А вот на его щеке появляется рана, сама по себе. И красные капли крови послушно собираются на ладони существа, которое высыпает их в пробирку. Капли так и лежат – красные шарики точно ягоды клюквы. И одна отправляется на язык. Существо щурится, задумавшись.

– Из-смененный.

Интересные у них там методы исследований.

– Сильный.

Существо неподвижно, внешне безучастно – да и может ли неживое проявлять участие? – однако с Сержантом явно что-то происходит. Он держится на ногах, но… выгнулась шея, плечи, точно пытаясь противостоять невидимой тяжести. В меч вцепился обеими руками, только все равно не сумел на весу удержать. Лицо покраснело.

И когда из ушей пошла кровь, я не выдержала:

– Хватит!

В этой смерти не будет ни красоты, ни смысла. Сержанту не одолеть мага – и где, спрашивается, благодушный старичок в расшитом звездами балахоне? – а я останусь наедине с ними.

– Прекрати. И мы пойдем с тобой.

Я и так пойду с ним, потому что вряд ли сумею оказать сопротивление. Попытаюсь, конечно.

– Тебе ведь приказано доставить меня в целости, так? И не причинять вред?

Пальцем в небо, но если Кормак собрался торговаться с Кайя, имеет смысл сохранить объект торга в наиболее товарном виде.

– Я не одолею тебя, но, сопротивляясь, могу повредить себе. Это расстроит твоего хозяина.

– Нет хоз-сяина.

– Хорошо, того, кто тебя нанял.

Что ему пообещали? И могу ли я пообещать больше?

– Нет, – ответило существо. – Я согласен. Пусть бросит оружие.

– Делай, что он сказал.

Сержант покачал головой. Вот же паразит упертый! Я понимаю, что жить ему не слишком-то хочется, но у нашей светлости свои интересы. Сам же говорил, что доброта – это роскошь.

Даже по отношению к друзьям.

– Подчиняйся. Или решил бросить и меня тоже?

Злится. Но руки разжимает. А меч падает беззвучно. Интересно, как долго продлится это межвременье?

За дверью дверь.

И двор.

Карета. Четверка лошадей. Десятка три охраны.

Лорд-канцлер, который не спешит злорадствовать. Он явно нервничает, поглядывая на союзника – а я отчетливо понимаю, что маг не наемник, но именно союзник, – с опаской.

– Сержант отправится со мной. – Я пытаюсь держаться настолько спокойно, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах. – Я не слишком доверяю вашим людям, чтобы оставаться с ними наедине.

– Как будет угодно леди. – Кормак открывает дверцу, а я замечаю, что изнутри ручек нет. И полагаю, окна забраны узорчатыми решетками не красоты ради.

– И Меррон тоже.

Это наглость со стороны нашей светлости: торговаться поздно, но я торгуюсь. Пытаюсь хотя бы.

– Боюсь, это невозможно.

– Что с ней?

Лорд-канцлер косится на Сержанта, который делает вид, что ему глубоко плевать на происходящее вовне.

– Девушка… повела себя неблагоразумно. Пыталась бежать. Была ранена. К сожалению, спасти не удалось, хотя доктор очень старался.

Сержант зачерпнул горсть снега и трет шею, смывая кровь.

– Леди, я действительно не враг вам. И прекрасно осознаю, что в будущем нам придется сотрудничать. К чему мне создавать лишний повод для мести? Произошло недоразумение, исправить которое не в моих силах. Но будьте уверены, вам не причинят вреда.

Буду, тем паче что бежать некуда, а стоять на снегу холодно. Платье мое продувает на раз, но в карете неожиданно тепло. И песцовая шуба – крайне своевременный подарок. Наша светлость не настолько горда, чтобы от него отказаться. Замерзнуть назло врагу – есть ли поступок более нелепый?

А вот звуки снаружи не проникают.

Стенки кареты обиты тканью, под которой скрывается толстый слой войлока.

– Ложись. – Сержант забивается в угол. – Тебе надо отдохнуть.

– У нас выйдет сбежать?

– Одному – да. С тобой – нет.

Ясно. Наша светлость слаба и категорически не приспособлена к погоням, сражениям и прочим неурядицам, поджидающим беглецов.

– Слишком опасно, – снизошел до пояснения Сержант.

Больше разговаривать не о чем. Я кутаюсь в мех, пытаясь отделаться от нехороших мыслей о собственном будущем. Он пялится в потолок.

– Это был маг?

– Да.

– Ты не мог предвидеть его появление.

– Наверное.

– И не мог победить.

– Да.

Этот разговор бесполезен, но меня не оставляет ощущение, что, если замолчать сейчас, Сержант окончательно замкнется.

– Почему он просто не переместил нас в другое место?

– Переместил, – отвечает Сержант. Из-под лавки выползает Майло, грязный и злой. – Вы не почувствовали просто.

В Майло больше не осталось ничего детского. Очередная маска сползла, и я уже не удивляюсь.

– Думаю, к границе добросили.

– Какой?

– Без понятия. Но в протекторате вас прятать бессмысленно. Почует и без маяка.

Майло вытирает лицо и сгребает с волос паутину.

– Леди, у вас врагов, как тараканов. Не желаете ли нанять опытного ликвидатора?

го разглядывал лицо женщины, с некоторым опасением выискивая признаки грядущей истерики.

Он рисковал.

Когда увидел карету во дворе.

Когда крался, раздвигая лиловые нити, замирая на выдохе – как бы не потревожить плетение. Добравшись до окна, едва не закричал от радости. И уже почти ни о чем не думал, спускаясь по обледенелым петлям винограда.

Ждал.

Дождался – маг, отпустив сеть, начал новое плетение. Он менял пространство, вырезая пласт Кривой башни, и время разломилось надвое. На перекрестье слоев застыла карета. Всхрапывали кони, трясли головами, готовые вот-вот рвануть, и люди, которые тоже исподволь ощущали неладное, спешили животных успокоить.

И тем, и другим отвести глаза легко.

Слабая магия Юго растворилась в чужой, и он надеялся, что эмиссар слишком занят делом и миром – о да, тот отчаянно сопротивлялся, норовя вытолкнуть умертвие, – чтобы отвлекаться на малые искажения поля. Пробравшись в карету, Юго забился под сиденье и вкатил в шею полную дозу мертвоцвета. Это и вправду походило на смерть, как Юго себе представлял. Сердце замедлилось до предела. Разум оцепенел. И Юго перестал существовать. Неприятно, но… только так он уйдет от зова. И от мага, который непременно позовет Юго, как только закончит с делом. Нет, теперь при всем желании он не сумеет отыскать Юго.

А вот люди – вполне, додумайся кто-нибудь заглянуть под сиденье.

Но, на счастье Юго, люди были слишком заняты.

Дозы хватило на полчаса. И выброс силы, скомкавший пространство – в этом не было ни красоты, ни мастерства, видимо, мир вымотал эмиссара, – вымыл остатки снадобья из крови. Юго мутило. Крутило. И почти выворачивало наизнанку.

В самый последний миг, когда воронка уже отпустила карету, маг заподозрил неладное, швырнул петлю, но поздно: Юго убрался из замка.

– Это ты стрелял в моего мужа? – Изольда не собиралась плакать, но говорила спокойно. Спутник ее и вовсе закрыл глаза, притворяясь спящим.

Ложь. Дыхание учащенное, поверхностное. И сердце бьется быстрее обычного. Стандартная реакция на адреналин. Пожалуй, Юго мог бы поделиться знанием о том, что стресс требует активного выхода, в противном случае грозит разрушением организма. Но сейчас он был занят беседой.

Потенциальный наниматель имеет право знать правду. В том объеме, который не нарушает права предыдущего нанимателя.

– Я.

Кивок и новый вопрос:

– Зачем?

– Контракт. Леди, я – исполнитель. Я беру на себя обязательства и их исполняю. Качественно. С гарантией.

Про то, что он едва не промахнулся, ей знать не следует. Никому не следует. У специалистов такого класса, как Юго, резюме должно быть идеально.

– Мне следует тебя убить. – Она кутается в шубу, но не от холода. Эта дрожь той же природы, что и учащенное сердцебиение Сержанта. Физиология стресса, страха и подавляемого гнева. У людей сложные отношения с эмоциями, особенно некоторыми.

Расширенные зрачки выдают волнение. Бледность – результат спазма капилляров. И леди стоит успокоиться. Юго очень нужен наниматель.

– У вас не выйдет. – Он старался говорить спокойно и взгляд не отводил. У людей странное заблуждение, что человек, смотрящий в глаза, солгать не способен. – У него – возможно. Но сами подумайте, борьба привлечет внимание охраны. Они решат, что вы собираетесь бежать… предпримут меры… меня не будет. Его не будет. А ваша жизнь затруднится многократно.

Изольда вздохнула: не будет звать на помощь. И согласится на сделку. Поторгуется – все торгуются, – но потом все-таки наступит совести на горло. Совесть – это роскошь.

– Он прав. – Сержант забросил ноги на сиденье кареты.

По расчетам Юго, ехать им недолго. Пару часов от силы, а там – побережье и корабль. По воде ни одна ищейка след не возьмет.

Дальше что?

Островок. Небольшой. Неприметный. Но давным-давно обжитой. Крепость с хорошим обзором на случай внезапного штурма. И гарнизоном с полсотни… полсотни – это много на двоих.

– Думайте, леди. – Юго снял с уха клок паутины. Все-таки карету могли бы и убрать перед этаким путешествием. – Хорошенько думайте.

Думает. Перебирает аргументы, затыкая совесть доводами разума.

– Твои условия?

– Обычно я заключаю договор на одно дело. Вы называете имя клиента и срок исполнения заказа. Я работаю. Но сейчас я готов принести вам вассальную клятву.

Не понимает.

– Он будет служить тебе до смерти. – Сержант был на редкость удобным собеседником. Рот открывал исключительно тогда, когда имел что сказать.

– Чьей? – Это было разумное уточнение.

– Твоей. Или его. Неважно.

– Я не смогу навредить вам, леди. Ни прямо, ни косвенно. Ни действием, ни бездействием.

Кивок. И пальцы касаются подбородка. Дрожь утихла. Она успокоилась, но все еще не верит Юго, потому что уже верила Майло, а тот обманул, оказавшись совсем не тем, кем она думала.

Все вокруг ей врут.

Какая жалость!

– И что взамен?

– Защита от Хаота, полагаю. – Сержант ерзал, пытаясь улечься на лавке, слишком короткой для него. И поза, выбранная им, была не очень удачна для отдыха. Ноги затекут. И рука, сунутая под голову, тоже. – Ты же из беглых.

Из мертвых. Считавшихся таковыми. Но сейчас магистр пришел за Юго: не странник, не боевой маг, но именно некромант, который если и покидает пределы Хаота, то по веской причине.

Веской причиной чувствовать себя было неуютно.

– Как ваш вассал я принадлежу этому миру. И меня нельзя судить по законам Хаота.

И исполнить уже вынесенный приговор.

– Видите ли, леди, мне совершенно не хочется превращаться в умертвие.

Опять не понимает. Но это допустимо: никто из тех, кому не случалось жить в Хаоте, не понимает, а те, кто понимает, благоразумно молчат. Но для Юго в данном конкретном случае молчание вредно.

– Хаот не любит разбрасываться… материалом. В том числе человеческим. Я действительно хороший специалист. Полезный. А безвольным умертвием и того полезней. Служить стану неограниченно долго… преданно…

…бесплатно.

Интересно, когда-нибудь я научусь видеть людей такими, как они есть, а не такими, как рисует мое несчастное воображение? И даже сейчас, глядя на Майло – его зовут Юго, Изольда, Юго, запомни, – я видела смешного мальчишку в алой курточке. Как представить, что это дитя стреляло в Кайя?

Пыталось убить меня.

И если не убило, то, значит, не ставило себе такой цели.

Хороший специалист. Полезный.

Впору рассмеяться, вот только, подозреваю, смех этот будет до слез, а нашей светлости слезы ни к чему. Что ему ответить?

Зла ли я?

Зла. Именно он выпустил пулю, которая ранила Кайя, и, следовательно, так или иначе виновен в неприглядном моем нынешнем положении. Но… Юго действовал не по собственному почину. Ему, вероятно, глубоко все равно, в кого стрелять.

Цель выбрала Ингрид.

Мага пригласил Кормак.

А нашей светлости следует использовать те ресурсы, которые имеются под рукой.

– Что конкретно я должна сделать?

У Юго белые глаза, не синие, яркие, как у Майло. И лицо лишено детской мягкости черт. Та маска, которая была прежде, тоже создана магией? Или всего-навсего моим собственным воображением? Оно у меня, оказывается, яркое.

Юго опустился на колени и, сложив руки, протянул мне. Его ладони оказались почти одного размера с моими. А голос звучал глухо, торжественно.

– Я, Юго, не имеющий иного имени, кроме этого, рожденный в Полярном мире, клянусь в моей верности быть преданным с этого мгновения Изольде Дохерти и хранить ей перед всеми и полностью свое почтение по совести и без обмана. Клянусь сражаться против всех мужчин и женщин, буде таковы ее воля и приказ. Клянусь не причинять вреда своей леди, не покушаться ни на ее жизнь, ни на ее честь, ни на ее семейство, ни на ее имущество.

От меня ждут ответа, но я не знаю правильных слов!

Однако начинаю говорить:

– Я, Изольда Дохерти, принимаю клятву и называю Юго, не имеющего иного имени, кроме этого, рожденного в Полярном мире, вассалом дома Дохерти. Обещаю ему защиту и покровительство дома.

Имею ли на это право? Сержант молчит. А среди моих обязанностей… кажется, было что-то про вассальные клятвы.

Юго встает с колен.

А я… раз уж выпало обзавестись собственным ликвидатором – звучит солидней, чем наемный убийца, благородней как-то, – знаю, какое имя назвать. Вот только Юго качает головой:

– Нет, леди. Я способен убить Кормака, но сейчас он вам нужен. Он кровно заинтересован в том, чтобы вы были целы и невредимы. А вот остальные, потеряв направляющую руку, просто испугаются. Страх же заставляет людей делать странные вещи.

Тяжело признать его правоту.

Кормак по-своему заботится обо мне. Я не интересую его как человек, но вот залог будущей сделки – другой вопрос. Те же, кто меня сопровождает, кто будет укрывать и держать взаперти, узнав о смерти Кормака, попробуют откреститься от своей причастности к этому делу. И уберут свидетелей.

– Да и, – Юго, вытащив из кармана потрепанный берет, нахлобучил его на макушку, – не успею я вовремя. Все-таки я ведь не волшебник…

…а только учусь.

Сержант, кажется, заснул. Исчезло то равнодушное выражение лица, за которым он прятался, как за щитом. Сейчас он растерян и обеспокоен. Рука, лежащая на животе, то и дело сжимается в кулак и тут же разжимается, вновь и вновь отпуская несуществующее оружие.

– Если хотите, ложитесь. Я посторожу, – предложил Юго. – У меня и успокоительное есть.

О да, нашей светлости пригодилось бы, но… как-нибудь обойдемся. Да и не хочу я спать. Едем. Дорога становится ощутимо хуже: карету трясет, качает и подбрасывает. Впрочем, Сержант, кажется, не замечает неудобств, его сон крепок как никогда. И я совершенно не желаю знать, что именно он видит, но молчание невыносимо. Некоторое время считаю ухабы. Вспоминаю события последнего часа – или уже часов? – и все-таки не удерживаюсь от вопроса:

– Маги… все такие?

– Многие. Им не хочется умирать. А сила позволяет жить, вот только… это мало на жизнь похоже.

И, пожалуй, я понимаю, что хочет сказать Юго.

Тот маг был… не мертвым. Он двигался. Разговаривал. Определенно существовал в пространстве как разумное создание, возможно, куда более разумное, чем наша светлость. Но разве это жизнь? Она если и осталась, то лишь в сердоликовых глазах.

И та – привнесенная извне.

Зачем Кормаку это существо – понятно. Но зачем ему Кормак?

– Что магу здесь нужно?

– Думаю, плацдарм. Им не нравятся закрытые миры, вернее, свободные от Хаота. Еще вернее, миры с огромным ресурсным потенциалом, свободные от опеки Хаота. Это видится им несправедливым. Вот ищут повод… восстановить справедливость.

И сейчас я как никогда хорошо понимаю то, о чем говорит Юго: кто ищет, тот всегда найдет. Тоталитарная нехватка демократии в отдельно взятом протекторате, которая привела к массовому народному недовольству и вынужденному вмешательству мага.

Как-то так, я думаю: миры другие, а способы действия – те же.

– Они всегда были самоуверенны. – Юго грызет ногти, а я не знаю, стоит ли делать ему замечание. – Думают, что если получилось прийти, то получится остаться.

Он убежден, что эти надежды безосновательны. А я не знаю. Наша светлость представляла магов иными. Нынешний же… оно страшное. Сильное. Способное изменять время и пространство. Подозреваю, что не только это. Но если мир столь долго был недоступен, то… что изменилось?

Кайя ушел.

Он вернется. Встретится с Кормаком… и, чтобы не думать о том, что произойдет дальше, я отворачиваюсь к окошку и сдвигаю шторку. Стекло затянуто инеем, и если даже отогреть – некоторое время я всерьез раздумываю над тем, чтобы поднести к стеклу свечу, – то вряд ли я увижу что-то помимо дороги.

А дорогу не узнаю.

Этот мир все еще чужой. Он принял меня, а я закрылась от него за стенами замка. И не потому ли все получилось именно так, как получилось?

– Скажи, – я возвращаю занавеску на место и поворачиваюсь к Юго, который по-прежнему сидит на полу, – почему тебя не обнаружили?

Ребенок? Нет.

Карлик, притворяющийся ребенком? Тоже нет.

Он что-то третье.

– Потому что я хорошо прячусь. Ты увидела во мне ребенка. Поверила. А потом и все остальные. Люди всегда видят то, что хотят. Еще люди не боятся тех, кто выглядит слабым. Дети слабы. Удобно.

Я вспомнила первую встречу.

Подарок. И робость маленького пажа… желание понравиться… искренность. Признание Кайя, что он не делал мне подарков. И обоюдная уверенность в том, что Магнус вмешался.

А спросить Магнуса забыли.

– В твоем мире… все такие?

Взрослые дети.

– Да. Там мало еды и много холода. Дети должны созревать быстро, чтобы популяция не исчезла. Это называется неотения.^{3} Так мне сказали в Хаоте. Им было интересно, что будет, если поместить меня в… непривычные условия. Я не люблю жару. Я к ней не приспособлен.

Разложив на колене берет, Юго трет ладошкой ткань, пытаясь избавить ее от грязи. Морщится. Вздыхает горестно. Так действовал бы Майло.

– Ты поэтому сбежал?

– Нет. Я привык. Но мир тянул обратно. Это причиняло боль. Хаот обещал, что, если я сумею удержаться, боль уйдет. Солгали. Боль мешала использовать силу, и Хаот собрался меня… запечатать. Лишить способностей. Лишить разума. Сделать… карто^{4} или кем-то вроде. Не живым. Тогда я сбежал. Вернулся домой и понял, что не могу там жить. И не могу жить в другом месте. Пока не попал сюда. Здесь я не слышу зов, и зима у вас красивая. Зиму я люблю…

Снова разговор обрывается. Я изучаю Юго. Он, убедившись, что вернуть берету былую красоту не выйдет, – карету. Осматривает тщательно, каждый сантиметр. И эта его скрупулезность внушает безумную надежду: сбежим.

Куда? Не знаю. Но если втроем… телохранитель на грани психоза, ликвидатор и наша светлость. Чудесная подобралась компания.

Закончив осмотр – тайных дверей не обнаружено, – Юго усаживается на пол и скрещивает ноги. Он достает из карманов предметы, весьма странные на первый взгляд. Тонкую тростниковую дудочку, которую прикладывает к губам, дует, но та не издает ни звука и отправляется влево.

– Знаете, мне всегда была непонятна в людях эта маниакальная привязанность к особям противоположного пола.

…округлый камень с дыркой, вроде того, подаренного Тиссе, но все-таки иной. Этот камень на мгновение становится прозрачным, желтым, но тут же крошится. Его место рядом с дудочкой.

– Это делает вас слабыми. Зависимыми. Посмотри на него.

Длинная трехгранная игла – направо. И черный футляр с мертвыми жуками.

– Вместо того чтобы найти женщину и спариться с ней, а потом уйти, оставив достаточно еды для нее и потомства, он к ней привязывается.

И предает, пытаясь сохранить мир людям, которых считает недостойными мира и вообще доброго слова. Нелогично. И мучительно.

Шелковую ленточку с тремя бантиками – налево. Складной нож – направо. Склянку с куском темноты туда же. И серебряный портсигар, который Юго открывает, демонстрируя желтоватые иголки, на первый взгляд совершенно безопасные.

– Или вот твой муж… ты… вы все оружие друг против друга. В моем мире все проще.

Карманы Юго бездонны, но, кроме ножа и иглы, я не вижу ничего, хотя бы отдаленно напоминающее оружие. С другой стороны, что я знаю о наемных убийцах?

Стреляет он метко.

– Но иногда мне кажется, что я упускаю из виду что-то важное.

Две монеты прилипают к пальцам и сталкиваются. Протяжный звон. Такой тяжелый.

– Спите, леди. – Юго вновь переходит на «вы». – Вам следует беречь силы.

– Ты… – Вдруг я вспоминаю Мюрича. И служанку, едва не проспавшую мое убийство. Сказку о свирели, которая насылает волшебный сон. – Ты можешь им сыграть?

И мы просто уйдем.

– Нет, – отвечает Юго, вновь сталкивая монеты. – Магии во мне капля осталась… и вещи все высушил.

Он говорит о темнолицем магистре с каменными глазами.

– На вас вот хватит. А больше – нет. Спите…

Монеты вызванивают мелодию. Колыбельную.

И я, кажется, слышу мамин голос. Я ведь помню, как она пела… редко, правда. И слов не различить. Но все равно закрываю глаза, не желая, чтобы песня оборвалась.

Магия?

Пускай. Мне и вправду отдохнуть не мешает, раз уж больше заняться нечем.

Стоило закрыть глаза, и внутренняя пустота заполнялась огненными кошками. Они просачивались сквозь стены кареты, ложились на колени, выпускали когти и драли кожу.

А боли не было.

Сержант ждал, ждал, а ее все не было. Он с каким-то отвлеченным интересом смотрел, как кошки снимают пласт за пластом кожу, мышцы и краем сознания отдавал себе отчет, что происходящее это не сон.

Или же он сошел с ума, не медленно, как брат, а в одночасье.

– Брысь, пошли! – сказал Сержант, пытаясь ухватить кошку за шкирку. Пламя затрещало и опалило руку, но опять же ничего не почувствовал.

А кошка вдруг убрала когти и замурлыкала. У нее были узкие нарисованные глаза темно-карего цвета. Не глаза – переспелая вишня.

Та, что сгорела вместе с дворцом.

Наверное, теперь кошки станут приходить часто. И Сержант вспомнит, как уживаться с ними. Положив кошку на колени, он провел по искристой шерсти рукой.

– Будем играть?

Кошка сощурилась, не спеша отвечать. Та же женщина, только четвероногая. Но от этой у Сержанта избавиться не выйдет. Он и не хочет. Должно же остаться хоть что-то?

А раны заживут.

На нем всегда быстро заживало.

…кровь лучше отходит в холодной воде. Положить на один камень, тереть другим. Потом отжать, стараясь не разорвать ткань, и натянуть еще сырую, липнущую к телу. Сразу становится холодно, но Дар не идет к костру, держится поодаль.

Эти люди – чужие.

Дар убил бы их, если бы смог. Но у него больше нет оружия, а люди за своим следят. Хотя на берегу реки хватает камней, и Дар нашел один, тяжелый и острый. Удобный. Осталось выбрать жертву.

И, присев на краю темноты, он разглядывает людей.

У того, который правил телегой, нет имени. Все зовут его Сержантом, а он отзывается. Он крупный и седой, носит бороду, усы, а волосы в косу заплетает.

Без оружия.

Но ему, наверное, и не нужно. Каждый кулак – с голову Дара.

Значит, нельзя под кулаки попадать.

А лучше выбрать кого-нибудь другого – все-таки неправильно убивать того, кто тебя кормил.

Над котлом колдует невысокий человечек, какой-то весь округлый, бестолковый. Он излишне суетлив и выглядит беспечным. Однако нет-нет да останавливается его взгляд на кромке леса, на тех кустах, в которых прячется Дар.

И значит, человек не так прост.

Двое других обыкновенны. Воины, как те, которые во дворце… от него, говорят, остались головешки, но Дар не понимает, разве возможно такое? Врут.

Уйти?

Вернуться по дороге, пересчитав мертвецов, и лично посмотреть?

Наверное, это было правильное решение. Но осуществить его не вышло. Чья-то рука схватила за шиворот, подняла, тряхнула и швырнула к огню.

– Смотри, Сержант. Сбежит, со всего десятка шкуру спущу.

Этот голос заставил прижаться к земле и зарычать. Вот тот, кого Дар должен убить.

– Посади на цепь.

Он сумел вскочить и добраться до цели. Ударить камнем по протянутой руке и получить второй рукой по зубам. Запоздало подумалось, что зря рубашку стирал – все равно кровью зальет.

А враг присел на корточки и, вцепившись в волосы, голову задрал. Шея отчетливо хрустела. Но Дар, сцепив зубы, разглядывал человека, которого непременно должен убить.

Рыжие волосы. Рыжие глаза, почти как у брата. И черный рисунок.

Задача усложнялась. Дар не знал, как можно убить протектора.

Но выяснит.

– Злой, – сказал враг. – Жаль, что младшая ветвь. Тебя, пожалуй, можно было бы чему-то научить.

Рычать с вывернутой головой было неудобно.

– Ладно, на что-нибудь сгодишься.

Дара отпустили. Он поднялся, не сразу, но поднялся. И лишь затем, чтобы попасть в руки Сержанта. Тот, правда, не стал бить, но вытер лицо мокрой тряпкой и, оттащив к костру, сунул плошку с кашей.

– Ешь.

Дар не стал отказываться. Чтобы жить и убивать, нужны силы.

Но на цепь его все-таки посадили: Сержант не любил рисковать своими людьми.

Проснулся Сержант оттого, что карета замедлила ход. Не открывая глаз, попытался определить направление. Восток. И море рядом.

Знать бы еще, какое именно.

Какое бы ни было, но корабль – куда более надежная тюрьма, чем карета.

– Ты не спишь. У тебя дыхание изменилось. И движения глаз выдают. – Чужак сидел на полу и снова выглядел ребенком.

Правильно: если прибыли к пункту пересадки, то в любой момент может появиться охрана.

– Я принес клятву, – сказал он, поправляя берет.

– Хорошо.

Открыть глаза. Приспособиться к сумеркам – плотные занавески и догоревшая свеча создавали иллюзию ночи – и сесть. Размять затекшие мышцы. Выровнять дыхание.

– Я хотел спросить, почему из всех женщин ты выбрал именно эту? И почему не способен изменить выбор?

– Не знаю.

– То есть это не было осознанным действием?

– Не было.

К счастью, больше чужак вопросов не задавал.

Ехали еще два часа. Пустых. Наполненных самыми разными мыслями, избавиться от которых не получилось. И, сдавшись, Сержант вытащил из кармана фарфоровую кошку.

С ней не обязательно разговаривать вслух.

Вообще разговаривать не обязательно.

то я помню о пути?

Остановка. Берег. Зеленоватая галька, которой Майло набил опустевшие карманы. К слову, его появление никого не удивило. Люди пребывали в уверенности, что Майло присутствовал в карете изначально, чтобы наша светлость не заскучала.

И это спокойствие меня не удивило. Фрейлины, слуги, рыцари, Кайя… все, кому случалось встречаться с Майло, были убеждены, что точно знают, кто он и откуда появился. Магия? Майло назвал это врожденной способностью: в его мире важно уметь прятаться или притворяться своим.

На берегу мы пробыли недолго, сменив карету на плоскодонный барк, где нашу светлость приняли как дорогую гостью, и не следует обращать внимание на досадные мелочи, вроде решеток на окнах и запертой двери. Разве в этом проявляется истинное гостеприимство? Подали обед, но от запаха жареного мяса к горлу подкатила такая тошнота, что ночная ваза, пустая и чистая, пришлась весьма кстати.

Нервы, нервы… пора лечить.

И занять бы себя чем-нибудь, но нечем. Пытаясь унять тошноту, я расхаживала по каюте, трогая чужие вещи. Сундук. Книги. Кровать, прикрученную к полу. И стол тоже. Стул один, и его занял Сержант, пребывавший в странном полудремотном состоянии.

Юго чувствовал себя куда свободней.

Взломав замок на сундуке – моя совесть не мяукнула даже о том, что гости себя подобным образом не ведут, – он вытащил карты. Раскатывал на столе, придавливая углы книгами, астролябией и квадратной массивной чернильницей. Я не мешала. Карты были рисованы от руки, видно, что не единожды правлены.

Кривая линия побережья. Россыпь городов. Непропорционально широкие дороги и треугольники-горы на юге. Кажется, что на юге. За островами выглядывает из волн сказочный змей. А в левом верхнем углу карты улегся тигр… или кто-то на тигра похожий. Юго, водя пальцем по бумаге, читал названия городов. Вслух.

– Восточная граница, – произнес Сержант. – Территория Ллойда.

Что это нам дает? Разве что ощущение места в огромном мире.

Барк причалил к берегу. А я подумала, что островов на карте не менее сотни и нанесены, пожалуй, самые крупные. А этот… серая гранитная глыбина, заключенная в квадрат из стен. Крепость старая, судя по кладке, отживающая свой век. Стены ее поросли желтоватым мхом, а единственная башня частично осыпалась. В дыре гнездились птицы, и, возбужденные нашим появлением, они поднялись в воздух.

Птицы вились над крепостью и орали, громко, пронзительно, раздражающе.

Дорога брала начало от полугнилой пристани, поднималась к воротам, распахнутым настежь, и терялась в опустевшем дворе. В центре его возвышалось мертвое дерево, чьи могучие корни разворотили мостовую, давая шанс молодой, но хилой поросли. И тонкие стебли торчали, словно пики.

Виднелись вдали развалины хозяйственных построек, но к ним нам подойти не позволили.

Нашу светлость ждали в донжоне: мрачного вида куб с окнами-бойницами, открытым очагом, который давал света еще меньше, чем десяток факелов, закрепленных на стенах.

Что ж, тюрьма – она и должна выглядеть тюрьмой.

Но нет, нашу светлость повели на второй этаж.

В отличие от кареты или каюты эта комната явно обустраивалась наспех. Шкуры на полу и голые стены. Полуистлевший гобелен. Характерный запах брошенного помещения, не вонь, но… где-то рядом. Мебель древняя, продымленная – видимо, сушили над очагом, готовясь встречать нашу светлость. Но хотя бы матрац не сырой. И простыни чистые… правда, кровать одна.

Сержант сдвигает кушетку к двери. Подозреваю, ночью и вовсе проход перекроет, но так мне даже спокойнее. Юго обустраивается на подоконнике.

А я… я вот-вот разревусь.

– Съешь лучше конфетку. – Юго вытаскивает из кармана леденец на палочке. Сахарный петушок, точь-в-точь как тот, из моего детства. Петушков продавала старуха на станции. Мы всегда возвращались за полчаса до дизеля, и мне было скучно ждать, я ныла-ныла, что хочу есть и устала. Мама сдавалась и покупала у старухи конфету.

Жженый сахар и краситель. Что может быть вкуснее?

– Учись принимать обстоятельства такими, каковы они есть. – Юго взобрался на подоконник.

А каковы есть?

Сбежать из комнаты, возможно, выйдет.

Из крепости – тоже.

С острова?

Лодок у пристани я не заметила. Следовательно, вариант украсть и уплыть отпадает. Существует вероятность, что лодки прячут в каком-то другом месте, но это место сначала надо отыскать.

Юго без особого труда снял ставни, распахнул окно и выглянул наружу. Я тоже посмотрела.

Сумрачно. Высоко.

И внизу – море, вцепившееся в скалы.

– Побег лишен смысла. – Сержант наблюдал за нашими манипуляциями с явной насмешкой. Ну да, я тоже не видела себя спускающейся по простыням, точнее, простыне, да прямо на скалы. – Во-первых, время. Кормак и Дохерти договорятся раньше, чем мы доберемся до берега. Во-вторых, положение. Кормак достаточно умен, чтобы не причинять тебе вреда. А вот его люди – дело другое. Побег их разозлит. В лучшем случае тебя поймают и запрут в менее приспособленном для жизни месте. В худшем – произойдет несчастный случай. Я не могу допустить, чтобы с тобой произошел несчастный случай.

Мы с Юго переглянулись.

Итак, моя собственная охрана рискует оказаться надежнее той, которую оставил Кормак.

– И что нам делать?

Ответ известен мне самой: ничего.

– Ждать. – Сержант смежил веки, явно намереваясь уйти в спячку.

Ожидание затянулось на две недели.

К концу первой я возненавидела свою тюрьму, остров, Сержанта, который просыпался, лишь когда в комнате появлялись чужие. А еще сообразила, что утренняя тошнота появилась вовсе не от нервов.

ядя опоздал на неделю. Но появись он раньше, вряд ли бы сумел что-то сделать.

Договор был подписан, и Кайя придется его исполнить.

Его не оставляло ощущение нереальности происходящего.

Город. Люди. Замок. Снова люди.

Вещи.

Поступки. И его в том числе: тяжело прощаться с остатками совести. Зеркало убрать легче: Кайя не способен смотреть в глаза своему отражению.

Слова.

…мятеж, измена, попытка захватить власть, заговор.

…свобода и верность. Совет. Народное ополчение. И народное же собрание.

…выборы.

…гильдийные старейшины в замке. Отводят взгляды. Оправдывают себя, что действовали во благо народа, а народ готов подтвердить. Ему ведь сказали, что он имеет право на власть. Он сам выберет тех, кто будет править. Конечно, справедливо.

Соблюдая сугубо интересы народа.

Если бы Кайя мог смеяться, он бы рассмеялся.

Система права – кризис неизбежен. И Кайя виноват в его наступлении не меньше, чем все эти люди, которые почти искренне желают ему добра. Они так радовались этой его свадьбе. Поспешной – Кормак боялся упустить момент, и не зря: если бы не гарантия книжников, Кайя наплевал бы на договор. Нелепой. Мало похожей на предыдущую.

Кайя забыл, что должен говорить и делать.

Напомнили.

Ритуал шаг за шагом. А вино не брало, хотя Кайя пил много. Не помогло. Странно, но прежде у него не возникало желания убить женщину. Конкретную. Ту, что сидела рядом, старательно отыгрывая собственную роль. А она в свою очередь ненавидела Кайя.

И за них обоих сделали выбор.

Равновесие.

Хорошо. Кайя было бы сложнее, окажись на месте Лоу кто-то действительно непричастный. Ее же отвращение – лишь эхо его собственного. И ампула – очередной подарок системы – не отключает сознание полностью. Кайя отдает себе отчет в происходящем, но словно находясь вне собственного тела, которое подчинено инстинкту.

Ампул в запасе десятка два.

И еще столько же – для нее. У всех в этой игре своя функция, так почему бы не облегчить задачу химией? Правда, откат хуже похмелья, главным образом потому, что память старательно подсовывает детали прошедшей ночи.

Следующей.

И еще одной… действие ослабевает, но система предупредила, что дозу увеличивать нельзя. Кайя еще не решил, насколько верит системе. Да и ему ли бояться необратимых последствий?

А дядя опоздал.

– Поздравить вашу светлость со свадьбой? – Магнус был грязен и страшен.

На щеке – затянувшийся ожог, от которого останется шрам. Шея замотана грязной тряпкой, судя по цвету, ее использовали отнюдь не как шарф. Куртка драная, продымленная.

– Если хочешь поиздеваться. – Кайя предложил выпить, дядя отказался. Благоразумно. Все равно ведь не берет. – Лучше сделай, что обещал.

Магнус молчит.

– Ты имеешь законное право лишить меня имени и титула. Своего рода юридический казус. Я буду протектором, но не смогу появиться на землях, принадлежащих Дохерти, без твоего на то разрешения. Это защитит Ласточкино гнездо, острова и долины Крока, если вдруг Совет найдет способ и здесь меня прижать. У тебя будет два года. Возможно, больше, но думаю, что два – точно. Вы должны успеть.

В руке Магнуса появляется монета, она переворачивается, меняя палец на палец, замирает на мизинце, чтобы исчезнуть и вновь появиться.

– Укрепления восстановить. Расширить гарнизоны. Обучить людей.

– Кайя…

– Дальше – поселения. Заготовьте материалы. Будет много беженцев. Важно контролировать и направлять поток. Не допускайте хаоса. Отделяйте мастеров от прочих. И каждый должен принести присягу. Тот, кто откажется… ни ему, ни его семье не будет места на землях Дохерти.

– Ты не выдержишь два года!

– Зерно. Поставь хорошую цену, чтобы везли не в город, а вам. Совет в этом году понизит цену закупки. Или, оставшись без контроля, просто скупят гнилье. Неважно. Ты бери столько, сколько получится. Сено, скот… все, что пригодится людям. Будет голод. Постарайтесь по весне разбить новые поля, используйте и то, что под паром. У земли будет время отдохнуть, а нам понадобится столько, сколько сумеем получить. Отдавайте землю тем, кто готов взять и обрабатывать. Если не найдется желающих, покупай рабов. Обещай свободу. Что угодно, но склады должны быть полны.

– Кайя, у тебя сил не хватит!

– Золото надо вывезти сейчас, то, которое принадлежит лично мне и семье. Позаботься о транспорте. Море сейчас не самое спокойное, поэтому лучше по суше. Тебе понадобятся надежные люди. И обоз… будет большим. Но все равно этого не хватит. При необходимости выписывай векселя, Мюррей поддержит. Заберешь также… ее драгоценности. И семейные. Пожалуйста, проследи лично, чтобы ничего случайно не забыли. Грома возьми, ей будет приятно. Снежинку. Передай Биссоту, что за ним нет вины.

– Остановись.

– Уведи своих людей. Если считаешь кого-то важным, забирай. Возможно, есть на примете талантливые мастера – предложи им сменить место жительства. Только старейшин не трогай. Эти должны остаться. Они мои. Напомни Урфину о деле, о котором мы с ним говорили. Сам пусть не появляется, но если найдет исполнителя – хорошо. Пересмотрите направление. Уйти из Совета должны те, кто поддерживает равновесие.

– Ты меня слышишь?

