Я коснулась пальцами прохладной хромированной дверной ручки, но повернуть так и не смогла. Закрыла глаза, раздраженно выдохнула через нос, выпрямила спину и обернулась к Вронской — адвокату подсудимого — сухопарой женщине в годах с белой, почти бесцветной кожей и крашеными в платиновый цвет волосами.

— В переговорную я пойду одна.

Она приподняла бровь.

— Я бы хотела присутствовать при встрече с подзащитным.

— Вы можете присутствовать в комнате наблюдения. Оттуда все прекрасно слышно и видно через специальное окно, — отрезала я, понимая, что в другой ситуации, возможно, пришлось бы уступить.

Но я находилась перед серой металлической дверью в комнату, в которую не имела ни малейшего желания входить. Мне предстояло в ближайшем будущем тесно общаться с человеком, о котором ходили самые дурные слухи. И на фоне подобной перспективы все лишние наблюдатели, страстно дрожащие над соблюдением формальностей, могли идти лесом.

— Это мой первый контакт с объектом, — отчеканила я, глядя ей прямо в глаза, — и от того, насколько доверительные отношения между нами возникнут, зависит успех вашего, как вы говорите, дела. Поэтому я настаиваю на том, чтобы первая встреча и беседа состоялись с глазу на глаз. Даже если это будет подразумевать лишь условное уединение.

С минуту Вронская сверлила меня взглядом, но все же соизволила отойти к другой двери, ведущей в комнату наблюдения. Избавившись от нежеланного эскорта, я переложила пластиковую папку с досье из одной вспотевшей ладони в другую и заставила себя войти в переговорную.

Все оказалось даже хуже, чем ожидала.

Он был красив той универсальной красотой, которая нравится девяноста процентам половозрелых женщин, если учесть, что остальные десять — лесбиянки. Не смазлив, а именно красив. Спокойной, мужской, достигшей своего расцвета красотой. Прямой нос. Широкие скулы. Густые темные волосы и брови. Верхняя губа, пожалуй, казалась чуть-чуть длинноватой, но это нисколько не портило общую картину. Даже казенная одежда на мощных плечах смотрелась так, что ее хотелось сорвать с него зубами, постанывая от желания. Ни один экран телевизора не мог передать реальности. У меня перехватило дыхание и закололо в груди. Я прилипла спиной к двери, сглатывая и напоминая себе, что где-то там в моей жизни имеется Сережа.

Мне сразу же не понравился взгляд будущего объекта. Слишком умный и проницательный. И поза, которую принял мужчина. Ноги широко расставлены. Руки небрежно сложены на столешнице, словно на запястьях в целях моей безопасности совсем нет наручников, а те, в свою очередь, не прикованы цепью к металлическому поручню посередине стола.

Подсудимый, чья жизнь полностью зависит от результата моей работы.

Я сглотнула еще раз, отлепилась от двери. Краем глаза наконец-то начала замечать окружающую обстановку: охранника с каменным выражением лица, который замер в углу, и то самое широкое тонированное окно, отделяющее нас от комнаты наблюдения.

Никогда не отдавала себе отчета, что мои каблуки так громко стучат по плиткам. Или это грохотало мое сердце? Все те несколько секунд, которые потребовались, чтобы преодолеть расстояние от двери до стола и приземлиться напротив объекта, я кожей чувствовала на себе ироничный и слегка презрительный мужской взгляд.

Сделав вид, что меня это совершенно не волнует, я хлопнула по столу папкой и распахнула ее. Фотография, приклеенная в левом верхнем углу досье, тоже была лишь слабым подобием реальности. Я все больше начинала жалеть, что уступила мольбам и согласилась взяться за это дело.

— Итак… — мне пришлось прочистить горло, потому что голос получился слишком хриплым, — Максим Велс, тридцать два года…

— Синий Код, одна из десяти лучших Синих Кодов страны, — ответил он в унисон мне.

Я вскинула ледяной взгляд, показывая, что его комментарии не приветствуются. В карих глазах плясала насмешка. Всем видом их обладатель показывал мне, что плевать хотел и на эксперимент, и на то, что я притащилась сюда вершить его судьбу.

— Не одна из десяти, а лучшая, — высокомерно уточнила я, — иначе ваш адвокат не доставала бы меня звонками два дня подряд. Но мы сейчас не меня обсуждаем.

— Это не мой адвокат, — покачал Макс головой, — а моей сестры. А что до десятки лучших… так говорили в прессе. Я всего лишь повторяю чужие слова.

Я с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. Корчит из себя всезнайку, основываясь лишь на слухах из прессы.

— Как бы то ни было, адвокат вашей сестры собрался защищать вас.

Он развел руками.

— Тут я не могу помешать. Пробовал отказаться, но безуспешно.

— Вернемся к досье, — я опустила взгляд вниз, уповая, чтобы Макс не расценил это как попытку бегства. Смотреть на его холеное и гордое лицо и одновременно соображать было выше моих сил. — Тридцать два года, женат…

— Был женат.

Неужели развелся? Невозможно поверить, что какая-то счастливица добровольно упустила его из капкана. Я подавила приятное удивление в груди и мысленно отругала себя.

— В любом случае это никак не влияет на дело. Вот здесь написано, что вы… — я еще раз пробежала глазами по строчкам, — вы сами требуете назначить в качестве приговора смертную казнь?!

Так как Макс не отвечал, мне пришлось посмотреть на него. Словно только и ждал этого, самодовольный засранец медленно кивнул. Прекрасно. Он даже говорить вслух уже считает ниже своего достоинства.

— Но почему?! — все же не сдержала удивления я.

— Потому что я этого достоин.

Замечательный ответ. Убийцу хотят спасти все, кроме самого убийцы. Чего еще ожидать от человека, который ведет себя так, словно сделал миру одолжение одним своим появлением на свет?

— Конечно вы этого достойны, — прошипела я, против воли растеряв всю профессиональную компетентность. Эмоции захлестнули с головой. — Потому что вы застрелили гения с перспективным будущим. Надежду нашей страны! Ты… убил… его…

Ни один мускул не дрогнул на лице Макса, пока он выслушивал мои гневные обвинения. Неизвестно, что творилось в комнате наблюдения, но для меня самой стало ясно, что первый контакт с объектом пошел ко всем чертям. Нет более неподходящего для работы человека, чем тот, к которому перцептор испытывает личную неприязнь. А я ее испытывала. Хоть Сергей и просил не показывать это никому. Я честно старалась так и делать, пока разговор не коснулся больной темы.

— Андрей Викторович был моим учителем, — судорожно сжимая кулаки, процедила я, — моим наставником… я обязана ему всем, что у меня есть… а ты его… убил!

— Мне очень жаль, Синий Код.

Показалось, или в голосе этого мерзавца прозвучало сочувствие?

Я тряхнула головой.

— У меня есть имя. Меня зовут Анита. Называть меня Синим Кодом — это просто неуважение.

Внезапно Макс подался вперед. Его мощное тело с таким усилием обрушилось на стол, что я невольно отпрянула, прижалась к спинке стула, а охранник встрепенулся и потянул руку к дубинке.

— Ты можешь называть себя как угодно, — прорычал мне в лицо Макс, грозно сверкая глазами, — но для меня ты — просто зомбированная девочка, одна из множества точно таких же зомбированных людей. Мне плевать, оскорбляет тебя этот факт или нет. Как по мне, так даже звание Синего Кода для тебя слишком высокое. Ты годна лишь для одного дела. Чтобы я швырнул тебя голяком на этот стол и отделал по самое «не хочу». И поверь, я бы с большим удовольствием сделал это, не будь мои руки прикованы к этой железяке.

Он прищурился и оскалился, часто и глубоко дыша. Я поймала себя на мысли, что пытаюсь отклониться до боли в позвоночнике. В переговорной повисла тишина.

— На место! — послышался приказ охранника.

Макс тут же стрельнул в меня из-под век прежним насмешливым взглядом и принял расслабленную позу. Я сгребла со стола досье, поднялась на ноги. Колени слегка дрожали, но не от страха — от ярости.

— Первый сеанс считаю оконченным, — бросила я, пытаясь сохранить последние крохи самоуважения, — но советую приготовиться к следующему. Если вы откажетесь добровольно вступать в контакт, придется делать это медикаментозно. Предупреждаю, что это больно. Хотя вам наверняка тоже наплевать. Но так или иначе, поверьте, я увижу всю картину. И, возможно, ваше прошение о казни с радостью удовлетворят.

Повернувшись на каблуках, я пошагала к двери.

— Отлично, Синий Код, — ударился мне в спину насмешливый голос. — До встречи в моих фантазиях. Поверь, они будут очень эротичными.

В день первого сеанса я пришла пораньше, чтобы настроиться и понаблюдать, как готовят помещение медблока, выделенного мне для работы. К стойке с подголовником подкатили аппараты, контролирующие показатели жизнедеятельности организма, и реанимационный набор. Одна из медсестер, на вид немногим старше меня, вдруг оставила занятие и подошла, не смея поднять глаза, чтобы взглянуть прямо.

— Вы ведь Анита? — зазвучал робкий голосок.

— Да.

Ее круглое лицо озарилось радостью узнавания.

— Я хотела только сказать… для меня честь работать с вами… это такой опыт…

— Я не врач. И мало что понимаю в медицине, — оборвала я ее.

— Тем не менее… может, вы уделите мне время? Потом? Знаете, мой дедушка… он умер два месяца назад… и мне хотелось бы с ним поговорить…

Она, наконец, подняла глаза, полные надежды. Я с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. Прошло столько лет с момента старта «Синего кода», а среди обывателей по-прежнему какие только слухи не ходили о том, на что способны перцепторы.

Приказав себе быть дружелюбной, я потрепала ее по рукаву белого халата.

— Я не экстрасенс. И не могу вызывать духов мертвых.

Щеки девушки заметно покраснели.

— Это я знаю, но… дедушка воспитал меня. Я хотела бы просто повидаться с ним еще раз…

— Вы можете посмотреть на его фотографию.

— Это будет не то, как вы не понимаете! Я хочу обнять его! Вы же сможете сделать так, чтобы я его обняла?

Я подавила тяжелый вздох.

— Я могу воссоздать его образ. Но это будут ваши воспоминания. Ничего нового не произойдет. Он не скажет вам то, чего вы никогда от него не слышали прежде.

— Пусть так! — она едва ли не ногой топнула.

— Софья! Почему болтаем вместо того, чтобы работать? — рядом с нами появился Васильев, главврач тюремного медблока. Дородный мужчина с двойным подбородком, он напоминал ходячую гору. Медсестра юркнула прочь, а врач повернулся ко мне. — Простите. Что-то персонал совсем от рук отбился.

— Ничего, — слабо улыбнулась я. — Я привыкла. Как ваша внучка?

С Васильевым мы уже работали раньше над некоторыми делами, и это позволяло общаться на почти дружеской ноте.

— Пошла уже, егоза, — хмыкнул тот. — Фотку как-нибудь дам посмотреть. Что-то еще нужно?

Он кивком показал в сторону оборудования. Я обвела взглядом помещение с несколькими кушетками и прямоугольным забранным решеткой окошком. Персонал вытянулся по струнке, показывая, что готов приступать.

— Спасибо. Все идеально, — поблагодарила я главврача.

— Тогда заводим, — он выглянул в коридор и подал кому-то знак.

Я невольно отступила к стене и тут же разозлилась на себя за слабость. Почему не могу подавить реакцию на появление убийцы? Это он должен меня бояться! Он! А не я.

Под охраной ввели Макса, и довольно просторная прохладная комната стала вдруг тесной и жаркой, как Ад. Мой будущий объект смотрел прямо перед собой, на губах играла легкая ухмылка. В профиль этот засранец был не менее красивым, чем в анфас. Я скрипнула зубами.

Проходя мимо, Макс совсем чуть-чуть переместил взгляд. Казалось, что он просто смотрит немного в сторону, и, пожалуй, только я единственная из всех почувствовала: боковым зрением он ищет меня. Слишком гордый, чтобы открыто продемонстрировать интерес и повернуть голову. Сложная натура.

Следом вошла Вронская. Заметив, что адвокат с нескрываемым любопытством оглядывается, я подошла и поздоровалась.

— Наверно, мне нужно кое-что объяснить, — я показала на Макса, которого мягкими кожаными ремнями пристегивали к стойке так, как пристегивают буйных больных. Плечи, запястья, бедра, щиколотки. Удерживающий поперечный ремень через живот. И еще один — на лоб. Смотреть на связанного до неподвижного состояния убийцу мне неожиданно понравилось.

— Есть угроза жизни, я так понимаю? — обеспокоилась Вронская, разглядывая реанимационный набор.

— Это простая предусмотрительность, — тут же заверила ее я. — Так как мы имеем дело с вмешательством в работу мозга, у некоторых объектов случаются эпилептические припадки или инсульты. Даже изучив заранее медкарту, невозможно предугадать, как пойдет дело. Поэтому мы обязаны иметь под рукой все необходимое.

Мой ответ, похоже, удовлетворил адвоката, и она кивнула.

— Сколько сеансов потребуется?

Я пожала плечами.

— Единой схемы нет. Все зависит от того, будет ли объект сопротивляться вторжению в свою голову или решит сотрудничать. В любом случае, я не доберусь до воспоминаний, пока его подсознание не перестанет воспринимать меня, как вторженца. А для этого потребуется минимум пара сеансов. Мы начнем с простых фантазий на отвлеченные темы, чтобы привыкнуть друг к другу.

— И что будет, когда вы доберетесь до воспоминаний?

Я повернулась в сторону Макса и тут же пожалела об этом. Одежду на его мощной груди расстегнули, на резко обозначившиеся мышцы груди наклеивали датчики. Сам он перехватил мой взгляд и ухмыльнулся. Я резко отвернулась. Смотреть на бледное лицо адвоката было куда спокойнее.

— Я увижу то, что произошло, его глазами. Потом через специальную программу передам картинку в электронный файл. Ее можно будет запустить на любом мониторе и просмотреть любому желающему.

— В суде это должны принять, как достоверное и допустимое доказательство, — напомнила Вронская.

Подобные скептические замечания мне доводилось слышать уже много раз, поэтому я лишь растянула губы в снисходительной улыбке.

— Подумайте сами. Как собирают доказательства? Патологоанатом изучает тело. Следователь — улики на месте преступления. Но как они приходят к выводу? Только через свои догадки. Мне не требуется строить догадки. Я получаю доступ к событиям от первого лица.

— А если возникнут сомнения, что это именно воспоминание, а не фантазия? — продолжала въедливая старуха.

— Поверьте, я пойму. Существуют неоспоримые признаки. Фантазия создается совместно. Мозг объекта рождает идею, мой мозг ее подхватывает и воплощает. Я — строитель, который возводит здание по чужому эскизу, чтобы вам было более понятно. Только на самом деле это не здание, а кусочек воображаемой реальности, которую не так-то просто отличить от настоящей. И вся эта выдумка создается за доли секунды. Но даже находясь в ней, ее можно менять. Сносить стены, сажать деревья.

Вронская приподняла бровь.

— Если же мы в воспоминаниях, — продолжила я, — то мозг объекта все равно воспринимает происходящее, как свершившееся событие. Оно пройдет своим чередом, как фильм. Я не смогу разбить стекло, если оно не разбивалось тогда в прошлом. Не сумею даже оставить отпечатка пальца на зеркале. Вот вам и признак.

На секунду показалось, что мне удалось привести неопровержимый аргумент, но адвокат все равно наморщила лоб.

— Но опять же, если вы увидите все глазами участника событий, то как быть с полноценной картинкой? Он же смотрел только вперед, когда стрелял. А что происходило по бокам? Вдруг на месте преступления находился кто-то еще и сделал выстрел одновременно с ним? Как вы разбираетесь в таких случаях?

— Боковое зрение. Наши глаза получают основную информацию прямым взглядом. Но одновременно с этим мы имеем более широкий угол обзора, только обрабатываем его подсознательно. Поверьте, того, что записалось на подкорке, не сможет осознать мой объект. Но я — смогу. Мой мозг вытащит это, сложит в единую картинку, словно склеит черепки разбитой вазы. И представит вам.

— Удачи, Анита, — кивнула, наконец, Вронская с холодной вежливой улыбкой на сухих тонких губах.

— Пожелайте удачи не мне, а ему, — фыркнула я, указав на ее подзащитного.

Глаза женщины иронично блеснули.

— В нем я уверена.

Мне бы такую уверенность. В себе. И в том, что я делаю правильный шаг.

Нацепив каменное выражение лица, я повернулась к Максу. Со скучающим видом он поджидал меня в окружении ремней и проводов. Я приблизилась. Мне предстояло установить с ним физический контакт. Проще говоря — взять за руки. Но когда пальцы оказались совсем близко от его ладоней, я поняла, что не могу. Не могу пересилить себя и коснуться рук этого мужчины. Нас разделяло ничтожное расстояние, я могла разглядеть каждый крохотный волосок на его груди, чувствовала, что он смотрит прямо мне в лицо и изучает его с затаенным дыханием. Но что-то все равно удерживало и отталкивало от последнего шага.

Так длилось какое-то время. Все в молчании ожидали, что будет. А я тянула время и не могла.

Неожиданно Макс дернулся так, что затрещали кожаные ремни, а в следующую секунду мои пальцы оказались до боли стиснуты в его хватке.

— Давай, Синий Код, — прошипел он мне в лицо, обдавая горячим дыханием, — начинай уже свою экзекуцию.

И тут я словно прозрела. Подняла голову и встретилась взглядом с его глазами цвета крепкого кофе. Мысли прояснились, ступор ушел.

— Тебе страшно! — негромко воскликнула я. — Ты боишься!

— Да хрен тебе, — грубо бросил он и выпятил нижнюю челюсть.

Но меня уже было не обмануть.

— Ты не можешь контролировать ситуацию. Не знаешь, что будет. И поэтому боишься!

Я едва не рассмеялась. Приятно осознавать слабости противника. И когда он боится, то ты — уже нет. Осмелев, я закрыла глаза и позволила сознанию раствориться в сознании Макса.

Сергей нашел меня в туалете для посетителей, где я сидела на закрытой крышке унитаза и дрожащими руками пыталась подкурить третью по счету сигарету. Распахнул не запертую, а только прикрытую дверь кабинки, пару секунд постоял, разглядывая меня.

— Маська, нельзя курить! Нельзя! — муж нагнулся, выхватил у меня сигарету, от которой только-только пошел дымок, затушил ее о стену и выкинул в мусорную корзину. Отобрал из моих пальцев зажигалку и полупустую пачку, поднял с пола сумочку и запихнул все туда.

Странно, он запрещал мне курить, якобы о здоровье заботился, но никогда не совершал ничего кардинального. Не выкидывал мои сигареты, например. Просто убирал их с глаз. Боялся обидеть?

— А я за тобой приехал, ждал-ждал, а ты не выходишь, — муж присел передо мной на корточки, отвел пряди волос от лица, — зашел спросить, никто тебя не видел. Хорошо, что уборщица подсказала, что ты вроде сюда пошла.

— Я не хочу продолжать… — пробормотала я, поднимая взгляд на его обеспокоенное лицо, — хочу отказаться…

Сергей встревожился еще больше.

— Нельзя отказываться, маська! К нам на счет уже деньги упали. Я проверял.

— Он меня чуть не изнасиловал…

— Но ты же знаешь, что делать. Ты всегда знаешь, как поступать в таких ситуациях. Самооборона и все такое.

— Я не смогла применить самооборону. Он сильно нервничал.

— Ну это правильно. Не стоит рисковать здоровьем курицы, которая несет такие золотые яйца, — усмехнулся муж.

Я посмотрела на него округлившимися глазами, а потом взорвалась:

— Ты что, мать твою, глухой? Он чуть не трахнул меня! Этот сукин чертов сын душил и пытался трахнуть меня, а ты говоришь, что мне не стоило защищаться?! Каждый раз, на каждом первом сеансе какой-нибудь козел пытается меня трахнуть, это, по-твоему, нормально?!

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — Сергей обхватил меня, прижал голову к своему плечу и принялся раскачиваться, похлопывая по спине и утешая. — У тебя истерика, маська. Ты приписываешь мне то, чего я не говорил.

— Отпусти меня! — дернулась я.

— Ш-ш-ш! Тебе надо выпить. Поехали домой. Я подогрею тебе вина и сделаю расслабляющий массаж. Сама не заметишь, как уснешь сном младенца.

Он поглаживал и укачивал меня, пока я пыталась вырваться и колотила его по рукам. Наконец, его терпеливость победила мои эмоции, и я сдалась.

— Пойми меня, маська, — пробормотал муж, — если бы ты была неподготовленной нежной барышней, я бы никогда не допустил тебя туда. Но ты — боец. Ты — лучшая. Ты все умеешь. Нет таких ситуаций, которые бы вы не прорабатывали уже с Соловьевым. Ты всегда знаешь, что делать.

Я не знала, как ему сказать, что в тот момент, когда Макс размазал меня по стенке, я ощущала себя самой нежной и беспомощной из всех барышень.

— В том-то и дело, — пробормотала я, — похоже, что мы не все прорабатывали. В этот раз все идет не так.

— Как это «не так»? — удивился Сергей.

— У него воспоминания стали прорываться в первый же сеанс. Его сознание сначала оттолкнуло меня, а потом приняло глубоко в себя.

Рука мужа замерла на моем плече.

— Он… перцептор?

Я покусала губы, раздумывая, что ответить на вопрос, который уже тысячу раз задала самой себе.

— Нет. Не думаю. Когда входишь в сознание перцептора, это происходит очень легко и быстро. Ну что я тебе объясняю, ты и сам все знаешь. В начале сеанса я испытывала дискомфорт, как при слиянии с не-перцептором. Это и сбило меня с толку. Потому что потом… он как будто все знал. Меня знал. Мои слабые стороны знал, — я припомнила, как сообщила Максу, что замужем, и с какой откровенной скукой он на это отреагировал, — и только притворялся, что не в курсе. Он даже специально называет меня «Синий Код», потому что откуда-то знает, как меня это бесит. Как будто не только я проникла в его подсознание, но и он — в мое. А когда я совершила непредсказуемый шаг… просто бросилась в первую попавшуюся дверь… это его вывело из себя.

— Тебе, наверно, показалось, маська, — Сергей помог мне подняться. — Ты совсем себя загнала. Только-только после одного дела, и сразу взялась за второе, вот и кажется. Пойдем. Пойдем.

Придерживая за плечи, он повел меня из здания следственного изолятора. Погода испортилась, на улице стемнело, хлестал дождь. Заботливо раскрыв над головой зонт, Сергей помог мне добежать до машины и усадил в теплый салон. Сам, пригибаясь под хлесткими струями и складывая зонт на ходу, обогнул автомобиль и сел за руль. Я устало прислонилась щекой в спинке сиденья и прикрыла глаза.

— Сереж, мы должны вернуть деньги. Я не хочу заниматься этим делом. Это слишком сложное дело для меня.

Лицо мужа в полутьме виднелось благодаря подсветке приборной панели. Я заметила, что он нахмурился.

— Для тебя не бывает сложных дел, маська.

— Сереж… — вздохнула я.

— Кроме того, я уже потратил немного, — перебил муж. — Тебя порадовать хотел. Вот смотри. Сама весь сюрприз испортила.

Поглядывая на дорогу, он завел одну руку за кресло, нашарил на заднем сиденье коробку и бросил ее мне на колени. Я неохотно выпрямилась и пригляделась.

— Планшет последней модели, со всеми наворотами, — пояснил муж. — Я и себе такой же купил. Здесь можно поставить функцию…

Он принялся расписывать мне прелести нового приобретения, а я отложила коробку и закрыла глаза. Никак не удавалось избавиться от навязчивых видений. Макс, который выглядит совсем мальчишкой, когда исследует собственную спальню и дразнит меня голым задом. И человек, который осознанно сжимает пальцы на моей шее, с бешеным взглядом потемневших глаз, с перекошенным лицом. Просто потому, что я увидела его ссору с женой. После его слов, что он убил не в первый раз.

Я сглотнула, потому что это совпадение раньше не приходило на ум. Он мог убить ее? Я не знала всех обстоятельств его семейной драмы. Но понимала, что их ссора в детской — неспроста, и ее рубашка и ноги в крови — неспроста тоже. И еще она кричала, чтобы он не трогал ее. Она боялась его. Это было написано на лице.

Может ли Макс ударить женщину, причинить ей боль? Я потерла шею и грустно усмехнулась. Может, если она выходит за пределы допустимого. А в чем заключаются эти пределы — решает только он.

А еще Макс вел себя как человек, которому по жизни позволено многое. У меня не проходило ощущение, что убийство Соловьева было запланированным действием, а не спонтанным. Потому что Макс не терял ничего, кроме собственной жизни. Его недвижимость принадлежала родным, об утрате бизнеса он отзывался с равнодушием человека, который ничего не лишился. Так зачем же ему такой изощренный способ покончить с собой? Самоубийство через убийство самого выдающегося ученого страны? Я чувствовала, что голова вот-вот взорвется от мыслей.

Оставался еще один вариант. Макс мог делать это от скуки. Разве скука не развращает успешных людей? Он женился на женщине, которую по каким-то причинам мог безнаказанно истязать до тех пор, пока… пока это каким-то образом не закончилось. Не думаю, что он ограничивался только одной женщиной. Вот просто уверена в этом. Он занимался бизнесом, но в какой-то момент потерял интерес к его развитию. А может, и к самой жизни. Пустить себе пулю в лоб из того пистолета, спрятанного в тайнике — банально. Прогреметь на всю страну, мелькать в каждом репортаже, остаться на устах у тысяч людей, отхватить немного славы — и умереть на гребне этой волны, поджарившись на электрическом стуле?

Прекрасный выход для больного на голову ублюдка. И не новый. Убийца Леннона или Кеннеди уже проходили этот путь. Прославиться, лишив жизни того, кто уже известен всему миру.

Я заметила, что муж давно уже умолк, и открыла глаза. Стеклоочистители отбрасывали с лобового стекла потоки воды. Сергей напряженно вглядывался то на дорогу, то в зеркало заднего вида.

— Что случилось? — удивилась я.

— Машина какая-то за нами едет. Давно, — он бросил на меня взгляд и тут же скрыл настоящие эмоции за улыбкой, — да не волнуйся, маська. Может, показалось. Непогода еще эта… плохо видно. Расслабься. Со мной тебе нечего бояться.

Но расслабиться уже не получалось. Весь путь до дома я то и дело подмечала, что Сергей не перестает мониторить слежку за нами, и только гадала, зачем она кому-то понадобилась. Наконец, наш автомобиль въехал на подземную стоянку. Мы почти дома.

— Давай быстренько до лестницы, — сказал муж, указывая на белую дверь с электронным замком.

Я только поставила ногу на бетонный пол и встала, как темно-синий фургон на полном ходу ворвался на стоянку. Боковая дверь отъехала в сторону, оттуда выпрыгнул мужчина с камерой на плече и рюкзаком за спиной и девушка в ярко-красном деловом костюме.

— Анита! Пару слов! Анита! — заверещала она, бросившись ко мне.

Мы с Сергеем переглянулись поверх крыши автомобиля, и я захлопнула дверь.

— Не даю интервью.

— Всего пару слов! Это правда, что вы решили защищать человека, которого проклинают тысячи людей в нашей стране? Что толкнуло вас пойти против общества?

Я прикрылась рукой от ослепительного бьющего в глаза фонаря камеры. Как журналисты уже успели пронюхать?!

— Я его не защищаю. Я провожу анализ мотивов.

— Но стало известно, что анализ оплатила именно сторона защиты. Это ли не прямое доказательство, что ваше заключение будет оправдательным?

— Мое заключение будет правдивым, — стуча каблуками, я быстро направилась к двери, но назойливые репортеры не отставали.

— Что, вообще, толкнуло вас пойти на это, если господин Велс сам дал признательные показания в том, что виновен? Не попытка ли это с его стороны спастись? Он спохватился перед лицом реального наказания? Почему он обратился именно к вам? Вы были знакомы раньше? Вы состояли когда-нибудь в личных отношениях с подсудимым?

Вопросы сыпались на меня подобно граду камней. И я понимала, что это только начало.

Внезапно между камерой и мной возник Сергей. Муж загородил меня собой и даже широко раскинул руки.

— Я — муж Аниты, меня зовут Сергей Юсупов, — заговорил он, наклонившись к протянутому микрофону, — и конечно, моя жена не состояла ни в каких отношениях с подсудимым. Мы просто хотим помочь всем нашим согражданам разобраться в этом деле. Мы понимаем, что смерть профессора Соловьева стала огромной потерей для каждого из нас. Это горе вошло в наши дома. Мы словно потеряли члена семьи. Поэтому мы помогаем правосудию. Недостаточно просто слов «я виновен». Убийцу нужно ткнуть лицом в его злодеяние. Нужно заставить раскаяться. Мы…

Я приложила ключ к замку и скользнула внутрь, быстро захлопнув за собой дверь. Сергей остался снаружи давать пресс-конференцию вместо меня.

Он поднялся гораздо позже, когда я уже успела принять душ и лечь в кровать, натянув одеяло до подбородка. Лежала с закрытыми глазами, а на коже снова и снова ощущались горячие пальцы Макса. Его разъяренные крики звенели в ушах. «Прекрати так делать!» Ярость. Ненависть. Боль. Я ворочалась и понимала, что без порции снотворного мне будет просто не уснуть.

Сергей походил по квартире, выключил везде свет и тоже скользнул под одеяло. Прижал меня к себе, начал целовать за ушком.

— Ну что, ответил на все вопросы? — ледяным тоном поинтересовалась я.

— На все, маська. За свою репутацию можешь теперь не волноваться. Я все объяснил.

Похоже, муж даже не заметил подвоха в вопросе. Уже возбуждался. Принялся целовать мою шею с придыханием. В тех самых местах, где пальцы Макса душили меня. Я не сдержала отчаянного стона.

— Давай сегодня не будем.

Сергей поднял голову.

— Почему, маська? Ты вся на нервах. Давай я тебя расслаблю… мою девочку… мою кошечку…

Одной рукой он начал массировать мою грудь. Принялся выцеловывать подбородок. Обычно мне это нравилось. Но теперь… я не могла отвечать взаимностью мужу всего несколько часов спустя после того, как меня касался Макс. Пусть даже это случилось не в реальности. Раньше секс позволял отвлечься от ужасов, с которыми приходилось работать. Но после поцелуя Макса… я поймала себя на мысли, что невольно начинаю сравнивать. Это сводило с ума.

Со стоном я оттолкнула мужа.

— Не хочу, сказала же! Не сегодня!

Сергей помолчал. Потом резко отвернулся ко мне спиной и укрылся одеялом.

— Ну как хочешь, — проворчал он.

Я вздохнула, потому что снова невольно обидела его. Наверно, муж на самом деле хотел как лучше. По-своему пытался помочь справиться с плохим настроением. Не его вина, что я не призналась во всех подробностях. Ведь раньше меня никто не целовал. Нападали — да. Но все нападки пресекались. До сегодняшнего дня.

Я откинула одеяло, не включая свет, сходила на кухню за таблеткой снотворного. Подумав, выпила две. Когда вернулась обратно, Сергей уже тихонько посапывал.

Видеть, как вытягивается от удивления лицо Макса, было приятно. Когда его ввели в подготовленное для сеанса помещение, это ощущение помогло мне подавить глухую дрожь внутри. До встречи с Дарьей я полагала, что узнаю о ее брате больше и перестану так нервничать в его присутствии. Но ничего не изменилось. Наоборот, полученные знания только еще больше запутали и сбили меня с толку. Я уповала лишь на то, что сегодня пробью оборону своего объекта и завершу работу с ним.

Макс быстро успел совладать с собой. Я высоко вздернула подбородок, когда он проходил мимо. Цепкий мужской взгляд скользнул по мне сверху вниз. Я старалась не вспоминать о том, как закончилась наша последняя встреча, не думать о грубом прикосновении его увлажненной слюной ладони между моих ног и моменте, когда его обнаженные бедра прижались к моим. Это пугало и будоражило одновременно. За красивой внешностью Макса скрывалось нечто темное, и мне совсем не улыбалось тонуть в этом омуте.

Запястья подсудимого освободили от наручников. Рукава одежды были подкатаны до локтя, открывая крепкие предплечья с крупными венами. В сгибе одной руки я не без удовлетворения заметила синяк после предыдущих инъекций. Что ж, сегодня к этим «украшениям» наверняка добавится еще парочка.

Улучив момент, когда он посмотрел на меня, я подняла перед его лицом документ.

— У меня разрешение на медикаментозное вмешательство. Я предупреждала.

Макс ответил мне долгим взглядом, а потом произнес голосом, от которого мурашки побежали по коже:

— Значит, тебе все-таки понравилось, раз ты пришла еще.

Кое-кто из персонала посмотрел на нас с нескрываемым любопытством, и я предпочла прикусить язык, оставив момент пикировки до тех пор, пока мы не окажемся наедине в моем подсознании. Да, на грядущем сеансе я собиралась окунуть Макса в свою реальность, а не моделировать из его головы. Жестоко и против всех правил слишком рано, но он не давал мне иного выбора.

Макса пристегнули к опоре и закрепили в вене катетер с капельницей. Он с презрением проследил за действиями медсестры, потом вернулся взглядом ко мне. Недвусмысленно задержался на моей груди, прикрытой тканью светлой блузки, и усмехнулся. Словно раздел меня взглядом, полюбовался, и увиденное ему понравилось.

Я сглотнула, дождалась разрешения врача, который проверил, что все идет по плану, и подошла к своему объекту. Вложила ладони в сильные пальцы Макса. Настоящие мужские руки. Крепкие, с легкостью подчиняющие себе. Слишком уж легко подчиняющие…

Мои руки невольно задрожали. Макс стиснул их, зафиксировал, унял эту дрожь. Он продолжал разглядывать меня.

— Ну и кто из нас теперь боится, Синий Код? — услышала я его тихий шепот.

Я не запомнила, что делала или говорила окружающим с того момента, как снова очутилась в реальности лицом к лицу с Максом, и до тех пор, пока не выбежала из здания в вечернюю прохладу. Вроде бы адвокат успела упомянуть что-то о заседании суда, назначенном на завтра. Завтра? Уже так скоро? Нет, я пока не готова ответить. Мне надо разобраться. В чем? В себе, прежде всего. Мне надо разобраться в себе.

Сергей предупредил еще утром, что встретить не сможет, и теперь это было даже на руку. Я села за руль, тронула машину с места, стараясь унять дрожь во всем теле и избавиться от навязчивого образа перед глазами, но поехала не в сторону дома. Не хотела появляться в супружеском гнезде с безумным видом и мокрыми от возбуждения трусиками. Требовалось подумать и остыть. Решить, что я буду делать с тем искушением, которое представлял собой Макс. Он же лепит меня, как мягкую глину! Впервые мой разум вступил в такой конфликт с чувствами. Даже не чувствами — дикой иррациональной похотью в сторону малознакомого и довольно скрытного мужчины. Да, кажется, нашлось определение тому, что влекло меня к Максу и заставляло позабыть о Сергее.

Дорога привела за пределы города. Сообразив, что поднимаюсь на холм, а по правую руку открывается вид на раскинувшиеся у подножия жилые районы, я спохватилась. Как еще в столб не врезалась на первом крутом повороте, будучи в такой прострации! Сердце колотилось в груди, мысли метались, как птицы, которых спугнули с гнезд.

Резко ударив по педали тормоза, я распахнула дверь и выскочила из машины. Пустую дорогу освещала только-только поднявшаяся из-за горизонта луна. Тихо и никого нет. То, что нужно. Я шагнула на обочину. Нога в туфле подвернулась на первой же кочке, тогда я скинула обувь и рысцой стала спускаться вниз по холму. Трава, влажная от вечерней росы, холодила ступни. Штанины джинсов тут же потяжелели, намокнув внизу. Убедившись, что меня не видно с дороги, я села, а потом и рухнула спиной на землю. Обхватила себя руками и крепко зажмурилась.

Я тряслась, как в припадке. Поняла, что хочу согласиться на предложение Макса больше всего на свете, и это ломает меня. Хочу поставить на кон всю свою жизнь ради того, чтобы стать его женщиной на одну короткую ночь. Или день? Неважно. Я хотела его так, как никогда не желала собственного мужа.

Поцелуи и прикосновения Макса продолжали гореть на моей коже. Я подтянула колени к животу, выгнулась, провела кончиками пальцев по шее. Там, где он целовал меня. И ведь это все произошло даже не по-настоящему! Не в реальности! Только в наших с ним фантазиях! Но это было так реально, что в моей голове все перемешалось.

На самом деле Макс никогда не целовал меня, не ласкал мою грудь и не доводил до оргазма своими прикосновениями. И это еще больше сводило с ума. Мое тело требовало того, что не могло произойти. Грудь ныла, между ног все саднило от неутоленного желания. Жестокая расплата за игры разума. Так же, как раньше я мучилась бессонницей после увиденных кошмарных преступлений. Только теперь пытка была иного рода. Мой объект не терзал никого на моих глазах. Он терзал меня. Последовательно, искусно и с полной самоотдачей. Я жалобно заскулила и скользнула рукой к пуговице джинсов, но тут же с отвращением ее отдернула. До чего докатилась?! Нет. Такие мучения будет непросто заглушить снотворным или самоудовлетворением — здесь нужен тот, кто их начал. Но Макс никогда не сможет ко мне прикоснуться в реальной жизни, только если…

Я скрипнула зубами. Только если я его не оправдаю. Не подделаю сцену преступления, например, как предлагал Сергей. Неужели все к этому и идет? Макс намеренно распалял и сводил меня с ума, чтобы заставить сделать так, как ему надо? И если хорошенько подумать, то, действительно, зачем ему я как не для этого? Заняться сексом виртуально? Я фыркнула вслух. Не думаю, что секс с женщинами был редким событием в его жизни.

В сердцах я ударила кулаками по траве. Какая-то часть меня не хотела верить, что Макс настолько коварен. Нет, он просто почти приговоренный к камере смертников человек, который хочет напоследок пожить хотя бы в фантазиях. И так уж получилось, что он может это сделать лишь со мной. Наверняка образы реальной жизни, куда я его окунаю, кажутся глотком свежего воздуха после унылых одиночных застенков.

Или все-таки нет? Какая версия больше подходит такому человеку, как Максим Велс?!

Сырой вечерний воздух начал пробираться под одежду, холодить тело, и мысли стали понемногу проясняться. Я села и обхватила голову руками. Зарылась пальцами в волосы. Что же я творю?! Примчалась неизвестно куда, катаюсь по земле, как самка в течке, мечтаю о том, чего не может быть. У меня же дома Сергей, верный и заботливый муж. А я о нем совершенно позабыла! На какое-то время в моем сознании остались лишь двое — я и Макс, а муж куда-то благополучно исчез. Но ведь так нельзя! У нас с Сережей дом, семья. Мы вместе много лет. Он — тот, кто утешал меня после трудных сеансов, всегда был рядом. Быт налажен, у нас много общих друзей и знакомых. С таким человеком можно прожить всю жизнь в безмятежности, не беспокоясь о своей репутации или его криминальном прошлом.

И променять все это на вулкан страстей с пусть красивым, пусть сексуальным и загадочным, но все-таки преступником?

Я сошла с ума. Определенно свихнулась, раз допустила, что такое возможно.

Нет. Максом нужно переболеть. Вот просто стиснуть зубы и пережить, как лихорадку. Он — мое искушение, мой дьявол-соблазнитель. Но он — не мое будущее.

Внезапно я ощутила, что за спиной кто-то стоит. Подняла голову. Все так же сияли огнями жилые кварталы вдалеке, а луна поднималась все выше. Изо рта вырывался пар от дыхания. Но жуткое ощущение не проходило. Когда я уже собиралась повернуться, прозвучал мужской голос:

— Девушка, вам плохо?

Я подскочила на месте. Отодвинулась в сторону, вглядываясь в темный силуэт. Из-за того, что тень падала на лицо, не могла понять, кто это. Но по голосу — достаточно молодой незнакомец. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел, как я отползаю от него по траве. Сколько успел увидеть? Вот ту неприглядную картину похоти тоже застал? Или только ее финальные аккорды, в которых я боролась уже не с телом, а с совестью?

— Все в порядке, — проблеяла я, не зная, чего ожидать.

— Я подумал, что с вами случилось что-то плохое.

— Нет. Я просто… вышла подышать.

Ну да. Какой бред я несу! Вышла подышать, полежать в мокрой траве. Обычное такое поведение обычной такой женщины на окраине города посреди ночи. Мне стало страшно. И телефон остался в сумочке, а сумка — в машине. И Сергей наверняка уже забеспокоился, где пропадаю, и названивал триста раз. А я вот тут — с незнакомцем. И пикнуть не успею, как он меня скрутит.

— Пойдемте, я вас к машине провожу, — он протянул руку.

— Нет, спасибо, — замотала я головой, отползая еще дальше.

— Пойдемте! — это был уже приказ.

С какой это стати ему приказывать мне? Кто он такой? Тем не менее, спорить с мужчиной я не решилась. Поднялась на ноги, отряхнула одежду, пытаясь придумать план по спасению. Незнакомец подошел и схватил меня за руку. Вблизи он, и правда, оказался молодым парнем. На маньяка не походил совершенно, но я не стала расслабляться раньше времени.

Уверенно ступая по кочкам, мужчина начал подниматься по склону и тащить меня за собой. Мои ноги скользили на влажной земле, и я даже порадовалась, что выбираюсь не одна, а то неизвестно, как бы смогла это сделать. Когда мы вышли на ровное место у обочины, я едва не застонала от осознания собственной глупости. Моя машина стояла с распахнутой дверью со стороны водителя, с работающим на холостых оборотах двигателем. В салоне горел свет, на пассажирском сиденье отчетливо виднелась сумка.

Не удивительно, что кто-то остановился узнать, в чем дело. Как еще не ограбили?!

За своей машиной я увидела второй автомобиль. Свет фар бил в мою сторону, мешая разглядеть. Почудилось лишь, что там есть кто-то еще. Значит, мой незнакомец не один? Сколько их? И что они намерены делать?

— Возьмите, — мужчина наклонился, а потом выпрямился и протянул мне туфли. — Я на них чуть не наступил, когда искал вас.

— С-с-пасибо.

Я принялась лихорадочно обуваться. Мужчина молча стоял, пока я обогнула автомобиль, села за руль и захлопнула дверь. Тут же заблокировала все замки и вздохнула немного спокойнее. Не поблагодарила незнакомца за помощь, ну и ладно. Пусть лучше покажусь невежливой, чем нарвусь на повышенный интерес к своей персоне. Все-таки со стороны явно произвела странное впечатление.

Пока я разворачивала машину на шоссе, заметила, как мужчина идет к своему автомобилю. Там, и правда, виднелся еще один силуэт. Я устремилась по направлению к городу, и в зеркале заднего вида заметила, что автомобиль незнакомцев так же делает полукруг и едет обратно. Но если они наткнулись на мою машину случайно, значит просто мчались по своим делам из города! Ведь остановились на моей полосе движения. Иначе бы их автомобиль стоял с противоположной стороны дороги. Так зачем им теперь следовать за мной?

У меня резко вспотели ладони. Одной рукой удерживая руль, другой я кое-как расстегнула сумку и нашла телефон. Так и есть, два пропущенных от Сергея. Я нажала кнопку обратного вызова.

— Маська! — ответил муж. — Ты где пропадаешь?!

— Сереж, можешь меня встретить? Внизу, на стоянке.

— Могу… а что случилось?

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Автомобиль двигался на достаточном расстоянии, не сокращая, но и не увеличивая его. Впереди появились первые жилые дома, улицы ярко освещались фонарями. Может, зря паникую?

— Ничего не случилось… просто задерживаюсь, и как-то страшновато одной идти.

— Да у нас же безопасный район.

— Да, но… — неожиданно меня охватило раздражение на Сергея. Я попросила встретить, зачем эта тьма вопросов «а что и как?». — Не хочешь, не выходи. Сама дойду.

Я отключила телефон и бросила его в сумку. Сергей принялся названивать, но брать трубку больше не хотелось. Вот зачем он так делает? Зачем еще больше увеличивает различия между собой и Максом? После того, как я твердо решила не поддаваться увлечению? Зачем снова невольно заставляет думать о том, что Макс взял на себя преступление сестры, не побоявшись наказания за это, а мой собственный муж ленится спуститься вниз к подъезду, чтобы меня встретить?!

В конце концов, Сергей звонить перестал. Всю дорогу я просидела, как на иголках. Автомобиль двигался за мной на прежнем расстоянии. Я специально свернула с центральной улицы на боковую. Та машина последовала за мной. Это уже не походило на банальное совпадение. Я начала мысленно успокаивать себя. Если бы они хотели что-то сделать, то наверняка сделали бы это в темных кустах. Зачем отпускать меня, а потом следить? И кто это мог быть?

Наконец, я свернула на подземную парковку своего дома, промчалась между рядов чужих автомобилей и остановилась у самой двери в подъезд. Обернулась, цепляясь вспотевшими ладонями за руль — но следом никто в воротах не появился. Может, все-таки показалось? Решив не искушать судьбу, я подхватила сумку и бросилась прочь из машины.

Когда поднялась в квартиру, обнаружила Сергея в гостиной, с планшетом в руках. Он сидел ко мне спиной и даже не повернулся, хотя наверняка слышал скрежет ключа в замке. Обиделся. Я только скрипнула зубами. В последнее время мы что-то часто стали ссориться. И всегда причиной конфликтов прямо или косвенно становился Макс. Хотелось схватить мужа за грудки, хорошенько встряхнуть и спросить: «Что же ты делаешь? Зачем сам меня к нему толкаешь?!»

Но я промолчала. Пошла снимать грязные вещи, усмехнулась про себя, что как дурочка продумала в лифте целую историю, если вдруг муж спросит, почему испачкалась. Не заметил и не спросил.

Сергей появился на пороге спальни, когда я уже осталась в одном белье. Окинул долгим взглядом, стоя вполоборота и засунув руки в карманы домашних штанов. Я выпрямилась, с вызовом посмотрела в ответ. Заметила, как загорелись его глаза при виде моего тела, но муж подавил этот порыв. Лишь мотнул головой и проворчал:

— Ужин в микроволновке. Специально для тебя подогрел.

Он оставил меня в растерянных чувствах. В этом был весь Сергей. Каждый раз, когда я хотела разозлиться на него как следует, он начинал усиленно проявлять заботу, и мой запал рассеивался. В конце концов, не всякий муж ждет любимую с работы с подогретым ужином на столе. Пусть даже и ленится встретить ее холодной темной ночью у подъезда.

Может, стоит просто принимать его таким, какой он есть? Я размышляла над этим, пока сидела на кухне и жевала сосиску с макаронами, а Сергей опять скрылся в гостиной. Странный вопрос. Всегда ведь и принимала. Всегда.

До того момента, как не встретила Макса.

Муж пришел, когда я уже споласкивала в раковине тарелку. Обнял сзади, зарылся носом в волосы и прошептал:

— Дуешься еще, маська?

Теперь, когда я была в безопасности собственной квартиры, поездка в сопровождении загадочной машины начинала казаться игрой воображения или глупым случайным совпадением, а вот совесть все больше грызла. Действительно, чего я распсиховалась? Сорвала на муже злость из-за того, что не достучалась до объекта на сеансе, а вот объект, наоборот, нашел мои слабые места. И за ночную поездку черт знает куда теперь было стыдно, и за то, что меня толкнуло умчаться. Перед глазами потемнело. Сергей стоял позади, согревал меня в объятиях, а я все равно думала о Максе!

Я положила тарелку на дно раковины, выключила воду и вытерла руки полотенцем. Потом повернулась к мужу, заглянула в знакомые до боли глаза.

— Нет, уже не дуюсь. Спасибо за ужин.

Он сразу заулыбался. Видимо, переживал, что не сможет быстро помириться. Обнял крепче, прижался бедрами, как бы давая понять, что возбуждается.

— А я сегодня полдня наш будущий дом выбирал. Хочешь, покажу варианты?

Усилием воли я снова подавила раздражение, которое начало подниматься внутри.

— Потом, Сереж. Горит, что ли?! Все равно у нас пока денег на него нет.

— Но помечтать никто не запрещал…

— Помечтай лучше о новой работе, — я оттолкнула его и отправилась в ванную, чувствуя себя ужасной сукой за то, что без конца прохожусь с Сергеем по больному.

Вторую попытку помириться он предпринял, когда мы уже легли в постель.

— Не злись, маська, — шепнул муж, поворачиваясь ко мне под шорох одеяла. Легонько поцеловал за ухом, потом в щеку. — Ты опять какая-то напряженная.

Как там Макс назвал это? «Нежная возня»? Очень подходящее определение.

Я стиснула зубы, пока рука Сергея нащупывала край моей тонкой сорочки и поднимала его вверх по бедрам. Почему не могу расслабиться и просто подумать о муже? Почему перед глазами постоянно другой человек, а в ушах звучат те слова, что он мне говорил?

Сергей, заметив, что не сопротивляюсь и не отталкиваю, перекатился на меня, принялся целовать губы, шею, плечи. Я отвечала, хоть и прекрасно понимала, что делаю это слишком вяло, чтобы муж не заметил разницы. Но он продолжал ласкать меня. Я же решила стоически вынести ночной супружеский ритуал. Может, это избавит от мыслей о Максе? Я ведь делаю правильную вещь — занимаюсь сексом со своим мужем.

— Отправимся куда-нибудь? — прошептал Сергей, переплетая наши пальцы. — Начнешь?

Я похолодела. Отправиться в сеанс? С головой, полной дум о мужчине, который заставлял меня течь, как мартовскую кошку? Такого и врагу не пожелаешь.

— Я устала от вымышленной реальности, — пробормотала я, выдернула руки из хватки мужа и погладила его по спине, — давай хоть иногда делать это, как все.

— Как все? — в полутьме мне показалось, что он поморщился. — Но это же скучно!

— А я — не клоун, чтобы постоянно развлекать, — огрызнулась я.

Сергей помолчал.

— Ладно, маська, — вздохнул, будто делал одолжение, — не хочешь — не будем. Глупо, конечно, не пользоваться возможностью, раз уж мы — перцепторы.

— Я не могу быть перцептором двадцать четыре часа в сутки. Я хочу хоть немного отдохнуть.

На миг показалось, что муж сейчас передумает и отвернется. Но Сергей, немного поколебавшись после моего резкого тона, все же вернулся к делу. Раздвинул мои ноги, сполз вниз под одеяло, принялся ласкать меня языком. Я знала, что муж не очень любит подобное занятие, он всегда неохотно шел на уступки, даже когда сама просила. Больше предпочитал обратную версию, когда я делала приятно ему. Видимо, почувствовал, что все плохо, раз сподобился без уговоров.

Но и этот порыв не помог. Точнее, помог отчасти. Тело, измученное посягательствами Макса, начало отзываться, но вот чувства… мысли… я никак не могла отрешиться от дум и включиться в процесс.

Сергей подтянулся на руках обратно и еще какое-то время терзал губами мою грудь. Ждал готовности, а мне вдруг так все смертельно надоело. Я выгнулась, возненавидев себя окончательно, и прошептала:

— Войди в меня…

Упрашивать долго не пришлось. Муж подхватил под бедра, с глухим стоном погрузился, тут же начал двигаться. Шептал мое имя, гладил по волосам. Вроде все как обычно, и раньше мне это нравилось. Но теперь я лишь смотрела в потолок, смещаясь туда-сюда по простыни, пока Сергей занимался любовью с моим телом. Да, с телом, но не со мной.

Наконец, он стал дергаться слишком резко, и по опыту я догадалась, что его финал не за горами.

— Маська, ты скоро? — задыхаясь, просипел Сергей.

— Не жди меня.

— Но как же…?

Он усилил напор, и я поспешила солгать:

— Я уже раньше успела. Ты не заметил?

Впрочем, я и правда успела чуть раньше. С Максом. И мой муж ничего не заподозрил.

— Ну ладно…

Через минуту муж засопел мне в плечо и скатился на постель. Чмокнул в щеку, довольно хмыкнул. Я лежала в прежней позе с раздвинутыми ногами, между которых на прохладном воздухе ощущалась влага. Там все пульсировало, горело, жаждало мужчину… но не того. Грудь словно стиснули железной рукой. Что же со мной происходит? Почему я так чудовищно себя чувствую?

Сергей повернулся на другой бок, и его дыхание стало размеренным. Я полежала еще некоторое время, чтобы убедиться: он провалился в глубокий сон. Потом сползла с кровати, отправилась в ванную. Колени подломились, как только закрыла за собой дверь. Я опустилась прямо на коврик с жестким ворсом и всхлипнула, зажимая рот рукой. Кого пытаюсь обмануть? Я «подсела», и у меня ломка. Макс прикоснулся ко мне и отравил все мысли своим присутствием. Я думала только о нем весь вечер, хоть и убеждала себя, что это не так. Я хотела его. Безудержно, вопреки своей совести, возненавидев за это саму себя. Жаждала разгадать его загадку, понять, что им движет, и способен ли он хоть на какие-то чувства?

На братские — способен, я видела тому подтверждение. И, наверно, это был первый крючок, больно вонзившийся в мою плоть. Я видела бесконечную любовь и нежность, написанную на лице Макса, когда он в своем воспоминании встретился с сестрой. Любовь и нежность на лице человека, который признался мне, что «иногда» получает удовольствие, стреляя в людей! Я поняла, что так притягивает к нему женщин. Все они мечтают разгадать его. Каждая думает, что вот именно ей-то он и покажет свои истинные эмоции и способность любить. Добился ли кто-то успеха?

Седьмое чувство подсказывало, что таких счастливиц в мире нет.

И все же, я просунула руку между своих ног и принялась яростно ласкать себя с именем этого человека на устах. Пальцы скользили по влажным складкам, и теперь возбуждение нахлынуло, откуда ни возьмись. Макс мог бы гордиться собой. Он сломал мне жизнь, коснувшись ее лишь по кривой траектории. Меня душили стены собственной квартиры, больше не привлекал муж. Я плотно села на крючок и поняла, что сама ни за что уже не брошу разбирательство по делу Максима Велса, пока не доведу его до логического завершения. Я разгадаю его в отличие от них всех. И в процессе либо поставлю его на колени, либо паду сама. Двух победителей не будет.

Представив, как стою на коленях перед обнаженным Максом, я бурно кончила от собственной руки.

Прогулки под дождем не прошли бесследно для здоровья, и уже к вечеру я свалилась с температурой. Сергей отпаивал меня лекарствами и горячим чаем, протирал прохладной водой, чтобы сбить жар. Полночи провел на ногах, такой предупредительный и заботливый, что мне стало совестно за свое недавнее поведение с ним. Спозаранку на следующий день съездил за моей машиной, отыскал и забрал ее. Я заставляла себя улыбаться и быть милой с мужем, а Сергей прямо светился от счастья, но с поцелуями не лез, наоборот, надел и постоянно носил тканевую маску, чтобы не заразиться.

Странно, но мне от этого стало даже легче.

Температура продержалась еще два дня, ужасно болело горло, накатила слабость. Я еле доползала до туалета, а потом — обратно до кровати, и ощущала себя жуткой развалиной. Звонила Вронская, чтобы узнать насчет сеанса, но вместо меня трубку взял Сергей и ответил, что болею. И в этом я тоже испытала облегчение, так как до сих пор не придумала, как поступить с Максом.

Еще через пару дней я спохватилась, не пропустила ли очередное заседание суда? Хоть убей, не могла припомнить дату, даром что слышала ее из уст судьи. Самочувствие постепенно улучшалось, я уже сносно выглядела и передвигалась по квартире, хотя и продолжала кашлять, поэтому решила уточнить информацию у адвоката.

— Да, Анита, — холодно ответила в телефонной трубке Вронская, которая, похоже, затаила некоторую обиду после нашего последнего разговора.

Я вздохнула. Шестое чувство подсказывало, что с адвокатом стоит помириться. Не удалось взять нахрапом, значит, надо попытаться втереться в доверие. Получится ли — другой вопрос, все-таки Вронская производила впечатление человека, безгранично преданного семье Велсов, и Максу даже в большей степени, чем Дарье. Но попытаться стоило.

— Марина, простите меня за то, что тогда на вас накричала, — покаялась я. — Мы могли бы забыть о том неприятном случае?

— Возможно, — прозвучал сухой ответ.

Я беззвучно скорчила гримасу. Старуха-кремень!

— Я хотела уточнить у вас время следующего заседания…

— А заседание перенесли, Анита, — оборвала меня она. — Поздно вы спохватились.

— Почему перенесли? — где-то внутри зашевелилось нехорошее подозрение.

— На Максима было совершено покушение в изоляторе.

Я опустилась на подлокотник дивана, возле которого, по счастью, стояла. В ушах зазвенело. В горле запершило. Такой реакции не ожидала сама от себя.

— Что с ним? — хрипло произнесла я и откашлялась. — Он жив?

— Ножевое ранение. Он сейчас в лазарете. Суд отложили до выздоровления.

— Известно, кто его ранил? Как это могло произойти? Я думала, он в одиночной камере…

— Я тоже так думала, Анита, — сердито отозвалась Вронская. — Но вы должны понимать, кто такой Максим. Кое-кому за решеткой до него даже легче добраться, чем на воле. Это все, что я могу вам сказать. Виновных не нашли и неизвестно, найдут ли. Охрану сменили, будем надеяться, такого не повторится.

Я помолчала, пытаясь продраться через туманные намеки.

— Вы имеете в виду, что это мог сделать кто-то из криминального мира?

— Максим владеет определенной собственностью, сейчас он слаб, — адвокат хмыкнула, — удачный момент для конкурентов.

— Но зачем организовывать покушение до суда с обвинительным вердиктом?

— Может, потому что как я ни старалась не афишировать ваше участие, Анита, о нем стало многим известно? — уклончиво ответила Вронская. — И исход суда трудно угадать? Вам бы я посоветовала тоже быть аккуратнее.

По рукам побежали мурашки. Я вспомнила странного мужчину, уже два раза неожиданно появлявшегося рядом, но тут же отогнала панику. Нет, если бы он хотел навредить, то имел кучу возможностей для этого. Тем не менее, самое ужасное, что со мной пока случилось — я промочила ноги и слегла с ангиной.

Но все-таки слова Вронской оставили неприятный холодок внутри. Попрощавшись с адвокатом, я несколько мгновений просидела неподвижно, взвешивая все «за» и «против», а потом принялась собираться.

— Ты куда, маська? — Сергей вышел из ванной, где чистил зубы и брился.

— Съезжу на работу, — я уже прыгала на одной ноге, натягивая на другую чулок.

— Ты же еще кашляешь!

— Ну и что, мне же не пять лет, чтобы сидеть дома, пока все не пройдет, — я посмотрела, как вытянулось лицо мужа, и смягчила тон. Подошла и чмокнула в благоухающую лосьоном гладкую щеку. — Ты у меня такой заботливый. Спасибо.

Он что-то проворчал и пошел на кухню. Я услышала звук включенного чайника, пока красилась перед зеркалом. К моменту, когда Сергей загремел жестянкой, в которой мы хранили чай, я уже выпорхнула из квартиры.

Примчавшись в изолятор, первым делом бросилась к главврачу. К счастью, по имевшемуся служебному пропуску попасть к нему было несложно. Васильев, сидя в своем кабинете, увешанном плакатами с изображением различных органов человека, тоже попивал чаек из старомодной голубой чашки со щербатыми краями.

— Ох, милочка! — всплеснул он руками, когда я после пробежки по холодному утреннему воздуху не смогла справиться с приступом кашля. — Да у вас бронхит!

— Не обращайте внимания, — смутилась я, — последствия простуды.

— Я вам сейчас одну «бормотушку» выпишу, — он выдвинул ящик скрипучего стола, достал очки, листок бумаги и ручку и принялся писать, — завтра как новенькая будете!

— Спасибо, — я приняла записку с неразборчивыми каракулями и сунула в карман, — а я к вам по делу.

— С удовольствием, — кивнул Васильев и отхлебнул еще чайку.

— Я хочу увидеть Максима Велса.

Главврач едва не поперхнулся жидкостью и со стуком поставил чашку на стол.

— Он сейчас в лазарете. Я бы строго рекомендовал воздержаться от сеансов на время лечения…

— Я не ради сеанса, просто хочу его проведать.

— Но у нас не городская больница, где разрешены посещения больных…

— Он — мой подопытный! — оборвала я главврача. — Я тоже в некотором роде несу ответственность за его состояние. Можно мне его увидеть? Пожалуйста…

Васильев пожевал губами. Было заметно, что дружеское расположение ко мне борется в нем с профессиональными обязанностями.

— Пожалуйста, — повторила я, понимая, что в очередной раз нарушаю инструкции ради Макса.

До какой же грани меня доведет тяга к нему?! Даже страшно стало от собственного безрассудства, но в то же время — радостно от того, что своими глазами смогу убедиться: он жив.

— Анита-Анита, — со вздохом покачал головой главврач и поднялся с места, — что ж вы веревки из старика вьете?

— Да какой же вы старик, Аркадий Григорьевич, — подыграла я, — молодой еще.

— Ха! Молодой! — он жестом указал на дверь. — Дедушка уже.

— Молодой дедушка.

Я продолжала кокетничать с Васильевым всю дорогу до медблока, а у самой тряслись поджилки от предвкушения встречи с Максом. Видимо, проклятие двуличности пало и на меня, как и на всех приближенных к нему людей. Что же заставляет других лгать и изворачиваться ради него? Может, узнаю сегодня?

В довольно прохладном помещении с узкими зарешеченными окнами находилось несколько кроватей, но занятой оказалась лишь одна. Мое сердце пропустило удар, стоило увидеть Макса. Он лежал, повернув голову набок и закрыв глаза. Обнаженная грудь мерно вздымалась, поверх ребер была наложена повязка. Ноги укрывала застиранная до серого цвета простыня. Его ранили в живот? Очень опасное ранение, как мне всегда казалось. Но, видимо, обошлось, и жизненно важные органы не задеты.

— Спит, — прокомментировал Васильев, пододвигая к кровати стул для меня, — после укола.

— Как это случилось? — пролепетала я, опускаясь на сиденье.

— Да кто знает? В камеру, говорят, кто-то пробрался ночью, когда все спали. Хорошо, что у вашего подопечного реакция не подвела. Успел перенаправить удар. Метились в горло, получилось в живот. Нападавший сразу сбежал, как промашку понял. Ну, так говорят.

Ну конечно. Видимо, чтобы не «светиться».

— Вы можете дать мне немного времени? — повернулась я к Васильеву, который горой возвышался за спиной.

Тот потоптался на месте.

— Разве что недолго.

Я дождалась, пока шаги стихнут, и хлопнет дверь. Потом, уже не таясь, жадным взглядом впилась в Макса. На правом плече у него оказалась татуировка в виде арабской вязи, охватывающей крепкий бицепс. Грудь рельефная, как с картинки. Боже, какой же он красивый, разве такие бывают?! Бывают наверняка в воображении каждой домохозяйки, насмотревшейся фильмов о любви, но чтобы вот так… передо мной… вживую…

Я не выдержала и коснулась его. Кожа теплая и гладкая. Очень приятная на ощупь. Я провела ладонью по груди Макса, стараясь не спускаться к повязке, чтобы не причинять лишней боли. Он слегка пошевелился, чуть мотнул головой, приоткрыл губы. Меня охватила дрожь от его неосознанной реакции. Как же захотелось его поцеловать!

Соблазн был очень велик, и искушение усиливалось тем, что Макс спал, а значит, не отдавал себе отчета в происходящем. Он бы и не заметил… всего один маленький поцелуй… почти невесомое прикосновение к его губам в реальности… я ведь знала, какие они там, в наших с ним виртуальных встречах. Но будут ли они такими на самом деле?

Я сглотнула.

Нет, нельзя. Нельзя позволять себе настолько терять голову. Я же взрослый разумный человек, замужняя женщина! А веду себя, как девчонка, которая радуется возможности украдкой поцеловать понравившегося мальчика!

К тому же, я здесь не за этим.

Убрав ладонь с груди Макса, я взяла его правую руку. Посмотрела на безымянный палец. Обычно у тех, кто носит или носил обручальное кольцо, на этом месте кожа чуть стерта. У Макса — нет следа. Давненько он снял свое…

Интересно, он сделал это до того, как его жена попала под автобус или после? Хотел скорее избавиться от всего, что напоминало о кошмарном браке? Или просто безделушка надоела?

Я сжала руку Макса между своих ладоней. Еще в лаборатории Соловьева мы разработали ряд запретов для перцепторов. То, чего ни в коем случае нельзя делать, чтобы не навредить объекту. Одним из таких правил было — соблюдать осознанность.

Нельзя проникать в подсознание человека, не предупредив его об этом. Каждый раз перед сеансом объект видит, что перцептор стоит перед ним и готовится начать сеанс. И потом, во время нахождения в виртуальной реальности, у подопытного есть своеобразный якорь. То, что помогает впоследствии провести границу между сеансом и настоящей жизнью. Воспоминание о том, что перцептор был.

Вступить во взаимодействие со спящим человеком — означает лишить его этого якоря. Он просто обнаружит себя в другом месте и будет воспринимать все за чистую монету. А потом, проснувшись, не поймет, как снова оказался в прошлом, ведь прожил уже какое-то время в ином временном отрезке! Ощущения, наверно, можно сравнить с амнезией, когда человек не может вспомнить определенный кусок из минувших дней и не соображает, как оказался в том или ином месте.

