Грохотали колеса. Глухо, ритмично, и звук этот, к каковому Евдокия, по здравом размышлении, должна была бы привыкнуть за трое суток пути, раздражал неимоверно. Пожалуй, сильнее этого грохота — а порой Евдокии казалось, будто бы щелястый вагон, в котором не то что людей, скот перевозить стыдно, вот-вот рассыплется, — раздражал ее тоненький голос панны Зузинской, а заодно уж и рукоделие ее. Рукодельницею же панна Зузинская, по собственным словам, была отменною, а потому не в силах были помешать творческим ее порывам ни скрежет, ни тряска, ни уж тем паче такая вовсе досадная мелочь, как неудовольствие попутчиков.

Панна Зузинская, ловко перебирая пухлыми пальчиками, вывязывала шаль.

Спицами.

И спицы эти, вида весьма благолепного, подобающего даме почтенного возраста и рода занятий — а была панна Зузинская не кем иным, как свахою, — завораживали взгляд Евдокии. Хищно поблескивала сталь, и вот уже мерещилось, что будто бы не нитки она связывает, но паутину плетет.

— А вот, милочка, в Саповецкой волости, вы небось не слышали, так там отродясь водится, что невестушку в новом доме встречают руганью. — Панна Зузинская потянула ниточку, и клубок, на ее коленях лежавший смирнехонько, подпрыгнул.

И сама панна подпрыгнула, наклонилась, отчего пухленькие губки ее сжались куриной гузкой, а на личике мелькнуло выражение крайне неодобрительное, правда, для Евдокии так и осталось загадкой, что же панна Зузинская, которую на вторые сутки пути было милостиво дозволено величать Агафьей Прокофьевной, не одобряла: вагон ли, сам поезд или же те слова, что против воли сорвались с языка.

— Не поминайте Хельма, милочка, а то ведь явится. — Панна Зузинская прижала корзинку локотком, а вот Евдокии за ридикюлем пришлось наклоняться. И собирать рассыпавшиеся по грязному полу что стальные перья, что платки, что иные дамские мелочи, которые чем дальше, тем более бессмысленными ей представлялись.

— Так вот, собирается вся родня, что свекор со свекровью, что мужнины братовья со снохами… что иные… и каждый начинает новую невестку хулить, иные и плюются под ноги…

…Евдокия стиснула в руке перо, пытаясь справиться со злостью: судя по всему, плевались не только в Саповецкой волости.

Вагон был грязен.

Там, в Познаньске, это путешествие ей представлялось совершенно иным, и пусть бы дорожные чемоданы из крокодильей шкуры остались в чулане, но…

…не так же!

Тот самый третий вагон, в котором им надобно было ехать, еще на Познаньском вокзале поразил Евдокию какой-то невероятной запущенностью. Был он темен, не то грязен, не то закопчен, некогда выкрашен в темно-зеленый колер, но ныне краска слущилась, осталась пятнами, отчего вагон гляделся еще и лишайным. По грязным стеклам его змеились трещины, а проводник, которому вменялось проверять билеты, спал под лесенкою. Еще и калачиком свернулся, тулуп накинул для тепла, стервец этакий.

— Спокойно, Дуся, — велел Себастьян, уже не Себастьян, но бравый пан Сигизмундус, студент Королевского университету. И картуз свой поправил.

Надо сказать, что к этому обличью, донельзя нелепому, вызывающему какой-то непроизвольный смех, Евдокия привыкала долго. Она не знала, существовал ли где-то оный пан Сигизмундус на самом деле и сколь многое взял от него Себастьян, но на всякий случай от души сочувствовала этому человеку.

Несообразно высокий, был он худ и нескладен. Крупная голова его, казалось, с превеликим трудом удерживалась на тощей шее, окутанной красно-желтым шарфом, каковой пан Сигизмундус носил и в червеньскую жару, утверждая, будто бы сквозняков бережется. Края шарфа были изрядно обтрепаны, как и кургузый пиджачишко с квадратными посеребренными пуговицами. Штаны пан Сигизмундус носил на лямках, не доверяя этакой новомодной штукенции, как подтяжки. Ботинки его, размера этак восьмого, но узконосые, блестящие, были украшены шпорами и при каждом шаге, а шаги у пана Сигизмундуса были огромные — Евдокия с трудом за ним поспевала, грозно позвякивали.

Еще пан Сигизмундус страдал вечными простудами, был зануден и склонен к нравоучениям.

— Мы и вправду отправимся…

— Дорогая кузина. — Пан Сигизмундус вытащил из оттопыренного кармана очки вида пречудовищного — с синими блескучими стеклами и серебряными дужками. Оные очки он кое-как пристроил на покрасневшем носу, шмыгнул им, высморкался и со всем возможным пафосом продолжил: — Дорогая кузина, умоляю вас преодолеть в себе предосудительность и внять голосу разума…

Разум как раз утверждал, что ехать в этом вагоне — чистое самоубийство.

Доски гнилые. И отходят. И наверняка внутри сквозит нещадно, не говоря уже о том, что это сооружение, по недомыслию прицепленное к составу, вовсе, быть может, не способно с места стронуться.

— Хотя, конечно, — смешался было пан Сигизмундус, в очках которого мир сделался смутен и мрачен, — я не вправе требовать от женщин разума.

— Что?

— Да будет вам известно, дорогая кузина, что в прошлом нумере «Медицинского вестника» увидела свет презанятнейшая статья профессора Собакевича…

И статья, и профессор, и сам журнал Евдокию волновали мало.

— …он утверждает, что женский мозг много легче мужского, а такоже извилины его упрощены, ввиду чего несомненно, что женский разум также более примитивен, не способен к мышлению абстрактному, а такоже…

— Стоп. — Евдокия поставила саквояж.

Пана Сигизмундуса хотелось ударить.

— Какое отношение это имеет к вагону?

Ее провожатый смутился, но ненадолго.

— Очевидно, что в скудоумии своем, дорогая кузина, прошу не обижаться на меня, ибо желаю я говорить вам исключительно правду, как велит мне то мой родственный долг опекуна и единственного вашего родственника…

…говорил он громко, пожалуй, чересчур громко, и от голоса его женщина, что дремала на лавочке, встрепенулась. Она поправила кружевную свою шляпку из белой соломки, сняла пуховую шаль, которую скатала валиком и уложила в кружевную же корзинку, правда чересчур крупную, чтобы быть изящною.

— …вы не способны осознать несомненных преимуществ нашего с вами вояжа…

— Это каких же?

Евдокия повернулась к женщине спиной.

Она ощущала колючий холодный взгляд ее, который был Евдокии неприятен, как и сама она, чистенькая, благодушно-розовая, неуместная на этом грязном перроне.

— Во-первых, — тощий палец пана Сигизмундуса вознесся к небесам, — несомненная экономия. Билет обошелся всего-то в пять медней…

Евдокия и одного не дала бы.

— …тогда как за второй класс просили уже два сребня, не говоря уже о первом. — Эти слова пан Сигизмундус произнес с немалым раздражением, так, что стало очевидно, сколь глубоко презирает он всех тех, кто выбрасывает деньги за путешествие в первом классе. — Меж тем, логически размышляя, все пассажиры проделают одинаковый путь что по времени, что по расстоянию. Так к чему платить больше?

Евдокия открыла было рот, чтобы рассказать о такой немаловажной вещи, как комфорт, но ей не дозволено было произнести ни слова.

— Если же ты печешься об удобствах, — сказано было сие так, что Евдокия мигом устыдилась, — то я, дорогая кузина, способен обеспечить их. Я взял одеяло. Два.

Два пальца упирались в небеса.

— И флягу с горячим чаем. Бульон. Четыре куриных ножки. Яиц вареных… — Перечисление всего, что пан Сигизмундус счел нужным взять с собой — а судя по количеству чемоданов, список был немаленьким, — грозило затянуться надолго.

— Там дует! — Евдокия обернулась к женщине, которая подошла совсем уж близко, пожалуй, неприлично близко. — Скажите вы ему, что там дует!

— Ах, милочка, — женщина ответила очаровательнейшей улыбкой, столь сладкой, что оною улыбкой можно было глазуровать пряники, — вы уж не обижайтесь, но я так скажу: ваш родич прав. К чему платить больше? Поверьте моему опыту, в вагонах второго класса сквозит ничуть не меньше.

Зато выглядят эти вагоны куда приличней.

— Вот! — Пан Сигизмундус одарил новую знакомую благосклонным кивком.

— И чай там подают дурной. Не чай — название одно, а постельное белье и вовсе не свежее. — Она подхватила Евдокию под локоток. — К тому же никогда не могла я спать на этом постельном белье. Только и представляю, кто на нем до меня лежал…

— Лучше спать вовсе без белья?

Женщина рассмеялась журчащим смехом.

— Вы шутница… нет, я вот вожу с собой простыночку… и пуховую шаль. Она места занимает меньше, а греет лучше всякого одеяла… к слову, позвольте представиться — панна Зузинская.

Она протянула Сигизмундусу ручку, которую тот принял осторожно, брезгливо даже, сдавив полненькие, унизанные кольцами пальчики.

— Сигизмундус, — представился он, разглядывая что перстеньки, что саму панну, такую всецело благолепную, как сахарная фигурка со свадебного торта. — Студент. А это кузина моя. Дульсинея. Но на Дусю тоже отзывается.

Желание огреть дорогого кузена саквояжем сделалось вовсе нестерпимым.

— А позволено ли будет узнать, куда вы направляетесь? — Панна Зузинская не спешила выпустить Евдокиин локоть, отчего та чувствовала себя добычей.

— Сначала до Журьиной пади, а там и дальше в Серые земли, — говоря это, Сигизмундус приосанился и шарф свой оправил.

— В Серые земли?! — охнула панна Зузинская с фальшивым удивлением. — И панночка?

— Я не могу оставить сестру без присмотру!

— А вы…

— Меня зовет наука! — Сигизмундус ударил в грудь кулаком. — Я в долгу перед нею!

— Неужели? — пробормотала Евдокия, о которой, казалось, забыли. — А мне, дорогой кузен, казалось, что вы в долгу не только перед наукой…

— Пустое, — отмахнулся Сигизмундус и, склонившись к новой знакомой, прошептал: — Эти люди ничего не смыслят в науке. Они думают, будто бы миром правят злотни, а на деле…

Драматичная пауза повисла над перроном, и от этакой нехарактерной для вокзала тишины очнулся проводник, сел, ударившись затылком о ступеньку, и выматерился, к слову, довольно-таки затейливо, с фантазией.

— Что на деле? — шепотом поинтересовалась панна Зузинская.

— Все дело в знаниях. Вот увидите. Я найду ее…

— Кого?

— Бержмовецкую выжлю!

— Кого?!

— Бержмовецкую выжлю! — с придыханием произнес Сигизмундус. — Я докажу, что она существует, и стану знаменит! Я войду в историю! Мое имя будет во всех учебниках…

— Очень за вас рада, — пролепетала панна Зузинская, выпуская Евдокиин локоть.

— Спасибо! — Сигизмундус отвесил поклон, несколько резковатый, верно, оттого панна Зузинская и отшатнулась. — Вы еще услышите обо мне! О Сигизмундусе Бескомпромиссном!

— Это ваша фамилия?

— Нет. — Евдокия не упустила случая отомстить. — Его фамилия Бескаравайчик…

— Наша, дорогая кузина… наша… но согласитесь, что Сигизмундус Бескомпромиссный звучит куда как солидней.

Кузина соглашаться не спешила, но оскорбленно замолчала, надулась, сделавшись похожей на фарфоровую куклу дешевой работы, этакую щекастую, с намалеванным румянцем и глупыми голубыми глазищами.

Впрочем, обманываться Себастьян не спешил.

Выражение оных глазищ, ежели приглядеться, не обещало ничего хорошего.

— Дорогой кузен, — ручка Евдокии стиснула Себастьяновы пальцы с неженскою силой, — надеюсь, вы знаете, что делаете.

Хотел бы Себастьян ответить, что, естественно, знает, однако же сомнения его не отпускали.

Третий вагон.

Грязный не только обыкновенной грязью, что скапливается везде, где обретаются люди, но и той, незримой, от которой вся его натура заходилась немым криком.

Натуру пришлось заткнуть.

Проводник билеты принял, проверил что на свет, что на зуб, после смерил Себастьяна на редкость неприязненным взглядом, для которого не имелось ни единой причины.

— За багаж — пять медней, — сказал он и руку протянул.

Красную, будто бы вареную.

— Помилуйте! — Себастьяну пяти медней было не жаль, однако пан Сигизмундус, будучи по натуре существом хоть и возвышенным, всецело отданным науке, но не чуждым практичности, коия появлялась приливами, не способен был добровольно и без спора расстаться с этакою суммой.

— Пять медней! — повторил проводник чуть громче и пнул холщовую желто-лиловую сумку, приобретенную Себастьяном у коробейника за вместительность и исключительный внешний вид.

— В билетах сказано, что багаж входит в стоимость проезда.

— Один чемодан. — Проводник поднял палец, точно сомневаясь в способности упертого пассажира считать до единицы. — За остальное барахло — плати.

Платить пришлось.

Пан Сигизмундус возмущался.

Кипел.

Плевался латинскими изречениями, от которых на лице проводника появлялось выражение величайшей муки, долго и муторно копался в кошеле, пересчитывая монетки, выбирая те, которые поплоше.

Но заплатил.

И, поднявшись по крутой лесенке со ржавыми ступенями, велел:

— Подайте.

— Сам возьми, — хмыкнул проводник и повернулся к неприятному пассажиру задом.

— Вы взяли деньги!

— За провоз. Чумоданы свои сам таскай… небось не шляхтич.

Пан Сигизмундус был оскорблен до самых глубин своей высоконаучной души, которая требовала мести, и немедленно. Правда, месть оная представлялась мероприятием сложным, почти невыполнимым, ибо был проводник крепкого телосложения, немалой ширины плеч да и кулаками обладал пудовыми.

— За между прочим… — Пану Сигизмундусу пришлось за багажом спуститься, на что лесенка ответила протяжным скрипом. — За между прочим… — Пан Сигизмундус оправил шарф и, не имея иных возможностей отомстить — лимерик, который он дал себе слово сложить при первой же оказии, не в счет, — обдал проводника взглядом, исполненным презрения. — Предки мои сражались на Вроцлавском поле! И я имею титул барона… от дядюшки достался…

Это он сказал для панны Зузинской, которая за эскападою наблюдала с немалым интересом.

Проводник вновь хмыкнул.

Титула у него не было, да только ему и без титула жилось неплохо. И, отступив в стороночку — панну Зузинскую, добрую свою знакомую, он поприветствовал кивком, — проводник изготовился наблюдать. Вот тщедушный студиозус ухватился за сумку, запыхтел, отрывая оную от земли. И с нею в полуобнимку попытался подняться… едва не упал и сумку выронил.

Что-то звякнуло. Задребезжало.

А лик студиозуса сделался морковно-красным, ярким.

— Возмутительно! — воскликнул он.

Проводник отвернулся.

Его служебные обязанности, благодаря заботе железнодорожного ведомства, были очерчены четко, и пронос багажа в них не значился.

Для того носильщики есть.

Отстав от сумки, студиозус принялся за чемоданы. С ними он управился легко, видать, не глядя на размер, были они довольно-таки легки. А после все ж вернулся к сумке…

— Что у вас там? — поинтересовалась панна Зузинская, которой сие представление уже успело надоесть. — Камни?

Студиозус отчего-то смешался. Побелел. И неловко промямлил:

— Книги. Очень дорогие мне книги… монографии… — Он все же поднял сумку, которую ныне держал, прижимая к груди обеими руками.

— Зачем вам книги? Там, — панна Зузинская махнула на рельсы, — от книг нет никакого толку…

Говорила она вполне искренне, но студиозус смутился еще сильней.

— Понимаете, — громким шепотом произнес он, косясь на проводника, который делал вид, будто бы занят исключительно голубями. Оные слетались на перрон, бродили меж поездов, курлыкали, гадили, чем всячески отравляли жизнь дворникам и иным достойным людям. — Понимаете… наш домовладелец — черствый человек… как мог я ему доверить то ценное, что есть у меня…

И рученькой этак сумку погладил. Обернулся, смерив лестницу решительным взглядом.

— Мы с кузиной утратили наш дом… но обретем новый. Я верю…

— Два медня, — с зевком произнес проводник и руку протянул. — И помогу…

Деньги студиозус отсчитал безропотно. Но зато на ступеньку взлетел за проводником и сумку почитай выдрал из рук. И в вагоне ее пристроил в наилучшем месте, у окошка, тряпицею отер, бормоча:

— Знания — сила…

Кузина его, разобиженная, ничего не сказала.

Она устроилась на месте, согласно билету, и сидела с видом премного оскорбленным до самого отправления. Студиозус, также обиженный, правда, не на кузину, а на самое жизнь во всем ее многообразии несправедливостей, устроился напротив с тощею книженцией в руках.

Этак они и молчали, с выражением, с негодованием, которое, впрочем, некому было оценить.

Первой сдалась панна Зузинская.

Она сняла шляпку, устроив ее в шляпную коробку, оправила воротник, и манжеты машинного кружева, и сердоликовую брошь с обличьем томной панночки, быть может, даже самой панны Зузинской в младые ее годы.

Из корзины появилась корзинка, прикрытая платочком, и с нею кроткая, аки голубица, панна Зузинская направилась к соседям.

— Не желаете ли чаю испить? — обратилась она вежливо ко всем и ни к кому конкретно.

Девица помрачнела еще больше, верно, живо представив себе посуду, из которой придется потреблять рекомый чай. А кузен ее отложил книженцию и кивнул благосклонно.

— Учись, Дуся, — произнес он, когда на откидной столик скатерочкой лег белый платок, ко всему еще и расшитый незабудочками. — Путь к сердцу мужчины лежит через желудок…

На платочек стала фарфоровая тарелочка с пирожками и другая, где горкой высились творожные налистники, рядом лег маковый пирог…

— Ах, какие ее годы! — Панна Зузинская от этакого нечаянного комплименту зарделась по-девичьи. — Все придет со временем… вы пробуйте, пробуйте… пирожки сама пекла…

Себастьян попробовал, надеясь, что поезд не настолько далеко от Познаньску отбыл, чтобы уже пора пришла от пассажиров избавляться. Пирожок оказался с капустой да грибами, явно вчерашний и отнюдь не домашней выпечки, скорее уж из тех, которые на вокзале продавали по полдюжины за медень.

— Вкусно. — Пану Сигизмундусу этакие кулинарные тонкости были недоступны, разум его смятенный занимали проблемы исключительно научные или же на худой конец — жизненно-финансовые. И оный разум нашептывал, что отказываться от дармового угощения неразумно.

Евдокия пирожок пробовала с опаской. Но ела, жевала тщательно…

— А что, позвольте узнать, вы читаете? — Панна Зузинская сама и за чаем сходила.

Принесла три стакана в начищенных до блеску подстаканниках.

— Сие есть научный труд по сравнительной морфологии строения челюстей упыря обыкновенного, — важно произнес Сигизмундус и, пальцы облизав, потянулся за новым пирожком.

— Как интересно! — всплеснула руками панна Зузинская. — И об чем оно?

— Ну… — Труд сей, как по мнению Себастьяна, являл собой великолепный образец научного занудства высочайшей степени, щедро сдобренный не столько фактами, сколько собственными измышлениями вкупе с несобственными, к месту и не к месту цитируемыми философскими сентенциями. — Об упырях…

— Да неужели? — пробормотала Евдокия и, во избежание конфликта, самоустранилась, переключив внимание свое на маковый пирог.

Ела она медленно, тщательно прожевывая каждый кусок, чем заслужила одобрительный взгляд панны Зузинской.

— Женщине незамужней, — сказала она, на миг позабыв и про книжку, и про упырей, — надлежит питаться одною росиночкой, аки птичка Ирженина…

Правда, потом вспомнила про голубей, тварей довольно-таки прожорливых, и вновь обратилась к Сигизмундусу:

— Значит, нонешняя наука и до упырей добралась?

— А то! — Сигизмундус загнул уголок страницы. — Упырь, чтоб вы знали, панна Зузинская, это вам не просто так, человек прямоходячий, сосучий, это — интереснейший объект для наблюдений!

Говорил он, не прекращая жевать, и пирожки один за другим исчезали в ненасытной студенческой утробе. Панна Зузинская мысленно прикинула, что этак ей для сурьезного разговору может и ресурсу не хватить.

— Упыри бывают разные. Вот пан Лишковец, — Сигизмундус поднял книжицу, взывая к академическому авторитету ее автора, — утверждает, что собственно упырей имеется семь разновидностей. Иные, конечно, относят к упырям и валохского носферата, но, по мнению пана Лишковца, сие неразумно ввиду полной мифологичности означенного вида…

— Вы так чудесно рассказываете… — Панна Зузинская подвинула корзинку с недоеденными пирожками поближе к студиозусу. — Я и не знала, что их столько… а у вас, значит, только кузина из всей родни осталась?

Сигизмундус кивнул, поскольку ответить иначе был не способен. Рот его был занят пирожком, на редкость черствым, с таким с ходу не способны были справиться и тренированные челюсти Сигизмундуса.

— Бедная девочка! — Панна Зузинская похлопала Евдокию по руке. — Женщине так тяжело одной в этом мире…

— Я не одна. Я с кузеном.

Глаза панны Зузинской нехорошо блеснули.

— Конечно, конечно, — поспешила заверить она. — Однако я вижу, что ваш кузен, уж простите, всецело отдан науке…

— С этой точки зрения, — Сигизмундус говорил медленно, ибо зубы его вязли в непрожаренном тесте, — представляется несомненно актуальным труд пана Лишковца, каковой предлагает использовать для систематики и номенклатуры упырей специфику строения их челюстного аппарата…

— Не обижайтесь, дорогая, — прошептала на ухо панна Зузинская, — но ваш кузен… вряд ли он сумеет достойно позаботиться о вас. Такие мужчины ценят свободу…

— И что же делать?

— …особое внимание следует уделить величине и форме верхних клыков.

Панна Зузинская коснулась камеи, тонкого девичьего лика, который на мгновение стал будто бы ярче.

— Выйти замуж, милочка… выйти замуж.

С того первого разговора и повелось, что панна Зузинская не отходила ни на шаг, будто бы опасаясь, что если вдруг отлучится ненадолго, то Евдокия исчезнет.

— Видите ли, милочка, — говорила она, подцепляя спицей шелковую нить, — жена без мужа, что кобыла без привязи…

Кобылой Евдокия себя и ощущала, племенною, назначенною для продажи, и оттого прикосновения панны Зузинской, ее внимательный взгляд, от которого не укрылся ни возраст Евдокии, ни ее нынешнее состояние, точнее, отсутствие оного, были особенно неприятны.

Зато укрылось и медное колечко, к которому Евдокия почти привыкла, и перстень Лихославов. Странно было, Евдокия точно знала, что перстень есть, чувствовала его и видела. А вот панна Зузинская, пусть и глядела на руки во все глаза, но этакой малости заметить не сподобилась.

— Куда идет, куда бредет… а еще и каждый со двора свести может, — продолжала она, поглядывая на Сигизмундуса, всецело погруженного в хитросплетения современной номенклатуры упырей.

— Тоже полагаете, что женщина скудоумна? — поинтересовалась Евдокия, катая по столику яйцо из собственных запасов Сигизмундуса. Выдано оно было утром на завтрак со строгим повелением экономить, ибо припасов не так чтобы и много.

Впрочем, себя-то Сигизмундус одним яйцом не ограничил, нашлась средь припасов, которых и вправду было немного, ветчинка, а к ней и сыр зрелый, ноздреватый, шанежки и прочая снедь, в коей Евдокии было отказано.

— Женщине следует проявлять умеренность, — Сигизмундус произнес сию сентенцию с набитым ртом, — поелику чрезмерное потребление мясного приводит к усыханию мозговых оболочек…

Яйцо каталось.

Панна Зузинская вязала, охала и соглашалась что с Евдокией, что с Сигизмундусом, которого подкармливала пирожками. Откуда появлялись они в плетеной корзинке, Евдокия не знала и, честно говоря, знать не желала. За время пути пирожки, и без того не отличавшиеся свежестью, вовсе утратили приличный внешний вид, да и попахивало от них опасно, но Сигизмундус ни вида, ни запаха не замечал. Желудок его способен был переварить и не такое.

— Ой, да какое скудоумие… — отмахнулась панна Зузинская, — на кой ляд женщине ум?

И спицею этак ниточку подцепила, в петельку протянула да узелочек накинула, закрепляя.

— Небось в академиях ей не учиться…

— Почему это? — Евдокии было голодно и обидно за всех женщин сразу. — Между прочим, в университет женщин принимают… в Королевский…

— Ой, глупство одно и блажь. Ну на кой бабе университет?

— Именно, — охотно подтвердил Сигизмундус, ковыряясь щепой в зубах. А зубы у него были крупные, ровные, отвратительно-белого колеру, который гляделся неестественным. И Евдокия не могла отделаться от мысли, что зубы сии, точно штакетник, попросту покрыли толстым слоем белой краски.

— Чему ее там научат?

— Математике, — буркнула Евдокия и сделала глубокий вдох, приказывая себе успокоиться.

Агафья Прокофьевна засмеялась, показывая, что шутку оценила.

— Ах, конечно… без математики современной женщине никак не возможно… и без гиштории… и без прочих наук… Дусенька, вам бы все споры спорить…

Спорить Евдокия вовсе не собиралась и тут возражать не стала, лишь вздохнула тяжко.

— А послушайте человека пожилого, опытного, такого, который всю жизнь только и занимался, что чужое счастие обустраивал… помнится, мой супруг покойный… уж двадцать пять лет как преставился… — Она отвлеклась от вязания, дабы осенить себя крестом, и жест этот получился каким-то неправильным. Размашистым? Вольным чересчур уж? — Он всегда говаривал, что только со мною и был счастлив…

— А имелись иные варианты? — Сигизмундус отложил очередную книженцию. — Чтоб провести, так сказать, сравнительный анализ…

Панна Зузинская вновь рассмеялась и пальчиком погрозила:

— Помилуйте! Какие варианты, это в нынешние-то времена вольно все… люди сами знакомство сводят… письма пишут… любовь у них. Разве ж можно брак на одной любови строить?

— А разве нет?

— Конечно нет! — с жаром воскликнула Агафья Прокофьевна и даже рукоделие отложила. — Любовь — сие что? Временное помешательство, потеря разума, а как разум вернется, то что будет?

— Что? — Сигизмундус вперед подался, уставился на панну Зузинскую круглыми жадными глазами.

— Ничего хорошего! Он вдруг осознает, что супружница не столь и красива, как представлялось, что капризна аль голосом обладает неприятственным…

— Какой ужас. — Евдокия сдавила яйцо в кулаке.

— Напрасно смеетесь, — произнесла Агафья Прокофьевна с укоризною. — Из-за неприятного голоса множество браков ущерб претерпели. Или вот она поймет, что вчерашний королевич вовсе не королевич, а младший писарчук, у которого всех перспектив — дослужиться до старшего писарчука…

— Печально…

Почудилось, что в мутно-зеленых, болотного колеру глазах Сигизмундуса мелькнуло нечто насмешливое.

— А то… и вот живут друг с другом, мучаются, гадают, кто из них кому жизню загубил. И оба несчастные, и дети их несчастные… бывает, что и не выдерживают. Он с полюбовницей милуется, она — с уланом из дому сбегает… нет, брак — дело серьезное. Я так скажу.

Она растопырила пальчики, демонстрируя многоцветье перстней.

— Мне моего дорогого Фому Чеславовича матушка отыскала, за что я ей по сей день благодарная. Хорошим человеком был, степенным, состоятельным… меня вот баловал…

Агафья Прокофьевна вздохнула с печалью:

— Правда, деток нам боги не дали, но на то их воля…

И вновь перекрестилась.

Как-то…

Сигизмундус пнул Евдокию под столом, и так изрядно, отчего она подскочила.

— Что с вами, милочка? — заботливо поинтересовалась Агафья Прокофьевна, возвращаясь к рукоделию.

— Замуж… хочется, — процедила Евдокия сквозь зубы. — Страсть до чего хочется замуж…

— Только кто ее возьмет без приданого…

— Дорогой кузен, но ведь папенька мне оставил денег!

— Закончились…

— Как закончились?! Все?

Сигизмундус воззрился на кузину с немым упреком и мягко так произнес:

— Все закончились. Книги ныне дороги…

— Ты… — Евдокию вновь пнули, что придало голосу нужное возмущение. — Ты… ты все мои деньги на книги извел?! Да как ты мог?!

— И еще на экспедицию. — Сигизмундус к гневу кузины отнесся со снисходительным пониманием, каковое свойственно людям разумным, стоящим много выше прочих. — На снаряжение… на…

— Ах, не переживайте, милочка. — Агафья Прокофьевна несказанно оживилась, будто бы известие об отсутствии у Евдокии приданого было новостью замечательной. — Главное приданое женщины — ее собственные таланты. Вот вы умеете варенье варить? Сливовое?

Евдокия вынуждена была признать, что не умеет. Ни сливовое, ни иное какое. И в подушках ничего не смыслит, не отличит наощупь пуховую от перьевой. В вышивании и прочих рукоделиях женского плану и вовсе слаба… каждое подобное признание Агафья Прокофьевна встречала тяжким вздохом и укоризненно головой качала.

— Вашим образованием совершенно не занимались… но это не беда… выдадим мы тебя замуж… поверь тетушке Агафье.

Сигизмундус закашлялся.

— Что с тобою, дорогой кузен? — Евдокия не упустила случая похлопать кузена по узкой спине его, и хлопала от души, отчего спина оная вздрагивала, а кузен наклонялся, едва не ударяясь о столик головой.

— П-поперхнулся… — Он вывернулся из-под руки.

Агафья Прокофьевна наблюдала за ними со снисходительною усмешечкой, будто бы за детьми малыми.

— Значит, ее можно сбыть? — Он ткнул пальцем в Евдокиин бок. — Ну то бишь замуж выдать…

— Можно, — с уверенностью произнесла панна Зузинская. — Конечно, она уже не молода, и без приданого, и по хозяйству, как я понимаю, не особо спора…

— Не особо… — согласился Сигизмундус.

— Приграничье — место такое. — Спицы в пальчиках Агафьи Прокофьевны замелькали с вовсе невообразимой скоростью, отчего еще более сделалась она похожей на паучиху, правда, паучихи не носили золотых перстней, но вот… — Мужчин там много больше, чем женщин… нет, есть такие, которые с женами приезжают, но и холостых хватает. И каждому охота семейной тихой жизни…

С оным утверждением Себастьян мог бы и поспорить, но не стал.

— А где найти девицу, чтоб и норову спокойного, и небалованная, и согласная уехать в этакую даль?

— Мы подумаем, — ответил Сигизмундус, когда панна Зузинская замолчала. — Быть может, это и вправду достойный выход…

Кузина так не считала. Сидела с несчастным яйцом в руке, поглядывала мрачно что на сваху, что на Сигизмундуса…

— Что тут думать-то? — Агафья Прокофьевна всплеснула ручками. — Свататься надобно… сватовство, ежели подумать, дело непростое, у каждого народу свой обычай. Да что там народ… в каждой волости по-своему что смотрины ведут, что свадьбу играют…

…она щебетала и щебетала, не умолкая ни на мгновение.

— …вот, скажем, у саровынов заведено так, что жениха с невестою ночевать в сарай спроваживают аль еще куда, в овин, амбар… главное, что не топят, какие б морозы ни стояли, и дают с собою одну шкуру медвежью на двоих. А у вакутов наутро после свадьбы сватья несет матери невесты стакан с водою. И коль невеста себя не соблюла, то в стакане оном, в самом донышке, дырку делают. И сватья ее пальцем затыкаеть. А как мать невесты стакан принимает, то из той дырочки и начинает вода литься, всем тогда видно… позор сие превеликий…

Евдокия вздыхала.

И слушала.

И проваливалась в муторную полудрему, которая позволяла хоть и ненадолго избавиться от общества панны Зузинской. Но та продолжала преследовать Евдокию и в снах, преображенная в огромную паучиху. Вооруженная десятком спиц, она плела кружевные ловчие сети и приговаривала:

— …а в Залесской волости после свадьбы, ежели девка девкою не была, то собираются все жениховы дружки, и родичи его, и гости, какие есть. И все идут ко двору невесты с песнями, а как дойдут, то начинают учинять всяческий разгром. Лавки ломают, ворота, окна бьют… и от того выходит ущерб великий. А уж после-то, конечно, замиряются…

После этаких снов Евдокия пробуждалась с больною тяжелой головой.

— Терпи, — прошептал Себастьян, когда поезд остановился на Пятогурской станции. Остановка грозила стать долгой, и панна Зузинская вознамерилась воспользоваться ею с благой целью — пополнить запас пирожков.

После ее ухода стало легче.

Немного.

— Что происходит? — Евдокия потерла виски, пытаясь унять ноющую боль. И в боли этой ей вновь слышался нарочито-бодрый, но все ж заунывный голос панны Зузинской.

— Колдовка она. — Себастьян обнял, погладил по плечу. — Правда, слабенькая. Пытается тебя заговорить. Не только тебя, — уточнил он.

Колдовка? Сия назойливая женщина со звонким голоском, со спицами своими, салфеткою и корзинкой да пирожками — колдовка?

— От таких вреда особого нет. — На миг из-под маски Сигизмундуса выглянул иной человек, впрочем, человек ли? — Заморочить могут, да только на то сил у них уходит изрядно… помнится, была такая Марфушка, из нищенок. У храмов обреталась, выискивала кого пожалостливей из паствы храмовой, цеплялась репейником да и тянула силы, пока вовсе не вытягивала.

Он убрал руки, и Евдокия едва не застонала от огорчения.

Ей отчаянно нужен был кто-то рядом.

И желание это было иррациональным, заставившим потянуться следом.

— Это не твое. — Себастьян покачал головой. — Марфуша была сильной… много сильней… намаялись, пока выяснили, отчего это на Висловянском храме люди так мрут… вот… а эта… у этой только на головную боль и хватит.

— И что ты собираешься делать? — За внезапный порыв свой было невыносимо стыдно, и Евдокия прикусила губу.

— Пока ничего. Она не причинит действительно вреда. А вот посмотреть… присмотреться…

Евдокия отвернулась к мутному окну.

Присмотреться? Да у нее голова раскалывается. Охота сразу и смеяться, и плакать, а паче того — прильнуть к чьей-нибудь широкой груди… даже и не очень широкой, поскольку Сигизмундус отличался характерною для студиозусов сутуловатостью.

Это не ее желание.

Не Евдокии.

Наведенное. Наговоренное. Но зачем? И вправду ли она, Евдокия, столь завидная невеста? Нет, прошлая-то да при миллионном приданом — завидная. А нынешняя? Девица неопределенного возрасту, но явно из юных лет вышедшая. При кузене странноватом в родичах, при паре чумоданов, в которых из ценностей — книги одни…

— Правильно мыслишь, Дуся. — Сигизмундус кривовато усмехнулся. — Мне вот тоже интересно, зачем оно все?

Он замолчал, потому как раздался протяжный гудок, а в проходе появилась панна Зузинская, да не одна, а с тремя девицами на редкость скучного обличья: круглолицые, крупные, пожалуй что чересчур уж крупные, одинаково некрасивые. Смотрели девицы в пол и еще на Сигизмундуса, притом что смотрели искоса, скрывая явный и однозначный свой интерес. В руках держали сумки, шитые из мешковины.

— Доброго дня, — вежливо поздоровалась Евдокия, чувствуя, как отступает назойливая головная боль.

Вот, значит, как.

Заговорить? Убедить, что ей, Евдокии, и жить без замужества неможно? А без самой панны Зузинской света белого нет?

— Доброго, Дусенька… доброго… идемте, девушки, обустроимся…

— Ваши…

— Подопечные, — расплылась Агафья Прокофьевна сладенькою улыбочкой. — Девочки мои… сговоренные ужо…

Девочки зарделись, тоже одинаково, пятнами.

— Едем вот к женихам… идемте, идемте… — Она подтолкнула девиц, которые, похоже, вовсе не желали уходить. Оно и верно, где там еще эти женихи? А тут вот мужчинка имеется, солидного виду, в очках синих, с шарфом на шее. Этакого модника на станции, да что на станции, небось во всем городке не сыскать. И каждая мысленно примерила на руку его колечко заветное…

Вот только Агафья Прокофьевна не имела склонности дозволять всякие там фантазии.

— Женихи, — произнесла она строгим голосом, от которого у Евдокии по спине мурашки побежали, — ждут!

И этак самую толстую из девиц, уже и про скромность позабывшую — а то и верно, какая у старой девы скромность-то? — пялившуюся на Сигизмундуса с явным интересом, локоточком в бок пихнула.

Девица ойкнула и подскочила…

— Я сейчас, Дусенька… девочек обустрою…

— Девочек? — шепотом спросила Евдокия, когда панна Зузинская исчезла за вереницей лавок. — Что здесь происходит?!

И тощую ногу Сигизмундуса пнула, во-первых, на душе от пинка оного ощутимо полегчало, во-вторых, он и сам пинался, так что Евдокия просто должок возвращала.

— Я и сам бы хотел знать.

Второй гудок заставил вагон вздрогнуть. Что-то заскрежетало, с верхней полки свалился грязный носовой платок, забытый, верно, кем-то из пассажиров, и судя по слою грязи, за которым исконный цвет платка был неразличим, забытый давно.

А в третьем вагоне объявились новые пассажиры.

Первой шла, чеканя шаг, девица в дорожном платье, явно с чужого плеча. Шитое из плотной серой ткани, оно было тесновато в груди, длинные рукава морщили, собирались у запястий складочками, и девица то и дело оные рукава дергала вверх.

На лице ее бледном застыло выражение мрачной решимости.

Следом за девицей шествовала троица монахинь, возглавляемая весьма корпулентною особой. Поравнявшись с Евдокией, монахиня остановилась. Пахло от нее не ладаном, но оружейным маслом, что было весьма необычно. Хотя… что Евдокия в монахинях понимает?

— Мира вам, — сказала она басом, и куцая верхняя губа дернулась, обнажая желтые кривые зубы.

— И вам, — ответила Евдокия вежливо.

Но смотрела монахиня не на нее, на Сигизмундуса, который делал вид, будто бы всецело увлечен очередною книженцией.

— И вам, и вам. — Сигизмундус перелистнул страницу, а монахиню не удостоил и кивка, более того, весь вид его, сгорбившегося над книгою, наглядно демонстрировал, что, помимо оной книги, не существует для Сигизмундуса никого и ничего.

Монахиня хмыкнула и перекрестилась. Под тяжкою поступью ее скрипел, прогибался дощатый пол.

Последним появился мрачного обличья парень. Был он болезненно бледен и носат, по самый нос кутался в черный плащ, из складок которого выглядывали белые кисти. В руках парень тащил саквояж, что характерно, тоже черный, разрисованный зловещими символами.

Шел он, глядя исключительно под ноги, и, кажется, об иных пассажирах вовсе не догадывался…

— Интересно, — пробормотал Сигизмундус, который от книги все ж отвлекся, но исключительно за-ради черствого пирожка, — очень интересно…

Что именно было ему интересно, Евдокия так и не поняла.

Третий гудок, возвестивший об отправлении поезда, отозвался в голове ее долгой ноющей болью. Вагон же вновь содрогнулся, под ним что-то заскрежетало протяжно и как-то совсем уж заунывно… а за окном поползли серые, будто припыленные деревья.

До конечной станции оставались сутки пути.

На Вапьиной Зыби поезд сделал трехчасовую остановку. Вызвана она была не столько технической надобностью, сколько переменами в расписании.

— Бронепоезд пропускаем, — поведала панна Зузинская, которая чудесным образом умудрялась узнавать обо всем и сразу. — Ах, дорогая, не желаете ли прогуляться? По себе знаю, сколь тяжко даются женщинам путешествия… мы — создания слабые, о чем мужчины бесстыдно забывают…

Она покосилась на Сигизмундуса, который, забившись в уголок меж полками вагона, тихонечко дремал и вид при том имел самый благостный. Рот его был приоткрыт, на губах пузырилась слюна, а кончик носа то и дело подергивался.

— Мой кузен не одобрит… — Идти куда-то с колдовкою у Евдокии не было желания.

— Помилуйте, — отмахнулась Агафья Прокофьевна, — ваш кузен и не заметит… очень уж увлеченный человек…

Увлеченный человек приоткрыл глаз и подмигнул.

Идти, значит?

— Пожалуй… он такой… рассеянный, — вздохнула Евдокия.

И ридикюль взяла. Колдовка колдовкой, но в силу оружия она верила безоглядно.

Сигизмундус вытянул губы трубочкой и замычал так, будто бы страдал от невыносимой боли. Вяло поднял руку, поскреб оттопыренное ухо свое. Вздохнул.

— Идемте, — шепоточком произнесла панна Зузинская, верно не желая разбудить несчастного студиозуса, уморенного наукой. — Свежий воздух удивительно полезен для цвету лица.

Стоило оказаться на узеньком перроне, как Евдокия убедилась, что местный воздух не столь уж свеж, как было то обещано, а для цвету лица и вовсе не полезен, поелику щедро сдобрен мелкой угольной пылью. Из-за нее першило в носу и горле, а панна Зузинская привычным жестом подняла шелковый шарфик до самых до глаз.

— Неприятное место, — призналась она.

И Евдокия с ней согласилась.

Их поезд стоял на пятом пути, и справа, и слева расползались полотнища железной дороги. Блестели на солнце наглаженные многими колесами рельсы, а вот шпалы были темны и даже с виду не более надежны, нежели треклятый третий вагон, который Евдокия успела возненавидеть от всей души. Меж путями росла трава, какая-то грязная, клочковатая. Виднелся вдали вокзал, низенький и более похожий на сарайчик, явно поставленный для порядку, нежели по какой-то надобности.

Да и само это место было… зябким? Неприятным.

— Границу чувствуете. — Панна Зузинская произнесла это едва ли не с сочувствием. — По первости тут всегда так… неудобственно. А после ничего, свыкнетесь, но, дорогая моя, прошу простить меня за вынужденный обман…

Ее голос ненадолго заглушил тонкий визг паровоза, заставивши Агафью Прокофьевну поморщиться.

— Тут недалеко шахты угольные, — пояснила она. — Вот и построили сортировочную станцию… задымили весь город.

Она раскрыла зонтик, под ним пытаясь спрятаться от вездесущей пыли.

— Но я не о том желала с вами побеседовать… видите ли, Дульсинея… меня очень беспокоит ваш кузен… он явно не желает, чтобы вы были счастливы!

Для пущего трагизму, видать, она всхлипнула и платочек достала, прижала к щеке.

— Думаете?

— Почти уверена! — Платочек переместился к другой щеке. — Сколько на своем веку я видела несчастных женщин, что оказались во власти жадной родни… волею судьбы вы стали его заложницей…

Она говорила так искренне, что Евдокии поневоле стало жаль себя.

Волею судьбы…

И вправду, заложницей, потому как без Себастьяна ей пути нет. Серые земли — не то место, где Евдокии будут рады. Стиснув кулаки крепко, так, что ногти впились в кожу, а боль отрезвила, Евдокия произнесла, глядя в мутные колдовкины очи:

— Вы же слышали, он потратил мое приданое…

— Ах, деточка, — Агафья Прокофьевна платочек убрала, но поморщилась, поскольку на белом батисте появилась уже характерная серовато-черная рябь, — и вы поверили? Душечка моя, он лгал, и лгал неумело… он забрал ваши деньги, полагая, будто бы вам и без них ладно…

Она вздохнула и погладила Евдокиину руку, утешая.

— Такое случается, но деньги не важны… в Приграничье обретаются люди небедные. Вот, подержите, — Агафья Прокофьевна сунула зонт, — одну минуточку… вот…

Из кожаной сумки ее, сколь успела заметить Евдокия, отнюдь не дешевой, появился пухлый альбом.

— Смотрите… это пан Мушинский… он туточки факторию держит, приторговывает помаленьку. Состоятельный господин и одинокий.

Пан Мушинский был носат, усат и в то же время лыс.

— А вот пан Гуржевский, он золотодобычей занимается, месяц как овдовел. А на руках — двое детишек. Слезно просил подыскать в супруги девушку приличную…

Следовало признать, что женихов в альбоме имелось множество, один другого краше, и о каждом панна Зузинская рассказывала со знанием, со страстью даже.

— Видите, — панна Зузинская захлопнула альбомчик, — столько одиноких людей, чье счастье вы могли бы составить.

Альбомчик исчез в сумке.

— Но у вас есть уже…

— Ах, бросьте. — Агафья Прокофьевна отмахнулась. — То обыкновенные девки мужицкого свойства, а в вас, Дусенька, сразу же порода чувствуется. Ваша гордая стать…

За породу стало совестно.

А с другой стороны, Евдокия себя к шляхтичам не приписывала, так что за обман оный ответственности не несет, пускай Себастьяну стыдно будет. Впрочем, она тут же усомнилась, что дорогой родственник в принципе способен испытывать этакое дивное чувство.

— Ваша походка, манеры, то, как вы себя держите… — Агафья Прокофьевна обходила Евдокию полукругом, и головой качала, и языком цокала, аккурат как цыган, пытающийся коняшку сбыть.

И Евдокия чувствовала себя сразу и цыганом, и коняшкой, которую по торговой надобности перековали да перекрасили, и наивным покупателем, неспособным разглядеть за красивыми словами лжи.

— Вы сможете выбрать любого! Вся граница будет у ваших ног!

— Не надо. — Евдокия подняла юбки, убеждаясь, что под ними нет пока границы, но только былье да куски угля, который туточки валялся повсюду.

— Почему?

— Не поместится.

Агафья Прокофьевна засмеялась.

— Видите, вы и шутить способные… нет, Дусенька, помяните мои слова, у вас отбою от женихов не будет… вот только…

— Что?

— Ваш кузен не захочет вас отпустить.

— С чего вы решили?

— С того, что привык держать вас прислугою. Небось сам-то ни на что не способный, окромя как книги читать. Дело, конечно, хорошее, да только книга поесть не сготовит, одежу не постирает, не заштопает. Нет, Дусенька, помяните мое слово! Как прибудем, он сто одну причину сыщет, чтобы нам помешать.

— И как быть?

— Обыкновенно, Дуся… обыкновенно… бежать вам надобно.

— Сейчас?! — Бежать Дуся не собиралась в принципе, но подозревала, что отказа ее новая знакомая не примет.

— Нет, как прибудем. Вы скажете, что надобно отлучиться… ненадолго… по естественным причинам. А уж в туалетной-то комнате при вокзале я вас и подожду… отвезу к себе…

…и неужели находились такие, которые верили ей?

Сахарной женщине, которая, и припорошенная угольною пылью, не утратила и толики свой сладости? Она ведь не в первый раз говорит сию речь проникновенную, и оттого, верно, устала уже, утратила интерес. Слова льются рекою, гладенько, хорошо, а в глазах — пустота.

Безынтересна Евдокия панне Зузинской.

Как человек безынтересна.

Но нужна.

Зачем?

— Я… я подумаю. — Евдокия потупилась.

— Думайте, — разрешили ей. — Только уж не тяните…

Себастьян смотрел в окно, серое, затянутое не столько дождем, сколько пылью, оно отчасти утратило прозрачность, и видны были лишь силуэты.

— А шо вы делаете? — раздалось вдруг над самым ухом.

И Себастьян от окна отпрянул и тут же устыдился этого детского глупого страха быть пойманным за делом неподобающим.

— А шо, я вас спужала?

Давешняя невеста, к счастью, если верить панне Зузинской, просватанная, а потому потенциально неопасная, стояла в проходе. И не просто стояла, а с гонором, ножку отставивши, юбку приподнявши так, что видны были и красные сафьяновые ботиночки, и чулочек, тоже красный, прельстительный.

— Доброго дня. — Пан Сигизмундус отвел глаза, ибо был личностью исключительной целомудренности, ибо с юных лет предпочитал книги дамскому обществу. Оное, впрочем, за то на пана Сигизмундуса обиды не держало.

— А таки и вам… — Девица хохотнула. — Семак хочете?

— Нет, благодарю вас…

— Таки шо, совсем не хочете? — Семечки она лузгала крупные, полосатые, отчего-то напомнившие Себастьяну толстых колорадских жуков.

И от этого сходства его аж передернуло.

— Хорошие. — Девица сплюнула скорлупку на пол. — Мамка с собою дала. Сказала, на, Нюся, хоть семак с родного-то дому…

Голос девицы сорвался на трубный вой, и Себастьян вновь подпрыгнул.

Или не он, но пан Сигизмундус, женщин втайне опасавшийся, полагавший их не только скудоумными, но и на редкость упертыми в своем скудоумии. А сие сочетание было опасно.

— А шо вы все молчитя? — Девице надоело лузгать семки, и остаток она ссыпала в кожаный мешочек, висевший на поясе. — Вы такой ву-умный…

Это она произнесла с придыханием и ресницами хлопнула.

Пан Сигизмундус вновь зарделся, на сей раз от похвалы. Хвалили его редко.

— Я ученый.

— Да?! — Девица сделала шажок.

В нос шибануло крепким девичьим духом, щедро приправленным аптекарскою водой, кажется, с запахом ночной фиалки.

— А шо вы учите?

— Ну…

— А то у нас в селе учительша была… все твердила: читай, Нюся, книги, вумною станешь… ха, сама-то в девках до энтой поры… вот до чего книги доводят!

Себастьян попятился, но девица твердо вознамерилась не дожидаться милостей от судьбы. Оно и понятно: где там обещанный свахой жених? До него сутки пути на поезде, а опосля еще и бричкой.

И как знать, дождется ли он?

Небось, пока сговаривались, пока судились-рядились, тятька думал, мамку уговаривал — больно не хотелось ей Нюсю от себя отпускать… вдруг да и нашелся кто поближе? А если и не нашелся, то мало ли каким окажется? Сваха-то сказывала красиво и карточку дала с носатым мужиком, да только у ей работа такая — сватать. Небось как тятька корову на ярмарке продавал, то тоже врал, будто бы сливками чистыми доится, а норову кроткого, аки горлица… нет, не то чтобы Нюся свахе и вовсе не верила, но вот…

Вдруг жених энтот косой?

Кривой?

Аль вообще по женской части слабый, а Нюсе деток охота народить и вообще честного бабского счастия кусок. Оное же, счастие, было тут, на расстоянии вытянутой руки. Тощенькое, правда, да только оно и понятно, что исключительно от одиночества. Небось холостые мужики завсегда что волки по весне, с ребрами выпертыми, с глазами голодными, а оженится да и пообрастет жирком на честных семейных харчах. И опять же видать, что не местный, так Нюся его с собою возьмет. У тятьки хозяйство великое, с радостью примет помощничка, а маменька и вовсе, как поймет, что Нюська домой возвернулась, от радости до соплей изрыдается.

И от этой благодатной картины на сердце становилось легко.

— Упырей учу… — пролепетал Сигизмундус, который в светлых девичьих глазах прочел приговор. — То есть… не упырей учу… изучаю… работу пишу… по упырям…

Нюся поморщилась: все ж таки городские людишки, с которыми до сего дня ей случалось сталкиваться лишь на ярмарке, были странны.

Это ж надо придумать: учить упырей!

С упырем в селе разговор один — колом да в грудину. И чесноку в рот, чтоб лежал смирнехонько и на людей честных не зарился. А тут… какой вот толк от ученого упыря? И чегой про них писать-то?

Нюся даже засумлевалась, надобен ли ей этакий жених, но опосля представила, как в недельку-то идеть до храму да с супружником под ручку. И сама-то важная, по случаю этакому принарядившаяся. Небось маменька на радостях не пожалеет тулупу с парчовым подбоем, какого ей тятька в позатом годе справил. А под тулупом — платье по городской моде, чтоб пышное, богатое, и бусы на шее, красные, в три ряда. Но главное — супружник. Ему тоже надобно будет одежонки какой приличной приобресть, скажем, портки полосатые, как у старосты, и пиджак с карманами да пуговицами медными. Жилетку опять же ж, потому как без жилетки красота неполная будет…

И вот все на Нюсю глядят, шепчутся, дивятся тому, как она, перестарок, сумела этакого мужика найти. Хотя, конечно, в примаки, да зато ученый… про упырей небось знает больше, чем тятька про своих коров…

— А шо… — Нюся подобралась еще ближе, и в глазах ее появилось хорошо знакомое Себастьяну выражение. Этак кошки дворовые глядели на воробьев, прикидывая, как бы половчей ухватить… воробьем себя Себастьян и ощутил.

И сглотнул, приказывая Сигизмундусу не паниковать.

Чай, храмы далече и жрецов поблизости не наблюдается, и, значит, честь Сигизмундусова пока в относительной безопасности.

— А шо, — повторила Нюся, томно вздохнувши. Вспомнились маменькины наставления, что, дескать, мужик страсть до чего поговорить охочий, а как говорит, то и глохнет, будто бы глухарь токующий… главное, вопросу верного задать. И Нюся нахмурилась, пытаясь понять, каковой из всех вопросов, что вертелись на ее языке, тот самый, правильный, поспособствующий воплощению простой девичьей ее мечты. — А шо… упырь в нонешнем году жирный?

Маменька, правда, не про упырей тятьку пытала, но про свиней, так то и понятно. Тятька за своими-то свиньями редкой аглицкой породы душою болеет, волю дай, так и жил бы в свинарнике… упыри, вона, не хужей. У них же ж тоже привес важный.

Сигизмундус от этакого неожиданного вопроса слегка оторопел.

Сглотнул.

И всерьез задумался над глобальной научной проблемой: имеет ли жирность упыря значение для науки, а если имеет, то какое.

— В прошлом-то годе, помнится, споймали одного, так тощий, смердючий, глянуть не на что. — Нюся приспустила маменькин цветастый платок, который накинула на плечи для красоты.

Платок был даден для знакомства с будущим женихом, а следовательно, использовался по прямому назначению. Ярко-красный, в черные и желтые георгины, он был страсть до чего хорош, и Нюся в нем ощущала себя ни много ни мало королевною.

— Всем селом палили… ох и верещал-то…

— Дикость какая, — пробормотал Сигизмундус, в глубине души считавший себя гуманистом.

Палить… живое разумное существо… хотя, конечно, существовали разные мнения насчет того, следует ли считать упырей разумными. Находились и те, кто полагал, будто бы все так называемые проявления интеллектуальной деятельности, которые упырям приписывают, есть всего лишь остаточные свойства разума…

Себастьян мысленно застонал.

Какие упыри, когда вот-вот оженят? И сие напоминание несколько охладило Сигизмундусов пыл.

— Так а шо? — Нюся подобралась настолько близко, что протянула руку и пощупала край Сигизмундусового пиджачка. — У нас народ-то простой, вот ежели б вы были, то вы б упыря научили…

Она задумалась, пытаясь представить, чему эту косматую нелюдь, которая то выла, то скулила по-собачьи, да только от того скулежа цепные кобели на брюхо падали да заходилися в тряске, научить можно.

— …дом стеречь, — завершила Нюся.

И представила, как бы хорошо было, ежели б на цепи и вправду не Лохмач сидел, который старый ужо, глухой и лает попусту, но взаправдашний упырь…

— Или еще чему… А пиджачок вы где брали?

— На рынке. — Себастьян сумел заставить Сигизмундуса сделать шажок к свободе, сиречь к проходу.

— В Брекелеве? — поинтересовалась Нюся, назвавши самое дальнее место, из ей ведомых.

В Брекелев тятька за поросями аглицкими ездил. На подводе. Оттудова петушков сахарных привез красного колеру и рукавицы из тонкой шерсти.

— В Познаньске…

Нюся подалась вперед, тесня Сигизмундуса к стеночке — чуяло сердце девичье, трепетное, что уходит кавалер.

— В Познаньске… — Она вздохнула тяжко, как корова при отеле. — Вот, значит, чего в столицах носют…

— И-извините. — Сигизмундус изо всех сил старался не глядеть ни на лицо девицы, ни на выдающуюся ее грудь, которая прижимала его к стене поезда. — Мне… мне надобно… выйти надобно… по нужде…

Сигизмундус разом покраснел, потому как воспитанный человек в жизни не скажет даме о подобном, но иной сколь бы то ни было веский предлог в голову не шел.

Впрочем, дама не обиделась.

— До ветру, что ль? — с пониманием произнесла она.

И отступила.

Проводив будущего супруга — а в этом Нюся почти не сомневалась — взглядом, она обратила внимание уже на вещи, каковые полагала почти своими. Конечно, путешествовал дорогой ее Сигизмундус — имечко Нюся у свахи вытянула, хотя та и норовила замолчать, да только зазря, что ль, Нюся характером в мамку пошла? — так вот, путешествовал Сигизмундус не один, но со сродственницей, каковая Нюсе не по нраву пришлась. Сразу видно — гонорливая без меры. И что толку от этакого гонору, ежели до сей поры в девках ходит?