– Слышу, дядя. А ты меня? Будет война. Большая. Люди захотят убивать людей, а я не стану им мешать. Потому что если попытаюсь следовать советам Кормака, то у меня получится. На год. На пять. На десять. Но постепенно мне будет становиться хуже.

Кайя видел это со стороны. Но отец сам сделал свой выбор. Кайя попробует другой путь. И дядя понимает, но тогда почему молчит?

– В любом случае жертвы будут. Вопрос в количестве.

– И только?

Монета упала на стол, закрутилась, и Кайя загадал: если орел, то все получится, решка… ну, говорят, сумасшедшие счастливы в том, что не осознают своего безумия.

Дядя не позволил монете упасть, накрыл ладонью.

– Не только. Ты же был в городе. Сейчас они рады получить голос, но Кормак не позволит им говорить. Он слишком жаден, чтобы поделиться властью. А если вдруг и надумает, то им будет мало. Его союзники, которых он планировал убрать моими руками, потребуют платы за помощь. Столкновение неизбежно.

Слишком долго их кормили красивыми словами, надеждами, обещаниями, которые никто не собирался исполнять. Как скоро гильдии поймут, что их Народное собрание – такая же фикция, как сам Совет? И как скоро Совет убедится в собственной безнаказанности?

Мормэры поддержали Кормака, но не из великой к нему любви. И при всем его желании – а Кормак достаточно разумен, чтобы понимать, чем грозят новые реформы, – он не выстоит один против всех. А Кайя больше не будет вмешиваться в дела Совета.

Пусть люди живут по законам, принятым людьми.

– Столкновение неизбежно, – повторил дядя странным голосом. – Скорей, чем ты думаешь. На дорогах… неспокойно. Говорят о разном.

– О свободе?

– Да. И есть те, кто готов слушать… помнишь Чаячье крыло?

Конечно.

Раубиттеры.^{6} Пушки. Порох. Затянувшаяся осада. Допрос.

Первое упоминание о Тени. И восстании.

Отрава.

А чуть раньше – встреча на мосту. Подслушанный разговор. Изольда… о ней думать нельзя. Остаются раубиттеры.

– И много таких?

Замков сотни. Людей сотни тысяч.

– Хватает, – ответил дядя, поглаживая остатки бороды.

Он все еще зол на Кайя, хотя понимает: выбора не было.

Но дело в ином. У Ингрид не хватило бы ресурсов на весь протекторат, ни финансовых, ни человеческих. Кормак не стал бы распыляться. Ему на руку нестабильность, но в городе. Протекторат – дело другое: немного чести властвовать над развалинами.

Тогда как так получилось?

И дядя наверняка знает ответ. Сунув руку в карман, он вытащил горсть оплавленных камней.

– Посмотри… – Не камень – кости. Позвонки, изменившиеся под воздействием… чего? – Я нашел мастерские, вот только мастеров в них не осталось. Точнее, вот мастер.

Материал высокой плотности. Кость тяжелая, словно из свинца отлитая, но свинец мягкий, а это – твердое. И хрупкое, крошится в пальцах.

Излом глянцево-черный, слоистый.

Камни… Кормак. Связь, протянутая на сотни лиг. И странность, которая не давала покоя: как Кормак проник в Кривую башню? Снял тамгу? Минул Сержанта? Кайя исследовал каждый сантиметр комнаты, пытаясь обнаружить хоть что-то.

Тому, кто вошел в дверь – если в дверь, – не оказали сопротивления.

И если сложить факты воедино, то ответ очевиден.

– Хаот. – Раскрошившаяся кость покрывает стол мелкой угольной пылью.

латье и вправду оказалось великовато, но если пояс потуже затянуть, то, глядишь, как-нибудь и не спадет. Да и объемная куртка из черного жесткого меха отчасти прикроет недостатки фасона. С обувью сложнее: или старые туфельки, или белые валенки, к которым заботливо прилагалась пара шерстяных носков. Валенки погоде как-то больше соответствовали.

У дверей моей каюты дежурил Юго, пребывавший в настроении задумчивом, если не сказать – мечтательном. Зажав в кулаке гвоздику, он обрывал лепесток за лепестком, выкладывая из алых лоскутов узор, понятный лишь ему одному.

Я обошла узор по краю: старался ведь человек.

– Ллойд ждет вас на палубе. – Юго сунул остатки растерзанного цветка в карман. – Он забавный.

– В чем?

– Умеет выбирать подарки людям.

Наверное, за то время, когда я пыталась привести себя в порядок, что-то произошло, и Юго знает, что именно, но мне не скажет. А я и спрашивать не стану. Помнится, подарки разными бывают.

Море было спокойно, и на палубе накрыли стол. Впервые за последние дни сам вид еды не внушал мне отвращения.

– Холодный язык под можжевеловым соусом. Морской окунь. Семга на гриле. Простите, что выбор невелик, но сами понимаете… – Ллойд помог мне сесть и заботливо набросил на плечи меховую шаль. Второй укутал ноги.

Сам он переоделся, сменив серый пиджак на кожаную куртку с заплатами на рукавах.

– Благодарю, я…

…попробую что-нибудь съесть и надеюсь, меня не вырвет.

– Выпейте. – Мне протянули чашу с чем-то густым и острым. – Это хаш. Поможет. Во всяком случае, моей жене помогало. Вы извините, если лезу не в свое дело, но женщины в положении имеют несколько иную ауру.

Ну да, конечно. Забыла, с кем имею дело. И Ллойд не стал отнекиваться.

– Мысли я тоже могу читать, точнее, проникать в сознание, как и подавлять волю. Но это вы почувствуете.

– Спасибо за откровенность.

В чаше – густой бульон, мелко-мелко нарезанное мясо, какие-то травы, специи. Остро. Вкусно. Мало. Главное, что из чего бы хаш ни варили, но я хочу еще. Вот только у хозяина собственное мнение насчет диеты.

– Сначала рыба. Вам полезна рыба.

Ллойд не позволит мне остаться голодной. Он сам наполняет тарелку, поливая окуня темно-желтым густым соусом. Соус сладкий, а рыба почти безвкусна, но это тоже хорошо.

Я тщательно пережевываю каждый кусок, оттягивая неизбежность разговора. После окуня – язык… и снова бульон. Не думала, что в меня влезет такое количество еды. Наступает состояние сытой сонливости и противоестественного в данных обстоятельствах удовлетворения жизнью. Однако Ллойд не позволяет ему длиться долго.

Смена сервировки – на столе появляется глиняное блюдо, наполненное красными углями, на которых стоят кувшины, – сигнал к началу разговора.

– Вы позволите называть вас по имени?

Почему бы и нет?

– Хорошо. Изольда, я понимаю, что вы не в том состоянии, чтобы поддерживать светскую беседу, но нам все равно нужно обсудить некоторые вопросы.

Сейчас меня будут допрашивать. Вежливо. Мягко. Подробно.

И этому человеку, точнее, не совсем, чтобы человеку, лучше не лгать.

– Для начала хочу сказать, что вы не пленница, не заложница, но гостья. Вы свободны в своих действиях в той мере, насколько это возможно.

– То есть я могу… уйти?

Куда? В открытое море?

– Можете. Мы с вами обсудим сложившуюся ситуацию, а потом вы примете решение. И я подчинюсь ему, даже если буду не согласен.

Наверное, следовало бы сказать спасибо, но меня пугала сама необходимость что-то решать. А Ллойд не спешил, позволяя мне свыкнуться с мыслью о том, что все опять изменилось.

– Единственный момент… – Ллойду подали доску с десятком крохотных склянок. – Если я услышу, что вам становится плохо или что появилась угроза для вашего ребенка, я вынужден буду вмешаться. В эмоции. В физиологию. Во все, куда дотянусь. Поэтому заранее прошу у вас прощения.

Сняв крышки, Ллойд принялся колдовать над кувшинами. Он выбирал склянку, придирчиво разглядывал, снимал крышку, нюхал… выбирал кувшин… отсчитывал капли.

А я пыталась понять, рада ли тому, что этот человек настолько готов позаботиться обо мне.

Наверное.

Как-то до этой минуты я не думала о том, что могу потерять ребенка. А теперь вдруг подумала и испугалась, но тотчас успокоилась: этому не позволят случиться.

Что ж, как бы ни сложилось дальше, у меня есть ребенок… будет.

К этой мысли тоже придется привыкать.

Но первый вопрос все равно задаю я:

– Как вы появились на острове? И… что произошло?

Я ведь знаю, но все равно хочу услышать.

– Кайя передал координаты. И кое-что еще. Единственно, фантомы системы существуют только в ее границах, поэтому пришлось переписать. А почерк у меня неважный.

Бумагу он вытащил из кармана, сложенный вчетверо лист, мятый и в чернильных пятнах.

– Если хотите, я могу пересказать содержание.

Не хочу.

Я должна прочитать сама. Изящные формулировки, юридические аллюзии и метафоры крючкотворов, за которыми скрываются вещи простые и грязные.

…мой брак расторгнут по причине моего недостойного поведения и многочисленных повреждений, нанесенных нашей бывшей светлостью родовой чести Дохерти.

…с целью скорейшего восстановления оной заключен новый брак между Кайя Дохерти и Лоу де Монфор.

Долго вспоминаю, кто это такая, а потом… да, она же выходила замуж за Гийома. И теперь вот за Кайя. И думать об этом больно настолько, что холодная рука, которая ложится на затылок, воспринимается как благо. Второй рукой Ллойд пытается отобрать бумагу, но я не отдаю.

Не дочитала.

Что такое де-юре и де-факто? И с условием появления наследника?

То и значит. Сделке не быть фиктивной.

От руки исходит умиротворяющее тепло.

…взамен мне гарантируют жизнь и свободу, а также передают координаты моего местонахождения Кайя или иному названному им лицу.

Более того, Кормак великодушно отказывается от всяких попыток причинить мне вред прямым или косвенным участием через членов семьи или наем третьих лиц. Взамен на аналогичную любезность со стороны Кайя…

В случае нарушения одной из сторон данных обязательств…

То есть заказать эту пару не выйдет.

…стоп. Обязательства этим не исчерпываются. И получается, что…

– Да, Иза, если он не исполнит то, что пообещал, вы умрете. – Голос Ллойда доносится издалека. Я еще не сплю, я способна думать, но… мне не хочется. – Книжники крайне серьезно относятся к обеспечению таких вот договоров.

– А… мой тогда как же?

Я тоже заключала договор.

– Он исполнен. Вы вышли замуж, но в договоре не было ни слова о невозможности расторжения брака. Жизнь – обычная гарантия в подобных случаях. Отнеситесь к бумаге серьезно.

И страх возвращается. Теперь я боюсь за двоих.

За троих.

Юго правильно сказал: мы все оружие друг против друга.

– А если… у него не выйдет?

– Выйдет. И думаю, что быстро. У системы есть средства, которые гарантируют женщине зачатие в течение одного-двух циклов. Правда, использовать их можно лишь на тех, кого не жаль. Будь ваш муж человеком, можно было бы обойтись и без его непосредственного участия. Но тут уж выбора особого нет.

Есть, но… я попыталась представить, что этот выбор приходится делать мне.

Сумела бы?

Да. Я бы не позволила ему умереть, неважно, какой ценой. А дальше что? Хорошо быть гордым и непримиримым, когда обстоятельства располагают.

– Вот, выпейте. – Ллойд убрал руку – мне было страшно расставаться с теплом – и вложил в ладони глиняную чашку. Она имела закругленное дно, но не имела ручек. Мне придется выпить все, до капли. Наполнял Ллойд чашку из высокого кувшина с хитро изогнутым горлом. – И расскажите, что случилось.

– Сейчас или вообще?

– Ну… пожалуй, вообще. Начните с того, как вы здесь оказались. И пейте. Это травяной чай.

Ромашка. Мелисса. Что-то еще, чего я не могу распознать на вкус. Очередное проявление заботы. Тепло внешнее сменяется теплом внутренним.

А рассказывать…

…как-то оно само получилось.

Встреча в парке.

Договор.

Новый мир, который слишком странен, чтобы я поняла. Кайя… здесь я многое пропускаю – слишком уж личное, – и Ллойд понимает.

Давно у меня не было столь внимательного слушателя. Начинаю подозревать, что в этом мире все-таки водятся психиатры, и нынешний сеанс весьма своевременен. Или это чай так действует? Но даже те вопросы, которые Ллойд задает, не вызывают возмущения вмешательством в личную жизнь, наверное, потому, что она давно перестала быть личной.

И я говорю.

О болезни. Свадьбе. Покушениях. Листовках. О них обиднее всего, ведь там неправда.

О Совете и Кормаке с его не то ненавистью, не то амбициями.

О блоке.

Больнице, что вряд ли будет открыта в ближайшее время. Замковых порядках. Урфине. Тиссе.

Ингрид, которая мстила даже не людям – миру.

Побеге.

Выстреле.

Башне, казавшейся столь надежным убежищем. Шантаже и маге. Он был не мертвый, но уже и не живой. О замершем между ударами часов времени. Условии.

Карете…

…о том, что не знаю, как мне быть.

– Пейте чай. – Ллойд подает новый кувшин. – И не думайте о плохом. Вам это вредно.

О чем тогда думать?

– Где я ошиблась?

Ответит ли? Ллойд смотрит на море, гладкое, сизое, как голубиное крыло. Вдалеке виднеется берег, зябко кутающийся в сырые туманы. Но барк не спешит причаливать. Мы идем вдоль береговой линии и, если я что-то понимаю, уходим от границы.

– С одной стороны, у вас было не так много времени. С другой – вы не искали союзников. Вы принимали тех, кто приходил, но не пытались найти сами. Вам были не интересны ваши подданные. Не обижайтесь, леди. Хотя нет, обижайтесь. Уж лучше на меня.

За что? Он точно – сторонний человек.

– Я говорю сейчас не о ближнем круге и не о том дальнем, чью жизнь вы хотели изменить. Те люди в большей степени – абстракция. А вот другие, окружавшие вас в замке, – конкретика. Но вы же закрылись от них, верно?

Ллойд тщательно подбирает слова, дабы не ранить мое самолюбие. Но мне все равно обидно, потому что… потому что он говорит правду.

Но эта обида заглушает другую.

– Что вы знаете о ваших фрейлинах, помимо имен? А о придворных дамах? Их проблемы, интересы, заботы? Вам они казались мелочными?

О нет, я просто не думала, что у кого-то еще могут быть проблемы, интересы и заботы. А если и имеются, то уж не важнее моих собственных.

– Но из мелочей можно многое создать. Сделайте вы шаг навстречу, и многие были бы рады поддержать вас. Если не из любви или надежды на благодарность, то хотя бы в пику той, другой стороне. Общество не бывает однородным. В следующий раз используйте коалиции. Пусть люди воюют с людьми.

Голос Ллойда звучит умиротворяюще. Хороший голос… и травы хорошие…

– Если беретесь что-то менять, начинайте с тех, кто рядом. Это как круги на воде. Эхо, которое пойдет дальше. Люди копируют людей. Одежду. Поступки. Привычки. Это нельзя было игнорировать. Вы не оставили им альтернативы. Пришлось верить в тот образ, который создали за вас.

Жестоко и правильно.

– И опять же. Вы хотели помочь, но нельзя все делать самой. Ни вы, ни я, ни кто бы то ни было не должны выступать в роли высшего блага. Люди должны учиться делать добро друг другу.

Он это серьезно?

Более чем.

– Изольда, поймите, наших ресурсов хватит, чтобы перекроить этот мир. Избавить его от войн, рабства, болезней, голода… Мы способны просто подарить им все те знания, которые хранит система.

– Тогда почему вы этого не сделаете?

– Потому что это их убьет. Не физически. Но зачем стремиться к чему-то, искать, думать, развиваться, когда все дано свыше? Даже вы. Вам больно, а будет еще больнее. Выдержите или нет – как получится. Однако если выдержите, то станете иной. Но только от вас зависит, какой именно.

И снова я понимаю, о чем Ллойд говорит.

Боль озлобляет.

И порождает ненависть.

Обессиливает, оставляя одно желание – уйти туда, где боли нет.

Или наоборот, дает силы бороться, даже если борьба выглядит войной с ветряными мельницами.

– Я постараюсь помочь вам всем, чем смогу. – Ллойд коснулся руки, и этот жест был дружеским, продиктованным не долгом, но скорее личной симпатией. – Любой из нас. Ваш муж…

– Почему вы его бросили?

Способные избавить мир от всех невзгод оказались бессильны, когда речь пошла о том, чтобы защитить одного ребенка. А глаза у Ллойда не рыжие, скорее желтые, с таким оранжевым отливом. Ему идет.

– Потому что второй кризис грозил обвалить всю систему. – Ллойд поднимается и подает руку. – Вам стоит пройтись.

На палубе не так много места для прогулок. Ллойд легко подстраивается под мой шаг и ведет вдоль кормы. Я смотрю на море и берег, который тянется к кораблю острыми пиками рифов, заснеженными склонами и редкими далекими силуэтами строений.

– У каждого из нас есть предельная площадь покрытия. Изначально протекторов было много больше, но время шло, а наши проблемы с… воспроизводством делали нас уязвимыми. И после Фризии выяснилось, что предел достигнут. Мы просто физически не в состоянии контролировать все территории. Да, часть земель удалось защитить, но… большая половина сейчас – это дыра, где царит абсолютная свобода в понимании людей со всеми вытекающими. Но кое-как мы прикрываем эту дыру от внешнего вторжения. А вот если бы рухнул соседний протекторат…

…размер дыры превысил бы допустимые пределы.

– …Хаот получил бы шанс. Они давно пытаются прийти сюда. Как благо. Дать силу. Власть. Защиту от болезней и войн… пока у мира будет, чем платить.

И Кайя – та жертва, которой мир откупился. Справедливо? А кто говорит о справедливости, когда на кону глобальные интересы.

– Хорошо. А потом, когда его отец умер?

– Потом… – Ллойд провел ладонью по выглаженной доске. – Стыдно признать, но лично я боялся. Дикий. Замкнутый. Чудовищно сильный. Неуравновешенный. Слабо понимающий, что творит. С молодняком вообще крайне сложно общаться, и самое разумное – дать время на взросление. Понимаю, вам это кажется неправильным.

Я бы выразилась несколько иначе.

– Но вы предвзяты. Это нормально. Ваша предвзятость… вы сами… скажите, в вашем мире используют атомную энергию?

А это каким боком?

– Да.

– А вы лично представляете процесс? Хотя бы в общих чертах?

Отдаленно. Уран. Критическая масса. Взрыв. Или еще вот: уран, реактор, реакция распада и выделяющаяся энергия… но почему-то все равно взрыв. Ядерное облако… заражение.

– Понятно. – Ллойд из моего молчания сделал собственные выводы. – В принципе подробности не так важны. Представьте себе некую систему, которая преобразует один вид энергии в другой. Скажем, энергию делящихся ядер в… в ту, которую используют люди. Для нормальной работы системы важно обеспечить постоянный приток топлива и определенную скорость реакции. В нашем случае имеем дело с неким видом психической энергии, большей частью негативной. Приток ее более-менее постоянен. Зависит от площади, плотности популяции, уровня внутренней агрессии, точек перераспределения и так далее. Факторов множество. Главное, что этот приток я, или Эдвард, или ваш муж способны поглотить и переработать. Скажу сразу, удовольствия это не доставляет.

Я слушала и пыталась соотнести услышанное с тем, что знала до этого. Получалось не очень. Воображения на такое не хватало.

– И душевное равновесие – залог стабильной работы. А нормальная семья – залог душевного равновесия, как бы банально это ни звучало. Сдерживающий элемент. Все взаимосвязано, Изольда. И то, что я получу от своего ближнего окружения, я отдам миру. А мир вернет мне. Именно поэтому вам нельзя возвращаться.

Что? Все, услышанное сейчас, требовало обратных действий. Наступить ногой на горло самолюбию и вернуться. Принять. Подчиниться. И попытаться склеить осколки той, прежней жизни.

К новой приспособиться.

Почему тогда Ллойд считает иначе?

– Даже отвлекаясь от того, что ваше состояние делает вас крайне уязвимой…

…если Кормак желает наследника, то мой ребенок представляет опасность, и его попытаются убрать. В договоре лишь мне гарантирована жизнь.

– Именно. Неразумно рисковать ребенком, – согласился Ллойд, облокотившись на борт. Он раскрыл ладонь, и низкие волны потянулись к ней. – И опять же, вы все равно не сможете быть счастливы. Равно как не сможете это скрыть. Конечно, ваше присутствие замедлит развитие кризиса, но одновременно и усугубит.

– Но что тогда будет?

Ладно, если не со мной и Кайя, то с протекторатом? Там же кроме Кормака люди есть.

– Ну… – улыбался Ллойд уголками губ. – А что будет с ядерным реактором, лишенным системы аварийной защиты, если запустить его на максимальную мощность?

О нет!

Огненный цветок все-таки раскроется и поглотит город.

– Опять вы волнуетесь.

Действительно. Что это наша светлость распереживалась так? Городом больше, городом меньше… в рамках-то отдельно взятого мира…

– До открытого выброса дело не дойдет. А вот мощная утечка… люди получат то, что дают ему. То, что заслужили. И надолго их не хватит.

– Жертвы…

Ллойд пожал плечами, кажется, потенциальные жертвы волновали его крайне мало.

– Куда без них. Но ваше возвращение не уменьшит, а даже увеличит их количество. Болезнь в хронической форме – это еще не здоровье.

– Хорошо. И что прикажете мне делать?

– Приказать? Помилуйте, леди, я не в праве вам приказывать. У вас есть выбор. Вернуться – удерживать никто не станет. Сбежать подальше – какую бы точку мира вы ни выбрали, вам помогут обустроиться там со всем возможным комфортом. Третий вариант – набраться терпения и потратить время с пользой. Вам есть чему учиться, так воспользуйтесь возможностью. В любом случае знания лишними не будут.

Вернуться.

Сбежать.

Отступить. Как надолго?

– Года два-три… пока в городе не останется никого лишнего. – Ллойд подал руку. – Знаете, все-таки война – существо крайне злопамятное.

лок не поддавался.

Впрочем, сейчас война с ним отвлекала Кайя. Он даже научился получать своеобразное удовольствие – короткие мгновения размытого сознания, когда одна боль уже уходит, а другая лишь готовится накрыть.

Под волной тоже неплохо.

Если перестать испытывать страх, то… темнота – лишь кокон. Спокойствие. Ни звуков. Ни запахов. Легкая горечь на языке и странное ощущение отсутствия тела. Почти свобода. В том числе от себя и выматывавшей душу тоски.

Возвращение приносило свои проблемы, которые тоже отвлекали. Однажды Кайя три часа убил на то, чтобы написать собственное имя. Пальцы отказывались управляться с пером, оно выскальзывало, расплескивало чернильные капли, и это было забавно.

Он рассмеялся, и кот, следивший в полглаза за неумелыми попытками, запрыгнул на колени. Он терся тяжелой головой о ладонь, презрев опасность быть измазанным чернилами, и мурлыкал. С котом Кайя заснул так, как сидел, – в кресле. Проснувшись же, обнаружил, что чернила высохли, а лист с корявыми буквами присох к щеке.

– Бывает, – сказал Кайя, и кот согласился.

Пожалуй, он единственный, с кем Кайя мог говорить, не испытывая раздражения. Или вот Хендерсон. Но весной он умер.

К этому времени снег уже сошел и зарядили дожди. В Башне стало сыро и холодно. Камин разжигали, но скорее по привычке: Кайя вполне способен был обойтись и без огня.

Коту вот нравилось.

Он запрыгивал на каменную полку и вытягивался, свешивая хвост. Кот медленно поводил хвостом из стороны в сторону, дразня шалеющее пламя, и рыжие языки тянулись, сыпали искрами.

Хендерсон, взявший за правило приходить вечером – приносил бутылку вина для Кайя и флягу с очередным отваром себе, – говорил коту:

– Смотри, дотянется.

Но кот определенно знал, что делает.

Кайя пил вино. Молчал.

И Хендерсон не нарушал тишины. Но рядом с ним становилось немного легче.

Умер он в том же кресле. Пожалуй, если бы смог, ушел бы тихо, не привлекая внимания. Однако Кайя услышал отголосок чужой боли и заглушил ее. Это все, что он мог сделать.

Еще, пожалуй, подняться наверх и среди вещей, сложенных аккуратно – Хендерсон постарался избавить комнату от следов присутствия, – найти деревянную шкатулку. Внутри – два кольца и медальон, открывать который Кайя постеснялся.

Он сам спустил тело в мертвецкую и остался, отдавая хотя бы этот долг.

Хоронили на кладбище Четырех дубов в фамильном склепе, которому отныне надлежало быть запечатанным. И Кайя, закрепляя двери стальными полосами, думал, что это совсем не тот род, который следовало бы вымарать из Родовой книги.

Остальные пока были живы.

Пришли, выражая почтение и преданность, которые, впрочем, ничего не стоили. Но упрямо мокли, изображая скорбь. Кажется, кто-то произносил речи. Аплодировали. Вздыхали. Вытирали платком не то слезы, не то капли дождевой воды.

Странные люди.

К счастью, никто не решился нарушить дистанцию. Даже та женщина, называвшая себя его женой, держалась в стороне. Почему-то к ней тоже опасались приближаться.

От нее несло болезнью.

От города тоже.

Красного стало больше. Оно расплылось, пошло этакой сыпью, проникая в спокойные некогда районы. И алые точки гасли, но вспыхивали вновь. Множились, пока медленно, поскольку весна и дождь с успехом заливали злобу. И город боролся.

Совет тоже.

Нижняя палата пыталась достучаться до Верхней.

Верхняя полагала, что с них достаточно формального признания права низших присутствовать в замке. Народное ополчение постепенно разрасталось за счет добровольцев, среди которых, как Кайя подозревал, было немало личностей, прежде предпочитавших иную грань закона.

Но эти хотя бы формально подчинялись Совету, в отличие от народных дружин, действовавших под абстрактным знаменем общественного блага. Их признали незаконными, однако это признание осталось парой строк на бумаге, в отличие от иных законов, которые принимались с удивительной поспешностью.

…о праве человека распоряжаться собой, включая продажу себя либо находящегося на попечении члена семьи в неотчуждаемое владение.

…об изменении нижней возрастной границы при найме на работу.

…о взыскании долгов…

…о борьбе с преступностью… ликвидации проституции… создании общественных приютов для сирот, обездоленных или же людей, не способных содержать себя… мерах социальной защиты.

Кайя законы читал, удивляясь тому, сколь разительно название не соответствует сути.

А люди радовались, не особо в эту суть вникая.

Продать шлюх в рабство?

Там им самое место.

И ворам… мошенникам… убийцам и подавно… нарушителям правопорядка… и конечно, нищим. Сироты? Что их ждет? Да и остальные… чем голодать, так лучше под хозяином. Кайя было интересно, когда Совету станет мало этого легального притока рабочей силы. А в том, что будет мало, он не сомневался.

В первый день лета Совет объявил мобилизацию, а Кормак нарушил установившееся с весны молчание. Он появился в Кривой башне под вечер и, переступив порог, долго осматривался, точно ожидал увидеть что-то иное. Кайя тоже на всякий случай осмотрелся.

Все по-прежнему.

Окна вот открыты в преддверии жары.

Голуби прилетают, ходят по подоконнику, курлычут, дразнят кота точно так же, как он дразнил огонь. Голуби позволяют подобраться близко, но стоит переступить невидимую черту, как птицы поднимаются. Оглушающе хлопают крылья.

Кот морщится, отворачивается, притворяясь, что совсем не думал об охоте…

Почти благодать.

– Доброго вечера, ваша светлость. – Кормак остановился у кресла, которое прежде занимал Хендерсон. Кайя не стал его передвигать, и кресло стояло повернутым к стене.

На стене распускалась плесень. И стоило бы убраться, прав был Урфин, говоря, что Кайя вечно вокруг себя свинарник разводит, но… какая разница, где жить?

– И вам доброго. Присаживайтесь.

Сегодня блок одарил сипотой и легким звоном в ушах. Интересно, Кайя когда-нибудь переступит ту грань, за которой возвращение станет невозможным?

– По-прежнему пытаетесь перекроить себя? – Кормак развернул кресло.

Надо же, а притворялся старым, слабым человеком.

– Ну… должен же я чем-то заниматься?

– Если позволите, у вас множество дел…

– Не тех, которые мне интересны.

– Кайя, вы пренебрегаете своими обязанностями. – Мягкий тон, легкий укор. И взгляд человека, который понимает все те трудности, с которыми Кайя пришлось столкнуться, сопереживает даже, что дает ему право на дружеский совет. – При всем моем к вам уважении, это… несколько неправильно.

Ну да. Совет подошел к той грани, за которой начинается разрушение. И Кормаку нужен кто-то, способный это разрушение предотвратить: сам лорд-канцлер связан обещаниями. Естественно, он не собирается выполнять их, но и ссориться с бывшими союзниками тоже. Он бросил собакам по кости и теперь ждет, что Кайя осадит свору.

Так было раньше.

Два поводка. На одном – Совет. На другом – Кайя. И в их противостоянии своеобразное равновесие. Кормак умен и ловок, если сумел сохранять его на протяжении стольких лет.

Но он слишком привык воевать чужими руками.

– Моя обязанность – предотвратить вторжение извне. – Сипота делала голос неприятным, что-то в нем появилось от скрежета гвоздя по стеклу. – Уверяю вас, в ближайшие годы никто из соседей не рискнет сунуться на наши территории.

Кто добровольно полезет в чумной барак?

В этом году карантин будет мягким. Купцов еще пропустят. Корабли, те, которые не связаны с Кормаком, тоже… в следующем – как получится.

Дикие эскадры. И отряды ловцов на тропах, которые считаются тайными. Контрабандисты и те вынуждены будут смириться.

– Что ж… это замечательно. – Кормак ждет вопроса, который, по его мнению, Кайя должен бы задать, но когда пауза затягивается, сам нарушает молчание: – Совет снял все обвинения с леди Изольды. Ничто не мешает ей вернуться.

Кайя кивком дает понять, что информацию принял.

– И конечно, я буду рад ее видеть, но моя дочь… и ваша жена… жалуется…

Кто бы мог подумать?

– …что вы ставите ее в крайне неловкое положение. – Кормак говорил медленно, точно желая увеличить ценность каждого произнесенного слова. – Ваше поведение порождает слухи…

– Уверен, вы умеете управляться со слухами.

– Кайя, народ ждет единства. И вы должны продемонстрировать его.

– Кому?

– Народу. Убедившись, что с вами все в полном порядке, люди успокоятся.

И все вернется на круги своя. Совет. Кайя. Кормак.

В принципе треугольник – фигура уравновешенная.

– Дункан… – Кайя снял кота с подоконника, и тот заворчал – он почти убедил голубей, что издох и безопасен, а тут взяли и испортили все. – Со мной далеко не все в порядке.

Кот, цепляясь за рубашку – когти не в силах были пробить кожу, – вскарабкался на плечо. И, улегшись уже там, свесил лапы. Он не сомневался, что человек будет в достаточной мере осторожен.

– Вы получили все, чего добивались. Вы правите протекторатом. Ваш внук его унаследует. Ваша дочь… если ей не хватает внимания, пусть заведет себе любовника. Что вам еще от меня надо?

– Мне нужно, чтобы вы перестали вести себя как обиженный ребенок и занялись наконец делами. В городе неспокойно. И не только в городе! Повсюду, Кайя. Север отказывается признавать власть Совета. По стране ходят люди, которые внушают народу безумные идеи. Подстрекают к мятежу! И если не остановить… бунты унесут многие жизни.

Кормак использует прежние рычаги давления, и еще год тому это сработало бы. Тогда Кайя небезразличны были эти многие потенциальные жизни. Сейчас он с удивлением отметил, что ему действительно все равно.

– Остановите. – Кайя почесал кота за ухом. – В вашем распоряжении войска. И это… народное ополчение. Продемонстрируйте единство.

Морщится. И подпирает сложенными руками подбородок.

– Вы осознаете, чем грозит ваше бездействие?

Лучше, чем Кормак предполагает.

Бунты будут. Неважно, примет ли Совет превентивные меры или же оставит все как есть. Но Кормак совершил ошибку, подав идею слишком привлекательную, чтобы о ней забыли.

Власть для народа.

Одна на всех, большой праздничный пирог, от которого каждому достанется по ломтю.

Он дал увидеть этот пирог. Ощутить его аромат, призрак вкуса… и в самый последний момент отобрал. Нехорошо.

– Что ж… я постараюсь оправдать возложенное на меня доверие. – Кормак поднялся, но уйти не спешил, смотрел, раздумывая над вопросом, который все же решился задать: – И все-таки, когда мне ждать возвращения леди Изольды?

– Никогда.

Возможно, года через два… три… четыре…

…если согласится.

Если вообще захочет его видеть.

И если Кайя не сойдет с ума окончательно.

Избавится от блока.

Кормака. Совета.

Хаота.

И множество «если», поэтому сейчас лучше думать про «никогда». Боль – хороший стимул.

Кормак наконец-то понял. Только не поверил.

– У тебя не выйдет, – произнес он, глядя в глаза. – Ты продержался долго, но еще месяц-другой, и сам за ней отправишься, притащишь ее сюда вне зависимости от ее желания. Такова ваша природа, и нет причин с ней бороться. И твой план… у тебя просто не хватит терпения.

– Знаете, – кошачий хвост скользил по щеке, щекотал ноздри и норовил залезть в рот, отчего говорить было несколько неудобно, – всю мою жизнь я только и учился, что терпеть. Когда-нибудь это умение должно было пригодиться.

Все равно Кормак не поверил.

Совет все же поставил ультиматум Северу и, подозревая, что ответ будет не тем, который удовлетворит Совет, начал готовиться к войне.

На наемников решили не тратиться. Зачем, когда в городе да и в окрестных деревнях достаточно граждан, желающих с оружием в руках защитить идеалы свободы… правда, оказалось, что близость жатвы вступает в некоторое противоречие с идеалами свободы, более того, выигрывает в конкурентной борьбе, поскольку с точки зрения крестьян идеалы не способны защитить от голода.

Совет ввел воинскую повинность и временно разрешил принудительное рекрутирование.

Новообретенных солдат свозили в полупустые – Магнус забрал с собой куда больше людей, чем можно было предположить, – гарнизоны, делили на десятки, учили ходить строем и держать копья.

Дезертиров вешали.

Помогало.

Кайя знал, что эта помощь носит временный характер, поскольку неразумно бежать из каменного кольца стен. Но стоит наспех склеенной армии оказаться вне города…

…или на северных плоскогорьях.

Кайя помнил равнины, изрезанные узкими, но дикими реками. Окаменевшие крылья холмов, выглядящие не такими уж и крутыми. Неглубокие расщелины и деревянные мосты, служившие единственной переправой. И привычку северян сбиваться в волчьи отряды.

Но снова он не испытывал жалости к людям.

Двор замка заполняли машины. Онагры. Баллисты.^{7} Тараны. Тяжеловесные туши осадных башен… удивляло, что никто не понимал бессмысленности этих приготовлений. Эту технику просто не протащить по тамошним тропам.

С другой стороны, ему ли советами мешать?

Дату выступления переносили дважды. Высокий Совет не мог решить, кому же поручить командование армией. Желали многие.

Мнения разделились.

Нижняя палата, которая категорически не желала воевать, помалкивала и считала убытки.

Военный поход, еще не начавшись, уже обернулся повышением цен на соль, зерно и черный уголь. Последнего вдруг стало не хватать, что породило слух о закрытии шахт Грира. И цены выросли еще больше. Кому хочется замерзнуть зимой?

Кайя точно знал, что шахтам до закрытия далеко, но… какая разница?

Страх и ярость идут рука об руку.

Незадолго до выступления, которому суждено-таки было состояться, к Кайя явилась делегация в составе шести наиболее почитаемых – или наиболее состоятельных? – членов Совета.

Кэден и Грир. Баллард и Фингол. Нокс, который уже успел слегка поправить семейное состояние, о чем недвусмысленно свидетельствовал новый сюртук и плащ, отороченный соболем. Ноксу было жарко, но он упрямо демонстрировал новообретенное богатство.

Вот только кружевным платком не пот вытирал – обмахивался.

– Ваша светлость, – Саммэрлед поглядывал на Нокса с насмешкой, сам он одевался нарочито просто и красную ленту на рукав нацепил, демонстрируя, что душой сочувствует народу, – рады сообщить вам, что решением Совета вам поручено…

– Боюсь, – перебить его оказалось просто, хватило взгляда, – Совет не вправе что-либо мне поручать.

Поэтому Кормак не явился. Знал результат и не счел нужным тратить время попусту. Вероятно, он был против нынешней затеи. Возможно, позволил возражать… или промолчал и отошел в сторону. Если война унесет пару-тройку бывших союзников, Кормак вздохнет свободней.

– …возглавить объединенное войско… сокрушить мятежников.

Замолчал.

– Каких?

Саммэрлед окончательно растерялся. Он обеими руками сжимал золоченую трость, увенчанную пучком алых перьев. Видимо, эта трость являлась неким символом, который Кайя надлежало принять с благодарностью и ответной речью, которую можно будет цитировать.

Они и вправду настолько глупы?

Вероятно. Слишком умный союзник столь же опасен, как и дурак. Но с дураками Кормак привык управляться. И сейчас, отделив себя от них, заранее сохранил руки чистыми.

– Север, ваша светлость. Они отказываются подчиняться, – подал голос Грир.

– Кому?

– Совету.

– Это их право. Бароны Севера не нарушили ни одной из клятв, данных мне…

В отличие от них, твердящих о собственной исключительной преданности.

– …что же касается Совета, то его затруднения меня не волнуют.

Кайя вернулся к книге. Все-таки освободившееся время следовало использовать максимально эффективно. Правда, из-за блока прочитанное усваивалось туго. Порой не усваивалось вовсе. И, открывая новую книгу – система безропотно реализовывала запросы, – Кайя понимал, что уже читал ее, но не помнит ничего из прочитанного.

Армия таки выступила в последнюю неделю лета.

Три сотни рыцарей. Пять тысяч пехоты. Сотня наемников. Обоз. Фуражиры.

Кайя было интересно, сколько дойдет. И сколько – вернется. Предполагал, что немного.

К концу лета стало хуже.

В город пришла настоящая жара. Ничего необычного в данном явлении не было – каждый год солнце, точно стремясь отсрочить приход осени, раскаляло старые камни. Вода во рву зацветала, и сам он, и каналы, и даже узкая полоса вдоль берега заполнялись вязкой зеленой жижей. От нее исходила вонь столь нестерпимая, что чистильщики и золотари наотрез отказывались приближаться к канавам. Крысы и те бежали прочь.

