уда идти, если идти некуда?

В кармане последняя сотка, и та одолженная. За плечом рюкзак со свитером, сменой белья, косметичкой и дипломом бухгалтера, который, как оказалось, на работодателей производит впечатление куда меньшее, чем я рассчитывала. Ну да, всего-навсего курсы. Полугодовые. Углубленные.

Ну да, опыта работы у меня нет.

Ну да, и сама я на бухгалтера не похожа.

Но это же еще не повод отворачиваться! Перезвонят мне, как же… звонить уже некуда – сотовый издох, а стационарный остался в квартире, с Машкой. А Машка осталась с женихом, и на этой заповедной территории места мне нет. Вещи пусть побудут недельку-другую, а вот я должна уйти.

Дружба дружбой, а женихи врозь.

Нет, на Машку я не злюсь.

Порой мне кажется, что все со мной происходящее закономерно и справедливо: мир взымает долги, и даже не знаю, наступит ли момент, когда я полностью с ним рассчитаюсь. Но как бы там ни было, изменить прошлое мне не под силу, а вот с будущим что-то надо делать. Знать бы еще, что именно.

Для начала поесть.

Сто рублей – это много, если правильно распоряжаться финансами. Кефир. Булочка. В кармашке рюкзака еще с осени карамелька завалялась, будет десертом. Пикник устрою в парке, благо погода радует. Солнышко светит, травка зеленеет, птички поют… благодать полнейшая. Еще недели две-три до настоящей жары, и народ спешит пользоваться моментом. Все скамейки заняты. Подростки с пивом, чипсами и ротвейлером, которому попеременно доставалось то чипсов, то пинков – их пес воспринимал с буддистским спокойствием. Мамаши при колясках. Стайка старушек. Влюбленные… и, кажется, место мое – на газоне. Почему бы и нет?

Выпью кефир, съем булочку и карамельку, а дальше что?

Ночевка на вокзале? И как долго? Подозреваю, что это – те самые временные обстоятельства, которые грозят стать постоянными. Хоть на панель иди, честное слово. Но думаю, что и туда не примут за отсутствием внешних данных.

Роста во мне полтора метра и три сантиметра, о которых я упоминаю исключительно из врожденной мелочности натуры. Телосложение субтильное. Лицо маловыразительное. По Машкиному выражению, я – подросток, застрявший в начале пубертатного периода. Платьице надеть, бантик к макушке привязать, и вот она – мечта педофила.

Но я же не всерьез о таком думаю?

Перстень я заметила издалека. И как не заметить, если он прямо посреди дорожки лежал, сверкал синим камнем. Так сверкал, что только слепой внимания не обратит.

Не обращали.

Прошла мимо женщина с толстой болонкой на поводке. Собака остановилась было у перстня, тявкнула, внимание хозяйки привлекая, но была взята на руки.

– Скоро дома будем, Лисочка, потерпи, милая.

И девчонка в спортивных шортиках мимо пробежала… пацан ногой поддел, и перстень, жалобно звякнув, откатился к самому бордюру. Мне оставалось наклониться и поднять.

Бижутерия? Если так, то качественная и, следовательно, дорогая. А если настоящий? Серебро? Не похоже – серебро светлее. Но и не золото. Платина? А камень тогда? Сапфир? Стекло, Изольда, просто стекло. Сапфиры такого размера на земле не валяются. Я сомневаюсь, что они вообще бывают в природе. Камень прямоугольной формы и густого синего окраса. Чудо просто…

Перстень я примерила сугубо из женского любопытства. Колечко в любом случае придется продать – наличные мне нужны. Но ведь полюбоваться можно, представить, что оно – мое. Вот и на палец село как родное.

– Девушка, – раздался рядом вкрадчивый голос, – позволено ли будет взглянуть?

Руку спрятать в карман я не успела.

– Не стоит бояться. Я не причиню вам вреда.

Конечно. Все, кто хочет причинить вред, сообщают об этом открыто. Интересно, пора уже звать на помощь? И кого?

Парк, еще секунду назад довольно людный, вдруг опустел. И я осталась наедине с престранным типом, который увлеченно разглядывал мою руку. Нашел чем любоваться. Ладонь как ладонь… не очень чистая, кстати. И маникюр, сделанный Машкой на прошлой неделе – тогда еще жених пребывал в статусе парня, – пооблупился самым позорным образом.

– Удобно? – поинтересовался тип, трогая перстень. – Не жмет?

– Ваш?

Я верну, хотя, конечно, обидно. У меня на это колечко уже планы, а тут вдруг…

– Ваш. – Мой новый знакомый лучезарно улыбнулся. А ведь хорош, стервец этакий. Высок. Широкоплеч. И льняной пиджак средней степени измятости лишь подчеркивает стать. Лицо ангельское, только нимба над светлой макушкой не хватает. А вот глаза впечатление портят, светлые, но с этаким бесовским огоньком. – Не соблаговолите ли вы назвать свое имя?

Огоньки меня заворожили, наверное, поэтому и ответила:

– Изольда.

Ну да, имя у меня глупое.

Видите ли, папенька мой – глянуть бы на него хоть одним глазком – был очень увлечен некой историей и наказал маменьке наречь дочь Изольдой. А маменька в жару любовном, который еще томился на дровах обещаний, наказ исполнила. Потом они разругались в хлам и папенька благополучно исчез с горизонта нашей жизни. А вот имечко осталось.

Хорошо хоть не мальчиком родилась. Тристаном^{2} жить было бы сложнее.

– Чудесное имя…

Столь искренне и с чувством мне еще не врали.

– Урфин. – Блондин тоже представился, при этом поклонившись.

– Джус?^{3} – вырвалось у меня помимо воли.

– Нет. Сайлус, седьмой тан^{4} Атли.

Тан, значит. Просто очаровательно, что бы это ни значило.

– Изольда, не будете ли вы столь любезны уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени?

Если потянет в кусты, заору… но вместо этого я кивнула. Надеюсь, вежливо. Чего-чего, а времени у меня с избытком.

– Тогда прошу вас присесть.

На лавочку. Очаровательную свободную лавочку, которая останется в полном моем распоряжении после исчезновения Урфина, – приятно осознавать, что не у одной меня родители фантазию проявляли. В том, что весьма скоро тану надоест мое общество, я не сомневалась.

– Скажите, вы не хотели бы…

…продать душу и остатки чести за улыбку? Она у него потрясающая, конечно. И вообще с его обаянием только финансовые пирамиды устраивать, но вот гложут меня смутные подозрения…

– …выйти замуж за одного достойного господина…

Уж не за него ли?

А если… нет, Изольда, такого не бывает! Даже в сказках не бывает! А ты в жизни реальной, и такие красавцы здесь не водятся и уж тем паче не предлагают руку и сердце первой встречной.

Любовь с первого взгляда? Тогда пусть приглядится получше.

– Состоятельного? – зачем-то уточнила я внезапно севшим голосом.

– Очень, – уверил он, присаживаясь рядом. – Благородного и по крови, и по характеру. Умного. Сильного…

Прекрасного, как кусок сыра в новой мышеловке.

Что ему от меня надо?

– Вы больше никогда не будете испытывать нужду в чем-либо…

И взгляд такой красноречивый, заставляющий осознать, что джинсы мои стары и рубашка немногим моложе. Кроссовки и вовсе скоро умрут, а на новые денег взять неоткуда. И вообще, если разобраться, что я теряю?

– Вы станете хозяйкой замка…

Этот шепот парализовал волю. И воображение – предатель! – рисовало нечто кремообразное, белоснежное и с кучей башенок.

Нельзя соглашаться!

Почему?

Потому что так не бывает!

Это еще не аргумент, Изольда. Или аргумент? А вдруг он… что? Выдаст меня замуж насильно? У нас не Средние века, я всегда смогу отказаться в последний момент. Или развестись. Или вообще…

Нет, я же не серьезно…

– Получите содержание. Скажем… в эквиваленте вашего веса золотом.

Вешу я сорок три кило. В золотом эквиваленте выходит солидно. Я не знаю, сколько сейчас стоит грамм золота, но… нет, я же не обдумываю его предложение!

– …и, конечно, драгоценности. Вам нравится кольцо? У вас их будут сотни… алмазы, изумруды, рубины…

…оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем…^{5}

– Что вы сказали?

– Ничего.

Это ловушка!

Ну конечно, ему очень надо поймать глупенькую Изольду, чтобы… на органы продать? Или в рабство? Да кому я здесь нужна?! Никому, Машка, и та меня предала.

– Поверьте, – Урфин наклонился еще ближе и прошептал на ухо: – подобный шанс выпадает раз в жизни. Не упустите его…

Да чтоб тебя!

Я собиралась встать и уйти, но вместо этого ответила:

– Хорошо.

– То есть вы согласны?

– Да.

Честно говоря, в глубине души я ожидала, что небеса разверзнутся и строгий голос возвестит, что я, Изольда, совершеннолетняя гражданка России, заключила сделку с дьяволом и быть мне отныне проклятой, неприкаянной и далее по списку. Увы, на мою беду небеса выглядели цельными, а голоса молчали, за исключением голоса разума. Но он был тих и неубедителен.

– И что теперь? – спросила я, разглядывая перстень.

Все-таки не бижутерия. И если так, то думать о его стоимости просто страшно.

– Теперь следует оформить наш договор. – Урфин подал мне руку и уже не выпускал, точно опасался, что я передумаю и сбегу. Признаться, было такое искушение, потому что чем дальше, тем более странным казалось мне происходящее.

Вот не надо было колечко трогать!

На стоянке Урфина ждал черный «бентли». Распахнув дверь, седьмой тан – что случилось с предыдущими шестью, я уточнять не посмела, – сказал:

– Вам не стоит опасаться. Вашему здоровью и чести ничто не угрожает. Слово лорда-советника.

Ну да, я взяла и на слово поверила.

Хотя да, поверила. А что оставалось? Вернуть колечко и отправиться домой? Ах да, отправляться некуда. Ни дома, ни ванной, закрывшись в которой можно пореветь от души, ни перспектив, кроме все той же панели. Лучше уж замуж… За сильного, умного и состоятельного. И не думать, чем это замужество для меня обернется.

Ехали мы недолго, но, когда авто остановилось и Урфин помог мне выбраться, – он вообще подозрительно услужливый тип, – я поняла, что понятия не имею, где нахожусь. Город был знаком и не знаком. Серые пятиэтажки брежневской постройки. Запыленные липы. И совершенно пустая улица, на которой помимо «бентли» припаркован лишь старенький «запорожец». Судя по кирпичам, подпиравшим брюхо, а также обильной ржавчине, парковка состоялась давно и навеки.

– Прошу за мной. – Урфин перестал улыбаться. – Если, конечно, вы не передумали.

Не дождутся!

Я, может, и дура, но последовательная.

Миновав арку, мы оказались в маленьком, но уютном дворике. Здесь вовсю цвел жасмин. Кусты сирени заслоняли окна первых этажей, а на газонах то тут, то там виднелись желтые солнца одуванчиков. Скрипели качели на несуществующем ветру, и зеленый кленовый лист ластился к асфальту.

А вот людей не было.

Ни мамаш с колясками. Ни крикливой детворы. Ни даже зловредного и вездесущего племени городских старух.

И жасмин ничем не пах. Я специально остановилась, чтобы понюхать веточку.

Ничего! И цветы как пластиковые.

Все «страньше и страньше».^{6}

Запахи отсутствовали и в подъезде. Я потрогала стену, чтобы убедиться, что та материальна. Краска шершавая, а побелка за пальцы взялась. И старые перила вогнали в ладонь занозу, убеждая, что если это и сон, то высшей степени правдоподобности.

Урфин остановился перед невыразительной дверью, обитой синим дерматином. Золотистые шляпки гвоздей складывались в хитрый вензель, но рассмотреть его мне не позволили. Дверь открылась, и нас впустили в квартиру.

Тесная прихожая была завалена книгами. И тесный коридорчик был завален книгами. И комната… и вообще, складывалось впечатление, что сами стены этой квартиры сделаны не из бетона, а из пухлых томов, перетянутых для верности веревками. Хозяин книжной норы – невысокий, сутуловатый и весь какой-то скукоженный – кутался в красный халат с золотой отделкой. Из кармана халата торчали очки. Вторая пара сидела на длинном носу, пребывавшем в постоянном движении. Третья – на лысой голове.

– Надеюсь, все готово, досточтимый мэтр Логмэр, – сказал Урфин таким тоном, что мне стало жаль бедного мэтра.

– К-конечно, г-готово, – ответил тот, слегка заикаясь. – Н-но, п-позвольте вам з-заметить, что ваши н-неосмотрительные д-действия создают прецедент. Я в-вынужден б-буду д-доложить.

– Докладывайте.

– Совсем распоясались. – Мэтр Логмэр водрузил одни очки поверх других.

Разглядывал меня он минуту, а то и две, прежде чем поинтересоваться:

– Вы пребываете в здравом уме?

– Пребываю.

– Не находитесь под действием алкоголя, наркотических или магических зелий?

– Не нахожусь.

Мэтр на слово не поверил, вытащил из кармана белую раковину внушительных размеров и, сунув мне под нос, велел:

– Дыхните.

Я подчинилась – чужие странности следует уважать. Мэтр поднес раковину к лампочке и после внимательнейшего изучения – даже ногтем скреб – отправил в карман. Вид у него стал совсем уж печальный.

– В-в… в таком случае б-будьте столь любезны ознакомиться с договором и п-поставить п-подпись в означенном месте.

Договор занимал двадцать страниц, писанных, между прочим, от руки. И это были самые нудные страницы, которые мне когда-либо доводилось читать:

На этом месте я вынуждена была прервать сие увлекательнейшее чтение, чтобы мэтр Логмэр внес в договор мои данные. Писал он медленно, сверяя каждую букву с паспортом.

– Читайте внимательно, – посоветовал мэтр, возвращая договор. – Люди на редкость н-невнимательны. И п-потом страдают. П-претензии п-предъявляют.

Список был внушительным, и первым номером в нем значился «замок каменный, стандартного проекта (прилагается в Приложении за номером…) о пяти башнях с тремя бронзовыми флюгерами и рвом в семь стандартных единиц глубиной».

А после слов «назначить денежное содержание» я и вовсе быстро пролистала оставшиеся страницы, желая лишь одного – поставить свою подпись в «означенном месте», тем более что пункт «Обязанности» был до отвращения краток. Мне вменялось хранить честь рода и быть достойной женой.

Побуду. Вряд ли это сложно.

Подписывать пришлось три экземпляра, каждый из которых тут же заверялся печатью. Первый был вручен мне, второй – Урфину, а третий исчез среди книг.

– П-приступим к ф-формальностям, – сказал мэтр, надевая третью пару очков. – П-перчатка у вас?

– Конечно, мэтр. Леди, прошу вас. – Урфин извлек из воздуха перчатку.

– П-попрошу без в-ваших ф-фокусов.

– Извините, мэтр, но сами понимаете…

Из воздуха. Перчатку.

Перчатищу!

Мешок из черной кожи, украшенной заклепками. Я не знаю, какой должна быть рука, для которой шили это, но Урфину перчатка достала до локтя.

– Вашу руку, леди.

Не то чтобы неприятно, скорее странное ощущение. Кожа теплая и мягкая, а швы на ней проступают этакими шрамами. Урфин сжимает мои пальцы, и в этой хватке нет ни следа вежливости.

– П-повторяйте, – приказывает мэтр. – Я, Кайя Дохерти, беру тебя, Изольда, в жены…

– …в жены…

– …и буду верен тебе до самой смерти…

– …смерти…

– …я, Изольда, беру тебя…

Я повторяла за ним слова, на первом же слове голос разума сдавленно всхлипнул и заткнулся.

– …в мужья… и буду верна тебе до самой смерти.

– Супружество, вами заключенное, я авторитетом Коллегии Хранителей права и собственным именем подтверждаю… Можете поцеловать невесту.

Урфин и поцеловал. По-братски. В щеку. А потом положил руки на шею и сдавил. Пальцы у него оказались железными.

Я рванулась.

Закричала, скорее даже захрипела.

И отключилась.

 сидела на подоконнике и ела вишни. Вишни были спелыми и сладкими, подоконник – широким, а земля – далекой. Вишневые косточки я бросала за окно из врожденной вредности.

Вообще-то пейзаж открывался душевный.

Небо синее. Море синее. Солнце желтое. Облачка белым кружевом. Волна к берегу катит, кораблики плывут… Идиллия просто. Вот только созерцаю ее третью неделю кряду, и от тоски тянет уже самой сигануть из окошка. Потом, глядишь, балладу сложат о неразделенной любви и прекрасной деве, чей призрак обречен навеки ждать возлюбленного. Пожалуй, именно это и останавливало мои суицидальные порывы. Ну, еще решетки на окнах и отсутствие возлюбленного, который, к несказанному счастью моему, застрял в неведомых краях.

ыглядели их сиятельство презанятнейшим образом.

Нет, костюмчик выше всяких похвал. Воротник кружевной топорщится. Камзол блистает алмазными россыпями. Панталоны с бантами и вовсе слезу умиления вызвали. А мода здесь лютует…

– Доброго дня, ваша светлость, – сказал Урфин, одарив меня поклоном.

Я подобрала полы халата и вежливо кивнула в ответ:

– И вам доброго дня.

Какой-то он бледный очень. Щеки ввалились, веки набрякли, а глаза и вовсе красные, как у кролика с перепою. И эта испарина на лбу подозрение вызывает. Надо бы попросить милейшего доктора, пусть одарит Урфина вниманием, отрегулирует приток жидкостей телесных к мозгу, если оный у их сиятельства имеется.

В моей душе шевельнулось сочувствие, но было отловлено и удушено недрогнувшей рукой.

– Прошу простить мой неподобающий вид. – Он сел в кресло, между прочим, мною облюбованное, и вцепился в подлокотники. – Но мне кажется, что наша с вами беседа стоит некоторых неудобств.

Я охотно согласилась, а заодно осталась сидеть на подоконнике – и тепло, и довольно удобно, и на расстоянии от Урфина. Уж больно тянет ему пакость сотворить.

– Спрашивайте, – разрешил он.

Добрый какой. И на вопросы мои он ответит честно, аки свидетель на процессе. Осталось Библию торжественно внести. Или Конституцию.

– Я в другом мире? – задала я первый вопрос. – И приволок меня ты?

– Да. И снова да.

– Как?

– Тебе с точки зрения магии или физики объяснить?

– Как тебе удобней.

– Никак. – Их сиятельство осклабились самым вызывающим образом. – Я открываю двери. Но не имею ни малейшего представления о том, как они устроены.

Ладно. Допустим, я поверила. В конечном итоге я, включая телевизор, не слишком задумываюсь о микросхемах, кристаллах и о том, откуда берется электричество.

Я в другом мире. Факт.

Я жива. Здорова. И способна понимать речь устную и письменную. Примем как данность.

Но есть момент, который волнует меня куда больше всех остальных, вместе взятых.

– Когда я вернусь домой?

Имелись некие подозрения, которые Урфин охотно подтвердил.

– Никогда.

Неделю назад я швырнула бы в него миской, не пожалев остатков вишни. И сейчас искушение было столь велико, что я спрятала руки за спину. Минуту мы с Урфином играли в гляделки, и победил он. Ну не могла я спокойно смотреть в эти красные беспомощные глаза!

– Есть несколько препятствий. – Он заговорил сам, приняв поднесенный Гленной кубок. И могу поклясться, что подавала она его с опаской, стараясь не коснуться его сиятельства ненароком.

Может, он заразный?

Но тогда не притащился бы. К нашей-то светлости с ее хрупким здоровьем, при упоминании о котором у меня уже икота начинается.

– Первое – вы заключили договор. И обязаны его исполнить.

Но в договоре – я читала его раз десять, все равно больше читать было нечего – ни слова о столь радикальной смене прописки!

– Уж поверьте, – Урфин слабо улыбнулся, и вид у него сделался вовсе жалким, – книгочеи в жизни не допустят расторжения договора. Профессиональная честь… но, даже если получится, остается второе препятствие. Переход между мирами отнимает силы. Перенос между мирами обессиливает совершенно. Видите, в каком я состоянии? У меня физически не хватит сил открыть дверь.

Это он намекает, что я виновата? Между прочим, я не просила меня переносить! Я прошу поставить меня обратно! Требую даже!

– Гленна, выйдите, – приказал Урфин, проведя по шее. Готова спорить, что воротник этот, больше похожий на кружевной ошейник, неудобен до жути.

Она подчинилась, пусть и неохотно. Моя камеристка, женщина неразговорчивая, но в общем-то добрая, глядела на Урфина так… не знаю даже, как сказать. Пожалуй, так смотрят на не слишком порядочного гостя, выставить которого не имеют возможности, но после ухода его непременно пересчитают серебряные ложечки.

– Они знают, что вы не отсюда, но не знают, откуда именно. Им это не интересно. Им здесь вообще мало что интересно, но оно к лучшему. Вам не стоит распространяться о Земле. Ваш мир слишком отличается от нашего.

Ну да, я заметила.

Электричества нет. Телевидения нет. И радио тоже нет. Хорошо, что хоть горячая вода есть. И туалет имеется, между прочим, из цельного фарфора, расписанного под гжель.

– И я говорю не о внешних отличиях, а о внутренних. Вы потом сами поймете. Вы ведь не дура, Иза.

Сахарок комплимента, чтобы я не буйствовала? Так я вроде и не буйствую. Руки по-прежнему за спиной держу. Смиренна аки монахиня под суровым взором престарелого епископа.

– Отпустите меня домой. – Я говорила так жалобно, как могла. – К маме.

А вместо того чтобы посочувствовать, Урфин рассмеялся. Смех у него неприятный, всхлипывающий. И вообще, чего тут веселого? Может, по мне и вправду мама тоскует.

– Извините, Иза. Но если бы ваша мама была жива, вряд ли бы вы здесь сидели. И не обязательно мать, но хотя бы кто-то, кому вы не безразличны. Видите ли, мир живой. Любой мир. Представьте, что люди, животные, растения, что любая вещь – это часть мира. Сердце, печень, легкие…

…двадцать метров кишечника, костный мозг и полкило хряща. Но аналогия в целом понятна.

– …Вытащите из человека сердце, и он умрет. Отрежьте палец, и он будет жить, но останется калекой.

Урфин прервался, чтобы отдышаться. Похоже, ему и вправду досталось.

Мог бы и меня к себе пригласить. Или здесь так не принято?

Но жалеть его не стану! Вот не стану, и все!

– Только вряд ли вы добровольно отдадите даже ноготь.

Здесь он прав. Не отдам. Ногти самой нужны… маникюр бы еще сделать… и к парикмахеру заглянуть… подозреваю, что я похожа на чучело.

– А ноготь не расстанется с вами добровольно. Вы держитесь за мир. Мир держится за вас. Родители. Дети. Мужья и жены. Друзья. Приятели. Тысячи и тысячи тончайших нитей, созданных вами же, вас удерживают. И мне пришлось рубить эти нити. Но именно нити.

– То есть я – ноготь?

– Скорее, волос. Или чешуйка отмершей кожи.

Очень приятно осознавать себя перхотью на голове мира.

– Мне повезло с тобой, – без всякой насмешки сказал Урфин. – Я не смог бы вытащить человека, которого мир держал.

А я, выходит, не нужна была.

Обидно. До слез обидно, но перед их сиятельством, которые пусть и не солгали, но не сказали и правды, я плакать не стану. Хуже всего, что он прав, чего уж тут.

Мама умерла, давно, но сердце еще болит. Бабушка ушла и того раньше. Отец? Не представляю даже, как он выглядит. Друзья? Кроме Машки, не было, а с Машкой вот ерунда вышла. Да и получается, что ей на меня плевать.

– И… и как ты понял?

– Кольцо.

Кольцо осталось при мне. И камень, синий, как море за окном, напоминал мне, из-за чего я попала в эту передрягу.

– Ты его увидела. И надела. Ты настолько выпала из своего мира, что сумела прикоснуться к частице другого.

А небеса не разверзлись. Жалость какая.

– И эта частица тебя не оттолкнула. Значит, был шанс…

Он как-то не вовремя замолчал. Но я не стала подталкивать вопросами. Вообще, кажется, начинаю осознавать правдивость поговорки: меньше знаешь – крепче спишь.

– В твоем мире умеют пересаживать части человека друг другу. Но, насколько я знаю, тело может не принять орган, который в него вживили. Мир тоже норовит избавиться от чужого.

От меня? И каким же образом?

Обыкновенным. Простуда. Отравление. Нога подвернутая. И то чертово кровотечение, которое никак не удавалось остановить.

– Видишь, ты сама все поняла. И да, ты могла умереть. – Урфин поднял руки, упреждая возмущенный вопль. – Я планировал поставить защиту, но не смог. Хотя и так все получилось.

Получилось? Да я на горшке полночи провела! А мигрень?! А тошнота постоянная?! Жар, от которого все кости ныли?!

От меня, видите ли, мир избавиться желал.

Что я ему плохого сделала?

– Могло быть хуже. – Урфин рванул воротник и, когда избавиться не вышло, просто сжал голову, словно пытался раздавить ее. – Пожар. Ураган. Землетрясение. Дракон, на худой конец…

– А тут и драконы водятся?

– Нет, но ради тебя завелись бы…

Какая очаровательная любезность со стороны мироздания. Не каждая леди собственного дракона удостоится.

– Но ты жива и вполне здорова…

Не его за это благодарить.

– …следовательно, мир тебя принял. Но мой тебе совет. Будь осторожна. Не ешь незнакомую еду. Не балуйся с острыми предметами. Под ноги смотри…

– «…не стойте и не прыгайте, не пойте, не пляшите там, где идет строительство или подвешен груз»,^{7} – процитировала я. И Урфин улыбнулся, причем эта улыбка чем-то отличалась от предыдущих. Не скажу чем, но я вдруг сразу перестала на него злиться.

– Послушай, – Урфин заговорил тихо и мягко, – я понимаю, что сейчас тебе нелегко, но подумай сама. Что тебя ждало?

Понятия не имею. Безоблачное счастье с мужем-олигархом, виллой в Испании и летом на Лазурном Берегу? Или, куда вероятней, при толике везения тихое существование в ипостаси бухгалтерши, пятничные посиделки на работе, сплетни коллег и мелочная зависть друг к другу, которая отравляет жизнь похлеще цианистого калия. А еще вероятней – ночевки на вокзале и все, что за ними следует.

– Мир избавляется от тех, кто ему не нужен. Несчастный случай. Или просто череда неудач, которая давит, пока не раздавит. Агония в обнимку с бутылкой. Или злой человек с ножом в переулке. Тысяча дверей, и все заперты. Я дал тебе шанс.

Он прав, и от этого только горше. Как бы то ни было, не Урфину решать. Он мог бы рассказать все как есть и… Что бы я сделала? Хватило бы у меня духу согласиться на его такое заманчивое предложение? Ой, вряд ли.

– Твой муж богат, как ты хотела. Он знатного рода. Его власть в пределах протектората безгранична. Он не стар. Не уродлив…

Все это чудесно, вот только жену этому замечательному человеку пришлось искать в другом мире. И чем дальше, тем больше меня занимает вопрос: почему?

– Он… – Я заглянула Урфину в глаза в робкой надежде, что по ним узнаю ложь. – Он садист?

– Что?

– Он бьет женщин?

И если так, то мне останется лишь сигануть из окна. Или использовать одну из атласных лент, которыми разукрашен мой халат, в качестве удавки.

Урфин несколько секунд разглядывал меня с явным удивлением, словно этот вопрос был последним из ожидаемых им, затем вздохнул и ответил:

– Я не могу себе представить, что должна совершить женщина, чтобы Кайя поднял на нее руку. Ты только ему таких вопросов не задавай, ладно? Постарайся просто отнестись к нему по-человечески, и все у вас будет хорошо.

– Тебе это гадалка нагадала?

– Вроде того.

– И поверил?

– Это очень хорошая гадалка. Она не ошибается.

Не скажет, пока не задам вопрос прямо. А я задам. Не постесняюсь:

– Все-таки… почему я?

И снова он ответил не сразу. Складывалось впечатление, что Урфин еще не решил, стоит ли мне доверять, а если стоит, то насколько.

– Ты – наименьшее зло, – сказал он. – Сама увидишь.

Урфин поднялся не без труда. Разговор наш стоил ему сил, которых у его сиятельства оставалось не так и много. Споткнувшись на ровном месте – начинаю подозревать, что это место не такое и ровное, – Урфин с трудом удержал равновесие. Спрыгнув с подоконника, я поддержала его – вдруг да упадет, ногу вывихнет или там шею свернет, а потом меня виноватой сделают.

– Не стоит, ваша светлость. – Урфин глянул на меня так странно, что я сама убрала руки. Хочет падать – пусть падает.

А у них здесь, наверное, не принято, чтобы леди помощь предлагали.

– Ваш супруг скоро вернется. – Взгляд стал прежним, отрешенным и даже слегка ледяным, как будто я вдруг в чем-то провинилась. – И я надеюсь, что к его возвращению вас приведут в порядок.

Зачем приводить? Я и так в порядке в отличие от некоторых.

ервым не выдержал ягненок. Он жалобно заблеял, взбрыкнул, а затем по юбке моей потекло что-то прозрачное, теплое и с характерным запахом.

– Ах, леди! – хором воскликнули мои фрейлины и заученно закатили очи. Слава тебе господи, что сознания ни одна не лишилась. С них станется.

Придворный живописец, до сего момента увлеченно запечатлевавший неземную красоту нашей светлости, замер с приоткрытым ртом, тоже готовый не то в обморок упасть, не то просто на колени.

На колени здесь падали легко, даже привычно.

– Ужасно! – Первой опомнилась леди Лоу, старшая фрейлина, девица весьма неглупая, я бы сказала, себе на уме. Со мной она держалась если не свободно, то уж менее скованно, чем прочие. Единственное – в подчеркнутой любезности ее мне временами виделась издевка.

– Кошмар! – поддержала ее леди Ингрид, выделявшаяся среди прочих ростом и нелюбовью к парикам, что было вполне объяснимо: собственные рыжие волосы Ингрид были чудо как хороши.

– Бедолага просто устал. – Я передала ягненка лакею.

Признаться, я уже привыкла к тому, что рядом всегда есть кто-то, готовый услужить нашей светлости. Ну да, угождают не столько мне, сколько моему супругу, которого я до сих пор не удостоилась чести лицезреть.

И ладно. Мне и без него неплохо.

А переоденусь, так совсем хорошо станет.

– Ваша светлость желает сменить наряд?

– …принять ванну…

– …отдохнуть…

Наша светлость желали тишины и покоя, но это было невозможно. После того как тан Атли снял карантин, жизнь моя претерпела некоторые изменения. Так, отныне утро начиналось с появления дежурной фрейлины, которой вменялось в обязанность разделить со мной завтрак, помочь принять ванну и облачиться в домашний халат. Последние два пункта я, к недоумению прекрасных леди, выполняла сама, а вот завтраком делилась. Еды мне не жаль.

Тем более ели они более чем символично.

Затем в покои допускался куафер – некий гибрид парикмахера и косметолога. Первое наше знакомство было не слишком удачным, поскольку сей очаровательный мужчина, чем-то напоминавший бочонок в кружевах, вознамерился сбрить мне брови. Я ответила, что лучше бы ему не пытаться.

Куафер настаивал.

Я пригрозила, что его самого налысо обрею. И парик надеть отказалась. Рыжий. Черный. Белый. Любой. И даже розовенький, щедро усыпанный стразами. Правда, потом выяснилось, что стразы – это натуральные алмазы, ибо меньшее мне по статусу не положено… а если мне не по вкусу алмазы, то их тотчас заменят на сапфиры, рубины, изумруды… Ну да не важно. Мода модой, а здравый смысл здравым смыслом.

Здешняя мода – отдельный разговор.

Когда-то, просматривая исторические фильмы, я люто завидовала героиням. О, как хотелось мне примерить роскошное платье века этак восемнадцатого… семнадцатого… чтобы юбки, кружева, корсеты.

Можно себя поздравить – сбылась мечта идиотки.

Платьев у нашей светлости целая комната. А к ним – кружевные воротники, нижние юбки, верхние юбки, рубашки, корсеты, панталоны с шелковыми чулками, к которым в комплекте шли атласные подвязки. Сам по себе каждый предмет – произведение искусства. Но вот носить это…

Чулки норовили соскользнуть. Панталоны были жутко неудобны, хотя бы потому, что застегивались сзади. В рубашках я путалась, а корсет, который дорогая моя Гленна затягивала с особой тщательностью, придавал моему облику не только изящество, но и требуемую бледность. К бледности прилагались устойчивый звон в ушах, мошкара перед глазами и прочие явные признаки кислородного голодания.

Я искренне пыталась отбиться от высокой чести, но выяснилось, что корсет – едва ли не самая важная часть туалета благородной дамы. И после долгих препирательств, где рассудок явно пасовал перед чувством долга, мы с Гленной сошлись на том, что его просто не будут шнуровать так туго, а то нашей светлости дороги ребра и мозг еще, как подозреваю, пригодится.

А что талия чуть больше положенного модой – так я привыкла.

Кринолины^{10} тоже пришлись мне не по нраву. Да и много ли радости в том, что к вам, полузадушенной корсетом, крепят конструкцию, напоминающую гигантский абажур. На конструкцию укладывают юбку, потом – нижнее платье. А уж на него – верхнее. Выглядит, безусловно, потрясающе, но вот передвигаться в такой «сбруе» крайне неудобно. Я терпела. И мысленно прикидывала, как бы половчей революцию устроить. Для начала, к примеру, трусы изобрести. А там, глядишь, и до лифчика дело дойдет. Мне-то он ни к чему, но некоторым дамам явно пригодится.

Если серьезно, то я помню наш с Урфином разговор и чем больше думаю, тем яснее осознаю правоту тана. Я не вернусь домой? Пускай. Начинают ведь жизнь с чистого листа, и что за беда, если открыт этот лист в другом мире. Здесь я богата и знатна. У меня есть собственный замок, трехпалубная галера и супруг, который когда-нибудь да объявится.

Морально я готова к встрече. Ну, более-менее.

– …Ваша светлость. – Из задумчивости меня вывела Тисса, самая юная из моих фрейлин.

Их, вообще, было восемь. Все как на подбор – молоды, прекрасны по местным меркам и знатны. Леди Лоу – дочь самого лорда-канцлера. Леди Ингрид – лорда-казначея… и так далее. Леди Тисса выделялась не только возрастом – на вид ей было не больше шестнадцати, а на самом деле, подозреваю, меньше, – но и какой-то ненаигранной робостью. Краснела она столь же легко, как и бледнела. А от обмороков благоразумно воздерживалась.

– Вы желали бы надеть синее или зеленое? – Леди Тисса указала на платья, которые принесли в комнату. Оба наряда выглядели уныло одинаковыми. Крой. Ткань. Только синее было расшито розами, а зеленое – астрами.

Нет, с местной модой определенно пора что-то делать.

– Конечно, синее! – решила за меня леди Лоу. – Оно оттенит чудесный цвет глаз вашей светлости.

Глаза у меня серые и не особо выразительные, так что вряд ли цвет платья сыграет какую-то роль. И мне, честно говоря, действительно плевать. А вот Тисса покраснела, уши ее и вовсе стали пунцовыми.

Я пожалела девочку.

– Зеленое. – Я улыбнулась Тиссе, но она поспешно отвернулась, как будто стеснялась смотреть мне в глаза. И я догадывалась о причинах такого стеснения.

Кто на свете всех милее, всех румяней и белее? Ответ известен – наша светлость!

У нашей светлости чудесная фигура, от которой веет юностью. А короткие волосы вовсе не недостаток, потому что в нашей светлости недостатков нет.

Кожа смугловата? Как свежо!

Брови на отведенном природой месте? Как естественно и оригинально!

Уши не оттопырены и губы пухловаты? Это придает нашей светлости индивидуальность.

А еще у нас со светлостью оригинальные суждения и эксцентричный юмор. Мы вообще столь необычны, что у неподготовленных людей, вроде лорда-канцлера, икота начинается.

Ложь. Каждое слово, каждый поклон, сама эта готовность потакать во всем – ложь. Правда – в случайно пойманных взглядах, в которых я читала и удивление, и презрение, и плохо спрятанную злость. Похоже, я заняла чужое место. Чье? Леди Лоу, благородной до того, что сама мысль о служении кому-то повергает ее в ужас? Но леди слишком хорошо воспитана, в отличие от нашей светлости, чтобы этот ужас демонстрировать.

Дебеловатой сонной Ингрид, которая почти дружелюбна, но куда хуже владеет собой, и порой сквозь маску ее безучастия прорывается этакая брезгливая жалость. Наверняка они судачат о нашей светлости. И тень этих разговоров мешает Тиссе смотреть мне в глаза.

Как-нибудь переживу.

– А давайте играть в цветы! – воскликнула леди Тианна, существо легкое и в принципе беззлобное. Колибри злыми не бывают. – На фанты!

– Без меня. – Я знала правила игры, то же самое, что игра в города, но только с цветами. Нарцисс, сирень, незабудка, астра… ничего сложного. Это было даже весело, и проиграть я не боялась.

Скорее уж боялась выиграть.

Наша светлость выигрывали всегда. По официальной версии – благодаря незаурядному уму, обширным познаниям и так далее. Сначала было приятно. Потом… мерзко. Этакая победа с тухлым запашком.

– Чур, кто задание не выполнит, тот фант теряет! – поддержала Тианну леди Лоу. – Или выкупает! А деньги мы раздадим бедным.

Подозреваю, что леди Лоу если и видела бедных, то издали, а то и вовсе полагала их мифическими персонажами вроде единорогов. Но благотворительность – вечная тема. И фрейлины охотно поддержали идею. Мне оставалось лишь согласиться и указать на ту, которая начнет вязать цепочку слов. Выбор я сделала быстро:

– Тисса, ты будешь первой… Назови мне цветок на букву «а».

– Азалия! – воскликнула Тисса. Девочка обожала игры и веселилась настолько искренне, что мне самой становилось радостно.

– Ятрышник!

– Куколь!^{11}

– Это не цветок!

– Нет, цветок!

– Ваша светлость, скажите ей! – воззвали хором и громко, позабыв, что леди полагается говорить тихо, а желательно и вовсе не говорить, но лишь взирать на собеседников с печалью в очах.

Для пущей печальности нижние веки чернили.

– Цветок, – вынесла я вердикт.

– Лилия…

– …раз, два, три… фант! Ваша светлость!

Фанты передавали мне, и постепенно на серебряном подносе собралось множество очаровательных мелочей. Колечки, брошки, атласные ленточки и бантики, которыми украшали прически, заколки для волос и даже изумрудный браслет, отданный леди Лоу небрежно, словно он ничего не стоил.

Основное веселье началось, когда пришла пора возвращать фанты. Не сказать чтобы задания отличались разнообразием, в основном они были творческими. Стихи, сочиненные тут же по опорным словам, рисунки на песчаной доске… выпрошенная через окошко роза, за которой все вместе спускали веревку, сплетенную из атласных лент. У леди Лоу оказалось неожиданно приятное сопрано, а баллада о любви простого рыцаря к леди тронула не только мое сердце.

– Пусть остается. – Леди благородно отказалась от браслета. – В пользу бедных.

Последним фантом было колечко, простенькое, я бы сказала, чересчур простенькое, без каменьев, гравировки и вообще каких бы то ни было украшений. Да и сделано не из золота.

– А этому фанту… – Право загадывать перешло к леди Лоу. Она сделала вид, что думает, и на идеальном лбу появилась крохотная морщинка. – Этому фанту… подарить поцелуй Чуме!

Тисса сдавленно всхлипнула, а леди Лоу, будто не слыша, велела:

– Гленна, будьте добры, прикажите тану Атли явиться.

Вот на этом месте веселье меня покинуло. Я еще не понимала, что происходит, но, судя по белому – белее меловой пудры, которой фрейлины пользовались без всякой меры, – лицу Тиссы, задание было вовсе не смешным.

Вмешаться? Отменить? И нарушить правила игры? Оставить все как есть?

Урфин не похож на человека, который причинит вред ребенку. Или похож?

– Тисса, милая, ты доставляешь волнение ее светлости, – промурлыкала Лоу, беря несчастную за руку. – Это же шутка, не более того…

Ох, что-то я сомневаюсь. Надеюсь, у тана Атли хватит ума сказаться больным.

Увы, удача была не на моей стороне. Урфин предстал передо мной, аки Сивка-Бурка. Выглядел он, кстати, куда лучше, чем в прошлый раз.

– Ваша светлость! – Церемонный поклон в его исполнении не выглядел смешным. А вот у меня чертовы приседания, которыми полагалось приветствовать лордов и леди, до сих пор не получались.

– Рады видеть вас в добром здравии, тан Атли, – без тени радости сказала Лоу. – И просим прощения, если оторвали от важных государственных дел, но…

Она подтолкнула Тиссу, которая пребывала в состоянии, близком к обмороку.

– …у леди Тиссы к вам дело. Оно не займет много времени.

Следовало бы остановить этот цирк, но меня охватило странное оцепенение. Я, и Лоу, и прочие фрейлины, внезапно притихшие, ставшие похожими на перепуганных пташек, что жмутся друг к другу, ища поддержки, смотрели, как Тисса подходит к Урфину.

Поднимается на цыпочки.

Касается губами щеки и в следующий миг падает.

Урфин успел подхватить ее.

– Мы играли в фанты, – выдавила я в ответ на взгляд Урфина. Было в его глазах что-то помимо удивления. Ярость? Обида?

Не знаю.

Тиссу уложили на диванчик и принялись обмахивать. Костяные веера стучали, сталкиваясь друг с другом.

– Встреча с вами взволновала бедняжку, тан. – Лоу вытащила ажурный флакон с нюхательной солью. Но и это радикальное средство не привело Тиссу в сознание. – Она так много слышала… всякого… думаю, с сегодняшнего дня она и вовсе будет вами очарована.

– Увы, мое сердце отдано лишь вам, – очень медленно произнес Урфин. – И это чувство столь огромно, что я готов умолять лорда-протектора оказать мне высокую честь и донести до вашего отца скромную мою просьбу. Теперь, полагаю, ее исполнят.

Леди Лоу все же не всегда справлялась с эмоциями. Сквозь трещины в ее маске проглядывало искреннее отвращение, к которому примешивалась изрядная толика брезгливости.

Урфина здесь не просто недолюбливают. Его откровенно ненавидят.

И боятся.

Хорошее сочетание, нечего сказать.

– Вы знаете, что это невозможно. – Леди Лоу сумела взять себя в руки.

– Невозможное не всегда является недостижимым. Леди, – Урфин поклонился, – ваша светлость. Надеюсь, не слишком помешаю вашему веселью. У меня есть новости для вас.

И требуют они частной беседы.

Я уже думать начинаю так, как они здесь говорят: половина мыслей вслух, вторая – для внутреннего пользования.

– Оставьте нас, – велел Урфин, и его приказ был исполнен незамедлительно. Даже Тисса, которую совокупными усилиями вернули в сознание, ушла.

– Это была дурная шутка. – Урфин произнес это после секундной паузы.

– Я уже поняла. – Колечко все еще было у меня. Простенькое. Дешевенькое. Наверняка оно много значило для Тиссы, если она предпочла переступить через свой страх, но не потерять кольцо. – Простите, что втянула вас… тебя.

– И ты прости, что не предупредил. С ними… надо быть настороже. Особенно с некоторыми.

Это он о леди Лоу?

Урфин занял мягкий табурет, один из тех, что полагались фрейлинам. На стульях в присутствии нашей светлости сидеть не дозволялось.

– Твой муж возвращается, – сказал тан Атли.

Возвращается… я ведь ждала. Не то чтобы с надеждой, скорее с опаской, и, пожалуйста, дождалась. Екнуло сердце, сжалось болезненно, и слезы на глаза накатили.

Вот еще… леди не плачут.

– И… и когда?

И не заикаются тоже. Леди воспринимают супруга как неизбежное зло. К мужу, как и к неудобным туфлям, надо лишь привыкнуть. Сначала жмут, натирают, но со временем, глядишь, разносятся.

– Два дня. Три дня. Четыре. Как лошади пойдут. Не надо бояться. Пожалуйста.

А я и не боюсь. Я испытываю сердечный трепет вследствие тонкой душевной конституции.

– И еще одно. Я хотел бы кое-что показать тебе. За пределами дворца. Ты же не против небольшой прогулки по городу?

Еще спрашивает! Мне осточертело уже сидеть с многозначительным видом, разыгрывая изящную леди, которая слишком уж изящна, чтобы придумать себе хоть какое-то занятие.

После возвращения фрейлин я вернула Тиссе ее колечко, а заодно, поддавшись внезапному порыву, стянула с пальца собственное. Благо драгоценностей у меня с избытком.

– Ах, ваша светлость! – К леди Лоу вернулась прежняя ее безмятежность. Она присела у моих ног с вышиванием, всем своим видом демонстрируя, что досадное недоразумение, имевшее место, забыто и не следует уделять ему слишком уж много моего высочайшего внимания. – Вы очень добры к бедной Тиссе.

Тисса с искренней радостью демонстрировала подарок фрейлинам. Они охали, ахали и славили мою неслыханную щедрость.

– А вы – не очень.

– Ничуть. Я искренне хотела помочь бедняжке.

Доведя до обморока? Интересный способ.

– Вы прибыли издалека… – Леди Лоу ловко управлялась с иглой, прокладывая контур рисунка. Бабочка? Цветок? Неудобно спрашивать, но до чертиков любопытно. – У вас, верно, иные обычаи. У нас же девушка, не имеющая иного приданого, кроме имени, рискует навеки остаться в девичестве.

Ужасная участь, надо полагать.

– А род Тиссы не столь уж знатен. Был. И тан Атли – лучшее, на что она может рассчитывать.

Еще немного, и я поверю в благие намерения…

Помню, куда ведут.

тот город – самый лучший город на земле… ну, на этой земле определенно.

С замковых высей он и вправду казался рисованным. Этакая акварель из плоских крыш, выжаренных местным солнцем добела, зеленых парковых аллей и узких улочек.

Мы вышли рано, я уже и забыть успела, каково это – просыпаться до рассвета. И Гленна, ворча, что их сиятельство переступили все возможные границы приличий и воспользовались моей неопытностью, подала платье. Наряд был простым, невзрачным и вместе с тем удобным: юбка из плотной ткани, свободная рубашка на завязках и безрукавка. Последняя была расшита мелким речным жемчугом, но все равно по сравнению с прочими моими платьями выглядела бедно, если не сказать убого.

– Хорошо для купчихи, – сказала Гленна, когда я спросила ее, как выгляжу. – Не для вашей светлости.

А по-моему, мило. Главное, что в кои-то веки я могу дышать свободно.

И в дверной проем, что характерно, прохожу без посторонней помощи.

Тан Атли также выглядел не совсем обычно. На смену яркому сюртуку пришла куртка из коричневой кожи, панталонам – простые штаны. В руках его сиятельство держал широкополую шляпу с квадратной пряжкой.

В тени стены, бледная и дрожащая, стояла Тисса.

– В-ваша… с-светлость, – произнесла она, заикаясь, и отчаянно покраснела, – д-доброе утро.

– Доброе.

Утро и вправду было добрым. Солнечный круг завис над Кривой башней, которая, в противовес названию, была пряма, аки шест стриптизерши. Небо розовело, еще не отойдя после ночи, и одинокая звезда задержалась над стеной. С моря тянуло прохладой. Мешались запахи земли, дерева и дыма, копченого мяса и свежевыпеченного хлеба.

– Дамы, вы выглядите просто превосходно. Прошу вас. – Урфин взял под руку меня и Тиссу, которая вовсе, казалось, лишилась способности говорить. Ну вот зачем было ее тянуть?

Ах да, наверное, нашей светлости неприлично разгуливать по городу на пару с их сиятельством, вот и выделили сопровождение. Впрочем, если так, то лучше Тисса, чем леди Лоу.

– Итак, перед вами внутренний двор замка. – Урфин взял на себя обязанности экскурсовода. – Сюда допускаются лишь избранные, а потому мы перейдем туда, где и подобает быть людям нашего сословия. Сословий всего три. Высшее, к нему относятся лорды и леди. Они владеют землями и стоят над всеми по праву благородного рождения. Среднее – горожане и земледельцы, чей труд позволяет жить и горожанам, и лордам. Ремесленники, из которых наибольший вес имеет гильдия оружейников. Ученые люди и торговцы. Третье сословие – черное, или низшее. Бродяги. Нищие. Бездетные вдовы. Женщины… некоторые женщины, упоминать о которых в вашем присутствии не следует. Воры. Убийцы.

– Вы забыли еще одно сословие упомянуть. – Тисса говорила так тихо, что я едва-едва слышала ее. – Немое. Это рабы, ваша светлость.

Рабы? У них здесь рабство не отменили? Но я не видела никого в ошейнике, или с клеймом, или… Вообще, что я знаю о рабах? Ничего.

– Точно. Забыл. Как хорошо, что всегда найдется кто-то, кто напомнит! Немые. Рабы и должники, работающие на откуп. Но вряд ли вы столкнетесь с кем-то столь ничтожным. К лорду или леди следует обращаться в зависимости от титула. Ваша светлость – к мормэру, его супруге и детям… но здесь так обращаются лишь к тем, кто принадлежит к роду Дохерти.

То есть это мой супруг и я?

Или есть еще кто-то? Какое непростительное отсутствие любопытства.

– Тана и его домочадцев следует величать «ваше сиятельство».

Замечательная лекция, еще бы прочитал он ее недельки на две-три раньше, совсем бы цены их сиятельству не было бы.

– К людям уважаемым из прочих сословий обращаются «мэтр» или «сул». Верно, Тисса?

Та пискнула что-то неразборчивое.

Меж тем мы пересекли границу стены, толщина которой меня поразила, и оказались на широченном мосту. Выложенный камнем, он был метров пять шириной и держался на массивных цепях, уходивших куда-то в стены. Под мостом протекала река, но выяснилось, что это всего-навсего ров.

– Во время прилива вода поднимается и попадает в трубы, – охотно пояснил Урфин. – Ров наполняется. А на отливе шлюзы отсекают воде путь. Стены рва выложены камнем. И пересечь его при поднятом мосте затруднительно.

За мостом началось то, что Урфин назвал Низким замком, но, по-моему, это было настоящим городом, мозаикой из камня всех цветов. Желтый песчаник. Серый гранит. Гранит красный, как свежая кровь. И темно-зеленый, с атласным отливом.

– Если обратишь внимание, то мы все время идем вниз. Некогда замок был построен на вершине горы, и городу оставалось лишь приспособиться.

Террасы, соединенные каналами и мостиками до того хрупкими, что и ступить страшно. Укрепленные колоннами и лесами стены. И каменные козырьки, нависающие над домами. На некоторых росли деревья, иные были покрыты толстым слоем мха.

– Некогда здесь было весьма грязно. И благородные леди предпочитали сидеть в Высоком замке.

Судя по выражению лица Тиссы, она была бы рада вернуться и посидеть еще немного.

А мне нравилось. Я остановилась у фонтана, в котором плавали толстогубые карпы, и Урфин купил у старушки кулек с кашей. Карпы подплывали к поверхности воды и разевали пасти. Они были ленивыми и наглыми, почти как голуби, что облюбовали другой фонтан и других старушек…

Низкий замок от города отделяла стена, но ворота здесь не имели ни решеток, ни стражи, а потому разделение это я сочла весьма условным.

– Еще лет двадцать тому простолюдинам, кроме тех, кто состоит на службе, было категорически запрещено подниматься в замок, – пояснил Урфин. – Кайя многое изменил.

– Лорд-протектор велик, – сказала Тисса.

– И широк. – Урфин остановился перед лужей, в которой грелась вислоухая свинья. Последняя знать не знала, что перед нашей светлостью лежать нельзя, разве что с особого дозволения.

– Увы, некоторые реформы имеют непредсказуемые последствия, – дав свинье пинок, который та приняла с христианским смирением и лишь перевернулась на другой бок, Урфин предложил мне руку и помог перебраться через лужу. Идти пришлось по узкому и хлипкому бортику.

За Тиссой он тоже вернулся, но та вскинула подбородок, подняла юбки и гордо наступила в грязь. Туфли на ней, как и на мне, были отнюдь не шелковые, а вполне себе крепкие, подходящие для прогулок подобного рода, но мне почему-то стало неприятно.

– Там у нас Кифский рынок, – Урфин сделал вид, что ему все равно, – туда мы заглянем на обратном пути…

– А к морю?

Рынок – это замечательно, шопинг я люблю, пусть тут он будет и с оттенком хорошо выдержанного ретро, но море я люблю больше, правда, и видела-то его раз в жизни.

Мы с Машкой отправились в Крым. Точнее, Машка с друзьями и я в нагрузку, как теперь понимаю. Тогда все казалось великолепным. И долгое путешествие в общем вагоне, где было жарко, людно и воняло пролитым пивом. И скалистый берег. И палатки, и костер, и вечно подгоревшая еда, и даже Машкино молчание, полное холодной брезгливости. Она рассчитывала на совсем другой Крым, а мне было достаточно моря. Вода от края до края. Небо, которое почти отражение воды. Белая нить горизонта. И лунная дорожка от берега до звезд.

– Мы пойдем к морю? – Я дернула Урфина за рукав. – Пожалуйста.

– Конечно. Но чуть позже.

– В-ваша светлость, – Тисса догнала меня и пошла рядом, нарочно держась подальше от тана, – благороднорожденные дамы не ходят к морю.

– Почему?

– Не ходят, – повторила она, глядя под ноги. – Не принято.

Значит, примем. Нельзя же всю жизнь провести в каменной коробке за вышиванием! А Урфин вел нас по узким улицам. Дома смыкались друг с другом плотно. И камень был одного цвета – желтоватого, костяного. Порой в него попадали вкрапления темной глины или же дерева.

– Хлебопекарни… лавки зеленщиков… коптильни… – Урфин не переставал говорить, но остановиться и рассмотреть поближе хотя бы вот того смешного человечка, который прямо на земле разложил цветастый платок и на нем смешивал травы, не позволял. – Алхимические мастерские… аптекарни… там дальше – Дымная часть…

Над городом и вправду поднимались дымы.

– Кузницы. А слева – Шелковая улица. Ткачи обитают… мыловарни… красильщики, но туда соваться не стоит.

Я не успевала ничего рассмотреть! Интересно же! И, зазевавшись, я на секунду отстала. Но этой секунды хватило, чтобы оказаться в цыганском круговороте.

Мелькали яркие юбки, звенели серьги и бубны, гортанный голос требовал позолотить ручку, на которой и без того было изрядно золота. Мне предрекли счастливую жизнь и троих детей, но тут же пригрозили проклятием, снять которое…

– Кыш пошли, – рявкнул тан Атли, выдергивая меня из хоровода. В левой руке он держал мальчишку самого разбойного вида. – Отдай!

Мальчишка зашипел и задергался, но, не получив свободы, выплюнул белые жемчужины. С моей жилетки срезал? И когда только успел!

Вот ведь, мир другой, а цыгане те же. И Урфин подтвердил догадку:

– Люди дороги не знают границ. Мир их не держит. По-моему, не видит даже.

Нищий, ловкий, как закаленный в мусорных боях помойный кот, прошмыгнул меж цыганами, и белые жемчужины исчезли.

– Леди, не отставайте, умоляю, мы уже почти пришли.

– Куда?

К огромному строению, которое не отличалось ни красотой, ни изяществом, а только размерами и цветом. Черные стены его жадно пили солнечный свет, но камень оставался холодным – я проверила, прикоснувшись тайком. Ни окон. Ни статуй с барельефами. Ни каких бы то ни было украшений.