Нюся присела на лавочку будто бы невзначай.

Нет, от этакой сродственницы избавляться надобно, да только как?

А просто… замуж ее выдать, за того самого жениха, которого для Нюси сготовили. От и ладно получится! Все довольные будут…

С этой мыслью, в целом довольно здравой, Нюся принялась осматривать вещички. Книги, книги и снова книги… куда их девать-то опосля свадьбы? Небось в избе тятькиной и без них тесно… разве что на чердак, но там чеснок мамка сушит, лук…

Или сразу на растопку определить?

Бумага-то с легкого загорается…

Гавриил проснулся засветло.

В холодном поту.

Задыхаясь.

Он скатился с кровати и привычно под кровать же спрятался, там и лежал, прижимаясь к холодным доскам, пока не унялось беспокойное сердце. А оно не унималось долго. Вздрагивало хвостом заячьим от каждого звука, от теней шевеленья.

Мнилось — вновь идут по следу.

И видел почти что искаженные, поплывшие лица, которые уже и не лица, но морды звериные… и вздыбленную шерсть, и уши куцые, к головам прижатые. Слышал глухое рычание. Повизгивание.

Это всего-навсего шпицы панны Гуровой. Она за стенкою обретается, до полуночи ходила, что-то бормоча под нос. А что именно, Гавриил так и не понял, хотя слушал через вазу. Но все ж стены в доме были не такими тонкими, как ему хотелось.

И псиною пахнет оттуда же… да и вовсе, чего бояться?

Нечего.

Гавриил это знал, но ничего не умел с собою поделать. И лежал, глядел на порог, ожидая, когда заскрипят половицы под тяжелой ногою, а вот дверь наверняка отворится беззвучно. Они всегда умели договариваться с дверями.

Шаги он услышал издалека.

Тяжкие.

Осторожные, будто бы тот, кто шел по коридору, не до конца решил, красться ему аль все ж ступать свободно, как человеку, которому нет надобности таиться.

Гавриил прижался к полу и нащупал нож. Прикосновение к теплой рукояти, которую он самолично выточил из оленьего рога, принесло некоторое облегчение. И способность дышать вернулась.

Шаги замерли.

Рядом?

Близко, совсем близко… но не у Гаврииловой двери… Выбирает? Но на улице светло… или тварь настолько стара, что способна менять обличье по собственному почину? Сердце екнуло — справится ли? Справится. Как иначе…

Вновь застонали половицы… и ручка двери качнулась. Вниз. И вверх… раздался осторожный стук… вежливая какая тварь…

Гавриил подвинул нож к себе.

И дверь отворилась. Конечно, беззвучно.

Сначала он увидел тень, огромную черную тень, что перевалила через высокий порожек, разлилась, расползлась, сделавшись подобной кляксе. Тень добралась до самой кровати, и лишь тогда Гавриил увидел того, кто сию тень с собою привел.

Тапочки.

Матерчатые тапочки в клетку, изрядно растоптанные, заношенные, не единожды чиненные. Некогда они, несомненно, были хороши, ныне же выглядели жалко. Над тапочками виднелись ноги в старых штанах из парусины… чуть выше — пуховый платок, повязанный вокруг бедер.

Пан Вильчевский спиною маялся уж не первый год, с той самой зимы, когда самолично волок на второй этаж купленную комоду. А что, грузчики-то запросили целых десять медней, невиданная наглость. Тогда-то комода, почти новенькая, почти целая — треснувшая ножка да потемневший лак не в счет, — казалась ему легкою…

Спина не согласилась.

Прихватило так, что медикуса звать пришлось. И платить… и потом еще в лавке аптекарской за снадобья… дикие у них цены. С той поры пан Вильчевский мебель самолично не двигал, а спину пользовал барсучьим аль медвежьим жиром, с бобровой струею мешанным. Снадобье выходило на редкость вонючим, но зато спину грело. А ежели поверху платок повязать из собачьей шерсти, то и вовсе ладно выходило.

Ночью пану Вильчевскому не спалось.

Стоило прикрыть глаза, как вставал перед внутренним взором злополучный окорок во всей красе. Виделась и шкурка подкопченная, тоненькая, каковая сама на языке таяла, и сальце белое, мясо темное, сахарная косточка… ее-то пан Вильчевский на щи определил, знатные получились бы…

В общем, к утру он так извелся, что действовать решил немедля.

Одевшись наспех — и платок снимать не стал, ибо спина от беспокойства внутреннего вновь разнылась, — он вышел в коридор. На цыпочках прошелся, останавливаясь у каждой двери, принюхиваясь, прислушиваясь, пытаясь понять, что за оною дверью…

Пан Зусек лаялся с супругой… он говорил что-то тонким визгливым голосом, а вот отвечали ли ему, пан Вильчевский так и не понял. Пахло из нумера женскими духами.

Панна Акулина тоже не спала, хотя ж в прежние-то времена оставалась в постелях до полудню, утверждая, что будто бы за долгие годы привыкла к этакой жизни.

У панны Гуровой возились шпицы, скулили, тявкали. И значится, пропустила она утрешнюю прогулку, чего за нею не случалось в последние лет пять, а то и десять.

За дверью нового постояльца, коего пан Вильчевский постановил для себя первым подозреваемым — все ж до него не случалось в пансионе столь наглых преступлений, — было тихо. И тишина эта сама по себе казалась преподозрительной. Помаявшись несколько мгновений — они показались пану Вильчевскому вечностью, — он решился.

Постучал.

Ежели вдруг, то извинится за беспокойствие, но… окорок, бедный окорок, чье место было не где-нибудь, а исключительно в кладовой пана Вильчевского, взывал о справедливости. Или о возмездии, сиречь компенсации.

И пан Вильчевский открыл дверь.

Сперва ему показалось, что комната пуста. Он с неудовольствием отметил измятую постель, которую наверняка потребуют сменить. И сменить придется.

Стирать.

Тратиться на порошок, на прачку… белье, опять же, от частых стирок становится ветхим, а новое покупать — этак и разориться недолго.

Отметил и ботинки модные, что лежали на ковре… и костюм, брошенный небрежно. А уж после и хозяина оного костюма, который зачем-то под кровать забрался.

— Доброго утречка вам, — расплылся пан Вильчевский в улыбке.

— Доброго, — настороженно ответил жилец, не спеша, впрочем, из-под кровати выбраться.

И хорошо, что не в халате забрался. Халаты пан Вильчевский приобрел в прошлом годе, когда панна Гурова заявила, что в приличных гостиницах постояльцам выдают не только мыло…

— А что вы там делаете? — Пан Вильчевский не без труда наклонился, желая получше разглядеть постояльца, а заодно уж проверить, чего это он под кроватью прячет.

Нет, окороком в комнате не пахло, но… мало ли?

— Лежу. — Гавриил чувствовал себя… неудобно.

И причиной того неудобства был вовсе не жесткий пол и не теснота — ныне ему представлялось удивительным то, как он, Гавриил, сумел да под кровать залезть.

— А почему вы там лежите? — Пан Вильчевский наклонился еще ниже.

Окорока не было, с сим фактом он почти смирился, но вот… вдруг да постоялец этот престранный забрался под кровать, чтобы там, в месте тайном, ущерб имуществу учинить?

И ножик с собой прихватил.

Небось собирался вырезать срамное слово на паркете. Мысль эта привела пана Вильчевского в состояние, близкое к обмороку.

— А… почему нет? — Нож Гавриил поспешно спрятал в рукав, кляня себя за то, что не сделал этого раньше, когда только понял, что в нумер его вошел вовсе не волкодлак. — Разве в правилах пансиона есть пункт, который запрещает мне лежать под кроватью?

— Н-нет, — вынужден был сознаться пан Вильчевский. И прям похолодел весь от обиды. — Но будет! Непременно будет…

Он разогнулся, пожалуй, чересчур поспешно, поелику давний прострел ожил, вновь сгибая.

— Что с вами? — Гавриил решил, что все же убежище следует покинуть.

— Н-ничего…

Спину прихватило изрядно, и пан Вильчевский с тоской подумал, что, похоже, и на сей раз без медикуса ему не справиться. А значит, новые траты.

— Ничего страшного. — Он упер ладонь в поясницу и все ж попытался разогнуться. — Спина… б-болит…

Шел к двери пан Вильчевский неторопливой походкой, то и дело останавливаясь, чтобы дух перевести и бросить косой взгляд на того, кого втайне полагал истинным виновником всех своих бед.

Гавриил следил.

А стоило двери закрыться, как одним змеиным движением выбрался из-под кровати. Носом повел, отмечая кисловатый запах жира…

За ночные страхи было стыдно, даже подумалось, что этот престранный человечек, заглянувший поутру по неведомой надобности, догадался и о страхах, и об истинной причине, по которой Гавриил оказался в сем пансионе. Но мысль эту Гавриил отмел.

Не догадался.

Вряд ли он, тщедушный, немощный даже, вовсе представляет, что в доме своем дал приют волкодлаку, иначе не был бы столь спокоен.

И все ж, для чего приходил?

Этот вопрос мучил Гавриила за завтраком — подали пшенку на молоке, а к ней слабенький кофий, тем же молоком забеленный. И после завтрака, когда он вышел на променад, не оставил.

Одевался Гавриил тщательно, чтобы, если вдруг случится нечаянная встреча с кем из постояльцев — он втайне на эту встречу очень рассчитывал, — вид у него был бы соответствующий сочиненной им гиштории.

Брюки-дудочки в узкую полоску, сами скроенные тесно, в этаких и не присядешь из опаски, как бы не треснули по шву, позор учиняя. Пиджак-визитка яркого белого колеру. Бутоньерка тряпичная, красная. Галстук шнурочком. И венцом красоты — шляпа соломенная, с высокою тульей и полями, загнутыми на лихую манеру.

По утреннему времени в парке было малолюдно.

Бродил по дорожке седой господин в легоньком плащике. Устроилась на лавочке пара девиц в серых простых платьях. Присела у куста черемухи пожилая женщина в черном платье, не то вдова, не то экономка…

Впрочем, все эти люди мало занимали Гавриила, как и аккуратные, мощенные речным камнем дорожки парка. Путь его лежал в темные парковые глубины, под сень старых дерев, каковые, верно, помнили не одного короля. И, свернувши на едва заметную тропу, Гавриил переменился. Походка его сделалась легкой, бесшумной, движения — мягкими, и даже тяжелая трость, несколько вышедшая из моды, однако же в нынешних обстоятельствах совершенно необходимая, гляделась естественно.

Гавриил то и дело останавливался, вдыхал тяжелый, пронизанный сотнями самых разнообразных ароматов воздух. И шел дальше.

Уверенно.

Пусть бы место нынешнее днем выглядело совершенно иначе, и не было в нем ничего-то зловещего.

Кусты шиповника.

Азалия.

Фрезии цветущие, пушистые головки ранних астр, будто разноцветные звезды в траве… сама трава шелковая, яркая. Так и тянет присесть, пусть бы сия вольность и не принята в столицах.

Гавриил сдерживался.

Во-первых, и вправду не принята, и на брюках останутся пятна, а они, пусть и неудобственные, но все ж стоили дорого. Во-вторых, у него имелась истинная цель.

Он остановился на развилке.

Убрали… нет, престранно было бы ожидать, что тело оставят в парке или же не тело, но иные какие свидетельства недавней трагедии, о которой газеты писали много, охотно и с явным удовольствием. Но вот все же… непривычно.

Гавриил втянул воздух.

Ничего. Запахи приличные, самые что ни на есть парковые — травы, цветов и прочего благолепия.

Придет ли?

Придет. Даже если и не помнит, что сотворил, но человечью его натуру будет тянуть к этому месту с чудовищною силой. И значит, явится… вот только когда? Сегодня? Завтра? Еще в какой день? И не выйдет ли так, что волкодлак появится именно тогда, когда Гавриил по какой надобности отлучится? Он ведь не может в парке жить-то… или может?

Гавриил задумался. В принципе существование на природе его нисколько не пугало. Ночи ныне теплые, а прочие неудобства и вовсе пустяк-с, да только крепко он подозревал, что познаньская полиция, растревоженная что убийствами, что газетчиками — последними даже больше, нежели убийствами, — отнесется к этакому престранному поведению без должного пиетета.

Еще запрут суток этак на пятнадцать.

Аль в лечебницу для душевнобольных спровадят. В лечебницу Гавриилу никак нельзя. Он поежился от нехороших воспоминаний. Оно, конечно, наставник полагал, что так лучше будет для души мятущейся, для разума, кошмарами обуянного, да только… нет, не любил Гавриил вспоминать те полгода.

Он перехватил трость, которая была тяжела не только оттого, что сделана из железного дуба и вполне годна к использованию заместо дубинки. Огляделся… и отступил.

Зеленая стена чубушника закачалась, затряслись белые гроздья цветов, и аромат их, и без того назойливый, сделался вовсе невыносимым. В кустах затрещало, после раздался тоненький визг, и из самой чащобы выкатился мохнатый ком, который распался на несколько шпицев и матерого крысюка.

Шпицы рычали.

Крысюк, каковой был огромен, размером с добрую кошку, скалился и скакал. Шкура его, испещренная многими шрамами, была красна от крови. Шерсть стояла дыбом.

— Мики! Мики назад!

Голос панны Гуровой заставил псов на мгновение отпрянуть, и этого мгновения крысюку хватило, чтобы выбраться из круга. Гавриил и опомниться не успел, как тварь вскарабкалась по штанине, ловко перебралась на пиджак и вот уже сидела на плече.

От крысюка разило помойкой и свежей кровью. Да и без оного запаха, несколько портившего парковую пастораль, соседство было не самым желанным.

— Брысь, — сказал Гавриил.

И крысюк ответил шипением, в котором, однако, послышался упрек: как может человек разумный, даже более того, понимающий, гнать несчастную тварь, коия очутилась в обстоятельствах презатруднительных? Шпицы, видя, что события приняли несколько неожиданный оборот, вначале растерялись. Нападать на людей, пусть бы и весьма лично им неприятных, хозяйка строго-настрого запретила. Но крысюк… он наглым образом устроился близко, так, что псы и обоняли его, свою законную добычу, и видели, а дотянуться не могли.

— Брысь, — повторил Гавриил уже шпицам, что подобрались к самым его ботинкам и глухо рычали, готовые вцепиться и в ботинки, и в тощие лодыжки этого странного человека, от которого пахло не только человеком.

Слова его не возымели ни малейшего эффекта, и Гавриил, чувствуя, что вот-вот будет атакован, перехватил тросточку поудобней. Его немного мучила совесть, потому как нехорошо это — убивать чужих собак, однако и становиться добычей он не желал.

Крысюк вздохнул. И длинные его усы пощекотали Гавриилову шею.

— Мики, назад! Мальчики, фу! — Панна Гурова выбралась из кустов и кое-как отряхнула шерстяной, не по погоде, жакет. — О, Гавриил… прошу великодушнейше меня простить… эти сорванцы совершенно теряют голову при виде добычи…

Шпицы рычали, но уже не грозно, скорее порядка ради.

— Назад, — жестче повторила панна Гурова, и псы отступили. — Я прежде волкодавов держала… да только с волкодавами в гостиницу неможно, приходится вот…

Она подняла шпица, погладила.

— Но у этих малюток есть характер…

— А что вы… — Гавриил прикинул, что шла панна Гурова аккурат с той стороны, где совершилось убийство.

— Гуляю… выгуливаю… им нужен простор, возможность реализовать себя. Вот и приходится искать места поспокойней… — Она гладила шпица, который не спускал с Гавриила стеклянных глаз. И мерещился в них разум, если не человеческий, то весьма к оному близкий. — Но мы, пожалуй, пойдем… не хотелось бы пропускать обед… к слову, вам не кажется, что наш хозяин ведет себя несколько странно?

Гавриил пожал плечами и был наказан возмущенным писком: все ж крыскжу внове было сидеть на чьем-то плече, пусть бы и было оное убежищем вполне надежным.

— Он… сам странный, — ответил Гавриил, потому как панна Гурова не спешила уйти.

И на крысу глядела спокойно, с этаким даже интересом, правда приправленным толикой брезгливости.

— Это да, конечно, но ныне он более странен, нежели обычно. Представляете, пытался меня обнюхать!

А может, он?

Кандидатуру пана Вильчевского Гавриил до сего дня не рассматривал, потому как уж больно нелепым гляделся этот человечек. Да и обретался он в городе давно… впрочем, как и сама панна Гурова, и ее давняя заклятая приятельница… и иные… и получается, что ошибся Гавриил, полагая, будто бы волкодлаком оказался человек приезжий…

Разве что только пан Зусек… пан Зусек, явившийся в Познаньск недавно.

С семьею.

И супругой, что глядела на него влюбленными очами, а во что там влюбляться можно было, Гавриил не знал. Он, конечно, не женщина и в них вообще мало разумеет, куда меньше, нежели в волкодлаках, но вот…

— Запутано все, — пожаловался он крысюку, который не спешил оставлять безопасное место.

Оно и понятно, мало ли, вдруг да недалече ушла панна Гурова со своими шпицами, вдруг да ждут в кустах, пока беззащитное создание спустится на землю…

— Не такой ты и беззащитный. — Гавриил перехватил крысюка за шкирку, и тот лишь рявкнул, возмущаясь этакой фамильярности. Не настолько хорошо был он с человеком знаком, чтобы попускать подобное. Вот только держал его человек крепко, с умением, от такого не вывернешься. — Вона какие зубы…

Зубы были знатными, длинными, желтыми.

— Ладно… иди уже… — Гавриил поставил крысюка на землю. — Ушли они…

Крысюк прислушался.

Тишина. Ветерок чешет тяжелые космы дерев, играет с глянцевою листвой. Где-то далече слышится смех и лай… но не шпицев.

— Иди, иди. — Гавриил отступил, давая твари свободу. — И постарайся не попадаться…

Крысюк не заставил себя уговаривать. Исчез.

Гавриил со вздохом — ныне затея его более не казалась столь уж удачною — продолжил путь. И нисколько не удивился, почти не удивился, увидав панну Акулину. Она, увлеченная беседою с усатым брюнетом весьма и весьма мужественной наружности, Гавриила и не заметила.

Он же, скользнувши взглядом и по брюнету, и по букету в руках панны Акулины, походя отметил, что букет оный составлен исключительно из синего любоцвета, именуемого в простонародье волкодлачьим цветком…

…пан Жигимонт играл в шашки сам с собою, выбравши для сего занятия не удобную лавочку, из тех, что стояли на центральных дорожках, но тихий газон. И не побоялся же измазать светлые брюки…

…пана Зусека Гавриил нашел у фонтана.

— Доброго дня. — Гавриил поприветствовал соседа поклоном. — Вижу, и вы прогуливаетесь…

— Погода замечательная. — Как ни странно, но Гавриилову появлению пан Зусек явно обрадовался. — Такой погодой дома сидеть грешно.

Время близилось к полудню.

Солнце, и без того яркое, разошлось вовсе бесстыдно. И парило, жарило, предвещая скорую грозу, быструю, как все летние грозы. Притихли пчелы, бабочки и те исчезли, и даже птицы смолкли.

— Да вот… я тоже решил… — Гавриил повел плечами.

Неудобный костюмчик, сшитый из отменнейшей аглицкой ткани, оказался негоден для познаньского лета. Гавриил с неприязнью ощущал, как ползут по спине ручейки пота и рубашка липнет к разопревшей шкуре.

— Чудесно… чудесно… признаюсь, я сбежал. — Пан Зусек дернул галстук, тоже новомодный, шнурочком, а оттого казавшийся самому Гавриилу в высшей степени нелепым. Но надо сказать, что наряд — и светлый пиджак с завышенной талией, и галстук этот — смотрелись на пане Зусеке донельзя гармонично. — Устал я… женщины порой… так утомляют…

— Ваша жена…

— Утомляет не меньше, нежели прочие женщины… не подумайте, что я жалуюсь. Из всех зол я выбрал наименьшее. Она меня любит, но это чувство примитивно. Женщины вообще на редкость примитивные существа.

— Неужели?

Пан Зусек будто и не слышал. Смотрел он не на Гавриила, но на девушек, что неторопливо прогуливались по дорожке, за руки взялись, щебечут… подруги?

— О да, вы ведь не сторонник этих странных идей равноправия? Помилуйте, на кой женщине нужны права…

— Не знаю.

Одна была высока, светловолоса… и, пожалуй, красива, насколько Гавриил понимал в женской красоте. Другая худощава, смугловата. Волосы темные, заплетены в простую косу. Платье простое… и ничего-то в ней нет, но взгляд пана Зусека женщину не отпускал и был почти неприличен.

И лишь когда она, ощутив на себе этот взгляд, обернулась, он встал.

— Весьма характерный типаж. Познаньский душитель предпочитал брюнеток. Вы знали?

— Нет.

— Этот парк — весьма примечательное место. Первую жертву нашли именно здесь… не желаете взглянуть на место? С виду обыкновенная лавочка… и, представьте, каждый день люди гуляют по этой вот дорожке… — Шел он быстрым, отнюдь не прогулочным шагом. — И садятся на эту вот лавочку, не понимая, что всего-то несколько лет тому здесь рассталась с жизнью женщина…

К лавочке он прикасался нежно, едва ли не с трепетом. И выражение лица сделалось задумчивым, мечтательным даже. Взор затуманился, словно бы пан Зусек представлял себе что-то этакое, едва ли приличное.

— Она умирала долго… он ведь не сразу душил… этих подробностей газеты не знали, но мне удалось получить кое-какие документы. Он позволял им почти умереть, а после — сделать вдох, поверить, будто бы спасение возможно… и вновь… раз за разом… пока у них оставались силы бороться за жизнь.

Пан Зусек облизал губы.

— А хотите, я покажу вам еще одно место?

— Хочу, — согласился Гавриил. — Вы… очень увлекательно рассказываете.

— Увлекательно… и вправду увлекательно… вы себе представить не способны, до чего занятное местечко, этот самый парк… вот дуб… — Чтобы пройти к дубу, пришлось свернуть с дорожки. — Под ним оставлял свои жертвы Мирочинский маниак… этот не душил, резал… и после снимал кожу. Выбирал, к слову, исключительно темноволосых женщин… в том есть свой смысл… многие полагали, будто бы цвет волос прямо соотносится с цветом души. И чем волос темней, тем сильней Хельмова власть над человеком…

Пан Зусек ласково провел ладонью по корявой ветке дуба.

— А далее, там, — он махнул рукой куда-то вглубь парка, — орудовал Мясник… на самом деле он был медикусом, но газетчики дали иное прозвище. Резал блудных девиц. И так тела разделывал, что и бывалые людишки в ужас приходили… к слову, его бы не нашли, когда б не случай.

Ему нравилось все это, разговоры о безумцах, о совершенных ими убийствах, которые самому Гавриилу казались отвратительными. Однако же пан Зусек говорил страстно, с немалым пылом. И взгляд его, затуманенный, задурманенный, надо полагать, видел то, что происходило некогда.

— Она лежала вот здесь. — Он присел и провел ладонью по пыльной траве. — Вы только вообразите себе… белое-белое тело… а на шее — алая лента… волосы разметались шелковым покровом… он признавался, что расчесывал их и с каждой отрезал по прядочке. У меня вот есть одна…

Из внутреннего кармана пан Зусек достал солидное портмоне, а из него уже шелковый платочек. Из платочка появилась прядка русых волос.

— Вот, — он продемонстрировал ее, будто бы она была величайшим сокровищем, — смотрите… разве она не прекрасна?

Гавриил кивнул.

Прекрасна.

Он ведь желает услышать именно это… и, услышав, приходит в неописуемый восторг.

— Я знал! — Пан Зусек прижал платочек с прядью волос к щеке. — Я знал, что найду того, кто поймет меня… эти женщины… они слишком примитивны. Я привязан к супруге, но она полагает мое увлечение блажью. Слушать о нем не желает! Видите ли, сие слишком омерзительно… а вы… вы поняли…

Понял.

И понимание, на Гавриила снизошедшее, вовсе его не радовало.

Кем бы ни был пан Зусек, волкодлаком ли, просто безумцем — а человек нормальный не будет увлекаться вещами столь ужасающими, — к нему стоило приглядеться поближе. В конце-то концов, из всех обитателей пансиона он единственный прибыл в город недавно…

— У меня и лента имеется… та самая, которую… — Обретши благодарного, как ему мнилось, слушателя, пан Зусек воспрянул духом. — Вы ведь слышали о Душителе? Конечно, его спровадили на плаху задолго до вашего рождения, но личность одиозная даже среди маниаков… Я беседовал с нашим паном Жигимонтом. Он помнит, как Душителя четвертовали… не поглядели, что знатного роду…

Он бережно завернул платочек, сунув в портмоне, а то отправил в карман. Зато протянул руку, позволяя Гавриилу полюбоваться серебряным перстнем.

— Это от Палача… двести лет тому… один из первых, о ком заговорили по всему королевству… казнил колдовок… так ему мнилось. На деле-то обыкновенными женщинами были… к слову, тоже выбирал себе худощавых брюнеток… вот как эта, к примеру…

Он указал на девушку, что медленно ступала по дорожке.

— Хороша… — Пан Зусек облизал губы и перстенек крутанул.

Хороша. Красива, пожалуй, слишком уж красива. Гавриил этаких, красивых, всегда опасался с той самой своей первой неудачной любви…

— Идеальна почти…

Девушка шла медленно, не замечая никого и ничего вокруг, всецело погруженная в свои мысли. И Гавриилу вдруг захотелось заглянуть в эти самые мысли, хотя бы затем, чтобы очиститься от иных, навязанных паном Зусеком.

Он смотрел на незнакомку, на зеленое платье ее, расшитое крохотными маргаритками, на шляпку соломенную модели «Плезир», на кружевной зонтик… вот на лицо глядеть опасался, чудилось — заметит.

— Она здесь часто гуляет. — Пан Зусек вертел перстень. — Почитай каждый день… когда утром, а когда к вечеру ближе. И всегда одна. Редкостная неосмотрительность…

Девушка свернула с дорожки куда-то вглубь парка.

А пан Зусек, проводив ее взглядом, повернулся к Гавриилу:

— Существует теория, конечно, она совершенно непопулярна среди тех, кто именует себя учеными мужами, в силу своей некоторой одиозности… так вот, сия теория утверждает, что будто бы маниаки — это своего рода сверхлюди. Средь всего человеческого стада они выискивают слабых, негодных или же тех, кто представляет для оного стада опасность…

Он шел, то и дело оглядываясь, будто бы надеясь вновь увидеть ту девушку…

— И, таким образом, приводят в действие механизмус социальной эволюции. Вы ведь читали о социал-дарвинистах?

— Нет.

— Ничего… не самая популярная теория у нас. Вот за границею, знаю, социал-дарвинисты весьма уважаемы. А в Африке-с цельный институт открыт по изучению проблем, и эта новая евгеническая теория, как по мне, удивительна в своей простоте и логичности. Ведь действительно, если боги наделили человека разумом, то грешно не использовать его для улучшения человеческой же породы…

Он вновь переменился, точно разом позабыв о той девушке с зонтиком, ныне увлеченный новою историей. Вот только Гавриил был уверен: все это — притворство.

И не забыл пан Зусек.

Не забудет и Гавриил. Ныне же наведается в городскую библиотеку… кто сказал, что волкодлаки убивают исключительно в волчьем обличье?

— Дуся, вставай, — шепотом произнес Себастьян и еще пальцем ткнул, хотя Евдокия проснулась еще тогда, когда вагон остановился.

Следовало заметить, что остановка сия не была предусмотрена расписанием, а потому сразу показалась Себастьяну донельзя подозрительной.

За окном была ночь. Темень. Звезды.

Луна кособокая, которая умудрялась заглянуть в проталину на грязном окне. По дощатому полу ползла белая дорожка света, глядевшаяся одновременно и зловещей, и загадочной.

Люди не спали.

Себастьян чувствовал их дыхание, и обеспокоенность, и недовольство… и даже страх. Не тот страх, который заставляет цепенеть, лишая что воли, что сил, но иного свойства, подталкивающий к деяниям вовсе безумным.

Кто-то вздохнул. Кто-то поднялся, но тут же сел. Запахло сигаретным дымом, и тоненький девичий голосок затянул было молитву Иржене, да она оборвалась резко, нитью.

— Прошу сохранять спокойствие. — В черном проходе появился проводник. Фигура его, очерченная единственно светом масляной лампы, казалась на удивление огромной, будто бы за прошедшие часы человек мало того что вырос на полголовы, так изрядно раздался вширь.

— Что происходит? — нервически поинтересовался мужской голос.

И вспыхнул еще один огонек, на сей раз бледно-зеленый, самого что ни на есть магического свойства. Любопытно. Выходит, паренек-то непростой… нет, в том, что простых людей в оном вагоне нет, Себастьян не сомневался и Сигизмундуса с его бурчанием, что подобное любопытство ни к чему хорошему не приведет, заткнул.

— Приграничный досмотр.

Евдокия села. Сонно потянулась и так же сонно спросила:

— А нам не говорили, что досмотр будет. — Голос ее был капризен.

— Новое распоряжение…

— Я, может, не хочу, чтобы меня досматривали…

Проводник не поленился надеть форму железнодорожного ведомства. А форма-то новая, необмятая… значит, досматривать будут не свои…

— Ежели панночка не желает быть досмотренною, то пускай скажет о том войсковым. Всех прошу покинуть вагон…

— Все хорошо. — Себастьян подал руку. — Главное, не нервничай… и не спеши.

Первой из вагона вышла панна Зузинская с выводком невест. И Нюся не упустила случая одарить коварного обманщика, каковым она вполне искренне полагала Сигизмундуса, гневливым взглядом. Это ж надо было такому случиться, чтобы взял да порушил светлые девичьи мечты.

Планы расстроил.

Она уже, может, придумала себе не только жизнь до самой старости, но и похороны сочинила, красивые, с песнопениями, жрецом из соседних Гостюшек да блинною неделей. А он, поганец этакий, и не глядит в Нюсину сторону. Не жрец, конечно, студиозус. Небось из-за сродственницы своей, которая про Нюсю гадостей наговорила… а как иначе-то?

— Погоди еще. — Себастьян придержал Евдокию, пропуская и молчаливую девицу, и монахинь, и печального некроманта, на лице которого застыло выражение мрачной решимости.

Никак из дому сбег.

— Веди себя естественно…

— Это как? — Евдокия с трудом подавила зевок. Даже совестно стало: ночь, досмотр непонятный, все переживают, а ее вот в сон тянет.

— Как до того…

— Думаешь…

— Полагаю, — Себастьян прихватил кожаный портфельчик с оторванною ручкой, — что существует некая вероятность, что меня… скажем так, желают вернуть на путь истинный. Всего-то и надо, что передать прямой приказ, печатью заверенный. Дуся… вот чтоб я хоть раз еще кровью поклялся!

Он спустился по шаткой лесенке первым и был столь любезен, чтобы руку подать.

— Где это мы? — Евдокия спросила чуть громче, чем следовало бы, и ей ответили:

— Петушки…

Петушки были деревней, небольшою, в два десятка дворов, тихою. Невзирая на близость к границе, жизнь здесь текла мирно, неторопливо, и оттого появление королевских улан вызвало небывалый доселе ажиотаж. Девки радовались. Парни были мрачны. Староста мысленно считал убытки, прикидывая, сумеет ли добиться от казны возмещения оных…

— Доброй ноче, панове, — громко возвестил улан в малом чине, и на голос его дружным хором отозвались деревенские собаки.

Себастьян лишь фыркнул и локтем Евдокию подпихнул.

— Что происходит?!

Вывели лишь тех, кто обретался в вагонах второго и третьего класса. Однако и оказавшись вне поезда, люди держались своих вагонов, не то из опасения потерять их во тьме, не то из нежелания мешаться с теми, кого полагали ниже званием.

И бледная панночка, вида не то очень уж благородного, не то заморенного, повисла на руке серьезного господина. Этот, судя по выправке, из военных и пусть бы путешествует всего-то вторым классом, но скорее из соображений экономии, чем от недостатка средств.

Стоит. Хмурится. Молчит.

Переминается с ноги на ногу пухленький господин, вертит растерянно головою, щурится. На голове господина — ночной колпак, на ногах — тапочки вида самого домашнего, на плечах — шаль женская, с кистями. И вид собственный, и то, что иные люди стали свидетелем оного, господина смущают донельзя. Он то втягивает живот, стремясь казаться стройней, то, напротив, горбится, кутается в шаль, будто надеясь, что она поможет исчезнуть…

Себастьянов взгляд ненадолго остановился на женщине в годах, в черных траурных одеждах да с толстенным кошаком на руках. Кошак к суете относился с редкостным безразличием, верно полагая, что оная его не касается. Его хозяйка озиралась, и на сухом, костлявом ее лице застыло выражение крайнего неудовольствия…

Меж тем улан широким шагом прошелся вдоль шеренги и вернулся к Евдокии.

— Происходит, дорогая панночка, — сказал он громко, так, что слова его услышали не только пассажиры, но и притихшие было петушковские кобели, — то, что по распоряжению тайной канцелярии кажный пассажир, каковой следует до Серых земель, подлежит личному досмотру.

Улан крутанул ус и панночке подмигнул. А что, хороша! Кругла. Грудаста. И коса вон до самой земли…

— Это по какому же праву? — поинтересовалась панночка, распоряжением тайной канцелярии не впечатленная. — И что значит, «личный досмотр»? В вещи мои полезете?

— И в вещи тоже. — Улан крутанул второй ус. Привычка сия появилась у него после знакомства с одною вдовушкой, дамой сурьезных габаритов и намерений, каковой весьма и весьма оные усы по сердцу пришлись. — Однако найпервейшим делом мы осмотрим каждого пассажира… и пассажирку…

Он обвел людей взглядом, каковой сам полагал престрогим.

— …на предмет наличия хвоста.

Люди загомонили.

И пухленький господин в ночном колпаке сказал:

— Произвол!

Господин сей путешествовал не просто так, но по заданию редакции. А служил он в «Познаньской правде», солидном, не чета «Охальнику» и иным желтым листкам, издании, чем гордился немало. Правда, гордость сия мало утешала в командировке, каковую господин полагал едва ли не ссылкой, и ссылкой бессмысленною, ибо что может произойти на Серых землях? Он писал дорожные заметки, где с одинаковым рвением ругал что черствые пирожки, что железнодорожное управление…

— Произвол! — Неожиданно для самого господина, который, признаться, втайне властей побаивался, особенно в ситуациях, когда оные власти имели численный перевес, его поддержали: — Совершеннейший произвол!

Господин покосился на улана, коего эти восклицания впечатлили мало. Он гражданских недолюбливал огульно, не деля на сословия и возраст. Однако из всех нынешних его подопечных особо выделялся тощий студиозус в синих очочках.

А ведь ночь на дворе!

— Что вы собираетесь искать? — очень уж громко поинтересовалась панночка, которую пренеприятный типус держал за руку. — Хвост?

— Это розыгрыш? — подал голос военный, и улану разом захотелось сказать, что пан не ошибся, что оно и в самом деле розыгрыш… шутка дурная… вот только ведомство, за престранным этим распоряжением стоявшее, шутить не умело вовсе.

— Это приказ. — Улан вдруг ощутил свою никчемность.

И беспомощность.

И разом вспомнилось, что на границе он первый год и до сего дня собственно с границею не сталкивался, почитая то превеликим везением. А тут в серых глазах человека, явно из своих, которому бы уразуметь, что уланы — люди подневольные, он прочел, что после нонешней ночи его карьера претерпит некоторые изменения.

— Приказ, — повторил улан и ус крутанул, придавая себе же храбрости.

В конце концов, он же не просто так стоит, а на страже интересов родины, сколь бы престранными сии интересы ни выглядели на первый-то взгляд.

И нижние чины смотрят. Коль пойдет на попятную, в жизни не простят… будут сказывать, пока правдивая история в байку не превратится, которых по уланским-то полкам множество гуляет… а главное, опосля этакого позору только в отставку и подавать, поелику даже писари всерьез принимать не станут.

— Приказ! — рявкнул улан, дергая себя за второй ус.

— И как же вы собираетесь этот приказ исполнять? — еще громче поинтересовалась девка с косою.

Более она не казалась улану привлекательной, напротив, в ней он вдруг узрел воплощение всех былых опасений. А верно гадалка сказала, что сгинет он из-за бабы… Вот этой, любопытной, вопросами своими иных баламутящей…

— Обыкновенно… юбки подымете…

Охнула бледненькая девица, осев на руке офицера.

— Господа хорошие! — тотчас возопил студиозус и тощую грудь выпятил, сделавшись похожим на щуплого деревенского петушка, который только и гораздый, что орать. — Да что же это творится!

Господин вытащил из-под ночного колпака кристалл, который сдавил в руке. Матерьяльчик наклевывался прелюбопытный, не чета черствым пирожкам и хамству проводников. Это ж целый разворот занять можно будет.

Произвол властей.

Самоуправство… оскорбление чести и достоинства… тайная канцелярия охотится за простыми людьми… никто, обладающий хвостом, не может чувствовать себя в безопасности.

Строки статьи, которая принесет если не славу непримиримого борца за права простых граждан и демократические идеалы, то всяко достойный гонорар, что было в нынешних обстоятельствах куда важней.

— Доколе?! Я вас спрашиваю, доколе… — Студиозус воздел руку над головой, говорил он страстно, с вдохновением, и поневоле пассажиры, в большинстве своем скорее озадаченные, нежели возмущенные, прислушивались к его словам. — Мы будем терпеть унижения?

— Заткнись… — прошипел улан и шагнул было к студиозусу, который от этого малого движения поспешно отпрянул, оказавшись за спиной решительного вида девицы.

— Притеснения властей! И всякого, кто мнит себя властью! — из-за широких девичьих плеч выкрикнул студиозус. — Неужто и далее молча, безропотно, подобно овечьему стаду снесем мы этакий позор?!

— Да у меня приказ! — Улан, понимая, что добраться до студиозуса не выйдет — не драться же с девокою в самом-то деле, вытащил бумагу с печатью. — Проверить каждого! Без исключения!

— И проверять, сколь понимаю, вы собрались лично? — подала голос вдова, а кошак ее, приоткрыв левый глаз, протяжно мяукнул, верно, присоединялся к вопросу. В отличие от людей, он хвоста не скрывал и не стыдился.

— Н-ну… д-да… — Под взглядом женщины, которая была не просто женщиной, а офицерскою вдовой и офицерскою же тещей и ныне следовала до Журовиц, где квартировался полк зятя, улан окончательно смешался. — Так… кому ж еще…

— Извращенец! — тоненько воскликнул студиозус.

Ахнула немочная девица, которая удерживалась от обморока исключительно немалым усилием воли, и не от храбрости, но от любопытства. Доселе жизнь ее не баловала событиями столь волнительными.

— Я не извращенец! — Улан отчаянно покраснел. — Я приказ…

— А кто? Разве не вы собираетесь лезть под женские юбки?!

— В интересах короны… — прозвучало жалко.

— Небось и в панталоны заглядывать станете… — продолжил студиозус, и говорил он громко, так, что слышали его не только пассажиры и петушковские кобели, но и все петушковцы, до сего дня и не подозревавшие за уланами этаких намерений. — А то вдруг да хвост в них прячется…

— Так…

Про панталоны улан не подумал. А подумав, согласился, что звучит сие по меньшей мере странно, хотя и логично… в приказе-то не уточняют, какой хвост искать. Может, махонький он, навроде свинячьего? Аль вообще огрызком…

Офицер, супруга которого все ж изволила сомлеть, нахмурился.

— Какой кошмар! — громко произнесла девица с косой. — Какой позор…

— Отвратительно. — Офицерская вдова отпустила кошака, который, впрочем, обретенной свободе вовсе не обрадовался. — Вы и вправду собираетесь сделать это? Где?

— 3-здесь…

Улан вдруг подумал, что задание, казавшееся поначалу нелепым, однако простым, на деле обещало множество сложностей.

— То есть, — сухой строгий тон вдовы заставил его тянуться и вытягиваться, — вы полагаете, что приличные женщины станут раздеваться прямо здесь…

Она ткнула пальцем на обочину дороги, пропыленную, грязную, обыкновенную такую обочину.

— На глазах у всех мужчин? Посторонних, прошу заметить, мужчин…

Кто-то взвизгнул.

И Нюся, решившись — а что, все стыдливые, чем она хуже? — заголосила:

— Ой, мамочки… ой, что деется, что деется… — Голос у Нюси был хороший, громкий, ее в родном-то селе завсегда по покойнику плакать звали, потому как жалостливо выходило. И громко, конечно. — Опозорить хотят… по миру пустить…

— Прекратите! — не очень убедительно произнес улан и за саблю схватился, не потому как желал применить — применять оружие супротив гражданских было строго-настрого запрещено, — но прикосновение к рукояти его успокоило.

Но только его.

Поддерживая Нюсю в благом ее начинании, завыли девки-невесты, и панна Зузинская заговорила тоненько… верещал студиозус, взывая в едином порыве подняться против властей…

Офицер крутил ус, глядя все более недобро.

Вдовица наступала…

— …вы требуете невозможного… и сомневаюсь, чтобы корону действительно интересовали женские панталоны…

— …совершеннейшее беззаконие…

— Послушайте… — Улан обратился к монахиням, которые молчали, стояли себе, смиренно потупив взоры… — Вы же понимаете, что мне надо…

И, наклонившись, за рясу уцепился, дернул вверх.

— Богохульник! — тоненько взвизгнула монахиня, отскакивая.

— Извращенец! — Студиозус не упустил случая. — Ничего святого нету!

Вторая монахиня, верно решив, что увещевания делу не помогут, обрушила на макушку улана зонт.

— Прекратите! — Улан от зонта увернулся. — Немедленно!

— Представители властей нападают на беззащитных монахинь… — Студиозус умудрился ввернуться между монахинями, которые как раз особо беззащитными не выглядели, напротив, улану вдруг подумалось, что сестры сии в комплекции мало ему уступают. — Прилюдно срывают с них одежды…

Господин в ночном колпаке кивал, радуясь, что этакие пассажи не пропадут втуне… а ведь звучит.

Трагично звучит.

Только надо будет отписаться, дабы редактор не фотографии оставил, но рисунки… художник при «Познаньской правде» служил знатный, мало того что талантливый, так еще и способный уловить те самые нюансы подачи материалу, которые и вправду важны для газеты.

— Насилие вершится темной ночью…

— Ой, маменька… ой, родная… — выли девки, и подвывали им кобели…

— Извольте объясниться! — Рык офицера, который окончательно перестал понимать, что вокруг происходит, заставил и кобелей, и девок примолкнуть.

Но вот вдовица оказалась к оному рыку нечувствительная.

— Известно что… этот, с позволения сказать, господин собирается залезть под юбку вашей жене…

Упомянутая жена охнула и вновь попыталась было лишиться чувств.

— Исключительно в интересах короны… — сказал улан и сразу понял, насколько был не прав…

…поезд продолжил движение спустя четверть часа. На память об этой встрече у улана остались сломанный нос, подбитый глаз и тихая ненависть к студиозусам и монашкам…

Городская библиотека некогда гордо именовалась Королевскою и открыта была исключительно для лиц, которые принадлежали к первому сословию, ибо прежняя власть здраво рассудила, что люду купеческому аль работному, не говоря уже о крестьянах, тяга к знаниям несвойственна. А коль и просыпается она, то исключительно перед смутой.

Как бы то ни было, но здание на королевской площади и ныне впечатляло что колоннами своими, что куполом, покатым и блескучим, как генерал-губернаторская лысина, что резными фигурами старцев. Старцы были сплошь премудры, о чем свидетельствовали высокие лбы и талмуды. Последние старцы либо держали на вытянутых руках, показывая притом недюжинную силу, либо с отеческой нежностью прижимали к груди.

На Гавриила они взирали свысока, с неодобрением, явно несогласные с новою политикой государства, каковая сделала библиотеку местом публичным.

— Ходют тут всякие…

Мнение старцев довольно громко выразила панна Гражина, служившая при библиотеке уборщицею. Местом своим она премного гордилась, полагая себя едва ли не единственною хранительницей его, библиотекарей же и иных служителей почитала дармоедами. А посетителей, особливо подобных молодому человеку в полосатом костюме, и вовсе вредоносным элементом. Оттого, отставив верное ведро в стороночку, панна Гражина выкрутила тряпку, стряхнула остатки грязной воды, вытерла руки о фартук и двинулась следом.

Естественно, ничтожный сей человечек и не подумал, входя в хранилище знаний, ноги вытереть. И за ручку, которую панна Гражина полировала полчаса, взялся, страшно представить, голою рукой, нет бы перчатку сперва надеть, лучше, ежели бальную, из белого сукна, или, на худой конец, платочком… но нет, останутся на бронзе следы пальцев.

— Ходют тут… — пробормотала привычное панна Гражина, двигаясь следом.

Шла она осторожно, едва ли не на цыпочках.

Посетитель же, наглым образом проигнорировав коврик — выглядел коврик, конечно, жалко, более походил на тряпку, но все ж, — пересек холл. И на дивные скульптуры внимания не обратил, а за между прочим, скульптуры эти были давеча внесены в реестр национального достояния, о чем панна Гражина вспоминала дважды в год, когда случалось их от грязи отмывать.

Достояние или нет, но пылюка на них оседала знатно.

— Ходют… всякие… — бормотала она, расправляя смятый коврик. За посетителем на свежеотмытом полу — наборном, из четырех видов камня, — тянулась цепочка следов. На улице-то с утреца дождик шел.

Вот и…

А этот поганец знай поднимался уже по лестнице, ковром застланной. Ковер полагалось чистить дважды в неделю, что панна Гражина и проделывала с превеликою неохотой. Последний раз прошлась она с тряпкой и щеткой не далее как вчера…

Он минул зал исторических рукописей и зал современной книги, читальный, весьма любимый панной Гражиной за невеликие размеры и гладкий пол, потому как мозаики — сие, безусловно, красиво, да только попробуй отмой их. Грязюка так и норовит забиться меж стыками камней. Гость поднялся по лесенке, о чем-то переговорил с библиотекарем, молодым да наглым, верно потому и нашли они общий язык быстро.

Панна Гражина лишь головой покачала, глядя, как неугодного ей посетителя провожают в зал периодики.

Газетки читать пришел.

Вот же ж…

Гавриил, не ведая, что намерением своим, вполне естественным, раз уж библиотека ныне открыта для всех сословий, вызвал подобное неудовольствие, и вправду устроился в зале периодики. «Познаньскую правду» за последние полгода принесли в широких поддонах. К ней же «Криминальные вести» и пухлые связки злополучного «Охальника». Его библиотекарь и подавал-то, брезгливо кривясь, всем видом своим показывая, что оная газетенка не стоит доброго слова и уж тем паче высокой чести быть хранимою в самой Королевской библиотеке.

— Спасибо, — искренне сказал Гавриил и поддоны отодвинул. Начать он решил с «Криминальных вестей», благо профиль их был весьма подходящим.

— Вы что-то конкретно ищете? — Библиотекарю было тоскливо.

Все ж была скучна работа его, имевшая множество преимуществ, начиная от гордого звания хранителя Королевской библиотеки и строгой формы, донельзя напоминавшей военную — иные панночки, в военных делах не шибко сведущие, то и дело путали, — и заканчивая окладом. Оный был вполне приличным, куда больше, нежели у судейских писарей, а обязанности — нетяжелыми.

— Ищу, — признался Гавриил, но тут же добавил: — Правда, пока сам не знаю что…

Его вело смутное предчувствие, каковое прежде не обманывало.

И ныне, переворачивая хрупкие газетные листы — хрупкость их была обманчивой, ибо все, хранившееся в библиотеке, включая самые малые, бесполезные с виду книжицы с дамскими советами, обрабатывалось особым составом, — Гавриил пытался понять, что же ищет…

…убийство?

…убийств было множество. Гавриил даже испытал некоторое огорчение: он думал о людях много лучше. Они же… некий купец третьей гильдии, пребывая в состоянии алкогольного опьянения поспорил с приятелем за полсребня. И, проигравши, преисполнился такой обиды, что не нашел иного выходу, кроме как приятеля ножиком ударить… или вот некий неизвестный орудовал в Приречном квартале дубиною, а трупы обирал… девицу легкого поведения придушил ревнивый кавалер…

Убивали много, с размахом, все больше по пьянству, но это было не то… не так….

Он потер глаза. Болели.

Все ж таки Гавриилу не случалось прежде столько в библиотеках сидеть. И пахло тут неприятственно, пылью книжной, едкой, а еще — тем самым составом, благодаря которому книги переживут что пожар, что наводнение, что какую иную беду.

Он с сожалением закрыл «Криминальные вести», принявшись за «Познаньскую правду». Она, будучи изданием солидным, подлежащим обязательной перлюстрации, писала много, скучно и все больше о политике. Про убийства упоминала, лишь когда не упомянуть о подобном злодеянии было вовсе не возможно…

Не то…

Оставался «Охальник».

После давешней истории с ведьмаком к газете этой Гавриил относился с некоторым предубеждением. И ныне сидел, глядя на желтые страницы, не решаясь прикоснуться к ним. Вдруг да вновь обманут?

А с другой стороны, не уходить же с пустыми руками?

Следовало сказать, что читать «Охальник» было куда как интересней, нежели «Криминальные вести», не говоря уже о степенной до зевоты «Познаньской правде». Гавриил порою даже забывал, чего ради он явился в библиотеку. Впрочем, спохватывался быстро, отлистывал страницы… и вновь читал… Делал пометки. Одну. А затем другую… и третью… и в скором времени он ясно осознал, что именно следует искать.

Девушек.

Темноволосых, темноглазых девушек, каковые пропали без вести.

Первая, Марьяна Загорска, была дочерью лудильщика и сгинула полгода тому. Полиция отнеслась к исчезновению ее без особого энтузиазма, напомнив, что Марьяне уже случалось уходить из дома не раз и не два… и оттого преисполнились они уверенности, что и ныне девка сбежала от крепкой отцовской руки. Благо лудильщик не отрицал, что любил поучить дочку. Дело сие было столь обыкновенным, что всенепременно прошло бы мимо «Охальника», когда б не одна примечательная деталь — накануне исчезновения Марьяне прислали цветы. И не просто цветы — багряные розы сорта «Королева Эстель» по ползлотня за штуку. Этакое богатство обыкновенным Марьянкиным кавалерам, коих, к слову, имелось множество, было не по карману.

Марьянку нашли спустя неделю.

В канаве. Задушенной.

И дело закрыли.

А и вправду, все ж ясно… добегалась девка. «Охальник» назвал убийцу романтиком, помянувши и про шелковую ленту, и про красную розу на груди…

Гавриил отстранился.

Лента.

Пан Зусек что-то вчера говорил про ленты… и, коль память не подводит — а Гавриил надеялся, что в ближайшую сотню лет память его не подведет, — то именно про ленты красные… и даже не просто красные, но исключительно оттенка темного…

Лента.

Розы.

И пропавшие без вести брюнетки.

Верно если бы их нашли, как Марьяну, с лентой и розами, полиция не пропустила бы появление нового душегуба, но он оказался довольно умен.

Нет тела? Нет и расследования, а есть объявления на последней полосе с описаниями, обещаниями вознаграждения от безутешных родственников… изредка, ежели позволяло состояние, то помещали и снимки.

Без малого — дюжина объявлений…

— Извините. — Он вдруг очнулся, поняв, что сидит в библиотеке давно, так давно, что за стрельчатыми окнами уже темно, хоть бы и темнеет ныне поздно, после десятого часу. И значит, просидел Гавриил над столом весь день. О том и спина говорит, ноет немилосердно, разогнуться и то с трудом выходит, со скрежетом. Глаза болят, чешутся. И есть охота, но мысль о еде Гавриил отринул с гневом: люди пропадают, а он про кашу думает… и еще об иных естественных надобностях, думать о которых в подобном месте и вовсе святотатство. Впрочем, организму его, истомившемуся непривычным умственным трудом, были чужды столь высокие материи. Организм желал…

Желание его Гавриил исполнил, благо в Королевской библиотеке клозет имелся.

Он возвращался в зал периодики, когда услышал этот голос. Бархатистый, с надрывом…

— И пламя страсти вспыхнуло в ее груди с неудержимой силой! — Голос проникал сквозь тонкие стены, полки с книгами и сами книги.

Голос заставлял клониться ниже пухлых нимф и тощих муз, которые, казалось, готовы были отложить что арфы, что свирели, что иной музыкальный инструмент, коему были верны в последние полтораста лет.

— Она ощутила, как слабнут колени, а в животе рождается неведомое томление, словно бы там трепещут крылами сотни бабочек…

Гавриилов живот заурчал. Он сейчас не отказался бы и от одной, конечно, лучше бы не бабочки, до бабочек Гавриил был небольшим охотником, предпочитая дичь покрупней, помясистей.

— Но все же Эсмеральда нашла в себе силы разорвать прикосновение рук…

Совокупный вздох заглушил окончание фразы, и музы скривились. Они не отказались бы спуститься пониже, ибо на сводчатых потолках было прохладно, неуютно, да и слышно не очень-то хорошо.

— Молю… — Голос теперь звенел. — Молю пощадить мою честь!

— Тоже слушаете? — Библиотекарь возник за спиной беззвучно, и Гавриил с трудом удержался, чтобы не ударить.

Нельзя же так с людьми. В библиотеке.

— Кто это?

— Это… писательница одна. — Библиотекарь произнес это так, что стало очевидно: писательницей он сию женщину не считает и вообще относится к ней снисходительно.

Это Гавриилу не понравилось.

Вот он писателей уважал. И живьем ни разу не видел, не считая пана Зусека, а потому полагал отчасти существами куда более мифическими, нежели волкодлаки, поелику последних он как раз видывал, и не раз.

— Встречу творческую проводит. С поклонницами. — Библиотекарю было откровенно скучно.

Ему хотелось домой, ибо там ждала мама и, что куда важней, ужин из трех блюд, а после — любимое кресло у камина и книга. Матушка утверждала, что книг ему хватает и в библиотеке, но втайне гордилась, что единственное чадушко вечера проводит дома, не ходит ни по кабакам, ни по девкам.

Увы, мечтам библиотекаря не суждено было сбыться.

О встрече договаривались загодя, и грозила она затянуться до поздней ночи, что было, конечно, нарушением всех правил, да вот беда, супруга главного смотрителя библиотеки являлась страстною поклонницею сей дамочки…

— Она смотрела в его глаза, которые наливались краснотой… — меж тем продолжала писательница иным, бархатистым голосом. — Зловеще вздымалась за спиной его луна… свет ее отражался в зеркалах…

Кто-то отчетливо всхлипнул.

— Слушать это не могу… — проворчал библиотекарь и кинул в рот орешек.

Вообще-то правилами было строжайше запрещено есть на рабочем месте, ибо имелся для подобной надобности особый кабинет, однако же до кабинета того поди доберись. И то, орехи — вовсе не еда, перекус малый.

— Не слушайте, — проворчал Гавриил, которого раздражал и запах еды, и сам человек, невысокий, полнотелый, но какой-то переполненный чувством собственного достоинства.

Он окинул Гавриила взглядом, в котором привиделось и сожаление, и презрение — все ж таки библиотекарь весьма рассчитывал на беседу, каковая хоть как-то да развеяла бы скуку нынешнего вечера, — и поджал толстые губы. Уходил молча, горделивой походкой человека, оскорбленного до глубины души.

И стало даже стыдно. Немного.

— Эсмеральда застыла в ужасе. Она глядела на князя и не узнавала его, того человека, которого знала, как ей казалось, очень хорошо. Того, кому отдала свое сердце… — Голос манил.

И звал.

И Гавриил, не способный устоять перед этаким искушением, двинулся на зов. Он ступал осторожно, столь осторожно, сколь позволяли сие новые туфли со скрипучею подошвой. Он крался, страшась и того, что поймают его за недостойнным сим занятием, и того, что заметят…

Встреча проходила в малом зале, главной достопримечательностью которого было изваяние короля Болеслава Доброго, основателя библиотеки. Изваяние было, как и положено памятникам подобного толку, внушительным и пусть несколько лишенным портретного сходства с оригиналом, зато величественным, вызывающим у посетителей библиотеки трепет, уважение и иные верноподданические чувства.

Она устроилась у ног Болеслава.

Хрупкая женщина в темно-синем платье, которое подчеркивало удивительную ее красоту. Она сидела в плетеном кресле и в левой руке держала стопку листов, а на коленях ее лежала изящная папка, в которую листы отправлялись…

Та самая незнакомка из парка.

Ныне она выглядела несколько иной, пожалуй, старше, серьезней, но все же это была именно она.

Гавриил смотрел. И слушал.