В последний месяц лета город закрывал окна и двери, пустел – люди стремились не покидать жилища без особой на то надобности. В верхних кварталах жгли благовония, которые украшали смрад тонкими нотами сандала и амбры. Придворные дамы затыкали носы ароматическими шариками… кавалеры не отставали.

Кайя становилось хуже.

Волна катила за волной, словно разогретую тушу города вдруг схватила судорога. Он глотал. Терпел. И понимал, что вот-вот сорвется.

Тоска вернулась. Кайя кружил по комнате. Звал. Понимал, что зов останется без ответа, но не умел себя остановить. Тоска выматывала сильнее боли. Он увяз в ней, как в песчаной топи, и сколько бы ни пытался выбраться, лишь глубже тонул. Кайя ощущал этот песок на губах. В легких. В глазах, забившимся под веки, расцарапывающим склеру, вызывающим безумное желание ответить ударом на удар.

Сдерживался на грани слепоты и почти оглохнув от собственного крика, которого, к счастью, никто не слышал.

Кормак появился в пятницу, и если не поленился подняться на вершину Кривой башни – после смерти Хендерсона Кайя заблокировал подъемник, – то дело и вправду было важным.

На крыше становилось немного легче. Кайя вытащил кресло и ковер, не для себя – для кота, который составлял компанию не столько Кайя, сколько голубям, которые слетались во множестве. Впрочем, ковер был достаточно большим, чтобы хватило места для обоих.

– Я не помешал вашему отдыху? – Кормак остановился шагах в пяти. Но тень его, слишком длинная тень для такого невысокого человека, вытянулась, словно желая перерезать Башню пополам.

Или выглянуть за край.

Кайя выглянул.

Море. Скалы. Солнце. Ничего нового.

А Кормак занял кресло, сел свободно и трость положил на колени. Гладит дерево, точно оно живое…

– Вы действительно вознамерились наказать всех.

Это не вопрос – утверждение, с которым Кайя не собирался спорить. Не был уверен, что сумеет. Но вдруг понял, что ненависть – тоже источник сил. Песок на глазах растаял.

– Готов признать, что у вас, вероятно, хватит терпения довести задуманное до конца. Но что будет потом?

Кайя сел и потянулся.

Зевнул, убеждаясь, что лицевые мышцы все еще подчиняются ему. А сны в последнее время были… странными. Не мучительными, но и не дающими отдыха. Волны пробивались и в забытье, но там шум прибоя не раздражал, скорее обессиливал.

По пробуждении не хотелось вставать с постели.

И Кайя часами лежал, разглядывая потолок или стену.

Но все же вставал. Заставлял себя умыться. Одевался.

Ел, если случалось обнаружить в пределах досягаемости еду.

Поднимался наверх.

Слушал город.

Воевал с собой.

– Я не говорю о том, что будет со страной. Вы о себе подумали? О том, во что превратитесь? Вы целенаправленно сводите себя с ума. А вернуться сумеете?

Кайя не знал. Иногда казалось, что сумеет. Чаще – нет. И в любом случае выбор был сделан.

– Или думаете, что Изольда примет чудовище?

– Не знаю. Но я спрошу.

Если получится. Кормак хмурится, и тень его все-таки вползает на зубцы башни.

– Я готов заключить сделку. Мой внук должен быть назван наследником, а в остальном я приму ваши условия.

– Нет.

– Почему? Вам мешает Совет? Он перестанет существовать. Моя дочь уедет из города. Выйдет замуж. И в жизни больше вас не потревожит. Я готов подать в отставку, равно как готов служить вам. Действительно служить.

Он верит в то, что говорит. Тем интересней.

– Дункан, – Кайя потер щеку, с неудовольствием обнаружив, что щетина отросла, – знаете, раньше я многого не понимал. Например, почему трое взрослых людей считают меня виноватым в том, что несчастливы. А теперь вот как-то все и сложилось. Моя мать получила титул. И понимание, что она всегда будет второй. Первой по протоколу, но второй во всем остальном. А я – как постоянное напоминание, что ее использовали как племенную кобылу. И главное, что вы свою часть сделки не выполнили.

Кормак не спешил отрицать.

– Это ведь вы помогли состояться этой свадьбе?

– Вашему отцу нужна была поддержка Теккереев.

– И где теперь Теккереи? – Кайя сделал себе заметку выяснить, хотя вряд ли от рода что-то осталось. – Полагаю, вы заняли их место? И думаете, что произошло это сугубо благодаря вашему уму? Ну да, Ушедший с вами, я о другом. Вы обещали моей матери положение и власть, а в результате она была куклой. Объектом насмешек и жалости.

– Без нее вас бы не было.

– Иногда мне кажется, что лучше бы меня не было. Вы же не позволили леди Аннет родить ребенка. Заботились о чести рода… и да, моем благополучии, верно? Опять же, я напоминал ей о том, чего она была лишена. Вы стравливали их, как стравливали меня и Совет. Постоянно. Не позволяя остыть. Остановиться. Подумать. Вы раз за разом лили морскую воду на раны и заботились, чтобы эти раны никогда не заживали. И мой отец слышал эту боль. Я только не понимаю, почему у него не хватило сил избавиться от вас.

Со стуком трость касается камня, поворачивается в морщинистой руке, почти выскальзывая – тоже поманили свободой, – но остается в крепких пальцах. Раскрытая ладонь упирается в набалдашник, и металл давит на кожу.

– Потому что, в отличие от тебя, он понимал, что мормэр не имеет права брать в жены рабыню. А незаконнорожденные дети – претендовать на престол.

Кормак встает, медленно, с явным трудом.

– Он действовал в твоих интересах. Всегда.

Легкое касание виска.

– Ты был слишком… управляем. Эмоционален. Неуравновешен. Мягкотел. Ты не мог сладить даже со своим дружком, прощая ему буквально все. Как было доверить тебе страну?

Разодранную в клочья, захлебывающуюся кровью, обезумевшую следом за хозяином.

– Тебя вынудили подчиниться закону, но разве не для твоего же блага? Посмотри, сейчас ты вновь даешь эмоциям взять верх над разумом. Я предлагаю тебе свободу. Сейчас, а не через год или два, когда ты обезумеешь настолько, что эта самая свобода станет тебе безразлична. А ты холишь обиды и отказываешься от нее. И в свою очередь спрашиваю: почему?

Он ведь знает ответ. Ищет только подтверждения, и Кайя готов его дать.

– Вы враг, Дункан. – Он ложится на ковер, нагретый солнцем. И яркое, оно пробивается сквозь веки россыпями разноцветных точек. Песок исчез. Тоска отступила. На время. – Вы начали разрушать мою жизнь еще до моего рождения. И не остановились после. Я понимаю ваши мотивы, но… вы планомерно и хладнокровно уничтожали мою семью. И я хочу посмотреть, как уничтожат вашу. По-моему, это вполне естественное желание. Человеческое даже.

– Договор…

– Договор гарантирует отсутствие агрессивных действий с моей стороны. И я, как видите, его исполняю, несмотря на то что мне безумно хочется вас убить. Но вот люди, те самые, которых вы натаскивали на травлю, ничего о договоре не знают. Они разорвут вас… то есть и вас тоже. Помните мой вопрос? Сколько у вас осталось сыновей?

– Все-таки ты чудовище, – с какой-то грустью произнес Кормак.

– Стараюсь.

В голову вдруг пришла замечательная идея.

Волнам следовало не сопротивляться.

Использовать.

Перенаправить энергию на блок. Пусть город займется его уничтожением. Кайя пока поспит. Сны все-таки иногда снились скорее хорошие… и голубиное воркование – чем не колыбельная?

кончательно встать на ноги получилось к середине лета.

И дело было вовсе не в ранении. От него – вооружившись зеркальцем и свечой, Меррон осмотрела себя настолько тщательно, насколько смогла, – остался небольшой шрам слева. И не шрам даже, так, пятнышко. Пальцем накрыть можно.

Меррон накрывала. Давила, пытаясь понять, что же находится под ним. Она вдыхала и выдыхала, прислушиваясь к звукам в груди, но ничего нового не слышала.

На руках тонкими белыми шрамами виднелись следы от скарификатора.^{8}

И горло саднило от трубки, которую док давным-давно из горла вытащил – теперь Меррон и сама способна была глотать, – но эта трубка все равно ощущалась ею остро, как и собственная беспомощность.

Док утверждал, что она не столько от ран, сколько от лечения.

Большая кровопотеря.

Холод.

И весенние дожди, начавшиеся раньше обычного. От них в повозке стало сыро, и Меррон знобило, пусть бы док и укрывал ее всем, что имел.

– Вы из-за меня уехали? – спросила Меррон.

Она уже могла привставать, опираясь на локти. Собственное тело было тяжелым, неподатливым, а руки похудели. И теперь желтоватая кожа обтягивала мышцы и кости. Отвратительно.

Хорошо, что, кроме дока, Меррон никто не видит. А доку, кажется, все равно, как она выглядит.

– Нет, Мартэйнн, – док называл ее только так и обращался, как обращаются к мужчине, – из-за тебя тоже, но…

За время болезни Меррон – она велела себе привыкать к другому имени, но получалось пока плохо – он постарел. Или, быть может, виной тому было то, что док оказался за пределами лаборатории, замка и города, отчего Меррон чувствовала себя виноватой.

– Богатые люди злопамятны. И пока они заняты переделом власти и прочими важными делами, таким, как мы, разумнее будет куда-нибудь уехать.

– Куда?

Дорога представляется Меррон этакой бесконечностью. С тетей они путешествовали в экипаже, стареньком и скрипучем. На крышу грузили коробки и тюки с вещами, внутри ставили то, что, по тетиному мнению, требовало обращения особо бережного. И Меррон всю дорогу только и думала о том, чтобы ничего не разбить, не измять… злилась на Бетти. Не надо вспоминать о ней, иначе зажившая рана начинает болезненно жечь. И тоска накатывает, беспричинная, оглушающая. Хотя если не вспоминать, все равно накатывает.

Меррон не чувствует себя целой. Ей рассказывали, что такое случается с людьми, потерявшими руку или ногу. Не способные смириться с потерей, они страдают в разлуке с отрезанной конечностью. Но у Меррон руки и ноги на месте. Так чего же не хватает?

– Краухольд. Это небольшой городок на юге. Я там родился… но это было так давно, что вряд ли кто вспомнит. Оно и к лучшему. Маленькие люди не должны привлекать излишнего внимания.

В фургончике хватало места для двоих, тем паче что большую часть времени док проводил вовне, управляя невысокой, но крепкой лошадкой. Она была послушна и флегматична, брела себе по дороге, иногда по собственному почину пускаясь рысью, но вскоре остывала и возвращалась к прежнему неторопливому шагу.

Док не спешил.

Он останавливался на ночь, сам распрягал лошадку и пускал пастись, нимало не заботясь о том, что ее украдут. Не боялся он и разбойников либо иных неприятностей, поджидавших таких вот беспечных странников, которым Меррон представлялся док. Впрочем, в его неторопливости и той привычке, с которой он проделывал множество дорожных дел, угадывался немалый опыт.

– Когда мне было чуть больше лет, чем тебе… – Док готовил еду на костре и порой, когда погода позволяла, вытаскивал Меррон к краю фургона. Смотреть на огонь все интересней, чем на полотняную стену. – Я тоже думал, что изменю мир к лучшему. Сотворю революцию в медицине. Найду способ спасти если не всех, то многих.

Он собирал отсыревшие ветки, иногда притаскивал из лесу целые коряжины и, сбрызнув алхимическим раствором, поджигал. Огонь был ярко-красным и горячим.

– Мне было тесно в том мире, который меня окружал. А тут война… поход во Фризию. Великолепный шанс. Где, как не на войне, обрести нужный опыт?

Док ловко вгонял металлические штыри в промерзшую землю. Перекидывал через кострище каленый прут с котелком, который наполнял снегом.

– Я думал о том, что получу бесценный опыт. Воочию увижу те ранения, о которых лишь читал. Что в городе? Ну, ножевая драка… дуэль изредка. Да кто ж меня, только-только учебу закончившего, пустит к благородным? А война… там всегда докторов не хватает.

Снег таял. Вода закипала. И док сыпал крупу, добавлял травы и ком белого свиного жира, который хранился в горшке с трещиной. Жиром же смазывали пересохшую кожу Меррон.

– Соберу материал. Напишу трактат. Сделаю имя… слава… что еще надо человеку для счастья? Разве что не видеть того, что люди с другими людьми творят. Хотя да, я многому научился. Например, тому, что спасти всех не выйдет. Ты со временем сам поймешь.

Она понимает.

Кем-то приходится жертвовать. Например, Бетти. Или ею самой. И чем дальше, тем отчетливей Меррон понимала, что сама по себе никому не нужна была. Ни леди Мэй, ни Малкольму, которые объявились, узнав о грядущем замужестве, ни лорду-канцлеру… ни даже ее несостоявшемуся убийце.

Обида ли являлась причиной, сама рана, которая не ощущалась, но была, лечение ее, едва не убившее Меррон, сырость или все вместе – но она заболела.

Сперва появился кашель, мучительный, раздирающий горло. Потом жар. Меррон горела, но огненная кошка не позволяла сгореть вовсе. А когда жар сменялся ознобом, возвращала тепло. Кошка ложилась на грудь и пила дыхание.

– Уйди, – просила Меррон. – Не видишь, я вдохнуть не могу.

Кошка запускала когти в грудь.

Конечно, ее не было, и однажды разорванное легкое драли не огненные когти, а обыкновенная пневмония. Но с другой стороны, так ли важно, отчего умирать?

Видимо, кто-то существующий вовне решил, что время Меррон пришло. И позвал ее.

А док не позволил уйти.

Теперь он останавливался часто, разводил костер и заваривал травы, заставляя Меррон дышать паром. И просто дышать, но иначе, чем обычно. Каждый вдох, каждый выдох был мучителен, а док и слышать не желал, что у Меррон чего-то там не получается. Она должна, если хочет жить.

Кошка соглашалась.

А док втирал в спину мазь, желтую, мерзко пахнущую, от которой кожа краснела и шелушилась. Мазь проедала путь внутрь Меррон, прогревая легкие. И с кашлем из них выходила зеленоватая слизь. А док не отставал: катал восковые свечи и собирал пилюли из многих ингредиентов. Меррон приходилось их заучивать. Она не хотела. Ей слишком плохо, чтобы учить, но док глянул строго и спросил:

– Ты же не собираешься сдаваться?

Не собирается.

Он оставлял книги. И Меррон читала, вслух, потому что иначе не способна была понять написанное. Она учила. Закрывала. Пересказывала. Открывала и читала вновь, цепляясь за остатки мечты.

Как ни странно, но становилось легче.

И средства дока, пусть и странные, помогали. Болезнь долго сопротивлялась, то отступая, дразня надеждой на полное излечение, то возвращаясь. А когда ушла вовсе, то выяснилось, что сил у Меррон еще меньше, чем было.

– Ничего, – сказал док. – Вернутся. Зато ты теперь точно знаешь, что чувствует больной пневмонией. Это полезно. Пневмония встречается куда чаще колотых и резаных ран, особенно в Краухольде. Хорошее место. Тихое. Правда, раньше я не особо ценил тишину.

Краухольд – маленький городишко на морском побережье. Несколько сотен домов. Путаные улочки. Рыночная площадь. Ратуша и дом городского главы, над которым поднимался желтый флаг с черным вороном и рыбой.

Рыбу здесь и ловили.

Выходили не на кораблях – на широких, неуклюжих с виду лодках, на которые ставили косой парус. Издали эти белые паруса гляделись акульими плавниками.

Окна Меррон открывались на море. И комната ее была уютна, как и сам домик, принадлежавший почтенной Летиции Барнс. К своим тридцати трем годам она успела выйти замуж, овдоветь, что было неудивительно, учитывая возраст многоуважаемого мэтра Барнса, с некоторой выгодой продать его булочную и с тех пор вести уединенную замкнутую жизнь в пряничного вида домике.

Одиночество, от которого рукоделие уже не спасало, подвигло Летицию Барнс пойти навстречу просьбе старой знакомой, отрекомендовавшей дальнего родственника ее племянницы по материнской линии как человека крайне порядочного и, главное, холостого и неустроенного, отягощенного заботой о болезненном племяннике. Бедный юноша, определенно сирота, нуждался не только в лечении, но и в ласке, которую способна была дать лишь женщина. И не одному юноше. Тридцать три года – это еще не повод, чтобы позабыть о себе…

Неторопливая преисполненная чувства собственного достоинства Летиция представлялась Меррон этаким живым воплощением Краухольда. Здесь не принято было говорить о вещах неприятных, творившихся где-то вовне, но сама жизнь текла неторопливо, подчиняясь собственным глубинным ритмам.

Приливы.

Отливы.

Герань на широком подоконнике, пара желтых канареек в гостиной и непременный полуденный отдых, который Летиция полагала крайне необходимым для здоровья. Особенно такого слабого, как у Мартэйнна. И вообще юноше следует поберечь себя! Читает, читает, учится… и дядя не спешит останавливать, хотя должен бы понимать, что такое рвение до добра не доведет.

Куда спешить?

Мальчик молод, вся жизнь впереди… пусть сперва на ноги встанет.

Меррон и встала. Сама – в первый день лета, вцепившись в резное изголовье кровати, простояла почти минуту и только тогда позволила себе сесть. Через неделю она сумела сделать шаг. Еще через две – добралась до массивного стола. Дверь стала следующей целью… потом лестница. И гостиная, которая представлялась почти непреодолимым пространством. Хуже только путь наверх, в комнату. Но к середине лета Меррон действительно встала на ноги.

Тогда же появились кошмары.

Прежде она видела сны, но не такие яркие. В тех прежних не было места людям, смутно знакомым Меррон, а то и вовсе незнакомым, и смерти. Люди умирали долго, страшно. Меррон слышала их крики, видела кровь, вдыхала запахи дыма, раскаленного железа и паленой плоти. Вонь камней и человеческих внутренностей, которые на камни выпадали.

Иногда ей становилось страшно.

Иногда – нет. Словно она уже и не была собой.

А кем? Меррон не знала.

Хорошо, что сны приходили не каждую ночь, наутро Меррон ощущала себя… пустой. И разодранной. Но теперь она точно знала, что тот потерянный кусок себя остался во снах. Меррон хотела спросить дока, но постеснялась. Вдруг эти кошмары – признак сумасшествия?

Она читала, что некоторые люди умирают, а потом возвращаются, но уже не собой, а… кем? И не выйдет ли так, что вернувшаяся Меррон станет опасна? Вдруг ей захочется убить не только во сне?

И, увлеченная этой мыслью, Меррон разглядывала вилки, столовые ножи, кочергу, щипцы для камина, пытаясь уловить в себе те признаки безумия, которые заставят использовать эти мирные предметы для убийства. Не улавливала.

Постепенно смирилась, решив, что по сравнению со всем, что с ней случалось, сны – наименьшая неприятность. Меж тем выздоровление вновь изменило распорядок дня Меррон. Теперь она помогала доку, благо в больных он недостатка не испытывал. Как любой иной небольшой и замкнутый в себе городишко, Краухольд жил слухами. И новость о докторе, прибывшем из самого города, враз облетела жителей.

Что удивительно, Меррон, за время собственной болезни заучившая симптомы иных, какие только встречались в книгах дока, оказалась беспомощна. Она слушала людей, но… слова оставались словами. Люди – людьми. А болезни существовали на страницах медицинских трактатов.

Это приводило ее в отчаяние.

И заставляло вновь учить. Слушать. Сопоставлять. Смотреть. Выискивать иные, скрытые признаки в оттенках кожи, в ее сухости или же излишней влажности, в опухлости языка либо же налете, мышечной вялости, в звуке дыхания, сердцебиения… в сотнях и сотнях примет.

А док добавлял работы.

Различать травы. И собирать. Цветы, листья, коренья… сушить. Растирать. Смешивать с маслом либо жиром. Скатывать пилюли, которые должны были быть одного размера… делать восковые свечи и настои. Док показывал, как правильно использовать тот или иной инструмент. Не только шить, но и резать, рассекая кожные покровы, мышцы, зажимая кровеносные сосуды, выбирая осколки костей или же складывая эти самые кости. Больше не было свиных туш, но были люди.

…переломы, разрывы, разрезы. Треснувшие ребра и страшные рваные раны, оставленные взбесившейся собакой. Первый мертвец, тот самый, порванный, которому док помог, а потом сказал, что лишь затем, чтобы научить Меррон.

– Водобоязнь заразна, Марти. И неизлечима. Такому человеку проще подарить милосердную смерть.

Умер укушенный ночью, и Меррон все-таки расплакалась, не от жалости к нему, а от внезапного понимания, что таких вот, которым она не сумеет помочь, будет много. Возможно, больше, чем тем, кому помочь сумеет. Но разве это причина, чтобы отступать?

Потом был лесоруб, почти раздавленный деревом. И человек, попавший под телегу… роженица, которой навряд ли исполнилось пятнадцать лет, измученная родами, уже смирившаяся с неизбежным. Док разрезал ей живот и вытащил ребенка, слишком большого для нее. Ребенок был жив. Он кряхтел и дергал синюшными ручонками, а Меррон не знала, что с ним делать. Док же велел отдать Летиции. У Мартэйнна была иная задача – он помогал зашить роженицу.

У Марти рука легкая.

– Если не будет родильной горячки, то выживет, – сказал доктор мужу, который явился на следующий день, чтобы понять, стоит ли платить за помощь или потратить деньги на поминки. – Но если выживет, рожать ей больше нельзя. Лет пять-шесть, а то шов разойдется.

Муж кивнул, но Меррон внутренним чутьем поняла: не верит. Если та девочка, которая была счастлива уже тем, что жила вопреки всему, вернется домой, то в следующем году умрет при новых родах.

И Меррон бессильна помочь.

А Мартэйнн обживался в Кроухольде. Его узнавали зеленщик и бакалейщик, мясник, молочница и торговки рыбой. Старый алхимик, в лавке которого пахло травами… он и сам постепенно уверялся, что именно это место и является домом. Всегда было.

Просто Мартэйнн об этом не знал.

Единственно, яблони здесь не росли.

Малкольм очнулся в подвале и удивился тому, что он делает в месте, столь неподходящем. Гудела голова. Малкольм хотел ее потрогать, но обнаружил, что руки связаны. Ноги, впрочем, тоже. А лежит он на полу, надо сказать, весьма и весьма грязном. Нарядный мундир промок, как, впрочем, и рубашка. И от холода, неудобства Малкольма сотрясала дрожь.

Он попытался вспомнить, как попал сюда.

…встреча в городе…

…единомышленники… трактир… разговоры… обычные такие разговоры. Бессилие властей… воля народа… волнения… они были бы на пользу. Слух, что хлеба не хватает… слух правдивый, потому как Малкольм точно знал – склады почти пусты. Но разве в нем дело?

…жирные сволочи в Совете не желали делиться властью…

…народные избранники ничем не лучше…

…необходимость объединятся… лозунг… речи… народ поддержит, боясь голода… на самом деле народ глуп и готов поддерживать всех, довольствуясь обещаниями красивой жизни… чем сильнее лорды будут давить, тем лучше… им не выстоять против народа.

…газету издавать собирались. И Малкольм принес новую статью. У него хорошо получалось писать. Говорить, впрочем, тоже. Если кому и выступать с трибуны, то именно Малкольму. Остальные должны признать… не признавали… спорили.

Пили.

А потом Малкольм очнулся в подвале.

Он заерзал, пытаясь перевернуться на бок или хотя бы переползти на более сухое место. Унизительно! Кто бы ни затеял это похищение, Малкольм с ним сочтется.

Сначала уговорит – все-таки ораторский дар его истинное благословение, – а потом сочтется.

Его возня увенчалась сомнительным успехом: теперь в поле зрения Малкольма попала стена и факел, закрепленный в нише. Кладка старая. Отсыревшая.

Грязная.

Наверняка здесь и крысы водятся. Крыс Малкольм побаивался.

– Эй! – Малкольм извернулся и сел, все-таки разговаривать лучше сидя. Лежащий человек внушает жалость и подозрение. – Кто бы ты ни был, выходи. Будем разговаривать.

Голос отражался от стен, плодя эхо.

– Ты ведь не убил меня, значит, я тебе нужен. Я готов выслушать твои требования. И готов их обсудить. Два разумных человека всегда найдут выход из сложной ситуации.

Но тот, кто вышел из сумрака, вряд ли мог сойти за разумного, Малкольм даже усомнился, человек ли он.

– Ты мертв. – Это первое, что пришло в голову.

Человек кивнул, соглашаясь: да, мертв, но Малкольма это не спасет.

– Да она сама на нож напоролась! Никто не собирался ее трогать…

Сержант приложил палец к губам. И посмотрел так, с укоризной: нельзя врать тому, кто умер. Оттуда ведь видно.

– Это же не я ее… это не я…

Малкольма подняли и повесили на крюк. Оказывается, мертвецы нечеловечески сильны. И боль причинять умеют… Малкольм и не предполагал, что смерть – это так долго.

Он ведь в самом деле не хотел никого убивать…

…тогда за что?

Эта смерть была хорошей. Подарила несколько новых имен и долгий сон, в котором Сержант чувствовал себя почти счастливым. Он остался в подвале на несколько дней, и только появление Юго вытащило из дремоты.

– А у меня двое, – сказал Юго, протягивая хлеб и флягу с яблочным соком.

Спиртного он не признавал, а Сержанту было все равно что пить.

– И работаю я чище.

Наверное. Останки уже начали пованивать, и запах этот привлекал крыс. Но будучи животными разумными, они ощущали опасность, исходившую от Сержанта, и потому держались в стороне. Ждали, когда этот не-человек уйдет.

– Вынесем его? – Юго сунул в рот мертвеца ромашку. – Чтобы люди видели?

Пожалуй, эта идея Сержанту понравилась, и он кивнул.

– Все-таки ты больший психопат, чем я. И что ты станешь делать, когда твой список закончится?

Сержант не знал. В списке еще хватало имен, но… какая разница, что будет дальше? Главное, сейчас у Сержанта имелась новая цель. Правда, за пределами города.

Юго понял.

Он – интересное создание. И полезен. Учил Сержанта убивать медленно, только сказал, что руки неловкие, тренировать надо. Сержант тренирует. С каждым разом у него все лучше получается.

– Езжай, – сказал Юго, подумав минуту. – Ты слишком приметный. А мне доработать надо…

…его список тоже был большим.

Правда, не таким личным.

Расставание несколько опечалило Юго, хотя следовало признать, что шаг этот разумен. Выходки Сержанта уже привлекли ненужное внимание, породив множество самых разных слухов.

Как и полагается слухам, они имели мало общего с реальным положением дел. Однако изуродованные трупы почтенных и не очень почтенных граждан, которые с завидной регулярностью появлялись в общественных местах, вызывали панику. Паника приводила к увеличению количества патрулей, и нельзя было гарантировать, что среди всех тех идиотов, из которых сии патрули состояли, не отыщется кто-нибудь излишне внимательный.

Да и мало ли какая случайность приключится?

Хотя все равно жаль… весело было.

Особенно в тот раз, когда труп в саду городского управителя оставили, в беседке с белыми розами. Розу Юго в зубы и сунул. Так, смеха ради…

Сержант, правда, смеяться разучился. И разговаривать тоже.

Дичал. А как одичает вконец, так и поймают, тем более что и сам нарваться бы рад. Вечно рискует, главное, даже там, где по-тихому дело решить можно. Но везет же!

Юго просто диву давался, до чего ж везет!

Хотя и на собственную удачу было бы грех жаловаться.

В замке не обратили внимания на появление темноглазого темноволосого малыша Лесли, который был так рад угодить ее светлости…

…угождать требовалось постоянно: раненое самолюбие женщины отчаянно боролось с гордостью и все чаще побеждало. Капризы. Придирки. Истерики, которые прекращались быстро, но все, кому случалось стать их свидетелем, чувствовали близость новой грозы.

– Вы улыбаетесь, леди? Что именно показалось вам смешным? – Холодный тон и детская обида.

Кажется, что смеются над нею.

И над ней действительно смеются. Обсуждают. Жалеют. Злорадствуют. Вспоминают былые обиды и вновь пересказывают набившую оскомину шутку: его светлость предпочли тюремные апартаменты обществу дорогой супруги.

Это не пощечина – хуже.

Чего стоит красота, от которой прилюдно отворачиваются?

Да и что осталось от красоты? Беременность уродовала этих женщин, и наблюдений Юго хватило, чтобы понять, насколько это ненормально. Измененная генетика плода тянула из матери ресурсы. Ее светлость похудели, и многие поговаривали, что до родов она не доживет.

…стоит обратить внимание на цвет глаз. Юго обращал – желтоватый отлив свидетельствовал о неладах с печенью.

…а отеки – верный признак нарушения работы почек.

…шелушащаяся кожа и волосы, которые поутру собирали с атласных подушек в огромном количестве. Носовые кровотечения. Растрескавшиеся губы. И кровящие десны. Неспособность жевать более-менее твердую пищу…

Пожалуй, лишь возможность наблюдать за этими изменениями и примиряла Юго с необходимостью развлекать женщину. Она была достаточно упряма и зла на весь мир, чтобы выжить.

А роды случились раньше срока.

И ребенок – Юго пробрался в комнату, где кормилицы и няньки после ухода Кормака были слишком заняты выяснением старшинства, чтобы обращать внимание на любопытного мальчишку, – выглядел обыкновенно. Младенец. Красный. Слабенький совсем. Кричать и то не способен. Лежит в кружевах и смотрит на Юго рыжими глазами.

Дохерти все же пришел взглянуть на сына. Юго едва успел нырнуть под кроватку, благо кружевной полог до самого пола свисал. Он слышал шаги. И воцарившуюся вдруг тишину – няньки разом прекратили ссору. Тишина длилась недолго.

В какой-то момент Юго отчетливо понял: если ребенок подаст голос, то умрет.

Смолчал.

Умный младенец. В отличие от нянек.

– Не признал. – Свистящий шепот был достаточно громким, чтобы слышали все, кто был в детской.

Признал или нет – какая разница? Главное, что не убил.

– Я за тобой присмотрю, – пообещал Юго и, просунув руку между прутьями кроватки, коснулся стиснутого кулачка.

Дети не виноваты в том, что взрослые никак не поделят мир. Но со взрослыми Юго как-нибудь разберется, хотя бы с теми, которые в списке.

Тан Неик боялся темноты, вероятно, этот страх был рожден престранной эпидемией, которая унесла жизни многих достойных людей. Но как бы там ни было, отныне в спальне тана всю ночь горели свечи.

И пара борзых – собак, в отличие от людей, не подкупишь – лежала у ног хозяина.

А он дремал, сунув руку под подушку.

Арбалет? Кинжал? Или сразу меч?

Люди так предсказуемы в своем страхе.

Юго двигался неторопливо, уверенно, и собаки, которым случалось уже встречать этого человека, сочли, что он вправе находиться в комнате. Если, конечно, не приблизится к дорогому хозяину.

Он не стал приближаться. Напротив, остановился у туалетного столика. Погладил парик, сделанный столь умело, что многие и не знали о его существовании. Коснулся шкатулки с драгоценностями… шпильки, кольца, браслеты… приоткрыл и понюхал флакон с туалетной водой.

Выбор пал на пудру.

Резная пудреница, родом из Тайшела, была украшена крупным изумрудом. Но содержимое ее равнялось по стоимости камню. Легчайший беловатый порошок ложился на кожу идеально ровным слоем и скрывал что желтизну, что пигментные пятна.

Ее светлость изводили тайшельскую пудру банками. А вот тан был бережлив, и все равно заветного порошка осталось на самом дне. Юго добавил еще.

Щепотку.

Ее хватит.

Тан Неик умрет к полудню. Завтра как раз заседание Совета, и тан попытается примирить враждующие партии… смерть их окончательно разделит. Ну и развлечет.

Против всякой логики Юго вернулся не к себе, а в детскую комнату. Там было пусто. Куда подевались няньки и кормилицы? Впрочем, одна была, улеглась на софу, сунула голову под подушку и спала. Храп ее заглушал слабый писк младенца.

Этак они ребенка уморят.

Дуры.

Прежде Юго не испытывал столь иррациональной злости.

– Вставай! – Он ткнул кормилицу в толстый бок, позволяя лезвию проколоть кожу. – Заорешь – убью.

Сразу сообразила. И рот захлопнула.

– Я… я не буду вам мешать! Забирайте!

Она решила, что Юго пришел за младенцем. Неужели в ее голове не хватает мозгов, чтобы понять, чего стоило появление этого ребенка на свет? И во что обойдется им всем его смерть?

– Вставай, – повторил Юго. – Иди и покорми его.

Поднялась, к счастью, страх лишил ее способности думать и глупые мысли о том, чтобы позвать на помощь или самой справиться с Юго, в голову кормилицы не пришли.

Утиным развалистым шагом она подошла к кроватке, взяла младенца, приложила к груди… он ел жадно, словно опасаясь вновь быть брошенным.

– Наелся, – равнодушно отметила кормилица, возвращая ребенка на место. – Все равно не жилец. Хилый больно.

Юго и раньше предполагал, что у некоторых женщин мозги в молоко переходят. Он дал женщине быструю смерть, главным образом потому, что нашел еще одно дело.

– Это долг, – сказал он младенцу, вытряхивая его из мокрых пеленок. – Вырастешь – вернешь.

Кроватку Юго сдвинул поближе к камину. Он надеялся, что мертвая кормилица – то происшествие, которое заставит Кормака обратить внимание на детскую. Глядишь, порядка прибавится.

Не ошибся.

ришлый.

Определенно пришлый и явился издалека. Выделяется среди рыбаков и одеждой, и говором, и какой-то неестественной уверенностью в собственной правоте. Хотя должен был бы слышать, что происходит с теми, кто нарушает закон.

Но у этих всегда самоуверенности больше, чем здравого смысла. И каждый думает, что уж он-то умнее прочих. Не попадется. Не поддастся. Сумеет озарить светом истины этот темный край.

Пришлый забрался на стол и поглядывал на прочий люд свысока. Плащ расправил, колпак красный на голову водрузил и, будто бы мало этого, ленточку к кафтану прицепил.

Еще немного, и заговорит.

Пока же ждет, когда все, кому в трактир заглянуть случилось – а таковых ныне было много, – смолкнут и обратят внимание на чужака.

В трактире он появился еще вчера, и Урфин решил задержаться на денек-другой. Когда еще получится этакого героя живьем увидеть? В естественной, так сказать, среде обитания.

Библиотека Ласточкина гнезда способствовала расширению кругозора.

Пришлый откашлялся.

– Собратья!

Голос у него был приятный.

– Я здесь, стою перед вами, безоружный и беззащитный…

…ну да, а кинжал в сапоге? Засунут неумело, выделяется и, сколь Урфин предполагал, приносит больше неудобств, нежели пользы. А вот свинцовые гирьки, вплетенные в длинную бахрому пояса, куда более привычны борцу за всеобщее равенство.

– …ибо пришел я к вам с миром и словом!

Рыбаки гомонили. Переглядывались. Купец, оказавшийся в трактире случайно – видимо, решил, что лучше клопы, чем затяжной дождь, под которым он мок последние несколько дней, – помрачнел. Купец шел издалека. И слышал подобные речи, а также видел, чего эти говоруны со здравомыслящими в общем-то людьми творят.

– Словом о равенстве и свободе! – Человек воздел руки к потолку, слишком низкому, не рассчитанному на пафосные жесты. И пальцы скребанули по несущей балке.

Но разве такая мелочь могла остановить оратора?

И все-таки скучно.

Эту речь Урфин уже читал. В листовках, в газетах, которые попадались куда реже листовок, в донесениях… скучно. Предсказуемо. Но рыбаки слушают, и по лицам не понять, одобряют ли они это выступление либо же ждут повода прервать его.

– Милая! – Урфин остановил девушку, которая и вправду была мила. Дочь трактирщика, своя среди своих, она держалась свободно и с достоинством, не суетилась, не лезла в глаза, намекая на продолжение знакомства. – Будь добра, принеси чернильницу и перьев.

– Бумага? – Девушка ничуть не удивилась.

– Есть своя. А вот еще от свечи не откажусь.

Речь затянется часа на полтора. Как раз хватит времени, чтобы письмо написать. Девочка, наверное, соскучилась. И переживает.

Приятно все-таки, когда кто-то за тебя переживает.

Серебряная монетка стала неплохим подкреплением просьбы. И чернила с перьями появились тотчас, а свечей целых три подали. И гладкую доску с резной рамкой, что было нелишним, поскольку стол трактирный, испещренный шрамами, царапинами, мало подходил для письма.

Человек же ярко, красочно рассказывал о том, что все люди рождаются равными и нет разницы между лордом и рыбаком, точнее, есть – рыбак приносит пользу. Он работает в поте лица с утра до ночи, а лорд эту работу присваивает.

То же самое они говорили пахарям, овцеводам, пастухам, бортникам, подмастерьям в городах и ученикам, у которых не хватало денег, чтобы стать подмастерьями… и следовало признать, что в словах этих была своя правда. Может, оттого и слушали люди?

счастья рыжие глаза, веснушки на пятках и громкий голос, особенно когда счастье недовольно. И голос этот слышу не только я.

Счастье не желает пустышку.

И погремушку.

И козу ему делать не надо – накал страсти в голосе достигает апогея. Но, увидев меня, счастье замолкает и тянет ручки, попутно отбрыкиваясь от нянечек.

Счастье очень целеустремленное.

И хмурое: где это я ходила? Так долго? Бросила бедное дитятко… между прочим, приличные матери так не поступают. Счастье пока не разговаривает, полагаю, сугубо из врожденного чувства противоречия – уж очень окружающим охота услышать «мама», или «тетя», или вот «дядя» – но взгляд у него выразительный.

Щурится. Кривит носик. Всхлипывает на публику.

Манипуляторша.

– Насть, а я знаю, что ты притворяешься, – говорю шепотом, на ухо, и счастье не упускает момент вцепиться в кружевной воротник. – Чего капризничаешь?

Счастье выпячивает губенку. Подумаешь, капризничает.

Ему по возрасту положено.

Да и как не покапризничать, когда столько народа вокруг вьется? Я и Луиза, которая любую свободную минуту проводит с Настюхой. Кормилицы в количестве трех – молоко у меня и свое есть, но его мало, а на коровье и козье счастье высыпает. Нянечки. Помощницы нянечек. Донна Доминика. Придворные дамы. Служанки, которым очень хочется взглянуть, хотя бы одним глазком…

…Ллойд – сложно понять, за Настькой он присматривает или за женой.

