Райаны. Проклятое княжество, прихвостни Темных, подлые захватчики – как только не называют их лизарийцы, запершись в своих домах и понизив голос почти до шепота. Маленькая горная страна, занимающая на карте территорию втрое меньше детской ладони, испокон веков наводила ужас на Лизарию и близлежащие острова Рассветного океана.

– А посреди этой забытой Светлыми земли стоит черный замок, где правит Проклятый Князь. Он огромен. Он уродлив. Его руки по локоть в крови детей, которых он пожирает десятками, а их костями он украшает свои одежды. И если ты не будешь слушаться, райаны заберут тебя! – так пугают шаловливых чад матери, а потом делают отвращающие знаки, чтобы не накликать беды.

Но беда приходит. Каждые десять – двенадцать лет истеричный набат будит спящие города и деревни, земля дрожит от топота закованных в сталь коней, а блики пожаров окрашивают в алый доспехи завоевателей.

– Райаны идут!

Огромной приливной волной они затапливают приграничные территории, порой захлестывая центр страны. Им не нужно золото и серебро – только фураж, зерно и люди. Хотя и от денег они не отказываются, если градоправитель пытается откупиться. Добычу свозят в замок князя, а уже оттуда тонкие ручейки награбленного растекаются по графствам. Мужчин отправляют в шахты и рудники, на постройку дорог и вырубку окраин Леса, женщины становятся служанками, кухарками и, если не повезет, солдатскими шлюхами.

Моей матери повезло. Ее, зареванную и перепуганную, в подвенечном платье, залитом кровью жениха, сразу забрал себе один из рыцарей – отобрал у солдат, уже разложивших девчонку на праздничном столе. Он даже заботился о ней, поселив в своей комнате над казармами и оплатив магическое клеймо на ее плече, вместо того чтобы выжечь тавро, а когда она рожала – позвал не грязную повитуху, а гарнизонного лекаря.

Думаю, отец меня любил.

Впервые я увидела его на третьем году жизни – он вернулся из похода. Помню запах металла и кожи, а потом резкий взлет – когда огромный мужчина поднял меня за рубашонку.

– И кто это тут у нас?

А я, вместо того чтобы зареветь от испуга, уставилась на него сощуренными глазенками и, извернувшись, стукнула кулачком в нос. Он опешил, потом расхохотался, посадил меня на сгиб руки и унес вниз показывать солдатам.

Большой мир меня ошеломил. Помню острую резь в глазах от солнечных лучей и ветер, взметнувший волосы, лязгающие клинки и выкрики тренирующихся, маячивший перед носом шнурок амулета на загорелой шее с косым шрамом и горьковатую сладость марципана. Потом, уже совсем освоившись, я сидела на коленях у отца за нижним столом с другими безземельными рыцарями, колотила оловянной ложкой по столу и кокетливо хлопала длинными ресницами, благодаря за подаренные конфеты.

– Мама, мама! Смотри! – трясла я за плечо лежащую ничком на кровати женщину. – Хочешь? – протягивала обмусоленные леденцы.

– Нет. – Глухой голос, дрожащий от сдерживаемых рыданий.

– Но вкусно же! – искренне удивилась я ее отказу. – Ну ма-ам!

– Пошла прочь! – рявкнула мать, рывком поднимаясь с постели. Застонала, схватившись за живот, и снова опустилась на матрас, пряча в подушку лицо с припухшими губами. Воротник платья сдвинулся, открывая багровые, будто укусы упыря, следы.

Я пожала плечами и ушла в свой угол, а ночью проснулась от скрипа кровати и глухих стонов. Высунулась из-за занавески и увидела мать, лежащую раненой птицей, отца с перекошенным лицом.

– Будь ты проклята… Чего тебе не хватает?

– Ненавижу тебя!

– Замолчи! Разбудишь…

– Ненавижу тебя и твое отродье!

– Побойся Светлых, она твоя дочь!

– Твоя!..

Я действительно очень походила на отца. Такой же миндалевидный разрез глаз, тот же острый подбородок, те же скулы и упрямо сжатые губы. От матери мне достались золотистые волосы одуванчиком, тонкая светлая кожа с голубым рисунком вен и хрупкая фигурка, из-за которой я выглядела гораздо младше своих лет.

Дни, когда отец уезжал, я стала проводить на плацу – сидела на перевернутой бочке под навесом и наблюдала за тренирующимися. Иногда брала прутик и подражала солдатам, веселя их своей неуклюжестью. Однажды я попробовала поднять деревянный меч с меня размером и разревелась от злости, когда поняла, что не могу выписывать им такие же изящные вензеля, как десятилетний Тон. Забросала его грязью за насмешки и убежала к конюшне.

Убежала, конечно, громко сказано – там нужно было быть очень осторожной, чтобы не попасться на глаза благородным и не быть растоптанной каким-нибудь жеребцом. Зато, если успешно спрятаться от мужчин в роскошных бархатных одеждах, от женщин в пышных платьях, их служанок, не стеснявшихся раздавать щипки и оплеухи, и помочь Слепому Жозе перебрать сено – упаси Светлые, гниль попадется, запорют! – он подсаживал меня на старого смирного пони и разрешал прокатиться пару кругов по леваде. В обеденное, конечно, время, когда благородные сидели за высоким столом и ели не поддающиеся описанию блюда, аромат которых доносился из кухонь.

Во внутренний двор замка я не совалась, раз и навсегда усвоив, что мне там делать нечего. Очень уж громко верещал поротый мальчишка, поспоривший, что заглянет в комнату Куколки – так мы называли княжескую дочь. В комнату-то он заглянул, забравшись по винограднику, и застал девчонку, разгуливающую перед сном в одних панталонах, а потом пролежал всю осень на животе. Шрамы от колодок у него на руках так и не заросли.

Была ли мать против того, что я днями крутилась рядом с солдатами? Нет, конечно. Она меня даже не замечала. Похлебка была в горшке над очагом, раз в неделю меня скребли в тазу, будто желая содрать кожу, чистую одежду я брала из сундука – на этом забота и заканчивалась. Порой я ловила на себе ее ненавидящий пристальный взгляд, и мне становилось жутко.

А однажды я проснулась и увидела мать, стоящую надо мной с подушкой в руках.

– Уже пора вставать, мамочка?

– Спи.

Но уснуть в ту ночь я не смогла.

Отцу я ничего не рассказывала. Придумывала истории о том, как мы с мамой гуляли на ярмарке в его отсутствие, какой чудесный пирог она испекла, какую песню напела. Он улыбался, гладил меня по голове и требовал отчета за каждую царапину, каждый синяк на коленке.

Я была папиной дочкой, с радостным визгом повисавшей на стремени его коня, когда отряд отца возвращался, и ревевшей белугой каждый раз, когда он уезжал. Вцеплялась в его ногу и, загибая пальцы, переспрашивала, перемежая вопросы всхлипами:

– А кольчуга цела? А стеганку надел? Почему нет? Ну и что, что жарко! Надевай! А лекарственные порошки взял? И что, что лекарь есть? Я тебе зачем ромашку сушила-а-а?..

Окружающие рыцари и солдаты ухмылялись, лейтенант недовольно хмурился, поглядывая на солнечные часы, а отец улыбался, приглаживал вечно растрепанные косички, целовал в лоб и просил быть хорошей девочкой. Я кивала, а взамен требовала, чтобы он вернулся поскорее.

– Клянусь Светлыми, – кивал отец. – Ну, беги, котенок.

Я забиралась на сторожевую вышку и махала вдогонку до тех пор, пока отряд не скрывался в ущелье.

Размазывая слезы по грязной мордашке, шла домой – играть мне уже не хотелось. Прокрадывалась в нашу каморку, стараясь не потревожить мать, со злой усмешкой глядящую в окно, и тихо сидела за занавеской, делившей комнату напополам. Утром бежала в часовню. Денег на свечи у меня не было, и я, раскрасневшись от собственной смелости, предлагала служке принести цветов или подмести пол в обмен на огарки. Обычно он соглашался, и тогда я расставляла свечи вдоль всего ряда Светлых, прося, чтобы они присмотрели за отцом. И, на всякий случай, согревала Брыга – Темного божка, которого часто поминали солдаты и конюхи.

Светлые улыбались моему подношению, и даже кривая рожица Брыга вроде бы разглаживалась. Потом я вприпрыжку бежала на плац, забиралась на любимую бочку и дирижировала новобранцами, отрабатывавшими построения.

А однажды отец не вернулся.

Я прождала всю осень и начало зимы, проревела весь День Поворота, час за часом мерзла на сторожевой вышке, пока часовой силой не отдирал меня от покрывшихся наледью зубцов и не спускал вниз.

Наступила весна. Потом лето и снова осень. Потом нас выселили из каморки над казармой – серебро, оставленное отцом, закончилось. Чтобы хоть как-то прокормиться, мать продала сначала украшения, когда и эти деньги вышли – одежду. И раньше ненавидевшая отца, сейчас она проклинала его, даже не таясь. Я ютилась на конюшне, где ночевала мать – не знаю.

Хорошо помню сосущий голод, недовольные всхрапы коней, у которых я воровала хлебные корки и морковь, и пронизывающий холод – за год я вытянулась, и тонкое платье едва закрывало колени, а кожаные туфли уже не налезали. Через несколько дней мать вытащила меня из вороха сена, в котором я пряталась, и пинками погнала в сторону внутреннего двора замка.

– Но нам же туда нельзя! – уперлась я босыми пятками в брусчатку.

От подзатыльника зазвенело в ушах.

– Ты думаешь, я на тебя пахать буду? Здоровая кобыла вымахала! Пора самой хлеб добывать! – процедила мать, и только сейчас я заметила у нее отсутствие двух передних зубов.

Нас взяли работать на кухню. Мать – судомойкой, меня – принеси-подай. Я отскребала песком тяжелые медные чаны от пригоревшей еды, носила хворост для очагов, мыла пол, ощипывала кур и чистила овощи. Утром мне давали кусок хлеба и редкий чиар, изредка кружку молока, на ужин я соскребала из разных мисок похлебку, в обед – как повезет. Чаще ничего.

Нас будили задолго до рассвета, и уже к вечерней заре я выбивалась из сил. Падала на груду ветоши у очага и засыпала до следующего утра. Времени для прогулок на плац не оставалось, и солдаты, раньше дружески кивавшие, перестали меня узнавать, прогоняя с дороги. Мать со мной почти не разговаривала, ограничиваясь сухими приказами.

Так я и росла – голодной, грязной, забитой. Как затоптанный репейник, пробивающийся между брусчаткой внутреннего двора замка.

До того самого дня…

Куколка развлекалась.

Звонко хохоча и потряхивая смоляными кудряшками, она бросала с балкона свертки с сахарными леденцами, фруктами и мелкими монетами. Дворовая детвора подпрыгивала, пытаясь ухватить мешочек из серой холстины, дралась за каждую конфету, за каждый медяк.

Я завистливо вздохнула и поудобнее перехватила вязанку дров, размышляя, сунуться ли в толчею или подождать, вдруг какой подарок шлепнется неподалеку. Шмыгнула сопливым носом, переступила с ноги на ногу – камень холодный, но до деревянных мостков мешочек точно не долетит.

Конфет хотелось ужасно.

Да и мать наверняка надает мне плюх уже за то, что я задержалась, так пусть хоть не зря. Воровато оглянувшись, не видно ли меня с кухни, аккуратно поставила дрова у стены – так, чтобы было удобно сразу схватить их. Поймать мешочек, запихнуть его за пазуху, схватить дрова – и бежать, пока старшие не отняли драгоценные сладости.

Куколка легла животом на резные перила балкона, размахивая мешочком на длинном шнурке.

– Ну, кому еще? Тебе? – указала она на Тона. – Или тебе? – поддразнила незнакомого мне мальчишку. – А может, тебе? – подпрыгивал подарок над головой Сильфы.

– Мне! Да! Мне давайте, госпожа! – прыгали все. И я с ними, протягивая вверх худую руку. – Мне, госпожа!

– Ну, не зна-а-аю, – капризно надула губки Куколка. – Отдавать ли его вообще. Последний, – подбросила она мешочек на ладони. – Может, себе оставить?..

В ответ раздался огорченный гул.

– А, ладно, – хихикнула девочка, поворачиваясь спиной. – Раз… Два… Три!

Сверток взвился вверх. Завис на мгновение в воздухе и, кувыркаясь, полетел вниз. Я толкнула одного, пнула другого, укусила Сильфу, прорываясь вперед. Кто-то заехал локтем мне в губу, а я, в отместку, боднула его головой.

Конфеты лежали почти у мостков, недалеко от дров. Повезло!

Упав на четвереньки, полезла между ногами, выбираясь из свалки. Ободрала руку о выщербленный камень. Не обращая внимания на выступившие бусинки крови, кошкой прыгнула вперед, вырываясь из чьих-то рук, вцепившихся в косу.

– Лови ее!

Я схватила конфеты, дрова и припустила к кухням. Растрепанная Сильфа бросилась наперерез, широко расставив руки. Я резко свернула, Сильфа не удержалась на мокрых камнях и шлепнулась в лужу.

На балконе хохотала Куколка.

– Ой, не могу! Ой, умора!

Показав Сильфе язык, я повернулась к остальным, пятясь спиной вперед. Оглянулась – до кухонь еще шагов двести. Если выиграть хотя бы десяток локтей… Эх, не полезь я в толпу – уже давно грызла бы леденцы под присмотром поваров.

– Отдай сюда! – многозначительно сжимая руки в кулаки, выступил вперед Джайр, высокий, с плечами вдвое шире моих. – Сама отдашь или кости тебе переломать, малявка?

Я сглотнула, поежившись. От такого не убежишь.

– Я отдам…

– Во, слышали, – довольно заржал Джайр. – Она у нас умная, да? Одного раза хватило!

После того «раза» я до сих пор прихрамываю.

Остальные, как и тогда, когда я отказалась кланяться в ноги этому гаду, смотрели на нас с жадным любопытством – что дальше?

– Подавись! – крикнула я, швырнув в него деревяшкой из связки. Такая же серая, как и холстина, она отвлекла толпу мучителей, подарив мне несколько драгоценных секунд.

– Ах ты, дрянь! Убью! – зарычал Джайр, сообразив, что его обдурили. – Что стоите, идиоты?! Ловите ее!

Я тяжело дышала, из последних сил шлепая по подтаявшей грязи, вязанка становилась тяжелее с каждым шагом. Я уже всерьез подумывала о том, чтобы бросить и хворост, и конфеты – если бы не знала, что это бесполезно: меня снова пошлют за дровами, а Джайру нужны не леденцы, а кто-то, над кем он мог бы безнаказанно куражиться.

От спасительных кухонь меня отрезали. Выход только один – на конюшню. Светлые, пусть там будет Жозе! Он хоть почти и слеп, но зато кнут у него огромный…

– Помогите! – закричала я изо всех сил, подбегая к деннику. – Жо… – И задохнулась, налетев на кого-то.

Онемевшие руки разжались, дрова рассыпались, а я зажмурилась, ожидая удара.

– У тебя что, глаза на затылке? – дернул меня за волосы мужчина, заставляя поднять голову. – На меня смотри!

Закусив губу, я уставилась в пронзительно-черные с синим отливом глаза. Потом взгляд скользнул по дорогому дублету, выглядывающему из-под подбитого мехом плаща, золотой цепи на груди, пятнам от влажных дров на серой замше брюк. Быть мне поротой.

– Простите, господин, – попыталась шлепнуться на колени, но мужчина удержал меня за плечо.

– Тебя как зовут, девочка? – чуть хриплым голосом спросил он.

– Лира, – прошептала я.

– И куда же ты бежала, Лира?

– Хотела спрятаться…

– От них? – кивнул мужчина на толпу замерших в отдалении мальчишек.

– Да…

Мужчина приподнял мой подбородок, разглядывая лицо. Достал из рукава платок и начал оттирать грязную физиономию белоснежным шелком. Я зажмурилась, наслаждаясь ласковыми прикосновениями. Обернутый прохладно-гладкой тканью палец прошелся по губам, а потом щелкнул по носу.

Так делал отец…

Я улыбнулась, распахнув ресницы. А этот благородный совсем не страшный! И не злой. Мужчина ответил на улыбку, сверкнув зубами.

– Дрова для кухни? – деловито поинтересовался он.

Я кивнула.

– Пойдем, провожу.

Не веря своей удаче, я быстро собрала дрова в охапку, одной рукой прижимая их к себе, а другую доверчиво вложив в сильную ладонь.

Мужчина бросил грозный взгляд на мальчишек, топнул ногой.

– Кыш отсюда, шакалье!

Я смотрела на него, как на посланника Светлых. Высокий, со снежно-белыми волосами, собранными в хвост черной бархатной лентой, иссиня-черными глазами, короткой бородкой, обрамлявшей крупный рот, с сильными мышцами, перекатывающимися под рукавами, он поразил мое воображение.

– Так значит, ты работаешь на кухне, – задумчиво протянул мой спаситель.

– Да, господин.

– Нравится?

– Не очень…

Мужчина рассмеялся.

– А ты хотела бы быть, как она? – кивнул он на Куколку, все еще играющую на балконе.

Я вздохнула, глядя на девочку. Красивые платья, игрушки… И она наверняка не знает, каково это, когда руки ломит от ледяной воды в ведре, а прошедший с блюдом слуга, как нарочно, наступает грязными башмаками прямо на свежевымытый пол. Конечно, я ей завидовала. Иногда, перед сном, представляла, как вернется отец, как снова заберет меня в теплую каморку над казармами и купит… Нет, не марципан. Большую булку свежего, еще горячего хлеба и кувшин парного молока.

– Любая хотела бы, – сказала я, заметив, что мужчина ждет ответа. – Только это невозможно.

– Ну почему же, – ответил мужчина, опускаясь передо мной на корточки. – В День Поворота нет ничего невозможного. Тем более что я немножечко маг.

Он сжал руку в кулак, а потом развернул ее ладонью вверх. Над пальцами, рассыпая сиреневую пыльцу с крыльев, порхала бабочка. Снова рука в кулаке, и не успела я разочарованно ойкнуть, как на мужской ладони заискрилась льдистая лилия. Волшебник подул на нее, а потом осторожно воткнул мне за ухо, пощекотав шею.

– Вот так, – улыбнулся мужчина. – Тебе идет.

– Спасибо, – прошептала я, боясь прикоснуться к цветку.

Мужчина поднялся, отряхнул полы плаща, снова наклонился, подставив щеку. Догадавшись, я ткнулась губами в гладковыбритую кожу.

Маг улыбнулся, порывшись в карманах, сунул мне серебряную монету.

– Еще увидимся, Ли-и-ра, – протянул он мое имя и зашагал обратно в сторону конюшен.

Глядя ему вслед, я запоздало присела в неуклюжем книксене.

Кухня встретила меня отвратительным запахом мокрого птичьего пера, чадом над сковородами с прогорклым жиром, звоном посуды и громкими выкриками Магды-поварихи, отдававшей приказы не хуже казарменного сержанта.

– Ты! – размахивала она деревянной ложкой. – Живее меси тесто, пока я тебя в нем не утопила!

– Ты! – гулко впечаталась ложка в лоб поваренка. – Не зевай! Сбежит молоко – выпорю!

– Мина, лизарийская твоя задница! Когда ты домоешь эти брыговы противни?!

– Я заканчиваю, госпожа, – залебезила мать. Увидела меня. – Сейчас Лира дотрет…

– Лира сейчас будет перепелок ощипывать, – уперла руки в бока Магда. – Да поживее дрова складывай, дочь ехидны! Тебя только за Корисом посылать!

Я почтительно закивала и, пригибая левое ухо к плечу, прошлепала к длинному, вдоль всей стены в шестьдесят локтей, очагу.

– Что ты ползешь, как каракатица! – понеслось мне вдогонку. – Птицу нужно ощипать, пока не остыла!

Заталкивая крученые сучья под закопченный котел с булькающей похлебкой, я осторожно пощупала висок. Цветка ожидаемо не было – иллюзия развеялась, стоило магу уйти. Я вспомнила, как ласковые руки оттирали грязь с моего лица, и тихо улыбнулась. Нежные прикосновения, от которых я совсем отвыкла за два года, были лучшим подарком на День Поворота.

– Ах ты, вредитель! Троллев выродок! – заорала Магда.

Покосившись через плечо, я увидела как повариха, схватив визжавшего мальчишку за клок волос на затылке, елозит его физиономией по грязному столу. Сбежавшее молоко воздушной корочкой пенилось на внешних боках ведерной кастрюли.

Ка-ззел!

Не ему же отмывать, вот и не уследил. Ненавижу! Так ему и надо, порадовалась я, когда Магда за ухо передала его стражнику.

– Выпори как следует! Чтоб неделю сидеть не мог!

Покачивая телесами, Магда повернулась кругом, выискивая, кому бы еще навешать плюх. Зыркнула на меня, но я уже сидела в углу и ощипывала дичь, сбрасывая перо в дырявый таз.

Рябчики, перепела, фазаны, вальдшнепы, горлицы, гуси, утки, куры были свалены одной кучей высотой мне почти до груди. Я даже пересчитывать не стала, все равно умею только до дюжины, а тут их раз в десять больше – все для высокого стола. Господин Виро́, главный повар княжеской кухни, терпеть не мог грязь в своей вотчине, и потому всю птицу и убоину свозили к нам, отчего небольшое помещение прованивалось кровью, желчью и содержимым кишок.

Я отобрала мелких птиц, которых нужно ощипать в первую очередь – в котел с кипятком какого-нибудь чибиса, в отличие от утки, не сунешь – сварится, но легче не стало. Прикинула объем работы – на весь день хватит, а ведь еще котлы мыть и скрести пол. Эх…

Начала с маховых перьев – они самые вредные и жесткие, если не выдернуть их сразу, то можно потом изуродовать тонкую кожицу на птичьем крыле. Очищенных птичек я раскладывала на столе – их освежуют и отнесут на высокую кухню.

Руки сами делали привычную работу, а губы нет-нет, да и разъезжались в улыбке, когда я вспоминала мага. «Еще увидимся. Хочешь быть, как она?» А вдруг это знакомый моего отца, пришла в голову невероятная мысль. Ну конечно же! Как я сразу не догадалась! Ведь, будь иначе, с чего ему со мной разговаривать? Защищать? Может, он расскажет что-то о папе…

В то, что отец погиб, я не верила. Предпочитала думать, что его отправили служить куда-то на Архипелаги. Или держат в плену, ожидая княжеского выкупа или обмена.

А может, отец спас этого незнакомца? И теперь тот чувствует себя обязанным позаботиться обо мне?

И совсем уж невозможная идея – а вдруг у меня Дар, а волшебник почувствовал это?

В княжестве маги ценились чуть ли не на вес золота – не рождаются они у нас, в отличие от того же Рау. В королевстве, говорят, каждый третий имеет слабые способности, а у каждого пятого имеет смыл их развивать. Кровь райанов же практически заглушает принесенную извне магию лизарийцев, даже для создания иллюзий нам нужны накопители. И тем ценнее рождающиеся раз в десять, а иногда и раз в двадцать лет маги.

Глупости. Папа – райан. Чистокровный, насколько я знаю, иначе был бы не рыцарем, а простым пехотинцем. Обладай даром мать – она не оказалась бы здесь, на грязной кухне. Я искоса взглянула, как она трет смесью песка и поташа жирные занозистые подносы. Даже не знаю, что хуже – дергать пух у казарок или мыть горшки.

«Хочешь быть, как она?»

Конечно, хочу! Я на все была готова, лишь бы выбраться отсюда, избавиться от необходимости постоянно пригибать голову в ожидании подзатыльника, от непосильной работы, из-за которой ломит все тело, от издевательств сверстников – особенно старались девчонки и незабвенный Джайр, чтоб его Лес позвал, от злых щипков женщины, не иначе как по недосмотру Светлых оказавшейся моей матерью.

– Лира!

– Да, госпожа Магда, – вскочила я, отряхивая колени.

– Иди, поешь, потом закончишь, – расщедрилась повариха, поставив на стол щербатую кружку с молоком и пару подгоревших коржиков.

«Еда! Еда-еда-еда-а-а-а!..» – радостно запел вечно пустой желудок.

– И не рассусоливай! Птица сама не ощипается!

– Угу, – промычала я, запихиваясь пересушенным печеньем. Эка невидаль, чуток горелое, все равно вкусно. А ведь у меня еще конфеты! Но их я съем позже, ночью, чтобы никто не видел.

Мать, со стоном разогнувшись, протерла последнее блюдо тряпкой, ненадолго присела в ожидании новой порции тарелок. Гарнизон, замковых слуг, конюших следовало кормить, и поток грязной посуды не иссякал никогда. Несмотря на стертые песком руки и противные объедки, мыть посуду мне нравилось больше, чем пол. Для посуды воду хотя бы грели.

Я перехватила голодный взгляд матери. Отвернулась. Потом отломила половину коржика и отнесла ей.

– Будешь?

Вместо ответа мать с силой ударила меня по руке. Я всхлипнула от обиды и боли, печенье улетело в очаг.

– Да я лучше от голода сдохну! – прошипела эта женщина. – Пошла вон!

От удара в грудь я не удержалась на ногах и шлепнулась на пол.

– Мина, отстань от нее, – заслонила меня широкими юбками Магда. Остальные слуги делали вид, что ничего не происходит.

Тяжело дыша, мать села обратно.

– Цела? – повернулась ко мне повариха.

Я кивнула.

– Ну так поднимайся, чего расселась? Работы мало? …А деньги у тебя откуда?! – хищно сощурившись, уставилась она на выкатившуюся из дырявого кармана монету.

«Деньги» – волшебное слово. Секунду назад не обращавшие на меня внимания – подумаешь, мать девчонку воспитывает, – слуги, побросав дела, столпились вокруг, показывая пальцами на серебро. Прикоснуться к нему не решались. Если залапать монету отпечатками аур, магу будет сложно найти вора, и за кражу выпорют всех. А то и повесят – кастелян был крут на расправу.

– Маленькая дрянь! – взвизгнула побледневшая мать. Налетела коршуном, ударила по щеке. – Откуда это у тебя?!

Я отползла от нее на спине, съежилась в углу, закрываясь от ударов.

– Мама, не надо!..

– Откуда деньги, я тебя спрашиваю? – схватила меня за волосы, выдирая клок. Ударила головой о стену. – Откуда деньги?! Украла? У кого?!

– Мне дал их господин! Я не крала!

– Господин дал? – зашипела мать. – Просто так? Целую серебрушку? – схватила меня за плечи, затрясла. – Говори, чертово отродье!

– Я… – кровь из разбитого носа стекала на губы, мешала говорить. – Я поцеловала его в щеку.

– Поцеловала?! Ах ты, шлю-ю-юха!.. И когда только успела?!

Схватив прислоненный к стене ухват, мать нацелила его на меня, как гарпун. Высокая, тощая, в грязной потрепанной одежде, с кудрявыми волосами, грозовым облаком окружавшими лицо с запавшими щеками, она была похожа на горгону. Я съежилась, закрывая руками голову. Папочка…

Удара не последовало.

В наступившей тишине я разлепила опухшие от слез глаза.

Высокий хрупкий юноша с легкостью отобрал ухват, удерживая за горло беснующуюся мать. По-птичьи склонив голову к плечу, он наблюдал, как по ее лицу разливается бледность, как закатываются глаза, как она неловко сучит ногами, пытаясь оторвать от шеи тонкую кисть с блестевшим на пальце перстнем.

С сожалением вздохнув, юноша разжал руку. Мать рухнула на пол бесформенным кулем, жадно хватая воздух. Что-то просипела, вращая выкатившимися из орбит глазами.

– Ты Лира? – мелодично протянул юноша в костюме пажа.

Сглотнув, я кивнула.

– Пойдешь со мной.

– Куда вы забираете ее? – спросил кто-то.

– Не твоего ума дело, – пропел юноша.

Я встала, опираясь на протянутую руку. Прихрамывая, пошла за пажом, как нож масло разрезавшим толпу. Подобрала монету. Слуги, на которых я смотрела, отводили глаза, и последнее, что я увидела, обернувшись, был злорадный взгляд моей матери.

– Господин, клянусь Светлыми, я не воровка! Эти деньги мне подарили! – бухнулась я на колени, едва мы покинули кухню.

Насвистывавший юноша поперхнулся, обернулся к всхлипывающей мне.

– Ты о чем?

– Вы ведь ведете меня к кастеляну? Но я не виновата, честное слово! Я могу показать господина, который дал мне серебро!

– Поднимись, – поморщился паж. – Фу, какая же ты грязная! – Юноша потянул прядь волос, выбившихся из косы. Разжал пальцы, брезгливо помахал рукой, будто стряхивая что-то липкое. – Не собираюсь я тебя к управляющему тащить. С тобой желает познакомиться один… э-э… господин. Будешь хорошо себя вести – получишь новое платье.

– Высокий, светловолосый и с такой бородкой? – показала я двумя пальцами вокруг губ.

– Да. И прекрати уже реветь!

– Простите, господин…

– Не отставай.

Я крепко сцепила руки на животе и засеменила за пажом, едва сдерживая радость. Маг не забыл! Я даже не надеялась, что он так скоро пришлет за мной. Думала, это случится завтра, а может, по окончании празднеств. Но он велел привести меня сегодня же! И снова спас… На этот раз от матери.

У заднего входа в замок сновали слуги и чистенькие поварята в белых крахмальных сюртуках – здесь была высокая кухня. Они косились на меня, перешептывались, хихикали, прикрывая ладонями рты.

– Вот замарашка!

– На какой помойке ее нашли?

– Ты хотел сказать, из какой выгребной ямы достали?

Их бы на нижнюю кухню, чистить очаги и промывать свиные кишки для колбас! Я бы понюхала, чем бы они пахли! Уж точно не ванильной выпечкой…

Мои уши горели, я низко наклонила голову, пряча красное от стыда лицо за волосами, и, не заметив остановки, врезалась лбом в зад притормозившего пажа. Поварята откровенно заржали. Обернувшийся парень занес было руку, как для подзатыльника, но вместо того чтобы стукнуть меня, схватил со стола какой-то южный фрукт, покрытый шипами, и швырнул в заливавшегося смехом мальчишку. От столкновения со лбом фрукт лопнул, окрасив колпак и румяную физиономию в цвет детской неожиданности. Паж хохотнул, наблюдая, как поваренок размазывает по лицу темнеющую мякоть, и обратился к господину Виро.

Главного повара я видела дважды – первый раз, когда он лично пришел на нижнюю кухню наблюдать за разделкой йеала, огромного восьмирогого козла, спустившегося из Леса в княжеские угодья. Второй – когда Виро решил выбрать нового помощника, взамен обварившего руку. На меня, девчонку, он даже не взглянул – сухопарый, остроносый мужчина без единого волоска на голове. Теперь же, бросив взгляд на герб, вышитый золотом на плече пажа, он почтительно кивнул на процеженное сквозь зубы:

– Пять ведер кипятка в северную башню немедленно, еще пять через полчаса. Кроме того, принесите нежирное мясо, хлеб и чиар. К вечеру, после официальной части праздника, должен быть готов поднос с фруктами, пирожными и лимонадом.

Мы пересекли кухню и по неприметным, петляющим переходам обогнули обеденный зал, занимающий весь первый этаж главного здания; не останавливаясь, прошли сквозь северное крыло и поднялись на десять, как я сосчитала, пролетов. Дальше дорогу преградили стражники, при появлении пажа браво стукнувшие о каменный пол древками алебард.

– Его сиятельства нет? – понимающе хмыкнул парень.

– Господин граф обедает с князем, – донеслось из-под забрала.

– Отлично.

Паж распахнул двери, пропуская меня вперед.

– Входи.

Я прошмыгнула мимо стражи и поняла, что попала в Сады Светлых.

Пол комнаты укрывал пушистый темно-коричневый ковер, такой мягкий, что мои замерзшие ноги утонули по щиколотку. Я остановилась, не смея идти дальше, с открытым от изумления ртом разглядывая бежевые стены с высокими арочными окнами, побеленный потолок с лепниной, камин, изображавший пасть гигантского зверя. В центре стоял стол со стопкой бумаги и чернильницей, емкостью с песком и перочинным ножом. Покои наполнял запах пчелиного воска, которым натирали мебель, и яблоневых дров, потрескивающих в камине.

– Что стоишь? – выглянул из-за резной панели паж. Рассматривая плетеные решетки на окнах, я даже не заметила, как он прошел мимо.

Вместо ответа я показала пальцем на грязные следы, оставшиеся на ковре от моих ног.

Цыкнув, парень вернулся, поднял меня под мышки, и, держа на вытянутых руках, отнес в комнату, выложенную мраморными изразцами.

– Сиди здесь.

Сидеть так сидеть. Мрамор был теплым, и я с удовольствием оперлась о стену. Магический светильник лил теплый свет на бирюзово-зеленые плиты, на каменные ступени, ведущие к большой ванне, на умывальник с висящим над ним овальным зеркалом в серебряной раме. Раньше я никогда не видела светильников вблизи, и мне стало интересно. Подражая горничной, высунувшейся из окна во время сухой грозы, я поманила светящийся шар ладонью. Тот качнулся и спустился с потолка, завис перед моим носом. Работает!

– Ярче! – приказала я. – Ой!

Белая вспышка больно резанула по глазам. Я плотно зажмурилась, но цветные пятна еще долго бродили под опущенными веками. Как приглушить свет, я не знала.

За дверью загомонили. Я вскочила, спрятав руки за спину. Магический шар, рассыпая пучки света, всплыл вместе со мной, замер над макушкой.

– Уйди, – прошипела я.

Шар остался висеть.

Панель, заменявшая двери, сдвинулась в сторону, в ванную вошли трое мужчин с ведрами парящего кипятка. Крякнув, вылили воду в ванну, поклонились и исчезли.

Поклонились? Мне?!

– Ковер почистите, – услышала я.

Заглянул паж. Недовольно прищурился.

– Экспериментируешь?

– Простите, господин…

– Господин Тимар, – наконец-то представился он.

Взбежал по ступенькам, ведущим к ванне, подозвал меня.

– Смотри, повернешь эту ручку – польется холодная вода, разбавишь, чтобы было не горячо.

Открыл ранее не замеченный мной шкафчик слева от зеркала, достал оттуда жесткую губку, кусок мыла, какой-то горшок с вязкой жижей и склянку с желтоватым маслом.

– Сначала отмокнешь, вымоешься вся этим мылом, – показал Тимар на черный брусок. – Это, – ткнул он пальцем в горшок, – намажешь на голову, выпустишь воду…

– Куда?

– Что куда?

– Куда воду выпускать?

– Вот… кухня, – скривился парень. – В ванной пробка, выдернешь ее – вода выльется, понятно?

Я кивнула.

– Так вот, нанесешь шампунь на голову и волосы, спустишь воду, вот тебе полотенца, – сунул он мне три свертка. – Нет, не трогай – залапаешь, – передумал и положил их на лестницу. – Завернешься в полотенце, постучишь по панели.

– И что будет?..

– Воду поменяем, ты же как поросенок… Да, – обернулся он на выходе, – уборная – там.

– Господин Тимар, а что такое уборная?

Парень мучительно застонал.

– Туалет! Ночной горшок! Отхожее место!

Я залилась краской.

– Понятно… Спасибо.

Спустя пару минут – замечание пажа о туалете было донельзя своевременным – я с удивлением взирала на странную конструкцию: стул – не стул, дупло – не дупло. Придумают же… Интересно, а у Куколки такая же уборная?

Бросив грязные вещи у подножия лестницы, забралась по ступеням, потрогала воду кончиками пальцев и добавила холодной. Ванна больше напоминала озеро, таких, как я, в ней поместился бы десяток. Я снова проверила температуру и шагнула вниз, сразу присев на корточки. Во все стороны побежали волны, отразились от высоких бортов и плеснули обратно, попав в нос. Тепло-то как…

Отмокала я недолго. Едва заметив, как мутнеет вода, схватила губку, повозила по ней мылом и начала скрести себя, пока не показалась чистая, светлая кожа. Дольше всего провозилась с волосами – спутанные, забывшие, что такое гребень, лохмы, оказывается, доставали почти до колен. А я и не знала, что они так отросли, раз за разом подвязывая их обрывками ткани. Я даже уши помыла, чего раньше терпеть не могла и всегда уворачивалась, когда мать меня купала.

Кое-как разобрав и промыв пряди, отжала их, добралась до той самой пробки, выдернула ее, наблюдая воронку воды. Завернулась в полотенце и постучала по панели, подавая знак, что закончила.

Дверь распахнулась сразу же.

– Оу, а под коркой грязи скрывалась довольно симпатичная мордашка, – хмыкнул Тимар. – Волосы почему не смазала?

– Ой… Я забыла… Я сейчас!

– Не суетись, – остановил он меня. Поджал губы, увидев песок, покрывающий дно ванны. Повернул рычаг, позволяя потоку холодной воды смыть мусор. – Ты что, первый раз моешься?

– Нет… Я купалась и раньше.

– Под дождем, небось? – съязвил парень. И скомандовал: – Наливайте!

– А зачем еще раз мыться? – спросила я.

– Так надо, – отрезал Тимар. Откупорил до этого нетронутый пузырек и влил несколько капель масла в воду. По комнате поплыл тяжелый, приторный запах лилий.

Я чихнула.

– Мой волосы и выходи, пообедаешь.

Пообедаю? Ух ты!

Не дожидаясь, пока паж уйдет, я занырнула в ванну. А вот с маслом он явно перестарался – тонкую кожу век неприятно защипало, когда на них попала вода. Ну, ничего, потерплю. Вязкая гадость в горшке отлично распределилась по волосам, а потом неожиданно вспенилась, да так, что я еле выполоскала шевелюру. Зато пряди стали тяжелыми, плотными и сами выпутывались из пропущенных мной колтунов.

Завернувшись в полотенца, волочившиеся по полу, я выглянула из-за панели. Паж полулежал в кресле, перекинув ноги через подлокотник, и задумчиво крутил перстень, переливавшийся рубиново-алым. Заметил меня, надел кольцо на палец.

– Подсматриваешь?

– Нет, господин, – испугалась я.

– Ладно, выходи уж, юное умертвие, – улыбнулся он. – Есть хочешь?

Я кивнула, стараясь не ронять слюну при виде сочных ломтей курицы под сливочным соусом.

– Ешь, – приглашающе кивнул Тимар.

Я с недоверием уставилась на него.

– Ешь-ешь, – подбодрил меня парень.

Я осторожно, словно курица могла меня клюнуть, взяла ножку в руку. Не спуская настороженного взгляда с пажа, откусила источающий божественный аромат кусочек. А потом весь мир для меня пропал, я очнулась, только когда поняла, что почти рычу, вцепившись в крылышко, а паж пытается его отобрать.

– Хватит, говорю! – ругался он. – Вот же брыгова девчонка! Хватит! Отдай! – выхватил он блюдо из-под моего носа. – Живот заболит. Через час еще поешь, а пока хватит. Руки помой. Не об себя вытри, а помой, дура!

Проводив грустным взглядом еду, я пошла мыться в третий раз. В третий! С ума сойти. В приоткрытую дверь влетел небольшой сверток и пара туфель. Заскользила по плитке деревянная расческа.

– Переоденешься.

– Да, господин, – по привычке поклонилась я, хотя меня никто не видел.

Нижняя сорочка из тонкого льна мягко легла на плечи. Темно-розовое, лососевого оттенка платье, украшенное серебряным шитьем вдоль узких рукавов, небольшого выреза-каре и по подолу, было чуть великовато, но широкий пояс решал проблему. А туфли привели меня в восторг – маленькие, шелковые, с парчовыми бантиками у носка. Даже жаль такую красоту на ноги надевать: из-под длинного подола – как у взрослой! – их никто не увидит.

– Ну, где ты там? – Отъехала в сторону панель.

– Я готова, господин Тимар! – повернулась к пажу.

Парень смотрел на меня расширенными глазами. Как-то странно скривив рот, обошел вокруг, я только головой вертела.

– Кто твой отец?

– Папа – рыцарь! – гордо ответила я.

– Где он? – недовольно спросил паж.

Что не так я сделала?..

– Папа, он… Он уехал два года назад. Еще не вернулся.

– Он не признал тебя?

– Признал! – возмутилась я. – Я не бастард!

– Татуировка рода есть?

– Нет… Но папа обещал сделать!

– Ясно, – поджал губы парень. Еще раз оглядел меня и сухо приказал: – Из гостиной – ни шагу. Поужинаешь, когда начнет темнеть, руки мыть не забывай, ничего не трогай, поняла?

– Да, господин.

– Отлично.

Отодвинув, почти отшвырнув меня в сторону, паж быстрым шагом покинул покои.

«Скотина!» – услышала я тихое из-за двери.

Странный он, этот Тимар. Сначала ругался, потом шутил, потом снова стал недовольным. Может, я платье неправильно надела? Так, вроде бы, нет – зеркало утверждало, что наряд сидит хорошо. Даже лучше, чем на Куколке, гордо подумала я, покружившись. Видели бы меня сейчас на кухне… Не узнали бы, наверное. Интересно, кто вместо меня рябчиков ощипывает?

Я хотела заглянуть в шкаф с банными принадлежностями, но не решилась, еще разобью что. Вышла в гостиную, побродила вокруг стола, разглядывая листы плотной, чуть желтоватой бумаги, нож с выдвижным прямоугольным лезвием, бронзовую чернильницу в форме обнаженной девушки. Нарисовала пальцем узоры на мелкозернистом песке-промокашке, посидела в каждом из трех кресел и, наконец, подошла к окну. Высокое, стрельчатое, я не достала бы до смыкавшихся кружевных решеток, даже если бы залезла на подоконник. Впрочем, эту мысль я сразу отмела – не хватало помять мое новое платье, и просто раздвинула пошире тяжелые бархатные портьеры.

Вид из окна был не хуже, чем со Сторожевой башни. Замок, как на ладони, со всеми пристройками, галереями, казармами во внешнем дворе, крепостной стеной, на которую мне не было хода. Внизу бродили люди-таракашки, а наверху бугрилось серо-стальными бурунами низкое небо. Плывущие с гор тучи, казалось, цепляли подолами шпили башен, сквозь прорехи в облачной кисее сыпался мелкий снежок – в ожидании гостей княжеский маг пока еще удерживал буран.

Я, как кошка, сидя у окна, наблюдала за происходящим внизу. Кареты лордов, маленькие черные коробки, запряженные лошадьми мышиного размера, все прибывали. Замок в сгустившихся, несмотря на всего четвертый час пополудни, сумерках горел цветной иллюминацией вдоль карнизов, улыбался желтыми окнами. Туда-сюда сновали слуги – их можно было отличить от лордов благодаря отсутствию развевавшихся на ветру плащей.

У нас всегда было много работы, а в День Поворота зимы, день с самой длинной ночью, ее количество утраивалось. Помню, в прошлом году меня растолкали затемно и вместе с другими принеси-подай отправили за дровами. Нужно было наносить хвороста, чтобы оживить тлеющие угольки, и колотых пней, которые долго прогорают. А много ли дров я могла притащить за один раз, будучи лишь на пару ладоней выше стола? Вот и пробегала почти до самого обеда. Потом мыла овощи, отскребая их щеткой в ведре, потом столы, оттирая жир после потрошения птицы, потом снова овощи и снова столы. И так весь день, настолько отупев от усталости, что не заметила ни праздничного фейерверка, ни опрокинувшегося чана с кипятком. Я не обварилась только благодаря какому-то рыжему мальчишке, выдернувшему меня из-под обжигающего потока.

Стекло запотело. Я повозила по нему ладошкой и вдруг вспомнила о конфетах. Побежала в ванную, оскальзываясь на мраморе пола, и едва не разревелась, увидев, что моя одежда, а с ней деньги и леденцы, пропали. Наверное, их унесла тихая служанка, которую я заметила, только когда стукнула входная дверь да мелькнул кусочек форменной серой юбки. Обидно… Зато… Зато у меня курица есть, и я ее съем!

Часы пробили шесть, семь, восемь часов. В половине девятого, когда я, позевывая, лежала, свернувшись калачиком в кресле, в покои влетел запыхавшийся Тимар. Я часто заморгала и потерла глаза, прогоняя сон.

– Маленькая, я тебя очень прошу, – зашептал он, оглядываясь на двери, – сразу после того, как придет граф, выпей чиар, хорошо? Не раньше, не позже, а сразу, как только он войдет. Поняла?

– Да, – удивленно ответила я, глядя, как парень плеснул в стакан напиток, что-то бросил в него и размешал черенком вилки. – Что это, господин?

– Лекарство, – погладил меня паж по голове. – Просто лекарство. И не говори об этом графу, ладно?

– Да, конечно, – встала я.

– Нет-нет, сиди. Можешь подремать еще час-другой.

Паж так же быстро вышел из комнаты.

Я поставила стакан поближе, разглядывая содержимое. На вид обычный чиар, пахнет свежесорванным липовым цветом, медом и, совсем чуть-чуть, горьковатым шиповником. Но, раз так нужно, обязательно выпью. Оставила стакан на столе, чтобы был на глазах, и уснула.

Разбудили меня прикосновения к затекшей шее и чуть хрипловатый голос.

– Здравствуй, Л-и-и-ира.

Я уставилась в синие, почти черные глаза в опушении белесых на кончиках ресниц.

– Здравствуйте, господин волшебник, – прошептала я.

Мужчина усмехнулся.

– Я не волшебник, я только учусь. Болит? – спросил он, увидев, что я тру затылок. Положил прохладные пальцы на шею, осторожно помассировал.

Я едва не замурлыкала от удовольствия.

– Спасибо, господин…

– Господин Стефан, – мужчина потянул меня за длинную прядь волос. – Как чудесно пахнут твои волосы… – И даже принюхался, раздувая ноздри.

Лекарство! Я совсем про него забыла!

Я села в кресле, облизнув губы.

– Можно, я попью?

– Конечно, конечно, можно, дорогое дитя, – ответил маг, протягивая мне лимонад в хрустальном бокале.

– А… А можно мне чиар?..