— Князь стремительно обрастал клочковатою шерстью. Глаза его пылали алым, будто бы угли из самой Хельмовой преисподней. На руках появились когти ужасающего вида…

…на встречу с писательницей явилась почти сотня дам самого разного вида. Молодые, и не особо молодые, и такие, чей возраст Гавриил затруднился бы определить. Были и в нарядах роскошных, и в платьях весьма простых, пусть и опрятных…

— Она же смотрела, не в силах отвести взгляд. Сердце Эсмеральды разрывалось меж любовью и страхом. И, протянув руки к князю, она взмолилась: «Если ты желаешь убить меня, то убей быстро…» Он же ответил утробным рыком… а пламя очей сделалось ярким.

Писательница перевернула лист.

Женщины смотрели на нее неотрывно, жадно, боясь упустить хоть бы слово.

— Он же отвечал ей хриплым голосом: «Нет, моя любовь… как могу я причинить тебе вред? Это противно самой сути моей…»

Кто-то тоненько всхлипнул.

— Князя сжигало желание немедля заключить Эсмеральду в свои объятия и предаться с нею запретной страсти. Однако разве мог бы он поступить подобным образом с той, которая была чиста и невинна, подобно первому весеннему цветку? Разве он не любовался ею исподволь, не смея приблизиться, ибо ведал о проклятии своем…

Полная женщина в розовых шелках смахнула слезы.

— И ныне он пребывал в уверенности, что Эсмеральда, узнав об ужасной его тайне, уйдет, чтобы никогда больше не возвращаться. Он смотрел на прекрасное ее лицо, и страсть сменялась нежностью. Не зная, как выразить чувства, переполнявшие его, князь протянул руку, и уродливый черный коготь коснулся щеки Эсмеральды. «Прости, — сказал князь, и голос его дрожал, — я посмел надеяться, что буду счастлив, но теперь знаю точно: счастье — не для меня. Я обречен на вечное одиночество… одиночество в ночи».

И писательница закрыла папку.

Женщины плакали.

Кто-то тайком смахивал слезы, кто-то, как худощавая девица в парче, рыдал открыто, не стесняясь этакого чересчур уж вольного проявления чувств. Кто-то лишь вздыхал, покусывая губы.

— Но они… — Девица громко высморкалась в кружевной платок. — Они ведь будут вместе? Будут счастливы… они такие…

— Будут, — ответила писательница. — В третьей части моей саги… я решила назвать ее «Неодиночество в ночи».

— Очень романтично!

— Во второй части князь уйдет на войну, чтобы погибнуть с честью. Но его только ранят, а в госпитале он узнает, что опекун Эсмеральды собирается выдать ее замуж за недостойного человека…

— Какой кошмар!

— Он будет очень страдать. — Писательница погладила папку с нежностью. — Впрочем, она тоже… в третьей части князь поспешит вернуться, но опоздает… он появится в храме уже после венчания…

Совокупный вздох был ей ответом.

— Князь похитит Эсмеральду, потому как будет не способен представить ее в чужих объятиях, а муж ее подаст жалобу королю… в общем, там все очень сложно, но потом его повесят.

— Короля?

Писательница нахмурилась, похоже, подобный поворот сюжета ей в голову не приходил.

— Нет, — с явным сожалением ответила она. — Мужа. Он окажется изменником родины, мздоимцем и просто сволочью.

Дамы хором согласились, что в таком случае ничтожного этого человека всенепременно следует отправить на виселицу. Или на плаху.

На плаху даже романтичней…

— Пожалуй. — Писательница прикусила перышко. — Это будет очень драматично… он восходит на эшафот… рассвет встает… белая рубаха, ветер развевает длинные его волосы… и грозно высится палач с топором… и он говорит, что все делал ради любви к Эсмеральде… а она рыдает… ей очень жаль мужа, но она любит князя…

Гавриил потряс головой. Все-таки в ней сия история, пусть и не прочитанная, не укладывалась.

— Он просит прощения у Эсмеральды, и она его прощает… и после казни они с князем отправляются в храм, чтобы сочетаться законным браком. Все счастливы.

Надо полагать, помимо казненного супруга, хотя, возможно, и он обрел свое счастье в посмертии. Гавриил сунул палец в ухо.

— А… простите… князь так и останется волкодлаком? — подняла руку дамочка в сером платье, по виду или гувернантка, или нянька.

— Я пока еще не решила… — призналась писательница. — Возможно, сила истинной любви снимет проклятие и он станет обыкновенным человеком. А может, и волкодлаком будет, но хорошим…

— Хороших волкодлаков не бывает.

Это прозвучало как-то слишком уж громко, и Гавриил не сразу понял, что это он сказал.

И был услышан.

Женщины повернулись к нему. Вспомнился вдруг приютский птичник, в котором обретались самые разные куры: от беспокойных беспородных несушек, каковых в любой деревне имеется множество, до рыжих гершанских, ленивых, неповоротливых, зато красивых в рудом своем оперенье. Были там и белоснежные вассеры, и мелкие, кривоногие кутейманы, чьи яйца потреблял исключительно отец настоятель, ибо были они не то особо вкусны, не то особо полезны.

Главное, что работать на птичнике Гавриил не любил.

И куры ему платили взаимностью. Стоило войти, как разом они забывали о своих курячьих делах, поворачивались к Гавриилу и смотрели. По-птичьи смотрели, не мигая. И глаза их виделись пустыми, страшными.

— Простите, — нежный голос писательницы разрушил морок, — что вы сказали?

— Хороших волкодлаков не бывает, — повторил Гавриил. — Волкодлак — порождение Хельма. И даже в человеческом обличье он, как правило, неприятен.

Вспомнилось.

И холодом потянуло по плечам. Захотелось исчезнуть, как в те разы… сделаться еще более мелким, ничтожным, забиться под лавку или, на худой конец, книжный шкаф, ибо лавок в библиотеке не стояло.

— В волчьем же ему разговаривать тяжко. Волчья глотка устроена иначе, чем человеческая. И все эти признания в любви… они какие-то… неправильные. Волкодлак к нежностям не снисходит.

С каждым его словом писательница мрачнела все сильней.

И Гавриил смутился. Замолчал. Отступил от балюстрады, жалея, что вовсе выдал свое присутствие.

— Полагаете, что я не знаю, о чем пишу? — Раздражение в ее голосе было явным.

— Наверное, не знаете, — согласился Гавриил. — Мало кто знаком с повадками волкодлаков…

— В отличие от вас.

Гавриил кивнул.

Под взглядами женщин, все-таки женщин, пусть бы и проглядывалось в них нечто этакое, смутно знакомое из Гавриилова прошлого и птичьего двора, он совершеннейше растерялся.

— А вы, стало быть, специалист по волкодлакам… — Писательница встала.

Она была невысокого росту, изящная, хрупкая даже, и мраморная статуя Болеслава Доброго подчеркивала эту неестественную хрупкость.

— И на том основании вы полагаете себе возможным вмешиваться в чужой творческий процесс…

Ему показалось, что еще немного, и в него метнут папкой.

Почему-то Гавриилу подумалось, что сил у нее хватит. А если нет, то дамы помогут.

— Извините. — Он окончательно смутился. В конце концов, и вправду, что он понимает в творческом-то процессе? — Я… пожалуй… пойду…

Задерживать его не стали.

И все же чудилось Гавриилу — следят. Наблюдают, что музы, что наяды, что сами книги, теснившиеся на полках, покрытые невесомым пологом пыли, от которой не спасали ни заклятия, ни уборщицы. Он выбрался из библиотеки и с превеликим наслаждением вдохнул свежий воздух. Теплый.

Темна была червеньская ночь. Глазаста звездами, а вот луну схуднувшую на самый край неба откатила, прикрыла завесою облака.

Сверчки стрекотали.

Орали коты, не то из-за кошки, не то от избытка чувств. И Гавриилу вдруг тоже нестерпимо захотелось заорать или же, на худой конец, сделать что-нибудь невероятное, такое, что наставники его не одобрили бы.

Впрочем, не одобряли они многое.

— Признаться, удивлен, встретив вас тут. — Массивная дверь отворилась беззвучно, выпуская широкую полосу света, в которой вытянулась тень. Тень была уродливою, с узкими тонкими ногами и непомерно широкими плечами, и оттого Гавриил не сразу узнал ее, искаженную. — Не думал, что вы любитель подобной литературы…

Пан Зусек вытащил из кармана кисет, а из кисета — анисовую карамельку, которую кинул в рот.

— Хотите?

От него пахло книгами и духами, но отнюдь не теми, которыми пользовалась дражайшая его супруга. И сие несоответствие неприятно удивило, как и сам факт присутствия пана Зусека в библиотеке.

Следил?

— Спасибо. — От карамельки Гавриил не отказался, потому как был голоден. Но сперва обнюхал ее старательно, пытаясь понять, есть ли в ней иные примеси. Конечно, на него мало что могло воздействие оказать, но все ж…

— Пожалуйста.

— Я тут… по своей надобности. — Карамелька была кисловатой, дешевой, но все же вкусной до невозможности. И Гавриил, сунув ее за щеку, зажмурился.

Сладости он впервые попробовал в приюте, на Зимний день, когда явились попечительницы и каждому ученику, даже столь неприятному, как Гавриил — а он уже обжился достаточно, чтобы научиться видеть в глазах людей, его окружавших, брезгливость или отвращение, — вручили по пакетику леденцов и имбирному прянику.

— А вы тут… — Гавриил потрогал конфету языком.

— Из любопытства. Исключительно из любопытства. Каролина весьма ценит творчество этой особы… вот и решил взглянуть. В газете прочел.

Пан Зусек кривовато усмехнулся.

А Гавриил ему не поверил. Ни на секунду…

— На самом деле — явственное подтверждение женской беспомощности. Она пишет о вещах, о которых не имеет ни малейшего представления, но меж тем любую критику встречает агрессивно. В этом все женщины. Они способны слушать и слышать лишь себя самих.

Пан Зусек шел медленно, гуляючи.

И выглядел обыкновенно.

Но духи эти… и само его здесь появление… и то, что писательница эта, чье имя Гавриил непременно узнает, оказалась девушкою из парка… Темноглазою брюнеткой, как и иные пропавшие.

Случайность ли это?

— А вы, значится, в волкодлаках разбираетесь? — словно бы невзначай поинтересовался пан Зусек.

— Есть немного…

— И откуда же, простите, подобные знания?

— Да так… случалось… сталкиваться…

О прошлом своем Гавриил рассказывать не любил, здраво полагая, что гиштория его не вызовет у сторонних людей ни симпатии, ни хоть бы понимания. Напротив, жизненный опыт его, пусть и не самый великий, показывал, что оные люди скорей начнут испытывать к Гавриилу неприязнь, а то и вовсе бояться, хоть бы он сам никогда-то никого из рода человеческого не трогал.

— Надо же, — вполне искренне удивился пан Зусек. — Вы сталкивались с волкодлаком?

— Да.

— И как?

— Жив, как видите… — Гавриил, позабыв о манерах — подобное с ним случалось при исключительном душевном волнении, — сунул руки в карманы. Карманы в пиджаке полосатом были узкими, тесными.

Пан Зусек хохотнул.

— Да вы шутник… знаете ли, я много слышал о волкодлаках… и читал немало… прирожденные убийцы… существует теория, что они есть результат эволюции, этакий хищник рода человеческого…

Гавриил кивал.

Слушал.

И не слышал. Он вновь шел, уже не по широкой познаньской улочке, освещенной газовыми фонарями, но по болоту… шел, проваливаясь по колени, задыхаясь и немея от страха, от понимания, что уйти не позволят.

Ничего. В тот раз у него все получилось. И в этот справится.

Евдокия проснулась за мгновение до того, как дощатый пол вздыбился, стрельнув щепой.

— Лежи! — рявкнул Себастьян и для пущей надежности рухнул сверху, вдавливая Евдокию в лавку.

— Что происходит?

Вопрос ее потонул в грохоте.

Раздался скрежет, и перекосившиеся окна рассыпались, а из дыр потянуло плесенью. Вагон же, содрогнувшись всем телом, застыл.

— Что происходит? — повторила панна Зузинская, и ее голосок ныне звучал громко, всполошенно даже.

— Сам бы я хотел знать. — Себастьян поднялся и руку подал. — Но что бы ни происходило, на торжественное прибытие сие не похоже.

Евдокия осмотрелась.

Темно. Но темнота не глухая, не кромешная, напротив, рваная какая-то. И в пустых окнах видно небо, не синее и не лиловое, престранного окрасу, будто бы сединою прорезанное.

— Всем встать! — раздалось с другого конца вагона.

Вспыхнули огни.

И Себастьян вполголоса выругался.

— Не бойтесь, господа, — весело произнесла давешняя мрачная девица, крутанув на пальчике револьвер. — Это всего-навсего ограбление…

— Ужас! — воскликнула панна Зузинская, но совершенно неискренне.

— Кошмар, — подтвердила Евдокия, которой случалось сталкиваться с грабителями в прошлой жизни, и воспоминания о том отнюдь не относились к числу приятных.

А девица не иначе как для пущей убедительности пальнула в потолок. Выстрел получился громким, впечатляющим.

— И кого, позвольте узнать, вы грабить собираетесь? — вперед выступил парень в черных одеяниях. Выглядел он довольно грозно, особенно плащ его, полы которого качало сквозняком.

— Тебя.

— Меня?! — Парень широким жестом откинул плащ. — Да ты знаешь, кто я?!

— Кто?

— Некромант!

Сие прозвучало впечатляюще. И охнула панна Зузинская, показательно схватившись за сердце, а Себастьян, напротив, подался вперед, разглядывая нового знакомого с немалым интересом.

Тот же выпятил грудь, ручку согнул в локотке, вторую же упер в бедро. Ногу отставил, голову запрокинул, и ежели бы случилось луне появиться, она, несомненно, восхитилась бы благородным профилем некроманта. Или же высветила его, к превеликой радости зрительниц.

Некромант был хорош. Грозен. И даже крючковатый нос его вписывался в образ.

— Надо же… — Себастьян поцокал языком. — Некромант… слушай, некромант, а может, ты еще и князь ко всему?

Подбородок, узенький, с черной кисточкой бороды, поднялся еще выше.

— Да, — ответил парень с важным кивком и плечи шире расправил. — Князь.

— На-а-адо же…

Себастьян подался вперед, и Евдокия ухватила его за клетчатый шарф.

— Не высовывайся.

Ей вдруг стало страшно, что это существо, которое не было в полной мере ни Себастьяном Вевельским, ни Сигизмундусом, а являлось обоими сразу, сунется куда не просят. К примеру, подвиги совершать.

Погибнет.

И что Евдокии с трупом делать? Возвращаться на похороны аль тут оставить до лучших времен? Мысль эта показалась вдруг столь важною, что Евдокия замерла, всерьез обдумывая, куда бы припрятать Себастьяново тело, чтобы не сильно попортилося по местной жаре.

— Дуся, — в голосе Себастьяна прозвучал упрек, — придушишь! А я, между прочим, с благими намерениями.

И шарфик выдрал. Шагнул вперед, правда, не столь горделиво, как некромант, что так и стоял посеред вагона зловещим изваянием.

— Слушай, некромант… тут такое дело… — Сигизмундус умудрился влезть меж девицей с револьвером, которая выглядела несколько ошарашенною подобным поворотом дела, и некромантом. Нагнулся, подцепил пальцем полу плаща, пощупал.

Поцокал языком.

Вздохнул.

Складочки на плечах расправил, сказав:

— Так оно внушительней. У тебя, братец, плечо узкое, а талия — напротив. Надобно правильно акценты расставлять…

— Спасибо, — только и нашелся что ответить некромант, которому до сей поры никто про акценты не говорил. И вовсе люди, впечатленные что образом, создававшимся долгие годы, что самою профессией, каковая неизменно вызывала уважение и страх, чурались некромантова общества. А коли случалось оказаться в нем, то темы для беседы выбирали безопасные. К примеру, об урожаях гороха… горох, если разобраться, к некромантии никакого отношения не имеет-с. Или вот окот овец, опорос свиней, окобыл кобыл и прочие, несомненно, жизненно важные события, обсуждение которых в провинциях-с вызывает небывалый ажиотаж.

— Пожалуйста, — махнул рукою Сигизмундус, которому однажды в руки, не иначе как чудом, попалась книженция с премудрыми советами.

Из них он и узнал, что шарф надобно носить клетчатый, ибо клетчатость шарфа — несомненное свидетельство неординарности его обладателя. А более неординарной личности, нежели он сам, Сигизмундус вообразить не мог.

— Ограбление, — мрачно напомнила девица и вновь пальнула в потолок, который ответил мелкою щепой.

— Да погодите вы со своим ограблением! — Это было сказано уже Себастьяном, поелику личности неординарные, одиозные даже, обладали чересчур тонкою душевною организацией, чтобы участвовать в мероприятиях столь сомнительного толка. — Успеется оно. Я, может, человека предупредить хочу!

— А не поздновато? — густым басом осведомилась монахиня и, присев, раскорячившись, как вовсе не подобает раскорячиваться божьей невесте, вытащила из-под сутаны обрез.

Обрез Себастьян оценил.

И от монахини на всякий случай отступился, хотя и черного плащика из рук не выпустил.

— Предупредить хорошего человека об опасности никогда не поздно! — возвестил Себастьян и, ткнувши пальцем в грудь князя-некроманта, каковой от этакой вольности окончательно смешался, добавил: — Берегись склепов!

— Чего?

— Склепов берегись. И прекрасных свежезахороненных девок, а то ж чревато…

Некромант думал долго, но явно о чем-то не том, поскольку сначала покраснел столь густо, что и в темноте краснота сия была заметной, после медленно, с чувством побледнел. Следовало признать, что бледность подходила ему куда как больше, вписывалась, что называется, в сотворенный образ. И черные круги под глазами к месту были.

— Да что вы себе… позволяете?! — выдавил некромант, обиженно запахивая полы плаща. При том сделался он похож на преогромного, но все ж довольно немочного нетопыря.

— От мертвых девок добра не жди, — продолжил Себастьян, но на всяк случай отступил от князя-некроманта, мало ли что оному в голову втемяшится. — Мертвые девки, они поопасней живых будут.

— Без тебя знаю. — Некромант вздернул подбородок еще выше, отчего шея его вытянулась, будто у сварливого гусака. И шипел он похоже.

— Не знаешь… и даже не догадываешься, — вздохнул Себастьян, понимая, что сделал все возможное.

Совесть его будет спокойна.

— Вот и ладненько, — произнесла вторая невеста божья, этак по-доброму произнесла, с задором, от которого по хребту мурашки побежали. — Раз с мертвыми девками разобрались, теперича и с живыми разберемся…

И монашка подмигнула невестушкам панны Зузинской, каковые этакой фамильярности не оценили.

Девки заголосили слаженным хором.

— Грабют, — выводила Нюся, левым глазом поглядывая на суженого, а правым — на некроманта. Тот стоял, нахохлившись, неподвижный, важный, что старостин петух.

Князь.

Нет, естественно, Сигизмундушка ей нравился, и весьма, вчера вона как к ней прижимался, с трепетом… и сразу видно, что муж из него выйдет справный, нет в нем ни особой горделивости, ни спеси, так, дурь мужская, которая хорошею сковородкой на раз выбивается.

Но все ж князь…

Нюся живо представила, как возвертается она в родную деревню, да не просто с мужем, но с цельным князем.

На бричке.

А в бричке кобылка белая, грива лентами украшена, бубенцы под дугою звенят. Сама Нюся в шелковом алом платье да с шаликом на плечах, тоже шелковым, розами расшитым. И в ушах серьги золотые, на шее — бусы, да густенько, что шеи по-за бусами не видать.

Бронзалетки на руках.

На ногах — ботики красные с каблучками золочеными… а главное, не ботики, но муж грозный… этакий упырей учить не станет, бровкой поведет, от как сейчас, и те сами в могилы возвернутся.

— Убивают… — голосили иные девки, но без души, без вдохновения.

Всхлипывала панна Зузинская.

Хмурился некромант-князь, которому происходящее совершенно не нравилось.

— Чести лиш-а-а-ют…

— И имущества, — веско добавила Евдокия, руку в ридикюль сунув, но рука сия, уже нащупавшая перламутровую рукоять револьвера, была перехвачена.

— Не стоит, — шепотом произнес Себастьян.

— Почему?

— Потому, что имущества у нас не так и много… да и вообще, любопытно…

— Что любопытно?

Евдокии вовсе не было любопытно.

Вагон вдруг наполнился людьми вида самого что ни на есть разбойного, и князь-некромант пошатнулся, не устоял супротив пудового кулака. Евдокия лишь надеялась, что его не убили.

— Спокойно, граждане хорошие, — повторила девка, засовывая пистоль за пояс, стало быть, не видела в нем надобности. — Ведите себя правильно, и никто не пострадает…

Она прошлась по вагону, остановилась напротив панны Зузинской.

— Почти никто…

— Вот… берите… конечно, берите… — Панна Зузинская принялась стягивать перстни, один за другим, поспешно, будто опасаясь, что ожидание девице наскучит. — Все берите… от клиентов благодарных… живы да и ладно, и хорошо… и так их всех помнить буду… от мужа моего покойного свадебный подарок…

Она вполне естественно всхлипнула, только слезы ее девку не разжалобили.

— От мужа, значит? Бывает… ничего, скоро свидитесь.

Обещание прозвучало нехорошо. Себастьяну вообще крайне не нравилась эта ситуация.

Вагон стоял. Отцепили?

Похоже на то… и не просто отцепили, но сняли на другой путь, заброшенный… и вопрос — почему? Потому ли, что вагон был в сцепке последним? Или же по иной причине? Зачем такие сложности ради третьего класса, который выбирают априори люди бедные…

— Что стоишь? — Девка оказалась перед Себастьяном, и Сигизмундус, очнувшийся было, вновь предпочел самоустраниться. От девки веяло первобытною дикою силой, которая Сигизмундуса страшила.

— Очки не отдам! — тоненько взвизгнул вежливый Сигизмундус, сам не понимающий, чем ценен ему столь обыкновенный по сути своей предмет.

— Очки и не надо. Деньги давай…

Девка ткнула в лицо револьвером. Весьма невежливо с ее стороны, но действенно…

— Грабят… — Сигизмундус дрожащею рукой протянул кошель. Весьма потрепанный кошель, который и вид имел прежалкий. — Г-грабят…

И всхлипнул тоненько, что, впрочем, девицу нисколько не впечатлило. Подбросив кошель на ладони, она хмыкнула:

— Совсем меня за дуру держишь?

Вопрос свой, несомненно весьма важный, она подкрепила душевным пинком по голени, которого трепетная Сигизмундусова душа не выдержала.

Без души, следовало признать, с телом было управляться не в пример легче.

— Настоящие деньги давай…

— Уверяю вас, прекрасная панна, — не очень искренне сказал Себастьян и поморщился, до того жалким, блеющим был его голос, — деньги самые настоящие! Мне их в банке вручили…

— Не эти гроши…

А девица вновь пинком наградила, но больше для порядку и прошипела сквозь зубы:

— Пшел отсюда!

Уговаривать себя Себастьян не заставил, он обнял Евдокию, которой происходящее с каждою секундой нравилось все меньше. Она отдавала себе отчет, что люди, заполнившие третий вагон, вовсе не случайно появились в нем. И более того, появившись, не уйдут без должной добычи.

Вопрос лишь в том, кого они такой добычей сочтут.

— Гля, бабы… — раздалось сзади.

А там и визг. И оплеуха… мат…

— Угомонитесь! — рявкнула девка, отвлекшись на мгновение от Сигизмундусовых вещей, которые она потрошила с немалым энтузиазмом. — Не для того сюда явились…

— А для чего? — шепотом поинтересовался Себастьян. За девкой, которая аккурат выворачивала уродливого вида чумодан, он наблюдал с немалым интересом.

Из чумодана на грязный пол летели Сигизмундусовы рубашки, выбиравшиеся с немалою любовью, клетчатые шарфы, панталоны с начесом… дорожный несессер из дешевой кожи. Его девка осматривала с особой тщательностью, перебирая ножики, ножнички и кусачки так, будто бы надеялась узреть средь них скрытые сокровища.

— Где?!

— Не понимаю вас, милостивая панна. — Сигизмундус вздернул подбородок и шарф поправил, правда, при том в фигуре его не было ни капли величественности, напротив, сама она гляделась гротескною, нелепой.

— Где твои деньги?!

Девица явно злилась. И кусала губы. И с трудом сдерживалась от того, чтобы не ударить Сигизмундуса по лицу.

— У вас, милостивая панна. Если вы запамятовали…

— Другие деньги!

— Других нету, — развел руками Сигизмундус. — А ежели вам кто сказал иначе, то он ошибся…

— Сумку ищи…

Посоветовали девице, и она огрызнулась:

— Без тебя знаю…

Сумку она выволакивала из-под лавки, пыхтя от натуги, упираясь обеими ногами в пол.

— Аккуратней, панна! — взмолился Сигизмундус, но услышан не был. Девка, вытащив сумку в проход, выдохнула. И наклонилась.

За девкой следил не только Сигизмундус. Евдокия поняла, что ей самой донельзя любопытно.

Сумку Сигизмундус, едва от Познаньску отъехали, спрятал. И на ручки ее, обмотанные шнуром, повесил замок, который девица пыталась сковырнуть, но, потеряв остатки терпения, попросту отстрелила.

— Экая она… темпераментная, — оценил Себастьян, отступая на шаг. Видать, испытывая некие, как подозревала Евдокия, закономерные опасения, что с темпераментом своим девица не всегда управиться способна.

Она же, распахнув сумку, уставилась на ее содержимое.

— Это… это что такое?

— Книги, — ответил Себастьян, отступил бы и дальше, но был остановлен чувствительным тычком в спину. Судя по калибру, тыкали обрезом, каковой в нонешней ситуации являл собою аргумент неопровержимый.

— Книги?

— Книги. — Себастьян повел плечом, которое зудело.

Организм его этакая близость к обрезу нервировала. Организм был против членовредительства, особенно когда вредить собирались ему, а потому желал немедля защититься.

— К-какие книги? — Девка выбрасывала их, одну за другой.

— Ценные. Милостивая панна, я был бы премного вам благодарный, ежели бы вы взяли себе за труд обращаться с книгами аккуратней. Вы и представить себе не можете, до чего они ценны! Да что там, бесценны… я собирал сию коллекцию двенадцать лет… это, за между прочим, «Полный малый справочник нежити». Издание третье, уточненное и дополненное… а это «Упыризм как метафизическое явление»… и «Основные эволюционные изменения крикс на верховых болотах Подляшья»…

Серая книжица полетела в лицо Сигизмундусу. Он книжицу перехватил и, прижав к груди, нежно погладил обложку.

— «Морфологические особенности строения челюстей ламии волошской»… редчайший экземпляр…

— Книги… — выдохнула девка. — Здесь книги!

— Я ж вам сам сказал, милостивая панна… — Сигизмундус пристроил книжицу на полку. — Но вы мне не поверили. Это крайне невежливо с вашей стороны. Я, за между прочим, в жизни еще никому не врал!

Сие было чистой правдой, потому как Сигизмундус уродился существом на редкость честным, что проистекало большею частью от абсолютной его неспособности врать. В детском нежном возрасте и позже, в отнюдь не нежном, но студенческом, Сигизмундус совершал вялые попытки вранья, но бывал разоблачен, пристыжен, а то и бит. Последнее обстоятельство немало способствовало воспитанию в нем честности.

И ныне это качество, безусловно похвальное, грозило обернуться бедой.

— А деньги где? — повторила давешний вопрос девица и насупилась грозно.

— У вас, милостивая панна…

— Это все деньги?

— Нет, — признался Сигизмундус, вытаскивая из кармана два медня. — Вот… закатились ненароком… Вам нужны?

— И-издеваешься?

— Как можно, милостивая панна?! Я предлагаю! Я же ж не желаю вас вольно или невольно обманывать!

Он совал медни в бледную ладошку панночки.

— Возьмите же ж! Мне для вас последнего не жалко!

— Ты…

— Да, панночка? — Взгляд Сигизмундуса был незамутненный, преисполненный желания услужить.

— Ты…

— Яська, поздравляю! — гоготнула монашка, хлопнувши девицу по плечу. — Твое ограбление века состоялось!

На сей выпад ответили гоготом.

— Я тебя… — Девица схватилась за револьвер. — Да я тебя…

— Угомонись. — Вторая монахиня толкнула девицу под локоток. — С кем не бывает… хлопец невиновный, что книги любит… и что Парнашке сокровища примерещилися…

— Я его…

— Панночке дурно? — осведомился Сигизмундус и любезно подал слегка замусоленный платочек.

— Уйди… — Яся ударила по руке с платочком. — Сгинь, чтоб тебя… уходим. Девок оставьте в покое…

— Яська!

— Чего?! Оставьте, кому сказала, а не то…

— Вот же ж… шалена холера… чтоб тебя… раскомандовалася…

— Если не нравится… — Яська остановилась рядом с громилой, который тискал чужую невесту, та слабо попискивала, но недовольною не выглядела. Напротив, на щеках девки пылал румянец, а глаза подозрительно блестели, да и за руку громилы она хваталась так, будто бы боялась, что если отпустить хоть бы на секундочку, то этакий кавалер, пусть и лишенный некоторых манер, но завидный силою, исчезнет. — Если не нравится, что говорю, то Шаману жалуйся…

Похоже, упомянутый Шаман к жалобам относился безо всякого понимания, да и личностью был серьезной, ежели самого упоминания его имени хватило, чтобы громила сник и девку отпустил.

— Уходим, — повторила Яська и вновь стрельнула в потолок.

— Эк… говорил же, темпераментная, — произнес Себастьян, глядя девице вслед едва ли не с нежностью.

И взгляд этот Евдокии совершенно не понравился.

Разбойники исчезли разом.

Не люди — тени. Вот были, а вот уже и нет… и Евдокия даже усомнилась, были ли они вовсе, не примерещились бы…

Однако неподвижное тело князя-некроманта, у которого хлопотала Нюся, здраво рассудившая, что большое чувство начинается с малого, говорило, что тени оные обладали некоторой материальностью. Да и дырки в потолке…

— Проводник, собака, сдал… — Себастьян поднял книжицу, не то «Морфологию», не то «Метафизику», не то иной, не менее ценный труд. — А панна наша…

— Погодите… — Яська вернулась, чему Себастьян совершенно не обрадовался. И книжку выставил между рыжею разбойницей и собою, будто бы книжка эта и вправду могла послужить защитой.

— Милостивая панна чегось забыла?

— Твоя правда, — Яська кривовато усмехнулась, — забыла… как есть забыла…

— Чего?

— Поблагодарить одного человека…

Нюся, чуя конкурентку — рыжих девок она отродясь недолюбливала, полагая рыжину в космах Хельмовой меткой, — распростерлась над князем. Этакого жениха она не собиралась уступать без бою. И пущай револьвера у Нюси нема, зато есть мечта и кулаки. А кулаками своими Нюся третьего года кабана зашибла.

Впрочем, поверженный князь разбойницу интересовал мало, она остановилась около панны Зузинской, которая сидела на лавке и, причитая, гладила пальцы. Без перстней они гляделись голыми.

— Узнаешь меня? — поинтересовалась Яська.

— Н-нет… — Панна Зузинская никогда не запоминала лиц, поначалу свойство это несколько мешало ее работе, но когда она соизволила пересмотреть некоторые принципы оной работы, найти, так сказать, альтернативу, то и отсутствие памяти восприняла как благо.

— Даже так, — с мрачным удовлетворением произнесла Яська. — И почему я в том не сомневалась?

Она вытащила револьвер.

Панна Зузинская того не испугалась, поскольку до конца не способна была поверить, что умрет.

И револьвер выглядел едва ли не игрушечным, и девица эта… наглая девица… но безвредная, поелику за жизнь свою и карьеру панна Зузинская перевидала великое множество девиц.

А потому…

Было жаль перстней.

Конечно, ей хватит на новые, да и в заветной шкатулочке в домике приличном, в коем панна Зузинская обреталась, лежат перстней дюжины. И колечки. И цепочки. И прочие мелкие женские радости. Есть даже эгретка из перьев цапли, оставшаяся после одной особливо нарядной невесты…

…и шелковых лент целая коробка.

О лентах думалось, об эгретке этой, надеть которую так и не выпало случая, и еще о том, что надо бы поднять цену, поелику девок вблизи границы не осталось, а с Познаньску возить тяжко, не говоря уже о том, что небезопасно.

— А я все-таки надеялась, что ты нас помнишь, — с печалью в голосе произнесла Яська, прозванная в народе Рудой.

И спустила курок.

Хлопнул выстрел. Заголосила, оживая, девка, чьего имени Яська не знала, зато знала, что ныне у этой девки появился шанс. Выйдет ли она замуж, как того желала, останется ли вековухой, домой ли вернется, аль, понадеявшись на удачу, сгинет в городе — дорожек множество, но та, что ведет на Серые земли, ныне для нее закрыта.

Яське хотелось бы верить.

Тогда, глядишь, и не зря она руки кровью измарала.

Евстафий Елисеевич маялся язвою. Ожившая третьего дня, та всякую совесть потеряла, ни днем ни ночью не давая покоя исстрадавшемуся познаньскому воеводе. Можно подумать, у него иных забот мало.

Нет же, колдовкина тать, мучит, терзает-с.

Не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть.

И оттого норов Евстафия Елисеевича, без того не отличавшийся особой благостностью, вовсе испортился. Сделался познаньский воевода раздражителен, гневлив без причины…

Правда, ни о язве, ни о гневливости, ни уж тем паче о беспокойстве, которое снедало Евстафия Елисеевича с той самой минуты, когда в городе объявился волкодлак, нежданный посетитель не знал. Он объявился в кабинете спозаранку, непостижимым образом миновав дежурного, преодолев два этажа да великое множество лестниц, а затем и две двери, что вели в приемную.

В кабинете Евстафия Елисеевича посетитель расположился вольно, если не сказать вольготно. Он откатил кресло, для посетителей назначенное, к стеночке, сел в него, сложивши на коленях руки, а тросточку вида превнушительного сунул под мышку. Так и сидел, с преувеличенным вниманием разглядывая вереницу портретов, кои стену украшали.

Портреты были сплошь государевы.

— Здравствуйте, — сказал посетитель, завидевши познаньского воеводу, который от этакой наглости обомлел, а потому и ответил:

— И вам доброго дня.

Ныне язва терзала Евстафия Елисеевича всю ночь, не позволивши ему и на минуту глаза сомкнуть. А оттого был познаньский воевода утомлен и раздражен.

— А я вас жду. — Гавриил неловко сполз с кресла, которое ему представлялось чересчур уж большим. Нет, выглядело оно пресолидно, достойно кабинета воеводы, но вот было на удивление неудобным.

Скрипело. И скрежетало. И норовило впиться в спину шляпками гвоздей, что было вовсе невозможно терпеть.

— И зачем вы меня ждете? — Евстафий Елисеевич не скрывал раздражения.

— Поговорить.

Гавриил широко улыбнулся.

Он читал, что улыбка располагает людей, вот только нонешним утром Евстафий Елисеевич не был склонен располагаться к людям в целом и к данному конкретному человеку в частности. Евстафий Елисеевич прижал ладонь к боку — язва опять плеснула огнем, отчего показалось, что сами внутренности поплавило, — и дал себе зарок ныне же заглянуть к медикусу.

Тот давненько на воеводу поглядывал, намекая, что этак недолго на государевой службе и костьми лечь, и прочею требухою. Медикус при управлении служил серьезный, мрачного вида и черного же юмора человек, какового Евстафий Елисеевич втайне опасался.

А вот, видать, придется на поклон идти…

— И о чем же, — сквозь зубы произнес Евстафий Елисеевич, сгибаясь едва ли не пополам, — боль была ныне почти невыносимою, — вы хотели бы со мною поговорить?

— О маниаках!

Признаться, вид познаньского воеводы Гавриила встревожил.

Нет, выглядел тот солидно, но вот… бледен, и неестественно так бледен, до синевы под глазами, до вен, что выпятились на висках. И сердце бьется быстро-быстро.

Гавриил слышит его, ритм неровный, рваный, будто бы бежал Евстафий Елисеевич.

А на висках его пот блестит крупными каплями, бисеринами даже.

Дышит хрипло.

— Вам дурно? — поинтересовался Гавриил, испытывая преогромное огорчение, поелику весьма рассчитывал, что к нынешним его аргументам, самому Гавриилу представлявшимся вескими, неоспоримыми даже, познаньский воевода отнесется с пониманием.

И уделит делу приоритетную важность.

Быть может, даже позволит самому Гавриилу помогать полиции. Скажем, во внештатные агенты возьмет-с.

Или даже в штатные… эта мысль, появившаяся внезапно, показалась вдруг неимоверно привлекательной. Вот только…

— Мне хорошо, — просипел Евстафий Елисеевич, сгибаясь, кляня себя за то, что прежде-то к язве относился несерьезно, полагая ее едва ли не блажью.

— Да? — Гавриил потенциальному будущему начальнику не поверил. — А чего у вас тогда глаза такие?

— К-какие?

— Выпученные.

— От удовольствия, — рявкнул Евстафий Елисеевич, теряя остатки терпения. — Тебя видеть рады!

Он хотел добавить еще что-то, но пламя, пожиравшее внутренности, стало вовсе нестерпимым. И он не удержал сдавленный стон.

— Вам плохо, — с уверенностью произнес Гавриил, пытаясь понять, как же быть дальше.

На помощь позвать? Но кого?

От познаньского воеводы пахло болезнью и, пожалуй, кровью… он закашлялся, вытер губы рукавом, и запах крови сделался резким.

— Ждите, — решился Гавриил. — Я скоро. Я вас спасу!

Евстафий Елисеевич вовсе не желал, чтобы спасали его всякие подозрительные личности, однако возразить не сумел. Рот его наполнялся кислою слюной, которую познаньский воевода сглатывал и сглатывал, а слюны не становилось меньше. Вкус ее изменился… и когда его вырвало, насухо, желтой желчью, то в желчи этой он увидел бурые кровяные сгустки.

Норовистою была его язва.

Здание полицейского управления показалось Гавриилу огромным. Он вертел головой, пытаясь уловить из тысячи запахов, в нем обретавших, тот самый, который приведет к медикусу.

От медикусов всегда пахло одинаково: касторкою, ацетоном и еще аптекарскими порошками. И нынешний не стал исключением.

Он обретался в дальнем кабинетике и, к счастью, имел привычку являться на работу затемно. Происходила сия привычка единственно от личной неустроенности, которая, в свою очередь, проистекала от дурного норова и исключительной неуживчивости пана Бржимека.

Его и в полицейском-то управлении с трудом терпели.

— Чего надо? — осведомился он на редкость нелюбезным тоном, от которого любой иной посетитель, верно, растерялся бы, залепетал извинения. Но Гавриил лишь головою тряхнул:

— Воеводе плохо.

— Насколько плохо? — Пан Бржимек подхватил кофр. О состоянии своих пациентов он предпочитал узнавать уже в пути, даже если путь сей занимал всего-то этажа два.

— Совсем плохо…

— Совсем плохо — это еще не диагноз.

Гавриил не обиделся. Напротив, типус сей, мрачный, сосредоточенный, напоминал ему приютского медикуса, единственного, пожалуй, человека, относившегося к самому Гавриилу если не с симпатией, то с явным сочувствием.

— Бледный. Взопрел. Глаза выпучил, — принялся перечислять Гавриил, загибая пальцы. Ему приходилось подстраиваться под широкий шаг пана Бржимека, который слушал и кивал. — А еще кровью пахнет.

— Сильно? — Это обстоятельство медикуса заинтересовало настолько, что он остановился и даже смерил Гавриила скептическим взглядом.

— Сильно.

— Свежей или так?

— Свежей, пожалуй, — согласился Гавриил.

— Язва, значит… догулялся… говорили ему, говорили… но кто ж слушает… все ж себя вечными полагают… — Дальше медикус двинулся рысцой.

А Гавриил остался.

Очевидно же, что оказия для беседы о серийных маниаках с Евстафием Елисеевичем случится не скоро… к кому другому идти? К кому?

Полицейских в управлении великое множество, но ни один из них не внушал Гавриилу хоть какого доверия. Гавриил подозревал, что слушать его не станут, в лучшем случае посмеются, а в худшем объявят безумцем, спровадят еще в лечебницу…

И как быть?

А так, как до сего дня… сам разберется. В конце концов, у него и подозреваемый имеется, и жертва потенциальная. Осталось малое — найти убедительные доказательства вины.

Еще лучше — задержать на месте преступления.

Идти пришлось долго.

Во всяком случае, Евдокии дорога показалась бесконечною. Тропа вилась, порой кидала петли, но провожатый их с арбалетом не делал попыток соступить с протоптанной дорожки, а когда сама Евдокия попыталась, то остановил.

— Не надобно шутковать, панночка, — сказал он. — Туточки энтого не любят.

— Кто не любит? — Сигизмундус взял Евдокию за руку, и хорошо, так спокойней было, хотя, конечно, если рассуждать здраво, то ни одного повода для спокойствия не имелось.

Они в Серых землях. Идут куда-то с типом преподозрительным. В лучшем случае попадут к разбойникам, которые, быть может, примут Себастьяновы рекомендации, а быть может, и нет… а в худшем… о худшем Евдокия старалась не думать.

— Оне. — Разбойник обвел рукою. — Сразу видно, с той стороны людишки. Ничего-то туточки не знаете…

Он уже не тыкал арбалетом в бок и вообще держался вольно, свободно, но вот виделась Евдокии эта свобода показною.

Вздрагивал он. И на тени, когда вдруг выползли они на дорожку, растянулись уродливыми серыми фигурами, глянул с явною опаской. К поясу потянулся, верно, арбалет от этаких теней не почитал защитой.

Бросил:

— Держитесь ближе.

Куда уж ближе? И так шли, едва друг другу на пятки не наступая. Евдокия даже слышала запах разбойника — пота, кислой капусты и чеснока.

— Стойте, — сказал разбойничек у двух осин, что зависли над тропою, потянулись друг к дружке, переплелись ветвями, не то обнимая друг друга, не то пытаясь придушить.

Он сунул арбалет за пояс, вытащил глиняную свистульку-корову, из тех, которыми детвора балуется, и свистнул. Звук вышел звонкий, громкий, от него и тени шарахнулись, и осины безлистные задрожали… а в следующий миг сам воздух сделался густым, тяжелым. И сполз пыльным покрывалом.

Не было ничего.

А вот уже стоит частокол не то из ошкуренных бревен, не то из костей диковинного зверя, верно огромного, поелику каждая кость была в два-три человеческих роста. За частоколом же двор виднеется и дом. И даже не дом — настоящая крепость.

— Эк вы тут! — восхитился Себастьян. — Уютненько обустроились.

— А то! — Похвала, по всему, была разбойнику приятна. Он подбоченился, окинул гостей насмешливым взглядом. — Шаман — мужик сурьезный… и ежели вдруг вздумаете его сподмануть, будет плохо. Вона погляньте…

Евдокия и поглянула и тут же рот ладонью зажала, потому как от погляду этакого накатила дурнота.

Над воротами висел человек.

Нет, он уже не выглядел человеком, скорее уж пугалом в лохмотьях, но Евдокия точно знала — не пугало это… и не хотела, а приглядывалась, подмечая искаженное мукою лицо, и пустые глазницы, и дыры в щеках, сквозь которые проглядывали желтые зубы.

— Это Михей, — пояснил разбойничек. — Хотел Шамана подвинуть, думал, что самый умный. Ан нет! Был бы умным, был бы живым.

Пожалуй, с этаким утверждением спорить было сложно. Евдокия и не пыталась. Она сжала Себастьянову руку и выдохнула.

Воздух кислый, перебродивший будто. И запах мертвечины в нем чуется, как чуется гниль в еще, казалось бы, хорошем куске мяса… правда, стоило о мясе подумать, как вновь замутило…

— Идемтя. — Разбойник первым зашагал по зыбкой тропе и прямиком к воротам. Не оглядывался, знал, что гости незваные никуда-то не денутся.

Да и куда им с проклятого-то круга?

— Дуся, потерпи, скоро все закончится. — Себастьян руку погладил. — Или не скоро… когда-нибудь да закончится.

Наверное, он был прав.

Да и… сама ж полезла, чего жаловаться? Она и не жаловалась, просто само это место, одновременно и уродливое, и невероятно притягательное, пугало Евдокию. Мнилось ей, что глядит она в черную воду, на которой гадают саамские шаманы, что слышит даже мерные удары бубна и шепоток духов.

Страшно.

Особенно когда тихо становится, тогда и духи подступают ближе, норовят дотянуться до нее прозрачными руками, и знает Евдокия, что, коль позволит прикоснуться, погибнет. Утянут за собой. Выберут все живое ее тепло до последней капельки…

Отступить бы, но… а Лихо как тогда? Оставить тут, сказать себе, что сделала все, что в слабых женских силах… и Себастьян сам справится…

Не справится.

Ему тоже не по себе, Евдокия чует. Это не страх, скорее уж смятение. Но он ни за что в том не признается…

Идет. Глядит что на частокол, все же не деревянный — костяной, беловато-желтого колеру, что на двустворчатую пасть ворот, готовую проглотить и его, и Евдокию, и прочих дерзновенных, что на мертвяка. Ветра нет, а тот покачивается, и вновь видится в том иная, запретная жизнь. Того и гляди, засучит ногами, задергается, силясь вырваться из петли. А когда вырвется — а вырвется всенепременно, потому как в этом месте у мертвяков особая сила, — отряхнется, оправит рваную одежонку да и пойдет ходить-бродить вокруг костяного забора…

— Дуся, выше голову… на нас смотрят.

И вправду смотрят.

Люди… странно, прежде Евдокии представлялось, что Серые земли — место малолюдное, а тут вот… дюжины две, а то и три… и всякого возрасту, от паренька, которому, верно, и шестнадцати не было, до седого деда, скрючившегося у ворот. Дед сидел на земле, скрестивши ноги, и стучал железкою по куску рельсы. Стучал старательно, сосредоточенно, но звук получался слабым…

— Яська! — крикнул рыжий парень, мигом растерявший свою важность. — Туточки вот… пришли… бають, что к Шаману… дело у них есть.

— Дело, значит? — Рыжая Яська спрыгнула с подоконника. — Это ж какое дело-то?

— Важное. — Сигизмундус вытянулся.

И грудь выпятил, что гляделось довольно-таки смешно.

Но Яську сия храбрость, вовсе Сигизмундусу несвойственная, а потому давшаяся нелегко — Сигизмундусова суть настоятельно требовала угомониться, извиниться, а то и вовсе уйти из негостеприимного местечка, — не впечатлила.

— Чего тебе надо? — Она ткнула в грудь пальцем. И за шарф дернула.

— Это я Шаману скажу… Ты ж не он?

— Я не он, — согласилась Яська. — Да только надобно ли его беспокоить… у него и без тебя забот хватает… с чего бы ему время свое на всяких пришлых тратить?

И револьвер так выразительно на пальчике крутанула.

— Может, проще тебя сразу пристрелить?

— Оно, конечно, есть подобная вероятность. Да только кто ты такая, чтоб решать, что для Шамана важно, а что — нет?

Яська покраснела. Рыжие краснеют легко, а эта и вовсе полыхнула разом.

— Кто — я…

— Яська, не дури, — раздался знакомый бас. — Сведи к Шаману, а вздернуть их завсегда успеем.

Яська засопела, однако револьвер убрала.

— Ладно, — буркнула она. — Идем… один. А девка твоя пусть тут побудет… Шило, не скалься… будешь руки распускать, лично охолощу.

Видать, угрозы свои Яська имела обыкновение реализовывать, поскольку упомянутый Шило, неказистый мужичонка со свернутым набок носом, от Евдокии отступил. И руки убрал за спину, верно, для надежности.

Только сплюнул под ноги, буркнув:

— Упырева невеста…

— Я все слышала. Шило!

Он вновь сплюнул и нос перебитый поскреб пятерней.

— Рыжий… отведи ее куда-нибудь, чтоб глаза не мозолила.

Идти никуда не хотелось.

Хотелось вцепиться в Себастьяна обеими руками, заверещать совершенно по-бабьи, в слезы вот удариться или еще какую глупость сделать, не важно какую, главное, чтобы не оставаться одной.

— Не боись. — Рыжий подтолкнул Евдокию к разбойничьей цитадели, которая вблизи гляделась еще более мрачною, чем издали. — Яська баб забижать не дает. Ежели твой с Шаманом не добазлается, то мы вас попросту вздернем. Скоренько.

Нельзя сказать, чтобы сие сообщение сильно способствовало возвращению душевного спокойствия, но Евдокия нашла в себе силы ответить:

— Спасибо.

— Та нема за что, — отмахнулся рыжий. — Меня Казиком кличуть… Яська у нас во какая!

Он сжал кулачишко и Евдокии под нос сунул.

— Чуть что не по-ейному, так за левольверу свою… сколько на нее Шаману жалилися, а он токмо смеется, мол, сестрица… кровь — не водица…

Сестра, значит. И не последний человек, если Евдокия хоть что-то в местных реалиях понимала. Зря Себастьян ее дразнил…

Меж тем Казик распахнул дверь, низкую, какую-то перекосившуюся, и велел:

— Проходь.

Пахло едой. Сытно. Так, что Евдокия тотчас вспомнила, что давненько она не ела, а значит, голодна. И даже перспектива быть повешенною на аппетит никак не влияет.

— Ести хочешь? Чичас гляньма, тама оставалася… сення каша с мясом, Яська кабана подстрелила. Туточки, знаешь, какие кабаны водятся? Не кабаны — монстры! Харя — во!

Казик развел руки.

— Глазищи — во! Зато смачные… мы тым годом на зиму сала насолили, так ели… ели… аж пока поперек горла не стало…

Он вел по узкому коридору и говорил… говорил… про кабанов и про мавок, про игош, что свили гнездо в старой башне и почти подрали некоего Зузуту, да только тот не первый год на Серых землях… слова лились из Казика полноводною рекою, и Евдокия поневоле слушала.

Прислушивалась.

— Во. — Казик толкнул очередную дверь. — Проходь. Седай куда-нить, не гляди… Яська сказала, что ежели ее кто тронет, то яйцы самолично оборвет!

Это было сказано не Евдокии.

Она замерла на пороге, осматриваясь.

Зал. Огромный зал со сводчатым потолком, с галереей вокруг, с окошками узенькими, будто бойницы. Со старинным камином в половину стены, со столами широкими, с лавками… на лавках лежали люди, дремали явно, укрывшись кто тулупом, кто просто шкурою. В камине горел огонь, который едва-едва разгонял мрак. Пахло все ж едой, а еще брагой, но не свежею, каковая имеет хлебный вкусный запах, а прокисшею, дрянною.

— Много воли, гляжу, Яська взяла, — произнес мрачного вида мужик. — Глядишь, этак и заместо Шамана станет…

Он был огромен и страшен, как бывает страшен медведь-шатун, дурной, косматый. Он подходил неторопливою переваливающейся походочкой, всем видом своим показывая, что слушать Яську не намерен. И не спускал с Евдокии взгляда крохотных глазенок.

Лицо кривое, рубленое. Зубы щербатые. А ноздри и вовсе вырваны, и значится, не просто разбойник, каторжанин беглый, осужденный за особо тяжкие преступления. Случись с таким в городе встретиться, Евдокия бы полицию позвала, а тут…

— Не пугай бабу, Хлызень. — Казик подтолкнул Евдокию в бок. — Ежели тебе чего не по нраву, то Шаману и скажи…

— Скажу… — ухмыльнулся каторжанин, и от улыбки его, от него самого пахнуло гнилью. — Скоро всем скажу, Казик… тем, которые слушать готовые будут.

Он навис над Евдокией, вперившись в нее немигающим взглядом, и от него, от пустоты в этом взгляде перехватило дыхание.

А Хлызень медленно облизал губы.

— Экая… сытная… ничего, девка, опосля поговорим… через денек-другой…

Он повернулся спиной и разом преобразился — сгорбленная кривоватая фигура.

— Не слушай… дурной человек… зазря его Шаман к себе взял. Пожалел… Хлызень всем баял, что на каторгу его по оговору спровадили, а он сбег…

Казик усадил Евдокию на лавку.

— Пока Шаман в силе, Хлызень только и будет, что пузо дуть… а самому небось в глаза ежели, то забоится… кашу будешь?

Евдокия покачала головой. Лучше уж потерпеть, чем оставаться в этом вот зале наедине с Хлызнем. Он лег на лавку, натянул одеяло по самую макушку, да все одно Евдокия знала — не спит. Вслушивается. Ждет. И не упустит момента, чтобы ударить. Не из обиды или злости, но потому, что может ударить.

— Не боись. — Казик понял верно. — Я отсюдова не пойду. Яська будет недовольная, ежели чего вдруг… туточки каша есть еще. Была. Будешь?

И Евдокия кивнула. Будет. В конце концов, что еще ей осталось? Есть и ждать… точнее, ждать, но с едой ожидание легче проходит.

Евстафий Елисеевич вновь маялся, на сей раз не язвою, которую усмирили, накинув сеть заклятия, и даже не больничкою, невзирая на статус королевской, все ж бывшею местом донельзя скучным.

Он маялся неизвестностью.

Не выходил из головы давешний посетитель, махонький, вежливый… своевременный до невозможности, поелику, как объяснил штатный медикус — и объяснял он с немалым удовольствием, — что ежели б не подоспела к Евстафию Елисеевичу своевременная помощь, то и отправился бы он через часик-другой к богам на свиданьице. При том медикус гаденько усмехался, и во взгляде его читалось явственное: он-де познаньского воеводу самолично упреждал. И умолял даже обследоваться. А тот упрямился.

И доупрямился до палаты.

Нет, палата-то хороша, на третьем, белом, этаже, предназначенном исключительно для пациентов особого статуса или особого же достатка, способных оплатить и оную палату, больше на гостиничный нумер похожую, и сиделку круглосуточную, и выводок медикусов. Последние, в отличие от того, оставшегося в управлении — квалификация его была признана недостаточною, — были милы, ажно чересчур. Они улыбались, сыпали терминами, клялись, что еще немного, и будет Евстафий Елисеевич здоров… но вот доверия к этим клятвам не возникало.

И маялся познаньский воевода.

Лежал, как было велено, глядел в окошко, выходившее на больничный двор, считал что грачей, которых тут было особенно много, и главное, жирных, по-профессорски важных, что пациентов… те гуляли серыми стайками под надзором сиделок в форменных черных платьях.

От этакой благостной картины к горлу подкатывал ком.

Когда еще выйти позволят?

И ладно бы выйти… Евстафий Елисеевич был уж согласен и в палате работать, так нет, заместителя выставили, бумаги отобрали, а после еще нотацию читали, будто бы дитяти неразумному. Дескать, не бережет себя Евстафий Елисеевич, ему ведь покой душевный прописан… можно подумать, что лежа он успокоится.

Упокоится — это куда верней.

Он вздохнул и прижал ладонь к животу.

Ноет… и повязки тугие. И кровать неудобная. И под одеялом душно, а коль кликнуть сиделку, та одеяло снимет, да… тогда холодно станет, зябко, особенно пяткам. Евстафий Елисеевич знал, что пятки у него зело мерзлючие.

…хоть бы газетенку какую принесли.

Сиделка читала «Светские хроники», которые, по мнению Евстафия Елисеевича, были куда как скучны. А ко всему совершенно безынформативны.

Что ему за дело до помолвки князя Тышковецкого с некой панночкой Анущиковой?

Или до слухов о разводе в семействе Вяземских… слухи энти небось каждый год идут, только разводят людей разных, а вот сиделка сии благоглупости читала с вдохновением, искренне переживая за всех и разом.

А вот про волкодлаков отказалась…

И все ж таки, чего хотел тот человечек, вновь пробравшийся в управление? Всех гнать… сегодня они сумасшедшего прозевали, а завтра и бомбиста под самым носом не заметят… ах, был бы Евстафий Елисеевич на месте, устроил бы разгон… а помощники не справятся.

Как бы с той помощи вреда не вышло-то…

Евстафий Елисеевич уставился на грача, который, обнаглевши вконец, уселся на подоконник. Птица взирала на познаньского воеводу свысока. И клюв свой блестящий, точно натертый воском, приоткрыла, верно насмехаясь.

А и то дело, грач — существо вольное…

Верно, засмотрелся Евстафий Елисеевич, если не услышал, ни как дверь отворилась, ни как вошел в палату гость незваный.

И лишь когда тот постучал по стеночке, исключительно, надо полагать, из вежливости, Евстафий Елисеевич вздрогнул.

— И-извините, — сказал гость, розовея. — Я не хотел вас напугать.

— Не напугал.

Вот кому скажи, что рад будет Евстафий Елисеевич компании сущего безумца, не поверит. Однако же обрыдло за последнюю пару дней что назойливое внимание медикусов, что причитания дорогой супруги, которая едва ли не вдовий наряд на себя примерять стала…

— А к вам уже можно?

— Можно, — солгал Евстафий Елисеевич.