Это очень жестоко.

Это может свести с ума.

— Прости меня, — прошептала я, — но ты поставил мне слишком жесткие рамки. Ты сильный. Ты справишься.

Неизвестно, кого больше уговаривала — его или себя. Начать сеанс с раненым человеком, без мониторинга жизнедеятельности и во сне… мой наставник пришел бы в ужас, если бы услышал о подобном. Но Соловьев умер, а я держала за руку его возможного убийцу.

И терять мне было уже нечего.

Наклонившись к Максу, я закрыла глаза и произнесла над его ухом:

— Зачем ты убил Андрея Викторовича?

На следующий день меня вызвали в Центр Научных Технологий, который, по сути, являлся фронт-офисом нашей лаборатории. Попросили явиться с документами. Я сразу поняла, зачем.

Вронская позвонила, когда я как раз была на пути туда.

— По-моему, мы договаривались, что вы не будете действовать за моей спиной, Анита, — ледяным тоном отчеканила она, едва я успела поднести трубку к уху. — А я слышу про незапланированные сеансы.

— Вы хотите, чтобы ваш клиент вышел на свободу? Не мешайте мне работать, — в тон ей огрызнулась я, понимая, что терять уже нечего. — Буду делать то, что посчитаю нужным для результата.

— А вы крепче, чем кажетесь, — вдруг хмыкнула старуха.

— А как вы думаете, почему моя работа стоит так дорого? Слабаков у нас не держат.

— Вы можете остаться без работы. Сторона обвинения пытается опротестовать ваш допуск.

Я беззвучно выругалась, но постаралась подавить панику. К этому все и шло, не так ли? Чему удивляться?

— Вы — адвокат, Марина. Сделайте с этой проблемой что-нибудь.

Вронская рассмеялась хрипловатым сухим презрительным смехом.

— Я — адвокат, но не Господь Бог. Вы слышали, что с адвокатами надо сотрудничать, чтобы они могли вам помочь? А не действовать поперек правил, как глупая девчонка!

«Девчонку» пришлось проглотить вместе с «глупой».

— Так станьте богом! — воскликнула я. — Вам же тоже не копейки платят! Для чего? Чтобы молчать на заседаниях? Вы уважаете Макса? Вы верно служите ему? Значит, сделайте это для него, а не для меня!

С этими словами я выключила телефон и швырнула его в раскрытую сумку, стоявшую рядом. Положила обе руки на руль, вдохнула и выдохнула, постаралась сосредоточиться на дороге. Мне предстояло гораздо более серьезное сражение, чем перепалка с адвокатом Велса.

Вот и показалось белое здание с фасадом сплошь из тонированного стекла. Центр Научных Технологий. Вотчина, из которой мы, Десятка Лучших, когда-то вышли лицензированными специалистами и разбрелись каждый своим путем. Странно, лаборатория ассоциировалась у меня с Соловьевым, а вот это здание — нет. Я помнила лишь запах чернил для ксерокса, скрип ручек на бумаге, тишину пустых коридоров. Редко тут бывала, лишь по каким-то бюрократическим делам.

Я отыскала свободное место на стоянке и с некоторой дрожью в коленях вошла в автоматические двери здания. Сотрудник безопасности на входе проверил мой пропуск, кивнул с узнаванием во взгляде. Я пересекла холл и вошла в лифт с изображением карты мира на задней стене, похожей на символ ООН. Нажала кнопку и заметила, как трясутся руки. Быстро сцепила их в замок перед собой и пока поднималась наверх, проверила в зеркальном отражении боковой стенки — незаметно. По крайней мере, не так заметно. Главное, не брать стакан воды или лист бумаги, чтобы не выдать себя.

Мой путь лежал в кабинет из светлого дуба. В гости к Марго — так мы ее называли. Марго была правой рукой Андрея Викторовича, его незаменимым помощником. Способностей перцептора она не имела, зато обладала прекрасной деловой хваткой и там, где Соловьев погружался с головой в эксперименты, обеспечивала надежный тыл, чтобы эти эксперименты своевременно финансировались. Никто не удивился, когда Марго возглавила Центр после первого же успеха программы «Синий код».

Для нас, Десятки Лучших, она была чем-то вроде крестной матери.

Я постучала в дверь и, услышав разрешение, вошла. Марго совсем не изменилась за то время, пока не виделись. Оставалась такой же эффектной блондинкой с пышными формами, от которых рвались из петель пуговицы на шелковой блузке. Она сидела за столом и подняла глаза, оторвавшись от бумаг, чтобы взглянуть на меня.

— Садись, — указала в кресло напротив себя.

Я сделала мучительные восемь шагов и рухнула на твердую кожаную обивку сиденья.

— У тебя есть объяснения вчерашнему поступку, Анита? — приподняла Марго бровь. Она откинулась на спинку кресла и принялась крутить в пальцах золоченую ручку.

Ну вот, началось.

— Что ты хочешь услышать? — вздохнула я.

— Объяснения, Анита! — Марго в тот же миг отбросила ручку и резко подалась вперед. — Але, проснись, девочка! Ты стала плохо слышать?

Я поджала губы. Видеть старую знакомую столь обозленной было неприятно.

— Нет.

— Может, ты забыла все, чему тебя учили?

— Нет.

— Тогда какого хрена…

— Марго… — попробовала предупредить я поток упреков, но сделала только хуже.

— Я тебе сейчас не Марго! — она вскочила на ноги и хлопнула ладонью по столу, с гневом уставившись на меня. — А Маргарита Анатольевна! И я хочу, чтобы ты сейчас же положила на этот стол свою лицензию! Ты ведь взяла ее с собой?

Я сглотнула и судорожно дернула головой.

— Положи. Ее. На стол, — отбивая ладонью по крышке стола такт, произнесла Марго.

Мне пришлось открыть сумку, достать документ и оставить его перед ней. Марго так долго рассматривала лицензию, которую сама же и подписывала когда-то, что ожидание начало сводить меня с ума.

— Ты что себе позволяешь, Юсупова? — наконец, тихим и зловещим голосом заговорила она.

— Марго, — я поморщилась, — из-за одного нарушения…

— Молчать! У тебя не должно быть нарушений! Тебя не для этого столько лет учили! У тебя. Не должно быть. Ни одного нарушения! Ты не имеешь на это права. Тебе запрещено допускать нарушения.

— Ты так говоришь, будто я — робот, а не человек…

— Да. Ты — не человек. Ты — программа. Ты — Синий Код. Ты, что, хочешь всех здесь подставить? Работы лишить? — Марго сделала широкий жест и обвела рукой кабинет. — Почему мне на тебя жалобы приходят? «Проведите переоценку квалификации лицензированного вами сотрудника в связи с…» Вся программа держится только на вашем… на нашем профессионализме! Ты хочешь, чтобы люди начали считать нас шарлатанами? Кустарными умельцами? Придет тетенька и просто так залезет к тебе в голову? А может и в трусы залезет? Ты в эротический салон попасть захотела? Старым импотентам знойные ночи устраивать? Да? Ты туда хочешь? Так туда лицензии не надо. Иди хоть сейчас.

— Нет… — едва слышно пробормотала я, понимая, что этот поток не остановить. Его надо только переждать.

— Тебе в руки дали то, что страшнее ядерного оружия! — Марго начала выдыхаться и умерила пыл. — Человеческий мозг! Ты просто не имеешь никакого морального права обращаться с ним халатно!

— Я сделала то, что посчитала необходимым в тот момент. Убедилась, что объект достаточно силен для риска…

— А тебя не рисковать учили, Юсупова! — снова взорвалась Марго. Она ткнула пальцем в мою лицензию так, что казалось — проткнет. — Тебе вот это дали, чтобы ты по правилам работала. А не опыты в полевых условиях ставила. Ты же с чужой жизнью играешь! Ответственность на себя за нее берешь! А ты, как мясник, грязной рукой без санобработки, мысли своего объекта как свиные кишки наверняка перелопатила!

Я честно старалась выдержать прессинг, но поняла, что сдаюсь.

— А вот не надо мне про человеческий мозг рассказывать, Марго! — съязвила я в ответ. — Ты в лаборатории была, когда мы все его свойства методом тыка открывали? Ты присутствовала, когда у Матвея его первый подопытный объект-доброволец умер от внезапного кровоизлияния? Ты видела, как здоровенный парень забивается в угол и ревет в голос, как девчонка, потому что только что убил человека? И ведь не из-за страха наказания ревет — никто его не наказывал, даже слова не сказали, опыты такие опыты. Унесли и нового привели. Он ревел, потому что ему с этим грузом жить всю жизнь теперь! А я там была, и того подопытного помню, и он был хороший человек, который искренне желал просто помочь науке. И я потом до усрачки в сеансы ходить боялась, но себя перебарывала. Так что, поверь, не тебе меня учить.

В кабинете повисла тишина. Некоторое время Марго смотрела на меня, прищурившись, и ее грудь высоко вздымалась от учащенного дыхания. Потом моя собеседница сгребла лицензию, опустилась обратно в кресло, выдвинула ящик стола и убрала туда документ. Вместо него достала бутылку коньяка и два стакана. Плеснула жидкости в оба, один толкнула ко мне.

— Выпей. Успокойся.

— Я за рулем, — огрызнулась я еще под влиянием нахлынувших эмоций.

— Умная больно. Пей давай. Такси возьмешь.

Я подчинилась, и мы с Марго сделали по глотку. Хмурая складка между ее бровей разгладилась, во взгляде засквозило сочувствие. Злость оставила и меня.

— Отдай мне лицензию обратно, а? — попросила я.

— Нет, Анита. Не могу. Твой профессионализм поставили под сомнение за нарушение инструкций безопасности. Должно быть какое-то наказание.

— За меня адвокат там вступится. Все уладит. Верни, а? Я это дело бросить не могу.

— Раньше надо было тыквой своей думать, а не теперь мне жалиться, — беззлобно проворчала Марго и взглянула повнимательнее. — Неужели он такой непробиваемый, что всем рискнула?

Я отпила еще коньяка, покачала почти пустым стаканом в руке.

— Очень.

— Понимаю, — Марго кивнула, — но все равно помочь не могу. Ты пойми, в другой ситуации может быть, но сейчас… после смерти Андрея… слишком пристальное внимание к программе со стороны… — она ткнула указательным пальцем вверх. — Облажаться нельзя. Ну никак.

— Но это же как раз дело о его гибели…

— Вот тем более. Ты участвуешь в этом деле и так косячишь. Сомнения возникают. Не нужны нам сомнения. Без Андрея и так все под вопросом. У него столько дел неоконченных осталось…

Внезапно мне вспомнился недавний разговор с Тимуром.

— А ты про ограбление квартиры слышала? — спросила я у Марго.

Та переменилась в лице. Воровато огляделась, а потом произнесла напряженным голосом:

— А ты не куришь случайно? Не хочешь на балкончик прогуляться?

— Курю, — протянула я, догадываясь, что дело нечисто.

Она показала рукой на стеклянную дверь за своей спиной. В широком окне открывался прекрасный вид на город. Я полезла в сумку, достала пачку и зажигалку, и мы вышли на узкий балкон. Свежий ветер тут же ударил в лицо, растрепал волосы. Внизу на парковке проехала машина размером со спичечный коробок. Я дала сигарету Марго и подкурила сама.

— По секрету скажу, Анита, — сказала моя собеседница, выпуская изо рта струйку дыма и наклоняясь, чтобы сложить локти на перила. — По старой дружбе.

— Распирает, а поделиться не с кем? — с пониманием хмыкнула я.

— Ага, — она улыбнулась краешком губ, сделала еще затяжку. — Андрея же завербовать хотели.

— Кто?!

— Ну кто? Дед Пихто и бабка Марфа, — скорчила она мне гримаску. — Из-за границы. Ты же понимаешь, что специалист его уровня на вес золота.

— И кто-то еще об этом знал?

Марго задумчиво покачала головой.

— Не думаю. Я сама случайно узнала. Мы с Андреем… ну…

— Обменивались жидкостями тела, — мрачно заключила я.

— Трахались, — хохотнула Марго. — Не секрет, да?

— Я не думала об этом раньше, — честно призналась я, — но если даже с нами он был отстраненным и скрытным, то как еще ты могла узнать?

— Говорю же, умная ты баба, Юсупова. Только тыкву не всегда вовремя включаешь. Ну так вот. Слышала я, как ему звонили какие-то подозрительные личности, что-то там предлагали… и вроде как новая разработка у него была, только не говорил никому.

— Новая разработка?

— Ага. На самой начальной стадии.

— Как «Синий Код»? Новое поколение?

— Код. Но не Синий. Какой-то другой. Других людей с другими способностями Андрей найти хотел. Жаль, что до ума дело не довел… — Марго вздохнула.

— Ты кому-то об этом говорила?

— Нет, — она поморщилась, будто нюхнула чего-то противного, — по спецслужбам же затаскают. А оно мне надо? Еще и причастной сделают. Нетушки.

Вспомнилось, как Тимур намекал, что хочет пригласить меня в свою организацию. А ведь я тоже была кое-каким образом причастна… и мне тоже очень не хотелось в это разбирательство ввязываться.

— Наверно, эту разработку и искали? В лабораторию не прорваться — уровень охраны не позволит — так надеялись, что Андрей Викторович дома что-то держит? А наши, лошпеты, и в ус не дули, а запаниковали, только когда квартиру вскрыли?

Марго красноречиво подняла бровь.

— Интересно, нашли ли что-то?

Она пожала плечами. Докуривали мы в молчании, размышляя каждая о своем.

— Значит, не отдашь лицензию? — предприняла я еще одну попытку.

Марго по-мужски, щелчком, отправила окурок в долгий полет и покачала головой.

— Не отдам, Анют. Не проси. Дай время, чтобы все устаканилось. Потом попробуем переаттестовать тебя.

— Ну ладно.

Разговаривать больше было не о чем. Мы вернулись в кабинет, я взяла свою сумку и попрощалась с Марго. Вышла из здания, добрела до своей машины, села внутрь. Ударила кулаком по рулю.

— Сука!

Заставила себя успокоиться. Ругательствами делу не поможешь. Нет у меня времени, чтобы все устаканилось. И на переаттестацию тоже времени нет. Вместо этого у меня есть Макс с его закидонами и… смерть Соловьева, которая все меньше кажется случайностью.

Я вынула телефон и набрала номер Тимура.

— Да, Анют? — отозвался он.

— Помнишь, ты просил позвонить, если появится хоть какая-то информация?

— Конечно, помню… — судя по голосу, он уже догадывался, о чем пойдет речь.

— Я кое-что выяснила. Но у меня есть два условия по обмену информацией.

— Хм, и какие?

— Марго отобрала у меня лицензию. Ты сможешь ее вернуть?

— Не уверен…

— А если я скажу, что нужную тебе информацию получила как раз от Марго?

— Даже так? Хорошо, у тебя будет лицензия.

— Срочно. Завтра же.

— Ты мной командуешь?

Я выдохнула, заставив себя перейти на жалобный тон.

— Тим, правда, очень нужно. Я бы не просила…

— Если информация того стоит — все будет, Анют. Но ты дашь мне снять визуальные образы. Все.

Проклятье! Ладно. Нечего раскисать. Придумаю что-нибудь.

— Договорились.

— Какое второе условие?

— Разыщи мне одного человека. Сможешь?

— Если только он не президент… — самодовольно хмыкнул Тимур.

— Нет, не президент, — я напрягла память, пытаясь освежить информацию об имени той рыжей свиристелки с заседания суда. — Тимофеева… Оксана, кажется. Мне нужен ее адрес. Ну и телефон не помешает.

— Это я тебе смской сегодня вечером скину. А завтра ты приедешь ко мне.

Я закрыла глаза. Боже, на что я подписалась?

— Хорошо.

Никогда еще я не собиралась на работу так тщательно. Долго стояла перед распахнутым шкафом и не могла выбрать, что надеть. Макс хочет встретиться! Он сам это сказал! Такая внезапная перемена после внешней холодности и неприятия сеансов, которые демонстрировал при каждом удобном случае. Что же повлияло? На ум приходил лишь один ответ — мое незапланированное вторжение в его подсознание.

Как наяву я услышала его признания: «я верил, что этот момент наступит». По коже побежали мурашки, соски напряглись и затвердели. Тогда мы едва не занялись сексом. Что будет теперь?

Тут же тряхнула головой. Да что со мной творится? Я запала на Макса, как малолетка, как очередная жертва его темной и страстной натуры, и вместо того, чтобы думать о деле, стою тут и кручу в руках два комплекта белья, решая, какой лучше выбрать для сеанса с ним! А ведь он это белье даже не увидит в реальности! И в реальности между нами никогда и ничего не было! Макс не говорил мне странных речей, не подвергал почти насильным ласкам. Наши поцелуи — это лишь плод наших фантазий. Моих и его. Можно ли судить о том, какие чувства мужчина вкладывает в поцелуй, если это произошло не по-настоящему?

Все же я заставила себя сделать выбор и принялась надевать трусики, представляя, как руки Макса их с меня снимают. Нет, сдирают, потому что по-другому он бы не действовал. Снова накатила знакомая тяжесть внизу живота. Образ Макса после признаний Оксаны обрел для меня новые краски. Я хотела испытать эту страсть с ним. Поняла, что завидую женщинам, которые безболезненно и легко могут терять контроль и передавать власть в руки мужчины. Просто встать и пойти, потому что он позвал. Не задаваться тысячей вопросов, не оценивать ситуацию. Просто отдаться его воле.

Я так не умела. Никогда так не делала.

Но очень хотела сделать.

Почему-то была уверена, что со мной ничего плохого не случится, пока управлять ситуацией будет он. Непривычное ощущение. Обычно это я отвечала за то, чтобы ничего плохого не случилось.

Подумав, я выбрала серое платье с высоким, под горло, воротником и длиной до середины колена. Волосы укладывать не стала, чтобы не создавать ощущение, что тщательно собиралась. Даже к изолятору постаралась прибыть не слишком рано, чтобы не выдавать, как на самом деле мне хочется поскорее уйти в сеанс.

Вронская встречала у входа. Обеспокоенное выражение лица не предвещало ничего хорошего. А когда адвокат просунула руку под мой локоть и склонилась к уху, пока мы вместе шагали по коридору, я и вовсе похолодела.

— Не дайте ему наломать дров, Анита.

С приоткрытым от удивления ртом я посмотрела на Вронскую. Подзащитный собирается что-то сделать? Что-то, чем его адвокат сильно встревожена? Не она ли сама советовала во всем слушаться Макса, а теперь просит его остановить?

Расспросить я не успела: к нам спешил главврач. Вронская тут же отдернула руку. Васильев завел нас троих в свой кабинет и предупредил:

— Состояние здоровья у пациента стабильное, но длительные нагрузки по-прежнему не рекомендуются, — и так посмотрел на меня, что я почувствовала себя школьницей, которую директор вызвал к себе и отчитал в присутствии родителей.

— Я не знаю, сколько продлится сеанс, — честно призналась я, — но мы можем провести его в горизонтальном положении, чтобы сильно не напрягать объект.

— Данный сеанс организован по требованию подзащитного, — ровным голосом заметила Вронская. — Он хочет сделать какое-то заявление.

Главврач вздохнул и сложил руки на животе. От него так и веяло холодом в мою сторону. Жаль. Васильев — единственный, с кем мне по-настоящему приятно было общаться. Я искренне интересовалась, как растет его внучка, и поняла, что теперь очень страдаю, потеряв его доброе расположение.

— Дайте нам пятнадцать минут, чтобы все подготовить, — произнес он и знаком предложил выйти в коридор.

Там мы столкнулись с уже знакомым мне по заседанию суда обвинителем. Григорович окинул нас Вронской по очереди цепким взглядом.

— А вы вдвоем нашли общий язык, да? — с издевкой произнес он. — Странно, что вы, Анита, ученица невинно пострадавшего профессора, совсем не горите желанием подвести его убийцу под трибунал и встали на сторону защиты.

— Участие Аниты пока под вопросом, — не осталась в долгу Вронская.

Я почувствовала себя костью, брошенной между двумя псами, и поняла, что моего ответа никто здесь и не ждет.

— Или, может быть, у вас двоих отношения иного рода? — приподнял бровь Г ригорович. — Может быть, другим людям тоже стоит узнать, что вы, Марина, например, никогда не были замужем, зато последние пятнадцать лет живете с женщиной, которая не является вам родственницей?

— Фу, как низко! — скривилась Вронская, и я с трудом поборола желание сделать то же самое. — А вы только и умеете, что копаться в грязном белье? Это ваши единственные методы?

— Не единственные, — сверкнул глазами обвинитель, — далеко не единственные.

Столкновение противоборствующих сторон, свидетелем которого я невольно стала, прервал Васильев.

— Все готово, — сообщил он, и в который раз хмуро глянул на меня, — надеюсь, реанимационный набор нам не понадобится.

С замирающим сердцем я отправилась встречу с Максом. Даже не заметила, как добралась до помещения, где мы проводили сеансы. На этот раз для нас установили две медицинских кушетки, спинки подняли в полусидящее положение. Макс уже занял свою, одна из медсестер заканчивала пристегивать его конечности мягкими ремнями. Он делал вид, что меня не замечает. Злится?

Я приблизилась, села на вторую кушетку, и только тогда Макс соизволил поднять глаза. У меня перехватило горло. Злится — не то слово. Он в ярости!

— Максим, мне стоит извиниться… — начала официальным тоном, но он резко перебил:

— Ложись, Синий Код. Ты ведь так давно мечтала это увидеть. Сегодня я все тебе покажу. Думаю, после этого дальнейшие сеансы нам не понадобятся.

Краем глаза я заметила, как Вронская прикрыла лицо рукой в жесте полной безнадежности. Мягкие руки медсестры нажали на плечи, заставили откинуться на спинку кушетки. Я повернула голову в сторону Макса. Он смотрел на меня в упор, едва заметно подрагивая от ярости. Васильев обеспокоенно косился на монитор с показателями ускоренного сердцебиения.

Между кушетками установили медицинский столик. Макс протянул руку, небрежно бросил ее ладонью вверх. Глухой звук разнесся по помещению. Локтевой сгиб был синий от инъекций, на мощном запястье — неглубокий порез, уже заживающий. Наверно, царапина от нападения с ножом, которую я не заметила в прошлый раз. Кончики пальцев Макса тоже дрожали.

Стараясь не выдать страха, я вложила в его ладонь свою.

Сеанс третий.

Состояние перцептора: стабильное.

Состояние объекта: условно-стабильное.

Характер действий: моделирование.

Открываю глаза, но ничего не происходит. Мы с Максом по-прежнему лежим на своих местах, и он сверлит меня убийственным взглядом. Первые несколько секунд я обескуражена. По моим ощущениям точно начался сеанс, почему же…

И тут замечаю, что других людей в помещении нет. Никого нет, только я и Макс. Причем один из нас полон справедливой ярости и, похоже, не может думать ни о чем, кроме нее.

Заметив, что я сориентировалась, Макс легко, как ниточки, разрывает ремни из кожи и поднимается. Паника охватывает все сильнее, заставляет вжиматься в сиденье. Макс склоняется надо мной, упирается руками в кушетку по обе стороны от моей талии. Невольно прижимаю руки к груди. Сердце уже не бьется, оно бешено грохочет в ушах. Коленом он раздвигает мои ноги, чтобы найти еще одну точку опоры. Нависает сверху, и мы находимся в опасной близости друг от друга. Отчаянно стараюсь смотреть только Максу в глаза и не соскальзывать взглядом на его губы.

— Ты хоть понимаешь, что натворила?

Понимаю. Я знаю, что очень-очень виновата перед ним, и представить даже не могу, чего ему стоило вернуться в реальность и потом заставить себя в очередной раз встретиться со мной. Слова извинения готовы вот-вот сорваться с губ, но застревают в горле. Вместо этого зачем-то отвечаю на вопрос:

— Я узнала, чего ты на самом деле хочешь от меня.

Что-то мелькает во взгляде Макса, не успеваю понять, что. Но мне кажется, я все-таки сумела его удивить. В ответ он хватает меня за скулы, заставляет вытянуться и приподнять лицо вверх, буквально подставить ему губы.

— Что я на самом деле от тебя хочу, я сразу обозначил, Синий Код.

Задыхаюсь, трепещу под ним, хватаюсь руками за края кушетки, словно боюсь упасть. Но уже падаю, неумолимо срываюсь в пропасть, куда меня толкает один взгляд Макса. Вижу свое крохотное отражение в его черных зрачках, окруженных темно-карей радужкой. Это отражение дрожит и беспомощно открывает рот.

— Я же сказал, тебе нужно только попросить, — втолковывает Макс, как неразумному ребенку. — И мы оба получили бы то, что хотим.

— Ты хочешь, чтобы я тебя спасла. — кричу ему в лицо, но с опозданием понимаю, что получился лишь шепот.

Губы Макса кривятся в ядовитой ухмылке.

— Меня невозможно спасти, Синий Код. Я обречен.

— Нет! В самой глубине подсознания ты хочешь быть спасенным! — я дергаюсь, потому что его пальцы сжимаются сильнее, причиняя боль.

Хочется скулить, умолять его о пощаде, но держусь до последнего.

— Даже если и так, — с какой-то свирепой яростью выдыхает Макс мне в лицо, — то уже поздно. Ты все испортила.

Он подается назад и заставляет меня тоже встать на ноги. Чудом умудряюсь сохранить равновесие. Едва мы принимаем вертикальное положение, как декорации меняются. Мой мозг моделирует быстрее, чем успевают воспринимать глаза. Серые стены помещения раздвигаются, меняют цвет, и мы оказываемся в квартире, устроенной по типу студии. Здесь есть большие панорамные окна, уютный диванный уголок, очень много книг — ими буквально завалено все свободное пространство. Возле компьютера — отдельный стол с какими-то склянками.

Я начинаю догадываться, что сейчас будет, как только вижу на тумбочке у стены фотографию. На ней мы, Десятка Лучших, в момент своего выпуска. Все — довольные, счастливые, полные надежд на блестящее будущее, а по центру — наш наставник. Андрей Викторович.

Вспоминаю о Максе, который стоит рядом. Находясь не под гнетом его тела, а в квартире Соловьева, я могу мыслить более трезво.

— И чем же я все испортила? — огрызаюсь. — Тем, что увидела, как небезразлична тебе?

Челюсть у Макса упрямо выдвигается вперед. Он хватает меня, разворачивает, прижимает спиной к своей груди и фиксирует в таком положении.

— Смотри, Синий Код, — шепчет над ухом, — смотри, а то можешь пропустить самое интересное.

И действительно, в комнате появляется… профессор. Видеть его живым так непривычно, что я хлопаю ресницами от изумления. Как будто отмотала время назад и вернулась в прошлое, где ежедневно встречалась с ним в лаборатории. Соловьев одет в синий домашний халат и тапки. Похоже, что недавно принимал душ, потому что волосы еще блестят от влаги. В руке — кружка с ярлычком от чайного пакета, переброшенным через край.

Он поворачивается к нам, его глаза расширяются от ужаса. Кружка падает на пол и разлетается на осколки. От этого зрелища внутри меня все холодеет. Соловьев выставляет вперед руки, его губы бледнеют и начинают трястись:

— Ч-ч-что вы делаете?

Как и следует ожидать, взгляд профессора прикован к тому, на кого он смотрел в тот момент. Соловьев пятится назад, его ноги заметно дрожат.

— П-п-пожалуйста, у меня есть деньги. В-в-вон там, — Андрей Викторович показывает в сторону широким паническим жестом. — В-возьмите все!

Мне больно видеть его таким. Невыносимо понимать, что его уничижительные мольбы, жалкие попытки бороться за свою жизнь, спастись любой ценой, не привели к успеху. Жутко смотреть на мертвеца, который в тот определенный момент еще надеется, что будет жить, и уже совершенно точно знать, что жить не будет. Находиться заранее в курсе чужой смерти — это противно человеческой природе, и все во мне восстает против такой сцены.

— Отпусти меня! — рычу я на Макса сквозь стиснутые зубы.

Как ни странно, он ослабляет хватку. Подхожу к тумбочке, сердитым взмахом пытаюсь сбить фотографию на пол. Ничего не получается. С горечью убеждаюсь, что это не фантазии, а ужасная правда. Я не хочу в это верить. Я же почти убедила себя, что Макс не убивал!

Со своего нового местоположения я вижу картинку не глазами Макса, а как бы со стороны. Сам мой объект остается на месте, его руки опущены вдоль тела, в тяжелом взгляде исподлобья сквозит ожидание того, что произойдет. Наверно, в момент убийства он так же стоял, только еще целился в жертву из пистолета. Сейчас, в сеансе, Макс не двигается, но это никак не влияет на ход воспоминания: профессор продолжает отступать от него все дальше и тянуть руки в беспомощной мольбе.

— Прошу вас! Кто вы такой? Что я вам сделал?

Его откидывает назад, хоть звука выстрела и не слышно, только шипение «фью-ю-ють!» Соловьев хватается за грудь, между пальцев течет кровь. Он растерянно открывает рот, и я чувствую, что готова расплакаться от жалости. Снова «фью-ють». В следующую секунду голова Андрея Викторовича дергается назад, и он, как подкошенный, падает на пол.

Тело дергается и замирает. Я медленно обвожу взглядом квартиру. Большое пространство, все на виду. Здесь никого не было, кроме жертвы и его убийцы.

— Все еще хочешь меня спасать, Синий Код? — с издевкой произносит Макс.

Я только качаю головой. Нужно время… еще немного времени, чтобы смириться с увиденным. Чтобы понять, как же поступить дальше. Тот план, который имелся в моей голове, только что с треском раскололся, как кружка профессора.

— Ты убил его! — восклицаю я.

— Конечно, — Макс складывает руки на груди, — я сказал тебе об этом в самую первую встречу. И могу повторить то, что ответил полиции, когда они приехали. Я отмычкой взломал его дверь. Вошел сюда. В ванной шумела вода. Тогда я присел вот сюда, — он кивает в сторону ближайшего стула, — и стал ждать. Он вышел, но даже не заметил меня. Пошел на кухню, сделал чай. И только на обратном пути обнаружил меня. Тогда я встал и выстрелил. Два раза. Один — в сердце, второй — в голову.

Макс говорит это так спокойно и хладнокровно, что у меня мурашки бегут по спине. Наверно, с таким же спокойным лицом он вел за собой Оксану в ту гостиницу или… убивал людей Татарина в их машинах. Двумя выстрелами. Одним — в сердце. Другим — в голову. Чтоб наверняка.

Замечаю, что Макс наблюдает за моей реакцией, и он тут же невесело усмехается:

— Ты должна была верить мне на слово, Синий Код. Теперь ты мне веришь?

Я помню эту фразу. Он уже говорил такое раньше в каком-то из сеансов. «Я хочу, чтобы хотя бы ты поверила мне на слово.» Только теперь понимаю, что Макс имел в виду. Ведь его сестра, его адвокат, общественность — мы все колебались в сомнениях, пока он сообщал нам прямо в лицо чистую правду. До конца на слово ему не поверил никто.

Внезапно до меня доходит, почему он решил показать воспоминание именно сейчас. Если бы я не поговорила с Оксаной, возможно, и не свела бы одно к одному. Но теперь ниточки, наконец-то, сходятся в один клубок. Признание Макса — это превентивный удар. Мое вторжение в его сокровенные мечты — это угроза, от которой он пытается избавиться. Вот почему сказал, что другие сеансы не потребуются.

— Ты специально мне все показал, — произношу и делаю шаг вперед. — Думаешь, я сбегу, и ты сможешь скрыть от меня остальную часть?

— Какую часть, Синий Код? — ощетинивается он в ответ.

— Твои мотивы, — упираюсь руками в бока. — Я видела, что ты убил. Хорошо. Но в чем твои мотивы? Андрей Викторович тебя даже не знал. Отлично. Значит, убрав его, ты сделал это не ради себя. Ты кого-то защищаешь.

— Что?! — Макс корчит презрительную гримасу, но я уже достаточно знакома с его интонациями.

— Ты. Кого-то. Защищаешь, — четко произношу и начинаю обходить его по кругу. Макс чуть поворачивает голову, чтобы удерживать меня в поле зрения, и я почти слышу, как скрипят его зубы. — Ты никогда и ничего не делаешь просто так. Если ты стрелял, значит, так было надо. И это очень весомое «было надо», как, например, защита твоей семьи от киллеров, посланных конкурентом. Это вопрос жизни и смерти. На мелочи ты не размениваешься, ведь так?

Да, зубы у него точно скрипят. Теперь в этом не остается сомнений. Так всю эмаль в порошок сотрет.

— Твой адвокат советует слушаться тебя во всем, — загибаю пальцы на руке, — ты просишь меня верить тебе на слово. Но что если. — я качаю головой, не понимая, как не догадалась раньше сама, — что если здесь верно только одно утверждение? Мне надо тебе верить. Но вот слушаться необязательно.

Не без удовольствия вижу, как по-особенному блестят его глаза. Что в них? Гнев? Страх? Восхищение? Стараюсь не льстить самой себе и останавливаюсь на первом варианте.

— Ты не понимаешь, — выдыхает Макс, но продолжает следить за мной взглядом.

— Так объясни мне! — не выдерживаю и взмахиваю руками я. — Сделай так, чтобы поняла!

Он хватает меня за плечи, сильно сдавливает и заставляет прижать локти к телу.

— Бесполезно что-то объяснять. Ничего не изменится. Все станет только хуже.

— Откуда ты знаешь, если не пробовал? — пытаюсь вырваться, но Макс держит крепко.

— Потому что я уже пробовал!

Несколько мгновений моргаю, пытаясь понять, что он имеет в виду. Губы Макса кривятся от злости, его явно бесит мое упорство.

— Когда ты пробовал? — лихорадочно перебираю в памяти все, что успела узнать от него и о нем. — Или… ты пробовал не со мной? Да?

Пальцы Макса разжимаются, он отдергивает руки, словно обжегся. Это придает мне новых сил.

— Ты пробовал с кем-то другим. Пробовал по-хорошему, но тебя не поняли. И все стало только хуже, — я дрожу от адреналина, который внезапно накрывает с головой. — Ты пробовал со своей женой! Ты пытался ее вернуть со дна, куда катилась, но она тоже не поверила тебе. И стало только хуже.

— Пошла вон, — произносит Макс очень тихо, но от угрозы в его голосе мне становится не по себе.

Но я не хочу отступать. Я почти заставила его раскрыться! Нащупала брешь в его обороне!

— Ты злишься, — продолжаю, — всегда злишься, когда речь заходит о ней. Потому что неприятно вспоминать о своей неудаче? Говорят, что ты всегда все делаешь правильно. Но твоя жена — это твой провал. И это тебя бесит.

— Убирайся, — качает он головой, — а не то я тебя сам отсюда выкину.

Декорации снова меняются. На меня обрушивается шквалистый ветер.

Он бросает волосы в лицо, треплет края одежды. Со всех сторон нас обступают скалы. Огромные, отвесные стены. Только где-то высоко вверху на обрыве видны стебли травы, которая колышется на ветру. Мы с Максом стоим на пятачке земли, зажатые с одной стороны в каменной ловушке, а с другой — к нам подступает океан. Волны шипят, яростно бросаясь на берег и разбиваясь в пену. Воздух пропитан солью и влагой и поэтому кажется тяжелым. Мое платье и волосы мгновенно сыреют. Ноги по щиколотку утопают в мокром песке.

— Убирайся! — Макс теснит меня к воде и пытается перекричать шум ветра.

— Нет! — визжу в ответ. — Скажи мне, кого ты защищаешь! Я поверю тебе на слово! Клянусь, что я поверю!

— Вон!

— Нет!

Он толкает меня в воду с такой силой, что я в одно мгновение погружаюсь с головой. Во рту — соль. Невольно делаю глоток, и меня чуть не выворачивает наизнанку. Пытаюсь подняться, но Макс наваливается сверху, придавливает ко дну. Барахтаюсь, мучительно пытаюсь сопротивляться, но, конечно, не могу сдвинуть его с себя. Пузырьки воздуха щекочут лицо. Сквозь плотную завесу воды ощущается запах жасмина.

Да, да, я знаю, что там, в реальности, его показатели наверняка зашкаливают. И знаю, зачем он сейчас меня топит — хочет выкинуть из сеанса. Заставить убраться подальше. Но Макс ошибается. Я не буду верить тому образу, который он хочет создать. Я буду верить ему. А он настоящий — там, в фургоне. И вот тому Максу я буду верить.

Поэтому цепляюсь за его руки и продолжаю бороться за глоток воздуха, пока легкие разрываются от напряжения, а в глазах темнеет. Силы тают с каждой секундой. Не хочу сдаваться. Чувствую, что начинаю терять сознание. Если отключусь — то все закончится. Мы снова вернемся в реальность.

Легкие не выдерживают, и я инстинктивно открываю рот, выпуская последние пузырьки воздуха. Все вокруг бушует, движется и кипит. Надежда гаснет. Наверно, зря я все это затеяла.

Зря.

Макс выдергивает меня наверх. Делаю жадный вдох. Глаза щиплет от соли, ничего не вижу. Чувствую только сырой ветер на мокром лице, холод, пробирающий до костей. И губы Макса. Он целует меня, обхватив руками голову, мешая дышать после долгого пребывания под водой. Целует и шепчет:

— Я защищал тебя, дура. Тебя! А ты все испортила.

Мне кажется, что я ослышалась. В ушах еще шумит после погружения. Отворачиваюсь от Макса. Не потому, что не хочу его поцелуев. Мне нужно дышать, а он этого не понимает. Продолжает целовать щеки, мокрые волосы над ухом, стискивает в объятиях так крепко, что мне грозит новый виток удушения. Я парализована. Болтаюсь в его руках, пока новая волна не накрывает нас обоих.

Выныриваем в метре друг от друга и отфыркиваемся. Продышавшись, обретаю способность мыслить яснее. Макс встает, океан доходит ему до пояса, мокрая одежда липнет к груди, по лицу струится вода. Он начинает двигаться ко мне.

— Почему меня? — кричу и пытаюсь тоже подняться на ноги. — От кого хотел защитить? От Андрея Викторовича?

Очередная волна подхватывает меня и волочит ближе к берегу. Равновесие удержать не удается. Я отплевываюсь от пены и песка, попавшего в рот. Макс падает рядом со мной на колени, хватает за локти, резко выдергивает наверх, удерживает на уровне себя.

— От того, что внутри меня, Анита! — рычит он, с яростью глядя в глаза. — От того, что тебе не нужно знать! Никому не нужно! Когда люди узнают правду, это их только губит! А я не могу врать, — он поджимает губы и прищуривается, а потом добавляет: — И не хочу.

Слышу, как стучат мои зубы, и не могу определиться — то ли от холода, то ли от страха. Но боюсь не Макса. Того, что стоит за ним. За его взглядом и словами. Он ведь не шутит. Не кокетничает со мной. Он сам боится. Сам себя. Я вдруг отчетливо вижу это в его глазах.

— Значит, Андрей Викторович — это все-таки такой способ самоубийства? — бормочу я, не зная, что еще сказать.

— Не только. Но и это тоже. Ему следовало умереть, а я хотел сделать напоследок что-то хорошее, — Макс фыркает и качает головой. — Я все продумал, исключил любые отклонения от плана! Но потом появилась ты…

Он посылает мне такой взгляд, что я забываю, как дышать.

— Ты, Анита. И я перехотел умирать. Но уже поздно.

Внезапно я понимаю, что наступил момент истины. Можно бесконечно заваливать Макса вопросами, пытаться подойти к нему то с одной стороны, то с другой, действовать то напролом, то обманом. Но он будет упорно продолжать защищать меня от себя так, как это понимает. А можно сделать самый безрассудный поступок в своей жизни. Совершить «прыжок веры». Просто принять ситуацию такой, какая она есть сейчас. Не понимая ничего из того, что происходит. Слепо шагнуть во тьму, где находится Макс, и остаться там с ним.

От этих мыслей по телу прокатывается дрожь. «Дура, ты повелась на него, как и все до тебя», — шепчет ехидный голосок в голове. «Но я пожалею, если никогда не попробую», — возражаю самой себе я.

— П-почему я все испортила? — предпринимаю последнюю попытку.

Кладу руки на плечи Макса, подтягиваюсь ближе, пока он продолжает стоять на коленях в воде, приближаю свое лицо к нему. Наконец-то, позволяю себе смотреть на его губы, безотрывно, и больше не скрывать настоящих эмоций.

— Потому что ты полезла копаться в этом деле, — хрипло произносит он, скользит ладонями по плечам, добирается до шеи, заставляет откинуть голову слегка назад. — Я уже ни на что не могу повлиять, все слишком далеко зашло. Если не остановишься, я утяну тебя за собой.

Макс склоняется надо мной, наши губы все ближе, но он медлит, словно дает мне еще шанс передумать.

— Ты прав, все зашло слишком далеко, — соглашаюсь я. — Потому что я купила мужу игровую приставку. Вместо себя.

Губы Макса на какое-то мгновение искривляет ухмылка. Пользуюсь этим и прижимаюсь к его рту сама. Совершаю отчаянный «прыжок веры». Отрицаю все то, чему меня учили. Макс не тянет меня за собой. Я падаю по доброй воле.

Ветер перестает холодить кожу. Наступает тишина и полумрак. Макс обхватывает меня обеими руками и неожиданно поворачивает вокруг себя. Удар. Я распластана по стене, пока он спускается чуть ниже и начинает покрывать мою шею чувственными поцелуями. С трудом поднимаю веки, чтобы сообразить, где мы очутились. Его комната. Только вместо яркого света горит один ночник на прикроватной тумбе. Мне не очень нравится идея заниматься любовью в этой постели, но сейчас не тот момент, чтобы концентрироваться на построении декораций.

Наша одежда по-прежнему мокрая, она липнет к телу, и на пол капает вода. Мои соски твердые до боли, когда Макс начинает пощипывать их через ткань. Я открываю рот, тяжело и часто дышу, ощущая, как его бедра прижимаются к моим. Хочу, чтобы он ни на секунду не останавливался, продолжал ласкать, гладить, мучить меня. Все, что угодно. Все, что ему только захочется сделать со мной. И Макс делает это. Ловит мои губы, обхватывает ладонями ягодицы и крепко стискивает их. Потирается плененным одеждой членом между моих расставленных ног. Ощущаю, как из меня течет смазка. То, что занимало все мысли с момента, как я в первый раз увидела его, воплощается в жизнь.

— Ты же понимаешь, что дальше не будет светлой сказки? — спрашивает Макс, поднимая голову, и смотрит на меня серьезным и потемневшим от возбуждения взглядом.

— Да… — произношу это с мольбой, чтобы он не передумал.

— И все равно ты хочешь продолжать?

— Да.

Макс делает шаг назад и начинает расстегивать на себе одежду. Кусаю губы, слежу за его пальцами, медленно переходящими от пуговицы к пуговице, с опозданием замечаю, что сам он наблюдает за мной.

— Не сдерживайся, Анита. Я хочу, чтобы со мной ты была настоящей.

Миг растерянности, но я успешно справляюсь с брошенным вызовом.

Подхватываю мокрый подол и снимаю платье через голову. За это Макс награждает меня одобрительной улыбкой.

— Вот это моя девочка.

Войдя в раж, завожу руки за спину и расстегиваю лифчик. Отбрасываю в сторону, ощущая, как от собственной смелости трясутся колени. Восторг и ужас одновременно — кажется, я начинаю понимать, каково это.

Макс тоже сбрасывает одежду и остается передо мной абсолютно голым. Мускулы на его ногах тоже крепкие, внизу живота — темная поросль волос. При виде возбужденного мужского члена я кусаю губы. Макс прекрасен. Великолепен. Даже там.

Он рассматривает меня жадным мужским взглядом, потом подходит и прижимается всем телом. Я жмурюсь от удовольствия, трусь обнаженными сосками о его грудь, издаю жалобные стоны, когда Макс просовывает ладони под резинку моих трусиков и принимается гладить бедра. То обводит ягодицы, то сдвигается вперед, задевая большими пальцами нежные складки между моих ног, и при этом спускает руки все ниже. Наконец, трусики сами соскальзывают с его ладоней и падают куда-то вниз. Успеваю только уловить движение по лодыжкам.

Член Макса прижимается к моему бедру. Ощущаю, какой он длинный и твердый, и это сводит с ума. Пытаюсь чуть сдвинуться, чтобы он оказался между ног, но Макс не дает. Вместо этого трогает меня пальцами, не унимая, а только увеличивая зуд и возбуждение. Проникает одним внутрь, заставляя выгнуться и схватиться за его плечи. Я полностью теряю контроль, пока он долбит меня рукой. При каждом движении ладонь Макса шлепает по чувствительной точке, посылая острые уколы удовольствия по всему низу живота.

Другой рукой он сильно надавливает на мой подбородок, и только теперь я понимаю, что все это время стискивала зубы.

— Постони для меня, — просит Макс глухим шепотом и заглядывает в глаза с предвкушением. — Покажи, как тебе хорошо.

Мне давно уже хорошо. Так, что горит каждая клеточка тела. Все органы чувств обострены от близости с обнаженным мужчиной, каждое действие которого предвосхищает любые мои фантазии. Я издаю сдавленный стон, и веки Макса трепещут при этом звуке. Он облизывает свои губы и удваивает напор. Его ладонь вся мокрая от моей смазки, даже я сама чувствую это.

Макс вынимает палец и вкладывает его мне в рот. Даже не задумываясь, обхватываю его губами, посасываю, глядя ему прямо в глаза и ощущая собственный вкус на языке. Макс содрогается, упирается другой рукой в стену возле моей головы, но взгляд не отводит. Двигает пальцем между моих губ, заставляя ерзать, переступать ногами, стискивать колени от накрывающего с головой желания. Вынимает его из моего рта и кладет в свой, делает глубокий шумный вдох. Теперь содрогаюсь я.

Затем мы целуемся, долго, жадно вылизываем губы друг друга. Я шепчу его имя, а он — мое. Это просто апогей безумства, как с моей, так и с его стороны. Макс подхватывает меня на руки и укладывает на пол. Этот ковер с длинным ворсом мне уже знаком, правда, раньше я касалась его пальцами, а не обнаженной спиной.

Сидя между моих расставленных ног, Макс одной рукой приподнимает к себе мои бедра, а другой — вкладывает в меня член. Я не могу сдержать крика в момент, когда он, наполненный страстью и возбуждением, плотно раздвигает мои стенки, чтобы уместиться внутри. Удерживая мои бедра на весу, Макс принимается самозабвенно двигаться. Откидывает голову назад, предоставляя мне любоваться, как напрягаются кубики пресса внизу его живота, когда наши тела соединяются, как играют на руках бицепсы.

— Кричи, Анита, — тишину комнаты нарушает его сбивающийся от неровного дыхания голос, — продолжай, я хочу слышать тебя!

И я отзываюсь. На каждый толчок, на каждое движение. Не только потому, что того требует сам Макс или даже мое тело. Потому что во мне кричит дикая, ничем не объяснимая радость. Потому что Макс не зажимает мне рот, не пытается просто слить в мое беззащитное тело накопившуюся злость или похоть. Он здесь, со мной, он постоянно называет меня по имени, он хочет слышать меня, именно меня! Он занимается любовью не с моим телом, а со мной, и я вдруг осознаю, что раньше, в моей прошлой жизни так не было. Я всегда воспринимала секс, как механический процесс доставления друг другу удовольствия. Но этот процесс может быть живым, настоящим, непредсказуемым.

Отталкиваюсь пятками от пола и стараюсь поднять бедра еще выше, чтобы Максу было удобнее входить в меня. От этого движения он издает короткий полувсхлип-полурык. Его член становится еще больше, пульсирует, готовится взорваться. Я мотаю головой от переполняющего ожидания, царапаю руки Макса там, где могу до него дотянуться, и умоляю дать мне почувствовать, что ему тоже хорошо.

Во мне нарастает оргазм. Он начинается издалека, дразнит легкими отголосками, перекликается со свирепым отрывистым дыханием Макса. Балансирует на какой-то необъяснимой грани. И срывается вниз, заставляя резко опустить бедра и напрячь мышцы живота. От этого рывка Макс наполовину выскальзывает из меня, но тут же с недовольным ворчанием подтягивает обратно и продолжает врываться в мое тело с бешеной энергией. Я кричу снова, но уже от других ощущений — слишком острых, слишком болезненных для моих оголившихся нервных окончаний.

Макс останавливается, и на мгновение кажется, что он сжалился надо мной, но потом его пальцы до боли впиваются в мои ягодицы, бедра вдавливаются в мои до предела. Он толчками изливается в меня, пока капли пота текут по груди, а мышцы живота слегка подергиваются от оргазма.

Из-под налившихся тяжестью век я наблюдаю за тем, как Макс тяжело дышит, поудобнее перехватывает мои бедра, оттягивая момент, когда ему придется выйти, и отчетливо понимаю: я не хочу возвращаться в реальность.

Потом мы долго лежим на кровати: я — вдоль нее, на боку, Макс — поперек, откинувшись на спину, пристроив голову на моем бедре и согнув одну ногу в колене. В комнате по-прежнему полумрак, свет ночника мягко льется на его скулы, плечи и бедра, создавая загадочный образ застывшего в мгновении покоя хищника.

Вкладываю пальцы в ладонь Макса, и мы просто молча держим друг друга за руку. Как будто уже тысячу лет вместе. Гадаю, о чем он думает, когда вот так смотрит в потолок. Грудь мерно вздымается, мышцы расслаблены. Его взгляд пуст, но не от безнадежности или страха. У него взгляд человека, который достиг всего, о чем мечтал, и больше никуда не стремится. По крайней мере, мне так кажется, но уточнять боюсь. Я вообще боюсь даже представить, чем это все для нас закончится, и намеренно оттягиваю выход из сеанса. Да и Макс пока никуда не торопится.

Мой взгляд задерживается на его плоском животе, и я вспоминаю о ране. Здесь, в смоделированной реальности, никакого пореза нет, и в пылу страсти мы оба о нем как-то позабыли.

— Когда снимут твои швы? — произношу я, а собственный голос кажется охрипшим после безумных минут страсти.

Макс поворачивает голову, смотрит на меня, хмурится, пытаясь понять, о чем спрашиваю, потом, наконец, ловит суть.

— Через несколько дней.

— Значит, у нас точно есть несколько дней до следующего заседания. А возможно и больше, если врач решит еще понаблюдать… — внезапно я понимаю, что говорю это вслух и прикусываю язык.

Смотрю на Макса настороженно: не посчитает ли, что сама бросаюсь на шею? Ведь что творится сейчас в его голове — могу только догадываться. Это для меня весь мир перевернулся. Это я попрала все прошлые убеждения и кинулась в омут страсти. А что значит наша связь для Макса? Просто хороший секс с понравившейся женщиной? Не слишком ли я поторопилась запускать в небе радугу и отправлять по ней скачущих единорогов?

Мне резко становится так холодно, что озноб берет. Как будто прочитав мои мысли, Макс переворачивается на живот, подтягивается ближе ко мне, ложится рядом. Обнимает обеими руками, прижимает к груди. Утыкаюсь носом ему в шею и прячу лицо. Мне снова хорошо и тепло. Г лавное, не думать о том, что все скоро закончится.

— Ты хочешь провести со мной еще несколько дней… вот так? — спрашиваю робким голосом и замираю в ожидании ответа.

Макс молчит, кончики его пальцев медленно двигаются вдоль моего позвоночника, заставляя невольно выгибаться. Дойдя до поясницы, они повторяют свой путь обратно. Я вдыхаю запах его кожи, кусаю губы от того, что мои соски снова трутся об него. Макс не торопится отвечать. Когда я уже теряю надежду, он тихо произносит:

— Я хотел бы остаться здесь с тобой навсегда.

Пытаюсь спрятать улыбку, но он наверняка это чувствует по движениям.

— И тебя не смущает мой муж?

Это глупый вопрос, который неизвестно как сам срывается с моего языка. Даже не знаю, какой ответ хочу услышать. Макс заметно напрягается.

— Нет. Я стараюсь быть реалистом. А в реальности у нас ничего не было.

Нет?! Ничего не было?! Зачем я только спросила! Теперь все сомнения возвращаются с утроенной силой! Значит, для него это все — точно такая же интрижка, какую крутил с Оксаной? «Никто никому ничего не обещал», как она сказала. Начинаю отворачиваться, но Макс удерживает на месте.

— Твой муж не смущает меня потому, — рычит на ухо, — что если бы я оказался на свободе рядом с тобой, ты была бы только моей. Слышишь? Я бы никому не позволил даже коснуться тебя!

— Он... не касался меня... — бормочу я, дрожа под его напором, — с тех пор, как... ведь я не... не смогла бы спать с тобой и с ним параллельно.

Макс прижимает к себе еще крепче, будто хочет раздавить.

— Я знаю, что так все и есть, — успокаивает он. — Не волнуйся.

— А меня смущает твоя жена, — признаюсь я в порыве какой-то странной откровенности.

— Почему? — удивляется он и сердито добавляет. — Все уже давно в прошлом.

— Потому что ты злишься даже сейчас. Получается, она имеет для тебя какую-то значимость. Ты любил ее?

— Нет.

Дарья тоже утверждала, что между ними нет любви, но я все равно чувствую смутную тревогу.

— Почему тогда женился?

— Пытался понять, что со мной не так.

— И... понял?

— Да. Это была не та женщина.

«А какая та? Какая?» — так и хочется воскликнуть, но вместо этого я спрашиваю:

— А что стало с ребенком? Ты можешь рассказать?

Макс вздыхает.

— Она посчитала, что я не отпускаю ее именно из-за ребенка, и попыталась спровоцировать выкидыш.

— И ей это удалось.

— Я застал ее уже в крови, — чувствую, как его кулаки сжимаются, — хотел просто убить на месте. Но потом понял. — Макс вдруг осекается, и я догадываюсь скорее интуитивно, что есть какая-то часть правды, которую он и в этой истории не хочет рассказывать, — потом понял, что ее нужно отпустить.

— И поэтому больше не искал, когда она сбежала.

— Я знал, что она умрет рано или поздно. Оставалось только подождать.

Он говорит это уже знакомым мне равнодушным голосом, и мне снова кажется, что из темных углов на нас смотрят его демоны. Но я уже знаю, как их побороть.

— Значит, так было нужно, — уверенно подвожу итог.

Резко вскидываю голову и встречаюсь с ним взглядом. Макс быстро прячет изумление за улыбкой.

— Да. Так было нужно. Я рад, что ты это понимаешь.

Он гладит меня по щеке, касается губ. Сначала осторожно, потом все сильнее и сильнее увлекает поцелуем. Я тоже хочу остаться с ним навсегда. Я нашла своего мужчину. Теперь понимаю это яснее, чем что-либо в своей жизни. Меня будоражат демоны внутри него, но я уверена, что могу справиться с ними. Точнее, Макс справится с ними сам, а мне достаточно просто в него верить. Кажется, именно этого он так долго искал с другими женщинами и не находил. А я искала и не находила в других мужчинах того, кто мог бы защищать меня так, как делает он.

Макс перекатывается, придавливает меня к кровати. Ласкает губами шею, вынуждая раздвигать ноги и выгибаться от желания. Нежно, едва ощутимо касается пальцами низа моего живота, ведет ими дальше, туда, где все еще ноет от его недавнего вторжения. Медленно, томительно, рождая сладкую тяжесть внутри. Мне хочется плакать и смеяться одновременно.

Его губы смещаются от ключицы до соска, хватают, слегка оттягивают, играют с твердым комочком, который стал невероятно чувствительным. Мое тело уже содрогается в спазмах, я лежу под Максом, истерзанная и умоляющая о пощаде. Он трется о мою грудь кончиком носа, потом щекой, закрыв глаза. Я никогда не видела мужчину таким... чувственным во время секса. Мои бедра сами ерзают по кровати, испытывая голод по нему. Если бы кто-то раньше сказал, что буду абсолютно голая лежать под обнаженным Максом, раздвинув ноги так широко, как только могу, подставляя его языку свою грудь, и нам обоим будет безумно хорошо от этого — пришла бы в ужас.

Сейчас я просто парю в нирване.

Макс приподнимается на руках, входит в меня. Мое тело охотно принимает его до тех пор, пока не вмещает в себя полностью. Я издаю тихий и жалобный стон, смотрю на него снизу вверх и вижу, как расширяются его зрачки, впитывая в себя мой образ. Плавными размеренными движениями Макс начинает двигаться, нависая надо мной. Он не делает этого слишком сильно, чтобы не причинять лишней боли там, где страстно вонзался в прошлый раз, но все-таки достаточно ощутимо, чтобы я наслаждалась каждым мгновением.

Мне нравится этот монотонный ритм не меньше безумной скачки, устроенной чуть раньше. Закрыв глаза, ловлю тот момент, когда Макс оказывается во мне полностью и ненадолго замирает так, а когда отступает, снова задерживаю дыхание, ожидая очередного погружения.

— Как приятно, когда ты всем своим видом просишь делать это с тобой, — стонет он и немного ускоряет движение.

Оказывается, мое тело только и ждало этого сбоя в ритме. Как только Макс начинает скользить внутри меня быстрее, я достигаю оргазма всего за несколько движений. Макс наваливается сверху, жадно целует в губы, прижимает к кровати мои бедра, пока я цепляюсь за покрывало до хруста в пальцах и красных вспышек в глазах. Тоже кончает, стараясь сделать это как можно глубже.

Неожиданно пол приходит в движение, и мы чуть не падаем с кровати.

— Нет! — восклицаю я в отчаянии.

— Что происходит?! — Макс хватает меня за плечи, встревоженно заглядывает в глаза.

Снова встряска, и комната накреняется под опасным углом. Мы все-таки скатываемся на пол, мимо проезжает стул и с размаху ударяется о противоположную стену.

— Я не хочу выходить сейчас!

— Я держу тебя, — Макс и правда прижимает меня к себе, — не бойся. Я держу.

Противный запах нашатыря вернул в реальность, я открыла глаза. Тут же натолкнулась на растерянный взгляд Макса, его пальцы продолжали крепко сжимать мою ладонь, хотя в этом уже не было необходимости. Надо мной, закрывая обзор, склонился Васильев с ваткой в руке. Пришлось с большой неохотой, но разорвать тактильный контакт.

— Я же просила не трясти!

— Я думал, вы потеряли сознание, — сурово нахмурился врач. — На запах жасмина никак не отреагировали, а сердцебиение у пациента то замедлялось, то ускорялось. Решил привести в чувство хоть каким-то способом.

— Если бы я потеряла сознание, то и сеанс бы прекратился!

Я приняла сидячее положение, краем глаза заметила, как Макс многозначительно оглядывает свою одежду в области бедер. Под плотной тканью пока не было заметно ничего подозрительного, но я понимала, что ему лучше как можно скорее удалиться.

Сколько же времени мы отсутствовали? Вронская со скучающим видом демонстративно встряхнула и сложила журнал, который читала.

Макса отстегнули и позвали охрану, чтобы увести. Я старалась на него не смотреть, потому что боялась, если взгляды встретятся — все окружающие прочтут правду на моем лице. Нас слишком резко вырвали из сеанса, я не успела эмоционально переключиться и все еще испытывала легкий дискомфорт в теле. Поэтому усиленно отворачивалась и вздрогнула от неожиданности, когда Макс уже в дверях вдруг сказал со своей прежней издевательской усмешкой:

— Пока, Синий Код.

Я вскинула голову, уставилась на него, но в глазах иронии не заметила. Вместо этого Макс добавил чуть мягче:

— Пока.

И вышел.

— Ну что, Анита? Он что-то сказал?

Я взглянула на Вронскую, которая стояла поодаль и хмуро наблюдала за мной, невольно еще раз повернулась к двери. Затем уверенным голосом ответила:

— Нет. Он нас обманул. Я пыталась вывести на признание, но Максим его так и не сделал. Придется продолжать работу дальше.

За такую ложь мне вполне грозило потерять лицензию второй раз и теперь, пожалуй, навсегда, поэтому я замерла в ожидании. Достаточно ли убедительно получилось? Не слишком ли подозрительно взяла паузу перед тем, как ответить?

Видимо, обошлось. Вронская отвернулась и принялась запихивать журнал в сумку. Я уже расправила плечи и хотела выдохнуть с облегчением, но тут локтя коснулся главврач.

— Анита, перед уходом загляните ко мне в кабинет на пять минут. По личному вопросу.

На лбу тут же выступил холодный пот. Тон у Васильева был очень уж многозначительный. Или показалось? Я сглотнула, ответила что-то, постаралась улыбнуться, а у самой коленки задрожали. Ведь один раз он меня уже поймал с поличным!

Я наскоро заполнила документы о проведении сеанса, попрощалась с адвокатом и на ватных ногах отправилась в кабинет главврача. Васильев возвышался за столом и попивал чай. В воздухе разливался терпкий аромат крепкой заварки, сдобренной сахаром.

— Садитесь, Анита, — пригласил он, указав жестом на обитое кожзамом кресло, и подвинул в мою сторону другую кружку, от которой исходил пар, — чайку будете?

Мне самой хотелось наладить с ним отношения, поэтому я послушно заняла место и взяла горячую посудину в руки. Сделала глоток. Горькосладкий привкус увяз на языке. Дома бы такой чай пить не стала, конечно же. Да и вообще всегда больше предпочитала кофе. В голове еще слегка звенело от перенесенных минут страсти с Максом, в теле ощущалась тяжесть. Я предпочла бы поехать домой, чтобы уединиться и еще раз обдумать катастрофу, в которую только что превратила свою жизнь, но пришлось терпеть компанию Васильева.

— Знаете, — начал тот, отхлебывая из своей кружки, — а ведь я здесь всю жизнь проработал. Да, да, — главврач задумчиво покивал головой, посмотрел в окно, — вот опомнился, а оказалось точно, всю жизнь с будущими зеками, столько историй их жалостливых понаслушался, что держите меня семеро! И каждый утверждал, что попал сюда по ошибке, и суд к нему относится предвзято.

Нехорошее ощущение все больше овладевало мной, хоть я упорно старалась не паниковать раньше времени. Зато сладкая нега из мыслей быстро испарилась, словно это не я буквально полчаса назад занималась самым страстным виртуальным сексом в своей жизни. Инстинкт самосохранения заставил напрячься и протрезветь.

— Вы мне нравитесь, Анита, — вдруг поднял глаза Васильев.

— Вы мне тоже, Аркадий Григорьевич, — несмело улыбнулась я.

— Я когда из интернатуры только сюда пришел по распределению, работала со мной медсестричка одна. Чем-то на вас была похожа, такая же светлокожая, темненькая… и звали ее похоже, Анечка.

— Здорово, — я снова приложилась к кружке, чтобы скрыть недоумение.

Мне чертовски не нравился этот разговор. Просто чертовски! Он начинался издалека, но уже становилось понятно, что это лишь слабые всполохи молний перед бурей, а настоящая гроза еще впереди.

— И был у нас один заключенный. С воспалением легких к нам в лазарет попал. Как-то сначала я не обратил внимания, что она все возле него крутилась, выхаживала. Потом стал замечать, что из дома еду приносит, подкармливает, значит, его. От казенных харчей-то, понятное дело, всех воротит. И такая любовь у них трогательная завязалась, такие слова он ей красивые говорил. Верила, что обязательно дождется его, сколько б ни дали, любой срок.

Васильев так посмотрел на меня, что все стало понятно, но я продолжала упрямо разыгрывать святую простоту:

— И что, дождалась?

Главврач вздохнул, поставил на стол свою уже почти пустую кружку.

— Не дождалась. Прирезал он ее. Во время побега. Попросил помочь, а потом как лишнюю свидетельницу убрал. Жалко мне ее было до слез. А вам?

Я тоже поставила кружку и выпрямилась.

— Вы думаете, Максим меня прирежет?

Некоторое время мы сверлили друг друга взглядами. Неизвестно, что уж хотел прочесть Васильев в моих глазах, но он сдался первым и вздохнул еще раз.

— Вы знаете, что среди заключенных очень многие ищут и находят женщин на воле? И эти женщины добровольно пополняют им счета на мобильном, носят передачки и всячески стараются угодить, не понимая, что их просто используют.

Я невесело ухмыльнулась.

— Считаете, Максиму не хватает денег на телефоне?

Мой собеседник раздраженно выдохнул через нос и сцепил пальцы в замок.

— В прошлый раз, когда вы кинулись на него со своим незапланированным вторжением, Анита, я боялся, что нужно спасать его от вас. Но теперь я с ужасом понимаю, что это вас надо спасать от него.

Я проглотила сухой ком в горле. Ну вот, намеки становятся все более прозрачными, и можно уже говорить начистоту.

— Как вы догадались?

— У мужчин возбуждение происходит более явно, Анита.

К моим щекам прилил жар. Ну конечно, этого и следовало ожидать.

— Во время сеанса многие возбуждаются, Аркадий Г ригорьевич. Вы же не первый раз со мной работаете. Думаете, я со всеми теми убийцами любовь крутила?

— Нет, что вы! Что вы! — округлил глаза он. — Никогда бы не подумал про вас так. Но и вы… никогда ни на кого не смотрели так, как сегодня на моего пациента.

— И поэтому вы решили, что он будет меня использовать?

— Конечно! Вы — его шанс к свободе! Поэтому я и позвал вас сюда. Не наделайте глупостей, Анита. Не верьте красивым словам, если он их уже говорил. Мне будет вас жаль. До слез.

Я только фыркнула.