– А я все выпил, – развел руками мужчина.

Мое лекарство?!

– …но если хочешь, прикажу принести еще.

– Нет-нет, спасибо, – пробормотала я.

Глотнула терпкого лимонада, пузырьками пощекотавшего горло.

– Может, пирожное? – предложил господин Стефан. – Ты какие больше любишь? Ореховые, кремовые? Шоколадные?

– Ореховые, – с надеждой посмотрела я.

– Держи, – протянул мне мужчина хрустящую трубочку, с удовольствием наблюдая, как я похрустываю арахисом, вываренным в меде.

– Перейдем в другую комнату? Там будет удобнее.

– Хорошо, господин Стефан, – поднялась с кресла я.

Граф взял поднос и остановился у двери, слева от камина.

– Откроешь?

Я повернула ручку и первая вошла в спальню.

– Ого! Какая у вас большая кровать!

– Да, не маленькая, – согласился маг, поставив поднос с пирожными и вазочкой лакричных леденцов на покрывало, а кувшин с лимонадом на пол. Снял сапоги, отстегнул кинжал, бросив его на подушки. Развалился снежным барсом, лениво наблюдая, как я исследую комнату.

– Тебе очень идет это платье, – сказал он мне.

– Правда? – зажглась я.

– Правда, – улыбнулся он. – Тебе самой нравится?

– Очень! А туфельки еще больше!

– Какие туфельки? – посмеиваясь, спросил граф.

– Ну как же, – растерялась я. – Эти! – приподняла подол платья.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался волшебник. – Дай посмотреть… Запрыгивай, – похлопал он по подушкам.

– Прямо прыгать? – не поверила я.

– Прямо прыгай, – сверкнул зубами он.

Разбежавшись, я вскочила на кровать. Не рассчитала, навалившись на мужчину.

– Ой, простите…

– Ничего страшного. Действительно, очень красивые туфли, – погладил он мою ногу гораздо выше шелковых бантиков. – А еще ты вся в меду…

Его палец медленно прошелся вдоль моей верхней губы, собирая ореховые крошки, а глаза из темно-синих стали черными колодцами. И сам он весь как-то подобрался, вмиг растеряв доброту.

Стало жутко.

Я несмело улыбнулась и заерзала, высвобождаясь из-под ставшей тяжелой руки.

– Господин, а вы знаете моего отца? Он рыцарь, служит в отряде господина Шеньйе…

Граф надавил мне на плечо, заставляя сидеть смирно.

– Помолчи.

Маленький зверек внутри завопил от ужаса, когда мужчина зарылся носом в мои волосы, когда перебросил вперед длинные пряди, целуя шею. Что за этим последует, я догадалась, несмотря на свои годы. Практически беспризорных детей, работающих на кухне и конюшне, не слишком ограждали от реалий взрослой жизни. Я уже видела солдатских шлюх, с развязной улыбочкой выходящих из казарм, и всхлипывающих служанок, изнасилованных лордами в переходах галерей. Но я не верила, что подобное может когда-нибудь произойти со мной, пусть я служу на побегушках. Я же дочь рыцаря, не какая-нибудь лизарийка или островитянка!

– Пустите! – дернулась я.

Мужчина гортанно рыкнул и укусил меня за шею.

Бежать! Бежать! Обратно, на кухню! Лучше уж сносить побои матери, чем то, что сейчас случится!

…в ушах звенели крики новеньких прачек, метавшихся в кругу гогочущих солдат…

Я схватила с подноса тонкую фарфоровую тарелку и ударила графа по лицу.

– Отпустите!

– Ах ты, маленькая дрянь!

От хлесткой пощечины зазвенело в ушах, на несколько секунд я потеряла сознание, а очнувшись, услышала треск рвущегося шелка, шумное дыхание, обдававшее жаром лицо и грудь.

– Не надо! Пожа… – я захлебнулась криком, когда сильная пятерня сдавила горло.

Воздуха не хватало, я беззвучно рыдала, умоляя мага остановиться. Слепо шарила вокруг в поисках хоть какого-нибудь оружия. Пальцы правой руки нащупали замшу. Далеко, слишком далеко. Я обмякла, перестав сопротивляться, и ладонь на горле медленно разжалась.

Потом, несколько дней спустя, я солгала Тимару, спросившему, как я, мелкая пигалица, смогла убить взрослого мужчину, воина. Я сказала, что обезумела от страха и не соображала, что делаю. Вранье. Я все понимала, анализировала каждое свое движение, каждое слово.

– Господин, пожалуйста, не делайте мне больно, – просительно прикоснулась я к плечу графа.

В глазах лорда Стефана плескалось безумие, на короткой бородке блестела слюна.

Не отводя взгляда, я медленно, очень медленно выгнулась под лапавшей меня ладонью, выдернула кинжал из ножен и вогнала его в бок графу по самую рукоять. Он охнул, неверяще глядя на потекшую обильным ручьем кровь. А я, вывернувшись из-под него – откуда только силы взялись! – вонзала кинжал снова и снова – в грудь, в спину, в шею, до тех пор, пока бездыханное тело не упало на кровать.

Вот тогда-то истерика и началась.

Что я натворила?!

Он мертв или его еще можно спасти?

И что он со мной сделает, если выживет?

Я тихо выла на одной ноте, заглушая кулаком всхлипы и пытаясь удержать в желудке ореховые пирожные. Кровь будто заменили свинцом – я с трудом ворочала руками и ногами, не будучи уверенной, смогу ли сделать хоть шаг. Чтобы заглушить мерзкий привкус желчи, начала грызть лакрицу, разбросанную по шелковому покрывалу. Помню, я роняла ее, никак не могла донести до рта, и очень боялась отвести взгляд от графа – все казалось, что он притворяется, что сейчас повернет ко мне лицо, утопленное в подушке, и выдохнет: «Ли-и-ира», а я не смогу убежать на отнявшихся ногах.

Утром меня нашла служанка.

Сначала я услышала, как мягко открылась и закрылась входная дверь в соседней комнате. Глухо звякнуло что-то тяжелое, опущенное на пол, плеснула вода. Едва слышно скрипнули створки открываемых окон. Прошелестели тихие шаги, зашоркали щетки о ворс ковра. В наступившей тишине приоткрылась дверь в спальню.

– Эй!.. Пс-с-с! Иди сюда!

От легкого ветерка, прокравшегося из гостиной, ворохнулся полог кровати, взметнулись тонкие бело-седые волосы мага, выбившиеся из-под бархатной ленты. Застоявшийся воздух комнаты качнулся, смешал запахи лилий и крови, по шелковому рукаву пробежала волна, будто мужчина шевельнул кистью.

Задыхаясь от страха и тошноты, я судорожно сжала липкую рукоять кинжала, раскусила кусочек лакрицы, которой был набит рот.

Служанка рассерженно фыркнула, прокралась вдоль стены, распахнула окно. Завихрились занавески, раздулись парусами портьеры. Хоровод мелких снежинок закружился в приглушенном свете магического шара и мелкими росинками осыпался на ковер.

Повернувшись ко мне, девушка дернула плечами, поежилась, несмотря на форменную серую кофту. Подошла, протягивая руку.

– Пойдем, – зашептала она. – Тебя отведут на кухню, дадут горячего молока. Давай руку. Ну?

Встряхнула меня за плечо.

– Пойдем-пойдем-пойдем… Тете Риссе нужно убраться, а тебе пора к маме…

Одеяло, в которое я завернулась, сползло, открыв кинжал.

– Это что такое? Ты зачем его стащила? Отдай сейчас же, – попыталась она разжать мои побелевшие пальцы. – А кровь откуда?

Служанка поманила светильник, приказав ему зависнуть над кроватью, и громко завизжала, закрывая лицо руками.

Ругань, топот сапог, дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Стражники с алебардами наперевес влетели в спальню и затормозили, будто налетев на невидимую преграду.

– Она!.. Она… Она убила господина!

Растолкав стражу, в комнату вбежал расхристанный паж – перекошенная рубаха, полузастегнутые бриджи – влепил служанке пощечину, заставляя ее умолкнуть.

– Заткнись, дура! – рявкнул он.

Глаза парня заметались, глядя то на меня, то на мертвого графа.

– Что смотрите, вон отсюда! И ты тоже, – сдернул он меня с кровати.

Я пошатнулась, стараясь удержаться на подгибающихся ногах; комната накренилась, пол будто рванулся навстречу. Уронив кинжал, я вцепилась в рубашку Тимара. В затекших стопах кололи тысячи иголок.

Толчками придавая направление, паж выпихнул меня из спальни, швырнул, как куклу, в кресло.

– Сиди здесь!

Закрыл дверь, привалился к ней спиной, мучительно размышляя. Проснувшиеся слуги толпились в коридоре, перешептывались, поглядывая на Тимара и стараясь не смотреть на меня.

– Доложим князю? – решился, наконец, кто-то.

– Нет! Сначала виконту, – тряхнул волосами паж. – Возвращайтесь к себе и не высовывайтесь. И не вздумайте болтать, – угрожающе предупредил он. – Шкуру спущу!

– Ты! – повернулся парень к полуобморочной служанке, всхлипывающей в рукав. – Завтрак графа принесешь сюда, все должно быть как обычно! Никому ни слова, пока не прибудет виконт. Что стоим, кого ждем?!.

Искоса поглядывая на меня, Тимар поворошил поленья в камине, заставляя их разгореться. Налил себе вина и отошел к окну, вглядываясь вдаль. Несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух и заговорил, я даже сначала подумала, что со мной, – но ошиблась.

– Ваше сиятельство… Нет, я не оговорился. У меня две новости. И обе хорошие. О первой вы, наверное, уже догадались. Вторая состоит в том, что мне не пришлось использовать… хм-м… перстень, который вы дали. Вашего брата убила его новая игрушка. Да, господин, я так и сделал. Спальня заперта, девчонка изолирована. Я буду вас ждать.

Паж допил вино и захлопнул створки, но даже через мутноватые стекла была видна метель, белыми кулаками колотившая в окно.

Я несколько раз пыталась заговорить, узнать, что со мной будет. Запорют? Повесят? Отрубят голову? Затравят собаками?.. Князь Луар знал толк в казнях. Обклеванный воронами череп непокорного лорда до сих пор скалится безгубым ртом над задней стеной… Вместо голоса из горла раздавался мышиный писк.

Светлые, помогите! Я буду хорошей, очень хорошей! Я никогда не буду больше воровать еду, буду почитать мать, буду покорно выполнять любую работу на кухне, и каждую неделю, нет, дважды в неделю в часовне, чтобы иметь возможность согреть вас свечами!

Боли я боялась больше всего.

Вот и сидела истуканом, вжимаясь в кресло, глупо надеясь, что обо мне забудут.

Тимар расхаживал взад и вперед по комнате вдоль стены с прорубленными в ней окнами, не отрывая взгляда от происходившего внизу. Не знаю, как он умудрялся рассмотреть хоть что-то в завывавшем буране. В половину седьмого утра, бросила я взгляд на часы на каминной полке, паж сжал завибрировавший на груди амулет.

– Да, господин, мы в Северной башне. На самом верху.

Встречая прибывшего, склонился в поклоне.

– Ваше сиятельство.

Низко опустив голову, прячась за волосами, я боялась взглянуть на человека, который решит мою судьбу.

– Где тело? – Голос властный, холодный, совсем не похожий на текучий «Ли-и-ира».

Тимар распахнул дверь в спальню.

Новоиспеченный граф стремительно прошел мимо, обдав меня запахом мороза.

– Темные с тобой, любезный братец, – услышала я. – Жаль, не вышло лично перерезать тебе горло… Кто это сделал?

– Она.

Граф опустился передо мной на корточки, двумя пальцами сжал подбородок, заставляя поднять голову. Я заледенела под взглядом бледно-голубых нерайанских глаз и опустила ресницы. Кажется, даже дышала через раз.

– Как тебя зовут? – отрывистые слова, будто команду отдает.

– Ли… Лира, – выдавила я.

– Нужно говорить «Лира, господин», – поправил он меня.

– Лира, господин, – послушно прошептала я.

– Молодец.

– Позвольте, ваше сиятельство, – приблизился, как змея по воде, ранее не замеченный мной человек в потертом балахоне. Положил ладонь на мой затылок, заглянул в лицо, снова поводил рукой над теменем. Не то от мигающего света, не то от страха, мне показалось, что его зрачки вытянулись и позеленели.

– У нее есть Дар?

– Нет, господин. Дара нет, – выпрямился Змей, как назвала я его про себя. – Но она обладает флером.

Чем?..

Видимо, мужчинам это слово говорило гораздо больше – притихший Тимар отодвинулся, Змей насмешливо щурит глаза. И совсем они не вытянутые, с чего я взяла?.. А брат убитого мной человека смотрит оценивающе, как на товар на прилавке.

– Шильда… Тогда понятно, почему Стефан потащил ее в постель прямо в княжеском замке. Обычно он развлекается в домашней обстановке. Кто твои родители, девочка?

– Мама работает на кухне.

– А папа?

– Папы нет.

– Ясно. Значит, так, – повернулся короткостриженый мужчина к Тимару. – На моего брата напали двое наемников, вломившихся в спальню через окно. О любви Стефана к свежему воздуху, – хмыкнул, – знают все, никто не удивится незапертым ставням даже во время метели. Ты услышал шум, вбежал, увидел, как графа добивают, вместе со стражей уничтожил убийц, помешав им уйти телепортом. Так старался спасти хозяина, что даже под клинок подставился.

– Под клинок? – вытаращился Тимар. – Но я же не ранен…

– Незадача, – повел плечами короткостриженый и неуловимым броском вогнал стилет в бедро пажа. Юноша закричал от боли и неожиданности, упал на одно колено, зажимая рану.

– Ну вот, – обтер мужчина кинжал о рубашку Тимара. – Теперь ранен. Все, мы с Сибиллом уходим. Трупы «убийц» лежат на втором пролете снизу, в нише с доспехами. Расположи их тут похудожественнее. И смотри, от правдоподобности зависит твоя жизнь.

Юноша кивнул, проглатывая слезы.

– А девочка, господин? Что делать с ней?

Да! А я?..

Короткостриженый обернулся. Потер затылок.

Светлые, помогите…

– Флер, говоришь… Ну ладно, пусть живет. Привезешь ее в замок.

Кивнул Змею-Сибиллу, тот что-то прошептал, стиснув в ладони камень-подвеску. Хлопок – и в комнате остались лишь мы с Тимаром и легкий красноватый пепел иссушенного амулета.

Тимар, тяжело дыша и кривясь от боли, смотрел на меня. Один удар сердца, два, три. Глубоко вдохнул, тряхнул гривой рыжих волос, встал, опираясь о стену. Дохромал до стола, потом до моего кресла, где я все так же прятала ладони между колен.

– Идем, – стряхнул он меня с мягкого сиденья.

Я закусила губу, когда паж, оберегая раненую ногу, навалился на мое плечо. Кое-как помогла парню дойти до выхода. Тимар оглядел слуг и стражу, молча провел меня к комнатушке напротив, втолкнул внутрь и запер. Помню, я согнулась в три погибели, подглядывая в замочную скважину.

Слышно было плохо, видно мало, но даже этого хватило, чтобы понять, какой бедлам начался. Вот четверо стражников внесли два больших свертка. Из покоев послышались удары, грохот опрокинутой мебели, крики. Пробежала, согнувшись под тяжестью подноса, служанка, заглянула в распахнутую дверь и рухнула в обморок. Из покоев выглянул паж и, за неимением воды, окатил девушку остатками апельсинового сока. Несильно пнул под ребра.

– А вот теперь можешь орать, – скорее догадалась, чем услышала я. – Быстро вниз и приведи кого-нибудь!

Обезумевшая служанка, оступаясь на крутой лестнице, рванула вниз, захлебываясь криком и слезами. Загрохотала по каменным ступеням княжеская стража, потом прибежал кастелян, и, наконец, в башню поднялся сам князь в окружении малой свиты.

Тимар рухнул перед ним на колени, приложившись к руке, быстро заговорил.

Его светлость князь Луар, грузный мужчина с острыми усиками вокруг пухлых, по-женски капризных губ, обвел взглядом гнущихся в раболепных поклонах слуг, разбросанную у входа еду, переступил через ломти хлеба и ветчины и шагнул в распахнутые двери. Вышел быстро, не прошло и минуты, зажимая нос и рот кружевным платком. Что-то невнятно пробурчал и, не оглядываясь, сбежал вниз, оставив вместо себя лорда с химерой на гербе.

Вот только Химера совершенно не проявлял должного рвения, лишь мельком заглянул в спальню, в остальное же время его сухощавая фигура прогуливалась туда-сюда по гостиной. Его даже мертвецы не смущали, он равнодушно перешагивал через тела, как через бревна, а я недосчиталась одного из стражников.

Тогда я еще не знала, что Химера прочно сидит на крючке у моего нынешнего хозяина, а из Леса – ну надо же, как вовремя! – вышли два снежных великана, и у княжеского мага нашлось более важное занятие, чем проверка остаточных аур на вельможном трупе. Тем более что убийцы – вот они, лежат, родимые, и, за отсутствием некромантов, никуда не убегут.

Я просидела взаперти до темноты, то подглядывая в замочную скважину, то посматривая в окно, забранное частой решеткой. Хотелось кушать, но еды не было. Глупый живот! Как ни корми его – все равно на следующий день попросит еще… Было бы здорово наесться один раз, а потом целый месяц не переживать об обеде. Говорят, так только драконы умеют.

Воды я попила из кувшина для умывания. Потом намочила край подола и стерла кровь с лица, груди, рук. Мебели в комнате почти не было – только низкая кровать напротив очага, стул и сундук с плоской крышкой. На лежанку с разбросанной на ней одеждой я сесть не решилась, угнездилась на сундуке – время от времени вороша красноватые угольки в камине и проговаривая про себя благодарности Светлым.

Что будет со мной дальше – я не знала. И даже не загадывала после тех глупостей, что навыдумывала себе о графе. Знал отца, решил помочь, как же! Вон, помог – покосилась я в мутноватое зеркало. Губа распухла, покрылась корочками, при попытке что-то сказать сочится сукровица. Все горло – сплошной синяк, как не задушил только… Хорошо, что новый граф не похож на своего брата. Совсем ничем, кроме цвета волос. И смотрел он на меня не как на лакомое блюдо, вспомнила я пронизывающий льдисто-холодный взгляд, а как Магда на новые котлы. Расчетливо. Если сразу не убил – значит, решил, что я ему могу пригодиться.

И что такое флер?

Услышав звук поворачивающегося ключа, я вскочила, вытянулась в струнку. Мучнисто-бледный Тимар в изнеможении опустился на постель, и даже в тусклом свете очага были видны темные круги под его глазами. На левой ноге белела наспех наложенная повязка.

– Помоги сапоги снять, – буркнул он, сбрасывая с кровати одежду.

Несмело приблизившись, я стянула с парня обувь, аккуратно поставила ее рядом.

– И бриджи.

Услышав про штаны, я шарахнулась в сторону, вжимаясь в стену.

– Да не будь ты дурой, – проворчал парень, разматывая бинт. Зашипел, когда пришлось рвануть ткань. – Во-первых, ты мелкая еще, а во-вторых, совершенно не в моем вкусе. Тяни давай, мне наклоняться больно.

Потупившись, я помогла ему раздеться, сложила одежду на стул. Снова застыла в ожидании приказаний. Как себя вести, я не знала и потому придерживалась единственно знакомой линии – помалкивать и выполнять.

– Ты шить умеешь? – спросил парень, набросив на бедра простынь.

– Да, господин.

– Чудненько. Тогда завтра выстираешь штаны, зашьешь их, ну и у рубашек кружева-пуговицы поправишь. Там, в сундуке, нитки, иголки и мыло.

В дверь постучали.

– Открой, – велел парень.

Вошла давешняя служанка с подносом и слуга с ведром кипятка. Поклонились и исчезли.

– Помоги рану промыть, – попросил Тимар. – Под кроватью таз.

Кивнув, я наполнила таз до половины холодной водой, наклонив ведро, плеснула кипятка и осторожно стала вытирать запекшуюся кровь. Время от времени паж ругался сквозь зубы, и я замирала испуганным зайчонком.

– Да что ты жмешься, не собираюсь я тебя бить, – проворчал парень. – Заканчивай скорее.

Я промокнула узкую, в два пальца длиной, рану мягкой тканью, выуженной из сундука, смазала найденной там же настойкой прополиса и забинтовала. Тимар хмыкнул при виде того, как старательно я завязываю бантик.

– Возьми бутерброд, – показал глазами на поднос паж. Сам без аппетита поковырялся в тарелке с рагу, выпил эль и улегся.

– И чтобы из комнаты завтра – ни шагу, – зевнул он, засыпая.

Я грызла мясо и мягкий сыр на огромном, во весь каравай, ломте хлеба. Оставила половину, завернув в салфетку, и положила на подоконник. Тихо ступая, вылила воду из медного таза в раковину, поставила его у стены и легла на сундук. Жесткий, но вполне удобный, если подложить ладонь под голову. В окно по-прежнему стучала так и не унявшаяся за сутки метель, а легкий сквозняк шевелил выбившиеся из плетения соломинки циновок на полу.

Когда я проснулась, в комнате никого не было. Высунула нос из-под одеяла, потянулась. Погладила мягкую шерсть, укутавшую меня теплым облаком. Вспомнила, что видела это одеяло на кровати Тимара. Неужели он меня укрыл? Хотя больше некому…

Я побрызгала на лицо ледяной водой, поскребла морозные наледи на стекле, поворошила уголья в камине и даже подкинула туда пару поленьев из появившейся вязанки. Вскоре огонь весело затрещал, а я поставила таз с водой на решетку – греться. Неудобно, горячо, но ослушаться Тимара, приказавшего сидеть в комнате, даже в голову не пришло. Кровь с бриджей отстиралась неожиданно легко: сиреневое мыло зашипело на пятне, растворяя его, а потом быстро смылось водой. Я с уважением погладила горшочек: бытовая магия – это вам не жженые стебли подсолнечника.

С шитьем дело обстояло хуже. Мои умения ограничивались лишь латанием лохмотьев, которые я сшивала грубыми стежками, а тут – полдюжины тонких льняных рубашек. Я подшивала кружева и отпарывала их, снова пришивала, пытаясь имитировать аккуратную строчку портного. Заодно припомнила все слова, которыми Магда награждала помощников за нерасторопность. С четвертой или пятой попытки у меня, наконец-то, получилось более-менее прилично. Правда, к этому времени уже стемнело; за весь день я героически отремонтировала целый рукав и кое-как стянула нитками испорченное на груди платье. Вернувшийся Тимар, пока я помогала ему промыть рану, все поглядывал на крупные стежки, спорившие размером со шнуровкой, а на следующий день принес мне простую, немного поношенную, но от этого не менее чудесную солнечно-желтую тунику из крашеной шерсти, теплые чулки и чуть великоватые башмаки на толстой подошве.

Княжеский замок мы покинули через два дня.

Ранним утром я проснулась от тихого голоса Тимара.

– Да, господин. Я все понял.

Высунула голову из-под одеяла, с молчаливого согласия пажа перекочевавшего на сундук, вопросительно посмотрела на хмурого парня, крутящего на пальце перстень.

– Мы уезжаем, – поднялся с кровати Тимар. Ругнулся, схватившись за ногу. – Брыгово се…! – не договорил.

Дохромал до двери, предупредил стражников, караулящих запертые графские покои, об отъезде.

– Очень больно, господин? – спросила я, укладывая скарб в два кожаных мешка, в которых, при желании, могла бы поместиться сама.

– А ты как думаешь? – огрызнулся он. Даже веснушки побледнели.

Вздохнул, примирительно заговорил:

– Лира, если кто спросит – ты моя младшая сестра по отцу. Ясно?

– Да, господин.

– На людях – брат или Тимар.

– Я поняла.

– Отлично, – улыбнулся он уголком рта. – Хоть ты и не похожа сейчас на кухонную замарашку и пахнешь получше, но все еще являешься собственностью князя Луара, и вывозить тебя из замка…

– Я не собственность! – вскочила я. – Мой папа был… То есть он рыцарь!

Парень вздохнул.

– Ты когда его последний раз видела? Год назад? Два? Неужели ты думаешь, что он еще жив? А документы, подтверждающие право на имя, у тебя есть?

– У меня клейма служанки нет!

– Родовой татуировки тоже, – отрезал Тимар.

– Я не рабыня, – всхлипнула я, цепляясь за иллюзию свободы. – Не собственность!

– Не реви, – поморщился юноша. – Вот чего терпеть не могу, так это девчачьих истерик. Собирай вещи, – скомандовал он, натягивая камзол.

Когда я запихнула все, включая свечные огарки, в дорожные сумки, паж попробовал их поднять, скривился и, ссыпав горсть меди на ладонь стражника, приказал отнести баулы вниз.

По лестнице Тимар спускался медленно, очень медленно, и я впервые задумалась, чего ему стоили последние три дня, когда бегать вверх-вниз приходилось как заведенному. Уже и графские сундуки спустили, и слуги все собрались во дворе, а мы все шли, и шли, и шли, делая перерывы после каждого пролета.

Наконец ступени кончились, а Тимар отпустил мое плечо, которое использовал вместо костыля. Закусил губу почти до крови и бодро шагнул на свежевыпавший снег. Метель, наконец, уснула, но колкие, острые льдинки больно жалили кожу. Я поежилась, порадовавшись теплой одежке, и потрусила за парнем, вцепившись в край его плаща.

А он, будто и не болит ничего, порхал, как фейрис, перемигиваясь с фрейлинами, низко кланяясь леди, возвращавшимся с прогулки.

– Вы нас покидаете, молодой человек? – спросила пожилая дама в темном шерстяном плаще без капюшона.

Тимар почти переломился в поясе, целуя руку, вынутую из муфты.

– Да, госпожа. – Его голос понизился, стал скорбным. – Виконт Йарра сегодня к вечеру прибудет в Луар за телом брата. Слуг, и меня в том числе, отзывают.

Навострив уши, я выглядывала из-под плаща. Ну надо же, как заворачивает: «Виконт Йарра», «к глубочайшему сожалению»!.. А совсем недавно отнюдь не стеснялся называть короткостриженого графом!

– Разве виконту не потребуется оруженосец? – недоверчиво спросила старая леди. А потом оперлась на Тимара. – Проводите меня к лестнице, юноша, и заодно расскажите, кто этот чудный ребенок у вас под плащом. Ну и подробности нападения на графа, конечно.

Фрейлины притихли, а у меня аж сжалось все, когда я представила, как больно сейчас Тимару – старая ведьма оперлась именно на левую сторону.

– Мне нечем похвастаться, госпожа Рушо, – монотонно заговорил парень. – Граф мертв, я ранен. На него, спящего, подло напали наемники из Рау. Я же услышал шум слишком поздно и смог только отомстить за смерть своего сюзерена.

Старуха, кожа которой под слоем пудры казалась маской, остро посмотрела на Тимара из-под нависших век.

– Но как рау смогли попасть в башню, минуя стражу?

– Через окно, – быстро ответил паж. – На подоконнике остались следы крючьев…

Так вот почему его кинжал весь в зазубринах!

– …а уж как они смогли просочиться в замок, я не знаю. Об этом следует спросить княжеского мага. Как и то, где он был, когда граф истекал кровью! – гневно выкрикнул Тимар и сразу извинился. – Простите, леди Рушо, но граф заменил мне отца… Нам заменил, правда, Лаура? – вытащил он меня за шкирку вперед. – Лаура Орейо, моя сводная сестра.

– Лизарийка? – брезгливо пропищала какая-то леди в беличьем берете.

– Всего на четверть, – вскинулся Тимар. Даже я поверила, что он меня защищает.

– Вы похожи, – прищурилась госпожа Рушо. – Сколько тебе лет, девочка?

– Шесть, госпожа, – ответила я. Улыбнулась, сделала книксен, и, смутившись, обняла Тимара за ногу. Как раз макушкой до бедра достаю.

Видимо, все правильно сделала. Парень погладил меня по волосам, прикрыл плащом. Фрейлины, не получившие приказа «Фас!», перестали натягивать поводки, изощряясь в насмешках надо мной, и заскучали, семеня к лестнице и шмыгая покрасневшими от мороза носами.

– Как ваша нога, молодой человек?

– Спасибо, заживает, – поблагодарил Тимар. – Думаю, ничего серьезного.

– У лекаря были?

– Не хватило времени, – сбросил челку с глаз парень. – Покажусь ему уже дома.

Старуха кивнула каким-то своим мыслям.

– Ну что же, юноша, – остановилась она у подножия парадной лестницы, присыпанной, чтобы не поскользнуться, песком. – Благодарю вас за беседу и любезную помощь. Хорошей дороги.

Тимар поклонился ей в спину, а меня прямо подмывало наступить на длинный черный шлейф старухиного платья.

Послав несколько воздушных поцелуев фрейлинам, Тимар повернул к конюшне. И только там, скрывшись от посторонних взглядов, дал себе волю – лицо сморщилось от боли, а сам он сполз по двери в стойло, пытаясь сдержать слезы.

– С-сука старая, она же специально давила на больную ногу, – пожаловался он. – И все допрашивают, вынюхивают, пытаются подловить…

Я, не зная, что на это сказать, молча гладила парня по плечу и вспоминала Джайра. Того я тоже когда-то жалела после взбучки, а потом он устроил на меня травлю.

Сделав несколько глубоких вдохов, Тимар поднялся, вывел каракового коня из стойла, оседлал. Конь протяжно заржал, ткнулся в шею парню мягкими губами. Тимар погладил его по носу, угостил кусочком сахара, потом подвел к лесенке, которую использовали дамы, и, взобравшись на нее, перебросил больную ногу через седло. Поерзал, усаживаясь удобнее.

Глядя на него снизу вверх, я прикоснулась указательным пальцем к щеке, показывая на нестертую слезинку. Парень поблагодарил меня кивком, тронул коленями конские бока.

– Не отставай.

Нас ждали. Караван из четырех саней, в трех – вещи, на последних – служанки, был окружен графской стражей, потягивающей чиар из деревянных кружек.

Тимар ткнул пальцем в первые сани.

– Забирайся.

Возница недовольно потеснился.

– Дай ей шкуру, Броккс, – приказал парень и встал во главе отряда рядом с всадником с командирскими нашивками.

– По коням!

Ворчащий в бороду возница в тулупе, кисло пахнущем овчиной, откинул крышку короба за спиной, вынул старую, побитую молью до самой мездры медвежью шкуру и укрыл меня с головой. А пока я, барахтаясь, выбиралась, сани тронулись, проскрипев полозьями по гравию под внутренней стеной замка.

Вот проплыла мимо кухня, на которой я прожила последние два года, остались позади казармы и плац, смотровая башня, внешняя стена с марширующими по ней караульными. Их доспехи тускло блестели под неярким, прячущимся за тучами солнцем. От рва с бурлящей, несмотря на мороз, водой пахнуло серой, а потом порыв пронизывающего, не сдерживаемого больше стенами ветра сдул тяжелые клочья пара, бросил в лицо горсть колючих снежинок, заставив плотнее закутаться в шкуру. Дорога пошла вниз.

Светлые, всего четыре дня назад, а кажется, в другой жизни, я встретила графа, так резко и больно изменившего привычный ход событий. К лучшему ли?

– Что ты крутишься, – буркнул Броккс, когда я завозилась, усаживаясь спиной вперед.

– Простите, господин, – прошептала я, провожая глазами гранитную цитадель, сливающуюся с тяжелыми низкими тучами.

Я проснулась от того, что Тимар тряс меня за плечо. С трудом подняла набрякшие от выплаканных слез веки – все-таки разревелась, когда ущелье повернуло и замок скрылся из глаз. Там я была худо-бедно накормлена, пристроена, да и повариха меня жалела, подсовывая куски, хоть и не вступала в прямые столкновения с матерью. А теперь?.. Вот и всхлипывала от жалости к себе, пока не уснула.

– Держи.

Парень сунул мне обжигающе-горячую металлическую кружку, кусок сыра и яблоко.

– Захочешь облегчиться – далеко не уходи. После метели здесь опасно. И не шуми.

Я согласно закивала, разглядывая нависшие над головой горы. Бело-синие, хищные, мерцающие вмерзшим в трещины льдом, они изводили, затаптывали частыми обвалами хилые деревья и бодылья кустарника, едва заметно вибрировали, грозя обрушить на нас лавину.

Две служанки, опасливо поглядывая вверх, возились у костерка, раздавали чиар и хлеб с сыром, третья, сипло дыша и кашляя, лежала под грудой шкур. На больную старались не смотреть – воспаление легких в дороге равносильно приговору.

На меня тоже не обращали внимания. Демонстративно не обращали, но спиной я чувствовала неприязненные взгляды. И если в жизни служанок мало что поменяется, то в том, что отряд расформируют, сомнений не возникало. Хорошо, если оставят в замке, разделив по одному-двум среди других двадцаток. Хуже, если отправят для охраны рудников, и совсем плохо, если к Лесу, Зов которого мало кто мог побороть, и люди пропадали. Иногда просто исчезали, отойдя всего на десяток шагов от тропы. Иногда, глядя прямо перед собой безумными глазами, разворачивались и шли к деревьям, не реагируя на окрики. И даже будучи связанными, извивались, пытаясь уползти в чащу. Жуть.

Стоянки длились недолго, от силы полчаса, и сани снова ползли по извилистой дороге вверх, объезжая брошенные древним ледником валуны. Горизонт отодвигался, и холодное солнце, издеваясь, выглядывало из-за скал. Яркое, оно совсем не грело. И ветры, ледяные ветры на вершинах, острой крошкой пытающиеся снять скальп с неприкрытой головы. Я укутывалась в шкуру, оставив узкие щели для носа и глаз, и смотрела на орлов, кругами поднимавшихся к облакам. Не ездовых, диких, младших братьев тех крылатых монстров, что курлыкали в тщательно охраняемом орлятнике на подветренной стороне замка.

К острым пикам мы, конечно, не поднимались. Туда вели тропы, по которым носились только горные козы и безумцы, собирающие их линялый пух. Резко сужающаяся дорога шла вдоль обрыва, всадники и возницы спешивались, завязывали глаза лошадям и медленно-медленно вели их, прижимаясь к каменной стене. Стальная оковка саней противно взвизгивала, задевая гранит, лошади храпели, а я с опаской поглядывала вниз, на морозный туман, клубящийся на дне.

Потом дорога начинала понижаться. Разбойник-ветер постепенно стихал, дышать становилось легче, а вот пробираться сквозь сугробы – сложнее. Местами кони проваливались в снег чуть ли не по брюхо. Амулеты, защищающие лошадиные ноги от острого наста, разряжались быстро, их экономили, как могли, активируя лишь на самых опасных участках. И снова вверх…

Места для ночевки начинали высматривать через пару часов после обеда. Искали подветренную сторону с ровной площадкой перед ней, однажды остановились в пещере. Ночь наступала быстро. Еще несколько ударов сердца назад я вполне могла пересчитать горные пики впереди, и вдруг резко становилось не видно ни зги. Правда, к этому времени уже обычно весело потрескивал костер, разгоняя темноту, а служанки тихо возмущались тому, что Тимар избегал деревень. Солдаты ругались громче, их командир даже пытался спорить с пажом, но тот просто протянул ему амулет связи, предложив высказать все претензии виконту. Сплюнувший в снег капитан зло уставился на юношу, а потом, выматерившись, пошел вразнос, раздавая оплеухи – одному за потерявшего подкову коня, другому за слабый запах сивухи. Тимар презрительно ухмылялся.

Хуже всего был волчий вой по ночам. Или не волчий. Крупные пятипалые следы вокруг охранного контура появлялись из ниоткуда, я клянусь, на границе освещенного пространства никого не было! Только снег скрипел – хруп! Хруп! Хруп! И шумное сопение. И клубочки пара на высоте двух человеческих ростов… Лошадям подмешивали что-то в воду, от чего они становились вялыми на несколько часов и никак не реагировали на происходящее. Служанки зажимали уши и молились Светлым, солдаты пересмеивались, но на подначивание выйти за круг, отливающий зеленым, крутили пальцем у виска. В первую ночь, когда пришли Горные Духи, я не спала, сидела сусликом, завернувшись в шкуру, и клацала зубами от ужаса. И во вторую. А на третью, когда охранный контур вдруг растянулся от напора снаружи и истончившаяся зеленая линия оказалась в паре локтей от меня, я завизжала и бросилась к Тимару. Сбившиеся в кучку вокруг костра служанки стенали, солдаты ощетинились посеребренными копьями, а контур растягивался все сильнее и сильнее.

Но выдержал.

Со звоном лопнувшей струны снова стал круглым, а на наметенных сугробах в стороне образовалась огромная вмятина от упавшего невидимки. Тимар, сжимавший амулет, облегченно выдохнул, чмокнул меня в макушку. Я ревела в голос, обнимая его колено. Парень вздохнул, погладил меня по волосам и уложил рядом на прикрытый шкурами лапник. Кажется, даже что-то напевал, укачивая.

Весь остаток путешествия я ночевала с ним, крепко держа насмешливо улыбавшегося парня за поясной ремень. Старалась быть полезной, чтобы не прогонял, – сваливала в кучу еловые ветки для лежанки, носила плошки с горячей кашей и чиаром, топила снег для умывания, забираясь на валуны, помогала растирать коня. Думаю, получалось. Хоть я и была назойливой и поначалу больше мешала, чем помогала, Тимар ни разу меня не оттолкнул. Объяснял, как нужно ухаживать за лошадьми, рассказывал смешные истории перед сном, придерживал меня в седле, когда я попросилась ехать с ним. Даже поводья давал держать, все равно умный Звездочет, идущий в первой четверке, сам выбирал дорогу.

Спустя восемь дней умерла больная служанка. Ее захлебывающийся кашель в хвосте каравана становился все глуше и наконец стих. Хоронить ее не стали – кому охота долбить мерзлую землю? Тело завернули в шкуры и положили в яму от вывернутой бураном лиственницы, прочитали молитву, помянули. К утру тело исчезло, остались лишь глубокие пятипалые следы вокруг ямы.

Еще через неделю мы пересекли границу графства, отмеченную рощей айлантов, тянущих к хмурому небу голые ветки. В узкой долине было заметно теплее, снега больше, но это уже мало кого волновало. Настроение солдат поднялось, они расслабились, перебрасываясь похабными шуточками со служанками, и даже вечно хмурый капитан их уже не одергивал, позволив себе пригубить коньяк из фляжки.

А вот Тимар был похож на снежные тучи, затянувшие небосвод. Упрямая складка между бровями, дергающийся уголок рта, ответы невпопад. Как тогда, когда он расспрашивал меня об отце. Что-то мучило его, а что – я не понимала, лишь усерднее помогала ему, не позволяя напрягать больную ногу, и помалкивала.

Тем вечером мы стали на привал позже обычного. Вдали виднелись огни шахтерских поселков, а значит, к концу недели мы доберемся до замка. Солдаты стреноживали коней и, принюхиваясь к запаху надоевшей похлебки, мечтали о куске мяса. Жирном таком, поджаристом. Капитан ставил охранный контур, последний в нашем путешествии, женщины ушли собирать лед к замерзшей реке, я растирала спину Звездочета, рассказывая, какой он красивый и умный. Жеребец согласно фыркал. Все как обычно.

…кроме Тимара, который, скособочившись, чтобы не давить на больную ногу, грел руки у костра. Красный камень перстня на среднем пальце рассыпал розовые блики.

– Скоро уже будем дома, – мечтательно протянул парень, прихромав ко мне. – Как же я соскучился по ванне… И нога болит, спасу нет.

– А что будет со мной, господин?

– Да что с тобой будет, – махнул рукой паж. – Хуже, чем в княжеском замке, точно не станет. Подкормят, работу несложную дадут, может, в пансион отправят.

– А что такое флер?

– Флер… Как бы тебе объяснить… Привлекательность, наверное. Вырастешь – красоткой будешь, – щелкнул он меня по кончику носа. – Давай ужинать и спать, завтра тяжелый день.

– Хорошо, господин, – кивнула я.

Тоже мне, счастье! «Красоткой будешь!» Знаю я, что бывает с красотками… При воспоминании о ночи в графских покоях меня передернуло. Лучше бы я мальчиком была! Или уродом… Хотя нет. Уродом быть не хочу, лучше просто мальчишкой.

Замечтавшись, я не заметила вытянутой ноги Тимара, споткнулась о нее и, не удержавшись, шлепнулась в снег, вывалив кашу на пажа.

– Дура неуклюжая! – рявкнул парень, отряхивая разварившуюся перловку со штанов. За ухо поднял меня с земли, выдернул хворостину из кучи веток для костра и потащил за валуны.

– Простите! – пыталась я заглянуть в усталые глаза. – Простите, господин, я не хотела!

– Криворукая мартышка! Ты хоть иногда смотришь, куда прешь?!

Тимар толкнул меня в снег, свистнула хворостина. Тихо вскрикнув, я закрылась руками и заплакала. Он же знает, что я не виновата, сам выставил ногу, когда я уже сделала шаг! Но сказать это вслух не осмелилась.

А потом поняла, что боли нет. Все еще ругаясь, Тимар порол каменную стену, закрывавшую нашу стоянку от ледяного ветра, спускавшегося в низину.

Подмигнув и приложив палец к губам, парень швырнул плетку в снег.

– Без ужина останешься! – гаркнул он напоследок и зашагал к костру.

– Господин, каша еще есть, – неуклюже, от вороха натянутой одежды, поклонилась служанка.

Тимар брезгливо поджал губы.

– Еще я объедками не ужинал, – фыркнул он. – Дай мне сыра и хлеба.

Отряхивая снег, я вышла к костру.

Броккс, тот самый возница, с которым я ехала вначале, протянул мне кусок разваренной оленины, но не успела я поднести его ко рту, как в лицо ударил тяжелый снежок.

– Я сказал, без ужина.

Понурившись, я ушла к саням. Спать с этим предателем не хотелось, лучше мерзнуть среди сундуков. Завернулась в ставшую уже родной шкуру, отвернулась от костра, вглядываясь в темноту. Далеко впереди мигала яркая цепочка огней, в ноздри упрямо лез запах разваренной в мясном бульоне перловки. Может, еще раз прощения попросить?

Не стану. Вряд ли меня будут голодом морить, если столько везли. Но почему же Тимар не хочет, чтобы я ужинала именно сегодня?

Ответ я узнала утром, когда из двадцати семи человек в живых остались только я и паж.

Ночью шел ледяной дождь, стучал по пологу, укрывавшему графское добро и меня в санях, и теперь я с ужасом смотрела на покрытые прозрачной корочкой лица служанок, солдат, возниц. Кони, уже пришедшие в себя от ночного зелья, храпели и ржали, звеня удилами. Тимар рылся в сундуках, сгребая в одну сумку документы и драгоценности.

– Почему?! – не выдержав, налетела я на него. – За что ты их убил?!

Парень схватил меня за кисти, не позволяя царапаться, прижал к животу. Я кричала и билась в его руках, пока не кончились силы. Потом затихла, всхлипывая.

– Я должен был это сделать, – тихо сказал Тимар, гладя меня по волосам. – Они знали, кто на самом деле убил господина Стефана.

– Это все, – задохнулась я, – все из-за меня?!

Я почувствовала, как паж кивнул.

– Из-за флера?

– Нет. Хотя и из-за него тоже. Ничто не должно запятнать репутацию рода Виоре. Если правда выплывет, господин Раду не отмоется. Можно интриговать, можно убивать врагов, можно пытать пленных, но развлекаться с маленькими девочками на виду у послов Арáаса – это пахнет безумием. А кто поручится, что оно не наследственное?.. Человека, подозреваемого в сумасшествии, никогда не допустят в Совет Четырех.

– Это не безумие, а флер…

– Флер не простуда, его по соплям не распознаешь, – со смешком протянул мне какую-то тряпку Тимар. – Высморкайся. Так вот, увидеть флер может только очень сильный маг. Княжеский бы не смог. Успокоилась?

Я замотала головой, вцепившись в его пояс. Солнце встало, и видеть блестящие от подтаивающего льда лица трупов было страшно.

– Просто не смотри на них.

Тимар закинул сумку за спину, приволакивая ногу, пошел ко вторым саням. Вытащил оттуда мешок с вяленым мясом, бросил к нему несколько сухарей. Я шла за парнем, уткнувшись лицом в его плащ.

– Помоги, – попросил паж. – Ты распутывай лошадей, я буду привязывать их к веревке. Нельзя их бросать.

– Их не нужно напоить?

– Некогда, – махнул головой парень. – Охранный контур я ставить не умею, не доберемся до людей к ночи – нас сожрут.

Вот уж порадовал.

– Господин?

– Что?

– Почему вы мне все рассказали?

– Потому что ты умная девочка и, зная в чем дело, не сболтнешь лишнего.

Тимар навьючил сумки на Звездочета, посадил меня на коня. Кряхтя, сам забрался в седло и тронул поводья, ориентируясь на столбы сизо-черного дыма угольных шахт. Сунул мне кусок мяса.

– Господин?.. – спросила я, спрятав еду в рукав.

– Да?

– А что такое Арáас?

– Империя, с которой мы только-только начали завязывать дипломатические отношения, – ответил Тимар и пояснил: – Таких, как лорд Стефан, там оскопляют. Представляешь, какой был бы скандал, узнай послы о выходке близкого друга князя?

Я понятливо кивнула.

– Господин?

– О боги, ну что еще?

– А сколько вам лет?

– Семнадцать. Еще вопросы будут?

– Нет, простите…

До охранного контура вокруг бараков с шахтерами мы добрались вовремя. Влетели на пустую уже улицу, освещенную скупым светом масляных фонарей, оставив за спиной двух умертвий, привязавшихся к нам – с ума сойти! – в середине дня. Мерзкие твари, казалось, совсем не двигали конечностями, избегали освещенных участков, и тем не менее не отставали. А когда мы проезжали короткий, всего в пару десятков шагов, тоннель, прорубленный в скале, сзади раздался торжествующий визг и противное хлюпанье.