Ну как солгал… палата, чай, не карцер… хотя временами ему казалось, что в карцере оно как-то повеселей будет. Пускали родственников, что Дануту Збигневну разлюбезнейшую с ее судочками, кашками диетическими и паровыми котлетками, которые она ела сама, потому как Евстафию Елисеевичу мяса пока было неможно, что Лизаньку, без судочков, зато с бесконечными жалобами на отсутствие супруга и требованиями признать оного супруга мертвым, дабы могла она, Лизанька, заняться обустройствием своей личной жизни… пускали двоюродную тетушку, престарелую даму, преисполненную чувства собственного достоинства, а заодно поучений… в общем, всех, помимо людей действительно полезных.

— А я вам апельсинов принес, — признался Гавриил, который долго и мучительно на сей визит решался.

— Спасибо большое.

Апельсины придется отдать сиделке… или супруге… нет, тогда супруга станет выяснять, кто же посмел нарушить режим, а дознавшись, скандал устроит. Тогда, глядишь, у палаты вообще охрану выставят.

Гость молчал.

И Евстафий Елисеевич не знал, о чем с ним заговорить. Ныне паренек переоделся, и следовало признать, что простой суконный костюм сидел на нем куда как лучше. Исчезла несообразность фигуры, и плечи будто бы шире стали, и горб на спине исчез.

— А… я… рад, что с вами все в порядке.

— Благодаря вам.

Гавриил покраснел. Благодарили его крайне редко, напротив, люди, которым ему случалось помогать, вовсе этой помощи не радовались, но норовили выплеснуть на Гавриила свой гнев и раздражение. Однажды и вовсе побить хотели, но он спрятался.

Прятаться он умел очень хорошо.

— Кто ты такой? — Играть в вежливость Евстафию Елисеевичу надоело. Он поерзал, пытаясь приподняться, но понял, что предательское тело, спутанное паутиной медицинских заклятий, не послушается. Оно и вовсе не тело — бревно неошкуренное.

И вид у познаньского воеводы для этакого вопросу несоответствующий.

В постели.

Простынька накрахмаленная, одеяло в цветочек, для пущей радости пациентов-с, которые от приливов радости на поправку идут со страшною силой. В пижаме полосатой, будто роба тюремная.

— Гавриил… можно Гаврюша. — Гавриил потупился.

Ласково к нему и вовсе не обращались, разве что матушка, но давно, до того, как объявился в доме ее тот, о ком Гавриил старался не вспоминать.

— Гаврюша, значит, — со странною интонацией произнес Евстафий Елисеевич. — И откуда ты. Гаврюша, взялся на мою голову?

— С Серых земель.

И замер.

Люди не любили про Серые земли слушать. Боялись. Причем боялись всего и разом, не делая различий между тварями опасными и людьми обыкновенными, которых угораздило появиться на свет в этаком неподходящем месте.

Евстафий Елисеевич, впрочем, повел себя прилично.

Не шарахнулся.

И крестом не поспешил осенить опасное создание. Напротив, появилось в блеклых глазах его нечто этакое, что Гавриил принял за любопытство.

— И что ж ты так далеко от дома делаешь, Гаврюша? — произнес Евстафий Елисеевич, мысленно кляня себя за глупость.

Сумасшедший? Может, слегка и не в себе, однако же паренек непрост, весьма непрост… сумел же он пробраться что в управление, что в госпиталь… и в палату вошел так, что Евстафий Елисеевич не услышал, и в кабинете тогда…

— На волкодлака охочусь, — признался Гавриил.

— На волкодлака… охотничек, значит…

— Ага. — Гавриил, поняв, что из палаты его гнать не станут, осмелел настолько, что взялся за стульчик, который к кровати Евстафия Елисеевича подвинул. — Я же говорил…

Евстафий Елисеевич не знал, плакать ему аль смеяться.

— Помню-помню… болел ты часто… и вот что мне с тобою, Гаврюша, делать?

— Не знаю.

— От и я не знаю.

Услать бы его. А еще лучше — запереть, суток этак на пятнадцать, для душевного спокойствия Евстафия Елисеевича и собственной, Гавриила, безопасности. Но вряд ли он полицейского наряду дожидаться станет, выскочит за дверь — и ищи его по всему Познаньску, героя этакого. Да и была еще одна причина, которая удерживала познаньского воеводу от правильного поступка. В причине этой он стеснялся признаться и сам себе: уйдет Гавриил, недоразумение это, и останется Евстафий Елисеевич наедине с собственными тяжелыми мыслями, сиделкой да «Светскою хроникой».

— Садись, что ли… вместе думать станем. — Евстафий Елисеевич поднял вялую руку, на кресло указав. — И не молчи, Гаврюша, не молчи… раз уж явился, то сказывай.

— О чем?

— А обо всем и сказывай… с самого начала.

— С рождения, что ли?

Евстафий Елисеевич прикинул, что время сейчас послеобеденное, а значится, по нынешним распорядкам, которые он успел изучить за последние дни, положен пациентам тихий час. И не сунется без вызова сиделка, не говоря уже о медикусах и не в меру заботливых родственниках.

Время это следовало использовать с пользою…

— С рождения не надо, — великодушно разрешил он, подозревая, что когда-нибудь Гавриилову историю придется выслушать, но не в этот день. — Начинай с волкодлака…

Яська всегда знала, что бабья доля горькая. О том не уставала напоминать матушка, что словами, что жизненным примером. Сама она замуж вышла рано и рано же овдовела, оставшись одна с тремя детьми. Рассудивши, что своим умом бабе никак не выжить и уж тем паче с хозяйством не управиться — а от мужа ей досталось довольно-таки богатое подворье, — она без особых колебаний приняла первое же предложение руки и сердца.

Так у Яськи появился отчим, которого велено было именовать тятькой.

Отчим притворялся добрым, приносил карамельки в кулечке и однажды подарил куклу с волосами из пакли, что вовсе было роскошью. Однако Яшке он не нравился, а Яська брату доверяла.

И на сей раз он не ошибся.

Стоило жениху стать мужем, как исчезли и конфеты, и слова ласковые. Супружницу свою он побил на второй день совместной жизни за лень и еще потому, что она, шалавища этакая, соседу улыбалась, небось ко греху склоняла… матушка побои вынесла покорно, будто бы так оно и надобно было.

И Яшке мешаться запретила.

— Женщине надобна крепкая рука, — проговорила она, прижимая к боку распаренную картошку. — А не то Хельм сведет ее с пути истинного…

Крепкая рука отчима распространялась не только на жену.

Больше всего доставалось Яшке, когда за шалости, до которых он был неуемен, когда за язык острый, когда за взгляд, чересчур уж наглый, а когда и просто так. И ежели поначалу бил он с оглядкою, явно опасаясь, что женино терпение лопнет и доведет до полицейской управы, где подобную методу воспитания вряд ли оценят, то, поняв, что терпение сие безгранично, потерял край.

— Как-то Яшка ему в сапоги дерьма коровьего кинул… дурной он, я говорила, что не надо, что хуже будет… только ж Яшка упертый. Если чего решил, то и сделает. Вот и… этот ногу сунул, а там… Крику было! Он за ремень схватился… был у него такой, широкий, из кожи толстой. Да еще с пряжечкою… от этой пряжечки по всему телу синяки узорчатые оставались… Тогда Яшку смертным боем… а тот, дурень, сбег бы… отсиделся б… нет, глядит в глаза и скалится… ни слезинки… и тем разом думали, что уже все… я кричала… по соседям побежала, потому как от мамки-то никакой помощи. Только плачет и богов поминает… Где эти боги?

Яська успокоилась. Почти.

О прошлом она говорила тихим голосом, и пальцы комкали край грязной рубахи, то дергали, то гладили, то вновь дергали, будто разорвать желала Яська сукно на малюсенькие клочки.

— Соседи его и остановили, припугнули, что ежели Яшку забьет, то точно на каторгу отправится. Он перепужался тогда. Не за Яшку, был бы радый, ежели б Яшка помер, а за каторгу. Медикуса кликнуть велел, заплатил… потом мамку этими деньгами попрекал все. Ей бы сказать, что деньги он с папкиного подворья взял, что у самого-то за душой только и было ремень этот да сапоги драные. Нет, молчала… всегда молчала… Но после того случая, как Яшка встал, так и сказал, что из дому уйдет.

— Сколько ему было?

— Четырнадцать… мне — девять. Будь я постарше, то с собою забрал бы, так он сказал… и забрал бы… а так… куда… тогда-то он еще меня не трогал. Ну как… когда затрещину отвесит, обзовет матерно, но я быстро приучилась не лезть… Настька, сестрица наша, та вовсе ласковой была, послушною… ее всегда примером ставили.

Яська вздохнула.

— Яшка с собою деньги прихватил… и ремень его, тот самый… ох, как он орал… побег в управу, заявление написал, что, дескать, обворовали его, последнее унесли… понимал, что ежель Яшку найдут, то тогда уже его на каторгу. И радовался даже. Мамку бил, а она терпела. Дите ему родила… Когда с животом ходила, тогда уже не трогал… не знаю, может, совесть проснулась, а может, забоялся, что Иржена такого душегубства не простит, но он же не мог уже, чтоб никого… и меня воспитывать взялся. Я ж с Яшкой похожая. Говорил, что выбьет дурную кровь… и каждый день… уже не ремнем, розгами. А мамка все про терпение…

Яська не знала, почему не ушла. Некуда было? Или боялась мамку оставить, которая после Яшкиного ухода как-то разом постарела, сникла, сделалась и вовсе тихою, будто бы тень. А волосы в ночь поседели, и тот, которого Яська от души ненавидела, называл мать старухой.

Она и верила, что стара уже. И больна. И проживет недолго… она бы с легкостью перешагнула порог, ежели бы не дочка новорожденная, которую нарекли Гражиной.

Этот дочку не любил. И злился. Сына требовал, наследника, да только не выходило. Верно, разгневалась Иржена, а может, решила, что этакую гнилую ветвь обрезать надобно, но ходила матушка пустоцветом, о чем тот не уставал напоминать…

Гражину отдали сестрам.

Так и росли.

Матушка преставилась, когда Яське пошел пятнадцатый год. Умерла тихо, сгорела в лихоманке, которую подхватила, босою по снегу пробежавшись. И Яська точно знала, кто виноват в этой смерти.

А соседи сочувствовали.

Остался мужик с тремя дочерьми, да две ко всему не родные, им, поди, женихов искать, приданое править… этот, знай себе, кивал, корчил скорбные мины.

Яська его ненавидела.

И сбежала бы, но… как бросить Настасью, что каждому слову этого урода верит? И Гражинку, совсем еще малую… никак… оставалось терпеть. Только однажды, когда этот за поучения взялся, схватила нож да полоснула по руке.

— Только попробуй, — сказала, глядя в ошалевшие глаза отчима. — На каторге сгнию, да только и ты жить не будешь.

Как ни странно, помогло.

Успокоился.

Он по-прежнему бывал мрачен, много пил, жаловался на жизненную несправедливость, впрочем не давая себе труда уточнять, в чем же состояла она. Ругался, не делая различий меж родною дочерью и приемышами. Но с кулаками лезть остерегался.

Трусом был.

Это Яська уже потом поняла, а тогда она почти поверила, что жизнь, быть может, и наладится. А что? Сопьется отчим, помрет, а хозяйство останется. Оно, хозяйство, еще крепкое. И хватит на троих…

Сваха появилась в доме весной.

Она была такой… Яське никогда прежде не случалось видеть подобных женщин. Местечковые, поселковые отличались или коровьей покорностью, прежде свойственной матушке, или же норовом столь скверным, что вязаться с ними остерегались что мужики, что лохматые цепные кобели… а эта… эта улыбалась.

Вот, пожалуй, что удивило Яську больше всего.

Чему улыбаться, ежели жизня такая, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, а она… вошла шляхетною панной в платье лазоревом да с кружавчиками. На руках — перчатки, в руках — зонт полупрозрачный, легонький. И пусть немолода, но хороша собою до того, что аж отчим плечи расправил, глянул орлом.

Это ему-то казалось — орел, а на деле — петух общипанный.

Да только сваха ему подмигивала, и за стол себя усадить позволила, и с благодарностью приняла нехитрое угощение. А после, выставив на этот самый стол высокую стеклянную бутыль, сказала:

— Дело у меня есть к вам важное, Ихор Матвеич…

А он кивнул. Давно уж не обращались к нему этак, уважительно. И бутыль… знал Ихорка, сколько такие бутыли стоят, не один медень. И он-то сам не пробовал, но слыхал, будто бы самогон в них — и не самогон вовсе, а водица ключевая, сладкая. Пьется на раз, душу веселит… душа его настоятельно веселья требовала.

— Какое?

Он глядел, как сваха, полнотелая, румяная, что свежеиспеченный каравай, разливает городской самогон по стаканам. Себе на донышко плеснула, оно и верно, куда бабе больше, а ему — до краев налила.

— Гляжу, дочери ваши подросли, заневестились. Красавицы они, все в отца.

— Не мои. Приемыши. — Похвала, как ни странно, была приятна. — От жены моей покойной…

— Ах, горе-горе… — закивала сваха, подливая самогону, который и вправду был хорош. Не водица, конечно, водица этак кишки не опаляет, но зато и тепла от нее нету. — Очень вам сочувствую… один и растите троих дочерей… их же до ума довести надо… ныне-то девицы не то что прежде, упрямые… никого слушать не хотят… и уважения к старшим никакого… ни благодарности…

Яську выставили еще в самом начале этой беседы, да только она не дура, чтоб и вправду уйти.

Не понравилась ей сваха.

С первого взгляда не понравилась, а чем — Яська понять не могла. Но на огород, как велено было, не пошла, обождут бураки неполотыми. С нею и Настасья осталась, которая, напротив, при виде свахи преисполнилась самых радужных ожиданий. И, присев рядышком на скамеечку, шептала:

— Замуж пойдем… да не сюда, а в город… видела, какие у нее ручки? Беленькие, чистенькие…

Собственные Яськи были красны от загара, огрубевшие и с трещинами. Ногти и вовсе ребристыми росли, а под них грязюка забивалась, да так плотно, что захочешь — не выковыряешь.

— Кому ты в городе нужна, дура?

На сестру она злилась за пустые ее мечтания, за надежды, которым, чуяла, не суждено было сбыться. А еще за то, что болтовнею своей мешала Настька слушать.

— Не скажи. В городе бабы какие?

Яська не ответила.

В городе ей бывать не доводилось, потому ничего внятного о городских бабах она сказать не могла бы, да только Настьке сестрины ответы были без надобности. Она сама себе сочиняла гишторию.

— Городские все белоручки… а что, хозяйства нету, вот и разбаловались. Ни есть сготовить не способные, ни убраться, ни одежи сшить, только целыми днями сидят на лавах да в окошко глядят.

Она вздохнула, хотя аккурат занималась тем же, пусть и глядела в окошко с другой стороны. Отчим же пил, кивал и глядел на сваху затуманенным взором. А когда положила она перед ним бумагу, то и подмахнул ее. И тут же раздалось:

— Яська! Настька! Холерины девки… — Он добавил пару слов покрепче, и сваха поморщилась, небось ей этакого в ее городах слыхать не доводилось.

Крику Яська не боялась, но на зов пошла, а мало ли, вдруг чего доброго скажет?

Отчим же поднялся. Качало его. Зато на душе в кои-то веки было пречудесно. Пела эта душа сотнею свирелек и желала сотворить добро…

— Вы… — Даже вид строптивой падчерицы благости не убавил.

С норовом девка… и ладно… найдут кого, кто норов этот да пообломает, а то ишь, грозиться вздумала… Не то чтобы угрозы ее сильно Ихора напугали, он вовсе непужливый человек, но пожалел дуру, не тронул… а теперь вот еще и замуж отдаст.

От собственной доброты у Ихора ажно слезы на глаза навернулись.

И то дело… он же ж не выставил сирот за двери, хотя ж мог бы… растит, как родных, заботится, невзирая на черную их неблагодарность.

— Вы… идите… — Слова теснились в грудях, и от избытку их, от чувств, его захлестнувших, Ихор лишь всхлипнул да рукой махнул. — Будьте счастливы…

— Ваш отец хочет сказать, — сваха сунула Ихору стакан, вновь до краев полный, — что мы с ним сговорились о вашей дальнейшей судьбе…

Охнула Настька. А Яське подумалось, что не след с этого договору добра ждать.

— И вы отправитесь со мной.

— Куда? — мрачно поинтересовалась Яська.

— Яська! — гаркнул отчим, чувствуя, что сделка, весьма выгодная как по нему сделка вот-вот расстроится из-за Яськиного упрямства.

— Ничего, Ихор Матвеевич, — поспешила влезть сваха. Она улыбалась столь старательно, что подозрения окрепли. — Девушки имеют право знать… в город, мы отправимся в город.

Она взяла Настасью под руку, не чинясь.

— В городе мы приведем вас в порядок… вы удивительно красивая молодая девушка, Настасья… сколько лет работаю свахой, а никогда прежде не случалось видеть…

Она пела и пела про то, что Настькина красота ее и привлекла и что на этую красоту охотников найдется множество великое. Это ж тут, в поселке, Настька — обычная девка, а в городе подобных ей, может быть, и вовсе нету…

Сестрица слушала. И таяла. И уже примеряла чудесные наряды, которые ей подарят, а еще туфельки и перчатки, такие же, как у свахи… и зонтик кружевной ее…

— Никуда мы не поедем. — Яська скрестила руки на груди.

— Яська! — Отчим ударил кулаком по столу и сказал тихо: — Зашибу, дуру!

И Яська поверила.

Зашибет. За все старые обиды, которых у него собралось превеликое множество, а еще за договор, подписанный им… заради женщины этой, взгляд которой потерял былую масленость, сделался вдруг жестким, цепким.

— Деточка, — она отпустила Настасьину руку и взялась за Яську, — подумай сама, что тебя здесь ждет?

Яська и сама знала, что ничего хорошего.

— Допустим, выйдешь ты замуж… но за кого? За… — Она очень тихо, чтоб не услышал отчим, добавила: — За такого вот? И будешь до конца жизни терпеть побои? И на хозяйстве горбатиться? Что ты теряешь? Да, ты не столь хороша, как твоя сестрица. У нее очень яркий типаж, но и тебе можно найти кого-нибудь подходящего…

Яська ей не поверила. Ни на секунду не поверила, но очнулась вдруг в поезде. Стучали колеса, болтала без умолку Настасья. Молчаливо, загадочно улыбалась сваха…

Поезд прибыл в Сколуво.

Теперь-то Яська знает, что городок этот невеликий, что и городом стал не так давно, а был прежде военным поселением да факторией заодно уж. Но тогда она, впервые позабыв о тревогах, глазела. Все-то казалось удивительным, невозможным.

И, пожалуй, она почти поверила, что жизнь и вправду сложится.

— Я не помню, как ушла оттуда… и почему меня отпустили… точнее, теперь знаю. Было ее время, а потому никто не смел выйти из своей комнаты… и думали, что я тоже не выйду… а я вот… — Яська погладила себя по плечам, и Евдокия не удержалась, обняла ее.

Что еще она могла сделать?

— Тогда-то я не понимала, как мне повезло… она занята была, а эти… я из дома выбиралась не тем ходом, которым меня привели, а через кухню. Помню уже, что очнулась перед дверью… и запах гнилой картошки, такой, знаешь, осклизлой, которую только прикопать… а тут вот… и шаги… и я в первую дверь шмыгнула, а там лестница… я и по ней… бегом кинулась… а дверь скрипит. Слышу, что идет кто-то, неспешно так… — Яську передернуло. — Я бегом… коридор, подземелье какое-то… каморки… в одной я и спряталась.

Себастьян прислушался. За запертою дверью было тихо. Нет, конечно, можно было вообразить, что коварная разбойница сыскала способ избавиться от Евдокии, не учиняя при том шума, но сию мысль Себастьян отбросил.

Огляделся.

Тронул ближнюю дверь, из которой пахнуло сыростью, тленом и покойниками. Заглянул.

Пусто.

Окошко приоткрыто, тянет из него холодком. Или это ознобом по хребту? А комната-то обыкновенная… почти обыкновенная… по моде позапрошлого века обставлена. Тогда-то, ежели память не изменяет, падки были люди на цианьский штиль.

Вот и вьются по стенам не то змеи, не то драконы с мордами хитрющими, поглядывают на Себастьяна желтыми глазами, мол, все-то мы о тебе знаем, даже то, что ты сам, дурачок, ведать не ведаешь или ведать не желаешь. Краснотою отливают копи на драконьих лапах, и в них-то, изогнутых, нету ничего декоративного, забавного.

Золоченые клетки свисают с потолка. Канарейки мертвы, Себастьян подозревал, что давно мертвы, но то и дело желтенькие тельца, не тронутые временем, вздрагивали, всхлопывали крыльями, будто бы птаха вдруг оживала, пыталась взлететь да тотчас вспоминала, что мертвые птахи не летают.

Козетка.

Вазы преогромные, ведра на три каждая.

Розы… лепестки почернели, скукожились, но стоят, холера их задери!

Из комнаты Себастьян вышел и дверь прикрыл. Нет, уж лучше остаток ночи в коридоре провести, чем в этаком престранном уюте. Не отпускало ощущение, что стоит присесть на низенькую козетку, которая едва ли сама под ноги не бросилась, и Себастьян уже не встанет.

— Жуть, да? — В коридоре сидел белобрысый паренек. — Янек я…

— Следишь? — поинтересовался Себастьян не столько с подозрением — было бы странно, ежели б никого к чужакам не приставили, — сколько с облегчением. Вдвоем оно как-то легче.

— Неа… я так… — Янек замялся и ущипнул себя за ухо, сделавшись похожим вдруг на младшенького братца. И тоска скрутила.

Бросил ведь… не специально, закружился, замотался, а все одно бросил.

И вернется ли?

Надо было хоть письмецо да оставить, распоряжение, чтоб ежели вдруг приключится неладное, то денег ему. Глядишь, и хватило бы тогда у Яцека духу оставить полк, ибо улан из него что из Себастьяна прачка, старательная, да все одно бестолковая. Законник, глядишь, и вышел бы.

— Пьют, — прислушавшись к голосам, что доносились снизу, заключил Янек. — Теперича до утра… как Шаман слег, так и все… загуляли… там Хлызень… он все кричит, что надобно другого атаману… бунт поднять, как на каторге… они на Бурнульской три недели бунтовали… всех надзирателей порезали… и других тоже…

Не только надзирателей.

Себастьян про тот бунт, приключившийся два года тому, слышал. Да и все королевство тогда содрогнулось от ужаса, вновь заговорили про то, что мягкие ныне законы, что надобно возвертать и кандалы, и плети, а то и вовсе, как при Миндовге, вешать поболе, глядишь, тогда и закон чтить станут с неимоверною силой.

Про закон Себастьян не знал, но отчеты читать пришлось.

Вспыхнул бунт, как то бывает, по малости, из драки промеж двух каторжан. Что уж там они не поделили, выяснить не удалось. И для чего надзиратель, молоденький паренек, решивший, что лучше на Бурнуле за каторжанами приглядывать, нежели там же землю сухую поднимать без надежды на урожай, полез в драку, тоже непонятно. На нож его подняли оба.

А потом испугались, что за этакое дело повесят.

Верно, повесили бы — другим в назидание.

Тогда-то и раздался крик:

— Бей синих!

И пронесся по забоям пожаром лесным.

Били.

Ножами самодельными, каковые держать строго-настрого запрещено было… и кайлом, и молотком, и просто каменьями. Били, уже не разбирая меж ненавистными надзирателями да людьми штатными.

Медикуса подняли на колья.

Поварих растерзали, пусть и были они бабами немолодыми, некрасивыми, а все одно… и звериная эта жестокость, кровь пролитая, которой стало вдруг много, выплеснулась с Бурнула, захлестнула окрестные поселки. В них-то зачастую те же каторжане и жили, из тех, кому возвертаться некуда. Многие обустроились, семьями обзавелись, детей народили…

…Бурнул зачищали три королевские полка. Мелкою гребенкой прошлись, каждый камушек перевернули. Кого с ходу посекли, а тех, что уцелевшие, казнили. И не на виселице. Королевскою волей четвертовали… и, выходит, не всех нашли.

— Слыхал, стало быть, — Янек вздохнул, — я еще тогда Шаману говорил, что нельзя его. Туточки люди всякие есть, да только чтоб совсем уж душегубы… а он наплел, что, дескать, по навету на каторгу спровадили, а тамочки буча началася, он и сбег… ага, по навету… и клеймили за нежную душу.

Янек присел у стены, ноги просунул меж столбиками балюстрады.

— Шаман у нас добрый, верит людям… а ныне-то небось Хлызень иначе запел. Послушаешь, он самолично бунту и поднял, и надзирателей сам резал… начальника каторги и вовсе спалил.

— Может, и так.

Сожгли пана Бискувецкого, а с ним сожгли и сына его, к отцу прибывшего. Парню только-только семнадцать исполнилось.

— Уйду я отсюдова, — признался Янек.

— Куда?

— К людям… вот, веришь, тянет меня к людям со страшною силой. — Он прижал руку к груди и кафтанчик свой, явно снятый с кого-то, к кому Янека в недобрый час притянуло, одернул. — В писатели пойду…

— Прям так сразу и пойдешь?

Себастьян присел рядом. С беседой, глядишь, и ночь скорее минет.

— А чего? Думаешь, не смогу?

— Я такого не говорил.

— Ага, зато подумал. Небось раз разбойник, то и все! А я в разбойниках временно! По жизненным обстоятельствам, можно сказать. А так-то я писатель…

— И чего ты написал?

Янек зарозовелся.

— Пока ничего, но напишу всенепременно. У меня знаешь какая мысля есть? Озолочуся!

Он приосанился.

— Я даже письмецо издателю написал, что, мол, так и так, хочу написать для вас книгу. И не просто там книгу, навроде тех, что выпускаете, потому как они мутотень же ж! А настоящую! Ее все покупать станут.

— Почему?

Янек поглядел на Себастьяна снисходительно.

— Потому, что это — литература! — Слово он произнес по слогам, с придыханием. — А не бабьи сказки. У меня уже все продумано! Надобно только сесть и записать. Это ж нетяжко. Туточки попросту времени нема, то одно, то другое… и вдохновение. От скажи мне, какое в этакой жути вдохновение?

— Никакого.

— От и я говорю, что никакого… а выберусь, так оно враз и появится. Запишу, отправлю, стану знаменитым… — Янек зажмурился, верно представляя себе грядущую славу и толпы поклонниц. Или поклонников.

Все ж таки новый знакомый не был так уж хорошо знаком Себастьяну.

— А что издатель? — поинтересовался Себастьян в поддержание беседы.

За дверью по-прежнему было тихо. Себастьян надеялся, что у Евдокии получится отдохнуть, завтрашний день грозил быть еще более насыщенным.

— А ничего. — Янек махнул рукой. — Отписался, чтоб я рукопись ему выслал… думает, что раз Янек не столичный, то и дурить его можно…

— Как дурить?

Требование издателя представлялось Себастьяну вполне логичным.

— Обыкновенно. — У Янека определенно имелось на сей счет свое мнение. — Сам подумай, я ему рукопись пришлю, а он ее издаст.

— И что?

— Да не под моим именем! Себе присвоит. И имя другое поставит… и деньги будет грести лопатою. А мне что останется? Локти кусать? Э нет, Янека так просто не проведешь… у меня таланта имеется! И с талантой я не пропаду! Так что пущай сначала договор мне пришлет на десять тысяч злотней, а уж там…

— На десять? — Себастьян подавил смешок, а Янек нахмурился пуще прежнего.

— Думаешь, мало?

— Двадцать проси. Если что, то еще поторгуешься… и процент с продаж.

— Да?

— А то, вот смотри, издадут книгу… а потом еще раз и еще, и тебе уже с того ничего платить не станут. Разве справедливо?

На лице Янека одна за другой менялись эмоции.

Удивление.

Обида: он вдруг явно осознал, что его, наивного провинциала, едва не обманул столичный издатель.

Решимость.

— Спасибо! — Янек от души хлопнул Себастьяна по плечу, но поскольку плечо было Сигизмундусовым, для этакого бурного проявления эмоций не предназначенным, то враз заныло. — Я этого не забуду! Слушай, а сколько просить-то? Процентов двадцать пять?

— Лучше сразу пятьдесят. Или семьдесят. Книга-то твоя. А интеллектуальный труд самый сложный. Ему-то что? Взять готовую рукопись да на печать отдать.

— Твоя правда! — Янек восхитился простотой и очевидностью мысли. — Я ж все сделаю… сам… ну голова, студиозус!

Себастьян заранее посочувствовал тому неизвестному издателю, которого судьба сведет с Янеком. Он же, премного возбужденный открывающимися перспективами, желал поделиться радостью с единственным человеком, пониманию которого, как оказалось, были доступны столь тонкие материи.

— А хочешь… хочешь, я тебе про книгу свою расскажу?!

Себастьян не хотел, но, с другой стороны, лучше уж слушать о книге, которая, к счастью, существовала пока исключительно в Янековом воображении, нежели прислушиваться к шорохам дома, гадая, мыши то или нечто иное, неживого свойства.

— Не боишься, что украду?

Янек задумался, но потом головой потряс:

— Ты ж студиозус… на кой тебе моя книга? Свою придумаешь, вона какая голова!

— Какая?

— Большая! И вообще, небось у тебя моего таланту нету… так что слушай.

Себастьян хмыкнул, а Сигизмундус возмутился до глубины своей души, поелику полагал, что талантов у него множество, а помимо талантов и образование имеется, почти оконченное. Янек же небось и пишет с ошибками…

— В общем, короче так… жил в одном селе простой парень, кузнецов сын. И звали его Физдамокл!

— Как? — Имя главного героя несколько озадачило Себастьяна.

— Физдамокл, — с гордостью повторил Янек. — Ну не Янеком же его называть!

— Почему бы и нет?

— Эх ты, студиозус, сразу видно, что не понимаешь ты желаний простого читателя. Герой должен выделяться средь всех!

Себастьян, подумав, согласился, что в обычном селе парень по имени Физдамокл однозначно бы выделялся.

— Вот… и жил он себе… жил… в кузне работал… а по вечерам книги читал.

— Какие?

— Философские!

— 3-зачем?

— А потому что он был умным! Герой должен быть умным. — Янек поднял палец. А Себастьян живо представил себе обыкновенного сельского кузнеца с тайною, по местным меркам почти извращенною страстью ко чтению философских трактатов.

Он буквально увидел дебелого детинушку, пропахшего кузней и селом, конопатого, слегка прыщавого, но солидного в плечах. У детинушки были засаленные волосы, перехваченные кожаным шнурком, и пудовые кулаки. Он вообще до драки охоч был, что с детства повелось: даденное маменькою имя приносило детинушке множество огорчений, оттого и характер его сделался мрачен, нелюдим. Оный детинушка, про себя неистово ненавидевший имя и матушкину придурь, облизал пальцы, подумав, что сего явно будет недостаточно, вытер их о холщовую, изрядно заношенную рубаху.

Подвинул к себе медянку с лучиною.

А после достал из-под печи сверток, правда, не с философским трактатом — их Физдамокл честно пробовал читать, но ничегошеньки не понял, зато запомнил с десяток словесей, и ныне до холеры ладно материться выходило экзистенциальностью бытия. В свертке обнаружилась книжица попроще, из тех, что продают из-под полы, поперек королевского эдикта о нравственности.

— И вот, жил себе Физдамокл… жениться думал… на Мане, дочке Старостиной…

Маня про страсть жениха к книгам не знала, да и вовсе не желала замуж за него идти, но больше к Мане никто не сватался, поелику была она огромна, грузна и кулаки имела мало меньше Физдамокловых.

Он ее очень любил… — всхлипнул Янек от избытка чувств и предупредил: — Сейчас случится трагедия.

Маня найдет тайник с книжкою? Аль те карточки, которые Физдамокл берег пуще книги, прятал под половицею, где некогда матушка его покойная держала от батьки самогон.

— На деревню налетели вороги…

— Какие? — Себастьян моргнул, прогоняя видение — краснолицую Маню, до глубины души пораженную развратной натурой жениха. Девки на карточках сплошь были сисястые да задастые, а уж позы принимали такие, что и думать срамно.

— Ну… сначала-то я думал, что просто вороги, а потом понял, что для сюжету надобна интрига… в общем, это потом уже станет ясно, что они за Физдамоклом охотились, а так он-то тоже сперва подумает, что они просто так…

…мимо проезжали и решили: а и вправду, чегой-то нам не налететь на деревню?

Нет, случалось гулять лихим людям по дорогам и на хутора заглядывать, но деревеньки трогать и они остерегались. В деревеньке-то в каждой второй хате обрез, и в каждой первой — вилы, и управляются с ними мужики славно, едва ль не как уланы с саблею.

Но замечание этакое Себастьян оставил при себе, Сигизмундус вовсе от него отмахнулся: мало ли… всякое в жизни бывает.

— А вообще, — заерзал Янек, — я ж тебе не сказал… все это будет ну как бы историею… ну, то есть не взаправду, конечно, а будто бы в древние времена…

Магкарточки сменились на рисованные картинки, на которых развратные девицы сделались еще более задастыми и сисястыми, а заодно уж повеяло от их облика чем-то этаким, классическим, с духом Королевской картинной галереи.

— Вот! Вороги, значит, налетели, а Физдамокла дома не было.

— Экая незадача…

— А то. Он на поле сидел. Думал.

— Об чем?

— О судьбе мира!

Сигизмундус проникся к герою большим уважением, поелику человек пустой о судьбах мира думать не станет, человеку пустому на мир наплевать. Себастьяново же неугомонное воображение мигом нарисовало что поле с колосьями перезревшей пшеницы, что заросли лопухов по краю его, весьма подходящие для всякого думанья. И Физдамокла нарисовало, все в той же холщовой рубахе, изрядно замызганной от частого ношения. Физдамокл сидел в лопухах, пучил глаза от натуги и, прислушиваясь к бурлению в животе, думал, что жениться все ж пора пришла. Хоть бы и на Мане. А то ж этак на своей-то готовке не то что в лопухи, к богам попасть можно.

— Ну они-то взяли и все пожгли.

— Зачем?

— Для порядку.

— Экие… порядочные вороги.

— Ну, еще от злости. Они ж Физдамокла искали…

…и странно, что не нашли на поле-то, посерёд лопухов и мыслей о высоком. С другой стороны, Сигизмундус верно заметил, что неизвестные вороги, чьи лица прямо-таки просились на плакаты «Их разыскивает полиция», отнюдь не главные герои, потому и ума от них требовать грешно.

И вообще, нечего придираться.

Давно ж все было, вот и запамятовались детали, повылетели из головы Янековой.

— И вот, — дрожащим голосом продолжил Янек, — Физдамокл возвращается домой… и видит, что нету деревни. Сгорела…

Себастьян прикинул, что на поле несчастный Физдамокл провел не один час, верно, судьба мира все никак не складывалась, ну или живот не унимался. А может, умаялся думать несчастный кузнец? Вот и прикорнул, не заметил ни пожару, ни криков… бывает.

— И Маню зарубили… поглумились сначала, а потом зарубили…

Янек тоненько всхлипнул и признался:

— Очень трагично выйти должно…

Сигизмундус тоже всхлипнул, ему было нечеловечески жаль несчастную Маню, которая так и не дожила ни до счастливого замужества, ни до первой семейной свары, ни до первой оплеухи…

— И Физдамокл решил мстить! — Янек ударил себя в грудь кулачком. — Я книгу так и назову «Месть Физдамокла».

— Удачно. А лучше «Кровавая месть Физдамокла».

Янек задумался, впрочем, не на пару часов.

— Точно! Звучит, а? «Кровавая месть Физдамокла»… он откопает свой меч.

— Меч?

— Ну да…

— Откуда у кузнеца меч?

— Ай, какая разница? Пускай от матери евонной остался… точно! — Янек аж подпрыгнул. — Меч и еще перстень с гербом! Она ж у Физдамокла не просто так была, а княжною… ну, когда-то она из дому сбегла по большой любви…

…прихватив с собой, надо полагать, шкатулку-другую золотишка и еще по некой одной ей ведомой княжеской надобности меч. Полуторник. Аль вовсе двуручный, чтоб уж оно совсем солидно гляделось.

Княжне без меча двуручного никуда.

— И вот, он откопает меч и перстень и пойдет мстить…

— А…

— Я знаю. — Янек не позволил вопрос задать. — У них в селе совершенно случайно поселился великий мастер по мечному бою, который и разглядел в Физдамокле талант.

Физия Физдамоклова сделалась озадаченной. До сей поры он в себе два таланта знал: к питию хмельной браги, которую мог усвоить и перебродившую, чем снискал немалое мужиков уважение, и к битию морд. Последнее обходилось без высокого фехтовального умения, по-простому, кулаками.

— Разглядел, и взялся учить, и научил всему, что сам знал. А мастер был тот не простой, а цианьский… я как-то видел, как один цианец пятерых уложил. Главное, что сам махонький, сухонький. Тут скакнет, там скакнет… а здоровые мужики и падают.

Себастьян почти увидел несчастное лицо цианьского мастера-мечника, каковой узрел нового своего ученика. И удивленное — оного ученика, пытавшегося понять, на кой ляд ему куда-то там скакать с мечом, когда одного удара кулаком в харю довольно, чтоб привести противника в состояние безоговорочной капитуляции.

— В общем, был у него меч. И мечом он махал так, как никто в княжестве! — упрямо повторил Янек и покосился, будет ли Себастьян спорить, но слушатель оказался на редкость благодарным, кивнул рассеянно, мол, так и надо.

И правильно.

История-то Янекова, а значится, он полное право имеет придумывать, как оно там было. Кому не нравится, пущай свою выдумает.

— И взял Физдамокл свой меч! И воздел над головой, и принес клятву всем богам, что не будет он знать ни сна, ни покоя, пока не отомстит за Маню!

…за спаленную кузню, дом и книжку, что в этом доме осталась врагам на поругание, не говоря уже о картинках со срамными бабами. За такое и вправду стоило в морду дать.

— И пошел он разбойников искать…

— И как?

— Нашел, — уверенно заявил Янек. — И всех убил.

— Кровожадный какой.

— Так он за Маню мстил!

— Тогда ладно. — Себастьян признал, что причины для кровожадности у Физдамокла имелись, а к разбойникам он в силу профессиональной деформации сочувствия не испытывает. Напротив, коль их сельский кузнец отыскал, то, стало быть, недолгою была бы их карьера.

И Янек, ощутив этакое сомнение, поспешно добавил:

— Физдамокл по следу прошел. А он был знатным следопытом… у него отец из охотников.

— Ты ж говорил, что кузнецом он был.

— Кузнецом. А в свободное время — охотником.

Действительно, почему бы и нет?

— Физдамокл отыскал их логово в самой гуще леса… и всех убил.

— Ты уже говорил.

— Да? Тогда извини… то есть он всех простых убил, а главаря ранил смертельно, и тот перед смертью признался, что они деревню не просто так сожгли, а с умыслом!

Себастьян кивнул: понятно. Преступный умысел всегда является обстоятельством отягчающим, способствующим увеличению срока на каторге.

— Они хотели Физдамокла убить, потому как он не просто так кузнец, а княжич! Во! — Янек пальцем ткнул в потолок, и от движения этого шарахнулись в сторону тени. — Ну, у него ж мать княжной была, значит, княжич. Старый князь, который Физдамоклу дедом был, помирать решил. А наследников у него нет. Ну и его советник решил, что сам станет князем. Только Физдамокла убьет.

— А чего он раньше-то?

— Ну… не знал… а тут вдруг тайна вскрылась… случайно… ай, какая разница? Главное, что тут Физдамокл осознал.

— Что осознал?

— Как что? Предназначение свое! Он должен добраться до старого князя и открыться ему, а потом взойти на трон. Ты не подумай, власть ему не нужна, он благородный герой. Он желает, чтоб люди в княжестве хорошо жили, все до единого…

— Задача…

— А то! Он же ж не зазря трактаты читал! У него и план имелся, как все по уму сделать, по справедливости. — Янек шмыгнул носом. — Он и пошел… ну там приключения всякие… он там ведьмака спасет одного, сильно могутного, и тот Физдамоклу в верности поклянется. Потом у него самого дар страшенной силы откроется, всем ведьмакам на зависть. И еще королевну эльфийскую от ворогов оборонит…

— И она тоже в верности поклянется?

— Ты что! Она ж баба… она влюбится…

Себастьян потряс головой, отгоняя образ утонченной эльфийки, которая вдруг, не иначе с помутнения рассудка — мало ли что с ней вороги неизвестные утворили, — прониклась чувствами к сельскому кузнецу, пускай и княжеских кровей. Образ не отгонялся.

Эльфийка вздыхала утонченно, на разные лады, согласно свитку «Тридцать три лукавых взгляда, или Высокое искусство бессловесной беседы сердец». И ресницами трепетала, создавая тайное послание в технике «последнего луча заката, что в прощальном вздохе касается лепестка белой лилии», доступной лишь эльфам. Но Физдамокл эльфов до сих пор не видал, техникой не владел, и оттого подобные признания, пожалуй чересчур уж откровенные для девицы королевского дома, оставались по-за его пониманием.

Напротив, эльфийку он от души жалел.

Тощая.

И без сисек. А баба без сисек что конь без гривы, глядеть на этакое паскудство больно. Он и не глядел, но эльфийку норовил подкормить, сальцем там чеснокового посолу аль мясцом, брагу совал вновь же, потому как брага, со сметаною свежей мешанная, для бабьего тела пользительна…

— В кузнеца? — уточнил на всякий случай Себастьян. Он не имел опыта этакого литературного творчества, все ж таки в стихах все куда проще.

— В князя. Ну и да… в кузнеца.

А еще следопыта и лучшего мечника в королевстве… и спасителя могутных ведьмаков, обладателя дара. Страшным он человеком вырисовывался, этот Физдамокл.

— А он?

— Ну… он же ж не баба, чтоб сопли разводить. И вообще, он по Мане горюет…

…вспоминая о ней с трогательной нежностью, особенно о стати, до которой эльфийке несчастной, воспитанной на принципах умеренности и утонченности, пить и пить.

— Но после ничего… присмотрится. Она же ж королевна, самое оно для браку… этого… как его…

— Династического?

— Вот-вот. Он потом еще и короля эльфийского спасет…

— И королеву…

— Думаешь?

— Чем больше Физдамокл спасет народу, тем оно правдивей. Он же ж не просто так. — Сигизмундус решился поучаствовать в процессе творческом. — Он — заступник простых людей… и надежда… и реформатор… и значится, спасать должен всех.

Взгляд Физдамоклов погрустнел. Все же отличался он некоторым здравомыслием или даже приземленностью, свойственной людям простым, а потому на вещи смотрел реалистично: всех не спасешь. И вообще, на кой ляд с какими-то спасениями возюкаться, когда ему-то самому довольно что кузни новой, что картинок срамных.

Бабу опосля он и сам себе сыщет.

— Точно! — Янек заерзал, не сиделось ему. Да и как тут усидеть, когда шедевра сама в руки идет! — Потом он князем станет… ну, дед его помрет на руках. И еще заплачет.

Себастьян согласился, что на месте Физдамоклова деда, княжьих кровей и воспитания особого, он бы тоже плакал горько, оставляя державу на этакого наследничка.

— Очень трогательно выйдет… а злодею Физдамокл самолично голову оторвет!

— Руками?

Янек вновь задумался, но после головой покачал, признаваясь:

— Мечом… ну у него ж есть меч!

И верно — Физдамоклов меч аки воплощение возмездия и справедливости.

— Вот… и править начнет мудро… воров всех перевешает. И разбойников. И вообще, тех, кто по закону жить не хотит. — Янек поскреб голову, не задумываясь, что и сам-то он не больно с законом в ладах. — И будет править, значится…

— И всех спасать.

— А то!

— Хорошая история… жизненная…

Янек зарозовелся, похвала была ему приятна.

— А хочешь… — В голову пришла удивительная мысль. — Хочешь, я тебя в соавторы возьму? Вдвоем оно писать сподручней! Смотри, ты одну главу, я другую… этак вдвое быстрей и напишем!

— Спасибо. — Себастьяну подумалось, что этакой чести он еще не удостаивался. — Но… у меня таланту нет… не хватит… точно не хватит.

Физдамокл глядел с упреком.

Мир взывал о спасении, а огроменный меч, чем-то смутно напоминавший дрын, явно свидетельствовал, что спасение грядет вне зависимости, что думают о том спасаемые…

Себастьян потряс головой.

Нет уж… он как-нибудь сам обойдется, без гениальных творений. Правда, Сигизмундус был с ним категорически не согласен. Он, открыв для себя чудесный мир ненаучной литературы, вдруг осознал, что способен сотворить многое… или хотя бы историю про одного студиозуса, у которого никогда и ничего не получалось, потому как был он пусть и умен, но слаб телом, и всякие недобрые, лишенные душевной тонкости люди тем пользовались, причиняя студиозусу немалый ущерб.

— Прекрати, — шепнул Себастьян.

— Чего?

— Это я не тебе…

Сигизмундус прекращать не желал. История о студиозусе, который совершенно случайно нашел кольцо огроменной силы и стал подчинять демонов, рисовалась воображением во всем его великолепии.

— Ты демона хоть раз видел? — поинтересовался Себастьян, но вторая часть его натуры резонно возразила, что демонов мало кто видел, а потому и нужды нет писать о них достоверно, главное, чтоб подчиненные Сигизмундусом Великим демоны выглядели правдоподобными. А уж тут Сигизмундус постарается, даром, что ли, он по нежити специалист?

Себастьяну оставалось надеяться, что этакая дурь ненадолго…

Пан Вильчевский на цыпочках крался по коридору.

Коридор был в меру темен, довольно мрачен, в основном из-за плотных гардин, которыми пан Вильчевский еще года три тому завесил окна. Решение сие далось ему нелегко. Он не один листок бумаги извел, подсчитывая, в чем же меньший убыток будет — в замене окон, давших трещины, или же в свечах, кои придется тратить, ежели кому из постояльцев вздумается устроить вечернюю променаду.

И ныне со вздохом вынужден был признать он, что решение принял не самое верное. Из окон дуло, невзирая на паклю, белый мох и газетные листы, мучным клеем прилепленные плотненько. И значит, рамы вовсе рассохлись, а по стеклу поползли новые трещины.

Летом-то еще ничего, а вот к зиме через этакие окна все тепло выдует, и значит, менять придется.

Настроение, и без того в последние дни бывшее отвратительным, вовсе испортилось. Это ж какие траты ждут-с? И подумать-то страшно.

Пан Вильчевский не то вздохнул, не то всхлипнул.

И свечечку, слепленную самолично им из огарков, которыми постояльцы уже брезговали, поправил. Кособоченькою получилась, зато горела хорошо… почти и не дымила.

Он остановился. Прислушался.

За дверью было тихо… этак тихо, что аж боязно стало, но жадность и праведный гнев оказались сильнее страха, и из кармана халата пан Вильчевский извлек ключи.

Конечно, нехорошо в чужой нумер без спросу входить. Да только… воровать тоже нехорошо!

Замок поддался не сразу, со скрипом, заставляя думать еще и об этаких тратах, но дверь все ж отворилась. В комнату пан Вильчевский входил с опаской. И, на пороге остановившись, долго вертел головой, щурился, принюхивался.

Пахло духами панны Каролины.

И муженька ейного, который пану Вильчевскому был крепко не по вкусу… сердечными каплями, пожалуй. Валерьяновым настоем. Неужто шалят у красавицы нервы? Но баба… с бабы спросу немного.

Он все же вошел и дверь за собою прикрыл.

И полотенчико, которое на плече нес, положил на столик, решивши, что если вдруг возвернется пан Зусек со своим семейством — а пан Вильчевский самолично всю троицу ко дверям проводил и кланялся еще, но за учтивость ни меднем не пожаловали, — то скажет, будто бы уборку затеял. Конечно. И рядом с полотенчиком легла метелка из гусиных перьев, изрядно потрепанная, кое-где и молью побитая, но в целом весьма даже неплохая.

Пан Вильчевский запалил газовые рожки. И скривился. От же… сразу видно, что нет у людей уважения к вещам, вон платье на полу валяется… чулки… а раз свое не берегут, то что тут о чужом говорить?

— Отвратительно. — Натура пана Вильчевского требовала немедленных действий, и чулки он поднял. А после поднял и платье, пощупал ткань — хороший, качественный бархат, этакий при грамотном уходе сносу знать не будет, — и покачал головой. Слов не нашлось: платье было испорчено.

Ножницами его резали? Ножом?

Вот же… пан Вильчевский потрогал длинные дыры… не резаные, скорее уж драные, и вновь покачал головой. Разве ж можно так с одежею? Не по нраву пришлась, так старьевщику снеси, хоть какая копеечка в доме будет, а то и перешей, там кружавчики добавь, там брошку. Вон матушка десять лет в одном платье проходила. В нем и схоронили. Экономно получилось.

С Каролиною так не выйдет. Нет, супруга пана Зусека — женщина, вне всяких сомнений, привлекательная, обворожительная даже, однако… растратная. Впрочем, не она одна… вон кто-то на столешницу полированную кружку поставил, мало того что горячую, так еще и не отер ее, и подставочкой побрезговал, оттого и случилось на столешнице круглое пятно. Капли же воска, обнаруженные на ковре, пана Вильчевского и вовсе расстроили. Если воск, то, значится, свечами пользуются. А при неаккуратном пользовании — покои же не оставляли ни малейших сомнений, что аккуратность семейству Зусек была несвойственна, — этак и до пожара недалеко.

Пан Вильчевский поджал губы, дав себе зарок всенепременно с жильцами побеседовать, пригрозить выселением. Он в своем праве будет. И плату, каковую внесли аж за три месяца вперед, возвращать не станет, поелику имуществу ущерб причинен.

А еще и окорок исчез.

Теперь пан Вильчевский почти не сомневался, что в пропаже его виновен пан Зусек. Спроси бы кто, откуда возникла подобная уверенность, пан Вильчевский не нашелся бы с ответом.

Вот знал он…

Знал.

И комнату осматривал внимательно, подмечая все новые и новые признаки того, что с жильцами неладно.

Курячьи кости под кроватью в маленькой комнатушке… откудова взялись? И перья тут же, будто бы блажная сестрица Каролины курицу самолично душила. Пятна на паркете неясного происхождения, а коврик кто-то скатал да в шкаф убрал, меж тем коврик лежал не просто украшения ради, но затем, чтоб паркет оборонить… от таких от глубоких царапин и оборонить!

Пан Вильчевский не сумел сдержать стона. Присев на корточки, он провел по царапине рукой, убеждаясь, что не только на вид она глубока и длинна… этакую не заполируешь… надобно воском заливать. И главное, непонятно, что туточки творили… граблями пол драли?

Он успел подивиться и перевернутой кровати.

И цепи, которая шла от вбитого в стену крюка. Вспомнилось, что в прежние времена в комнатушке этой стоял аглицкий шкап со столовым фарфором, и к стене он аккурат на крюки крепился для пущей устойчивости. Шкап пришлось продать… и фарфор…

— А что это вы тут делаете? — раздалось вдруг над самым ухом.

— Ок-корок ищу… — сумел выдавить пан Вильчевский, которому вдруг стало страшно.

Нет, не так… очень страшно.

— Окорок… тот, который с кухни пропал?

— Д-да…

Обернуться пришлось, верней, пана Вильчевского развернули, и сухие пальцы вцепились в подбородок, вздернули, заставляя запрокинуть голову.

— Так вы ж сами его выкинули…

— Я? — Возмущение было сильней страха. Когда это пан Вильчевский выкидывал вещи? Или продукты… Да, в прошлом году случилось молоку прокиснуть, так он и на прокисшем оладушков напек. Знатные получились. Правда, потом кто-то там животом маялся, но пан Вильчевский невиновный, что ноне люд пошел слабосильный, от оладушек в расстройство приходящий.

— Конечно, вы… вы же хозяин… только у вас ключ от кладовой имеется…

Он кивнул.

Конечно, именно пан Вильчевский и хозяин… и ключ у него имеется… вот он стоит, ключ этот в руке и сжимает…

— И окорок этот дрянной был… с душком уже… вот вы и побоялись, что кто-нибудь отравится…

Этому утверждению вся натура пана Вильчевского противилась. С душком? Не было никакого такого душка, разве что самую-самую малость… а малость не в счет… с окорока еще неделю супы варил бы… ежели с чесночком, с лучком да поперчить крепко, никто б…

— Экий вы упрямый, — упрекнул кто-то, кто знал, как оно было на самом-то деле. — Вы бы, конечно, не стали его выбрасывать…

Конечно, не стал бы. Пан Вильчевский в жизни не вверг бы себя в этакие растраты.

— …но новый жилец… он вас заставил… — Голос обволакивал, и хотелось ему верить, так хотелось верить… и пан Вильчевский поверил.

Новый жилец сразу пришелся ему не по вкусу.

И не только ему!

Король его тоже не одобрил. А короли небось знают толк в людях.

— Он пригрозил вам жалобой в полицию… и еще санитарного инспектора вызвать… а те-то и рады с честных людей деньги брать…

Верно.

Санитарный инспектор в пансионе появлялся дважды в год, и к каждому его визиту пан Вильчевский готовился загодя, а после долго страдал бессонницей и расстроенными нервами, ибо с каждым годом визиты эти обходились все дороже.

А внеурочный и вовсе встал бы в безумную сумму.

Тут уж и вправду дешевше с окороком расстаться было.

— Вот так лучше… — сказал тот самый мягкий голос. — А теперь вы вернетесь к себе и ляжете… вы нуждаетесь в отдыхе… вы очень устали, убирая этот нумер…

Пан Вильчевский кивнул. Конечно, устал… этакий беспорядок.

— Вы забудете о том, что видели здесь… и о том, кого встречали…

Как забудет?

Но память уже плавилась свечным воском, тем самым, пятна от которого оставались на ковре и мебели… надо будет все одно побеседовать с паном Зусеком. Это ж ни в какие рамки не вписывается — свечи в номере держать! А на что газовые рожки тогда? Или вот лампы масляные, зря, что ли, на них пан Вильчевский тратился?

— И чем тебе малыш не угодил? — Это пан Вильчевский услышал, когда шел к двери, всецело сосредоточенный на мыслях о свечах, безалаберности жильцов и новом, потенциальном, ущербе. — Этот от него теперь не отстанет…

— Пускай не отстает. Мне какое дело?

Протяжно заскрипела кровать.

— И ко всему он мне не нравится.

— А по мне — забавный.

— Охотник.

— Это недоразумение? Брось… тебе повсюду охотники мерещатся…

— От него пахнет… иначе.

— В каком смысле?

— Не знаю. Просто иначе. Не человеком… держись от него подальше. Мальчишка не так прост, как хочет казаться…

Мальчишка.

Наглый мальчишка, который покусился на святое — на доходы пана Вильчевского! А ведь было же, было предчувствие, что ждать от этого мальчишки следует исключительно неприятностей. И вот, не послушал себя же… и что теперь? Выселить? Так побежит, наглец этакий, жалобы писать… и пан Вильчевский жалобщиков не боится, но вот пойдут же проверять… заявятся чинуши… и каждому поклонись, каждому поднеси… Боги милосердные…

Он остановился в коридоре, прижав руку к сердцу, которое колотилось как-то совсем уж быстро. Этак в волнениях остатки здоровья и растеряются… нет, надобно прилечь… подумать… не выгонять наглеца, но… потерпеть. Верно матушка покойная говорила, что терпение есть величайшая из добродетелей… мудрою женщиною была…

У пана Вильчевского почти получилось дойти до своих покоев. Не хватило малости. Он уже поднимался по лестнице, когда увидел Гавриила. В новом костюмчике. Светленьком двубортном пиджаке с розаном в петлице, в штанах с лампасами, в шляпе соломенной… и сам вид его, развеселого, знать не знающего о душевных метаниях пана Вильчевского, вверг последнего в полнейшее душевное расстройство.

Ишь… собрался куда-то.

А куда?

Вечер уже, девятый час. Приличные люди в этакое время дома сидят, ко сну собираются, а этот… не на свидание ли, часом? Аль еще куда?

И вдруг пана Вильчевского осенила удивительная в кристальной ясности своей мысль: надобно пойти за подозрительным жильцом и выяснить, где он бывает. Там, глядишь, и вскроется что-нибудь этакое, что позволит пану Вильчевскому на законных основаниях контракт расторгнуть.

Меж тем Гавриил вертелся в холле перед огроменным зеркалом, которое осталось непроданным единственно потому, что не нашлось желающих на этакую бандурину. Он поворачивался к зеркалу то одним боком, то другим, то корчил рожи, каковые представлялись пану Вильчевскому преотвратительными.

Конечно, ему-то невдомек было, что сии выражения лица были изображены в чудесной книге пана Зусека, где имелись и рекомендации, когда и какое выражение бывает уместно.