Единственная дверь – чугунные створки с натертыми до блеска, натруженными петлями – распахнута настежь. К двери ведут три ступени, и на каждой сидит по старухе. Урфин бросил им горсть монет.

– Леди Тисса подождет нас здесь.

Это уже была не просьба, но приказ. И Тисса не осмелилась ослушаться. Мы же вошли в храм. Почему я решила, что это именно храм? Просто уж больно он не похож на все прочие виденные здесь здания. Темно. В первый миг темнота оглушила. И я схватилась за руку Урфина просто чтобы убедиться – он рядом.

Здесь каждый сам по себе.

Ни нефа. Ни алтарей. Пустота, расцвеченная свечами. Робкие огоньки их – близкие звезды, к которым меня ведут. Звуки странным образом исчезают, и это правильно – в храме необходимо уединение.

Я не религиозна. Я была и в церкви, и в мечети, и в синагоге, всякий раз поражаясь той особой красоте, которая наполняет любой, без исключения, храм. И даже этот, безымянный, был удивителен своей безбожной простотой.

Постепенно тьма отступала. Она отползала, оставляя лужи остекленевшей черноты, и собственные мои отражения смотрели из них. Отражения отличались друг от друга, и потому казалось, что они все – я, только та, которая могла бы быть.

– Когда я впервые попал на другой лист, – голос Урфина был тих, но все равно раздражал это место, – меня удивила вера. Бог как существо, сотворившее мир и до сих пор за ним присматривающее? Люди-дети и рай как награда за хорошее поведение? Я не оскорбляю тебя?

– Нет.

– Хорошо. Мне бы не хотелось. Листов множество. Есть такой, где люди приносят Богу все самое лучшее, а сами живут в нищете. Есть другой, где в правители выбирают лишь безумцев, потому что думают – Бог говорит через них. Есть третий, где безглазые жрецы взвешивают на особых весах добрые и злые молитвы, говоря, что делать человеку. Их цель – соблюсти равновесие.

– Странно.

Мы шли. Темнота делала огромное здание и вовсе бесконечным. Остались позади созвездия свечей, и на полу прорезались жилы белого света. Они сплетались друг с другом в причудливые сети и поднимались, разрезая пространство. От них не исходило тепло.

– Здесь же думают, что Творец, тот самый Творец, который дал миру начало, ушел. И нет нужды молиться ему.

Сети соединились. Белый свет сделался ярким, резким.

– А кому здесь молятся?

– Смотри! – Урфин отступил, оставляя меня наедине с… чем?

Не алтарь. Не иконостас. Картина?

Красный конь встал на дыбы. Пасть его разодрана удилами. Кровь мешается с пеной, и кажется, что жеребец вот-вот рухнет от непомерного усилия. Копыта готовы обрушиться на землю, на меня, смять и раздавить. Сполохи пламени скользят по клинку, по алым доспехам, которые сами будто бы сотворены из живого огня.

Взгляд рыцаря полон гнева.

«И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч…»^{12} – Я не понимала, откуда берутся эти слова, но они были правильны и единственно возможны.

– Кайя Дохерти, – Урфин не позволил мне отступить, а ведь больше всего мне хотелось нырнуть в темноту, спрятаться и от коня, и от меча, и от самого всадника, – лорд-протектор. И нынешнее воплощение войны.

А по совместительству мой супруг.

Эк меня угораздило, однако.

покойно, Иза! – Руки Урфина были надежной опорой, пусть бы я и не собиралась по местной традиции лишаться чувств. Война? Ничего страшного. У всех свои недостатки. Я тоже не ангел господень. – Ты вряд ли когда-нибудь увидишь Кайя в этой ипостаси.

– Почему?

– Ты женщина.

Надо же, я не против мужского шовинизма в отдельно взятой ситуации.

– Я просто хочу, чтобы ты сама увидела. Ты не отсюда родом. Ты способна мыслить иначе, чем они.

– Война – это…

Что? Бог этого мира или части его? Всадник апокалипсиса? Или безусловное зло?

– Явление, – подсказал Урфин, – стихия. Только в отличие от природной эта рождена людьми. И, как стихия, она способна разрушать.

Под копытами красного жеребца лежали развалины. Приглядевшись, я могла различить дома и людей, таких крошечных, беззащитных.

– Или сдержать разрушение. В твоем мире есть оружие настолько сильное, что его нет нужды использовать.

Атомная бомба? Ее использовали. Дважды. Но Урфин прав – миру хватило, чтобы испугаться. Но как надолго хватит этого страха? Я раньше не думала об этом. А теперь вот, глядя на растоптанный разоренный город, вдруг поняла, что ничего не знаю о войне. Я видела фильмы про наших и немцев. И еще про Вьетнам. И про рыцарей тоже, которые хотели захватить Иерусалим, потому что там жил Бог.

– Кайя – сила сдерживания. – Урфин отпустил меня, наверное поняв, что не сбегу.

– Поэтому его боятся?

– И поэтому тоже.

– А почему еще?

Мне отчаянно хотелось взглянуть в лицо рыцарю, который столь пристально разглядывал меня. Я понимала, что взгляд этот нарисован и что снять шлем не выйдет по той же причине, однако желание и логика – вещи трудносовместимые.

– Стихию сложно сдержать в узде. И война не перестает быть, потому что есть Кайя. Он изменяет войну под себя, но не прекращает ее вовсе. Невозможно остановить приграничные стычки. Или пиратские набеги. Изловить все разбойничьи банды или мародеров… убийц, насильников… копателей могил… Война многолика. Люди не то чтобы обвиняют его. Скорее уж думают, что, если понравиться Кайя, глядишь, война обойдет твой дом.

– А если нет?

Урфин не стал отвечать. И без того понятно. Страшный мир, но вера их крепка. Наверное, оттого, что бог их во плоти и живет рядом.

– Жертвы ему не приносят? – на всякий случай уточнила я. А то мало ли, вдруг обряд бракосочетания – это местный эвфемизм, и вместо брачного ложа – не сказать чтобы я сильно на него спешила, – меня ждет холодный алтарь и нож в сердце.

– Раньше приносили. Но дед Кайя запретил. Его жертвы – на поле брани.

Реформатор, однако. Хотя на сердце полегчало.

– Войне не молятся. Но иногда благодарят, если она проходит мимо. Или же просят, чтобы война забрала кого-то. Просьбы опасны, потому что война способна явиться на зов, и как знать, кого она выберет – просящего или того, чье имя он назвал огню? Поэтому просит лишь тот, кому нечего больше терять.

Мы отступили. Попятились, не смея повернуться спиной к грозному рыцарю, который вновь спрятался в сумраке. И белые сети, сплетенные из тончайших жестких нитей, – я решилась-таки потрогать их, – погасли.

– Это ночная мурана, – пояснил Урфин. – Растение, которое живет лишь там, куда не заглядывает дневной свет. Ее семена прорастают в песчаник. Они растут очень медленно. На толщину волоса в год. Побеги выделяют особый сок. От него песчаник чернеет и становится прочным, как… как камень. Как самый прочный камень из всех, известных мне. И чем дольше мурана живет, тем прочнее ее убежище.

Толщина волоса в год? Это меньше миллиметра! А плети мураны свешивались с крыши до самого пола почти. И сколько же лет этому месту? Столько же, сколько рыцарю на стене.

– Стой! – Я приказала Урфину, и тот подчинился приказу. – Сколько ему лет?

– Кайя? Двадцать девять. Хороший возраст.

Ну… могло быть и хуже. Я уж было подумала… но все равно уточню.

– Он не бессмертен?

От этих богов никогда не знаешь, чего ожидать.

– Нет. Его сложно убить, и жизнь его будет длиться немного дольше, чем у обычного человека.

– А рисунок?

– На этой фреске, – поправил меня Урфин, – изображен первый лорд-протектор Кайя Дохерти.

Семейное, значит. Ну, ничего, как-нибудь уживемся. В конце концов, что мне еще остается?

Тисса ждала на том же месте, где мы ее оставили. Она стояла ровно, как гвардеец перед дворцом королевы, и глядела исключительно под ноги. Нашему появлению Тисса обрадовалась, хотя тут же нацепила маску безразличия. Только плоховато у нее получалось притворяться.

– Мы возвращаемся? – шепотом поинтересовалась она и тут же предупредила: – Леди не посещают это место.

Я так понимаю, местные леди вообще предпочитают не высовывать нос за пределы собственных покоев. Ничего, постепенно перевоспитаем. Я прямо чувствую в себе безудержное желание изменить мир. Надеюсь, он выдержит.

К моему удовлетворению, повернул Урфин не к замку, а как было обещано – к рынку. Ура! Мы идем за покупками! Вернее, идет Урфин, Тисса скорбной тенью держится сзади, а я подпрыгиваю от нетерпения.

Лавки, лавочки, лавчонки… сколько же их! И рынок – вовсе не огромная площадь, где с самодельных прилавков торгуют китайским ширпотребом. Нет, нынешний рынок – это целый город разноцветных палаток, ярких навесов, каменных строений, которые выделялись своей основательностью. Это узкие улочки, чей рисунок менялся прямо на глазах.

Шелковый шатер, расписанный розами и полный удивительных тканей. Бархат, мягкий и теплый, словно живой, и переливающаяся всеми оттенками тафта. Жемчужные тона атласа. И прозрачный, летящий газ, который смуглолицый и молчаливый торговец ловко протягивал сквозь кольцо. И лавка золотых дел мастера, старенького, иссохшего до того, что сперва я приняла его за удивительную статуэтку. А сообразила, что ошиблась, лишь когда мастер открыл глаза. Он неторопливо раскладывал на темном, отполированном прикосновениями дереве пасьянс из колец, перстней и серег удивительной работы, выводил дорожки золотых браслетов и строил целые замки из тяжеленных нагрудных цепей.

Я хотела купить все и сразу.

Урфин торговался, почему-то так же молча, но яростно, выкидывая цену на пальцах.

Потом был домик парфюмера, и я смотрела, как драгоценные эссенции цветочных масел соединялись друг с другом, рождая чудесный аромат…

…и выбирала соль для ванны…

…и сетки для волос…

…перчатки…

Тысячи чудеснейших вещей.

А когда устала, мы остановились у помоста и посмотрели, как ловко смуглая плясунья управляется сразу с шестью факелами. И Урфин свистел, топал вместе с толпой. А потом бросил девушке монету, которую та поймала на лету, не упустив, однако, факела.

– Это недостойно, – пробормотала Тисса, впрочем, уже не слишком уверенно.

– Это весело, – возразила я ей. – Но я хочу есть.

И мы отправились за едой. Урфин привел нас к длинному и низкому строению, точнее даже не строению – навесу, лежавшему на толстых столбах. Здесь не было привычных мне, да и Тиссе тоже, столиков, их заменяли ковры, а вместо стульев предлагались подушки со смешными кисточками. Еду подавали в деревянных тарелках, выстланных темно-лиловыми листьями.

– Мирса, – подсказал Урфин. – Придает кушаньям особый аромат.

А есть приходилось руками, в чем была своя прелесть. Горячий жир стекал по пальцам и собирался в ладони, откуда его следовало промакивать куском сухого хлеба.

Звенели натянутые струны местной домры, которые терзал белоглазый музыкант. И я вдруг поняла, что мне хорошо. Здесь и сейчас. В этом месте. В этом мире. И, быть может, я стану ему нужна? Зачем?

Пока не знаю.

Музыка стихла. А я вдруг увидела, что музыкант сидит на цепи. Ошейник его был скрыт под высоким воротником, но цепь выползала из-под рубахи и металлической змеей стекала к полу.

– Он раб? – спросила я.

– Должник. – И, не дожидаясь вопроса, Урфин объяснил: – Ошейник скрыт. Размер долга определяет судья. И когда человек отработает долг, он становится свободен. Обычно долг выплачивает гильдия, которая уже сама дает должнику работу. А раб – это навсегда. И ошейник он прятать не смеет.

– Бывают исключения. – Тисса говорила, с невыразимым отвращением разглядывая содержимое тарелки. К еде она не прикоснулась, хотя готовили здесь прекрасно. – Очень редко. Но все же бывают.

– Исключение поддерживает правило.

Похоже, этим двоим есть что сказать друг другу на своем языке, который все еще мне не понятен. Но такой замечательный день вдруг оказался испорчен. Снова зазвенели струны, но звучали они иначе.

Не понадобилось ничего говорить – Урфин сам все понял. Он вообще на редкость понятливый. Может, мысли читает? Мы вскоре свернули в переулок, а потом опять свернули… и еще раз… и снова… рынок остался позади, и нас окружили высокие – в два-три этажа – дома.

– Куда мы идем? – Признаться, я устала как собака и уже согласна была бы вернуться в замок, где меня ждали Гленна, ванна и постель, но ныть не буду. А то в другой раз не возьмут.

– Уже недолго, – пообещал Урфин.

Говорю же, понятливый. И слово держит. Мощенная камнем дорога сузилась, избавилась от камня и стала одной из тех неприметных тропок, которые расчертили Крымское побережье. Она то становилась у́же, то расширялась, тесня к камням сизые колючки, то вновь истончалась, чтобы протиснуться сквозь нагромождение валунов.

А море шумело рядом. Его голос перекрывал далекое эхо города. И ветер обнял меня, растрепал колючей лапой волосы. Он нес запах соли, и йода, и еще рыбы, смолы, немного – прели – всего того, чем полны берега. Но вышли мы не на берег – на каменный козырек, выступавший из горы.

– Не бойся, – сказал Урфин. Кому? Мне? Тиссе?

Я не боюсь. Я люблю море, а оно отвечает мне. Синь, куда ни глянь – синь. И белые чайки сливаются с небом. Выше чаек – безе облаков. И тянет подойти к самому краю.

Тисса отступает. Ей страшно, и она не пытается скрыть страх. Тисса пятится по тропе, пока не отходит на безопасное расстояние.

Пускай. Я уверена, что море не причинит мне вреда.

Отсюда виден и город – вьется лента стены, открываясь пристаням. Между ними и кораблями снуют лодки. От берега они идут пустые и быстро, облепляя длинные борта судов. Назад же ползут, придавленные весом груза.

– Тебя не любят, потому что ты маг? – Я села на край козырька, а Урфин остался стоять. Его тень сползала на скалы… этакий сказочный великан.

– И поэтому тоже. Но я не маг. Гильдия меня не признала. Я слишком стар, чтобы учиться в Хаоте. И слишком привязан к этому миру.

Сказал, как мне почудилось, с грустью.

– Поэтому моя сила – неразменный золотой, – продолжил Урфин. – Я сумел вытащить тебя, но вряд ли смогу зажечь свечу. Или вызвать дождь… ураган вот – это пожалуйста. Чуму. А остановить вряд ли получится.

Чуму, значит. Они тут все, как посмотрю, массового поражения.

Помнится, леди Лоу так его и назвала – Чума.

Очаровательно. Есть лорд Война, лорд Чума, осталось отыскать Смерть с Гладом и будет полный комплект.

– Мысли ты не читаешь? – на всякий случай уточнила я, а то кто этих магов, пусть и недипломированных, разберет. И вообще, Эйнштейна тоже из университета исключили. А он потом теорию относительности создал.

– Не читаю. Иллюзий не создаю. По воздуху не перемещаюсь. Предметы не зачаровываю. С проклятиями у меня тоже не ладится.

Ясно. С Эйнштейном я поторопилась.

– С другой стороны, в стране слепых и одноглазый – король. Магам запрещено здесь находиться.

И почему меня это не удивляет? Но ответа на интересовавший меня вопрос я так и не получила.

– Они тебя боятся?

– И боятся тоже. – Урфин опустился на песок, сидел он по-турецки скрестив ноги и накрыв ладонями колени. – Но скорее презирают. Я думал, что ты догадалась. Я – раб. Вернее, был когда-то. Давно, но это не важно, как давно. Двадцать лет. Тридцать. Сто тридцать. Не они, но их дети и внуки будут помнить, что тан Атли не тан, а раб, которому дали свободу. Это здесь не принято.

Раб? Он – раб? Вот этот уверенный в себе тип – раб? Пусть бывший, но я представить себе не могу Урфина в ошейнике, который ко всему надо носить напоказ. А не потому ли его так раздражал воротник?

– Замечательный здешний обычай – дарить ребенку друга. Года в три разница неощутима. Если трещина и есть, то она не мешает жить. Но чем дальше, тем шире трещина. И годам к десяти приходит четкое понимание.

– Чего?

– Своего места в мире. Быть рядом. Держаться в тени. Помогать всегда и во всем. Служить. Такому рабу доверяют любые тайны. А он не способен предать. Есть особые ритуалы, которые гарантируют верность.

Понятно. О правах человека здесь и слыхом не слыхивали.

– Кайя дал мне свободу. – Урфин подпер подбородок кулаком. – И титул. И власть. И богатство. И все, что у меня есть, принадлежит ему.

– Потому что ты… тебя…

– Нет, Иза, «тенью» меня не сделали. Но Кайя – единственный человек, который держит меня в этом мире. И ради него я готов на все.

Речь Урфина прервал громкий звук, донесшийся со стороны моря. Крик? Раскат грома? Голос оборванной струны и эхо колокола. Мелодия осколков стекла, которые рассыпаются под ударами молний. Огромная тень скользнула с небес.

– Погоди секунду. – Урфин выудил из-под полы тростниковую дудочку. Приложив к губам, он заиграл, но я не услышала ни звука. Зато тот, кто скользил над облаками, похоже, обладал куда более чутким слухом. Он ответил, и на сей раз голос исполина отразился от скал. Он пронизывал меня, но это было… странно. Всего-навсего странно.

Оборванную мелодию подхватил целый хор.

– Смотри, – Урфин поднял руку, – странствующий паладин.

Больше всего это походило на помесь кита и дирижабля. Исполин скользил меж облаков, и тело его заслоняло солнечный свет. Отраженный от кожи, тот становился лиловым, зеленым, красным. На моих ладонях распускалась радуга. А паладин подбирался ближе.

Непостижимо огромный.

И такой изящный.

– И его свита… крылатки.

Быстрые дельфиньи тени скользили в облаках, они ныряли и выныривали, касаясь друг друга лопастями плавников, вертелись в быстром танце, поднимаясь к самому солнцу, чтобы соскользнуть с луча. Вниз и к морю и снова вверх.

– Они не трогают людей, если люди не трогают их.

Паладин подошел еще ближе, позволяя разглядеть себя. Его шкура сверкала на солнце. На спине она была темная, а к животу светлела до молочно-белого, жемчужного. Тяжелая китовья голова с трудом поворачивалась то влево, то вправо, и длинные усы, окаймлявшие пасть, трепетали.

– Они ловят малейшие токи воздуха, – объяснил Урфин, протягивая открытую ладонь. Их с паладином разделяли считаные метры, но я вдруг поняла – зверь не решится подойти ближе.

Жаль, мне хотелось бы прикоснуться.

– Питаются они белой пядью. Это мошки, рои которых носит воздушными течениями.

У паладина человечьи глаза. И я отражалась в черных зрачках и в золотой радужке, как отражался Урфин, берег и далекое море. А потом паладин ушел. Он взмахнул не то еще плавниками, не то уже крыльями, и ветер едва не сбил меня с ног. Каждый взмах уносил его дальше и дальше.

Плач крылаток звал гиганта за собой.

– Прежде их было много, – сказал Урфин, разрушив очарование момента. – А теперь паладины – редкость. Люди почти всех выбили.

– Из-за мяса?

– Нет. Мясо у них жесткое, такое только для рабов и годится. Из-за костяной решетки, которая стоит в горле. Ее пускают на корсеты. А еще в голове паладина есть особое масло. Из него делают духи или ароматное мыло, еще иногда – особые свечи.

Корсеты? Масла? Духи? Убить подобное чудо ради такой ерунды?

– Идем, Иза. – Урфин подал руку. – Нам действительно пора.

Тисса ждала, присев на желтый валун. Она была задумчива, если не сказать – растерянна. Вряд ли ей доводилось видеть живого паладина. Мы переглянулись, и впервые я увидела в глазах девушки сожаление.

К воротам Высокого замка мы подошли даже не в сумерках – впотьмах. Пожалуй, из-за темноты, а еще из-за усталости я и не обратила внимания на рыцаря. Точнее, обратить-то обратила, но приняла за статую, которых здесь имелось во множестве. Но вот статуя, громыхая броней, преградила нам путь, и Тисса со сдавленным каким-то, отчаянным всхлипом распростерлась в поклоне. А Урфин как-то совсем уж обреченно произнес:

– Вечера доброго, Кайя. Не ждал тебя сегодня.

ет, я люблю сюрпризы, но только приятные, потому как если разобраться, то таракан в банке со шпротами тоже своего рода сюрприз, а вот удовольствия не доставит. Наверное, я подумала о таракане лишь потому, что сама вдруг ощутила себя насекомым. Маленьким, ничтожным и беззащитным жучком.

– Вечер добрый, – только и сумела выдавить я.

Рыцарь. Ну, рыцарь. Ну, огромный. Небось на экологически чистых стероидах вскормленный. Так чего теперь – в обморок падать? Во-первых, камни грязные, во-вторых, не приучена наша светлость к обморокам. И потому держимся с достоинством, насколько это возможно. Разглядываем свежеприбывшего супруга.

Черт, он меня определенно одной рукой раздавить способен. Просто положит на плечо, и прощай, Изольда. В нем метра два роста, а если с этой штукой, которая из шлема торчит – нечто среднее между султаном цирковой лошадки и потрепанной щеткой, которой в доме убирают, – то и все два двадцать будет. Против моих-то полутора метров. Вширь их светлость тоже раздался.

А уж грозен-то…

Броня блестит, словно маслом смазанная. Тут тебе и шипы, и рогульки, и завитушки какие-то. Даже львиные морды имеются. Пасти раззявили и хвосты плаща держат. А ветерок его этак готичненько развевает за плечами лорда-протектора. Для полноты картины не хватает лишь кровавых сполохов за плечами. Ну или дымов черных, зловещих.

В общем, задумалась я несколько, а очнулась от короткого и веского приказа:

– В замок.

Он бы еще «место» скомандовал.

– А ты, Урфин, ко мне!

Ага, это уже на «рядом» похоже. Я собиралась было возразить, но Тисса, вцепившись в руку нашей светлости, бодрой рысью потрусила в указанном направлении, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ней. Куда только подевалась обычная ее девичья бледность? Щеки Тиссы полыхали, что породистые маки. А пальцы, сжимавшие мое запястье, были горячи.

– Ваша светлость, – остановилась она лишь у дверей, отделявших мои покои от общедворцовых, – при встрече с их светлостью надо делать реверанс.

– Сделаю, – пообещала я, изнывая от любопытства. – В следующий раз. Как встречусь, так прямо сразу и сделаю.

Больше всего я опасалась, что Гленна перехватит эстафетную палочку опеки надо мной, но Гленны не было. И вообще в покоях царила удручающая пустота. Только старый знакомец – кот, чье имя мне так и не удалось выяснить (мы сошлись на том, что я зову его Котом, а он под настроение отзывается), – возлежал на кровати.

– И где все? – поинтересовалась я у кота.

Он зевнул и потянулся, пробуя когтями атлас.

– Понятно. Крысы покинули тонущий корабль. А ты, выходит, остался?

Могу поклясться, что Кот распрекрасно понимал человеческую речь, но отвечать считал ниже собственного достоинства. Сейчас он спрыгнул с кровати, подошел ко мне и потерся о ногу, то ли утешая, то ли подбадривая.

Я наклонилась и почесала его за ухом.

Будет ложью, если сказать, что подслушивать я не собиралась. Очень даже собиралась – как не подслушать, если разговор пойдет о нашей светлости и дальнейшей ея судьбе, – но имела некоторые опасения, что осуществить желаемое не удастся. А тут голоса. Своевременно.

Громко.

И близко. Хотя не настолько близко, чтобы различить слова.

Мы с котом переглянулись и прекрасно друг друга поняли.

– Веди, – велела я, здраво рассудив, что кот лучше ориентируется в дворцовых переходах.

Он и повел, сначала к двери, которую обычно использовала Гленна – уверяла, будто за дверью нет ничего интересного. Соврала. За дверью была лестница, узкая и с крутыми ступеньками. Кот двинулся вверх, а я за ним. Правда, пришлось разуться – мои замечательные туфли имели твердую и, как выяснилось, громкую подошву. Я оставила их на ступеньках.

– Надеюсь, оно того стоит. – Если разговаривать, пусть даже и шепотом, то не так страшно. – И если нас поймают, то не прикажут повесить… а то мало ли, вдруг они там не меня, а государственные тайны обсуждают. Оно мне надо, их тайны знать?

Должно быть, со стороны я выглядела жутковато. Наряд мой прогулки не вынес – измялся, запылился, а рукава белой блузы потеряли изрядно белизны. Растрепанные волосы, бормотание бормотания ради – чем не ведьма? К счастью, нам с Котом никто не встретился по пути. Да и путь был недалек.

Вскоре я оказалась на площадке перед дубовой, почти сейфовой с виду дверью. Кот делал вид, будто точит когти, и налегал на несчастную дверь всеми своими килограммами. И дверь поддалась, приоткрылась беззвучно, ровно настолько, чтобы мы прошмыгнули.

– …Кайя, хватит на меня орать! Дай же…

– Замолчи!

Сказано так, что даже я рот прикрыла, хотя совершенно точно не собиралась говорить. Молчание вообще, если разобраться, золото.

А голос-то, голос какой! С таким басом только парадами командовать.

Воцарилась тишина, до того гулкая, что слышно было, как колотится мое сердце. Я огляделась. Комната. Большая такая комната. Мрачненькая, если не сказать – зловещая. Стены – голый камень. Потолок – тоже камень. И пол, что характерно, каменный, холодный. Хоть бы коврик бросил… нет, я понимаю, брутальность образа, имидж обязывает и все такое, но коврика однозначно не хватало. А вот на стенах коврики были, вернее, не коврики – гобелены, но стирались они лет двести назад, а то и триста, с тех пор изрядно заросли грязью, копотью и розовой плесенью, которая, несмотря на цвет, умудрилась в интерьер вписаться.

– Ну? – прозвучало крайне недовольно, я аж шарахнулась, едва не налетев на рыцаря. При ближайшем рассмотрении рыцарь оказался пустышкой, в смысле доспехами, установленными в уголке, не то красоты ради, не то в качестве выходного костюмчика.

Отполированы были до блеска.

– Ты же велел молчать. Я и молчу.

Я повернулась к доспеху одной щекой. Потом другой. Профиль нашей светлости размазало по нагруднику. Нос растянулся, а подбородок исчез, отчего я сделалась похожей на гусыню.

– Урфин, прекрати, пожалуйста.

Действительно, не надо злить злого человека. Он устал. Ехал, ехал, а тут я. Надо понимать, что их светлость немного другого ожидал. Чего? Ну… наверное, чего-нибудь изможденного, с высоким и покатым лбом, напудренным личиком и париком в полметра, сквозь который, аки сорняки на кладбище, перья пробиваются.

– Извини. – Урфин пошел на попятную.

– Я пришел к тебе с миром. Я оставил тебе договор. Я надеялся, что мы правильно друг друга поняли. И что ты просто уладишь формальности. Я договорился с лордом-канцлером. Он уверил, что леди Лоу будет не против…

– …еще бы…

– И вот вместо того чтобы просто сделать то, что должен сделать, ты приводишь… вот это?!

Я – «это»? Да он себя видел? Македонский фигов. Лорд Война и полцентнера пафоса в придачу.

Обидно, между прочим.

И жуть как интересно.

Выходит, я заняла местечко, отведенное леди Лоу? Прекрасной любительнице бедняков и дочери того забавного старичка. Но хотя бы понятно, отчего, кланяясь, он глядел на меня, как солдат на вошь. Правда, взгляд этот длился доли секунды, а потом старичок стал любезен и мил.

– Ты ее любишь? – поинтересовался Урфин. Надо сказать, весьма своевременно поинтересовался. Он бы еще годик-другой обождал, прежде чем вопрос задать.

– Леди Лоу? Нет. И какое это имеет значение?

– Никакого, ты прав. Тебе надо было жениться. Ты женился. Сердце не разбито. Голова вроде тоже цела. Так в чем проблема?

Стоять босиком было холодно, а туфли остались далеко. И я приняла разумное решение присесть, благо стульев в комнате имелось целых два, и оба массивные, высокие, из темного дерева, поточенного червецом. Надеюсь, не настолько, чтобы хрустнуть подо мной.

– Да, поначалу я был зол на тебя. И поэтому собирался поступить именно так, как ты хотел. Это было бы хорошей местью. В духе благородного человека. Тем паче что леди Лоу искренне ждала предложения и даже стала мне улыбаться. А лорд-канцлер и вовсе был сама любезность. Вот это меня и остановило. Обида обидой, но поддерживать тебя в столь изощренном способе самоубийства – это чересчур.

– Не понимаю.

Я тоже, но надеюсь, меня просветят.

– Даже если отвлечься от самой леди, то женился бы ты не только на ней, но и на ее папаше…

Коту моя идея пришлась по душе, и он присоединился. Мы уселись по разные стороны стола, и я глядела на кота, а он – на тарелку с копченой рыбой.

– …и жить тебе пришлось бы с ним. А это уже извращение.

– Урфин!

Рыба хороша. Огромная, с золотистой кожицей и мягкими плавниками, разрезанная пополам так, что видно розовое мясо. Оно лоснится от жира, и белые косточки выглядывают этаким узором.

– Леди Лоу – маленькая шлюшка, которая шагу не ступит без отцовского благословения! А нашему лорду-канцлеру до смерти охота получить монополию на соль. И на винокурни. И на изготовление спичек. И вообще на все! Он же вечно голоден. Мало, мало… я только и слышу, что ему мало!

– Поздравь меня, – шепнула я коту, который и ухом не повел. – Третий всадник нашелся.

– Допустим, я не слышал того, что ты сказал о леди…

– А ты послушай! Хоть раз в жизни выгляни из своей раковины и послушай! Твоя прекрасная леди переспала уже со всем двором, включая и меня.

Надо же, какие здесь страсти кипят. А выглядит прилично. О бедных заботится.

– И все бы ничего, если бы я расплатился за оказанную услугу… все платили. Лорд-казначей вдруг предоставил лорду-канцлеру бессрочный заем. А лорд-распорядитель стал закупать корма для твоих лошадей исключительно из Фарерских поместий. И не только корма. Масло. Свечной воск. Мед. Ткани… а лорд Талли в общем-то легко отделался, всего-то и продал небольшую дубовую рощицу лорду-казначею за символическую цену.

– И что же требовалось от тебя?

– Ты.

– Я?

– Ты так упорно игнорировал ее намеки. Вообще не замечал. А это обидно, особенно когда у людей на тебя планы. Я же могу на тебя влиять… так им кажется. И буду вознагражден, если усилия увенчаются успехом.

На этот раз молчание длилось дольше. Мы с котом ждали, и уже оба глядели на рыбу. Во-первых, обед был ну очень давно, во-вторых, в рыбе прекрасен был не только вид, но и запах. Хвойный дымок. Соль морская, которая проступала на черном плавнике. И, собственно, сама рыба.

– Я отказался. Как-то… не по вкусу мне жизнь на троих. И леди меня возненавидела. Полагаю, если бы ты в чем-то ей отказал, она бы возненавидела и тебя. Вот только ты бы не отказал. Меня это пугает. Я не хочу жить в протекторате, где все принадлежит Кормаку.

– Хорошо. Допустим, не она. – Кайя остерегся произносить имя. Интересно, это хороший признак или не очень?

– А кто?

– Ингрид?

– Сердце Ингрид занято.

– Кем?

– Леди Тианной. По-моему, бесчеловечно разлучать девушек.

А я-то думала, что они просто сдружились. Вот оно как в жизни бывает. Ничего, наша светлость будет толерантна. Главное ведь любовь, а уж к кому – тут как получится.

– Тогда Вистеры?

– Неразлучные близнецы, которые привыкли спать в одной постели, а по слухам, в этой постели находится место и для младшеньких… Хотя леди Вистер плодовита. Я точно знаю о двоих очаровательных детишках. Говорят, их больше, но врать не буду. И, упреждая твой вопрос, леди Кассиба обладает весьма страстным темпераментом. Настолько страстным, что одного мужчины ей мало. В результате бедняжка вынуждена изводить ртуть^{14} литрами. Леди Жеванни нравится причинять боль. Я от нее сбежал…

Черт. И нашу эпоху называют эпохой разврата? Как-то у них здесь все сложно, хотя и прилично с виду.

– Кайя, они все одинаковы. Ты судишь по себе и видишь лишь одну сторону. Ты привык к символам. А они – к своей жизни. Им ведь глубоко плевать, что творится вокруг. Слишком долго сидели взаперти, как вино в бутылке. Только вино становится лучше, а эти… скисли. Твои лорды и леди – кучка сволочей, которые сходят с ума от безделья.

Кот положил на стол голову и подался вперед, сокращая расстояние между собой и рыбой.

– Не смей, – шепотом пригрозила я. – Иначе они поймут, что кто-то здесь был.

– И да, твоя жена родом из другого мира. Что это меняет? Она мила. И жизни в ней больше, чем во всех этих курицах вместе взятых.

Спасибо, Урфин, я тоже тебя люблю.

– Я хотел найти кого-то, кто не попытается с ходу воткнуть тебе нож в спину. У нее нет здесь родных. И друзей. И вообще никого, кто пришел бы на помощь. Ей здесь неуютно и страшно. И попытайся совсем не запугать бедняжку.

Ну… не такие уж мы и пугливые.

– Если ты отвернешься, ее просто сожрут.

А вот тут Урфин прав. Милая леди Лоу не простит мне своего унижения. И пусть она вовсю улыбается, но определенно нож наточен и мишень меж лопаток прилеплена.

Урфин мог бы и предупредить, гад ласковый.

– Если поможешь ей, то обретешь друга. Вот и все.

Смахнув набежавшую слезу – надеюсь, этот монолог произвел впечатление на моего дражайшего супруга, – я пропустила момент, когда кот открыл военные действия. Издав боевой клич, он прыгнул на рыбину, впился в нее когтями и кувыркнулся со стола. За ним кувыркнулся и стоявший на краю кубок, а следом и я в инстинктивном порыве рыбину отобрать.

Мне удалось вцепиться в склизкий хвост, а кот крепко держал голову.

– Отдай, – шепотом попросила я. – Будь человеком.

И потянула рыбу на себя.

Кот завыл, не выпуская головы из пасти, и всеми четырьмя лапами уперся в пол. Вот же гад! А тоже – другом прикидывался.

Несчастная рыба затрещала и стала разваливаться на куски. А потом и вовсе разломилась.

– Леди, – раздался такой уже знакомый голос. – Что вы делаете?

– Вот, – я предъявила огрызок хвоста, – рыбку кушаю.

Господи, что я несу?

– Вкусно? – осведомился Кайя с неподдельнейшим интересом. В поле моего зрения были лишь сапоги из черной кожи, поношенные, запыленные, но весьма крепкие. Над сапогами начинались штаны, а дальше я не разглядела – Кайя заслонял свет.

– Очень, – искренне ответила я и облизала пальцы.

Вот и познакомились.

з-под стола мне пришлось выползти, я попыталась ползти с максимально независимым видом и гордо поднятой головой, но край стола внес свои коррективы.

– Леди, осторожнее, вы поранитесь. – Кайя определенно не знал, что ему делать.

– Уже. – Я потерла лоб жирной ладонью.

Черт, черт, черт…

– Пожалуй, оставлю вас, – сказал Урфин, вежливо исчезая.

Еще один предатель! И, между прочим, он все заварил. А теперь, значит, сбежал. И вот как мне быть?

– Вы в порядке, леди?

В порядке? Да я в полной заднице! Так, Изольда, спокойно. Леди не ругаются и сохраняют невозмутимость в любой ситуации. В конечном счете и вправду, почему бы нашей светлости не откушать рыбки под столом? Мы эксцентричны, и вообще…

На этом месте остатки мыслей покинули мою гудящую после столкновения со столом голову. Кайя и вправду был велик. В смысле высок. И широк тоже. Макушка его почти касалась тележного колеса, заменявшего здесь люстру. Макушка эта была рыжей, и подозреваю, что проблема здесь не в освещении – два десятка лучших восковых свечей не без успеха заменяли одну электрическую лампочку. И заодно создавали иллюзию нимба над головой Кайя.

айя Дохерти с детства усвоил, что женщины – существа хрупкие, беспомощные и требующие крайне бережного с собой обращения, особенно если они – леди. По этой причине Кайя, не будучи уверен, что сумеет быть достаточно бережным, дабы не травмировать столь воздушных созданий, предпочитал держаться от леди подальше.

Случайные встречи, избежать коих было вовсе не возможно, приводили к конфузам. Некоторые дамы, стоило обратиться к ним с самым мирным вопросом, лишались чувств, другие же бледнели до того, что Кайя начинал испытывать опасение за их здоровье, а третьи и вовсе, не отвечая, лишь смотрели. И были в их взгляде такие тоска да безысходность, что у Кайя возникало лишь одно желание – удалиться, чтобы жизнь несчастных обрела хоть какие-то краски.

Дамы вели куртуазные беседы на языке вееров, которого Кайя не понимал, и повсюду таскали крохотных собачек. Те истошно лаяли, норовили укусить либо же молча писались, что тоже не способствовало возникновению взаимопонимания. А однажды и вовсе случилась неприятная история, когда нечто мелкое, серое и очень злое метнулось под ноги, но было встречено пинком. Собачка выжила, а вот леди слегла с нервической лихорадкой. Кайя искренне пытался объяснить, что пинок вышел непроизвольным – в лагере всегда множество крыс, едва ли не больше, чем самого войска, а крысы эти весьма наглы и порой бросаются на людей, но его извинения услышаны не были.

Зато собачек в замке поубавилось. А веера заработали вдвое быстрей.

Необходимость жениться, с каждым годом все более острая, ввергала Кайя в состояние, весьма близкое к панике.

И вот у него появилась жена. Вот только не та жена, на которую он рассчитывал: письмо лорда-канцлера было сухо, подробно и правдиво.

Его жена, новая леди Дохерти – девица неподобающего вида неизвестного происхождения, однако явно не имеющая ни капли благородной крови? Вздорная? С грубыми манерами?

Подобную особу можно представить в роли хозяйки таверны, но никак не протектората.

Над ней смеются. Кайя сочувствуют, уповая на скорейшее решение проблемы.

От Урфина только и ждать что новых проблем.

За что, Ушедший бог?

Кайя трижды перечитал письмо, а заучив почти наизусть, швырнул в костер.

Злость – хороший кнут. И Чаячье крыло, державшееся бодро за стеною скал, раскрыло-таки ворота. Замолчали пушки, обессилев без пороха, и псы войны получили законные три дня свободы. Им было что взять в подвалах мятежного замка.

Кайя же не мог думать о деле. Он уговаривал себя, что найдет способ отправить девицу домой, где бы этот дом ни находился, в крайнем же случае купит новый, где-нибудь на побережье. А сам сделает то, что следовало сделать давно, – женится на леди Лоу.

Она хотя бы без собачки, веера и разговаривать способна.

На переправе Кайя все-таки не выдержал. Уж больно медленно двигалась махина армии, обремененная орудиями, ранеными и обозами. Некогда стройное войско растянулось змеей от самого Чаячьего крыла до полноводной Виташи. И Кайя сделал то, чего никогда не делал, – передал командование. Тан Кавдорский был надежным человеком, но… беспокойство не отпускало. А по мере приближения к замку прибавлялось и злости. И, увидев Урфина с двумя девицами, одна из которых – Кайя понял это сразу и вдруг – и являлась новой леди Дохерти, Кайя не сдержался.

Раньше он не позволял себе кричать на людей. А тут не сдержался, в глубине души надеясь, что девица упадет в обморок. Она же носик сморщила так презрительно и явно собиралась ответить.

Никто никогда не смел возражать Кайя Дохерти, когда тот гневался.

Его жена такая, как описал лорд-канцлер. И совсем другая.

Маленькая. Взъерошенная. И отчаянно храбрая.

Она прокралась в комнату, подслушивала и призналась в этом, ничуть не смутившись. Она сидела в его кресле, кутаясь в меховое одеяло, и не жаловалась, что оно пахнет пылью. Ела рыбу руками, жмурилась от удовольствия и облизывала пальцы, не забывая делиться с котом. И разговаривала она, глядя в глаза. Это тоже было странно. Как само предложение расторгнуть договор лишь потому, что она ему неприятна. Когда и кто об этом думал? Или о том, что ему может быть больно?

Нелепая мысль, если разобраться.

– И что нам с нею делать? – спросил Кайя кота, вернувшись к себе.

Кот зевнул и повернулся к двери, предупреждая, что поздние гости не иссякли. И в дверь постучали, а потом, не дожидаясь ответа, распахнули.

– Мир? – предложил Урфин, протягивая увесистый кувшин с запечатанным горлом.

– Мир.

Сейчас Кайя Дохерти, лорд-протектор, был настроен более чем миролюбиво.

– В таком случае, – Урфин поднял второй кувшин, – предлагаю напиться.

План был исполнен в точности.

 шла-шла куда глаза глядят… они глядели в основном прямо, но периодически путь преграждали стены. Сквозь стены я пока ходить не умела, поэтому поворачивала.

Вправо. Влево. И снова прямо.

У статуи с дамой, чье лицо растрескалось и частями осыпалось, я присела на лавочку и сгрызла яблоко, раздумывая над тем, не пора ли вернуться. Но решила, что не пора. Пусть поищут, хотя бы минут пятнадцать… двадцать… лучше бы тридцать. Тем более что чувство направления, никогда толком не работавшее, окончательно отказало.

Замок менялся. Коридоры становились у́же, темнее. Окна – меньше и выше. Стены – мрачней, а слой плесени на них – толще и толще. Потом замок взял и закончился. Толкнув очередную дверь – массивную, разбухшую от влаги, – я оказалась во дворе, но не в том, где были мы с Урфином… кстати, и он пропал, предатель несчастный.

Притащил в другой мир и бросил.

Я даже всхлипнула от тоски, но реветь в одиночестве непродуктивно, да и опухшие от слез глаза повредят моей небесной красоте и несколько подпортят сцену прощания, которая – я не сомневалась – случится в ближайшем будущем. Меня поставят пред всеми, и эта рыжая лживая сволочь велит убираться, думая, что я стану плакать.

Да черта с два!

Я буду горда, немногословна и…

Додумать не получилось. Я вдруг очутилась в круговороте людей. Что-то дымило, громыхало, кричало, визжало, падало рядом, поднимая тучи пыли. С телеги сгружали сено, ловко подхватывая трехрогими вилами, осыпая меня водопадами трухи. Лошади тянули морды, норовя ухватить кусок посвежей.

– Поберегись…

Я вынырнула из-под сенопада, чтобы разминуться с повозкой.

– Смотри, куда прешь, коза…

Я не коза!

Телегу волокла пара быков с длиннющими рогами. Меня они проводили задумчивым взглядом, который заставил вспомнить, что быки не слишком-то красное любят, а тореадор из меня вряд ли получится.

– Не зевай!

Орали со всех сторон и сразу. Носились мальчишки с ведрами, расплескивая воду на камень. И грязные ручьи устремлялись к стенам замка. Воняло навозом, человеческим потом, дымом и железом. Лаяли собаки.

Откуда столько людей? И почему они снаружи?

Расставляют палатки, меченные разноцветными колышками, раскладывают костры.

– Эй, красавица, куда гуляешь? – Передо мной возник высокий парень.

– Никуда, – честно ответила я, подумав, что вот это знакомство точно не предел моих мечтаний.

Парень не спешил убраться с дороги, но разглядывал меня с просто-таки профессиональным интересом. Сам он был темноволос и смугл. Зеленый кафтан его пестрел заплатами, а вот плащ был почти новый, как и щегольской берет с длинным пером.

– Дорого берешь? – Он вытащил монетку и подкинул в воздухе. – Или как?

– Или как.

Я попятилась, но оказалось, что путь мой преградил другой незнакомец, массивный, но какой-то весь мягкий с виду, словно из теста вылепленный. Его блеклое лицо пестрело оспинами, а на лысой голове виднелся шрам, уродливым швом скреплявший обе ее половины.

– Не спеши, красавица. – Темный схватил меня за руку. – Еще не познакомились, а ты уже бросаешь. Нехорошо. Меня вот Сигом звать. А это Так. Ты у нас кто? Я думал, ваши поотстали на переправе. Ан нет… Повезло!

Сомневаюсь.

– Я… – Глубоко вдохнув, я постаралась успокоиться. Кричать бесполезно – не услышат. А если услышат, то… что? Кому какое дело до меня? – Я – леди Изольда.

– Леди, значит. – Руку мою отпустили. – Слышь, Так, она у нас леди.

Великан кивнул и поскреб шрам. Пальцев у него на руке было четыре.

– И что же леди делает в таком месте?

– Мы… мы заблудились.

– Печально как.

– Ага… – Я ковырнула соломенный ком.

Туфельки мои не предназначались для подобных прогулок. Да и перехотелось мне гулять. Погода нычне не та… ветрено очень.

Пауза становилась неприличной. Меня ощупывали взглядом с ног до головы, с головы до ног и снова, примеряясь, сколько правды в моих словах.

Они не посмеют тронуть леди.

Наверное.

– Леди не выходят из замка, деточка, – медленно произнес великан, голос у него был рокочущий, как морской прибой. – Леди носят парики и вот такие платья.

Он растопырил руки, демонстрируя размах кринолина.

– И цацки, – подтвердил Сиг.

А я без колец… только то, с сапфиром, и осталось, перевернутое камнем внутрь. Показать? А если не поверят? Или поверят и снимут вместе с пальцем. И что теперь? Меня изнасилуют, а потом убьют к вящей радости леди Лоу?

Или просто изнасилуют?

Или просто убьют?

Какие-то однообразно неприятные варианты.

– Нехорошо лгать, – мягко и как-то очень страшно произнес Сиг.

– Я не лгу! Я…

Он прижал палец к губам, показывая, что лучше бы мне помолчать. И я запнулась. Я глядела в черные глаза Сига, не в силах шелохнуться. А надо бежать!

Поздно бежать. На этот раз – поздно.

И финал, пусть предопределенный не мной, справедлив. Я же знала, что когда-нибудь придется ответить за все. Время пришло, Изольда.

– Да не дрожи, не обидим, – пообещали мне, касаясь щеки холодной ладонью. – Мы немного поиграем и отпустим. Заплатим, чтоб ты не думала… у нас есть деньги…

И я сделала единственное, что могла, – зажмурилась.

дти пришлось не то чтобы далеко, скорее уж путь был запутан. Сначала мы прошли мимо телеги, на которой возвышалась странного вида штуковина – этакая большая, очень большая ложка на деревянных подпорках, обвязанная кучей веревок. Выглядела она на редкость воинственно для ложки. Сиг охотно пояснил, что штуковина называется «онагр» и предназначена для швыряния камней. Потом он показал мне маргонель.^{20} И баллисту, и даже таран – могучий ствол, украшенный бараньей головой.

– Этим тараном лорд Дохерти высадил ворота Дингвалла!

Очаровательное хобби. Кто крестиком вышивает, кто ворота штурмом берет. Я рада, что его светлости есть чем заняться на досуге.

Нервное веселье, на грани истерики, клокотало в крови. А за тараном начинался палаточный город. Здесь было грязно и шумно. Кто-то мылся, поливая себя из ведра, отфыркиваясь и матерясь. Кто-то кашеварил. Кто-то спешил развесить одежду, сам оставаясь почти голым… Играли в кости. Чинили сапоги.

Выясняли отношения.

На Така налетел какой-то тип с ножом, но получил пинка и откатился безвозвратно, что меня лишь порадовало. К чему новые опасные знакомые, когда и старых хватает?

– Сержант! – окликнул Сиг.

И я увидела лошадь. Прелестную кобылу изабелловой масти,^{21} плотного сухого телосложения. Небольшая голова с квадратным лбом и слегка вогнутой переносицей, высокая шея с лебединым изгибом, прямой круп и характерно высокий хвост.

Красавица!

Большие выпуклые глаза смотрели на меня с печалью.

И ноги передние были отставлены как-то странно, а задние подведены под туловище. Голова опущена, а на боках, на шее лошади проступали темные пятна.

Перед кобылой в позе роденовского мыслителя^{22} – только если ваяли его в серой шинели, – застыл человек. Сидел он вполоборота, я видела ежик светлых волос и старый шрам, просвечивавший через них. Изрезанную мелкими морщинами щеку и слезу, которая медленно сползала по этой щеке.

– Сержант, тут это… Сержант… – Сиг вдруг заговорил тихо, как говорят у постели умирающего, хотя на умирающего Сержант никак не походил. Скорее уж – скорбящий родич. – Мы… того…

От Сига отмахнулись, не удостоив и взгляда.

Вздохнули оба – и лошадь, и человек – одновременно. И сколько му́ки было в этом вздохе!

– Он сказал, что все… что нет шанса… что может только отпустить без мучений. Мою Снежинку отпустить? Без мучений? – В голосе Сержанта прозвучало столько искреннего удивления, что мне стало жаль его, хотя я все еще не понимала, в чем дело. – Я сказал, что его самого отпущу… без мучений.

Сержант протянул руку, и лошадь сделала шажок навстречу, крохотный. Она опиралась на пятку и уже потом перетекала на полное копыто. Ей явно было больно, но Снежинку тянуло к человеку.

А я вдруг поняла суть проблемы.

Мама говорила, что у меня хороший глаз…

– Давно началось? – Оттеснив Сига, я присела рядом с лошадью. Надеюсь, что не слишком подрастеряла старые, казавшиеся ненужными навыки. – Тише, красавица, я только посмотрю. Больно? Потерпи. Сейчас станет легче…

Почему меня не остановили? Не знаю. Растерялись от такой наглости? Или же прониклись пессимистическим настроем Сержанта, который, казалось, утратил всякий интерес к жизни? Главное, что не остановили. А Снежинка все поняла правильно.

Животные, они вообще гораздо умнее, чем думают люди. Может, поэтому у меня получалось находить с ними общий язык.

Копыто было горячим, а при легчайшем надавливании Снежинка вздрагивала.

– Тише, девочка, тише… – Я говорила с ней, и она отзывалась на голос тихим ржанием, до того жалобным, что даже мое сердце дрогнуло.

– Давно хромать начала? – Этот вопрос я задала Сержанту, который глядел на меня, словно только что увидел. Но ответом, к счастью, удостоил.

– Утром. Сначала легонько. А теперь вот совсем.

Утром… это сколько часов? Да в любом случае меньше двенадцати, значит, прогноз скорее благоприятный. Так, асептический пододермит,^{23} если ничего не путаю. А путать нельзя.

Симптомы совпадают. А лечение? Что я помню? Я же помню!

– Во-первых, нужны опилки, или торф, или что-нибудь другое, только мягкое. Толстый слой. Ей будет легче стоять. Во-вторых, ведра с холодной водой или льдом. Или глина подойдет… да, глина подойдет. Сделаем башмаки.

А вот на третьем пункте я запнулась. Фурацилин? Перекись водорода? Нет, Изольда, здесь даже скипидара нет, не то что антибиотиков.

Но Снежинка доверчиво положила голову мне на плечо. Поверила, что поправится? Ей ведь не хочется умирать не потому, что Снежинка боится смерти – лошади относятся к ней иначе. Ей просто страшно оставлять этого человека одного. Они давно вместе, и любовь их гораздо более искренняя, чем случается между людьми.

Откуда я знаю? Знаю, и все тут.

– Деготь… есть здесь деготь? Такой, который из березы получают? – Это было самое простое средство, которое только пришло на ум. Что еще? Ты же знаешь, Изольда, ты же проходила подобное, и не только по учебнику. – И еще надо кровь спустить. Литра два или три. И расковать бы. Потерпишь?

Снежинка соглашается. Она потерпит, не ради себя – ради человека.

– А через два-три дня надо будет компрессы из теплой глины сделать.

– Она поправится? – Сержант поднялся. – Она ведь поправится?

Он был невысок, не намного выше меня, худощав и опасен. Для врагов.

Я как-то сразу поняла это, хотя Сержант не сделал ничего, чтобы напугать меня. И сейчас надо бы солгать, это же просто и даст мне шанс выбраться из передряги, но я ответила честно:

– У нее будет шанс.

Пожалуй, это правильный ответ, и Сержант закутался в свою старую шинель.

– Спасибо.

Что ж, если повезет, то у меня появится друг.

огда с тоскливым грохотом рухнула дверь, а на пороге появился Кайя с вопросом: «Где моя жена?» – Урфин первым делом подумал, что кошмары его становятся все более изобретательными. Следом пришло понимание, что жизнь он прожил в общем-то неплохую, насыщенную событиями, но по крайне неудачливому стечению обстоятельств – других объяснений визиту Кайя не имелось – короткую. Оставшиеся мгновения Урфин потратил на то, чтобы повернуть гудящую голову налево.

Кровать была пуста.

И справа тоже пуста.

Свесившись с кровати – это едва не стоило содержимого желудка, – Урфин убедился, что, кроме пыли, под ней ничего нет.

Да и вообще, судя по провалам в памяти, вчера он был способен лишь на то, чтобы дойти и красиво рухнуть на перину… и вроде бы шел не один… Кайя его провожал.

А он провожал Кайя.

И где-то у картинной галереи они устали провожаться и присели. Нашелся еще кувшинчик вина… и солнце всходило. Новый день – достойный повод. А потом кто-то добрый помог подняться и добрести до кровати. Кто?

Мужчина. Точно мужчина. У женщины не хватило бы сил.

– Что… п-происходит? – Урфин поднялся на четвереньки. Хвала Ушедшему, он был одет, пусть даже одежда изрядно помялась. И пятен сколько… вино белое… вино красное, терпкое, тифисское крепленое. Розовое тоже имеется. А вот это явно от масла. Но масло вчера вроде бы не пили.

Кайя сдернул с постели за шиворот, как щенка, и легонько – ему так представлялось, что легонько, – встряхнул:

– Очнись. Мне помощь нужна. Изольда пропала. Кормак сказал, что ты знаешь, где она.

– Откуда?

Старая скотина не упустила случая нагадить. Изольда пропала… Зачем?

– Отпусти, – попросил Урфин. – И пусть принесут воды. Со льдом. И ведро. И лучше выйди, ладно?

Хуже рвотных капель могла быть лишь двойная доза рвотных капель, разведенная в двух литрах воды. Урфин пил, пытаясь отрешиться от едкого тухловатого вкуса напитка. Хрустели на губах льдинки. И холод мешал средству сразу войти в кровь. Это дало несколько секунд, хватило, чтобы упасть в кресло, зажать меж колен ведро и сгорбиться над ним.

В это мгновение Урфин ненавидел себя.

И Кайя, который требовал выпить «за недолгую разлуку».

И Изольду. Не могла исчезнуть попозже?

Кормака… и весь растреклятый мир, не желающий отпустить Урфина.

Рвало его долго, обстоятельно, и Урфин вяло подумал, что, возможно, это и не самый изящный способ самоубийства, зато определенно – весьма мучительный. Дурнота прошла, оставив дрожь в руках и коленях, взопревшую спину, но способную мыслить голову.

Изольда исчезла?

Куда, Ушедий, она могла исчезнуть?