…Гарт. Вот уж кто верный рыцарь, двадцати трех лет от роду. Правда, ему больше шестнадцати не дашь. Гарт высокий и светловолосый, в мать. Волосы длинные, на семь косичек разобраны, каждую из которых Настька успела пожевать. Ей косички с бубенчиками интереснее погремушек.

Гарт носит серьгу в ухе и постоянно улыбается, ничуть не стесняясь щербинки между передними зубами. Он пытается отрастить бороду, но та растет плохо и кучерявится, ничуть не добавляя облику желаемой солидности. Впрочем, о какой солидности может говорить человек, который ползает на четвереньках, потому что так Настька его лучше понимает. Или же дразнит ее, показывая язык.

На нем даже узоры мураны выглядят гжельской росписью.

Гарт приносит мне цветы, украденные в маминой оранжерее, и жалуется, что отец его притесняет.

С Ллойдом у них странные взаимоотношения. Достаточно взгляда, чтобы понять: эти двое любят друг друга. И терпят исключительно в силу любви.

Стоит им встретиться, и Ллойд инстинктивно прячет руки за спину, а Гарт словно подбирается. Проскальзывает в его облике что-то звериное. Настороженное.

Еще немного и зарычит.

Это не ссора. Не конфликт. Однако я нервничаю.

«В нас больше животного, чем в людях, – сказал как-то Ллойд. – Некоторые инстинкты сложно побороть. Гарту нужна своя территория. Вдали от меня ему легче».

Но Гарт, если и понимал, уезжать не спешил. Он продолжал заглядывать по поводу и без, но всегда с цветами, пока однажды, протягивая растрепанный букет, не произнес:

– Наверное, последний. Извини.

– За что?

В этих знаках внимания не было ничего предосудительного.

– Папа прав. Я полез туда, куда не следовало. Мне просто хотелось сделать тебе приятное. А он разозлился…

– Отчитал?

Гарт мотнул головой, и бубенцы зазвенели.

– Пообещал выпороть…

– Тебе же двадцать три?

– И что? Думаешь, в двадцать три ремнем по заднице уже не больно?

Я попыталась представить себе эту картину и фыркнула.

С Гартом я вновь учусь смеяться. Не потому, что момент требует улыбки, но просто так. И цветы он продолжил таскать. Тайком. Подозреваю, не столько из желания меня порадовать, сколько наперекор Ллойду. Но эти мятые дружеские букеты были мне дороже иных, которые леди Дохерти получала с завидной регулярностью.

У нее были поклонники, порой весьма настойчивые.

И не всегда получалось спрятаться от них в Настиной комнате, где много солнца и того особого волшебства, которое живет лишь в детских. Здесь хватило места легиону фарфоровых кукол, каждая из которых не похожа на другую. И живым деревцам с тонкими листочками, сделанными будто из сусального золота. Деревца источали пряный аромат и, по уверениям Ллойда, замечательно дезинфицировали воздух.

Мягкий ковер.

Резная кровать с кружевным балдахином.

Собственный замок в миниатюре, к которому Настя пока, к моей огромной радости, добраться не способна. Издали любуется башенками и флагами.

Маленькая принцесса.

Избалуют мне ее вконец.

Выплюнув кружево, Настька переключилась на брошь, слишком крупную, чтобы влезла в рот целиком. Но разве мою дочь остановить? Она крутила, вертела, но нашла то положение, которое позволило попробовать янтарь на вкус.

Я не мешала: пусть грызет, так оно тише будет…

– Вы должны позволить написать ваш портрет. – Донна Доминика подала стул.

Все-таки от дел меня никто не освобождал. Вернее, дел мне, собственно говоря, никто и не навязывал, но оно само получилось. Не могу же я отказаться от участия в выставке цветов?

Или подвести Комитет помощи молодым матерям…

…не появиться на весеннем балу… я ведь обещала Луизе.

Нашу светлость ждут. И в моей книге уже не осталось свободных танцев. Не потому ли сама мысль об этом бале тягостна для меня?

Я не хочу притворяться веселой.

Но проявлять печаль прилюдно крайне невежливо с моей стороны.

Эта зима была… странной. Я была счастлива и несчастна одновременно. Хотя счастья больше, оно родилось увесистым таким кусочком солнца, моим личным и невероятным чудом. И, глядя на нее, я не понимала, неужели это чудо – часть меня?

Рыжий пушок на голове. Рыжие глазенки. Рыжие веснушки, покрывавшие Настюху от макушки до пят. Крошечные ручонки. И пальчики… и все вместе. Такая хрупкая, что на руки взять страшно.

Но я беру, потому что желание сильнее страха.

От Насти пахнет ребенком. Моим ребенком. Совершенно особый аромат, который я не спутаю ни с одним другим. И когда она рядом, я почти свободна, но…

…о Кайя все равно не получится забыть.

Я думаю о нем, пытаясь представить нашу встречу… и разговор, который состоится… и то, что придется принимать решение не за двоих – за троих.

Чем дальше, тем страшнее. Меня мучит ревность. И обида. И злость. И тут же глухая, звериная какая-то тоска, словно меня и нет самой по себе, отдельно от него. От тоски прячусь в детской, понимая, что это – не выход. А где выход?

Не знаю.

Кольца вот ношу… зачем? Мое – на пальце. Его – на шее. И Настьке нравится играть с ним. В рот, что самое странное, не тянет, так, гладит камень, ворочает… смотрится. Когда-нибудь она спросит о том, где ее отец. Я ведь спрашивала. Долго, нудно, ходила и ныла, хотя и сама не понимала, зачем мне это знание. И как будет ответить?

Наверное, чтобы отогнать эти мысли, я старалась занять себя, продолжая учиться. Тысяча и одна мелочь, способная испоганить настроение леди.

Столовые приборы во всем их многообразии… и поведение за столом… как правильно входить в комнату. И покидать ее.

Вставать.

Садиться. Надевать перчатки. Держать зонтик. Подавать руку и разговаривать. Доносить до собеседника мысль не только словами, но и тоном, жестами…

…использовать веер.

Сложно быть женщиной в этом странном мире. Тысяча и одна мелочь для создания совершенной маски, за которой никто не разглядит правды. И удерживать ее неимоверно сложно. Но зато голова занята не теми мыслями, которые вызывают тоску.

А Настюха, оставив брошь в покое, полезла за кольцом.

…и все-таки надо позволить каждой участнице самостоятельно оформить стенд. Но при этом удержать дам, чья буйная фантазия искала точку приложения, в рамках…

Настюхино лопотание – она все-таки решила поговорить с родительницей – настраивало меня на мирный лад. И глухая далекая боль, заноза на сердце, утихала.

В конце концов, у меня есть почти все. И стоит ли желать большего?

онный Краухольд и зима не рискнула потревожить. Она прошла краем, сыпанув на посеревший берег снега, припорошив окрестные скалы и крыши домов. Город же быстро избавился от нежеланного подарка, перемолов его сотнями ног, копытами, тележными колесами. Горячее дыхание Краухольда, вырывавшееся из многочисленных труб, висело над городом этаким белесым маревом.

Издали было даже красиво.

Меррон теперь часто выходила на берег, хотя док и твердил, что это небезопасно: нельзя простужаться. И Летиция присоединялась, пеняя упрямого юношу за безголовость. Она лично связала шарф в белую и желтую полоску, а к нему и варежки. И Меррон приняла подарок с осторожной благодарностью.

Но на берег ее тянуло со страшной силой.

Там было тихо.

Немногочисленные лодки лежали вверх днищами, некоторые – укрыты промасленной тканью, другие брошены беспечно, словно людям недосуг заботиться о них. Галька. Песок. Тончайшее кружево льда, которое тает даже под зыбким зимним солнцем. Море. Ветер.

Тишина.

В ней отчетливо слышен зов, которому Меррон не в силах найти объяснение. Чужое одиночество накатывает волнами. До мучительно закушенной губы, до тошноты, и при этом Меррон вполне отдает себе отчет, что с ней-то как раз все хорошо.

Есть дом. Летиция с ее немного навязчивой заботой. Игра в лото по вечерам.

Субботние пироги с рыбой ли, с капустой или же жирной гусиной печенью, которую для вкуса сдабривали черносливом. Воскресные прогулки на рынок – Летиция надевала лучшее свое платье темно-зеленой ткани, извлекала енотовый полушубок и пушистую белую шаль, которую набрасывала поверх капора, скрепляя тяжелой камеей. Эта нарочитая серьезность отвлекала. Мартэйнн начищал ваксой доковы сапоги и собственные ботинки с массивными медными пряжками, протирал пуговицы на шерстяном пальто и позволял Летиции заматывать шарф.

Док брал плетеную корзину.

Покупки были лишь предлогом. Остановки. Долгие разговоры о погоде, подагре и близкой весне, о приметах на рыбу или же новостях из далекого, чужого города… все такое знакомое. Почти родное.

И непременные посиделки в местной таверне. Яблочный сидр. Горячий глинтвейн или пиво с медом и солеными орешками. Чай из бронзового самовара, который растапливали сосновыми шишками.

Снова дом.

Книги, учеба, работа. И пациенты, которые уже ее собственные, пусть бы и самые простые случаи. Есть те, кому удалось помочь, их будет больше, потому что Меррон учится. Она знает, чего ради выжила – чтобы помогать.

Тетушка, наверное, была бы довольна… или нет?

Леди ведь не носят мужскую одежду. И не притворяются врачами. Не бродят бестолково по берегу, пытаясь понять, что же происходит. И уж точно не воют на луну от безысходности.

Чем дальше, тем хуже становилось.

К весне Меррон всерьез начала подумывать о том, чтобы удавиться. Или что-нибудь поджечь. Желания были взаимоисключающими, нелогичными, но при этом сильными. И Меррон заставила себя оставаться в доме. В конце концов, дожди, слякоть, так и простудиться недолго, а ей – нельзя.

И тосковать лучше, в книгу уставившись, делом занявшись…

Меррон не знала, замечает ли кто-то происходящее с ней. Наверное, нет. Иногда ей хотелось поделиться, но… вдруг сочтут сумасшедшей? Наверное, будут правы.

А дожди иссякли. И отмытое до белизны небо любовалось своим отражением в зеркале моря. Лодки снова выходили навстречу солнцу, разрезая горизонт акульими парусами.

Теплело.

И приступы тоски внезапно отступили, а кошмары не вернулись. Наверное, следовало бы радоваться, но вместо радости Меррон испытывала разочарование.

Ей что, в жизни тоски не хватает?

Вчера вон с открытым переломом возилась. Кость нехорошо сломалась, с осколками, собирать пришлось по кускам, и док всерьез предлагал руку резать. Но потом согласился, что попробовать надо. И помогал куски складывать. А того, переломанного, вдвоем держали… и еще не факт, что получится. Если рана загниет, руку придется отнять.

Как потом человеку жить?

Вот у него – серьезная беда, а Меррон от дурости и безделья страданиям предается.

Уговорить себя не получалось, но появление дока избавило от необходимости создавать видимость работы. Все равно не лезли в голову симптомы нарушения циркуляции лимфы в организме и сопутствующие оным нарушениям заболевания.

– Ты не занят?

– Нет. – Меррон отложила книгу, все равно за полчаса и страницы не прочла.

Кажется, что-то о почках и камнях было. Поэтому если док на выезд зовет, то Меррон с радостью превеликой. С живыми пациентами думалось исключительно о пациентах.

– Я хотел бы с тобой поговорить.

Сердце предательски сжалось. Док же обошел комнату, чистую и уютную заботами Летиции, которая, впрочем, не уставала Меррон хвалить за то, что милый юноша следит за порядком. Остановившись у стола, он предложил:

– Присядь.

Меррон подчинилась. Что бы док ни сказал, чего бы ни попросил, она сделает. Для него – все, что угодно.

– Я собираюсь сделать Летиции предложение. – Док не стал присаживаться. – И думаю, что она его примет. Скорее всего, мы поженимся в начале лета…

…а с Меррон что будет?

– Тебя никто не прогонит. Ты останешься моим племянником. Будешь жить здесь. Учиться. Со временем откроешь свою практику. Я думаю, что уже к осени смогу договориться о том, чтобы тебе выдали разрешение.

Он не то хотел сказать!

– Док! – Почему-то собственный голос прозвучал жалобно. И это ощущение, что ее снова бросают… почему Летиция? Она милая, конечно. И не такая уж старая. Она много говорит и пироги делает замечательные, но… почему она? – Вы ее любите?

Детский вопрос. Разве женятся по любви? Меррон знает точный ответ, пусть бы и старательно от него открещивалась.

– Не уверен, что это любовь, но мне с ней хорошо. – Док всегда был с ней честен.

– А со мной?

Если бы любовь, Меррон поняла бы, но… просто хорошо… если так, то какая разница?

Док вздохнул.

И смотрит так, как обычно смотрит на безнадежно больных. А Меррон здорова! И не сошла с ума, разве что немного и приступами. Она ведь ничем не хуже Летиции… Все женщины одинаковы, и нет смысла менять одну на другую.

– Девочка моя, тебя никто не собирается бросать.

Разве в этом дело? Наверное, в этом. Она не хочет снова остаться одна. Чтобы как в камере… или потом, когда людей много, а никого, кому бы Меррон не безразлична.

– Я тебя люблю, – сказала она.

Наверное. Потому что должна Меррон кого-то любить. Док лучше многих. И, наверное, вообще лучше всех. Только почему-то он не поверил.

– Не любишь. Тебе так хочется думать. Послушай, так случается. Ты лишилась семьи и попала в нехорошую историю. Едва не умерла. А я тебя вытащил. И ты мне благодарна, но это не любовь.

– А что тогда?

– Привязанность. Вполне естественная для двух людей, которые становятся близки друг другу. Я был с тобой во время болезни. Я учил тебя. Помогал и буду помогать всем, чем смогу. Но, Меррон, деточка, ничего другого я тебе не предложу. Кроме того, у тебя муж имеется.

Неужели? Не следовало о нем напоминать, потому что… просто не следовало.

– Дар – хороший мальчик. Только сильно искалеченный. И упрямый, как не знаю что. Он тебя найдет.

Для чего? Меррон ему не нужна. Она точно знает. Если разобраться, то она никому не нужна. И значит, совершенно свободна, вот только свободы больше не хочется.

Док женится на Летиции. У них будет своя семья. И наверное, даже дети. А значит, рано или поздно, но в этом доме не останется места для Меррон.

Она не имеет права мешать чужой семье.

И куда ей деваться?

– Не веришь, – как-то печально заметил док. – Встань, пожалуйста.

Меррон подчинилась.

А док взял и поцеловал ее. И это было… было не так! Неправильно! Настолько неправильно, что почти отвратительно. Если бы кто другой, Меррон… наверное, закричала бы. Ударила. Или губы вытерла. Что опять с ней произошло, док ведь… ей нравится. Она так думала. И думает. А тут вдруг.

– Видишь? – Кажется, он не был удивлен. – Поразмысли над этим, ладно?

Думать Меррон могла с трудом. Она ходила по комнате, а потом легла, но не на кровать – на пол. И, прижавшись к ковру, вслушивалась в себя. Больше не было чужого одиночества.

Только собственное.

Меррон села на пол, чтобы не видеть окно и море. Закрыла глаза.

Она справится.

Как-нибудь.

нег сошел не сразу. Сержант ждал весны, потому что с каждым днем ему становилось все теснее в этом чужом доме. Он не находил себе места, перебираясь из комнаты в комнату, разглядывал вещи, трогал, убеждал себя терпеть. Не замечал женщины, чье любопытство пересилило страх, и девочки, которая, напротив, теперь держалась поодаль.

В последний месяц – месяц волчьих свадеб – прибыли гости. Точнее, хозяйка сочла их гостями и привычно поспешила спрятаться, прибрав девочку с собой.

Все-таки следовало запомнить их имена.

Сержант пытался. Не выходило.

К гостям он вышел.

– Живой! – Вопль Сига спугнул воронье, которое перебралось поближе к человеческому жилью, надеясь если не на еду, то хотя бы на тепло. – А ты тут… помирает… водички поднести некому… последнюю волю изъявить надо… ага, дождешься от него!

Сиг сполз с коняги и попытался обнять. Сержант указал на конюшню, затем на поленницу, которую следовало пополнить, и на дом.

– Ну да. Живой. Занудный. И я вижу, что неплохо устроился.

Пожалуй, Сержант был рад их видеть. Сига, занявшегося лошадьми. Така, одетого слишком легко для этакой зимы, но по-прежнему нечувствительного к холоду, впрочем, как к жаре и дождю. Ворчащую Лаашью, которая обернула пару пуховых платков поверх полушубка, но все равно замерзала и кляла зиму.

На кухне она прижалась всем телом к печи и долго вздыхала, выпуская из легких холод.

Обедом занялся Так.

То ли на запах еды, то ли уверившись, что опасности нет, но на кухню выглянула девочка. А за ней тенью, готовой скрыться при малейших признаках угрозы, и женщина.

– Здрасте, – сказал Сиг, ощерившись улыбкой.

– Добрый день. – Голос у женщины тихий, шелестящий. А взгляд все еще настороженный. Но постояла и ушла. Недалеко.

– Сержант, не говори, что опять женился…

Сержант покачал головой. И стало как-то тихо. Люди ждали объяснений, а он не мог ничего объяснить, зачем позвал их, потому что сам плохо понимал происходящее. Ему надо было уйти. А эти вдвоем не выживут.

Он коснулся глаз и указал на дом.

– Присмотреть? – Так всегда отличался сообразительностью. – За домом?

Сержант кивнул.

– И за ними тоже?

Снова кивнул.

– А ты?

А у него еще есть пара имен из списка… и одно безумное дело, которое требует наступления весны. Она же, словно решив позлить Сержанта, не торопилась. Ударили морозы, и тяжелые облака принесли снег. Сугробы поднимались изо дня в день и однажды закрыли окна, лишив дом света. Однако тут же зима опомнилась и пошла на убыль.

Но все равно медленно.

И чем дальше, тем хуже становилось. Его тянуло, но куда, Сержант не мог понять. Он выходил во двор, кружил по поместью, не обращая внимания ни на снег, ни на слякоть. Заканчивалось все обычно появлением Така, который говорил, что пора ужинать.

Накрывали в столовой. И женщина отдала Таку чудом уцелевший фарфор, белоснежные скатерти и салфетки, которые закрепляли в кольцах. Места хватало всем, но… Сержантово было не здесь.

А земля очищалась. То тут, то там появлялись черные проталины, потом пошли дожди, и остатки снега, грязного, слежавшегося, смыло. На проплешинах поднялась трава. И в принципе больше ничто не мешало Сержанту исполнить задуманное, кроме иррационального ощущения, что этот поступок разрушит остатки его жизни. Он пробирался к склепу. Стоял. Смотрел. Уходил.

И бродил по дому, громко хлопая дверями. Люди от него прятались, даже свои. Было немного обидно: Сержант никогда своих не трогал.

– На, – Сиг притащил грифельную доску и кусок мела, – объясни, чего маешься.

Самому бы понять. Ему надо было уйти. Но куда?

Сержант написал первое, что пришло в голову. Сигу не понравилось.

– Город? Ты ненормальный! Да тебя же ищут до сих пор.

Да. Наверное. Сержант как-то над этим не думал.

– Ладно тут. Но там твою рожу каждая вторая собака знает. Зачем?

Затем, что Сержант должен найти одного человека, который точно был в городе, когда все случилось. Но сначала другое. Писать мелом по доске было вполне удобно, тем более что доску Сиг выбрал небольшую и чехол для нее сделал. Заботливый. Приятно.

– Ты хочешь вскрыть захоронение?

И для чего озвучивать написанное?

– Сержант, послушай, – Сиг присел рядом, – тебе плохо, но… легче не станет. Столько времени прошло. Ты же понимаешь, что там увидишь?

Кости. Остатки кожи. Волос. Одежды. Тело должно было разложиться или мумифицироваться, в зависимости от условий.

– Ты и вправду этого хочешь?

Не хочет. Но ему нужно.

Двери склепа были запечатаны, и Так, вполголоса матерясь, вскрывал печати, вытаскивал железные штыри из гранита и сами двери тянул, тяжелые, на провисших старых петлях.

Женщина тоже пришла, но держалась в стороне.

Лаашья приглядывала и за ней, и за девочкой, с которой как-то очень быстро нашла общий язык. И в жестких волосах девочки уже блестели золотые чешуйки украшений.

Главное, чтобы до костей не дошло.

А нож за поясом… женщина должна уметь себя защитить: у мужчин не всегда получается.

Из двери пахнуло тленом, и Так пробормотал:

– Может… не стоит?

Факел отдал без возражений и следом полез. Пускай.

Здесь тела не прятали в ниши, но складывали в каменные ящики, прикрывая каждый неподъемной крышкой. И Сержант растерялся, потому что крышки были гладкими, лишенными имен.

– Здесь. – Женщина передвигалась бесшумно. Она оказалась за спиной Сержанта, и ему стоило большого труда не оттолкнуть ее, подошедшую слишком близко. – И здесь.

Два ближайших ящика.

Крышки оказались тяжелыми даже для Сержанта. Он не хотел разбивать их – это было бы совершенно неуважительно, – но, сдвинув с места первую, понял, что один не удержит.

Помогли.

И со второй тоже.

А тело в паутине савана веса будто и вовсе не имело. Сержант перенес его на ближайший закрытый саркофаг. Саван разворачивал осторожно.

Леди Элизабет.

О ней позаботились: волосы уложены, перевиты золотым шнуром, и платье нарядное… вот только иссохшая кожа натянулась, обнажая проломанную кость. Височная. И значит, смерть была легкой.

Сержант прикрыл лицо и бережно уложил леди в колыбель саркофага. Он надеялся, что она не рассердится на подобное вмешательство.

Второе тело было завернуто плотно, в несколько слоев ткани, которые ко всему слиплись. Так сунулся было помогать, но Сержант зашипел, и его оставили в покое.

Он узнал платье – то самое, красное и дурацкое, совершенно ей не подходящее. Ткань потемнела. И украшения, вряд ли собственные – Сержант не видел, чтобы Меррон что-то носила, – слились с нею. Сетка на волосах. Короткие. Черные, во всяком случае, когда-то. Красные туфельки.

Но что-то было не так. Он обошел тело. Наклонился, пытаясь понять по запаху, но не ощутил ничего, кроме обыкновенного, трупного.

Все равно не так…

К счастью, никто не решился сунуться под руку, когда Сержант запрыгнул на крышку саркофага. Стянув сапоги, он снял с тела туфли – потом вернет – и лег рядом.

– А я говорил, не надо было его сюда пускать, – тихо, но отчетливо произнес Сиг.

Макушка умершей была на уровне подбородка Сержанта.

том, что беседы с Ллойдом мне не избежать, я знала. И, честно говоря, ожидание изрядно нервировало; всякий раз, встречаясь с хозяином Палаццо-дель-Нуво, я замирала, предвкушая ту самую фразу, которую услышала сейчас:

– Не найдется ли у вас несколько свободных минут? А еще лучше часа-другого? – поинтересовался Ллойд, стирая с камзола Настькину отрыжку.

А я предупреждала, что не следует подбрасывать ребенка, который недавно поел.

Настька же, вцепившись и руками, и зубами в перекладину кроватки, отчаянно боролась с собственной попой и силой тяжести. Последняя, как обычно, побеждала. О своем поражении Настька возвестила оглушающим ревом.

Вот манипуляторша.

Не больно ей. И не обидно даже. Но как упустить замечательный случай? У кроватки целых две няньки, и обе не обращают на деточку внимания, беседой они заняты.

– Насть, прекрати, – прошу я, пытаясь успокоить себя же. – Мое время в вашем распоряжении.

Разговор… ну, я ведь уже разговаривала его мысленно, и не единожды. Во всех вариациях… и в любом случае это лучше, чем дальше изматывать душу ожиданием.

С каждой неделей все хуже.

Сны вернулись. Или правильнее сказать, бессонница, исчезнувшая было после родов. Тогда, несмотря на нянек, я выматывалась настолько, что, стоило прилечь, просто отключалась. Теперь вот не понять – сплю или нет, иногда сплю и даже сны вижу, но, проснувшись, словно выбираюсь из болота. Лежу вспоминаю, что же видела, и не могу вспомнить.

Муторно.

Неспокойно.

Привычные дела, которые прежде занимали все время, больше не спасают. А я и объяснить не в состоянии, что же не так. Просто не так. Иначе быть должно, но как – не имею представления!

Настька, рыжее счастье, спасение мое, рядом с ней становится легче.

Спасение, убедившись, что страданиям дитяти ноне должного внимания уделено не будет, замолкает и отворачивается, благо в поле зрения оказывается погремушка – обмотанное кожей кольцо с серебряными колокольчиками. Колокольчики держались крепко, а кольцо было пригодно для погрыза, чем, собственно, Настьке и нравилось.

– Думаю, за час или два управимся, – сказал Ллойд, засовывая испачканный платок в рукав. – Только мне переодеться надо. Вам тоже. Гость будет… специфический.

Гость? Сердце предательски екнуло. Нет, не стоит думать о несбыточном.

– Мне представляется, что вам будет интересно.

Если Ллойд так говорит, значит, интересно будет. И гадать о личности гостя, ради которого его светлость расстались с любимой домашней курткой, бесполезно.

– И да… – Он наклонился и коснулся Настькиного конопатого носа. – С тобой пока Гарт побудет. Не возражаешь?

Женщина, у которой рот заткнут, в принципе на возражения не способна. А Гарта Настька обожала со всем пылом юной души, полагаю, оттого, что Гарт, единственный, позволял дергать себя за волосы и уши, совать пальцы в ноздри и вообще всячески поддерживал Настькино стремление познавать мир. Но, в отличие от Настьки, я поняла, почему в детской останется именно Гарт. И что за гостя принимает Ллойд.

– Не стоит переживать. – Ллойд с привычной легкостью погасил мой страх. – Сил у него хватит. Да и… сомневаюсь, что инцидент получит продолжение.

Мне бы его спокойствие.

Но леди не имеет права демонстрировать слабость, тем более тому, кто способен использовать эту слабость против нее.

Зал Совета, и без того огромный, из-за обилия солнца и зеркал кажется вовсе безграничным. Он ослепляет, дезориентирует. Колонны-стволы, древовидные капители, тонкие ребра разгрузочных арок. Озерца синего неба в стеклянных рамах. Коридор и десятиметровые статуи почетным караулом. Под каменными взглядами геральдических чудовищ легко ощутить себя полным ничтожеством.

Охраны нет.

Лорду-протектору она не нужна, а гость… он появился здесь на собственный страх и риск.

Идет по коридору, стараясь смотреть прямо перед собой.

…чужак. Я слышу, как мир пытается выплюнуть его.

Пространство слишком большое и открытое, чтобы чувствовать себя спокойно. И чужак нервничает.

…невзрачный. Безопасный с виду, но это обман.

Его провели через самую дальнюю из дверей. И теперь ему предстоит пройти мимо колонн и статуй, мимо теней, которые кажутся куда более опасными, чем есть на самом деле. Пол отзывается на соприкосновение с подошвами его сапог хрустальным звоном, и звук этот действует на нервы.

…мелкий. Суетливый. Не знает, как себя вести. То спешит, то вдруг едва ли не спотыкается, хватается за эфес бесполезной шпаги и выпускает ее в страхе, что этот жест будет расценен неверно. Он боится. Тех, кто прислал его. И нас тоже.

Останавливается у подножия лестницы.

Десять ступеней.

Постамент.

Сейчас здесь не два кресла, но три. Третье – для Гарта, но оно накрыто синим плащом с белым паладином. И знаком уважения за моей спиной подзабытое уже знамя.

Я рада видеть паладина, а гостя…

– Аш'шара Митхарди, полномочный посол Хаота. – Зал Советов съедает его голос, лишая и этой опоры. Сложно сохранить уверенность в себе, когда собственная речь, громкая, почти на грани крика, тает до шепота. – Приветствую лорда-протектора, мормэра Ллойда Флавина.

– Поднимись. – Ллойд не счел нужным отвечать на приветствие.

Три ступеньки. Пауза. Ллойд молчит, и Митхарди забирается выше.

Он и вправду невзрачен, даже жалок в этом наспех скроенном мундире с золотыми эполетами, которые раздражают его самого. Митхарди дергает плечом, и шнуры аксельбантов шевелятся, словно змеи. Медали, золотой чешуей укрывающие левую сторону груди, звенят.

Они послали того, кого не жалко.

– Ты маг?

– Нет… Ваша светлость. Я законник.

– Законник – это хорошо. Мы уважаем закон. И чтим договор. В отличие от Хаота. Чего ты хочешь?

Он смотрит на нас и щурится. За постаментом – окно, и солнце сейчас расположено так, что свет идет сзади. Мне виден Митхарди неплохо, а вот ему, должно быть, глаза слепит.

– Я уполномочен от имени Большого Ковена выразить вам, как старшему протектору…

…не знала, что Ллойд старшим числится.

– …протест…

Митхарди замолчал, ожидая реакции, но ее не последовало. И, глубоко вздохнув, он продолжил:

– …вызванный неправомочными и агрессивными действиями протекторов, и в частности Кайя Дохерти, против Ковена и мирных граждан Хаота.

Удивление я предпочла оставить при себе.

– Протектораты должны восстановить разрушенные директории. Выплатить компенсации семьям погибших и Ковену, а также применить меры высшей социальной защиты к Кайя Дохерти ввиду явной неадекватности последнего.

Что?! Я не ослышалась? Они требуют смерти Кайя?! Обвиняют в неадекватности? И… и наверное, хорошо, что за эти два года я научилась сдерживать эмоции.

Закончив речь, Аш'шара Митхарди понурился, видимо прикидывая, сколь долго еще проживет.

– Вы не договорили, – мягко упрекнул Ллойд. – Любой ультиматум основывается на выборе. Что будет, если протектораты откажутся выполнять условия Хаота?

– Хаот обратится в высший суд.

Судя по тону в действенность этой угрозы полномочный посол не верил. Он чувствовал себя именно тем, кем и был, – расходным материалом, призванным проверить, насколько миролюбиво или, вернее сказать, не миролюбиво, настроены протекторы.

А если они…

…нет, что бы Кайя ни сделал, его не сдадут Хаоту.

– Успокойтесь. Я не собираюсь вас убивать. – Ллойд больше не походил на клерка, но выглядел именно так, как должен выглядеть лорд-протектор. И дело не в одежде, куда более роскошной, нежели обычно, скорее в манере разговора, во взгляде, в сотне мелочей, которым прежде я не придавала значения. – Передайте вашим хозяевам следующее. У протекторов тоже имеется ряд претензий к Хаоту. К примеру, вмешательства во внутренние дела протектората Дохерти привели к дестабилизации обстановки в регионе.

– Данное обвинение беспочвенно.

Скорее уж труднодоказуемо, если речь идет о суде.

– Допустим. – Ллойд не собирался спорить. – Однако ваш маг пересек границу мира…

– …руководствуясь единственно целью остановить опасного преступника, давно объявленного Ковеном в розыск.

Митхарди, поняв, что смерть его откладывается на неопределенный срок, осмелел. Он не перебивал Ллойда, скорее уж пользовался паузами в его речи. И меня не оставляло ощущение, что я участвую в постановке очередного политического спектакля.

– Эмиссар принимал участие в похищении леди Дохерти.

Пауза в несколько секунд, которые нужны больше для того, чтобы подчеркнуть важность именно этого момента. Что ж, Митхарди не столь и беспомощен, как мне показалось вначале.

– Разве леди причинили вред? Эмиссар Шхеани, как и велит Кодекс, лишь оказал сотрудничество местным властям и переместил леди в… безопасное место. Эмиссар не мог допустить, чтобы искомый преступник причинил ей вред.

Глубокий поклон. И я едва заметно киваю, показывая, что оценила такую обо мне заботу.

Сволочи.

– К сожалению, эмиссар не обладал полным объемом информации о том, что происходит в протекторате. И Хаот готов принести леди Дохерти свои глубочайшие извинения.

О да, я их приму, мы обнимемся, расцелуемся и станем дружить домами.

– Остается выяснить детали последнего… инцидента. – Ллойд поймал взгляд посла, и тот замер, вытянулся, видимо ожидая, что вот-вот лишится рассудка. Это же не смерть, Ллойд не нарушит обещания. – Например, с какой целью ваш эмиссар применил «рыбачью сеть» к Кайя Дохерти? Если не ошибаюсь, это заклинание высшего уровня контроля? А чем его пытались напоить? Уж не отваром ли белого камня? Начисто лишает силы воли, верно?

Дышать надо глубже. И улыбаться.

Что бы ни услышала, улыбаться.

Дышать.

Контролировать себя. Это отвлекает.

Они пытались полностью подмять Кайя? Но если требуют сейчас его смерти, у них не получилось. Уже хорошо. Кайя жив, иначе бы мне сказали… или я сама бы почувствовала. Сержант ведь говорил, что расстояние не имеет значения. А я не чувствую. И значит, он жив.

– И это не касаясь сделки, которую ему предложили. Ковен может обратиться в суд. И я не удивлюсь, если у вас найдется свое объяснение этим фактам. Однако, Аш'шара Митхарди, законник и полномочный представитель, передайте Ковену следующее. Мы соблюдаем договор, пока его соблюдает Хаот. Нам, в отличие от суда, не требуются доказательства. Равно как нас мало интересуют объяснения. Извинения, впрочем, тоже. Как только мы сочтем, что ваше вмешательство угрожает безопасности вверенного нам мира, мы используем все имеющиеся в нашем распоряжении ресурсы, чтобы ликвидировать угрозу. Физически.

Ллойд не угрожал. Он ставил в известность.

– Мы не желаем войны. Но мы готовы воевать. Что же касается требований… Мы не станем восстанавливать директории. Более того, любой представитель Хаота, вне зависимости от положения и позиции, включая посредников из иных миров, будет уничтожен. Равно как торговцы, контрабандисты либо иные лица, замеченные в нарушении запрета на торговлю с Хаотом.

– Это незаконно!

– Это внутреннее дело нашего мира. Что касается Кайя Дохерти, то в пределах своего протектората он волен поступать так, как сочтет нужным. А добравшийся до Хаота всплеск считайте предупреждением. Ковен переступил границу дозволенного. Пожалуй, все. Надеюсь, вы будете достаточно убедительны. Нам бы все же хотелось избежать войны.

Ллойд поднимается, показывая, что аудиенция – вероятно, последняя на несколько десятков лет – окончена. Аш'шара Митхарди, полномочный посол, передаст слова старшего протектора, но…

…война с магами?

– Не стоит волноваться, леди. – За пределами Зала Советов Ллойд возвращает себе прежнее обличье невыразительного, скучного даже человека. – Они не пойдут на открытое столкновение. Надеюсь, эта встреча не настолько вас расстроила, чтобы вы отказались от беседы?

Луиза словно невзначай касается ладони. Это жест поддержки и пожелание удачи, и, значит, разговор все-таки будет именно о том, о чем я думаю.

Она же исчезает, оставляя нас наедине.

– Войны не будет именно потому, что теперь они видят нашу готовность воевать. И после того, что сделал Кайя, не чувствуют себя защищенными.

– Что он сделал?

Этого вопроса ждут. Но даже без ожидания я спросила бы… я должна знать, что с ним.

– Он не просто уничтожил мага, но пустил волну по пуповине. – Ллойд предложил мне руку. Неспешная прогулка. Дружеская беседа. Полусонный мир вокруг. – А поскольку маг обычно привязывает себя к некому источнику силы, то это сродни тому, что бросить факел в пороховой склад. Им досталось, что к лучшему. Хаот – наша давняя головная боль. Он не является полноценным миром, отсюда его сила, отсюда его беды.

Терраса. Бассейн с прозрачной водой. Толстые листья кувшинок и лотосов. Стебли пронизывают водяную гладь, словно струны, и золотые рыбины, пробираясь среди них, струны задевают. Изредка рыбины поднимаются к поверхности, и тогда синие стрекозы взлетают с казавшихся им надежными зеленых островов.

– Аномалия пространства, которая позволила людям развить аномальные способности. Не спрашивайте меня о том, что есть магия, я не знаю. – Ллойд присаживается на скамью. – Знаю, что Хаот занят поддерживанием существования Хаота. А для этого нужна энергия, которую они берут из миров. Сначала торговля, потом… Хаот может подарить многое тем, кто согласен назвать себя их другом. Удвоить продолжительность жизни. Избавить от болезней. От врагов тоже. Дать оружие, которое подчинит непокорных. Или не оружие. В Незакатном мире есть небольшое государство, где правит Возлюбленный отец. Его действительно любят все, от младенцев до стариков. Беззаветно. Беспрекословно. Любое желание его – закон для подданных. Об этой любви говорят хрустальные черепа, которые стоят на каждой площади каждого селения… а силу черепов, как и силу народной любви, надо поддерживать.

Белый мрамор. Виноград с декоративной алой листвой, словно осень уже наступила. Характерный запах моря, которое близко.

– Хаот умеет продавать нужные вещи. – Ллойд снял с виноградной лозы чернокрылую бабочку. – Но с нашим миром возникли… определенные затруднения.

Бабочка не спешит улетать. Она ползет по ладони Ллойда, забирается на вершину указательного пальца, раскрывает крылья – на черном бархате узор рубиновых пятен. Я вспоминаю других мотыльков, тех, что прилетели на запах белых цветов редкого дерева. И еще о том, что так и не рассказала, чем же мотыльки отличаются от бабочек.^{10}

– Первое их вторжение привело к большой войне. Досталось и Хаоту, и нам. Это было что-то около трех тысяч лет тому. Люди уже забыли. Мы – нет. Эта война эхом прокатилась по многим мирам и завершилась подписанием договора. Мы не вмешиваемся в дела друг друга.

– Что именно им здесь надо?

– Лунный жемчуг. Серый мох арктической зоны. Паучий шелк, из которого ткут мышцы големов. Алмазы. Черный хрусталь. Рога нарвалов. Мозг и печень паладинов. Некоторые люди… Хаот многому найдет применение.

Ресурсы. Не нефть, не газ, не золото, но все равно то, что есть у одних и нужно другим.

– Мы ограничиваем потребление, что весьма Хаоту не по вкусу. Да и цены, знаете ли, иные.

О да, зачем покупать то, что при другом раскладе можно взять если не даром, то уж точно много дешевле.

– С той войны было несколько более-менее серьезных столкновений, которые и заставили Хаот искать иные пути воздействия. Последние лет пятьсот они сидели тихо, наметилось даже некоторое потепление. Скажем, мы официально разрешили открыть директории. Их легче контролировать, чем контрабандистов. Они воспользовались ситуацией.