Однако, к превеликому огорчению Гавриила, давалась ему лишь физия за номером три, «задумчивость», тогда как надобны были первая — «глубокая отрешенность» и пятая — «искреннее удивление». С удивлением было особенно тяжко, ибо Гаврииловы брови не желали взметываться, как сие было описано, а рот — аккуратно округляться. Нет, он округлялся, но как-то так, что сразу за губами тянулись щеки и подбородок и само лицо делалось донельзя уродливым.

Конечно, пан Зусек указывал, что для овладения мастерством прикладной физиогномики требуется время и немалые усилия, но времени у Гавриила не было, а вот усилия он прикладывал.

Не помогало.

Вздохнув, он поправил розан, тросточку, поставленную к зеркалу, купленную единственно для полноты образу, поднял.

Панна Эржбета имела дурное для женщины обыкновение прогуливаться по вечерам. И для прогулок словно нарочно выбирала места уединенные. И ныне своим привычкам не изменила.

Она покинула квартиру в четверть девятого, и пусть бы на улице было еще светло — червеньское солнце долго висело над горизонтом, но фонари уже зажигали. А улицы — опустели.

Панночка Эржбета шла неспешным шагом, пребывая в той самой глубокой задумчивости, которая Гавриилу никак не удавалась. Она свернула на боковую улочку… и еще на одну, которая выводила к парку.

Что за беспечность!

Но гнев, прежде Гавриилу несвойственный, он сдержал… и держал до того момента, когда путь панночки заступили.

Заступил.

Она сама-то сперва не поняла, откуда возник этот мужчина, огромный, косматый, виду предикого. Сразу вспомнилась гиштория о благородном варваре и прекрасной княжне, что обрела истинную любовь в его объятиях. Но в книге не говорилось, пахло ли от варвара конским потом, немытым телом и одеколоном, призванным, верно, перебить иные ароматы.

И Эржбета, зажав нос, отступила.

— Извините, — сказала она, сделав попытку обойти человека, однако он, хохотнув, вновь дорогу заступил.

— Здравствуй, невестушка! — Он протянул к Эржбете руки, наверняка намереваясь заключить ее в объятия, быть может, даже страсти.

Но Эржбета вдруг ясно осознала, сколь разительно сия страсть будет отличаться и от книжной, и от воображаемой.

— Вы кто?

— Как — кто? — Он икнул. — Жених твой! Че, мамашка не написала? Говорила, что от… отпиш… ну ты поняла…

Эржбета кивнула. Поняла.

— Правда, она сказала, что ты кобениться станешь. Но ничего, я норовливых баб страсть до чего люблю…

Жених… баронет… тот самый баронет, который… а предыдущий, пострадавший от Эржбетиной ярости, тогда кто?

— Отпустите, — жалобно пискнула Эржбета, как никогда прежде ощущая свою неготовность к счастливой семейной жизни.

Баронет отпускать и не подумал.

Зазря он, что ли, в Познаньск перся? Нет, он был преисполнен намерений, которые сам полагал весьма благородными. В конце концов, не на сеновал же девку тянет, что в его жизни случалось, но замуж.

Жениться ему не особо хотелось, будь его воля, он бы и вправду ограничился сеновалом или вот кустами, которые выглядели вполне густенько, но батька баронетов страсть до чего этой женитьбы искал. И резоны свои изложил доходчиво, старым ремнем из турьей шкуры, которым еще самый первый из баронетов вразумлял своего наследника… Нет, батька говорил что-то этакое про долг, про выгоду, про титул, который отойдет к Эржбетиным детям, позволив им подняться еще выше, но сии резоны в голове баронетовой не укладывались. В этой голове, говоря по правде, мало что укладывалось.

Но баба пришлась по вкусу.

А что носом крутит, так то от непонимания, какое ей счастие привалило, ничего, стерпится — слюбится. Ежели вдруг нет, то сеновал, он завсегда будет.

— Я… я не пойду за вас замуж! — Эржбета, в последние дни пребывавшая в состоянии задумчивости, вызванной что творческим кризисом, что визитом, как ей казалось, жениха, дернула руку.

Бесполезно.

Настоящий жених держал крепко.

И тянул куда-то… в парк тянул.

— Я кричать буду!

— От баба… — возмутился баронет. — Чего кричать? Сейчас быстренько в храму, там все договорено, а после к тебе…

— 3-зачем?

— Жениться! — хохотнул он.

Сему плану, пусть не самому гениальному, но имевшему все шансы на успех, не суждено было сбыться. Баронет так и не понял, откуда вдруг взялся этот задохлик в костюмчике. Баронет таких на дух не выносил, что задохликов, что костюмчиков. Притом первых он бил, а вторые игнорировал.

— Будьте д-добры, — слегка заикаясь, произнес Гавриил. Он все еще не был уверен, что имеет право вмешиваться в личную жизнь панночки Эржбеты, как-никак она дала ясно понять, что в этаком прямом вмешательстве не нуждается.

Но ныне панночка гляделась расстроенной.

А типус, завладевший хрупкой ее рученькой, раздражал Гавриила самим фактом своего существования. И, конечно, недозволительной близостью к панночке… отсутствием почтения… в общем, хотелось вырвать типусу глотку.

Или хотя бы руку сломать.

— Чего? — спросил типус и ручку выпустил.

А панночку Эржбету с тропинки спихнул, по собственному его мнению, сделавши это мягко, почти с любовью. Правда, баронет не знал, была ли то любовь к будущей супруге или же к драке, в которой бабы, как известно, первейшая помеха. Но незнание жизнь ему не отравляло.

Пускай себе.

— Будьте добры оставить панночку в покое. Она явно тяготится вашим обществом. — Гавриил отложил тросточку и шляпу снял.

Тросточкой человека покалечить можно, а то и вовсе до смертоубийства опуститься, а шляпа ему просто нравилась. Нехорошо будет, если попортят.

Эржбета замерла.

Надо было бежать… собирать вещи и менять адрес… город… может, податься в Подкозельск… или же Богуславе отписаться, она примет… и в полицию заявить… ее ведь мало не похитили. Но вместо этих вполне, казалось бы, разумных действий Эржбета просто стояла.

Глядела.

Никогда-то из-за нее мужчины не дрались… это, конечно, не славная дуэль графа Брежинского с подлым совратителем в «Благословении небес», но все же… все же…

— Я тебе в рожу дам, — благородно предупредил баронет и пальцами пошевелил, разминаясь.

— Попробуй…

Прежде Гавриил не испытывал ничего подобного. Напротив, он всегда-то старался помнить о том, что надлежит сохранять спокойствие, но… спокойствие не сохранялось. Напротив, всю его сущность переполняло незнакомое доселе чувство азарта. И когда баронет замахнулся — а замахивался он широко, от души, полагая, что раз соперник предупрежден, то остальное и не важно, — Гавриил легко ушел от удара.

Люди были медлительны.

Пожалуй, именно в такие моменты он чувствовал ту, другую, проклятую свою природу.

— Т-ты… — Возмущению баронета не было предела.

Приличные люди так не поступают!

Приличные люди уж если в драку лезут, то честно предоставляют сопернику собственную физию для бития. А после и сами бьют. Так, в честном поединке, и выясняется, кто из мужиков крепче. А этот…

Он вдруг возник где-то сбоку. И ткнул пальцами в подмышку. Твердыми пальцами! Больно!

— С-скотина!

Второй тычок, уже в живот, заставил баронета согнуться пополам от боли и внезапной слабости. Он с трудом на ногах удержался. Изо рта вдруг слюна потекла, и дышать получалось с трудом, через раз. Горло же сдавила железная рука.

— Не надо! — взвизгнула Эржбета самым позорным образом.

Ей вдруг показалось, что случится непоправимое…

И давешний ее гость, за которого она, признаться, переживала, потому как рядом с баронетом он казался совсем уж худеньким, беззащитным, вздрогнул. Но руки не разжал.

— Этот человек… — Собственный голос показался Гавриилу чужим, надтреснутым. Да и тело было неудобно… и все, что произошло, и то, что не произошло, но могло бы случиться, пугало.

Он чувствовал чужое горло в своей руке.

Мягкую кожу. Острый кадык, который сломается, если Гавриил руку сожмет. Безумный, какой-то захлебывающийся ритм сердца. Сладкий запах чужого страха.

Стыд. Как он, человек, едва не опустился до…

— Пусть уходит. Уезжает… я… не хочу его больше видеть.

Выходит, прав был наставник, когда говорил, что Гавриилу не место среди людей. Он должен вернуться. Смириться…

— Уходи. — Гавриил руку разжал, пусть и получилось это с трудом. Вся натура его, вернее не его, но того существа, которое спало столько лет, требовала руку эту сжать, ощутить, как ломается под пальцами чужое горло, как течет по его, Гавриила, ладони чужая горячая кровь. — Уезжай…

Другим разом баронет, быть может, и не послушал бы.

Встал бы.

Двинул хорошенько… или отступил бы, да не отступился от своего. Небось задохлик не всегда рядом с невестушкою будет, всего-то и надо, что погодить, подгадать момент, когда она одна останется, но… то, что глядело из глаз задохлика, не поняло бы подобной шутки.

Оно не было человеком.

Баронет потрогал горло, удивленный даже, что цело оно, и попятился.

— Извиняйте, — сказал он, отступивши в кусты, те самые, которые уже не казались ему сколь бы то ни было надежным укрытием.

Подумалось, что на ночной поезд из Познаньска он успевает. Конечно, батька радый не будет несостоявшейся женитьбе, но ежели ему так родниться надо, то пущай сам в столицу едет и с девкой этой, с хахалем ейным и разбирается.

Когда баронет исчез — а уходил он медленно, спиною вперед, и кусты бересклета перед этой спиной раздвигались, — Эржбета вздохнула с немалым облегчением.

— Спасибо, — сказала она нежданному спасителю, который просто стоял и ничего не делал.

И она не знала, что ей делать.

Кинуться на шею и одарить поцелуем, как спасенная княжна в «Тайных желаниях», или же лишиться чувств, как героиня «Нежной обманщицы»…

— Это… мой жених…

— Жених? — Гавриил вздрогнул.

— Он так думал… и мои родители. Мама написала, что… впрочем, не важно. Я лучше старой девой останусь, чем за такого замуж пойду. А вы… вы за мной следили? — Эржбета взяла спасителя за руку, которая показалась ей невероятно холодной.

— Следил. Вы злитесь?

Сейчас она руку отпустит. Или не сейчас, а когда в глаза заглянет, люди всегда боялись смотреть Гавриилу в глаза. Нет, обычно-то они нормальные, но вот порой…

— Наверное, я должна бы… — От Эржбеты пахло мятными карамельками. — Но если бы вы за мной не следили, то… не помогли бы. И тогда я…

Ее голос дрогнул.

Она вдруг представила себя замужней женщиной и супруга своего, в котором, конечно, что-то этакое было от варвара, но отнюдь не благородство…

— Вам плохо? — Гавриил решился оторвать взгляд от дорожки.

— Это… это я из-за него… сейчас пройдет. — Эржбета обняла себя, пытаясь справиться с дрожью. — Со мной случается, когда переволнуюсь…

— Присядьте.

Он довел Эржбету до лавочки.

— Я… я… уже успокоилась… а зачем вы за мной следите? — всхлипнув, поинтересовалась Эржбета.

Еще немного, и она действительно в слезы ударится, что будет совершенно недостойно, хотя и вполне в образе. Правда, героини книг и в слезах оставались прекрасны, а Эржбета грозила предстать сопливой, красноносой и с опухшими глазами.

Этакий вариант ее совершенно не устраивал.

— Я думаю, что вас хотят убить, — честно признался Гавриил и замер.

Он никогда-то не отличался ни тактом, ни душевной тонкостью, а потому ведать не ведал, как отнесется к этакому признанию хрупкая панночка. Она же тоненько носом шмыгнула и поинтересовалась:

— Кто?

— Волкодлак.

— Думаете… думаете, он обиделся за то, что я про него написала? — Эржбета нахмурилась. Ей и прежде случалось встречать людей, которые не принимали и не понимали ее творчества, но вот чтобы убить… это впервые. Перед этакой новостью даже недавнее происшествие поблекло. В конце концов, что жених… баронет… Волкодлак — это куда как интересней. — Я ведь не специально… это подход такой… творческое переосмысление образа…

Она замолчала, прикусив губу, пытаясь понять, насколько вся иная нежить, с каковой ей, вернее, ее героиням приходилось иметь дело, была против переосмысления своего образа.

— У… у моих читательниц ожидания… и я не могу их не оправдать. Тогда со мной не продлят контракт. — Эржбете вдруг стало невыносимо жаль себя. — И куда я денусь?

— Не знаю. — Гавриил решился и присел рядом.

Эта удивительная девушка его не боялась.

Она вовсе будто бы не замечала тех странностей, которые женщины чувствовали, даже когда Гавриил сам себе казался нормальным человеком.

Она вдруг подняла голову.

Нахмурилась, поймав Гавриилов взгляд.

Спросила:

— А почему у вас глаза такие?

— Какие?

— Не знаю… не такие, как у человека…

— Наследственность, — вздохнул Гавриил и сжался, предчувствуя, как прекрасное личико панночки Эржбеты исказит гримаса отвращения.

— Понимаю… — Она вновь вздохнула и тихонечко поинтересовалась: — Вы ведь проводите меня до дому?

Предложение сие было столь неожиданным, что Гавриил кивнул.

Проводит.

Как иначе…

— А заодно уж расскажете про волкодлаков… — Эржбета окончательно успокоилась. И, осмелев, пристроила руку на локоток нового знакомца. — Почему-то мне кажется, что вы очень много про волкодлаков знаете…

Евдокия все же задремала. Она изо всех сил старалась не спать и даже уверена была, что, появись у нее вдруг престранное желание уснуть в этаком месте, она все одно не сможет. В голове крутилось всякое.

О себе.

И Лихославе, который уже давно здесь. И верно говорит Яська, что стал он иным. Кем? И узнает ли он, иной, Евдокию? А голос разума вовсе нашептывал, что Евдокии ли мериться силой с колдовкою? Кто она, обыкновенная женщина, не так уж молода, не сказать, чтобы красива, и сил у нее нет никаких. А любовь, которая все побеждает, она из сказок родом. Евдокия же слишком взрослая уже, чтобы в сказки верить. И тогда зачем?

Не проще ли вернуться.

Ее отпустят. Она знала это, чуяла всею своею сутью.

А в Познаньске… там просто… или развод оформить, или признать Лихослава безвременно погибшим. С семейством Вевельских разойтись, то-то они обрадуются. Кроме разве что Себастьяна. Да он и откажется возвращаться, пройдет по проложенной колдовкой дорожке до самого до конца… а конец его, да и собственный Евдокиин, коль вздумается ей упрямиться, будет скор и незавиден.

Дома же… дома она найдет себе другого мужа, попроще, чтоб без князей в сродственниках. Быть может, с тем мужем и детей приживет… и будет жить долго, иногда даже счастливо, когда сумеет заставить себя позабыть. Многие ведь умеют, чем Евдокия хуже?

Она провалилась в сон, в котором ласковый голос уговаривал, рассказывал ей о будущей ее, Евдокии, жизни. И так хорошо рассказывал, что хотелось поверить.

А Лихо… его все одно в Познаньске не примут.

Суд оправдает?

Оправдает… но людям рты не заткнешь… вновь говорить станут, что волкодлак, что опасен… смерти требовать… а найдутся такие, кто и самолично придет с возмездием, которое им справедливым покажется… и хорошо, если только Лихо тронут. А коль Евдокию?

— Дуся, — шепнули на ухо.

И она очнулась.

Вынырнула из паутины сна. Вдохнула спертый воздух. Глаза протерла, сухие, болезненные, точно сыпанули в них даже не песку, стекла мелкого.

Встала.

Вернуться? Нет уж.

Счастье?

Какое счастье, когда душу страхом свело за того, в любви к которому клялась…

— Ты как? — Яська затянула кожаный пояс.

— Жива.

— От и ладно… ну что, идем, что ли?

Сейчас?

За окном темень непроглядная. И вновь оживший разум, а может, не он, но тень, которой случилось подобраться чересчур уж близко, нашептывает: неразумно это.

Выходить из дома.

Какое ни есть, а все убежище. Там же, за стенами каменными, ветер воет. Или не ветер, но навьи волки, что, сбившись в стаю, рыщут, ищут поживы. Холодно им в ночи, тянет к людям, к живой крови… то-то порадуются девкам глупым… или же одной… у Яськи амулет имеется.

Да и вообще, стоит ли ей, рыжей разбойнице, верить?

Она убила там, в поезде, и пусть клянется, что убийство это единственное на совести ее, да только стоят ли эти клятвы веры? Небось поклясться, в чем угодно, легко. Заведет, закружит и бросит волкам на поживу. А коль не им, то полюбовнику своему, который упырь.

И надо ли рисковать?

— Шепчет? — спросила Яська, косу переплетая. — Дом всем шепчет. Зловредный, погань… брату совсем худо… может статься, что и не дотянет до утра.

— Откуда ты…

— Слышу. Я… — Она затянула косу кожаным шнурочком. — Я теперь многое слышу… и не хочу, а все одно… притворяюсь вот, будто… но ты не верь… нет мне нужды тебя заводить. Братца не станет, обеих нас отведут к Хозяйке. А уж она-то своего не упустит…

…и к чему тогда рисковать?

Если уж Евдокия сама встречи желает, то всего-то и надобно, подождать денек-другой. Умрет Яськин братец. Жаль его? Наверное, жаль, хотя жалость оставалась для теней чем-то непознанным, непонятным. Они шептали — и Евдокия уже четко различала этот шепот, — что Хозяйка, истинная Хозяйка, не позволит навредить Евдокии… встретится… побеседует.

Две разумные женщины всегда сумеют договориться. И коль Евдокии так уж нужен супруг, как знать, вдруг да и вернут.

— Нет.

— Что? — Яська косу перекинула.

— Это я не тебе… говорят, что она, быть может, мужа моего вернет…

— Не вернет, — Яська произнесла это уверенно, — не слушай. Врут. Она никогда и ничего не возвращает… да и… ты, конечно, можешь тут посидеть, подождать, когда… когда все переменится… Хлызень под ее рукой ходит, только вот… женщины ей нужны. А твой сродственник — ни к чему.

…и что с того?

Себастьян, если разобраться, чужой человек… почти случайный в Евдокииной жизни. И он шел, осознавая риск… а значит, не Евдокии о нем беспокоиться. Уйдет. Вывернется, как выворачивался всегда. Евдокия о себе думать должна, о семействе своем, о счастье…

— Кыш. — Она махнула рукой, отгоняя тени. И те прыснули в стороны, растеклись по углам заклятой чернотой.

— Ишь ты, что-то больно разговорчивые стали. Я вам! — Яська погрозила теням пальцем, и те зашипели. — А мне все шептали, чтобы бросала братца, брала казну, они бы показали, где держит, да и уходила. Он бы небось не стал по следу идти. А с деньгами его я бы хорошо устроилась, да промеж людей. Иногда вот… знаешь, иногда хотелось. Плюнуть на все. Взять… хоть бы половиночку от той казны. Мне бы надолго хватило… пожила бы панной, да…

Яська плечами повела.

— Не хочу их слушать. Тени до добра не доведут.

И Евдокия всецело с ней согласилась.

Дом же был оскорблен этаким равнодушием — разве желал он зла? Желал, несомненно, но в том состояла натура его, чужой волшбой искалеченная. И возмущение, гнев даже, вызванный обидой и бессилием — не смел он чинить вред той, что была отмечена Печатью Хельма, — выказал скрипом половиц, скрежетом двери, которая отворялась медленно, протяжно.

— Не спится? — мрачно поинтересовался Себастьян, которому поспать удалось, пусть и на коврике у двери, но случались в его жизни места и куда менее удобные. А коврик, хоть и запыленный, был мягок. Вот только сны снились какие-то чересчур уж героические, не то про Физдамоклов меч карающий, не то про Физдамоклову книгу, тоже карающую, но уже с выдумкой…

— Пора. — Яслава прижала палец к губам.

Прислушалась. За собой поманила. И сама-то ступала тихо, не шла — плыла по-над древними половицами, но дом все равно кричал немым голосом, рождая кошмары.

И люди ворочались. Стонали. Кто-то убегал, неспособный убежать, потому как воздух вокруг него становился вязким, оборачивался душным коконом, пеленая по рукам и ногам. Кто-то цеплялся руками за веревку, что обвивала шею, и чувствовал ее, жесткую, конопляную, готовую вот-вот затянуться. Кто-то тонул в луже собственной крови, полз, но не умел выползти и кровью же захлебывался.

Дом звал. Не дозывался. И от злости звенел колоколом.

Себастьян слышал и крик, и зов и остановился у лестницы, не зная, хватит ли сил у него, оглушенного, спуститься. Ступеньки качались… он понимал, что ему лишь мерещится, что на самом-то деле неподвижны они, однако вот… ступи — и вывернется, выскользнет из-под ноги, обрекая на падение. И тогда-то уж точно дом не упустит своей жертвы.

Ему так давно не приносили жертв.

— С тобой все ладно? — Теплые пальцы перехватили запястье. — Бес?

Лихо так называл… Лихо потерялся.

С младшими братьями вечно так: то влезут куда, то вот потеряются, то волкодлаками вообще становятся, хотя все знают, что в приличных семьях волкодлаки не заводятся.

Дом хихикнул. Он знал, что в приличных с виду семьях творится многое из того, о чем людям иным, постороннего свойства, знать не надобно.

— Дуся, я…

— Держись за меня. — Она обняла.

Теплая. Какая же теплая, а Себастьян замерз на своем коврике у двери. И колени не гнутся. Ноги что палки, идет, ковыляет, самому смешно, только смех этот нервический. Впору соли нюхательные просить для прояснения разума.

— Дуся… поговори со мной.

Дом шепчет. Дом предлагает остаться. Хозяйке нужны люди с особыми свойствами, а Себастьян особый… и что ему в Познаньске делать? Служить? Ловить одержимых да маньяков? И так до самой до старости? Карьеру сделать… и кем стать? Воеводою, когда Евстафий Елисеевич в отставку подаст на старости лет?

Смешно.

Здесь, на Серых землях, ему откроются перспективы иные.

Власть.

Сила.

Разве не желает он власти и силы? Не желает… только дом не готов поверить этому нежеланию… все его хозяева хотели одного.

Власти.

И силы.

У них даже почти получилось…

— О чем?

— Обо всем… вот найдем мы Лихо… мы ведь найдем?

— Конечно, найдем…

Говорить приходится шепотом, пусть Яська и не взывает больше к тишине. Да и смешно взывать, когда на каждый их шаг дом отзывается многоголосицей скрипов.

— Найдем и вернемся в Познаньск… остаться там вряд ли выйдет…

…а если просто вернуться?

Отступить.

Лихо стал волкодлаком, быть может, убивал, и не Себастьянова ли работа состоит в том, чтобы ограждать людей от тварей, подобных Лихославу? Он же ищет… зачем? Чтобы вернуть в столицу?

А дальше что?

Люди не примут Лихослава, и он будет несчастен среди них, поскольку в натуре его вряд ли осталось много человеческого, и Евдокия будет несчастна.

А разве Себастьяну не хочется сделать ее счастливой?

Чего уж проще… забрать отсюда… Серые земли — не место для женщин, пусть бы и решительны они не в меру. Уговорить. А коль не поддастся, то и силою увезти. Сперва, конечно, будет зла, но потом поймет. Простит. И примет.

— …будем жить в Краковеле. Или вот на границе обустроимся. Тут людей немного, а возможностей так напротив…

Себастьян потряс головой, стряхивая шепоток, чужой, но такой понятный, близкий. И дом рассмеялся. Чужой? А разве Себастьян сам о том не думал?

Ему ведь нравится Евдокия. Красивая женщина. Сильная.

И верная… кто бы пошел за Себастьяном, случись с ним подобное несчастье? И разве заслуживает она, Евдокия, смерти? Или же иной, печальной, судьбы, которая неизбежна? Кто он, Себастьян, против старой колдовки? В прошлый-то раз управились, но тогда за спиною стоял Аврелий Яковлевич со своим учеником… а ныне что?

Уходить надобно, к границе, туда пропустят… и Евдокию уводить. Солгать, что окольным путем, а на деле… на деле надобно признаться себе самому, что хороша Евдокия.

Чужая жена.

Чужая вдова — звучит куда как лучше…

— Замолчи, — попросил Себастьян, уши затыкая, хотя и знал: не поможет.

— Не слушай его. — Евдокия была рядом. — Слушай меня… я давно извиниться хотела… за то, что тогда тебя… канделябром.

— Да ничего страшного… канделябр, если разобраться, это так, мелочи жизни…

— Чуть не убила…

— Не убила же…

Если говорить, то шепоток замолкает, но вот смех слышен. Смех-то безумный совершенно, а безумцев Себастьян на своем веку повидал немало. И одержимых.

Дом застонал.

Он не считал себя одержимым, впрочем, как и все, с кем случалось подобная напасть. И тени, свившие гнездо в его подвалах, спешили уверить Себастьяна, что не желают зла.

Почти не желают.

Разве что самую-самую малость, но такова натура их. Разве собственная Себастьянова так уж отлична? Разве никогда не хотелось ему совершить нечто, что выходит за рамки закона? Да и разве сам этот закон справедлив? Коль было бы так, разве ж минули бы иные преступники каторги? А то и эшафота… нет, ныне закон — игрушка для законников… иные так все повернут, перекрутят, что вот уж и жертва мнит себя преступником, а преступник в глазах судейских становится бел да чист…

Разве не хотелось Себастьяну исправить?

Он может.

Задержаться. Принять дар той, с которой сам ищет встречи. Она будет милостива к Себастьяну. И не попросит многого, лишь голову склонить, признать ее власть.

И взамен одарит силой.

Позволит вернуться… и уже там, в Познаньске, Себастьян сможет вершить собственный суд… и это будет не замечательно.

— Совсем не замечательно, — ответил Себастьян теням и губы облизал.

Скрипнула дверь, и в лицо дыхнуло волглой ночью.

Ветер с запахом болота.

Погоста.

Хриплый протяжный ворона стон, но все одно лучше, чем там. И рядом стояла, впившись обеими руками в плечо Себастьяна, Евдокия. Дышала. Жадно хватала этот гнилой воздух губами и улыбалась… и в этот момент она показалась Себастьяну такой красивой, что…

Нет.

Никогда.

Хватит с него игр.

— Ну, идем, что ли? — Яська неторопливо переминалась с ноги на ногу. Она выглядела до странности обыкновенно. И это было подозрительно. — Что? Да я привыкшая уже… поначалу тоже… некоторые не выдерживают…

— Идем, — чужим голосом произнес Себастьян.

И ноги-то дрожали, да что там ноги, хвост, который вывалился из широкой штанины, и тот мелко трясся, а обличье поплыло. Этак и вовсе лицо потерять недолго.

Ну и местечко…

Себастьян головой потряс, скидывая остатки чужой воли. Ничего. Вот доберется он до дорогого братца, там уже и выскажет все, что об этаких сомнительных местах для прогулок думает.

Евдокия ждала ужаса, а его все не было и не было…

Зато были болота.

Бескрайние.

И не такие… ей случалось бывать на болотах, и помнит распрекрасно, что дух их тяжелый, что моховое разноцветье. Выцветшие кочки, низкие гряды, будто борозды, оставленные огромным плугом, быть может, того самого Вевельского цмока, которого вдовий сын заместо коня запряг, окна трясины, затянутые зеленою травкой.

Так и манят подойти.

Но и эта зелень какая-то грязная, будто бы купюра, во многих руках побывавшая, заросшая что потом, что грязью…

И глядеть неприятно.

Глядеть нужды не было. Яська уверенно шла по одною ей видимой тропинке и песенку напевала, а какую — не различить. Евдокия прислушалась интереса ради и еще для того, чтобы не слышать болота.

Оно играло с нею.

Со звуками.

Вот вздохнет кто-то рядышком совсем, за спиною даже. Обернешься — никого… а это не вздох, это поднялся, потревожив лживую зелень, пузырь газа… или вот шаги… издали, и быстро так, ни дать ни взять бежит кто, нагоняет. Но глянешь — и снова пустота.

Сигизмундус бредет, ногу за ногу цепляет, бормочет под нос, не то ругается, не то окрестные красоты изучает. Остановился, сунул руку в кочку и жука вытащил. Дохлого.

— Чудесный экземпляр! — возвестил он громко, так громко, что и Яська обернулась.

— Брось, — велела она, и Евдокия кивнула, присоединяясь к этой, несомненно, разумной просьбе.

— Как можно? Вы только посмотрите… представитель редчайшего вида…

Представитель редчайшего вида вдруг задергался и извернулся, норовя сомкнуть на Сигизмундусовом пальце острые жвалы. А потому был немедля отброшен с неподобающим для ученого мужа визгом. Впрочем, жертвовать членами тела за-ради науки не был готов ни Себастьян, ни Сигизмундус при всей его любови к изысканиям.

— Здесь лучше ничего не трогать. — Яська руки в карманы сунула. — Из живого только кабаны да вороны… но и те… нехорошие.

Она и воротник куртки подняла.

Издали донесся волчий вой, заставивший Евдокию вздрогнуть.

— Да они в последнее время попритихли. — Яська к волкам отнеслась без особого страха. — Прежде-то, бывало, порой из дому и носу не высунешь… кружат… приглядываются… на самом деле еще те твари… говорят, что людьми некогда были…

— И вы верите? — Сигизмундус последовал Яськиному примеру и руки в карманы спрятал.

Так оно надежней.

Ему, если подумать, эти руки в ближайшей перспективе очень нужны будут. Ему ими научный труд писать. Или книгу. Он еще не решил, главное, что и то, и другое обязано прославить Сигизмундуса настолько, чтобы имя его попало в анналы человеческой истории.

Себастьян хмыкнул, но комментировать сие желание не стал. Пускай себе.

— Ну… не знаю… — Яська шаг замедлила. — Как-то… мы в деревеньку пришли одну… не подумайте, брат мой людей не трогал. Ему и тут добыч и хватало.

— Тогда зачем пришли?

— Одною добычей жив не будешь. Зерно нужно. Мясо. Мыло. Масло… да много чего еще. Нет, нам с большего присылали всякое, да мелочовки разной проще было на селе купить. Мы и ходили. И просто… к людям охота. Когда целыми днями только вот… — она обвела рукой болото, — то и начинает мерещиться всякое-разное. Вот и… отдыхали.

Сигизмундус слушал вполуха, ему сельские радости местных разбойников были мало интересны. А вот Себастьян понимал распрекрасно, о чем она говорит.

Таиться — самое тяжкое.

Когда от людей, когда рядом они и такая недоступная обыкновенная жизнь. Сельская ли, городская, главное, что руку протяни — и вот она, рядышком совсем. Да только тебе в нее нельзя, потому как где-то там петля, и плаха, и листовка о том, что господина этакого разыскивает полиция королевская по совокупности злодеяний, совершенных… и стоит из укрытия нос высунуть, как найдется добропорядочный гражданин, который оный нос опознает.

И надо бы сидеть. Ждать. Да не у всех сил хватает, потому как чем дальше, тем сильней тяга эта.

— Вот… у нас со старостою тем сговорено было, что, когда из военных никого рядом нету, тогда он нам сигналу давал… мы приходили… и в тот раз пришли… — Яська остановилась у мертвой березы. От дерева остался ствол в потрепанной чешуе белой коры да пара ветвей, вытянувшихся к небу, будто бы она, береза, молила о пощаде. Только вот Серые земли никого не щадили. — Пришли, а там… стая первая заглянула… в дома входили… не через крышу… не через окна… туточки крепкие дома ставят, чтобы, если что, можно было отсидеться. А у них не вышло.

— Всех убили? — поинтересовался Сигизмундус, не из любопытства, точнее аккурат из него, но не обыкновенного, обывательского, а научного.

— В том и дело, что не всех. Вдову одну, про которую баили, будто бы колдовка она, задрали. И мужика, который… из пришлых… он там недавно поселился, а как вещи его разбирать стали, то нашли… всякого…

Вой стих.

И все одно Евдокия прислушивалась, уже к тишине. Чудилось — рядом они.

Он.

И если Лихо… узнает ли? А коли не узнает, то… убьет? Страшная смерть, лютая, и боязно, до слабости в коленях боязно, потому как нет в Евдокии ничего героического. Да только все одно не отступится. Пойдет. Шаг за шагом.

Главное — встретиться, а там уж как-нибудь…

— Семерых они взяли. И за каждым что-то да нашлось… недоброе. Тут на границе добрых людей вовсе не много. Сюда те идут, которым терять нечего. И тогда-то мне сказали, что люди те… ну, которых волки… они сами виноваты. Меру грехов своих перебрали.

— Какую? — Сигизмундус остановился и, выпрямившись во весь рост, обвел пустоши взглядом. Вид у него при том сделался героическим донельзя. — То есть, объективно говоря, хотелось бы понять, в чем именно меряют грехи…

— У Пастуха спросишь, — усмехнулась Яська. — Если встретится, доведет. Он волкам говорит, кого можно брать, а кого нет… прежде его частенько видывали. И тем разом староста говорил, что Пастух был… в деревню вошел и стал у колодца. Стоял. Читал из книги своей… а они как закончили, то посели и слушали…

Волчий вой донесся уже с другой стороны, и, как показалось Евдокии, волки подошли ближе. Но Яська на то внимания не обратила, и, значит, не след ждать беды…

Да и то, какие за Евдокией грехи?

Стяжательство?

Или гордыня? Или еще какие, мало ли что человек за собою не видит? И как знать, может, в глазах Волчьего пастыря, ежели у него глаза имеются, оные грехи куда тяжелей иных, обыкновенных?

— Правда, поговаривают, что сгинул он… а волки с той поры и присмирели, будто ждут чего…

— Кого, — поправила Евдокия.

— Что?

— Ничего… это я…

Они появились из ниоткуда, серые тени, мелькнули и вновь исчезли. И не понять, совсем ли ушли, либо же прячутся в туманах, идут по следу почетным сопровождением. Яське тоже неуютно сделалось. Зашагала быстрей. И болото под ногами ее захлюпало.

Евдокиины ботинки промокли. И носки шерстяные.

И холодно ногам, а голове жарко. Воздух спертый, будто бы не на болоте они, но в преогромной стеклянной банке, будто лягухи заперты… но лягухам легче.

— Стой! — Яська выкинула руку и огляделась. — Недолго уже… наверное. Тут никогда не угадаешь, сколько идти надобно. Но со мной они обычно не шутят…

Дорога появилась из болота.

Шаг, и уже не расползается под ногами гнилая шуба мхов, но каблук ударяется о камень. Крепкий камень. Гладкий. Наезженный.

И дорога не выглядит старой, напротив…

— Интересный феномен. — Сигизмундус присел и камень пальцем поскреб. — Обратите внимание, кузина… дороге лет триста, а выглядит…

— Тут время иначе идет. — Яську дорога нисколько не удивила. Только ногой постучала, стряхивая с сапог грязь. — Бывает, что день пролетит, а если снаружи, то и неделя вся. А бывает, что и наоборот. Но поспешить стоит. До дому верст пять осталось… в лучшем случае.

Пять верст это много? Или мало?

Если пешком, то довольно… особенно по жаре. И главное, что идешь, идешь, а будто бы на месте стоишь. Дорога протянулась стрелою, прямая, хорошая. И вроде бы по такой идти в удовольствие должно бы, но никакого удовольствия Евдокия не испытывает.

Усталость только.

Желание отдохнуть. Это же нормально. Она ведь женщина, а женщины устают… и что плохого в том, чтобы остановиться хоть ненадолго? Минута… другая… или пять. Пяти минут ей бы хватило.

— Дуся, соберись! — Себастьян не позволил остановиться. — Не знаю, что с тобой происходит, но это надо прекращать.

Евдокия и сама не знает.

Ей не хватает воздуха. И горло будто петлей сдавило… дерни чуть, и вовсе передавит. Она горло щупает, а петли не находит. Только тяжело идти. Невероятно тяжело идти.

— Давай, дорогая… левую ножку, а потом правую… и снова левую… Дусенька, коль не знал бы, подумал, что ты княжеских кровей…

— Почему?

Эти слова Евдокию обидели, хотя и понимала она, что нет для обиды причин.

— Трепетная такая… еще немного, и сомлеешь…

Она фыркнула.

— А я, за между прочим, и сам нежной конституции… я, за между прочим, к переноске женщин на большие расстояния морально не готовый…

Евдокия мотнула головой: не надо ее нести. Пусть себе уходят… она догонит. Посидит немного и догонит.

— Дуся, радость моя, — Себастьянов тон неуловимо изменился, — а давай-ка ты глазки свои распрекрасные откроешь… и голову включишь, ежели подобное возможно.

— Почему нет?

— Это ты мне скажи, почему нет…

Говорить было тяжело, пожалуй, еще тяжелей, чем идти.

Каждый шаг отдавался головной острой болью. И Евдокия чувствовала, как каблук ее ботинка касается камня, как скрежещет стальная подковка набойки, бессильная высечь искру, и скрежет этот вновь же порождал боль.

— Ты же помнишь, что это за место такое…

— Помню.

Слова даются нелегко. Она бы замолчала, но существо, которое шло рядом и за руку держало — а прикосновение его было до невозможности неприятно, — не отстанет. Оно — не то Сигизмундус, не то Себастьян, не то вовсе некто не знакомый, прикидывающийся другом.

Обманет.

Серые земли… и верить никому нельзя.

А Евдокия вот поверила. И ему, и той рыжей девке, которая споро шагает по дороге. А дорога перед нею стелется платком шелковым… куда ведет? Куда заведет?

— Спокойно. — Пальцы Себастьяна стиснули плечо. — Дусенька, сделай вдох и выдох, а после возьми и хорошенько подумай, насколько нормально то, что с тобой происходит?

Ненормально.

Евдокия это и сама распрекрасно понимала.

Тяжело идти? И прежде случалось ходить, вон когда коляска сломалась за городом, так с маменькою семь верст отмахали, да не порожними, а с сумкой, в которой бухгалтерские книги… как их Евдокия тогда кляла… и ноги стерла, и плохо было, но чтоб вот так…

Она все же остановилась и головой потрясла.

Не помогло.

Хуже стало. Больней. И Евдокия пальцами виски сдавила, пытаясь с этой болью справиться. Ну уж нет. Она дойдет. Пусть каждый шаг дается с боем… через себя переступать приходится… переступит. И раз, и другой, и третий… только вот смахнет с лица незримую паутину.

Вдохнет. И выдохнет.

— Полегчало? — поинтересовался Себастьян.

Заботливый…

— Полегчало.

Евдокия вытерла руку о юбки.

— Советую поторопиться, — Яська остановилась, прислушиваясь к чему-то, — гроза будет…

— Гроза? — Себастьян голову поднял.

Небо обыкновенное. Для этих мест аккурат обыкновенное, потому как от нормального неба в нем ничегошеньки… и не небо даже — лист свинцовый, местами потемневший до сроку. А по нему расползаются ржавые облака.

Гроза?

Себастьян не чувствовал ничего такого… разве что шкура чесалась, но она с самого первого дня зудела, а значится, и зудение сие можно было счесть нормою.

— Будет, будет… — Яська ущипнула себя за ухо и тихо добавила: — А местные грозы лучше пересидеть за стеною… придется в гости заглянуть… хотя… может, оно и лучше. Если вы взаправду с нею встретиться хотите.

Дом этот, в отличие от особняка, не прятался.

Он появлялся постепенно, выплывая из серой мглы, которая становилась все более плотной, тяжелой. Свинцовое небо давило на землю, и Евдокии начинало казаться, что еще немного — и само оно не удержится, рухнет, раздавит и ее, и примолкшего Себастьяна.

И Яську, крепко поутратившую былой задор.

Ныне она шла молча, сосредоточенно. Сгорбилась. Подбородок прижала к шее, будто опасаясь, что на шею эту вот-вот ляжет петля… а как знать, вдруг да и ляжет. Евдокия помнила распрекрасно липкую паутину на собственном лице.

Но помнила ли?

Иль примерещилось ей от нервов? Здесь явь от мари не отличить.

Под ногами камень.

Над головой — свинец.

Впереди — дорога и мертвые клены по бокам ее. Стоят стражею. Ветви распростерли, переплелись. И сквозь них — драное кружево — свет ложится криво, отчего сама дорога глядится прикрытою коврами, но тоже драными.

Замызганными.

Меж деревами статуи скрываются. Обнаженные девы в позах неестественных, изломанных. И Себастьян отворачивается, видится ему в этих статуях нечто, а что — разберешь, если приглядеться. Но он понимает: нельзя приглядываться.

И слушать нельзя.

И кажется, всего-то-навсего кажется, что статуи эти оживают, что стоит пройти мимо, как поворачиваются вслед Себастьяну мраморные головы, покрытые седоватой пылью. Распахиваются веки. И в белесых, выточенных из камня глазах вспыхивает ярость.

Обида.

Боль.

Камню не бывает больно, но…

Себастьян идет.

Спешит к дому, тень которого видна в отдалении. Классические формы. И зеленеет насмешливо газон перед парадной лестницей. Ее охраняют не обнаженные девицы, но крылатые львы с выщербленными мордами.

А вслед несется шепоток:

— Отпусти…

Когда б он мог… или отпустить, или хотя бы не слышать.

Евдокия, позабывши про усталость, едва ли не бежит, да и Яська с трудом сдерживается, чтобы не полететь скорей к дверям… небо же, посеревшее пуще прежнего, трещит, распускает белесые ветви молний. И далеко тяжко ударяет гром.

— Скорей, — это Яська.

Или Евдокия, которая подобрала юбки. Каблучки ее звонко цокают по камням.

Скорее.

Уже запряжены громовые кони, и колесницы, молниями переполненные, вот-вот понесутся по небу… и горе тому, кто не укроется.

Взвоют гарцуки, хлопнут опаленными небесным огнем крылами да поднимутся высоко, выше людей, дерев и самого небосвода. Понесутся, закрутят пыльные вихри, подхватят все, до чего только дотянуться сумеют…

Скорей.

А дом далек.

Вспыхивают одно за другим окна призрачным подложным огнем. Манят.

Нельзя идти.

Дверь раскрывается беззвучно, и женщина в черном вдовьем платье выходит на порог.

— Скорей! Скорее же! — кричит она.

В ее руке — фонарь, который раскачивается на ветру. Вот диво, Евдокия не чувствует ветра вовсе, а фонарь крутится, вертится. И волосы женщины растрепались, растянулись черным покрывалом. Хороши.

— Скорее же! — Она оставляет фонарь на пороге.

И юбки подбирает.

И бежит… так медленно, смешно бежит… Евдокия и сама, верно, выглядит преглупо, воздух-то вязким стал, словно кисель. А она — муха, в него попавшая. Себастьян вот управляется легче, тянет Евдокию за собой… и во вторую руку впиваются когти.

Не когти — пальцы женщины.

— Скорее же… гроза — не лучшее время для прогулок, — произносит она с упреком.

И сама взлетает по ступеням.

— Возьми лампу, — кидает Яславе.

И та подчиняется.

Берет.

Входит.

В доме пыльно и пусто. Гулко. Звук захлопнувшейся двери множит эхо, зато Евдокия наконец получает способность дышать. Сипло, сбито, через боль в боку, но эта боль, обыкновенная, перетруженного долгим бегом тела, в радость.

— Вы очень рисковали, — с упреком произносит женщина, принимая фонарь из рук Яськи. — Гроза, как я уже говорила, не лучшее время для прогулок.

— Извините. — Себастьян скривился, а после вовсе на пол сел. — Давненько я уже так не бегал… не те, знаете ли, годы…

— Ах, молодой человек, что вы знаете о «не тех» годах, — фыркнула женщина и волосы отбросила. Странно, но в доме грива ее не гляделась больше роскошною, скорее уж париком, да и то неудачным, сотворенным неумелым мастером из конского волоса да мочала. — Но раз уж вы оказались в моем доме, то не будете ли столь любезны представиться?

— Сигизмундус, — несколько горделиво произнес Сигизмундус и волосы растрепанные пригладил. В его глазах, мягко говоря, женскими прелестями не избалованных, хозяйка дома гляделась вполне себе приятною дамой.

Не юных лет, конечно, но…

Возраст ее выдавало не лицо. Напротив, то было гладко и приятно, пожалуй, слишком уж гладко, отчего черты оного лица ускользали от взгляда. Седина не тронула темные волосы. А черное платье с кринолинами подчеркивало девичью стройность фигуры.

Но вот глаза… Евдокия заглянула в них и онемела.

Старушечьи.

И старухи недоброй, этакая не станет нянчиться с геранями аль внуками, изводить остаток дней на вишневые варенья, кошек и прочие глупости. Нет, она найдет способ продлить дни.

И все же не получит от продленной этой жизни ни толики радости.

Она давным-давно забыла про то, что есть радость.

— И кто вы, Сигизмундус? — пропела она низким голосом, от которого по спине Себастьяновой мурашки побежали. Нехорошо так побежали, стройными колоннами.

— Студиозус, — потупивши взор, признался он. — Но мыслю, что в скором будущем диссертацию защитю… защищу то есть… по упырям…

— Как интересно…

А Евдокию дама словно и не заметила, не говоря уже про Яську, которая в доме чувствовала себя на редкость неуютно. И на дверь поглядывала с немалой надеждой. Только вот за дверью той громыхало, грохотало…

Сигизмундус поднялся и изобразил неуклюжий поклон.

— Если хотите знать, то проблема упыризма в современном обществе абсолютно не освещена! — с жаром воскликнул он и покосился на ручку.

Белую такую ручку.

Нежную.

Прилегшую на локоток его, словно бы невзначай.

Себастьяну оную ручку хотелось стряхнуть, а лучше сломать. И желание это, для него весьма странное — прежде за Себастьяном не водилось подобных, мягко говоря, кровожадных желаний, — его несколько смущало.

— Да что вы говорите? — В голосе женщины прорезались ноты удивления. — Такая животрепещущая тема…

— И актуальная!

— Нисколько не сомневаюсь…

— Панна…

— Вильгельмина… можете называть меня Миной…

— Ах, дорогая Мина… вы меня понимаете! — Сигизмундус часто заморгал и, сняв очки, протер синие их стекла.

— Без очков вам лучше, — тут же произнесла Мина. — Лицо становится таким… мужественным… скулы видны… у вас такие замечательные скулы… мужественные… а нос… никогда прежде не видела столь выразительного носа…

И тоненький пальчик скользнул по переносице.

Сигизмундус сперва смутился, а после потребовал, чтобы Себастьян немедля очки убрал. Но требование сие ненаследный князь счел неразумным.

— Извините. Ничего без них не вижу.

— Какая жалость… в них вы выглядите несколько… смешно, уж не обижайтесь.

Сигизмундус, естественно, обиделся, хотя и не на Вильгельмину с ее откровенностью, но на Себастьяна, который упорно не желал расставаться со столь незначительной, ненужной даже деталью туалета. Себастьян обиду проигнорировал. Лучше уж быть смешным, но живым.

— А эти девушки… — Вильгельмина обернулась, одарив Евдокию рассеянным взглядом. — Они вам…

— Кузины. То есть вот эта, — он указал на Евдокию, — моя кузина. А вторая — подопечная.

Яська, собиравшаяся ответить нечто резкое, раздраженное, под взглядом Себастьяновым смешалась.

— И что вы с вашими… подопечными тут делаете? — Минино внимание было неприятным.

Евдокия чувствовала его кожей, пусть и прежде полагала себя в достаточной степени толстокожею, дабы не тяготиться чужими взглядами. Но нынешний… внимательный, пусть и внимательность сия подернута пологом ленцы этаким, который бывает у человека, что изо всех сил притворяется равнодушным.

— Собираю материал для диссертации. — Сигизмундус расправил плечи и грудь выпятил. — Я не какой-нибудь там… чтобы выдавать теорию, не имеющую весомого фактического подтверждения. А в Познаньске с упырями плохо…

— Неужели?

Евдокия могла бы поклясться, что слушают Сигизмундуса вполуха, если вовсе слушают. Мина смотрела на Яську.

Узнала?

Несомненно.

Дернулись уголки тонких губ. И брови начерненные дугою выгнулись. И сама хозяйка особняка превратилась вдруг в уродливую старуху.

На мгновение.

Меньше, чем на мгновение.

Евдокия моргнула, и видение исчезло.

Обыкновенная женщина, не молодая уже, но молодящаяся. Говорливая… гостеприимная… и это тоже подозрительно, поскольку в Серых землях сложно рассчитывать на гостеприимство.

…к чему эта подозрительность?

Разве дом сей не выглядит обыкновенным? Старый, что объяснимо. И паркет скрипит, ходит под ногами. Сквозь побелку же проступают влажные пятна, преуродливые, но на болотах сыро, и Евдокии ли не знать, до чего сложное это дело — с сыростью бороться.

В зеркалах отражается она.

Тоже немолодая, но отнюдь не молодящаяся, в платье запыленном, с мокрым подолом, который хлещет по ногам. И за Евдокией на ковре грязном остается цепочка влажных следов.

Не тает.

Это хорошо, что не тает, это значит, что по следам своим Евдокия вполне выберется из дома. Правда, там, снаружи, ярится гроза. Дом и тот дрожит, принимая удары ветра. А по крыше и вовсе будто призрачный табун пляшет.

А может, и пляшет.

Как знать?

Никак.

Главное, что нельзя оставаться здесь одной, и Евдокия, найдя руку Яськи, сжала ее.

— Не бойся, — прошептала она.

— Не боюсь, — ответила Яська одними губами. — Она не посмеет меня тронуть.

И потрогала цепочку, на которой амулет висел.

И, верно, правду сказала, если Вильгельмина вновь обернулась, и маска ее лица вновь треснула, выпуская наружу откровенную ненависть…

— Ах, у нас так редко бывают гости! — С ненавистью она управилась быстро. И ручкой Сигизмундусовой завладела прочно. И держалась. И держала. И поглаживала. Глядела сквозь ресницы этак многообещающе. — А вы как раз к ужину…

Острый язычок скользнул по верхней губе. И Себастьян с трудом удержался, чтобы не отпрыгнуть. Вот не покидало его ощущение, что на нынешнем ужине он будет не столько гостем, сколько десертом…

— Мы бы…

— Отказ не принимается. — Робкие возражения Сигизмундуса Мина оборвала взмахом руки. — Мои дочери будут так рады видеть вас… а мой сын… ваша кузина довольно мила.

Это Мина произнесла на ухо и громким шепотом.

— Мне кажется, они понравятся друг другу…

— Не уверен, что моя кузина готова… к ужину…

— Глупости.

А дамочка спешила.

И выглядела одновременно и обеспокоенной, и довольной.

— Молодой девушке достаточно естественной красоты, а все эти долгие приготовления, поверьте опыту, удел тех, чья молодость осталась позади…

…и как Себастьян предполагал, собственная молодость Вильгельмины осталась настолько позади, что и воспоминания о ней стерлись.

Но к чему спешка?

И подозрительно… нет, не более подозрительно, нежели все, вокруг происходящее, но вот… могла бы позволить помыться с дороги. Хотя, как знать, может, нынешние обитатели дома особой брезгливостью не отличаются, глядишь, и грязных сожрут, не моргнувши глазом.

Меж тем коридор, который был слишком уж длинен для обыкновенного коридора, а заодно уж петлял, что бешеный заяц, вывел к солидного вида дверям. Стоило прикоснуться к ним, и по дому разнесся гулкий протяжный звук.

— Видите, как раз к ужину и успели… Гарольд терпеть не может, когда кто-то опаздывает, — доверительно произнесла Мина и ручку свою убрала.

Двери распахнулись.

Впрочем, распахивались они довольно-таки неспешно, потому Себастьян и успел разглядеть резные створки их.

— Интересненько… — Он ткнул пальцем в кривобокую фигуру человека, которого демон пытался насадить на вертел. При том вид у демона был не столько грозный, сколько задумчивый; оно и верно, человек растопыривал руки и ноги и вовсе выглядел чересчур уж тощим, чтобы являть собою хоть сколь бы то ни было приличный ужин. — Любопытная тема…

Чуть ниже пара грешников выплясывала на сковородке под присмотром очередной хельмовой твари…

— Ах, это все Гарольд… он у нас несколько… как бы это выразиться… увлечен темой Хельмова царства…

…и хотелось бы знать, с чего вдруг этакое нестандартное увлечение возникло. А в том, что тема сия всецело завладела хозяином особняка, Себастьян не сомневался.

Обеденный зал гляделся несколько экстравагантно.

Стены, расписанные пламенем. И грешниками, которые горели, плясали, убегали от демонов, сбивались в стада… их искаженные, лишенные пропорций фигурки были гротескны, нелепы, но вместе с тем внушали ужас.

Охнула за спиной Яська.

Хмыкнула Евдокия, которая показала редкостную невосприимчивость к прекрасному. А следовало признать, что при всем своем уродстве нынешние картины были прекрасны.

Себастьян замер, разглядывая их.

Хельмовы твари во всем своем многообразии. Криворотые, криворогие, с непомерно длинными конечностями, с рогами и шипами, покрытые чешуей ли, рыбьей ли шкурой или же иной, бугристой, темной. Раззявленные пасти с рядами зубов. Когти. Клыки. Хвосты мантикорьи… кто бы ни сотворил это, он явно знал, о чем пишет.

— А почему они безлики? — К слову, Сигизмундус при всей тонкости своей натуры также остался равнодушен к содержанию полотен, его скорее интересовала внешняя форма, которую он нашел излишне детализированной, но в общем плане чересчур схематичной.

— Потому что истинный грех всегда безлик. — Этот человек выступил из тени.

— Ах, Гарольд, позволь представить тебе наших гостей…

Теперь Мина боялась.

Она прятала страх за улыбкой, за щебетанием светским, которому кто-то другой, может, и поверил бы. Но Себастьян слышал, как быстро-быстро бьется ее сердце. И запах изменился. В аромате болотных лилий проклюнулись ноты каленого железа.

— Сигизмундус… молодой и перспективный ученый…

Гарольд был худ. Изможден. И напоминал Себастьяну не то всех грешников разом — до того размытыми, неясными были черты его лица, — не то демона, ежели б случилось оному по недомыслию, не иначе примерить человеческое одеяние. Следовало заметить, что сие одеяние само по себе было преудивительным. Узкие кюлоты мрачного черного цвета, однако же с бантами из алого атласа. Черные чулки. Черные башмаки, пряжки которых переливались драгоценными камнями. Черный камзол, расшитый красной нитью. И ослепительно-белый тяжелый воротник, каковые носили в позапрошлом веке.

Голова Гарольда была лысой, а бугристый череп — весьма выразительным, куда более выразительным, нежели лицо.

— Сигизмундус, — повторил он имя. — Бросьте, молодой человек. Негоже, попав в чужой дом, представляться украденным именем. О вас могут плохо подумать.

— Разве…

Вялый взмах руки. Пальцы тонкие. А ногти синюшные, как у покойника.

— Себастьян, полагаю, подойдет вам лучше… и уважьте хозяев, милейший князь. Примите свое истинное обличье…

— Вы…

Гарольд поднял руку.

— Не тратьте наше общее время на глупые игры. Или вы и вправду столь наивны, что полагаете, будто здесь вас не знают?

— И чем обязан этакой славе?

Нельзя давать волю раздражению.

— Вы расстроили одну чудесную женщину, а у женщин долгая память… итак, я жду.

Себастьян пожал плечами: почему бы и нет? Он прав, этот человек или нечеловек, — сейчас не самое лучшее время для игр. А забавно выходит… второй раз уж маска подводит.

— Здесь все видится несколько иным, — произнес Гарольд и смежил веки. — Со временем и вы привыкнете…

— А очки вам все равно не идут. — Вильгельмина отступила на шаг.

— Дорогая, ему это прекрасно известно, но наш дорогой гость имеет все основания опасаться… все же у него нет… естественной невосприимчивости к некоторым твоим талантам. Дамы, не стойте в дверях… панна Евдокия, премного рад вас видеть. Яслава…

Церемонный поклон.

Протянутая рука, которую Евдокия сочла за лучшее не заметить.

— И вы опасаетесь… — Данное обстоятельство, похоже, хозяина дома не столько смутило, сколько развеселило. — Что ж, это должно бы польстить… прошу… клянусь остатками души, что в нашем доме вам ничего не грозит.

— А у вас этих остатков… осталось? — уточнила Яслава, которую местная живопись тронула до глубины души.

— Вполне, милостивая сударыня. Хватит, чтобы не рискнуть нарушить подобную клятву… — Он обвел рукой зал. — Мне ли не знать, что происходит с клятвоотступниками.

— И что же?

— О, если вам действительно, — он подчеркнул это слово, — любопытно, то я могу устроить… экскурсию. Кажется, это называется так. Убедитесь, как говорится, воочию…

Убеждаться воочию у Яськи желания не было.

У Евдокии тоже.

Но руку хозяина она проигнорировала, наплевав на все этикеты разом, — все же место не располагало к проявлению избытка манер.