— Ему не нужна свобода. Он сам признался в преступлении, а меня появляться не просил. Я здесь по просьбе сестры Максима, и только.

Главврач посмотрел на меня свысока.

— Признаться в преступлении и не хотеть выйти сухим из воды — это разные вещи.

— Но зачем Максиму идти в тюрьму, так рисковать, чтобы потом пытаться отсюда выйти таким сложным способом?!

— Возможно, чтобы отвлечь наше внимание от чего-то другого? Или от кого-то другого?

Я закусила губу. А ведь действительно, когда стала кричать Максу «Кого ты защищаешь?», он ответил «Тебя», и все вопросы сразу отпали. Я настолько была ошарашена его признанием, что поверила каждому слову до единого. А что, если это была уловка? Такая, как предложил Васильев? Что, если ответ «Тебя» был самым простым вариантом моего отвлечения от правды?

Что, если Макс продолжает двойную игру, выгораживая кого-то другого и наталкивая меня на ложный след? Убийство Соловьева все равно бы так просто не оставили. Но, видимо, его смерть была кому-то очень необходима. Возможно, след бы вывел на того, кого Макс пытался покрывать, совершив преступление своими руками. Но умирать-то или сидеть пожизненно никому не хочется! И поэтому Максу нужно, чтобы я нашла ему оправдание, а суд выпустил на свободу. А я уже и первый шаг совершила — соврала, что никакого признания не было. Добровольно, Макс меня об этом не просил. Он только попрощался со мной особенным, мягким тоном, от которого сердце сладко застыло, а потом быстро-быстро забилось в груди. И я не смогла поступить иначе.

А Макс чист, бескорыстен и наполнен искренними чувствами… вот только ко мне ли?

— Вижу, что вы задумались, — заметил Васильев, — это хороший знак.

Я тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Нет, Макс не мог заниматься со мной сексом только для того, чтобы подчинить себе. Это низко! Это... не похоже на него. Я бы почувствовала притворство. Обязательно. Пообещала же, что буду верить! А при малейшем сомнении уже накрутила себя выше крыши.

— Вы снова напишете жалобу, чтобы меня лишили лицензии? — вздернула я подбородок.

Главврач покачал головой.

— Нет, Анита. Как уже сказал, тогда считал вас нападающей, но теперь мне даже стыдно, что причинил вам столько неприятностей. Ведь вы оказались жертвой.

— Я не жертва.

— Значит, скоро будете, если не остановитесь. Но вы — взрослый человек, и вам решать, что делать. Я — не судья, не прокурор, мне давно понятно, что однозначной правды в жизни не существует, и я давно не пытаюсь делить мир на правых и виноватых. Если вы поможете Максиму, вам с этим грузом и жить. Я просто вас по-отечески предупредил.

В голосе Васильева звучала такая нежность и доброта, что я опустила голову.

— Спасибо, Аркадий Григорьевич. За ваш дружеский совет. Но я разберусь сама.

Когда вернулась домой, квартира пустовала. Даже хорошо, что Сергея не оказалось, потому что к встрече с ним я пока не чувствовала готовности. Первым делом скинула с себя одежду и встала под душ, вспоминая, что не так давно еще занималась здесь любовью со своим мужем. До того, как Макс вошел в мою жизнь и перевернул ее с ног на голову.

Я прислонилась лбом к стене и закрыла глаза. Какой же слепой была раньше! Не зная других мужчин, кроме мужа, считала наш секс прекрасным, а супружескую жизнь — едва ли не идеальной. Погладить здесь, поцеловать там, совместный завтрак, посиделки у друзей по пятницам, прогулки в парке по субботам, к тридцати пора бы купить дом, в тридцать пять — обзавестись уже двумя детишками. Мы много времени проводили вместе и в сеансах, и в реальности. Но никогда у меня так не подкашивались ноги от одного лишь поцелуя, как это случилось с Максом.

Никогда я не сходила с ума, отдавая всю себя мужчине и отключая рассудок. Никогда не превращалась в оголенный комок нервных окончаний, не приходила в безумное возбуждение от одного его прикосновения, не хотела обеими руками сжать сердце, чтобы так не трепетало в груди от взгляда на него. Никогда не была такой счастливой, просто находясь рядом с мужчиной. Не обожала каждую клеточку его тела такой, какой создала ее природа.

Никогда. До встречи с Максом.

Теперь я чувствовала себя необыкновенно живой. Даже через сомнения, страдания и боль, потому что поняла, что именно это и есть настоящая жизнь. Возможность что-то чувствовать, а не жить под стеклянным колпаком, с удобным партнером на условиях взаимовыгодного сотрудничества, как повелось еще со времен лаборатории.

Внезапно я поняла, кем для меня является Сергей — партнером. Я любила его по-своему, как близкого человека, как соратника. Любила достаточно для того, чтобы закрывать глаза на его мелкие недостатки, на слабости, на неумение, а скорее и нежелание перебарывать трудности, ломать себя до кровавого пота ради достижения какой-то цели. Сергей предпочитал выбирать легкие пути, а я из любви к нему эти пути обеспечивала. Так проявляла свою заботу. Но вот только это была не та любовь, которую мечтает испытать каждая женщина.

Наверно, и Сергей испытывал ко мне похожие чувства. Дружескую заботу и участие, но не те эмоции, чтобы свернуть ради меня горы. Может, поэтому горы и не сворачивал? Просто держал синицу в руках и не мечтал о журавле в небе, как прагматик и реалист. Да и синица особо не возмущалась, сидела себе в клетке и пела по расписанию.

Я вдруг отчетливо осознала, что это — конец нашему браку. Даже если с Максом ничего не получится, с Сергеем больше не получится тоже. Возможно, я сама придумала себе эту любовь. Возможно, мой мозг перцептора-конструктора сыграл со мной злую шутку и создал образ Макса таким, что я волей-неволей влюбилась в свой идеал. Возможно, меня ждет разочарование из-за подмены фантазий и реальности. Пусть так. Но я не смогу уже вернуться обратно, в серые унылые будни, существование вполсилы, секс по заранее оговоренному сценарию. Эти стены задушат меня. И человек, который здесь живет, задушит своей серостью.

Я пропала. Встретила Макса — и пропала с ним.

Не только как женщина и чья-то жена, но и как специалист, перцептор. Еще когда мы учились в лаборатории, Соловьев строго следил за нашим самосознанием. Если замечал, что кто-то слишком увлекается вымышленными мирами — отстранял от заданий, даже из лаборатории выгонял. Приказывал вернуться домой, погулять, пообщаться с близкими, отвлечься и только после этого приходить. Чтобы не возникало тяги остаться в фантазиях. Оказалось, что есть такой вид зависимости — виртуальная. Перцепторы ведь тоже люди, и они склонны создавать ту обстановку, в которую хочется убежать от реальных проблем. Это чревато опасностью не вернуться. Тогда тело без воды и еды просто умрет, пока сознание будет бесконечно бродить в сеансах. Поэтому всегда должны быть наблюдатели и напарники по сеансу. Всегда должен присутствовать кто-то, кто сможет вытащить тебя обратно, как это сделал Васильев, когда вырвал меня из объятий Макса.

Но Васильев пообещал больше не вмешиваться, а кроме него вряд ли кто-то мог меня остановить. Мой наставник умер, его убил мужчина, о котором я думала теперь каждую секунду. Моя репутация достаточно хороша для того, чтобы больше никому и в голову не пришло проверять, что именно происходит в сеансах. Разве что Тиму — но тот занялся проработкой полученной информации и на какое-то время, похоже, обо мне забыл. Никто не мог заметить, что у меня развивается зависимость. Разве что я сама эти признаки замечала, но решила закрыть на них глаза.

Я выбралась из душа, облачилась в халат, достала фотоальбом. Почему-то захотелось снова увидеть лицо Соловьева. У меня даже имелся тот же снимок, что стоял на тумбочке в момент убийства профессора, судя по воспоминаниям Макса. Я забралась с ногами в кресло, открыла нужную страницу, долго рассматривала всех нас, Десятку Лучших. Светлые, открытые, радостные взгляды. Андрей Викторович, который просто лучился гордостью и счастьем, стоя среди нас, его воспитанников.

— Простите меня, — пробормотала я и провела кончиками пальцев по его лицу на снимке, — но вы ошиблись. Программа «Синий Код» не идеальна. В чем-то вы не доучили нас. Не доучили… меня.

Я задумалась. А может, программа никогда и не стала бы идеальной, потому что мы — все-таки люди? Ведь люди не идеальны. Как и сам Соловьев. Ведь он не остановился на волне первого успеха, не успокоился, получив всемирную известность и славу. Профессор начал тайно разрабатывать новый поиск. Он поддался искушению получить еще больше, вознестись еще выше. Кого же искала новая программа? Что же это за другие способности, столь нужные науке? Кого же пытался защитить Макс?

Мысли снова вернулись к Дарье. Пока что она являлась единственным по-настоящему близким ему человеком, который приходил на ум. И даже теория складывалась подходящая. Он убивает ради нее, она вызывает перцептора, чтобы его спасти, и этот перцептор влюбляется так безнадежно, что готов помогать, не жалея себя. Брат возвращается к сестре, и они радуются идеально выполненному плану. Так?

Я сжала виски двумя пальцами. Нет. Не так. Какими способностями может обладать Дарья? Может, мои глаза перестали видеть, но я не замечала в ней ничего особенного, кроме расшалившихся нервов.

Тогда, может, Макс все-таки убил ради себя? Может, это у него способности? Ведь я ощущала, что сеансы с ним проходят не совсем обычно.

Слишком уж быстро он освоился и вступил в плотное взаимодействие со мной. Но почему тогда не рассказать мне правду? Почему он считает, что это как-то повредит мне?

Вспомнились слова Тима о том, что кто-то хотел завербовать профессора. Может… Макса завербовали? Да, Соловьев разрабатывал программу, но отказался ее продавать за границу, и ему отомстили. Версия, шитая белыми нитками, и непонятно, какое отношение сын криминального авторитета имел к заграничным шпионам, но тем не менее. Может, Макс боится, что меня уберут, как лишнего свидетеля, если я узнаю какие-то факты и не дай бог решу высказать их на суде? Тогда получается, что он все-таки защищает меня, как и говорил. И тогда все мои сомнения не делают мне чести, ведь он очень просил верить на слово.

А что, если... если я могу спасти его, не сообщая суду опасных фактов?

Я отложила фотоальбом и вскочила на ноги. Мгновение — и вокруг меня развернулась картинка из воспоминаний Макса. Да, ходить одной в сеанс нельзя, но если ненадолго, то ведь ничего страшного?

Снова и снова я обводила взглядом обстановку квартиры профессора. Две фигуры застыли друг напротив друга. Соловьев — все еще с кружкой в руках, за несколько секунд до смерти. Макс... при взгляде на него я ощутила знакомый трепет в груди. Сильный, непоколебимый, с мрачным выражением лица. Плечи гордо расправлены, челюсть упрямо выдвинута вперед. Эти губы, которые целовали меня... руки, которые крепко сжимали в объятиях.

Я поймала себя на том, что стою и глажу Макса по щеке, и отдернула руку. Повернулась к профессору. Это же легко. Кружка в его руках превращается... в пистолет. Немного поправить картинку... вот пальцы легли на рукоятку, и кажется, получилось вполне естественно. Это могло бы выглядеть, как самооборона. Да. Соловьев пригласил к себе Макса, угрожал, вынул пистолет. Причину можно придумать, это пока не важно. Отступаю в сторону, играю фигурами, как на шахматной доске. Один — наводит оружие. Другой — делает бросок, выхватывает пистолет и стреляет. Два раза. Один в сердце. Второй — в голову.

Поморщившись, я оборвала сеанс и принялась расхаживать по гостиной. Это абсурд. Я скатилась уже просто ниже некуда, если пытаюсь обставить убийство любимого учителя, переложив всю вину на него! Подделываю воспоминания Макса! Я вообще допустила саму мысль, что могу попытаться их подделать, хотя ранее в разговоре с Сергеем всегда яростно отрицала подобное!

Я — больше не Синий Код. Я — влюбленная женщина.

Мне страшно от того, как сильно я хочу быть с ним.

Сергей пришел домой поздно ночью, пьяный. Ходил по темной квартире, натыкался на мебель, бормотал под нос ругательства, но свет не включал. Я догадалась, что наверное не хочет будить, хотя проснулась еще от громкого хлопка двери и лязганья ключей, упавших на пол. Решила подыграть и притвориться спящей. Нам предстоял серьезный разговор, а я неожиданно поняла, что совершенно к нему не готова, не подобрала подходящих слов, чтобы не обидеть.

Наконец, муж сумел раздеться, полез в кровать. Принялся бормотать, что был на съемках передачи, а потом поехал с кем-то куда-то это дело отмечать. Навалился всем телом, попробовал целовать. Меня скрутило от плотного запаха алкоголя, ударившего в лицо. Прикосновения Сергея казались неприятными, чужими. После Макса мое тело отвергало любого другого мужчину.

Я попробовала отбиваться, сначала по-хорошему, с уговорами. Но Сергей разошелся, хотел порвать на мне одежду, взять силой. Твердил, что жена не имеет права отказывать. Я сама не поняла, в какой момент размахнулась и отвесила ему звонкую пощечину. Муж замер, обиженно засопел в темноте, но меня настолько разозлили его действия, что демонстративно подхватила подушку, одеяло и отправилась спать в гостиную, на диван. Пока устраивала себе новую постель, укладывалась поудобнее, из спальни уже донесся раскатистый храп.

Пробуждение тоже оказалось не самым радужным. На рассвете меня словно кто-то толкнул в бок, я открыла глаза. Открыла — и не поверила.

В кресле прямо напротив дивана, где я вынужденно провела ночь, сидел мужчина. Черная куртка, черные джинсы, скуластое лицо со шрамом на подбородке, очень коротко остриженные волосы. Глаза пустые, холодные. Не знаю почему, но вспомнился тот незнакомец, который когда-то застал меня на склоне за городом и преследовал до дома. То ли стиль одежды был схожий, то ли безразличное выражение лица.

От неожиданности и испуга я даже не сообразила закричать. Села, прижимая к груди одеяло, и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Мужчина развалился в свободной позе, как у себя дома. Руки покоились на коленях, в правой я заметила… пистолет. Черное дуло смотрело прямо на меня.

Некстати пришли на ум слова Макса про убийство профессора: «Я открыл его дверь отмычкой, вошел, сел на стул и принялся ждать». Волосы на затылке зашевелились. Сколько времени здесь сидит этот человек? И что ему от меня нужно?

Словно прочитав мои мысли, незнакомец разлепил узкие бледные губы и тихо сказал:

— Не кричи.

Язык у меня и так прилип к небу. Я переводила взгляд с лица мужчины на его оружие, а сердцебиение грохотало в ушах подобно движущемуся по рельсам составу.

— Тебе назначена встреча, — прежним тоном продолжил незнакомец, когда убедился, что я нема как рыба. — Собирайся.

Встреча? С кем? Где? Это что, какая-то ловушка?!

Я обвела взглядом комнату, пытаясь что-то придумать. До телефона добежать, чтобы полицию вызвать, явно не успею — пуля догонит быстрее. Кричать тоже опасно. С другой стороны, если бы меня хотели убить, то уже бы пристрелили во сне. Зачем куда-то везти? Хотя от осознания этого на душе не полегчало. Ехать неизвестно куда непонятно с кем казалось полным безумием.

Пришла мысль позвать на помощь Сергея, но я тут же отбросила ее. После вчерашней попойки муж наверняка будет мучиться головной болью. Куда уж ему побороть человека с пистолетом. Это же не Макс…

Макс. Я задумалась. Не связан ли этот визит с ним? Может, меня хочет видеть тот, кого он защищает? Может, этот незнакомец как-то относится к прошлым эпизодам слежки за мной? Хотя тогда мне приносили зонт, а не угрожали пистолетом.

— Быстрее, — поторопил мужчина, — тебя ждут.

Похоже, выбора у меня не оставалось. Никаких резких движений, покорность — и возможно, все окажется не так страшно, как кажется.

— Ч-ч-что мне надеть? — с трудом выдавила я сиплым голосом.

Незнакомец холодно ухмыльнулся.

— «Спортивку» натягивай.

Я хотела встать и опомнилась, что одета лишь в тонкую ночную сорочку, которая скорее подчеркивает, чем скрывает достоинства тела.

— Вы отвернетесь?

Теперь ухмылка заиграла и в глазах мужчины.

— Нет.

Скрипнув зубами, я очень медленно выбралась из-под одеяла. Дуло пистолета неотрывно следило за мной, как и глаза мужчины, прогулявшиеся по бедрам и груди.

— Мне нужно в спальню, — сообщила я, — одежда там.

Кивком головы мужчина разрешил идти и поднялся на ноги. В спальне я обнаружила уже проснувшегося и взлохмаченного мужа. Его держал под дулом пистолета второй человек, тоже одетый во все черное. По глазам Сергея я поняла, что он до смерти напуган и не может поверить, что это не сон. Хоть бы глупостей не натворил! Я испугалась, что он может закричать или дернуться, и тогда пристрелят нас обоих.

Но муж только встретился со мной паническим взглядом. Его губы слегка тряслись. Я его понимала. Он же никогда не сталкивался с подобным. Даже у меня имелся какой-никакой, но опыт работы с преступниками, и это немного научило держать себя в руках даже в критической ситуации. У Сергея такого опыта не было.

Второй незнакомец тоже рассмотрел меня так, что я почувствовала себя голой. Стараясь не обращать внимания, подошла к шкафу, открыла его, достала джинсы и свитер. Глянула через плечо — все трое намертво приклеились ко мне взглядами. Пришлось отвернуться спиной, кое-как натянуть джинсы. Подол сорочки я заправила прямо в них, чтобы не снимать ее и не сверкать обнаженным телом, не провоцировать мужские инстинкты. Свитер надела поверх. Неизвестно, сработала ли уловка, или мужчинам просто отдали приказ меня не трогать, но когда переодевание закончилось, тот, кто шел за мной, дал знак идти на выход.

— Куда? — только и прошептал Сергей.

Второй ткнул пистолетом ему в лицо, заставив отпрянуть на подушки.

— Сообщишь кому-нибудь, и ты — труп. Понял? Хавальник не открывать, сидеть тут и ждать.

Последнее, что удалось увидеть: безумный взгляд мужа, которым тот провожал меня…

В прихожей я накинула куртку, и мы втроем вышли в подъезд. Я прислушалась — тихо. Солнце только поднималось над горизонтом, обещая ясный день. В такой час люди еще только просыпаются, сонно бредут в ванную, заваривают кофе. На работу все устремляются позже. Кидаться к дверям и звать на помощь? Опасно.

Не менее опасным мне показалось и входить в лифт с двумя вооруженными мужчинами. Но выбора не было. Они оттеснили меня к задней стенке, сами встали на выходе, и двери закрылись. Кабина спустилась до уровня парковки, где нас уже ждал автомобиль, тоже подозрительно напомнивший мне преследовавшую ранее машину.

Поездка, к счастью, получилась недолгой. По утренним улицам, почти безлюдным, если не считать дворников, вышедших на свою неблагодарную работу, меня привезли в городской парк. Тот же мужчина, который сидел в кресле и ждал, пока проснусь, помог выбраться наружу.

— Пойдем, — бросил он и повел от дороги к кованой ограде, за которой виднелись аллеи.

Я послушалась. Сердцебиение немного улеглось, паника отступила. Нет, определенно, если бы меня хотели убить, то увезли бы в более уединенное место, чем центр города. Это больше походило именно на встречу. Только приглашение было выписано без права отказать.

Мы пересекли добрую половину парка, изредка натыкаясь на людей, выгуливающих собак, и спортсменов, выбравшихся на утреннюю пробежку. Казалось, никому и дела нет, что я не причесана и не умыта, а мужчина в черном держит меня под локоть, не позволяя далеко отойти. Солнце поднималось все выше, играя лучами на лужайках. Расщебетались птицы.

Наконец, на одной из аллей мой сопровождающий остановился и отпустил меня. Не сказав ни слова, он повернулся и пошел обратно. Я застыла в изумлении и некоторое время смотрела ему вслед. Даже не знаю, чего ожидала. Что он передумает и кинется обратно? Как-то не верилось, что меня запугивали оружием и везли сюда лишь для того, чтобы освободить посреди парка.

Когда мужчина скрылся за поворотом, я поняла, что он не вернется. Огляделась. Неужели попала в передачу «Скрытая камера»? Это чей-то жестокий и глупый розыгрыш? Кто-то хочет посмеяться надо мной? Скамейки на аллее пустовали, если не считать старичка в бежевой куртке и потертой кожаной кепке, который примостил на коленях болонку и любовался на стайку голубей, ворковавших у ног. Вдалеке полная женщина в спортивном костюме выгуливала дога. Я еще раз повернулась в ту сторону, куда ушел мой похититель. Потом повернулась обратно.

Никого.

— Идите сюда, Анита.

Я едва не подпрыгнула, услышав свое имя. Повертела головой — не обнаружила никого подозрительного. Только тот самый старичок на скамейке смотрел на меня с хитрым прищуром.

— Идите, не бойтесь, — позвал он, когда наши взгляды встретились. — Присядьте. В ногах правды нет.

Заинтригованная, я приблизилась и опустилась рядом. Болонка смешно фыркнула и уставилась на меня черными глазами-бусинками. Ее длинную челку удерживала на лбу детская заколка в виде розовой бабочки, шерсть была густая, лоснящаяся, с красивым пепельным оттенком. О собаке явно хорошо заботились.

Я перевела взгляд на старичка. Из-под кепки виднелись белые, как снег, волосы. За воротником куртки выглядывала клетчатая рубашка. Простое лицо, крупноватый нос, светло-голубые глаза с веселой искоркой. На скамье возле бедра лежала сложенная вчетверо газета. Г олуби принимали его за своего, подступали к самым носам ботинок, курлыкали, выпрашивая угощение.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросила я.

— Знаете, кто такой Сунь Цзы, Анита? — ответил он вопросом на вопрос.

Я растерялась.

— Честно говоря, нет…

Старичок полез в карман, вынул горсть крошек и щедро бросил их голубям. Тут же раздалось шумное хлопанье крыльев, поднявшее небольшую бурю, и образовалась драка на ровном месте. Болонка чуть повернула голову, равнодушно уставилась на птиц.

— Это был китайский полководец, — пояснил, наконец, старичок. — Он написал трактат «Искусство войны», в котором сказал: «Знай врага своего, как самого себя, и ты победишь».

— Разве я вам враг?! — удивилась я. — Я вас даже не знаю.

Мой собеседник улыбнулся мягкой отеческой улыбкой.

— Мы с вами пока не враги, Анита. Но в данный момент, насколько я знаю, судьба моего врага зависит от вас.

— Судьба.

Я осеклась, пытаясь понять, о чем речь. Потом похолодела, еще раз вгляделась в лицо старика. Я же представляла его не таким... я же.

— Вы — Татарин?! — прошептала я, не в силах самой себе поверить.

Старичок поморщился.

— Ну зачем же так. Для вас я — Татаринцев Павел Семенович. Будем знакомы.

Вот же как. Я взглянула на него по-другому. На руке, поглаживающей болонку, заметила массивное кольцо-печатку, среди простоватых черт лица — суровую складку губ, в глазах — стальной блеск. Мягко стелет да жестко спать. Волк в овечьей шкуре. Опасный криминальный авторитет. Определения сами собой приходили на ум. От вида людей, вооруженных пистолетами, меня не охватывало такое жуткое ощущение, как от общения с этим безобидным с виду стариком.

Потому что он не был безобидным. И его обманчивая внешность таила больше опасности, так как не позволяла предугадать, чего ждать в следующую секунду. «Знайте своих врагов», сказал он, но при этом сам искусно маскировался, скрывая истинную личину. Безжалостное, черное нутро. Тот, кто держит в страхе всю округу, не может быть завсегдатаем городских парков. Тот, кто среди ночи посылает киллеров на убийство целой семьи, не является простодушным любителем-собаководом. В который раз я вспомнила Оксану. Не пообщайся с ней ранее, точно обманулась бы и приняла Татарина за слабого противника. Но теперь, зная, что это за человек на самом деле, не могла уже относиться к нему без настороженности.

— Значит, это вы захотели со мной встретиться… — пробормотала я.

— Я, — не стал спорить Татарин и подсыпал голубям еще крошек.

Откуда он узнал мой адрес, спрашивать не стала. Он же не удивился, откуда я узнала его буквально с пары фраз. Видимо, слежка за мной продолжалась достаточно долго. Известно ли ему про мой разговор с Оксаной? Я обеспокоилась не столько за нее, сколько за ее ребенка. Ведь неизвестно, как накажут, если выяснят, что со мной болтала.

— Зачем. — я осеклась и покачала головой. Напряженно обдумала каждое слово, — зачем так? Зачем посылать людей, чтобы они вломились в мою квартиру, перепугали нас с мужем до смерти, унизительным способом притащили меня сюда? Вы же сами сказали, что я вам не враг. Мы могли бы просто договориться о встрече.

— Ох уж эти договоренности, — с притворным сожалением вздохнул Татарин, — они как-то странно действуют на моих собеседников. У кого-то появляются мысли явиться с ментами, а ведь это невежливо. Другие решают, что могут тайком записывать наш разговор на диктофон для каких-то своих целей, это вообще неуважение. Мне не хотелось, чтобы такая милая девочка, как вы, совершила милую глупость и с первой секунды разрушила наши добрые отношения. К тому же, смотрите, рассвет какой, воздух, красота какая! Мы с Марусей любим утренние прогулки.

Итак, он использовал эффект неожиданности, чтобы подстраховаться. И эффект запугивания, чтобы я приехала сюда растерянной, слабой и уже заведомо готовой ему подчиниться. В желудке неприятно скрутился тугой узел. Придется подстраиваться под правила навязанной мне игры.

— Зачем вы пригласили меня?

Татарин ответил слабой улыбкой.

— А вы-то сами как думаете?

Я пожала плечами.

— Чтобы убедиться в том, что Максим уже не выйдет из тюрьмы.

— А вы можете меня убедить, что он не выйдет?

Я помолчала, собираясь с мыслями. Никто, кроме главврача, еще не догадывался о моей тяге к подсудимому. Можно продолжать притворяться независимым экспертом.

— Обстоятельства пока говорят против него, — произнесла я, стараясь сделать это равнодушно.

— А что скажете вы? — хитро взглянул Татарин.

— Я пока не разобралась в этом деле.

— У вас недостаточно информации? Может, чем-то помочь?

Это прозвучало с таким искренним участием, что меня передернуло. Добить он Макса хочет! Ослабленного, раненого, лишенного безопасного укрытия и помощи своих людей — просто добить, как собаку, одним ударом. А может, и не одним. Не зря Вронская связывала покушение в изоляторе с кем-то из давних недругов. А из таких я пока знала только Татарина. И неизвестно, что более гадко: натравливать киллеров на спящих людей или вот это.

— Честно говоря, не знаю, чем тут можно помочь, — ответила я, борясь с отвращением внутри, — и не знаю, нужна ли вообще моя помощь. И так сделано достаточно. Свидетельница на суде вывалила много фактов, потом было совершено покушение…

Сказала и отругала себя за сказанное. Не вовремя чувства во мне заговорили, симпатия к Максу. Не вовремя. Был бы кто другой на его месте — вообще бы в тряпочку помалкивала, а тут сорвалась и ляпнула, дура.

Татарин не стал притворяться, что не понял моих намеков.

— Возможности умножаются, когда ими пользуются, — развел он руками, и я догадалась, что это — очередная цитата из его любимой книги.

Все понятно. Столько лет выжидал удобного случая и теперь не намерен его упускать. После того превентивного удара со стороны Макса Татарин боялся с ним в открытую конфликтовать, как змея под камнем сидел, месть лелеял.

— То есть, если свидетельнице не поверит суд, если Максим не умрет от раны, то уж по результатам экспертизы он должен получить высшую меру? Только мне следует их не адвокату передать, а обвинителю?

— Вот видите, вы сами все знаете, — с довольным видом заключил Татарин.

Значит, мои подозрения оправдались. Давний враг Макса не дремал. Он затаился, ждал удобного часа, и как только заметил слабину, принялся наносить удар за ударом в надежде, что хоть одна из попыток сработает.

— А если. — я сглотнула, — если найдутся смягчающие обстоятельства? Или доказательства, что Максим не виноват?

— Не найдутся, — уверенно произнес Татарин, — вы ведь этого не допустите, Анита?

От его тона по спине пробежал холодок. Мой собеседник не повышал на меня голос, не угрожал, разговаривал вежливо и доброжелательно, но каким-то образом умудрялся создавать такое впечатление, словно уже кожу с меня живьем сдирает.

— Значит, другой исход не возможен? — тихо сказала я.

Татарин поднял голову, втянул носом свежий утренний воздух, задумался. Г олуби продолжали крутиться у его ног, болонка зевнула, лениво спрыгнула с колен и прошлась к кустам напротив. Ее птицы тоже не боялись.

— Моему сыну бы сейчас исполнился уже сорок один год, — признался Татарин, разглядывая верхушки деревьев, — я хотел оставить ему все, что смог заработать. Он бы так же встречал рассветы, любил женщин, гулял в ресторанах с друзьями, как это делает сын Лютого. Но теперь… разве для моего мальчика возможен другой исход? Кому я оставлю свое дело? Двум бесполезным дочерям и их мужьям?

Я молчала. Даже если бы и призналась, что того заложника убил не отец Макса, а его сестра, ничего бы не изменилось. Только Дарью бы под удар поставила, а она и так дерганая. Решилась только осторожно предположить:

— Мне казалось, Максим сделал все возможное, чтобы возместить причиненный ущерб.

— Сделал все возможное? — приподнял бровь Татарин. — Это когда ментов на меня натравил? Или когда девку, подстилку одного моего человечка, выследил, охмурил специально, чтобы она ему про мои дела информацию сливала? А та, наивная душа, «стучала» ему, пока он с ней амурничал.

Я постаралась не показать изумления. Наверняка имелась в виду Оксана и ее отношения с Максом. Но она мне и словом не обмолвилась, что выдавала ему сведения о Татарине. Тогда, в разговоре, была зациклена только на своей любви и одержимости. Но если хорошенько подумать... мог ли Макс использовать ее, чтобы узнавать планы конкурентов? Я с ужасом поняла, что не имею на этот вопрос однозначного ответа. Возможно, он и не просил Оксану выдавать секреты, она делала это добровольно.

Совсем как я.

Захотелось поежиться. Когда Васильев пытался убедить, что Макс меня использует, внутри включилось противоречие. Татарин же мимоходом упомянул интрижку с Оксаной, не акцентируя на ней внимание. Что это? Тонкая игра? Или я сама уже притягиваю за уши любые подозрительные признаки?

Тем временем, старик поднялся, взял газету и свистом подозвал собаку. Голуби прыснули в разные стороны.

— Подумайте, Анита, — продолжил он, — но советую тщательно выбирать сторону. И сторонников. От этого выбора многое зависит. Даю вам неделю.

Татарин заложил руки за спину и в сопровождении болонки пошел вдоль по аллее, а я так и осталась сидеть на скамейке. Не могла заставить себя пошевелиться. Мне дали неделю срока? А потом что?!

Из-за кустов в конце аллеи вышел мужчина, до боли напомнивший мне одного из утренних похитителей. Татарин миновал его, даже не взглянув, а тот двинулся следом, как собачонка. Я только покачала головой. Видимость нашего уединения в парке оказалась мнимой. Все это время где-то поблизости находилась охрана.

Озираясь, я вскочила на ноги. Так можно паранойю заработать покруче Дашиной истерии, если постоянно думать о том, что за мной в этот момент кто-то наблюдает. Скорее бы вернуться домой. Вот только забрали меня без телефона, сумки и ключей. И как тут быть?

Старик свернул за угол, откуда-то сбоку к процессии присоединился второй сопровождающий. На меня они даже не оглянулись.

Домой я все-таки добралась. Порылась по карманам куртки и нашла там завалявшуюся купюру, которой хватило, чтобы поехать на автобусе. Проблему с ключами тоже знала, как решить: собиралась звонить в домофон. Но тут вообще повезло. Как раз выходила соседка и впустила меня в подъезд. Я поднялась на этаж, представляя, как Сергей сходит с ума от волнения. У самой-то первый шок уже прошел. По дороге было время хорошенько все обдумать и успокоиться.

Муж, и правда, выглядел бледным и растерянным, когда открыл мне дверь.

— Сереж, все хорошо, я вернулась, — попробовала я улыбнуться, но увидела за его спиной… Вронскую.

Адвокат как раз надевала туфли и ответила мне спокойным вежливым взглядом.

— Здравствуйте, Анита.

— Здравствуйте. — опешила я, проходя в квартиру, — вы ко мне? Что-то случилось? Что-то. — мой голос дрогнул, — что-то с Максимом?

Когда я назвала это имя, у Сергея еще больше округлились глаза, а Вронская как-то странно на него покосилась. Впрочем, ответила почти сразу:

— Нет, все в порядке. Я здесь по делу не к вам, Анита. А к вашему мужу.

— К Сереже? — я уже не знала, что и думать. — По какому делу?

— Личные дела не обсуждаю, — отрезала адвокат в своей обычной манере обрывать нежелательный разговор, — если захотите, поговорите в приватной обстановке между собой.

Она прошла мимо меня к дверям, остановилась, смерила взглядом.

— Хотя... у меня и для вас есть кое-что. Максим просил не откладывать очередной сеанс. Он вас хочет, — Вронская слабо улыбнулась уголками губ и исправилась: — Хочет увидеть. И как можно скорее.

Не успела я сообразить, что за двусмысленные намеки мне только что подавались, как она вышла за дверь. В голове тут же зашумело. Макс снова хочет меня видеть! Он сам зовет меня! Опять! В груди стало тесно от радости. Я повернулась к Сергею, понимая, что попалась, что он наверняка видел мою реакцию, мое лицо, и это после пережитого утреннего стресса! Я ведь уже больная, ненормальная, раз все страхи отступают в сторону при мысли о свидании с Максом. Понимаю это и все равно с собой ничего поделать не могу.

Сергей смотрел на меня, словно увидел впервые. Только почему-то сам выглядел слегка виноватым. Словно не ревность его глодала, а какое-то иное чувство.

— Зачем приходила Марина? — спросила я, начиная разуваться. — Ты расскажешь?

Вместо ответа он схватил куртку, быстро обулся. Пробормотал что-то вроде «нужно сходить за хлебом» и выбежал, оставив меня в квартире одну. Я так и не поняла, что это было.

Мужа я не дождалась. Не вытерпела. Созвонилась с главврачом изолятора, назначила время сеанса. Пока собиралась, все валилось из рук. С того момента, как Вронская обмолвилась, что Макс меня ждет, время потянулось ужасающе медленно. Я то и дело поглядывала на часы, но казалось, минутная стрелка стоит на месте, не говоря уже о часовой. Наконец, я села в машину и помчалась, наплевав на то, что приеду раньше времени. Такие мелочи уже не волновали.

Я умирала от счастья, что снова увижу Макса. Смогу прикоснуться к нему, поговорить. Неважно о чем: о любой мелочи, пустяке, только бы слышать его голос. Это походило даже не на одержимость, а на полную зависимость, но мне было хорошо в подобном состоянии. Я ощущала себя счастливой уже от одного предвкушения встречи. Такое странное чувство, пугающее, выбивающее из «зоны комфорта», в которой привыкла находиться, заставляющее кровь бурлить в венах. Словно невидимые крылья несли меня, заставляя сильнее давить на газ и лететь быстрее ветра по городским улицам.

Возле въезда во двор изолятора, где стоял пропускной пункт, собралась толпа. Я сбросила скорость, медленно прокрадываясь к воротам и разглядывая незнакомые лица людей и поднятые вверх плакаты. «Сколько можно откладывать правосудие?» «Требуем вынести приговор!» Кое-где мелькал портрет Соловьева с черной лентой в углу. Журналисты, конечно же, крутились поблизости. Наверно, подобного и следовало ожидать. Нашумевшее убийство так муссировалось в СМИ, так обрастало все новыми слухами и «подробностями», что простые люди совершенно обезумели и стали организовывать пикеты, до конца не понимая, за что или против чего борются.

Охраннику на воротах пришлось выйти и перекрикивать толпу, чтобы расчистить мне дорогу. Но люди, услышав, кто я, заволновались еще больше. Они принялись стучать по капоту и дверям машины, требуя от меня каких-то ответов. Обстановка накалялась. Ярость толпы становилось все труднее сдерживать. Автомобиль слегка раскачивался под напором, а мои ладони резко вспотели. Я пыталась двигаться дальше и боролась с паническим желанием вдавить педаль газа в пол, раскидать живые препятствия, снести ворота и вырваться из кошмара, в котором оказалась. Куда не поворачивалась, всюду видела лишь прижатые к окнам ладони и лица, безумно выпученные глаза, оскаленные рты. Стало трудно дышать, показалось, что машина превратилась в ловушку, из которой уже не суждено выбраться. Только усилием воли я заставляла себя сохранять хладнокровие и продолжать понемногу двигаться к воротам.

Одна девушка с микрофоном так колотила в стекло возле моего лица, что мне пришлось опустить его от греха подальше, пока не разлетелось на осколки.

— Почему убийце никак не вынесут приговор? — закричала она, просовывая микрофон в салон автомобиля. Чуть ли не под нос им тыкала.

Я попробовала отмахнуться, но не получилось. Тогда не выдержала и огрызнулась:

— Вы знаете, что такое «презумпция невиновности»? Пока в суде не появятся неопровержимые доказательства, дело будет рассматриваться!

— Какие еще доказательства нужны, если убийца сам признал вину? — настаивала девушка.

— А откуда вы так уверены, что за решеткой именно убийца? — я посмотрела в упор на нее, перейдя из обороны в атаку. — Вы что, были на месте преступления и все видели? Может быть, человека заставили признаться в том, чего он не совершал! А если бы с вами так поступили, вы бы считали справедливым вынести приговор без разбирательства?

Она несколько раз открыла и закрыла рот. Видимо, не ожидала отпора. Я пожалела о своем порыве, как и в прошлый раз в разговоре с Татарином. Погрузившись в жизнь Макса глубже, чем хотела изначально, уже не могла спокойно воспринимать все, что касалось его дела. Волна возмущения поднималась изнутри, когда я слышала, как другие торопятся осудить или казнить его. Но не хотелось и ухудшать ситуацию необдуманными словами, а я уже второй раз ляпнула не подумав.

К счастью, подоспела дополнительная подмога из охраны, пикетирующих разогнали, а я смогла проехать в ворота. Когда вышла из машины, только покачала головой: ее здорово поцарапали со всех сторон. Расстроила даже не столько необходимость тратиться на косметический ремонт, сколько ощущение человеческой ярости, обрушившейся на железо. Ведь эта ярость могла обрушиться и на меня саму, будь я не в автомобиле.

Вронская, которая встретила меня внутри здания, тоже выглядела слегка выбитой из колеи.

— Будьте осторожны, Анита, — прокомментировала она ситуацию, — все становится серьезнее, чем мы ожидали.

И снова мне почудился намек на какую-то странную договоренность, которая существовала между адвокатом и подзащитным. Я быстро огляделась по сторонам, убедилась, что в коридоре мы одни и прошептала:

— Марина, вы же видите, что я уже на вашей стороне. Уверена, что видите. Ваш сегодняшний намек по поводу встречи с Максимом был более чем прозрачен. И в прошлый раз, когда вы так демонстративно читали журнал… Ни за что не поверю, что хоть одна деталь смогла ускользнуть от вас, несмотря на активное чтение, — адвокат молчала, и это придало мне смелости. — Я сейчас очень рискую тем, что признаюсь вам в своей предвзятости. Так пойдите навстречу и объясните мне хоть что-нибудь! Вы же явно знаете больше, чем остальные! И это еще не говоря о вашем странном визите к моему мужу.

Неизвестно, то ли Вронская поверила, то ли была напугана пикетчиками и не успела обдумать мои слова как следует, но она не стала притворяться ничего не понимающей.

— Вскоре после ареста, — неохотно поведала она, — Максим оставил мне и некоторым своим людям инструкции. Как вести себя и что делать. Их запрещено кому-либо показывать, даже упоминать запрещено, но… поначалу я придерживалась их, и все шло по плану.

— А теперь? — я затаила дыхание.

Вронская посмотрела на меня холодным взглядом, но в глубине ее глаз мне почудилась паника. Паника? У старухи, характером напоминающей скорее терминатора? От этого даже морозец прошел по коже.

— Теперь все идет не по плану. К этому моменту вы должны были уже сделать заявление в суде, а мне следовало вас поддержать. Но вы не сделали. И никто не ожидал, что люди начнут так беситься. Уже без охраны на улицу и не выйти.

Мне стало нехорошо от этих слов. Макс планировал, когда именно я дам показания?! Пытался рассчитать мои действия на суде? Это опять походило на использование меня в своих целях.

— Какое заявление я должна была сделать, Марина? Оправдательное? — пробормотала я пересохшими губами. — Или обвинительное?

Вронская только пожала плечами.

— Там не было написано какое. Макс хотел, чтобы я поддержала вас в любом случае.

— То есть... он знал, что Дарья наймет меня через вас в качестве эксперта?

Адвокат помолчала, потом произнесла еще более неохотно:

— Максим написал инструкции после встречи с вами. Прямо на следующий день. Не думаю, что он знал. Но мне кажется, он надеялся. Мы узнали о вас из газетной вырезки, оставленной им в своей комнате на видном месте.

— Г азетной вырезки.?

Видимо, это была та самая статья о Десятке Лучших, когда мы выпускались из лаборатории в большой мир. Помнится, в первую встречу Макс и не скрывал, что прочел обо мне в газете. Но тогда получается... совершая убийство профессора, он все поставил на карту из-за призрачного расчета на меня? А если бы его сестра не заметила ту вырезку или не придала ей должного внимания? Если бы Сергей все-таки не уговорил меня участвовать в процессе? Если бы... да куча всяких «если», буквально кричащих о том, что Макс — просто гений планирования, раз почти все произошло так, как он и ожидал.

Либо Вронская опять водит меня за нос.

— Максим сказал, что хотел умереть, поэтому и сдался после преступления, — заметила я, — почему тогда он оставил лазейку в виде той статьи? Зачем он хотел, чтобы меня пригласили?

Лицо адвоката оставалось невозмутимым, она лишь пожала плечами.

— Наверно, Максим просто вверил свою судьбу в ваши руки и приготовился принять любой исход. Он готов умереть, если вы так решите. Все зависит от вас, Анита.

Ситуация все больше казалась мне абсурдной.

— Он хотел, чтобы именно я решила его судьбу? Почему я?

Вронская подалась вперед и вперилась в меня своими ледяными глазами.

— Он хотел, чтобы вы его спасли. От самого себя.

— Т-так было написано в инструкциях? — от неожиданности я даже растерялась.

Адвокат отступила назад и улыбнулась, словно ничего не было.

— Нет. Я просто знаю этого мальчика с рождения. Он редко кому доверяет, но раз он так поступил… — она покачала головой, — он доверяет вам безусловно.

В дальнем конце коридора показался Васильев, он махнул рукой и позвал нас. Вронская развернулась на каблуках и поспешила туда. Я тоже сделала пару шагов, но гораздо более медленно. Слова Макса из его фантазий в фургоне, мчавшемся на свободу, снова пришли на ум. «Я верил, что этот момент наступит. Я верил в тебя». Так вот о чем он говорил! Мои догадки о спасении лишний раз подтвердились. Правда, ясности картине это все равно не придало.

Так использует ли меня Макс в каких-то своих целях? Действительно ли хотел умереть и передумал после встречи со мной? Или изначально надеялся, что до подобного не дойдет, оставляя газетную вырезку? Ему повезло, что я поверила ему, или меня все время ненавязчиво подталкивали к такому исходу? И эти его инструкции для Вронской, планы.

Я могла бы еще долго мучиться предположениями и кусать губы, но в медблок ввели Макса. Он взглянул на меня, старательно удерживая невозмутимое выражение лица, но взгляд выдавал его с головой. Глаза пылали, в них отражалась такая же тоска и желание, которые я находила в собственных, когда смотрелась в зеркальное отражение. Разве может человек подделывать такие чувства? Кем надо быть, чтобы столь искусно притворяться? Мне стало стыдно, что я опять, в который раз, сомневалась в нем.

Пусть он рассчитал нашу встречу. Пусть оставил ту вырезку. Но Вронская права, он верил в меня. И все пошло не так, потому что наши чувства никто не мог предугадать. Наверно, Макс и сам не ожидал, что все так получится. Теперь его тянет ко мне. Сильно.

А меня к нему — еще сильнее.

— Ну что, Синий Код, — поприветствовал он меня в той насмешливой манере, от которой так сладко сжалось сердце, — опять телесные пытки? Или сегодня будет что-то поинтереснее?

— Это будет сюрприз, — ответила я, стараясь не улыбаться, хоть губы так и растягивались сами собой.

Мы еще не ушли в сеанс, на нас смотрели люди, за каждым словом и действием наблюдали, но я чувствовала, что мысленно Макс уже ускользает туда, в виртуальную реальность, где нет свидетелей и нет посторонних глаз, а существуем только мы вдвоем. Он чуть более поспешно, чем обычно, подал мне руку, и я чуть быстрее, чем следовало, коснулась его.

За пару оставшихся секунд я успела пожалеть, что это — единственное реальное соприкосновение, доступное нам.

Сеанс четвертый.

Состояние перцептора: стабильное.

Состояние объекта: условно-стабильное.

Характер действий: внедрение.

Белое.

Первое, что видят глаза — все вокруг белое. Земля под ногами, пологий склон горы, который уводит вниз, в долину. Сосны, растущие там. Плоская равнина замерзшего озера вдалеке. Вершины, которые с другой стороны подступают к месту, где я нахожусь. Все покрыто ровным нетронутым слоем снега. Только небо над головой — прозрачное, как хрусталь, синее. Кажется, что воздух звенит от холода. Кожу даже через одежду пощипывает морозец.

Поворачиваюсь к Максу. Он тоже любуется красотой дикой зимней природы, из его рта вырывается пар. Потом смотрит на меня. Взгляд теплеет, становится таким, что можно топить вокруг льды. Не выдерживаю, кидаюсь к нему на шею, обнимаю, и Макс целует меня, долго, горячо, нежно. Все внутри меня уже тает сильнее любых льдов от его прикосновений.

— Как же это сводит с ума… — шепчет Макс, отрываясь от меня. Его глаза все еще закрыты, а вот я уже смотрю и не могу насытиться его видом.

— Что именно?

— Знать, что ты не настоящая, но прикасаться к тебе, словно это реальность.

Молчу. Не знаю, что ответить. Макс постоянно одергивает сам себя, пытается не забыть, где находится, а мне наоборот хочется об этом не думать.

— Как же мне этого не хватало, — он гладит меня по лицу, — сколько времени прошло? Г од?

— Сутки, — смеюсь я, а Макс округляет глаза и притворяется удивленным.

— Целые сутки?!

Мне нравится, когда у него хорошее настроение. Когда он шутит со мной и не скрывает, что тоже скучал. В такие моменты кажется, что мы вместе уже давным-давно.

Макс снова обводит взглядом окрестности.

— Где мы?

— Не знаю, — пожимаю плечами, — где-то в горах. Возможно, в Альпах. Точно не помню, где видела эту картинку.

— Ты создаешь невероятные вещи, — с чувством произносит он, делая глубокий вдох свежего воздуха и выпуская горячий пар изо рта. — Поверь, после стен камеры это особенно ощущается.

— Я бы не научилась этому, если бы не Андрей Викторович…

— Жаль, что я его убил, — ровным голосом заканчивает за меня Макс.

Разговор заходит в неловкое русло, и я пытаюсь сменить тему.

Показываю на темно-коричневый деревянный дом за спиной. На небольшом плато, где мы находимся, жилище занимает почти все место. Из трубы приветливо вьется дымок, большие окна с тройными стеклопакетами позволяют любоваться видом, но не бояться холода.

— Кажется, это был какой-то журнал по дизайну, — поясняю я, — помню, что мне понравилась эта идея: домик, затерянный в горах, притаившийся на склоне, как птичье гнездо. Место здесь защищено от ветра и очень красивое.

— Ты, наверно, любишь здесь бывать? — Макс задумчиво разглядывает строение, прищуривается, когда поднимает взгляд выше, на горы, а оттуда — к небу.

— Нет. Никогда не воплощала это раньше, — признаюсь я. — Сама не знаю почему. Сначала берегла для какого-нибудь особого случая. Для годовщины с Сергеем.

Макс едва заметно хмурится, и я тут же поспешно добавляю:

— Но почему-то так и не захотелось прийти сюда с ним. А вот с тобой захотелось.

Он резко поворачивается, а я стараюсь ответить самой невинной улыбкой. Уголки губ Макса приподнимаются, но потом возвращаются в прежнее положение.

— Значит, ты на меня не злишься за сегодня?

— За сегодня? — я растерянно перебираю в уме, чем он мог бы меня разозлить. — Сегодня ко мне приходила Марина. Точнее, не ко мне. — я ахаю удивленно: — Это ты ее послал? К Сергею? Зачем?

Макс морщится.

— Черт, поторопился.

— Нет-нет-нет, — я хватаю его обеими руками за шею, чтобы не успел отвернуться, и требую: — Скажи мне! Хоть это ты можешь мне сказать? Зачем ты послал своего адвоката к моему мужу?

Макс раздраженно выдыхает через нос, но я понимаю, что он сердится не на меня, а на себя.

— Ты обиделась в прошлый раз из-за того, что мне неважно, замужем ты или нет. Мне важно, Анита! Просто не считаю, что у меня есть право. — он бормочет ругательства, пока я обдумываю сказанное с широко распахнутыми глазами и не могу поверить тому, что слышу, — черт, все равно я это уже сделал! Ты имеешь полное право злиться.

Я настолько не верю своему счастью, что, кажется, сейчас просто умру.

— Ты прислал Марину, чтобы…

— Чтобы оформить бумаги на развод, — быстро заканчивает фразу Макс и смотрит на меня сердито.

Не знаю, плакать мне или смеяться. Я так долго мучилась подобными мыслями, не знала, какие подобрать слова, чтобы поговорить с Сергеем, как объяснить ему необходимость расставания, а Макс просто взял и решил эту проблему одним махом. Послал своего адвоката, чтобы оформить мой развод!

— Я не хочу разрушать твою жизнь, — продолжает ворчать он, — просто… ты сводишь меня с ума, Анита. Я ничего не могу тебе дать взамен того, что отобрал. Знай это. Если не хочешь, можешь не подписывать. Это был необдуманный порыв с моей стороны.

Я качаю головой и только размышляю: неужели Макс не видит, что делает со мной? Неужели еще сомневается в правильности своего поступка?

— Я хочу подписать эти бумаги.

— Ты уверена? — недоверчиво переспрашивает он. — Хочешь остаться одна, без мужа?

— Когда все закончится, ты выйдешь на свободу, и я буду не одна.

— Подумай хорошенько. Ты совсем меня не знаешь.

— Я уже подумала.

Макс обхватывает мое лицо и смотрит прямо в глаза. Кажется, его раздирает от желания что-то сказать, совершить какое-то признание, но он подавляет это в себе и только отрывисто сообщает:

— Я убил много людей. Больше, чем ты можешь себе представить.

Молчу, потому что прекрасно помню про жуткие трупы в машинах, но знаю и о причинах такого поступка.

— Я убил невинного человека. Твоего профессора.

Кусаю губы, но упорно храню молчание.

— Ты будешь со мной, даже если я не отвечу на большинство вопросов, которые так и читаются в твоих глазах?

Господи, да я ведь уже с ним! Несмотря на миллион вопросов, которые рвут изнутри стальными когтями. Я стараюсь улыбнуться как можно нежнее.

— Ответь мне только на один вопрос. Ты хочешь выйти на свободу и быть со мной?

— Анита. — стонет словно от боли Макс, взгляд темнеет. Долго молчит, потом, наконец, произносит: — Я мечтал об этом с первой секунды, как узнал тебя. Просто ждал, пока ты будешь готова.

Мне хочется ударить и поцеловать его одновременно. Ну конечно, ждал! Не зря ведь постоянно ставил под сомнение мою супружескую жизнь, своими действиями заставлял проанализировать и переоценить ее, злил и дразнил меня специально.

Других слов мне и не нужно. Больше ничего не надо. Я найду сама ответы на недостающие вопросы. Обязательно найду. На них ответит кто-нибудь другой. Макс дал ответ на самый главный вопрос, остальное неважно.

— Ты дрожишь, — замечает он, — замерзла?

— З-здесь все по-настоящему, — отвечаю я онемевшими губами. — Даже холод.

Даже наши чувства друг к другу.

Не успеваю ответить, как Макс подхватывает меня на руки и несет в дом. Ногой толкает, а потом захлопывает за собой дверь. Проходит сразу в гостиную, усаживает на диван. Интерьер здесь оформлен в темнокоричневых и древесных тонах. За широким окном видны горы. В помещении тепло, очень, но за короткое время, проведенное снаружи, кажется, что холод пробрал до костей, и я трясусь не на шутку.

Макс опускается на колени передо мной, согревает дыханием мои руки и растирает пальцы.

— Сколько у нас времени? — спрашивает между делом.

Я любуюсь его сосредоточенными движениями, мощными плечами и упрямой линией подбородка.

— Сколько захочешь.

Он резко вскидывает глаза.

— Я хочу много. Всю жизнь.

Отнимаю одну руку и провожу по его красивому лицу, ощущая легкое покалывание щетины на скулах. Непривычное тепло разливается внутри.

— Она у нас будет.

Макс кивает, кладет ладонь мне на шею и заставляет наклониться к его губам. Так просто, словно одних этих слов достаточно, чтобы навсегда остаться вместе. Я больше не могу сопротивляться своим желаниям, закрываю глаза и понимаю… вот она, моя реальность. Домик в Альпах, тишина, уютное тепло и Макс. Все остальное кажется страшным сном, от которого долго не удавалось проснуться. Все проблемы, страхи, неудачные браки с его и моей стороны — это лишь кошмар, рассеявшийся поутру. И теперь впереди у нас бесконечная уйма времени. Она дольше зимы в Альпах, длиннее холодных синих ночей. Время вообще остановилось. Есть только Макс и я.

И больше ничего.

Он целует жадно, с придыханием, запускает пальцы в мои волосы, не скрывая желания обладать мной. Я наполняюсь его стонами, его запахом, впитываю каждое движение от невинных ласк до порочных прикосновений. Сползаю с дивана к Максу на колени. Я так замерзла, он должен согреть меня. Обхватываю его руками и ногами, сама потираюсь бедрами о живот Макса, ощущаю необыкновенный приток сил. Это он делает меня такой сильной.

— Значит, хочешь быть со мной? — выдыхает он мне в рот.

Вместо ответа я отстраняюсь, смотрю Максу прямо в глаза. Он тяжело дышит, отвечает взглядом исподлобья. Поднимаю правую руку, снимаю с безымянного пальца кольцо и отбрасываю его куда-то в сторону. Макс ухмыляется, хватает меня за руку, целует это место с еще свежим следом от украшения, с той самой слегка стертой кожей. Целует так, словно никогда не делал ничего приятнее. Стирает отпечаток моей прошлой жизни и накладывает новую печать. Легкие прикосновения переходят на ладонь, запястье, двигаются вверх к моему плечу.

— Хочу… — шепчу я, — больше всего на свете…

— Почему же ты появилась так поздно? — бормочет Макс в перерывах между поцелуями. — Почему не пришла раньше?

Его руки лихорадочно бродят по моему телу, расстегивают пуговицы на кофточке, стягивают ее с плеч, скользят к груди, спускаются к животу, возвращаются на спину и обратно к соскам, пылающим от прикосновений. Сквозь жар, который затмевает рассудок, я понимаю, что Макс говорит не о сегодняшней встрече. Он всего лишь сожалеет, что успел наломать дров до того, как узнал меня. Его отчаяние рвет мне душу. Спасло бы это Макса, если бы мы столкнулись раньше? Я качаю головой в ответ на свои мысли.

— Значит, так было надо.

— Ты была мне нужна.

Просто и коротко, полустоном, полушепотом. Я уже почти голая в его объятиях. Все тело горит от беспощадных терзающих ласк. Знаю, что нужна ему, вижу это во взгляде, слышу в интонации голоса и получаю настоящее наслаждение. Хочу, чтобы он не мог жить без меня так же, как я не могу без него.

Потеряв последнее самообладание, толкаю Макса на спину, усаживаюсь сверху, раздираю на нем одежду, открывая грудь. Склоняюсь и целую шею. Он рычит, обеими руками вдавливает мою голову в себя, заставляя зубами царапать кожу.

— Да... да.

Его член упирается в меня снизу, очень твердый и большой. Мгновение — и я оказываюсь на спине, а Макс снимает с меня трусики. Стоя на коленях, спускает с бедер свою одежду. Едва успеваю раздвинуть ноги, как он оказывается во мне. Дыхание резко покидает легкие — это слишком глубоко. Я извиваюсь от боли и наслаждения, выгибаюсь на полу, стонами умоляю дать еще больше. Макс кладет ладонь мне на шею жестом собственника, сжимает пальцы, наклоняется и целует в щеку. Нежно, ласково, в то время, как рука надежно фиксирует на месте, а бедра начинают быстро и яростно двигаться, сталкивая меня в пропасть этим непередаваемым контрастом ощущений. В глазах темнеет. Кажется, я кусаю губы. Кажется, кричу его имя.

Неожиданно Макс отпускает меня и приподнимается на вытянутых руках. Его взгляд беспорядочно блуждает по моему телу от лица вниз к соединению наших бедер и обратно. Рот приоткрыт, в глазах... вожделение? Удивление? Любовь? Я замираю от этой мысли.

Невольно начинаю улыбаться. Боже, какой у него взгляд! Как он смотрит на меня в минуты страсти! Заметив реакцию, Макс тоже растягивает губы в кривоватой улыбке. Он подхватывает мои ноги, заставляет прижать колени к груди и двигается уже по-другому, плавно, волнообразно, не приближая, а откладывая наше взаимное удовольствие.

— Чему ты смеешься? — спрашивает в перерывах между толчками.

— Вспомнила, что с первой встречи считала тебя самовлюбленным ублюдком, — отвечаю невпопад.

Макс останавливается.

— А я считал тебя маленькой потерянной девочкой, — говорит он неожиданно серьезным голосом.

— Так и есть, — тихонько признаюсь я. — Я потерялась, а ты меня нашел.

— Ох, Анита… — Макс качает головой, наклоняется и целует меня. Звучно, торопливо, возобновляя движение бедрами. Будто снова хочет закрепить свою власть надо мной.

— Почему ты просто мне все не расскажешь? — бормочу я и отдаюсь его страсти. Обхватываю руками за шею, сама целую волевой подбородок и твердые губы. — Зачем так все усложнять?

Тут же жалею о своих словах. Макс выходит из меня, оставляя после себя невыносимое ощущение пустоты и брошенности. Сверкает глазами, подхватывает меня за талию, вскидывает и переворачивает, заставляя упереться локтями и коленями в пол. Вскрикиваю, потому что вновь чувствую его в себе. Пальцы правой руки Макса больно впиваются в изгиб бедра. Другой рукой он хватает меня за волосы, наматывает их на кулак, тянет на себя, вынуждая запрокинуть голову, изогнуться до боли в позвоночнике.

Перед моими глазами все прыгает. Мелькает прямоугольник окна с угасающими лучами солнца на горных вершинах, он сменяется радужными искрами. Бедра Макса звучно шлепают по моим, темп ускоряется, словно его кто-то подгоняет. Это безумные ощущения. Кажется, мы вдвоем взлетаем все выше, за грань физического желания, за грань сознания как такового. Низкие, мучительно хриплые стоны Макса смешиваются с моими криками.

Я скорее чувствую, чем осознаю, что это — его способ выражать то, что невозможно сказать словами. Он не может справиться с эмоциями, которые переполняют его, и тогда они превращаются в страсть. И это заводит. Потому что такое невозможно изобразить или подделать, а значит, сейчас я вижу его настоящего, отчаянно нуждающегося во мне.

Макс наваливается на меня всем телом так, что даже руки подкашиваются. Я едва не утыкаюсь носом в пол, пока он содрогается.

— Я... не хочу. — слышу над ухом шепот, и от этого звука последняя капля переполняет мою чашу. Откидываю голову, упираюсь затылком в его плечо и кончаю до красных кругов под плотно закрытыми веками.

— Я не хочу... тебя потерять. — шумно выдыхает Макс.

Он целует меня за ухом, бережно помогает опуститься на пол, освобождает от гнета своего тела и пристраивается на боку рядом. Мне хорошо и плохо одновременно. Меня трясет и скручивает от физического и душевного диссонанса.

— Ты что? — в голосе Макса слышится легкая паника, когда он ловит кончиком пальца слезинку на моей щеке.

— Почему ты не доверяешь мне? — кажется, у меня переизбыток впечатлений после секса. Даже зубы стучат. — Сам просишь верить, но в ответ ни слова не говоришь. Как ты можешь меня потерять, если я уже заочно приняла все ужасное, что узнала о тебе?

Макс морщится, как от зубной боли.

— Не надо.

— Но…

— Не надо, я сказал! — в его глазах появляется гнев, и я покорно умолкаю. Подобным тоном он закрыл рот своей сестре, когда та стала кричать на суде, и теперь мне на своей шкуре довелось испытать, каково это.

С раздраженным вздохом Макс поднимается на ноги и отходит, оставляя меня одну. Сворачиваюсь на полу в клубок, подтягиваю колени к груди, закрываю глаза и слушаю его шаги по деревянным доскам. Они то приближаются, то удаляются, потом затихают. Поднимаю голову и вижу, что Макс стоит у окна. Его обнаженная фигура четко выделяется на светлом фоне. Он просто смотрит вдаль, слегка расставив ноги и опустив вдоль тела руки с крепко сжатыми кулаками. Плечи скованы напряжением.

Поднимаюсь и подхожу к нему. За окном изменилась погода. Солнце спряталось, и идет снег. Валит большими пушистыми хлопьями, укрывая землю еще более плотным слоем. Макс явно чувствует мое присутствие, но не оборачивается. Обнимаю его сзади и прижимаюсь щекой к плечу с татуировкой в виде арабской вязи. Чувствую, как мужская ладонь накрывает мою руку.

— Не надо, Анита, — просит он уже более мягким тоном, от которого все переворачивается у меня внутри, — мы прошли уже большую часть пути. Подожди еще немного. Наберись терпения. Все будет хорошо. Я обещаю. Верь мне.

— Мне трудно, — не выдерживаю и жалуюсь я тоном маленькой девочки, — ты просишь о невозможном. Как мне верить, когда все вокруг только и делают, что говорят о тебе гадости? А сегодня утром меня пригласил к себе Татарин.

Я уверена, что Максу не нужно объяснять подробности такого приглашения. Его учащенное дыхание говорит о том, что он сам все понял. Макс поворачивается, обнимает меня и прижимает к своей обнаженной груди.

— Не бойся. Он больше не тронет тебя.

— Ты уверен? — фыркаю я, и забытый страх невольно прорывается наружу. — Потому что ты здесь, а он — там. И мне дали всего неделю.

— Не бойся, слышишь? — Макс берет меня за подбородок, заставляет поднять голову и посмотреть в глаза. — Татарин — не то препятствие, с которым я не могу справиться даже отсюда. Поняла? Ты ничего не должна бояться теперь. Я обещаю, что тебя никто не тронет.

От уверенного взгляда Макса во мне нарастает уже знакомое ощущение спокойствия и защищенности. Если он сказал, значит так и будет. Я киваю с облегчением. Макс всегда поступает правильно. Он не стал бы обещать мне того, что не смог бы выполнить.

— Татарин боится тебя, — признаюсь я, — считает угрозой. А ты его, видимо, нет?

— Он мне не враг, поэтому мне нет причин его бояться, — спокойно отвечает Макс.

— Но как? Он же убил твоего отца!

Макс тяжело вздыхает.

— Татарин только думает, что является хозяином ситуации. Понимаешь? Я знал, что он готовит покушение на отца и… — он молчит и неохотно добавляет: — Просто не сказал никому. Это был первый раз, когда я стал причиной чьей-то смерти.

Я прикрываю рот рукой и смотрю на него круглыми глазами.

— Зачем ты так поступил?

Макс становится мрачным.

— Отомстил за мать. И за Дашку. В следующий раз он прикрылся бы ею. Или замуж отдал за того, кто ему выгоден. Кто стал бы ее бить и ни во что не ставить, как тряпку. Я не мог этого допустить. Понимаешь?

Я невольно отступаю назад. Макс усмехается с недобрым видом.

— Шокирована, Синий Код? По-прежнему считаешь, что я не могу справиться с такой мелочью, как Татарин, если захочу? — он хватает меня за плечи, резко дергает на себя, как куклу, и выдыхает в лицо: — Я могу справиться с любой проблемой на своем пути.

— Н-но с чем-то же ты не можешь справиться, — я шумно сглатываю от его напора, — раз тебе нужна моя помощь.

Выражение его лица становится холодным и жестким.

— Да. Я не могу со своего пути свернуть.