Маги и люди сумели договориться.

Бабочка все-таки взлетела с раскрытой ладони Ллойда.

– А ваш муж оказался удобной мишенью. Вам повезло.

Хотелось бы знать, в чем именно.

– Вы живы, – подсказал Ллойд. – Хаоту нужен был контролируемый плацдарм и вменяемый союзник, поэтому вас не тронули. Сейчас, полагаю, они сожалеют об упущенной возможности. Не следует бояться. Теперь ваша смерть в любом варианте приведет к началу войны. Они это понимают.

О да, мне будет много легче умирать, зная, что за меня жестоко отомстят. Два мира сойдутся в неравном бою. Тысячи и сотни тысяч погибших. Выжженные города. Мертвые земли…

…измененные люди.

…маги с каменными глазами сеют чуму. А протекторы отвечают алым пламенем, которое карабкается по нитям, связавшим миры воедино, и уже на той стороне распускается, выжигая все и вся ненавистью.

В таких войнах не бывает победителей.

– Вижу, вы понимаете, леди. Сейчас Хаот отступит, но… как надолго, зависит в том числе и от вас. Миру нужно вернуть стабильность.

Тишину. Как в этом бассейне, где рыбам глубоко плевать на перипетии политики. У рыб есть вода и тень от тяжелых листов кувшинок. Стрекозы, скользящие над гладью, – чем не существа иного, воздушного пространства.

– Мне пора возвращаться? – Я наклонилась, коснувшись воды. Прохладная.

И с моря тянет осенью, ветер вплетает седину в зеленые космы деревьев, пробуя на прочность их и старые дома. Еще месяц, и каналы укроет желто-красным ковром листьев.

Там, на Севере, осень уже наступила. Возможно, зарядили дожди, лишая мир красок. Небо привычно провисло под тяжестью туч. А закаты стали красны, зловещи.

– Вам не хочется?

– Не знаю. – Я ответила честно настолько, насколько могла.

Все, что было раньше, как будто не со мной.

И я даже не уверена, что это было.

Ушло.

Осталась тоска, с которой я уже как-то сроднилась даже.

– Мне страшно. – Если кому-то и можно рассказать о том, что я чувствую, то Ллойду. – Я понимаю, почему он это сделал. И что выхода другого не было. И что если бы отказался, я бы умерла.

Мы бы умерли. Я и Настька. За себя еще не так страшно, а вот сама мысль, что моего рыжего счастья могло бы не быть, оглушает.

– И знаю, что он меня по-прежнему любит. Это навсегда, и… другой мне не нужен.

Ллойд позволил мне это понять.

Дворцовая жизнь. Балы. Знакомства. Встречи случайные и не очень. Милые знаки внимания. Разговоры ни о чем. Легкий флирт, который мог бы перейти… во что? Во что угодно. Меня бы не стали удерживать. Но всякий раз останавливало ощущение неправильности происходящего. В какой-то момент я просто осознавала, что находящийся рядом со мной мужчина, сколь бы хорош он ни был, не тот.

Однажды я попыталась представить совместную жизнь с дожем Альермо. Он был молод, красив, богат, не глуп, весел… он клялся, что влюблен в меня, но тут же смеялся, уверяя, что это признание ничего не значит и весной положено влюбляться. Но как-то серьезно и без обычной дурашливой своей улыбки спросил, могу ли я представить себя его женой.

Смогла. Воображение у меня живое.

Жизнь вдвоем, но для каждого своя. День за днем. Год за годом.

Я привыкну к нему. Научусь ценить. Уважать. Любить? Скорее терпеть, как терпела бы любого другого. В этом дело. Если не Кайя, то неважно, кто рядом. Кто бы ни был – не тот.

– Вы боитесь, что все повторится? – Ллойд умеет поймать момент вопросом.

– И этого тоже. Боюсь, что не справлюсь. С собой. С ним. С нами. Что нас больше нет и никогда не будет, тех, которые существовали. А другие? Я не уверена, появятся ли они. Я помню, что мы имели и что потеряли. И вдруг когда-нибудь начну обвинять его? Он сам себя и обвинил, и приговорил уже.

Мне ведь и говорить не понадобится. Кайя сам все увидит.

И честнее будет яду поднести, чем вот так.

А Ллойд ждет. Он знает, что это еще не все.

– Еще боюсь, что… вы не говорите, но я знаю, он исполнил договор. И там у него другая семья. Другая женщина и другой ребенок. Он не будет ее любить, но…

…но и бросить не бросит, потому что это подло. А Кайя не способен на подлость. И как тогда быть мне? Я не смогу играть в большую дружную семью. Или притвориться, что мне все равно. Скрыть ревность, которая неизбежна. Обиду. Как скоро я превращусь в мелочного истеричного монстра? Даже если леди Лоу вдруг чудом исчезнет, ребенок останется.

Сын.

Ему примерно столько, сколько Настьке. И он наверняка рыжий, в Кайя. Это сходство само по себе залог любви.

– Он будет ждать, что я приму этого ребенка. А я… я ведь не святая. Я не хочу его видеть! Не хочу знать о его существовании. Это жестоко. Несправедливо, потому что ребенок ни в чем не виноват. Но я бы многое отдала, чтобы вычеркнуть его из своей жизни.

Это мерзко, но честно. Нет смысла врать себе и притворяться лучше, чем я есть на самом деле. А кто я есть на самом деле? Не знаю. Отражение в воде зыбкое, и кажется, что вот-вот я исчезну.

– Я бы отдала жизнь за Кайя. Без раздумий и колебаний, но…

По воде прошла рябь, и отражение исчезло.

– …но жизнь моя при мне. А остальное не имеет значения. Мне ведь все равно придется встретиться с ним.

Долги надо возвращать. Миру. Людям. Ллойду вот… я ведь понимала, для чего он со мной возится. И, не отказываясь от этой помощи, соглашалась с ценой не только ради спасения человечества. Не нужно лукавить, что у меня есть выбор.

Был. Я его сделала.

Давно.

– Имеет. – Ллойд встал и протянул руку. – Пойдемте. Вы видите проблему, это хорошо. И во многом вы правы: как прежде, уже не будет. Но будет иначе. Как именно – в ваших руках.

Терраса переходила в другую. С аллеей из апельсиновых деревьев в мраморных кадках, с кустами благословенного мирта и самшита. С мраморными статуями и стеклянными фонарями, которые зажигают после наступления темноты.

– Леди, умереть за того, кто дорог, легко. Смерть вообще снимает всякую ответственность за то, что будет дальше. Видите?

Жасмин. И синие озерца лаванды. Зеленая трава, яркая, словно только-только пробившаяся к солнцу. Оно же разливает лужи света, тянется к людям. Гарт валяется на траве, держит Настьку на вытянутых руках, и та, довольная, топчется по животу. Оба счастливы.

– Не знаю, станет ли он когда-нибудь серьезным. И не знаю, хочу ли, чтобы становился. – Ллойд оперся на балюстраду. – Но знаю, что сделаю все возможное, чтобы оставить ему стабильный мир.

Он снова замолкает, позволяя мне самой думать. А я не думаю. Просто любуюсь Настасьей.

– Есть еще кое-что. Кайя Дохерти, вероятно, не знает о существовании дочери.

Что? Я не ослышалась?

– Я ограничил его доступ в системе по его же просьбе. Это было правильное решение.

Правильное?

– Даже сходить с ума можно разумно. Его к вам тянет в разы сильнее, чем вас к нему. Это… животный элемент нашей природы. В нас вообще много больше животного, чем в людях. И с каждым днем сдерживающий фактор ослабевает. Ему необходимо ваше присутствие. Это своего рода голод.

Мы вновь шли по дорожке, выложенной разноцветной плиткой.

– И пока Кайя справляется.

Надолго ли его еще хватит?

– Но знай он о вашем интересном положении или об Анастасии, я затрудняюсь предсказать реакцию. Сомневаюсь, что ему стало бы легче. Более того, существует вероятность, что он потребовал бы вашего возвращения на тех условиях, которые прежде представлялись ему неприемлемыми. Иногда милосердие имеет странную на первый взгляд форму.

Вот только милосердие это сомнительной формы было проявлено отнюдь не из сочувствия к Кайя, а потому, что Ллойд вел свою игру.

– Воевать с собой сложно. А победить себя сложнее в разы. Даже не победить – удержаться. Леди, до этого дня никто не ставил над собой подобных экспериментов. Ни я, ни система не способны предсказать, чем он закончится. Распад личности начался. Когда он завершится, Кайя перестанет отдавать себе отчет в собственных действиях. Сейчас вы для него фактически мертвы. Он вас не слышит. Не ощущает. Оказавшись на его территории, вы несколько замедлите процесс.

Ллойд по-прежнему спокоен.

– Но давление будет нарастать. И когда достигнет максимума, возможны два варианта. Или неконтролируемый выброс. Или возвращение. Если в нем останется хоть что-то человеческое, то он откликнется на ваш зов.

– А если нет?

– Если станет понятно, что он вас не слышит, придется его ликвидировать.

Аккуратное слово. Вежливое.

– Леди, ситуация во многом уникальна. И я не могу гарантировать вам, что все закончится хорошо.

…но если не попробовать, то все, вероятнее всего, закончится плохо.

И спрашивать о том, что будет со мной, если Кайя не остановится, бессмысленно.

А с миром? С Хаотом? С войной?

– В случае неудачи, – Ллойд не будет лгать, не из вежливости, но потому, что считает: я должна осознавать последствия собственных поступков, – мы вынуждены будем пойти на… крайние меры. Область покрытия отдельно взятого протектора возрастает при снижении уровня агрессии. А здесь ведущим фактором является плотность популяции. Мы вынуждены будем снизить численность населения. При их медицине это будет несложно.

Тотальный геноцид во имя спасения мира. И уже Хаот не представляется мне таким уж злом. Какое из двух является меньшим?

– Временное решение. – Ллойд сорвал белую розу и протянул мне. – Отсрочка.

Плотный восковой стебель и загнутые иглы. Опасная красота.

– После той войны с Хаотом впервые встал вопрос о… нашей численности. И было принято решение использовать ресурс системы. Искусственное оплодотворение в ее условиях – простая операция, вот только результаты получились неожиданными. Треть эмбрионов погибла. Остальные… лишь некоторые походили на людей хотя бы внешне. Опыт повторялся многократно. С разными образцами. С разными расами. И расчеты системы были верны, но… результат идентичен первоначальному. Клонирование тоже оказалось неэффективно. Тогда же появилась теория, что появление детей возможно исключительно при естественном оплодотворении, причем именно у эмпатически связанной пары.

От розы исходил тонкий аромат. Внешние лепестки пожелтели, потрескались, но внутренние еще сохранили изначальную белизну.

– Поэтому появление на свет Кайя Дохерти вызвало некоторые… вопросы. Теорию пересмотрели. Попытались. С одной стороны, мать Кайя явно не была связана с его отцом, с другой – ни у кого из нас нет добрачных детей, хотя наш молодняк ведет довольно-таки свободный образ жизни. И любая женщина знает, что, забеременев, она обеспечит не только себя, но и весь свой род. Кстати, стимуляции тоже не давали результата. Теорию скорректировали.

Полагаю, я – часть этого уравнения, иначе чего ради Ллойд тратит время на объяснение столь неприятных по сути вещей.

– Нахождение пары – своего рода заключительный этап взросления. Не только стабилизация психики, но и физиологическое созревание. Привязанность к матери гарантирует, что мы не убьем свое потомство.

Что? В первое мгновение мне показалось, что я ослышалась.

– Да, леди. Ваш муж не любит сына. Гарт для меня – прежде всего продолжение Луизы. Будь на ее месте другая женщина, в лучшем случае я был бы безразличен. В худшем… вы укололи палец и испытали боль, но, как человек, вы не разозлитесь на цветок. А вот я вполне способен. Кайя Дохерти прекрасно помнит ту боль, которую пережил. И перенесет ее на сына. Пока он сохраняет рассудок, он будет держаться от ребенка подальше.

Он замолчал, позволив мне обдумать сказанное.

– Никто не просит вас ломать себя и заставлять любить этого ребенка. Просто не дайте вашему мужу его уничтожить. Его примет на воспитание любая семья, не связанная кровными узами. Мы. Или Мюрреи. Кардайлы. Сэкхэмы… кто угодно, леди. Но вы же понимаете, насколько он для нас ценен? Да, ваша дочь фактор-отрицательна, ей не грозит превращение. Это значит, что спустя пять-семь лет вы родите второго. И у Кайя Дохерти будет больше детей, чем у любого из нас.

Ллойд нервничал, уже не скрывая того, что нервничает. Забрав розу, он принялся обрывать и комкать лепестки. Эта тема и вправду была болезненной для них.

А я… я знала, что Настька останется человеком. И снова обрадовалась – ей не грозит участь Кайя, поводок мураны, созданный кем-то давным-давно умершим. Не придется блуждать в темноте чужих эмоций, слушать, как за запертыми дверями скребутся чудовища.

На ней нет этого навешенного с рождения долга перед миром.

– Если же у вас не выйдет, то… кому-то из нас придется повторить то, что сделал ваш муж. Нам нужны дети.

Настолько, чтобы без шантажа, во имя призрачного шанса оградить этот мир от внешней угрозы, себя изуродовать. И кому?

Я поняла.

– Да, леди. Я ведь все-таки старший. И должен защищать молодых… Я говорил с Луизой. Она понимает, что так надо, но вам ли не знать, что понимание не избавит от боли. Возможно, мы не переживем этот опыт, но мы согласны заплатить эту цену.

Мы смотрим друг другу в глаза долго.

Я думаю о нем, о Луизе, о Гарте, который вряд ли простит отцу подобную выходку, потому что слишком любит мать. О Настьке – ее мне не позволят взять с собой, потому что дорога слишком опасна для ребенка. И здесь ей вправду будет спокойней. Мне за нее будет спокойней.

О себе и Кайя.

О том, другом его ребенке, который еще не понимает, насколько нужен миру и что избранность – это не всегда во благо.

– Я вернусь, но… у меня есть условие. – Если играть в глобальные игры, то и ставки должны быть соответствующими – точнее, не совсем чтобы условие. Подтвердите мою догадку…

Ллойд ждет. А я пытаюсь сформулировать то, о чем думала давно.

В его протекторате нет рабов.

И Луиза как-то упомянула, что Мюррей тоже почти решил проблему. А если так, то запрета на отмену рабства не существует.

– Именно. – Ллойд умеет угадывать мои мысли. – Еще пара десятков лет… дело не в запрете, который можно создать хоть сегодня, дело в восприятии самого института рабства. Медленнее, но надежней. Поэтому советую поставить другое условие.

Какое? Забота о Насте? О ней позаботятся, даже если у меня ничего не выйдет.

Мешок золота и остров в частное владение? На кой ляд он мне сдался?

Гарантии собственной безопасности? Их не будет.

Или не собственной?

– В таком случае я хочу знать, что Кайя не попытаются… ликвидировать без моего на то согласия.

А я вряд ли соглашусь.

– Вы не будете объективны, – предупредил Ллойд.

Именно. Поэтому шансов выжить у него прибавится.

осле отъезда дока все разладилось, было вроде бы и прежним, но все равно иным. Пустоты стало много. Дом большой: шесть комнат и никого, кроме Меррон.

Каждый звук, как удар по нервам.

Порой начинает казаться, что она в доме не одна, и тогда Меррон замирает, вслушиваясь в происходящее вокруг. Она умеет различать шорохи и скрипы, вздохи старого дома, рожденные деревом и ветром. Потрескивает паркет. Ноет дверь, которую потревожил сквозняк, и он же шевелил шторы, выпуская из закоулков разума затерянные, какие-то чужие страхи.

Меррон тянет спрятаться. В шкаф. Платяной, благо, тот достаточно велик и ныне пуст. Летиция забрала почти все платья… а в шляпной коробке мыши свили гнездо, но Меррон не боится мышей.

А кого?

Она не знает. Только по вечерам зажигает свечи, больше, чем надо. Свечи же ныне дорого стоят, особенно если хорошие. Честно говоря, хорошие свечи на рынке уже не найти, как не найти и воск, бараний жир, бобровую струю^{12} и прочие важные ингредиенты.

И Меррон учится справляться со страхами.

Она ведь взрослая… от одиночества просто с ума сходит. Еще сны вернулись, не кошмары, но… лучше бы кошмары, от них не оставалось такого ощущения неудовлетворенности, чтобы одновременно и стыдно, и назад хотелось.

Успокоительное не помогало.

А в книгах, до которых получилось добраться, описываемые симптомы прямо указывали на начальную стадию «истероидного бешенства матки»,^{13} которое, оставленное без лечения, грозило судорогами, параличом и полным безумием.

Пришлось менять распорядок дня. Теперь Меррон просыпалась рано, заставляя себя покинуть теплую кровать, умывалась холодной водой, делала дыхательную гимнастику – от истерии она не спасала, но помогала восстановить душевное равновесие – одевалась и спускалась в столовую. Завтракала одна, и холодная еда была до отвращения безвкусна, но Меррон ела, заставляя тщательно разжевывать каждый кусок. Запивала съеденное двумя пинтами имбирного чая с железной солью – через неделю от одного запаха подташнивать стало – и четверть часа проводила на полу с магнитом на животе.

И перебиралась в кабинет.

Конечно, все авторы сходились на том, что женщине с подобным диагнозом следует избегать любого, самого малого умственного напряжения. Однако Меррон рассудила, что лучше уж от истерии с ума сойдет, чем от безделья.

Как ни странно, но пациенты по-прежнему находили дорогу к домику вдовы Барнс, словно не видя разницы между доком и его племянником. Слушали. Или вот спорили. Или сомневались. Боялись. Грозились… смотрели с надеждой.

Док прав. Ничего сложного.

Все как в прошлом году… и раньше… день за днем. Пациенты. Книги, которые отвлекали от собственного состояния Меррон, отличавшегося отвратительной нестабильностью: сны то уходили, то возвращались. Лаборатория, что постепенно разрасталась. Летиция Барнс пришла бы в ужас, узнай она, для чего Меррон использует ее дубовые шкафы со стеклянными дверцами.

Или вот столик для игры в лото…

Банки. Склянки. Глиняные горшочки. Кувшинчики со смолой. И пучки трав, тех, что заготавливали еще летом. Их надо бы разобрать.

Растереть корневища сабельника и залить топленым жиром. Недели две постоит, и будет мазь от боли в костях. Если медного порошка добавить, то и для переломов сойдет.

Ромашка, багульник, корень фиалки и солодка – для облегчения дыхания. Одуванчик, мать-и-мачеха, душица и алтей – от кашля… Боярышник сердце укрепит. Полынные настойки нервы успокоят. Должны. В теории. Не помогают. И, вымещая непонятное самой раздражение, Меррон давит мраморной ступкой раковины, растирая в белый порошок. Раковин целый мешок… еще и мел есть. Но злости больше.

В конце концов, одиночество выгоняет из дому.

Ведет в трактир, но, переступив порог, Меррон понимает, что зря пришла. Дока нет. Летиции нет. И никого нет. Зачем тогда? Но упрямство не позволяет отступить. И Меррон садится за стол. Ей приносят горячее пиво с яйцом и медом, кровяные колбаски, гречкой фаршированные, и сухие крендельки.

Свежая еда вкусна.

Отвлекает… хотя мясное следует исключить из рациона: Меррон прописаны молоко, творог и сырые яйца. Без пива. Что за жизнь?

– Привет. – Вихрастый парень, чье лицо смутно знакомо, без спроса присаживается рядом и выставляет на стол темную бутыль. – Ты Мартэйнн, правильно?

– Да.

У парня хорошее лицо, ясное. И улыбается он радостно, словно бы нынешняя встреча – событие, которого он ждал.

– А я – Терлак. Будешь пить?

– Нет.

Ей и пива хватит, тем более непонятно, что в бутылке и, главное, какого этому Терлаку нужно.

– Да ладно, Марти. Тут все свои. Это – Одхэн.

Темноволосый парень чахоточного вида.

– И Брюс.

Брюс похож на Терлака, но выше и шире в плечах. И вид не такой благодушный.

– Мой братец, – заканчивает Терлак, разливая пойло по стаканам. Четыре принес.

– Извини. – Меррон свой отодвинула. – Мне нельзя. Здоровье слабое.

Одхэн фыркнул. Терлак засмеялся, показывая, что шутку оценил.

– Еще не привык жить один? – Он фамильярно двинул локтем под бок. – Сколько тебе?

Двадцать два.

Много это? Наверное. Но не Терлаку лезть в жизнь Меррон со своими советами. Она спокойно допила пиво, жалея лишь о том, что колбаски остыли. Да и жевать под пристальными взглядами этой троицы было неудобно. Но Меррон не уйдет. Не сейчас. Позже, когда сама решит, что пора уходить.

– Ладно. – Терлак протянул руку, показывая, что готов на мировую. Пожатие было крепким, даже чересчур. – Я понял. Ты не пьешь. Куришь?

– Нет.

– Правильный, значит.

– Да.

Вспомнилась почему-то та сигарета, с травкой. И Сержант, поджидавший в коридоре, глупый разговор… а потом нелепая свадьба и все остальное.

И то, что до свадьбы было, тоже.

Почему Меррон вообще с ним заговорила? Она никогда и ни с кем не разговаривала на балах. А тут вдруг… наверное, промолчи она, все сложилось бы иначе. Хуже? Лучше?

– Слушай, Марти… – Терлак не собирался отступать. Что ему нужно?

Не дом ли Летиции Барнс? Столовое серебро она увезла с собой. И фарфор тоже. И все более-менее ценное, конечно, если эта ценность была ограничена в габаритах.

Плохо, если дом собираются ограбить: Меррон вряд ли сумеет постоять за себя.

– Ты не злись. Мы – ребята простые. Дальше Краухольда не были…

– Я был, – тихо заметил Одхэн, но остался неуслышанным.

– …поэтому и знакомиться пришли по-простому. Слышали, что дядя твой в город отбыл…

Об этом, наверное, весь Краухольд слышал.

– …и тут ты… один… сидишь. Скучаешь. Тоскливо, должно быть? А нам втроем интересно.

– Что интересно? – Нет, все-таки внушала эта троица подозрения, однако, поразмыслив, Меррон решила, что вряд ли им нужен дом. Слишком многие видели их вместе с Меррон и, случись беда, вспомнят.

– А все интересно. Ты в городе был? И замок видел?

Была. Видела. Чтоб ему сквозь скалы провалиться.

– Может, даже протектора… правда, говорят, что он здоровый, как Брюс?

– Больше.

Уходить невежливо и… чего ради? Пустого дома, где Меррон никто не ждет? Люди подозрительны, но если дело не в них, а в самой Меррон? Ей сложно верить кому-то.

Но разговор еще не означает веры.

И Меррон не стала возражать, когда Терлак заказал пива, а к нему – сушеных рыбешек, крупной морской солью пересыпанных.

Разговор пошел почему-то не о городе и не о Меррон, как она того опасалась, но о совсем посторонних вещах. О близкой зиме. О ярмарке, которая, конечно, скучна, но в городе других развлечений нет. Разве что трактир вот… Одхэн занудно жаловался на жизнь. Брюс пытался рассказать смешную историю, но путался, забывал слова, и уже от этого становилось смешно.

Или от пива?

Но когда предложили накатить еще, Меррон все же отказалась.

До дома ее проводили.

И на прощание сунули в карман листок.

– Тут хорошие люди собираются. Говорят о том о сем, – сказал Терлак, похлопав по карману. – Послезавтра. Приходи. Будет интересно.

Листок Меррон кинула в камин: хватит с нее разговоров о том о сем с хорошими людьми. Ей и без них есть чем время занять.

Терлак объявился через неделю. Возможно, он и раньше заглядывал, но Меррон случилось уехать: вызвали за город и поездка затянулась, хотя с первого взгляда стало понятно, что спасти измученную родами девчонку способно только чудо. И Меррон пыталась это чудо сотворить.

Никогда еще собственные руки не казались настолько неуклюжими.

А люди, окружившие Меррон в надежде, что чудо случится, бесили своей непроходимой глупостью. Они убили девочку. И повитуха, гладкая, ленивая в движениях женщина, которая два дня мучила несчастную, водила кругами по бане, окуривала, шептала заговоры, а когда не помогли, велела поминки готовить.

Живой похоронила.

Наверное, когда-нибудь потом Меррон научится быть равнодушной и просто делать то, что должна, но произойдет это нескоро. И Меррон с трудом заставляла себя смотреть девчонке в глаза. У той не было сил даже на то, чтобы плакать, когда ее резали, да и вряд ли она в родильной горячке понимала, что происходит. Ребенок умер задолго до появления Меррон, девочка – на ее руках.

На этот раз чуда не случилось, и Меррон чувствовала себя виноватой. А повитуха, сменив обличье, помогала наряжать покойницу. Ровный голос ее, выводящий строки отходной песни, звучал в ушах Меррон до самого дома. Хотелось кричать. Плакать. Сделать что-нибудь.

Что?

Например, вымыться, растереться жестким полотенцем докрасна. Одеться. Налить смородинового вина из запасов Летиции. Забраться в пустое кресло перед пустым же камином.

Всех не спасти.

В другой раз получится… возможно. Утешение? Или понимание, что другого раза не избежать? Сколько их еще будет: девочек, девушек, женщин? Уморенных своими же.

Когда в дверь постучали, Меррон обрадовалась: кто бы ни пришел, он отвлечет от мрачных мыслей. За дверью ждал не посыльный, не поздний пациент, но Терлак.

– Вечера доброго, – сказал он. – Отвратно выглядишь. Напиваешься?

– Отдыхаю.

– Пригласишь?

Меррон пожала плечами и открыла дверь. Возможно, это было неразумно с ее стороны, но вдвоем лучше, чем одной. В гостиной Терлак долго осматривался. Ну да… вязаные салфеточки. И вместо картин – вышивки в рамках. Картина тоже есть, исполненная акварелью, неумелая, но очаровательная – подарок племянницы. Статуэтки вот Летиция с собой забрала…

– Тебе ничего не хотелось бы тут поменять? – Терлак принял кружку с вином. Бокалы Меррон так и не купила.

– Нет.

– То есть нравится вся эта… обывательщина?

Что плохого? Тетя тоже любила всякие штучки, у нее как-то получалось с ними ладить, создавать уют. А Меррон не умеет. И остается – беречь созданный кем-то.

– Поездка была неудачной? – Терлак уселся в кресло, закинул ногу за ногу и сделался до отвращения похож на Малкольма.

…в одном из тех прежних снов Малкольм умер.

– Вроде того.

О чем с ним разговаривать? О светлом будущем? Или переменах в мире? Всеобщем счастье, которое непременно наступит, если убить всех, кто этому счастью мешает? Тетя никому не мешала…

Тогда за что ее?

– Слушай, ты всегда такой неразговорчивый? – Терлак не собирался отставать. – Вроде нормальный парень. Неглупый…

…спасибо на добром слове. В последние годы так вовсе поумнел.

– …а ведешь себя как…

– Как кто?

– Как один из этих, зашоренных, которым ничего не надо! Это им наплевать, что происходит вокруг! Мир меняется! Народ поднимает голову против угнетателей! И скоро вспыхнет пламя революции.

– Прольются реки крови. – Вино было кислым и явно перебродило. Будет забавно, если завтра Меррон придется саму себя лечить. День на нужнике избавит от тоски и лишних мыслей, глядишь, истерия тоже прекратится. Чем не новое слово в медицине?

– Конечно. Нельзя построить новое, не разрушив старое! До основания! Чтобы избавиться от болезней нынешнего мира. Но ты не согласен?

– Нет.

– Хорошо. – Терлак допил вино и налил себе еще. – Замечательно. Знаешь почему? Потому что в мире, который мы построим, любой будет иметь право высказать свое мнение, каким бы оно ни было. Наша газета «Голос свободы» выходит раз в две недели. Напиши статью. Обратись ко всем и будешь услышан.

Терлак оставил первый номер «Голоса», напечатанный на сероватой рыхлой бумаге.

Воззвания.

Размышления.

Новости из столицы. Постановления Народного собрания.

…об ограничении торговли.

…об изъятии излишков зерна, молока и мяса с целью перераспределения.

…о нормировании потребления отдельных групп товаров и карточной системе учета.

…обязательной регистрации.

…о мерах борьбы с расхитителями народной собственности и личностями, чья деятельность подрывает устои общества.

…о повышении налогов…

Отложив газету, Меррон поднялась в свою комнату. Писать? О чем? Она ничего не понимает в торговле, общественных устоях и налогах. В политике тоже. Да и… неужели в их новом мире не будет больных?

Вспомнилась вдруг та девочка с тающим взглядом. И Меррон все-таки взялась за перо. Она не знала, выйдет ли у нее связно изложить собственные путаные мысли, да и сомневалась, покажет ли результат экзерсисов Терлаку, но молчание было невыносимо.

Легла она под утро.

А проснувшись, села переписывать и править. Сокращать. Изменять.

Спустя неделю Меррон все же решилась отдать статью Терлаку, который взял за обыкновение навещать «друга Марти» раз в несколько дней. И, затаив дыхание, она ждала вердикта. А Терлак читал, медленно, точно мстил за собственное ожидание.

– Хорошо пишешь. Эмоционально, – сказал он, возвращая листы на стол. – Только… не обижайся, Марти, но кому это интересно? Повитухи, роженицы… ну да, проблема. Только мелкая. Обывательская.

Он ничего не понял. И значит, у Меррон плохо получилось объяснить.

– Писать надо о том, что интересно людям! О революции!

– Извини. – Меррон испытывала огромное желание швырнуть листы в камин. Неужели она и вправду надеялась издать это? Или что люди прочтут ее статью? Задумаются? Хоть кто-нибудь. И глядишь, в следующий раз доктора позовут тогда, когда женщину еще можно спасти. – О революции у меня вряд ли выйдет.

Пусть пишут другие.

– Послушай, Марти. Ты мне действительно нравишься. Такие нам нужны! Миру нужны! Очнись наконец! Скоро так полыхнет, что… рано или поздно тебе придется выбрать, на чьей ты стороне.

– На стороне тех, кому будет нужна моя помощь.

Терлак ушел, хлопнув дверью.

Но «Голос свободы» доставляли регулярно, не то знаком особого внимания, не то в числе прочих жителей. Меррон не выбрасывала, читала: всё новости.

В последний день осени в Краухольде создали Малое народное собрание, признавать полномочия которого градоправитель отказался, однако как-то стеснительно, словно сомневаясь, что имеет на это право.

Ввели комендантский час.

И всем жителям мужского пола велено было пройти перерегистрацию в Ратуше. Новые бумаги выдавал Терлак, который не преминул сказать:

– Видишь, все меняется.

И, выказывая расположение, поставил штамп, разрешающий Мартэйнну отдаляться от Краухольда на тридцать лиг. Для всех прочих расстояние не превышало десяти.

К зиме были созданы ополчение и народная дружина.

А по первому снегу в городские ворота вошла Красная сотня.

Всадников было триста, их следовало разместить на постой и довольствие. Меррон с опаской ждала, что и в ее пустом доме появятся чужие люди, с присутствием которых она вынуждена будет мириться, однако обошлось.

Единственным неудобством стало предписание оказывать конникам помощь. Бесплатно.

С другой стороны, разве это не ее выбор?

Да и обращались не так уж часто.

Ближе к середине зимы у Меррон появилось стойкое ощущение, что за ней наблюдают.

е светлость, поддавшись уговорам отца, соизволили почтить своим присутствием ежегодный гильдийный бал. И взяли с собой Юго.

Ее светлости полагается иметь свиту, но вот беда, ее светлость не доверяют больше придворным дамам – те слишком хороши. И жадны до сплетен.

Они завидуют и ждут, когда же ее светлость покинут этот мир.

Это больно – умирать, зная, что все, включая собственного отца, ждут твоей смерти, только одни дают себе труд скрывать ожидание, другие – не считают нужным быть вежливыми с той, кто уже ничего не значит. Конечно, ее светлость не имеют привычки изливать душу, но Юго не нужны слова, чтобы понять.

Он сидел в карете между ее светлостью и тенью, словно между двумя отражениями одной женщины. Одинаковые маски из нежнейшей ягнячьей кожи, расписанной рябиновыми листьями. Рисунок повторяется на тяжелом бархате платья, и тускло поблескивают граненые гранаты.

Переливаются огнем рубины ожерелья.

И красные капли на платке, который ее светлость прижимают к губам, тоже выглядят частью узора.

Осень наступала. Юго слышал, как плачут журавли, расставаясь с этой землей. Зиму ее светлость не переживут. Сквозь скрип рессор и далекий, но опасный гул улицы слышно было натужное хриплое дыхание.

Она и сама знала, что скоро уже.

На другой лавке, старательно не замечая некоторых… неудобств, испытываемых ее светлостью, восседал гувернер. Он был высок. Массивен. Солиден. Громко разговаривал, и голос его – Юго точно знал – пугал Йена, как и привычка ударять указкой по ладони.

Нет, никто не осмелился бы ударить Йена Дохерти, но он-то этого не знал. Слишком маленький. Но его уже хотели видеть взрослым и нарядили в неудобный костюм, расшитый теми же рябиновыми листьями. Повесили цепь на шею. Велели вести себя должным образом.

Единственная уступка возрасту – специальное кресло с ремнями, которые не позволяют Йену вывалиться. Он дремлет, и этот сон крепко не по вкусу Юго. Неужели не обошлось без опиумных капель?

Ее светлость взяли ребенка, чтобы напомнить всем, кем являются. Но любить его…

– Почему он не улыбается? – спросила она сухим надтреснутым голосом, когда карета остановилась. – Подданные должны видеть, что он счастлив.

Ради этого спектакля ее светлость подняли сына на руки. Он, очнувшись, потянулся к ожерелью: камни, пожалуй, теплей этой женщины. Вчера они велели написать портрет. И Юго нашлось место на будущем полотне. Его образ уравновешивает композицию, так пояснил художник. Ее светлость возлежат на кушетке, окруженная цветами и тропическими птицами – специально расставили чучела. В руках ее веер из крыльев чайки, которыми украшена высокая прическа. Взор ее светлости обращен к детям, которые беззаботно играют в тени ее величия.

Одобрили. Вероятно, из-за величия.

И другой, официальный, который должны были представить подданным.

Ее светлость являются матерью наследника.

И войдут в историю именно так, как входят в двери зала: с гордо поднятой головой и нелюбимым ребенком на руках. Она застывает, позволяя собравшимся оценить себя.

Кивком приветствует хозяев, которые не слишком рады тому, что приглашение принято.

Идет к вызолоченному трону. Второму суждено оставаться пустым. Каждый шаг как удар. Каблуки стучат по митлахской плитке, и Юго, которому доверили нести веер, знает, что с куда большим удовольствием она прошлась бы по костям своих врагов. В их число входит весь мир. И жаль, что леди не увидит, как сбудется ее желание.

Ей помогают взойти на постамент и сесть.

Тень устраивается у ног, и место Юго – там же. Ее светлость держатся с молчаливым достоинством, глядя поверх толпы. И люди отмирают.

Болезненное дикое веселье, словно каждый из собравшихся в зале осознает, что веселиться осталось недолго. И музыканты играют вразнобой, но разве кто обратит внимание на подобные мелочи?

Хмель.

Вино.

Пир безумцев, которые надеются, что слепота защитит их от внешнего мира. Детская игра: если не видят они, то не увидят их тоже.

А Йена передают гувернеру.

Присутственное время – два часа. И Юго нервничает, он знает, что ребенка не кормили. Ее светлость не хотели бы, чтобы сына стошнило при подданных. Воды тоже не давали: наследник не должен обмочиться. Его задача – присутствовать. И желательно, всем своим видом выражая радость. Но Йен слишком мал, чтобы притворяться. Действие капель подходит к концу, и Йен, просыпаясь, ерзает, хнычет, того и гляди заревет во весь голос. А Юго только и может, что быть рядом.

Наконец позволяют уйти.

В карете гувернер запихивает Йена в кресло и отворачивается к стене. А Юго без сожаления втыкает иглу в толстую ляжку, обтянутую шерстяным чулком. Человек отключается мгновенно. Проснется он с головной болью и провалами в памяти, которые, Юго надеялся, не останутся незамеченными.

Йен следит за происходящим внимательно, слишком уж внимательно для годовалого малыша.

– Тише, – просит Юго.

Его слух обостряется. И чутье твердит о близкой опасности. Цокот копыт. Голоса стражи… только треть от той, что ее светлость взяли на выезд. Этого мало.

Скрежет ворот…

…гул толпы. Свист хлыста. Хлопки. Чьи-то голоса, прорывающиеся внутрь.

И Юго вытаскивает ребенка, который слишком тяжел и неуклюж, чтобы спастись вдвоем. Карета вязнет. Ругань. Удары. Кажется, бросают камни.

– Только не плачь. – Юго ввинчивается под лавку, между коробами, и тянет малыша за собой. Тот ползет, прижимается доверчиво. Ему страшно.

Коробки с трудом получается задвинуть на место… удары сыплются со всех сторон. Хрустит дерево. Визжат кони. Люди воют. Если повезет, то, вырвав двери, они удовлетворят свой гнев гувернером и не будут искать Юго… не должны.

Но вот рывок. И карета пробивает толпу. Возница нахлестывает лошадей, спеша убраться в безопасные пока еще лабиринты замка.

– Вот и все. – Юго гладит рыжие волосы. – Хочешь есть? Конечно, хочешь. Сейчас выползем… запомни, если чувствуешь опасность, как сейчас, прячься. Лучше быть живым трусом, чем мертвым героем.

Вряд ли Йен понял хоть что-то.

Нарядный костюм изрядно изгваздался. Но это же мелочи, если разобраться.

– На вот.

Юго захватил с собой флягу, правда, молоко успело остыть, но лучше уж холодное, чем никакое. Немного беспокоит тряска, но малыш справляется.

– Все, больше нельзя. – Юго с сожалением флягу отобрал. – Сейчас приедем, и тебя покормят нормально. А это – так… по-быстрому. Устал?

Йен был теплым и уютным. Лежал тихо, вцепившись в Юго, и постепенно дыхание его выравнивалось. Коснувшись хрупких пальцев, Юго с какой-то непонятной тоской подумал, что так и не нашел подходящую самку… и уже не найдет.

В этом же мире отношения слишком сложны, чтобы в них ввязываться.

Карету встречал лорд-канцлер лично. Как Юго и предполагал, ее светлость забрали сына, не посоветовавшись с отцом. И Кормак был зол. Еще больше разозлился он, увидев весьма умилительную, с точки зрения Юго, картину: двое малышей на полу и спящий гувернер. Вина он выпил полбокала, но… разве кто-то станет слушать оправдания?

