Эта история началась поздним вечером, когда Эллион Бланкет села в машину к мужчине, которого видела впервые в жизни. Красивый, но смертельно опасный незнакомец, чьего имени девушка даже не знала, подарил ей самую удивительную и страстную ночь, а наутро просто отвез обратно в город. Наверное, на этом бы все и закончилось, но судьба распорядилась иначе. Эллион и Рен Декстер встретились вновь. Для чего? Был ли это второй шанс? Эллион думала так, но… Что делать, если человек, которого ты любишь, считает тебя предательницей? Как выбраться из места, откуда нет выхода? Как жить, если до смерти, до твоего самого последнего вздоха, осталось… всего лишь пятнадцать дней?..
1.0 — создание файла
Он был невероятно красив.
Красив в этой смертельной схватке, где любой другой уже лежал бы недвижим, истекая быстро холодеющей кровью. Но не он. Человек, на которого я смотрела, притаившись в тени бетонного угла многоэтажного дома, двигался слишком стремительно, чтобы его противники могли причинить ему хоть малейший вред.
Хотя их было семеро против одного, это, казалось, нисколько не смущало высокого мужчину в центре. На его кожаной куртке имелся лишь один тонкий порез от ножа, и на этом видимые повреждения заканчивались. Четверо противников лежали на асфальте неподалеку, трое еще дрались.
Один, неудачно замахнувшись, метил в челюсть, но слишком сильно отвел руку назад и даже не успел вернуть ее в исходное положение, когда мощный удар кулаком в лицо свалил его на землю. Раздавшийся при этом хруст ломающегося носа неприятно дополнил и без того мрачную картину. Лицо человека, который теперь лежал на асфальте, напоминало кровавую маску, разрисованную художником-абстракционистом ярко-красными разводами.
Я понимала, что нужно уходить. Не просто уходить — бежать, пока меня не заметили, — но, несмотря на страх, почему-то продолжала наблюдать за смертельным танцем маленьких человечков вокруг грозного божества. Слишком захватывающая разворачивалась картина.
Второй из оставшихся на ногах пробовал незаметно подойти к незнакомцу из-за спины в надежде, что товарищ отвлечет на себя его внимание, и тогда он сможет завершить схватку при помощи зажатого в руке ножа. Но его намерениям не суждено было сбыться: внимательный ко всему человек в кожаной куртке, резко крутанувшись вокруг себя, выбил нож, и тот с громким звяканьем откатился в сторону. Притянув нападающего за волосы, мужчина ударил противника затылком об асфальт.
В этот момент меня пробил озноб. Нужно бежать. Бежать, скрываться, делать вид, что меня — случайного свидетеля — никогда не существовало. Однако что-то в разворачивающейся перед глазами картине продолжало завораживать — так, вероятно, завораживает женщину осознание того, что перед ней настоящий альфа, способный постоять за себя самец, умелый воин, доминант. И я, подобно наблюдающей за схваткой волков овечке, продолжала находиться без движения.
«Зачем такому количеству людей нападать на одного? Ведь это нечестно, неправильно…»
Однако мое «неправильно» ничуть не смущало мужчину в кожаной куртке.
Когда последний из оставшихся в живых с резким криком бросился на хищного незнакомца, злобно и жадно мечтая о мести за убитых товарищей, он был сбит точной подсечкой снизу. Мощная нога мгновенно присевшего на корточки человека просвистела по полукругу и заставила бегущего рухнуть на спину. Раздался жалобный вскрик. Лежа на земле, тот выгибался дугой, но навредить уже ничем не мог. Несмотря на это, противник неторопливо ступил ближе и завис над корчащейся жертвой. В этот момент я хорошо разглядела выражение его лица — спокойное, ничего не выражающее, без тени раздражения, — казалось, он почти наслаждался происходящим. Лишь несколько прядей темных волос выбились из прически и упали на лоб. Если бы не это и не тонкий порез на куртке рядом с рукавом, трудно было предположить, что он вообще совершал какие-либо быстрые движения, не говоря уже о драке.
Человек на земле все стонал. В какой-то момент мне показалось, что его позвоночник может быть сломан, и я содрогнулась от этой мысли. Представлять, какую боль он при этом должен испытывать, было выше моих сил, но это совершенно не волновало мужчину, стоявшего рядом. Одним быстрым движением тот выхватил из-за голенища узкий длинный нож и резко всадил его в шею стонавшему человеку. Он мгновенно обмяк. В наступившей тишине пару раз булькнуло, кровь толчками выливалась из глубокого пореза, откуда убийца только что вытащил лезвие.
Вот и все.
Я слышала, как мое сердце медленно и тяжело отстукивает удар за ударом.
Тишина зажатого с двух сторон офисными высотками проспекта, три машины на дороге, множество лежащих на земле тел и стоящий посреди поверженных высокий спокойный темноволосый человек. Просто бандитская разборка какая-то, кто-то с кем-то что-то не поделил. Вот только что в непосредственной близости от всего этого делаю я — завороженная чужой битвой дурочка?
В это время, широко расставив ноги, победитель спокойно обводил взглядом поверженных: его руки застыли по бокам, могучие плечи расправлены, голова опущена вниз. Воин-победитель, ни дать ни взять сошедший со страниц книг завоеватель. В неярком свете уличных фонарей его фигура зловеще вырисовывалась на фоне серых зданий; ночь уже два часа как вступила в свои права.
И именно в этот момент я четко осознала, насколько глупо поступила, не убравшись подальше. И пораньше.
Почему не две минуты назад? Почему не тридцать секунд назад, ведь тогда еще был шанс?
«Элли, уходи отсюда… только уходи тихо».
Мне ведь ни к чему проблемы? Совсем ни к чему.
«Ты всегда была тормозом, дурочкой и к тому же любила сильных мужчин».
Ага, любила. И одного только что увидела во всей красе, только совсем не вовремя. Вот если бы в кафе, в баре, да просто шагающего при дневном свете по проспекту…
«Но тогда бы ты не увидела его „в действии“» — раздался в голове укоризненный и, кажется, довольный поворотом событий голос.
Да, не увидела бы. И целее осталась. Зря этой ночью, возвращаясь с вечеринки, я отказалась от такси и решила срезать путь через офисный район, ой как зря. Моя логика после трех бокалов вина — непривычно большого для меня количества спиртного — однозначно хромала. Хотя хромала она не настолько, чтобы продолжать стоять без движения и ждать, пока незнакомец, разобравшись с зачисткой трупов, уедет.
«Зря ты боялась, что тебя начнет мутить в машине. Уж лучше бы замутило — кого волнует запачканная обшивка?»
Если кого-то и волновало, то точно не меня и точно не теперь. Меня волновало другое — мысль о том, что я до сих пор отсюда не убралась. С бешено колотящимся сердцем, которое, казалось, грохотало на целый квартал, я начала медленно отступать глубже за угол, в тень.
«Потихоньку, потихоньку, медленно и тихо».
Не успела. Не успела!
Стоило мне совершить единственное движение, а моей сумочке тихо звякнуть кольцами наплечного ремня, как незнакомец тут же уставился на меня, и взгляд его доброжелательным не был.
«Черт. Черт-черт-черт!»
Все, не успела. Медлительная дурочка, нерасторопная корова…
Мы смотрели друг на друга в течение нескольких секунд. Он — напряженно и задумчиво (убить меня теперь или нет?), я — широко распахнув глаза и не моргая.
Секунда, две, три. Отсутствие движения, сковывающий страх и непонятно отчего примешивающаяся ко всему доля любопытства.
«Какое любопытство, Элли?! Очнись!»
А ведь он знал. Он все это время знал, что за ним наблюдали. Откуда пришло это четкое понимание, я не догадывалась, но сей факт почувствовала со всей очевидностью — «убийца» совершенно точно осознавал, что из-за угла за ним наблюдают, но предпочел временно оставить этот мелкий момент без внимания. И теперь просто наблюдал за моей реакцией.
Моей реакцией? И она — чуть хмельная, бурлящая адреналином после увиденного — не замедлила проявиться. Вместо того чтобы, поджав хвост, улепетывать, я медленно вытянула вперед трясущуюся от волнения руку и оттопырила вверх от кулака большой палец.
«Твоя победа, — говорил этот жест, — это твоя победа. Чистая и достойная».
Пытаясь понять, не сбрендила ли я, выражая одобрение человеку, который только что дрался насколько красиво, настолько же и жестоко, я начала медленно отступать назад.
«Я просто посмотрела, — говорили мои глаза, — битва была завораживающей. Теперь я ухожу. Отпусти… Отпусти».
Шаг назад. Еще один. Руку вниз, ремень перехватить, медленно развернуться.
Если незнакомец решит убрать меня как свидетеля, то, наверное, сделает это быстро — например, выстрелит в спину.
«Или метнет нож».
От напряжения мои лопатки жалобно заныли; под тонкой блузкой по спине потек пот.
«Отпусти, отпусти… Я ничего не видела и не помню, я уже все забыла. Отпусти».
Десять метров. Двадцать. Полдома пройдено.
Если не догнал сейчас, то, возможно, не догонит никогда.
«Не пей больше, Элли, ты не умеешь. И не ходи домой по пустынным улицам».
Не буду, не буду, не буду.
Впереди еще два здания, за ними аллея и парк. Через парк не пойду, пойду в тени тополей вдоль дороги: главное — быстрее, главное — уйти Главное — пройти еще триста метров, а там рукой подать до светлого проспекта, там поворот на знакомую улицу…
Пятьдесят метров. Сто. Сзади тишина — ни шорохов, ни тихих шагов, ни топота бегущих ног.
Лишь обогнув по периметру последнюю высотку, я сумела выдохнуть с облегчением и только теперь осознала со всей четкостью, как близко стояла к пропасти.
«Мог бы убить. Запихнуть в машину, увезти куда угодно или же просто пристрелить. И лежала бы я там вместе с этими бедолагами, разбавив мужскую компанию трупов одним женским…»
Паника заставляла сердце колотиться молотом, виски пульсировать, а ладони и колени дрожать.
Отпустил.
И хорошо.
Красивый или нет, не стоило так рисковать.
«Не рискуй больше, Элли, не рискуй…»
Не буду, не буду, не буду.
Сказал бы мне кто-то, что гораздо сильнее, чем только что, я рискну уже через пять минут, я бы никогда и ни за что в это не поверила.
То, что произошло дальше, явилось не столько странной случайностью, сколько рядом, состоящим из тончайших совпадений, в котором немаловажную роль сыграли выпитое за час до этого спиртное, яркое впечатление от недавней драки и бурлящий в крови адреналин. Вдоль парка я почти бежала: торопилась, радовалась тому, что ушла «без потерь», прокручивала в голове моменты битвы и с удивлением ловила себя на том, что продолжаю ею восхищаться.
«Тебе точно не хватает приключений, да?»
Возможно. Наверное. Не знаю. Мне всего хватает… Нет, наверное, чего-то не хватает.
«Не знаю, уймись».
Да, я восхищалась этим незнакомцем — трудно не признать.
Почему? Потому что далеко не каждый мужчина способен постоять за себя. А не каждый из тех, кто способен, может отбиться, когда нападает сразу несколько человек. И почти никто не может справиться с семью противниками. А если к героическому облику, умению двигаться стремительно и плавно прибавить исключительное брутально-красивое мужское лицо, можно вообще остаток жизни провздыхать в мечтах.
Я шла, радовалась собственной удачливости, «свободе» и странным образом одновременно испытывала разочарование.
«Это все алкоголь и его легкомысленные последствия».
Все-таки жаль, что все кончилось. Что теперь я знаю, что такие мужчины существуют — они есть в реальной жизни, действуют по ночам, уезжают в неизвестном направлении и растворяются в ночи еще до восхода солнца. Но они есть, есть на самом деле, вот что главное.
Внутри восторженно, страшно и грустно одновременно.
И может, однажды я встречу такого для себя. Для отношений, для встреч, для… хотя бы для одной встречи, чтобы узнать, каково это — быть с таким человеком? Провести с ним час или ночь? Поговорить с ним?
«Бред. Наверное, для общения даже общих тем не найдется: такие люди — бойцы-профессионалы, а ты дизайнер по витражам. О чем говорить?»
Да, не о чем.
А спустя пару минут выяснилось, что разговаривать требуется далеко не всегда.
Шум подъезжающего сзади автомобиля я услышала не сразу — его скрыло мое собственное хриплое дыхание, цокот длинных каблуков и все еще грохочущий в ушах пульс. Я занималась самобичеванием, я радовалась, я испытывала крайне смешанные чувства, как будто только что едва не соприкоснулась с чем-то запретным и прекрасным, но все-таки не соприкоснулась, я рвалась домой.
А когда за всем этим все-таки услышала автомобиль, бросаться прочь от обочины в тень древесных стволов стало поздно. Тихий гул мотора, плавно вползающий в поле зрения хромированный черный капот, крыло, водительская дверца. Стекло опущено. А из-за стекла…
А из-за стекла на меня смотрело уже знакомое лицо. Красивое и спокойное брутальное лицо: прямой нос, темные брови, широкие губы, квадратный подбородок, чуть прищуренные серо-голубые глаза.
Те самые глаза — глаза человека, который недавно дрался на улице.
«Убить? Он решил меня убить?»
То была первая и самая страшная мысль, которая скользнула в голову и моментально встрепенула начавший было улегаться страх.
Ведь он мог убить меня раньше… Зачем?
От нахлынувшей паники ноги сделались ватными, и я остановилась — мы вновь смотрели друг на друга в тишине. Я старалась не выказать того, насколько напугана, а он внимательно и довольно откровенно изучал меня с ног до головы: лицо, фигуру, одежду, ноги и даже обувь.
Осмотрел. Лицом не изменился. Не выказал ни довольства, ни недовольства, лишь отвернулся и обронил одну-единственную фразу:
— Я скучаю сегодня ночью.
Что? Что?.. Скучает? Что он имеет…
Конечно же, я знала, что он имеет в виду.
Он предлагает поехать с ним.
Куда? Лучше не спрашивать. Зачем? Расскажет сам, если захочет. А скорее всего, покажет.
Я согласна? Мне это надо? Конечно, нет — он опасен. Но убивать вроде бы не собирается, и на том спасибо. А приключения? Лучше оставить их на ближайшее или далекое будущее — неужели мне на сегодня не хватило?
«Не хватило».
«Элли!»
А он был красив. Красив не по-глянцевому, не для любящих сладких и эмоциональных юношей девушек, но красив лицом, телом, аурой, исходящим от него ощущением силы… даже в своей расслабленной молчаливой ленце он был прекрасен тоже.
«Но ведь он только что убил кого-то. Он может убить и тебя. Вдруг ловушка?»
Но ловушки не ощущалось. Ни нажима, ни напора, ни угрозы — просто предложение «если хочешь, можешь поехать со мной, если не хочешь, я поеду один». Все так просто.
Я продолжала рассматривать его молча.
Где он — правильный ответ? Какой он?
Не я ли только что расстраивалась из-за того, что знакомство не состоялось? Я. Разочаровывалась, обижалась на судьбу, вздыхала. И вот он — шанс. Принимать или нет? Быть умной, глупой, логичной, рассудительной? Быть правильной, испорченной, безмозглой? Какой надо быть? Какой? Ведь у меня всего лишь несколько секунд.
И неожиданно для себя я решилась. Сделала то, о чем, как я полагала, могу прожалеть всю оставшуюся жизнь или же, наоборот, всю оставшуюся жизнь благодарить себя за правильное решение, — я обошла черный автомобиль, открыла дверцу и села внутрь.
Я сделала выбор.
На протяжении двадцати минут мы ехали по извилистой дороге, ведущей в сторону океана. Строений в той стороне практически не осталось — лишь близкий выезд на трассу, — и это навело меня на мысль спросить о конечной точке нашего путешествия, но каким-то странным образом я поняла, что мой таинственный незнакомец не желает ни лишних слов, ни вопросов. Оставив себе право узнать об этом в конце дороги, я принялась смотреть в окно.
«Ты дурочка, Элли. Просто дурочка. Куда он везет тебя? Почему так далеко?»
Примерно через полчаса сюрреалистической тишины и нервно кружащих в моей голове вопросов мы свернули в сторону, на узкую колею, выходящую прямиком на пляж. Темные волны с тихим плеском набегали на светлый песок и плавно откатывались обратно; воздух пах солью и прелыми водорослями. В тени пальм, растущих чуть в отдалении от берега, белело бамбуковыми стенами бунгало.
«А вот и конечная точка нашего путешествия».
Значит, он не стал везти меня к себе домой, а решил ограничиться единственной встречей в том месте, куда я вряд ли смогу найти дорогу самостоятельно. Мысль эта неприятно кольнула, но тут же исчезла — ведь я и сама понимала, что все происходящее не более чем короткая авантюра с сексуальным уклоном — не так ли?
Так. Ну и ладно.
Место мне нравилось.
Маленький, но аккуратный домик покрывали пальмовые ветви, периметр уютной веранды венчал плетеный забор. Несколько деревянных ступеней спускались с крыльца, утопая в белом песке. Свет внутри не горел.
За всю поездку мой сосед не сделался разговорчивее. Выехав на пляж, он остановил машину, вышел из нее, дождался, пока выйду я, и зашагал к домику. Я поначалу решила последовать за ним, но как только моя нога ступила на песок, очарование этого места затопило с головой. Почему я никогда не знала, что на окраине Канна существует подобный райский уголок? Прямоугольник пляжа с двух сторон закрывали подступающие почти вплотную к воде деревья — они защищали белый песок от ветра и позволяли уютно нежиться в тишине и спокойствии, слушая неторопливый плеск волн.
Ноги сами понесли меня к тихо шуршащему прибою. Не скрывая восторга, я опустилась и зачерпнула горсть мокрого песка. Среди песчинок на моей ладони едва поблескивали мелкие камушки. Когда накатила волна, я опустила руку в воду — до чего теплая! Эта бухта просто создана для купания.
«А ведь я приехала сюда не одна, а с человеком, чьего имени не знаю».
Я обернулась и посмотрела на бунгало, из окон которого теперь лился теплый желтый свет. Внутри помещения двигался силуэт. Решив, что пора взглянуть на дом изнутри, я поднялась и зашагала обратно.
Дверь тихо скрипнула, пропуская в уютную комнату. Снаружи казалось, что внутреннее убранство будет более простым, возможно, примитивным, но я ошиблась. Здесь все было сделано со вкусом. Плетеные стулья располагались вокруг стола, кровать находилась слева — сверху мягкое стеганое покрывало. На столе, покрытом бежевой скатертью, стояла лампа на тонкой ножке; на стене несколько изящно переплетенных композиций из лозы и сушеных цветов. Несмотря на обильный и стильный декор, помещение было пропитано исключительно мужским присутствием.
Удивило и полное отсутствие пыли на предметах. Это говорило либо о том, что хозяин часто появляется здесь сам, либо о том, что он оставляет кого-то присматривать за домом.
Оторвавшись от созерцания обстановки, я посмотрела на человека, который привез меня сюда, — он стоял ко мне спиной, расстегивая пуговицы рубашки; черная куртка уже лежала на стуле. Услышав шаги, он повернулся и кивнул в знак того, чтобы я располагалась как дома.
Страшно. Тревожно. Интересно.
Расстегнутая рубашка отправилась на стул; в этот момент я заметила, что ребра мужчины украшают многочисленные багровые синяки. Значит, из увечий «победителю» достался не только порез — неудивительно, если учесть, что их было семеро, а он противостоял в одиночку. Тем не менее мне стало за него обидно — какие же они все-таки сволочи!
«Угу. Теперь, наверное, мертвые сволочи»… Эту мысль, чтобы не пугала, пришлось отпихнуть.
Вместо размышлений я набралась храбрости и шагнула к незнакомцу, осторожно коснулась его алеющей подтеками кожи и прошептала:
— Как они смели целой шайкой нападать на тебя одного?
Глаза стоящего напротив человека от проявленной заботы потеплели не особенно. Вместо ответа на мой вопрос он холодно произнес:
— Ты подвержена следовать необдуманным решениям. Это плохо.
От неожиданности я отступила назад — вдруг вернулся страх. Правильно ли я сделала, что села к нему в машину?
«Поздно корить себя, Элли…»
Меня — пытающуюся казаться храброй, а на деле изрядно напуганную — изучали прищуренные серо-голубые глаза. Передо мной стоял совершенно незнакомый полуобнаженный мужчина с раскачанной мускулатурой и совершенно недобрым взглядом.
«Чем я думала?»
Поздно.
Теперь либо спрашивать прямо, либо просто бежать. Я выбрала первое:
— Я должна тебя бояться?
Тишина. Затем ровный ответ:
— Если я захочу, чтобы ты меня боялась, ты узнаешь об этом.
Я судорожно вздохнула, не сомневаясь в том, что если он захочет, я действительно все узнаю — никаких заблуждений в том, кто здесь главный. И все же ответ чуть успокоил — открытой угрозы в нем не чувствовалось.
В этот момент в кармане брошенной на стул куртки зазвонил телефон.
Мужчина отошел от меня вглубь комнаты, достал сотовый.
— Да, — ответил он и некоторое время молчал. — Да, есть. Мне нужно около получаса, чтобы собрать файлы в один и выслать тебе. Да, сделаю, жди.
Трубка вернулась на место, на меня взглянули вопросительно.
Не зная, какой именно реакции ждут от меня, я заверила наобум:
— Если нужно заниматься делами, занимайся и не беспокойся — я подожду на пляже.
Легкий кивок, смягчившийся взгляд — моему новому немногословному знакомому нравилось, когда понимают с полуслова.
«Вообще без слов. А ты еще думала про общие темы для беседы — они не понадобятся».
Ощущая нервозность и неуверенность в том, что хоть что-либо делаю правильно, я выскользнула за дверь и направилась к воде. Спасибо и на том, что меня не убили. Спасибо, что не высадили по дороге, не завели тупых разговоров, не выказали особенного раздражения, глядя на мой страх.
Песок холодил босые ступни; я уселась на него неподалеку от прибоя.
А вообще, я немножко гордилась собой: каким-то образом понимала, что женщин, пусть даже на одну ночь, этот человек зовет к себе нечасто. И далеко не всем из тех, кого зовет, он, обладая таким сложным характером, делает поблажки — скидки на чрезмерную болтливость, глупость или капризность. Едва ли этот мужчина чрезмерно терпелив. Едва ли он вообще хоть сколько-то терпелив.
Но я все еще тут, на его территории, а это уже маленькая победа.
Он подошел сзади почти неслышно, но я отчетливо почувствовала его присутствие, как ощутила бы приближение опасного хищника чуткая лань.
Я не оборачивалась и ничего не говорила, к этому моменту я вообще перестала ждать полноценного диалога — слишком уж мой знакомый не желал расставаться со словами, как с драгоценным жемчугом барышня. Однако спустя секунду я услышала его голос:
— Пойдем внутрь.
Все это время, пока сидела на пляже, я пыталась понять, зачем же все-таки захотела продолжить знакомство пусть и с привлекательным, но очевидно опасным человеком? Ведь видела, на что тот способен, и тем не менее села в машину. Почему? Шуршание очередной подбежавшей к самым ступням волны вместе с пеной принесло и ответ. Все просто: я всегда мечтала о сильном мужчине. Пусть неразговорчивом, да, пусть опасном, но способном постоять за себя… и за меня. Никогда не грезила ни об эмоциональном парне, ни о чувственном романтике, но о мужчине, перед которым захочется склониться в восхищении. Однако такой ли это человек? С правильным ли характером, с верными ли принципами, с бьющимся ли в груди, несмотря на силу, щедрым на теплоту сердцем?
Ответ на этот вопрос мне предстояло узнать в ближайшие несколько часов.
«А ведь как легко заблудиться, запутаться — принять одно за другое».
Что ж, если я ошибусь в характере, то хотя бы позволю себе испытать физическую близость с определенно сильным и красивым парнем.
«Сильный парень» уже шел по направлению к дому; я поднялась, отряхнула одежду и последовала за ним.
В комнате царил полумрак. На столе в свете лампы поблескивала бутылка коньяка и два хрустальных стакана.
— Хочешь?
— Нет.
Спиртного не хотелось.
Рядом со стаканами стопкой лежали бумаги, справа матово отсвечивал темный экран открытого ноутбука. Под лампой в бежевом абажуре стояла маленькая керамическая подставка, доверху наполненная черными камушками — на каждом выгравирован непонятный символ. Красиво исполненные знаки — все разные, однако если приглядеться, они совершенно не раскрывали смысл.
— А что означают эти символы? — я указала на камешки.
— Почти ничего.
Взгляд прищуренных глаз задержался на подставке; мужчина о чем-то задумался, как будто даже загрустил. В этот момент мне показалось, что он сильно устал — может быть, от драки, может быть, от чего-то еще.
— Ты, наверное, устал. Отдохни. А я посижу…
Уголок красивого рта изогнулся в мягкой усмешке.
— Хочешь проверить, насколько я устал?
Такой ответ смутил. Проследив за тем, как он ставит стакан на стол и медленно направляется ко мне, я почему-то напряглась и отступила назад. Рубаху он так и не надел, что позволяло хорошо разглядеть его накачанную грудь и мощный пресс. Поискав глазами синяки, которые я разглядывала на его ребрах полчаса назад, я изумилась — их не было. Ни одного. Гладкая кожа идеально обрисовывала мышцы, но даже намека на следы от ударов не осталось.
— Как такое возможно?
«И возможно ли?»
Мужчина приблизился вплотную и уперся двумя руками в стену рядом с моей головой — его лицо оказалось совсем близко. И хотя я была уверена, что он не только услышал вопрос, но и понял его смысл, отвечать-таки не счел нужным. Вместо этого он лениво рассматривал мои губы, будто представляя, какими они могут оказаться на вкус.
От плотного изучающего взгляда мои ноги начали медленно подкашиваться, по низу живота прошла слабая судорога. Этот человек был слишком сильным, слишком властным, чтобы ему противиться. Мое сердце вновь стучало быстро и неровно, чтобы нам не встречаться глазами, я отвернула лицо в сторону. Аромат мужского парфюма неуловимо перемешался с его собственным запахом и теперь дразнил меня, заставляя мысли путаться, а тело предательски вздрагивать в ожидании первого прикосновения.
Мой мучитель не торопился. Как хищный зверь, прекрасно осознающий свою силу, он неспешно наслаждался беспомощностью пойманной в капкан жертвы. Его пальцы, едва касаясь кожи, прошлись по моей щеке, затем по шее.
— Ты очень красивая.
Слушая грохочущий в ушах пульс, я повернула голову и встретилась с его ласкающим взглядом — желание почувствовать его губы нарастало. Из проскочившей между нами искры нестерпимо быстро разгорался настоящий огонь, пожар; хотелось оттянуть продолжение и одновременно приблизить его. Но продолжать пока никто не торопился — меня хотели, я это чувствовала, но изучали. Меня пытались ощутить изнутри, прочувствовать, понять еще до прикосновения.
— Пожалуйста…
— Что — пожалуйста?
— Продолжай…
Видеть его губы так близко, но не касаться их стало непереносимо.
Его взгляд сделался почти нежным.
Осторожно приподняв мой подбородок, он наклонился вперед и позволил нашим губам соприкоснуться. Мучительно мягкий вначале, его поцелуй постепенно становился все более настойчивым — мой рот ласкали столь нежно, что хотелось стонать от нарастающего в теле пламени. Левый уголок губ, правый, нежно прикушенная нижняя губа, а впереди настоящий сокрушающий напор — он случится скоро, через секунду.
Огонь лился по венам, словно жидкая лава, и испепелял остатки самообладания, заставлял хотеть «мучителя» все сильнее. Отвечая взаимным желанием, мужские губы становились все более жесткими, пальцы легли на затылок и сжали волосы. Этот жест собственника окончательно лишил меня контроля над собственным телом, ноги отказались держать, и я со стоном начала съезжать вдоль стены.
Сильные руки легко подхватили, и через секунду я оказалась на кровати.
Расстегнута первая пуговица на блузке, вторая, третья; обнаженную кожу жгли не столько прикосновения, сколько ощущение «почти» прикосновений; нестерпимо сильно хотелось почувствовать этого мужчину ближе, глубже. Когда блузка окончательно разошлась в стороны, я прошептала:
— Ты сведешь меня с ума… Слишком нежно…
Мне не ответили. Вместо этого сместились ниже и принялись ласкать мою грудь — ладонями, пальцами, губами, вобрали в рот сначала один сосок, затем другой — то обводили его по кругу, то почти незаметно ласково прикусывали.
«Такой сильный… И такой нежный…»
Мысли путались от возбуждения, низ живота полыхал нестерпимым жаром. Сквозь сладостные волны, пробегающие по телу, я чувствовала, как его рука, не забывая приласкать каждый участок кожи, опускается все ниже. Поцелуи же, наоборот, вернулись от груди к шее, затем вновь к губам.
Как сквозь сон, я ощущала его руку между своих бедер — теплые пальцы скользили по шелковой ткани трусиков, осторожно приближаясь к тонкой полоске сбоку. На короткий миг раздался слабый треск, и резинка мгновенно ослабла.
«Он порвал их… Порвал одной рукой?»
От неожиданности я вздрогнула и попыталась привстать, но меня прижали обратно к кровати.
— Все хорошо, девочка, не напрягайся.
Его ладонь безо всякой попытки удушить плотно сжимала мою шею; глаза в глаза, неуловимый, но невероятно плотный контакт. Я почувствовала, как настойчивые пальцы нашли вторую сторону кружевной резинки, и через мгновенье лопнула и она.
«Создатель, какая сила скрыта в этом человеке?» К моему возбуждению примешался липкий и оттого еще более волнующий тело страх; тихонько звякнула металлическая пряжка ремня.
Спустя секунду между моими влажными завитками втиснулась горячая и плотная головка — едва проникла внутрь, остановилась, замерла; мое же тело рвалось навстречу, желало ее всю — всего его целиком.
— Ты… Ты… огромный.
Тяжелый сильный мужчина лежал на мне и не двигался, наполненный нежностью взгляд следовал за пальцами, которые гладили мое лицо. В этот момент меня любили, меня боготворили, и не просто как женщину, а как одну-единственную — чутко, всецело, глубоко. Обо мне заботились, меня лелеяли, меня оберегали. Невозможный вихрь чувств, невозможный океан эмоций — а я ведь думала, что при встрече «на одну ночь» такого не бывает. Бывает. Не только бывает — есть сейчас.
Между ног пульсировало; горячая и чувственная головка (а ведь он действительно большой) подрагивала, словно желающий ринуться в бой всадник.
— Расслабься, маленькая, я не сделаю тебе больно.
Я расслабила напрягшиеся мышцы.
— Все хорошо, — ласковые пальцы продолжали гладить мое лицо. — Ты веришь мне?
Я прислушалась к интуиции.
— Да.
Он чуткий. Он невероятно чуткий.
— Молодец.
Одновременно с обжигающим поцелуем он начал медленно, но неумолимо проникать внутрь. Мое лицо успокаивали ласками, в то время как огромный горячий поршень раздвигал и растягивал тонкие стенки — входил все глубже, устраивался в новом жилище, создавал себе комфорт, завоевывал новое пространство.
Я застонала. Сильные руки крепко сжимали меня так сильно, что не позволяли двигаться, мощное тело прижимало к кровати, не выпуская из сладостной ловушки. Весь скользкий от моего желания, огромный и горячий, он мощными толчками продолжал двигаться во мне, заставляя забыть о том, что существует процесс мышления, что существует внешний мир, что существует что-то помимо понятия «он» и «я».
Время растянулось, размякло и принялось ускользать. Мои руки сжимали широкие плечи, гладили затылок и волосы, царапали спину. Я извивалась, будто все еще зачем-то надеясь вырваться — впрочем, тщетно. Мной владели целиком: телом, каждым движением, мыслью, эмоцией. Мне не оставляли шансов на ненужный нам обоим побег, меня заставляли прочувствовать каждое движение, каждый толчок, каждый — свой и его — выдох и вдох. Этот мужчина не брал наполовину — он брал целиком, мягко и одновременно жестко приказывая отдать ему все.
И я отдала.
В какой-то момент мир разорвало надвое яркой вспышкой, из горла вырвался стон-крик, а моя спина выгнулась от сотрясающих тело спазмов. Ногти впились в кожу; содрогаясь под плотно впечатавшим меня в кровать мужчиной, я продолжала стонать и дрожать до тех пор, пока сладкие волны не начали сходить на убыль.
Как только мои спазмы утихли, в меня резко вошли до самого конца. Мышцы спины под пальцами напряглись так сильно, что превратились в камень, мощные руки-тиски вдавили меня в матрас, ягодицы принялись мерно и жестко двигаться вверх-вниз — толчок, еще толчок, еще-еще-еще…
Секундная тишина, обездвиженное, словно застывшее напряженной статуей тело — и он излился внутрь, теперь уже не заботясь о приличиях и ведомый лишь одним инстинктом, вдалбливался, вздрагивал, сжимал, рычал.
А после, все еще оставаясь напряженным, обмяк и затих.
Будто сквозь дымку в моей голове разлилось чувство невыразимого покоя — я гладила потную горячую спину, шею, плечи. Я ласкала его и будто шептала кончиками пальцев — все хорошо, все очень хорошо.
Все не просто хорошо, все замечательно.
В этот полный умиротворения момент моя голова не желала анализировать, однако сквозь расслабленность пробивалось одно-единственное вывод-чувство: я все сделала правильно. Правильно, что села к нему в машину, что поехала с ним, что доверилась своему чутью.
Он замечательный. Не просто замечательный — чудесный. Чуткий, нежный и, несмотря на брутальный внешний вид, невероятно заботливый. Оказывается, такое бывает.
Не поддавшись страху, я, как женщина, склонилась перед победителем, а в итоге оказалась награждена сама.
И среди нас не осталось ни победителей, ни побежденных — только невероятным образом тонко почувствовавшие друг друга мужчина и женщина.
Думала ли я, что исход этой ночи может быть лучше? Нет. Он был самым лучшим.
Утренний свет пробивался сквозь занавешенное окно, с пляжа доносился размеренный шум прибоя.
Лежа с закрытыми глазами, я зачем-то в полудреме считала волны.
«Две, три, четыре…»
Это бесполезное занятие оттягивало момент окончательного пробуждения и позволяло оставаться во власти умиротворения и неги еще какое-то время.
Входная дверь тихо скрипнула, пропуская внутрь человека, который был со мной этой ночью.
«И подарил непередаваемое наслаждение».
Он поднялся гораздо раньше, но меня — гостью — тактично будить не стал, и я была за это признательна.
Царапало беспокойство и ожидание неизвестного.
«Каким он будет сегодня? Холодным и неприступным? Равнодушно-вежливым? Или же, как прошлой ночью, чутким и внимательным?»
Последнего мне очень хотелось, но я понимала, что шансов увидеть с утра его счастливую улыбку у меня немного.
Я неслышно вздохнула, открыла глаза и увидела, как мой новый знакомый, чьего имени я до сих пор не знала, расставляет на столе кружки и достает кофе. Из стоящих рядом бумажных пакетов аппетитно пахло горячими булочками.
«Где он достал свежую выпечку на берегу океана?»
Ответ не замедлил явиться, когда зазвонил телефон.
— Нет, спасибо, больше ничего не нужно. Приготовь мой джип, сегодня придется съездить в Антеру.
Антерой назывался небольшой индустриальный город, лежащий в ста километрах к западу от Канна, расположенный сразу за Интанским хребтом, ввиду чего к нему вела единственная узкая и довольно опасная горная дорога.
Предполагая, что хозяин бунгало может торопиться по своим делам, я быстро поднялась с кровати и принялась одеваться. Обернувшись на шум, тот едва заметно кивнул мне в знак приветствия, продолжая отдавать распоряжения по телефону:
— Составь для меня план документов и предупреди их о моем приезде. Да. Пока больше ничего.
Я спешно натянула юбку, застегнула блузку на верхние пуговицы и, стараясь не мешать разговору, босая выскользнула за дверь. Свежий утренний воздух пах солью, океан спокойно и неторопливо покачивал синие волны, величественно раскинувшись до самого горизонта. Из-за голубых облаков, кое-где еще окрашенных в бледно-розовый, уже показались яркие лучи солнца. Белесая дымка, витающая над водой вдали, почти рассеялась, позволяя взору увидеть границу, где бирюзовая гладь воды плавно перетекала в прозрачное небо.
Свежо, здорово, хорошо — как же сильно пляж бодрит по утрам, — я с наслаждением потянулась и прошла к воде. Изумительное место, неправдоподобно красивое. Наверное, нельзя смотреть на такое каждый день, чтобы не потерять остроту восприятия, и мне, что неудивительно, как и любой другой девушке на моем месте, очень хотелось побывать здесь еще раз. Смогу ли я запомнить сюда дорогу и вернуться самостоятельно? Скоро станет ясно.
Океан манил, призывал в него окунуться, но из-за отсутствия уверенности в том, что у меня будет время на последующий душ и «высыхание», идею о купании пришлось отложить и заменить ее обычной прогулкой вдоль пляжа.
«Повезло кому-то иметь здесь домик».
Кому-то. Красивому безымянному мужчине в черной кожаной куртке. Ему, наверное, во многом повезло.
От одного края бухты до другого ровно три минуты ходьбы; исследовав местность, я отряхнула ступни от песка, обулась в босоножки, которые до того держала в руке, и направилась к дому — в беспокойную неизвестность.
Не хотелось прощаться. Совсем не хотелось. Пусть будет хотя бы шанс, хотя бы полшанса встретиться вновь, и я буду самой счастливой девчонкой этого дня. Глупо? Наверное, но сердце уже тепло и крепко обняло незнакомца и отпускать ни за что не желало. Как ему приказывать — сердцу?
Оказалось, что к тому времени, пока я прогуливалась, разговор по телефону закончился, а на столе появилось все необходимое для завтрака: сахарница, ложки, кувшинчик со сливками и хрустящие круассаны.
— Выспалась?
— Да, спасибо. — Я улыбнулась. Утренний свет почти не смягчил мужественную красоту сидящего в плетеном стуле мужчины: та же жесткая квадратная челюсть, внимательные серо-голубые глаза, дерзко очерченные красивые губы. И не нужна такому ни косметика, ни расческа, чтобы завораживать в любое время суток.
Наливая в кофе свежие сливки, я старалась ощутить, что именно изменилось этим утром, а интуиция твердила — что-то изменилось однозначно. Несмотря на расслабленно-спокойное выражение лица моего нового знакомого, мне показалось, что между нами в воздухе выросла плотная и довольно холодная стена. Почему? Неужели… ему было так плохо?
Несмотря на рационализм и понимание того, что первая встреча вполне может стать последней, сердце беспокойно екнуло. Хотелось сжаться, поместить себя в невидимую скорлупку и сообщить: «Ты иди по делам, если хочешь, а я побуду здесь. Поплаваю, подожду тебя, и, может быть, ты вернешься в другом настроении и мы снова побудем вдвоем. Может быть, тебе будет хотеться побыть со мной…»
Ведь главное — не рубить с плеча, не отбрасывать возможности. Кто знает, чем они могут обернуться? А вдруг?..
«Элли, прекрати бредить. Кто захочет увидеться, предложит сам, а кто не захочет…»
Да, тому не нужно навязываться — я это знала. Однако, несмотря на бронебойные доводы логики, я намеренно медленно помешивала в кружке сахар и судорожно подыскивала тему для разговора. О чем же поговорить? О погоде? О чудесном утре, о прекрасной ночи?
Все не то, не то.
Какие слова служат ключ-паролем к этому дому, пляжу, закрытому сердцу? Что именно требуется произнести, чтобы очутиться здесь еще раз? И существует ли на повторную встречу хоть малейший шанс?
«Ты навязываешься, Элли! Навязываешься».
«Да, навязываюсь, я знаю».
Вот только мысль о том, что придется уехать отсюда и навсегда забыть о безымянном незнакомце, покалывала изнутри.
Предположим, я могу расспросить об этом человеке своих знакомых — описать им его внешность, назвать номер машины. Вероятно, я даже смогу узнать имя и адрес, вот только что это даст? В Канне не принято являться в гости без приглашения, совсем-совсем не принято и даже чревато негативными последствиями, а значит, подобный вариант исключен.
Все еще лелея тайную надежду, что не все потеряно, я попыталась прощупать почву:
— Ты торопишься?
— Не настолько, чтобы не дать тебе допить кофе.
Я смущенно потупилась в кружку.
«Ответ не самый теплый. Ладно, попробую дальше».
— А я ни разу не была в Антере. Слышала, там удивительно красивая природа!
Он оторвал взгляд от просматриваемой газеты (вероятно, ее доставили сюда вместе с выпечкой) и произнес:
— Там очень опасные дороги. Сегодня-завтра обещают сильный ветер, я бы не советовал путешествовать туда в ближайшие дни.
«Меня опять оставили в стороне».
Я все сильнее расстраивалась, но сдаваться не собиралась. И с риском попасть в категорию излишне навязчивых дам, спросила:
— А как называется место, где мы находимся?
Меня удостоили внимательным, но прохладным взглядом, и прежде чем ответить какое-то время молчали.
— Бухта «СантаРайз».
— Никогда не слышала о ней, а ведь здесь такие прекрасные пляжи — рай для купа…
— Это частная территория.
Эта фраза, сказанная спокойным ровным голосом, заставила меня отступиться от любых попыток дальнейших переговоров. Все ясно — повторной встречи не будет.
«Какая же я наивная. Решила, что после одной-единственной ночи он будет счастлив продолжить со мной отношения. Обрадовалась!»
Кофе мы допивали в молчании: он — уткнувшись в газету, я — в кружку.
«Ну и пусть… — Стараясь отыскать в свершившемся хоть что-нибудь положительное, я мысленно поблагодарила сидящего рядом человека. — Спасибо за то, что хоть раз позволил увидеть это место. И за то, что был нежен со мной вчера».
Воспоминания о прошлой ночи непроизвольно вызвали на щеках яркий румянец, и, чтобы скрыть эмоции, я отвернулась. Мои сантименты все равно никому не нужны, и меня, скорее всего, даже не поцелуют на прощанье.
Осознание того факта, что встреченный мной человек не сопливый романтик, а волк-одиночка, совершенно не помогали справиться с грустью и смириться с необходимостью уйти.
«А ведь была надежда. Мечта… на непонятно что».
Почему-то хотелось стать для него особенной, чем-то выделиться и, как следствие, услышать: «Может быть, встретимся снова?».
Я просила слишком многого? Чуда? Нет, не чуда — возможно, мы никогда не смогли бы поладить нигде, кроме постели, и выяснить это удалось бы лишь через несколько лет, — я мысленно просила о малом — чтобы просто не гасили тонкий лучик надежды.
— Когда закончишь завтрак, дай мне знать — я отвезу тебя в центр Канна.
«Да, не домой. Ни „где живешь, дорогая“? Ни „куда тебя доставить?“ Зачем ему это? Просто в центр, угу».
Последний глоток кофе стал самым горьким.
Мужчина поднялся из-за стола, отошел к стоящей у стены тумбе и принялся складывать в сумку бумаги. Пока он стоял ко мне спиной, мой взгляд упал на подставку с черными камушками, и тут же мелькнула мысль:
«Всего один. На память. Он даже не заметит».
Я быстро протянула руку, тихонько зажала в кулаке камешек и тут же приняла исходное положение допивающей кофе скромной гостьи.
«Куда, вот только куда его спрятать? Карманов нет, сумка на стуле у кровати… Нужно как можно быстрее до нее добраться».
Стараясь исключить из своих движений поспешность, я чинно поднялась из-за стола и направилась в другой конец комнаты, к стоящему у стены стулу. Незнакомец вдруг затих; я ускорила шаг.
— Что у тебя в руке?
Вопрос заставил застыть на месте.
— Заколка для волос.
Он прищурился.
— Покажи.
Я нехотя обернулась.
— Это всего лишь заколка для волос…
— Я сказал — покажи. Не заставляй меня просить еще раз.
Жесткие интонации голоса исключали всякую просьбу — они ясно указывали, что это приказ.
Приподнять руку я смогла, а вот разжать кулак — нет.
Когда по направлению ко мне сделали решительный шаг, мое самообладание вдруг испарилось, и я завопила:
— Это камень из вазы со стола! Всего один! Оставь его мне!
Мужчина стремительно приближался, я рванула бегом. Хотела к двери, на улицу, но не успела — уже через пару шагов ощутила сильный направленный толчок в плечо и почувствовала, что заваливаюсь куда-то вправо.
«Спасибо, не на пол» — мелькнула паническая мысль.
Падение на жесткие доски оставило бы на моем теле множество синяков, но сия кара меня минула — я угодила грудью на матрас, лицо при этом с размаху впечаталось в подушку. Преследователь моментально навалился сверху.
Ощущая, что сквозь плотную ткань почти не могу дышать, я кое-как повернула лицо в сторону. Казалось, на мне лежит не человек — бетонная плита — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Черт бы его подрал, этого жадину!
— Отдай.
Стальные пальцы ковыряли мой кулак, а я изо всех сил боролась за камень.
— Не забирай! Не смей! Пусть будет моим подарком…
— Не шути со мной, девочка, — спокойный голос разительно контрастировал с жестким захватом.
— Оставь мне камень! — хрипела я.
— Нет.
— Что тебе стоит?! У тебя их целая чашка!
— Нет.
— Оставь… — Мой голос сделался жалобным — мне не справиться с ним, никогда не справиться! В этот миг попытки разжать мой кулак прекратились. Они и были-то слабыми — пожелай сей «робот» получить имущество обратно, добился бы своего максимум за две секунды. Но незнакомец не желал насилия — он, скорее всего, просто хотел показать, кто здесь главный, расставлял приоритеты — я охотник, а ты жертва. И не путай.
Я не путала. Куда там… И в какой-то момент даже заскулила от отчаяния.
Меня неожиданно перевернули на спину — теперь охотник и жертва находились лицом к лицу.
— Зачем он тебе?
Я смотрела в сторону. Я знала, но как объяснить?
Не скажешь ведь, что на память? Тут же примут за сентиментальную дурочку и отчитают. Что остается? Соврать, что я геолог и коллекционирую редкие виды каменных пород? Не поверит. Как не поверит и любой другой наспех слепленной загнанным разумом лжи. А если так, какой смысл врать?
Пришлось разжать плотно слепленные губы, вздохнуть и ответить честно:
— Чтобы осталось что-то на память о тебе.
Какое-то время серо-голубые глаза пристально вглядывались в мое лицо.
Но едва испарившаяся надежда на то, что мне оставят камень, зыбко заколыхалась вновь, как раздались бесстрастные слова:
— Если тебе нужен подарок, я дам тебе денег. Выберешь любой.
Меня будто ударили наотмашь по лицу.
От унижения, которое пронзило сердце острой иглой, я временно перестала дышать. Неужели он думает, что мне требуется вознаграждение за проведенную с ним ночь? Неужели думает, что предложив деньги, сможет откупиться от моего желания увидеть его снова? Думает, что я за деньги легла в его постель?
Стало не просто обидно, стало горько. Грязно, что ли. Стараясь не смотреть ему в глаза, я медленно разжала кулак — черный камень выпал из ладони на мягкую ткань покрывала.
— Ничего не нужно. Спасибо. Забери.
Отвернувшись в сторону, я резко оттолкнула державшие меня за плечи руки и выбралась из-под тяжелого тела.
— Отвези меня, пожалуйста, в Канн. В центр. — Стараясь сохранить голос бесцветным, я подхватила со стула сумочку и направилась к двери.
В кои-то веки мне сделалось совершенно ясно, что меня не попытаются остановить. Не попросят номер телефона, не предложат встречу, даже имени не спросят.
Но я больше этого и не ждала.
Толкнув деревянную дверь наружу, я зашагала по белоснежному песку к машине.
Высокий темноволосый человек стоял на берегу океана. Хмурое небо превратило еще недавно сверкавшие всеми оттенками голубого волны в темно-серую бушующую от негодования водную поверхность.
Вечерело, с востока медленно надвигался шторм. Темные облака клубились стаями, заглатывая те немногие участки неба, сквозь которые еще пробивались солнечные лучи. Ветер раз за разом бросал холодные порывы в лицо стоявшему мужчине, но тот не замечал этого. Волосы его растрепались, брови нахмуренно сошлись в одну линию, серо-голубые глаза пристально смотрели на горизонт, но не видели его. Не слышал он и протяжного скрежета пальмовых стволов, пригнутых к земле надвигающимся ураганом.
Человек размышлял.
По какой-то причине мысли его раз за разом возвращались к девушке, в памяти то и дело возникал ее образ: светлые длинные волосы, огромные голубые глаза, полные боли после того, как он отобрал у нее тот чертов камень.
Зачем он вообще думает об этом? Отобрал и отобрал. Он осознанно принял решение зарубить любые зарождающиеся в ней надежды на продолжение отношений, намеренно обидел ее, избрав для этого максимально болезненную фразу. Как нанести удар человеку — физический или моральный, — он знал всегда; разве не в этом заключался его профессионализм?
Камень мог дать ей шанс узнать о нем больше, а этого не стоило допускать. Человек, рожденный убивать, не нуждается в друзьях, равно как не нуждается он и в женщинах.
Разве что изредка.
Так получилось и в этот раз.
Чем-то неуловимым она пробудила дремлющее в нем обычно любопытство. Чем? Да тем самым жестом одобрения, который так нелогично, если не сказать опрометчиво, выразила в самом конце его битвы. Не убежала ведь, стояла там до конца, смотрела. Убивать ее он не стал бы в любом случае — максимум, припугнул бы, — а как только увидел поднятый вверх палец и полный восхищения женский взгляд, удивился сам.
Дурочка. Безмозглая и романтичная.
Ведь сразу понял, что не стоило подбирать ее там, на обочине, но зачем-то притормозил, позволил себе приглядеться к ней еще раз — высокой, стройной, утонченно-красивой. Но красивых женщин он повидал немало, и привлекло его не это. Тогда что?
Да эта ее показушная храбрость.
Мало того, что ей хватило смелости торчать в месте, где ей было не положено торчать, до самого конца, мало того, что она показала ему большой палец в качестве жеста восхищения, так еще и повернулась после этого к нему спиной.
К нему? К тому, кто запросто мог выстрелить ей в спину? Кто мог догнать и свернуть шею? Ведь скорее всего она догадывалась о том, кто он такой, — догадывалась, но развернулась, чтобы уйти.
Дерзкая.
Позвав ее с собой, он лишь хотел убедиться, что эта храбрость бравурная, наигранная. Но неожиданно для него самого она согласилась сесть в машину.
Что ж… Она заслужила, чтобы ей уделили внимание на одну ночь. Воспоминания о нежном податливом теле заставили кровь тяжелыми толчками запульсировать в паху, джинсы в районе ширинки натянулись.
Мужчина чертыхнулся.
Все. Он отвез ее в город, и больше они не увидятся. Так должно быть и так будет.
Стоит ли позволять ненужным мыслям проникать под жесткий самоконтроль из-за очередной симпатичной мордашки?
Нет.
Первые холодные капли дождя упали на волосы и песок, застучали по крыше бунгало. Внезапно налетевший ветер вздыбил пенящиеся волны, натужно заскрипели пальмовые стволы.
Мужчина повернулся и зашагал к дому.
Солнечный полдень освещал высокие многоэтажные здания Канна, заставляя обилие стекла искриться от света. По дорогам мчались потоки машин, лихие гонщики сигналили нерасторопным прохожим, шум и гвалт доносился отовсюду. В центре города, как и всегда в этот час, кипела жизнь: всюду сновали люди, открывались и закрывались двери многочисленных магазинов, вдалеке кричал разносчик полуденных газет.
Закончив с визитом в парикмахерскую, я направилась в ближайшее кафе перекусить и выпить чашку кофе; важные дела на сегодня закончены, можно отдохнуть.
С утра я забежала на работу, спросила, нет ли новых заказов, но шеф, не отрывая взгляда от экрана монитора, лишь покачал головой.
В последние полгода люди все чаще передумывали украшать свои жилища витражным декором, предпочитая ему светящиеся сетки с огоньками, которые красиво смотрелись, стоили в два-три раза дешевле и отвечали последнему веянию моды. Мода или нет, а вся следующая неделя ввиду отсутствия новых заказов у меня выдалась совершенно свободной. Осталось лишь решить, как именно ее провести.
Выполнение предыдущего проекта отняло много времени — почти месяц. Множество эскизов, бесконечный поиск вдохновения, чирканье карандашом по ватману при свете ночника, критика, а после и одобрение начальства — все это того стоило. В итоге полукруглую крышу торгового центра «Марко Дани» украсил сияющий золотой купол — абстракция из голубых, бежевых и серебристых тонов, которую не преминули заметить, дополнительно разрекламировав галерею, газетчики, — я же получила не только процент от сделки, но и премиальные. Внушительную, проще говоря, сумму, которую следовало бы куда-нибудь потратить.
Тратить деньги приятно, тратить их правильно, и особенно правильно их тратить тогда, когда это приносит удовольствие. Моя же проблема последних двух дней заключалась в том, что настроение с отметки «мрачное» не двигалось ни вправо, ни влево. Ни тебе «спокойное и гармоничное», ни «радостно-восторженное», ни хотя бы «приемлемое». И причин тому было несколько.
Во-первых, моя лучшая подруга Лайза уехала отдыхать в Минару — южный город, славящейся экзотической кухней, белоснежными песками пляжей и исключительно теплым в любое время года, не в пример здешнему, морем, и возвращаться в ближайшие дни не собиралась. Веселый парень, дизайнер одежды Саймон, который был вторым моим ближайшим другом, отправился в Риду, выставлять коллекцию в Гранд-Паласе, а после почивать на лаврах, ибо его изделия были действительно прекрасны и заслуживали наивысших похвал. Удачи ему в Риде — пусть все выйдет замечательно. Остальные же друзья-знакомые по разным причинам оказались либо заняты, либо недоступны для общения.
И ладно.
Второй причиной моего мрачного настроения стала невозможность купить, несмотря на наличие средств, тот автомобиль, о котором я мечтала уже несколько месяцев. Оказалось, что в фирменный салон он прибыл в единственном экземпляре, где в течение недели оказался благополучно куплен. Таким образом, на моем вожделенном серебристом «Мустанге» теперь восхищенно катался кто-то другой.
Мда, бывает. Придется подождать вновь — не смертельно, но неприятно.
Существовала и третья причина — мужчина. Тот самый противный и бесконечно привлекательный мужчина, который пару дней назад позволил коснуться своего божественного тела, но так и не позволил коснуться души. Наверное, случается и так: двенадцать часов знакомства и сорок восемь часов мучений.
Может, давно нужно было отпустить?
Отпустить, однако, не получалось — каждый раз, шагая по тротуару, я нет-нет да и окидывала цепким взглядом все проезжающие мимо темные автомобили, надеясь, а вдруг рядом остановится тот самый? Вдруг появится шанс? Вдруг…
Это приставучее «вдруг» и вызывало ежеминутные вздохи, а также держало отметку настроения в непривлекательной зоне. Нет, я не сползала в откровенную депрессию и всячески старалась отвлечься: занималась шопингом — скупала не особенно нужную, но красивую одежду и такие же почти ненужные товары для дома, — ходила на выставки, через пять минут после выхода из галерей забывала об увиденном, звонила знакомым в надежде на то, что кто-нибудь из них предложит хорошую идею совместного досуга, которая поможет отвлечься.
Но самое худшее, что я все это время, хоть и не признавалась в этом, ждала встречи с ним.
Несколько раз мне в голову приходила мысль о том, чтобы обратиться к Информатору, но всякий раз я решительно отметала ее. Информаторами именовались люди, владеющие информацией, — как ни странно, любой. Действительно любой. Отыщи такого, задай вопрос, заплати огромную сумму за ответ (а суммы, судя по слухам, всегда назывались баснословные) и получи ответ. Чаще не полноценный ответ, какой выдал бы любой самый примитивный интернет-поисковик, а очень короткий ответ, но зато точный и по существу: кто такой, где живет, чем занимается. Хотя я и сама догадывалась, чем занимался мой ночной знакомый, — скорее всего, подрабатывал наемником.
Вывод этот хоть и пугал, но предаваться мечтам не мешал — удивительное сочетание.
Да, Информатор лишил бы меня большой части накопленной суммы, но позволил бы узнать больше, однако основным аргументом против являлся все тот же довод — даже зная адрес, я не смогу просто так прийти в гости. А шпионить? Да совсем я, что ли, сумасшедшая? И кто сказал, что тот самый «объект», о котором выясняли детали, после не пожалует в гости сам? И не с бутылкой вина и цветами, а с вопросами «зачем» и «для чего»? Объясняй потом опять про свои влюбленные порывы — они и так были налицо.
Глупо.
Обо всем этом я думала, следуя по пути к излюбленному кафе «Выпечка у Лиона». Полквартала по правой стороне, перейти дорогу на светофоре, миновать пятиэтажный дом с персиковыми стенами.
Спустя пару минут, проводив глазами очередной проезжающий по дороге черный автомобиль, я толкнула дверь, из-за которой пахло корицей и кофе.
Просторный светлый зал, белые кружевные скатерти, изящные салфетки в узорных подставках, удобные бежевые диваны — вот за что я любила интерьер этого заведения. Просто, изящно, со вкусом.
Диван приятно холодил кожу, под толстым стеклом на столе проглядывал выложенный из кофейных зерен замысловатый рисунок.
Улыбаясь, ко мне подошла официантка.
— Добрый день! Уже знаете, что именно будете заказывать?
— Уже знаю, — несмотря на тоску, я непроизвольно улыбнулась в ответ. Хорошая девушка, с приятным лицом, открытая. — Печеные лукошки с клубникой и лимоном, ореховый соус и кофе по-каннски.
— Лукошки только что поставили в печь, они будут готовы через несколько минут.
— Все в порядке, я не тороплюсь.
Официантка сделала пометки в блокноте и удалилась.
Ожидая заказ, я рассеянно смотрела в окно — на расположившийся напротив ювелирный магазин, забитую перед ним парковку, пышные кроны растущих вдоль дороги деревьев — и думала о том, что большинству людей, как и мне теперь, свойственно ощущение недовольства. Вроде бы и день хороший, а ты смотришь в окно и не видишь его. И все потому, что жизнь идет не так, как тебе хотелось бы, пусть даже в мелочах. Вот если бы Лайза не уехала, мы сидели бы сейчас в кафе вместе, если бы автомобиль не продали, я находилась бы по пути в автосалон, если бы тот мужчина — тот чертов мужчина — оказался чуть более дружелюбным, у нас появился бы шанс на что-то большее.
Мои «если бы» текли в произвольном порядке нескончаемой чередой. Если бы, если бы, если бы…
В какой-то момент в сумочке запищал телефон. Я, не отрывая взгляда от улицы, пошарила в ней рукой и вытащила трубку. Привычно, зная их все на ощупь, ткнула в кнопку ответа.
— Алло?
— Привет, милая, это Энди!
— Привет, Энди! Рада тебя слышать! А ты разве не в Риде?
Энди Кулани — близкий друг Саймона, и я предполагала, что на показ новой коллекции они уехали вместе.
— Я был там, но уже вернулся. Хочешь услышать, как прошел показ?
— Конечно, во всех подробностях!
— Могу рассказать вечером.
— Конечно, только скажи, где и когда, и я обязательно подъеду.
Ну вот и нашлось хоть какое-то средство от безделья — благослови Создатель Энди, ибо тот объявился так вовремя!
— Сможешь подъехать сегодня в «Сэнди-Палас»? Там вечером будет грандиозное шоу — лучшие танцевальные труппы Канна, представляешь? А после сможем выпить и поговорить, идет? На входе тебя пропустят, я договорюсь.
— Ух ты, здорово! Конечно, буду!
— Тогда найдемся там после шоу, созвонимся, ладно? А пока я побежал — у меня свидание с Андре, а я на него опаздываю. Черт, на первое! Что он обо мне подумает?
— Что ты очаровашка. — О том, что Энди предпочитает женщинам мужчин, я знала с самого начала, однако это никоим образом не мешало нам быть друзьями. — Главное, не дави на него слишком сильно, улыбайся и будь собой.
— Отличный совет, так и сделаю. Все, Элли, пока! Я побежал.
И мой собеседник дал отбой.
Надо же, еще несколько минут назад я ожидала, что меня ждет один из самых скучных вечером в жизни, а тут планы взяли и сформировались сами собой — чудеса, да и только! Жизнь плавно, но стремительно налаживалась. «Сэнди-Палас» несколько раз в месяц устраивал в своих стенах самые яркие и запоминающиеся шоу Канна, и попасть хоть на одно из них было настоящей удачей. И я попаду! Уже сегодня! Разве не здорово?
Через минуту к столу пожаловала и официантка.
— Ваши лукошки! Еще не устали ждать? Только из печки.
— Нет, вы принесли их в самый раз.
Передо мной поставили тарелку со сладостями, чашку с кофе, разложили приборы и, пожелав приятного аппетита, удалились.
Ух, жизнь точно налаживалась. Правильно говорят: хорошие события всегда случаются вовремя, а как только это происходит, сам не можешь вспомнить, и чего так сильно расстраивался все это время? Сегодняшний вечер будет чудесным не только благодаря танцевальному шоу, лицезреть которое мне предстоит через несколько часов. Главное — он будет хорошим потому, что мне наконец-то удастся (пусть временно) отвлечься от мыслей о мужчине с холодными серо-голубыми глазами.
Все, не думаю о нем. Больше не думаю. Пусть все мое внимание достанется лукошкам, и только им.
В половине восьмого одетая в легкое золотистое платье на бретельках я вышла из такси перед величественным зданием «дворца развлечений», поблагодарила водителя за пожелание хорошего вечера и глубоко вдохнула чуть сыроватый, пахнущий близким океаном воздух.
«Сэнди-Палас» — да, именно он. Не дом, не здание, а крылатая идея сбрендившего архитектора: множество позолоты, стекла, пафоса и выходящие с обратной стороны прямо на песок широкие мраморные ступени. По периметру каждого этажа тянулась лепнина в виде фигур танцующих пар, снизу, взрывая стекло бликами, светили вмонтированные в бетон прожекторы. Бесконечные колонны, балконы, множество залов и закутков — как же много я слышала об этом удивительном месте от друзей, но сама никогда не бывала внутри. Дорого, сложно достать приглашение, баснословные суммы за билеты.
«Спасибо, Энди! Бесконечно огромное тебе спасибо!»
Сверкающие разномастные машины забили просторную стоянку перед «дворцом» до отказа — не осталось ни единого пустого места.
«Сколько же сегодня здесь будет людей? Много?»
Не просто много — очень много.
По широким мраморным ступеням уже поднимались одетые в дорогие костюмы и вечерние платья мужчины и женщины. Некоторые, впрочем, пренебрегая установленными правилами, предпочитали проводить вечер в свободной и комфортной одежде — они явились на шоу в джинсах, майках, туниках, лосинах и даже — чур меня! — в шортах.
«Да уж, каждому свое».
Но куда больше неформалов в шортах меня поразила движущаяся справа пара мужчин, одетых в фетровые шляпы, фиговые листы на «причиндалах» и обутых в начищенные до блеска ботинки. Пришлось удержаться и не захихикать.
Обмен комментариями, восхищенные вздохи, шарканье множества ног по ступеням — монотонный приглушенный гомон; спустя минуту я оказалась внутри и почти сразу же застыла на месте, пораженная великолепием убранства.
«Сэнди-Палас» впечатлял как снаружи, так и изнутри: с потолка на длинных цепях спускались переливающиеся разноцветными бликами хрустальные люстры, на второй этаж тянулась широкая увитая резными перилами мраморная лестница, и все — бархат, парча, позолота, фрески на стенах и потолке — кричало о дороговизне.
«Нет, архитектор точно пил одновременно с дизайнером интерьера. Они нашли друг друга».
Однако, несмотря на помпезность, все выглядело действительно красиво — даже расположившийся перед лестницей многоярусный создающий в воздухе водяную завесу фонтан.
Оправившись от первоначального изумления, я двинулась дальше. Мое предположение о том, что людской поток от внешних дверей сразу же направится на вторую лестницу, туда, где состоится само шоу, оказалось ошибочным, — многие для общения расположились именно здесь, в холле.
Гости стояли группами — маленькими и большими: по двое, трое, десятеро, а то и сразу по несколько десятков человек; отовсюду доносился хохот. Все либо знали друг друга, либо знакомились тут — одиночек, как я, почти не наблюдалось.
Побродив среди незнакомых лиц и выпив предложенный официантом-разносчиком бокал шампанского, я направилась в дамскую комнату. До начала представления осталось не более получаса.
Внутри оказалось пусто. Повезло? Или же из двухсот дамских комнат я случайно выбрала самую дальнюю? Не важно. Я подошла к зеркалу, критично оглядела собственное отражение и, как ни странно, осталась довольна — платье не помялось, макияж не смазался, завитые локоны не распустились.
«Найти Энди сейчас? Наверное, это почти невозможно среди этого гомона и толпы. Лучше потом».
До начала шоу осталось совсем мало времени, и я решила, что лучше потратить его не на поиски друга, который вскоре найдется сам, а на дальнейшее изучение «Сэнди-Паласа» — слишком много осталось непосещенных — невиденных мной — залов, слишком интересными казались гости и их наряды. Поброжу по балконам, найду те, что выходят на океанский берег, выпью еще шампанского.
Эйфория и общее веселье будоражило, хотелось окунуться в него целиком — пусть даже в одиночестве — впитать, насладиться, пропустить через себя. Когда еще выпадет шанс посетить подобное место? Возможно, никогда.
«Не с моим отсутствием проектов и хорошей зарплаты в будущем».
В очередной раз мысленно поблагодарив Энди за возможность отвлечься, я выпорхнула за дверь и слилась с толпой.
Прекрасная атмосфера, прекрасный вечер.
Тогда я еще не знала, что события кардинально поменяют ход через час. Всего один короткий час.
Шоу-балет «Экзотика», состоящий исключительно из полуголых мужчин, закончил выступление и поспешил предоставить место на сцене следующей группе. Судя по программе, которую я видела в холле на стене, следующими сцену должны были занять «Дивы» — шесть красивых танцовщиц, исполняющих «тур-данс в стиле джаз».
Пока я силилась уловить смысл словосочетания «тур-данс», объявленные дамы появились на сцене — каждая с белоснежными крыльями за спиной и черным увенчанным кисточкой хвостом.
«Ангелы и демоны в одном лице? Пикантно».
Последние несколько минут я стояла, прислонившись к колонне в самом центре зала, откуда открывался хороший вид на сцену. По периметру, на некотором возвышении, располагались многочисленные столики, за которыми можно было выпить и отдохнуть, в центре же находилась площадка-прямоугольник для тех, кто предпочитал наблюдать за происходящим на сцене с близкого расстояния.
Сейчас на площадке было многолюдно. Напитки лились рекой, шум и гам не утихал ни на минуту — кто-то смотрел на выступающих, восхищаясь ярким танцевальным шоу из моря красок, кто-то, перекрикивая музыку, общался между собой.
Покручивая в пальцах тонкую ножку бокала, я рассеянно обводила взглядом зал — от танцоров на сцене уже рябило в глазах.
«Может, где-то здесь есть и Энди?»
Мои глаза скользили по мужским и женским лицам — молодым, старым, обильно накрашенным и без грамма косметики, возбужденным и чаще всего улыбающимся; изучив тех, кто находился рядом, я отклонилась и выглянула из-за колонны.
Даже позвонить ему сейчас не получится — слишком шумно. А уходить во время представления не хотелось.
Неожиданно основной свет в зале погас, замелькали яркие лучи прожекторов. Девушки на сцене сбросили крылья и окончательно превратились в демониц — в такт барабанной дроби отстукивали по покрытию их высоченные каблуки.
«Интересно, долго еще до конца?»
Программа осталась висеть внизу, ее уменьшенной копии в виде брошюры у меня не было.
При подобном мельтешащем и постоянно мигающем освещении искать Энди стало бесполезно, но я по инерции продолжала рассматривать стоящих поодаль людей.
В какой-то момент мой взгляд наткнулся на широкую спину мужчины, одетого во все темное. Скользнув по нему глазами, я уже было начала отворачиваться, но затем снова зацепилась за фигуру незнакомца взглядом — что-то в ней казалось мне неуловимо знакомым. Что именно? Я не знала. Высокий рост, короткий ежик волос на затылке, мощная шея…
Продолжая изучать стоящего в отдалении человека, я зачем-то шептала: «Ну повернись же, хоть на секунду».
Между нами, закрывая обзор, сновали люди.
«Идите, идите, проходите…»
Зачем я так напрягаюсь? Затем, чтобы вновь выдохнуть «не он» и отправиться за очередным бокалом шампанского? Ерунда. Очередная надежда на совпадение, которого не будет.
Но чтобы окончательно убедиться, что его не будет, стоило дождаться, пока на лицо незнакомца упадет луч прожектора.
И он упал. Почти.
Мужчина на секунду обернулся, но точно перед вспышкой света отклонился за другую, стоящую следом за моей, колонну.
— Тьфу ты! — сорвалось с моих губ довольно громко.
Стоящий рядом незнакомый парень в джинсовой куртке, услышав это, спросил, не принести ли мне шампанского, и я рассеянно кивнула.
Я же, упертая в своем намерении разрушить очередную ложную надежду на совпадение, вытягивала шею, как жираф, и то и дело приподнималась на цыпочки; при вспышке света обзор в очередной раз загородила высокая и, в общем, красивая дама, если бы я в своем негодовании была способна разглядеть это.
— Да чего ж мне так не везет-то!
Кто-то вложил мне в пальцы прохладный бокал. Не поворачиваясь, я кивнула, пробубнила «спасибо» и сделала большой глоток. Вернула бокал парню в джинсовой куртке, на предложение «Может, познакомимся поближе» утешающе похлопала его по плечу и вынырнула из-за колонны.
«Все, хватит маяться — надо просто подойти и посмотреть. Ждать прожекторов можно вечно».
И я двинулась в противоположную от сцены сторону. Кого-то обошла, кого-то потеснила, кого-то (из-за отсутствия всякой реакции на слова «Разрешите пройти?») аккуратно отодвинула в сторону.
«Объект» моего интереса приближался. Когда между нами осталось всего несколько метров и ни одной хмельной фигуры на пути, одетый в черное мужчина вдруг повернулся.
И я задохнулась, встретившись взглядом со знакомыми серо-голубыми глазами.
Пережила почти шок от смеси чувств радости, ликования, надежды и волнения.
«Судьба услышала меня, услышала».
Я узнала бы его где угодно. Это красивое лицо, столько раз преследовавшее меня в мыслях, эти широкие плечи, эти мощные руки…
Мои щеки заполыхали, сердце в груди забилось гулко и быстро.
Неужели после стольких мыслей о нем я была вознаграждена новой встречей? Не верилось — надо же! — до сих пор в это не верилось.
Сколько раз я искала его лицо за стеклами проезжающих мимо машин? Сколько раз надеялась, корила себя, обижалась, но каждый раз снова ждала — а вдруг?
И «вдруг» случилось. Теперь хотелось подбежать, увидеть его ближе, снова рассмотреть.
«Наконец-то я тебя нашла!»
От радости улыбка по лицу расползлась такая, что заломило щеки, мне не терпелось приблизиться, перекинуться словом, половиной фразы.
«Мой вечер удался! Совсем-совсем удался».
Осталось лишь решить, что сказать — обычное «Привет, не ожидала тебя увидеть» или же «Здорово, что мы снова встретились»?
Однако едва я вновь двинулась в его сторону, глаза мужчины резко похолодели.
«Не подходи, — совершенно ясно читалось в них. — Даже не думай об этом».
От неожиданности я застыла на месте.
Как же так? Почему?..
А предмет моих грез смотрел на меня, прищурившись, и лицо его не выражало ровным счетом никакой радости.
Сердце пропустило удар.
Неужели я действительно вижу то, что вижу? Притворно-равнодушный и предостерегающий взгляд и абсолютное нежелание, чтобы я подходила? Оно чувствовалось сквозь расстояние, сквозь музыку — чувствовалось в том, как он стоял, как напряженно держал в карманах руки, как хмурился исподлобья.
Все еще неспособная поверить в то, что меня совершенно не рады видеть, я приготовилась шагнуть навстречу, но одетый в черное человек лишь покачал головой — «не подходи, я предупредил».
Мои ноги приросли к полу.
Как такое возможно? Я столько времени мечтала увидеть его, а теперь, когда он рядом, не могу подойти к нему? Я была готова отдать все, что угодно, лишь бы оказаться хоть на шаг ближе.
Но он запретил мне.
Боже мой… Он запретил мне делать это. Невозможно. Такого не может быть!
С мольбой в глазах я снова посмотрела на него.
Широкоплечий мужчина в футболке и джинсах отвернулся.
Я юркнула за колонну.
Попыталась отдышаться, унять всколыхнувшееся чувство униженности, приглушить обиду, но она — обида — увы, росла. Почему так? Происходящее казалось неправильным, нереальным… несправедливым.
«Я ведь ничего плохого ему не сделала».
Откуда-то вновь появился парень в джинсовой куртке с бокалом шампанского — я видела его и протянутую руку как в полусне. Покачала головой, отказываясь, и, поджав губы, привалилась спиной к колонне. Отверженный в очередной раз парень обиженно мигнул и исчез — теперь, вероятно, насовсем.
И плевать.
На все плевать. Я бежала от мыслей о незнакомце и потому пришла сюда. И здесь же встретила его — для чего? Чтобы мне, как вшивой и тощей псине, даже не позволили приблизиться? За что?
Забыть, просто забыть, но болело сердце.
Зачем он так? Мог бы хотя бы сказать «привет», мог бы перекинуться парой ничего не значащих фраз, а после исчезнуть…
«Чтобы я еще месяц после этого страдала».
К черту! С чего я вообще прикипела к этим холодным глазам? Да мало ли сколько людей в этом городе умеют драться? И мало ли сколько из них умеют нежно любить? Наверное, много. Очень много — сотни, тысячи, миллионы! А тут он один.
Какое-то время я сидела у колонны, опустившись на корточки. Плевать, что даме в платье не пристало так сидеть, что это некрасиво и… как там еще… неприлично… Люди не замечали меня, иногда задевали бедрами и коленями, опускали глаза вниз, натыкались на перепившую, как они думали, девушку и извинялись. Я, завесившись волосами, не поднимала головы.
Ненужная и отвергнутая. Вот так, оказывается, можно себя чувствовать из-за одного не прозвучавшего слова «привет».
«Не ври себе. Из-за его взгляда».
Да, из-за его взгляда. То был не взгляд, а удар под дых — прямой, точный и крайне болезненный.
Ну и ладно.
Забуду, смогу, переживу.
Просто, как оказалось, зря я все это время думала о нем, зря страдала и переживала, зря искала новой встречи. Ничего, так бывает.
Больше не хотелось смотреть на сцену, не хотелось встречаться с Энди — вообще ничего не хотелось.
Нет, одного хотелось точно — уйти.
Спустя минуту я прокладывала себе дорогу сквозь толпу. На сцене уже выступал кто-то другой — демоницы исчезли, но я не смотрела в сторону танцоров. Хватит с меня на сегодня развлечений.
Гомон теперь давил, общая эйфория вызывала отвращение, музыка терзала барабанные перепонки, хотелось на воздух, в тишину и покой. От выпитого мутило.
Я — уверенная, решительная и гордая — в этот момент ненавидела себя лишь за одно — за желание обернуться.
А вдруг смотрит? Вдруг передумал?
«Ты тупая, Элли! Не просто наивная или глупая — тупая».
Уходя — уходи, не так ли? И я заставляла себя уходить — переставляла ноги, двигалась вперед, железным усилием воли удерживала себя от того, чтобы повернуть голову.
«Не смотреть. Не смотреть».
Уже посмотрела один раз.
«Гордая осанка, прямая спина, уходи с поля боя бойцом, а не размазней».
И все равно я, наверное, выглядела жалко. Это самому себе кажется — я сильный, а всем вокруг очевидно, что ты слабый, жалкий, напуганный, скулящий. Можно врать кому угодно, но себе не стоит.
Да, я жалкая. Я ударилась о стену и сползла на землю. Не все сильные, и потому я ухожу.
«Лучше бы ты сидела дома и смотрела телевизор».
Да уж, лучше бы, вот только кто же знал?
Я спотыкалась о бесчисленные ступни, задевала локтями чужие руки и монотонно извинялась — простите, простите, простите.
Мне всего лишь к дверям — к вон тем высоким, ведущим прочь из этого зала дверям, а там станет легче. Ведь так?
Станет. Потому что тяжелее, чем здесь, уже нигде не будет.