Наша упряжка стала короче на двух лошадей.

Помню, коней даже не требовалось погонять, они летели чуть ли не быстрее нагруженного нами Звездочета – их удерживала только веревка, скрепляющая уздечки, и остатки доверия к людям.

– Может, отстанут, – пробормотал Тимар.

Но когда кони снова завизжали, а веревка натянулась, бессильно выругался.

Я сидела, вцепившись в гриву Звездочета скрюченными от сырого ветра пальцами. Местами кожа стала синюшной, но боли я не чувствовала, понимая, что, если начну падать, Тимар при всем желании меня не удержит. И даже если я не расшибусь о камни, то остановка будет смерти подобна. С каждым гаснущим лучом умертвия двигались все быстрее, становились все нахальнее.

Три года спустя

Приезд князя я наблюдала из комнаты Тимара, благо она была высоко и выходила окнами на дорогу и двор. Скорость поезду задавали кареты с княгиней, ее детьми и фрейлинами, окруженные свитой лордов и стражниками в арьергарде. Сам князь скакал впереди – эдакий бочонок в кружевах с подкрученными вверх тонкими усиками.

Граф с тремя сопровождающими выехал к нему навстречу. Придержал коня, кланяясь, и занял место по правую руку от Луара. Сидя на подоконнике, я невольно сравнивала двух мужчин, и результаты были далеко не в пользу князя. Его светлость, трясущаяся в седле как мешок с репой, и Йарра, сидящий на коне как влитой. Сутулые плечи и живот, который не мог скрыть камзол, и рядом – худощавая, закаленная боями и бесконечными тренировками фигура. Бульдожьи щеки князя – и гладковыбритое, задубелое от морских ветров лицо графа. А ведь он всего на несколько лет младше своего сюзерена, вдруг подумала я. На пять, максимум семь. Князь, похоже, сознавал свою ущербность, и пыжился, пыжился, от чего выглядел еще контрастнее.

Гремя колесами по деревянному настилу мостов, кареты въехали во внутренний двор. Йарра сразу же бросился к княгине, помог ей выйти, припал губами к руке, расточая комплименты. Как взрослого, поприветствовал наследника, десятилетнего мальчишку со злым, нервным лицом, и приложил руку к груди, восхищаясь Куколкой.

Я придвинулась еще ближе к стеклу, силясь рассмотреть княжну. Круглолицая, черноволосая, она очень походила на княгиню и очень мало на князя. Сейчас ей, наверное, было лет четырнадцать, и я была готова поспорить, что ей не приходилось носить корсеты с оборками для увеличения груди.

Куколка едва заметно покраснела и высвободила руку из ладони графа. Присела в реверансе, что-то ответив. Граф предложил ей локоть и повел к парадной лестнице, которую с моего насеста не было видно. Как я знала, там сейчас выстроились Сибилл и Тимар, госпожа Миара и ее муж, ожидая возможности поприветствовать князя и его свиту.

Мне было страсть как интересно посмотреть на Куколку вблизи. А еще очень хотелось расспросить солдат из сопровождения князя об отце. Вдруг стало что-то известно о его судьбе? Но было нельзя. Тимар сделал мне строгое внушение, да и сама я понимала, что принадлежу теперь к роду Орейо, и мои расспросы о безземельном рыцаре, пропавшем несколько лет назад, вызовут лишь ненужные подозрения.

Гостей развели по комнатам – отдыхать с дороги. Конюхи чистили лошадей и кареты, Сибилл скрылся в своей башне, Тимар вместе с графом и князем закрылся в кабинете, а я сидела в комнате брата и отчаянно скучала. Нет, меня никто не запирал, но куцего умишки вполне хватило для понимания, что лучше не высовываться. С любовью Анары ко мне найти неприятности в толпе чужих людей было раз плюнуть.

Вышла я только под вечер, совершив набег на кухню. Главный повар, усталый и замученный, будто на нем пахали, лично готовил маринады к мясу. Мне он лишь кивнул и снова уставился в медный ковшик, стоящий на плите, а его помощница с поклоном протянула на подносе хлеб, сыр, чиар и сдобную булку.

Поблагодарив женщину, я распихала еду по карманам, перелила чиар во фляжку, в которой Тимар хранил коньяк, и прокралась на запертый чердак, где уже просыпались, забавно потирая носы кончиками крыльев, летучие мыши, а оттуда – на крышу замка. Вообще-то, лазить здесь было нельзя, на что красноречиво намекал амбарный замок, но мне нравилось сидеть на нагретой дневным солнцем черепице, привалившись к каминной трубе, и считать звезды, выкатывающиеся из-за далеких гор. Считала я, к слову, уже до сотни.

Внизу, по крытой внешней галерее, прошагали стражники, делавшие обход. Я затаилась за трубой и, дождавшись, пока они уйдут, снова разлеглась на черепице, прихлебывая чиар. От горлышка фляжки шел слабый запах алкоголя, и я представляла, что пью черное – дорогущее до невозможности! – вино.

Смена караула, и снова стук сапог внизу. Я уже совсем было собралась обратно, когда услышала крик и, через мгновение, поняла, что кричит Куколка.

– Ах ты, мелкий гаденыш! – ругалась княжна. – Убью!

– «О, госпожа моя! Ваша улыбка, как ясное солнце, ваше дыхание слаще амброзии!..»

– Отдай, я сказала!

Осторожно, ногами вперед, я сползла с конька к стоку с горгульей и, крепко вцепившись в крылья статуи, повисла над галереей. Делала я это далеко не в первый раз.

Голоса стали громче.

– Ты! – задыхалась Куколка. – Дрянь! Чтоб тебя Лес позвал! Чтоб тебя ехидна съела! Да чтоб тебя разорвало и хлопнуло!

– «…Слаще амброзии! А ваши губки…» – счастливо визжал какой-то мальчишка, и я лишь подивилась его смелости. Это ж кому жить надоело?

Кричали прямо подо мной, этажом ниже. Я перегнулась через стену. Эх, жаль, здесь нет водосточной трубы!

А потом на балкон выскочил княжич, размахивая тонкой рисовой бумагой.

– «Губки, как…» Что-о? «Створки жемчужницы»? Раковины? – заржал он. – Моллюск ты наш, губошлепочный!

Тяжелая диванная подушка сшибла его с ног.

– Не догоню, значит? – зашипела Куколка, запрыгнув на брата.

Ого! Да она же почти голая, в панталонах и корсете!

Шлеп! От звонкой пощечины у мальчишки чуть искры из глаз не посыпались.

– Мама! – заревел он благим матом и вцепился в волосы княжне.

– Ай! Пусти!

– Корова!

– Недоумок!

Бах! Клубок из тел сшиб напольную вазу, и та окатила дерущихся водой.

– Что здесь происходит?! Марианна! Освальд! Немедленно прекратите!

Мальчишка нехотя отпустил смоляные кудри княжны, а та, слезая с него, напоследок пнула брата. Тот заныл, больше не от боли, а чтобы пожалели.

– Марианна!

– Мама, он первый начал! – задыхаясь, крикнула Куколка. – Он мои письма украл! А если бы граф услышал?!

– А если бы граф увидел тебя?! Что бы он подумал? На кого ты похожа?

– Но ма…

– Никаких «ма»! Немедленно оденься! А ты, ты как здесь оказался?!

Мальчишка что-то прошепелявил.

– Освальд, – прошипела княгиня, – если ты не прекратишь пакостить сестре, я тебе обещаю, ездового орла ты не получишь! Все понял?! Быстро к себе!

Высокая женщина в темно-синем бархатном халате вышла на балкон. Кончиком туфли отбросила рассыпавшиеся рододендроны, перешагнула через лужу. Я восхитилась ее гордой осанкой. И ведь она без корсета!

Княгиня тем временем приказала горничной:

– Уберись здесь! И принеси две чашки ромашкового настоя.

Послышался шелест одежды, и на балкон вышла Куколка, по примеру матери одетая в халат.

– Мам, ты сердишься? – залезла она под мышку княгине. Та несильно потянула дочку за ухо.

– Сержусь. – Но было слышно, что она улыбается. Наклонилась и поцеловала девушку в макушку. – Взрослая леди уже, а ведешь себя…

Дальше я не подслушивала. Тихо пробралась к выходу с галереи и прошмыгнула лестничный пролет, не замеченная стражей.

– …Лира, ты плачешь? Кто тебя обидел? – спросил поздно вернувшийся Тимар.

– Я? Нет…

– Ну как же нет, когда да?

– Давай спать, – буркнула я, отвернувшись к стене.

– Ну, как знаешь.

Тимар задул свечу и сразу уснул, а я еще долго ворочалась, впервые за три года вспомнив о матери.

Утром меня никто не будил, и я провалялась в постели до обеда. Настроение было сумрачным, под стать хмурому дню с шелестящим по траве и камню дождем. Но если к ужину распогодилось, то мне стало еще горше. Раньше я как-то не задумывалась об отношениях с матерью, принимая как данность, что меня не любят. Подслушанный вчера разговор, нежность, с которой княгиня ласкала набедокурившую дочь, была равносильна удару под дых. И я впервые задумалась – а почему так? Что я ей сделала? Почему она так ненавидела меня? Только за то, что я похожа на отца? Почему?!

Из замка я вышла через кухню, избегая встреч с гостями, выбралась за внешнюю стену и спустилась к мелкой речушке, по которой отводили воду изо рва. Пологие берега заросли бузиной и калиной, их корни крепко держали почву, не позволяя ей расползаться во время ливней и редких паводков. Я села на обсохший на макушке, но все еще мокрый по бокам камень и обняла колени, жалея себя. Камень был холодный, и попа, обтянутая перешитыми замшевыми бриджами, начала мерзнуть.

«Вот заболею и умру, – подумала я. – И никто не вспомнит. Никому я не нужна».

Слезы потекли сильнее, раздражая и без того воспаленные глаза.

Из рощи на другом берегу доносились веселый смех и выкрики. Я прислушалась, различив среди них голос Куколки. Было видно, как между деревьями бегают фрейлины, пиная кожаный мяч размером с голову. Помню, мне захотелось присоединиться к ним, ну или хотя бы посмотреть на играющих вблизи.

Речка была воробью по колено. Я вытерла слезы рукавом и легко запрыгала по отмелям и камням, выбравшись на луг. Пиная покрытые росой лопухи, будто мимо иду, подошла к старой березе и спряталась за ее стволом, обдирая бересту.

Рощу поделили на два лагеря – с одной стороны Куколка с подругами, с другой – ее брат, стреляющий из арбалета по мишеням, развешанным на ветках. Среди его спутников я с удивлением увидела Джайра, сидящего на свернутом плаще, и похвалила себя, что спряталась, а не выкатилась на шару на поляну. Честно говоря, на парней смотреть было интереснее, девчонки, задрав юбки повыше, бестолково бегали за мячом, громко взвизгивая при каждом удачном пинке.

Как ни удивительно, лучше всех стрелял Его Высочество, он стабильно выбивал семерки и шестерки. Чуть похуже – симпатичный русоволосый мальчик с пронзительными, я даже издали разглядела, черно-зелеными глазами. У него были тройки. Остальные мазали, не попадая даже в молоко. Мне тоже очень хотелось пострелять, не будь там Джайра – что он делает в свите мальчишки на пять лет младше? – я бы попыталась выдать себя за пажа.

Русоволосый, отстрелявшись, пошел собирать болты, а я вдруг заметила, что ВСЕ его выстрелы выбивали тройки. И все – в верхней четверти мишеней. Он… Он… Ну, конечно! Он нарочно поддается!

Я так разволновалась, выглядывая из-за дерева, что мальчик, идущий в хвост очереди, заметил меня. Нахмурился было. Потом приглашающе кивнул, подзывая. Я замотала головой и показала ему поднятый большой палец. Тот хмыкнул и прижал указательный к губам. Я понятливо закивала. Мальчишка потоптался, снаряжая арбалет, посмотрел на восемь человек впереди, на будущего князя, мешавшего целиться и стрелять, на Джайра, с насмешкой глядевшего на мелюзгу, и решительно пошел ко мне.

Не знаю, что бы вышло из нашего знакомства, но с той стороны рощи, где играли девчонки, донеслись расстроенные стоны. Все головы, как по команде, повернулись к ним.

– Ну какая же ты, Ойлис! – выговаривала Куколка смущенной фрейлине. – И кто за ним полезет?

Кожаный мяч, застрявший в густой кленовой кроне, насмешливо сверкал красными боками.

– Простите, княжна, я не хотела…

– «Прости-ите»… – передразнила Куколка. – Есть идеи, как достать мяч?

На брата и его друзей она демонстративно не обращала внимания, все еще обиженная за вчерашнее.

Кто-то из девчонок попытался трясти ствол, кто-то ветки, кто-то швырнул в мяч фляжкой и едва не попал по лбу товарке.

Русоволосый мальчик что-то сказал наследнику, но тот резко мотнул головой и ехидно осведомился:

– Что, сестричка, нужна помощь?

Куколка дернула плечами.

– Нет!.. Ойлис! Ты забросила, ты и приведи кого-нибудь, кто его достанет!

Фрейлина понуро побрела вдоль берега к мостику, оскальзываясь на мокрой траве.

– С такой скоростью она как раз к утру вернется, – язвил мальчишка. – Нет, раз помощь не нужна, я не настаиваю. Но, думаю, Джайр или Найл, – кивнул он на русоволосого, выделявшегося ростом, – могли бы достать ваш мяч.

Куколка пыхтела разъяренным ежом. Раскрасневшаяся, взъерошенная, полная энергии, она хотела продолжить игру, но попросить брата язык не поворачивался. Усмехающийся Джайр подошел ближе, закинул голову, рассматривая ветки. Вопросительно обернулся на княжича. Тот, подняв бровь, глядел на сестру.

И тут я решилась.

– Давайте я достану, госпожа!

– Полезай! – обрадовалась Куколка, даже не спросив, кто я и откуда взялась, не из стана брата – и слава Светлым. Демонстративно смерила Джайра взглядом и, фыркнув, отвернулась. Фрейлины захихикали.

Я скинула башмаки и, подпрыгнув, ухватилась за нижнюю ветку. Кора была скользкой от влаги, и я сразу же пожалела о своем порыве, но спрыгивать показалось стыдно. Упираясь стопами в ствол, я смогла закинуть ноги на ветку. Подтянулась, подбадриваемая криками. Балансируя, выпрямилась. Помахала рукой княжне и полезла наверх. Мяч застрял в развилке крупной ветки в десятке локтей над землей. Это ж как его пнуть надо было?.. Я попыталась стряхнуть мяч, но он не шевельнулся. Босые ноги покрывала какая-то липкая, и, несмотря на это, скользкая гадость. Ладони я, по одной, отерла о жилет и оседлала ветку.

– Слезай! – вдруг донеслось снизу. – Упаси Светлые, расшибешься!

Раздвигая макушкой крупные пятипалые листья, я гусеницей доползла до развилки и вытолкнула из нее застрявший мяч. Радостные визги были мне наградой. Ползти же спиной вперед обратно оказалось сущим мучением. Несколько раз руки соскальзывали, и в животе все обрывалось от мысли, что я сейчас свалюсь. Горгулья над водостоком была гораздо надежнее раскачивающейся ветки.

Стволу за спиной я обрадовалась, как лучшему другу. Где-то слева был сук… Ага, вот он. Я, как клещ, вцепилась в него и расслабилась, позволив себе передышку. Ф-фу-ух!.. Спускалась я гораздо быстрее – не приходилось ощупывать ветки, определяя, выдержат они меня или нет. И, наконец, спрыгнула вниз, отряхивая грязные руки.

– Какой ты молодец!

Я ошарашено замерла, когда княжна расцеловала меня в щеки.

– Как тебя зовут?

– Ли… Лаура. Лаура Орейо, госпожа. Я девочка…

– Де-е-вочка? – Брови Куколки поднялись смешным домиком. – А почему ты так одета?

– Брат так решил…

Княжич буравил меня злым взглядом.

– Со смесками водишься, Марианна? Умыться не забудь!

Девушка не удостоила его ответом.

– Не бойся его. Он глупый и вредный, но совершенно безобидный. Тем более ты теперь под моей защитой.

Я попыталась сделать реверанс, растянув бриджи, как юбку.

– Благодарю вас, госпожа.

– Ой, какая ты смешная, – хихикнула Куколка. – А нормальная одежда у тебя есть?

– Платья? Есть… – «Наверное», добавила я про себя.

– Я хочу, чтобы за ужином ты сидела рядом со мной вместо этой раззявы, Ойлис. О… – вдруг озарило Куколку. – Я кое-что придумала. Так, девушки! – захлопала она в ладоши. – Все возвращаемся и готовимся к ужину и танцам!

Целеустремленная, как буксир с опытным лоцманом, княжна тащила меня за собой.

– Я хочу, чтобы сразу после купания ты пришла ко мне. Свои платья не бери, я сама подберу тебе одежду. Ты будешь очаровательной юной леди!

Наклонившись, зашептала мне на ухо:

– С этими курицами так скучно! А ты мне нравишься! Ни одна из них не полезла бы на дерево!

«Скорее, ни одна из них не рискнула бы вмешаться в ее с княжичем конфликт», – подумала я.

И в ту же секунду поняла, как навсегда избавиться от Джайра.

План был прост и незатейлив, как песня дворника. И, несмотря на это, он определил мою дальнейшую судьбу. Что было бы, откажись я от него? Потом я часто об этом задумывалась.

Годам к шестнадцати-восемнадцати флер достиг бы максимальной силы, и граф бы использовал меня, подкладывая под нужных людей. Что может быть проще, чем управлять мужчиной, томимым похотью?.. Кому-то я была бы наградой, кому-то, отравившемуся флером и сошедшему с ума, проклятием. Потом я бы состарилась, и граф поставил бы на кон мою жизнь в последний раз, выдав замуж. Наверняка брак был бы удачным. Годам к семидесяти – мы, райаны, даже полукровки, живем долго – я бы научилась виртуозно использовать возможности, даруемые флером, муж бы любил меня. Возможно, я бы даже родила ему детей. Возможно, была бы даже счастлива… Ровно настолько, насколько может быть счастлива марионетка в крепких руках кукловода.

Скандал вышел грандиозным.

Куколка рыдала и материла брата словами, которые приличной девушке, княжне, знать не положено. Давящийся хохотом наследник, потирая надранные уши, доказывал, что он тут ни при чем. Допрошенные фрейлины и выпоротые для острастки горничные клялись, что в покои госпожи никто посторонний не входил, лекарь разводил руками, мол, не болезнь, пилюли не помогут. Вызвали Сибилла, и тот опознал в лягушачьем окрасе девичьего лица и волос редкую форму зеленой плесени. Относительно безвредной, но очень плохо сводимой. Проще новую стену выстроить, чем стереть эту гадость со старой. А уж что с кожей делать… Наверняка княжеский маг, окончивший школу на Змеином Архипелаге, может помочь, а сам Сибилл – недоучка, нахватавшийся знаний то здесь, то там… Почему-то я была уверена, что он врет.

Бал в честь Излома Лета, естественно, отменили. Слуги спешно снимали украшения со стен и паковали вещи гостей, княгиня с Куколкой, укрытой плотной вуалью, исчезла в телепорте, протрезвевший князь рвал и метал, требуя найти мерзавца, изуродовавшего его дочь.

Замок оцепили солдаты, не выпуская даже крестьян, привезших убоину и дальше внешнего двора никогда не бывавших. К обеду поисковое заклинание принесло первые плоды, вспыхнув фейерверком на крыше, над горгульей с северной стороны. Чердак был заперт, но царапины на замке говорили о том, что его вскрывали. Стало понятно, где злоумышленник нашел плесень – вся горгулья заросла ею, и граф пообещал казнить кастеляна, если статую не отчистят и зеленая гниль перекинется на черепицу.

Еще через час фейерверк затрещал над балконом покоев, отведенных для княжича – на кованых перилах красовалась густая капля засохшей на солнце плесени. И почти сразу вспышка показала место в кустах, где валялся флакон, перемазанный гнилью.

– Папа, это не я! – завопил княжич. – Я клянусь!

– Молчи! – рыкнул Луар. – Запереть его. Ты! – схватил он за грудки заикающегося гувернера. – Ты куда смотрел, мразь?! Я тебе за что плачу?! – От удара кулаком по лицу учитель покатился по траве. – Если Марианна…

– Ваша светлость, не стоит марать об него руки. И ноги… – отвел князя в сторону высокий гибкий мужчина, один из ближней свиты. – Я, конечно, могу ошибаться, но откуда ваш сын мог узнать о плесени на крыше? Тем более вылезти наверх? Сдается мне, это кто-то из местных… – вкрадчиво протянул он.

– Что скажете, граф?

До этого молчавший Йарра пожал плечами.

– Лорд Гайер, может быть, прав. Но кому из моих людей придет в голову оскорбить княжну? Не думаю, что есть такие ду…

Он оборвал себя на полуслове, когда поисковик ярко вспыхнул над толпой слуг, собранных во дворе, – от пажей до последней прачки. Люди вскрикнули, шарахаясь в стороны, и в центре образовавшегося круга остался плотно сбитый темноволосый юноша, с тяжелой нижней челюстью и глубоко посаженными глазами. Он озирался по сторонам, не понимая происходящего, а искры поисковика потрескивали вокруг его перемазанных плесенью сапог.

– Кто это, граф? – раздул ноздри Луар. – Вы его знаете?

– Слуга моего сенешаля. Бывший слуга моего бывшего сенешаля, – поджал губы Йарра.

– Привести его, – хищно сощурился князь.

Двое стражников схватили парня под локти, подтащили и швырнули под ноги Луару.

– Как твое имя, мальчик? – спросил князь. Голос его был ласков, но свита ощутимо напряглась.

– Джайр Сорье, господин. Честное слово, я не знаю, что случилось, честью клянусь!

– Не знаешь… – закивал князь.

– Папа! Я знаю, – вдруг выкрикнул притихший было княжич. Очень уж хотелось ему орла. – Марианна осмеяла его вчера, когда мы играли в парке!

– И не позволила обидеть свою подопечную на балу, – тихо, но вполне отчетливо произнес Сорел.

– Та-а-ак… – протянул Луар.

– Он знал, что я поссорился с сестрой, и решил ей нагадить, подставив меня! – озарило наследника. – И он был в моих покоях!

Бледный как мел Джайр попытался вскочить, но стражники снова сбили его с ног. Тогда оруженосец пополз к князю на коленях.

– Ваша светлость! Умоляю, пощадите! Светлыми клянусь, это не я! – Он попытался поцеловать сапоги Луара.

– А кто же?

– Я… Я не знаю! – поняв, что его не отталкивают, Джайр перемежал слова с лобзанием господской обуви. – Меня подставили! Я мог наступить где угодно!

– Граф, – окликнул Йарру князь, – ваш маг уже закончил?

– Да, ваша светлость, – поклонился Сибилл. – Есть странные эманации, но вряд ли они существенны.

– Что вы имеете в виду?

– Вон то свечение над девочкой, – кивнул Сибилл в мою сторону.

Все это время я стояла, уткнувшись лицом в бедро Тимару, и рыбой-прилипалой держалась за его ремень – иначе было видно, как тряслись руки.

– Ваша светлость, – заикаясь, произнес Сорел Дойер, старший сын одного из Советников, – именно к ней этот… вчера приставал, и княжна попросила меня проводить госпожу Лауру в ее комнату. Она могла просто вымазаться об… об него.

– Помню, помню, подопечная Марианны. – Князь потерял ко мне интерес и заговорил, загибая пальцы-сосиски на круглой ладони:

– Мотив есть, времени было достаточно, плесень на сапогах… Скажи-ка, Джайр, ты хорошо бегаешь?

– Да, да, господин! – залепетал парень, уже не надеясь на пощаду.

– Это хорошо. Нынче у нас будет славная охота. Я добр и даю тебе час форы.

Больше я никогда не видела Джайра Сорье и ничего о нем не слышала.

– Не понимаю, зачем ты ему понадобилась, – ворчал сопровождавший меня Тимар. – Ты точно ничего не натворила?

– Точно, – прошептала я побледневшими губами. Больше всего я сейчас боялась даже не за себя – за него. Не уследил!

– Может, браслет хотят проверить?..

– Может…

– А ты знаешь, что нашего графа чуть не женили? – подмигнул мне Тим, пытаясь отвлечь.

– На Галии?

– На княжне, – прошептал брат.

Ну, вот и все. Вот ты, Лира, и отбегалась. Изуродованную невесту Йарра мне точно не простит.

– Так вот, он бы этого Джайра, если б дурень догадался сапоги вымыть, даже наградил, – продолжил Тимар.

– Что? – прижала я ладони к мгновенно вспыхнувшим щекам. – Это же княжна! Почему он не хочет на ней жениться?

– Этого не знаю, – посмурнел Тим. – При мне не обсуждали. Но то, что после княжеского предложения, ну сама понимаешь, приказа, – обернулся на меня парень, – граф чуть кабинет не разнес – я сам видел!

Может, и пощадит…

Тимар постучал в высокую дверь из мореного дуба, дождавшись разрешения, вошел. Я мышкой пряталась за братом.

В кабинете я никогда прежде не была, о том, чтобы взломать в нем замок, даже не помышляла, и сейчас разглядывала стол, заваленный документами, огромную, очень подробную карту на стене, неработающий камин.

Йарра сидел за столом, подперев подбородок ладонью. Сибилл чуть левее, прямо напротив узкого окна.

– Подойди, девочка, – скомандовал маг. – Стань в центре комнаты. Ты останься, – велел он Тиму. Зрачки Сибилла вытянулись в узкие щелки, и лоб опалило болью.

– Ай! – вскрикнула я, закрывая руками лицо.

Тимар бросился ко мне, задвигая за спину.

– Господин, в чем она виновата? За что?..

Граф покосился на Сибилла. Тот медленно кивнул, моргнул, возвращая зрачкам привычную форму.

Йарра расхохотался.

– Ха-ха-ха! – громыхал его отрывистый смех. – Ха-ха-ха! Нет, ты только подумай, – вытирал он выступившие от смеха слезы, – мы с тобой планы строим, людей ищем, а она…

Сибилл позволил себе улыбнуться.

– А она просто… Берет и делает.

– Ваше сиятельство?!

– Все в порядке Тимар, отпусти Лиру, – еще раз хохотнул граф. – Ну что, сама расскажешь или я?

– О чем? Ты все-таки что-то сделала, да? Что именно? – Я прямо видела, как парень перебирает всевозможные известные ему варианты, за которые мне могло влететь.

– Это я подсунула Куколке плесень.

– Что-о?! – Тим схватил меня за ухо, дернул так, что я испугалась – оторвет.

– Отпусти ее, – поморщился Йарра. – Нет, это же додуматься нужно, – снова хохотнул он. – Увидеть, что княжна нахамила Джайру, и выстроить такую комбинацию! Ну умница же!

Тимар, открывая, как рыба, рот, смотрел то на меня, то на графа.

– Если бы Сибилл не был менталистом, даже я бы поверил. Мотив, – подражая князю, загибал пальцы Йарра, – возможность, доказательства…

– Как? – тряхнул меня за воротник Тимар. Его голос не предвещал ничего хорошего.

– Я спрыгнула с галереи на балкон, вымазала перила и выбросила флакон, а потом, по плющу, слезла вниз.

– А сапоги?

– Подложила старую кофту, вымазанную плесенью, у входа в комнаты сенешаля, а когда Джайр прошел по ней – убрала и сожгла…

– А если бы кто-то еще по ней прошел, ты подумала?! – Рука Тима снова сжала мое многострадальное ухо.

– А она подумала, – вмешался граф. Кажется, мы его веселили. – Она стащила у домоправительницы сонные палочки и усыпила пол-этажа.

Тимар выдохнул. Сделал шаг в сторону. Я шагнула в другую. Если не от графа, то от брата точно получу.

– Она была уверена, что княжич не пострадает, и крепко подставила Джайра. За что, кстати?

– Он ко мне приставал, – буркнула я.

Йарра нахмурился, что-то вспоминая.

– Тимар, ты, кажется, говорил мне о нем?

– Вы обещали повоздействовать на сенешаля, – поклонился парень.

– Угу… И забыл, – потер Йарра затылок. – Думаю, ты будешь новым управляющим, – неожиданно «обрадовал» он Тима. – Со всеми полномочиями.

– Не молод ли? – скептически спросил Сибилл.

– В самый раз. И достаточно предан. И за этой… присмотрит лучше.

– Благодарю за доверие, ваше сиятельство!

– Не благодари пока. Должность секретаря тоже за тобой останется. Лира, – окликнул он меня.

– Да, господин?

Йарра порылся в выдвижном ящике стола, бросил мне золотой.

– На конфеты.

– Спасибо!

Вот уж чего не ждала, так это награды. Анара, неужели ты решила меня полюбить?

– Тимар, учи ее. Языки, математика, география. Всему, что знаешь. Начни тренировать – бег, прыжки. Лазает она и так, вроде, неплохо, – насмешливо произнес граф и продолжил: – Плавание, верховая езда. Пусть научится стрелять из арбалета. Ей сейчас десять?

– Почти, господин. Исполнится в августе.

– Отчитаешься после Поворота зимы. Ты свободна, – отпустил меня Йарра. – Тимар, останься.

Пятясь и кланяясь, я покинула комнату и с облегчением прислонилась к стене, только сейчас почувствовав, что рубашка на спине промокла от пота. Меня снова пощадили. Наградили! Будут учить… Это же здорово! Золотой приятно оттягивал карман, и я даже не представляла, что делать с такими безумными деньгами.

Тимар вышел через несколько минут, задумчиво сжимая лист бумаги, исписанный убористым почерком.

– Твоя диета, – прокомментировал он.

– Зачем? – вытаращила я глаза. Диету прописывали только больным в лазарете.

– Сказали, надо.

Я между тем придумала, как откупиться от взбучки, которую грозил устроить Тим.

– Вот, держи, – протянула я золотой. – Ты же собираешь на накопитель, чтобы вылечить ногу.

Тимар улыбнулся.

– Хитрая лисичка! Я не беру деньги у маленьких девочек. Пусть остается тебе, на конфеты, как сказал граф.

– А он совсем не злой, не то что его брат, правда?

– Мягко стелет… – тихо, скорее, для себя, проворчал Тим. – Не понимаю, зачем это все – учеба, тренировки… Лучше бы в пансионат отправил… За-чем? – по складам повторил он, спускаясь вниз.

– Как это зачем? – вытаращилась я, привычно подставляя плечо. – Всех учат!

– Лира, учат райанов, не смесков. Лучше бы ты не высовывалась…

– Тоже считаешь меня вторым сортом?

Нечестный прием. И подзатыльник был вполне заслуженным.

– Извини, – прижалась я к брату.

– Не городи ерунды в следующий раз.

– Тим, а ты не думаешь, что это может быть моим шансом? Если граф вкладывается в меня, значит, будет беречь, значит, я стану не просто разменной монетой… – повторила я часто слышимые от Тимара слова.

– Вкладывается? – хмыкнул парень. – Это я в тебя вкладываться буду, а он даже медного гроша еще не потратил. А вот спросит с нас на сотню золотых. Ты завтракала?

– Нет, – помотала головой я.

– Тогда поешь и начинай собирать вещи, будешь жить со мной. Покои управляющего гораздо больше моих старых комнат.

– Хорошо, я только в часовню забегу, – чмокнула я Тима в щеку.

– Да уж… Мне тоже зайти не помешает. Да! Стой, отдашь это главному повару, – сунул мне брат листок с «диетой».

А ведь и правда, люблю. Вот так, исподволь, незаметно, этот рыжий, вредный, колкий, слишком рано повзрослевший мальчишка стал для меня самым близким человеком. Самым родным. Братом. Я уже давно не засыпала, не обняв его перед сном, а по утрам находила на сундуке с одеждой припрятанный гостинец – марципаны, мелкие монеты, игрушки. Тим каждый раз отнекивался – не я, мол, и точка. А сам прямо светился, когда я прыгала ему на шею с благодарностями. Лисичкой называл. А как он задвинул меня за спину, пряча от Йарры! Глупо, конечно, он бы ничего не смог ему противопоставить. Но сама готовность меня защитить!

А еще он был очень умным. Тим легко переходил с нашего языка на лизарийский, меотский, тирошийский и рау, знал как минимум два десятка островных наречий – это я подсмотрела, когда новых рабов привезли. Вел счета, а, судя по тому, как тихо ругался, подбивая баланс, прежний управляющий воровал. По-божески, но тем не менее. Там усохло, здесь вытекло, что-то испортилось, а служанки вообще как мухи… В результате получилась приличная цифра.

– Не понимаю, почему его не поймали на воровстве? Сибилл же менталист! Может, он был в доле? – Змееглазого я терпеть не могла.

– Старый чистоплюй? – фыркнул Тимар. – Нет, если бы суммы были хотя бы в полтысячи золотых, то да, а за такие гроши наш маг напрягаться не станет.

– Гроши, – проворчала я. – На эти гроши можно безбедно жить где-нибудь на Закатных островах. Может, амулет?

– Частично защищающий от считывания? Никогда о них не слышал. Но спрошу.

Дорога петляла среди невысоких, заросших люцерной холмов. Где-то далеко мычали коровы, совсем рядом, за поворотом, шумела река. На ее берегу заканчивались наши ежевечерние скачки.

Мы привязали лошадей у березы, оставив достаточно веревки, чтобы кони могли попастись, и спустились к воде.

– Смотри, – показал Тим на загоревшуюся в сумеречном небе звезду, – это Кьярра. А вон там, чуть левее, Дануб. Он всегда показывает на север.

Откинув голову назад, я рассматривала небо, еще горящее золотом над западными горами. Высокие перистые облака будто пришпилены к сиренево-розовому куполу, а мелкие тусклые пока звезды похожи на цветки венечника.

– Плавать будешь? – спросил Тимар, снимая сапоги.

– Буду, – улыбнулась я, стягивая жилет. Запасные бриджи и рубашка лежали в седельной сумке.

Неуклюжий из-за больной ноги на суше, в воде Тим преображался. Быстрый, ловкий, сильный – за то время, пока я, отплевываясь и задыхаясь, переплывала неширокую, в общем-то, речку, он успевал трижды сплавать туда и обратно. Нырял, как рыба, поначалу пугая меня долгим нахождением под водой чуть не до икоты. Вот и сейчас скрылся из глаз и появился уже на том берегу. Отдышался и поплыл обратно, мощно загребая руками.

Будь моя воля – я бы плескалась вдоль берега, там, где покатое песчаное дно и теплая, как парное молоко, прогретая солнцем вода. Глубины я боялась. Но Тим упорно загонял меня на середину реки, в стремнину, где мягкие водоросли пытались оплести ноги, как волосы утопленниц.

– Утонуть я тебе не позволю, но и халтурить не дам. Сама поплывешь или в воду забросить? – пригрозил он, когда я рассказала о своих подозрениях насчет нечисти.

Но, несмотря на показную суровость, в тот день он держался рядом со мной, а в следующий раз, перед тем как идти купаться, привязал к моей руке короткий нож.

– Чтобы было чем водоросли резать, если запутаешься.

Плавала я… Ну, скажем так, не очень хорошо. Точнее, очень плохо, и главным моим достижением, которым я искренне гордилась, стало умение держаться на воде. Правда, стоило шевельнуться, как я начинала тонуть. Красиво, как Тимар, загребать воду, лежа на спине, не получалось. Я брызгалась, фыркала, заливала водой уши и, кое-как перевернувшись, по-собачьи добиралась до мелководья. А вредный Тим, посмеиваясь, цепко хватал за щиколотку и снова тащил в глубину.

Держась за его плечо, я перевернулась на спину, разбросала руки и ноги звездой и медленно дрейфовала вниз по течению. Тимар лег рядом, сжимая мою ладонь.

– Хорошо, – тихо сказал он, глядя на стремительно темнеющее небо. Частые, крупные звезды мерцали над головой, отражались в воде, и мне казалось, что еще немного – и нас прибьет к лунному берегу.

Тим подхватил меня под мышки и уложил себе на грудь, поплыл к отмели.

– Простудишься, – пресек он мои протесты.

Клацая зубами от ветерка, холодившего мокрую одежду, я быстро переоделась в сухое. Хорошо Тимару – только бриджи сменить. Мне же он категорически запрещал плавать в одних портках – неприлично.

– Тим?

– Что?

Кони шли шагом – в замок ни я, ни брат не торопились, и на меня напала болтливость.

– А как ты оказался на службе у графа?

– Мой… Наш отец, барон Орейо, пропал без вести, и мои… Наши, – снова поправился Тим, – земли находятся под патронажем князя. И он никому не отдаст месторождения электрума. А если буду дергаться и пытаться предъявить права на феод – тоже исчезну. Йарра пообещал уничтожить того, кто отдал приказ устранить отца… И я теперь весь его. С потрохами, – зло сказал парень.

Короткие, рубленые фразы, из которых по частям собиралась картинка. Так было всегда, когда Тима заставали врасплох – велеречивость пропадала, оставалась лишь сухая выжимка.

– А ты знаешь, кто виновен?

– Советник Дойер, – сплюнул Тимар.

– Отец Сорела?

– Того толстяка, что тебя защищал, ага. Он же должен был стать моим опекуном, если бы господин Раду не опередил этого ублюдка!

Вдали показались замковые огни.

– Тим?

– Что?

– А как ты стал оруженосцем у… У НЕГО?

– Я очень постарался стать для Стефана незаменимым. Не спрашивай, что это значит, не лезь в эту грязь.

Я примерно догадывалась, но уточнять не стала.

– По приказу Йарры?

– Да.

– Тим? А откуда ты так много знаешь?

– В смысле? – Тимар аж повернулся в седле.

– Ну… Языки, бухгалтерию, – растерялась я от такой реакции.

– А, ты об этом. – Тимар все-таки взял себя в руки и начал рассказывать. – Я с пяти до тринадцати лет, пока отец был жив, жил в пансионате. Там нас всему учили – чтению, письму, математике, языкам, манерам… Я был вроде как гордостью учителей, – хмыкнул брат. – А потом нашли этот брыгов электрум, и отец пропал. В тот же день меня отчислили без объяснения причин. Отдали остаток денег за год и оставили в приемной дожидаться нового опекуна. Я сбежал… Думал найти отца. А господин Раду перехватил меня в придорожной таверне и предложил службу.

– И ты согласился.

– А у меня был выбор?.. Ты есть не хочешь? – резко сменил тему Тимар.

– Хочу, – оживилась я. Что-что, а на аппетит я никогда не жаловалась.

– Тогда распорядись насчет ужина, а я лошадей в конюшню отведу.

Я птицей слетела с седла, чмокнула Ворону в бархатный нос и побежала на кухню. Главного повара уже не было, только кухарки, переговариваясь, домывали посуду и чистили на завтра овощи. Меня до сих пор немного коробило, когда женщины прерывали работу, чтобы поклониться. И вообще, на кухне я себя чувствовала ужасно неуютно.

– Добрый вечер, приготовьте, пожалуйста, ужин на двоих у нас в комнате, спасибо! – И стрелой вылетела за дверь, едва не сбив слугу с ведром молока.

– Куда пре..! Простите, госпожа, – проглотил ругательство мужчина и тяжело затопал по лестнице.

Галия очень любила принимать ванны с козьим молоком, считая их панацеей от увядания кожи. Я только головой крутила – ей всего двадцать четыре, а выглядит она куда лучше шестнадцатилетних служанок, какое там увядание! Только молоко переводит.

Вообще, с того момента, как я узнала, что Галия, как и я, смесок, графская любовница растеряла большую часть своего божественного ореола. И смотрела я на нее уже не только восхищаясь, но и завидуя – а чем я хуже? Да ничем! Зеркало, Тимар и Рина твердили, что я очень хорошенькая, мне даже волосы красить не придется! А глаза… Ну, у графа они тоже не райанские, кровь прапрабабки с Островов отозвалась, но мне очень интересно, что останется от человека, посмевшего оскорбить Йарру смеском. Он ведь даже стражу звать не станет, сам порежет наглеца на ленточки.

Зависть, к слову, оказалась ничуть не менее действенным стимулом, чем насмешки. Высунув кончик языка от усердия, я старательно выводила буквы, подражая тонкому, изящному почерку Галии. Одну за другой произносила скороговорки, напихав, как хомяк, за щеки мелкие камушки, чтобы исправить произношение. До головной боли сидела над учебником по математике, зубрила лизарийский, порой мешая родной язык с иностранными словами, читала по ночам «Легенды Льетта» и до кровавых мозолей тренировалась на полосе препятствий.

Лето и осень пролетели незаметно. Я ела, спала, тренировалась и очень, очень много училась. Безумный график больше меня не тяготил – я сама вскакивала с постели чуть ли не раньше Тимара и бежала на турнирное поле. Пять кругов постепенно превратились в семь, потом в десять, в двенадцать и, наконец, в пятнадцать. После этого Тим перестал наращивать расстояния и командовал мне ускоряться на произвольных промежутках. Со стороны казалось, на произвольных. Мне, за полгода изучившей эту брыгову дорожку, как свою пятерню, было понятно, что все ускорения приходились на немногочисленные ухабы.

Я свободно отжималась и подтягивалась, на тонких прежде руках и чуть сутулой спине появились мышцы, а благодаря ежедневному почти часовому сеансу растяжки я не стала похожа на тяжеловоза, оставаясь, как говорил Тим, «ты-же-девочкой». Он все пытался запретить мне стричь волосы, но я не слушалась, безжалостно кромсая шевелюру, стоило прядям достичь плеч. Мне хватало и того, что губы неожиданно стали пухлее, ярче, выделяясь на бескровном лице. Я все время старательно их поджимала. Зато Тимар приучил меня к маникюру, всего лишь обронив, что так можно избавиться от постоянно кровивших заусенцев. Я только фыркнула, глядя, как он полирует ногти. Но, когда в очередной раз зацепилась за кружево рубашки заскорузлым кусочком кожи и рванула… Ух-х!.. Больно… Да, в результате я тоже завела себе маленькие ножнички и пилку а-ля Тим. И, страшно сказать, миндальное масло, которое, как и брат, втирала в кожу рук.

Тимар был сибаритом. В редкие минуты отдыха я точно знала, где его можно было найти, – обычно он полулежал в большом кресле в дальнем отсеке библиотеки. Ноги перекинуты через подлокотник, за спиной диванная подушка, в руке – книга или свиток. Рядом – кувшин с игристой сангрией. Стройный, изящный, длинные рыжие с соломенными прядями волосы заплетены в затейливую косу, белая рубашка в полумраке выглядит нарисованной, и сам он, салютуя мне кубком и декламируя стихи на рау, казался ненастоящим, эдакой живой картиной. Вдвойне странным было то, что при должности управляющего и более чем смазливой внешности у него не было постоянной женщины. А когда я спросила, почему, – получила подзатыльник.

– Не твоего ума дело.

Ну не моего, так не моего, подумаешь! И не больно-то интересно было! О нем же, дураке, переживала – видела ведь, как брезгливо он морщится при виде служанок, трущихся рядом. Та же Эли его раздражала до невозможности.

– Двух слов связать не может, а туда же!

– А разве обязательно с ней разговаривать? – хмыкнула я. – В постели это только мешает.

– Ребенок! – вытаращился Тим. – Ты где такого понахваталась?!

– Э-э… На конюшне слышала…

– На конюшню без меня – ни ногой!

…И не скажешь ведь, что в книжке вычитала. А то начнет не только одежду, но и литературу для меня сортировать. Или еще больше загрузит математикой, глаза бы мои эти дроби и проценты не видели…

Делила и умножала я уже твердо, двузначные числа так даже в уме. Сложение-вычитание тем более проблем не доставляли. Ошибок в словах почти не делала, чему способствовали заглатываемые без всякой меры книги. Дочитав «Легенды Льетта», я потратила свой законный выходной, зарывшись в библиотеке. Сказок было мало, а вот романов, любимых Галией, много. Теперь я читала параллельно две книги – какую-нибудь «Волоокую розу» по ночам и «Жизнеописание Ойреха, мага» демонстративно перед Тимаром. И все это не считая учебников по истории, географии и рекомендованных братом томов биографий, за каждый прочтенный из которых мне полагался выходной от тренировок.

Плавать я так и не научилась. Страх перед глубиной сидел где-то глубоко внутри, и каждый раз, когда я входила в реку, что-то сжималось в желудке. Горячую же воду просто обожала, могла часами нырять в пушистой пене, устраивая локальные штормы и цунами в отдельно взятой чугунной ванне.

Зато лошадей, даже самых крупных и необъезженных, совсем не боялась, легко находя с ними общий язык. Главный конюх считал это талантом, Тимар больше часа читал мне нотации, увидев, что я ношусь по леваде охлюпкой на жеребце, намедни привезенном из Оазисов и уже успевшем покалечить троих работников, а я и Сибилл знали, что все дело во флере.

Кони, собаки, даже медведи, которых время от времени отлавливали на границе Леса и отправляли князю для псовой охоты – все они просто дурели, стоило мне освободить флер. Нет, браслета, я, конечно, не снимала – случая с Джайром мне хватило, а высокие отношения, поцелуи рук при луне и серенады под окном, о которых я читала в романах, были всего лишь сказкой, наравне с драконами. Где-то, когда-то, может, подобное и существовало, но явно не рядом со мной, и в присутствии мужчин, парней, даже сверстников, я сжималась, стараясь стать невидимкой. Зато увидев белоснежного коня, подарок Йарры Галии, я застыла соляным столбом. А чудное видение, кося безумными глазами, разбросало конюхов и попыталось скрыться в уже схлопывавшемся транспортном портале. Не получилось. И тогда жеребец стал искать виноватых – конюхи едва успели прокатиться под жердями ограды, причем у одного из них пузырилась на губах кровь от проткнутого сломанным ребром легкого. Галия, хотевшая скормить коню морковку, чуть не осталась без пальцев.

– Глупая скотина!

– Госпожа, позвольте ему освоиться, он же еще час назад был совсем в другом месте… – кланялся сопровождающий коня пустынник.