– Мы… мы вот… а он спать, – сказал Юго, глядя в глаза Кормаку.

Узнает?

Нет.

– А он плачет. И я не знал, что делать.

Кормак взял внука на руки. Интересно, он к нему привязан как к генетическому продолжению его рода или как к символу победы? Впрочем, какая привязанность ни была бы, но хоть как-то защитит ребенка.

– Ты паж? – Этот вопрос был опасен. И взгляд, задержавшийся на Юго дольше обычного. Не следует недооценивать лорда-канцлера, хотя, как многие иные люди, он скорее доверяет рассудку, чем инстинктам.

– Д-да. У ее светлости. – Юго шмыгнул носом. – Там было… так страшно. Я думал, что они нас побьют. Совсем.

Внимание человека следовало переключить.

– Идем.

Шел Кормак быстро и не оглядывался. В детской уже, передав Йена на руки няньке, обернулся.

– Теперь ты служишь его светлости.

Пожалуй, это можно было счесть повышением. Юго не имел ничего против. Список его закончился, новых распоряжений не поступало, а малышу помощь пригодится.

Злость на дочь не помешала Кормаку отправить два вооруженных отряда к Ратуше. Люди в алых плащах не стали возиться с арестами: конница с лету ударила по толпе, смяв задние ряды. И вооруженная пехота довершила дело. Дрогнувших, отступивших затаптывали. Потом, отделяя живых от мертвых, первых отправляли в тюрьму. Показательный суд должен был образумить людей.

Отчаявшись использовать иные методы, Кормак применил силу.

И страх.

Изуродованные тела выставили на площади. Две сотни человек. Мужчин. Женщин. Стариков. Детей. Всех, кто попал под первый удар или же был слишком упрям, чтобы бежать.

Юго смотрел на них, как и весь город.

Юго слышал шепот крыс: быстрая смерть лучше медленной. Скоро зима. И голод.

Холод.

Обреченность.

Приговор. И не лучше ли вынести его тем, кто сидит в замке?

На площади оставляли красные кленовые листья. И алые ленты. И грязные тряпки, пропитанные кровью. А Народное собрание готовилось судить тех, кто словом и делом посягнул на жизнь ее светлости.

Народное собрание осуждало беззаконные действия.

Кормак потребовал особых полномочий, но лорды испугались. Четверо мормэров пригрозили выступить открыто, в случае если лорд-канцлер вздумает захватить власть силой.

Гильдии вышли из состава Народного собрания и примкнули к добровольческим дружинам. Комитет общественного спасения объявил Совету вотум недоверия и потребовал роспуска. Лидеры Комитета заочно были признаны виновными в подстрекательстве к мятежу.

Город выжидал.

Ее светлость позировали.

Они вычеркнули из памяти ссору с отцом и те пощечины, которыми были награждены за глупость.

емная ветка, словно нить или трещина, пересекала окно. Вздрагивал последний лист, не желая поддаваться ветру. А тот шептал об осени и покое. Тисса слушала. Ей было невыносимо грустно.

Хотелось плакать или воблы.

Воблы даже больше, чем плакать, но на приеме градоправителя вряд ли стоит надеяться на подобный деликатес. Если, конечно, попросить, то… но леди Дохерти должна сдерживать свои желания.

На нее смотрят.

Тисса уже привыкла к взглядам, осторожным вопросам, людям, которые сначала держались в отдалении, разглядывая ее сквозь стекла лорнетов и моноклей. К старомодным нарядам и высоким парикам. К показной пышности старых домов.

Они походили друг на друга, не близнецы, но определенно братья.

Камень. Дерево. Яркие краски, которыми освежали фасады. Непременные статуи у подножия парадной лестницы. И в холле – чучело медведя с серебряным подносом. Вереница слуг, выстраивавшаяся, чтобы встретить почетных гостей.

Обычай дарить каждому монету…

Хозяин и хозяйка. Дети.

Внуки.

Все, кто находился в доме. Тиссе подавали совсем еще младенцев в плетеных корзинах, и корзины, и младенцев украшали цветами, сбрызгивали ароматной водой.

В этот раз Тисса хотя бы знала, что от нее требовалось: улыбаться. Говорить, что дети, независимо от возраста, очаровательны, что хозяев она счастлива видеть и от всего сердца благодарит их за гостеприимство. Что, конечно, помнит прошлогодний визит и очень рада, что судьба – обычно судьба в лице Урфина находилась где-то поблизости – вновь привела ее в этот чудесный дом. И она надеется, что не стеснит хозяев… они отвечали о высокой чести, доверии…

…скрывали за неискренними улыбками страх.

Конечно, боялись не Тиссу – Урфина, в ней же видели защиту. Угодить стремились обоим и порой чересчур уж навязчиво. Но леди Дохерти не имеет права показывать, что ее раздражает забота.

Еще в прошлом году Тисса осознала, насколько это утомительно – быть леди Дохерти. И с преогромным удовольствием она вернулась бы в Ласточкино гнездо, перепоручив обязанности…

…и титул.

…и печать, которой пользовалась определенно не по праву.

Обычно подобные мысли ввергали в тоску, но сейчас Тиссе хотелось воблы. Вяленой. А лучше копченой. Жирной. С хлебом, который, стоило закрыть глаза, Тисса видела перед собой. Черная корка тверда. А мякоть липнет к пальцам. Она ощущала его аромат, чуть кисловатый, будоражащий.

– Леди позволит? – Урфин поцеловал пальцы.

Ему нравилось нарушать приличия.

Три танца кряду… и четвертый тоже. А если не отвлекут, то и пятый. Хозяева чувствуют себя крайне неловко, а старший сын их, которому надлежало уделить высокой гостье внимание, и вовсе растерялся. Он следил за Урфином, то и дело оглядываясь на мать, взглядом умоляя о пощаде.

Та была непреклонна, как все прочие сановные матери, желавшие счастья своим детям.

Вдруг леди Дохерти обратит внимание на учтивого кавалера?

Приблизит к себе… или хотя бы замолвит слово?

В нынешнем неспокойном мире такое слово и жизнь спасти способно. Война ведь близко, манит отважных сиянием подвигов, звенит золотом рыцарских шпор, но матери знают, что шпоры получить возможно, не только жизнью рискуя. В свите леди безопасно.

Сейчас Тисса видела желания людей, удивляясь тому, до чего они просты и понятны.

Гости, подобные ей и Урфину, всей их свите, которая вновь оказалась немалой, сулят выгоду. Но они же и неудобны. Легко допустить ошибку и навлечь на себя высочайший гнев. Или же привлечь внимание к некоторым… вольностям, которые допускались в городе. Но помилуйте, в каком ином городе дела обстоят иначе?

…и да, память о прошлогодней ревизии жива.

…и шепотом передают имена тех, кто лишился должности, титула, земель, а то и вовсе жизни.

…и трясутся, дрожат, видя себя на их месте. Но все равно воруют.

Разве человек, который денно и нощно трудится во благо народа – почему-то при этих словах веко Урфина начинало дергаться, – не может позволить себе маленькие… шалости?

Маленькие Урфин прощал.

За другие – наказывал. Тисса не любила посещать суды, ей было жаль и подсудимых, которые пытались раскаянием получить прощение, и мужа, не способного прощение дать.

Лорд Дохерти не имеет права на слабость.

А к леди идут за милосердием…

– Ты грустишь? – Урфин коснулся волос. Он так и не признался, что с ними сделал. Может, сам не знал? – Что случилось?

– Ничего.

Наверное, просто осень. И та ветка за стеклом. Лист красный, который из последних сил цепляется за дерево. Предчувствие скорой очередной разлуки – с ним Тисса почти сроднилась.

– Хочешь, я тебя украду?

– Хочу.

Здешние сады не отличались столичной изысканностью, напротив, они были вызывающе дики. И старые яблони терпели соседство самшита. Колючий можжевельник не знал садовых ножниц, а розовые кусты были скорее символом положения хозяев дома.

Розы в этом климате росли плохо.

– Теперь они уверятся в нашей распущенности, – шепчет Урфин. В кольце его рук уютно. – Столица всегда славилась вольностью нравов… их это влечет и пугает. Не обращай внимания.

– Все хорошо.

Почти. И Урфина не обмануть, он знает Тиссу лучше, чем она сама. Когда только успел? Два года прошло, а сколько вообще они были вместе? Месяца четыре… чуть больше. Та, прошлая осень – и вереница городов, где их разлучали дела. У каждого свои, но… он возвращался на ночь. И еще дорога, когда пусть и среди свиты, но все равно вдвоем.

А потом – зима и Ласточкино гнездо.

Пустые вечера. Письма, которые привозили всегда пачками. Урфин писал их, не зная, когда удастся отправить. Рассказы обо всем и сразу… недолгие возвращения… и снова пропал на все лето.

У него долг.

И первые беженцы. Споры из-за земли. Посевов. Страх одних людей перед другими. И попытка примирить. Расселение. Учет. Подъемные. Зерно. Скот. Инструмент из мастерских Дохерти. Общины. Старосты. Налоги и повинности. Строительство пограничного вала, который начали возводить стихийно, словно опасаясь некой невидимой болезни, которая идет с юга.

Урфин обязан был направить стихию в нужное русло.

Военные лагеря. Добровольцы. Наемники.

Контрабандисты.

И революционеры, призывающие свергнуть гнет лордов. Но их уже не слушают. Слишком много тех, кто говорит не только о правах и вольностях, но о голоде. Там, за валом, вымершие деревни и деревни сожженные. Повстанцы. Каратели. Народные дружины. И просто люди, привыкшие жить войной.

Однажды они пересекут границу.

Или Урфин уйдет за вал, как ушел Магнус.

– Что случилось? – Он не собирался отступать. А Тиссе нельзя рассказывать о собственных страхах. Так ведь было всегда: мужчины воевали, женщины – боялись за них. И ждали.

За эти годы Тисса научилась ждать.

– Осень, и… мне так странно. Такое вот… не знаю. Глупо, да?

Урфин занят серьезными делами. Он инспектирует городские стены, валы, рвы. Оружейные склады и склады продовольственные. Мастерские и порты, если в городе имеется порт. Тюрьмы. Стражу. Городские кварталы…

А Тисса вновь развлекает хозяев историями из далекого города. Причем половина этих историй некогда услышаны ею, она не знает, сколько в них правды.

– Я… я бесполезна здесь. И вообще. Присутствую. Улыбаюсь. Говорю какие-то глупости, и… этого мало. Я хочу больше.

– И чего же ты хочешь?

Если бы не осень, лист и вобла, Тисса не решилась бы рассказать, потому как не была уверена, что сейчас время для подобных задумок.

Но Урфин умеет слушать. И не смеется, не спешит говорить, что Тисса со своими фантазиями отвлекает от дел более важных.

– Ты – мое чудо. – Хорошо, что Урфин рядом, здесь, сейчас. Скоро он вновь уедет.

На месяц? Два?

Дольше?

Если война, то и навсегда, возможно. Только о таком и думать нельзя.

А о вобле можно…

– Не грусти. Завтра мы все решим. Обещаю.

Вобла снилась ночью. Тисса стояла по колени в ручье, вода была холодной – позже она поняла, что дело не в воде, а в сквозняках и одеяле, которое Урфин опять под себя подгреб, – а вобла, пусть и вяленая, ароматная, юркой. Она никак не давалась в руки. И к утру Тисса устала до невозможности.

Но одну рыбешку вытащила-таки.

Красивую. С серебряной чешуей и синими глазами. Как ее было есть?

Про рыбу она думала целое утро, расстраивалась, что та исчезла вместе со сном, и поэтому аппетит пропал. С ним – желание поддерживать светскую беседу. Напротив, и хозяин, и хозяйка, и сын их, вырядившийся к завтраку, словно на парад, вызывали глухое раздражение. К счастью, Урфин сдержал слово и завтрак этот не продлился долго.

Крытый экипаж доставил Тиссу на окраину города, к серому длинному зданию под плоской крышей. Некогда здание было заброшено, но его привели в порядок, подлатав, навесив новые, блестящие трубы водостоков, заменив окна и двери. Починив крыльцо. Ароматы дерева, воска, краски и камня кружили голову, и Тисса, чтобы не потерять сознание, вцепилась в рукав мужа.

– Как тебе? Я думал разместить здесь общину, но и для приюта подойдет. – Урфин, к счастью, этой ее слабости не заметил.

Скрипучий пол. Выбеленные стены. И красные печные трубы.

Комнаты, пока пустые…

Огромная кухня, больше только замковая…

– Тебе нравится?

– Да.

Она не думала, что все решится так быстро. Она просто видела детей на улицах, грязных, оборванных, выпрашивающих монетку. Тисса спросила у градоправителя, почему он ничего не сделает, а тот ответил, что ему не поручено заниматься еще и сиротами.

А кому поручено, он не знает.

У города есть множество иных забот, куда более важных, и хотя он всецело разделяет беспокойство ее светлости – у женщин удивительно мягкое сердце, – но не имеет ни сил, ни средств возиться с беспризорниками. Однако клятвенно обещает, что больше маленькие дикари не станут докучать леди.

Наверное, Тисса плохо объяснила, чего именно хочет. Но ведь Урфин все сразу понял.

– Но, драгоценная моя, мы не сможем остаться. Я отдам распоряжения. Выделю деньги, и только.

Значит, предчувствие не обмануло.

– Я не хотел тебя огорчать, но… – Он вытащил шпильку. И вторую тоже. Верный признак того, что Урфин расстроен. Следовательно, уходит, и… не следует плакать. Ему не станет легче от Тиссиных слез. – Послезавтра мы возвращаемся.

– И ты уйдешь.

– Да.

– Надолго?

Вздохнул. Надолго…

– Иза направляется к границе. И мы должны добраться до города. Это шанс остановить войну. Вообще все это безумие остановить. Я ведь должен, понимаешь?

Понимает. И то, что за валом, опасно. И что Урфин не отступит. Если надо дойти до города, то дойдет. А потом обязательно вернется. Надо думать только так и не иначе.

– Мы пойдем по нашим землям. Дядя создал коридор… он контролирует повстанцев. И мятежников. И вообще там много тех, кто поддержит…

…но и тех, кто не захочет возвращения.

Урфин вытащил-таки последнюю шпильку и ленту развязал. Но испорченной прически не жаль.

– Так нужно, солнышко мое.

Конечно. Тисса понимает. И ей все равно страшно, чтобы от страха избавиться, она обнимает мужа, стоит долго, наверное, целую вечность, запоминая именно этот момент.

Тот лист, наверное, уже расстался с веткой… но ведь весна когда-нибудь наступит.

– Ребенок, – от его шепота ком в груди тает, – скажи, что тебе привезти из города?

Улыбается, потому что не хочет ее пугать.

– Себя.

Тисса отпускает его. Сейчас и вообще. Осматривается. Надо вспомнить, кто она и зачем здесь.

– Если назначить директором леди Гроу… – Голос все равно предательски дрожит. – Она… она очень ответственная. И все сделает как надо.

Леди Гроу высокая. Сухощавая. В черном вдовьем наряде, который она носит последние пятнадцать лет. Леди Гроу управляет имением, фермой и небольшой ткацкой мастерской. Работают там, как доверительно сообщили Тиссе, падшие женщины. Леди Гроу наивно полагает, что их можно перевоспитать. А в свободное от перевоспитания время она разводит флоксы и кошек.

Урфин протянул ленточку и, наклонившись, поцеловал Тиссу в лоб. Пахло от него рыбой.

– Объяснишь ей, чего ты хочешь?

Тисса кивнула. Объяснит. Если рот сумеет открыть. Он совершенно неприлично наполнялся слюной, Тисса сглатывала и сглатывала, рискуя захлебнуться.

В карете стало только хуже. Особенно когда на площадь выехали.

Где-то рядом продавали рыбу.

Вкусную копченую рыбу…

Это же невозможно!

– Останови. Пожалуйста.

– Тебе плохо?

Не плохо. Напротив, почти хорошо…

– Я… – Тисса облизала губы. – Я рыбы хочу. Очень. Можно?

Простое ведь желание. Выполнимое. Куда проще, чем найти подходящее для приюта здание меньше чем за сутки. А рыбу и вправду продавали, на промасленной бумаге, именно такую, как Тиссе хотелось: копченую, с золотистого цвета чешуей, с белым крошащимся мясом и жиром, который Тисса, окончательно позабыв о приличиях, слизывала с пальцев. Ела руками.

Стыдно не было.

Ну, самую малость.

Урфин смотрел как-то странно, задумчиво… наверное, не ожидал, что она может себя вести подобным образом. Тисса и сама не ожидала. Остановилась лишь, когда рыбина – вот почему он взял такую маленькую? – закончилась.

Протянув платок, Урфин поинтересовался:

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Замечательно!

Даже тоска отступила. Кто бы мог подумать, что рыба – это настолько вкусно? Правда, немного грязно… и когда Тисса умудрилась посадить это пятно на подол? Ведь старалась есть аккуратно.

Урфин отобрал бумагу, завернув рыбьи кости, плавники и куски кожи. Сам сел рядом, обнял и тихо сказал:

– Драгоценная моя, извини, но мне надо знать… как бы это выразиться… – Он явно собирался спросить что-то неприличное. – Я ведь не ошибусь, сказав, что женские дни у тебя были давно?

Ну… наверное.

– А как давно?

Тисса попыталась вспомнить. Наверное, до того, как они выехали из Ласточкина гнезда… это два месяца уже. Тисса еще радовалась, что они не начинаются, в дороге в эти дни жутко неудобно.

– Ты не понимаешь?

Что она должна понять?

– Ну да. Мне следовало бы подумать, что тебе о таком не рассказывали… – Урфин заложил непослушную прядку за ухо. Ох, теперь и волосы пропахли рыбой. Мыть придется… или нет? Запах ведь приятный. – Ты только не волнуйся, ладно?

Именно сейчас Тисса начала волноваться. И от волнения икать.

– Все будет хорошо.

Что с ней не так? Помимо икоты и грязного платья.

– Просто у тебя… у нас появится ребенок. Это случается, когда мужчина и женщина живут вместе…

Он что-то еще говорил, тихое, успокаивающее, точно Тисса нуждалась в успокоении.

Ребенок – это ведь замечательно! Это лучшее, что могло с ней произойти.

Теперь, когда Урфин уедет, часть его останется с Тиссой. Теперь она его по-настоящему отпустит. И, возможно, плакать не станет, если только по пустякам, вроде листа, осени или странных желаний.

И когда он поцеловал ее раскрытую ладонь, Тисса тихо засмеялась. Она не думала, что может быть настолько счастливой.

Мне подарили два месяца осени. Каждый день как последний. Каждая минута имеет свой собственный вкус – ветра и сладкого дыма, который тянулся от костров. Их разжигали в каменных вазах, одаривая огонь бабочками из золотой фольги.

Прощались с летом.

Я – с дочерью.

Нельзя плакать – к чему пугать ее слезами? Нельзя сходить с ума. Нельзя уйти, как нельзя и остаться. И раз за разом я меняла решения.

Бежать. На край мира. За край. Неважно как, лишь бы вдвоем. Спрятаться и… ждать войны? Смерти Кайя? Я ведь услышу ее. И сумею ли остаться в себе, в памяти и разуме?

Забрать Настю с собой – Ллойд пойдет на уступки, ведь цель оправдывает средства… и я сама в ответе за мою девочку. В Палаццо-дель-Нуво безопасно. Здесь Настю любят и не позволят обидеть.

А я вернусь.

Мне есть ради кого вернуться.

И не стоит думать о том, сколько времени отнимут у нас, ведь есть же еще в запасе. День и снова день. Как бусины на нитке. Жемчужиной – Настькин первый день рожденья с тортом, восковой свечой, грудой подарков в шелковых коробках и вечером для двоих.

Ночь. И Настька обнимает меня, прижимается, сопит в шею…

…утро… полдень…

…время уходит.

И чем ближе расставание, тем страшнее.

Ллойд сам приносит контракт.

– Вам будет легче, – говорит он. – Подозреваю, что на слово вы мне не поверите.

Я никогда не высказывала сомнений вслух, но ему не нужны слова. Или все слишком очевидно? Но Ллойд прав: с контрактом мне легче. Я знаю, что он обязан будет вернуть мне дочь по первому требованию. А в случае моей смерти Настя не останется без дома и опеки.

– Иза, – Ллойд подписывает бумаги медленно, тщательно выводя каждый завиток – подпись у него сложная, – я прекрасно отдаю себе отчет, что вы не сможете быть счастливой без дочери. А от вашего счастья и спокойствия всецело зависит то, как поведет себя Кайя. Я не собирался забирать у вас Анастасию.

Понимаю, но… страх сильнее.

– Возьмите. – Мне протягивают браслет, он шире того, который носила я. – Так не принято, но ситуация исключительная.

Ллойд сам одевает браслет мне на руку.

– Сдави вот так. – Он кладет пальцы на два золотых пятна. В первое мгновение ничего не происходит, но потом я слышу странный и такой знакомый звук. – Это ее сердце. Прямая трансляция.

Сердце стучит быстро. Не слишком ли быстро? Но зеленые линии по шелковой поверхности браслета успокаивают.

– А это, – на столе появляется пудреница, – связь. Нажимаешь вот здесь. Вызов. Или вот…

Раздался протяжный мерзкий звук.

– Вызывают тебя. Открывай. Экран небольшой, но четкость хорошая. Единственно, я не уверен насчет покрытия. Возможны дыры, где связи не будет, но тогда система переведет вызов в режим ожидания и при появлении канала просто сбросит информацию. Зарядка – либо солнце, либо органика, лучше жидкая. Идеально – глюкоза или сахароза, но в принципе оно всеядное. Браслету хватит и твоей энергии.

Не плакать.

Это ведь хорошо. Я смогу поговорить с Настюшей, увидеть ее… слышать, как бьется ее сердечко. Знать, что она в порядке…

– Иза, надеюсь, ты понимаешь, что это, – Ллойд отключил пудреницу, – достаточно серьезное нарушение… протокола. Мы не просто так отказались от возможностей системы. Пожалуйста, не злоупотребляй.

Почему-то я ощутила себя наркоманом, которому вручили мешок героина, попросив не злоупотреблять. И, как наркоман, я дала честное слово.

Ллойд не поверил, даже не удосужился сделать вид, что верит.

– И еще. Ты будешь злиться, но все, что я делал, я делал не столько ради мира, сколько ради Гарта, которому этот мир достанется. Ты ведь понимаешь?

Почти два года, чтобы сократить дистанцию до дружеского «ты».

Прощальный вечер. Слезы. Письма. Пожелания.

Последняя ночь вдвоем, когда мне страшно отпустить Настьку, а ей неудобно, и Настька брыкается. Потом засовывает в рот свой браслетик… это ее успокаивает. Я же обвиваю вокруг руки золотую цепочку с острокрылой ласточкой. Магнус не будет против.

И вот я возвращаюсь.

Домой.

Карета. Дорога. Почетный эскорт, командовать которым поручено Гарту.

Догорает чужая осень, по-южному мягкая, с золотом вдоль дорог и вечной зеленью мха на валунах. Дома с плоскими крышами и открытыми дворами, где находилось место колодцам и фруктовым деревьям.

Мы двигались медленно.

Пожалуй, слишком медленно. И если раньше мне страшно было покидать защищенный мирок Палаццо-дель-Нуво, в очередной раз меняя собственную жизнь, то теперь я хотела домой.

Появились сны.

Вернее будет сказать, они были всегда, но там, в Палаццо-дель-Нуво, я позволяла себе отрекаться от них, забывать по пробуждении. Это происходило как-то само: утро и ощущение пустоты, чего-то потерянного, зыбкого, как туман на ладони. И рядом, и не поймаешь.

Сейчас сны вновь были яркими.

Замок. Старые стены. Витые узоры каминных решеток. Балкончики. Балюстрады. Те самые розовые кусты в каменных вазах. Целы ли они? А мой рыцарь, слепленный из всех оттенков пламени? И то кресло перед камином, которое кот и Кайя делили между собой.

Осталось ли хоть что-то?

Двор. Парк. И тот дичающий сад, где беседка, качели и белые мотыльки.

Город.

Площадь и улочки. Торговцы, их заполонявшие. Старый фонтан с раскормленными карпами. Голуби… пристань.

Корабли.

Паладины.

Магнус. Тисса. Урфин.

Как получилось, что все это перестало быть важным? Как я могла забыть о них?

Я думала. Искала. Не находила ответа. Точнее, он был очевиден, но верить я отказывалась. И день за днем воевала с собой, с воспоминаниями, которых вдруг оказалось слишком много, и все перемешались. Обе жизни, здесь и там, обе реальны. И обе – уже позади.

Сегодня я выбралась из кареты.

Там, дома, мне, скорее всего, придется путешествовать верхом, и надо тренироваться. Или хотя бы что-то делать, поскольку безделье рождало тоску.

Мне отчаянно не хватало Настасьи.

И Кайя.

Гнев, старый знакомец, не таил обиды, не то не понял, что я забыла и о нем тоже, не то простил – лошади великодушны. Но шел он мягко, осторожно, время от времени оборачиваясь, уж не для того ли, чтобы увериться – я на месте. И я гладила могучую шею, убеждая, что все хорошо.

Замечательно даже.

– Иза, ты не сердишься? – Гарт все же решился на разговор.

– На кого?

Ромашка сунулась ко мне, выпрашивая яблоко. Кобыла Гарта, крупная, как все кирийцы, отличалась свойственным породе флегматизмом и какой-то нечеловеческой человечностью.

– Ну… на папу. И на меня тоже. Понимаешь, он хотел как лучше. Он иногда делает то, что считает нужным или там правильным…

Например, прогоняет те сны, которые меня беспокоят. Или воспоминания. Заставляет забыть ненужных людей.

– И что он сделал?

Гнев и Ромашка идут рядом, благо дорога достаточно широка. И почему-то я думаю о том, что вряд ли когда-нибудь снова увижу Ллойда.

Или Гарта.

– Он тебя немного успокоил. Ты сильно волновалась, а это могло повредить ребенку…

Я помню. Я много плакала. И даже когда слезы заканчивались, то мучилась от кошмаров наяву. Не могу теперь вспомнить, о чем они были.

– …а потом он просто не стал ничего менять. Тебе же было лучше. Ты не думай, он не копался в твоей голове, точнее, копался, но не так, как мог бы. Просто сделал некоторые вещи менее значимыми. А другие – наоборот. Ты училась. И не думала о плохом.

– И ты знал?

Конечно, знал. Какой идиотский вопрос! Если бы не знал, не чувствовал бы себя настолько виноватым.

– Это видно, – признался Гарт. – Оно такое… как полог, что ли? Я ему говорил, что так не надо. Неправильно. А он ответил, что надо и правильно. И если я хочу, то могу рассказать, но он тебя все равно не отпустил бы раньше времени. И к чему мучиться зря? Тебе ведь не было плохо.

Ну да, до этого момента. А сейчас как? Лучше? Хуже? Но сны вернулись. И я не могу выбросить из головы мысли о замке, городе и Кайя.

Меня тянет домой. И я не желаю сопротивляться этой тяге.

Наверное, в чем-то Ллойд милосерден, он избавил меня от необходимости бороться с собой, но откуда тогда ощущение, что это милосердие лишило меня чего-то важного?

Нет, научилась я многому, но почему тогда душа саднит?

– Иза, скажи что-нибудь.

Что именно? Что я прощаю? Мое прощение никому не нужно. Ллойд желал, чтобы я была спокойна и счастлива. Я и была.

Отворачиваюсь.

Пологие холмы, верно летом утопающие в зелени. Виноградники – местный виноград темно-зеленый, пряный и вяжущий, но вино получается легким. Его ценят, а виноградники берегут. На поля сгребают листву и ветви – если ударят морозы, то сигнал предупредит о том, что надо спасать виноградники. И запылают костры, даря земле крупицы тепла.

– Ты не была целой. – Гарт не собирался отступать и пришпорил лошадь. Ромашка пошла плавной рысью, а Гнев потянулся за ней.

– Я не злюсь. Ни на тебя, ни на Ллойда.

Он делает то, что считает нужным. Чтобы защитить молодняк.

Чтобы уберечь сына.

И этот треснувший мир, созданный кем-то, кто давно умер.

У Ллойда свой непростой выбор, и мне ли судить его. Мне ли вообще кого-нибудь судить?

Я просто забыла, что у меня есть семья.

Бывает.

Мы ехали, не глядя друг на друга, думая каждый о своем. В какой-то миг на дороге не осталось мыслей, да и вовсе исчезло все лишнее. Авангард. Свита. Карета, гремевшая где-то сзади. Экипажи сопровождения…

Остановились мы в небольшой деревеньке – белые дома, аккуратные заборы, собаки, куры, козы. Просторный двор трактира, где хватило места почти всем.

Внутри дымно и немного душно, и Гарт оглядывается, словно раздумывая, подходит ли это место для ночевки. Еще неделя, быть может, полторы, и мы расстанемся. Гарт слишком взрослый, чтобы соваться на территорию Дохерти, и на границе я встречу… кого?

Магнуса?

Урфина?

Того, о ком не помнила два чертовых года. Едим молча. Сосредоточенно.

– Некоторые вещи нельзя вычеркнуть совсем. – Гарт первым решается начать разговор. – Те, которые составляют суть человека. Ты ни при каких обстоятельствах не забудешь о дочери. Ты же не забыла о муже. Просто… чуть меньше боли. Знаешь, это очень тяжело – видеть, как кто-то страдает. Я вначале с ума сходил, стоило остаться в одиночестве. Правда, папа меня ни на шаг не отпускал. Тоже полог строил, только более плотный. Ему хотелось меня защитить, а я все равно слышал. Злость. Ненависть. Обиды… радость тоже, но ее меньше. Светлого вообще немного. И порой кажется, что вокруг ничего нет, кроме темноты.

– И запертых дверей.

Гарт кивнул.

За дверями – чудовища. И люди не всегда держат их на привязи.

Кайя остался один на один с людьми и чудовищами, не знаю, кто страшнее. А я училась хорошим манерам… балы… цветы… рукоделие… визиты и вежливые письма. Церемонии. Торжества чьи-то…

…столько важных дел было, что и не счесть.

– Теперь вот легче. Я научился это… контролировать. – Гарт разламывает лепешку пополам и макает в густую мясную подливу. Ест руками, роняя жирные капли на стол. – Приспособился как-то. А тут ты.

И посмотрел с таким упреком, словно я виновата, что я «тут».

Ну да. Тут. Сижу вот, медитирую над миской с куриным бульоном, пытаясь понять, хочется ли мне есть. Разум говорит, что хочется, потому что полдня в седле – достаточно веская причина для хорошего аппетита. Но в кои-то веки организм не соглашается с доводами разума.

– Ты не так поняла. – Гарт утопил остатки лепешки в соусе и, подвинув тарелку к себе, попытался выудить их. Пальцами. – Просто вот… я видел папу и маму. Они вместе и счастливы. Им хорошо, и… и я думал, что всегда только хорошо бывает. Нет, мама рассказывала, конечно, что не все у них ладилось, но это же когда было? Давно. Я думал, что если есть пара, то уже все, больше не будет темноты… даже искал. Гадал, вдруг вон та девушка – моя?

Совсем юная, темноволосая, явно попавшая в трактир случайно. Ей неудобно здесь, тесно и грязно, запахи смущают, и девушка кривит носик. Отворачивается. Дорожное платье из дорогой ткани. И зонт в руке – скорее дань моде, нежели необходимость, – подчеркивает статус куда ярче, нежели перстни, надетые поверх перчаток.

– Или та…

…селянка. Волосы разобраны на две косы, в косах – ленты разноцветные. И блуза на ней белая, с нарядной вышивкой. Просторная юбка. Украшенный бисером жилет. Она дочь богатых родителей и, вероятно, сопровождает хмурого бородатого мужика, который поглядывает на прочих посетителей трактира с плохо скрытым подозрением.

Отец? Муж?

– Я видел, как меняются люди. Любовь – это… очень ярко. И красиво. Только у людей она гаснет часто, а у нас – навсегда.

– И тебя не пугало, что твоя жизнь будет зависеть от кого-то?

– Раньше – нет. – Гарт обратил взгляд к тарелке. – Я думал, что всегда сумею защитить того, кто мне дорог… будет дорог.

Но встретил меня, и уверенность разбилась вдребезги.

– Со стороны это… жутко. Очень. Как будто… ты не совсем живая.

Живая. Сердце бьется. Дышу. И если ущипнуть за руку, почувствую боль. Ущипнула. Почувствовала. Я воспринимаю запахи и цвета, вкус остывшего бульона, шершавую поверхность стола.

– Иза, ты же понимаешь, что твой муж тоже умер? Тот, который был раньше? Я знаю, что папа тебе этого не сказал. И то, что осталось… оно вообще не человек. Никак. Я думаю, что оно будет тебя любить, но… иначе, чем люди. Как животное.

– Прекрати.

– Нет. – Гарт мотнул головой. – Ты должна понимать, что тебя ждет. Существо, которое не способно контролировать свои желания. Или силу. Ты представляешь, насколько он силен?

Представляю. Я вдруг вспомнила тот наш с Кайя разговор и искореженный подсвечник.

– Оно будет делать то, что хочет, невзирая на твое сопротивление. Ударить. Сломать тебе что-нибудь. Изнасиловать. Убить ненароком. Не потому, что желает зла, но просто… оно не способно думать.

Теперь я начинала злиться по-настоящему.

Кайя приговорили?

Вот так, заочно, и без права оправдаться?

– Иза, я знаю, что ты не хочешь верить, но… подумай. Хотя бы до завтра. Я могу тебя увезти. Спрятать. Папа, конечно, взбесится, только решать не ему! Да, он умеет красиво говорить. Уговаривать. У него специализация такая – тонкое воздействие, которое собеседники не ощущают. Им просто кажется, что папа очень убедительные аргументы приводит. Но здесь его нет. Поэтому подумай сама!

Гарт кричал, и на нас оборачивались. Темноволосая леди в дорожном наряде смотрела на Гарта с неодобрением – приличные люди сдерживают эмоции. Крестьянка – с любопытством. Отец ее – с ужасом.

– Пожалуйста. Я сделаю так, что ты не будешь тосковать сильно. А хочешь, вообще память заблокирую? Я умею. Или заменю образ. Ты будешь привязана, но к человеку. Я найду того, кто тебя оценит. И Настю вернут. Не сразу, но вернут. А если ты захочешь, то будут и другие дети, нормальные.

– А мир?

– Иза, – Гарт потер виски, – мир стоял тысячи лет. И не думай, что он рухнет. У папы есть запасной план, и не один.

Я даже знаю, какой именно. Но это знание Гарт тоже вычеркнет. Он сделает новую меня, способную существовать самостоятельно. И возможно, научит быть счастливой. Полог. Коррекция. Или что еще бывает? Лоботомия без вскрытия черепа.

Гарт подарит нормальную человеческую жизнь…

…и нового мужа, который будет нужен мне так же сильно, как Кайя.

…вместо Кайя.

– Нет. – Я допила бульон.

– Из-за мира?

Да при чем тут мир? Гарт прав в том, что мир жил тысячи лет и будет жить дальше. Маги. Протекторы. Люди. Все это – части мира, сколь бы странны они ни были.

Но в этом мире у меня есть дом и есть мужчина, которого я люблю.

– Видишь, – Гарт подал мне руку, – это безумие.

Пускай, но… Кайя – не животное.

Он всегда был больше человеком, чем другие. И я не верю, что эту его часть можно убить.

– Иза, ты его не вытащишь. – У дверей комнаты Гарт сделал последнюю попытку образумить меня.

– Я попытаюсь.

Этой ночью я смотрела в бездну, а она – в меня.^{15} Потом я шагнула в темноту и стала ее частью.

Наутро выпал снег.

Граница проходила по реке, и каменный мост, соединявший оба ее берега, был нейтральной территорией. Реку сковало льдом. И белыми стенами зимних крепостей выросли сугробы.

– Знаешь, – Гарт принес букет цветов, отдавая дань традиции и пытаясь помириться, хотя ссоры между нами не было, – я испытывал огромное желание поступить так, как папа. Убедить тебя…

Он коснулся моего лба.

– Спасибо, – искренне ответила я.

– За что?

– За то, что не поддался.

ожалуй, Юго мог бы покинуть город еще в середине осени, когда стало очевидно, что нынешняя зима будет последней для многих.

Но те, кто в замке, словно ослепли и оглохли разом.

Неужели надеются, что все само пройдет?

Кормак в попытке остановить бурю стягивает к городу солдат. Но наемников из них едва ли четверть. Остальные – местные. И полбеды, что воевать толком не умеют, так у каждого второго родня где-то поблизости имеется.

Люди против своих не пойдут, а вот если за…

…Город пустеет. Жители уходят, несмотря на запреты и патрули, бросая дома и вещи, отдавая последнее, чтобы выйти на тропу.

Север примет.

Там, за границей вала, есть хлеб, но нет свободы. И выбор прост: рука и закон дома Дохерти против голода и свободы. Принимают всех.

Не все доходят.

На дорогах неспокойно. Дружины лэрдов. Разбойники. Раубиттеры. Вольные люди…

…мятежные крестьяне.

…восставшие рабы, которых больше некому стеречь.

…контрабандисты, воры, убийцы…

…каждый способен добыть себе лучшую долю с оружием в руках. Главное, выбрать по силе.

…в казармах многие шепчутся, что лэрды разворовали страну. И шепот день ото дня громче, он растет по мере того, как урезают пайки. Мясо и прежде-то давали нечасто, а сейчас люди вовсе забыли, как оно выглядит. Хлеб вязкий, несъедобный: муку разбавляют порошком из молотой коры. В кашу идут прогорклый жир и поеденные жуком крупы.

Эта еда сама по себе отрава.

И люди маются животами.

Канализация забилась. И осенние дожди переполнили стоки, пустив по узким улицам ручьи нечистот. Вонь расползалась, а с нею – болезни. Над кварталом кожевенников, которые перестали убирать отходы, подняли желтый флаг – лихорадка. Ждали помощи. Не дождались.

На третий день квартал занялся с трех сторон и горел долго.

Няньки Йена, которых осталось трое, то и дело выглядывали в окна. Юго таки не понял, что их влекло: любопытство или страх?

Огонь не гасили, сам поник под затянувшимся дождем. И Юго рисовал на запотевшем стекле: Йену нравилось, а нянькам нет. Они запрещали Йену подходить к окнам. К камину. Стульям. И вообще покидать пределы манежа: в детской слишком много красивых вещей, которые Йен способен испортить. Да и себе вдруг повредит… лорд-канцлер разгневается.