— Что ж… в таком случае предлагаю начать ужин… Мина, где девочки? Сколько раз можно повторять, что нельзя настолько…

— Ах, папа, — дверь отворилась, на сей раз, разнообразия ради, беззвучно, — перестаньте… кому здесь нужны ваши правила?..

Девушку, скользнувшую в комнату — ступала она неслышно, тенью, — несомненно, можно было назвать красивой. Высока. Стройна… и старомодного кроя платье с фижмами лишь подчеркивало тонкую талию ее. Обнаженные плечи были белы, впрочем, как и шея с красной атласной лентой. Лента была узенькой, и Евдокия не могла отделаться от мысли, что это и не лента, но рана.

Голову красавице отсекли, а после передумали, приставили к телу…

Круглое личико, обильно напудренное.

Нарисованный румянец.

Алые губы.

Мушка на щеке… этаких красавиц Себастьяну случалось видеть на придворных портретах двухсотлетней давности. Они вот так же забривали лоб, носили пышные парики, которые щедро украшали что перьями, что драгоценными камнями.

— Эмилия. — Мина представила дочь, и та присела в реверансе.

Кукольный поклон. И сама она — куколка, сломанная, но наспех починенная. Оттого и движется неловко, рывками. И тянет приглядеться к рукам, не осталось ли на них следов от веревочек.

— А это — Генриетта…

— Прошу прощения, папа, мама…

Голос тихий.

Взгляд в пол.

Платье черное, строгое, такое пристало носить вдове средних лет, но уж никак не молодой девушке. И странным образом платье это лишь подчеркивает юный возраст Генриетты.

Бледность кожи.

Печаль в синих очах. И Себастьян вдруг понимает, что не способен отвести взгляд от этих очей…

— Прекрати, дорогая, — произнес Гарольд. — Это наши гости…

— Конечно.

Темные губы. Черные почти, будто измазанные не то в варенье вишневом, не то в крови, которая успела застыть.

— Нет, дорогая, ты не поняла. Это именно гости, а не… извините, князь, сюда действительно гости заглядывают нечасто. Но присаживайтесь… Где ваш братец?

— В городе. — Эмилия дернула плечиком. — Третий день уже… почему все время он? Или вот она…

Она указала на Генриетту, которая уже заняла место по правую руку Гарольда.

— Я тоже хочу поехать! И мама…

— Мама не может никуда поехать, дорогая. — Гарольд указал на свободные стулья. — И давай поговорим обо всем позже…

— Отчего? — Себастьян помог Евдокии, которая явно не была настроена на тихий семейный вечер. Яслава и вовсе закаменела. — Прошу вас, не стоит стесняться…

— Действительно. — Эмилия потянула себя за накрахмаленный локон. — Их ведь все равно убьют…

— Эмилия!

— Что, папа? — Невинный взгляд, и томный взмах ресниц. — Ты же сам говорил, что она своего не упустит, а значит, их убьют. Тогда к чему все эти игры…

— К тому, что пока они живы. — Гарольд подчеркнул это слово — «пока».

Что ж… не то чтобы у Себастьяна имелись иные варианты развития событий, но все же ныне был редкий случай, когда собственная прозорливость не доставляла радости.

— Кстати, рекомендую вино… триста двадцать лет выдержки… и девочек не слушайте. Они здесь несколько…

— Одичали, — с милой улыбкой завершила фразу Эмилия. — А вы и вправду князь?

— Да.

— Как мило… послушайте… — Она наклонилась, почти легла на стол, и глубокий вырез ее платья стал еще глубже, а грудь почти обнажилась. Но вид ее, аккуратной, совершенной даже, почему-то не вызывал у Себастьяна никаких эмоций. — Зачем вам умирать?

— Совершенно незачем…

Гарольд более дочь не одергивал. Он самолично разлил вино по бокалам. Евдокии поднес:

— Прошу вас, не стоит опасаться. У меня нет намерения вас отравить… или каким-то иным образом воздействовать на ваши разум и волю… она бы не одобрила.

— А вам нужно ее одобрение?

Прозвучало почти оскорбительно, но Гарольд склонил голову:

— Жизненно необходимо…

— Видите ли, деточка, — Мина вино пила из бутылки, пыль с которой отерла подолом черного своего платья, — жизненно — это в данном случае не эвфемизм…

— Мама, давай хотя бы сегодня…

— Брось, Генри, чем сегодняшний день отличается от вчерашнего? Или позавчерашнего… ото всех этих клятых дней. Ваше здоровье, милочка. — Мина подняла бутылку. — Пейте. Не стесняйтесь. Он и вправду не станет вас травить… а в остальном… в остальном здесь можно жить, если притерпеться.

— У мамы расстроены нервы, — сказала Генриетта, она вино лишь понюхала, и Евдокии показалось, что запах пришелся Генриетте не по вкусу.

— Не только у мамы. — Эмилия дотянулась до Себастьяновой руки, которую поглаживала ныне нежно, с явным намеком. — В этом захолустье, князь, такая тоска нечеловеческая… но все лучше так, чем смерть… а я могу замолвить за вас словечко… женитесь на мне.

— Прямо сейчас?

— Можно после ужина, — милостиво дозволила Эмилия. — В конце концов, это будет справедливо… нас осталось так мало…

— Простите, но…

— Оставьте. — Черные коготки царапнули столешницу. — Хотите сказать, что не готовы сочетаться браком?

— Именно.

— Она вас убьет. Или изменит… она сильна… папочка вон на что храбр, а все равно ее боится…

— Эмилия!

— И сестрица… правда, она наивно полагает, что сможет стать такою же… не знаю… она у нас умница. Талантливая. И колдовка первостатейная… только вот, — коготки в столешницу впились, а глаза Эмилии полыхнули чернотой, — только разве ей конкурентки нужны?

— Лина! — Генриетта вскочила, но быстро совладала с собой. — Не слушайте мою сестру. Она такая фантазерка… и вовсе я не колдовка. Во мне силы — капля…

— Капля за каплей… — Мина перевернула бутылку.

Красные капли вина на черном столе почти и не видны.

И странный ужин.

Безумный.

— Колдовка, — осклабилась Эмилия. — Как есть колдовка… и она тоже… позволяет помогать, но как у Генри сил станет слишком много, так ей и конец придет…

— Всем нам рано или поздно придет конец, — философски заметила Мина. Она сидела, закинув ногу на ногу, в позе вальяжной, бесстыдной даже. И опустевшую бутылку вина, взявши за горлышко, покачивала.

— Но ведь лучше поздно, чем рано…

— Эмилия, — Гарольд вино пил медленно, растягивая сомнительное удовольствие семейного ужина, — князю твое предложение неинтересно.

— Отчего же, папа?

— Оттого, что он, как мне представляется, из тех, которые предпочтут героическую смерть тихому угасанию в нашей глуши.

— Правда? — В глазах Эмилии, вновь сменивших цвет — белолицым блондинкам к лицу голубой, — читалось удивление. И недоверие.

— Правда, — заверил ее Себастьян и руку убрал.

— Это глупо…

Эмилия прикусила губу и задумалась, впрочем, думала она недолго.

— А смерть бывает разной.

— Как и жизнь. — Мина щелкнула пальцами, и в руке ее появилась очередная бутылка.

Если она так пьет, то либо подвалы местные бездонны, либо особняк этот не столь уж отрезан от мира.

— У меня был жених… раньше… давно…

— Очень давно, — не удержалась от замечания Генри, которая с нескрываемым любопытством разглядывала Яславу. — Настолько давно, что…

— Прекрати! Папа, скажи, чтобы она прекратила…

— Эмилия, князь не настолько глуп, чтобы решить, что тебе и вправду восемнадцать…

Эмилия надулась.

— Не слушайте их… они здесь совсем отвыкли от приличного общества…

— Ей давно уже перевалило за три сотни. — Генри обошла стол, остановившись за спиной Евдокии. И та чувствовала присутствие этой женщины, несомненно опасной, куда более опасной, чем все разбойники разом, как чувствовала искреннее ее любопытство. — И мне… но если брать во внимание физическую компонетну, то Эми и вправду не больше восемнадцати… а по уму и меньше. Любопытно…

Она отступила.

И оказалась за спиной у Яславы.

— Обыкновенная… самая обыкновенная девка… у нас в деревне таких было множество… скучные создания. Ни внешности, ни ума… все мечты — о новой корове.

Она тронула рыжие волосы Яславы.

— И что он в тебе нашел?

— Уйди.

Генриетта не услышала. Или не захотела слышать.

— Я ведь предлагала ему помощь. Трижды. А он упрямился… но, если бы не ты, мы бы договорились.

Белый палец скользнул по шее.

— Или еще договоримся? Если тебя не станет… точнее, правильнее было бы сказать, когда тебя не станет… обычные люди столь недолговечны.

— Не обращайте внимания. — Эмилия скривилась. — Генри у нас любит попугать… ничего она вам не сделает. Не посмеет.

— И все-таки… что в тебе такого, чего нет во мне?

— Совесть? — предположил Себастьян, которому местное представление начало надоедать.

— Совесть? — Эмилия хихикнула. — Надо же, сестрица… а ты помнишь, что это означает?

— Нет. Как и ты… ты же хотела рассказать о своем женихе… он у нее и вправду имелся… наша Эмилия всегда умела кружить головы. И если прочих мне было не жаль, то Зигфрид… очень перспективный юноша… представлялся перспективным. Вы знакомы с Зигфридом, Яслава?

— Не имела чести…

— Надо же, какие вы знаете слова! Не имела чести. — Генриетта повторила это медленно, с откровенной издевкой. — Все же, матушка, прежде девки были попроще… а эта нахваталась слов и теперь думает, будто бы ровнею стала…

Евдокия сдержалась, чтобы не ответить.

Резко.

Грубо.

И сдержалась лишь потому, что грубости и резкости как раз от них и ждали. Нет, Евдокия подобного удовольствия им не доставит.

— Извините, если задела… но странно, что вы так и не удосужились навестить Зигфрида… живете в его доме… это как-то невежливо по отношению к хозяевам. Впрочем, чего еще ждать…

— Зигфрид мне нравился, — вздохнула Эмилия, явно задумавшись о чем-то своем. — Он так меня любил… вы себе не представляете… он стихи писал…

— Пятистопным размером. Невероятно унылые были творения…

— Ты просто завидуешь! Тебе небось никто никогда стихов не посвящал…

— И слава… Хельму.

— Он сделал мне предложение на балу… розы кругом и лилии… — Эмилия мечтательно подняла очи к потолку, на котором, однако, не наблюдалось ни роз, ни лилий, но только грешники в объятиях Хельмового пламени. — Он опустился на колено… и оду зачитал.

— Рифма несколько хромала, а метафоры и вовсе были… мягко говоря, странны. Помнится, что-то там про влекущий аромат разрытой могилы… и чумную бледность кожи… впрочем, что взять с молодого некроманта?

— Вечно она все испоганит, — пожаловалась Эмилия, впрочем, непонятно было, кому сия жалоба адресовалась. — А мы могли бы пожениться…

— И что помешало?

Себастьян встал. И обошел стол, остановившись за спиной у Евдокии. На Яськино кресло руку положил, и та вздохнула с немалым облегчением, пусть бы и вид бывшего студиозуса, который оказался совсем не студиозусом, ей внушал немалое подозрение.

— Война. — Эмилия всхлипнула и тронула мизинчиком мушку. — Представляете, какой ужас? Я уже и платье выбрала… выписала даже… и список гостей составила, а тут война какая-то… все поменялось вдруг…

— Поменялось. — Генриетта медленно обходила Себастьяна, и от близости ее у него шкура зудела, того и гляди, чешуей пойдет.

А что, чем не метода колдовок выявлять?

— Скажи проще, сестрица, мы стали по разные стороны. И ты предложила ему выбор. А бедолага взял и выбрал неправильно. Видишь ли, чувство долга оказалось сильней чувства к Эмилии. Надо ли говорить о том, что моя дорогая сестрица расстроилась… так расстроилась, что с готовностью отозвалась на просьбу тетушки помочь…

Эмилия отвернулась и плечиком повела.

— Я не знала…

— Конечно… она не знала, что в тот дом так просто не войти… разве что по приглашению хозяев, которые приглашениями подобными не разбрасывались…

Белый палец коснулся нижней губы, точно Генриетта раздумывала, стоит ли продолжить или же сохранить молчание.

— Бедный Зигфрид… он верил, что его любят… видите, князь, любовь крайне вредна для здоровья!..

Дом содрогнулся. И пламя свечей задрожало, и в нем, меркнущем, исказились лица хозяев странного этого места, будто бы выглянуло из человеческой шкуры нечто иное, запретное, не имеющее названия.

Безмолвно закричали грешники.

И вой, хохот ветра заглушил голоса демонов.

— Гроза. — Мина поднялась. — Здесь на редкость неудобные грозы… Пожалуй, я поднимусь к себе. Эмилия…

— Я останусь.

Она облизала нарисованные губы. И вправду кукла, фарфоровое личико, глаза-стекляшки, в которых призраком настоящей жизни отражается пламя.

— А я пойду… не стоит опасаться, князь. — Генриетта подняла юбки. — Вас она точно не тронет.

— Откуда подобная уверенность?

Бледная кожа Генриетты вдруг истончилась, сделавшись почти прозрачной. И под нею Себастьян увидел седые иссохшие мышцы, кости пожелтевшие, старые, как и положено быть костям, что разменяли не одну сотню лет. Увидел мертвое сердце. И черные сосуды с засохшей кровью.

Пожалуй, он был бы рад закрыть глаза, но не смел пропустить, ибо здесь, совсем рядом, чувствовал близость того, чье имя старался не поминать лишний раз.

— Хельм не позволит. — Генриетта выставила между собой и Себастьяном ладонь, пальцы растопырила, и значит, себя же она видит ныне если не его глазами, то близко. — Она чует его метку… мы все чуем… но с другой стороны, убивать вас и не обязательно.

— Вечно она напустит туману… — недовольно произнесла Эмилия. — Ах, князь… хотите взглянуть на грозу поближе? Из моей комнаты открывается чудесный вид…

Она тоже мертва. И давно.

И пахнет от нее нехорошо… знакомый такой запах благовоний, притираний, но за ними — еще чего-то… пожалуй, так же пахли мумии страны Кемет, выставленные в королевском музее, древние, однако сохранившие капли жизни, которые не позволяли иссушенным черным телам рассыпаться прахом. И скукоженные кости лежали в золотых саркофагах.

— Благодарю. — Себастьян подал руку Евдокии. — Но я не настолько любопытен.

Эмилия выпятила губу.

— Могли бы и оказать любезность…

— Милли! — Гарольд тоже поднялся. — Веди себя прилично…

— Зачем?

— Ради разнообразия… Князь, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома…

— Вдруг да понравится. — Эмилия не была согласна оставаться одна. Не сейчас.

Не в грозу.

— …отдохните… вашим спутницам отдых, как мне кажется, не повредит. Отдых никому не повредит, особенно перед важной встречей.

Новый жилец, которого в глубине души пан Вильчевский полагал истинным источником всех своих бед — он не задумывался, откуда взялось это предположение, да если бы и задумался, то не пришел бы к выводу сколь бы то ни было внятному, — повадился являться за полночь.

И это было преподозрительно.

Впрочем, не только это…

Кто он есть? Откудова прибыл? Он, конечно, назвал панне Гуровой место рождения, да и в книге регистраций отметиться изволил, но сие не избавляло от вопросов. Напротив, чем больше размышлял пан Вильчевский, тем к более странным выводам приходил.

Гавриил молод.

Сирота, и круглый, что вновь же невозможно, поелику даже у самого пана Вильчевского родня все ж в наличии имелась в лице троюродных теток, с которыми пан Вильчевский не знался из принципа и еще потому, что почта за открытки брала совсем уж безбожно. А этот, выходит, один-одинешенек…

Но при деньгах.

А откудова в нонешнем мире у сироты деньги? И главное, что счету им не знает, швыряется что туда, что сюда… Подозрительно?

Весьма.

В библиотеку вот ходил… будто бы в городе иных каких мест нет. Сам пан Вильчевский книги не жаловал, почитая сие времяпровождение пустым. Библиотекам и иным заведениям, существование которых представлялось ему неоправданной тратой налогов, им же, паном Вильчевским, честно уплаченных, он предпочитал Кальварский рынок, в народе именовавшийся Блошиным. Там-то порой попадались прелюбопытные вещицы да за сущие медни… впрочем, медням, в отличие от некоторых, пан Вильчевский счет ведал.

И на рынок уж неделю как не заглядывал.

Следил за постояльцем.

Однако либо следил неумело, либо постоялец оказался куда хитрей, нежели сие представлялось пану Вильчевскому изначально, и от слежки ушел… как бы там ни было, уж пятый день кряду он терял Гавриила в парке.

Подозрительно?

Еще как… чего нормальному молодому человеку в парках делать? Или в библиотеках? Или в иных местах, более приличествующих старым девам. Молодые люди все больше к игральным домам тяготеют, к кабакам и клабам, в коих, как пан Вильчевский слышал, творилось невообразимое распутство.

А этот…

При золоте, сирота и приличный. И ведет себя тихо… вежливый такой, небось притворяется… со всеми кланяется, собаченций премерзких панны Гуровой гладит, с палачом беседы ведет… пану Зусеку внемлет… и в пансионе все-то его любят… Разве бывают этакие люди, чтоб все их любили?

Не бывает.

А значится что? Значится, вранье все это… и окорок опять же пропал. Мысли роились в голове пана Вильчевского, множась, что мухи над перебродившим вареньем, лишая сна и покоя. Пан Вильчевский похудел, спал с лица, сделался нервозен не в меру. И лишь поняв, что же скрывается за всеми странностями неудобного постояльца — чуял же, чуял, что от него лишь беды будут, — успокоился.

Почти.

Гавриил был шпионом.

Естественно, шпионом Хольма, а потому непредсказуемым и опасным. И в парке он встречался со связным… или связной… и в библиотеку ходил секретную информацию выведывать. И с постояльцами по той же причине был ласков. Правда, что именно секретного мог выведать Гавриил у отставного королевского палача или бывшей оперной дивы, пан Вильчевский не знал.

Да и за какой надобностью шпиону окорок был?

Не важно.

Может, его на родине недокармливали.

Мысленно пан Вильчевский давно уж с окороком простился, оплакал безвозвратную его утерю, но вот отдать окорок не просто вору, а целому врагу государства было свыше его сил. Пан Вильчевский при всем своем неодобрении властей — слишком уж много они тратились на всякие пустяки — мнил себя патриотом. А потому и донос сочинял неспешно, вдумчиво, с немалым знанием дела.

Для доносу пан Вильчевский не пожалел хорошей бумаги, оставшейся с незапамятных времен. Она слегка пожелтела, однако не утратила ни блеска, ни плотности. И чернила ложились хорошо, аккуратно.

…засим довожу до вашего сведения, что…

…ведет подозрительный образ жизни…

…не имея определенного источника дохода…

…не единожды проявлял неумеренное любопытство, а такоже вел длительные беседы с иными постояльцами на саморазные темы…

…выказывал непатриотический настрой…

Последнее было не совсем правдой, и пан Вильчевский задумался, следует ли писать подобное. Но, взглянув на государя, который наблюдал с портрета за паном Вильчевским, он рассудил, что следует.

В конце-то концов ежели вдруг и ошибается пан Вильчевский, то разберутся. Небось в особом отделе не дураки сидят.

— Доброго дня, — раздалось вдруг сзади, и пан Вильчевский подскочил, обернулся. Дрожащее сердце ухнуло в пятки.

Гавриил стоял близехонько, едва ли не в шею дышал.

А может, и дышал, иначе отчего вдруг шея эта засвербела так выразительно.

— Д-доброе, — ответил пан Вильчевский и улыбнулся.

Кривовато.

Вспомнилось, что левый верхний клык пожелтел и уж три дня как ныл погано, намекая, что без визита к медикусу не обойтись. А стоить оный визит будет немалых денег.

Гавриил улыбался широко, во все зубы. И зубы эти были крепки с виду, белы, чем вновь вызвали приступ раздражения. Вот отчего так? Одним от рождения все, что костюмчики полосатые, что зубы ровные, а другие над каждым меднем чахнут…

— А что это вы делаете? — поинтересовался Гавриил, подвигаясь ближе.

От хозяина пансиона сладко пахло свежим мясом и еще, кажется, балычком. До последнего пан Вильчевский был великим охотником и порой позволял себе самую малость, нарезая балык тонюсенькими полупрозрачными ломтиками. И каждый не жевал — рассасывал, наслаждаясь солоноватым его вкусом. Балык он запивал настойкой боярышника, зело полезной для сердечной мышцы и нервов.

Нервы же в последние дни совершенно поистрепались.

— П-пишу…

Гавриил потянул носом и вкрадчиво так, явно намекая, что известно ему если не все, то многое, поинтересовался:

— А что это вы пишете?

— П-письмо. — Пан Вильчевский поспешно убрал лист в верхний ящик стола и нахмурился. — Что вам нужно?

Нужны Гавриилу были ключи от нумера пана Зусека, однако он здраво рассудил, что к подобной просьбе хозяин пансиона отнесется без должного понимания. Ключи точно не даст. И пану Зусеку вполне способен будет об этакой просьбе доложить, что Гавриилу было вовсе без надобности. Несколько дней он приглядывался к пану Вильчевскому, раздумывая, как надлежит поступить, и ныне почти решился.

Правда, до этого дня Гавриилу не случалось подкупать людей, а потому он немного волновался. И волнение сказывалось на голосе, который делался низким, осипшим, будто бы у Гавриила горло болело.

Он обошел конторку, к величайшему ужасу пана Вильчевского, который вдруг осознал, что любопытство его может обернуться печально.

Убьет.

Свидетелей ненужных завсегда убивают.

Он глядел на Гавриила, думая лишь о том, что слишком долго тянул с доносом… сразу надо было… тот же, оглядевшись — холл пансиона был отвратительно пуст, — придвинулся ближе. А пан Вильчевский осознал, что не сумеет издать ни звука.

И сбежать ему не позволят.

Гавриил же наклонился к самому уху хозяина пансиона, и ухо это, оттопыренное, розоватое, с рыжими волосками по краю, дернулось.

Пан Вильчевский закрыл глаза, готовый героически погибнуть во имя родины. А Гавриил выдохнул в самое ухо, которое от этакой вольности вновь дернулось, и поинтересовался:

— Хотите денег?

— Сколько? — спросил пан Вильчевский прежде, чем осознал, что убивать его не станут.

Не сейчас.

Если б стали, то небось денег не предлагали бы.

— Двести злотней. — Вначале Гавриил собирался предложить сто, но подумал, что, по столичным меркам, это ничтожно мало. Столица и вовсе оказалась дорогой, не настолько, конечно, чтоб причинить сколь бы то ни было значительный ущерб Гаврииловым капиталам, но все же…

— Двести? — Пан Вильчевский вновь прикрыл глаза.

В нем умирал патриот.

Умирал в муках, ослепленный золотом, оглушенный самим видом полновесных чеканных монет с королевским профилем.

Монеты сии, в башни составленные, нашептывали пану Вильчевскому, что подозрения его, быть может, вовсе пусты… и в особом отделе к ним вряд ли отнесутся с вниманием… им хватает доносов… а паренек необычный… и что с того?

— Двести… — Он облизал пересохшие губы и, шалея от собственной смелости, сказал: — Триста.

— Триста, — покорно согласился Гавриил и уточнил: — Это останется между нами.

Конечно.

Пан Вильчевский был не столь глуп, чтобы кому бы то ни было рассказывать об этакой, сомнительного свойства, сделке. В глубине души он подозревал, что в том же особом отделе, куда намеревался направить результат эпистолярных своих экзерсисов, к факту продажи интересов родины по сходной цене отнесутся без должного понимания.

Совесть застонала.

А Гавриил, будто бы услышав этот стон, выложил на конторку злотень. Новенький блестящий злотень, вид которого парализовал пана Вильчевского. К первому злотню добавился второй. И третий… и на втором десятке совесть успокоилась, решив, что ничего-то такого интересного пан Вильчевский знать не знает. Вряд ли Хольму интересно, почем ныне старье по весу берут или где в Познаньске самое дешевое мясо или иные какие вещи, которые пан Вильчевский для себя полагал важными.

— Это аванс.

Пан Вильчевский кивнул, не смея отвести взгляд от золотых башенок, которые прямо-таки просились в заботливые руки понимающего человека. Небось в оных руках им было бы лучше.

А Гавриил вытер вспотевшие ладони о брюки и шепотом продолжил:

— Конечно, он ни о чем знать не должен.

При сих словах Гавриил поднял очи, воззрившись на строгое лицо государя. И пан Вильчевский, которому это лицо было знакомо до распоследней трещинки — а трещины появились уже на второй год государевой жизни, хотя ж было обещано, что лаком портрета покрыта качественным, — вновь ощутил укол совести. Непатриотично это, деньгу от Хольма брать.

Но король был строг и молчалив.

А пан Вильчевский, с совестью совладавши — во второй раз сие получилось проще, — кивнул: само собой, король о сделке, которую заключил пан Вильчевский, не узнает. Небось у особы столь высокого положения и собственных дел имеется превеликое множество. Тут порой с пансионом не знаешь, как управиться, а королевство Познаньское не в пример пансиона больше.

— Вы просто выйдете… прогуляетесь… скажем, на часок… а после вернетесь. — Гавриил почти успокоился. Надо же, нелегкое это дело — противоправные действия совершать. Хотя ежели по правде, то пока еще он ничего не совершил, лишь проявил преступные намерения, войдя в сговор с третьим лицом. Надо сказать, лицом донельзя бледным.

И глаз у него дергался, левый.

Пан Вильчевский убрал в ящик стола перья и чернильницу, ящик сей запер на ключ, а ключ убрал в кошель. Кошель же, пошитый из заговоренной кожи — в Познаньске охотников за чужим добром тьма-тьмушая, оттого и пришлось войти в разорение, выложивши ведьмаку два десятка злотней, — убрал за пояс.

Шляпу взял. И тросточку, только потом, выйдя из пансиона, сообразил, что тросточка — Гавриилова.

Он прошелся до парка и, присев на лавочку, принялся считать голубей. Птиц же в парке имелось превеликое множество, были они толсты, ленивы и наглы. Без всякого страху подходили к лавочками, едва ли не терлись о ноги отдыхающих, ворковали, выпрашивая хлеб.

— Кыш пошел. — Пан Вильчевский пнул особо наглого голубя, который подобрался к самым ногам. И голову вытянул, уставился на ботинки.

А пан Вильчевский и без голубя знает, что ботинки эти стары, не один год сменяли… еще в те времена купленные, когда маменька, мир душе ее, жива была. Но ничего. Целые. А что вид утратили, то…

Голубь заворковал, кланяясь.

Любезный, как…

Мысли вновь повернули к шпиону.

И к злотням.

Сотня авансу…

И двести после… заплатит ли? Беспокойство заставило пана Вильчевского вскочить. И вновь сесть, вцепившись в трость. Заплатит. Ежели нет, то… то найдется, чем пригрозить.

— О, какая неожиданная встреча! — Голос раздался сзади, вызывая в голове пана Вильчевского острейший приступ мигрени. — Не стоит оборачиваться… И что вы тут делаете?

— Сижу, — признался пан Вильчевский, понимая, что не смеет этому голосу противиться. И что исполнит все, чего бы он ни пожелал.

Даже деньги отдаст.

Все, до последнего злотня… мысль сия была настолько ужасна, что пана Вильчевского бросило в холодный пот. А если… к счастью, того, кто стоял за спиной, деньги не интересовали вовсе.

— Расскажи… что ты делал сегодня?

Пан Вильчевский, осознав, что деньгам его ничего не угрожает, во всяком случае пока, вздохнул с немалым облегчением, поерзал — ноги затекли, равно как и спина, — и приступил к рассказу. Был тот подробен, местами многословен и эмоционален, поелику день ныне выдался хлопотный донельзя, но существо, стоявшее за спиной, пана Вильчевского слушало внимательно. С сочувствием даже.

Во всяком случае, ему показалось, что с сочувствием.

— Деньги оставь себе, — разрешил голос. — Заслужил. А вот донос ты зря не отправил.

— Думаете?

Все ж таки пан Вильчевский полагал себя человеком в какой-то мере честным.

— Знаю. Допиши. Отправь. — Головы коснулась холодная рука, и сомнения, все, каковые только имелись, исчезли.

Дописать и отправить.

Это правильно… а деньги… платили-то пану Вильчевскому не за молчание, но за прогулку. И свою часть сделки он исполнил, как полагается.

Гуляет вот…

Гуляющим он и очнулся у фонтана, вода из которого собиралась в каменной чаше, а из нее уж текла ниже, частью по трубам, частью через трещины. Еще подумалось, что этакая штуковина, пусть и выглядит солидно, по сути своей есть пустое баловство и растраты.

К растратам пан Вильчевский относился крайне неодобрительно. Пожалуй, если бы не оное неодобрение, он бы засомневался в собственном душевном здоровье, ибо не помнил совершенно, как и когда оказался в этой части парка.

И куда подевалась трость.

И отчего голова продолжает болеть, а надоевшей мелодией шарманки крутится в ней фраза, сказанная насмешливым голосом:

— …им ведь нужен волкодлак… вот и получат…

Вернувшись в пансион к вечерней трапезе, пан Вильчевский устроился за конторкой, подвинул к себе шандал со свечой и извлек недописанный донос.

…возвернулся поздно и, пребывая в великом возбуждении, а вид имел до крайности непрезентабельный…

Пан Вильчевский верил, что пишет правду, истинную правду…

На погосте припекало солнышко.

Хорошо так припекало, по-летнему ядрено. Пчелы вон, и те попрятались, пусть бы и рассыпался, растянулся по старым могилам желтый покров горчишного цвета. Пахло рапсом. Поле было недалече и цвело, пусть уже и не буйным цветом, но ярко. Рапс дозревал, и на полуденном солнце вонял ядрено, перебивая своим ароматом иные, которых, следовало признать, на старом погосте было не так уж и много.

Земли суховатой.

Старого камня. Туалетной воды пана Зусека, которой тот пользовался щедро, меры не зная.

— А вот тут, взгляните, лежит удивительный человек. — Следовало сказать, что на полуденной этой жаре пан Зусек чувствовал себя распрекрасно.

Гавриил вот прел.

Да так прел, что вовсе сопреть грозился в шерстяном своем новом костюмчике, как его заверили, специально для прогулок сшитом. Сукно толстое, фисташкового колера, да еще с новомодною искрой.

Про искру Гавриил не понял.

И костюм купил для солидности. И рубашечку цвета фуксии, и гальштук к ней желтый, чтоб, значит, выделялся.

— Тридцать шесть жертв по всему королевству. — Пан Зусек стянул с головы котелок и лысину ладонью пригладил.

Не боится, что напечет?

— Четырнадцать лет взять не могли… искали… ловили… десятерых вон осудили за его дела-то… а он умен был, осторожен… — Пан Зусек стоял над земляным холмиком, ничем-то особым среди иных не выделявшимся. — Кого-то на плаху отправили, кого-то — на каторгу… а он все колесил по королевству… на красном фургоне… торговал, значит… брался подвозить, а после…

Пан Зусек выразительно сунул палец под узкий гальштук.

— Насиловал, конечно… и душил…

Гавриил кивнул, озираясь.

— Вижу, вы, мой юный друг, способны ощутить непередаваемую ауру этого места. — Пан Зусек развел руки, будто бы собирался обнять старый тополь.

Вот этого делать не стоило.

И тополь заскрипел, качнул ветвями, подаваясь вперед, желая, чтобы глупый человек прикоснулся к шершавой коре его… не кора — кожа, которая облезла лохмотьями.

Корни искорежены.

Ветви перекручены. И дерево это — не просто дерево, нечто больше…

Аура?

Может, оно и так, Гавриил ничего в аурах не понимает, но место, кое предложил посетить пан Зусек, обещая удивительные впечатления, и вправду было особенным.

Кладбище сие, прозванное в народе Клятым, располагалось за чертою Познаньска. Оно, отделенное от города узенькой речушкой, у которой и имени-то не имелось, существовало уж не одну сотню лет. И Познаньск, разрастаясь, все ж обходил это место стороной. Будто бы и город, и люди, в нем обретавшие, чуяли, что не след лишний раз беспокоить погост. Вот и вышло, что за речушкой лежала шумная Зареченская слобода, а с другой стороны подобралась вплотную Дымная, да только не посмела пересечь незримую черту, но, напротив, огородилась от нежеланного соседства каменными стенами. С третьей же стороны ползла речушка… а далее расстилались вонючими коврами рапсовые поля.

— Здесь нашли свой последний приют многие из тех, чьи имена некогда наводили ужас на горожан… — Пан Зусек от тополя отмахнулся тростью, и на оскорбленный скрип дерева, донельзя напомнивший Гавриилу стон, внимания не обратил. Перешагнув через корень, он пошел по узенькой тропке, чтобы остановиться у очередной могилы.

Крестов здесь не ставили.

Да и не прижились бы они, это Гавриил чуял. Как чуял и странное спокойствие, сродство даже этому месту, столь напоминавшему ему другое. Правда, о нем Гавриил предпочел бы забыть…

…трава…

…седая трава, которая скорее мертва, нежели жива…

…и белесые камни остовом диковинного зверя поднимаются из земли.

…сама земля теплая, а порой и горячая, чего никогда не бывает на Серых землях. Здесь всегда-то холодно, и холод этот естественен для тварей, здесь обретающих. А вот Гавриилу он не по вкусу.

Он садится в центре каменного круга и закрывает глаза. И просто сидит, слушая, как ветер шепчет ему… тогда он еще умел слушать ветер.

— Эдди Гейне… приезжий… портным был… сшил себе костюм из человечьей кожи.

Голос пана Зусека отогнал то видение. И Гавриил почти возненавидел этого надоедливого человека.

Но тут же простил.

Нельзя слушать ветер. И землю. И травы, которые теперь тянулись к Гавриилу, хватая его за ботинки, норовя зацепиться за плотное сукно брюк. А могли бы, и до рук бы дотянулись.

Хорошо, что не могут.

— А вот содомит и насильник… его четвертовали на главной площади, а доселе чести подобной удостаивались лишь особы дворянской крови. Он же был простым школьным учителем… голову сожгли…

Неспокойное место.

И земля проседает под ногами, того и гляди, разверзнется, вопьется темными иглами корней, втянет в утробу, опутает…

…не посмеет.

— Тихо, — сказал Гавриил, и наглый вьюнок, вскарабкавшийся едва ли не до колена, осыпался прахом.

— Что? — Пан Зусек остановился над очередною могилкой.

— Жарко, говорю, ныне… наверное, гроза будет.

Небо ясное, безоблачное.

И все одно чуял Гавриил приближение если не грозы, то неприятностей. Шея вон зудела. И руки. Хотя, конечно, может статься, что зудели они, потому как взопрел Гавриил. Или сукно было жестким.

— Жарко… — Пан Зусек поднял взгляд, будто бы только сейчас заметив этакую неприятность. — Так ведь лето… людям свойственно жаловаться, летом на жару, зимой на холод. Не уподобляйтесь им, дорогой Гавриил. Будьте личностью.

Быть личностью хотелось, однако Гавриил крепко подозревал, что одного желания будет недостаточно, чтобы перестать потеть.

Он тихонечко почесал шею, но стало лишь хуже. Зуд усилился. И чесалась не только шея, но и плечи, грудь и особенно подмышки.

— Оглянитесь! — меж тем воззвал пан Зусек.

И сам же оглянулся, а чтоб оглядывание оное имело вид солидный, подобающий месту, поднял лорнет на палочке. Палочка была черной, с нее же свисала атласная лента, тоже, что характерно, траурного колера. Заканчивалась она железным брелоком-черепом, в глаза которого вставлены были красные камни.

Смотрелось сие на диво отвратительно.

— Ну же, Гавриил, не разочаровывайте меня!

Разочаровывать пана Зусека Гавриил не собирался, во всяком случае, в ближайшие недели две, до нового полнолуния, которое грозило стать кровавым. Он сунул руку в карман, нащупал ключ, честно выкупленный в бесчестной сделке, и со вздохом подчинился.

Погост радовал глаза унынием и тишиной.

Земля.

Трава. Цветущая горчица. И вьюнок, который льстиво ложился под Гаврииловы ботинки, находя в этакой смерти извращенное болезненное удовольствие.

— Вдохните аромат его! Осознайте… здесь лежат люди непростой судьбы…

Воры. Разбойники. Клятвопреступники. Фальшивомонетчики. Убийцы всех мастей.

Пан Зусек переступил через могилку, которая, верно, с его точки зрения, не представляла особого интереса, поелику лежал в ней человек простой, не сумевший прославиться своими зверствами.

— Некогда они поднялись над прочим человеческим стадом, осознали свою силу. Власть, если хотите знать… и осмелились совершить то, что иные называют преступлением… от тут покоятся останки известной Краковельской панны… она не была благородного рождения, обыкновенная женщина… в какой-то мере обыкновенная…

Над могилой поднималось красное марево.

Гавриил моргнул.

Марево исчезло.

И все же… все же он ощущал его, ядовитое, тяжелое, словно болотный газ. Пан Зусек тоже предпочел обойти эту могилку стороной.

— Повитуха, и известная, учтите! Не только своими злодеяниями. Нет. Она прославилась на весь Краковель… поначалу на Краковель, пока не узнали про остальное… Она умела принимать роды, многим роженицам жизнь спасла… говорят, что она принимала роды у самой княгини Краковельской, и та осталась так довольна, что пожаловала перстень с гербовой печатью. В знак особого расположения.

Серая земля.

Пустая.

Горчица и та на ней не растет, и вьюнок стороною обходит, будто страшится. Солнце на эту землю ложится тяжким пологом, плитою горячей, и все ж таки под тяжестью ее ворочается внутри нечто.

Опасное?

Несомненно. Но плененное, не способное покинуть не то укрытие свое, не то тюрьму.

— Богатых она не трогала. Понимала, чай, что опасно сие. А вот бедноту… Она после сказала, что жалела бедных женщин. Все одно ведь жизнь их была беспросветна, рожали и работали, работали и рожали. Дети их мерли, а те, которые оставались живыми, вынуждены были влачить жалкое существование. И дети были не в радость матерям, знали, что не сумеют прокормить еще один рот. Она сказала, что возвращала невинные души богам, те милосердны…

То, что было под могилой, замерло, будто прислушиваясь.

— Мне довелось читать допросные листы… и знаете, она была права… многие из тех женщин, которым она помогала, были рады, что ребенок родился мертвым. Они клялись, что думали, будто бы он родился мертвым. Ложь. Знали, что она дитя уморит, и звали для того же… их повесили. Три дюжины женщин… представьте, Гавриил… три дюжины… а она работала сорок лет… но даже королевские обвинители понимали, что если копать так далеко… Ее привезли в Познаньск и оставили умирать в железной клетке, без воды, без еды. Люди приходили и проклинали… говорят, она мучилась семь дней, а когда испустила дух, то клетка рассыпалась ржавчиной.

В это Гавриил верил.

И в то, что дух, скованный сотнями проклятий, до сих пор был здесь.

Рядом.

И отозвался бы, если бы Гавриил спросил… о чем?

— Но женщины редко решаются на подобное. Они слабы. Трусливы. Склонны к манипулированию, и только… а чтобы отнять жизнь иного существа, разумного существа, нужна смелость.

Гавриил промолчал.

Он видел, как отнимают жизнь. И мужчины. И женщины.

И смелости не нужно… может, если только в самый первый раз. А дальше — привычка одна. Рутина, раздражавшая матушку неимоверно…

…и раздражение это выплескивалось до сроку. Оно повисало в домишке грозною тучей, тяжким духом, который заставлял случайных гостей кривиться, думая, что лучше было бы им выбрать иное место для отдыха. Оно и вправду, лучше бы…

Тошнота подкатила к горлу, и Гавриил поднял руки, сдавил шею. Втянул сухой раскаленный воздух… кровью не пахло.

Хорошо.

— Женщины слабы физически…

…тесак в матушкиных руках глядится крошечным. Широкий клинок его, натертый до блеска, с легкостью разрубает капустный кочан, застревая в доске. Всего на миг, потому как матушка выдергивает тесак, чтобы вновь выместить на капусте свое раздражение.

— Хватит уже в доме беспорядки устраивать… — Она крошит капусту тоненько, полупрозрачными ленточками, которые ссыпает в надраенный котел.

Возятся на полу братья, отбирая друг у дружки полуобглоданную кисть. Ворчат. Скалятся.

И стоит Гавриилу шелохнуться, они прекращают свою возню, поворачиваются к нему. И в желтых волкодлачьих глазах видится ему насмешка. Матушка грозит им пальцем, и они отворачиваются. Делают вид, будто бы Гавриил нисколько им не интересен.

— Гавря! — Отчим тоже зол и обеспокоен, он то и дело выходит из дома, прислушивается к чему-то, а возвращаясь, садится у окошка. Окошко это крохотное совсем и выходит на дорогу. — Ходь сюды.

От отчима тянет зверем.

И запах этот пугает Гавриила едва ли не больше, чем сам он, Беглиш из Хортицы, появившийся в их с матушкой трактире семь лет тому.

— Ходь, не бойся. — Беглиш смеется, скалит желтоватые зубы, слишком уж крупные для человека. И, сунув руку за пазуху, скребет волохатый живот. Он весь, от плеч до пяток, покрыт редким темным волосом, оттого неприятен.

И Гавриил отчима сторонится, а матушка, хоть знает всю правду, называет Гавриила неблагодарным паскудником.

И теперь хмурится.

Матушке возражать Гавриил не смеет. Рука у нее тяжелая, от нее в голове потом звон приключается. Он выползает из темного угла и идет по стеночке, к стеночке этой прижимаясь. А близнецы, обрадованные тем, что добыча близка, забывают про руку, ползут к Гавриилу, рычат по-щенячьи тонкими голосами.

Пугают, значит.

— Ходь, ходь, бестолочь. — Беглиш сыто срыгивает и руку кладет на Гавриилову голову. А в глазах, маленьких, запавших, проступает луна.

До луны еще неделя целая, а он уже… он стар, настолько стар, что Гавриил и думать боится о прожитых Беглишем годах. И годы эти дали ему не только силу над второй своей личиной, но и удивительный нюх.

— Иди-ка ты, парень, приберися…

Матушка одобрительно кивает. Ей-то на второй этаж подниматься тяжко, ступенечки для нее узенькие, да и на лестнице самой — как развернуться.

— А вы, пострелята, туточки порядки наведите. — На близнецов Беглиш смотрит с нежностью.

Их любит. Балует. И давеча сам сырою печенкой кормил. Вежливости ради и Гавриилу подсунул кусочек, а после отвернулся, сделавши вид, что не заметил, как Гавриил этот кусок закопал.

Терпит.

Ради матушки.

С матушкой у них любовь. И, пожалуй, именно это заставляет Гавриила мириться… матушку он тоже любит, пусть в деревне и говорят, что будто бы она нехороша собою. Может, конечно, и нехороша.

Велика.

Пожалуй, мало меньше Беглиша, но вровень с кузнецом деревенским. Плечи ее широки. Кожа загорела, задубела, сделавшись похожею на кору. Лицо матушкино сплюснутое, блином. Глаза малы и широко расставлены, а губы, так напротив, крупные, оттого и видится, будто бы на лице ничего нет, помимо этих губ, которые она имеет обыкновение облизывать.

— Идите, идите… во дворе все сделайте красиво, а то еще поедет кто… испужается. — В голосе Беглиша послышалось знакомое ворчание, ласковое такое… и значится, снова с мамкой миловаться станут.

Надолго это… аккурат Гавриил прибраться успеет.

На втором этаже все еще пахло кровью, пусть бы и свежие пятна присыпали песочком. Но теперь песок надобно смести, а пол — поскоблить. Помыть. И кровать перестлать. Матрац проверить, чтобы не затекло в него, а то не доглядишь — разом завоняется.

Работа была привычной, отвлекала Гавриила и от звуков, что доносились снизу, и от мыслей, большею частью недобрых.

Разве можно вот так… убивать?

За что?

В чем повинен вчерашний купец, который так обрадовался, что в местах нонешних, глухих, трактир имеется, что не выпало ему в чистом поле ночевать. В чистом поле, глядишь, и живым бы остался и сам, и провожатые его…

Гавриил со вздохом взялся за метлу…

…к вечеру с кухни потянет сладковатым духом пареного мяса.

А со двора донесется веселый голос Беглиша:

— Мы гостям всегда рады… Гавря! Распряги коней… старшенький мой… уж не глядите, что глуповатый, свое дело знает и с животиною ладит… а вы в дом, панове, в дом… моя хозяйка ныне как чуяла, пирогов затеяла, да с дичиною… дичина ноне жирная пошла… самый сезон…

Этот голос, этот смех до сих пор стоял в ушах Гавриила.

А пан Зусек разевал рот, повествуя о чем-то не важном… силе там или исключительности…

— …иные люди от рождения отличны от прочих. Они стоят над другими, как волк стоит над овечьей отарой… — Пан Зусек распалился.

И говорил громко, вдохновенно.

— Разве станет кто осуждать волка…

— Извините. — Гавриил с трудом разжал руку. Этак и задушить себя недолго. — Но мне что-то… нехорошо.

Пан Зусек нахмурился.

Он явно был настроен на лекцию долгую, пространную, призванную ввести Гавриила в удивительный мир людей, чьи пристрастия, надо полагать, были близки человеческой натуре пана Зусека. А у Гавриила возникло стойкое желание от этой натуры избавиться.

Почему бы и нет?

Разве не место пану Зусеку вкупе с его фантазиями на этом самом кладбище?

Его примут. Уже готовы принять. Одною могилкою станет больше, и кто сие увидит? Разве что сторож кладбищенский, который, невзирая на время и жару, был беспробудно пьян. И разве не избавит сей Гавриилов поступок мир от человека негодного? Опасного? И даже вовсе не человека…

— Я разочарован вами, — произнес пан Зусек и губы поджал брезгливо. — Не каждому предоставляется подобная замечательная возможность. А вы…

— Жару плохо переношу.

Гавриил отступил. И хитрый вьюнок выскользнул из-под каблука, раскрыл розоватые, какие-то чересчур уж мясистые венчики цветов. И не венчики даже, но раззявленные рты, что выпрашивали кусок…

— Извините. — Гавриил развернулся и, зажав рот руками, бросился прочь. Вывернуло его уже за чертою кладбища. И рвало желчью, непереваренною кашей. К счастью, без мяса.

Вернуться и…

Нет, если бы Гавриил был уверен… если бы знал точно, что сосед его — не человек, он бы, может, и вернулся. Уж больно удачное местечко, однако же полной уверенности не было, зато имелся ключ и надежда, что, быть может, сегодня пан Зусек задержится на погосте. А панна Каролина с сестрой выберутся в парк. И тогда у Гавриила появится шанс получить доказательства вины.

Или невиновности.

Однако планам его не суждено было сбыться.

Гавриил только и успел что дойти до Буржовой улочки, когда его остановил вежливый господин настолько обыкновенного виду, что это само по себе было подозрительно.

— Пан Волчевский? — поинтересовался господин и шляпу приподнял, раскланиваясь. — Будьте любезны проследовать за мною…

А сзади появились еще двое.

— Куда?

— В известное место, — шепотом сообщили ему, а господин в шляпе поднял очи к небесам, на которых, спеша оправдать грозовые Гаврииловы предчувствия, появились черные облака.

— Тайная канцелярия, — просветили сзади.

Шепотом. Выразительным таким шепотом, от которого зуд, мучивший Гавриила спозаранку, сам собою унялся. Зато в коленях появилась дрожь.

Прознали?

И выходит, что недаром сегодня Гавриилу вспоминалось… неспроста.

— И в чем меня обвиняют? — поинтересовался он, понимая, что внятного ответа не получит.

— Ну что вы… — Господин в шляпе заулыбался, широко, с профессиональной искренностью. — Какие обвинения? С вами просто хотят… побеседовать.

Гавриил вздохнул. В просто беседы, до которых работники Тайной канцелярии слыли великими охотниками, он не верил. И что делать?

Ехать?

Оправдываться… и не выйдет у него оправдаться, раз уж сия контора взялась за скромную Гавриилову персону, то до всего дознаются… пощадят? Аль отправят на то самое кладбище, с которого Гавриил только-только выбрался…

Говорил ведь наставник. Избегай больших городов, не привлекай внимания… будь как все.

Гавриил сунул пальцы под галстук, ослабляя узел. Быть как все у него никогда-то не получалось. Может, старался плохо…

— Не глупите, молодой человек, — произнес господин в шляпе…

…и с этим у Гавриила тоже было сложно.

Главное, никого не убить…

Главное…

…мир сделался медленным, воздух тягучим.

Вдох…

…никого…

…господин в шляпе сгибается пополам, разевает рот, и на лице его появляется рыбье бессмысленное выражение…

Выдох…

В груди привычно колет. Но боль эта мимолетна, и Гавриил отмахивается от нее.

Потом.

…не убить…

Медленно, невероятно медленно летит по грязной мостовой парень мрачного вида, а второй тянется к револьверу, но не успевает. И злится. И кривится, готовый кричать…

Главное, никого…

…на бычьей шее вздуваются вены. Глаза наливаются кровью.

Он падает, до последнего не способный поверить, что и вправду не устоял на ногах, потому как прежде подобного с ним не случалось…

…никого не убить… Гавриил не убивает людей.

Мир стал прежним.

И по ушам хлыстом ударил голос заговоренного свистка…

— Стой! — Господину удалось встать на колени. — Стой, паскуда этакая! Стрелять буду!

Он рванул из кармана револьвер и стрельнул, уже не целясь, понимая, что не попадет. Гром выстрела прокатился по слободе. Захлопали ставни. И улочка, без того малолюдная, вовсе опустела.

— Чтоб тебя… — Господин сплюнул и потрогал живот, который, к превеликому удивлению его, был цел. А ведь ощущеньице такое, будто бы дырищу пробили прям навылет. — Ушел… нет, ты видал?

Обращался он к двоим подчиненным, что ползали по мостовой, изо всех сил пытаясь притвориться очень сильно раненными…

— Вставайте уже.

Господин поднялся первым. И шляпу отряхнул.

— Целы?

Оперативники кивнули. Целы.

— От и ладно… от и странно… — Шляпа вернулась на макушку младшего следователя Тайной канцелярии. — Ничего… найдем… всех найдем…

Настроение поднималось.

Дело, которое недавно представлялось скучным, бесперспективным даже, обрело новые краски. И пахло оно отнюдь не мостовой, но перспективою повышения…

…экий ныне шпион пошел невыдержанный, но прыткий чрезмерно.

Часу не прошло, как в пансион «Три короны» наведались трое весьма характерной внешности. Нельзя сказать, чтобы в них было что-то сильно уж выдающееся, напротив, люди старались глядеться неприметными, но тем лишь больше привлекали внимание. Старший из них сунул под нос пана Вильчевского бляху с короной и велел:

— Ведите себя обычно.

Пан Вильчевский, несколько удивленный подобной ретивостью — прежде-то на кляузы его правительство не реагировало, — только и сумел что кивнуть. Ключ от Гавриилова нумера он сдал безропотно. И лишь молчаливая тоска в глазах его выдавала истинные чувства. Правда, жалел пан Вильчевский вовсе не беспокойного постояльца, столь нагло отсутствовавшего в нужный момент, но ковровую дорожку, на которой оставались следы ботинок.

Небось просто так не отойдут… мыть придется… а значит, не одну дорожку, но все, дабы не выделялась оная цветом и вызывающею чистотой… и если так, то надобно людей приглашать на уборку… платить… и порошок покупать опять же…

Пан Вильчевский вздохнул: тяжкое это дело, оказывается, гражданский долг исполнять.

….ату, ату, ату его!

…гремело небо, прогибалось под тяжестью громового коня, ухало, выметывало искры-молнии. Качалось. А всадник знай себе нахлестывал крутые бока плетью, свистел. И от свиста того поднимался ветер, да такой, что сосны вековые спешили поклониться Старому богу.

Он же летел.

Прикрикивал на свору:

— Ату его!

И бежал по болотам человечек. Задыхаясь, зная, что не уйти ему от призрачной стаи. Повалиться бы наземь, распластаться на мокрых мхах, взмолиться б о защите. Глядишь, и побрезговала бы охота этакой дичью… но человечек был упрям.

Он проваливался. И вставал. Выползал. Полз. Поднимался на ноги. Вновь бежал семенящим, сбивающимся шагом, прижимая руки к боку… падал… проваливался…

— Ату! — веселился всадник и хохотал.

На смех его из болота поднимался газ. И волдыри водяных пузырей появлялись то слева, то справа, заставляя человека шарахаться, падать…

— Ату!

— Я… — он все-таки, обессилевши, лег, — я буду служить тебе!

Его голос, слабый и визгливый, был неприятен призрачным псам, и, красноглазые, они зашлись воем.

— Тише! — Всадник, привстав, хлестанул ближайшую псину плетью, и та смолкла, легла, вздыбивши короткую шерсть.

Она не скулила, как скулят наказанные хозяйской рукой собаки, ее сотрясала мелкая злая дрожь, а в красных глазах человеку мерещилась ненависть.

Откуда?

Собаки не умеют ненавидеть.

Он же, поняв, что шанс появился — он появлялся всегда, — встал на колени. Вытер рукавом грязное лицо.

— Я… я всегда служил тебе… — Человек не смел смотреть на того, кого до недавнего времени полагал выдумкой.

— Кайся.

И все же взгляд человека, растерянный, мечущийся, не способный зацепиться ни за кривую березу, ни за драный черный мох, ни даже за призрачных псов, то и дело возвращался к тому, кто ныне изволил явить себя. И человек мог бы поклясться, что не призрака видит.

— Я… я согрешил, — послушно признал человек.

Боги ведь любят покорность.

И люди тоже.

Им кажется, что если кто-то покорен, то он и безопасен… ничтожество не способно ударить…

— Кайся! — повторил голос, от которого в голове что-то лопнуло, зазвенело.

Из носа с драными ноздрями кровь хлынула. А губы сами собой шевельнулись. И человек услышал собственный голос и удивился, до чего голос этот мерзок.

— Я… Матвей… сын Бжислава…

…собственное имя было чужим. Он давно уже отвык от него, а право называться Бжиславовичем и вовсе потерял, когда опустил на отцовское изможденное лицо подушку. И ведь казалось, что верно все… зажился он на свете, и сам мучится, и сыновьям покою не дает. Полуслепой уже, с норовом дурным, только и знает, что грозится, будто бы мельницу храму отпишет.

…не храму, но Миклошу, младшему братцу, отцову любимчику… тот знал, не мог не знать… а на поминках глаза отводил стыдливо, мол, неудобственно получилось. Сам же радый… и женушка его толстозадая тоже радая… мельничихой теперь будет. А Матвею куда? Примаком жить? Братец денег сунул, сотню злотней… надолго ли ее хватило?

В столицах жизнь дорогая.

А на мельнице Матвей знал, что есть еще, и заявился туда ночью, поспрошал… и братца поспрошал хорошенечко так, каленым железом… ах и верещал он, молил о пощаде… и жену его… убивать пришлось, но не впервой… жаль, добычи взял скудно.

И его взяли, трех дней не прошло.

Признался. Каялся. Мол, бес попутал… долги… знать, хорошо каялся, коль вышла королевская милость, каторга заместо плахи. Но с милости той жив не будешь. На каторгах вовсе долго не живут, а уж эта… пока шли — трижды бежать пытался. Ловили. Клеймили. Ноздри драли другим в назидание. А и пускай… клейменых боятся, страх же — сила… силу на каторге разумели.

Потом бунт… повеселились… от того веселья полымя стояло от края до края. Кровью пахло. И запах этот казался Матвею лучшим из ароматов. Тот, кто восседает на черном коне, тот, кто держит в руках плеть… он понимает.

И слушает.

И потому льются слова, как на исповеди… нет, на исповеди Матвей говорил то, что и другие… пил, сквернословил, малые грешки, за которые и наказание малое. И душа-то после этакой молитвы не становилась чище.

Нет, здесь иное.

Здесь душа его, запревшая, зачервивевшая, выворачивалась наизнанку. И от того выть хотелось.

Плакать.

А он только говорил… как понял, что бунтовать долго не позволят… как от веселья общего сбег… и бег по лесам, по болотам, сам не зная куда… как едва не помер, но вышел на заимку… и как похоронил на той заимке деда… старый был, сочувствовал. Медом подкормил. Хлебом.

Да только все одно — выдал бы.

Матвей это намерение его шкурой чуял. А он не желал больше королевских милостей. И потому лег дед в моховую могилу. А Матвею его рванье досталось. И дорога. Старик-то про Серые земли и рассказал, про то, что там королевской власти нету…

Хрипели псы.

Валялись на брюхе, елозили, юлили хвостами, тянули змеиные шеи, силясь дотянуться до человека, трогать которого было неможно.