меркалось. Точнее, серелось. Дождь то прекращался, то начинался вновь, но в остальном мир пребывал в гармонии с собой. Горел костер, доедая остатки дров. Пустой уже котелок стоял, наполняясь водой. Обжигающая крупяная каша была вкусна, и я собирала с деревянной миски последние крупинки. Голод отступил, на смену ему пришло состояние осоловелое, полусонное. В таком неплохо мечтается. Лаашья, почти не различимая в сумерках, тихо мурлыкала под нос песенку, а Сиг возился с порванной струной. Я думала об исчезнувшей стране.

И о том, что в моем мире нет рабства, зато есть порох и демократия. Стал мир лучше?

Не знаю.

– Спой, Сиг, – попросил Сержант, стряхивая каплю с рукава.

– А что я? Я уже напелся. Вон пусть она и поет. На вот. – Сиг протянул инструмент, этакую тыквину с тугими струнами и длинным, что журавлиная шея, грифом. – Ледей с детства петь учат.

Похоже, и здесь я буду исключением. Меня даже почти обязательная музыкальная школа благополучно миновала за полным отсутствием слуха. Но петь я пыталась, получая от процесса искреннее удовлетворение, пока Машка не сказала, что мое пение наносит ей глубокие душевные травмы…

Мне не хотелось травмировать новых знакомых.

– Я не умею, – призналась я, возвращая инструмент.

– Откуда ты такая выискалась? – Сиг обнял его и подпер грифом подбородок. – Одета не как леди, а платье дорогое…

Было дорогое, а теперь вряд ли на тряпку сгодится. Жаль. Мне платье нравилось. Может, больше у меня никогда не будет таких платьев.

– …петь не умеешь… про Фризию слыхом не слыхивала… сильно издалека, да?

– Сильно.

Его не думали одергивать, да и чувствовала я чужое любопытство.

– …а лошадей вот лечишь…

– Чего тебе надо?

– Скучно, – честно признался Сиг. – Хуже скуки зверя нету. Вот, думаю, порасспрошу, послушаю байки… все веселее.

И ведь не отцепится. Ладно, про то, что я не из этого мира, сказать можно. Я уже успела убедиться, что здесь к существованию параллельных миров относятся весьма спокойно. Но Сиг ведь не угомонится. Он полезет выяснять, как устроен мир… И что там Сержант говорил про опасные слова?

Или станет спрашивать, чего мне в замке понадобилось. И доберется до договора и моей короткой, аки кротовий хвост, семейной жизни, которая ушла под этот самый хвост. Мне не хочется об этом говорить.

А о чем хочется?

Если нельзя говорить правду, надо соврать.

Если лень придумывать ложь, надо использовать чужую.

– Скучно, значит… – Я погладила Снежинку по носу. – Байку… расскажу.

Когда-то, классе этак в десятом, я записалась в театральную студию. Ну, студией она лишь звалась – кружок при чудом уцелевшем ДК. Руководил им немолодой, но весьма энергичный Владлен Яковлевич, и как-то его энергии хватило, чтобы, придя однажды, я осталась. На месяц. Год. И больше.

Мы ставили «Отелло».

И Колька, которому отдана была роль несчастного доверчивого мавра, неуловимо походил на Сига. Не потому ли я вспомнила сейчас? Колька чернил гуталином лицо, а губы мазал красной помадой, но никто не смеялся над ним.

Я была Дездемоной, но ровно до тех пор, пока не появилась Машка. И роль передали ей, а других, подходящих для меня, не нашлось. Вот и осталось играть саму себя – верную тень на подмостках жизни. Разве я не понимала того, что происходило?

Понимала.

А почему терпела?

Была причина и, наверное, осталась, если я опять играю в прятки с собой.

Слабо зазвенела струна, подхватывая оборванную фразу.

– Продолжайте, леди, – подбодрил Так, присаживаясь у костра.

Продолжу. Точнее, начну сначала. Текст я помню где-то на две трети. Оставшуюся треть как-нибудь вытяну…

– Итак, – я обвела взглядом моих слушателей, – жил-был мавр по имени Отелло…

Сиг получит свою историю. А я… если выгонят из леди, в актрисы пойду.

 часу не прошло, как я, отмытая если не до блеска, то до скрипа, напоенная горячим молоком, укутанная в кружевной халат, сидела в огромном кресле и слушала лекцию по технике безопасности. Естественно, от Кайя. О да, отчитывать меня прилюдно их светлость не стал, дождался, когда мы наедине окажемся.

Кайя расхаживал по комнате, на сей раз достаточно просторной, чтобы не натыкаться на стены, – похоже, у него в привычке было постоянно двигаться. Кот ходил следом за Кайя, умудряясь не попадаться под ноги, и время от времени оборачивался на меня. В зеленых кошачьих глазах читалось явное неодобрение.

В общем, я поступила плохо.

Нет, не так. Я поступила недопустимо! И только по счастливейшей случайности поступок мой не имел последствий, далеко идущих… и так далее, и тому подобное.

Говорить Кайя умел.

Я поначалу слушала даже. Ну, его вообще сложно не слушать: бас пробирает от натертых маслом пяток до волос на макушке, которым масла не досталось. От голоса Кайя шевелились венчики свечей, и гобелены на стенах, и тончайшие занавеси, которые в полутьме напоминали призраков.

Мне нельзя покидать замок.

Точнее, конечно, можно, но не так, как сегодня.

Я должна известить о своем намерении Гленну – она ныне была бледна и молчалива. А еще их светлость, который с превеликим удовольствием организует мне торжественную экскурсию в любую точку протектората. А если не сможет сопровождать лично, то поручит дело сенешалю или иному доверенному лицу. А все почему? Потому, что выход нашей светлости в город – серьезное мероприятие, и я должна понимать, что титул налагает ответственность. Подданные будут счастливы возможности лицезреть меня, но лишь в привычном им антураже.

– …Карета. Охрана. И глашатай… – Кайя, загибая пальцы, перечислял тех, кому надлежало сопровождать меня.

Прелесть просто. А и действительно, куда я без глашатая? Мигалок здесь нет.

– …свита, фрейлины…

От фрейлин я бы отказалась, но, боюсь, в данный конкретный момент это не самая лучшая идея.

– …Старейшины гильдий и главы цехов…

А эти-то зачем?

Похоже, Кайя и сам понял, что несколько переборщил. Он остановился в полуметре от очередной стены, развернулся на пятках и произнес:

– Изольда, я за вас отвечаю.

Вообще-то я уже взрослая и сама отвечаю за себя, но Кайя прав – получается не слишком хорошо. И я действительно могла бы найти такое приключение, которое обошлось бы без счастливого финала.

Я же знаю, как это бывает. Красная Шапочка в лесу встречает серого волка…

И нет, не сейчас. Те воспоминания – они остались в другом мире. У меня новая жизнь, и не надо сеять семена старых граблей. Еще прорастут…

– Отвечаю, как лорд-протектор. Как хозяин этого замка. И как ваш муж.

Сколько ответственности на одну шею. Не треснет под тяжестью?

Но мне определенно становится стыдно.

– И понимая, что у вас нет повода доверять мне, я все же попрошу в следующий раз, когда возникнет недоразумение подобного рода… или любого иного рода, не сбегайте. Скажите, что вас огорчило, и я попытаюсь решить проблему.

Мне становится очень стыдно. Щеки вспыхивают, и кончик носа горит, как будто на него уголек положили.

– Этот мир очень опасен. – Кайя закончил речь.

Он смотрел на меня с высоты собственного роста без раздражения, скорее снисходительно, как смотрят на ребенка. Наверное, с его точки зрения, я и есть ребенок, который ловит бабочек на краю пропасти. И как бы я поступила с собой на его месте? Не знаю, но точно не ограничилась бы лекцией.

Эх, Изольда, на конкурсе дур ты без труда возьмешь гран-при.

– Я… я больше так не буду.

А как буду? С глашатаем, охраной и свитой? Вдоль по улице, мимо свежеотстроенных потемкинских деревень? Торжественно перерезать красные ленточки, принимать цветы и заверения, что нашу светлость счастливы видеть?

Ничего, потом разберемся. Только отдохнем и сразу разберемся. Я с трудом подавила зевок, который не остался незамеченным.

– Вам пора спать, – не терпящим возражений тоном заявил Кайя.

Возражать я и не собиралась.

– И надеюсь завтра удостоиться чести разделить с вами завтрак.

Если бы не тон, приглашение было бы вежливым. А так – приказ, которого попробуй ослушаться, хотя я определенно не стану пробовать.

– Спокойной ночи, Иза.

– Спокойной… нет, погодите. Мне действительно жаль, что так получилось.

Он кивнул и ответил:

– Главное, что вы целы.

А ночью мне приснилась Настька. Она не менялась. Две косички, связанные вместе. Бант растрепался, повис прозрачной лентой. На платье – темные пятнышки от давленой вишни. И на щеке тоже. Настькины очки, перемотанные изолентой, съехали на кончик носа.

– Уйди, – сказала я. – Тебя здесь нет. Ты там осталась.

– Разминулись! Разминулись! – Настька показала язык.

– Это другой мир!

– А ты прежняя! Прежняя Иза!

Она согнула левую ногу, босую, с темной ступней и камушком, впившимся в кожу, и запрыгала на правой. Настька могла прыгать так долго. Дольше меня. Но я на год моложе… была.

– Разминулись! – Настька остановилась и, прежде чем исчезнуть, погрозила пальцем. – Я подожду.

тро.

Свет пробивается сквозь витраж, расплескивая по полу разноцветные лужи. В детстве мы строили замки из песка, а в окна вставляли осколки бутылок. И наши замки, кривоватые, ненадежные, сияли всеми цветами радуги.

Было хорошо.

Не стоит вспоминать. От воспоминаний только головная боль. И Гленна появляется вовремя: снова все, как раньше, или почти. Но сейчас люди боятся на меня смотреть. Не слышны, не видимы. Тени, а не люди. Не хочу думать об этом.

Сегодня я – кукла. Позволяю себя одевать, расчесывать и только от пудры с румянами отказываюсь. Пожалуй, я достаточно бледна.

Меня провожают, если не сказать – конвоируют.

Двери, двери… Эхо собственных шагов заставляет морщиться. И ладонь зудит. Вчера тоже чесалась, но не так сильно. Леди не расчесывают руки. Ну или хотя бы делают это незаметно, притворяясь, что разглаживают несуществующую складку на юбке – и несколько дольше обычного.

– Леди Изольда Дохерти! – орут над ухом, прежде чем распахнуть дверь.

Наша светлость.

Надо улыбнуться и сделать вид, что все хорошо. К обеду и вправду станет хорошо, я привыкла уже. А сейчас притворюсь. Леди ведь часто притворяются.

Потолок стеклянный, и кружевные тени рам ложатся поверх мраморного пола причудливым узором. Я любуюсь им секунду или две, достаточно долго, чтобы собраться с мыслями.

Ах да, реверанс…

– Что случилось, птичка моя? – Вопрос этот задал не Кайя. Их светлости вообще не было в гостиной. Зато присутствовал старичок самого жизнерадостного вида. – Бледна, бледна… ни кровиночки на лице!

Рыжеволосый и рыжеглазый. Родственник?

Я не расположена сегодня к знакомству с родственниками. Но старичок улыбался так искренне, что не ответить ему улыбкой было невозможно. Широкоплечий, с непропорционально длинными руками, он передвигался с какой-то обезьяньей ловкостью. И, оказавшись рядом со мной, взял за руки.

– И рученьки холодные, – вздохнул он с непритворным огорчением. – Неужели мой племянничек так тебя напугал?

Племянник? Дядюшка, значит.

– Нет.

– От и хорошо. Не пугайся. Чего его бояться? Ворчал небось? Это он умеет. Только это и умеет. – Старичок подмигнул мне сначала левым, потом правым глазом. И вид у него сделался лукаво-разбойный. – Ну, будем знакомиться? Я – Магнус Дохерти, но можешь называть меня дядюшкой Магнусом. Или просто дядюшкой.

– Изольда.

Дядюшка Магнус обошел меня с одной стороны, с другой, осматривая куда как внимательно. Удивительное дело – обидно не было, уж больно восхищенным был его взгляд. На меня никогда и никто так не смотрел. И даже если дядюшка притворялся – а в этом я почти не сомневалась, – все равно приятно.

– Ну, пойдем, птичка моя. Ты прямо дрожишь вся. А худенькая какая! Не заболела ли ты?

– Нет. Сон плохой.

– Сон… всем снятся плохие сны. Но это только сны. – Дядюшка Магнус усадил меня за стол – длинный такой стол, разделявший комнату пополам. Сам же уселся рядом, чересчур даже рядом. – Скушай булочку. И меда возьми. Мед – лучшее лекарство от ночных кошмаров.

Он протянул мне разрезанную пополам булочку и сам же полил медом. Щедро так полил.

– Простите, а где… их светлость?

– Наша здесь. Ваша тоже. А их светлость, – дядюшка Магнус фыркнул, – где-то бродит. Небось вчерашний день ищет. Найдет и вернется. А не вернется, так разве ж нам плохо?

Отнюдь, нам хорошо: головная боль отступила и слабость тоже. Но как-то неудобно начинать без Кайя. И пусть дядюшка Магнус – милейшее существо, но…

– Ну, вот и закручинилась, ласточка. Улыбнись. Женщина должна улыбаться. Моя жена вот улыбалась всегда. И мне на сердце становилось радостно.

– А ваша жена…

– Умерла. Давно, ласточка, очень давно.

– Мне жаль.

Я не знала его жену, да и с самим дядюшкой едва-едва знакома, но мне действительно жаль.

– Все прошло. Но как гляну на нынешних девиц, которые все равно что чахоточные, так ее и вспоминаю. Ты улыбайся. Пой, птичка, всем назло. Пусть оглохнут.

Ну, если я запою, то да, оглохнут. Но дядюшка совсем не то имел в виду.

– Я и племянничку это говорил…

Наверное, не следовало поминать их светлость вслух, потому как дальняя дверь распахнулась и в комнату быстрым шагом вошел Кайя. Похоже, поиски вчерашнего дня привели к совсем иному результату, нежели предполагал дядюшка Магнус.

– Дядя!

От этого голоса задрожали бокалы. А янтарная капля меда, добравшаяся до края булки, покончила с жизнью, ступив за край.

– Что, дорогой?

– Дядя, ты… мне сказали, что ты срочно желаешь меня видеть… там… – От избытка чувств слова у Кайя закончились, и он махнул рукой в сторону двери. – А ты здесь с…

– С твоей женой разговариваю.

– О чем?

Надо же, какие мы подозрительные поутру. Вопрос, кому из нас двоих он не доверяет. Дядюшка Магнус вытер пальцы о манжеты и спокойно, с достоинством, ответил:

– Рассказываю вот, как вы с Урфином ходили на тигров охотиться.

– Дядя!

– Уж не тетя точно. Но ты сам дорасскажи. А я пойду. Дела, моя ласточка, дела. Заглядывай, если вдруг соскучишься по старику. Или просто заглядывай.

Дядюшка поцеловал мне руку, снова подмигнул поочередно правым и левым глазом, а потом как-то слишком уж быстро ушел.

И мы остались вдвоем.

– Доброго утра вам, леди Изольда. – Эмоции схлынули, и децибел в голосе Кайя убавилось.

– И вам тоже.

– Мой дядя вас не напугал?

А должен был?

– Он милый, – сказала я, разглядывая Кайя. Сегодня он не похож на себя вчерашнего и тем более позавчерашнего, который был мне симпатичнее всего. Нынешний же был слишком… лордом.

Гранитная скала в парчовом камзоле. И взгляд такой же, каменный, равнодушный. Таким взглядом только квашеную капусту и придавливать.

Сразу захотелось сделать гадость.

– Я рад, что у вас сложилось подобное впечатление. – Кайя занял место по другую сторону стола. Дежавю, но с иной интонацией. И этот стол слишком велик для двоих, не располагает к доверительной беседе. Я начинаю ощущать собственную незначительность. – Я привязан к дяде. Магнус – единственный мой родственник.

То есть внезапного прибытия свекрови мне опасаться не следует?

И получается, что Кайя тоже сирота?

Ага. Сиротинушка. Полтора центнера печали.

Что-то не выходит у меня сегодня ему сочувствовать. А желание сделать гадость крепнет с каждой секундой. И, похоже, не у меня одной.

– Леди Изольда, – торжественным тоном произнес Кайя, – сегодня вы выглядите куда более подобающим леди образом. Чистое платье вам очень к лицу.

Это комплимент или мне изысканно нахамили?

– Спасибо. Я стараюсь.

Ну вот, очередная пауза, которую не представляю, чем заполнить. Молча считаю звенья на массивной золотой цепи Кайя. Звенья украшены крупными рубинами, но камни обработаны грубо и выглядят скорее кусками стекла, которое просто впаяли в золото.

– Свадьба состоится осенью. Мне сказали, что два месяца – приемлемый срок.

Для чего или кого? И вообще, я как-то запуталась. Мы вроде бы женаты? У меня и документ имеется. Нет, я не против свадьбы. Шампанское там, карета и лепестки роз… это мило и близко женскому сердцу, но вот определенности несколько не хватает.

– Брак, заключенный по доверенности, является предварительным соглашением, – соизволил пояснить Кайя. Он сидел прямо, неподвижно, как памятник себе. – Свадьба же…

– Соглашение окончательное.

После которого выданный на руки муж обмену и возврату не подлежит.

– Именно.

То есть он мой муж, но не совсем еще муж, потому что совсем даже пока не муж. Бюрократы несчастные. А Кайя мог бы и посоветоваться насчет даты. Может, у меня предубеждения и вообще я осень не люблю…

– Касательно вчерашнего инцидента…

Что у него за манера говорить, не глядя на собеседника? И пальцами по столу тарабанить. Я вот от этого «тык-тык-тык» нервничать начинаю.

– Ваша старшая фрейлина повела себя не так, как полагается вести старшей фрейлине. И вы должны наказать ее.

Приплыли. Это он о леди Лоу? Наказать? Еще вчера я мечтала вцепиться ей в волосы, но это вчера. А сегодня у меня булочка с медом, чай и солнечное утро. Только законченный садист способен в такой обстановке о розгах думать.

– Если вы сделаете вид, что ничего не произошло, то вас сочтут слабой.

Но я не умею наказывать людей! Не пороть же ее, в самом-то деле.

– Я могу вмешаться, – Кайя смотрел все так же мимо меня, – но это… не принято. Одной армией не могут командовать двое. Понимаете?

– И что мне делать?

– Что угодно. Не причиняйте физического вреда. И… надеюсь, вы понимаете, что вам в дальнейшем придется жить рядом с ней. Поэтому просто поставьте ее на место.

Легко ему говорить. Да я в жизни никого на место поставить не могла! Паспортистки, медсестры из регистратуры, продавщицы… они все видели, чего я стою, и с профессиональной небрежностью отмахивались от вялых моих претензий. А тут целая леди.

Высокородная.

С париком, веером и папой за напудренными плечами.

– Если позволите, совет, – продолжил Кайя, который если и заметил мои сомнения, то виду не подал, – думаю, вам следует выбрать другую старшую фрейлину.

– А я могу?

– Можете. Но она должна быть не менее древнего и знатного рода, чем леди Лоу.

О черт! Я никогда не разберусь в местных примочках. Как я узнаю? Или требовать резюме с родословной? А потом сличать размах ветвей родового древа?

– Леди Ингрид, к примеру. – Кайя правильно оценил мое молчание. – Что же касается наказания, то в свое время леди Аннет, которой мой отец выказывал особое расположение, появилась на балу в таком же платье, что и моя матушка. Ей следовало удалиться и сменить наряд, но она осталась. Матушка была глубоко оскорблена.

Я ее понимаю. Одно дело – мужа делить. Другое – платье.

– Она запретила леди Аннет посещать балы.

– А ваш отец?

– Мужчины не вмешиваются в дела женщин. Но потом леди Аннет подарила матушке манжеты и воротник из хайерского кружева и была прощена.

Высокие отношения. Я так не смогу. Или смогу? И вообще, есть ли у меня варианты? Я попыталась представить, как любовница Кайя дарит мне кружева, а я обнимаю ее в знак прощения, и вместе мы рыдаем над горькой женской долей, промакивая слезы платочками с монограммой.

Жуть какая.

– А теперь позвольте узнать, где вы научились лечить лошадей?

Так, похоже, завтрак у меня будет низкокалорийный – ликбез, допрос и булочка.

А чего я ждала?

И надо решить, что отвечать. Правду? Не слишком-то она хороша. Соврать? Кайя вряд ли сумеет проверить, но стоит ли начинать что-то со лжи?

Он сидит, ждет, не сомневаясь, что я тут же брошусь исполнять эту просьбу, с приказом граничащую. Сиятельный лорд… и вправду сиятельный. Рыжие волосы на макушке выгорели – не то золото, не то медь, – и солнечный свет размывается этаким нимбом.

Если я попрошу потрогать – знаю же, что нимб ненастоящий и крыльев в комплекте не выдали, но все равно потрогать хочется, – не поймут. Их светлость сегодня удручающе серьезен.

– Допрашиваете? – поинтересовалась я самым дружелюбным тоном, подвигая поближе плошку с медом. Хоть чем-то горькую правду зажевать надо.

Я, когда нервничаю, всегда ем, как не в себя.

Я в принципе ем, как не в себя. Наверное, нервничаю много.

– Интересуюсь.

Что ж, имеет право.

– Моя мать была… – я запнулась, ища подходящее слово, – она лечила животных.

– А отец?

– Полярный летчик. – И, видя недоумение – а интересно, у них есть полюса? – я пояснила: – Никогда его не видела. Он обещал жениться на матери, но слово не сдержал.

И мне осталось дурацкое имя, а маме – глубокая рана на сердце. Она ведь была красивой и могла выйти замуж снова, но почему-то не выходила. А те мужчины, которые появлялись в ее жизни, надолго в ней не задерживались.

– Вы кому-нибудь рассказывали об этом? – Кайя сцепил пальцы.

– Здесь? Нет.

– И не рассказывайте. У нас очень серьезно относятся к вопросу законности рождения.

Это было почти пощечиной.

Я – незаконнорожденная? Слово старое, аккурат родом из этих каменных стен. И глупое какое. Я ведь родилась, и значит, имею право жить. А что до моего отца, то разве отвечаю я за его поступки?

Кайя вздохнул и заговорил очень мягко:

– Изольда, я не стану относиться к вам хуже. Вы из другого мира. С другими правилами. Я это понимаю и буду защищать вас так, как умею. Но некоторые вещи мне не под силу.

Ну да, он не сможет остановить сплетни или запретить насмешки, потому что сам этот запрет будет смешон. И не оскорбить меня пытается, а оградить от собственной глупости, благо вчера я продемонстрировала изрядные ее запасы.

– Значит, ваша мать умела лечить животных?

– Да. Я хотела быть, как она.

Детство на конюшнях. И привычный аромат сена. Ласточкины гнезда под крышей и былинки, пляшущие в потоках света. Денники. Лошади. Есть друзья. Есть враги, но скорее придуманные. Конюшенная кошка, что гуляет сама по себе, но приводит котят и рожает в стойле с полуслепой кобылой по кличке Дрема. Она и вправду почти всегда дремлет. На ней я впервые выехала на манеж и, боясь упасть, цеплялась за гриву. А Дрема лениво трусила привычным, заученным за многие годы маршрутом. И мама смеялась. Она была счастлива там, потому что делала полезное дело.

– На тех конюшнях мама проработала долго. Но я росла, и нужно было поступать, учиться.

Кайя слушает, не перебивая. А я не понимаю, как рассказать о том, что поступление в приличный вуз стоит денег и что взять их было неоткуда. И поэтому мама согласилась поменять работу.

Те, другие, конюшни были современными. Без кошек, ласточек и старых животных.

Для меня тоже не нашлось места.

– Там держали скаковых лошадей. Очень дорогих. Породистых. От них ждали хороших результатов, а результаты были не всегда. И тогда маме предложили давать лошадям лекарство. Такое, которое бы сделало их сильнее и быстрее. Лекарство было новым. У лошадей всегда берут пробу на допинг, но это средство не обнаружили бы. Никакого риска, так ей сказали.

Кайя кивнул.

– Мама отказалась. Это незаконно. И неправильно. Лошади сгорали. Год или два, а потом все.

– Ее заставили?

– Нет. Наоборот, сказали, что все понимают и, наверное, она права. Только лекарство все равно давали. А когда все вскрылось, то сделали виноватой ее.

Был громкий скандал. Я не понимала, почему мама молчит. Почему не расскажет правду всем, ведь это же правда. А правда всегда побеждает. Особенно в сказках. В жизни решали деньги.

Состоялся суд, торопливый, стыдливый какой-то. И судья проявил снисхождение. Те, кто играл на скачках, желал поскорее забыть неприятный инцидент. Конюшня сменила хозяев.

Мама потеряла лицензию, репутацию и душу.

А я решила, что не хочу быть ветеринаром.

– Мама продержалась год. Ей было тяжело. Она сама считала себя виноватой, хотя никакой вины не было! – Я сорвалась на крик, как всегда, как раньше, когда искала справедливости в чужих кабинетах.

Когда же мама умерла, то смысла в поисках не стало.

Кому и что доказывать?

Наверное, мне повезло, что я была слишком незначительна, чтобы на меня обращали внимание. А могли бы избить, изуродовать или просто раздавить. Как там говорил Урфин? Мир от меня избавлялся.

– Поступить я не поступила. Сначала нашла работу на рынке… меня бы взяли на конюшни по старой памяти, только я не хотела иметь ничего общего с лошадьми. Хотя лошади тут ни при чем.

Кайя пришлось обойти стол. И чем ближе он подходил, тем сильнее становилось желание убежать. Спрятаться и поплакать. Но я не плакала тогда и сейчас не стану.

Разговор этот затеян не слез ради.

– Потом был магазин. И одна контора, где торговали лесом. Другая контора. Третья. Я нигде особо не задерживалась. Из последнего – курсы… счетоводов. Так что, ваша светлость, вы себе совсем не ту жену выбрали.

Его руки легли мне на плечи, и тяжесть их, тепло, которое ощущалось сквозь плотную ткань платья, успокоили. Разве может случиться что-то плохое, когда он рядом?

– Об этом позвольте судить мне.

Кайя просто стоял, и меня отпускало. Давняя боль как гной из старой раны. Теперь, если повезет, рана зарубцуется. Шрам – это просто отметка, он уже не причиняет боли.

– Ваша мать – отважная женщина. И мне кажется, что вы похожи на нее.

– Не в том, что касается отваги.

Кайя хмыкнул.

Он просто не знает… и не узнает. Моя вторая тайна останется в прошлом мире.

– А… вы… – Я судорожно искала что-то, что продолжило бы разговор. Молчание затягивалось и с каждой минутой становилось все более двусмысленным. – Вы… действительно на тигров охотились?

Подозреваю, что и эта история имеет двойное дно. Тихий вздох Кайя был лучшим подтверждением.

– Откровенность за откровенность!

Я уцепилась за эту историю. Соломинка для тонущей меня. И Кайя согласился, что так будет честно.

– Мне было восемь. Урфину – семь. Он много читал. Он всегда любил книги, а дядя охотно их подсовывал.

Я не представляю Кайя ребенком. Или нет? Рыжий. Яркий, как Антошка из мультика.^{31} Лопоухий. И сосредоточенный. Забавный, наверное.

Жаль, что не получится увидеть фотографии.

– В очередной книге Урфин прочел про Самаллу. Остров, где всегда лето. Там деревья вырастают до самого неба. Выше замковых башен. И дома строят прямо между ветвей. Храм тамошний вырублен в стволе огромного каменного дуба. Разве могли мы устоять?

– Вы сбежали?

Смешок. И большие пальцы движутся по шее, к затылку и назад. Медленно, осторожно, словно Кайя еще не уверен, что я не буду против.

Я не буду.

– Попытались. Нам удалось добраться до порта, счастье, что не дальше. Отец был очень зол. Мы долго не могли сидеть, а когда наконец смогли, то отец сказал, что если мы доберемся до границ протектората, то он устроит нам поездку в Самаллу.

– И вы?

– Мы довольно быстро спланировали поход. Нам он не казался сложным. Запаслись сухарями. И еще нож взяли. И топор тоже. Урфин – бумагу для заметок. Про карту вот забыли.

Он мурлычет, как его чертов рыжий Кот.

– На третий день у нас увели лошадей вместе со всем, что было в сумках. На четвертый – пошел дождь, и мы вымокли. Дело было к осени, и по ночам здорово холодало. А наши шалаши из еловых лап что-то не грели совсем. Спустя неделю мы захотели повернуть домой, но тут оказалось, что это невозможно.

– Вы же могли погибнуть!

– За нами присматривали, но охране был дан приказ не вмешиваться и не помогать. А приказы отца не нарушались.

Альтернативные у них здесь методы воспитания.

– Потом мы и вовсе заблудились. Спасали нас грибы и лягушки. Грибы ел я, мне-то отравление не грозило. Лягушек уступал Урфину. Иногда получалось поймать рыбу. Как-то мы раскопали муравейник. Личинки довольно сытные.

Ну да, по нему заметно. На личинках муравьиных вырос. Определенно.

Пальцы Кайя забрались в волосы. Он мягко и очень нежно перебирал пряди, иногда, словно невзначай, касаясь уха или соскальзывая по шее к плечу. И я сама уже готова была замурлыкать.

– Я бы продержался долго. Меня сложно убить. А вот Урфину доставалось за двоих. Но однажды вдруг появился дядя, забрал нас и отвез в ближайшую деревню. Там нас отмыли. Дали чистую одежду. Еду нормальную. Это было замечательно. Я в жизни не ел настолько вкусной вареной морковки. Я с тех пор очень морковку полюбил. А вот грибы терпеть не могу. Дядя тогда крепко поругался с отцом.

– Почему?

Я запрокинула голову, пытаясь заглянуть в глаза Кайя. Но добилась лишь того, что руки его легли на горло и опустились ниже, замерев на линии ключиц.

– Я должен был понять, что фантазии и реальность отличаются. И что за свои фантазии нужно нести ответственность. Как и за тех, кого в них вовлекаю. Если бы Урфин погиб, то по моей вине.

Жестокий урок. И мне еще более симпатичен дядюшка Магнус, который вытащил восьмилетнего мальчишку из совсем недетской передряги.

Наклонив голову, я потерлась подбородком о горячую ладонь.

– Отец был прав. Второй урок обошелся дороже первого.

Кайя убрал руки. И это было несколько обидно. Я уже с ними почти сроднилась, если не сказать больше.

– Надеюсь, я не пересек границы дозволенного? – шепотом поинтересовался Кайя, наклонившись к уху.

Если он извиняться начнет, я точно влеплю пощечину.

– Я лишь хочу, чтобы вы ко мне немного привыкли. Два месяца осталось.

И?

И до меня дошло. О нет… нет, я понимала, что дело не ограничится совместными завтраками. Теоретически. И мелькали в голове такие вот странные мысли на грани пристойности, которые время от времени у любой женщины появляются, но вот четкое осознание того, что я и он… что однажды мы окажемся в одной постели и отнюдь не в морской бой играть будем, пришло только сейчас.

– Вы очаровательно краснеете, – сказал Кайя.

– Вы тоже.

А смех у него громкий. Но приятный.

– Идемте, леди. Я покажу вам замок, чтобы вы опять случайно не заблудились.

айя показывал не замок мне, а меня замку.

Тот был огромен.

Два крыла, дворцовый парк как воплощение идеалов геометрии и Кривая башня – дом внутри дома, опутанный сетью железных лесов. Подходы к ней охраняли гранитные львы и дубовые двери, за которыми пряталась узкая лестница в сто двадцать ступеней. Я не считала – Кайя сказал.

Но поверила… этажа так после четвертого сразу и поверила.

Попроситься вниз не позволила гордость. Да и любопытство: вдруг там, наверху, интересное что-то?

Море, раскинувшееся серым покрывалом. Небо. От вершины башни до облаков рукой подать, и воздух здесь сырой, тяжелый. Ветер пробует на прочность древние стены, но башня держится.

– Здесь когда-то был заключен морской лорд Эрленда. – Кайя подвел меня к самому краю. Страшно… И дух захватывает от восторга. – А потом жил его сын. К счастью, у лорда было два сына, и он мог оставить одного заложником.

Это неправильно! Как можно брать в заложники детей?

– Но такое случается крайне редко. И младшему Эрленду не причиняли вреда. Он обеспечивал верность Эрленда, которому вздумалось выйти из состава протектората, и прожил долгую жизнь почетным гостем…

…без права отказаться от гостеприимства. Наверное, он смотрел на море иначе, чем я. Вспоминал ли о доме? Я вот почти забыла. Видать, и вправду тот мир меня не держал.

– …и женился на дочери мормэра Кормака. Не нынешнего, конечно. Всей истории лет триста… или четыреста? У меня не очень хорошая память на даты.

Вниз спускаемся на подъемнике. И в кованой клетке как-то очень мало места на двоих. Мне страшновато – не люблю лифты, тем более в мире, где о технике безопасности вряд ли кто слышал. А вдруг нас уронят? Подозреваю, Кайя падение переживет.

Подвалы башни. Мрачные подземелья, в которых только драконов и держать. Но здесь драконов нет. Каменные, с искрошенными от старости крыльями, не в счет. Они поднимаются над дверью, а за ней – еще одна дверь… и еще.

Кайя открывает их.

– Сокровищница.

Золото. Много золота. Настолько много, что оно перестает быть драгоценным металлом. Я ступаю по ковру из монет. Иду мимо стен, выложенных слитками, словно чешуей.

– Если вам что-то нравится, то берите.

Драгоценные камни вспыхивают и гаснут, стоит к ним прикоснуться. Я зачерпнула горсть алмазов и высыпала обратно в шкатулку. Таких здесь сотни. Выбирай, Изольда.

Статуи из золота. Посуда… золотая колесница на золотом же постаменте. И всадник, поднявший копье. Золотой конь свирепо грызет золотые удила. И золотые щиты отражают свет.

Слишком много всего.

– Идемте. – Кайя ведет меня дальше в пещеру сокровищ, которая кажется необъятной. – Здесь хранят украшения.

Кольца нанизаны гроздьями. И браслеты. Цепочки… цепи… даже кандалы имеются, украшенные желтыми алмазами. Это кому же такую красоту подарили? И главное, с какой извращенной целью-то?

Ожерелья.

Короны.

Кайя закрепляет факел в треножнике, что характерно, тоже золотом, и берет корону.

– Вам придется ее носить, Изольда.

Корона мне велика. И под собственной тяжестью съезжает сначала на лоб, потом на глаза и дальше. На плечах три кило роскоши носить как-то удобнее.

– Остренькие. – Я потрогала зубец, закрывавший обзор.

Леди в строгом ошейнике… очаровательная картина. Осталось цепь в комплект подобрать, благо ассортимент имеется.

Я попыталась избавиться от бремени власти, но уши мешали.

– Осторожно, леди. – Кайя пришел на помощь. – Я распоряжусь, чтобы ее подогнали по размеру.

По-моему, ему было смешно. Мне, честно говоря, тоже. А экскурсия продолжилась.

Верхние палаты… и незнакомые мне люди, которые спешат кланяться. Арки и аркады. Открытые галереи и галереи крытые. Снова люди, люди… множество людей. И залы, убранные в красных тонах… синих… зеленых… желтых…

С каждым связана история.

Для Кайя это место – дом, и дом любимый, если рассказывает он столь охотно. Мы знакомимся с замком, но он настроен скептично.

Скрипторий,^{33} где переписывают книги, потому что некоторые книги не могут быть напечатаны. Архив и троица хранителей, морально не готовых к знакомству с нашей светлостью. Государственные палаты. Строгие и в то же время подавляюще огромные.

Зал Совета, где стоят ряды массивных кресел, и каждое – почти трон. Но трон один, и он на возвышении. За троном – древний щит, на котором с трудом можно разобрать изображение – белый паладин на синем небе. Он же появляется на шелковых полотнах, что свисают с потолка.

И я решаюсь задать вопрос:

– Это что-то значит?

Кайя останавливается. Он смотрит так долго, что мне становится совсем уж неловко. Наверняка я сказала глупость, но хотелось бы понять – какую именно.

– Это герб дома Дохерти, – говорит Кайя. – Треугольный щит. Основное поле – лазурная финифть. В центре паладин – серебро или белый арджант. Синий цвет символизирует честность, верность и безупречность. Серебро – чистоту и надежду.

Герб. Следовало бы догадаться. Но я представляла себе гербы несколько иначе.

– А красный? Та полоска?

– Червлень, – поправил меня Кайя. – Пролитая кровь. Это нарушение правила – финифть^{34} не добавляется на финифть.^{35} Но уничтожение протектората тоже нарушает правила. После того как Фризии не стало, на всех гербах протекторов появилась алая полоса.

– Зачем?

– Чтобы помнили. В полном варианте щит имеет мантию с горностаем, вот… – Кайя развернул меня к противоположной стене. Мантия оказалась нарисованной, а герб подпирали черные медведи. – И двух щитодержателей. Была корона со шлемом, но ее отменили лет триста тому. Иза, вам следует выучить основные гербы, иначе вы рискуете попасть в неприятную ситуацию.

Это я уже поняла.

Неприятные ситуации и я – друзья навек.

Медведи. Короны. Мантии и финифти.

Китайский за ночь? Да запросто!

– Это сложно и нудно, но полезно. – Кайя не спешил убирать руки, что было к лучшему, поскольку лекция сразу стала куда как интересней. Во мне прямо-таки в момент интерес к геральдике пробудился. – Пока запомните – чем сложнее герб, тем моложе род. Соответственно тем более низкое положение занимает человек. Основа – металл или финифть. Самые старые цвета – лазурь и серебро. Позже добавились червлень и золото. Еще позже – чернь, зелень и пурпур. Металлов всего два, финифтей – пять.

Под гербом, под медвежьими лапами вилась лента, на которой было написано: «Ударом побеждаю».

– Девиз семьи.

Догадалась уже. Ударом… ну с учетом размера кулаков девиз весьма прямолинеен.

– Жена принимает герб мужа, хотя случается и наоборот, если желают сохранить род при отсутствии прямого наследника мужского пола. Но в любом случае женский герб сочетает два – мужа и ее собственный, который помещается в первой четверти.

Ничего не поняла, кроме того, что герба у меня нет, а значит, поместить в этой самой первой четверти нечего. Кайя же наклонился и шепотом, от которого у меня по шее мурашки побежали, предложил:

– Думаю, золотая ласточка на лазури подойдет.

Золотая ласточка? Почему бы и нет. Красиво будет. Ласточка и паладин. И по цветам хорошо. Синий, белый и золотой вполне сочетаются.

Но есть нюанс.

– Это ведь неправда.

– Почему? Я имею право дарить герб.

– Просто так? – Что-то я крепко сомневалась. Бюрократия – не дракон, просто так ее не победить.

– Считается, что за особые заслуги, но… – Кайя вдруг поцеловал меня в макушку. – Вы – моя жена. А по компетентному дядиному мнению, мне не хватает самодурства.

Логично. На пару самодурствовать веселей. И вообще, чем наша светлость хуже прочих? Хочу ласточку с финифтями и лазурями!

ои нежные кобры встретили меня дружелюбным шелестом юбок и стуком вееров, в котором мне почудился скрытый смысл. Дамы улыбались столь искренне, что я сразу заподозрила неладное. Но потом вспомнила, что им нелегко в очередной раз изменять вектор дружбы, и расслабилась.

– Мы рады видеть вашу светлость, – первой заговорила Ингрид все тем же сонным, слегка отрешенным тоном, в котором явно читалось, что видеть она меня вовсе не рада, но не из-за личной неприязни, а скорее из общей неудовлетворенности жизнью.

Или просто неудовлетворенности?

Что-то у меня мысли сегодня не в том направлении идут. И ведь знаю причину…

– Я тоже рада, – вежливо соврала я.

Леди Лоу стоит у окна вполоборота, предоставляя возможность оценить ее великолепный профиль. Она не выглядит огорченной или расстроенной, скорее уж задумчивой.

Платье лиловое, и цвет этот идет ее бледной коже. Очередной же парик – башня, украшенная живыми цветами, – настоящее произведение искусства. На шее ожерелье из опалов, на руках – тяжелые браслеты. Камни отсвечивают красным, и мне видится в том дурной знак.

Кайя прав, я должна с ней что-то сделать.

Отослать прочь?

Отругать? Я не нянька в детском саду и подозреваю, что ей глубоко плевать на то, что я скажу. Сумочкой по темечку соперницу бить в здешнем мире не принято. Пощечина? Унизительно, но прежде всего – для меня.

– Леди Лоу, – я старалась говорить спокойно, но вцепилась в собственные руки, а заодно поскребла ладонь, чтобы хоть ненадолго зуд унять, – мне хотелось бы побеседовать с вами. Наедине.

Будет лучше, если никто не увидит моего позора. Подозреваю, что за маской безмятежности леди Лоу скрывается желание послать меня в края неведомые известным пешим маршрутом. И вряд ли она откажет себе в исполнении этого желания.

Дамы выплывали, покачивая кринолинами. Плечи расправлены, подбородки словно по линейке выведены, руки полукругом, веера по форме… парад атласных гусынь, да и только.

Я присела – сидя проще сохранять иллюзию солидности, да и выше кажусь. А дальше что?

Леди Лоу, будьте так любезны, уберите руки от моего мужа, он мне и самой пригодится? Как-то это не в духе здешнего дома высокой культуры быта. Но леди сама начала беседу:

– Ваша светлость, – она присела в реверансе, почтительно склонив голову, – я умоляю вас о прощении. Я заслуживаю самого сурового наказания, но робко надеюсь на вашу снисходительность…

Наш суд – самый гуманный суд в мире.^{37}

– …я лишь исполняла волю отца, как и подобает послушной дочери.

Она не смела поднять на меня взгляд, а я, созерцая тонкую шею с бледной кожей и синей ниточкой артерии, думала, что леди Лоу талантлива. И эта игра может длиться бесконечно. А я не готова сражаться на ее условиях.

– Я слышала вас вчера, – ответила я. – В саду. По-моему, вашего отца там не было.

– Вы откровенны. Так принято в вашем мире? – Она все-таки поднялась и сцепила руки, словно в молитве. К прежней безмятежности добавилась нотка презрения.

– Принято по-разному. Я откровенна. Я не хотела подслушивать, но так получилось. И поэтому нам нет смысла играть друг с другом.

– Смысл игры – в игре.

Ее платье отливало на солнце то синим, то сизым. Опалы мерцали. На левой щеке чернела бархатная мушка.

– Я надеялась, что все еще может измениться. – Леди Лоу коснулась мушки сложенным веером, словно желая спрятать от меня этот кусочек ткани. – Отец твердил, что мое место – рядом с их светлостью. А я не привыкла возражать отцу…

Что-то об этом я уже слышала от Урфина.

– И да, ваша светлость, – в ее исполнении титул звучал насмешливо, – я также думаю, что мое место – рядом с их светлостью.

– Вы его любите?

– Что? – Она удивилась. – При чем здесь любовь?

Ни при чем. Но Кайя ее не любит, и этому я рада. Конечно, он и меня не любит – не надо путать эмоции с хорошим воспитанием, – но над решением данного вопроса наша светлость еще подумает.

– Замуж выходят не из-за любви. – Леди Лоу присела на скамеечку. Как у нее получается присаживаться, оставаясь изящной? И даже складки на ткани образуют рисунок, который подчеркивает хрупкость моей соперницы. – Женщина нужна для продолжения рода. А также чтобы скрепить связь между домами. Мой род не менее древний, чем род Дохерти. И не уступает богатством.

Которое зарабатывается через постель очаровательной леди. Надо полагать, бедняжка трудилась, не смыкая ног.

Спокойно, Изольда. Не дай себя вывести. Она же этого и добивается. И смотрит прямо, с вызовом, который я пока не могу принять – силенок не хватит.

– Это была бы хорошая сделка. Но вы ее разрушили. Попробуйте встать на мое место, Изольда. Я не оправдала ожиданий моего отца.

Попробую. Родословная как у арабской кобылы. И экстерьер в рамках местных понятий совершенства. Золотой запас опять же. А тут я… это даже не снег на голову – надгробная плита на темечко.

И договор развернутой эпитафией.

– Но вам не следует беспокоиться, милая Изольда. Сегодня их светлость ясно выразил свои намерения.

– До свадьбы еще есть время передумать.

И вот зачем я это сказала? Определенно, иногда хочется пришить язык к губам.

– О, в таком случае Кайя Дохерти станет первым в роду, кто нарушит слово.

Отрадно слышать. Но леди Лоу не остановилась на сказанном.

– Знаете, я вам даже сочувствую.

Веер в руке раскрылся и закрылся, совершенно беззвучно, покорный движению тонких пальцев леди. Поворот, и мне становится видна золотистая изнанка, но лишь на миг. И снова белое крыло внешней стороны. У вееров тоже есть свой язык, который я не понимаю.

– Все мужчины – животные, – медленно, с очаровательной улыбкой произнесла леди Лоу. – А этот – хорошей породы. И проживет дольше других.

И вот тут меня переклинило. Ладно, меня ей есть из-за чего ненавидеть. Я бы себе вообще яду подсыпала на ее-то месте, но Кайя в чем провинился?

– Вы говорите о моем муже. – Я впилась в запястье. Спокойно, Изольда. Дыши глубже. Считай до десяти и улыбайся.

Что там дядюшка советовал?

Петь назло всем? Вот и правильно. А она – пусть говорит.

– Да, я говорю о вашем муже. Признаться, была лучшего о нем мнения. Однако сегодняшний его поступок весьма меня разочаровал.

О, Кайя себя плохо вел? Всенепременно отругаю на радость нашей милой леди. Возможно, даже в угол поставлю, если найду подходящего размера.

– Настолько позабыть о правилах приличия, чтобы прилюдно демонстрировать свою… похоть.

Так, кажется, я что-то интересненькое пропустила.

– А вы, леди, позволили сделать это…

Что? И когда? Нет, если между нами что-то было, я бы заметила. Если, конечно, это было бы со мной. А судя по всему – со мной. Интересно, а мне понравилось?

– И не найти другого места, как Зал Совета…

О… вот она о чем. Безумие какое-то. Кайя лишь прикоснулся ко мне. И… я ведь не против была. И точно не буду, если все повторится. Очень надеюсь, что все повторится.

– Видите, – веер вновь раскрылся, отгораживая леди Лоу от меня, – вас оскорбили, а вы даже не заметили этого.

Заметила я кое-что другое, что совершенно не касается данного существа, слишком возвышенного для грязных земных отношений. И ведь она на полном серьезе несет всю эту чушь.

Откуда она вообще узнала? Спросить? Она ждет вопроса и с удовольствием ответит на него, подсыпав дерьма в мою и без того крепко унавоженную душу.

– Возможно, в вашем мире допустимо, чтобы женщина имела такую же низменную натуру, какую имеет мужчина…

А вот это уже неприкрытое хамство, и я понятия не имею, что с ним сделать. Разве что проявить свою низменную натуру, отобрать веер и постучать им по высокому лбу. Мысль показалась весьма привлекательной, только подозреваю, что их светлость не одобрит.

– …леди должна всегда оставаться леди. Но вам, боюсь, этого не понять.

Воинствующие феминистки, тайные мужененавистницы… лесбиянки, опять же тайные… в какой безумный мир я попала?

– И сейчас я, пребывая всецело в вашей власти, готова смиренно принять любое наказание.

Она вновь присела, и жест этот был оскорбительно изящен. Леди, леди… что ж мне с нею делать-то? А что бы я ни сделала, она в глазах местного бомонда предстанет мученицей. Вот пусть и мучается… вдали от бомонда.

– Я не желаю видеть вас, леди Лоу. – Мне стало невыразимо тошно. Переспать с половиной местного двора, а потом обвинять Кайя в том, что у него натура не того градуса благородства? Это лицемерие. Или все проще? Не лицемерие, но просто обида отвергнутой женщины? А и плевать! – Будьте добры покинуть замок. До особого распоряжения.

Реверанс сделался глубже.

– Также я запрещаю вам носить парики.

Может, дело в них? Тяжелые, душные. Голова преет, мысли дурные заводятся.

– Как будет угодно вашей светлости.

Ее лицо сохранило все то же отрешенное, слегка мечтательное выражение. И нельзя было сказать, оскорблена ли леди Лоу наказанием либо оно оставило ее и вправду равнодушным? У меня же осталось неприятное чувство, как если бы я сделала что-то не то.

Все правильно.

Это теперь и мой мир тоже. И замок. И Кайя тоже мой.

Я подошла к окну и, навалившись на створки, распахнула. Жарко, как же все-таки жарко. И рука опять чешется, но уже запястье, на котором проступило крохотное пятнышко комариного укуса. Расчесывать не следует.

Леди должна оставаться леди.

Но я не хочу! Меня совершенно низменно тянет прикоснуться к Кайя, чтобы черные ленты под кожей его поползли за моими пальцами, вычерчивая траекторию движения. Вот только обрадуется ли он подобной инициативе?

Ветер уносил жар, мне становилось легче. И я, опустившись на широкий подоконник, закрыла глаза. Надо выбросить леди Лоу из головы и думать о хорошем.

О золотых ласточках и лазури.

О паладине, который спустился с небес на зов Урфина.

О другом, что застыл на синем щите… прохлада вдруг сменилась холодом, и мысль, острая, неприятная, разрушила очарование момента.

Паладинов почти не осталось. На них охотятся ради корсетов и свечей…

Нет, это ерунда. Глупая ассоциация, в которой смысла не больше, чем в святочном гадании.

– Леди? – Наверное, я задумалась и пропустила появление Ингрид. – Вам не следует сидеть на подоконнике.

Вот еще она меня учить станет!

– Ветер холодный, – добавила Ингрид.

Спокойно, Изольда, не следует бросаться на людей лишь потому, что мысли твои пребывают в беспорядке.

– Ингрид, вы теперь старшая фрейлина.

– Благодарю. И если позволите сказать, ваша светлость, – Ингрид спокойно закрыла окно, – то у леди Лоу талант находить ядовитые слова. Не позволяйте ей отравлять себе жизнь.

Мудрый совет, хотя несколько запоздалый.

– Ингрид, а вы… тоже считаете, что я заняла чужое место?

Она подала руку, помогая мне слезть с подоконника, и проводила к креслу. Достала серебряные кубки тонкой работы, плеснула вина. В плавных ее движениях ощущалась сила, которая была какой-то не женской.

– Выпейте, – посоветовала она, присаживаясь у моих ног.

Вино здесь разбавляли водой до почти полной потери вкуса. Зато можно пить, не опасаясь опьянеть.

– Ваше место становится вашим тогда, когда вы решаете его занять.

Разумно.

– Сложно быть не такой, как все. – Ингрид смотрела в свой кубок, не прикасаясь к вину. – Будут разговоры. Сплетни. Насмешки. Грязные шутки, порой очень злые…

Она ведь о себе говорит. Вряд ли местное общество настолько толерантно, чтобы сквозь пальцы смотреть на крепкую женскую «дружбу».

– Но если не сдаваться, то рано или поздно они устанут.

Ох, хватит ли меня дождаться этого замечательного момента?!

Ингрид выпила вино одним глотком и, отставив кубок, протянула руку.

– У вас хватило смелости отослать леди Лоу. Это оскорбление, которое она не скоро забудет, тем более что вы отдали место мне. Наши роды соперничают давно… что-то около трех тысяч лет. И всякий раз Кормаки брали верх над Макферсонами. Если бы леди Лоу стала женой его светлости, мне пришлось бы покинуть двор.

– Это потому, что вы…

– Предпочитаю женщин. – Ингрид отличалась прямотой. – Да. Старая скучная сплетня и замечательный повод, хотя меня не слишком бы опечалило расставание со здешним двором. Разве что с некоторыми… друзьями.

Скорее уж подругами. Но мы с Ингрид поняли друг друга без уточнений.

– А вы сыграли хорошую шутку, – сказала она.

Которая, предполагаю, икнется и не раз. Спасибо Кайя за совет. Он это нарочно? Или просто не дал себе труда подумать? А с другой стороны, что сделано, то сделано.

И ни капельки о содеянном не жалею!

– Но у Кормаков хорошая память. И теперь мне придется вам помогать, иначе ваши ошибки станут и моими тоже.

О боже! Ну почему у них все настолько запутано? И как мне во всем этом разобраться?

Ингрид подняла кубки и вернула их на место.

– Для начала вам следует приступить к вашим обязанностям.

У меня и обязанности есть?

– Вам следовало бы давно приступить к вашим обязанностям, – продолжила Ингрид все тем же, слегка сонным, ленивым голосом, как будто ей было глубоко плевать, приступлю я или не приступлю. – Но до сегодняшнего дня все были уверены, что вы ненадолго задержитесь в замке.

– Спасибо за откровенность.

Ингрид пожала плечами: ей незачем лгать. Она давно вышла из чужих игр, и, наверное, я должна радоваться, что у меня появилась если не подруга, то хотя бы союзник.

– Все решили, что раб мстит хозяину. Но обманулись.

И я снова слышу о мести. На мой вопросительный взгляд Ингрид ответила:

– Старая история. Вам многие будут готовы рассказать ее, но лучше спросите тех, кого история касается. Это будет честнее. А обязанности… у любой леди есть обязанности.

О да, чертова уйма обязанностей!

…леди следит за порядком в замке, точнее за теми, кто следит за порядком, чтобы вовремя остановить зарождающийся беспорядок…

По тому, что я видела во время вчерашних горестных блужданий, беспорядок не только зародился, но на окраинах успел уже эволюционировать до состояния легкого хаоса. То есть от меня ждут генеральной уборки? Или организации субботника? Я прямо вижу фрейлин, натирающих замковые полы до блеска. Некоторым работа определенно пошла бы на пользу…

…леди помогает сенешалю и констеблю управлять землями супруга во время отсутствия оного. Или же в случае, когда супруг не имеет достаточно времени заниматься делами…

Управлять я умела только велосипедом, и то трехколесным. А тут целый замок, и город, и прилегающие… и получается, протекторат? Они же не всерьез собираются дать мне порулить?!

Безумные, несчастные люди.

Вот до чего бюрократия доводит!

…устраивает празднества и турниры…

Хоть что-то понятное и приятное.

…участвует в воспитании сирот женского пола, взятых во исполнение клятвы сюзерена под опеку ее супругом…

– Сейчас в замке пять девочек. – Ингрид убрала волосы с лица. – Младшей четыре года. Старшую вы видели, леди Тисса. Ее следует выдать замуж. Это не будет сложно, поскольку клан Дохерти всегда оказывает поддержку воспитанницам. Вероятно, у его светлости есть на примете семьи, с которыми он желал бы упрочить отношения.

М-да, женщина – это не только руки-ноги-голова и платье с туфлями, но и пара десятков килограмм упроченных отношений. И почему-то мне кажется, что никто не станет интересоваться мнением Тиссы.

– Вы имеете право отказать в заключении брака, если полагаете кандидата недостойным, но уверяю, что их светлость очень щепетилен в подобных вопросах.

…леди участвует в обрядах инвеституры…

Слово-то какое изысканное.

…имеет право принимать оммаж…^{38}

Право – это хорошо, но знать бы, что такое «оммаж» и от кого я могу его принять. Точнее, как его вообще принимают и надо ли мне это.

…хотя не имеет права нести службу за феод…

У меня ум за разум скоро зайдет. Но со службой более-менее ясно. От военной обязанности меня освободили, что радует. Наша светлость – создание сугубо мирное.

…леди служит примером высокой морали и красотой своей, благочестием вдохновляет вассалов на подвиги во славу мужа…

С моралью по местным меркам у меня определенно что-то не сложилось, о красоте тоже говорить не стоит, остается благочестие. И где его взять в таком-то количестве?