Зима наступала, расстилала снежные саваны. Юго знал, что урожай мертвецов в этом году будет небывалый. И ветер уже поет колыбельные тем, у кого не осталось тепла. Он уведет людей с выстывших улиц, заглянет в дома, затягивая окна толстой ледяной коркой, украсит пустые очаги кружевом изморози, коснется век и губ, остановит сердце.

Смерть от холода – тоже милосердие.

Другим повезет меньше.

Слух о том, что хлебные склады почти пусты, поземкой пополз по городу. И люди вышли на улицы. Толпа стекалась к порту, и редкие корабли спешили отойти от берега.

Кормак выступил на площади, поклявшись, что не допустит голода. Он закупит зерно…

…казна пуста.

Он накормит людей, пусть бы придется платить из собственного кармана.

…карман его далеко не бездонен.

Он добьется отмены некоторых законов и роспуска Народного собрания, которое позволило разорять страну.

…Народное собрание объявило об отставке лорда-канцлера. Но у Кормака и Совета силы примерно равны. Поэтому все остается как было.

Он клянется, что виновные предстанут перед судом. И, перенаправляя гнев, называет имена. Мормэры Грир, Кэден, Саммэрлед и Токуил… имен много.

Люди запоминают.

И это – новая война, которая спешит случиться.

Грир и Саммэрлед уходят из города. У них есть земли, на которых следует навести порядок, а собственные резиденции надежнее каменной ловушки замка. Толпе не прорваться сквозь рыцарский заслон, но память у нее долгая. А Кормак требует доверия.

Он обещает, что вот-вот к городу подойдут хлебные обозы. На землях лорда-канцлера, так и не признавшего свою отставку, собрали богатый урожай. И Кормак готов отдать его нуждающимся.

Обозов ждут.

Они становятся надеждой, которая воскрешает в людях веру в чудо. И Юго даже немного жаль, что этой вере не суждено продлиться долго. Ее хватило на две недели, до появления в воротах пустой подводы, укрытой синим флагом Дохерти.

Зерно ушло на Север. И Кормак открыл казармы.

Юго наблюдал за происходящим издали. Даже в бинокль он не видел отдельных людей, так, крохотные фигурки на каменном поле.

Массивные склады с плоскими крышами.

Тройное кольцо оцепления.

Серая человеческая масса издали выглядит одним целым, примитивным. Она то подается вперед, пробуя оцепление на прочность, то откатывается, боясь ранить себя же. Это противостояние не продлится долго, уж больно удобный момент. И люди с алыми бантами добровольческих дружин не замедлили воспользоваться. У них тоже есть оружие. И подобие организации. А главное – за ними пойдут. Или не за ними, но за тем, кто первым пересечет линию, отделяющую мир от краха.

Юго не слышал слов, но мог бы повторить их: эти слова произносили во многих иных мирах, но сами по себе, без страха, голода и боли, слова были бессильны.

Толпа отступила…

Замерла.

Качнулась.

И оцепление дрогнуло, первые ряды, но этого хватило. Серая масса навалилась, оттесняя людей в красных плащах, проглатывая их, растворяя… Юго знал, что кто-то попытается устоять на ногах, опять же не из верности Кормаку, но из понимания, что это – единственный шанс выжить. Кто-то побежит, вызывая рефлекс у двуногих гончих. Кто-то снимет плащ и смешается с толпой.

Склады взломали.

И толпа распалась. Больше не стало единой силы, но лишь люди, живущие одним стремлением – взять столько, сколько выйдет. Унести. Спрятать. А каждый, кто желает того же, – вор. Воров следует убивать. Кто и зачем поджег склады, выяснить не удалось. Но когда тяжелая конница сумела пройти сквозь толпу, полыхали не только они. Огонь растекался алой рекой, смывая хлипкие деревянные строения.

Шире и шире.

От берега к берегу…

Пожар удалось остановить. А городская тюрьма пополнилась двумя сотнями бунтовщиков. Юго справедливо полагал, что взяли тех, кто подвернулся под руку. Казнь не стали откладывать. Кормак знал: ничто так не отвлекает от собственных бед, как беды чужие. На площадь выкатили бочки с вином, которое, пусть и разбавленное водой, раздавали даром. Благо винные подвалы в замке были полны.

На что Кормак рассчитывал?

Страх. Ненависть, дикая, животная и уже иррациональная. Инстинкт выживания. Вино. И кровь на плахе. Первая же голова, покатившаяся к толпе, и утробный нечеловеческий вой. Горе? Никто не знал. Но этого достаточно, чтобы остановить занесенный топор.

На мгновенье.

Глухой звук. Хруст. И снова кровь… кто-то кричит:

– Невиновных губят!

И тут же эхом:

– В замке голодных нет!

Вывод очевиден:

– Бей лордов!

Водоворот толпы. И попытки обреченных бежать. У кого-то получается, у кого-то нет. Летят камни. Мечи и лошади расчищают дорогу к мосту. Замок – последнее прибежище.

Ворота смыкаются.

А над городом, над площадью, которую уже к вечеру переименуют в площадь Возмездия, поднимается бурый флаг – белая простыня, вымоченная в крови.

Замок кипит. Но гнева больше, чем страха, ведь стены высоки и надежны. Здесь нет и не будет голода, жажды и холод не грозит – в подвалах достаточно запасов, чтобы пережить не одну зиму.

Рыцари же способны управиться с чернью.

Они выше. И сильнее, потому что рождены с голубой кровью в жилах. Юго мог бы сказать, что по цвету голубая кровь ничем не отличается от обыкновенной. Только разве его послушают?

И ответом мятежу – бал.

Пир последней чумы, не иначе. Надо уходить, потому что это больное веселье не продлится долго. И те, кто достаточно умен, чтобы чувствовать опасность, готовятся к побегу. Здесь тоже каждый сам за себя. Только музыка играет громко, и леди, позабыв про стыд, ищут утешения в объятиях кавалеров.

Ее светлость наблюдают свысока. Портрет почти готов и скоро займет надлежащее место в картинной галерее, заменив другой. Это ли не победа? И в преддверии триумфа ее светлость позволяют себе отказаться от маски. На лицо – толстый слой белил. Румяна. И ярко-голубые тени, которые призваны подчеркнуть цвет глаз. Алые губы. И высокий парик с перьями розового фламинго. Платье цвета шампанского.

Веер трепещет в руке.

Ее светлость чувствуют себя почти хорошо…

А Кормак знает, что рано или поздно, но толпа прорвется к замку. У него есть путь к отступлению, но Кормак не пойдет один. Он готов бросить дочь, но не внука и появляется в детской после полуночи. Юго ждет, и Кормак кивком дает понять, что оценил старание.

– Одень его, – приказывает шепотом. Йен, проснувшийся – у малыша на редкость чуткий сон, – вздыхает. Ему не нравится одежда, слишком тесная и жесткая, но Йен терпит. Он сидит тихо, позволяя застегнуть неудобные крючки.

Кормак берет внука на руки.

Им позволяют выйти из детской. В коридоре тесно – два десятка вооруженных людей с алыми бантами на рукавах. Не чернь, но те, кто желают возглавить мятеж: власть – хорошая приманка. И разве можно устоять перед такой возможностью?

– Я ведь знала, что ты захочешь уйти, папочка. – Леди Лоу вновь прекрасна в своем чудесном платье цвета шампанского. Ткань сверкает, словно лед. – И что меня ты бросишь. Я ведь не нужна тебе больше, верно?

– Что ты натворила, идиотка?

Юго мысленно соглашается с термином. Эта женщина или глупа, если надеется купить ценой его жизни собственную, или подошла вплотную к краю. Ей уже нечего терять.

Кормак пятится. Он боится, но не за себя.

– Лорд-канцлер, – человек в алой накидке поверх кирасы выступает вперед, – именем народного трибунала вы арестованы!

Не только он, если Юго понимал хоть что-то.

В замке множество тайных ходов, некоторые ведут в город, их хватит, чтобы полчища городских крыс оказались внутри стен… а среди рыцарей не так много тех, кто и вправду готов воевать.

– За преступления, совершенные против страны и народа, вы предстанете перед судом.

Сколько ненужного пафоса. И леди Лоу хохочет. По белой пудре ползут дорожки слез.

– Ты должен умереть, папочка… ты его разозлил. Он хочет именно тебя… он успокоится, когда ты умрешь…

Люди с бантами отступают от ее светлости – боятся, что сумасшествие заразно?

– …ты умрешь, и я тоже. Мы опять будем вместе, как раньше. Правда, папочка?

Йена Кормак опускает на пол. И, поддавшись порыву, Юго сбрасывает личину, на мгновение, которого хватает, чтобы Кормак понял.

– Он тоже Дохерти, – шепчет он.

И Юго кивает.

Им позволяют уйти, только дверь запирают на замок.

– Тихо. – Юго обнимает мальчишку, который мелко дрожит. – Я же с тобой. Я тебя не брошу. Обещаю.

Эту ночь назовут первой. С нее начнется отсчет нового мира.

е сердись, деточка. – В зеленом камзоле с заплатами на руках Магнус походил на престарелого Робин Гуда. Я пыталась понять, сильно ли он изменился.

Постарел.

И лысина разрослась, а в рыжих волосах изрядно седины. И взгляд усталый, потухший, такой бывает у людей, которые держатся на одном упрямстве. Но Магнус хотя бы не избегал меня. Вот Урфин держался в отдалении, и мне случалось ловить его взгляды, какие-то совсем уж недружелюбные. А если случалось заговорить, то держался он отстраненно, вежливо.

Чужой человек.

И я, наверное, чужая.

Разговор этот состоялся на седьмой день пути, когда я сама поняла, что дальше не могу молчать.

Встреча на границе. Смущение. Какой-то непонятный стыд. Шатры. Лагерь. Прощание с Гартом и пожелание удачи, хотя видно было, что Гарт в удачу не верит. Как бы там ни было, но Гарт уехал, а я вдруг поняла, что нахожусь среди незнакомых людей. Нет, я помнила лица, имена, то, что нас когда-то связывало, вот только память эта была какой-то отстраненной, что ли. Так запоминают исторические даты или названия городов, в которых никогда не бывали.

Лагерь простоял сутки, и первый семейный ужин прошел в торжественном молчании.

– Утром выдвигаемся, – сказал тогда Урфин. – Ехать придется верхом. Дороги здесь не самые удобные.

Всю ночь шел снег. Густой, тяжелый, он засыпал шатры и пленил повозки. И те самые дороги, которые и без того не отличались удобством – я верила Урфину, – занесло. Лошади проваливались по грудь, уставали, ранились об острые края наста.

А дни были коротки.

Мы двигались, но… медленно. Слишком медленно.

И на очередном привале – костры, толстые плащи, в которые можно завернуться, как в меховой конверт, горячий чай и каша, – я не выдержала. Задала вопрос, уже предвидя ответ.

Порой тошно быть чересчур догадливой.

– Ллойд сказал, что так будет лучше для тебя… ты отвлечешься…

…забудешь о том, что волнует.

– …не будешь так сильно переживать…

…вычеркнешь людей, которые были важны когда-то. Действительно, зачем отвлекаться на их проблемы, если есть столько интересных занятий.

Я вот теперь монограммы вышивать умею.

И осанку держать без корсета.

Почерк выправила. Письма пишу в изысканных выражениях…

– Не во мне ведь дело. И не в нем. – Магнус одарил Урфина задумчивым взглядом, и ладонь поскреб, словно чесалась. Не для подзатыльника ли?

Я бы отвесила.

И себе второй, потому что нельзя все на Ллойда списывать. Он, конечно, скотина преизрядная, но со своими интересами, ради которых вычистит полмира. Возможно, потом и будет переживать, но потом. Ллойда понять можно. А вот меня… как я сама могла просто взять и забыть?

Даже не забыть, амнезия была бы хоть каким-то оправданием, как могла я перестать считать семью чем-то важным? Я ни разу не задала вопрос о том, что происходит с ними.

Ни писем.

Ни новостей.

Ничего.

Меня всецело устраивала эта тишина. И Урфин имеет полное право злиться. Что ему сказать? Что за меня в очередной раз решили, как мне лучше жить? И в этот раз даже не удосужились поставить о решении в известность?

– Ласточка моя, ну подумай сама, кому было бы легче от того, что ты страдаешь?

Мне было бы. Сейчас. Я бы не чувствовала себя настолько виноватой.

– Ллойд прав. Каждое письмо – это напоминание о том, что тут творится. И ты бы думала, переживала, мучилась. Стала бы себя изводить. А в этом нет ни пользы, ни смысла особого. Да и… – Магнус обнял кружку ладонями. – Нельзя было допустить, чтобы вы оба перегорели.

Перегорают лампочки. Или свечи.

А я – человек.

Тот разговор закончился ничем. А на следующий день случилась буря. Я никогда прежде не попадала в метель. Она пришла поземкой, белыми змеями, которые поползли по снежной корке. В лицо сыпануло колючим снегом. Взвыл ветер. Накатывало с севера, грозовым фронтом. И сухо щелкали молнии, пугая лошадей.

А я смотрела на черноту, которая расползается по небу. Мы ведь знакомы, там, во сне. И надо лишь шагнуть навстречу, чтобы стать ее частью. Буря не причинит вреда. Не мне. Она поет мое имя и касается ледяными пальцами губ, подносит чашу с лунной кровью… Всего лишь глоток – и чудовища будут не страшны. Или шаг. Буря укроет от них.

– Стой! – Урфин схватил меня за руку. И я осознала, что ушла… Куда?

Ветер. Вьюга. Снежная круговерть.

Где все?

Люди. Лошади. Магнус?

Хоть кто-то еще…

– Ложись. – Урфин толкает меня в сугроб и падает рядом, растягивая над нами полотнище плаща. – Куда ты поперлась?

– Меня звали.

Отвечает матом. Зол, но и пускай. Я все равно слышу ветер, который на все лады повторяет имя. Нельзя отзываться, иначе найдет, проберется сквозь толстый мех или ляжет, придавив всем весом.

Но откуда ветер знает, как меня зовут?

Или это не он? Он – лишь посланник. Тогда нельзя прятаться. Надо ответить и… и подчиниться судьбе. Так будет лучше.

Ну уж нет. Расшалившееся воображение еще не повод для суицида.

– Если хочешь, спи. – Урфин отодвигается, но это ненадолго. Его плащ над нами, а моего хватит для двоих, если, конечно, гордость не одержит победу над разумом. – Это надолго… неудачное время. Почему зимой?

Я не знаю ответа на этот вопрос, но закрываю глаза.

Сна нет.

И бури тоже. Человека, который лежит рядом, потому что не имеет возможности сбежать.

Есть темнота и чудовища, среди которых заблудился Кайя.

Теперь я знаю, что он жив и что ему плохо. Пытаюсь звать – не откликается. Темнота не готова расстаться с новой игрушкой. Или просто мы слишком далеко? Я все равно разговариваю, рассказываю о том, что случилось сейчас или раньше, о себе, о Настьке, о… обо всем, что в голову приходит.

– Ты злишься на меня, потому что я про вас забыла? – Буря бесится снаружи, а Урфин рядом. И хорошо, что не способен сбежать. Во всяком случае, разговор состоится, а каков результат будет, посмотрим.

– Нет. Я знаю, что тебе помогли.

Вздох. Крохи тепла от его дыхания и отчетливый запах чеснока.

– Вот за это я всегда их недолюбливал. Мюррей… Когда отец вызвал Кайя, он меня отправил прочь. Всучил письмо, которое вроде как Мюррею надо отдать. Из рук в руки. Поручение особой важности. А Мюррей, прочитав, меня скрутил. И посадил на цепь, на неделю. Всю эту неделю он приходил. Разговаривал… точнее, говорил.

Не вижу его лица, возможно, и к лучшему.

– Я требовал выпустить, а он рассказывал про всякую ерунду… розы там… или вино… или еще что-то. И я успокаивался. Через неделю цепь сняли. Еще через две выпустили. И год я просто жил почетным гостем.

Он все-таки подвинулся ближе, и я поделилась плащом. Если обняться, будет теплее.

– Что-то там делал… казалось, важное до безумия. А потом пришло письмо от Кайя. Его отец умер, и мне можно вернуться. Тогда-то все и вскрылось. Знаешь, лучше бы цепь. Я никогда не чувствовал себя настолько… мерзко. Главное, что вроде как…

– Для твоей пользы?

– Да, именно. Для моей пользы. Милосердно избавили от мучений.

И угрызений совести. И лишних проблем, потому что за год Урфин нашел бы способ управиться с цепью. Он бы вернулся и погиб. Глупо. Бессмысленно. А Кайя не справился бы еще и с этой потерей.

И треклятый кризис начался бы раньше.

– Винить было некого. И я вернулся. Только остаться не смог. Я знал Кайя всю жизнь, сколько себя помню, но… он тоже протектор.

И что, если привязанность к нему не настоящая?

Помню эти свои страхи. Тогда они были абстрактными, беспочвенными. А почва, оказывается, имелась. Хорошая такая. Плодородная. И урожай на ней грозил подняться богатый весьма.

– Я сам ушел, чтобы понять, кто мы друг другу.

– Понял?

– Да. Когда в Самалле оказался. Тигры. Храм. Деревья до неба… все, как мы представляли. Представляли мы, а увидел я.

Тихо. И ветер уже не воет, поскуливает, умоляя простить и впустить. Разве жалко нам тепла? Надо делиться. С ветром. Бурей. Темнотой. Чудовища в ней тоже замерзают.

– Урфин. – Теперь я вспоминала его правильно, человека, который привел в этот мир.

еррон уснула первой, беспокойная женщина, которая все никак не могла решить, что с ним делать. И маялась, то прикасаясь невзначай, то отдергивая руку, вздыхая, отворачиваясь, рассказывая обо всем и сразу. Потом вообще сбежала, спряталась на другой стороне стола, и разговор окончательно разладился. Впрочем, какой разговор, если он только кивать и способен, а Меррон устала. Зевала, боролась с зевотой, моргала сонно, часто, но все равно сдалась. Она уснула в одночасье, прямо за столом, вцепившись в его край, словно пытаясь удержаться от падения.

От нее пахло госпиталем, и запах этот прочно въелся в одежду, смуглую кожу и короткие волосы. Не раздражал, скорее… Сержант хотел бы защитить ее и от запаха, и от всего, что она там видела.

Беспокоилась.

За него беспокоилась. И разозлилась, узнав, что был рядом, но тут же испугалась собственных эмоций. Она не понимает, что с ней происходит, и надо бы рассказать, но снова страшно.

Не поверит.

Или решит, что ее вынудили.

Лучше пусть все остается так, как есть. Разве что с одной поправкой: спать на кухне неудобно – и Сержант перенес ее в комнату. Он успел изучить дом, особенно лестницу с раздражающе скрипучей третьей ступенькой и похрустывающей седьмой.

Ее комната темна – шторы задернуты, ставни задвинуты: ей часто приходится возвращаться на рассвете. Да и опасно в нынешнее время оставлять окна без защиты.

Кровать достаточно широка, чтобы хватило места для двоих.

Разозлится, проснувшись? Или нет?

Все-таки обняла, обвила шею руками, прижалась щекой к груди и трется по-кошачьи, мурлычет сонно, мягко. Заснуть не получится, да и не хочется спать. Сержант не знал, как долго продлится это довольно-таки непривычное для него мирное время.

До момента пробуждения? Дольше?

Насколько? Пока она не заговорит о том, что случилось в замке. Или не вспомнит о записке, которую ей наверняка дали прочесть. О тетке – ее Меррон и вправду любила, по собственному выбору и желанию, а не странному физиологическому выверту. О собственной смерти.

О том, чем он занимался…

И вряд ли обрадуется, узнав правду. Скорее всего, сочтет безумцем и опасным. Возможно, будет права. Но главное, что времени у них немного, так стоит ли тратить его попусту?

И все-таки задремал. Проснулся, когда ее дыхание изменилось.

– Дар? Все-таки по-настоящему ты… хорошо. – Она отвернулась и зевнула. – Я испугалась, что… такие сны странные снились. Ты знаешь, что ты ненормально горячий? Ты не простыл?

Нет. При всем желании простуда ему не грозит.

– Точно?

А вот у нее руки холодные и сухие. Ссадины. И кожа покраснела, шелушится от частого мытья. Мыло-то в госпитале дешевое самое, разъедает.

Но все-таки неловко, когда она настолько близко и еще потягивается, точно дразнит.

– Ты еще более странный, чем раньше.

Она уходит. Недалеко – Сержант ориентируется по шагам. Ванная комната. И лестница. Лаборатория, устроенная на месте гостиной.

– Быстрее сойдет. – Меррон сидела на низкой скамеечке и втирала мазь в синяк. – Ничего страшного. Кость цела… вообще, по уму, вчера надо было обработать, но как-то вот… вылетело из головы.

Ей неудобно оттого, что он рядом и наблюдает. И следовало бы отступить, оставить ее в ее же замкнутом мире, где Сержанту место не предусмотрено, но это выше его сил.

– Я рада, что ты появился. – А в глаза смотреть избегает, что к лучшему. – На самом деле рада. Нет, ты не обязан тут со мной оставаться, и в принципе… ничего не обязан. Но если вдруг захочешь, то места достаточно. И вообще ты в своем праве, мы ведь все еще…

…женаты. Только Меррон не уверена, сколько в этом правды.

– Тогда, конечно, все получилось глупо донельзя. И я не настаиваю… как решишь, так будет…

Опять растерялась. Почему у женщин все настолько сложно? Сержант отставил банку с мазью и подал полотенце.

– Только… – Меррон не стала отказываться от помощи. – Я не хочу быть кому-то заменой. Понимаешь?

Нет, но на досуге разберется.

– Дар, а у тебя документы есть?

Были. Те самые, взятые у мертвеца. И Меррон, изучив их, – спрашивать о происхождении и имени воздержалась, что было благоразумно: Сержант не знал, сможет ли ей солгать, – вздохнула.

– Старые. Придется идти к Терлаку на поклон. – Сказано это было тоном, который не оставлял сомнений, что быть обязанной этому человеку ей никак не хочется. – Сейчас без бумаг опасно… некоторых из госпиталя прямо забирают. Куда увозят, не спрашивай. Я не спрашиваю, потому что не хочу знать. Пока точно не выяснишь, можно себе придумать всякого. А если уже потом, то… в общем, я трусиха.

Сержант покачал головой.

Он мог бы сказать, что увозят этих людей недалеко – за городскую стену, к остаткам старого полузасыпанного рва. И это тоже разумно: там, где свои живут впроголодь, чужим и вовсе места нет.

– Трусиха. Сижу, боюсь лишний раз из дома выйти, чтобы не было, как тогда… и ерунда. Забудь.

А ладонь к ребрам прижала, словно скрыть хотела что-то.

– Без бумаг не выйдет. За мной ведь присматривают. Терлак, он… страшный. Как Малкольм, хотя ты вряд ли с Малкольмом знаком…

Как сказать, знакомство было недолгим, но довольно плодотворным.

– Хотя нет, Малкольм был напыщенным идиотом. – Отвернувшись, Меррон принялась двигать склянки. Она снимала одну за другой, выставляя на стол, протирала полку тряпкой и возвращала склянки на место, выравнивая по ранжиру. – Он много говорил, красиво, но… Терлак другой. Он и слушать умеет. Второй сын мясника. Был. А теперь – глава Комитета общественного спасения. Все уговаривает присоединиться. Я отказываюсь. Он не отступает.

Склянки закончились, и Меррон переключила внимание на стол. Некогда тщательно отполированная поверхность его теперь пестрела многими пятнами, которые вряд ли возможно было удалить тряпкой. Но дело было не в уборке.

Нервничает. Из-за Терлака? Сержанта? Всего и сразу?

– Рано или поздно, но мне придется выбирать. Или за ним, или туда, куда тех увозят.

У Сержанта имелись альтернативные варианты.

– Но идти надо. Все равно ведь донесут, и… и будет хуже. Решат, что ты шпион, и сразу повесят.

Это, конечно, вряд ли, однако некоторый резон в словах Меррон имелся. Если и оставаться в Краухольде – а сразу уезжать она вряд ли захочет, – то следует действовать по правилам.

Но взять и просто ее отпустить…

Невозможно.

– Врать ему опасно, не уверен, что смогу… всю правду говорить тоже нельзя. Скажу, что ты мне помог. Ночью. Когда эти напали.

Она вдруг вспомнила, что стоит без штанов, в одной рубашке, которая хоть и длинная, но не настолько, чтобы прикрыть коленки, и уж тем более лиловые отметины на голени.

– Ты же не умеешь рисовать? Ну, мало ли… скажу, что тебе повредили руку. Сухожилие. И пальцы еще не восстановили подвижность. Но ты грамотный. И значит, будешь мне помогать здесь… приходят многие. Я один не справляюсь.

Она пыталась уговорить Сержанта остаться в доме, но все-таки сдалась. И всю дорогу нервничала, в каждом встречном видя врага, но у дома градоправителя, где ныне располагался тот самый Комитет, вдруг успокоилась.

Сержанта внутрь не пустили. Ждал. Злился. Едва не сорвался. Несколько раз подходил к дверям, но отступал не столько перед охраной – всего двое, и оба слишком беспечны, чтобы представлять реальную опасность, – сколько из понимания, что это убийство осложнит ситуацию.

Меррон вернулась.

– Все нормально… Терлак рад мне помочь в такой мелочи.

Ложь. И она знает. Из Краухольда придется уйти раньше, чем Сержант предполагал.

– Сам выписал…

От желтоватых листов исходил отчетливый запах соленого сала, того, которое с чесноком и приправами. В углу виднелось жирное пятно. Похоже, голодали не везде, что было понятно.

– Он вечером зайдет. В гости.

Меррон, прежде чем бумаги отдать, не удержалась, понюхала.

– Странное время. Все как будто сошли с ума, а я выздоровела не вовремя. Скажи, так везде?

Сержант кивнул – почти.

– Ясно. Ты… только не смотри ему в глаза, хорошо? Он этого не любит. И у тебя сейчас глаза странные. Не такие, как раньше.

Запыленное зеркало подтвердило, что Меррон права: с глазами явно было что-то не то. Сержант минуты полторы вглядывался, прежде чем понял: вокруг зрачка появилась рыжая кайма.

Вот только этого ему не хватало!

Впрочем, кровь по-прежнему была нормального красного цвета. Это успокоило.

Спокойствия хватило на то, чтобы выдержать визит Терлака, который вел себя слишком уж по-хозяйски, явно демонстрируя, что именно ему решать, останется Сержант в этом доме или нет. Ублюдку нравилось нервировать Меррон.

– Что ж, – сказал он перед тем, как уйти, – я не предвзят. И не осуждаю тебя, Марти. Надеюсь, твой друг сумеет объяснить тебе, что новый мир открыт для самых разных людей. Всего доброго.

Прозвучало недобро. Этот человек и вправду не отступит. Он позволяет себе играть, но рано или поздно игра наскучит. Убить? Слишком на виду.

Выждать. Подготовить лодку. Здешние тропы Сержанту знакомы, и вряд ли за прошедшие годы что-то сильно изменилось в известняковом лабиринте местных пещер.

– Он… он принял тебя… нас за… за тех, которые… которым… вместе. Мужчина с мужчиной и… и что теперь обо мне думать станут? Он же не будет молчать.

Ну вот, опять расстроилась из-за ерунды.

Сержант хотел ее обнять, когда почувствовал, что вот-вот накатит. Нюх обострился. Зрение стало резким, болезненным. Исчезли полутени. Яркие цвета. Яркие запахи. Яркие, громкие звуки, которые даже не в доме – за его пределами. Слишком много.

– Дар? С тобой все хорошо?

Плохо. Очень плохо. Не должно быть так. Она ведь жива. Рядом. Держит за руку.

– У тебя сейчас сердце остановится. Ложись немедленно, я…

Стряхнул. Оттолкнул, кажется, слишком сильно. Что-то упало, разбилось. И запахов стало больше. Муть подступила к горлу, и Сержант стиснул зубы. Сглатывал часто.

Добрался до чердака.

Закрылся. Лег.

Спазм шел за спазмом. Но терпимо. Звуки хуже. Мебель двигается. Звенит стекло. Шуршат крысы в подвале. Громыхает гром. Сержант видит разбитую электрическими сполохами линию грозового фронта, белые засветы молний и магнитные разрывы в полосах туч.

Так не должно быть…

…но так было.

Стонали ступеньки. Протяжно и мерзко заскрипела дверь.

Нельзя!

Безумная женщина не понимает, что творит.

– Дар?

Садится рядом. Берет за руку. Слушает пульс, который уже почти нормален.

– Ух-ходи.

Не слышит. Гладит волосы, шею, проводит ладонью по спине, и холод успокаивает. Так длится, наверное, вечность.

Потом гроза добирается до Краухольда. Отпускает.

– Дня на три, – сказала Меррон, когда Сержант поднялся. – Тут всегда если начинается, то надолго… из дому точно не выйдешь.

Почему она не боялась? Не понимала, насколько опасно? Понимала. Сержант слышал ее боль, которую Меррон пыталась скрыть. Она и поднялась, неловко сгибаясь на левый бок, прижимая к нему локоть.

– Ничего страшного. Неудачно встретилась со шкафом. Ушиб, и… я сама с ним разберусь, ладно?

Нет. Ребра были целы. Дышала она нормально, а опухоль спадет через пару дней, но от этого не легче. А если в следующий раз будет не шкаф? И не падение? Сломанная шея. Или позвоночник. Угол стола, проломивший висок… хрупкие кости под пергаментной кожей. Он видел, он знает, насколько легко убить человека.

– Что с тобой происходит? Я знаю, что иногда травмы головы так сказываются, но… это же не твой вариант? Нет? И не падучая? Что-то совсем другое, и ты знаешь, что именно…

Догадывается, хотя и сам не рад своей догадке, тем более что вероятность ошибки велика.

– Но мне не скажешь.

Ветер скулил и пробовал стены на прочность. Море наверняка серое, свинцовое. И лучше было бы ему сейчас уйти, держаться поблизости, но не настолько близко, чтобы ее ранить. Только Меррон не намерена отступать так просто.

– Стой. Это же случайность, да?

Да, но такая, которая может повториться в любой момент. Нельзя рисковать.

– Дар, я… я знаю, что ты не хотел сделать мне больно. Откуда, понятия не имею, просто знаю, и все тут. И если ты уйдешь, то… то тебе будет плохо.

Возможно, но Сержант потерпит.

– И мне тоже. Не прогоняй меня. Ладно?

Она неловко его обняла, безумная женщина. Единственная, пожалуй, кто способен быть рядом, не испытывая страха или отвращения.

Как от нее отказаться?

зале суда было очень душно. И людей собралось много. Кайя помнил это место другим, не таким красным. Он остановился в проходе, пытаясь разделить красноту на реальную и мнимую, точнее, существующую сопряженно с человеческой массой.

Кажется, это было связано с памятью.

На стенах – полотнища. Если размышлять логически, они существуют объективно.

Мантии на судьях – их больше сотни – тоже.

Высокие шапки.

А вот мгла, которая наполняет помещение, заслоняя лица, вероятно, видна лишь Кайя. Во всяком случае, остальным она не доставляла явного неудобства.

И все-таки место изменилось, прежде синим было, а балкончики пустовали. Сейчас на них теснились женщины, которые свистели, плевали и зачем-то обнажали грудь. На груди и на щеках их виднелись красные полосы. Наверняка этот символ имел значение, но у Кайя он не вызывал отклика.

Вот пустая стена заставила остановиться.

Здесь было что-то… особенное. Определенно важное. Он стоял и смотрел. На стену и… кромка платья, лента кружев, выглядывающая из-под ткани, дразнящая.

Ласточка.

И еще паладин.

Они зимой приходят. Конечно, и Кайя разговаривает с паладином. Один день в году.

Пропустил.

Забыл.

– Вам следует сесть там, – сказали ему, и Кайя разозлился. Он почти вспомнил! Паладины и остров. И еще ночь стояла, зимняя, холодная. Он спешил… стало больно, и все сломалось.

Тоже было много красного.

Злой цвет.

Неправильный. И марево, которое сгущается, выводит Кайя из равновесия. Он пытается удержаться на краю, но слишком много вокруг людей. Особенно те женщины, забравшиеся в гнезда балконов, стараются. Они кричат, свистят, плюют, но плевки падают на головы тех, кто сидит на лавках. Впрочем, эти головы надежно защищены шляпами. И женщин поддерживают.

Кайя садится туда, где сказано.

Все-таки очень душно. Весна ведь. Снег сошел. Солнце. Мухи кружат, ползают по полотнищам. И гудение их крыльев заглушает голоса толпы.

Громко ударяет молот о бронзовую поставку, и звук его заставляет Кайя морщиться: в камере было спокойней. Но вот воцаряется тишина: ее требует человек в черной пелерине, наброшенной поверх камзола. Он выходит на середину зала, становится между зрителями и судьями, боком к Кайя.

У него громкий голос. И поставлен хорошо.

Человек смутно знаком, Кайя с ним разговаривал… он мастер. Точно, мастер.

Еще пергамент был и печати.

Человек говорит о долге перед народом. О предательстве. Кто и кого предал? Непонятно. Еще о нарушении закона. Попрании прав. Войне…

…война.

Черный храм. И мурана, которая тянется к лицу, желает ласки. Она проглотила алый цвет… когда?

…закон.

Кайя обвиняют в том, что он нарушил закон?

Невозможно. Кайя Дохерти не в состоянии нарушить закон. У него в голове… темнота. Там было что-то злое, чуждое, но оно исчезло, и вместе с ним исчез сам Кайя. Он есть, и как бы его нет. Только осколки, которые не получается собрать.

Человек замолчал. И у Кайя спросили, не хочет ли он ответить на обвинения, выдвинутые Конвентом. Кайя не захотел: некогда.

Ему вспомнить надо: времени почти не осталось.

Вернули в камеру, но другую, чистую. И принесли еды, даже молока, только мало. Попросили признаться, Кайя отказался. Он не может признаваться в том, чего не помнит. Это незаконно.

Ушли, наверное, расстроились. Свечу вот забрали. А темнота зовет-зовет, шепчет, пробуя на вкус его имя. Когда-то Кайя думал, что под кроватью прячутся чудовища. Он забирался на кровать с ногами и прятался под одеяло. Сразу становилось душно и жарко, но Кайя не находил в себе сил выбраться из укрытия, лежал, почти задыхаясь. А потом все изменилось: ему подарили друга.

Как его звали?

Имя – это важно. Кайя не помнит. Он зол на себя. Ходит по камере. Упирается лбом в стену… нет, затылком надо. Колодец. Камень вокруг. И руки связаны. Или выбраться, или умереть. С размаху и затылком о стену. Камень хрустит. Крошится.

Что дальше?

Существо, чей вид вызывает страх.

Чужая воля… темнота. Двери. Чудовища. Его зовут, но откликаться не следует – случится плохое.

…Кайя… пожалуйста…

Нельзя верить темноте. И Кайя молчит, преодолевая себя. Стыдно признаться, но ему нравится слушать темноту, когда она перестает звать, но просто рассказывает.

О всяком.

…о том, что ближе к весне снег тяжелеет. И лапы елей провисают, а сами деревья скрипят, словно старухи, которые жалуются на боли в костях.

Артрит – смешное слово. Незнакомое.

…о том, что олени выходят к водопою и оленухи нежны, а головы самцов украшают костяные короны. За зиму олени исхудали, и волки, которых в этом году особенно много, тоже.

…о том, что солнечных дней все больше. Хотя откуда темноте об этом знать? Но Кайя верит. И слушает о первом дожде, который плавил старые сугробы.

…и о дороге, лошадях, людях, которые должны быть ему знакомы. Темнота называет имена, но шепотом, расслышать не получается, разве что Кайя отзовется. Но ему нельзя. Он сожалеет…

Завтра суд.

Послезавтра.

День за днем.

Если бы мог, Кайя рассказал бы о том, что на суде ему плохо. Слишком много всего, а ласковый шепот темноты тает. Она тоже бросила его, как остальные. Обиделась?

Выступают люди, некоторые знакомы, но другие – нет. Они рассказывают о Кайя вещи, которых он не помнит. И поддерживают обвинителя. Кайя был судьей. А обвиняли другого… другую. Девушку, которая его боялась, и… и надо было ее защитить. От кого?

Но суды – это долго и утомительно. Кайя вздыхает с облегчением, когда ему сообщают, что опрос свидетелей закончен. Осталась заключительная речь обвинителя и собственно приговор. Кажется, людей возмущает его спокойствие. Они просто не слышат красноты, которая клубится вокруг.

И темнота не зовет их по имени. Она вернулась и подобралась совсем близко. Такая ласковая…

– Вы признаете себя виновным? – Этот вопрос обращен к нему.

– Нет.

Ответ его не нравится собравшимся. Крики. Визг. Кто-то швыряет в Кайя вязальную спицу. И суд удаляется на совещание. Это тоже передышка, Кайя не способен сказать, как долго она длится. Приговор зачитывает человек в просторной красной мантии.

Его Кайя тоже знает…

…этот человек был среди тех, кто его предал.

Когда?

Когда приходили паладины и мир сломался.

– После обстоятельного и зрелого взвешивания всех данных и после рассмотрения общеизвестных фактов, касающихся обвинений, предъявленных ему… – Голос разносится по залу, и притихшие зрители ловят каждое слово. – …Суд по разумному убеждению и по совести вполне удостоверился в том, что названный Кайя Дохерти виновен в том, что поднял против народа войну, поддерживал и продолжал ее…

Война. Кайя не способен поднять войну. Он сам есть война: это врожденное. Но объяснять не хочется.

…сегодня ночью ему рассказывали о лете.

– Он был и является виновным в преступных намерениях и попытках… – Судья делает паузу, которая нужна, чтобы отдышаться. – За все эти изменнические действия и преступления настоящий суд приговаривает его, настоящего Кайя Дохерти, как тирана, изменника, убийцу и общественного врага народа, к смерти путем отсечения головы от туловища.

Кайя рассмеялся.

Они и вправду вознамерились его убить? Это очень сложно сделать. У темноты не получилось, хотя она старается…

Она рисует, черным по-черному, зачерпывая полные горсти мрака, высыпает его на руки Кайя. И он пытается удержать.

Зовет. Всегда по имени.

– Пожалуйста… я знаю, что ты меня слышишь. Я знаю…

егодня мы остались вдвоем, впервые за два месяца.

Как-то так повелось, что я делала вид, будто не замечаю Йена, а Магнус или Юго поддерживали иллюзию. Но сегодня мы остались вдвоем.