Галия метнула на слугу раздраженный взгляд и ушла, подобрав подол непригодившейся амазонки, а я все стояла, обнимая жердь ограды. Если бы конь не был таким дорогим, красотка, даже не моргнув глазом, начала бы его ломать, а так… Пороть животное стоимостью в небольшой городок – глупо, в конце концов, в хозяйстве есть маг-менталист.

Сибилл не торопился, конь так же истерично ржал, не понимая, где он, как здесь оказался, и видя врага в каждом пытавшемся приблизиться человеке. Конюхи приготовили лассо, но не лезли, дожидаясь прямого приказа, и переговаривались, планируя, как лучше обездвижить жеребца. Коня было жалко. Я только представила, как это гордое животное будет лежать в стылой грязи, дожидаясь мага, и горло сжало, казалось, давно забытое удушье. Вспомнила себя – беспомощную, беззащитную перед тычками и пинками на княжеской кухне.

– Успокойся, милый! Все будет хорошо! – шептала я коню. – Тебя никто не обидит, честное слово!

Краем глаза я заметила какой-то странный отблеск. Покосилась на нагревшийся браслет – ничего. Отвернулась – и снова неяркое свечение, даже нет, марево, как от очага в залитой солнцем комнате.

Сначала ко мне слетел голубь. Толстый, наглый похожий на курицу сизарь загулил, усаживаясь мне на плечо.

– Хэй! Брысь, – столкнула я птицу.

Голубь спорхнул, сделал круг и снова вернулся. Зачирикали под ногами воробьи, забыв об измочаленной хлебной корке. Каркнул ворон, попытавшийся угнездиться у меня на голове.

– Кыш! Кыш отсюда!

Конюхи отвлеклись от коня, засмеялись, показывая на меня пальцем. Я размахивала руками, как ветряная мельница, а птицы все прибывали. Клесты, синицы, галки… И откуда их столько?! Придерживая шапку, я побежала к замку. Оббегать леваду было долго, и, убедившись, что жеребец пустынников роет копытом землю в другом конце огражденной территории, решила срезать. Птицы черной стаей кружились над головой, оглушая криками.

– Бегите! – заорал кто-то. – К ограде! Скорее!

Желтогрудая синица царапнула коготками лицо, когда я обернулась на крик. Оберегая глаза, я отбросила птицу и вдруг поняла, что сама лечу, сбитая сильным толчком. Охнула, когда падение вышибло воздух из легких, покатилась по земле. Перевернулась на живот, поднимаясь на четвереньки, и застыла, уткнувшись взглядом в огромные копыта. Длинная золотистая грива жеребца свешивалась почти до земли, конь тряхнул ею, раздувая ноздри. Я пыталась отползти, но он придавил копытом мою штанину. Гневно заржал, прогоняя птиц, щелкнул зубами – я аж зажмурилась – на особо наглого воробья. Обнюхал меня и толкнул мордой в плечо.

Я осторожно погладила нос. Осмелев, потрепала уши.

– Пусти, – попросила я, дергая штанину.

Конь приподнял ногу, и я вздрогнула, сообразив, что бы было, опусти он копыто чуть-чуть левее. Потом глупо хихикнула, представив двух хромоножек – меня и Тима, подпирающих друг друга, и, держась за уздечку, встала.

Жеребец был невысок, совсем не то чудовище, на котором ездил Йарра.

– Какой ты славный, – погладила я его по крупу. – И совсем мокрый, тебя растереть нужно, а то простудишься. Давай я тебя в стойло отведу?

Конь подумал, поупирался, но, когда уздечка натянулась, пошел за мной. Птицы следовали почетным эскортом, конюхи провожали нас вытаращенными глазами. Ой, что будет, когда Тимар узнает…

Конь ни в какую не хотел меня отпускать.

Я растерла его жгутом, скрученным из сена, пустынник, единственный, кто осмелился подойти ближе, чем на двадцать локтей, перебросил через дверку стойла попону.

– Его зовут Халле, госпожа, – с сильным акцентом сказал мужчина в пестром халате. – На вашем языке это значит Родник.

Я поблагодарила его кивком – конь нервничал, стоило мне от него отвлечься, смешно закрывал собой выход, лишь бы я не ушла. Освобождать меня пришла делегация во главе с перепуганным Тимаром и невозмутимым Сибиллом.

– Как ты это сделала? – спросил усыпивший коня и разогнавший птиц воздушным толчком маг.

Я неопределенно пожала плечами, мечтая побыстрее оказаться в своей комнате и втереть в обожженную браслетом руку заживляющую мазь.

– Не знаю, оно само. Я просто почувствовала, что могу его успокоить, а потом меня просто несло, остановиться я не смогла.

– Опиши свои ощущения, – приказал размашисто шагающий маг. Его сапоги оставляли четкие следы на свежевыпавшем снеге.

– Боль, жжение браслета. Потом тепло… Вот здесь, – прижала я руку к солнечному сплетению. – И радужный ореол вокруг руки.

– С Джайром ты то же самое провернула? – обернулся Сибилл.

– Нет! Я тогда сняла браслет…

– Дура, – бросил маг. – Руку дай.

Змееглазый осмотрел мои кандалы, как я в шутку называла браслет, постучал по нему ногтем.

– Тимар, я возьму ее с собой в лабораторию, хочу понять, как она обошла ограничения артефакта… Не переживай, не съем, – хмыкнул маг. – Я смотрю, ты прямо вжился в образ брата.

Сибилл долго вертел мою многострадальную руку, попеременно поливая браслет какими-то веществами.

– Это ж надо, трещина, – поразился он.

– Это плохо?

Маг проигнорировал мой вопрос. Активировал амулет связи на груди.

– Ваше сиятельство, – ого, это он с Йаррой! – девочка, подопечная Тимара…

Заметив, что я прислушиваюсь, Сибилл сделал пас свободной рукой, и уши будто залило водой. Сразу потеряв интерес к разговору, я затрясла головой, поковырялась пальцем в ухе, но стало только хуже, еще и выстрелило где-то в глубине. Больно! Надеюсь, он снимет заклятие…

Снял. Закончив доклад, маг убрал глухоту и сел в кресло. Я смотрела на него исподлобья, искренне сожалея, что не могу заставить его испытать те же «чудесные» ощущения. Лоб кольнуло, и маг хмыкнул.

– У тебя нет Дара, и ты никогда не сможешь ничего подобного, девочка. А теперь вернемся к нашей проблеме. Тренировать выбросы флера будешь на медведях. Еще раз увижу, что практикуешься на лошадях, – шкуру спущу. Хватит того, что ты коня Галии к себе привязала. Так что сама ему объяснишь, что принадлежит он ей, а не тебе. Каждое первое число месяца будешь приходить за новым браслетом. У тебя регулы начались?

– Нет, – покраснела до свекольного цвета я.

– Скажешь, когда начнутся.

– Зачем?!

– Затем, что браслет нужно будет усилить, дура.

Я у него вечно была то дурой, то идиоткой. Иногда слабоумной. Когда выросла – повысил до бестолковой.

– Свободна.

Я неуклюже поклонилась и вышла в коридор, где меня ждал издерганный Тим.

– Не ругайся, пожалуйста, – ткнулась я ему в грудь, привычно обняв за талию.

– Что Сибилл сказал?

– Приказал хм-м… приручать медведей.

– Он с ума сошел? Зачем?

– Это не он, – вздохнула я. – Это граф. Чтобы тренировать воздействие флера.

Тимар промолчал, выудил из кармана банку с лечебной мазью и стал осторожно втирать золотистое вещество в уже успевшие вздуться волдыри ожога.

Первое в череде ждущих меня, так сказать, испытаний графа я прошла в середине зимы – и отнюдь не в библиотеке, выполнявшей роль классной комнаты.

Йарра приехал за четыре дня до праздника Поворота. Мы с Тимаром вскочили одновременно – он, потому что завибрировал амулет связи, я – потому что увидела отряд всадников, приближающихся к замку. Графа узнала сразу, каким-то шестым чувством. Просто посмотрела в окно – и поняла, что одна из черных точек на снегу – он. Свалилась с подоконника, едва не уронив книгу, заметалась по библиотеке в поисках учебника по математике – в принципах расчета плавающих процентов я откровенно плавала.

– Ты чего? – вытаращился на меня Тим, собирающий бумаги в аккуратную стопку.

– Меня будут экзаменовать сегодня?!

Светлые, хоть бы завтра, хоть бы завтра, пожалуйста!

– Ты в своем уме? – прыснул Тимар. – Графу заняться нечем, кроме как проверять, чему ты научилась, как же. Зачем ему отчеты по налогам, по торговле, – картинно подбросил в воздух листы, испещренные цифрами, – ты, само собой, гораздо важнее, чем учения новобранцев, я уж не говорю о том, что с тобой куда как интереснее, чем с Галией! Конечно, он прямо сейчас, прямо не слезая с коня, будет проверять, чему наша Лира, наш гений математики и каллиграфии научилась!

Я покраснела.

– Ты думаешь…

– Я думаю, что в ближайшие дни он о тебе и не вспомнит, расслабься.

– Точно?

– Честное рыцарское, – улыбнулся Тимар.

Кстати, да, месяц назад граф прислал Тиму документы и меч, ритуала как такового не было. И теперь мой братец – рыцарь, самый настоящий, со шпорами и парадной подвязкой. Я аж хрюкала от смеха, глядя на нее. Тимар тоже как-то криво ухмыльнулся и убрал подвязку со шпорами под замок, с мечом же из облегченной стали иногда тренировался.

Как обычно, Тим оказался прав. Графу было на меня глубоко плевать – первым делом по приезде он, прыгая через ступеньку, побежал в милую его сердцу оружейную, где хранился привезенный с островов костяной бумеранг. Оттуда его вытащила Галия, и они пропали почти на трое суток, до Дня Поворота. Слуги перешептывались, как громко старалась Галия, уговаривая прижимистого графа устроить праздник. Не то чтобы прямо убедила, но торжественный ужин, на котором блистала девушка, был. И фейерверк был, и даже театр иллюзий, устроенный сморщившимся, будто уксуса глотнул, Сибиллом. Его! Самого ЕГО! Лучшего мага княжества, а может, и континента, заставили иллюстрировать сказки!

Неожиданно для меня самой, ведь Сибилла я не любила и предвзято относилась ко всему, что он делал, представление мне понравилось. Иллюзорные драконы, созданные магом, были один в один похожи на изображения с обложки «Легенд Льетта»… и на вышивку на алой рубашке, подаренной мне Тимаром. Я прямо визжала от восторга, когда обнаружила сверток на своей кровати, а парень лишь светло улыбался, глядя, как я кручусь перед зеркалом.

Зато мой подарок Тим чуть не разбил – слишком хорошо я спрятала склянку с одеколоном среди его подушек – так хорошо, что мы переворошили всю кровать, прежде чем его отыскали. Помню, я жутко волновалась, глядя, как нарочито медленно Тим откупоривает флакон, принюхивается, вдыхая ароматы мандарина, кедра и мускуса.

– Слишком резкий, да?..

Тим подошел ко мне, щуря глаза. Нахмурился, глядя на пришибленную меня, и вдруг улыбнулся в тридцать два зуба, подхватил под мышки и закружил. Я взвизгнула, вцепившись в его плечи, как ленивец в ветку.

Тимар остановился, крепко обнимая меня.

– Спасибо, – подозрительно севшим голосом сказал он. – Спасибо тебе.

– Я рада, что угадала, – заулыбалась я. – Я тебя очень-очень люблю, вот. – И спрятала лицо у него на груди.

– И я тебя, сестричка, – поцеловал меня в макушку Тим.

Это была еще не война, мала я была для соперницы, но тучи над моей головой сгустились. Подчеркнутое безразличие Галии сменилось настороженной неприязнью. Презрительно скривленные при виде меня губы, ехидные комментарии по поводу и без, насмешки, на которые я пока – ума не хватало – ответить не могла. Ведь она даже не грубила, подкалывала. Но было обидно.

Чего стоил только завтрак на четверых, накрытый на прогреваемой трубами с горячей водой террасе с видом на Западные горы.

Всю ночь шел снег, засыпавший турнирное поле чуть не по колено, и добрый Тим, в потемках провалившийся в мерзлую колею, щедрым жестом разрешил мне намотать всего десять кругов вместо пятнадцати. Пропотев как ломовая лошадь, к концу тренировки я вымоталась так, что мне было совершенно бурмалиново, с кем завтракать – с графом ли, с князем или горным великаном. Порадовала Уголек, которую я впервые выпустила побегать. Вырвавшаяся на волю пантера огромными прыжками носилась по полю, вспахивая наметенные сугробы, взбиралась на вертикально врытые бревна, чтобы потом спрыгнуть мне под ноги и ткнуться в лицо жесткими усами. По-моему, она впервые увидела снег. Я еле уговорила кошку вернуться в клетку, клятвенно пообещав выгулять ее еще и вечером.

– Лира! – постучал в дверь ванной Тимар.

– М-м-м? – сонно пробурчала я. Ненавижу зиму. Эти короткие дни, почти полное отсутствие солнца, стылый ветер с гор, сменяющийся сырыми циклонами, просто убивали меня. Волосы выглядели соломой, физиономия и руки трескались. Я была готова поклясться, что кожа впитывает воду, в которую я вбухала чуть ли не треть бутылки драгоценного аргонового масла.

– Мы сегодня завтракаем с его сиятельством, не задерживайся.

– Во сколько? – пробормотала я, борясь с дремотой. Организм при виде вечных сумерек за окном категорически отказывался верить, что наступило утро.

– Через сорок минут.

– Угум-с…

Вот что Йарре неймется? Спал бы себе… Была бы я графиней – не вылезала бы из кровати… Поняв, что совсем отключаюсь, решительно села в ванне, повернула втулку и побрызгала на лицо ледяной водой. Бр-р!

Высушила волосы нагретым у камина полотенцем, надела любимую алую блузу до бедер, бриджи, высокие сапоги до колен. Вышитые на шелке драконы ярко переливались в отблесках огня. Я снова зевнула.

Мы пришли чуть раньше – нельзя заставлять графа ждать. Неслышными тенями сновали слуги, заканчивая приготовления: поправляли приборы, последний раз полировали стаканы, раздвигали портьеры, открывая чудесный вид на горящие серебром горы.

Я вопросительно уставилась на веточку декоративной вишни в кольце салфетки.

– Это ведь для Галии? А мне?

Тим щелкнул меня по носу.

– Тебе зачем?

– Как зачем? Я же тоже девочка!

Тим расхохотался.

– Мне нравится, как вовремя ты б этом вспоминаешь!

Я показала ему язык, скривив рожицу.

– Боишься? – тихо спросил брат.

– Нет, – пожала плечами. – Уже отбоялась.

Целый месяц тряслась.

Первой, в домашнем халате, вплыла Галия.

– Доброе утро, – бросила она, остановившись у стола.

Граф приветственно кивнул. Он вообще был не любитель политесов.

– Ваше сиятельство, госпожа, – поклонились мы с Тимаром.

Йарра отодвинул стул для Галии, Тим – мне.

– Приступим, – махнул рукой граф, отпуская слуг.

Хмыкнув, Галия повертела веточку цветущей сакуры, положила ее рядом с тарелкой, довольно отметив, что у меня цветка нет. Аккуратно переместила яйцо бенедикт с общего блюда на свою тарелку, добавила ложку горошка и четвертинку помидора.

Что, это все?!

Вот мымра!

Представив, какой обжорой я буду смотреться на ее фоне, я заставила себя ограничиться таким же скромным набором – яйцо с ветчиной на кусочке поджаренного хлеба, сыр. При виде копченого мяса в тарелке Тимара живот недовольно заурчал. Хорошо хоть, негромко. Я медленно жевала, растягивая удовольствие, косилась в окно на кружащих в высоте орлов, воевала с чайной ложкой – аккуратно кушать яйца пашот было сущим мучением.

– Тебе удалось что-нибудь узнать об угольных шахтах, которые строят для короны? – спросил граф Тима.

Я навострила уши – буквально пару дней назад я закончила читать один из романов, где главным героем, влюбившимся в дочь баронета, был как раз шахтер.

Брат отложил вилку.

– Я думаю, что Советник ворует. С тех пор как началась стройка, было четыре обвала.

– Не пять? – поднял бровь Йарра.

– Четыре, – твердо сказал Тим. – По моим прикидкам погибло около пятидесяти человек, вы же знаете, что у меня нет доступа на территорию, поэтому точных цифр я назвать не могу. Но сами обвалы говорят о том, что древесина для опор используется гнилая.

– Дойер докладывал Совету о четырех обвалах и пожаре. И бурой рже, которая разъедает сталь, – отхлебнул вина граф.

– Ваше сиятельство, ржа? Зимой? Так близко к поверхности? – промокнула губы Галия.

– Какая там ржа, – досадливо поморщился граф. – Я не понимаю, к чему столько возни вокруг угля. И почему шахту просто не закрыли, начав бурить в другом месте. Огневик дешев, дерево для подпор дешево, сталь…

– Может, он пускает сталь на оружие? – предположил Тимар.

– Хм, – задумался Йарра. – Может. Очень даже может быть.

– А если он продает амулеты, которые должны защищать ото ржи? – хищно прищурилась Галия.

– Наглости не хватит, – не слишком уверенно ответил граф.

– Хватит, ваше сиятельство, – подтвердил Тимар. Я увидела, как сжались его кулаки под столом.

Я во все глаза смотрела на взрослых. Йарра задумчиво прикидывал объемы нахрапистости конкурента. Амулеты дороги, хрупки, но – зимой? Почему не летом, когда ржа просыпается? Оружие? Гораздо больше похоже на правду, но… Сколько стали можно увести таким образом? Треть тонны? Половину? Подставляться из-за воза болтов? Но обвалы никак не вписываются в картину… Зачем он всеми силами пытается показать, что шахту проще закрыть, чем разрабатывать?

Тимар напряженно следил за работой мысли графа. Дойера, по вине которого пропал его отец, Тим ненавидел и был готов вывернуться наизнанку, чтобы его уничтожить.

Галия с улыбкой пила чиар. Она была уверена в своей правоте. Когда же ее идея подтвердится…

А я исходила слюной при виде мяса и уговаривала живот потерпеть. Вот, сейчас они договорят, и уж тогда-то, тогда!..

– Почему он пытается представить шахту нерентабельной? – повторил граф.

– Потому что там не уголь? – пискнула я.

Если бы глазами можно было убивать, вместо меня на стуле бы осталась горстка пепла – так зыркнула Галия.

– Не уголь? – впервые за утро посмотрел на меня граф.

– Я видел, как из шахты вывозили огневик, – покачал головой Тим.

– А что там, по-твоему? – оборвал брата Йарра, задав вопрос на лизарийском.

– Что-то более… Как сказать… – запнулась я, отвечая на том же языке, – дра… Драгоценность?

– Драгоценное! – резко поправила меня Галия. – От твоего акцента уши вянут!

– Простите, госпожа…

Девушка скривилась.

– Что, по-твоему, там может быть?

– Не знаю, господин. Я, конечно, могу ошибаться…

– Даже наверняка ошибаешься, – фыркнула Галия, со стуком поставив чашку на блюдце.

– Прекрати, – тихо сказал граф, но от одного-единственного слова, произнесенного ледяным тоном, девушка сникла и подобралась. Только глаза хищно сверкали.

А я почувствовала, как внутри разливается тепло. Он снова меня защитил!

На прощание Галия все-таки устроила мне пакость. Голодная я, едва дождавшись, когда за графом и его любовницей захлопнется дверь, схватила кусок ветчины, сыр, запихнула их за щеку, под насмешливым взглядом всепонимающего Тима пододвинула поближе блюдо с остатками копченой оленины… И предстала перед Йаррой во всей красе – с набитым ртом, перемазанной жиром физиономией и свиными ребрышками в кулаке, когда Галии приспичило вернуться за забытым – специально оставленным! – кольцом.

– Мда-а-а… – протянул Тимар. – По-моему, ты ей не нравишься.

– Ум-гум-ным?

– Что?

– А должна? – прожевала я.

– Нет. Но было бы проще.

Прошло уже четыре дня, а вестей от Йарры все не было. Глупо, наверное, но я чувствовала себя виноватой. Если бы не мои предположения о сокровищах в шахте, граф бы не сорвался к брыгу на рога. И все умные мысли – что он бы все равно поехал, проверять версию Галии о продаже амулетов, что это не первая его операция, что он бывал в гораздо худших переделках, что он взрослый мужчина, в конце концов, и если счел мои умозаключения стоящими внимания, то это его и только его решение, – все эти умные и правильные слова не помогали.

Учеба не лезла в голову совершенно, вид издерганного Тимара нервировал еще больше, и, захватив перевязь с метательными ножами, я ушла в зверинец. По полосе препятствий, несмотря на валящий хлопьями снег, бегали солдаты, а в зверинце было сухо. Воняло, конечно, зато никто не смотрел с укоризной. А зверье мне радовалось, подставляя носы и лбы для поглаживаний. Уголек так вообще перевернулась на спину и счастливо пускала слюни, пока я чесала ей брылья. Клыки у горной пантеры уже сейчас были размером с мой мизинец.

От расстройств и переживаний я мазала, и ножи, отличные тренировочные ножи из незакаленной стали и с центром тяжести у рукояти, летели куда угодно, но не в мишень, висящую на пустой клетке рядом с вольером Уголька.

Очередной нож сорвался с руки и усвистел куда-то в сено.

– Да какого лешего! – ругнулась я. Хочешь не хочешь, надо искать, пока помню, под какой травинкой он лежит, потом не найду. Сено кололось, я чихала и чесалась, во все стороны летела труха. Вот он!

Заворчала пантера.

– Ты чего? – обернулась я.

В проходе стояла Галия.

– Доброго дня, – поднялась я, отряхивая колени.

Бледная, как стена, в темно-синем платье, еще больше подчеркивающем пятна лихорадочного румянца, девушка со злостью смотрела на меня. Волосы, чего никогда раньше не было, растрепаны, под припухшими красными веками темные круги. Галия вертела в руках один из ножей – узких, с толстой рукоятью, как раз для женской руки.

– Если он не вернется, – тихо, но отчетливо сказала Галия, – я тебе этой зубочисткой глаза выколю.

Сначала мне показалось, что нож летит в меня, и я плюхнулась на попу, закрывая руками лицо. Но нет – разрезав воздух, клинок вошел прямо в центр мишени, пробив насквозь древесину в два пальца толщиной. Я долго потом выковыривала его из доски, глотая слезы.

Пантера мяукнула, заворчала, заговорила, просовывая лапу с короткими пальцами сквозь решетку и пытаясь играть.

– Да, сейчас погуляем. Я только лошадь возьму.

Ворона обнюхала меня, недовольно фыркнула. Встряхнула гривой и заржала – от меня пахло зверем, и это нервировало кобылу.

– Да ладно, не съест она тебя, – успокоила я Ворону, скармливая ей кубик сахара.

Кобыла и кошка уже были знакомы друг с другом, но Ворона по-прежнему грозно бычилась, замахиваясь подкованным копытом, стоило Угольку подойти чуть ближе, а пантера презрительно отворачивалась – нужна ты мне, мол.

– А брат знает? – спросил старший конюх, когда я выводила оседланную Ворону.

– Знает, конечно, – соврала я. Знал бы, что я в метель гулять собралась, по шее бы надавал.

– Пошла, – сжала я коленями бока лошади. Пантера догнала нас в несколько прыжков и неспешно затрусила рядом.

Главная дорога была расчищена, но по бокам от нее высились горы снега с меня размером. Циклон, пришедший с Рассветного океана, обосновался у нас надолго, засыпая все вокруг тяжелым мокрым снегом. Рабы, чистившие дорогу, низко кланялись, шарахаясь в сторону при виде кошки. Можно подумать, я кого-то из них пантерой травила.

Мы остановились на холме, разглядывая черную громаду замка, почти скрытого снежной пеленой. Уголек валялась в сугробах, гоняясь за перепуганной полевкой, не вовремя высунувшей из норки черный носик.

Руки в тонких перчатках озябли, изо рта и носа вырывались клубочки пара. Я запрокинула голову, ловя ртом снежинки. Вкусные, чуть колючие, они холодили мокрые от слез щеки. Кобыла нетерпеливо переступила с ноги на ногу, звякнув удилами, и я вытерла мокрый нос рукавом ватного дублета.

– Давай до реки и обратно, – предложила я Вороне. – Уголек, плюнь гадость!

Поняв мой приказ буквально, пантера мотнула головой, и серый комочек, уже даже не пытавшийся сопротивляться, улетел в сторону.

– Хорошая девочка, – погладила я кошку, подставившую загривок.

Мы неслись сквозь метель, вспарывая заносы. Вот уже и рощица, где летом оставляли лошадей. Уголек, бежавшая впереди, отстала. Пришлось вернуться. Пантера рычала, глядя в пустоту, а потом как-то странно мяукнула и подпрыгнула вверх на несколько локтей, пугая Ворону. Лошадь шарахнулась в сторону, и я едва удержалась в седле.

– Хей, прекратите! – Я изо всех сил натянула поводья, усмиряя кобылу, обругала кошку, вертевшуюся под копытами. – Уйди!

Пантера будто пыталась заставить меня вернуться, и через мгновение я поняла, почему. На заметенной снегом поляне тускло замерцало выходное окно портала. Рев и вопли оглушили, в прорубленной в пространстве дыре мелькнули огромные перепончатые крылья, закрывая обзор. Шипение, хэканье замаха, кхопеш, пропоровший кожу крыла, и визг на ультразвуке, от которого заложило уши.

Ворона встала на дыбы, замолотила копытами, истерично заржала и, развернувшись, понеслась прочь. Я даже не помышляла ее остановить, лишь изо всех сил вцепилась в поводья и гриву. Безумная скачка напомнила день, когда мы с Тимаром удирали от умертвий. Но тогда мы хотя бы знали, куда бежать… А сейчас перепуганная Ворона несла меня куда-то в сторону полей, на которых летом колосился овес.

Хорошо хоть, снег стал реже, следы не потеряю.

Кобыла выдохлась. Замедлила шаг, но все еще нервно приплясывала, стоило натянуть поводья. Я гладила ее за ушами, тихо напевая срывающимся голосом колыбельную Тима:

Ворона остановилась. Тяжело дыша, опустила голову, виновато заржала.

– Ничего… Все хорошо. – Я не спрыгнула – свалилась с седла. Ноги дрожали, отказываясь слушаться. Светлые, что же мы видели?! Что ЭТО было?! И где пантера?!

– Уголек! – закричала я во весь голос. – Уголе-е-е-ек!! … Светлые, куда же меня занесло…

Забралась на пирамиду из валунов, оставшихся после расчистки поля, оглядела окрестности. Пантеры нигде не было – ее черную атласную шкуру я заметила бы издалека.

– Уголе-е-е-ек!

Плотные тяжелые тучи затянули все прорехи в облачном покрове, мелкий снег снова стал сыпать чаще, будто кто-то там, наверху, сеял муку сквозь редкое сито. Я поправила подпругу и вернулась в седло. Ударила пятками кобылу.

– Пошла!

Усталая Ворона попыталась взбрыкнуть, потом, нехотя, затрусила рысью. Я даже подумала подстегнуть ее флером, но не стала – зачем мне абсолютно дурная, влюбленная в меня лошадь?.. Время от времени я звала пантеру, но Уголек так и не появилась. Сбежала.

И Светлые с ней, лишь бы не погибла. Мало ли что могло вырваться из портала…

Выходного окна телепорта я никогда прежде не видела, но догадалась, что это оно. Дыра в пространстве, крики, сражение… Хоть бы никто не вылез оттуда. Такие огромные кожистые крылья я видела только у виверн и пустынных сфинксов, на картинках. И отнюдь не была уверена, что флер подействует на этих зверюг.

Помню, я решила объехать реку и, сделав крюк, выйти на расчищенную дорогу. А там уже галопом в замок, рассказать об увиденном.

Рысили мы больше двух часов. Спина и руки заледенели под порывами ветра, стоп я вообще не чувствовала. Следы засыпало полностью, и я ориентировалась… да ни на что не ориентировалась, просто ехала по прямой от одного межевого столба к другому, на всякий случай вырезая на дереве стрелки – хорошо помнила истории о заплутавших и круживших в полулиге от убежища путешественниках. Светлые, хоть бы Тимар заметил, что меня нет, и начал искать…

Черная тень метнулась под ноги Вороне, кувыркнулась в воздухе, уворачиваясь от копыта.

– Уголек! Ты вернулась!

Я тискала донельзя довольную пантеру, облизывающую мне щеки, когда кошка мяукнула и выбралась из объятий. Отбежала на несколько шагов и села.

– Ты куда?

Дождавшись, пока я подойду, пантера снова отпрыгнула в сторону.

– Идти за тобой? Ну ладно…

Ворона недовольно звякнула удилами, но послушно последовала за натянутым поводом. Уголек время от времени оборачивалась, и, убедившись, что я иду за ней, ускоряла бег.

– Хей, не так быстро, – взмолилась я, запыхавшись. Остановилась, хватая воздух, и ветер тут же пробрал меня до костей. Ой-ей-ей… Как же все плохо…

Буран усиливался, снег залеплял ресницы, и я ничего не видела уже на расстоянии пяти шагов. Что-то неестественное, неправильное было в этом беге сквозь метель, и с каждым шагом идея вернуться в седло, а еще лучше сесть отдохнуть, выглядела все заманчивее. …Я вспоминала служанку, умершую от простуды, и упорно переставляла ноги. Даже кончик языка прикусила, чтобы взбодриться. Отличное средство, знаете ли. Сонливость не просто спала, а улетучилась, и я, отвернувшись от проклятого снега, проверила, не отгрызла ли чего.

Кошка появилась откуда-то слева, толкнула меня в спину головой.

– Да поняла я, поняла… Нам нужно туда, – отмахнулась я. – Надеюсь, ты меня к замку ведешь…

Оказалось, не к замку. В то мгновение, когда сугроб впереди вдруг зашевелился и опрокинулся назад, у меня вся жизнь перед глазами промелькнула. Я живо представила себе злого шатуна, которому мой флер что слону дротик. Здорово усмирять медведей, отделенных от тебя решеткой в руку толщиной, а вот так, один на один…

«Шатун» приподнялся, оказавшись с меня ростом, помню, я еще подумала – медвежонок, что ли? – и только тогда узнала Йарру.

– Кошку отзови, – прохрипел он и снова рухнул в снег.

– Господин! Господин! – бросилась я к нему.

Светлые, он же ранен! Плащ на спине изодран в лохмотья, будто мужчина налетел на гвозди. На пять толстых острых гвоздей. Дублет из шотты одеревенел от замерзшей влаги, оставившей розовые разводы у меня на руках. На ноге импровизированная повязка, сползшая к щиколотке, а в икре дыра, в которую мог бы войти палец. О боги!

Портал! Сражение! Где же остальные люди?

Я завертела головой в поисках взрослых, глупо надеясь, что сейчас кто-нибудь еще выберется из-под снега, отдаст мне свой плащ, взвалит графа на Ворону и скажет:

– Хм-м… Мы у реки, значит, замок – там. Пойдем, кнопка. И не бойся, чудовищ никаких нет.

Вот только никто больше не вылезал из сугроба, лишь буран выл стаей голодных волков. И на руках у меня был раненый, почти замерзший граф, сжимающий окровавленный кхопеш с налипшими на лезвие кусочками бурой шерсти. Жаль, поблизости стены не было – я бы с удовольствием побилась о нее лбом, ругая себя всеми непотребными словами, которые когда-либо слышала. Вот чего мне в замке не сиделось, а? Подумаешь, Галия угрожала… Да что б она сделала!

Ворона волновалась, чуя кровь. Уголек щурила на меня горящие в потемках глаза.

– Хорошо тебе, у тебя шуба… Знаешь, как я замерзла? – пожаловалась я кошке.

Подвела Ворону к графу, заставила ее опуститься на колени. Кое-как не перекинула – перекатила! – графа через седло, укрыла его свалившимся плащом. Разжала пальцы, сжимавшие боевой серп. С оружием я чувствовала себя увереннее, хоть и совершенно не владела этой смертоносной в умелых руках загогулиной. Так. Река – там, значит, идти в сторону холмов, к дороге. Надеюсь, Тимар меня уже ищет…

Уголек снова убежала вперед, только хвост набок и брызги снега из-под лап.

Я не то тянула Ворону за повод, не то держалась за него, чтобы не свалиться от усталости. Летом от реки до замка почти два часа хода. Значит, зимой все четыре. А как есть хочется…

Впереди показались путевые столбы, окрашенные фосфоресцирующей краской. Редкая цепочка горела, отмечая дорогу. Там будет легче. Там я не буду проваливаться по колено, как заклинание, повторяла я. А дома залезу в ванну с горячей водой, а потом под одеяло, и уже в постели буду есть сдобные булки с малиной, запивая их горячим молоком. В конце концов, подумаешь, несколько часов ходьбы. Раньше я как заведенная по княжеской кухне носилась, и ничего, жива.

Растерев руки, так что в них начали покалывать иголки, я проверила жилку на шее графа. Жив…

– Вы только не умирайте…

Странно… А дорога-то не расчищена. Совсем. Если бы не светящиеся столбы и гора слежавшегося снега вдоль обочин, я бы пересекла ее, даже не подумав, что это ответвление главного тракта. Обычно ее не просто чистили – вылизывали, невзирая ни на бураны, ни на ливни. Амулеты переноса использовались редко – мелкие ненадежны из-за близости Леса, а крупные слишком дороги. И потому дороги у нас – действительно артерии жизни. Хорошо, у меня сапоги выше колен, и снега в обуви нет. Но хоть и нет – обязательно настучу Тимару на смотрителя. Я-то надеялась, что смогу идти быстрее по протоптанной колее. А тут мало ветра в лицо, так еще и ползу как черепаха.

Сквозь свист метели я услышала не то рев, не то визг и, свернув за поворот, увидела летящую ко мне со всех лап пантеру. Разлепила смерзшиеся ресницы.

– Что…

Я сделала еще несколько шагов, и, споткнувшись, замерла. О боги!..

Дорогу перегораживала гротескная баррикада из изломанных, окоченевших тел. А на самом верху, жадно заглатывая еще дымящиеся внутренности смотрителя, сидела огромная мантикора с рваным кожистым крылом и местами подкопченной шерстью.

Чудовищное порождение Леса придавило лапой кусок мяса, когда-то бывшего человеком, и мотнуло головой, выдирая плоть. Утробно урча, заглотило его.

Неделю назад смотритель дороги помог мне дотащить деревянную мишень до зверинца. Я тогда шарахнулась в сторону, испугавшись бочкообразного мужчины, вынырнувшего из сумерек, а он назвал меня маленькой госпожой и рассказал о внучках, подрастающих в деревне.

А сейчас эта крупная ладонь, ловко закрепляющая деревянный, расписанный кругами щит на решетке пустующей клетки, приземлилась передо мной, оторванная мантикорой. Я вскрикнула, отпрыгнув. Черная кровь медленно вытекала из сосудов, пятная снег.

Мантикора подняла голову, пристально глядя на меня желтыми плошками глаз. Раздвоенный хвост изогнулся, направив жало в мою сторону. Ударом лапы зверь отбросил тело смотрителя и пружинящим шагом, чуть развернув крылья, пошел ко мне.

Я не герой. Совсем нет. И первой моей мыслью было скормить мантикоре Йарру. Может, даже Ворону. Вот только бежать некуда, и, расправившись с ними, зверь пойдет за мной. Мантикоры никогда не отпускают жертв. А насытившись, начинают с ними играть – жаля хвостом, подбрасывая в воздух и швыряя о камни, душа и отпуская, позволяя вдохнуть воздух, чтобы продолжить игру. И «мышка» миллион раз пожалеет, что ее не съели сразу.

Впереди меня стоит Уголек. Такая маленькая по сравнению с мантикорой, размером превышающей буйвола.

– Уголек, – позвала я, – уведи лошадь.

Кошка зашипела, не оборачиваясь. Жалобно мяукнула. Я готова была поклясться, что это значило «Беги!».

– Уведи лошадь, – добавила я к приказу немного флера.

Пантера подчинилась. Она пятилась, раздвигая задом снег. Все еще готовая к самоубийственному прыжку. Я отпустила поводья трясущейся Вороны, и пантера куснула ее за бабку передней ноги. Больше ничего и не требовалось – подгоняемая ужасом, лошадь ускакала.

Надеюсь, достаточно далеко.

Я сняла браслет, ограничивающий флер, и засунула его в карман. На мгновение мир стал восприниматься четче, ярче, а потом все заслонила мантикора.

Кажется, я пела. Меня заклинило на первых строчках колыбельной.

– Легкий ветер присмирел… Вечер бледный догорел…

Мантикора шумно выдохнула, обдав меня запахом крови. Три ряда зубов блеснули в фосфоресцирующем свете. Львиная грива опалена, как и шерсть на боку.

– С неба звездные огни…

Голос сорвался. Сломанное крыло чудовища волочилось по снегу; здоровое, как парус, приподнятое над телом.

– Говорят тебе «Усни!»…

Вот только чудовище и не думало засыпать. Волны флера, который я изливала, топили наст, снежинки в радиусе нескольких локтей осыпались дождем. Артефакт, спрятанный в карман, прожигал даже сквозь толстенный слой ваты дублета.

– Легкий ветер…

Шерсть мантикоры была бурой. Лапы страшенные, с острыми когтями, которые она то втягивала, то выпускала из подушечек. Флера, который я вылила на нее, было достаточно, чтобы привязать к себе стаю волков – я пробовала, когда те спустились с гор.

Я замолчала, и мантикора зашипела. Хвост метнулся ко мне. Жало прошло совсем рядом с лицом, я даже успела разглядеть капли яда.

– Легкий ветер присмирел…

На шее чудовища была запекшаяся рана, в которой пульсировала вена. Тем, кто забросал мантикору горящими стрелами, не хватило совсем чуть-чуть, чтобы убить ее. А сейчас она, наевшись, стремительно сращивала ткани.

Долго петь я не смогу. И у меня будет только один шанс. Я все еще сжимала кхопеш во вспотевшей ладони.

– Легкий ветер присмирел…

Мантикора села в трех шагах от меня. Помню, меня ужасно тошнило – не то от зловония зверя, не то от ужаса.

Я сделала крохотный шажок навстречу. И еще один. И еще.

– С неба звездные огни…

Хвост опустился на землю, но жало все еще направлено в мою сторону. Светлые, помогите!

Я полоснула острым концом боевого серпа по яремной вене чудовища, распарывая ее, и прыгнула в сторону. Поскользнулась в грязи и упала, проехавшись на спине. И только поэтому не оказалась пригвожденной к земле жалом хвоста. Мантикора ревела, пытаясь вырвать лапой кхопеш, оставшийся в ране, но лишь расширяла ее когтями. Черная кровь широкой струей лилась по ее телу.

Почему она не умирает?!

Я отползла от беснующегося зверя, побежала. Топот позади означал только одно – прежде чем сдохнуть, мантикора убьет меня. Удар – и я лечу вверх, а потом прямо в столб, отмечавший дорогу. Хруст – плечо и бок пронзает болью.

Почему я все еще в сознании? Чтобы лучше видеть, как она меня сожрет?

Кровопотеря все-таки сказалась. Мантикора замедлилась. Пошатнулась. И, наконец, упала.

Снег, грязь, кровь. Боль. Очень больно дышать. Гора смерзшихся человеческих тел, стоит поднять голову. Мантикора, из горла которой все еще сочится кровь. Если бы там была шерсть – вряд ли бы я смогла ее убить, кхопеш бы просто соскользнул.

Черная тень широкими прыжками пересекла поле боя, оставшееся за мной.

– Уголек, – прошептала я.

Кошка вертелась вьюном вокруг, облизывая мне лицо, умывая. Шершавый язык стирал грязь и кровь.

– А Ворона где?

Пантера подтолкнула меня в бок, и я закричала. Кошка испуганно прижала уши к голове.

– Ты не виновата, – погладила я ее здоровой рукой. – Ты умница… Только не уходи, холодно…

Кошка свернулась клубком вокруг меня, согревая.

– А ты знаешь, что завтра весна?

Пантера фыркнула.

– Ну да… Глупо, согласна. Знаешь, а я несколько лет назад человека убила… А он мне теперь снится. Как думаешь, мантикора за мной тоже гоняться будет?..

Я зевнула.

– Спать хочу…

Порылась в кармане, вытащив все еще горячий артефакт, надела браслет.

– Да-а…

Сквозь прожженную им дыру в вате свободно проходил кулак.

Пантера осторожно покусывала меня за здоровую руку, за ухо, даже за нос, не позволяя провалиться в сон. И только когда на дороге показалась движущаяся цепочка желтых факелов и послышались голоса, перестала царапать мне веки шершавым языком, не давая их закрыть.

В жестком корсете из бинтов пришлось ходить почти до лета – при ударе о столб я сломала два ребра и руку. Предплечье мне срастили быстро, а вот с ребрами пришлось повозиться. Осколки сместились, лишь чудом не проткнув легкие. Сибилл медленно, очень медленно и осторожно вернул их на место и крепко забинтовал, наказав сохранять постельный режим. Мог бы, наверное, и срастить, но все накопители ушли на Йарру. Внутреннее кровотечение, обморожения, яд мантикоры, раны от арбалетных болтов в ноге и груди, сотрясение мозга – граф был не просто одной ногой в могиле, а уложен в гроб, крышка забита, и на нее готовы просыпаться первые комья земли. Когда вызванный Тимаром маг вывалился из телепорта, счет шел даже не на минуты – на секунды.

Я такой воли к жизни еще ни у кого не встречала.

Восстанавливался он, несмотря на четыре опустошенных накопителя, долго. Почти так же долго, как и я. Метался в бреду, звал мать, бабку, проклинал брата и отца. Графу было то лучше, то хуже, а перед окончательным улучшением он не приходил в себя несколько суток. Ухаживали за Йаррой попеременно Тимар, Сибилл и Галия. Слуг не привлекали – за те вещи, что бормотал граф, можно было на дыбу попасть. Обычно по ночам с ним сидел маг, днем Галия, а вечером Тим, у которого в солнечно-рыжей гриве белела прядь седины.

Тимар кормил меня с ложки жидкими супами и измельченным в кашу мясом, сам мыл, сам бинтовал, не подпуская горничных. Даже спал на матрасе у моей кровати, чтобы быть ближе. Иногда я просыпалась ночью, и он вскакивал вместе со мной, заглядывая в глаза:

– Где болит? Что подать?

И сидел рядом, поглаживая по голове, пока я снова не засыпала. Когда же стало ясно, что с ребрами все в порядке, крепко обнял, прерывисто дыша и задыхаясь. Плакал? Не знаю. Но в день, когда снял с меня последний бинт, выпорол, как сидорову козу, я потом неделю спала на животе и ела стоя.

– Я тебе говорил, чтобы ты одна из замка не выходила?! Говорил?! Ты почему никогда не слушаешься?!

Я терпела, ведь даже Уголек, которой разрешили ночевать в моей комнате, не вмешивалась, всецело поддерживая брата.

– Что стало с мантикорой?

– Сожгли, – ответил Тим. Отвел взгляд. – И все остальное тоже.

Я кивнула, стараясь не думать о груде покореженных тел. Но все-таки спросила:

– Они не поднялись?

Поднимались, превращаясь в умертвия, люди, убитые тварями Леса, или те, кого не отпели.

– Не успели. Сибилл сжег.

– И хорошо, – потерла я горящую пятую точку. – Ворона цела?

– Что с ней будет… Цела, ее же почти за лигу от мантикоры нашли. Я еле Сибилла из-за метели дозвался. Как ты убила зверя?

– С помощью флера заставила остановиться… А потом… Потом…

Пережитый ужас снова взял за горло. Почти два месяца я не вспоминала о том дне, гнала его от себя, а сейчас… Сейчас затрясло. И Тим снова успокаивал меня, и кошка обеспокоенно урчала в ухо.

– Все… Все, маленькая…

В дверь постучали.

– Да? – раздраженно поднял голову Тимар.

Я спрятала зареванное лицо у него на груди.

– Господин граф проснулся, вас зовет…

– Я быстро, – разжал кольцо моих рук Тимар. – По крайней мере, постараюсь.

– Господин, – присела в книксене служанка, – граф требует госпожу Лауру…

– Меня? Зачем?

– Не знаю, госпожа…

– Ты со мной сходишь? – взяла я брата за руку.

– Конечно. Только умойся.

Спальня графа была практически спартанской – только узкая, даже без балдахина, кровать, медвежья шкура на полу перед ней и волчья у камина, стол, стул, шкаф. Все. Тщательно оштукатуренные стены не украшали ни картины, ни гобелены. Единственная дорогая вещь – тускло горящий днем магический светильник. Единственное яркое пятно – Галия в лиловом платье. Тимар, перехватив ее ненавидящий взгляд, задвинул меня за спину.

– Лира… – Донесся тихий голос Йарры. – Она здесь?

Тим кивнул мне.

– Я здесь, господин.

– Подойди.

Я пересекла солнечный коридор, льющийся из окна.

Граф тяжело вздохнул, завозился.

– Помоги сесть, – буркнул он Галии.

Девушка поправила подушки, сползшее одеяло, но Йарра в раздражении отбросил его, открыв костлявую грудь, перевязанную бинтами. Я поклонилась, стоя в двух шагах от кровати. Подняла голову, перехватила тяжелый взгляд и опустила глаза.

– Стань прямо. Что-нибудь болит?

– Да, – ляпнула я, едва не потерев горящие после ремня ягодицы. – То есть уже нет.

– Да или нет?

– Нет, господин…

Граф разглядывал меня холодными голубыми глазами, будто видел впервые. И я особенно остро почувствовала, что сегодня не расчесывалась, что блуза мятая, а сапоги и штаны покрыты жесткой шерстью пантеры, с удовольствием валявшейся на моих вещах.

Пауза затягивалась. Я спрятала руки, сцепив их за спиной, и, как учил Тим, уставилась на переносицу Йарры. Глаза у графа светлые, радужка бледно-голубая, как тонкий лед. Только, оказывается, и лед умеет жечь.