…леди является Высшим Судьей на Судах Любви, разрешая споры между рыцарями и их дамами согласно кодексу Любви, а также волей своей изменяя статус рыцаря от кандидата до любовника или же сразу назначая любовником.

То есть мне поручено назначать любовников? Я не хочу! Я не умею!

Наша светлость отказывается заведовать борделем!

– Это лишь игра. – Ингрид умела смеяться искренне, и в этот миг с ее лица исчезло сонное выражение. Еще одна маска? Пускай, маска безобидная. – Куртуазная игра, где рыцарь избирает себе женщину, чей образ пробуждает в его сердце возвышенную любовь. И во имя этой любви он служит прекрасной даме, исполняя любые ее повеления. Произнеся клятву, рыцарь становится кандидатом. Затем он получает статус Взыскующего. Третья ступень, которая может быть дарована, – Удостоенный поцелуя. И последняя – Любовник.

А значки им выдают? Или там лычки на щит? Любовник первой категории. Проверено на шести прекрасных дамах и двух не очень прекрасных. Хотя все равно не понимаю. И лучше спросить у Ингрид, чем случайно попасть в глупую ситуацию. Я и спрашиваю:

– А… муж зачем?

– Любить мужа, ваша светлость, не куртуазно.

Логично. Его-то квест проходить не заставишь.

– В этой игре нет злого умысла, – сказала Ингрид. – Даже у меня имеется любовник. Он мой дальний родич и близкий друг, который пытается хоть как-то меня защитить. Дама без рыцаря… это не совсем хорошо. У леди Лоу пять любовников, а кандидатов так и вовсе множество.

Ингрид лукаво улыбнулась. Ей к лицу улыбка, но, полагаю, повод для веселья появлялся не часто.

– Полагаю, теперь многие захотят служить вашей светлости.

Понятно. Точнее, еще не совсем, но как-то стало дышать легче от осознания, что любовник – это просто должность такая. Или звание.

– Но если позволите, то мне кажется, что их светлость не совсем понимает правила игры. И вряд ли обрадуется такому вниманию.

Счастье-то какое!

Любовники мне не нужны, даже формальные. Мне бы с мужем разобраться.

– И конечно, ваша светлость, – Ингрид поднялась и подала мне руку, – вам обязательно следует заняться вашей свадьбой. Мужчин, даже самых толковых, не следует допускать к подготовке свадьбы.

Черт… и как я про свадьбу забыть могла?

н родился в мире вьюги, и имя его звучало отголоском ветра.

Юго.

Мать ли дала его, торговец ли, искавший особый товар, или же сами маги Хаота, которым этот товар подставлялся. Имя с детства было единственным, что принадлежало лишь ему. Остальное – узкая постель, тонкий матрац, одеяло и одежда, всегда неудобная, жесткая, – было дано на время. А имя… имя – это ветер шелестит снегами. И обжигающий холод с нежностью целует руки.

Здесь до зимы было далеко. Солнце слепило, и Юго морщился, жалея, что нельзя надеть очки. В этом мире их не носят. А выделяться нельзя.

Пока.

Будь осторожен, Юго, и ты исполнишь то, что должен. И получишь награду, которой хватит, чтобы ненадолго вернуться домой. Только там ты не испытываешь боли. Маги врали, что боль пройдет со временем и родной мир отпустит Юго, но с каждым годом она становилась сильней. А маги, вместо того чтобы помочь, просто вышвырнули из Хаота.

Сволочи.

Хотели ошейник подарить, но Юго умнее магов. Юго спрятался. И ждал. И, выбрав момент, дал магам тело. Маги решили, что Юго мертв. Они так жаждали услышать о его смерти. Пускай уж.

Не умеют ждать. А Юго – умеет.

Но клиенты обычно попадаются нетерпеливые. И приходится объяснять, что быстро Юго не работает. Слушают. А что им еще делать остается?

Нынешний заказ был странным. И дело даже не в том, что заказчик долго колебался. Они все тянут до последнего, наивно думая, что сумеют сохранить руки в чистоте. Этот не лучше и не хуже других.

Дело и не в том, что работать придется в замершем мире. Да, опасно. И Хаот следит. Мимо не пройдут, конечно, но… они медленные. Юго уже исчезнет. А клиент получит свое.

Нет, странным было то, что Юго категорически запретили убивать объект.

Он отошел от окна и, открыв тайник, вытащил винтовку. Зажмурившись, Юго вдохнул смесь ароматов оружейного масла и металла.

– Один выстрел, – сказал он. – У нас будет один выстрел, моя любовь. Ты же не подведешь меня?

Ему будет жаль расставаться с винтовкой. Но любовь требует разлуки.

Я ненавижу свадьбы…

Нет, раньше мне представлялось, что я свадьбы люблю. Белое платье. Фата. Кружавчики, ангелочки и голуби, взлетающие с рук новобрачных. Золотые кольца. Шампанское. Слегка безумный фотограф заставляет бегать по мостику с вдохновенным видом и выставлять ножку с подвязкой. Невеста бросает букет в толпу визжащих подружек… свекровь неодобрительно хмурится – в ее время невесты вели себя скромнее. Теща делает вид, что в полном восторге от выбора дочери. А свидетельница гадает, переспать ей со свидетелем или нет… Полный сюрреализм, градус которого увеличивается в прямой зависимости от объемов потребленного алкоголя.

И несмотря ни на что, молодые счастливы.

Но те свадьбы остались в прошлом мире. А здесь… здесь я задумчиво жевала гусиное перо. Пальцы мои были в чернилах, да и не только пальцы. Бисерные пятна нарядного лилового цвета рассыпались по подолу платья, по столу, по толстой бумаге с выдавленным гербом.

Очередное приглашение можно было считать испорченным.

Оно отправилось в камин, который поглотил уже не один десяток таких же плотных, испятнанных листов и готов был поглотить в разы больше.

Спокойно, Изольда. Ты справишься.

Просто неделя выдалась тяжелой, вот ты и нервничаешь.

День нулевой, точнее остаток дня, полный желания нести добро людям.

И попытка отыскать Сержанта – должна же я узнать, как себя Снежинка чувствует, – заканчивается провалом. Нашу светлость отказываются выпускать к людям. Уж не знаю, за кого волнуются. А посыльным Сержанта обнаружить не удалось, хотя и клялись, что поиски проводились со всем тщанием. Врали, наверное.

Я настаиваю.

Безрезультатно. Сержант исчез, и нашей светлости придется смириться с данным фактом.

День первый.

Желание нести добро еще будоражит кровь, толкая на свершения. Первым в списке – знакомство с подопечными Кайя, то есть моими. И долгое путешествие по замку под конвоем фрейлин.

Точка назначения – длинная комната с узким окном, забранным ко всему ставнями. Света проникает мало, и сумрак скрывает скудное убранство. Кровати выстроены в ряд, отчего комната похожа на казарму. В углу – каменный умывальник, но крана нет, зато имеется ведро и черпак. Здесь сыро. Холодно. Огонь в камине еле держится на серых углях.

– …леди Айли, леди Долэг, леди…

Действительно маленькие леди с бледными лицами, но манерами куда лучше моих. Иннис – совсем крошка, но платье на ней взрослое. И держится она с неестественной для ребенка прямотой. Впрочем, мне самой стало неуютно в присутствии леди Льялл. Она соответствует имени – похожа на волчицу, постаревшую, но свирепую. Ей не нравится, что я вторглась на территорию ее маленькой стаи. А мне же хочется найти Кайя и огреть его чем-нибудь тяжелым. Как можно было запихнуть детей в этот закуток?

– Почему здесь так холодно? – Нельзя показывать смущение и страх, волки его чуют.

– Трудности способствуют воспитанию силы духа, – сквозь зубы отвечает Льялл.

Девочки молчат. Даже останься я наедине с ними, они будут молчать, потому что я – преходящее явление. А Льялл – это если не навсегда, то надолго. Волки не любят предателей.

Но терпеть это я не собираюсь.

– Пусть растопят камин. И подыщут другую комнату… более удобную.

– Вы мне приказываете?

– А вы сомневаетесь в праве их светлости отдавать приказы? – Ингрид пробуждается ото сна.

Прочие фрейлины хранят нейтралитет молчания, заслоняясь от неприятной сцены веерами.

Полезная, как посмотрю, вещь.

Следующий шаг – знакомство с сенешалем и констеблем, которые явно были не в восторге от этого самого знакомства. Я поняла, что если мне и позволят порулить страной, то не скоро.

Мне даже комнату для детей выделить отказывались.

Нет комнат.

И никак нет.

И если поискать, очень хорошо поискать, то все равно нет. А искать незачем, потому что дети получили именно то, что подходит детям. И если наша светлость этого не понимает, то исключительно по неопытности. Нашей Светлости непривычно в чужом мире, а здесь считают, что дети должны преодолевать трудности – они закаляют.

Наша светлость слушала, тихо стервенея. А когда совсем было остервенела до готовности хряснуть веером по лысине сенешаля, останавливало лишь осознание того, что при столкновении пострадает веер, а не лысина, – вмешалась Ингрид.

– Думаю, их светлость Кайя сможет разрешить этот спор.

Она произнесла это, глядя мимо сенешаля и мимо констебля, человека молчаливого, но преисполненного решимости не отдать замок врагу – сиречь мне.

– Не следует беспокоить их светлость по пустякам.

– Ничего. – Я почесала веером раззудевшееся запястье. Проклятый укус не исчез, но переполз выше. Или это уже другой укус? – Ему полезно. Отвлечется, развеется…

Комната, вернее, комнаты – нашлись. Светлые. Теплые. И даже нарядные. Во всяком случае, золотистого цвета обои с цветами и певчими птицами выглядели куда как симпатичней каменной кладки.

– Вы делаете ошибку, – предупредил констебль, пожевывая нижнюю губу. – Детям нужна твердая рука.

– Их светлость не сомневается в вашей правоте, – Ингрид с легкостью парировала уколы, – и будет лично следить за тем, чтобы рука эта была надлежащей степени отвердения.

Если бы не изумительно вежливый тон, я бы решила, что Ингрид издевается.

– Также их светлость желает лично проверить домовые книги, – промурлыкала Ингрид, накручивая медный локон на палец. – Вы же понимаете, сколь важно для женщины разобраться в хозяйстве…

Я согласилась.

Ну вот зачем я согласилась?

День второй.

Прогулка по историческим заповедникам пыли. Осмотр богатейшей коллекции пауков и редких видов плесени, которая давно сроднилась со стенами замка. Перепись статуй… перин… подушек… пуховых одеял, балдахинов, серебряной посуды, посуды золоченой, посуды фарфоровой… стеклянной… когда я, добравшись до кровати, без сил рухнула на собственную перину, то первой мыслью было то, что оную перину в опись не внесли.

Непорядок.

А ночью мне снились серебряные ложечки со вставками из янтаря, которые в описи числились, а вот в наличии не имелись.

День третий.

В продолжение предыдущего меня ждали подвалы с бочками вина, запасами зерна, солонины, копченостей, соли и специй, которые хранились в отдельной комнате, и хмурая женщина, носившая на поясе связку тяжеленных ключей, долго не желала открывать дверь.

Пришлось угрожать мужем.

Моим мужем, оказывается, очень удобно угрожать – все пугаются.

Потом мы переместились в кладовые, дабы обозреть километры полотна, горы пряжи, выделанных шкур и шерсти. Ленты шитья, рулоны кружев…

Но снились все равно ложечки. Куда они могли деться?

День четвертый. Гербовник, любезно переданный мне по распоряжению Кайя. Сам он, видимо ощущая мой решительный настрой, на глаза не показывался. Зато прислал пажа – очаровательного золотоволосого мальчугана лет шести-семи на вид.

– Майло, госпожа, – представился мальчуган, кланяясь. – Его светлость желает вам приятного дня…

…какое очаровательно двусмысленное пожелание…

– …и просит принять скромный дар…

Белую лилию в стеклянном шаре, который Майло держал с явным трудом. Ну вот как можно ребенка заставлять таскать тяжести? Хотя лилия мне понравилась. А вот гербовник не очень. Гербовник – это книга, размером со стол и толщиною в метр. С картинками, выполненными крайне дотошным образом. К каждой – описание страницы на три. Тинктуры.^{39} Формы. Рисунки.

Уж лучше бы и вправду китайский учить села.

Снились по-прежнему ложечки. Все-таки куда пропала целая дюжина? И еще тарелок пяток. Вроде немного, но, если учесть, что каждая весит грамм триста-четыреста, получается внушительная недостача.

Этак мне весь замок разворуют.

И рука опять чешется просто невыносимо. Пятнышко переместилось ближе к локтевому сгибу.

Пора травить клопов.

День пятый.

Начинаю подозревать, что мой драгоценный супруг не только меня избегает, но и делает все, чтобы у меня не осталось времени на приключения, что весьма предусмотрительно с его стороны.

Новый подарок – родовая книга протектората. Вариант сокращенный, разрешенный к выносу из скриптория. Всего-то на два пальца толще Гербовника, который мною не дочитан – еще пару ночей, и я бы всерьез увлеклась. В родовой книге картинок нет. Зато есть нудный перечень титулов, закрепленных земель – майоратных и отторжимых, заключенных браков и рожденных детей. С ними вышло недопонимание – почему рядом с одними именами стоят непонятные значки, а рядом с другими – нет? Но Ингрид с готовностью пояснила:

– Те, чьи имена просто вписаны, – законные дети. А если рядом изображен дубовый лист, то ребенок является бастардом, но принятым в семью и имеющим право наследовать. После законных детей, конечно.

– А листья при чем?

– Считают, что ребенка нашли меж корней дуба.

Ну да, не капусту же рисовать… дубовый лист всяко благородней.

– А если имя перечеркнуто?

Сначала я решила, что это означает смерть, но умершие имели другую пометку, с датой и примечанием о причине смерти, а перечеркнутые имена встречались лишь трижды.

– Отречение. Исключительная мера, которая применяется очень редко… – Ингрид провела по имени пальцем, будто желая вовсе стереть его.

Всего три имени на целую книгу.

– Такой человек не имеет права использовать герб и девиз рода, имя, а род не несет ответственности за его деяния. Тан Броди был обвинен в измене. И его отец вынужден был отречься от сына, чтобы сохранить титул и земли. Молодой Идвис женился без согласия отца. У того был крайне скверный характер и некоторый избыток сыновей.

Последнее из имен. Оно не просто зачеркнуто – оно залито чернилами, но любопытство сильнее обстоятельств. Если лист приподнять и поднести свечу…

Урфин Сайлус. Седьмой тан Атли.

Что-то я недопоняла.

– Их сиятельство обвинили в смерти многих людей. И старый тан разорвал сделку. Он сказал, что лучше пусть герб Атли вычеркнут из Гербовника, чем отдадут… недостойному.

Подозреваю, старик выразился крепче.

– Но есть мнение, – Ингрид продолжила, переплетая нити золотой проволоки, из которой суждено было родиться новому цветку, – что это отречение было частью другой сделки, которая позволила их сиятельству сохранить голову. А вот самолюбие, полагаю, серьезно пострадало.

Я молчала, обдумывая полученную информацию, которая не вносила ясности, но лишь больше все запутывала.

– Ингрид, а то, что имя вновь не вписано, значит…

– Что титул незаконен. Но я думаю, их светлость все исправит.

Ночью мне снились пухлые младенцы в гербовых памперсах и с венками из дубовых листьев на головенках. Младенцы сражались серебряными ложечками, а пропавшие тарелки использовали в качестве щитов. Надо будет выбрать время и хорошенько заняться домовыми книгами, есть у меня кой-какие подозрения… заодно и навыки бухгалтера пригодятся. Зря я училась, что ли? Дебет, кредит… проводки…

Рука чешется вроде бы меньше.

А на рассвете под окном орали серенаду. Сволочи.

И ведь как взобрались-то? Я сунула голову под подушку, но слова любви проникали сквозь пуховой заслон. Нет, ну я сплю на рассвете. Какие серенады?

Мне еще гербы учить… и родословные… и книги проверять… а они о любви.

Любовь и бухгалтерия – понятия несовместимые.

День шестой.

И Майло приносит серебряную клетку-шар, размером с апельсин. Внутри клетки – пташка и вовсе крошечная. Это чудо и в руки-то брать страшно.

– Для самой красивой леди, – сказал Майло, кланяясь. – Их светлость очень сожалеет, что не может уделить вам время.

Надо же… это я понимаю – извинения. Хотя я бы все равно предпочла Кайя птичке.

– Какая тонкая работа! – Ингрид поднесла клетку к окну. – Кажется, я поторопилась, сказав, что их светлость не понимает правил игры. Вероятно, прежде не возникало желания разобраться.

Солнечный свет преломлялся в драгоценных перьях: птица была вырезана из цельного аметиста.

– Вам ведь нравится? – спросил Майло, глядя так, словно от моего ответа зависела его жизнь.

На мальчике была красная бархатная курточка, штанишки с бантиками и смешной берет, который все время съезжал на нос. Карманы курточки оттопыривались, не в силах вместить кучу важных и интересных вещей – гнутую железяку, потерянную кем-то пуговицу, стеклышко, засохший бисквит и черного жука, который скрипел, если взять его в руки…

Фрейлины делали вид, что ужасно боятся жука. Им нравился Майло.

– Спасибо, милый. – Я поправила ему берет. – Передай их светлости, что я в полном восторге.

И что его эксплуатация детского труда в низменных целях не останется незамеченной.

Но детским трудом дело не ограничилось. Нашей светлости пришла пора рассылать приглашения.

На гербовой бумаге.

Написанные собственноручно мной. Образец, одобренный их занудной светлостью, имелся, и мне всего-то надо было поработать ксероксом. Свежим взглядом оценив габариты родовой книги, по которой и предполагалось выписывать приглашения, а также заготовленный объем бумаги, я крепко призадумалась: а так ли я хочу замуж выйти?

– Первая сотня, Иза. – Ингрид пришла на помощь. Не знаю, что бы я без нее делала. С каждым днем эта женщина, которая была немногим старше меня, но при том гораздо мудрее, вызывала у меня все большую симпатию. И, кажется, симпатия была взаимной. – Для остальных приглашения изготовят писцы.

– А может, пусть… для всех изготовят?

Я разглядывала образец, с тоской понимая, что мой почерк весьма далек от идеала. Завитушки-черточки, буквы одного размера… Кайя определенно мог бы преподавать каллиграфию.

Вот сел бы и сам все написал. Так нет же…

– Это было бы оскорбительно.

Ингрид скручивала тонкие проволочки в стебель. Сам цветок был почти готов. Еще одно совершенство на мою несчастную голову. У меня здесь комплекс неполноценности разовьется! Уже развивается.

– Большая честь получить приглашение от вашей светлости… – продолжила Ингрид, скрепляя цветок и стебель.

Я не должна лишать людей маленьких радостей. Понимаю.

– …и вам все равно придется писать их довольно часто.

– Я не собираюсь часто выходить замуж.

Ингрид рассмеялась. Теперь она смеялась чаще, да и прежний сонный вид остался в прошлом. Я не спрашивала о причинах подобной перемены, а Ингрид не задавала неудобных вопросов мне.

– Вы будете устраивать приемы. Балы. Турниры…

О черт!

– …поэтому надо лишь привыкнуть. Пробуйте. Дорогу осилит идущий.

И мы пошли. Точнее, заковыляли, пытаясь управиться и со скользкой бумагой, по которой чернила норовили растечься, и с пером, стремительно терявшим остроту, и с чернилами, и с почерком моим… Хорошо получались только кляксы. Такие себе высокохудожественные кляксы, в которых, однако, Ингрид не желала признавать образец ультрасовременного искусства.

В общем, хорошо, что бумаги сделали с очень большим запасом. А камин так и вовсе стал непревзойденным помощником. Но один плюс все-таки имелся. Я запоминала имена и титулы.

Да я с ними, можно сказать, сроднилась!

Вот только приглашений написала лишь пять…

Во сне камин пылал ярко, ложечки плавились, младенцы молчали, и только белые листы бумаги стаей устремлялись в дымоход. Мне было жарко…

И заочно хотелось убить мужа. Или хотя бы поплакаться.

День седьмой.

Мне доставили платье.

Мне доставили свадебное платье ужасающей красоты. Оно имело кринолин двухметрового размаха, шлейф и два ряда бантиков. В каждом бантике сияло по алмазу.

Да и вообще платье сияло.

Золотое шитье по золотой парче с золотым кружевом на десерт. И камни, камни… густенько так, как сахарное конфетти на пончике. Комплектом шел парик, тоже позолоченный. И судя по высоте его, автор сооружения задался целью сгладить разницу в росте жениха и невесты. Намерение, конечно, достойное всяческой похвалы, но не такими же изуверскими методами! Ко всему это богатство весило едва ли не больше меня.

Платье пришлось мерить, и я с удивлением обнаружила, что оно стоит само, без моей помощи. Вернее, даже помогает стоять мне. Позу держит, преисполненную достоинства и грации. Прямо хоть сейчас отливай в бронзе. Глянув в зеркало, любезно вынесенное ко мне – сама я подойти к зеркалу оказалась не в силах, – я поняла, для кого это платье шили.

И Кайя всерьез полагает, что я надену это?

На свадьбу?

На собственную свадьбу?!

Правильно он меня избегает… благоразумно.

Шовинист фигов! Кто покупает платье невесте, не удосужившись мнения невесты спросить?!

Рука с тарелкой, которая уже готова была ко встрече со стеной, остановилась. Нет уж… посуда переписана. А еще одной инвентаризации я просто не выдержу. Лучше уж приглашения писать.

Вот я и писала, осознавая, что стремительно приближаюсь к точке кипения.

– Спокойно, Изольда, – повторила я себе, делая глубокий вдох. – Думай позитивно. О кошечках… бабочках… птичках…

По бумаге растеклась клякса, и я едва не разрыдалась от обиды.

Ненавижу чистописание!

Помешало слезопаду весьма своевременное появление Ингрид. Оценив размер катастрофы – запасы гербовой бумаги стремительно таяли, а приглашений не прибавлялось, Ингрид как-то очень тихо произнесла:

– Его светлость, мормэр Дохерти, спрашивает, не будете ли вы столь любезны уделить ему несколько минут.

Буду. Я просто мечтаю уделить несколько минут. Главное – не кричать… и думать о птичках.

– Ласточка моя! Куда ты запропастилась? Я весь просто изволновался!

Дядюшка Магнус тоже был светлостью… пронумеровать их, что ли?

ядюшка Магнус излучал радость, как кусок урановой руды – радиацию. Его лысина сияла, как и камни, украшавшие розовый сюртук с длинными шутовскими фалдами. Белую пену манжет портили остатки соуса, а в руке дядюшка держал пирожок, который жевал с поразительным энтузиазмом.

– Опять бледненькая! – возмутился он и, вытащив из кармана второй пирожок, протянул мне: – На вот, скушай.

– Спасибо.

Пирожок был вкусным. Некоторое время мы молча жевали, потом синхронно облизали пальцы и посмотрели друг на друга. Я запоздало вспомнила, что леди пальцы не облизывают, но вытирают их платком или же омывают водой, а потом все равно вытирают платком.

Дядюшка подмигнул.

– Злишься? – спросил он, усаживаясь на стул.

– Злюсь. – Я призналась, поскольку отрицать очевидное было бессмысленно.

– На кого?

– На себя, наверное… Я не гожусь для этого. – Я ткнула в стопку гербовой бумаги. – Я не умею писать красиво! И чтобы чернилами! Они растекаются! Капают! И… вообще.

Глупо жаловаться на собственную никчемность. Подумаешь, пригласительные написать. Это же не теорему Ферма решить, хотя лучше бы теорему, там на непомерную сложность задачи сослаться можно. А тут лишь на кривые руки.

И жирные, ко всему.

А платок в чернилах.

– Нашла беду, ласточка моя. – Дядюшка Магнус подвинул к себе чернильницу с обгрызенным пером, бумагу и песочек. – Сейчас все напишем… кому там? Мормэр Грир… страшный зануда, я тебе скажу. Хуже только мой братец был…

Дядюшка Магнус управлялся с пером ловко, а дописав, сыпанул на бумагу горсть белоснежного песка.

– Не выйдет, – с сожалением вынуждена была сказать я. – Почерк не мой.

– Как не твой?

Почерк был моим, ну если бы вдруг я научилась писать красиво. Ровные строчки, буквы одного размера, и даже пара завитков, но без перебора.

А дядюшка уже писал следующее…

– В этой жизни чему только не научишься, – философски заметил он. – Главное, желание иметь. А желание у тебя есть… вижу, книжечки почитываешь?

– Пытаюсь.

– Скучно, да?

Не то чтобы скучно, порой интересно даже, но вот слишком много всего и сразу.

– Я… я боюсь, что никогда не сумею! В меня все это просто не поместится! Я учу, я честно хочу все это выучить, но… не получается!

Еще одно приглашение легло в корзинку для бумаг. А дядюшка Магнус глянул на меня и сказал:

– И не получится. За день. Два. Десять. Даже за двадцать. Мой племянничек забыл, что сам он на эти книги пару лет жизни убил. Теперь ему кажется, что все далось легко, что он просто всегда знал то, что знает. И умел, что умеет. А если кто-то другой чего-то не знает и не умеет, то быстренько всему научится.

– И что мне делать?

– Окошко открой, а то жарко очень.

По мне в комнате было довольно-таки прохладно, я сегодня весь день мерзла. Может, заболеваю? Надо бы доктора позвать, но он станет пенять на переутомление и попытается уложить меня в кровать для поправки хрупкого здоровья, а времени на кровать у меня нет.

– Книжонки эти от тебя никуда не денутся. Успеешь понять, кто есть кто. Только ты не повторяй ошибки Кайя. Не на гербы – на людишек гляди. Оно ведь как бывает, герб красивый, замудренный, род древний и славный, а человечишко – дрянь.

Приглашений прибавлялось. Затупившееся перо дядюшка подточил, умудрившись не испачкаться чернилами. Этот человек вдруг перестал казаться смешным, как клоун, который сошел с цирковой арены и перестал улыбаться. И маска-грим затрещала, готовая осыпаться.

– И вот что я заметил: чем громче кричат о доблести предков, тем больше в самих дерьма. Ты уж извини, что так выразился.

– Да ничего страшного.

– И я думаю, что ничего страшного. На свадьбу все воронье слетится, сама увидишь, до чего черно станет. Не дай себя клевать. Ты не хуже их. Вот, – дядюшка вытащил из манжета кулон. Крохотная, с ноготь большого пальца ласточка расправила тонкие крылья над неведомым морем.

– Держи. На удачу, – сказал дядюшка Магнус, возвращаясь к работе.

Удача мне пригодится.

– Спасибо.

– Надо успевать дарить подарки… а то иногда подарок еще есть, а человека уже нет.

Я не решилась задать вопрос. У ласточки сапфировые глаза и перышки тонкой работы. Она почти как живая, только крохотная. И если что-то способно принести удачу, то она.

– Ну вот. Женщина должна радоваться подаркам, а не грустить! – Дядюшка Магнус погрозил мне пальцем. – Иначе чего этот подарок стоит?

– Я радуюсь.

Ласточке – определенно. Золото обвивает запястье, и острые крылышки касаются кожи, но не ранят.

– Что-то ты нерадостно радуешься.

Спросить? Или не стоит? Или все-таки рискнуть? Я ведь не жаловаться собираюсь, это было бы нечестно, но мне просто надо знать. Ну же, Изольда, решайся.

– Что я делаю не так?

– А что ты делаешь не так? – удивился Магнус, почесывая пером переносицу. – Все ты делаешь так. А что сенешаль воет, так это от того, что к спокойной жизни привык, обнаглел и заворовался. Констебль не лучше. И ведь порядочными людьми были, но подзагнили… тут многие подзагнили, ласточка. От долгой и беспроблемной жизни. А гной, если не выпустить, опасен.

Что ж, уже легче. Дядюшка Магнус мои неумелые попытки порулить замком в целом одобряет. С частностями мы определимся в процессе. Но интересующий меня вопрос так и не прояснился.

– Тогда… – Я сглотнула, потому что вдруг испугалась ответа. Так ли он мне нужен? – Тогда почему Кайя меня избегает? Если все правильно, то…

– Совсем избегает?

Ох, все-таки нажаловалась.

Ябеда-корябеда… Настькин голос зазвучал в ушах, но исчез раньше, чем я успела испугаться.

– Он занят. Так мне сказали. Я вчера хотела поговорить…

…о том, куда пропал Сержант, – он ведь не привиделся мне.

…о девочках, которые думают, что лишние в этом большом замке, потому что все вокруг так думают, а это неправильно. Им нужен настоящий дом и семья, а в родовой книге хватает пустеющих домов и бездетных семей.

…о чертовом платье, что возвышалось в будуаре золотым памятником, напоминая о той, о которой я с превеликим удовольствием забыла бы.

– А он занят, да? – Как-то нехорошо Магнус переспросил это.

Мне стало еще более неловко.

И вправду ябеда. Выкручивайся.

– И я подумала, что, может, примета такая. Ведь бывает, что нельзя до свадьбы невесту видеть…

Мне не верят. Определенно не верят. Вон как сошлись рыжие брови над переносицей. Врать надо убедительней, Изольда.

Тренируйся!

– Полезная примета. – Дядюшка Магнус отложил перо и чернильницу отодвинул. – Когда невеста страшна. Или жених – идиот… а что там со временем?

Каминные часы показывали четверть третьего.

– Замечательно, – сказал дядюшка. – Идем, милая. Погуляем.

Ну вот. Договорилась.

Дядюшка вел меня окольными тропами, на которых почти не попадалось людей. Замок Шредингера^{41} какой-то, одновременно и пуст, и полон. И богат, и беден… хотя, кажется, здесь я уже бывала. Точно, вот те два гобелена значились в описи как чиненые, а на самом деле зияли дырами.

Прав дядюшка – воруют здесь безбожно.

Он же остановился перед дубовой дверью самого серьезного вида, впрочем, дядюшке она перечить не посмела, открылась беззвучно – слишком уж беззвучно для проржавелых петель.

– Осторожно, ласточка моя. Здесь давно никто не бывал.

Я оказалась на балкончике, до того тесном, что едва хватило места кринолину. Здесь имелась низенькая скамеечка и пара бархатных подушек.

Дверь так же беззвучно закрылась.

– Это – зал суда, – пояснил Магнус. – Ты бывала когда-нибудь на суде?

Да.

Я не хочу вспоминать об этом. И не буду. Здешний зал не похож на тот, со стенами, выкрашенными в желтовато-зеленый цвет. Здесь много камня, а вместо герба из папье-маше с потолка свисают знамена цвета лазури – немного неба для белого паладина.

– Судить – это право и обязанность лорда. Но обычно мелкие дела разбираются на месте. Старосты. Цеховые старейшины. Или суд городского управителя. Этот – высший. Он для особых случаев.

Я вижу все как на ладони. Зрителей – все скамьи заполнены. Судьи – их легко распознать по алым плащам. Кайя вот без плаща, но он и так выделяется. Подсудимый.

Он что-то говорил, жестикулируя, но не отчаянно, скорее как актер, который выступает на знакомой сцене.

– В чем его обвиняют?

Темные волосы. Сутуловатый и… нет, мне кажется. Креститься надо, хотя здесь не крестятся.

Не молятся.

И бога не призывают на помощь.

– В убийстве. – Магнус присел рядом. – Шесть мальчиков пропали. Их, конечно, нашли. Потом. Мертвыми. Их долго мучили, а после убили.

…мучили… убили…

– Ты дрожишь, ласточка моя? Мне не следовало приводить тебя сюда. Хочешь, уйдем?

Да. Конечно. Уйдем, и я выкину это место и этот суд из головы. Все станет как прежде. Я ведь умею забывать.

– Нет. Он виновен?

Ты же знаешь, Изольда. Ты видела такое однажды. И поэтому боишься.

– Одна женщина, торгующая пирогами, видела, как он уводил сына цехового старшины. А у тела нашли платок…

Доказательства есть, но хватит ли их. Что я знаю о местных судах? Пожалуй, ничего.

– Его осудят?

Мне важно знать. И Магнус врать не станет.

– Не уверен. Кайя… слишком большое значение придает букве закона. А себе верить боится.

Букву легко спрятать за другими буквами. Главное, уметь их правильно составлять.

– Беда еще в том, что Мюрич хорошо собой владеет. Кайя просто не услышит его, понимаешь?

– Нет.

– Значит, не сказал. – Дядюшка провел по бороденке, приглаживая ее. – Эмоции – тоже звук, когда шепот, когда крик. Все протекторы их слышат. Кто-то лучше. Кто-то хуже. Кайя, к сожалению, не очень хорошо. От него легко закрыться. И этот вполне себе закроется.

Интересный нюанс, о котором забыли упомянуть. Или нарочно умолчали? Интересно, что еще я не знаю о муже? Полагаю, многое. Тем интересней.

– Только слышат? – уточнила я.

– Ну… внушить тебе ничего не внушат. А подтолкнуть могут. Или помочь. Иногда нужно забрать у людей страх или подстегнуть яростью. Война, ласточка моя, начинается внутри человека.

Я вновь посмотрела в зал. Кайя допрашивал женщину. Я слышала вопросы, но не ответы, потому что голос свидетельницы был тих. Она боялась Кайя и еще ошибиться, ведь тот, которого обвинили в убийстве, на убийцу не похож.

Они никогда не похожи. Тем и страшны.

– Не волнуйся, ласточка, мои людишки с него точно глаз не спустят.

Слабое утешение. Он уедет. Из города. Из страны… в этом мире хватит городов и симпатичных маленьких мальчиков. Нет. Нельзя позволить ему уйти безнаказанным. И я ведь знаю, как поступить. Но будет ли мой поступок правилен?

– Дядюшка Магнус, – я надеялась, что он поймет и поможет, – вы не могли бы привести сюда Майло? Это мой паж. Светленький такой… только пусть поторопятся.

В замке безопасно.

И люди дядюшки Магнуса – почему-то я сразу поверила, что люди у него серьезные, – не спустят глаз с темноволосого типа, который продолжал лгать.

Я все делаю правильно. Но почему так страшно?

Золотая ласточка уколола запястье крылом. Смелее, Изольда, все получится.

И когда появился Майло, я взяла его за руку – мне самой нужна была опора – и попросила:

– Мне очень нужна твоя помощь.

– Все что угодно, госпожа.

Синие глаза. Светлые волосы. Ангельский облик… и я собираюсь использовать ребенка? Совесть молчала. Использовать – да. Врать – нет.

– Видишь вот того человека? – Я указала на типа, который застыл с видом оскорбленной гордости. – Это нехороший человек. И очень опасный. Но мне нужно, чтобы…

В зале суда было душно. Пылали камины, и жар, исходивший от них, шевелил полотнища знамен. Место это, расположенное в самой старой части замка, никогда не перестраивалось.

Стены из грубо обработанных валунов. И неровный пол. Высокий потолок с гнездами балконов. Четыре узких окна и массивные трубы дымоходов, которые, впрочем, слабо справлялись с дымом. Деревянные скамьи для свидетелей. И деревянные стулья – судьям. Обвиняемому – железная клетка. Но сейчас она пустовала: обвинению определенно не хватало доказательств.

– …и, ваша светлость, я понимаю, что тайные мои враги, желая опорочить честное имя, обвинили меня в преступлении столь отвратительном и ввели в заблуждение эту добрую женщину, слабость зрения которой…

Этот человек не был похож на убийцу.

Он держался уверенно, как держатся честные люди. Он говорил не слишком быстро, но и не медленно, заставляя слушать себя. И вот уже свидетельница, женщина простого рода, засомневалась: вправду ли она видела именно его? Может, и действительно подвели глаза? Ведь было пасмурно и вечер. А плащ с беретом… плащи носят все. И берет легко купить. Что остается? Темные волосы? Так это разве примета?

Платок с монограммой?

О! Это серьезное доказательство, и мэтр Мюрич всецело осознает, сколь шатким становится его положение. Он наклоняется, прижимая руки к груди, а потом протягивает их к несчастной матери, словно желая отдать собственное сердце. И женщина вытирает слезы. Она тоже верит, что мэтр Мюрич не виновен. Остальные с ней согласны. Их эмоции – смесь боли и надежды – глушат все.

Выгнать? В пустом зале будет легче.

В подземельях Магнуса – еще легче.

Но это незаконно. Нельзя пытать людей без веских на то оснований.

Платок украли.

Наглый воришка вытащил его из кармана мэтра вместе с кошельком. О нет, в кошельке была медь, а платок не такой и новый, чтобы мэтр обратился к страже. Он простил воришку – люди должны прощать других людей, не зная, какое злодеяние тот задумал…

– Ваша светлость, я уповаю на справедливость и закон, хранителем которого вы являетесь. И закон говорит, что я не виновен!

Он поклонился, прижимая синий берет к груди, и поклон был полон сдержанного достоинства.

– Ваша светлость! – Обвинитель был худ и нервозен. Он потел, боялся, своим страхом заглушая обвиняемого, и у Кайя не получалось ухватить именно мэтра Мюрича. – Прошу учесть, что обвиняемый преподавал в школе гильдии ткачей, обучая там мальчиков грамоте и счету.

– Конечно! Мое дело – нести детям знания!

– И он был знаком со всеми жертвами!

– Естественно, ведь все пропавшие дети посещали эту школу! Но кроме меня в ней работают шестеро наставников. А еще цеховые старшины. И эконом. И многие другие люди!

Он злится. Но злость – естественная эмоция, если обвинение несправедливо.

– Дети, – продолжил обвинитель, глядя себе под ноги, – без всякого страха отправились бы с обвиняемым к реке, если бы он предложил…

Слова… и только слова… а доказательств не хватает.

– Мне надо подумать, – сказал Кайя, пытаясь понять, куда же запропастился дядя. Он точно бы подсказал, что делать. – Мне надо подумать.

В зале воцарилась тишина.

Боль есть. Страх. Апатия, граничащая со смертью. И ужас…

– Он виновен! – Первым нарушил молчание Урфин. Говорил он шепотом, но Кайя показалось, что голос его слишком уж громок. – Я задницей чувствую, что он виновен.

Возможно. Но закон на стороне мэтра Мюрича, а Кайя не способен пойти против закона. И по-хорошему это дело не стоило раздумий, но что-то мешало Кайя огласить приговор.

Нельзя обвинить невиновного. Нельзя отпустить виновного.

И что делать?

Веселый детский смех расколол тишину. Голос-колокольчик звенел, отражаясь от стен и нарушая извечную строгость протокола. Обернулись задние ряды. И передние тоже. Судьи. Стража.

Мэтр Мюрич.

Его маска соскользнула лишь на мгновение, обнажив истинную сущность. Кайя оглушило всплеском ярости и такой глухой, нечеловеческой ненависти, которую он встречал крайне редко.

Желание обладать.

Раскаяние.

И снова ненависть.

Он быстро взял себя в руки, добрый мэтр Мюрич.

– Какой милый ребенок, – сказал он, глядя Кайя в глаза. И, верно, понял все правильно, потому что улыбнулся, уже не скрывая себя, и продолжил: – Неужели от вашей светлости?

Зря он так. Кайя на долю секунды представил, что светловолосый мальчишка, сидящий на коленях Изольды, и вправду его ребенок.

еди, я могу уйти? – шепотом спросил Майло.

Круглыми от ужаса глазами он смотрел на Кайя, который приближался медленно и неотвратимо, с видом настолько угрюмым, что даже мне стало неспокойно. Майло пятился, пятился, пока вовсе не скрылся за моими широкими юбками.

Возможно, в этом их высший смысл? Детей прятать?

– Беги, дорогой, – разрешил дядюшка.

И Майло не заставил повторять дважды. Исчез он очень быстро, надо думать, в самом ближайшем времени мои фрейлины получат замечательную новую сплетню, рассказанную в лицах и с немалым рвением, и всего-то за стакан молока с бисквитным пирогом.

Майло легко подкупить.

– Леди, – Кайя вежливо поклонился, – премного рад вас видеть.

А голос у него от избытка радости, надо полагать, звенит.

– И я тоже. Рада. Наконец вас увидеть.

Надо сказать еще что-то вежливое, про погоду или, там, про здоровье… погода замечательная, а здоровья у Кайя на небольшую деревушку хватит. И значит, пора подойти к волнующим меня вопросам, но язык вдруг присох к нёбу, а нужные слова – вежливые, исключительно вежливые! – вдруг выветрились из головы. Платье? Подумаешь, платье. Тут суд над маньяком, а я со своими нарядами…

Дядюшка Магнус перерезал нить молчания, воскликнув:

– Урфин, мальчик мой! Я хотел с тобой побеседовать!

– Надеюсь, не в подземельях, дядюшка? Я, как вас вижу, сразу начинаю вспоминать, где и чего натворил. И, если что, в содеянном готов раскаяться сразу…

Эти двое удалялись, и галерея, еще минуту назад людная, пустела. Какая нечеловеческая деликатность.

– У вас чернила, – Кайя коснулся шеи, – вот здесь. И на ухе еще…

– Да? – Потерла пальцем указанное место, предполагая, что вряд ли пятно исчезнет. – Я не привыкла писать так, и… я справлюсь.

– Не сомневаюсь. Мне уже доложили, что вы справляетесь. Возможно, будет удобнее продолжить беседу в саду?

Он не стал дожидаться согласия, наверное, считая, что если в сад, то в сад. Издержки самодержавия? А говорил, что самодурства не хватает. Их светлость просто себя недооценивает.

– Жалуются? – поинтересовалась я, зная ответ.

– Жалуются. – Кайя шел очень медленно, приноравливая свой шаг к моему. – Но вы не обращайте внимания, Изольда. Я сказал, что вы вправе поступать так, как сочтете нужным. И что поддержу любое ваше начинание. Даже если вы решите перестроить замок.

Добрый он сегодня, но чужой. Отстраненный. Рядом с таким я теряюсь. А замок наша светлость перестраивать воздержится. Она еще не до конца разобралась с тем, как он устроен.

– Спасибо за подарки. Мне очень понравились. – Благодаря урокам Ингрид, у меня уже получалось ходить, поддерживая, но не задирая юбки. Только не следовало забывать об осанке… и о посадке головы… о руках… еще пара лет, и наша светлость совсем хорошо освоится.

– Подарки? – Кайя даже не обернулся.

Интересно, для кого я тут из себя прекрасную даму изображаю?

– Майло сказал, что от вас…

– Кто такой Майло?

Ох, и не понравился мне тон, которым вопрос был задан. И взгляд, кстати, тоже.

– Паж. Тот мальчик, который…

– Ясно. Иза, я не посылал вам подарков. Это – дядины шутки, скорее всего. Но мне следовало бы и самому подумать. Извините, если разочаровал.

– Да нет, все нормально.

Только немного грустно. Лилия не перестанет быть лилией, а каменная птичка не улетит из клетки, но радость уже не та. Неудобно как-то получилось.

– Пожалуй, мне следовало промолчать, – сказал Кайя.

– Тогда бы мы не узнали правду.

– Также приношу свои извинения за то, что не уделял вам должного внимания.

– Заняты были?

Встреченная парочка дам, похожих, как сестры-близняшки, которых специально нарядили в платья разного цвета, чтобы различить, заставила меня вспомнить об осанке.

Спину держать.

Хотя бы ради профилактики сколиоза.

– Ловил черную кошку в темной комнате. – Мне слышится в этом голосе насмешка.

– И как?

– Уже не уверен, что кошка и вправду существует.

Разговор снова рвется, и мы молчим. Кайя думает о чем-то своем, ему явно не до меня сейчас, а я не в состоянии подыскать вежливый предлог и удалиться.

И вообще, в сад – значит в сад.

Но их светлость вывел меня не в дворцовый парк с его идеальными формами, совершенными газонами и кустами, стриженными под шахматные фигуры. Этот сад начинался с арки, увитой лиловым виноградом. Ветки прогибались под тяжестью ягод, которые только-только начинали окрашиваться. Еще месяц, и виноград созреет. Пока же он, цепляясь тонкими усиками молодых побегов, расползался по колоннам и статуям. Из-под виноградного покрывала, словно из-под оброненной шали, выглядывала зелень дичающего газона. Дорожки, вымощенные желтым камнем, – обрывки нитей на разноцветной ткани, то появлялись, то исчезали под пологом кустов. Причудливые деревья поднимались к стеклянному потолку.

Каменные вазы, полные цветов. Крохотный фонтанчик в тени шатрового вяза. Пруд с белыми лилиями. И кованая, но легкая, словно не из металла – из кружева сделанная, – скамейка.

Сад был огромен…

Сад был великолепен!

– Мне нравится здесь бывать. – Кайя остановился у дерева с седым, каким-то бархатистым на вид стволом и с легкостью наклонил массивную ветвь. М-да, сил у их светлости определенно с избытком. Я слышала, как загудело дерево, готовое треснуть под рукой лорда. – Южная эйла. Видите цветы?

Мелкие желтоватые звездочки прятались меж глянцевых листьев.

– Сорвите и разотрите.

Цветы имели слабый лимонный запах. Может, они чернилоотмывающие? Хорошо бы… Да нет, чернила остались. А запах стал сильнее.

– А вы дерево на свободу отпустите или как? – поинтересовалась я, обнюхивая пальцы.

Кайя разжал руку. Свистнула, распрямляясь, ветка, задрожал ствол, а меня осыпало цветами, мелкими ягодками и трухой.

– Извините.

– Бывает. – Я вытащила из волос сухой лист, второй Кайя снял сам.

– Раскройте ладонь, – попросил он. – Запах цветов, соприкасаясь с кожей, меняется.

Я уже чувствую: не лимон, а что-то горьковатое… грейпфрут? И цитрус уходит. Полынь? Похоже, но не то. Сложный аромат, который никак не получается поймать. Но он становится резче, сильней.

Первый мотылек упал на ладонь откуда-то с ветки. Он завозился, расправляя белые с серебряным рисунком крылья. Крупный. С мохнатым, будто напудренным, тельцем, с антеннами усов и черными бусинами глаз. Мотылек не спешил улетать, но деловито исследовал мою ладонь.

А второй уже спешил на помощь.

– Полуночникам нравится этот запах. – Кайя протянул третьего мотылька.

Вот и четвертый…

Пятый опустился на волосы. Шестой, седьмой… и я все-таки сбилась со счета.

– Бабочки вам к лицу, – заметил Кайя.

– Это мотыльки!

– А есть разница?

– Огромная!^{43}

– Потом расскажете. – Кайя с самым серьезным видом протянул еще одного белокрылого полуночника. – Сейчас запах выветрится, и они улетят.

Жаль, мне понравилось. Хотя… вот оно, дерево. И Кайя рядом, чтобы цветочки достать. Подозреваю, что, если попросить хорошо, он и дерево свернет. Правда, тогда мотылькам негде будет жить…

Полуночники поднялись одновременно, и на мгновение я оказалась в белом пуховом облаке.

– Их привезли вместе с эйлой, говорят, эти деревья раньше росли повсюду, но теперь их почти не осталось.

Как и паладинов…

– Мой прадед устроил этот сад для прабабки. Она собирала растения со всего мира, особенно такие, которые могли исчезнуть. Бабка продолжила. А вот моей матери сад был не интересен. Но его сохранили. И будут сохранять.

Кайя вел меня по дорожке. Вдоль бордюра поднималась лаванда. И робкие маргаритки выглядывали из травы. Покачивала серьгами запоздалых соцветий акация…

– Почти все предпочитают парк. Наверное, потому, что он чище, удобней. Там дорожки широкие. И лабиринт есть. Еще кусты выстригают по-всякому. Ничего в этом не понимаю, но говорят, что так положено. Но там у меня отдохнуть не получается.

У пруда стояла косуля. Красная шубка с белыми пятнами, хвост-флаг и тонкие изящные рожки. Косуля обернулась и, смерив нас равнодушным взглядом, потянулась к воде.

– Завелись как-то, – сказал Кайя, пожав плечами. – Здесь много всякой мелочи.

Косуля не выглядела мелочью. Я видела их по телевизору и еще в зверинце, который был проездом и оставил странное послевкусие – удивление и жалость, но чтобы вот так, в парке… и чтобы подойти позволила. Лишь когда я протянула руку, чтобы погладить, косуля отпрянула.

– Они дикие, Иза. Просто не боятся. Но если хотите, то я вам поймаю.

Я представила, как Кайя носится по саду за ошалевшей от ужаса косулей. Хрустят деревья и, не выдержав столкновения с их светлостью, падают, погребая под ветвями редкие цветы. Косуля близка к обмороку, а я сижу, вся такая в кружевах и томительном ожидании…

– Не надо! Пусть… пусть бегает.

Косуля, не подозревая, насколько ей повезло, остановилась метрах в пяти и с пренаглым видом, не подобающим копытному, принялась объедать куст. А мы продолжили путь.

– Вы ведь хотели поговорить о чем-то? – напомнил Кайя.

– Да… о девочках. Им нужна семья. И я подумала, что, возможно…

Не получается у меня внятно мысли излагать, но Кайя слушает не перебивая. И когда я замолкаю, говорит:

– Я рад, что вы занялись этой проблемой, но…

Вот сейчас очередную мою гениальную идею выкорчуют на корню.

– …но я попрошу вас довести дело. Составьте список. И мы вместе посмотрим, кому из выбранных вами семей можно доверить ребенка.

Моя инициатива принята? И мне же придется воплощать идею в жизнь. Как-то я на такое не рассчитывала.

– На свадьбу приедут все, кто имеет герб. И вам не составит труда поговорить с тем или иным человеком…

Конечно, не составит. Я только и делаю, что веду светские беседы, изъясняясь с подобающей изысканностью.

– Дело в том, – Кайя приподнял ветвь, перегородившую тропу, – что моя просьба будет воспринята как приказ.

А приказывать в подобном деле не следует. Я понимаю. И, соглашаясь, перехожу ко второму пункту.

– Еще мне нужно найти Сержанта.

– Зачем? – И снова этот тон, от которого я цепенею.

– Хотела спасибо сказать. И вообще как-то неудобно получилось… ушла, и все.

– Изольда, не думаю, что кто-то на вас обиделся. Семья умеет быть благодарной.

То есть встретиться не выйдет. Спасибо сказали за меня, и нашей светлости рекомендуют забыть неприятное происшествие?

– Сержант и его люди получили работу. Не следует их отвлекать.

Щелчок по носу, несколько болезненный для самолюбия, и я замолкаю.

Мы идем мимо очередного фонтана, на сей раз неработающего. И странного растения, безлистные стебли которого топорщятся колючками. По горбатому мостику, переброшенному через ручей, и вдоль аллеи статуй.

– Не сердитесь, Иза. Никто не желает вас обидеть. Вы же сказали не все, что собирались?

Его проницательность раздражает. И да, у меня остался еще один невыясненный вопрос.

– Мне доставили платье… – Черт, я не знаю, как объяснить ему, чем именно оно мне не нравится и почему я не хочу его надевать. Платье безумно дорогое и, возможно, идеальное по меркам местной моды. А у меня капризы.

– Это… оно, безусловно, очень красивое… – Я вздохнула, отпуская язык на свободу, но в кои-то веки он свободы не желал.

– Вы так не думаете.

– Его шили не для меня. Я понимаю, что у вас здесь свои правила! И вы планировали другую свадьбу, но… я не могу выходить замуж в чужом платье! Пусть даже перешитом. Это обидно, в конце-то концов!

Вот и высказалась.

– Иза, посмотрите на меня, пожалуйста.

Посмотрю. Мне не сложно. На него даже приятно смотреть. И черные ленты на солнце уже не черные – темно-лиловые. Они медленно перетекают друг в друга, словно старые гадюки, которым слишком лениво двигаться под раскаленной кожей.

– Я не знал, что это не ваше платье. Мне просто сообщили, что оно готово, и я велел отправить его вам.

То есть прекрасная леди Лоу заказала платье заранее? Пребывая в полной уверенности, что свадьбе быть? А когда платье стало не нужно, его просто перешили? Действительно, чего зря ресурс тратить.

И от этого почему-то еще горше.

– Поверьте, Иза, я бы в жизни не рискнул отдать платье одной женщины другой женщине. Помнится, как-то в мастерской перепутали заказы и платье моей матери сшили по меркам леди Аннет. Я вам про нее рассказывал, кажется.

Аллея вывела на поляну с беседкой. Резная, некогда окрашенная в нежно-розовый цвет, она потемнела, но не стала выглядеть хуже.

А за беседкой были качели.

Я тысячу лет не каталась на качелях!

– Скандал вышел знатный, – продолжил Кайя. – Моя мать впервые позволила себе выражаться так, как не подобает выражаться леди. И щеткой для волос в отца швырнула… попала, кстати.

Сильная женщина. Уважаю.

– Если и вам хочется чем-нибудь швырнуть в меня, то я выдержу. Но лучше – закажите себе другое платье.

– Какое захочу?

Я подошла к качелям. Старые, как и все в парке. Но врытые в землю столбы выглядят крепкими, как и цепи, на которых закреплено плетеное сиденье. Вес мой оно выдержало.

– Какое вам будет угодно. – Кайя провел ладонью по цепи, не то проверяя целостность, не то от ржавчины протирая. – Но мне бы хотелось, чтобы вы поняли: люди здесь довольно консервативны.

И голые коленки невесты повергнут их в многовековой стресс. Так и быть, пощадим психику местного населения, воздержавшись от экстрима. Я точно знаю, какое платье хочу. Осталось найти того, кто готов его сшить.

– Вы не боитесь высоты? – уточнил Кайя, прежде чем подтолкнуть качели к зеленому пологу.

– Не боюсь…

Только юбки мешают летать.

У Изольды замечательный смех, громкий и живой. Кайя давно не слышал такого.

Леди улыбались вежливо, загадочно, томно… сотни и сотни улыбок, значение каждой приходилось разгадывать. И от этого Кайя тоже уставал.

Сейчас отпускало.

Качели устремлялись к небу, чтобы на мгновение задержаться на высшей точке и упасть вниз. А потом снова вверх… Изольда запрокидывала голову, и темные волосы соприкасались с воротничком. Юбки то опадали, то распускались шелковым цветком.

– Выше! Еще выше! Пожалуйста!

Как ребенок. Но почему бы и нет?

Чужая грязь сползала медленно. И вроде бы привыкаешь, учишься закрываться, управлять, гасить, но потом случается что-то, что с легкостью пробивает защиту. Сегодняшний нырок в дерьмо спас Кайя от необдуманного решения.

Оно было бы законно.

Но неверно.

– О чем вы думаете?

Даже когда полет был прерван – Кайя в какой-то миг просто осознал, что хватит, – Изольда продолжила раскачиваться, отталкиваясь носочками от травы.

Травинки прилипли к юбке, и в разрезе рукава застряли белые лепестки эйлы. А капелька чернил на шее, лиловая мушка, дразнила невозможностью прикоснуться, пусть даже в саду нет галереи.

– Думаю о том, что должен вас поблагодарить. Это ведь была ваша идея? Привести мальчика?

– Моя, – призналась Изольда, склоняя голову набок. – А я решила, что вы ругать станете. Что нельзя мешать суду и все такое…

Кайя и вправду готов был, когда увидел, когда шел, пытаясь отделаться от навязанных чужих эмоций, что держались прочно, словно принадлежали ему. А Изольда улыбнулась, расправила юбки, закрывая того самого светловолосого мальчишку, и Кайя отпустило.

Не способен он ругать Изольду.

– Вы мне помогли.

– Вы собирались его отпустить. – Иза закусила губу, как будто сдерживая себя. Она тоже считает, что Кайя не прав.

– У нас не было доказательств.

– Я понимаю. Нет, я действительно понимаю, что надо по закону. Что правильно, если по закону, но… я не хотела, чтобы вы его отпускали. Дядюшка сказал, что вы его не слышите. То есть что слышите, но он скрывается. А вы мысли не читаете?