Некоторое время мы сверлим друг друга взглядами, и я понимаю, что он не собирается сдавать позиции. Внезапно наваливается усталость. Мне не хотелось снова начинать это противоборство, а Максу не следовало так бурно реагировать на мою попытку достучаться до него, сделанную под влиянием эмоций и без злого умысла. Но, видимо, мы обречены ходить по кругу. Я мечтаю о тихом домике и уютном мирке для двоих, он озабочен претворением в жизнь каких-то понятных ему одному планов. Я жажду любви, он — борьбы. Я жертвую, он — стоит на своем.

— Хорошо, — произношу безжизненным голосом и слегка шевелю плечами, чтобы Макс меня отпустил.

Как ни странно, он разжимает пальцы и смотрит с настороженностью.

— Что хорошо?

— Иди своим путем. Надеюсь, что в конце концов ты обретешь покой, который ищешь.

Собираюсь отойти, но Макс заступает дорогу. Он по-прежнему сжимает кулаки и свирепо дышит.

— Не думаю, что теперь у меня это получится.

— Из-за меня? — вскидываю голову и выдерживаю его взгляд. — Я помогу тебе. Сделаю все, что ты скажешь. Беспрекословно. Можешь написать мне инструкцию. Я выполню каждый пункт.

Его зрачки расширяются. Понял намек? Ну конечно, понял. Он может сколько угодно быть жестоким, властным, помешанным на своих целях ублюдком, но дураком точно никогда не был.

— А ты куда собралась? — ядовито интересуется Макс. — Может, собираешься найти колечко, которое выкинула? Поищи, оно валяется где-то там, за диваном, куда ты швырнула его ради того, чтобы я скорее насадил тебя на член. Хотя… можешь его не искать. Ведь когда ты выйдешь отсюда в реальность, оно все равно будет на твоем пальце. Как удобно! Получать классный трах здесь и быть безупречной женой там! Зачем тебе развод? Ты даже не думала об этом до сегодняшнего дня!

Это удар ниже пояса. На миг я задыхаюсь от боли, причиненной жестокими словами. На глаза наворачиваются слезы. Все лучшие чувства, побуждения, с которыми шла сюда кажутся растоптанными в грязи. Рука сама собой поднимается. От звонкой пощечины голова Макса дергается в сторону.

— Пошел ты.

Я уже собираюсь выйти из сеанса, когда он хватает меня за плечо и останавливает. Ожидаю очередной порции унижений, но замираю от удивления. Челюсти Макса стиснуты, желваки играют на скулах. Губы плотно сжаты, ноздри раздуваются при каждом вдохе. Грудь учащенно вздымается. Его слегка потряхивает, но не от ярости... от страха? Да... взгляд изменился. В нем мольба... и паника. Узнаю этот его знакомый вид. Макс слишком гордый, чтобы признать вслух то, о чем я догадываюсь при помощи женского чутья. Поэтому он лишь сильнее сжимает пальцы, словно может таким образом меня удержать, если прекращу сеанс.

— Отпусти. Ты делаешь мне больно.

Макс упорно молчит и удерживает меня. В глазах уже не мольба — боль. Его ломает изнутри, это заметно невооруженным глазом. Вся моя злость тут же проходит. Я не могу смотреть на то, как Макс пытается ради меня уничтожить то, что делает его самим собой.

— Хочешь, чтобы я осталась? — тихо спрашиваю я.

Он кивает с таким трудом, словно застудил шею, и мышцы отказываются служить. Разжимает пальцы и убирает руку. Смотреть на это смешно и в то же время грустно. Мы в первый раз поссорились на ровном месте. Как влюбленные — из-за неосторожно сказанных слов. Я отворачиваюсь и кусаю губы. За окном по-прежнему падают белые хлопья. Мы занимаемся любовью, выясняем отношения, испытываем друг друга на прочность — а снег идет и идет, все больше заметая снаружи домик и окутывая нас плотным коконом.

— Ты меня обидел, — я говорю это ровным голосом, обращаясь к стеклу. От дыхания на холодной поверхности образуется легкое облачко, но тут же исчезает. — Не делай так больше. Если ты считаешь меня одной из своих девок, которых можно душить и трахать, а потом вышвыривать…

— Я тебя люблю.

На секунду мне кажется, что я сама придумала себе эти слова, сказанные грустным хрипловатым голосом. Белая пелена снега перед глазами становится мутной и расплывается. Но нет, слова продолжают звучать в ушах, все больше обретают вес и значимость. Наконец, я вынуждена признать, что не ослышалась.

— И давно?

Боже, этот голос ледяной стервы не может принадлежать мне! Я настоящая хочу с визгом броситься Максу на шею, закрыть глаза и рыдать от счастья. Но внутри все еще жива обида, и она толкает меня на глупости. Он же может строить из себя недотрогу, почему мне нельзя сделать то же?

— С первой секунды, как увидел.

Медленно поворачиваюсь, прижимаюсь голыми лопатками к прохладному стеклу, чтобы устоять на месте. Макс смотрит исподлобья и выглядит виноватым. Наверно, ему стоило больших усилий признаться. Пожалуй, таких же больших, как кивнуть головой вопреки своей гордости.

— Как увидел вживую? — зачем-то уточняю я.

Он отрицательно качает головой, все с тем же видом мученика и страдальца, а я выдыхаю с облегчением. Еще один кусочек головоломки сошелся. Это странно, почти невероятно, что Макс заинтересовался мной, всего лишь увидев фотографию в газете. Глупо, романтично, необъяснимо. Но зато понятно, почему он оставил подсказку сестре.

— Ты убил профессора, чтобы встретиться со мной? — холодею я от догадок.

— Нет! — возмущается Макс и осекается. — Я просто... просто надеялся.

— Что я тоже влюблюсь и захочу помочь тебе?

Он подступает ближе, прижимается ко мне горячим телом. Снова заставляет голову кружиться от нашей близости.

— А ты влюбилась? — спрашивает с плохо скрываемой надеждой. — Потому что это единственное, о чем я могу думать рядом с тобой. Ты нужна мне, Анита. Вся. Полностью. Безраздельно. Навсегда. Ты тянешь меня к свету и не даешь утонуть во тьме.

Наши губы в опасной близости друг от друга, и мои глаза закрываются сами собой. Не могу противостоять этому соблазну. Пыталась. Но не могу.

— Да. — шепчу. — Я никуда не уйду. Я твоя.

— Моя?

— Твоя.

И снова мы тонем в круговороте чувственных ласк. Жаркие поцелуи на коже вперемешку с обжигающим прикосновением оконного стекла. Шепот вперемешку со стонами. Упругая поверхность кровати в чередовании с острыми углами столешницы. Мы молчим, лежа в объятьях друг друга на мягком ковре. Мы сидим на полу у окна и разговариваем, держась за руки. Кажется, теперь я знаю о Максе все. Как он заработал свой первый шрам под коленкой, свалившись с дерева. Как впервые застал сестру целующейся с соседским мальчиком и потом долго выслушивал ее переживания по этому поводу. Как мечтал о собственном доме, не том, отцовском и мрачном, а своем, большом и светлом, построенном на морском побережье вдали от людей, и даже подумывал его купить после женитьбы, но не сложилось…

Я знаю о нем все, кроме самого главного: зачем он убил профессора Соловьева.

За окном уже черным-черно, когда Макс бережно тормошит меня, пригревшуюся в его объятиях.

— Ты засыпаешь, — бормочет он и гладит меня по щеке, — сейчас все закончится. Ты устала. Иди. Но обещай, что придешь еще. Скоро.

— Я приду, — с трудом ворочаю языком, словно тот налился свинцовой тяжестью.

— Анита, — не успела я открыть глаза, как услышала неодобрительное ворчание главврача, — дайте вам укол тонизирующий сделают, что ли.

В голове зашумело, как только я попыталась принять сидячее положение. Взглянула на Макса — тот тоже медленно приходил в себя.

Васильев дал знак медсестре, мне ловко закатали рукав и вонзили в плечевую мышцу острую иглу. Я с безразличием вытерпела все процедуры. Мысленно оставалась еще там, с Максом. Как же быстро истекло время! Виски раскалывались от многочасового напряжения. Руки тряслись. Я заметила, как сверкнул на пальце золотой ободок, и вздрогнула. Стащила кольцо и убрала в задний карман джинсов.

Тут же почувствовала на себе взгляд Макса. Он едва различимо улыбнулся, одними уголками губ, и это подействовало на меня лучше любого тонизирующего укола.

И все-таки мы продвинулись вперед. Он признал, что планировал встречу со мной. Но мне уже все равно. Я попалась. Я — часть его плана. Он идет своим путем, а я — своим.

Вернувшись домой, я застала Сергея на кухне. Одетого почему-то в одни трусы и носки, будто как пришел с улицы, разделся впопыхах, так и присел. На столе перед ним были разбросаны бумаги, у локтя стояла полупустая бутылка водки и стакан. Муж сидел, обхватив голову руками и зарывшись пальцами в волосы. Его задумчивый взгляд блуждал от одного листа бумаги к другому. Становилось понятно, почему он убежал утром. Хотел взять паузу, чтобы подумать. Видимо, раздумья затянулись до самого вечера и измучили Сергея настолько, что стал топить разум в спиртном.

Я порадовалась, что Макс все-таки предупредил меня о причинах визита Вронской, иначе сейчас здесь было бы два растерянных человека вместо одного. К счастью, теперь чувствовала себя вполне уверенно для важного разговора. Даже слабость и сонливость после длительного сеанса не могли остановить мое желание наконец-то расставить все по местам.

— Сереж, ты что, пьяный? — осторожно поинтересовалась я, усаживаясь напротив мужа.

Он поднял на меня покрасневшие глаза и посмотрел так, что сердце сжалось от сочувствия. Взлохмаченные волосы торчали во все стороны. Ему пришлось в одиночку переживать тут новость о расставании, пока я растворялась в счастливых мгновениях со своим новым мужчиной, а ведь и нас с Сергеем связывало что-то хорошее в прошлом. Я не имела права так быстро об этом забывать.

— Нам сделали предложение, от которого мы не можем отказаться, маська, — нечетко пролепетал муж и наигранно рассмеялся.

— Нам? — через стол до меня долетели алкогольные пары, и я поморщилась. — Г осподи, сколько ты уже тут сидишь и пьешь?

Мой вопрос Сергей пропустил мимо ушей, только дрожащими пальцами разворошил бумаги, собрал стопку листов и протянул мне.

— Нам надо развестись.

Хорошо, что он произнес эти слова без вопросительной или жалобной интонации. Скорее, констатировал факты. Я взяла документы и бегло прошлась взглядом по строчкам. Детей мы не нажили, квартира оставалась при мне… да все мое имущество Сергей уступал по договору! Это казалось тем более странным, учитывая, что муж выглядел весьма настроенным на развод. Что же сподвигло его на такую решимость?

— Мы должны развестись, маська, — продолжил Сергей, — только не начинай сразу спорить. Выслушай.

Я промолчала. Так значит, муж не в курсе, почему меня у него забирают? Иначе знал бы, что спорить и не собиралась. Оставалось только поражаться хитро спланированному ходу со стороны Макса, избавившему меня от необходимости оправдываться. Он повернул дело так, что Сергей хотел развода и считал себя за это виноватым! Общаясь с окружением Макса, я много раз слышала, что тот всегда заботится о тех, кого любит. Он позаботился и обо мне.

Я попыталась унять бурлящую радость внутри и прислушаться к словам мужа.

— Я должен уйти, — пояснял он, пряча от меня глаза. — Знаю, что ты не хочешь оставаться одна, но пойми... нам такого больше не предложат.

— Что тебе пообещали?

Муж торопливо зашуршал бумагами, отыскал и протянул мне новый документ.

— За немедленное согласие, переезд отсюда и все подписи под договором я получаю такую же сумму, как обещали тебе. Представляешь? Вот халява! Можно развестись, купить тот дом, о котором мечтали, и еще деньги останутся. А потом, когда суд закончится, снова поженимся, — его глаза загорелись. — А, маська? Как в фильме будет — «Привычка жениться».

Я смотрела на мужа, теперь уже почти бывшего, и с облегчением чувствовала, что жалость и чувство вины отступают. Да Сергей же счастлив по-своему! Каким-то образом Максу удалось осчастливить нас обоих! С тонким искусством настоящего политика он помог мне сберечь кучу нервов и избежать грандиозного семейного скандала. Сергей напуган, конечно, необходимостью оставить меня и привычную жизнь в этой квартире, но обещанные перспективы подспудно манят со страшной силой. Утренний его побег тоже стал выглядеть по-другому. Не из-за горя расставания Сергей сбежал «за хлебом», а для того, чтобы продумать, какими словами сообщит мне новость.

— Ты не спросил, для чего нужен наш развод? — из праздного любопытства поинтересовалась я.

— Наверно, так нужно для дела или еще для чего-то… — Сергей пожал плечами. — Да какая разница, маська? Кто их, богатеев этих, поймет? Главное, что мы с тобой при деньжищах будем! При баблосиках!

Я кивнула, полезла в задний карман джинсов, вынула кольцо и положила его на стол между нами. Господи, как же легко на душе! Легко, светло и радостно. Я свободна. Не только от уз брака, но и от пыток совести. Макс смел все препятствия между нами одним махом. Осталось лишь найти путь к его свободе — и мы будем вместе. Навсегда.

— Значит, ты подпишешь? — оживился Сергей.

Я поднялась, подошла к холодильнику, нашла там давненько завалявшуюся с какого-то ужина недопитую бутылку вина, налила в бокал и вернулась на место. Протянула руку и чокнулась с Сергеем.

— Подпишу. Спасибо тебе за все. Желаю счастья.

Отпила, глядя на него поверх края. Сергей хлебнул водки, поморщился, вытер губы рукой. Посмотрел на меня просветлевшим взглядом, недвусмысленно задержавшимся на груди.

— Отметим нашу последнюю супружескую ночь, маська?

Я вздохнула.

— А нечего отмечать больше, Сереж. Наша последняя супружеская ночь была сколько-то дней назад. Ты вещи собирай. Тебе по договору ночевать здесь больше нельзя. Подумал хоть, куда пойдешь?

— Точно, — напрягся он, — нельзя ведь. А то вдруг проверять нагрянут. В гостинице сегодня переночую, а потом что-нибудь придумаю. Ты тут не скучай и не грусти, маська.

Сергей поднялся из-за стола, пошатнулся, навалился на меня, обдавая запахом спирта, приложился к губам.

— Ты у меня такая классная. Такой камень с души сняла! Я думал, что сейчас как начнется... а ты все понимаешь.

— Взаимно, Сереж, — я легонько отпихнула его от себя. — Иди, чемодан собирай. Такси вызови. За руль тебе сейчас нельзя.

Следующие полчаса я допивала остатки вина в бокале и слушала, как Сергей бродит по квартире, хлопает дверцами шкафов, жужжит застежками чемодана, шуршит упаковкой, запихивая в нее свою игровую приставку, и не верила, что наши несколько лет семейной жизни заканчиваются так незаметно и естественно, как отпадает сухая корочка от зажившей ранки. Как не было между нами сногсшибательных чувств и безумной любви, так и обжигающей ненависти и злости не возникло. Просто он ушел туда, где лучше, а я осталась там, где лучше мне.

Потом мы прощались в коридоре. Сергей виновато сопел носом, дергал за ручку чемодан и все порывался меня обнять.

— Ты дело быстрее заканчивай, маська, и я вернусь, — бросил он на пороге. Заметно поежился. — А ты поаккуратнее там. Те психи с пистолетами могут еще появиться.

— Не возвращайся, Сереж. Не надо. Я его люблю.

Бывший муж икнул и захлопал ресницами.

— Кого?

— Богатея этого, — я положила руку на дверь и с сочувствием ему улыбнулась, — купил он меня у тебя. А ты продал. Не за тридцать серебряников, за несколько миллионов, но разве это важно? Боюсь, обратно он меня уже не отдаст. Да и психам с пистолетами не отдаст тоже. Так что будь счастлив, у тебя теперь все для этого есть: известность среди журналистов, деньги. Все, о чем ты мечтал.

У Сергея отвисла челюсть. Я вздохнула и закрыла перед его изумленным лицом дверь.

В ту ночь я спала как младенец. Проснулась ближе к полудню, еще долго валялась в постели, представляя, что рядом со мной лежит Макс. Как бы хотелось заснуть с ним вместе и проснуться! Всю ночь прижиматься к его теплому сильному телу, ощущать его присутствие. Сергей наверняка уже отдал бумаги Вронской, а та сообщила своему хозяину о том, что они подписаны. Значит, Макс уже в курсе, что я не просто так сняла кольцо, а на самом деле хочу быть с ним. Может, это сделает его чуть ближе ко мне и заставит рассказать немножко больше? Потому что меня охватывала паника при мысли, как стремительно утекает отпущенное нам время до приговора.

Завтракать на кухне в одиночестве было непривычно. Даже немножко страшновато стало. Но потом я напомнила себе: это не одиночество, а ожидание. Мне просто нужно потерпеть и дождаться Макса. И тогда каждое утро мне будет кому улыбнуться за чашкой кофе.

Не выдержав гнетущей тишины, я включила телевизор, но только испортила себе настроение, когда наткнулась на передачу типа «Независимого расследования», в которой вовсю полоскали грязное белье семьи Макса. Журналисты постарались и нарыли информации и про смерть его матери, и про темные делишки отца, и про игорные заведения его самого. Добавили кадры с суда, где Дарья истерически рыдала, проехались по Вронской на предмет ее связи с криминальным миром. Даже я попала в кадр: показали то короткое интервью, когда меня зажали в машине перед воротами изолятора, требовали скорейшего суда над Максом и вынуждали защищать его. Никогда не видела себя со стороны такой гневной.

Дальше я выключила. Просто не смогла смотреть. Да, все правильно, семья у Макса непростая, и грязного белья там можно найти предостаточно, если поискать. Но ведь они не знают о том, какой он! Какие обстоятельства заставили его стать таким. Никто не понимает, что будь Макс другим, более мягким, более зависимым от чужого мнения, жизнь давно бы его сломала. Да что там далеко ходить — Татарин уничтожил бы первым делом. Потому что в битве авторитетов слабые не выживают. Вот только за все надо платить. И за свою силу Макс расплачивается чем-то очень личным и предпочитает держать это в себе.

Вспомнив об угрозах Татарина, я потянулась к телефону и заказала установку новой металлической двери с более надежной системой замков и контролем на пульте охраны. Макс, конечно, обещал каким-то образом уладить проблему, но береженого и Бог бережет. А надеяться больше было не на кого. Вронская пока не заявляла меня, как эксперта по делу, поэтому на официальную защиту властей рассчитывать не приходилось.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я решила заняться делами. После ухода Сергея мучительно хотелось отдраить всю квартиру, стереть следы его присутствия. Начать новую жизнь с чистого листа. Несмотря на прохладную погоду, я распахнула все окна, впустила свежий воздух в душное помещение, вооружилась тряпками и моющими средствами и приступила к делу. Вошла в такой раж, что даже некоторую мебель передвинула и поставила по-другому.

Наконец, я, уставшая, но невероятно довольная собой, оказалась хозяйкой совершенно другого жилища, непривычного, но очень уютного. Начало новой жизни следовало отметить и праздничным ужином. В последнее время я расслабилась, привыкла, что за плитой стоял Сергей. Но вот Макса хозяйничающим на кухне среди сковородок никак представить не могла. А значит, пора вспоминать забытые кулинарные навыки, чтобы потом побаловать своего мужчину. Правда, холодильник оказался пуст. Пришлось ехать в супермаркет.

Я приехала в магазин в неудачное время: все спешили с работы, на кассах стояли длинные очереди, между полок толкались уставшие и злые после трудового дня люди. Прямо перед моим носом «увели» последнюю упаковку яиц, и пришлось срочно перекраивать в голове меню. Когда я стояла перед высокими стеллажами с хлебом и выбирала сладкие булочки к утреннему кофе, с противоположной стороны раздался мужской голос:

— Здравствуйте, Анита.

Я встрепенулась и едва не уронила пакетик с маффинами, который успела взять в руки. Голос показался мне незнакомым, да еще и с едва различимым акцентом. В просвете между полками виднелся чей-то силуэт, но подробно разглядеть не удавалось. Я хотела обойти стеллаж, чтобы увидеть незнакомца, но тот опередил мой порыв.

— Стойте на месте, иначе нам не удастся поговорить.

В голове тут же пронеслись различные мысли от легкой паники до кошмарных ужасов. Неужели за мной пришли люди Татарина? Неделя же еще не прошла! Почему так рано?! Я огляделась. Вокруг, как ни в чем не бывало, ходили посетители. Вряд ли меня станут убивать посреди супермаркета, а значит, есть время разобраться в ситуации.

— К-кто вы? — спросила я, сжимая в пальцах злосчастный пакетик. — Откуда вы меня знаете?

— Я — друг профессора Соловьева. Теперь буду и вашим другом.

— Друг?! Все его друзья работали в лаборатории, и я их всех знаю!

Раздался тихий смех.

— Я из тех друзей, о которых не болтают на каждом углу. Скажем так, из очень неофициальных друзей.

Внезапно я вспомнила разговор с Марго и похолодела.

— Это вы хотели купить у него новые разработки? Хотели переманить за границу? Вы?

— Я рад, что мне не нужно вам все объяснять с нуля, только говорите тише, — прошипел незнакомец. — Не хотелось бы, чтобы кто-то еще подслушал мое к вам предложение. Это и в ваших интересах, Анита. Поверьте.

— Как вы меня нашли?

— Мне вас порекомендовали.

— Кто?

Мой собеседник красноречиво промолчал. Понятно. Не хочет выдавать свои каналы информации. Вышли же как-то на Соловьева в свое время. Наверное, так и до меня добрались.

— Это вы за мной следили недавно? — спросила я, вспомнив черную машину, которая следовала по пятам.

— Не буду скрывать. Мы всегда наблюдаем некоторое время, прежде чем вступить в контакт. Вы очень внимательны, раз заметили.

Смешно. Трудно не заметить автомобиль, который почти не старается скрыть свое присутствие. Я вернула на полку упаковку с маффинами и поняла, что не могу не воспользоваться шансом узнать хоть немного больше о загадочном прошлом Андрея Викторовича. Может, найдется зацепка и для оправдания Макса?

— Хорошо, я вас слушаю, — негромко ответила я.

— Вы знаете, что в мире сейчас очень напряженная обстановка?

— Честно говоря, не так часто смотрю телевизор.

Тут я не слукавила. В последнее время вообще старалась не портить себе настроение новостями, но и до этого тоже слишком отдавалась работе, чтобы еще успевать следить за обстановкой в мире.

— Мировые державы недовольны тем, что ваша страна является единственным разработчиком программы «Синий код», — пояснил мужчина. — Вы представляете угрозу для всех остальных.

— Почему? «Синий код» — абсолютно мирная гражданская программа. Ее создали для развития науки. В чем угроза?

— В эпоху гонки вооружений наука не может быть абсолютно мирной.

Я фыркнула.

— Из меня не сделать универсального солдата, как ни старайтесь.

— Мы и не стараемся. Но это не значит, что ваши ученые не ищут таких солдат.

— Вы думаете… — я покачала головой, — Андрей Викторович смог бы сделать военную программу?

— Мы не просто думаем. Мы знаем. Ваши люди его ликвидировали неспроста. Кто-то «слил» все наши переговоры.

— Но Андрея Викторовича убил посторонний человек! — я спохватилась, что не должна говорить это так, словно точно знаю правду, и добавила: — По крайней мере, подозреваемый сознался, и он не причастен к политике.

Незнакомец сухо рассмеялся.

— Не будьте наивной, Анита. Как раз, когда мы выделили профессору безопасный коридор для того, чтобы покинуть страну, когда договорились о политическом убежище в обмен на передачу полной информации по новейшей секретной разработке... появляется посторонний человек и рушит все наши планы! Конечно, верхушке власти не выгодно заявлять, кто настоящий заказчик убийства. Такие дела всегда вешаются на ничем не примечательных исполнителей.

Я задумалась. Мог ли Макс действовать по заказу властей? Как ни старалась, я не могла подобрать ни одной ниточки, которая бы сделала сына криминального авторитета доверенным лицом закона. Может, ему обещали какую-то помощь в обмен на преступление? Да хотя бы взять те же разборки с Татарином. Не секрет, что полиция зачастую закрывает глаза на криминал и вступает с ним в сговор. Что если Максу пообещали больше его противника не покрывать? Тогда почему Татарин до сих пор разгуливает на свободе и ощущает себя вполне прекрасно? Почему его еще не поймали и не упекли за решетку? Макса обманули? Или все-таки никакой связи тут нет, и заказ властей на убийство профессора — лишь выдумка моего нынешнего собеседника?

— Зачем убивать такого ценного ученого? — заметила я вслух. — Чтобы не дать сбежать из страны, его могли просто арестовать и посадить в какую — то особую камеру, где силой заставляли бы продолжать разработки.

— На этот вопрос я не знаю ответа. Может, вы сами знаете?

Я только пожала плечами. Разработки Соловьева на самом деле пока не имели аналогов в мире. Тогда насколько сильным должен быть страх утечки его знаний за рубеж, чтобы решиться на уничтожение?! Профессора остановили, причем на полпути. Чем дольше я об этом думала, тем большее опасение у меня вызывали мысли о новой не до конца разработанной программе. Почему наука, действительно, не может быть мирной? Почему всегда находятся какие-то странные люди, которые стремятся все превратить в оружие, все разрушить, все сравнять с землей ради непонятного стремления просто быть сильнее всех на свете? Стал ли мой бывший учитель жертвой подобных личностей или сам являлся одной из них, просто начал с малого?

— Над чем работал Андрей Викторович? О чем у вас была договоренность? — накинулась я на собеседника.

Тот тихонько откашлялся.

— Я не уполномочен разглашать вам такие сведения. Скажу лишь, что по нашим данным программу все-таки запустили в разработку. Если ваша страна снова окажется монополистом этого нового вида вооружения… другим державам придется принять меры.

— Война? — похолодела я.

— Г орячая или холодная, — не стал отрицать незнакомец, — но в любом случае, либо все программы будут уничтожены, либо мы заставим вас поделиться ими со всем миром.

— Уничтожены?!

— Вы впервые задумались об этом, не так ли? — усмехнулся мужчина. — Вас могут уничтожить, Анита. Потому что вы — программа.

Да, так и было. И Марго твердила мне о том же, когда отбирала лицензию. Для всего мира я — не человек. Что-то среднее между биороботом и компьютером. Мне нельзя иметь душу, чувства, эмоции, потому что это мешает работе. Нельзя совершать ошибки. И освободиться от своей роли нельзя. С тех пор, как программа выявила меня в числе избранных, отказ от участия даже не рассматривался. Работа с уголовными делами — лишь слабая иллюзия выбора. Если бы я сама не предпочла ее, меня бы определили куда-то еще. Впервые за всю жизнь я до зубовного скрежета позавидовала тем, неудачливым, слабым, не попавшим на знаменитый снимок Десятки Лучших. Потому что они смогли остаться сами собой. И Сергей остался. Они были побочным продуктом грандиозного научного проекта и поэтому сохранили право считаться... людьми.

— Что вы от меня хотите? — мой голос сам собой упал до шепота.

— Мне поручено сказать вам то, что в свое время мы предлагали и вашему наставнику. Политическое убежище в обмен на информацию по новой разработке. Достаточно даже копии. Наши ученые попробуют воссоздать в лабораторных условиях эту программу. Ваши знания нам тоже пригодятся. Вы сможете стать консультантом. Поверьте, ваши заслуги перед государством не останутся незамеченными.

Да, я могла бы стать консультантом, учить новых перцепторов правилам, водить их в первые сеансы, но какова цена? Побег? Предательство? Прятаться всю жизнь, как крыса, и бояться, что за любой проступок меня экстрадируют обратно, а здесь казнят? Чем лучше новая клетка будет старой? Так же лишат права на ошибку, так же станут удерживать на поводке. Я едва не застонала. Похоже, настоящая свобода могла мне только сниться. Или видеться в сеансах с Максом. Там, с ним, я была самой собой. Просто женщиной из плоти и крови, способной и на любовь, и на ошибки.

— У вас же есть доступ в лабораторию, Анита, — продолжал уговаривать незнакомец. — Что вам стоит добыть копии заметок, лабораторных исследований? Вы же сами сказали, что всех там знаете.

— Ваши люди ведь это искали, да? — глухим голосом поинтересовалась я. — В квартире Соловьева после его убийства. Это ведь вы там рылись? Искали копии заметок?

— Там ничего нет. Профессор был очень осторожен, — прозвучал короткий ответ, лишь подтвердивший мои догадки.

Итак, Тимур был прав. К Соловьеву нагрянули иностранные шпионы. И странное дело: и они, и «наша» сторона взаимно считали Макса наемником. Это подсказывало, что, скорее всего, он не был причастен ни к тем, ни к другим, а действовал самостоятельно. Каким-то образом смог узнать о новой программе, которая ставила под угрозу мир на Земле? Решил помешать профессору? Один против всех? Что за страшное оружие придумал Андрей Викторович? Узнаем ли мы когда-нибудь правду?

— Подумайте, Анита, — бросил напоследок мужчина. — Я буду ждать вас в ресторане «Монреаль» каждый вторник с восьми до девяти вечера за одним из угловых столиков. Вы узнаете меня по красному галстуку. Такие мало кто носит с бежевым костюмом. Принесете информацию, и мы откроем вам коридор, чтобы покинуть страну. Вы станете в своем роде миротворцем. Сделаете хорошо всем вокруг.

Едва заметное движение за стеллажом подсказало, что человек ушел. Я бросилась, чтобы рассмотреть его, но успела лишь заметить сутулую спину в сером пиджаке и лысеющий затылок, как мой собеседник растворился за группой покупателей с тележками.

Я растерянно застыла на месте. Коридоры они откроют, ага. Где гарантии? И что делать со всей этой информацией? Срочно позвонить Тимуру и сообщить, что со мной вышли на контакт те же люди, которые переманивали профессора? Он ведь тоже не подарок, но хотя бы более «свой», чем человек, который прячет от меня лицо. Но ведь у меня уже был опыт сотрудничества с Тимом, и понятно, чем все закончится. Он не поверит на слово. Непременно захочет снять образы, чтобы лично «увидеть» разговор, и, конечно же, снова сделает это не просто так, а с применением сыворотки. И тогда увидит все. Признание Макса в убийстве. Наши с ним встречи. Личные беседы. Секс…

Я вздрогнула. Нет, не вариант, не выход.

Нужно действовать осторожнее. Агент был так уверен в том, что новую программу готовили к запуску, стоит хотя бы проверить правдивость утверждения. Может, это даст какой-то ответ? Я продолжала в роли слепого котенка тыкаться носом в любой темный угол и прекрасно это понимала. Но как правдивость проверить? Явиться в лабораторию под предлогом «давно не виделись»? Только вызову подозрения. Мысли снова вернулись к Марго. Может, попросить ее что-то выяснить? Она ведь более тесно связана с лабораторией, чем я после выпуска оттуда.

Дело осложнялось тем, что я не знала, использовал ли Тим полученную от меня информацию о ней. Вдруг Марго выяснила, кто сдал ее с потрохами, и не захочет даже встретиться? Я покусала губы. А какие у меня варианты? Других пока не придумала.

Внезапно показалось, что за мной кто-то наблюдает. Я огляделась по сторонам и невольно попятилась назад. Из соседнего ряда в проход вышел тот самый мужчина, который вытаскивал меня ночью со склона, а потом приносил зонт во время дождя. Его лицо настолько отложилось в памяти, что я просто не могла его ни с кем перепутать! И одет был примерно так же: во все темное. Он мазнул по мне взглядом, потом пристально изучил лица всех проходивших мимо покупателей. Повернулся и сделал пару шагов в одну сторону, потом — в другую. Словно… искал кого-то еще? Или пытался понять, с кем я здесь встречалась?

На лице мужчины отразилось недоумение, и это не понравилось мне еще больше. Он явно знал о том, что я с кем-то встречусь именно у этих полок, и теперь понял, что опоздал. Даже я сама не догадывалась, что меня подкараулит тут иностранный шпион, а вот «охранник» был в курсе и, похоже, забеспокоился, когда упустил момент! Если он тоже работает на Татарина, то угрозы криминального авторитета по-прежнему в силе. Что он делает? Собирает на меня компромат? Хочет потом выложить его, если откажусь заваливать Макса на суде обвинениями? Я силилась и никак не могла охватить целиком в голове всю грандиозность задумки. Только интуиция вопила, что обстоятельства складываются все хуже.

Кто-то из покупателей нечаянно толкнул меня, и это вывело из ступора. Я кивнула в ответ на извинения, подхватила свою корзинку с покупками и со всех ног юркнула в проход как можно дальше от человека в черном. Растолкала трех пенсионерок у стенда с печеньем, свернула за угол, оглянулась. За мной никто не шел. Но я уже достаточно поднаторела в шпионских играх, чтобы понимать — если не вижу следящего, это не значит, что никто не следит.

Я бросилась к кассе, махнув рукой на то, что купила не все продукты. Быстро расплатилась за то, что успела положить в корзину, подхватила пакет с покупками и чуть ли не бегом направилась на выход. По пути продолжала оглядываться, но по-прежнему никого из преследователей не замечала. Смогла отдышаться и немного успокоиться, только когда села в машину и завела мотор.

По пути в Центр Научных Технологий постоянно смотрела в зеркало заднего вида. Ни одна из машин не вызвала подозрений, никто не ехал за мной по пятам. Значит, интерес представляла только встреча с агентом, а не остальные мои передвижения. Тревожное чувство в груди никак не угасало.

Припарковавшись на стоянке, я выглянула в окно. Несмотря на конец рабочего дня, свет в окнах кабинета Марго еще горел. Все знали, что она — большая любительница задерживаться сверхурочно, на то и был мой расчет. Я вышла, поеживаясь от порывов холодного вечернего ветра, и поторопилась в здание, но уже на входе меня ожидало новое испытание.

Охранник взял мой пропуск, повертел его в руках, пожал плечами и вернул с сочувствующим видом.

— Ваш доступ в здание заблокирован.

— Как заблокирован? — у меня мурашки выступили на коже. — Перепроверьте, я была тут не так давно. По-моему, вы же и стояли на посту, когда приезжала в прошлый раз. Никаких проблем с доступом не возникло.

— Мне очень жаль. Ваш доступ заблокирован, — ровным голосом повторил он.

Г орло перехватило, и стало трудно дышать.

— Я могу хотя бы узнать причину? — сдавленно пробормотала я.

— Временная блокировка руководителем центра.

— Меня заблокировала Марго?! Но послушайте… — я приказала себе продолжать дышать и сохранять ясность рассудка, — это, возможно, просто ошибка. Позвоните Маргарите. Пусть она проверит. Я же имею право обращаться к ней в случае любых проблем. Позвоните.

Охранник сложил руки на груди и ответил мне спокойным взглядом. Тогда я скрипнула зубами и достала из сумки свой телефон. Пролистала книжку, нашла номер Марго. Набрала, нервно постукивая ногой по полу и раз за разом прокручивая в голове бесконечные вопросы. Она заблокировала мой доступ? За что? Возненавидела за проступок? Означает ли это, что с меня снимают полномочия? Почему тогда не отобрали лицензию? А что, если отберут? Как я тогда смогу продолжать дело? Как буду видеться с Максом? Сердце больно сжалось. Изнутри поднялась волна адреналина. Я готова была драться ногтями и зубами за право оставаться с ним рядом, победить всех, кто только попробует встать на пути. Я не могу позволить кому бы то ни было разлучить нас. Я не переживу, если его осудят и отберут у меня!

Наконец, Марго ответила. Показалось, что с большой неохотой.

— Привет, ты ведь на работе? — уточнила я. — А я стою тут, внизу, и мне говорят, что мой пропуск заблокирован.

— Юсупова. — Марго откашлялась и проговорила виновато: — Ты на меня зла не держи... тут такое дело... долго объяснять.

Не держать зла?! Значит, она перекрыла доступ в Центр точно не из-за обиды, иначе бы это мне пришлось умолять ее не сердиться. Тогда в чем же причина?

— Можно к тебе подняться? — спросила я.

— Нет. Я сама спущусь. Подожди.

Пришлось убрать телефон и униженно топтаться у дверей, как дворняжке. Охранник невозмутимо наблюдал, как брожу из угла в угол, а Марго, как назло, не торопилась появляться. Я уже хотела уйти, когда двери лифта распахнулись, послышался стук каблуков по плиткам пола. Марго шла ко мне, придерживая на плечах короткую кожаную курточку, и выглядела, как всегда, на сто баллов.

— Пойдем на улицу, — кивком головы указала направление она. В кулаке белел край сигаретной пачки.

Мы вышли из здания и прогулялись до угла. Марго подкурила, угостила меня, при этом старательно отводя взгляд.

— Марго, что происходит? — тихо спросила я, пока она переступала с ноги на ногу и выпускала длинной струйкой дым.

— А то и происходит, Юсупова, — с неожиданной злостью отозвалась моя собеседница, — что без Андрея все встало с ног на голову. Мне приказали тебя заблокировать. Вас всех заблокировать.

— Всех? Всех перцепторов? — я не поверила ушам. — Зачем? Что мы такого сделали?

— А я откуда знаю? Сама сижу за свое место трясусь каждый день. Боюсь, что завтра приду, а мой пропуск тоже сочтут недействительным. Разгонят нас всех к чертовой матери. Программа «Синий Код» без Андрея превращается в черт-те что. Новая метла по-новому метет. Так что ты не злись. Не мое это желание.

Я не могла злиться на Марго, даже если бы захотела, потому что по-прежнему ощущала себя перед ней очень виноватой за слив информации Тиму.

— Андрей Викторович не просто начал разрабатывать новую программу, как ты мне говорила, — призналась я. — Похоже, она почти была готова к запуску.

— Это я уже поняла, — она отвернулась и сплюнула на асфальт. Поправила челку пальцами свободной руки. — Когда дошли слухи, что в лаборатории кого-то выбрали на место Андрея, сразу так и подумала. Зачем им кто-то вместо него? Чтобы закончить начатое!

— Но как могут кого-то выбрать на его место, если никто и никогда не мог даже близко сравниться с ним?!

— Если записи и инструкции остались достаточно подробные, то по ним не так сложно будет продолжить его дело, — не очень уверенным голосом предположила Марго.

— Значит, эти записи все-таки нашлись…

— Наверно. Андрюшка ведь очень дотошный был, все предпочитал фиксировать.

— А ко мне сегодня подошел человек, представившийся его таинственным другом. Понимаешь? На меня уже вышли те вербовщики, о которых ты тогда слышала!

Марго резко повернулась. Было заметно, что новость ее взволновала.

— Да ты гонишь!

— Только никому не говори, — я чувствовала, что обязана ей довериться после того, как она доверилась мне. — Да. Похоже, это они. Всяких благ понаобещали. Попросили украсть из лаборатории информацию.

Марго хмыкнула.

— В лаборатории твой пропуск тоже заблокировали, будь уверена. Так что можешь сказать им «гудбай». Думаю, нас всех ждут большие изменения. Слишком уж высокий уровень секретности установили в связи с новой программой. Никому ничего не говорят. Сократили число сотрудников, имеющих допуск к проекту. Увеличили количество вооруженной охраны.

— Я слышала, что даже мировой скандал назревает, — вздохнула я.

— И такое может быть, — Марго кивнула, — я уже ничему не удивлюсь. Эх, не вовремя Андрюшка нас покинул. После него так гайки закрутили…

Я подумала о страхе, который сквозил во взгляде Макса при каждом упоминании тщательно скрываемой тайны, и об ажиотаже, который возник вокруг разработок профессора после его смерти.

— Или очень даже вовремя.

— Что ты там под нос бурчишь? — прислушалась Марго.

— Ничего, — я подняла голову. — Ты-то как сама? Тебя сильно нагибают?

— Пока держусь. И ты держись, Юсупова. Может, потрясет нас всех да отпустит. Авось обойдется. И это тебе еще пригодится.

Она указала на пропуск, все еще стиснутый в моей руке. Я посмотрела на пластиковый прямоугольник с голограммой, штрих-кодом и фотографией. Чего стоит почетная должность перцептора, если ты — всего лишь игрушка в руках более важных людей? Имеют ли какую-то значимость годы обучения в лаборатории, где Соловьев чуть ли не каждый день повторял, что мы являемся неотъемлемой частью большого дела, если по первому щелчку нам без объяснений заблокировали доступ в альма-матер?

Все больше и больше я приходила к ощущению, что не хочу оставаться Синим Кодом. Макс был прав. Многие годы я провела зомбированной девочкой с плотно завязанными глазами, не замечающей ничего, что происходило вокруг на самом деле. Считала Соловьева святым, а он оказался не без греха. Думала, что Сергей — любовь всей жизни, а брак превратился в сделку. Верила, что занимаюсь уникальной работой, а на самом деле просто выполняла заложенные в меня команды.

Я протянула пропуск Марго. Буквально всунула в ее руку.

— Зачем? — удивилась она.

— Все равно он пока бесполезен. Если что-то изменится, позвони мне, ладно? И если все станет плохо... тоже.

— Хорошо… — растерянно протянула Марго.

Я затушила и выбросила сигарету, подумала о том, что мысли опять не дадут уснуть ночью, и вздохнула. Попрощалась с Марго и пошла к машине.

— Юсупова. — позвала она и поморщилась, когда я обернулась, — Анюта, будь осторожна. Игры, в которые играют люди более высокого, чем мы, положения... лучше не доверяй никому.

— А я и не доверяю, — кивнула я, ощутив укол сожаления, что мы с ней так и не стали подругами. Ведь иначе призналась бы ей, что все же есть человек, заслуживший мое доверие.

Макс.

Когда уже ехала в машине, зазвонил телефон. С замирающим сердцем я уставилась на экран. Незнакомый номер. Раньше ответила бы, не задумываясь — вдруг кто-то из новых заказчиков хочет попросить о помощи? Но теперь напряглась. Кто может звонить? Татарин? Иностранный агент? Тимур и его команда? Или новая загадочная личность, непременно желающая меня использовать в своих темных целях?!

Все-таки любопытство пересилило, и я нажала на кнопку ответа. Некоторое время там было тихо, слышалось только чье-то дыхание.

— Г оворите! — потребовала я нервным визгливым голосом.

— Привет.

Я едва не выронила телефон. Макс! О, Боже… голова тут же закружилась, во рту пересохло, в груди стало тесно. Его голос... настоящий. немного усталый... приглушенный голос.

— Марина выбила мне разрешение на один звонок.

— И ты позвонил не Даше?! — я тут же прикусила язык и хлопнула бы себя по лбу, если бы не приходилось удерживать руль.

Как будто не могла придумать ничего умнее для выражения радости! Если бы Макс хотел позвонить сестре, то явно не стал бы набирать мой номер. Но раз он решил использовать свою единственную возможность, чтобы поговорить со мной... ведь это что-то значит?!

В трубке раздался короткий смешок. Густой и бархатный, словно Макс без труда угадал мою неловкость, и это его позабавило.

— Да, я позвонил тебе, — он снова стал серьезным. — Назначили дату следующего заседания. Ты в курсе?

— Нет. Марина не звонила. Наверно, сообщит завтра.

— Ты придешь ко мне? — в этом коротком вопросе послышалось то, что он не мог высказать вслух. Наше время подходит к концу. Мы должны увидеться еще раз. Наедине.

— Ох.

Я бы не просто пришла. Если бы могла — прилетела бы. Прямо в эту секунду. Жаль, что так нельзя.

— Приходи. Придешь? Я буду ждать тебя. Приходи, Анита.

Я впитывала в себя этот голос и никак не могла насладиться им в достаточной мере. Открывала и закрывала рот, а звуки не шли из горла.

— Мне нужно заканчивать, — опять заговорил Макс. — Ответь мне. Придешь?

— Приду, — наконец, сумела выдавить я. — Но меня пугает происходящее вокруг. Я не могу рассказать всего по телефону, но... скажи, что все идет по твоему плану? Ты же знаешь, что я тебе поверю. Мне достаточно только твоего слова. Скажи, что все будет хорошо!

Он немного помолчал, а потом в трубке послышались короткие гудки.

Сеанс пятый.

Состояние перцептора: стабильное. Состояние объекта: стабильное.

Характер действий: моделирование-внедрение.

Я тут же зажмуриваюсь от яркого солнца. Горьковато-соленый океанский ветер щекочет ноздри и треплет волосы. Плеск воды и урчание мотора сливаются с криками чаек над головой.

Моргаю быстро-быстро, чтобы глаза привыкли. Макс стоит рядом со мной и тоже щурится, оглядывая горизонт. Все пространство вокруг нас занимает вода. На губах моего мужчины блуждает удивленная улыбка. Мы рассекаем волны на белоснежном катере. Покачивает, брызги летят в лицо. Обнаружив свои руки на штурвале, Макс успевает сориентироваться и продолжает управление. Мне нравится, что он всегда успевает ориентироваться в новых для себя обстоятельствах. Нравится, что он может управлять, а мне остается просто стоять рядом и наслаждаться бездействием. Это новое ощущение, и я только начинаю к нему привыкать.

— Не знала, что ты разбираешься в катерах, — поддразниваю его.

Макс фыркает.

— Любой уважающий себя мальчишка так или иначе разбирается в любом виде техники.

Он многозначительно смотрит на меня, обнимает одной рукой и прижимает к себе. Это то, чего мне так не хватало все время.

— Есть что-то, в чем ты не разбираешься? — кокетничаю.

— Есть, — с серьезным видом кивает Макс. — Я не понимаю, как тебе удается каждый раз точно угадывать, чем меня поразить.

Ого! Мистер Планирование признается, что я умею его удивлять?! Смущенно улыбаюсь, хоть в глубине души и считаю похвалу заслуженной. Я хотела его удивить.

— Знаешь, ты открыл во мне истинное призвание, о котором я раньше только догадывалась. Меня учили, как охотиться за тайнами человеческого подсознания, как заставлять людей страдать, как наказывать их. Но это делало меня саму несчастной, — я поежилась, вспоминая ночи, проведенные на снотворном, нервные срывы, озлобленность, которую испытывала по отношению к окружающим. — Никто не говорил, что я могу создавать для людей сказку. Воплощать их заветные мечты. Например, отправить на самую высокую точку мира. Или показать далекую страну, куда по-другому не будет возможности добраться. Почему-то все всегда сводилось только к сексу или преступлениям.

Макс гладит меня по щеке, убирает пряди волос, прилипшие к губам. В его глазах какое-то особенное выражение, от которого каждая клеточка моего тела трепещет.

— Потому что это жизнь, Анита. В жизни все сводится либо к сексу, либо к преступлениям.

— Интересно, Андрей Викторович тоже так думал, когда разрабатывал программу? — вздыхаю я.

Как всегда, если речь заходит о профессоре, между нами повисает неловкая пауза.

— Так куда мы едем? — Макс отворачивается первым и снова смотрит вдаль.

Указываю на коричневую полоску приближающейся суши.

— Туда.

— А что там?

— Увидишь.

Он приподнимает бровь, но воздерживается от дальнейших вопросов. Меня же так и разрывает от желания высказать ему все, что наболело. Но я не хочу портить Максу настроение. Рядом с ним все проблемы отступают и кажутся малозначительными.

Катер приближается к берегу. Пологий склон ведет наверх, к полукруглому фасаду двухэтажного здания, которое виднеется на фоне яркосинего неба. Огромные окна делают его светлым и воздушным. Оно выглядит необитаемым, но это легко исправить. Макс вглядывается, прищуриваясь от бликов солнца в стеклах, и по его лицу пока невозможно прочесть эмоции.

Наконец, днище царапает по песку. Макс глушит мотор, спрыгивает в воду и помогает выбраться мне. Беру его за руку и веду по тропинке наверх. Мы преодолеваем склон и останавливаемся возле ступеней на террасу, опоясывающую дом. Вокруг, насколько хватает взгляда, расстилается бесконечная равнина. Трава колышется на ветру. На террасе, ограниченной белыми металлическими перилами, видны шезлонги.

Придирчиво оглядываю строение, добавляю тонировки на окнах, чуть-чуть поправляю крышу. Так увлекаюсь занятием, что с опозданием вспоминаю о Максе. Понравится ли ему? Поворачиваю голову и вздрагиваю. Оказывается, все это время он смотрел не на дом, а на меня.

— Ты красивая, — произносит Макс.

— Ты, наверно, хотел сказать, что здесь красиво?

— Нет. Ты красивая, когда занимаешься своим делом. Твое лицо светится.

Глупо замираю на месте и забываю, как дышать. Всякий раз, когда Макс говорит мне такие вещи, мой разум отключается.

— Т-ты же мечтал о доме на побережье… — бормочу я и замечаю, как его глаза темнеют от желания. — Н-надеюсь, тебе понравится моя архитектура.

— В тебе нет ничего, что мне не нравится, Анита.

Он резко сжимает меня в объятиях, вынуждая лишь слабо стонать от собственной беспомощности. Страсть Макса — как резкий морской ветер, она буквально сбивает с ног. Выгибаюсь навстречу ему, приоткрываю губы, приглашая его язык ворваться между них.

— Мне так жаль, что я поздно тебя встретил, — шепчет Макс мне в рот, — иначе у нас обязательно был бы дом на побережье. И все, что ты бы только захотела.

Он шарит ладонями по моему телу, хватает за талию и буквально вдавливает в себя. У меня резко пересыхают губы, мне жарко в его руках. Я хочу только одного: чтобы Макс не останавливался. Но он отстраняется, подхватывает меня и несет в дом. Краем сознания успеваю сделать воздух внутри помещения прохладным. Жар так охватывает все тело, что, кажется, я умру.

Макс ставит меня на ноги и, тяжело дыша, разглядывает исподлобья. Пользуюсь этой заминкой, чтобы коснуться его лица, ощутить под кончиками пальцев упрямую складку губ.

— Значит, наша судьба встретиться только сейчас. Значит, раньше мы просто не были готовы.

Неожиданно его лицо искажается и мрачнеет. Макс отшатывается назад, оставив меня в полном недоумении.

— Судьба? — рычит он. — Ненавижу это слово!

Перемена в нем такая внезапная, что я не могу понять, чем же так его задела. Касаюсь плеча, но он сбрасывает мою руку и пятится еще дальше. Мой идиллический мир трещит по швам, я не так представляла себе нашу встречу! Время дорого, и тратить его на глупые ссоры не хочется.

— Если тебе не нравится твоя судьба, мы можем ее изменить. Вместе, — миролюбивым тоном пытаюсь втолковать я.

— Ничего нельзя менять! Все будет только хуже! — срывается он, грозно сверкая глазами и сжимая кулаки.

— Почему ты кричишь на меня?

— Зачем ты только полезла тогда в мою голову? Зачем все испортила?

Пытаюсь понять, о чем речь. Видимо, Макс снова вернулся мыслями к тому злополучному незапланированному сеансу, когда я впервые увидела, что он чувствует ко мне на самом деле.

— Да что такого я натворила? Просто узнала, что ты чувствуешь ко мне на самом деле. Ты потом и сам признался, — развожу руками я.

— Вот именно, узнала! — глаза у Макса сужаются, в них полыхает ярость. — Знание — это то, что разрушает людей. Заставляет их вести себя по-другому, и все становится только хуже. Если бы ты не увидела тот момент, ты не была бы здесь со мной.

Он обводит жестом комнату, и я вынуждена согласиться. Да, если бы я по-прежнему считала Макса просто богатым ублюдком, которому нравится меня дразнить, то вряд ли бы совершила и половину поступков из того, что успела натворить.

— Все бы уже закончилось, — выдыхает Макс. — И я бы не потакал твоим капризам каждый раз, и не выворачивался наизнанку ради тебя. Думаешь, это легко — возвращаться обратно после того, как побывал в твоих объятиях? Думаешь, это не пытка — чувствовать себя свободным по твоей прихоти, и раз за разом просыпаться среди ночи, слушая лязг решеток в соседних камерах? Так что не говори мне, что нам не судьба была встретиться. Потому что ты ничего не знаешь о судьбе.

Он замолкает и только сверлит меня взглядом. Я прокручиваю в голове его слова и снова ощущаю себя так, будто вот-вот готова ухватиться за ниточку к разгадке странного поведения Макса. Не просто же так он вспыхивает, как порох, стоит лишь разговору зайти в неприятное русло? Что-то мучит его, гложет изнутри. И да, я не задумывалась над тем, как он чувствует себя, когда возвращается после сеансов в камеру. Моя собственная любовь настолько поглотила и ослепила меня, что я совершенно перестала воспринимать реальность, сосредоточившись лишь на моментах в фантазии, где нам было хорошо. Все остальное время я словно не жила, а считала минуты до новой встречи. Но, по крайней мере, мне было чем отвлечься. А вот Макс оставался замкнутым в четырех стенах наедине со своими мыслями. И конечно, это стало сводить его с ума.

Внезапно вспоминаю о словах Вронской. О том, что Макс дал ей план, который перестал оправдывать себя в последних пунктах. И не могу не думать о странном мужчине в черном, который опоздал к моей встрече с иностранным агентом.

— Хочешь сказать, что я каким-то образом изменила ход событий?

Макс молчит, скрипит зубами и едва заметно кивает.

— Как? Тем, что просто узнала тебя получше?

Снова движение головой.

— А если бы не узнала, то ничего бы этого не было? За мной не пришел бы Татарин? И не следили бы иностранные шпионы? Да? — я не дожидаюсь ответа, потому что догадки охватывают меня все больше. — Да, ничего бы этого не было. Потому что дело бы уже закрыли. Ты предлагал мне переспать с тобой в обмен на доказательства преступления. Планировал волей-неволей вынудить меня это сделать. Потом показал бы ту сцену. Я бы возненавидела тебя за это и высказалась на суде в пользу обвинительного приговора. И все бы закончилось. Так?

Макс молчит и только свирепо дышит сквозь стиснутые зубы.

— Отвечай мне, мать твою! — кричу я. — Так?!

— Так.

Это слово, сказанное сиплым голосом, пробивает меня насквозь, как пуля. Я зажмуриваюсь и впиваюсь ногтями в ладони, но уже не могу остановиться.

— Зачем тебе спать со мной? Почему просто не показать сцену убийства?

Макс смеется неприятным, царапающим слух смехом.

— Это уступка самому себе, Синий Код. Как ты не понимаешь? Я напоследок хотел побыть с тобой. Кто ж знал, что это сорвет мне крышу окончательно? Ненавидь меня так, как я ненавижу самого себя. Потому что я подставил тебя под удар.

Да, он предупреждал, что утянет за собой, перед тем как занялся со мной самым потрясающим сексом в моей жизни. Но разве я не пошла на это добровольно? Разве сама не ощущала непреодолимую тягу к нему с первой секунды, как увидела? Убеждала себя, что это похоть, что все пройдет, но не могла не замечать, что меня затягивает в водоворот чувств к Максу?

Он настороженно следит за мной, когда я подхожу и обвиваю руками за шею:

— Мы оба виноваты, — легонько целую его в губы, как будто пытаюсь приручить дикого зверя.

И этот зверь поддается. Макс издает рычание, весь напрягается, но больше не отталкивает меня. Наоборот, с глухим стоном сдается и отвечает на поцелуй.

— Но мы можем все исправить, — продолжаю я. — Просто напиши для нас новый план.

Макс прижимается губами к моей шее, оставляя на ней обжигающие следы.

— Нет у меня больше никакого плана, — выдыхает он. — Я понятия не имею, что будет дальше.

Неизвестно, осознает ли Макс, что делает со мной, когда вот так пытается сопротивляться моим и своим чувствам, а потом резко сдается в их власть. Потому что меня это просто сводит с ума. Видеть, как его тянет ко мне вопреки всем доводам рассудка и собственной силе воли — дорогого стоит.

Я провожу ладонями вниз по его груди, нащупываю застежку на штанах. Он дергается и стонет, когда я сильно сжимаю пальцы вокруг его выпирающего через одежду члена.

— Зато план есть у меня, — заглядываю я в его глаза, продолжая двигать рукой.

Ноздри у Макса раздуваются, белые зубы впиваются в пухлую нижнюю губу.

— Какой план, Анита? — хрипло произносит он, а затем расстегивает свои штаны и засовывает мою руку туда с таким видом, будто это может избавить его от непереносимой боли.

Прикосновение к горячей коже обжигает мои пальцы. Его ствол гладкий и твердый, он буквально пульсирует от желания. Пробираюсь чуть дальше и сжимаю его яички. Глаза у Макса почти что закатываются от удовольствия. Между ног у меня мгновенно все увлажняется.

— Я подделаю твои воспоминания, — произнося это, я не шучу. Да, все зашло слишком далеко, и другого выхода нет. Мне придется так сделать. По отдельности мы пропадем. — Это не сложно. Спишу все на самооборону. Главное, чтобы не стали перепроверять.

Макс только начинает морщиться, но я останавливаю его, приложив палец к губам.

— Сейчас не время для гордости или отказа от помощи. Ты же хочешь когда-нибудь поцеловать меня в реальности?

Он слегка качает головой от нехватки словарного запаса.

— Больше всего на свете, Анита… ты понимаешь, что даже сейчас пытаешь меня самым жестоким образом?

— Значит, ты не против, если я же эти пытки и закончу?

Вынимаю руку и пытаюсь расстегивать на Максе одежду, одновременно покрывая поцелуями его шею, но он перехватывает мои запястья.

— Моя пытка рядом с тобой никогда не закончится, — сверкает глазами.

— Пожалуйста. — умоляю я.

Макс отпускает мои руки и прикрывает глаза. Я стягиваю с него одежду, дрожа от предвкушения. Солнечный свет заливает почти лишенное мебели пространство и золотится бликами на рельефном мужском теле. Опускаюсь все ниже, слушая, как ускоряется дыхание Макса. Кажется, дрожь предвкушения настигает и его. Раньше мне не особо нравилось делать такое с Сергеем, но теперь… я опускаюсь на колени и жадным взглядом рассматриваю мужской член, покачивающийся на уровне губ. Настоящее произведение искусства, ценителем которого, похоже, я стала. Краем глаза замечаю, как крепко стиснуты кулаки у Макса.

Касаюсь почти невесомыми поцелуями гладкой и горячей кожи. Макс вполголоса бормочет какие-то ругательства и вздрагивает от каждого прикосновения, как от удара током, но его голос обрывается на полуслове, стоит мне лишь разомкнуть губы и взять его в рот. Наступает такая звенящая тишина, что кажется, он даже перестал дышать.

Это нереально меня заводит. Я кладу руки на его бедра и вбираю в себя еще глубже. С влажным скольжением отступаю и повторяю маневр. Но выдержку Макса я, видимо, переоценила, потому что в следующую секунду он стискивает волосы у меня на затылке, а другой рукой придерживает себя, чтобы глубже войти в мой рот. Искры сыплются у меня из глаз, потому что я ощущаю его у себя в горле.

— Хочешь, чтобы я остановился? — с надрывным стоном произносит Макс и при этом продолжает двигать бедрами мне навстречу так, что мой рассудок просто отключается.

Я способна лишь отрицательно помотать головой, осторожно, чтобы не поцарапать его зубами.

— Хорошо. — выдыхает он, — потому что я уже не могу остановиться.

Я стою перед ним на коленях на деревянном полу и чувствую, что сама могу кончить в любой момент. Макс чуть наклоняется, дотягивается одной рукой до моей груди, двумя пальцами терзает по очереди каждый сосок сквозь одежду. Я только мычу и мотаю головой. Кто кого пытает сейчас? Хриплые стоны Макса сводят с ума, и я впиваюсь ногтями в мышцы на его бедрах. Проще было бы вонзить ногти в камень — настолько они твердые и напряженные от бешеной скачки, которую он устроил в моем рту.

С головокружительной скоростью Макс подходит к оргазму, это ощущается по тому, как увеличился его член. Я едва успеваю глотать воздух в перерывах между его вторжениями. Внезапно Макс замирает, вытягивается, как струна, и изливается в меня, подрагивая от каждого толчка, идущего изнутри. Судорожно втягивает воздух носом. По моей спине бегут струйки пота. Я настолько возбуждена, что остаюсь в прострации, даже когда Макс выходит из меня и нежно проводит кончиком пальца по губам. Просто сижу и беспомощно смотрю в одну точку, еще переживая внутри те мощные волны наслаждения, которые только что испытала вместе с ним.

Не позволяя опомниться, Макс поднимает меня на ноги. Я вынуждена попятиться назад до тех пор, пока глухой звук не сообщает о том, что моя спина встретилась со стеклянной стеной. Торопливыми небрежными движениями Макс задирает мою юбку, опускается на колени, как стояла я совсем недавно. Снимает с меня туфли и стягивает с колготки вместе с трусиками. Закидывает одну мою ногу на свое плечо и с урчанием прижимается лицом к моей промежности. Я успеваю только откинуть голову и зажмуриться. Рот сам собой широко открывается, но из горла не выходит ни звука. Ногти скребут по стеклу. Я готова свалиться на пол, но Макс не дает, поддерживая меня под бедра.

Мое тело буквально ликует в его руках. Распаленный от страсти разум отключается настолько, что я сама поражаюсь, как еще способна удерживать сеанс. Язык Макса обводит мои складки, с влажным отзвуком погружается между них, легонько скользит по поверхности. Губы то отрываются, чтобы прижаться к внутренней поверхности бедра, и тогда я возмущенно всхлипываю, то накрепко присасываются к чувствительному бугорку между ног, и в такие моменты из меня вырываются жалобные крики.

— Давай… — бормочет Макс, — кончи для меня… кончи, как тебе этого хочется.

Я хватаю его за короткие волосы на макушке и заставляю прижаться к себе. Меня сотрясает первый спазм, но язык Макса ни на секунду не останавливается, и с каждым новым ударом ощущения множатся, пока не превращаются в одну бесконечную дикую волну оргазма.

Мои колени окончательно подгибаются, и я падаю в руки Макса. Он несет меня куда-то и ругается сквозь зубы. Переворачивает и укладывает животом на что-то мягкое. С трудом разлепив веки, понимаю, что просто перекинута лицом вниз через спинку дивана. Я не помню, когда и как создавала эту мебель, но мне уже все равно.

— Прости, но ты так стонала, — извиняется Макс, раздвигая мои бедра и вклиниваясь между них, — что снова возбудила меня по полной программе.

И, похоже, эта полная программа ждет меня, потому что я вскрикиваю от первого толчка и чертовски глубокого проникновения. В такой позе мой зад торчит кверху, все движения скованы, а у Макса, напротив, полная свобода действий, чем он с удовольствием пользуется. После оргазма все его движения ощущаются особенно остро, словно я теснее раза в два, а он, наоборот, во столько же раз больше. Судя по резким выдохам Макса, не одна я чувствую такую остроту. Он входит в меня особенно плотно, так что дальше уже некуда. Все, что могу — лишь стонать в ответ, и это распаляет его все сильнее. Еще несколько подобных движений — и мы оба окончательно растворяемся в наслаждении.

В доме на побережье мы проводим весь день.

— Как ты это делаешь? — смеется Макс, когда я из воздуха сооружаю ему барную стойку и кухонный уголок.

— Ты тоже можешь. Я сейчас дарю тебе такую возможность. Просто представь.

В дальнем углу появляется большая круглая кровать без подушек. Мы переглядываемся, и я с осуждением качаю головой, а Макс невинно улыбается.

— Первое, что пришло в голову, — пожимает плечами он.

Закат мы встречаем на террасе. Валяемся на шезлонгах, подставляя тела угасающим солнечным лучам. Старательно отгоняю мысли о том, что пора уходить. Нелегко отсюда выбираться в такую враждебную реальность. Замечаю, что Макс задумался. Он смотрит вдаль с отсутствующим видом, и мне становится интересно, что же захватило все его внимание.

— Все-таки строишь планы?

— М? — оживает он. — Нет, вспомнил кое-что…

— Приятное?

Взгляд у Макса очень расфокусированный и мечтательный. Я даже не сомневаюсь, что угадала.

— Да. Вспомнил, как в первый раз тебя увидел.

Я уже знаю, что это случилось совсем не в ту встречу в кабинете для допросов, и мне становится еще интереснее.

— Покажешь?

Макс расслабленно кивает, и я перевожу взгляд на океан, который медленно рассеивается, превращаясь... в лужайку.

Лужайку? Это мгновенно возвращает трезвость моему рассудку. Я думала, что Макс увидел меня на фотографии, откуда же эти воспоминания? Бросаю косой взгляд на своего мужчину. Похоже, он забылся и перестал контролировать то, что нужно скрывать от меня. Покусывая губу, смотрю дальше.

Это уже не лужайка, а огороженное пространство на открытой местности. Загон для животных. Сердце замирает. Это конная школа! Очертания зданий вдали кажутся знакомыми. Я ходила в конную школу, когда училась еще в девятом классе.

По кругу бегает серая в яблоках лошадь. На ней сидит девочка. По коже продирает морозец, когда узнаю знакомые угловатые очертания фигуры, длинные темные волосы до поясницы. Такой я была лет в пятнадцать. Лошадь поворачивает, вижу лицо наездницы.

Господи. Меня словно столкнули в бесконечную пропасть, я падаю и не могу остановиться. Только холодеет в груди. Как сомнамбула, поднимаюсь, делаю несколько шагов вперед, перехожу от дома на побережье на этот луг. Наклоняюсь, чтобы выдернуть травинку, но не могу этого сделать. Резко поворачиваюсь к Максу. Это не фантазия, не просто совпадение, это его воспоминание! Он видел меня еще подростком! Я прекрасно запомнила конную школу и даже тот день, потому что тогда свалилась с лошади и сломала руку, после чего все мои уроки верховой езды навсегда закончились.