Трактир на краю города, комнатушка с крохотным окном, которое выходит на задний двор, и непомерно огромным шкафом. В нем – ложный пол и узкий тайник на случай облавы. Двор зарос крапивой и снытью, из которой получается неплохой суп, особенно если жиром приправить. А жир – роскошь по нынешним временам.

Иногда вместо супа – каша из рубленого ячменя.

Изредка приносят молоко и творог. Магнус пытается накормить им меня, но Йену нужней.

Мы… как бы существуем отдельно друг от друга.

Нет, я понимаю, что Йен ни в чем не виноват. Ему полтора года. Он растерян и напуган. Он похож на Настасью… и на Кайя.

Он держится в стороне, избегая смотреть в глаза. И все равно разглядывает, когда думает, что я не вижу, подбирается, но не смеет пересекать какую-то одному ему известную черту. Молчаливый, неестественно послушный ребенок.

И вот мы остались вдвоем.

Йен забрался на подоконник, приник к стеклу, разглядывая крапиву и пару дроздов, что рылись в мусорной куче. Я пыталась убедить себя, что справлюсь.

Это же ребенок. Обыкновенный ребенок. И никто не просит меня притворяться любящей мамочкой. Просто присмотреть. Накормить. Уложить спать. Ничего сложного. С ним даже играть не надо – Йен сам себя развлечет. Он водит по пыльному стеклу пальцем, отстраняется и смотрит на след. Прикладывает ладонь. И снова удивляется тому, что получилось. Трет пыльную руку о не слишком-то чистые штаны.

Вздыхает.

– Йен! – Совесть борется с ревностью. Я умею притворяться, но… похоже, Йен чувствует ложь. Оборачивается. Сжимается. Кажется, вот-вот нырнет под кровать. И мне становится стыдно. С кем я воюю? С ребенком? Или с призраками, которых породил собственный разум? – Не бойся. – Я протягиваю руку, Йен прячет свои за спину. – Я тебя не обижу.

Присаживаюсь на кровать. Я пересекла ту черту, которая нас разделяла, и… нет, чудес не бывает. Он чужой.

– Я не на тебя злюсь. На других людей…

…на Кормака, который приходится ему дедом. И скоро отправится на площадь Возмездия.

…на Лоу, постаревшую до срока и, по слухам, безумную. Она разделит участь отца, я не испытываю к ней сочувствия, но Йен останется без матери. Я бы не пожелала такого своей дочери.

Для меня они – зло. Для него – близкие люди, пусть бы он пока не умеет рассказать об этом, но когда-нибудь спросит о них.

Что ответить?

И мне ли придется отвечать?

И что ответят моей дочери, если вдруг я не вернусь? Ллойд сочинит для нее подходящую сказку, такую, в которую заставит поверить. Для ее же блага.

– Но тех людей скоро не станет. А ты и я… нам придется еще много времени провести друг с другом. Поэтому давай попробуем подружиться?

Йен судорожно вздохнул. Я держала ладонь открытой.

– У меня есть дочь. Ее зовут Настя. Анастасия. Она тебе сестрой приходится… – Вряд ли он что-то понимает, но слушает внимательно, сосредоточенно. – Она рыжая, как ты. А еще в веснушках.

Волосы Йена светлее. И глаза цвета меда. Но в остальном – почти близнец, даже щербина между передними зубами имеется в наличии. И эти ямочки на щеках. И рыжий пушок на тощей шее.

– Но по характеру Настя – полная твоя противоположность. Она и минуты на месте усидеть не способна. И говорит без умолку, правда, понять не всегда получается. Девочки вообще часто говорят много и непонятно. Привыкай.

Он подвинулся чуть ближе.

– Хочешь на нее посмотреть?

Моя пудреница при мне. Включаю последний трек, разворачиваю экраном к Йену. Он сперва отшатывается, но тут же подается вперед. Не человек – звереныш.

– Вчера она училась ездить верхом. У нее есть своя лошадка, но думаю, что когда мы выберемся, то и у тебя появится. Ллойд – хороший человек…

…ложь. Не человек. И вряд ли хороший – подходящее определение.

О нет, Йена он не обидит, вот только… почему бы этому ребенку было не остаться абстрактной величиной? Такой, которая существует где-то по факту. Абстрактными величинами легко оперировать.

Йен осторожно коснулся экрана. Я же, повинуясь порыву, развернула пудреницу и включила в режим записи. Дети не должны отвечать за ошибки взрослых, а Настя имеет право увидеть брата.

– Если хочешь, скажи что-нибудь.

Молчит. За все два месяца он не произнес ни слова. Только какое мне до этого дело?

Мы просматриваем все треки, которые хранятся в памяти. А под конец Йен смелеет настолько, чтобы сесть рядом. И когда я закрываю пудреницу, не сбегает, но тянет руку, касается волос.

– Темные, да? У тебя не такие?

Кивает.

– Ну вот, так уж получилось… среди рыжих не без брюнетки. Пойдем кушать? Конечно, здесь не сказать, чтобы хорошее меню, но иногда выбирать не приходится.

Сегодня у нас почти праздник: пшенка с маслом и сахар есть. Йен ловко управляется с ложкой, которую тщательно облизывает. И тарелку тоже. Я не мешаю. Он впервые становится похож на ребенка.

– Поиграем? Правда, с игрушками сложно. Ты наверняка привык к другой жизни, но попробуем что-нибудь придумать?

С придумыванием сложно. Комната почти пуста, а выходить за пределы неразумно. Прятки и жмурки отпадают по той же причине – мы должны сидеть тихо-тихо. Рисовать нечем и не на чем. Из добычи – старый башмак и треснувшая тарелка, которая прячется под кроватью. Тарелку протираю от пыли и разбиваю на крупные куски.

– Смотри, – куски высыпаю на стол, – это мозаика. Их можно складывать… вот так.

Некогда тарелку украшал орнамент, и глазированное покрытие сохранилось.

– Видишь? Этот кусочек подходит к… вот этому. А сюда подвинем… нет, не получается.

Йен внимательно следит за каждым моим движением. Наконец решается и трогает осколок.

– Думаешь, подойдет?

Убирает руку.

– Хочешь попробовать сам?

Я отступаю от стола, и Йен переводит взгляд с осколков на меня, снова на осколки. Тянется. Перебирает. Вид предельно сосредоточенный… сходство с Кайя становится невероятным.

– На. – Он протягивает мне осколок.

– Спасибо. Куда мы его поставим? Сюда? Действительно, подходит. Какой ты молодец. Продолжим?

Настене эта игра надоела бы быстро. Пожалуй, Настена вообще не сочла бы ее игрой, а вот Йен увлекся. Он складывал осколки тарелки так, словно не было в его жизни занятия более важного. Язык и то от усердия высунул. А когда он вдруг выронил кусок и обернулся к двери, я поняла: что-то случилось. Или вот-вот случится.

– Йен, иди ко мне, пожалуйста…

Стало страшно. Он явно слышал чужих, на своих Йен внимания не обращает. А чужие… каков шанс, что друзья? Магнуса нет. Урфина тоже. Охрана где-то рядом: за домом наблюдают, но… лучше не привлекать внимания.

– Йен, солнышко, иди ко мне. Сейчас мы с тобой спрячемся…

Смахнуть почти собранную мозаику на пол, подхватить Йена на руки – он слишком легкий для полуторагодовалого ребенка, поднять доску, закрыть за собой дверь. Лечь. Потянуть за веревку до щелчка. Я ведь проделывала это, тренировалась. Я знаю, что тайник надежен и в нем хватит места для двоих. Здесь темно, пыльно и душно, но безопасно.

Прижать Йена к себе. Закрыть задвижку. Затаиться.

– Все хорошо, малыш. Все хорошо. – Я обнимаю его, а Йен не пытается вывернуться. Он замирает, вцепившись руками в ворот платья, утыкается носом в шею, дышит часто, нервно. – Нас не найдут. Мы хорошо спрятались и будем лежать тихо-тихо. Правда?

Некоторое время ничего не происходит. Я даже начинаю думать, что зря испугалась, мало ли, что Йену почудилось, но вот раздается протяжный скрип входной двери. И шаги… Двое? Трое? Больше. Люди переговариваются вполголоса, и слов не разобрать.

Только бы Йен не заплакал…

…я не видела, чтобы он плакал.

– Они нас не найдут, – шепчу настолько тихо, что и сама не слышу собственного голоса. – Не найдут… закрой глаза.

Глажу. Волосы у него мягкие, как пух… у Настьки такие же. Только от них молоком пахнет, а Йен пропитался запахами города. Так не должно быть. Детям не место во взрослых войнах.

А в шкаф заглядывают. И дверцу оставляют открытой – я слышу по звуку и сама замираю, понимая, что в любой момент наш тайник может быть обнаружен.

Время тянется… так медленно.

Громко стучит сердце. И собственное дыхание слышится слишком уж громким.

Почему эти люди пришли сюда? Случайность или произошло то, чего Магнус опасался? Как надолго они здесь? И если уйдут, то… уходят. Хлопает входная дверь, вызывающе громко, как мне почудилось, словно бы кто-то давал понять: чужаки убрались. Можно покинуть убежище.

Нельзя.

Я не стану рисковать.

– Давай спать? – предлагаю шепотом. – Сейчас мы заснем, а когда проснемся, то тех людей здесь не будет.

Не вижу Йена, но его пыльная клейкая ладошка касается моей щеки. Гладит. Успокаивает.

И мне становится стыдно. Я не имею права на страх.

– Спасибо. Хочешь, я расскажу тебе сказку? Правда, я не знаю, какие сказки принято рассказывать в вашем мире, но… Сказка, она всегда сказка… эта – про колдунью и одного мальчика, в сердце которого попал осколок волшебного зеркала. И сердце стало неживым. Но все закончилось хорошо, в сказках только так и может быть. Будешь слушать? Конечно, будешь. Далеко-далеко, в одном городе, который совсем не похож на этот город, жили две семьи.

Йен слушает. Он засовывает в рот большой палец, и Настька точно так же делает, когда пытается себя успокоить.

– В одной семье рос мальчик. Во второй – девочка. Они не были братом и сестрой, но любили друг друга как родные…

Что я делаю?

– …родители их были бедны и жили в каморках двух соседних домов. Каморки находились под самой крышей, улочка, разделявшая дома, была узкой, а кровли домов вовсе сходились. И между ними тянулся водосточный желоб. Здесь-то и смотрели друг на друга чердачные окошки от каждого дома. Стоило лишь перешагнуть через желоб, и можно было попасть из одного окошка в другое…

Зачем я приручаю этого ребенка? Притворяюсь ему другом. Играю. Сказки рассказываю. Заставляю себе верить. А потом отдам в «надежные и добрые руки»? Буду врать себе, что так для него лучше?

– Дети ходили друг к другу в гости…

Отправлять подарки ко дню рожденья от имени Анастасии. Или вовсе постараюсь вычеркнуть из памяти сам факт его существования? А не получится. Если бы не видеть, а просто знать, возможно, и удалось бы. Но теперь… Йен есть, этого не изменить. Вот он, лежит, прижимается ко мне, сопит. Заснул, кажется. Вот тебе и сказка… или сказочник такой?

Его следовало вывезти из города. Пожертвовать охраной, все равно от нее пользы нет, и отправить. В Ласточкино гнездо, к границе, неважно куда, лишь бы подальше от этой безумной войны и площади Возмездия. Не пощадят же.

Настей я не стала бы рисковать.

Не знаю, сколько времени мы провели в тайнике, показалось – целую вечность, на самом деле вряд ли больше часа, но Магнус все-таки появился. Он открыл тайник и спросил:

– Вы целы?

Йена вытащили. Помогли выбраться и мне.

– Целы.

Только ноги затекли так, что стоять могу, лишь упершись обеими руками в стену, покачиваюсь, словно пьяная. И стараюсь не смотреть на тени в углу.

Все-таки засада была, и скоро этих людей хватятся.

– Надо уходить. – Магнус подает руку. – Спасибо.

За что? И тут до меня доходит. За то, что Йена не бросила? Он и вправду думал, что я на это способна? Избавиться от ребенка чужими руками? Не убийство, но… случись вдруг с Йеном что-нибудь, разве это не было бы мне выгодно? Нет ребенка – нет проблемы. А с совестью мы как-нибудь уживемся.

Совесть здесь в принципе не аргумент.

Проклятье! Я сама себе противна становлюсь от подобных мыслей.

Мы уходим. Темными переулками. Подвалами. Катакомбами. Забытыми переходами, в которых стоит характерный смрад канализации, а стены поросли розоватыми грибами. В очередном убежище сухо и тесно из-за ящиков. Из них сооружают подобие кровати.

Они же идут на костер.

Здесь мало воздуха и огонь горит плохо, но хватает, чтобы подогреть остатки все той же пшенки. Жаль, сахар закончился.

– Йена надо отослать. – Он теперь не отходит от меня ни на шаг, то и дело цепляется за юбку, словно боится, что я сбегу. – Здесь слишком опасно.

Почему я должна говорить настолько очевидные вещи? Почему возвращения не потребовал Ллойд? И Магнус молчал? Он-то видит, что творится в городе. Или опять мое спокойствие важнее подобных мелочей? И кем у нас Йен на этой шахматной доске? Не король, но и не пешка… фигура без номинала.

– Послезавтра казнь. – Магнус подбрасывает в огонь желтоватые отсыревшие доски, и дым расползается по пещере.

Я знаю, что казни на площади Возмездия проводятся часто. Они – почти жертвоприношение, пусть бы и храм закрыт именем Республики. В ней нет богов. И нет правителей.

Только народные избранники, которые все-таки решились.

– Только Кайя?

Повторяю себе, что его не получится убить, но… не верю. Он устал бороться. И готов уйти.

– И Кайя тоже.

– Хорошо. – Я протягиваю к огню руки, удивляясь тому, что пламя не греет. – Выйти придется рано. Мы должны оказаться как можно ближе к эшафоту.

Магнус не спорит, а Урфин пытается убедить, что в этом нет смысла: слишком опасно. Урфин будет среди конвоя. Он попытается подобраться ближе. Передать записку.

Не уверена, что Кайя способен читать.

– Лучше это. – Я развязала шнурок и сняла кольцо. – Отдай ему.

– И ты останешься здесь?

– Конечно, нет.

…Кайя, когда я до тебя доберусь, то… не знаю, что с тобой сделаю.

На отдых – два часа. Ящики. Плащ вместо простыни, и он же за одеяло. Костер почти погас. Тишина, в которой слышно, как где-то далеко, в лабиринте ходов, разбиваются капли о гранитную гладь: города тоже умеют плакать. И когда Йен забирается на импровизированное ложе, у меня не хватает сил прогнать его. Йен же, устраиваясь под боком, протягивает осколок старой тарелки.

– Спасибо, дорогой.

Остатки узора. Острые края… получится ли у меня когда-нибудь склеить собственную жизнь?

Не знаю. Я постараюсь.

…говорят, завтра уже лето. Летом нельзя умирать, Кайя. Умирать вообще не стоит, разве что и вправду время пришло. А тебе – рано. У тебя дети, между прочим. Двое. Я знаю, что тебе про Настю не сказали, извращенное милосердие, но про Йена ты не можешь не знать. Он – твоя копия. И да, я все еще ревную, но это же не повод, чтобы вот так… с головой расставаться. Очнись, пожалуйста. Ты нам нужен.

Молчание.

Казнили на площади. Кайя сказали, что площадь называется площадью Возмездия. Это тоже было неправильно. У нее было другое имя…

…мост. Возвращение.

Встреча.

Кто-то очень важный… и по первому снегу. Снег шел, определенно. А вот сейчас растаял. И солнце вовсю припекает. Охране жарко, на них слишком много железа. Идут, сомкнув щиты, плотным строем, железной коробкой: удачное построение для пехоты, но не в условиях города. В уличных войнах другие правила.

А пахнет кровью. Разной. Кайя ловит нюансы ароматов. Старая, засохшая, въевшаяся в камни. И та, что посвежее, разлагается под солнцем, привлекая рои мух. Молодая, горячая, алого цвета.

Лужи и лужицы.

Дождь вчера шел, и кровь смешалась с грязью. Нельзя же по крови ходить. Она ведь чья-то.

Людей собралось сколько. Женщины. Мужчины. Серые лица и пустые глаза, в них – то самое алое марево, которое вызывает мигрень. Кайя трясет головой, и цепи звенят. Зачем их столько?

Они боятся, что Кайя сбежит.

Ему некуда.

Он поднимается на эшафот. Оттуда лучше видно. Он и раньше приходил смотреть на казнь, не из любопытства, но потому, что так было принято. Кайя помнит этот дом и длинный балкон, способный вместить многих. Для Кайя ставили кресло. Сейчас же все сидят на лавках. Судьи не расстались с мантиями и сливаются в одно сплошное алое пятно.

Ветерок шевелит полотнища.

У самого помоста, за оцеплением, сидят женщины. Кайя понимает, что они пришли сюда очень рано, возможно, в полночь или еще вчера, чтобы занять лучшие места. Женщины принесли корзины, а в них – пледы, бутыли с водой или чаем, сухие лепешки и рукоделие.

Вяжут. Тонкие спицы мелькают в руках, женщины разные, но ритм один, и кажется, что они цепляют спицами алое марево, вывязывая одну огромную шаль, которой вот-вот накроет город.

Женщины сосредоточены. Они осознают всю важность своей работы. И отвлекаются лишь на новых участников действа. Эти люди знакомы Кайя.

Старик в черном камзоле держится прямо, гордо, взирая на толпу свысока.

Ему свистят. Бросают камни, но те разбиваются о щиты стражи.

Две женщины. Похожи друг на друга, но первая вызывает отвращение явной нечеловечностью своей природы – Кайя видит ее изнутри, а вторая пуста, выгорела. Она идет, опираясь на руку первой. Ступает медленно, осторожно, словно боится упасть. Обе в одинаковых черных платьях. И обе лишены лиц. Вместо них маски из пудры и румян. Та, которая еще человек, смотрит перед собой, но почему-то складывается ощущение, что она слепа.

Ее убивают первой.

Все довольно просто: несколько ступеней – помост над помостом. И плаха, которую застилают алой тканью. Щелкают спицы – стальные жвалы жуков-вязальщиц.

– Останови. – Старик остановился рядом с Кайя. – Ты можешь. Останови.

Зачем?

– Она все равно умирает…

Да, Кайя видит. Женщина внутри пуста и больна. Она плохо понимает, куда ее ведут. И та, вторая, заботливо поддерживает под руку, но стоит палачу коснуться топора, как кидается с воем…

Ее бьют по лицу.

Нехорошо бить женщин.

– Пусть сама умрет. Тебе ведь недолго ждать…

– Чего?

– Свободы.

Кайя свободен. Наверное. Но ему некуда идти. И люди собрались, чтобы посмотреть, как его убивают. У них не получится, тогда люди оставят его в покое.

– Ты не понимаешь… – Старик долго смотрит в глаза. – Ты победил, но не понимаешь этого… никого не пожалел ради этой победы. Даже собственного ребенка. И не понимаешь.

Топор с хрустом перерубает шею. И голова женщины катится, катится… кровью опять пахнет. Неприятно. Вторая кричит и бьется на помосте, как рыба, вытащенная из воды. И, как рыба, задыхается.

Но ее все равно казнят.

– Вот и все. Ты спрашивал когда-то, сколько у меня осталось сыновей… ни одного. А теперь и дочь ушла. Еще я, и… мой род исчезнет. Но тебя уже нет, Кайя Дохерти.

Кайя.

Да, это его имя.

Кайя Дохерти.

Старик сам поднимается на эшафот и, обведя толпу насмешливым взглядом, говорит:

– Вы тоже мертвы. Ваш бог вас убьет.

– У нас нет бога, – отвечает обвинитель.

И старик опускается на колени. Он не боится топора. А Кайя, нагнувшись, поднимает голову. Он всматривается в лицо, которое искажено смертью. Раньше старик носил парики… и та женщина тоже. Высокие. И золотые. С колокольчиками, птицами… она сказала, что ненавидит Кайя. И это взаимно.

…пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Темнота плачет. Не надо. Кайя нельзя убить. Зачем тогда печаль?

…ты же слышишь. Отзовись. Умоляю…

Нельзя.

Он не хочет сделать больно тому, кто дорог. И значит, надо молчать.

Тела уносят. Подают знак Кайя. Подталкивают копьями в спину, и острия рвут рубашку. Кайя поднимается, но темнота не желает отступать. Она вьется, окружает, касается лица, волос, шеи, умоляя вернуться…

И один из стражников вдруг становится между Кайя и плахой.

– Да очнись же…

Кайя знает его! Но прежде, чем успевает задать вопрос, стражник толкает Кайя. И одновременно вкладывает что-то в руку. Твердое. Неудобное. Маленькое.

Кольцо.

Синий камень ярко вспыхивает на солнце, в его гранях – море. И небо тоже. Паладин, который каждый год приходит к Белому камню. И сам камень. Замок. Город во всем своем неспокойном великолепии. Кайя помнит каждую улочку в нем…

В камне храм. Эта площадь, которая и вправду выглядела иначе.

Помост.

Свита.

Клятва, которую Кайя нарушил.

Память собиралась. Стремительно. Больно. Каждая мелочь. Каждая минута. Каждый вдох и выдох.

Алое марево вползало в бреши, пробитые памятью, наполняло Кайя до краев, до безумия. Еще немного, и он не выдержит… чего ради держать?

Они отняли все.

Предали.

Воевали. Всегда воевали. Травили мир своей ненавистью, беспричинной злобой. Бешеные. И Кайя не лучше. Нужно лишь ударить. Их не станет. А потом и за ним придут. Это милосердно.

Для мира тоже.

Он протянул руку, преодолевая смешную преграду цепей. Лопнули сразу, громко, ударив по нервам. Ну же, почему люди замерли? Боятся? Пускай. Больше страха. Больше злобы.

Больше мерзости.

Кайя выпьет столько, сколько сможет.

А потом…

…Кайя, нет!

…Иза?

Здесь?! Здесь. Рядом. В толпе, которая подалась назад. Боятся? Правильно. Пускай. Страх за страх – хорошая плата. Замерли жвалы-спицы. И побледневшие вязальщицы падали на землю. Попятилась стража. Кто-то завизжал…

– Останови их. – Урфин отбросил щит. – Если толпа побежит, Изольду затопчут.

Как он мог привести ее сюда? Рисковать?

– Кто пошевелится, – Кайя говорил достаточно громко, чтобы его услышали, – умрет.

Теперь он чувствовал ее… и видел. Слов не достаточно. И на толпу падает полог его воли. Это, оказывается, просто. Люди – марионетки. Хрупкие. Замерли, не в силах шелохнуться. Чуть усилить давление, и они перестанут быть.

И те, которые на балконе. И те, что на земле… и те, что вокруг.

Изольда не пострадает.

Теперь он способен убивать избирательно.

…не надо никого убивать…

…ты вернешься?

Он уничтожит город. Замок. Протекторат. Людей. Если не согласится, то уничтожит. Ему нечего терять. Наверное.

…я уже вернулась. Не делай этого. Пожалуйста.

…почему?

Они же сами этого хотят, иначе зачем столько ненависти?

Боль причиняют. Без причины. Без жалости.

Кайя устал от боли.

…больше не будет. Я ведь здесь.

До нее – пять шагов по замершему миру.

Каждый как последний.

И Кайя страшно заглядывать в ее глаза, но он умеет преодолевать страх. Серые и яркие, он уже и забыл, насколько яркие.

…я пришла за тобой…

Текст оптимизирован для просмотра с помощью CoolReader либо иной программы просмотра, поддерживающей встроенные CSS-стили. Без этой поддержки читать, конечно, можно, но многие элементы оформления просто не будут отображаться.

Поэтому желательно включить поддержку встроенных CSS-стилей (в CoolReader включено по умолчанию).

Рисунки подогнаны под разрешение экрана 1280x800. При использовании такого экрана желательно выключить масштабирование картинок в настройках ридера.

Настойчиво рекомендую гарнитуру Times New Roman для всех стилей. В CoolReader для этого на странице настройке стилей (css) надо установить эту гарнитуру для всех стилей, кроме Кода (и, возможно, кроме Автора).

Амнио́н (греч. Amnion), Амниотический мешок, Амниотический пузырь или Водная оболочка – одна из зародышевых оболочек у эмбрионов пресмыкающихся, птиц, млекопитающих.

Эволюционно амнион возник для защиты эмбрионов от высыхания при развитии вне водной среды. Поэтому позвоночных животных, откладывающих яйца (рептилии и птицы), а также произошедших от рептилий млекопитающих относят к группе амниот («Животные с яйцевыми оболочками»). Предшествующие классы и надклассы позвоночных (головохордовые, круглоротые, рыбы, земноводные) откладывают икру в водную среду, поэтому им не требуется водная оболочка. Эти классы животных объединяют в группу анамний. В отличие от анамний амниотам не требуется водная среда для размножения и раннего развития, поэтому амниоты не привязаны к водоемам. В этом состоит эволюционная роль амниона.

Амнион развивается из эктобластического пузырька, складками наружного и среднего зародышевых листков (эктодермы и мезенхимы) и образует заполненную плодной жидкостью полость, предохраняющую зародыш от механических повреждений и обеспечивающую водную среду для его развития. В тесной связи с амниотической растёт серозная оболочка (сероза). При родах млекопитающих водная оболочка лопается, воды вытекают, а остатки амниона на теле новорождённого часто называют «рубашечкой», которая повсеместно с давних времён является знаком удачи и прочих суеверий (отсюда, в частности, русская поговорка про тех, кто «в рубахе родился»).

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

«Над пропастью во ржи» (англ. The Catcher in the Rye – «Ловец во ржи», 1951) – роман американского писателя Джерома Сэлинджера. В нём от лица 17-летнего юноши по имени Холден в весьма откровенной форме рассказывается о его обострённом восприятии американской действительности и неприятии общих канонов и морали современного общества. Произведение имело огромную популярность как среди молодёжи,так и среди взрослого населения, оказав существенное влияние на мировую культуру второй половины XX века.

«Классический» перевод романа на русский язык был выполнен Ритой Райт-Ковалёвой. Название было изменено ею с «The Catcher in the Rye» («Ловец во ржи») на «Над пропастью во ржи», так как в русском языке слово «ловец» не несёт всех коннотаций, характерных для его английского аналога. Сам текст, на родине писателя критиковавшийся за «грубость», был ею немного «смягчён».

Роман был переведён почти на все мировые языки. В 2005 году журнал Time включил роман в список 100 лучших англоязычных романов, написанных начиная с 1923 года, а издательство Modern Library включило его в список 100 лучших англоязычных романов 20-го столетия. Однако, несмотря на это, в то же время в США роман часто подвергался критике и запрету из-за большого количества нецензурной лексики.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Неотения – (от др.-греч. нео – юный и teino – растягиваю, удлиняю), задержка онтогенеза у некоторых видов организмов с приобретением способности к половому размножению на стадии, предшествующей взрослому состоянию. У животных при полной Н. лишь половая система личинок достигает уровня развития, характерного для взрослых организмов, а другие системы органов сохраняют личиночное состояние. 

Способность к Н. имеет приспособительное значение для тех видов организмов, в онтогенезе которых происходит смена сред обитания, причём условия существования взрослой стадии подвержены значительным изменениям и в отдельные годы могут быть крайне неблагоприятными. В таких случаях популяции неотеничных личинок увеличивают шансы данного вида на выживание.

Неотения представляет собой важный с точки зрения эволюции процесс, так как при ней происходит утрата жёсткой специализации, в большей степени характерной для конечных стадий развития, чем для личиночных.

В широком смысле под неотенией (ювенилизацией) также понимается проявление у взрослых особей черт, в иных условиях (ранее у того же вида, у родственных видов, в других популяциях) свойственных детским особям. Например, человек (Homo sapiens) отличается от человекообразных обезьян структурой волосяного покрова (области оволосения у человека совпадают с таковыми у плода человекообразных обезьян), а также поздним окостенением (в том числе и черепа). Неполное окостенение – ювенильная характеристика. Благодаря позднему окостенению черепа смягчаются ограничения на рост мозга.

Карто – искусственно изготовленные магами Хаота существа.

К. Демина. «Леди и война. Цветы из пепла»

Сергей Крытый

http://www.aphorism.ru/authors/sergejj-krytyjj.html

Раубриттер (нем. Raubritter) – рыцарь-разбойник или барон-разбойник.

Определение раубриттер впервые появилось в немецких рыцарских романах XVIII века и означало рыцарей или особ рыцарского происхождения, участвующих в нападениях на проезжающих поблизости от их замков купцов и путешественников.

Действия раубриттеров осуществлялись, в основном, в гористых районах, возле оборонных сооружений (замков), там где, обычно, не действовали законы центральной власти и хорошо вооружённые рыцари способствовали этим процессам. Поэтому большинство исторически зафиксированных случаев нападений раубриттеров известно в горных районах – средневековой Германии на Рейне, Баварии, Тироля, Италии, Чехии, Польши, Силезии (Нижней и Верхней), Шотландии.

Наибольшее количество сообщений о них появляется после гуситских войн в XV веке, периода когда царил политический и правовой хаос.

Многие имена раубриттеров стали легендами. Например, Черный Кшиштоф из Легницкого княжества, грабящий проезжающих купцов, мещан, рыцарей и путешественников, примерно, с 1500 до 1512 г., схваченный и казнённый в Легнице. Часто, со своими напарниками, кроме отбора лошадей, повозок, денег или товаров, отрубал пленникам руки или убивал на месте.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Балли́ста – античная двухплечевая машина торсионного[1] действия для метания камней. Позднее в первых веках нашей эры под баллистами стали подразумевать стреломёты.

Баллисты по конструкции мало чем отличаются от катапульт, различия возникают из-за метода стрельбы. В то время как катапульты стреляют стрелами (дротиками) почти горизонтально, баллиста предназначена для стрельбы камнями под большим углом возвышения.

Тяжёлые типовые баллисты метали камни весом в 26 кг, в то время как вес дротика даже тяжелой катапульты не превышал 2 кг. Понятно, что баллиста была гораздо массивнее и сложнее катапульты. Однако и эффект от концентрированного применения десятков тяжёлых баллист бывал сокрушителен для стен городов. Необходимо отметить, что баллиста использовалась для разрушения оборонительных сооружений по верхнему гребню стен – навесов, башен, метательных машин, защитных зубцов и для уничтожения защитников стены.

Для метания камней штатным вооружением легиона в IV в. являлись онагры. Баллисты и онагры представляли собой аналог полевой артиллерии римлян. Для осады городов римляне подтягивали более тяжёлые машины.

Она́гр (лат. onagres, также скорпион) – позднеримская метательная машина торсионного типа, буквально переводится как дикий осёл.

Онагр представляет собой упрощённый вариант баллисты с одним плечом для метания относительно небольших камней. Метательный рычаг приводится в действие торсионом из скрученных жил или волос животных. На другом конце рычага крепится праща, которая увеличивает начальную скорость ядра.

В современных фильмах и компьютерных играх любят изображать онагры как основное метательное оружие древних, однако в реальности они не были широко распространены. Ложкообразный метательный рычаг является фантазией современных художников, вызванной отсутствием технических описаний онагра. Исходя из метода метания при помощи пращи, можно сделать вывод, что траектория полёта снаряда была скорее настильная, чем навесная. Таким образом онагры использовались при обороне крепостей или возможно как аналог орудия прямой наводки в полевом бою, но при осаде крепостей требовались уже баллисты, стреляющие с высоким углом возвышения.

Мангонель – средневековый термин, в разных странах закрепившийся за одноплечевыми камнемётами с различными принципами действия:

Мангонель в Англии – средневековый онагр с ложкообразным рычагом.

Мангонель во Франции – крупный требушет с фиксированным противовесом.

Требуше́т, также требюше (от фр. trébuchet – «весы с коромыслом») – средневековая метательная машина гравитационного[2] действия для осады городов. Принцип его действия основан на использовании энергии падающего груза большой массы, закреплённого на коротком конце рычага. При этом длинный конец рычага разгоняет пращу со снарядом до большой скорости. Принцип действия простой, и для изготовления требушета необходима артель квалифицированных плотников, древесина подходящих размеров и знание относительно простой механики, что позволило требушетам вытеснить технически более сложные баллисты.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Скарифика́тор (лат. scarifico, scarificatum – царапать, надрезать):

В медицине:

Инструмент для скарификации (создание мелких поверхностных насечек). Применяется при накожной вакцинации, в хирургических операциях на сердце в части вскрытия перикарда. Рабочая часть скарификатора имеет зубцы.

Скарификатор-копьё – инструмент для прокалывания кожи, представляет собой пластинку с несколькими острыми зубцами. Используется для взятия капиллярной крови из пальца. Существуют также автоматические одноразовые скарификаторы, лезвие которых непосредственно после прокола убирается внутрь корпуса и исключает как возможность порезов, так и повторное использование скарификатора. Кроме скарификаторов раньше для взятия крови использовались иглы Франка.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Антон Семенович Макаренко

Педагогические сочинения в восьми томах. Москва: Издательство «Педагогика», 1984. - Академия педагогических наук СССР.

Том 4. Педагогические работы 1936-1939

«Семья и воспитание детей»

Один из основных способов отличить бабочку от мотылька – это пронаблюдать за тем, как они складывают крылья, когда садятся отдохнуть. Бабочки обычно держат крылья сложенными в поднятом положении, а мотыльки расправляют крылья горизонтально. Бабочки обычно порхают в воздухе в дневное время, а мотыльки летают вечером и по ночам. Они стремятся к свету, горящему в ночи. Поэтому можно часто увидеть мотыльков, влетающих в окно и кружащихся вокруг электрической лампочки.

Обычно у мотыльков маскировочные отметины расположены на верхней стороне крыльев, поскольку они обычно сидят, расправив крылья. Ночью защитная расцветка не очень-то помогает гусенице или мотыльку.

Существуют и другие отличия: у бабочек усики-антенны обычно имеют утолщение на конце, а у мотыльков усики прямые или даже мохнатые. Помимо этого, туловища у мотыльков толще, чем у бабочек, и гуще покрыты волосками.

Науке известно гораздо больше видов мотыльков, чем бабочек. Обычно мотыльки менее ярко окрашены, нежели бабочки, но это не всегда обстоит именно так. Некоторые мотыльки, имеющие яркую раскраску, которая отпугивает хищников, к тому же ядовиты.

Источник: http://www.zoodrug.ru/s/Motylki.html

Борис Васильев

«Александр Невский» (1997; переизданный под другим названием роман «Князь Ярослав и его сыновья»)

Книга известного писателя Бориса Васильева «Александр Невский» продолжает его цикл исторических романов о русских князьях «Романы о Древней Руси» (ранее вышли «Вещий Олег» и «Ольга, королева русов»).

Бобровая струя, кастореум или мускус – это вырабатываемое в специальных мешочках у бобра, причем как самцов, так и самок, ароматическое вещество, представляющее собой бурую плотную массу с насыщенным мускусным запахом. Довольно часто эти мешочки называют также «пахучими железами».

Бобровая струя ценилась много веков назад настолько, что даже шкурка самого бобра стоила дешевле в разы.

В старину при помощи этого средства воины лечили свои раны от копий и стрел, а правители суставы и простуды. Но не только эти целебные свойства бобровой струи привлекали к ней внимание, особенно со стороны мужчин: издревле считалось, что она повышает сексуальное здоровье и силу, ее и сегодня называют «природной виагрой», признавая как одно из наиболее эффективных лекарств от импотенции.

http://impotencija.net/narodnye-sredstva/lekarstvo-bobrovaja-struja/

Истери́я (от др.-греч. «матка»); бе́шенство ма́тки – устаревший медицинский диагноз, на данный момент частично соответствующий ряду психических расстройств лёгкой и средней степени тяжести. Использовался для описания специфических расстройств самочувствия и поведения у женщин, причиной которых долгое время считалось блуждание матки по организму (откуда и название). К проявлениям истерии относили демонстративные эмоциональные реакции (слёзы, смех, крики), судороги, параличи, потерю чувствительности, глухоту, слепоту, помрачения сознания, повышенную сексуальную активность и другое.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Андрэ Моруа. «Искусство беседы»

Перевод с французкого М. Вахсмахера, О. Гринберг

«Семейный круг. Превратности судьбы. Эссэ.»

Издательство «Олимп»: Москва, 1998, стр. 471.

Андре Моруа (фр. André Maurois, настоящее имя Эмиль Саломон Вильгельм Эрзог, Émile-Salomon-Wilhelm Herzog, 1885–1967), французский писатель и член Французской академии. Впоследствии псевдоним стал его официальным именем.

Мастер жанра романизированной биографии (книги о Шелли, Байроне, Бальзаке, Тургеневе, Жорж Санд, Дюма-отце и Дюма-сыне, Гюго) и короткого иронично-психологического рассказа. Среди основных произведений Моруа – психологические романы «Превратности любви» (1928), «Семейный круг» (1932), книга «Мемуары» (опубликована в 1970 году) и воплотившие всю прелесть тонкого, ироничного таланта писателя «Письма незнакомке» («Lettres à l’inconnue», 1956). 

«По ту сторону добра и зла»

Фри́дрих Ви́льгельм Ни́цше

«Чистое золото»

Преображенская Лариса

© Copyright: Преображенская Лариса, 2013

Свидетельство о публикации №113072304435

http://www.stihi.ru/2013/07/23/4435

Спермацт (от сперма и греч. ketos – крупное морское животное), воскоподобное вещество, получаемое при охлаждении жидкого животного воска, заключённого в большом фиброзном мешке в голове кашалота. Главный компонент спермацета – сложный эфир пальмитиновой кислоты и цетилового спирта. Спермацет – белые пластинчатые кристаллы, хорошо растворимые в эфире, ацетоне, горячем спирте, но нерастворимые в воде; t_пл 53–54 °С. Прежде спермацет принимали за сперму кашалота (отсюда название). Спермацет служит кашалоту звукопроводом при эхолокации. В 18 в. из спермацета изготовляли свечи, ныне используют как смазочный материал и основу для изготовления кремов и мазей.

Большая Советская Энциклопедия

Юрий Татаркин. Добро и зло.

Yuri Tatarkin. Randomly Packaged Humor © 2012-2015 

http://firstonx.web-box.ru/dobrozlo2/

Торсионные – использующие энергию скрученных волокон сухожилий, верёвок, волос животных и человека.

Гравитационные (баробаллистические) и мускульные – использовавшие энергию противовеса, в роли которого иногда выступает вес или мускульное усилие человека, приложенное к веревкам на коротком конце главной балки и направленное вниз.