– Нет.

Еще чего не хватало. Кайя и без мыслей достаточно.

– Это хорошо. Иногда ведь думается всякое… и… и я подумала, что надо сделать, чтобы вы услышали. Настоящего.

И привела мальчишку, заставив Мюрича на миг выглянуть из раковины. Он и выглянул, сначала на миг, а поняв, что раскрыт, и полностью выполз, плеснув в Кайя всем, что накопилось.

Гниль. Сопревшая душа разваливается на части.

Слизь.

Ненависть.

Похоть настолько сильная, что Кайя затошнило.

– В моем мире, – Изольда посмотрела в глаза с вызовом и страхом, которого не должно было быть, – в моем мире тоже встречаются такие люди. И часто они уходят, потому что по закону не хватает доказательств. Вы ведь его не отпустите?

– Не отпущу.

– Я тоже так подумала.

Страх в ее глазах таял. Кайя мог бы убрать его вовсе, но это было бы нечестно. Изольда ему доверяет. Нельзя растратить это доверие.

– Его ведь надолго посадят?

Качели останавливаются. Ножки Изольды – синие туфельки, бирюзовые чулки, плотно облегающие щиколотку, – замирают над травой. Крохотный каблучок. Кокетливый бантик. Край юбки границей и напоминанием о приличиях.

– Его казнят. Вы сами в этом убедитесь. Повод, конечно, не совсем приятный, но в принципе подходит, чтобы представить вас народу.

По глазам Изольды Кайя понял, что что-то не так.

– К-какой повод? – тихо поинтересовалась она.

– Публичная казнь.

– Вы… вы что, его убьете при всех?

– Не я. Палач. У нас хороший палач, который…

Что-то в выражении лица Изольды подсказало остановиться.

– Леди, вам ведь случалось присутствовать на казнях?

Изольда все так же молча покачала головой. Вид у нее был несчастный.

Проклятье!

н шутит?

Судя по всему, нет. Кайя был серьезен, как юбилейный съезд партии.

– У… у нас не казнят людей. Раньше казнили, но… это негуманно. И смертная казнь уже все… то есть нет смертной казни.

– А преступники? – уточнил Кайя.

– Преступники есть.

Как-то вот подсказывает интуиция, что не выйдет у меня отвертеться от высокой чести.

– И что с ними делают? – Похоже, интерес Кайя имел весьма практическую подоплеку.

– Сажают в тюрьмы.

– И все?

Я кивнула, осознавая, что наши системы правосудия крепко разнятся. Кайя сцепил руки в замок и подпер подбородок. Сейчас будет лекция. Нет, я не против лекций, особенно в его исполнении, но они не изменят реальность: я не смогу смотреть, как убивают человека.

– Изольда, он виновен. В этом вы не сомневаетесь?

Виновен. И я не сомневаюсь.

– Он заслужил свой приговор.

И с этим я согласна.

– И тройная казнь – это меньшее, что я могу дать родным убитых им детей.

– «Т-тройная»?

Ох, зря я это спрашивала. Пора бы усвоить, что Кайя весьма прямо и подробно отвечает. Вот и сейчас он любезно разъяснил:

– Повешение. Потрошение. Четвертование. Его удавят, но не до смерти. Вскроют живот. Выбросят внутренности в костер. А тело разрубят на четыре части, которые выставят у городских ворот.

Я и не знала, что у меня настолько живое воображение. Сейчас стошнит. И Кайя хочет, чтобы я присутствовала? И надо полагать, все леди, несмотря на тонкость и возвышенность натуры, периодически посещают подобные мероприятия?

Цветочки, бабочки… и кишки на костре. Противоречиво тут у них.

– Я… я просто не смогу.

Он должен понять! В конце-то концов, в моем мире давно никого не вешают, не сжигают, и вообще… у нас гуманизм.

И справедливые суды, верно, Изольда?

– Иза! – Кайя взял меня за руки. Нежное прикосновение, еще бы тему разговора сменить и вовсе романтичненько получилось бы. – Вы обязаны. Если вы не появитесь, то все сочтут, что вы не согласны с приговором. Что я ошибся, понимаете?

Да, но…

– Пойдут разговоры. Слухи. И кто-то может решить, что если я ошибся раз, то ошибусь во второй или третий. Заговорят о невинных жертвах…

…и зверствах тоталитарного режима…

– …и о том, что истинные виновники ушли. А когда кто-то уходит от суда, то появляется искушение повторить его путь.

То есть, если меня не будет, мир покатится в бездну и наступит конец света? Четыре всадника пройдут по улочкам города, сея панику. А солнце рухнет наземь, не желая быть свидетелем подобного беззакония?

– Меня… меня просто вырвет. Или истерика случится. Или я в обморок упаду. Хотя обморок – не худший вариант. – Я смотрела на Кайя снизу вверх. Не в глаза – мне почему-то было стыдно за такую свою слабость. Я разглядывала жесткий воротник, шею с полоской загара и черными лентами мураны и тонкие веточки шрамов. Шрамы были старыми и стершимися, но ведь были.

Кто-то нанес их.

А говорил, что он неубиваемый.

– Я заберу ваш страх. – Кайя ссадил меня с качелей. Пора домой? Конец прогулке и да здравствуют трудовые будни? – И отвращение. И все эмоции, которые вы только испытаете.

Анестезия, значит, которая крепко лоботомией попахивает.

– Просто помните, что я рядом. И что человек этот виновен.

– И… когда?

– Скоро, Иза. Я не буду мучить вас ожиданием.

Ну да, больной зуб лучше рвать сразу. И в другом случае я бы с ним согласилась, но сейчас это мой зуб и я не хочу с ним расставаться. Мы шли по дорожке, и я переваривала услышанное, пытаясь втиснуть себя в местную систему морали и нравственности. Убить убийцу – это правильно или нет?

– А вы… вы убивали? – спросила я.

– Да.

Глупый вопрос. Война в белых перчатках невозможна. И руки у Кайя в крови, но… черт побери, мне нравятся эти руки.

– Теперь вы будете меня бояться? – За аллеей статуй Кайя остановился.

– Нет.

– Хорошо. – Он приподнял мой подбородок и наклонился так, как будто собирался поцеловать. – Изольда, если бы я мог, я бы избавил вас от этой обязанности.

Лучше бы и вправду поцеловал, что ли.

– Но я не могу требовать от других соблюдать закон, если его не соблюдает моя семья.

Поцеловать Кайя меня поцеловал-таки. В лоб. С такой торжественностью и осознанием момента целуют лишь полковое знамя.

Очаровательно.

го симпатизировал объекту, а такое случалось нечасто. И подлежи объект ликвидации, Юго постарался бы убить его быстро.

Смерть без боли. Разве возможен лучший подарок?

А придется дать боль без смерти. Это плохо. Юго не любил так. Но договор был заключен, и слово сказано. Юго оставалось лишь дождаться команды. А команды все не было. И мир постепенно присасывался к Юго, окружая тончайшими нитями, которые весьма скоро станут прочны. Впрочем, Юго умел избавляться от подобных связей.

Позже.

Пусть мир привыкнет к нему и винтовке, которая ждала, как верная жена. Когда-нибудь время придет. А пока оно идет, Юго сам подыщет себе развлечение.

Заодно и проверит кое-что.

Скрытая дверь была именно там, где указал наниматель. И отворилась она со скрипом, жалуясь на то, что давненько не находилось желающих воспользоваться тайным ходом. Тоннель был узок, темен и сыр. Свет фонарика скользил с камня на камень, выхватывая крысиные гнезда и клочья старой паутины. Сами крысы предпочитали разбегаться, чуя в Юго соперника.

Вот и лестница.

Идти придется далеко, но тем лучше. Холод приятен: можно представить, что Юго дома.

Оказавшись в подвалах – проход стал шире и чище, – Юго сунул фонарик за ухо и достал свирель. Он давненько не играл колыбельных, но пальцы помнили последовательность. Тонкий, едва различимый звук отразился от стен, выплеснулся в широкий проток хода.

Спите, люди… вам повезло.

Юго не хочет убивать.

Спите крепко. Спите долго.

Звук проникал сквозь слои кладки, наполняя замок, как вода наполняет чашу. Свирель же пила силу. И Юго не без труда оторвал ее от губ. Проклятье! Он ведь умел рассчитывать площадь покрытия. Время растворяло знания Хаота?

Хотя… может, и лучше, что спят все. Меньше шансов, что какой-нибудь случайный невезучий человек встретится в самом неожиданном месте. Лишняя смерть – лишние вопросы.

Юго переступил через тело стражника и наклонился, чтобы снять с пояса ключи.

Второй… третий…

А вот и нужная дверь. Мюрич спал, как и прочие. Выглядел не сильно поврежденным. Ногти на руках содраны. Ссадины на лице. Верхние резцы аккуратно спилены. Но руки целы и ноги тоже. Мюрич не шелохнулся, когда Юго снял кандалы и когда разорвал грязную рубаху, чтобы воткнуть в подреберье шип. Вторым, куда меньшего размера и иной формы, он проколол губу.

– Тише, – шепотом сказал Юго, когда Мюрич открыл глаза.

– Т-ты?

После пробуждения тело некоторое время оставалось парализованным.

– Завтра тебя казнят. – Юго с интересом разглядывал человека, отчасти жалея, что лишает себя иного развлечения. Местные казни отличались занимательной изощренностью. – Это она виновата.

Мюрич заплакал.

Все плачут, когда приходит смерть. А Юго не станет. У всех свой срок. И разве стоит из-за этого лить слезы?

– Ты должен ей отомстить.

– Как?

– Убить. Пойдем.

Мюрич поднялся. Он сам не мог бы сказать, где заканчивается его воля и начинается другая, та самая, которая обрывает нити боли и заставляет идти. Мимо спящих стражников и тюремщика, что обнял пустую бочку. Мимо крыс, которые лишились возможности бежать. Вверх по лестнице.

И до двери.

– Иди, – сказал Юго, вкладывая нож в ослабевшие пальцы. – Убей ее. Это будет честно. Она ведь хотела, чтобы ты умер.

зольда горела. Ее сердце стучало с немыслимой скоростью, и раскаленная кровь сочилась из ран. Порезы почти затянулись, но кровь была характерного синеватого оттенка, и Кайя понял, что не представляет, как теперь быть.

Никак.

– Знаете, – задумчиво произнесла Изольда, растирая кровь на пальцах, – мне кажется, что на самом деле все куда хуже, чем мне кажется.

Пока она в сознании, но как надолго?

Она слишком взрослая.

Слишком нежная.

И не из этого мира.

Так каковы шансы выжить?

– Это же ненормально – иметь голубую кровь? Чтобы не образно говоря, а взаправду. И чтобы не больно было, когда режут. Я испугалась, но и только. А вчера вот булавку случайно в руку воткнула и тоже ничего не почувствовала. И это тоже ненормально. Я умру?

Кайя не готов отвечать.

– Вы мне раньше никогда не лгали. – Изольда завернулась в покрывало. Маленькая гусеница в тяжелом коконе, которого ее придется лишить.

– Возможно. – Слово далось с трудом.

Изольда кивнула, точно и не ожидала услышать иного.

– А… а мне должно быть так жарко?

– Да. И будет еще жарче.

Кажется, это Изольде совсем не понравилось. Она нахмурилась и вытерла пальцы о покрывало. Кот, взобравшись на подлокотник, потерся о щеку. У кота своя задача, а Кайя должен сделать то, что положено, как бы ему ни претила мысль о том, чтобы причинить ей боль. Пусть даже Изольда и не ощущает боли.

Шкатулка лежала на месте. Впрочем, вряд ли бы нашелся хоть кто-то в замке, кто осмелился бы тронуть этот предмет. Крышка со стертым гербом, который скорее ощущается пальцами, чем виден. Темные петли. Кругляш замка́, что долго не желает признавать Кайя, раз за разом сверяя отпечаток пальца с контрольным образцом. Но когда терпение – его остались считаные крохи – иссякает, раздается щелчок. Бархат обивки по-прежнему ярок. И по ткани нельзя сказать, сколько ей лет. В шкатулке – тонкий нож с костяной рукоятью. Клинок узкий, острый.

– Вот только не говорите, что вы меня сейчас дорежете. – Изольда покрепче обняла кота, который отнесся к происходящему с нетипичным смирением. – Мне казалось, мы почти нашли общий язык.

– Хочу вам кое-что показать.

Это проще показывать. Рассказывать у Кайя всегда выходило хуже. Клинок перечеркнул запястье, с поразительной легкостью вспоров кожу. На линии разреза вспухли чернильно-черные капли крови.

– Вот оно что… – Изольда потрогала шею. – Это из-за…

– Мураны.

– Точно. Значит, и я буду… как вы? Если выживу. И что делать, чтобы выжить?

Кайя сам хотел бы знать.

– Сначала придется выпустить немного крови, иначе вы просто сгорите. Больно не будет, обещаю. Потом вы уснете. Когда проснетесь, мы повторим. Будьте любезны, вытяните руку.

– Как-то подозрительно просто звучит. – Левой рукой Изольда перехватила кота, хотя тот не делал попыток сбежать, и мужественно вытянула правую, на которой уже зарастал нанесенный Мюричем разрез.

Жаль, что ублюдок мертв. На этот раз Кайя с удовольствием взял бы на себя дядину часть работы.

Работа обождет.

– Стойте. Миска нужна. Для крови. – Изольда выпрямила спину и плечи расправила. Ей жутко, и Кайя не способен убрать этот страх.

Не сейчас.

А что сказать, чтобы страх ушел, не представляет.

Миска в конце концов нашлась.

– Как-то вот… неприятно, когда тебя режут, – призналась Изольда и зажмурилась. – Я и раньше кровь сдавать не любила. И вообще врачей. У них дурная привычка в живого человека иголками тыкать.

– С кровью уйдет жар. На некоторое время.

Разрез-касание вдоль тонкой вены. От запястья к локтю. Шрама не останется. Ей не больно. Напротив, ей легче станет. Но эти аргументы не успокаивают Кайя.

– И долго так сидеть? – Изольда приоткрыла левый глаз, убедившись, что ничего страшного не происходит, открыла и правый. Она не плакала, не кричала, не спешила лишиться чувств, что в нынешней ситуации, возможно, было бы уместно. Но просто сидела, положив руку на миску и глядя, как стекают пурпурные ручейки.

Синева таяла.

– Вы храбрая женщина. – Кайя не знал, как утешить ее.

Он вообще не представлял, как именно утешают женщин.

– А есть выбор?

Изольда по-своему права, хотя опыт подсказывал, что отсутствие выбора редко придавало людям смелости. Весьма вежливый стук в дверь избавил от необходимости придумывать ответ.

– Ласточка моя, – Магнус был зол, но определить это мог бы лишь человек, хорошо знакомый с дядей, – ты как?

– Вот… сижу. Котика глажу.

Кот подставил голову и замурлыкал, демонстрируя горячее желание сотрудничать. Дядя, оценив обстановку, помрачнел еще больше.

– Кайя, мальчик мой, пойдем-ка поговорим.

– Нет, – сказала Изольда, почесывая кота за ухом. – Вы же обо мне будете говорить? Тогда при мне и говорите. А то нечестно получится. Я же должна знать, что со мной будет. Ведь оно все равно будет, и я узнаю.

С этим нельзя было не согласиться. И дядя – небывалый случай – сдался. Он вошел в комнату и дверь прикрыл аккуратно. Магнус улыбался той насквозь фальшивой улыбкой, которой Кайя не видел много лет. Дядя не выдержит этой смерти.

Он и сам знает, поэтому так старательно делает вид, будто все хорошо.

– Садись куда-нибудь, – приказал Кайя. Он разрывался между желанием заняться вопросом чудесного появления Мюрича в спальне Изольды и нежеланием оставлять Изольду. – Что внизу?

– Урфин разбирается.

Дядя присел на краешек стула. Безумная улыбка его исчезла, глаза сузились, морщины стали глубже. Правильно, работа – это то, что надо. Работа удерживает Магнуса на краю.

– Совсем забегался, – доверительно сказал он Изольде, которая – умница – сжимала и разжимала кулак, выкачивая кровь из срастающегося разреза. – То вниз, то вверх… чужак, что заяц, петляет. Запах его есть. Эхо слыхать. А сам уже и потерялся.

Изольда вряд ли что-то поняла, но кивнула. Урфин ведь предупреждал про мага. Просил быть осторожным.

– Милая, а ты что видела? Слышала, может? – Магнус вытащил из рукава конфетку. – Хочешь?

– Спасибо, нет, – улыбнулась Изольда. – Я спала. А потом проснулась. Жарко очень… и пить хотелось.

Знакомая картина. Жар. Жажда. Зуд. И кожа, которая становится прозрачной, если поднести свечу. Она словно тает, обнажая голубоватые мышцы и белую кость.

– Я встала за водой.

Изольда задумчиво поскребла запястье. Рана почти сомкнулась, но крови в миске было мало. Придется снова резать. Конечно, она ничего не чувствует, но… себя резать проще.

– Она очень крепко спала. Служанка. Она ведь спит? Она не умерла?

– Спит, ласточка моя, конечно, спит. Это сон такой, который… сложно оборвать. Волшебный.

– Ясно.

На лбу ее выступали капельки пота, и волосы были влажны. Кайя помнил это состояние, когда душно, жарко и кости ломит, невозможно ни сидеть, ни лежать. И если удается найти такое положение тела, когда ноющая боль отступает, то сознание просто выключается от счастья.

– И что теперь? – Изольда облизала губы.

– Теперь мы будем искать того, кто спел колыбельную твоей служанке… и некоторым другим людям. – Дядины пальцы переплелись, что говорило о не совсем приятных Магнусу мыслях. – А заодно напугал тебя.

Он хотел сказать другое, то, о чем Кайя подумал, – Изольду спасла болезнь. Было ли это совпадением или результатом сплавления с мураной, но Изольду спасла болезнь.

Надолго ли?

– Я о другом хотела спросить. Я подцепила эту штуку в храме? Или от вас? – Она еще пыталась думать, морщила лоб, хмурилась, но мысли были тяжелы, текли потоками раскаленного масла. – Люди ведь ходят в храм. И с вами общаются. Значит, вы не заразны?

– Ласточка моя, – дядя взял ее за руку, сверяя пульс с собственным, – мурана – очень… своеобразное существо. Ее пыльца не в каждом прорастет.

– Я избранная, – как-то мрачно сказала Изольда. – Поздравляю. Всегда мечтала.

– Скажем так, она ищет тех, кто предрасположен… способен выдержать изменение. И эта способность во многом наследуема. Считается, что пыльца уже есть в крови ребенка, но спит. Лет в шесть-семь просыпается. Не у всех. Меня вот обошло. А моего брата угораздило. Или вот его. – Дядя указал на Кайя. – Ты у него спроси, он пережил это и тебя поймет.

Сначала жутко чешутся руки, Кайя, помнится, расцарапал их до крови. Болит голова, точно ее в тисках зажали. А кожа вспыхивает. Зуд невыносим, и любое прикосновение мучительно.

– А я не знаю, что будет с тобой, дитя, – закончил дядя, выпуская руку.

– Ну, определенно ничего хорошего.

Она еще пыталась улыбаться, маленькая смелая женщина, которую Кайя должен защищать и беречь, но ни с тем, ни с другим не справился. Он вообще ничем не способен ей помочь. Единственное средство, которое доступно, нельзя назвать лекарством, скорее уж шансом на отдых. Вода. Вино. Две… три капли шиасской смолы. Прошедшие годы ничуть не уменьшили вонь, напротив, запах стал крепче, ядреней.

– Я это пить не стану, – предупредила Изольда, зажимая нос.

– Все лекарства имеют мерзкий вкус, ласточка моя. А тебе надо поспать. Сон дает силы.

Края пореза склеились. И Изольда со вздохом подставила другую руку.

– Позволь мне. – Дядя взялся за нож, и Кайя был ему благодарен за услугу. – Не надо смотреть на нож. На меня вот гляди. Или на него.

Изольда последовала совету. Взгляд у нее растерянный и все равно упрямый. Она отступать не собирается.

– А у меня тоже будут… – свободной рукой она коснулась лица, – рисуночки? Нет, вы не подумайте, они милые и все такое. Вам весьма к лицу. Своеобразненький такой мэйк-ап.^{45} Но я бы предпочла естественный цвет кожи. Привыкла вот как-то.

– Они проявляются не сразу. Год… два… иногда пять. – Кайя вытер клинок и вернул нож в шкатулку. Закрыв, набрал код стерилизации. Завтра придется все повторить.

И послезавтра.

– Но проявляются? Кажется, я паранджу изобрету… вам нравится паранджа? Ах да, вы не знаете, что она такое, и, наверное, к счастью. Но все-таки лиловое лицо – это как-то неженственно.

Похоже, этот вопрос заботил Изольду куда сильнее, чем собственное состояние. С другой стороны, мысли во время лихорадки странные.

– Вы будете очаровательны с лицом любого цвета.

Изольда откинулась на спинку кресла. Дышала она часто, но дыхание не было хриплым, и это – хороший признак. Если легкие и сердце выдержат, то обойдется.

Должно обойтись.

– Вы льстец.

– Стараюсь.

Дядя не мешал. Он умел становиться незаметным, и Кайя очень ценил это умение. Забрав миску с кровью, красной, но еще недостаточно чистой, Кайя поднес к губам Изольды кубок.

– Выпей, – попросил он. – Пожалуйста. Это не настолько противно, каким кажется.

Это было ложью, но сейчас Кайя готов был врать. Изольда сделала глоток и поспешно зажала рот ладонью. О да, вкус был непередаваемый, одновременно и кислый, и горький, и сладковато-тухлый, вызывающий тошноту.

– Носом не дыши. Вот так, умница.

Дядя знаком показал, что подождет внизу. Там у него дела неоконченные и даже не начатые.

– И еще глоток.

Изольда отчаянно замотала головой.

– Иза, это надо выпить. До дна.

– А давай я просто умру? Без мучений? – сказала она, не отнимая руки от губ.

– Тебе нельзя умирать. Мы же только познакомились. И свадьба впереди. Хорош я буду на свадьбе без невесты.

Ее щека была прохладной, даже чересчур. А сердце билось почти нормально, но это затишье продлится недолго. Изольде следует отдохнуть.

– Другую найдешь.

Она упрямо сжала губы.

– Я не хочу другую. И если ты не будешь пить сама, мне придется применить силу.

Сама мысль об этом внушала отвращение.

– Кайя, других пугай. Я тебя не боюсь! – Изольда обняла чашу леденеющими пальцами. Пила она крупными глотками, почти захлебываясь, содрогаясь от отвращения. Но пила. А допив, отвернулась, уткнувшись носом в собственный рукав. – М-мерзость этот ваш волшебный эликсир.

– Еще какая, – согласился Кайя.

– Я… я на самом деле не хочу умирать.

– Я тоже не хочу, чтобы ты умерла.

Изольда не услышала. Она заснула сразу, и, если повезет, сон этот продлится пару часов. Кайя очень осторожно поднял ее – хрустальная кожа сохранит все отпечатки прикосновений – и перенес на кровать, слишком большую для такой маленькой женщины.

И рыжий кот занимает столько же места, сколько Изольда, свернувшаяся во сне калачиком. Ее рубашка мокра от пота и крови. Ткань рвется с тихим треском, который вряд ли разбудит ее, но Кайя все равно прислушивается к дыханию. На спине кожа пошла мелкими водянистыми пузырями, но лопнувших нет, и значит, впереди по крайней мере три неприятных дня. А на четвертый все решится.

– Присмотри за ней, – шепотом говорит Кайя коту, и тот щурится. Он сам знает, что ему делать. – Я скоро вернусь.

Дверь он запирает.

го ждал.

Он знал, что женщина пока жива, явно нездорова, но ничего больше. Эта неопределенность приятно волновала.

Шарик катится по кромке колеса. Красное-черное. Чет-нечет. Если повезет, то угадаешь цифру. Юго играл сам с собой. И еще с другим магом.

Наверное, он и вправду был очень талантлив, если сумел самостоятельно выстроить сеть. Хорошую. Прочную. Пронизавшую замок невидимой паутиной. Но вот беда – дырявую. Сигнальные нити то обрывались, то срастались, удерживая конструкцию живой.

Юго задевал нить и ускользал в разрыв. Маг метался. Уставал.

Потом ему надоело бегать.

Наверное, это будет милосердно – избавить такого от мучений. Жить, зная, кем мог бы стать, чувствуя остатки силы, но не умея этой силой пользоваться. Юго видел таких. Юго сам был почти таким. Искалеченный скрипач, который все никак не расстанется с ненужной уже скрипкой.

Жаль, что наниматель запретил его трогать.

Пока.

зольда спала.

Больше не было ни жара, ни сыпи. Истончившаяся кожа и проклятый неправильный сон, который был настолько крепок, что походил вовсе не на сон. Кайя боялся отойти от кровати, то и дело склонялся, но не позволял прикасаться, чтобы не разбудить. Он слушал дыхание, очень слабое, поверхностное. Ловил легкие, едва заметные, движения ресниц.

Он снова ничего не мог сделать, и чувство беспомощности оглушало.

В дверь постучали. Очень вежливо и очень тихо.

Урфин.

– Можно? – спросил он и получил разрешение.

Прежде разрешения ему не требовалось.

Когда все изменилось? И почему? Кайя по-прежнему готов убить за… друга? Раба? Изольда умеет задавать неудобные вопросы, прямо как дядя. Но дядя занят или, скорее, не способен подняться наверх. Он подарил Изольде браслет, а теперь она умирает.

И если умрет, то Кайя придется снова вытаскивать Магнуса, только вряд ли он сумеет, его самого бы вытащил кто.

– Тебе надо поесть. – Урфин принес хлеб, сыр и холодное мясо, которое он нарезал тонкими ломтями. Еще бы пожевал, заботливый. – Выпить тоже не мешало бы, но ты не согласишься.

– Что выяснили?

Вопрос, который задавался уже трижды, и ответ вряд ли изменится. Кайя следовало самому заняться поисками, но как было оставить Изольду?

– Ничего. Все спали. Проснулись с головной болью. И большинство думает, что я причастен к этому сну…

Пауза.

– А ты причастен?

– Нет.

Ему можно верить, вернее нужно. Если не верить, то ничего не получится. Только откуда у Кайя ощущение, что он пытается склеить разбитый щит. Зачем? В бою такой ненадежен.

– Садись. – Кайя указал на второе кресло. – Я знаю, что Хаот не подтвердил чужака. И если так, то ты – единственный маг здесь. Но я скорее поверю тебе, чем Хаоту. У них свои интересы.

Получилось грубо. И вроде бы по смыслу именно то, что надо было сказать, но Урфин отвернулся.

– У меня тоже, – сказал он, разливая вино по кубкам.

Садиться не спешил, опять видит приказ там, где его нет. Интересы у него… в портовых борделях все его интересы, и Кайя даже знает, в каких именно. Остальное все, что смысл имело, забросил.

– Не представляю, зачем тебе освобождать Мюрича. Или убивать Изольду.

Мясо безвкусно, как хлеб и вино. В еде пока особой необходимости нет, Кайя способен голодать гораздо дольше, но отказ Урфин примет на свой счет. И с Кайя хватит ссор.

– Седьмой день пошел. – Урфин отвел взгляд, как делал всегда, когда не желал огорчать.

Друга? Хозяина?

– Я знаю.

– Ей не становится лучше.

– И это знаю.

– Но и хуже не становится.

Равновесие. И Урфин молчит, понимая, что сказанного достаточно. Он выглядит неважно. Похоже, не спал несколько дней. Или пытался искать своими способами, но потерпел неудачу. Он часто терпит неудачи. Не слишком ли часто?

И эмоции прячет. Раньше не закрывался.

Нельзя сомневаться.

– В городе убиты трое. Двое работали на Магнуса. Один – на меня. – Урфин переводит разговор на безопасную тему. Тон деловитый, где-то злой. Хорошо, если ему так хочется, то Кайя будет держаться именно такого тона. – Удар стилетом в сердце. У двоих в горле нашли золотой. Я думаю, был и у третьего, но изъяли… золото – это всегда золото.

– Кем были?

По-хорошему надо бы спуститься. Наверняка тела все еще лежат в мертвецкой, прежде бывшей ледником. Помнится, поваров несколько расстраивала необходимость делить место между тушами и телами, которых порой скапливалось изрядно. Пришлось строить новый ледник.

– Ученик алхимика. Смышленый парень. Собирал на гильдийный взнос. Умел видеть. И слышать. Возможно, увидел что-то, чего не следовало бы…

Алхимические лавки и алхимические склады. Селитра. Сера. Уголь.

Порох?

Компоненты по отдельности не запрещены. Их незачем прятать. Разве что… не в качестве, а количестве? Поставки возросли, и это насторожило мальчишку. Решил узнать больше?

Надо бы проверить склады. Конечно, если там что и было, то уже исчезло.

– Склады чисты, – подтвердил догадку Урфин, он все-таки присел. – Контрабанды и той нет. А это – подозрительно. Второй мертвец – профессиональный нищий. Жил на пристани. Там и умер.

Пристань – корабли.

Грузы.

Люди. Встречи.

– Третья – повитуха…

Женщина? Кайя не любил, когда женщин убивали. Это было неправильным. Но, странный выбор, что могла рассказать повитуха? И Урфин, отвечая на вопросительный взгляд, объяснил:

– Мужчины часто не обращают внимания на женщин. Женщины слушают разговоры и делятся с другими женщинами…

А повитуха, особенно хорошая, – знакомство полезное. И, должно быть, слышала немало разговоров. Но кто-то догадался.

– Он умен. – Кайя неприятно было признавать это, как и то, что Тень выигрывал. Взятый замок? Ничего не значит. В протекторате хватает замков и голодной швали, которой сидеть бы на поводке, растрачивая пыл в приграничных стычках, хватает. У побережья – сотни островов, облюбованных контрабандистами. Этих Кайя не трогал.

Зря, выходит, не трогал.

Еще маг со свирелью и неясными намерениями. Точнее, некоторые намерения как раз ясны – в очередной раз натравить на Урфина Совет, чтобы Кайя было чем заняться.

Дядя прав. Нельзя ссориться. Но почему не получается жить в мире?

– С кем она работала? – Кайя выцепил-таки нужную мысль, но не выдержал, подошел к кровати, чтобы убедиться – Изольда спит.

Все еще спит.

– С теми, кто живет в замке.

Ожидаемый ответ. Где искать гниль, как не здесь?

– Эта женщина и сама жила в замке. – Урфин отвернулся. Он умел не видеть того, что видеть не стоило. Например, не вовремя соскользнувшее одеяло. Изольда не шевелилась, но треклятое одеяло снова и снова падало на пол, как будто стягивал его кто-то.

– Знаешь, мне кажется, что, если она умрет, мне будет очень плохо. – Лишь двоим Кайя мог признаться в этой слабости. – И не потому, что я не сумел ее защитить. Просто плохо. Без нее.

Себе в таком тоже непросто признаваться.

Мех укрывает Изольду до кончика носа. И длинные ворсинки шевелятся – это значит, что Изольда дышит. Но ее дыхание такое слабое. А сердце бьется слишком уж медленно. Кожа холодна, ладони – вовсе ледяные, и Кайя пытается согревать их собственным дыханием, понимая, что этого тепла хватает ненадолго.

– Прости, пожалуйста. – Урфин произносит это так, что становится понятно – ему действительно жаль. Он умеет обращаться с голосом, и порой тон изменяет значения слов. Кайя тогда себя крайне глупо чувствует, не зная, чему верить – словам или тону. – Я сказал то, чего не следовало говорить.

– Как и я.

Непрочный мир. Осколки вновь срастаются, но щит, из них сделанный, не выдержит мало-мальски крепкого удара. Так стоит ли его таскать? Ненужная тяжесть…

Урфин – не щит.

– Она сильная. И от перехода оправилась быстрее, чем я. Ей нравится жить. И ты тоже. Значит, вернется.

Кайя кивнул: он говорил себе то же самое. Почти этими же словами. Но время шло, а Изольда не возвращалась. Он ведь звал. Каждый день звал, уговаривал, требовал, кажется, однажды угрожал. Она не слышала. Или и вправду не боялась?

– Там… ее уже похоронили?

– Да. И Тайный Совет очень желает видеть тебя. Им нужна ясность.

Кайя не оставят в покое. И они имеют право знать.

– Я посижу с ней, – предложил Урфин. – А ты кинь старым уродам кость. Пусть грызутся себе… и с дядей переговори. Он волнуется.

Уйти? Ненадолго. Оставить одну? Не одну – с Урфином. Он надежен и… если он непричастен… Надо решать. Верить? Нет?

– Одеяло спадает. – Кайя отошел от кровати. – И тогда она мерзнет. Можешь почитать что-нибудь. Правда, я не знаю, слышит ли она.

Если бы слышала, то вернулась бы. Наверное.

Книга лежала на столе, и Урфин, перевернув, прочел заглавие. .

– Гм, увлекательно, должно быть… – Это уже насмешка, но не обидная.

И Кайя признается:

– Я пробовал читать стихи, но засыпаю.

– Может, не от стихов, а просто потому, что надо поспать?

Он прав, Кайя спал урывками, всякий раз боясь пропустить тот момент, когда Изольда очнется. Или уйдет насовсем.

– Иди уже. – Урфин раскрыл книгу и тут же закрыл. – Давай я лучше приберусь, а то опять развел свинарню…

 лежала на спине, раскинув руки. И река несла меня… несла, несла… долго так несла. Мне, честно говоря, и лежать надоело. А потом все вдруг закончилось.

Солнце выключили. Небо перекрасили, перевернули, сунув под живот.

И во рту так мерзко, как будто я всю ночь спирт беломором закуривала. Нет, я, конечно, не пробовала, но предполагаю, что ощущения были бы сходными.

Голова гудит, что трансформаторная будка… Гудит, значит, существует. Вот с остальными частями тела вопрос. Спина чесалась, следовательно, тоже наличествовала. Руки? Не чувствую. Ноги? Аналогично. Какая-то мрачная картинка вырисовывается.

Лежу на животе. Шею чувствую, потому как затекла.

Кстати, где это я?

У Машки?

Мы поругались. Из-за Вадика, которому вздумалось жениться и потеснить меня с квартиры. А Машка взревновала. Точно. И мы поругались.

Помню парк… незнакомца с колечком… договор. Какой, однако, яркий и логичный бред. Даже жаль, что отпустило.

Нет, Иза, наркотики – это зло и повторять эксперимент мы не будем.

Сквозь гудение пробивался свист. Довольно мелодичный. И близкий. Я не одна?

Я не одна.

Вадик?

Нет! Меня стошнит, если это Вадик. Хотя меня и так сейчас стошнит, но это уже детали. Сделав усилие, я повернула голову влево. Перед носом возникла стена. Брутальная такая стена. С бугристыми валунами и серой прожилочкой строительного раствора. От нее даже пахло влажным камнем.

В нашей с Машкой квартире нет таких стен. А где есть? Ох, чувствую, жизнь готовит сюрпризы.

Поворачивать голову направо оказалось сложно. Поворачиваясь, я застряла носом в складке не то простыни, не то одеяла. Почему-то мехового, с длинным чесучим ворсом. Но все-таки у меня получилось.

Справа стены не было.

А комната была. Небольшая такая. Где-то видела я вон тот стол. И кресла сурового аутентичного вида. И доспех, который опасно накренился, и даже кота, забравшегося в шлем. И того типа, который, насвистывая, мыл пол.

Тип был полуголым, мускулистым и довольно симпатичным. Вот только спину его покрывали длинные тонкие шрамы. Если считать, что оные мужчину украшают, то тип был разукрашен, как президентская елка перед новогодними праздниками. А вот пол он драил профессионально и с немалым энтузиазмом. Хозяйственный, значит.

Вспомнить бы еще, как его зовут…

Незнакомый мужчина в незнакомой комнате – весьма интригующее начало дня.

Тип бросил тряпку в таз, поднялся, смачно потянулся – аж кости захрустели – и почесал пятерней светлый затылок. Вот тут-то память и вернулась. В полном объеме и немалых подробностях. Я не застонала – на стон силенок не хватало, – но лишь заскрипела зубами. Надо полагать, достаточно громко, если он обернулся.

– Иза?!

Я. Кто ж еще?

– Иза, слава Ушедшему, хотя ему и плевать, но ты очнулась.

И я, знаете ли, рада.

– Пить хочешь?

Хочу. Зверски. Только сказать не могу. Я и моргаю-то с трудом. Но Урфин понял.

– Сейчас, милая. Но сначала мы тебя перевернем.

«Мы» – это он и кота считает? Или меня? Я себя точно не переверну, потому что я себя не чувствую.

– Если будет больно, то…

Боли не было. Вообще ничего не было, даже спины. Урфин меня усаживал, подкладывая под спину подушки, выдавливая их неким подобием ложемента, но мне было, честно говоря, плевать.

Пить пришлось с ложечки.

– Вот так. Умница.

Люблю доставлять людям радость, знать бы еще, по какому поводу.

– Легче?

– Умг, – говорить все равно не получалось.

– Вот и чудесно. Сейчас, если не возражаешь, я оденусь. А то как-то двусмысленно получается.

Ну да. Я голая. Он полуголый. Вдвоем наедине… и кот тому свидетель. Недаром он следит за нами с таким неодобрением.

– Ты уж извини, но в кружевах убираться неудобно. А твой супруг категорически не способен порядок поддерживать…

Урфин, подхватив таз с водой, – все-таки странное занятие, ну да я уже поняла, что здесь увлечения у людей крайне своеобразные, – вышел. Вернулся он быстро и без таза.

– Кайя скоро вернется.

– Умг. – Кажется, я освоила первое слово. – Мгу. Ага.

Если так и дальше пойдет, то изъясняться я буду знаками. Хотя нет, не буду, пальцы не шевелятся.

– Иза, не спеши, – попросил Урфин, одеваясь, – ты долго болела…

– К-как?

– Как долго? Ну… две недели.

Сколько?

– И еще неделю спала.

То-то я себя выспавшейся, отдохнувшей ощущаю. Это же получается, что… я попыталась сосчитать. Почти месяц в постели? И скоро свадьба? А у меня платье не готово! Нет, стоп. Не о том думаю.

– Ты очнулась. – Рука Урфина легла на лоб. – Жара нет. Сыпь прошла. Значит, все хорошо…

Вот только голова гудит, рук-ног не ощущаю, говорить не могу и выгляжу, должно быть, как лягушка, которую трактор переехал.

А так да, все хорошо, просто великолепно.

– Я…

– Ты жива. Это главное.

Кажется, я расплакалась. Урфин вытирал слезы манжетами рубашки, а я не ощущала прикосновений, и от этого было страшно. Я жива, но… что, если я останусь такой навсегда?

К счастью, я ошибалась.

о глубине сибирских руд терпения явно не хватало. Ну ладно, руды были не столь и глубоки, а подземелья отличались повышенным уровнем комфортности. Если бы не отсутствие окон, я бы в жизни не догадалась, что нахожусь под землей.

Мой будуар с примыкающей к нему ванной комнатой.

Гостиная.

Столовая.

Ну и кабинет с камином, вычурной мебелью и столом внушительных размеров.

– Это все для меня? – спросила я, впервые увидев эти самые «подземелья». Как-то наша светлость на другое настраивалась. Ну там цепи ржавые… решетки…

Решетка, впрочем, имелась. Каминная. Узорчатая. Надраенная до блеска.

– Ну… не совсем, – признался Кайя. – Я для дяди делал. А он отказывается переезжать. Говорит, что внизу ему удобнее.

Еще более внизу, чем сейчас? Бездонный какой-то замок.

– А что там?

– Камеры.

– То есть Магнус живет…

– Там, где хочет жить. У него на это свои причины. Иза, дядя – сложный человек, но он к тебе привязался…

А стены мягкие. Под тканью – сизого оттенка бархат – прощупывается слой не то войлока, не то шерсти. Кайя действительно старался сделать эти комнаты подходящими для жизни. И порядок здесь поддерживали вряд ли в ожидании того момента, когда можно будет нашу светлость от белого света укрыть.

– …и я прошу, будь к нему терпимей.

– Буду, – соглашаюсь я легко. – Он замечательный. Ну, я так думаю. А что?

– Ничего. Не стой на полу, замерзнешь.

Ага, с учетом, что пол здесь весьма условен. Ковры, ковры и сверху – полуметровый слой мехов. Ходить сложновато, зато падать мягко. Актуальное преимущество.

– Сядь. – Кайя силой усаживает меня в кресло, а кресло подвигает к камину. – Иза, он – дознаватель. И ему порой приходится делать неприятные вещи. Некоторые… да почти все думают, что он получает удовольствие, их делая.

Мой разум отказывается усваивать такую неконкретную информацию. На то, о чем думают все, мне глубоко плевать. Магнус – хороший человек.

Так я и сказала, слабо отбиваясь от пухового платка. Мне и без него жарко!

– Даже при условии, что дознание порой связано с пытками? – Кайя усаживается между мной и камином. И огонь, потянувшийся было к волосам, отшатывается.

Мне кажется или меня на прочность испытывают? Подземелья, камеры, пытки. Логично. И с местным законодательством, полагаю, увязывается. Но Магнуса мне жаль.

– Ему, наверное, тяжело. – Я дотягиваюсь, чтобы убрать рыжие пряди с глаз Кайя. Мешают же. Ну, мне во всяком случае.

– Да. Он уже не молод. А иногда сила нужна. Там, конечно, палач есть, но…

– Кайя, я о другом. Ему тяжело быть злодеем. Понимаешь?

Магнус не похож на садиста, и вряд ли работает он из любви к искусству, скорее уж потому, что и эту работу кто-то должен делать. Да, при мысли о пытках меня переворачивает. Но Магнус – это Магнус.

Кайя смыкает руки на затылке и подается назад. Вот бухнется в камин и решеточку погнет, не говоря уже о самом камине. Да и за него самого при всей ударопрочности несколько волнуюсь.

– Я рад, если ты и вправду так думаешь.

Сомневаться в моей искренности? Обидно, честное слово.

– Он делает то, что должен был бы делать я. И то, что мне рано или поздно придется делать.

Чистосердечное признание, от которого мне полагается в обморок упасть? Не дождется! Я, наверное, чудовище, если меня беспокоит не тот факт, что Кайя кого-то там пытать собирается, а тот, что и ему от этого будет плохо. Найти бы еще слова, чтобы внятно объяснить это самому Кайя.

– Я понял, – тихо говорит он. – Спасибо.

Пожалуйста.

Мы сидим, разглядывая друг друга. И огонь, обнаглев, тянет рыжие лапы к моему мужу. Он касается кожи и с кожи соскальзывает, не оставляя следов.

– И я так смогу?

– Боюсь, нет. Если что-то проявляется, ну, кроме этого, – Кайя провел по щеке, точно желая стереть черные узоры, – то сразу.

То есть я зря страдала?

Нет, что с Настькой и с собой помирилась – это хорошо. И выяснила, до чего чудесный человек мой супруг. Но суперсилу тоже хочу!

– Сердце мое, – Кайя смеется, и эта комната слишком тесна для его голоса, – ты и так лучше, чем я того заслуживаю.

Безбожный подхалим… или божественный?

а телом явились в полночь. Добрейший доктор, потребив сливовицы – сугубо для успокоения расшатавшихся нервов, – задремал в ожидании и был разбужен настойчивым, если не сказать наглым, стуком. Сперва он разозлился: приличные люди в подобное время спят и не мешают снам других приличных людей, но тут же вспомнил, где находится и по какой причине.

Натянув парик, благоразумно повешенный на крюк – вещь дорогая, качественная, а ну как помялась бы ненароком? – доктор одернул жилет, взбил кружевное жабо и лишь после этого поспешил навстречу гостю. Старый раб, приставленный привратником скорей из жалости, нежели из действительной на то необходимости, открыл ворота.

Гость был высок и обладал мезоморфной телесной конституцией,^{51} которая весьма свойственна людям, склонным к насилию. Большое туловище и широкая грудь его свидетельствовали об агрессивном типе личности. Выдающаяся вперед челюсть и высокий лоб, а также оттопыренные уши – доктор испытал огромнейшее желание ощупать череп гостя, не сомневаясь, что отыщет за левым ухом бугор разрушения, – довершали портрет. Доктору случалось и прежде видеть этого человека, но не так близко. И страх сменился жаждой познания. В трактате, почти уже завершенном, остро не хватало изюминки.

– Добрый день, ваше сиятельство, – произнес доктор приветливо, ласково.

Всем известно, что личности с ограниченным мышлением более чувствительны к тону, нежели к словам, которые произносятся.

– Ночь на дворе.

Тан Атли проявил вполне ожидаемую неучтивость. И доктор поздравил себя с тем, что его изначальные выводы верны: предопределяющую роль в формировании личности играет происхождение. Раб обречен оставаться рабом, даже если ему дать свободу. А титул не способен скрыть недостатков духа, равно как нарядная одежда не скроет телесного уродства.

Фраза так понравилась доктору, что он повторил ее дважды, опасаясь забыть.

– Где тело? – весьма грубо поинтересовался Урфин. – Тамга? Вскрытие проводилось?

Двигался он резко, порывисто. И это вновь же являлось свидетельством скрытой агрессии.

Восхитительный экземпляр!

Уникальный в своем роде.

Доктор с умилением наблюдал за тем, сколь внимательно тан Атли осматривает тело. В действиях его не было аристократичной брезгливости, напротив, гость был дотошен и весьма умел. Он сам провел вскрытие, действуя быстро, профессионально, что говорило о выдающихся для раба умственных способностях. Вероятно, на развитии их благотворно сказалось общение с их светлостью и прочими истинно благородными людьми. Да и размер черепа у тана весьма внушительный. Жаль, что не выйдет заглянуть внутрь. Доктор исследовал множество мозгов, выявляя те тончайшие отличия, которые позволили бы провести черту и разрешить давний спор о неравенстве людей; но этот мозг уникален…

Тан Атли, мысленно уже разложенный на соседнем столе – это был бы подарок науке! – разглядывал запястье мертвой шлюхи.

– Угля принесите, – велел он. – Черного.

Угольной пылью он покрыл кожу, а затем извлек из кармана сверток – кусок ягнячьей шкуры и некий флакон. Сбрызнув шкуру – до доктора донесся резкий запах нашатыря, – Урфин прижал ее к запястью.

– Кто занимается расследованием?

Только теперь он обратил внимание на доктора. И под взглядом тана оказалось крайне неуютно. Согласно выкладкам мэтра Ламброзо, подобный взгляд был характерен для типа убийцы. Орлиный нос тоже имелся в наличии. И нервные зауженные ноздри.

– Расследованием чего? – Доктор раскрыл ладони, обратив их внутренней стороной к гостю. Подобный жест вызывал у примитивных особей инстинктивное доверие.

– Ее смерти.

– Это несчастный случай.

Урфин повел шеей, вцепился пальцами в воротничок, словно тот был тесен. Наверняка эта одежда ему непривычна и оттого раздражает.

– Мэтр, – в его устах звание звучало насмешливо, – эту несчастную забили до смерти.

– Случается.

– Конечно. Но я хочу знать, как и почему это случилось. И кто за это ответит. Она заслуживает справедливости. И достойного погребения. Купите ей красивое платье. И хорошее место на кладбище.

Доктор отметил способность к сочувствию, хотя вряд ли осознанную. Животных тоже печалит смерть собратьев по стае.

Урфин выложил на стол кошель.

– Надеюсь, вас мне не придется контролировать? – Вопрос был задан так, что мысль присвоить деньги умерла нерожденной.

– Будьте уверены, я обо всем позабочусь.

Их сиятельство хмыкнули и вернулись к телу. Нет, нельзя упускать подобный случай… но как изложить просьбу, чтобы не задеть? Тонкие пальцы тана выдавали его исключительную чувствительность, что в совокупности с низким происхождением складывалось в натуру мнительную и мстительную.

Одним движением Урфин сорвал с запястья лоскут кожи и, прикрыв вторым, аккуратно свернул. Сверток отправился во внутренний карман куртки. Затем столь же деловито он срезал полоску кожи с мертвой женщины и снова отправил в карман.

– Ваше сиятельство, – доктор все же осмелился обратиться, – не будете ли вы столь любезны оказать мне помощь в моей… в моем исследовании.

– Как?

– О! От вас потребуется лишь уделить мне толику вашего драгоценного времени! Я не причиню вам боли, но лишь сделаю кое-какие замеры… головы.

– Зачем?

Подозрительность в высочайшей степени. Сказать правду? Правда отпугнет.

– Я пытаюсь найти общие черты в людях одаренных с тем, дабы использовать впоследствии для поиска одаренных людей. К примеру, размеры головы, расстояние между глазами…

Думал Урфин недолго.

– Хорошо. Измеряйте.

И все-таки раба, пусть даже бывшего, легко обмануть.

– Знаете, мэтр, – тан Атли закрыл глаза, верно не желая видеть инструмент, – мы с вами весьма похожи в любви к… науке.

Это, конечно, вряд ли, ведь интерес доктора является естественным продолжением развития и самосовершенствования его разума, что свойственно лишь избранным людям.

– …но, к счастью, нашлось кому мне совесть вправить. Надеюсь только, что не опоздали.

– Труд раба стоит ничтожно мало. – Кайя был до того серьезен, что меня подмывало поцеловать его. Кстати говоря, подмывало давно и упорно, совесть моя сдавала позиции, осыпаясь, как песчаная плотина под напором воды. Удерживало исключительно понимание, что тонкая натура мужа этакой вольности не перенесет.

– Возьмем, к примеру, это платье… Представь, что ты шила его.

Представляю. Воображение у меня работает. Сижу я, значит, вечерком, шью себе платье, тыкаю иголкой в твердую ткань. Песенку напеваю… напеваю, напеваю и понимаю, что шить мне долго. Вручную если… да я скорее голой гулять пойду.

– Или заплатила тому, кто умеет шить. – Улыбка Кайя подсказывает, что направление моих мыслей понято им верно. – Обменяла свои деньги на его труд. А теперь представь, что труд принадлежал не ему, но человеку, которому не надо платить. Достаточно предоставить кров и еду.

– Это нечестно.

Я понимаю, о чем он говорит, и, пожалуй, лучше, чем Кайя предполагает. Бесплатная рабочая сила. Ну не бесплатная, а сверхдешевая. Такая, которую можно заставить работать не восемь часов, а десять, двенадцать, четырнадцать…

Сколько стоит раб?

О, в отчетах имеется полная информация. Но пока для меня эти цифры безлики. Полтора золотых – это больше или меньше стоимости платья? Наверняка меньше, но насколько?

Продать платье? Купить раба и отпустить на волю?

Сто рабов?

Двести?

Да хоть бы тысячу, но проблему это не решит. Бумажные колонны – лучшее тому свидетельство.

– Когда ты печалишься, ты тускнеешь. – Кайя накрывает мою ладонь. – Не надо, сердце мое. Я тогда теряюсь.

– Тускнею?

– Сейчас ты яркая. Хотя вряд ли кто еще это видит.

А не переработал ли их светлость? Не похоже…

– Ты и раньше не прятала эмоции. Все прячут, а ты нет. Мне нравилось.

Вот значит в чем дело. Ну как я могла упустить из виду, что Кайя – эмпат? С другой стороны, упустила и упустила. Мне эмоций не жалко. Любопытно вот только.

– На что это похоже?

Если положить свою руку на его руку, то получится лестница рук.

– На темноту, в которой множество чудовищ и запертых дверей. За ними тоже встречаются чудовища. Точнее, двери открывают, чтобы чудовище выпустить. Кто будет хорошим делиться?

– Не знаю.

– Поэтому темно. Беременные вот светятся. Или еще дети. Только… я не могу к ним подойти.

– Почему?

– Иза, – он смотрит с укоризной, будто этот вопрос глуп, – нельзя пугать беременных женщин и детей. А твоя дверь открыта. Даже не дверь… маяк? Звезда? Наверное, звезда. Очень яркая, особенно сейчас.

Мне хочется обнять его. Утешить, потому что я знаю – в темноте среди чудовищ страшно, но Кайя не из тех, кто поддается страху. Я просто беру и переворачиваю его руку – большая и неуклюжая, с грубоватой кожей и старыми мозолями. За темными линиями мураны прячутся все те же мелкие шрамы, как будто кожу терли на терке.

– Откуда это? И на голове? Позволишь?

Отпустив руку, я встаю. Кайя вздрагивает от прикосновения и замирает. Зайка моя десятипудовая. Шрамы, как я и предполагала, прятались в волосах.

А волосы жесткие, колючие, если провести против шерсти.

– И за ухом почеши. – Кайя склоняет голову. – Если обещала.

– Я не тебе, я коту.

– Я за него.

Ну да… конечно. Затылок весь на рубцах. И вмят с одной стороны, точно проломан.

– Меня заперли. – Объяснение краткое, и Кайя застывает. Ему неприятны прикосновения к шрамам или воспоминания? – Мне надо было выбраться.

– И ты долбил головой стену?

– Да. Вначале руки были связаны.

Боги всех миров… кто посмел сотворить такое с моим мужем?

– Просто был еще молодой. Вот шрамы и остались.

– Насколько молодой?

Молчит. Мне, наверное, не следует затрагивать эту тему. Здесь, как посмотрю, множество тем, которые затрагивать не следует. Но как я тогда пойму, кто есть кто?

– Пятнадцать. Исполнилось.

Ничего себе подарок на день рождения!

– Все закончилось хорошо, сердце мое. Все закончилось просто замечательно.

Вижу. И отступаю. Пока. Я выясню все. И не позволю больше его обижать. Большой, а глупый. В приливе нежности целую его в щеку.

– Иза… – Какой очаровательно рокочущий голос. Не шоколад и не кофе, зеленый чай с липовым медом. Обожаю липовый мед. – Ты меня провоцируешь.

– Лучше заняться делом?

Кайя радостно кивает. А уши-то розовеют… уши я не трогала. Хотя, может, зря не трогала? В следующий раз непременно уделю им самое пристальное внимание. Раз уж обещала.

– Я не могу запретить рабство. – Кайя упорно избегает смотреть в мою сторону.

Сам виноват. Дразнил? Дразнил. Вот пусть на собственной шкуре ощутит, каково это. У меня тоже привилегии имеются. И права.

– Выкупать всех с тем, чтобы отпустить на волю, бессмысленно. Привезут новых. Остается одно: сделать рабский труд менее выгодным. Все начинается с того, что раб должен отработать деньги, затраченные на его покупку. Цены сейчас высокие. После введения запрета об обращении пленных в рабство осталось лишь два источника – суды и фермы.

– Запрета? – А вот это что-то новенькое. Мне казалось, что тут, наоборот, вселенская несправедливость цветет пышным цветом и плодоносит.

– Военный кодекс не так давно был пересмотрен. Протекторы согласились, что рабство противоречит принципам благородной войны. – Кайя запускает пятерню в волосы, нащупывая старые раны, точно проверяя, остались ли они на месте. – Продажа по суду…

Он вовремя вспоминает, что я не знаю, что такое продажа по суду, и уточняет:

– Преступники. Воры. Мошенники. Грабители. Иногда – убийцы. У нас нет тюрем. В первый раз человек продается на год или два с четко оговоренными условиями владения. Если же совершает преступление повторно, то рабство для него необратимо. Это дешевые рабы. Многие опасаются с ними связываться, но спрос есть. А вот фермы – это само по себе дорогое удовольствие.

– Фермы, – уточняю я, еще не зная, хочется ли мне знать про эти фермы. – Как для скота?