И этот сукин сын знал меня больше, чем просто по фотографии! Знал и молчал!

Глаза у Макса расширяются, стоит ему лишь посмотреть на мое лицо. Видимо, там красноречиво написаны все мысли. Он растерянно приподнимается, переводит взгляд на картинку за моей спиной, потом на меня и выдыхает:

— Черт…

— Значит, с первого взгляда, как увидел, — ледяным тоном намекаю я на его признание в любви.

Реакция Макса говорит сама за себя. Он не хотел, чтобы я знала, как давно заинтересовала его. Какой же глупой, наивной и влюбленной надо быть, чтобы поверить в сказку, где прекрасный и богатый принц влюбляется в принцессу, лишь увидев ее изображение в газете! Принц, который наверняка поимел кучу таких, как я, сохнущих по нему дурочек. Причем в достаточно грубой форме, не заботясь об их чувствах, если вспомнить опыт Оксаны. И вот он воспылал ко мне — именно ко мне! — невероятной любовью по фотографии.

Где были мои мозги все это время? Задаю себе этот вопрос и тут же горько усмехаюсь мыслям. Мои мозги расплавились и вытекли в тот момент, когда я страстно пялилась на божественно красивое тело Макса и мечтала, что он станет моим. Шла как послушный кролик — за удавом и налепляла розовую мишуру на все, что вызывало сомнения.

Сам Макс в это время поднимается на ноги и осторожно приближается ко мне. В его глазах — тревога.

— Я не знаю, как тебе это объяснить, — произносит он.

— Как?! — взрываюсь я. — Может быть, сказав правду? Ты пичкал меня историями о том, как влюбился, но ни разу не упомянул, что мне тогда было пятнадцать!

— А ты никогда не спрашивала.

Он прав, я не спрашивала его, полагаясь на слова Вронской о снимке, и это бесит еще больше. Как бы мне хотелось хоть раз ткнуть его носом в очевидную ложь, но не получается.

— Но тебе не кажется, что, переспав с женщиной, можно хотя бы признаться, что ты знаешь ее гораздо дольше, чем она — тебя! Почему ты не подошел ко мне тогда, если я сразу тебе понравилась? Почему не познакомился со мной? Почему не сделал этого, когда узнал на снимке Десятки Лучших, а продолжал скрывать свои чувства?

Я забрасываю Макса вопросами, и это только малая толика тех, что мне не терпится задать.

— Потому что я не знал, как подойти! — он хватает меня за плечи, чуть склоняет голову и заглядывает в глаза. — Это была случайность! Я увидел тебя случайно! Я не хотел и не планировал нашу встречу. Так получилось! И потом... я не знал, где тебя искать.

— Не знал, где искать? — фыркаю я. — И это говорит человек с твоими связями? Ладно. Хорошо. Тогда ты увидел меня в конной школе и не решился подойти. Но потом! Когда прочел в газете!

— И как бы я к тебе пришел? — Макс легонько встряхивает меня и скрипит зубами. — С какой версией? Ты уже была замужем! Я уже был женат! Как бы ты отреагировала, услышав историю о том, что хрупкая девушка на лошади отпечаталась в моем сознании так, что я потом во всех женщинах пытался разглядеть ее и не мог? Чем бы это закончилось? Желанием сбежать, какое я сейчас вижу в твоих глазах?

Я теряю дар речи. Просто не могу произнести не слова. Как ему удается перевернуть все с ног на голову и найти такие аргументы, что я снова хочу поверить? Ведь Макс уже отвечал мне на вопрос, зачем женился, словами: «Хотел понять, что со мной не так, но это оказалась не та женщина». И я мучилась сомнениями, какая женщина ему нужна в то время, как он имел в виду меня?!

— Анита… — Макс берет мое лицо в ладони, проводит большими пальцами по щекам. Его голос становится бархатным и нежным. — Моя хорошая... моя девочка... я никогда тебе не врал... никогда. разве ты уже не получила доказательства?

Мои зубы клацают, настолько охватывает дрожь. Когда Макс так разговаривает со мной, я не могу сопротивляться и сохранять трезвость рассудка. Он словно вынимает из меня душу, заменяет пустоту собой и не оставляет шанса отторгнуть его.

Поэтому надо переосмыслить все еще раз, но подальше отсюда.

— Мне надо подумать, — бормочу я.

Руки у Макса опускаются.

— Ты мне не веришь?

— Мне надо подумать, — повторяю упрямо и отвожу взгляд.

— Ты мне не веришь, — подводит он итог.

— Слепая вера бывает только у фанатиков, — огрызаюсь я.

— Тогда уходи.

Больше мы не разговаривали. Когда я вышла из сеанса, Макс даже на меня не посмотрел. Нам обоим вкололи по дозе тонизирующего препарата, потом его увели, а ко мне подошла Вронская.

— Время поджимает, — заметила она, скользя по мне взглядом, — мне нужно понимать, могу ли я приобщить результаты вашей работы к делу, пока не поздно?

— Да, — вяло отмахнулась я, — вы их получите.

— Как скоро?

— К ближайшему заседанию не успеваю подготовиться. Но обещаю, что к следующему вы получите полный отчет.

Уже оказавшись в машине, я схватилась за голову. Легко сказать — получите отчет. А что в нем писать? Решение спасти Макса уже принято, но неожиданное открытие снова отбросило меня на пару шагов назад. Может, когда в голове прояснится, станет лучше. В любом случае, я ведь понимала, что бесконечно не смогу продолжать встречи с ним. Но от этого сделать выбор в ту или иную сторону не становилось проще.

Проще не стало и в последующие дни. Я слишком привыкла жить с мужчиной, и, оставшись без мужа, вдруг испытала какой-то жуткий страх. Вроде бы и дверь мне поменяли, и охранную систему установили, но по вечерам я ловила себя на мысли, что с надеждой прислушиваюсь к бормотанию телевизора в гостиной или шуму воды в ванной. Что угодно, лишь бы не чувствовать себя такой уязвимой. Тишина. Никто не ворочался под боком ночами, не гремел посудой ранним утром, когда еще так хочется спать.

От такой тишины сходят с ума брошенные детьми престарелые матери или никому не нужные инвалиды, запертые в четырех стенах. От нее бегут в запой разведенные мужчины, которых супруга выгнала навсегда за единственную случайную измену. Человеку нужно чувствовать кого-то рядом. Чужую душу, пусть не всегда близкую, но только б была. Он не предназначен для автономного существования. Поэтому в сюжетах фильмов об апокалипсисе единицы оставшихся в живых недолго сохраняют рассудок.

Я, конечно, могла выходить из дома и заниматься делами, но гнетущее чувство не покидало. Представила, что случится, если Макса не оправдают. Неужели мой удел — вот эта вылизанная до блеска, пустая и мертвая квартира? А если его приговорят на долгий срок? Тогда в следующий раз мы встретимся седыми стариками. Только теперь я стала понимать, что Сергей был мне нужен, как панацея от одиночества.

Мы встретились только один раз, днем, в присутствии Вронской, когда подавали документы на бракоразводный процесс. При адвокате Сергей оставался молчаливым и послушным, он уехал сразу, как все закончилось, не попрощавшись со мной. Вронская посмотрела вслед моему бывшему мужу долгим холодным взглядом и заметила вполголоса:

— Надеюсь, вы ни о чем не жалеете, Анита.

Я так и не поняла, считать ли это вопросом или утверждением, потому что старуха сразу сделала вид, что мой ответ ее не интересует. Возможно, показалось, но с момента, как наши с Максом отношения стали более очевидными для внимательного взгляда, Вронская как-то потеплела в мою сторону. Была рада сближению с ее хозяином? А может, так проявлялось ее сочувствие? Как обычно, мне оставалось лишь теряться в догадках.

Вдалеке от Макса наша последняя размолвка стала казаться глупой. Множество раз я уже прокрутила в голове его воспоминания и потихоньку начала убеждать себя, что зря вспылила. Тогда, в далеком прошлом, он мог постесняться подойти, хоть у меня и не получалось представить его в сомнениях или стеснениях.

Сколько лет ему тогда было? Наверняка, его отца уже убили или вскоре бы сделали это. Значит, по хронологии где-то неподалеку располагалась та страшная ночь, когда Макс уничтожил посланников Татарина. Разве такой человек может стесняться подойти к девушке? Каждый раз что-то настораживало меня, стоило об этом подумать. Нет, Макс из тех людей, кто приходит и берет, не ожидая у судьбы милостивых подачек. Не смог в двадцать лет, тогда почему все-таки не сделал позже?

Ведь его не остановил мой брак теперь. Он смел Сергея с пути, как поток воды смывает с тротуара щепку. Верить в привязанность к бывшей жене тоже не очень получалось. Если Макс в то время имел в любовницах Оксану, значит, такая мелочь, как собственный брак и вовсе не напрягала его. Отношения с женой трещали по швам. Так почему же он делал все, что угодно — спал с другими, планировал убийство профессора, делил с конкурентами бизнес — но никогда не пытался выйти на контакт со мной?

После всех раздумий мое глупое сердце находило лишь одно оправдание. Он все-таки боялся отказа. Да, Макс, опасающийся, что ему откажет женщина — уже анекдот. Но я упорно спорила с собой в том, что это возможно. Разве мужчины не странные существа? Они смело атакуют любую красотку, но краснеют и теряют дар речи в присутствии той, кто по-настоящему цепляет. Макс ведь и сам упомянул, что я могла сбежать. Видимо, мне стоило отпустить ситуацию и порадоваться.

Но что-то подспудное все равно останавливало и мешало проводить очередной сеанс, словно невидимая стена вырастала, не позволяя сдвинуться с места или хотя бы взять трубку, чтобы совершить звонок. Макс тоже не звонил, не посылал ко мне Вронскую, и это означало лишь одно: его гордость снова одержала верх над чувствами.

В таком состоянии я и дожила до следующего заседания. Ехала туда, как на каторгу. Возле здания суда развернулся очередной пикет. Люди с плакатами кричали и требовали правосудия. Простые мужчины и женщины, небогато одетые, наверняка видевшие дом Макса лишь по телевидению и осведомленные о размере его состояния по слухам, полученным от соседей. Я не сомневалась, что и то, и другое уже троекратно увеличилось в их воображении благодаря искусному подогреванию ажиотажа со стороны прессы.

Лозунги становились все жестче. Мне подумалось, еще немного — и они дойдут до линчевания. Охране на дверях здания приходилось поднапрячься, чтобы сдерживать порывы всех желающих прорваться и устроить беспорядки внутри. Странное дело: никто из митингующих лично не знал ни убийцу, ни жертву, а я знала обоих, и мы поменялись ролями. Толпа обвиняла — мне хотелось защитить. Только услышат ли голос одиноко вопиющего в пустыне?

Звонок от Вронской раздался очень своевременно.

— Анита, не вздумайте заходить с парадного входа, вас растерзают, — обеспокоенным голосом сообщила она.

Толпа как раз бросилась и сомкнула ряды вокруг подъехавшей машины Г ригоровича. Я поежилась.

— И как же мне войти?

— Через служебный вход. Я обо всем договорилась. Вы стоите возле входа? Сдайте назад, сверните в переулок и подождите меня у ворот.

Я так и сделала. В переулке оставалось мало места для машины, пришлось проехать еще дальше, к жилым домам, бросить автомобиль там и вернуться пешком. Крики отчетливо доносились с главной улицы, а при мысли о том, что кто-то из митингующих случайно заметит меня без какой-либо охраны, бешено колотилось сердце.

К счастью, железная дверь в обнесенных колючей проволокой воротах приоткрылась. Меня впустил хмурый постовой. Вронская, с глубокой продольной морщиной между сведенными бровями, повела в здание.

— Вы еще нормально по улице ходите? — поинтересовалась она между делом.

— Пока да, — пожала я плечами. — Списываю лишь на то, что мое лицо не часто мелькало в телевизоре.

Действительно, все внимание на себя перетянул Сергей, а мне пока не приходилось давать каких-то пресс-конференций, чем наверняка донимали адвоката.

— Как же это все остановить? — вздохнула я, когда мы с Вронской сняли верхнюю одежду и поспешили по коридору в зал суда.

Она повернулась и посмотрела на меня тревожным взглядом.

— А это не остановить, Анита.

— Но… — растерялась я, — вы же намерены что-то делать? У вас есть мысли, как дальше строить защиту?

— Я буду уповать только на высшие силы. Больше нам некому помочь, — очень серьезным тоном ответила Вронская. — Присяжные уже в большинстве составили свое мнение, и все, чего хочется судье — лишь выждать положенное количество свидетелей перед тем, как огласить решение. Должна найтись очень веская причина, чтобы их переубедить. Максим не слушает меня и вряд ли услышит. Остается действовать по врачебному принципу «не навреди».

Я только покачала головой. «Очень веская причина»? Какой тонкий намек!

Дарья прибыла на суд в сопровождении уже двух телохранителей. Она ждала на прежнем месте в зале, когда мы вошли, поздоровалась коротким кивком и отвернулась. Я присела, краем глаза наблюдая, как заполняются прочие свободные места, а сама с замирающим сердцем ожидала появления Макса.

Вот он вошел — и моя голова сама собой резко повернулась в его направлении. Наши взгляды встретились... в ушах у меня зашумело. Макс безотрывно смотрел на меня, пока его усаживали на место, пока оглашали начало заседания. Даже когда у него что-то спрашивали, он лишь ненадолго отводил взгляд, чтобы снова вернуться ко мне. На этот раз его глаза не усмехались и не дразнили. «Ты простила?», — безмолвно умоляли они. — «Ты мне веришь? Ты хочешь быть со мной?»

Я понимала, что так нельзя, что это станет заметно кому-то из присутствующих. Мы должны отвернуться и сделать независимый вид. Но я не могла оторвать взгляд первой, не хватало сил, а Макс, видимо, не хотел.

Опомнилась я, лишь когда на место свидетеля вызвали Дарью. Точнее, услышала ее голос, и это вырвало меня из плена наваждения. Сестра Макса смотрела прямо перед собой и ровным тоном произносила будто бы давно заученные ответы на вопросы Вронской. Рассказывала о том, как брат заботился о ней после смерти родителей, каким заботливым и чутким всегда был. Упомянула, что хорошо относился к работникам в своих заведениях, и от них никогда не звучали упреки или недовольство. Она так старательно рисовала положительный портрет, что мазки получались слишком крупными и очень явно бросались в глаза.

Я взглянула на Макса — он морщился, как от зубной боли. Неумелая защита Дарьи действовала ему на нервы.

Все изменилось, когда перед трибуной возник обвинитель. Даша как-то сразу вся сжалась, принялась нервно теребить прядь волос и криво улыбаться, как проштрафившаяся школьница.

— Вы только что описали нам прекрасного человека, — елейным голосом начал Григорович, — абсолютно не склонного к насилию, не чуждого благотворительности и прочих добрых дел. А был ли он счастлив?

Шепотки, до этого раздававшиеся в зале, притихли.

— Что? — неуверенным голосом переспросила Дарья.

— Был ли ваш брат счастлив в браке по вашему мнению?

Я только прикрыла глаза, потому что помнила, как остро Макс реагировал на подобную тему. Откуда только обвинитель узнал, что надо бить по больному? Впрочем, на то он и ест свой кусок хлеба, чтобы владеть такими вещами.

— Д-да, — пожала плечами Дарья.

— А его жена? Вы ведь были знакомы? Она казалась вам счастливой в браке с вашим братом?

В глазах свидетельницы явно появился страх. Нет, леденящий ужас от того, что она не знает правильного ответа. Я-то понимала, что ни о каком счастье там речи не шло, и сжала кулаки, гадая, как выкрутится Дарья.

— Д-да, — наконец, ответила она.

— Знали ли вы, что… — Григорович взял со стола блокнот и заглянул в него, — Варвара... страдала наркотической зависимостью?

Брат и сестра переглянулись.

— Да.

— Знали ли вы, что она нередко прибегала к такой услуге, как «Советы психотерапевта он-лайн», где подписывалась своим настоящим именем и в открытом доступе жаловалась на недуг?

— Нет, — протянула Дарья тоном человека, который уже предчувствует что-то плохое.

Обвинитель сверкнул глазами.

— Знали ли вы, что Варвара подвергалась систематическому насилию со стороны мужа?

У Дарьи отвисла нижняя челюсть.

— Максим не. — залепетала она, но Вронская тут же вмешалась:

— Ваша честь!

— Перефразирую! — рявкнул в ответ Григорович, затем опять обратился к свидетельнице: — Знали ли вы о случае, когда ваш брат вступал в интимную связь с женой, не имея на то ее согласия, а в частности, как она писала в открытом доступе… — он перевернул страницу блокнота, — «…Максим связал меня и сказал, что будет трахать до тех пор, пока не залечу. Я залетела и теперь не знаю, как избавиться от его гаденыша.» Специалист, между прочим, порекомендовал ей обратиться в полицию.

Дарья продолжала стоять с открытым ртом и, кажется, боялась пошевелиться. Григорович положил руки на трибуну, чуть подался вперед и отчеканил:

— Да? Или нет? От вас нужно только одно слово.

— Да. — покраснела Дарья.

Я посмотрела на Макса: он опустил глаза вниз и выглядел безучастным. Меня же разрывало от желания встать и поведать собравшимся, как все происходило на самом деле. Но Вронская сказала правильную вещь: «не навреди». Только из страха оказаться выдворенной, как Дарья в прошлый раз, я осталась сидеть на месте.

— По-вашему, может ли женщина, которая пишет такие вещи, чувствовать себя счастливой рядом с мужем? — многозначительно приподнял бровь обвинитель.

— Ваша честь! — возмутилась Вронская.

— А что такого? — он повернулся к присяжным и развел руками. — Разве ответ на этот вопрос не очевиден?

— Давайте отойдем от области догадок к области фактов, — возразил судья.

Г ригорович покорно склонил голову.

— У меня остался последний вопрос, ваша честь. Дарья, знали ли вы, что жена вашего брата отзывалась о нем самом на том же открытом форуме вот такими словами: «Мой муж — чудовище. Он хочет моей смерти и даже не скрывает этого. Каждый день он повторяет мне, что я умру. И я уже сама в это верю», — обвинитель отбросил блокнот.

— Н-нет, я не знала, — затрясла головой Дарья.

— Но разве тут не идет речь почти открытым текстом о доведении до самоубийства? — насел на нее Григорович. — Разве это совпадает с тем светлым образом не склонного к насилию человека, о котором вы нам поведали?

— Мой брат не.

— Ваша честь. — подала голос Вронская, но обвинитель отмахнулся от нее сердитым жестом.

— Разве не склонный к насилию человек может вытворять такое с собственной женой?

— Я не. — бормотала Дарья.

— Или перед нами убийца, насильник и мучитель, которому ничего не стоило свести с ума жену, а потом спустить курок, убивая ученого? И ведь мы до сих пор не услышали ни капли раскаяния с его стороны.

— Протестую! — вскочила и завопила Вронская.

— Протест принят, — нахмурился судья.

Григорович повернулся к присяжным, обвел всех взглядом и мягко улыбнулся.

— Ну тогда у меня больше нет вопросов.

Когда он сел на место, звенящая тишина продолжала витать над зрителями. Я могла поклясться, что каждый задает сам себе прозвучавшие вопросы и отвечает на них вполне однозначно. Дарья, всхлипывая, покинула трибуну.

Остальная часть заседания прошла не так остро. Вызывали кого-то из соседей Соловьева, потом — человека, представившегося партнером Максима по бизнесу, но так и не сказавшего ничего конкретного в его адрес. Я наблюдала за присяжными и видела, что те тоже слушают вполуха. Григорович умело разыграл главный акт пьесы, снова представив Макса жутким негодяем, и именно это занимало умы собравшихся.

Вечером раздался звонок. Я как раз вышла из ванной и уже готовилась ко сну, когда услышала мелодию и с удивлением обнаружила на экране телефона имя… Дарьи. Сердце зашлось в нехороших предчувствиях. Несмелой рукой я взяла трубку.

— Анита, — судя по заплетающемуся языку, сестра Макса хорошенько перебрала со спиртным, и я даже не могла ее осуждать: прошедшее заседание здорово потрепало нам всем нервы, — ты не знаешь случайно, как снять пистолет с предохранителя? Старуха мне не отвечает на звонки.

— Что? — я подумала, что ослышалась и неправильно поняла ее нечеткую речь.

— Мама... мама. — донеслось жалобное детское хныканье на заднем фоне, а у меня волосы на голове зашевелились.

— Ты... не знаешь. — стараясь говорить более внятно, повторила Дарья и весело хихикнула, — как снять пистолет? Никогда не умела этой дерьмовой штукой пользоваться. И как его засунуть в рот, если мешают зубы?

Я представила, как она собирается разнести себе мозги на глазах у детей, и почувствовала дурноту, подступившую к горлу.

— Даша, рядом с вами есть кто-то... из домашних? — осторожно поинтересовалась я.

— Нет, — произнесла она тихо, а потом всхлипнула и добавила громче, с надрывом, — никого нет. Я их всех прогнала! Мне никто не нужен! Только Максим! Мне нужен Максим! Я не могу без него!

— Мама. — снова раздался детский плач.

Насколько же надо любить своего брата, чтобы ставить его выше всех, выше собственных детей? Я покачала головой. Такой резкой переменой настроений Дарья напомнила мне пороховую бочку с поднесенной к ней горящей спичкой. В любую секунду могло рвануть. И только секунда оставалась мне на то, чтобы принять решение. Времени привлекать кого-то со стороны или дозваниваться до Вронской не было.

— Давайте я приеду. Покажу вам, как обращаться с пистолетом. И поговорим. О Максиме. О том, как вам его не хватает. Хорошо? Вы дождетесь меня, Даша?

Несколько мгновений в трубке слышалось только хныканье ребенка. Потом раздался долгий выдох.

— Хорошо.

— Дождетесь? Точно?

Показалось, что на деревянную поверхность положили что-то тяжелое.

— Да. Я же сказала, что да.

Дрожащими пальцами я отключила телефон. На скорую руку высушила и собрала в «хвост» еще влажные после купания волосы. Быстро оделась, схватила сумку и выбежала из квартиры, сжимая мобильный в кулаке на случай, если Дарья захочет перезвонить. Потыкала в кнопку вызова лифта, но цифры табло над дверью так медленно отсчитывали этажи, что я не выдержала и бросилась вниз по лестнице. Казалось, что держу в руках тонкую ниточку, связующую с жизнью Дарьи, и боюсь ее выронить или отпустить.

Прямо у входа в подъезд я обратила внимание на припаркованный черный «Мерседес». Может, так случилось потому, что на подземной стоянке всегда парковались примерно одни и те же жильцы, а эта машина хоть и показалась смутно знакомой, но явно не принадлежала никому из соседей. Я замедлила шаг, огибая капот и пытаясь рассмотреть, сидит ли кто — то в темном салоне. Но тусклый фонарь над дверью не позволял увидеть в достаточной мере, а стоять и вглядываться было некогда.

Я добралась до своей машины, села за руль, завела мотор. У «Мерседеса» включились фары. Банальное совпадение? Я тронулась с места, и тот автомобиль плавно отъехал, последовав за мной. Нет, не совпадение. Очередная слежка, причем явная, напоказ. Люди Татарина? Или кто-то еще? Кто бы это ни был, они не собирались вступать со мной в контакт до какой-то лишь им известной поры.

Что ж, это не первый раз, когда мне доводилось ездить в сопровождении незнакомцев, а тревога за Дарью сильно перевешивала прочие эмоции, даже чувство страха. Я злобно оскалилась незнакомцам в зеркало заднего вида и перевела взгляд на дорогу, решив сосредоточиться лишь на том, как добраться быстрее.

Каждый красный сигнал светофора, на котором приходилось останавливаться, заставлял ерзать на сиденье и вглядываться в экран телефона. Дождется ли Дарья? Не натворит ли дел сгоряча? Я представляла, каким ударом станет ее смерть для Макса, и с трудом заставляла себя дышать. А ни в чем не повинные дети? Каково будет им остаться без матери? С каждым вдохом паника охватывала все больше.

На очередном светофоре я рванулась вперед еще до того, как включился желтый и, наконец, вырвалась на пустую дорогу, уводившую к загородным домам. Многоэтажки вдоль обочин сменились частными коттеджами вперемешку с лесополосой. Стрелка спидометра начала плавно крениться вправо. Фары «Мерседеса» в зеркале заднего вида светили с прежнего расстояния. Словно черный ангел летел за моей спиной, собираясь то ли защищать, то ли уничтожить. Я покусала губы и по очереди вытерла о джинсы вспотевшие ладони. Они собираются следовать за мной до самого дома Велсов? Осталось-то совсем чуть-чуть. Может, этого им и надо — чтобы я привела их к Дарье? Только вот зачем? Что за издевательство?

Даже самый загнанный зверь не может бежать бесконечно. Рано или поздно наступает точка, которую обычно выражают словами: «С меня хватит». Когда хочется любой ценой избавиться от нервирующего фактора, вопреки всем доводам разума. Эта точка кипения наступила для меня за два поворота до дома Макса. Не выдержав, я ударила по тормозам. Машину слегка занесло, и она остановилась посреди дороги, на разделительной полосе, высвечивая фарами толстый ствол дерева на обочине. Взвизгнув покрышками, «Мерседес» притормозил почти у самого бампера. Я решительно толкнула дверь и вышла в ночь, сжимая кулаки до боли в пальцах. Как гладиатор — на свой последний бой.

В свете фар незнакомого автомобиля клубилась мелкая дорожная пыль, поднятая с асфальта при торможении, глухо урчали оба мотора. Сверху нависало черное небо с мелкой россыпью звезд. «Мерседес» оставался темным и неподвижным. Я подошла, встала возле переднего колеса и уставилась в лобовое стекло так, словно могла прожечь там взглядом дырку.

— Что вам надо?

Собственный голос, прозвучавший посреди безлюдного шоссе, заставил поежиться. Все это было жутковато: машина, будто бы управляемая невидимками, ночь, звонок Дарьи и хныканье ее детей. Вся ситуация, в которую я попала, пахла жутью, и почему-то по мере приближения к особняку Велсов это ощущение лишь усиливалось.

— Кто вы такие? — я размахнулась и стукнула по капоту кулаком. Рука отозвалась глухой болью. — Выходите! Покажись, если смелый! Да кто ты такой?! Хватит за мной ездить! Я звоню в полицию.

Тяжело дыша, я уставилась на «Мерседес». Ничего. Это придало смелости и злости. Я снова ударила по капоту. Пнула колесо. Не дождалась реакции, подскочила и подергала ручку заблокированной двери. Шлепнула ладонью по стеклу и выругалась. Машина стойко выдерживала мой нервный выплеск. Кто бы ни был внутри, и что бы они не делали — смеялись над моими попытками или просто наблюдали ради какого-то извращенного интереса — выходить никто не собирался.

Неожиданно я осознала, как глупо выгляжу со стороны. Выскочила из своего автомобиля и набросилась на чужой с криками и диким визгом. Хорошо, хоть навстречу никто не поехал или полиция не появилась, а то еще сочли бы именно меня хулиганкой и нарушительницей спокойствия. Я отступила назад, огляделась. Вокруг — ни души. Посмотрела на экран телефона, зажатый в другой руке. Зря потеряла пять минут на битву с ветряными мельницами.

— Хорошо, — сдалась я и попятилась назад, к распахнутой двери своей машины. — Хорошо. Черт с вами.

Железяка преследователей продолжала урчать мотором. Я села за руль, пристегнулась, подождала еще с полминуты. Чего? И сама не знала. Затем тронулась с места, наблюдая, как «Мерседес» тут же ожил и последовал за мной, как привязанный.

Через пять минут я свернула на дорогу, ведущую к нужному особняку, обернулась — черная тень проехала мимо поворота и скрылась в неизвестном направлении. Я выдохнула. Чертовы маньяки! Наверняка испугались тащиться за мной до самого дома Макса. Если это все-таки люди Татарина, то здесь уже враждебная для них территория.

Особняк стоял, погруженный во тьму. Свет виднелся лишь в окнах гостиной на первом этаже, где в прошлый раз мы беседовали в компании Вронской, а еще, кажется, в коридоре на втором. Не успела выйти из машины, как чей-то силуэт двинулся ко мне из сумрака. Я взвизгнула и выронила ключи. Силуэт подступил ближе, наклонился, поднял их и подал мне.

— Вы не заблудились? — последовал спокойный мужской голос.

Я приказала себе не дергаться. Наверняка это охрана. В такое неспокойное время Дарья не могла сглупить настолько, чтобы отказаться от нее.

— Меня ждет Даша. Я ей звонила недавно. Анита.

— Да. Проходите, — не удивился он.

Я поднялась на крыльцо. Дверь оказалась не заперта. Я вошла в громадную утробу старого дома, больше напоминавшего гробницу или саркофаг. Сколько повидали эти стены? Сколько еще хозяйских секретов они безмолвно хранят? Секретов, о которых, возможно, мне никогда не суждено узнать? И ведь мертво-то здесь как. Несмотря на звуки, общая атмосфера — не живая.

В коридоре тикали напольные часы, из гостиной падал на стену прямоугольник света, слышались детские всхлипывания. Я потопталась, снимая обувь и верхнюю одежду, и направилась туда. Сердце екнуло, стоило увидеть, как маленький светловолосый мальчик в пижаме теребит за рукав платья погруженную в раздумья мать. На столике перед ней лежал пистолет и какой-то листок бумаги, а также стояла почти пустая бутылка коньяка, стакан и переполненная окурками пепельница. В воздухе витал крепкий аромат табака.

— Ты пришла? — подняла на меня лихорадочно блестящие глаза Дарья. — Верни мне Максима. Я не могу без него.

Размашистыми шагами я пересекла комнату, присела на корточки возле ребенка и повернула его к себе. Пухлые щечки были мокрыми от слез, искусанные губки покраснели. Он икал и захлебывался от сдавленных рыданий. Я прижала малыша к себе и погладила по голове. Тельце испуганно дернулось. Что бы сказал Макс, увидев такую картину? Отругал бы Дарью? Или все простил любимой сестре? Ставит ли он ее выше других, как она — его? Макс никогда не упоминал, что чувствует к племянникам и насколько те важны для него.

— Где его няня? — потребовала я ответа от Дарьи.

Та пожала плечом.

— В детской.

— Где детская?

— На втором этаже. Налево.

— Я сейчас вернусь, — не спуская глаз с сестры Макса, я протянула руку, взяла пистолет и спрятала его за спину, — и это пока прихвачу на всякий случай.

Она пьяно рассмеялась и жестом показала, что отпускает нас.

— Пойдем, — шепнула я малышу, — пойдем, мама устала.

Он не переставал дрожать, но все же позволил увлечь себя в полутемный коридор.

— Не бойся, — продолжила я, пока мы поднимались по лестнице, а оружие оттягивало мне руку, — завтра ты проснешься, и все снова будет хорошо. Мама будет рядом. Я обещаю.

Ребенок промолчал, но мне очень хотелось надеяться, что прислушался.

Няню я нашла в детской. Горел ночник с изображением звезд и полумесяца, по стенам скользили фигурные тени, едва слышно журчала колыбельная. Полноватая женщина мирно спала на одной кровати, а на другой, напротив нее, сидела девочка. Длинные волосы рассыпались по плечам, а колени были поджаты к груди. Она подняла на меня перепуганные глазенки. Бедные дети, они показались мне сиротами при живых родителях. Может, и Макс с Дарьей были такими в свое время?

Я растолкала няньку, не особо стараясь быть вежливой, и напустилась на нее за то, что не следит за детьми. Будь Дарья повнимательнее к персоналу, давно бы с такой распрощалась, но, видимо, все ее мысли занимал лишь брат. Сначала женщина недовольно проворчала что-то, но потом взгляд упал на пистолет в моей руке, и губы сомкнулись сами собой. Она обняла мальчика и пожалела, а потом пообещала, что глаз не сомкнет, пока не успокоит и не уложит детей. Да, в этом доме знали, как выглядит оружие и как плохи с ним шутки. В свою очередь намекнув, что обязательно чуть позже загляну проверить, я поспешила обратно к Дарье.

Пистолет, от греха подальше, припрятала в коридоре. Встала на цыпочки и положила сверху на большие напольные часы. Не бог весть какой тайник, но от пьяной Дарьи пока сгодится. Сама хозяйка дома оставалась на прежнем месте, в ее пальцах тлела новая сигарета, а взгляд стал пустым.

— Даша, пойдемте, я и вас спать уложу, — позвала я, подходя ближе.

Неожиданно она вскинула ко мне бледное лицо с темными провалами глаз, губы искривились.

— Я не смогу без него. Слышишь? Я не проживу.

— Ну что вы так из-за заседания расстроились? — сочувственно прищелкнула языком я и присела на соседнее кресло. — Ну с кем не бывает. Растерялись…

Дарья фыркнула и тряхнула головой.

— Я — дура! — кулаком свободной руки она стукнула себя в лоб. — Идиотка! Я все испортила! Я сама его убила! Он никогда меня не простит!

— Простит, — мне стоило больших усилий перехватить руку Дарьи и уложить обратно на колени, — он вас очень любит и все всегда прощает. И это простит.

— Правда? — она улыбнулась, глаза заблестели уже по-другому, как от комплимента.

— Конечно.

Сестра Макса отбросила сигарету в пепельницу и неожиданно сильно схватила мои руки.

— Ты ведь вернешь его мне? — ее шепот ударил в лицо, принося с собой пары алкоголя и запах сигарет. — Вернешь? Ты обещала. Сколько денег еще надо? Сколько?

— Верну. Не ради денег, Даш. Просто верну, — вздохнула я. — Не надо так себя изводить. Все будет хорошо.

Странное это чувство, когда приходится убеждать другого человека в том, чему сама не очень веришь, но, видимо, у меня получилось, потому что Дарья опустила голову, кивнула, а потом разжала пальцы.

— Я тебе верю, Анита. Ты его вернешь. Я верю. Только... он ведь со мной уже попрощался, — она потянулась, взяла листок бумаги и дрожащей рукой отдала мне. — На! Читай! Старуха еще не видела. Да читай, читай! У меня от тебя секретов нет.

Я опустила взгляд на исписанные скупым почерком строчки. «Сестренка! — словно голос Макса зазвучал в голове, и его переполняла братская нежность. — Я хочу, чтобы ты научилась жить без меня. Тебе давно пора это сделать. Сейчас как раз самый подходящий случай. Не думаю, что кто-то мне поверит, а вот ты должна быть счастливой несмотря ни на что. Думаю, я сам делал тебя несчастной. Наши отношения были слишком близкими долгое время. Будет больно, но ты справишься, и Марина тебя не даст в обиду. Я знаю». Дальше шло перечисление имущества, переписанного на Дарью, номера счетов, советы по управлению капиталом. Я пробежала взглядом по названию банка. Уж не там ли находится пресловутая загадочная ячейка? В письме ни о чем подобном речи не шло.

— Где вы это нашли? — я вернула записку ее владелице.

Дарья криво ухмыльнулась и подкурила новую сигарету, не удосужившись затушить еще тлеющий в пепельнице окурок.

— Это его подарок на мой день рождения.

— У вас сегодня день рождения?!

— Нет. Это же число, только месяцем позже. Ты на дату посмотри, — она ткнула пальцем в нижнем углу листа. — В службе доставки все заранее было оплачено, как мне сказали. Только у них там что-то случилось, то ли систему переглючило, то ли просто напутали, и его подарок с этой запиской привезли сегодня.

— А что за подарок, если не секрет?

— А, золотые побрякушки в коробочке, — отмахнулась сестра Макса, — да и какая разница? Главное ведь вот это. Прощальное письмо. Он меня бросает.

Я задумалась. Действительно, Макс прощался, написал что-то вроде завещания и дату соответствующую поставил. Как будто точно знал, что уже не выйдет из тюрьмы. Составил план для утешения горюющей сестры. Но мог ли предвидеть такую ее острую реакцию? И опять же, служба доставки его подвела и привезла записку раньше срока. Вспомнились слова о том, что все идет не так…

«Наши отношения были слишком близкими». Почему-то эта фраза зацепила меня при чтении. Нет, тут не просто близкие отношения, Дарья по нему с ума сходит! Как все нелепо совпало: провал на заседании, письмо. Неудивительно, что ее сорвало с катушек. Макс не обрадуется, когда узнает, что очередной план провалился с грандиозным треском.

— Он не бросает, он заботится, — попробовала увещевать я, но Дарья тут же вспылила:

— Если бы Максим заботился обо мне, то был бы сейчас рядом! Он не пошел бы убивать того непонятного человека неизвестно зачем! Мы всю жизнь были вместе! Сколько я себя помню! Он же знает, что я пропаду без него. Знает, как нужен мне.

Я вздохнула. Очевидно, знает. Иначе бы не писал тех строк.

— Пойдемте, я все-таки уложу вас спать, Даша. Такие вещи надо обдумывать на трезвую голову.

Я отобрала из ее рук сигарету и затушила. Потом приобняла за плечи, чтобы помочь подняться. Дарья покачнулась, повисла на мне всем телом. Ее длинные волосы окутали меня облаком тонкого цветочного аромата, который смешался с алкогольными парами в невообразимое амбре.

— Только ты меня понимаешь, — прошептала она мне прямо в лицо. — Ты одна.

Скрипя зубами, я потащила ее на выход. Ноги у Дарьи заплетались, и поэтому нас пошатывало из стороны в сторону. В коридоре сестра Макса остановилась, подняла голову и вслушалась в темную безмолвную громадину особняка.

— Ненавижу этот дом! — процедила она сквозь зубы и стукнула в стену кулаком. — Ненавижу! Здесь столько боли... страданий. здесь никто и никогда не был счастлив.

Я только поудобнее перехватила ее и подтолкнула, чтобы не останавливалась. Мои плечи уже ныли от напряжения, а колени подкашивались. Хоть Дарья и выглядела стройной, но расслабленные от спиртного мышцы сделали ее тело отяжелевшим.

— Не уходи… — попросила она, когда мы, шаг за шагом, карабкались по лестнице, — я не доживу до утра, если ты уйдешь. Здесь так тяжело, что хоть волком вой. Точно найду пистолет и застрелюсь.

Мне оставалось только скрипнуть зубами. Очевидная манипуляция, но не согласиться страшно. Кто знает, на что Дарья способна в таком состоянии? А может, ей и правда одиноко, как совсем недавно было мне в пустой квартире? Да и особняк на самом деле жутковатый для женщины.

— Хорошо. Посижу немного, пока не уснешь, — наконец, мы оказались наверху, и я смогла отдышаться. — Где твоя комната?

— Не-е-ет, я не хочу в свою комнату! — захныкала Дарья голосом маленькой девочки. — Я хочу как обычно!

— «Как обычно» — это как? — простонала я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, от которого мурашки пошли по коже. Иногда, при особом едва уловимом ракурсе, казалось, что это глаза Макса смотрят на меня.

— Максим всегда утешал, когда мне было плохо, — грустно поведала его сестра, — или печально, или тяжело. Утешь меня, Анита. Если его нет рядом, ты должна сделать это за него.

— Как он тебя утешал? — похолодела я от нехорошего предчувствия.

Взгляд Дарьи сместился поверх моего плеча вдаль по коридору. Я обернулась, уже понимая, что там увижу.

— Мы должны пойти в его комнату?

Холодные пальчики сестры Макса коснулись моей ладони.

— Да. Пойдем.

Она взяла меня за руку и нетвердой походкой повела за собой. Мне вдруг стало так жутко, что все мысли выветрились из головы. Полная неосознанных предчувствий, я послушно следовала за Дарьей.

Комната Макса ни на йоту не изменилась с тех пор, как я бывала здесь в последний раз. Показалось даже, что тут витает особенный, лишь ему одному присущий запах. Мужской парфюм, немного железа, немного кожи. Дарья включила ночник, остановилась и внимательно вгляделась в мое лицо.

— Ты тоже по нему скучаешь, Анита. Поэтому мы понимаем друг друга. Ты понимаешь меня.

Я ничего не ответила. Тогда она повернулась ко мне спиной и убрала длинные волосы вперед, на грудь.

— Поможешь с застежкой? — указала на «молнию» на домашнем платье.

— Ты собираешься раздеваться?!

Дарья посмотрела на меня через плечо и округлила глаза.

— А ты что, обычно ложишься в постель одетой?

В постель? Я сглотнула пересохшим горлом. Руки тряслись, но еще хуже все трепетало внутри. Почему мне так нехорошо? Почему кажется, что мое сердце вот-вот разорвется от какого-то потрясения? С решимостью мазохиста я помогла Дарье расстегнуть платье. Нельзя останавливать ее. Нужно пройти все до конца, чтобы понять... понять что? То, о чем страшно думать? Он же... он же не мог на полном серьезе брать ее в свою постель?

Сестра Макса повела плечами, сбрасывая ткань до талии, потом руками помогла себе спустить ее на пол. Осталась в трусиках и лифчике.

— Раздевайся, Анита.

Покачиваясь, Дарья обошла широкую кровать, откинула покрывало и забралась в постель. Мои глаза странным образом защипало. Я сняла блузку, расстегнула и стащила джинсы, тоже оставшись в белье. Несмело подошла, коснулась кончиками пальцев мягкой большой подушки. Наш самый первый с Максом раз произошел здесь. Он притащил меня сюда в своих фантазиях сам. И нам было хорошо… так хорошо, что, казалось, с другими людьми ни ему, ни мне испытать подобного невозможно.

Неужели так только казалось?

Дарья выжидающе смотрела на меня, она уже выглядела не такой пьяной. Я опомнилась и тоже залезла под одеяло, устроившись на боку лицом к ней и положив одну руку под голову. Сестра Макса потянулась, нащупала резинку на моем затылке, сняла ее. Разбросала волосы по плечам, взяла мою руку, пристроила на своем плече и улыбнулась счастливой улыбкой.

— Чудесно. Мне уже гораздо лучше. Спасибо, Анита. С тобой приятно лежать вместе.

Я просто таращилась на нее, не в силах выдавить ни слова. Мы лежали под одним одеялом, немного соприкасаясь ногами, лицом друг к другу, аромат волос Дарьи ощущался тут особенно остро, а ее глаза сияли, печаль прошла без следа.

— Хочешь, я расскажу тебе про наше детство? — доверительным голосом поинтересовалась она.

Я смогла только кивнуть. Все происходящее напоминало кошмар, в который я внезапным образом попала и не могла выбраться. Дарья провела кончиком пальца по моей щеке от уголка глаза до краешка губ.

— Каждую ночь, когда наш отец возвращался с гулянок, — начала она, — я слышала его шаги по лестнице и сразу просыпалась. Это были очень тяжелые шаги. Как наш отец. Наш отец был очень тяжелым человеком, Анита. Максим тебе не рассказывал?

— Нет, — выдавила я, облизнув губы и отчаянно желая сбросить с себя ее палец, — н-но я примерно догадываюсь, что ты имеешь в виду.

— Как с тобой приятно разговаривать! — обрадовалась Дарья. — Думаю, если бы ты услышала те шаги, то тоже бы боялась, как я. Топ. Топ. Топ. Как будто твоя смерть приближается с каждым ударом ноги о ступеньку. Я сжималась в кровати. Думаю, мама делала так же. Потому что после шагов через какое-то время обязательно раздавался ее плач. Или крики. Или плач и крики одновременно. Тогда я выбиралась из постели, бежала к Максиму, и он никогда не прогонял меня. Здесь мне было не так страшно.

— Почему?

— Потому что я боялась, что после мамы отец еще не устал, и он придет ко мне, Анита! Однажды он пришел... мне было лет десять наверно, распахнул дверь, стоял в проходе и смотрел на меня в упор. — глаза у Дарьи потемнели то ли от страха, то ли от воспоминаний, — на нем не было штанов… и его рубашка была в крови…

— Маминой?

Она слабо покачала головой.

— Не думаю. Это могла быть чья угодно кровь.

— Он что-то сделал?

— Нет. Он посмотрел и ушел. Но я поняла, что мой черед рано или поздно настанет. А когда я убегала к Максу, отец никогда туда не приходил. Он вообще Макса не трогал. Он обижал маму, мог мне оплеуху отвесить, но к нему никогда и пальцем не прикасался. Уважал своего наследника.

Я сообразила, что все это время дышала через раз и выдохнула. Может, зря сразу стала подозревать брата и сестру в нехорошем? Бедная Даша просто пряталась у него от тирана-отца, и конечно они засыпали вместе, потому что она боялась уходить.

— Только один раз отец ударил его, — вздохнула Дарья.

— За что?

— Я не знаю, — она покачала головой, — не слышала весь разговор. Только звук удара. И слова. О том, что он никому не позволит узнать, что его сын — сумасшедший. Слабый наследник — преимущество для конкурентов. Поэтому если Максим будет продолжать делать то, что он делает, отец его убьет.

Дарья, наконец, убрала руку от моего лица и по-детски сложила обе ладони под своей щекой.

— А что такого Максим сделал? — удивилась я.

— Я не знаю! Он мне не говорил! Никому не говорил о том, что там произошло! Но видимо, больше так не делал. Раз отец его больше не трогал. И никогда не приходил сюда за мной.

— Максим его боялся?

Зрачки у Дарьи расширились, а потом на лице стала расцветать недоверчивая улыбка. Словно сестра Макса не могла поверить, что я спрашиваю это всерьез.

— Мы все его боялись. И не только мы. Лютого боялись вообще все. На то он и Лютый.

Как ни странно, но теперь я начала понимать, почему Макс не стал говорить отцу про ловушку Татарина, в которую тот и попался. И этот факт даже перестал меня шокировать. Господи, да я бы сама от такого отца мечтала избавиться всеми правдами и неправдами, как бы жестоко это ни прозвучало!

— Теперь понятно, почему вы с Максимом так держались друг за друга, — пробормотала я.

Дарья, которая отвела взгляд куда-то в сторону, снова вскинула на меня глаза.

— Мы были счастливы. Вместе. Долгое время. Он ни с кем не был так счастлив, как со мной. И с Варькой не был. Правильно сегодня на суде сказали. Не был он счастлив. И она мне не нравилась, — ее лицо исказилось гримасой презрения, — вечно ходила по дому, как королева. Как будто она тут хозяйка. Как будто знает Максима лучше, чем я. Никто его не знает лучше! Никто!

Я поймала себя на мысли, что напрягаюсь каждый раз, как речь заходит о покойной жене Макса. Что-то в их истории не давало покоя, но я никак не могла разобраться в своих ощущениях.

— Варька запрещала Максиму утешать меня, говорила, что он слишком нянькается со мной, — с ненавистью в голосе рассказывала Дарья. — Вечно таким противным голосом визжала под ним! На весь дом было слышно! У меня дети просыпались от ее воя. Как будто специально хотела мне показать, что каждую ночь он ее трахает. Что ему некогда думать обо мне теперь!

Я прикрыла глаза, стараясь не представлять себе, как Макс занимается любовью с женой, заставляя ее кричать так, как доводил до криков и меня. Это было слишком больно. К счастью, Дарья ничего не заметила.

— Однажды я прокралась и подглядывала за ними, — прошептала она и слегка покраснела, — муж всегда упрекал, что я с ним холодна, а мне не верилось, что кто-то может по-настоящему так визжать и не притворяться, если целые дни проводит в ссорах.

— Думаю, она не притворялась… — пробормотала я и поморщилась.

Теплая ладошка Дарьи легла на мою щеку.

— Нет, она не притворялась, Анита, — вкрадчиво произнесла сестра Макса. — Мой брат — очень красивый мужчина, и он умеет сделать женщине приятно. Ты, наверно, тоже об этом думала? Ты хотела бы получить его себе?

Разговор так резко повернул в новое русло, что я растерялась, а на губах Дарьи заиграла многозначительная улыбка.

— Хотела бы, — протянула она, — я видела, как ты сегодня на него смотрела. И как он смотрел на тебя. Ты хочешь моего брата, а он — хочет тебя. Возможно, ты даже его любишь. А он — любит тебя. Есть еще один нюанс, который говорит в вашу пользу.

Дарья придвинулась ко мне, запустила пальцы в волосы и приблизила свое лицо к моему. Аромат ее духов окутал меня с головой, и я резко задохнулась. В тот момент сестра Макса выглядела ни капли не пьяной, не растерянной и не нервной, какой я привыкла ее видеть. Рядом со мной лежала женщина, которая прекрасно понимала, что делает.

— Какой нюанс? — решилась спросить я, совершенно загипнотизированная такой переменой.

Дарья облизнула губы.

— Ты мне тоже нравишься. Ты не такая, как другие. Ты меня понимаешь. И Максима понимаешь тоже. Ты смотришь на него не так, как все они. Без страха. Без раболепия. Но со страстью. Я рассказала тебе столько про него, но это тебя не отвратило. Мы с тобой могли бы быть сестрами. Я бы хотела, чтобы у меня была такая сестра, как ты. А у Максима — такая жена, как ты. Мы бы жили втроем долго и счастливо. Все, что тебе нужно — просто вернуть его нам. Верни его.

Прежде, чем я успела опомниться, мягкие губы Дарьи прижались к моим губам, ее грудь соприкоснулась с моей, а ноги оплели мои бедра. Все мои органы чувств запротестовали, потому что я привыкла ощущать в подобной обстановке мужскую угловатость и твердость, а не женскую податливость и плавность линий. К горлу подкатил тошнотворный комок, стоило почувствовать не напористый поцелуй, а нежное касание, не жесткую щетину над верхней губой, а ухоженную гладкую кожу.

Я замычала и дернулась, но Дарья с неожиданной силой перекатилась и оказалась сверху. Отталкивающая разница между приятной тяжестью мужского тела и незначительным весом женщины окончательно парализовала меня на несколько долгих мгновений. Волосы Дарьи плотной пеленой упали по обеим сторонам от нас. Она подняла голову, в полумраке лицо превратилось в зловещую маску, глаза казались залитыми абсолютной чернотой, и внезапно мне подумалось, что вот она — сама тьма. Та тьма, которая окружала Макса всю жизнь, заполняла его изнутри и окутывала снаружи. Он оберегал ее, всячески покрывал ее, убивал ради нее… и бог весть на что был способен?!

Он никогда не принадлежал ни своей жене, ни мне, ни кому-либо еще. Только тщательно лелеемой, любимой, одной крови с ним тьме. Разве у кого-то другого были шансы, когда этих двоих связывало столь многое?

— Ты когда-нибудь представляла, как целуется мой брат? — прошептала Дарья. — Насколько это приятно?

Мне не надо было представлять. Я знала это. Знала прекрасно. Как он целуется, как двигается во время секса, помнила звук его дыхания, его запах, его голос. Меня разрывало на части от того, что я не могла ничего забыть, и выкручивало наизнанку от того, что его сестра пытается изнасиловать меня этими воспоминаниями.

— Я делаю это так же, как он? Тебе приятно? — с этими словами Дарья снова приникла к моим губам, а одна ее рука поползла вниз по моему телу, добралась до края трусиков и уверенным движением нырнула под них.

Резко вынырнув из шока, я с рычанием отбросила ее с себя и вскочила с кровати. Дарья села, недоуменно похлопала ресницами, а потом вдруг весело рассмеялась. Она положила указательный палец в рот, обхватила его губами и медленно вытянула назад. Меня словно ударили под дых. Знакомый жест! Его жест! Он делал так! Со мной! В этой же спальне!

Я схватилась руками за живот и согнулась в три погибели, ощущая, что меня сейчас вырвет. Он спал с ней! Нет сомнений! Больной извращенец! Спал со своей сестрой! От омерзительных мыслей меня передернуло. О какой любви со мной тут может идти речь? Все это фарс.

Я схватила с пола джинсы, и Дарья мгновенно встрепенулась.

— Ты уходишь? — испуганно воскликнула она, откинула одеяло и спустила ноги с кровати. — Не уходи! Не бросай меня!

Сестра Макса подбежала ко мне и попыталась обнять. Я отпихнула ее руки, но Дарья оказалась проворнее, прижалась всем телом и буквально повисла на шее.

— Не смей уходить, — зашептала она прямо в ухо, — ты должна быть со мной рядом и сделать так, чтобы он тоже был с нами. Мы будем одной счастливой крепкой семьей.

Внезапно мой взгляд упал на картину над кроватью. Сейф! В прошлый раз так и не удалось хорошенько изучить его содержимое — Дарья цербером стояла на защите секретов брата, а я не хотела ее злить. Но теперь… казалось, внутри разверзлась кровоточащая рана от главного секрета, который пришлось узнать о Максе, и мне больше нечего было терять. Я поняла, что мы увидимся теперь лишь один раз. Просто хотелось посмотреть ему в глаза и швырнуть в лицо все его тайны. А для этого следовало усыпить бдительность его сестры и открыть проклятый сейф еще раз.

— Почему я? — мои пальцы разжались, и джинсы упали обратно на пол.

Дарья скорчила виноватую гримаску.

— Потому что я видела, как он смотрел на тебя. Если кто-то и может его вернуть, то только ты. Значит, это будешь ты.

— Не трогай меня. Я не хочу, чтобы ты меня трогала, — я помолчала и добавила сквозь стиснутые зубы: — Хочу, чтобы это был только он.

Уловка прошла без труда. Дарья лишь пожала плечами.

— Хорошо.

Похоже, сама она не испытывала ни капли возбуждения и желания. Ее поведение больше напоминало игру. Да, игру маленькой девочки с подаренной куклой. От понимания, насколько глубоко я вляпалась в семейное болото Велсов, потемнело в глазах. Я безвольно пошатнулась, когда Дарья крепко стиснула меня в объятиях. Позволила подвести себя и уложить обратно в кровать. Она пристроилась рядом, положила голову на мое плечо, обняла рукой за талию и счастливо вздохнула.

— Это Макс любил так лежать с тобой? — спросила я, сама не понимая, зачем продолжаю ковырять свою рану.

— Ага.

Я отвернулась, чувствуя, как по щеке скатывается слезинка. Я и сама так же прижималась к его плечу! А он говорил, что любит меня уже долгое время. Зачем? Неужели все-таки ради оправдания? А как искусно Макс разыграл недовольство, когда предложила подделать его воспоминания! А я, как дура, еще сама его уговаривала и убеждала, что так будет лучше! Как, наверно, он глумился надо мной в душе! Можно представить, как обрадовалась бы Дарья, вернись к ней брат. И то прощальное письмо было бы время уничтожить. Да, Максу определенно не повезло, что все пошло не так, и его сестра прочла строки раньше. Бросилась в истерику, обманом заманила меня и невольно выболтала их тайну.

Дарья лежала неподвижно, и в какой-то момент я поняла, что она уснула. Осторожно выбравшись из объятий, взглянула на нее. Лицо казалось умиротворенным, на губах блуждала спокойная улыбка. Так засыпают младенцы на груди у матери. Что же ей снилось? Ее возлюбленный брат? Их бесконечное совместное счастье?

Я аккуратно поставила ногу на край кровати, подтянулась выше и сдвинула картину. От напряжения даже кончик языка закусила — так старалась не шуметь. Пальцы застыли над кнопками. Я помнила три цифры из четырех… три… последняя совершенно вылетела из головы.

Мысленно простонав, заставила себя сосредоточиться. Нужно прокрутить перед глазами картинку. Точно! Я быстро набрала код, послышалось жужжание отпираемого замка, и дверца с легким щелчком отскочила из паза. Я скосила глаза вниз — у моих ног безмятежно спала Дарья. Дрожащими от волнения руками сдвинула в сторону пистолет. Железо царапнуло по железу, и я снова замерла. Надо быть осторожнее, торопиться некуда.

Белый листок бумаги покоился на прежнем месте. Я сглотнула, перед тем, как коснуться его. Теперь понимала слова Макса о том, что знание губит людей. Я словно умерла изнутри, узнав о его семейных тайнах. После такого вряд ли уже стану прежней. А что принесет новое открытие?

Это оказался список дат. Цифры буквально испещрили большую часть листка. Месяц и год, некоторые — многолетней давности. Я пробежалась по нему взглядом, в недоумении похлопала ресницами. Напротив почти каждой стояли имена. В основном, мужские, но встречались и женские: «Даша», «Варя». Сестра и жена? Кое-где нашлось короткое «Я». Еще более загадочным выглядело: «Она». Я силилась понять, что это такое, но не находила между ними никакой связи. Абсолютно разные года, абсолютно непохожие промежутки. Невозможно вывести какой-то алгоритм. Самым первым стояло: «Мама». Чуть менее пятнадцати лет назад. Самая последняя дата располагалась на листе с большим отрывом ото всех и гласила: «Конец». От настоящего момента до нее нас отделяло еще восемь лет.

Сообразив, что за одну секунду этот ребус все равно не решу, я смяла листок в кулаке и закрыла сейф. Вернула на место картину. Спустилась на пол, собрала одежду и спрятала список в карман джинсов. Дарья пошевелилась во сне, откинулась на спину, вытянула одну руку и погладила пустое место возле себя. Она по-прежнему улыбалась.

Я оделась и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Казалось, время в особняке застыло, и навсегда установилась одна бесконечная ночь. А может, это темный взгляд Дарьи все еще маячил перед глазами?

Пройдя вдоль коридора, я невольно замедлила шаги напротив детской, которую видела в воспоминаниях Макса. Может, причина постоянных ссор Варвары с мужем заключалась не в банальном недопонимании между супругами, а в том, что она узнала? Увидела Дарью такой, какой теперь узрела ее я, и тоже пришла в ужас? Влюбленность сменилась отвращением, брак превратился в ад для двоих. По какой-то причине Макс старался любой ценой удержать жену рядом, она сопротивлялась.

И все это время где-то рядом находилась Даша, с кривоватой ухмылкой наблюдающая за агонией ненавистной соперницы. Как это терпел ее собственный муж? Не поэтому ли начал изменять, что, в свою очередь, и привело к разводу? Трудно сравниться с идеалом в глазах любимой, особенно, если этот идеал — ее никогда не допускающий ошибок брат. Я обвела взглядом суровые стены. Дарья была права. Этот дом повидал все, что угодно, но только не счастье.

Прежде, чем спускаться по лестнице, я заглянула к детям Дарьи. Там по-прежнему светил ночник и играла колыбельная, но, к счастью, мальчик с девочкой уже лежали в своих постельках и спали. Няня, откинув голову, посапывала в кресле у стены. Мое сердце сжалось при взгляде на крохотные личики. Бедные ангелы, еще невинные и непонимающие, почему мать так к ним равнодушна. Вот кого мне было больше всех жаль в этой истории.

С тяжелым сердцем я покинула особняк. В горле стоял комок, в глаза словно песка насыпали. Очень хотелось отмотать время назад и вернуться туда, в наш первый раз с Максом, когда знала о нем гораздо меньше. Глупое, слабохарактерное желание блаженного неведения! Как я о нем мечтала! Вообще, лучше бы никогда не встречала Макса и не бралась за это дело!

Наверно, я слишком долго сидела в машине с включенными фарами и заведенным мотором, так как из темноты снова появился охранник. Это выдернуло меня из раздумий, и резко сдав назад, я развернулась. Когда уже выехала на шоссе, в зеркале мелькнул свет фар. Как чертик из табакерки, откуда-то с лесной просеки выехала уже знакомая машина сопровождения. Странно, но это не вызвало внутри совершенно никаких эмоций. Просто еще одна часть головоломки, которую невозможно сложить. Автомобиль следовал за мной до самого дома и опять растворился во тьме, как только я достигла парковки.

Всю ночь я просидела на кухне, глядя в окно и подкуривая сигарету за сигаретой. Просто ждала рассвет и слушала тишину. Как только небо за окном стало светлым, я набрала номер Вронской.

— Анита? — хриплым сонным голосом прокаркала старуха, и показалось, что добавила: «Никакого покоя».

— Я хочу встретиться с Максимом.

— В шесть утра?!

— Чем быстрее, тем лучше.

Вронская издала тяжелый вздох.

— Мне надо созвониться…

— Нет. Не для сеанса. Я хотела бы поговорить с ним лично. Вы можете устроить нам встречу с глазу на глаз? Под любым предлогом. Если надо, я подпишу любой документ. Но мне необходимо поговорить с ним в реальности.

— Что-то случилось? — опасливо поинтересовалась Вронская после недолгого молчания. — Надеюсь, это не означает.

Ее невысказанный вопрос так и повис в воздухе. Я сама не знала, чего ждала от нашей встречи. Чтобы Макс взял и переубедил меня? Но это будет его слово против фактов, которые я видела своими глазами! Чему верить? Г олосу разума или сердца?

— Хорошо, — сдалась адвокат, — я вам перезвоню.

Я положила трубку, налила себе еще одну чашку кофе и принялась ждать.

Когда Вронская сдержала обещание и перезвонила мне через несколько часов, я осознала, что по-настоящему ее стала уважать. Казалось, адвокат могла справиться с любой, даже самой сложной задачей. Тем печальнее для Макса, что она не полностью реализовывала свой потенциал, защищая его, хотя наверняка действовала так именно по его указке.

В прощальном письме для сестры Макс писал: «Марина не даст тебя в обиду», и теперь я начала подмечать то, на что не обращала ранее внимания — Вронская, действительно, опекала Дарью, но и пальцем о палец бы не ударила, не получив заранее одобрение Макса на тот или иной шаг. Я не сомневалась, что она не стала бы и организовывать нынешнюю экстренную встречу, если бы он сам не хотел меня увидеть. Адвокат все больше напоминала мне сторожевого пса, такого же верного и готового всегда блюсти интересы хозяина.

Когда я спустилась на парковку, вчерашняя загадочная машина снова затаилась неподалеку от входа в подъезд. Я покачала головой: кто бы это ни был, они вели себя все наглее. В душе шевельнулся страх: неужели люди Татарина намекают, что мое время истекло? Ведь неделя уже прошла, а по телевизору продолжали крутить то злополучное интервью, когда я кричала о презумпции невиновности. Честно говоря, ждала, что злейший враг Макса непременно выйдет на связь после такого, но никто не появлялся.

Я медленно прошла мимо автомобиля. За темными стеклами не смогла заметить никакого движения. Постепенно паника угасла. Если меня не трогают, значит, так надо. Возможно, просто пытались взять на «слабо», запугать, а пачкать руки не хотели. Действительно, если бы после убийства Соловьева что-то произошло с его перцептором, тут бы приписать все Максу не получилось, и тогда полиция начала бы носом землю рыть в поисках виновного. Татарину вряд ли хотелось подставляться, у него дела налаживались, пока главный конкурент в изоляторе отсиживался. Сообразив, что нахожусь в относительной безопасности, я выдохнула с облегчением и поторопилась вычеркнуть эту проблему из длинного списка прочих.

Только открыла дверь своей машины и собиралась сесть в салон, как откуда-то сбоку раздалось:

— Девушка! Девушка!

Я испуганно обернулась. Ко мне спешил человек в форме полицейского и с блокнотом в руке. Он пристально оглядел меня с головы до ног. Потом скороговоркой представился — я не успела ни слова разобрать — и поинтересовался:

— Вы в этом доме живете?

— Да… — растерянно протянула я.

— В какой квартире? — он вынул ручку и приготовился делать заметки.

— А зачем вам? — насторожилась я.

Полицейский устало выдохнул.

— Девушка, у вас под домом убийство вчера ночью произошло. Ходим и опрашиваем всех, кто мог что-то видеть.

— Убийство?! — я слегка приоткрыла рот. — Я вчера поздно вернулась. Ничего не слышала. Выстрелов точно не было, у меня всю ночь окно оставалось нараспашку.

К счастью, полицейский не стал уточнять, почему в такое довольно прохладное время года не закрываю окна, а мне не пришлось искать оправдания тому, что мучилась от бессонницы и отравляла свой организм никотином в несчетных количествах.

— Квартиру мне назовите. И фамилию, — настаивал на своем полицейский. — А выстрелов и не было. У вас тут под боком двоих в машине зарезали. Вы осторожнее домой ходите, девушка. Особенно, если говорите, что бываете поздно.

Я поежилась и невольно взглянула в сторону черного «Мерседеса». Интересно, как давно он тут стоит, вчера ведь уехал восвояси. Внезапно в голову пришла идея. Я перевела взгляд на полицейского.

— Видите вон ту машину? Вон ту, вон, — я аккуратно кивнула в нужную сторону. Мужчина повернулся. — Мне кажется, там сидят люди. И, по-моему, вчера вечером они тут тоже были, я мимо проходила. Вы к ним постучитесь. Может, тоже что-то видели.

Полицейский хмыкнул.

— Обязательно, девушка. Так вы мне свои данные скажете?

Пришлось продиктовать ему нужные сведения и ответить еще на пару вопросов вроде того, в какое точно время я вернулась домой и не видела ли подозрительных лиц по пути. Наконец, полицейский отпустил меня, и, уже выезжая со стоянки, я не без удовлетворения отметила, что он направляется к той самой темной машине, где резко включившиеся фары подтвердили присутствие пассажиров.

У изолятора, к счастью, не ошивались ни пикетирующие, ни пресса. Казалось, наступило временное затишье перед бурей, которая непременно должна была вот-вот грянуть. Я порадовалась даже такой незначительной передышке. После бессонной ночи нервы звенели, как натянутые струны.

Это заметил и Васильев, столкнувшийся со мной в коридорах изолятора.

— Анита! Деточка! — всплеснул он руками, и я обратила внимание, что главврач впервые позволил себе такое фамильярное обращение со мной. — Да на вас лица нет! До анемии себя довели? Признавайтесь!

— Я просто плохо спала. — промямлила я в свое оправдание.