– Сколько тебе лет, напомни?

– Летом будет одиннадцать.

– Хорошо.

Йарра не то скривился, не то улыбнулся – я еще не умела различать его эмоции.

– Ладно, иди, – махнул он рукой.

Я попятилась к двери. И это все, зачем меня звали?

– И да, Тимар, я не припомню, чтобы приглашал тебя. – Голос графа приобрел металлический оттенок.

– Простите, господин, – ровно ответил Тим. – Лира совсем недавно сняла бинты, и, хоть и бегает как жеребенок, я за нее волнуюсь.

– Покажи ее Сибиллу, скажешь, я велел осмотреть. Зайдешь вечером.

– Да, господин, – поклонился брат.

– Не хочу к магу, – уперлась я, едва мы вышли из спальни. – Он противный!

– А я не хочу, чтобы ты к графу одна ходила, только здесь от наших хотелок ничего не зависит.

Угу, его воля – Тим бы меня под колпаком держал. Толстые такие, прочные – ими накрывали южные цветы в оранжерее.

– Да ну, не съест же он меня. Он хороший, – уверенно заявила я, уже забыв, как собиралась скормить хорошего графа мантикоре.

Сибилл ожидаемо подтвердил, что я здорова, и Тимар, на радостях, наверное, обрадовал меня утренней тренировкой. А то, мол, совсем мышцы атрофировались. Что такое «атрофировались», я уже знала. И недовольно надулась – враки!

Спать сегодня я решила лечь пораньше – снова получить холодный душ из кувшина совсем не хотелось. Но едва задремала, как меня растолкал Тим.

– Мелкая, представляешь – ты угадала!

– М-м-м? – протянула я, протирая глаза.

– В шахте был не уголь!

– А что?

– Алмазы!

– Плохо. Ты есть очень плохой ученица! Очень глупый! Очень непонятливый!

Прошло много лет, но эти крики все еще стоят у меня в ушах, и порой мне снится поза почтения, мокрое пятно, расплывающееся по груди, холодящие спину капли с волос и осколки фарфоровой чашки в пыли двора.

– Я учить сто семьдесят учеников! Я учить сорок лет! Я никогда не учить такой глупый обезьяна!

Сам ты макака старая.

– Что ты сказать?

Бах!

Я закусила губу, чтобы не зашипеть, когда бамбуковая палка опустилась на спину.

– Я молчала, Учитель!

– Ты лгать!

Шлеп!

Терплю. Молчу. Пытаюсь дышать. Я обязательно научусь всему, что ты сможешь мне дать, а потом засуну эту палку тебе в задницу.

– Встать!

Я поспешно вскочила.

– Я показывать еще раз! Смотреть на меня и повторять! Левая нога вбок на три стопы! Носки должны быть одна линия, стопа две линии не пересекаться!

Три стопы, полторы ширины плеч. Эта брыгова поза верхового набила мне не просто оскомину, а кособочила физиономию при одном упоминании о ней. Носки на одной линии, стопы параллельны.

– Колени в сторона, спина ровно!

Я развела колени в стороны и присела, держа спину прямо. Таз вперед, центр тяжести точно между ногами, бедра и голени согнуты под прямым углом.

– Руки поднять и согнуть, пальцы – так!

Плечи сразу же налились тяжестью, стоило вытянуть руки, уперев ладони в невидимую стену. Я на брыга похожа, пришла крамольная мысль. Брыг-озорник точно так же сидит в часовне, ожидая подношений.

Бах!

– Ты не здесь! Ты думать о другом! Ты не должен думать, ты нужен повторять!

И когда только палку успел поднять…

– Ты смотреть вперед! Дышать медленно, шея мягкий!

На райанском это означало сосредоточиться, глядя перед собой, в идеале – на линию горизонта. Где только ее взять внутри замковых стен… Шея и торс расслаблены, ноги напряжены. Дыхание начинается где-то в диафрагме, воздух с шумом выходит сквозь сжатые зубы.

– Ты стоять, пока тень не быть здесь! Ты искать покой!

Учитель Рох воткнул палку в песок, кончиком туфли прочертив линию в четырех пальцах от упавшей тени. Больше двадцати минут. Чтоб тебя Темные в кипящей смоле искупали…

– Если ты бить чашка, ты начинать опять!

Интересно, сколько у него этих проклятых чашек, а? За последние месяцы я расколотила больше двух дюжин. Тончайший фарфор, трескающийся, если неловко сжать, – он же бешеных денег стоит. Неужели граф и за это платит?

– Ты глубоко дышать, – в сто двадцать пятый, наверное, раз начал Учитель Рох. – Медленно. Вот так, да. Дышать и видеть океан. Чувствовать прохлада, слышать прибой. Зачерпнуть в ладонь. Вода принимает любая форма, тело – сосуд.

Раскоряченный до невозможности.

– Ты опять отвлекаться!

Бах!

Чашку на голове я удержала, лишь зло сощурила глаза. Дышу… Честно пытаюсь представить никогда не виданный мною океан. Крики чаек, соль на губах, пенные барашки волн. Тонущее в воде небо, необъятное, багряно-алое от купающегося в закате солнца. Облака кроваво-красные, будто объятые пламенем. Горячие на вид, они переливаются по краям золотом и пеплом, как угли в камине.

Бах!

– Не так! – взъярился, чуть ли не затопал ногами Рох. – Не так!

Тренирующиеся солдаты удивленно поглядывали на ругающегося старика. Недоуменно поднял бровь капитан десятки. Порскнули в стороны оруженосцы, в свободное время пытающиеся меня копировать. Рох, понятное дело, с ними не занимался, но и не прогонял. Ухмылялся в редкие усы, наблюдая за их потугами.

– Не так! Злая обезьяна!

Я еле увернулась от брошенной в меня палки. Да что с ним?!

– Сидеть!

Сняв пиалу, я хлопнулась в пыль, приняв позу почтения – задница на пятках, ладони на бедрах.

– Ты не встать, пока не livanjo вода! – Рох даже слова мешать начал, перейдя на островное наречие. – Qе gromys!

И что значила последняя фраза?

«Не шевелись», – одними губами перевел мне оруженосец-полукровка.

Я благодарно опустила ресницы.

Не тренировки, а сплошное мучение и издевательство. Я искренне не понимала, чего добивается Рох. «Остров покоя, вокруг вода, видеть вода, быть вода», – приговаривал он изо дня в день. Воды на сухом плацу я не видела, не нюхала, не слышала. И представить себя океаном тоже не получалось. Да каким там океаном, даже лужей!

Едва сдержалась, чтобы не поерзать. К лекарю я так и не пошла, а боль из поясницы прочно переселилась в низ живота. Ноет, ноет, ноет… Покалывает иногда. Но, представив осмотр – наверняка штаны снимать придется! – я обошлась горячей грелкой и отваром ивовой коры. Гадость – фе-е!

По утрам я чувствовала себя сносно, но в течение дня нарастала тяжесть, а вечером мне хотелось лишь одного – лечь, и чтоб никто не трогал. И грелку на живот.

Но «никто не трогал» – недостижимая мечта. После вечера отдыха, подаренного мне Тимом, занятия продолжились в том же безумном темпе. Такое чувство, что из меня Советника сделать пытаются, не меньше. Что-то мне подсказывает, тринадцатилетние леди ведут совсем другую жизнь, не зарываясь в учебники и не потея на солнцепеке.

Рох, кстати, добился своего. Спустя пару часов на жаре все мои мысли были о глотке воды.

Интересно, а что будет, если сейчас просто встану и уйду? Выпороть меня Тим не позволит, это исключительно его привилегия, на хлеб и воду тоже никто не посадит – сбегу. Замки я научилась взламывать в два счета – а как иначе я бы читала почту графа? Дозволение просмотреть его письмо было редкой удачей, и потому читала я корреспонденцию без спроса. А однажды, не заметив печати связи, активировала вызов. Испугалась – ужас как. Но ничего страшного не произошло – Йарра похмыкал и позволил вызывать его в случае необходимости. За два года разрешением я воспользовалась лишь однажды – попросив разрешения окончательно переселить пантеру в свои комнаты. Знаете, очень странное было тогда ощущение – я, кухонная девчонка, вот так запросто вызываю графа, Лорда-Адмирала и одного из Совета Четырех. Льстило очень, да.

Порой накатывало желание рассказать ему о своих успехах – без лишней скромности могу сказать, что училась я лучше всех мальчишек-сверстников, вместе взятых. В силе я проигрывала, зато там, где требовались ловкость и скорость, они глотали пыль. Но каждый раз я останавливалась. Во-первых, стеснялась. Во-вторых, боялась нарваться на Сибилла. И, наконец, что бы случилось, застань меня Тимар? Или, Светлые упаси, Галия? Графская любовница до сих злилась на меня из-за тех редких вызовов в кабинет Йарры. То, что за следующие два года мы с ним виделись всего раз восемь, не считая его прыжка ко мне с противоядием, роли не играло.

Но сейчас, чем дольше я сидела на уже занемевших ногах, тем сильнее крепло желание пожаловаться ему и умолить избавить от Роха и хотя бы части уроков. Ну их, эти Искусства! В гробу я их видала, в белом саване. И геометрию туда же, в погребальную урну. В идеале – вместе с теорией инженерного дела…

Нет, все-таки граф – это последняя инстанция. А пока попробую просто побунтовать. Или не попробую – в окне мелькнуло желтокожее морщинистое лицо. Следит, чтобы я сидела. Небось, каждую складку на моей рубашке запомнил. Чтоб его подагрой разбило…

Пришел Тим, принес поесть и буристу.

– Извини, освободить тебя не могу. Если бы не яд, – понизил он голос, – Рох бы оставил тебя без крошки еды на весь день. Чем ты его так разозлила? – Тим поднес к моим губам хлеб с ломтем мяса. Я с жадностью отгрызла кусок, прожевала.

– Не знаю.

– Врешь?

– Честно. Дай попить. – Пилюля привычно обожгла желудок.

Забавное, наверное, зрелище – длинноногий парень что-то заталкивает пинцетом в рот сидящей перед ним девчонке. Я бы посмеялась, если бы затекшие ноги так не ныли.

И голову напекло.

И в боку снова укололо – я едва сдержала стон.

Не-на-ви-жу.

Глоток воды, принесенной Тимом, лишь раздразнил.

Тщетно попытавшись вызвать образ океана, я от скуки переключилась на новобранцев, бегущих по полосе препятствий. Или ползущих – у кого на что сил хватало.

Первой препоной была насыпь в два моих роста, а за ней ров с зацветшей водой, через который нужно прыгать. Или форсировать, если не долетишь до другого края. Причем дно и стенки скользкие, глиняные, так просто наверх не выбраться. А песчинки в часах сыпятся… Не будешь справляться – переведут в училище регулярной армии. Там и препятствия проще, и смертники всегда нужны.

Справлялся примерно один из тридцати.

Сразу за рвом – четыре ряда частокола, каждый выше предыдущего. Последний еще и острыми шипами сверху украшен. Потом тесный тоннель – я как-то сунулась в него, проползла локтей тридцать и поняла, что задыхаюсь. А до конца было еще далеко… Гладкое бревно-стойка, на которое нужно взобраться, хлипкий дощатый мостик в две стопы шириной на высоте второго этажа, канат, чтобы спуститься всего на четыре локтя, а потом – прыгай. И снова ползи, пригибаясь под колючей проволокой, беги по кочкам; короткий отрезок по прямой, еще насыпь и канат надо рвом – нужно пересечь его, перебирая руками. И вот он, казалось бы, финиш, но на тебя летят мешки с песком, которые ты можешь либо отбить палкой, либо попытаться увернуться.

Ах, да. Палка. Я забыла сказать, что все это время с вами древко копья весом чуть ли не в стоун.

Из десятки, проходившей полосу, за отведенное время до финиша не дошел никто. И вообще ни один до финиша не добрался.

Старый сержант, обматерив парней, отправил их к лекарю. Могу поспорить, не раньше, чем через месяц, все они окажутся либо на окраинах Леса, либо на прибрежных островах Рассветного океана – там одно за другим вспыхивали восстания. Неудивительно, если в гарнизонах такие увальни.

Я облизнула сухие, покрывшиеся корочками губы. С завистью посмотрела на сержанта, с хлюпаньем опустошавшего фляжку. На зубах хрустел песок.

Полосу прошла вторая десятка, третья, пятая. Вкусно запахло жарким из солдатской столовой. Про меня забыли, что ли? Хорошо хоть солнце повернулось и больше не выжигает глаза.

Из-за казарм вышел оруженосец, воровато огляделся по сторонам, и, помявшись, подошел ближе. Тот самый полукровка, говорящий на языке Роха.

– Госпожа, я подумал…

Я красноречиво подняла бровь. Думать умеешь?

– Может, вы хотите пить?

Язвительное выражение моментально сползло с лица. Рефлекторно дернув кадыком, я кивнула.

Мальчишка засуетился, отвинчивая крышку фляги.

– Я не знал, какой чиар вы любите, с медом или без, и налил земляничной воды.

То есть он еще и кухню ограбил. Не припомню, чтобы оруженосцам землянику давали.

– Я фляжку мыл, честное слово…

Угукнув, я жадно присосалась к горлышку. О боги, это блаженство! Оруженосец придерживал дно, помогая мне пить. Капли воды сбегали по губам, по шее, мочили воротник рубашки, но Светлые, как же вкусно!

– Меня Алан зовут, – шаркнул оруженосец. – Просто Алан, – помедлив, добавил он.

Непризнанный бастард, значит. Бывает.

– Трудно, наверное, целый день вот так, без движения?

– Мне нельзя разговаривать, – прошелестела я.

– Простите… – Алан покраснел. – Извините, я не знал.

– Спасибо за воду.

Сидеть стало гораздо веселее. А увидев Алана с букетиком ромашек, я едва сдержала смех. Забавный он. Высокий, костистый, как килька. Волосы темно-русые, с белесыми прядями, острижены у плеч, глаза иссиня-зеленые. Кем бы ни был его отец, у него сильная кровь. Одежда потрепанная, видно, что с чужого плеча, но аккуратно заштопанная и чистая.

Алан положил цветы передо мной, поклонился, не поднимая глаз, и независимо удалился. Скрылся за углом и побежал – я услышала топот. И все-таки захихикала.

Зато потом стало не до смеха – когда пришел Тим, решив, что ночью мне во дворе делать нечего. Ноги не просто затекли – одеревенели, и, вскрикнув, я повисла на брате. Крякнув, Тим подхватил меня под мышки, снова посадил и принялся растирать лодыжки, стопы.

– Сейчас пройдет, потерпи. Лучше?

– Да…

– Старушка древняя моя, – сверкнул зубами брат, когда я, держась за поясницу, похромала за ним.

– Да ну тебя…

Про оставленные на плацу ромашки я вспомнила утром, когда меня растолкал Тим и, помахивая найденным у дверей букетом еще влажных от росы цветов, потребовал объяснений.

Замок спал.

Обезлюдевшие коридоры заливал мертвенный лунный свет, по стенам скользила причудливая вязь облачных теней. Тихо поскрипывают половицы, гуляют сквозняки, кто-то скребется в стене – не то мышь, не то замурованный когда-то скелет. Половина третьего, час шабашей, шильд, призраков.

Я тихо кралась вдоль стены, пробираясь в библиотеку. Ухнула сова где-то под крышей, за окном заплясали летучие мыши. Этажом ниже раздавались удары. Бом-м… Бом-м… Дребезжание, будто кто-то выбил дробь по щиту, лязг и скрежет металла о металл. Перегнувшись через лестничные перила, я разглядела отблески фиолетового сияния – никак, Старый Хозяин буянит. Его я не боялась, но и привлекать внимание призрака не хотелось. Он хоть и безобидный, но привяжется – не избавишься, будет таскаться за мной до самого рассвета. Прости-прощай, конспирация.

Дождавшись, пока фиолетовое мерцание исчезнет в темноте, я оседлала перила и съехала вниз, минуя опасное место. Это гораздо быстрее, чем спускаться на сорок ступеней. Камни пола неприятно холодили босые ноги, и я, поднявшись на цыпочки, ускорила шаг, почти побежала, время от времени замирая и прислушиваясь – вдруг у кого-то бессонница.

Ночью библиотека выглядела как пристанище некроманта. Портьеры наглухо закрывают окна, и передвигаться можно только на ощупь. Так же ощупью я нашла подсвечник и заменила одну из свечей принесенным огарком. Когда буду уходить, заберу его с собой.

Важные документы Тимар хранил в потайном ящике стола. Чтобы узнать и запомнить комбинацию, открывающую его, мне потребовался не один день, а чтобы научиться отпирать – не одна ночь. Письма графа были разложены в хронологическом порядке, нужное мне – в середине пачки. Убирая верхние бумаги, я подумала, что будет, когда подшивка перестанет помещаться в столе. Неужели ее уничтожат? Вместе с печатью вызова?

Я потерла левый нижний угол письма, чувствуя, как руку начинает покалывать.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – прокашлялась я. – Простите, если разбудила…

Йарра не ответил, хотя лист стал теплым, сигнализируя, что связь налажена.

– Вы спите, да? Хотя, если вы на островах, то там уже утро… В любом случае извините, если помешала. Вы разрешили звать вас в случае надобности, и вот… – запинаясь, я пыталась подобрать слова. Дура, надо было написать хотя бы. – Понимаете, у меня ничего не выходит с Рохом. Я могу ловить момент равновесия во всаднике, но Учитель все равно недоволен. Едва начинает получаться, как он останавливает меня и требует видеть воду, уйти к точке покоя, а я не могу. Не понимаю, как. Вообще не понимаю, что это значит, чего он добивается. Я перерыла всю библиотеку, но в ней почти ничего нет об искусниках. Вот…

Я вздохнула, и боль в рассеченной коже спины заставила поморщиться. Сегодня Рох впервые ударил меня так, что брызнула кровь.

– Может, мне не нужны Искусства? Я хорошо стреляю из арбалета, умею метать ножи.

Я замолчала. Вдруг дождусь ответа?

– Спокойной ночи, ваше сиятельство. Или доброго утра. Ситора.

«Ситора» означало конец разговора, и печать связи похолодела.

Одноразовые порталы я возненавидела на всю жизнь. Стоило Йарре раздавить кристалл берилла, как меня приподняло, завертело, затрясло так, что аж зубы заныли, а по телу побежала мерзкая щекотка, будто я села в муравейник. Не будучи уверенной, что удержусь на ногах, я не отпустила ремень Йарры, даже когда эта свистопляска закончилась.

Граф постоял, давая мне время прийти в себя.

– Жива?

Я неуверенно кивнула.

– Где мы, ваше сиятельство?

Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась вода. Стеклянно-гладкая и невозможно синяя вдали, она светлела у берега, бугрясь барашками волн. Соленый воздух, выброшенные отливом водоросли, какие-то крупные белые птицы, сидящие на редких валунах. Песок под ногами был колючим, крупным и черным. С ума сойти! Неужели это море?

– Это Рассветный, – угадал мои мысли Йарра.

– Океан? Это океан? – поразилась я. – А можно к воде?

Йарра улыбнулся, разжимая руки, которыми обнимал меня за плечи.

– Иди.

Волны прибоя разлетались мелкими брызгами. Не удержавшись, я зачерпнула пригоршню океана, попробовала его на вкус. И правда, горько-соленый! Подбросила воду вверх и счастливо засмеялась под импровизированным дождем.

На отмели плавали мелкие медузы, копошились крабы, которых я видела до этого только в супе, неуклюжая черепашка все пыталась выбраться на берег, и я помогла ей, восхищенно разглядывая зеленовато-коричневый панцирь. Потрогала голову рептилии, едва успев отдернуть палец от загнутого клюва. А далеко-далеко, рядом с самой линией горизонта, из воды выпрыгивали крупные рыбы.

Нет, не рыбы.

– Это же дельфины, верно?

Йарра кивнул. Все это время он стоял, прислонившись к валуну, спиной к солнцу, и наблюдал за мной, полуприкрыв глаза.

– Возвращайся, – негромко позвал он меня. – Нужно медитировать.

Хрустальная радость дзынькнула и разбилась.

Отпустив черепашку, я уныло поплелась к графу. Тот уже разулся и снял оружие, положив кинжал и короткий меч на сапоги.

– Не снимай обувь, поранишься, – покачал он головой. – У твоих туфель достаточно тонкая подошва. Сначала танец с лучами, с переходом во всадника. Становись передо мной. Готова?

– Да, господин.

– Начали.

Оказалось, что танцевать с лучами на берегу океана – это что-то волшебное. Упавшее было на самое дно настроение взметнулось вместе со мной, отдавая благодарность солнцу. Мягкому, ласковому, совсем не такому, как у нас в горах. Хотя, наверное, именно поэтому я снова сбилась. Жгучее, обжигающее небесное пламя княжества было моим другом, учителем, примером того, КАК нужно сиять, чтобы удержать тугую воздушную стену, давящую на ладони…

– Стоп.

Я шлепнулась на колени и только потом сообразила, что поза почтения не обязательна, ведь передо мной не Рох, а Йарра. Граф протянул руку, помогая встать.

– Иди умойся, – выудил он из нагрудного кармана платок. – Горишь вся.

Граф хотя бы не дерется.

Я опустила запястья в неожиданно холодную воду. Вот уж не думала, что она так быстро остывает по вечерам. Увлажнила лицо, шею. А платок-то женский, разглядела вдруг я. Тонкий батист, кружевная оторочка, «А. Р.» – вышито в уголке. Интересно, кто такая эта А. Р.? И знает ли о ней Галия?..

Платок я вернула, свернув так, чтобы не было видно шелковые инициалы. Будто не заметила.

– Держись, – привлек меня к себе граф. – Перейдем к Сибиллу.

– Но… – Я замолчала, прикусив язык. Это – не Тимар, с которым можно спорить, которому можно выложить все, что думаешь о маге.

– Что «но»? – спросил граф, подняв мой подбородок.

Я заглянула в его светло-голубые глаза и поспешно опустила ресницы.

– Нет, ничего…

Граф долго вглядывался мне в лицо, будто надеялся прочесть несказанные слова.

В кольце сильных рук было неуютно. Ни отступить, ни отстраниться.

– Держись, – сказал, наконец, Йарра, кроша новый амулет переноса.

Домой меня вернул Сибилл. Швырнул, как котенка, под ноги Тимару, обругал, зло сплюнул и исчез в портале.

Тим помог мне подняться, покачал головой, глядя на рассаженный о плиты пола подбородок, прижал к нему платок, останавливая кровь.

– Где ты была все это время? И что успела натворить?.. Сибилл же чуть шею тебе не свернул.

Я, как раз таки, натворить ничего не успела. Натворил Йарра, надорвавшись. К тому моменту, когда мы вернулись из глубин его памяти, граф мало что соображал – у него начался сильный жар. Он кашлял, задыхаясь, кожа пошла яркими пятнами сыпи, а суставы на пальцах опухли. Сибилл, ругаясь, влил ему в рот холодное питье с разведенным лекарством, а меня забросил в телепорт.

– Оказывается, граф еще и сопротивлялся магу, когда тот пытался вырвать нас из этого… ну… сна, – невнятно произнесла я. Корочка на подбородке мешала говорить. – Потому и заболел.

– И чем же вы с ним занимались все это время? – наигранно весело спросил Тим.

– Ты псих, – покрутила я пальцем у виска. – Тебя послушать, так графу только и надо!.. А он, между прочим, совсем не такой! – бросилась я на защиту Йарры. – Он меня учил! Если бы не он, я бы умереть могла, понял?

Тимар оторопел.

– То есть?

– Вот так! Рох закостенел в своих традициях! Он не учитывает того, что мы с графом другие! – Идея вспыхнула яркой кометой. – Водопад, шторм – Йарра берет силу оттуда, из разрушающей стихии, и пытался научить тому же меня! Старый болван!

– За языком следи!

Мы с Тимом уставились друг на друга нос к носу. Разве что дым из ноздрей не шел.

Я опустила глаза первой и, уже тише, продолжила:

– Ты же сам видел, Рох не хочет меня учить. Он здесь только из-за обещанной платы, потому даже не пытался помочь мне найти точку покоя, требуя, чтобы я отыскала ее самостоятельно. И если бы не граф, я бы сгорела, Тимар, сгорела бы в прямом смысле. У таких, как я, сердце не выдерживает.

Тим побледнел.

– Это так опасно?

– Уже нет. – Я обошла стол, крепко обняла брата. – Теперь все будет хорошо.

Утром я смогла удивить Наставника. Сразу же после поклона я нырнула в свою пустыню, играя с песком, ловя солнечные лучи, отраженные от сланцевого столба, и позволила телу самому выполнять затверженные движения. Звенели бубенцы играющих песчанников, барханы медленно текли вслед за ветром, а я растворялась в жаре, исходящем от розового песка, и едва не мурлыкала от чувственной щекотки сухого ветра.

– Достаточно, – сказал Рох, прикоснувшись палкой к моему плечу.

Я моргнула, фокусируя зрение на старом островитянине.

– Я видеть гордыня в твои глаза. Это Раду тебя учить?

Я не сразу сообразила, что он говорит о графе. Раду… Красивое имя.

– Да, господин.

– Ты думать, он тебе помогать, спасать. Но он вредить. Ты знать, что он не доучиться? Я выгнать его из школа. Ты повторять его путь.

Рох снял пиалу с моей головы и выплеснул воду на песок. Положил чашку в карман широкого халата и слегка поклонился мне.

– Завтра начинаться настоящая учеба. Но не обольщаться – искусником ты не стать.

На этой оптимистичной ноте он ушел.

А я легко выпрямилась стройным движением – у меня впервые не затекли руки и ноги после «всадника».

Еще поглядим, что я смогу, а что нет.

Переодевшись и искупавшись, я отпросилась у Тима на конюшню, хотела навестить Ворону. Помню, еле выбила несчастные пару часов. Одолжила на кухне чищеной морковки – угостить свою кобылу, Халле и Звездочета, призывно заржавших, стоило мне войти в денник. Халле, так и не привыкший к Галии, захрумкал морковью, Звездочет, скучавший по Тимару, забил копытом в дверь стойла.

– Не обижайся, – погладила я коня по высокому лбу. – Я обязательно приведу Тима. Или сама с тобой погуляю, хочешь?

Конь фыркнул и отвернулся.

Ворона попыталась цапнуть меня зубами – запах Уголька, моей любимицы-пантеры, все еще ее раздражал.

– Порвешь воротник – будешь на корде бегать, с конюхами, поняла? – пригрозила я. Кобыла подумала, выплюнула ткань и громко заржала мне в ухо. Свинюшка такая.

Эх, как здорово было бы снова пуститься вскачь по пыльной проселочной дороге между холмами! А вместо этого – размеренная рысь по леваде. И стража, следящая за мной. Неужели они правда думают, что я дам Вороне шенкелей, мы перепрыгнем ограду и сбежим?..

Похоже, да, ибо напрягаются всякий раз, когда я приближаюсь к забору.

На самом деле, к ограде я направляла Ворону потому, что у одного из столбов стоял Алан. Стоял и тоскливо смотрел, положив на поперечную жердь подбородок.

– Привет, – остановилась я рядом с ним.

– Доброго дня, госпожа, – поклонился оруженосец.

Извиняться, глядя сверху вниз, показалось неловким, и я спешилась.

– Прости, что накричала на тебя. У меня был очень плохой день. Я понимаю, что это не оправдание, и все же извини. И спасибо за ягоды, я очень люблю землянику. – Соврать стоило хотя бы для того, чтобы увидеть, как сияют его глаза.

– Хотите, я почищу вашу лошадь? – поднырнул оруженосец под жерди.

– Не нужно, конюх… Хотя давай вместе, – неожиданно для себя самой предложила я.

Я давно не возилась со скребком и подрастеряла навыки. Алан уже справился со своей половиной и начал помогать мне, вычищая бок.

– Откуда ты? – спросила я, чтобы завязать разговор.

– Из Гадейры, – ответил мальчишка. – Есть такой городок на побережье. Родился там, там же рос при гарнизоне. Когда мне исполнилось восемь, господин Динас взял меня в оруженосцы. – Динаса я знала. Широкоплечий, с волосами, растущими мысом, он был вечно угрюм и безупречно вежлив. – Мы жили в Оваре, Мельяде, были на островах, а потом граф взял моего господина на службу. И вот я здесь, – закончил Алан, отбирая у меня губку, которой я хотела промыть глаза Вороне. – Давайте я.

– Укусит, – пыталась предостеречь я оруженосца.

– Лошади меня любят, – отвел на сторону конскую челку Алан.

– А сколько тебе лет?

– Шестнадцать, зимой исполнилось.

– Ого, – удивилась я.

– Да, я выгляжу младше, – недовольно проворчал Алан. – Но я еще вырасту!

Смешной такой.

Я уселась на охапку сена, глядя, как он обихаживает Ворону. Вредная кобыла действительно смирно стояла, пока Алан чистил ей глаза и расчесывал гриву.

– А вы совсем никогда не выходите из замка, госпожа? – наступил на больную мозоль оруженосец.

– Меня не выпускают, – поморщилась я.

– Ваш брат боится похищения?

– Мой брат вообще всего боится. Алан, где ты выучил наречие Острова Сладкой Росы?

Юноша медленно водил гребнем по лошадиной гриве, растягивая время.

– Я специально не учил. Мне языки легко даются. Услышу здесь, там… Ну и запоминаю.

– О-о, – завистливо протянула я. Мне мозгодробительные конструкции зачастую приходилось зубрить.

Сидеть было хорошо. В стойле тихо, прохладно. Но два часа уже прошли, еще немного – и Тим сам сюда придет, проверять, чем это я занимаюсь на конюшне.

Я поднялась, отряхивая штаны.

– Мне пора, Алан. Спасибо, что помог.

– Я рад вам помочь, госпожа, – поклонился оруженосец.

– Еще увидимся, – попрощалась я.

Сегодня Светлые мне благоволили: я смогла заставить Роха разглядеть во мне человека, а не злую обезьяну, подружилась, не побоюсь этого слова, с Аланом, в счетах, которые дал мне Тим, не было ошибок – ни приписок, ни, наоборот, усохших товаров, я даже нелюбимые инженерные расчеты произвела правильно. И карту нарисовала, не поставив ни единой кляксы тушью.

Тим, правда, все равно нашел к чему придраться:

– А скажи-ка, любезная сестрица, почему у тебя карта ориентирована не по сторонам света, а относительно княжества? Ты где такое видела? В каком учебнике?

– Ар-р-р! – Я выхватила бумагу, дорисовала значки С-Ю, В-З. – Так лучше?

– Лизария с юга, дальше Степь, Меот за горами, Рау на северо-западе… Масштаб прыгает, и Борг с Оазисами ты сместила. Лучше, лучше, – засмеялся Тим, заметив, что я поигрываю перочинным ножом. – Пойдем спать? – поднял он подсвечник.

– Ага, – убрала я свое «оружие». – Устала я сегодня.

– От того, что сидела в углу, пока Алан чистил твою лошадь?

– Ты что, следишь за мной? – возмущенно ткнула Тимара в бок кулаком.

– Слежу, конечно, – изогнулся он, перехватывая мою руку. Свечи в светильнике опасно накренились. Забыв про зачатки ссоры, мы бросились их поправлять – Тимар хоть и сенешаль, а воск – это воск, а домоправительница – это домоправительница, которая по-матерински может надавать подзатыльников.

– Лира, я за тебя волнуюсь, – сказал Тимар уже в спальне. Я заняла ванную, умываясь, а он прислонился к двери с обратной стороны. – Ты растешь, и мне не нравится излишнее внимание, которое уделяет тебе граф, не нравится, что ты по полдня проводишь на плацу среди солдат, да и этот Алан…

– Он мне ничего не сделает, Тим. Ну правда, – откликнулась я, вытирая мокрую физиономию. – Я чувствую. И я могу себя защитить, причем благодаря графу.

Я переоделась в ночную сорочку. Длинную, почти до пола, с завязками под горло и рукавами до запястья. В ней я, очень прилично, фланировала до кровати, а потом снимала эту душную тряпку и падала на прохладные простыни.

– Заметь, Тим, ты бы учил меня метать ножи, если бы не Йарра?

– Если бы не его сиятельство, я бы тебя в пансионат отправил, – проворчал заботливый братец. – А лучше в монастырь, лет до семнадцати.

– Вот спасибо! – распахнула я дверь, упирая руки в бока. – Всю жизнь мечтала послушницей стать, ага-а-ах! – вскрикнула я, хватаясь за дверной косяк. Уже ставшая привычной ноющая боль внизу живота сменилась острым ножом, который какой-то садист проворачивал из стороны в сторону.

– Что случилось? Лира?! – перепуганный Тим смотрел, как на сорочке расплывается темное кровавое пятно. – Как ты умудрилась пораниться? И где?

– Я не… Ой!

Я бросилась обратно в ванную, захлопнув дверь перед носом Тимара. Светлые, вот стыдобища-то!..

– Лира! Открой сейчас же!

– Тим, – тихо позвала я. – Не волнуйся. Это… Мои регулы, – едва слышно прошептала я. – Кажется, я стала девушкой.

– Лежи, – прошептала я Угольку, выбираясь из-под обнимавшей меня лапы. – Я ненадолго.

Пантера зевнула и смежила веки, только хвостом дернула. Замирая и прислушиваясь к каждому шороху за ширмой, я прокралась к приоткрытому окну. От осенних дождей рама разбухла, и, чтобы захлопнуть ее, требовалась мужская рука. Как, впрочем, и для того, чтобы открыть, – мне пришлось давить на нее полвечера, пока Тимар был в ванной. Конечно, я могла бы ее выбить, но это была бы совсем другая история, с отсутствием карманных денег и дополнительными уроками.

Цепко хватаясь пальцами за каменную кладку, я выбралась через окно и пошла вдоль карниза. Сырой ветер раздувал мою пижаму как парус, бросал в лицо мокрые листья. Откуда они взялись на такой высоте?

На галерее сверху затопали тяжелые сапоги, запахло горящим маслом факелов. Я замерла, прижавшись к стене. Стража не заметит еще одну тень, а вот движущийся объект сначала прошьет арбалетом и только потом посмотрит, что это было. Добравшись до торца, я облегченно вздохнула – полпути пройдено. По-обезьяньи, на радость Роху, обняла руками и ногами водосточный желоб, сползла этажом ниже и забарабанила в ставню костяшками пальцев.

Алан открыл сразу – кажется, он даже не ложился.

– С ума сошла! – прошипел он, хватая меня за плечи и втаскивая в комнату. – Ты по стене лезла?

– Ага, – выбивая зубами дробь, я завернулась в предложенное одеяло. – Чем так странно пахнет?

Алан принюхался.

– Не чувствую ничего, а что?

– Кислятина какая-то. Фу! Как от стариков… – Я обошла каморку по периметру, обнюхивая углы, Алан, оседлав стул, насмешливо следил за мной.

– Это из очага! – вынесла вердикт я.

– Ты про торф, что ли? – пожал плечами Алан. – Так я привык. Нам, бастардам, персиковые поленья не выдают.

– Я Тимару скажу, – попрыгала на месте я, согревая озябшие ноги. – Где моя одежда?

Алан кивнул на сверток, лежащий на узкой кровати.

– О каком сюрпризе ты говорила, Лаура?

– Если расскажу, он перестанет быть сюрпризом, – проворчала я, воюя с завязками. Шерстяные гетры! Боги, какое это счастье! – Отвернись, – показала я Алану язык.

Юноша демонстративно закрыл глаза, прикрыл их ладонью размером с две моих, опустил голову и отвернулся.

– Тимар ведь не знает, что ты здесь?

– Конечно, нет!

– А если проснется?

– Не проснется, я ему снотворного в чиар налила.

– Думаешь, он не догадается утром?

– Нет, конечно, – самодовольно улыбнулась я, надевая теплый свитер. – Я же всего пять капель дала, просто чтобы крепче спал. Похмелья не будет. Можешь поворачиваться.

– Я так понимаю, сюрприз находится не в замке, – засунул руки в карманы штанов Алан, разглядывая мою одежду – плотные брюки, сапоги до колен, кашемировый свитер, плащ на сгибе руки.

– Больше скажу, – таинственно подняла я палец. – Он в Эйльре!

Брови Алана поднялись смешным домиком на высоком лбу.

– Ты шутишь? До Эйльры двадцать пять лиг!

Я ткнула оруженосца указательным пальцем в грудь.

– Не спорь со мной! Одевайся! Ночи сейчас длинные, к утру вернемся.

– И будем на тренировке как сонные мухи. Рох с нас три шкуры спустит, – притворно заныл Алан, меняя тонкую льняную рубашку на плотную стеганую.

Пламя очага заплясало на его коже, высвечивая рельефные мышцы груди. За три года Алан из мальчика превратился в молодого мужчину – моя макушка даже до плеча ему теперь не доставала, растеряв детскую припухлость, оформились черты лица, а за колючую щетину на щеках я звала его то ежом, то дикобразом – в зависимости, побрился ли он утром.

– Я готов, – Алан снял плащ с крючка над дверью.

– Надень перчатки, – посоветовала я. – Нам через стену придется лезть.

Что мне нравилось в Алане – он практически не задавал ненужных вопросов, готовый беспрекословно следовать за мной хоть в Эйльру, хоть к Темным на рога. Думаю, он даже в Лес бы пошел, реши я устроить туда вылазку. Только вздохнул бы и спросил, а хорошо ли я подумала.

С того дня как Рох взял Алана в ученики, мы стали проводить вместе по полдня, потом больше – когда Тим узнал, как легко ему даются языки, и, для стимула, посадил юношу за книги рядом со мной, наше земляничное приятельство превратилось в дружбу. Тимар забрал Алана у Динаса и сделал своим… моим… Ну я не знаю, помощником, наверное. Сопровождающим, вот верное слово. Наверное, Тим думал, что благоразумный Алан сможет меня удержать от проделок. Ага, щаз-з. У нас с Галией война шла, и сдаваться я не собиралась.

Рыжая меня ненавидела, за что, правда, – ума не приложу. Ну в самом деле, не из-за того же, что несколько лет назад его сиятельство отнес меня к магу, когда я надорвалась, выплескивая флер! Или за те короткие вызовы в его кабинет, где господин проверял, чему я научилась! Я бы решила, что за смешанную кровь, – но Галия сама полукровка, пусть об этом никто и не знает…

Сначала были просто насмешки, колкости, злые шутки. Потом я научилась хамить в ответ – и получила пощечину, такую, что искры из глаз полетели. Тиму я жаловаться не стала, соврала, что ударилась на тренировке, и, взломав двери в гардеробную рыжей, поперчила ее белье. Особенно тщательно – плотные бриджи, которые она надевала под амазонку. А у самой амазонки отпорола юбку, так, чтобы на честном слове и двух нитках держалась. Ой, что было… Я, когда в окно заглянула, чуть с карниза от смеха не свалилась – даже после порки мой зад таким красным не бывал.

Спустя три недели я чуть не свернула себе шею, когда Ворона вдруг стала неуправляемой и понесла, а во время галопа лопнула подпруга. Как правильно падать – было первым, чему научил меня Рох, и только поэтому я отделалась вывихом запястья, разбитым лицом и синяком во весь бок. Алан испугался куда больше – заикающийся парень долго оттирал мне кровь со щек своей рубашкой и ругал себя за то, что согласился сбежать на прогулку вместо уроков.

– Я в порядке.

– У вас кровь, госпожа!

– Царапина.

– У вас кровь!

– О боги…

А дома Тимар, тот еще паникер:

– Светлые, Лира! Как?! Что случилось?!

– Подпруга перетерлась, я упала.

– Как?!

– Молча! Жива я, почти здорова, только кисть нужно вправить.

– Что с рукой?! Покажи немедленно!..

…Подпруга не перетерлась, ее перетерли с помощью шлифовального камня – я тоже потом научилась. А под потником я нашла два засохших репья – маленькие, но очень жесткие и колючие, они исцарапали спину Вороне, и кобыла чуть не сошла с ума от боли.

Подпруга, кстати, потом исчезла, на ее месте появился просто старый ремень – Тим долго ругался, как можно быть такой безалаберной, чтобы додуматься его использовать. Искушение нажаловаться брату было велико, но тогда пришлось бы рассказать о перченых бриджах, и… Я отравила Галию морепродуктами – подложила дохлых устриц на блюдо, замаскировав их специями – рыжую четыре дня полоскало.

Не знаю, как она связала устриц со мной и связала ли, просто однажды запирающая решетка одной из клеток в зверинце слетела с петель, и черный гризли, пойманный для княжеской охоты, махнул перед моим носом лапой, способной свалить лося. Я до сих пор помню его когти – пять острых кинжалов с засохшей на них кровью. Спасибо флеру… И тому, что Галия о нем не знает, иначе, я уверена, давно сдала бы меня Паладинам Храмовников, занимающимся уничтожением шильд.

В отместку я выставила ее на посмешище, зашив в подол бального платья протухшую и замороженную селедку. Это было сложно, но я справилась. Лето, жара… Йарра и Галия даже до праздника не доехали, вернулись с полпути, и смердело от рыжей так, что резало глаза, – мне служанки рассказали. Сама я ничего не видела, сидела в библиотеке и читала – эдакая Светлая невинность в платьице и с короткими косичками. Не станет же Тим мне подол задирать, чтобы выпороть, – я ведь девушка, в конце концов. А там, глядишь, и забудет.

Вместо брата в библиотеку вошел Йарра.

– За то, что ты натворила, тебя стоит высечь.

– Она первая начала, господин! – вскинула голову я.

– Что Галия тебе сделала?

– Ударила…

Йарра нахмурился.

– Просто так ударила?

Перед пощечиной я назвала ее шлюхой.

– Нет, но…

– Ясно, – поднял ладонь граф. – Что бы между вами двумя ни произошло – хватит. Достаточно. Мне не нужна война в моем доме, – отчеканил Йарра. – Ты поняла, Лира? Я не стану разбираться, кто прав, кто виноват, я вас обеих по башням запру. Все ясно?

– Да, господин, – повинилась я.

– Хорошо. … Сколько, говоришь, тебе лет?

– Четырнадцать, ваше сиятельство.

Это было два года назад.

Пакостить друг другу с тех пор мы не перестали. Галия организовала на меня травлю, и леди, раньше дружески кивавшие, вдруг разом сморщили напудренные носы:

– Место смесков у свиного корыта…

– Лизарийское отродье…

– Чучело стриженое…

– О боги, чем от нее пахнет? Это что, навоз на сапогах?

Смешки, шепотки, картинные обмахивания веерами…

– Не подходите к ней, насекомых наберетесь!

Обидно было до слез.

Зато Галию прыщами обсыпало – вот что бывает, если неправильно притирания хранить. Она орала, бесилась, пыталась обвинить меня, но даже Сибилл подтвердил, что в покои рыжей я не заходила.

Заходил туда енот – обычный, который полоскун, – я его у Уголька отобрала. А потом месяц дрессировала, приучая повиноваться флеру. Умный зверек, ведомый моим даром, стащил банку с кремом, который я старательно выдержала на солнцепеке, а потом вернул притирание обратно. Результат не заставил себя ждать.

А еще я однажды налила Галии в вино отвар девясила, и у рыжей начались внеплановые месячные. Помню, граф вылетел из ее покоев, злой, как будто волкодлак покусал. А шелк, привезенный в подарок любовнице, отдал мне. В сшитой из него тунике я была просто прелесть как хороша, даже обычно язвящий Тим одобрительно кивнул, а Алан…

Алан, он такой Алан.

Конечно, я знала, что он меня любит. Не заметить это было невозможно. И он знал, что я знаю. Но тем не менее никогда со мной о своих чувствах не заговаривал; несмотря на дружбу, он отлично понимал разницу в положении – графская воспитанница, леди Орейо, и он, непризнанный бастард.

Что я и собиралась исправить.

Все-таки Тимар, как обычно, оказался прав – ученость дает массу преимуществ, та же травология, например. Но в данном случае мне помогли архивное дело, статистика, бухгалтерия, знание наречия тирокко и, самую малость, алхимия. Алан родился в Гадейре, небольшом городке, выросшем вокруг замка, принадлежащего вассалу Йарры, и я беззастенчиво пользовалась этим обстоятельством, заставляя управляющего поднимать документы восемнадцатилетней давности. Для начала пришлось выяснить, когда мой приятель родился. Он знал, что зимой, а вот когда… Пришлось проверять всех Аланов, родившихся в Гадейре от вольноотпущенниц восемнадцать лет назад. Таких нашлось одиннадцать человек; зимой появились на свет трое: один в январе, два в феврале. Оба февральских любезно умерли в возрасте семи и двенадцати лет, и я поздравила себя с тем, что ко дню рождения Алана найду его отца, если он, конечно, еще жив. Всего-то осталось отыскать девяносто шесть мужчин, покупавших Алику в борделе в течение апреля. И, не поверите, нашла. Проследила каждого, едва не рехнувшись над бухгалтерскими отчетами о жаловании, статистикой загруженности дорог, записями о военных учениях, волнениях в Лизарии и на островах и подоржными документами. Мне копии мешками доставляли. Но нашла же! В тот момент я едва удержалась, чтобы на столе не сплясать, потому что убила на поиски едва ли не год – от уроков и тренировок меня никто не освобождал, и расследованием и перепиской я занималась два свободных часа в сутки. Ну и три дня в месяц, когда те самые дни проходили особенно тяжело.

Итак, девяносто шесть человек. Пятьдесят три, если быть точной, остальные не дожили. Моя бы воля и возможности Тимара, я бы просто вызвала всех в замок и сверила с потомком, но… Приходилось от имени Тима рассылать запросы о каждом из подозреваемых в отцовстве. Даже не представляю, что думали о брате командиры, пишущие характеристики на подчиненных и рассматривающие бедняг на наличие особых примет. Одно из таких писем насмешило меня до икоты: «Лэйри Стор, полукровка, прозвище Рваный Зад. Копейщик, рост средний, толщина средняя, нос средний, глаза желтые, голова лысая, зубы целые, уши нормальные. Заикается, но воюет хорошо. Родимых пятен нет, интересных родинок нет, есть шрам от стрелы на заднице справа». И таких писулек две трети.