Пока.

Матвей же, позабыв про призрачную стаю, задыхаясь от счастья, рассказывал о разбойниках… о доме хитром… о зеркальце, которое нашел… о той, что говорила с ним из зеркальца… нет, он не верил бабе… от баб все зло в мире идет… и ей не служит… он просто хотел Шамана потеснить.

Уж больно тот мягок.

На болота ходит, людей гробит… на болотах всякой нежити полно… нет, платят-то за нее полновесным золотом, да только то золото кровью, шкурой своей отрабатывать приходится. Шкуру Матвею, прозванному Хлызнем, было жаль. И не понимал он, к чему рисковать, когда рядом вон селяне живут-жируют… оно, конечно, пусть и не золота, но серебра влегкую снять можно.

Велика ли премудрость?

Выскочить. Пустить огня, порубать строптивых… да и весело… мужики скулят, девки верещат, кровь кипит от хмеля, от страху чужого. Так нет же, Шаман селян трогать запрещал, мол, нечего простой люд мучить. И когда Матвей бабенку одну зажал в уголочке — та небось не против была, а верещала после по бабьей дури исключительно, — то скандалить стал.

Побил, что собаку.

Вовсе гнать собирался… звиняться заставил… и денег бабенке отсыпал с Матвеевой доли, небось та отродясь столько не видывала.

Да, Матвей затаил обиду.

А кто б не затаил? Не по правде все было! Не по праву воровскому, честному…

Всадник засмеялся. И от смеха его взвыла призрачная свора, а человек едва не захлебнулся собственной кровью. Закашлял, выплевывая и черные сгустки, и белых опарышей, которые спешили зарыться в мох. А на поверхности его спешили распуститься тонкие полупрозрачные цветы.

Правда, срывать их было некому.

Да, если б Шаман себя иначе повел, неужто стал бы Матвей слушать Хозяйку?

Стал бы.

Слаб он.

Человек. Люди все слабы…

— Ишь ты… — восхитился всадник и плеть занес над Матвеевой шальною головушкой.

Тот-то втянул, зажмурился. Он не хотел умирать. Даже сейчас продолжал надеяться… на что? На удачу…

— Она… все она… меня боялись… и уважали…

…как псы уважают того, кто сильней. И нашлись бы такие, которые молвили б словечко за Хлызня, встали бы за ним, когда б до дележки дело дошло. Но разве ж попустил бы Шаман беспорядки? Небось тоже свои люди имелись, нашептывали, мол, за Шаманом житье тихое, мирное почитай… да и связи у него были такие, что могли за выслугою лет новую документу справить, и биографию, и денег… и многие мечтали о том, как уедут опосля в жизнь иную, мирную.

Кто трактиру поставит.

Кто именьице прикупит аль лавчонку откроет… зряшние мечты, пустые. Матвей подобных не имел. Куда ему в мирное житье да с клейменою харей? С ноздрями рваными? Неужто найдутся такие глупцы, которые поверят, будто бы случайно сие получилось?

Нет, до скончания дней приговорен он, хотя ж и не к каторге, но к Серым землям.

А она… она многое могла. И дала бы Матвею силу, чтоб Шамана сдвинуть… не силу, но стеклянный бутылек махонький, в котором переливалась, бултыхалась тьма. От Матвея всего-то надобно было, что вылить оную тьму в Шаманов суп.

Несложное дело.

Только не помер Шаман… заболел… нет, поначалу-то не видно было, да вскоре поползли слухи.

Не обманула.

Ждал Матвей.

И дождался… нынешней ночью людей своих поднял… поднял бы… да только спали люди. И он сам, хотя ж спать не собирался, вроде глаза смежил, а тут…

…от дыма проснулся.

Вскочил.

Заозирался… а вокруг покойники… Какие? Обыкновенные… Матвей на своем веку покойников перевидал немало, знает в них толк. Вот папаша его бочку оседлал. Ногами тощими машет, вожжами грозится, рот разевает, чтобы сказать, что порол Матвея мало.

Мало, как есть мало…

А следом братец колдыбает, волочит переломанную ногу. Скалится нехорошо. Зубов-то половины нет, Матвей самолично выдергивал. Вот братец и решил, что ныне Матвеевы подергает.

И глаз вырежет.

Глаз за глаз…

Матвей обернулся и женку братову увидел с дитем мертвым на руках. Идет, колышет и песенку поет голосочком тоненьким. И так жалостливо-жалостливо, что у Матвея слезы из глаз посыпались, хотя ж никогда-то он слезливым не был…

…сбег.

Пытались остановить.

Что тот паренек светловолосый, которому Матвей башку его проломил… зачем? А от настроя дурного, от обиды на мир… много их было, покойников, по Матвееву душу явившихся. И самолично начальник каторги, и сынок его… он-то долго не помирал, как девка верещал, когда по кругу пустили… Матвеева мысля была… а что, он-то побрезговал, не трогал… так чего за ним покойничек явился?

…и дед тот… сам виноватый… смотрел так, что ясно было — сдаст ведь…

Матвей не хотел! Никого не хотел убивать!

— Тьфу, — сплюнул всадник.

Вновь свистнула плеть — по собачьим спинам, по мхам, по кривой березе, что разлетелась гнилью, черною жижей. И завизжал жеребец. Ударил копытом, сотрясая и землю, и небо. Брызнуло в лицо грязью, и Матвей упал, пополз, извиваясь всем телом, моля о пощаде…

…он ведь не хотел…

…жизнь такая…

— Ату! — раздался голос, стирая прочие звуки, и холодом обдало мертвенным, тьмою окружило непроглядной.

А после исчезло все, будто бы и не было.

Матвей не сразу сумел встать на колени, так и лежал, прислушиваясь.

Тишина.

Гром грохочет, но где-то далече… и в свисте ветра мерещатся голоса призрачной стаи… и крик чей-то, и веселый гогот всадника, которому нынешнею ночью привольно.

Ату…

Матвей облизал пересохшие губы, не веря собственному счастью. Неужто отпустили? Как есть отпустили… повезло… он потрогал одну руку, после другую… целы… и голова на месте… из носу драного кровит, но это ничего… главное, чтоб на кровь никто не вышел.

Не выйдет.

Небось нынешнею ночью и нежить попрячется, а Матвей… Матвей вернется… по своим следам да в старый дом… вернется и скажет ныне, что Шаман не может боле ватагу водить. Куда ему, болезному? Всяк знает, что от хворого да слабого воровская удача отворачивается. С Матвеем же она по сей день, иначе как бы выжил?

Пойдут люди.

Кто со страху, кто с радостью, поелику многим не по нраву были Шамановы порядки… эх, и полыхнет граница… то-то веселья будет… Первым делом Матвей в ту деревеньку наведается, в гости к бабенке, его золото прибравшей. Пускай отрабатывает… ватажники только радые будут.

Матвей отер влажное лицо, слизал кровь.

Надо идти.

А дышать-то тяжко, и сердце колотится… ничего, это со страху… все боятся, главное, страх оный перебороть. Пережить. И там уже… Матвей представил, как будет рассказывать об этой встрече.

Поверят ли?

Поверят… кто не поверит, тот промолчит, ежели в голове не пусто. А коль пусто, то и на кой ляд такая голова надобна? Он засмеялся хриплым ломким смехом и закрыл рот руками, но все одно плечи Матвеевы мелко вздрагивали.

Он шел, не разбирая дороги, уверенный, что идет правильно. И не удивился, услышав веселый перезвон бубенчиков.

Свадебный возок летел по болотам.

Матвей остановился.

Экое диво… кони черные, гладкошкурые, этаких Матвей в жизни не видел. Сбруя изукрашена каменьями драгоценными, небось целыми низками свисают. Бубенцы серебряные на дуге звенят-перезваниваются, заливаются на все голоса. А на козлах сидит девка в белом платье…

Потянула легонько за вожжи, и кони встали будто вкопанные. Только гривами трясут, ногами перебирают, охота им вновь в бег сорваться. Небось за такую тройку барышники золотом заплатят и спрашивать не станут, откудова взял. А еще и сбруя.

— Здравствуй, добрый человек, — обратилась к нему невеста, фату откидывая.

Платьице белое, легонькое.

Как не мерзнет?

Сама-то худа, если не сказать тоща. Матвей тощих баб никогда не любил, а на эту вот глядит и наглядеться не может… или не на нее, но на украшения? Висит на тонюсенькой шейке ее ожерелье золотое толщиной в Матвееву руку, да с алмазами, да с сапфирами, да с иными камнями, которым Матвей и названия не знает, но чует — дорогие. К ожерелью и серьги вон имеются, как только уши этакою тяжестью не оборвала? И браслеты на руках, что кандалы…

— И тебе здравствуй. — Матвей приосанился.

Билась птицею в силках мыслишка, что выглядит он вовсе не так, как выглядят добрые люди, но Матвей ее отбросил. Может, блажная девка? Иначе с чего на болота полезла?

— Скажи, добрый человек, не видал ли ты моего жениха? — спросила она тоненьким голосочком. А сама-то дрожит, квелая, что листок.

— Сбежал?

Матвей и этому не удивился.

— Сбежал, — вздохнула невеста, тонкую ручку поднимая. И тяжелый браслет упал до самого локтя… а и платье на ней дорогое, жемчугом расшитое. — Что я теперь гостям скажу? Как покажусь перед батюшкою?

Из глаза мутного, что болотная вода, выкатилась слезинка, поползла по бледненькой щеке.

— Стыд-то какой… горе…

— А может… я заместо жениха сгожусь? — спросил Матвей.

Жениться?

А отчего бы и нет… небось хоть тоща, зато глазаста… и мала вон… дурная, но поживет за мужем, поумнеет. У Матвея наука быстрая, и с бабами он обращение правильное ведает.

— Ты? — В голосе невесты послышалось сомнение. — Может… и сгодишься. А ты и вправду хочешь взять меня в жены?

— Хочу.

— Я красивая?

— А то…

Плевать на девку… вот ожерелье это Матвей снимет, и браслеты, и жемчуг… ишь удумала, золото честное на тряпки спускать. А девка не торопилась соглашаться, сомневалась будто… и на Матвея то так глядела, то этак, приценивалась. И злость такая брала!

Ничего, придет время, поплатится дорогая женушка за этакую разборчивость.

— Гости ждут, — со вздохом сказала она. — Нельзя на свадьбе и совсем без жениха, верно?

— Верно.

— Тогда залезай ко мне, прокатимся…

Матвею дважды повторять не надобно. В один прыжок взлетел он, потеснив девку. За вожжи взялся, крикнул:

— Куда править?

— Прямо. — На плечи легли ледяные пальцы. — Только держись крепче, женишок…

И ударил в уши визг-крик, а когти пропороли плечо. Хотел Матвей обернуться, да не сумел. Кони рванули возок… и не кони — волки навьи, которых Матвей доселе только издали и видал.

Жуткие твари.

И страх вдруг воротился, накатил до слабости в коленях, до рвоты.

— Что ж ты такой слабый, женишок? — спросила белолицая тварь, будто бы из тумана сотканная. — Мы еще не приехали даже… не помри по дороге. Эй, скорей…

Не бубенцы гремели — черепа, к дуге, из ребер свитой, привязанные. И сам возок костяной подскакивал на моховых кочках, проваливался в черные зевы болота… выбирался.

Хохотала мара, оправляя убор.

— Нравлюсь, женишок? Ох и позабавимся мы ныне… Ожерелье мое хотел? Бери… — И сама же кинула на Матвееву шею бусы, из зубов сделанные. — Но гости ждут…

Неслись волки.

Летели.

Влетели в разверстые ворота, которые только и уцелели ото всей стены. Раскатали ее по камушку, утопили во мхах, в земле черной, жирной, но бесплодной. И видел Матвей что улицу, что дома брошенные, что храм, убранный обрывками тумана, костями да головами мертвяков.

Зажмурился, пытаясь унять сердечную боль.

Не с ним это происходит.

Не с ним.

Он не заслужил такого…

— Ой ли, женишок? — засмеялась невеста, оправляя убор. И стоило коснуться ножке ее земли, как вновь превратилась она в девушку бледную, тонкую да глазастую. — Папенька… посмотри, какого я жениха нашла!

Завихрилась поземка.

И мертвая деревня ожила. Громко, весело заиграла гармонь. Да с переливами, правда порою сбиваясь на свист, будто на стон, но тут же выравниваясь. И балалаечники подхватили развеселую мелодию, от которой сердце Матвеево оборвалось.

— Что же ты робеешь, женишок дорогой? — спросила невеста и руку протянула, белую, полупрозрачную. А когда шарахнулся Матвей, то пальчиком пригрозила. — Смотри, еще решит батюшка, будто не выказываешь ты ему должного уважения…

Из домов выходили люди.

Нелюди.

Матвей видел их распухшие тела неуклюжие, будто твари, их примерившие, так и не обжились в тесной оболочке. От и дергали гости дорогие руками-ногами, точно в судорогах, но шли, переваливались.

И рыцарь древний с гнилыми пятнами на лице волок огромный меч.

За ним спешил толстячок, с виду купец, кланялся беспрестанно, отчего кишки из разверзстого живота его вываливались, веселя деревенских детишек.

— Дядя, дядя… потерял! — кричали они, скакали, корчили рожи, тыкали пальцами.

— Ох вы ж… — Купец останавливался, качал головой и кишки подбирал. Детям грозил пальцем, но было ясно, что не всерьез он, шуткуя.

Медленно волок ноги престарелый жрец в грязной хламиде. На плечах его возлежал золототканый плащ с подбоем, а седую голову украшала архижреческая тиара.

Следом трое утопленниц несли посох, сгибаясь под немалой тяжестью.

— Идем, женишок. Тятенька ждет…

Матвей переставлял ноги ни жив ни мертв. Он вцепился в ожерелье, вновь глядевшееся золотым.

Гости свистели.

Улюлюкали.

И толстенная бабища пустилась в пляс, потрясая голыми обвислыми грудями.

У храма сидел умрун. Матвей никогда-то прежде не видел таких огроменных. Темнокожий, с лысою головой, со шкурой, которая пошла мелкой складочкой. Распахнулись полы дорогого кафтана, вывалился из них округлый осклизлый живот, покрытый мелкою чешуей.

— Кланяйся, — велела мара.

И Матвей послушно согнулся в поклоне. Упал бы наземь, да не позволила супруга.

— Благословишь ли, папенька? — тоненьким голосочком обратилась невеста. И умрун, до того дремавший, шелохнулся. Распахнулись темные веки, что казались слипшимися, выкатились желтоватые пузыри глаз. Ткни в такой, и лопнет, плюнет жижею. — Жениха я тебе привела.

— Подойди ближе. — Умрун растопырил локти, и двое мертвяков поспешили к нему, сгорбились, подставляя шеи. — Ближе…

Матвея толкнули в спину.

Он же, оцепеневший, бухнулся на колени, уткнувшись лбом в этот самый живот, от которого невыносимо воняло тухлой рыбой. А на затылок легла тяжелая пятерня, вдавила…

— Жениха, значит… — Голос умруна был тоненький, звенящий. — Хорош жених… отвечай, любишь мою дочь?

— Л-люблю, — выдавил Матвей, цепенея.

— Любит! Любит! — разнеслось по деревне.

— В жены взять хочешь?

— Хочу.

— Хочет, хочет…

— И жить с нею честь по чести, как заповедано?

— Д-да…

— Хорошо. — Пятерня убралась с головы. — Тогда благословляю вас, дети мои…

Кто-то всхлипнул, кто-то завизжал.

А Матвея потянули в мертвый храм. Навьи волки выли гимны. И дети, за обличьями которых проглядывали уродливые фигурки крикс, бросали перед молодыми гнилое зерно. Старый жрец разевал рот, широко, так, что становилось видно, — нет в этом рту языка. Он тыкал пальцами в полуистлевшую книгу, а вместо благословения должного крутил кукиши.

Умрун взирал на все с одобрением.

И первым встал, когда престранная служба закончилась.

— А теперь, — возвестил он громогласно, — пир…

— Пир, пир, пир… — взвыла нежить на все голоса. — Свадебный пир…

— Пир, — мурлыкнула мара на ухо и осторожно это ухо прикусила. — Жаль, что у меня так редко случаются свадьбы…

Голова закружилась.

— Не спешите, дети мои, — донеслось издалека. — Его на всех хватит… дорогая, тебе, конечно, руку и сердце?

Близость рассвета Евдокия ощутила задолго до того, как серая муть за окном поблекла. Стало легче дышать. И плечи сами собой распрямились. Захотелось есть, и так сильно, что в животе забурчало.

— Возьми, — Себастьян вытащил из кармана полоску вяленого мяса.

— А ты?

— А я как-нибудь переживу…

— Ты больше не… будешь превращаться?

Себастьян дернул плечом, но ответил:

— Не знаю пока… смысла, похоже, в этом маскараде немного. А если так, то к чему тратиться попусту?

Евдокия кивнула. Она забралась в кресло с ногами, отнюдь не потому, что так удобней было, но ковер выглядел грязным, если не сказать — заплесневелым.

Еще и тело.

За ночь верлиока никуда не исчезла. Напротив, теперь, появись у Евдокии безумное желание разглядеть нежить, она бы сумела полностью удовлетворить свое любопытство. Желания не было.

Никаких почти желаний не было.

Разве что убраться поскорей из этого дома. И уже сами болота не казались чем-то жутким…

— Скоро уйдем, — пообещал Себастьян.

Яська проснулась, когда за окном окончательно посветлело. Она долго терла глаза, моргала, не понимая, где находится и что случилось с нею. Стонала, разминая затекшую шею.

И нисколько не удивилась, увидев верлиоку.

Вздрогнула. Стиснула в ручке талисман, верно решив, что именно он и сберег. Евдокия не стала разубеждать… в конце концов, какая разница.

— Ну что? — Яська живо стала прежней, уверенной, пожалуй, чересчур уж уверенной, чтобы было сие правдой. — Идем, что ли? Ты… как тебя там, окошко открыть сдюжишь?

— Сдюжу.

Себастьян только слегка надавил на раму, и решетка захрустела, рассыпалась на куски.

Он выбрался первым, и Евдокия испытала короткий укол страха: а вдруг не вернется? Вернулся. И руку протянул.

— Прошу, дамы… Дуся, ты первой. Яслава…

Было тепло.

Странно так. Солнца нет, а тепло. И светло. Только свет какой-то тусклый, рассеянный. Теней нет. И от этой малости — казалось бы, какое Евдокии дело до теней? — становится не по себе.

— Полагаю, нам стоит поспешить. — Себастьян крутил головой, прислушиваясь к чему-то.

Евдокия тоже попыталась.

Тишина. Комарья и того нет. Радоваться бы, что нет, а то летом от гнуса и ведьмаковские зачарованные медальоны порой не спасают. А тревожно.

Сердце бухает-ухает, аж в пятки отдается. И Евдокия сама ускоряет шаг. Под ногами — дорожка мощеная, камень белый, камень желтый, шахматный порядок, отчего кажется, будто бы сама она — фигура на преогромной доске. Пешка? Или кто покрупней? Уж точно не ладья, ладья из Евдокии разве что боками. Рядом Яслава, мрачна, сосредоточенна. Медальон и вовсе из рук не выпускает.

Слева от дорожки бересклет поднимается. Справа дикий шиповник иглами ощетинился. В нем цветы пламенеют темно-красные, манят рискнуть. Пахнут сладко, одуряюще, да только не вьются над кустом пчелы. И Евдокия мимо прошла, юбки приподнявши.

Взяли их на выходе из парка.

Себастьян вдруг остановился, вскинул руку.

— Назад…

Не дозволили.

Громыхнул выстрел, и пуля ударилась в темную кору клена, брызнула сухою щепой.

— Не шуткуйте, — донеслось откуда-то сбоку. — Все одно не уйдете.

— И не собираемся, — проворчал Себастьян, наклонился, отряхнулся, проводя руками по лицу. — Вот же… их еще не хватало.

— Янек, это ж я… — Яська выступила вперед, прищурилась, силясь разглядеть хоть что-то в глянцевой мертвой листве деревьев.

И ветерочек такую не потревожит.

— Знаю, что ты, — ответил Янек, выступая из тени. В одной руке он держал револьвер, во второй — обрез. — Извиняй, Яська… не хотел, чтобы так, но у нас выбора иного нету…

Их осталась всего-то дюжина.

Ободранные, одичавшие. И в глазах — страх бьется, Евдокии случалось видать испуганных людей, готовых на все, лишь бы избавиться от того, что пугало их.

— Извиняй, — повторил Янек, отводя взгляд. — Мы-то не сами… она все… она на тебя, Яська, дюже злая… и на вас, панове… велено доставить… вы уж того, постарайтеся мирно.

— И что делать будем? — поинтересовалась Евдокия, нащупывая револьвер.

— Ничего. — Себастьян перехватил руку. — Постараемся мирно.

— Но…

— Дуся, при всем желании моем, которого у меня, поверь, избыток прямо, я не управлюсь один со всеми…

— А мы…

— А вас подстрелят первым делом… — Он оттеснил Евдокию за спину. — И это мало того что очень сильно меня опечалит, так еще и с братцем потом объясняйся… и вообще, если я что-то понимаю, нас сейчас сопроводят именно туда, куда мы стремились…

— То есть против этого сопровождения ты не возражаешь.

— Они хотя бы люди…

Комплимент был весьма сомнительного свойства.

Руки связали.

Неудобно идти, когда руки связаны.

Хорошо, что не за спиной.

И все одно слабое утешение, а другого нет. Забрали сумочку. Револьвер. Кто-то и обыскать предложил, да не посмели, к превеликому облегчению Евдокии. Зато вот руки стянули хорошо, веревочка тонкая, что нить, но поди-ка ты ее разорви.

Евдокия пробовала.

Знала наперед, что не выйдет — не стали бы рисковать разбойнички, — но и не опробовать не могла. Крепка оказалась.

— Она в соке белынь-корня вымочена, — счел нужным пояснить Янек и носом шмыгнул. — Быка удержит.

А Евдокия не бык и даже не корова.

Их куда-то вели, а куда… оглянулась, как с усадьбы вышли, но только и увидела, что марево над серым домом, над колоннами мертвых тополей. Этакое марево только в полдень и бывает, на самом солнцепеке, а тут…

— Иди, иди, не оглядывайся, тебе оно ни к чему. — Янек вышагивал рядом. Пистолет убрал, да и обрез на плечо закинул. Глядится веселым, насвистывает под нос песенку о разудалой мельничихиной дочке, да только свист нет-нет и срывается.

И улыбочка его ненастоящая, нарисованная будто.

Уголок губы дергается.

И в глазах — страх. Евдокия только разок в те глаза заглянула, как самой стало жутко… что случилось в том доме? Спросить? Не скажут. Они уже и не помнят, не желают помнить.

А дорога исчезла, ушла под мох. И под ногами вновь болото, ходит, качается. То пробует Евдокию сухими губами моховых кочек, то вдруг бросает влажную простынь гнилых трав, в которую Евдокия проваливается и выбираться приходится самой.

Ничего.

Выбирается.

И не смотрит на людей, которые столь же старательно не смотрят на нее. Себастьян вот рядом. Идет. Молчит.

Сосредоточен.

О чем думает?

Спросить бы, да как ответит?

— Не бойся, — шепот, который слышен не только Евдокии.

Она не боится. Больше — не боится. Тени? Шорохи? Черная клюква, которая и на клюкву-то не больно похожа, скорее уж рассыпал кто горсть вороньих глаз. И те прижились, прикорнились, глядят на Евдокию снизу вверх. Прицениваются.

И поневоле она расправляет плечи.

Подбородок поднимает.

За этими глазами та стоит, которая соперница, которая, надо думать, куда краше Евдокии… Хозяйка… колдовка… и разумно было бы участи своей опасаться, потому как ничего хорошего Евдокию не ждет, раз посмела она вызов бросить.

И она опасается.

Где-то во глубине души, да только все равно не отступит.

— Дуся, — Себастьян ускорил шаг, встревая между Евдокией и Янеком, — сделай лицо попроще…

— Что?

— Уж больно вдохновленное оно у тебя. С таким лицом только зло в прах и повергать.

Издевается?

С ним никогда не поймешь. Идет, ногами длинными болото мерит, ни дать ни взять — цапля голенастая. И руки-то спутанные не мешают.

— Видишь ли, Дусенька, — Себастьян вертел головой, озираясь с немалым любопытством, — зло повергнуть мы всегда успеем. Но для началу нам бы Лишека вытащить. А то ж оно как бывает? Сотворишь вот ненароком торжество добра, а потом глядь — и что? И получается, что оное добро похуже того зла бывает… зло, как и бомбу, ликвидировать надо с разумением.

— Сочувствую, — сказал Янек, перекладывая обрез с левого плеча на правое. — Ваш кузен, панна Евдокия, вовсе разумом повредился. Тут оно обычное дело…

Признаться, Янек в нынешней ситуации чувствовал себя препаскуднейшим образом.

Он, конечно, разбойник и злодей, как то написано в полицейском протоколе, который, собственно, и стал причиною Янекова позорного бегства на Серые земли, ну и еще, пожалуй, жажда подвига нечеловеческого, который, мнилось, свершится быстро, без труда и ко всеобщей радости. С подвигом как-то не заладилось, а вот житье привольное пришлось Янеку по душе. До вчерашней ночи, о которой он и вспоминать-то страшился.

Нет, Янек видел не все.

И память-то на дырах, что поеденный молью половичок.

Спал он. Крепко спал. И видел себя, овеянного славой, быть может, почти готового позировать на памятник великому литератору и государственному деятелю. А после сон вдруг закончился.

Резко так.

Закричали.

Нет, сначала Янек проснулся, а потом уже закричали. И так страшно, будто бы с живого человека шкуру драли. Он-то, конечно, такого не видывал, при Шамане народец разбойный озорничать остерегался, но Янек думал, что если б с живого сдирали, то так бы и кричали.

Крик захлебнулся.

А дом… с ним что-то происходило.

Янек не собирался выяснять, что именно, небось не дурак, чуял, что уходить надобно… до двери добег, пусть бы лестница под ногами ходуном ходила.

А за дверью громыхала гроза.

Летела по небу охота, и Янек своими вот глазами, чтоб ему ослепнуть, ежели врет, разглядел и Охотника, и свору призрачных псов его… и как ему было? Дом разворачивался, выворачивался наизнанку, темно-красную, мясную будто бы. Гнилью от нее тянуло, тьмою, что расползалась по грязному полу, и кого коснулась, тот криком исходить начинал и таял.

Тогда-то Янек и решил, что пришел его час.

Уже и помолился, хотя прежде никогда-то себя молитвою не мучил, полагая делом пустым богов по малой нужде тревожить. Тут-то… не боги отозвались.

— Хочешь выжить? — спросил женский голос.

И вновь тьмою пахнуло, но иного свойства. Эта тьма обволокла Янека, она была точно мамкин кисель овсяный — густая, липкая. Мерзотная, что и не представить. Она просачивалась в рот, нос залепляла, но дышать Янек мог.

— Хочешь? — И волос его, небось разом седины добавив, коснулась ледяная рука. — Если хочешь, то кивни.

Он и кивнул.

А что? Он и вправду жить хотел. Кто бы не хотел? Смерть лютая, она, может, героизму и очень близка, да только Янеку такой героизм крепко не по нраву. Да и, подумать если, кто об нем узнает? Вот и выходит, что отказываться Янеку никакой выгоды.

— Тогда я тебе помогу. А ты поможешь мне…

Согласился.

И да, вывела она из дому что его, что иных людей. А после и к дороге.

Сказала, мол, идите… и пошли… к самому дому пошли. Что им еще оставалось? Гибнуть почем зря за людей незнакомых? Или за Яську вон, которая сама в бедах своих виноватая. Не водилася б с упырем, глядишь, и жила бы… и Шаман тоже, упрямый-упрямый, но только кто он супротив самой-то?

Янек рассказывал, вовсе не исповедуясь.

И прощениев просить не собирался.

Он свою судьбу сам выбрал… а каяться в том — покается, когда придет его час перед богами встать да держать ответ за все дела, что добрые, что дурные.

— Ох дурак, — покачал головой Себастьян.

— А ты умный, значит? — На дурака Янек обиделся и обрезом в бывшего студиозуса, который вовсе не студиозусом — от собака! — оказался, ткнул, чтоб, значит, не обзывался и вообще место свое знал. — Был бы умным, не совался б сюда… а так, гляди, может, приглянешься ей, то и пощадит. Главное, гонор свой не показывай. Гонорливых она страсть до чего не любит…

Сказал и замолчал.

Выли собаки, душевно так, с надрывом, и голоса их доносились с улицы, заглушая что стрекот сверчков, что ворчание панны Арцумейко, этаким беспорядком недовольной.

Квартирная хозяйка явно чувствовала, что вот-вот случится неладное, а главное, что она, панна Арцумейко, не только не сумеет этому неладному помешать, но, что куда важней, окажется и не в курсе происходящего. Грядущая неосведомленность терзала ее, заставляя отложить и вязание, и весьма прелюбопытную книженцию за авторством некоего пана Зусека, в коей повествовалось о семидесяти семи способах дожить до ста лет.

Панна Арцумейко только до двенадцатого дошла, в котором настоятельно рекомендовались прогулки. Вот она и гуляла, конечно, не по парку, но по палисаднику, помахивая зонтиком и матеря собак. Не унимались, шальные… а луна вновь налилась, повисла перезрелым ранним яблоком, аккурат что твоя золотая ранета… но ведь полнолуние минуло не так давно… или только казалось, что недавно?

Панна Арцумейко нахмурилась, силясь припомнить, когда же было оно…

Память подводит?

Плохая память — первый признак грядущей старости, и пан Зусек, умнейший, видать, человек, советовал память оную тренировать запоминанием чисел и слов.

И еще пить натощак виноградное масло.

Масло панна Арцумейко решила купить завтра же, а пока… пока тренировалась.

На собаках.

Ишь, заходятся… голосистый кобель, это, стало быть, Вертушкиных, которые на улочку въехали всего-то десять лет тому, а уже ведут себя так, будто всегда тут жили. Она ходит павою, глядит на соседей свысока, он и вовсе, когда случается панну Арцумейко встретить, кивает лишь. Ни разу здоровьем не поинтересовался и о себе не сказал ничего… а кобеля завели. Преогромного, косматого… кого стерегутся? Разве ж честным людям цепной кобель нужен? Они завели, а панне Арцумейко слушай теперь…

Подвывает ему старая сука пана Завжилика, вот же скверного норову человек! Вечно ему все не так, все неладно. А главное, что говорит-то так, свысока. Мол, его матушка шляхетного роду была, древнего, славного… и все прочие, значится, ему не чета. А сам-то живет бобыль бобылем. Ни жены, ни детей, ни внуков, только эта вот старая псина неизвестной породы, небось больше никого и не нашлось, готового терпеть вздорный его нрав. Хотя ж, следовало признать, что собою пан Завжилик был куда как хорош. Статен. И седина ему к лицу. Он-то, не то что иные нонешние мужчины, волос не красил, силясь глядеться моложе, и даже воском не укладывал, а укладывать было что.

Не полысел… собственный супруг панны Арцумейко и в молодые годы не мог шевелюрою похвастать, а к сорока и вовсе сделался неприятно плешив. Еще и животаст, неповоротлив… нет, супруга покойного панна Арцумейко любила преданной вдовьей любовью, дважды в неделю протирая его портрет влажной тряпочкой. И на могилку наведывалась исправно.

Вновь взвыли псы, а потом и смолкли вдруг. А луна сделалась больше, ярче… светит, что фонарь електрический, ажно глаза от этого свету слепит. И оттого мельтешат перед глазами мошки мелкие, синие да красные…

— Кыш пошли! — Панна Арцумейко вытащила веер, приобретенный ею на развале. Веер был хорош, из железных пластин сделанный, он немало весил, зато и являл собою украшение, вдовы достойное.

Не какие-нибудь там перья легкомысленные.

С веером стало легче.

Панна Арцумейко дошла до заборчику, с тоскою подумав, что давно следовало бы его подправить, подкрасить, но разве ж дождешься от сыновей этакой-то ласки? Заглядывают в отчий дом раз в месяц, а бывает, что и того реже. И все-то им недосуг, и все-то заняты, а посторонних людей для этакого дела нанимать… как знать, не попадутся ли проходимцы, которые сначала заборчик подправят, а после и дом обнесут…

Она стояла, глядя на улочку, вымощенную светлым камнем. В лунном свете он лоснился, точно маслом смазанный. И было сие непривычно, хотя ж красиво. Подумалось вдруг, что никогда-то за жизнь свою панна Арцумейко не совершала ночных променадов и вообще жизнь ее была напрочь лишена всякой романтики. Прежде обстоятельство это не причиняло панне Арцумейко печали, но вот нынешней ночью накатила вдруг тоска страшная… а ведь жизнь-то и закончится вот-вот. И как оно будет? Примерная жена, достойная вдова — на могилке напишут так или еще как, красиво. Надо будет набросать эпитафии, чтоб детям было из чего выбирать, а то, зная их, согласятся на первое же предложение похоронной конторы.

В конторе, всем известно, мошенники сидят.

И плагиаторы.

Но дело не в эпитафиях, а в том, что помрет панна Арцумейко, так ни разу не осуществив столь простого деяния, как романтическая прогулка под луной.

И она решилась. Стиснув веер в руке — вес его придавал панне Арцумейко уверенности, — она шагнула за калитку. Конечно, для романтики требовался мужчина, спутник, но… где ж его взять-то в полночь? Мужчина не стакан муки, у соседки не займешь…

Отогнав сию глубокую мысль, панна Арцумейко чеканным шагом двинулась вдоль дороги. Соседи спали… во всяком случае, окна домов их были темны. И ладно, никто не возьмется сплетничать, что панна Арцумейко в свои-то годы вовсе из ума выжила.

Она не выжила.

Она, может быть, только-только вжила. Недаром пан Зусек настоятельно рекомендует совершать необдуманные поступки, дескать, спонтанность только молодости свойственна. И ежели так, то панна Арцумейко будет спонтанна, а значит, и молода.

Блестела дорога.

Назойливо пахло розами и жасмином, кусты которого разрослись вовсе уж бесстыдно. Помнится, во времена девичества панны Арцумейко жасмин называли разлучником и у домов старались не высаживать… а тут… все позабыли словно… особенно Тетюшкины. От неугомонное семейство! Она вечно на сносях, он — в делах. Дети суетливые, наглые, так и норовят, приличия нарушив, на чужой участок залезть. Старшие небось прошлым годом георгины потоптали, больше ведь некому… а Тетюшкин, чтоб ему икалось, вместо извинениев стал доказывать, что панна Арцумейко сама виновата, не огородила, стало быть… мелькнула вдруг лишенная всяческого благообразия мысль, что будет в высшей степени справедливо, ежели панна Арцумейко наломает себе жасмину. А что, кусты вон огроменные… никто и не заметит, а если и заметит… нет, не заметит, конечно. Спят все… время-то позднее, жиличка и та угомонилось, что вовсе для нее не характерно.

Странная девка.

Ну да боги попустят, выйдет замуж, образумится. А жасмин панна Арцумейко в гостиной поставит. Или лучше у жилички в комнатах? У самой-то у нее на жасминовый терпкий аромат мигрень начаться может.

Нет, у жилички букету самое место.

Вот только тугая ветка, сплошь усыпанная крупным белым цветом, никак не желала ломаться, она гнулась, раскачивалась, а после вовсе вывернулась из пальцев панны Арцумейко, пребольно по ним хлестанув. Это было прямо-таки оскорбительно!

И панна Арцумейко сунула стальной веер под мышку. Она не привыкла отступать. И уступать какому-то там кусту точно не собиралась.

Взявшись обеими руками за ветку, панна Арцумейко потянула ее на себя.

Куст захрустел.

Затрещал.

И ветка будто бы поддалась, согнулась плетью, но вдруг из самого жасминового нутра вылезла харя, уродливей которой панна Арцумейко в жизни не видела.

Харя была собачьей, аккурат что тот кобель цепной, премного раздражавший панну Арцумейко самим фактом своего существования, только много, много больше. И глаза еще красным полыхали. От удивления — все ж таки сколь много всякого скрывают благообразные соседские кусты — панна Арцумейко ветку и выпустила. А та, распрямившись, хлестанула тварь прямо по влажному темному носу.

Чувствительно, видать, хлестанула…

Тварь взвыла дурниной и подскочила… панна Арцумейко тоже взвыла, надеясь втайне, что не дурниной, а так, как полагается выть женщине, попавшей в затруднительные обстоятельства.

— Боги милосердные! — возопила она, поднявши очи к небесам, однако богов ей явлено не было, но только лишь та самая, не ко времени вызревшая луна.

Тварь же, видать, тоже сообразила, что деваться панне Арцумейко некуда, и вылезла на дорогу. Ох ты ж, Иржена милосердная… как можно этакое страхолюдство вынести-то?

Панна Арцумейко перекрестилась и веер перехватила поудобней.

Монстра… монстра не спешила нападать. Стояла на задних лапах, коротеньких, каких-то скукоженных, хвост поджимала. Спина ее поднималась горбом, бугрились мышцами плечи. Шея была коротка, а голова гляделась несоразмерно маленькой.

— Кыш пошла, — строгим голосом, который все же дрогнул — а что, ведь панна Арцумейко, если разобраться, живой человек и страхам подвластная, — сказала она твари.

Та зарычала.

И подобралась ближе. На шажок всего… а ведь лапы-то, лапы огроменные… с когтями, что ножи мясницкие… и клыки в лунном свете поблескивают выразительно.

Слюна капает.

Хоть бы не бешеная… почему-то сама мысль о том, что погибнет панна Арцумейко от клыков бешеной монстры, никак не желала укладываться в голове. Быть может, оттого, что благодаря творчеству пана Зусека вознамерилась она прожить до ста лет, а тут… вылезло… грозится…

Тварь зарычала… громко так, выразительно. И треклятый кобель ответил на него тонюсеньким голосочком…

— Ты… — Панна Арцумейко ясно осознала себя беззащитной бедной женщиной в затруднительных обстоятельствах. Правда, рыцаря, готового с сими обстоятельствами вступить в борьбу, поблизости не наблюдалась. — Ты… пшел отсюдова…

Она замахнулась веером.

— Ходят тут… всякие… — От собственной смелости голова шла кругом. — Мешают приличным людям отдыхать!

Она наступала, грозно размахивая веером, будто бы тот был не веером, но мечом.

И монстра, ошалев, видать, от этакого произволу, пятилась… пятилась… а упершись задом в заборчик, соседский, пана Завжилика, опомнилась.

И рявкнула.

Так рявкнула, что панна Арцумейко присела от страху.

Она почти смирилась с неизбежностью смерти, но, силясь отстрочить ее — все ж таки на оставшуюся жизнь имелись у панны Арцумейко планы, — выставила перед собою веер. Не спас бы веер, совершенно точно не спас бы…

Монстра приближалась неторопливо, как-то припадая на левый бок. Скалилась. И, подобравшись к панне Арцумейко вплотную, дыхнула в самое ее лицо. И дыхание это, горячее, зловонное, заставило панну Арцумейко перекривиться.

Зубы чистить надобно!

Порошком!

Мысль сия была, несомненно, несвоевременной… и помолиться бы о спасении грешной души, покаяться, да только какое покаяние, когда в самое лицо гнилью дышат? Только так панна Арцумейко подумала, как грянул выстрел.

Вот прямо над головою и грянул.

Тварь подскочила на четырех лапах, закружилась, подвывая…

— Ишь ты, — голос пана Завжилика звучал рядом, — шустрая какая! А вы, панна Арцумейко, смотрю, женщина крепкая… иная бы в обморок грохнулася…

В обморок грохнуться панне Арцумейко мешало чувство собственного достоинства, а еще заборчик, на который она благоразумно оперлась. И теперь обмахивалась веером с видом пренезависимым. На самом же деле сердце ее колотилось, ноги дрожали, а в голове вертелась одна-единственная мысль — романтические прогулки до добра не доводят.

Вон сказывали в цветочном клубе про чью-то не то внучку, не то дочку, не то вовсе воспитанницу, которая имела необыкновенную склонность к вечерним променадам. И хотя ж совершались оные исключительно под присмотром компаньонки, но все одно закончились побегом.

А спустя полгода девица объявилась.

На сносях.

И ладно что на сносях, теперь это панне Арцумейко не казалось столь уж жутким поворотом событий. Но ведь и по-иному все повернуться может! Выйдешь вот так вечерочком жасмину нарвать, роз чужих понюхать, а тебя возьмут и сожрут самым бесстыдным образом.

Меж тем пан Завжилик вновь выстрелил, и тварь, кувыркавшаяся в пыли, вскочила.

Клацнули зубы.

Тишину слободы нарушил ужасающий вой… монстра взвилась на все четыре лапы, немалым весом своим обрушившись на забор панны Арцумейко, который этакого столкновения не выдержал, и поскакала.

— Мои розы… — всхлипнула панна Арцумейко, ибо роз и вправду было жаль.

В этом году она собиралась представить их на ежегодной цветочной выставке, а еще заявку подала на звание лучшего палисадника… зря, что ли, беседку весною справила… и лавочки кованые…

— Мои розы… — Она готова была разрыдаться. — Он потоптал мои розы! И… и ирисы тоже!

— Я вам новые куплю, — отмахнулся пан Завжилик, который происшествию был рад. Скучно жилось ему в мирной слободе.

В молодости пан Завжилик отличался неспокойным характером, каковой и подтолкнул его к побегу из дому, а такоже стал причиной многих жизненных неурядиц. Однако же к нынешним своим годам, объездив половину мира, побывав в таких глухих местах, о которых познаньские благородные дамы едва ли слышали, он вернулся к родному порогу.

— С-спасибо. — Панна Арцумейко приняла руку, любезно предоставленную паном Завжиликом. Во второй он держал ружье вида пресерьезного. Экие, однако, у соседа увлечения. — Но мой палисадник уже не спасти… посмотрите только, что он сотворил!

Сломанный забор. Кусты растрепанные… и драгоценные ирисы хольмской селекции, на которые панна Арцумейко возлагала немалые надежды — небось больше таких ни у кого не было, — вывернуты с корневищами, растоптаны…

— Удивительная женщина! — Пан Завжилик поцеловал руку. — Я видел, сколь решительно противостояли вы этой твари… признаться, опасался, что не успею, но вы… вы поразили меня в самое сердце своею отвагой!

Он говорил пылко.

И панна Арцумейко, глядя на соседа, вдруг подумала, что иногда от романтических прогулок есть толк… конечно, она не собирается заводить тайного романа, не в ее-то годы, но…

— Вы меня спасли…

— Я был счастлив… и буду еще счастливей, если вы позволите мне исправить все это. Вижу, вы высадили «Лунную ночь». — Он выпустил руку панны Арцумейко, чтобы поднять сломанный цветок. — Изысканный сорт, но, как по мне, слишком капризный… слышали о «Темном бархате»?

Панна Арцумейко кивнула, проникаясь к соседу еще большим уважением. Оно, конечно, и монстру прогнал, но с ружьем любой мало-мальски приличный мужик сладит, а вот чтобы оный мужик и в ирисах разбирался…

— Мне прислали несколько корневищ, как раз искал место… и если вы сочтете возможным принять подобный подарок…

— Мне крайне неудобно…

…принимать подарки от соседа… но «Темный бархат»… если это и вправду он, то на следующий год победа будет за панной Арцумейко…

— Вы меня очень обяжете…

Панна Арцумейко была разумной женщиной с немалым жизненным опытом. А потому позволила себя уговорить достаточно быстро.

Евдокия закрыла глаза.

И открыла.

Ничего не изменилось.

Вот каменный круг, и от глыбин этих, наполовину в землю вросших, тянет холодом. Трава пожухла. Солнце слепит, да только не греет.

Солнца этого, яркого, точно намалеванного наспех на небе, слишком много, а все одно — вот диво — не хватает. И Евдокия мерзнет. Но не только ей холодно, серым людям со стертыми лицами, которые подобрались к самому кругу, встали, окружая, тоже зябко.

Не выпустят.

И как быть? Оставаться на границе?

Ступить в тень камней… ей позволят войти, но вот выйти…

Ее ждут.

Там, в круге, ждут.

И колдовка, которая сама стоит на границе, не смея ступить на выжженную землю, не зря привела Евдокию сюда. Она, колдовка, говорит и говорит, силясь скрыть за словами то, что здесь, на этой стороне, в этом месте, она почти бессильна.

Евдокия решилась.

Наверное.

И шагнула бы, несомненно, шагнула бы, увидев меж каменных теней иные — не то живые, не то примерещившиеся ей… она и руку Себастьянову отпустила. Надо же, а недавно казалось ей, что рука эта — единственная надежда выбраться.

Обыкновенная она.

Князь и не заметил, занятый беседою, как мир вновь переменился.

Евдокия с немалым любопытством — страх ее куда-то исчез — наблюдала за тем, как выворачивается он, мешая краски, лишая их цвета, будто бы вновь меняясь местами с той, забытой стороною. И медленно проступает в прозрачном киселе межмирья силуэт деревни.

Не деревни.

Домишки расползлись, растянулись туманом, а из тумана и вылепился экипаж вида преудивительного… приплюснутый и длинноносый, донельзя похожий на огромную серебристую рыбину, за некою надобностью поставленную на четыре колеса. Рыбина сияла хромом и стеклом.

И колеру была серебристого, разве что без чешуи.

Она медленно ползла, давила колесами траву и остановилась у самого круга, за спиною колдовки, которая — вот диво-то! — ничего не услышала.

Не почуяла.

Распахнулась низкая дверца с золоченым вензелем.

Евдокия завороженно глядела, как коснулся иссохшей земли каблук с кованой подковкой. И рыжеватая пыль осела на лаковой коже ботинка.

Ведьмак пыль стряхнул платочком.

И штанины полосатые оправил.

Выглядел он… нет, Евдокия не представляла, как надлежит выглядеть королевскому ведьмаку в подобной ситуации, но вот… как-то не увязывался с местом нынешним ни белый костюм его, ни платок шейный темно-синего колеру, шитый серебряными пташками, ни уж тем паче бутоньерка с засохшей розой. Только трость из мореного дуба, в серебро оправленная, гляделась уместно.

Он шел и, поравнявшись с Евдокией, подмигнул ей.

Не видят… а ведь и вправду не видят ни Себастьян, ни колдовка… и с чего это Евдокии этакая честь выпала?

— Много будешь думать, морщины появятся, — произнес ведьмак шепотом и бороду огладил. — Хорош?

Евдокия кивнула: куда уж лучше.

— От и ладно, а теперь, детонька, встань-ка князю за спину и помалкивай… а как дойдет до дела, то требуй свое. По закону, чтобы… она не сумеет отказать.

И сам же Евдокию подвинул.

— Не большая нелепость, чем свадьба с простолюдином, — произнес Аврелий Яковлевич, стряхивая полог тишины.

Яська шла сама.

Колени дрожали.

А она шла. Шаг за шагом. Плиты каменные, древние… и про место это братец всякое сказывал. Стало быть, случалось ему заглядывать в деревеньку брошенную? А может, и в сам храм… что он здесь делал?

Разбойники садятся на лавки, будто прихожане достойные.

Лица застыли, будто и не лица — маски благолепные поверх харь истинных напялили. Глаза пустые… неужто и вправду лишились разума? Кричать… звать надобно… но кого звать, когда вокруг не то люди, не то куклы… кукол у Яськи никогда не было.

А хотелось.

Особенно такую, как у Старостиной дочки, чтоб с личиком фарфоровым да в наряде распрекрасном. Он-то потом поистрепался, конечно, и старостиха новый сшила, краше прежнего. Кукле и лицо подновляли красками, отчего выходила она кривоглазою да размалеванной, точно гулящая девка, а все одно такой больше ни у кого в селе не было. И Яська мечтала, как однажды мамка привезет ей с ярмарки такую… или сама Яська купит… мечтала, стало быть, а после забыла про мечту. Револьвер вот купила, штаны… а куклу — так и нет. И выходит, что Яська вот-вот помрет, так и не поигравши с той замечательной куклой.

Слезы сами собой поползли.

— Отпусти, — попросила, зная, что не отпустит.

Боится.

Янек покачал головой и взгляд отвел. Он неплохой парень… и книжку вот написать хотел про героя, про подвиги… написал бы, если бы оно иначе все вышло.

— У меня выбора нету, — сказал шепотом и к алтарному камню подпихнул. — Иди, Ясь… лучше сама иди… я постараюся, чтобы не больно…

И еще жалобней, точно убеждая себя самого, повторил:

— Ты ж понимаешь… выбора нету…

На них смотрели.

А ведь Янек в своем разуме остался. И при воле. И при оружии… а руки связаны, если б свободные были, Яська б попробовала счастья. Лучше уж так помирать, чем овцою, которую прирежут вот-вот…

— Хочешь? — Янек снял с пояса флягу. — Она сказала, что глотка хватит… один глоток, и ты уснешь. Сны красивые… знаешь, как в книжке…

— Не надо.

— Почему?

Спящих, наверное, резать проще.

— Я не хочу, чтобы как в книжке.

Проход узкий. Алтарь расколотый, покрытый засохшей кровью, точно коростой. На него и глядеть-то отвратительно.

— Дура ты, Яська. — Янек головой покачал и флягу убрал. — Ложись.

— Нет.

— Брысь, Куша…

Повиновались.

Скрутили.

Уложили.

Цепями ржавыми, откуда только взялись они, опутали, да так, что и дыхнуть получается не сразу. А лица-то, лица по-прежнему благостные.

И слюна на губах пузырится.

Кровавая.

Значит, и им не жить. Слабое утешение.

— Ты… — Янек погрозил пальцем. — Тихо лежи, ладно?

А глаза-то переменились… прежде, помнится, светлыми были, не то синими, не то серыми, а теперь сделались черны-черны… и глядит из них уже не Янекова растрепанная душонка, иное нечто, чему названия нет. Глядит и скалится.

Радостно ему.

Сладок страх. Не бояться у Яськи не выходит, все ж таки убьют вот-вот…

— Я… тебя не прощу…

Ему не нужно прощение Яськи.

Он смеется, и на хриплый его смех отзывается мертвый колокол. Гул его наполняет храм и переполняет, и саму Яську до краев… как удержать? Силы слишком много… и она корежит, мнет, грозя вылепить подобие твари, застывшей над нею же с ножом.

Никогда.

— Fiat firmamentum in medio aquanim et separet aquas ab aquis, quae superius sicut quae inferius et quae iuferius sicut quae superius ad perpetranda miracula rei unius.[3]

Голос его звучал издалека.

И Яська слышала его, не могла не слышать, каждое слово ложилось на грудь ее невыносимой тяжестью…

— Sol ejus pater est, luna mater et ventus hanc gestavit in utero suo, ascendit a terra ad coelum in terram descendit.[4]

Огромным усилием воли она открыла глаза.

Темно.

И в темноте белым пятном, круглой колдовкиной луной, виднеется лицо твари. В нем не осталось ничего от Янека, раздутые, растянутые черты, и Яське жуть до чего хочется поправить все.

Дозваться.

А в руках его — нож.

— Стой! — Этот голос оборвал нить заклятия, позволил Яське сделать вдох.

И выдох.

— Отпусти ее.

Она изогнулась, вывернулась, пытаясь разглядеть хоть что-то в наступившей тьме. Владислав был частью ее.

Он шел спокойно, будто и не было в храме никого, кроме них с Яськой. Улыбался даже.

— Отпусти ее, и никто не умрет, — сказал Владислав, остановившись в трех шагах от алтаря. Он бы и дальше пошел, но черный клинок уперся в грудь Яськи.

Она видела его отчетливо.

Гладкий. Острый. Каменный.

Она чувствовала холод, что проникал сквозь тонкую ткань рубахи. А еще — голод. Нечеловеческий, но лютый, с которым не управиться Янековой руке. Стоит ей ослабнуть на мгновение, и клинок вырвется. Он пропорет и тонкую ткань рубахи, и кожу, войдет в тело, что в масло.

— Подчинись, и никто не умрет. — Тварь утомилась говорить Янековым голосом, а собственный ее был сиплым, свистящим. — Поклонись Хозяйке… принеси ей дар…

Владислав вздохнул. Все-таки убивать без особой на то нужды он не любил. А уж в местах подобных нынешнему сие вовсе было не благоразумно.

Лишило ли оно сил?

Отчасти.

Большей части, да ему и меньшей хватит.

Что же до даров, то Владислав принесет их, раз уж просят.

Взмахом руки он вспорол горло ближайшему разбойнику, отворяя кровь, которая пахла не кровью, но ядом. И отступил, позволяя телу упасть.

— Стой!

Хрустнула в ладони чья-то шея.

Пальцы левой руки пробили грудину, вцепились в сердце, которое еще билось, было горячим. И на мгновение появилось желание впиться в это сердце зубами.

…как тогда…

…много лет минуло, но разве забыл он вкус чужой крови? И сладость плоти врага… и как боялись они — не смерти, но именно того, что будут сожраны…

— Стой! — взвизгнул Янек.

И клинок опустился. Прикоснулся к груди.

— Стой или…

Ему не позволили договорить. Всколыхнулась тьма, распласталась по проходу, поглощая кровь, которую столь щедро лил Владислав. Тьма тоже была голодна и дрожала от голода. И тот, кого вела она, ощущал эту дрожь.

Он же, ступив на холодные камни, повторил:

— Стой.

Правда, обращаясь уже не к Владиславу, но к Янеку. И голос этот заставил тварь дрогнуть, отступить, а сам Янек… он был слишком слаб, чтобы удержать клинок. Или тот почуял, что жертва вот-вот выскользнет. Разве можно было допустить подобное?

Больно не было.

Ни на секунду больно не было.

Не соврал… а жаль, быть может, если бы стало больно, Яське удалось бы зацепиться за жизнь. Она ведь хочет жить… очень хочет жить.

И дышать.

А тяжело. Из груди рукоять клинка торчит… и дышать совсем не получается. Она все равно пробует, но захлебывается чем-то кислым… и так холодно.

Кто-то кричит.

Страшно, когда так кричат. Яська заткнула бы уши, лишь бы не слышать этого крика, но на руках ее — холодное железо… холода очень много…

А силы уходят.

С кровью, наверное… куклу так и не купила… чтобы фарфоровая и в платье, как у городской барышни… шляпка, сумочка… у самой-то никогда ни шляпки, ни сумочки… а медальон, Владиславом подаренный, отобрали… это неправильно, и Яська сама виновата… надо было уезжать, когда возможность такая была. Она осталась.

И вот теперь умрет.

— Тише, любовь моя…

Смешной какой. Разве так говорят? Любовь его… нежить не умеет любить, а люди предают. Кому тогда верить?

— Я долго ее не удержу, — раздался незнакомый голос. — Прощайтесь.

И в этом голосе Яське послышалось… сочувствие.

А Владислав был черен.

Грязен.

И кровью от него пахло.

Не пахло — воняло.

— Прости, — он склонился к самому лицу.

И цепи вдруг ослабли.

— За что?

Его-то за что прощать, если Яська сама кругом виновата.

— За то, что не уберег…

Нежить не умеет плакать. И на щеках его не слезы — кровь… а почему-то кажется, что плачет… глупость какая… и дотянуться бы, прикоснуться… проверить, да только сил совсем нет.

— Ты… не мог…

— Должен был.

— Она… сказала… поймает… я боялась, что ты придешь… а она тебя… снова…

Владислав покачал головой:

— Я не совсем то, чем она меня представляет.

— Владислав…

— Потерпи, любовь моя, скоро все закончится.

Яська и сама знает, чувствует. И то удивительно, что она все еще жива.

— Владислав… пожалуйста… поцелуй меня.

— Ты…

— Поцелуй… обидно умирать, так ни с кем и не поцеловавшись… — Она облизала сухие губы. — И… и мне жаль… я все не могла решиться, а теперь… я бы и не думала.

Он наклонился к губам, касаясь их осторожно. И собственные его были измараны кровью. А она оказалась вовсе не соленою, как то говорили. И не горькой.

Сладкая-сладкая, как малина.

— Закрой глаза, — попросил Владислав. — И не бойся… пожалуйста, не бойся.

Яська и не боится. Чего? Смерти? Так все ведь рано или поздно… вот и Яськин срок пришел. Но смерть ее тиха, баюкает на волнах. Тело не болью полнится, но странною негой…

— Сколько ты сможешь продержать ее?

Зигфрид пожал плечами.

Минуту.

Десять.

Час. Это место давало силы, но оно было коварно, а потому Зигфрид не мог сказать, когда силы эти иссякнут. Пока есть, он будет держать душу в мертвом уже теле.

Ему было жаль.

— Мне нужно несколько минут. Ты… не станешь мешать? — Руки носферата легли на рукоять.

А Зигфрид покачал головой.

Не здесь.