– Именно. Держат женщин. Нескольких произ… мужчин. – Он очень вовремя поправляется. – И детей. От рождения до первой нормальной цены проходит лет десять – двенадцать. Это долго. И соответственно, имеет смысл, лишь если конечная цена покроет все расходы.

В таком разрезе я над проблемой не думала. Я вообще над ней, если разобраться, не думала. То есть знала, конечно, что рабство – это плохо и надо отменять, но техническая сторона процесса оставалась за кадром. Суд. Фермы… меня мутит, когда я думаю о том, что людей можно целенаправленно разводить. Это мерзко! И недопустимо.

Но, полагаю, законно.

– Чтобы цену повысить, раба обучают. К примеру, вышивке. Или игре на музыкальных инструментах. Врачебному делу. Да чему угодно. Некоторых девочек воспитывают почти как благородных.

Я вовремя прикусываю язык, с которого готов был сорваться глупый вопрос. Кайя хмурится, и челюсть выдвигается вперед. Ему не по вкусу то, что происходит, в том числе собственное бессилие. Как я это понимаю? Не знаю, понимаю, и все.

Я слышу его, но не словами, а… просто слышу.

– Они… стоят дорого. Никто не будет вредить имуществу, которое стоит дорого. – Мой муж словно оправдывается. Перед кем? Передо мной? Или перед собой? – И с каждым годом – дороже.

Так, встаем. Руки за спину. Вид целеустремленный. Ну хотя бы пространства для движения хватает.

– Первый закон я смог провести семь лет тому. В протекторате оказалось много людей, которые не имеют работы, потому что ее имеют рабы. Этих людей я должен был содержать.

Шаг строевой. И мне приходится поворачиваться, чтобы не упустить Кайя из виду.

– Но лорд-казначей крайне не любит тратиться, что и неплохо для казначея. Он поддержал предложение ввести налог с рабовладельцев.

А не тот ли это казначей, который по совместительству отец Ингрид? Как по мне – редкого сволочизма человечище. Ну да я предвзята в своем мнении.

– Три года назад я налог повысил…

Система понятна. Теперь раб должен отрабатывать не только стоимость, но и содержание, включая этот самый налог.

– …в том числе ввел пошлины на ввоз и регистрацию…

Бюрократией по бюрократии? Оригинальный выход. Кайя остановился за моей спиной и вздохнул.

– Я думал, что во второй раз они мне точно в доверии откажут.

– Это как? Вроде импичмента?

– Что такое «импичмент»?

Я объяснила. Вообще сложно объяснять что-то их светлости, когда она возвышается над нашей светлостью и ея обозревает с высот.

– Похоже, – выносит вердикт Кайя.

– А разве ты не главный здесь?

А как же тирания и беспринципное самодержавие? Тем более в божественном-то исполнении? Скипетром по лбу, короной – по зубам? И плаха финальным аргументом?

– Главный, но… закон должен быть одобрен Советом. Или изменение закона. Или… многое. Совет против нашей с тобой свадьбы, но он подчинится, потому что закон на моей стороне. И я не позволю его изменить. Да и они понимают, что затевать войну из-за неподходящей невесты – глупо.

Я – неподходящая невеста?

Хорошая оговорка.

– Другое дело – рабы. Это деньги, и очень большие. Первый закон был принят, поскольку многим рабство уже не выгодно. Я сумел набрать большинство. А вопросы налогообложения я решаю самостоятельно. Однако, не исполнив мое решение, Совет отказал бы мне в доверии. Это означало бы всеобщий мятеж. И мне бы пришлось захватить каждый замок и каждый город, вырезать старшие ветви семей. И наново принять присягу у выживших. Или убить их тоже, до тех пор пока не найдутся желающие присягнуть.

Гм. Жестко у них здесь. Конечно, я предполагала, что нотой протеста и гордым выходом лордов из состава Совета дело не ограничится, но вот чтобы настолько… Да уж, до сборов подписей под открытым письмом с целью выразить негодование политикой правящей партии им еще эволюционировать и эволюционировать.

– Конечно, я могу это сделать, – вполне спокойно продолжает Кайя. И я опять проглатываю очередной вопрос. Да, их светлость крут немерено. Пора бы усвоить. – Но ценой большой крови. Это неприемлемо.

– Они тебя шантажируют.

– Поверь, это взаимно. Главное – не давать рычагов давления. Пока я действую по закону, повода отказать мне в доверии нет.

О да, похоже, нашей светлости прозрачно намекают, что дорогу здесь лучше переходить в строго отведенных для этого местах. И вообще правила местные выучить, чтобы ненароком не подставить Кайя. В моем неторопливом мозгу постепенно складываются кусочки мозаики.

– Вы из-за этого с Урфином ссоритесь?

Какое у него стало выражение лица! Одновременно и виноватое, и сердитое. И снова рука к шрамам потянулась. Может, просто зудят? Ну какого лешего я их трогала? Разбередила душу.

– Он… не хочет понять, во что мне обходятся его выходки.

В частности, последняя, с чудесным появлением нашей светлости, которое привело в незамутненный восторг всю местную элиту.

– В позапрошлом году мы собирались запустить…

– Вы?

Он кивает и признается:

– Мне сложно со всеми этими законами разбираться. Я их знаю и соблюдаю, а вот чтобы как-то использовать – этого нет. У Урфина лучше выходит. Он вообще умнее меня. И проекты эти составлял так, чтобы выглядели… пристойно.

Кайя не выдерживает и наклоняется, щекой касаясь моей щеки. Ну вот, а про дела как же? Не то чтобы я против…

– Ты просто ну очень светишься, – шепотом признается он. – Тебе не жалко?

Знала бы, чего жалеть, пожалела бы. А так – пусть, если ему хорошо. Мне хочется, чтобы Кайя было хорошо, потому как подозреваю, что это состояние ему слабо знакомо.

– Мне надо бы говорить о цветах и пронзенных любовью душах, а не про все это д… эту грязь, – поправляется, хотя с первым термином я тоже согласна.

– А ты умеешь о цветах? И этих… пронзенных?

– Нет.

Врет наверняка. Но меня и предыдущая тема вполне устраивала.

– Мы собирались провести закон о праве на откуп. Цену устанавливал бы сам хозяин… для начала. Еще через год-другой признали бы за специальной комиссией право цены регулировать. И ввели бы займовую систему, чтобы любой мог перейти из полного рабства в откупное. Понимаешь?

Мне сложно понимать, когда он настолько близко. Но, кажется, суть в том, что государство дает деньги человеку выкупиться из частного рабства в государственное.

– Откупник – это уже не совсем раб, но человек, который попал в затруднительное положение.

– Я… понимаю. – Кажется, голос изменился. И теперь уже надо разобраться, кто кого провоцирует, а то сейчас не выдержу и… нет, попытки изнасилования психика их светлости точно не выдержит.

Кайя, верно догадываясь о коварном моем замысле, отстраняется, причем с явной неохотой. Ну и надо ему себя мучить?

Целомудренный какой. Вообще-то блюсти честь – это женское занятие, сродни вышиванию.

– Урфин попал в одну историю…

– С той эпидемией?

– Да.

Кратко. Резко. И я слышу эхо боли. Явно так слышу. Четко. Еще одна рана? Сколько их у Кайя? И почему никто не видит? Или видят, но плевать?

Но в целом понятно. Урфин вляпался. Совет разозлился. Проект пришлось убрать, чтобы не развязать ненароком гражданскую войну. И Кайя мучится совестью сразу по нескольким причинам. Этак они мне мужа до суицида доведут. Но кое-что осталось невыясненным.

– Те шрамы у него – это последствия… приключения?

– Как вы их…

Опа. Снова на «вы»? И боль меня оглушает. Ненадолго, но хватает, чтобы прочувствовать. Я вцепляюсь в руку Кайя и дергаю, приказывая:

– Садись.

Послушный какой…

– Когда я в себя пришла, то увидела. Он пол мыл. – Я глажу ладонь, пытаясь сказать, что все хорошо. Я ведь тоже Бэтмен и могу внушать. Пусть бы внушить ему немного спокойствия. – Все хорошо.

– Все плохо, Иза. Вы…

– Ты.

– Ты, – повторяет Кайя, – все равно ведь узнаешь.

Постараюсь во всяком случае.

– Это я сделал.

Что? Мне показалось, что я ослышалась. Нет, не ослышалась. Во взгляде Кайя – смертная тоска, и руки мертвеют, он точно закрывается от меня.

– Погибли многие. Совет потребовал наказания. По закону. Он был виноват. Он сам признался, что виноват и… и не сожалеет ничуть. Отвечать хотел… они бы обрадовались поводу. Уже ничего нельзя было исправить. Только не сделать еще хуже.

Суки. Что тут еще сказать.

– Я и поступил. По закону. Выпорол его. Как раба, понимаешь?

Самолюбие пострадало, так сказала Ингрид? И спина тоже. Но голова ведь цела.

– А потом к рабам и отправил. – Это признание делается уже почти шепотом. – Теперь, что бы я ни сделал, на него никто иначе, чем на раба, не взглянет. Никогда.

И я получаю замечательную возможность убедиться, что мои способности – это скорее минус, чем плюс. То, что творится в душе Кайя, – не описать словами. Там такой затяжной личный ад, который мне не закрыть. Света не хватит. И я делаю то, что кажется мне разумным: забираюсь на колени и обнимаю Кайя. Мы просто сидим, но его боль постепенно отползает.

«Все хорошо…» – Я не произношу вслух ни слова, но он слышит. И, наверное, в этом все-таки что-то есть. Кому, в конце концов, нужны гнутые подковы?

Ну или булавки.

огда-то море, запертое в узком проливе, билось о стены тюрьмы. Соленые пальцы его гладили камни, выдавливая в скалах проходы самых удивительных форм. Затем море выбралось на свободу, а пещеры остались. Они уже не были частью замка, хотя замок начался именно от них.

Колонны-сталагмиты, для прочности оплетенные металлической сеткой, поддерживали неровный потолок. Пол поднимался, изредка выкатывая горбы известняковых булыжников. А стены меняли цвет от зеленого к насыщенному алому, вплетая редкие косы драгоценных жил.

Камин сделать не вышло, но Урфина вполне устраивал и открытый очаг. Сейчас огонь горел ярко и кованая решетка раскалялась равномерно. Рядом на столике лежала дохлая ворона с клювом, выкрашенным охрой. Урфин выпотрошил тушку и аккуратно набил ее опилками и травами, поместив внутрь три амулета.

– А это всегда так мерзко? – поинтересовался Магнус, до сего момента он сидел тихо, внимательно наблюдая за происходящим.

– Почти всегда.

Урфин еще раз прочитал строки заученного наизусть заклятия. Произносить следовало на выдохе, медленно, с паузами в строго оговоренных местах.

На этот раз должно получиться, он все сделал верно.

Раскрыв клюв, Урфин вложил прядь волос и полоску кожи, срезанную с Мэл. Вряд ли говорун проживет долго. Но пара минут у дяди будет.

Магнус многое успевал за пару минут.

Ворону Урфин разложил на решетке и, глубоко вдохнув, заговорил:

– Мээллаал…

Сила хлынула потоком. В пламя. Побелев, оно взвилось до потолка, где молчаливым свидетельством прежних экспериментов чернело пятно идеально круглой формы.

Нельзя думать о неудаче.

Надо сосредоточиться на заклинании.

– …атаан…

Дыхания хватило. Силы тоже. Но купол пламени вдруг сломался, рухнув на решетку. И ворона, и металл превратились в пепел.

Секунда ушла на то, чтобы осознать очередной провал. И Урфин пинком опрокинул жаровню. Угли рассыпались. Запах благовоний, резкий, насыщенный, какой и должен был быть, стал невыносим. Почему снова не вышло? Пропорции соблюдены. Травы взяты верно. Урфин сам их собирал, сушил, растирал в порошок, вываривал или вымачивал… он настолько точно воспроизвел рисунки амулетов, насколько это вообще возможно. И не сбился, читая заклинание.

– Сядь, – велел Магнус.

Причина не в травах и не в заклинаниях, но исключительно в его, Урфина, неспособности контролировать силу. Он снова себя досуха вычерпал.

Уже похмелье накатывало. А к вечеру и того хуже станет.

После перехода силы остались крупицы. И те бесполезны.

– Вот ответь, мальчик мой, как долго ты собираешься себя мучить? Дело, конечно, твое, но… – Дядя наполнил бокал водой и подал. Не взять было нельзя. Но пальцы не слушались, стакан пришлось зажимать между ладоней, и вода пролилась.

– Отрезанную руку назад не пришьешь?

– Пришить ты уже пришил. Но вот твоей рукой она уже не станет.

Дядя был прав, но он не понимал, каково это – чувствовать в себе огромную силу, зная, что никогда не сумеешь ею воспользоваться. Открыть двери. Выйти за пределы листа – это возможно.

Вызвать ураган – вполне.

Наслать чуму… о ней лучше бы не вспоминать. Но вышло же. А простейшего говоруна сотворить – это уже никак. Или все-таки как? Ведь кое-что удается. Криво, косо, но действенно.

И если очень сильно постараться…

– Урфин, магом тебе не стать. Даже если ты перечитаешь все книги из библиотеки Хаота, выучишь все их заклинания, магом тебе не стать. Ты же понимаешь это. Ты не идиот. Прими как данность. И успокойся наконец. Сядь, я сказал!

Дядя редко повышал голос, и Урфин подчинился.

– Пей. Медленно и маленькими глотками.

Стекло стучало о зубы, а вода была холодной и горькой.

– Ты сильнее большинства хаотцев. А можешь меньше, чем любой из них. И этого не изменить. Но пока ты носишься с этой своей недоспособностью, ты забываешь о других. Нормальных. У тебя острый ум и хорошая память.

– Разве этого достаточно?

Как ни странно, но полегчало. Дядя умел бить так, что в голове прояснялось, но обида на судьбу не уходила. Ведь Урфин мог бы стать не просто магом. Ему говорили, что редко у кого встречается такой яркий дар. И такой бессмысленный теперь.

– А разве нет? Ты пытаешься стать лучше, чем ты есть. Зачем? Ты и так хорош. Это всех и злит.

Магнус дергал бороденку. Сейчас сам он представлялся лишь ярким цветовым пятном. И движения его, мелкие, суетливые, вызывали тошноту.

– Х-хорош. – Урфин допил воду и разжал руки. – Лучш-ше некуда.

– Все мы носимся со своими обидами. Но не у всех хватает сил остановиться.

– Не поздновато?

– Ну… лучше позже, чем вообще никогда.

Ворона материализовалась под потолком. Она некоторое время висела, а потом шлепнулась, распавшись на куски. Куски же растеклись бурой жижей, в которой плавали куски вороньего мяса. Завоняло.

– Вот и охота тебе было заниматься этим? – Достав из-за пазухи кружевной платок, щедро сбрызнутый духами, кажется, женскими, Магнус приложил его к носу. – Чужак тебя дразнит, а ты и рад стараться. На этом поле он сильней. Но играть-то по-разному можно.

– Без магии.

– Точно, голова твоя пока на месте. – Магнус дотянулся и постучал пальцем по лбу. – Пользуйся ею по назначению, и все будет замечательно. Слушай, может, тебя тоже оженить? Смотрю, резко способствует просветлению в мозгах.

Лужицы с шипением впитывались в камень. Запах крепчал. Похоже, останется на несколько дней, если не недель. Ну, это еще не самый худший из возможных вариантов.

– Кто ж за меня пойдет-то?

Шутка была старой, хотя некоторое время Урфин думал, что, возможно, когда-нибудь она и перестанет быть шуткой. Но Магнус не стал отвечать, что умная пойдет, а дуру в жены брать – себе дороже.

Он поднялся и, взмахнув платком, словно пытаясь отогнать вонь, произнес:

– Пойдем-ка ко мне, малыш. Есть одно дело, которое назревало, назревало и назрело.

се-таки Кайя – прелесть.

Цветы вот принес. Кустом сразу. И с бронзовой вазой, в которой весу едва ли не больше, чем во мне. А розы красивые, белые, с зеленеющими к краю лепестками, ароматные. Опять же стоять будут долго.

Пока не унесут.

И сердиться на самоуправство не сердился. Выслушал внимательно. Головой кивал. Но вот осталось ли в ней что из моих пояснений – сомневаюсь. Ничего. Вечером перепоясним, если вдруг надобность возникнет. В который раз убеждаюсь, что платье – это тоже оружие. Главное, подобрать правильно и пользоваться научиться.

– Я… тогда пойду? – поинтересовался Кайя тоскливо.

– Ага.

Тараканы в этой рыжей голове определенно вознамерились капитулировать и уйти в глубокое подполье, наплевав на все принципы. И не то чтобы я против была, я бы им вслед кружевным платочком помахала, но, подозреваю, позже тараканы вернутся и отомстят. Поэтому сделаем вид, что в приметы наша светлость верит, если уж их светлость столь чувствительны к веяниям моды оказались.

Хотя, конечно, если и дальше так пойдет, то вера закончится быстро.

Нет, серьезно, еще пару секунд под этим осоловевшим взглядом и фейерверком эмоций, и я учиню над их светлостью насилие. Или – придется сделать скидку на разницу в весовых категориях – попытаюсь.

Но Кайя все-таки ушел, и стало вдруг тоскливо.

Платье – это же такая ерунда, если подумать… подумать не позволили. Нашей светлости пришлось вернуться на прежнее место и в прежний образ – не то памятника, не то манекена.

– Еще немного. Надо над складочками поработать, – уговаривал портной, оказавшийся весьма милым, хотя и стеснительным, юношей.

Главное, он понял меня с полуслова. Четверть часа общения, несколько эскизов на коленке, и мы пришли к согласию. Единственно, юноша, запинаясь и краснея, близость к нашей светлости пагубно воздействовала на неокрепшие умы, предложил сшить еще и рубашку. А то при дневном свете платье рискует оказаться чересчур… революционным для нынешнего времени.

Разумный довод.

Теперь я вижу, что более чем разумный.

Но вот юноша отступил и взмахнул руками – дирижер невидимого оркестра. Надо полагать, сеанс магии преображения закончен.

– Знаешь, – Ингрид развернула ко мне зеркало, – в этом фасоне что-то есть.

Ну да, я на женщину похожа. И пусть платье пока существует в проекте, сиречь в ткани, прихваченной булавками, но проект мне нравится. Умеренное декольте. Открытые плечи. И свободная юбка. Главное, что никаких корсетов!

– Вы хотите, чтобы остальные наряды были такими же? – поинтересовался портной, делая пометки на листе.

Мы хотим. Мы очень даже хотим.

– Я думаю, дюжины для начала будет достаточно, – сказала Ингрид. – Вы успеете?

Дюжина? Я не собираюсь переодеваться столь часто. Но портной уверил, что, конечно, они успеют, что лучшие швеи уже готовы приступить к работе. И в руках их – честь гильдии… ну и так далее.

Звучало обнадеживающе.

Дело за малым – снять эту воздушную конструкцию с нашей светлости, чем Ингрид и занялась.

– Иза, платье и вправду… необычно.

Ага. И Кайя вот понравилось.

– Но меня беспокоит другое. Боюсь, что их светлость не столь сдержанны, как мне представлялось. И будут докучать вам весьма часто…

А я вот не боюсь, я, скорее, очень на это надеюсь.

– Все не так плохо.

Слова вряд ли убедят Ингрид после всего, что с нею было.

Она молча вынимала булавки, подавая их портному, который покорно втыкал в широкий матерчатый пояс. На поясе висели ножницы, ножнички, мешочки с мылом и мелом, ленточками, бусинами и прочими крайне важными в деле вещами. Наконец мне дозволено было облачиться в халат. Ткань упаковали, рисунки тоже, и портной откланялся.

– Надо подобрать украшения, – сказала Ингрид, проводив его взглядом. – Иза, я слышала, что некоторые женщины могут… не испытывать отвращения, вступая в связь с… мужчинами.

Ее, похоже, от самой мысли о подобном передергивало.

– И я буду рада, если у тебя все сложится удачно. Но… вдруг действительность окажется не такой, как ты представляешь.

Розы ластились к рукам. Нежные цветы. Хрупкие. И не поленился же тащить…

– Я хочу, чтобы ты знала. По закону ты имеешь право назначить один день в неделю для исполнения супружеского долга.

Ингрид это серьезно?

О, более чем.

– Мой муж, конечно, над этим правом смеялся, но их светлость к законам относится куда серьезней.

Это я заметила. Наверное, от избытка серьезности ему крышу и рвет.

Я попыталась представить, как говорю Кайя, что готова видеть его в спальне исключительно по субботам и не позже полуночи. Смешно? Нет. Он ведь примет все как есть. И будет являться в назначенное время за законной подачкой. Унизительно. Подло. Но законно.

Ингрид же, отвернув зеркало к стене, поинтересовалась:

– Что бы ты хотела надеть к ужину?

Наниматель приказал сидеть тихо. До свадьбы.

Свадьбы Юго любил. Шумно. Весело.

И людей много.

Когда много людей, то легко затеряться. Юго и терялся, потом находился, играя в прятки с самим собой. С недоучкой играть стало скучно – он отказывался видеть Юго. Обиделся, наверное. Или совсем растерял силу. Юго хотел было подбросить ему амулет-другой, но передумал: все-таки вдруг маг не такой глупый? Нет, Юго придумал забавную шутку, которая никак не нарушает запрета. До свадьбы ничего не случится. Но никто не предупреждал, что ничего не должно происходить во время оной. Тем более что свадьбы в этом мире отличались варварским размахом.

И гости собирались на удивление разные.

Те, которые в замке, были скучноваты. Но вот на заднем дворе собрались замечательные люди. И Юго скользил меж костров, останавливаясь, чтобы послушать разговоры.

– …а я и говорю, что ни хрена из этого не выйдет. – От рыцаря разило луком, пивом и мочой. Запах этот прочно въелся в шерстяную рубаху, некогда нарядную, но выцветшую, с поблекшей вышивкой и излишне тесную в плечах. – Сначала раба в таны, потом первую встречную девку в жены…

Рыцарь говорил громко, с вызовом, но желающих одернуть его не находилось. У костра собралось изрядно таких же, родовитых, но обнищавших, смешных с точки зрения Юго. Эти люди хвалились памятью предков, забывая, что сами они – ничто.

Юго мог бы рассказать, как тяжело быть ничем.

Но он слушал, запоминая.

Никогда не следует сбрасывать со счетов общественное мнение. Жаль, прессы здесь нет… или помочь миру изобретением? Юго пока сомневался.

– …а там и вовсе под Мюрреев пойдем, – довершил речь славный рыцарь и громко срыгнул. Юго запомнил его герб – разделенный на четыре части щит с медведем, тремя монетами и звездой.

Шутить, так над всеми.

– Так и будет! – подал голос светловолосый паренек. Он сидел, закинув ногу за ногу, чтобы всякий, кто подошел к костру, видел новенькие шпоры. Паренек, получив рыцарское звание, чувствовал себя взрослым и могучим. – Вон на переправе назревает.

Юго мог бы убить его, не вставая с места.

– Так там всегда назревает. – Этот сед и молчалив. Лицо, некогда поврежденное ударом булавы, кажется скроенным наспех. Сросшееся веко, расщелина рта и вывороченная, раздутая щека. – Месяцок-другой повоюем…

Этот знал о войне больше остальных, пожалуй, он и Юго чуял, оттого поводил головой, не то прислушиваясь, не то принюхиваясь.

– А ты, Гуннар, поукоротил бы язык.

– Что, хочешь сказать, неправду говорю? – Гуннар ударил кулаком в грудь и сам едва не упал от удара. – Да любого спроси! Чего ответят, как думаешь? А то и ответят, что свадьба эта – позор!

– Согласен, дураков ноне много развелось.

– Сам умный, да?

– Опытный. – Седой таки прищурил единственный глаз, точно пытаясь разглядеть нечто, иным недоступное. – В их дела лезть – себе дороже. И ты, Бойд, запомни: если долго пинать спящего медведя, он проснется.

Юго эти слова заставили задуматься. Кажется, он начал понимать идею нанимателя. И эта идея Юго нравилась. Редко когда люди подходят к делу с должной фантазией.

Пожалуй, Юго поможет.

Пусть уж свадьба и вправду запомнится людям.

Ужин…

Ужин званый на шесть персон.

Ура! Меня выпустили к людям! Точнее, людей ко мне. Круг близкий, я бы сказала – семейный.

Наша светлость в платье из тонкой красной шерсти, которое после сегодняшней примерки кажется на редкость неудобным. Ингрид при прежнем сонном своем образе.

Их светлость старательно держится подальше от нашей и взглядов избегает. Вид при этом совершенно несчастный, прямо тянет подойти и погладить. Я и попробовала – на ментальном уровне, который сегодня спокоен, как небо над Аустерлицем, но заработала лишь растерянный взгляд.

Ладно, дразнить не буду.

Вторая светлость, сиречь дядюшка Магнус, бодр и счастлив, как Винни-Пух, дорвавшийся до Кроликовых запасов. Ест он руками, вытирает пальцы о скатерть и говорит с набитым ртом, чем немало смущает Тиссу.

Она вообще смущается легко, то вспыхивает, то бледнеет, то вдруг принимается губы кусать, сдерживая смех. По-моему, Магнус нарочно старается. И я догадываюсь для кого.

Урфин какой-то не такой, как обычно. Не сказала бы, что мрачен, скорее уж задумчив. Отвечает невпопад, словно вообще не здесь находится. Медитирует над куропаткой – ощущение, что пытается от несчастной птицы чистосердечного признания добиться. Поговорить бы с ним наедине… подозреваю, что его тараканы почти столь же жирны, наглы и безумны, как те, что в голове у Кайя. И если мне нужен адекватный муж – а он мне нужен, – этих двоих придется мирить.

Психиатром я еще не работала…

Да и заглянуть в голову Урфина не получается. Вообще ни в чью, кроме Кайя, не получается.

– Что, ласточка моя, свадьбы не боишься? – Взгляд у дядюшки лукавый, сказала бы, что пьяноватый, но вот диво – Магнус пришел трезвым и пить не пил. Притворяется, значит.

– А чего бояться? – отвечаю я.

– И правильно. Нечего. Ты у нас красавица… вот все пусть и увидят.

Кажется, Кайя эта мысль пришлась не по вкусу.

Ревнует?

Улыбается, конечно, но я-то вижу. Или дело не в ревности, но в нежелании выпускать меня из подземелья. Если так, то наша светлость против! Вот только кто ее слушать станет?

– А ты, – дядюшка переключает внимание на Тиссу, – птичка-невеличка, приглядела себе жениха?

Очи долу. На щеках румянец. Пальчики дрожат, а голос слабый, испуганный. Интересно, чья это была идея? Подозреваю, что дядюшкина. Наверное, ему нравится свадьбы устраивать.

– Я подчинюсь воле их светлости.

По-моему, их светлости это меньше всего надо. У них сейчас другим голова занята – могу сказать об этом со всей определенностью.

– Тю, так и подчинишься?

Кивок. Румянец крепчает, и даже Ингрид вываливается из сонного состояния, чтобы сказать:

– Это разумно.

– Да неужели? – Магнус отправляет в рот кусок фаршированной щуки. – Конечно, если разумно – тогда да, не поспоришь. Только не их светлость с твоим мужем жить будет.

Тисса окончательно теряется и замолкает. Ингрид откровенно дремлет, а Урфин наконец возвращается из царства грез, чтобы спросить:

– Иза, ты верхом ездила?

– Да.

Я на конюшне росла, так что лошадок не боюсь. И сейчас бы с удовольствием прокатилась. Вот только не выпустят же…

– В дамском седле? – уточняет Урфин.

Это которое неудобное? И боком? И еще крюк торчит, чтоб ножку изящно ставить?

Я видела такие седла в музее. Нет уж, на подобное я не подписывалась. Я себе дорога как память о прожитых годах. Хотя, как говорится, возник закономерный вопрос:

– А зачем мне?

Магнус крякнул и для разнообразия воспользовался салфеткой. Тисса покраснела еще сильней. Ингрид же сделала вид, что ее здесь в принципе нет. С каких это пор верховые прогулки вызывают у людей эмоции столь сильные?

– Ласточка моя, – голос у дядюшки добрый-предобрый, сразу начинаю подозревать неладное, – что ты знаешь о свадьбе?

Ну… мужа знаю. По-моему, уже достаточно. Про плащ еще что-то такое Кайя говорил, хотя мысли у меня, помнится, во время этого разговора витали в иных плоскостях. Корону вот примеряла.

Про плащ и корону я сказала – все-таки, как понимаю, в этом суть. И вздох Магнуса подсказывает, что ряд существенных подробностей прошел мимо. Что сказать, сама виновата, могла бы проявить любопытство. Зато у Кайя голос вдруг прорезался:

– Моя вина. Я должен был рассказать.

А смотрит, что характерно, в тарелку. Причем не свою, но Урфина. Вкуснее у того, что ли?

– Невеста въезжает в город через Девичьи ворота, где ее встречают замужние женщины знатного рода, чтобы осыпать зерном…

О да, подозреваю встречу теплую, преисполненную положительных эмоций. Как бы на радостях не погребли меня под горами пшеницы.

– …и проводить до площади.

Уж не той ли, где казнь должна была состояться? Скорее всего, той. Не будут же они две площади строить – для свадеб и казней – это нерационально.

– Там ты преклонишь предо мной колени в знак того, что признаешь мужем и хозяином.

Ага, а обращаться стану – «мой белый господин». Кайя, кажется, слышит – надо бы разобраться, как эти ментальные эмэмэски работают, – и смущается, но продолжает:

– Я сниму твой плащ и надену свой, потому что беру тебя под крыло своего дома, обещаю защиту и заботу.

Ингрид фыркнула, показывая, что в гробу она видела такую заботу.

– И возложу корону.

Ту самую, из подземелья? Надеюсь, Кайя не забыл ее уменьшить, иначе подданные рискуют получить больше позитива, чем планируется.

– А дальше?

В принципе сценарий мне по вкусу. Правда, ни тамады, ни выкупа не предвидится, но местный колорит компенсирует сию потерю.

– Дальше – свадебный пир.

– На площади? – уточняю я, прикидывая, что платьице-то летнее, а погода… о погоде понятия не имею, но по плану вроде бы осень должна быть. И что я знаю о местной осени?

Похоже, ничуть не больше, чем о местном лете, которое наша светлость пропустить умудрились.

– На площади – для простых людей. – Кайя вносит ясность в волнующий меня вопрос. – Мы возвращаемся в замок.

А, ну уже легче.

– На второй день состоится церемония дарения, – продолжает мой почти-уже-супруг. – И турнир в твою честь.

Круто. Подарки я люблю. Турниры видела лишь в кино, но, надеюсь, мне понравится. Тем более в мою-то честь. Рыцари, железки, кони…

– На третий – состязание миннезингеров.^{54} На четвертый – охота…

Да уж, плотная предвидится неделя. Как-то слегка не по себе от этого графика. С другой стороны, понятно: люди побросали все дела и приехали отнюдь не ради одного дня. И нашей светлости следует запастись терпением и чувством долга перед подданными. Последнего можно у Кайя позаимствовать, у него определенно с избытком.

– Пятый – морская прогулка…

Этот список когда-нибудь закончится? Зато теперь понимаю, почему мне понадобилась дюжина платьев. Спасибо Ингрид за предусмотрительность.

– Шестой – суд.

О черт! Я не хочу играть в судью! Я и законов местных не знаю.

– Не пугайся, ласточка моя. – Добрый дядюшка спешит на помощь. – Всего-то несколько прошений о помиловании. И тебе подскажут, кого и как надо помиловать.

То есть я торжественно объявлю амнистию? Тогда ладно, наша светлость согласны.

– Ты справишься, – сказал Кайя тоном, не допускающим возражений.

Конечно, куда мне еще деваться-то? Вот только есть один нюанс: он и сам не верил в то, что я справлюсь.

А это обидно.

Всякий раз, когда на ней останавливался взгляд тана Атли, Тисса леденела.

Этот человек был ужасен!

До того ужасен, что она до сих пор не сумела рассмотреть его как следует. И сейчас, пользуясь тем, что тану было определенно не до нее, Тисса наверстывала упущенное. Наверное, он был хорош собой, но не как герой романтической баллады. Героям полагалось изящество и утонченность, бледный лик и некоторая доля трепетности, которая напрочь отсутствовала в тане. Героическому образу соответствовали светлые волосы и синие глаза, лишенные, правда, таинственной дымки страданий.

Напротив, в этих скрывалось презрение.

И насмешка.

Над Тиссой смеялись всегда, и она знала, что смех бывает разным. Вот мама смеялась необидно, и, даже когда глупенькой называла, все равно получалось как-то так, что Тисса понимала – мама ее любит. В замке – совсем другое. Хихикают за спиной. В глаза улыбаются сладко, но от этой сладости страх берет. И под насмешливыми взглядами все из рук валится.

Тисса и сама знает, что неуклюжая.

Она старается, старается, но почему-то только хуже от этих стараний. И вот сейчас задумалась, повернулась и опрокинула кубок. Тисса застыла, не зная, куда ей деваться от стыда. Такое высокое доверие, а она… винное море расползалось, неумолимо приближаясь к краю стола. Вот-вот и за край перевалит, прямо на юбку. И такое красивое платье будет испорчено.

Леди Льялл рассердится. Тисса прямо видела эти поджатые губы, слышала сухой шелестящий голос, подбирающий обидные слова. И леди Льялл, безусловно, права будет, назвав Тиссу безруким бесполезным существом, которое способно лишь на то, чтобы портить хорошие вещи и отнимать время у важных людей.

Предотвратил катастрофу платок, который накрыл винную лужицу. Кружево моментально побурело, а винные пятна и с обычной ткани долго отходят. Платок же следовало считать испорченным.

– Леди, – обратился к ней тан Атли, – думаю, что вам следует немного подвинуться.

Он не стал дожидаться согласия, но поднялся, обошел стол – все, буквально все смотрели на Тиссу! – и подвинул ее. Точнее, подвинул стул вместе с Тиссой. Потом с издевательской любезностью подал тарелку и поинтересовался:

– Еще вина?

– Нет!

Ну почему бы ему не сделать вид, будто ничего не происходит? Воспитанные люди так и поступают. Но тан невоспитан. А после игры в фанты – говорила же мама, что нельзя играть на дорогие тебе вещи, но все ведь играли, а Тиссе было стыдно, что она не как все, – только и разговоров, что про ее будущую с таном свадьбу. Что если тан попросит их светлость, то…

…Их светлость всегда и во всем поддерживали тана, но, к счастью, вряд ли вообще подозревали о существовании Тиссы. Сейчас вот в упор не видели. И хорошо! Замечательно просто! Если тан всего-навсего ужасен, то мормэр Кайя – воплощение кошмара. Если бы он обратился к Тиссе с вопросом, она обязательно лишилась бы чувств. Огромный. Темный. Настоящее чудовище! И Тисса искренне сочувствовала леди Изольде, которой придется терпеть подобного мужа. Леди Тиссе нравилась, пусть бы и говорили, что она вовсе не леди. Зато добрая. Девочек переселила в теплую комнату, и Долэг перестал мучить постоянный кашель.

Хорошо бы будущий муж разрешил забрать Долэг из замка: Тиссе было бы больно расставаться с сестрой. Она ведь маленькая и не помнит уже, что смех бывает добрым, Тисса научила бы. Тисса не стала бы смеяться над сестрой…

…может, если попросить леди Изольду, она вступится за Тиссу? Она ведь имеет право запретить брак, если сочтет претендента недостойным. Тан Атли – бывший раб. И титул, который он носит, незаконен – все это знают. Так кем будет Тисса после такого замужества?

Отверженной.

И не получится ли однажды, что вместе с новым именем она получит ошейник?

Рабов ведь продают…

…и дарят…

…рабы не имеют права заключать брак. А дети их всегда рождены вне закона.

Ладно бы Тисса за себя волновалась, она бы как-нибудь привыкла, ей не впервой привыкать к разному, но что станет с Долэг? Нет, надо успокоиться. Это же слухи просто. Глупые злые слова. Тисса совсем даже неинтересна тану.

Она осмелела настолько, чтобы еще раз посмотреть на тана. И надо было взглядам встретиться?! Опять он смеется. Ужасный, отвратительный человек! А глаза красивые. Синие-синие.

Жаль, что только в балладе рыцарь без герба всегда оказывается мормэром.

емь дней до свадьбы.

Я паникую.

Сижу вот на конской спине и паникую себе тихонечко. В панике ведь тоже тренировка нужна. Как и в верховой езде боком. Седло на редкость неустойчивое, и крюк, на который полагается ногу ставить, не слишком спасает положение. Но я стараюсь.

Спину ровно держать.

Плечи расправить.

В конце концов, наша светлость обязана сиять, аки самовар, перед гостями. Их-то собралось немерено, заполонили и дворы замка, и сам замок и, предполагаю, город. В перспективе ждут меня ликующие толпы подданных.

Пугает. До полной немоты и заикания.

– Леди, вы справляетесь. – Сержант цокает, и Снежинка ускоряет шаг. Меня хватает на то, чтобы удержать умеренно-счастливое выражение лица.

Тренируемся мы на маленьком внутреннем дворике, подозрительно пустующем, – полагаю, не обошлось без вмешательства Кайя. Посторонним вход запрещен и все такое… от людей меня по-прежнему прячут, и странное дело – я не против.

Сержант останавливает Снежинку и, отцепив корду, передает поводья мне.

– Пробуйте.

И я пробую. Сначала шагом. Затем рысью. Для галопа дворик тесноват, да и Снежинка – милая девочка – не так давно болела. Мы с ней прекрасно друг друга понимаем.

– Я на ней поеду?

Сержант качает головой. Он молчалив, по-прежнему загадочен и глубоко пофигистичен к происходящему вовне. Но я ему жизнью обязана. И вообще, Сержант хороший. Тисса, правда, его боится, но она, насколько я успела заметить, боится всех без исключения.

– Их светлость подберет вам достойную лошадь.

Ну… Снежинка более чем достойна. К тому же я ей доверяю – не сбросит, не понесет. Но Снежинка принадлежит Сержанту, и разлучать их неправильно.

А вечером Кайя знакомит меня с жеребцом игреневой масти.^{56}

Конь и вправду хорош. Огромный. Массивный. С широкой грудью и мощными ногами. Его копыта выкрашены белым. Грива и хвост длинны. А взгляд лиловых очей преисполнен наивного удивления.

– Гнев. – Кайя позволяет коню коснуться моей ладони. – Он очень надежный.

И я верю.

Они с конем похожи.

егодня.

Я больше не боюсь.

Море спокойно. Небо ясное. Солнце только-только поднялось над водой, и кажется, что корабль идет по разлитому золоту. Я стою рядом с Гневом, вцепившись в гриву.

Все получится.

Как иначе?

– Когда-то давно, – Урфин держится рядом, не то присматривает за мной, не то охраняет, – лорды уходили в море, чтобы там найти себе жену. Считалось, что случайные нити судьба крепче вяжет. Отсюда и пошло, что невеста прибывает на корабле.

Про корабль нашей светлости упомянуть забыли. Но к тому моменту, когда вопрос прояснился, мне, измученной фрейлинами и куафером, было все равно. Морской болезнью я не страдаю, а остальное – пустяки.

Галера медленно огибала мыс. Слаженно работали весла, поднимая тысячи брызг, ярких, как алмазы.

– Решил возродить обычай? – Я раздумываю над тем, подходящий ли момент для разговора.

Определенно нет. Но молчание сведет меня с ума.

– Вроде того, – отвечает Урфин.

В доспехе он выглядит столь же массивным и внушительным, как Кайя. Меня тянет потрогать сияющий панцирь, или шипы на перчатках, или конский хвост, который свисает со шлема. Да и вообще я живьем рыцаря впервые вижу.

Ладно, во второй. Но первое знакомство было слишком уж стремительным.

– Слушай, вот ты действительно считаешь меня идиотом, который проломил стену между мирами и взял первую встречную в невесты единственному другу? Ладно Кайя, он от меня ничего хорошего в принципе не ждет. Но ты-то…

А что я? Я вообще случайный элемент. Или не совсем случайный?

– Ты мне сначала категорически не понравилась. Такая же, как эти…

Очаровательное признание.

– …но теперь вижу: Оракул действительно не ошибается.

– Кто такой Оракул?

Его еще на мою голову не хватало.

– Скорее «что». Он определенно разумный, но вряд ли живой. Странное существо, хотя я ему многим обязан. Он дал координаты. Сказал, что я узнаю, кого ищу.

Прелесть какая. То есть некто – или нечто? – отправил Урфина сам-знает-куда искать сам-знает-кого? И тот сходил и нашел?

– Извини, что молчал, но… тебе слишком много всего пришлось бы объяснять.

А сейчас не придется?

– Да и чужой ты была. А узнай Кайя про Оракула, то… счел бы приказом. Исполнил бы, конечно, усложнив все в разы.

Как ни странно, но я понимаю Урфина. Жениться по приказу – это хуже, чем по воле случая.

Стоим, думаем каждый о своем.

Тень скалы падает на море, словно продавив темно-зеленые волны. И становится вдруг тихо. Жутко. Холодно, несмотря на плащ, подбитый белым мехом. Я впиваюсь в полы этого плаща, кляня себя за то, что отказалась от шубы.

Нельзя молчать: мысли дурные в голову лезут. Им там ныне просторно.

– Урфин, я хотела спросить… точнее, не совсем спросить. Кайя рассказал, что между вами произошло.

Обидится? Отвернется? Нет. С ответом он не тянет, только встряхивает головой, и хвост на шлеме качается струной маятника, ударяя по металлу.

– Ну, полагаю, рассказ был односторонним. Иза, я – кромешная сволочь, и лучше, если ты будешь об этом помнить. – Урфин дернул ремень под подбородком и стащил шлем, оставшись в смешной вязаной шапочке, из-под которой выбивались светлые локоны.

– Ошибки не было. Кайя отдал мне Фарнер под базу. У меня есть корабли, а остров довольно-таки удобен. Надо только привести его в порядок. Пристани восстановить. Городом заняться. Но это долго – восстанавливать. Я решил, что проще наново все построить, и вычистил остров. Кто там жил? Пираты. Контрабандисты. Шлюхи. Мошенники. Воры. Всякий сброд, который не стоит упоминания, но лишь занимает место и мешает поселенцам. Я действовал во благо протектората.

Я не слышу его так, как слышу Кайя, но зато вижу вздувшиеся сосуды на висках. И капли пота, которые стекают за шиворот. Вот тебе и светлый рыцарский образ.

– Я вполне осознанно убил несколько тысяч человек. Что бы со мной сделали в твоем мире?

– Посадили бы.

Смертной казни у нас нет. А вот здесь имеется.

– Мне грозило обвинение в измене. А при том, что я не собирался отрицать… Проклятье, Иза, я гордился тем, что сделал! И готов был ответить. Казнь? Я не боялся.

Еще один с острым воспалением совести на мою несчастную голову.

– Но раб за свои поступки не отвечает. Его нельзя судить. Женщин можно за некоторые преступления. Детей тоже. Не рабов. С ними разбирается хозяин. Я думал, Кайя меня убьет. Он даже не орал. Просто взялся за кнут и… потом еще добавил пару раз уже на холодную голову. При свидетелях. Совет получил подтверждение того, что я есть.

Вот я и расковыряла еще одну чужую рану. И что теперь делать с новообретенным знанием? Грехи отпустить? Так я не уполномочена.

– Кайя вышвырнул меня из замка, сказав, что если я дерьмо, то с дерьмом мне и работать.

Урфин поднял шлем и уставился на собственное отражение.

– Первое время я его ненавидел, но… знаешь, однажды я просто понял, что жив. И дышу. И солнце вон светит, а я это вижу. Птички поют, и я слышу. Вода холодная. Хлеб горячий. А я живой, и мне нравится быть живым. И что люди вокруг – это именно люди, а не сброд или балласт. Вот тогда-то до меня начало доходить, что именно я натворил. Гляди.

 прекрасно осознавала, что если заслон прорвут, то смерть моя будет быстра и довольно мучительна. Что Гнев увязнет, а со мной, скорее всего, погибнут Урфин и Сержант: два рыцаря – слишком мало, чтобы сдержать толпу. Стража предпочтет слиться с людским потоком, нежели ему противостоять…

Благородные дамы благоразумно отстали…

И, скорее всего, мы не дойдем.

Но мы шли. Я сидела, глядя перед собой, желая и ослепнуть, и оглохнуть, а лучше – оказаться в уютном подземелье и никогда больше его не покидать. Наступившая вдруг тишина оглушила.

Кайя шел. Один.

Ни брони.

Ни оружия.

Но то, что его окружало… я видела это – черное и алое, смешавшееся в безумной связи огня и ветра. Воздух вязкий. Сердце метрономом отсчитывает время. Люди пятятся, медленно-медленно. И слышу плач, от которого становится не по себе.

– Останови его, – шепчет Урфин прежде, чем уронить щит.

И Сержант свой отбросил. Я только сейчас сообразила, насколько им было тяжело.

Остановить?

Иначе случится, как на той картине. Город сломанных домов, и люди в огне. Нельзя, чтобы это, чем бы оно ни было, сорвалось с поводка.

Кайя себе не простит.

И мне тоже.

Он сгреб меня в охапку, сдавив так, что еще немного и кости затрещат. Взгляд совершенно безумный. Что мне делать? Только и могу просить.

Я и просила, надеясь, что буду услышана.

– Пожалуйста… – Я уткнулась в раскаленную шею, понимая, что вот-вот – и зареву от бессилия.

– Не надо, – бормочет Кайя. – Я уже… нормальный.

Вижу. Темнота отступает и красное тоже. Он зол, но злость эта обыкновенная, человеческая. И глобальные разрушения отменяются.

– Ты сильно меня испугалась?

– Тебя – нет. За тебя – да.

И за себя тоже. Не потому, что Кайя причинит мне вред, но просто… я вряд ли смогу без него.

– Ты еще не передумала выходить за меня? – Кайя слегка ослабил хватку, наверное, поняв, что сбегать я не собираюсь, да и желающих оскорбить нашу светлость в присутствии их светлости не наблюдается. И в чем-то я понимаю: близость войны как-то резко градус благоразумия поднимает.

– Нет, если ты сам…

Он мотнул головой и повернулся к Урфину:

– Приведите себя в порядок. Вы, леди…

Только сейчас я заметила полную женщину в простом сиреневом платье. Точнее, когда-то оно было сиреневым, но ныне представляло собой весьма печальное зрелище. И женщина была бледна, напугана, но держалась прямо.

– Как вас зовут?

– Леди Арианна Броккенвуд. – Она присела в реверансе.

– Тайрон Броккенвуд – ваш супруг?

– Да, ваша светлость.

– Очень достойный рыцарь. И верный вассал. – Кайя сказал это для меня, но женщина зарделась. Ее пальцы нервно терзали грязное кружево, но лишь это теперь выдавало испытываемое ею волнение. – Леди Арианна, я умоляю вас принять мои извинения по поводу сего происшествия…

Его слышали все. И толпа, вновь было ожившая, попятилась от оцепления. Впрочем, оцепление попятилось тоже, как понимаю, на всякий случай. Улица сразу стала шире.

– …обстоятельства которого будут расследованы. И позволить мне хоть как-то загладить свою вину…

…разве ты виноват?

…я хозяин. Я несу ответственность.

– Вы… вы не виноваты, ваша светлость.

Вот! И я о том же. Но их светлость определенно не настроен на возражения.

– …Север помнит песни.

Кайя понял, что именно она хотела сказать, а вот я в очередной раз ощутила себя чужой.

– Урфин, пожалуйста, проводи леди Арианну в…

– Мы во дворе остановились, – подсказала она, розовея. – У ворот. Я… я сама найду дорогу.

Ну уж нет, от моего заботливого супруга так просто не уйдешь. Да и согласна я с тем, что негоже бросать леди Арианну на произвол судьбы. Урфин с Кайя переглянулись, и Урфин едва заметно кивнул: мол, все будет в лучшем виде.

– Думаю, в моих апартаментах вашей семье будет куда комфортней. – Урфин подал руку и подвел бедную женщину к коню. – Там тепло. Просторно. И вид из окна хороший.

– Но… это неудобно!

– Ой, поверьте, очень даже удобно, поскольку в отличие от их светлости я ценю комфорт. У меня даже кресла мягкие имеются. И еще надо найти вам платье, достойное столь прекрасной дамы…

Он посадил совершенно растерявшуюся леди в седло. Гнев отнесся к смене всадницы с философским спокойствием. Сержант поднял оба щита. Один он закинул на плечо, помяв изгвазданный плащ. Второй держал в руке.

– Полдень скоро, – сказал он, потирая свободной рукой шею. – Хорошее время для свадьбы.

Все получилось не совсем так, как планировал Юго, но тоже очень интересно.

Кайя Дохерти сдержался!

А ведь малости не хватило… Юго было бы интересно посмотреть. В Хаоте он многое о местных лэрдах слышал, но слышать – одно, а видеть – другое.

Чувствовать – третье.

Это походило на зимний шторм, который предупреждает о появлении редкими уколами молний и голосом далекого грома. Потрескиванием седого льда и снежной мутью.

Юго нравилось слушать шторм.

Он ложился на снег, подставляя ветру лицо и руки, позволяя опалять кожу, потому что только так не ощущал боли. Ему бы пригодился шторм здесь, но Кайя Дохерти сдержался.

И Юго чувствовал себя обманутым. Чем дальше, тем сильнее становилось разочарование. И палец на спусковом крючке дрожал – такого не случалось прежде. Юго убрал винтовку.

Ничего. Впереди целая неделя.

Юго постарается, чтобы их светлость не заскучал.

Помост возвышался над толпой. Он был нарядным – шелка, ленты, цветы – и в то же время отвратительно ненадежным. Мое воображение рисовало картины одну другой мрачнее. Вот доски трещат под совокупным весом Высокого Совета. Или толпа, потеряв остатки разума – хотя не уверена, что можно терять то, чего нет, – напирает и сносит золотую цепь стражи. Или Кайя, вновь помрачневший, срывается на людей… в общем, невеселая у меня получалась свадьба.

Орали рога. Выли волынки. И дробный стрекот барабанов испытывал нервы на прочность.

Дыши глубже, Изольда.

Кайя поднял руку, и музыка – если это можно назвать музыкой, – оборвалась.

Стало тихо-тихо.

– Леди Изольда. Моя жена.

Плащ мой беззвучно соскользнул с плеч. И тишина изменилась. Я слышала их, через Кайя или собственное больное воображение, но слышала. Удивление. Неприязнь, которую объяснить была не в состоянии. Презрение.

Я не похожа на леди в их представлении, в этом все дело.

Но они ведь привыкнут?

– Ее слово – это мое слово…

Кайя положил руки на плечи. Тепло. Горячо даже. И пока он рядом, я выдержу эти взгляды и эту необъяснимую ко мне ненависть.

– Уважение к ней – уважение ко мне. Кто же посягнет на ее жизнь, честь и достоинство, будет признан виновным в измене.

Кратко и доходчиво. Даже я прониклась.

Кайя не накрыл меня своим плащом – он меня в него укутал. И дальше что? Я забыла, что дальше… кажется, я должна преклонить колени… одно или два? Или вообще ниц пасть, лбом о помост биясь?

Ноги подкосились сами, и я убедилась, что у плаща есть одно несомненное преимущество – он мягкий. Надеюсь, говорить ничего не придется…

Не пришлось.

Кайя подали корону, ту самую, из подземелий. И бремя власти в золотом эквиваленте легло на мою голову. Плечам тоже досталось – широкая золотая цепь с крупными каменьями весила килограмма три-четыре. А про цепь меня не предупреждали! Право слово, мне кольца как-то привычней.

Заодно хотелось бы узнать, как долго предстоит изображать из себя покорную деву.

Недолго. Кайя не стал поднимать меня. Он опустился на колени и, наклонившись ко мне, прошептал:

– Прости.

А потом поцеловал.

Перед всеми.

Советом, лордами, леди, толпой, которая застыла в неодобрительном молчании… а и плевать.

Юго едва не застонал от разочарования.

Ну как дети малые, ей-богу!

Вторая ошибка за день.

С женщины спрос невелик: она чужая и чужой себя показала. Но Дохерти должен был понимать, чего творит. Здешний закостенелый мирок не примет всерьез мужчину, который становится на колени перед женщиной. Да и еще целует ее прилюдно.

Слабость и разврат в одном флаконе.

Или это побочный эффект такой? Глобальные изменения психики невозможны без нарушения адекватности восприятия?

Хотя, конечно, очаровательно… невероятно очаровательно.

Юго всплакнул бы от умиления, когда б умел плакать.

Я как-то смутно запомнила возвращение в замок. Только то, что сидела на лошади, габаритами не уступающей Гневу, прижимаясь спиной к их светлости, который в свою очередь держал меня крепко. Захочешь вырваться – не вырвешься.

Я не хотела.

Впервые за день мне было спокойно и хорошо. Надежно.

– Все в порядке? – Кайя задавал этот вопрос каждые две минуты. И ответ, что да, все просто замечательно, его не убеждал.

Слева ехал лорд-канцлер на узкомордом жеребце соловой масти. Справа держался Магнус, странно задумчивый и, сказала бы, недовольный.

– Ваша светлость, – лорд-канцлер решился обратиться, лишь когда впереди показались ворота в Верхний замок, – вы поступили крайне неосмотрительно.

– Когда? – поинтересовался Кайя.

Судя по взгляду любезного мормэра Кормака, тогда, когда решил взять меня в жены.

– Позвольте совет. Никто не воспримет вашу жену как леди, если вы сами будете обращаться с ней, как с портовой девкой.

Я успела схватить Кайя за рукав. Ну что ж он у меня нервный-то такой? Должен был бы уже шкуру нарастить, привыкнуть к непроизвольным разливам яда.

Лорд-канцлер благоразумно придержал лошадь, а Магнус нарушил молчание:

– Он зол. И он прав, племянничек. Сегодня был не лучший момент. Прости уж, что так говорю, но… люди не любят, когда действительность не соответствует их ожиданиям. Что на тебя нашло?

Я знаю что. Ему было больно из-за того, что у нас такая свадьба. Люди не приняли меня. А Кайя едва не уничтожил город. И в его восприятии все переплетается, но вывод однозначен: Кайя виноват.

Переубедить не выйдет.

И глядя на него снизу вверх – в поле зрения разрисованная мураной шея и мощный подбородок, – я повторяю про себя уже поднадоевшую мантру: все хорошо. И зарабатываю еще один поцелуй – в макушку.

…Когда распорядитель повел Тиссу к верхнему столу, она поняла, что произошла ошибка. Ее место не здесь, а у самых дверей! Она попыталась было донести это до распорядителя, но он, выслушав Тиссу со всем возможным вниманием, покачал головой:

– Ошибки нет, леди.

А потом она увидела тана Атли.

– Это… это вы?

– Конечно, я, милая леди. Вы ждали кого-то еще? – Он откровенно смеялся.

Все смеются над Тиссой, но этот смех особенно оскорбителен. И вообще непонятно, с чего это у тана такое хорошее настроение. Тисса слышала о том, что случилось…

…она вообще многое слышала за последние дни и не представляла себе, что с услышанным делать.

Конечно, Тисса не верила!

Леди Изольда милая. И добрая очень. Она ведь не отсюда родом и ничегошеньки не знает про мир. И нельзя ее за это называть так, как называли в тех желтых бумажках, которые появились во дворце… там и про тана было. И про их светлость тоже… а главное, что другие верили. Читали. И даже леди Льялл, утверждавшая, что истинно благородная дама стоит выше сплетен. Но ведь Тисса сама видела, как леди Льялл прячет желтый листочек в рукаве!