Зато одна из последних порадовала сообщением: «Ригон Ривейра, квартерон, сорок девять лет, капитан двадцатки мечников. Высокий, среднего телосложения, волосы русые, глаза с зеленым отливом. Родимых пятен не имею, есть две крупные родинки в форме семерки на плече. Чем могу быть полезен лорду Орейо?» И тут я не сдержалась.

– Да-а-а-а!!!

Уголек, дремавшая на подоконнике, аж на пол свалилась. В глазах ее читалось: «Ну не дура ли? Чего орешь?» А я, как блажная, вальсировала по заваленной бумагами спальне в гостевом крыле и чувствовала себя практически всемогущей. Нашла! Нашла же! Сошлось! Рост, телосложение, цвет волос, глаз и, самое главное, родинки!

– Родинки-родинки-родинки-ура! Ну ура же, кошка! – ущипнула я пантеру за брылья. Та зашипела и ударила меня лапой.

Радовалась я, как оказалось, зря, потому что на мое письмо Ривейра с рассказом о сыне пришел ответ примерно следующего содержания: «А не пошли бы вы Лесом, уважаемый лорд? Я даже не помню девку, о которой вы говорите, и признать своим ее выблядка?!»

Почесав затылок, я предложила Ривейра денег, очень уж хотелось сделать приятное Алану. Письмо мое капитан проигнорировал. Я пересчитала все запасы в копилке и предложила больше, кастрируя внутреннюю жабу – семь золотых выходило. Как за полгода в зоне военных действий, да. Ответ пришел откровенно хамский, и меня понесло. Помню, у меня тогда еще месячные задерживались – не то от тяжелых тренировок, не то из-за ангины, но живот крутило, настроение прыгало, и, недолго думая, я забодяжила, по-другому не назвать, чудесный по своей убойности яд из паутинника и белены. Хмыкнула, представив, что возопил бы наш аптекарь при виде того, как я без маски, не ступкой, а голыми пальцами растираю в пыль сушеный гриб и на вкус определяю концентрацию белены в отваре, и пропитала бумагу получившейся дрянью. Конверт выбрала плотный, нарочному доплатила за скорость и вредность, а сообщение, написанное выцветающими чернилами, было предельно кратким: «Или признаешь сына, прибыв в Эйльру, или сдохнешь еще до конца месяца». Из чего яд, тоже упомянула, прекрасно понимая, что на противоядие у Ривейра денег нет.

В ближайший к замку городок капитан мечников прибыл вчера.

В Эйльру мы въехали в начале второго ночи.

– Кто? – глухо донеслось с укрытой промозглой дымкой вышки.

– Вайнор Сэйр, четвертый патруль, – подставил лицо свету и измороси наш сопровождающий. – С добычей и попутчиками.

Загрохотала поднимающаяся решетка. А мост, почему-то, на ночь не убрали. Видать, давно к ним нечисть с гор и Леса не спускалась.

Алан закатил глаза:

– Лаура, до Леса два дня пути, до гор неделя!

– А мантикору я встретила в получасе езды от замка!

– Что за попутчики, Сэйр? – спросил стражник, приготовив писало и бумагу.

– Встретил двух парней неподалеку от замка Йарры, – начал было капитан, но я оттеснила его коня в сторону. Подтянула рукав на запястье, усилием воли вызывая горящее серебром изображение тигра на коже.

– Леди Орейо, – представилась я.

– Госпожа, – поклонился стражник, делая страшные глаза не менее ошеломленному капитану. – Добро пожаловать в Эйльру. Предоставить вам сопровождение?

– Нет, благодарю, – отказалась я. – Хотя… Дайте мне человека, который знает, где находится таверна «Голубка».

Стражник хватанул ртом воздуха, закашлялся.

– «Го… Голубка»? Это не самое лучшее место для леди, госпожа.

– Почему? – подняла я бровь.

– Это… эм-м… Ну… «Голубка», она… Ну это… В Квартале Вздохов.

Ну, Ривейра! Гад! Сволочь! Урод!

И я хороша – могла ведь догадаться, что на приличную гостиницу ему не хватит. Надо было самой выбрать место! А теперь, не позже чем утром, Тим узнает, что я интересовалась борделем!

– Какой кошмар! – охнула я, зажимая рот ладонью. – Неужели меня обманули? Мне сказали, что так называется ваша лучшая гостиница!

– Не «Голубка», госпожа, – снова поклонился стражник, – «Гусыня».

Потрясающие у них названия.

– Да, очень просто перепутать, – встрял капитан. – Все, кто приезжает в наш город впервые, путают.

– Должно быть, я тоже запуталась, – слабым голосом сказала я, снимая капюшон и отпуская немного флера. Совсем чуть-чуть, чтобы вызвать лишь симпатию и покровительственное участие. Потом притворно всхлипнула:

– О боги, так опозориться!

– Ну что вы, госпожа! Не расстраивайтесь так! – забормотал стражник, капитан патруля с поклоном протянул платок. – Ведь ничего страшного не случилось!

– Я просто… Просто представила… – Я крепко держала окружающих флером и изо всех сил пыталась выжать хоть слезинку. – Я представила, что бы было, приди я в «Голубку»… О боги, моя репутация!..

В инструкциях явно не было указано, что делать с рыдающими юными леди. Стража переминалась с ноги на ногу, капитан растерянно, совершенно по-бабьи, всплескивал руками и предлагал то воды, то чиару, то провожатого. Тим бы меня сразу раскусил, подумала я. И потребовал бы перестать ломать комедию.

Промокнув платком несуществующие слезы, я всхлипнула в последний раз и выпрямилась в седле.

– Проводите, пожалуйста, нас к «Гусыне», – заозиралась я по сторонам. – Меня там ждут.

– Как ты это делаешь? – восхищенно прошептал Алан, когда мы трусили по гулким мостовым вслед за слугой, указывающим дорогу. – Они же вокруг тебя чуть ли не на лапках прыгали!

– Секрет, – улыбнулась я уголком рта.

Алан не знал о флере. О том, что я приемная Орейо, тоже.

Даже в юности я была склонна к театральным эффектам.

– Минутку внимания, – торжественно произнесла я. – Господа, хочу представить вам Ригона Ривейра. Отличный мечник, великолепный командир и просто благородный человек, – улыбнулась я при виде недоверия и лютой надежды на лице Алана. Он правильно истолковал все приготовления мага – яркое освещение, плоское блюдо с искристым порошком, просьбу поднять рукав. – Твой отец, Алан, – отступила я в сторону, впуская в кабинет широкоплечего мужчину.

– Ну здравствуй… сын, – пауза, которую выдержал Ривейра, едва не заставила меня поседеть. – Я рад, что ты вырос настоящим райаном.

Алан неверяще смотрел на него.

– Это правда? Госпожа?..

Воздев очи горе, я подтолкнула обоих к зеркалу.

– Ну? Еще глупые вопросы будут?

Мужчины были похожи, как могут быть схожи лишь отец и сын. Или старший и младший братья с большой разницей в возрасте. Одинаковые губы, носы, рост, сложение тела, селезневая зелень глаз и разлет бровей. Даже упрямая складка между бровями была у обоих.

– Поздравляю, Алан, – погладила я друга по руке.

Ривейра толкнул моего приятеля плечом, а потом крепко стиснул в объятиях.

– Я тоже не верил до этой самой секунды!

Как убедительно он играет, цинично подумала я. Можно подумать, в самом деле счастлив.

– Но где вы были все это время, отец? – все еще недоверчиво спросил Алан.

– Воевал, – коротко ответил Ривейра.

И как-то очень просто, одним-единственным словом растопил лед. Алан сам обнял отца, да так, что тот крякнул:

– Потише, сынок, я все-таки стар…

– Как?.. Откуда?.. Лаура?! – Алан скосил на меня шальные глаза, не отпуская Ривейра, будто боялся, что он исчезнет.

– У вас будет немного времени после ритуала, но потом – не обессудь, нам нужно вернуться к рассвету. Думаю, твой отец навестит тебя в замке, – предупреждающе сощурилась я.

– Как только у меня закончится контракт, – правильно понял меня мечник.

Надеюсь, подписал он его совсем недавно и на долгий срок.

– Господин Левиньйе, вы готовы? – спросила я мага.

Тот кивнул.

– Тогда приступим.

Я удобно уселась в кресле в стороне от стола. Ривейра сбросил плащ с нашивками капитана, снял камзол и рубашку. Алан с благоговейным восторгом смотрел на его крупный торс, испещренный длинными, от порезов, и рваными, от стрел, шрамами, на засиявшую на левом запястье татуировку в виде атакующего носорога.

– У меня тоже есть семерки! – обрадовался он при виде родинок на плече.

Радость Алана я чувствовала как свою, отлично понимая, что значит из бесправного существа, фактически вещи, стать райаном.

Левиньйе закрутил воронку песка для татуировки, и тот послушно сложился в изображение зверя. Молитвенно сложив ладони и прижав их к губам, я, не мигая, наблюдала, как дрожащий рисунок приближается к руке Алана, смещается и, наконец, впитывается в кожу. Да! Главное сделано, а документы можно выправить и в замке, подпись Тимара отлично заменит роспись Ривейра.

– Алан, – тихо позвала я. – У вас с отцом есть два часа.

И вышла.

Я даже подслушивать не стану, уверена, Ривейра сделает все как надо и найдет правильные слова – дураки капитанами не становятся, а стимул в виде противоядия все еще лежал в моем кармане. С магом я расплатилась в коридоре. Причем более чем щедро, взяв с него обещание никому не рассказывать о событиях этой ночи. Под «никому» я, понятным делом, подразумевала Тима.

Кабинет находился в глухом углу коридора. Я потушила пару ламп, чтобы меня не было видно, и села на ближайший подоконник, подобрав ноги. Внизу по-прежнему, несмотря на скорый рассвет, суетилась толпа. В начале улицы, над богатыми заведениями, трещал фейерверк. Не такой, конечно, как устраивает Сибилл, но тоже очень, очень недурственный. Время от времени в коридоре слышались шаги, смешки, иногда стоны. Услышав последние, я скривилась. Это ж надо, невтерпеж кому-то, даже до кровати не добрался. Хотя, учитывая место, где я нахожусь…

За окном раздались крики. Я прильнула к запотевшему стеклу, силясь рассмотреть, что там происходит. Какой-то ненормальный несся по улице, сбивая прохожих.

– Придурок пьяный, – зевнула я.

Напряжение последних часов спадало, навалилась сонливость. Я приподнялась, поудобнее закутываясь в плащ, и краем глаза заметила, что всадник, вздыбив жеребца, едва не разрывая ему рот удилами, спешился у «Голубки». На секунду его лицо в свете фонарей обрело черты – прямой нос, квадратный подбородок. Коротко остриженные снежно-белые волосы блестят от покрывшей их измороси.

Сонливость как рукой сняло.

Внизу хлопнула дверь. Гомон усилился, а потом резко смолк.

Подобрав полы плаща, я на цыпочках пробежала через коридор, вышла на лестницу, не приближаясь, впрочем, к перилам. Замерла, напряженно прислушиваясь, все еще пытаясь себя убедить, что мне показалось.

Не выдержав, все-таки перегнулась через балюстраду. Присмотрелась – и отпрыгнула обратно, в спасительный полумрак, молясь, чтобы Йарра меня не заметил. Зачем он здесь? Для таких, как граф, есть «Наяда», «Фейрис», «Смоковница» и еще десяток заведений!

Йарра что-то спросил, показывая ладонью высоту от пола до своего плеча, а потом чиркнул пальцем вдоль щеки. Мозг еще пытался придумать объяснение увиденному, а инстинкт самосохранения уже гнал меня на верхний этаж. Я боялась, что Тимар узнает о моей вылазке, но при мысли о графе пришла в ужас. Причем боялась я не за себя – за Алана.

Что Йарра сделает мне, обладательнице флера, возможности которого он заставляет меня познавать и изучать? Флера, которым обладает хорошо если одна на тысячу? Флера, который помогает выведывать любые тайны, заставляя их обладателей считать меня самым лучшим другом? Да ничего. Самое страшное, на хлеб и воду посадит. Может еще плюх навешать – последнее время граф пристально следил за моим моральным обликом. Смешно сказать, он даже запретил мне спарринги с Аланом!

Нет, не так.

Сначала он попытался запретить Алану тренироваться вместе со мной.

– Я не помню, чтобы позволял ему учиться! – рявкнул Йарра, когда мы с Аланом отрабатывали связку – он нападал, я блокировала.

– Я не помнить, чтобы я нуждаться твой позволение, – невозмутимо ответил Рох. – Но я не учить девочку без Алан.

Юноша, к слову, стал его любимым учеником. Я даже завидовала, хоть и понимала, что это глупо. Есть люди, у которых дар к музыке, к пению, к стихосложению. У Алана был дар к Искусствам. Он нашел точку равновесия буквально на третьем или четвертом занятии, он двигался так, будто припоминал давно известные ему приемы, а все, чего я добивалась долгими тренировками, делал походя. И был для меня вечной занозой и стимулом – суметь как он, суметь лучше него!

Так вот, однажды граф увидел нашу тренировку в обширном холле гостевого крыла. Оно стояло запертым большую часть времени, и мы оккупировали его для отработки приемов. Очень уж не нравилось мне слыть у Роха глупой обезьяной, и Алан, хватавший уроки островитянина на лету, часто объяснял мне непонятное.

– В захвате руки и удержании нет ничего сложного, Лаура, – терпеливо, как заведенный, повторял Алан. Учитель бы давно уже палкой отлупил. – Давай еще раз.

Парень взмахнул кулаком, целясь мне в живот. Я сделала шаг в сторону, дернула и… Покатилась по полу, сбитая подсечкой.

– Не так. Ты слишком низко проводишь мою руку. Нападай.

Порыкивая от раздражения, я изо всех сил ударила Алана кулаком в солнечное сплетение. Ударила бы, не уйди он с линии атаки.

– Не злись, – поднял Алан ладони вверх. – Отдышись. Давай еще раз, но медленно. Нападай.

Я повторила удар. Алан так же медленно вошел в ритм движения. Сделал шаг в сторону, сжал запястье, протягивая мою руку вперед.

– А-а-а! – завопила я, скорее от испуга, чем от боли, когда мой локоть вывернулся вверх, а пол стремительно рванулся навстречу лицу.

И в этот момент, привлеченный голосами, в зал вошел Йарра.

Чудесная картина, практически маслом и сыром: я, растрепанная, красная, дрыгаю ногой, пытаясь вывернуться из костоломного захвата, а сверху посмеивающийся Алан, щекочущий мне пятку.

– Еще раз? Или сама?

От ледяного голоса графа чуть снежинки с потолка не посыпались.

– Что. Здесь. Происходит?!

Алан вскочил, одергивая одежду.

– Ваше сиятельство, – поклонился он.

Я, отряхиваясь, встала рядом.

– Доброго дня, ваше сиятельство.

– Еще раз спрашиваю: что здесь происходит?!

– Мы тренируемся, – подняла и опустила глаза я.

Граф медленно приблизился. Схватил меня за пояс кимоно, вытащив вперед, поправил узел, запахнул мою рубашку плотнее, едва не придушив воротником.

– Вон отсюда! – рявкнул он Алану.

Дождался, пока шаги юноши стихнут.

– Ты как себя ведешь?! – прошипел он мне. – В глаза смотри!

Я подняла ресницы и отпрянула – слишком уж похож был граф на оскалившегося волка.

Йарра не позволил мне отскочить слишком далеко, схватил за многострадальный локоть.

– Ты как себя ведешь?! Ты леди или девка портовая?! Ты что этому отребью позволяешь?!

– Алан мой друг! – попыталась защитить парня я, и, кажется, сделала только хуже.

– У тебя не может быть друзей, поняла? – Йарра встряхнул меня, как тряпичную куклу.

– Он всего лишь пытался мне помочь! Я сама попросила!

Ноги предательски дрожали. Ей-богу, на мгновение закралась мысль, что граф – перевертыш, вот сейчас лопнет кожа на его лице, зубы трансформируются в клыки, и он вцепится мне в горло.

Йарра отпустил меня. Сдернул с шеи плетеный шнурок с рубиновой подвеской, сунул мне в ладонь.

– Если будет что-то непонятно, вызовешь меня, и я сам объясню. Ясно?

– Да, господин. – На глаза, от несправедливых обвинений, накатили слезы.

– И упасите боги, если я снова найду тебя в таком виде и такой компании!

– Этого больше не повторится.

– Я надеюсь.

Йарра отступил и, чеканя шаг, ушел. Я, размазывая злые слезы, опустилась на пол, сжимая амулет вызова. На руках, чуть повыше локтей, наливались багровые синяки.

Алану досталось еще больше. Граф, под предлогом выяснения, чему же научился столь хвалимый Рохом ученик, чуть ли не подмел им ристалище. Я, после отъезда Йарры, все наличные деньги извела на лекарства.

Сейчас же я со всех ног неслась к кабинету, где закрылись Алан и его отец. Если граф избил моего друга только за глупую щекотку, за совместное посещение борделя он его просто убьет.

Алан и Ривейра сидели за чашей вина. Уютно потрескивал огонь у камине, длинные тени бродили по потолку и стенам, по жестяной крыше погромыхивали плохо прибитые металлические пластины.

– Госпожа?.. – поднялся мне навстречу Алан.

– Здесь Йарра! – прошипела я. – Беги!

– Как он здесь оказался? – охнул парень.

– Не знаю! Не трать время, выбирайся из города, – я лихорадочно рылась в поисках кошелька. – Вот, найди лошадь и беги! Встретимся в лощине у замка!

Я распахнула окно, выходившее во внутренний двор:

– Беги, Алан!

– А ты?

– Со мной все будет в порядке, ничего он мне сделает. Да беги же ты!

– Давай со мной!

– Без шансов, – мотнула головой я. – Я уведу его.

Алан разрывался между желанием бежать и остаться. Прекрасно понимая, что не выстоит против графа и нескольких минут, он все равно думал, как бы помочь мне.

Идиот влюбленный!

– Беги! Ну пожалуйста!

– Хорошо, – покорился он и шагнул в окно.

– Это тебе, – бросила я противоядие Ривейра. – И чтоб я тебя не видела.

– Могу пожелать того же, – едко ответил мечник, глотая настойку трав, нейтрализующих токсины паутинника.

– Иди к брыгу, урод, – оставила я за собой последнее слово и выскочила в коридор.

В проходе, оглядываясь, стоял Йарра.

– Значит, ты все-таки здесь, – медленно проговорил он.

Испуганно пискнув, я бросилась к гобелену, намереваясь скрыться в кабинете, но дверь не поддалась – Ривейра задвинул засов, запершись изнутри. Зря я ему противоядие дала.

– Лира, не смей сбегать.

Сколько времени нужно Алану, чтобы скрыться? Десять минут? Двадцать?

Ударом ноги я выбила раму окна и вылезла на стену, хватаясь за зубчатые выступы кирпичного узора. Пальцы Йарры лишь мазнули по моему намокшему плащу. Слава богам, на этом карнизе ему не удержаться!

– ЛИРА!

Светлые, как же плохо, как же все плохо!

Так подставиться самой, подставить Алана и Тимара! Как, как, как он мог узнать?!

Даже не скрываясь, я неслась, перепрыгивая с крыши на крышу и понимая, что не сбегу. Просто сил не хватит. Граф нашел выход на крышу, и теперь расстояние между нами стремительно сокращалось.

– ЛИРА!

На нас показывали пальцами, улюлюкали, кто-то даже из лука выстрелил, и мне пришлось плашмя упасть на черепицу. Потеряла равновесие и с визгом скатилась к самому краю крыши, срывая ногти, чудом вцепилась в водосток.

– Лира!

Я скосила глаза вниз. До земли – локтей четырнадцать.

Пустыня… Звон бубенцов песчанников, миражи дворцов в горячем мареве… Бездонно-синее небо… Я – песчинка. Одна из многих, оторванных от дюн и подброшенных в воздух порывом суховея. Искрящаяся, сияющая песчинка, танцующая на ветру. Что случится со мной, если я упаду? Правильно. Ничего. Дюна снова примет меня в свои объятия…

Ногу пронзило болью. Тяжело дыша, я вывалилась из транса и, прихрамывая, побежала к реке, в сторону акведука. Толпа осталась позади, Кварталы Вздохов тоже. Впереди лишь городская стена, заборы и склады.

– Лира!

Сколько времени прошло? По ощущениям – целый час, а на самом деле? Прости, Алан, я больше не могу…

Петляя, как заяц, я свернула раз, другой, третий и попала в тупик. Глухая стена дома, гладкий забор в три человеческих роста и кованая решетка с шипами, ограждающая чей-то сад. Я бы не рискнула взбираться по ней без металлических перчаток. Я озиралась по сторонам, пытаясь найти хоть какое-то укрытие, готовая сейчас даже в груду мусора зарыться. А через мгновение на выходе из ловушки, в которую я себя загнала, появился Йарра. Дублет расстегнут, шнуровка на рубашке распущена. Я безуспешно пыталась слиться со стеной, глядя, как он приближается. Молча. Лучше бы он ругался.

Вся бравада, что мне ничего не грозит, разом вылетела из головы, и, натянув до предела рукава рубашки и свитера на ладони, я прыгнула на решетку, преграждающую дорогу. Шипы легко прокололи тонкую шерсть и впились в руки.

А потом граф сдернул меня вниз.

Больная нога подвернулась, и я шлепнулась на камни мостовой. Йарра рывком поднял меня, схватив за свитер на груди. Его тяжелое дыхание отдавало табачным вином и лимоном, смешиваясь со свежим ароматом одеколона и запахом пота мужчины, только что пробежавшего несколько лиг. Я зажмурилась, ожидая наказания – тряски ли, от которой стучат зубы и больно шее, пощечины или оглушающей оплеухи. Чего угодно.

Но не поцелуя.

Йарра притянул меня к себе, нашел и ожег мои губы своими, вынуждая их раскрыться. Единственное, что я успела сделать, – это выставить руки, упираясь ему в плечи, и теперь они оказались зажаты между нашими телами. Я замерла от неожиданности, когда граф коснулся своим языком моего, когда начал посасывать мою нижнюю губу, прижимая меня к себе все сильнее.

– Пустите, – прошептала я, разрывая поцелуй. В бледном рассветном свете глаза графа казались черными.

Раздраженный сопротивлением, Йарра сжал мои запястья и завел их за спину, заставляя меня выгнуться, его правая рука легла мне на затылок, не позволяя увернуться от горячих твердых губ.

Никогда не думала, что мой первый поцелуй будет таким – грубым, жадным, болезненным. Щетина на его подбородке царапала нежную кожу лица, пальцы больно тянули за волосы, а ладонь крепко сжимала исколотые руки. Не было ни томления, ни удовольствия, ни жара, который так здорово описывали в читаемых мною романах. Было стыдно, немного больно, дискомфортно от запрокинутой головы и трудно дышать. Единственное, о чем я думала в этот момент, – как же прав, тысячу раз прав был Тимар, когда волновался из-за слишком пристального внимания графа ко мне!

…А самым обидным открытием стало то, что никакая я не Леди-Война, что я, несмотря на все тренировки, не могу ничего, совсем ничего противопоставить сильному мужчине, поймавшему меня в кольцо рук.

Поцелуй все длился и длился. Воздуха не хватало, и я забилась, как безголовая курица, пытаясь вырваться, но ничего не получилось. Язык Йарры самым нахальным образом очутился в моем рту, и я стала выталкивать его своим. Застонав, мужчина прижал меня к забору, отозвавшемуся на толчок глухим металлическим гулом, и я охнула от боли в ушибленной спине. Йарра отпустил мои руки, но не успела я обрадоваться, как его ладонь скользнула мне под свитер. Горячая пятерня поползла вверх, легла на туго перетянутую мягким замшевым ремнем грудь.

И тут залаяли собаки.

Светлые, благословите собак! Я готова была на шею кинуться псам, бросающимся на забор с обратной стороны!

Йарра замер. С сожалением, которое я просто физически чувствовала, разорвал поцелуй, убрал руку из-под свитера, но продолжал обнимать, прижимаясь своим лбом к моему. Его грудь ходила ходуном, он шумно дышал, и воздух клокотал в его легких. На висках, на лбу выступили капли лихорадочного пота.

– Вы больны, – прошептала я.

– Давай, пожалей меня теперь, – ядовито сказал граф, делая шаг назад. – Пойдем, пока ты не окоченела.

Плащ я сбросила, протискиваясь в узкую щель между домами, надеясь хоть ненамного оторваться.

– Так какого брыга ты забыла в Эйльре, Лира? И кто был с тобой? – спросил Йарра, подавив приступ кашля.

Нехорошо радоваться чужой болезни, но я ничего не могла с собой поделать. Я едва ли не приплясывала от облегчения при виде графа, которого снова свалила островная лихорадка. Приступы жара, болей в сердце, жуткого бронхиального кашля и ломоты в костях случались примерно раз в четыре-пять месяцев, и на это время он становился беспомощным, как ребенок. И слава богам, иначе… Иначе теми поцелуями он бы не ограничился, это было ясно, как светлый полдень. И мне, и ему.

Сейчас же я поила графа вытяжкой безвременника и сиропом аира, меняла уксусные компрессы на лбу и обтирала торс мокрой губкой. И если персонал «Гусыни» удивился внезапной смене моего спутника, то виду никто не подал. Тем более что Алана я тогда не регистрировала, обойдясь козырянием татуировкой рода на запястье и обтекаемым словом «телохранитель».

– Я задал тебе вопрос! – граф стиснул мою руку с платком, смоченным в ледяной воде.

– Вы ведь и так уже все узнали? – хмуро ответила я.

– Что-то ты осмелела, – проворчал Йарра, откидываясь на подушки. – Дерзишь?

– Нет. Простите. Я… Я…

Я безуспешно пыталась соврать. Весь остаток ночи, все утро, весь день, до самого вечера, пока граф валялся в забытьи, я ломала голову, пытаясь придумать подходящую историю и отвергая идеи одну за другой – мне удалось бы провести Тима, но графа…

– Ты приехала в Эйльру, чтобы шантажом вынудить некоего Ривейра признать законным своего ублюдка, твоего приятеля. Я тебе говорил, чтобы ты прекратила водиться с Аланом?! Говорил?!

Новый приступ кашля согнул Йарру почти пополам. Я спешно подала ему лоскут ткани – сплюнуть мокроту.

– Ночью! Вдвоем!

– Но дороги безопасны, – пискнула я. – И нас сопровождал патруль…

– Молчи! – рявкнул граф. – И придумай хоть одну причину, чтобы я оставил твоего дружка в живых!

– Вы не можете его убить! Он теперь признанный райан!

– Я? Не могу? – противно рассмеялся Йарра. – Девочка, ты забыла, кто я?

– За что, ваше сиятельство?.. – прошептала я.

Вместо ответа граф красноречиво осмотрел меня, задержав взгляд на губах и груди.

– У меня с ним ничего не было, я клянусь! Любой лекарь подтвердит, что я девица!..

– И только поэтому я еще не приказал его четвертовать.

– Что? – помертвела я.

– А ты думала, его не схватят? – хмыкнул Йарра. – Он сейчас познает все прелести городской тюрьмы.

Уронив платок, я опустилась на колени, едва сдерживая слезы.

– Ваше сиятельство, пощадите. Умоляю вас… Я клянусь, я больше никогда не подойду к Алану, даже не заговорю с ним! Только пощадите…

Йарра молчал. Прищурившись, он смотрел, как я униженно валяюсь у него в ногах, вымаливая жизнь друга. Сейчас он совсем не был похож на того заботливого добряка, который нес меня на руках к Сибиллу, на человека, прыгнувшего через полмира, чтобы принести мне лекарство, на терпеливого учителя, пожертвовавшего ради меня здоровьем во время полного погружения. Сейчас со мной говорил его сиятельство Раду Виоре, граф Йарра, Второй из Совета Четырех, Хранитель Востока, Лорд-Адмирал Княжества Райанов, жестокий военачальник, именем которого пугают детей на Архипелагах.

– Пощадите, господин…

– Дай попить.

Поспешно вскочив, я налила воды в тяжелый граненый стакан, протянула с поклоном. Йарра осушил его залпом и вернул. Когда он отдавал стакан, наши пальцы соприкоснулись, и я снова почувствовала болезненный жар, исходящий от его тела.

– Ваше сиятельство, – снова начала я.

– Принеси поесть, – оборвал меня граф.

Я подчинилась, спустившись на первый этаж и передав приказ какой-то служанке. В спальню я их не пускала – никто не должен знать о болезни Йарры, старательно культивировавшего образ сверхчеловека, неуязвимого для оружия и телесных недугов. Обычно он заранее чувствовал приближение лихорадки и успевал приехать в замок, где за ним ухаживали Галия, Тим или Сибилл. А сейчас, из-за меня, не успел, и приступ свалил его в гостинице.

Светлые, как там Алан? Никогда себя не прощу, если с ним что-то случится. Помогла, называется. Имя дала. Дура набитая…

На стол передо мной поставили мельхиоровый поднос с протертым супом, мясным рагу и кувшином вина.

– Вы донесете, госпожа? – спросила служанка. – Или вам помочь?

– Я сама. – Израненные ладони отозвались острой болью, протестуя против тяжелого подноса, но я терпела, наказывая себя за безрассудство.

Йарра с трудом вылез из постели, в одних брюках сел спиной к разожженному камину. Через силу влил в себя суп, кривясь, проглотил мясо. Кормить себя с ложки не позволил. Я сидела, уткнувшись в наполненную тарелку; аппетита не было совсем. Тяжелый взгляд графа давил, чувство вины пригибало, заставляя втягивать голову в плечи. Последний раз таким ничтожеством я чувствовала себя в замке князя.

– Значит, сделаешь все что угодно, чтобы я помиловал твоего дружка?

Я вскинула голову, с надеждой глядя на графа.

– Да!

– Что ты знаешь о религии? – перешел Йарра на лизарийский язык. И как это связано с Аланом?

– Э-э…

Проглотив лекарство, граф поморщился. Скрылся ненадолго в ванной и вернулся в кровать, завернувшись в одеяло. К этому моменту я успела сформулировать довольно внятный ответ и забубнила, представив, что просто отвечаю очередной урок:

– Исконная религия нашего мира – вера в Демиурга-созидателя. Маги и философы считают, что мир был создан Великой Матерью, Женщиной-Творцом, породившей все живое под небом Льетта. Ей поклонялись эльвы и Первые Люди, предшественники боргов, сейчас, когда Мать покинула наш мир, за веру в нее продолжают цепляться лишь римела и кочевые варварские племена. В настоящее время на Льетта царит политеизм – многобожие. Кто-то верит в духов природы, кто-то поклоняется демонам, но большинство являются последователями культа Светлых богов, самые почитаемые из которых – Анара, покровительница удачи и путешествий, Шорд-целитель, Данкан-Защитник и Воин, и Катера, богиня плодородия и хорошей погоды. В противовес Светлым существуют Темные боги. О них не принято говорить, им не оставляют подношений, разве что Корису, владетелю душ мертвых. Мор, голод, война, смерть – вот что несут Темные и их последователи, большая часть которых некроманты Оазисов и безумцы, желающие уничтожить мир.

– Неплохо, но это общие фразы, которые можно прочесть в любой богословской книге, – заметил граф. – Ты лишь доказала, что у тебя хорошая память и ты неплохо вычленяешь факты из сотни страниц рассуждений, – хмыкнул он. – Но ты назвала пятерых, в то время, как богов четырнадцать. Как зовут остальных?

Я покачала головой.

– Не помню.

– Почему Темным не оставляют подношений? Разве не логично их задобрить? – продолжил допрашивать Йарра.

– Не знаю…

– Какие доказательства присутствия Светлых и Темных ты можешь назвать?

Я пристыжено молчала.

– Сядь ближе, – велел граф. – Мне надоело кричать через всю комнату.

Я передвинула стул к кровати, оставив тем не менее расстояние в вытянутую руку.

– Ты знакома с генеалогией?

Что может быть менее связано, чем религия и родовые древа? И каким будет его следующий вопрос – сколько звезд на небе? Или что было раньше, курица или яйцо?

– Я хорошо знаю геральдику и историю Высоких и Младших родов райанов, немного разбираюсь в меотских и лизарийских, но исключительно на уровне правящих семей.

– Угу, – кивнул своим мыслям граф. – Так я и думал. Как обстоят дела с рукоделием?

Не курица с яйцом, конечно, но близко.

– Умею ткать, прясть, вязать, шить и вышивать бисером. Но что-то грандиозное вряд ли сваяю.

– В этом нет необходимости. У тебя будет два, – задумался он, – да, два месяца на изучение богословия и генеалогии. Все другие занятия, кроме четырех часов с Рохом, отменяются. Ко Дню Поворота ты должна разбираться в учении культа и лизарийских родах, как в таблице умножения.

– Это же невозможно! – выдохнула я, прижав ладонь к губам. – Одних молитв и песнопений Светлым больше двух сотен!

– У тебя есть очень хорошая мотивация, – криво, уголком рта, усмехнулся граф. – Как его там зовут? Аллен?

– Алан, – тихо ответила я.

– Все это время Алан будет находиться в тюрьме Эйльры. Я, так и быть, велю перевести его из мешка в камеру поприличнее, раз уж он теперь райан. А ты, дорогая моя, спустя два месяца совершишь небольшое путешествие в Лизарию. Мой лепший друг, советник Доейр, собирается устроить помолвку своего сына с Эстер, младшей сестрой лизарского короля. Девушка немного младше тебя, ей тринадцать, и она воспитывается в монастыре Анары. После Дня Поворота ее заберут оттуда и вместе с дуэньей отдадут в дом Дойера. У тебя будет полгода до свадьбы, чтобы найти качественный компромат на Советника. Я дам тебе все необходимое – амулеты, магических шпионов, оружие – все. Но ты найдешь то, что позволит мне утопить Дойера! – яростно закончил граф и, закашляв, откинулся на подушку. – Мне нужен шпион в доме Советника. Человек, которого он не сочтет угрозой, тот, кто будет для него просто мебелью. Ты займешь место Эстер, – ответил он на мой невысказанный вопрос.

– Я должна буду выйти замуж? – не поверила я.

– Нет, – отрезал Йарра. – Замуж ты если и пойдешь, то не за дойеровского слюнтяя. Будет помолвка. А к ее концу… – Кашель накатил с новой силой. Граф мучительно кашлял, сгибаясь, подтягивая колени к груди, захлебываясь воздухом и мокротой. Вот только мне совсем не хотелось ему помогать, укрывая одеялом и растирая бронхи медвежьим жиром.

– А если меня узнают?

– Вы, лизарийки, все похожи, – успокоившись, буркнул граф. – Светловолосые, светлокожие и светлоглазые. Сибилл поможет тебе отрастить прическу, к режиму монастыря привыкнешь – будешь вставать к заутрене и ложиться не позже десяти, платья научишься носить. Эстер отдали в монастырь ребенком, сомневаюсь, что ее родная мать бы узнала… Если бы была жива. Послушницы прикрывают лица вуалями, единственный человек, который точно знает, как выглядит принцесса, – Мать-Настоятельница, но она будет молчать.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– И если я справлюсь, найду компрометирующие письма, запишу разговоры Дойера, вы отпустите Алана? – я сцепила руки в замок, глядя на Йарру.

– Да, – нехотя ответил он.

– Вы обещаете? Клянетесь, что не причините ему вреда?

Глупо, но я пыталась торговаться.

И доигралась.

Молниеносным броском мужчина схватил меня за запястье, дернул. Охнув, я упала ему на грудь, попыталась упереться в кровать свободной рукой, но граф перехватил и ее, а потом перевернулся, вжимая меня в матрас.

– Что же ты так беспокоишься о нем, Лира? – зло спросил он.

– Пустите! – Я замотала головой, тщетно пытаясь уклониться от его губ, задергалась, стараясь освободить руки.

Йарра легко, без малейших, казалось, усилий, удерживал меня, а поцелуй больше походил на злой укус.

– Ты любишь его?

– Нет!

– Хочешь?..

Он с ума сошел!

– Нет!

Я снова дернулась, борясь с подступающей паникой. Йарра навис надо мной, насмешливо наблюдая за безуспешными попытками вырваться. Вот он потерся щекой о мою щеку, по-волчьи раздувая ноздри, вдохнул запах волос. Губы ущипнули мочку уха, от горячего языка побежали мурашки.

– Отпустите ме… Не на…

Йарра накрыл мой рот поцелуем, заглушая крики. Затрещала и куда-то улетела сорванная рубашка. Граф жадно припал к моей шее, плечам, целуя их, чуть покусывая нежную кожу, совершенно не обращая внимания на кулаки, которыми я молотила его по спине.

– Какая интересная конструкция, – добрался Йарра до полоски замши, перетягивающей грудь. – Кто тебя надоумил, а?

– Не надо! Ваше сиятельство, пожалу…

Граф зажал мне рот ладонью.

– Прекрати орать, Лира.

– Пожалуйста, – зашептала я, чувствуя, как по щекам бегут слезы, – пожалуйста, не надо!

– Я просто хочу тебя… приласкать, – помедлив, сказал он. – И ничего больше… Пока.

– Я не хочу!

– Захочешь, – уверенно заявил Йарра. Поймал мои запястья, прижал их к подушке по обеим сторонам от головы. – Если ты не прекратишь вырываться, я тебя свяжу.

И не удержался, чтобы не съязвить:

– Так вот чему учил тебя Рох – хныкать и размахивать руками?

– Идите к лярвам!

Мы оба слишком хорошо понимали, что Йарра сильнее меня, опытнее и предугадает удар еще до того, как я его нанесу.

Я извивалась под ним, но с каждой секундой все отчетливее понимала – не отпустит. Из глаз текли злые слезы, дыхание сбилось, силы заканчивались, а граф просто держал меня, распяв на кровати, и оскалившийся волк, его родовая татуировка, искрил серебряными брызгами.

– Все? – спросил он, когда я затихла.

– Зачем вы это делаете? – истерично всхлипнула я. – У вас же Галия есть, зачем вам я?!

– К черту Галию, – резко ответил Йарра и снова зашелся кашлем, уткнувшись в подушку рядом с моей головой.

Я тихо молилась, надеясь, что теперь граф остановится.

Зря.

Он сел верхом на мои бедра, отпил из кубка, стоящего на тумбочке у кровати.

– Будешь?

– Отпустите! Вы же больны! – я изогнулась, пытаясь вывернуться.

Йарра усмехнулся, узнав один из уроков Наставника:

– Ты неправильно отталкиваешься плечами. Я тебя научу… как-нибудь потом.

Он допил вино и отбросил кубок. Убрал волосы с моего лба, погладил щеку. Оборвал завязки, удерживающие замшу, ущипнул грудь.

– Не надо! Не надо, ну пожалуйста! Отпустите меня, господин, я виновата, я больше не буду, я сделаю все, что прикажете!.. Только отпустите… – зарыдала я, упираясь ладонями в его плечи. – Я не хочу, я боюсь!

– Тише, Лира, тише… Я просто приласкаю тебя, – криво улыбаясь, повторил Йарра. – И отпущу. Не бойся, от этого не умирают. Но если продолжишь драться, я поимею тебя прямо здесь и сейчас. – Ухмылка мужчины превратилась в оскал.

– Вы больны! У вас сердце!..

– Плевать.

– Мне нужно в монастырь!

– Никто не станет проверять невинность принцессы без серьезных на то причин – это будет оскорблением правящего дома. … Ну? Что выбираешь? – дернул Йарра ремень моих брюк.

Под его взглядом я легла на подушки и уставилась в потолок.

– Умница.

Час спустя я, запершись в ванной, ожесточенно терла себя лоскутом ткани, смывая прикосновения графа. Его губы, его руки … Везде… Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу его!

Я уважала Йарру, почти любила, считая если не отцом, то заботливым дядюшкой, а он!.. Он!..

– Ну же, Лира, отпусти себя. Я ведь вижу, что ты близко… Упрямая ты девчонка. Не сдерживайся. Да… Да, вот так… Да… Да… – И мой полустон-полувсхлип ему в рот. – Хорошо, м-м?

– Нет!

Смех, шлепок.

– Умойся.

Зеркало отражало мою бледную, как у привидения, физиономию с искусанными алыми губами. Глаза заплаканы, на плече, на груди маленькие красно-синие пятна – следы поцелуев, на бедре медленно проступает пятерня.

Как он мог так со мной поступить? Я ему верила! Доверяла! Я ему жизнь спасла, а он!.. Он!..

Я сидела в углу ванной и тряслась от сухих рыданий. Почему? За что?!

Утром граф почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы провести день в седле.

– Едем в замок, – коротко приказал он, надевая чистую, только что из прачечной, рубашку и дублет.

– Да, господин, – пробормотала я.

Йарра притопнул и поднял мой подбородок.

– Не опускай глаза, когда говоришь со мной.

– Хорошо, не буду.

Я коротко взглянула на него и отвернулась.

Граф погладил меня по щеке, по шее. Рука скользнула вниз, и я отпрыгнула, прижавшись к стене. Он не стал меня догонять.

– Распорядись насчет лошадей и завтрака.

– Да, господин.

Завтрак прошел мирно. Ну, настолько мирно, насколько мог быть. Управляющий, узнав, наконец, КТО все это время жил в одном из номеров, вьюном вился, пытаясь угодить: и свежая еда, и лучшие вина, и новый плащ для меня «в качестве скромного дара», и мелкие гематиты для одноразовых сеансов связи. Думаю, прикажи граф облизать копыта лошадям – он бы и это сделал.

– Откуда кони? – спросил Йарра, когда мы стремя в стремя спускались вниз по улице, направляясь к городским воротам.

– У трактирщика наняла.

– С каких пор трактирщики владеют чистокровками?

Я лишь плечами пожала. Пусть сам узнает. Может, к этому времени Тим успеет провести проверки. Не хватало еще и брата подставить.

Проезжая городские ворота, я придержала коня, пропуская графа вперед. Поднялась на стременах, глядя влево, на серое здание тюрьмы с окнами-форточками. Где-то там сейчас Алан…

– Лаура! – окликнул меня Йарра, для которого стража уже расчистила коридор между телегами, подводами и простолюдинами, прижимающимися к стенам.

– Если ты попытаешься пробраться в тюрьму или устроить своему приятелю побег, второго шанса я ему не дам, – сухо сказал граф, когда мы покинули Эйльру, будь она проклята.

– Я даже не думала об этом!

– Вот и хорошо, – кивнул Йарра.

– Ваше сиятельство, я могу спросить?

– Спроси, – милостиво кивнул он.

– Как вы узнали, где я?

– Ты перестаралась, прикидываясь перед стражей беспомощной леди, над которой зло пошутили. Начальник караула счел необходимым доложить, что моя подопечная по чьему-то недосмотру едва не отправилась в бордель вместо гостиницы.

– С-скотина!

– Не скотина, а порядочный человек и предусмотрительный командир, – хмыкнул граф. Дорога вильнула, свернув за холмом и на несколько минут скрыв нас от других путешественников. Йарра схватил моего коня под уздцы, вынуждая остановиться. – Просто прими, что я всегда буду знать, где ты и с кем. В глаза смотри, когда я с тобой говорю!

Как гадко, как страшно было это слышать… И снова чувствовать себя бесправной девчонкой. Глаза графа светло-голубые и становятся еще светлее, когда он злится, почти теряют цвет, превращаются в холодные прозрачные льдинки. Выдержать его взгляд я не смогла, отвернулась.

– Раньше вы были добры ко мне. Чем я провинилась теперь?

– Я и сейчас могу быть добрым. Все зависит от тебя.

– От того, справлюсь ли я с заданием?

– Не будь дурой, Лира. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

Понимаю, да.

– Я не хочу быть вашей подстилкой! Вы же… Вы же репутацию мне погубите! – вцепилась я в то, что он сам велел мне беречь.

Йарра хмыкнул.

– Когда кухонная девка без роду и племени рассуждает о репутации – это забавно.

– Я уже давно Орейо!

– Благодаря мне! – раздраженно выплюнул он. – Всем, что ты имеешь – именем, домом, тряпками, что на тебе надеты, ты обязана мне! Даже жизнью! Напомнить, что у нас в княжестве делают с убийцами?

– Вы сами хотели убить своего брата, – прошипела я. – Я прекрасно помню перстень с ядом! Скажите, – вдруг осенило меня. Как ударило. – А в живых вы меня оставили только из-за флера, да? Вы с самого начала хотели сделать из меня чью-то шлюху?! Светлые, как же все просто, – истерично рассмеялась я сквозь слезы, – меня учили – но чему?! Шифрованию, чтобы я могла читать чужие письма, алхимии и травам, чтобы я могла травить ваших врагов, фортификации, чтобы я могла оценивать их укрепления! Вы поощряли меня ковыряться в замках, чтобы я научилась… чему? Воровать?! Конечно, кто подумает на девчонку, которая умеет быть такой милой? Ну и плесень же вы болотная!.. А зачем же вы в бордель за мной прибежали? Я бы там тоже чему интересному научилась!

От пощечины я чуть не вывалилась из седла. Храпели напуганные криками кони, приплясывали, порываясь рвануть с места.

Прижимая замерзшую ладонь к разбитой губе, я тяжело сгорбилась. А Тимар, Тимар знал об этом? Наверняка ведь догадывался! Наверняка понимал! Лицемер! Светлые, как же плохо, как же больно…

Сильные руки перетащили меня из седла в седло. Йарра подхватил поводья коня, на котором я сидела раньше, закрепил их, чтобы жеребец следовал за нами.

– Лицо покажи, – тихо сказал он. Прижал платок к моей губе, останавливая кровь, потом свернул ткань, вытирая мне слезы.

До самого замка он правил конем то одной рукой, то коленями, крепко прижимая меня к себе и растирая мои мерзнущие руки. Перчатки я тоже умудрилась потерять.