И тьма, сытая, ленивая, окутала ноги его, мурлыча от удовольствия. В утробе ее косматой перекатывались клочья пыли, и страха, и боли, и всего, что только сумела собрать она в этом замечательном месте. Тьме больше не хотелось воевать, она желала ласки и тянулась к рукам Зигфрида, подставляя колючий хребет. Пальцы вязли в пуховой ее шерсти, которой — Зигфрид понимал это прекрасно — не существовало. Но он все одно гладил тьму.

Слушал.

И на носферата, которого, если по-хорошему, стоило бы уничтожить, глядел искоса.

— Тебе меня не одолеть. — Носферат вытащил клинок и наклонился к ране. Кровь выходила толчками, и при каждом тело девушки вздрагивало.

— Как и тебе меня.

— Нам нет нужды воевать. — Пальцы носферата вошли в рану, расширяя ее. И если бы не воля Зигфрида, девушка бы закричала от боли.

Но она спала.

Зигфрид надеялся, что не разучился дарить хорошие сны.

— Ты — чудовище.

— Не большее, чем они. — Носферат пальцы облизал и зажмурился, а когда открыл глаза, то были они черны. — Вы, люди, слишком часто называете нелюдью тех, кто имеет несчастье отличаться от вас. Тогда как сами порой ведете себя хуже упырей и волкодлаков…

Он склонился над раной, припав к ней ртом.

Пил… и тьма урчала.

Она была напрочь лишена предрассудков.

— Я не отвечаю за всех людей. — Зигфрид присел у треснувшего алтаря. Так было лучше видно.

И ноги скрестил.

Носферат не станет нападать. Тьма была уверена в том, а ей Зигфрид доверял. Во всяком случае, доверял больше, чем кому бы то ни было из плоти и крови.

— Но мой долг уничтожать нелюдей.

— Всех? — Носферат взял девушку за шею.

Сердце еще билось.

Хватит ли у нее сил для оборота? Зигфрид читал, что и здоровые люди переносили его не слишком-то хорошо, порой, невзирая на все усилия носферата, превращаясь не в подобие его, но в низших тварей, полуразумных, ведомых лишь жаждой.

Жаль будет, если девушку постигнет та же участь.

— Нет. — Зигфрид вытащил кошель. — Тех, которые чинят вред людям.

— Я не чиню.

— Ты их убил.

Вампирус покачал головой.

— Они уже не были в полной мере людьми. И… разве некоторые люди не заслуживают смерти?

— Не судите, сказано в Вотановой книге…

— Ежели не имеете на то права, — уточнил носферат.

— А ты имеешь?

Он кивнул.

— Я хозяин этого места… и по праву хозяина предлагаю сделку. — В черные глаза смотреться не следовало. С носферата стало бы заморочить разум, лишить воли, но Зигфрид взгляд не отвел. И носферат, коснувшись измаранной кровью рубахи, продолжил: — Ты поможешь мне сделать так, чтобы она жила. А я… я помогу тебе освободить твоих родных.

— Это…

— Возможно. Я дам тебе кое-что… что подарит им смерть.

Смерть как свобода?

Пожалуй, еще недавно Зигфрид согласился бы. И носферат знал о том.

— Я мог бы солгать, что вытащу их живыми, но мы оба знаем, что это и вправду невозможно. Но и убить их ты не сможешь… сам не сможешь. Думай.

Думать было не о чем.

Но Зигфрид не спешил. А носферат не торопил его. Он гладил бледное лицо девушки, уже не белое — серое. И губ ее касался с такой нежностью, что собственное сердце Зигфрида сжалось от боли.

Почему все вышло так?

Тогда?

Он верил ведь… и любил… и наверное, продолжал любить и после всего… первый год… второй… вцепившись в эту свою любовь, будто бы, кроме нее, не было больше ничего.

Никого.

И даже боль отступала порой… но боль все длилась и длилась, а любовь однажды иссякла.

— Ты ладишь с тьмой. Спроси. Она ответит.

И тьма заурчала, зашелестела украденными голосами. Возможно… не для всех, но для этого, который и вправду Князь.

Хозяин.

— Я… сделаю, что смогу.

Сможет ли?

Жизнь уходит из этого тела. Медленно, по капле, но капель этих не так и много, едва ли горсть наберется. А горсть — слишком мало. Разве что…

Зигфрид вытащил кошель.

— Зубы верлиок. Если я прав, это даст тебе время, а ей — силы.

И не дожидаясь, когда носферат примет этот дар, который и не дар вовсе, но эксперимент, весьма любопытный вне зависимости от результата, Зигфрид подполз к телу.

Первый клык он вогнал в рану, стянутую прозрачной пленкой носфератовой слюны. Та проломилась с хрустом, и пальцы ухнули в теплую влажную дыру.

Ничего.

Так лучше.

— Ты на меня не смотри. — Зигфрид втыкал клыки во влажную кожу девушки. — Ты делай, что собирался… только… если она станет чудовищем, я ее убью.

— Знаю.

— И тебя тоже.

— Если получится.

Носферат провел пальцем по серой щеке.

— Я постараюсь, чтобы получилось. — Последний клык Зигфрид вогнал под нижнюю челюсть. И отвернулся.

Это было ненаучно, но…

…и носфераты имеют право на интимные моменты в жизни.

Или в не-жизни?

Аврелий Яковлевич всегда знал, что рано или поздно, а помрет. Знание сие появилось на свет вместе с ним, а потому представлялось ему же чем-то естественным. Нет, он смерти не желал.

Было время, что и боялся ее, лютой.

Голодной.

Зимней… когда стужа за стеной воет, а сестры хнычут не то со страху, не то животами маются. Муки-то два меха всего и осталось, оттого и мешает мамка ее с дубовою корой, с крапивой сушеной и костьми молотыми. Хлеб получается кислый, к зубам липнет, комом в животе ложится, и нету от него сытости.

Боялся ее, когда самый младший братец помер зимою в люльке.

Когда хоронили его.

И тетку, что от лихоманки сгорела в три дня… и теткиных двойнят, которые на пару дней всего ее пережили. А мамка за то богов благодарила, потому как родня роднею, но всех не прокормишь.

Боялся позже, когда батька вел его, подросшего, на село.

Торговался.

И продавал. А продавец щупал руки да в рот пальцами лез, зубы проверяя.

Боялся, когда впервые ступил на корабль, представляючи, что корабль оный, громадиною глядящийся, на самом-то деле щепочка малая на водах морских… и катит море щепочку эту, перекидывает с ладони на ладонь, потешается. А может, натешившись, и в кулаке стиснуть…

Боялся бури.

И боцманской плетки. Сорваться с вант… упасть в кипучую пасть, из которой возврату не будет… загнуться от кровохлебки, которая кишки крутит… или от пушек вражеских… и плакал от страху, жался к борту, глядя, как перемалывают ядра, цепями связанные, что канаты корабельные, что людей… а после все одно шел в атаку, как велено…

…и когда мачта упала, тоже боялся.

…и как сила выходить стала, еще больше… а потом ничего, пообвыкся. Куда страх ушел?

А и какая разница, главное, что знание осталось. Человек ли, ведьмак — за всеми она приходит в свой час, ни к кому не припозднится.

Ежели так, то и чего трястись хвостом собачьим?

Срам один.

И ныне он тросточку из руки в руку переложил, глянул на небо, которое и на небо-то вовсе не похожее, так, потолок, синею краской размалеванный, да сказал:

— Ежели мы, дорогая моя, энтот вопросец решили, то, может, и пущай себе идут? А мы с тобою побеседуем… по-семейному…

Супружница ненаглядная ладони отряхнула, не то от невидимой паутины избавляясь, не то новое заклятие готовя. Пальцы вон шевелятся.

Тонкие.

Белые… мертвые уже. А поди ж ты, шевелятся… нет, мертвяки, которые шевелятся, давно уже Аврелия Яковлевича не удивляли, небось по его ведомству и проходили, но те мертвяки, ежели можно так выразиться, были ему посторонними.

А тут вот…

— Пускай идут, — согласилась она, слегка скривившись.

В прежние-то времена донельзя злила ее эта неправильная Аврелия Яковлевича речь. А ему нравилось дразнить.

И речью.

И повадкою своей, которая нисколько не благородная…

— Аврелий Яковлевич…

— Иди, Себастьянушка. Вот дороженьку видишь? — Аврелий Яковлевич ударил тросточкой по земле, и дорожка пролегла ленточкой, тонюсенькой, да крепкою.

Выведет.

А там уже… как-нибудь сами справятся.

— Мотор возьмите, — ворчливо произнес Аврелий Яковлевич.

Мотор было жаль.

Даром, что ли, маялся над ним, силясь избавить от обыкновенной для механизмусов слабости… и вышло ладно: по болотам небось, что по дороге плыла, а по дороге и вовсе летела тройкой-птицей, разве что бубенцов под дугою не хватало.

— Потом Гавелу отдашь, евонная придумка. Скажи, что расход керосину дюже велик. Но сзаду еще две канистры стоять. До Кривичевой пади хватит. Атам, глядишь, аптеку сыщете, прикупите…

Взгляд ненаследного князя был столь печален, что хотелось плюнуть ему да в ясные княжеские очи. Иль затрещиною наградить, так сказать, на долгую память да до прояснения в голове.

— Иди ужо.

— Что ж… — Себастьян поклонился. — Надеюсь… увидимся еще.

— А что ж не надеяться, — коротко хохотнул Аврелий Яковлевич. — Всенепременно увидимся.

Прозвучало фальшиво.

А все одно не боялся он смерти.

Дорожка-струна дрожала. Мир терпел. Мертвяки, запертые на изнанке, волновались, чуяли, что не будет обычной их забавы.

И крови.

И вовсе голодными останутся. И плакали этакими писклявыми голосочками, от которых сам воздух звенел, густел, свивался грязной пряжей.

Волки скалились, подвывали.

Экая аккомпанемента образуется… душевная.

— Вот и вдвоем мы остались, дорогой. — Она подняла руки, и рукава платья ее упали, обнажая худые предплечья в зарубках шрамов.

Сколько ж резала себя, дуреха, подкармливая что кровью, что силой клятое это место? Много… и терпела, и верила, будто бы честный размен идет. Да только Хельм никогда-то с людями честен не бывает.

Бог он.

А с богов спрос иной.

— Сам на алтарь ляжешь?

— Так нет алтаря, куда ложиться? — Аврелий Яковлевич оборвал дорожку-нить.

— А ты на травку…

— Только если ты рядышком… помню я одного раза, когда ты, да я, да травка… славно отдохнули.

Фыркнула и голову запрокинула, ни дать ни взять — кобылка норовистая.

— С алтарем ежели, думаю, то и обычными людьми обошлись бы… для того он вам надобен был?

Она легонько шевельнула мизинчиком, и проклятие, черное, душное, упало к самым ногам Аврелия Яковлевича. Обняло ботинки, проросло сквозь кожу их… а ведь хорошие, удобные. Жалко. Почернели да прахом пошли, следом и штаны…

— Эк ты… — Проклятие это Аврелий Яковлевич платочком стер, а его же к ногам супруги бросил, только полыхнул этот платочек белым пламенем, только-только травки коснувшись.

— Как уж есть…

Силы у нее имелось с избытком.

Темной, дурной… и шла она легко.

Выплескивалась дурманом. Тьмою живой, криком немым, от которого уши заложило. И потекло по шее что-то, небось кровь… волки вон и те заволновались.

Расселися почетной стражей.

Не воют хоть.

А может, и воют, да только не слышит Аврелий Яковлевич. Оглох он от этакой супружеской ласки… и отвечать надобно — силой на силу.

Ударом на удар.

Не жалеючи. Не отступаючи, потому как и она не пожалеет.

Не отступит.

Сила схлестывалась с силой. Переплеталась огненною жгучей лаской.

Или ледяной.

Все одно жгучей, смертельной… такую как выдержать? А держал… кровью захлебывался, а держал… и земля ходуном ходила, силилась скинуть упрямца, но куда ей супроть моря-то? Выстоял… и небо, когда на самые плечи рухнуло, удержал. Весу-то в нем, если разобраться, мало больше, чем в мачте той…

Гроза пошла.

Черная.

Вихрем силу закрутило, растянуло да выплеснуло, точно кровью из распоротого горла. И ничего… упал бы, когда б не она.

Обняла. Удержала… сама на коленях. И лбом ко лбу прижимается, в глаза глядит.

— Доволен? — спросила губами одними.

А губы те черны.

И лицо черно, проросло дурной травой, волосяным корнем… и она на руки свои глядит, усмехается:

— Вот и… князь, чтоб его… недотравила.

— Упущеньице, — согласился Аврелий Яковлевич. — Что ж ты так?

— Так не я ж… люди… мне отсюда ходу нет… сама бы… — Из глаза выползла черная нить, чтоб к щеке прилипнуть. — Вот и все, да?

— Кто ж его знает? — ответил Аврелий Яковлевич.

Силы и в нем не осталось, той, даденной взаймы Аврельке, мальчишке, батькою проданном, чтоб младшие жить могли… а другая вот была еще. Только и ее тянула проклятая трава.

— Все. — Она улыбнулась.

Хорошо она улыбаться умела. Ласково.

— Я умираю… и ты умираешь…

Может, и так оно.

Да только все одно не страшно, холодно только. И холод заставляет прижимать к себе хрупкое ее тело, легкое.

— Не смотри на меня… я…

Стареет.

Уходят дареные годы песком, водой… грохочущей грозой, которая почти выметнулась в другой, настоящий, мир.

— Это ничего… для меня ты всегда была красавицей.

— Ничего-то ты в красоте не смыслишь… — Бледная кожа рассыпается пеплом, остается на пальцах, на губах, кисло-сладкая, терпкая, с запахом лилий.

И только нити чужого проклятия падают на траву.

— Может, и так… хочешь, поцелую?

А глаза прежними становятся.

Ненадолго.

— Хочу… у тебя еще получится уйти.

Может, и так, да не привык Аврелий от смерти бегать. Да и…

— Дурак ты…

— Какой уж есть.

Слова тают.

И мир этот, неправильный, вывернутый наизнанку.

И мертвяки. Небо почерневшее, опаленное. Луна… а волки все же воют. Или кричат? Какая разница, главное, что она уже почти и не дышит. Голову на плечо положила.

Спит.

Можно представить, что спит. И он, Аврелий, тоже уснет…

Вот и чего этой смерти бояться-то?

Воздух смял Гавриила, размазал по дорожке, которая, казалось, ожила, поднялась жесткою лентой, норовя захлестнуть, спутать и вцепиться гравийными тупыми зубами.

— Нет, сестричка… — Сквозь шум в ушах доносился ласковый голос Каролины. — Его трогать нельзя. Ты же помнишь. Мы договаривались…

Глупая.

Разве с волкодлаком можно договориться?

А губы в крови, и горлом идет… и запах ее острый, лишающий самого Гавриила способности иные запахи различать, дразнит волкодлака.

Надо встать.

И хоть ломит все тело… а руки дрожат… если помрет, то смерть эта будет позорной… запутался в юбках… и шляпка треклятая на затылок съехала, а ленты ее в горло самое впились. Этак и задохнуться недолго.

Шляпку Гавриил содрал.

И платье нелепое. Ныне-то прежний план представлялся глупостью неимоверной… в юбках охотиться… а еще и колдовка… про колдовку не подумал.

— Гляди ты, — восхитилась Каролина, прижавши пальчик к губам. — Какой крепкий, а с виду-то хилым казался, дунуть — и то страшно… видишь, дорогая, до чего опасно недооценивать людей.

Небо дрожало.

И та, вторая, слышала дрожь. Струну, натянутую до предела… небо поблекло.

Луна покосилась.

Мигает.

Двоится… или это в глазах…

А колдовка пальчиком помахала, мол, не шали, Гавриил, все одно ничего-то ты не способен сделать. Против двоих-то… и смешон ты в исподнем.

С ножом в руке.

Кто с ножом на волкодлака ходит?

— Ты, — он вытер кровь рукою, размазал только, — ты его ревнуешь… к другим женщинам…

— Кого? Зусека? — фыркнула Каролина. — Было бы что ревновать…

— Ты его не любишь. Но ревнуешь. Он твоя собственность… должен был видеть только тебя… желать только тебя… а ему…

— Хватит! — Колдовка вскинула руку, да только ничего не произошло… разве что небо вдруг содрогнулось. Загудело, будто по нему молотом саданули.

— И сила твоя заемная… ты ее обратила?

Летиция стояла, обхвативши себя руками, будто пытаясь удержаться на грани. Крылья носа ее подрагивали. А губы кривились не то в усмешке, не то в оскале. В глазах появлялась и исчезала характерная желтизна.

— Ты… она не желает быть такой… — Гавриил переложил нож и отряхнулся. Наставника злила эта его повадка, каковую он именовал собачьею, а Гавриил не мог вот избавиться.

Пороли.

Учили. А он все одно не мог.

— И мне жаль будет ее убить.

— Н-нет, — с трудом разжала губы Летиция. — Йа… с-сама… з-захотела… с-сама…

Она пригнулась, будто намереваясь встать на карачки, и плащ соскользнул. Что ж, не одному Гавриилу ныне по парку в исподнем бегать. Правда, девица эта вовсе была нага, но нагота нисколько не смущала ее.

Видать, у волкодлаков иные представления о приличиях.

Небо полоснуло молнией, яркой, быстрой, что удар хлыста. И голос грома заставил волкодлачиху содрогнуться. Покачнувшись, она почти упала, но устояла в неестественной странной позе, опершись на собственные руки. И руки эти сделались вдруг длинны, вывернулись запястья, вытянулись пальцы, проросли когтями.

— Захотела. — Каролина за переменами наблюдала с вялым интересом, верно, не единожды случалось ей становиться свидетельницей их. И мука на лице сестры, которое медленно плавилось, будто бы кто-то незримый наспех лепил из этого лица новое, стирая прежние черты, вдавливая новые, нисколько не трогала ее. — Она желала отомстить… знаешь кому? Мужчине, который полагал себя не просто сильным, но всесильным. Она имела глупость выскочить замуж… по любви, конечно… по такой любви, которая заставляет терять голову.

Волкодлачиха заскулила.

Ее сотрясала дрожь, а небо тряслось вместе с нею, принимая сухие удары молний. Ветер скользнул по парку прозрачной лапой, сгибая дерева, сдирая с них пропыленную листву. И швырнул в лицо колдовке.

— Она прощала ему все… естественно, из любви… пьяные загулы… девиц непотребных… одна заразила его дурною болезнью, а лечиться пришлось и сестрице. Она пришла за лекарством ко мне, потому как идти к медикусам было стыдно.

На руках проступали жгуты мышц. И кожа лопалась, чтобы после стянуться, прорасти уродливой косматой шкурой. Сгорбленная спина сгорбилась еще больше под тяжестью остова… плечи стали шире.

— И я помогла. Я ей сразу сказала, что надо избавляться от такого мужа. Ему нужно было лишь приданое. Но деньги закончились, а жена осталась. Он сказал, что именно она во всем и виновата… но она терпела… упреки, побои… новую болезнь… терпела и любила, пока этот ублюдок не добрался до ее дочери… ей было годик… плакала громко, а у него с похмелья голова болела…

Нож в руке сделался тяжел.

И ноги точно свинцом налились. И страх поселился, где-то в животе… вспомнилось вдруг, как он туши разделывал, подвешивал на крюк. Ставил таз, ногою ровнял. А после деловито вскрывал одним движением. И в таз валилась лиловая требуха…

— Он сломал ей шею и выставил все несчастным случаем. У него имелись приятели… думал, дорогая жена и это простит, а она решила отомстить… всем: что ему, что его приятелям…

Каролина раскрыла ладонь.

— Надо же… а говорили, что на неделе сухо будет.

Дождь пах сараем, тем самым, старым и полуразвалившимся, в котором обретались свиньи. И требухою. Волкодлачьей сырой шерстью.

Дорогой.

Камнями.

Гавриил закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Время стало тягучим. И страх ушел.

…в круге серых камней было спокойно.

…ветер пел вот также, как сегодня, почти также… о дорогах и людях, о том, что мир огромен и где-то есть в нем место и для Гавриила…

Он вскинул руку, и колдовкино куцее проклятие разбилось о ладонь.

Сознание вновь раздвоилась, и на сей раз Гавриил почти не испытывал неудобства. Он был собою, тенью размазанной, слишком быстрой для твари, пусть и пыталась она поймать.

Огромна.

Страшна.

Быстра для подобных себе… сколько ей лет? Не одна сотня, и душ загубленных — тоже не одна, может, что сотня, может — тысяча… кого по праву, кого нет — не Гавриилу судить.

Он был.

И не был. Он чувствовал гнилое дыхание волкодлака. И вой слышал. И вкус воды ощущал, солоноватой, будто небо и вправду разрыдалось.

Скользкую рукоять ножа.

Шерсть волкодлачью спутанную… еще удивиться успел, хоть и было удивление вялым, отчего шерсть эта спутанная, когда успевает только, ежели волкодлачиха лишь оборотилась… но тот, кем Гавриил тоже был, пусть и не имел этому состоянию названия, не думал ни о шерсти, ни о вони, ни о дожде.

Он взлетел на кривой волкодлачий хребет и стиснул коленями шею. Деловито ухватил за ухо. Потянулся, и так, что собственное тело Гавриила опасно захрустело. Небось после вновь мышцы ныть будут. Но он, другой, никогда-то о мышцах не думал. Он вогнал клинок в массивную шею, аккурат там, где заканчивалась голова.

Мяконькое место.

И шкуру сталь пробила, будто бы была эта шкура бумажною. Нож слегка увяз, наткнувшись на кость, но привычно соскользнул ниже, втыкаясь между черепом и позвоночником…

Волкодлачиха дернулась.

Она еще жила, вернее, пребывала в той не-жизни, которою одарила ее сестрица. И шею вытягивала, норовя добраться до Гавриилова колена, и скребла когтями по траве… и выла… и на бок валиться стала медленно, тяжко. Гавриил, вернее, тот, кто еще был им, успел соскочить, прежде чем волкодлачья туша рухнула на траву.

И от нового заклятия отмахнулся.

А после шагнул к колдовке.

Она все же испугалась… и отступила, попятилась, поднимая юбки…

Закричала.

Голос ее, какой-то чересчур уж громкий, заставил Гавриила поморщиться.

— Не н-надо, — попросил он и для надежности закрыл колдовке рот рукой. Она, непокорная женщина, не желающая понять, что ей же будет хуже, если не замолчит, пыталась вырваться.

Отталкивала. Царапалась.

— П-пожалуйста, — в нынешнем состоянии речь человеческая давалась Гавриилу очень тяжело, — н-не н-надо. К-кричать н-не н-надо.

Отпускало.

Сила уходила приливною волной, оставляя тело изломанным, искореженным даже. И Гавриил вдруг понял, что колдовку не удержит… и она поняла, оттолкнула… вырвалась…

Сбежала бы, но серые фигуры выступили из дождя.

— Помогите! — Каролина бросилась к ближайшей, всхлипывая, заламывая руки. И вид притом имела горестный. — Он… он хотел меня убить…

И пальцем на Гавриила указала.

— Разберемся, — вежливо ответил ей младший следователь Тайной канцелярии. Фетровая его шляпа успела промокнуть насквозь, впрочем, как и костюм, а оттого собою зрелище он являл прежалкое. И осознание сего наполняло сердце следователя глубокой печалью.

— Он… он… вы не представляете! — Каролина всхлипнула и повисла на мокром рукаве. — Он управлял волкодлаком… он натравил его…

— Разберемся, — прервал словоизлияния дамочки следователь, а саму дамочку передал в надежные руки подчиненных. Сам же подошел к волкодлачьей туше, которая растянулась на газоне и, окинув ее размеры — немалые, следовало сказать и для этакой тварюки, — головою покачал: мол, эк оно предивно приключается. — Будьте добры, положите оружие.

К объекту, каковой, ежели по нонешней ситуации, объектом и не был, но являлся уполномоченным представителем королевской полиции, а посему вполне мог стать причиной многих неприятностей, которыми грешат межведомственные разбирательства, он подступался осторожненько.

Актор аль нет, но пока парень производил впечатление душевнобольного.

Стоит в одних подштанниках, нож в руке сжимает.

Нож, что характерно, махонький, да и сам-то паренек, как ни гляди, особо впечатления не производит… ни бицепсов, ни трицепсов, ни прочих приличествующих герою цепсов. Тощий. С животом впалым, с ребрами выпирающими.

И горбится.

Даром что в крови…

— Положите нож, — ласково-ласково попросил младший следователь, который, не глядя на невзрачность этого типуса, не обманывался. Небось не силою слова оный волкодлака уложил…

— Отдай ножик, Гаврюшенька, — присоединился к просьбе Евстафий Елисеевич.

И сам подошел.

Руку протянул.

Нет, про познаньского воеводу говорили, что человек он лихой, бесстрашный, но вот бесстрашие — одно, а неразумное поведение — другое. А ежель этому блажному примерещилась бы нежить какая? И пырнул бы он Евстафия Елисеевича в его недавно медикусами выпотрошенное брюхо?

Небось младший следователь умаялся б потом объяснительные писать.

А главное, что интересно, где это в парке Евстафий Елисеевич зонт взял? И галоши… глянцевые галоши из наилучшего каучука… и поверх тапочек.

Предусмотрительный.

Младший следователь тяжко вздохнул и воротник пальто поднял.

Благо нож Гавриил все ж вернул.

— Ему придется проследовать для дачи показаний… — Это младший следователь произнес без особой на то надежды. И ожидания его оправдались.

— Отчет мы вам пришлем, — ответил Евстафий Елисеевич. — Ежели пришлете протоколы допроса…

Он пальчиком пухлым указал в темноту, куда колдовку увели.

— Вообще-то она по нашему ведомству проходит…

— Это еще проверить надобно. — Уступать колдовку следователь не собирался. Ему, за между прочим, тоже отчет писать, а еще докладные и прочие бумаженции, где надобно работу отдела подать в выгодном свете и собственной карьере поспособствовать.

А как ей поспособствуешь, ежели Хольм нынешним годом приуспокоился?

Пусть хоть колдовка будет… враждебный сути королевства Познаньского элемент… а ежели и волкодлака приплесть, то можно и про группу преступную упомянуть, совместными с полицией силами ликвидированную.

Повышение вряд ли выйдет, но, может, хоть премию дадут…

Евдокия сидела в ванне, прижав ноги к груди, и смотрела на воду. Та лилась из раззявленной львиной пасти, разбивалась брызгами о дно ванны, а минутою позже — и о водяное тугое покрывало. Ванна, оказавшаяся глубокой, гладкой, наполнялась медленно. И горячая вода постепенно обнимала ступни Евдокии, поднималась к щиколоткам и выше…

Согревала.

Должна была бы согреть, да только Евдокию колотило, точно в ознобе.

С чего бы?

Ведь получилось же… шансов вовсе не было, а оно получилось… дошли.

Нашли.

Освободили. Почти как в сказке, только без поцелуя. Выходит, своевременный пинок имеет куда большую волшебную силу, нежели поцелуй… правда, не сказочно это.

Евдокия хихикнула.

И сама же зашлась истерическим смехом. Руку закусила, сильно, до следов на коже, чтобы смех этот в себе удержать. Не хватало еще побеспокоить… разговаривают.

О чем?

Она могла бы подслушать, но… некрасиво это.

Непорядочно.

И с каких это пор ее стала заботить порядочность? Но Евдокия сидела.

Глядела на воду.

И на ванну… удобная, хотя ж велика чересчур… и массивна… этакую из фарфора не отольешь. А если запустить отдельную линию? Под старину… добавить завитушек… и позолоты. Клиент позолоту любит. А для других оставить этакую вот сдержанность, когда линии сами за себя говорят… жаль, альбома нет, чтоб набросок составить. Хотя ж Евдокия рисует не слишком хорошо, но суть передала бы…

Она пошевелила пальцами.

Все одно знобит.

И мысли с ванн и производства, которое, как Евдокия надеялась, в ее отсутствие не встало, вновь скатились на дела нынешние.

Себастьян.

И Лихо.

Ее Лихо, который исчез однажды ночью… который вовсе не заводил любовниц… который… который так и не стал человеком.

Станет ли?

Или не стоит и сомневаться? Матушка говаривала, будто бы сомнения способны погубить самое надежное дело, а тут… Евдокия стянула склянку наугад. Соль? И с запахом лаванды… И мыло. И масло. И главное, из столичной лавки все, со знакомым вензелем. Прямо лестно становится от этакой хозяйской предусмотрительности.

И не по себе.

Дверь скрипнула, отворяясь.

Лихо?

Конечно, кто еще… ее Лихо, которого обнять бы. Выплакаться… пожаловаться на все сразу, ан нет, держит что-то. То ли гордость, то ли глупость, то ли новый страх. Евдокия и стоит в ванне, в пене, кутаясь в полотенчико.

Ох и глупый вид.

— Ушел, да?

Лихо кивнул.

Действительно… не оставаться же ему сейчас. Семейное воссоединение на троих — это как-то… чересчур, что ли?

— А… тебе тоже помыться надо?

Она выбралась из ванны, и Лихо попятился. Сел… сидя, он казался еще более огромным, чем Евдокии запомнилось. И страшен… наверное, страшен. Евдокия вот страха не ощущает ни на мгновение. Обнять бы… и погладить по шкуре ли, по чешуе.

Сказать, как ждала этой встречи.

Только слова почему-то застревают в горле. Вот и стоит она на мокром холодном полу, прижимает к себе полотенчико. Пялится… аккурат что деревенская девка на королевский дворец…

— Я… скучала.

Лихо вздохнул.

И лег… хвост его змеею скользнул к ванной, коснулся Евдокииных ног. Теплый он. И хвост, и сам Лихо…

— Я боялась, что не найду тебя… не успею…

Глаза остались человеческими, и это, наверное, хорошо? Если бы глаза волкодлачьи были, тогда и о шансах на возвращение думать было бы не след… а раз человеческие, то… это она сама себе придумала. И сама себе поверила.

Настолько поверила, что шагнула навстречу.

— Она была красивой… я понимаю… и я подумала, что ты… что тебе я не нужна… правда, она боялась меня, не хотела видеть там, и значит, все-таки нужна?

Он ткнулся горячим носом в ладонь, пасть приоткрыл, прихватил за пальцы.

— Прекрати. — Евдокия руку не убрала. — Все равно не напугаешь. Я тебя не боюсь… а вернемся, я тебе такой скандал закачу!

Лихослав наклонил голову.

— Думаешь, не получится? Воспитание не позволит? Так вот, дорогой мой, позволит… еще как позволит! У меня с воспитанием, между прочим, проблемы…

Шершавый язык скользнул по ладони.

— И не подлизывайся! Все одно закачу… я, между прочим, женщина. У меня, между прочим, нервы…

Она все-таки разрыдалась. Уткнулась в горячую чешуйчатую шею и разрыдалась. А что еще оставалось делать? Нервы… и женщина.

Женщина с нервами — это опасно.

Лихо тихонько поскуливал, и почему-то это лишь добавило слез.

В полицейском управлении было тихо и даже благостно. Дремал за стойкой дежурный, подперев голову кулаком. Рядом, внушителен и блестящ, возвышался полицейский шлем нового образца. И, потянув носом, Гавриил понял, что возвышался шлем не для порядка и презентабельности, коих в управлении и без того хватало, но прикрывая собой пироги.

С капустой.

В животе заурчало, но Гавриил лишь слюну сглотнул да в одеяло закрутился. Пирожки? Небось на каторге пирожков не бывает, ни с капустою, ни с зайчатиной, ни с иными какими изысками… подумалось, что по пирожкам он будет тосковать особенно.

А еще по Бете… надо было рассказать все как оно есть, а он промолчал. И, выходит, молчанием этим обманул доверие… и вообще нехорошо поступил.

Наставник за этакое точно коленями на горох поставил бы. Вразумления ради. И прав был бы всецело.

Евстафий Елисеевич огляделся, головою покачал и, склонившись над самым ухом дежурного, поинтересовался этак по-отечески ласково:

— И чего нам снится?

— Да… — Дежурный приоткрыл левый глаз, осоловелый, сонно-мечтательный, а потому, узрев начальство, не сразу и понял, что присутствует оно, так сказать, во плоти. — Вас и сню, Евстафий Елисеевич.

И зевнул широко-широко.

— Это ты зря. Начальство снить — плохая примета.

— Почему?

Теперь открылся и второй глаз.

— Премии лишишься, — наставительно заметил Евстафий Елисеевич, а после шлем приподнял и пирожки забрал.

— А…

— И пирожков.

Дежурный счел за лучшее с начальством, пусть и исключительно снящимся, не спорить. Да и пирожки, утром купленные, небось зачерствели… и вообще, для воеводы пирожков не жалко.

Пущай поправляется.

— Не будем мешать человеку. — Евстафий Елисеевич пирожок понюхал и со вздохом — соскучился он по нормальной-то еде — протянул Гавриилу. — На, болезный, а то на тебя глядишь, и прям сердце кровью обливается. Кожа да кости…

Отказываться Гавриил не стал. После охоты есть хотелось неимоверно. И тело ломило, особенно плечи, и прилечь бы, поспать, да не выйдет.

Воевода, который и в больничном-то наряде умудрялся глядеться солидно, поднялся по узкой лестнице. И не обернулся ни разу, чтоб проверить, идет ли Гавриил следом.

Мелькнула трусливая мысль — сбежать.

А что… дежурный-то спит. И не помеха он, если разобраться… и Евстафий Елисеевич тоже… он-то в возрасте мужчина, веса солидного, такому не пристало погонями баловаться… и без револьверу…

Не догонят.

А там затеряется Гавриил в Познаньске, пускай ищут… после из Познаньска выберется… и в Приграничье, где охотнику самое место. Только… получится тогда, что подведет он Евстафия Елисеевича, который за Гавриила перед Тайной канцелярией поручался. И будут с того воеводе большие неприятности… может, вовсе в отставку ушлют или в тюрьму даже, как пособника.

А он не виноватый.

Хороший.

Пирожком даже поделился.

В кабинете познаньского воеводы пахло пустырником, лавандой и еще кельнскою водой, причем последней особенно крепко, будто бы воду эту разлили на ковровой дорожке. Запах был столь силен, что и Евстафий Елисеевич его почуял. Дернул носом, кашлянул, пробормотал:

— От ить… не терпится ему…

И пояснил, хотя Гавриил ни о чем таком не спрашивал:

— Заместитель мой. Ильюшка… справный парень был, с разумением, с пониманием, пока не испортили…

— Кто?

— Да разве ж я знаю? — Евстафий Елисеевич вытащил из нижнего ящика шандал и три свечи, перевязанные тесемочкой. — Или одни, или другие… я многим-то не по нраву. Свечей нам хватит? А то я не больно-то нонешний електрический свет жалую. От него голову ломить.

Гавриил кивнул.

Хватит.

— Ты садись куда… так вот, был Ильюшка себе и был, служил… не скажу что сильно хорошо, нету у него к акторскому делу таланту, зато с хозяйством нашим он на раз управляется. Митрофаныч его мне и присоветовал, как сам в отставку ушел…

Зачем это все?

Пирожок. Рассказ… ему бы бумагу да перо, чтоб изложил все, как оно было по правде. Чистосердечное признание… не послабления ради, не из страха, но потому как заслуживает Евстафий Елисеевич правды.

А он не спешит.

Переставляет вещицы по столу.

Кривится.

И верно, Гавриилу тоже неприятно было бы, когда б его, Гавриила, вещи кто-нибудь трогал.

— Я и подумал, что и вправду… пусть занимается человек, к чему душа лежит. Хороший хозяйственник нигде не лишний. Только ж не знал, что Ильюшка с того возомнил, будто я его себе в преемственники готовлю.

Евстафий Елисеевич кресло тронул, вновь вздохнул и велел:

— Садись. Говорить будем.

Гавриил сел.

Говорить? Написать проще было бы, слова-то правильные он давным-давно придумал, а говорить…

— Да и появились у нашего Ильюшки друзья в верхах, которым он бы на воеводином месте сподручен был. Воспользовался оказией, ирод…

Евстафий Елисеевич смахнул рукавом больничной рубахи не то пыль, не то след того, неизвестного Гавриилу Ильюшки, чей призрак мешал беседе.

— Вернусь — уволю.

— За что?

— А просто так. — Евстафий Елисеевич откинулся в кресле и бронзовый бюст государя к окошку повернул. — Я начальник. Имею полное право самодурствовать.

Веско прозвучало.

— Ты ж не молчи, Гаврюша… не молчи… давай сказывай, с чего все началось…

Ярилась буря.

Грохотала.

Крутила призрачными руками ветви древних деревьев, ломала, крошила. Падала на крыши старых домов, и те, не в силах управиться с тяжестью, стонали…

Рассыпались прахом доски.

И призрачные мары, выбравшиеся из болот, кружились в танце, спешили напоить полупрозрачные тела свои ведьмаковскою горькою силой.

Плакали.

Звали.

Зигфрид слышал их.

— Иди к нам, мальчик… к нам иди… потанцуй. Разве не хороши мы?

Хороши.

Воплощенная мечта. Воплощать чужие мечты мары умели изрядно, а заодно уж и чужие страхи. И Зигфрид стряхнул нежные руки с плеч.

— Уходите, — сказал он, но ветер стер слова, — и я не причиню вам вреда.

— Ложь, — ответила мара, вставая перед ним. Она откинула гриву белых волос. И стала вдруг выше.

Тоньше.

Изящней.

— Ты рад мне, Зигфрид? — спросила она голосом Эмилии.

Ее лицо.

Безмерной нежности овал… кажется, так он, ослепленный любовью, писал в ее альбоме, силясь походить на всех ее ухажеров разом. У нее тогда было много ухажеров, и он не чаял, что она взглянет на него… не чаял, а стихи писал.

— Ты рад мне, — уверенней сказала мара. И улыбнулась. Ее улыбкой, в которой ему виделись и нежность, и загадка. — Но ты убил меня, скверный мальчишка…

— Ты — не она. — Зигфрид стряхнул руку, которая больше не казалась прозрачной. Напротив, обыкновенная даже рука из плоти и крови. Нежная кожа… даже крохотная родинка меж пальцев есть. Неужели он, Зигфрид, так хорошо ее помнил?

— Тогда кто я? — лукаво спросила она. И голову склонила… локоны светлые собраны в сложную прическу, как на том последнем балу.

Платье с розанами.

Талия узка до того, что руками обхватить можно… и руки сами ложатся на нее. Зигфрид ощущает скользкий атлас. И твердость корсета под ним… все то, что имеет право ощутить мужчина, имевший наглость прикоснуться к женской талии.

Мара смеется:

— Потанцуй со мной, Зигфрид… я заслужила этот танец! — и тянет его в круг.

На марьином круге не растет трава. И земля лишается сил надолго, родит лишь камни, черные и круглые, пропитанные марьею гнилою силой…

— Потанцуй, Зигфрид…

Музыка звучит.

Странно, откудова в этом месте скрипкам взяться? Но Зигфрид явно слышит их голоса, нервные, всполошенные… переливы арфы. И яркую медь труб… это лишь гром грохочет, нет здесь никакой меди…

— Всего-то один танец… — умоляет Эмилия. — Ты ведь сам хочешь этого… ты любишь меня. Я знаю, что любишь, несмотря ни на что…

— Дурак. — Это раздается сзади.

Зигфрид оборачивается. Нет никого.

Послышалось, стало быть… кто станет обзываться на балу? Это, помилуйте, неприлично… вот дуэль — дело иное, и Зигфрида дважды вызывали…

— Ты развлекалась. — Он почти готов принять за призраком Эмилии право на существование. И мара хохочет…

— Ты… конечно… блестящий офицер против некроманта… или тот бретер… опытный был, но почему-то захотел стреляться… зачем тому, кто великолепно владеет шпагой, стреляться?

Она смотрит искоса.

Нежная… какая же нежная… мертвоцвет в первый час роспуска. Проклятый ядовитый цветок, который появляется на могилах невинноубиенных. И аромат его — сам по себе яд.

— Ты уже тогда баловалась магией… тетушка тебя учила… она же велела свести знакомство со мной.

— Дурак, — еще более отчетливо послышалось, но вновь никого.

Сияют свечи.

И душно. Так душно, как может быть только на балу. Он всегда с трудом выносил эти сборища.

— А меня ты чем приворожила?

— Ты мне нравился, Зигфрид… ты мне так нравился. — Трепетали ресницы, скрывая лукавый взгляд. — Помнишь, мы играли в фанты? Ты проиграл мне желание…

Еще одна нелепая забава, в которой его заставили принять участие. Эмилия просила не быть букой… он так хотел ей угодить.

— Поцелуй меня, — попросила она.

И сама потянулась к губам.

Сладкие поцелуи… дурманящие, как настой из того же мертвоцвета… и тянет Зигфрида к этим губам, так тянет, что понимает — не устоит.

Он почти коснулся, когда сзади раздалось снова:

— Дурень…

— Сам знаю, — отозвался Зигфрид, впечатывая растопыренную ладонь в бледное пятно марьей пасти. Пахнуло холодом и гнилью… прав был отец, когда советовал основные руны на пальцах вырезать. В процессе, конечно, приятного мало, но и польза ощутима.

Мара визжала и рвалась из рук. Била крыльями, раздирая их о Зигфридову куртку.

— Я же говорил, — Зигфрид чувствовал, как течет по пальцам призрачная кровь, — не надо меня трогать. Я домой спешу…

Тот, кто обзывал его дурнем, рассмеялся и посоветовал:

— В Познаньск езжай.

— Что мне там делать? — Зигфрид швырнул остатки мары на землю и придавил сапогом. Сапоги тоже были непростые. Пожалуй, единственным предметом его одежды, лишенным иного, напрямую не связанного с функциональными обязанностями смыслу, был носовой платок.

— Поверь, хорошему некроманту в Познаньске всегда место найдется…

Мара визжала под сапогом, расползаясь хлопьями тумана. А тот впитывался в ноздреватую сухую землю. Теперь точно прорастет ядовитым цветом… надо будет вернуться, глянуть, авось чего интересного и отыщется.

А Познаньск… Познаньск обождет.

Странное дело, но до дома Зигфрид добрался без приключений. Буря и та при всей ярости своей обходила его стороной. Швырнет в лицо колючими иглами льда. Лизнет щеку жарким южным ветром, рыкнет и отступит.

Болота гудели.

Ведьмаковская дикая сила ломала их, выкручивала, причиняя изрядное беспокойство всем тварям. И гарцуки, выбравшиеся было из трясины, не рисковали расправлять кожистые крыла. Скулили упыри, жались к земле кровохлебы…

Дом стоял.

Окна черны. Двери распахнуты. Скалится. Смотрит на Зигфрида шальным зверем. И такого не приручить, да и одолеть не сразу выйдет…

— К ноге, — сказал Зигфрид, хлопнув по сапогу плетью.

И дом оскалился.

Загудел.

— К ноге, хвост собачий… — Плеть обрушилась на лестницу, расколов мрамор. И трещина зазмеилась, поползла внутрь дома, раздирая его пополам.

Загудело.

Полыхнуло чужою силой. Злою силой. Такой, что раздавит Зигфрида, что муху… только он не муха. Он княжич… князь.

И отступаться не привык.

Клубилась тьма, ластилась к ногам, ложилась на плечи мягчайшим плащом.

— К ноге. — Зигфрид поставил ногу на ступени, и дом не посмел стряхнуть ее. Он чувствовал хозяина и всей сутью своей желал подчиниться ему. Приласкаться… но в то же время дурное, дареное нашептывало, что не след слушать этого человека.

Смять его.

Зигфрид шел.

Гостиная… и курительная комната… библиотека, оставшаяся нетронутой. Вязкая тишина второго этажа, где буря и та не слышна. Но слышны шаги за спиной. Скрип половиц. Зеркало, в которое глядеться не стоит, хотя та, что создала его, мертва. И со смертью ее многие создания получили волю.

Гостевые покои.

В них, казалось, сохранился аромат ее духов… и призраком памяти — отражение в зеркале. Зеркало Зигфрид обошел стороной. Он остановился посередине комнаты, прислушиваясь к дому… к месту. Тьма молчала. С ней случалось порой задумываться, а то и вовсе оставлять Зигфрида. И значит, эту загадку он должен был разрешить сам.

Эмилия… она пришла в дом…

Принесла.

Спрятала?

Что? Зигфрид коснулся гладкой поверхности секретера… пусто… и в стене… и под стеной… а вот камин… лето было. Конечно, лето. Розы цвели. Тепло. И камины закрывали каминными решетками, узорчатыми, за которыми выставляли горшочки с цветами. Экономка всегда ставила горшки ровненько, будто по заранее вычерченной линии. А тут вот сдвинуты были. И мирт пожелтел…

Зигфрид вытряхнул землю.

Пальцы разминали черные спекшиеся комки. Хрустели корни. И желтый волосяной червь шевелился в жалкой попытке ускользнуть.

Зигфрид подцепил его ногтями. Повертел перед носом. И раздавил.

— Так оно лучше…

Дом застонал. И стон этот, рожденный стенами, трубами каминными, ходами мышиными, обрушился на Зигфрида. Он проникал в кровь, и кровь закипала. Он выворачивал слабое тело наизнанку. Он… он заставлял плакать, хотя Зигфрид никогда не плакал.

Но вдруг навалилось все и сразу.

Эмилия…

…и дед, который застыл в круге, сжимая нити силы…

…стена, что вот-вот рухнет.

…тьма, не способная защитить.

…отец со щитом. Кровь идет из носа, из ушей, но он все одно стоит. И кажется, что не сойдет с места, даже если этот дом рухнет…

…бабушка… к счастью, она отбыла к подруге… а Зигфрид мог бы уйти… отец говорил, чтобы Зигфрид ушел… игла вошла под лопатку… и тело, собственное тело, предало.

Сейчас тоже предавало, сотрясаясь в рыданиях, выдавливая из себя слезы. Он ведь никогда не плакал… никогда… и не будет.

Он успокоился.

И руку разжал. Вытер измазанные едким соком червя пальцы.

Поднялся.

Дом все еще жил, но эта жизнь уходила в болота. И стекла мутнели, расползались трещины по стенам. Вспучивались пузырями шелковые обои… трескалась мебель. А гобелены на стенах и вовсе рассыпались прахом…

Зигфрид шел.

Бежал.

И в подвал успел до того, как черный кокон распался на тонкие нити.

— Отец?

Он еще дышал. Слабо, но дышал… и веки дрогнули. В мутных глазах Зигфрид увидел себя.

— У… уезжай. — Он скорее прочел это по губам, нежели услышал.

— А ты?

Не жилец. Тьма знала правду. И Зигфрид знал. Он слышал хрипы и клекот в груди отца. И нервную дрожь ослабевшего сердца.

Эта смерть будет освобождением, но, видят боги, Зигфрид не был готов смириться с подобной свободой.

— Уезжай…

От слабого голоса этого раскололся потолок. И мелкая пыль осела на плечах Зигфрида. И на костяном клинке, который вошел в окаменевшую плоть легко. Тело отца дернулось, вытянулось в струну и тут же обмякло. Зигфрид же подошел к деду… и к чужаку, который был почти мертв.

— Я не позволил ей уйти, — сказал он, прежде чем вскрыть тому, чьего имени Зигфрид не знал, горло. — Дал шанс. Но… долг еще не выплачен.

Яська открыла глаза.

Темень.

Такая темень, что хоть ты глаза лопни, в нее вперившись, а ничегошеньки не увидишь. Отчего-то сие обстоятельство донельзя раздражало Яську. Она подняла было руку, желая потрогать глаза — вдруг да и вправду лопнули, — но не сумела. Ладонь наткнулась на потолок.

Или не потолок?

Для потолка низенько как-то… в полупяди от лба. И лоб этот при попытке подняться в потолок врезался с характерным стеклянным звуком. Надо же… не то чтоб Яська себя сильно премудрою почитала, но все ж… следом пришла мысль, что гудел аккурат не лоб Яськин, но этот не то потолок, не то крышка… точно, крышка.

А с боков — стены. Стеклянные. Гладенькие до того, что ногтю уцепиться не за что.

И вновь Яська не испугалась. Поерзала только, дивясь, что гробы ныне пошли просторные да удобные, говоря по правде. Перинку, никак, пуховую положили… подушечку… кто ж это заботливый-то такой? Единственное, Яська надеялась, что гроб не закопали, а если и закопали, то не сильно глубоко.

Выберется.

Престранное спокойствие, с которым она отнеслась как к факту собственной несомненной смерти — о ней она помнила в прескверных подробностях, — так и к чудесному воскрешению, Яславу несколько смущало. Но, как говорится, смущение смущением, а гроб — гробом.

Яська поерзала, подтянула руки к груди.

Заодно уж и грудь пощупала, потому как было у нее премерзкое ощущение, которое подтвердилось. Исчезла Яськина рубаха.

И куртка.

Штаны с сапогами, стало быть, тоже… на ноги нацепили нечто тесное, неудобное. А вот грудям свободно, ажно чересчур. И кружавчики по бокам.

Какой извращенец невинноубиенную деву в кружавчиках хоронит?

За деву, сиречь за себя, стало обидно. И от обиды Яська запыхтела, а такоже уперлась что было мочи в крышку гроба. Оказалось, мочи в теперешнем Яськином теле ажно с избытком, поелику крышка сначала приподнялась, хрустнув, а после поползла, поползла и бахнулася наземь со звоном. Только осколки и брызнули.

Яська села.

— Ни хрена себе, — сказала она, стащив с головы веночек. Понюхала. Поморщилась. Подвядший флердоранж источал на редкость омерзительный запах. Выбросила.

Огляделась.

Слева камень и свечи. Справа камень и свечи… сзади, кажется, тоже… а впереди — дверь так и манит близостью.

— Ни хрена ж…

Сидела она в гробу, тут предчувствия не обманули. И гроб этот стеклянным был… это ж надо до такого додуматься! А главное, где этакого стеклодува-затейника отыскали-то?

Яська осторожненько постучала по краю.

Нахмурилась, когда острый осколок в палец впился. Странно, но боли она почти не ощущала. И, осколок выдернув, уставилась на ранку. А крови-то и нет…

Вот же ж… и она странная, и местечко.

Будто бы пещера, только стены гладкие, а потолок — куполом расписным, на котором черный дракон устроился. Привольно так устроился, крылья размахнул от стены до стены. Пасть раззявил. Уставился на Яську желтыми глазищами. Смеется.

Дракону она пальцем погрозила.

И попыталась встать. Гроб, подвешенный на дюжине цепей, опасно покачнулся.

— Вот зар-р-раза! — восхитилась Яська, но все же встала. На карачки. На карачках в стеклянном гробу ей было как-то уютней. Правда, белоснежное платье, как и подозревала она, с кружавчиками, оказалось не самой удобной для этаких экзерсисов одеждой. Вырез опасно растянулся, грозя предоставить Яськиной груди полную свободу. А ноги запутались в пышном подоле. Еще и туфельки нацепили крохотные, теснючие — жуть. Если б Яська могла до них добраться, скинула б к лешему.

Не могла.

С некоторым трудом ей все же удалось перекинуть через край гроба ноги. Яська надеялась, что пол не так далеко, как ей то виделось.

— Ох ты ж Иржена-матушка… — Она сползала, чувствуя, что ненадежная опора вот-вот кувыркнется, а гроб, обернувшись на цепях, что вепрь на вертеле, еще и приложит Яську по бестолковой ее голове.

Небось толковые головы в этакие ситуации не попадают.

Гроб, словно почуяв Яськины опасения, выскользнул-таки. И она, чувствительно ударившись пятками о камень, зашипела.

— Я рад, прекрасная Яслава, лицезреть вас в полном здравии…

— А я уж как рада… — не особо радостно произнесла Яслава, которой подумалось, что вид у нее сейчас на редкость дурацкий. Стоит на одной ноге, за другую держится, юбки измялись… веночек и вовсе в гробу остался, где ему самое место.

И платье это… с кружавчиками.

На кружавчики Владислав и смотрел.

Или он смотрел аккурат не на кружавчики?

И Яслава, встав на обе ноги, попыталась грудь прикрыть. Нечего тут… всяким… пялиться.

— Простите. — Владислав поспешно отвернулся.

— Ничего… мне не жалко…

Ох дура… и вспомнилось вдруг, что поцелуй его, что боль, которая последовала за ним… и все остальное тоже. Горький вкус черной крови, смерть, растянувшаяся на вечность. Голос рядом, который шептал, что боль пройдет.

Когда-нибудь.

Когда-нибудь все проходит.

— У вас ко мне, должно быть, множество вопросов. — Владислав протянул руку. — И я буду счастлив ответить на все…

Руку Яська приняла.

И из подвала поднялась… и зажмурилась, до того ярким показался серый свет. Отшатнулась было, но не позволили.

— Погодите, Яслава, — голос Владислава был нехарактерно строг, — вам надо лишь привыкнуть… нельзя прятаться в темноте.

— Почему?

Яське хотелось вернуться вниз.

К гробу своему стеклянному, ныне показавшемуся самым что ни на есть уютным местечком на всей земле. К пещере и свечам…

— Потому что во тьме живут лишь чудовища.

Свет бил по глазам.

Разве он, Владислав, не видит, до чего больно Яське? Или он нарочно мучит ее? Издевается… издевается, конечно! Из горла вырвался не то хрип, не то шипение. И Яська ударила мучителя.

Попыталась.

И когда Владислав перехватил руку, вцепилась в нее клыками.

Клыками?

Откуда у нее клыки?

А рука невкусная… холодная и твердая. Владислав же не кричит, но лишь смотрит этак, с укоризной. И челюсти сами разжимаются.

— Не сочтите за упрек, моя прекрасная Яслава, — произнес он мягко, — однако современная медицина, сколь известно, предупреждает, что столь страстное лобзание чужих конечностей может быть чревато многими болезнями…

— Да? — Яську меньше всего волновало предупреждение современной медицины. А вот неприятный привкус, оставшийся на языке, дело иное. И язык она вытерла о рукав.

— Лизать рукава тоже негигиенично…

Пускай.

А Яське хочется… и вообще, с чего бы он указывать взялся? Яська вскинулась было, но Владиславу хватило и взгляда, чтобы остановиться.

— Ваше нынешнее состояние, сколь я понимаю, естественно для… новорожденного существа. — Голос его сделался низким, обволакивающим.

Яське хотелось слушать и слушать его. И в глаза смотреть.

Черные, точно тьма… а тьма — это друг, в отличие от света, который Яське неприятен. Но боли он и вправду не причиняет.

— Прошу…

И вновь протянутая рука. И собственная Яськина ладонь в ней глядится хрупкой, но опасной… когти эти… а прежде когтей не было. И кожа так бледна… будто у высокородной панночки. А Яслава никак не панночка.

Не высокородная.

Куда подевались мозоли?

И трещинки… и шрамик старый, с горьких детских лет оставшийся…

— Я все объясню, — пообещал Владислав.

И Яська поверила. Она ведь еще там, в храме старом, умираючи, верила. А он взял и обманул. Умереть не позволил… превратил… в упыриху превратил.

— Не надо плакать. — Владислав обнял, прижал к себе крепко-крепко. — Пожалуйста…

— А я разве плачу?

Слез не было. Да и откуда у мертвячки слезам взяться? Только тело вздрагивало часто-часто.

— Плачешь, конечно, плачешь…

— Я теперь… как ты?

— Да.

— И… и обратно не выйдет?

— Не выйдет. — Владислав гладил щеки, нежно так, чуть царапая кожу когтями. — Но и в нынешнем существовании есть свои преимущества, прекрасная Яслава…

— Не называй меня так!

Только улыбается.

— Я не хочу… не хочу становиться чудовищем!

— Ты не чудовище.

— А кто?!

— Ты не человек, Яслава. — Он произнес это, глядя в глаза. — Но и только. Лишь тебе самой решать, станешь ли ты чудовищем.

От него пахло покоем.

И еще кровью. И тонкий этот аромат ныне казался Яславе самым родным, желанным.

Яська сглотнула.

— Мне придется убивать, чтобы жить?

— Иногда… редко…

— Людей.

— Не все люди достойны жизни. — Владислав отстранился, но рук не убрал. — Вспомни тех, кто едва не принес тебя в жертву… разве они не заслужили смерть?

Нет. Или да?

Яська не знала. Жрецы Иржены говорили о прощении, но разве среди всех обличий богини не было лика мстящего? И если так, то, быть может…

— Убийцы. Растлители. Насильники… поверь, Яслава, мир не оскудеет без них…

— Мы будем убивать плохих людей? — Эта мысль показалась спасительной, и Яська ухватилась за нее. И еще за кружевной Владиславов воротник, который опасно затрещал. — И тогда получается… мы будем творить добро?

— Будем, — пообещал Владислав, наклоняясь к губам. То ли целоваться лез, то ли воротника жаль стало. — Конечно, будем… мы будем творить добро во имя луны.

При чем тут луна, Яська не очень поняла.

Но осознала, что, быть может, воротника ему было и жаль, но целоваться он тоже лез… а почему бы и нет? Если во имя луны…