— Чаю вам надо с мелиссой, — нахмурился он, вглядываясь в мои наверняка покрасневшие от переутомления глаза, — а лучше пустырника. И полежать. Организм молодой, но что ж вы так себя не бережете?

В дальнем конце коридора появилась Вронская и помахала мне.

— Я полежу… — пробормотала я, — обязательно полежу… но не сейчас…

С этими словами собиралась обойти Васильева и вежливо ускользнуть от дальнейшего разговора, но он вдруг заступил дорогу:

— Я слышал, вы отчет уже подготавливаете? — спросил приглушенным голосом. — Заканчивайте уже, Анита. Обвиняйте его или оправдывайте. Ваше дело. Но заканчивайте это саморазрушение. Бог ему будет судья. А вам дай бог это пережить.

Слова главврача проникли в самую душу. Да, этого я и хотела — просто пережить. Сомнения, терзающие изнутри, боль от неприятных открытий, муки совести вперемешку с ощущением, что меня просто использовали. Даже не так. Я хотела выжить. Выжить после того, как встретила Максима, и не сойти с ума, как его жена и любовница, пусть по-разному, но одержимые им.

Я кивнула Васильеву и едва не побежала от него. Так и чувствовала в спину взгляд главврача, но оборачиваться не стала. Вронская тоже посмотрела на меня круглыми глазами, но в своей обычной манере воздержалась от комментариев. В ее сопровождении я оказалась в маленькой затертой комнатушке без окон. Первый делом огляделась и с облегчением отметила отсутствие камер видеонаблюдения. Из мебели здесь имелся только металлический стол и три стула вокруг него.

Адвокат усадила меня, позвала кого-то из охраны — и вскоре привели Макса. Я повернула голову на скрип двери, наши взгляды встретились как же мне хотелось, чтобы решимость не испарялась при его появлении, словно вода с раскаленного листа железа! Это наш первый разговор вне сеанса, если не считать того краткого диалога, состоявшегося при первичном знакомстве. Здесь Макс не сможет соблазнять поцелуями или прикосновениями, никто не позволит ему кружить мне голову ласками. Я чувствовала себя защищенной от собственной слабости до тех пор, пока не увидела его.

Глаза Макса гипнотизировали меня, сердце бешено заколотилось, глупый внутренний голосок шепнул: «А может, найдем ему очередное оправдание?», и я показалась самой себе жалкой и нелепой собачонкой, завилявшей хвостом при появлении хозяина. Да, если Вронская была сторожевым псом, то я — всего лишь декоративной зверушкой, которую Макс сумел приручить без особого труда. Разозлившись на свою реакцию, я демонстративно отвернулась.

Ему отодвинули стул, освободили руки от наручников и после этого оставили нас втроем. Я красноречиво покосилась на Вронскую. Ведь просила же увидеться без соглядатаев! Но та ответила невозмутимым взглядом и сделала вид, что не поняла намека.

— Анита. — начал Макс глубоким, бархатным голосом, от которого я поняла, что точно сейчас сдамся, и поэтому перебила:

— Я знаю про тебя всю правду.

Он молчал, и волей-неволей мне пришлось поднять глаза и посмотреть на него. Макс приподнял бровь.

— Да?

— Да, — я кивнула и крепко сжала кулаки, положив руки так же, как он — на крышку стола. — Но было бы честнее, если бы ты сам все рассказал.

— И что же я должен рассказать? — усмехнулся Макс.

Я набрала в грудь воздуха, выдохнула и отчеканила:

— О том, что ты спал с Дашей.

— Анита! — Вронская вскочила с места, с грохотом отодвинув стул, и наверняка приготовилась добавить еще что-то в защиту обвиняемого, но Макс вскинул руки, остановив ее одним предупреждающим жестом.

Его глаза при этом смотрели только на меня.

— С чего ты это взяла, Синий Код?

Прежнее насмешливое обращение резануло по ушам, и я догадалась, что он злится. Просто не хочет этого показывать.

— А с того, что прошлой ночью я была с ней. Твоя сестра напилась вдрызг, получив твое прощальное письмо, и все мне рассказала.

— Письмо?! — Макс переглянулся с Вронской. — Ей доставили письмо?!

— Доставили. Перепутали дату. Очень заботливо с твоей стороны составить для любимой небольшое завещание, — не без доли сарказма ответила я. — И кстати, пусть кто-то позаботится о ее детях. Это ведь ваши с ней малыши, да? Она плохо о них заботится, а няня вообще совесть потеряла.

В комнатушке повисло молчание. Не мигая, Макс долго смотрел на меня глубокими, как ночь, темно-карими глазами. Я заерзала на стуле, потому что ожидала другой реакции. Что он начнет оправдываться, говорить, что Дарья по пьяной лавочке все себе напридумывала, что между ними никогда и ничего не было, что младшая сестра просто всю жизнь ревновала его к любовницам и мелко мстила каждой из них. В общем, все то, что мне отчаянно хотелось притянуть в качестве оправдания, и во что я уже приготовилась, сдавшись, поверить.

Но Макс просто молчал, а потом медленно повернулся в сторону Вронской.

— Я вас оставлю наедине. Ненадолго, — пробормотала старуха, и ее каблуки застучали по полу в сторону выхода.

Хлопнула дверь, стало слышно, как адвокат разговаривает с охраной, оставшейся снаружи.

Макс снова обратил на меня ледяной взгляд.

— Я похож на человека, который спит со своей сестрой, Синий Код?

В голосе слышалась плохо сдерживаемая ярость. Да, Макс был в своем репертуаре. Вместо обороны он шел в атаку и намеревался безжалостно расправиться с любой угрозой. А теперь я стала угрозой его обожаемой сестренке, которую неминуемо накрыл бы позор, если бы все подтвердилось.

— Ты похож на человека, — пробормотала я, — который способен хладнокровно вырезать несколько людей, который стрелял в ученого, со слезами на глазах умоляющего этого не делать. Кто грубо трахает случайную любовницу в гостинице, даже не спросив ее имени. Для тебя нет границ и нет рамок. Все люди вокруг тебя — это пешки на твоей шахматной доске. Ты переставляешь их, как хочешь. Так что ты похож на того, кто может все, что угодно.

Макс прищурился.

— Хорошо, что ты это понимаешь, Синий Код.

В моей груди замерло дыхание. Итак, он не собирается ничего отрицать.

— Значит… Дарья сказала правду? Между вами все было?

— Нет.

Ответ прозвучал коротко и хлестко, как удар. Я даже невольно дернулась. Сглотнув, заставила себя продолжить:

— Скажешь, что и дети у нее родились от законного мужа?

— Да.

Вместо облегчения меня накрыла ответная ярость.

— А как же ваши обнимашки в постели? Твоя сестра рассказала, что ей частенько требовалось утешение, а твоя жена, например, ей в этом мешала.

— Даша просто ранимая, как ребенок! — взревел Макс и грохнул кулаками по столу.

От такого напора я отпрянула. Он, видимо, и сам понял, что напугал меня, потому что отодвинулся подальше, тяжело дыша, и жестом показал, чтобы не боялась.

— Она как ребенок. — повторил он уже спокойнее.

— Но она не ребенок, — покачала я головой, — Дарья — взрослая женщина, которая сама родила двоих детей! У нее все в порядке с физиологической зрелостью, и когда она рассказывала, как вы валялись вместе голышом, когда она хотела заняться со мной любовью, чтобы я представила, что это ты.

Горло перехватило, и пришлось замолчать. Лицо у Макса перекосилось, как от сильнейшей боли.

— Что она сделала? — зловещим шепотом переспросил он.

— Предлагала мне жить втроем, если освобожу тебя, — с трудом выдавила я.

Макс уперся взглядом в стол прямо перед собой и тряхнул головой. Откровение поразило его — тут не оставалось сомнений. Вот только чему он поражался? Коварной лжи Дарьи? Или тому, что она своим поведением выдала их тайные отношения без оглядки на совесть?

— Даша просто так выражает свою любовь ко мне, — произнес Макс неестественно ровным голосом.

Я только с горечью усмехнулась. Убеждать меня в любви Дарьи было лишним.

— Я никогда не трогал свою сестру и пальцем, — он вскинул на меня глаза.

— Хочешь сказать, что и не лежал с ней в постели?

Он поморщился.

— Это было в детстве. Ты не знаешь.

— Нет, это ты не знаешь, — покачала я головой, — мне кажется, это ты не знаешь, как теперь от Дарьи избавиться. Те строки в твоем письме… сначала думала, что показалось. Но ты прощался с какой-то долей облегчения. Что, надоело держать в постели только одну женщину?

— Анита. — в тоне зазвучало предупреждение, но я уже его не слушала.

— Устал от того, что Дарья отбивает всех твоих любовниц?

— Анита! Остановись!

— Поэтому не напрямую сказал ей позвать меня в качестве эксперта, а оставил подсказку? О, теперь я понимаю, что значили твои слова о том, что защищаешь меня. Вот почему тебя устраивало, что мы будем встречаться только в сеансах. Прятал от сестры? — Я с презрением усмехнулась. — Я даже верю, что ты на самом деле ко мне что-то чувствовал. Потому что Дарья это заметила. Ведь она очень внимательно за тобой наблюдает?

— Она просто нуждается в защите. Ты не знаешь, чего она натерпелась от нашего отца.

— О, я знаю, — я кивнула несколько раз, — Дарья мне и это рассказала. Вот только люди в такой ситуации ходят потом к психологу, чтобы залечить душевные раны, а не лезут в постель к собственному брату!

На последних словах Макс вскочил на ноги, и я сделала тоже самое, не желая сдаваться. Его ноздри раздувались от бешенства.

— Даша была очень маленькой, и ей было очень страшно. Что ты можешь знать об этом, Синий Код? Ты никогда не сталкивалась с подобным!

— Я сталкивалась! Я видела достаточно ужасов в своей жизни!

— Каких?! Твой самый главный ужас заключался в том, что тебя забрали из университета на глазах у всех и увезли в лабораторию!

Я заморгала, подумав, что ослышалась. Макс побледнел. Эта его реакция говорила сама за себя.

— Что ты сказал?! — прошептала я.

Я могла совершенно точно и уверенно поклясться, что никогда не рассказывала ему про тот день. Никому не рассказывала, даже Сергею. Хранила все в себе.

Внезапно Макс потянулся через стол, обхватил мое лицо и притянул к себе. Прежде, чем я успела опомниться, его губы накрыли мой рот. Настоящий поцелуй, а не игра фантазии! Я задохнулась от остроты ощущений. Он был именно таким, как мне всегда представлялось. Губы Макса, невыносимо реальные, крепко прижались к моим, словно этим он мог исправить все, что натворил.

Мы столько раз обсуждали, как произойдет поцелуй. Так мечтали, что он когда-нибудь случится! Но все пошло не так. И вместо головокружительной радости я испытывала мертвенный холод в сердце и боль. Потому что Макс снова врал мне. Он сказал, что не знал, где меня искать, до тех пор, пока не увидел статью в газете. Но он знал. Знал прекрасно! И про университет, и про старт программы «Синий Код», который так перевернул всю мою жизнь. Неизвестно каким образом, но Макс был прекрасно осведомлен о моем прошлом. Поражало даже не это, а тот факт, что он продолжал скрывать свою осведомленность и прекрасно себя чувствовал, убеждая меня в горячей любви!

А теперь он затыкал мне рот, сообразив, что проболтался. Я вывела его на эмоции и заставила ослабить самоконтроль. Ему пришлось срочно исправлять ситуацию, подключив нашу романтическую мечту о первом настоящем поцелуе. Гадко, мерзко, двулично…

Макс отпустил мои губы, прижался лбом ко лбу и втянул носом воздух.

— Анита.

— Что ты сказал? — я почувствовала, что дрожу от его прикосновений. — Повтори.

— Я никогда не видел в Даше никого, кроме сестры.

— Нет. Про университет. Что еще ты обо мне знаешь? — я дернулась, отступила назад, вырываясь из его объятий.

Макс опустил руки и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он выглядел разбитым.

— Отвечай мне правду. Я устала ото лжи!

— Я знаю о тебе почти все, — глухим голосом ответил он.

— Все?!

— Все, что так или иначе имело для тебя значение. Я знаю.

Казалось, у меня закончились силы удивляться. Я полезла в карман джинсов и вынула листок, найденный в сейфе.

— Тогда ты мне скажешь, что это такое?

На листок Макс почти не взглянул.

— Это даты.

— Даты чего? Что это за имена? Кто эти люди?!

Он открыл рот, покачал головой и выдавил:

— Это знание останется при мне.

— Знание? — я поняла, что наш разговор превращается в беседу немого с глухим, и попятилась к двери. Тысячу раз уже слышала непонятные слова о загадочном Знании, которое все разрушает, но надеялась, что хотя бы сейчас, в такой момент, Макс откроется мне.

Но он упорно уходил от ответа, а значит, все наши отношения, и фантазии, и этот поцелуй были лишь для того, чтобы морочить мне голову и удерживать послушной марионеткой в его руках. Я схватилась за ручку двери, дернула, но та оказалась заперта. Тогда я принялась колотить, что есть мочи.

— Анита, пожалуйста, не наломай дров! — позвал за спиной Макс.

Замок щелкнул. Я рванула на себя створку и шагнула в коридор.

— Анита, езжай домой! Не делай ничего сгоряча! Слышишь? — крикнул он мне вдогонку.

На выходе я натолкнулась на Вронскую, но не стала задерживаться ни на секунду. Хотелось поскорее убраться из этих стен. Сколько еще пластов лжи предстоит поднять, прежде чем кому-то откроется истинное лицо Макса? Нет, мне лично в этих пластах копаться надоело.

Я выбежала из здания, быстро села в машину. Не успела выехать за ворота изолятора, как из-за угла появился черный «Мерседес». Руки сами собой стиснули руль. Хватит! С меня хватит всего, что вошло в мою жизнь вместе с Максом! Я прибавила скорости, хотя это заметно нарушало рамки, установленные для городского движения. Хорошо, что час пик еще не наступил, и удавалось лавировать между автомобилями без труда.

Преследователи не отставали. Я специально пропустила нужный поворот в сторону дома. Не хочу быть собачонкой на их привязи! Не желаю, чтобы кто-то «пас» меня, как корову! Хотя бы в этой гонке я должна отстоять право на независимость!

Я помчалась по городу, намереваясь петлять различными улицами до тех пор, пока не оторвусь от «хвоста». Но взглянув еще раз в зеркало заднего вида, обнаружила, что за мной несутся уже две одинаковые черные машины.

Первой мыслью было — противник удвоил силы. Я свернула на боковую улицу, где предусматривалась всего одна полоса для движения в каждую сторону, услышала визг покрышек. Как и следовало ожидать, оба автомобиля не поместились на дороге, но второй странным образом подрезал и обогнал первого, словно соперничал за лидерство не со мной, а с ним. Прохожие испуганно шарахнулись подальше от проезжей части.

Я вцепилась в руль еще крепче. К счастью, в этом районе города примерно ориентировалась и не опасалась, что заеду в тупик. Через двойную сплошную развернулась и юркнула в подворотню. Автомобили, один за другим, повторили мой маневр. Я выехала на параллельную улицу и прибавила газу, стараясь успеть на желтый сигнал светофора. Преследователи пошли за мной ноздря в ноздрю. Я пролетела перекресток, как и планировала, до того как стартовал боковой поток машин. Сзади, под пронзительный крик автомобильных гудков, пронеслись оба «хвоста». Впереди замаячили извилистые узкие дворики «малосемеек». Я надеялась схитрить и проскочить здесь, поэтому повернула.

И тут же не сдержала разочарованного стона. Все небольшое пространство между высоким бордюром, который отгораживал палисадник, и домом занял фургон по перевозке мебели. Г рузчики в синих комбинезонах вытаскивали из кузова диван. Резко затормозив, я оглянулась: преследователи напирали сзади. Ловушка. Капкан на дикого зверя захлопнулся.

Словно кто-то в спину толкнул. Я схватила с сиденья сумку, рванула дверь, выскочила наружу и побежала. Сердце грохотало в ушах. Дыхание от страха замирало. Я протиснулась мимо фургона, подняв сумку над головой и втянув живот. За спиной раздался топот мужских ног и сдавленные ругательства. Видимо, повторить мой маневр так же ловко здоровенным амбалам не получилось. Я припустила еще быстрее, запретив себе оглядываться. Если они не остановились, а выскочили и бросились следом, значит, наша игра в поддавки перешла на новый уровень. Уровень, на котором меня хотят поймать. Зачем?! Я даже не собиралась это выяснять.

Неподалеку замаячила арка между домами. Если выбегу туда, то окажусь на тихой улочке, откуда смогу добраться до более оживленной дороги, а там — затеряться в толпе или поймать попутку. Стук каблуков по асфальту эхом отразился от высокого покатого свода, когда навстречу мне выскочил незнакомец. Темная кожаная куртка и свирепое выражение лица мигом подсказали, что это не случайный прохожий. Он остановился, перегородив выход и слегка расставив ноги.

Я попятилась, но за спиной послышались шаги. Обернулась — и узнала в другом человеке, чуть моложе, но с не меньшим градусом свирепости на скуластом лице, того самого мужчину, который когда-то приносил мне зонт. Он занял противоположный выход. Я невольно выронила сумку. Попалась! Они оказались умнее, в доли секунды просчитали направление движения и сориентировались на местности не хуже меня!

В отличие от первого перехватчика, второй останавливаться не стал. Наоборот, он ускорил шаги, а потом вдруг сорвался с места и понесся на меня. Абсолютно шокированная, как в замедленной съемке я видела его сурово поджатые губы, эргономичные движения прижатых к телу рук, костяшки крепко стиснутых кулаков. Мужчина неумолимо приближался… еще секунда — и он грубо отшвырнул меня к стене. Я вскрикнула от боли в плече, а потом — снова, когда обнаружила, что другой преследователь оказался совсем рядом от того места, где недавно стояла.

Они сцепились. Сверкнуло лезвие ножа. Тяжелые звуки ударов эхом отражались от стен вместе с сиплым дыханием мужчин. Скрип зубов и шарканье ног. Один успел перехватить руку второго с оружием, нацеленным в горло, применил болевой прием. Сталь зазвенела по асфальту и была отброшена еще дальше точным движением ноги. Я не успевала следить за тем, кто побеждает в яростной схватке. Противники толкали друг друга от стены к стене, сжимали горло в попытке задушить. Запоздало пришла мысль, что надо убегать, пока эти двое заняты борьбой, но как раз в этот момент раздался ужасающий хруст, и первый из нападающих мешком повалился на землю.

Я невольно встретилась взглядом с уже знакомым мужчиной, который стоял над поверженным противником и пытался отдышаться. На щеке алел порез. Глаза не предвещали ничего хорошего. Он смотрел так, будто мечтал свернуть шею и мне. Откуда-то со стороны двора раздался свист.

— Вован! Она здесь! — закричал мужчина.

Я попыталась проскочить мимо на спасительную улицу, но он одним броском настиг меня и схватил за плечи. Быстро, но недостаточно крепко для того, чтобы не дать вырваться. Я с размаху ударила его кулаком по лицу. Не очень умело, но достаточно, чтобы мужчина охнул и часто-часто заморгал. К сожалению, попытки самообороны только разозлили его. Он сгреб воротник моей куртки, встряхнул так, что ноги едва касались земли. Я принялась с отчаянностью близкого к гибели человека молотить его в ответ куда ни попадя: по лицу, груди, плечам.

— Да уймись ты, дура! — заорал он, только отворачиваясь от ударов, потому что не мог разжать пальцы и позволить сбежать. — Максим сказал, мы головой за тебя отвечаем!

Моя рука застыла на полпути.

— Что?

Звук мотора подъехавшей машины не дал ему ответить. Мужчина повернул голову, его рот приоткрылся, словно от удивления. В следующую секунду меня закружило вихрем вокруг своей оси. Раздался глухое стрекотание. Пальцы на моей одежде ослабили хватку. Меня накрыло тяжестью мужского тела, земля ушла из-под ног, и я рухнула на асфальт. Затылок обожгло болью.

— Привет от Татарина! — крикнул грубый и низкий голос.

Все, что осталось в памяти: черная машина уже отъезжает, одно из боковых стекол плавно поднимается на ходу. Это были звуки… выстрелов? Где-то истошно закричала женщина, но автомобиля уже и след простыл. Я осторожно спихнула с себя мужчину. Тут же сжалась в комок и отползла, увидев остекленевший взгляд и струйку крови из уголка губ. Он остался лежать на боку, вытянув одну руку вперед, словно все еще пытался до меня дотянуться. Одежда на спине торчала клочьями. Много-много дырок. Так много.

С трудом я повернула голову в сторону выхода во двор. Оттуда же должен был появиться его напарник. Так и есть. Второе мужское тело лежало в паре шагов от меня. Чуть-чуть не добежал. Мои руки и ноги онемели. Я сидела в окружении трупов и лишь теперь поняла разницу между теми убийствами, которые видела в чужих воспоминаниях, и настоящей смертью перед собственными глазами. А самое ужасное, что ее причиной стала я. Потому что стреляли в меня!

Картина все больше прояснялась перед глазами. Они защищали меня. Все время защищали. Сначала на обрыве, потом во время дождя. Непонятно, каким образом, но пытались уберечь и от встречи с иностранным шпионом. Сопровождали темной ночью на дороге, ждали у подъезда, не смыкая глаз. И разговор с полицейским стал выглядеть уже по-другому.

Что, если это не первая попытка покушения со стороны Татарина? Сколько его наемников были устранены тайком от меня? Зарезать подосланных убийц в машине тихо и незаметно — ювелирная работа! Жаль, что это наверняка разозлило Татарина, раз он решился на еще более решительный шаг. Похоже, за мной отправили новую партию людей с четким приказом уничтожить любой ценой. А я-то жила в блаженном неведении и считала, что меня оставили в покое! Предпочитала цепляться за более удобную версию и все больше погружаться в отношения с Максом, чем реально оценивать положение дел.

Максим. Последними словами моего спасителя было это имя. Макс приказал своим людям защищать меня, как и обещал. И они оказались настолько верны ему, что сделали это ценой своей жизни. Каким нужно быть человеком, чтобы люди фанатично умирали по твоему приказу? Построено ли это беспрекословное подчинение на любви и уважении к хозяину или на диком страхе? Еще одни сторожевые псы, не менее умелые, чем Вронская в своем деле, и не менее бездумно лояльные. Ведь этот парень… он видел опасность, мог упасть на землю, как-то защититься. Но вместо этого закрыл своим телом меня.

Понимали ли они, какому риску подвергаются, когда отправлялись сопровождать меня? Думаю, понимали, дураков на такой работе не держат. Понимал ли Макс, что, возможно, обрекает подчиненных на гибель? Я вспомнила безжалостный взгляд, с которым он стрелял в профессора.

Макс не из тех людей, кто делает ставки, не понимая, чем жертвует. Он настолько любил меня? Или настолько нуждался в своем единственном шансе на спасение? Что им движет? Сердце? Холодный расчет?

Доживу ли я вообще до того момента, как это узнаю?

Синие и красные проблесковые маячки мелькали по стенам арки. Полиция и «Скорая» появились на удивление быстро. Как оказалось, неподалеку был опорный пункт, а звук драки привлек случайных свидетелей, которые и не замедлили позвать на помощь. Киллеров спугнули, и те, полив меня смертоносным огнем, поспешили ретироваться.

Собралась толпа зевак, кто-то вынул телефон и снимал все на камеру, пока не прогнали. На меня смотрели со смесью страха и сочувствия. Шептались: «Повезло», «В рубашке родилась». Я молчала. Не в везении тут дело. Если бы Макс не приставил ко мне безмолвную охрану — никакая удача бы не спасла. Это его заслуга. Он обменял жизни своих людей на мою, будто выиграл в карты у костлявой старухи-смерти. Я еще ощущала прикосновение ее ледяного крыла на своем лице. Видела ее отражение в навсегда застывших глазах спасшего меня человека. Но объяснять это кому-либо было бесполезно.

Я позволила врачу — небритому молодому мужчине, чьи пальцы пахли табаком — осмотреть меня в машине «Скорой помощи». После всех положенных манипуляций он остался доволен и сообщил, что сотрясения мозга нет, а ушибы на руках и спине несерьезные. Кто-то из полицейских принес мою сумку и попросил отправиться с ними в отделение. С тех пор, как представилась и показала документы, со мной разговаривали по — особенному вежливо.

После недолгой поездки я оказалась в тесных, обшитых белым пластиком коридорах государственного учреждения. Все вокруг занимались своими делами, куда-то спешили, толкались. Меня усадили на стул в коридоре, дали в руки стаканчик с растворимым кофе со сливками и словно забыли. Я ждала и ждала, временами проваливаясь в странное состояние между сном и явью. В голове стоял туман. Посчитав, пришла к выводу, что уже больше суток нахожусь без отдыха. Приторно-сладкий напиток совершенно не бодрил. Неудивительно, что стала отключаться. Мысли то расползались до неопределенности, то вновь возвращались к Максу.

А ведь он меня предупреждал. Когда я убегала от него, крикнул вдогонку, чтобы ехала домой. Почему? Раньше он никогда не интересовался, куда направляюсь после сеанса. Неужели сегодня предчувствовал, что Татарин кинется в атаку? Или был уже осведомлен о предыдущих попытках покушения и поэтому забеспокоился? Или это моя эмоциональная реакция заставила Макса опасаться, что сгоряча попаду в аварию? Тогда почему он не крикнул «не садись за руль», а приказал ехать домой?

Так или иначе, он снова оказался прав. Не зря Вронская когда-то сказала: «Если Максим говорит вам что-то делать, слушайтесь его беспрекословно». Я не послушалась, и вот итог: два мертвых тела на моей совести. Может, поэтому близкие люди так верны ему? Боятся перечить человеку, который никогда не ошибается?

Вспомнив про адвоката, я вынула из сумки телефон и с удивлением обнаружила два пропущенных звонка от нее. Видимо, Вронская звонила во время погони или позже, когда меня осматривал врач. Я набрала ее номер.

— Анита? С вами все в порядке? — послышался взволнованный голос старухи. — Вы так поспешно убежали, что я заволновалась…

— Не вы, Марина, — перебила я ее, — Максим заволновался. Ведь так? Пожалуйста, называйте вещи своими именами.

Она помолчала.

— Да, Максим волновался, — признала с явной неохотой, — но чисто по-человечески я тоже.

— Передайте ему, что два его человека мертвы.

— Простите, что вы сказали? — Вронская закашлялась, словно поперхнулась. — Мертвы?

— Я не знаю, как их зовут... звали. К сожалению. Просто те, кто охранял меня по его приказу, сегодня попали под обстрел людей Татарина.

— Боже мой. — адвокат прошептала еще что-то неразборчивое и затихла.

— Мне очень жаль, что я не знала о них сразу. Если бы знала, то, возможно, повела бы себя по-другому и не стала бы подставлять их так.

— А вы.

— Со мной все в порядке.

— Вы где сейчас? — голос Вронской обрел былую силу и деловые нотки.

— В полицейском участке. У меня собирались принять показания.

— Ни слова без меня, пожалуйста. Назовите адрес, я уже выезжаю.

Положив трубку, я только покачала головой. С каких это пор Вронская — и мой личный адвокат тоже? Тот случай с оформлением бумаг о разводе еще можно было списать на распоряжение Макса. Теперь она тоже действует в его интересах? Боится, что сболтну что-то лишнее и нанесу вред его репутации? Или мечтает натравить полицейских на Татарина, раз представился удобный случай? Одно мне точно стало ясно: адвокат тоже знала о моей охране. Она впала в шок от ужасной новости, но совсем не удивилась тому, что меня защищали эти люди. Уж не предупредил ли ее Макс в перечне заданий, который написал из тюрьмы, как старуха сама признавалась?

Выбросив в ближайшую урну пустой стаканчик, я вернулась к унылому ожиданию. Возражать против вмешательства Вронской не хотелось. Как-то не верилось, что адвокат мне чем-то навредит, а если поможет — тем лучше!

Но дождалась я совсем не Марину, а… Тимура. Увидев, как он направляется ко мне вдоль по коридору, по обыкновению строго и дорого одетый, я даже привстала с пластикового стула.

— Тим?

Он оглядел меня с головы до ног и скривился в знак сочувствия.

— Привет, Анютка.

— Ты тут какими судьбами?! — удивилась я.

— А я за тобой.

— За мной?! — я растерянно огляделась. — Но я тут, вообще-то, следователя жду, показания давать.

— Знаю. Попросил придержать тебя, пока не приеду.

— Попросил придержать?! — я тряхнула головой, пожалев, что измучила себя бессонницей. От этого мозги совсем плохо соображали. — Ты что, из-за покушения сюда приехал?

— Покушения? — он умолк, но тут же спохватился. — А, да. Анют, ты вставай. Пойдем со мной.

— Пойдем? Куда? А показания? — я все же поднялась, и Тимур галантно подхватил меня под локоток.

— Все показания мне дашь, Анют. Пойдем.

Он принялся подталкивать меня к выходу. Мимо проходили сотрудники отдела, но все они казались жутко занятыми и не обращали на нас внимания.

— Но, я жду адвоката, я обещала.

— Потом созвонишься и встретишься. Потом, Анют. Давай.

Тимур вывел меня на улицу. Помог добраться до своего автомобиля, сел вместе со мной на заднее сидение. За рулем обнаружился мужчина постарше. Он не обернулся, чтобы поздороваться, и его лица мне не удалось рассмотреть, запомнилась лишь пепельно-серая седина на коротко стриженых висках.

Автомобиль тронулся с места.

— А куда мы едем? — спохватилась я.

— Ко мне, Анют, — отозвался Тимур.

— К тебе. — вяло повторила я, но когда истинный смысл слов дошел до разума, подскочила на месте: — К тебе?!

Он пожал плечами вместо ответа.

— Ты же говорил, что по старой дружбе не собираешься впутывать меня в дела своей организации!

— Времена изменились, Анют, — безжалостным тоном ответил мой бывший однокашник.

Я посмотрела в его холодные голубые глаза и поняла, что «старая дружба» — всего лишь пустые слова. Да, времена изменились, верить нельзя никому. Ни друзьям, ни врагам.

— Никуда я с тобой не поеду! — я принялась дергать за ручку двери. — Останови сейчас же! Ты что, глухой? В меня стреляли сегодня! Мне нужно в полицию вернуться и «заяву» накатать!

— Ну вот обязательно так все усложнять? — с какой-то грустью в голосе протянул Тим, а в следующую секунду его рука крепко обвилась вокруг моего горла.

Я схватила ртом воздух, но в легкие он не попал. В глазах потемнело.

Я пришла в себя в какой-то сырой и холодной комнате, абсолютно погруженной во тьму, если не считать одинокой лампы на высокой ножке, которая стояла на полу и была повернута таким образом, чтобы светить мне в лицо. Попробовала пошевелиться, но обнаружила, что привязана к стулу. Где-то капала вода, будто кран не закрыли. Воняло затхлостью или грязным бельем. Я поморщилась, поморгала, чтобы привыкнуть к свету.

По коже побежали мурашки от дуновения ветерка — кто-то прошел рядом, за спиной, совсем близко. Кто-то невидимый до поры. Волоски на руках и задней поверхности шеи встали дыбом. Оглядев себя, я поняла, что раздета до нижнего белья, поэтому так и ощущается движение прохладного воздуха на коже. Кто-то снял с меня почти всю одежду, пока была без сознания. От омерзения меня передернуло. Горло сдавил страх. Если Тимур похитил меня, то что собирается делать? А, самое главное, зачем?!

В этот момент он сам вышел из темноты в круг света. Тимур успел снять пиджак, рукава его белой рубашки были закатаны до локтя. Он напомнил мне чем-то мясника, готового к работе. Только фартука, забрызганного свиной кровью, не хватало для полноты картины. В руках я заметила провод или шнур, сложенный вдвое. Его предназначение оставалось загадкой, но сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

— Что ты… делаешь? — прохрипела я и с трудом сглотнула, чтобы хоть немного смочить слюной пересохшее горло.

— Анют. — Тимур опустил голову, потом снова ее вскинул, — ты сотрудничай со мной, ладно? Поверь, мне это удовольствия не доставляет. Но мне нужна от тебя правда.

Я не могла поверить, что все это происходит со мной. Что мой бывший однокашник силой увез меня, связал и, кажется, собирается пытать. За что? Узнал про интимные отношения с Максом? Нет, за такое бы просто лишили лицензии. Здесь крылось что-то посерьезнее.

— Какая правда, Тим?

— Скажи, ты сотрудничаешь с иностранными агентами?

Теперь все прояснилось. Тимуру стало известно о моей встрече с Мистером Инкогнито. Вот из-за чего весь сыр-бор. По телу пробежала дрожь. Обвинение в государственной измене гораздо хуже интрижки с подсудимым. И эти вонючие застенки… почему мне кажется, что отсюда не выходят? По крайней мере, невредимыми?

— Я не сотрудничаю, Тим. Развяжи меня! Я и так все расскажу. Со мной пытался выйти на связь один человек, но мне и в голову не пришло соглашаться на что-то! Он ушел ни с чем!

— Ни с чем, говоришь? — пальцы Тимура вдруг стиснули шнур, и это бросилось в глаза. — Почему тогда сразу мне не сообщила? Договаривались же, что будешь держать в курсе. Зачем тогда тайком проникла в лабораторию и украла записи профессора Соловьева относительно новейшей разработки?

— Записи?! — я тряхнула головой. — Я не могла проникнуть в лабораторию! Я там давно не была!

— Информация с кодовых замков говорит об обратном. Ты приходила туда совсем недавно, ночью, без риска натолкнуться на кого-то из сотрудников. И копировала данные с компьютера.

Он будто не слышал моих слов.

— Я не могла пройти эти кодовые замки! — закричала я, натягивая веревки. — Наши пропуски в лабораторию заблокировали! Меня бы туда не пустили! Всех перцепторов заблокировали! Ты сам должен это знать!

Тимур медленно опустил руки на уровень бедер.

— Анют. Никто не блокировал твой пропуск. Опомнись. Твои попытки врать лишь вредят тебе самой.

Удар.

Кажется, даже искры из глаз посыпались. По щеке разлилась жгучая боль, а шейные позвонки прострелило, когда моя голова резко дернулась к плечу. И это Тимур еще ладонью хлестнул, за что я почувствовала большую ему признательность. Ударил бы кулаком — зубов бы не досчиталась.

Я сдула упавшие на глаза пряди волос и заставила себя повернуться к нему. Тим присел на корточки, посмотрел на меня виноватым взглядом, осторожно потрогал щеку, пульсирующую жаром после удара, поморщился.

— Г оворил же, сотрудничай и не мешай мне выполнять свою работу.

— Не знала, что твоя работа — бить связанных женщин, — процедила я, клацая зубами от внезапно пробравшей до костей дрожи.

— Если я передам тебя своим коллегам, будет еще хуже.

Я фыркнула, все еще не в силах поверить, что он делает это на полном серьезе. Тимур накинул шнур на мое плечо выше локтя, несколько раз обмотал вокруг руки, туго затягивая каждый виток, а затем закрепил концы.

— Что это? — простонала я.

— Таймер для тебя. У тебя есть несколько часов, прежде чем ткани начнут отмирать из-за остановившегося кровотока. Если за это время мы найдем общий язык, я сниму жгут. Если нет — потеряешь руку, как минимум.

Я уставилась на него, не веря ушам, а когда смысл слов дошел до сознания, покачала головой.

— А ты — идеальный работник, Тим. Безошибочная программа. Твое начальство наверняка тобой гордится. В тебе не осталось ничего человеческого, как я погляжу, только заложенные инструкции.

— Г овори! — зарычал он, выпрямляясь и нависая надо мной.

— Да я уже во всем призналась! Да, меня поймал врасплох человек, который даже не представился. Я была занята более важными вещами, отказала ему и выкинула из головы! Не могла я никуда попасть, потому что наши пропуски блокировали. Марго сказала мне…

Неожиданная догадка заставила умолкнуть на несколько секунд. Тимур прищурился, наблюдая за мной. Я еще раз сопоставила в уме факты и вздрогнула.

— Это Марго сказала мне, что пропуски блокированы. Она заблокировала так же и мой доступ в Центр Научных Технологий. Сообщила, что ей приказали так сделать. Но она могла поступить так по собственной инициативе! Чтобы вся история о блокировке выглядела убедительно. Полномочия вполне позволяют. Охранник на входе просто выполнял ее приказ, — я заерзала на стуле. — Все получилось, я поверила. Мы поговорили, и я отдала ей свой пропуск в лабораторию! Спроси у Марго, Тим! Спроси, куда она дела мой пропуск!

Но он, похоже, не заразился воодушевлением.

— Я уже разговаривал с Марго. Она говорит, что ты в последнее время повадилась к ней ходить и выспрашивать подробности из жизни Соловьева. В том числе, и по поводу его отношений с заграницей. Именно от нее я и узнал, что ты уже успела с кем-то встретиться. Давай попробуем еще раз, только теперь правду.

Внезапно я поняла, как чувствует себя человек, который говорит правду, но ему никто не верит. Интересно, Макс испытывал что-то подобное? Я искривила губы в подобии улыбки при этой мысли. Даже в такой ситуации, как сейчас, все равно думала о нем! Только теперь могла четко представить ощущение безысходности, будто бьешься в стеклянную стену и кричишь, но люди по ту сторону остаются глухими.

Как бы я хотела, чтобы в этот момент из темноты выскочили очередные его подчиненные и спасли меня! В конце концов, не будь Макса, ничего из происходящего тоже бы не случилось! Голос разума тут же подсказал, что чудесное спасение бывает лишь в сказках.

— А ты не хочешь проверить ее слова на правдивость? — я посмотрела на Тима. — Или ты только мне не веришь на слово, а ей — запросто?

— Мы уже проверяли ее контакты. Прослушивали кабинет. Все чисто.

— А в голову ты ей залезть не хочешь?!

— Для этого нужно более веское доказательство. У тебя они есть?

— Я же сливала тебе образы, где она говорит про сотрудничество Соловьева!

— Да, сливала, — Тимур кивнул, — но там Марго лишь пересказывает тебе услышанное. А вот ты, похоже, после того разговора сама заинтересовалась информацией не на шутку.

Я едва не застонала. Конечно, заинтересовалась, ведь распутывала сложное дело Макса! Но говорить об этом вслух почему-то не решилась.

Побоялась, что если назову его имя, Тим начнет раскапывать и эту версию, которая приведет его…

Я пыталась не представлять, как Тимур узнает про наше с Максом нежное общение в сеансах. Мы ведь там не просто занимались сексом. Мы общались, узнавали друг друга, делились мечтами. Никто не поверит в мое непредвзятое отношение к нему после такого.

— Тим, говорю тебе, проверь Марго! Можно же посмотреть по камерам наблюдения, кто приходил в ту ночь!

— Часть записей загадочным образом пропала. А охранник, который отвечал за них в ту ночь, исчез. Не вышел на работу. Те, кто делал обход периметра, уже нами проверены и не видели ничего. Похоже, у тебя и прикрытие было подготовлено?

Я издала стон сквозь стиснутые зубы.

— Если говорю, что не делала этого, значит, не делала! Марго могла подговорить охрану, или ей помогли, но она хотела отвести от себя подозрения! Поэтому ждала удобного момента, когда я приеду к ней. А я сама попалась в ее сети! Сыграла партию по ее нотам.

Тимур посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул, отошел куда-то в темноту и вернулся с шприцем в руках. Я дернулась. Сыворотка! Мой кошмар, ведь сдержать образы не удастся. Все пропало!

— Извини, Анют. Ты знаешь, что будет больно, если начнешь сопротивляться. Но другие меры на тебя, похоже, не действуют.

Он наклонился и воткнул иглу в мое предплечье. Я стиснула зубы. С радостью бы показала все разговоры с Марго, чтобы доказать невиновность, но тогда вместе с ними выплыла бы и правда о Максе. Меня оправдают, но отстранят от дела? И я буду лишь беспомощно наблюдать по телевизору за ходом судебного заседания?! В груди похолодело от такой перспективы. Нельзя показывать ничего!

Даже после разочарования в Максе, после того, как узнала о его больных отношениях с Дашей, все равно не могла отказаться от него. Какая-то часть меня продолжала любить его, несмотря ни на что. Скрытая, почти неосознанная часть, которая резко одержала верх в критической ситуации.

Но как сопротивляться воздействию химии? По лбу потекли крупные капли пота, перед глазами поплыли красные круги. Усилием воли я сосредоточилась на последнем ярком воспоминании: люди Татарина убивают на моих глазах людей Макса. Мне было так жалко их так страшно я поговорила с Марго. Сергей убеждал меня развестись.

— Покажи! — раздался откуда-то издалека короткий приказ Тимура.

Нет. Усилием воли я собрала разбредающиеся мысли и снова и снова прокручивала в голове момент покушения. Все тело стало ломить от боли, словно жилы вырывали. Кто-то жалобно закричал.

— Покажи!

Я убегаю от погони... оказываюсь в арке... уже не помню, зачем это делала.

В чувство меня привел поток холодной воды, который выплеснули в лицо. Я принялась отфыркиваться. Свет от лампы болезненно, до слез, резал глаза. Подташнивало. Тимур с очень недовольным видом расхаживал вокруг.

— Как тебе удалось сопротивляться сыворотке? Это невозможно! — сердито бросил он.

Получилось обмануть? Кажется, да… от радости сердце заколотилось быстрее, но пульсация крови в висках только добавила мучений. Фигура Тима стала казаться размытой. Сквозь звон в ушах я услышала собственный хриплый голос:

— Совершенных изобретений не бывает. Я, например, неидеальный Синий Код. Похоже, что сыворотка профессора — тоже.

Внезапно Тимур оказался рядом. Замахнулся. Я втянула голову в плечи, ожидая удара. Когда приоткрыла один глаз, увидела, что Тим передумал меня бить.

— Анют, ты понимаешь, что если эти данные утекут заграницу, мы окажемся на пороге войны? — перешел он на умоляющий тон.

Как могла, я кивнула.

— Так почему ты из кожи вон лезешь, чтобы все скрыть?

Я облизнула потрескавшиеся губы.

— Потому что это не моя война. Моя — происходит прямо сейчас.

Он фыркнул и тряхнул головой, будто поражался моему упрямству. Потом отмахнулся.

— Тогда подождем. Твоя рука наверняка уже онемела.

Тимур вышел в темноту, и его шаги постепенно стихли. С моих волос капала вода, по мокрой коже побежали мурашки от холода. Я сидела, тряслась и обдумывала свое нелегкое положение. Сколько это продлится? Хотелось надеяться, что недолго.

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу ничком на матрасе, брошенном на пол у стены. Тимур сидел поодаль на том самом стуле, к которому привязывал меня недавно, лампа светила в сторону, по-прежнему едва рассеивая полумрак вокруг. Он молча смотрел на меня. Я пошевелилась и застонала от тяжести во всем теле. Похоже, переутомление и воздействие сыворотки сделали свое дело, и я просто отключилась на какое-то время. Меня отвязали, перенесли и уложили тут. О чистоте импровизированной постели думать не хотелось.

Внезапно кто-то склонился надо мной, нежным прикосновением отвел волосы от лица.

— Что ж ты так себя не бережешь, маська? — услышала я голос над ухом и с замиранием сердца узнала Сергея.

Вот уж кого точно не ожидала увидеть. Бывший муж склонился надо мной, гладил по голове, плечам, обнаженной спине. Такие знакомые прикосновения, не грубые, даже бережные, ласкающие, но что-то в них было... последний раз я ощущала нечто подобное, лежа в одной кровати с Дарьей. Когда наши тела вольно или невольно соприкасались, накатывало такое же отвращение.

— Как ты здесь оказался? — выдавила я, поглядывая на безучастно наблюдающего за нашим общением Тимура. На его лицо падала тень, и он не двигался, будто решил до поры до времени оставаться безмолвным призраком.

— Меня позвали, маська, — терпеливым голосом принялся втолковывать Сергей, — позвали, чтобы я тебе помог.

— Как?

— Чтобы уговорил рассказать правду. Представляешь? Я тоже часть этого большого и важного дела. Меня заметили! Я теперь не просто пятая снежинка в третьем ряду, как повелось со времен лаборатории. Мы с Тимом теперь напарники. Я ему нужен.

Сергей произносил слова с такой гордостью, что мне стало его жаль. Он свято верил, что его на самом деле «заметили» и «позвали». Как маленький ребенок верит в то, что Дед Мороз исполняет желания, если очень попросить. Вот и Сережино желание исполнилось.

Я отчетливо увидела бывшего мужа таким, каким, пожалуй, не замечала долгие совместные годы. С ущемленным «эго», которое застилало глаза и душило все остальные чувства. Сергею отчаянно хотелось если не быть, то казаться не хуже других, но трагедия его судьбы заключалась в том, что он физически не мог ни с кем из нас сравниться. Будто прыгал, вытягивая шею, но так и не получалось дотянуться до нужной высоты, чтобы узреть нечто большее, доступное только Десятке. Выше головы ведь не прыгнешь.

Но Сергей упорно отказывался в это верить. Наверно, на его малой родине им гордились, ведь его отобрали и увезли «потому что так надо для большого дела». Но если там он был героем, то здесь считался обычным парнем, и этот диссонанс навсегда отравил его душу, превратив в того, кто способен идти по головам, лишь бы путь лежал вверх.

Я снова перевела взгляд на Тимура.

— Что ты ему наобещал?

Но тот не торопился вступать в разговор, предоставляя Сергею полную свободу действий. Бывший муж торопливо снял шнур с моего предплечья. Вновь заструившаяся по сосудам кровь вызвала волну боли, и я закричала. Сергей принялся растирать мою руку, помогая циркуляции восстановиться и вызывая все новые болезненные ощущения. Но он словно не замечал мои мучения.

— Сереж, — решила я воспользоваться моментом, когда немного отдышалась, — ты никогда не будешь напарником Тима. Тебя просто используют. Опомнись! Если бы тебя хотели взять в подобную структуру, то забрали бы сразу после лаборатории. У тебя ни лицензии, ни практики. Они просто пытаются нащупать мое слабое место, чтобы сломать.

Руки бывшего мужа замерли.

— А как же наша с тобой практика, маська? — он вдруг резко прижался к моей спине и больно прикусил мочку уха. Я дернулась, стиснула зубы.

Сергей продолжил: — Или ты все забыла? Снова пытаешься макнуть меня в грязь? Не упускаешь даже сейчас случая, чтобы не напомнить, что это ты у нас из Десятки Лучших?

Я застонала. Вся жалость тут же испарилась.

— Сергей! Хватит себя оправдывать! Возможно, наш брак бы не развалился, если бы ты не выставлял меня жестокой мегерой, которая тебя без конца подавляет!

— Ах, наш брак, — Сергей по очереди вытянул обе мои руки вперед и обмотал запястья освободившимся куском шнура. Я попыталась вырваться, но непонятная тяжесть в теле лишала сил, а у мужа, напротив, их имелось в достатке. — Как ты там сказала? Ты полюбила другого?

Разговор зашел о Максе, и я напряглась. Нет, нельзя им позволять увидеть, что именно он — мое слабое место. На уговоры и угрозы Сергея не поддалась бы, а вот если пригрозят снова отобрать лицензию…

Ощутив влажное прикосновение к позвоночнику в области поясницы, я вздрогнула. Сергей медленно провел языком вверх до самой шеи, заставляя выгибаться и ерзать. Дотянулся до уха и прошептал:

— И что, он тебя удовлетворяет лучше, чем я? Ты поэтому ушла? Маленькая течная сучка, просто захотелось попробовать другого?

— Убери его от меня! — зарычала я на Тимура что есть мочи.

— Признайся во всем, и уберу, — наконец-то, соизволил ответить он.

— У меня задание, маська, — довольным голосом заурчал на ухо Сергей, — разговорить тебя любым способом. Это мое первое задание, не хочется его провалить. Но мы ведь можем совместить приятное с полезным?

Его ладони поползли по моему телу от плеч вниз до бедер, огладили ягодицы и с внезапной силой сжали их. Пальцы впились так, что я не сомневалась — останутся синяки.

— Мне не в чем признаваться! Убери его! — снова крикнула я Тимуру.

Тот поднялся с места и демонстративно ушел. Я слушала шорох его шагов по грязному полу до тех пор, пока эти звуки не затихли, сменившись лишь потяжелевшим дыханием Сергея, а потом зажмурилась, почувствовав, что на глазах выступают слезы.

Бывший муж навалился сверху, придавливая меня к постели, начал стягивать трусики. Я пыталась убедить себя, что это не чужой мужчина, что даже если все случится, переживу и не расклеюсь. Но было противно. Тошно. Эти знакомые движения, однообразные ласки, который бывший муж применял и раньше, легко предугадывались.

— Расскажи мне, что ты скрываешь, маська, — бормотал Сергей, пока завис где-то надо мной и возился со своей одеждой.

— Я все уже рассказала. — твердила я, чувствуя себя беспомощным и бесполезным куском мяса, брошенным на растерзание голодной дворняге.

Сергей подхватил меня под бедра и рывком вздернул их выше, под себя. Пощупал меня между ног. Сухо. Я впилась зубами в тряпки, убеждая себя, что это — всего лишь супружеский долг, который выполнялся уже много раз прежде. В конце концов, мне нечего больше рассказать. Мне никто не верит. Меня обвинили в преступлении, которого я не совершала. Какой тогда смысл распыляться на слова? Проще молчать. Стиснуть зубы и вытерпеть все, сохранив хотя бы остатки гордости. Потому что ползать на коленях, доказывать что-то, умолять — и раз за разом натыкаться на холодное отрицание, гораздо хуже.

По крайней мере, это Сергей. Он кончит ровно через четыре минуты, но, учитывая, что вся нынешняя ситуация его, судя по всему, возбуждает, финал может наступить на две минуты раньше. Итого, нужно потерпеть всего две минуты. Всего две жалкие минуты по сравнению с тем, что я терпела его столько лет.

О Максе я не думала. Боялась, что сойду с ума. В такие моменты нельзя вспоминать то, что волнует. Нужно отключить эмоции, и я честно сосредоточилась.

Сергей продолжал обращаться со мной, как с куклой. Раздвинул мне ноги, потерся членом о ягодицы, доводя себя до еще большего возбуждения.

— Так что, ты совсем меня разлюбила, маська? — с иронией поинтересовался он. — Точно решила переметнуться к богатею? Или передумаешь?

Внезапно я сообразила, что Сергей может проболтаться Тиму про развод и того, кто его устроил, если будет продолжать ошиваться где-то поблизости. Судя по тому, что Тим пока не интересовался моими отношениями с подсудимым, про развод может уже и сказал, но без подробностей. А возможно, и вовсе умолчал из чувства оскорбленной гордости. Но неизвестно, как дальше пойдет, одним изнасилованием вряд ли дело окончится.

Спасая ситуацию из последних сил, я выкрикнула в темноту, надеясь, что Тимур услышит:

— Да, я встречалась с иностранным шпионом! И я на самом деле рассматривала вариант побега за границу! Потому что Андрей Викторович его рассматривал, и мне хотелось понять, почему!

Сергей прижался бедрами еще плотнее, словно понукая меня.

— И тот шпион сказал, что будет ждать меня каждый вторник в ресторане «Монреаль»! С восьми до девяти! У него будет какой-то странный галстук… красный, кажется. Чтобы совершенно не сочетался с пиджаком! — В самом деле, как не додумалась сказать об это раньше? Я набрала в легкие воздуха и продолжила: — Возьмите его там с поличным и убедитесь, что не вру! А еще лучше, понаблюдайте, вдруг Марго появится! Может, они и на нее выходили? И предлагали ей такие же условия? Только она перестраховалась и не пошла в лабораторию от своего имени, на случай, если побег потом не удастся.

Надежда была призрачной, но она, все же, оставалась. Я начала уползать от Сергея и извиваться под ним, когда из темноты, как гром среди ясного неба, прогремел голос Тимура:

— Хватит.

— Но... вдруг она расскажет что-то еще?! — возмутился Сергей.

Хватит!

Я открыла глаза, обнаружив себя на кушетке в маленькой камере без окон. Лампа дневного света монотонно гудела под потолком. Стены из серого кирпича навевали мысли о сырой темнице. Пружины впивались в спину. Наготу до груди прикрывала застиранная простынка. Тимур, сидевший на стуле рядом, тут же выпустил мою руку. Сергей, которого я обнаружила, повернув голову в другую сторону, сделал то же самое, но менее охотно.

От понимания, что они натворили, меня охватила злость.

— Ты устроил сеанс! — напустилась я на Тима.

— После сыворотки ты вырубилась, — пояснил он, — и не приходила в себя очень долго. Мы не могли ждать. Пришлось идти на крайние меры.

— Ты же знаешь, что создавать сеанс, не предупредив его основного участника, запрещено! Я считала, что прожила эти минуты по-настоящему!

Губы Тимура тронула нерадостная улыбка.

— Я знаю, что у тебя даже отобрали лицензию за это.

Я прикусила язык. Да, сама уже попадалась на таком, и Тим ловко поставил меня на место, напомнив о проступке. Но все-таки он пожалел меня! Остановил сеанс, не дал Сергею всласть поиздеваться. Я перевела взгляд на мужа.

— Ненавижу тебя. Убирайся, чтоб больше тебя не видела.

Он прищурился.

— Не груби мне, маська. Зато я помог. У тебя язык развязался.

Я покачала головой, не желая продолжать бесполезный разговор. Попыталась сесть, прижимая простыню к груди, и схватилась за виски от резко нахлынувшей головной боли. Наверно, поэтому и не могла пошевелиться и дать отпор во время сеанса. То ли под воздействием лекарств, то ли от переутомления соображать получалось плохо.

— Теперь ты доволен? Отпустишь меня? — бросила я Тимуру.

— Сначала проверим твою версию, — коротко ответил он и дал Сергею знак, что пора уходить.

Как только тяжелая металлическая дверь за ними захлопнулась, я упала обратно на постель, не в силах отделаться от ощущения жадных мужских пальцев на своей коже.

Ожидание вердикта, пожалуй, хуже самого приговора. Время тянулось медленно. Одежду мне не возвращали. Без часов и окон я могла ориентироваться во времени только по возникающему чувству голода, и пришла к выводу, что еду приносят достаточно редко.

Очень угнетала оторванность от мира. Как скоро судебное заседание? Не пропущу ли я его? Ищет ли меня кто-нибудь после покушения? Макс, наверно, думает, что сбежала и бросила его.

Самое ужасное, что теперь я боялась спать. Точнее, боялась видеть сны. Потому что каждый раз, снова проваливаясь в дремоту, видела перед собой Сергея, чувствовала его похотливые прикосновения и тут же билась в ужасе, не понимая, реальность это или очередной сеанс.

В одном из таких видений вместо бывшего мужа явился Тимур. Он бросил на кровать мою одежду. Я лишь с недоверием уставилась на него, ожидая подвоха. Он постоял немного, затем присел на край постели и сообщил:

— Ты свободна.

— Угу, — криво улыбнулась я, — очередная уловка, да? Я сама тоже такую проделывала. Побегу на свободу, а потом меня жестоко обломают. Нет уж. Посижу тут. Сейчас Сережка еще появится…

— Анют. — Тим хотел коснуться руки, но я отдернула пальцы, — ты, правда, свободна. Мы взяли агента. И Марго взяли. Все, как ты сказала. Они встретились во вторник в том ресторане.

— Ага, — я заулыбалась шире, — а сейчас на радостях мне полагается рассказать еще что-нибудь. Да?

— Марго, действительно, хотела сбежать. К слову, она оказалась слабее тебя. Сразу все поведала.

— Теперь и она будет в сеансе? Устроите нам виртуальную очную ставку? Или вчетвером с Сергеем это сделаем?

Тимур почему-то уставился на меня долгим взглядом и помрачнел.

— В общем, одевайся. Подброшу тебя до дома.

— Сначала прекрати сеанс, — покачала я головой.

Тимур поднялся. Что-то заставило его потерять терпение, но причины я не понимала.

— Одевайся! Не голую же мне тебя тащить!

— Сначала прекрати сеанс.

— Это не сеанс!

— Я тебе не верю.

— Как хочешь.

Он схватил кофту, начал натягивать ее на меня. Одевал, как ребенка. Я только ухмылялась. Скрипя зубами, Тим застегнул все пуговицы. С джинсами пришлось сложнее, но он справился и тут. Потом меня проводили какими-то коридорами, вывели на задворки промышленного здания в незнакомом районе. Запихнули в машину.

Пока ехали, Тимур отдал мне сумку. Зачем-то я вынула телефон. По меньшей мере, двадцать пропущенных от Вронской. Занятно. Тим не мог создать такие сведения в сеансе, потому что не знал о них. В душе шевельнулась радость. Неужели меня отпустили? Но тут же снова вернулись подозрения. Он мог покопаться в сумке и увидеть звонки. Или создать моделирование, при котором фантазии шли из моего подсознания, а я, конечно, мечтала и о свободе и о том, что Вронская не перестала меня искать. Я съежилась, настороженно поглядывая в окно.

Как и обещал, Тимур высадил меня возле дома. Тут же уехал. Я огляделась. Что, если это уловка, и сеанс продолжается? Шарахаясь от каждой тени, я добралась до подъезда, села в лифт и даже поднялась на свой этаж. Нашла в сумке ключи, отперла дверь, уверенная на сто процентов, что там в засаде поджидает Сергей.

Квартира встретила пустотой и молчанием. Я прошла в ванную, долго смотрела на себя в зеркало. Совершенно дикий взгляд, даже самой жутко стало. Как понять, сплю или нет? Рука потянулась к шкафчику, где хранилась аптечка, наткнулась на пузырек со снотворным, которое мне прописали принимать от бессонницы после сеансов. Решение пришло само собой. Я открыла кран, сорвала крышку с баночки, отправила в рот одну таблетку. Собрав ладонь «лодочкой», зачерпнула воды и запила. Положила вторую таблетку. Запила. Третью. Запила.

Если я в сеансе, то не смогу покончить с жизнью. Я положила четвертую таблетку на язык и проглотила ее. Сколько еще нужно, прежде чем подсознание кинется защищать меня от самой себя? Я подержала на ладони пятую.

А что… если все вокруг — реальность? Что, если меня никто не остановит прямо сейчас? Как разобраться, где истина, а где — ложь? Руки задрожали, и таблетки рассыпались на пол. Заплетаясь ногами, хватаясь за стены, я кое-как вернулась в коридор, где оставила сумку. Мне очень нужна помощь. Вот только кому звонить? Я же никому не верю. У меня не осталось друзей. Никого не осталось.

Я посмотрела на экран телефона. Открыла список последних контактов и набрала номер.

— Анита! — ахнула Вронская в трубку. — Где вас черти носили?

Я слабо улыбнулась, услышав от «железной леди» такое проявление эмоций.

— Марина... знаю, что уже доставила вам кучу хлопот, но мне больше не к кому обратиться. — покаялась в трубку. — Кажется, я в беде... но если откажетесь, я пойму.

— Где вы сейчас находитесь? — деловито перебила старуха.

— Дома.

— Я еду. И ради Бога, не пропадайте никуда на этот раз.

В очередной раз открыв глаза, я обнаружила себя на мягком, заваленном пестрыми подушками диване в квартире Вронской. Обитель адвоката оказалась на удивление уютной и женственной. В горшках на подоконнике распустили бутоны фиалки различных оттенков от белого до темно-фиолетового. Многие детали интерьера были сделаны вручную: гипсовые статуэтки, вышитые крестиком картины в аккуратных рамках, накидки на мебель. Я даже догадывалась, кто эта мастерица на все руки.

Немолодая черноволосая женщина, сидевшая на стуле с вязанием на коленях, заметила, что я проснулась, и отложила свое занятие. Жгуче-темные глаза, характерные для кавказского народа, внимательно изучили меня. Ласковым прикосновением прохладных пальцев она зачем-то потрогала мой лоб, обвела контур лица. По-настоящему материнская ласка, я даже зажмурилась невольно.

Такую же заботу эта женщина проявляла и прошлым вечером, когда Вронская привезла меня сюда. Без лишних вопросов и суеты она успокоила: «Я — фельдшер на „Скорой“. Все будет хорошо». Снотворное, действительно, удалось вывести из организма вовремя, но я едва доползла до дивана и осталась лежать пластом. Потом они с Вронской о чем-то тихонько беседовали в коридоре. Приглушенные голоса доносились из приоткрытой двери. «Марина, ну какие неудобства?» Торопливое бормотание адвоката, и снова мягкий, журчащий как ручеек голос моей спасительницы: «Если бы ты поступила иначе, я бы тебя не поняла». Видимо, Вронская извинялась за то, что привезла меня сюда. Проваливаясь в дремоту, я успела удивиться, зачем она оправдывается, если это ее жилище? Ведь по дороге сама сказала, что везет меня «к себе».

Словно почувствовав, что мне лучше, в комнату вошла Вронская. На мгновение она застыла на пороге, потом подошла к женщине, приобняла за плечи и легонько поцеловала в висок.

— Оставишь нас ненадолго, Верунчик?

— Конечно, — та кивнула на стакан воды, оставленный на тумбочке, — жидкость пить не забывайте.

Я посмотрела на них обеих и поразилась внешнему контрасту. Сухопарая, светловолосая, невозмутимая в практически любых обстоятельствах Вронская, казалось, вся состояла из прямых линий и острых углов. Пухленькая, невысокая, чернобровая Верунчик была сплошь ямочки и округлости. Но теперь мне вдруг стало понятно, кто настоящая хозяйка в этом доме, и почему адвокат так заботилась о мнении своей подруги.

Вронская, тем временем, заняла освободившийся стул у моей постели.

— Анита, как вы себя чувствуете?

Я улыбнулась с горьким сарказмом.

— Как будто меня изнасиловали. Не только физически. Но и морально.

В глазах старухи зажглась тревога, она приподняла бровь.

— А на самом деле…

— Это было в сеансе, — отмахнулась я и вкратце пересказала, куда меня забрали и что делали, — мне просто нужно еще немного времени, чтобы избавиться от навязчивого ощущения, что все случилось в реальности. Думаю, справлюсь. Спасибо вам за помощь. Если бы не вы.

При упоминании секретного отдела Вронская охнула, а потом тоже отмахнулась.

— Ерунда, любой поступил бы так же на моем месте.

— Нет. Не любой, — покачала головой я, — так же, как не каждый закрыл бы меня от пуль ценой своей жизни.

Она посмотрела на меня и тяжело вздохнула.

— По-прежнему думаете, что я ношусь с вами по просьбе Максима?

Я пожала плечами и искренне призналась.

— Не знаю, что думать. Совершенно запуталась в людях.

— Такое бывает, — с философским видом заметила адвокат, — но когда в жизни становится трудно, есть только один способ это преодолеть.

— И какой же?

— Продолжайте делать то, что должны, и полагайтесь на судьбу. Каждый раз, когда не знаете, что делать, просто делайте то, что должны.

— «Авось кривая выведет»? — усмехнулась я.

Вронская только кивнула с серьезным выражением лица.

— Этому вас Максим научил? — я села и подтянула колени к груди. — Это ведь его жизненный девиз? Да?

— Это то, чему я научила Максима, — бросила она.

— О-о-о… — у меня даже рот округлился. — Не знала, что он позволяет кому-то себя учить.

— Мы с его матерью дружили с детства, — пожала Вронская плечами, — с самого рождения Максима я была частым гостем в их доме не только потому, что стала работать на его отца, но и по личным причинам.

— Вы знали о том, какие зверства там творил Лютый? — прищурилась я, вспомнив рассказ Дарьи.

С виноватым видом она кивнула.

— И нельзя было ничего поделать?

— Мы все в той или иной мере являлись заложниками его злой воли.

— Вы все его боялись, — поправила Вронскую я. — Даже вы, человек закона. Понимали, что таким, как он, закон не писан?

Она кивнула еще раз.

— Почему вы, вообще, стали тогда работать на Лютого?!

— Он выбрал меня. Не я его. Так же, как выбрал себе жену. Увидел молодую актрису, дебютантку, на афишах театра, ткнул пальцем и сказал, что будет принадлежать ему. А мы с Алиной часто виделись, — по ностальгии в голосе Вронской я догадалась, что речь пошла о матери Макса и Дарьи. — Вскоре после того, как она вышла замуж, я навестила ее. Тогда моя адвокатская практика только вставала на ноги. Подруга представила меня своему мужу. — Вронская вдруг смутилась и закончила скороговоркой: — А потом мне пришлось понять, что отказ от новой работы не предусматривается.

— Но почему их семейным адвокатом стали именно вы? — удивилась я. — Сами же говорите, что еще опыта как такового не имели.

Вронская пожевала губами.

— У Лютого уже имелся опытный адвокат, глубокий старик. Достался ему от отца по наследству. Все понимали, что скоро тот сыграет в ящик. А в таких делах, с которыми пришлось работать, ему требовался абсолютно лояльный человек. Кто может быть лояльнее молодой запуганной девчонки? Можно сказать, все главные азы профессии я успела перенять от того старика. А потом дело само пошло.

— Значит, мать Макса невольно втянула вас в свое семейное болото? — с сочувствием прищелкнула я языком. — И потом не пыталась помочь выбраться? Уговорить мужа выбрать другого адвоката?

— Уговорить? — Вронская с ледяным высокомерием усмехнулась. — Попробуйте уговорить быка не кидаться на красную тряпку, когда у него глаза кровью наливаются. Это проще.

— Значит, вы навсегда остались связаны с их семьей… — пробормотала я, — сначала не по своей воле, а потом, видимо, уже добровольно…

— Я просто делала то, что должна, — отчеканила она. — Алина постоянно боялась за себя, за детей, просила позаботиться о них в случае ее смерти. Даже не винила меня за.

Старуха резко умолкла, словно сболтнула лишнего. Я напряглась.

— За что, Марина?

— Это к делу отношения не имеет, — Вронская поджала губы.

Но мне уже не составило труда догадаться:

— У Лютого с вами что-то было?

— Анита, вы дотошнее любого сыщика. Умеете же, — она хмыкнула.

— Вы были его любовницей! — не отставала я.

— Один раз, — с неохотой уступила Вронская, — он стал моим первым мужчиной. К счастью, я ему не понравилась, и все закончилось.

Лишенная дара речи, я молчала. Что-то в моих округлившихся глазах позабавило адвоката, потому что она с улыбкой добавила:

— Вы, наверно, уже знаете, что я не очень люблю мужчин? С невинностью расставаться в свое время не торопилась, а когда Лютый затащил меня в свой кабинет на глазах у Алины и по-быстрому оприходовал, лишний раз убедилась, что правильно делала. В общем, мы с ним остались глубоко недовольные друг другом.

— Какой кошмар. — я покачала головой.

— Больше всего я боялась, что подруга меня возненавидит. Но оказалось, что это только больше нас сблизило. Ей уже было кого ненавидеть.

— Своего мужа, — поддакнула я.

— Да. Только, Анита, ради всего святого, держите рот на замке. Не слишком уж страшная тайна, но Максим не знает. — адвокат замялась, — и мне не хотелось бы, чтобы узнал. Это причинит ему лишнюю боль и обиду за мать. Не нужно.

— Получается, мне не показалось, что иногда вы относитесь к нему, как к сыну, — заметила я.

— Я обещала его матери заботиться о детях. Старалась привить им крепость духа, как могла. Когда Максим как-то раз пришел ко мне и начал ходить вокруг да около, так ему и ответила. Пусть либо говорит прямо, как есть, либо молчит. Юлить мужчина не должен.

Я представила, как Вронская воспитывает юного Макса и фыркнула.

— И о чем он хотел поговорить? Это секрет?

Старуха ненадолго задумалась.

— Да нет, в общем-то. Спросил, что бы я сделала, если бы у меня был выбор: сделать близких счастливыми, но всю жизнь мучиться совестью, или остаться в стороне и продолжать наблюдать, как мучаются они.

Что ж, это вполне было в духе Макса: готовиться к какому-нибудь ужасному поступку и продумывать его последствия. Почему-то я была уверена, что, не оценив важность шага, он никогда ничего не делал.

— И что вы ответили, Марина?

— Я сказала то же, что и вам. Что в трудной ситуации нужно не поддаваться метаниям и панике, а просто сделать то, что считаешь своим долгом, — адвокат вдруг отвела взгляд и едва слышно добавила: — Если бы я тогда знала, что к чему…

— Вскоре умер его отец, ведь так? — догадалась я. — И все вздохнули спокойно.

Вронская недовольно поджала губы вместо ответа.

— А потом спустя какое-то время Максим убил киллеров Татарина, — продолжила я. — Наверно, к вам уже не приходил за советом? Усвоил урок с первого раза? Что вы тогда почувствовали? Испугались, какого монстра воспитали?

— Своего отца он не убивал, — отрезала она.

— Да, я в курсе. Лютого убил Татарин. Но Максим знал, что это случится. А вы позже сопоставили одно к одному и тоже все поняли, да, Марина?

Вронская помолчала, разглаживая на брюках несуществующую складку.

— Думаю, что даже если бы Максим рассказал мне тогда всю правду, я сама заставила бы его молчать и никого не предупреждать. Дашу было жалко.

Мои воспоминания о последней встрече с сестрой Макса вызвали неприятное ощущение под ложечкой.

— А вы знали о том, что Дарья «по-особенному» относится к брату? — спросила я, глядя Вронской в глаза. — Только вот сейчас, пожалуйста, не обманывайте меня. Потому что я своими ушами от нее слышала про это.

Брови старухи взметнулись от удивления. Неужели Дарья не рассказала ей, как заманила меня ночью к себе? И охрана не проболталась? Хотя, наверно, о визите-то рассказали, но вот что творилось в стенах спальни, не видел никто.

— Скажите мне, Марина. — выдавила я внезапно севшим голосом, — у них... что-то было? Ну, на почве тяжелых отношений с отцом. Какое-то сближение, пусть неосознанное.

— Анита! — резко перебила меня адвокат. — Да прикусите себе язык за такие слова! Максим никогда поступил бы так!

Я вгляделась в ее глаза: врет или нет? Но реакция Вронской не походила на актерскую игру, да и раньше она вроде бы не врала мне. Молчала, что-то утаивала, но откровенную ложь не произносила.

— Я же просила не встречаться с Дарьей без меня, — сурово отчитала Вронская. — И здесь я защищала не только ее от вас, как сейчас вы можете подумать, но и наоборот.

— Даже так?! — растерялась я.

Адвокат стиснула пальцы в крепкий замок.

— Поймите, Анита. Я все равно продолжу защищать интересы и брата, и сестры, — она взглянула на меня исподлобья, — но получилось так, что я немного в курсе последней вашей размолвки с Максимом. Вы просто раздавили его своими подозрениями. А ведь ему сейчас и так приходится не сладко…

— Отложим избиение моей совести до того момента, как мои нервы немного придут в норму, — взмолилась я, остановив ее жестом.

— Ну хорошо, — уступила она. — Надеюсь, вы найдете в себе силы самостоятельно уладить это с ним.

— Даша была очень убедительной. — покачала я головой.

— Она сама верит в то, что говорит, — сказала Вронская, а мне вдруг вспомнился тот случай, когда Дарья с непоколебимой уверенностью в глазах поведала, что заложника убил брат. Даже мурашки по спине побежали, как в тот раз. — Старший брат — ее идол. Она росла трудным подростком. Не хотела учиться. Правда, если Максим делал замечание — тут же бралась за ум. Его одного слушалась. Я не догадывалась о плохом, пока.

— Что «пока»? — насторожилась я.

— Жизнь шла своим чередом. После смерти Лютого все почувствовали себя свободнее. Рано или поздно это должно было случиться и случилось.

— Что именно?

— Максим приехал домой с какой-то девушкой, и та осталась у него на ночь.

— Дашу это выбесило?

Вронская поморщилась.

— Не то слово. Я по случаю в тот день приехала обсудить с ним кое-какие дела и услышала такое, что глаза на лоб полезли. Что он, мол, Даше изменил, и что это ее место, и много прочего, что повторять не хочется.

— Еще бы. Это ее место в его кровати. А тут заняла какая-то приблудная, — заметила я, пытаясь понять ход мыслей Дарьи. — Что же сделал Максим?

— Естественно, он был шокирован, но сразу пресек все на корню. Поставил сестру на место. Пожалуй, она не ожидала, что брат может с ней так грубо разговаривать. С тех пор Дарья никогда открыто не устраивала скандалов с ним.

— Она делала все втихую, — поддакнула я.

— Мне об этом ничего неизвестно, — удивилась Вронская.

Я промолчала. Не хотелось полоскать грязное белье и пересказывать адвокату в общем-то ненужные подробности о том, как Дарья воевала с женой брата, подглядывала за ними. Неожиданно подумалось, что она, возможно, отлично успела изучить все его повадки, перенять жесты, а потом талантливо исполнила роль для меня.

— Единственное, что я знаю, — продолжила адвокат, — что Дарья вышла замуж назло брату. Очень ему тот избранник не нравился, на деньги у парня глаз горел, а не на саму невесту. Мы его по разным каналам пробивали, как могли, репутацию прощупывали. Только Дарья воспринимала это, как ревность со стороны брата, и еще больше торопила свадьбу. Правда, ничего хорошего из этого не вышло.

— Только дети теперь страдают, — согласилась я. — Вы знаете, что она совсем не заботится о малышах?

— Обычно Дарья старается быть хорошей матерью, — выпрямила спину Вронская, — просто неприятности с братом сильно ее подкосили.

— Это отговорки. Максим же не всегда будет рядом. Он же понимает, что его личная жизнь никогда не сложится, пока поблизости сестра?

— Он понимает, — твердо ответила моя собеседница, — Дарья — нет.

Я задумалась над ее словами. Вронская, конечно, отмела все подозрения по поводу инцеста, но общий паззл из поступков Макса все равно не складывался. Оставались еще белые пятна, которым никак не находилось объяснений.

— Знаете, что выбивается у меня из общей картины? — наконец, заговорила я.

Адвокат приподняла бровь.

— Моя роль в происходящем. Нет, — жестом я остановила попытку старухи вмешаться, — понятное дело, что для всех мне нужно продолжать изображать эксперта. Но для самого Макса моя роль какова? Вы в курсе, что ему известны такие факты о моей жизни, которыми я почти ни с кем не делилась. Откуда? Вы что-то об этом знаете, Марина? Он следил за мной?

Вронская развела руками.

— Максим достаточно скрытен. Тот случай, о котором я рассказала, когда он приходил за советом… это был единственный раз. Я не в курсе всех его передвижений. Извините, Анита. Ничем не могу помочь. Все, что могу сказать: вы очень важны для него. Очень, очень важны.

Одной важностью тут не обойдешься. Я вздохнула. Мне требовались ответы, но Макс по каким-то причинам не желал их давать. Осознанно ли он подвергал меня опасности, так же как бросил своих людей под пули Татарина? Или это то, что выходило за пределы его плана, и чего он так опасался, повторяя, что «все станет лишь хуже»?

Возможно, наши отношения складывались бы по-другому, если бы в свое время он объяснил причину поступков. Предостерег, чтобы опасалась наветов Дарьи, успокоил, что те люди на черной машине — мои друзья, а не враги. Если бы убедил держаться подальше от лаборатории и Марго, рассказал, что Соловьев не такой святой, как кажется. Поверила бы я, не впутавшись во все это лично? Если вспомнить то ощущение сумасшедшей влюбленности, которым была охвачена, — поверила бы точно. Почему Макс не пошел по самому легкому пути? Почему?!

Я огляделась в поисках одежды. Заметив джинсы, перекинутые через спинку дивана, потянулась и нашарила в заднем кармане клочок бумаги. Хорошо, что Тимуру не пришло в голову конфисковать мои вещи. Я протянула список с цифрами Вронской.

— Что это? — она взяла бумагу, поднесла ближе к глазам.

— Может, вы мне скажете? Вам знакомы эти даты? А имена?

Адвокат перевела на меня недоверчивый взгляд.

— Где вы это нашли? Похоже на почерк Максима.

— В его сейфе, — не стала хитрить я. — И не спрашивайте, как. Меня не отпускает ощущение, что он сам хотел, чтобы я туда заглянула. Правда, в своей обычной манере не сказал об этом напрямую.

— Вот здесь… — она ткнула пальцем в самую первую дату, — речь идет о его матери.

— Похоже на то, — согласилась я.

— Но это не дата ее смерти. Она умерла позже на три дня.

— А это? — я указала на вторую по очередности запись. — Смерть отца Максима?

Моя собеседница кивнула.

— А это, — мой палец скользнул ниже, — случайно, не та ночь, когда Татарин покушался на их с Дарьей жизнь? Вы ведь должны знать о том случае.

Чуть помедлив, Вронская сделала неопределенный жест.

— Может быть, я точно уже не помню.

— А остальные даты? Варя? Дарья? Вы что-то можете о них рассказать?

Вронская долго держала в руках листок, словно пыталась разглядеть под чернилами другие, тайные письмена.

— Вот. Еще одну дату узнаю. Вторые роды у Даши были очень тяжелые. Чуть ли не выбор стоял, кого спасать: мать или ребенка. К счастью, выкарабкались оба. Исключительно благодаря тому, что Максим настоял, чтобы сестра легла в перинатальный центр со специализированным оборудованием, а не просто в частный роддом. Его забота оправдалась.

— Та-а-ак, — протянула я, все больше загораясь ощущением, что разгадка где-то близко. — А про Варвару что скажете?

Адвокат с сожалением прищелкнула языком.

— Ничего мне эта дата не напоминает.

— Это не дата ее смерти? — я ощутила слабый укол разочарования.

— Нет. Варвара умерла месяцев на шесть позже. А то и больше, точно не припомню. Это вообще дата из их с Максимом «благополучного» периода семейной жизни.

Ну вот. Попытка найти какую-то связь в том, что это даты смертей или печальных событий, с треском провалилась.

— С ней точно тогда ничего не происходило? — не желала я сдаваться. — Может, болела сильно? Или ограбили ее?

— Нет, — уверенно тряхнула головой Вронская, — все у них хорошо было. Может, Максим хотел какую-то символическую их годовщину запомнить?

Я отобрала у нее листок и уставилась на цифры. Не верилось, что это — просто список каких-то памятных для составителя дат. Нет. Это ключ. Шифр ко всему, что с Максом происходило. Отгадка всех его секретов. Вот только как ее разгадать?

— А «она»? — вслух принялась размышлять я. — Кто эта загадочная особа?

— Может, вы сами, Анита? — сверкнула глазами Вронская.

— Я? — версия поставила меня в тупик. — Но почему бы тогда не написать мое имя? Посмотрите, почти везде стоят имена. Моего нет.

— Что, если Максим его не знал?

— Не знал? — я фыркнула. — Говорю же, ему известно то, чем я не делилась даже с мужем! Более того, Макс встретил меня, когда я еще и перцептором не была! Правда… это было одностороннее знакомство. Но раз отыскал потом, выследил, значит, какие-то данные имелись.

На это Вронская не нашла, что возразить, а я иначе взглянула на пункты с пометкой «она». Сама уже, конечно, не помнила точные числа, но вот одна из дат подозрительно походила на тот самый день, когда я свалилась с лошади. Память отказывалась восстанавливать месяц, в котором мне вырезали когда-то аппендицит, но год совпадал. Потом — сентябрь две тысячи шестнадцатого и тот момент, когда стартовала программа «Синий код». Адвокат не ошиблась. Речь шла обо мне.

— А «конец»? — снова обратилась я к Вронской. — Посмотрите, впереди еще несколько лет до этого события. Что должно случиться? Максим чем-то неизлечимо болен?

Адвокат испуганно охнула.

— Насколько я знаю, нет.

— Может, вам все-таки приходит что-то в голову? Любая, самая бредовая версия. Истекает срок по ипотеке. Заканчивается аренда земли. Все, что угодно.

— Анита, мне не дано заглянуть в будущее, — со слабой улыбкой отбивалась от расспросов она, — но в настоящем у Максима нет ни залога, ни аренды, ни ипотеки. То есть, мелкие договоры, конечно, есть. Но не на такой срок.

Я закусила губу. Либо Макс переоценил мои умственные способности, ожидая, что легко разгадаю его код, либо мне просто не хватало еще одной детали для полноценного вывода.

И я понятия не имела, где ее взять.

Вронская настояла, чтобы я задержалась у нее в гостях на несколько ближайших дней. Возражать не хотелось, как не хотелось и признаваться, что самой тошно возвращаться в пустую квартиру. Да и безопаснее как-то я ощущала себя там, где никому не пришло бы в голову меня искать. Адвокат заверила, что заседание перенесли. Мою машину пригнали на стоянку к дому, об этом тоже не следовало беспокоиться.

Я ощущала себя полностью окруженной заботой, уютом и теплом. Верунчик варила мне вкуснейшие супы и забавно охала, слушая рассказы о том, кто такие перцепторы. Ее непосредственность подкупала. Вронская в такие моменты предпочитала отсиживаться в уголке и слушать нас обеих.

Кто бы мог подумать, что наше с адвокатом Макса общение, начавшееся холодно и не очень дружелюбно, в итоге станет довольно близкими?

Правда, идиллию портили мысли о нем самом. Я не очень понимала, как будут складываться наши отношения, даже если каким-то чудом его оправдаю. Все равно ведь и Татарин никуда не денется, и Дарья сама собой не станет белой и пушистой. Сможет ли Макс, наконец, объяснить, почему давно следил за мной и молчал столько времени?

Он позвонил мне в один из таких дней. Вронская как раз уехала в изолятор и, видимо, выхлопотала этот разговор. Ладони резко вспотели, стоило услышать его голос, и телефонная трубка едва не выскользнула на пол.

— Марина мне все рассказала, — мрачным голосом сообщил Макс вместо приветствия.

Я только открыла рот, но так и не смогла произнести ни звука.

— Ты боишься? — спросил он.

Из моей груди вырвался нервный смех. Макс спрашивает, боюсь ли я? После того, как на моих глазах убили его людей? После того, как открыла своего мужа с новой стороны?

— Не бойся, — голос Макса стал мягче, словно баюкал меня, — с тобой все будет хорошо. Больше ничего плохого не случится. Ты мне веришь?

Как обычно, стоило ему заговорить, и мне, конечно же, опять хотелось просто закрыть глаза и ни о чем больше не беспокоиться.

— Д-да… — протянула я и услышала, как он усмехнулся.

— Тогда до встречи, Синий Код.

— Постой! — успела воскликнуть я в последний момент. — Я была не права.

— В чем?

— В том, что ты и Даша. — ком встал в горле, и никак не удавалось найти подходящих слов.

Макс помолчал. Я гадала, что означает эта тишина. Почему-то казалось, что он хочет что-то сказать, но останавливает себя.

— Извинений не нужно, — наконец, бросил Макс и отключился.

Наступил день, когда прятаться в гостеприимном убежище стало уже невозможно. Мне, как нож к горлу, требовалось дописать отчет и сбросить визуальную картинку в программу компьютера. Вронская настояла, что поедет со мной, на ее автомобиле и под охраной. Пользуясь случаем, мы заскочили в полицейский участок, и я все-таки написала заявление о нападении. Пока отвечала на вопросы следователя и заполняла бумаги, мыслями витала далеко. Ведь так и не приняла решение, что отмечать в своем отчете. Оправданий для Макса не имелось никаких. Все-таки подделать образ? Страшно, рискованно, но.

Я закрыла глаза и решила последовать совету Вронской. Сделать так, как требует мой долг, и положиться на судьбу. Даже если это не принесет ничего хорошего.

На пути в изолятор мы попали в пробку на кольце. Большой автобус пытался вклиниться из крайнего правого ряда в крайний левый, в итоге перегородил дорогу в двух направлениях движения. Разъяренные водители сигналили, кто-то вышел из машины, ругался, размахивал руками, но уступать, чтобы разрешить ситуацию, никто не собирался.

Вронская, которая сидела рядом со мной на заднем сиденье, со скучающим видом открыла папку с документами и принялась перелистывать бумаги. Молчаливые охранники на передних местах с интересом наблюдали за развитием событий. От нечего делать я уставилась в окно. Большой плазменный телевизор, установленный на высоком столбе так, чтобы транслировать рекламу сразу всем проезжающим, менял на экране одну яркую заставку на другую. Я узнала об открытии нового магазина мебели, о скидках на путевки по случаю приближающихся праздников и заскучала еще больше. Люди в соседних автомобилях тоже либо выглядывали в окно, либо общались между собой.

Внезапно очередной ролик на большом экране сменился на пугающий красный фон. Раздался душераздирающий писк и скрежет из динамиков. Я похолодела. Слишком уж знакомыми были эти звуки. Нет, не такими, как в прошлый раз, но очень похожими…

Я повернулась к Вронской. Та уронила бумаги на колени и явно не понимала, что происходит. Охрана потянулась к оружию. Я снова выглянула в окно. Люди выходили из машин, морщились, зажимали уши руками и пытались общаться между собой, перекрикивая шум. Мое внимание привлекла какая-то возня в крайнем ряду. Я распахнула дверь, выскочила наружу. Вронская воскликнула что-то за спиной. Я только отмахнулась. Взгляд сам собой отыскал другой автомобиль с открытой дверцей.

Обогнув малолитражку, я увидела, что на землю из салона кое-как выползает женщина средних лет. Недорогие сапоги, длинная юбка, плотное телосложение. Обычная горожанка, каких много. Изо рта, носа и ушей у нее текла кровь. Крупные капли падали на одежду и асфальт. Я подбежала, откинула вьющиеся волосы от ее лица, наткнулась на полный ужаса взгляд.

Как мне были знакомы эти ощущения.

— Опустите голову, — крикнула я незнакомке на ухо и надавила на затылок, чтобы показать, как это сделать, — ничего не бойтесь, просто ждите. Через несколько минут все закончится.

Бедняжка тряслась как осиновый лист. Из соседних машин на нас устремились любопытные взгляды. Женщина еще ниже склонила голову, пряча лицо. Я вздохнула. Нелегко становиться избранной на глазах у всех, тут даже никакое сочувствие не поможет.

Вдруг она схватила меня за руку, оставляя на рукаве куртки кровавый след. Я дернулась и присмотрелась: ее губы шевелились.

— Что?! — скрежетание и писк продолжались, и пришлось наклониться очень близко, чтобы расслышать.

— Это... началось... да?

— Что началось? — переспросила я. Вряд ли случайная жертва эксперимента понимала происходящее. — Не волнуйтесь, вы не умрете, это не болезнь. Всего лишь научная программа.

— Я не знаю… что такое программа… Просто… не… дайте ему… меня забрать… у меня... дома. дети.

— Кому забрать?

Но женщина опустила голову и больше не отвечала. Я огляделась. Все вокруг оставалось по-прежнему. Шум начал стихать. Красный экран сменился следующим рекламным роликом, как ни в чем не бывало. Только тогда я заметила полицейского. Он шел, внимательно оглядывая автомобильные ряды. Столкнувшись со мной взглядом, вытянул шею, узрел пострадавшую и тут же направился к нам.

Я встала на ноги. Женщине полегчало, но она продолжала откашливаться.

— Вернитесь в автомобиль, — приказал мне блюститель закона, а сам уже подхватил бедняжку под руки и помогал подняться.

— Это ведь старт новой программы, да? — напала я на него. — Кого они теперь ищут? Вам что-то известно?

На мгновение он замер и посмотрел на меня с легким раздражением.

— Вернитесь в автомобиль.

— Послушайте, я — перцептор, — руки так и потянулись за подтверждающими документами, но сумка осталась в машине. — Я знаю, что такое эти программы. Вы можете мне хоть что-то рассказать?

— Вернитесь в автомобиль, — отрезал он и повернулся к женщине, — а вы — пройдемте со мной.

— Нет. — слабо запротестовала она, — моя машина... мои вещи.

Полицейский нырнул в салон, вручил хозяйке сумку и помог закрыть автомобиль. После этого схватил под локоть и потащил за собой на глазах у всех собравшихся. Мне оставалось лишь проводить их растерянным взглядом.

— Что это было? — протянула ошарашенная Вронская, когда я вернулась на свое место и захлопнула дверцу.

— Старт новой программы, о которой никого не предупреждали.

— Снова ищут таких, как вы?

Я задумалась. Звук, конечно, был неприятным, но на меня он подействовал не больше, чем на основную массу окружающих. Те ощущения я бы не перепутала ни с чем.

— Нет. Ищут не таких, как я. Видели цвет экрана? Он — красный. Это новая программа, — я поколебалась, но добавила: — Это новая программа «Красный код».

— Но разве эти программы изобретал не наш убиенный? — скептически заметила Вронская.

Схожая мысль уже успела прийти мне в голову, но потом я вспомнила рассказы Марго и Тимура.

— Он самый. Андрей Викторович и эту программу успел изобрести. Просто до ума не довел. А в виду последних событий… — я решила не упоминать шпионские игры и просто замяла тему: — Ее, видимо, поторопились быстро запатентовать и ввести в работу.

— Политика, — смекнула старуха.

Спорить я не видела смысла. Мы замолчали. Мимо прошли еще двое служителей закона, они заглядывали в каждый салон и осматривали людей. Выискивали тех, кто мог затаиться и прятать следы крови. У меня никак не шла из головы эта женщина. Откуда она могла знать, что за ней придет полицейский? Ведь прохрипела, что не понимает значение понятия «программа». Да и слишком уж напуганной казалась. Если бы мне пришлось второй раз пройти через подобное, я сумела бы взять себя в руки. Только человек, впервые столкнувшийся с прохождением через отбор, может настолько испугаться.

Успокоив себя тем, что она, возможно, слышала о первых отборах и догадалась, что за ней кто-то придет, я постаралась отвлечься на другие мысли.

Постепенно движение на кольце восстановилось. Но все равно город казался каким-то притихшим. Прохожие на улицах выглядели примороженными, автомобилисты тоже не спешили мчаться на полной скорости. Словно все еще отходили от нового шока, вызванного стартом программы, и каждый продолжал коситься на соседа с намеком: «Хорошо, что нас пронесло».

В изоляторе поджидала еще одна новость. Васильев встретил нас на входе и развел руками.

— Если вы на встречу с подсудимым, то не торопитесь. Его забрали.

— Как забрали?! — ахнули мы с Вронской в один голос и переглянулись.

— Почему меня никто не предупредил о перевозке? — добавила, откашлявшись, адвокат.

Главврач неловко отвел взгляд. Заметил кровь на моем рукаве и насторожился:

— Анита, вы ранены?

— Это не моя, — пробормотала я онемевшими губами. — Вы на вопрос ответьте, пожалуйста.

— Пришло распоряжение. Собрать всех заключенных в столовой. Включить телевизор в определенное время. Медработникам оставаться поблизости. Пояснений не было, просто инструкции.

Он еще не закончил фразу, а у меня в голове будто щелкнуло что-то.

— И именно у Максима пошла кровь, — произнесла я.

Вронская повернулась ко мне и побледнела.

— У него единственного... но откуда вы знаете? — нахмурился Васильев.

— Тогда люди, которые приехали заранее и ждали где-то поблизости, забрали его с собой, — проигнорировала я его вопрос.

Адвокат тут же стальной хваткой вцепилась в мое плечо.

— Скажите мне, что это никак не связано с тем, что мы сегодня видели на улице.

— Это оно, Марина, — с трудом выдавила я. — Отныне Максим — собственность научной лаборатории.

Адвокату потребовалась пара мгновений, чтобы справиться с изумлением.

— Я им покажу собственность… — прищурилась она.

Дальше я уже не слушала. Оставила Вронскую наседать на ни в чем не повинного главврача и отошла в сторонку. Достала из сумки телефон. Дрожащими руками набрала номер Тимура. Пока слушала гудки, думала только об одном: кажется, я поняла, что происходит. Кажется, я поняла. Недостающая часть головоломки найдена.

— Анют? — голос бывшего однокашника звучал слегка удивленным. — Ты уже в порядке?

— Спасибо за заботу, — не удержалась от ядовитой ремарки я, — твоими молитвами только и держусь.

— Не злись, — вздохнул он, — на войне как на войне, ты же понимаешь.

— Я понимаю. И во всей этой истории жалею о том, что когда-то считала тебя хорошим человеком, Тим. А ты из меня все кишки вынул.

— Не злись, — повторил он, — ты это... извини меня, Анют. Но если бы пришлось, я бы снова это сделал. Пойми.

— Одними извинениями тут не отделаешься, — огрызнулась я. — «Красный код», значит, запустили?

— Я не должен с тобой об этом говорить.

— Ты не должен был мужа моего вызывать, чтобы он насиловал меня на твоих глазах! — не удержалась и рявкнула я.

— Тише будь, Анют. Ну кто ты и кто Марго. Понятное дело, мне до тебя достать проще было, чем до нее. Вот так и получилось.

— Сережка там служит у вас? Генерал, небось, уже?

— Не смешно, — проворчал Тимур, — ты же сама знаешь, что не потянет он.

— Знаю. Он-то сам это, наконец, понял? Осознал, что им попользовались и выкинули?

— Ты говори, что тебе надо, Анют. Или заканчиваем.

— Значит, программу быстренько запустили, чтоб другим не досталась? А работать с ней кто будет?

— Нашли человечка, вроде. — уклонился от прямого ответа Тимур.

Я почувствовала, что он вот-вот завершит разговор, и поторопилась задать единственный вопрос, который играл для меня жизненно важную роль.

— Тим, если хочешь хоть немного исправить то, что натворил со мной, ответь честно. Какие способности ищет в людях программа «Красный код»?

И прежде, чем Тим успел что-то сказать, я вдруг поняла, что знаю ответ сама.

Компьютерная программа, наконец, перестала загружать данные и выдала информационное окно, что процесс завершен. Жужжание процессора, наполнявшее небольшой кабинет в Центре Научных Технологий, который выделили мне для подготовки, прекратилось. Я занесла палец над кнопкой «Удалить» и помедлила. Наш короткий роман с Максом был словно запечатлен на пленку. Что, если эти образы — единственное, что останется у меня от него? Что, если мы больше никогда не увидимся, и однажды я почувствую необходимость заглянуть в прошлое, дабы вспомнить, как выглядело лицо мужчины, заставившего меня прожить короткие, но такие яркие мгновения?

Мысль, что я настолько привыкла к электронному способу хранения увиденного, заставила мои губы искривиться в невеселой усмешке. На память уже совсем перестала полагаться, а ведь наш с Максом первый поцелуй — острый, щемящий, реальный — не зафиксирован нигде, кроме нее. Если, конечно, это воспоминание не решат силком из меня вытащить на свет Божий.

Вздрогнув от подобной перспективы, я защелкала «мышкой», выбирая из череды сеансов те, которые не относились к тщательно продуманному и выстроенному заранее отчету, и ткнула пальцем в «Удалить». Нарушить еще одно правило после былых поступков? Даже рука не дрогнула.

Я перепроверила очередность показа образов, выдохнула и захлопнула ноутбук. Вот и все. Моя работа с объектом завершена, нужные видения залиты, сохранены и сейчас автоматически будут копией направлены на сервер Центра Научных Технологий, где их проверит и внесет в базу данных куратор. После этого нам останется встретиться еще раз для последней процедуры — очищения моей памяти. Небольшая совместная работа, чтобы образы начали тускнеть и пропали. Иначе, если не разгружать мозг, рано или поздно перцептору можно сойти с ума.

Я закрыла глаза, не в силах поверить, что это не сон. Все-таки заседание состоится. Адвокат предупредила, что ходатайствовала о приобщении показаний к делу. Сегодня мне придется выступить перед судом, и от того, насколько убедительной покажется речь, зависит будущее Макса. Вронская в очередной раз доказала свою способность добиваться любой поставленной цели. Правда, на руку ей сыграл и тот самый ажиотаж, поднятый в СМИ. Люди, столько времени следившие за развитием дела, просто растерзали бы тех, кто осмелился замять его без должного завершения.

Я покосилась на газету, оставленную кем-то на столе. «Лица наших новых героев», — гласил заголовок статьи на первой полосе, а ниже шел красный прямоугольник вместо фотографии. Я успела бегло пробежаться взглядом по строчкам, пока ждала загрузки образов. Волнения, поднявшиеся в народе из-за убийства Соловьева, постепенно отступали перед шокирующими новостями, вот почему скорейшее заседание становилось для Макса вопросом жизни и смерти. Пока его окончательно не погребли в стенах лаборатории, пока оставались недовольные, требующие решения его судьбы — мы могли бороться. Правда, я не знала, насколько вопрос освобождения Макс поможет ему избежать вовлечения в программу. О плохом боялась просто думать.

Общественность, тем временем, все больше интересовалась, сколько людей прошло новый отбор, кто они, как их зовут и чем они занимались в «прошлой» жизни. Я понимала, что ответов придется ждать очень и очень долго. Кто знает, как много времени потребуется, чтобы обучить новичков управлять их способностями? Тем более, что не сам разработчик будет этим заниматься. Что-то подсказывало: не выгорит это дело. Незаменимых людей не бывает, но Соловьев доказал, как непросто его заменить.

Впервые мне пришла в голову мысль, что он сам мог иметь определенную способность. Способность создавать вот такие программы, направленные на поиск людей со сверхвозможностями. Никто больше не понимал, как ему удавалось подбирать звуковые и световые частоты, вызывающие реакцию у той или иной группы. Видимо, пользовался своим даром, ничуть в этом не отличаясь от подопытных. А если бы однажды профессор смог создать программу, определяющую таких же, как он сам? Что наступило бы в мире? Хаос от скопления и одновременной активизации блестящих умов? Или всеобщее процветание и благоденствие, так как совместно эти умы сотворили бы нечто непостижимое и выдающееся?

Одно я знала точно: вряд ли кто-то сумел бы создать программу, отменяющую в людях человеческий фактор. А раз так, то даже самая гениальная, гуманная и перспективная программа грозила обернуться всемирной войной. Об этом я и собиралась поведать своим слушателям. О страхе, который видела в глазах Макса, когда спрашивала о будущем. О грузе, который взял на себя один человек, чтобы спасти мир.

Я поднялась, отключила ноутбук и сунула его подмышку. Вышла в коридор, но, проходя мимо дверей бывшего кабинета Марго, невольно замедлила шаг. Эх, Маргарита Анатольевна! Суд над ней, в отличие от нашумевшего дела убийцы ее возлюбленного, обещал пройти тихо и тайно. Вряд ли станет известно, какая участь постигнет эту женщину, ведь все, кто попадает под юрисдикцию секретной службы, тут же исчезают для остальных.

Оставалось гадать, что толкнуло ее предать и подставить меня? Продумать план, подкупить охрану в лаборатории, замести следы — все это не походило на сиюминутное желание. Тут требовалась подготовка. Захотела ли Марго красивой жизни, узнав, что Андрей Викторович замыслил подобное? Решила пойти по его стопам? Поняла, что без него долго не продержится на своем месте? Боялась, что все развалится, лаборатория изживет себя и будет расформирована, а сама Марго останется не у дел? Ведь почувствовав вкус власти, посидев на важной ответственной должности, очень не хочется терять то, к чему привыкла.

Я искала для Марго оправдания, но в глубине души жалела, что так глупо попалась. Купилась на тщательно продуманную ложь, на заверения в остром чутье и нетривиальном складе ума, а на самом деле, ни в том, ни в другом себя не оправдала. И решение загадки Макса тоже бы не нашла, если бы не случай. Явно не запланированный им, потому что такой человек, как Макс, не позволил бы себе афишировать способности и постарался бы избежать опасности, о которой знал заранее.

Но он не знал, что программа «Красный код» стартует, и это снова возвращало меня к размышлениям о том, с какого момента все пошло не так…

С этими размышлениями я и добралась до здания суда. Увидев перед входом толпу, тут же свернула в уже знакомый переулок и позвонила Вронской, чтобы та встретила. Адвокат не подвела, ждала меня у служебных ворот, цепким взглядом впилась в ноутбук.

— Все готово? — спросила она вместо приветствия.

— Да, — кивнула я и услышала, как за спиной охранник захлопнул створку. — До сих пор восхищаюсь, как вам удалось отвоевать Максима у науки?

Пока мы пересекали дворик на пути к зданию, старуха пожала плечами и ускорила шаг.

— Не знаю, получилось бы у меня, если б не… Григорович, — поймав мой удивленный взгляд, Вронская ухмыльнулась, — да-да, этот пес блохастый вышел из себя, ведь у него из зубов выдрали сахарную косточку, которую так хотелось погрызть. Поэтому мы с ним объединились и вдвоем надавили на все рычаги. На время заключили перемирие. Не смотрите так, Анита, мы уже снова по разные стороны баррикад.

Я только покачала головой. Вронская — хитрая лиса! Знает, когда ударить, а когда приласкать. Если ее влияние на Макса было столь велико в юности, то теперь понятно, откуда у него такие способности к дипломатии. А может, и Дашино умение манипулировать имеет те же корни?

— Правда, заседание будет закрытым, — продолжила адвокат.

— Но люди у входа. — озадачилась я, но она оборвала меня жестом.

— Никто не пустит их дальше дверей.

— А родственники?

— Вы о Дарье? К сожалению, ей тоже не разрешили. И прессы не будет. По окончании вас, скорее всего, попробуют выследить журналисты, чтобы заставить дать интервью. Будьте осторожны, а лучше воспользуйтесь машиной, которую я заказала для вас.

— С охраной? — рассеянно поинтересовалась я, ничуть не огорчившись новости, что выступать придется для пустого зала.

Так даже спокойнее. Кроме того, мы с Дарьей не виделись с той злополучной ночи, и я не горела желанием идти на контакт, а если бы вновь увидела горящий взор сестры, обращенный на брата, неизвестно, насколько хватило бы моих и так основательно подпорченных нервов.

— Максима уже привезли? — наклонилась я к уху Вронской, когда мы пробирались коридорами к залу суда.

— С минуты на минуту, — коротко бросила она.

Когда я вошла в зал, внезапно ощутила, как задрожали колени и вспотели ладони. Пришлось покрепче перехватить ноутбук. Не успела занять место в первом ряду, как Г ригорович приблизился с улыбкой победителя на лице. Он стрельнул глазами в сторону ноутбука.

— Здравствуйте, Анита. Приятно видеть, что у вас появился однозначный результат. Чисто гипотетически, — обвинитель скорчил невинную рожицу, — к какой версии склонился бы эксперт на вашем месте?

Я смерила его презрительным взглядом, но тут же одернула себя. Г ригорович просто выполнял свою работу и делал это с полной самоотдачей. Будь он другим — Вронская выиграла бы дело одной левой, даже не ударив палец о палец, как и приказывал ее наниматель.

— Чисто гипотетически, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — стороне обвинения было бы приятно узнать, что убийца профессора одной ногой уже находится за решеткой.

Григорович расплылся в понимающей улыбке. Он подмигнул и отошел, оставив меня сидеть с напряженной спиной. Именно так. Уже очень скоро придется обнародовать доказательства виновности и если буквально вчера я мысленно подгоняла время, то теперь отчаянно возжелала его притормозить, лишь бы оттянуть момент, после которого изменить что-либо станет уже невозможно.

Увы, но Макс не оставил мне другого выбора. Его спасение возможно лишь через признание вины, я отчетливо поняла это, когда пересматривала наши сеансы и сопоставляла мельчайшие детали истории воедино. Но поймет ли теперь сам он смысл моего поступка? Хотелось в это верить.

Время текло со скоростью ползущей улитки. Я успела включить ноутбук и загрузить нужные программы и нервно барабанила ногтями по пластиковому корпусу экрана. Наконец, через боковую дверь под охраной ввели Макса. Захотелось привстать, вытянуть шею, чтобы лучше его рассмотреть, но краем глаза я вовремя заметила наблюдающего за мной Григоровича и погасила порыв.

Пока Макс занимал свое место, отгороженное решеткой, наши взгляды все-таки пересеклись на краткую долю секунды. В его глазах плескалась тревога, губы были стиснуты в напряженную прямую линию. Это был не тот Макс, который нагло улыбался мне в зале суда, наплевав на все, даже на присутствие Сергея. Тот человек планировал выйти победителем или умереть с высоко поднятой головой, но теперь ему грозило стать рабом науки, подопытным животным, а к подобному исходу он не готовился. Я прекрасно могла представить, что творилось в его душе.

Против воли я вдруг вспомнила Макса при совершенно других обстоятельствах. Когда он лежал со мной, обнаженный, немного уставший после бурного секса, счастливый…

По телу даже мурашки побежали. За сравнительно небольшой отрезок времени я успела пережить такую гамму эмоций по отношению к этому мужчине! Я хотела его до дрожи в кончиках пальцев, ненавидела до яростного крика, совершала «прыжок веры» в его объятия, подозревала в самых ужасных библейских грехах…

Воспаряла с ним в небеса от счастья и падала на глубочайшее дно, понимая, что жизнь разбита.

Не было, пожалуй, ни одной крайности, в которую меня не швырнул бы Максим Велс одним своим существованием. Но никогда раньше внутри не рождалось то, что появилось теперь. Наконец, после долгих и мучительных догадок, пускай с опозданием, которое обошлось нам обоим очень дорого, но я его понимала. Каждый поступок, каждый мотив, каждый этап жизни.

Поймут ли другие?

В зал вошел судья. Все встали. Разрешив собравшимся занять прежние места, представитель закона уткнулся в документы и скороговоркой забормотал:

— Слушается дело…

Я сглотнула в попытке подавить очередной виток паники. С неожиданной силой затрепыхалось сердце. Вот он, момент истины. Макс смотрел под ноги. Наверно, боялся, что глаза выдадут его истинные чувства.

— Что ж, — судья откашлялся, — слово предоставляется Юсуповой Аните Кимовне.

Никогда прежде мне не доводилось ощущать такого волнения, выступая в зале суда. В ушах зашумело, однотонные стены поплыли перед глазами, слились в единое бежевое пятно. Стараясь не промахнуться дрожащей рукой, я нажала на кнопку ноутбука, заранее подключенного к проектору по беспроводной связи. На экране, установленном в зале так, чтобы все участники заседания могли видеть изображение, появилась заставка.

Я поднялась с места, боковым зрением уловила движение: Макс вскинул голову и застыл в напряженной позе. В помещении стало так тихо, что если бы пролетела муха, этот звук показался бы громом среди ясного неба. Все затаили дыхание.

— Работать над этим делом было непросто, — начала я и сглотнула, сообразив, что нужно говорить более уверенно. — Было очень много запутанных моментов. Именно поэтому я решила снабдить полученные визуальные образы комментариями, дабы исключить любое неправильное понимание ситуации.

— Пожалуйста, — разрешил судья.

— Тогда позвольте пару вступительных слов, — заговорила я уже смелее. — Немало уже сказано о важном вкладе профессора Соловьева в науку. Недавно стало известно, что подсудимый попал в программу «Красный код». Это тоже разработка профессора, его последнее, посмертное дело. Полагаю, еще не все знают, чем занимается эта программа. Из достоверных источников мне стал известен ответ. — Я немного помолчала, привлекая внимание присяжных. — «Красный код» ищет людей, которые способны видеть будущее.

— Документально неподтвержденная информация, — вклинился Г ригорович, который заметно побледнел.

— Это легко проверить, — возразила я, — если сделать судебный запрос в лабораторию. Широкой общественности истина пока неизвестна, но сейчас идет закрытое заседание, здесь нет случайных зрителей, а значит, я могу более-менее откровенно об этом говорить.

Судья молча сделал несколько пометок в своих бумагах и поднял голову, чтобы дать мне знак продолжать.

— Представьте, что вы можете видеть будущее, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Изменит ли это вашу жизнь? Первый ответ, который приходит в голову: да, конечно. Зная будущее, вы можете подготовиться к неприятностям и даже избежать их. Иметь наперед готовые решения проблем — здорово! Но перед нами — лишь одна сторона монеты.

Действительно, это было так. Макс пользовался преимуществами своего дара, когда отразил атаку наемников Татарина, напугал конкурента непредсказуемостью, явившись к нему с мертвыми телами. Какая сила воли стояла за тем поступком — уже другой вопрос.

Судья отложил ручку и сплел пальцы в замок. Я взглянула на Вронскую: старуха прищурилась. Давно уже подозревала нечто подобное? Скорее всего, так и есть.

— В некотором роде я тоже по долгу службы бывала в шкуре провидца, — я поежилась, вспоминая тот момент, когда видела в сеансе убийство Соловьева. — Приходилось расследовать обстоятельства смерти людей, а мне заранее было известно, что они уже мертвы. Но моделируя декорации, я видела их снова живыми, мысленно отсчитывала секунды до их гибели. Всем сердцем противилась подобному исходу, но понимала, что ничего не могу поделать. Что я — простой наблюдатель за чужими судьбами, и не более того. Это очень тяжело.

Я опустила голову и нажала кнопку на клавиатуре ноутбука. На экран не смотрела, прекрасно знала, что там воспроизводится.

— Сейчас вы видите момент убийства профессора. Ничего нового, никаких расхождений с показаниями подсудимого, полиции и судмедэксперта. Количество выстрелов, характер ранений, положение тела, нахождение убийцы в момент смерти: вы видите, что все совпадает с полученным мной визуальным образом.

— Материал будет приобщен к делу, — заверил судья.

— Но это еще не все, — я снова встретилась с ним взглядом. — Признание подсудимого имелось с самого начала, но суд интересовали истинные мотивы. Минуту назад все присутствующие тоже могли почувствовать себя в некотором роде провидцами. Ведь всем было заранее известно, что профессор умрет, хоть на экране он появился живым. А теперь пусть каждый представит, что начнет видеть такие образы постоянно, и главные роли в них станут играть еще живые люди, которые пока не собирались умирать. А что, если это будут его близкие? Вдруг однажды он увидит, как умрет его вторая половинка? Или ребенок? Или родители? Он будет находиться в кругу родных, еще живых и здоровых, но при этом понимать, что скоро их не станет. Как много подобных видений может выдержать обычный человек прежде, чем сойдет с ума или захочет покончить с собой, лишь бы избавиться от навязчивой информации?!

— Это всего лишь предположения! — не выдержал Григорович.

Я украдкой посмотрела на Макса. Он успел выпрямиться, схватиться за прутья решетки и смотрел на меня так… в глубине его темных глаз пылало то ли восхищение, то ли облегчение, но ясным стало одно: он догадался, что я все поняла. Это придало новых сил.

— Не предположения, а пояснения к мотивам преступления, — парировала я. — Нормальный человеческий порыв — попытаться помешать несчастному случаю, который грозит близким. Отсюда вытекает следующий вывод: убивая профессора Соловьева, подсудимый пытался чему-то помешать. Но чему? Долгое время он не хотел признаваться, какие бы методы я не использовала. Но мне все-таки удалось найти первопричину.

В этот раз я посмотрела на экран после того, как нажала кнопку. Предыдущее изображение сменилось новым. Тем, из первого сеанса, когда я попала в заброшенный дом и осматривала его безжизненные помещения.

— Так как ранее мне не доводилось работать с людьми, наделенными способностями, отличными от моих, — принялась пояснять я, — то именно этот фактор и сбивал с толку долгое время. Оказавшись в смоделированной реальности, которая сейчас воспроизводится на экране, я опиралась только на имеющийся опыт. Сразу насторожилась, когда мы с объектом слишком легко вошли в контакт. Но, конечно, предположила, что нахожусь в его фантазиях. Ведь этот дом реально существует, он не разрушен, находится в нашем городе, и в нем по-прежнему живут люди. Гораздо позже я узнала его, вспомнила двор. В этой квартире мы жили с родителями, когда я была совсем маленькой, но потом переехали. Поэтому и не удалось восстановить в памяти мгновенную связь. Помогли качели.

На экране как раз демонстрировался вид из окна и те самые проржавевшие качели внизу на площадке между многоэтажками.

— Теперь я могу найти объяснение странным ощущениям чересчур быстрого установления контакта. Подобное, хотя и иное по своей природе, слияние происходит между двумя перцепторами. То есть, в нашем случае, я просто зафиксировала признак контакта с другим человеком, наделенным сверхспособностями. Получается, что разрушенный дом, обвалившиеся ступени, которые вы сейчас видите — это не фантазия. Это воспоминание моего объекта.

Я обвела взглядом притихших участников процесса. Каждый смотрел на экран так, будто не мог поверить глазам.

— Как, спросите вы? — усмехнулась я. — Как может быть воспоминанием то, чего не существует на самом деле? Любой перцептор, конечно, первым делом спросил бы, как возможен показ воспоминания при первом же контакте, но тут я пояснила бы, что наличие особых способностей упрощает слияние подсознаний. А что касается увиденного… это было то самое видение нашего с вами будущего. Тот мотив, из-за которого умер профессор Соловьев. Максим Велс видел заранее, как наступит конец человечества.

— Не могли бы вы выражаться яснее? — нахмурился судья.

Я пожала плечами и вынула из кармана помятый листок.

— Можете тоже приобщить это к делу, если потребуется. Список дат, и самая последняя проставлена на восемь лет вперед. Думаю, это и есть тот Судный день, результат которого пришел в видениях моему объекту. Теперь очень легко провести параллель между апокалипсисом и профессором Соловьевым, если вспомнить тягу последнего к научным разработкам. Я не сомневаюсь, что он продолжил бы изобретать новые программы, пока однажды не создал бы эту. Я бы условно назвала ее, ну пусть хотя бы «Черный код», потому что черный — цвет траура, а насколько видно по ситуации, умерли все.

О сотрудничестве профессора с иностранными шпионами решила не упоминать. Это вызвало бы кучу ненужных вопросов, а мне хотелось сформировать однозначное впечатление. К тому же, я почти не сомневалась: отправься Соловьев работать за границу или останься на родине — рано или поздно «Черный код» бы создали и запустили.

А может, государства бы объединились и решили внедрить новую программу на территории сразу нескольких стран? Что, если всему земному шару грозило бы вымирание вследствие всего одной человеческой ошибки? А в том, что вышла бы ошибка, я уже убедилась.

Мучило любопытство: кого планировал найти профессор, создавая такую программу, как «Черный код»? Предположение на ум приходили разные: либо Соловьев мечтал обнаружить сразу несколько способностей в одном человеке, либо искал не просто сверх, а супер-мега-сверхумения. И в том, и в другом случае мозг попавших под опыты невинных жертв, скорее всего, не выдержал бы нагрузки. Одним махом профессор просто убил бы всех.

Когда я представляла, как сотни, тысячи, десятки тысяч людей в городах по всей стране истекали кровью и умирали во время проведения программы, мороз ледяной лапой сковывал сердце. Получается, что и сами исполнители бы погибли, запустив шумовой и световой эффект. Ужасный скрежет бы длился и длился, пока последние умирающие бились в агонии, не догадываясь, что не осталось никого, кто мог бы их мучения прекратить.

В это время на экране появились бывшие перцепторы из моей Десятки. Точнее, те нелюди, в которых они превратились.

— Хотя кое-кому удалось бы выжить, — встрепенулась я. — Известно, что программа никак не влияет на ту группу людей, которая не является ее целью.

Женщина, которой стало плохо в дорожной «пробке» во время старта «Красного кода» стала живым подтверждением моих слов, и я сама себе кивнула. Ведь на меня шумовой эффект не подействовал.

— Перцепторы бы выжили, потому что программа больше не искала им подобных. Подозреваю, что провидцы не погибли бы тоже. В этом видении появляется земля будущего во всей красе. Земля, которую населяют исключительно люди со сверхспособностями… оставшиеся в меньшинстве. Их количества не хватает, чтобы обслуживать заводы, фабрики, а, значит, в этом мире постепенно закончится все, производимое в промышленных масштабах. Электричество и газ перестанут поступать в дома. Мы все одичаем и вернемся к доисторическому существованию. Я говорю «мы», потому что меня бы эта программа не коснулась. И подсудимого тоже. А вас? А ваших близких? Получается, подсудимый убил профессора не ради себя. Ради каждого простого человека.

Произнося последнюю фразу, я повернулась к Максу. В его глазах теперь отражалась боль. Это я тоже понимала и даже в некотором роде испытывала ревность. Потому что все-таки умолчала о главном. Макс убил Соловьева не только ради того, чтобы спасти весь мир. Он сделал это и ради Даши и ее детей, ради их будущего. Еще один груз, взваленный любящим братом на плечи, чтобы нести до конца без малейшей жалобы. Догадывалась ли сестра, что в отличие от ее болезненной привязанности, его любовь к ней всегда была по-настоящему самоотверженной и бескорыстной?

Я вспомнила рассказы Дарьи о яростных криках Макса, доносившихся из его комнаты, и ударах в стену. Была ли это реакция на очередное видение? Он выплескивал боль и отчаяние, когда понимал, что снова случится нечто плохое, и ему придется с этим знанием жить? Наверно и любовниц себе поэтому заводил, чтобы ненадолго забыться и сбросить в сексе напряжение. Только вот забыться не получалось и выбросить знание из головы — тоже. Тогда и интим не приносил удовольствия, вне зависимости от того, насколько жестким он был. Получалось только хуже: Макс невольно привязывался к женщине, начинал видеть события и из ее будущего, как произошло с Оксаной и смертью ее мужа. Круг становился замкнутым. Знание порождало боль, боль порождала попытки найти успокоение с кем-то еще, новое знакомство порождало знание.

Может, поэтому Макс долго держал Оксану на расстоянии? Даже имя ее не спрашивал. Не хотел видений, но потом все равно сорвался.

Оставался последний вопрос, который я должна была рассмотреть.

— Думаю, в том, что профессора следовало остановить, никто уже не сомневается. Но меня мучило другое. Зачем требовалось именно убивать ученого? Почему нельзя было просто его предупредить? Встретиться с ним и рассказать о будущем? Попросить остановить разработки?

Я сделала глубокий вдох, собралась с мыслями, потому что коснулась самой зыбкой части своих рассуждений.

— Изучая прошлое объекта и пытаясь найти там ответы на свои вопросы, я столкнулась с тем, что он уже пытался предупреждать близких. Но ему никто не верил.

Меня так и распирало от желания повернуться к Максу и спросить, когда он впервые признался кому-то, что видит будущее. Наверно, это был тот давний разговор с отцом, о котором упоминала Дарья. К сожалению, Лютый в силу своего ограниченного мышления воспринял все в штыки и приказал сыну молчать. Макс стал действовать осторожнее, приходил к Вронской, но напрямую уже не признавался. Потом появилась Варвара…

В самую первую встречу проболтавшись об отношениях брата с женой, Дарья говорила, что та собиралась лететь с подругами на отдых, но Макс запретил, после чего супруги стали заметно отдаляться. Интересно, каким было его видение про Варю? Ее самолет должен был упасть и разбиться? Или она могла утонуть, купаясь в море? Так или иначе, Макс рассказал жене все. И напугал ее до полусмерти. Возможно, именно это Варвара имела в виду, когда писала «муж постоянно говорит, что я умру».

Она не поверила ему, посчитала сумасшедшим или, напротив, стала обвинять, что он все придумывает, лишь бы испортить ей жизнь и ограничить свободу. Впрочем, тут ее можно было понять: прежде о предсказании будущего говорили лишь гадалки и шарлатаны. Макс не походил ни на тех, ни на других, а вот на человека упрямого, властного и способного на все — очень даже.

— Поверил бы Андрей Викторович, если бы к нему подошел незнакомец и рассказал о видениях? — произнесла я вслух. — Скорее уж вызвал бы полицию и попросил забрать странного типа в сумасшедший дом. Профессор Соловьев не верил в Бога, в судьбу или в счастливый случай. Он не мог в это верить, потому что наука отрицает подобные явления, а Андрей Викторович считал себя человеком науки до мозга костей. Да никто бы, пожалуй, не поверил. Сумасшедшие дома полны людьми, которые утверждают, что слышат голоса или общаются с потусторонним миром. Добавление туда еще одного «провидца» даже бы и не заметили.

Я оборвала свой порыв говорить дальше, но мысленно продолжала монолог.

А, возможно, стало бы еще хуже. Не зря ведь такой страх мелькал во взгляде Макса, когда он твердил мне эти слова. Я не стала сообщать этого суду, но не сомневалась: Варвара скатилась на дно именно после того, как узнала о будущем. Может, именно этого боялся Макс? Неотвратимости судьбы? Именно это проклятие довлело над ним? Дата смерти Вари в списке с числами не совпала, потому что это было первоначальное видение Макса. Он пытался изменить будущее, и его жена в тот день не умерла.

Но Варе суждено было умереть. Поэтому ее стало кидать из крайности в крайность. Она заняла у жизни время, которое ей не полагалось. Из-за этого начала тихо сходить с ума. Появилась тяга к наркотикам и саморазрушению. Будто в Варвару заложили компьютерную программу без права остановить выполнение. Макс пытался удержать ее. Без любви. Возможно, из жалости или чтобы доказать самому себе, что он может хоть раз в жизни изменить результат, который видит. Потому что каждому человеку хочется верить в лучшее. Мы все инстинктивно надеемся, что плохого не случится, и что нам даны силы все исправить.

Обреченность, которая сквозила во взгляде Макса, когда он признался мне, что перестал бороться за жену, перечеркивала все надежды. Теперь я понимала его стремление молчать и не вмешиваться. Наверно, он даже ощущал себя виновным в том, что продлил агонию Варвары. Возможно, положенная ей судьбою смерть была бы легкой и быстрой. Милосердной. Макс же своими действиями продлил ее агонию. Обрек жену на длительные мучения, а себя — на смерть ребенка, рождение которого никогда не предполагалось судьбой и поэтому все равно бы не случилось.

Понятно, почему Макс не допустил и мысли, чтобы предупредить Соловьева. Я не могла представить, насколько хуже стали бы события, но на его месте тоже не пожелала бы рисковать. Вдруг распаленный перспективой профессор удвоил бы усилия и вместо восьми отпущенных на разработку лет уложился бы в четыре?

— Я изложила мотивы преступления, — подвела итог я, обращаясь к присяжным, — на этом мой отчет закончен.

Судья задумчиво кивнул и перевел взгляд на Г ригоровича.

— У обвинения есть вопросы?

Тот поднялся и застегнул пиджак. Посмотрел на меня, поглаживая ткань поверх пуговиц. Я напряглась: таким взглядом, пожалуй, снайпер изучает цель.

— Все эти выводы вы сделали только из проведенных с подсудимым сеансов?

— Да, — коротко бросила я.

— Но сам он никогда вслух не подтверждал ничего?

— Нет. Но и не опровергал. Как уже сказала, здесь имел место страх, что никто не поверит, и нежелание оказаться в психушке.

— Сколько времени вы проводили в совместных сеансах?

Я сглотнула.

— Все промежутки зафиксированы в документах, которые я передала на рассмотрение.

— Просто скажите нам. Хотя бы примерно, — развел руками Григорович. — Если сравнить с другими вашими делами, то получилось бы меньше, так же или достаточно много?

— Каждое дело индивидуально. Тут нет каких-то фиксированных рамок… — растерялась я.

— Но я буду прав, если скажу, что не меньше, чем в прошлые разы?

— Наверно. Мне трудно судить без сравнительного анализа, а для этого надо поднимать все прошлые отчеты, — ушла я от ответа.

— Уж не потраченное ли на сеансы время стало причиной того, что вы меньше уделяли времени семье и поэтому не так давно ваш муж подал на развод? — прищурился Григорович.

— Протестую! — оживилась Вронская. — Как личная жизнь эксперта относится к рассмотрению дела?

— Позвольте закончить и вы узнаете как, — парировал обвинитель с многозначительным видом.

— Протест отклоняется, — согласился судья. — Прошу вас ответить на вопрос.

Я пожала плечами.

— Это не муж подал на развод. Инициатива исходила от меня. Я устала от семейной жизни.

— При этом вы воспользовались помощью Вронской, — лукаво ухмыльнулся Григорович, — которая по случайному совпадению является… адвокатом подсудимого.

Против воли я вспыхнула и тут же отругала себя за такую реакцию. Каким образом обвинителю удалось раскопать эту информацию? Собирал компромат на Вронскую — ведь разнюхал же про ее сожительство с Верунчиком — и случайно наткнулся на то, что касалось меня? В любом случае, ничем хорошим мне это не грозило.

— Некогда было искать адвоката, поэтому воспользовалась услугами того, кто нашелся под рукой, — как можно более равнодушно ответила я.

— Знал ли подсудимый о том, что в вашем семейном статусе происходят изменения? — не отставал Григорович.

— Мне это неизвестно, — соврала я.

— Подсудимый сообщал вам в сеансах или лично что-либо о своем семейном статусе?

— Он говорил мне, что был женат, но его жена умерла.

— Подсудимый сообщал, что на данный момент состоит в каких-либо отношениях с кем-то?

— Нет. Таких упоминаний не было, — неохотно ответила я.

— То есть, подсудимый свободен от обязательств, вы тоже вот-вот освободитесь от оков брака, — Григорович развел руками, — интересное совпадение.

— Ваша честь! — снова возмутилась Вронская. — Давление на эксперта!

— Протест принят, — отозвался судья.

— Прошу прощения, — ничуть не расстроился Григорович. — Вы — уважаемый эксперт, Анита, и в вашем профессионализме никто не сомневается. Я лишь отметил случайное совпадение: вы развелись вскоре после знакомства с молодым и, чего уж греха таить, привлекательным подсудимым, с которым проводили достаточно времени в сеансах, и после этого пришли к выводу, что убийством профессора он спас наш мир!

— Выводы будет делать суд, — заметил судья.

— Тогда у меня больше нет вопросов, ваша честь, — обвинитель занял свое место.

— Защита? — взглянул судья на Вронскую.

Та сделала отрицательный жест. Мне разрешили выключить оборудование и опуститься на сиденье. Блузка между лопаток взмокла от пота и прилипла к телу. Руки дрожали. Я вся находилась в легком ознобе. Что ж, сделала все возможное. Теперь осталось покориться судьбе.

— Слово предоставляется стороне обвинения, — прозвучало сухое распоряжение.

Григорович вышел к трибуне.

— У Максима Велса было все, — заговорил он, — деньги, семья, развлечения. У него были даже любовницы, как мы успели убедиться. Чего у него нет — так это совести. Потому что только человек, лишенный совести, может бравировать убийством. Сегодня мы услышали заключение эксперта об истинных событиях, развернувшихся в тот роковой вечер. Но мне хотелось бы, чтобы все задумались над тем, какое адекватное наказание можно подобрать этому господину. Сегодня он, не стесняясь, признает, что убил человека, а завтра с таким же равнодушным видом, как сейчас, совершит нечто еще более ужасное, прикрываясь благородной целью.

Судья в задумчивости приподнял брови. Жест, по всей видимости, не укрылся от внимания обвинителя, потому что тот заметно приободрился.

— Самой страшной карой во все времена считались муки совести. Овладевали ли они подсудимым, когда он решил отнять у страны перспективного ученого? Что чувствовал он, когда пуля пробивала сердце невинного человека? Вот что мне хотелось знать, — Г ригорович развернулся на пятках и в упор уставился на присяжных. — Потому что преступление было совершено хладнокровно, как мы и увидели на экране, а в нашем законодательстве нет соответствующего наказания, кроме, пожалуй, смертной казни, которое может испугать убийцу, возомнившего себя вершителем чужих судеб. Ведь принимая решение выстрелить, он взял на себя полномочия Господа Бога определять, будет жить или умрет тот или иной бедняга.

Взгляд обвинителя скользил по задумчивым лицам присяжных, как у удава — по замершим в ожидании кроликам.

— Заметьте, — развел руками Григорович, — тщательную подготовку господина Велса к последствиям преступления. Мало кто в нашей стране не знал Соловьева, а подсудимый специально дождался полицию, сдал оружие. Не стал скрываться, совершив якобы поступок ради спасения мира. Он хотел быть пойманным, и чтобы его имя стало известно прессе. Он искал славы. И он ее нашел. Сколько статей вы читали о нем за последнее время? Пять? Десять? — Он помолчал. — Не ошибусь, если скажу, что хотя бы одна городская газета писала о Максиме Велсе ежедневно. Так чем было то признательное показание? Раскаянием, скажете вы? Или игрой на публику?

Я покачала головой. Когда-то и сама так считала. Обвинитель уцепился за версию, которая первой приходила на ум большинству людей.

— Защита будет спорить, — Григорович сделал несколько шагов и остановился возле Вронской, — что подсудимый ранее не привлекался за подобные преступления. Но задумайтесь, — он поднял вверх указательный палец, — задумайтесь! Есть ли для него хоть что-то святое на этой земле?

Сколько боли он причинил другим людям? Существует ли равноценное наказание, способное искупить его вину?

Я заметила, как адвокат поджала губы.

— Есть страшные преступления, которые можно простить, — снова обратился к судье Григорович, — потому что преступник раскаялся. Потому что мы видим искренние слезы на его глазах и понимаем, что самое страшное наказание он уже понес в своей душе. И есть преступления, для которых вроде и находится оправдание, но смягчения быть не может. Мы не видим своего будущего. Мы его не знаем. Мы не можем утверждать, что все случилось бы именно так, как пришло в видениях подсудимого. Но то, что он не попытался решить проблему другим путем, говорит, что для него нет другого пути, кроме насилия. Кто знает, каким будет следующее видение и к чему оно приведет? Обвинение просит о высшей мере наказания — смертной казни.

Выдержав театральную паузу, обвинитель в полной тишине, с высоко поднятым подбородком занял свое место.

Дождавшись разрешения судьи, Вронская медленно, словно нехотя, встала. Блистать актерским мастерством, как ее предшественник, адвокат явно не собиралась.

— Убийство талантливого ученого — совершенно бессмысленный и непростительный акт, — начала она ровным голосом, — но мой подзащитный имел мужество взять на себя ответственность за него. Для этого нужна определенная сила воли, вы не находите? Слава ведь тоже может быть разной. Вы когда-нибудь становились объектом дурной славы? Разве она приятна? Она легка? О, не стоит путать выступление в вечернем шоу с бесконечным словесным потоком грязи, который льется на голову.

Вронская указала в сторону Макса, который по-прежнему оставался неподвижным.

— Я не прошу отвечать на вопрос вслух или сиюминутно, но хочу, чтобы каждый из нас поискал ответ в глубине своей души. Было бы лучше, если бы сейчас мы видели здесь крокодиловые слезы сожаления? Вы стали бы уважать этого человека больше или смягчились по отношению к нему, если бы он валялся у вас в ногах и умолял пощадить? Каким должно быть поведение взрослого мужчины, который адекватно оценивает всю тяжесть своего поступка? Кто-то скажет: бессердечный, бессовестный. А я замечу — покорный воле закона, готовый к последствиям.

Адвокат бросила уничтожающий взгляд в сторону нахмурившегося Григоровича.

— Что касается затронутой темы личной жизни. Сколько мужчин в нашем мире изменяют женам? Вы не задумывались, почему? Думаете, они хотят просто разврата? Может, они ищут любви? Чувствуют себя не понятыми и недооцененными в семье? Разве было бы лучше, если бы мой подзащитный развелся с женой в такой важный для нее период, как ожидание ребенка? Какой женщине приятно ощутить себя одинокой и незащищенной в такой момент? Может, Максим хотел просто обеспечить супругу всем необходимым, оказать если не моральную, то хотя бы материальную поддержку? Разве не так поступает человек, который понимает свою ответственность за семью? Я не пытаюсь оправдать его некрасивый поступок. Лишь прошу заметить, что низкий, недостойный тип избрал бы в подобной ситуации другую линию поведения.

Присяжные внимательно прислушивались к речи.

— Насилием искоренить насилие невозможно, — твердо произнесла адвокат. — Смертной казнью не получится вернуть к жизни замечательного ученого. Ему эта месть уже не нужна. Он — где-то среди мертвых, где вечный покой. Месть нужна нам. Имеем ли мы право мстить слепо? Можем ли рубить голову, склоненную в молчаливом признании вины? Неужели человеческая жизнь настолько мало значит, что преступник не имеет шанса на исправление? Сторона обвинения просит справедливого решения суда. Защита тоже его просит. Будем справедливы и милосердны к тому, кто не пытался обмануть нас ложными раскаяниями, а поступал честно. Ради нас и нашего будущего, между прочим. Здесь уже заметили, что у Максима Велса было все. Оторвать его от семьи на какой-то срок, лишить достатка — уже само по себе наказание. Нужно ли добивать поверженного? Защита просит о помиловании.

На последних словах голос Вронской сорвался, и она быстро опустилась на стул.

— Подсудимый, — обратился судья, и все посмотрели в сторону Макса, — по закону вам полагается последнее слово. Вам есть что сказать?

Макс неторопливо поднялся на ноги, обвел взглядом зал, на секунду задержавшись на мне. Я вздрогнула от боли: оказалось, что так крепко стиснула кулаки, что ногти впились в ладони. Что он чувствовал в этот момент, могла лишь догадываться.

— Я убил невинного человека, — заговорил Макс мрачным голосом, от которого мурашки по спине побежали, — который еще не успел ничего натворить. Но я должен был это сделать. Если бы мне дали второй шанс, поступил бы так же, только… — он запнулся и снова посмотрел на меня. Потом едва заметно улыбнулся краешком губ и отвел взгляд. — Хотя нет. Я ни о чем не жалею. И ничего бы не стал менять. Это все, что мне есть сказать.

Перед моими глазами все поплыло. Макс только что намекнул, что не отказался бы от наших встреч в сеансах, даже зная, как это изменит будущее! Он ценил каждую секунду, проведенную со мной. Ну почему я поняла это так поздно?! Пока судья произносил напутственную речь присяжным, эта мысль не давала мне покоя.

— Присяжные удаляются на вынесение вердикта, — прозвучал строгий голос представителя закона.

Я не помнила, как выбежала через служебный выход во двор здания. После вчерашнего дождя на асфальте еще не просохли лужи, в них отражалось небо. Над крышами соседних домов пролетела стайка голубей.

Трясущимися руками я нашарила в сумочке сигареты и зажигалку, подкурила. Выпустила в прохладный воздух густую струйку дыма и обхватила себя, чтобы унять дрожь.

— Угостите и меня? — раздался за спиной голос Вронской.

Я, не глядя, протянула ей пачку. Послышалось щелканье зажигалки, потом адвокат вернула мне сигареты.

— Как вы думаете, каким будет решение? — не выдержала я.

— Анита, — адвокат вздохнула, — вы произнесли прекрасную речь. Но от нее мало что зависит.

— Мало что?! — изумилась я. — Зачем тогда вообще требовалось мое участие? Может, мне не следовало приходить?!

— Тише, тише, — она погладила меня по плечу, как мать — капризного ребенка. — Если бы в дело не вмешалась новая программа, я бы с уверенностью сказала, что после вашего выступления Максима просто обязаны помиловать. Но теперь неизвестно, как разыграется партия между законом и наукой. Смертную казнь, думаю, можно сбросить со счетов, никто не станет впустую разбрасываться участниками программы, но вот остальное…

— Если бы в дело не вмешался «Красный код», я бы никогда не нашла зацепку, по которой его можно оправдать, — покачала я головой. — Чем больше думаю об этом, тем сильнее осознаю, в какой замкнутый круг попала. Максим ведь не знал о старте программы, понимаете? Если следовать теории о его видениях и вашим словам о том, что написанный им план перестал совпадать, это означает, что все изменилось. Я даже нашла отправную точку изменений.

— Да? И какую же?

Я поморщилась.

— Тот момент, когда проникла в его подсознание без предупреждения. Я увидела, как мы едем в фургоне и по ошибке приняла видение за мечты Максима. Но это тоже было его воспоминание. Я увидела будущее таким, каким оно пришло ему. Вот почему он не хотел вашего участия в рассмотрении дела, запрещал помогать при допросах. Максим знал, что все равно окажется на свободе, и не хотел мешать развитию событий.

— Так может, вам было суждено увидеть эти воспоминания? — озадачилась Вронская.

— Нет. Вы не понимаете. Я узнала свое будущее, и это изменило все. Мое отношение к Максиму, например. Я стала вести себя по-другому, смотреть на него иначе. И сразу стало гораздо хуже. На меня обратила внимание секретная служба. В попытках раскопать подробности дела я попала в ловушку одной знакомой, которая попросту использовала меня. Мной заинтересовались иностранные шпионы. Человек, приставленный Максом для моей защиты, опоздал на ту встречу. Татарин решил от словесных угроз перейти к делу. И, наконец, запустили «Красный код», который лежал лишь в разработках. Видите? Я все испортила.

— Хм… но вы же сами сказали, что если бы не старт программы, то не нашли бы оправданий.

Я шмыгнула носом, пытаясь удержать злые слезы.

— Может, мне и не нужно было их искать? Я не должна была сближаться с Максимом до его оправдания. Поначалу он специально злил меня, отталкивал от себя. Просто не смог удержаться, когда увидел, что мое отношение изменилось, и тоже наломал кучу дров, начиная от этого развода с Сергеем и заканчивая.

Слова застряли в горле, стоило подумать о воспоминаниях, в которых Макс видел меня еще подростком. Этого мне тоже знать не следовало, как не нужно было и сближаться с Дарьей, верить ее россказням об инцесте, что повлекло за собой наш первый реальный поцелуй с ее братом, который в его видениях случился лишь после суда.

Похоже, в тот момент Макс испугался, что потеряет меня, и сам нарушил все свои правила.

Я вытерла мокрые щеки. Вронская сочувственно помолчала.

— А как же тогда список с датами? — тихонько спросила она. — Вы ведь говорили, что Максим специально давал намек на сейф, где хранился листок?

— Давал, — согласилась я, — но, возможно, я отнеслась бы в этой информации по-другому. Дело не в листке и не в подсказках. Дело в наших отношениях с ним. Нам не следовало сближаться до приговора. Наверно, нам и не суждено было сблизиться. Максим знал меня очень давно, но не торопился знакомиться. Почему? Раньше я не задумывалась над вопросом. Точнее, задумывалась, но лишь когда обвиняла его в манипулировании. Теперь вот сомневаюсь. Может, все дело в том самом фургоне? Максим так хотел быть со мной, что приготовился ждать столько лет, сколько потребуется, лишь бы в итоге все сбылось?

— Но он сам наломал дров, как вы говорите. — похоже, Вронская окончательно запуталась в моих сбивчивых рассуждениях.

— Потому что он — не машина, — горько усмехнулась я, — как и я, как и любой человек. От ошибок никто не застрахован. Особенно, если эти ошибки продиктованы чувствами. Другое дело, что за каждую ошибку нам порой приходится платить слишком дорого.

— Может, вас кое-что утешит? — вдруг спросила адвокат, и я вздрогнула.

— Что?

— Последний пункт в плане, который написал Максим. — она замялась, — кажется, он все-таки совпал.

— Да? — я стиснула в пальцах сигарету. — И что же там было написано?

— Он касается вас, Анита. Я должна была всегда внимательно вас слушать. И в тот момент, когда вы поймете, как сильно ошибались, попросить заглянуть в ячейку.

— В ячейку? — я схватилась за голову в прямом и переносном смысле. Неужели имеется в виду тот самый момент из разговора в фургоне, который мне не положено было знать раньше времени? — В банковскую ячейку?!

Боже, я совершенно про нее забыла! И какой же у нее номер? Какой пароль доступа?

Вронская заметно приуныла.

— Простите, Анита. Там было лишь написано, что это конец.

Градус напряжения в зале заметно повысился, когда мы в очередной раз заняли места. Слова Вронской никак не выходили у меня из головы. Хотелось просто сорваться с места и помчаться на поиски этой пресловутой ячейки. А вдруг там еще один кусочек головоломки, а я его упустила? Вдруг именно этого не хватало, чтобы окончательно и бесповоротно сокрушить все сомнения судьи и доказать, что обвинения должны быть пересмотрены?

Как я могла, вообще, забыть?! Едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Это все волнения последних дней. Нападение Татарина, потом нахождение в плену у Тимура, старт «Красного кода»… моя голова оказалась забита эмоциями, а внимание рассеялось из-за нервов.

Размышления прервал судья, который вошел в зал. После соответствующего вступления заседание началось. Если бы я умела молиться — непременно бы это сделала.

— Приняли ли вы решение? — обратился судья к скамье присяжных.

Старший из них поднялся, сцепил руки в замок перед собой. Я закусила губу. В горле образовался тугой ком. Воздух настолько сгустился, что, казалось, слова повисали в нем. Пока старший присяжный произносил вердикт, сердце все больше ухало набатом: доказательства преступления неопровержимы, подсудимый виновен.

Вронская заметила мое состояние и с сочувствием покачала головой.

— Суд рассмотрел все обстоятельства дела, — заговорил судья. — Принял во внимание и заключение эксперта. Отягчающим обстоятельством здесь является преступление против интересов государства. Еще одним отягчающим обстоятельством суд считает особую хладнокровность, с которой было совершено убийство. Суд обратил внимание, что подсудимый отказывался сотрудничать со следствием и помогать рассмотрению дела, за исключением признательных показаний, данных сразу после совершения преступления. Сюда же можно отнести отсутствие видимого раскаяния, которое подсудимый продемонстрировал даже в своем последнем слове.

Мое сердце сделало последний удар и замерло. Я и дышать перестала. Превратилась в соляной столб.

— В качестве смягчающего обстоятельства суд готов учесть особые способности подсудимого и то, как они повлияли на его психику. Отсутствие других судимостей. Согласие на проведение экспертизы перцептором. Исходя из перечисленного, суд постановил…

В ушах у меня зазвенело, и только усилием воли я приказывала себе продолжать напрягать слух.

— … согласно статье…

Эта пытка длилась бесконечно долго. Будто перечисление статей, на которые опирался закон, применили для того, чтобы, как в развлекательном шоу, накалить интригу. Г ригорович заерзал на стуле, спина Вронской стала прямой, как палка.

— Приговорить к пожизненному заключению с отбыванием срока в специализированном учреждении закрытого типа.

Эти слова прозвучали, как выстрел. Я повернулась к Максу, понимая, что это — последний раз, когда мы видим друг друга. Попыталась запечатлеть в памяти черты волевого лица, упрямые, гордые, непокорные. Учреждение закрытого типа… даже навещать его мне не дадут. Значит, вот так все закончится. Его видения не превратились в реальность. Не будет фургона, не случится чудесного спасения. Все, что останется нам — вспоминать краткие мгновения, проведенные в фантазиях, где мы были свободны и счастливы. Вдвоем. И тот дом на побережье навсегда останется смоделированной конструкцией, в которую так и не удалось вдохнуть жизнь.

Глаза Макса пылали, когда он смотрел на меня. Я видела там все, что испытывала сама: боль, отчаяние, любовь. Казалось, сердце остановилось, все звуки вокруг затихли, а мы никак не могли друг на друга наглядеться.

— Согласно указу президента, — ворвался в мое сознание голос судьи, — все заключенные, отобранные программой «Красный код», попадают под амнистию. Таким образом, подсудимый освобождается из-под стражи.

Макс выглядел растерянным, когда решетку отперли и дали понять, что он свободен. Я тоже тряхнула головой. Показалось, что ослышалась. Только что моя жизнь закончилась, а теперь получается. Макса амнистировали! Освободили прямо в зале суда! Он сделал несколько неуверенных шагов, на лице начала расцветать улыбка. Я стиснула кулаки, чтобы не броситься ему на шею. Мы будем вместе! Все получилось!

Но поздравить друг друга нам не удалось. В зал вошли несколько человек в гражданском. Только увидев их лица, я поняла, что это представители лаборатории. С подобной неумолимостью и меня забирали когда-то из столовой университета. Макса освободили от уголовной ответственности, но не от гражданского долга перед государством и наукой. И здесь уже никакой амнистии ждать не стоит.

После того, как я потеряла все надежды, потом воспарила от радости в облака и снова рухнула вниз, все чувства словно онемели. Тело вдруг налилось тяжестью, я не могла даже пошевелиться. Неизвестно, сколько так просидела, но когда опомнилась, Макса в зале суда уже не было. Григорович оживленно беседовал с кем-то по телефону, Вронская молча собирала бумаги в портфель. Я поднялась с места и кое-как выбралась в коридор. Казалось, что если проведу в помещении еще хоть секунду — задохнусь.

Адвокат догнала меня через пару минут. Стоило ее руке опуститься на мое плечо, как колени подогнулись, и я обессилено прислонилась к прохладной стенке, наплевав, как это выглядит со стороны.

— Анита! Возьмите себя в руки! Это еще не конец! — строгим голосом прошептала Вронская.

— Как же не конец?! — простонала я. — Его забрали в лабораторию! Максима научат управлять видениями, а потом запрут и будут использовать его дар на свое усмотрение! Неизвестно, позволят ли вернуться к нормальной жизни, как перцепторам. А если даже и разрешат, то через сколько лет это произойдет?! Кем Макс станет после того, как его силой будут заставлять делать то, чего он всю жизнь не хотел? Максим ненавидит свои способности! Он привык делать только то, что считает нужным. Это вы, вы научили его быть таким! Он не станет прогибаться под чужие требования! Никогда!

Вронская вдруг крепко стиснула меня в объятиях. Я даже задохнулась.

— Мне очень жаль, — пробормотала старуха несчастным голосом, — не плачьте. Мне, правда, жаль.

Как добралась домой, я не запомнила. Машинально переставляла ноги от машины до двери подъезда, нащупала ключи, нажала кнопку лифта. Вышла на площадку перед своей дверью — и вздрогнула, будто очнулась, наконец, от забытья.

На верхней ступеньке лестницы, ближе к стене, чтобы не загораживать проход, сидел мой бывший муж. Странно, но я даже не почувствовала положенной злости к нему, хотя недавно готова была рвать и метать при одном упоминании. Теперь же внутри все онемело. Хорошо героям фантастических фильмов: они могут поместить себя в криокамеру и заморозить тело до наступления лучших времен. Я бы с удовольствием точно так же легла в холодильник, чтобы дождаться момента, когда снова встречусь с Максом. Годы ожидания впереди казались невыносимой вечностью.

— Что ты здесь делаешь? — спросила у мужа и сама поразилась, как безжизненно прозвучал голос.

Сергей поднял голову, его глаза были красными то ли от недосыпа, то ли от спиртного. Нарядился зачем-то в костюм, вот только галстук развязался и съехал набок, а воротник рубашки успел запачкаться.

— У меня вся жизнь наперекосяк, маська, — глухо ответил он.

Я подошла и опустилась на ступеньку рядом с ним. Отодвинулась к перилам, прислонилась виском к железным прутьям, сложила сумку на коленях.

— У меня тоже.

Так мы и сидели вдвоем какое-то время. Неприкаянные, как дворовые кошки, спрятавшиеся в подъезде от дождя. От бетонного пола шел холод, но силы окончательно оставили меня. Двигаться не хотелось, воевать с бывшим мужем — тоже. Я понимала, что малодушничаю, но больше всего в тот момент хотела обратно, в виртуальную реальность, в тот домик в горах, подальше от проблем, законов, правды жизни. Просто туда, где тихо падает за окном снег, заметая все дороги, и в мире больше никого нет, кроме меня и Макса…

Мои губы искривила горькая усмешка. Это ведь могло бы случиться. Все бы умерли, а мы с ним остались. Не стало бы его конкурентов, социопатки-сестры и вершителей правосудия. Все проблемы исчезли бы одним махом! Мы бы ушли подальше от умирающей цивилизации, поселились в уединении. Если бы только Макс решил не убивать профессора, и программу «Черный код» запустили…

Я схватилась за голову. Боже! Это же не он, не Макс — чудовище, а я! Потому что на секунду искренне приготовилась пожертвовать тысячами невинных людей ради своего эгоистичного счастья! А вот он поступил абсолютно правильно.

— Я не знаю, как жить дальше, — нарушил молчание Сергей.

— Я тоже.

Он вдруг потянулся и накрыл мою лежавшую на коленях руку своей. От прикосновения я вздрогнула и обратила внимание, что муж до сих пор носит обручальное кольцо.

— Суд окончен? — поинтересовался он, и для меня полной неожиданностью стали нотки сочувствия в его тоне.

— Да.

— Обвинение выиграло дело?

— Да.

— Ты теперь вернешься ко мне?

— Нет.

Сергей задумчиво кивнул несколько раз.

— Все правильно, я заслужил. Не ценил тебя, маська.

— Ты изнасиловал меня, — напомнила я так, словно говорила о совершенно будничном факте из нашей биографии.

— Сорвало меня. Накатило что-то такое... убить тебя хотелось. Уничтожить за то, что ты такая.

— Неверная? — с невеселой усмешкой подсказала я.

— Любимая, — Сергей повернул голову и посмотрел на меня. — Люблю я тебя. Очень. Понял это только теперь. Я ведь в ту же ночь, когда ты, маська, меня из дома выгнала и в лицо бросила, что к богатею своему уходишь, проститутку снял. В эротический салон пошел, думал, уйду в сеанс, как мы с тобой. — он с раздражением махнул рукой. — Да все не то. Без тебя все не так.

— Понимаю, — равнодушно отозвалась я.

Я ощущала, что все не так, с тех пор, как встретила Макса.

Бывший муж вдруг встрепенулся.

— Пойдем домой? Холодно тут сидеть.

— Сереж. — поморщилась я, — если ты еще не понял.

— Пойдем, маська, — перебил он, поднялся на ноги и протянул мне руку, — все я понял, не продолжай.

Я пожала плечами и протянула ему ключи. От помощи отказалась, встала сама. Сергей привычными движениями отпер дверь, пропустил меня вперед, связку положил на полочку, где клал обычно. Меня охватило стойкое ощущение дежа вю. Будто я опять вернулась в прошлое, не встречалась с Максом, не влюблялась в него, не мечтала о нашем совместном будущем. Внезапно охватил страх: а вдруг мне теперь до самой смерти придется жить с этим ощущением безысходности? Неужели никогда больше не испытать тех эмоций, безумной страсти, ошеломительной любви? Все, что осталось — бывший муж и пустая квартира?

Сергей, тем временем, деловито разулся и направился прямиком на кухню. Оттуда вскоре донесся звон посуды и хлопанье дверцы холодильника. Я прислонилась спиной к стене и зажала рот обеими руками, лишь бы не завопить в голос. Боль копилась внутри и требовала выхода, а я не знала, как долго еще смогу ее заглушать. Муж появился из-за угла, в немом изумлении оглядел застывшую меня. Неизвестно, догадался или нет, что происходит, но произнес неестественно бодрым голосом:

— Ты когда в последний раз себе есть готовила? Плита уже паутиной заросла.

Я опустила руки и пробормотала:

— Я тут не жила. Пряталась в другом месте. От Татарина… и от тебя.

— Больше не прячешься? — хмыкнул он.

— Незачем, — мотнула я головой из стороны в сторону.

— Тогда иди. На обед яичница и немного сыра.

Сергей скрылся за углом. Пришлось отправиться за ним.

На сковородке уже вовсю шипели яйца, на столешнице закипал электрический чайник. Мой бывший муж успел снять пиджак и набросить его на спинку стула, а сам с перекинутым через плечо полотенцем склонился над столом, нарезая на досточке сыр. Ломтики у него получались ровными, красивыми — прямо загляденье — и отправлялись на блюдце.

— Садись, — пригласил Сергей к столу.

Я заняла привычное место. Бросила взгляд на включенный телевизор, тут же испытала невыносимую волну раздражения.

— Выключи, — процедила сквозь зубы.

— Что? — не понял Сергей. Потом проследил за взглядом, сообразил. — Ах, да. Ну это я для фона. Не хочешь новости смотреть? Ну не будем, маська.

Щелкнув пультом, он вернулся к прежнему занятию, взял лопатку, чтобы проверить, не подгорела ли яичница. Я опустила лицо в подставленные ладони и осталась сидеть так.

— Знаю я тебя, — словно издалека доносился голос мужа, — ты когда много работаешь, маська, поесть забываешь. А работаешь много ты всегда.

— Угу, — глухо проворчала я, не испытывая ни малейшего желания разговаривать.

— А я тебе чайку, вот, заварил. Две ложки сахара и лимончик, все как ты любишь.

По столу что-то стукнуло, я догадалась, что Сергей поставил кружку.

— Я не люблю чай! — вырвался из моей груди стон. — Я люблю кофе!

С губ готовы были слететь и другие слова: о том, что мне хочется остаться одной, а не изображать семью, которой давно уже нет. Я даже подняла голову, но тут взгляд упал на кружку, а в ноздри ударил бодрящий аромат.

Кофе.

Я перевела изумленный взгляд на мужа. Сергей ответил беззащитной и грустной улыбкой.

— Знаю я тебя, — зачем-то повторил он.

Потом мы сидели друг напротив друга и ели горячую, исходившую паром яичницу. Я смотрела, как Сергей управляется с вилкой, как жует, и в голове сами собой вспыхивали наиболее яркие моменты прошлой жизни. Наш первый сеанс, первый секс, свадьба. Запихав последний кусок в рот, муж вытер губы и вздохнул.

— Когда ж мы с тобой друг друга упустили?

Вместо ответа я пожала плечами.

— А может, вернешься, маська? — в глазах Сергея загорелась надежда. — Обратно, а? Я тот договор разорву, деньги обратно отдам. Тебя я уже простил. Ну погуляла, с кем не бывает. Ты же все равно моя, понимаешь? Моя ты! Никто тебя не знает так, как я. Никто тебе обеды готовить не будет, когда устанешь. Тебя ж бес попутал! Ты ж пойми, для мужиков все бабы делятся на тех, кто для секса, и на тех, с кем жить хорошо. Вот мне с тобой хорошо. А секс…

Он скривился и махнул рукой.

— А что — секс, Сереж? — вяло поинтересовалась я и отхлебнула кофе.

Муж резко подался вперед, впился в мое лицо горящим взглядом.

— Да я ждать тебя готов, сколько угодно. Хрен на узел завяжу, ухаживать начну, как будто сначала. Первый поцелуй через три свидания, цветы, конфеты, сказки тебе не хватало? Я обеспечу тебе эту сказку. Принцессой... нет, королевой себя почувствуешь!

На какие-то мгновения дар речи покинул меня, и я сидела, хлопая ресницами. Сергей потянулся через стол, обхватил мое лицо руками. Нахмурился, глада на меня исподлобья.

— Ты ведь была права, маська.

— В чем? — пробормотала я.

— Во всем. Использовал меня Тим. И ничего путного из меня не выйдет. Я — ничтожество. Но ради тебя я готов сделать все, что угодно. Только прикажи.

Он заволновался, дыхание участилось, а во мне оставалась прежняя, холодная, мертвая пустота.

— Ты — не ничтожество, Сереж. Ты просто не перцептор. Когда поймешь это и смиришься, сразу жить легче станет. А что до сказки. — я покусала губы, — вот скажи, если бы ты мог быть со мной, но только ценой жизни других людей, даже если они тебе ничего плохого не сделали, ты бы пошел на это?

У Сергея приоткрылся рот.

— Конечно, маська. — его взгляд суетливо забегал, — всех бы убил ради тебя, перерезал, уничтожил. Всех. У меня дороже тебя никого нет.

Я усмехнулась и убрала руки бывшего мужа от своего лица.

— Неправильный ответ, Сереж. Сказка — это когда только злодеи умирают. Вот в такой сказке я бы хотела жить.

Он резко выпрямился, сжал кулаки.

— Значит, не простишь меня? Злишься за прошлые обиды?

Я подняла голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Если тебе тяжело жить с этим, прощу. Но между нами ничего больше не будет.

— И я тебя прощаю, маська, — глаза у Сергея потемнели и прищурились, — когда поймешь, что больше никому не нужна, приходи — приму.

Он подхватил со стула пиджак и вышел из кухни. Хлопнула входная дверь. Я уронила голову на сложенные руки и смогла, наконец, разрыдаться.

Ночью меня разбудил звонок. Спросонья я схватила трубку, даже не посмотрев на экран, и в полной тишине услышала зловещий голос Дарьи.

— Мы же договорились, что ты вернешь его…

Я закрыла лицо свободной рукой. После страшной ночи в особняке, старалась всячески избегать сестру Макса, и до нынешней поры это удавалось. Но, конечно, глупо было надеяться, что Даша спокойно воспримет известие. С некоторой долей черного юмора я бы скорее признала вот этот хриплый ночной шепот Дарьи самой спокойной реакцией из всех возможных.

— Я верну деньги, — пробормотала я, — извини.

— Мне не нужны деньги. Мне нужен мой брат!

— Я понимаю, — помолчав немного, я снова зачем-то добавила: — Извини.

Зачем я извинялась перед ней?! Дарья манипулировала мной, она осознанно исказила правду, стала причиной моей ссоры с Максом, когда я обвиняла его во всех смертных грехах. Но, с другой стороны, если она ощущала в душе такую же пустоту и растерянность, то.

Внезапно я поняла, что должна сделать.

— Он к тебе вернется, — ложь легко сорвалась с губ, даже напрягаться не пришлось.

— Что? — казалось, Дарья затаила дыхание.

— Твой брат может видеть будущее, — отчеканила я суровым голосом, — и то прощальное письмо было написано не просто так. Чтобы он к тебе вернулся, нужно выполнить ряд условий. Все сбудется, только если ты, действительно, научишься жить без него. И обязательно начнешь заботиться о детях. Станешь им хорошей матерью. Если не выполнишь эти условия — ничего не получится.

Некоторое время она не издавала ни звука. Потом послышался вздох.

— Спасибо, — прошелестела Дарья и положила трубку.

Я откинулась на кровать и уставилась в потолок.

На следующий день я поехала в банк. Лежать и плакать могла бы бесконечно, только облегчения это не приносило. Все-таки не зря меня учили в лаборатории преодолевать себя, страхи и трудности. Я хотела бы остановиться, опустить руки и сдаться, потому что на сердце такой камень лежал — хоть волком вой, но, оказалось, от привычек не так-то просто избавиться. Впервые со времен, как взялась заниматься убийством Соловьева, я вновь испытала благодарность к нему за то, кем он меня сделал. И суть тут крылась даже не в способностях перцептора.

Полночи ворочалась без сна, ломая голову над содержимым упомянутой ячейки. Макс до последнего не собирался давать о ней знать. Оставил самое важное напоследок? Я поняла, что сойду с ума, если лишусь хоть какой-то надежды увидеть его снова, а попытки разгадать план давали повод надеяться.

В просторном фойе меня встретил вежливый администратор — молодой человек в деловом костюме. Он выслушал проблему и тут же проводил меня к другому специалисту. Девушка с длинными золотистыми волосами радушно улыбнулась.

— Назовите номер ячейки.

— Я… не знаю номер, — растерялась я и тут же мысленно отругала себя: почему не подготовилась заранее?

— Может, имя владельца? — девушка всем видом показывала, что хочет помочь.

— Максим Велс.

Она приуныла.

— Простите, но пользоваться доступом может только владелец.

Впрочем, такого ответа я и ожидала. Просто хотела убедиться. Значит, надо подумать иначе. Судить с позиции того, кто собирается показать, а не спрятать. Макс не стал бы давать мне зацепку, которой я не смогла бы воспользоваться. Он же прекрасно понимал, что в ячейку на его имя человеку с улицы доступ не дадут. Тогда.

— На Аниту Юсупову поищите, пожалуйста, — попросила я.

Девушка набрала данные в компьютере, снова приветливо улыбнулась.

— Ваш паспорт, пожалуйста.

— Пожалуйста, — я вынула из сумки документ.

Она сравнила фотографию.

— Все в порядке. Пройдемте.

По начищенному до блеска полу меня проводили в соседнее помещение с рядом одинаковых несгораемых шкафов по стенам. Девушка поискала нужный номер, отперла металлическую дверку своим ключом, вынула продолговатый серый ящик и поставила на пустой стол в центре комнаты. Сделала приглашающий жест.

— Когда будете уходить, позовите меня, пожалуйста. Я уберу.

Я поблагодарила, и она удалилась, цокая каблучками. Мой взгляд метнулся к ящику. Крепкий бронированный корпус, наглухо запаянный, с какой стороны не подступись, а на крышке — электронное табло для введения кода, как в сейфе. Ощутив дрожь волнения в пальцах, я набрала тот самый пароль, который уже использовала в спальне Макса.

Не подошел.

Что же это за пароль? Озадаченно постучав по подбородку, я попробовала ввести дату своего рождения. Всегда применяла эту комбинацию цифр в подобных случаях, и если Макс видел моменты прошлого, мог узнать. Но нет. Ящик оставался наглухо запертым.

Я напрягла память и попробовала воспроизвести перед мысленным взором дату рождения самого Максима. Видела же ее в деле, когда изучала. Вроде бы даже получилось, только вот открыть замок не помогло. Следующие несколько минут я хаотично набирала различные варианты цифр, какие только приходили в голову. Бесполезно.

В сердцах я стукнула кулаком по столу, потом отвернулась от ящика, присела на край столешницы и разочарованно выдохнула. Неужели Макс переоценил мои способности? Или слишком намудрил и сам запутался? Как мне открыть ячейку без пароля?! Что там Вронская говорила? «Это конец»? Вот точно, конец. Конец всем надеждам.

От злости я топнула ногой. Как же обидно добраться сюда и уйти ни с чем! Но тут внезапно сообразила. Конец… это слово Макс написал возле последней даты в своем списке видений. А на те цифры я смотрела бессчетное количество раз за последние несколько дней, поэтому прекрасно запомнила.

Повернувшись к ящику, набрала пароль. Щелканье открывшегося замка музыкой в ушах прозвучало. Я сдвинула крышку, затаила дыхание, вытянула шею, заглянула внутрь.

Чего-чего, но этого никак не ожидала увидеть. В первые мгновения даже глазам своим не поверила. Взяла документы, пролистала страницы, с удивлением изучая каждую. Два паспорта. В них — вклеены наши с Максом фотографии. Как он мою-то умудрился раздобыть?! Неужели просто скачал с сайта Центра Научных Технологий, где я красовалась в разделе «Сотрудники»? Ну точно, с этой дурацкой прической моя фотка висела только там.

Впрочем, снимок снимком, а вот имена в документах стояли другие. Я взяла следующие книжечки в плотных обложках. Загранпаспорта. Надо же, даже со штампиками. Мол, в прошлом году мы с ним в Испанию летали, а зимой были на горнолыжном курорте в Норвегии. Чудеса! И сделаны на те же фамилии, не слыханные мной ранее. Фальшивые документы? Для чего?!

Внимание привлек листок бумаги, брошенный на самое дно. Отложив паспорта на край стола, я сглотнула и потянулась за письмом.

Казалось, вместо чернильных строк я вижу перед собой лицо Макса. Его горящие страстью глаза, изогнутые в усмешке губы. Так он смотрел на меня с самой первой встречи. Боялся все испортить, прятал настоящие чувства за грубыми словами и попытками оттолкнуть, а внутри, всей душой, продолжал верить, что когда-нибудь его мечта исполнится…

Я оперлась на стол обеими руками и опустила голову. Нужно что-то делать. Судьбу не обманешь, но под нее ведь можно подстроиться? Это то, что делал Макс долгие годы. Подстраивался под свою судьбу. И, кажется, у меня тоже появилась идея.

Руки сами собой потянулись за телефоном. Вронская окончательно превратилась в мою палочку-выручалочку и, как всегда, не заставила ждать ответа долго.

— Я нашла ячейку, о которой писал Макс, — поведала я ей доверительным голосом, — и знаю, что там лежит.

Реакция адвоката оказалась совершенно неожиданной.

— Господи, ну наконец-то! — с облегчением выдохнула она. — Я уж думала, этого никогда не случится.

— И... вы не спросите, что там лежит? — с подозрением протянула я.

— Я прекрасно знаю, что там лежит, Анита! — отрезала старуха. — Потому что я сама туда это положила.

— Но… — у меня открылся рот.

— Но остальное я объясню вам по дороге, — послышался шум и какая-то возня, будто Вронская лихорадочно собирала какие-то вещи, — мы уже почти опоздали!

— Опоздали куда? — растерялась я.

— Перехватить машину, на которой повезут Максима!

Я дожидалась адвоката на улице, у входа в банк, и эти пятнадцать минут показались самыми долгими в моей жизни. Пальцы судорожно сжимали сумку, в которой лежали фальшивые документы и письмо от Макса. Грудь переполняли новые сомнения. Почему я снова ощущаю себя пешкой в чужой игре? Почему даже в такой момент, когда истина, казалось бы, раскрыта, все равно появляются тайны и недомолвки? Смогу ли я однажды расслабиться и не больше не ожидать подвоха?

Вронская притормозила у обочины, потянулась через пассажирское сиденье и распахнула для меня дверь.

— Анита! Ну не стойте же столбом! Каждая секунда на счету!

Я пересекла тротуар и быстро уселась в салон. Машина тут же рванула с места.

— Теперь вы мне все объясните? — без особой надежды проворчала я.

Вронская, как всегда безупречно элегантная в костюме из твида и солнечных очках, пожала плечом.

— Я просто выполняла распоряжение Максима. Сделала документы, арендовала ячейку, вложила его записку.

— Но почему вы не рассказали мне все сразу вчера, перед заседанием? Еще и соврали, что пароль не знаете…

Адвокат на секунду отвлеклась от дороги и посмотрела на меня многозначительным взглядом.

— Максим настрого запретил мне подталкивать вас. Влиять на решение в ту или иную сторону. Я же говорила.

— Я помню, помню, — с неохотой проворчала я, — но вы же все равно помогали. Всегда помогали, появлялись по первому зову.

— Когда ситуация вышла из-под контроля, пришлось действовать на свое усмотрение. Но основные пункты плана оставались неизменными, — Вронская тяжело вздохнула. — Поймите, Максим — очень гордый человек. Он никогда не примет любовь из жалости или из чувства долга. Он хотел, чтобы каждое новое открытие о нем вы делали сами, и если результат вас устроит — двигались дальше. Прошлая ошибка в личных отношениях обошлась ему очень дорого.

Я фыркнула. Результат не устраивал меня почти никогда. Но мне все равно хотелось быть с ним. Что касается ошибки... да, после такого я бы тоже предпочитала триста раз убедиться, что больше не обожгусь.

— Значит, Максим заранее предполагал, что нам придется бежать? Поэтому попросил подготовить фальшивые документы? Не верил в оправдательный приговор.

Вронская усмехнулась.

— Он верил в вас, Анита! Максиму нужна не пресловутая свобода, а вы! Это то, что я каждый раз читала в его глазах. После вашей же первой встречи он сел и написал план, полностью перечеркивающий все его прошлые намерения!

Я кивнула. Да, Макс признавался, что собирался умереть, избавиться от груза вины и своего проклятого дара, который вытянул все моральные силы, но потом увидел меня — и горько пожалел о прежнем решении. Возможно, именно это имел в виду, когда говорил о том, что я тяну его к свету и не даю утонуть во тьме. Не даю наложить на себя руки, другими словами.

Теперь и строки из найденного в ячейке письма стали более понятны. Если бы Макса выпустили на свободу, он просто отвел бы меня сюда и сам показал паспорта. А может, после этого мы бы сбежали ото всех на край света. Но у него не получилось выйти сухим из воды, поэтому мне досталась лишь записка.

— Куда мы едем? — мрачно поинтересовалась я.

Вронская вскинула руку и посмотрела на циферблат часов.

— По моим данным машина уже выехала. Нам нужно ее догнать.

— Машина?

— Сначала Максима держали в том же месте, куда увезли из изолятора, когда стартовала программа.

— Пункт передержки…

— А теперь его собираются перевезти подальше.

— Его везут в лабораторию! — сообразила я. — В научный городок! Я там тоже бывала. Это километрах в десяти за чертой города... и если он только выехал.

— За железнодорожным переездом есть слепой поворот и развилка в лесополосу, — ровным голосом отозвалась Вронская.

— Но откуда вам это стало известно? Какой дорогой его повезут, во сколько?

Г убы старухи искривила хитрая лисья улыбка.

— Не только у Татарина везде есть свои люди. Я тоже не сидела, сложа руки, все эти дни.

— Вы кого-то подкупили? — прищурилась я. — Или заслали?

— Меньше знаете, крепче спите, Анита. Давайте остановимся на этом. Вам достаточно знать, что водитель свернет на эту развилку, а там его будут ждать наши люди.

Я нервно усмехнулась.

— А если бы я не приехала сегодня в банк? Не позвонила бы вам? Вы бы все равно устроили Максиму побег?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. Это все ради вас, как вы не понимаете? Максиму нужна свобода, только если вы разделите ее с ним. Но я все же должна предупредить вас, Анита. Это нарушение закона. Если нас поймают — накажут. Я, конечно, подстраховалась и все продумала, но... вы очень рискуете. Поэтому если откажетесь, я сейчас же разворачиваю машину и везу вас домой. Ничего не будет. Все отменится.

Я покусала губы. Как будто без пояснений Вронской не понимала, что все серьезно! Сердце пропустило один удар. Макс просил меня верить, а я все время только и делала, что колебалась между правдой и ложью, не зная, какую сторону выбрать. Хватит. Надоело.

— Раз уж фальшивые паспорта так вовремя нашлись, — я вздернула подбородок и стиснула похолодевшие пальцы, — значит, это моя судьба.

— Я знала, что вы так и скажете, — с довольным видом подвела итог старуха.

— Тоже умеете читать будущее? — не удержалась от подколки я.

— Нет, Анита. Просто давно живу на этом свете.

Спорить я не стала и молча отвернулась к окну. Если Максу удастся совершить побег, мы ведь не сможем вернуться домой, продолжить прежние жизни. Это будут бесконечные скитания, неопределенность и риск. Но, черт возьми, никогда прежде мое сердце не трепыхалось так, как от каждой встречи с ним! Променять серые стены уютной и надежной квартиры на неизвестность — страшно. Но разве унылое существование до самой старости, без настоящей любви, без мурашек по коже, без секса, от которого кажется, что умираешь и воскресаешь вновь — это не страшно? Оставаться ходячей бесчувственной мумией — разве это не пугает?

Я улыбнулась своему отражению в стекле, и улыбка вышла по-настоящему безумной.

Засаду мы с Вронской устроили чуть поодаль от развилки. Адвокат, с мастерством бывалого водителя, загнала автомобиль задним ходом в кусты и заглушила мотор. С нашего места хорошо просматривался железнодорожный переезд со шлагбаумом, асфальтированное шоссе, изгибающееся поворотом за деревья. Вокруг не было заметно ни единой души.

— Уже несколько минут осталось, — адвокат с довольным видом снова взглянула на часы. — Волнуетесь?

— Ни капельки, — дрожащими руками я поправила на коленях сумку. — А вы уверены, что нам не придется вдвоем отбивать Максима от охраны? Я тут больше никого не наблюдаю…

— Уверена, — хмыкнула Вронская, но тут же вытянула шею и напряглась. — Готовьтесь. Едут.

Действительно, вдали показался белый фургон, а за ним — машина сопровождения. Я почувствовала, как мои колени трясутся.

— Мы что-то не учли.

— Что не учли? — нахмурилась Вронская.

— У Максима было видение... как я не подумала. — паника охватывала меня все больше, — он видел наше будущее... мы уезжали в какой-то машине... в фургоне... нам надо было подготовить фургон для побега.

— Может, это был фургон, который едет? — усомнилась адвокат.

Я напрягла память.

— Нет. Изнутри он походил скорее на овощной. Там как-то пахло еще так, землей.

— Ну, сейчас уже поздно менять коней на переправе.

— Понимаю, но... а вдруг теперь из-за этого не получится?

Мое нервное бормотание прервал протяжный гудок поезда. Я увидела, как семафор сменил зеленый свет на красный, шлагбаумы дрогнули и начали потихоньку опускаться. В это же время фургон прибавил газу и заметно оторвался от машины сопровождения.

— Что они делают? — ахнула я.

— Давай... давай. — понукала Вронская, поглядывая то на часы, но на закрывающийся переезд.

В машине сопровождения, похоже, тоже начали подозревать неладное и принялись сигналить. Поезд подкрепил какофонию своим гудком. Фургон взревел мотором — и пролетел под шлагбаумами ровно за тот момент, как они окончательно опустились. Свернув в развилку, автомобиль остановился. Дальше я могла только вцепиться в подлокотники кресла и наблюдать за развитием событий.

Из машины сопровождения выбежала охрана. Они хотели броситься через переезд, но поезд оглушил их сигналом в третий раз и, грохоча колесами, плотной стеной отрезал и перекрыл видимость. В фургоне в это время распахнулись двери. Из кустов, откуда ни возьмись, выпрыгнули другие вооруженные люди в масках и ловко оглушили сопровождающих. Я заметила, как водитель выскочил из кабины и скрылся в кустах, и предположила, что ему наверняка пообещали укрытие от поимки и щедрое вознаграждение.

— Пора! — Вронская повернула ключ зажигания и вдавила педаль газа в пол.

На полном ходу наш автомобиль выскочил на дорогу. В глаза бросилась крепкая фигура Макса, который спрыгнул со ступенек фургона. Наши взгляды на секунду встретились, и этого, конечно, было катастрофически мало. Я не смогла бы наглядеться на него и за час. Но время поджимало: последние вагоны состава вот-вот миновали бы переезд.

Макс подбежал к машине Вронской, дернул ручку двери и запрыгнул на заднее сиденье. Адвокат на полном ходу рванулась дальше по шоссе. Повернув голову, я успела напоследок заметить, как люди, освободившие заключенного, скрываются в лесу так же, как и появились.

Видимо, маршрут был заранее продуман, потому что Вронская не дрогнувшей рукой свернула с главной дороги на еще одну неприметную развилку. Попетляв грунтовкой, мы выехали среди каких-то полей, свернули на объездное шоссе, а оттуда — на очередные лесные тропы.

— Вещи готовы? — коротко бросил Макс за моей спиной.

— Да, — так же отрывисто сообщила Вронская.

Я только покачала головой — вдвоем они составляли поистине гармоничный тандем. Гораздо более гармоничный, чем Макс и… я, например.

Машина резко остановилась прямо посреди лесной дороги.

— Быстрее! — поторопила адвокат и вынула из-под сиденья пакет. — Время поджимает.

Максу потребовалась пара минут, чтобы переодеться. Увидев его в толстовке с капюшоном, спортивных штанах, с плеером на шее и в солнечных очках, я едва смогла узнать. Только мощная фигура, которую не спрячешь ни под какой мешкообразной тканью, его выдавала. Запрыгнув обратно на сиденье, он дал знак Вронской трогаться с места.

— Я заказала авиабилеты, — адвокат смотрела на дорогу, но обращалась к нам. — На ваши настоящие имена и на фальшивые. Электронную регистрацию прошла и там, и там. Вас все равно будут искать, поэтому пустить по ложному следу не помешает.

— Меня будут искать только потому, что я — перцептор. Но если узнают, что ускользнула заграницу — побоятся напрямую устраивать погоню. Это может насторожить иностранные спецслужбы, а нашим не выгодно, чтобы меня перехватили. Потому что будут изучать и под различными предлогами не вернут обратно. Вплоть до того, что организуют подставную смерть.

Как никогда остро я вдруг ощутила, что это не сон. Через несколько часов мы с Максом окажемся в воздухе. Если все пройдет успешно.

— По этой же причине они и о тебе предпочтут забыть, — я посмотрела на него. — Тем более, ты пока вообще не вхож в лабораторию. А по закону тебя амнистировали.

Вспомнив еще кое-что, я обратилась к Вронской:

— Вы сможете чуть позже, когда мы будем вне пределов досягаемости, передать письмо одному моему знакомому, Тимуру?

Адвокат выгнула бровь. Пришлось пояснить:

— Я напишу ему, что научные секреты навсегда останутся в безопасности. Что я не собираюсь выдавать их иностранцам, просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Он должен мне поверить и помочь… он вообще мне должен.

Вронская пожала плечами и кивнула.

— Куда летим? — деловым тоном поинтересовался Макс, будто привык сбегать чуть ли не каждый день.

Вронская хотела ответить, но я остановила ее.

— Увидишь, это будет сюрприз, — сообразив, что у такого, как он, не бывает сюрпризов, я осторожно поинтересовалась: — Или... ты уже видишь, чем все закончится?

В затылок мне ударил его бархатистый смешок. Даже мелкие волоски на коже дыбом встали от этого ощущения.

— Я ничего не вижу, Синий Код. И это хороший знак.

Вронская высадила нас у здания аэропорта. Из-за спешки мы не сумели даже попрощаться, как следует. Я только успела обернуться напоследок, встретиться взглядом со старухой, которая нежданно-негаданно стала мне самым близким другом, и махнуть рукой. Показалось, что адвокат утерла крохотную слезинку в уголке глаз, а может, просто ветер бросил ей в лицо тонкую прядь волос.

Войдя в здание, Макс по-свойски приобнял меня за плечи, отобрал сумку и понес в другой руке. Со стороны, возможно, мы смахивали на парочку, решившую сорваться куда глаза глядят на несколько деньков. Без багажа и особых планов. Украдкой я наблюдала за другими людьми: пока что никто не смотрел на нас и не показывал пальцем.

Перед рамкой металлодетектора меня все же затрясло. Впереди стояли два человека в форме, мужчина и женщина, они проверяли паспорта. Что, если заподозрят фальшивку? Я дернулась назад, Макс чудом удержал на месте и не дал выйти из очереди.

— Что с тобой? — шепнул он на ухо.

Женщина в форме как раз подняла голову и зацепилась взглядом за нас. Я поспешила уткнуться Максу в плечо и сделать вид, что мы обнимаемся.

— У нас не получится, — пробормотала прерывающимся голосом.

— Это еще почему?

— Потому что фургона не было, — я подняла голову и сглотнула, оказавшись так близко лицом к лицу с ним. — Мы не соблюли все условия. В твоем видении мы уезжали на фургоне.

Зрачки у Макса слегка расширились, а потом он ласково улыбнулся.

— Ты же все испортила, помнишь? Фургона не должно быть, потому что все поменялось.

— Правда?! — я ощутила, как огромный камень упал с плеч. Что ж, Максу лучше знать, как бывает. В конце концов, на меня, действительно, обрушилась куча всего незапланированного. Рано или поздно череда неприятностей, вызванных изменением будущего, должна была смениться чем-то хорошим.

Подошел наш черед проходить рамку. Я протянула женщине паспорта и постаралась сохранять спокойствие. Та внимательно пролистала каждую страницу в моем, затем взяла документ Макса. Внезапно нахмурилась. Я стиснула руку Макса так сильно, что ногти наверняка впились в его кожу и оставили кровавые бороздки.

— Что-то не так? — поинтересовался он, пытаясь одновременно оторвать мои пальцы от себя.

— Ваше лицо мне кажется знакомым… — она толкнула своего напарника в бок и показала фотографию.

Я зажмурилась. Ну конечно, репортажи о ходе следствия по делу убитого профессора часто мелькали на телеканалах, а Макс стал уже медийным персонажем. Представились наручники, которые защелкивались на моих запястьях.

— Это что-то значит? — равнодушно поинтересовался Макс.

Я приоткрыла один глаз. Женщина пожала плечами и вернула документ.

— Проходите.

Мы поспешили двинуться дальше, в зал ожидания.

— Эй, — позвал Макс и тихонько уткнулся носом мне в ухо, — все хорошо. Я же говорю, что ничего не вижу. Не волнуйся.

Весь полет, который составил несколько часов, я сидела одеревеневшей. Никак не могла поверить, что нам удалось вырваться за пределы страны. А еще Макс рядом... живой, настоящий, свободный! И ведет себя так, словно мы вместе целую вечность.

Столь быстрая перемена в нем вызывала во мне диссонанс. Еще недавно он был жестоким монстром, властным и таинственным убийцей, а теперь просто сидел рядом в кресле, слушал музыку в плеере и выглядел, как… обычный мужчина. Тьма словно вышла из него. Вся. Осталась там, позади, в нашей прошлой жизни. Я смотрела на разгладившиеся черты его лица и боялась даже мечтать о том, что теперь так будет всегда. Что страшная буря, в которую мы оба невольно попали по воле обстоятельств, миновала, и мы сможем начать простое существование, как мужчина и женщина, а не как Красный и Синий код. Сумеем избавиться от программ, заложенных в нас природой, и обрести простое человеческое счастье.

Но для этого требовалось, как минимум, узнать друг друга. Прежде, в сеансах, я считала, что изучила Макса вдоль и поперек, но теперь, сидя с ним рядом на высоте в несколько тысяч километров, понимала, как ошибалась. Мое подсознание строило его образ, руководствуясь теми краткими встречами, которые случались между сеансами. На самом деле Макс реальный отличался от воссозданного мной прообраза, как цветной телевизор отличается от черно-белого.

Мои ноздри ощущали его особенный, мужской запах, исходивший от кожи и волос. Глаза подмечали, каким искусным скульптором оказалась природа, создавая его тело, крупные сильные мышцы, форму кистей и пальцев рук. Я одернула себя, понимая, что начинаю смотреть на Макса уже не как влюбленная женщина, а как перцептор, готовый к моделированию. Сработала привычка анализировать и откладывать в голове все, что можно воссоздать. Но теперь мне не требовалось больше создавать Макса. Он находится рядом со мной, прошедший такой долгий, сложный и не всегда понятный со стороны путь — ко мне и ради меня.

Но между нами по-прежнему не хватало какой-то крохотной частички для окончательного сближения.

Самолет приземлился в Эдинбурге, когда шел грибной дождь. На мокрой площади перед зданием в лужах отражалось низкое небо Шотландии. Остановившись, Макс поднял лицо к облакам и с наслаждением втянул в себя свежий воздух.

— Значит, вот где мы проведем медовый месяц?

Я предпочла пропустить мимо ушей иронию в его голосе.

— Обычно все сбегают в южные страны. Марина билеты на настоящие паспорта туда оформляла. Надеюсь, обманный ход себя оправдает.

В это время к нам приблизился человек с табличкой в руках, на которой красовалась еще непривычная мне новая фамилия. На странном наречии, кардинально отличающемся от привычного английского произношения, он кое-как объяснил, что должен передать нам ключи от дома и помочь найти такси. Общаясь чуть ли не на пальцах, мы все же справились с задачей. Примерно через час автомобиль остановился далеко за городом, в конце проселочной дороги, а водитель знаками показал, что надо идти пешком.

Дождь к тому времени окончился, выглянуло солнце. Впереди показалась большая равнина, вся в мелких рытвинах от нор мышей-полевок. Плоскость заканчивалась обрывом, вдали переливались серебристо-серым холодные воды северного моря. Совсем на краю, одиноким белым вымпелом посреди пейзажа, возвышался двухэтажный дом.

У Макса приоткрылся рот.

— Ты… — он повернулся и гневно сверкнул глазами. — Скажи, что ты его не смоделировала? Скажи, что мы сейчас не в сеансе!

— Мы не в сеансе, — искренне улыбнулась я, — и мне сейчас очень не хватает способности моделировать, потому что я понятия не имею, что там внутри. Дом арендовала и оплатила Марина. Я только намекнула ей, так как у нас было катастрофически мало времени.

— Да. Без твоей способности щелкнуть пальцами и поставить диван нам придется тяжко, — с притворным сожалением вздохнул Макс.

Но когда мы вошли в дом, там оказалось очень даже неплохо. Конечно, помещение следовало бы проветрить и вытереть пыль, но зато тут была очень просторная гостиная, уютная кухня, настоящие большие камины в каждой комнате. Я представила, как в них будет потрескивать пламя, когда по вечерам за окном будет завывать суровый морской ветер, и тут же захотела укутаться в шаль, поджать под себя ноги, сесть в кресло и долго-долго смотреть на пламя. Разделит ли мой мужчина эти мечты?

Внезапно я услышала сдавленное ругательство. Совсем недавно с интересом изучавший помещения, Макс буквально оттолкнул меня и вышел из комнаты. Я осталась стоять одна в полном недоумении. Дом погрузился в тишину, только послышалось, что где-то скрипнула половица.

Вот чего я опасалась. Момента недопонимания, возможно, даже раздражения. Ведь любить человека — это одно, а жить с ним в быту — другое. Мой опыт с Сергеем не хотелось брать в качестве примера, но и перестроиться с одного мужчины на другого наверняка будет нелегко. А сейчас я даже не понимала, что произошло.

Макса я нашла на кухне, у окна. Он смотрел вдаль, сложив руки на груди, и выглядел мрачным. Я остановилась рядом, бок о бок, и тоже принялась смотреть на бушующее море. Г оворить первой не торопилась — не знала, с чего начать.

Макс вдруг развернул меня к себе, схватил за плечи, заглянул в глаза. Я застыла, увидев в глубине его зрачков знакомое выражение. Тьма. Никуда она не исчезала! Просто притаилась там, внутри, выжидала удобного момента, чтобы вновь проявиться. Вот какое подспудное чувство мучило меня в самолете. Вот что не давало расслабиться до конца.

— Скажи мне, что все это по-настоящему! — прорычал Макс, и в его голосе мне почудились нотки боли.

Так вот из-за чего он оставил меня? Опять решил, что это сеанс, и я его обманываю?!

— Это по-настоящему, — я поняла руку и осторожно коснулась упрямо выдвинутого подбородка, — клянусь, что никогда не буду больше подменять твою реальность. И прости, что когда-то это сделала.

— Я же сказал, извиняться не нужно! Тебе — не нужно! — руки Макса крепче сжали мои плечи. Он склонился, обдавая меня дыханием. — Просто… скажи… что я спасен.

Я понимала, что речь идет не об удачном побеге и не об избавлении от многочисленных обязанностей. Об одиночестве. Глубоком моральном одиночестве, которое может испытать только человек, наделенный огромной силой.

— Ты спасен, — твердым голосом произнесла я и увидела, как тьма в глазах Макса понемногу рассеивается.

— Но когда-нибудь я увижу. — он поморщился, — что-нибудь снова.

— Я буду рядом.

— Это может... тебя напугать, — Макс с таким трудом произносил слова, будто заставлял себя их говорить исключительно силой воли, — то, каким я становлюсь, когда вижу... и что испытываю потом, в зависимости от увиденного.

— Меня это пугало. Раньше. Ты пугал, — я замялась. — Моей ошибкой было смотреть на тебя глазами других людей, а не своими собственными. Потому что в те моменты, когда я не слушала никого, а просто была с тобой, то видела лишь сильного мужчину, способного любить своих близких настолько, чтобы обеспечивать их благополучие любой ценой. Ты мог бы выбрать более легкий путь в жизни, использовать свое видение лишь себе на благо, но не стал так делать.

— Я бросил Дашу. — поморщился он. — Так что ты меня переоцениваешь.

— Ты все правильно написал ей в том прощальном письме! Ей пора научиться жить самостоятельной жизнью. Марина ей поможет. Кроме того... я кое-что ей сказала тоже.

Макс приподнял бровь.

— И что же?

Я пожала плечами.

— Наверно, не стоит ждать, что ее зависимость от тебя пройдет насовсем. Но мне подумалось... если я способна создавать виртуальную реальность, Дарья может создать себе виртуальную зависимость. Это поможет ей продержаться на плаву. Поэтому я пообещала твоей сестре, что вы снова встретитесь когда-нибудь, если она возьмется за ум, начнет заботиться о детях и будет ждать тебя.

Макс издал сдавленный звук, и я невольно втянула голову в плечи.

— Ты злишься, что я так поступила?

Он помолчал.

— Не знаю. Не знаю, Анита. Может, это самая правильная вещь, до которой я не додумался сам. Возможно, твое «ненастоящее» предсказание сбудется, и мы с Дашей все-таки увидимся снова. Возможно, ты захочешь вернуться на родину одна, когда устанешь жить со мной.

— Я буду рядом, — повторила я. — Ты же сам сказал, что твой дар нам пригодится. Я научусь жить с ним и извлекать пользу, как научился и ты.

Макс неохотно кивнул.

— Ты ведь и сейчас что-то видел, да? — сообразила я. — Поэтому ушел?

— Не хотел тебя напугать, — беспомощно пробормотал он.

— Ты не скажешь, что увидел?

— Нет, — это уже походило на стон.

Внутри скрутился тугой комок страха. Это никогда не закончится. Его борьба с самим собой — никогда не закончится.

— Ты хочешь, чтобы это сбылось?

— Черт возьми, да!

От сердца немного отлегло. Если Макс не хочет мешать новому видению, значит, оно не так уж плохо. Он и сам уже немного расслабился. Я ощутила, как сильные мужские руки ползут вверх по моим плечам, пальцы ласково касаются шеи, приподнимают подбородок.

Макс чуть склонил голову, впился взглядом в мои губы, сглотнул.

— Чувствую себя мальчишкой рядом с тобой, — сдавленно пробормотал он.

В моем представлении Макс никогда не был мальчишкой. Детство слишком быстро заканчивается, если ты не такой, как все. Мне суждено было убедиться в этом на собственном опыте. Но неловкость, которую вдруг начал испытывать Макс наедине со мной, умиляла и согревала теплом изнутри. После стольких сеансов виртуального секса он, как и я, с трудом привыкал к реальности.

Говорят, счастье может «обрушиться» на человека. Когда слишком сильно о чем-то мечтаешь, а потом получаешь — полной мерой, безраздельно, навсегда — не знаешь, что со всем этим делать. А Макс, похоже, мечтал обо мне еще со времен конной школы.

Чтобы подбодрить, я положила ладони на его сильные плечи и несмело улыбнулась.

— Я потороплюсь, если… — Макс оборвал себя на полуфразе.

— Нет, — я покачала головой, — наоборот. Ты ужасно тормозишь.

Медленно наклонившись, он прижался лбом к моему лбу, и я услышала тихий шепот:

— Ты — лучшее видение, которое у меня когда-либо было, Синий Код. Я всю жизнь любил тебя одну.

— А я не знала, что такое любовь, до встречи с тобой.

Мои губы пронзило током, когда Макс коснулся их. Я зажмурилась, обхватила его за шею. Наш второй реальный поцелуй. Без надрыва, без боли, без страха потерять друг друга, как случилось в первый раз. Теперь в неторопливых движениях мужских губ я ощущала открытие, узнавание. Он знакомился со мной, а я — с ним, и это нравилось нам обоим.

Постепенно страсть охватывала нас все больше. Касания перестали быть осторожными. Настоящее, первобытное желание, которое всегда так будоражило меня в Максе, проснулось, заставило его дыхание учащаться, а руки — жадно срывать одежду. Моя кожа горела от его ласковых прикосновений. Я хотела Макса, просто умирала от необходимости лежать под ним и вбирать в себя все, что он сможет мне дать.

Именно в этот момент он оторвался от моих губ, оставляя на них легкий влажный след. Я заскулила, мысленно умоляя не останавливаться сейчас, не лишать нас обоих удовольствия. Макс взял меня за руку, заглянул в глаза.

— Хочу тебя, — произнес он низким сексуальным голосом, от которого мурашки побежали по коже, — пойдем.

Господи, я бы душу дьяволу продала, чтобы Макс говорил мне эти слова каждый день!

В спальне нашлась кровать, и, сбросив с нее покрывало, мы устроились, тесно прижимаясь друг к другу.

— Я помню эту родинку, — пробормотал Макс, освобождая от одежды мою грудь, — как же все в голове перепуталось…

Я обхватила его лицо ладонями и заставила встретиться взглядом.

— Ты привыкнешь. Научишься путешествовать по мирам моего воображения и не теряться. А я научусь следовать твоему умению видеть. Обещаю.

Его взгляд озарился тихой радостью.

— Надеюсь, видения теперь будут только приятными.

Несколько ловких движений, треск неосторожно надорванной одежды — и вот Макс уже внутри. Он начал двигать бедрами, глубоко врываясь в меня и заставляя стонать от удовольствия. Нет, ни один виртуальный секс не мог сравниться с тем, как это ощущалось в реальности. Тогда мое воображение было ограничено, сейчас наши тела лишились ограничений. Я чувствовала Макса на себе, внутри себя, вокруг себя. Скользила пятками по его бедрам. Выгибалась для его ненасытных губ.

Затем в порыве чувств потянулась сама, прижалась губами к вздувшимся венам на шее Макса, ощутила капельку его пота на языке. Его грудь была тоже влажной. И спина. И наши бедра. Я скользила ладонями по его коже и жмурилась от удовольствия. Окончательно растворилась в нем. Поднимала бедра навстречу в одном с ним ритме до тех пор, пока Макс не начал мотать головой и хриплым голосом умолять остановиться.

Он кончил через несколько мгновений после меня, обильно заполняя изнутри горячей спермой. Стиснул в объятиях так, что ребра затрещали, пощекотал дыханием шею. Я лежала, распластанная под тяжестью его тела. Макс пометил меня, сделал своей, навсегда связал с собой. И я растворялась в этих ощущениях.

Потом я лежала на его груди совершенно без сил и слушала дыхание. Лениво размышляла о прошлом и будущем, наслаждалась минуткой покоя в настоящем.

— Реальная ты в сто раз лучше, — пробормотал Макс мне в макушку, — хотя я, наверно, буду скучать по нашему шикарному виртуальному траху.

Я стукнула его кулачком по ребрам. Покусала губы.

— Прости, что не верила тебе, — покаялась тихонько. — Ты так просил меня верить, а я постоянно сомневалась.

— Ничего, Синий Код, — Макс потрепал меня по плечу. — Признаться, я сам себе не верил хренову тысячу раз.

— Но ты видел что-то подобное? Счастливое завершение нашей истории?

— Нет. Все, что я видел — это побег.

— В том самом фургоне?

— Да. Тогда-то я и решил, что не должен влиять на тебя. Судьбе лучше знать, как вывести нас на свободу.

— Это точно, — я вздохнула, вспомнив волнительный побег. — Видимо, это, действительно, судьба, раз даже после того, как я все испортила, у нас получилось удрать. Значит, та загадочная «Она» из списка, это все-таки я?

Макс усмехнулся.

— Когда мне пришло первое видение о тебе, я не мог ничего понять. Прекрасная незнакомка на лошади…

— Которая потом с этой лошади благополучно свалилась, — ворчливо перебила я.

— Но заинтриговала меня своим появлением. Я понятия не имел, как тебя искать и существуешь ли ты на самом деле. С одной стороны хотел увидеть еще раз, а с другой.

— Боялся, что в следующий раз узреешь в видениях мой труп? — догадалась я.

— Точно, — с неохотой признался Макс. — Было время, когда я считал, что нам вообще не стоит встречаться. Но каждое видение становилось свиданием с тобой. Однобоким и виртуальным.

— Мы с тобой уже профи в виртуальных свиданиях.

— Да уж. Потом я узнал твое имя. Понял, что ты — не выдумка.

— И начал строить план по моему завоеванию.

— Нет. Я увидел, как рушится мир. Это видение пришло ко мне через связь с тобой. Тогда я сообразил, что оно касается твоего окружения. Вышел на профессора.

— Ты понимал, что убийство Соловьева настроит меня против тебя?

Макс фыркнул.

— Конечно, понимал. Но мне нечего было терять. У меня был отличный план: предотвратить апокалипсис, увидеть тебя один раз вживую, упокоиться с миром.

— Но, если следовать твоей теории, застрелив Андрея Викторовича, ты изменил будущее. За это должна быть какая-то расплата.

— Да, Анита, и я был готов к любому исходу, — Макс помолчал, а затем добавил: — Я вот не могу отделаться от мысли... может, наше сближение и стало этой расплатой? Вряд ли бы у нас получилось быть вместе по-другому.

Я задумчиво нарисовала пальцем несколько кругов на его груди.

— А ты видел что-нибудь еще относительно нашего будущего? Нашу старость? Ты знаешь, до какого возраста мы доживем?

Внезапно Макс повернулся на бок и заглянул мне в глаза.

— Я не хочу этого знать. Люди не понимают, какое это удовольствие — делать открытие каждого нового дня. Я хочу ежедневно получать сюрпризы от совместной жизни с тобой, Анита.

— А я хочу заниматься с тобой сексом, понимая, что мы делаем это на полу в нашей кухне, а не на крыше какого-нибудь небоскреба, — призналась я. — Но обещай, что с этой минуты мы разработаем с тобой систему каких-нибудь намеков на случай очередного видения. Ты не можешь рассказать мне все, но я не хочу, чтобы ты продолжал нести свое Знание в одиночку.

— Хорошо, — на губах Макса заиграла лукавая улыбка, а взгляд зачем-то пополз вниз по моему телу. — Я вот подумал… ты будешь очень красивой с круглым животиком. Верь мне.