«Не подставляться» означало не попадаться графу на глаза. Вообще, совсем и никоим образом. Большую часть времени я пряталась в храме.

Служитель Мийс был в хорошем смысле шокирован моим прорезавшимся благочестием, а уж когда я – единственная на весь замок! – пришла на заутреню, да еще в платье! Он от восторга чуть кадилом мне по лбу не заехал, стараясь лучше окурить ароматным дымом. Мийс, кажется, даже не заметил, что большую часть служения я проспала с открытыми глазами.

Он же наставлял меня в слове Светлых, учил псалмам и молитвам, разъяснял непонятные места в Божьей книге. Ну как непонятные. Лично мне они были абсолютно понятны, только толковала я их логически, а не фанатично-религиозно. Еще месяц назад я не преминула бы поспорить, и, скорее всего, была бы изгнана из часовни, поливаемая освященным маслом, но сейчас я отодвигала критический взгляд на вещи подальше и запоминала, запоминала, запоминала…

– Не собираешься ли ты посвятить себя Светлым, дитя? – спросил Служитель Мийс, когда я вернула ему книги с жизнеописаниями святых и спросила, нет ли еще.

– В монастырь собираюсь, отче, – буркнула я.

– Неисповедимы дороги, ведущие к богам, – сделал благословляющий знак старый Служитель. – Кто бы мог подумать, что сорванец, воровавший из часовни виноград, вдруг вырастет в такую благочестивую девушку?

– Вы знали? – вырвалось у меня.

– Конечно, знал, – погрозил мне крючковатым пальцем Мийс.

– И все равно оставляли виноград на подоконнике?

– Дети – это птахи Светлых, – погладил меня по голове Служитель. – Свет в тебе, Лаура, жду тебя на вечерне.

Удивительный старик.

Я откланялась и чинно засеменила в свою комнату, прижимая к груди стопку книг: «Житие Светлой Серафимы», «Искушение Хийсы Темными» и сборник гимнов. Последний у меня так вообще настольной книгой уже стал. А также накроватной и заобеденной. Подподушечными были свитки с генеалогией правящих родов Лизарии.

… Боги, кто бы знал, как мне хотелось сорваться на бег! Содрать с головы этот брыгов чепец, украшенный двумя крахмальными рогами, цепляющими стены в узких коридорах, избавиться от иблисовых нижних юбок, хрустящих при каждом шаге!

Я не позволяла себе расслабиться. Держала лицо, спину, контролировала каждое движение. В монастыре мне придется прожить две недели, я должна стать образцовой послушницей, ничем не выдав истинную сущность. «Сучность», как выразилась Галия, вломившаяся в нашу с Тимом спальню, когда я принимала ванну, и разглядевшая синяки от поцелуев на шее. Это был первый раз, когда мы подрались. Могу с гордостью сказать, что я победила, несколько раз макнув ее в уже остывшую и не самую чистую воду.

– Дрянь! Змеюка! Гадина! Laurrie! – срывалась она на родное наречие. – Будь ты проклята!

– Идиотка, – рычала я, – себе его забери! Ты правда думаешь, что он мне нужен?!

– Убью! – заорала рыжая, замахиваясь кинжалом, дав мне чудесный повод выбить ей руку из сустава. – Ненавижу! Ненавижу тебя! – вырывалась она из рук стражников, которых позвал Тим.

– Маньячка больная, – шипела я, когда брат протирал настойкой прополиса мое плечо, украшенное глубокими царапинами.

– Она ревнует, – негромко сказал Тимар.

– Значит, еще и дура. Что такое laurrie, Тим?

– Речная гадюка с тиррохского.

– Сама она курица ощипанная! – возмутилась я.

Уголек, которую брат всю драку держал за хвост и загривок, не позволяя вмешаться, согласно скалилась.

Привыкшие к моим странностям слуги лишь перешептывались, встречая блеклую тень прежней меня в переходах замка. Серое платье, серая вуаль, серый чепец, скрывающий волосы. О волосах стоит рассказать отдельно – благодаря снадобьям Сибилла они росли как дурные, и теперь, спустя всего шесть недель, тяжелая грива доставала до талии. Голова от них болела – ужас как. И чесалась под чепцом неимоверно. А еще ослабленный усиленным ростом шевелюры организм требовал даже не есть – жрать! И я, не находясь в часовне, постоянно кусочничала – то жирная рыба, то горсть бобов или орехов. Я даже шпинат полюбила, хотя раньше он мне казался гадостной гадостью.

Единственным моим развлечением сейчас было пугать Старого Хозяина, возвращаясь со всенощной. Очень уж нравилось мне, разувшись, подкрадываться к призраку с тихим:

– Бу! – Я ему за все бессонные ночи, когда он, как приклеенный, стоял рядом, отомстила.

Мийс подарил мне ладанку с засушенным кончиком мизинца какой-то Светлой, обратившей в истинную веру племя дикарок, а потом, напоследок, так сказать, в качестве последнего их греха, ими же съеденной. Так вот, в первый раз призрак аж развоплотился, увидев у меня на груди эту подвеску, а я, не выдержав, погналась за тонкими струйками фиолетового тумана, пытавшимися забиться хоть в какую-нибудь щель.

– Догоню-ю! – завывала я. – Упокою!.. Именем богов, – загнала я несчастного призрака в угол, – именем Светлой Хийсы, искушаемой демонами, именем Мариса, изгнавшего лярв из деревни у предгорий, говорю тебе, призрак…

– Что здесь происходит? – раздался вкрадчивый голос за спиной.

Я сбилась, а призрак шмыгнул за спину неожиданному защитнику в лице Йарры.

– А… Ничего… Играем мы, – попятилась я. А потом развернулась и сбежала, громко топая деревянными подметками жутких туфель, являющихся частью наряда послушницы. Тоже серых.

Хохот Йарры лишь придал мне ускорения.

С графом все было… сложно. Нет, он больше не приставал ко мне. Но я постоянно чувствовала его присутствие, и это нервировало. Он провожал меня взглядом, когда я шла в часовню и прогуливалась с Мийсом, я встречала его в переходах, возвращаясь с вечерних богослужений, знала, что он наблюдает за мной во время тренировок с Рохом. Приступ лихорадки давно прошел, но граф все равно оставался в замке – проверял рекрутов, наемников, объезжал угодья, охотился. Не могу припомнить, когда последний раз он так долго сидел в феоде.

А по утрам – завтракала я сейчас одна из-за разнящегося с Тимовым графика – по утрам на подносе с едой всегда лежал какой-нибудь подарок. Иногда почти символичный – вроде редкого оранжерейного цветка, иногда дорогой – браслет, кольцо, цепочка. Изредка шутливый, вроде небольшого кадила с выгравированной надписью на нижней поверхности: «Место для удара по лбу». Хихикая над той карманной курильницей, я почти забыла о двух днях, проведенных с графом. Светлые, если бы только не было той ночи, не было жестокого шантажа жизнью Алана – да я бы сочла за честь сделать что-то для Йарры! Я бы с утроенным рвением зубрила священные гимны и генеалогические древа, раз за разом бы преодолевала полосу препятствий, лишь бы добиться его одобрительного кивка! А его подарки… Я бы вся ими обвешалась, как местный дурачок звенящими бубенчиками!

Украшения я отправляла обратно прямо в упаковке, даже не разворачивая. Лишь прощупывала сквозь бархат мешочков – что там? Цветы и кадило отнесла в часовню, а учебный пыл неизменно подпитывался мыслью об Алане, сидящем в одиночной камере.

Каким-то образом Рох узнал о произошедшем с моим другом. Настоящую историю, а не версию для всех остальных о шпионаже.

– И ты согласиться с Раду, чтобы Алан получить свобода?

– Граф обещал, – ответила я.

– Ты не безнадежна, Обезьянка. Мы начинать учить акупунктура, тебе это пригодится.

Кроме карты уязвимых точек, Рох счел, что мне пригодится еще и умение сбегать от возможных неприятностей, и добавил к акупунктуре полосу препятствий, которую я теперь преодолевала вместе с солдатами. Правда, за то время, что отводилось рекрутам, я должна была пройти круг дважды. Я не ныла и не халтурила, прекрасно понимая, что, несмотря на обещание графа вытащить меня в случае неприятностей, находясь в доме Дойера, я смогу полагаться только на себя, а полет стрелы всяко быстрее, чем активация портала.

Рано утром в наш замок пожаловали гости – худощавый старик с бородкой клинышком в сопровождении невысокого мужчины со строгими глазами, но увидела я их только ближе к обеду, когда они вышли к турнирному полю.

Помню, танец с лучами уже закончился, и я, размахивая деревянным мечом, прыгала по врытым в землю столбикам, подгоняемая палкой Роха и его командами:

– Быстро! Право! Левый нога!.. Пируэт, обезьянка! Полуоборот! Прыгать назад! Вверх!.. Не забывай прикрывать спина! Быстро укол вперед и отскок! Обязательно отскок!

– Это не опасно? – продребезжал чей-то голос. – Три с лишним локтя!

– Не опасно, – это уже Йарра.

Услышав его так близко, я пропустила удар палкой и едва не свалилась на землю, лишь в последний момент смогла опереться ладонью на скользкое дерево и сделать колесо, поднимаясь на ноги.

Внизу выругались на лизарийском, к ним же добавился упрек Роха:

– Ты терять меч!

– Оружие – это тело, Наставник, – усмехнулся Йарра, повторив любимую фразу Учителя. – Я прошу прощения, но Лауру я забираю. Вниз! – велел он мне.

«Как собачонке», – зло подумала я и спрыгнула на землю. Выставила руки, смягчая удар, кувыркнулась и встала – я бы хотела сказать отточенным, но честнее будет вбитым – движением.

Его сиятельство снял повязку с моих глаз и представил гостям:

– Леди Лаура Орейо, моя подопечная. Именно она займет место принцессы Эстер.

– Чудесно, юная леди, – тонким голосом сказал старик. – Просто чудесно. Вы необычайно, просто фантастически, я бы сказал, изящны и ловки. Хотя, при таком опекуне… – Мне кажется, или этот дед решил, что Йарра мой отец?! – Но граф, вы уверены, что девушка справится с ролью послушницы? Это требует несколько других… эм-м… талантов.

– Будьте уверены, ваше сиятельство, – с легким поклоном ответил Йарра, – она справится. У вас будет отличная возможность убедиться в этом после обеда. А сейчас Лауре нужно привести себя в порядок, верно, дорогая?

– Да, господин, – покорно ответила я.

Этот старик-райан – тоже сиятельство? Граф? Неужели это Четвертый? Я обернулась на ходу – неопределенный возраст, ему можно смело дать как пятьдесят, так и семьдесят, пегая клинообразная борода, битые сединой, когда-то каштановые волосы. Точно, Четвертый Советник! Но он же всегда был сторонником Дойера! И вдруг – здесь! С ума сойти. Чем же граф его перекупил?

Тим встретил меня на крыльце.

– Устала?

– Спрашиваешь…

Сорванные мышцы рук уже налились тяжестью, а пресс болел так, что сложно было дышать.

– Я велел приготовить ванну, – подхватил меня за талию Тимар.

– Измажешься же, – вяло отстранилась я.

– Переоденусь, – отмахнулся он.

– Тим?

– М-м-м?

– Мне показалось или это Четвертый?

– Узнала Ремайна? – похвалил брат.

– Не сразу, миниатюр ты ведь мне не показывал. Услышала, что Йарра зовет его Сиятельством, ну и… Слу-ушай, – вспомнила я, – по-моему, он решил, что я бастард графа!

Тим вытаращил глаза.

– Да ладно?!

– Ну да! Ты бы слышал, каким тоном он сказал «с таким опекуно-о-ом»! Но серьезно, зачем он здесь?

– Старый лис хитер… Он пятой точкой чует перемены и отлично понимает, что если Дойер подомнет Йарру, то следующим будет он.

– Из-за магических шпионов, да?

– Именно. Гнездовья магических шпионов всегда принадлежали семейству Ремайна, а Дойер отнюдь не прочь их прикарманить.

– И потому он решил перейти на сторону Йарры?

– Перейти – громко сказано, – хмыкнул Тим. – Я уверен, что в случае провала, – Тим сплюнул через плечо и постучал по деревянной панели на стене, – он открестится. И крайней останешься ты.

– Крайним останется Алан, – вздохнула я. – Йарра обещал дать мне амулет мгновенной телепортации.

– Ты так привязана к Алану, – протянул Тим. – Я даже ревную.

– Вместо того чтобы волноваться, как я буду жить одна, в чужой стране? – пнула я его в ногу.

Братец увернулся, дав мне легкий подзатыльник.

– А зачем за тебя волноваться? Ты девочка большая, умная. Справишься. Раз уж отца Алана откопать смогла, то и к Дойеру подберешься.

– Мне б твою уверенность…

Тимар распахнул дверь в наши покои. Внутри жарко горел камин, а пихтовый запах целебного масла для ванны я унюхала еще из коридора.

– Мойся, я тебе потом мышцы разомну, а то опять ходить не сможешь.

– Что бы я без тебя делала?

– Уснула бы грязной, прямо в коридоре, – усмехнулся Тимар, потягивая глинтвейн из высокого кубка. Передернулся. – Бр-р, я даже не заметил, насколько замерз. Ну и погодка. Как ты в этой шотте прыгала – вообще не представляю.

– Неженка! – крикнула я, смывая над тазом грязные разводы с лица. Подумала и решила там же промыть волосы. Они хоть и собраны в пучок, но все равно пакля паклей. – А в шотте отлично, если на месте не стоять!

– Бой-баба, – не остался в долгу любящий брат.

– Пф-ф, – фыркнула я. – А ты, а ты…

– Ну-ну? – с интересом заглянул в ванную Тимар.

– Кыш отсюда, – плеснула я в него водой. – Я же моюсь!

– Было бы на что смотреть, – ухмыльнулся Тим, но все же отвернулся, привалившись боком к дверному косяку.

– Лира, – спросил он, когда я морской губкой соскребала грязь с груди, – если бы ты могла поселиться в любой точке мира, где бы ты хотела жить?

– Оу, неожиданно, – улыбнулась я. – На Свободных Островах, наверное. Где-нибудь ближе к тропикам. Чтобы солнце круглый год, океан под боком, пальмы кокосовые и виноград во дворе. Я бы купила небольшой кораблик, вроде яхты, и ходила бы на нем в море, смотрела бы на летающих рыб и купалась с дельфинами, а по ночам спала бы в гамаке, – размечталась я. – А когда станет скучно, выступала бы на открытых боях. Рох меня неплохо натаскал, думаю, я смогла бы стать чемпионом. – И хохотнула. – А свою яхту назвала бы «Лаурри», чтоб боялись!

– Я скопил немного денег, – сел на пол Тимар, внимательно глядя на меня. – Не думаю, что хватит на яхту, но для покупки небольшого дома где-нибудь на юге их достаточно.

– Ты это к чему? – осторожно спросила я.

– К тому, что тебе не обязательно возвращаться сюда из Лизарии. – Тим вытянул больную ногу, согнул в колене правую, усаживаясь удобнее. Повращал кубком, рассматривая вино. – Ты можешь сбежать прямо из монастыря, добраться до Рау, а там сесть на корабль и уплыть. Йарра ведь не отстанет. Я тоже вижу, как он смотрит на тебя.

Я ошарашенно уставилась на брата. Мыло выскользнуло из рук и нырнуло на дно юркой рыбкой.

– Но как… Кем я там буду?

– Гладиатором, как и собиралась пару минут назад, – легкомысленно предложил Тимар. – А если серьезно, то можно рыбачкой, можно гувернанткой, можешь, в конце концов, жемчуг выращивать, ты же любишь его. Или просто выйти замуж. А из страны выедешь под видом лизарийской вдовы, у меня совершенно случайно завалялись вдовьи браслеты, – подмигнул Тим.

– Стоп! Подожди! А как же ты?

– Вдвоем нас точно поймают, – пожал плечами Тимар.

– Я одна никуда не поеду. … Я вообще никуда не поеду, он же убьет Алана, если я сбегу!

– И что?

– Как «что»? Тим, ты так шутишь, да?

– Ты согласна лечь под графа, лишь бы Алан остался жив?

– Нет…

– Так чего носом крутишь?

– Я не могу так… – тихо сказала я.

– Как «так»? «Так», между прочим, будет правильно. И лучше для всех, в первую очередь для тебя.

– А для Алана?

– Тьфу!

Тим встал, стараясь не давить на больную ногу.

– Лира, подумай о моих словах. Я не знаю, смогу ли проводить тебя в Лизарию, будет ли еще у нас возможность поговорить. Четвертый Советник здесь, а значит, ты скоро уедешь. Очень скоро. Может, даже сегодня – граф не стал бы хвастаться тобой заранее. Деньги я положил в верхнем ящике стола, вдовьи браслеты – в тайник у изголовья моей кровати. Возьми их, пожалуйста.

– Тимар!

Расплескивая воду, я выскочила из ванны, завернулась кое-как в махровую простынью.

– Тим, подожди!

– Ну что же ты, мелкая… – Тим крепко обнял меня, прижал к груди. – Ты же у меня умница. Ты же сильная, ты все сможешь. У тебя все получится, слышишь?

– А как же ты?

– А что я? Графу по-прежнему нужен наследник Орейо.

– Думаешь, он не заставит тебя подписать отказ от рудников электрума?

– Они слишком далеко от его границ. Их тогда, скорее, князь захапает, а Йарре это невыгодно.

– Я не смогу без тебя!

– Сможешь, – тихо сказал Тим. – А когда устроишься на новом месте, сделай так, чтобы у нас на таможне зарегистрировался корабль с названием, выписанным желтой краской. И я буду знать, что у тебя все хорошо. Я люблю тебя, мелкая, – чмокнул он меня в макушку. Вздохнул, расцепляя мои руки у себя за спиной. – Мне нужно идти.

В душе, в голове царил раздрай. Сбежать, стать свободной, быть предоставленной самой себе – не об этом ли я мечтала? Но сейчас, когда появилась такая возможность, я растерялась, засомневалась. А как же Тим? Он храбрится, но я знаю Йарру – в гневе он страшен. И всегда находит виновного. Он же не постесняется устроить ментальное сканирование всем в замке! И что тогда будет с моим братом? Кнут? Плети? Дыба?

А Алан? Его же просто повесят. А Уголек, в конце концов? Что будет с моей пантерой? Светлые, что же делать? Укажите мне путь, осветите дорогу, помогите найти ответ, дайте знания, подарите сил…

Я, сама того не замечая, шептала одну из затверженных молитв, глядя на потрескивающее пламя в камине.

Две пары удивленно округлившихся глаз скользили по мне, замирая то на белом воротничке серого платья, то на молитвеннике, прижимаемом к животу, то на плотной вуали из конского волоса, скрывающей лицо, то на башмаках, чтоб вурдалаки сожрали печень того, кто придумал эти деревянные колодки для ног.

– Поразительно! – восхитился Четвертый, нервно всплескивая руками. – Женор, а вы что скажете?

– Удивительное преображение, – кивнул его спутник, впервые заговорив при мне. Встал, обошел меня по кругу. – Мое восхищение, граф.

Йарра, удобно развалившись в кресле, прямо светился довольством.

– Кто вы, юная леди? – спросил Женор на отличном лизарийском. Столь отличном, что я заподозрила, не родной ли он.

«Лаура Орейо», – чуть не ляпнула я, но вовремя исправилась.

– Леди Эстер Кларисса Винира Русси, младшая принцесса из дома Русси, сестра Айвора Третьего, короля Лизарии и Смежных Гор.

– Сколько вам лет, леди Эстер? Я надеюсь, мне позволено называть вас так? – сощурил глаза Женор.

– Леди Русси либо принцесса, – поправила я. – Негоже обращаться к особе королевской крови по имени.

Скрипнуло кресло – Йарра сменил позу, одобрительно улыбаясь. Значит, я все делаю правильно.

– Сколько вам лет, леди Русси?

– Тринадцать. Вы не предложите мне сесть, господин Женор? – обнаглела я, впервые порадовавшись длинному платью с кучей юбок под ним – по крайней мере, не видно, как дрожат мышцы ног от усталости. Я смазала их лечебной мазью, но, чтобы она подействовала, нужно лежать под одеялом, а не стоять столбом посреди прохладного, несмотря на разожженный камин, кабинета Йарры.

Мужчины переглянулись, и Женор таки пододвинул мне стул с высокой спинкой. Я села, едва сдержав стон облегчения.

– Вина, принцесса?

– Благодарю, но вино противно заповедям Светлой Клариссы, имя которой я имею честь носить. Будьте добры, стакан воды.

– Она действительно из рода Орейо? – скорее угадала, чем услышала я Четвертого.

– Признанный бастард, – кивнул Йарра.

– Потрясающе, просто потрясающе, – потер ладони Советник.

– Давно вы в монастыре, госпожа? – продолжал Женор.

– С четырех лет. Меня отправили в Приют Анары сразу после смерти матери, ее вдовствующего величества леди Ксинии Сантии Лейры Русси, в девичестве Лодьé.

– В Приют? – снова наклонился к Йарре Советник.

– Так в Лизарии называют пансионы при монастырях, – пояснил граф.

– А-а…

– Вы скучаете по родным, по брату?

– Мои сестры по Анаре всегда со мной, господин Женор. Уныние – грех, и ничто так не изгоняет его, как молитва Светлым и работа во славу Их.

– Принцессу заставляли работать в монастыре? – наигранно поразился Женор.

– Кто может меня заставить, господин Женор? – сделала я «бровки домиком», все равно из-под вуали кроме темных провалов рта и глаз ничего не разглядеть. – Разве что брат… Я сама почувствовала призвание помогать ближним. При нашем монастыре две богадельни и детский приют, больница и четыре школы. Мы с сестрами шили одежду для детей и раздавали еду беднякам.

– Вы возились со вшивыми детьми?!

– Дети – птахи Светлых! – гневно сверкнула я глазами. – Стыдитесь, господин Женор!

– Простите, принцесса, – поклонился он.

Допрос продолжался несколько часов. Иногда перекрестный, когда вмешивался Четвертый, чаще вопросы задавал лизариец. Богословие, рукоделие, будни монастырской жизни, история Высоких Родов Лизарии… Он даже пытался подловить меня на растениях из приютского сада!

– Грушевый сидр из монастыря Анары известен и в княжестве…

– Сидр? – удивилась я. – Я боюсь, вы ошибаетесь, господин Женор. В нашем монастыре не растут груши и яблоки, лишь вишня и алыча.

– Вам не сложно просыпаться затемно, госпожа?

– Что вы, господин Женор! Заутреня очищает и пробуждает душу!

– А ночные бдения…

– Лишь укрепляют дух. Ведь в Святой книге сказано, что только стойкие духом попадут в Сады Светлых.

И так до бесконечности. Он мне вопрос – я ему ответ, обрамленный религиозной заумью и щедро приправленный фанатизмом. Он одно слово – я ему десять, половина которых цитаты из псалмов. Под конец я так разошлась, что порывалась гимн спеть. Тут уж Йарра вмешался, чтобы я умолкла. Под его строгим взглядом я сникла, а он с грохотом пододвинул кресло к столу.

– Я надеюсь, вы удовлетворены, господа?

– Безусловно, ваше сиятельство, – закивал Четвертый. Решения в тандеме Ремайн-Женор явно принимал Советник. – Я пришлю вам гнездо магических шпионов завтра…

– Сегодня, – уставился на него Йарра. – Отправьте за ними вашего поверенного, – кивнул он на Женора, – а мы пока поужинаем.

Ремайн кивнул.

– Будь по-вашему. Но граф, вы же понимаете, что все риски…

– Будут на мне. Понимаю.

– Я рад, что мы договорились, – гротескно улыбнулся Четвертый. При свете свечей тень от его бородки казалась загнутой вверх, напоминая демонов, какими их изображали на гобеленах.

Женор ушел телепортом, я поднялась вслед за ним.

– Я могу идти, ваше сиятельство?

– Лаура, будь добра, распорядись насчет ужина, пусть его подадут сюда, и возвращайся.

– Да, господин, – поклонилась я. – Ужин на двоих?

– На троих, – чуть улыбнулся Йарра. – И сними это безобразие с головы.

Восхитительно. Главное – не подавиться под его взглядом.

– Как прикажете, ваше сиятельство.

Книксен, и я наконец-то вышла из кабинета. Будто из-под воды вынырнула, честное слово. Этот Ремайн, несмотря на его безобидный вид и кажущееся добросердечие вкупе с трусоватостью, производил впечатление василиска. Милая тварюшка, пока не взглянет на тебя.

Он – Четвертый, и этим все сказано. Добродушные старички в Совете не приживаются.

За окном стемнело, и стекло отражало меня не хуже зеркала. Первым делом я стянула с головы плотный чепец, вытирая платком вспотевший под вуалью лоб. Ф-фух, как же хорошо без этой конструкции! А кто-то ведь носит ее постоянно! Интересно, у них насекомые в волосах от сего крахмального кошмара не заводятся?

Ноги отекли, и башмаки безбожно стискивали ступни. Плюнув, я разулась и босиком пошлепала на кухню. Успею еще кровавые мозоли натереть, подозреваю, такая возможность предоставится мне не позже чем через день – разбуженная матка магических шпионов, существ, очень похожих на мелких серых ос, питается силой, заключенной в накопители, и Йарра не будет тратить амулеты просто так.

Велев повару подавать ужин – бедро ягненка, фаршированное барбарисом и черносливом, ветчину, яйца, сваренные в сладком вине, – попутно представила лицо графа: Йарра был не то чтобы прижимист, но бережлив, а всякие изыски в еде терпеть не мог. По его мнению, лучше куска оленины и ломтя хлеба нет ничего, а тут… Я хихикнула, вспомнив, с каким видом он, в прошлый визит гостей, жевал луковички, запеченные в сливках и сыре. Так ему и надо! Может, голодным останется!

– Тим, – заглянула я в библиотеку.

– Да? – поднял голову брат. – Отмучилась?

– Ага… Как в застенках побывала, – пожаловалась я на Женора. – Кажется, я действительно скоро уеду – граф велел доставить ему магических шпионов.

Тимар вздохнул.

– Что ты решила?

– Я вернусь.

– Ну и дура.

– Я тоже тебя люблю. Присмотришь за Угольком?

– Куда ж я денусь…

Повинуясь порыву, я обняла сидящего Тима со спины, поцеловала. Брат пощекотал меня за ухом, а потом демонстративно отер щеку:

– Устроила тут телячьи нежности…

Я показала ему язык и поднялась наверх. Прислонилась к стене у кабинета Йарры, дожидаясь служанок с едой. Как-то не верилось, что через два-три дня я окажусь в другой стране. Я же дальше Эйльры не была ни разу, княжеский замок не в счет. Страшно не было, было лишь ощущение, что все это происходит не со мной. Что кто-то другой сегодня балансировал на высоте в две трети человеческого роста, кто-то другой чуть не свернул шею, потеряв равновесие, что Женор допрашивал сегодня не меня, а другую девчонку, притворявшуюся принцессой. Наверное, люди так и сходят с ума – перестают ощущать себя цельной личностью, не осознают, где они и что с ними происходит.

Ну и мысли лезут мне в голову!

Рука рефлекторно дернулась к ладанке на груди, и я, поняв, как выдрессировал меня Мийс, тихо засмеялась. Сняла плетеный шнурок с шеи и положила амулет в карман платья. Услышав слуг, обула туфли, стискивавшие ноги на манер сапога для пыток, и стукнула в дверь.

– Ужин, ваше сиятельство.

Йарра кивком указал на низкий стол слева от камина, где следовало расставить еду. Принюхался, и когда Четвертый повернулся к нему спиной, усаживаясь на кушетку, скривился от вида испорченной черносливом ягнятины. Я наполнила кубки вином и села на край скамейки, готовая в любой момент подать влажные салфетки для рук.

Четвертый нахваливал повара, почти в одно лицо съев яйца, Йарра задумчиво жевал мясо, а я, откусив кусочек ветчины, отодвинула тарелку. Ну не могу я есть, когда граф косит на меня светло-голубыми глазами. Женор появился под конец ужина, когда Ремайн дегустировал мальвазию, а граф раздраженно выстукивал кубком какой-то марш.

– Вы не торопились, – холодно сказал он отряхивающемуся от каплей измороси пополам со снегом Женору.

Тот огрызнулся:

– Если бы вокруг замка не стоял полог, запрещающий перемещения, я бы обернулся быстрее.

Вот зря он так. Йарра злопамятен. Очень, очень злопамятен и подобного тона не прощает.

– Держите, – протянул Женор деревянный ящик, выложенный изнутри ватой. Внутри вяло копошилась матка ос-шпионов.

– А зеркало?

– На дне.

– Матку вплавите сами, – подал голос Четвертый. – У меня нет достаточного количества заряженных амулетов.

Врет же?

– Ну, благодарю вас за ужин, – допил мальвазию Советник. – И желаю вашей подопечной удачи. Я думаю, вы объяснили ей, сколь важно наше предприятие. А теперь мы с Женором вас покидаем. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – кивнул граф. – Лаура, проводи наших гостей и возвращайся.

– Да, ваше сиятельство. …, – поклонилась я.

Сдав Советника с помощником страже, возглавляемой Тимом, похромала обратно. Один из мозолей лопнул, и при ходьбе ногу пронзало болью.

Йарра, стоя у камина, вертел в руках тонкий лист светлого металла, корзинка с маткой исчезла.

– Зеркало, – пояснил он. – Оно отображает всю информацию, переданную шпионами. – С негромким стуком опустил металлическую пластину на деревянный столик и указал на кушетку. – Садись. Думаю, ты догадалась, что завтра уезжаешь.

– Завтра? – вскинулась я.

– Да, завтра утром. Территория монастыря, где живет Эстер, защищена от перемещений таким же куполом, как и замок, так что ты выйдешь из портала в полудне пути от него. Тебя будет сопровождать небольшой отряд лучников и несколько мечников – в Лизарии сейчас неспокойно. С планом монастыря ты ведь знакома? – Я кивнула. – Хорошо. У западной стены, под плющом, между четвертой и пятой башнями есть тайный ход, открывается руной Као, напишешь ее в воздухе, не касаясь самой стены, поняла?

– Да.

– Ход ведет в исповедальню, где будет принцесса. Первой туда не суйся, войдешь после того, как выкрадут девчонку. Заняв ее место, постарайся поменьше говорить, чтобы по голосу не узнали. Проживешь в монастыре пару недель, ко Дню Поворота за тобой приедут люди Дойера.

Граф расхаживал по кабинету, время от времени посматривая на меня. Под его взглядом я чуть ли не в клубок сворачивалась, как ежонок.

– Найди что-нибудь, Лира! Что угодно! Подслушивай разговоры, ищи письма… Можешь даже не красть их, просто разверни, чтобы увидел магический шпион! Найдешь – озолочу.

– Почему – я? – посмотрела я на графа.

– А больше некому, – провел ладонями по коротко стриженным волосам Йарра. Рубашка обрисовала контуры мышц на его груди, и я снова уставилась в пол. – Принцесса – единственная, кому не станут проводить ментальное сканирование. Королевская кровь, как-никак. Но я все же дам тебе телепортационный амулет, очень сильный, способный пробить защитный полог над замком Дойера. Воспользуешься им в случае опасности.

– А у… других… таких амулетов не было?

– Нет. Ты в некотором роде мне дорога.

– Что?..

Изумление на моем лице было написано столь крупными буквами, что Йарра улыбнулся. Тихий гортанный смех прокатился по комнате. Граф протиснулся в узком проходе между диваном и столиком и сел на столешницу, как на табурет, прямо напротив. Широко расставил ноги так, что моя юбка оказалась между ними. Я, насколько было возможно, прижалась к спинке кушетки, чтобы избежать случайных прикосновений.

Йарра взял мои ладони, утопив их в своих руках. Осторожно погладил следы от мозолей, все еще не зажившие ранки от шипованной ограды, о которую я исколола кисти, когда пыталась сбежать.

– У тебя пульс частит. Ты все еще боишься меня?

Я кивнула.

– Неужели я такой страшный?

Что ему на это ответить? Что я боюсь его силы? Того, что он может – хочет! – принудить меня к близости? Что я боюсь за Алана? Что моя жизнь находится в его руках? В этих самых руках, которые сейчас нежно играют с моими пальцами, но которые так больно стискивали плечи, когда он тряс меня, как тряпичную куклу?

Граф потянул меня за руку, заставляя встать, а потом усадил меж раздвинутых ног, спиной к груди, и начал вынимать шпильки из волос, собранных в два пучка по бокам головы.

– Зачем?.. – попыталась остановить его я.

– Хочу посмотреть. Ты все время их прячешь под этим проклятым чепцом.

Его пальцы легко скользили между прядями, ловко расплетая свернутые косички. Тяжелое, горячее дыхание вырывалось из груди, обжигало мне шею.

– Можно я пойду, – дернулась я, пытаясь встать, когда Йарра закончил.

– Нельзя, – грубо сказал он, дернув за волосы. И добавил мягче: – Нельзя, Лира.

– Пожалуйста…

С пуговицами платья он справился еще быстрее, спустив его до талии.

– Не надо! – вскрикнула я, когда он начал стягивать рукава. – Пустите!

У поцелуя был вкус вина и южных специй. Граф намотал на кулак мои волосы, оттягивая голову назад, удобно устраивая ее на сгибе руки. Вторая его ладонь сжала грудь сквозь тонкую сорочку. Твердые губы мяли рот, настойчиво добиваясь отклика.

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. Поцелуй все длился, и длился, и длился… Страстный, горячий, жадный. В ушах шумело, перед глазами плавали разноцветные круги.

Я уперлась руками в колючий подбородок, отталкивая графа.

– И вы еще спрашиваете, почему? – я дышала, как после забега. – Вас совершенно не волнует, чего я хочу! Что я – НЕ хочу! Отпустите меня, ради Светлых! – я попыталась оторвать его руку от своих волос.

Йарра встал. Крепко держа меня за запястье, вытащил к камину, а потом толкнул на волчью шкуру. Я отползла подальше от ревущего пламени, не спуская глаз с графа, снимавшего рубашку. Хорошо помню свои ощущения тогда: страх, злость, ярость, ожидание боли – ведь в первый раз всегда больно!

– Ты сама разденешься или помочь?

– Мне нельзя! – выкрикнула я. – У меня регулы!

– Да ну? – криво улыбнулся граф, расстегивая пряжку ремня. – Надо же, как вовремя.

– Да!

– Сними юбки, и если ты не лжешь, я тебя отпущу.

Сердце колотилось где-то в горле. Если я сейчас сама, добровольно начну выпутываться из вороха юбок, это ненадолго отвлечет его, главное – заставить Йарру сдвинуться в сторону. Хоть немного, совсем чуть-чуть, чтобы успеть выскочить из кабинета. Плевать, что я буду простоволосая, в нижней сорочке и панталонах, не будет же он за мной по замку гоняться!

Я завозилась, стягивая платье. Перешагнула через него, сбросив заодно и туфли – в этих колодках я далеко не убегу. Перекрутила пояс нижней юбки, чтобы шнуровка оказалась впереди, нервно задергала узел, стараясь не глядеть на графа.

– Не получается? – обманчиво-мягко спросил он.

– Не заставляйте меня… – прошептала я, заливаясь краской. Краснеть по желанию я уже давно научилась. – Я… Я стесняюсь…

Нет, а если бы у меня действительно были месячные, он бы смотрел, как я достаю окровавленную тряпку из панталон?!

Совесть у него все-таки была – граф отвернулся. А я опрометью бросилась прочь из кабинета, загнанным зайцем побежала наверх, в свою спальню, и с грохотом задвинула засов. Боги, где же Тимар? Где Уголек? Где хоть кто-нибудь? Почему в коридорах никого не было?

– Лира, открой.

Я замерла, делая вид, что меня здесь нет.

– Лира!

И удар.

– Открой, или я выломаю эту лярвину дверь!

Я попятилась, пытаясь скрыться в ванной.

С громким треском сломался засов, зазвенела, катясь по плитам, удерживавшая его металлическая скоба. В спальне было темно, и силуэт Йарры, освещенный факелами из коридора, показался огромным.

– Регулы, значит, – сказал он, плотно прикрывая дверь. – Маленькая врушка!

Между нами был круглый стол, и я отступала вокруг него, не подпуская графа.

– В кошки-мышки хочешь поиграть? – Я не могла разглядеть его лицо в темноте, но голос не сулил ничего хорошего. И к двери он меня больше не подпускал, стоя так, что она постоянно оказывалась у него за спиной. А потом Йарра, оттолкнувшись рукой, проскользил на бедре по столешнице, свалив вазу с цветами, и схватил меня в охапку, зажимая рот.

– Хитрая Лира, – выдохнул он мне в ухо. – Надеялась обмануть меня?

Я брыкалась, лягнула его, мыча бессвязные проклятия.

Йарра охнул и выругался. Перекинул меня через плечо и понес к кровати Тимара, бросил на матрас, навалился, удерживая на месте.

– Значит, хочешь по-плохому?

– Ненавижу вас! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!.. Будьте вы прокляты!

Сопротивление лишь распаляло графа.

– Шильда…

Йарра впился в мои губы, пытаясь снова поцеловать, и я укусила его – изо всех сил, до крови.

– Дрянь!

От пощечины потемнело в глазах. Треск разрываемой сорочки, табачное вино мужского дыхания, грубые руки, боль…

И вдруг все закончилось. Раздался знакомый, такой замечательный, практически родной свист бамбуковой палки и шлепок, с которым она опускается на голое тело. И еще раз. Йарра получил четыре удара, прежде чем скатился с меня, что-то крикнул на родном языке Роха, который я так и не удосужилась выучить.

Вместо ответа Учитель ударил его по щеке тыльной стороной ладони.

– Вон из моего дома! – заорал Йарра. – Чтоб я тебя здесь не видел!

– Ты стал зверь, Раду, – ответил островитянин. – Я уходить завтра. Сейчас я быть с Обезьянка. – И добавил: – Прикройся, Раду. В коридоре слуги.

От удара дверью с потолка посыпалась штукатурка – Йарра ушел.

– Спа… Спаси… бо… – завернувшись в простыню, я сползла на пол, всхлипывая, обняла колени старика.

– Не плакать, Обезьянка. Никогда не плакать и не показывать Раду слабость, иначе он растоптать тебя. Ты понимать?.. Хорошо. Тогда ложись спать. Сегодня я быть, а завтра ты справляться сама. У тебя начинаться сложная дни. Но ты сильная, ты справиться. Я знать, – сказал Наставник, погладив меня по волосам.

Сумрачное утро совсем не было добрым. Заутреню я пропустила, встречая рассвет танцем с лучами – последним перед отъездом Роха. Когда-то я была бы счастлива избавиться от старика, но сейчас понимала, что замок покидает единственный человек, который мог остановить Йарру.

Засов, который вчера сломал граф, был толщиной с мою руку.

Проводить Роха мне не позволили – стражники, пропустив островитянина, скрестили перед моим носом алебарды. Пожав плечами, я вернулась в замок. Тим еще не вернулся, и я позволила себе всласть пореветь, обнимаясь с подушкой. Светлые, ну что со мной не так? За что мне все это? За что боги прокляли меня флером?!

В дверь постучали. Я бы не удивилась, окажись это Йарра – как же, овечку никто не охраняет! – но раздался женский голос:

– Госпожа, его сиятельство велел вам передать…

И торопливый шорох шагов.

После вчерашнего все слуги как вымерли. Они прятались в убираемых комнатах, на кухне, стараясь не попадаться на глаза. И я их понимала – сама бы с удовольствием превратилась в невидимку.

Под дверью я обнаружила небольшую, в пару ладоней, шкатулку. Запертую. Хмыкнув, ощупала ее в поисках скрытых пружин, и, не найдя, засунула шпильку в замок. Внутри лежал символ Светлых – искристая четырехконечная звездочка на черном бархате. Такие носят все послушницы. Рядом – витая серебряная цепочка и записка: «Спящий амулет переноса. Активируется мысленным посылом «Сейчас!». Используй его в момент опасности». И приписка ниже: «Мы с Аланом будем ждать твоего возвращения».

Вот так просто, «мы с Аланом». Ни предостережений, ни угроз. Но почему-то сразу вспомнились виселицы вдоль дороги и головы дезертиров на кольях.

Я спрятала амулет на груди и начала переодеваться в уже опротивевший монастырский наряд: новая, взамен порванной, рубашка, панталоны из хлопчатобумажной ткани, новые нижние юбки, гладкое серое платье. Расчесала и стянула в плотные пучки волосы, надела чепец и опустила вуаль.

Под ложечкой противно сосало, но не от голода, а от волнения. Аппетита не было совсем, я лишь попила воды и лишний раз порадовалась частой вуали на лице, скрывающей припухшие губы. Надеюсь, принцесса живет в отдельной келье – синяки на руках и шее будет сложно объяснить ночными бдениями.

Уже стоя в дверях, я вернулась и сожгла записку Йарры, торопливо нацарапала новую, для Тима, что люблю его и буду скучать. А потом сожгла и ее – не хватало, чтобы еще и Тимар оказался за решеткой. Я перекинула плащ через руку и мысленно попрощалась с комнатой – удастся ли мне обвести Дойера вокруг пальца?

Отряд сопровождения уже ждал меня. Знакомый капитан почтительно поклонился, вслед за ним отсалютовала и его десятка – четыре лучника, шесть меченосцев. Солдаты поблескивали стальными кольчугами под горло, кроме основного оружия у каждого на бедре висел кинжал, а к седлу был приторочен арбалет. Как королевскую особу сопровождают, ей-богу.

Появился граф. Лично осмотрел каждого воина, подтянул подпруги Вороны, сам, подняв за талию, посадил меня в седло. Дамское, демоны побери! Под глазом у Йарры красовался отличный синяк, прокушенная губа распухла, и солдаты старались не смотреть ему в лицо.

– Амулеты переноса, – положил он на ладонь капитану два заряженных авантюрина. – Берегите госпожу, Левайр!

– Да, мой господин! – стукнул себя в грудь капитан.

– Все, отправляйтесь. Удачи, Лаура.

Я не шевельнулась. Больше всего я хотела, чтобы на месте Йарры был Тим. Именно его спокойных, чуть насмешливых напутствий мне сейчас не хватало, только он умел иронично поднимать бровь, одновременно выдавая: «Не пытайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле!» Однажды я слышала, как Тим говорил это Алану, правда, сдобрив смачным «Задницу в горсть и пошел!». При мне таких выражений брат себе не позволял.

Ну что, Лира, попу в горсть и – здравствуй, Лизария!

Нет, не Лира.

Эстер.

Хотите знать, каково это – быть послушницей? Это просыпаться с больной от гула колокола головой и спешить на заутреню, выдыхая облачка пара. По два-три часа стоять на коленях на холодном каменном полу, распевая гимны. Спешить в богадельню – ведь прибившиеся к ней лентяи, то есть, я хотела сказать, убогие, уже проснулись и хотят есть, а одна из задач послушниц – развивать в себе смирение, раздавая еду бедным, при этом мучаясь от голода. И наконец – скудный завтрак: овсяная каша, хлеб, чиар. Снова молитва, а за ней – работа во славу Анары. Принцесса Эстер занималась шитьем, и – с ума сойти! – помогала ухаживать за больными в лечебнице. Принцесса! Сама! Промывала вонючие язвы! Выносила горшки! Делала перевязки и смешивала лекарственные составы!

В три часа дня – богослужение и обед. К этому времени я успевала оголодать настолько, что с удовольствием бы выпила жидкую похлебку, которую раздавала в богадельне. И снова работа, и оставалось лишь благодарить Светлых за то, что сейчас зима и в саду делать нечего. Угадайте, кто ухаживал за деревьями? Кто собирал вредителей? Кто перерабатывал вишню и алычу? Послушницы! Послушницы, лярвин дол! За содержание которых, между прочим, родители и опекуны платили по двадцать золотых в год!

Ужин, и дважды в неделю – бдения в часовне. Будучи в замке Йарры, я пару раз оставалась в храме вместе со Служителем Мийсом, но это не шло ни в какое сравнение с творящимся в монастыре. В приюте Анары не было ни жаровен, ни курильниц, исходящих горячим дымом, ни свечей в каждом углу. Был холодный каменный пол, запрет на плащи и сквозняки, шевелящие ризы. Неудивительно, что каждая первая послушница была простужена, а у некоторых, несмотря на их возраст, до сих пор не было регул.

Ах, да! Привилегии! Принцессе Эстер полагались привилегии, больше похожие на издевательство: по утрам в моей миске с овсянкой плавал крохотный кусочек сливочного масла, а в обед, после бурды, называемой супом, мне полагался десерт – тонкий ломтик хлеба с чайной ложкой меда. И это после свежей форели, молочных поросят и марципанов в неограниченном количестве! А еще у меня была персональная келья в уединенной части монастыря, окнами выходившая в сад, собственная уборная – просто аттракцион невиданной щедрости, правда? – и камин, дрова для которого я должна была носить сама. В количестве трех поленьев. Их хватало ровно на то, чтобы не выдыхать пар, проснувшись утром.

Первые несколько дней все происходящее казалось мне каким-то сюром. Я будто в детство вернулась, с его вечным холодом, голодом, работой до изнеможения. Больше всего хотелось свернуться комочком, чтобы сохранить жалкие крохи тепла, и уснуть. Знаете, я даже завидовала Эстер, которую выкрали отсюда. В башне замка Йарры ей всяко лучше живется, чем здесь.

А потом среди нищих началась эпидемия верзейской лихорадки, и я заразилась. Добрая же Служительница, распоряжавшаяся в богадельне, запретила мне пользоваться лекарственными травами. Подумаешь, легкая простуда! От нее еще никто не умирал. К вечеру легкая простуда превратилась в тяжелую – с жаром, ознобом, головной болью. Помню, я возвращалась с полунощницы[4], держась за стену, и думала только об одном – добраться до кровати, если рухну прямо здесь – быть воспалению легких. А коридор все не кончался, и тонкий свечной огарок приплясывал в дрожащих руках, слепя слезящиеся глаза.