– Леди, я, безусловно, прекрасен, но ваш пламенный взгляд может вызвать неудобное внимание. – Тан Атли поклонился – как у него выходит так издевательски кланяться? – и подал руку. – Присаживайтесь. Знакомьтесь. Это – леди Арианна. Она северянка… чудесная женщина широкой души. Дает мудрые советы.

Леди Арианна, к огромному облегчению Тиссы – от тана следовало ожидать любой подлости, – оказалась степенной дамой. Ее наряд был роскошен, и леди то и дело трогала кружевной воротник, расшитый крохотными гранатами, словно опасаясь, что эти гранаты вдруг исчезнут.

– И лорд Тайрон Броккенвуд, которому я весьма обязан…

Массивный мужчина с исшрамленным лицом. Одет просто и, можно сказать, бедно и чем-то похож на папу. Вот только папа не стал бы отвечать на приветствие кивком и уж тем более – отворачиваться.

Этим людям тоже было не место за верхним столом.

Сейчас распорядитель разберется и выгонит всех. Будет стыдно.

Но гостей рассаживали, и никто не делал попыток изгнать Тиссу. Она осматривалась, стараясь держаться тихо и скромно, как учила леди Льялл. О Ушедший! Ну за что Тиссе такое наказание? Здесь же весь высший свет собрался! И получается, что Тисса сидит к их светлости ближе, чем лорд-канцлер и лорд-казначей! Что про нее подумают?

Понятно: Тисса – наглая выскочка, которая позабыла о приличиях.

– Леди, не надо в обморок падать, – попросил тан Атли, отстраняясь. – Я вас не съем. И даже не покусаю. Улыбнитесь. Улыбка у вас очаровательная.

Очередная гадость. Все знают, что Тисса не умеет улыбаться. У нее зубы видны! А леди улыбается лишь губами! Дает намек, и все! А Тисса скалится, как кобыла.

И надо было напоминать об этом?

– Если вы… вы и дальше собираетесь издеваться надо мной… то я на вас это выверну. – Тисса указала на соусник. Мизинчиком, как учила леди Льялл.

– Радость моя, – шепотом ответил тан, наклоняясь как-то совсем близко, – сегодня на меня столько всего вывернули, что соус меня не испугает.

И вот как с ним разговаривать?

Тисса решила, что никак, и повернулась к леди Арианне, которая почему-то смотрела на Тиссу с крайним неодобрением. Так ведь не Тисса первая начала!

– У вас чудесное платье, – сказала Тисса вежливо. Разговор следовало начинать с комплимента собеседнику. А платье и вправду было чудесным.

– А у вас – нет, – ответила не леди Арианна, но тан.

Угомонится он когда-нибудь?

Вряд ли сегодня.

– Насколько я знаю, вам выделяют деньги. Неужели Кайя настолько скуп, что их не хватает на пристойный наряд?

Тисса задохнулась от обиды. Ну зачем ему лезть в эти дела? Да, какие-то деньги выделялись. Леди Льялл не уставала повторять, что девочкам повезло – их светлость несказанно щедр. И денег хватает на проживание, еду, учебники и одежду.

У них есть все, что требуется леди. А желать большего неучтиво.

И платье у Тиссы хорошее.

Еще час назад она любовалась собственным отражением – тайком, потому что леди не должны проявлять гордыню и тщеславие, но Тиссе так хотелось хоть на секунду забыть о достойном поведении, – и была почти счастлива.

– Тисса! – Тан наклонился еще ближе, к самому уху, и заговорил очень тихо. Вроде бы и хорошо, что его никто больше не слышит, но и плохо. Вдруг подумают, что он говорит неприличное? А ведь так и подумают. – Сколько?

– Не ваше дело!

– Мое. И если не ответишь ты, то я спрошу у Кайя.

Спросит ведь. Вон как смотрит – зверем просто. Что она ему сделала?

– Я… я не знаю.

– Понятно. Денег ты не видишь. Извини, пожалуйста, за грубость.

Тисса сглотнула ком в горле.

– Вы… вы же никому не скажете?

– Конечно, я скажу. Не сегодня, но завтра или послезавтра.

– Нет!

Он не понимает! Будет плохо! Тиссе, девочкам…

– Да. – Он покачал головой и неожиданно взял Тиссу за руку. От подобной наглости она онемела. – Прости, но здесь не только твои интересы. Моего друга обворовывают. Это первое. И второе – его репутацию мешают с грязью. Его долг – о вас заботиться. А из-за какой-то хитрой су… твари он этот долг не исполняет.

– Не смейте ко мне прикасаться. – Тисса вырвала руку и вытерла о юбки. – Я вообще не с вами разговариваю.

Тан лишь вздохнул. На мгновение Тиссе стало жаль этого ужасного человека, который совершенно не представляет, как себя вести в приличном обществе, но жалость она в себе подавила. С подобными ему надо вести себя строго. Иначе случится беда: так говорила леди Льялл.

Та самая, которая страшнее смерти.

– Милая, – леди Арианна поманила Тиссу пальцем и, когда та наклонилась, сказала: – ты аккуратней с ним, а то сбежит ведь…

Вот была бы радость…

– …а такими женихами не разбрасываются…

Кто жених? Тан?!

– Он не… не мой жених. Я ему даже не нравлюсь!

Иначе зачем бы он стал смеяться?

– Нравишься. Деточка, у меня два брата, четыре сына и муж. Поэтому верь тому, что говорю. Нравишься. И если перестанешь хвостом крутить, будет тебе счастье.

– Нет!

От такого счастья Тисса в могилу сойдет во цвете лет.

– Я никогда за него замуж не выйду! Он права не имеет! – Тисса не знала, как еще донести до этой странной женщины, что не испытывает ни малейшего желания стать женой тана. – Он даже не настоящий рыцарь!

Леди Арианна рассмеялась. Смех был приятный, грудной. И зубы она не стеснялась показывать – на Севере, наверное, другие порядки.

– Зато мужик всамделишный, – ответила она, отсмеявшись. – Рыцарей ныне что собак, а мужиков нормальных раз, два и обчелся.

Безумные люди!

Юго скользил меж гостями, оставаясь незамеченным. Слишком уж эти люди были заняты собой.

Душно.

Зал достаточно велик, чтобы вместить всех. Но воздуха не хватает.

Пылают камины. И тысячи свечей убивают то малое, что поступает сквозь трубы воздуховодов. Юго ненавидит духоту. Ему плохо…

Плохо, плохо…

Шелестят веера в ручках дам. Взлетают платки кавалеров, прикрывая батистовыми крыльями испарину. Пудра на лицах вбирает пот. И навощенные парики сияют, что жучиные надкрылья.

Отвратительный мир!

Юго подмывает разбить окна, впустить ветер, пусть бы погасил проклятые свечи. Нельзя. Юго ловит на себе неодобрительный взгляд нанимателя и показывает в ответ язык.

Никто не видит Юго.

Никто не знает.

И не поймает.

Юго нет в этом мире. А кто есть?

Тот, кто ответит за все. В том числе и за раздражающее спокойствие Кайя Дохерти. В другой ситуации Юго восхитился бы: лэрдов и вправду делали на совесть. В другой ситуации Юго ломал бы лэрда медленно и с удовольствием, разбираясь в сложной системе ментальных предохранителей. В другой ситуации он, возможно, вообще предпочел бы прямой контакт на вскрытие.

Но сейчас ему было плохо.

Жарко.

Как-то иначе представляла я себе безудержное веселье свадебного пира.

Зал был удручающе огромен. Выбеленные стены с щитами и флагами. Узкие окна. И сотня изящных колонн, поддерживавших сводчатый потолок.

Цветы. Ленты.

Шеренги столов. И люди, которые все просто изнывали от счастья за наших светлостей. И, не будучи эмпатом – кстати, очень этому обстоятельству порадовалась, – я чувствовала их настороженность и недовольство.

Кайя приходилось туго.

Он вновь замкнулся и помрачнел. Меня подмывало плюнуть на все приличия разом и увести мужа в какое-нибудь тихое, уединенное место. Вот неужели так сложно раз в жизни порадоваться за человека?

Нет, я понимаю, что вряд ли в глазах гостей являюсь поводом для радости, но… не во мне же дело.

– Не сердись. – Кайя сжимает мою руку. – Так всегда, когда людей много.

Я даже обнять его не могу, потому что так не принято. И отвечаю на прикосновение прикосновением.

– Яркая. – Он все-таки улыбается. И злость моя уходит. – Никто из них не видит, насколько ты яркая. Они слепые.

И жестокие. Но я не должна думать об этом сейчас. У меня все-таки свадьба…

Наш с Кайя стол стоит на возвышении не то для того, чтобы хозяевам было гостей видать, не то наоборот. Нашлось за ним место и могучей кучке уже в устоявшемся составе.

Магнус в темно-лиловом сюртуке строгого покроя. Неожиданно скромном и аккуратном. Манжеты рубашки чисты, да и сам он выглядит весьма солидно. Борода и та в косицу заплетена. Только улыбка прежняя, лукавая и, как мне кажется, счастливая.

Ингрид серьезна и, сказала бы, печальна. За меня переживает? Все еще не верит, что не все мужчины – сволочи?

Сержант, сменивший доспех на наряд в черных траурных тонах. И герб на груди словно мишень. Он почти ничего не ест и не пьет, но с собравшихся в зале взгляда не сводит. Нехорошего такого. Тяжелого. Ждет нападения? Есть причины или скорее уж дань привычке?

Урфин, напротив, преисполнен незамутненного хмельного счастья, подозреваю, что источником его является Тисса, которой сия миссия весьма не по душе. Судя по выражению лица, девочка всерьез раздумывает над нанесением тяжких телесных повреждений. Даже интересно, что он ей такого сказал? Но если продолжит в том же духе, то серебряный кубок немалого веса вступится за девичью честь. И будет на завтрашнем турнире одним рыцарем меньше.

Впрочем, порой Урфин точно забывал о веселье и принимался шарить по залу взглядом.

Да, паранойя – она заразна.

Вот и Кайя велел убрать мою тарелку и кубок тоже. Он все пробует сам, а потом уже разрешает есть мне. Как-то сразу неуютно становится.

– Это мера предосторожности. – Кайя пытается скормить мне голубя, фаршированного перепелиными яйцами и травами. – На всякий случай.

– А если сам отравишься?

Смотрит на меня с умилением. Ну вот, еще по голове погладь, заботливый ты мой.

– Яды меня не берут. Самое большее, что мне грозит, – расстройство желудка. Хотя… это тоже было бы очень печально.

Воображение рисует занимательную картину предстоящей ночи. И Кайя, кажется, подсматривает – ну или я слишком уж громко думаю, – но он сначала фыркает, медленно краснеет и ворчит:

– Нет, этого точно не будет!

Я надеюсь. Мы смотрим друг на друга и одновременно начинаем хохотать. Во многом это – нервный смех, но с ним уходит напряжение.

Гости шепчутся.

Завидуют, наверное.

Я замолкаю, лишь наткнувшись на преисполненный презрения взгляд. Леди Лоу сидит не так близко, чтобы испортить мне аппетит, но и не так далеко, чтобы не испортить вечер.

Черт бы побрал эту вседворцовую амнистию в честь великого дня…

Но среди фрейлин ее точно не будет!

А действо длится.

И длится, и длится…

Муравьиные вереницы слуг. Бочки вина. Горы еды.

Жареные лебеди, которых украшали перьями, и эти лебеди до отвращения походили на живых. Певчие птицы в меду. Заячьи почки. Огромные рыбины с высеребренной чешуей. Морские ежи в крохотных фарфоровых блюдах. Седло оленя. И жаркое из косули. Паштеты в ассортименте.

Улитки.

И полутонный бык, зажаренный целиком. Его так и внесли, на вертеле, точнее на толстом таком железном штыре, который закрепили на специальных крючьях.

Быка полагалось резать и раздавать гостям, причем исключительно мужского пола. Женскому полагались медовые лепешки из рук нашей светлости. В общем-то понятно: мальчикам острое и брутальное, девочкам – сладкое. До унисексуального свадебного торта здесь еще не додумались.

А может, оно и к лучшему, что не додумались. Кайя, кромсающий быка с немалым профессионализмом, – картина незабываемая. И ведь умудрился же как-то жиром не заляпаться. В отличие от нашей светлости, которой позорно не хватало сноровки. Оно и понятно, мы в первый раз замуж выходим, тем паче в столь экстремальной обстановке. А мед для кожи – полезно, но несколько несвоевременно.

И Кайя с самым серьезным видом целует руку, подбирая губами золотистые капли.

– Люблю сладкое.

Кажется, я краснею.

Все ведь снова смотрят. Все время смотрят. Ну и пусть себе.

Музыка меняет тональность. Становится резче, ритмичней. Люди встают из-за столов, и мне в этом чудится угроза. Я снова вижу толпу.

– Нет, Иза, нам всего-то надо перейти в другой зал. – Кайя не позволит случиться плохому.

И мы идем, за нами выстраиваются гости согласно купленным билетам. Этакая человеческая гусеница. Хороводы водить станем? Я не против. Помнится, в детском саду было весело…

Новый зал отличается от предыдущего разве что отсутствием столов и наличием балюстрады. На балкончике – оркестр. Играют душевно, бодро, но танцевать наша светлость отказывается: не умеет.

Я пытаюсь объяснить это Кайя, но переорать музыку – задача непосильная. Да и выясняется, что танцев от меня не ждут. Вообще уже ничего не ждут, поскольку, доведя до противоположного конца зала, перепоручают фрейлинам. Девичий табун под мудрым руководством Ингрид прикрывают Сержант и Урфин. Их сиятельство уже не сияет, но сосредоточен и даже нервозен.

Нервозность передается мне.

Я позволяю увести себя, но на выходе все-таки оборачиваюсь. Как раз успеваю увидеть совершенный в исполнении реверанс леди Лоу перед моим мужем.

Вот тварь!

айя с трудом сдерживал смех: его никто и никогда не ревновал.

Раньше.

Нормальные люди не испытывают привязанности к чудовищам, пусть даже и полезным. И только Изольда способна вообразить себе, что Кайя нужен кому-то, кроме нее. Нужен, конечно, но не он сам, а скорее от него. Власть. Статус. Титул. Деньги. Возможности. Сотня вариантов, ранее казавшихся вполне естественными. Но больше ни один Кайя не устраивает.

– Вы не окажете мне честь, пригласив на танец? – поинтересовалась леди Лоу.

– Боюсь, что я слишком неуклюж.

Эта женщина закрыта на тысячу дверей и столько же замков, что, возможно, и к лучшему. В зале хватало темноты, и выносить этот гул, постоянный, назойливый, то нарастающий, то отступающий, чтобы дать передышку, было тяжело.

Но леди не принимала отказа.

– Прежде вы были не худшим партнером.

Что ей надо? Позлить Изу? Иза ушла… а если она всерьез расстроится? Надо было бы раньше все объяснить, но Кайя не был уверен.

– Прежде, леди.

– То есть теперь нашей дружбе наступил конец?

Веер раскрывается на три четверти и описывает полукруг. И что это должно значить?

Что-то очень высокое и тонкое, недоступное пониманию Кайя. Как и желтые солнцецветы на корсаже. Надо бы Урфина спросить, он вроде бы этот язык вееров-цветов и жестов понимает.

– Леди, – Кайя надеялся, что говорит достаточно вежливо, – боюсь, вы заблуждаетесь. Я точно знаю, кто мои друзья. И вас в их числе нет.

– Это печально…

– Скорее закономерно. Мне искренне жаль, если я оскорбил вас. Я хотел бы загладить вину…

– …вы знаете, как это сделать…

Нежный взгляд. Полуулыбка.

И те же запертые двери.

– …мое сердце всегда для вас открыто.

Будь сегодняшний день более спокойным, Кайя сдержался бы.

– Боюсь, не только для меня.

– Кто вам сказал такое? – Какой искренне-оскорбленный тон! И веер вычерчивает очередной глубоко символичный вензель. Ну почему нельзя просто сказать. Словами. – Ваша светлость, при дворе полно завистников. Я стала жертвой клеветы. Вы должны покарать того, кто разрушил наше счастливое будущее!

Ее голос звенит, и те, кому случилось оказаться рядом, замирают. Завтра пойдет гулять новая свежая сплетня. И страшно подумать, какими подробностями обрастет эта и без того некрасивая сцена, которой бы быть не должно.

Одно неясно: почему она решила, что может вести себя подобным образом?

– Леди, – Кайя наклонился, чтобы слышала лишь она, – мы оба знаем, что будущее наше вряд ли было бы счастливым. Спокойным – возможно. При условии, что мы с вами нашли бы общий язык.

Возможно, она наконец поймет. И хорошо бы не только она, но на это надеяться глупо. И леди Лоу закрывает веер. Она смотрит почти с сочувствием.

Они все здесь научились показывать эмоции.

Радость. Жалость. Злость. Ненастоящие, как фрукты из папье-маше. А Кайя, дурак этакий, верил, что так и надо.

– Знаете, вы очень изменились в последнее время, – сказала леди Лоу, не давая себе труда говорить тихо. – Я даже начинаю верить слухам…

– Каким именно?

– Тем, где говорят, что вас опоили…

Это что-то новенькое. Про шантаж Кайя уже слышал. Про собственную слабость тоже. Про внезапное безумие. А вот чтобы опоили – это впервые. Хотя версия вполне правдоподобная в глазах большинства, да и, если быть честным перед собой, почти правдивая.

– Тогда я жалею лишь об одном, – Кайя поклонился и поцеловал холодную руку, – что меня не опоили раньше.

Двери нерушимы. Замки прочны. И злость ее – далекое-далекое эхо – призрачна. Неужели когда-то он всерьез раздумывал над тем, чтобы жениться на леди Лоу?

– Мне жаль вас, – сказала она, глядя равнодушно и без тени жалости в синих очах. – Над вами уже смеются. А скоро станут презирать. Вы явно не в себе, ваша светлость.

за спала. Выражение лица у нее было умиротворенным, счастливым даже. На щеках – румянец, волосы взъерошены, ресницы подрагивают. Прохладная ладошка лежит на груди Кайя, касаясь пальцами оберега. Металл же нагрелся, и рисунок ощущался кожей.

Кайя знал мастера, который сделал медальон: старый Эртен всегда отличался добротой и какой-то необычайной прозорливостью, и, выходит, руки его еще сохранили волшебство истинного умения. Когда-то они создавали удивительные вещи. Вроде ледяного ожерелья – Кайя и не подозревал, что его и вправду можно сделать. Он ведь просто нарисовал и забыл о рисунке до вчерашнего дня.

Платиновые нити. Белые алмазы.

И мастерство главной составляющей чуда.

А теперь еще и оберег. Не то чтобы Кайя нуждался в защите, но… о нем прежде не беспокоились. Странное ощущение. Счастья? Пожалуй, полной умиротворенности.

Но время уходит. И Кайя отчаянно цепляется за каждую секунду. Слушает дыхание. Себя.

Огонь, который почти погас.

Стрекот сверчка где-то за шпалерой.

Шелест одеяла, соскальзывающего – на сей раз Кайя не имел ничего против – с Изольды. Жаль, что покоя осталось так мало.

Рассвет наступал с востока, возвращая краски витражам. Где-то далеко хлопнула дверь, и по ту сторону окна закричали петухи. Рев осла, казалось, пробил каменные стены, но Иза не шелохнулась даже. Устала. И отдохнуть сегодня ей не позволят.

Она зевает, чешет нос и бормочет:

– Уже пора?

– Нет еще. Спи.

Иза кивает и подтягивает колени к груди. Замерзла? Ей нельзя замерзать. Ее бы спрятать и от холода, и от жары. Вернуть туда, где безопасно. Но это – не выход. Кайя осознает: только с собой справиться сложно. И сейчас он начинает понимать отца. Почти.

– Ты о плохом думаешь. – Иза все-таки приоткрывает один глаз. – Прекрати здесь думать о плохом. А то укушу.

Кайя хмыкает и трется подбородком о затылок. Ее волосы пахнут лавандой, и это тоже замечательно, как все остальное в ней. Одержимость – странная штука, но не такая неприятная, как ему представлялось. Скорее наоборот. И само по себе это внушает опасение: Кайя теперь не знает, насколько объективно он воспринимает происходящее вовне и насколько адекватно на это реагирует.

– Я тебе говорила, что ты красивый? – Она открыла оба глаза. Сонное и родное существо.

– Мужчинам такое не говорят.

– А что говорят?

Кайя никогда не задумывался.

– Можешь сказать, что я мужественный.

– Ты мужественный, – соглашается Изольда, зевая. – И красивый. А я хочу есть. Нас ведь покормят?

– Обязательно. Погоди, я сейчас.

Отпускают его с явной неохотой. Иза переползает на его место и натягивает одеяло до подбородка. Взгляд неодобрительный, но вопрос из упрямства не задаст.

Корзина стоит там, где и было обещано. Внутри – глиняная бутыль с молоком, пара кубков, свежий хлеб, сыр и что-то воздушное, ломкое, явно предназначенное для Изольды.

– Мм… – Она дергает кончиком носа. – Кто это такой заботливый? Урфин, да?

Из постели Иза выползает, завернувшись в одеяло, чересчур большое для нее. И оно волочится сзади павлиньим хвостом. Кайя все-таки не сдерживается, хохочет.

Он уже и не помнит, когда в последний раз столько смеялся.

– Весело, да? – Иза подбирает полы и пытается изобразить реверанс. – Кто вчера халатик порвал? А меня в него знаешь как наряжали? С песнями… у вас тут жуткие песни. Даже меня пробрало.

Она забралась на колени и предложила кусок одеяла. Все это было на редкость неприлично, но довольно уютно.

– Это обычай. – Кайя открыл бутыль и честно поделил молоко пополам, ну или почти пополам. Изольда маленькая, в нее вряд ли много влезет. – Невесту отпевают, чтобы судьбу разжалобить. Чтобы та не подбрасывала беды, о которых в песне поется.

– То есть восстание из могилы мне не грозит?

Кубок она держала обеими руками, сосредоточенно отхлебывая молоко.

– Кайя, – Иза поставила кубок на подлокотник, – я не знаю ваших обычаев. И могу ненароком поступить… не совсем правильно.

Если откинуться назад и посмотреть вверх, то в поле зрения окажется весьма знакомая картина – шея и подбородок. Задумчивый такой подбородок. Я бы сказала, решительный.

А вот по шее молочная дорожка ползет.

Белым по черному.

Их светлость ныне подзабили на хорошее воспитание, и я не против. Мне вообще хорошо. Мляво, как сказала бы мама, и была бы совершенно права. Иным словом это состояние расслабленности, полной удовлетворенности жизнью не опишешь. Мне и двигаться-то лень.

Я и не двигаюсь. Сижу, любуюсь супругом.

Он и вправду красивый, хотя не думала раньше, что мне нравятся подобные… мужчины. Чтобы мышцы, масса и все такое. Нет, Кайя, пожалуй, не перекачанный, скорее уж крупный.

– Ешь. – Он подсовывает тонкое сладкое печенье, по виду напоминающее хворост. А к нему – соленый сыр. В целом с молоком неплохое получается сочетание.

Урфину – а не сомневаюсь, что чудо-корзинка – его рук дело, – готова все грехи разом отпустить.

Есть-то я ем, но вопрос остался открытым. Помнится, большая часть обрядов и суеверий на первые два дня завязана. Один я пережила, осталось сегодняшний вынести. Вот не может такого быть, чтобы жизнь не подбросила грабли на пути.

– Ну… – Кайя вытирает молочную дорожку и пересаживает нашу светлость на другое колено. – Про платье ты знаешь, а больше я ничего такого не припомню.

Та-а-ак, что я с его точки зрения знаю?

– Тебе ведь сказали? – уточняет он и понимает, что ничего мне не сказали. – Ты… ты не могла бы надеть красное платье?

– Зачем?

Он чудесен, когда смущается. Я уже знаю, что смущение начинается с кончиков ушей, которые пламенеют, аки костер пионера. Но наша светлость не собирается отступать. Ей, конечно, все равно, какого колеру платье надевать, – все хороши, но интересно же.

Интерес запиваю молочком.

Век бы так сидела.

– Видишь ли… – Кайя трогает мои волосы и вздыхает. У него на редкость многозначительные вздохи получаются. – Белый цвет девичий. А красный – женский. И традиционно…

Ладно, наша светлость ныне сообразительная. После брачной ночи девица превращается в женщину, о чем и сообщает всему окружающему миру. Вдруг да сомневающиеся найдутся.

– А если бы я розовое надела, как собиралась? – спрашиваю сугубо из вредности, ну и еще, чтобы их светлость знал: о местных приметах лучше предупреждать заранее.

Он снова вздыхает, мрачнеет и признается:

– Тогда, боюсь, обо мне пошли бы нехорошие слухи.

Ну да, и насмешек наглотался бы. Вот интересно, почему Ингрид меня не просветила? Ведь в курсе же была. И я понимаю, что она мужиков в принципе недолюбливает как класс, но Кайя же не виноват в ее несчастьях.

Мужа утешаю печенькой. Будет ему красное платье для душевного спокойствия.

В комнате было сумрачно: плотно задернуты шторы, камин догорел.

Девочки спали, и спать им будет дозволено долго: свадьба нарушила привычный распорядок дня. Леди Льялл появится ближе к полудню – вчера от нее пахло кларетом и черничным пирогом, что являлось молчаливым свидетельством визита сенешаля, – и будет маяться мигренью. А значит, уроки игры на клавесине отменяются, впрочем, как любые иные уроки.

Главное, чтобы девочки тихо себя вели.

А это они умели.

Тисса поправила одеяло, теплое, из овечьей шерсти, и поцеловала Долэг. Малышка открыла глаза и шепотом спросила:

– Тебе уже пора?

– Я скоро вернусь, – пообещала Тисса. – Спи.

И Долэг послушно заснула. Маленькая красавица… Тисса обещала маме заботиться о сестре и слово сдержит. Ради нее она решилась на этот разговор, к которому готовилась всю ночь.

Страшно.

Вдруг кто-то узнает про побег и про то, что Тисса задумала? А если на пути встретится леди Льялл? Сенешаль? Кто-нибудь из гостей? Они решат, что Тисса тайное свидание устраивала. Стыдно-то как… но она, преодолев страх, выбралась из комнаты.

Замок спал, и путь Тиссы был свободен. Благо идти недалеко. Налево, направо и через галерею Химер на лестницу, которая была мрачна. Сердечко колотилось: Тисса знала, что если призраки и обитают, то именно в таких вот темных, потаенных местах древних замков. А более темного и потаенного здесь не существовало. Разве что подземелья.

Лестница вывела в Старый замок, и Тисса остановилась. А надо ли? Что изменит этот разговор? Только хуже сделает… смирение и покорность – вот главные достоинства истинной леди.

Умение принять судьбу такой, какова она есть.

Но ради Долэг…

Наверное, Тисса все-таки отступила бы, но рыцарь, дремавший между двумя статуями, сказал, не открывая глаз:

– Стоять.

И Тисса замерла.

– Кто? – поинтересовался рыцарь. Против обычая он был без доспеха, лишь кирасу надел поверх камзола, но выглядел все равно грозно. Особенно черный меч, упиравшийся в пол.

Черные мечи в балладах лишь у злодеев бывают.

– Я, Тисса. – Тисса расправила спину и задрала подбородок. Если уж леди попадает в неприятную ситуацию, даже по собственной инициативе, то держится с достоинством. – Ваше сиятельство, мне неотложно необходимо с вами побеседовать. Не будете ли вы столь любезны уделить мне несколько минут, если это, конечно, возможно в существующих обстоятельствах.

Она выдохнула: заученную за ночь речь получилось произнести без запинки. И голос был ровным, без предательской дрожи.

– Буду, – ответил тан, отлипая от стены. – Сержант, присмотришь?

Еще одна статуя рыцаря кивнула в ответ.

О Ушедший! Это тот самый страшный фризиец, о котором говорили, будто он – родной брат леди Изольды и… и не только брат. Вчера он ни с кем не разговаривал. И почти не ел. Не пил. Сидел мрачный и только смотрел на всех, как на врагов.

Зачем их светлость терпит такого человека рядом с собой?

И тем более доверяет дело столь важное? Тисса помнила мамины рассказы про то, как свивается нить судьбы, одна на двоих. И про то, до чего легко ее испортить – взглядом, словом, пожеланием недобрым. И про то, что охраняют нить самые доверенные люди.

Но разве не нашлось в замке иных рыцарей?

Тисса моргнула и велела себе не думать об этом: у нее своя забота имелась. И эта забота разглядывала Тиссу, пытаясь пригладить растрепанные волосы. Пятерней.

– Думаю, разговор личный? – Тан забросил меч на плечо, как дубинку. А герои так не делают! Меч вздымают над головой, дабы обрушить на врага с праведным гневом. Ну или клятву принести.

– Д-да…

– Тогда пойдем.

– Куда?

– Сюда. – Тан отступил и толкнул дверь, о существовании которой Тисса не подозревала. Мамочки, а вдруг ее обманом завлекут в укромное место и утащат в пучину порока? Леди Льялл предупреждала, что девушка должна быть осторожна, иначе с ней произойдет то, что страшнее смерти.

Но гордость требовала действовать. И Тисса шагнула за порог.

Пучины – как бы она ни должна была выглядеть – не было, а был полукруглый балкон с резной балюстрадой. Здесь нашлось место паре изящных скамеек с ножками в виде морских раковин и каменным вазам. Розы в них отцветали, и алые, белые лепестки осыпались на перила и пол балкона, слетали в пропасть, что открывалась ниже.

– Погоди. – Тан прислонил меч к стене и вышел. Вернулся он с плащом, который набросил на Тиссу, хотя она не просила о подобной любезности. Конечно, было довольно прохладно, но это же еще не повод вести себя столь вольно!

– Благодарю вас, ваше сиятельство. – Тисса решила быть вежливой, но с этим человеком воистину невозможно придерживаться плана.

– Брось, – сказал он. – Все знают, что этот титул – пустой звук.

Тан подошел к самому краю и оперся на перила. Надо сказать, что сейчас он был в должной мере бледен, но романтичной загадочности это не придавало. Скорее уж навевало мысль о многочисленных скрытых пороках. Леди Льялл повторяла, будто рано или поздно, но лицо человека отразит истинную его суть. Суть тана явно нуждалась в отдыхе.

– Так о чем ты хотела побеседовать?

– О… – Тисса сглотнула и собрала волю в кулак. – О том, что вам от меня надо. Я понимаю, что вам весело и…

– Почему весело?

Он даже договорить не дает! А Тисса, между прочим, готовилась. И слова подбирала такие, которые были бы достойны леди… ну и заодно до тана достучались бы.

– Хотя да, бывает, что весело. Ты очень милый ребенок.

Тисса не ребенок! Она взрослая и скоро выйдет замуж. Во всяком случае, она так надеется, потому что в ее возрасте и положении быть незамужней просто неприлично.

– И Магнус считает, что ты мне подходишь, – сказал тан, разглядывая пропасть, стены которой наполнялись золотом рассвета. – Его мнение много для меня значит, поэтому я собираюсь на тебе жениться.

Худшие опасения подтвердились. И Тисса без сил опустилась на скамью, от обморока ее удерживало лишь упрямство.

– Не сейчас, конечно. Через год или два, когда немного подрастешь. Надеюсь, времени хватит, чтобы ты ко мне привыкла.

– Вы… вы не можете! Вы не должны!

Тан повернулся к ней. Он стоял, опираясь на балюстраду, которая вдруг показалась такой хрупкой… если бы она подломилась, тан рухнул бы в пропасть. И Тисса избежала бы этого позорного замужества. Она тотчас устыдилась подобных мыслей: нельзя никому желать смерти!

– Почему не должен?

– Вы… вы ничего обо мне не знаете!

– Тисса, вернее, правильнее было бы Тэсса или Тэсс, поскольку мать твоя, благородная леди Ольгейв Свендерсон родом с Севера. Отец – южанин. Рыцарь. Некогда ваш род имел право на баронский титул, но утратил его вследствие неосторожного участия в заговоре. Но твой отец, Брайан Макдаггин, был далек от политики. Он участвовал в нескольких военных кампаниях, полагаю затем, чтобы поправить пошатнувшиеся дела, но не слишком удачно. Хотя воином был сильным. И добрым, что гораздо более редкое качество. После женитьбы он на некоторое время осел в замке.

Тан говорил это сухим ровным голосом, от которого Тиссе становилось не по себе. Да как он смеет лезть в чужую жизнь?! В чужое прошлое? И так спокойно, как будто подобное в порядке вещей.

– Твоя мать была красивой женщиной и много тратила. А Макдаггин не умел обращаться с деньгами. Он наделал долгов и, чтобы сохранить майоратные земли, вынужден был вернуться к тому, что умел делать. Его убили на Шейтакском перевале. Поганое место. Крови там много лилось и литься будет, но тут уж ничего не сделать. Война – она для всех война.

Для него – возможно. Но Тисса ведь не собиралась воевать! Так почему все так получилось? Она ведь помнит, как ждала. Сидела и ждала. Смотрела на дорогу, уговаривая себя, что вот сегодня папа появится. Он зарычит по-медвежьи и бросится Тиссу ловить. А Долэг с визгом станет носиться вокруг. И мама опять будет пенять на то, что Тисса ведет себя не так, как леди.

Леди надлежит сдерживать свои чувства.

И вышивать. Тисса вышивала – красные маки в большой вазе, мамина схема, сложная, муторная, но если Тисса сумеет дойти до конца, то папа вернется.

А он взял и умер. И в замок пришли кредиторы. Они забрали мамины платья, украшения, посуду и мебель, лошадей из конюшни. Папины копья и старый доспех… мама заболела. Она болела долго-долго, до появления человека, который велел собираться.

– Майоратные земли твоего отца отошли протекторату. Кайя выплатил долги и забрал вас с сестрой, поскольку никто из родственников не изъявил желания принять в свой дом двух сирот.

Еще немного, и Тисса ему пощечину влепит. Зачем повторять, что она никому не нужна! Тисса прекрасно это усвоила.

– Я знаю, что здесь вы были предоставлены сами себе. И намерен это изменить. Для начала я переговорю с твоим опекуном. Надеюсь, он не будет против. Точнее, скорее всего, будет, но я знаю, как его переубедить.

Какой он самоуверенный. Смотрит сверху вниз. Улыбается, как будто говорит что-то очень веселое. А Тиссе вот не смешно!

– Потом мы заключим договор о намерениях. Это даст мне право заботиться о тебе и твоей сестре. На побережье есть несколько приличных домов. Мы купим тот, который тебе понравится. Или, если ничего не понравится, построим.

Тисса лишилась дара речи. Дом? На побережье? Купить или построить?

– Ребенок, у меня достаточно денег.

– У вас ли? – Тиссе хотелось вывести его из себя, такого надменного, равнодушного, думающего, что он все про Тиссу выяснил. А на самом деле он ничего не понимает!

…У дедушки осенью болели колени. Он хромал, но злился, если кто-то замечал хромоту. И все равно выходил на стену, чтобы следить за морем. Он показывал Тиссе корабли, повторяя, что в них – будущее Тиссы. А вот маму дед не любил.

…Мама была красивой. Особенно когда папе улыбалась. А папы не стало, и улыбка исчезла, все исчезло. Даже корабли. И, наверное, они – первыми.

…Какое теперь будущее? С кем? С человеком, который сам не знает, кто он? И купит дом на украденные деньги? Все знают, что тан не стесняется запускать руку в казну.

– У меня. Я владею дюжиной кораблей, имею долю в золотых приисках и планирую заняться разведением тонкорунных овец.

И у него получится, ведь тану смерть не грозит: их светлость не тронет любимца. Другие заплатят войне ее цену.

– Я начинал на деньги Кайя, но вернул долг. Хотя если ему будет нужно, я отдам все, что имею. Но, уверяю, ты и твоя сестра не пострадаете. Я сумею заработать еще.

И Тисса как-то ему поверила.

– Так что можешь тратить смело.

– На что?

Тан пожал плечами, кажется, ему было все равно.

– Ну… ты же захочешь обставить дом по-своему. И платья нужны будут. Украшения там всякие… экипаж. Лошади. Может, захочешь чему-нибудь научиться. Или сестре твоей учителей нанять.

И чего он ожидает от Тиссы? Благодарностей? Она не просит о ней заботиться!

– Что тебя беспокоит, ребенок? Я состоятелен. Умен. Хорош собой.

– И самокритичны очень.

Он не обиделся – рассмеялся, громко так, голову запрокинув. И, наверное, все слышали этот смех. Вон птичка перепуганная из кустов выпорхнула.

– Покритиковать меня желающие найдутся, – сказал тан, отсмеявшись. – Нет, ребенок, я лучше тебе о достоинствах расскажу. О недостатках ты от других услышишь. На чем мы там остановились?

– На красоте. – Тисса подумала, что в чем-то тан, конечно, прав, но это же не значит, что Тисса должна разомлеть от восторга.

Леди не млеют. И чувств не испытывают. Так ведь проще.

– Красота – это хорошо. Что еще тебя волнует? Положение? Со временем… не через два года, конечно, но я стану лордом-дознавателем. Могу попробовать потеснить Кормака, но, говоря по правде, мне это не интересно.

Дознаватель? Хуже только палач! Нет, Тисса не желает становиться женой этого человека!

Почему он жив, а папа нет? Разве это справедливо?

– Что до моего происхождения, – он разом посерьезнел, – то изменить его я не в силах. Равно как исправить прошлые ошибки. Некоторые вещи тебе придется принять, как они есть.

Да не желала Тисса принимать!

– А… может, вы найдете себе невесту где-нибудь еще? – робко предложила она, разрываясь между желаниями удариться в слезы и наговорить гадостей. Первое у нее получалось, а второе – не очень.

– И где же?

– В другом мире.

Он вздохнул и сунул руки в волосы, как будто сжимая голову меж ладоней.

– Боюсь, другие миры теперь закрыты для меня.

Тисса ни о чем не спрашивала, но тану вопросы не нужны. Рассказывает, как будто бы ей должно быть интересно.

– Бывает, человек берет вес больший, чем может поднять. И поднимает. Мышцы рвутся. Срастаются, конечно, но прежней силы в них уже нет.

Очень грустно он это сказал. Но грусть была какой-то невозвышенной. Обыкновенной. Тисса тоже так грустила, когда случалось что-то нехорошее, то есть довольно часто.

– Но, может, оно и к лучшему. У всего есть своя цена. И, похоже, оно того стоило. Так что, ребенок, пойдешь за меня замуж? – И посмотрел так, насмешливо.

– Нет! Вы… вы не воспитаны!

– Воспитай! – Тан склонил голову. – Всецело в твоих руках. Жажду преобразиться.

Издевается? Конечно, все только и делают, что издеваются над Тиссой… у нее и так ничего не осталось. Только Долэг и чувство собственного достоинства. А после вчерашнего… и если он всерьез – а тан совершенно серьезен – ее засмеют!

– Вы… вы хоть знаете, как вас теперь называют? После того, что…

– Как?

– Дерьмовый рыцарь! – Если бы Тисса не была столь взволнованна, она в жизни не сказала бы таких слов. Но тан был таким отвратительно прямолинейным. Непоколебимым. И вообще, как он мог взять и все решить сам? Он даже не поинтересовался, чего хочет Тисса.

Правда, она сама еще не знала, чего хочет. Но это еще не повод!

И сейчас тан оскорбится и передумает.

Но он опять рассмеялся. Хохотал долго, до слез просто, как будто в этом прозвище не было ничего обидного.

– А ведь и вправду… дерьмовый из меня рыцарь. В кои-то веки с выдумкой подошли… многогранно получилось. – Тан даже всхлипнул. От смеха. И вдруг оказался рядом. Чересчур уж близко. Тисса вскочила, готовая бежать, но выяснилось, что бежать некуда: она зажата между скамьей и таном.

– Милая, если пытаешься кого-то оскорбить, то делай это не с таким несчастным выражением лица. А лучше вовсе не делай. Оставь эти игрушки другим.

Руки тана сомкнулись за спиной Тиссы. И это было ужасно! Она уперлась ладошками в грудь и зажмурилась, не желая видеть его так близко. Нельзя было сюда приходить!

– Я вас ненавижу!

– Ничего, со временем пройдет. – Тан теперь говорил на ухо. А потом наклонился и поцеловал Тиссу. Это… это было мерзко!

Отвратительно.

И очень странно. Тисса ведь читала про то, как должно быть. Иначе! Губы жесткие. И щетина царапается. И нечестно с нею так… она ведь собиралась подарить поцелуй мужу на свадьбе, а не какому-то там… От огорчения у Тиссы слезы из глаз хлынули.

– Твою ж… – Тан не собирался ее отпускать. – Как-то обычно женщинам нравится.

Его просто разочаровывать не хотят. Из вежливости.

– Ну успокойся, я больше не буду тебя трогать.

Но трогал, прижал крепче и по голове гладил, как будто это что-то могло исправить. Ведь предупреждала леди Льялл! А Тисса, дурочка такая, не послушала.

– Неужели настолько противно?

Плакать, прижимаясь к холодной кирасе, было крайне неудобно. И разве дело в том, что противно? Пожалуй, даже интересно где-то, но…

– Вы… вы меня… толкнули… – Тисса сглотнула, пытаясь сообразить, что именно она хотела сказать, – в пучину… порока…

Он гладить перестал. А потом снова захохотал. Громко-громко. Вот сейчас кто-нибудь прибежит на смех и увидит Тиссу вместе с этим… человеком. Обнимающейся. Не объяснишь же, что она против, только сил протест выразить не хватает.

– Ребенок, а ты куда больший ребенок, чем я думал. Не плачь, ладно?

Отстранился и слезы вытирать стал.

– Пучину порока я тебе потом покажу. После свадьбы.

От этого обещания слезы сами собой прекратились.

– З-зачем вы… так со мной? Я вам доверилась. А вы… меня…

– Ну, – он поправил съехавший плащ, хотя Тиссе совсем не было холодно, – врать ты не умеешь. И когда Кайя поинтересуется некими обстоятельствами, то расскажешь правду. Я тебя скомпрометировал. А за поступки надо отвечать.

Их светлость прикажет тану жениться на Тиссе. И все будут счастливы, кроме самой Тиссы.

– Прости… ну вот такая я сволочь. Нерыцарственная.

Кто бы сомневался.

– Иза, не спи.

Я не сплю. Дремлю немного. И вообще, сам же говорил, что время есть. Нашей светлости надо много-много времени, чтобы надрематься вволю. Но Кайя не отстает.

– Тебе надо одеться. Сейчас доктор придет… и лорды…

Как-то неуверенно он это произносит. А мой полусонный разум не спешит переварить информацию, но вопрос на всякий случай выдает:

– Зачем?

– Чтобы тебя осмотреть.

– Зачем меня осматривать?

Дрема исчезает. Утро обретает интригу.

– Чтобы убедиться, что брак был осуществлен.

Какой виноватый тон… и тут до меня доходит. Как-то вот сразу. Одномоментно.

– Надеюсь, ты шутишь.

Не шутит. И каким же образом они собираются убеждаться? Гм… гинекологический осмотр в присутствии доверенного коллектива местной элиты. О чем еще может мечтать женщина поутру?!

– Кайя… я тебя… я…

– Это очень хороший доктор.

Еще скажи, что мне понравится. Убью!

Не смогу, но попытаюсь.

– Сердце мое, – Кайя перехватывает руки, сжимая осторожно, но крепко, – это нужно для того, чтобы защитить тебя. Не волнуйся. Доктор многим обязан Магнусу. Просто слушайся его, и все получится. А когда брак признается действительным, расторгнуть его практически невозможно.

Все равно ненавижу.

смотр»… как много недоброго в этом слове. А на деле все оказалось не так страшно и вообще не так: вереница лордов, мэтр Макдаффин с саквояжем угрожающих размеров и наша светлость в глухой полотняной рубашке.

Ширмы, аки неприступные стены, окружают нас с мэтром. Мы с добрейшим Макдаффином смотрим друг на друга с подозрением.

Долго так смотрим.

Пока я не решаюсь спросить:

– Дальше что?

– Ничего, – шепотом отвечает он.

– А смысл?

Мэтр Макдаффин пожимает плечами и решается-таки подойти вплотную. Он перехватывает запястье, напряженно вслушиваясь в ритм пульса. Заглядывает в глаза, в рот. Я подчиняюсь.

Что он хочет увидеть-то? Даже самой становится любопытно.

– Ваша светлость совершенно здоровы, – заключает доктор.

Спасибо, слышать приятно. Но меня другое интересует: создается ощущение, что играют здесь втемную. И мэтр сдается. Он наклоняется к самому уху – да здравствует наш спонтанный заговор – и бормочет:

– Лишение… virgo… вызывает у женщины некоторые… повреждения. И раньше осмотр позволял убедиться, что брак осуществлен. Что невеста была… девственна… И что супруг не был с ней излишне жесток.

А если был? Полагаю, девушка получала искреннее сочувствие в качестве компенсации морального и материального ущерба.

– …и что ей не требуется медицинская помощь… иногда бывает, что… девушка чувствует себя очень плохо. Но у вас не тот случай.

Не тот. Мы с доктором прекрасно понимаем друг друга.

Но кое-что проясняется. То есть волшебным росчерком пера мне восстановили утерянную девственность, и тут же утеряли ее вновь. По ведомости и строгим врачебным надзором.

В это поверит хоть кто-то?

Сомневаюсь.

Уважаемые лорды, может, и сволочи, но отнюдь не идиоты.

– Врожденная скромность вашей светлости не позволит ей распространяться о… некоторых подробностях нынешней нашей встречи. – Мэтр усмехается, и я краснею.

Не стыдно, скорее… странно. Все собравшиеся прекрасно понимают, что происходит, точнее, не происходит за ширмой, однако интенсивно делают вид, будто верят мэтру.

Как понимаю, верить не впервой.

Но тогда зачем?

Какой смысл сохранять то, что смысл утратило? Обычай обычая ради? Что ж, в моем мире тоже хватало лицемерных глупостей. Стоит ли заострять внимание на чужих?

ейство было впечатляющим, хотя несколько однообразным. Рыцари разъезжались, а потом, по сигналу, съезжались, норовя проткнуть друг друга копьем.

Копья были специальными, турнирными – то есть с тупым наконечником, на который еще коронка крепилась, распределявшая силу удара на несколько точек.

В общем, трещало громко, разваливалось эффектно, а трупов было по минимуму.

За рыцарями бодрым галопом носились турнирные служки, в чьи обязанности входило следить за соблюдением правил, а заодно уж помогать упавшим или падающим. Счет, как ни странно, велся на очки, и победитель определялся по итогам трех заездов.

Копье, сломанное о щит, – один балл.

О кирасу – два.

О шлем – три. Правда, местные рыцари бить в шлем воздерживались, подозреваю, не из сочувствия к остаткам мозгов соперника, но из сложности цели.

Падение с лошади или падение с лошадью являлось безусловным поражением. И, как мне объяснили, первый вариант менее почетен. Зато второй более травматичен. Я сама убедилась, насколько это страшно.

Почему-то я видела все очень подробно, словно в замедленном времени. Вот кончик копья касается щита и трещит, но не разваливается, как должен бы. А сам щит идет в сторону, выворачивая руку. Всадник кренится, копье скользит по броне, втыкаясь в щель между пластинами доспеха. Кажется, я слышала треск разрываемого мяса.

Железная бабочка на деревянном острие.

Жеребец встает на дыбы, но, не способный удержаться, падает-таки, всем весом обрушиваясь на ногу всадника.

Крика не слышно.

Турнирный служка замирает столбом, и к упавшему устремляются герольды и оруженосцы. Машут руками. Хватают за уздцы жеребца, который поднимается быстро и не пытается сбежать, но стоит, дрожа всем телом. А пурпурный рыцарь победно галопирует вдоль ограды. Его любят.

И розы падают под копыта коня, алые, как кровь на опилках. Их тотчас подсыпают.

– Такое иногда случается. – Кайя мрачнеет и трет подбородок.

Рыцаря – шлем его снимают, и становится видно, что паренек юн, – уносят. Он жив, и я надеюсь, что выживет. И что Урфин собьет спесь с пурпурного ублюдка.

По-моему, в этом наши с Кайя мысли сходятся.

А Гийом де Монфор останавливается у нашей ложи. Сняв шлем, он отвесил изящный, насколько это возможно в железе и верхом, поклон. Хорош, мерзавец. Темноволосый, кучерявенький, утонченный до изнеможения. Очи-озера, ресницы-опахала и девичий румянец на щеках.

Так бы и записала в херувимы.

– Победу в этом турнире, – крикнул он, и глас у сего ангелочка оказался трубным, – я посвящу вам, ваша светлость.

А оно мне надо?

– Вы сначала победите, – вежливо ответила я. – А потом и посвящайте.

Магнус захихикал, мерзко так. А Гийом, похоже, обиделся. Ну да, он к нашей светлости со всей душой, а мы тут выпендриваться.

– Будьте уверены. – Пурпурный рыцарь отсалютовал обломком копья.

Уверены мы не были, и, пожалуй, скепсис подлил масла в огонь. Или просто Магнус хихикнул чересчур уж громко? Но, дернув шеей, точно металлический воротник кирасы стал вдруг тесен, Гийом заявил:

– Теперь это дело чести. Если же я проиграю…

Он повысил голос, и теперь его слышали не только в нашей ложе.

– …то на этом же поле… поцелую сапог того рыцаря, который одержит надо мной победу…

Надо же, миры меняются, а понты остаются.

– …признав тем самым его славнейшим из всех рыцарей двора вашей светлости!

– Я хочу на это посмотреть, – пробормотал Кайя, глядя на де Монфора почти с нежностью. Кажется, турнир потерял былую томность.

– За что ты его не любишь? – Я проводила рыцаря взглядом, и пожалуй что не только я.

– Да не то чтобы не люблю…

Угу, скорее, стойкую антипатию испытывает.

– …он действительно очень хороший воин. Из лучших.

Это я сама вижу. Несмотря на воздушный облик, Гийом де Монфор знает, за какой конец копья держаться, как бы пошло это ни звучало.

– Но излишне жесток с оруженосцами.

Турнир шел своим чередом. И новая пара рыцарей – я с трудом сдержалась, чтобы не помахать Урфину, – сошлась в бою. Снова хруст. Обломки копий – «Гринписа» на них нет. Но обошлось без травм. Разменяв три пары, противники схватились за мечи.

– Он говорит, что закаляет волю. Воспитывает силу духа. Но как-то чрезмерно, что ли.

Звенели мечи. Кружились кони. В какой-то момент Урфин прижал соперника к ограде и просто приставил острие меча к горлу. Рыцарь выронил щит. Сдается, значит.

– Если так, то почему ты не вмешаешься?

Кайя посмотрел на меня с удивлением. Снова что-то не то ляпнула? Со мной бывает. Пора бы уже привыкнуть.

– Я не могу. Это… это как в брак вмешаться.

В некоторые браки стоило бы и вмешаться.

– Да и повода нет. Все живы. И учить он действительно учит. Ему многие желали бы отдать своих детей. А что до остального, то… рыцарь обладает полной властью над своими оруженосцами. Его долг – наставлять их. Твердой рукой.

Как-то Кайя это сказал нехорошо. И опять шрамы трогать полез. Оборвать бы ту самую руку, которая его наставляла, уродуя одновременно. Как жестокость может быть нормальной?

– Все не так плохо, сердце мое. – Кайя наклонился, поправляя плащ. – Я у Мюрреев учиться начинал. Это наши соседи. Эдвард только-только шпоры получил, и ему в радость было с нами возиться. Я так думаю. За два года он ни разу меня не ударил.

Гийом с грохотом ссадил очередного рыцаря.

И, поймав шелковый шарф, прижал к губам. А потом привязал к седлу, где уже собралась неплохая коллекция шарфов.

– Но потом отец решил, что будет сам меня учить. А я был… не очень прилежным учеником.

Или просто учитель попался на редкость дерьмовый. Мне хочется обнять Кайя, как-то стереть, исправить эти болезненные воспоминания. Или хотя бы уменьшить боль. Как же туго ему приходилось, если через столько лет она все еще жива? Меня просто подмывает наведаться к покойнику и вбить в грудь осиновый кол. Так, на всякий случай.

– Вот как получается, что я тебе все время на что-то жалуюсь? – Кайя поцеловал мою раскрытую ладонь.

– Ты не жалуешься. Ты рассказываешь.

рфин уходит в закат, не то придерживая коня, не то на него опираясь. Но если он вообще способен двигаться в этой груде железа, все не так и плохо.

Наверное.

Тисса сидит, оцепенев и вцепившись обеими руками в бархатную подушку. Щеки пунцовые. Взгляд ошалевший. Состояние предобморочное. А герольд объявляет имя новой Прекрасной Дамы. Как понимаю, это титул, и Тисса как-то не слишком ему рада.

Мой супруг поднимается, и я за ним.

– Куда?

– Я с тобой. – Подбираю полы плаща. В конце концов, мне Урфин тоже небезразличен.

– Леди не должна…

– Должна.

От меня Кайя не отделается, и он, смирившись, подает руку. Трубят рога. Орут люди, надеюсь, от переизбытка счастья в организме. Впрочем, если измерять счастье в градусах, то к вечеру многие достигли нужной его концентрации.

Дорогу нам – ну не нам, а Кайя – уступают охотно. Жив в памяти день вчерашний, да и ныне их светлость подрастеряли благость духа. Мне поневоле приходится примеряться к его шагу. А шаги у Кайя длинные. И становятся еще длинней. Причем он перехватывает меня и толкает перед собой. Ладно, ныть не будем, позже выступим с критикой и рациональными предложениями. Однако, оказавшись за линией костров, Кайя вдруг успокаивается.

– Извини. – Он втянул меня в тень шатра, полосатого, как осиное брюхо. – Мне показалось, что на тебя смотрят.

– На меня и смотрят.

– Нет. Не так. Иначе. Как будто… – Кайя замолчал, подбирая слова. – Как будто целятся.

Приплыли. Как-то вот сразу невесело стало.

– Ты параноик.

– Кто?

– Человек, который всего боится.

Их светлость хмыкнул и, обняв меня, признался:

– Когда речь о тебе, то я действительно всего боюсь.

И я понимаю его. Когда твоя жизнь зависит от кого-то, то поневоле появляется желание упрятать этого «кого-то» в хорошо охраняемое тайное местечко. И после всего, что со мной было, странно, что Кайя так не поступил. А мне становится страшно и за себя, и за него. Раньше я как-то не особо задумывалась: живу и живу себе. Вот есть. Завтра, возможно, уже и нет. И кому от этого будет хуже?

Кайя.

Я глажу его по щеке, он же целует меня в висок.

– Знаешь… – Разжимать руки не спешит. Мы как два подростка в тиши пивного ларька. Ну ладно, рыцарского шатра, что несоизмеримо романтичней. – По-моему, Урфин проявляет чрезмерный интерес к твоей фрейлине.

Да… на третий день Соколиный Глаз узрел, что в сарае нет стены.^{66} Наблюдательный ты мой.

– И что тебя беспокоит?

– Намерения. Я отвечаю за эту девочку.

Даже в темноте вижу, как он хмурится.

– Если это очередная его шутка…

– Спроси. – Это единственный совет, который я могу дать. И надеюсь, их разговор не перерастет в очередную ссору.

за спала, обняв кота, который посмотрел на Кайя с упреком: и где тебя носит-то? Но с места не сдвинулся и даже зашипел, когда Кайя руку протянул, чтобы погладить. Понятно, если носит, то пусть носит и дальше, приличные люди давным-давно по кроватям лежат и десятые сны видят. А возможно, животному не понравился запах, который Кайя принес с собой. И, по-хорошему, он всецело прав. Надо было бы ванну принять, но Кайя хотел убедиться, что все в порядке.