Оглушительный взрыв, нарушивший и веселье, и танцы, и музыку, раздался тогда, когда до вожделенных высоких дверей осталось пройти всего метров сорок-пятьдесят — еще три колонны.
Я не успела, не прошла.
И даже не сразу поняла, что случилось. Всюду дым, визги, белесая завеса, едкий запах, взметнувшаяся вдруг в воздух пыль и паника — всюду одна сплошная паника. Все резко смешалось; пронзительно взвизгнув, оборвалась музыка — ее будто придушили шнуром от колонки. Хаотично, быстро и безо всякого направления забегали люди. Кто-то прочь от стены, кто-то прочь от столиков, кто-то просто прочь.
Меня толкнули.
Все еще неспособная сообразить, что именно произошло, с заложенными от грохота ушами, я обернулась, посмотрела на сцену и… едва не упала. Ее больше не было — сцены, а все, что ею было раньше, превратилось в груду ощепков, развороченных досок и жутко торчащей в стороны арматуры. Горела колонка, истошно и муторно визжал высокой частотой микрофон, щедро разбрызганное пламя грозило вот-вот перекинуться за занавес и декорации.
Это же пожар… настоящий пожар!
Паника захлестнула и меня. Тут что-то случилось, что-то очень плохое — я помнила, был взрыв, а теперь у сцены валялись обездвиженные тела. Неужели теракт? На кого-то покушение? Почему взрыв? Всюду кровь, перекошенные от ужаса лица, давка.
А через мгновение раздался еще один взрыв.
Ударной волной неимоверной силы в зале выбило стекла, дальняя стена треснула, и я с ужасом увидела, как одна из колонн, подпирающих потолок, пошла трещинами; стоящая рядом со мной девушка пронзительно закричала — шок парализовал ее. Она не отрываясь смотрела, как от потолка начинают отваливаться огромные куски бетона. Декоративная лепнина крошилась и осыпалась, оставляя после себя зияющие дыры. Куски белого гипса один за другим срывались вниз и разбивались о пол, друг о друга, давили людей. В воздух поднимались облака густой серой пыли.
Давка достигла ужасающих масштабов. Одни бежали к выходу из зала, другие, рискуя порезаться об осколки, пытались вылезти в оконные проемы и сигануть вниз со второго этажа. Несколько человек наваливались на закрытую дверь рядом с искореженной сценой. Повсюду лежали тела, от криков закладывало уши. Объятая ужасом толпа напоминала огромный муравейник, разворошенный ногой злобного исполина.
Затравленная и напуганная, я обернулась и посмотрела на главные двери.
Нет. Ничего не выйдет. Огромная куча сбрендивших от страха людей толкала друг друга к выходу, но из-за хаоса, вместо того чтобы проходить сквозь них, люди лишь плотнее спрессовывались, образовывая плотный затор.
Я паниковала. Куда бежать? Куда?
Стараясь плотнее прижаться к колонне, чтобы не быть затоптанной, я продолжала озираться по сторонам.
Где выход? Куда двигаться?
От страха подкашивались ноги.
Дым разъедал глаза, заставляя их беспрерывно слезиться; потолок над головой натужно трещал.
В какой-то момент я почувствовала, как колонна, к которой я прижимаюсь, пришла в движение, но из-за творящейся вокруг суматохи поначалу не придала этому значения. Однако уже через секунду камень под моими руками начал уходить в сторону, и я в ужасе уставилась наверх. Место, где верх колонны крепился к потолку, потрескалось, в результате чего та начала крениться. Вторая колонна, находившаяся ближе к сцене, уже обрушилась.
Я впервые в жизни видела, как бетонный столб медленно, словно в кошмарном сне, складывается пополам. Сначала в центре появился широкий поперечный разлом, затем обе части колонны медленно поехали в разные стороны, выворачивая наружу куски стальной арматуры. Железные прутья, словно стебли сухой травы, сгибались от чудовищной силы, с потолка сыпалась крошка.
От ужаса я окаменела на месте. Но почувствовав, что еще секунда — и я вообще не смогу двигаться, побежала. Задыхаясь от дыма, не разбирая дороги, я рванулась прочь от страшного места, которое через мгновение похоронит под собой всех оставшихся в живых. И уже почти добежала до края центральной площадки, когда услышала, как за спиной раздался оглушительный грохот.
Меня чем-то ударило по плечу. От страшной боли помутилось в глазах, окружающее пространство временно исчезло. Хватая ртом воздух и чувствуя жжение в районе шеи и левой ключицы, которое усиливалось с каждой секундой, я сделала еще два шага вперед, запнулась о лежащий на полу кусок гипса и начала падать.
В этот момент чьи-то сильные руки подхватили меня, и комната, качнувшись, взмыла перед глазами в воздух.
Он стоял и смотрел, как она уходит.
Может, стоило позволить ей подойти?
Нет. Холодная логика победила и на этот раз. Ни к чему все это. Она справится, сильная девочка. Если дать ей поблажку сейчас, она, сама того не понимая, бросит к его ногам все. Об этом красноречиво говорили ее полные счастья глаза в тот момент, когда их взгляды встретились. Тем более ни к чему продолжать знакомство, которое не принесет ей ничего, кроме боли и разочарования.
Она оказалась понятливой. Хватило одного взгляда, чтобы остановить ее на месте. Умница.
Несмотря на это, мужчина чувствовал досаду.
Слишком сильным оказалось воздействие ее полных мольбы глаз. Для того чтобы повернуться к ней спиной, ему потребовалось некоторое усилие. А это уже никуда не годится.
Продолжая наблюдать за тем, как золотистое платье исчезает в толпе, он нехотя отметил, какой растерянной и ранимой выглядела она. Хрупкие плечи, поникшая голова…
В какой-то момент он едва не пустился следом. Сейчас же догнать, остановить, вернуть…
Мысленно выругавшись и скрутив это лишенное логики желание узлом, он засунул его в самый дальний угол сознания, поместил под железный засов — пусть умрет там же, где родилось. С каких пор его голова позволяет подобным мыслям выплывать на поверхность?
Стакан в руке треснул — настолько сильно он сдавил его, даже не заметив этого. Кровь, перемешанная с бренди, закапала с пальцев на гладкий пол.
Мужчина посмотрел на ладонь, его челюсти плотно сжались.
Стряхнув с руки острые осколки, он развернулся и зашагал в уборную, чтобы смыть кровь.
Взрыв произошел в тот момент, когда он начал подниматься по ступенькам к столикам. В отличие от остальных, он мгновенно понял, что происходит, и резко обернулся, чтобы оценить ситуацию.
Откинув из сознания лишние детали — крики, панику и беспорядочное движение, мужчина пришел к единственному выводу — взрыв в районе сцены. Несколько человек погибло, многие ранены.
Его глаза моментально нашли три выхода из помещения. Главные двери, к которым рвануло большинство, он отсек сразу. Окна находились в непосредственной близости от эпицентра взрыва. Существовала вероятность, что там рванет еще раз. Мозг с огромной скоростью рассчитывал наиболее безопасные траектории движения по залу, на ходу отмечая треснувший потолок и лежащие на полу обломки.
Мужчина решил двигаться вдоль правой стены. За барной стойкой располагалась дверь, которую он приметил еще в начале вечера. Она осталась единственным безопасным выходом.
Но стоило сделать первый шаг, как раздался очередной взрыв, заставивший пересмотреть ситуацию.
Глаза заскользили по залу, на ходу отмечая новые детали. В голове быстро менялся план действий: вдоль стены передвигаться опасно, одна из колонн покрылась трещинами, что неминуемо приведет к ее падению не далее как через три-пять секунд — недостаточно, чтобы проскочить.
Взгляд переместился на потолок. Местами тот уже обрушился, еще несколько плит опасно свисали, угрожая в любую секунду сорваться вниз.
«Там меня похоронит заживо» — спокойно подумал он, продолжая двигаться по направлению к бару, до которого оставалось не более десяти метров. В этот момент с диким грохотом рухнула левая колонна, превратившись в бесформенную груду обломков и пыли; кто-то закричал. Люди врассыпную рванули от опасного места, крича, наталкиваясь друг на друга, падая.
«Вторая тоже не сможет долго выдерживать вес потолка» — автоматически отметил привыкший к действиям в экстремальных ситуациях разум. Колонна уже начала опасно крениться в сторону. Чтобы оценить радиус повреждения бетонными блоками, мужчина резко перевел взгляд ниже и… замер на месте.
У подножия складывающейся пополам колонны стояла девушка в золотистом платье — растерянное лицо искажено страхом, руки отчаянно цепляются за холодный камень. Едва увернувшись от бегущих прямо на нее людей, она лишь плотнее прижалась к столбу, ища спасения в ветхом укрытии.
Не думая о том, что делает, человек в черном резко развернулся на месте. Логика отключилась, разумные доводы перестали существовать.
«Черт»! — он резко бросился вперед.
Перескочить через лежащие на полу стулья и битое стекло, перемахнуть через высокий барьер, отделявший ресторанную часть от площадки, а там преодолеть оставшиеся метры.
Время будто замедлило ход.
Несмотря на стремительную скорость, он чувствовал, что не успевает. Перед глазами мелькали чьи-то лица, руки автоматически отталкивали препятствия, мощные ноги все быстрее и быстрее несли вперед. Сердце тяжелыми ударами прогоняло кровь по тренированному телу, мышцы сокращались и разжимались, заставляя и без того огромную скорость увеличиваться каждую секунду; горячий воздух шумно вырывался из легких.
Когда в середине колонны образовалась трещина, заставившая верх и низ конструкции прийти в движение, девушка очнулась от шока, задрала голову и резко побледнела. Будто впервые обнаружив, что у нее есть ноги, она неуверенно подалась назад, но было слишком поздно — с потолка начали срываться куски бетона.
Блондинка в платье рванула прочь. Благодаря петлянию от нескольких кусков ей удалось увернуться, но уже следующий камень, молниеносно сорвавшись сверху, ударил ее по плечу, заставив неуклюже наклониться в сторону. Пробежав еще несколько метров, она начала медленно оседать на пол.
Мужчина зарычал.
Одним прыжком преодолев оставшееся расстояние, он подхватил ее на руки и, перемахнув через обломки, повернул прочь от колонны. Не обращая внимания на раздававшийся за спиной грохот, мужчина продолжал бежать вперед, прижимая к себе обмякшее, похожее на кукольное тело.
Пробившись сквозь паникующих, он обогнул барную стойку, распахнул дверь в служебное помещение и аккуратно, стараясь не ударить голову девушки, вынес ее наружу.
Черная машина, словно тень, на огромной скорости неслась по пустынному шоссе; водитель внимательно следил за дорогой. Нахмуренные брови выдавали кипевшую в нем ярость, рука нащупала в кармане телефон.
— Начальник одиннадцатой группы слушает, — после пары гудков отозвался в трубке мужской голос.
— Джек, это я.
— Что-то случилось? Ты обычно не звонишь просто так.
— Случилось. — Мужчина за рулем посмотрел в зеркало заднего вида. — Пятнадцать минут назад здание «Сэнди-Паласа» было взорвано.
— Ни хрена себе! А ты узнал об этом до новостей? Как?
— Я там был.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
— Ты не пострадал?
— Нет, но жертв много. Внутри остались десятки раненых, все три этажа разрушены.
— Каким будет задание?
— Узнай, кто это сделал. Мне нужны имена всех причастных к этому людей. К утру.
Собеседник недовольно крякнул, но перечить не стал.
— Как скажешь. Все данные пришлю по почте.
— Жду.
Человек за рулем отключил телефон и спрятал его в карман. Бросил быстрый взгляд на дорогу, повернулся и посмотрел на заднее сиденье, где лежала спасенная.
В сознание она не приходила. Плохо, нужно срочно определить повреждения. Дыхание ее оставалось ровным, но лоб блестел от выступившей влаги, бледные губы шевелились.
В бунгало на берегу ее вести нельзя, там нет необходимых медикаментов. Хотя его внутренней силы, скорее всего, хватило бы, чтобы излечить ее полностью, мужчина предпочел не рисковать — придется наведаться в дом. Если сломана ключица, срастить кости руками не удастся — нужны стальные шунты, а они есть только в квартире.
Что ж, если того требуют обстоятельства, пусть будет так. Как только она придет в сознание, он даст ей знать, что не любит гостей, и на том все кончится.
Если объяснения не помогут, всегда есть еще один выход — стереть память, но до этого дойдет навряд ли.
Через несколько минут автомобиль бесшумно свернул к огражденному высоким забором особняку.
Он уложил ее на узкий диван в кабинете и подошел к шкафу возле стены. Набрал несколько цифр на вмонтированном в переднюю панель пульте и, дождавшись, пока на экране высветится надпись «Доступ разрешен», открыл дверцу. Внутри мягко зажглось автоматическое освещение.
Достал с полки инструменты, положил их в нижний отсек и включил ультрафиолет. Возможно, они не понадобятся, но лучше быть готовым ко всему.
Пока проходила стерилизация, мужчина щелкнул выключателем, и в комнате стало ярче, загорелось дополнительное освещение.
Цифровое табло показывало, что инструменты будут готовы к использованию через сорок пять секунд — как раз хватит времени, чтобы вымыть руки и избавиться от пыльной одежды.
Сбросив с себя черную майку, хозяин дома быстрым шагом проследовал по коридору до ванной комнаты. Дверь захлопнулась, зашумела вода.
Когда он вернулся в кабинет, девушка осторожно пошевелилась, застонала и приоткрыла глаза.
— Не двигайся, — коротко бросили ей.
Мужчина, продолжая растирать полотенцем руки и плечи, подошел к шкафу и выключил замерший на цифре «0» счетчик. Затем бросил полотенце на стул, достал с полки нужную мазь, вернулся к дивану.
Присев на край, он повернул голову пострадавшей набок и осторожно прошелся пальцами по шее. Слегка надавив на кожу, заметил, как гостья морщится от боли и часто моргает.
— Слишком яркий… свет.
— Терпи, он мне нужен.
Мужские руки быстрым движением разорвали горловину платья, ткань с треском разошлась в стороны. Оторванный лоскут обнажил поврежденное плечо.
Взгляду открылся темно-бордовый кровоподтек, расплывшийся по руке и шее. В одном месте кожа опухла сильнее всего — именно сюда ударил острый край камня. Осторожно ощупывая сантиметр за сантиметром, мужчина нахмурился и произнес:
— Сейчас расслабься. Полностью.
Он дождался, пока его приказ выполнили, после чего положил ладонь на поврежденное место, прикрыл веки и замер.
В мозгу мгновенно возникла картина строения плеча, ладонь потеплела. Под опущенными веками серо-голубые глаза пристально вглядывались в несуществующую точку — в схему участка повреждений.
Неторопливый ментальный скан быстро и точно выявил детали: ткани над ключицей сильно задеты ударом, трапеция надорвана, связки и сухожилия шеи целы. Ладонь прижалась плотнее: кость в порядке, трещин нет.
Это именно то, что он хотел знать.
Так, осмотр закончен, и в наличии имеется вся нужная информация.
Оказывается, для восстановления ей понадобится даже меньше, чем он предполагал, — девчонке, как ни странно, повезло. Пусть хорошо спит, ест, утром и вечером втирает «феронин», а там все рассосется. Несколько дней, и она будет полностью здорова.
Оставив пациентку отдыхать, мужчина вышел из комнаты.
Я проснулась от ноющей боли в шее.
Какое-то время пыталась снова погрузиться в сон, но безуспешно — остатки его растворились, в голову одна за другой вползали обрывочные мысли.
Я смутно помнила, как прогремел взрыв. Затем все смешалось в поток сменяющих друг друга изображений: люди, крики, паника, обваливающийся потолок, колонна, человек в черном…
В какой-то момент все разом встало на свои места — ну конечно! Я должна была погибнуть под останками колонны, но некто — тот же самый субъект, который доставил меня сюда, — успел выторговать меня у смерти. Я отчетливо запомнила, как мое лицо прижималось к темной майке, источающей знакомый аромат.
Значит, это правда — он спас меня.
Не верилось. Перед глазами до сих пор стояло его лицо — холодный и предупреждающий взгляд «не подходи».
Если он не желал общения со мной, зачем тогда вернулся?
Зачем рисковал, для чего, с какой целью?
Что-то заставило его передумать — это очевидно, вот только что?
«Не вздумай начать вновь надеяться попусту».
Не буду, не буду, теперь и не до того. Но, наверное, сердце у моего знакомого все-таки существовало, и именно оно не позволило бросить в беде даму, с которой ранее состоялся близкий контакт.
Ну и формулировка. Фу.
То ли от боли, то ли нерадужных мыслей, испортилось настроение. Сна ни в одном глазу, шею ломит, лежать на чужой кровати не хочется — наверное, правильнее всего отыскать хозяина дома, поблагодарить его и отправиться отсюда прочь.
«А ведь привез к себе домой, хотя раньше не хотел его показывать».
Да, ситуации вынуждают на многое, вот только легче от этого не становилось. Меня сюда не приглашали, и значит, нужно убираться.
В кабинете, кроме меня, никого не оказалось. Придерживая здоровой рукой оборванный лоскут некогда красивого золотистого платья, я поднялась с постели. Кружилась голова, подташнивало. Ничего, терпимо, главное — добраться до выхода.
Меня, насколько я помнила сквозь странную поверхностную и полную боли дрему, осматривали. А если осмотрели и покинули, значит, ничего страшного не обнаружили — и хорошо, жить буду.
Справа от двери обнаружился странного вида шкаф с еще более загадочным цифровым табло, высвечивающим символы «Alm0,+2», рядом мигала стрелка «вниз». Что это — обозначение понижения температуры? Неизвестный мне химический состав?
«Неважно, Элли, не задерживайся».
Интересно, сколько времени я здесь нахожусь? Час, два, больше? И что случилось с теми, кто остался внутри «Сэнди-Паласа», — спасли ли их? Беспокойство лишь ухудшало мое и без того нехорошее самочувствие, поэтому мысли о возможных жертвах взрыва пришлось временно оставить.
Я выскользнула за дверь. Коридор, лестница вниз, новые двери… И где искать хозяина? Особняк, судя по всему, большой, комнат много — куда идти? Ближайшее окно не раскрыло множество секретов, за ним было темно и виднелся кусочек сада. А еще покатая крыша, забор вдалеке и стелющаяся за ним дорога — негусто. Окна справа не горели, значит, в том направлении двигаться не стоило.
В конце коридора обнаружилась гостиная, за ней еще одна, следом коридор и две спальни, обе пустые. Чувствуя себя заплутавшим в лабиринте карликом, я методично, одну за другой, открывала двери в комнаты.
«Сколько же их здесь — десять, двадцать?»
На втором этаже ни одной живой души не обнаружилось. Постояв у лестницы, я решила подняться на третий.
Прежде чем достигнуть места назначения, мне пришлось открыть и закрыть двери в темную библиотеку, бильярдную и еще одну спальню, а там — слава Создателю — обнаружилась и очередная гостиная. Та самая гостиная, нужная мне, с выходящими на широкий балкон стеклянными дверями.
На балконе стоял человек.
Без рубашки. Мощная обнаженная спина демонстрировала бугристые мускулы, широкие плечи чуть ссутулены — он упирался в перила, наблюдая за темной улицей.
Смущаясь, что нарушила чужое уединение, я подошла к дверям и ступила на теплый пол балкона.
Молча встала за спиной, какое-то время разглядывала освещенный лунным светом силуэт.
— Выспалась? — спросили меня, не оборачиваясь.
— Да. Спасибо.
Мужчина неторопливо повернулся, уперся поясницей в ограждение, положил локти на перила, в его руках блеснул стакан с коньяком. Меня какое-то время просто разглядывали — без радости и без недовольства, без каких-либо очевидных эмоций, однако пристальный взгляд давил и нервировал. Тишина, стрекот цикад, на темном небосводе перемигивались звезды, опухшего плеча касался теплый ветерок.
— Сколько сейчас времени? — зачем-то поинтересовалась я. — Я не нашла ни одних часов.
— А мы торопимся?
Насмешливый тон удивил и смутил одновременно. И при чем здесь «мы»?
— Я просто пытаюсь понять, как долго спала.
— Около двух часов. Сейчас чуть за полночь.
— А-а-а… — неопределенно отозвалась я и снова замолчала — о чем говорить?
Взгляд напротив продолжал лениво и одновременно настойчиво изучать меня.
— Что произошло там, в «Сэнди-Паласе»?
Мужчина сделал глоток коньяка и только после этого ответил:
— Взрыв. Кто-то взорвал его.
— Но кто мог сделать это? Зачем? Ведь столько людей погибло…
— Я пока не знаю. — Он вновь помолчал и через некоторое время добавил: — Но выясню это.
«Как много слов, надо же».
То, что мой спаситель вообще отвечал на вопросы, наводило на мысль о том, что он выпил.
«Иначе бы просто молчал».
Стакан в его руке был почти пуст, но глаза мутными не выглядели, как не потеряли четкости и движения.
«Может, сегодня у нас просто „разговорное“ настроение?»
Я вгляделась в непроницаемое лицо и к собственному неудовольствию вновь отметила, насколько же он красив, этот мужчина. Не по-журнальному, но по-настоящему — дерзко, жестко, идеально безо всякой мягкости красив.
М-да. И теперь по странному стечению обстоятельств мне выпал шанс еще раз побыть с ним, провести вместе пару минут. Это хорошо или плохо? Во что они выльются мне впоследствии — в разбитое сердце или же легкие необременительные воспоминания?
— Тебе нужно спать, — донеслось от перил.
— Я знаю, но не хочу. Выспалась.
— Так твое плечо быстрее заживет.
— Да, я понимаю. — Спать, однако, не хотелось. — А что это за странный шкаф у тебя в комнате? Он показывает непонятные символы. Я поначалу подумала, что это часы, но ошиблась.
— Долго объяснять.
«Ах да, ну конечно. Куда нам, серым и ушастым…»
— Ты ведь сам сказал, что мы не торопимся.
Интересно, сработает ли его фраза против него самого?
Фраза сработала, вот только совсем не так, как я предполагала, и я почти сразу же пожалела, что произнесла ее. Мужской взгляд скользнул по моей руке, придерживающей порванное платье, губы изогнулись в дерзкой усмешке. Я торопливо поправила оторванный лоскут, чтобы он прикрывал как можно больше.
— Не торопимся. Это правда. Тем более ты все равно не сможешь выйти отсюда, пока я не решу, что тебе пора.
Хозяин дома медленно поднял стакан и, глядя на меня, сделал очередной глоток.
«Вот это да. Неожиданно».
Я постаралась не выказать удивления, однако все равно почувствовала, как ноги приросли к полу и предательски быстро забилось сердце.
«Что происходит? Наверное, он выпил больше, чем мне казалось, а не один бокал».
И по какой же причине я не смогу выйти? Заперты двери, а ключ проглочен? Или же в особняке установлена хитрая система «не выпусти врага наружу»? Но ведь я не враг… Так или иначе, узнать, что я в какой-то мере пленник, было неприятно; к удивлению примешался страх.
Стоящий у перил мужчина усмехнулся.
— Раньше ты меня не боялась.
— А я и не боюсь, — соврала я.
— Едва ли.
Я почти физически ощутила, как его взгляд медленно заскользил по моей груди — меня раздевали, не снимая платья. Дружеская атмосфера растворилась без следа, теперь я стояла перед ним, стараясь не шелохнуться, чтобы не спровоцировать на дальнейшие действия. Передо мной находился не друг, нет — передо мной стоял могучий хищник, готовый к прыжку. Казалось, что за маленьким зверьком из темноты наблюдают внимательные глаза.
Увидев, как он медленно ставит стакан на поручень балкона и делает шаг ко мне, я подалась назад и пролепетала:
— Что ты делаешь?
— Что? Это простое движение называется «переставлять ноги». Я думал, оно тебе знакомо. — Ответ прозвучал насмешливо и мягко — меня будто успокаивали.
— Но ты «переставляешь» их, — я ткнула пальцем в его ноги, — в направлении меня!
— Да, потому что ты — предмет, который больше всего привлекает меня в этой комнате.
«Предмет…»
Черт бы его подрал, этого безымянного незнакомца.
Пятясь, я не заметила, как мы снова оказались в помещении — он приближался, я отдалялась. Глаза в глаза.
В его намерениях не возникало никаких сомнений. Он собирался сделать то, чему я не смогу противостоять — один раз не смогла. Во рту уже пересохло, по телу разливалась теплая дрожь.
— Но я… Я не могу! — попыталась бессвязно возразить я.
— Физически с тобой все в порядке, и я это знаю, — прозвучал мягкий ответ.
— Я… Я не хочу!
Темные брови приподнялись.
— Проверим?
Понимая, что мои доводы стремительно заканчиваются, а щеки начинают пылать все сильнее, я пыталась найти хоть что-нибудь, что может заставить его остановиться. С каждой минутой окутывающая власть незнакомца довлела надо мной все сильнее.
Все было много хуже — он меня пугал.
— Но ты пьян!
Дерзкая усмешка.
— Не настолько, чтобы не суметь доставить наслаждение женщине, которую я желаю.
С очередным шагом назад я уперлась спиной в стену.
Боже, мы прошли через всю комнату, дальше отступать некуда — она закончилась.
Он замер в нескольких сантиметрах от моего лица, спокойно и лениво глядя в глаза. Еще секунда — и дотронется, а это означает, что я мгновенно потеряю волю, запылав как факел. По телу раз за разом прокатывались волны дрожи, а щеки полыхали. Много ли нужно сделать, чтобы я окончательно потеряла разум?
К его дыханию примешивался запах спиртного, но это не отталкивало, скорее наоборот — переплетаясь с ароматом парфюма, эта смесь действовала невероятно возбуждающе.
Я попыталась использовать последний аргумент, который хоть как-то мог повлиять на ситуацию:
— Но мое плечо…
Эта фраза добавила взгляду напротив столько нежности, что я растерялась. Ну вот, опять! Он опять использует запрещенный прием — мгновенно становится настолько нежным и ласковым, что ему хочется не просто верить, хочется отдать все.
По моей коже, едва касаясь, прошлись теплые пальцы.
— Я не сделаю тебе больно, девочка, — хриплый голос ласкал, словно звуки музыки. — И никому не позволю сделать этого.
«Правда? Он говорит правду?»
Эта фраза перещелкнула некий переключатель внутри моей головы, логика тут же растворилась.
— Никому?
— Никому.
Прежде чем коснуться вновь, мой мучитель долго смотрел на меня проникновенным глубоким взглядом. Доверься, убеждали его глаза, расслабься, все будет хорошо. Ощущение исходящей от мужского тела силы, жар кожи, бешено колотящееся сердце. Зачем он делает это со мной? Зачем смотрит так, будто он Воин, а я любовно перевязанная тесьмой добыча, зачем смакует свой триумф?
Его аура поражала — находясь в ее поле, хотелось подчиняться ему, хотелось верить, хотелось скулить от нежности и шептать «Возьми, возьми…».
Мои колени подгибались, смотреть глаза в глаза больше не было сил — я опустила голову.
Через секунду мой подбородок приподняли; его губы едва ощутимо коснулись моих — и тут же закружилась голова, а остатки разума растворились. Меня целовали сначала бесконечно нежно, затем напористо, а через минуту настолько страстно, что мир сократился до существования его и меня, а также бушующего между нами пламени.
«Почему такая реакция? Откуда?»
А поцелуи все длились и длились. Хотелось сползти по стене, хотелось прижаться теснее, хотелось… продолжения. Как же я, оказывается, по нему соскучилась. Я помнила все: эти широкие плечи, мощные руки, спину, шею. Хотелось не только прижаться к стоящему напротив человеку как можно теснее, но также обрести его одобрение, защиту, поддержку, ласку.
Разум плыл.
«Укрой меня своей заботой, обними, никогда не отпускай».
Собственные мысли казались бредом.
Я гладила разгоряченную кожу, ласкала пальцами затылок, терлась о жесткую щетину. Его запах сводил меня с ума, губы подчиняли волю; страсть, подобную которой я никогда не испытывала раньше, сводила с ума.
«Я буду страдать. Снова страдать…»
Когда от моих губ на секунду оторвались, я глубоко втянула воздух и прошептала:
— Там, в «Сэнди-Паласе», ты не хотел, чтобы я подходила…
— Не стоит об этом.
Его пальцы нежно перебирали мои волосы.
— Почему?
Я должна была спросить, не могла не спросить. Ведь я так мечтала о встрече, так желала ее, и теперь понимала почему. Всякий раз, стоило нам приблизиться друг к другу, между нами протягивалась невидимая, но очень прочная нить. А такого не бывает с первым встречным, и значит, он не первый встречный — он особенный.
Ответа все не звучало.
— Но потом ты вернулся…
— Не говори ничего.
— Ты вернулся за мной. Почему?
— Ненужный вопрос. — Он чуть сильнее сжал мой затылок; дыхание его стало тяжелым, мощная грудь вздымалась и опускалась.
Но как уняться, когда это так важно?
— Что толкнуло тебя на это?
— Плохой вопрос. Я предупредил.
Но я уже не могла остановиться:
— Я стала тебе небезразлична?
Мое лицо резко приподняли за подбородок, в этот момент взгляд серо-голубых глаз вновь сделался жестким:
— Вопросы здесь могу задавать только я, это понятно?
Несмотря на ровную, почти равнодушную интонацию в его голосе, мне стало не по себе; я судорожно кивнула.
— Молодец.
И он снова смягчился, чем внес в смуту моих эмоций волну облегчения. Плохо, если бы за излишнюю разговорчивость он попросту оттолкнул бы вновь, плохо, если бы выставил за дверь и попросил не возвращаться. А пока такого не случилось, еще есть шанс, просто с вопросами придется подождать. Ничего, я терпеливая, я подожду, лишь бы не рубили концы.
Погладив его по щеке, я тихонько спросила:
— А у тебя есть вопросы?
Пауза. Взгляд прищуренных глаз, хитрая усмешка.
— Есть. Взять тебя прямо здесь или сначала донести до кровати?
Ближе к утру он снова вышел на балкон.
Горизонт на востоке едва заметно посветлел, окрашиваясь в розоватые оттенки. Не пройдет и часа, как рассвет окончательно прогонит тьму, смоет монотонную серость с машин и деревьев, раскрасит улицы и дома в яркие сочные цвета. Горстка облаков, словно компания подружек, по неосторожности заговорившихся до утра, все еще висела вдалеке, но скоро и они исчезнут, день будет солнечным. По крайней мере, так предсказывала метеослужба Канна.
Мужчина достал одну сигарету из пачки, которая на всякий случай всегда хранилась в нижнем ящике стола в гостиной, и, щелкнув зажигалкой, прикурил. Курил он нечасто, в последний раз около полугода назад. Оттого пачка до сих пор оставалась полной, не хватало лишь нескольких штук.
Но сегодня было иначе, сегодня отчаянно хотелось курить.
Оранжевое пламя на мгновение высветило красивое лицо и тут же погасло. Сделав одну затяжку, мужчина выпустил облако белого клубящегося дыма в предрассветный воздух, и силуэт его застыл, словно каменное изваяние, похожее не то на воина, не то на философа-мыслителя.
Было в его позе что-то от царя, глубоко задумавшегося о судьбе своего народа, — лицо спокойно, но глаза подернуты дымкой. Читались в них воля и уверенность, решимость и сила. Лишь изредка мелькало иное выражение — муки и глубокой печали, что рождало знание, доступное лишь ему одному.
Вдалеке прокричала птица.
Очнувшись от дум, мужчина поднял голову и посмотрел на дорожку, ведущую от дверей к ограде. Затем перевел взгляд на истлевшую в руке сигарету, затушил ее в пепельнице и отставил ту прочь.
Ему бы успокоиться, забыть все, вернуть себе прежнюю тишину в голове и уравновешенный образ мыслей, но не выходило. Хотелось вернуться назад, в спальню, где мирно спала та девушка, которая теперь так часто занимала его мысли. Занимала слишком часто, и это беспокоило.
Луч солнца ласково пригрелся на моей щеке, постепенно переползая все выше, щекотал невидимыми пальчиками веки и ресницы, будто приговаривая: «Вставай, вставай, уже совсем светло».
За окном щебетали птицы. Уличный шум просачивался сквозь приоткрытую форточку, напоминая о том, что город давно проснулся, и вокруг кипела жизнь.
Я приподняла веки и, повернув голову, тут же встретилась с серо-голубыми глазами; остатки сна мгновенно испарились. От удивления я забыла о том, что нужно дышать. Нет, меня удивило вовсе не то, что мужчина, несмотря на позднее утро, все еще лежал со мной рядом, обнимая за талию, меня удивило другое — он улыбался. И пусть то была не широкая улыбка, какая чаще всего появляется на лицах от нескрываемой радости, но и не циничная усмешка. Просто улыбка — мягкая, ласковая, настоящая.
И я едва не лопнула от счастья — осветилась изнутри, заулыбалась в ответ, расцвела.
— Доброе утро.
— Доброе. Я ждал, когда ты проснешься.
— Да? — Я грелась теплом его глаз, словно лучами долгожданного солнца. — Наверное, я долго спала? Уже полдень?
От смущения («Я — лентяйка!») захотелось тут же приподняться, но теплые руки удержали меня.
— Не торопись. Мой повар, увидев на пороге женскую обувь, вдохновился и решил приготовить грандиозный завтрак. У нас есть еще минут десять.
— Хорошо.
Десять минут, проведенные с любым другим мужчиной, едва ценились бы мной так же, как с этим, неуловимым и неразговорчивым. А посему десять минут — это подарок, и, чтобы не тратить их попусту, я прижалась щекой к теплой обнаженной груди.
Знакомый и ставший родным запах, перебирающие мои волосы пальцы — нега.
Только бы не пропасть.
Слушая размеренные удары его сердца, я на какое-то время провалилась в плен умиротворения и покоя. Аромат теплой кожи дразнил и успокаивал одновременно, хотелось вдыхать его бесконечно. Моя бы воля — я отменила бы завтрак, обед и ужин и лежала бы в этой постели, расслабленная и счастливая, до самой ночи.
От ощущения внутренней близости, которой между нами раньше не наблюдалось, у меня начинало щемить сердце.
— Меня зовут Элли. Эллион Бланкет.
Его пальцы перестали перебирать мои волосы и замерли.
Я зажмурилась, пытаясь понять, насколько сглупила, начиная этот разговор. Ведь представляясь первой, я толкала его на ответный шаг, которого могло и не последовать. А добавлять «Можешь не отвечать, я не обижусь» было еще глупее. Мысленно упрекнув себя за вырвавшиеся слова, я непроизвольно вспомнила его фразу, сказанную мне в доме на берегу океана: «Ты подвержена следовать необдуманным решениям. Это плохо».
Точно, подвержена. Я всегда хочу слишком многого и всего сразу.
Лежа в тишине, я окончательно смутилась и сжалась в комок. И хотя пальцы его через какое-то время принялись поглаживать мою голову вновь, мне хотелось встать с постели и скрыться где-нибудь в ванной, чтобы привести эмоции в порядок.
Спустя несколько секунд я услышала его голос:
— Мое имя Рен. Рен Декстер.
От изумления мои глаза широко распахнулись, а тело застыло. Мгновением позже я едва не задохнулась от нахлынувших эмоций и, резко подняв голову, посмотрела ему в глаза.
— Рен… — прошептала я.
Он сказал мне свое имя! Сказал!
Мне показалось, что его лицо напряжено, а взгляд серо-голубых глаз был необычайно серьезен.
Вместо слов он медленно провел пальцем по моим губам.
— Довольна? Тогда пойдем завтракать.
Спустившись в столовую на первом этаже, мы подошли к длинному столу, который, если не считать белоснежной скатерти, был совершенно пуст.
Рен нахмурился и обернулся, собираясь что-то сказать, но в этот момент с лужайки, что располагалась сразу за высокими стеклянными дверями, долетел незнакомый бодрый голос:
— Прошу пожаловать сюда!
Обладатель голоса — повар — появился через секунду: он оказался полноватым мужчиной с приятным круглым лицом, густыми вьющимися волосами и черными усами, кончики которых загибались вверх; лицо его светилось от удовольствия.
— Рен, я взял на себя смелость накрыть завтрак в саду, вы не возражаете? Такое солнечное утро!
— Нет, я не возражаю, Антонио. Спасибо, что позаботился об этом.
— Ну что вы, это такое удовольствие — радовать вас и вашу очаровательную гостью.
Антонио перевел на меня черные веселые глаза-бусины и поклонился. Мой вид его, судя по всему, ничуть не смутил. Ввиду того, что мое вечернее платье сильно пострадало, одевать его не имело никакого смысла — ходить в таком все равно что ходить голой, — и потому мне пришлось позаимствовать у Рена безразмерную футболку и огромные шорты, которые держались на мне исключительно благодаря тесемке.
На повара, как ни странно, мой образ в хозяйской одежде произвел положительное впечатление:
— Вы великолепны! — И он теплыми руками потряс мои ладони. — Я очень рад вас видеть! У нас так давно никто не бывал в гостях! Почему вы так редко приводите гостей, Рен?
— Антонио! — предостерегающе произнес тот.
— Простите, гайль!
Виранское слово «гайль» означало «мастер, господин», и до меня наконец дошло, почему в речи повара прослеживался слабый акцент, придающий необычно певучий оттенок его звучному баритону.
«Надо же, настоящий виранец!»
Я восхищенно осматривала стоящего передо мной человека. Виран находился в нескольких тысячах километров от Канна и жители его, как правило, не спешили покидать родные места. Веселые трудолюбивые люди, они свято чтили старинные обычаи и традиции, предпочитая жить на родине, поэтому увидеть их в столь отдаленном месте, как Канн, почти не представлялось возможным. Но мне, судя по всему, выпала редкая удача.
— Я же вас задерживаю! Проходите, пожалуйста, в сад, располагайтесь. Я сейчас принесу горячее.
С этими словами повар поспешил вглубь помещения, а мы вышли через стеклянные двери на лужайку. Здесь среди буйно растущей травы и цветов уже стоял удобный стол и два стула, из-за отсутствия спинок напоминавшие табуретки; на сиденье каждого из них лежала плоская цветастая подушка.
Шум в этот цветущий рай почти не доносился: высокие деревья, растущие вдоль ограды, отгораживали лужайку от дороги, превращая ее в уютную гостиную на открытом воздухе.
На столе уже были расставлены тарелки, рядом с которыми Антонио изящно расположил приборы, салфетки, корзинку с хлебом и высокие стаканы для сока. От обилия всевозможных джемов и варений рябило в глазах. Здесь же на высокой подставке лежала свежая выпечка: багеты, ватрушки, вафли, печенье. В круглых тарелочках ютились сырники и пудинг. На плоском блюде по соседству я насчитала несколько сортов сыра и колбасы. Когда мой взгляд обнаружил среди всего прочего еще сливочное масло, фруктовый салат и стаканчик с йогуртом, я в изумлении посмотрела на Рена.
— Я тебя предупреждал.
— Я правильно поняла, что это еще не все?
— Да, Антонио ушел на кухню за основным блюдом. Не переживай, он просто хочет произвести на тебя впечатление — в моем доме редко появляются гости.
Я продолжала зачарованно смотреть на ломившийся от обилия еды стол.
— Наверное, уже никто не сможет впечатлить меня сильнее, чем он.
— Я, признаться, сам не ожидал такого многообразия. Располагайся.
Я выбрала ближайшую ко мне табуретку и опустилась на мягкую подушку, оказавшуюся удобной несмотря на отсутствие спинки.
Рен расположился напротив и, глядя поверх моего плеча, произнес:
— А вот и Антонио.
Я обернулась.
Из дверей действительно выходил насвистывающий повар, в руках он держал невероятного размера фарфоровые блюда, накрытые сверху серебряным колпаком.
— Там тоже еда?
— Не сомневайся.
Пухлощекий брюнет в белом халате подплыл к столу и радостно провозгласил:
— Я приготовил вам омлет с беконом, овощами и сыром. А еще скоро прибудут блинчики. На выбор: лесная ягода, творог или ваниль с шоколадом — какие предпочитаете?
На меня вопросительно взглянули. Это он серьезно?
От изумления я лишилась дара речи. Вместо того чтобы ответить, я беспомощно посмотрела на хозяина дома.
Тот рассмеялся и, обращаясь к Антонио, произнес:
— Неси все, что есть. Мы выберем на месте.
— Вот! Единственно верный ответ, гайль, и вы всегда его находите!
За завтраком Рен рассказал мне, что перекупил Антонио у одного из крупнейших ресторанов «Сан-Лантамо», где тот проработал почти два года и где заслуги его, как ни странно, были высоко оценены как директором, так и посетителями. Рен часто заезжал в «Сан-Лантамо», чтобы насладиться изысканными блюдами виранской кухни, и в одно из посещений попросил администратора представить ему кулинарного гения, чтобы лично выразить тому свое почтение.
Был поздний вечер, и до закрытия ресторана оставалось не более получаса, когда усатый и чуть усталый толстяк с вьющимися волосами присел за столик.
— Антонио Гарди. Шеф-повар «Сан-Лантамо». Вы желали видеть меня?
Декстер пожал протянутую поваром пухлую ладонь и заказал бутылку вина. Завязался разговор.
Антонио оказался общительным человеком и с удовольствием рассказывал о своих увлечениях. Несмотря на акцент, говорил он складно и весело, постоянно подшучивал над собой и окружающими, хитро поблескивал черными глазами и заразительно смеялся на весь зал.
Полчаса пролетели незаметно.
Чтобы не прерывать приятную беседу, Рен пригласил Антонио в гости, на что тот с радостью согласился. В домашней, располагающей к беседе обстановке, попивая «Шадри», они проговорили почти до самого утра. За это время Рен узнал о поваре многое, в том числе и то, что тот недоволен запретом ресторана на приготовление не входящих в меню блюд.
Творческая энергия и безграничная фантазия виранца требовала постоянно искать что-то новое, пробовать, изучать, толкала на бесконечные эксперименты. Начались частые столкновения с начальством, которые оканчивались выговорами и штрафами, но, несмотря на это, Антонио продолжал чувствовать жгучую потребность бесконечно творить.
Когда под утро усталый и пьяный гость признался, что всегда мечтал о большей свободе, но из-за боязни остаться без средств к существованию уходить с теплого места не спешил, Рен тут же предложил ему работу. На дому, в особняке — в полной свободе и независимости, с увеличенным вдвое окладом. И пока ошарашенный повар молчал, тут же поинтересовался, какую современную технику и посуду тот желал бы приобрести, чтобы завтра же приступить к экспериментам?
Неспособный поверить в удачу Антонио дважды переспросил:
— Вы действительно предлагаете работу? И купить любую технику? Правда работу?
— Конечно, — заверил его довольный Рен и навсегда запомнил, какую искреннюю радость ощутил, когда долго молчавший и польщенный повар наконец согласился.
Все то время, пока Рен говорил о виранце, на его губах играла улыбка, черты лица смягчились, взгляд потеплел от воспоминаний. Я зачарованно любовалась этим новым для меня Реном, прислушивалась к спокойному низкому голосу и наслаждалась исключительно умело приготовленной едой — омлетом, а после блинчиками.
По ходу рассказа чувство восхищения внутри меня росло — как легко и просто сидящий напротив меня человек нашел верный подход к виранцу, предложив то, о чем тот больше всего мечтал. Он играючи воплотил мечты Антонио в жизнь, заслужив тем самым бесконечное доверие и преданность повара.
Завершив рассказ, а заодно и завтрак, Рен поставил стакан с гранатовым соком на стол и посмотрел на часы:
— Через час я должен быть на встрече. Я отвезу тебя домой.
— Конечно. Спасибо за прекрасный завтрак. Без прикрас лучший в моей жизни. — Я улыбнулась и поднялась со стула. — Антонио навечно покорил мое сердце, передай ему, пожалуйста, от меня самые наилучшие пожелания.
— Обязательно. Пойдем? — Рен тоже поднялся.
Ступая по мягкой зеленой траве, мы вернулись на тропинку, ведущую к дому, и вошли в прохладный холл гостиной.
Уже в кабинете Рен подошел к шкафу, отыскал тюбик с мазью и протянул его мне.
— Используй ее перед сном в течение трех или четырех дней, больше не нужно.
— Хорошо, спасибо.
Пока я крутила в руках мазь, телефон в его кармане зазвонил. Прежде чем ответить, Рен бросил взгляд на номер звонившего и нахмурился.
— Да, Джек.
Человек на том конце что-то произнес.
— Хорошо, я посмотрю все данные через час. Спасибо, что сделал это. Если мне понадобится что-то еще, я перезвоню.
Рен положил трубку и посмотрел на меня. Взгляд его снова стал серьезным, а лицо непроницаемым.
— Нам нужно поторопиться.
— Конечно.
Оттого, что я снова вижу перед собой прежнего неприступного Рена, беззаботное и счастливое настроение тихонько и безвозвратно испарилось. Уходить отчаянно не хотелось, но я понимала, что выбора у меня нет. А ведь мы так хорошо провели это утро! Я впервые увидела его лицо смеющимся и наконец узнала его имя — сделала первый шаг через невидимую линию и почувствовала протянутую навстречу руку. Пусть ненадолго.
Мятое вечернее платье висело на стуле, я поддела его пальцем и вздохнула:
— Можно мне поехать в твоей одежде? Я верну потом…
— Конечно. Можешь не возвращать.
От этих слов кольнуло сердце. Стараясь не выказать эмоций, я отвернулась.
Рен проверил автоответчик и взял со стола ключи от машины.
— Готова?
— Да.
Мы вышли в коридор.
Почти всю обратную дорогу Рен молчал.
Тишина тяготила меня, поэтому я время от времени делала осторожные попытки завязать разговор, но собеседник отгородился невидимой стеной и ушел в свои мысли. Когда до моего дома осталось несколько минут езды, а желание нарушить молчание стало непреодолимым, я выбрала наиболее безопасную тему и осторожно спросила:
— А Антонио до сих пор экспериментирует с блюдами?
— Да. — Взгляд водителя не отрывался от дороги. — Он постоянно участвует в различных конкурсах и почти всегда выигрывает. Ему часто предлагают работу одну лучше другой, но он отказывается. Я рад.
— Я тоже, — зачем-то согласилась я, и в кабине снова повисла тишина.
Мы притормозили на светофоре. Пробегая взглядом по автомобилям, стоящим по соседству, я вдруг увидела один, на который тут же, не сдержав радости, указала Рену:
— Смотри!
Он повернул голову и проследил взглядом в нужном направлении.
— Что?
— Это же «Мустанг-Д’аэро»! — Я с восторгом уставилась на темно-красную приземистую машину.
— Вижу.
— Только это «G4», а я всю жизнь мечтала иметь «G6».
— Хороший выбор.
Мне показалось, что Рен отвечает автоматически, оставаясь при этом глубоко в своих мыслях. Через секунду он уже не смотрел на «Мустанг», и я со вздохом проводила взглядом красивые обтекаемые формы несбывшегося для меня автомобиля.
Мысли незаметно вернулись к последнему разговору со служащим из автосалона.
«К сожалению, корабль задерживается. Автомобили этой серии появятся не раньше, чем через две недели. И то если погода не подведет».
Я вздохнула. Придется сходить к ним через две недели, и, может быть, на этот раз мне повезет.
Когда впереди показался мой дом, я напряглась.
«Сейчас мне придется выйти из машины, и Рен снова уедет».
В голове с сумасшедшей скоростью замелькали мысли — как мне спросить, увидимся ли мы вновь? Как не выглядеть при этой навязчивой и жалкой? Ведь если не останется ни одной связующей нас ниточки, мое настроение вновь испортится и на этот раз сползет не до мрачного, а до настоящей хандры.
«Думай, думай, думай…» — твердила я себе, пока авто Рена маневрировало во дворе.
Но голова, как назло, оставалась совершенно пустой — навалившийся страх мешал связно мыслить.
Мы остановились. Рен заглушил двигатель и повернулся ко мне. Застыв от напряжения, я продолжала буравить взглядом лобовое стекло.
— Элли…
— У-м?
— Посмотри на меня.
Я нехотя повернулась.
— Ты решила задушить свою сумку?
— Что?
Я опустила взгляд на руки — действительно, мои пальцы сжимали мягкую кожу так сильно, что та превратилась в гармошку.
— Я просто… — Неспособная продолжить, я растерянно смотрела на Рена и пыталась подыскать правильные слова. — Я хотела тебя спросить…
Темные брови приподнялись.
— Спрашивай.
— Мы… еще увидимся?
Задавая этот вопрос, я снова «задушила» сумочку.
Водитель сначала перевел взгляд на мои побелевшие от напряжения пальцы, затем посмотрел в глаза.
«Я жалкая, жалкая».
Молчание длилось так долго, что я перестала различать окружающие меня предметы — выйди я в таком состоянии на улицу, и тут же врезалась бы в столб. Голова звенела от пустоты, и только единственная мысль, словно заведенная пластинка, продолжала кружить и кружить без остановки.
«Не откажи. Пожалуйста, не откажи».
Прежде чем в салоне снова раздался голос, прошла целая вечность.
— Да. Завтра. Я заеду за тобой вечером.
Мир тут же расцвел яркими красками, а от накатившего облегчения сердце пустилось в легкий и веселый галоп.
— Завтра? Вечером?
— Да. В восемь.
— Хорошо, я буду ждать.
«Очень-очень ждать!»
Чтобы не спугнуть улыбнувшуюся мне удачу, я не вышла — вывалилась из машины, сбежала из нее. Почти лопаясь от счастья, взбежала по ступеням крыльца и обернулась, чтобы проводить взглядом отъезжающий черный автомобиль.
«Спасибо, спасибо, спасибо, — благодарила я мысленно неизвестно кого. — Я буду самой лучшей, самой прекрасной. И я смогу сделать тебя счастливым».
Это сказала я? Точно сказала я? Если так, то все плохо — похоже, я втрескалась окончательно.
Войдя в квартиру, я бросила многострадальную сумочку на трюмо, прошла в просторную светлую комнату, где на столике возле дивана стоял телефон, подняла трубку и принялась пикать кнопками.
«Нужно срочно узнать, что случилось с Энди. Выжил ли?»
Про «не выжил» думать не просто не хотелось, от этого словосочетания меня пробирал озноб.
«Все хорошо, он выжил, обязательно выжил…»
Чтобы подкрепить надежду доказательством, мне требовалось услышать его голос.
В трубке тем временем прошел первый гудок, затем еще один. После четвертого Энди ответил, но голос его звучал слабо и безжизненно:
— Алло…
— Энди! Это я, Элли! Где ты сейчас? Ты был вчера в «Сэнди-Паласе»?
— Привет, Элли! — знакомый голос немного оживился, но все равно остался тихим. — Я был там, да. Как ты, милая, с тобой ничего не случилось? Какой бред вообще, как такое могло произойти?
— Я не знаю, Энди. Где ты сейчас?
— Я в больнице. Врачи говорят — ничего серьезного, что я просто вывихнул ногу и скоро поправлюсь, но остальные…
Он всхлипнул.
— Послушай, я знаю… И это не твоя вина.
— Не моя? Я сам позвал тебя туда, сам!
Сам, да. Но ведь он не знал.
— Не кори себя, слышишь? Нельзя. Здесь… никто из нас не виноват.
Но он корил. И продолжал корить еще целых десять минут, пока мы разговаривали, — не слышал утешений, не имел сил избавиться от чувства вины, переживал.
После разговора я долго сидела на краю дивана, смотрела в пустоту и, перебирая воспоминания, слушала тишину. Взрыв, гарь, едкая вонь, крики… Если бы не Рен, я была бы сейчас мертва.
«Как быстро забылось об этом, да? Утро, солнце, прекрасный завтрак — и все забылось».
А ведь так и было бы — я была бы мертва, и глупо тешить себя иллюзиями.
«Почему он вернулся за мной? Почему спас?»
Ведь однозначно не потому, что повелся на мою симпатичную мордашку, не потому, что решил, что я могу оказаться для него полезной.
«Мало ли сколько таких „полезных“ перебывало в его постели?»
Противная мысль, горькая.
Поведение человека по имени Рен Декстер продолжало оставаться для меня загадкой. В начале вечера он был непреклонно холоден со мной, затем решился на геройский поступок — вынес меня раненую из давки, лечил, позволил выспаться, затем любил, кормил завтраком, а после завтрака замкнулся вновь.
Но согласился встретиться.
И это у блондинок сложная логика?
Вопросы, вопросы, вопросы… и ни одного ответа. Я вздохнула. Наверное, когда-нибудь все прояснится и станет очевидным — логика, поступки мысли. Но не теперь.
Ладно, придется потерпеть. Я поднялась с дивана и прошлепала в ванную. Нужно смыть с себя пот и грязь, а заодно и выстирать чужую одежду. Когда говорят «Можешь не отдавать», можно, конечно, не отдавать, но честнее все-таки чужие вещи вернуть владельцу.
Дверной звонок раздался через пару часов.
Все еще закутанная в банный халат, в котором задремала после ванной, я быстро подскочила с дивана и направилась к двери.
На пороге стоял одетый в клетчатую рубаху и темные джинсы незнакомый мужчина. В руках он держал несколько больших завернутых в плотную белую бумагу коробок.
— Эллион Бланкет?
— Да, — ответила я, рассматривая незнакомца.
— Отдел доставки магазина «Жорж Авиталь». Можно мне войти?
— Входите.
Удивленная, я зачем-то отступила и позволила ему пройти.
«„Жорж Авиталь“? Не припомню, чтобы я что-то у них заказывала».
— Молодой человек, э-э-э… Я у вас, то есть в вашем магазине ничего не заказывала… Это, должно быть, ошибка.
Мужчина невозмутимо прошел вглубь помещения, поставил коробки на тумбу справа от двери и вытащил из внутреннего кармана сложенный вдвое листок бумаги.
— У меня значится ваш адрес: «Линн-Авеню, 77, квартира 2». Это ваш адрес?
— Да. — Моя растерянность росла. — Но я действительно ничего не заказывала.
— Просто распишитесь о доставке.
Мне протянули пластиковую ручку. Какое-то время я в замешательстве смотрела на нее, затем взяла (если служба доставки ошиблась, просто верну все в магазин) и поставила на заботливо подпертом пластиковой дощечкой бланке свою подпись.
— Благодарю!
Посыльный ловко убрал листок во внутренний карман, отсалютовал и удалился.
С полминуты я завороженно смотрела на дверь, будто все ждала, что сейчас парень в клетчатой рубахе вернется, сообщит об ошибке, извинится и заберет коробки, но в коридоре стояла полная тишина — ни шума, ни шагов. Никто не вернулся, и я перевела взгляд на коробки.
«Хм, кто-то определенно что-то напутал, но внутрь посылки заглянуть стоит».
Хотя бы из любопытства.
Они оказались легкими — все три.
Перетащив «посылки» с тумбы на диван, я медленно крутила каждую в руках, силясь отыскать клочок бумаги с именем заказчика, но не нашла ничего, кроме отпечатанного на боковине логотипа магазина. Странно.
А внутри нашлась записка (как просто — нужно было лишь открыть одну из них) — и все разом встало на свои места.
В записке значилось: «Я порвал твое платье».
Рен! Черт тебя подери, когда ты успел доехать до магазина и выбрать для меня одежду? Ведь ты торопился на встречу, разве нет?
Неспособная сосредоточиться на том, что лежит внутри, я подскочила с места и заметалась по комнате.
— Вот зачем, спрашивается? Да хватает у меня платьев, зачем… Не надо было! Ты ведь мне жизнь спас…
Как будто он мог меня слышать.
Нет, мужская логика точно сложнее женской, и пусть меня не убеждают в обратном.
Три платья. Он прислал мне три новых платья взамен порванному золотистому. Щедрость? Расточительность? Глупость?
Может, и глупость, но жест красивый, не поспоришь.
— Да пусть бы ты всю мою одежду порвал, я бы не возражала…
Тяжелый вздох. Растерянность, радость, удивление и нотка грустинки.
«Пусть бы не платья, пусть бы приехал он сам».
И сама же рассмеялась собственным мыслям — нам всегда свойственно просить о большем, не так ли?
Точно, свойственно. А после первоначального вихря эмоций проснулось и любопытство — и что же он выбрал?
В коробке, где ранее обнаружилась записка, лежало неземной красоты золотисто-розовое вечернее платье. Еще не развернув его полностью, я уже знала, что это — не чета моему бывшему наряду от «Монтильи». Под пальцами водопадом струился и переливался всеми оттенками заходящего солнца гладкий шелк, воротник и пояс были отделаны мелким сверкающим бисером, по низу расклешенной юбки вился широкий мерцающий узор.
— Вот это да! — прошептала я в восхищении. — Сколько же такое может стоить?
Бирка указывала, что модель называется «Кассандра», но цена на ярлычке отсутствовала.
Я покачала головой.
«И конечно же, размер окажется подходящим». — Вот уж в чем я не сомневалась, так это в глазомере Рена, которым при нашем близком знакомстве уже дважды измерил меня не только глазами, но и всем остальным.
Спустя пару минут я заставила себя отложить «Кассандру» в сторону и открыла другие коробки. В них тоже нашлись платья — длинное темно-синее и коктейльное коньячного цвета.
— Зачем? — повторила я в пустоту комнаты, осторожно касаясь шикарных нарядов. — Не иначе как ты сам желаешь, чтобы я втрескалась по уши.
Нет, он, наверное, этого совсем не желал — просто пытался искупить вину за то самое, испорченное, вот только это уже не имело значения — к этому времени мои чувства разгорелись ярко.
Мягкая ткань коснулась щеки, я вдохнула ее совершенно новый «магазинный» запах и покачала головой.
— Рен… Рен.
Вечером, лежа в постели, я никак не могла перестать думать о завтрашней встрече. Все гадала, где она состоится, о чем пойдет разговор, как все закончится… Ведь оно не закончится насовсем? Никак не могла решить, какое из трех выбранных платьев надеть.
«Интересно, какое больше всех понравилось ему самому?»
Все три были прекрасны. Стоило надеть любое, как широкое зеркало в спальне, невзирая на мои придирки к собственной внешности, отражало не узкобедрую и довольно тощую девицу, а прекрасную королеву.
За окном было темно, часы у ночника показывали двадцать минут двенадцатого, но сон не шел.
Неугомонное сознание вместо того, чтобы успокоиться и соскользнуть в дрему, рисовало мне Рена — его глаза, нос, губы, подбородок. Интересно, каким он становится среди друзей? И есть ли они у него?
И как сильно преображала черты его лица улыбка. Слабая — полунамек — или широкая, она превращала сурового воина в дерзкого, веселого и крайне привлекательного мальчишку. Мальчишку, в которого слишком просто было влюбиться.
«Ты это сделала и без его улыбки».
Точно.
А уж с улыбкой…
Черт бы подрал его. Как это называется, если не любовь? Думать о ком-то часами напролет, вспоминать все сказанные слова, мечтать, надеяться, тлеть изнутри, маяться, изнывать и без повода улыбаться?
Любовь. Именно так.
«Создатель, я влюбилась». И влюбилась в того, кого совсем не знаю. Кому так сложно открыться, кому сложно найти для меня лишний час, кому даже не пришло в голову спросить мой номер телефона.
Ничего, все еще изменится. Изменится, потому что есть завтра.
В комнате царил полумрак.
Вернувшись домой под вечер, Рен сразу же поднялся в кабинет.
Бросил на стол папку с бумагами, которую намеревался посмотреть, подошел к вмонтированному в стену бару и некоторое время рассматривал ряд стеклянных бутылок, раздумывая, что же выпить.
Выбор пал на виски. Бутылка тут же была извлечена на свет, пустой стакан наполнился янтарной жидкостью до самых краев.
Декстер расстегнул рубашку, снял с пояса оба ножа, бросил их на кровать, сел в мягкое кожаное кресло. Сегодня ему предстояло принять решение.
Решение окончательное и бесповоротное. Желательно верное решение.
Слишком отчетливо он в последнее время ощущал, как безвозвратно (нет, еще не безвозвратно) меняется его четкий и отлаженный мир — кренится, сходит с орбиты, теряет знакомые очертания. Чувствовал, как ось, вокруг которой так долго происходило привычное движение мыслей, вдруг прогнулась, причиняя ненужный и болезненный дискомфорт.
Сколько раз за последнее время он совершал импульсивные необдуманные поступки? Почему его мозг перестал держать мощный заслон рациональности, постоянно пропуская сквозь железную броню нежелательные образы и мысли? Куда подевалась привычная холодность и логичность?
Рен залпом осушил стакан, протянул руку к стоящей на столе бутылке, снова наполнил его.
Что случилось с его внутренним спокойствием? Неужели он утратил контроль? С каких пор он начал пить каждый вечер в надежде избавиться от преследующих его мыслей?
Эллион.
Да, Эллион. Все начало меняться с ее появлением.
«Дурочка. Сентиментальная, влюбленная дурочка. Слишком нежная, слишком доверчивая, слишком открытая».
Его беспокоили собственные чувства, угнетал сам факт их появления.
Нет, он не корил себя за то, что спас ее там, в «Сэнди-Паласе», — так подсказывала интуиция, а тренированный ассасин не умел не доверять ей.
Нет, спас — и все правильно. Но зачем он назвал ей свое имя, кто тянул за язык? И назвал его сам, по доброй воле, ведь никто не приставлял к горлу нож. Да если бы кто и приставил, он справился бы с врагом за секунду, но как справиться с собой?
Рен невесело усмехнулся.
Если бы ему угрожали ножом, все было бы куда проще и закончилось бы через секунду. Но нет, он и без ножа сказал ей то, о чем знали лишь единицы. Непростительная глупость. Он осознал это сразу же, как только произнес вслух то, чего не должен был, но тем не менее предпочел оставить все как есть. Завтрак, сентиментальные истории…
А еще согласился встретиться вновь. Зачем?
Рен медленно крутил стакан в руках — размышлял, анализировал, пытался отыскать первоисточник для нелогичности в собственном поведении — проще говоря, брешь.
Он вспомнил их первую встречу, когда она смотрела на него как на бога — дурочка, тогда ей следовало бежать со всех ног, но она не убежала. Вспомнил, как она села в его машину, как ждала на берегу океана, как пыталась изо всех сил защитить зажатый в руке черный камешек — тот самый, из вазы на столе. Еще и боролась с ним.
И ведь дело не в ее красоте — одной красотой сотворить с ним подобное невозможно. Невозможно потому, что в его жизни было много красивых женщин, но он никогда не запоминал ни их лиц, ни имен. Никогда не привозил в дом, не кормил завтраком, не рассказывал про Антонио. Никогда не ночевал в одной постели до утра, а тут совершил это дважды.
Он слабеет умом или духом?
Эллион отличалась от всех. Чем? Наверное, необычайной хрупкостью, чувственностью, ранимостью, честностью и бесстрашием — странное сочетание. Совершенно для него убийственное, потому что о такой, как она — чистой, нежной и открытой, — ему хотелось заботиться.
Да, черт возьми! Хотелось! А он совершенно не в том положении, чтобы о ком-либо заботиться.
Он — наемный убийца. Он отлично владеет холодным и «горячим» оружием, прекрасен в бою на ближней дистанции, великолепен в схватке со множеством противников, но так ли он хорош для одной-единственной женщины? Что она знает о нем?
Декстер поднес стакан к губам и глотнул виски. Напиток обжег горло.
Нет, он не умеет заботиться. Никогда не пробовал и, наверное, не научится. Да и зачем ему вообще этому учиться? Как встретились, так и позабудут друг друга, просто нужно быть честным, сразу же расставить точки над «i» и приоритеты, мол, мы — незнакомцы, нам было хорошо, но этого достаточно.
Да, именно так.
Больно? Им — женщинам — почему-то всегда бывает больно осознавать свою «не особенность». Им сложно понять, что некоторым мужчинам «особенная» попросту не нужна — не нужна, и нет тому причин. И нет, он не готов сближаться с кем-либо до состояния «люблю» — пусть даже это слово, которое он никогда не произносил вслух, проще было бы сказать ей, Эллион, нежели кому-то еще.
Не важно все это. Пустое. Завтра он четко объяснит ей свою позицию, и все закончится.
Рен отставил стакан и бутылку прочь, поднялся с кресла и скинул с плеч расстегнутую рубаху. Не хотел об этом думать, но все же задался вопросом — какое именно платье ей понравилось больше всего? Фыркнул, выкинул ненужные мысли из головы и направился в ванную.
Завтра такой необходимый самоконтроль вернется к нему. Завтра. А сегодня он позволит себе думать о чем угодно. Даже о блондинках и их вечерних платьях.
Весь следующий день начиная с самого утра я металась как ошпаренная. Вещи валились из рук, я забывала, о чем думала еще минуту назад, и постоянно делала одно и то же дважды, а то и трижды. Через какое-то время переставала метаться, замирала посреди комнаты, силясь вспомнить, какое действие необходимо совершить следующим, а после вновь начинала метаться.
И все из-за Рена.
«Из-за встречи. Из-за нервов».
В какой-то момент мне пришлось усадить себя на диван и напомнить: «Он приедет вечером, ты все успеешь. Все! Успеешь!»
А дальше мысли вновь неслись по кругу: нужна новая сумочка — найти! (В каком магазине?) Забежать в офис за каталогом цветного стекла, позвонить Лайзе (вдруг приехала?), посетить парикмахера. И позвонить этому долбаному парикмахеру — назначить встречу!
Создатель, сколько всего, я ведь ничего не успею!
«Я все успею, все успею» — мантра не помогала.
Но к семи часам вечера, так или иначе, я стояла у тротуара с новой сумочкой в руках, с профессионально наложенным визажистом макияжем и красивыми струящимися по спине локонами.
Успела!
Осталось поймать такси.
Дома я оказалась в половине восьмого.
Залетела в квартиру на пятой скорости, скинула туфли и тут же бросилась в спальню. Главным оставался вопрос, стоит ли надевать одно из присланных Реном платьев или же лучше обойтись другой, более скромной одеждой?
Вдруг мой кавалер предпочтет пешую прогулку по набережной? Как я буду смотреться на берегу реки в коротком платье и на шпильках?
Мда. Не пойдет. А что, если я не надену его платье, а он обидится?
Черт, жизнь — боль.
После минутного раздумья все платья я отодвинула в сторону. Черная с серебром юбка и серый джемпер — всегда беспроигрышная пара. Насколько элегантная, настолько же и уместная, чтобы появиться в ней хоть на улице, хоть в стенах ультрамодного заведения.
Стоило мне продеть макушку в горловину, как зазвонил телефон.
У-у-у, я знала, что так будет.
Пропрыгав на одной ноге к столу, я на ходу поправила горловину, подтянула рукава и пригладила растрепавшиеся волосы.
— Алло!
— Я буду через пять минут, выходи.
— Поняла. Выйду.
Вот такой короткий диалог.
Бросив телефон в сумку, я в последний раз подошла к зеркалу, оглядела себя и осталась довольна: прическа красивая, одежда элегантная, вид в целом приятный. Вот только глаза полыхают, как у безумца, но может, это меня красит?
Рен подъехал вовремя. Его черный автомобиль развернулся во дворе и остановился напротив подъезда.
— Привет! — весело бросила я в салон, распахнув дверцу.
— Привет, — донеслось в ответ.
Я заметила, как он скользнул взглядом по моей одежде, и — показалось мне или нет? — в его глазах мелькнуло облегчение.
Оправдываясь за свой наряд, я пояснила:
— Ты не сказал, куда мы поедем, поэтому я не надела вечернее платье. Но они прекрасны, честно, спасибо тебе за них.
Я вложила в свои слова всю искреннюю благодарность, которую испытывала.
— Я испортил твое. Поэтому выбрал несколько новых.
— Рен, они, — от смущения я запнулась, — они чудесные. Я никогда не видела ничего красивее.
— Рад, что они тебе понравились. — Его улыбка отчего-то погасла. — Ты не против, если мы поужинаем в тихом месте?
— Я буду рада поужинать в любом месте, какое бы ты ни выбрал. — И решилась на откровенность: — Лишь бы с тобой.
От этой фразы лицо Рена окаменело.
Я моментально прокляла свой длинный язык, свою распущенность и легкомыслие.
«Молчи, Элли, молчи. Твои откровения ему в тягость».
Я села в машину, пристегнулась и решила больше не лезть с диалогами — куда приедем, туда и приедем.
Но на душе потяжелело; я стала смотреть в окно. От мрачных мыслей меня отвлек голос Рена:
— Я передал мистеру Гарди твои слова. Он был очень рад.
— Правда? — А вот и безопасная тема для разговора. Радуясь, что у нас есть хоть одна такая, я спросила: — А в каких конкурсах он участвует? Я бы хотела обязательно посетить один из них и поддержать его лично…
Всю оставшуюся дорогу мы говорили только об Антонио. Я не столько следила за беседой, сколько радовалась, что Рен не молчит, любуясь красивым жестким профилем его лица и наслаждаясь знакомым голосом.
Через пятнадцать минут мы въехали на небольшую стоянку возле красивого одноэтажного ресторанчика.
Столик мы выбрали в дальнем углу. Расположились на диванчиках, синхронно взяли в руки меню, и тут же появился официант с вышитым на груди униформы логотипом «Ла Страда».
— Добрый вечер, подсказать вам что-нибудь? Посоветовать лучшие блюда из меню?
— Спасибо, не нужно, — чинно отозвался Рен. — Мы сделаем заказ чуть позже, а пока принесите, пожалуйста, бутылку белого вина.
Официант подобрался и приготовился перечислить лучшие марки вин, но Рен лишь махнул рукой.
— На ваш выбор, пожалуйста.
Официант захлопнул рот, вежливо кивнул и удалился.
Глядя на сидящего напротив меня мужчину, я вдруг почувствовала, что мы приехали сюда не просто так — разговор будет серьезным.
«Блин, зачем…»
Да, серьезным, иначе зачем так хмурить брови, складывать на груди руки и выглядеть совершенно неприступным?
Мысли заметались — что же предпринять? Отвлечь? Завести наигранно-веселую беседу? Как помочь ситуации? А-а-а, никак. В одном я уже убедилась наверняка: чему быть — того не миновать.
И я не ошиблась. Вышибающая почву из-под ног фраза прозвучала сразу, без обиняков.
— Элли, это наша последняя встреча.
На душе стало дерьмово. Тускло, пусто, глухо. Зачем было ехать в ресторан? Для чего очередная надежда? Зачем все эти наряды, прически и макияж? Для одной фразы «Это наша последняя встреча?» И почему ею не могло все, например, закончиться, а не начаться?
«И это хваленая мужская логика?» — злилась я, пытаясь понять, насколько сильно внутри меня что-то оборвалось. Что-то оборвалось однозначно. И это, видимо, еще не предел.
«Дурацкий вечер. Все зря».
Сохраняя по возможности каменное выражение лица (в чем я никогда не преуспевала), я поинтересовалась:
— Думаю, спрашивать, шутка это или нет, бесполезно?
— Это не шутка.
Спасибо, я и так знала ответ, могла бы не спрашивать. А внутри становилось все гаже, будто в чистую воду просачивался яд.
«Даже чаю не попьете?»
А ведь официант еще даже не принес вино.
«Вечер супер, Элли. Лучший в твоей жизни… Тебя бросили на первой минуте третьего свидания».
— Стоило ли ехать в ресторан?
Язвить не хотелось, но наружу рвалась боль. Казалось бы — кто он мне? А больно. Тихо, противно и обидно. Хотелось плакать.
Какое-то время мы сидели молча и смотрели в стороны. Мои пальцы так сильно пытались сжать кожу дивана, что ныли от усилия. Наружу рвался лишь один вопрос, и я задала его.
— Почему?
Лицо Рена тут же превратилось в маску — как знакомо. Ни тебе лишних эмоций, ни объяснений — не стоило и спрашивать. На что я надеялась? А еще мечтала перед сном о любви. Все женщины такие больные или только я?
— Элли…
Пока он молчал, подыскивая правильные слова, я пристально вглядывалась в серо-голубые глаза, пытаясь найти ответ до того, как он прозвучит.
В чем причина? В чем? В нем? Во мне?
Ответ ничего не пояснил.
— Элли, так должно быть.
От этих слов меня едва не прорвало — так не должно быть! Должно быть как угодно, но только не так. Должен быть шанс, должны быть попытки, должны быть засыпания и пробуждения вместе, период изучения, анализа — подходим ли? — и лишь много позже (если необходимо) подобные фразы. Но не так. Не сразу — до вина и в ресторане.
— Может, мы могли бы остаться друзьями? Нечасто встречаться, беседовать… — Я унижалась и знала об этом. И, несмотря на унижение, была готова притвориться ковриком еще раз. Потому что пресловутое «может быть» (может быть, все получится?) не давало покоя. — Мы могли бы…
— Нет.
Отрывистое «Нет» прозвучало приговором. В безуспешной попытке подыскать слова для возражения (вразумления?) я лишь открывала и закрывала рот. Вот только не нужны они — эти слова — потому как он уже все решил. Совсем все — безвозвратно и бесповоротно.
«Почему так?»
Хрупкая грань моей обороны затрещала и надломилась, пропуская внутрь горькую правду. И та обрушилась на меня, словно ледяная глыба, похоронив под собой все желания и надежды, превратив яркие краски в сплошную непроглядную темноту.
Мы больше не увидимся.
Мое горло сдавила предательская судорога, и я отвернулась.
«Я жалкая. Я. Жалкая».
— Элли… — голос Рена прозвучал будто издалека, — ты прекрасная девушка. Очень красивая и…
— Прекрати, — оборвала я хрипло. Мне совсем не хотелось слышать о том, насколько я красивая и хорошая, — не теперь.
«Настолько прекрасная, что ты не желаешь видеть меня вновь. Бинго. Десять очков и зачет без экзаменов». Что тут еще скажешь?
На душе гадко, на сердце тяжело. Голова полнилась не столько мыслями, сколько ровным гулом электрического разряда; ногти впились в ладони.
«Это наша последняя встреча».
Что ж, нужно просто это принять, правда? Поднять голову и посмотреть ему в глаза стоило мне титанических усилий.
— Я все поняла, Рен. Не трать слова. Мне пора.
Не обращая внимания на боль в груди, я поднялась из-за стола.
«Вот и посидели».
— Элли, я хочу оставить тебе свой номер телефона.
«Ух ты, последнее „прости“?»
— Зачем?
«Если мы даже не друзья…»
— Ты сможешь позвонить мне, если у тебя будут неприятности.
Я горько усмехнулась.
— Спасибо, ничего не нужно. Я справлюсь со всем сама.
— Элли…
— Мне не нужен твой телефон. — «До встречи» — едва не оговорилась и я тут же поправилась: — Прощай.
Смаргивая предательские слезы, я развернулась и зашагала к выходу.
Все. «Наш» вечер кончился, остался только мой.
Силясь не думать — вообще ни о чем не думать, — я просто шагала к выходу, исполняя простые команды: обогнуть столик, свернуть направо, дойти до выхода и не запнуться…
Глаза едва различали дорогу, ноги автоматически огибали препятствия, неприятно и быстро, будто тоже силясь не разрыдаться, колотилось преданное сердце.
Я успела выйти из общего зала в коридор, когда жесткая рука развернула меня за плечо, и Рен, чьи глаза полыхали как два факела, прижал меня к стене.
— Я настаиваю на том, чтобы ты взяла мой номер.
— Не хочу!
— Элли!
— Отстань от меня!
Но он не отставал — стоял напротив и тяжело дышал.
— Уходи, — бесцветным голосом выдавила я. Мое лицо превратилось в маску. Больше он ничего не увидит, ни единой эмоции.
— Ты возьмешь его. — Горячие ладони напряглись и до боли сжали мои плечи.
— Нет. Я больше не хочу тебя видеть. Отпусти!
Я дернулась, но добилась лишь того, что еще сильнее оказалась впечатанной в стену.
— Отпусти, слышишь? Ты мне никто! — закричала я срывающимся голосом — рвущийся наружу плач сдавил горло.
В этот момент Рен резко сжал мой подбородок, силой поднял голову и приказал:
— Смотри на меня!
Никогда раньше я не слышала в его голосе столько льда. Мой рот приоткрылся, я растерянно моргнула и зачем-то взглянула прямо в серо-голубые глаза.
А после закричала — лоб моментально пронзила боль.
Белая вспышка разорвалась в голове, словно бомба. Тысячи острых осколков вонзились в мозг, парализуя его. Глаза запульсировали, по щекам градом покатились слезы. Сквозь красную пелену в моем сознании высветились яркие зеленые цифры — телефонный номер.
Его. Чертов. Телефонный. Номер!
Часто и слепо моргая, я задыхалась от боли и унижения.
Он навязал мне его!
— Тварь.
Теперь мне было все равно.
Все равно, что делать, что говорить, как себя вести. За эти слова он имел полное право ударить меня, но я уже не боялась.
Пусть бьет. Больнее, чем теперь, он уже не сделает. Он и так сделал все, что мог, — насильно выжег свой телефонный номер у меня в мозгу. Бумагу можно скомкать и выкинуть, книгу контактов очистить, входящие стереть, но как стереть то, что выжжено в памяти? Как?! Никак!
Ненавистные цифры продолжали зеленым огнем полыхать перед глазами.
Приложив ладони к пульсирующим векам, я расплакалась и стала медленно съезжать вниз по стене — ноги отказались служить.
И без того стальная хватка усилилась.
Не желая ничего, кроме того, чтобы этот человек навсегда покинул мою жизнь, я отняла ладони от глаз, зло взглянула на стоящего напротив и прохрипела:
— Ты… сделал это… насильно.
На меня взирали холодно и молча, а меня несло:
— Ты… выжег его в моей голове, но тебе не заставить меня набрать его. Подавись, слышишь? Никогда не наберу. Никогда!
Я резко дернулась и оттолкнула от себя чужие руки. К выходу! Прочь отсюда! Почти врезавшись в высокие двери, я рывком распахнула их и выбежала на укутанную сумерками улицу, в груди булькал обиженный плач.
«Ненавижу, — кричала я мысленно, будто это могло чему-то помочь. — Ненавижу тебя, ненавижу, слышишь? Ненавижу!»
Пробежав несколько метров, я опустилась прямо на пыльный тротуар и разрыдалась в голос.
Вот уже третий час я медленно брела по пустынной улице. Болела голова, болели глаза, болело сердце, но я не замечала этого.
Зачем ты сделал это, Рен?
Зачем поиграл со мной, как с симпатичным плюшевым мишкой? Зачем подергал за лапы, зачем разворошил нутро, зачем после выбросил в мусорку? И теперь я — мишка, грустные пуговичные глаза которого навсегда обречены смотреть в бескрайнее небо, — вынуждена жить со вскрытой грудиной, отброшенная и ненужная.
Он забыл обо мне.
Выполнил свой долг — по-мужски позаботился, оставив средство для связи, — и со спокойной совестью испарился.
«Теперь моя очередь забыть тебя».
Не нужно больше вспоминать его красивое лицо, нежные губы, ласковые руки. Не нужно помнить о том, как пахнет его кожа и звучит его голос.
Ничего больше не нужно.
В какой-то момент, перегруженная горькими мыслями, я остановилась посреди ночной улицы и разрыдалась вновь — невыносимо болели глаза, беспощадно рвалось на части сердце.
Всхлипывая, я достала из сумочки зеркало и поднесла к лицу.
Собственный вид потряс меня до глубины души: глаза покрылись красной сеткой лопнувших сосудов, синие радужки казались неестественно яркими из-за алого вокруг ореола. Даже света уличных фонарей хватило для того, чтобы увидеть, насколько ужасно я выгляжу. Что же тогда будет днем? Ведь на белках не осталось ни единого белого пятнышка, сплошная красная пелена. Как я пойду на работу? Как я вообще выйду на улицу?
Хотелось рыдать, хотелось забиться куда-нибудь в угол и никогда не выходить из него, хотелось кричать от отчаяния.
Я добрела до ближайшей лавочки, опустилась на нее и закрыла лицо ладонями.
Рен гнал машину на предельной скорости.
Он давно миновал разрешенное ограничение скорости в сто двадцать километров и продолжал давить на газ. Руки сжимали руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели; на шее пульсировала жилка.
Холодные глаза внимательно следили за дорогой, губы сжались от напряжения.
Титаническим усилием воли он заставлял себя ни о чем не думать, а также, сосредоточившись на вдохе и выдохе, хладнокровно душил эмоции в самом зародыше.
Визжа шинами, машина резко вошла в очередной поворот, натужно выровнялась и черной тенью понеслась по пригородному шоссе.
Когда огни ночного города остались далеко позади, Декстер перестал давить на педаль газа, позволил скорости упасть и принялся высматривать среди густо растущих деревьев неприметный указатель. Наконец глаза его наткнулись на искомое, и Рен, едва не проскочив поворот, резко вывернул руль вправо.
Машина плавно закачалась на ухабистой ведущей в лес дороге, а спустя минуту, достигнув поляны, остановилась.
Небольшой участок земли, покрытый примятой травой, со всех сторон окружали деревья. Лунного света едва хватало на то, чтобы разглядеть землю под ногами, но это не смущало высокого хмурого мужчину, лицо которого в этот момент напоминало маску. Он уверенно пересек поляну, безошибочно отыскал врытые в почву пластины, поверх которых висели деревянные мишени, и принялся скидывать с них маскировочные ветки и траву. Затем вернулся к машине и, достав из-за пояса два тяжелых металлических пистолета, развернулся.
Взглянув на мишени, Рен прицелился. Плевать, что ночь, он прекрасно видел в темноте.
Накопившаяся ярость, смешанная с болью, выплеснулась, наконец, при нажатии на курок — один за другим в ночном лесу загрохотали выстрелы. Пули пробивали доски насквозь, все новые и новые дыры появлялись в самом центре деревянных фигур, большие и маленькие щепки с треском разлетались в стороны.
Рен точным движением откинул пустые магазины, заменил их новыми и вновь принялся стрелять. Здесь, где его никто не мог увидеть, он на какое-то время перестал обращать внимание на выражение своего лица — зубы его сжались, в глазах застыла бесконечная боль.
Продолжая менять магазины, он стрелял так долго, пока наконец не почувствовал, как напряжение отпускает его. Ярость ушла из серо-голубых глаз, оставив после себя глубокую тоску и печаль. Надавив на курок в последний раз, он медленно опустил пистолеты вниз и застыл.
Утро наступило внезапно.
Нехотя разлепив свинцовые веки, я какое-то время никак не могла понять, где нахожусь и почему так тяжело двигаться, а приподнявшись на локтях, поняла — вечером я рухнула в кровать, не раздеваясь, прямо поверх покрывала.
Застонав, я свесила с кровати ноги, потерла виски и запретила себе думать. Только не про вчерашний вечер, только не про Рена и только не плакать.
«Не хватало еще. Не стоит он того».
Нет, он, возможно, и стоил моих слез, но, так или иначе, придется его забыть.
Стоило добрести до ванной, как зазвонил телефон, пришлось вернуться и поднять трубку.
— Алло?
Звонил Харт Мичман — мой начальник.
— Эллион? Здравствуй.
— Доброе утро, босс.
— Сегодня поступил новый крупный заказ от «Стэндэд Компани». Будь добра подъехать в офис к половине второго.
Я быстро взглянула на часы, которые показывали одиннадцать утра. Несмотря на то, что в запасе у меня было почти три часа, я понимала, что не смогу выглядеть хоть сколько-нибудь достойно, даже если пролежу в постели до вечера. Тело болело, будто по нему проехали грузовиком, голова раскалывалась, руки тряслись, как у пьяницы. В довершение ко всему я подозревала, что и глаза мои лучше выглядеть не стали — с такими не работать, а отпугивать клиентов.
— Харт, пожалуйста, дайте мне сегодня выходной. Я… очень плохо себя чувствую.
— Никаких выходных, Эллион! — тут же заорала трубка. — Это же проект месяца — сам Марк Стэндэд собственной персоной обратился к нам. Какой может быть выходной, какая болезнь? Жду тебя в офисе в половине второго, и точка!
Раздались короткие гудки.
Ого. Верно говорят: «Если пришла беда, отворяй ворота». Вот к нам пожаловал и сам Марк Стэндэд. Очень вовремя. Как раз по мои кровавые очи. Тьфу! Придется попробовать привести себя в порядок.
До офиса я добралась вовремя. Толкнула входную дверь, миновала приемную секретаря и сразу же направилась в кабинет начальника.
— Добрый де…
И осеклась, когда увидела, что босс сидит не один.
Прочистила горло, завершила фразу:
— Добрый день.
Напротив Харта за дубовым столом сидел высокий незнакомый мужчина приятной наружности. Одет он был в серый костюм, светлые волосы тщательно зачесаны назад, на запястье сверкали дорогие часы. При моем появлении незнакомец поднялся с кресла и вежливо кивнул в знак приветствия.
— Эллион, — моего босса распирало от важности, — познакомься — это Марк Стэндэд — глава корпорации «Стэндэд Компани».
— Очень приятно, Эллион.
Я пробубнила, что это взаимно, и Харт вновь повернулся к гостю:
— Я необычайно рад, что вы лично посетили наш офис. Чрезвычайно, скажу я вам.
— Приятно, спасибо, — перебил его человек в костюме, голос которого прозвучал вежливо, но довольно прохладно. Он повернулся ко мне, какое-то время изучал мое лицо — точнее, ту его половину, которая не была скрыта солнечными очками, — затем улыбнулся. — Эллион Бланкет. Я слышал, вы лучший дизайнер по витражам этого города.
Он просчитался с лестью — сегодня мне было не до комплиментов, поэтому я отделалась лишь вежливым кивком, параллельно игнорируя жестикуляцию босса, которому не терпелось, чтобы я сняла очки, — мол, ты ведь проявляешь неуважение!
«Прости, Харт, но сегодня я очками проявляю уважение».
Утром мое отражение выглядело уже не так пугающе, как накануне, но глаза продолжали болеть, и краснота не исчезла. Пришлось искать защиту и от яркого света, и от любопытных людских глаз. Кто же знал, что важному клиенту придет в голову идея посетить наш офис именно сегодня?
А босс, похоже, за своеволие лишит меня премии — его шея от неудовольствия уже покрылась красными пятнами. Чтобы хоть как-то сгладить неловкую ситуацию, я вежливо улыбнулась и произнесла:
— Я приложу все усилия, чтобы результат моей работы вас порадовал, мистер Стэндэд. Надеюсь, вы простите меня за эту невежливую деталь, — я постучала указательным пальцем по дужке очков. — Но вчера я по неосторожности получила ожог глаз в солярии, и мне не хотелось бы вас смущать.
— Конечно-конечно, без проблем, — кивнул Марк, и Харт мгновенно расслабился. — Тогда перейдем к делу. Так как я уже выбрал рисунок, мне осталось лишь показать вам место в галерее, где витраж будет располагаться. Я хотел сделать это уже сегодня, но неожиданно возникшие дела не позволяют, придется перенести визит туда на другой день. Как только я определюсь с точной датой и временем, я провожу вас лично либо поручу это кому-либо из сотрудников. Вас это устроит?
— Конечно. Я просто буду ждать вашего звонка.
Мистер «Дорогой пиджак» повернулся и пожал руку Харту.
— Спасибо, что уделили мне время.
— Это вам спасибо! Рад предстоящему сотрудничеству.
Марк поднялся с кресла, расправил несуществующие складки на ткани и вежливо поклонился. Проходя мимо меня к двери, он сочувственно произнес:
— Будьте осторожны с соляриями.
— Спасибо.
У меня возникло стойкое ощущение, что он не поверил ни единому моему слову.
Я медленно водила пальцем по гладкому горлышку пивной бутылки.
Сидя на широких железных перилах моста, я смотрела на протекающую внизу темную речную воду. За моей спиной бесконечным потоком неслись машины, колеса грохотали по асфальту, перекрытия вздрагивали.
Бутылка в моих руках была уже третьей по счету.
Пытаясь укрыться от тоски, которая вечером-таки одолела меня, я насильно вливала в себя горькую жидкость в надежде на то, что это поможет притупить чувства. Боль и правда немного утихла, однако душа продолжала скулить от жалости к себе и одиночества.
В ночном небе клубились серые облака, воздух напитался влагой.
«Как он теперь? Где? Что делает в эту минуту?»
Перед глазами возникло знакомое лицо. Рен.
Неужели уже забыл обо мне? Наверное, забыл. Наверное, покинув ресторан, сразу поехал домой, спокойно почитал газету, посмотрел телевизор и лег спать. Может быть, перед этим черноусый Антонио накормил его вкусным ужином (ведь в ресторане мы так и не поели). В любом случае мистер Декстер, в отличие от меня, наверняка не мучился этой ночью кошмарами, не стирал со щек слезы и уж точно на следующий день не накачивал себя пивом.
Под грохот колес за спиной кружил один и тот же вопрос — а могло ли все пойти иначе?
Бессмысленный вопрос, глупый. Я всхлипнула, поднесла бутылку ко рту и сделала большой глоток.
Кажется, я напивалась. В какой-то момент мой шаткий контроль над эмоциями совсем утратился — захотелось завыть, нет, закричать в голос, чтобы меня услышал тот, кто сидел сверху и правил судьбами. Чтобы этот «кто-то» услышал, что я не согласна с его решением и не хочу покорно принимать долю, заранее уготованную мне до конца жизни.
Но вместо крика я хрипло произнесла любимое и одновременно ненавистное для себя имя:
— Рен.
В этот момент перед глазами всплыл зеленый номер.
Черт! Черт бы подрал эти цифры, черт бы подрал эту вежливость, эту фразу: «Набери, если понадобится помощь».
Помощь? Она нужна мне сейчас, именно сейчас, и что? Звонить, набирать, звать, просить, чтобы утешили? Какой бред. Не помощь, а сплошное мучение. Выжечь в голове эти цифры было все равно что оставить безрукому зонтик — не нужен, не пригодится, ибо он не является ничем иным, кроме насмешки.
Сплошное издевательство. А как еще назвать обстоятельство, когда номер телефона есть, а звонить по нему нельзя?
Продолжая глотать пиво, я разглядывала светящиеся в воображении зеленые цифры — номер плавал в моей голове из стороны в сторону, туманная дымка обволакивала его легким свечением. Стоило начать приглядываться к нему более внимательно, как каждая цифра становилась поразительно четкой и словно приближалась.
С горечью и удивлением я продолжала рассматривать зеленые символы. Раньше я только слышала о том, что некоторые люди обладают возможностью «впечатывать» любую информацию в чужую память, но на себе испытала подобное впервые. То, насколько болезненным оказался процесс, не вызывало желания когда-либо повторять его снова. На некоторое время позабыв о душевной боли и о том, что сижу на мосту, я увлеченно играла номером, то вызывая его, то вновь растворяя в дымке.
Неожиданно первая цифра засветилась более ярко. За ней вторая и третья.
Они начали активироваться! Я испуганно замерла и едва не выронила из рук бутылку.
«Так вот как именно они набираются — сознанием!»
Осторожно включая и выключая цифры, я поняла, что оказалась права — для того, чтобы вызвать Рена, настоящий телефон не понадобится.
«Абонента можно вызвать прямо в голове».
Ого! А говорить при этом придется мысленно? Или же Декстеру просто поступит сигнал о том, что номер набран? Вот уж можно помереть от любопытства, а проверить так и не удастся. Скорее всего, если я активирую номер целиком, Рен примчится сюда и начнет задавать вопросы.
А мне нечего ему сказать.
И поэтому номер я активировать не буду.
Я вздохнула, усилием воли погасила плавающие перед глазами цифры и вздрогнула, когда за спиной проехал очередной грузовик.
Что за жизнь? Я чувствовала себя как инопланетянин, которого бросили на чужой планете и сообщили о том, что возвращаться за ним ни в коем случае не будут.
«Но пульт от космолета ты все-таки возьми, мы всегда услышим твой запрос о помощи».
Бред.
В очередной раз хотелось одновременно плакать и смеяться.
Опасаясь, что если не уйду сейчас, то случайно решу «упасть» с моста, я поднялась на ноги, отряхнулась и побрела вдоль перил по пешеходной дорожке. Негодование и злость вытеснили боль, заставив холодные пальцы сжаться в кулаки.
— Вот, значит, какой ты — герой! Звони, если что, Элли, звони. Я приеду, спасу тебя и снова навсегда уеду. А не пошел бы ты в задницу? Слышишь меня? Без тебя справлюсь, говнюк. Вот возьму и со всем справлюсь без тебя.
Ответом мне послужил бесконечный грохот колес.
Утром я проснулась от громкого стука в дверь. Подскочила на кровати, какое-то время пыталась сообразить, не померещилось ли мне, затем услышала настойчиво дребезжащий звонок и тут же принялась одеваться.
Наспех натянула первую попавшуюся под руку одежду, пригладила волосы и понеслась в коридор. Щелкнула замком, потянула на себя ручку и застыла — за дверью стояла Лайза. Лайза! Ее потемневшая от загара кожа резко контрастировала с синими глазами, лицо светилось от счастья.
— Элли, ты чего так крепко дрыхнешь! Я тебе и звонила, и стучала…
— Лайза! — все еще не веря собственному счастью, я кинулась обнимать подругу. — Когда ты вернулась? Как Минара? Хорошо отдохнула?
Та в свою очередь засыпала вопросами меня.
— Как твои дела? Что на работе? Как Саймон? Ой, — она вдруг отстранилась и перестала улыбаться, — а что у тебя с глазами?
Не желая разговаривать на пороге, я подтолкнула ее в дом и закрыла дверь.
— Заходи. Сейчас поставлю чайник, и мы обо всем поговорим.
На кухне мы болтали без умолку.
Лайза с удовольствием уминала пирожные и рассказывала о своем путешествии, а я зачарованно слушала ее и улыбалась от того, что она вновь сидит на моей кухне. Впервые за последнее время я чувствовала себя не так скверно.
«Не одна. Хотя бы снова не одна. Вдвоем».
После разговоров о Минаре мы вспомнили пару случаев из прошлого, поговорили о Саймоне, и я рассказала про взрыв в «Сэнди-Паласе».
По ходу моего рассказа лицо Лайзы все больше вытягивалось и бледнело, а когда я закончила говорить, она несколько секунд сидела притихшая и потрясенная. Затем спросила:
— Элли, кто это был? Тот мужчина, который тебя спас…
Я затравленно посмотрела на нее.
— Не надо о нем. Не хочу.
Лайза тут же взбунтовалась.
— Да что у тебя произошло? На тебе лица нет! А ну-ка рассказывай все в подробностях!
Уступив натиску подруги, неожиданно для себя я сдалась — слишком долго все держала внутри — и поведала ей историю о Рене, не упоминая, однако, имени главного персонажа. Мне показалось, для нее это не так важно, а вот Рен мог и не желать, чтобы о нем узнал кто-нибудь еще.
— Хочешь сказать, он действительно не хочет больше тебя видеть?
— Не хочет. Уверена в этом.
— Элли, но он же страшный! По твоим рассказам, это же не мужчина — это монстр. Может, и к лучшему, что вы больше не увидитесь?
— Может быть… — Я смотрела прямо перед собой стеклянными глазами. Что еще на это можно ответить? Правду? Правду о том, что я очень бы хотела увидеть этого «монстра» вновь, быть с ним, любить его?
Наверное, я действительно тупая. А подруга тем временем прочитала все по моим глазам.
— Вот это да… Так ты влипла. И это за те пару дней, пока я была в Минаре?
— Ты была в Минаре две недели.
— Тебе хватило.
Что есть, то есть.
— И ты вправду видишь его телефонный номер у себя в голове?
— Угу.
— А позвонить не хочешь?
Я ощетинилась.
— Никогда! Что я ему скажу? Поползаю вокруг ноги, спою ритуальную песню, принесу ягненка в жертву и попрошу, чтобы он обратил свои ясные очи в мою сторону?
— Ну ладно-ладно, не кипятись. Я поняла. Я бы тоже обиделась, не железная.
С минуту мы молчали. Затем я поднялась, достала из шкафа бутылку коньяка и щедро плеснула его в остывший кофе. В этот момент Лайза спросила:
— Слушай, а покажи платья, которые он прислал?
Я пожала плечами.
— Пойдем.
Рассматривая наряды, Лайза восхищенно вздыхала:
— Да они же просто великолепны!
Я кивнула. На сердце навалилась тоска.
— Согласна. — Чтобы она не увидела, как от этих слов подозрительно заблестели мои глаза, я отвернулась.
Зачарованно коснувшись кончиками пальцев платья коньячного цвета, Лайза спросила:
— Можно мне примерить?
— Конечно. Примеряй все, что нравится.
Через несколько секунд она уже стояла перед зеркалом, восторженно глядя на свое отражение. На ее схожую с моей фигуру платье село как влитое, насыщенный янтарно-коричневый цвет великолепно гармонировал с прямыми черными волосами и загорелой кожей, длина выгодно подчеркивала стройные ноги, а богатый декорированный пояс изящно обхватывал тонкую талию.
— Боже, Элли, никогда не видела ничего подобного!
— Я тоже.
— Он, наверное, невероятно богат, этот твой незнакомец? И щедр. А он красивый?
— Очень. — Я продолжала смотреть не на подругу, в окно.
— Ты прости, что я расстроила тебя разговорами о нем.
— Ничего, все в порядке.
— Нет, не в порядке. Так больше не может продолжаться — мы срочно должны что-то придумать, чтобы отвлечь тебя. Дай-ка подумать… — Лайза на секунду нахмурила темные изящные брови. — Я знаю! Мы устроим целый день развлечений! Прогуляемся по магазинам, посидим в кафе, зайдем в спа-салон, а вечером…
— Что вечером? — поинтересовалась я осторожно.
— А вечером на дискотеку!
— О нет!
— Да, да и только да!
Она рассмеялась и взяла меня за руку.
— Мы найдем того, кто заставит тебя забыть о нем, слышишь?
— Ты в это веришь?
— Конечно! Мужчин в этом мире куда больше, чем один.
Глядя на воодушевленное лицо подруги, я лишь пожала плечами.
«А может, она права? Может быть, это хоть временно позволит мне забыть о Рене?»
Отчаянно цепляясь за мелькнувшую в моей душе надежду, я кивнула:
— Хорошо. Будь по-твоему.
Я стояла в самом дальнем углу танцевального зала. В самом дальнем углу и самом темном. Прижимаясь к прохладной стене, мечтала стянуть с себя слишком тесное платье, смыть слишком броский на мой вкус макияж, избавиться от высоченных каблуков и вообще оказаться как можно дальше отсюда.
«Зачем я позволила притащить себя сюда? Зачем поверила в эту затею?»
В сей новомодный клуб ходили лишь за одним — чтобы найти себе партнера на ночь. Именно на ночь, не на жизнь.
По отзывам репортеров, здесь располагалась лучшая дискотека в городе, и этому заявлению соответствовало количество топчущегося на танцполе народа, дорогостоящий входной билет и целых три танцевальные площадки вместо одной.
«Как круто!»
Вот только меня ничего из этого не радовало — здесь я чувствовала себя абсолютно чужой и никому не нужной.
Вокруг, заведенная громкой ритмичной музыкой, бесновалась толпа, везде, куда ни кинь взгляд, двигались в музыкальном экстазе, совершая немыслимые движения, темные на фоне прожекторов силуэты. Алкоголь лился рекой, вечер был в самом разгаре.
Закончилась быстрая мелодия, и зал мгновенно опустел, уступая площадку парочкам, желающим танцевать под медленную музыку. Звуки ее уже зазвучали, кавалеры начали приглашать дам, уставшие от предыдущей композиции люди устремились на улицу — охладиться, покурить, пообщаться.
Мимо меня прошел высокий симпатичный парень. Я вжалась в стену плотнее, но он-таки заметил меня и подошел.
— Привет, потанцуем?
Выглядел он неплохо: на голову выше меня, накачанный, одетый в модную майку и джинсы, стильно подстриженный. Его красивое лицо казалось мне чересчур красивым, в чем-то даже женственным — такие черты очень любят глянцевые обложки, — но в целом он был неплох. И, не найдя причины для отказа, я протянула руку, коснулась чужих пальцев и позволила отвести себя в центр зала.
«Зачем-то же я в эти шмотки одевалась? Хоть потанцую один раз».
— Меня зовут Бен, — шепнул он мне на ухо, стоило нам обняться и начать двигаться в такт музыке.
— Очень приятно, Бен.
Свое имя я называть не стала.
Мой партнер обиделся, но в душу лезть не стал, лишь плотнее прижал меня к себе за талию.
Двигаясь больше на автомате, нежели получая какое-либо удовольствие от близости пытающегося оттоптать мне ноги «медведя», в какой-то момент я увидела Лайзу — та танцевала с высоким, похожим на вышибалу мужчиной справа от меня.
Та, наткнувшись на меня взглядом, широко улыбнулась — мол, ну вот видишь? Нашелся же кто-то, кто тебе понравился!
Понравился?
Я через силу улыбнулась в ответ.
Если бы она только знала, насколько мне плохо здесь, насколько неуютно и одиноко и как сильно хочется домой. Все эти беззаботные лица, веселый смех, реки алкоголя — все эти люди жили, казалось, безо всяких проблем. Может, эти пресловутые проблемы цеплялись исключительно за таких, как я, — глупых и наивных?
Но зачем расстраивать Лайзу? Она хотела как лучше, она старалась.
Бен тем временем жался ко мне все теснее. Какое-то время я делала вид, что совершенно не замечаю его чувственный и слишком откровенный призыв к более близкому знакомству, затем начала откровенно отворачивать лицо в сторону — не хватало еще его поцелуев, — а через пару секунд поняла, что попросту не могу. Не могу продолжать с ним танцевать!
Почему? Да все просто — потому что он не Рен.
Бред? Может быть. Вот только у Рена гораздо шире плечи, у него не такой острый подбородок, его руки куда жестче, сильнее и мягче одновременно. Рен пахнет по-другому. И танцевать с Беном, когда в голове стоит образ другого мужчины, все равно что собственноручно медленно и с наслаждением обмазывать себя изнутри дерьмом.
Нет, хватит, не могу!
«Элли, но ты ведь видела, что это не Рен! Зачем пошла танцевать с ним?»
А черт его знает — на что-то надеялась.
Не в силах справиться с отчаянием и не объясняя ровным счетом никаких причин, я оттолкнула слащавого Бена и выбежала с танцплощадки; за спиной прозвучал его возмущенный голос:
— Сумасшедшая! Дура фригидная!
Я даже не обернулась.
Катитесь вы все к черту! Все дискотеки, все бары, все мужики. Все! Не нужен мне никто! Обойдусь.
Мечтая поскорее оказаться дома, я распахнула дверь на улицу, крикнула желтому автомобилю «Сто-о-ой!» и запрыгнула в первое попавшееся такси.
— Вот то самое место, где я хотел бы видеть витраж, — Марк указал на застекленный свод просторной вытянутой галереи. — Так как мы часто отдыхаем здесь с моими партнерами, ведем беседы, выпиваем немного… Ну, вы понимаете.
— Да, строите более доверительные отношения.
— Точно, — обрадованно кивнул удачно найденной формулировке мой клиент, — лучших слов я бы не нашел. Так вот, именно поэтому хотелось бы создать здесь некое подобие уюта. А то везде официально, сухо, как бы это сказать — не располагает.
— Понимаю вас, — отозвалась я, оглядывая свод. — Это действительно хорошее солнечное место, витраж будет выглядеть красиво.
Мы находились на тридцатом этаже высотного здания, принадлежащего «Стэндэд Компани»; через стеклянный потолок виднелось синее небо и плывущие по нему облака.
Здесь, под куполообразным сводом, была оборудована комната отдыха: диваны, столы, кресла, в отдалении стоял дорогой рояль.
«Еще и музыку слушают».
Множество растений в глиняных кадках приятно дополняли общий вид, добавляли холодным белым стенам «природности». Витраж, на мой взгляд, действительно стал бы идеальным завершением картины, и я уже вовсю раздумывала над его рисунком.
— Мистер Стэндэд…
— Зовите меня Марк.
— Марк, — неуверенно произнесла я, смущенная его просьбой, — к сожалению, у меня сейчас нет с собой альбома — он остался в кабинете начальника, а Харт уехал на встречу, но я могла бы привезти его, скажем, через час или вечером. Вам это будет удобно?
— Конечно, Эллион. Я бы хотел, чтобы мы приступили к работе как можно скорее, но через час у меня назначена встреча. Я буду занят до восьми, а после, если вы подъедете, мы как раз сможем обсудить детали, хорошо?
Вообще-то мой рабочий день длился всего до семи, но я подумала, что Харт был бы доволен, узнав, что я согласилась потратить на его драгоценного клиента личное время. И потому с готовностью кивнула.
— Конечно, привезу все образцы с собой.
— Отлично, Элли! Могу я вас так называть?
Я внутренне поморщилась, так как не терпела на работе фамильярности, но клиент есть клиент — ему все позволено, не так ли?
«Почти все».
— Без проблем, Марк.
— Вы просто золотце! — Теперь он смотрел на меня иначе, оценивающе — так смотрит ценитель антиквариата на редкую старинную вещь, и от его взгляда мне стало неуютно. — Буду ждать вас на седьмом этаже у себя в кабинете. Охрану я предупрежу, вас пропустят.
«Надеюсь, он предлагает встречу по существу, а не зачем-то еще…»
По глазам главы корпорации однозначного ответа прочесть не удалось. Он вежливо поклонился, извинился и поспешил навстречу секретарше, которая терпеливо ожидала его у выхода из галереи.
Что ж, мне тоже пора. Есть несколько часов свободного времени, а затем в офис за альбомом.
Я развернулась и зашагала к лифту.
— Ваше имя?
— Эллион Бланкет. Мистер Стэндэд сказал, что встретится со мной в восемь.
Хмурый охранник водил пальцем по строчкам толстой гостевой книги; я терпеливо ждала.
— Да, ваше имя значится в списке. Что у вас в руках?
— Альбомы с эскизами витражей. Здесь их тысячи, и мистер Стэндэд обязательно подберет что-нибудь для своей галереи. — Я зачем-то прикинулась дурочкой. — Хотите посмотреть?
Сработало. Охранник раздраженно махнул рукой и указал в холл.
— Нет-нет, несите их куда требуется. Мое дело спросить.
Двери лифта с тихим звяканьем разошлись в стороны. Я уже ступила на мягкий ковер внутри кабины, когда до меня долетел голос охранника.
— Кабинет мистера Стэндэда в… крыле.
В каком именно крыле, я не расслышала, но решила, что переспрашивать не буду, так как двери уже закрывались.
«Отыщу, поди» — легкомысленно решила я и перевела взгляд на высвечивающее номера этажей электронное табло.
Достигнув седьмого этажа, лифт плавно затормозил. Еще один «дзынь» — двери бесшумно разъехались в стороны.
Часы на стене показывали без двадцати восемь; вокруг ни души — наверное, работники уже разошлись по домам. Я обогнула стоявшие посреди холла столик и кресла, огляделась, замерла — отсюда в разных направлениях расходились целых четыре коридора. Я растерялась.
«Надо было переспросить, в каком крыле искать. Может, спуститься?»
Спускаться на первый не хотелось.
«На дверях наверняка должны быть таблички».
Коридоры не очень длинные и хорошо освещены — моих «запасных» двадцати минут должно хватить, чтобы обойти их все.
Не особенно терзаясь выбором, я зажала толстый альбом под мышкой и зашагала в направлении того, который располагался ко мне ближе всего.
Двери, двери, двери. Таблички, должности, имена. Сначала я внимательно вчитывалась в каждую, затем подумала, что дверь главы корпорации должна каким-то образом выделяться (помпезностью?), и вчитываться в фамилии перестала.
Двадцать метров спустя коридор закончился ведущей вниз лестницей и тупиком — пришлось повернуть назад.
На этот раз из центрального фойе я свернула влево — может, повезет теперь?
«Если не найду и в этот раз, спущусь вниз и переспрошу охранника».
Ковер полностью заглушал мои шаги, тяжелый альбом оттягивал руки. Не успела я пройти и половину пути, когда до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.
Продолжая идти вперед, я прислушалась.
Говоривших было двое.
Голоса глухо доносились из-за одной из дверей, но в одном из них я сразу же узнала главу корпорации «Стэндэд Компани», второй голос тоже принадлежал мужчине, но показался мне незнакомым.
Не зная, что предпринять, я в растерянности остановилась возле двери, но стучать не стала. Табличка гласила, что кабинет принадлежит некому Джеку Парсли, должность не значилась.
«Марк не у себя? Чем-то занят?»
Наверное, лучше подождать его в фойе.
Я развернулась и уже было сделала шаг в обратном направлении, когда голоса донеслись отчетливей, и я впервые сумела разобрать слова. Говорил Марк:
— Он мне нужен, Джек. Декстер положил шестерых моих людей, и только Создатель знает, что мог рассказать ему последний из оставшихся в живых.
Мои ноги моментально приросли к полу.
«О каком Декстере идет речь — ведь не о Рене? Наверняка в этом городе полно Декстеров, так?»
И все-таки — о нем или нет? У меня всколыхнулось жгучее желание это выяснить. Ведь недавно была битва, в которой мой Декстер положил семерых…
Волосы на моей голове зашевелились.
«Шесть мертвых и один выживший. Всего семеро. Таких совпадений не бывает…»
Промычавшую внутри совесть о том, что подслушивать нехорошо, я заставила умолкнуть. Если речь действительно о Рене, я должна это знать.
Стараясь не издавать ни звука, я вслушивалась в каждое слово.
— Но ты ведь уже «позаботился» о выжившем? — после некоторой паузы проговорил тот, кого Марк назвал Джеком.
— И что с того? — Стэндэд был взбешен. — До того, как я разобрался с ним, тот наверняка проговорился этому чертовому наемнику. Я каждый день теперь ожидаю его визита, Джек. Я устал бояться — достань мне его! Я должен пристрелить его первым!
— И как я, по-твоему, должен его достать?
— Ты же один из его основных осведомителей! Наври ему что-нибудь! Замани в ловушку, и мои ребята придушат его, как щенка.
Владелец кабинета молчал.
— Рен может меня не послушать…
В этот момент по моей спине потек пот. Значит, я не ошиблась — они хотят убить Рена. Моего Рена.
От волнения сердце забилось в два раза быстрее, руки ослабли, и альбом едва не выскользнул из пальцев. Я осторожно перехватила его и вытерла со лба пот.
— …он осторожен, как черт! Ты же сам знаешь.
— Мне все равно, что именно ты ему скажешь. Приведи его ко мне! — голос Марка сорвался на крик.
— Хорошо. Я сейчас позвоню ему.
В этот момент я решила, что мне срочно пора убираться.
Если кто-то застанет меня здесь, то обязательно доложит о том, что я подслушивала, и тогда Марк «позаботится» обо мне тоже. И хорошо, если просто лишит работы…
Я бросилась к лестнице, но, не сделав и нескольких шагов, остановилась — от бетонных стен, ведущих на нижние этажи, донеслись новые голоса.
Черт!
Пришлось рвануть обратно в фойе. Едва я успела покинуть коридор, как в дальнем его конце показались фигуры двоих охранников.
«Что делать? Куда бежать?» — я затравленно переводила взгляд с дверей, за которыми располагался центральный лестничный проем, на двери лифта.
«Не паникуй! Это просто обход, тебя никто не видел. И ты имеешь право здесь быть!»
Может, сесть в кресло и притвориться, что все это время я ждала Марка здесь? Но если директор отвлечет меня просмотром альбома, как я сумею предупредить Рена об опасности? Мысли лихорадочно метались, хлопая невидимыми крыльями. Что же делать?
«Если я останусь здесь, то Джек успеет позвонить Рену и заманит того в ловушку. Значит, к черту встречу с Марком, я должна предупредить Декстера раньше, чем тот попадется на их крючок».
Сделав выбор, я бросилась к лестнице.
«Предупредить, предупредить…» — эта мысль грохотала в черепной коробке как отбойный молот, от волнения я споткнулась и едва не упала.
Стараясь не пропустить ногами ступеньку, я силилась вызвать в воображении нужный номер.
«Ну где же ты? Где?»
Цифры нехотя всплыли перед глазами.
«Наконец-то!»
Скрипя зубами от усилий и проклиная тяжелый альбом, я принялась их зажигать — первая, вторая, третья…
Вот уж не думала, что номер когда-нибудь пригодится.
Шестая, седьмая…
Я напряглась изо всех сил и активировала последнюю, восьмую, цифру.
Едва мне удалось это сделать, как весь телефон полыхнул ярко-белым пламенем и медленно, пульсируя, погас в сознании.
«Дозвонилась!»
Теперь ликовала я. Я дозвонилась! Теперь Рен все узнает, узнает до того, как случится беда. Я молодец!
Приноровившиеся к бегу ноги перескакивали сразу через две ступеньки.
Лихорадочно соображая, где нам лучше встретиться, я не заметила, как проскочила выход на первый этаж. Лестница глубже, и я, не заметив собственной ошибки, летела вперед.
И лишь почти врезавшись носом в железную решетку, я резко остановилась и огляделась по сторонам.
«Блин! Элли! Дура».
Тусклые лампы держали нулевой этаж в полумраке, штукатурка стен потрескалась, откуда-то тянуло сыростью.
Обратно!
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я рванула вверх по лестнице.
«Слепая курица! Как ты могла пропустить выход?»
Паника внутри меня росла как снежный ком — нужно выбраться раньше, чем меня кто-нибудь обнаружит. Черт! Черт-черт-черт!
Но было поздно.
Не успела я выбежать на площадку, как кто-то схватил меня за одежду — затрещала ткань. Альбом выпал из рук, листы тут же выскользнули из надломившегося переплета и рассыпались по ступеням. Цепкая рука охранника больно сжала плечо и дернула на себя; второй уже стоял на подхвате:
— Гляди, Сэм, кого я поймал! Это она была на седьмом?
— Она-она. — Передо мной стоял низкий коренастый мужик. — Веди ее к боссу, Бак.
Сзади тут же защелкнулись стальные браслеты наручников.
«Наручники? Что они делают?!»
— Отпустите меня!
— Пошла!
Болезненный удар в спину едва не повалил меня на пол. Кое-как выровнявшись, я хрипло и часто задышала — все, я пропала. Горло жгло огнем, голова звенела от страха.
Перед глазами почему-то вновь зловеще запульсировал телефонный номер Рена.
Меня усадили на деревянный стул в том самом кабинете, у двери которого я подслушивала разговор. Впившиеся в запястья браслеты заставляли морщиться от боли, в горле першило.
Хмурый Стэндэд слушал одного из охранников, Джек сидел в кожаном кресле за столом.
— Она подслушивала у ваших дверей, босс. Мы взяли ее, когда она попыталась сбежать…
— Подождите, Бак. — Марк подошел ко мне и опустился на корточки: — Эллион-Эллион, зачем вы это сделали?
— Я? Я ничего не подслушивала! Я просто искала ваш кабинет, а когда услышала ваш голос, то решила, что подожду в фойе.
— В фойе на первом этаже? Вы за этим понеслись туда на полной скорости? Или потому что услышали лишнее?
— Я ничего не услышала. Лишь сразу поняла, что ваш разговор не предназначен для моих ушей.
Марк задумчиво почесал щеку и посмотрел на охранника:
— Вообще-то мы действительно договаривались о встрече. Не ее вина, что она услышала больше, чем положено. Бак, снимите с нее наручники.
— Но, мистер Стэ…
— Снимите, я сказал.
— Хорошо. — Тот нехотя стянул с пояса связку ключей.
Когда ненавистные браслеты слетели на пол, я облегченно вздохнула.
«Надо убраться отсюда. И убраться как можно скорее».
Но оба охранника стояли рядом, а Джек внимательно следил за каждым моим движением. Он сидел, подавшись вперед, черты его лица заострились, черные зрачки недобро поблескивали. Встретившись с ним взглядом, я тут же отвела глаза.
Вновь заговорил Марк:
— Эллион, я бы хотел договориться с вами… по-хорошему. Так как я осознаю, что в некотором смысле сам подвел вас — договорился о встрече, но не встретил в холле, — вы оказались в… двойственном положении. Что бы вы ни услышали, вас это не касается. Однако я не хотел бы, чтобы услышанное вами просочилось наружу, а потому готов предложить вам некоторую сумму за молчание. Идет? Ведь нам, как-никак, еще работать вместе…
Не успела я кивнуть — его предложение меня более чем устраивало (о разговоре не узнает никто, кроме Рена), — как в наш диалог вмешался взволнованный Бак:
— Смотрите сюда, мистер Стэндэд! — И он указал на один из многочисленных мониторов, висящих на стене кабинета.
Директор корпорации тут же метнулся к экрану, Джек спешно выбрался из кресла.
— Это же… Черт бы меня подрал, это же Декстер! — Лицо Марка побагровело от злости. — Почему он здесь, Джек? Как ты умудрился затащить его так быстро, к тому же прямиком в мое здание?
— Я…
— Что ты ему наплел?!
— Да я вообще ему не звонил! Не успел…
— Тогда какого черта он здесь? А-а-а, хотя… не важно, — в голосе Стэндэда зазвучали хищные ноты. — Так даже проще, пристрелим его прямо здесь. Бак, сколько людей охраняют здание?
— Тридцать человек.
— Прикажи всем стрелять на поражение.
От нахлынувшего страха меня едва не стошнило.
«Они собираются стрелять в Рена! Они убьют его!»
Пользуясь тем, что на меня не смотрят, я осторожно поднялась со стула и затрусила к выходу из кабинета.
«Это же я во всем виновата! — От отчаяния хотелось рыдать. — И теперь я должна найти его и все объяснить…»
Поторопилась. Блин, зачем я поторопилась?
На лестнице вновь грохотали чьи-то шаги.
— Фрэнк, Тодд — оцепите правое крыло! Фил, займись левым.
— Есть, сэр!
Через полминуты голоса и шаги стихли, моего исчезновения пока никто не заметил.
Я понеслась вниз по ступеням.
«Что же я наделала? Как все исправить?»
Первый выстрел прогремел, когда я добралась до третьего этажа, — от страха я поскользнулась, упала и ударилась коленом. Зашипела от боли, стиснула зубы, поднялась и двинулась дальше.
А спустя несколько секунд выстрелы уже грохотали один за другим; кто-то надрывно орал:
— Не упустите его, ослы!
На площадке ниже мелькали спины охранников.
— Туда! — высокий человек с пистолетом в руке махал остальным. — Он укрылся в коридоре, за ним!
Решив, что бежать следом за охранниками не имеет смысла, я быстро вернулась на третий этаж, распахнула двери и миновала столик с креслами. Какой коридор мне нужен? Самый левый? Если я выберу его правильно и доберусь до лестницы, то есть шанс, что найду Рена первой…
«Мне повезет! Мне хоть в чем-то должно повезти».
Нещадно хромая, я бежала по плотному и жесткому ковру.
И я уже почти добралась до нее — до лестницы! — когда из-за угла кто-то вылетел, и удар в плечо свалил меня с ног. Горло тут же стиснула стальная рука. Хрипя и извиваясь, я старалась выбраться из-под тяжелого тела.
— Не двигайся, сука!
Знакомый голос заставил меня замереть на месте.
— Рен… Это не то… что ты думаешь!
— Заткнись. Поднимайся. Поднимайся, я сказал! — голос Декстера звенел от бешенства. Резко рванув за плечо, он одним рывком поставил меня на ноги. Колено пронзило раскаленным прутом, боль едва не заставила меня рухнуть обратно на ковер.
— Пошли! — Меня грубо потащили за собой, в бок уперлось холодное дуло пистолета. — И только дернись.
«Он что… думает, что я специально?.. Специально заманила его в ловушку?»
Ноги подкашивались от страха, и, опасаясь сразу же получить пулю в живот, я держала рот закрытым. В какой-то момент я заметила, что куртка на плече Рена пробита насквозь и хлопковая майка пропитана кровью.
— Рен…
— Еще один звук, и я тебя пристрелю.
Зажмурив глаза, я волочила ватные ноги по ковру.
— Вперед! — приказали мне и грубо подтолкнули к кабине грузового лифта. Стоило нам обоим оказаться внутри, как двери начали закрываться.
— Рен, я…
— Ни слова. — Он с трудом сдерживал ярость. — Вот уж не думал, что ты на это способна. Знаешь, я ведь верил тебе… — В его глазах плескалась ненависть. — Хорошая получилась ловушка. Молодец.
Он даже улыбнулся. Невесело и мрачно — сделал все нужные выводы.
Скрипучие двери лифта разошлись в стороны.
Уложив замешкавшихся охранников двумя точными выстрелами, Декстер вытолкнул меня из кабины и потащил вперед по подземному гаражу. Кроме двоих охранников, чьи тела теперь лежали возле колонны, вокруг никого не было видно.
Черная машина стояла неподалеку. Водитель достал ключи и отключил сигнализацию.
— Внутрь.
Повторного приглашения не требовалось — я ввалилась в салон.
Дорога мелькала перед глазами короткими полосами разметочной линии. Несмотря на темноту в салоне, я видела, как пятно на майке Рена заметно увеличилось в размере. Лицо его было бледным, но глаза смотрели вперед холодно и спокойно.
— Рен… — прошептала я тихо.
— Молчи, — его голос был ровным, но в нем отчетливо звенел металл.
— Пожалуйста…
— Девочка, я сделаю тебе больно.
— Дай мне сказать…
Рен резко вывернул на обочину и затормозил. Затем повернулся ко мне и сжал горло ладонью.
— Ты понимаешь… — произнес он тихо, — что я могу сделать очень больно?
Я затравленно кивнула. Его глаза примораживали к месту, а пальцы сжимались все сильнее.
— Я могу свернуть твою шею. Понимаешь меня?
От недостатка кислорода легкие горели огнем. Вместо слов вырывались только слабые хрипы.
— Больше ты не произнесешь ни единого слова. Ты хорошо меня поняла?
Перед моими глазами поплыли круги. Из последних сил я снова кивнула, и тогда он медленно разжал пальцы.
Задыхаясь и кашляя, я согнулась пополам и стала шумно втягивать воздух.
Звякнули ключи в замке, машина плавно набрала скорость.
Рен ждал, пока продезинфицируется пинцет, окровавленная майка лежала рядом на стуле. Тихо пикал секундомер, в такт ему, чуть с запозданием, тикали настенные часы. Наконец фиолетовая лампа погасла, Декстер подошел к шкафу и достал несколько марлевых тампонов. Открыл стеклянную дверцу, вытащил пинцет и, захватив бутылку со спиртом, сел обратно на стул.
Рана болела.
Аккуратно промокнув ее, он зажал пинцет в руке и поднес к плечу, где все еще сидела чертова пуля. Сосредоточившись на движениях, постарался отбросить эмоции и отключить боль. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Впервые за долгие годы он чувствовал, как болит не тело, болит сердце. А он, оказывается, забыл, что такое возможно.
Что ж… Элли нашла способ напомнить.
Несмотря на то, что она была надежно заперта в соседней комнате, он отчетливо ощущал ее присутствие — это растерянное испуганное лицо до сих пор стояло перед глазами.
«Сама невинность. А какие отчаянные попытки объяснить правду. Правду!»
Его челюсти сжались — двуличная змея!
Рен тряхнул головой и, морщась, вставил металлический пинцет глубоко в рану — попытался зацепить кончиком пулю.
Нет. Больше такого не произойдет. Хватит.
Он достаточно насмотрелся на предательства в прошлом, но Эллион превзошла по изощренности их все — она не просто ударила его по лицу, она достала до самой души.
Когда пинцет плотно ухватил пулю, Рен потянул его и зарычал от боли — через секунду металлический цилиндр упал в чашку. Скрипя зубами от каждого прикосновения, Декстер промокнул края раны антисептическим раствором и принялся обматывать плечо бинтом.
Все, с этим покончено.
Пришло время покончить с еще одним делом.
Он направился к запертой двери и вставил ключ в замочную скважину.
Я сидела в кресле, сжавшись в комок. Тепло комнаты не спасало от внутреннего озноба — холод сковал руки, голову, ноги, пробрался в каждую клеточку и затопил ледяной волной изнутри.
Рен сидел напротив и молчал.
Он молчал уже долго. Его взгляд проникал в самую душу, он будто сам пытался понять что-то, разобраться, выяснить, но все не мог с этим справиться; рядом с ним на столе лежал пистолет.
Разговаривать мне запретили — мол, уже давали шанс чистосердечно признаться.
Наконец жесткие губы разжались:
— Не надо было этого делать.
«Не надо было. А кто делал?»
Я взглянула на него исподлобья.
— Ты знаешь, как это называется? — Взгляд серо-голубых глаз царапал виски, нутро. Я догадывалась, какое слово он произнесет следующим, но все равно вздрогнула, услышав его. — Предательство.
Меня затопила обида.
Какое предательство? Где? Я всего лишь пыталась помочь…
Мне не верили. Меня не слушали.
— Ты знаешь, что такое предательство? — Теперь его голос звучал спокойно и даже мягко, застывшая во взгляде боль терзала сильнее любой пытки. — Предательство — это разрушение системы ценностей. Это духовное убийство, уничтожающее веру в человека, в его достоинство. Понимаешь меня?
Я начала дрожать.
— Это самый верный способ причинить душевную боль, Элли.
Я резко вскинула голову и встретилась с ним глазами. В какой-то момент его лицо перестало походить на холодную маску — под глазами отчетливо проступили темные круги, складки вокруг рта стали глубже и жестче. В кои-то веки на меня смотрел не бездушный убийца, не великий несгибаемый воин — на меня смотрел смертельно уставший человек. Я поняла, что впервые вижу его таким. Настоящим.
Хотелось плакать. Мы сидели здесь — один обиженный, второй морально раздавленный — и не понимали друг друга.
На миг позабыв о запрете, я открыла рот, чтобы в очередной раз объяснить, что все на самом деле было совсем не так, — я не предавала его! Я пыталась его спасти!
Но Декстер лишь покачал головой.
— Молчи.
В этот момент зазвонил лежащий на столе телефон.
Дрейк Дамиен-Ферно — начальник отряда специального назначения — вошел в комнату первым, за ним внутрь проследовали еще два человека в серебристой форме.
— Что происходит, Рен? Мне сообщили, что в здании «Стэндэд Компани» стреляли. И если я правильно понял, — он многозначительно посмотрел на перебинтованное плечо подчиненного, — стреляли в тебя.
— Да, стреляли в меня.
— Доложи подробности.
Рен вкратце рассказал о том, что произошло.
Какое-то время стоящий напротив него невзрачный на первый взгляд мужчина молчал. Тяжелый взгляд, поджатые губы, недобрый фон вокруг — такой появлялся всякий раз, когда Дрейк негодовал.
— Я заберу ее. Будет суд.
— Дрейк, ты знаешь, что меня сложно убить…
— Это не имеет значения. Она заманила в ловушку одного из моих людей — это наказуемо. Теперь вынесением приговора будет заниматься Комиссия. — Стальные с отблеском синевы глаза буравили Декстера с жестким напором. — Ты ведь понимаешь, что даже если встанешь на ее защиту, это ничем не поможет?
Ассасин нехотя кивнул, в его груди кольнуло.
— Где она?
— В соседней комнате.
Начальник качнул головой, и его помощники сразу устремились к двери.
— Дрейк…
Мужчина в серебристой форме на секунду застыл — слушал.
— Только не казни ее.
— Хорошо, не буду. Но только потому что об этом просишь ты.
Следующие сутки я провела словно в тумане. Меня поместили в маленькую комнатушку с единственной кроватью и стулом, не было даже окон — лишь бежевые стены и крохотная лампочка на потолке.
Меня то накрывала апатия, то вдруг обрушивался неконтролируемый страх. Он заставлял стучать зубы и сводил судорогой пальцы. Я не помнила ни того, что именно мне говорили, ни того, что происходило вокруг. Знала только, что мне конец. Потому что вокруг люди в серебристой форме, потому что это Комиссия, потому что тому, кто попал к представителям Комиссии, всегда приходит конец.
Комиссия.
Это страшное слово было единственным из того, что звучало в моей голове на протяжении многих часов подряд. Я лежала на кровати с открытыми глазами, не в силах думать о том, что произойдет дальше. Ясно одно — моя жизнь отныне кардинально изменится.
Сколько прошло времени? Час, два, пять? Может, сутки? Сколько я здесь?
В какой-то момент дверь распахнулась, и мне приказали встать с кровати. Два конвоира долго вели меня по пустынному коридору, на их рукавах мелькали белые полоски. Эта картина почему-то крепко засела в моей голове, обещая обернуться ночным кошмаром в будущем.
Если будут кошмары. Если вообще будут сны.
Коридор закончился, и мы вошли в небольшую комнату. За длинным столом сидели трое. Перед мужчиной в центре лежали бумаги, взгляд его ничего не выражал. Он смотрел на меня так же холодно, как смотрит в теплую комнату из оконного проема морозная ночь.
— Эллион Бланкет. Вы обвиняетесь в предумышленном заговоре с целью покушения…
Его речь слилась в сплошной монотонный гул — он говорил-говорил, а я смотрела на его губы. Они открывались и закрывались, произнося ужасные слова, которые я не могла, не хотела разбирать. Мое тело одеревенело, глаза смотрели в одну точку.
Очнуться я сумела только на объявлении приговора.
— …мы рассматривали три вида наказания: рудник, Корпус или смертную казнь. Учитывая некоторые смягчающие обстоятельства, нами было принято решение поместить вас в Корпус, повторяю — в Корпус — сроком на двенадцать месяцев с последующим…
Дальше в моем сознании все снова слилось в неразборчивый гам. Теперь я не смотрела на мужчину за столом, моя голова стучала в висках болью.
«Корпус… Что это за место — тюрьма? Тюрьма на целый год? И почему ее называют таким странным словом?»
Ответы на эти вопросы мне предстояло узнать очень скоро.
Здесь били всегда.
За то, что поднял голову, за то, что посмотрел в глаза, за то, что выразил эмоции. Здесь ненавидели эмоции — любые. Одно их проявление провоцировало на следующий удар.
А бить они умели.
Люди в голубой одежде и с непроницаемыми холодными лицами следили за каждым жестом, каждым словом, каждым движением, и если хотя бы что-то настораживало их, в ход незамедлительно шла черная дубинка из твердой как сталь резины.
Я медленно двигалась по коридору к столовой. Стараясь ни на кого не смотреть, я ровно переставляла ноги, обутые в неудобные голубые тапочки с застежками. Навстречу мне прошел высокий мужчина с отрешенным лицом, обутый в такие же тапки. Вид его напоминал сомнамбулу: пустые глаза раскрыты, нижняя губа неестественно оттопырена и подрагивает. Я вздрогнула и опустила голову; в поле зрения тут же снова попали проклятые голубые тапки.
Слева проплыл дверной проем спальни номер три.
«Спальня» — именно так здесь называли залитые бездушным белым светом квадратные комнаты с зарешеченными окнами. Не клетки, не камеры, а именно спальни, в каждой из которых стояло по дюжине кроватей, покрытых жесткими матрасами поверх металлической сетки. Ровно в десять вечера огромные белые лампы на потолках гасли, погружая унылые помещения в непроглядную тьму, чтобы в шесть утра снова вспыхнуть резким беспощадным светом.
Я дошла до конца коридора и свернула в столовую. Сразу от входа в разные стороны тянулись длинные ряды привинченных к полу скамеек и пластиковых столов. Прилавок раздачи находился в дальнем конце, и я встала в многочисленную очередь, состоящую из таких же, как я, заключенных. Голубые тапки монотонно шоркали по полу, тихое звяканье вилок и ложек разносилось по всей столовой. Люди меланхолично пережевывали пресную, как кусок шпаклевки, еду и пусто смотрели мимо друг друга. Никто не разговаривал, не смеялся, не шутил. Изо всех углов внимательно и злобно, поигрывая черными дубинками, наблюдали за порядком «санитары».
Я подала тарелку, и в нее с противным хлюпаньем упала непонятная масса серовато-бурого цвета. Запах исходил соответствующий. То был привычный ужин, который не менялся на протяжении всех шести дней моего пребывания в Корпусе.
Я села на свободное место в углу, подальше от цепких глаз охранников и стала медленно ковырять не то кашу, не то штукатурку, наваленную в мою тарелку. Непривычно ясная голова принялась думать, анализировать, вычислять.
Я в тюрьме.
Но обычной тюрьмой это не называется. Скорее помесь с психологической лечебницей, направленной на избавление людей от любых проявлений эмоциональности, а также на искоренение индивидуальных черт. На каждом сантиметре площади Корпуса действовали специальные правила, установленные начальством с целью превращения людей в тупоголовое бездумное стадо, четко выполняющее каждое слово и предписание. Возможность переносить такой режим была бы гораздо легче, если бы эти правила не изменяли тогда, когда большинство успевало к ним привыкнуть. Вот тогда-то охранники с новой силой обрушивали жестокие удары на головы тех, кто по неосторожности оступался. Сделано это было с очевидной, но оттого не менее жестокой целью зарубить на корню любое проявление свободомыслия и умертвить волю к принятию самостоятельных решений. Любой — будь то сильный или слабый человек — медленно, но верно перемалывался жерновами этой адской машины.
Для меня это означало только одно — бежать. И как можно скорее.
Но наблюдение за окружающей обстановкой не спешило приносить утешительных результатов. Охранников было множество, тотальный контроль велся повсюду, даже в туалетах, где за дверью кабинки обязательно стоял человек в голубой униформе.
Но я не теряла надежды. В любой, даже идеально отлаженной системе должна быть дыра. Лазейка, через которую при должном подходе и умении всегда можно ускользнуть. В поисках ее я и озиралась по сторонам.
— Эй, ты! Жри и не оглядывайся! — Кто-то больно толкнул меня в спину. От неожиданности я едва не воткнулась носом в противную серую кашу. — Еще один поворот головы, и я врежу тебе по шее так, чтобы она больше не крутилась.
Я медленно взяла ложку и, не оборачиваясь, принялась снова ковыряться в тарелке. Люди вокруг меня старательно пережевывали пищу, их лица стали совсем отрешенными.
«Уроды, — мрачно думала я, скользя по соседям одними глазами, — зачем вы позволили сделать себя таковыми?» В груди клокотало возмущение. Я чувствовала, что еще немного, и я начну люто ненавидеть их за безволие и слабость.
«Неужели мне самой грозит превратиться во что-то подобное? Сколько им понадобится времени, чтобы сделать из меня примитивное бездумное существо с полоской слюны у рта? Неделя? Месяц? Может, два?»
Я опустила руки под стол и сжала кулаки.
«Не выйдет. Я найду способ бежать отсюда».
Мысль о том, чтобы пробыть здесь двенадцать месяцев, вызывала у меня приступ неконтролируемого отвращения и ярости. Я поняла, что пойду даже на смерть, лишь бы не стать такой, как они, — безмозглой, апатичной, неспособной ни на что куклой.
Возвращаясь из столовой, я украдкой следила за лицами проходящих мимо меня людей и тайком заглядывала в соседние спальни. По моим предварительным подсчетам, заключенных в Корпусе содержалось около пятидесяти. По крайней мере, на этом этаже. Что находилось на верхних двух, мне было невдомек.
То, что меня поместили на первый этаж, я считала в некотором роде удачей. Проскользнуть мимо десяти-двенадцати охранников представлялось мне куда более легкой задачей, чем миновать множество постов, спускаясь со второго или третьего этажа. А в том, что такие посты существовали, я не сомневалась ни на минуту.
Моя спальня находилась по левую сторону коридора. Отсчитав четвертую дверь, я мельком взглянула на табличку, убеждаясь, что не ошиблась, и проскользнула в комнату.
Сидя на кровати, я делала вид, что готовлюсь ко сну, но на самом деле внимательно оглядывала соседей. На кровати слева от меня лежал бледный мужчина, лицо его напоминало восковую маску, руки нервно поглаживали грудную клетку, глаза слезились. На жилистой шее я заметила множество синяков, как будто его пытались задушить, и на мгновение у меня возникло желание расспросить о том, что произошло, но, поразмыслив, я сочла это неудачной идеей. Никаких гарантий, что после этих вопросов я сама не окажусь в том же или даже худшем положении.
Я повернулась, чтобы якобы взбить плоскую подушку, и посмотрела вправо.
На смятой постели, закрыв лицо руками и покачиваясь из стороны в сторону, сидела женщина. Ее густые черные волосы спутались, белый некогда халат сверху донизу покрылся бурыми засохшими пятнами.
Стараясь не смотреть долго в одну сторону, я повернулась и мельком оглядела остальные кровати. Большинство из них были заняты людьми, которые лежали без движения.
«Морг какой-то. Что здесь с ними делают? Кормят наркотой, постоянно бьют, накачивают транквилизаторами? Почему они все напоминают живых мертвецов?»
Не успела я закончить с подушкой, как яркие лампы под потолком погасли. Одновременно перестали гореть и лампы в коридоре. Сквозь стеклянную дверь было видно, как начинают свой обход охранники. Лучи от их фонарей резко прыгали и перемещались в темноте желтыми пятнами.
Я постаралась как можно скорее лечь на кровать и накрыться одеялом. Через секунду входная дверь скрипнула и кто-то заглянул внутрь — луч фонаря заскользил по кроватям. На некоторое время он задержался на моем лице, затем ушел в сторону. Я облегченно выдохнула. Когда дверь закрылась, я позволила себе расслабить напряженные мышцы.
«Итак, что мы имеем? Обход совершается ровно в десять часов, охранников на посту всегда по двое, при них фонари и дубинки. Видеонаблюдение за спальней не ведется, а если и ведется, то камеры скрыты».
Разглядеть их мне так и не удалось, хотя я внимательно оглядывала каждую стену не менее часа. Получается, что люди на посту либо следили за палатами неведомым мне методом, либо, не опасаясь побега, не следили вовсе.
Второе казалось мне менее вероятным.
Еще некоторое время я продолжала размышлять и анализировать, пытаясь придумать хоть что-то, но вскоре усталость взяла свое и я провалилась в беспокойный сон.
Проснулась я от громких криков, просачивающихся сквозь закрытую дверь. Поначалу из-за рыка и хрипа я не сразу смогла разобрать, кому принадлежал голос — мужчине или женщине. Смешавшиеся в нем боль и отчаяние заставили меня непроизвольно зажмурить глаза. Через несколько секунд стало ясно, что кричал мужчина. Его голос то захлебывался в невероятной муке, то срывался и начинал жалобно всхлипывать, произнося неразборчивые слова, переходящие в бормотание, а через секунду снова срывался на визг.
«Что же вы с ним делаете, мрази?»
В такие моменты — моменты страха — я потела. Мне хотелось заорать «Оставьте его в покое!», но я молчала и до боли в костяшках сжимала кулаки. Каждый новый крик заставлял меня жмуриться и дрожать.
Я отчаянно молилась, чтобы это наконец закончилось. Все что угодно, лишь бы не слышать эти раздирающие душу вопли. Подушка, натянутая на голову, не помогала заглушать ненавистные звуки — даже сквозь перьевую преграду я продолжала слышать, как хрипит и срывается незнакомый мне голос.
Через какое-то время наступила долгожданная тишина.
Я поняла, что не могу больше сдерживаться, и, зажав рот одеялом, разрыдалась. Мои плечи тряслись от бессильной злобы, ногти впились в ладони, громко и часто стучало сердце. В этот момент я ненавидела всех — Рена, Комиссию, охранников, соседей по палате, даже мужчину, который кричал за дверью… Но больше всех я ненавидела себя — за то, что не могу ничего изменить.
Сквозь собственные рыдания до меня донеслись непонятные звуки. Я всхлипнула и притихла, прислушиваясь.
Женщина на соседней кровати плакала тоже.
Следующий день стал для меня одним из худших.
Волнуясь и нервничая оттого, что не могу найти выход из создавшейся ситуации, я с самого утра напряженно вглядывалась в лица окружающих меня людей. Я мечтала найти хотя бы одного человека, с кем можно было поговорить, пообщаться, узнать о том, что же на самом деле происходит в Корпусе. Ночные крики все еще звенели в памяти, нагоняя панику и ужас, усиливая и без того угнетенное состояние.
Шаркая тапками по ярко освещенному коридору, я комкала край тюремной формы, похожей не то на пижаму, не то на смирительную рубашку. Навстречу мне вывернула незнакомая женщина — на короткий миг наши глаза встретились.
Мне показалось, что она сделала едва заметный жест, похожий на легкий кивок в сторону, и улыбнулась. Не веря в собственную удачу — я нашла того, с кем можно поговорить! — я улыбнулась в ответ, осторожно развернулась и последовала за ней.
«Наконец-то! Ну хоть кто-то! Хоть кто-то живой».
Двигаясь за ней, я заметила, как она свернула в незнакомый мне коридор, где я не бывала раньше. Не раздумывая ни секунды, я тут же свернула следом. А стоило зайти за угол, как женщина развернулась ко мне лицом и хищно осклабилась, за ее спиной тут же возникли охранники.
— Вы только посмотрите! — пропела подсадная утка ехидным голоском. — Какие полные надежды глаза! Какое растерянное личико и умоляющий взгляд. Ты что, девочка, не знакома с правилами поведения? Тебя никто не учил, что такое «хорошо» и что такое «плохо»?
Ее лицо становилось все более злобным, глаза сверкали недобрым светом, а руки поглаживали висящую на поясе дубинку, которую я поначалу не заметила под халатом.
От страха я непроизвольно сделала шаг назад, но меня тут же схватили за руки.
— Что здесь происходит, Хелен?
Из кабинета вышел высокий седовласый мужчина в белом халате.
— О-о-о, доктор Гамильтон! Вы только посмотрите на эту пациентку! Она все еще лелеет, как мне кажется, тайные надежды.
— Да что вы говорите? — Недобрая улыбка исказила и без того некрасивое лицо мужчины. — Значит, ты хотела поговорить, девушка? Пообщаться? Может быть, пожаловаться на судьбу?
Я отрицательно замотала головой. Живот скрутило комом, от страха я забыла, как произносятся слова.
— Ну-ну! Не стесняйся, идем с нами. Мы с удовольствием пообщаемся с тобой, поговорим, расскажем о том, чего не нужно делать! — Меня потащили к стеклянной двери в конце коридора. — Да ты не переживай! Мы ласково расскажем, душевно, будет почти не больно…
Я начала отчаянно вырываться. В какой-то момент мне удалось дотянуться до руки охранника и укусить ее.
— Ух ты, падла! Вот я тебе сейчас!
Он замахнулся черной дубинкой, но ударить не успел — его остановил злобный голос Хелен:
— Уйми пыл, Добкинс, она нам нужна в сознании. Иначе как мы будем учить ее?
Добкинс обиженно покосился на докторшу, затем взглянул на меня, и по лицу его мгновенно растеклась зловещая мстительная ухмылка.
— Конечно, Райс. Как скажете!
И он рассмеялся отвратительным каркающим смехом.
Лежа на жесткой постели, я не моргая смотрела в темный потолок.
За окном глубокая ночь, через зарешеченное окно было видно, как на черном небе высыпали первые звезды. Мужчина по соседству спал, тихонько похрапывая и иногда вздрагивая во сне.
Я осторожно повернулась на бок и попыталась уснуть.
Ноги и спина болели, но не настолько, чтобы отвлечь от размышлений, — я снова вспомнила произошедшее утром. Голова в который раз прокручивала злополучные события.
«Что ж, горький, но опыт».
Теперь я знала, что по коридорам ходят подставные люди в форме заключенных, и это значит, что никому нельзя доверять.
«Спасибо, Хелен. Ты показала мне гораздо больше, чем рассчитывала».
Били не сильно — ограничились парой ударов проклятыми дубинками. Все остальное время вели просветительные беседы, рассказывали о наказаниях за непослушание, даже заставили прочитать устав Корпуса.
«Без проблем. Я все прочитаю и скажу любые слова, которые от меня требуются. Но не думайте, что я на самом деле так легко сдамся».
Я жестко усмехнулась в темноту.
«Или вы меня, или я вас».
Если мне предстоит измениться — что ж, так тому и быть. Но я не сломаюсь, не прогнусь и не встану на колени. Я не позволю сделать из себя манекена, как бы кто ни старался. Я еще вернусь в нормальный мир, к нормальным людям, буду продолжать работать над витражами и смеяться над шутками Харта. Я еще увижу Лайзу и Саймона, я куплю «Мустанг» и обязательно приеду поддержать Антонио на его кулинарном конкурсе…
В этот момент я подумала о Рене.
Каждый божий день я запрещала себе думать о нем, но в этот раз не смогла, и воспоминания затопили с головой.
«Почему же ты не выслушал меня, дурак? Почему поверил в то, что я предала тебя? Ведь я все это время любила тебя. Тебя. Идиота».
Интересно, кто из нас больший идиот?
Ведь я не забыла о нем; сердце вновь защемило тоской.
Отсюда, с тюремной койки, Рен ощущался невероятно далеким. И хотя я до мельчайших подробностей помнила его лицо, казалось, оно находится не просто далеко — в другой галактике. Все теперь находилось в другой галактике — мой дом, дом Декстера, Канн.
«Не захотел, не услышал, не поверил». Горько, противно, несправедливо. Но еще более несправедливым казалось то, что во мне не желают утихать чувства. Я все еще любила его — обижалась, но любила. Ненавидела, но любила.
И часто от обиды по моим щекам текли слезы.
Как просто люди верят в то, что их предали. Как часто вместо хорошего предпочитают видеть плохое. А если плохого нет, то додумывать его. Наверное, Рену совершенно все равно, что со мной и где я.
«А с чего бы ему не было все равно? У него нормальная жизнь, он занят».
Я зло вытерла мокрые щеки ладонями и впредь запретила себе плакать.
Хватит. Слез больше не будет.
Лежа на жесткой кровати в темной квадратной комнате, я чувствовала, как во мне умирает та маленькая Элли, которая любила встреченного когда-то на ночной улице незнакомца. Которая мечтала о нем, ждала и надеялась на чудо.
Сердце продолжало болеть, но теперь мне было все равно — чудес не бывает. Пусть умирает, я больше не хочу надеяться.
Все, что мне с этого момента нужно, — это как можно быстрее выбраться отсюда и начать новую жизнь. Забыть о Корпусе, о людях в белых халатах, забыть о Рене. Перевернувшись на другой бок, я впилась взглядом в далекие звезды за окном.
Так или иначе, я должна была признаться себе еще в одной вещи: мне не обрести полную свободу от прошлого, не найти душевного равновесия, пока надо мной витает это гадкое черное слово — предатель. И я найду способ стереть его с себя, как только выйду на свободу.
Но о том, как именно это сделать, я подумаю позже.
Сейчас спать.
Очередной ничем не примечательный день, состоящий из завтрака, обеда, ужина и небольшой прогулки по пустынной прилежащей к Корпусу территории закончился. Я расстелила кровать и улеглась на жесткий матрас.
Через несколько минут лампы под потолком погасли. Ненадолго заглянули охранники, осмотрели спальню и вышли, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Ощущая привычную пустоту внутри, я перевернулась на бок и заснула.
А уже под утро — так мне показалось — меня разбудил странный звук.
— С-с-с-с-с, — доносилось откуда-то из темноты.
Я открыла глаза и прислушалась. Судя по тому, что телевизор, который до поздней ночи смотрели люди с дубинками, не работал, была глубокая ночь, возможно, раннее утро.
— С-с-с-с-с, — вновь откуда-то справа долетел тихий свист.
Я моментально напряглась.
— Ты же не спишь, я вижу, только не двигайся, — раздался взволнованный шепот женщины с соседней кровати. — Если слышишь меня, то положи руку под голову.
Я продолжала лежать без движения.
«Что это — очередная подстава? Ловушка, рассчитанная на наивных дураков? Нет уж, хватит, ученые».
За время предыдущей «поучительной» беседы я поумнела достаточно, чтобы не попадаться на столь примитивный трюк.
— Пожалуйста, отзовись. Я не из работников, слышишь? Я такая же, как ты.
Голос женщины звучал убедительно, но я не двигалась.
«Может, и правда не одна из них».
Меня разрывали противоречивые чувства, и все же я решилась — осторожно переложила руку под голову и повернула голову.
Раздался облегченный шепот:
— Молодец! Теперь накройся одеялом так, чтобы ты могла говорить, но они не увидели, как шевелятся твои губы.
«Значит, в спальне все-таки есть видеонаблюдение, о котором известно лишь моей соседке. А это уже информация, которую мне необходимо знать».
Пролежав еще какое-то время без движения, я медленно накрылась с головой, но оставила приоткрытую щель для рта.
— Как тебя зовут? — спросили шепотом с соседней кровати.
— Элли, — тихо ответила я.
— Я — Нисса. Они никогда не выключают камеры, но с четырех до пяти утра не работают микрофоны — сбоит система. Мне это сообщил один… местный. Поэтому можно разговаривать, но только так, чтобы они не видели.
— А долго она еще будет сбоить?
— Пока не отремонтируют. А механик пока в отпуске.
— А твоему знакомому точно можно верить?
— Можно. Он из обслуживающего персонала, я знаю его уже давно.
— Давно?
— Да. Потому что я сама давно здесь.
Моя соседка подавленно замолчала. Чтобы вдруг она не замкнулась совсем, я спросила:
— А где расположены камеры? Я их не нашла.
— Я видела, что ты их искала, да. Они в лампах, под потолком. А микрофоны повсюду, так что даже не думай разговаривать днем или вечером — за тобой сразу придут.
— Не буду.
В какой-то момент меня охватило почти позабытое радостное предчувствие. Кем бы она ни была, эта Нисса, она знала гораздо больше меня, а это означало, что вновь появилась возможность продвинуться в составлении плана побега.
— Нисса? — позвала я соседку.
— Что?
— Почему ты заговорила со мной?
Она какое-то время молчала, потом задала встречный вопрос:
— Тебя сильно побили вчера?
— Не сильно, только припугнули.
— Хорошо, — она облегченно вздохнула и снова замолчала. — Значит, они еще не успели переломать тебе что-нибудь. Хорошо.
И вновь тишина.
— Нисса…
— Сейчас умолкаем. Скоро пять, а мои часы идут неточно. Мы поговорим завтра, я разбужу тебя. Главное — днем веди себя тихо, чтобы они не нашли за что уцепиться. Поняла?
Я кивнула. Потом поняла, что Нисса не может видеть меня в темноте, еще и под одеялом.
— Поняла, — прошептала сквозь щель и зачем-то снова кивнула; радостно колотилось сердце.
— Хорошо. Правда, они все равно найдут что-нибудь и изобьют тебя, но пока ты новенькая, еще есть шанс.
— Какой шанс?
— Спи. Мы поговорим завтра.
Я кое-как захлопнула рот и подавила в себе желание вывалить на нее кучу вопросов, которые накопились за все время пребывания в Корпусе. Несмотря на возбуждение и радость, я понимала, что сейчас не время торопить события. От единственной ошибки могла зависеть моя дальнейшая судьба, и потерять собеседника, приобретенного всего несколько минут назад, было бы верхом глупости.
Поэтому я вздохнула и закрыла глаза.
«Ничего. Завтра. Уже завтра».
Впервые за долгое время в моей душе появился робкий проблеск надежды.
Я гуляла по пустынной территории Корпуса, огражденной высоким металлическим забором. Неторопливо прохаживаясь вдоль ограды, я жадно вглядывалась в единственную узкую дорогу, которая начиналась от главных ворот и исчезала в чаще леса. Деревья стояли плотной стеной, но голые и чахлые, они не вызывали радости — лишь уныние.
Над головой, простираясь до самого горизонта, клубились мрачные облака. В те редкие минуты, когда мне удавалось выйти на прогулку, я ни разу не видела солнца. Иногда мне казалось, что его специально «отключают» над территорией Корпуса, чтобы оно не портило мрачную картину.
Я выдохнула облачко морозного воздуха и, пытаясь отогреть озябшие руки, быстро потерла ладони друг о друга. Специальной уличной одежды для заключенных не предусматривалось, и оттого пробыть хоть сколько-нибудь долгое время на свежем воздухе не получалось.
И все же возвращаться я не спешила.
Смотреть, пусть даже на чахлые деревья, было во много раз приятней, нежели бесконечно созерцать залитые белым светом стерильные коридоры Корпуса.
Подпрыгивая на одной ноге от нетерпения, я пыталась согреться и одновременно скрыть обуревавшее меня радостное возбуждение.
«Сегодня ночью я поговорю с Ниссой. Уже сегодня. Скорей бы!»
Но солнце за далекими серыми облаками не спешило опускаться за горизонт, и до вечера было еще далеко. Стараясь как можно тщательнее следить за своим лицом, я в четвертый раз обходила забор по периметру.
«Ну давай же, давай, клонись к горизонту!»
Как будто оно могло меня слышать, и как будто мои мысленные позывы могли хоть что-то изменить. Однако они помогали скоротать время.
Когда я уже околела окончательно и думала, что самый длинный день в моей жизни никогда не кончится, охранник хрипло крикнул:
— Пошевеливайтесь! Все внутрь!
Однако ни в эту, ни в последующие три ночи поговорить с Ниссой так и не удалось. Вернувшись в спальню сразу после ужина, я бросила взгляд на ее кровать и застыла от оцепенения — радостный восторг сменился мрачным предчувствием надвигающейся беды.
Кровать Ниссы была заправлена. Мало того, покрывало было накинуто прямо на металлическую сетку, матрас и подушки отсутствовали.
Помня о том, что помещение просматривается видеокамерами, я быстро взяла себя в руки и с отрешенным лицом прошагала к своей постели.
Лежа под тонким одеялом и глядя на опустевшую койку соседки, я молилась, чтобы Нисса вернулась как можно скорее.
«Что произошло? Почему она исчезла? Она ведь вернется?»
Эти вопросы не давали мне покоя до самого утра.
Устав и измучившись от тоскливых размышлений и плохих предчувствий, я закрыла глаза и спустя какое-то время смогла уснуть.
За окном медленно поднималась заря.
Следующие дни тянулись тоскливо и однообразно — чередой бесконечных прогулок, походов в столовую, побудок, отбоев и одиноких ночей в притихшей палате. И как бы я ни старалась сохранить в душе появившийся лучик надежды, он все равно продолжал неумолимо таять во мраке отчаяния.
Она появилась в тот момент, когда я почти утонула в душевной мгле.
Нисса. Моя Нисса. Она вернулась!
Было раннее утро, когда я увидела ее шагающей по коридору. Вялые охранники еще не очнулись от сна, потеряв привычную бдительность и остроту внимания, и я прошмыгнула мимо них и схватила Ниссу за руку.
— Дура, ты все испортишь! — зашипела та нервно. — Иди в столовую, поговорим ночью.
Она спешно вырвала руку из моих ладоней и зашагала вперед.
Я чертыхнулась от своей несдержанности, пригрозила себе пожизненной каторгой, если сейчас же не сотру с лица глупую улыбку, и заставила себя медленно и спокойно зашаркать голубыми тапками по направлению к столовой.
Наш разговор состоялся глубокой ночью, когда все вокруг уже спали и только тихий храп изредка нарушал тишину и покой тюремной палаты.
Накрывшись одеялом, я ждала, пока Нисса позовет меня из темноты.
Сна не было, моя голова была удивительно ясной, а тело напряженным, как у бегуна перед сигналом к старту. Несмотря на вялый режим и плохую еду, я чувствовала, что энергия внутри бьет через край. Меня распирало от желания начать действовать как можно скорее.
— Элли, ты не спишь?
В четыре утра я наконец услышала ее долгожданный голос.
— Нисса! Где ты была так долго? Я уже думала, что всё…
— Не всё, не глупи. На следующий день после нашего разговора я специально прикинулась припадочной, чтобы меня временно перевели на второй этаж. Там у них находится центральный пульт управления видео- и аудиоаппаратурой. Оттуда же они следят за происходящим в спальнях и коридорах.
— Да что ты?
Вот это выдержка! Не знаю, хватило бы у меня смелости прикинуться припадочной, так как отделали бы меня в этом случае знатно, а вот у моей соседки хватило. И это восхищало.
— Более того: теперь я знаю, как можно ее отключить. Правда, только на время. Но этого хватит, чтобы…
— Чтобы ты смогла убежать? — от волнения у меня гулко и часто забилось сердце.
— Чтобы ты смогла убежать, — поправила меня Нисса.
Я?
Некоторое время я молчала, переваривая информацию.
— А почему я? — Конечно, я хотела убежать, но мне оставалось неясно, почему сама Нисса не желает осуществить побег, имея на руках всю нужную информацию.
Женщина молчала. Мне показалось, что она сильно подавлена, однако разглядеть выражение ее лица в темноте и под одеялом не представлялось возможным.
— Я не могу сама, Элли. Они повредили мне ногу. Мне не уйти далеко.
Я попыталась сглотнуть вставший в горле ком.
— А почему ты помогаешь мне? Ведь отключая пульт, ты сильно рискуешь…
— Знаю. Но, во-первых, ты молода и здорова, а значит, можешь бежать быстро. Во-вторых, у меня будет к тебе одна просьба…
— Какая просьба? — я вся обратилась в слух.
— Ты передашь от меня записку одному человеку, а он найдет способ вытащить меня отсюда.
— Хорошо! — Меня затопила радость — ее слова все объясняли. Почему не сама, почему я — всему нашлись причины. — Конечно, я все передам, обещаю.
— Хорошо, тогда начнем, — Нисса шумно втянула воздух и зашептала по-деловому: — Мне удалось узнать следующее: охранников по ночам здесь всего двое, остальные уходят спать наверх. Нам нужно назначить день, когда я снова имитирую припадки и окажусь на втором этаже, где отключу систему наблюдения, и тогда ты сбежишь. Во двор попасть несложно — ты сама видела, главное — пробраться до главных ворот.
— Но они ведь охраняются?
— Нет, в том-то и дело.
— Как — нет?
— Да вот так! Я сама не знаю причины, но там никогда не бывает охранников, и ни один монитор не фиксирует происходящее вне здания.
Этот факт озадачил нас обеих.
— И никаких идей на этот счет?
— Никаких. Придется действовать на страх и риск, ибо я так и не смогла выяснить насчет ворот больше. Может, отсюда никогда никто не пробовал бежать?
— Может быть. Но верится с трудом.
— Мне тоже, придется рискнуть.
Я была с ней согласна.
— Значит так: за воротами начинается дорога, которая по моим предположениям через три-четыре километра выходит на шоссе до города. Там придется ловить попутку.
— Э-э-э… — Я воочию представила, как машу рукой проезжающим мимо автомобилям, стоя на обочине в голубой форме заключенного. Интересно, многие ли решатся подвезти меня?
Нисса уловила мои сомнения и тут же пояснила:
— Чтобы от тебя не шарахались как от чумы, я приготовила тебе шерстяное пальто, в кармане которого будет лежать записка и адрес. Поняла?
— Поняла. А как ты умыкнула из гардероба пальто? — Теплые вещи нам выдавали во временное пользовали лишь в самые холодные дни, после чего мы обязаны были вернуть их обратно. Строго и по списку.
— Я упала в нем на землю. А после сказала, что отнесу в прачечную сама.
— Не донесла?
— Нет.
— А никто не заметит, что ты его «не донесла»?
— Ну, если не рисковать, то и не выиграешь. Так вот, про записку в кармане: отвезешь ее куда указано. Одежду я смогу принести только накануне побега, здесь ее некуда девать — заметят.
Не успела я спросить, где Нисса собирается раздобыть пальто, как снова раздался ее взволнованный шепот:
— Элли, нам нужно торопиться! Я не знаю, как долго еще охранники будут обходить тебя стороной, но уверена, что очень скоро они возьмут тебя в оборот. Ты еще отличаешься от нас всех, ты еще слишком… живая, понимаешь?
Я понимала. В воображении тут же возникли пустые глаза и отрешенные лица бредущих по коридору людей.
— Тогда… когда, Нисса?
Моя соседка помолчала. Я слышала, как она чешет под одеялом не то затылок, не то подбородок.
— Думаю, завтра или послезавтра.
— Так скоро?
Резко подступивший страх быстро остудил радость.
— Потом может быть поздно. И еще…
Я молчала, ожидая продолжения.
— Не знаю, как быть с охранниками на первом, — она запнулась, — ведь я сама, чтобы отключить видеонаблюдение, буду на втором. А у них дубины, шприцы… Если тебя заметят, то ни за что не выпустят. А тебе нельзя попасться, совсем нельзя.
— Да уж.
Я тоже замолчала в растерянности. Справиться с ними мне не под силу, могу лишь попытаться обойти, но если заметят — все пропало.
Какое-то время в палате царила прерываемая тихим храпом наших «сокамерников» тишина.
Пока мы пребывали в мрачных размышлениях, слева от меня, вызвав новый приступ паники, скрипнула кровать — мы с Ниссой испуганно притихли.
Мужчина с восковым лицом медленно повернул голову и посмотрел в нашу сторону — он не спал.
«Создатель, он все услышал, и теперь нам конец! Он нас сдаст еще до того, как мы успеем что-либо сделать…»
Застыв от напряжения, я молча вглядывалась в его неподвижное лицо. От страха мое сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках. Абсолютно подавленная, я ждала только худшего, но когда сосед заговорил сквозь неподвижные губы, я испытала, вероятно, самый большой шок в своей жизни. Потому что мужчина произнес следующее:
— Я возьму охранников на себя.
В шумном зале бара Pools&Guns от потолка и до пола висела пелена табачного дыма. Это заведение всегда пользовалось дурной славой, но именно она — эта слава — притягивала сюда многочисленных посетителей. В вечерний час все столики и барные стойки были забиты до отказа.
Мужчины и женщины развлекались у бильярдных столов и на маленькой танцплощадке. Даже в проходах между столиками постоянно кто-то топтался.
Держащий в руке стакан с двойным скотчем Декстер оглядывал подвыпившую толпу. Он намеренно попросил бармена не добавлять в напиток лед, чтобы сохранить его крепость.
— Рен, ты меня совсем не слушаешь, — Дэйн Эльконто, снайпер отряда специального назначения и по совместительству коллега, укоризненно смотрел на друга. — Я уже третий раз тебе рассказываю одну и ту же историю, а ты хоть бы что. Да что с тобой творится?
— Ничего, — уклонился от прямого ответа Декстер и влил в себя остатки скотча. Сделав жест бармену, чтобы тот наполнил пустой стакан, он устало откинулся на спинку стула и вновь принялся равнодушно созерцать толпу.
— Ничего? Да ты просто сидишь, молчишь и надираешься.
— Дэйн…
— Что — Дэйн, отвали? Может, все-таки расскажешь, что стряслось? Это какой у тебя в руке стакан по счету — пятый, шестой?
Рен медленно поднялся из-за стола.
— Мне нужно отойти, — он кивнул в сторону туалета.
— Вот именно, я про то и говорю, — проворчал Эльконто. — С такого количества скотча можно случайно и на тот свет отойти. Ты бы хоть закусывал. Да и развлекся бы, что ли? Смотреть на тебя тошно.
— А ты не смотри.
Декстер хмыкнул и начал пробираться сквозь толпу.
«Нет такого зелья, которое свалило бы меня с ног, а жаль» — цинично думал он, прокладывая дорогу к мужскому туалету.
Отодвинув чью-то спину, он вдруг столкнулся лицом к лицу с кудрявой рыжей девицей, державшей под руки двух хихикающих подружек. Судя по кокетливому виду и рдевшим щекам, девушки поджидали именно его.
Вот напасть.
Увидев, что ему не собираются уступать дорогу, он остановился и вопросительно приподнял одну бровь.
Рыжая склонилась и прошептала на ухо подруге:
— Я же говорила, он красавчик!
Ничуть не стесняясь того, что объект обсуждения стоит напротив, она кокетливо захлопала густо накрашенными ресницами.
— Я весь вечер за тобой наблюдаю, красивый мужчина. Может, потанцуешь со мной?
Рен окинул девицу спокойным взглядом.
— Отойди.
— Ну ты чего? Всего один танец! Не съем же я тебя. Или боишься?
Подружки громко захихикали. Судя по всему, все трое были сильно навеселе. Рыжая смело шагнула вперед и, не стесняясь, прижалась к Рену внушительной грудью.
— Там в конце зала есть маленькие комнатки. Знаешь, для чего они? — промурлыкала она томно. — Мы можем уединиться, и тебе все понравится. Все-все.
Стараясь не вдыхать приторный аромат дешевых духов, Рен медленно отвернул лицо в сторону. Глаза его прищурились и похолодели.
— Отойди с дороги.
Рыжеволосая девица отпрянула и прилюдно возмутилась:
— А-а-а, строишь из себя крутого? Отказываешь даме, да еще и так грубо? Да я…
Рен вдруг ласково улыбнулся, приобнял девушку за талию и прервал обиженную речь.
— Пойдем, милая, я передумал, — прошептал он ей на ухо и решительно потащил сквозь многочисленную толпу к одной из дверей, ведущих в комнаты для уединения.
— Ой, девочки! Я его покорила! — Она тут же обвила руками мощную шею и тесно прижалась к обтянутому джинсами бедру. — Идем-идем, ты ведь сделаешь девочке сладко?
— Сделаю, не сомневайся.
Как только они оказались в комнате, Рен отцепил руки девушки от себя и холодно приказал:
— Подойди к стене.
— Что? — та растерянно моргнула.
— К стене, я сказал.
Девица хищно осклабилась:
— Любишь покомандовать?
— Очень.
— Что ж, давай поиграем — я не против.
Она подошла к стене и приняла соблазнительную позу.
Декстер жестко усмехнулся.
— Раздевайся.
— А ты не хочешь меня поласкать?
— Раздевайся.
Он молча наблюдал, как девица стягивает с себя облегающее платье.
— Молодец, — улыбнулся он. — Теперь снимай белье.
Рыжая медленно расстегнула кружевной бюстгальтер и с удовольствием высвободила огромные груди. Она томно смотрела на стоящего перед ней мужчину, ожидая продолжения. «До чего же все-таки хорош! — читалось в ее глазах. — Очень хорош».
— И это тоже… — Рен кивком головы указал на единственную оставшуюся из одежды деталь — маленький треугольник прозрачных трусиков.
— Может, их ты снимешь сам? — Ей хотелось не только ублажать, но и быть ублаженной. Налитые груди с яркими сосками покачивались из стороны в сторону.
— Нет, милая, сама. — Собеседник мягко улыбнулся, но в его глазах светился опасный огонек.
— Как скажешь, красавчик. Для тебя все, что угодно.
Прозрачный прямоугольник ткани упал к высоким каблукам. Завитки между ног оказались такими же рыжими, как и обрамляющие лицо локоны.
«Некрашеная».
Как только искательница любви отбросила нижнее белье носком туфли в сторону и зазывно улыбнулась, Рен вытащил из-за пояса пистолет.
— А теперь выходи в зал, — наслаждаясь каждым словом, приказал он.
— К… к… куда?
Нацеленный промеж глаз пистолет ее пугал, сильно пугал.
— В зал, милая, — еще мягче повторил Рен и качнул стволом в сторону двери. — Давай.
— Это что, шутка? — Ее глаза тут же полыхнули негодованием. — Ты хочешь, чтобы я вышла в зал в таком виде?
— Считаю до трех. — Зловещий тон обладателя пистолета не оставлял сомнений. — Раз…
— Да там же светло, кретин!
— Там очень светло. Как раз чтобы твое бесстыжее тело увидели все. Два…
— Отдай мне одежду! Ты! — От страха у нее начали подкашиваться ноги. Девица не верила своим глазам. Этот урод действительно собирался выпихнуть ее в таком виде в зал! Да он блефует! Наглый, самоуверенный тип! И пистолет у него, скорее всего, пластмассовый.
— Убери свою «пукалку»! — заверещала она фальцетом. — Она не настоящая!
— Проверим? Три… — тихо произнес Декстер и нацелил черный ствол между испуганными глазами.
Рыжеволосая истошно завизжала и метнулась к двери. Теперь ей было все равно, что на ней нет ни платья, ни белья: ее интересовало только одно — как можно быстрее убраться от этого ухмыляющегося психа с пистолетом. Да он маньяк! Псих двинутый!
Дверь резко ударилась о стену, и среди одетых людей контрастом замелькали белые пухлые ягодицы. Раздались одобрительные выкрики, свист и аплодисменты. Несколько мужчин заржали во весь голос, разглядывая голую девицу, старающуюся прикрыть руками трясущуюся от бега грудь.
— Что, красавица, тебя не оценили по достоинству? Иди сюда, мы тебя приласкаем! — орал ей вслед чей-то хамоватый голос. — Куда же ты бежишь, красотуля?
Рен смотрел, как под оглушительный хохот и непристойные шутки рыжеволосая скрывается в толпе.
Он медленно убрал пистолет за пояс, вышел из комнаты и вернулся к столу.
— Эй, приятель, я тебя уже заждался! Видел, что тут только что произошло? Кто-то бабу отшил, да еще с издевкой! — Дэйн все еще смотрел в ту сторону, где скрылась голозадая. — Кажется, ты снова пропустил все веселье.
— Кажется, пропустил, — равнодушно согласился Рен и протянул руку к шестому по счету стакану со скотчем.
— Я возьму охранников на себя, — снова повторил мужчина из-под одеяла, которым предусмотрительно накрылся, чтобы иметь возможность продолжать беседу.
Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Нисса решилась подать голос:
— Но… почему?
Я потрясенно молчала. Молчал и мужчина на соседней койке — казалось, он принимает какое-то решение. Наконец его ответ прозвучал:
— Не хочу смотреть, как ломают еще одного человека. И я буду рад, если она станет первой, кому удастся сбежать из этого чертова приюта. Я слишком долго терпел… слишком. И боялся. Я устал бояться. И если это мой шанс — может, единственный шанс — побыть храбрым, я хочу его использовать.
Справившись с первоначальным волнением, я спросила:
— Вы понимаете, что пострадаете? Они побьют вас.
— Не беспокойся за меня, девушка, я справлюсь.
Вступилась Нисса:
— Элли, это наш шанс и единственный способ что-то сделать с охранниками. Как вас зовут? — она повернулась к его кровати.
— Эдвард.
— Скажите, Эдвард, а как вы собираетесь отвлечь охрану?
— Ну, у меня имеется несколько идей. Думаю, сработает любая из них. — Эдвард усмехнулся, и от этой усмешки по моей спине пробежал холодок. Так отстраненно могут усмехаться лишь неизлечимо больные или же полностью отчаявшиеся люди. — Просто положитесь на меня, я сумею. Хоть раз буду полезен, если не себе, так хоть кому-то еще.
Видимо, он принял решение.
— Эдвард, — мой голос прозвучал неестественно глухо, — вас убьют. Вас убьют, вы понимаете?
Как ни странно, но мое предположение не столько напугало, сколько развеселило соседа.
— Скорее всего. Вот только чего мне бояться? Того, что я продолжу жить, как сейчас, или наконец покину это заведение, пусть даже голубыми тапками вперед? Я за второй вариант. К тому же хотя бы на полсекунды я почувствую себя отмщенным, а это, если вы понимаете, важно.
Важно. Я понимала. «Хотя бы на полсекунды»… Просто не хотела дожить до такого.
Он чувствовал наши общие с Ниссой сомнения и поспешил уверить:
— Я хочу уйти, понимаете? Давно хочу, и другого шанса у меня тоже не будет.
— Но… Может, у вас будет другой шанс выбраться отсюда?
— Не смешите меня, я не молод и весь переломан.
Мне не хотелось говорить ему «да», не хотелось принимать помощь, не такой ценой…
— Элли, — донесся до меня из темноты тихий голос Ниссы. — Это его выбор. Оставь ему право решать самому.
И я затихла. Что тут еще скажешь? Вот только слишком горько, слишком тяжело. Хотелось плакать.
Это ненормально — желать умереть, пока ты жив. Или я не права? Как долго можно ломать человеку жизнь, психику, руки и ноги, прежде чем он решится на такое? Много ли я знаю об этом — о том, через что Эдварду пришлось пройти? И может быть, это действительно его шанс?
Логические выводы шли вразрез с сердечными.
Как бы то ни было, я не имею права его останавливать. Если Эдвард решил уйти и сделать это таким путем, то это действительно его выбор. Его. Выбор. Пусть он и кажется мне страшным.
Вот только… когда я уйду, какая-то часть моей души навсегда останется здесь, в Корпусе. Вместе с Эдвардом. И этого не избежать. Жертва, плата за ошибки, неизбежные потери. Что ж, пусть будет так.
Пока я размышляла над всем этим, Нисса коротко произнесла:
— Все. Время вышло. Спим.
Она поспешно отвернулась к стене и замолчала. Плакала я в одиночестве и под одеялом.
На следующую ночь, после того как все детали побега были обговорены, мы лежали под одеялами и думали каждый о своем. То был отчаянный шаг, и в эту минуту вдруг стало очевидно, что начиная с завтрашнего утра пути назад уже не будет.
Последствия провала пугали: что, если на свободе меня поймает Комиссия? Что, если после такого меня сошлют на смертную казнь?
И я выпихивала страшные мысли из головы — что толку бояться попусту? Вот поймают, тогда и… Да и не лучше ли помереть сразу, нежели жить здесь еще двенадцать месяцев?
Кажется, я начинала думать, как Эдвард.
— Элли? — позвала из темноты Нисса, и я повернула голову.
— Что?
— Давай на всякий случай все повторим.
— Мы уже десять раз повторили.
— Все равно, — та не могла угомониться, — давай еще раз. Итак, я сымитирую приступ прямо с утра и до самого вечера в нашей спальне не появлюсь. Ты и Эдвард ведите себя так, как будто ничего не произошло — ложитесь спать, но не спите. Я отключу наблюдение и прослушивание ровно в два ночи. Эдвард, вы уверены, что ваши часы не встанут?
— Все в порядке. По моим расчетам, батарейки хватит еще на год — я сменил ее как раз перед тем, как попал сюда.
— Хорошо. Вступает Эдвард, — продолжила Нисса. — Как только он отвлечет охранников, ты выскользнешь в коридор и найдешь ключи от входной двери и от главных ворот — они висят на деревянной доске у телевизора.
— Я помню.
— От входной двери маленький серый с четырьмя колечками, а от ворот самый большой желтый — я выясняла.
— Помню.
— Я на всякий случай. Дальше ты как можно быстрее скрываешься в лесу, а оттуда рвешь до трассы. Только не останавливайся, Элли, иначе все зря.
— Не остановлюсь.
— И не забудь про пальто!
Как я могу про него забыть? В одной только голубой пижаме я продрогну на стылом воздухе сразу. Я протянула руку и осторожно погладила шерстяную ткань. Пальто Нисса принесла еще утром, завернутое в сменный комплект постельного белья, и теперь оно, надежно укрытое от посторонних глаз, лежало под моим матрасом.
— А ты не забыла про записку?
— Не забыла, она в кармане.
— И адрес, куда доставить?
— И адрес, всё там есть.
— Хорошо. А то, если вдруг забыла, придется мне сюда вернуться, — пошутила я, и Эдвард, покряхтывая, рассмеялся под своим одеялом.
— Если заглянешь в гости, прихвати парочку гранатометов.
— Обязательно… — Я улыбнулась в темноту, а веки вновь жгли непролитые слезы.
Он смеялся. Находил в себе силы шутить, стоя на пороге смерти, — смелый человек. Я восхищалась им, и это восхищение лишь оттеняло ненависть к Корпусу, которая удушливым жгутом скрутилась внутри.
— Эдвард, — тихо обратилась я к соседу, — жаль, что я не могу пожать вам руку, но знайте — вы самый храбрый человек из всех, кого я встречала.
— Да будет тебе, Эллион.
— Это правда.
— Спасибо. Я тебя услышал.
Он услышал — я почувствовала — приятно. А через секунду задумалась о том, что нас, вероятно, все это время слышали и другие соседи по палате. Вот только до сих пор никто не попытался вмешаться в беседу и не сдал. Повезло? Или же они были на нашей стороне? Может, находились под наркотиками или действием снотворного-успокоительного? Наверное, я никогда об этом не узнаю. В любом случае, спасибо им. Я отправила этим людям мысленную благодарность за пассивную помощь в осуществлении нашего плана и прикрыла глаза.
До пяти часов утра оставалось несколько минут.
Я как раз пыталась подцепить вилкой очередной кусок жесткой, как подошва, яичницы, когда из коридора донеслись раздраженные голоса охранников.
— Чертова баба! Опять у нее припадок! Добкинс, тащи ее наверх, сейчас она все здесь запачкает!
Сквозь приоткрытую дверь столовой виднелась дергающаяся и обутая в голубой тапок пятка Ниссы — шоу началось. Вокруг стояли охранники, кто-то побежал за носилками.
— Может, сначала показать ее доктору Гамильтону?
Голоса звучали громко, несколько заключенных на минуту забылись и проявили к происходящему откровенный интерес.
«Живые, значит. Не все изнутри померли».
Я едва не забылась сама и не посмотрела на Эдварда, который сидел через стол от меня, но вовремя удержалась; нервы звенели от напряжения.
Если сейчас они потащат Ниссу к доктору Гамильтону, наш четко отработанный план покатится в тартарары. И будет ли у нас время, чтобы составить новый?
— Гамильтона нет. Он с утра уехал, так что тащите ее наверх.
Облегчение отразилось не только на моем лице, но и на физиономии Эдварда. Пока удача на нашей стороне. Надолго ли?
Когда Ниссу увезли на носилках, я вернулась к остывшей яичнице, по моим вискам тек пот.
Время до заката тянулось бесконечно.
Стоя возле ограды, я сверлила взглядом главные ворота. За час прогулки я успела выучить каждую впадинку, посчитать каждый столбик, из которых они состояли. Кроме меня, во дворе гуляли еще двое, остальные в этот студеный день решили отсидеться внутри — снаружи похолодало.
«Сегодня вечером мне не просто пригодится пальто — оно меня спасет».
В который раз пытаясь предположить, где же Нисса его достала, я смотрела, как неглубокие лужи потягиваются тонкой корочкой льда; деревья за забором гнул холодный ветер.
Из-за темно-серого неба территория Корпуса выглядела особенно унылой и мрачной, но в этот день я воспринимала ее по-другому — пустырь больше не давил, не угнетал и даже не раздражал — я оглядывала его в последний раз.
На это хотелось надеяться.
Сегодня я на все смотрела иначе: на безвкусную еду столовой, стерильные голубые коридоры, мрачных охранников и даже на ползущих, словно черепахи, заключенных. Хотя Корпус оставался все тем же тусклым и серым, для меня мир преобразился. Внутри зажегся свет, и мне следовало приложить все усилия, чтобы этот неуместный для Корпуса факел внутренней надежды не заметили окружающие.
Вечер опустился незаметно.
В столовой позвякивала посуда, одна за другой закрывались двери спален, женщина в белом халате терла шваброй линолеум в коридоре. Охранники устало зевали, рассеянно зыркали из стороны в сторону и мечтали поскорее упасть в кресло перед телевизором.
Сидя на кровати, я в последний раз оглядывала спальню. Люди вокруг копошились возле постелей — расправляли одеяла, взбивали подушки, готовились ко сну — завтрашнее утро они встретят без меня.
Весь день я нервничала так, что болел живот, но к вечеру внезапно успокоилась и ощутила, что готова действовать, — я сочла это добрым знаком. Не хватало еще, чтобы от волнения у меня в ненужный момент отказали руки, ноги или голова.
«Пусть мне повезет».
Пусть повезет нам всем.
Кровать Ниссы пустовала, Эдвард лежал в своей постели, сложив руки на груди, и не мигая смотрел в потолок — помнится, именно таким я и увидела его в первый раз. Только тогда его лицо было бледным и осунувшимся, а теперь от выступившего румянца оно казалось лет на десять моложе.
Что ж, тоже добрый знак — он, как и я, готов действовать.
Я откинула покрывало, поправила плоскую подушку и приняла горизонтальное положение.
Через минуту погасли лампы.
Ожидание тянулось, словно нить паутины, что спутывала между собой секунды, минуты, заставляла время застыть неподвижно. Темнота оплетала мысли, наваливалась душным покрывалом и будто смеялась одиноким звучащим издалека голосом, наслаждалась и властвовала над тихой палатой.
Я лежала, вытянувшись как струна, в сотый раз мечтая спросить Эдварда о времени. Но микрофоны работали, а значит, нужно было молчать.
И я молчала. Все сильнее тяжелели веки, все ощутимее наваливалась усталость и желание провалиться в сон.
«Не спать, иначе завтра ты проснешься здесь же, а ты ведь этого не хочешь?»
Не хочу — отвечала я себе. Совсем не хочу, иначе все напрасно.
Однако в какой-то момент в сон я все-таки провалилась, ибо раздавшийся совсем рядом голос Эдварда заставил меня подскочить на месте.
— Элли! — Меня, осоловелую и сонно моргающую, трясли за плечо. — Вставайте! Спать будете дома, слышите? Не здесь, дома! У нас мало времени.
— Да-да, я встаю…
Я резко поднялась на кровати и потрясла головой, прогоняя дрему.
— Нисса отключила микрофоны?
— Надеюсь на это. Сейчас шесть минут третьего, нам пора браться за дело.
— А камеры?
— Не знаю, поэтому поторопимся. Охранники сейчас смотрят телевизор. Я выскользну за дверь и поднимусь на второй этаж. Нужно, чтобы кинувшись за мной, они оказались как можно дальше от вас, это ясно?
— Ясно.
— Наблюдайте за происходящим отсюда, из палаты, а как только увидите, что они скрылись из вида, действуйте. Я не знаю, сколько времени смогу вам обеспечить.
— Я использую то, которое вы мне обеспечите, по назначению.
— Хорошо.
Мы умолкли. В этот момент меня посетила страшная мысль, и в горле тут же встал ком.
— Эдвард, я не увижу вас больше?
— Бог даст, Эллион, бог даст, — туманно ответил мой сосед. — Пора.
И он достал из-под собственного матраса резиновую дубину. Поиграл ею в руке, осклабился.
— Где вы ее взяли?
— Не важно. Важно, что она есть. Ну что, готовы?
Я шумно выдохнула, прислушалась к ощущениям — бешено стучало сердце и тряслись ладони — и кивнула.
— Готова.
— Тогда удачи вам.
— И вам тоже, Эдвард.
Он удивительно бесшумно выскользнул за дверь. Я соскочила с постели, вытащила из-под матраса пальто и подобралась к выходу из спальни — принялась ждать. Если кто-то из «сопалатников» в этот момент и не спал, то вида благоразумно не показывал — наверное, им проще жилось здесь, чем за пределами Корпуса.
В холле бубнил телевизор; по моей спине тек пот. Прошла, наверное, минута (а для меня целая вечность), когда из дальнего конца коридора донесся злорадный голос:
— Эй, ублюдки! А я на свободе! Побегаем?
«Что он делает?! Он же их провоцирует!»
За дверьми моментально поднялся шум: приглушенные крики, топот ног, гам. Санитары бросились за беглецом.
«Давай, Эд! Выиграй нам время!»
Шипя и бранясь, по коридору пролетели две здоровенные фигуры в голубой форме; у меня затряслись поджилки — пора!
Отсчитав несколько секунд, я распахнула дверь и метнулась в противоположную сторону. Добежала до холла, быстро огляделась, нашла деревянную доску, на которой висели ключи, и принялась ее изучать.
«Так, один маленький и серый, другой большой и желтый».
Глаза скользили по многочисленным рядам из ключей.
«Какой из них? Какой?!»
Маленький и серый удалось отыскать быстро — я моментально зажала его в руке. А вот желтого нигде не было.
Они все выглядели примерно одинаково: сероватые, желтоватые, бурые и… маленькие.
«Где же большой? А вдруг они забрали его с собой?»
Голова кипела от напряжения, из дальнего конца коридора продолжали нестись злобные выкрики охранников.
«Быстрее! Я должна найти его, должна!»
Я принялась озираться по сторонам — стол, телевизор, шкаф, два стула… Шкаф!
Подскочив к маленькой дверце, я распахнула ее и облегченно выдохнула — вот он! Большой желтый ключ от главных ворот. Не мешкая ни секунды, я сняла его с крючка и бросилась прочь из холла. За считаные секунды добежала до входной двери, выудила из кармана «маленький и серый» и отперла замок — первый этап пройден!
Никогда еще с такой скоростью я не напяливала на себя одежду.
Морозный воздух моментально обжег легкие, но я неслась к металлическим воротам, не замечая этого. Хорошо бы Нисса оказалась права и наблюдение за воротами не велось, иначе… На «иначе» у меня не было времени.
«Большой и желтый» со скрипом провернулся в ржавом замке на пол-оборота и застрял.
«Черт! Черт-черт-черт!»
Ну давай же, давай! Если ты, кусок ржавого металла, сейчас застрянешь в замке, то я застряну в Корпусе уже не на год, а на всю оставшуюся жизнь!
Надавив на него что есть мочи, я смогла провернуть ключ еще немного, после чего тот снова застрял. И сколько бы я ни упиралась, замок не позволял ему прокрутиться ни на миллиметр.
«Проклятье…»
Пальцы болели от усилий, но я не переставала упираться.
«Только бы не сломать его».
Секунда. Короткая передышка. И новая попытка.
«Ну давай же, давай! Я не хочу жить в Корпусе, слышишь? Не хочу!»
Удесятерив усилия и не замечая того, что сдираю с пальцев кожу, я вновь навалилась на ключ.
Пошел, пошел, пошел!
И он пошел. Медленно, нехотя, со скрипом — сначала провернулся всего чуть-чуть, затем провернулся свободнее; лязгнул, выползая из втулки, ржавый язычок замка. Я медведем навалилась на ворота, упираясь ногами в стылую землю, и распахнула створки.
Свобода!
Внутри Корпуса кричали, на втором этаже зажглись почти все окна. Я в последний раз оглянулась на серое здание и, дрожа от холода, бросилась наутек. В лес, к трассе, прочь отсюда.
Сидя в темном салоне машины, я все еще не верила в реальность происходящего. Деревья мелькали по сторонам обочины, седан летел по узкой ночной дороге, стремительно унося меня прочь от злополучного места под названием Корпус.
Водитель — улыбчивый молодой мужчина с карими глазами — время от времени вопросительно поглядывал в мою сторону.
Он остановился сразу, как только заметил поднятую вверх руку. Не спрашивая, кто я и почему стою на обочине, он лишь возмущенно поинтересовался:
— Девушка, с ума сошли? Ночью, посреди леса — хотите покончить жизнь самоубийством?
Стоило ли ему объяснять, что стоя ночью посреди леса, я как раз планировала ее — жизнь — начать.
Но он был прав — к тому времени я действительно сильно продрогла. Ветер усилился, обжигая холодными порывами лицо и руки, пробираясь под тонкую ткань пижамы. Шерстяное пальто спасало, но лишь до поры.
До голубой «Аллюры», в которой я теперь ехала, мимо меня пронеслись еще три автомобиля, водители которых не желали подбирать случайных попутчиков.
Я их не винила. Решилась бы я сама подбросить до города незнакомца в такой час? Едва ли.
Мне отчаянно хотелось выяснить, насколько далеко за городом мы находимся, но подобный вопрос мог вызвать подозрения у водителя, и потому я молчала. Как я оказалась в лесу? Почему не знаю координаты сама? Если не смогу ответить внятно, он высадит меня.
Однако, сам того не подозревая, мужчина помог мне выпутаться из сложной ситуации:
— Вы, наверное, ехали из Линбурга? Что-то случилось с вашей машиной, я прав?
Явно довольный своей сообразительностью, он посмотрел на меня.
Мой мозг лихорадочно подыскивал достоверный ответ. Ни о каком Линбурге я слыхом не слыхивала, но с радостью ухватилась за его версию:
— Да, мы с другом ехали из Линбурга, но поругались по дороге — знаете, как это бывает. Слово за слово, скандал… В общем, он высадил меня.
Я придала своему лицу расстроенное выражение.
— Создатель, помилуй идиотов! Что за?.. Какой мужчина в здравом уме высадил бы девушку в лесу?
Я вошла в роль и воодушевилась, главное — хлопая глазами, не переиграть.
— Вообще-то он неплохой человек. Просто мы не поняли друг друга и…
— Вы еще защищаете его?
— Ну…
— Можете не рассказывать деталей. Хотите я помогу вам найти его и заехать кулаком по его наглой морде?
— Спасибо, — я вложила в свой ответ искреннюю благодарность, — пусть лучше катится… с миром.
— Добрая вы.
— Просто не люблю мстить.
— Хорошо, ваше право.
Я все еще дрожала — он заметил это.
— Включить дополнительное отопление?
— Да, пожалуйста.
Водитель протянул руку и повернул тумблер на приборной панели — из радиаторов тут же потекло спасительное тепло. Я с удовольствием вытянула вперед озябшие ноги и откинулась на сиденье.
— А как далеко до Канна?
— Отсюда километров восемьдесят. Вы поспите пока — ехать долго.
Я закрыла глаза и попыталась расслабиться. Меня все еще штормило от шока, от недавних эмоций, от сюрреалистичности происходящего. Передо мной дорога — дорога домой. А там… неизвестность. Слушая равномерный гул двигателя, я вспоминала побег и застрявший ключ, Ниссу, Эдварда, оставленную за спиной «спальню» и зарешеченные окна. У меня получилось? Ведь получилось?
В какой-то момент глаза начали слипаться, и я провалилась в беспокойную, полную странных видений дрему.
Поначалу мне снилось, что я все еще в Корпусе: лежу на кровати в ожидании Ниссы, но знаю, что она уже не вернется. И Эдвард, наклонившись надо мной, шепчет тихим голосом: «Сломали… Сломали еще одного. Скоро здесь все умрут и никого не останется. Только тени будут ходить по пустым коридорам и стонать. Дни и ночи напролет будут стонать тени замученных…»
Вдруг рот Эдварда начал чернеть, сам он побледнел, скукожился и через секунду рассыпался на моих глазах, словно пересохший пергамент.
Я вздрогнула, но не проснулась.
Палата исчезала, сон продолжился. В нем трехэтажное здание Корпуса тянуло ко мне черные щупальца, пытаясь ухватить за босую ногу, обутую в голубой тапок. Шурша и извиваясь, щупальца тянулись сквозь чахлые деревья, сминая траву и листья, подбираясь все ближе и ближе. Я слышала бешеный стук собственного сердца и понимала, что не успеваю спастись от приближающихся тварей. Рванув сквозь сухие деревья, я выскочила на дорогу, и щупальца пронзительно зашипели, обжегшись о бетонное покрытие. Голодные и жадные, они зловеще приподнялись над землей и теперь смотрели на меня с окраины дороги, не смея коснуться асфальтированного покрытия.
Я злорадно рассмеялась, и смех мой подхватило эхо, многократно усиливая его, превращая в демонический хохот.
— Вам не достать меня! Не достать! Валите к черту!
И вдруг Корпус заговорил. От его тихого голоса волосы на моей голове зашевелились, а ноги приросли к земле.
— Верни-и-ись… — шептал он тихо. — Если вернешься, все останутся живы, а если уйдешь, все погибнут…
Я проснулась — рывком вылетела из дремы и распахнула глаза.
Впереди мелькала все та же дорога, по обочинам неслись темные силуэты деревьев, ровно работал мотор.
«Кошмар. Мне просто приснился кошмар». Неудивительно после пережитого. Я чувствовала, как медленно и неохотно успокаивается пульс. Стараясь дышать глубоко, молча смотрела на черную ленту дороги и силилась избавиться от преследующих меня видений.
— Вам приснилось что-то плохое? — сочувственно покосился в мою сторону водитель.
— Что-то вроде того.
— Немудрено. Столько переживаний за один день. Мы уже проехали б лыпую часть пути, скоро въедем в Канн.
— Хорошо. Я и не думала, что спала так долго.
— Да нет, вы молодец. Сразу уснули, только вот стонали во сне, я уж хотел разбудить вас, но не решился.
— Ничего, все в порядке. Спасибо вам.
Мужчина кивнул и перевел взгляд на дорогу.
Какое-то время мы ехали в тишине, и я уже снова начала клевать носом, когда в моей голове раздался едва различимый шепот.
«Верни-и-ись…»
Я покрылась испариной и зачем-то огляделась по сторонам. Водитель молчал, погруженный в свои мысли; на заднем сиденье пусто.
И только я решила, что шепот мне примерещился, как тот вернулся вновь — на этот раз более отчетливый.
«Верни-и-ись… Здесь хорошо и спокойно. Тебя ждут».
Я резко тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения, но тихие слова продолжали звучать в сознании.
Шепот усиливался, нарастал, в какой-то момент к одному голосу стали примешиваться другие — второй, третий, четвертый — все, как один, зловещие и мрачные. И вскоре уже целый хор шептал невнятные слова, повергая меня в смятение. Голова начала гудеть и раскалываться, по спине побежали холодные капли пота, лоб запульсировал от боли; я поднесла ладони к голове и с силой сжала виски.
«Я брежу. Что происходит?»
Ощущая, что начинаю паниковать, я беспрерывно терла пальцами переносицу, стараясь унять сводящий с ума шепот, — не помогало. Он не только усиливался, но и с каждой минутой менял эмоциональную окраску. Если вначале голоса просили, почти умоляли вернуться, то теперь они звучали жестко и напористо, ненавистное слово «вернись» переросло в приказ и слышалось четко, отрывисто, злобно.
Какое-то время я старалась не обращать на них внимания, но с каждой минутой делать это становилось все труднее. Теперь я уже не различала дорогу и деревья, мои глаза перестали видеть ветровое стекло, веки болезненно сжимались от каждого движения.
«Они ждут тебя. Верни-и-и-ись!»
Я почувствовала, как моя рука потянулась к двери, нащупала ручку и попыталась ее открыть.
«Что я делаю?!»
Я резко отдернула ладонь и прижала ее к колену. Вновь раздавшийся после этого шепот едва не заставил мою руку снова потянуться к двери. В этот момент я с ужасом осознала, что подтверждаются мои худшие опасения — голос не просто приказывал сделать что-то…
Он заставлял хотеть сделать это.
«Нужно что-то придумать. Торопись, иначе он заставит тебя вернуться!»
С трудом сдерживаясь от желания выпрыгнуть из машины на полном ходу, я отчаянно сцепила руки перед собой и начала выстраивать в голове кирпичную стену. Воображая, как кладу камень за камнем, я возводила ее все выше, пока перед моими глазами не возникла сплошная кирпичная кладка, занимающая все пространство сверху донизу.
Голоса притихли.
В сознании остался лишь легкий зуд и странное покалывающее ощущение, шепот на время умолк. Не полностью — я продолжала слышать его, но радовалась тому, что почти не различаю приказов.
Если стена рухнет, он накинется на меня вновь — чертова напасть! Откуда она только взялась? А ведь стена поможет ненадолго. Что представлять тогда? Безбрежный океан, космос, бункер?
— С вами все в порядке? — водитель наблюдал, как я растираю виски, и беспокоился.
— Да, все хорошо, просто побаливает голова.
— Ничего, держитесь, мы уже приехали в Канн. Скоро будете дома.
Из-за борьбы с чужими голосами я не заметила, как мы въехали в город. Теперь вместо привычных деревьев по сторонам плыли темные здания пригородных складов и магазинов. Впервые за все это время я подумала, что дома мне появляться нельзя. Если за мной пустят погоню, то в первую очередь меня попробуют найти именно там.
«Исключено. Тогда куда?»
Вымотанная и обессилевшая, я продолжала терзать уставший разум. И тут вспомнила про Лайзу.
— У вас есть телефон? Мне очень нужно позвонить. Мой остался в сумочке, там, в машине…
— О чем речь! Берите. — Мужчина полез во внутренний карман и протянул мне черную трубку.
Слушая долгие гудки, я молилась, чтобы подруга оказалась дома.
— Алло, — наконец раздался ее сонный голос, и я облегченно вздохнула.
— Лайза, это я, Элли.
— Элли! — встрепенулась она. — Где ты была? Где ты… есть?
— Лайза, пожалуйста, будь сейчас дома. Слышишь? Обязательно будь дома, я скоро приеду.
И я отключила трубку.
— Вы могли бы меня довезти до угла Пятьдесят второй авеню? — обратилась я к водителю. — Я заплачу вам сразу, как только увижу подругу…
— Даже не говорите о деньгах. Я все равно не смог бы оставить вас там на дороге.
— Но…
— Никаких денег, я сказал. Вы и так достаточно натерпелись сегодня. Позвольте хотя бы мне проявить благородство.
— Спасибо.
То было одно из самых искренних сказанных за всю мою жизнь «спасибо».
Все то время, пока мы ехали к дому Лайзы, я отчаянно удерживала в воображении кирпичную стену. Но, несмотря на мои усилия, она вздрагивала и крошилась под напором с обратной стороны. Голоса бесновались, усиливали давление, и я поняла, что вскоре они разрушат ее окончательно.
«Сколько времени я смогу держаться? Пять минут, десять? Вряд ли больше. И что со мной будет, когда стена рухнет? Неужели ноги понесут меня обратно к Корпусу?»
Вероятно, так оно и будет.
«Только не это!»
От этой мысли меня затошнило.
«Что же вы со мной сделали, уроды?»
Голубой седан «Аллюра» уехал; я зашагала к подъезду.
Входная дверь распахнулась сразу после звонка, Лайза уже ждала в прихожей.
— Элли!
Я шагнула мимо нее в квартиру и встала посреди комнаты.
— Что с тобой, Элли? Ты… ты очень плохо выглядишь. И почему на тебе такая странная одежда?
Я подняла раскалывающуюся на части голову и хрипло попросила:
— Найди мне сенсора.
— Что? О чем ты говоришь? Кого тебе найти? — глаза подруги расширились от удивления, она смотрела на меня, открывая и закрывая рот.
Чувствуя, что не могу больше стоять, я медленно опустилась на пол и закрыла лицо руками.
Стена. Нужно не дать стене рухнуть.
— Сенсора, Лайза… Быстрее.
Лежа на полу, я корчилась от боли.
Стараясь не поддаваться голосам, я мертвой хваткой вцепилась в ножку дивана и не позволяла себе двигаться.
«Я не вернусь туда, нет! — орала я мысленно. — Отвалите от меня, отпустите!»
Но голосам было наплевать на мои крики — они тянули назад, подобно черным щупальцам из сна, невзирая на выстроенную мной стену, которая к тому моменту почти разрушилась под их натиском. Все попытки выстроить новую, чтобы хоть как-то заглушить этот зловещий зов, проваливались, не успев начаться.
Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем хлопнула входная дверь и с улицы вошла Лайза. Следом за ней в комнату шагнул высокий лысый мужчина, глаза которого были скрыты за темными стеклами очков.
— Вот она! — Лайза указала в мою сторону, и через пару секунд сильные руки подхватили меня с пола и усадили на стул.
— Кто ты такая? — резко спросил мужчина. — Почему ты решила, что тебе нужен сенсор?
— Голоса, — прохрипела я сипло, — что-то не так с моей головой.
— Кто-то вмешивался в твою голову? Что ты помнишь?
— Ничего. Я ничего не помню…
— Смотри на меня, — приказал незнакомец и быстро снял солнцезащитные очки.
Когда я подняла голову, то в первую секунду застыла, потому что его радужки оказались невероятного оранжевого цвета. Их скорее можно было назвать янтарными или желтовато-коричневыми, но суть оставалась прежней — никогда прежде я не встречала у людей подобного оттенка, подходящего скорее для хищного зверья, нежели для человека.
— Смотри на меня и не моргай. — Он крепко сжал мое лицо ладонями.
Я распахнула глаза и почувствовала, как медленно погружаюсь во вращающийся омут из оранжевых бликов и ярких пятен. Поначалу ничего не происходило, но потом появилось неприятное ощущение, что кто-то шаг за шагом пробирается в мою голову, насильно раздвигает заслон из мыслей, проникая сквозь глубокие слои в центр мозга — в ядро, где формировался шепот.
Некоторое время мужчина «копался» в моем сознании, как электрик копается в забарахлившем радиоприемнике, затем резко оторвал взгляд и откинулся на спинку стула.
Комната плавно прокрутилась перед моими глазами и застыла на месте.
— Ты хоть знаешь, что ты сделала? — тихо спросил найденный Лайзой сенсор. Лицо его побледнело, губы сжались, лысина блестела. — Ты понимаешь, откуда ты сбежала?
Я вздрогнула и отвернулась.
Он все узнал. Конечно, он же сенсор… И что теперь — сдаст Комиссии?
Навалился страх. Не желая затягивать ситуацию, я довольно резко спросила:
— И что теперь, сдадите меня назад?
Лысый молча буравил меня янтарными глазами. Не выдержав его взгляда, я потупилась, сжалась.
— Что со мной? Почему я слышу этот шепот, эти дурацкие голоса? Они зовут, нет, они приказывают мне вернуться. Почему?
Сенсор кивнул, но снова промолчал. И лишь спустя длинную паузу пояснил:
— Нам предстоит долгий и очень серьезный разговор. Как тебя зовут?
— Эллион.
— Мое имя Линдер. Так вот слушай, Эллион. То, что ты слышишь, — это ловушка. Из Корпуса невозможно сбежать. Теперь ты понимаешь почему?
По моей спине прополз холодок.
— Тебе ведь удалось сбежать, и я готов поспорить, что особых трудностей у тебя не возникло. Так?
Я кивнула.
«Так вот почему главные ворота не охранялись…»
Сенсор вторил моим мыслям:
— Корпус оттого и не охраняется — зачем им? Когда в отделение поступает новый заключенный, местные «доктора» в первый же день кладут его на стол и «впаивают» в мозги хитрую схему, психологическую ловушку. И все для того, чтобы человек, если уж он решит бежать, не смог провести долгое время на свободе, мучаясь от ужасных болей и постоянных голосов. Как ты теперь.
Я услышала, как Лайза, все это время стоявшая рядом, потрясенно выдохнула и опустилась на диван. Линдер продолжал говорить:
— Голоса будут звать тебя назад, постоянно усиливая давление на психику, пока ты не сломаешься окончательно и не отдашь все на свете, лишь бы оказаться в Корпусе как можно скорее.
— А они зависят от моей удаленности от Корпуса?
Внутри росла паника. Хуже — внутри росло отчаяние, что однажды я сдамся. А если так, то все зря.
— Никак. Ты можешь находиться прямо за его оградой или на расстоянии в тысячу километров — все едино.
— Почему я не помню, что со мной что-то делали? Как клали на стол, «впаивали» эту схему?
Гость усмехнулся.
— Потому что на этих воспоминаниях сейчас стоит внутренний экран. Хочешь, я его сниму, и ты все вспомнишь?
— Нет, — я помотала головой и содрогнулась — мне и без того хватало кошмарных воспоминаний, чтобы добавлять к ним еще одно.
Какое-то время я смотрела в пол, затем медленно подняла голову и с робкой надеждой спросила:
— А вы можете убрать эту лову…
— Нет, — обрубил он меня на полуслове. — Даже если бы и мог, не стал бы. Как ты думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем на моем пороге появится Комиссия? К тому же сделать это могут только работники Корпуса либо высококвалифицированные узкие специалисты из самой Комиссии. У меня нет таких навыков, извини.
Я подавленно молчала.
— Что же мне делать?
Линдер сочувственно покачал головой.
— Возвращалась бы ты в Корпус, пока не поздно…
— Нет!
— Они примут тебя назад, может быть, накажут, но не убьют.
— Я не хочу в Корпус.
— У тебя нет другого выбора!
Есть. Должен быть!
Мне живо представилось, что я снова лежу на жесткой кровати, а рядом Нисса и Эдвард. Конечно, если Эдвард еще жив. И они оба равнодушно смотрят в потолок.
— Нет… — Мой подбородок затрясся. — Я не могу, не должна.
— Можешь. И должна.
— Кому должна?
— Я просто еще не сказал тебе всего.
— Нет. Не могу… обратно. Всего?
Я словно очнулась. О чем он говорит? Точнее, не говорит?
— О чем еще вы мне не сказали? Я… я буду ему противиться… зову.
Голос Линдера стал жестким, как камень.
— Я не видел людей, которые бы могли противиться ему более двух суток. Согласен, временами тебе будет становиться легче, голоса временно утихнут, и тебе покажется, что они ушли. Но это не так. Возвращайся.
— Да не могу я!
— Почему ты так категорична? Там плохо, но там ты выживешь!
— Потому что я невиновна! — выкрикнула я, не замечая, что мой голос срывается.
В комнате повисла тишина. Я увидела, как широкая бровь на лице сенсора приподнялась, выражая недоверие, и мгновенно вскипела.
— Мне все равно, верите вы или нет, но туда я больше не вернусь! Хватит! Лучше я буду умирать здесь, чем медленно превращаться в идиота там.
— Вот именно — умирать. Это как раз то, о чем я тебе еще не сказал. — Он, прищурившись, смотрел на меня. — Хочешь узнать правду? Вот тебе правда: начиная от этого момента у тебя в запасе только пятнадцать дней. Пятнадцать дней, поняла? По истечении этого срока, если ты не вернешься в Корпус, ты умрешь, ловушка убьет тебя. Потому что именно так она устроена. Довольна?
От испытанного шока я какое-то время не могла вымолвить ни слова — превратилась в бледную статую. Мой мозг отказывался воспринимать полученную информацию, руки тряслись, а взгляд буравил сидящего напротив человека.
Он ведь шутит? Хотелось бы, но сенсор, похоже, не шутил.
— У тебя есть сигарета? — хрипло спросила я, удивленная своим собственным вопросом и тем, что неожиданно перешла с ним на «ты». Я курила всего три раза в жизни, но, видимо, настал момент, чтобы сделать это в четвертый раз.
— Есть. — Мне протянули и сигарету, и зажигалку.
Забыв о том, что хорошо бы спросить разрешения у Лайзы, забыв о самой Лайзе, я подошла к занавеске, отодвинула ее и открыла форточку.
Стоя у окна, подумала, что моя жизнь изменилась гораздо сильнее, чем я предполагала. Сизый дым тонкой струйкой тянулся наружу, растворяясь в предрассветных сумерках.
Что же дальше? Или это все? Какая может быть борьба, когда у тебя в запасе пятнадцать дней, зачем она? Получается, снова в Корпус? Жить там целый год? Минимум год, а то ведь за побег впаяют новый срок.
А если я не вернусь, то умру. Прекрасный выбор, не правда ли?
Болело сердце, болела голова, болели от непролитых слез веки.
«Что лучше? Пятнадцать дней на свободе или триста шестьдесят дней в Корпусе?» Задаваясь этим вопросом, я уже знала на него ответ. Осталось потушить сигарету и кое о чем спросить. Я вернулась на стул.
— Линдер, у меня пара вопросов.
— Задавай.
— Если в моей голове уже стоит ловушка, значит, преследовать меня не будут?
— Нет, они уже все сделали. Теперь им все равно, что именно ты выберешь.
— Хорошо. — Прежде чем вновь раскрыть рот, я помолчала. — А ты можешь заглушить голоса?
Несколько долгих секунд мужчина размышлял и буравил меня взглядом, пытаясь разгадать мои намерения.
— Но ты все равно умрешь…
— Я знаю. — Неужели я так быстро смирилась? — Так можешь или нет?
— Да, приглушить их я могу.
Впервые за все время нашего разговора я испытала облегчение.
— И я перестану слышать «зов»?
— Слышать — да. Чувствовать его затылком все равно будешь.
— Но он не будет влиять на мою волю?
— Почти нет.
Я поерзала на стуле и приняла удобное положение. На меня смотрели как на идиотку.
— Ты… ты хочешь, чтобы я это сделал?
— Да.
— Приняла окончательное решение?
— Точно.
— А хватит ли у тебя денег, чтобы оплатить мои услуги?
— Хватит, — обронила я коротко. — У меня достаточно денег, приступай.
Начиная с того дня, который Рен провел в баре Pools&Guns, он пил три дня — жестко, беспробудно, не просыхая.
Многочисленные запасы спиртного в баре кабинета закончились в тот же вечер, и пустые бутылки так и стояли на столе и подоконнике, несколько валялось на полу, одна закатилась под кровать.
Антонио молча приносил в кабинет все новые упаковки с алкоголем, ставил их на стол и, глядя на лежавшего в кресле Рена, укоризненно качал головой. Затем, не говоря ни слова, он выходил из комнаты, чтобы через сутки снова вернуться с новой порцией яда, что теперь безостановочно вливал в себя его хозяин.
Иногда Рен просыпался, несколько минут смотрел на стены и потолок, не мог вспомнить — кто он и что здесь делает, затем его покрасневшие глаза натыкались на стоявшие на столе бутылки, и все повторялось по кругу.
В одно из таких пробуждений он внезапно обнаружил перед собой Дрейка.
— Декстер, что происходит? — жестко спросил тот.
С трудом разлепив губы, Рен сумел выдавить из себя лишь короткое:
— Дрейк?
Затертая алкогольной дымкой память мешала понять, почему видеть лицо начальника было неприятно, но Декстер отчетливо почувствовал, как звенящую от боли голову наполняет злость.
— Рен, в чем дело? Я не припомню, чтобы видел тебя в таком состоянии раньше.
Подчиненный неуверенно поднялся с кресла, потряс головой и, присев на краешек стола, в упор посмотрел на начальника.
— А я тебе что-то должен?
Представитель Комиссии нахмурился. Он уже четвертый год работал с Реном и знал его как ответственного, исполнительного, знающего себе цену профессионала. Всю грязную работу тот проделывал холодно, всегда умел отстраниться от эмоций, никогда не допускал потери контроля над ситуацией, даже если та была более чем сложной. Что же произошло теперь? Какая муха его укусила? В последнем ответе Дрейк уловил непривычные интонации и тут же напрягся. Что это было — презрение?
Будучи хорошим психоаналитиком, он примирительно произнес:
— Нет, Декстер, ты мне ничего не должен. Я просто заглянул посмотреть, как у тебя дела.
— Отлично, — отрезал тот зло и закурил.
Дрейк нахмурился сильнее.
— Может, скажешь, что заставило тебя пить трое суток подряд?
— У меня выходные, не так ли?
— Да, последнее задание ты выполнил блестяще. Новой работы пока нет, но она может появиться в любой момент, ты это знаешь.
Упрек, прозвучавший в последней фразе, лишь разжег подступающую ненависть.
— Когда появится новая работа, я буду готов выполнить ее. Ты тоже это знаешь.
И Декстер усмехнулся, почувствовав секундную растерянность начальника.
— Вообще-то я пришел сюда как друг, а не как враг, и не собираюсь читать тебе нотации. Но намекнуть на то, что происходит, ты можешь? Проявить, скажем, долю уважения.
— Если уж ты пришел ко мне в гости, скажи, друг, что вы сделали с Эллион? Какой приговор она получила?
Ага, вот, значит, где собака зарыта — Дрейк недобро прищурился.
— Приговор Комиссии не разглашается и обсуждению не подлежит.
— Да я не собираюсь его оспаривать, просто хочу знать, какой именно приговор ей вынесли? — Рен начал медленно закипать. Он и сам не до конца понимал, зачем спрашивает об этом, но остановиться уже не мог.
— Я не могу тебе этого сказать.
— Да ну? Не можешь проявить «долю уважения»?
— Декстер!
— Что — Декстер? Сначала «друг», теперь вдруг не «друг»? Быстро ты меняешь позиции!
Лицо начальника приобрело зловещее выражение, челюсти сжались, а глаза потемнели от гнева.
— Поосторожней с субординацией! А не то я…
— Что ты?
Они за секунду превратились во врагов.
— Не вынуждай меня пересматривать свое отношение к тебе. Ты — ассасин, черт возьми! Ты лучший киллер во всем Канне, твое тело — совершенное оружие, твои ткани регенерируют в двенадцать раз быстрее, чем у обычного человека. Твоя голова — совершенный компьютер с огромной вычислительной мощностью. Что стало с твоим хладнокровным сердцем? Скажи мне, а?
Рен впервые слышал, чтобы Дрейк кричал.
Любой представитель Комиссии славился непревзойденным контролем над эмоциональностью, но в этот раз Дрейк разрушил общепринятые мифы о вечной холодности и бесчеловечности, окончательно утратив какое-либо сходство с бездушным роботом.
— Что тебя с ней связывает, а-а-а? — гость кое-как взял себя в руки, успокоился.
— Ничего. Не знаю. Я должен разобраться с этим сам.
— Вот и разберись для начала. Только пообещай мне не гробить себя так глупо, как сейчас. Завязывай с выпивкой.
Серо-голубые глаза, обрамленные сеточкой лопнувших сосудов, мигнули.
Представитель Комиссии уже взялся за дверную ручку, когда услышал странный вопрос:
— Мне нужно разрешение, чтобы «копать» под Марка Стэндэда. Я хочу знать о нем все.
— Зачем тебе Стэндэд?
— Нужен.
— Ну, если нужен… — Всегда лучше пойти на некоторые уступки, чтобы иметь возможность вовремя надавить. — Тогда считай, что ты его получил.
Начальник распахнул дверь и вышел в коридор.
После ухода Дрейка Рен долго сидел в кресле, смотрел на гору пустых и полных бутылок и размышлял о собственной жизни. Что с ним происходит? В какой момент он потерял себя и начал топить тоску и безысходность в алкоголе? Действительно, что случилось с его хваленой выдержкой и самоконтролем?
Наверное, он потерял и это тоже.
Раньше подобная мысль разозлила бы его, заставила почувствовать уязвимость, скрутила бы стальным канатом, призывая исправить ситуацию немедленно.
Но то было раньше. Теперь он чувствовал лишь опустошение.
Внутри не осталось ничего, ради чего бы стоило бороться. Жизнь треснула как разбитый стакан, и отрицать очевидное не имело смысла. Хуже всего, что ничего не хотелось менять — хотелось просто сидеть и молчать, смотреть в одну точку на безмолвной стене и слушать пустоту. Только она стала для него теперь одновременно и вопросом, и ответом.
В какой-то момент он понял странную вещь — все это случилось не сейчас, не вчера и даже не неделю назад. Его жизнь пошла под откос, сбившись с привычного ритма, когда он впервые повстречал Элли. Если раньше его голова поражала холодной логикой, организм работал как часы, а эмоции были намертво закованы в стальную клетку, то с тех пор, как она пришла, все начало крениться и разваливаться на части. Исчезла логичность, хладнокровие, контроль. Вернулись эмоции…
Этот факт разозлил и напугал его тогда, заставил запаниковать. Он заметался из стороны в сторону, как раненый тигр, все пытался вернуть стойкость и выдержку, обрести равновесие, заставить жизнь войти в прежнее русло — тщетно. Тогда же он ошибочно решил, что разрыв с Элли — то средство, которое вылечит его от беспокойства.
Не вылечило.
Он оттолкнул ее, прогнал, думал, что избавился, — не избавился. Он ошибся и теперь знал это наверняка.
Эллион, Эллион… К моменту ее ухода что-то уже изменилось в нем самом, но он — слепой дурак — все противился этой мысли. Не хотел видеть, как рушится мир, не мог допустить даже мысли о грядущих изменениях…
Что ж. Теперь Элли нет.
И можно спокойно заниматься восстановлением самоконтроля, заталкивать эмоции обратно в клетку, натягивать холодную маску…
Вот только не хотелось. Он слишком долго так жил, и жизнь эта — пресная и скучная — давно опостылела ему. Сердце проснулось и желало другого — радости и смеха, тепла и счастья, понимания и ласки…
Сердце хотело Элли назад — лишь теперь он нашел в себе силы в этом признаться. В том, что больше всего на свете желал вернуть ее, приласкать, отогреть, защитить. Укрыть от враждебного мира и той боли, которую причинил когда-то сам.
Поздно. Эллион больше нет, и он не знает, где ее искать. Спросить об этом друга-охотника — мужчину, способного выследить человека на расстоянии? Но тогда Дрейк накажет их обоих, а подставлять Мака Аллертона Рен ни в коем случае не желал — разберется сам.
Черт, почему же он не дал ей объясниться? Ведь она пыталась что-то сказать, все твердила, что невиновна, — он не поверил, заткнул ей рот. Не хотел слышать, боялся слышать.
Дурак.
А теперь чувствовал себя как раненый пес, выброшенный на свалку и воющий на луну от беспомощности. Он хотел, мечтал выслушать ее теперь — молился, чтобы время повернуло вспять, ибо сердце робко надеялось узнать «другую» правду. Ту, в которой Элли продолжала любить его, а не была циничной женщиной, с легкостью и безразличием заманившей его в опасные сети.
Кем же Элли приходилась Стэндэду — коллегой, партнером, любовницей? Всякий раз, приходя в голову, эта мысль заставляла его сжимать кулаки.
Почему она так легко согласилась помочь Марку претворить в жизнь его смертоносный план? И согласилась ли? Может быть, ее принудили?
Вопросы возникали и множились, а вот ответы не приходили. Мозг наконец-то проснулся от длительного бездействия и начал анализировать детали, вспоминать ситуацию. Мысли потекли ровно, заработала память, перед глазами замелькали картинки — крики охранников, выстрелы, боль от пули в плече, Элли, хрипящая «Это не то, что ты думаешь…».
А он тогда не думал. Не мог думать.
Рен откинулся в кресле и попытался остановить поток видений, услужливо предоставленный воображением — все это он перебирал в голове уже тысячу раз. Информация, которую он имел, четко указывала на заговор. Вопрос лишь в том — был ли он? Или же Декстер принимал мнимое за явное?
И что произошло в здании «Стэндэд Компани» на самом деле?
Теперь, когда алкогольная дымка больше не мешала трезво оценивать происходящее, когда желание знать правду стало непреодолимым, а сердце перестало надрывно болеть от жалости к самому себе, он впервые за все это время решил действовать.
Предала его Элли или нет?
Если да, он найдет в себе силы заглушить душевную тоску, если нет — вернет ее назад. И плевать, что Дрейк нем как рыба, плевать, если придется действовать в одиночку, и плевать, что придется идти против Комиссии…
Рен поднялся с кресла и кликнул Антонио.
— Слушаю вас, гайль? — тот появился в дверях через минуту.
— Антонио, ты мог бы помочь мне с уборкой кабинета?
— Выкинуть бутылки и прочее? — На усатом лице расплылась довольная улыбка. — С удовольствием!
В течение всей следующей недели Рен занимался поисками информации о «Стэндэд Компани». Кто такой Марк, чем занимается на самом деле? Если в этой корпорации существовала хоть одна тайна, Декстер был полон решимости ее отыскать.
Он не останавливался ни на минуту. Бесконечно листал документы по финансовой отчетности, открывал и закрывал бухгалтерские файлы, пересматривал часы видеоматериалов из холлов и кабинетов, бесконечно слушал разговоры служащих и посетителей.
К концу второго дня Рен уже поименно знал всех клиентов, партнеров, поставщиков и даже врагов финансовой империи Стэндэда. К концу пятого помнил в лицо всех сотрудников. К вечеру седьмого выяснил полную биографию директора начиная с его переезда в Канн.
И ничего.
Ничего, что указывало бы на его нелегальную деятельность: ни теневого бизнеса, ни крупных нарушений, ни даже мелких штрафов. По всему выходило, что Стэндэд чист как стеклышко.
Тупик. Неожиданно и неприятно.
Рен медленно водил карандашом по листу бумаги и в сотый раз мысленно возвращался к тому вечеру, когда убил на пустынной улице семерых человек. Проезжая мимо высотных офисов, он наткнулся на них случайно. Его внимание сразу привлекло подозрительное поведение: одетые во все темное, они, разбившись на две группы, стояли возле автомобилей. Один — невысокий и коренастый — сжимал в руке белый пластиковый пакет, возмущенно жестикулируя. Другой, стоящий напротив, держал большой сейф-чемодан и недоверчиво слушал. Казалось, группы вот-вот начнут между собой драку.
Для Рена не составило труда понять, что на его глазах проходит сделка по торговле наркотиками, в которой обе стороны никак не могут договориться не то о цене, не то о качестве продукта. Законы Канна строго запрещали подобный вид деятельности, и по разрешению Комиссии Рен имел полное право казнить нарушителей на месте. Что он, собственно, и сделал. Тот случай был далеко не первым и, скорее всего, не последним. Возможно, Рен вскоре забыл бы о нем, если бы не два момента.
Первый: после того, как он расправился с наркоторговцами, Декстер выяснил, что трое из присутствующих являлись работниками «Стэндэд Компани». Это послужило причиной начать дальнейшее расследование против финансовой империи Марка и подозревать его в проведении незаконных операций под прикрытием легальной деятельности компании.
Второй: как получилось, что именно на эту драку случайно наткнулась Элли? И случайно ли?
Может, она шла на встречу с наркодельцами? Собиралась участвовать в сделке, и если так, то какая роль ей отводилась?
И могла ли она действительно оказаться случайным свидетелем?
Слишком много странных совпадений.
А после — звонок из «Стэндэд Компани» с предложением о работе над витражом. Загадка.
Стрельбу в здании Марк сумел объяснить Комиссии очень просто: частная собственность, вход на территорию с оружием, нападение на охрану и самозащита.
Все. И «теоретически» он оказался прав.
Рен, увидев, что в него целятся из пистолетов, моментально открыл огонь на поражение, что впоследствии сняло со Стэндэда всякую вину, так как действия охранников расценили как самозащиту. Комиссия не нашла к чему придраться, даже для денежного штрафа оснований не нашлось, Марк оказался чист перед законом.
Рен прикрыл глаза и устало потер лоб.
И все равно — связь Марка и Элли существовала, не так ли? Но он никак не мог найти объединяющую их нить. Где хоть один-единственный факт, подтверждающий их предыдущее знакомство? Где встречи, звонки, переписки? Почему нет ничего, указывающего на личные или деловые взаимоотношения? Что он упустил, где просчитался? А если не просчитался, то в каком направлении двигаться дальше?
Еще целый час он бился над решением этой задачи, пока хождение по кругу окончательно не измотало его. Тогда Декстер откинулся на спинку стула и спустя какое-то время пришел к заключению, что пора менять тактику. Тайное расследование не принесло результатов, и значит, придется действовать открыто — других вариантов нет. Достал телефонный справочник, нашел целый список телефонов, относящийся к корпорации Стэндэда, выбрал приемную секретаря и принялся набирать номер.
Пришла пора навестить Марка лично.
Просыпалась я под беспрерывные всхлипы. Открыла глаза, увидела сидящую на постели Лайзу и смятый платок в ее руках.
— Ты чего? — прошептала хрипло. Почему-то хотелось кашлять.
— Элли, что теперь будет? Как такое могло случиться? Я искала тебя, звонила на работу, бегала по всем друзьям, но тебя как будто и след простыл. А потом ты звонишь ночью, просишь найти сенсора и вся бледная, встрепанная, поникшая…
Она громко разрыдалась и прикрыла губы платком.
— Ну, перестань…
Глаза ярко-синие, а во взгляде жалость.
— Как перестать, Элли? Что за голоса, что за Корпус? Что с тобой вообще сделали? Почему Линдер сказал, что тебе осталось жить пятнадцать дней? Не хочу так, слышишь? Не хочу…
Я вздохнула.
Что я могла на это ответить? Как утешить кого-то, когда хочешь услышать слова утешения сам? Как закрыть внутреннюю пустоту и не думать о смерти, которая уже стоит на пороге, ожидая подходящего момента, чтобы войти?
И Лайза мне помочь не могла, как не мог помочь никто другой. Теперь наедине со своим горем я одна — оно и я, лицом к лицу. И незачем плакать кому-то еще.
— Лайза, перестань, ладно? Может быть, все еще наладится.
Врала и сама не верила в это.
— Ты все еще слышишь голоса?
Я прислушалась к внутренним ощущениям — тихо. Голова тяжелая, но пустая, изматывающий шепот исчез.
— Нет, почти не слышу. Только голова тяжелая.
Подруга промокнула уголки глаз и поднялась с кровати.
— Сейчас я заварю чай, и ты мне все расскажешь. С самого начала, поняла? Я хочу знать все…
— Хорошо. — Я закрыла глаза и откинулась на подушки. — Расскажу тебе все.
Спустя четверть часа я закончила говорить, и мы сидели на кухне молча — подавленные и тихие, разделившие горе на двоих. Говорят: излей душу — и станет легче, но легче не стало — ни мне, ни Лайзе.
— Что ты собираешься делать? Найти этого Рена и заставить его выслушать тебя?
Предложение не радовало.
— Не знаю пока, мне надо подумать. Я пойду, наверное, Лай. — После рассказа воспоминания с новой силой обрушились на меня. Перед глазами всплыл Корпус, Нисса, Эдвард. Затем Линдер и его слова «Ты все равно умрешь», от которых на душе стало темно, как в склепе. Я почти наяву почувствовала запах земли, в которую мне скоро предстояло лечь.
«Так не должно было случиться».
Я подавила приступ отчаяния, оттолкнула от себя неприятные мысли и поднялась со стула.
— Хочу домой — посидеть, подумать. Мне нужно определиться, как быть дальше. Лайза, ты пока не звони мне, не приходи, ладно? Я должна сама. Сама.
— Элли…
Из ее глаз тут же брызнули слезы; я отвернулась и пошла к двери, опасаясь, что если не уйду сейчас, то разревусь тоже. Но так нельзя. Больше нельзя терять ни минуты, у меня и так осталось слишком мало времени.
Задержавшись у порога, я оглянулась и тихо попросила:
— Ты прости меня, ладно? Я правда… должна сама. Если у меня получится, то мы еще долго будем вместе, а если нет… — Я помолчала, ожидая, когда в горле рассосется ком. — Лай, если я не увижу тебя снова, то ты просто знай, что я тебя люблю. И спасибо тебе за все.
Укутавшись в Ниссино пальто, я вышла на улицу. За спиной продолжали раздаваться зажатые тонкой тканью платка всхлипы.
«Прости, что впутала тебя в это, подруга. Прости».
Реши я остаться у Лайзы еще хотя бы на час, то непременно начала бы жалеть себя.
Что может быть хуже бесполезной жалости, мешающей оценить ситуацию? Жалость накидывает теплое уютное покрывало, согревает и размягчает, укутывает доброй заботой, заставляет зациклиться на себе самом и на своих бедах. Но она не помогает найти выход.
И потому мне противопоказана.
Со мной случилась странная метаморфоза.
Вернувшись домой, я села в любимое кресло и сразу принялась составлять список дел на оставшиеся пятнадцать дней. Поначалу я боялась, что как только увижу родные стены, сразу расклеюсь и начну рыдать, но этого не произошло. Переступая порог квартиры, я чутко прислушивалась к внутренним ощущениям, ожидая взрыва эмоций в виде нахлынувших воспоминаний о прошлой жизни и истерик, что былого уже не вернуть.
Но знакомые стены показались мне тусклыми и безликими. Я осматривала собственную квартиру равнодушно, будто зашла в чужой дом, где меня никогда не любили и откуда было не жаль уходить навсегда.
«Потому что у меня больше нет дома. Он мне не нужен».
Я стояла и смотрела на все без сожаления и печали, как смотрит больной, потерявший память и оттого не испытывающий боли.
В моей голове было пусто, а в душе темно и тихо. Корпус все-таки убил меня. Он сделал это еще до того, как я навечно закрыла глаза, оставив право смотреть на то, как живут другие, целых пятнадцать дней. Долгих пятнадцать дней. Самых коротких пятнадцать дней.
«Что ж… что есть, то есть».
Я сбросила пальто, вымыла руки и села в кресло. Передо мной лежали чистый лист бумаги и ручка. Именно ею я определю себе расписание «на всю оставшуюся жизнь».
От этой мысли я усмехнулась.
«Действительно идиотизм. Кто-нибудь мог подумать, что я доживу до такого, а? Харт, ты мог, например? Нет? Вот и я нет…» — зачем-то мысленно обратилась я к своему начальнику.
Ручка торопливо бегала по листу, выводя буквы синими чернилами.
Настрочив несколько пунктов, я откинулась в кресле и посмотрела в окно. В памяти всплыло красивое лицо с серо-голубыми глазами.
Рен.
«Где ты сейчас, что делаешь? Занят очередным важным делом по поимке злоумышленников? Ты, поди, и думать забыл, что есть на свете такая вот Элли, которая из-за тебя теперь составляет чертов план судьбы…»
Судьба.
А такой ли она должна быть? Действительно ли мне осталось пятнадцать дней и ничего уже не изменить?
Я нахмурилась. Откуда-то появилась слабая надежда, что исход может быть другим.
«Значит, я еще не полностью умерла, раз думаю об этом».
«Что ж, думай, — согласился внутренний голос, — если не найдешь выхода, то хоть перестанешь казнить себя, что ничего для этого не делала».
И я откинула прочь черное облако, кружившее надо мной с момента оглашения Линдером приговора, впервые разрешила себе размышлять в этом направлении — в направлении спасения.
Итак, что я могу сделать?
Первое и самое важное — это доказать свою невиновность. Только в этом случае с меня, возможно, снимут обвинение и избавят от ловушки. Но кто мне может в этом помочь — Рен? Прийти и голословно доказывать ему, что он был не прав? Мало шансов. Тогда кто? Кто еще знает о том, что я не участвовала в заговоре?
«Марк! — осененная этой нехитрой мыслью, я подпрыгнула в кресле. — Точно, Марк! Как же я сразу о нем не подумала?»
Теперь, когда надежда разгорелась ярче, а сердце оживленно забилось, я начала лихорадочно соображать, как убедить Стэндэда встать на мою защиту и выступить с заявлением перед Комиссией. Захочет ли он? Пойдет ли на этот шаг ради человека, с которым знаком всего несколько дней?
Этого я не знала, но ведь попытка не пытка? Нужно его хотя бы найти и поговорить, а уже потом думать, что делать в случае отказа.
Подскочив с кресла, чтобы найти телефонный справочник, я заметила лежащее рядом пальто и застыла на месте — записка!
Я вновь вспомнила о данном Ниссе обещании и застыла в нерешительности: что сделать первым — найти Марка или отвезти записку?
«Отвезти записку, — подсказала совесть, — ведь именно Нисса помогла мне бежать, рисковала ради этого своей жизнью, надеялась, верила, что я не обману».
Расстроившаяся, но не потерявшая решимости довести до конца оба дела, я протянула руку к карману и нащупала маленький листок. Вытащила его, развернула и вчиталась в написанный мелкими буквами адрес.
«86025, Минбург, Филлинтон Авеню, 26, Герберту Дону».
Минбург?!
С самого начала я была уверена, что знакомый Ниссы находится в Канне. Выяснилось, что я ошиблась, — вот незадача.
Дорожный атлас нашелся в шкафу; ведя пальцем по разноцветным линиям, я выискивала нужный город.
«Ага! Вот и ты».
Я уперлась взглядом в черные буквы рядом с крошечной точкой, затем прикинула расстояние, с ужасом присвистнула и медленно отложила карту.
— Полторы тысячи километров…
Создатель, помоги мне! Даже если сидеть за рулем по восемь часов в сутки, то я буду там в лучшем случае через два-три дня.
Три дня туда, три дня обратно. Я задумалась. Хватит ли мне оставшихся дней для того, чтобы осуществить вторую часть «жизненного» плана?
Дилемма.
Может, просто запечатать записку в конверт и отправить почтой? Но следом мелькнула мысль, которая меня ужаснула: а что, если Комиссия просматривает пересылаемые сообщения? Тогда они узнают про Ниссу, про мой побег, про все. Мистер Дон никогда не получит весточку от Ниссы, а мы обе с ней, скорее всего, схлопочем по дополнительному сроку — не вариант.
Получается, я должна везти записку лично.
«Эх, Нисса, забыла ты упомянуть, что твой знакомый живет у черта на куличках, а зря». Но ведь она не знала о ловушке, не знала о сроке «живучести» в две недели, а потому и не беспокоилась — думала, у меня в запасе вечность. Да, думала — я тоже так думала.
Но обещания нужно выполнять, и это значит, что я поеду в Минбург, найду Дона и передам ему заветный клочок бумажки.
«Если дорога отнимет шесть дней, у меня в запасе останется еще девять, их должно хватить».
Наверное. Выбора нет все равно.
Я вернулась к полке, отыскала телефонный справочник и принялась бороздить ряд телефонных номеров в рубрике «Прокат автомобилей».
«И чего я не купила этот „Мустанг“ раньше? Теперь не парилась бы… Вот только какой смысл сетовать на это теперь?»
Набрав первый попавшийся номер, я принялась слушать в трубке длинные гудки.
— Алло, салон продажи и проката подержанных автомобилей «У Тони», — произнес приятный женский голос. — Чем я могу вам помочь?
— Здравствуйте, машиной. Подскажите, пожалуйста, стоимость аренды сроком на неделю.
— Какую марку предпочитаете? Коробка механическая или автомат? Цвет, класс, год выпуска?
Я покряхтела, пытаясь сообразить, что лучше — дороже, но качественнее, или же поржавее, но подешевле? Остановившись на варианте «золотой середины», я принялась перечислять детали.
Прогуливаясь мимо длинного ряда подержанных машин, я придирчиво оглядывала одну за другой, пока не наткнулась на старенький голубой «бьюик» — то, что нужно: чуть потрепанный, но надежный, с простым салоном, минимумом кнопок, удобным рулем и хорошей резиной с нестертым протектором.
Дверь в здании за спиной распахнулась, и ко мне поспешил высокий парень, одетый в голубую рубашку.
— Определились? Эта? Я могу принести ключи. Автомобиль недавно прошел технический осмотр — есть бумаги. — Он подошел вплотную ко мне и «бьюику», проследил за моим взглядом, поспешил заверить: — Резина отличная, недавно меняли, можете не беспокоиться. Спидометр рабочий, фары целые, тормозная система в порядке…
Я повернулась и спросила:
— Во сколько она мне обойдется?
— Смотря на сколько хотите арендовать. Если меньше недели, то сорок долларов в день, если больше, то по тридцать пять.
Парня звали Шон — так гласила приколотая к лацкану старенького пиджака табличка. Шон Линии — менеджер торгового зала. Оглядевшись вокруг, я отметила, что торговый зал — это громкое название для залитого бетоном пустыря под открытым небом, но вслух произнесла другое.
— Машина действительно прошла технический осмотр? Хочу быть уверенной, потому что мне предстоит дальняя поездка.
— Конечно, сейчас принесу бумаги.
— Спасибо, я подожду здесь.
Шон скрылся, а я нахмурилась, прикидывая, на какой срок стоит арендовать «бьюик» — на неделю? Больше? Куда мне вроде бы больше?
«А если пригодится съездить куда-то еще? Например, отправиться на поиски Стэндэда, который уехал в отпуск?»
Я пожурила себя за избыток страхов, но машину таки арендовала на две недели.
Когда я выехала, в багажник уже были сложены все необходимые вещи: теплая одежда, два одеяла, запасная канистра с бензином и некоторый запас еды на случай, если по дороге мне не встретится ни одной забегаловки. Вообще-то я была уверена, что такого не случится, но решила не рисковать.
На соседнем сиденье лежал раскрытый атлас, шерстяное пальто и сумка.
«Деньги со счета я сняла, ключи с собой, документы тоже. Вроде бы все».
Двор напоследок я окинула равнодушным взглядом, села в машину, завела мотор. Когда выворачивала на бульвар, в груди все-таки кольнуло.
«И не вздумай расстраиваться, ведь еще вернешься…»
Время покажет.
Закатное солнце плавило стекла строений, неспешно раскачивались деревья, вылизывал лапу, сидя на прогретом за день асфальте, потрепанный серый кот — идиллия.
Как часто я ходила здесь, не задумываясь о том, что однажды все это может измениться?
Едва не поддавшись порыву притормозить, выйти из машины и посидеть на лавочке рядом с подъездом, я лишь сильнее сжала губы — нельзя. Время течет, и отныне оно многократно ускорило свой бег; мне следовало торопиться.
Я надавила на газ, вливаясь в общий, довольно жидкий в вечерний час транспортный поток, и через полчаса уже вывернула на ведущее из города шоссе.
Прошло еще минуты три, когда впереди замаячили оранжевые знаки дорожных работ — «Объезд. Шоссе № 610 закрыто на ремонт».
Черт! Ведь это был самый короткий путь, и он закрыт.
Тихо выругавшись себе под нос, я разочарованно оглядела развороченные бетонные плиты и гравийные насыпи, тянущиеся по правой полосе до самого горизонта — придется выезжать по другой автостраде, а для этого нужно пересечь весь Канн.
Блин!
Я нехотя вывернула руль — обратно, в центр города. Солнце незаметно скрылось за горизонтом, улицы начали темнеть. Щурясь от фар проезжающих навстречу автомобилей, я изредка посматривала на указатели, стараясь не сбиться с пути.
Какое-то время я и «бьюик» кружили по спальным районам, затем приблизились к центру, где днем и ночью кипела жизнь — мелькали разноцветные огни, люди прогуливались по тротуарам, из приоткрытых дверей кафе доносилась музыка. Далее высотки сменились сверкающими небоскребами, возле дорогих отелей потянулись длинные ряды сверкающих авто, ветровое стекло отразило названия самых престижных ресторанов города: «Ла Плаза», «Дамур», «Генданс»…
В первых двух мне однажды удалось побывать — в них Саймон праздновал успешные показы своих коллекций, о последнем же я только слышала. А он оказался роскошным отдельно стоящим особняком с лепными фронтонами: окна декорированы цветами, за окнами — в тепле, светле и уюте — люди.
«Везучие. У вас там, наверное, и музыка, и хорошая компания, и вино. А главное — вам не нужно никуда торопиться».
Подавив раздражение, я свернула с центрального проспекта. Долго кружила по прилежащим улицам, вчитывалась в дорожные знаки — искала указатель на трассу «И21», сверялась с картами и… незаметно для себя заблудилась.
Черт, не могла купить навигатор?
Остановилась у обочины, при свете включенной лампочки долго шуршала картой, водила по ней пальцем, искала знакомые названия. Нашла, облегченно выдохнула — кажется, я в квадрате «К-13». Если проеду прямо несколько кварталов, то уткнусь в пересечение с бульваром Антуан, по нему налево, а там до первой развилки — вроде бы выполнимо.
Я погасила свет в салоне, вновь пристегнулась и, прежде чем завести мотор, огляделась по сторонам. Район вокруг был хорошим. Особняки все как один дорогие, заборы высокие, сады ухоженные. В какой-то момент мой взгляд задержался на доме справа: три этажа, центральный вход, лужайка, тропинка до забора, витой балкон…
Балкон.
Волосы на моем затылке моментально встали дыбом, ибо этот балкон я узнала бы из многих тысяч, хотя видела лишь однажды и изнутри.
Дом Рена — я глазам своим не верила! Я остановилась не где-нибудь еще, а именно у дома Рена! Раньше мечтала отыскать его, узнать адрес, запомнить, вернуться, а теперь… Стояла у самой его ограды и осоловело взирала на темные стены, неспособная поверить ни в случай, ни в совпадение. Это что — издевательство судьбы?
Несколько секунд моя голова отказывалась думать.
За каким-то чертом, неспособная сдержать порыв, я вышла из машины, захлопнула дверцу «бьюика» и теперь смотрела на темные окна сквозь тонкие прутья высокого забора.
Здесь. Все когда-то случилось здесь — боль, горечь и обида вдруг всколыхнулись и всплыли со дна души: здесь меня когда-то лечили, здесь любили, здесь кормили завтраком, здесь Рен впервые решился назвать свое имя.
«И отсюда же меня когда-то забрала Комиссия».
Воспоминания волна за волной накатывали на болезненно сжавшееся сердце, мешали связно мыслить, заставляли забыть о настоящем и возвращали в прошлое.
Я чувствовала, как дрожу на прохладном ветру. Ноги сами шагнули вперед, руки взялись за холодные прутья; просунув лицо сквозь решетку, я не отрываясь смотрела на дом. Тихо колыхалась листва на деревьях — совсем как в ту ночь, когда я проснулась в комнате одна.
Реальность пошатнулась. На короткий миг мне вдруг показалось, что ничего не было: ни Комиссии, ни Корпуса, ни боли. Что все вернулось назад к тому времени, когда мы стояли на балконе, и Рен впервые начал шутить и улыбаться.
Я вспомнила и о том, как сильно любила его тогда — смелого, недоступного, уверенного в себе.
«А ведь я никогда не переставала его любить».
Мысль жгла, но от нее не скрыться.
«Если бы все пошло иначе…»
Я обижалась на Декстера в Корпусе, но ни на минуту не забывала о нем — ненавидела его, мечтала побить до синяков в кулаках, выкричать все до хрипоты в горле, но продолжала дышать им.
«Да, Элли, дурость не лечится».
Дурость, может, и не лечится, а вот любовь вполне способна умереть, пусть и не сразу.
«Ничего, я когда-нибудь дождусь этого момента. Момента, когда вспомню о нем и ничего не почувствую».
Пытаясь сдержать горячие слезы, я часто заморгала. Особняк расплылся перед глазами, но мне не нужно было его видеть, чтобы помнить, — образы сохранились в моей голове так четко, словно их выжгли раскаленным клеймом прямо на коже. Как тот номер. Который, я думала, никогда не наберу.
Набрала.
Перед глазами всплыл Рен — как он стоял на балконе тихий и задумчивый, как смотрел на меня с непонятным блеском в глазах, как отставил прочь стакан…
Все это было «до» того — просто «до». До визита к Стэндэду, до ранения, до слов «Молчи, я не разрешал тебе говорить».
Да, не разрешал. А зря. Вереница дальнейших событий вихрем пронеслась перед глазами, сердце наполнилось болью, стало трудно дышать.
Я отшатнулась от ограды.
Зачем я стою здесь? Меня никто не ждет, не любит, не вспоминает. Все это призраки прошлого и иллюзии воспаленного воображения, и ничего более.
В тот момент, когда я решила вернуться к машине, позади «бьюика» бесшумно припарковался дорогой черный автомобиль.
Он подходил ко мне медленно.
Глаза прищуренные и удивленные, мелькнувшая на лице радость тут же сменилась привычной маской — ледяной и непроницаемой, мышцы во всем теле напряжены. Я чувствовала его так же хорошо, как саму себя. То же напряжение, та же опаска, то же недоверие во взгляде — черт, ну надо же нам было встретиться!
Мне на удивление сильно хотелось просто рвануть с места, однако интуиция твердила, что это не лучший план: попробуй убежать от хищника, и он тут же, ведомый инстинктами, кинется за тобой следом. Лучше двигаться спокойно и сдержанно, а там по обстоятельствам.
Я просто стояла, Декстер приближался. Теперь мы смотрели друг на друга, как два вождя чужеземных племен. Война? Мир? Переговоры?
Интересно, он знает о том, что я сбежала из Корпуса? Если так, то я в полной заднице, потому что он сдаст меня назад.
«Или не сдаст? Может, он не знает о наказании? Да уж, конечно, не знает…»
Лучше бы я здесь не стояла.
Превратившись нервами в стальной канат, я следила за тем, как он подходит все ближе. Мое тело одеревенело, лицо застыло, во рту моментально пересохло.
А он, оказывается, красив — я и забыла. Забыла, насколько красив.
Мысль эта ничего, кроме новой боли в сердце, не принесла.
Серо-голубые глаза прощупывали меня рентгеновским лучом, пытались пробраться в самые потаенные уголки — бесполезно, Корпус научил меня скрывать эмоции.
В моей памяти Рен всегда был высоким и широкоплечим, но теперь, когда я вновь увидела его так близко, мне показалось, что он просто огромный. Остановившись в шаге от меня, он какое-то время молчал — ждал, что я начну разговор первой, но, не дождавшись, спросил:
— Что ты здесь делаешь?
«Неужели он знает о том, что меня здесь быть не должно?»
Стараясь не удариться в панику, я решила блефовать до того момента, пока не выясню правду.
Выпихнув с языка циничный ответ «Почту разношу», я спокойно ответила:
— Гуляю. Запрещено?
Декстер молчал. Он не верил мне ни на секунду, но напирать сразу не решался — лишь буравил глазами и хмурил брови; его пальцы нервно подергивались.
В этой тишине, в молчании мне вдруг захотелось странного — шагнуть ему навстречу, обнять и расплакаться. Пожаловаться на судьбу, на то, как несправедливо обошлась со мной Комиссия, услышать, что он — Рен — совсем не хотел, чтобы так случилось. Что он жалеет, что не выслушал тогда, что искал, что хотел спасти…
«Очнись, Элли. Тебя никто не хотел спасти».
Все верно. Я не та прежняя и наивная Элли, а он совсем не тот Рен, который всегда существовал в моем воображении. Мы просто незнакомцы, так не вовремя вновь сведенные шаловливой судьбой, будь она неладна.
Устав от собственных мыслей, от давящей тишины и неопределенности, я устало произнесла:
— Мне пора домой, извини. — Его мощная фигура загораживала путь к машине; я вскинула бровь. — Ты дашь мне пройти?
— Нет.
— Нет?
«Вот и настал момент, когда меня пытаются удержать. Ирония, не иначе».
Впрочем, его ответ не удивил. Я знала, что он легко догонит, если я попробую бежать, — это у него в крови. Пока не выяснит то, что хочет, все равно не отпустит. Осталось узнать, что именно он хотел выяснить.
«И зачем я только поехала по этой дороге?»
— Пропусти.
— Что ты здесь делаешь? — во второй раз прозвучал тот же вопрос.
— Мы ходим по кругу, Рен. Я имею право находиться там, где мне хочется, не так ли? Пропусти.
Подобная непреклонность начинала злить.
— Не раньше, чем ты ответишь мне. — Его глаза прищурились — в них читалась не только настороженность, что-то еще. — Вопрос первый: какой приговор тебе вынесли тогда?
Он не знает про Корпус?!
«Ах ты, гад! Я, значит, прохлаждалась там на жесткой койке, а он даже не потрудился ничего выяснить!»
Едва первый шок схлынул, как накатило облегчение — и хорошо, что не знает, просто прекрасно! Значит, не попробует меня туда вернуть.
— С чего вдруг интерес? Какое тебе дело после того, как ты собственноручно сдал меня Комиссии?
— Я не сдавал.
Наверное, его ответ должен был меня удивить, но он не удивил, потому что меня уже несло:
— Как ты думаешь, что они делают с «предателями»? Наказывают, конечно. Не беспокойся, меня наказали, наказали хорошо, правильно — теперь мы квиты.
Я, кажется, заводилась по-настоящему. Слишком долго терпела, слишком долго прессовала все внутри и болела от этого. Однако одна лишь мысль о том, что пока я гуляла по чертовому мерзлому пятаку перед серым зданием, он прохлаждался перед телевизором и не пытался выяснить, куда меня отправили, мягко говоря, бесила.
— Что они с тобой сделали?
— А не пошел бы ты?
Он схватил меня за запястье.
— Элли, какое наказание тебе назначили?
— Отпусти мою руку! — Я попыталась высвободиться, но тщетно, и потому взбесилась. — Тебе интересно, получила ли я по заслугам? Да, получила! Доволен? Так спи теперь спокойно — твоя честь и совесть отмщены. Хотя какая там совесть, когда ты даже не дал мне выговориться, скотина. А ты никогда не задумывался о том, что я могла быть невиновной?
— Но ты была там, со Стэндэдом…
— Да, была!
— В каких вы отношениях?
— Отношениях? — От последнего вопроса я на некоторое время лишилась дара речи. Значит, он продолжает думать, что все случившееся — четко спланированный заговор? Хуже того, он думает, что мы с Марком близки? Придурок, какой придурок! Нет, ну надо же! От изумления, обиды и горечи я расхохоталась в голос: — Ну конечно, Рен! Разве ты сам не догадался? Мы любовники, кто же еще!
И меня ничуть не смутило его потемневшее от гнева лицо. Хочет думать ерунду? Я не буду лишать его этого удовольствия. Хочет обижаться? Вперед и с песней! Идиот всегда найдет, на что обидеться, даже если будешь убеждать его, что поводов нет.
Нет, Стэндэд и я — надо же!
Теперь я не просто злилась — я бесновалась. Как он посмел подумать, что я не только целенаправленно предала его, но еще и развлекалась с Марком, как дешевая уличная девка? Он какого обо мне вообще мнения?
Мои глаза метали молнии, в груди клокотала ярость. Мы смотрели друг на друга как заклятые враги, готовые обнажить пистолеты в любую секунду. Вот только у него пистолет был, а у меня нет, хотя он ему и не был нужен. Рен выглядел так, словно готов свернуть мою шею голыми руками.
«Может, так было бы лучше? — вдруг горько подумалось мне. — Умереть от его рук, а не от злосчастной ловушки Корпуса». Вот только выбора теперь не было.
— Зачем? — вдруг тихо спросил он. — Зачем?
— Зачем что? — вскинулась я, уже неспособная адекватно воспринимать ситуацию. Злость и обида смешались в смертоносный коктейль, способный только беспощадно жалить. — Зачем я предала тебя? Ну как же! Ведь не могла я отказать себе в удовольствии поразвлечься с тобой, верно?
«Что я говорю?!»
В моей голове верещал сигнал тревоги, но я игнорировала его.
— Ты красивый, сильный, властный, в общем, в моем вкусе. — Хочет видеть уличную девку? Пусть видит, мне не жалко. — Но ты оттолкнул меня, выкинул, как ненужную вещь! Не захотел, чтобы я заняла место у тебя внутри, пожалел маленький уголок для Элли…
— Ты ошибаешься.
От непривычных ноток в его голосе я резко замолчала — последнее слово так и осталось висеть в воздухе.
Он медленно разжал руку и выпустил мое запястье. Я чувствовала, как моя обида гаснет, словно затушенный резким порывом ветра костерок. На ее место вновь вернулась привычная боль, только теперь она была во сто крат сильнее той, что я чувствовала до того. Именно тихий голос Рена и застывшая в его глазах тоска в какой-то момент надломили меня.
— Ты дурак. Идиот… — Чтобы не разреветься прямо на улице, я часто заморгала. — Вот и оставайся наедине со своим идиотизмом. А мне пора.
До автомобиля десять шагов. Девять, шесть, четыре; Декстер стоял за спиной.
Понимая, что в этот раз ухожу навсегда, я не удержалась и прошептала:
— А я была идиоткой только один раз в своей жизни. Когда влюбилась в тебя.
«Бьюик» взревел мотором. Я сорвала его с места, забыв пристегнуться.
Рен стоял на дороге и смотрел вслед исчезнувшей за поворотом машине — стоял долго, затем развернулся и зашагал к дому. Поднялся в кабинет, бросил ключи на стол, подошел к окну и стал смотреть в темноту.
Что он почувствовал, когда увидел Элли? Сначала облегчение — понял, что она жива и здорова, а значит, все не так плохо. А затем испытал настоящий гнев. Как смела она говорить с ним в таком тоне, как смела издеваться над ним, насмехаться, обвинять? Ее будто подменили. Куда делась тихая и робкая девчонка, почему на смену откуда-то из глубины выступила другая — наглая и полная ярости кошка?
Да, прошло совсем немного времени, а она изменилась. А может, не изменилась, а все это время лишь искусно водила его — размякшего и поддавшегося эмоциям — за нос? Неужели только прикидывалась хрупкой и ранимой, а на самом деле всегда была лживой и расчетливой сукой?
Он уперся рукой в подоконник и опустил голову — внутри царствовал сквозняк. Пусто, холодно, тяжело.
Три раза подряд он задал ей один и тот же вопрос, но она так и не ответила. А на упоминание о Марке вообще рассмеялась ему в лицо и открыто призналась, что они любовники. Что ж, значит, он был прав — дурак, идиот — и придется навсегда выкинуть ее из головы.
Пытаясь игнорировать боль в сердце, Декстер продолжал смотреть в темноту. Раз за разом он прокручивал в голове их уличный разговор и каждый раз испытывал душевную муку.
«Просто поразвлечься с тобой. Поразвлечься, Рен…»
Он нужен был лишь для этого — для развлечений?
Вероятно, у судьбы были свои причины, чтобы сыграть с ним подобную шутку. Он много лет убеждал себя, что женщины — это необязательное и не всегда приятное дополнение к интерьеру, глупые куклы. Иногда они способны умилять, но чаще раздражать своим примитивным поведением.
Но Элли оказалась вирусом в отлаженной системе. Она сумела проникнуть сквозь тщательно возведенные барьеры и прочно засесть в сердце, заставляя маяться и тосковать. И именно она оказалась той, кто предал его впоследствии. Первая женщина, которой он решил довериться…
Рен закрыл глаза и застыл, ее жестокие слова кружили в голове. Но вместо того, чтобы слушать их, он вспоминал ее лицо: как шевелятся губы, как ветерок колышет светлые пряди, как полыхают ее глаза…
Глаза.
Что-то связанное с ними не давало покоя. Он вызвал в памяти образ Эллион еще раз и вгляделся более внимательно. Ее глаза всегда были голубыми, но теперь они изменились, сделались почти бесцветными и тусклыми — голубизна растворилась. Создавалось впечатление, что чья-то жесткая рука опустила в ее душе тяжелый заслон, погасила внутренний свет и перекрыла источник жизненной энергии.
Так иногда случается, когда…
Что-то ускользало из памяти, какая-то важная деталь; Декстер хмурился. С ее глазами все в порядке, ведь так? Или же нет?
Выцветшая радужная оболочка глаз Элли не давала ему покоя — он где-то уже видел такой взгляд, вот только где?
И вдруг в памяти всплыл позабытый случай.
Однажды Дрейк попросил его о встрече в странном месте. Была глубокая ночь, но здание, куда приехал Рен, освещалось множеством электрических ламп. Светлые коридоры, стеклянные стены, а за ними камеры — сотни камер. И из каждой на него смотрело чье-то лицо. Те лица были разными, а вот глаза у всех одинаковыми — блеклыми.
Он запомнил их на всю оставшуюся жизнь. Не каждое в отдельности, а свое пугающее ощущение при взгляде на них — никогда еще заключенные не казались ему настолько похожими друг на друга — все как один безвольные, равнодушные, с полным отсутствием эмоций на лицах.
Те, кого он видел, шагая по коридорам, не были людьми — то были переломанные вдоль и поперек манекены, взирающие сквозь стекла пустыми глазами. На долю секунды даже ему, Рену, стало действительно жутко. Он, помнится, не удержался тогда и спросил — что это за место? Но Дрейк лишь покачал головой и не проронил ни слова.
Самую важную деталь Рен отметил уже потом, когда вышел из здания и направился к машине. Их глаза — все они были одинаковые. Не было ни карих, ни голубых, ни зеленых — одни лишь тусклые и безжизненные.
Совсем как глаза Элли.
Рен медленно отошел от окна и опустился в кресло.
Что же получается? Если она на свободе, то наказание не было слишком суровым, возможно, ей выписали денежный штраф или назначили некоторые ограничения. Тогда при чем здесь изменение в радужке глаз?
Он выстраивал одну логическую цепочку за другой, менял вероятные исходы событий, тасовал причины, анализировал и сравнивал предполагаемые результаты — тщетно, ни одно из них не объясняло увиденного. А Декстер в свою очередь с каждой секундой все сильнее убеждался, что упустил что-то важное. Ее глаза заставили его временно забыть о собственной боли и посмотреть на ситуацию под другим углом.
Могла ли она обманывать его? Могла ли что-то недоговорить? На оба вопроса — да, но зачем?
Придется это выяснить. Интуиция подсказывала, что под спокойной гладью воды прячется множество камней.
«Но как заставить ее говорить? Или, может быть, сначала побеседовать с Марком и выяснить его роль во всей этой истории?»
И еще одно. Рен перестал стучать пальцами по столу и посмотрел в окно.
В его лексиконе отсутствовало слово «показалось», и его слух всегда был хорошо развит, а значит, что в самом конце Эллион сказала то, что сказала.
«А я была идиоткой только один раз в своей жизни. Когда влюбилась в тебя».
Влюбилась в тебя.
В груди снова кольнуло.
Следующее утро началось со звонка в «Стэндэд Компани».
Едва в трубке ответил вежливый голос секретаря, Декстер поздоровался:
— Я бы хотел назначить встречу с директором.
— Добрый день. Ваше имя?
— Рен Декстер.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
— К сожалению, сегодня у мистера Стэндэда все расписано.
— Как насчет завтра?
— Минутку, — на том конце раздалось шуршание бумаг, — на завтра назначено три совещания, последнее из которых закончится в восемь вечера. Боюсь, я не смогу вас записать и на завтра.
Рен хотел было поинтересоваться, как обстоят дела со следующими днями, но тут увидел, что на телефоне мерцает лампочка параллельного вызова, и поспешил откланяться.
— Спасибо, я перезвоню в другой раз.
Он переключил линию.
— Декстер? — звонил Начальник. — У меня появилось срочное дело, подъедешь?
— Да, буду через полчаса.
Хотелось ругнуться. Значит, ни сегодня, ни завтра поговорить с Марком не удастся, а жаль. Придется отложить визит в его компанию на неопределенное время. Уже выходя из дома, Рен твердо решил, что вернется к этому вопросу так скоро, как позволит время.
— Достанешь мне их?
Фото ему протянули через стол. Рен взял в руки снимки, быстро пролистал. Со стороны могло показаться, что он толком не взглянул на изображенных людей, но Дрейк знал, что это не так. Память сидящего перед ним человека вбирала в себя каждую деталь за доли секунды, хоть его глаза лишь скользнули по лицам.
— Они нужны живыми или мертвыми?
— Привези их ко мне. Дальше я разберусь сам.
— Как скажешь.
Телефон в кармане Дрейка запищал.
— Я слушаю.
Ожидая, пока закончится телефонный разговор, ассасин лениво обводил глазами стены кабинета. Не считая длинного стола и двух стульев, в нем больше ничего не было — голые бежевые стены, деревянная дверь, несколько папок на столе.
Рен всегда сомневался, что кабинет действительно служил для работы. Скорее, предназначался для приема посетителей, и Начальник проводил в нем минимум времени — только этим могла объясняться крайне скромная обстановка.
Разговор тем временем завершился; внимание человека в серебристой форме вернулось к фотографиям.
— Эти парни, — Дрейк постучал пальцем по стопке фотографий, — вчера выехали из Канна. Не думаю, что у тебя получится их быстро найти, но постарайся.
— А Мак мне не поможет?
— Аллертон на собственном задании и далеко отсюда.
— Понял, постараюсь сам. Больше ничего?
— Нет. Позвони мне, если тебе что-то понадобится.
— Позвоню.
Накинув на плечи куртку, Рен вышел из кабинета.
Пыльные дороги, редкие кусты и бесконечно далекий горизонт — эту картину сквозь ветровое стекло я наблюдала уже второй день. «Бьюик» равномерно гудел двигателем, колеса поглощали километр за километром, капот постепенно покрывался грязью и пылью, раскаляясь в дневные часы от жаркого солнца. Кондиционер в кабине исправно работал, и это радовало.
Полдень; солнце беспощадно палило.
«Нет, надо же — вокруг Корпуса было холодно, а тут жара». По какому принципу Комиссия разграничивает атмосферные зоны?
Слабая струйка воздуха обдувала лицо, я изредка поглядывала в зеркало заднего вида, больше по привычке, нежели действительно ожидая увидеть другие машины, — последний час я ехала по шоссе в полном одиночестве.
Из радиоприемника неслась незамысловатая мелодия, мужской голос напевал о том, как хорошо быть свободным и богатым. Я постукивала по рулю в такт музыке, параллельно высматривая, не покажется ли на горизонте какая-нибудь забегаловка?
Забегаловка все не показывалась.
Мда, по всему видно, что Канн-Минбург — направление не из популярных.
Жаркий воздух маревом дрожал над раскаленным асфальтом; в какой-то момент на обочине мелькнул знак, что вскоре ожидается заправка.
«А вместе с ней и кафешка» — крякнула я мысленно.
Прошлой ночью я вела автомобиль, пока не почувствовала, что начинаю засыпать прямо за рулем, пришлось свернуть на прилегающую узкую дорогу, теряющуюся в зарослях. Расположившись на сиденье, я прикончила запасы провизии из багажника, накрылась одеялом и долго смотрела на изредка мелькающий сквозь темную листву деревьев кусочек звездного неба.
А засыпая, перебирала в памяти состоявшийся накануне разговор и почему-то жалела, что была слишком резка. Не стоило огрызаться, не стоило грубить, но обида таки прорвалась на свободу, а я не смогла ее сдержать. Она, конечно, испарилась после — зашипела облачком и поднялась ввысь, однако урон противнику в виде горьких слов нанести сумела.
Меня терзала совесть. Почему? Да потому что я все еще любила его, и глупо было бы лгать себе. Любила, несмотря на все события и недопонимание. Ведь когда любят, любят не за что-то и не потому, что «чего-то не случилось», — любят всегда просто так. Глупо, но так случается.
В довесок к всколыхнувшийся вине меня терзало смутное ощущение, что за то время, пока мы не виделись, Рен изменился, хотя объяснений этому не находилось. Он был все тем же спокойным, властным, уверенным в себе мужчиной, но в то же время появилась в нем какая-то терпеливость, даже мягкость.
Стараясь не закапываться в анализ, я вспоминала его красивое лицо, перебирала в памяти каждую деталь, каждую мелочь и, несмотря на то что эта встреча могла обернуться бедой, все же радовалась тому, что она состоялась.
«Может, нам еще удастся увидеться. Напоследок».
Сначала записка, Минбург, Марк Стэндэд, попытка оправдаться перед Комиссией, а потом, может быть, и Рен.
«И может быть, у нас все-таки что-то получится».
Моя наивность излечивалась так же тяжело, как и моя любовь.
Упрекнув себя за то, что вновь встала на узкую тропу несбыточных надежд и пустых ожиданий, я запретила себе думать и закрыла глаза.
Сначала Марк. Только от него будет зависеть, выслушает ли меня Комиссия, и сколько после очередной встречи с ними мне выпадет шанс прожить.
«Пусть это будет больше двух недель, пусть больше…»
На небе, проглядывая сквозь темную шуршащую листву, мигали звезды.
А с утра я снова отправилась в путь, проснулась еще до рассвета и двинула в Минбург. Спустя несколько часов все чаще напоминал о себе голод, то и дело хотелось остановиться и размять затекшие после ночевки в машине мышцы, но время текло, и я гнала «бьюик» вперед.
Согласно карте, где-то вдоль шоссе располагались заправки и даже несколько магазинов, и поэтому истощение мне не грозило, однако дожидаться их появления становилось все труднее — исходил утробными рыками желудок.
Я терпела. До ближайшего городка двести пятьдесят — доеду.
Ехать было не тяжело, но нудно. Я щелкала кнопками радио, мычала себе под нос песни, пыталась настроить кондиционер — выдавить из него побольше холодного воздуха.
Через три часа по сторонам наконец замелькали строения: не то полуразвалившиеся фермы, не то амбары. За фермами потянулись и жилые домики.
«Цивилизация».
Миновав раскачивающийся на ветру и выцветший на солнце указатель «Добро пожаловать в Бельмонт», я остановилась у первой же заправки, чтобы пополнить запасы топлива. Навстречу мне вышла полная женщина в замасленном переднике и, вытирая руки о подол, недовольно заявила:
— Сорок шестого нет. Есть только пятьдесят второй.
Я выбралась из машины.
— Мне подойдет.
— Платить вон в том окне. — Она ткнула пухлым пальцем в сторону ветхого строения и удалилась.
Заправив полный бак, я шагнула в ту же дверь, за которой минуту назад скрылась хозяйка, и с наслаждением ощутила приятную прохладу — под потолком работал мощный кондиционер.
На полках громоздились пакеты с чипсами, шоколадом, консервами и печеньем, в углу жужжал забитый газировкой холодильник.
«Перекусить чипсами или потерпеть до нормального кафе?»
— Вы не знаете, где здесь можно перекусить? — поинтересовалась я все у той же особы в переднике, которая теперь восседала на стуле за прилавком и пересчитывала мятые деньги.
Она на меня даже не взглянула.
— Через две улицы будет трактир «Джиннингс». Найдете, там есть указатель.
— Спасибо.
Я не стала брать чипсы, расплатилась за бензин, толкнула дверь и вышла обратно на жаркую улицу.
Бельмонт оказался не просто маленьким городком — крохотным. Пара улиц, редкие прохожие, множество пришедших в негодность строений. Отеля не нашлось. Я сверилась с картой. После перекуса в грязном кафе жить стало не то что проще, но чуть веселее, и я решила, что попробую добраться сегодня до Таунсвилла — населенного пункта в сотне километров отсюда.
«Если он окажется больше, найду отель. Если нет, снова переночую в машине».
Я вернулась к «бьюику» и села за руль. Пристегнулась, вывернула с парковки. На соседнем сиденье лежал пакет с двумя запасными сандвичами и бутылкой холодного сладкого чая; радио трещало помехами.
Мысль о том, что эту ночь я, возможно, проведу на мягкой кровати, грела. И хоть мышцы после остановки болели уже не так сильно, перед следующим днем дороги хотелось полноценно отдохнуть.
На горизонте кучковались облака, в воздухе собиралась влага, ветер то и дело бросал резкие порывы в приоткрытое окно.
Я отключила кондиционер и нахмурилась — дождь был мне совсем ни к чему. Придется поторопиться, чтобы успеть в Таунсвилл до темноты.
Лежа в темной комнате маленького отеля, я слушала, как по стеклу барабанят капли. Добравшись до города уже затемно, я сняла одноместный номер в первой же придорожной гостинице, которая встретилась на пути, и теперь, вытянувшись на кровати, радовалась тому, что успела оказаться под крышей до того, как на Таунсвилл обрушился ливень.
Приветливый портье выдал мне ключ от небольшой, но уютной комнаты, и, поужинав в ресторанчике на первом этаже, я сразу же поднялась к себе. Дождь, редкие всполохи молний за окном и ни звука. Телевизор в дешевом номере не полагался, а соседи, если таковые и имелись, вели себя тихо.
Слушая неравномерную дробь по подоконнику, я с грустью размышляла о том, сколько еще дождей мне предстоит увидеть — один, два? Будет ли время, чтобы попрыгать босыми ногами по лужам, разбрасывая вокруг себя радужные брызги? Хватит ли его на то, чтобы успеть послушать, как шелестит трава, поют птицы, шумит, сверкая под солнечными лучами, речная вода?
Где-то внутри я продолжала надеяться, что у меня впереди еще много-много дней. И что однажды я забуду о страшном приговоре, который вынесла Комиссия, и надо мной не будет висеть проклятье в виде пятнадцати дней, два из которых уже закончились.
Чувство одиночества вдруг как никогда сильно навалилось на меня. Вздохнув, я перевела взгляд с окна на темный потолок и постаралась выкинуть тяжелые мысли из головы.
Завтра. Если мне повезет, то завтра я встречусь с Гербертом Доном, и тогда можно будет пуститься в обратный путь. А после я найду Марка, смогу объясниться с Реном, вновь увижу Лайзу и буду бегать по лужам.
Человек не жив, если ему не во что верить.
А я, вопреки доводам логики, продолжала верить.
Ожидая звонка, Рен сидел в машине и смотрел на экран встроенного в приборную панель компьютера. На нем отображались два мужских лица: Бейли Грант и Том Фиворд — люди, из-за которых он оказался в Хедленде. Путь сюда занял почти двое суток, и Декстер был раздосадован тем, что за «объектами», которые понадобились Дрейку, пришлось ехать так далеко.
Досье обоих он выучил наизусть.
«Бейли Грант, 34 года. Адрес проживания: 77031, Канн, Восточная авеню 85–15». Бейли подозревался в незаконном хранении и перепродаже крупнокалиберного скорострельного оружия модели Volcano-P5N, использующего боеприпасы на базе радиоактивных элементов. Фиворд занимался тем же, и становилось очевидным, почему Дрейк хотел побеседовать с ними. Да уж, опасную дорожку избрали эти ребята, и она определенно сократит им срок жизни — что ж, это их решение, их выбор. Его дело — доставить подозреваемых в штаб.
Устав сканировать лица Фиворда и Гранта, Рен посмотрел в окно, за которым дремала глубокая ночь, — Хедленд спал. Улица, на которой стоял автомобиль, была пустынна, и только одинокий светофор мигал на перекрестке прерывистым желтым светом.
Через несколько минут телефон наконец зазвонил.
— Да, Аарон.
— Я все выяснил, — раздалось на том конце. — Человек, с которым твои подозреваемые связывались час назад, проживает по адресу…
Рен ткнул пальцем в монитор, перевел его в режим слежения и сделал пометку на карте. Теперь система сама рассчитает кратчайший путь к нужному зданию.
— Я все записал.
— Человека зовут Билл Сивил.
— Понял, благодарю.
Рен положил трубку и завел мотор.
«Что ж, Билли, жди гостей».
Дверь оказалась деревянной и хлипкой, он постучал в нее. Пистолет доставать не стал, обойдется при необходимости кулаками. Через секунду, отперев замки, в проеме показался заспанный хозяин — немолодой всклокоченный мужчина в застиранной белой майке и льняных шортах.
— Ты кто такой? — Глаза Билла на секунду ослепли от вспыхнувшего в прихожей света, и теперь он не мог как следует рассмотреть незнакомца.
— Дьявол, — холодно ответил Рен и резко втолкнул мужчину в квартиру. Шагнув следом, он захлопнул дверь, взял за грудки прижавшегося к стене Сивила и потащил его в единственную комнату.
— Ты! Ты меня не пихай, я ведь могу и ответить!
— Хочешь попробовать? — предложил гость, высматривая, куда бы усадить хозяина квартиры. Отыскав глазами стул, он коротко бросил: — Сядь!
— Ты что, приказываешь мне в моем доме? А не свалил бы ты отсюда на все четыре…
Рен не стал дожидаться окончания тирады — вместо этого он небрежно толкнул Билла в грудь, отчего тот, нелепо взмахнув руками в воздухе, с размаху приземлился на расшатанный стул — деревянные ножки отчаянно заскрипели, но выдержали.
— Вали отсюда! — Ударившись копчиком, Сивил не на шутку разъярился и попытался встать, но тут же был отброшен назад на стул.
— Сядь, я сказал. И не дергайся.
Пришлось подчиниться. Теперь, когда Билл наконец смог разглядеть лицо ночного визитера, то почувствовал, как в груди копошится липкий страх. Гнев его окончательно улетучился, едва он встретился взглядом с непроницаемыми серо-голубыми глазами.
«Он убьет меня! Создатель, этот мужик убьет меня! И даже не даст мне выкурить последнюю сигарету…»
Умирать вот так, сидя на стуле посреди собственной квартиры, не хотелось. Умирать вообще не хотелось, и мысль о том, что белая майка полностью перепачкается кровью, кровью, которая потом закапает на пол, навевала животный ужас.
— Тебе чего надо, мужик? Деньги, документы, ценности? Так бери, у меня много все равно нет.
Присев на самый край мятой постели, Декстер поморщился. Сцепив руки на коленях и подавшись вперед, он какое-то время спокойно разглядывал сидящую на стуле жертву, затем спросил:
— Думаешь, ты созрел для диалога?
— Какой диалог? Два часа ночи! Валил бы ты отсюда подобру-поздорову…
Гость укоризненно покачал головой.
— Я бы на твоем месте использовал другие слова…
— Сам используй другие слова!
— Сломать тебе что-нибудь? — задумчиво пробормотал Рен. Его взгляд скользил по тщедушному телу в белой майке. — Руку, ногу?
Билл резко замолчал и попытался сглотнуть неизвестно откуда возникший в горле комок. Стоило ему снова встретиться с холодными глазами, как в мозгу ясно всплыла неприятная картина: он лежит посреди комнаты с неестественно вывернутыми руками и ногами, а вокруг головы медленно растекается кровавая лужа.
— Говори наконец, зачем пришел. — Голос Сивила сел, лицо побледнело.
Рен удовлетворенно кивнул. Он был готов пойти и на более жестокие меры, но этого не потребовалось.
— Том Фиворд и Бейли Грант. — Уловив, что при этих словах взгляд Сивила сразу же сделался упрямым, а лицо превратилось в маску, Декстер добавил: — Не надо отрицать, что знаком с ними. Я знаю, что они были у тебя час назад.
Билл молчал.
— И у меня только один вопрос — где они сейчас?
На пергаментных щеках выступили нервные красные пятна.
— Если я скажу, ты уйдешь отсюда? Не убьешь меня?
— Никаких гарантий.
— Но если я скажу, то меня убьют они!
— Не мои проблемы.
Бен затравленно смотрел, как визитер вынимает из-за пояса пистолет и снимает его с предохранителя.
— Так что — рука или нога?
— Погоди-погоди, парень! Ты убери пушку-то, убери…
Сивил внезапно обмяк и ссутулился. Возможно, он боялся мести Фиворда и Гранта, но пистолет в руках Рена пугал его гораздо сильнее.
— У них склад, — произнес он сипло, — на пересечении Шестьдесят четвертой и Милден-стрит. Номер шесть у него, номер шесть, а больше я ничего не знаю. Они всегда там.
— Ты молодец, Билл. Целые руки и ноги — это здорово, правда?
Едва живой от страха хозяин квартиры смотрел, как гость поднимается с кровати, как крутит в руках пистолет — ведь не пристрелит? — и молился. Пусть только он уйдет, этот маньяк. Черт с Фивордом, черт с Грантом — главное, чтобы этот бугай убрался из его квартиры, не надавив на курок.
«Уходи, уходи, — мысленно твердил Сивил, глядя, как гость направляется к двери. — Не знаю, есть ли у тебя сердце, но, похоже, Создатель забыл его тебе дать». И только когда входная дверь закрылась, он позволил себе подняться со стула (ноги держали, но слабо) и подошел к шкафу. Пока лился портвейн, горлышко бутылки прерывисто стучало о край невысокого граненого стакана.
Этим вечером за ним приходила смерть. Посидела на кровати, посмотрела ледяными глазами в душу… и ушла.
Надолго ли?
Трясущейся рукой Билл поднес к пересохшим губам стакан и опрокинул содержимое внутрь.
Цепь просвистела над головой настолько стремительно, что он едва успел пригнуться.
«Предупредил все-таки, сука».
Из-за угла, со свистом рассекая воздух, снова показался конец цепи; Рен мысленно ускорил восприятие окружающей реальности — глаза его прищурились, наблюдая за ржавыми звеньями, которые теперь медленно приближались к лицу, и когда конец цепи оказался на расстоянии нескольких сантиметров, он резко выкинул руку вперед и схватил ее. Металлическая змея быстро обмотала кулак, и Рен изо всех сил дернул ее на себя.
Из-за угла не ожидавший такого поворота событий вслед за цепью вывалился крепко сбитый коренастый мужчина. Оценив ситуацию, он мгновенно выпустил цепь из рук и вскочил на ноги.
— Думаешь, получится у тебя?
Грант успел отскочить от противника как раз в тот момент, когда тот попытался достать его кулаком, и теперь стоял возле самой стены между пыльными ящиками. Склад, в который проник Рен, оказался просторным, гулким и на удивление забитым: шкафы, ящики, коробки, куски картона, доски — чего здесь только не было. Шкафы крепились болтами к широким вертикальным балкам, которые мешали ориентироваться и передвигаться, но Рен уже успел отметить все входы и выходы и теперь смотрел на рыжеволосого мужчину у стены.
Тот понял, что оказался в ловушке, однако сдаваться не спешил.
— Только попробуй здесь выстрелить, сука! — проорал он. — Ты знаешь, что в этих ящиках? Гранаты! Если промахнешься, умрем вместе.
— Не промахнусь. — Рен прицелился. Стрелять он не собирался — Дрейк попросил доставить объекты живыми, но размозжить голову коротышке хотелось.
А ведь где-то есть и второй. Держа на прицеле Гранта, Декстер спросил:
— Где Фиворд?
— Где-то здесь.
В этот момент Рен увидел, как глаза Гранта сфокусировались на находящемся за его спиной предмете, и резко пригнулся к земле. Там, где только что находилась его голова, раздался свист, и пуля, ударившись в металлическую балку, с громким звяканьем отскочила в сторону.
Стоящий позади Фиворд выстрелил еще раз, но снова промахнулся — Рен успел нырнуть в узкий проем между шкафами, и выпущенная пуля едва не попала в ящик с гранатами.
— Не стреляй, идиот! — вне себя от злости заорал Грант и бросился прочь от стены. — Уходи, Том, здесь засада!
Очкастый Фиворд на мгновенье отвлекся, и Рен, пользуясь моментом, выстрелил ему в ногу. Один из врагов временно вышел из строя и принялся кататься по земле.
— Помоги! Бейли, помоги мне!
Но помощь не шла. Хитрый Грант затаился и в следующий раз показался из-за ящика уже с автоматом в руках.
— Получи, собака!
Они выстрелили одновременно.
Пуля, выпущенная в коротышку, разворотила тому пальцы, но все же автомат успел выплюнуть короткую очередь — Рен почувствовал, как обожгло бок. Не обращая внимания на боль, он выстрелил еще раз, и Грант начал медленно оседать на пол. Вторая пуля пробила ему плечо, оружие выпало из РУК.
Запнув автомат в дальний угол, Рен быстрыми и точными движениями связал запястья лежащего на земле мужчины и поволок его за собой. Положив скулящего от боли Гранта возле сообщника, Рен на секунду остановился, чтобы унять головокружение, затем нагнулся и связал руки Фиворда — тот был без сознания.
— Убью тебя, скотина! Убью! — Рен со всего размаха ударил рыжего по лицу — тот мгновенно притих.
Живой? Живой. Но никто не просил, чтобы он был целым.
Некоторое время Рен стоял на месте, покачиваясь. Сосредоточившись на боли, он сквозь заволакивающую сознание дымку определил, что пули две: одна прошла навылет, другая, задевшая печень, до сих пор внутри.
Плохо. Но доехать до дома сил хватит.
Взметнув придорожную пыль, колеса черного автомобиля резко затормозили перед входом в двухэтажное здание, передняя часть которого утопала в тени густых деревьев. По ступенькам быстро сбежал Дрейк, за его спиной следовали двое похожих друг на друга подчиненных.
— Забрать из машины связанных и доставить их в двадцать седьмое крыло. Не разговаривать, на просьбы не реагировать. Рен! — обратился он к выходящему из машины водителю. — Ты молодец, быстро вернулся. Я думал, тебе понадобится неделя, не меньше.
В знак приветствия Декстер коротко махнул и покачнулся.
— Ты ранен? — Жесткое лицо Начальника, на котором секунду назад мелькнуло подобие улыбки, стало серьезным. — Почему не сообщил по телефону?
Он быстро вытащил из кармана мобильный, отчего две полоски на его рукаве полыхнули белым, и, набрав номер, коротко бросил:
— Медиков.
Рен сползал в дымку. Наконец-то можно расслабиться. Эта дымка — будь она неладна — звала его за собой уже двое суток, но он отказывал ей — крепился, держался, выживал. Все это время мысленно сдерживал кровотечение, но не мог остановиться, самостоятельно удалить пулю, затянуть рану. Как же он устал. И теперь он стоял на темной улице, покачиваясь, словно перебравший лишку пьяница, и едва разбирал находящиеся вокруг предметы.
Все. Доставил. Фиворда и Гранта увели, задание официально завершено.
Подбежавшие медики попытались положить его на носилки, но Рен пресек их действия, наотрез отказавшись от помощи.
— Поеду домой, сделаю все сам.
Дрейк покачал головой.
— Не сделаешь. Если сейчас не ляжешь на носилки, я принудительно успокою тебя, и ты проваляешься в лазарете на неделю дольше — так мне будет спокойнее.
— У меня нет лишней недели, — прорычал Декстер и нехотя сел на носилки. Закрыл глаза и почти сразу же отключился.
— В операционную, — приказал Начальник.
Скрипнули пластиковые ручки носилок.
Минбург оказался красивым старинным городом с тихими улочками и невысокими отделанными декоративной лепниной зданиями. Большинство мостовых были вымощены щербатым булыжником — края серых камней сгладились от времени и подошв, превратившись в плоские закругленные островки, между которыми забился мелкий песок.
Я въехала в город около полудня и теперь кружила по улицам, высматривая адреса и номера домов. Солнце ласково пригревало руку, высунутую в окно, ветерок неторопливо гнал по небу пушистые облака, пахло жасмином.
Проехав несколько кварталов, я заметила невдалеке гладь Минбургского озера, на расставленных на набережной лавочках сидели люди. По дорожкам неторопливо колесили велосипедисты, у киоска с мороженым выстроилась очередь.
Вокруг царили идиллия и покой; хороший город выбрал друг Ниссы — спокойный, хранящий историю, умиротворенный. Жаль, что я сама когда-то не поселилась в таком. Рисовала бы сейчас пейзажи, любовалась бы озером, жила бы и горя не знала — никогда бы не встретила Рена. Может, и к лучшему?
Интересно, как Дон и Нисса встретились, где? Наверное, мне не узнать. Хорошо одно — у нее есть способный помочь друг, а вот у меня такого нет. И ладно, жизнь еще не кончилась.
Я миновала озеро и свернула в маленький переулок, где в этот сонный час не было ни одного пешехода, и только высокие деревья неспешно раскачивали стройные стволы, шелестя пожелтевшей листвой, сквозь которую пробивались яркие лучи полуденного солнца. Сверилась с картой, а получасом позже нашла и нужный дом по адресу Филлинтон Авеню, 26.
Конечная точка моего путешествия.
Заросший неухоженным кустарником двухэтажный особняк выглядел покинутым, и я впервые заволновалась о том, что могу не застать хозяина дома внутри. Что тогда делать?
«Не паниковать. Ты еще не звонила в дверь».
Если Герберта не окажется дома, я всегда смогу спросить соседей, подождать, в конце концов. Хотя с «подождать» у меня в последнее время наблюдались проблемы.
Перестав терзаться предположениями — дома, не дома? — я вышла из машины и направилась к крыльцу. Зеленый газон давно не стригли, краска на почтовом ящике с номером 86025 облупилась. Скрипнув незапертой калиткой, я прошла по гравийной дорожке, взбежала на крыльцо, попыталась отыскать глазами дверной звонок — его не нашлось — постучалась.
Сначала мне показалось, что на мой стук никто не отозвался, но спустя какое-то время за дверью послышались шаги, щелкнул замок. Хозяин оказался невысоким, лет под сорок, одетым в клетчатую рубаху и свободные брюки.
Я облегченно выдохнула — дома!
Сквозь толстые стекла очков на меня смотрели растерянные голубые глаза, взгляд скользнул по лицу, по пыльной одежде, по стоящему у ограды «бьюику».
За ту секундную паузу, пока мы рассматривали друг друга, я успела удивиться. Я ожидала, что он окажется другим, этот Дон. Не интеллигентом в тапочках, а сильным, хорошо развитым физически мужчиной, одним словом — защитником. Но Ниссе виднее, к кому обращаться за помощью, не так ли?
— Здравствуйте, вы ко мне? — неуверенно прервал затянувшуюся паузу человек в клетчатой рубахе, а я кивнула.
— Да, если вы — Герберт Дон.
— Он самый. А кто, простите, вы?
— Я объясню, если позволите пройти. Я… — Стоило ли говорить так прямо? Но хозяин дома мялся, а потому я пояснила: — Я от Ниссы.
Это все решило. Он тут же посторонился, почему-то огляделся по сторонам и пригласил войти внутрь. Закрыл входную дверь, обошел меня по кругу, с удивлением спросил:
— От Ниссы? Ниссы Бартон?
— Простите, я не знаю ее фамилии. Худая женщина, волосы темные, вьющиеся, лицо узкое, подбородок острый…
Казалось, я описывала не собственную знакомую, а найденное в канаве тело; Герберт удивленно моргнул.
— Да-да, это она, только, когда я видел ее в последний раз, она была не слишком худой. — В это я могла поверить — вспомнилась каша, которой кормили в Корпусе, — на ней не разжиреешь. — Простите, что держу вас у порога. Проходите, пожалуйста, я сейчас поставлю чай.
— Вам с сахаром, с молоком, с лимоном?
С кухни доносился грохот столовых ящиков.
— Мне просто чай. А лучше воды.
— Воды?
Глядя на то, как суетится хозяин квартиры, я подумала о том, что гости — нечастое явление в этом доме, и оттого поиск стаканов, заварки и прочего превратились для Дона в катастрофу. Стараясь уберечь его от ненужных волнений по поводу этикета, я вежливо пояснила:
— Мне пришлось долго ехать, и теперь мучает жажда. Сладкого не хочется, и горячего тоже. Спасибо, мистер Дон.
— Зовите меня Герберт.
— Хорошо.
Мы переместились в гостиную, потонувшую в полумраке, несмотря на яркое полуденное солнце за окном.
Он сидел на покрытом пледом диване, я в кресле; пальцы холодил запотевший стакан с водой.
— Я… Я немного волнуюсь… — Он и правда волновался — постоянно комкал в пальцах край рубахи, и я вновь подумала о том, что на друга Герберт, может, и похож, а вот на решительного защитника никак. — Понимаете, я давно не получал от Ниссы вестей, даже не знаю, как она, где она. Она… с ней все в порядке?
Как ему сказать? Наврать, что в порядке? Так ведь он все равно прочитает записку.
Я нащупала в нагрудном кармане шуршащий и изрядно помявшийся прямоугольник.
— Герберт, она просила меня передать вам это.
— Что?
— Вот это.
И я протянула ему записку. Хорошо, что я наконец доехала, нашла этот дом и теперь могу отдать то, что обещала отдать, — на душе стало легче. Нисса помогала мне, и я выполнила ее ответную просьбу. Я молодец, я почти свободна.
Мистер Дон почему-то растерянно молчал. Записку взял, но разворачивать ее не стал, вместо этого спросил:
— Где она? С ней все в порядке?
Он боялся прочитать то, что написано на бумаге.
Что я могла ему сказать? Ничего. Рассказать про Корпус, про побег, про Эда? Про то, почему сама очутилась там? Ни к чему ему эти подробности.
— Я всего лишь курьер, Герберт. Воспринимайте меня таковым. Я не знаю, что именно в этой записке, но знаю, что она предназначается вам. Прочитайте.
— Хорошо.
И он дрожащими руками развернул бумагу. Пробежал взглядом по адресу, затем вчитался в текст. Лицо его, поначалу растерянное, вдруг начало менять выражение — из испуганного сделалось каменным, а затем и вовсе шокированным.
— Что… это?
— Я не знаю.
Я действительно не знала.
— Это… Это же… прощальная записка.
В самом деле? Я подавила приступ раздражения. Может, он неправильно понял? Ведь там должна быть просьба о помощи — она сама так говорила.
— Не может быть.
— Может! Прочитайте.
Вопреки собственным принципам не читать чужие письма я приняла листок; мои глаза забегали по строчкам.
«Мой дорогой Герберт. Моя жизнь повернулась странно, и я разминулась с госпожой Удачей. Мне бы очень хотелось увидеть вас и попрощаться с вами лично, но боюсь, уже ничего не сумею изменить — встреча нам не суждена. Помните, что вы всегда были моим самым близким другом, и я благодарна за все то, что вы для меня сделали: за каждое слово, каждую минуту, каждый жест. Я буду помнить вашу любовь и заботу всегда. Вечно. Прощайте. Искренне ваша, Нисса».
Герберт плакал, а я старалась не выказать эмоций, хотя внутри меня бушевал пожар.
«Что ты сделала, Нисса?! Ты погнала меня через половину Уровня, чтобы выразить кому-то свою благодарность? Сказать, что будешь помнить про любовь? Это было так важно?»
Может, для нее это было важно, вот только я все это время верила, что спасаю ее. А оказалось, что не спасала, а лишь передавала прощальное послание.
Горько, обидно.
Паршиво.
Поехала бы я в Минбург, если бы знала содержание письма? Нет, скорее всего, отправила бы его почтой и сэкономила бы себе дни жизни.
Но Нисса не знала про ловушку, а я не знала про содержание — зачем теперь корить себя или ее? Однако в этот момент у меня на душе стало почти так же пусто, как в тот день, когда Линдер объявил приговор, — хотелось растирать по щекам слезы вместе с Гербертом.
И еще почему-то хотелось извиниться перед ним, хотя я не была ни в чем виноватой.
«Что же ты сдалась так быстро? Я ведь верила, что еду за помощью, верила, что смогу тебе помочь. А ты… опустила руки».
Имела ли я право винить ее? Наверное, нет. Никого не имела — ни себя, ни ее, ни плачущего Герберта. Он тоже надеялся увидеть ее живой, получить хорошую весть, но…
— Простите, — прошептала я тихо, но он лишь махнул рукой. — Я не хотела. Я не знала…
К чему теперь слова? Весь этот путь, черт его дери…
Скверно.
Я поднялась с кресла, поставила стакан на стол и вышла в коридор. Обулась, прикрыла за собой дверь, прищурилась от солнца.
Обратно. В Канн.
На меня вдруг накатила такая злость, что я едва не врезала кулаком в стену. Ну бывает же, что так крутит жизнь! За что, спрашивается?! Почему?
Хотелось кричать, хотелось освободить эмоции, хотелось избавиться от разъедающего душу разочарования. Все зря, ядрись оно провались, все зря.
Кое-как разжав скрючившиеся от ярости пальцы, я сошла с крыльца и зашагала к машине.
Пребывая в странном настроении — смеси беспросветной злости, отчаяния и боли, — я как сумасшедшая неслась по ночному шоссе.
За что я боролась все это время? Эта записка стала для меня символом, талисманом грядущей свободы и справедливости. И пусть я не знала, за что была осуждена Нисса, мне было плевать, потому что у меня было главное — цель. Цель, которая вела тонким лучиком среди беспросветного мрака, которая заставила временно забыть о собственном несчастье, которая помогала выживать.
Корпус.
Корпус, ты все-таки убил нас всех. И тех, кто жил в тебе долгое время, и тех, кто лишь на мгновение прикоснулся к твоим гнилым стенам. Почему Нисса перестала бороться? Когда это случилось? Могла ли я помочь ей? Изменить ход ее мыслей, не позволить дойти до такого…
Корпус. Это ненавистное слово пульсировало в голове алым светом, и мне вдруг показалось, что я снова слышу его противный свистящий голос у себя в голове.
«Да провались ты!»
И я со всей силы ударила ладонью по рулю.
Дорога резко вильнула под колесами, натужно скрипнули колодки, «бьюик» выровнялся с трудом; я рисковала — справа зиял обрыв. Секундой позже на полной скорости вошла в поворот. Теперь я не смотрела на знаки, мне было все равно, куда выведет меня ночная лента дорожного полотна. Какая разница, приеду ли я в Канн или так и останусь затерянной посреди этого чужого для меня мира, где нет ни одного человека, который бы ждал, верил и любил меня?
«Нет, это не Корпус, — вдруг подумалось мне, — это ты, Рен. Именно ты сделал мою жизнь такой, какая она есть сейчас. Это ты убил Ниссу и Эдварда, ты скомкал множество чужих судеб, это ты заставил колеса судьбы вращаться в угодную тебе сторону, не заботясь о чувствах и переживаниях других людей. Это из-за тебя плакал Герберт. Я тебя ненавижу, слышишь? Ненавижу!»
Я несла чушь, но не могла остановиться. Хотя бы раз в жизни, хоть на минуту хотелось переложить ответственность на кого-то другого. Мотор «бьюика» ревел и скрежетал, вращая шестерни с бешеной скоростью, а мои глаза едва различали дорогу — их застлала пелена ярости. При входе в следующий поворот я слишком поздно крутанула руль, и два колеса съехавшего на обочину авто нависли над обрывом, беспомощно завращались в пустоте.
Мое сердце екнуло. Еще секунда, и я окажусь там — на дне глубокого оврага, похороненная под грудой искореженного металла. И глядя на звезды пустыми глазами, буду одиноко лежать на острых осколках, уже не заботясь о том, как провести последние дни своей жизни.
Я не знаю, как он выровнялся — «бьюик», — скорее всего, кто-то сверху помог мне. Я лишь помню панику и дикий ужас — через секунду мы сорвемся вниз! — помню, как всем телом навалилась на дверь, пытаясь помочь машине выровняться, помню, как молилась. А когда чудом сумела вывернуть обратно на дорогу, резко нажала на тормоз — коротко взвизгнули шины, моя голова дернулась так сильно, что хрустнула шея. Чихнул и заглох двигатель; вокруг стало вдруг необычайно тихо.
Прежде чем убрать ногу с педали, я долго смотрела прямо перед собой и продолжала давить на тормоз — не могла поверить, что уцелела. А после кое-как заставила напряженные мышцы расслабиться. Сердце билось, словно пьяное и посаженное на батут — громко, нездорово и слишком часто.
Вот так-то. Всего одна минута неконтролируемой злости могла стоить мне всей оставшейся жизни. Наверное, только теперь до меня в полной мере дошло, как глупо все могло закончиться. Я повернулась и взглянула на обрыв. Темнота равнодушно стелилась сразу за краем дороги и молча смотрела на меня — безрассудную глупую девчонку — жадными глазами. Она клубилась туманом в глубине оврага, облизывала голые камни, растекалась по впадинам и ущельям.
Никто не нашел бы меня там. Никогда. И никто никогда не узнал бы, куда пропала бедная Элли, однажды выехавшая в сторону Минбурга.
Дура.
Я покачала деревянной головой и трясущимися пальцами завела «бьюик». Тот вхолостую поворчал, еще раз чихнул и завелся.
«Спасибо, друг».
Все, обратно в Канн. Теперь мне больше, чем когда-либо, хотелось туда попасть.
На настенном календаре я обвела красным маркером число двадцать один.
Двадцать первое сентября — предположительно последний день моей жизни. Сегодня двенадцатое, а значит, в моем распоряжении есть полных девять дней. День смерти, надо же… Бросив взгляд на неровный алый кружок, я прошла в спальню, распахнула дверцу шкафа и вгляделась в собственное отражение.
Дорогой брючный костюм из светло-серой ткани сидел почти идеально. Почти. Если бы не излишняя худоба, появившаяся в последнее время, мне не пришлось бы срочно искать ремень для спадающих брюк, но выбирать не приходилось. Этот костюм был лучшим в моем гардеробе, и я очень надеялась, что строгий, но элегантный вид поможет мне получить беспрепятственный доступ в приемную секретаря «Стэндэд Компани». Расчесав волосы, я поправила легкий ситцевый шарфик на шее и покинула квартиру.
Этим утром «бьюик» вернулся домой, в компанию по прокату автомобилей, и я заказала такси. Нет, не потому что не сроднилась с ним, стареньким и скрипучим, а потому что ржавое корыто, коим он на самом деле являлся, могло испортить впечатление о красивой деловой женщине, а мне позарез требовалось это хорошее впечатление о себе сохранить. Не арендовать ведь для единственной поездки к Марку машину более высокого класса?
Такси прибыло вовремя; я нырнула в пахнущий кожей и освежителем воздуха салон и назвала водителю адрес.
Лифт неторопливо поднимался на седьмой этаж. На стоящих рядом со мной людей в костюмах и галстуках я не смотрела — потонула в воспоминаниях. Здесь, в этом здании, я услышала злополучный разговор, неудачно пыталась бежать от охранников, старалась спасти Рена. Здесь же я когда-то говорила с Марком — сначала о витражах, затем о его «нечистых» планах.
Странно, но Марк всегда казался мне человеком порядочным и честным, а его приказ стрелять в Рена недоразумением. Быть может, я тогда ошиблась? И эта ошибка почти стоила мне жизни, сократила ее до оставшихся в запасе девяти дней? Теперь и не разберешь. Теперь важно другое — отыскать директора и настоять на встрече с ним, а там будет видно.
Двери лифта распахнулись, я шагнула наружу и направилась через запруженное в этот час фойе к стойке секретаря.
Сидевшая за столом девушка казалась мультизадачной — она успевала говорить по двум телефонам одновременно, делала пометки в блокноте и потягивала чай.
— Да, я все записала. Вы сможете связаться с ним ближе к девятнадцатому числу по этому номеру. Хорошо. Да, я все передам. Всего доброго.
И тут же в другую трубку:
— Нет, мистер Финч на совещании и не освободится раньше четырех часов. До свидания.
Когда с разговорами было покончено, она взглянула на меня и улыбнулась:
— Здравствуйте, я могу вам помочь?
Я мысленно похвалила Марка за то, что он посадил рядом со своим кабинетом не раскрашенную куклу, а умную и приятную молодую женщину, и с вежливой улыбкой произнесла:
— Я бы хотела увидеть мистера Стэндэда.
Девушка взглянула в блокнот.
— У вас назначена встреча? На какое время?
— Нет, дело в том, что я не успела назначить встречу заранее, но мне очень нужно его увидеть.
На меня строго взглянули поверх очков.
— По какому вопросу?
— Э-э-э… По личному. Если вы сможете сообщить ему, что пришла Эллион Бланкет, я уверена, что он не откажет во встрече.
— Дело в том, что мистера Стэндэда сейчас нет, но есть его заместитель — Брюс Джордан. Если вы настаиваете, я могу попробовать договориться о вашей встрече с ним.
— Нет, — я замялась, пытаясь прочитать табличку на ее груди, — Сюзан, спасибо, но мне очень нужно увидеть именно мистера Стэндэда. Боюсь, что мистер Джордан мне никак не подойдет.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— И почему же тебе не подойдет мистер Джордан?
Голос, раздавшийся из-за спины, заставил мои ноги прирасти к полу — я медленно обернулась и застыла. Он стоял сзади — Рен; мой мозг на мгновенье отказал, все мыслительные процессы моментально прервались.
Как долго он здесь стоит? Почему не выдал своего присутствия раньше? Что ему вообще нужно в приемной Стэндэда?
Декстер с улыбкой наблюдал за моими жалкими попытками совладать с эмоциями. О да, ему было от чего смеяться! Мои ладони взмокли, предательский румянец разлился по щекам, дрожащие колени норовили подогнуться в любую секунду. Не хватало только осесть на пол прямо посреди кабинета на глазах у секретарши.
Я сделала глубокий вдох и задержала дыхание.
«Все хорошо. Он тебе никто и ничего не сделает».
Кое-как взяла себя в руки, успокоилась, гордо вскинула подбородок.
— Потому что не подойдет — и все.
Казалось, Рен откровенно насмехается над моим наигранным спокойствием.
— Почему же? Может, он окажется не хуже, чем Стэндэд…
— В каком смысле «не хуже»?
Саркастичный тон остался мне непонятен.
— Ты же его не знаешь. Может быть, на вкус он даже лучше.
На вкус?!
От подобной наглости зачесалась не только рука, желающая влепить этому хаму пощечину, но и острый язык — вот его я точно не стала сдерживать.
— Может быть. Может быть, он даже лучше, чем ты.
Глаза Рена похолодели до температуры зимней ночи — я упрекнула себя за несдержанность. Не стоило превращаться в склочную бабу, пусть даже его фраза меня задела. Ну и ладно, поделом. Демонстрируя, что наш диалог окончен, я равнодушно отвернулась и вновь обратилась к секретарше, челюсть которой от удивления все еще лежала на блокноте. Я покраснела сильнее. Не стоило перебрасываться колкостями при ней, но Рен тоже хорош — выставил меня дешевой подстилкой прямо на глазах у постороннего человека!
«Спокойно, Элли! Тебе не важно, что они о тебе думают, у тебя дело».
— Скажите, а когда я смогу увидеться с мистером Стэндэдом?
Секретарша прочистила горло:
— Боюсь, что мистер Стэндэд вернется не ранее, чем через две недели. С сегодняшнего дня он в отпуске.
В отпуске?!
Я едва не подскочила на месте — не может такого быть! У меня нет четырнадцати дней, у меня есть только девять. Девять!
Создатель, ну как же так? От досады я едва не топнула ногой. И куда Марка унесли черти? Чуть не выдав все это вслух, я вовремя опомнилась и вежливо спросила:
— А вы не подскажете, где именно он проводит свой отпуск?
Если раньше девушка в приемной старалась не делать поспешных выводов, то теперь она точно решила, что я одна из забытых директором любовниц. Ее тонкие брови нахмурились, а губы поджались:
— К сожалению, я не вправе разглашать информацию подобного рода.
Черт! Теперь я была готова задушить эту прислужницу голыми руками. Конечно, это ее работа и она делает ее хорошо, но как объяснить, что мне позарез необходимо найти Стэндэда и найти его прямо сейчас!
От хлеставших через край эмоций я совершенно забыла о Рене и опешила, когда он оперся руками о стойку в нескольких сантиметрах от меня.
— Не терпится его увидеть, детка? Соскучилась?
Я уже начала разворачиваться, чтобы со всего размаху зарядить по его лицу, когда он едва заметно усмехнулся и тихо произнес:
— Давай. Сделай это. А потом я поставлю тебя на колени.
Моя рука застыла на месте, а лицо побагровело.
Глядя глаза в глаза, он холодно продолжил:
— Будешь очень долго просить прощения, я обещаю.
У секретарши снова вытянулось лицо.
Что он себе позволяет? Даже если бы мы были одни в помещении, меня бы все равно невероятно смутили и разозлили его фразы. Но разыгрывать этот спектакль прямо в приемной «Стэндэд Компани» было верхом наглости.
Кое-как совладав с непослушной рукой, которая все еще мечтала завершить траекторию на щеке Декстера, я процедила:
— Может, мы закончим этот разговор в другом месте?
— Иди за мной, — бросил он, и этот короткий приказ окончательно вывел меня из себя.
«В следующий раз я возьму с собой бейсбольную биту».
Следуя за широкой спиной, я мысленно изрыгала пламя.
Мы прошли коридор и свернули в фойе. Посреди холла стояли столик и кресла, все заняты людьми. К моему облегчению, Рен прошагал мимо — видимо, он, как и я, не желал прилюдно выяснять отношения. Тем лучше.
Следующий холл оказался меньше предыдущего, но, к счастью, был совершенно пуст. Мы выбрали два свободных места в дальнем углу у окна.
Декстер упал в левое — сложил руки на животе, откинулся на спинку и нахмурился. Я тут же опустилась в правое. А дальше понеслось.
— Как ты посмел говорить мне все это там, да еще и при секретарше?
— Будешь рассказывать мне, что я смею делать, а что нет?
— Ты предложил мне пойти к мистеру Джордану, как какой-то уличной…
— Стэндэд все-таки лучше? — оборвали меня на полуслове и усмехнулись так, что мне вновь захотелось иметь при себе биту. Из моих ушей повалил пар:
— Какое тебе вообще дело до меня и Стэндэда?!
Мне не ответили. Серо-голубые глаза спокойно и холодно изучали меня, будто я была рабом, недостойным ответа своего господина. От такой реакции меня прорвало.
— Не все ли тебе равно, зачем я прихожу в приемную и прошу с ним встречи? Мне вообще нет дела до мистера Джордана, но мне просто необходимо поговорить с Марком…
Когда я назвала директора по имени, Рен едва заметно поморщился. Если бы я не знала о том, что сидящий напротив меня человек холоден, как гранит, то могла бы предположить, что ему неприятно. Но через секунду лицо напротив вновь сделалось непроницаемым, а вот взгляд заметно похолодел. Казалось, что Декстер откровенно скучает, сидя непонятно с кем, непонятно где и непонятно зачем.
А меня душили обида и злость. Мало того, что Марка на месте не оказалось, так теперь еще и этот тип, непонятно каким образом оказавшийся именно сегодня в том же здании, сидит и щурится.
— А ты сам что здесь делаешь? — неожиданно агрессивно выпалила я.
— Сижу напротив тебя в кресле.
— Замечательно. Ты специально цепляешь меня?
— Научись правильно задавать вопросы, тогда будешь получать на них ответы.
Я на секунду отвернулась, сжала зубы и постаралась не сжать кулаки. Если где-то существовал клапан, предохраняющий меня от возгорания, то сейчас было самое время его повернуть. Нарочито медленно повернувшись, я с расстановкой произнесла:
— Можешь ли ты сказать мне, по какой причине ты оказался сегодня в этом здании?
Уголки губ Рена приподнялись. Гад! Теперь он улыбался.
— Молодец.
Я почувствовала, что сейчас меня точно порвет на мелкие кусочки, и уже приготовилась охватить максимальную зону поражения, когда Декстер заговорил вновь.
— Я хотел встретиться с Марком Стэндэдом.
— Зачем?
— По личным вопросам.
Снедаемая любопытством, я продолжала сверлить его взглядом. Интересно, есть ли шанс вытянуть из него больше?
— Хочешь сказать, это случайность, что мы встретились здесь этим утром?
— Да.
— Получается, ты тоже не знал о том, что он уехал в отпуск?
— Нет, я был занят другими делами. Однако теперь у меня есть пара вопросов, которые я намерен ему задать.
— Но это невозможно! — Вспомнив гранитно-бетонную решимость секретарши не выдать секретов босса, я подумала о том, что неплохо было бы побить ее тоже. Вот только все равно ничего не скажет, стерва, только вызовет охрану. — Придется отложить все вопросы на две недели, не так ли? И если твои могут подождать, то мои — увы.
— Я не люблю откладывать свои вопросы.
Я резко вскинула голову:
— Означает ли это, что ты намерен его найти?
Рен улыбнулся. Если улыбающимся можно было назвать питона, глаза которого никогда не теплеют.
— Да.
— Но как? Ты знаешь, куда он уехал?
Во мне вдруг проснулась надежда. Если Рен поедет к Стэндэду, то я просто обязана поехать с ним! Как угодно! Во что бы то ни стало!
— Скажи, ты поедешь к нему? Когда? — Огонь полыхал во мне все сильнее — от волнения я подалась вперед и почти сползла с кресла.
— Я намерен найти его, — после паузы ответил Рен, и мне показалось, что он знает все мои вопросы наперед. Даже те, о которых еще не знаю я сама.
— Тогда… Ты мог бы взять меня с собой?
Сердце пропустило удар — слишком важен был для меня ответ.
Рен молчал. Он однозначно наслаждался этой игрой в «господина» — конечно, ведь теперь в его руках были все козырные карты — делай что хочешь. И он делал. Долго молчал и рассматривал меня, словно насекомое. Наконец ответил:
— Почему я должен брать тебя с собой?
— Пожалуйста… Мне очень нужно увидеть его. Очень. Ты не представляешь, как сильно!
Лицо Декстера изменилось — стало замкнутым и отчужденным. Я впала в отчаяние:
— Хотя бы скажи мне, где он, и я попробую добраться туда сама!
— Я сказал, что пока не знаю, где он. Но узнаю.
— Черт! Тогда возьми меня с собой!
И Рен вдруг отрезал:
— А что ты можешь мне предложить?
— Я?
Я осеклась и замолчала. Предложить? Что предложить?
Взглянув на часы, он спокойно произнес:
— У тебя есть одна минута, чтобы объяснить мне, почему мне следует взять тебя с собой.
— Одна минута? Но что ты хочешь, чтобы я тебе предложила?
Прищуренные глаза недобро блеснули; мой собеседник еще раз посмотрел на часы — мол, время пошло, и демонстративно отвернулся.
— Я… — Лихорадочно соображая, какой ответ мог бы принести мне удачу в этом нелегком деле, я пыталась нести все, что приходило на ум. — Я совершенно не буду тебе мешать. Я буду молчать всю дорогу, буду вести себя тише воды, ниже травы…
Жадно вглядываясь в непроницаемое лицо, я пыталась нащупать правильный вариант:
— Я могу взять другую машину и следовать за тобой на расстоянии в двести метров, могу заплатить тебе…
Его лицо резко поскучнело, и я сменила тактику.
— Хорошо-хорошо! Я могу шутить все дорогу, петь песни, убирать с шоссе камни и поваленные деревья…
Мне казалось, или он едва сдерживался от того, чтобы не рассмеяться? Значит, я на правильном пути? Но через секунду полуулыбка исчезла, и я почти впала в отчаяние.
— Ну подскажи мне, что я могу для тебя сделать? Я могу делать то, что ты скажешь…
Рен медленно поднял голову и посмотрел исподлобья. Его взгляд оставался холодным, но теперь в нем появился интерес.
Вместо облегчения меня вдруг начала сотрясать мелкая дрожь. Если моя догадка верна, то я должна предложить ему все и даже больше. Ну уж нет! Этого он не дождется! Все, что угодно, только не повиновение каждому слову. Нет, нет и еще раз нет!
А потом я сникла. У меня нет выбора. Совсем. Никакого. И если вредный Декстер хочет услышать именно это — я скажу ему. Скажу все, что угодно.
Пытаясь унять трясущиеся руки, я зажала их между коленями и, не поднимая головы, тихо произнесла:
— Я поняла. И я согласна. Согласна подчиняться любым твоим желаниям.
Вот теперь его губы изогнулись в настоящей широкой улыбке.
— Молодец.
— Только с одним условием, — подавленно добавила я. — Если я о чем-то не захочу говорить, ты не будешь на меня давить.
Постукивая по подлокотнику пальцами, Рен какое-то время задумчиво смотрел в сторону, затем повернулся и произнес:
— Выезжаем после обеда. Я заеду за тобой в три.
Уже после того, как он ушел, я все еще сидела в кресле и пыталась разобраться в собственных ощущениях — ведь я должна радоваться? Так? Ведь я увижу Марка, и значит, есть надежда поговорить, все исправить. Все обернулось как нельзя лучше — мне не придется искать его самой, не придется арендовать машину, не придется вновь мчаться ночами напролет по темным дорогам — моим водителем станет Рен. Разве не об этом я когда-то мечтала — сидеть с ним рядом, разговаривать, просто ехать? А если так, то откуда это странное ощущение, что я только что заключила сделку с дьяволом?
Проходя мимо колонн подземного гаража быстрым шагом, Рен не переставал думать о причинах собственного поведения.
Ну спрашивается, зачем? Что толкнуло его взять эту девчонку с собой? Сказать, что он удивился, обнаружив Эллион в приемной, — значит не сказать ничего. А с какой настойчивостью она добивалась встречи с Марком — нет, вы только посмотрите! И Джордан ей, видите ли, не подойдет! Какая напористость, какая экспрессия!
В тот момент, когда она ощетинилась в ответ на его фразу про «вкус» — да, пусть едкую, — он едва не задушил ее голыми руками. А стоило ему упомянуть про их очевидную со Стэндэдом связь, она вскинулась как облитая кипятком кошка.
Декстер усмехнулся, открыл дверцу машины и сел внутрь. Как, однако, реалистично Эллион умеет вызывать на лице любые нужные эмоции, стоит отдать ей должное за мастерство.
Что ж, им действительно по пути, и это может обернуться очень кстати. Кстати хотя бы тем, что он извлечет из этого выгоду — если не физическую, то моральную. Ибо она предала его уже дважды. И заставив ее признать его власть над ней, сегодня он испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение.
Элли не так проста, как кажется, — в этом он уже успел убедиться, однако до сих пор ловил себя на мысли, что испытывает к ней влечение. Черт, прилипло же! А ведь она в открытую заявила про себя и Марка, сообщила, что с ним, Реном, только забавлялась.
А он идиот… Идиот.
Мужчина за рулем вывернул с парковки, выехал на ближайшую улицу и принялся ждать, пока сигнал светофора сменится зеленым.
Ничего, она узнает, что значит «платить». Она заплатит за все: за каждую секунду, что он провел в тоске, за каждый болевой импульс, что сжимал его сердце. Теперь, когда у них будет достаточно времени, Рен собирался не просто наслаждаться мучениями Элли — он собирался наблюдать, как она медленно, капля за каплей, будет впитывать яд, которым он наделит каждое слово. А потом, после всего, он еще и использует ее против Марка. Наверняка нервы директора не выдержат, осознай он, что шея его любимой игрушки может переломиться под умелыми руками киллера, и самолично предпочтет рассказать все, что требуется.
«Давай, жди меня, Элли. Нас с тобой ожидает весьма приятное времяпрепровождение».
Отражающиеся в зеркале губы Рена медленно скривила холодная усмешка.
Только вернувшись домой, я в полной мере осознала собственное глупое положение. Из-за лавины эмоций, которые вызывало во мне близкое присутствие Рена, я совершенно забыла спросить, сколько времени займет дорога, и теперь стояла посреди квартиры, озираясь по сторонам. Какие вещи взять с собой? Будем ли мы ночевать в отелях или же придется соседствовать пару ночей в машине? От этой мысли неприятно дрожали колени.
А может, Марк находится где-то неподалеку и уже к вечеру того же дня мы вернемся домой?
«Хорошо бы».
Но от этого «хорошо бы» внезапно испортилось настроение.
Ладно, нужно отвлечься… Одежда. Я приказала себе заняться делом и принялась яростно перетряхивать шкафы.
Одежда. Какой она должна быть? Нужны ли юбки, платья или пиджак? В каком виде лучше всего появиться перед Стэндэдом?
«А если он вообще меня не вспомнит?»
Стоя перед открытым шкафом, я нервно рассмеялась. Действительно, мы ведь виделись всего два раза в жизни, и я — всего лишь мелкая сошка, которую попросили заняться витражом. Наверняка после меня он общался с тысячей более значимых людей.
«Да и к черту страхи. Узнаю все на месте».
Покосившись в сторону стоящего в углу чемодана, я прикусила губу и нахмурилась. О да! Рен будет счастлив лицезреть новый повод для шуток, каждая из которых вспарывает как бритва.
«И этого повода я ему не предоставлю».
Решительно откатив чемодан в дальний угол, я вытащила клетчатую дорожную сумку и принялась запихивать в нее походные штаны, теплую кофту, пару водолазок и несколько комплектов сменного белья. Через минуту туда же отправились теплые носки, расческа, зубная щетка и мыло.
«Что еще?»
Я огляделась по сторонам и не обнаружила ничего из того, что требовалось немедленно упаковать, а потом села на диван и задумалась.
«Может, стоит взять походные ложки, вилки, котелок?»
И сама же прыснула со смеху. «Ага, ты лучше возьми эпилятор, бикини и соломинки для коктейлей. И биту, главное, биту не забудь…»
Вообразив лицо Декстера, когда в какой-нибудь глуши я достану сначала купальник, затем биту и котелок, я рассмеялась в голос — он наверняка решит, что я сумасшедшая, и оставит жить в лесу. Взгляд упал на клетчатую сумку, и я снова стала серьезной. Странно, но отчего-то я боялась ударить лицом в грязь. Нет, не потому, что опасалась нарваться на новую колкость — слова почти не жалили меня, — но я почему-то до судорог боялась показаться Рену неопытной и пустоголовой дурочкой. Казалось, какая бы разница, за кого он меня примет? Свои выводы насчет моей персоны он давно уже сделал, и его поведение явно указывало на то, какие именно выводы он сделал, тогда чего опасаться?
И все же сейчас я была готова отдать все оставшиеся деньги за чудо-записку с советом о том, как именно мне следует себя вести во время предстоящей поездки. Или за разговорник с человеческого на «язык Рена». И пока я предавалась мечтам, стрелка часов незаметно переместилась на цифру два. Два часа дня.
«Ох, у меня остался всего час, а я сижу!»
Я резко соскочила с места и побежала на кухню, чтобы наскоро перекусить, а затем снова приняться за сборы.
Он, как и обещал, прибыл ровно в три. Я выглянула в окно, увидела знакомый автомобиль под окнами и заметалась по квартире — наспех задернула штору, бросилась в спальню, схватила сумку и побежала обуваться.
Спускаясь по лестнице, я молилась, чтобы Рен не начал язвить по поводу моего внешнего вида — простенькая футболка, свободные бриджи и кроссовки — это, конечно, не бог весть что, но для нашего путешествия должно подойти.
Мне повезло. Окинув меня взглядом, Декстер удовлетворенно кивнул, молча забрал сумку и закинул ее в багажник.
— Надеюсь, в ней нет ничего такого, что тебе срочно понадобится через пятнадцать минут?
«Началось».
— Нет, ничего такого нет.
— Хорошо.
Багажник хлопнул, водитель вернулся на место и повернул ключ зажигания.
Стараясь не выказать любопытства, я тайком разглядывала сидящего рядом со мной мужчину. Теперь, когда черная куртка и майка уступили место бежевой рубашке и вытертым джинсам, он казался мне еще притягательнее. Расстегнутые верхние пуговицы открывали загорелую грудь и мощную шею, на которой висел серебряный медальон, выцветшая ткань джинсов обтягивала сильные ноги как вторая кожа, темные волосы (ранее зачесанные назад) разметались от быстрой езды. Казалось, это так просто — представить его жесткий и сосредоточенный профиль, когда он несется по улицам: воздух колышет короткие слегка вьющиеся пряди, брови нахмурены в задумчивости, красивые губы сжаты.
А я скучала по нему все это время. И куда только делась вся моя злость, стоило нам встретиться глазами? Терзал вопрос: неужели такая сильная любовь, которую я испытывала, все те чувства, что бушевали между нами, — неужели все это может остаться невостребованным, ненужным? Человеческая глупость безгранична.
Я неслышно вздохнула.
Ну и пусть. Даже если мне суждено пережить все это в одиночку, я все равно благодарна судьбе за возможность побыть с ним в эти, возможно, последние для меня дни.
— Готова? Можем ехать?
— Можем.
Рен положил широкую ладонь на руль и уверенным движением развернул автомобиль. Он совершил сие простое действие так красиво и элегантно, что у меня перехватило дыхание. Он все всегда делал красиво, умело, точно. Совершенно невпопад вспомнилось, как эти длинные пальцы, лежащие сейчас на руле, когда-то ласкали мою кожу, гладили волосы. Как обжигало шею его дыхание, как губы шептали слова, значение которых теперь стерлось…
Создатель, давно же это было — вечность назад.
Я оторвала взгляд от мужских рук и принялась смотреть на проносящиеся за окном дома. Стало ясно, что это путешествие будет для меня тяжелее, чем казалось поначалу. Если я не перестану смотреть на Рена как голодный на вазу с фруктами, оно превратится в настоящий кошмар уже через несколько часов.
«А ведь Рен даже не подозревает о моих мучениях. Он всего лишь оделся в самую красивую рубашку на свете и натянул самые узкие джинсы, которые изумительно подчеркивают сильные бедра».
И как при всем этом не заработать косоглазия? Главное, чтобы он ничего не заметил, иначе я провалюсь со стыда. Стоило подумать об этом, как раздался насмешливый голос водителя:
— Тебя охладить?
Через секунду на меня обрушился поток ледяного воздуха.
— Что ты делаешь? — взвизгнула я, закрывая пальцами решетку, из которой сквозил арктический холод. — Я получу обморожение прямо у тебя в машине! Выключи!
Он лишь рассмеялся.
— Я не хочу, чтобы ты расплавила кресло, на котором сидишь.
— Не расплавлю, не переживай! — Злая от издевательств, я мысленно пообещала больше не смотреть в его сторону.
— Ты очень быстро вскипаешь.
— Это хорошо или плохо?
— Смотря в какой ситуации, — продолжая улыбаться, ответил он, но кондиционер все-таки выключил.
Некоторое время мы ехали молча.
Я все еще кипела из-за его шуток, но злилась не на него — на себя. Не стоило так открыто разглядывать его, тем более в первые минуты встречи — теперь Рен подумает, что я готова упасть перед ним ниц, увидев распахнутый воротник рубашки. И не так уж окажется неправ.
Стоило выехать из города, как дорога начала витиевато кружить среди холмов, поросших густым желто-багряным лесом. Лента ее то вытягивалась длинной ровной полосой и стелилась до самого горизонта, то вдруг терялась за очередным холмом, чтобы вновь показаться через минуту. Я наблюдала за пейзажем, выискивая указатели. Спустя несколько минут, не увидев ни одного из них, решилась нарушить тишину:
— Сколько мы будем ехать?
— Столько, сколько я буду вести.
— Пожалуйста, скажи мне, сколько дней займет дорога?
Рен покосился на меня.
— Увидишь ты его, не нервничай.
Я нахмурилась. Он каждое слово сводил к Марку и от этого же злился сам. Пора бы нам уже поговорить, расставить все по местам, но у меня никак не хватало духу начать этот разговор. Да и как объяснить что-либо человеку, который напридумывал себе небылиц и свято в них верит? Можно до пены у рта доказывать, что между мной и Стэндэдом ничего нет, а олух на соседнем сиденье даже бровью не поведет.
Как можно быть таким красивым и таким упрямым? Таким умным и таким упрямым… Парадокс.
Я вздохнула.
— Он мне нужен совсем не для этого.
— Не для чего?
— Не для этого… — я осеклась. Так или иначе, мои слова звучали глупо. — Почему ты думаешь обо мне всякую ерунду?
Непробиваемый гранитный Рен молчал.
— У меня к нему дело, которое вообще не имеет ничего личного. Но мне очень нужно знать, сколько займет дорога, это важно, понимаешь? А ты мне два слова сказать не можешь.
Я расстроенно замолчала и отвернулась в сторону.
Через минуту до меня наконец снизошли:
— Мы будем ехать не меньше четырех дней. Если не повезет с погодой, то пять. Его особняк находится в горах, уж не знаю, какого черта он забрался так далеко, но по пути нам не встретится ни городов, ни дорожных отелей, так что ночевать будем в лесу.
Что? Четыре дня пути? И ночевать… в лесу? Не знаю, что из этого меня шокировало сильнее.
— В лесу так в лесу, — отозвалась я, стараясь скрыть истинные эмоции. — Я непривередливая.
Рен жестко усмехнулся.
— А у тебя нет выбора. Ты будешь спать там, где я скажу, — бросил он, и я вдруг разозлилась.
— Конечно, тебе же нравится, что я — кукла, которую можно подергать за ниточки. Сказал одно — сделала, сказал другое — тоже сделала. Не жизнь, а малина! Женщина вообще не должна иметь мозгов, да? Зачем они ей, если всегда можно кому-нибудь подчиняться? Вот только подчиняться хочется умным, мужественным, справедливым мужчинам. А тем, кто не может добиться уважения женщины нормальным путем, приходится правдами и неправдами вытягивать всякие обещания…
В гневном порыве я не заметила, что машина уже остановилась, а лицо Рена нависает в нескольких сантиметрах от моего.
— Ты закончила? — свистящим шепотом поинтересовался он.
— Наверное…
В этот момент все мое внимание почему-то сосредоточилось не на глазах, а на его губах — таких умопомрачительно-красивых, находящихся слишком близко. Подайся я вперед, и мы слились бы в обжигающем поцелуе — бурном и яростном… Мне хотелось этого — о да! — но я сидела, не смея шелохнуться. Ни к чему подтверждать сложившееся обо мне мнение, будто я — самая доступная из всех существующих женщин. Однако запах его кожи мутил остатки ума.
«Наверное, я самая доступная».
Пока я, словно пьяная, тонула в мечтах, глаза Рена продолжали полыхать недобрым светом, а губы изогнулись в кривую ухмылку.
— Тебе ведь очень хочется, чтобы я это сделал?
Мои щеки полыхали, а я едва сдерживалась от того, чтобы не кивнуть.
«Сохрани хотя бы остатки гордости, Элли! Не поддавайся, он ведь провоцирует».
Изнемогая от противоречивых желаний — быть гордой или податливой? — я молчала.
— Давай, скажи это. — Рен наклонился еще ближе, и теперь его губы почти касались моих.
Ощущая, что через секунду я потеряю всякий контроль, я призвала на помощь всю свою выдержку. Скажи я ему «Поцелуй меня», и он выиграет еще один раунд. И нет, при этом я не останусь в победителях, хоть и получу удовольствие, — я моментально проиграю.
А Декстер в свою очередь даже не сомневался в моей капитуляции. И это отрезвило.
— Почему бы тебе просто не приказать мне, и я выполю все, что ты хочешь.
Выражение его лица изменилось — улыбка стала усмешкой, в глазах зажегся дьявольский огонек.
— Ты скажешь мне это. Сама. Я обещаю.
Он отклонился назад, и я испытала секундное облегчение. Ровно до той поры, пока не услышала:
— Если я захочу, ты по собственной воле встанешь передо мной на колени.
— Не будет этого.
— Посмотрим.
— Не «посмотрим», а не будет, — зло буркнула я.
— Посмотрим.
Радуясь, что не сдалась сейчас, я отвернулась и стала смотреть в окно. Интересно, сколько еще подобных раундов мне предстоит одолеть? И из скольких я смогу выйти победителем?
«Не из одного» — подсказывал внутренний голос. Тот, кто любит, проигрывает всегда, ибо сдается.
Однообразный пейзаж постепенно утомил глаза, и я заснула. Проснулась позже, когда Рен остановил машину возле затерявшейся среди холмов заправки, рядом с которой гнездилось маленькое кафе, где мы и заказали скромный ужин, состоящий из двух гамбургеров, пережаренной суховатой картошки и чая. Официантов здесь не держали, из-за прилавка на нас поглядывал сам владелец — неулыбчивый седой мужик с косматой бородой. Закончив с пресной едой, мы под его пристальным вниманием убрали за собой грязную посуду и вышли на улицу.
На дорогу опустились сумерки, над дальним холмом повис тонкий серп восходящей луны.
— Нужно искать место для ночлега, да? — спросила я, когда автомобиль тронулся.
— Я собираюсь ехать всю ночь.
Ответ меня озадачил:
— Но зачем?
Тишина.
— Если ты устанешь, я могу заменить тебя…
Рен даже не посмотрел в мою сторону, лишь бросил короткое «спи» и поджал губы.
То ли от напряжения, которое преследовало меня с той минуты, как я села в машину, то ли из-за предыдущей бессонной ночи, но едва мы тронулись в путь, как на меня сразу навалилась усталость. Голова стала тяжелой и давила на плечи. Некоторое время мои глаза рассеянно следили за дорогой, но через несколько минут они закрылись, и я уснула, слушая монотонное шуршание шин.
Я не знала, сколько времени заняло то беспокойное состояние, которое с трудом можно было назвать сном, но когда я открыла глаза, машина стояла на обочине, а рядом, откинув голову на подголовник, спал Рен. Руки его лежали на животе, дыхания почти не было слышно.
Шоссе в этот предрассветный час пустовало, легкий туман расстелился белесым покрывалом в низинах и прогалинах, что раскинулись по обе стороны от дороги. Впереди у самого горизонта вновь начинались холмы, над которыми медленно, окрашивая небо в розовато-сиреневый оттенок, всходило холодное осеннее солнце.
Я пошевелила затекшими ногами и осторожно, стараясь не разбудить соседа, открыла дверцу и выскользнула из машины — Рен, наверное, заснул совсем недавно. Я обошла автомобиль, положила руку на капот и кивнула — так и есть, горячий. Я не знала, почему Декстер решил ехать всю ночь напролет, но мне это было на руку — чем быстрее я попаду к Марку, тем лучше. Какое-то время я рассматривала спящего водителя сквозь ветровое стекло.
«Пусть спит сколько потребуется. Ему нужно отдохнуть».
Густые и зеленые стрелки травы блестели от влаги. Я шагнула в нее, и роса тут же намочила кроссовки, а паутина облепила штаны — и пусть. Вдыхая пропитанный влагой утренний воздух, я с наслаждением шагала по пружинистой почве, оглядывая местность вокруг. Когда еще представиться возможность размять ноги?
Несколько минут я просто бродила, любовалась рассветом, затем устроилась под деревом, сложила руки на коленях и закрыла глаза — вдыхала, слушала, отдыхала. А когда вернулась к машине — пятнадцать, двадцать минут спустя? — Рен уже проснулся. Теперь, скинув рубашку, он стоял возле машины и держал в руках пластиковую бутылку с водой.
— Если захочешь пить, вода в багажнике.
Он даже не взглянул в мою сторону, развернулся и скрылся за машиной в высокой траве. А когда пришел назад, накинул рубашку и сразу же сел за руль.
— Поехали.
И это было единственным словом, которое я от него услышала.
День пролетел незаметно; холмы постепенно становились все выше, лес делался все гуще. Я, пребывая в апатичном спокойствии, то просыпалась и часами смотрела на дорогу, то вновь засыпала. Рен молчал, а мне не хотелось отрывать его от дороги пустыми беседами.
К вечеру мы вновь остановились поужинать в одном из придорожных кафе, а после тронулись в путь.
Часы начали сливаться для меня в бесконечное чередование восходов и закатов. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что настолько привыкла сидеть в машине рядом с Реном, что иногда казалось, так текла вся моя жизнь. Молчаливый мужчина, держащий руки на руле и не отрывающий взгляда от дороги, и я — созерцающая горизонт, покрытые лесом холмы и забывшая, зачем я здесь и куда ведет это бесконечный путь. Иногда мы останавливались, чтобы перекусить запасенными заранее продуктами или поспать, умывались в ручье, разминали ноги и снова возвращались к машине.
И только к вечеру третьего дня мы наконец сделали полноценный привал.
Вокруг шумел лес, путаясь в густых ветвях, заходило над соснами солнце. Рен разбил некое подобие лагеря, выудив из багажника двухместную палатку, котелок для чая и стальные прутья для костра.
«Значит, мои походные вилки и ложки все-таки пригодились бы» — сетовала я, глядя, как он подвешивает котел с водой над небольшим костерком, чтобы через некоторое время мы смогли побаловать себя чаем.
Закинув в палатку два коврика и плед, Рен вернулся к багажнику и достал несколько бутылок пива, непонятно откуда взявшихся там же. Вероятно, он заранее спланировал, что одна из стоянок займет у нас больше времени, чем остальные.
— Мне нужно отдохнуть, — коротко бросил он, глядя, как я провожаю взглядом стеклянную тару.
— Я понимаю, — тихо ответила я, хотя мой ответ и не требовался. Ему никогда не требовались мои ответы или же мне так казалось. Однако Рен действительно нуждался в полноценном отдыхе — я это понимала, потому как он практически не спал ночами.
Толстое бревно под моим задом покачивалось, в котелке грелась вода.
Маленькие пузырьки облепили стенки со всех сторон и один за другим срывались с поверхности, превращаясь в пар. Сырые поленья потрескивали, влага со свистом испарялась, слизываемая жадными языками оранжевого пламени, кусочки коры мерцали и осыпались на землю, чтобы прогореть окончательно и превратиться в пепел.
Вернувшийся из чащи Рен подбросил в костер новую порцию сушняка, и пригасшее было пламя раззадорилось с новой силой; пузырьков в котле прибавилось.
— Там есть печенье, — он указал на багажник.
— Ты все предусмотрел.
Декстер коротко взглянул на меня и поддел пивную пробку лезвием складного ножа.
На наш маленький лагерь опустилась ночь. Небо украсило черный бархат платья миллионами светящихся в темноте жемчужин, каждая из которых мерцала далеким светом, неторопливо плыли куда-то полупрозрачные облака. Лес затих. Слабый ветерок иногда пробегался по кронам застывших в задумчивости деревьев, дотрагиваясь до них, будто спрашивая что-то, и они отвечали ему тихим, почти неуловимым шелестом листвы.
Мой спутник расположился напротив, на втором бревне, которое прикатил откуда-то из чащи за минуту до этого. Отхлебнув пива, он снял рубашку и бросил ее рядом с собой. Блики от костра пробегали по его лицу, по темным небритым щекам; из-за оранжевых всполохов серо-голубые глаза казались янтарными.
Памятуя о недавних событиях, я старалась не смотреть в его сторону, хотя обнаженный мускулистый торс тянул к себе взгляд. Рен откинулся назад, на растущий позади ствол, расслабленно вытянул длинные ноги в полинялых джинсах, чуть согнул колени. Меж пальцами поблескивало матовое стекло пивной бутылки.
Я подумала о том, что сидящей напротив мужчина мог бы соперничать по красоте с любым из величайших творений древних скульпторов. Он казался сошедшим с картины воином, отдыхающим на привале после тяжелой битвы. И было правильным видеть рядом с ним не обыкновенную рубашку, а украшенную позолотой бархатную накидку. И не пистолеты, а длинный хранящийся в ножнах меч. Сидя вот так, с опущенными плечами и устремленным на огонь взглядом, он был олицетворением спокойствия и мужественности, силы и бесстрашия.
Стараясь не слишком часто глазеть в сторону вожделенного «полотна», я поднялась с бревна и подошла к машине. Порылась в большой холщовой сумке, нашла коробку с чаем, печенье и две пластиковые кружки. Рядом с сумкой в багажнике лежали два одеяла, одно из которых я захватила с собой.
Вернувшись, бросила заварку в кипящий котел, разложила одеяло на земле и принялась расставлять на нем посуду.
— Хочешь чаю?
— Нет, — ответил Рен. И через паузу вдруг добавил. — Я устал.
Моя рука с кружкой застыла.
Наверное, я должна сказать что-то? Или нет?
— Тебе не стоило ехать ночами. Если бы ты больше спал…
— Я устал не от этого.
Не выдержав, я подняла голову. Его взгляд был устремлен на меня, и, хотя свет от костра несколько смягчал его, в глазах все равно читалась решимость, перемешанная с усталостью. Мне отчего-то стало неуютно, я отвернулась.
— Далеко нам еще?
Пусть лучше вновь отделается язвительной шуткой. Любая колкость в этот момент была бы более приемлемой, нежели странный немигающий взгляд, от которого почему-то пробирал холодок.
— Нет, остался всего день пути. — Вопреки моим предположениям Рен ответил спокойно, без сарказма. — Отсюда прямая дорога до деревни в горах, а там поворот на особняк Стэндэда.
— Один день? — ощутив облегчение, переспросила я, и Декстер, ни на секунду не отрывающий от меня глаз, кивнул.
— Да, через день ты увидишь его.
«Ну вот, опять! — Презрительные нотки в его голосе задели меня, однако стало легче. — Цинизм лучше. Он привычнее и понятнее».
— Замечательно, — буркнула я, и Рен отвернулся.
Вода закипела. Я зачерпнула ее кружкой и вернулась к бревну. Посмотрела на чай и поняла, что больше не хочу его, аппетит тоже испарился.
— Много у тебя пива?
Если Рен вопросу и удивился, то вида не подал.
— Достаточно. Хочешь?
— Да, если ты не против.
Он открыл одну из стоявших на земле бутылок и протянул мне. Я отхлебнула. Пиво оказалось крепким и горьким, в самый раз под мое просевшее настроение. Чтобы газ выдохся быстрее и не щекотал горло, я перелила часть напитка в кружку и хмуро уставилась в костер.
Ну почему мы не можем нормально общаться?
В сторону Рена я больше не смотрела — он все еще будил во мне глубокое, не поддающееся описанию, но так прочно зацепившееся корнями за душу чувство. Любовь. Именно это слово подходило сюда больше всего, и я вздохнула — стало грустно. Я подняла кружку и залпом опустошила ее до дна.
Декстер покачал головой.
— И что я буду делать с тобой пьяной?
— А что ты будешь делать со мной трезвой?
Я перелила в кружку оставшееся пиво.
— Я еще не решил.
«Надо же, не решил он».
Созерцая полыхающие поленья, я лишь пожала плечами; какое-то время мы сидели молча. Яркие искры зигзагообразно взвивались вверх и растворялись в непроглядной темноте бескрайнего ночного неба.
— Ты всегда занималась витражами? — вдруг нарушил тишину Рен вполне себе безобидным вопросом.
— Почти.
— Почему?
— Мне всегда нравилось создавать красивые вещи. Превращать кусочки стекла в картинки, чтобы люди смотрели и радовались. — Я чувствовала, что спиртное усиливает во мне жажду общения, вероятно, то же самое происходило и с Реном. И я не стала противиться странному сентиментальному порыву, а продолжила говорить. — Обычное стекло есть в каждом доме, но мало кто представляет, что его можно раскрасить и превратить в мозаику. Никогда не знаешь, что именно получится в следующий раз, но всегда получается что-то прекрасное.
Я помолчала.
— А чем занимался ты?
— Разными вещами. Но больше всего убивал.
— Зачем?
— Это моя работа.
— И ты ничего не чувствуешь, когда убиваешь?
Прежде чем ответить, Рен некоторое время рассматривал блики на бутылке.
— Чувствую. — Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Тебе кажется странным, что я способен чувствовать?
— Нет. Не кажется.
«Я всегда это знала. Что ты способен».
Он отвернулся и замолчал. Чтобы отойти от скользкой темы, я перевела разговор на себя.
— А я всегда мечтала научиться рисовать. Не просто собирать картинки из стекла, а мастерски владеть кистью. Чтобы у меня была целая коллекция масляных красок всех оттенков, которые только возможны, и тогда, находясь в залитой солнечным светом мастерской, я бы рисовала пейзажи. Только для этого надо поступить в Каннскую академию художеств…
Я замолчала, оборвав предложение посередине.
— И в чем проблема?
Сердце сжала тоска.
— Ни в чем. — Я хлебнула сразу столько пива, что едва не подавилась.
Мысли непроизвольно вернулись к прежним мечтам и прежней жизни, какой она когда-то была… Вспомнились веселые посиделки с пирожными у Лайзы, посещение вечеров моды вместе с Саймоном, работа над витражами, прогулки в парке за домом, когда солнце уже садится и гладкая поверхность озера отражает его розовые лучи. И утки. По нему так любят в закатные часы плавать утки.
— Что с тобой?
Мне показалось, что я расслышала в вопросе озабоченность, и это заставило меня грустно улыбнуться.
— Ничего, все в порядке.
— В порядке?
Рен пристально смотрел на меня, а я тонула в его глазах. В те редкие моменты, когда они оттаивали (может, это всего лишь свет от костра?), я чувствовала, как мое сердце начинает гулко стучать в груди, а голову наполняет одно-единственное желание — чтобы он смотрел на меня всегда, вечно. Чтобы вот этот самый взгляд окутывал меня, заворачивая в теплую шаль, защищал, ласкал, оберегал. Вот он — человек, который изменил всю мою жизнь, который разрушил ее. А я все так же сильно любила его, может быть, даже еще сильнее, чем прежде…
— А ведь это все из-за тебя… — вдруг прошептала я. Не сдержалась.
— Что из-за меня?
— Все поменялось из-за тебя. — В сознании задребезжал предупреждающий об опасности колокольчик — «остановись, Элли, помолчи!», — но я проигнорировала его.
Рен прищурился.
— Продолжай.
— А что тут продолжать? Уже нечего продолжать, уже все. Поздно.
— Что поздно?
— Нет. — Я вдруг поняла, что не хочу больше говорить. Ни объяснять, ни пояснять, ни выяснять. Когда в жизни случается дерьмо, не виноват кто-то один, виноваты оба.
На поляне повисла напряженная тишина.
— Я пойду спать.
И отставила кружку прочь.
— Никуда ты не пойдешь, — тихо, но твердо произнесли с той стороны костра.
Желание покинуть это место и скрыться в палатке сделалось непреодолимым.
— Я хочу уйти отсюда.
— Сядь! — жестко приказал Рен.
— Нет! — взвизгнула я и кинулась к палатке.
Пивная бутылка звякнула о землю; краем глаза я успела заметить, как Декстер сорвался с места. Через секунду он прижал меня спиной к дереву. Я часто дышала, слушая, как сердце выбивает барабанную дробь, а кровь тяжело пульсирует в висках. На моей шее сомкнулись горячие пальцы, готовые сжаться в любой момент, если вдруг я попытаюсь сорваться, а между бедрами втиснулось бетонное мужское колено.
— Я не давал согласия на твой уход Мы не закончили разговор.
— Отпусти меня, — жалобно попросила я. Я всего лишь зверек для него, маленький загнанный зверек.
Рен молча рассматривал мое лицо.
— Почему ты сказала это?
Я попыталась отвернуться, но он не позволил — рывком вернул мое лицо в прежнее положение.
— Что произошло из-за меня?
— Не надо…
И он вдруг стал нежным. Одной рукой сдавливая мою шею, второй погладил щеку — нежно провел по ней пальцем.
— Давай, скажи мне. Что случилось из-за меня?
Рен прижался к моему уху, шептал в него, уговаривал.
— Скажи, я жду.
Вдыхая до боли знакомый запах его кожи, я чувствовала, что не могу больше держать все внутри. Слишком давно я хотела сказать это, слишком долго я мечтала произнести эти слова вслух. Сколько раз, лежа на жесткой кровати Корпуса или мчась по темной дороге в Минбург, я представляла этот момент. И вот — он настал. Может быть, теперь меня услышат?
— Я… — От волнения я не узнала собственный голос — сейчас или никогда!
— Я слушаю тебя… — Палец продолжал ласкать кожу, близкое дыхание обжигало.
— Я люблю тебя.
Рука на моей шее застыла, заиндевела; Рен медленно отклонился назад. На долю секунды мне удалось увидеть на его лице растерянность, которая тут же сменилось притворно-равнодушной маской. Его голос охрип:
— Что… ты… сказала?
Я попыталась сглотнуть, но его рука давила на шею так сильно, что я едва не закашлялась. В серо-голубых глазах мелькал водоворот чувств: изумление, недоверие, растерянность, вновь изумление, а после ярость.
Ярость? Но почему она? Он до сих пор не верит ни в меня, ни в мои чувства?
Скулы стоящего напротив человека напряглись, а губы сложились в недобрую усмешку.
— И ты готова подтвердить свои слова, опустившись на колени? — все так же странно улыбаясь, спросил он.
Я затравленно кивнула, несмотря на то, что сердце пронзила боль.
Рен медленно разжал ладонь, убрал ногу и сделал шаг назад.
«Я поставлю тебя на колени… Обещаю…» — всплыли в объятом болью сознании его слова.
Мои глаза начало резать от слез, но, верная своему слову, я стала медленно опускаться вниз. Вот передо мной промелькнула грудь Рена, затем ремень, и когда мои колени коснулись хвои, я уткнулась взглядом в зашнурованные черные ботинки. Пытаясь совладать с онемевшими губами, я несколько секунд молчала, затем тихо повторила:
— Я люблю тебя.
Рен возвышался надо мной, словно гранитная скала, а я боялась поднять взгляд и увидеть его глаза. Боялась прочитать в них то, что уже поняла и без того. Мне казалось, что вставая на колени, я опустилась на лезвие ножа, и теперь мое сердце, разрезанное на части, захлебывается кровью. Я стояла на ночной поляне перед человеком, который с легкостью растоптал чувство, так долго охраняемое мной, — чувство, которое все это время давало мне силы жить. Мою любовь.
Он выкинул ее, даже не взглянув, и теперь мне было все равно, как долго стоять здесь, у ствола, на коленях. Здесь только что решилась моя судьба — решилась окончательно, и я бы, наверное, стояла здесь всю ночь, если бы не рука, резко схватившая меня за воротник и вернувшая в вертикальное положение.
Глаза Рена полыхали. Боль, недоверие, страх, гнев — в них смешалось все. И еще злая насмешка.
— Ты изумительно играешь свою роль, сучка. Просто великолепно. Но никогда больше не говори мне этих слов. Ты поняла?
Я смотрела на его губы, но значение слов ускользало, и только когда он резко тряхнул меня, я медленно, осознав, о чем именно он просит, кивнула.
— Не скажу, — глотая слезы, прошептала я. — Никогда. Не скажу.
Я не заметила, в какой именно момент его рука отпустила мой воротник, лишь почувствовала, что ноги больше не держат, и медленно опустилась на землю.
Рен шагал вперед, не разбирая дороги. Темнота укутала его фигуру, лес будто назло цеплялся ветвями за обнаженные руки и чинил препятствия выпирающими из земли корнями. А человек шел вперед. Он не заботился ни о выборе направления, ни о том, как будет возвращаться назад. Им двигало одно-единственное желание — убраться отсюда как можно дальше. От костра, от дерева, от Элли. Как можно дальше от слов, которых он так сильно ждал и которые теперь так больно ранили.
Почему она произнесла их теперь, когда он не был готов их услышать? Теперь, когда он был абсолютно уверен, что не нужен ей, как не был нужен и раньше. Он взял ее с собой в надежде избавиться от постоянного наваждения, от иллюзии, морока, хотел развенчать придуманный собой же миф. Мечтал сорвать маску с ее лица и увидеть полный ненависти и презрения взгляд, который обожжет остатки его сердца. И пусть так и случилось бы. Пусть бы она вогнала ему в сердце невидимую пулю, и он навсегда прекратил бы верить во что-то светлое и хорошее, избавился бы от несвойственной ему наивности. Перестал бы чувствовать.
О да! Больше всего теперь он хотел перестать чувствовать, но эмоции душили ненавистным клубком. И чем больше Рен пытался избавиться от него, тем сильнее сжималась вокруг горла петля.
Спустя какое-то время он вышел на берег лесного озера. Неподалеку журчал узкий ручей, лунный свет мягко стелился по водной поверхности. Рен подошел к воде и опустился на землю. Теперь, когда он не чувствовал присутствия Элли так настойчиво, так близко, он позволил себе быть самим собой — опустил голову на грудь и закрыл лицо руками.
Мышцы его дрожали, он никогда прежде не чувствовал, чтобы тело горело, как в лихорадке, но теперь оно полыхало. Взгляд уперся в воду, в голове шумело.
«Как она могла…»
Если врать, то не так… не так болезненно, так нельзя…
Рен чувствовал, что не способен адекватно оценивать происходящее. Присутствие Элли и раньше заставляло его совершать опрометчивые поступки, но теперь он перешагнул все допустимые рамки. Он знал это, однако ничего не мог с собой поделать.
Узнав о ее связи с Марком, Декстер в какой-то момент перестал контролировать эмоции, задохнулся в желании отомстить, принялся мечтать растоптать ту, которая нашла дорогу к сердцу и взорвала там бомбу. Тысячи противников желали причинить ему боль, но не смогли. Смогла хрупкая светловолосая девушка — за секунду и не напрягаясь.
Рен снова опустил голову и прижал тыльную сторону ладони ко лбу.
Что ж, теперь он отомстил. Она сказала правду — теперь он это чувствовал, — и потому отомстил он хорошо. Можно сказать, идеально.
И от жажды мести, что все это время жила в сердце, не осталось и следа.
«Я люблю тебя».
Эти слова вновь и вновь неслись по запутанным тоннелям сердца с сумасшедшей скоростью. Рен не успел закрыться от них сразу, и они, добравшись до самого центра, окатили его раскаленной лавой — ошпарили, опалили, ранили…
И тогда он ударил в ответ. Не успев осознать, что именно делает, Рен ударил так сильно, как только мог, чтобы та боль, которую он испытывал, передалась и ей — лживой, как он тогда думал, сучке.
Только на этот раз инстинкты подвели его.
Вместо того чтобы уменьшиться, боль удвоилась. Она утроилась, когда он смотрел на то, как Элли встает на колени. Она выросла вдесятеро, когда первая слезинка покатилась по ее щеке, и затопила Рена целиком, когда он вдруг понял, что слова Эллион правдивы.
Теперь он не задавался вопросом, откуда знает это, — просто почувствовал. И будь он проклят, потому что впервые в жизни ударил человека за правду…
За правду.
Рен ненавидел себя за то, что так мелочно отыгрался на самом дорогом.
«Я люблю тебя…»
Он презирал себя за то, что не смог остановиться вовремя.
«Я люблю тебя…»
Он был готов задушить себя за то, что заставил ее произнести последнюю фразу.
«Не скажу. Никогда. Не скажу».
Поднявшись с земли, Рен схватил первый попавшийся камень и с громким криком, похожим на рычание задыхающегося в агонии зверя, запустил его в воду. Раздался тихий всплеск, камень ушел на дно. Глядя, как по темной глади ручья расползаются круги, Декстер страстно мечтал, чтобы так же безвозвратно исчез и другой камень — тот, который давил на его сердце.
Он виноват. Он все испортил. Он виноват.
Когда ручей слизнул остатки ряби с поверхности, Рен с ужасающей ясностью понял, что должен все исправить. Еще не поздно, нет! Элли простит — он сделает все, чтобы она простила. Впервые в жизни Декстер чувствовал, что готов пойти на все ради женщины. Он забудет про измену, никогда не вспомнит о том, что она предала его, примет ее такой, какая она есть.
Продираясь сквозь чащу, Рен бежал все быстрее. Темнота не мешала ориентироваться в лесу, легкий дымок от костра безошибочно указывал направление. А когда впереди наконец показалась поляна, он выскочил на нее, словно мчащийся к финишу бегун, и… потрясенно застыл.
Лежащее на земле одеяло, рядом кружка, пивная бутылка. Сумка, коврик, палатка…
Элли не было.
Машина пропала тоже.
Немолодая уже, но аккуратно одетая и причесанная экономка неторопливо домывала остатки посуды в сверкающей раковине. Завтрак ее, как и обычно, был весьма прост и состоял из двух жареных яиц, стакана сока и свежей булочки. Закончив привычный ритуал с равномерным размазыванием розового джема по свежей поверхности теплого хлеба, Эмма Джамисон доела лакомство, причмокнула тонкими губами и принялась мыть посуду. Теперь, когда все тарелки и стаканы стояли на привычных местах, она смотрела в окно, прикидывая в уме, какие дела лучше всего запланировать на сегодня. Стоит ли еще раз почистить ковер в гостиной или, может, протереть сверкающие вазы наверху и в спальне, а после, пользуясь отсутствием хозяина, устроить себе послеобеденный отдых?
Пока Эмма думала, внимание ее привлек темный автомобиль, двигающийся по подъездной дорожке к крыльцу. Учитывая, что час был ранний и район этот не особенно изобиловал посетителями, экономка нахмурилась. Когда машина остановилась напротив входной двери, она поспешила в коридор, чтобы встретить визитера.
Серые облака стаями тяжело кружили над поросшими лесом горами. Натыкаясь на голые скальные вершины, они зависали, пойманные в ловушку, и раскидывали в стороны разорванные клочья тумана, похожие на длинные белые пальцы.
Эмма вдохнула прохладный утренний воздух и плотнее закуталась в шаль.
Хлопнула дверца. Из машины вышла невысокая белокурая девушка, одетая в походные штаны и серую кофту, из-под которой виднелась черная водолазка. Девушка неуверенно оглядела дом, затем заметила стоящую возле дверей экономку и направилась к ней.
— Здравствуйте.
— Доброе утро. — Эмма разглядывала посетительницу из-под нахмуренных некогда черных, но теперь почти седых бровей.
— Это особняк мистера Стэндэда? — Гостья приблизилась, и экономка смогла как следует рассмотреть ее лицо. Молодая и симпатичная, она казалась неуверенной и робкой, зябко подергивала плечами от утренней прохлады и изредка оглядывалась на дорогу. Невзрачные странного цвета глаза были усталыми.
— Да, он самый.
Девушка едва заметно ожила.
— А могу я поговорить с мистером Стэндэдом? Простите, я знаю, что еще очень рано и он может спать, но мне очень нужно увидеться с ним…
— У вас не получится.
— Почему? Вы можете разбудить его?
— Не могу. И даже если бы могла, мистер Стэндэд не принимает посетителей в загородной резиденции, — добавила экономка и гордо выпятила вперед могучую грудь.
— Я очень долго сюда ехала. — Глаза визитерши — жалобные и печальные — смотрели на Эмму, и та вдруг поймала себя на мысли, что иногда видела точно такой же взгляд в зеркале — у своего отражения. Особенно часто, когда размышляла о том, что неплохо бы сделать операцию на больном сердце, вот только денег все не хватает. И тогда наваливалась депрессия.
«А ведь у нее старые глаза. Как странно».
Сердце почему-то смягчилось.
— Его нет, милочка. Уехал он.
— Как уехал, куда?
— На охоту уехал. Не сидит он здесь целыми днями. Еще вчера собрался с утра, забрал ружья да машину…
— Как… — Посетительница пошатнулась, и Эмма испугалась, что та сейчас упадет. — А когда он вернется, скоро?
Экономка покачала головой.
— Может, дня через три, а то и позже. Бывает, что уходит в лес на неделю.
Вспыхнувшая минутой ранее надежда в глазах гостьи погасла. Ее взгляд устремился куда-то вдаль, за Эмму, на горные вершины, на белесые облака. Такими же белесыми, почти седыми, казались ее разметавшиеся по плечам волосы.
Вопреки собственным принципам и установленным хозяином строгим правилам Эмма вдруг предложила:
— Подождите его здесь, в доме. Это не по правилам, но у нас есть свободные комнаты, я найду вам спальню.
Рассеянный до того взгляд сфокусировался на экономке; девушка покачала головой.
— Нет. Я поеду, спасибо.
И она побрела обратно к несуразно большой машине. Мужской машине.
«Тебе бы маленькую, дамскую» — подумала Эмма и почувствовала, как при взгляде на хрупкую фигурку и поникшие плечи кольнуло и без того больное сердце.
«Тьфу ты! Вот где тебя черти носят? — впервые прорвалась в сознание недобрая мысль на отсутствующего хозяина особняка. — Когда ты не нужен, торчишь в своем кабинете, когда нужен — днем с огнем не сыщешь».
Мотор завелся бесшумно. Прошуршав колесами, черный автомобиль развернулся и скрылся на уходящей в лес дороге. Эмма пошла в дом.
Рен шагал по бетонному полотну весь день. Несмотря на голод и усталость, он не останавливался ни на минуту. До ближайшей деревни как минимум еще пара часов хода. Декстер поправил рюкзак, выругался и зашагал быстрее.
Сгущались сумерки, поросшие лесом горы окружали дорогу с обеих сторон. По темнеющему небосводу быстро карабкался вверх одинокий месяц. Еды нет — все осталось в багажнике машины, но Рена волновало не это — нужно добраться до жилых мест до темноты, иначе придется ночевать в лесу. Стремительно падала температура, ночь будет холодной, в палатке он заиндевеет.
Мысли то и дело возвращались к Элли и машине. Злился ли он на то, что она угнала ее? Должен был, но не злился. Сам виноват. Не отреагируй он накануне неадекватно, ехали бы сейчас вместе — спокойные, расслабленные, счастливые. Им просто нужно было поговорить, но он не сумел. Тогда не сумел, а теперь не злился — просто шагал.
И еще ему бы найти Стэндэда. И попутку.
Словно отозвавшись на молчаливые просьбы, позади вдруг послышался шум мотора. На дорогу опустилась темнота. Рен, прищурившись, смотрел на приближающийся свет фар. Вместо того чтобы сойти на обочину, он вышел на середину проезжей части и остановился.
Шум приближался. Через мгновение из-за поворота показался и сам автомобиль — широкий приземистый джип с открытым верхом. Водитель — мужчина в кепке — обнаружив препятствие, нехотя нажал на тормоз, и джип затормозил.
— Мужик, ты бы отошел, что ли… — Говоривший осекся сразу же, как только глаза рассмотрели фигуру — фигуру мужчины, которого он, оказывается, хорошо знал. — Ты?
Рен тоже узнал водителя. Звуки снимаемого с предохранителя оружия раздались практически одновременно, однако ассасин прицелился первым.
— Положи оружие, Стэндэд. — Приказ прозвучал холодно и жестко; серо-голубые глаза пристально следили за каждым движением водителя. Стараясь не выказать собственного удивления — случаются же совпадения! — Рен наблюдал за фигурой в кабине. Вот так удача! Даже в самых лучших предположениях он не мог подумать, что судьба преподнесет ему такой сюрприз. Настоящий подарок!
Стэндэд подчинился. Медленно убрал ружье на заднее сиденье и теперь зло смотрел на путника.
— Не вздумай нажать на газ — прострелю твой лоб раньше, чем машина двинется, — предупредил Декстер.
Марк не ответил. Если он и мечтал снова схватить ружье, то попыток дернуться не совершал, понимал — слишком рискованно.
Рен тем временем подошел к машине вплотную, перегнулся через борт, взял охотничий карабин и закинул его в лес.
— Ублюдок! Ты хоть знаешь, сколько он стоит?
— Дороже твоей жизни?
Тишина, злой скрежет зубов.
Декстер распахнул дверцу и запрыгнул на пассажирское сиденье.
— Не рад встрече?
Он и сам видел, что водитель не рад, — тот потел.
— Как ты меня нашел? Здесь?
— А я и не искал — ты сам приехал.
Руки Марка сжались на руле с такой силой, что костяшки побелели.
— Стрелять будешь сразу или после пары вопросов?
— После пары вопросов.
— Так я и думал.
Терпеливо урчал двигатель, высвечивая длинные полосы, на ночной дороге стоял джип; люди в нем какое-то время молчали.
— Какой вопрос у тебя первый? — не выдержал Стэндэд. Ему хотелось верить, что шанс на спасение еще есть. Может, эта сволочь узнает то, что хочет, и отстанет? А там домой!
— Где она? — прозвучало справа, и Марк напрягся — не понял, о ком — или о чем? — речь.
— Кто?
— Ты сам знаешь «кто». Где она?
— Да кто «она»-то? О ком речь?
— Не играй со мной…
— Да ты… Ты вообще рехнулся? Я думал, ты по существу спрашивать будешь, а ты бредишь вообще!
— Не зли меня!
— Да кто она-то? О ком речь, поясни?!
Холодное дуло прижалось к виску. Декстер зло процедил:
— Она — это Элли.
— Кто?
Если Марк и играл, то играл хорошо, профессионально — столько удивления, сколько изобразил на лице он, не смог бы сымитировать ни один актер. Рен начинал злиться по-настоящему.
— Эллион Бланкет. Тебе ни о чем не говорит это имя?
— Нет… — Стэндэд озадаченно нахмурился.
— Я тебя сейчас пристрелю, сука!
Дуло вжалось плотнее, и водитель тут же заорал:
— Подожди! Эллион Бланкет, что-то припоминаю… Что-то есть в голове, связанное с ее именем…
— Вот и хорошо. Жми на газ. Съездим к тебе, а заодно ты припомнишь все, что мне нужно. И припомнишь во всех деталях, понял?
— Понял.
По виску Марка тек пот. Создатель прости, почему этот урод спрашивает про какую-то девчонку? Зачем она ему далась? Пытаясь сообразить, откуда знает это имя, Стэндэд сдвинул рычаг с нейтральной скорости и нажал на газ — джип лениво пополз по дороге.
Расположившись в кресле, Рен оглядывал небольшой, но уютный кабинет: письменный стол, шкафы с книгами, небольшой угловой диван и сверкающее квадратное зеркало в серебристой раме. Простенько, но со вкусом.
Стэндэд сидел напротив и молчал. Он боялся, но маску холеного аристократа снимать не стал — сохранил и надменное выражение лица, и застывший в глазах упрек, и упрямый вздернутый вверх подбородок.
Холеное чмо.
Рен разглядывал его с отвращением, поминутно переходящим в ярость. Одетый в широкую рубашку и штаны цвета хаки, этот сукин сын умудрялся выглядеть аккуратно и стильно даже в гребаном коттедже. Если бы не выступивший над губой пот, можно было подумать, что он сидит на светском рауте и откровенно скучает. Декстера так и подмывало схватить лежащий на подлокотнике пистолет и продырявить Марку голову, чтобы эти зализанные волосы наконец растрепались, когда его тело завалится на пол как куль с дерьмом.
Стэндэд чувствовал настроение собеседника и нервничал все сильнее.
— Я хочу выпить. Ты дашь мне дойти до бара?
— Иди, — отозвался киллер, — плесни мне заодно скотча.
— Чтобы ты пристрелил меня еще быстрее?
— Сначала пара вопросов, я же сказал.
Марк хмыкнул. До бара он все-таки дошел, откупорил одну из бутылок и разлил скотч в два стакана. Один из них осторожно поставил перед Реном, со вторым сел в кресло напротив. Сделал глоток, покачал головой.
— На той дороге ты ждал именно меня? Или любого, кто проедет?
Декстер не стал врать.
— Я ждал любого.
— Вот зараза…
— Но ехал я к тебе. Так что не кляни судьбу — часом раньше, часом позже, но я все равно сидел бы напротив тебя в гостиной.
Стэндэд фыркнул:
— И чем я обязан? За что ты хочешь меня убить?
— Вообще-то, это ты хотел меня убить, помнишь?
Стэндэд помнил. И ждал этого визита долгие дни. Дождался. Но все равно попробовал уклониться:
— Ты ворвался в здание моей компании без разрешения. А до этого убил моих людей!
— Твои люди торговали наркотой, и ты знал об этом, — не поддался на провокацию Декстер.
— Я не знал! — заорал Марк Потом сам же смутился и заговорил спокойнее: — Я не знал. Тогда. Я выяснил это позже, но к тому времени ты уже начал копать под меня, сукин ты сын, и поставил под удар репутацию всей моей компании!
— Не знал? Не верю. — Рен спокойно покрутил в пальцах стакан. — Как ты мог об этом не знать?
— А так… — Стэндэд помолчал. Осознав, что в него не собираются стрелять в ближайшие десять минут, он расслабился. — Если бы я узнал об этом раньше, то приказал бы слить их Комиссии сам, но ты опередил меня. А после начал совать нос в мои дела, а там все чисто. Чисто, слышишь?
— И потому, что там чисто, ты приказал стрелять в меня?
Чтобы ответить, Марку понадобилась еще минута и три глотка скотча.
— Ты знаешь о том, что ты — заноза в заднице, Декстер? Я хотел сделать все сам, тихо. Но ты пришел и начал все портить. Ладно бы просто зачистил тех ребят и отвалил, но ты не отвалил — ты начал вынюхивать. А слухи, знаешь ли, ползут быстро, репутация имеет свойство портиться быстрее, чем ты успеешь чихнуть или пернуть. От меня уже многие отвернулись. И если бы ты продолжил копать, мои партнеры решили бы, что я торгую наркотиками, и тогда кранты. Всему кранты, понимаешь? Империи, корпорации, работе многих лет. Если честно, мне проще было тебя убить, уж извини.
— Не удалось.
— Да, не удалось.
— Жалеешь?
Стэндэд не ответил — обреченно махнул рукой.
— Из-за того, что Комиссия поставила надзор за моей деятельностью, акции рухнули в цене. Я и уехал-то для того, чтобы понять, как действовать дальше. А тут ты. Опять.
Декстер не обиделся и не проникся сочувствием. Какое-то время он обдумывал сказанное, затем поинтересовался:
— Если уж ты действительно чист, почему не пойдешь в Комиссию? Почему не напишешь заявление, не попросишь провести экспертизу, не дашь им полный доступ? Они все проверят, и я отвяжусь от тебя.
— Я думал об этом.
— Но ничего не придумал?
— Еще нет. Но, скорее всего, пойду к ним. Напишу заявление. Это все? Ты за этим приехал?
— Не только.
— Что еще? — Марка жгло желание как можно быстрее со всем покончить — какие бы вопросы ни привели в дом лучшего киллера Канна, хотелось завершить неприятный диалог. — Спрашивай. Я обещал, я отвечу.
За секунду до того, как задать главный вопрос, Декстер почувствовал, как ладони от волнения колет иголочками.
— В каких отношениях ты находишься с Эллион Бланкет?
Брови Стэндэда вновь полезли вверх.
— Отношениях? Ты шутишь? Я всю дорогу вспоминал, где слышал ее имя!
Рен напрягся. Его шея одеревенела, а ноздри раздулись.
— Только не лги мне.
Разозлился и Марк:
— Знаешь, спроси ты про кого-нибудь другого, я бы не удивился, но про нее? Зачем она тебе сдалась?
Рука Рена медленно потянулась к пистолету.
— Эй, слушай, да не заводись ты! Расскажу я тебе все, что знаю.
— Начинай.
Стэндэд покачал головой и с презрением фыркнул:
— Среднего роста, стройная, блондинка. Цвет глаз не помню — я видел ее всего два или три раза в жизни. Сначала пришел к ним в фирму, где заказал витраж, потом ко мне в офис зашла она. Осмотрела галерею, сказала, что на руках у нее нет каких-то альбомов и она завезет их позже.
Рен впитывал каждое слово словно губка. Отслеживал мимику, движения кистей, пальцев, тела — Стэндэд не врал. Пока не врал.
— Я согласился, сказал, что она может подъехать к восьми вечера, чтобы мы смогли определиться с рисунком витража. На том и договорились. Слушай, — Марк вдруг запнулся и зачем-то уточнил, — ты ведь не будешь сдавать меня Комиссии? Не после того, как я сказал, что напишу заявление сам?
— Не буду.
— Обещаешь?
— Не зли меня.
— Ладно-ладно… — Пистолет на подлокотнике все еще пугал. — В общем, понимаешь, я забыл о том, что она должна прийти, заработался. А потом поднялась вся эта буча: донесли, что ты убил моих сотрудников, что Комиссия начала за мной слежку, и я понял, что дела скоро совсем разладятся. Какие там витражи, какие девки и альбомы? А она пришла. Пришла и услышала мой разговор с начальником охраны, которого я в этот момент просил убрать тебя.
— Ты называл мое имя?
— Называл. А она, блин, стояла под дверью. Я не знал. Я не собирался с ней ничего делать — случайный ведь свидетель. Я бы вообще про нее не вспомнил, если бы моя охрана в какой-то момент не заметила…
Марк продолжал говорить, но Рен уже не слушал — в его висках пульсировало, а по позвоночнику расползался жар.
Элли… Получается, она всегда говорила только правду. Всегда, с самого начала. Она никогда не состояла ни в каких отношениях с Марком — не спала и даже не встречалась с ним, она просто пыталась помочь. Услышала тот разговор, решила, что речь идет про него, про Рена, и набрала номер… Элли… Элли… А он, дурак…
— Декстер? Ты меня слушаешь? — Стэндэд неверно растолковал нервную реакцию киллера и поспешил уверить: — Я бы не стал ее убивать! Я просто предложил ей деньги за молчание, но она даже не успела ответить, потому что в этот момент как раз ворвался ты и начал палить. А когда все кончилось, она просто исчезла. И все. С тех пор я не видел ее. Веришь мне? Веришь?
— Верю, — выдохнул Рен хрипло.
Он все понял не так, все истолковал по-своему. Слова ей не дал сказать, передал Комиссии. А потом увидел ее бесцветные глаза… Сразу после жара Рена кинуло в холод. Дурак. Не просто дурак, полный идиот. Поспешил поверить в ее рассерженную ложь, когда она съязвила насчет себя и Марка, когда сказала, что лишь игралась с ним… Да она же просто мстила — обиженная и униженная. Что еще она могла тогда ответить? Просто признаться ему в любви? Она и призналась позже, под тем деревом, а он…
О том, что он сделал, вспоминать не хотелось — разум жгло.
Он предал ее. Они все ее предали — суд, Дрейк, Комиссия — все.
В голове шумело. Он уничтожил ее, раздавил, поставил на колени…
— Зачем тогда она искала тебя?
— Что?
Марк, до того что-то говоривший, моментально притих.
— Кто искал? Кого?
— Элли. Она искала тебя, хотела о чем-то поговорить, мы ехали сюда вместе.
— Я не знаю. Честно. Я рассказал тебе все, что знал. Если бы не шторм в горах, я провел бы там еще несколько дней, а потом двинулся назад.
— Кто-то был в твое отсутствие дома?
— Эмма, моя экономка.
— Где она? Позови ее!
— Да не кричи, сейчас позову.
Стэндэд поднялся с кресла, кликнул прислугу, а после того, как в комнату вошла немолодая женщина, спросил:
— Эмма, кто-нибудь приезжал в мое отсутствие?
Экономка нахмурилась и чопорно произнесла:
— Да, мистер Стэндэд. Вас искала молодая девушка.
Рен подался вперед:
— Светловолосая, на черной машине?
— Именно так. На черной машине. Мне еще показалась, что она слишком большая для нее…
— Где она?
От резкого тона экономка попятилась назад.
— Машина?
— Девушка!
— Она… Она уехала. Я сказала ей, что хозяина нет, и она уехала.
— Черт! — прорычал Рен и повернулся к Марку. — У тебя есть машина?
— Есть. Джип.
— Ты ведь одолжишь мне его на недельку?
— Что?
Стэндэд хотел было возмутиться, но вдруг понял, что согласиться куда проще и выгоднее — в его гараже все равно стоит вторая машина, а если Декстер получит тачку, то покинет наконец-то дом. Марк с легким сердцем нащупал в кармане ключи от джипа и протянул их Декстеру.
— Бери, пользуйся. Вернешь, когда станет не нужен.
— Верну.
Я все-таки успела в Канн.
Вот только зачем? Зачем я торопилась сюда, для чего спешила, почему так старалась успеть? И что, собственно, успеть — умереть?
Я улыбнулась одними губами — пусть даже и так. Я не успела сделать самого главного — спасти себя, но вот последние минуты я желала провести именно здесь, в любимом месте, где прожила так долго.
К моменту, когда солнце поднялось над горизонтом, страх вдруг покинул меня, и чаша души, переполненная отчаянием и болью, успокоилась. Затихла, будто и не было терзаний, будто не обливалось кровью сердце. Я перестала в тысячный раз задавать себе вопрос «Когда именно это произойдет, когда смерть настигнет меня?» и отдалась на волю судьбы — просто поблагодарила Всевышнего за возможность увидеть рассвет. Последний рассвет моей недолгой жизни.
Да здравствует двадцать первое сентября!
Не слишком много мне удалось успеть, не слишком.
Проезжая по тихим улицам, я размышляла о прошлом. Линдер не ошибся насчет пятнадцати дней, я действительно чувствовала себя хуже и хуже — тело постепенно наливалось свинцом и тяжелело, но я старательно удерживала руль, так и не определившись, где сделать последнюю остановку.
Дома? Нет, только не там. Одиночество не страшило меня — я давно свыклась с ним, как свыкается тяжело больной человек с неизбежным, но мне было противно лежать на постели и ждать ее, повелительницу конца с темными печальными глазами. Не нужны мне четыре стены, где тесно и душно, не хочу укрываться от солнца, которое пусть и не греет, но все еще светит для меня. Хочу воздуха и ветра, хочу в полной мере насладиться каждым отведенным мне вздохом перед тем, как сойти с тропы.
Я вздохнула. Вот только где же оно, это место? Куда направить автомобиль, чтобы оказаться там? Думать становилось все тяжелее.
А может, просто остановиться и ждать? Не метаться, не думать, не страдать? Я обвела глазами салон.
«А сколько сидеть? Минуту? Десять? Несколько часов?»
Нет, я не смогу… Не смогу равнодушно смотреть, как секундная стрелка с каждым мгновением укорачивают жизнь.
Пересиливая удушливую слабость и желание опустить руки, я переключила передачу и поехала дальше. В какой-то момент мне показалось, что если я не сдамся именно сейчас, то стану немного сильнее, пусть это и случится в самом конце, когда никто не сможет этого увидеть, почувствовать и оценить. Но обрадовавшее поначалу наличие силы воли быстро сменилось тоскливой горечью.
Раньше нужно было быть сильной. Распрямить плечи, поднять голову, с несгибаемой волей бороться за себя и свою жизнь, невзирая на насмешки и неудачи. Тогда, быть может, Рену нашлось бы за что полюбить меня. И вместо тихой, невзрачной в словах и действиях, вечно беспомощной девочки он бы увидел перед собой гордую, похожую на экзотический цветок, сильную женщину. Женщину, которую мечтал бы держать в своих объятьях, которую не выпускал бы ни на секунду. Женщину, которую счел бы за честь защищать и оберегать от любых невзгод, которую поклялся бы любить до последней минуты.
Хватит.
Я проиграла. Пора отпустить мужчину, который не был моим и уже не будет, — с этого момента моя дорога уходит в сторону.
Отпускаю.
Глядя на небольшой просвет между высотными зданиями, где виднелся кусочек голубого неба, я неожиданно для себя поняла, куда нужно ехать. Именно это место поможет мне найти желанное одиночество и разделит со мной грусть. Оно, оно и только оно. Проводив взглядом шагающую по дороге пару влюбленных, я в последний раз огляделась по сторонам и вывела авто на дорогу.
Стук в дверь раздался неожиданно.
Лайза поднялась с кресла и пошла в коридор. На пороге стоял высокий мужчина в распахнутой до середины груди рубашке и выцветших джинсах. Хмурый взгляд, небритые щеки, губы плотно сжаты, в руках нетерпеливо позвякивают ключи. Чувствуя необъяснимое желание захлопнуть дверь прямо перед его носом, Лайза пересилила себя и вежливо спросила:
— Кто вы? Что вам нужно?
— Ты — Лайза? — вопросом на вопрос ответил он.
— Да. А вы?
Мужчина, не дожидаясь приглашения, шагнул в квартиру.
— Какого черта?
— Меня зовут Рен… — бросил незнакомец, разворачиваясь. — И я ищу…
Не успел он закончить, как увидел летящий в челюсть кулак. Автоматически перехватив тонкую руку, он почувствовал, как длинные ногти едва не вспороли щеку с другой стороны.
— Я вижу, — Декстер едва успел поймать вторую руку, — что ты обо мне слышала.
Хозяйка квартиры шипела и вырывалась, словно дикая кошка, осыпая гостя такой бранью, которой позавидовал бы и капитан пиратского судна.
— Умерь пыл!
— Тварь, лучше бы ты сдох в подворотне! Как тебя еще земля носит, ублюдок! Неужто не нашлось на тебя шальной пули?
Вот это да — от подобной злости ошалел даже он — привыкший ко всему ассасин.
— Сядь!
— Свернуть бы твою поганую шею!
— Сядь, я сказал! — Эта бестия однозначно умела испытывать терпение. Едва он бросил ее на диван, как в голову тут же полетела фарфоровая статуэтка — Декстер едва успел пригнуться.
— Да твою же!..
Пришлось спешно выдернуть из штанов ремень. Два быстрых прыжка — и он настиг черноволосую фурию и заломил ей за спину руки. Из пальцев девушки выпала и укатилась под диван сувенирная тарелка — следующее, что должно было полететь ему в голову. Пока ремень прочно обматывался вокруг запястий, Лайза брыкалась и визжала так громко, что ему заложило уши. А после принялась материться так смачно, что Декстеру свело челюсти.
— Услышу еще хоть слово, и это окажется у тебя в глотке, поняла?
Он потряс перед ее носом найденными на полу капроновыми чулками. Лайза по инерции выплюнула ему в лицо еще пару нецензурных слов и осеклась. Глядя в полыхающие гневом серо-голубые глаза, она беззвучно открыла рот, затем закрыла его и предусмотрительно замолчала.
— Умница. Теперь по существу… — Он оставил ее сидеть на диване, а сам отошел к окну. — Ты — подруга Элли, и только поэтому твои руки и ноги до сих пор целые, ты меня поняла? — Рен предостерегающе посмотрел на Лайзу. Та нехотя кивнула. — Если откроешь рот, и я услышу не то, что хочу, меня не остановит даже этот факт. Я ищу Элли. Где она может быть?
Синие глаза гневно сверкнули, но рот так и не открылся.
— Я уже искал ее и дома, и на работе, но ее нигде нет.
— На том свете поискать не пробовал? А то ведь сам выписал ей туда пропуск…
— Что? О чем ты говоришь?
— О чем я говорю? — возмутилась Лайза. — Ты, может, скажешь мне, что ничего не знаешь и вообще ни при чем? И ты не слышал про наказание и про то, что сегодня последний день…
— Последний день чего?
— Шутишь, да? Ее жизни!
— Что?
Лайза, сдерживая клокочущую внутри ярость, зло смотрела на высокого незнакомца возле окна.
— Не может быть, чтобы ТЫ ничего не знал! Это из-за тебя ее наказали, из-за тебя ее отправили в Корпус — все из-за тебя!
— Корпус? — хрипло выдохнул Рен. Он ведь ошибся? Он просто неверно расслышал? — Ты сказала…
«Только не это, Дрейк. Только не туда!»
— Корпус! — гневно выкрикнула Лайза. — А потом еще этот сенсор сказал, что ловушка у Элли в голове активировалась, потому что она сбежала. Он говорил, что лучше вернуться, но Элли хотела найти тебя, хотела спасти себя, но как можно что-то сделать за пятнадцать дней, слышишь? За каких-то гребаных пятнадцать дней, как?!
— Когда? — спросили от окна так тихо, что Лайза едва расслышала вопрос.
— Сегодня! Сегодня истекает пятнадцатый день. Я ждала ее все это время — ждала вчера, позавчера, СЕГОДНЯ, но она так не пришла! Я с утра здесь, в этом кресле — все жду, что она постучится и скажет, что все в порядке, что ей больше ничего не угрожает, но она не пришла. Не пришла…
И Лайза не выдержала — разрыдалась в голос. Не в состоянии вытереть капающие с подбородка слезы, она наклонилась и потерлась лицом о подушку.
Рен подошел и принялся развязывать ремень.
— Когда? — спросил еще раз тихо. — Ты сказала, что Элли сбежала из Корпуса. Когда? Мне нужно знать точные даты. Что это был за сенсор, что он сказал?
Заикаясь и всхлипывая, Лайза вспомнила все, что произошло в ту ночь. Рен слушал не перебивая. И еще никогда он не испытывал такой сильной бури эмоций — злобы, страха, отчаяния, нетерпения. Он едва сдерживался, чтобы не сорваться с места. Горечь и раскаяние перемежались с ежесекундным желанием действовать прямо сейчас, стук сердца заглушал шумящее в голове чувство вины, кровь кипела, выжигая вены раскаленной лавой.
— Где она может быть? Ты знаешь, где она?
— Нет. Я не видела ее с того дня. Ты ведь поможешь ей, правда? Ты ведь поможешь, скажи?
Она вдруг вопреки собственному желанию поверила в него — в последнюю надежду для Элли в виде высокого темноволосого незнакомца.
— Я помогу, — тихо ответил Рен, скорее для себя, чем для Лайзы, и направился к двери. — Если я не помогу, значит, этот день станет последним для нас обоих.
Стоя на улице, Рен какое-то время прислушивался к внутренним ощущениям.
«Где ты, девочка? Где ты можешь быть, скажи мне?»
Он несколько раз пытался вызвать ее по «внутреннему» номеру, которым когда-то заклеймил сам, но тщетно. Элли каким-то образом заблокировала его, отгородившись широкой стеной от любых прикосновений, однако Рен чувствовал, что она жива. Еще жива…
Странное ощущение угасающего сияния появлялась внутри каждый раз, когда он пробовал дотронуться до нее, почувствовать, определить местонахождение. Элли словно отталкивала его, не позволяла приблизиться, закрывалась. Но несмотря на все ближе подступающее отчаяние, он чувствовал, что номер все-таки может помочь. Единственное прикосновение к ее памяти протянулось между ними тонкой нитью, и Рен ощущал, что еще немного — и он сможет ухватить ее конец и тогда ни за что не выпустит его вновь.
Он стоял на тротуаре и покачивался из стороны в сторону; мимо шли люди — кто-то косился, кто-то делал вид, что не замечает «идиота», кто-то обходил его по широкой дуге. Рен плевал на них. Темные пряди упали на взмокший от усилий лоб, но он все стоял и продолжал покачиваться, пытаясь отыскать слабую пульсацию внутри головы, поймать ускользающий кончик невидимой нити…
«Давай, милая… Давай…»
Когда его глаза открылись, он выглядел почти что сумасшедшим. Резко качнулся на месте, едва не сбил с ног пожилую женщину, бросившись к машине, и едва не выломал, открывая, дверцу джипа.
«Быстрее!»
Не обращая внимания на злобные бабкины выкрики, несущиеся следом, Декстер запрыгнул внутрь и завел двигатель. Колеса взвизгнули и сорвались в занос, пешеходы испуганно заозирались.
А Рен улыбался.
Теперь он знал, где искать Элли. И, если бог даст, успеет спасти ее.
Океан плескал мутные волны на гладкий берег. Пена, шурша, облизывала песчинки, выползала вперед и откатывалась назад, оставляя после себя мокрый след. А через секунду накатывала новая волна. Ветер кружил мелкий песок — бросал его, переносил с места на место, поглаживал.
Я сидела на небольшом возвышении, перебирала пальцами стебли засохшей травы и смотрела на то, как неутомимые волны одна за другой поднимаются из далеких глубин, чтобы, дождавшись своей очереди, ласково прогуляться соленым прибоем по пляжу затерянной бухты «СантаРайз».
Какое-то время мне удавалось ни о чем не думать. Лишь изредка чувствовалось, как кто-то пытается дотронуться до меня невидимой рукой, но я стряхивала ее, желая побыть в одиночестве. Голова играла со мной — то затягивалась туманной дымкой, в которой слышались голоса и появлялись странные картинки, то вновь светлела, позволяя любоваться морем, шум которого был единственным звуком, окружившим меня со всех сторон.
Еще ветер. Иногда он посвистывал, запутавшись в изогнутых стволах пальм, играя широкими тугими листьями, иногда заставлял песчинки выводить хоровод, а иногда прятался и затихал в соломенной крыше стоящего позади бунгало.
Глядя на бесконечную череду волн, я старалась не замечать того, что пальцы рук и ног постепенно немеют от холода, а веки наливаются тяжестью. Мне хотелось смотреть на раскинувшийся передо мной океан как можно дольше, запомнить его ленивую небрежность и тот чудный цвет воды, который вобрал в себя миллионы серовато-бурых оттенков. Навсегда унести с собой этот запах — запах ветра и моря. Запах вечной свободы.
Не знаю, когда именно это случилось, но в какой-то момент я поняла, что нахожусь не одна.
Позади меня стоял тот, кого я хотела видеть меньше всего на свете. Однако его присутствие меня не удивило.
— Уходи, — попросила я, не оборачиваясь.
— Нет. — Ответ Рена прозвучал очень мягко. — Я пришел к тебе.
В меру громкий, спокойный и пугающе ласковый, его голос обволакивал меня, вплетался в плеск волн. Галлюцинация? Даже если так, я поговорю с ней.
— Ты пришел слишком поздно, — мои холодные пальцы продолжали перебирать песчинки, — дай мне побыть одной.
— Я не могу, — послышалось сзади.
Он сел рядом на песок.
— Пожалуйста, уходи. Я не могу заставить, я могу только просить…
— Я много раз уходил от тебя тогда, когда хотел остаться. Не нужно больше просить об этом.
От его слов что-то внутри перевернулось. Теплая волна медленно окатила воспаленное сознание и схлынула, оставив недоумение и растерянность. Зачем он говорит мне это? Почему так больно слышать эти слова? Зачем… теперь?
И он не галлюцинация. А жаль, потому что слишком поздно. Стало горько.
— Рен…
— Посмотри на меня.
Нет, этот мягкий голос попросту не мог принадлежать известному мне Рену Декстеру — я, должно быть, бредила. Оставаясь неподвижной, продолжала считать волны.
— Элли, посмотри на меня…
Сколько теплоты, сколько страсти. И как хочется ей поддаться…
— Нет, Рен, все кончено. Я просто хочу побыть одна и надеюсь, ты позволишь мне сделать это, несмотря на то, что эта бухта твоя…
— Элли…
Я вздрогнула и, не выдержав, повернулась к нему. Всматриваясь в знакомое лицо, я пыталась найти ответ, что изменилось с нашей последней встречи? Почему холод ушел из стальных глаз, а интонации неуловимо потеплели?
— От меня и так почти ничего не осталось. Не нужно было тебе приходить…
Он поднял мою руку и прижал к своим губам.
— Не надо. Не говори ничего. Я очень редко ошибался в жизни, но с тех пор как появилась ты, только этим и занимался. — Рен (а это точно был он) покачал головой. — Вот только я не хочу добавлять к этому списку еще одну ошибку — самую главную.
А я все еще не верила, что он сидит рядом, разговаривает со мной и смотрит так тепло, как я всегда мечтала. Что ж, я получила это, хоть и под конец жизни.
— Ложись.
Меня мягко подтолкнули и уложили спиной на песок.
— Что ты делаешь?
— Доверься мне…
— Рен!
— Доверься, пожалуйста. — В его глазах смешалась нежность и боль. — Ты сможешь принять любое решение, но позже. Сейчас я должен кое-что сделать.
Он смотрел на меня с раскаянием и… любовью? Боже, это бред… Наверное, это ловушка заставила меня сойти с ума и увидеть то, чего не могло быть на самом деле. Но даже если так… Если все это происходило лишь в моем воображении, я была безмерно благодарна такому подарку. Пусть эти теплые руки и ласковый голос будут последним, что мне суждено запомнить, но я уйду счастливой и спокойной, без грусти и сожаления, без горечи и тяжести на изболевшемся сердце.
В какой-то момент даже холод, сковывающий изнутри, отступил. С трудом шевеля непослушными губами, я прошептала:
— Я буду спать… А ты будешь здесь со мной, правда?
— Я буду с тобой, но ты не будешь спать. Тебе нельзя засыпать…
— Но я хочу…
— Нет. Смотри мне в глаза.
Его голос доносился теперь издалека и будто через дымку, но я старалась держаться. Веки сделались неподъемными, но я из последних сил сопротивлялась навалившейся усталости. И вдруг, сквозь сонное забытье, я почувствовала, как голову изнутри прорезала тупая боль. Если раньше Рен смотрел на меня — на мое лицо, — то теперь его взгляд проник глубже, выискивая что-то, пробираясь на недоступные сознанию слои, вскрывая запертые двери.
— Рен…
— Молчи. — Он лишь крепче сжал мое лицо. Блеск серо-голубых глаз напоминал сияние хирургических инструментов. Боль усилилась.
— Откуда ты знаешь про… лову…
— Я теперь все знаю, молчи. У нас не осталось времени…
— Я умру?
— Нет.
— Даже сенсор не смог сделать этого, — прохрипела я, чувствуя, как он подбирается к точке, которую некогда исследовал Линдер.
— Я не сенсор, но я ассасин и тоже кое-что умею.
— Что это зна… — Вопрос застыл на моих губах, потому что в этот момент я выгнулась от боли. Казалось, голова сейчас взорвется, лопнет, разлетится на мелкие осколки. Взгляд Рена что-то нащупал и теперь медленно тянул это на поверхность, невзирая на то, что «это» прочно вцепилось в меня множеством стальных нитей.
— Не надо…
Больно. Эта пытка окончательно убьет меня.
Рен погладил меня по лицу.
— Прости, я должен сделать тебе больно. В последний раз, я обещаю.
Я не ответила. Вспышка, которую я почувствовала секунду спустя, разорвала меня надвое — мир исчез, оставив вместо себя лишь красное пятно, уволакивающее в пустоту. Хотелось захлебываться криком, но вместо крика изо рта рвался лишь хрип, и эти секунды — последние секунды острой боли — растянулись в вечность. А потом погасла и она, чернота. Все погасло. Наверное, теперь уже насовсем.
Темноволосый мужчина еще какое-то время сидел на песке, прижимая к груди белокурую голову. Затем снял с себя рубашку, укрыл ею неподвижно лежащую девушку и медленно вытянулся на прохладном песке сам.
Он устал. Но время проявило благосклонность — он все успел. Теперь решение — уйти или остаться — за Элли.
Некоторое время он продолжал смотреть на серое небо и кружащие по нему тяжелые облака, затем откинул голову и закрыл глаза. Ветер шевелил упавшие на лоб пряди, время от времени бросал пригоршни мелкого песка на небритые щеки, но Рен уже не чувствовал этого. Уставший и обессиленный, он крепко спал.
Декстер проснулся, когда на песок упали первые капли дождя.
Резко повернув голову, он убедился, что Элли не исчезла, что она все еще лежит рядом, все еще здесь… Накатило облегчение. Несколько секунд Рен лежал неподвижно, успокаивая гулко бьющееся сердце, затем поднялся и осторожно перенес девушку в дом. Уложил ее на кровать, накинул на плечи рубашку и, стараясь не шуметь, вышел на крыльцо.
Что-то тревожило. Что-то неуловимое, далекое, опасное.
Не находя видимых причин своей тревоге, Рен медленно обводил взглядом пустынное побережье. Если не считать внезапно потемневшего грозового неба и шквалистого ветра, вокруг было совершенно тихо. Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и, продолжая внимательно оглядывать пляж, закурил.
Спустя минуту, когда Рен уже начал было думать, что всему виной скопившееся за последние дни напряжение, он вдруг увидел его — источник тревоги. К бунгало медленно подъезжал серебристый автомобиль с широкой белой полосой на боку.
Комиссия!
Черт бы ее подрал…
Мужчина в серой униформе неторопливо вышел из машины и направился к дому. Декстер тут же выбросил окурок и опустил руки на рукояти пистолетов. В мятой рубашке, с песком в волосах, небритый и совершенно недобрый, он напоминал сумасшедшего наемника.
Шеф остановился в нескольких шагах от крыльца; какое-то время Начальник и подчиненный пристально смотрели друг на друга.
— Хорошо же ты меня встречаешь… — Дрейк перевел взгляд с лица Декстера на пистолеты. Затем снова посмотрел ему в глаза.
Рен молчал. Прищуренные глаза внимательно следили за мужчиной в форме, улавливая каждое движение, предугадывая каждый жест.
— Ты похож на зверя, защищающего свою берлогу. Неужели поднимешь на меня оружие?
— Зачем ты пришел?
— Неужели не знаешь? Ты только что нарушил закон, Декстер.
Повисла пауза; воздух затрещал от напряжения.
— Неужели?
— И очень серьезно.
— И что? Попробуешь меня забрать?
— Ты ведь знаешь, что пули не причинят мне вреда, правда? — Дрейк продолжал стоять, заложив руки в карманы. Взгляд его добрым не был, однако намерения оставались неясными. Зачем он приехал? Забрать их обоих? Рен не позволит. — Ты понимаешь, что только что снял ловушку, которую не имел права снимать?
Декстер разозлился. Ах, вот оно что…
— А ты понимаешь, что этой ловушки там не должно было появиться? Или ты об этом не знал?
Воздух звенел все сильнее. Когда Начальник злился, его аура всегда уплотнялась и становилась физически ощутимой, причиняя дискомфорт.
— По закону я должен наказать тебя, — размышлял тем временем мужчина в серебристой форме, — ибо закон не позволяет облегчать участь заключенных или помогать им избегать ее.
— А закон позволяет карать невиновных?
— Дерзкий ты. — Дрейк вдруг успокоился и усмехнулся. — Но ты прав — мы ошиблись.
— Что-то не слышу раскаяния в твоем голосе.
— Комиссия может признать неправоту. Но она не раскаивается.
Рен осторожно молчал, ожидая продолжения, но Начальник, как ни странно, молчал тоже.
— Я не дам тебе забрать ее. — Первым затронул больную тему Рен. — Я не для того ее спасал.
— Я знаю. Она мне не нужна. Она нужна тебе.
Дрейк Дамиен-Ферно никогда не появлялся в поле зрения беспричинно. Но чего он хотел — пожурить? Упрекнуть? Наказать? Наказать Элли? Приехал прочитать мораль? Декстер растерялся окончательно.
— Тогда зачем ты пришел?
— Отдать тебе кое-что. — Поднявшийся ветер трепал рукава серой куртки; шторм приближался. — Однажды ты сказал, что оно тебе не понадобится, но я решил, что сейчас самое время…
— О чем ты говоришь?
— О твоем кольце. — Дрейк достал из кармана маленькую коробочку и покрутил ее в руках. — Я ведь говорил, что оно однажды тебе понадобится, но ты не верил. Помнишь, что ты мне отвечал?
— Помню, — рыкнул Декстер.
— Не хочешь повторить?
— Не хочу.
Он совершенно точно помнил, что говорил ранее. «Не найдется такой девушки, которой я захочу надеть на палец свое кольцо. Нигде. И никогда». И был в этом совершенно уверен.
Тогда.
— Может, еще скажешь, что я не вовремя приехал и привез не тот подарок?
Губы Начальника подрагивали в сдерживаемой улыбке, и Рен быстро убрал пальцы с пистолетных рукоятей — устыдился, что держит их там. И вдруг почувствовал, что на душе стало светло и ясно. Несмотря на шторм, на почти черное небо, на то, что Дрейк стоял напротив, на сердце неожиданно воцарилась весна.
— Так что, я не вовремя?
— Ты… вовремя. Вот только, — Декстер смутился, но шагнул вперед и коробочку из рук принял, — я ее обидел. Не уверен, что теперь возьмет.
— Ну, это, как говорится, дело ваше, дело житейское. Лично я уверен, что ты сумеешь все исправить, всегда умел. Я в тебя верю.
— Спасибо.
На Начальника Рен теперь не смотрел — он смотрел на коробочку из темного бархата с металлической пряжкой посередине. Открыл крышку, уткнулся взглядом в кольцо — тонкое и изящное, с причудливо переплетающимися буквами RD — женский вариант того же самого, что лежало в ящике его рабочего стола. А ведь он забыл, что существует более утонченная и элегантная копия, годами хранимая Комиссией по его же собственной просьбе. Кто бы думал, что они когда-нибудь понадобятся?
— Черт, глазам не верю…
Дрейк рассмеялся и хлопнул Рена по плечу:
— Я знал, что не ошибся. А дальше ты сам разберешься. Мне пора.
И он, крайне довольный собой, зашагал по песку обратно к машине.
Просыпалась я медленно. Сознание кружило по спиральной дымке в тумане. Выше, выше, еще выше, к поверхности. Постепенно к дымке прибавились запахи и звуки, с каждой секундой они становились все более четкими, осязаемыми, не хватало только изображения.
Когда мне хватило сил и решимости открыть глаза, я увидела, что лежу на кровати в знакомой полутемной комнате, заботливо укрытая одеялом, а вокруг тишина, и лишь далекий плеск волн напоминает о том, что я все еще нахожусь на берегу океана. В узкие занавешенные окна лился утренний свет, за стенами бунгало щебетали птицы.
«Двадцать второе сентября. Надо же, это двадцать второе сентября. Кто бы мог подумать?»
Я улыбнулась.
Рен все-таки сделал это, успел. То, что моя голова отныне снова целиком и полностью принадлежит мне и я не делю ее более ни с какими странными голосами, я ощутила сразу же, как проснулась. Необыкновенно светлое и легкое ощущение, которого мне не доводилось испытывать уже много дней, наполнило тело от макушки до пят. А я продолжала лежать, кутаясь в мягкие простыни, счастливо глядя на маленький кусочек серого неба за окном.
«И теперь можно больше не бояться. Не ждать, что станет слишком поздно. Не возводить кирпичную стену. Жить и не спешить».
Как же я устала от нее — от вечной спешки, от гонки за жизнью, от страха и паники, которые, казалось, навсегда поселились внутри меня. Ушли безысходность и отчаяние, ушла наконец боль.
И я вдруг стала счастлива — полностью и безраздельно. Пусть хотя бы на сегодня, на эту минуту.
Дверь скрипнула. Я резко повернула голову — в бунгало вошел Рен. Мне всегда казалось, что при его появлении помещение становится меньше и теснее — он неуловимо заполнял пространство. Так случилось и в этот раз. Настороженно вглядываясь в его лицо, я приподнялась с кровати. С некоторых пор этот мужчина стал ассоциироваться у меня с надвигающейся бедой, и мне не хотелось провоцировать обстоятельства. Если сейчас он подойдет ближе или присядет на кровать, то я окажусь в двусмысленном положении, будучи вынужденной оттолкнуть или поощрить его. А мне не хотелось ни того, ни другого — слишком сложная гамма чувств бушевала внутри.
Чувствуя мое напряжение, Рен не стал приближаться, опустился на один из плетеных стульев у стены. Никто из нас не спешил прерывать молчание, мы просто смотрели друг на друга.
— Спасибо, что помог мне, — наконец выдавила я.
Вместо ответа он опустил голову и посмотрел на камешек, который крутил в руках. Мне показалось, что в его глазах мелькнула грусть.
— Как ты узнал? — Хотелось, чтобы он поднял голову, хотелось рассмотреть это странное и незнакомое выражение глаз — что в нем?
— Узнал что?
— Все.
Рен отложил камень и наконец взглянул на меня. Пытливо, сложно, глубоко.
— Я поговорил с Марком и понял, что ошибся. Попытался отыскать тебя, но не смог, зашел к твоей подруге — она рассказала.
Кусочки головоломки медленно встали на свои места. Значит, это Лайза рассказала про Корпус. Я едва не улыбнулась, представляя реакцию подруги, когда она увидела на пороге этого бугая. Поди, не удержалась, сказала ему пару ласковых.
— А как ты понял, что я здесь, на пляже? Лайза не знала этого.
— Почувствовал. — Взгляд Рена был тяжелым, мне становилось все труднее его выдерживать, и я потупилась. А через секунду подумала о том, что если ловушки больше нет, то меня попытаются вернуть в Корпус другим способом. Радужное настроение поблекло.
— Меня снова туда посадят, да?
В горле встал ком; Рен понял, о чем речь.
— Нет, — он покачал головой, — тебя никто не будет преследовать. Ведь ты не сама избавилась от ловушки.
— Значит, теперь они будут преследовать тебя?
— Нет.
Мое удивление росло.
— Кто ты такой? — спросила я то, что должна была спросить с самого начала. — Почему ты оказался способен сделать то, чего не смог сделать даже сенсор? Сколько у тебя власти?
Рен смотрел в сторону.
— Много.
— Видимо, очень много…
— Очень много.
Он все так же смотрел в сторону. Вдруг накатило ощущение, что я совсем не знаю сидящего напротив человека. Он одновременно притягивал и отталкивал, заставлял всматриваться в непроницаемое лицо, призывал понять, что таится в глубине серо-голубых глаз за невидимым заслоном. Его сила чувствовалась на расстоянии. Обладая уникальной проницательностью и умом, он был способен на странные поступки — иногда холодные и жесткие, иногда откровенно жестокие. А иногда очень мягкие. И я все еще любила его, однако больше ни при каких обстоятельствах не собиралась говорить ему об этом.
Уже пробовала. И повторять не хотелось.
Решение принято. И пусть он помог мне с ловушкой, помог в самый важный момент моей жизни, но наши пути, так или иначе, разошлись. Жаль, что ничего уже не исправить.
— Прости за машину. — Он следил за моим лицом, а я пряталась за равнодушной маской. — Я старалась ездить осторожно, чтобы не помять ее.
— Забудь про машину.
— Хорошо.
— И…
— Что?
— Останься.
Вдруг произнес он, и я застыла.
Стоя возле кровати с приоткрытым ртом, я несколько секунд не могла произнести ни слова. Сердце забилось тяжело, старое лезвие будто провернули, и начавшая было затягиваться рана закровоточила. Зачем он просит об этом… после всего? Чтобы загладить вину? Я покачала головой.
— Тебе не стоит этого говорить. Я не обижаюсь, правда, но незачем.
Рен меня будто не услышал. Повторил тихо и очень искренне:
— Не уходи.
Мне стало больно. Уловив, что он сейчас поднимется со стула, я вскипела:
— Какого черта, Рен? Ведь только сейчас все начало налаживаться! Зачем? Однажды ты уже ясно дал понять, до какого места тебе все мои чувства. Давай не будем повторять это дважды.
— Элли, прости меня.
— Простить тебя за что — за нелюбовь? — я рассмеялась. — Ты ни в чем не виноват, насильно мил не будешь.
— Подожди…
— Нет, Рен, хватит. Позволь мне уйти, я больше не желаю нашего общения — оно тяготит меня.
В серо-голубых глазах застыла боль, но моя собственная обида тоже требовала выхода.
— Поверь, я больше не буду беспокоить тебя в будущем, и надеюсь, что ты сделаешь то же самое. Хватит с нас отношений, ладно? Любви, даже если бы она существовала и у тебя, тоже хватит. Я хочу забыть тебя.
Он опустился обратно на стул и закрыл глаза. А я на деревянных ногах дошла до двери и вышла наружу.
Решение покинуть город пришло неожиданно.
В какой-то момент я просто поняла, что меня больше ничего не держит — ни работа, ни друзья, ни любовь, которая, полыхая, случайно выжгла все достоинства прежней жизни. Перед глазами все еще стоял Рен и то его болезненное выражение лица, которое появилось после моих фраз, но я всячески старалась не думать об этом. С упорством бейсболиста я отбивала вкрадчивые предположения о правдивости его слов — не желала поверить в иллюзию, на которую уже поймалась однажды. Не мог он желать, чтобы я действительно осталась. Не мог он желать, чтобы я осталась, — не после того, что произошло в лесу.
Я тряхнула головой и огляделась по сторонам.
Надо бы позвонить Лайзе, предупредить о моем решении и поблагодарить — она многое для меня сделала. Я взяла трубку и принялась набирать номер. После серии длинных гудков раздался длинный сигнал автоответчика, и жизнерадостный голос подруги оповестил о том, что в связи с временным отсутствием ее дома она просит оставить всю информацию после звукового сигнала, а сама перезвонит при первой возможности.
Что ж, нет так нет.
Я принялась наговаривать сообщение:
— Лайза, это я, Элли. Я хотела сказать тебе спасибо. Если бы не ты, я бы… В общем, все хорошо теперь, Рен приезжал ко мне, он помог. Все случилось вовремя. Поэтому спасибо тебе. — Речь моя звучала путано, но я знала — она поймет. — Лайза, я хочу уехать из Канна, мне тяжело здесь. Я еще не решила, насовсем или нет, может быть, я вернусь через какое-то время, а может, так и останусь в каком-нибудь маленьком тихом городке. Ты не переживай, я сообщу тебе новый адрес и телефон, как только обустроюсь, и тогда ты сможешь приехать. Передай, пожалуйста, большое спасибо Линдеру, он очень помог тогда. В общем, целую. Позвоню еще.
Я положила трубку и принялась собирать чемодан. Переворошив гору одежды, поняла, что не в настроении часами выбирать гардероб, и поэтому скинула в него все, что вошло, а остальное оставила лежать на полу. Бардак вышел знатным — ну и ладно. Если будет желание, уберу позже, а не будет, так никто и не осудит.
Когда компьютер загрузился, я отыскала сайт авиакомпании и наугад выбрала направление. Меня привлекла маленькая отдаленная точка на карте, и я не задумываясь принялась оформлять заказ на ближайший рейс. Получив уведомление о том, что билет будет доставлен прямо в квартиру в течение часа, я откинулась на спинку стула и стала рассеянно смотреть в окно.
Все, можно расслабиться. Скоро я буду далеко отсюда и от бесконечных проблем, от привычных вещей, каждая из которых напоминала о прошлом, — хватит с меня. Не хочу жить ожиданием чуда и тонуть в бессмысленных надеждах. Пора признать истинное положение вещей и смириться с ними. Подыскать новую работу, завести новых друзей, сменить квартиру и найти наконец хорошего доброго парня, с которым будет легко и просто. Не нужен мне больше хищник, когти которого оголяются всякий раз при шаге в сторону, — я вдоволь наигралась с таким.
Тоненький голос внутри моей головы смеялся над моими рассуждениями, уверяя, что я по-прежнему предпочитаю жить в риске и согласна быть наказанной за неподчинение, лишь бы иметь взамен ту умопомрачительную, сводящую с ума любовь, но я отмахнулась от него.
Бред.
Не будет этого — киллерам не дано любить.
Продолжая злиться оттого, что испытываю боль, я поднялась и направилась на кухню — в последний раз вскипятить воду, в последний раз выпить кофе.
Стук в дверь раздался двадцать минут спустя, как раз когда я тащила к ней тяжелый чемодан. Радуясь, что посыльный пришел так быстро, я кинулась в прихожую и… застыла, ошеломленная.
На пороге стоял Рен.
От неожиданности я отступила назад и едва не упала, споткнувшись о ковер.
Он так и не побрился, только бежевая рубашка сменилась черной. Опершись о косяк и сложив руки на груди, он, прищурившись, смотрел на меня.
— Собираешься куда-то?
Я ощетинилась.
— Да. Собираюсь.
— Далеко?
— Туда, где ты меня не достанешь.
Брови Рена приподнялись.
— Я достану тебя везде. Продолжаешь в этом сомневаться?
— Зачем ты пришел?
Наблюдая за тем, как он отталкивается от косяка и делает шаг вперед, я отступила назад.
— Сказать, что ты никуда не едешь.
Я злорадно указала на чемодан.
— Ты ничего не сможешь изменить! Вещи собраны, и я не собираюсь менять планы!
Недобро сверкнув глазами, Рен резко схватил чемодан с пола и легко, будто тот ничего не весил, швырнул в сторону. От удара о стену пластмасса раскололась, и вся одежда высыпалась на пол. Сам чемодан с глухим стуком упал сверху и застыл, покачивая изувеченной крышкой, как беззубым ртом.
Справившись с секундным шоком, я побагровела.
— Ты что себе позволяешь?! — Мой голос шипел, словно горячий воздух, вырывающийся из трубы. — Ты… Думаешь, это остановит меня? Я найду другой…
Не успела я продолжить, когда за спиной гостя вдруг возник невысокий молодой человек в кепке, держащий в руках белый конверт с логотипом «КаннАвиа». Глядя то на меня, то на Рена, посыльный неуверенно переминался с ноги на ногу.
— Простите, вы — Эллион Бланкет? Я принес ваш билет.
Рен медленно обернулся к парню и ласково произнес:
— Давай его сюда.
— Нет! — Я бросилась к Декстеру, но тот уже выхватил конверт из рук изумленного посыльного.
— Иди-иди… — Рен подтолкнул парня прочь. — Дальше мы сами разберемся.
Юноша неуверенно кивнул, попятился задом, затем развернулся и засеменил к лифту.
— Отдай! Отдай мой конверт!
Но этот гад уже разрывал его пополам.
— Ты что делаешь? Ты подлец! Ты что вообще творишь? Вон из моей квартиры!
Я стояла, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как мои щеки пылают от гнева.
Рен тем временем выбросил две половинки недействительного более билета на пол и шагнул в мою сторону. Не успела я вздохнуть, как оказалась прижатой к стене.
— Я уйду, — тихо прошептал он на ухо, схватив меня за руки, — но не раньше, чем ты скажешь, что не любишь меня…
— Уходи, Рен! — От подступивших к глазам слез веки защипало. — Что тебе нужно?
— Скажи это, произнеси вслух…
Его губы скользили по шее, жесткая щетина царапала кожу.
— Уходи.
— Как только ты скажешь, что не любишь меня…
Я с самого начала знала, что не смогу произнести таких слов. То был единственный капкан, откуда у меня не было шансов выбраться, и он, казалось, знал об этом.
— Иди к черту!
Он ставил меня в тупик, заставляя мучиться от неспособности солгать.
Рен сжал мое лицо ладонями, и через мгновение наши губы встретились. Он целовал неторопливо, но за обманчивой нежностью чувствовалась слепящая взрывоопасная ярость. Теряя способность мыслить, я попыталась оттолкнуть его, но это бессмысленное действие лишь усугубило положение. Не потеряв прежней страсти, поцелуй стал более нежным, мучительно ласковым, оглушающе-сладким…
И в нем я теряла себя.
— Я так давно не целовал тебя, — шептал Рен, — я слишком долго этого не делал…
Он почти касался моих губ своими, заставляя страстно желать нового поцелуя, новых волн наслаждения, которые накрывали меня, стоило подумать о том, как близко он находится. Прижатая к стене, я могла ощущать его разгоряченное тело, каждый налитый свинцом мускул, каждый удар бешено стучащего сердца.
— Что ты делаешь? Что ты со мной делаешь?..
— Я хочу обладать тобой. Целиком. Каждой мыслью, каждой эмоцией, понимаешь?
Он смотрел мне в глаза, а я не отрываясь следила за его губами.
— Ты такой… сладкий… — Понимала ли, что именно говорю? Едва ли. Мне вдруг захотелось отбросить все доводы «за» и «против» и отдаться на волю его обжигающих ласк.
— Я хочу сделать тебя своей…
Теплые губы мягко прошлись по щеке, вызывая новый, скручивающий узлом спазм. Мне показалось, что ткань джинсов, отделяющая нас друг от друга, должна исчезнуть — исчезнуть во что бы то ни стало… Понимая, что соскальзываю в пропасть, я кивнула:
— Делай.
Он не заставил себя ждать. Жарко, почти яростно набросившись на губы, Рен с силой вжал меня в стену, подминая, раздавливая собственным весом, заставляя задыхаться в сладкой истоме и жаждать нового глотка убивающего наркотического наслаждения, которым являлся сам.
Он целовал и гладил, заставлял плакать и стонать, возносил и низвергал…
Я не заметила, когда между нами исчезли все тканевые перегородки, лишь почувствовала, как сильные руки приподняли меня, чтобы секундой позже плавно, но неотвратимо опустить вниз, где мое жаждущее любви тело наконец заполнилось его раскаленным желанием.
Я кусала и терзала его плечи, а Рен в это время продолжал двигаться в демоническом танце, растерзывая, разрывая и наполняя одновременно. Я хрипела и выгибалась, чувствуя, как его сильные руки и крепко держат, и позволяют бесконечно падать в далекие неведомые глубины, как его губы нежно просят и жестко приказывают отдать что-то ведомое лишь ему одному. Яркие и чувственные всполохи сплелись в бесконечную слепящую полосу, что неукротимо несла к бескрайнему океану страсти, каждое движение все сильнее подталкивало к неизбежному, но так мучительно желаемому и притягательному финалу. Будучи неспособной остановиться, я позволила себе отдаться ему до конца, рассыпаться миллионами звезд среди сияющей пустоты, раствориться в сладком забвении среди огней, которые, мерцая и переливаясь, уносили меня в теплую негу небытия.
Какое-то время спустя меня — неспособную мыслить — положили на что-то мягкое, и, укутанная заботой и лаской, чувствуя теплое дыхание Рена рядом с собой, я спокойно уснула.
Создатель! Если и существовал предел человеческой глупости, то я его нарушила — я поставила новый рекорд. Лежа в собственной постели и чувствуя грудь Рена под собственным носом, я боялась открыть глаза. Теперь мне не хватит смелости посмотреть ему в лицо, не хватит духу, улыбаясь, проводить до двери, не хватит сил, чтобы жить после этого дальше.
Я боялась пошевелиться. Я снова отдала все. Все, что имела, все, что скопила, все, что когда-нибудь появится. Мне не было жаль отдавать, вот только я не могла представить, где взять новые силы, чтобы и дальше идти по этой сложной дороге в одиночку, если он и на этот раз не захочет остаться. Захочет уйти. Я жмурилась и вздрагивала всякий раз, когда эта фраза повторялась в голове.
— О чем ты думаешь? — раздался тихий голос прямо над ухом.
— О тебе.
Его пальцы нежно гладили меня по плечу.
— Я хочу, чтобы ты всегда думала обо мне.
— Я и так, — стараясь не выказать грусти, отозвалась я.
Ему ли не знать?
— Посмотри на меня, малыш, — Рен осторожно притянул меня к себе и дождался, пока я открою глаза. — Ты боишься, я знаю. Я сделал тебе очень больно и сейчас прошу прощения. — Он помолчал. — Мне очень важно, чтобы ты простила.
Глядя в его глаза — такие близкие, такие родные, — я никак не могла справиться с нахлынувшими эмоциями: нежность, боль, радость, отчаяние, страх поверить в чудо — все это смешалось в единый клубок. Я прикоснулась пальцами к его губам — неужели они только что произнесли долгожданные слова?
— Почему?
— Потому что я люблю тебя.
Он произнес это спокойно и тихо, уверенно и легко, будто всегда хранил это знание внутри.
Дурочка или нет, но я задохнулась от счастья. Я очень долго ждала, мечтала, молилась услышать эти заветные слова, и теперь завороженно, не в силах пошевелиться, смотрела в его лицо. Я тонула в полных нежности глазах и в оглушающем стуке собственного сердца, которое вдруг разом, в момент избавилось от накопленной боли. Мой подбородок дрожал, пальцы скользили по колючим щекам, губы пытались что-то прошептать, но голос не слушался.
— Скажи… — наконец удалось выдавить мне. — Скажи это еще раз…
Прежде чем ответить, Рен ласково дотронулся губами сначала до моего лба, затем до щеки, и когда его губы оказались возле самого уха, он произнес:
— Я люблю тебя. И буду повторять это так часто, как ты захочешь.
То была музыка, песня невидимых ангелов, обещающих мне вечную жизнь на прекрасной земле. Я чувствовала, что каждая клеточка моего тела верит ему — верит полностью, до конца, без оглядки. Счастье накрыло меня теплой волной ласковых рук, горячих губ, желанных слов. Мужчина, о котором я отчаянно мечтала, теперь был рядом, ближе, чем когда-либо. Прижавшись к его груди, я слушала, как бьется сердце — четко, размеренно, спокойно. Еще никогда мне не было так хорошо и надежно, как в эту минуту.
— Скажи, Элли, ты простишь меня? Мне это важно.
Я подняла лицо и потерлась о колючую щеку. На дне его глаз притаилась боль, и мне во что бы то ни стало захотелось стереть ее оттуда.
— Ну что ты, все хорошо, я простила. Давно простила… — Мои пальцы перебирали короткие волосы, гладили их, и я никак не могла остановиться, не могла насытиться прикосновениями.
Рен перевернул меня на спину и прижал к кровати, будто я все еще могла сбежать. Его глаза полыхали.
— Хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда, слышишь? — Я попыталась ответить, но он приложил к моим губам палец. — Элли, насовсем. Я хочу, чтобы ты осознала это, прежде чем ответишь. Если скажешь «да», я окружу тебя любовью и заботой, я не выпущу тебя из рук ни на секунду, я убью любого, кто тебя обидит. Ты понимаешь это?
Я чувствовала, что еще секунда — и я расплачусь.
— Ты правда убьешь любого? — спросила я сквозь слезы и улыбнулась.
— Да.
В этом единственном слове сквозила такая серьезность, такая сила и мощь, что я на какое-то время перестала дышать.
Осознавая, что ответ навсегда изменит мою судьбу, я не колебалась ни секунды.
— Я хочу стать твоей. До конца, насовсем.
Из горла Рена вырвался облегченный наполовину рык, наполовину хрип.
— Ну все, женщина… Ты подписалась.
Я сидела в одном из мягких кресел в кабинете Рена и уже целый час любовалась кольцом, надетым на правую руку. Тонкое, изящное, усыпанное мелкими сверкающими камнями, в центре которого мягко поблескивали витиеватые буквы RD, — оно стало для меня не только символом принадлежности мужчине, но и знаком его бесконечной любви. Таким кольцом могла бы гордиться любая женщина. Защита, которую оно автоматически присваивало, была надежной, как скала, а буквы четко указывали на имя «хозяина».
— Оно тебе нравится? — Рен мягко опустился передо мной на корточки и посмотрел на кольцо.
Я смущенно и радостно улыбнулась.
— Очень!
Теплые пальцы сжали мою ладонь.
— Я бы хотел подарить тебе еще кое-что.
— Что?
— Помнится, ты когда-то мечтала о красивой, обтекаемой, невероятно быстрой машине…
— О «Мустанге»? — Мой язык моментально прилип к нёбу.
Да, я мечтала о нем — мечтала долго, неистово и жадно. Но потом потратила все деньги — на оплату услуг Линдера, на аренду «бьюика», на спасение собственной жизни. И «Мустанг» забылся.
— Да. Я попросил один из салонов доставить его. И он уже там, ждет тебя. — Рен улыбнулся и нежно провел пальцами по моей щеке. — Хочешь на него посмотреть?
— Я… Зачем?.. — Растерянность перемешалась с восторгом. Надо бы сказать «Нет», надо бы вежливо отказаться — слишком дорого, но я уже кивнула и произнесла: — Очень!
Рен рассмеялся.
— Если тебе не хватит одного, мы купим весь салон.
Я лишь изумленно открывала и закрывала рот.
— Создатель, что ты такое говоришь!
— Я? Выражаю свою любовь всеми доступными мне методами. — Рен приподнялся и нежно поцеловал меня в висок. — Выходим сейчас, потому что Антонио снова готовит что-то грандиозное на ужин и хочет, чтобы мы успели.
— Вот это да! — взвизгнула я и сорвалась с кресла. — Только заберу сумочку из гостиной.
— Жду тебя внизу.
Наполненная предвкушением обладания автомобилем, о котором давно мечтала, я почти подпрыгивала на ходу. Мы вышли во двор и уже почти дошли до ворот, когда рука Рена, держащая мою ладонь, вдруг сжалась. Удивленно взглянув на своего спутника, я повернула голову туда же, куда смотрел он, и запнулась.
Сердце пропустило удар, затем, будто сорвавшись с цепи, начало громко и неприятно колотиться внутри. Я едва не попятилась назад.
Трое мужчин, все в одинаковой серебристой форме, подходили к воротам. Позади них стояли две легко узнаваемые машины Комиссии.
Я все-таки попятилась назад и остановилась только тогда, когда моя рука натянулась до предела, сдерживаемая сильными пальцами Рена.
— Я не хочу, Рен… Не хочу к ним, не отдавай меня…
— Успокойся. Не отдам, — спокойно ответил он, глядя на приближающихся гостей.
Один из представителей Комиссии шел впереди, я узнала его сразу же — именно этот тип забрал меня тогда из спальни, а после отправил в Корпус. Едва не воя от страха, я с трудом удерживалась от того, чтобы не броситься наутек.
— Тихо, малыш, все будет хорошо.
Теплые пальцы одобряюще сжались.
— Ты обещаешь?
— Я обещаю.
Тщетно пытаясь унять расшалившееся сердце, я, словно барашек на привязи, обреченно смотрела на людей в форме. Наконец тот самый главный гад остановился в шаге от нас, и его прищуренный взгляд, скользнув по Рену, прилип к моему лицу.
— Эллион Бланкет? — вопросил он ровно. Глаза, как и его голос, ничего не выражали, они напоминали пустынную равнину, тишину которой не решается нарушить даже слабый сквозняк. Мне отчего-то захотелось со всей силы пнуть его в коленку, но осуществление такого сумасшедшего желания никому не сошло бы с рук. — Мы бы хотели, чтобы вы проехали с нами.
Никто не имел права отказывать Комиссии. Ни один человек не мог начать говорить без разрешения, будь то крик возмущения или слова в собственную защиту. Этим истуканам, одетым в серебро, было все едино. Стоило открыть рот, как незамедлительно применялись самые жестокие меры воздействия.
Вцепившись пальцами в Рена, я перестала дышать. Ни одного шага в их сторону, ни одного движения! Я никогда больше не пойду с ними по собственной воле, пусть лучше стреляют на поражение.
— Дрейк, посмотри сюда, — словно сквозь сон долетел до меня спокойный голос Рена. Я почувствовала, как он поднимает вверх мою ладонь.
Стоящий напротив мужчина некоторое время изучал кольцо, затем в его глазах промелькнула усмешка, и он коротко бросил:
— Тогда ты тоже едешь с нами.
Ощущение «это уже было» кружило надо мной как ожившая картинка из ночного кошмара.
Я сидела на том же стуле в комнате с бежевыми стенами перед длинным вытянутым столом, за которым, как и когда-то, сидели люди в одинаковой униформе. Единственным отличием, не позволяющим моему наполненному паникой мозгу соскользнуть в темноту, был стоящий возле стены Рен. Он лениво обводил взглядом неуютное помещение, периодически бросая внимательные взгляды на сидящих за столом людей.
Тот, кого он назвал Дрейком, стоял чуть поодаль и молчал, будто к чему-то прислушиваясь. Наконец он поднял голову, подошел к столу и занял центральное место.
— Итак, — начал он, — Эллион…
Я затравленно смотрела в его равнодушные глаза, силясь предугадать, чем обернется для меня первый за долгое время счастливо начавшийся день.
— Мы попросили вас приехать сюда по причине того, что ситуация с вашим обвинением изменилась…
«Сейчас он скажет, что я сбежала и должна вернуться…»
Только не это, только не это, пожалуйста! Только не обратно в Корпус. Я не выдержу там года, не выдержу даже месяца — не смогу помнить о том, что дома меня ждет Рен, и быть там…
Хотелось завыть в голос.
— В связи с тем, что нами были выявлены новые факты по вашему делу…
«…как то: успешная попытка бегства из мест заключения — мы спешим уведомить вас, что срок вашего наказания увеличен на десять лет…»
Мои мысли метались, как бешеные. Только не это, пожалуйста, только не это…
— …и Комиссия установила факт вынесения ошибочного обвинения в ваш адрес…
Мысли не просто прервались — они исчезли. Что он говорит, он правда говорит то, что говорит? Пожалуйста, повторите погромче!
— …мы хотели бы принести вам свои извинения и назначить денежную компенсацию за моральный ущерб, размер которой предписан для подобных случаев регламентом. С этого момента с вас сняты все обвинения…
В эту секунду я зажмурилась. Я сплю? Я снова в бреду? Я просто не проснулась еще этим утром? Я что, правда сижу в здании Комиссии и слышу то, что слышу? С меня сняты обвинения? Мне предлагают денежную компенсацию?
Как же долго и как сильно я хотела, чтобы однажды все закончилось именно так — словами признания их собственной ошибки. Чтобы эти бездушные ублюдки наконец признались, что были неправы, чтобы извинились, чтобы каялись и просили прощения.
Свершилось.
Свершилось почти так, как я просила, лежа на жесткой койке в Корпусе, в ночных молитвах. Я тогда молилась не только за себя, но также за тех, кого успела полюбить, к кому успела привязаться. Какими деньгами можно заглушить ту боль? Никакими. А вот поступками…
И я нашла в себе силы посмотреть Дрейку в лицо. Нашла в себе силы прервать его речь и, несмотря на то, что мне не давали права слова, выдвинуть встречную просьбу.
— Мне… — От звуков моего голоса мужчина в серебристой форме говорить перестал. — Мне не нужны деньги — ими ничего не исправить.
Снова глухо и нервно заколотилось сердце. Зачем я рискую? Зачем, когда все только начало налаживаться? Но ведь если не сейчас, то уже никогда.
В наступившей тишине, казалось, было слышно, как в головах сидящих напротив людей скользят бесшумные мысли. Напрягся Рен — я чувствовала это спиной.
«Давай, Элли. Ты всегда хотела быть храброй? Сейчас самое время».
— Вы действительно признаёте, что ошиблись?
Я смотрела ему — главному бездушному роботу — прямо в глаза, а он молчал. Молчал долго, затем кивнул.
— Да. Мы признаём, что ошиблись.
— Тогда я бы хотела попросить о другой компенсации за моральный ущерб от проведенного в Корпусе времени.
Удивленный взгляд Дрейка переместился чуть выше, за мою голову — на Рена, он будто спрашивал: «Ты где ее такую достал? Такую дерзкую?» Ответил ли что-нибудь Рен, для меня осталось загадкой, но спустя пару секунд Дрейк вновь переключил внимание на меня.
— Озвучьте, какую именно компенсацию вы хотели бы получить?
Я собралась с силами и твердо произнесла:
— Я бы хотела, чтобы из-под стражи были освобождены два человека: Нисса Бартон и мужчина по имени Эдвард.
Брови Дрейка приподнялись.
— Эдвард Макгрегор.
— Да. Он.
Лица представителей Комиссии застыли; секунды потекли одна за другой. С одной стороны, я невероятно гордилась собственной храбростью, с другой — понимала, что это был очень рискованный шаг, и мучилась от тревоги. А что будет, если они сочтут меня слишком дерзкой? Снова накажут?
Наплевать! Я должна была попросить…
«Не откажите мне, пожалуйста!» — безмолвно повторяла я, скользя по лицам сидящих за столом людей. Даже их хваленые непроницаемые маски не могли скрыть витающего в комнате удивления, возникшего после высказывания мной наглой просьбы.
Вскоре их молчаливый диалог закончился — я поняла это по тому, что взгляд Дрейка вновь вернулся «сюда», в комнату, — но мужчина в центре стола продолжал молчать. И все это время я чувствовала себя словно под прицелом крупнокалиберной винтовки — его глаза не давали сдвинуться с места ни на миллиметр.
— Я удовлетворяю вашу просьбу, — произнес он наконец, и мне показалось, что от облегчения и нахлынувшей радости я сейчас свалюсь со стула. С этого чертова стула! С самого любимого стула! Создатель! Он сделал это! Не знаю, поспособствовал ли как-то принятию положительного решения Рен или же сама Комиссия действительно имела подобие совести, но главное, что они согласились сделать это! Они выпустят Ниссу и Эда! Эда…
Я потухла. Если, конечно, Эдвард еще жив…
— Простите, пожалуйста, — я вдруг перестала улыбаться и снова впилась взглядом в представителей Комиссии. — А Эдвард… Он жив?
— Жив.
От этого слова мне захотелось плясать. Я старательно удерживала себя на стуле, но ноги так и просились в пляс. Мне хотелось прыгать, летать, кричать что-нибудь несусветное, обнимать первого встречного…
— Пойдем. — Рен подошел со спины и положил свою ладонь мне на плечо. — Пора.
Я бросилась навстречу, едва завидев их — двоих ставших такими родными, такими близкими людей.
Эдвард шел медленно. Он опирался на длинную деревянную палку и прихрамывал на каждом шагу. Заметив меня, остановился, и лицо его осветилось изнутри. С расстояния в несколько шагов я видела, как подрагивает его подбородок и две сверкающие слезинки, не удержавшись в выцветших глазах, скатываются по изрезанным морщинами щекам.
— Эллион! — закричал он и поднял вверх палку. — Эллион!
Я одним прыжком преодолела разделяющие нас несколько метров и бросилась ему на шею.
— Эдвард, Нисса…
Она была здесь же. Осторожно держала его за руку, будто боялась, что он может упасть от переполнявших чувств, заботливо протягивала хлопковый платок. И она улыбалась. Я впервые в жизни видела, чтобы Нисса улыбалась. Улыбка, словно по волшебству, преобразила ее бледное лицо, и хотя морщин вокруг глаз стало больше, оно все равно неуловимо помолодело.
— Нисса…
Я смотрела на знакомые черные волосы, которые теперь были чистыми и расчесанными. Они еще не блестели, но уже аккуратными прядями вились вокруг усталого счастливого лица. Ее глаза лучились радостью и облегчением, ноздри шумно вдыхали наполненный запахами уходящего лета воздух.
— Элли, как хорошо! Солнце вокруг, я до сих пор поверить не могу. Солнце и деревья, а там всегда так холодно…
— Я знаю. — Я не удержалась и крепко обняла ее. И, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась прямо у нее на шее. — Нисса, как же я мечтала вас увидеть!
— Не плачьте, Эллион, пожалуйста, — Эдвард поглаживал меня по плечу. — То всегда будет моей ролью — утешать и успокаивать вас? Нет, вы не подумайте, я совсем не против, но вы прекрасны и без слез.
Он улыбался. Я тоже.
Смутившись оттого, что плачет сам, Эдвард постарался незаметно сморгнуть слезинки и, оправдываясь, проговорил:
— Негоже это, старику плакать-то. Но вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижу синее небо.
Я осторожно подтянула Эдварда ближе и обняла их обоих сразу.
— Я так за вас волновалась, так соскучилась. Я боялась, что вы…
— Нет, Элли, мы в порядке.
Мне казалось, я могу обнимать их вечно. Стоять посреди улицы и держать за руки, лишь бы только знать, что теперь все хорошо.
Утерев с лица слезы, я укоризненно взглянула на Ниссу.
— Как ты могла? Как ты могла написать ту прощальную записку, вредина?
Она виновато улыбнулась.
— Ты прости, я в какой-то момент сдалась, подумала, что все.
— Вот и я подумала, что ты сдалась. И зря.
— Зря, — она улыбалась, а я никак не могла перестать удивляться этому. Нисса и улыбка — это все равно что луна и солнце, плывущие по соседству, — так же невероятно.
— Эллион, а как вам удалось это сделать?
Чувствовалось, что Эдварду не терпится узнать подробности. Конечно, мне бы на его месте тоже хотелось.
— Пойдемте, — я подтолкнула их к скамейкам неподалеку, — здесь есть парк, там и расскажу все.
Они слушали молча.
Я рассказала им про Рена, про то, как оказалась осуждена по ошибке и как меня отправили в Корпус. Эдвард тихо скоблил по земле палкой, собирая в небольшую кучку опавшие листья.
После того как я поведала о ловушке, Нисса, не выдержав, взорвалась.
— Гады! Можно было предположить, что так просто не отвяжутся! Как же ты избавилась от нее?
При упоминании о сенсоре ее глаза округлились.
— Я только слышала о таких! Надо же! И что — он помог тебе?
Мой рассказ длился долго.
После Линдера я подробно описала свою поездку в Минбург и возвращение оттуда, затем рассказала про поиски Марка и долго описывала роль Рена во всей этой истории. Эдвард некоторое время не хотел признавать, что даже после избавления меня от хитроумного изобретения Корпуса Рен достоин слов благодарности и уважения, но в конце концов сдался.
— Я вижу, как вы счастливы, девочка, — ласково произнес он. — Значит, он все-таки стоит вашей любви.
— Стоит, Эдвард. Я действительно люблю его.
— Тогда дай бог вам двоим счастья, — добавил он и успокоился.
— А вы? Что было дальше с вами, расскажите!
Своими подробностями я поделилась, и теперь хотелось услышать то, что происходило «за сценой».
Они поначалу отмалчивались, затем Эд заговорил:
— Ну… Мы немножко пострадали, как и предполагали. Мне сломали колено, а Ниссу пару раз водили к доктору Гамильтону. — При упоминании этого имени мои руки сжались в кулаки. Сволочь, сволочь он! — Эй, Элли, не стоит тратить нервы. Ведь это все того стоило, видите? Мы сидим здесь с вами, в парке, мы свободны, а значит, все не зря!
Он был прав. Его колено было сломано, но лицо светилось, и это многого стоило.
— А ведь я теперь могу уехать на север, представляете? Я давно запретил себе мечтать об этом, даже вспоминать, а теперь могу! Могу разводить породистых коней, могу жить на ферме, могу заниматься чем хочу — не верится! А колено? Оно заживет.
Эд был счастлив. Полностью. Оказалось, что поводов тому нашлось больше, чем мне было известно.
— И Нисса решила поехать со мной.
— Правда? — Я подскочила на месте. — Что, правда вы уедете вместе?
Моя соседка ласково держала Эда за руку и улыбалась. Да они же… Они же счастливы вместе! Кто бы знал…
— Мы… просто сдружились за это время, — щеки Ниссы порозовели, — слишком многое прошли бок о бок. Вот я и подумала, что кони — это здорово. Тем более я все равно пока не определилась, где жить. А там… время покажет.
Они смотрели друг на друга, а я на них. И в этот момент я поняла, что произошло больше — больше, чем я просила, больше, чем то, на что смела надеяться. Они получили не только свободу — они получили надежду на счастливую жизнь, обещание, что теперь все будет хорошо, они получили друг друга. И стало ясно, что счастье — это всегда больше, чем ты способен впитать. Счастье — это что-то большое и маленькое одновременно, что-то неуловимое и совершенно осязаемое. Счастье — это такие вот мгновения.
— Вы ведь напишете мне адрес, когда устроитесь? Я была бы рада навестить вас как-нибудь.
Они кивнули одновременно.
— Напишем, Элли.
— И будем тебя очень ждать.
Я стояла и смотрела на дорогу.
По небу, чуть подкрашенные розовым, неспешно плыли облака, позади меня, роняя на землю желтые листья, мирно шумели парковые деревья. Солнце клонилось к закату. Приглушенные блики то и дело скользили по спокойной в безветренную погоду озерной глади, переливались и тонули в серовато-синей воде.
Нисса и Эдвард ушли. Мы попрощались легко, зная, что скоро встретимся, и теперь я стояла возле высоких кованых ворот, ожидая с минуты на минуту увидеть на дороге автомобиль Рена.
На душе было легко, на сердце пусто. По-хорошему пусто, как и должно быть у счастливого человека.
Дуновения теплого ветерка раскачивали растущую на обочине траву, гладили тонкие стебельки, разносили вокруг запахи последних, будто запоздавших в цветении, осенних цветов. Скоро мягкий снег укроет их, воздух похолодает и неслышной походкой придет зима.
Но пока еще осень, и трава безмятежно колышется, поглаживаемая теплым ветром, а в парке, сбрасывая последнее праздничное одеяние, шумят деревья. Я еще увижу, как они укроются снегом, а затем расцветут вновь, я увижу, как солнце будет всходить и садиться за далеким горизонтом, как будет стучать дождь, а после будет сиять, наполняя небо множеством оттенков, радуга.
Впереди еще много дней. И все равно — утро это или вечер, промокшая от дождей осень или расцветающая зеленым весна, — главное то, что у меня теперь есть время. И есть он.
Мои мысли прервал шум мотора, и я, вскинув голову, всмотрелась вдаль. Из-за поворота показался черный автомобиль. Купаясь в закатном свете, он плавно катился по широкой залитой угасающими лучами солнца дороге. Тонированное стекло скрывало водителя, но мне не нужно было его видеть, чтобы начать улыбаться.
Хлопнула дверца, Рен вышел из машины.
Высокий, широкоплечий, невероятно сильный…
Рукава темной рубашки закатаны по локоть, джинсы плотно обтягивают бедра, на широком поясе тускло сверкает бляшка в виде двух серебристых кинжалов. Он шел уверенной неспешной походкой — человек, знающий себе цену, человек, умеющий любить, человек, умеющий убивать.
Серо-голубые глаза смотрели на меня тепло, но в то же время внимательно, темные волосы были аккуратно зачесаны назад (чтобы затем быть взъерошенными моей ласковой рукой), красивые губы едва заметно улыбались.
Перед тем как поцеловать, Рен осторожно приподнял мое лицо и заглянул в глаза — глубоко, спокойно, неторопливо.
— Просто убеждаюсь, что у тебя все в порядке. — Он погладил мой подбородок, после чего коснулся губ нежным, волнующим, нарочито медленным поцелуем. Внутри разлилось знакомое сладкое томящее тепло. — Все, твои друзья ушли?
Я, улыбаясь, кивнула; губы горели от поцелуя. Несколько секунд я старалась сосредоточиться на его вопросе.
— Да. Это было так здорово — увидеть их. — Наконец я привела мысли в порядок. — Я очень счастлива.
Рен улыбнулся.
— Мы еще навестим их.
— Обязательно! Там, наверное, Антонио уже места себе не находит? Я так задержалась здесь…
— Все хорошо, малыш. Все в порядке. — Рен осторожно отвел выбившуюся из прически прядь и некоторое время смотрел на мое лицо. — Ты очень красивая. Все никак не могу налюбоваться тобой…
Он медленно поднял вверх мою руку и нежно поцеловал палец, на котором сверкало его кольцо. Теплая волна затопила меня сверху донизу.
— Я люблю тебя, — прошептала я, глядя, как его губы медленно покрывают поцелуями мою ладонь.
— Всегда люби. И пусть никогда не будет иначе.
— Не будет. Не будет иначе, я обещаю.
— Ты моя.
— Да.
— Я никогда не отпущу тебя.
— Я знаю.
— Не боишься?
— Нет. — Я улыбнулась. — Я счастлива от этого.
«…наша долина называется „Зеленые холмы“. Здесь всегда царит лето, представляешь? Конечно, пришлось взять кредит, чтобы оформить покупку в таком месте, но мы счастливы! У нас пока всего четыре лошади, но ведь это только начало…»
Это письмо — обычный лист бумаги, упакованный в дешевый и изрядно помятый белый конверт со штемпелем, — пришло сегодня утром и вызвало во мне такую лавину бушующей радости, какую не смог бы вызвать ни один самый дорогостоящий подарок мира. Письмо от Ниссы! Господи, как же я его ждала! И теперь, вернувшись из магазина, я прыгала по спальне на одной ноге, пытаясь снять с ног колготки (на дворе октябрь, холодно) и одновременно продолжить чтение. Мои глаза бегали по рукописным строчкам как сумасшедшие, а губы все шептали:
— Нисса! Надо же — они купили ранчо! Они это сделали!..
«…их зовут: Арти (жеребец), Комета (кобыла), Леди (кобыла) и Волнушка (кобыла). Конечно, работы много. Мы едва ли представляли, каково это — ухаживать за животными, но Эд не жалуется и со всем справляется: чистит загоны, подковывает, заготавливает корм, ездит в город за продуктами… Ну а я? Я готовлю (ха-ха!). Смотрю за домом, садом, помогаю ему по хозяйству, веду учетные книги…»
— Арти! Волнушка…
Радостная и едва не брызжущая слюной от восторга, я все-таки не сумела сохранить равновесие — проскакала, грохоча босой пяткой по полу, едва не упала, стянула наконец ненавистные колготки и отбросила их в сторону. Но не успела вновь вернуться к письму, как в комнату осторожно постучали.
— Эллион, у вас все хорошо?
Антонио. Он, наверное, решил, что я спозаранку воюю со стульями. Конечно, кухня же внизу…
— Все отлично, Антонио! У меня все замечательно.
За дверью прокашлялись.
— Хорошо, а то я хотел сказать, что… обед в два часа.
Нет, конечно же, он хотел сказать совсем другое, что-нибудь наподобие «Чего вы там такого делаете, что у меня едва не обрушивается потолок? Я не могу готовить, когда в тесто сыплется штукатурка…», но виранская вежливость не допускала бестактности, поэтому на кряхтение повара я лишь хихикнула:
— Я буду вовремя!
— Хорошо.
Антонио удалился, и я тут же углубилась в чтение.
«…Ты не думай, что если наш дом зовется „ранчо“, то это лишь четыре хлипкие наспех сколоченные стены, протекающая крыша, пол, усыпанный сеном и амбар через тропинку. Дом большой, в нем несколько комнат, кухня, отличная веранда, классный чердак, просторный зал, камин и… В общем, описывать можно долго. В связи со всем этим я хотела спросить — возможно, ты захочешь к нам приехать? Одна, со своим молодым человеком или, может, с подругой? Эд был бы счастлив — мы обещали, что пригласим тебя на новоселье сразу, как устроимся, и с радостью выполняем обещание. И чтобы ты не думала, что это все лишь дежурные слова, попробую тебя заманить вот чем:
а) Я отлично пеку пирожки…»
На этом месте я хохотнула. Нисса-Нисса, о если бы ты знала, какое это наказание — иметь в доме личного повара! Не наказание даже — катастрофа. Я всю жизнь придерживалась мнения «Ты не можешь съесть то, чего нет в холодильнике», но если в холодильнике есть все, и это все стократно помножено на все-все-все, как в безудержном воображении обжоры-маньяка, — это настоящая беда. Подходишь, заглядываешь… и ты пропал. И потому… пирожки? Да какими бы вкусными они ни были — ни-ни!
«б) Здесь такая погода, какой наверняка уже нет в городе — над плато всегда светит солнце, в долине цветут цветы и можно бесконечно бродить по округе или кататься на лошадях. Ты умеешь сидеть в седле?»
Умею ли я сидеть в седле? Едва ли. Кажется, за последние несколько лет я вообще не приближалась ни к каким животным, кроме соседского пса, но попробовать новое точно стоит, не так ли?
«в) Даже если катание на лошадях покажется тебе скучным, неподалеку от нас есть замечательный пруд (совсем без тины!). И ты (или вы) могла бы загорать, купаться, отдыхать.
Ну, что скажешь? Уговорила я тебя? Если да, пожалуйста, позвони мне по номеру телефона, который я написала ниже, а если нет, то позвони все равно — Эд и я будем страшно рады тебя слышать. И приезжай, слышишь? Бросай все и приезжай!
Люблю тебя!
Приезжай! Она говорит — приезжай! Я пузырилась от счастья, как объевшийся наркотического мыла кот: жмурилась, улыбалась, разве что не булькала от переполнявших эмоций. Может быть, со мной поедет Рен? Конечно, у него работа, и его могут вызвать в любой момент…
«И вообще, это, вероятно, не его тип отдыха…» — данную мысль я настойчиво гнала прочь.
…Но ведь чудеса случаются? Чтобы узнать ответ любимого, оставалось каким-то образом дождаться вечера.
Каким, каким?
А бумага приятно шелестела в руках, с нее будто доносился знакомый и далекий голос Ниссы, ее смех; в памяти тут же вспыхнули искрящиеся смешинками карие глаза, темные брови, морщинки в уголках губ, вьющиеся волосы. Какой она стала? Каким стал Эдвард? Все так же хромает? Загорел, наверное?
Я должна их увидеть, просто обязательно, всенепременно!
Снизу письма, будто подмигивая, выжидательно смотрел аккуратно выведенный синей пастой телефонный номер.
На колени Рена я забралась сразу после ужина и слезать не собиралась. Нежно ластилась к нему, гладила по волосам, затылку, щекам, терлась носом о его губы, преданно заглядывала в глаза.
— Ты ведь поедешь со мной? Ну скажи, что поедешь…
— Элли, не могу…
— Ну пожалуйста.
— Ты меня… шантажируешь.
— Чем?
Я улыбнулась. Диван в его кабинете до сих пор оставался одним из самых любимых мест соблазнения, ведь именно сюда меня когда-то положили (сразу после взрыва и в рваном платье) — можно сказать, это место нашей первой встречи, если не считать бунгало.
— Когда ты так себя ведешь, я ни в чем не могу тебе отказать.
— Так и не отказывай.
— Маленькая хитрюга.
Шторы задернуты, солнце село, в комнате полумрак. Рубаха Рена расстегнута, по обнаженной груди скользят мои пальцы — интересно получается, после двух месяцев совместной жизни я все еще теряю голову всякий раз, когда оказываюсь в радиусе десяти метров от этого мужчины. Наверное, его хитроумный Начальник вживил подопечному под кожу не только способность к быстрой регенерации…
— Элли, мне могут позвонить в любой момент, а туда ехать около семи часов.
— Ты ведь можешь предупредить, что…
— Меня не отпустят.
— Ну как же так?
Трудно расстраиваться, когда кончики твоих пальцев нежно целуют и когда сознание грозит отправиться в далекое путешествие (передав власть телу и его инстинктам), но я, увы, расстраивалась.
— Мы ненадолго, всего на неделю…
— Я не…
— Ну пожалуйста!
— Может, возьмешь с собой кого-нибудь другого?
— Кого? — Воображение тут же нарисовало в голове несуществующего любовника, и я едва не принялась отплевываться. Не нужны мне любовники, спасибо! У меня самый лучший в мире мужчина, и больше мне никого не надо. Лучше уж ехать одной. — У меня, кроме тебя, никого нет…
— А Лайза?
Лайза?
Я мигнула.
Лайза.
Лайза!!!
— А… можно? Ты не будешь против? Я тогда ей позвоню, ладно? Я почему-то про нее не подумала… Точно, ведь у меня же есть Лайза!
— Элли!
— Что?
— Если ты сейчас просто сорвешься с моих коленей и убежишь звонить, я догоню тебя и буду… кхм… — Тактичное покашливание. — …Иметь прямо в коридоре во время разговора с подругой. Как думаешь, много ты ей сможешь сказать?
Хорошо, что темно. Хорошо, что меня никто не видит. И ведь Лайзе я могу позвонить через часок? Довольная и улыбающаяся, почувствовав, как мою шею ласкают теплые руки, я попрощалась с собственным сознанием и жадно подалась вперед — к нему, к губам, к собственной страсти.
— Я могу позвонить позже.
— Я тоже так думаю.
Главное в жизни — это правильно расставленные приоритеты.
Жаркий поцелуй волной смыл желание оказаться где-либо еще помимо этой комнаты, а перед глазами почему-то стояло изображение — я в коридоре, наматываю на палец телефонный шнур — алые щеки, равномерное покачивание столика с вазой, попытка что-то сказать в трубку, а сзади голый Рен…
Половина двенадцатого — это еще не поздно. Не поздно, ведь так?
Конечно, можно дождаться утра, спокойно умыться, позавтракать, выйти на прогулку, восемьсот тысяч раз все обдумать, потом обдумать еще, а потом и вовсе не звонить… Но так поступают рациональные и занудные люди, я же считала, что звонить в половине двенадцатого ночи можно не только в больницу или морг, но и лучшему другу, точнее, подруге.
— Лайза! Лайза! — зашептала я, как только на том конце бессвязно промычали. — Скажи, ты любишь лошадей?
— С дуба рухнула? — Кажется, кто-то действительно спал и только что проснулся. — Элли, какие лошади… в полночь?
Так я и думала — не проснулась.
— Ну ты умеешь сидеть в седле?
— Только в мотоциклетном.
— Да забудь ты про свои мотоциклы!
В трубке помолчали, сонно почавкали, затем спросили:
— Ты там не выпила, случаем?
— Я не пью.
— Ну, может… Кто тебя знает?
— Я серьезно. Хочешь покататься на лошадях?
— Прямо сейчас? Не особенно.
Я фыркнула. У меня хорошая подруга, просто отличная, но иногда острая на язык.
— Завтра, например.
— Слушай…
— Нас приглашают, Лайза! На отдых! Туда, где до сих пор царит лето, где можно бродить по цветущим лугам, купаться в теплом пруду и есть пирожки. Хочешь?
— Чего ж ты сразу не сказала? Хочу!
— Тогда выдвигаемся завтра!
«Я надеюсь».
Я, конечно, еще не звонила Ниссе, но почему-то была уверена, что все срастется.
— А куда ехать? Что брать? Это далеко? Я же не успею отпроситься с работы…
— Успеешь! У тебя там хорошие коллеги, пусть соврут что-нибудь.
И счастливая, я принялась перечислять, что, по моему мнению, нам стоило бы взять с собой.
Дорога сама по себе счастье.
Дорога в одиночестве имеет особый привкус: философии, воспоминаний, сентиментальности, планов на будущее, распахнутых глаз, ожидания чуда и свежего ветра. Дорога с любимым — это аромат ванили и грейпфрута, вкус домашнего пирога, завернутого в пакет, мягкость пледа на заднем сиденье, нежность касаний, вселенная на двоих. Дорога с подругой — это вкус карамели, пузырьки лимонада, бесконечный восторг и тяга к приключениям. А дорога втроем — это всё вместе и сразу!
Мягкое покачивание, плывущие за окном поля, запах скошенной травы, мирные рощицы на горизонте, бесконечность уходящего за горизонт синего неба.
Мы выехали на следующий день около трех.
С самого утра я дозвонилась Ниссе, услышала вожделенное «Так уже ждем, приезжайте!», тут же помчалась на кухню к Рену, разложила перед ним завтракающим карту с обведенным ручкой названием «Зеленые холмы», долго и беспокойно ждала реакции, наконец услышала:
— Мне сейчас к Дрейку, затем по делам. Выехать сможем после обеда, идет?
Идет? Да не просто идет — совершенно идет! Заобнимав любимого до состояния «Элли, если я не допью кофе, то…» и пробормотав «Все, уже исчезла!», я бросилась наверх, чтобы набрать номер Лайзы.
— Эй, ты как? Помнишь, что мы сегодня едем? Да, будь у меня к двум! Едем!
Лайза не стала возражать, лишь издала визг восторга, чем убедила меня в том, что отпроситься с работы ей удалось, и мы синхронно, находясь в разных частях города, принялись собирать сумки.
Так, что берут с собой в поездку? Одежду и обувь: штаны, майки, юбки, шлепки, кроссовки, кеды… кеды? Не надо, выкладываем. А также летнюю шляпку (или панамку), сменный комплект белья (три штуки), крем от загара, крем для смягчения кожи, спрей от комаров и мошек, косметику, зубную щетку, полотенце, мыло и… еще столько всего!
Уже к двенадцати дня мой багаж напоминал рыбу-шар с двумя торчащими вбок ручками. Вбок, потому что свисать из-за раздутости у них не получалось. Хорошо, что на машине, хорошо, что можно набрать много и самому не нести. Я жмурилась от удовольствия. Альбомы для эскизов упаковала, карандаши тоже, краски на всякий случай припрятала во внешний карман, книжку, которую, наверное, не успею прочитать, тоже. Все, готова!
Свою рыбу-шар, то есть вторую раздутую сумку, Лайза подвезла на «Мираже» к половине третьего, когда я уже вовсю нетерпеливо кружила по двору, с восторгом поглядывая на безоблачное небо и нетерпеливо — на ворота. Рен к тому времени вернулся и теперь находился в гараже — проверял перед поездкой масло. Антонио к двум часам навертел такой сверток с едой, что тот занял половину багажника и заставил мою челюсть отвиснуть до самых булыжников теплой подъездной дорожки.
— Вы должны есть, мисс, вы очень худая.
— Стройная.
— Стройным тоже нужно есть.
— Но… не столько же?
— Здесь на троих. Первое, второе, десерт, салаты — все упаковано и подписано. Все приготовлено с учетом того, чтобы пролежало в теплой температуре хотя бы двадцать четыре часа.
Я обняла Антонио перед отъездом — пухлого, довольного, пахнущего корицей и специями человека, для которого забота о других была ценнее воздуха.
— Спасибо тебе! Большое-большое!
— Всегда рад, Эллион.
Мы уже час как ехали. Остался позади город с его небоскребами, дорогими районами, шумными улицами, бурлящими запахами кафе, пестрящими пешеходами тротуарами. Проплыли мимо сонные жилые кварталы с двухэтажными домиками, качелями на газонах и уютными диванчиками у стен; закончились кованые ворота, бордюры, припаркованные у обочин машины, остановки, урны, газетные киоски. Вскоре строения и вовсе поредели, а спустя пятнадцать минут вдоль обочин понеслись поля.
Наконец-то! Свобода!
Сидя рядом с Лайзой на заднем сиденье, я с любовью поглядывала на коротко стриженый затылок водителя, знакомые на ощупь каждому пальчику пряди его волос, шею, уши, бритый подбородок. Изредка Рен, чувствуя на себе взгляд, тоже разглядывал меня через зеркало — разглядывал и улыбался. Только он умел так — оставаться серьезным и при этом смотреть по-особенному: глубоко, даже пристально и в то же время со смешинками на дне серо-голубых глаз. Умел проникать, ласкать, расспрашивать и подбадривать одновременно.
«Все хорошо?»
«Все отлично!»
«Я рад».
А Лайзе, думаю, он до сих пор казался «терминатором» — холодным, неприступным, расчетливым и крайне властным. Однако несмотря на нервозность, которую подруга всегда испытывала в присутствии Рена, она изредка спрашивала: «И где ты его нашла? Думаешь, такие еще есть на свете?..»
Я смеялась и каждый раз отвечала, что ее «такой» обязательно найдется.
— Только не «терминатор».
— Именно он. Только это будет твой «терминатор», и ты будешь его любить.
— Если он будет указывать мне, что и как делать, я прогну о его голову все сковородки.
— А если будет хорошо водить?
— Не поможет!
Это Лайза так ершилась. А на самом деле смотрела на Рена с долей незлой зависти и тихонько вздыхала, отворачивалась, мечтала о чем-то своем. Любопытно, что в присутствии друг друга эта парочка всегда сохраняла нейтралитет — оба делали вид, что один никогда не обещал «переломать кому-то все конечности», а вторая ни разу в жизни не швыряла ему в голову все, что летало: вазы, подносы, тарелки, — желая размозжить череп. Да, времена меняются. Когда-то они были врагами и представить не могли, что будут мирно сидеть в одной машине. Теперь сидели.
Я улыбнулась.
Спустя час езды, когда равнины сменились первыми еще пологими и плавными, но уже холмами, мы с Лайзой разговорились вновь.
— Ты сказала, Нисса пишет, что там всегда лето?
В Канне все уже грустили оттого, что выходя на улицу, приходилось надевать куртки. Осень только началась, а людям уже хотелось обратно в тепло, в радость, в отдых. Нам все-таки повезло, невероятно повезло!
— Ага, рассказывает, что Комиссия установила для этого плато специальную погоду, оттого и цены на землю высокие.
— Надо же, всегда солнце, всегда голубое небо и снега нет. Вот бы Комиссия ввела новую моду — продавать дома с собственным климатическим контролем. Захотел — над твоим домом солнце, захотел — дождик, захотел — снег пошел.
— И как, ты думаешь, при этом должно выглядеть небо — расчерченным на мелкие квадратики? Из одного моросит, во втором тучки, в третьем солнце. А как тогда будет выглядеть город в целом?
— Что ты сразу так глобально мыслишь? Зато как здорово представлять, что погоду можно было бы контролировать самому…
— Наверное, это не так просто. И цены на такие не дома взвинтили бы неимоверно.
Подруга посмотрела на меня со смешинками на дне синих глаз — «Элли, не будь занудой!».
— Ну да, а вообще идея неплохая, — миролюбиво согласилась я. — Хорошо хоть в регионах подобное практикуют, и можно приехать в гости, когда везде уже холодно, скинуть верхнюю одежду и покупаться в удовольствие!
— Только не обгорите, — посоветовали с переднего сиденья.
Мы синхронно кивнули, после чего вновь погрузились в задумчивое предвкушение скорого отдыха — как там будет? Большое ли ранчо? Понравятся ли нам лошади? Как распланируем дни, чем займемся, какого вкуса сохраним воспоминания?
Одно мы обе по молчаливому согласию знали наверняка — в «Зеленых холмах» нам обязательно понравится.
К моменту наступления сумерек мы успели один раз заправиться, три раза перекусить, столько же раз остановиться, чтобы выйти и размять ноги, переслушать все радиостанции, наиграться с навигатором, досыта налюбоваться пейзажами и… уснуть.
Когда я проснулась, вокруг царила темнота, из приоткрытого окна доносился стрекот цикад, пахло ночной свежестью и сеном; автомобиль стоял, водителя в машине не было. Его голос раздавался неподалеку и в тишине, разлившейся над погруженным во тьму пейзажем, был хорошо различим.
— Я оставлю вам свой номер. При любых чрезвычайных обстоятельствах звоните — я приеду сам или пришлю помощь.
«Мой Рен. Всегда такой деловитый, серьезный, собранный, готовый к неожиданностям».
— Да-да, конечно.
Нисса! Я встрепенулась, так как узнала бы ее голос из тысячи.
— Лайза! — я потрясла подругу за плечо. — Мы приехали, слышишь? Приехали!
— У-у-ум? Спать хочу…
— На выход! Надо выгрузить вещи.
Я сама, признаться, валилась с ног, но из машины выползла с рекордной скоростью. Огляделась по сторонам, не увидела ничего, кроме двух светящихся на первом этаже деревянного дома окон и темных силуэтов, и спешно направилась к ним. А когда приблизилась, то тут же заключила хозяйку ранчо в объятья.
— Нисса! Как же я рада!
Та тихонько рассмеялась.
— Элли, вот и увиделись. Сейчас разгрузите вещи, ваша комната давно готова, Эд сегодня лег пораньше, уже спит — хотел вас дождаться, но устал. Может, вам на чердаке постелить? А то я в обычной комнате…
Представив, с каким грохотом мы — две сонные тетери — полезем на чердак, я помотала головой.
— Комната нам как раз.
— Хорошо, а то я что-то засомневалась, хватит ли вам романтики.
— Вот моя романтика! — я улыбнулась и указала на широкоплечего спутника.
— Здравствуйте, я — Лайза! — тем временем представилась подоспевшая подруга, которая уже умудрилась достать из багажника обе сумки и припереть их сюда, несмотря на недовольный взгляд Рена.
— Рада знакомству. — Нисса тепло улыбнулась, пожала протянутую руку, затем повернулась к водителю, который в этот момент внимательно оглядывал окрестности. — Вы не волнуйтесь, здесь очень тихо, криминальная обстановка на нуле. Сюда очень сложно добираться, соседей мало, и все они далеко.
— Это, может, хорошо, а может, и плохо.
Обстоятельный Рен. Иногда слишком серьезный.
Когда сумки были занесены в дом, остатки еды переместились из багажника в холодильник, а Лайза исчезла за деревянной дверью, которую окрестили «ваша», Рен приподнял мой подбородок теплыми пальцами и попросил:
— Звони мне, хорошо? Каждый день. Если пропустишь хоть один звонок утром или вечером, я приеду.
— А если у меня сядет телефон?
— Зарядка с собой? Просто не забывай заряжать и звонить, иначе я приеду.
Где контроль? Где забота? Иногда между ними такая тонкая грань, что и не разглядеть, но мне было тепло.
— Хорошо, буду звонить. Но если вдруг не дозвонюсь, то сначала набери Лайзу, ладно?
— Договорились.
И я обняла его — теплого, родного, бесценного для меня. Уже знала — буду сильно скучать, потому что ни одна смена обстановки, ни один отдых никогда не заменит его — любимого мужчины рядом. Кольца рук, в котором спокойно, теплой груди, к которой можно прижаться носом, взгляда, которым всегда спросит: «У тебя все хорошо?».
— Я никуда не делся, я рядом. — Он будто прочитал мои мысли. — Если нужно, прилечу сюда на вертолете, не переживай.
— Я не переживаю. — Губы сами собой расползлись в улыбке, когда я вспомнила «друзей» Рена, которых видела всего лишь несколько раз в жизни: один со шрамом, другой с белой косичкой на затылке и ежиком на макушке, третий черный и волосатый… Немудрено, если среди них «случайно» отыщется пилот вертолета.
— Все, беги, завтра у вас начинается отдых.
Он поцеловал меня на прощание, прижал к своей груди и ушел. От ужина отказался, от ночевки тоже — поехал обратно.
«Терминатор».
Наверное, Лайза в чем-то права.
Когда я скользнула за «нашу» дверь и очутилась в комнате с одним окном, двумя кроватями у стен и скрипучим полом, Лайза уже спала. Ее пузатая сумка стояла рядом, покрывало было сброшено на пол, в лунном свете белели на простыне ноги. Кто-то нагло и совершенно уютно сопел.
— Вот ведь быстрая.
Мечтая завалиться и последовать ее примеру, я принялась стягивать с себя одежду.
— Что, все такой же?
Такой же. И нет.
Он спросил так, потому что поймал мой зачарованный изучающий взгляд, приклеившийся к загорелому испещренному морщинами лицу, а я никак не могла оторваться — рассматривала его и улыбалась. Эд, передо мной сидел Эд. Тот самый Эдвард, который когда-то пергаментной мумией лежал на кровати в палате Корпуса, который отвлек на себя охранников, который помог бежать… Тем самым, однако, его теперь можно было назвать с большой натяжкой. Да, тот же хромающий «кирзовый сапог» — жилистый, тощий, нескладный, — но теперь неуловимо изменившийся, помолодевший где-то внутри. Выгоревшие вихрастые песочные волосы, широкая улыбка, облупившийся нос, печеный затылок, сверкающие от радости глаза — он не просто помолодел, он ожил.
Именно таким я хотела видеть его, когда мерзла в тоненьком пальто, пытаясь открыть ржавый замок центральных ворот, когда ковыляла через черный лес, когда ловила в ночи попутку. Тогда, помнится, не грело ничего, кроме мысли «Если смогу выбраться я, то, может быть, смогут и они?».
Они выбрались — смогли — и стали такими, какими я, несмотря на абсурдность собственных желаний, мечтала их видеть. «Однажды они сбегут. Будут жить свободными, счастливыми, не сломленными».
И они жили. В этой прекрасной и какой-то доброй деревянной кухне, в этих уютных комнатах со скрипучими полами, окруженные запахом сена, пирожков, луговых трав и радости. Все так, как мне мечталось, — нет, лучше, много лучше!
«Рен, спасибо, что ты помог. — Добрых слов в адрес Дрейка я все еще сказать не решалась. — Помог не только мне, но и им, видишь? Как много радости…»
А Нисса изменилась тоже — набрала вес, чуть округлилась, но не приторно, а сочно, аппетитно, правильно. Налились впавшие когда-то щеки, по-новому, свежо заблестели черные волосы, разгладился лоб. Тоже загорелая, довольная, говорливая.
А ведь раньше она всегда молчала. Только обладала боевым нравом — это я сразу заметила.
— Вы еще не придумали, чем займетесь сначала? Осмотри те ранчо, Эд все покажет, зайдите к лошадям — их как раз через час на поле надо, пробегитесь по округе. Если хотите, покажу, как пройти к пруду, тут недалеко. И вы ешьте-ешьте!
Она готовила, наверное, с самого утра. Пекла блинчики, пирожки, сладкие крендельки, доставала из-под пола джемы, варенья, накрывала на стол, старалась. И если я, наученная горьким опытом вечно полного холодильника (это все Антонио!) не спешила пихать в рот больше положенного, то Лайза наворачивала за нас двоих — зачерпывала джем ложкой, густо мазала его на масляный блин и откусывала так смачно, что Нисса откровенно млела. «Молодец, девочка, — читалось в ее темных глазах, — надо есть, когда дают».
А Эд тем временем обвел ладонью кухню.
— Хорошо живем, да?
«Спасибо тебе, — я слышала это без слов, — все благодаря тебе».
«Да не мне, — хотелось возразить, — нам! Ведь мы вместе, все вместе…»
Эх!
— Здорово!
А кухня мне и вправду очень нравилась: тесная, но теплая и домашняя, с деревянными стульями и столом, развешанными по стенам чугунными сковородками, теснящими друг друга ящиками и полками, с настоящей открытой печью (вот в ней, наверное, пицца выходит обалденная!). Помимо кухонной утвари, стены украшали керамические тарелочки с росписью — душевно, изысканно, со вкусом.
— Сама рисует! — гордо пояснил Эд, проследив за моим взглядом. — А если бы ты видела, какие Нисса орнаменты на подушках вышивает…
— Эти тарелочки — всё сама? И подушки?!
Я восхищалась. Нисса рукодельничала? Едва ли я когда-то могла представить ее за кропотливой работой, склонившейся над тканью с иглой в руках, но времена меняются. Спокойная жизнь, счастливый покой на сердце, и душа рвется творить — знакомо. Выплескивает все в цвете, в рисунках, в строчках на бумаге, в новой мелодии — у кого в чем, главное — выпустить вдохновение на волю. Вот поэтому и у меня в сумке лежали альбомы — а вдруг увижу что-то красивое? Ведь рука сразу потянется зарисовать…
Когда все наелись, Нисса вновь вернулась к вопросу о планах нашего дня.
— Ну так что, девчонки, куда сегодня? Кататься на лошадях? Бродить по плато? На речку?
По нашим счастливым физиономиям она поняла — нам хотелось всего и сразу.
Но от верховой езды мы в этот день отказались — решили подождем. Сначала присмотримся к лошадям, послушаем Эда, вызубрим правила поведения на «четвероногих» транспортных средствах, немного поладим. И потому сразу после осмотра ранчо — дома, амбара, конюшни, склада, загона, хозяйственных построек и гаража — мы вместе отправились на луг, где огражденные тройной лентой тонкой проволоки под напряжением уже ждали те, к кому нам предстояло привыкать, — кобылы.
Наверное, мы забавно смотрелись — в шортах, в панамках, с закатанными рукавами тонких рубашек, с круглыми от удивления и восхищения глазами, с вечно приоткрытыми ртами. Эд похихикивал. По-доброму журил нас, чтобы не забывали мазать открытые части тела защитным кремом, предупреждал, чтобы смотрели под ноги — кое-где камни, коряги, — попутно рассказывал про питомцев.
— Волнушка самая спокойная, — он указал морщинистым пальцем туда, где у дальнего края пастбища паслась гнедая лошадь с волнистым хвостом и гривой, — характером мягкая, ступает легко, плавно, на ней сидеть легко, никогда не гонит вперед, от громких звуков не шарахается.
Лайза случайно задела коленкой проволоку, ойкнула и тут же отскочила прочь. Волнушка дернула ушами и лениво повернула голову.
— А-а-а, забыл сказать, что проволока под напряжением. Небольшим, чтобы не навредить, но для лошадей этого достаточно.
— Для меня тоже достаточно! — Лайза потерла коленку и от кусачего заборчика на всякий случай отступила еще на шаг.
— Не убьет, не переживай, просто неприятно.
— Ага, уже поняла.
Я сделала вид, что не хихикаю в кулак, а просто закашлялась. Над нашими головами совершенно по-летнему сияло солнце, травяной ковер прел под ногами, гудел насекомыми, цвел и пах так насыщенно, как никогда не пахнут клумбы в городе. От запаха земли и цветов кружилась голова, хотелось раскинуть руки, кружиться и петь.
«А Рен, наверное, уже дома. Нормально ли добрался? Нужно позвонить».
— Комета довольно дерзкая и быстрая, любит галоп, с Леди попроще, она хорошо слушается.
— А жеребец?
Я временно оставила мысли про Рена и указала на черного статного коня, наблюдающего за «дамами» через деревянный забор.
— Ну, на Арти я бы кататься пока не рискнул — чуть позже, когда наберетесь опыта.
— Ясно.
Статный норовистый конь тут же перекочевал в моей голове из разряда «возможных средств передвижения» в объект для визуального любования. Ну и ладно, просто зарисуем.
— А что мы сегодня будем делать?
— Хотите, зайдем внутрь, познакомимся, погладим? Пусть привыкают к вашему присутствию и запаху. Дам вам яблок, моркови, научу, как правильно кормить.
Мы хотели. И потому вслед за Эдом внутрь огражденного периметра шагнули с оптимизмом и, несмотря на всякое отсутствие опыта, почти без страха.
А после проведенного с лошадьми часа, после звонка домой, после того, как упаковали в выданные Ниссой рюкзачки бутерброды и воду, мы с Лайзой брели по вершине холма.
Шлепки в руках, босые ступни утопают в траве, голые коленки щекочет теплый ветер. Вокруг пасторальные пейзажи: далекий горизонт, волнистая линия холмов, редкие рощицы, высокая трава, безоблачное небо, кажущийся бесконечным день.
— И не скажешь, что октябрь, да?
Лайза думала о том же, о чем и я. Мы шли к пруду — Нисса дала нам карту.
— Ага. Тут всегда так, представляешь?
— Не представляю. Здорово, но я бы быстро заскучала по снегу.
— Я тоже. Но здесь очень здорово, очень.
Здесь, в «Зеленых холмах», всегда царило лето — настоящее, жаркое, густое на запахи, пестрящее цветами и бабочками, колосящееся вымахавшей по пояс пшеницей, безоблачное и беззаботное.
— Представляешь, как здесь красиво, когда идет гроза?
Наверное, над плато клубятся темные тучи, молния бьет прямо в пашни, лошади жмут уши к голове в загоне, а по крыше амбара стучит ливень. Здорово!
— Может, увидим одну?
Мы оставались неисправимыми романтиками, а романтикам всегда хочется перемен: новых чувств, впечатлений, эмоций. Но в эти редкие минуты, когда мои босые ноги утопали в примятой траве, когда скользили по щиколоткам колокольчики, когда вокруг жужжали шмели, мне хотелось находиться только здесь и сейчас — быть, чувствовать, дышать. Совсем как в далекие затертые памятью времена, когда на душе было так же тепло, мирно, легко.
— Удивительно, да? Мы живем у твоих знакомых — тех самых, которых ты вытащила из Корпуса.
Лайза вновь читала мои мысли. Точно, я уже думала об этом — о том, что все могло повернуться иначе. А что, если бы я запнулась у ворот и меня поймали санитары? Что, если бы Эду переломали обе ноги, и теперь он сидел бы в инвалидном кресле, капая слюной, «залеченный» до невменяемости? Что, если бы Нисса не смогла отключить камеры слежения? Что, если бы не принесла пальто? Да сколько всего таких «если бы» существовало в виде риска? Миллионы. А если бы меня вернули обратно? Если бы Комиссия отказалась исполнить мою просьбу? Что, если бы мне просто ответили: «Вас отпускают — радуйтесь. Катитесь отсюда колбаской, а те, кто должен сидеть в Корпусе, будут в нем сидеть…».
И холодный блеск на дне равнодушных глаз. Ужас.
— А за что они туда попали?
Подруга, вдохновившись моим примером, тоже стянула с ног шлепки и теперь осторожно пробовала почву пяткой на ощупь.
— Не бойся, тут мягко. За что? Не знаю, если честно, я никогда не спрашивала.
— А я бы спросила.
— Да как-то не до того было… — Вспомнились встроенные в стены микрофоны, белая палата, ровный ряд коек, безучастные неживые лица. Как же хорошо, что я больше не там, а здесь, далеко от Корпуса на расстояние жизни. — Может, когда-нибудь. Да и не так это важно. Они — хорошие люди, а остальное не так важно.
— Хорошие, согласна.
Лайзе Нисса и Эд нравились, я знала. Но все равно она добавила: «А мне все равно любопытно».
Чудище. И ведь не угомонится, пока не выяснит.
— А ты так и собираешься работать в этой конторке?
«Конторкой» я называла нынешнее место работы Лайзы: тесную конуру с четырьмя столами, пыльными компьютерами, вялыми сотрудниками и требовательным шефом-сумасбродом. Зарплата маленькая, премий нет, обед за свой счет, отпускные не платят. Агентство «Полиграф Плюс», если официально. Уже который месяц я пыталась убедить подругу уйти оттуда и найти что-нибудь поприличнее.
— Жду зарплаты, хочу навернуть «Мираж». Если еще пару месяцев потерплю, то куплю ему новые диски.
— Зачем ему новые диски? Если ты просидишь там еще пару месяцев, то тебе новые глазные протезы придется купить.
Да-да, я видела их помещение — окна маленькие, вечная темень, мониторы плохие, изображения размытые.
Но Лайза любила свою машину больше жизни. «Она — мой единственный и самый верный друг. После тебя, конечно». Ну да, после меня. А сама Лайза числилась в этой очереди третьей по счету.
— Лучше бы накопила денег и записалась на курсы по трехмерке. Ведь давно хотела?
— Хотела, да.
— Наверняка таким специалистам куда больше платят.
— Не терзай мне душу.
К этому времени мы добрались до пруда и теперь валялись, раскинувшись на одеяле, на его берегу. То был не пруд даже — заводь. Протекающая поодаль речка резко изгибалась, совершала разворот и в углублении — закутке, куда она затекала, — образовался водоем. Хрустально чистый, прозрачный, без тины и без спешного течения, теплый и спокойный. В общем, совершенно идеальный. На дальней его стороне шумел не то тростник, не то камыш, но он не портил общий вид, лишь добавлял очарования берегу — в нем прятались и изредка выплывали наружу мелкие коричневые уточки.
Шорох ветра в траве, бесшумно плывущие в вышине облачка, синева, стрекот сверчков, плеск воды. Время от времени на рюкзак садился жучок или муха — я лениво сгоняла их рукой. Одетая в белый с синими полосками купальник Лайза втирала в кожу солнцезащитный крем. Изредка она бросала взгляд то на воду, то на окруживший нас простор, то вверх, в небо — на яркое солнце.
— Красота! Кто бы думал, что где-то на свете есть такое место.
— И не говори. — Я лежала на животе, впечатавшись щекой в одеяло, и сквозь полуприкрытые веки лениво созерцала жесткую ткань сумки, собственные шлепки и покачивающуюся позади них траву. Пекло спину, пекло ноги, от ласковой жары млела душа.
— Жаль, что Рен не остался, да?
— Он не мог.
— Да, я помню, работает. Но все равно он молодец — согласился отпустить тебя, довез нас и вообще…
В этом «вообще» крылось куда больше, нежели обычная благодарность, — в нем крылся неслышный вздох, мечта, кружение фантазии. Я не ошиблась.
— Вот бывает же так: остановится машина, а там мужчина мечты…
«Ну-ну, одно время он мне мужчиной мечты не казался. Если только на вид».
— …и в бухту тебя привез, и любил, и защищал потом…
— И в Корпус сдал.
Я это добавила беззлобно и даже не ворчливо, что было — то прошло. Мы все ошибаемся.
— Ну это ведь не он сдал, а тот, как его… Дрейк. Знаешь, мне не верится, что всего два с половиной месяца прошло, Элли. Два месяца, фигня какая, да? А кажется, еще совсем недавно мы вызывали тебе сенсора, ты ездила в Минбург, собиралась умирать.
— Найдешь, что вспомнить…
— Да я не об этом. Лучше расскажи мне еще раз!
— О чем?
— О том вечере, когда вы познакомились. Как это было? Как он привез тебя в бухту? Расскажи про утро — все-все впечатления, хочу еще раз послушать.
— Вот утро мне запомнилось не меньше ночи, это точно.
— Почему?
— Да все из-за того камня в вазочке, который я пыталась стащить.
— Да, что-то припоминаю, ты говорила.
— Ага, они самые. Интересная с ними оказалась связана история, между прочим…
— Расскажешь?
— Расскажу. — Я перевернулась, приподнялась на локтях и, жмурясь, посмотрела на пруд. — Только сначала давай искупаемся.
Двадцать минут спустя мы, покрытые бриллиантами-капельками воды, вернулись обратно на одеяло. Пруд оказался теплым, просто парным. Блестела на коже влага, блестели от радости наши глаза, стекали с бретелек капли, волосы были мокрые — хоть отжимай.
Улеглись, достали из рюкзака бутылку с морсом, и я принялась говорить.
Сколько раз одну и ту же историю может рассказывать влюбленная женщина, особенно если это история знакомства с самым лучшим мужчиной в мире? Бесконечно. Я серьезно. И всякий раз она будет припоминать все новые детали, все больше впечатлений и собственных мыслей, все больше украшать, дополнять — и все правдиво!
— Вот что меня толкнуло в ту ночь идти через пустые кварталы? Это все вино, а ты же знаешь, я обычно не пью… А они там! Еще ведь думала — надо бежать, а толку-то? Куда только все мозги делись?
— А он тебя сразу заметил?
— Не знаю, не уверена. Нет, не думаю, я же была в тени…
— Но он ведь профессионал?
— Ага. Тогда, может, и заметил — он так и не признался.
Вопросы «А он?», «А ты?» длились бесконечно — Лайза была жадным слушателем. Не знаю, что именно ей нравилось в этой истории больше всего, но слушать ее она была готова так же часто, как я рассказывать. Кружил голову брутальный главный герой? Вряд ли. Удивляло мое поведение? Нет, она всегда была за меня горой. Скорее, ее восхищал сам факт того, что такие диковинные истории случаются на самом деле. Не описаны в книжке, не показаны в фильме, а происходят по-настоящему, причем со знакомыми людьми. Думаю, это давало ей силы верить в грядущие чудеса в собственной жизни. Нет, Лайза никогда не числилась в дурнушках, наоборот, она настоящая красавица — длинноволосая брюнетка, загорелая, синеглазая, стройная и притом фигуристая, — но вот «тот самый» ей пока так и не встретился.
А рассказ тем временем продолжался.
— Я бы и не посмотрела на те камни, знаешь? Ну, камни и камни, пусть даже с символами. Просто Рен в то утро ясно дал понять, что новых встреч не будет. Я к нему и так, и эдак, и спросила про Антеру, и про пляж — кому принадлежит?.. В общем, по его ответам стало ясно, что останутся мне только воспоминания и то, что унесу с собой. Вот я и решила унести один из этих камешков…
— А он не позволил!
— Какое там! Когда спросил «Что у тебя в руке?» — как вообще заметил? — так у меня чуть все в плавки не осыпалось.
— Которых на тебе не было!
— Не-а.
Лайза вертелась на одеяле, подставляя солнцу то один бок, то другой, жевала бутерброд и хихикала.
— Догнал, навалился сверху и отобрал же, блин! Знаешь, ради того, чтобы почувствовать на себе его вес, я готова была что угодно спереть — по мне, лежал бы он сверху и лежал…
На этом месте подруга от смеха подавилась бутербродом, и мы захихикали вместе.
— Думаю, ему не камень нужен был назад. Просто чтобы я ничего не унесла в качестве вещественного доказательства того, что Рен Декстер существует на самом деле. Вдруг я бы по этим камням что-нибудь выяснила? Это я тогда так думала.
— А что, была другая причина?
— Была. Я о ней позже узнала, когда мы снова вернулись в бунгало.
— Когда он на пляже убрал из твоей головы ловушку?
— Нет, еще позже. Уже после того, как мы стали вместе — совсем вместе: с кольцом, переездом и прочим. Недели через две.
Тот день я помнила исключительно хорошо. И не из-за погоды (мол, потому что надрывно скрипели пальмовые стволы, а океан швырял на берег мутные волны) — нет, погода стояла обычная — солнечная, ясная, вполне себе спокойная, — а потому что в тот день состоялся наш первый «серьезный» разговор. Не ссора, но разговор, который показал, что между нами может быть доверие — настоящее, глубокое и честное.
Когда сходятся двое — это всегда сложно, потому что два человека — это два мира, два противоположных берега, два набора жизненных принципов, установок и совершённых дел. И сложно представить, что кто-то может принять тебя таким, какой ты есть. Таковы люди — они всегда боятся. И потому что боятся, начинают прикидываться кем-то другим, лгать во благо, притворяться, подстраиваться, и все для того, чтобы любили больше. Так нам часто, дуракам, кажется.
Мы с Реном изначально были очень разными: я — художник, он — наемник. Не думаю, что хоть один психолог или астролог, увидев нас, выдал бы благоприятный прогноз на совместную жизнь, скорее, наоборот. Мол, какие у вас общие интересы? О чем вам говорить? Чем заниматься вместе (помимо постели), когда характеры такие разные?
Признаться, этого поначалу боялась и я. Мы с Реном были не просто двумя разными планетами — мы были двумя галактиками, расположенными на противоположных концах Вселенной. Но, так или иначе, я верила, что у нас получится, просто потому, что все получается у тех, кто верит и кто по-настоящему этого желает. И тот день стал тому подтверждением.
В бунгало мы тогда заехали не для того, чтобы провести там время — искупаться, расслабиться, отдохнуть, лежа на песке, — вовсе нет. Все куда банальнее: Рену требовалась какая-то забытая папка с документами из ящика.
Он собирал бумаги, я ждала, а пока ждала, снова наткнулась взглядом на те самые камни в вазочке. Подошла к ним ближе, взяла один в руки, принялась рассматривать — вновь колыхнулось любопытство.
— Рен…
— М-м-м…
— А что нарисовано на этих камнях? Почему я не могу понять ни один символ?
— Потому что они написаны не на человеческом языке.
— А на каком?
— Да оставь их, малыш, сейчас уже поедем.
Почему он всегда избегал разговоров о них? Как будто силился проскользнуть сквозь эту тему, старался не впечататься в нее носом, жалел, что не убрал вазу куда подальше.
Полумрак комнаты, косые солнечные лучи сквозь щели у двери, пятно света на столе. И камень на моей ладони, который интересовал еще больше, чем раньше.
— А кто рисовал эти знаки?
Ровные, идеально начерченные, чуть вдавленные.
— Я нашел папку.
— Рен?
— Что?
— Пожалуйста, расскажи мне.
Он какое-то время стоял ко мне спиной — неподвижный, хмурый (я чувствовала), почему-то напряженный.
— Что такого с ними связано?
И Рен развернулся, подошел, усадил меня на кровать. Отложил все дела, спешку, найденную папку, долго смотрел в глаза, о чем-то думал, как будто даже переживал. Хотя как тут скажешь наверняка, когда человек исключительно хорошо владеет эмоциями? Лишь интуитивно.
— Эти камни связаны с тем, кто я есть, Элли. С моей работой.
Первой мыслью, которая скользнула мне на ум, была «Господи, надеюсь, это не имена жертв…».
— Это… убитые?
Спрашивать не хотелось, но я не могла не спросить.
Он фыркнул сразу же.
— Нет. Создатель, о чем ты думаешь?
— Ты сказал, что это связано с твоей работой.
— Да, давай на этом остановимся.
Рен уже хотел подняться, вытянуть руку из моих ладоней и уйти, но я не дала.
— Как связано? Что на них?
То был момент честности — либо да, либо нет. Такие моменты случаются у любой пары, когда каждый должен сделать выбор — открыться или нет? Я ждала. Ждала с напряженной спиной, нервами и гулко стучащим сердцем. Верит он мне или нет? Если да, то насколько?
— Зачем ты хочешь это знать?
— Я хочу понять тебя.
— Кто я есть?
— Да, кто ты есть.
— Я — тренированный солдат, Элли. У меня сложная работа и такой же характер.
Он коснулся моей щеки и тут же убрал руку, как будто стеснялся. Только стеснялся — я вдруг поняла — не меня, себя. Того, кто он есть.
— Рен, — я сильнее сжала длинные теплые пальцы, — в каждой системе есть люди, которые помогают служить правосудию.
— Чистильщики?
Кривая усмешка, ставший жестким взгляд.
— Называй их так, если хочешь. Они нужны, потому что если «не чистить», можно потонуть в грязи среди бандитов, торговцев наркотиками, беспредела.
— Ты пытаешься меня оправдать?
Скользкая тема, опасная. Если скажешь «пытаюсь» — значит, осуждаешь внутри. Если осуждаешь, то зачем вообще со мной? Если скажешь, что не пытаешься оправдать, значит, даже не пытаешься понять или, как мирное растение, все принимаешь таким, какое оно есть. Я же хотела понять не столько профессию — оправдать или осудить, — сколько почувствовать доверие любимого человека.
— Я всего лишь хочу сказать, что ты не делаешь это… с любыми, — я имела в виду «на заказ», — не берешь в руки любое фото, приложенную в конверте сумму денег, а после не пускаешь пулю в лоб. Бездумно, по чьей-либо… просьбе.
— И тем не менее я подчиняюсь приказам.
— Да, но ты подчиняешься Начальнику — человеку, знающему, как навести порядок на Уровнях. Ты перед этим анализируешь, думаешь.
— Вот как раз это не приветствуется. Думать нам не запрещают, но мысли строго контролируют. С этим и связаны камни.
— С чем?
— С заслугами.
— Какими заслугами?
— Каждый камень — награда Комиссии за пройденный тест. За то, что я думал и вел себя так, как они того хотели.
— В смысле — тест?
Рен долго смотрел мне прямо в глаза. Смотрел тяжело, чуть зло и печально. Затем вздохнул.
Лайза больше не жевала бутерброд — кажется, один за другим она съела их все. Теперь из-под козырька панамки на меня смотрели ее огромные и полные любопытства широко распахнутые глаза.
— И что? Что он ответил?
— Слушай, ты не обгорела? У тебя вся спина красная, ты скоро пузырями покроешься.
— Эй, ты как Рен! Не уходи от темы, на самом интересном месте остановилась, блин!
— Да расскажу я дальше, не волнуйся. Но может, напоследок искупаемся, а потом пойдем и поищем лес, про который говорила Нисса? А то уже четыре часа, пока доберемся туда, пока назад. А там и поговорим.
Этот лес Нисса обозначила для нас на карте кружком, сказала, что там много черники.
— Если наберете, сделаю джем для булочек — вкусный, пальчики оближешь.
Нас привлекал не джем, но сам процесс. Лежать на берегу надоело, захотелось полазить на корточках, пособирать ягоды, в конце концов, банально хотелось в тень.
И потому мы принялись собираться. Быстро обкупнемся, быстро снимемся с места.
— Элли, так что это были за тесты, он рассказал?
Я кивнула.
— Рассказал.
— И что значили символы на камнях, тоже рассказал?
— Ага.
— Ну тогда поделись.
— Купаемся — и в лес. Там поговорим.
Лес оказался редким и светлым и пах так густо, что хотелось втянуть в себя все запахи и парить-парить-парить с глупыми от счастья глазами. Все-таки природа — волшебница. Ничто на свете не пахнет лучше прогретых смолянистых стволов, теплой коры, покрытой мхом земли и раскинувшегося ковром разнотравья. И черники здесь росло действительно много. Стоило ступить на опушку, как ни шагу не обходилось без того, чтобы мы не приседали в траву.
— Смотри, какой куст! Тут с одного полмешочка будет!
Полиэтиленовые мешочки Нисса предварительно сложила нам в кармашки рюкзаков — обо всем позаботилась, — теперь мы собирали в них пухлые сизые ягоды. Теплые на ладонях, сочные на языке.
— Сладкая какая…
Кажется, Лайза на время забыла о собственном любопытстве — изредка почесывала покрасневшую кожу плеч, отмахивалась от мошек и складывала в рот все, что срывала с куста.
— Так ты в мешочек не насобираешь.
— Зато я насобираю в себя, — она улыбнулась, — и вообще, тут ее столько, что всему Уровню бы хватило. Может, начнем продавать?
— Возить отсюда и торговать черникой на рынке?
Я представила нас — обожженных, в кепках и с облупленными носами — с лотками у прилавка. Довольных, сытых, вечно пахнущих хвоей.
— Хи, а почему нет?
Мы балдели. Слишком тепло, слишком хорошо и невероятно легко на душе. Наверное, вот так надо жить, когда счастлив. Еще бы так получалось всегда…
— А что там про эти тесты?
Она не забыла; я почесала щеку.
— Оказалось, что каждый камень значит какое-то слово. Их гравировала Комиссия, и поэтому они такие гладкие и странные, нечеловеческие. Я попросила Рена тогда прочитать мне все слова…
— И он прочитал?
— Угу.
На ветках прямо надо мной заливисто пели птицы, я на мгновенье заслушалась.
— Выяснилось, что каждое слово — это указание на то, за что именно был дан камень. Например, «верность», «рациональное мышление», «внимательность», «адаптивность», «осознанность», «аналитика», «интеллект», «эмоциональная устойчивость», «прагматичность», «выносливость», «динамика и сенсорика», «интуиция», «контролируемая жестокость».
— Жестокость?
— Да.
Теперь я понимала, почему Рен тогда вздыхал. Ведь теперь я знала, чему и как именно его обучали в серых стенах невидимого здания.
Ягод получилось набрать два мешка. С горкой. Мы несли их в руках, чтобы не помять, — даже завязать не получилось. Вернулись довольные, умиротворенные, напрочь объевшиеся, на лицах улыбки, под ногтями чернильные разводы. И сейчас сидели на чердаке, свесив ноги в окно, смотрели, как над холмами гаснет день.
Медленно синело небо, густел воздух, тонкой, почти невидимой пеленой расстелился над полем туман. Посвежело. Пахло стружкой, досками, разбросанным по полу сеном, а еще джемом, который на первом этаже варила Нисса.
— Хорошо здесь, да?
— Хорошо.
Наши красные лица багровели даже в неверном вечернем свете. Мы обе смотрели вдаль на неровную, но завораживающе-плавную линию холмов, которую уже зрительно выучили наизусть.
— Куда завтра?
— Поможем Эду в конюшнях. А потом, может, выдвинемся с ним на конную прогулку?
— А давай, — согласилась Лайза после паузы. Я уже знала, что этой ночью она будет стонать и просить намазать ее смягчающим кожу кремом — все-таки перележала на солнце. — Возможно, четвероногий друг понравится мне больше мотоцикла?
— Ага, и больше «Миража».
— Ну щас! Ничто и никогда не понравится мне больше «Миража».
В этом я не сомневалась.
Вечер был хорошим. Ласково обдувал разгоряченную кожу ветер, скользили по плечам волосы, засыпали укрытые синевой луга, снизу светились окна. Справа свистел сверчок — пока еще один, без проснувшихся и присоединившихся к нему собратьев.
— Ты джем будешь? — спросила я негромко.
— Не сегодня, — довольно икнула Лайза. — Сегодня с меня хватит черники.
А вот утром черничный джем пошел на ура — со свежими булочками и после картофельных драников. На вопрос Эда, как спалось, Лайза даже не имела возможности ответить, только довольно кивала, жевала булку и прихлебывала чай, и потому рассказывала я:
— Лайза отключилась сразу же, как коснулась кровати, а я еще полежала — мне все казалось, что по стене снаружи царапают чьи-то коготки. Я потом снова утром такой же звук слышала. Думаете, померещилось?
— Нет, не померещилось, — Эд усмехнулся, отчего сетка морщин на его лице углубилась — будто глина треснула. Блеснули светлые голубые глаза. — Это ящерки. Мелкие такие, их тут много. По стенам лазят, у белок еду воруют.
— У белок?
— Ага. Нисса для белочек рядом с подоконником насыпает иногда семечки, орешки, ягоды, вот ящерки и повадились их кормушку проверять. У них коготки цепкие, хорошо слышно, как по штукатурке скребут.
— А-а-а, вот, значит, кто это был.
Нет, я не испугалась ни ночью, ни утром, просто с любопытством прислушивалась, как к сопению подруги примешивается странный шорох. Слушала и гадала, кто это может быть? Про ящерок, признаюсь, не подумала.
— Ну что, девчонки, попробуем сегодня лошадей запрячь? Прокатимся хоть полчасика, в седле научу сидеть. Вот только сначала бока им почищу…
— Ой, а можно, я с вами? — с энтузиазмом запросилась Лайза.
— Лошадей чистить? Да я сам могу…
— Я тоже хочу!
— Так пойдем, кто ж против? Буду только рад.
И Эдвард широко улыбнулся. А я, оглядев гору посуды в раковине, оставшуюся еще со вчерашнего вечера, повернулась к Ниссе.
— А я на кухне помогу, ладно?
Та тут же замахала руками — ее рот, как до того у Лайзы, был занят булочкой. На жесты — мол, иди развлекайся, нечего тут торчать, — я не обратила ровным счетом никакого внимания.
— Мне хочется с тобой побыть, ну ведь можно?
Хозяйка дома улыбнулась и довольно кивнула.
Грохотала в мойке посуда, пузырилась и ловко мелькала в натруженных руках губка. Эд и Лайза отбыли в конюшню, а мы остались. Вытирая тарелки и стаканы вафельным полотенцем, я вдруг подумала о том, что никогда толком не общалась с Ниссой, не было возможности. Тогда, в палате Корпуса, мы обсуждали побег, и только — там было не до личных тем, после, когда сидели на лавочке, попрощались хоть и эмоционально, но коротко. Она и я — два, можно сказать, незнакомых друг другу человека, оказались очень родными — слишком многое преодолели вместе, слишком сильно изменили друг другу жизнь.
А теперь молчали.
Потому что комфортно, потому что хорошо. Наверное, так ощущают себя прошедшие через дремучий лес, овраги, водопады и болота отшельники — те, кто без лишних слов протягивал другому руку помощи и спрашивал не словами, но глазами: «Живой? И хорошо».
Вот и мы как те отшельники. В кухне светло, в кухне душевно, и тишина.
В какой-то момент молчание, однако, вызвало неловкость, и Нисса завела разговор первой.
— Как живете-то? — спросила просто.
Я почему-то без лишних слов поняла, что это она про меня и Рена.
— Хорошо живем, правда.
— Не ругаетесь? — Она спрашивала без праздного любопытства, но с тревогой — как человек, которому не все равно. — А то… суровый он у тебя.
— Не ругаемся.
Мы и правда не ругались. Не потому, что такие уж идеально совместимые, вовсе нет, а потому, что хорошо осознавали этот факт: что разные, что придется притираться, проявлять гибкость, терпение. Потому и не ругались.
— Он заботливый на самом деле. Хороший.
И суровый, да. Мой Рен. О нем я всегда думала с теплотой. Сегодня утром звонил, выспрашивал, как дела, чем собираемся заниматься, не обгорели ли вчера на солнце? Соврала, что не обгорели.
— Значит, не зря ты за него боролась.
Я помотала головой. Конечно, не зря. Как увидела, так и пропала сразу же — какая тут может быть ошибка? А что путь друг к другу оказался непростым, так он часто непростой. Зато вон как все закончилось — для нас совместной жизнью в городе, для Ниссы и Эда — на ранчо.
— А ты счастлива здесь?
— Очень. — Ответила и не соврала. — Знаешь, я никогда, наверное, так счастлива не была. Не в том дело, что здесь у меня есть все, о чем я когда-то мечтала, но здесь есть другое — больше. Тишина, покой, глубокая радость, которой раньше не было нигде.
— Это потому что Эд?
Ответ не понадобился. Что-то изменилось в ней, в Ниссе, в самой ее глубине. Как будто в том месте, где раньше была лишь скала, распустился вдруг теплый, живой и яркий цветок — зашелестел листьями, распустил лепестки, потянулся к солнцу. Такое всегда чувствуется, когда человек находит свое место.
— А ты так и создаешь витражи? Не ушла? Ведь, наверное, смысла работать сейчас нет.
— Нет, но я не ушла — люблю свою работу. Мне без творчества сложно.
— Вот и мне, как выяснилось, тоже.
Посуда сверкала вымытыми и вытертыми боками, заняли свое законное место чашки в шкафу и ложки в ящике стола, Нисса с довольным видом повернулась ко мне и качнула головой.
— Хочешь, покажу, как провожу досуг?
— Как расписываешь тарелочки? Конечно!
— Нет, как вышиваю. Я что-то в последнее время страшно полюбила всю эту кропотливую тягомотину, прямо души не чаю. Нет, ты могла представить меня с нитками? А оно вон как получилось.
Когда я наконец добралась до конюшни, лошади уже были вычищены, а Лайза обучена премудростям надевания и снимания сбруи. И теперь учила меня:
— Нет, вот это (этим оказалась металлическая палка-загубник) запихиваешь ей в рот…
Бедная Леди, на которую меня вскоре намеревались усадить, совершенно не желала разжимать зубы и потому недовольно мотала головой.
— Ну давай же, открывай. Твоя еще спокойная, а моя — Волнушка которая — так фыркнет, что хоть сразу через забор.
— Да они обе милые, — раздался из дальнего конца загона голос Эда. Он находился в кладовой, где подбирал нам по размеру шлемы для верховой езды. — Попробовали бы вы сесть на Арти…
— Ну уж нет, спасибо, — хохотнула Лайза, — мне и эта кажется настолько неуправляемой, что хоть не садись вообще.
— Да ладно тебе, нужно только найти, где руль, где переключаются скорости и какой заливать бензин, а там станет проще.
— Бензин? — Подруга выпучила на меня кажущиеся невероятно синими на фоне покрасневшей кожи глаза. — Да ты знаешь, как они с этой травы-бензина пердят? — В этом месте она понизила голос и перешла на шепот. — Когда я твою Леди чистила, она как «подвезла» — меня чуть не сдуло! До сих пор голова кругом…
Переданное мне в руки седло в эту секунду едва не выскользнуло из пальцев от хохота.
А потом была езда — настоящая. Когда земля плывет где-то далеко под ногами, когда спина покачивается в такт не твоим ногам, когда сзади то и дело мелькает, отгоняя мух, длинный конский хвост. Леди ступала мягко и даже грациозно, впереди маячил круп Волнушки, еще дальше — Кометы, на которой восседал Эд. А мимо плыли луга — бесконечные просторы некошеной травы и калейдоскоп красочных шапок диких цветов. Носились мимо беззаботные бабочки, скользили по небу, рассеивая свет, кучерявые облака, холмы казались залитыми всеми оттенками зеленого: изумрудным, охристым, травянистым, глубоким хвойным; синели и коричневели на горизонте кажущиеся полупрозрачными очертания гор. Пересеченное вдали извилистой лентой реки под жарким солнцем грелось, дремало плато — шелест ветра, тишина, застывшая вечность.
Мне вдруг стало понятно, как можно жить в этом месте. Нет, не так — стало понятно, как можно хотеть жить именно здесь, а не где-то еще, стали как никогда раньше ясны слова Ниссы про глубокий покой. В городе такого нет — в городе вечный шум, суета, погоня за совсем иными ценностями.
«А еще там Рен, там наш дом, там любимые улицы и магазины, там в саду растут клены…»
Да, везде хорошо по-своему.
В какой-то момент лошадь Лайзы сбавила скорость и поравнялась с моей. Теперь Леди и Волнушка шагали бок о бок и, кажется, были довольны. Наши с Лайзой стремена поскрипывали и почти соприкасались, изредка, чтобы проверить, что все в порядке, оборачивался Эдвард — его жилистая фигура статно смотрелась в седле, навевая мысли не то о фильме, не то о телевизионной рекламе.
— Ну что, это лучше, чем мотоцикл? — поинтересовалась я с улыбкой, макушку ощутимо припекало даже через панамку.
— Не знаю, я еще не поняла. Пока идем тихо — все спокойно, но сдается мне, что этот механизм сам решает, когда и на какой скорости ему ехать.
«Этот механизм» изредка косил на Лайзу карим глазом. По-доброму, в общем, косил, безобидно, но с некоторой хитрецой.
— Видишь? Я же говорю — морда хитрая. Кажется, что она слушается меня только для вида.
— Ну, лошади же живые, у них свои мозги…
— Вот это меня и смущает. Но все равно здорово.
Какое-то время мы ехали молча, любовались окрестностями, разглядывали проплывающие внизу ярко-оранжевые на зеленом шапки огоньков, дышали совсем не октябрьской жарой.
— Что будем делать, когда вернемся?
— На пруд точно не пойдем.
Это мы обсудили еще утром — за вчерашний день назагорались так, что теперь только в мешках из-под картошки ходить. Сегодня на нас были рубашки с длинным рукавом, льняные брюки по щиколотку и панамки в режиме «снимать строго запрещено».
— Хочу порисовать немного, сделать наброски Арти. Думаю, потом еще накидаю в общих чертах ранчо и когда-нибудь напишу для Ниссы с Эдом полноценную картину маслом.
— Пиши сразу две — я тоже такую хочу.
— Тогда три. А то и я бы себе в спальню повесила.
— Тогда точно три, — улыбнулась Лайза. — А я тогда возле тебя книжку почитаю. Ты говорила, у тебя есть какая-то.
— Лучше газету с вакансиями почитай.
— Элли, не будь занудой. Вернусь, тогда буду об этом думать. Не сейчас.
— Хорошо.
Я хотела добавить, что вовсе не хотела быть занудой и что просто забочусь о Лайзе, потому что она достойна большего, но в этот момент моя Леди издала абсолютно непристойный звук, напоминающий чахнущий драндулетный мотор.
Я прыснула.
— А ты говоришь, не похожа на мотоцикл!
— Вот видишь, как они пердят?
— Как будто ты так не делаешь!
— Ну не прилюдно же!
— А тут никого и нет — одни холмы кругом.
На этот раз, прежде чем расхохотаться в голос, лиловым глазом на меня покосилась подруга.
К разговору о Рене и его камнях Лайза вернулась сразу же, как только я взялась рисовать. Я едва успела нанести на бумагу пару штрихов, когда сидящая на раскладном стуле подруга уже захлопнула только что открытую книгу.
— Расскажи мне, что дальше, а?
К этому времени мы вернулись с прогулки, поели и теперь мирно расслаблялись в тени заботливо установленного для нас Эдом переносного зонта — такие часто раскрывают над столиками у летних кафе. Зонт был старым, его края трепыхались на ветру как флажки, а бордовая ткань давала отсвет на бумагу, но он мне не мешал — я все равно набрасывала карандашом.
— В смысле — дальше?
— Ну, с этими камнями и символами. За что именно они давались, что нужно было делать? Или Рен не говорил?
Почему же, говорил, и то, что он говорил, я почти дословно помнила до сих пор — уж слишком сильное впечатление на меня произвели его слова.
— Тебе по порядку?
— Да как угодно. А ты про все помнишь?
— Не про все, наверное, но про большинство.
Вскоре солнце «погасло», укрылось за тучей; я взглянула на небо и удивилась:
— Слушай, а вовремя мы свернули с прогулки. Посмотри на горизонт, кажется, будет нам к вечеру гроза.
— Ага, а то и гораздо раньше.
Действительно, вдали уже сгрудились стайками тяжелые дождевые облака, усилился ветер, зашелестел листами альбом, сильнее затрепыхался зонтик. Штрихуя круп нарисованного коня, я погрузилась в воспоминания. Странно, что Лайза об этой истории не забывала — что-то ее в ней держало. Меня, впрочем, тоже.
— А на чем я остановилась?
— На том, что он перевел, что именно написано на этих камнях. Ты назвала сами слова, а как и за что они давались, не сказала.
— Ладно, сейчас расскажу. В общем, насколько я понимаю, ни один из этих камней не достался Рену просто — за каждый пришлось заплатить и временем, и усилиями, а где-то и эмоциями.
«Частью себя».
— Он не говорил мне, как давно устроился работать на Комиссию, но я так понимаю, что давно. И тренировали его там какими-то сложными методами — не как обычного солдата, но как… машину, что ли.
— Ты это серьезно?
— Угу. — Я невесело кивнула. — И если для того, чтобы получить камень «аналитика» или «интеллект», ему пришлось сдать разбросанную во времени серию электронных тестов на компьютере, то с остальными, как я поняла, было сильно сложнее. Начальник хотел иметь не просто подчиненного-наемника, но кого-то со стальными нервами, головой-компьютером и телом, способным восстанавливаться в несколько раз быстрее.
— И потому проводил на Рене эксперименты? Как с мутантом?
— Нет, в плане физического тела не проводил, только как-то усовершенствовал процессы регенерации, а вот с мозгом…
— Что с мозгом?
Говорить ей или нет? Она моя подруга и, значит, поймет, не осудит. И все равно вспоминать было тяжело.
— Ну мне кажется, этот Дрейк над Реном издевался.
— Ты серьезно?
— Угу. Например, возьму самое простое. Помнишь камень «верность»? Перед тем как этот камень оказался в вазочке, происходили довольно интересные события, так говорил Рен. К нему приходили неизвестные люди со всякими предложениями о работе, обещали большие деньги, хорошие должности, неограниченную власть, просили переметнуться.
— А на кого еще можно работать на Уровнях, если не на Комиссию?
— Я не знаю, Лай, честно. Но Рен говорил, что предлагали ему очень много — просто какие-то бешеные бабки.
— И он отказался?
— Да, он отказал всем.
— Так это не издевательство, а проверка на лояльность. Так некоторые боссы проверяют своих сотрудников.
— Хорошо, тогда другое. Камень «внимательность». Знаешь, после чего он появился?
— Нет.
— Приходишь ты, допустим, домой. А у тебя там все то же самое, но ключ в сумке другой. И замок в двери тоже. Нет, надо что-нибудь другое в качестве примера, замок — это очевидно. Например, полотенце не того цвета в ванной или цветок на окне вдруг поменял форму лепестков. Вот ты это сразу заметишь?
— Возможно…
— А возможно, и нет.
— Только как такое может произойти? — Лайза отложила книгу на траву и подалась в кресле вперед, я тем временем продолжала вырисовывать коню копыта. — Цветок не может так просто поменять форму лепестков.
— Может. Если этим занимается Комиссия. Изменение и наложение реальностей одну на другую — так называемый «тест на внимательность». Рен говорил, что происходили странные вещи, которые порой наводили его на мысли о собственной шизе: вдруг менялись соседи, а если проверять, выяснялось, что они всегда там жили; или вдруг в саду то прибавлялось, то убавлялось деревьев, меняли цвет цветы на кустарниках…
— Клево…
Лайза — она и есть Лайза. Ей все, что необычно, — клево.
— Да что же клевого в том, когда заходишь в гараж, а там вроде бы твоя машина, только форма у нее чуть-чуть другая? И что, если подобные вещи меняются чуть ли не каждый день? Тут хочешь не хочешь, а начнешь считать себя шизиком. Не жестоко?
— Нет! Здорово. Хотя, наверное… так жить не очень просто. Действительно решишь, что потерял память.
— Ага, и так каждое утро.
Я выдохнула в раздражении — нет, подругу так просто не пронять, придется рассказать кое-что покруче — поднять тяжелую артиллерию.
— Ладно, сначала упомяну простое, чтобы потом не возвращаться. Рен говорил, камень «рациональное мышление» ему дали после серии сканов мозга при эмуляции определенных ситуаций — они там считывали уровень эмоций при принятии решений. А еще он говорил, что теперь бы тот же самый тест не прошел — не после того, как в его жизни появилась я.
— Почему?
— Потому что тот Рен, которого они хотели видеть, никогда бы не кинулся спасать девчонку из-под обломков, не припер бы ее домой, не стал бы лечить и не выжег бы ей свой телефонный номер в памяти. Ну и, соответственно, не надел бы ей после на палец свое кольцо.
— Потому что «машине» не нужны вторые половины?
— Ну, типа того.
— Тогда он точно не тот же самый Рен.
— Его Начальнику достаточно и «этого» Рена. Видимо, результаты остальных тестов остались прежними.
— Так что ты говорила про сложные, в которых над ним издевались?
Я перевернула листок и принялась набрасывать новый контур Арти, который к тому времени развернулся другим боком и теперь сонно кивал у забора.
— Ну смотри, тест «адаптивность». Знаешь, в чем он заключался?
— В чем?
— Например, тебе с периодичностью раз в неделю приходят и говорят следующее: «Лайза, отныне у нас меняются условия работы. Полностью».
— И?
— Теперь ты работаешь за зарплату в два раза меньше.
— Хм…
— Или: «Лайза, начиная с этого дня ты выходишь на работу по ночам». А еще ты переезжаешь жить в наше общежитие. А потом снова переезжаешь, причем в район, который тебе совсем не нравится. А затем за твоей дверью обнаруживаются соседи пьяницы, которых еще вчера там не было. А после тебе говорят, что отныне тебе предстоит работать в совершенно ином коллективе и на другой должности. А еще тебя временно заставят с кем-нибудь сожительствовать…
— Фу, фигня какая-то! Зачем?
— Да затем, чтобы посмотреть на уровень твоей эмоциональной устойчивости в момент стрессовых ситуаций.
— Да меня бы порвало! Уже на втором условии.
— А Рена, видимо, не порвало, раз камень ему все-таки дали.
— И он что, сожительствовал с кем-то?
— С каким-то дураком, который его сильно раздражал во всем.
Я знаю, о чем мы подумали одновременно — «Хорошо, что не с бабой». Да уж, это точно.
— Ну да, этот тест я бы, наверное, провалила. «Адаптивность». Фу.
Книга была окончательно забыта, теперь подруга то качалась в кресле, то поглядывала вдаль на облака, то погружалась внутрь себя, размышляла.
Мне, однако, удалось ее пронять. А ведь я рассказала еще не все.
— Перейдем к настоящим издевательствам?
— А были хуже?
— Спрашиваешь! Не буду брать «физическую подготовку», «точность» и «выносливость» — там все из названий понятно. А как насчет «эмоциональной устойчивости»?
— Он же только что был?
— Нет, то была «адаптивность», то есть приспособляемость к новым условиям жизни. А «эмоциональная устойчивость» — это другое. И это один из тестов, который я бы никогда не захотела проходить.
— Почему?
— Потому что там тебя лишают чего-то очень важного, ценного и следят за твоей реакцией. Ломают любимую вещь на твоих глазах, хамят тебе, выводят из себя.
— Если бы кто-нибудь сломал мой «Мираж», да еще на моих глазах!..
Краем глаза я увидела, как в негодовании сжались ее кулаки.
— Нет, Лайза, мы с тобой бы этот тест точно не прошли. Там не просто ломают, там, например, пытают твоего друга и просят тебя не вмешиваться. Или имитируют смерть близкого человека…
— Нет…
— Да. Я говорила, над Реном издевались. И был еще один тест — «контролируемая жестокость». Знаешь, что такое? Это когда надо самому кого-то пытать. Не потому что ты садист или потому что хочется, а потому что «надо».
— Не хочу слушать.
— А раньше хотела. Сама ведь спрашивала.
— Элли, ну зачем вообще кого-то пытать?
Да, я тоже задавалась этим вопросом. И потому задала его Рену, а теперь цитировала его ответ:
— «А что, если кто-то собирается взорвать торговый центр, где погибнут тысячи людей? Ты знаешь об этом, но не знаешь, где и когда это произойдет? Как получить информацию?»
— Неужели этот Дрейк не мог придумать какой-нибудь «укол правдивости»? Чтобы просто влить человеку — и тот сам все рассказал?
— Не знаю. Зато тебе теперь понятно, что это за камни и за что они достались Рену, точнее, какой ценой.
— Но это же ужасно!
Согласна. Вот теперь мы обе сошлись в одном и том же мнении, услышали эмоции друг друга и полностью их прочувствовали.
Наверное, разговор наш длился и длился — о подобных вещах можно говорить долго, но в тот момент, когда я намеревалась попросить Лайзу передвинуться ближе к лошади (хотелось детальнее прорисовать морду), из дома выглянула Нисса.
— Девочки, собираюсь закидывать белье в стиральную машину. Есть что постирать?
И мы отправились в комнату перебирать сумки.
А гроза в тот вечер действительно разбушевалась. Не гроза — грозища! И пока за стенами ранчо властвовала непогода — хлестал ливень, гнулись деревья и грохотал гром, — мы вчетвером играли в карты. Весело играли, с азартом. Иногда жульничали, иногда возмущались, а после хохотали, заедали все это плюшками, запивали компотом из ягод и раздавали карты по новой. И в который раз неслышно думали о том, что собраться вместе было хорошей идеей, замечательной. Несмотря на то, что мы с Лайзой были гостями, а Нисса и Эдвард хозяевами, никто не чувствовал дискомфорта. Мы не просили нас развлекать — находили занятия сами, а они не старались казаться излишне «добрыми» — просто оставались самими собой: тихой задумчивой Ниссой, любящей свои дела, и улыбчивым жженым от солнца Эдвардом, души не чающим ни в Ниссе, ни в лошадях.
Они действительно нашли свое место, нашли друг друга и занятие по душе. Сложно было смотреть и не радоваться, приятно понимать, что когда-то надеялся и старался не зря. Хорошие люди, хорошее лето, и мы были счастливы.
Вот только после нашего разговора у загона стала излишне задумчивой Лайза. Она прекрасно вливалась в общий ритм беседы, ничего не упускала, отлично жульничала, но я видела — что-то не дает ей покоя, будто теребит изнутри. Кажется, я даже знала что.
Все прояснилось, когда мы снова поднялись на чердак — посидеть, посмотреть на уходящую грозу, подышать свежестью.
— Элли, получается, он столько страдал…
— Знаю.
— Какая… поганая профессия!
— Да не поганая. Просто такая, какая есть. В каждой профессии требуется своя подготовка, а в этой она особенная — не всем по зубам.
— Жестокая.
— А я говорила.
— Слушай, ну… Ведь можно что-то сделать? Как-то…
Она не могла подобрать слов, а я абсолютно точно знала, о чем она думает. «Ведь нужно же чем-то компенсировать жестокость. Добром? Любовью?»
И я даже нашла способ, просто не успела ей об этом поведать.
— Но из этой истории вытекает и хорошее.
— Что именно? Она заставила тебя любить Рена еще сильнее?
— Да я и так люблю его, как дура. Куда уж сильнее?
Мы хихикали, наблюдая, как над мокрым лугом клубятся мутные ватные облака и стелется туман, дышали бодрящей травяной сыростью.
— Просто я понимаю, о чем ты говоришь. После того, как он все это рассказал, я тоже долго думала, что бы такого сделать, чтобы…
— Показать ему, что он не машина, а человек?
— Да.
— И что придумала?
— Я купила камни. Такие же черные, как были в вазочке, — почти такие же: гладкие, красивые, овальные, специально ходила за ними на ярмарку самоцветов. А потом заказала гравировку. Принесла ювелиру в качестве примера один из «старых» камней — ну, чтобы стиль сохранить, — и попросила нанести на «мои» камни совсем другие слова.
— Какие?
У Лайзы от возбуждения даже приоткрылся рот. Вдали еще погромыхивало, гроза уходила не спеша, с достоинством, с апломбом, будто говорила: «Видите, я еще никуда не тороплюсь. А захочу и вообще вернусь…».
Пусть бы возвращалась — мы были не против.
— Я попросила выгравировать слова «любовь», «доброта», «радость», «сочувствие», «чуткость», «внимательность», «отзывчивость», «мудрость», «справедливость», «мужественность» и «великодушие». И стала отдавать их в подходящих ситуациях. Например, когда однажды мы вернулись в бунгало, а вечером Рен накрыл ужин прямо на берегу — так красиво было: свечи, розы, лепестки на песке, — я подарила ему камень «любовь». И сказала, что он — тот, кто умеет любить по-настоящему, и потому камень с этим символом обязательно должен быть в его корзинке.
— А он?
— Он очень долго молчал.
А после моих слов долго молчали и мы. Потому что знали — Рен чувствовал многое. Дрейк никогда не подарил бы ему такой камень, не проводил бы тестов на «любовь», не тестировал бы «доброту».
— Взял?
— Взял. И куда-то дел все остальные. Не знаю, может, просто убрал? Но когда я проснулась утром, корзиночка была пустой, а на дне лежал только один камешек — мой. Как будто только он один был ему важен.
— А остальные? Когда ты подарила ему остальные?
— Я…
Ответить я не успела — нас позвали ужинать, и Лайза фыркнула:
— Блин! Опять на самом интересном месте!
Быстрый стук ложек о тарелки, хруст ломающегося ароматного хлеба, зачерпывания, прихлебывания, наши довольные лица и множество комплиментов хозяйке после. Как только ужин завершился, мы тут же перебазировались в спальню. Залезли на одну кровать, открыли окно, чтобы влажная свежесть наполнила маленькую комнату, и продолжили прерванный ранее разговор.
— А «доброту» ты ему за что подарила? — Лайза чесала укушенную коленку, в полумраке спальни ее глаза блестели любопытством.
— Я ее еще не подарила. Я ведь еще не все успела, только некоторые.
— А какие?
— «Чуткость» я отдала, когда Рен помог Антонио. Наш повар некоторое время назад присмотрел здание для ресторана, которое захотел выкупить, но владельцы по какой-то причине отказали ему. Причем сослались на глупую причину — я не сильна в бюрократии. Рен тогда почувствовал, что виранец грустит, разговорил его — а ты попробуй его разговорить! Он же вежливый вконец, все время тебе будет отвечать, что все хорошо, — и пошел вместе с ним разбираться.
— И что, они выкупили это помещение?
— А то! А после я сразу же принесла ему новый камень.
— И он обрадовался?
— Очень.
Мне опять вспомнился момент, когда круглый черный камешек лег в широкую теплую ладонь Рена. Выражение его глаз, застывшая в них глубина.
— И он положил его в ту же корзинку, где лежала «любовь»?
— Да.
— Увез в бунгало?
— Наоборот, привез эту корзинку домой. Сказал, что раньше не хотел держать ее на глазах, так как на некоторое время усомнился в ценности своих достижений.
— Почувствовал то же, что и мы? Что из него пытаются сделать машину?
— Наверное. Так вот после он ее увез, а теперь она у него в кабинете стоит.
— И сколько там всего камней?
— Пока только пять: «любовь», «чуткость», «отзывчивость», «сочувствие» и «мужественность».
— А «отзывчивость» за что?
— Будешь смеяться. Как-то раз я сама решила ему устроить искусственный тест.
— Вот же блин! Дрейка ему было мало!
— Да ты слушай! Ну да, я немного поиздевалась, но не сильно. Весь день дергала его с тупыми поручениями: сходи со мной в магазин, открой банку, помоги вытрясти половик, даже кисточки попросила помыть.
— Это еще не так много…
— Ага, это только за час или два. А за весь следующий день я попросила еще примерно сто тысяч вещей — это купи, то подай, тут сделай, там посмотри, здесь просто посиди со мной…
— И Рен не взорвался?
— В том-то и дело, что нет. Терпел. Было видно, что ему не нравится моя навязчивость, но, Лайза, он ни разу не рыкнул, не оттолкнул, не нашел причины, чтобы сказать «Нет», хотя мог бы. Причем мог бы просто отмахнуться — «Я занят», и тут бы я ничего не сделала.
— Не сказал?
— Не сказал.
— Золотой.
— И не говори. В тот день я тихонько добавила в его корзину еще один камень.
— И когда он его увидел?
— Через час. Пришел с ним в ладошке и нежно так меня поцеловал. Говорит: «Специально издевалась ведь день?» А я красная как рак. Он только рассмеялся.
Мы помолчали.
Я смотрела в окно и думала о том, как сильно соскучилась по нему — по своему нежному и сильному мужчине. А Лайза погрузилась в собственные мысли с тем же самым выражением на лице, какое уже появлялось на нем в самом начале моего рассказа про Рена, — мечтательным, мол, «надо же, они все-таки существуют».
Да, я бы тоже не поверила, если бы не познакомилась с одним. И не жила бы с ним теперь.
— А «сочувствие» за что?
По жестяному козырьку время от времени ударялись капли, стекали с кровли, разбивались на мелкие брызги и мокрой пылью оседали на полу.
— А помнишь, когда обрушилась крыша в торговом центре?
— В «Облаках»?
— Да. Там еще покалечило много народу.
— Помню.
— Я однажды увидела письмо-благодарность — несла Рену почту в кабинет, а оно лежало сверху.
— Ты прочитала его письмо?
— Оно было не в конверте! Просто лист, глянцевый такой, как будто рекламный. Я сначала хотела выбросить, а потом случайно увидела, что он именной, и застыла. Там говорилось: «Уважаемый Рен Декстер, благотворительный фонд „Возрождение“ выражает Вам свою благодарность за помощь пострадавшим во время катастрофы, которая случилось такого-то числа. Деньги в размере… которые Вы перевели на наш счет, будут использованы для помощи больным и покалеченным людям, а также для реконструкции помещения с учетом… бла-бла-бла». Не помню дословно.
— А сумма-то какая стояла?
Я медленно втянула носом воздух и не спеша выдохнула. Знала, какой эффект это произведет на Лайзу.
— Двести тысяч.
— Двести тысяч?! Ты шутишь?
— Нет. Он перевел им двести тысяч — этим людям, которые попали в больницу. И для того, чтобы это здание больше не рушилось.
— Слушай, — у Лайзы в мозгах беспокойно ворочалась какая-то идея, — а может, он сам должен был предотвратить обрушение и не смог?
Я невесело усмехнулась — нет, мы с ней точно были похожи, потому что в какой-то момент эта мысль тоже приходила в мою голову.
— Нет, я спрашивала. Я тогда принесла ему эту бумажку и спросила. Он ответил «Нет» — не стал бы врать.
— Ничего себе.
Я согласно кивнула.
— Блин, Элли, а ты молодец.
— Почему?
— Знаешь, я не уверена, что додумалась бы до такой идеи о камнях. Просто переживала бы, наверное, что мой мужчина пережил все эти тесты, но не додумалась бы выгравировать новые символы.
— Не принижай свои способности, уж я-то их знаю. Ты много до чего додумалась бы.
— Ну… Не знаю, не уверена. И все равно ты молодец. Вот сильно-сильно. А про последний расскажешь?
— Про «мужественность»? — тут я захихикала.
— Ты чего хихикаешь? Это что, хихикательный камень? Мужественность ведь за что-то брутальное дается? За то, что может только мужчина?
— Я подарила ему его за стриптиз!
— ЧТО?!
Я расхохоталась в голос.
— ЗА СТРИПТИЗ?
— Да. Как-то Рен вернулся домой в подпитии, а у меня было странное настроение — хотелось чего-то жаркого, страстного и…
— Не продолжай, я уловила.
— В общем, я попросила стриптиз. А камень ему отдала со словами: «Только ты умеешь, танцуя в пьяном угаре, оставаться таким же непристойно привлекательным, брутальным и по-мужски красивым».
— И он взял?!
— Взял! Ты бы видела, с какой гордостью!
— Ой, мужики они и есть мужики! Пьяный Рен в трусах, с камнем и гордым видом!
— Без трусов!
— Это я представлять не буду, оставлю тебе!
И мы обе принялись хохотать.
А дальше дни потекли-побежали.
И уже казалось, что мы всегда бегали по этим деревянным лестницам, начинали утро, потягиваясь на скрипучем крыльце, ели из разрисованных Ниссой керамических тарелок, мотались на пруд с одеялом загорать, катались на лошадях, ездили с Эдом в ближайший магазин за продуктами, болтали по вечерам на чердаке. Мы привыкли к комариным укусам (насколько это возможно), к своим бордовым физиономиям, к тому, что неожиданно легко стали болтаться на талии шорты, к баночке черничного джема, к булочкам по утрам. Мы просто привыкли.
И неожиданно осознали, что завтра вечером возвращаемся домой. Вот как-то так. Сразу.
Чтобы мы не успели загрустить, Эд тут же предложил:
— А как насчет прогулки подлиннее? Доберемся до дальней рощи, сложим костер, посидим, когда начнет смеркаться, вернемся.
— Все вчетвером?
Идея тут же заворожила и меня, и Лайзу.
— Нет, — рассмеялась Нисса, — я верхом езжу очень редко. Обычно лошадей выгуливает Эд — это его.
— В последние дни это было просто. Когда прибавилось два наездника.
Мы пыжились от гордости. Все потому, что уже не боялись скакать галопом, умели чувствовать ритм, движение крупа, и потому что уже не болели спины, а ногам было легко в стременах.
— А я тут побуду, хочу доделать кое-что до завтра, мне как раз свободный вечерок не повредит.
Кажется, Нисса что-то вышивала, но что именно — не показывала, таилась. Я надеялась увидеть ее шедевр хотя бы перед отъездом, но настаивать в любом случае не стала бы. Все-таки творчество — это личное, как не понять?
И все равно кожа зудела любопытством. Теперь я точно знала, что по возвращении напишу серию картин про «ранчо»: и дом нарисую, и закат над лугом, и Эда вдалеке, и лошадей — набросков у меня хватало, а воспоминаний тем более. И мои картины однажды появятся на стенах этой гостиной или хозяйской спальни — приятно. Да и у нас с Реном в доме они будут отлично смотреться. И у Лайзы.
А Нисса хитро блестела глазами.
Нет, она однозначно готовила какой-то сюрприз.
Вечерний лес.
Сонно кивают у стволов привязанные неподалеку лошади, медленно гаснут, путаясь в чаще, лучи уходящего солнца, гаснет день — наш последний день на плато.
Костерок мы все-таки сложили.
Точнее, его сложил Эд, пока мы раскладывали на газете колбасу, хлеб, пока нарезали в миску мытые огурцы и помидоры, пока крошили зелень. Собрал хворост, сложил шалашик, набил его бумажными шариками, поджег. И тот зачадил, поплыл сквозь низкорослые кусты дымок, потянулся вниз по оврагу, затрещали сучья.
Смеркалось.
В полдень мы в последний раз сбегали на пруд. Повалялись в удовольствие уже без боязни обгореть — не потому что не солнечно, а потому что вернемся, и такого солнца уже не будет до следующего лета; поплавали, полюбовались на уточек, даже попытались покормить их хлебом. Дошли и до черничного леса, принесли Ниссе еще три мешка с ягодами, чтобы с запасом, зачем-то слазили на чердак, просто побыли там.
А теперь отдыхали в лесу.
Мы привыкли к ним — к молчаливому, но улыбчивому Эду, к не особенно разговорчивой, но настоящей и душевной Ниссе, мы привыкли к этому месту, к себе здесь.
— Эй, девчонки, кажется, вы все-таки приуныли. А у меня компот с собой есть, налить?
Мы бодро кивнули. Он старался, как мог: развлекал, подбадривал, поддерживал.
— Ну-ну, ведь вы еще приедете, ведь так? Обязательно приедете, — приговаривал, пока разливал напиток в кружки. — А мы будем ждать. Новую пристройку к дому закончим, кур заведем, пару лошадей докупим, чтобы уж совсем как в мечтах.
— И кошку, — мечтательно добавила Лайза.
— Хе, кошку, — улыбнулся Эдвард. — Дорогие они. Но может, и кошку — Нисса их тоже любит. И вы давайте, чтобы было о чем рассказать, чем поделиться: учитесь, работайте, узнавайте. Просто радуйтесь жизни.
Мы и собирались. Просто когда одно событие сменяет другое, всегда есть грань, черта, которую переступаешь. Что-то оставляешь позади, к чему-то делаешь шаг навстречу, и грустно. Одно растворяется за спиной, другое выплывает из неизвестного ранее будущего — каким оно сформируется, хорошим, плохим? Ждешь, волнуешься, трепещешь.
А за спиной мы оставляли ранчо. И это лето.
Но бодрились, не отчаивались, пообещали себе и друг другу, что обязательно вернемся.
— Я хочу вам картины нарисовать. Только ты не говори Ниссе, ладно? Хочу сюрпризом.
— Картины? Им она порадуется, любит, когда красиво. Да и я… — Эд вдруг смутился. — Только чтобы тебе не в тягость, это… если время будет.
— Будет-будет, — я рассмеялась, — я уже решила.
— Ну и здорово.
— А я новую работу найду, — кивнула Лайза, — действительно — отдохнула, и мозги на место встали.
— Ну, значит, не зря все. — Качнулась седая голова в шляпе. Шляпу Эдвард не снимал даже по вечерам, наверное, только перед сном. Кто бы знал, что он такой — живой, бодрый, подвижный. А ведь еще три месяца назад лежал в палате Корпуса, «умирал», был восковой весь, обездвиженный.
Повернулась его голова, светлые глаза блеснули в свете костра — он уловил мое настроение.
— Тоже часто его вспоминаешь?
Его? Да. Корпус.
— Вспоминаю. Забудешь такое!
— Согласен. Мог бы — стер бы из памяти, да вот только надо оно — все, что там хранится. Чтобы помнить, чтобы не совершать тех же ошибок.
— Послушайте, но вы ведь, наверное, как раз по ошибке туда и попали, — Лайза все-таки не удержалась, завела этот разговор. Я пихнула ее в бок — безрезультатно. — Простите, но я не верю, что вы или Нисса совершили что-то плохое. Не верю, не убеждайте.
А он не обиделся — он смеялся. Неслышно покряхтывал, сидя у костра, совершенно не смущаясь бестактному, на мой взгляд, вопросу.
— А это, Лайза, как посмотреть. Людей судить по одеже — оно последнее дело.
— А я не по одеже. Я интуицией.
— Интуицией. Давайте расскажу вам, как оно было — все равно ведь интересно, наверное? — а вы уж сами решите.
— Да не стоит…
— Давайте! — одновременно со мной выпалила Лайза.
Вот ведь вредная! А как же вежливость? Или я уже переняла ее — излишнюю вежливость — у Антонио?
Эдвард улыбнулся, потер верхнюю губу, взял с газеты кусок хлеба, накрыл его колбасой и устроился поудобнее.
Оказывается, был у Эдварда друг. Друг — не друг, товарищ — не товарищ, но учились одно время вместе, работали, даже занимались кое-какими исследованиями, комнату на двоих снимали — это когда были победнее. А когда после подработок на кварцевых раскопках стали побогаче, решили и первый совместный бизнес организовать — вот тут ушлый друг характер свой и проявил.
— Натаниэлем его звали — аристократически. Натом, если коротко. В общем, фермерским хозяйством мы решили заняться — ну, тяготеет у меня к нему душа. Тяготела. — Эд поправился, подпихнул носком ботинка в костер лежащую поодаль палку, задумался. — Да и Нат был не против, даже за, я бы сказал. Вот только за что именно «за», я тогда не знал. Договорились как: я вложусь по полной — пущу свои сбережения на покупку коров, оборудования, помещения, а он найдет нам дешевую рабочую силу. Говорил, есть на примете. Не знаю, была она у него или же сразу врал, но до бизнеса у нас так и не дошло.
— А почему?
Кружили комары, противно и тонко жужжали у ушей, мы привычно отмахивались.
— Да потому что деньги на покупку вроде как ушли, вот только оборудования я не увидел. Сначала он говорил — задерживается поставка, затем — что пришло с дефектами, мол, назад надо отправить, потом и вовсе перестал на звонки отвечать. Вот тогда-то я и «допер». Медленный я на этот счет, наивный.
Эд замолчал. Костер тихо уплетал веточки; кружил и улетал к верхушкам крон дым.
— А потом, когда допер, разозлился, конечно. Нашел его — не сразу, но нашел, — морду набил, сказал, чтобы деньги вернул.
— А он?
— Он, может, и вернул бы, я не знаю, но через неделю за мной пришли люди в серебристой форме.
— Из-за одной разбитой физиономии пришли? Да они что, совсем, что ли?
Лайза умела возмущаться — у нее всегда так искренне получалось, драматично — я иногда завидовала, что не всегда умею давать чувствам выход. А Эд усмехнулся.
— Не знаю, из-за его ли морды. Все дело в том, что в ту пору я занимался еще одним делом — запрещенным, я так думаю.
— Это каким?
— Пытался измерить настоящую границу Уровня. Ездил к окраинам, к силовому полю, мерил его сопротивление, пытался понять свойства, ставил флажки, делал пометки.
— А зачем?
Вот так Эд! Оказывается, и наука была ему не чужда — живой и острый ум не только теперь, но и тогда требовал найти область для применения.
— Ведь интересно же было! Как Комиссия его создала, как работает, совсем ли нельзя сквозь него пройти? Мне в какой-то момент начало казаться, что можно, если на высокой скорости. Вот только что там — за границей? Пустое пространство? Другой Уровень? Иная планета? Эти мысли не давали мне покоя. Думаю, что они на самом деле пришли из-за флажков и записок моих.
— Из-за любопытства? Да, такое могло быть.
Я согласно кивнула. Судя по словам Рена, Начальник зорко следил за тем, чтобы граждане жили в пределах городов или разрешенных для заселения местах, но не далее — был у нас когда-то разговор на эту тему.
— А что сказали на суде? Как объяснили?
Свой суд я помнила настолько ясно, как будто все случилось вчера: жесткие равнодушные лица представителей Комиссии, небольшую комнату, пустой стол, страшные слова.
— Сказали, что я что-то нарушил, а что, я так и не понял. Витиевато прозвучало, слова слились в одно, да и страх не помог — я тогда все ждал оглашения приговора, в стрессе находился.
Понимаю его.
— Дождался. А на следующий день уехал в Корпус. Принудительно-добровольно, так сказать.
И снова над полянкой воцарилась тишина. Только Лайза изредка скребла ложкой по дну тарелки — доедала салат.
— Значит, ты так и не знаешь точно — из-за друга такое произошло или из-за флажков?
— Не знаю. — Эд, совсем как когда-то, вновь стал серьезным, угрюмым. — Но флажки я больше не ставил, к границе не ездил. К «другу» тоже — ну его! Мы с Ниссой просто взяли кредит и купили ранчо. Вот расстроимся вширь, разрастемся, лошадей начнем разводить, тогда и отдадим все. Наладится оно потихоньку, уже наладилось.
— А про Ниссу расскажете?
Ну Лайза, ну чертовка!
Думала, Эд нахмурится еще больше, но тот наоборот просветлел лицом.
— Расскажу, чего нет-то? Ты про Корпус говоришь?
Подруга пристыженно кивнула. «Ага, — возликовала я внутри, — значит, совесть все-таки есть!» Но любопытство меня терзало тоже, а значит, не такими уж разными мы были.
— Да двойную бухгалтерию она когда-то вела. Не хотела, но согласилась — ей за это процент шел. Жила бедно в то время, перебивалась, чем могла, — понять можно.
«Можно, — мысленно согласилась я, — когда ты бедный, оступиться легко».
Вот так все оказалось просто — вроде бы и за дело оба попали в Корпус, а вроде бы и нет. Не поймешь. Можно ли судить человека за мошенничество? Конечно. А за бедность? Сложный вопрос. А флажки Эда… Тут вообще непросто, чужая душа — потемки. А душа представителей Комиссии — это не просто потемки, это дыра космического масштаба. Кто там разберет, что внутри? Для себя я сделала простой вывод: они — Нисса и Эд — прекрасные люди. Какими были, такими для меня и остались — радушными, честными, всегда готовыми помочь, — настоящими друзьями.
— Ну как, утолил я ваше любопытство?
Я улыбнулась стыдливо и с признательностью, Лайза потупилась:
— А ничего, что я так прямо спросила? А то я чего-то переживаю теперь…
— Переживаешь? Да брось! Не вопросы ставят людей в тупик, запомни, девочка, а их собственные ответы. Человека нельзя смутить — он сам себя смутить может, а мне скрывать нечего. И Нисса бы вам спокойно ответила, она себя не стесняется. Признает, что в чем-то хорошая, в чем-то плохая, за то и люблю.
А ведь он прав, подумала я, все мы в чем-то хорошие, в чем-то плохие. Нет злых и добрых, нет стопроцентного разделения — все это крайности. Люди — всегда смесь оттенков, вариации, все вместе и сразу. Вот и Рен — плохой он или хороший, если наемник? А я, если художник, то сразу хорошая? А если злая внутри или жадная? Эд прав — не вопросы смущают людей, а собственные на них ответы. Почему-то за этот вечер я была ему особенно признательна.
А Лайзу все равно собиралась пнуть.
Но это позже, когда вернемся на ранчо. Или домой. Или когда-нибудь.
Прогорел и погас наш костерок, закончился салат, миски отправились в привязанную к седлу сумку. Недовольно фыркнула, когда ее начали отвязывать от дерева, Волнушка, радостно заржала Комета.
Мы тронулись в путь.
Она подарила нам с собой по две баночки черничного джема, а еще по вышивке — две квадратные рамочки с натянутыми внутри лоскутами белой ткани. А на лоскутах вышиты загорающие на берегу пруда подружки — мы: одна в розовом купальнике, вторая в белом в синюю полоску. А рядом уточки. Мне достался лоскут, где уточки справа, а Лайзе — слева.
Мы долго держали подарки в руках, рассматривали, все никак не могли убрать в сумку, любовались. А потом обнимали хозяев.
— Вы ведь еще приедете?
— Обязательно приедем!
— И комната вас будет ждать, все в ней оставим как было.
Ага, все, только картины мои добавятся, но об этом я при Ниссе молчала.
Рен приехал раньше — не вечером, как говорил накануне по телефону, а еще до обеда — соскучился, я по нему видела. И я сама, несмотря на ежедневные звонки, соскучилась и теперь смотрела на любимого мужчину как в первый раз. Любовалась каждой черточкой на лице, глазами, губами, подбородком — всем-всем-всем. Млела, глядя на широкий разворот плеч, мечтала забраться на колени. На шею не кинулась только из-за посторонних, постеснялась, но он все понял, прочитал по моему взгляду — всегда это умел.
И снова дорога.
Гул машины, спокойные руки водителя на руле, плывущие за окнами пейзажи. Все так же и не так. Туда мы ехали белые, обратно возвращались коричневые, печеные. Тогда не знали, чего ожидать, лишь надеялись, что отдых пройдет хорошо, теперь вовсю скучали по плато, долинам, ранчо и лошадям. Тогда мы были полны предвкушения — фантазировали, придумывали, — теперь были полны эмоций и воспоминаний. Умиротворенные, отдохнувшие, как будто бы даже повзрослевшие.
Когда машина остановилась у ближайшей заправки и Рен вышел — «Нужно заправить, посидите?» — Лайза какое-то время смотрела в окно, потом повернулась ко мне и требовательно, с ноткой мольбы попросила:
— Ты ведь позвонишь мне в следующий раз? Не возьмешь с собой кого-то другого, не уедешь одна… не бросишь?
— Глупая! — Глядя на нее, я улыбалась. Она правда могла подумать, что в следующий раз я укачу на ранчо без нее? Да как же! Ведь мы — команда, мы всегда вместе, мы обе — часть счастливых воспоминаний.
А ведь она волновалась, переживала, я видела. И хотела ее пнуть. Да я любила ее больше жизни, эту синеглазую дурочку.
— Ну конечно я позвоню! И поедем обязательно вместе. Не я одна, а мы. Мы, слышишь?
— Обещаешь?
Лайза больше не волновалась, но все еще смотрела серьезно, чуть-чуть нервничала.
— Обещаю. Честно.
— Хорошо.
Подруга уперлась взглядом в заправку — туда, где за стеклом у кассы виднелся Рен, — и кусала губы.
— Эй, ты чего? Что-то не так?
— Да все так… — Руки Лайзы нервно скользнули по ткани шорт, сжали край, отпустили. — Слушай, я хотела тебя кое о чем попросить.
— О чем?
— Ты возьмешь меня к ювелиру?
— Что? К какому?
— Ну, к тому самому. Можно я куплю камень, закажу на нем гравировку и оплачу ее? А ты незаметно положишь этот камень к Рену в корзинку.
Я на какой-то момент опешила, даже рот приоткрыла и не сразу нашлась с ответом.
— Ты серьезно?
— Да.
— Но зачем тебе это?
— Я так хочу.
— И что ты хочешь на нем выгравировать?
— «Заботливость». У него ведь еще такого нет?
— Нет.
— Так ты положишь? Только не говори, что это от меня.
— А как я буду этот камень объяснять?
— Ну, найдешь как. Всегда находишь.
Я долго смотрела на нее — взволнованную, чуть нервную и… такую настоящую. Только такой человек мог стать мне другом, только к такому бы потянулась душа — искреннему, честному, душевному. Наверное, чем-то похожему на меня.
— Хорошо, я положу.
— Правда? Спасибо!
И она обняла меня за шею.
А с улицы, держа в руках шланг и ожидая, пока бак наполнится бензином, на нас, улыбаясь, смотрел через стекло Рен.
«Мы так здорово отдохнули!» — светились от счастья мои глаза. Лайза на него не смотрела, только я.
«Я вижу».
«Но я по тебе очень соскучилась. Очень-очень».
«Знаю. Чувствую. Буду ехать домой быстрее».
«Быстрее не надо, не торопись. У нас впереди много времени. Много-много, вечность».
И счастье, словно лучик, отразилось в серо-голубых глазах, наполнило их теплотой, светом.
Хлопнула дверца.
Зашуршал ремень безопасности, Лайза вернулась на свое место, гордо шепнула: «А у меня есть джем!» — как будто у меня его не было! — завелся мотор.
И мы снова тронулись в путь. Домой.