Я даже не удивилась, увидев Йарру. Решила, начался бред, и засмеялась:

– Опять вы… Откуда вы только беретесь, нигде от вас покоя нет…

Неожиданно материальный бред подхватил меня на руки и понес в келью, осторожно опустил на кровать. Накрыл одеялом и снова сдернул его, рассматривая на просвет истертую шерсть.

– Dgorka r’es! – прошипел граф. Укрыл меня своим плащом – таким тяжелым, плотным, теплым – и поднес к губам фляжку. – Пей.

Я поперхнулась, закашляла, и Йарра зажал мне рот, не позволяя выплюнуть горькое лекарство.

– Глотай, Лира.

Маслянистая жидкость обожгла горло, желудок, я покрылась испариной и без сил откинулась на подушку.

– Как вы узнали?..

– Магические шпионы, само собой, – недовольно ответил Йарра, разглядывая келью. Провел пальцем по каменной стене и снова выругался. Ну да. Иней. – …Три полена?!

– Так живут принцессы, – прошептала я. – Хочу обратно на кухню…

Йарра молча разжег камин, сел на табурет возле кровати. Указательным пальцем погладил меня по щеке, стирая слезинку.

Странная это была ночь: мокрый снег за окном и свистящий в дымоходе ветер, треск поленьев в очаге и горечь лекарства, которым каждый час поил меня граф, теплый плащ, благодаря которому я, наконец-то, согрелась, и крепкий поцелуй – его сиятельство наградил меня им перед самым уходом. О Дойере, Алане, Тиме, о моем задании граф ни разу не заговорил.

Плащ он забрал. Помню, я вцепилась в замшу, а Йарра покачал головой:

– Мне не жалко, но сама подумай, что случится, если его найдут.

Зато оставил склянку с зеленоватой мазью – столь маленькую, что она помещалась в кулаке.

– Наноси под ноздри перед посещением госпиталя.

– Спасибо.

Тогда-то он меня и поцеловал – прикусил нижнюю губу. Даже лекарством, которое я пила, не побрезговал.

А с утра все началось заново – молитва, богадельня, лечебница… Верзейская лихорадка – от нее слегли еще пять послушниц, холод по ночам и сосущий голод в течение дня. Бесчисленные убогие, которым требовалось помогать – с тех пор я возненавидела нищих – и вши, которых я едва от них не подцепила. А еще – тонкий аромат пустынной розы от Матери-Настоятельницы, восемь золотых за флакон. Себе эта ведьма ни в чем не отказывала.

В монастыре я полюбила шить. Хотя, мне кажется, я бы что угодно полюбила – в сравнении с работой в богадельне.

Хорошо помню монастырскую комнату для рукоделия – большая, светлая, она выходила на юг. Я усаживалась у окна, наособицу от остальных девушек, механически втыкая иглу в холст, прислушивалась к их разговорам, и тихо радовалась, что исполняю роль принцессы, с которой никто не посмеет заговорить первой, а не какой-нибудь баронессы. Я ведь даже не представляла, о чем беседовать с остальными девчонками – и выдала бы себя первой же фразой. Нет, на полном серьезе обсуждать длину кружев для нижних юбок, виды бусин для волос и ленты для украшения платьев – это выше моего понимания. Вот честное слово. Юбка и юбка. Платье и платье. Сидит, по цвету подходит – что еще нужно? А уж жемчуг в волосах – так вообще извращение. Я знаю, целый вечер проносила.

Дурость достигла апогея, когда кому-то из девушек, чуть ли не контрабандой, прислали роман, и мои товарки, выставив часовую у двери, принялись разбирать любовные сцены с участием жестокого героя и трепетной героини. И они искренне восхищались тем, как он шантажом склонил несчастную к замужеству, а силой – к постели! Дуры. Йарры на них нет… «Решительного, мужественного и неотразимо-грубоватого», ага.

О графе последнее время я думала часто. Монотонная работа, знаете ли, очень способствует размышлениям. И чем больше думала, тем отчетливее понимала, что никуда от него не денусь, что он действительно следит за каждым моим шагом.

Было жутко представить, что когда-нибудь граф… дойдет до конца. И вывод неутешительный – придется терпеть. Не шевелясь, не дергаясь и тем более не пытаясь с ним драться. В идеале – читая молитву, как написано в одном из свитков, входящих в Святую Книгу. Может, если я не стану сопротивляться, все пройдет не так уж и плохо?..

В конце концов, Галия не выглядит несчастной… И его поцелуй, два дня назад, перед уходом… Больно не было. И даже не противно.

Не знаю, что делать. Не представляю, что будет.

Право выбора мне никто не собирается предлагать. А сама… Что я могу – сама?

Могу, конечно, все рассказать Дойеру. Дамы и господа, делаем ставки, сколько я проживу, совершив эту глупость? Еще могу выйти замуж за его сына вместо Эстер.

Даже подумать боюсь, что в этом случае сделает Йарра.

Собственно, все.

Быстрее бы приехали люди Советника. Я с ума схожу от ожидания.

– Ваше Высочество, Настоятельница просит вас пройти к ней в кабинет, – вбежала в помещение для шитья запыхавшаяся послушница, запоздало поприветствовав меня реверансом.

Наконец-то!

– Это срочно? – тем не менее спросила я, не отрываясь от кройки.

– Да, Ваше Высочество, к вам посетители…

Делано недовольно я отложила ножницы и, подобрав юбки, пошла за провожатой. Вообще-то, по монастырю я передвигалась в одиночестве, но сейчас статус требовал фрейлин.

Губы сами разъехались в довольной улыбке, когда Ремайн, Женор и незнакомый мужчина с мокрыми от растаявшего снега волосами поднялись мне навстречу.

– Ваше Высочество, – поклонились они.

– Добрый день, господа, – поприветствовала их я, задержав взгляд на незнакомце. Его внешность будила какие-то странные ассоциации, будто я его видела раньше. Но где? Когда?

Незнакомец испытывающе смотрел на меня, склонив голову к плечу. Стоящий чуть позади него Ремайн сделал страшные глаза, а Женор, все еще с согнутой в поклоне спиной, нарисовал пальцем окружность.

И как это понимать?

Настоятельница повернулась в профиль и обрисовала абрис лица.

О боги!

– Ваше… Величество? – неуверенно протянула я, хватаясь за горло.

– Ну наконец-то, Эстер! Я уж начал бояться, что ты меня не узнаешь! – засмеялся Айвор Третий, король Лизарии и Смежных Гор. Глаза его, несмотря на смех, остались холодными. – Покажи лицо, дорогая, я столько лет тебя не видел!

Дрожащими руками я попыталась отстегнуть вуаль, но пальцы не слушались. И это даже не было притворством: король! Сам король здесь!

Так и не сумев снять сетку, я отбросила ее на темя и рухнула на колени перед Айвором.

– Ваше Величество, – исступленно целовала я его руку. – Брат!

Поморщившись, король поднял меня за плечи.

– Встань, Эстер. Я тоже рад тебя видеть. – Подвел к окну, разглядывая лицо. Потом снял чепец. – Ты уже совсем взрослая, Эстер Кларисса, – констатировал он. И безо всякого перехода спросил: – Регулы начались?

– Н-нет, – покраснела я. – Мне всего тринадцать.

– Моей жене тоже, и она уже беременна.

– Поздравляю вас, Ваше Величество! Я скоро стану теткой?! – обрадовалась я.

– Да. А еще женой. В мае следующего года ты выйдешь замуж за Сорела Эльйена Дойера, единственного сына и наследника Богойра Эльйена Дойера, Первого Советника Княжества Райанов.

И как на это должна прореагировать Эстер? Судя по тому, что о нас ходят слухи, будто мы едим младенцев, не слишком обрадоваться.

– О боги! Ваше Величество! – я снова шлепнулась на колени, обнимая ноги Айвора. – Прошу вас, заклинаю, не надо! Позвольте мне остаться в монастыре! Райаны – это же звери, это…

– Это люди, Эстер. Немедленно встань и веди себя как подобает порядочной леди и верной подданной!

Я помотала головой, и, зажимая лицо ладонями, ковырнула ногтем внутренние уголки глаз, вызывая слезы. Больно схватив за плечо, Айвор поднял меня на ноги.

– Оставьте нас, – скомандовал он, не глядя.

Кланяясь, Ремайн, Женор и Настоятельница исчезли за дверью.

Король толкнул меня в кресло, налил воды.

– Пей! И прекрати немедленно истерику.

Захлебываясь, клацая зубами о стакан, я пролила половину на себя и снова заскулила.

– Пожалуйста, Ваше Величество! Брат… Айвор!.. В память о маме, не отдавай меня им! Я буду твоей служанкой, я подпишу отказ от титулов, только не отдавай меня райанам!

– Это не обсуждается, Эстер. Права крови отказ от титулов не отменит. В конце концов, ты взрослая, ты должна, обязана выйти замуж.

– Но не за райана же!

– За того, за кого я прикажу, – припечатал Айвор. – Ты же не хочешь, чтобы снова началась война?

Я помотала головой.

– Она будет, если я откажу Советнику. Боги, Эстер! – выпустил, наконец, раздражение король. – От замужества еще никто не умирал! Ты едешь в княжество не как заложница, а как невеста!

– А разве есть разница? – убито прошептала я.

– Принципиальная. Тебя не убьют, пока ты не родишь.

Я икнула.

– А потом?..

– Потом не будет.

Король вытащил из кармана бумажный сверток, высыпал из него бесцветный порошок в стакан и развел его водой. По комнате разлился горьковатый запах воробейника.

Ну и сволочь же братец Эстер!

– Пей.

– Это яд? – прошептала я.

– Нет.

– А что это?

– Пей, я сказал, иначе я волью его в тебя!

Я взяла стакан в ладони. Руки дрожали так, что я едва не расплескала содержимое. Нахмурившись, Айвор помог мне пить.

– Молодец, сестричка, – чмокнул он меня в лоб.

– Что это? – тусклым голосом спросила я.

– Прости, Эстер, но моему сыну не нужен конкурент на престол, рожденный от райана. Ты никогда не сможешь иметь детей.

Старательно тараща снова наливающиеся слезами глаза на короля, я часто дышала, имитируя истерику. Айвор признал во мне сестру – это главное. А воробейник все равно не подействует – после буристы мне никакая растительная отрава не страшна.

– Зачем ты так со мной? – прошептала я.

– Не по своей воле, поверь, – дернул плечом король. А у меня как-то резко отпали все вопросы по содержанию принцессы крови едва ли не в хлеву, пусть и золоченом. Никак, Его Величество собирался уморить сестренку, чтоб его душу Корис пожрал! Удивительно, как Эстер умудрилась дожить до тринадцати лет в таких условиях…

– А теперь будь умницей, Эстер. Сейчас я позову людей, которые будут сопровождать тебя в княжество.

– Когда?

– Через неделю, когда будут готовы наряды и приданое.

Я открыла рот, будто собираясь что-то сказать, и закрыла его обратно, натолкнувшись на суровый взгляд Айвора.

– Как прикажет мой король.

– Принцесса, вы обворожительны! Прекрасны, умны… – пел дифирамбы Ремайн. Лейтмотивом его комплиментов было: «Молодец, выкрутилась!» Я согласно кивала – если бы Айвор не признал во мне сестру, я бы первой стала ниже ровно на голову.

От кареты с навязанной мне дуэньей я отказалась, несмотря на то что верхом было холоднее. Зато спокойнее. Эта пожилая, всесторонне добродетельная, и, я уверена, душой и телом преданная короне тетка бесила своей чопорностью и неестественно прямой, будто аршин проглотила, осанкой.

– Ваше Высочество, вернитесь в тепло! – раздавалось каждые полчаса, и я стискивала зубы, чтобы не послать ее в Лес.

– Благодарю, мне не холодно.

Я уже однажды повелась на ее приглашение, удобно разместившись на широком сиденье повозки и согревая руки над жаровней.

– Ваше Высочество! – проскрипела эта старая пила. – Благовоспитанные леди не снимают обувь иначе, как в помещении, а то, как вы ссутулились, – просто неприлично!

Ну да, благовоспитанные леди отмораживают себе ноги, едва не съязвила я. И поняла – не подружимся. Смущенно улыбнулась, обулась, выпрямилась. Ноги в новых, еще чуть тесных сапожках, отогреваясь, пульсировали болью.

– Не морщитесь, держите лицо, – одернула она меня через пять минут.

– Не опирайтесь о спинку, это некрасиво.

Она издевается? Нам до ближайшего города с телепортом почти двадцать часов пути!

– Принцесса, вы ведете себя, как батрачка! – Это когда я зевнула.

– У вас большой опыт в воспитании… слуг, госпожа Мильен? – чуть запнувшись, спросила я. Что такое «батрачка», я знала, но не была уверена, что правильно произнесу это слово на лизарийском.

– Огромный, – отрезала она.

– А в воспитании юных леди?

– Моя племянница – образец для подражания! – гордо заявила дуэнья.

– А ваша племянница – это…

Госпожа Мильен посмотрела на меня как на дурочку:

– Ее Величество Эллина Виктория Мадлен Русси. Вы так плохо знаете историю семейного древа?

– Семейного – отлично, – показала зубы я, – а вот Младших Родов Меота – не очень.

Чудесно! Нет, я догадывалась, что положенная мне дуэнья будет шпионить, но третировать я себя не позволю! Заморозив на лице рассеянную улыбку, я уставилась на мелькающий за окном пейзаж, решая – отравить старую пилу флером или, не мудрствуя, ядом. Плюсы второго варианта явно перевешивали.

На первой же остановке для смены лошадей я сбежала из кареты, шокировав госпожу Мильен тем, что собралась ехать в мужском седле.

– Господин Ремайн, мне нужна трава горицвета, – понизила я голос.

– Я могу узнать зачем? И что это? – так же тихо, чтобы не услышали гвардейцы короля, скакавшие по бокам, спросил Четвертый.

– Успокоительное, – пояснила я. – Достаточно сильное, чтобы моя дуэнья не совала нос, куда не следует, и не ходила за мной как приклеенная.

– Понял, – кивнул Ремайн. – Вы уверены, что это средство сработает, или может потребоваться что-то надежнее?

– Сработает, – кивнула я. – Но если вы вдруг достанете настойку горицвета, а не траву, это избавит меня от необходимости готовить ее самой.

– Я могу избавить вас от госпожи Мильен, – Четвертый придержал коня перед лужей. – Ну и дороги в этой дыре! Что скажете? – вернулся он к своему вопросу.

Я недоуменно посмотрела на Четвертого – он все еще пытается меня проверять?

– Скажу, что вы не будете точно знать, для кого станет шпионить моя новая компаньонка. Спасибо за рассказ! – громко, для солдат сопровождения, присланных Айвором, поблагодарила я.

Дорога вела в сторону, прямо противоположную той, из которой я прибыла. Хотя… Какая там дорога. Вот у нас, в княжестве, действительно дороги. А тут вязкая колея, на которой выбиваются из сил тяжеловозы, впряженные в повозки с моим приданым. Рытвины, глубокие лужи, кое-как забросанные ветками. Короткие промежутки щебенки воспринимались как дар богов.

Со всех сторон нас окружали поля – одни гуляющие, на других посвистывающий ветер обнажал прятавшуюся под снегом озимую рожь. Время от времени к дороге подступали заросли терновника с редкими сохранившимися ягодами, а между холмами мелькали деревеньки с полуразрушенными домами. У нас даже лесорубы – читайте, смертники – лучше жили.

К вечеру, когда я успела проголодаться, промерзнуть, несмотря на лисью шубу, и проклясть все на свете, мы остановились у развилки.

– Принцесса, – церемонно обратился ко мне Ремайн, – есть два пути: проехать еще несколько лиг и переночевать в гостинице на землях барона… А неважно, какого барона, – махнул он рукой, – либо разбить лагерь вон на той поляне. Что бы вы предпочли?

– Ее Высочество предпочла бы безопасность жилья, – влезла дуэнья.

Я неопределенно пожала плечами. Моя воля – я бы поела горячего, отогрелась у костра и поехала дальше.

– Хорошо, значит, в гостиницу, – решил Четвертый.

Ночь прошла спокойно – насколько спокойно она могла пройти в обществе нудящей и пытающейся меня поучать леди Мильен. Совсем я, оказывается, дикая, ничему меня в монастыре не научили, кроме как молиться. Я размеренно дышала и медленно считала до десяти. До двадцати. До ста. И утешала себя тем, что Женор, в сопровождении трех солдат, продолжил путь. Как сказал Четвертый – проконтролировать подготовку телепорта в Княжество. Уверена, по дороге к порталу он обязательно зайдет в лавку травника или алхимика.

Так и оказалось. Советник не поскупился, и Женор купил для меня концентрированную вытяжку горицвета. А подлить его дуэнье оказалось неожиданно просто – когда мы стояли в очереди к порталу, пропуская вперед приданое, я обратила внимание на трясущиеся руки леди Мильен.

– Вам нехорошо? – участливо спросила я, тронув вредную компаньонку за плечо. Сейчас, когда я знала, что придирки скоро закончатся, терпеть ее стало гораздо проще.

– Да, немного, – промокнула леди Мильен лоб. – Ужасно волнуюсь. Эти порталы ужасны! Когда портал становится нестабильным, в место выхода может выпасть только голова… Или рука…

– Леди, неужели вы верите в эти сказки, – прогудел городской маг, наблюдавший за перемещениями. – Нестабильным становится один портал из тысячи, и то в случае катастрофической нехватки магии!

– А у вас с магией все в порядке? – спросила я. Не то чтобы испугалась, но леди Мильен кого угодно могла заразить нервозностью.

– У нас все в полном порядке, Ваше Высочество, – поклонился маг. – Когда вы будете готовы, я провожу вас к порталу, и, если будет угодно, покажу активирующие его накопители.

– Благодарю, – отхлебнула я горячего чиара. – Леди Мильен, у меня есть успокоительные капли. Если хотите…

– Хочу, – закивала дуэнья. – Мне дурно становится, когда я думаю о порталах!

Ремайн и Женор округлили глаза, когда я достала заветный флакон и щедро накапала горицвет в глинтвейн прямо при маге. А я похвалила себя, что не стала заказывать магически усиленную настойку, которую мог бы почувствовать одаренный.

– Горько, – сморщилась дуэнья.

– Ничего, зато сейчас вам станет легче, – заглянула я в ее начавшие туманиться глаза. Хм, следующую дозу урежу вдвое. – Скушайте пирожное.

Леди Мильен послушно проглотила марципан и уставилась в одну точку прямо перед собой. Кажется, я перестаралась. Или горицвет лег на вино? Вот брыг! Я потерла переносицу и села в кресле поудобнее, наблюдая за снующими по коридору гвардейцами, переносящими сундуки и свертки, за работой мага, активирующего и вновь захлопывающего портал, за нервным градоправителем, то пытающимся чего-то добиться от капитана сопровождения, то кланяющимся мне, когда замечал, что я смотрю в его сторону.

С ратушей вообще вышел презабавнейший казус – они даже не подозревали, что через их город поедет принцесса, пока им, словно снег на голову, не свалился Женор с требованием забронировать телепорт. Можете себе представить? Я – с трудом. А когда мэр предложил устроить прием в мою честь, кто-то сверху очень быстро прикрыл его инициативу, и мне, ну ладно, Эстер, пришлось довольствоваться растерянной почтительностью городского управителя и подносом с пирожными.

Можно, конечно, было бы порассуждать о безопасности, о путешествии инкогнито, о дорогом грузе, но на деле выходило, что Айвор изо всех сил старается сделать так, чтобы о принцессе не знали. Забыли. И у него это отлично выходило.

В замке Дойера я прижилась, всеми фибрами души прочувствовав, что это такое – быть принцессой.

Советник обеспечил мне все мыслимые и немыслимые удобства, а любое мое желание исполнялось буквально в течение нескольких минут. Видимо, Дойер все-таки наводил справки о житье-бытье Ее Высочества в монастыре, и сейчас играл на контрасте. Была келья – вот тебе покои размером с молельный зал монастырской часовни. Было одно платье – получи десяток личных портних и самые лучшие ткани. Была скудная еда – вот тебе обед из двадцати блюд. Строгий уклад с ночными бдениями – и возможность валяться в постели столько, сколько угодно, а вместо изнурительной работы во благо ближних – бесконечная череда балов, игр, охот. Не могу сказать, что мне это не нравилось. А если уж совсем честно – я купалась во всеобщей заботе, внимании, лести. Это так отличалось от жизни, к которой я привыкла. Я наконец-то узнала, как живут желанные дети, которых любят и безбожно балуют родители. Мне даже не приходилось притворяться, при виде подарков и сюрпризов мои глаза сияли абсолютно искренним счастьем. Мысли о том, что все это предназначалось не мне, а Эстер, я гнала.

Больше скажу. Я очень быстро забыла, что Тим остался бездомным сиротой по вине Дойера. Наверное, это неправильно, подло. Но… Я не знала человека, который был отцом Тимара. Для меня он был просто именем, именем и родовой татуировкой, бледные искры которой я тщательно скрывала рукавами, либо длинными, по локоть, перчатками. И все.

Знаете, если бы не Алан, не Тимар, оставшиеся в руках Йарры, я бы вышла замуж за Сорела. Честно. Он мне нравился еще с тех пор, как, не побоявшись князя, вступился за безвестную девчонку-бастарда.

Сорел был похож на забавного черно-белого медвежонка, из тех, что всю жизнь проводят в зарослях бамбука. Смешной, немного нелепый, по-детски неуклюжий, несмотря на свои двадцать два года. И такой же по-детски ранимый, нелюбимый отцом и тайно презираемый сверстниками.

Сорел прекрасно понимал, что его внешность – далеко не девичья мечта, и встречал все мои попытки подружиться недоверчивым прищуром сливово-черных, с золотистыми точками глаз. И это на фоне вьющихся вокруг смазливых пажей и молодых рыцарей, провозглашающих меня дамой сердца, а на деле желающих лишь… просто желающих, подкупало еще больше. Знаете, что я видела за нарочито сурово поджатыми губами Сорела и полным равнодушием к охоте, молоденьким служанкам, турнирам и другим рыцарским забавам? Отнюдь не трусоватость, на которую мне намекали, но абсолютное отсутствие жестокости. А еще чистый, незамутненный разум, благородство и умение сопереживать. Но каждый раз, когда я пыталась сказать ему об этом, парень принимал мои слова в штыки и сбегал. Сбегал – от меня! Да любой из присутствующих здесь был готов душу заложить за возможность поцеловать мне руку, прокружить со мной тур вальса! А этот – сбегал. Пару раз я даже слышала, как Дойер распекал его за недостаточное внимание к моей особе.

Потом, осторожно расспрашивая слуг и приставленных ко мне фрейлин, я все-таки докопалась до причины. В семнадцать лет, через год после нашей первой встречи, Сорел влюбился в дочь баронета, часто мелькавшего при дворе Советника. Девушка была мила, красива и, казалось, искренне им восхищалась. На деле же – плевать на него хотела, потешаясь над его неуклюжими ухаживаниями, болезненной полнотой и вечным румянцем во всю щеку.

Не знаю, кто донес Сорелу о ее словах. Слуги ли, пажи ли, кто-то из посмеивающихся над влюбленным мальчишкой рыцарей. Не удивлюсь, если это произошло с подачи Дойера, следившего, как бы сын не женился тайком на неподходящей девице. Сорел перестал замечать бывшую возлюбленную, стал угрюмым, как медведь-шатун, и на несколько лет исчез из глаз общества. Где он был – никто, кроме Советника, не знал, вернулся же юноша всего за пару месяцев до моего приезда, все таким же недоверчивым и нелюдимым. Большую часть времени он проводил в отдельной башне, спускаясь лишь к ужину.

– Что ты хочешь от меня? – услышала я однажды. – Жениться на ней? Я женюсь. К деторождению я способен, ты в этом уже убедился. Но дифирамбы ей петь в толпе других идиотов – уволь!

Сбросив туфельки, я прокралась вдоль стены, заглянула в соседний коридор. Дойер, злой, раскрасневшийся, держал сына за плечо, его другая рука то сжималась в кулак, то разжималась.

– Слюнтяй!

– Как вам будет угодно, отец. – Сорел вырвался, зашагал к лестнице неровной походкой. Дойер, тяжело дыша, исподлобья глядел ему вслед. Зло плюнул и опустился на банкетку, растирая грудь напротив сердца.

Подобрав обувь, я вернулась в свои покои, выгнав всех, кроме вечно сонной, а потому ничуть не мешавшей дуэньи. Что же мне делать? Я избавилась от соглядатая Айвора, но Дойер окружил меня такой толпой потенциальных шпионок, что на них горицвета не напасешься! Фрейлины будили меня, одевали, сопровождали в часовню, на обеды, на балы, на прогулки – везде! Я и сейчас чудом сбежала от них, оторвавшись всего на сотню локтей. А мне нужно, просто необходимо каким-то образом оказаться в той части замка, где живет Дойер с сыном! И единственная возможность сделать это, не вызывая подозрений, – подружиться с Сорелом. Тогда, при наличии присутствия дуэньи, конечно, я могла бы спокойно гулять по хозяйскому крылу.

Я не хотела связывать Сорела флером. Могла бы, но не хотела. Приказ Йарры был четок – утопить Советника. О том, чтобы еще и испоганить жизнь его сыну, граф не говорил. Граф… Маленькая холодная звездочка телепортационого амулета, которую я никогда не снимала, постоянно напоминала о Йарре. А недавно мне, как невесте сына Первого Советника, пришел подарок от Второго – набор для рукоделия в резной шкатулке из эбенового дерева, инкрустированной на боковых панелях полудрагоценными камнями. На крышке были изображены юноша и девушка в обрамлении диких роз и терновника. У юноши было лицо Алана.

Вот так. С одной стороны – Сорел, с другой – Алан. И кого-то из них я должна предать.

Помню, как плохо мне тогда было. Я держала лицо, восхищаясь шкатулкой, улыбалась на торжественном обеде, танцевала с каким-то рыцарем, отвечая невпопад на его слова. И даже в своей комнате, в своей постели не могла дать волю слезам, потому что рядом посапывали две фрейлины. Тогда я ушла в ванную.

Под потолком плавал магический светильник, разбрасывая брызги рассеянного света на украшенные изразцами стены, тихо перешептывались струйки фонтана в центре бассейна. Я заперла дверь и тяжело сползла по ней, кусая губы. Что же делать? Отхлебнула вино из графина, прямо через край. Хотелось хоть как-то отрешиться от жуткой реальности. Глоток, другой… Половина. Дно. И ничего, ни малейшего опьянения! Будь проклят Йарра со своей буристой! Я даже напиться теперь не могу, для меня что вино, что вода – один брыг!

Сбросив ночную рубашку, я голышом нырнула в бассейн. Вода была холодной, непрогретой. Размашисто загребая руками, я плавала от края до края, пока дыхание не сбилось, а мышцы не начали гореть. Хотелось выпрыгнуть из воды одним мощным прыжком, но я сдержалась – вдруг за мной следят не только шпионы Йарры? Хватит и того, что принцесса, оказывается, плавать умеет. Придерживаясь за поручень, поднялась по ступеням, завернулась в полотенце, обсыхая. Холодная вода взбодрила, промыла мозги, помогла отрешиться от сентиментальности. Если я предам Йарру – Алан умрет. Если я предам Дойера – его сместят, он потеряет титул, возможно, земли. Вряд ли жизнь. Сорел, как мне кажется, даже не заметит этого – чихать он хотел и на феод, и на дело отца – иначе давно был бы устроен где-нибудь при князе. Так что…

Скрываясь от лордов и раздражающе-шумных фрейлин принцессы, Сорел наложил на себя заклинание для отвода глаз и наконец-то спокойно, без шлейфа из хмыканья и завуалированных насмешек, шел по коридору. Магом он был аховым, одно название, но это заклинание знал в совершенстве – слишком уж часто приходилось его использовать. Оно же было его первым, интуитивно удавшимся, причем так хорошо, что найти Сорела смогли только псы-ищейки – человеческий глаз не задерживался на кресле в эркере, соскальзывая на окружающую обстановку.

Сначала отец обрадовался. Обрадовался так, что тайком возил его на Змеиный Архипелаг, в школу магов. Сорел отлично помнил его возбужденный вид, руку, лежащую на плече, гордый взгляд – сын, урожденный райан – маг! Еще он помнил качку – корабль шел в сезон штормов, духоту каюты и скалы Змеиного, похожие на шипы спины дракона. И легкость. Невозможную, непередаваемую легкость от контакта с местами силы, которыми был усеян архипелаг. Сорел как впервые задышал полной грудью, жадно глотая насыщенный, будто после грозы, воздух, как никогда четко рассмотрел кожистые листья деревьев в Саду Ожидания – каждую жилку, каждое устьице, птиц в небесах, и – чудо из чудес! – мелких букашек в сияющих каплях росы на паутине.

Потом было разочарование – когда узнал, что его Дар ничтожен не то что по меркам магов высоких ступеней, но даже по сравнению с кандидатами в ученики. Невидимость, кратковременные иллюзии и, если приложит усилия, умение заряжать амулеты – таков был вердикт осматривающего Сорела мага. Ну и заклинание погоды, да. Очень, очень полезное умение для сына графа и Первого Советника. «Как знахаришка лизарийский, Тьма тебя побери! – ругался отец, отсчитывая плату за проверку. – Тьфу!»

Раньше отец ругался часто – рыхлая полнота, испорченные полуночными чтениями глаза, слабые руки, не способные натянуть тетиву. «Да что ты лук тискаешь! Это оружие, а не шлюха!» Потом просто перестал замечать, махнув рукой на сына. «Ничтожество… Сделаешь внука – и проваливай в свой монастырь! Или где ты там прятался последние годы…»

Прятался Сорел в Обители Шорда-целителя, на границе Лизарии и Степи. Монастырь был построен еще до Последней Войны и больше напоминал крепость – высокие зубчатые стены, сторожевые башни, каменные постройки со следами старых пожаров. Говорят, в древности они пережили атаку огненных драконов и выстояли. Сорел любил бродить по темным полузаброшенным коридорам, с наслаждением обонял пряные запахи степи, не гнушался уходом за больными и работой во славу Целителя. Там он был на месте. Своим. Никто из братьев по Шорду не обращал внимания на его темно-русые со странными светлыми прядями волосы, на густо-черные, с желтоватыми искорками у самых зрачков, глаза, на вечную одышку, возникающую при малейшем усилии. В монастыре о нем судили по делам. Не по отцу, не по роду, но по тому, что Сорел прекрасно читал на мертвом ассаши, переводя и расшифровывая рецепты лекарств, по тому, как он ночами просиживал над больными, меняя повязки, пеленки, нанося мазь на отвратительные струпья, по тому, как радовался юноша коротким запискам от двоюродных сестренок – единственных, кому он был небезразличен.

Письмо от отца пришло прошлым летом, когда степь уже начала выгорать. Воздух дурманяще пах цветущей акацией, а в гриве коня, на котором прибыл посыльный, запутался пух тополей. «Ты нужен мне, ты нужен нашему роду. Приезжай».

«Ты нужен». Эти два слова перевернули, перетряхнули его. После предательства Ксейны Сорел думал, что смог излечиться от глупых иллюзий, но… «Ты нужен мне».

– Езжай, – разрешил Настоятель.

И вот он снова в княжестве, снова дома, снова изгой.

– Сделай ей сына и катись куда хочешь – хоть в Степь, хоть к демонам! За что боги наказали меня таким наследником?!

– А почему бы тебе самому на ней не жениться, отец?

– Потому что твоя мать не желает подыхать!

Матери Сорел не знал, его отобрали у нее сразу после рождения. Как он потом подслушал – Дойер женился на дочери бывшего княжеского дознавателя, семнадцатилетней девушке с разумом пятилетнего ребенка, в приданое которой входили ограненный, способный накапливать силу бриллиант, богатое поместье и толстый конверт, набитый компроматом на прежний Совет Четырех. Так тридцать лет назад зажглась звезда Первого Советника.

– Ваша светлость, – переломился в поклоне слуга, – граф Йарра просит аудиенции.

Князь Луар, скармливающий любимой своре куски оленины, недовольно поморщился.

– Что, прямо сейчас?

Слуга поклонился еще ниже, не смея поднять глаз на господина.

– Он говорит, это важно, ваша светлость.

Князь бросил в вольер очередной кусок мяса, наблюдая за грызней.

– Проводи его сюда.

– Хорошо, ваша светлость, – лакей отступал спиной вперед, пока князь не соизволил отвернуться, и лишь потом бросился исполнять веление хозяина.

– Его светлость князь Луар примет вас, – дав себе секундную передышку перед входом в галерею, где отдыхал граф, чинно молвил слуга. – Он сейчас на псарне.

– Я знаю, где это. Можешь не провожать.

Псарня находилась за внутренней стеной, там же, где и казармы. Принимая приветствия у встречных офицеров, Йарра вдруг подумал, что где-то здесь, в одном из этих серых безликих зданий в четыре этажа, родилась Лира. Кем были ее родители? Отец – безземельный рыцарь, не успевший дать ей имя рода, а мать? Вряд ли простая крестьянка – слишком уж утонченной, слишком хрупкой была Лира для дочери деревенской девки.

Нашел о чем размышлять перед встречей с князем.

Псы Луара были его гордостью. Сеттеры, гончие, ягдтерьеры – необычайно умные и специально натасканные для охоты собаки жили в вольерах, мастифы, весом превосходящие взрослого мужчину – в отдельных клетках. Мастифов князь любил больше всего – именно этих псов наивного абрикосового цвета он держал для травли медведей… и пленников.

– Ваша светлость, – склонил голову Йарра.

– Граф, – кивнул в ответ князь. – Чем обязан счастью вас лицезреть?

Йарра обвел взглядом свиту Луара.

– Мы не могли бы побеседовать наедине? В идеале – в помещении.

Князь с насмешкой обвел приближенных взглядом, картинно закатил глаза, пошевелив напомаженными усами. Послышались смешки.

– Секреты-секреты… Господа, раз уж сам Райанский Волк просит меня о приватном разговоре, – развел он руками, – как я могу ему отказать?

Йарра с каменным лицом смотрел на князя сверху вниз.

– Благодарю вас, ваша светлость.

– Следуйте за мной, граф, – молвил Луар, отерев руки от крови влажным полотенцем. – Надеюсь, вы сочтете мой кабинет достаточно интимным.

Лизоблюды снова угодливо зафыркали, но под взглядом Йарры быстро сникли. О злопамятности Волка ходили легенды.

Обратный путь в замок был куда как медленнее. Его светлость требовал раболепия – Йарра лишь головой качал, наблюдая, как спешивались курьеры, солдаты бросали тренировку – и все ради того, чтобы поклониться князю.

– Ну-с, и о чем вы хотели поговорить? – Князь налил себе вина, уселся в кресло, положив ногу на ногу. – Угощайтесь. Черное вино, очень, очень недурственное.

– Благодарю, но, если вы не возражаете, позже.

Князь дернул плечами, отхлебывая густой напиток. Йарра ему не нравился – слишком уж независимым был Второй Советник, слишком большой вес он имел в армии и флоте. Впрочем, Луар не выносил всех и каждого из Совета Четырех, органа, созданного специально, чтобы ограничивать его власть.

Йарра достал из нагрудного кармана серый камень, размером чуть меньше лесного ореха, с хрустом раздавил его.

– Алмаз призыва? – удивился князь, когда на руках графа материализовалась металлическая пластина со впаянным в угол насекомым. – Дорогое удовольствие.

– Я уверен, оно окупится сторицей, ваша светлость, – растянул губы в улыбке Йарра. – Ведь вы щедро наградите меня, узнав об измене Первого Советника.

– Что?! – Луар поперхнулся, закашлял, брызгая вином.

«Свинья», – подумал Йарра при виде расплывающихся на бежевом жилете пятен.

– Измена?! – справился с собой князь.

– Вы же знаете о магических шпионах, ваша светлость? – скорее для проформы, спросил граф. – Перед вами то, что видел один из них. Если желаете, можете пригласить мага, чтобы он засвидетельствовал подлинность записи.

– Сначала я посмотрю ее сам, – отрезал Луар. Сбросил испачканный жилет, наполнил кубок и снова уселся в кресло, только теперь уже не вальяжно, а хищно, как почуявшая добычу горгулья.

Йарра положил раскрытую ладонь на матку ос-шпионов, позволяя ей узнать хозяина. Насекомое дернулось, расправив крылья, загудело и снова съежилось, лишь брюшко замерцало золотым, а на платиновой пластине появилось четкое изображение хорошенькой девичьей мордашки.

– Это кто?

– Лира, она же Лаура Орейо, моя подопечная.

– Орейо… Орейо… – задумался князь. – Что-то знакомое.

– Электрум, – подсказал граф.

– Да! – вспомнил Луар. – Но я думал, у барона сын.

– Законный сын Тимар и признанный бастард Лира.

– Хорошо… Дальше.

А дальше были рваные картинки, время от времени сопровождающиеся комментариями графа.

– Монастырь Анары, где жила принцесса Эстер… Как видите, Лира заменила ее. Король Айвор Лизарийский… Замок Дойера… Церемония помолвки… Лира и сын Советника… Хозяйское крыло замка. Обратите внимание, – остановил запись граф. На пластине застыло изображение длинного коридора. Потолок теряется в темноте, пара светильников медленно плавает у пола, освещая ковер. – Видите, магсветы расплываются, не имеют четких контуров?

Князь неуверенно кивнул.

– Источники света выглядят так, если перед ними волшебное плетение. В данном случае – заслон, не пропускающий чужих.

Девушка на записи замерла, напряженно вглядываясь в темноту, а потом бросила в коридор яблоко. В двух шагах от дверного проема яблоко вспыхнуло, оставив горстку пепла.

Луар всем телом повернулся к Йарре.

– Откуда у Дойера такой маг?!

– Не маг, ваша светлость, – покачал головой граф. – Очень крупный накопитель.

– Все равно, откуда?!

Йарра развел руками.

– Продолжим?

– Да, давайте дальше.

– Снова Лира и Сорел. Смотрите, он дает ей право прохода на охраняемую территорию. Библиотека, ничего интересного… Кабинет Дойера.

– Жаль, у вас нет звука. Вы специально его стерли?

– Шпион был уничтожен, и это все, что удалось сохранить из увиденного им, – ответил граф.

– По глазам вижу, врете, ваше сиятельство, – погрозил пальцем князь. – Сюзерену врете! Ладно, что там дальше?

– А дальше кабинет Дойера и тайник с его перепиской.

Девушка, воровато обернувшись, спряталась за столом так, чтобы ее не было видно со стороны двери, и разложила письма на полу. Посветила на них свечкой и сразу же начала убирать.

Йарра остановил запись.

– Полюбуйтесь, ваша светлость.

Подслеповато щурясь, князь приблизил пластину к глазам. По мере чтения он бледнел, краснел, дернул ворот рубашки, распуская воротник.

– Ублюдок, – протянул он. – С-сучий потрох… Я его на кол посажу! Я весь его род под корень изведу!

Граф довольно наблюдал за бушующим Луаром.

– Второй шпион выжил, – вставил он, когда князь замолчал. – Запись со звуком.

Собаки, мимо которых вели Сорела, не лаяли, лишь глухо ворчали, скаля трехвершковые зубы. Не мастифы – чудовища! Каждый доставал ему до пояса, а самый крупный, серебристо-оленьего цвета, до груди. Их желтые, слишком разумные для животных глаза пристально следили за юношей.

– Я добр и даю тебе час форы, – дохнул кислым перегаром князь. – Даже, пожалуй, два. Беги, – похлопал он Сорела по щеке.

Оглядываясь на собак, на придворных, на все еще закованного в колодки отца, Сорел припустил со двора. Один из лордов, веселясь, отвесил ему пинок пониже спины и заржал, когда парень упал. Стиснув зубы, Сорел поднялся и побежал по дороге в сторону гор.

Сил хватило всего на поллиги. Сорел никогда не был бегуном, сердце начинало выскакивать из груди даже от быстрого шага, а уж теперь, с раненой ногой и одеревенелым от ночи в оковах телом… Юноша согнулся пополам, хрипя и задыхаясь, сплюнул клейкую слюну.

Боги, что же делать? Куда бежать?

Что, что натворил отец?!

Где Эстер?

Последний вопрос не давал ему покоя всю ночь. Принцессы не было среди пленных, и Сорел искренне надеялся, что хотя бы ее оставят в живых. Хорошо, что они не успели пожениться… Юноша видел, как рыцари князя убивали всех, кто принадлежал к роду Дойер – стариков, женщин, детей. Отец, что же ты натворил?

С утра Эстер нездоровилось, и Сорел завтракал в одиночестве. Поел, сел за книги – вчера ему привезли чудный свиток на ассаши, требовавший перевода. Юноша не сразу понял, что значат вспышки в небе и громкие хлопки телепортов, а когда сообразил, запихнул свиток за пазуху и, натянув невидимость, бросился к покоям принцессы. Каким-то чудом он смог уничтожить двух нападавших и ранить третьего, прежде чем на невидимого убийцу набросили металлическую сеть. Иссушая себя, парень ослепил солдат князя иллюзией фейерверка и выпутался из невода. Ему удалось приблизиться к спальне Эстер еще на два перехода, прежде чем в ногу впилась стрела. На этом геройство кончилось – его заковали в колодки, не позволяющие сделать элементарного пасса.

Сорел свернул с главной дороги и побрел к реке, надеясь сбить собак со следа. Или хотя бы выиграть время. Или подороже продать свою жизнь. Его хватит еще на несколько иллюзий, и если он убьет хотя бы пару псов, это будет мелкой, но все же местью его светлости. Нужно только добраться до скал за рекой.

Оступаясь и оскальзываясь, Сорел спустился к воде. Умылся, шумно фыркая, прополоскал рот и побрел по мелководью к броду. Солнца не было видно, но внутренние часы подсказывали ему, что время на исходе. Бедро болело и кровило, оставляя на воде розовые кляксы. Илистое дно засасывало ноги по щиколотку. У самого брода Сорел чуть не утонул, провалившись в яму под корягой. Забил руками, взбаламучивая тину, наглотался грязной воды, а когда наконец выбрался, увидел огромного серебристого мастифа, стоящего на высоком берегу в сотне локтей.

Пес не скалился, не рычал. Он просто поднял голову и завыл, подзывая стаю, а потом, не спуская глаз с человека, начал спускаться к воде.

– Анара, помоги, – выдохнул Сорел и из последних сил побежал по броду к другому берегу. Упал, окунувшись в воду. Напрягая дрожащие руки, поднялся и сел. Затравленно оглянулся на приближающегося пса и пополз к зарослям рогоза.

– Анара, помоги…

Появились остальные псы. Повинуясь рычанию вожака, прыгнули в воду.

Загоняют, понял Сорел. Хватаясь за камыш, поднялся – и проклял все на свете: судьбу, жизнь, отца. Свое неуклюжее тело, не способное к защите.

По берегу реки, по тому самому, на который он выбрался, скакал всадник. Сорел узнал рыжего жеребца и истерично хихикнул – вот она, ирония! Этого коня ему подбирала Эстер для уроков верховой езды.

Сорел напрягся, сплетая заклинание. Если бросить под ноги коню иллюзию кобры, то есть вероятность, что он сбросит седока.

Серебристый мастиф крупными скачками несся по броду, скалил зубы, приближаясь к жертве.

Псы уже переплыли реку и, порыкивая, обходили Сорела с двух сторон. Юноша сбросил с рук змею, приготовленную для всадника. Огромная королевская кобра зашипела, раздувая капюшон, и кинулась на собак. Взвизгнув, один из мастифов отскочил, но второй придавил змею лапой, и иллюзия истаяла. Обманутый пес зарычал и прыгнул на юношу.

Удар выбил воздух из груди парня, тяжелые лапы придавили к земле, а шею сжало тисками зубов. Натасканный пес не собирался убивать жертву без приказа хозяина.

– Анара, помоги…

И вдруг давление пропало – сначала с шеи, потом и со спины.

– Слезь с него! – услышал Сорел невероятно, невозможно знакомый голос, а за ним – звук удара по собачьей морде.

С трудом перевернувшись, щуря слезящиеся глаза, юноша потрясенно смотрел, как хрупкая девушка раздает оплеухи мастифам.

– Плохой пес! Очень плохой! – ругалась она, крепко держа за ухо вожака.

Пес скулил, скреб лапами, протирая землю брюхом. Другие собаки ползали перед ней, вертясь и хватая хвосты, как слюнявые щенки.

– Сорел, ты в порядке?

– Эстер?!

– Пошли вон! – топнула ногой принцесса, больше похожая сейчас на оборванку – утреннее платье, разорванное по бокам до самых бедер, едва прикрывает колени, рукава оторваны, кисти рук обмотаны обрывками кружев. А на ногах – мужские ботинки.

– Нет времени что-то объяснять, – покачала головой девушка. – Поднимайся! – протянула она руку.

Закряхтев, Сорел попытался встать сам.

– Идиот, сейчас не до церемоний! – рявкнула Эстер, хватая его за шиворот и вздергивая вверх.

– В сумке еда, лекарства и немного денег – все, что у меня было. Во внутреннем кармане украшения – продай их, но не целиком, а вынув камни. У тебя есть трое суток, чтобы добраться до Меота.

Сорел взгромоздился на коня.

– Кто ты? – спросил он.

Девушка грустно улыбнулась.

– Лира. Помнишь маленькую девочку, которую ты опекал в замке Йарры?

– Ты?!

– Я. Не задерживайся, Сорел.

Лира шлепнула коня по крупу, направляя, а потом повернулась к псам:

– Голос! – скомандовала она.

Вожак завыл, подзывая остальную свору и всадников.

– Молодец, – похвалила собаку девушка. – За мной!

Пригибаясь под ветками, купавшимися в воде, оббегая заросли рогоза и следя, чтобы псы оставляли четкий след на берегу, девушка уводила охоту к скалам – в сторону, противоположную той, куда направился Сорел.

Аналог виски.

К. Бальмонт. Колыбельная песня.

Вид скрипки, в которой на одну струну меньше.

Полуночная молитва.