Тень у изголовья шелохнулась.

– Можешь идти.

Он услышит, если что-то изменится.

Но было спокойно. До рассвета оставалось часа три, хватит, чтобы отдохнуть. Вода уносила грязь, копоть и портовый смрад, с которым не способен был справиться ветер, хоть и продувал пристани насквозь. Канализационные стоки там работали отвратительно, и Кайя сделал в памяти заметку побеседовать с гильдийным старейшиной. Окраина – еще не повод крыс разводить.

Наскоро вытерев волосы, Кайя зевнул. Спать хотелось неимоверно. Прошедшие дни склеились в один бесконечно длинный, выматывающий, хотя в итоге весьма неплохой.

И на кровать вот пустили.

Кайя лег на самый край, не желая разбудить Изольду, но она все равно открыла глаза и сонным голосом поинтересовалась:

– Ты?

– Я. Спи.

– Сплю, – согласилась Изольда, выпуская кота, который воспользовался моментом, чтобы переместиться на подушки. – Ты где был?

– На пристанях.

Запоздало подумалось, что это отсутствие Изольда могла истолковать совсем иначе.

– А что делал? – В темноте ее глаза тоже были темными из-за расплывшихся зрачков.

– Одну типографию… сжег.

– За что?

– За то, что печатали ложь.

Грязную. И хуже того – опасную. Слишком много желающих поверить.

– Радикально ты. А как же свобода слова?

– Я не запрещаю говорить правду.

– Понятно. – Иза вытянула руку и коснулась волос. – Мокрый… а того, кто стрелял, нашли?

– Того, кому стрела принадлежала, – да. Но стрелял не он.

Слишком пьян был и по-пьяному, по-глупому зол. Он признал стрелу и, решив, что терять больше нечего, стал кричать, призывая славных рыцарей, не безразличных к судьбе страны, с оружием в руках свершить справедливость. Какую именно, так и не объяснил. И, совершенно ошалев от собственной иллюзорной силы, заявил, будто Кайя позорит память предков. Плюнул еще.

Не то чтобы сказанное сильно оскорбило, но многие слышали. Видели.

Пришлось вешать.

В последний миг человек протрезвел и, нащупав веревку на шее, заскулил. Он умолял пощадить его, но это было невозможно: есть проступки, которые не могут быть прощены. Его щит с медведем, тремя монетами и звездой отправился в огонь. А Гуннара Олграффсона – на городскую стену.

Надо бы распорядиться, чтобы сняли и похоронили. Все-таки род был древним…

Изольда зевнула и попросила:

– Не уходи больше.

– Я… постараюсь.

Не услышала. Изольда спала. Крепко. Настолько крепко, что не шелохнулась, даже когда Кайя ее обнял.

Хуже, что таких, как Олграффсон много. Иные умнее – держат язык за зубами. Но желтые бумажки разнесли по протекторату заразу лжи, и Кайя не представлял, как ее выкорчевать.

Магнус прав: вместо одной типографии будет другая. Или третья. Девять откажутся, но всегда отыщется кто-то в достаточной мере жадный и беспринципный, чтобы рискнуть. Искать надо Тень.

Во сне он продолжил думать, но как-то медленно.

Капуста вареная, а не мысли… Капусту Кайя ненавидел. Особенно вареную.

аз, два, три, четыре… овцы скачут через барьер, издевательски помахивая хвостами, а сна ни в одном глазу. И ведь знаю причину.

И злюсь, уже не понимая на кого. Ну вот как получается, что у меня ни дня без приключений? Что, если они меня не найдут, то я их совершенно точно обнаружу.

Ворочаюсь. На левый бок.

На правый.

На спину – так хоть вышитые завитушки на балдахине посчитаю. Хватает меня ненадолго.

Встаю.

Дохожу до двери и замираю. Стучать? Не стучать? Как у них тут принято? И вообще не факт, что Кайя у себя. Возможно, их светлость снова заняты подавлением вольномыслия и наведением порядка в рядах четвертой власти. А если и у себя, то сомневаюсь, что рады меня видеть.

Но перспектива бессонной ночи стимулирует к действию.

Я открываю дверь.

– Можно?

Кайя у себя. Сидит в кресле, пялится в огонь. Мрачен. Нелюдим просто-таки.

– Что случилось? – Обернуться не соизволил.

– Ничего. Не спится просто и… – Чувствую, грядет словесный кризис, поэтому переключаю внимание на него. – А ты что делаешь?

Все-таки оборачивается. Спасибо, нашей светлости крайне неудобно с затылком разговаривать.

– Да так, думал… – Махает в сторону стола. О! Знакомые бумаги! Надо же, какое богатство рядом. Я там дурью маюсь, а тут добро недосотворенным лежит.

– Тебе помочь?

– Уже поздно и…

…и нашей светлости пора отдыхать, ибо завтра предстоит подъем ранний во имя очередного дня моей бесконечной свадьбы. Только трещина сама собой не зарастет.

Не надо было ничего говорить. Кайя ведь не нарочно.

Да и я тоже.

Оно всегда так получается: не нарочно, но больно. Уходить нельзя: возвращаться будет втройне сложнее. И я делаю то, что кажется правильным: забираюсь на колени Кайя. В конце концов, сам приучил, пусть терпит. Он и терпит. И бокалом делится, в котором отнюдь не молоко. Вино терпкое, сладкое и с земляничным привкусом.

Если помириться не выйдет, так хоть напьюсь. Тоже результат.

– Иза, ты меня удивляешь.

Ура! Он все-таки разговаривает!

– Чем?

– Всем. – Кайя поставил бокал на пол – эй, а допить? – и обнял меня. – Я думал, ты меня видеть не хочешь…

Хочу. Видеть. Слышать. Обонять. Трогать тоже.

– …а ты пришла. Сюда.

– Нельзя?

– Скорее не принято.

– Мне уйти?

Вот только пусть попробует ответить утвердительно.

– Нет. – Кайя держит крепко. И наша светлость не станет рваться на свободу. – Я опять не справился.

Внеочередной приступ самокритики?

– Ты хотел как лучше. Я это понимаю, просто… – Надеюсь, трещина не станет шире. – Не делай так больше, ладно? Мне неуютно было там одной. То есть не одной, а без тебя.

Кайя кивает.

– Но потом ничего даже. И мне не следовало так с тобой разговаривать. – Теперь и выдохнуть можно. Я сказала все, что хотела сказать.

– Тебе следовало запустить в меня чем-нибудь тяжелым.

Всенепременно учту пожелание и в следующий раз схвачусь за сковородку… хотя нет, сковородок в лагере не было, зато имелись котлы. Тяжелые. Подходящие для метания.

Главное, не промахнуться.

– Иза, я не собирался тебя там бросать. Но в последний момент представил, насколько опасно будет на выезде. Слишком большое пространство. Слишком много людей. Факторов. Я бы не смог контролировать все. И решил, что безопасность важнее всего остального. Я тебя оставил, и все это видели. И теперь думают, что я утратил к тебе интерес.

То есть ссора у нас не семейная, а внутриполитическая, меняющая расклад сил? То-то леди Лоу осмелела. Может, их с Гийомом поженить? Пусть кусают друг друга, и сами при деле, и окружающие в безопасности. Хотя… вдруг язык общий найдут?

– Но ты не утратил?

– Одержимость – это навсегда. – Кайя провел пальцем по шее, вычерчивая линию от уха до ключицы.

– Тогда все хорошо.

– Боюсь… не очень. Тебе придется сложно.

Как будто до того мне было просто. Главное, что трещина срослась, а остальное – ерунда. Справлюсь. Как-нибудь. Потому что иных вариантов у нашей светлости нет. Глобально. А вот локально один имеется. И я, прижимаясь к мужу, интересуюсь:

– Мы так и будем сидеть?

– Сидеть… – соглашается Кайя, касаясь губами уха. – Лежать… еще не решил.

Принятие решения несколько затягивается. Но наша светлость не против.

Тисса не находила себе места. Она то садилась, то вскакивала, желая немедленно бежать прочь, то вновь падала в изнеможении на низкую софу, терзая себя упреками.

Нельзя…

Непристойно…

И нечестно… но как же сердце стучит, прямо просится из груди. А виной всему записка. Как ни странно, передала ее леди Льялл. И если она, строгая, дрогнула перед этим человеком, то неужели Тисса устоит?

…умоляю Вас…

Никто и никогда не умолял Тиссу.

…снизойти до страждущего сердца, которое…

Она перечитывала раз за разом, говоря себе, что непременно разорвет бумагу в клочья. Или в камин отправит. Или спрячет на груди, чтобы жар этих слов согревал ее в грядущей нелегкой жизни.

…один лишь взгляд подарит мне счастье…

Тисса глядела. Во все глаза. На собственное отражение, пытаясь отыскать то самое, что в ней изменилось. Если и тан, и тот, чье имя она не смела произносить даже в мыслях, вдруг обратили на Тиссу внимание. Конечно, с таном все ясно – у него и выбора особого нет, но вот Гийом…

Сказала про себя, но рот закрыла обеими руками.

…одно лишь слово излечит…

Обыкновенная. И глаза, и губы, и вообще вся целиком обыкновенная. Нос вот большой. И шея совсем не лебяжья. Томная поволока отсутствует, а румянца с избытком. Тисса красна, как перезрелая вишня.

Или дело в том, что мама была права: стоило Тиссе начать вести себя как леди, и ее заметили.

Леди Льялл не будет против, если Тисса ненадолго отлучится… она сама сказала… она изменилась сегодня, подобрев, что ли… и надо лишь решиться.

Но Тисса робела.

– Ты о чем думаешь? – Долэг сама расчесала волосы и заплела в косу. Она была маленькой, но серьезной, ответственной, не то что Тисса.

– Ни о чем.

– Не бывает, чтобы думать ни о чем.

– Я… я скоро замуж выйду.

Через год. Или через два. Когда привыкнет к тану, как будто Тисса – звереныш, что нуждается в приручении. Хотя нет, скорее уж кобыла, которую передают из рук в руки. И это нормально. Все так делают, но… почему-то очень обидно.

– За Урфина. Я знаю.

– Откуда?

– Он сказал.

Тисса открыла рот. И закрыла. Тан разговаривал с Долэг, но не удосужился поставить в известность Тиссу? Конечно, зачем с ней считаться?

– Он смешной. – Долэг легла в кровать. – Сказал, что мы будем жить у моря. Ты, я и он тоже. Что у меня будет своя комната. Или две. Или сколько захочу.

О да, у него же есть деньги.

Совести вот нет, но разве это недостаток?

– А леди Льялл обозвала его сукиным сыном, – пробормотала Долэг, зевнув в подушку. – Кто такой сукин сын?

– Нехороший человек.

Из-за которого все думают, что Тисса – легкомысленное существо и сама дала повод…

– Неправда, Урфин хороший. Только у него плечо болит.

Будь воля Тиссы, у него болело бы не только плечо.

…моя путеводная звезда, снедаемый отчаянием и преисполненный надежд, я буду ждать тебя…

Тисса задула свечи, кроме одной, которую осмелилась взять себе, и выскользнула за дверь. Она не делает ничего плохого. Она лишь скажет, что злой рок и воля их светлости обрекли Тиссу на замужество с человеком, который…

…обещал построить для нее дом. У моря. И Долэг забрать.

Одержал победу в турнире, хотя и говорили, что нечестным путем…

Золотая цепь обвивала запястье.

Пусть Тисса тана не любит, но… это еще не повод поступать подло. Папа говорил, что подлость – удел низкорожденных. А Тисса – леди. И будет вести себя как леди – она ведь поклялась маме и старательно держала слово. Вернувшись в комнату, она отправила письмо в камин и, глядя, как вспыхивает бумага, размазывала слезы по щекам.

Море волнуется… волнуется так интенсивно.

Качает.

Расправляют крылья волны. Брызги тают на позолоте. И широкие весла просеивают пену.

Ветер рвет цветочные гирлянды и ленты, отдавая их морю. Скрипят снасти. Похрустывает дерево. И мне кажется, что еще немного и корабль наш уйдет на дно. Что он, как не игрушка этого мира?

Но когда Кайя готов уже скомандовать разворот: по-моему, вся затея была изначально безумна, – небо светлеет. Желтая полоса прорывается в пологе туч, и солнечный свет льется на волны, скалы, людей. Я подставляю руки.

Когда еще получится удержать на ладони огонь.

– Хочешь? – предлагаю Кайя.

Он рядом. Сегодня он не отходит ни на шаг, точно пытается заслонить меня от чужих взглядов. Их же слишком много. Назойливых. Любопытных.

Желающих получить подтверждение вчерашней сплетне.

Кайя меня бросит.

Сегодня. Быть может, завтра. В крайнем случае – послезавтра. Но бросит обязательно, потому я недостойна… нет, не их светлости – на него им всем плевать, – но места, которое занимаю.

– Нарвалья скала. – Кайя придерживает меня, скорее для самоуспокоения. – Видишь? Осенью сюда приходят нарвалы. Их ловят для Хаота. Там ценят нарвальи рога… смотри…

Я вижу острые плавники, распарывающие брюхо моря. И слышу свист, характерный такой, знакомый. Нарвалы выныривают из волн, пристраиваясь почетным кортежем. Они крупнее наших дельфинов и окрас имеют молочно-белый. Но самое удивительное – витой рог нежно-розового оттенка.

Я машу рукой, и нарвалы отвечают созвучным хором.

Отстают.

Волны гаснут, и барк идет не по водяным горам, но по равнине.

– Племянничек… – Дядюшка Магнус ныне повязал голову красным платком, сделавшись похожим на старого пирата. И хромота его вписывалась в образ. – Не уделишь ли минутку-другую?

Голос сердитый.

И сам хмурый.

Что-то случилось? Если так, то мне не скажут. И Кайя с неохотой передает свой пост при нашей светлости Урфину. Он выглядит весьма неплохо для недавно раненного.

– Иза, у меня к тебе просьба. – Урфин опирается правой рукой на борт, левую же держит прижатой к телу. От повязки, упрямец этакий, отказался. – Это касается Тиссы. Пригляди за ней.

– Гийом?

– Он – злопамятная скотина. И я не хочу, чтобы Тисса пострадала, если Гийом решит мне отомстить.

– Его нельзя услать?

– К сожалению. Он… слишком слаб.

Кто? Гийом? И когда ж ослабнуть успел-то? Позавчера еще был бодр и преисполнен праведного гнева.

– Видишь ли… такие, как я, не имеют права побеждать. А если вдруг такое случается, то, значит, дело нечисто. Магия помогает… и благородные рыцари… – Урфин произнес это так, что мне сразу стало ясно, что степень благородства этих рыцарей весьма далека от идеальной, – …вынуждены противостоять моей нечеловеческой силе.

И зело страдают от этого. До глубокого душевного кризиса.

Лицемеры чертовы.

– Полученные травмы не позволяют ему исполнить долг. – Оскал Урфина вряд ли можно спутать с улыбкой. А ведь он устал воевать – и герои, и злодеи одинаково нуждаются в отдыхе.

– Я присмотрю.

Обещаю, но понятия не имею, как сдержать обещание.

– Спасибо.

– Зачем тебе эта женитьба? Только серьезно.

Дело не в любви и вряд ли в расчете – выгода сомнительна. В чем тогда?

– Магнус свою жену украл. Сказал, что, как только увидел, сразу понял, что жить без нее не сможет. Он был счастлив. И она тоже. Я помню, как она на него смотрела. Ты на Кайя так же смотришь… и мне завидно… или просто наконец хочу что-то свое иметь. Дом. И семью тоже. Чтобы меня кто-то ждал. И был рад возвращению. Да и просто не быть одному. А Тисса милая. Пожалуй, ты и она – единственные, с кем я не чувствую себя… выродком.

Он хотел сказать другое, и мы поняли друг друга без слов. Его, думаю, презирают сильнее, чем меня. И не дают себе труда скрывать презрение. Сколько лет он терпит?

А надолго ли хватит меня?

Бороться. Доказывать, что я справляюсь. Ошибаться. И учитывать ошибки. Искать союзников. Снова и снова, день за днем противостоять всем тем, кто должен бы поддерживать нашу светлость.

Но у меня хотя бы есть ради кого воевать.

Грохочет барабан, и весла работают в слаженном ритме. Барк не летит, скорее шествует по морю, уязвленному светом. Стрелы солнца летят сквозь пробоины туч. И темнота тает.

– Урфин, – я знаю, что он не последует совету, но промолчать было бы нечестно, – забирай ее. Увези куда-нибудь… не знаю куда, но главное – отсюда.

– Пока не могу.

Рыцари не бегут от проблем. И не бросают друзей. Только воюют с идиотским упрямством, надеясь если не победить, то хотя бы выстоять.

Юго хотел бы оседлать резного жеребца, что украшал нос барка, но эта выходка привлекла бы внимание. И Юго сидит тихо-тихо.

Он старается быть полезным.

Дамы ценят. К ним вернулись утерянные было спокойствие и надменность.

– …и она предлагает мне взять ребенка! Под опеку, – говорит леди с узким лицом, чью некрасивость лишь подчеркивают пудра и румяна. – То есть раз я не могу родить сама, значит, можно подбрасывать мне всякое…

Разносят сладости и чай в пустотелых дынях, оплетенных серебряной сетью.

– …безумная идея переложить собственную ответственность… – Голос леди тих, она опасается быть услышанной, в то же время не желая лишать себя возможности выказать неодобрение.

– А я согласилась. – Толстуха берет печенье пальцами и, отламывая по крохотному кусочку, – в вырез платья сыплются крошки, – отправляет в рот. Ее губы накрашены, а на подбородке чернеет бархатная мушка-звезда. – Нельзя оставлять невинное дитя в этом гнезде порока.

Юго подает даме калебас.^{71}

Пьет она, отфыркиваясь и вздыхая, словно сам процесс глотания требует от нее немереных усилий.

– И я согласилась. – Третья леди тиха, белолица. Она выглядит изможденной до крайности, но это лишь видимость. Юго уже успел ощутить, сколько силы в ее анемичных пальчиках. – Но мне отказали…

В очах – змеиная печаль.

Дамы вздыхают, сочувствуя несчастной…

Юго хохочет. Про себя.

И с поклоном спешит поднести веер. Ему нравится быть полезным. Главное – не выпасть из тени.

Кайя возвращается и молча обнимает меня. Он расстроен, но я спешу утешить. Свет еще остался на моих руках, и его хватит для двоих.

– Что случилось?

– Пока не уверен, случилось ли, но… возможно, мне придется тебя оставить.

Ох, как ему не по вкусу. Да и мне тоже.

– Когда?

– Сегодня-завтра станет ясно.

– Надолго?

Я не хочу, чтобы он уезжал. Мне будет страшно. За себя. За него тоже. Я не уверена, что справлюсь здесь одна. И вообще, что справлюсь.

– Пока не знаю. – Нежный поцелуй в шею в качестве утешения.

Нам не позволят остаться вдвоем надолго. И это тоже цена, которую я не готова платить, вот только выбора не остается. Кайя размыкает объятия и подает руку.

Нам пора.

В резной надстройке накрыты столы. И гости ждут. Наша светлость улыбается. Плакать в подушку мы будем потом, когда не останется никого, кто увидел бы слезы.

Играет музыка. И акробат, пытаясь удержаться на ногах, подбрасывает разноцветные кольца. Он корчит рожи, пугая шутов. Те с хохотом ныряют под столы. И дамы взвизгивают, краснея. Учись улыбаться, Изольда. Как Магнус говорил: петь всем назло.

И я пытаюсь.

Вечером корабль украшают бумажными фонариками. Свет отражается в воде, стирая ощущения верха и низа. Мы плывем в черноте, пытаясь сбежать от узкого серпа луны. Кайя снова исчез. И Урфин держится в стороне, словно понимая мое настроение.

– Ваша светлость, – я оборачиваюсь, узнав этот хрипловатый мягкий голос, – прошу прощения, что отвлекаю вас…

Леди Арианна в белом платье похожа на привидение. Крупное. И какое-то домашнее.

– Рада вас видеть. – Я вполне искренна. Мне симпатична эта женщина хотя бы тем, что она не чурается меня. – И вы меня не отвлекаете. Как раз ничем не занята.

– Со временем это изменится.

Надеюсь.

Мне нужно отыскать тысячу дел, которые займут все время, чтобы не осталось ни одной свободной секунды. Иначе я сойду с ума от тоски.

– Вы… вы не могли бы… дело в том, что я слышала… вы ищете семью для девочек…

– Девочки. Ее зовут Иннис. Она совсем еще кроха.

Может, поэтому никто не захотел связываться? Я переговорила с каждой женщиной из списка Кайя, и лишь две отозвались на просьбу. Завтра леди Айли и леди Ньета покинут замок.

Долэг останется при сестре.

А Тисса выйдет замуж за Урфина, если, конечно, не успеет натворить глупостей.

– Я… понимаю, что не очень подхожу. Мы не так и богаты. И род не столь уж древний. Но если бы вы знали, как я хочу девочку! У меня четыре сына. Два брата. И муж. Мужчины безумно утомляют! Я их люблю. Всех. Но хочу девочку. И если бы ваша светлость…

– Изольда, – я позволяю себе прервать пламенную речь, – называйте меня Изольдой.

– Если бы вы сочли нас достойными…

– А ваш супруг не будет против?

– Не будет, – отмахнулась леди Арианна. – Он у меня любит с детьми возиться. И сам бы дочку хотел… но вот не случилось.

Могу ли я желать лучшей семьи для Иннис? Тайрон немногословен, но надежен. А леди Арианна действительно леди, хотя и обходится без париков и кринолинов. Я знаю ее не так долго, но чутье подсказывает, что они – хорошие люди. Урфин, на которого я бросаю взгляд, кивает: у него нет возражений. Следовательно, Кайя не будет против.

– Что ж, я рада, что Иннис нашла дом.

Хоть что-то хорошее сегодня.

– Изольда, – леди Арианна не спешит уйти, – вам, наверное, следует знать: за эти дни я много слушала. Недоброго. Голоса немногих звучат громко. И может показаться, что они говорят за всех. Это не так. Север помнит то, что здешние люди забыли.

– И что же?

– У войны одно сердце.

Нарвалья скала светится в темноте. Белый маяк, на который летит наш барк.

– Север поддержит вас, Изольда.

Что ж, выходит, не все так плохо, как я думала.

Спасибо.

Ее легко было бы убить сейчас.

Подсечка. Захват. И падение по инерции в разрисованную отблесками фонариков черноту. Слабый всплеск, возможно – вскрик.

И погружение.

Море примет и этот подарок, как принимало прочие. Оно спеленает жертву ее же юбками, потянет за золотые кандалы, чтобы навеки скрыть в мягком илистом дне. И только нарвалы будут плакать.

– Нет. – Наниматель возник за спиной. – Не сейчас. Хватит игр.

– Когда?

Юго ведь ждал. Он был послушен, но любое ожидание имеет предел.

– Я скажу когда.

– Месяц? Год? Два? – Юго нужно было знать. Мир уже опутал его сетью обязательств. И с каждым днем она становилась прочнее.

– Не вы ли утверждали, что умеете ждать? И будете ждать столько, сколько понадобится? Не сами ли назначили цену? Она была принята.

Юго не нашелся что ответить. Наниматель был в своем праве. Это злило.

– Видите? – Он указал на берег, который проступал из темноты. – Там слишком тихо. Этот город нужно раскалить, чтобы люди очнулись. Чтобы увидели наконец чудовище. Ваш выстрел его разбудит…

– За что вы так его ненавидите?

Кайя Дохерти подошел к жене, заслонив ее ото всех. Удобная мишень. Большая.

– Ненависть? Отнюдь. Где-то мне его жаль. Я просто хочу изменить этот мир.

Юго многое мог бы рассказать о том, как меняются миры. Но разве его спрашивали? Наниматель, как и все до него, свято верил в собственную правоту. Пусть их. Задача Юго – вовремя нажать на спусковой крючок. А что до остального, то… все почему-то забывали о цене.

День шестой. Вчерашняя непогода за ночь переродилась в бурю. Я с замковой галереи смотрю за черным морем, которое рвется к берегу и, не сумев сдержать себя, разбивается в кровь.

У моря кровь соленая. В этом оно близко с людьми.

– О чем думаете, леди? – Майло забрался на подоконник с коленями и, приклеившись к стеклу, глядел на бурю с жадным любопытством, которое свойственно лишь детям.

О чем я думаю?

Не знаю.

– Смотрите, корабль! – Майло тычет пальцем в белую щепку на горизонте, что отделяет темное небо от темной воды. – Сейчас разобьется!

– Или нет.

Майло уже не слышит. Он увлечен кораблем, который дерзнул бросить вызов буре, и не замечает моего ухода. Мне страшно: я никогда еще не судила людей.

Я не сумею.

Кто я, чтобы определять: виновен человек или нет? И если от моего слова зависит чья-то судьба, то как сказать правильное слово? Но нашу светлость ждут в Зале Суда. И Магнус долго, нудно рассказывает о том, что мне предстоит сделать.

Семеро.

Непредумышленное убийство в трактирной драке. Смягчить приговор…

Паренек переступает с ноги на ногу. Он боится Кайя, меня, Высокого Совета, собственной тени, которая дергается, словно припадочная. И даже будто бы не слышит. А поняв, что вместо виселицы его ждет три года на каменоломнях, падает на колени, благодаря.

Незаконная работорговля и преступный сговор. Оставить без изменений.

Трое. Держатся уверенно. Говорят тихо, но так, что я слышу каждое слово. Наша светлость должна понять, что некоторые обвинения суть клевета… и не отправит на смерть людей невиновных…

Отправит.

Мне тошно: я никого никогда не приговаривала к смерти сама. Но ярость Кайя – лучшая поддержка.

Многоженство. И сутуловатый лысый мужичок, который выглядит совершенно несчастным, он словно не понимает, как сюда попал. Он не стал бы ничего просить, а вот жены… все пятеро рыдают.

Многоженец отделывается штрафом.

– Ты все делаешь верно, – шепчет Кайя.

Надеюсь.

Мошенничество… снова убийство, на сей раз из ревности…

Я делаю так, как сказано, но каждый раз все равно боюсь оступиться. Цена – чужая жизнь.

Последнее дело. Она ни о чем не просит, эта женщина с блеклым лицом и мертвыми глазами, точно заранее смирившаяся с участью. Смотрит на собственные руки, на кандалы и цепи.

И я не знаю, что делать. Магнус сказал решать самой.

Она убила мужа, и ни о каком состоянии аффекта речи не идет. Она напоила его и, привязав к кровати, истыкала ножом. А после сама вышла к страже.

Созналась.

Но если все так просто, то…

Я снова и снова просматриваю бумаги, пытаясь найти ответ на вопрос, и понимаю, что никто его не задавал. Значит, придется мне.

– Скажите, зачем вы это сделали?

Она вздрагивает, но упорствует в молчании.

– Он вас бил?

Кивок.

– Поэтому?

– Нет, – голос у нее неожиданно громкий, – он… он продал наших детей, леди.

– Вы обратились с жалобой к гильдийному старшине? – Кайя нарушает молчание.

– Да. Он сказал, что я ошибаюсь. И мои дети… умерли. Все трое. Он сам тому свидетель. Я пошла в храм, но… зачем отдавать вам то, что я сама могу сделать?

И как мне быть сейчас? Кайя молчит. Магнус тоже. Совет ждет – шакалья стая, готовая растерзать меня. И, словно со стороны, слышу собственный голос:

– …три года рабства…

Совет недоволен. О нет, Совет в ярости. И Макферсон встает:

– Ваша светлость, ваша супруга не понимает, что создает прецедент. Женщина подняла руку на мужчину и осталась безнаказанной! Это возмутительно!

– Моя супруга сказала свое слово.

Кайя поднялся и обвел зал таким взглядом, что возмущение как-то быстро улеглось.

– И это слово будет исполнено. Как и все другие слова, которые она скажет во время моего отсутствия.

Ох, чувствую себя… нехорошо так себя чувствую… свежим кормом для белых акул.

– И ослушание будет приравнено к измене.

Спасибо. Я понимаю, что главное – создать правильную мотивацию. Возможно, если хорошенько побить их палками, то они полюбят нашу светлость как миленькие.

Кайя подает мне руку, и мы покидаем зал.

Стараюсь идти с гордо поднятой головой.

Розу Тисса нашла на кровати. Нежный цветок, перевитый пурпурной лентой. И записку: «Вы жестокосердны, милая леди. Но тем ярче разгорается пламя любви. Молю вас лишь о благосклонном взгляде. Разве это много?»

Записку Тисса отправила в камин.

А вот обидеть розу рука не поднялась.

Мы вдвоем. И время уходит тонкой струйкой песка.

– Ты все-таки уезжаешь?

– Да.

– Надолго?

– К зиме вернусь… зимой не воюют.

До зимы два месяца. Слишком много, чтобы выдержать, но я сумею.

– Мюррей пытается закрепиться на берегу. А города ненадежны. И если вспыхнет мятеж, мы потеряем переправу. Я должен быть там.

Ничего не понимаю, но на Мюррея зла. Не мог погодить месяц-другой? Или вовсе до весны…

– Не печалься, сердце мое. – Кайя ловит руку в кольцо браслета. Две половинки смыкаются беззвучно, не оставляя шва. – Это тамга. Принадлежность к дому. Ее надевают детям, чтобы защитить их, если вдруг потеряются… или сбегут.

– Я не собираюсь теряться. И сбегать тоже.

– Знаю. Но мне так спокойней. По маяку я тебя всегда найду.

Сизый металл. Не серебро, но и не сталь. Легкий. И выдавленный герб виден четко. Кайя поставил свою метку? Пускай, если ему действительно спокойней.

– Пиши мне, – просит Кайя, запуская пальцы в волосы.

– Каждый день… постараюсь.

Я глажу его лицо, нос, щеки, губы, запоминая пальцами дорогие черты.

Ненавижу расставания.

И расстояния.

Перехватываю губами нить пульса на его шее.

И пью вдохи, выдохи. Шепчу:

– Кажется, я тоже одержима.

– Так случается.

Смешок и поцелуй… в часах еще остался песок. И надо бы спешить, но иногда время, отведенное двоим, удваивается.

Но потом Кайя все-таки уходит.

У него сборы. И я буду лишь мешать. Я жду, переворачивая чертовы часы, наблюдая за приближением заката. Потом – за ночью, которая холодна. Он появляется поздно и ворчит, что мне следовало бы отдохнуть, но… я вижу, что Кайя рад.

Есть пара часов до рассвета.

Но и они уходят.

Мне не позволено выйти во двор – там холодно, грязно и Кайя будет отвлекаться, а ему нельзя. Поэтому наша светлость наблюдает с галереи за тем, как людской поток выплескивается за ворота замка.

– Пойдем, ласточка моя. – Магнус держится в стороне, точно ощущает вину за этот внезапный отъезд. – Тебе и вправду надо отдохнуть.

Кровать слишком велика для меня одной, и я почти готова расплакаться, но огненный рыцарь с витражей следит за мной. В его взгляде укор: неужели я настолько слаба?

Нет уж.

Наша светлость не станет лить слезы. Она найдет себе занятие поинтересней.

Текст оптимизирован для просмотра с помощью CoolReader либо иной программы просмотра, поддерживающей встроенные CSS-стили. Без этой поддержки читать, конечно, можно, но многие элементы оформления просто не будут отображаться.

Поэтому желательно включить поддержку встроенных CSS-стилей (в CoolReader включено по умолчанию).

Рисунки подогнаны под разрешение экрана 1280x800. При использовании такого экрана желательно выключить масштабирование картинок в настройках ридера.

Настойчиво рекомендую гарнитуру Times New Roman для всех стилей. В CoolReader для этого на странице настройке стилей (css) надо установить эту гарнитуру для всех стилей, кроме Кода (и, возможно, кроме Автора).

В качестве эпиграфов в книге использованы цитаты из произведений, которые читатель, несомненно, узнает. – Примеч. авт.

Песня ландскнехтов «Известен всем мой господин». Перевод С. Уткина.

Кристобаль де Мес (1561–1633); перевод Вл. Резниченко.

Из стихотворения И. Зубова.

Торсионные – использующие энергию скрученных волокон сухожилий, верёвок, волос животных и человека.

Гравитационные (баробаллистические) и мускульные – использовавшие энергию противовеса, в роли которого иногда выступает вес или мускульное усилие человека, приложенное к веревкам на коротком конце главной балки и направленное вниз.

Хенрик Каден, польский афорист.

Другие его афоризмы:

Триста́н и Изо́льда (Tristan & Isolde или Tristan & Yseult) – легендарные персонажи средневекового рыцарского романа XII века. Параллели к мотивам романа есть в сказаниях древневосточных, античных, кавказских и др., но в поэзию феодальной Европы сказание это пришло в кельтском оформлении, с кельтскими именами, с характерными бытовыми чертами.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Урфи́н Джюс – главный антагонист сказочного цикла А. М. Волкова о Волшебной стране и Изумрудном городе.

Впервые Урфин Джюс появляется во второй книге сказочного цикла («Урфин Джюс и его деревянные солдаты», 1963) в качестве главного злодея. По характеру Урфин – мрачный, угрюмый, нелюдимый человек, одержимый жаждой власти. Вместе с тем ему присущи такие качества, как неординарный и изворотливый ум, целеустремлённость, недюжинная сила воли, смелость и готовность к риску. Образ Урфина Джюса оказался настолько популярен среди читателей, что Волков был вынужден вернуться к нему в последующих книгах, а затем даже «заставил» своего героя перевоспитаться и перейти на сторону добра.

Согласно замыслу автора, имя «Урфин» должно произноситься с ударением на второй слог. Однако более употребительным стал вариант с ударением на первом слоге. Он используется в мультфильме «Волшебник Изумрудного города» и названии одноимённой свердловской рок-группы Урфин Джюс. Фамилия Джюс не имеет расшифровки в книге, однако в дневниках писателя говорится, что она означает «Завистливый» (с большой вероятностью от английского «jealous»).

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Тан (англ. thane [θeɪn]) – исторический дворянский титул в Средние века в Шотландии: рыцарь, феодал, глава клана, шотландский лорд. Также тэн (thegn) в Скандинавии и англо-саксонской Англии.

Словом тан пользовались в Шотландии вплоть до XV века для обозначения феодала, наследника короны. У Шекспира, например, Макбет говорит о себе: «Гламисский и кавдорский тан! А дальше венец!» (Макбет, I.iii).

Так же слово тан часто используется в фэнтези как титул главы клана, князя или короля гномов (дворфов).

В ролевой компьютерной игре The Elder Scrolls V: Skyrim протагонист (персонаж игрока) имеет возможность получить титул тана.

В Арде Искаженной (вселенной «Властелина Колец», «Хоббита» и «Сильмариллиона») – титул, издавна принадлежащий роду Тукков в Заселье (Шире).

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

«В синем море, в белой пене…» – советский рисованный мультфильм, созданный в 1984 году Робертом Саакянцем. Музыкальная фантазия на темы армянских народных сказок.

Очень известной стала песня из мультфильма «В море ветер, в море буря…» в исполнении Анаит Каначян. Композитор: Роберт Амирханян.

Смотреть отрывок

Льюис Кэрролл

«Пластилиновая ворона» – мультипликационный фильм 1981 года Александра Татарского: его первая официальная режиссёрская работа. Мультфильм включал в себя три сюжета по стихотворениям Александра Кушнера «О картинах», Овсея Дриза «Игра» и Эдуарда Успенского «А может, а может…».

Пародия на басню Крылова «Ворона и Лисица». Мультфильм повествует о рассказчиках, забывших сюжет басни и пытающихся вспомнить его по ходу повествования. Так, вместо вороны появляются то собака, то корова (и один раз – даже бегемот), а вместо лисицы – сначала страус, а затем дворник. В мультфильме эпизодично можно видеть даже героев пушкинского «У Лукоморья» - ученого кота и русалку на ветвях. Исказив сюжет басни, рассказчики исказили и её мораль:

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Смотреть отрывок

Гаргу́лья, горгу́лья, также гаргу́йль (фр. gargouille, []) – в готической архитектуре: каменный или металлический выпуск водосточного жёлоба, чаще всего скульптурно оформленный в виде гротескного персонажа (иногда – многофигурного сюжета) и предназначенный для эффективного отвода дождевого стока от вертикальных поверхностей ниже свеса кровли. Сильно вынесенная перпендикулярно стене гаргуйль является характернейшим элементом силуэта многих крупных построек средневекового Запада, а также одним из мотивов в готических реминисценциях эклектики, модерна и ар-деко, где её функция часто исключительно декоративная.

Выразительность этой детали, её необычная композиция (фактически – лежачая статуя) и очевидное сюжетное несоответствие вероучительной тематике центральных скульптурных ансамблей готических церквей обусловили внимание, которое привлекли к себе гаргуйли со времени пробуждения интереса к «средневековому» в первой половине XIX века.

В постклассической Европе образы этих второстепенных архитектурных элементов оказались востребованными как в качестве ключа для интерпретации самого явления Средних веков, так и для всякого рода смысловых сопоставлений в контексте современной цивилизации.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Мормэ́р (англ. Mormaer) – титул высшей аристократии в средневековой Шотландии.

Первоначально мормэр на гэльском языке и пикто-латыни обозначало лорд моря. На средневековую латынь переводилось как граф (comes) или герцог (dux). Как правило, мормэр управлял провинцией или областью страны. Теоретически мормэры подчинялись непосредственно королю, однако часто пользовались большой самостоятельностью.

Впервые титул мормэр письменно упоминается в связи со Второй битвой при Корбридже в 918 году, в Анналах Ульстера. Первым известным по имени мормэром является Дубакан Мак Индрехтайх, один из соратников Амлайба, сына шотландского короля Константина II. Дубакан, мормэр Ангуса, погиб в 937 году в битве при Брунанбурге.

Наиболее крупная из областей, принадлежавших мормэрам, была Морей, властители которой неоднократно претендовали на высшую власть в стране. Так, в 1040 году королём Шотландии стал мормэр Морея Макбет.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Криноли́н – изначально жёсткая льняная или хлопковая ткань с основой из конских волос (crinis+flax, волос+лён), позднее – жёсткая структура, предназначенная для придания юбке требуемой формы.

Ятры́шник (лат. Órchis) – род растений семейства Орхидные (Orchidaceae).

Цветки небольшие, от лилово-розовых до тёмно-вишнёвых, собраны в длинное многоцветковое колосовидное соцветия длиной 7–9, иногда 15 см. Верхние лепестки цветка образуют шлем, а нижние – губу со шпорцем. Красноватые пятнышки на губе служат ориентиром для опыляющих насекомых. В ожидании опыления цветки ятрышников могут не вянуть в течение 7–10 дней, но вянут сразу при попадании пыльцы на рыльце пестика. Цветёт с апреля по август.

Ку́коль, или Агросте́мма (лат. Agrostémma) – род травянистых растений семейства Гвоздичные.

Название рода происходит от греч. agros – поле и stemma, atos – венок, гирлянда: украшение поля (полевой венок) – по красоте цветков и местообитанию. Толкование названия по Флоре СССР – растение, пригодное для венков из полевых цветов.

За яркие цветки агростемму иногда называют горицветом, и под эти названием её можно найти в некоторых старинных справочниках.

Куколь больше известен ботаникам не как культурное растение, а как вредный сорняк. Наибольшую опасность это растение представляет тем, что его семена ядовиты, поэтому мука, полученная из зерна, засорённого семенами куколя, тоже ядовита.

В цветоводстве куколь более известен под названием агростемма как красивое декоративное растение растение. Его выращивают на высоких клумбах, в миксбордерах, массивах, иногда для срезки. Цветки долго стоят в срезке, не увядая до семи дней. Красиво агростемма смотрится в смеси со злаковыми и луговыми травами, входит в состав мавританского газона.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

«Четыре всадника Апокалипсиса» – термин, описывающий четырёх персонажей из шестой главы Откровения Иоанна Богослова, последней из книг Нового Завета.

До сих пор нет единого мнения, что именно олицетворяет каждый из всадников, однако их часто именуют Завоеватель (едет на белом коне, другие его имена – Чума, Мор), Война (едет на рыжем коне), Голод (на вороном коне) и Смерть (на бледном коне). Бог призывает их и наделяет силой сеять святой хаос и разрушение в мире. Всадники появляются строго друг за другом, каждый с открытием очередной из первых четырёх из семи печатей книги Откровения.

И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

(Откр. 6:3-4)

Второго всадника обычно именуют Войной («Бранью»), и вершит он суд именем самого Бога. Часто он олицетворяет войну. Конь его красного цвета, в некоторых переводах – «пламенно» красного или рыжего. Этот цвет, как и большой меч в руках всадника, означают кровь, пролитую на поле боя. Второй всадник также может олицетворять гражданскую войну, как бы в противоположность завоевательной, которую может олицетворять первый всадник.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

«Го́стья из бу́дущего» – советский детский пятисерийный телевизионный художественный фильм, снятый на киностудии имени Горького в 1984 году кинорежиссёром Павлом Арсеновым по мотивам фантастической повести Кира Булычёва «Сто лет тому вперёд» (1977). Премьера фильма прошла с 25 по 29 марта 1985 года по Первой программе ЦТ СССР в дни весенних школьных каникул.

Соответствующее место в книге:

Ртуть применяют для лечения сифилиса уже более пяти веков. С XVI по ХХ век лечение сифилиса ртутью было единственным способом специфического влияния на заболевание, но поскольку это химическое средство в большинстве случаев применялось в неоправданно больших дозах, у пациентов наблюдалась резкая интоксикация. Поэтому через некоторое время после применения, среди медиков возникло два лагеря специалистов: одни выступали за применение Hg, а вторые считали, что негативные влияния от такой терапии превышают пользу.

В древние времена и в раннем Средневековье врачи широко применяли для лечения сифилиса ртуть в виде мази и вдыхания паров. Первое средство для лечения сифилиса предложил знаменитый Парацельс. Он писал: «Сифилис нужно лечить мазью из ртути, а также употреблением внутрь этого металла, поскольку ртуть есть знак планеты Меркурий, который, в свою очередь, служит знаком рынка, а сифилис подхватывают на рынке».

В процессе приготовления мази врачи иногда смешивали ртуть в чугунной ступке с уксусом, сливочным маслом, свиным салом, скипидаром и серой, миррой. Полученную мазь втирали в язвы. Некоторые лекари толкли ртуть с куриной кровью, живыми лягушками, змеиным ядом, а иногда и с человечиной. Из всех ингредиентов этих мазей заметный «лечебный» эффект давал только один – ртуть. Ее токсичное действие вызывало у людей неудержимое слюнотечение. Большая часть пациентов умирала задолго до окончания лечения, в основном от отравления ртутью, обезвоживания, сердечной недостаточности и удушья. Некоторые предпочитали лечению самоубийство. У тех, кто по счастливой случайности прошел курс лечения до конца выпадали зубы и волосы, развивалась тяжелая форма анемии с уменьшением количества эритроцитов в крови, диспепсические расстройства.

Немецкий историк-эпидемиолог профессор Г. Гезер в своем двухтомном труде «История повальных болезней» отмечает, что «благодаря» сифилису появились парики, которые из-за большого количества сифилитиков в высших слоях общества быстро вошли в моду и в Европе, и в Северной Америке.

«Ёжик в тумане» – советский мультипликационный фильм Юрия Норштейна. Выпущен студией «Союзмультфильм» в 1975 году. Фильм получил более 35 международных и всесоюзных премий.

Смотреть мультфильм

Сценарий основан на одноимённой сказке Сергея Козлова.

Цитата из книги: «Ёжик в тумане», Юрий Норштейн, Сергей Козлов, Изд. «Красная площадь», 2006.

Все хотят добра. Не отдавайте его.

Станислав Ежи Лец.

Стани́слав Е́жи Лец (польск. Stanisław Jerzy Lec; 6 марта 1909, Лемберг, Австро-Венгрия – 7 мая 1966, Варшава, Польша) – польский поэт, философ, писатель-сатирик и афорист XX века.

Корней Чуковский - стихи для детей

Мойдодыр

<...>

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг» — песня на стихи австрийского поэта Рудольфа Грейнца (в переводе Е. М. Студенской), посвящённая подвигу крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец».

Слушать песню

После подвига экипажа крейсера «Варяг» австрийский писатель и поэт Рудольф Грейнц написал стихотворение «Der „Warjag“», посвящённое этому событию. Оно было опубликовано в десятом номере немецкого журнала «Югенд». В апреле 1904 года Н. К. Мельников и Е. М. Студенская опубликовали переводы этого стихотворения, причём у каждого из них был свой вариант. Перевод Е. Студенской русским обществом был признан более удачным. И вскоре музыкант 12-го гренадерского Астраханского полка А. С. Турищев, принимавший участие в торжественной встрече героев «Варяга» и «Корейца», положил эти стихи на музыку. Впервые песня была исполнена на торжественном приёме, устроенном императором Николаем II в честь офицеров и матросов «Варяга» и «Корейца».

Известный в настоящее время мотив — смешанного происхождения; наиболее распространенная версия, что он является результатом взаимодействия, по крайней мере, четырех мелодий: А. Б. Виленского (его мелодекламация опубликована в марте 1904), И. Н. Яковлева, И. М. Корносевича и А. С. Турищева.

Песня стала очень популярна в России. Особенно её любили военные моряки. В годы Первой мировой войны из песни был удалён третий куплет, так как японцы в этой войне были уже союзниками.

Замалчивание авторства Грейнца началось, вероятнее всего, с вступлением России в Первую мировую войну и ростом в связи с этим антинемецких настроений в обществе.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

«Ёжик в тумане» – советский мультипликационный фильм Юрия Норштейна. Выпущен студией «Союзмультфильм» в 1975 году. Фильм получил более 35 международных и всесоюзных премий.

Смотреть мультфильм

Сценарий основан на одноимённой сказке Сергея Козлова.

Цитата из книги: «Ёжик в тумане», Юрий Норштейн, Сергей Козлов, Изд. «Красная площадь», 2006.

Балли́ста – античная двухплечевая машина торсионного[5] действия для метания камней. Позднее в первых веках нашей эры под баллистами стали подразумевать стреломёты.

Баллисты по конструкции мало чем отличаются от катапульт, различия возникают из-за метода стрельбы. В то время как катапульты стреляют стрелами (дротиками) почти горизонтально, баллиста предназначена для стрельбы камнями под большим углом возвышения.

Тяжёлые типовые баллисты метали камни весом в 26 кг, в то время как вес дротика даже тяжелой катапульты не превышал 2 кг. Понятно, что баллиста была гораздо массивнее и сложнее катапульты. Однако и эффект от концентрированного применения десятков тяжёлых баллист бывал сокрушителен для стен городов. Необходимо отметить, что баллиста использовалась для разрушения оборонительных сооружений по верхнему гребню стен – навесов, башен, метательных машин, защитных зубцов и для уничтожения защитников стены.

Для метания камней штатным вооружением легиона в IV в. являлись онагры. Баллисты и онагры представляли собой аналог полевой артиллерии римлян. Для осады городов римляне подтягивали более тяжёлые машины.

Она́гр (лат. onagres, также скорпион) – позднеримская метательная машина торсионного типа, буквально переводится как дикий осёл.

Онагр представляет собой упрощённый вариант баллисты с одним плечом для метания относительно небольших камней. Метательный рычаг приводится в действие торсионом из скрученных жил или волос животных. На другом конце рычага крепится праща, которая увеличивает начальную скорость ядра.

В современных фильмах и компьютерных играх любят изображать онагры как основное метательное оружие древних, однако в реальности они не были широко распространены. Ложкообразный метательный рычаг является фантазией современных художников, вызванной отсутствием технических описаний онагра. Исходя из метода метания при помощи пращи, можно сделать вывод, что траектория полёта снаряда была скорее настильная, чем навесная. Таким образом онагры использовались при обороне крепостей или возможно как аналог орудия прямой наводки в полевом бою, но при осаде крепостей требовались уже баллисты, стреляющие с высоким углом возвышения.

Мангонель – средневековый термин, в разных странах закрепившийся за одноплечевыми камнемётами с различными принципами действия:

Мангонель в Англии – средневековый онагр с ложкообразным рычагом.

Мангонель во Франции – крупный требушет с фиксированным противовесом.

Требуше́т, также требюше (от фр. trébuchet – «весы с коромыслом») – средневековая метательная машина гравитационного[6] действия для осады городов. Принцип его действия основан на использовании энергии падающего груза большой массы, закреплённого на коротком конце рычага. При этом длинный конец рычага разгоняет пращу со снарядом до большой скорости. Принцип действия простой, и для изготовления требушета необходима артель квалифицированных плотников, древесина подходящих размеров и знание относительно простой механики, что позволило требушетам вытеснить технически более сложные баллисты.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Изабелловая масть лошади является одной из самых редких пород в мире. Встретить такую лошадь можно не часто, чаще всего эти лошади живут только у истинных любителей этой масти. Цены на эту масть также не зафиксированы: порой кому-то может просто посчастливиться, и он приобретет лошадь в наследство или же купить по низкой цене, но чаще всего, за эту масть отдают целое состояние.

Изабелловую масть лошади порой очень часто также называют кремовой лошадью, из-за характерного нежного кремового цвета шерсти. Иногда изабелловая или кремовая лошадь имеет также оттенок топленого молока. Несмотря на то, что практически все породы лошадей имеют серую кожу, отличительные признаки этой породы – нежно розовая кожа и голубые глаза.

Главное свойство породы не только кремовая шкура, но и наличие блеска. Не обязательно видеть лошадь вживую, достаточно только посмотреть ее на картинке и создается ощущение того, что на ней наложен какой-либо эффект.

Причем в зависимости от освещения, лошадь меняет своей оттенок блеска: если она находится на солнце, то шерсть начинает блестеть серебристым оттенком, а при дневном свете или в пасмурную погоду, отдает нежным молочным оттенком. В основном изабелловая или кремовая масть лошади бывает однотонной, невозможно встретить истинную королевскую породу с примесей других цветов.

Несмотря на то, что внешне лошадь выглядит очень хрупкой, нежной и тонкой, на самом деле она очень сильна и за ее кажущейся хрупкостью скрывается очень сильная выносливость. Климатические условия для лошади не имеют никакого значения. Она может выносить холод до –30 градусов мороза и в тоже время жару до +50.

Сила этой красавицы обвеяла вокруг нее ряд легенд, одной из которых является то, что во время войны, лошадь смогла унести на себе двух и трех раненых, по зыбучим пескам. Изабелловая масть лошади получила свое название благодаря испанской королеве Изабеллы. Именно в ее время эта масть была одной из самых популярных.

Изабелловая лошадь поистине божественный окрас. Приобрести такую лошадь будет достаточно трудно, так как чаще всего они стоят дорого, но тот, в чьем загоне будет стоять королева, не только будет радоваться ее красотой изо дня в день, но и приобретет удачу, ведь легенда гласит, что изабелловая масть напоминает белого чистого агнца благой вести.

По материалам сайта «8 лап».

Диффузный асептический пододерматит лошадей - воспаление основы кожи копыта, обусловленное системно-метаболическими процессами в организме животного. Обычно поражаются одна или обе передние и также задние конечности. Лошадь хромает, не опирается на ногу, выставляет её вперёд на пятку, переставляет с места на место, держит согнутой, а если больны обе конечности, то беспрестанно переминается на месте. При гнойном пододерматите копыто горячее, сильная болевая реакция на нажатие или перкуссию, резкая пульсация пальцевых артерий. Иногда имеет место отслоение роговой каймы и участков подошвы. Пододерматиты могут появиться от долгого движения лошади по твёрдому или промёрзшему грунту, простуды, плохой расчистки копыт, наминок или ушибов подошвы, при деформированных копытах, неправильной ковке, а также как вторичная инфекция при ранениях. Эти факторы могут привести к асептическому диффузному пододерматиту только в сочетании с непосредственно вызывающими данное заболевание причинами.

Острый диффузный пододерматит следует рассматривать как экстренный случай, требующий безотлагательного лечения, которое следует начать через 6 часов после проявления первых клинических признаков. Прежде всего, необходимо выяснить причины основного заболевания. Кормить животное следует только хорошим сеном в небольших количествах. Необходимо поддерживать оптимальное натриево-калиевое соотношение. В течение нескольких недель животному можно скармливать хлорид калия в количестве 30 г в день. Метионин (желатин), биотин и цинк благоприятно влияют на образование копытного рога, их скармливают животному ежедневно. Прежде всего, больную лошадь помещают в свободный денник с глубокой и мягкой подстилкой. Холодные тугие повязки оказывают болеутоляющее действие, а при размягчении роговой капсулы ещё и снижающее давление. Через 4 дня их заменяют сухими повязками. Если лошадь позволяет, снимают подковы. Для лечения острого диффузного пододерматита имеется в наличии большое количество лекарственных веществ различного действия, которые назначает лечащий врач.

По материалам сайта «Ветеринария лошадей».

Слушать песню

Припев:

Раубриттер (нем. Raubritter) – рыцарь-разбойник или барон-разбойник.

Определение раубриттер впервые появилось в немецких рыцарских романах XVIII века и означало рыцарей или особ рыцарского происхождения, участвующих в нападениях на проезжающих поблизости от их замков купцов и путешественников.

Действия раубриттеров осуществлялись, в основном, в гористых районах, возле оборонных сооружений (замков), там где, обычно, не действовали законы центральной власти и хорошо вооружённые рыцари способствовали этим процессам. Поэтому большинство исторически зафиксированных случаев нападений раубриттеров известно в горных районах – средневековой Германии на Рейне, Баварии, Тироля, Италии, Чехии, Польши, Силезии (Нижней и Верхней), Шотландии.

Наибольшее количество сообщений о них появляется после гуситских войн в XV веке, периода когда царил политический и правовой хаос.

Многие имена раубриттеров стали легендами. Например, Черный Кшиштоф из Легницкого княжества, грабящий проезжающих купцов, мещан, рыцарей и путешественников, примерно, с 1500 до 1512 г., схваченный и казнённый в Легнице. Часто, со своими напарниками, кроме отбора лошадей, повозок, денег или товаров, отрубал пленникам руки или убивал на месте.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии.

Цитата из «Песни об иве», которую поет Дездемона. Но это цитата из оперы Дж. Верди «Отелло».

Либретто Арриго Бойто, русский текст Евг.Геркена

(к Эмилии)

Ступай, мой друг: прийти Отелло может.

(к Эмилии)

Иди, иди, Эмилья. 

Слушать арию

А вот это уже перевод М.Лозинского

Будь жизнями все волосы его,

Мое отмщенье все бы их пожрало.

Он оклеветан! Я погибла!

                                           Шлюха!

Ты предо мною слезы льешь по нем?

 О, прогони меня, но дай мне жить!

Сгинь, шлюха!

Из м/ф «Бременские музыканты»

Песня гениального сыщика

Слова: Ю. Энтин, музыка: Г. Гладков

Смотреть отрывок

Старый анекдот.

Борман мирно спал. Вдруг в дверь его квартиры кто-то настойчиво постучал. Открыв дверь, Борман увидел человека в шинели, валенках, буденовке и с ППШ за спиной. Человек сказал:

– Слоны идут на север.

– Слоны идут на х...! А Штирлиц живет этажом выше.

 А это из советского кинофильма «Подвиг разведчика» (1947), снятого режиссером Борисом Барнетом по сценарию Михаила Юрьевича Блеймана:

 – У вас продаётся славянский шкаф?

 – Шкаф продан, осталась никелированная кровать с тумбочкой.

Цитата из: