Броня тихо шелестела сервоприводами, под ногами звонко похрустывала смесь песка и запёкшегося шлака непонятного происхождения. Воздух пах гарью, но это было прекрасно: во-первых, очень грело душу понимание, что именно горит, а, во-вторых, он хоть чем-то пах. На кораблях и станциях воздух отфильтрован до полной стерильности, смешан в идеальных для функционирования человека пропорциях, и после многих лет вдыхания этой смеси любой запах несёт блаженство. Конечно, по инструкции снимать шлем на планете запрещалось, но сейчас даже кириос[1] Наказатель пренебрёг этим правилом, что о многом говорило.

Окружающий пейзаж полностью соответствовал запаху и несказанно радовал глаз. Развороченные до полной неузнаваемости и неопределимости изначальной конструкции здания, похожие сейчас на застывшие причудливые наплывы вулканической лавы, курились серыми и чёрными дымками. Кое-какие объекты, впрочем, ещё можно было опознать. Например, вот этот бледно-зелёный сталагмит в пятнах гари — остатки орудийной турели. Просуществовавшей, к счастью, очень недолго, что было поводом для гордости за своих бойцов.

На фоне этой гари ослепительно-белые доспехи космодесанта выглядели особенно эффектно. Хотя цветом своим они были обязаны науке, а не эстетическим чувствам кого-то из генералитета или Её Императорского Величества, да будут их дни долгими. Материал, из которого делалась эта самая броня, носил гордое название «титанид» (не от созвучного химического элемента, а от тех самых изначальных архаичных чудищ, что боги вынули из Тартара в помощь смертным) и, помимо прочности и устойчивости ко всем основным видам излучений, обладал вот таким ярко-белым цветом и отвратительной адгезией. То есть, покрасить его при желании можно было, но стоило это столько же, сколько два полных комплекта брони. Так что все космодесантники вынуждены были носить исключительно белоснежную броню, периодически ненавидя этот приметный цвет лютой ненавистью. С другой стороны, уже много лет из-за этих самых доспехов их называли Белой Смертью (наравне с сахаром, солью и блондинками, на тему чего порой не проходился только ленивый; но издалека, ибо жизнь дороже), или Белой Чумой, и были они для всех противников Империи Терры воплощённым страхом. Потому что не знали пощады, и слово «невозможно» для них не существовало.

И вот сейчас, в ярко-алых закатных лучах на черном фоне сгоревшей планетарной базы Альянса Иных (сами-то они себя называли «Альянсом исконных обитателей галактики», но людям на то было плевать), все грозные прозвища казались особенно оправданными. Белый, алый, чёрный — цвета Империи.

Ровно две с половиной сотни лет назад именно отсюда началась война. И вот теперь Скальд вслед за Голубой Землёй вернулся в лоно Империи. Пока номинально, но это было делом времени.

Алый центурион восьмой центурии первой когорты второго легиона «Гамаюн» Олег Лиходеев шёл через останки последней цитадели Скальда к месту сбора командного состава, с искренним удовольствием разглядывая по дороге лежащий в руинах оплот Альянса. В какой-то момент под ноги попался омерзительно-склизкий труп хильтонца, с выгоревшей защитной скорлупой выглядевшего довольно жалко. Центурион не дал себе труда перешагнуть тело, и одно из четырёх головоподобных образований, попавшее под ногу, с лёгким влажным хлопком лопнуло под титанидовым ботинком. Серовато-синяя масса на несколько мгновений испачкала щитки брони, но быстро стекла, не оставляя следа. Внутренний скелет хильтонцев, в отличие от наружного, особой прочностью не отличался. Лиходеев иронично хмыкнул; звук показался ему забавным, но не настолько, чтобы с детской радостью прыгать по остальным «головам».

Уважения к трупам врагов мужчина не испытывал и в ранней юности, что уж говорить о теперешнем Олеге?

До импровизированного полевого лагеря оставалось совсем немного: обогнуть остов какой-то башни, перейти вброд небольшую речушку, и там, за остатками укреплений и огневого рубежа, присоединиться к остальным командирам. Но в этот момент ожила кацалиоцли; кажется, его желал слышать кто-то из своих.

«Кем-то» оказался триарий шестой роты Алексис Канарис, довольно мелкий для космодесантника эллин, отличавшийся фантастической живучестью, как заговорённый.

— Чего тебе, Алексис? — с лёгким недовольством проговорил Олег, отвечая на вызов.

— Слушай, тут мои ребята такое нашли… В общем, тебе бы взглянуть. И, мне кажется, не мешало бы вызывать Наказателя, — голос триария звучал удивительно напряжённо и нервно, что с этим даже чрезмерно жизнерадостным мужчиной случалось крайне редко.

— Может, ты мне лучше покажешь? — уже вполне раздражённо возразил центурион, в это время как раз подходивший к реке.

— Олег, я тебе серьёзно говорю, лучше тебе на это взглянуть самостоятельно, своими глазами, — не впечатлившись настроением командира, отозвался эллин и оборвал связь, бросив напоследок маячок на собственное местонахождение.

Прикинув координаты к окружающему пространству, Лиходеев вздохнул и свернул с намеченного пути. В конце концов, крюк оказался довольно небольшой, а Канарис при всех своих недостатках был не из тех, кто не может разобраться с мелочами самостоятельно, и если уж он зовёт командира, значит, дело того стоит.

Поленившись огибать перегородившую путь между двумя зданиями стену и определив с помощью кацалиоцли, что за ней никого нет, алый центурион вскинул висевший на плече тяжёлый энергон. В силовой броне это тридцатикилограммовое орудие казалось почти невесомым. Энергон бесшумно плюнул прозрачным шариком магнитной ловушки, наполненной серебристой тускло мерцающей субстанцией. Снаряд с величественной неторопливостью доплыл до чудом уцелевшей стены. Мгновенная заминка, яркая вспышка — и кусок стены сменила дыра с оплавленными чёрными краями.

Переходя остывающую лужицу расплавленной материи, Лиходеев поморщился. Грудные и спинные пластины брони частично закрывали лицо от жара, но не до конца. Воздух не настолько раскалился, чтобы надевать шлем обратно, но приятного всё равно было мало.

Почти сразу после этого мелкого инцидента алый центурион вышел к нужному зданию. Точнее, зданием это, как и всё остальное вокруг, можно было назвать с большой натяжкой. Там, среди обломков и бесформенных наплывов шлака, обнаружилась пара о чём-то озадаченно совещающихся десантников (Олег помнил, что эта пара была как раз из роты Канариса). Подойдя ближе и ответив на уставное приветствие, центурион обнаружил, что предметом интереса бойцов являлся здоровенный люк, в центре которого зияла проплавленная дыра.

— Триарий Канарис внизу? — уточнил он.

— Так точно, — хором ответили бойцы, с неприязнью косясь на тёмную дыру.

Лиходеев кивнул, — не им, а своим мыслям, — и спрыгнул внутрь.

Гравитационная установка сработала идеально, превратив падение в плавное скольжение. Подошвы ботинок лязгнули о покрытие пола, но тихо; создавалось неприятное ощущение, что окружающая темнота скрадывает и пожирает звуки. Раздражённый собственной иррациональной тревогой, Лиходеев выкрутил на полную мощность фонарь, вмонтированный в плечо доспеха и в выключенном состоянии спрятанный под плечевыми щитками брони. Холодный белый луч озарил коридор тошнотворного мятно-зелёного цвета с большим чёрным пятном на полу. Рядом с пятном валялись какие-то трудно идентифицируемые останки, мало заинтересовавшие центуриона.

Маячок утверждал, что буквально за поворотом этого коридора и находится искомый триарий. Раздражения в Олеге больше не было: коню понятно, что дело нечисто. Больше всего это место напоминало ему какую-то лабораторию из искренне любимых офицером пропагандистких боевиков про зверства Иных, и этим здорово нервировало. За тридцать лет жизни, из которых двенадцать космодесантник провёл на передовой, в самой преисподней, ничего подобного он не встречал. Хотя, возможно, мужчине просто не хватало знаний опознать, что это было оно: нелюди же, и логика у них нелюдская. Вот кириос Наказатель, тот порой проявлял чудеса по части ознакомленности с техникой Иных, но он на то и Наказатель, и абсолют.

А здесь всё было очень по-человечески, и это нервировало. Хотя, возможно, хозяева просто воспользовались какими-то старыми человеческими постройками, оставшимися со времён колонизации Скальда.

За поворотом обнаружилась дверь с детектором движения, открывшаяся при появлении монументальной фигуры космодесантника в пределах видимости. А за дверью оказалась именно она. Лаборатория. Один в один — из какого-нибудь ужастика. Из финала, если быть точным, потому что белые доспехи космодесанта на фоне пугающих декораций означали победу «наших», и декорации вскоре сгорали в белом пламени. Тот факт, что энергоны сжигают всё даже не за мгновения, а за десятые доли секунды, делал подобные сцены особенно бредовыми. Но красивыми, этого не отнять.

— Центурион, наконец-то! Слава Императрице, — с явным облегчением вздохнул триарий, оборачиваясь ко входу. Вскинул руки, складывая кулаки над грудью в привычном жесте приветствия.

— Первый раз такое вижу, — проворчал Лиходеев с порога, оглядывая ряды непонятных приборов. Приборы эти раздражали космодесантника своим откровенно нечеловеческим происхождением и целостностью: в понимании центуриона эти два определения категорически не сочетались. Однако офицер прекрасно понимал, что если сейчас он всё без разбора спалит, потом трибун с него живьём кожу снимет.

Причём хорошо, если трибун будет свой, то есть алый, то есть Амитола Быстрое Крыло. А ведь есть ещё чёрный трибун, Ульвар сын Тора, которого даже собственные Наказатели побаивались, ибо унаследовал от несдержанного папаши и дурной непримиримый нрав, и не менее дурную силу, чрезмерную даже для абсолюта.

— Тут главная проблема… вот, — вздохнул Алексис, отступая в сторону и делая широкий жест на то, что прежде закрывала его спина.

В небольшом стеклянном контейнере, сжавшись в позе эмбриона, лежала женщина. Человеческая женщина. Стройная, но не измождённо-тощая, невысокого роста, светлокожая, с разметавшимися длинными светло-рыжими волосами; а подробнее рассмотреть в таком положении было невозможно. Самое главное, женщина эта была жива: алый центурион ясно видел, как она мерно дышит.

Сразу стало понятно напряжение и нервозность триария. Лиходеев даже на несколько секунд позавидовал выдержке подчинённого, потому что его самого от приступа бешенства натуральным образом начало трясти.

Новые времена сделали отношение к женщине совершенно особенным. Для большинства солдат Империи каждая женщина сейчас была в большей степени синонимом матери, чем сестры или возлюбленной: слишком большая диспропорция была между количеством рождающихся мальчиков и девочек, слишком рано мальчики уходили на войну. И это не считая «детей из пробирки», для которых слово «мать» было чем-то святым и совершенно недоступным.

Лиходеев был из таких, «пробирочных». И сейчас, глядя на сжавшуюся в комочек в стеклянной клетке женщину, он чувствовал такую ненависть ко всему Альянсу скопом, что было почти больно. Хотелось взять пару Иных за разнокалиберные конечности и руками разорвать на части.

Но Олег не дослужился бы до алого центуриона, если бы не умел держать себя в руках. Поэтому, не отрывая взгляда от спящей, он активировал цалю, вызывая Наказателя своей когорты.

— Слава Императрице, центурион, — отозвался в ухе тихий вкрадчивый голос Синга сына Шивы.

— Слава Императрице! — всё-таки дрогнувшим голосом проговорил Лиходеев и запнулся, пытаясь справиться с собой.

— Что случилось, центурион? — в голосе собеседника не было недовольства; скорее, лёгкое удивление и искреннее любопытство. И это понятно, потому что беспокоить Наказателя по пустякам не стал бы ни один самоубийца.

— Кириос Наказатель, мои бойцы нашли тут… кое-что интересное. Думаю, вам следует на это взглянуть, — проговорил Лиходеев. — И… кириос чёрный трибун на планете?

— Да, разумеется, — теперь удивление вытеснило все прочие эмоции.

— Думаю, ему тоже следует прийти, — всё-таки выдавил из себя десантник то, чего ни один из легионеров Гамаюна никогда не сказал бы в здравом уме.

— Я взял пеленг, — после двухсекундной заминки ответил Наказатель и оборвал контакт.

Алый центурион некоторое время стоял неподвижно, созерцая спящую женщину, и пытаясь осознать историчность момента. Только что он сам вызвал на контакт грозу и ужас Гамаюна, а также всех остальных легионеров, Иных и простых мирных граждан. Оставалось надеяться, что героический поступок не будет жестоко наказан, и чёрный трибун посчитает повод для беспокойства достойным.

— Триарий Канарис, сколько людей всё это видели? — бесцветным голосом, выдающим крайнюю степень беспокойства, уточнил Лиходеев.

— Пятеро моих бойцов; вот эти трое и пара на поверхности, — боясь лишний раз пошевелиться, — эллин понимал состояние командира и полностью его разделял, — доложил триарий.

— Будьте все где-нибудь неподалёку. И если кто-то хоть слово про всё это пикнет… сами знаете, с Наказателями шутки плохи, — центурион наконец-то сумел оторвать взгляд от женщины в колбе и окинуть им подчинённых. Присутствующие космодесантники были бледны и насторожены, и смотрели на командира почти с благоговением: он ведь вызвал на себя внимание сразу двух Наказателей, да ещё собирался предстать перед ними в одиночку! Но возражать никто не стал; благородство, оно тоже имеет свою область применения.

Время с ухода триария до появления Наказателей показалось алому центуриону вечностью. Особенно напрягало то, что за это время совершенно ничего не изменилось, а тишину ярко освещённой зелёным светом комнаты с зеркальным полом и светящимся потолком нарушало только дыхание самого космодесантника. Легионеру вспоминалась древняя мудрость: «лучше смерть, чем её ожидание».

«Смерть» наступила, несмотря на ожидаемость, внезапно. От шелеста открывающейся двери Лиходеев вздрогнул и резко обернулся.

— Как интересно, — мягко мурлыкнул, озираясь, Синг, первым входя внутрь.

— Слава Императрице, — Олег привычным жестом вскинул руки к груди, пытаясь преодолеть робость.

Наказатели выглядели… эффектно. Особенно на контрасте друг с другом.

Жилистый, худощавый, невысокий, — даже ниже Канариса, — Синг со смуглой кожей, большими чёрными глазами и тёмными волнистыми волосами, рассыпающимися по щиткам брони. Весь такой тихий, мягкий и вкрадчивый, Синг сын Шивы своей ласковой улыбкой мог ввести в заблуждение разве что какого-нибудь фермера на глухой окраинной планетке. На что способен и на что похож этот хинду в ярости, Олегу довелось наблюдать на заре его службы. Спору нет, Наказатель тогда спас всю когорту, но один молодой рядовой космодесантник в тот момент подумал, что лучше было умереть, чем наблюдать это.

На второго вошедшего Олег старался даже не смотреть. Беловолосый белокожий голубоглазый гигант Ульвар, глядящий на мир исподлобья с замершей в приподнятых уголках губ сардонической усмешкой, одним взглядом, кажется, промораживал до костного мозга. Видеть его в бою Лиходееву не доводилось, — миловали боги, что есть то есть, — но историй о нём ходило множество. Например, утверждали, что Ульвар — едва ли не самый старший из ныне живых абсолютов, и будто бы он застал начало войны. В это алый центурион верил слабо, но что чёрному трибуну легиона Гамаюн не меньше сотни лет, было очевидно. Это Синг по меркам абсолютов был молод, — ему не исполнилось ещё и пятидесяти, — а сын Тора явно был гораздо старше и опытней.

А ещё Олег воевал под началом командира, бывшего свидетелем другого легендарного события: как Ульвар усмирял вырвавшегося из-под контроля титана Котта. Лиходеев смутно представлял, как можно справиться с этой многотонной аморфной махиной размером с крейсер. Но не поверить ныне покойному триарию было сложно, тем более что история эта, пусть и без подробностей, фигурировала в некоторых открытых источниках.

Справедливости ради стоит отметить, сильнее всего в Ульваре пугала именно его репутация. Его настолько боялись, что даже легаты в присутствии этого чёрного трибуна тщательно следили за речью, боясь спровоцировать известного своей несдержанностью абсолюта. Между тем, сам трибун Наказатель второго легиона по большей части всё время молчал, и за последние годы, кажется, никого из подчинённых или иных соратников не тронул и пальцем. Но тем страшнее были рассказы о его гневе, что гнев этот был легендой.

Оба Наказателя были облачены в стандартную космодесантную броню, разве что без мышечных усилителей и приводов: механика не могла соответствовать скорости движения полубогов. Доспехи весом более шестидесяти килограммов оба абсолюта носили с завидной лёгкостью. И если для огромного норманна это казалось нормальным даже без учёта его нечеловеческой силы, то смотреть на худощавого Синга поначалу было жутковато.

— Слава, слава, — благодушно откликнулся Наказатель, отвечая на приветствие кивком и разглядывая стены. — Центурион, а ты нас ради лаборатории позвал?

— Не совсем, — наконец, выдавил Лиходеев, сообразив, что сам, подобно собственному триарию ранее, загораживает самое важное. И без дополнительных вводных слов отошёл в сторону.

Наказатели замерли неподвижно, разглядывая женщину. Олег же, уже вполне привыкший к данному элементу обстановки, напряжённо вглядывался в лицо Синга. И в болезненном зеленоватом свете лаборатории ему показалось, что сын Шивы ощутимо побледнел. Но Олег был достаточно разумным человеком, чтобы решить для себя: «показалось».

— Сколько человек это видели? — от низкого голоса Ульвара вздрогнул не только алый центурион, но, кажется, и Наказатель, и даже стены подземной лаборатории.

— Пять рядовых, триарий и я, — нашёл в себе силы ответить Лиходеев.

— Код секретности — чёрный. Со всеми вытекающими, — продолжил сын Тора, заглядывая алому центуриону, кажется, в самую душу и промораживая её насквозь.

— Так точно, — отозвался легионер. — Разрешите идти?

— Идите, — милостиво кивнул чёрный трибун, освобождая космодесантнику проход.

В лаборатории на некоторое время вновь воцарилась тишина. Два абсолюта с мрачным интересом разглядывали спящую женщину.

— Что думаешь? — неуверенно нарушил молчание Синг.

— Пристрелить бы, и дело с концом, — тяжело вздохнул норманн и поморщился. Хинду понимающе усмехнулся, никак не комментируя это заявление. Оба Наказателя понимали, что простейший вариант здесь не подходит. — Давай посмотрим, что тут интересного есть. А то мы сейчас колпак разобьём, и она чего доброго подохнет. Один вопрос, центурион этот с головой, или надо провести дополнительную разъяснительную беседу?

— Лиходеев? — уточнил Синг. — Да, вполне. Думаю, он понимает, что бунт из-за найденной в лабораториях Иных женщины и стихийный самосуд над всеми подряд, включая вполне лояльные нам виды, никому не принесёт пользы, — со вздохом заключил он. — Но я на всякий случай поговорю потом с его бойцами. И… пожалуй, я начинаю с тобой соглашаться: боги перестарались с сублимацией.

— Теперь уже поздно что-то менять, — пожал плечами Ульвар. — К тому же, это в большей степени было оправдано. Ещё пару поколений будут над бабами трястись, а те будут дуреть от вседозволенности и бесконечных родов. Пока война не кончится, — норманн скроил среднюю между насмешливой улыбкой и брезгливой миной гримасу.

Он действительно был старейшим из живых абсолютов, поэтому помнил те времена, когда женщин воспринимали без истерического трепета. К нынешнему взаимоотношению полов чёрный трибун относился с замешанным на жалости отвращением, хотя и понимал его логическую обоснованность. Не знавшие женщин мужчины умирали за что-то возвышенно-светлое, а обколотые гормональными стабилизаторами и регенераторами женщины рожали новых воинов. Одного за одним. Даже Императрицу сия участь не миновала; в свои пятьдесят абсолют абсолютов выглядела лет на двести, но зато дала Империи восемнадцать сыновей и двух дочерей. Подавала пример подданным. Когда успевала управлять государством — не понятно, но успевала, и тут даже циничному сыну Тора нечего было возразить. Императрицу он уважал без дураков и не по указке, а совершенно искренне. Хотя и называл порой в лицо «шкодной девчонкой». По старой привычке.

Разговор на этом затих, Наказатели молча углубились в работу.

Долгих жизней абсолютов, — а они без всяких поддерживающих и регенерационных средств могли дожить лет до пятисот, — вполне хватало на освоение не только человеческих технологий, но и достижений науки Иных. В той мере, в которой это было возможно для человеческой логики и восприятия.

База принадлежала хильтонцам, и именно они сегодня противостояли элитным подразделениям космодесанта второго легиона. Этот водоплавающий вид, родственный головоногим моллюскам, изначально по непонятной причине лютой ненавистью возненавидел человечество. Что было вдвойне странно, потому что с человекоподобными циаматами они вполне ладили. Но в самом начале войны людям было не до выяснения мотивов, выжить бы; а потом война пошла на уничтожение, и о причинах агрессии Альянса вовсе перестали задумываться.

Однако, судя по полученным данным, база была построена циаматами и для циаматов. Да оно и не удивительно, ведь именно эти гуманоиды вторглись в систему Ириды и захватили Скальд. Дальнейшее изучение содержимого компьютеров (примитивных, кремниевых, как с брезгливой миной прокомментировал хинду) дало странный результат. Лет пять назад по летосчислению Терры эту базу (видимо, вместе с планетой) циаматы отдали хильтонцам, не оставив никакой информации по лаборатории и её содержимому.

Как не поленились проверить Наказатели, содержимого, кроме контейнера со спящей женщиной, не было, и остальную часть оборудования всё-таки вывезли. Если верить новым записям, моллюски в наследии товарищей ничего не трогали, лабораторию почти забросили, и разве что порой стирали пыль. Из интересного нашлись только некоторые расчёты местного значения; хильтонцы планировали обустроить планету под себя, и вели предварительные исследования с целью последующего формирования покрывающего всю поверхность мелкого океана, как на Хильте. А женщина, — привет от циаматов, — так и пролежала в этом колпаке все пять лет. Как туда попала, зачем — неясно.

Специализирующийся именно на технике и психологии Иных (это интересовало сына Шивы гораздо сильнее, чем война) Синг всё же нарыл следы обучающих программ, но как, чему и для чего учили женщину, было непонятно.

— Придётся разбираться головастикам, — разведя руками, заключил он, расписываясь в собственном бессилии.

— Значит, я вскрываю банку, да пошли, — кивнул Ульвар, примериваясь к контейнеру.

— Осторожнее, там стекло упрочнённое… было, — Наказатель расплылся в насмешливой улыбке, наблюдая, как командир пальцами крошит сверхпрочный пластик будто свежее печенье. — Каждый раз удивляюсь, как легко у тебя получается ломать неломаемое.

— Будешь разговаривать, впихну тебе куда-нибудь что-нибудь невпихуемое, — без фантазии огрызнулся Ульвар, бесцеремонно закидывая так и не проснувшуюся женщину на плечо.

— Хм. Может, ты её во что-нибудь завернёшь? Спору нет, очень похоже на иллюстрацию к какому-нибудь древнему мифу, и это украшение на твоём плече выглядит впечатляюще. Но мы, кажется, недавно разговаривали про секретность? — с иронией уточнил Синг.

— И во что её заворачивать? Кожух с компьютера снять? Или ты мне предлагаешь ради неё раздеться? — раздражённо фыркнул Ульвар. — Я пока ещё в своём уме, и не собираюсь снимать доспехи на потенциально враждебной планете.

— Да, извини, погорячился, — смущённо хмыкнул хинду. — Но ведь надо же как-то…

— Мой планетарник на подлёте, заберёт нас прямо из люка.

— А кто систему дозачищать будет? Определились, наконец? — уточнил Синг, направляясь к выходу.

— Вроде бы, девятый легион «Чончон», гвардия. Их где-то в этом секторе планируют размещать в перспективе. Эти всё зачистят, — с нехарактерной дружелюбной насмешкой резюмировал норманн.

Тот факт, что люди мало интересовались причинами, побудившими Альянс к агрессии, совершенно не означал, что они не брали пленных. Брали, ещё как; разведку, в том числе и посредством допросов «языков», никто ещё не отменил. Другое дело, за редким исключением этих пленных долго не хранили. Второй легион («сияющий», «орденоносный», «легендарный» и «безжалостный», нужное подчеркнуть) в последнем (редкости исключений) особенно отличался. Космодесант всю интересующую информацию выбивал на месте, после чего языка расстреливали на том же месте, невзирая на ценность полученных сведений.

Но положенный вспомогательный штат персонала на флагмане присутствовал, пусть подавляющую часть времени он скучал и занимался своими делами. Кроме того, имелось всё необходимое оборудование для содержания пленных любого вида, для ведения дознания с пленными любого вида, а также для проведения в случае необходимости над этими самыми пленными некоторых экспериментов. Последний обитатель карцера трагически скончался почти полгода назад. Ясное дело, лабораторные работники бегали от радости по потолку, когда с ними с планеты связался сам чёрный трибун и объявил, что везёт ценный образец для экспериментов.

Так что небольшой планетарник трибуна в ангаре встречала целая делегация едва ли не с песнями и плясками. Люди соскучились по своей работе. Бездельничать, конечно, порой интересно, но и это со временем надоедает. Особенно учитывая, что на флагмане легиона Гамаюн, «Северном ветре», собрались действительно талантливые специалисты.

Ступивший на палубу «Северного ветра» первым Синг сын Шивы при виде ринувшейся навстречу толпы от неожиданности едва не шарахнулся назад, но вовремя взял себя в руки. Тем более, сзади грохотал по трапу титанидовыми подошвами чёрный трибун, и если бы Синг закатился ему под ноги, об общении с Ульваром на равных можно было забыть лет на десять. Молодой хинду слишком долго добивался признания за собой права голоса, и позволить себе потерять всё это по нелепой случайности он не мог.

Да и предводителя толпы, пожилого ямато с сияющими маниакальным блеском глазами, он в конце концов узнал, и догадался, с какой именно целью их встречают. А потом спустился Ульвар, и все учёные неловко вытянулись по струнке; неаккуратно, но очень старательно. И точно также, — вразнобой, но ответственно, — выполнили уставное приветствие.

— Слава Императрице! — оттарабанил нестройный хор.

— Кириос чёрный трибун, — ямато коротко поклонился по обычаю своей родины, с искренним недоумением и даже почти ужасом созерцая висящее на плече Наказателя тело, которое рука Ульвара в титанидовой перчатке невозмутимо придерживала за ягодицу.

— Вот он, ваш образец, — Наказатель слегка тряхнул плечом. На счастье ноши, она была ещё без сознания, поэтому не почувствовала, как лицо и руки болезненно приложились о белый доспех. — Уровень секретности — чёрный, — добавил он, обводя ошарашенных и деморализованных людей тяжёлым взглядом.

— С вашего позволения, кириос чёрный трибун, — начал ямато, осторожно подбирая слова. В открытую перечить сыну Тора он бы не рискнул никогда. — Но это ведь… женщина. Человеческая женщина.

— Вот это вам и надо установить, — раздражённо проворчал Ульвар. — Если оно выглядит как человеческая самка, это ещё не значит, что оно является именно ей. Мне ещё учить вас вашу работу делать? — нехорошо прищурился норманн.

Нобоюки Исикава почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он вдруг понял, что ещё одно возражение, и в лучшем случае он лишится своей должности. Что будет в худшем, мужчина даже думать не хотел. И что бы ни говорили его воспитание, мораль, эмоции и инстинкты про недопустимость подобного обращения с женщиной, цитировать их высказывания в глаза огромному норманну он поостерёгся. А потом на сторону сына Тора встал разум самого учёного: до сих пор чёрный трибун проявлял себя исключительно умным, пусть и циничным человеком, так, может, он сейчас прав? Если они подобрали эту женщину в таком виде на планете (а откуда ещё они могли её взять?), две с половиной сотни лет принадлежавшей Иным, кто знает, какую опасность она может нести! Начиная с того, что она может быть больна чем-то непонятным или попросту безумна, и заканчивая тем, что она может быть совсем не человеком.

Начальник лабораторий «Северного ветра» на отсутствие ума не жаловался, и не привык в своих поступках руководствоваться велениями души, больше полагаясь на разум. Поэтому он вновь поклонился.

— Прошу простить мою несдержанность, кириос чёрный трибун. Мы сделаем всё, что необходимо. Вы сами отнесёте… хм, объект в карцер, или доверите это дело моим помощникам?

— Пойдём. А то демоны знают, что будет, если эта змеиная кровь по дороге очнётся, — уже спокойней проговорил Ульвар, и Исикава позволил себе расслабиться. — Пусть ваши помощники лучше выгрузят циаматское оборудование. Наказатель Синг…

— Всё будет выполнено, мой трибун, — сын Шивы спокойно склонил голову. Проследить за разгрузкой и промыть мозги нескольким космодесантникам. Рутина.

Если наедине Наказатели позволяли себе приятельский тон, то на людях все неуклонно соблюдали букву устава. И между собой, и, уж тем более, в обращении к непосредственному начальству.

Даже Ульвар сын Тора старался придерживаться этого правила. Не всегда получалось, да; характер у норманна и правда был несдержанный. Для знающих людей переход на фамильярный тон и на «ты» означал подступающую катастрофу, которую ещё можно было остановить. Или, в редких случаях, крайнее благодушие трибуна Наказателя. Последний раз он был настолько доволен, по слухам, полтора года назад, когда «Гамаюн» в неравном бою размазал на полсектора четвёртую армию Альянса, а потом ещё огнём прошёлся по поверхностям заселённых планет, втоптав в грязь и шлак города и миллионы их разумных обитателей.

Не зря космодесант звали Белой Чумой. После таких операций те Иные, что остались в стороне от конфликта с человечеством, облегчённо вздыхали. И молились своим богам, чтобы люди ответили подобным на подобное. Добром это было сложно назвать, потому как на помощь человечеству никто не пришёл. Но «несвершение зла» — лучше, чем полное уничтожение. Пока Империя Терра была щепетильна в вопросах видовой принадлежности противника, и представители видов, не входящих в Альянс, гибли только по собственной глупости или нелепой случайности.

А Ульвар сын Тора после таких операций пребывал в на редкость добродушном настроении. Не то чтобы его холодной душе была настолько мила жестокость, а безжалостное сердце грел запах гари. Это всё было следствием; как говорили древние, бытие определяет сознание. Главное, Наказатель точно знал: чем сильнее, болезненней и ощутимей будет удар по врагу, тем скорее кончится эта война.

Война, которую могучий норманн вёл всю свою сознательную жизнь: когда Иные вторглись в систему Ириды, сыну Тора было без малого тридцать. Детство по меркам долгоживущих полубогов. Так кто посмеет обвинить Ульвара в том, что две с половиной сотни лет сплошного огненного ада воспитали в нём отвращение к войне в целом и Иным в частности? Но он ещё надеялся дожить до того светлого мига, когда Альянс будет полностью уничтожен. И поэтому выжженные опустевшие миры Иных поднимали настроение чёрному трибуну легиона Гамаюн. В этой войне не было места снисхождению и капитуляции, это понимала каждая из воюющих сторон.

Впрочем, возвращение старых колоний тоже радовало Наказателя. И сейчас он был бы в прекрасном настроении, не найди дотошные космодесантники этой лаборатории с этой непонятной бабой в колбе. Залили бы всю базу орудийной плазмой Фафниру под хвост, сдохла бы там эта девка как милая вместе со своей лабораторией. Так нет ведь, планета под заселение, никакого расстрела с орбиты, только наземная операция!

Но и лаборатория, и предопложительно человеческая женщина в ней были объективной реальностью. И реальность эта здорово не радовала Ульвара. Чем-то очень нехорошим несло как от всей истории, так и от лежащей на его плече… спящей красавицы. Оставалось надеяться, что группа лабораторных крыс разберётся, где подвох. А если подвоха не найдут здесь, придётся отправить находку на Терру, чтобы там её мозг разобрали на нейроны, а тело — на атомы.

В то, что подвоха в случайной находке нет, трибун Наказатель не поверил бы никогда.

Карцер, совмещённый с исследовательской лабораторией, представлял собой блок из восьми небольших модулей, атмосферу в каждом из которых можно было регулировать индивидуально. Использовались эти помещения не только для содержания пленных, но и как мера дисциплинарного взыскания, налагаемая на солдат или обслуживающий персонал. И если космодесантники сюда не попадали никогда, то техники и прочие вспомогательные службы — запросто.

Дело было не в том, что космодесантники были более дисциплинированными. Просто допустимые уставом щадящие меры воздействия на них не действовали совсем, а применять калечащие методы… Право слово, проще сразу расстрелять. Они и так в большинстве своём находились не вполне в ладах с головой, но тот сдвиг был тщательно выверенный и в нужную сторону. А если влезть кривыми офицерскими карающими ручищами в тонкую настройку, выполненную гениальными психологами, и боги не расскажут, что и куда сдвинется в бедовой голове. А кому нужен непредсказуемый психопат в титанидовой броне с тяжёлым энергоном в руках?

В один из таких модулей и сгрузил свою ношу Ульвар сын Тора, сопровождаемый Нобоюки Исикавой, всем своим видом выражавшим почтение и послушание.

— Она была в лаборатории, в стеклянной банке, вот в таком виде, — нашёл нужным пояснить Наказатель, выходя за ямато из модуля. — Оборудование из той лаборатории мы привезли почти всё, за исключением генераторов и коммуникаций, но с этим, думаю, разберётесь. По предварительной оценке эксперименты над ней проводили циаматы, но около пяти лет по Терре назад почему-то бросили лабораторию, прихватив кое-что из оборудования, но оставив её. А хильтонцы, получившие базу по наследству, понятия не имели, что это такое.

— Хм, — тёмные брови Исикавы удивлённо взметнулись. — Предполагаете, это мог быть подарок именно нам с тем расчётом, что мы отвоюем свою бывшую колонию? — задумчиво проговорил он.

— Тоже вариант, — пожав плечами, обтекаемо отозвался Ульвар. — Препарируйте. Только пока не попортите образец. Вот когда все неразрушающие методы исследования исчерпаете, тогда можно будет приступить к трепанации.

— Разумеется, чёрный трибун, — почтительно склонился ямато. Первый шок у учёного уже прошёл, и теперь он был целиком и полностью на стороне абсолютовой паранойи. И даже украдкой поблагодарил сиятельную Аматэрасу за то, что трибун Наказатель легиона Гамаюн — такой подозрительный и глубоко циничный субъект.

А Ульвар сын Тора с чувством выполненного долга направился в каюту. Ему предстояло важное дело: раздача «слонов» и звездюлей по результатам проведённой операции. Трибуна Наказателя всегда радовал этот процесс. Точнее, это было чувство, близкое к незнакомому норманну родительскому умилению: наблюдать, как центурионы расхваливают своих бойцов, а то и бойцов других центурий, восхищаясь реальными и надуманными подвигами. Всем хотелось поддержать рядовых бойцов, делающих самую грязную и опасную работу. И в такие моменты Ульвар как никогда чувствовал себя человеком, то есть — одним из многих и одновременно частью какого-то большого целого, устремлённого к единой цели. Это было приятно, но случалось очень редко. В остальное время сына Тора от этих героических офицеров отделяло две с половиной сотни лет, тысячи прошедших перед глазами чужих жизней, бездна собственного опыта и сформировавшийся на основе всего этого океан безразличия, граничащего с цинизмом.

Перед важным делом стоило совершить определённый ритуал: раздеться, несколько минут постоять под душем с омега-лучами, побриться и надеть свежую форму, поскольку сразу за выяснением (в войсках Империи не любили волокиты) должно было последовать награждение. И каждое из этих действий доставляло норманну определённое удовольствие.

Десантную титанидовую броню Ульвар действительно искренне любил и каждый раз вспоминал добрым словом конструкторов, придумавших это простое (без электронной начинки и мышечных усилителей, абсолюты в них не нуждались) и такое полезное устройство. Во-первых, процесс надевания. При сноровке можно было самостоятельно облачиться в доспехи за пару минут, а при отсутствии спешки процесс прилаживания и закрепления сегментов брони превращался в действие почти медитативное, позволяющее успокоить горящие предвкушением нервы и придать разуму необходимую холодную отстранённость. Во-вторых, в ношении титанидового доспеха был только один минус: его приметный цвет. В остальном — сплошные плюсы. Идеально подогнанный под особенности конкретного бойца, он не стеснял движений, давал действительно серьёзную защиту и включал в себя множество «приятных мелочей», полностью заменяя исследовательский скафандр полной защиты при значительно превышающем уровень этого скафандра удобстве. Ну, и, в-третьих, ощущение, когда привычная до полной незаметности тяжесть брони выпускала тело из своих крепкий тисков, было подлинным наслаждением. В первые минуты казалось, что вышел из строя гравитационный компенсатор, и корабль погрузился в невесомость.

Вот и сейчас чёрный трибун легиона Гамаюн почувствовал себя удивительно лёгким, сложив сегменты брони в строгом порядке (чтобы найти на ощупь или в полностью невменяемом состоянии) в специально для этой цели отведённый шкаф, и направился в душ.

Душ Ульвар тоже любил. На самом деле, конечно, норманн любил море — обжигающе-холодное, седое, под пуховым одеялом облаков, в окружении могучих угрюмых скал, — но не видел его уже настолько давно, что ему самому родные фьорды казались сном. Но контрастный душ тоже дарил успокоение. Попеременно ледяные или обжигающие колючие тугие струи проливным дождём барабанили по коже, смывая с плеч усталость, а невидимые и неощутимые омега-лучи превращали короткую иллюзию отдыха в полноценный отдых для каждой мышцы и связки. И это тоже, наравне с освобождением от тяжести десантного доспеха, было маленьким новым рождением.

И бритьё сын Тора тоже неожиданно любил. Точнее, не само бритьё, а процесс прикосновения к коже холодной острой стали. Тут, наверное, можно было помянуть далёких суровых предков, возводивших холодное оружие в культ: бриться норманн предпочитал идеально заточенным ножом, и последний порез в процессе получил лет тридцать назад, когда его за этим занятием застала внезапная атака флота Альянса. Тогда получивший попадание корабль тряхнуло так, что гравитационные компенсаторы не справились.

Вот что мужчина не любил, так это парадную форму. К покрою и удобству претензий не было, был большой вопрос к цветам. За долгие, бесконечные годы войны Ульвар сын Тора успел возненавидеть эти три чистых, бескомпромиссных цвета Империи Терры — белый, алый и чёрный. Цвет титанида, цвет крови и цвет гари. А раньше, помнится, ему очень нравились все три, именно этой самой чистотой и прямолинейностью. Раньше эти цвета имели другое знаечени; чёрный — цвет земли, белый — цвет свободы и неба, и красный… красный, впрочем, своё значение сохранил.

Сейчас же почти нестерпимо хотелось чего-нибудь жёлтого, зелёного или синего. Эти цвета прочно ассоциировались с давно утраченным домом и возлюбленной Террой, последний раз на которой Ульвар был сорок три года назад, и то — бегом, в ожидании нового назначения и нового корабля.

Приведя свой внешний вид в полное соответствие с уставом, чёрный трибун отправился в зал совещаний.

Народу там было немного, да оно и понятно. Как говорили древние, — а древние говорили очень много, и часто удивительно точно, — нельзя держать все яйца в одной корзине. Ну, или, применительно к ситуации, весь офицерский состав на флагмане. Легат легиона, к паранойе которого даже Ульвар относился с уважением, вообще постоянно перебирался с корабля на корабль, при этом старательно обходя своим вниманием флагман. «Не по уставу, зато надёжно», — повторял ехидный рыжий кельт, и поспорить с ним было сложно. Трибун Наказатель, может, и последовал бы этому примеру, но он для норманна был удивительно тяжёл на подъём, и категорически не желал покидать свою уютную берлогу, а тем более — бегать с корабля на корабль. С него было достаточно, что он живёт на борту «Северного ветра», а не на родной планете.

Офицеры дружно встали, приветствуя нового участника будущего разговора, и Ульвар тоже вскинул руки к груди. Под низким матово-белым куполом круглого зала прокатилось многоголосое «Слава Императрице!», и все расселись обратно. Как и чёрный трибун, привычно занявший место с краю. Он редко участвовал в обсуждении, довольствуясь наблюдением, и это устраивало всех. Лишь иногда раскатистый бас норманна, с лёгкостью перекрывая общий гул разговора, вставлял резкие ремарки, обычно сводящиеся к цитированию пунктов устава, номеров законов, их статей и пунктов. За эту привычку Наказателя считали вдобавок к жестокому вспыльчивому цинику ещё и законченным формалистом. И абсолютно всех это тоже устраивало: офицеров тем, что цитаты чёрного трибуна всегда были к месту и отрезвляли излишне разгорячившихся, а его самого — тем, что спорить с ним никто не пытался.

До начала заседания наградного совета Ульвара интересовали всего двое. И, по счастью, оба человека, которым сын Тора хотел заглянуть в глаза, присутствовали во плоти. Первым холодного внимательного взгляда удостоился Синг сын Шивы, и ответил на него едва уловимым кивком с затаённой в уголках губ мягкой улыбкой: обо всём позаботился, всё под контролем. Когда Синг всё успел, норманна интересовало мало, — успел ведь.

Вторым был алый трибун Олег Лиходеев, и он взгляд чёрного трибуна встретил более нервно. Напрягся, выпрямившись по стойке «смирно» насколько позволяла сидячая поза, и резко утвердительно кивнул головой. Мол, не извольте беспокоиться, всё понял и осознал. Слишком откровенно, конечно, но что взять с мальчишки.

На этом Ульвар успокоился и, прикрыв глаза, углубился в изучение недомученной в прошлый раз хроники. Древняя письменность хинду всегда давалась сыну Тора с огромным трудом, но тот с упорством носорога пёр к цели, один за одним беря сакральные тексты измором. Это было лучшее занятие для развлечения себя в моменты ожидания, а ещё на всевозможных нудных «совещаниях штаба», на которых чёрному трибуну было положено присутствовать по званию. Тот факт, что на его счету этих бессмысленных совещаний были тысячи, и одно мало отличалось от другого, никого не волновал. Ульвара в том числе: он прекрасно понимал значение слова «надо», даже если под этим «надо» не было никакого объективного смысла. Жить на взгляд сына Тора тоже было «надо», но никто почему-то не возражал против бессмысленности сего процесса; так что ворчать на совещания?

А потом дежурный связист, робкий молодой романец, дикими глазами косивший на офицеров, настроил аппаратуру ближней связи, и комната наполнилась виртуальными фигурами тех, кто находился на иных кораблях.

Сегодняшний совет не занял много времени. Наверное, потому, что оказывать серьёзное сопротивление Белой Чуме было некому: по десятку захудалых баз и паре орбитальных батарей на планету, хватило трёх когорт. Награды удостоился пилот истребителя, изящно снявшего одну из батарей; красиво угробивший пару турелей и попутно спасший свой взвод молодой парнишка из центурии Лиходеева (там была спорная ситуация, но он действительно старался; решили поощрить новичка, месяц как взятого в элитное подразделение и теперь стремящегося оправдать доверие). И пару взводов, нарвавшихся на, казалось бы, второстепенном объекте на нешуточное противостояние превосходящих сил противника, и с честью его преодолевших. И ещё двоих бойцов посмертно. Насчёт последних у Ульвара были возражения, потому что по его мнению нарвались оба по собственной дурости, и награждать там было нечего. Но мнение своё трибун Наказатель придержал при себе: пусть их лишний раз вспомнят добрым словом. В конце концов, погибли действительно как мужчины и воины, в бою, не запятнав честь мундира.

Потом, правда, выяснился неловкий момент. Оказалось, что на флагмане, где должно было происходить награждение, и где сейчас находились все награждаемые, из старших офицеров во плоти присутствовал один лишь Ульвар. Решили никого никуда не гонять, и провести награждение как есть; норманн великодушно согласился, сдерживая насмешливую ухмылку. Он догадывался, и даже почти знал, как это будет выглядеть.

Ну, что сказать? Торжественность момента зашкаливала, и каждый из трясущихся бойцов был готов поклясться, что никогда этого момента не забудет. Получить из рук чёрного трибуна заслуженную награду — это было событие, о котором можно было бы рассказать своим детям. Если бы они были у космодесантников.

Нет, иногда случалось и такое. И действительно выходили в отставку, не калеками и не по психическому несоответствию, овеянные славой и увенчанные наградами, и даже семьи заводили, и продолжали служить Империи, уже даря ей сыновей. Но это была участь хорошо если одного из десяти, а скорее — одного из пятнадцати. В основном же солдаты Империи были смертниками. И шли они на эту смерть с гордостью, за что их уважал даже такой чёрствый циник, как Ульвар сын Тора, хотя и делал это молча.

После церемонии награждения чёрный трибун решил проведать лаборатории; мало ли, будут какие-то подвижки? Исикава всегда производил на него впечатление увлекающегося человека, не любящего оставлять незаконченные дела назавтра.

Предчувствие абсолюта не обмануло. Ямато нашёлся в лабораторном помещении, он вертел в руках какую-то плоскую коробочку и периодически поглядывал на показания приборов под широким красочным экраном. А на экране отображался модуль, в котором находилась привезённая со Скальда женщина.

— Давно она так? — мрачно поинтересовался Ульвар. Сжавшаяся в углу трясущаяся субстанция, взирающая по сторонам вытаращенными глазами насмерть перепуганного мелкого зверька, была совсем не тем, что сын Тора желал увидеть по возвращении. Но, с другой стороны, она ведь вообще могла не проснуться.

— Последний час. Проснулась почти сразу, как мы начали облучение, и с тех пор пребывает вот в таком виде. Если желаете, можем посмотреть запись.

— Желаю, — кивнул норманн, опускаясь в одно из кресел. Рядом с экраном наблюдения развернулся ещё один, в котором в ускоренном режиме побежали кадры.

— В общем, я сделал все биологические, биохимические и иные анализы. Физиологически с ней всё нормально, и это действительно человеческая женщина до последней клетки. Одна странность, её генокода в базе нет, так что я понятия не имею, откуда она взялась. По фенотипу и анализу генного кода она ближе всего, как ни странно, не к кельтам, на которых больше похожа на первый взгляд, а к русичам. Но геном довольно странный, похоже на какую-то смесь. Впрочем, ничего по-настоящему занимательного в нём нет.

Под неторопливый рассказ на вернувшейся к реальному течению времени записи начали происходить события. Лежавшая на кровати женщина вздрогнула, потом рывком села. Обвела помещение дикими и почти безумными глазами, метнулась в угол кровати и забилась в него спиной. Потом медленно протянула руку, недоверчиво ощупывая поверхность этой самой кровати, и взвизгнув что-то звериное, спрыгнула с койки и уткнулась в тот самый угол, в котором сидела сейчас.

— Как видите, повадки совершенно не разумного существа. Судя по всему, сознание её всё ещё спит, и покинуло оно её довольно давно.

— Так и останется обезьяной? — поморщился Ульвар.

— Надежда на ремиссию есть, мы продолжаем облучение в нескольких спектрах и пытаемся разбудить разум, — оптимистично ответил Исикава. — Вот, обратите внимание, какая нервная реакция на еду!

В этот момент в кадре из пола выдвинулась какая-то миска, кусок хлеба и стакан воды. Женщина в панике заметалась по камере, то пытаясь забиться под койку, то влезть на неё, то опять возвращаясь в свой угол. Всё это время она истерически и довольно мерзко верещала.

— Успокоилась, только когда всё убрали, — продолжил ямато, и визг действительно прекратился. — То есть, у неё даже вот эта часть рассудка, чисто инстинктивная, пребывает в крайне напуганном и психически нестабильном состоянии. Я даже не могу предположить, что привело… — речь исследователя оборвал резкий звуковой сигнал, и взгляды мужчин метнулись к экрану, отображавшему происходящее в карцере в настоящий момент.

Женщина продолжала сидеть в углу, но взгляд её стал гораздо более осмысленным. Она растерянно осмотрелась, потыкала пальцем край койки и поднялась на ноги, придерживаясь за стену. При этом она заметила свою наготу и рефлекторно попыталась прикрыться. Но почти тут же, сообразив, что толку от этих действий немного, подошла и присела на край койки. Зябко обхватила себя руками за плечи, и вновь медленно обвела взглядом помещение.

— Ну, вот, я же говорил, — удовлетворённо заключил учёный. — Излучения мозга укладываются в стандартные рамки. Некоторые показатели, правда, низковаты, но это можно списать на шок, она всё-таки не до конца проснулась. Можно попробовать установить контакт. Желаете присутствовать, или пронаблюдаете отсюда? — вежливо предложил Исикава, надеясь на второй ответ. Впрочем, учёный понимал, что надежда его бессмысленна.

— Пойдём, пообщаемся, — мрачно усмехнувшись, кивнул чёрный трибун. И ямато искренне посочувствовал женщине, кем бы она ни была на самом деле.

Сознание в тело возвращалось неохотно, настороженно, почти испуганно. С одной стороны, состояние напоминало тяжелейшее похмелье, случившееся со мной всего раз в жизни, но запомнившееся надолго. А с другой, меня окутывал несвойственный похмелью липкий страх, похожий на остатки ночного кошмара.

Окончательно в реальность меня подтолкнули странные ощущения. А именно понимание, что я сижу на чём-то твёрдом и шершавом. Часто поморгав, — почему-то в глазах было темно и сухо, — я огляделась.

Что я там вспоминала про остатки кошмара? Кажется, он продолжался. Но теперь, кажется, наяву.

Крошечная, два на два, комнатушка напоминала не то палату строгого режима, не то келью помешанной монахини, не то… На этом я предпочла остановить собственное воображение, потому что оно разом вспомнила кучу мерзких кровавых триллеров из разряда фильмов «Пила», «Куб» и ещё десятка столь же бессмысленных и беспощадных выкидышей кинематографа.

Положение моё осложнялось тем, что я совершенно не помнила, как здесь оказалась, и не понимала, где именно — здесь. Более того, немного углубившись в воспоминания, я обнаружила в них полную кашу, и так и не смогла сообразить, что было вчера, когда это самое «вчера» было и вообще, что было в моей жизни последним?

От осознания этого факта меня накрыло жутью ещё большей, чем при воспоминании о фильмах, но я поспешила запретить себе бояться. В конце концов, трогательные мелодрамы про амнезию я тоже смотрела, так, может, это всё и есть — она? В смысле, амнезия.

Тем более, на палату комната походила больше всего. Хотя скупость меблировки (одни только нары, торчащие из стены) и отсутствие явно выраженного выхода наталкивали на мысль всё о той же палате для буйных из какого-то сежепостроенного сумасшедшего дома. У меня что, случилась белая горячка, и я кого-то покусала?!

Чтобы хоть как-то отвлечься, я протянула руку и потыкала пальцем край нар. Поверхность была довольно мягкой и приятной на ощупь. Тогда непонятно, а почему я на полу?

Слегка мутило, волнами накатывала слабость, так что вставать я начала по стеночке, аккуратно, медленно… и только тут заметила, что одежды на мне нет. Причём нет совсем, даже серебряного кулончика со знаком зодиака и серёжек. Я рефлекторно попыталась прикрыться, но потом махнула рукой: чувствуется, санитаров я уже развлекла на полную катушку, чего теперь-то стесняться!

С трудом перебравшись на нары (сидеть на них оказалось действительно гораздо удобнее), я зябко обхватила себя руками за плечи и вновь внимательно огляделась. Ни-че-го! Всё те же стерильные белые стены, пол, потолок и ни одного пятнышка. Я бы не удивилась скрытой камере, но где их тут скрывать? Если только каких-нибудь невидимых простому глазу фантастических нано-роботов с нано-мозгами!

Однако собственная нагота здорово напрягала. Я чувствовала себя совершенно беззащитной, и от этого было ещё страшнее. Не знаю, что со мной делали, пока я была во сне, но кроме тошноты и слабости симптомов не наблюдалось, да и синяков на руках или ногах не было. Наверное, если бы меня кто-то изнасиловал, где-то ещё в теле были бы другие, гораздо более неприятные ощущения, или нет?

Успокоив себя, что никто меня, бессознательную, не насиловал (вот же нашла о чём думать; главный вопрос бытия, подумать только!), я вновь обвела взглядом унылые белые стены.

Пока версия была одна. Меня накачали какими-нибудь наркотиками (отсюда все неприятные симптомы плюс провалы в памяти), приволокли сюда и раздели. Может быть, разные действия совершали разные люди.

В то, что я где-то когда-то по собственной воле приняла какой-то тяжёлый наркотик (не поверю, что с обыкновенной анаши такое бывает; знаю я укурков, они порой из жизни выпадают, но так, не смертельно, и в белых комнатах не очухиваются), я бы не поверила никогда жизни. Значит, кто-то накачал и раздел, а потом меня спасли и принесли сюда. Этот вариант понравился мне больше всего, поэтому за него я и постаралась уцепиться. Будем надеяться на лучшее.

А ещё ведь есть вариант, что меня до сих пор плющит. Но тогда непонятно, с чего у меня такие видения?

Мои размышления прервал тихий шорох. Я вздрогнула и, подтянув колени к груди, вжалась в угол, наблюдая за типом, вошедшим через образовавшийся в противоположном углу проём.

Тип своим видом меня несколько успокоил, заставив опять вспомнить «дурку», пусть и со странными порядками (кажется, буйных в смирительные рубашки упаковывают). Приличный такой азиат в белом халате; не то китаец, не то японец, не то кореец, не то вообще какой-то близкий и понятный эвенк с севера моей необъятной родины. Никогда не умела различать монголоидов разного происхождения, за что мне всегда бывало перед ними неловко. Единственной странностью в его уютном и понятном облике была сложная серебристо-бледная татуировка на пол лица не то африканского, не то индейского вида, с рядами параллельных линий, изломанных под прямыми, но скруглёнными углами. Вокруг глаза было нарисовано нечто похожее на стилизованное крыло, а за кадык держалась не менее стилизованная лапа с когтями.

Подать голос я не успела, потому что монголоид вошёл внутрь и присел напротив меня на край кровати, а дверной проём заполнил собой…

Вот честно, мне нестерпимо захотелось забиться под кровать. Или провалиться сквозь землю. Или выскочить сквозь стену.

Никогда в жизни я не видала настолько здоровенных мужиков. Ну, или хотя бы не во всех измерениях сразу. Встречала натуральных качков, но они обычно были среднего роста. Попадались персонажи баскетбольного роста, но по большей части они были довольно худощавыми людьми. А этот… шкаф двустворчатый, с антресолями. Более того, одет он был в непроглядно-чёрный костюм откровенно военного образца, щеголял короткой стрижкой ярко-белых волос и внимательно разглядывал меня неестественно яркими голубыми глазами. И являлся обладателем квадратной грубой физиономии, описать которую я не могла, но зато вспомнила расхожее выражение «так и просит кирпича».

Мама, я теперь знаю, как в представлении Адольфа, чёрт его побери, Гитлера выглядели истинные арийцы! Можно, я развижу его обратно и забуду точно так же, как вчерашний день?

Добил меня этот двух-с-чем-то метровый великан выражением лица. Ледяной изучающий взгляд, подходящий больше роботу, чем человеку, и брезгливо поджатые губы. Немного выбивалась из облика эдакого классического дойч наци точно такая же, как у первого, татуировка, но это я отметила мельком. Мне стало настолько непередаваемо жутко под этим взглядом, что меня начала бить мелкая предательская дрожь, ладони вспотели, а сердце бешено заколотилось в горле.

Вот почему нельзя было ограничиться на первый раз визитом этого интеллигентного азиата, взирающего на меня со спокойным любопытством? Да, он тоже может быть маньяком-садистом, но при взгляде на него всё-таки не возникает этого сосущего под ложечкой ощущения загнанной жертвы. А двустворчатому, который с антресолями, — и я готова была за то голову отдать на отсечение! — убить что высморкаться.

Гигант что-то пророкотал весьма подходящим его наружности басом, явно обращаясь не ко мне, а к своему спутнику. Когда пронзительный взгляд оставил меня в покое, мне будто бы стало легче дышать. Язык прозвучал удивительно знакомо, похоже на немецкий, но это точно был не он; немецкий, а ещё английский и французский я знала в совершенстве, профессия переводчика-синхрониста обязывала. Ну, ещё могла объясниться на итальянском. Нидерланды? Дания? Или, если поддаться стереотипам и принять во внимание голубоглазую белобрысость великана, Норвегия?

Монголоид ответил, и вот тут я опознала совершенно точно: говорил он по-японски! Может, на каком-нибудь диалекте, но за диагноз я была уверена, хотя, увы, не поняла ни слова.

Они что-то коротко обсудили между собой, причём достижению взаимопонимания совершенно не мешал тот факт, что говорили каждый на своём языке. В итоге японец задумчиво пожал плечами и обратился ко мне на своём родном.

— Не понимаю, — виновато покачала я головой, разводя руками. Если глядеть только на монголоида, можно было почти убедить себя, что белобрысого гиганта в комнате нет. Почти, потому что он со своими габаритами заполнял половину тесной каморки; и это хорошо, что потолок тут довольно высокий.

А дальше случилось чудо.

— А, всё-таки русичи, — удовлетворённо заключил японец на чистом «великом и могучем» без малейшего акцента. — Как вы себя чувствуете, кириа? — вежливо уточнил он, а я не могла ответить: ошарашенная резкой и уверенной сменой языка общения, только хватала ртом воздух, на этот раз действительно сумев забыть о присутствии в комнате третьего.

Который такого пренебрежения своей персоной не потерпел. Короткий шаг, и беловолосый навис надо мной, подавляя, заполняя всё окружающее пространство, вселяя животный ужас. Схватил за предплечье, стиснув так, что рука моментально онемела от прекращения доступа крови, и вздёрнул в воздух, как будто я была воздушным шариком. Без малейшего напряжения держа меня в таком положении на удобной для себя высоте, рявкнул мне в лицо:

— Какое задание тебе дали циаматы? Ну? — и для острастки встряхнул.

— Кто? — сиплым от ужаса голосом с трудом выдохнула я. Всякую соображалку моментально отбило, остался только дикий, панический страх. Все мои стремления и помыслы свелись к тому, чтобы оказаться как можно дальше от этого двустворчатого кошмара. Но при этом трепыхаться я и не подумала: всё равно вырваться не получится, а вот дополнительно злить его не хотелось совершенно.

— Создатели твои, тварь!

— Кириос чёрный трибун, вы же не ударите женщину? — робко и неуверенно проговорил японец. Кажется, ему тоже было страшно.

Я-то была свято уверена: не то что ударит, а сделает это с превеликим удовольствием, да ещё ногами попинает для острастки, и плевать ему на мой пол с высокой колокольни. Впрочем, нет, я к нему несправедлива. Первый же удар этой ручищей с такой силой, и пинать ему придётся мой хладный труп. И по глазам гиганта я поняла: сделает он это без малейшего намёка на угрызения совести. Впрочем, может быть, и без удовольствия. Вообще у меня сложилось впечатление, что этот тип — не совсем человек. Универсальный солдат там, киборг или терминатор какой-нибудь, и с эмоциями у него жуткий напряг.

Спокойней от этой мысли не стало.

— Нет, — губы сложились в усмешку, и от этой гримасы меня окончательно парализовал ужас. Я могла только таращиться в голубые мёртвые глаза, как кролик на удава, и мелко-мелко трястись. Слава Богу, что ещё не обделалась с перепугу; но, наверное, просто нечем было. — Я просто сломаю ей руку, — процедил гигант, подтверждая, что правильно я не придала значения этому многообещающему «нет». — Говори! — рявкнул он мне в лицо.

И я особенно ясно поняла: сломает. Вот прямо сейчас, спокойно глядя в глаза, он сломает мне руку. Легко и не напрягаясь, той самой лапищей, которой держит в воздухе. Да и что ему напрягаться? Он просто сожмёт тиски пальцев чуть посильнее, и раздробит хрупкую косточку на много маленьких частей.

Не иначе, инстинкт самосохранения сработал, потому что голос у меня всё-таки прорезался. Трясущийся, неуверенный, но слова хлынули сплошным потоком, остановить который я вряд ли смогла бы при всём желании.

— Я п-понятия не имею, кто вы и о чём вы говорите! Никто меня не с-создавал, мама с папой только, и цианидов я ваших не знаю, или как они там правильно? Где я, что вообще происходит, что я вам сделала?! — вместе со словами из глаз хлынули слёзы, и за их пеленой я почти перестала видеть лицо белобрысого.

— Кириос чёрный трибун, пожалуйста, она не врёт, — вновь вступился за меня японец. — Проверьте показания приборов, она очень боится и действительно не врёт ни словом, вы ничего не добьетесь, покалечив её. Кириос трибун Наказатель, она в самом деле простая женщина, если что-то и есть, то оно зарыто глубоко в подсознании! Надо попробовать гипноз и психотропные препараты, это должно помочь!

Наказатель — это его зовут так, что ли? Очень подходящее имечко, ничего не скажешь! Или это должность, а зовут его Кириос?

А трибун? Знакомое слово. Ассоциации такие… трибун, манипула, сестерции… кажется, это откуда-то из Римской Империи, да?

Про психотропные препараты, упомянутые японцем, я старалась не думать. И так непонятно, почему до сих пор от страха в обморок не упала. Подумать, какая крепкая оказалась психика! Да и, честно говоря, хоть морфий с галоперидолом, только бы этот маньяк держался от меня подальше.

Через пару бесконечно долгих, тянущихся жидким стеклом мгновений, в которые я мысленно прощалась с собственной рукой, а заодно и жизнью, двустворчатый гигант, похоже, решил внять словам человека в белом халате, и швырнул меня обратно на кровать. Я приложилась затылком о стену так, что натурально увидела небо в алмазах, но и этот вид был прекрасней, чем близость «истинного арийца».

— У тебя три дня. Делай с ней что хочешь: коли, пытай, вскрывай череп и разбирай мозг на нейроны, но когда мы прибудем в сектор временного расположения легиона, я должен знать, чем циаматы её напичкали.

И с этими словами великан нас покинул. Надеюсь, навсегда. Сжавшись в углу кровати, я тряслась от пережитого страха и пыталась привыкнуть к мысли, что всё ещё жива.

— Сп-пасибо, — сумела выдавить я, переводя взгляд на сидящего рядом на нарах мужчину. Он тоже выглядел бледным и напуганным, и я понимала: шкаф с антресолями вполне мог и его разорвать на много маленьких японцев за то, что полез под руку. И тем не менее, полез, здорово рискуя, и спас мне если не жизнь, то уж здоровье точно.

— Вы хорошо держались, — неожиданно похвалил меня он. И в ответ на мой недоверчивый взгляд пояснил: — Трибуна Наказателя боятся все. От рядового до легата легиона. Его… сложно не бояться.

— Да уж, хорошо, — я нервно хихикнула. — Чудом лужу не сделала.

— Поверьте, это была бы не такая уж предосудительная реакция. И не такое бывало, — чуть поморщился он. — Меня зовут Нобоюки Исикава.

— Ольга В-высоцкая, — икнув, представилась я. — Чего он от меня хотел? И что вообще произошло? Где я нахожусь? — сумев немного взять себя в руки, задала я самые животрепещущие вопросы. — Исикава-сан, и можно мне во что-нибудь одеться? — робко попросила я. Кажется, вежливое обращение страны Восходящего Солнца вспомнила правильно; тогда почему он так озадаченно нахмурился?

— Сан? Что-то… ах да, это же древнее обращение, совсем забыл, — лицо японца просветлело. — Я не силён в древней истории, — извиняющимся тоном добавил он.

— В древней? — машинально уточнила я и шумно сглотнула, озарённая внезапной жуткой догадкой. — А… какой сейчас год?

— Две тысячи сорок четвёртый, — спокойно ответил Исикава.

— Это я без малого тридцать лет… Стоп! — я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. — За тридцать лет вежливые обращения не становятся древними.

— Ну, насколько я знаю, подобное обращение было принято ещё до пришествия Древних, — осторожно поправил меня японец.

— Древних? — тупо переспросила я, глядя прямо перед собой. — Каких древних?

— Древних богов, — охотно пояснил доктор.

Хм. Может, зря он этого двустворчатого остановил, и надо было позволить тому меня убить?

Короткая беседа, прервавшаяся на появление застенчивого молодого парня с торчащими во все стороны чёрными вихрами и большими тёмными глазами, принёсшего мне непонятную белую робу и миску с едой (то ли я права, и за нами кто-то постоянно наблюдает, то ли они тут как-то телепатически общаются), доставила мне много неприятных минут. И хотелось бы во всё это не поверить, но не получалось.

В общем, если вкратце, оказалось, что меня и привычную мне действительность разделяли две с лишним тысячи лет. В середине двадцать второго века на задыхающуюся в человеческих миазмах Землю явились древние языческие боги, и устроили всем большой христианский «апокалипсец». Христианам особенно; очень уж невзлюбили их древние, и это можно было понять, вспоминая, как насаждалась религия «терпения и всепрощения».

Порядок боги наводили железной рукой, не размениваясь на мелочи. Каждый из богов сохранил свой народ (явились почему-то не все), и плюс ещё пожалели (а, может, не заметили) всякие мелкие дикие племена в глухих лесах и на островах, которые теперь не то вымерли, не то ассимилировались, не то продолжали жить в своём каменном веке. Но в генеральном плане обустройства нового светлого будущего народов осталось всего восемь.

Восемь. От этой цифры мне ощутимо поплохело, когда я её осознала. От многосотенного многообразия, пусть и покалеченного в последнее время культурой фастфуда и бессмысленного потребления, осталось всего восемь народов.

Это шокировало меня сильнее, чем две тысячи лет. Я ведь не с пустого места пошла на языковое направление. Мне всегда было безумно интересно узнавать разные культуры, а ещё я всегда считала, что все проблемы человечества возникают именно из-за нежелания понимать чужие привычки и обычаи, принимая их право на жизнь. И я мечтала узнавать новое и помогать договариваться хоть кому-то, хотя бы в мелочах. Многообразие человеческих традиций, представлений и культур завораживало своей неисчерпаемостью.

Я после посещения Казани «заболела» татарским, я пыталась освоить арабскую вязь и мечтала когда-нибудь добраться до такого мистически прекрасного восточного искусства каллиграфии.

А теперь малодушно радовалась, что меня никуда не выпустят ни сейчас, ни, скорее всего, в ближайшем будущем, и я не увижу новую Землю; точнее, как её теперь называли, Терру. Потому что совершенно не хотела знать, во что превратились любимые, и каждый по-своему — прекрасные города. Хитроглазая татарская Казань, хмурый туманный спрут-Лондон, противоречивый Хабаровск, жизнерадостный Париж, великолепная Венеция, строгий Санкт-Петербург, яркий Самарканд и горячий Каир…

Мой мир остался в прошлом, и мне сейчас было глубоко плевать, что со мной будет дальше. Меня всегда называли чёрствой, потому что к людям я была зачастую более безразлична, чем к домам. И я действительно принимала гибель людей спокойнее, а смерть каждого старого дома казалась мне личной трагедией.

На этом фоне известие о том, что человечество уже две с лишним сотни лет ведёт войну с агрессивными инопланетянами, и мы сейчас находимся на флагманском корабле одного из легионов Империи Терра, воспринялось совершенно спокойно. Как и перспектива стать подопытным кроликом, и известие о том, что подобрали меня в непонятной полузаброшенной лаборатории Иных на одной из возвращённых Империей колоний. Мне просто нечего было терять. Родных нет, привязанностей нет, и цели в жизни теперь тоже нет, потому что моя работа здесь не имеет смысла. Не пользуются нынешние люди услугами переводчиков, потому что каждая домохозяйка прекрасно знает оставшиеся в живых восемь языков и культуру всех этих восьми народов, а переводчики с мёртвых языков даром никому не нужны. В пору было радоваться: мечты сбываются, у людей всеобщее взаимопонимание.

Но только ощущение всё равно такое, будто кто-то в душу нагадил.

— А в чём именно меня подозревает этот добрый доктор Менгеле? — наконец, заставила я себя отвлечься от уныния.

— Кто, простите? — Исикава озадаченно вскинул брови. За моей реакцией на собственный рассказ он наблюдал с живым интересом, и первый вопрос не о делах давно минувших дней, а об объективной реальности, застал его врасплох.

— Ну, этот, большой и страшный, — я кивнула на дверь. Из головы под воздействием глобальных новостей совсем вылетело, как именно называл его японец.

— Кириос чёрный трибун?

— Ага. Кириос, — кивнула я, мрачно косясь на дверь. Как будто всерьёз опасалась, что он действительно сейчас вломится, если помянуть его всуе.

— Простите, почему… — начал он, нахмурившись. Но запнулся и посветлел лицом, явно самостоятельно найдя ответ на свой вопрос. — Вы решили, что кириос — это имя? — спросил он. Я медленно кивнула. Не угадала? — Нет, что вы, это просто принятое вежливое обращение, как «сан», которое вы упоминали. Только оно калька с эллинского, и обычно не переводится, так уж повелось. Кириос — обращение к мужчине, кириа — к женщине, не удивляйтесь. А почему вы назвали его доктором и этим именем? — полюбопытствовал он.

— Да была такая… историческая личность, — поморщилась я. — Прославился зверскими экспериментами над людьми, пытал детей и вообще стал синонимом бесчеловечной жестокости. Я подробностей, к счастью, не знаю.

— Кхм, — смущённо кашлянул Исикава. — Трибун Наказатель человек грозный и жуткий, но я думаю, в нём сейчас говорили эмоции, и он не стал бы вас пытать.

— При всём моём уважении, кириос Исикава, я вам сейчас совсем не верю, — от одного воспоминания о беловолосом психе меня передёрнуло, и коленки предательски затряслись. Хорошо, что я сидела. — Руку он мне собирался сломать совершенно точно.

— Скорее, просто пугал, — в голосе мужчины не было той уверенности, которую он хотел показать.

— И у него это получилось, — уверенно закивала я. — Так что именно он, то есть вы все, хотите у меня узнать?

— Видите ли, до сих пор мы не сталкивались со случаями проведения Иными экспериментов над людьми, и просто не знаем, чего от вас можно ожидать. Есть предположение, что с вами не всё в порядке, и чёрный трибун подозревает подвох. Это его долг, по правде сказать, а подозрения его вполне обоснованы. Вы неглупая женщина, подумайте сами: сначала циаматы делают с вами что-то непонятное в единственной на множество звёздных систем лаборатории. Потом вдруг пять лет назад бросают всю планету своим союзникам, хильтонцам, вывозят часть лабораторного оборудования, а вас оставляют на месте. И все эти пять лет новые владельцы базы почти не используют лабораторию, а вы по-прежнему находитесь на том же самом месте ровно до тех пор, пока туда не приходит Империя. Учитывая, что эта планета — бывшая колония Империи, с которой и началась война, и мы, давно перешедшие в наступление, не могли не отбить её обратно, напрашивается вывод: вас нам подкинули. И непонятно, то ли циаматы так уверены в своих технологиях, то ли надеялись на тщательно культивируемое последнее века трепетное отношение к женщинам, — он развёл руками.

— Вот это было трепетное отношение?! — вытаращилась я, вновь кивнув на дверь.

— Кхм, — опять смутился японец. — Он вас действительно здорово напугал. Это, наверное, с непривычки. Видите ли, наш чёрный трибун — он абсолют, как и все Наказатели, и прожил он уже довольно долго…

— Простите, что опять перебиваю, но что вы вкладываете в это понятие? «Абсолют», — вмешалась я. Надеюсь, тут просто подмена понятий, и этот угрюмый ариец не имеет никакого отношения к тому самому, первоначальному, вечному и неделимому, который был в философии?

— О, да, простите, забываю, что вам тяжело с некоторыми терминами. У нас так называют детей богов, то есть — полубогов; кажется, это определение более древнее, да? — неуверенно предположил Исикава.

— Геракл, мать его, — пробормотала я себе под нос, нервно растирая ладонями лицо. Это по крайней мере объясняло его силищу и наплевательство на общепринятые нормы. В самом деле, какое дело полубогу до привычек и традиций людишек? Бр-р-р! Что бы такое сотворить, чтобы никогда больше его не видеть? — И кто же его божественный родитель? Так, для справки.

— Ульвар — сын Тора, — невозмутимо пояснил учёный.

У-у-у! Ульвар! Полный и окончательный. Вот это объясняет вообще всё, и обещает мне потрясающие перспективы! Что я знаю про викингов? Суровые прямолинейные варвары, презирающие слабость во всех её проявлениях, не знающие страха и почитающие смерть в бою единственно достойной. Я, похоже, пала в глазах этого Ульвара не то что ниже плинтуса, а в полуплоскость отрицательных комплексных чисел. Учитывая, что я и в самом деле слабая женщина, а страх — реакция спонтанная, и пугает меня этот полубог одним своим видом до чёртиков, шансов на налаживание диалога нет совсем.

Поэтому будем делать что? Правильно, стараться не привлекать к себе внимание и прятаться поглубже. Впрочем, учитывая, что на этих четырёх квадратных метрах особо не спрячешься, нужно просто как можно скорее дать этому их чёрному трибуну то, что ему нужно. И дальше меня либо быстро пристрелят (что, в общем-то, всяко лучше, чем пристальное внимание Ульвара сына Тора), либо оставят в покое (надежда умирает последней).

— Ладно. Я всё поняла. Действительно, сложно поверить в мою неприячастность и безобидность, — я глубоко вздохнула. Молчание здорово тяготило; уж очень мерзкие мысли заползали в мою голову в тишине. — И как нам теперь разбираться в моём состоянии? Хотелось бы поскорее прийти к каким-то результатам. А то, боюсь, ещё одной вспышки раздражения вашего трибуна я просто не выдержу. И вы ещё, чего доброго, пострадаете, — я попыталась весело улыбнуться. Подозреваю, получилось плохо. Но мне действительно не хотелось, чтобы у этого доброго и героического мужчины (я бы на его месте и слово боялась пикнуть, а он вступился за чужую жизнь!) были проблемы.

— Действительно, не будем злить кириоса чёрного трибуна, — Исикава изобразил такую же вымученную улыбку. Взаимопонимание было достигнуто, что не могло не радовать. — Первым делом мы провели всевозможные анализы физического состояния. Вы совершенно здоровы, и никаких инородных включений или новообразований в вашем теле нет, все клетки соответствуют вашему генному коду. Никаких странностей и отклонений в характере развития тканей тоже нет. Единственное, не совсем понятно, как удалось сохранить всё это в настолько хорошем состоянии, если долгое время вы провели в том резервуаре. У нас имеются подобные технологии, но как это делали циаматы, было бы интересно узнать. Но я отвлёкся. Главное, мы не нашли ничего необычного в вашем теле, и, соответственно, остаётся только самый неприятный вариант: разум. Для начала нам придётся поработать над вашей памятью; вы ведь, кажется, упоминали, что последние события как в тумане? На этот счёт не волнуйтесь, гипноз и иные психотехники у нас отработаны великолепно, а препараты, принимаемые под строгим контролем, не причинят вреда вашему организму.

— А если это не поможет? — мрачно уточнила я, решив сразу подготовиться к худшему.

— Тогда придётся заглядывать глубже, — пожал плечами мужчина. — Да вы не волнуйтесь, вам это ничем не грозит.

— Подозреваю, мне совершенно не понравится то, что я вспомню, — не удержалась я от печального вздоха. С оптимизмом смотреть в будущее всё никак не получалось, и мысль, что лучше бы мне было не просыпаться, настойчиво свербела в мозгу. — Давайте уже начнём, ладно? Мне и так страшно и тошно, а дальше лучше не будет.

Исикава, одарив меня долгим внимательным взглядом, слегка склонил голову. Больше это было похоже не на утвердительный кивок, а на обозначение уважительного поклона.

— Позвольте вашу руку, — проговорил он, вставая с койки. Я поднялась вслед за ним, протягивая ладонь, но мужчина аккуратно прихватил меня за локоть и отодвинул к самому выходу. Дверь, впрочем, не открылась; кажется, кроме этой каморки мне ничего показывать не собирались.

Зато обстановка начала быстро меняться. Койка втянулась в стену, вместо неё из пола выдвинулся странный гибрид зубоврачебного и гинекологического кресла. Когда я рассмотрела скобы креплений на подлокотниках, подпорках для ног и где-то в области шеи, мне категорически расхотелось продолжать этот эксперимент. Но снисхождения ждать не приходилось, и оставалось только надеяться на порядочность доктора, что он не обманул меня с программой дальнейших исследований. И я ему верила. Конечно, всё произошедшее могло быть отрежиссированным спектаклем, но зачем? В это кресло меня можно было запихнуть и без добровольного согласия; не для красоты же там кандалы приделаны.

Когда кресло обросло непонятными матовыми белыми пирамидками и хрустального вида сферами с клубящейся внутри мутью, я держалась нормально, а вот когда из пола выдвинулись два белых толстых щупальца, похожих на шланг от душа, с трёхпалыми манипуляторами на концах, у меня затряслись коленки.

Но тем не менее я заставила себя держаться в вертикальном положении, и когда Исикава потянул меня к пыточному приспособлению, покорно повиновалась.

— Присаживайтесь, кириа.

— Называйте меня Ольга, ладно? — со вздохом попросила я. Во-первых, этот мужчина был раза в два меня старше, а, во-вторых… я всегда любила своё имя, так почему не послушать перед смертью хоть что-то приятное?

— Хорошо, — с лёгким удивлением согласился японец. Кажется, у этой нации обращение по имени означает определённую степень близости, едва ли не дружбу. Или я путаю?

Какая всё-таки каша в голове! Некоторые вещи помнятся отлично, а некоторые расплываются, причём вне зависимости от важности. Может, это связано с тем, когда то или иное знание было почерпнуто? Поздние, как и воспоминания, подёрнуты дымкой, а ранние ясно видны? Ладно, мне же обещали вернуть память. Надеюсь, в этих воспоминаниях будет хоть что-то светлое, а не только откровенные гадости, которые предчувствует мой детектор неприятностей, расположенный пониже спины.

При помощи Исикавы я устроилась в кресле. Оно оказалось неожиданно удобным, само подстроилось под все выпуклости и вогнутости организма. Я наконец-то вспомнила и оценила по достоинству ещё одно благодеяние доктора: предоставленную мне длинную свободную робу из какой-то плотной немнущейся белой ткани, на ощупь похожей на чистый лён. Предоставленная возможность прикрыть наготу грела душу. Представляю, что было бы со мной, окажись я в этом кресле в том виде, в каком очнулась! Психологический комфорт штука такая; понимаю же, что защитить меня эта роба ни от чего не сможет, но всё равно чувствую себя уверенней и спокойней.

— Это чтобы вы не выпали и не навредили себе, — пояснил доктор, закрывая фиксирующие браслеты. Они обхватывали конечности плотно, но дискомфорта не доставляли. — Мы погрузим вас в состояние, близкое к сомнамбулическому, и возможны какие-нибудь рефлекторные неконтролируемые жесты. Или, чего доброго, вы выпадете из кресла, прерывая контакт, а это очень опасно. Так, позвольте, — он аккуратно приподнял мою голову с подголовника, собрал волосы наверх и закрепил на горле ещё одну фиксирующую конструкцию, напоминающую широкий шейный корсет. Плотно облегая с боков и под ушами, он совершенно не давил на горло и позволял свободно дышать. — Для той же цели, — пояснил Исикава с извиняющейся улыбкой. — Головой вертеть тоже очень опасно.

После этого на голову мою была надета… корона? Диадема? На прибор эта ажурная вещь не походила совершенно. Широкий резной обруч из очень похожего на серебро материала плотно обхватил голову, но тоже совсем не мешал.

— Понимаю, что это трудно, но постарайтесь расслабиться, будет легче. Хотя бы поначалу, — он тепло улыбнулся и ободряюще сжал мне плечо. Или он гениальный психолог и актёр, или действительно за меня переживал. Я предпочла поверить во второе, и даже сумела улыбнуться в ответ и выдавить:

— Постараюсь.

— Всё будет хорошо, Ольга. Всё под контролем.

И он вышел, оставляя меня в одиночестве. А потом навалилась темнота.

Гулкая, жадная, голодная, она кружила вокруг, выбирая место для удара. Я кричала, звала на помощь, но никто не приходил; только темнота омывала руки и заглядывала в рот. Она казалась кошкой, играющей с полудохлой мышью, которой была я.

Потом из темноты посыпались образы. Стремительно пролетела передо мной вся недлинная жизнь: детство, школа, институт, первая работа, вторая работа, третья, смерть мамы, и опять работа. Бесконечные разъезды, притупившие боль потери и вернувшие вкус к жизни. Лица немного повзрослевших, но почти не изменившихся однокурсников — десять лет выпуска. Предложенная кем-то идея отдохнуть на природе, в пещере возле города.

Та самая пещера; сырая, гулкая, холодная и тесная. Парни дурачились, рассказывали страшилки, пытались пугать девчонок, и у них это неплохо получалось. Потом Вася Шаврин, наш бывший староста, серьёзный молодой мужчина в строгих очках, пожалев запуганных нас, показал всем карту пещеры. Там при всём желании было негде теряться, цепочка из трёх пещер мал мала меньше заканчивалась глухим крошечным лазом, и всё это было истоптано и исхожено вдоль и поперёк сотнями любителей острых ощущений.

Ночевать остались в пещере, и было уже нестрашно; пятнадцать человек взрослых людей, из которых восемь — мужчины. Что с нами могло случиться?

Среди ночи нестерпимо захотелось в кустики. Некоторое время проворочавшись, поняла, что терпеть до утра — плохая идея. Я выбралась из спального мешка, натянула кроссовки, штормовку и, вооружившись фонариком, двинулась в темноту, прислушиваясь к хоровому сопению друзей. Аккуратно выбравшись на свежий воздух, с удовольствием подышала и, сделав свои дела, отмахиваясь от обрадованных моим появлением комаров, полезла обратно в пещеру.

Луч фонаря высветил совершенно пустое пространство: ни людей, ни вещей, ни звуков.

— Эй, народ! — настороженно позвала я. — Ребят, это правда не смешно! Ну и прячьтесь, идиоты, — буркнула раздражённо, оборачиваясь к выходу. И замерла в ужасе, потому что выхода за моей спиной не было. Того самого, через который я только что пролезла. Широкой низкой щели, из которой тянуло сквозняком. Опять развернувшись к центру пещеры я вдруг осознала: это была не та пещера. Не та — в том смысле, что ни на одну из трёх наших пещер она не походила ничем, кроме темноты и прохлады.

Пытаясь сдержать подступающую панику, я обошла пещеру по кругу, уговаривая себя, что выход где-то рядом, просто я проскочила нужную пещеру, ошиблась, брежу, сплю или просто спросонья плохо соображаю.

Обнаружилось целых три прохода. И сквозняком, на который я отчаянно надеялась, не тянуло ни из одного. И спёртый тяжёлый воздух утверждал во мнении: если выход где-то есть, то он не рядом.

Первое время я честно не поддавалась панике. Шла, старательно выбирая маршрут, отдавая предпочтение наиболее широким и будто бы идущим вверх коридорам. Я выберусь, говорила я себе. Не может же это быть на самом деле, это просто какой-то сон, всё будет хорошо. Но ноги уставали, дышать было тяжело, сырость и холод пробирались под тонкое термобельё, а выхода всё не было.

А потом, мигнув напоследок, погас фонарик, последнее время не столько освещавший мне путь, сколько позволявший сохранять надежду.

Я ведь не экстремал, совсем. Я пусть и довольно непривередливая, но совершенно городская девочка. Я люблю гулять по лесу, но нестрашному, близкому к городу и в сопровождении человека, умеющего отлично ориентироваться на местности. Я никогда не умела действовать в чрезвычайных ситуациях, навыки выживания ограничивались прочно забытым школьным курсом ОБЖ. Может быть, я сумела бы сохранить присутствие духа, случись со мной что-нибудь… обычное, нормальное, пусть и страшное, о чём рассказывают в новостях. Крушение поезда, землетрясение, пожар, террористы. Да окажись тут лес, я бы, наверное, придумала, что делать. В конце концов, я же не какой-нибудь задохлик, я бы и на дерево смогла влезть, чтобы оглядеться.

Но в кромешной темноте, в одиночестве, под землёй, не имея ни малейшего понятия, где я нахожусь и как вообще сюда попала, и есть ли из этих пещер выход?

Я плакала, кричала до хрипоты, кого-то звала и, держась за стену, таращась в темноту бесполезными слепыми глазами, брела куда-то наугад. Спотыкалась, иногда падала. Но упорно брела вперёд, протискивалась куда-то, содрогалась от омерзения, когда рука наталкивалась на что-то мокрое, холодное или склизкое. А темнота смотрела на меня, населённая кошмарами моих фантазий, и чего-то ждала.

Нестерпимо хотелось пить и проснуться. А потом я упала, и то ли мгновенно уснула, измученная страхом, то ли просто потеряла сознание.

Пробуждение не принесло неожиданных открытий, я вновь куда-то брела. Окончательно одурев от жажды, судорожно вылизывала какие-то мокрые камни.

В какой момент разум оставил меня, я так и не поняла. Потом темнота проклюнулась какими-то мутными гротескными образами: то ли людей, то ли животных, а, вероятнее всего, тех самых тварей, которых порождало моё собственное воображение. Непонятные существа со щупальцами, зеленоглазые люди с красной кожей, какие-то белые аморфно-человекообразные облака. Но уцепиться ни за что так и не получилось. Потом я очнулась в углу знакомой маленькой комнаты, и через пару мгновений вновь ухнула в темноту.

Но даже испугаться не успела, потеряв сознание.

Из небытия меня вывел знакомый уже встревоженный голос.

— Ну, тихо, Оленька, тихо, всё хорошо. Ноги освободил? — это уже куда-то в сторону. — Просыпайтесь, просыпайтесь, всё уже в порядке, — мягко, но настойчиво продолжал звать меня голос.

Открыв глаза, попыталась сфокусировать взгляд. На периферии всё плыло и кружилось, прямо перед лицом прыгали чёрные мушки, но постепенно картина начала проясняться. Надо мной склонилась пара встревоженных лиц: пожилой японец и какой-то мужчина средних лет с красивым строгим лицом индейского вождя.

— Как вы себя чувствуете, Оля? — проговорил индеец. Я уже не удивилась чистоте произношения и тому, что за две тысячи лет язык почти не изменился. Я наслаждалась. У вождя был потрясающе красивый низкий баритон, и беспокойство в нём отзывалось мягкими мурлычущими интонациями.

— Жить буду. Наверное, — честно призналась я, удивившись лёгкой хрипотце в собственном голосе.

— Вставайте, только аккуратно, — обратился ко мне Исикава, придерживая за локоть. От слабости меня потряхивало ещё сильнее, чем в первое пробуждение в этой самой комнате, и я бы наверняка завалилась на полпути. Но мужчины в четыре руки практически подняли меня с кресла, удерживая с двух сторон под локти. Я почти висела на их руках.

— Никуда не годится, — качнув головой, индеец поморщился. Я уже набрала воздуха на отповедь, — этого я по крайней мере не боялась, и если уж кривит на меня рожи, пусть узнает, что я о нём думаю, — но вождь меня приятно удивил. — Цепляйтесь, — проговорил он, приобнял меня чуть повыше талии, наклонился и подхватывая под колени второй рукой. — Нобо, приведи тут всё в порядок, ладно?

— Кичи, ты куда? — встревожился японец.

— Недалеко. Нобо, девочке надо привести себя в порядок, ей и так досталось, — нахмурившись, возразил индеец.

— Но это не по правилам. Чёрный трибун…

— Ничего не узнает, — спокойно оборвал его Кичи. — А если узнает — это его дело. Я не учу сына Тора убивать людей, а он не должен учить меня их исцелять.

— Ты, конечно, храбрый, но Ульвар не будет разговаривать, — со вздохом проговорил Исикава.

— Теояомкуи не мой бог, но встретит меня с улыбкой, — невозмутимо проговорил индеец и со мной на руках направился куда-то за пределы узилища.

Выйдя в неширокий и такой же белый коридор, он повернул направо, потом ещё раз направо, потом налево. Мы попали в небольшой и очень уютный зал ожидания с расположенными по кругу диванчиками и фонтаном посередине (и они серьёзно хотят сказать, что это у них помещается на военном корабле?!), выполненный в тёплых кофейно-бежевых тонах. Нырнув в ещё один коридор, немного прошли и зашли в ещё одну белую стерильную комнату немного больше моей камеры. Посередине возвышался большой белый параллелепипед, похожий на алтарь, только с невысокими каменными бортиками. Кичи посадил меня на этот стол.

— Не бойся, это просто устройство для мытья, — ободряюще улыбнулся он.

— А почему такое странное? — хмыкнула я.

— Оно автоматическое. Тебе нужно будет просто лежать, а аппаратура всё сделает сама.

— Такое сложное устройство ради такой простой функции? — озадаченно пробормотала я. Впрочем, чего от них ожидать после холла с фонтаном! Но чувство моей признательности к этому вождю достигло апогея. Куда там, я, несмотря на весь идиотизм и ужас собственного положения, уже готова была влюбиться в этого мужчину! Тактичный, предупредительный, храбрый, на руках носит, а уж голос — вообще без комментариев. И это я ещё не говорю про высокие скулы, тёплые карие глаза и совершенно сногсшибательную улыбку, от которой так и хочется расплыться расплавленной лужицей.

— Мытьё — это не единственная функция, — сверкнул белыми зубами в весёлой улыбке индеец. — Кроме того, оно обрабатывает ожоги до ста процентов поверхности тела, позволяет восстановиться после переохлаждения и спасти обмороженные конечности, а также может осуществлять различный лечебный массаж для реабилитации, например, сложных переломов или атрофии. Ну, и ещё кое-что по мелочи. Например, облегчает родовспоможение, — и он рассмеялся, глядя на мою вытянувшуюся физиономию.

— Последнее-то зачем на военном корабле? Здесь что, есть женщины?

Кичи перестал смеяться и, поморщившись, вздохнул.

— Сейчас нет, но порой такое случается. Давай помогу с одеждой, — и он принялся осторожно высвобождать меня из складок безразмерной робы.

— И они вот прямо на военном корабле рожают? А воспитывать как? И что, это позволяется уставом? — вытаращилась я на мужчину. Странно, мне всегда казалось, что военные категорически против «неуставных отношений» на военных объектах, и должны на подобное ругаться.

— Оля, идёт война, — сдержанно и очень тихо проговорил он, помогая мне улечься. — Уже десять поколений. А Империи нужны солдаты, чтобы воевать. Сейчас очень редко где можно встретить нормальные, как до войны, семьи. Да и то, о какой норме может идти речь, если твои дети один за одним уходят на огневые рубежи, чтобы не вернуться? К твоему возрасту почти у всех женщин уже не меньше восьми детей. Никто не осудит за отказ от такой жизни, но… это вопрос выживания вида. Трое старших сыновей Императрицы погибли, ещё пятеро сейчас где-то воюют, а остальные заканчивают военные училища. Не просто так на престоле Империи сейчас женщина: все двадцать четыре её брата погибли. Отдыхай. Тебе надо набраться сил, воспользуйся этой возможностью.

Ласково погладив меня по голове, мужчина моей мечты вышел, а тело моё начало погружаться в вязкую гелеобразную субстанцию, слегка пахнущую чем-то свежим. Но я почти абстрагировалась от ощущений, занятая мрачными раздумьями.

Когда Исикава говорил мне про войну, я была слишком подавлена известием о кардинальном изменении мира, чтобы всерьёз осознать эту новость. А вот сказанное сейчас Кичи повлекло за собой ворох ассоциации, предположений и выводов один другого хуже.

Двадцать четыре брата Императрицы. Наследники. Каждый наследовал предыдущему, а в итоге на престол взошла женщина. Сомневаюсь, что если правящая семья относится к своему долгу и своей Империи подобным образом, простые люди избирают другой путь.

Минимум двадцать пять детей (это если у неё не было сестёр), и почти все погибли. Даже мысль о таком количестве детей пугает, а как можно всех их похоронить и не тронуться умом, я просто не представляла.

Нельзя сказать, что я не люблю детей. Мне действительно хотелось нормальную семью, чтобы был хороший добрый мужчина рядом, чтобы радовали глаза пара спиногрызиков. Не сложилось, да, не получилось, и я не слишком страдала от этого. Но, повторюсь, пара. Ладно, трое. Но двадцать пять?!

Эта цифра совершенно не укладывалась в голове. Как же они вообще живут в этом мире, эти несчастные люди? И куда смотрят их боги, так бодро и невозмутимо переделавшие мир под свои понятия о прекрасном?

Пожалуй, я уже не удивляюсь, что этот их чёрный трибун такой псих отмороженный. Я удивляюсь, что рядом с ним есть такие, как Исикава и Кичи! Впрочем, объяснение может быть простое; эти двое явно медики или учёные, а двустворчатый викинг с антресолями — воин. Не знаю уж, что значит его звание; я помню, что трибуны были офицерами, но какого ранга в пересчёте на привычные категории — непонятно. Судя по поведению — генерал армии, не меньше. Но вряд ли генерал армии стал бы лично возиться с какой-то подозрительной девицей, так что будем считать его полковником.

Так вот, полковник он явно боевой, дослужившийся от рядового, и, я уверена, занимается всю жизнь тем, что много и часто убивает. Причём под воздействием собственных впечатлений от этого человека я готова была поверить, что он рвёт нелюдей на ленточки для бескозырок исключительно голыми руками. Ну, а мало ли? Кто знает, какое у них тут оружие, и как эти нелюди выглядят!

А когда всю жизнь занимаешься только тем, что убиваешь, и кроме смертей своих товарищей и врагов ничего не видишь, сложно не свихнуться. Значит, план на будущее начинает вырисовываться: избежать угрозы со стороны полубога, минимизировать собственные контакты с солдатской частью экипажа, ограничившись исключительно учёными, и…

Впрочем, это я забегаю вперёд. Я вообще не уверена, что даже если Ульвар сын Тора узнает то, что хочет знать, меня оставят в живых. Если эти цианиды действительно меня чем-то напичкали (про нейролингвистическое программирование даже в моё время слышали, а тут могли что-нибудь похуже придумать), люди могут и не «разминировать», и тогда мне только одна дорога. Тут гадать бессмысленно, начальство отдаст приказ о немедленной утилизации опасного объекта.

Да и в случае успешного «разминирования» вряд ли меня ждёт что-то хорошее. Ведь не поверят же, что это — действительно весь сюрприз, и действительно разберут мой мозг на нейроны. Этот их чёрный трибун вообще ни во что хорошее в отношении меня никогда не поверит, я уже прочитала в его глазах собственный приговор, который не подлежит обжалованию.

Шансов на долгую счастливую жизнь у меня нет по определению. Всё равно в итоге пристрелят как потенциально опасное существо. Единственный шанс как-то продлить агонию будет только в том случае, если местные учёные поймут, что со мной сделали, но не поймут, как именно. Тогда можно будет немного пожить подопытным кроликом. Была бы я каким-нибудь ценным членом общества, ещё был бы шанс, что меня рискнули бы оставить в живых где-нибудь на окраинах обитаемого мира, а так…

Все мои знания и умения могли бы пригодиться где-нибудь в средневековье. С натяжкой, но ладно; я по крайней мере умею пользоваться блочным луком, увлекалась одно время. А сейчас я просто забавная диковинка. Даже как переводчик с мёртвых языков вряд ли кому-то пригожусь. Что-то мне подсказывает, эти суровые ребята больше озабочены военными действиями, чем памятниками письменной истории. Да и что им эти мои знания? Не такие уж древние языки я знаю, в моё время большинство ценных книг выходило на разных языках, в том числе и тех, что сохранились до настоящего времени.

Только в книжках так бывает, что обычная девочка вдруг начинает всех вокруг поражать. Силой духа (или дуростью), знаниями, умениями, талантами, неземными очами и красивой жоп… фигурой. А жалко! Мне бы совсем не помешала «неземная любофф» какого-нибудь сурового влиятельного генерала.

Вспомнив единственного «сурового влиятельного», которого я видела, я передёрнулась от ужаса и отвращения. Не-не-не, лучше под расстрел, чем с этим попытаться заигрывать. Хорошо, если не получится, и он просто брезгливо поморщится. А если, не дай бог, получится? Ох, представляю я трепетные чувства в исполнении викингов! Читала я в далёкой юности и «Младшую Эдду», и «Старшую Эдду»; ничего сейчас толком не вспомню, но впечатлений была масса. Незатейливый юморок и романтические устремления простых парней из Асгарда ещё тогда пробрали до печёнок. У нас такое в ужастиках показывают и боевики про такое снимают, а им — смешно и мило. Тут, конечно, далёкое просвещённое будущее, а не махровое средневековье, но Ульвар сын Тора по всем статьям больше походил на тех самых викингов, и знакомиться с ним ближе не хотелось.

Хотя, даже если бы чёрный трибун не вселял в меня такой ужас, да ещё каким-то чудом воспылал бы ко мне страстью неземной (ибо мы всё равно в космосе), ничем бы это мне не помогло. Это, опять же, в книжках герои влюбляются со страшной силой, и почему-то забывают о таких ранее незыблемых понятиях, как «долг и честь», да ещё окружающие скопом начинают восторгаться этими глобальными переменами в жизни бывшего крутого коммандоса, хором умиляясь прорезавшейся белой пушистости. Тут же ему долг офицера повелит меня пристрелить, а у самого рука не поднимется — друзья помогут. И как бы хорошо и трепетно ни относились ко мне господа учёные, но прикажут им, и меня по-тихому пристукнут. Пожалеют, конечно, но жизнь мне это не спасёт.

Так что вариант один: получить заступничество кого-то, чей авторитет непререкаем и превыше всех приказов.

Во-первых, есть боги. Если они, конечно, действительно есть, и если они действительно боги. Впрочем, второе неважно; главное, чтобы они имели реальную власть. Если они хоть чем-то похожи на свои легендарные образы, шанс на спасение у меня есть. Но для того их ещё нужно найти!

А, во-вторых, хвала абсолютной монархии, у них есть Императрица. Не знаю, насколько она самодержавная, а насколько правит свора советников, но прямой приказ даже марионеточного правителя вряд ли кто-то нарушит из-за такой мелочи, как я. А для того, чтобы его (приказа) добиться, надо знать законы. Монархи любят красивые жесты, так неужели нет никакой возможности простым подданным живьём увидеть свою возлюбленную Императрицу и попросить об исполнении скромного желания? Наверняка есть, не может не быть, просто способ старый и глупый, и им никто не пользуется. Да и неловко беспокоить самодержицу по пустякам. А у меня не пустяки, мне жить хочется.

Хочется-хочется, ещё как хочется! Это я в первый момент мечтала умереть, а сейчас шок прошёл, и главное правило я вспомнила. Пока ты жив, нужно бороться, а помереть никогда не поздно. И ведь не каких-то плюшек просить буду, вроде кучи денег и загородной виллы. Просто шанс жить, а как и где — это уж я сама придумаю, это не так сложно, как кажется. Можно научиться, можно приспособиться; должны же у них тут сохраниться хоть какие-нибудь ручные работы, не требующие высокой квалификации!

А в идеале было бы неплохо заручиться поддержкой и богов, и смертной владыки. Пусть в существование этих самых богов как неких вполне определённых личностей я толком не верю, а пробиться к Императрице будет явно непросто (до неё ещё добраться надо, а кто меня на Землю повезёт?), но наличие конкретной цели в жизни здорово поднимает настроение. А мотивация у меня и так зашкаливает.

В общем, за время гигиенических процедур расслабиться и отдохнуть, конечно, не получилось, но зато удалось собрать мысли в кучку. И даже под конец немного насладиться процессом. По ощущениям было чем-то похоже на джакузи, только приятнее. Как будто все тело аккуратно трут мягкими губками по меньшей мере сотня человеческих рук. Мне даже лицо — единственную торчащую над поверхностью часть тела, — аккуратно «умыли».

Когда гель выплюнул меня на поверхность, и я опять оказалась лежащей на ровной твёрдой поверхности, я чувствовала себя прекрасно. Настроение было радужным вопреки всему, ощущение свежевымытого тела приводило в восторг, и даже слабость рассосалась. Поэтому я самостоятельно села и самостоятельно сползла с «алтаря».

Вот тут и начались трудности. Вернее, они просто не кончались, а теперь о себе напомнили. Как бы хорошо я себя ни чувствовала, а сил в организме после косметической процедуры совсем не прибавилось. Ноги подкосились, дрожащие руки упёрлись в бортик, но тоже не удержали вес. И я аккуратно сползла по стеночке «алтаря» на пол, обессиленно привалилась к тёплой стенке прибора и принялась ждать, пока придёт добрый дядя и оттащит меня обратно в камеру.

Пол, кстати, тоже был тёплый. Да и вообще, уровень вот такого мелкого, бытового удобства зашкаливал. Всё тёплое, ужасно эргономичное, нигде никакого дискомфорта. Не удивлюсь, если у них тут даже на пыточном столе лежать удобно.

Хотя, наверное, пыточных столов у них тут нет. Есть то удобное кресло, с шариками и пирамидками. Если оно способно без проблем вывернуть наизнанку всю память, какие вообще могут быть пытки? Просто, без грязи и крови, эффективно.

— Ольга? — озадаченно окликнул меня вошедший индеец, но нашёл взглядом прежде, чем я успела подать голос. — Что случилось? — он удивлённо вскинул брови, опускаясь рядом со мной на корточки.

Нет, всё-таки он удивительно красивый. Хотя и довольно странно смотрится в белой докторской одежде, удивительно похожей на наряды врачей из моего мира: свободные брюки, мокасины и длинная рубашка навыпуск с коротким рукавом, только не с глубоким вырезом, а с небольшим воротником-стоечкой под горло. Зато я могу любоваться сильными смуглыми руками, и плечи эта самая рубашка подчёркивает… Вообще как-то не похож он сложением на врача, такую мускулатуру медициной не нарастишь.

Тьфу, ну о чём я думаю, а? Не до влюблённостей мне сейчас, совсем-совсем, категорически!

— Да я встать хотела, и не рассчитала сил, — я виновато улыбнулась. Надеюсь, он не заметил моего масленого взгляда? Мужчины обычно ужасно нечуткие на такие вещи и намёков не понимают, так что шанс есть.

— И куда ты спешила? — хмыкнул он, опять подбирая меня на руки и усаживая на алтарь. — Или уже научилась открывать двери силой мысли?

— А вы их открываете силой мысли? — уточнила я без особого удивления.

— Нет. Силой кацалиоцли, — улыбнулся Кичи, натягивая на меня свежую робу. Вот странно, он ведь действительно очень мне нравится, даже почти «слишком», но при этом я совершенно не стесняюсь ни своей наготы, ни его взгляда, ни прикосновений.

— Это какой-то бог? — неуверенно предположила я. Вот в чём, а в мифологии индейцев я полный ноль. Никогда не могла не то что запомнить, прочитать все эти их зубодробительные имена!

— Нет. Это прибор, — терпеливо пояснил индеец и коснулся ладонью… татуировки. Так вот почему они тут все с одинаковыми картинками на физиономиях! Я уж думала, у неё какое-нибудь сакральное значение, или она определяет принадлежность к конкретному роду/клану/кораблю/подразделению. А тут сплошной прагматизм. — У него много полезных функций. Например, удостоверение личности и устройство связи.

— А мне такое, надо думать, получить не светит? — мрачно поинтересовалась я. Что-то подсказывало, доступ в местный интернет (если таковой есть) у них организуется через эту штуку, и все мои планы по изучению местного законодательства накрываются медным тазом. Потому что найти бумажную книжку на нужном языке на космическом корабле в боевом походе… на этом фоне иголка в стоге сена кажется детсадовским уровнем.

— Увы, — подхватывая меня на руки, Кичи отвёл взгляд. — Боюсь, только после окончания всех исследований.

— Если жива останусь, — бодро закончила я тем, что вежливый индеец никогда бы не сказал вслух.

— Ну, мы тоже кое-что понимаем в психокодировании, — хмуро возразил мужчина.

— Да ладно тебе, — я отмахнулась. — Я же не дура, понимаю, что в живых меня оставлять глупо даже в том случае, если всё разрешится благополучно.

— Ты хорошая девочка, — грустно улыбнулся он. — Не отчаиваешься.

— Ничего себе, девочка, — фыркнула я, чтобы перевести разговор. — За тридцатник уже, тоже мне.

— Учитывая, что мне сто восемнадцать, да, девочка, — Кичи слегка пожал плечами. — У нас средняя продолжительность жизни порядка двухсот лет. Без учёта боевых потерь, — поморщившись, добавил он. — А абсолюты вообще живут по пятьсот с лишним.

— Ты абсолют? — удивилась я. Ну, здравствуйте, приехали, конечная остановка. Нормальные люди-то тут есть? И вообще, я уже решила для себя, что абсолюты — этот такие специальные жуткие монстрики, пачками убивающие врагов.

— Я сын абсолюта, — пояснил он. — Не удивляйся, и такое случается. Чоуилоу сын Кетцалькоатля возглавляет один из научно-исследовательских центров на Терре.

— То есть, они не все боевики?

— Зависит от генов, — улыбнулся Кичи. — Кетцалькоатль добрый бог, откуда у него возьмётся грозное потомство? Другое дело, скажем, Тескатлипока. Или тот же Тор, или Шива, или ваш Перун. Только с эллинами и романцами нельзя сказать наверняка, что получится в итоге. Даже у Марса-Ареса ребёнок может родиться с непреодолимой тягой к музыке, а не с божественной силой.

— Как вы тут живёте, — вздохнула я. Было ощущение, что мне рассказывают какую-то сказку. — Если у вас есть боги, почему они не поубивают к чертям собачьим всех этих инопланетян?

— Боюсь, на этот вопрос я ответить не могу, — опустив меня на койку (ой, когда это мы дошли до камеры?), он развёл руками.

— А, агностицизм всякий и пути Господни, — понимающе покивала я.

— Нет, просто тогда я не удержусь, и отвечу на остальные вопросы, которые неизменно вызовет ответ на этот. И тогда совершенно точно расстреляют и меня, и тебя, — и, насмешливо подмигнув, внук Кетцалькоатля направился к выходу. — Спи. На сегодня дела окончены, — напутствовал меня он, и дверь закрылась.

Я, открывшая было рот в стремлении попросить ужин в постель, закрыла его и вздохнула. Ладно, что уж там. Помыли, обращаются хорошо… если ещё и кормить начнут часто, окончательно решу, что я в санатории.

И тут, будто в ответ на мои мысли, из стены рядом с моим плечом выдвинулась полочка, а на полочке стояла тарелочка, лежало несколько кусочков хлеба и стоял стакан воды. Вся посуда была из странного нетвёрдого пластика, чего-то среднего между техническим полиэтиленом и силиконом. Форму держало, не изгибалось, но оглушить кого-то этим стаканом не стоило и пытаться.

— Спасибо, — вежливо проговорила я в потолок, перетаскивая тарелку и ложку на колени.

Чем меня кормили в прошлый раз, я не обратила внимания. Я вообще тогда не заметила, как съела предложенный обед: не тем голова была занята. Сейчас же подспудно ожидала какой-нибудь однородной массы, жутко полезной и настолько же жутко безвкусной. Но реальность оказалась даже лучше самых радужных надежд!

Хотя… зал ожидания с фонтаном. Надо постоянно себе про него напоминать.

В общем, мне была предложена какая-то каша (похожая на ячневую, а там кто его знает, на какой планете и из чего это выросло?) с полосочками тушёного с луком и подливкой мяса (почти любимый бефстроганов!). И хлеб, да; нормальный, чёрный, свежий и очень вкусный. Я не большой фанат хлеба, но организму нужны калории, поэтому хлеб я приговорила в первую очередь, а потом заела вторым, и даже ложку с тарелкой облизала. Точно, санаторий.

Не висела бы над моей головой мрачная перспектива, я бы даже, наверное, порадовалась, в какое приятное место попала.

Полка с посудой убралась обратно в стену, и я решила воспользоваться советом Кичи, а именно — поспать. Тем более в этот раз на нарах нашлась даже подушка и тонкое мягкое одеяло. Как только я легла, свет, испускаемый потолком, померк, но не погрузил меня во тьму, а стал похож на ночное освещение в плацкартном вагоне. За что я была искренне благодарна своим хозяевам: что-то подсказывало, бояться темноты я буду ещё очень долго.

Против ожидания, снились мне не ужасы с чертовщиной, и даже ничего трагического, или мрачного, или даже стыдного не было. Но проснулась я всё равно с тяжёлой головой и мокрыми глазами, и долго пялилась в белую стену напротив. Было настолько грустно, что почти больно.

Мы с Кичи гуляли по Петергофу. Индеец в потёртых джинсах и голубой рубашке с коротким рукавом с любопытством крутил головой и ел мороженое в вафельном рожке. А я шла рядом в длинном сатиновом сарафане в мелкий оранжево-синий цветочек с эскимо в руках, и изображала из себя гида. Рассказывала всё, что помнила. Какие-то курьёзные случаи из истории родной страны и жизни Императоров Российской Империи, истории из жизни Петербурга и отрывки из истории самого Петергофа, в основном о его постройке и том, как самоотверженно музейные работники пытались защитить сокровища музея в войну. Никогда бы не подумала, что так много знаю на эту тему…

Это даже свиданием сложно было назвать; если только совсем-совсем скромным, из разряда первого свидания настоящей комсомолки семидесятых годов или благородной девицы девятнадцатого века. Мы даже за руки не держались. Но было настолько легко, светло и хорошо, настолько звонко журчали фонтаны, настолько чудесно звучала шумная многоголосая речь пёстрой толпы туристов, что ничего другого мне и не хотелось.

И утреннее осознание, что это был всего лишь сон, и в этой реальности подобное просто невозможно, ударило очень больно, наотмашь. Лучше бы приснился кошмар, я была бы хоть рада проснуться.

Во время перелётов время тянется очень медленно. Это может подтвердить любой человек, не занятый непосредственно в пилотировании корабля и его техническом обслуживании. Заняты были пилоты, техники, навигаторы, командиры кораблей, связисты и… пожалуй, всё. Некоторые особо ответственные триарии и центурионы занимались таким милым офицерскому сердцем делом, как «муштра», некоторые особо скучающие устраивали планёрки, в отдельных случаях перетекавшие в стихийные, но без размаха, попойки. За размах можно было нарваться на серьёзные проблемы, да и достать алкоголь в открытом космосе проблематично, тем более — в таких количествах.

Как решали свои проблемы старшие командиры, алый центурион Лиходеев не знал. Сам же он, оставив своих бойцов самостоятельно разбираться с проблемой ничегонеделания, большую часть времени проводил в тренировочном зале. Чем развлекались многие: слишком хорошей физическая подготовка не бывает.

Несмотря на угрозы чёрного трибуна и стойкое молчание ребят из роты Алексиса Канариса, уже к концу первого дня только ремонтные роботы не знали, что в карцере появился какой-то то ли мутант, то ли просто человек в карантине, чудом спасённый со Скальда. Которого приволок трибун Наказатель лично (!!!!). К концу второго дня мутант оброс конечностями, чешуёй, перьями и крыльями и начал дышать огнём.

В перелётах привыкшим к активным действиям десантникам было действительно очень скучно, в перелётах ничего не случалось. Ну, поспать можно, да. Только сколько того «поспать» в одного человека влезет, да и на завтрак-обед-ужин ходить надо, и размяться в тренировочный зал, чтобы совсем не закиснуть. По дороге неизбежно общение с товарищами, но товарищей и так видишь каждый день, и морды всё те же, и проблемы тоже. А тут — такая новость!

В общем, к середине третьего дня, когда весь балласт «Северного ветра» считал минуты до прибытия на станцию базирования, где можно будет пару дней отдохнуть от всего и обменяться новостями с большим миром, алый центурион Лиходеев наконец-то придумал себе интересное дело. В отличие от большинства людей на борту флагмана, он точно знал, что именно поселилось в одной из комнат карцера. А ещё, и это было самое приятное, у него был повод заглянуть внутрь. Да и действительно было очень интересно, что же там такое с этой женщиной, если она, конечно, вообще женщина.

Пропуск в медико-научный комплекс на этом корабле могли дать несколько человек. Во-первых, старший командный состав: легат легиона, чёрный центурион — командир «Северного ветра», трибуны и Наказатели. Эти варианты отпадали сразу, потому что пошлют они алого центуриона с его просьбами далеко, надолго и известным всякому космодесантнику маршрутом. Тут даже не надо было разбираться в их личностях, чтобы предсказать ответ.

Во-вторых, разрешить подобное мог «начлаб» Нобоюки Исикава и «начмед» Кичи Зелёное Перо. И если пожилой ямато мог упереться в букву устава, особенно если какой-то эксперимент не ладился, то патологически честный и справедливый тольтек просто не мог отказать озабоченному жизнью и здоровьем спасённого человека алому центуриону.

Поэтому Олег, пройдя в зал ожидания, присел на диван и принялся вызывать при помощи цали начмеда. Который откликнулся, на удивление, сразу.

— Что случилось, кириос центурион? — прозвучал как обычно спокойный голос тольтека.

— Кириос доктор, я хотел попросить вас о небольшом одолжении, — замялся Лиходеев. Это на поле боя он был бравым и бескомпромиссным солдатом, а вот когда проблему надо было решить словами, тем более попросить кого-то о чём-то личном, алый центурион терялся. — Видите ли, именно мои бойцы нашли на Скальде ту… объект, который находится сейчас в карцере. И мне бы хотелось узнать, хотя бы с ваших слов…

— Где вы? — устало оборвал мучения Лиходеева доктор.

— В зале ожидания.

— Сейчас подойду, — пообещал вежливый тольтек и отключился.

Ждать снова пришлось очень недолго: начмед (по документам он, конечно, «начальник медицинской службы», но люди любят всё сокращать) буквально через минуту вышел из какого-то коридора, пройдя сквозь едва заметное марево защиты.

— Слава Императрице! — поднявшись, отсалютовал волнующийся Лиходеев. Зелёное Перо скрестил кулаки на груди в ответном жесте и прохладно поинтересовался:

— Так что вы хотели, кириос центурион?

— Узнать, как она, и вообще… — вздохнул Олег.

— Не сожрал ли её чёрный трибун? — улыбнулся уголками губ тольтек, а взгляд его несколько потеплел. — Тогда пойдёмте, сами у неё и спросите.

— То есть, она действительно нормально всё пережила? То есть, я хотел сказать, не положено же…

— Не положено, но можно, — махнул рукой Зелёное Перо, уже вполне дружелюбно улыбаясь, и поманил гостя за собой. Лиходеев одёрнул китель и решительно направился за начмедом. — Ей всё равно кроме пустой болтовни заниматься нечем, так что она будет рада гостям. Да и интересно будет… — пробормотал он себе под нос, но бросил взгляд на центуриона и замолчал.

Идти было недолго; медико-научный комплекс в принципе занимал очень небольшую площадь, особенно научная его часть.

— Оля, а я тебе поклонника привёл, — весело проговорил Кичи, проходя в какую-то комнату.

— Поклонники хорошо, поклонников я люблю, — также весело ответил звонкий голос, и вошедший за начмедом Лиходеев едва не запнулся на пороге, разглядев свою давнюю находку. Веселье на симпатичном лице женщины сменилось настороженностью и опасением, а брови удивлённо взлетели.

— Знакомьтесь. Алый центурион космодесанта Олег Лиходеев, именно он нашёл тебя на Скальде. Ольга Высоцкая.

— Здравствуйте, — ещё сильнее робея и не зная, куда деть взметнувшиеся было в уставном приветствии руки, смущённо улыбнулся Олег, коротко поклонившись.

— Здравствуйте, — медленно кивнула Ольга. На её лице граничащее с шоком удивление вытеснило все прочие эмоции, и женщина бросила беспомощный взгляд на тольтека. А тот только насмешливо улыбнулся и ответил:

— Ну, я вас оставлю, общайтесь, — и действительно вышел, оставив наедине смущённого космодесантника и полностью деморализованную гостью из прошлого.

— Присаживайтесь, — очнувшись первой, кивнула женщина на нары рядом с собой. — Извините, чаю предложить не могу, — нервно усмехнулась она.

— Так и я незваным пришёл, — развёл руками Лиходеев, осторожно присаживаясь на краешек нар. Уж очень хлипкой выглядела конструкция. Нет, умом он понимал, что койка выдержит и в два раза больший вес, и вообще-то в каютах самих десантников они такие же, разве что пошире. Но тут всё было такое невесомое, даром что белый цвет давно уже ассоциировался с титанидом, а не с облаками! Наверное, виной тому была худенькая обитательница комнаты, в широкой типовой рубашке выглядевшая по-детски трогательно. — Я не хотел вас беспокоить, думал, у кириоса начмеда… то есть, доктора узнать, как у вас дела. Как вы себя чувствуете?

— Живой, — странно усмехнулась женщина. — А так у вас вся карательная медицина удивительно щадящая, чувствуешь себя как в санатории. Только вот из-за этих штук, — она выразительно потрясла запястьями в воздухе, а потом обеими ладонями коснулась головы, — говорят, читать нельзя вообще ничего, а я очень рассчитывала на письменные источники, — Ольга недовольно поморщилась.

— Зачем они вам… это? — потрясённо проговорил Лиходеев, разглядывая незамеченные поначалу широкие узорчатые браслеты на тонких женских запястьях и тяжёлый металлический обруч на голове.

Высоцкая же заметно растерялась, обнаружив на вытянувшемся и побледневшем лице десантника почти испуганное удивление, после чего недоверчиво нахмурилась.

— Вообще, мне сказали, что при правильной настройке это совершенно безвредно.

— А… да, простите, — алый центурион быстро взял себя в руки. — Я не подумал, там же, наверное, разные степени воздействия есть.

— Что-то не так? — не отстала женщина.

— Ну, — вновь смутился центурион. — Просто это же… мозголомки. Не знаю, как оно правильно называется. Оно может за пять минут вывернуть человеку мозг наизнанку, скопировав информацию как с какого-нибудь кристалла, только человек потом слюнявым идиотом остаётся, — отозвался бесхитростный русич. — Извините, мне, наверное, не стоило вас так пугать? Кириос доктор, надо думать, всё контролирует.

— Да вы не напугали, пуганая уже, — глубоко вздохнула она. Потом глаза вдруг блеснули азартом, и, вперив внимательный взгляд в космодесантника, женщина решительно спросила: — Скажите, центурион, а вы хорошо знаете законы?

— В какой-то мере, — растерянно пожал плечами мужчина. — А что вы хотели?

— Возможно ли лично встретиться с Её Величеством Императрицей? — даже подавшись вперёд от возбуждения, спросила Ольга.

— А вам зачем? — совершенно опешил Лиходеев.

— Очень уж жить хочется, — недовольно скривилась она.

А пока расчётливая и хитрая гостья из прошлого пользовалась застенчивостью и наивностью бравого космодесантника, за ними, разумеется, следили две пары знакомых глаз.

— Кичи, твоя привязанность к девочке ни к чему хорошему не приведёт, — наблюдая не столько за происходящим в камере, сколько за своим соседом, проговорил Исикава.

— А почему ты решил, что я к ней привязался? — спокойно и без вызова поинтересовался Зелёное Перо. Он вообще был очень спокойным и мирным человеком, что было редкостью как среди абсолютов, так и среди их детей. Нет, они не всегда были несдержанно-агрессивны, но определённая порывистость не покидала их до самой смерти, порой именно к ней и приводя. В большинстве своём они всю жизнь оставались детьми. Кто-то добрыми и отзывчивыми, кто-то жестокими и эгоистичными. Такая вот расплата за могущество; впрочем, некоторые полагали это ещё одним плюсом их бытия.

Так вот, Кичи Зелёное Перо был ребёнком благородным. Из тех, кто играет в рыцарей, зачитывается приключенческими романами и до последнего верит в добро. Обычно такие дети, вырастая, превращаются в очень несчастных взрослых. А начмед «Северного ветра» нашёл себе место в жизни и без взросления.

— Ты слишком нежно на неё смотришь, — вздохнул ямато. Он переживал за своего младшего товарища, слишком сильно Кичи напоминал Исикаве его покойного младшего брата. Потому что в отличие от Зелёного Пера в добро, чудеса и хороший конец Нобоюки не верил. Девочку устранят, с этим ничего не поделаешь. А ещё немного, и Кичи попытается её защитить, и ни к чему это не приведёт, кроме ещё одного покойника.

— Она смешная, — задумчиво улыбнулся тольтек. — Умная маленькая трусишка. Боится, но всё равно пытается бороться. Может, именно это называется храбрость, а, Нобо? А в моём случае имеет место не храбрость, а фатализм?

— Это демагогия. Пообещай мне, что ты не полезешь под руку чёрному трибуну, ладно? Потому что тогда он убьёт и тебя, и будет по закону прав.

— Нобо, когда я заставил тебя посчитать меня идиотом? — Кичи, удивлённо вскинув брови, перевёл взгляд на коллегу. — Я не буду совершать глупости, я уже вышел из того возраста. Но почему нельзя немного поддержать девочку, которой и так пришлось несладко? Она ведь тоже всё понимает, и не рассчитывает на то, что кто-то из нас её спасёт, но не теряет веры в лучшее.

— А этого ты зачем туда привёл? — вздохнул Исикава.

— Для смеха, — улыбнулся он. — Пусть посмотрит, как на неё реагируют нормальные мужчины, а то всё с недоделками вроде нас общается. Тебе это не кажется забавным?

— Мне это кажется печальным, — ямато поджал губы. — И надеюсь я только на то, что эта война подходит к концу, и скоро всё вернётся на круги своя. Или боги решили оставить всё вот так?

— Ты же знаешь, дед до меня редко снисходит, — спокойно пожал плечами Кичи. — Но, насколько я могу судить, им не нравится текущее положение вещей. Оно искусственное, и это не нормально. Но их тоже можно понять, и они тоже страдают, и хотят увидеть свою родную планету. Ты где родился? На Серенити? Её ведь не сдавали Альянсу никогда. А теперь представь, что ты там родился и вырос — а потом пришли они, и ты вынужден бежать. Хуже того, и Терра тоже в руках тех, кто не оставляет никого живого. Ты смирился бы? Или боролся до конца любыми подручными средствами, пусть даже руками других людей?

— Не надо читать мне морали, Кичи, — отмахнулся Нобоюки. — Я не утверждал, что изменить всё нужно прямо сейчас.

— Прости, — повинился Зелёное Перо. Потом вдруг усмехнулся и, кивнув на экран, спросил: — А ты случайно не знаешь? Ну, вот таких случаев, когда простой человек может обратиться к Императрице лично, и попросить о выполнении его желания?

— Беспримерное личное мужество и подвиг, спасший от уничтожения обитаемый мир или, в крайнем случае, большой корабль, — раздался голос за их спинами. Оба мужчины дёрнулись и обернулись к незаметно вошедшему третьему. — Также у аристократов, легатов и трибунов есть право требовать личной аудиенции Императрицы. Ну, и личный интерес Её Величества, — с мягкой улыбкой закончил Синг сын Шивы. Увидев, что внимание обоих руководителей медико-научного центра сконцентрировалось на нём полностью, кивнул на экран. — Бедный мальчик, — заметил он. — Алому центуриону восьмой центурии первой когорты Лиходееву последнее время крайне не везёт. Ну, чего расселись, двигайтесь, мне тоже интересно. Там сейчас такое начнётся! — с мальчишеской проказливой улыбкой заявил Наказатель и пододвинул себе ещё одно кресло, вклиниваясь между ямато и тольтеком, тем самым прерывая разговор и заставляя обоих сосредоточиться на происходящем в карцере.

Кичи Зелёное Перо, в отличие от остальных, не боялся Ульвара сына Тора. Норманн был грозен и суров, но обычно очень прямолинеен. Сказал глупость — сразу получи в лоб; примитивно, но зато результат виден сразу. Чёрный трибун не любил долго ждать, хотя в некоторых случаях и делал исключение.

Сильнее начмед опасался сына Шивы. Потому что в отличие от прямого и на взгляд тольтека простого как лом Ульвара, этот Наказатель был хитёр. И Кичи знал, что через сотню лет Синга нужно будет обходить дальними дорогами. Потому что у того был длинный-предлинный счёт к каждому смертному, и как в этом счёте сойдутся дебет личных заслуг с кредитом доверия хитрого абсолюта, предсказать было невозможно. Равно как и момент, в который Синг пожелает предъявить этот счёт.

А вот сейчас Синг вёл себя нехарактерно. Нет, не потому что был взволнован и горел азартом, а потому, что эти эмоции были настоящими, и он их показывал всем желающим.

Но причина такого поведения стала совершенно понятна, когда в расширенную (поскольку больше постояльцев в карцере не было, а сама Ольга вела себя примерно, ей прибавили соседнюю камеру, убрав между ними стенку) камеру вошли ещё двое гостей. И если первого из них, Ульвара сына Тора, начлаб и начмед внутренне готовы были увидеть, тем более что сегодня как раз день прибытия, к которому чёрный трибун обещал прийти за результатами, то сопровождавшая его женщина заставила обоих синхронно потрясти головами и протереть глаза. Потому что это могло быть только галлюцинацией. Далеко не сразу оба неглупых мужчины сообразили, что шествующая под руку с грозным чёрным трибуном полная (а, точнее, глубоко беременная) женщина — просто голограмма, слишком уж хорошего она была качества. Впрочем, сложно было ждать от Императрицы чего-то другого.

Самому чёрному трибуну второго легиона «Гамаюн» его спутница тоже не доставляла удовольствия. Нет, против Императрицы, как уже говорилось, он ничего не имел. Он имел что сказать против её упрямства и самоуправства.

Точнее, это он сейчас имел. А вот полчаса назад, буквально сразу после выхода из надпространственного прыжка, когда с ним на связь вышла лично Её Величество и начала с категоричного «где эта девочка из прошлого?!», он только открывал и закрывал рот. Потому что вежливые слова в лексиконе сына Тора были, но нашлись не сразу, а только когда сошла пена из возмущённой ругани. Которую вслух высказать в лицо Императрице не мог даже он при всём своём наплевательстве и цинизме.

— Ваше Величество, что вы здесь делаете?! — были первые слова, которые чёрный трибун легиона Гамаюн проговорил вслух.

Дело в том, что кацалиоцли, конечно, была полезным приспособлением, но не всемогущим. И вот такая прямая связь могла вестись только в пределах одной системы, и то с ограничениями, а для дальней или специальной связи использовались совсем другие средства, требовавшие других мощностей. То есть, если Императрица вышла на прямую связь со своим верным солдатом, значит, находилась она в этой самой планетарной системе. И, судя по качеству связи, очень недалеко.

— Я тебе ещё отчитываться буду? — иронично хмыкнула Её Величество.

— Ваше Величество, это в настоящее время самый опасный сектор! — раздражённо рявкнул трибун Наказатель, отшвыривая гантель. Двадцатикилограммовый кусок металла с размаху впечатался в стену, оставив на прочном пластике едва заметную вмятину.

У Ульвара сына Тора была небольшая слабость. Точнее, скорее привычка. Он очень не любил всевозможные современные тренажёры, несмотря на всю их эффективность, удобство и простоту. А спорить с ним никто не пытался: кому оно надо?

Вот именно за утренней разминкой Императрица своего подданного и застала. Немного поздней, но чёрный трибун с вечера засиделся за документами (да-да, и этим приходилось заниматься грозному сыну Тора!), поэтому поднялся несколько позже, чем это полагалось по корабельному расписанию.

— Я полагала, мои легионы смогут защитить свою Императрицу, — в голосе отчётливо прозвучала насмешка.

— Девчонка! — с бессильным раздражением выдохнул трибун. По его мнению, кое-кого в детстве мало пороли.

И нельзя сказать, что он был так уж далёк от истины. Родителям Ариадны было не до воспитания единственной поздней дочери, и хотя образование все дети Императора получали достойное и одинаковое, но все они росли немного сами по себе. А когда Императрица, а вслед за ней через десяток лет и правящий Император, друг за другом ушли в историю, внезапно оказалось, что именно ей предстоит взвалить на свои плечи тяжелейшую ношу. Но Ариадна справилась, и консорта себе нашла, мало того, что достойного, так ещё и любимого. Вот только характер у неё получился какой-то… детский. Но у каждого свои недостатки.

— Ты на вопрос-то отвечать собираешься? Где эта девочка из прошлого, я хочу на неё посмотреть, — абсолют абсолютов невозмутимо проигнорировала неуместное и, честно говоря, оскорбительное восклицание.

— Зачем тебе это? — раздражённо процедил чёрный трибун, утирая пот. Он уже понял, что с планами на день можно попрощаться.

— Мне любопытно, — терпеливо пояснила Императрица. — Я вообще вас не понимаю, тут живой человек из прошлой эпохи, родившийся до Пришествия Древних, а всех волнует только то, что с ней могли сделать циаматы!

— При всём моём почтении, — решительно проговорил Ульвар, и в голосе его почтения не было на йоту. — Я не позволю вам с ней общаться, пока исследование не окончено. Потому что программа точно есть, и об этом уже доложил начлаб. И откуда вы вообще про неё знаете?! — поморщился он.

— Ладно, уговорил. Тогда найди спекул поприличней, на этот счёт возражений нет? — бодро переключилась Её Величество. Кажется, именно это и был изначальный план.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — с трудом переступив через себя, смирился Ульвар. Ему действительно было нечего возразить против подобного решения, а спекулов на борту «Северного ветра» было в количестве. Нечего возразить логичного, а эмоции и личное мнение для Императрицы аргументом не были. Не тогда, когда она увлечена собственной идеей.

И вот теперь Ульвар сын Тора с крайне благообразным видом (он тоже умел изображать нужное настроение) сопровождал Её Императорское Величество. Величество сегодня предпочла римский стиль в одежде, что на восьмом месяце беременности было вполне оправдано. И задрапированная в складки кремового шёлка, с уложенными в высокую причёску блестящими чёрными локонами, она на фоне холодных бесстрастных стен внутренних помещений корабля смотрелась очень неуместно и особенно трогательно. Особенно рядом с огромным чёрным трибуном легиона Гамаюн, которого она держала под руку, и которому макушкой едва доставала до подмышки.

При появлении в комнате карцера двух новых лиц пришелица из прошлого, чудом нашедшая общий язык с наконец-то поборовшим своё смущение алым центурионом, настороженно вскинулась. И, уткнувшись взглядом в монументальную фигуру чёрного трибуна, судорожно вжалась в дальний угол кровати, пытаясь спрятаться за стиснутой в руках подушкой. Спутницу трибуна она просто не заметила.

А вот центурион Лиходеев при появлении пары, поперхнувшись воздухом, рывком вскочил, скрестив кулаки перед грудью в уставном приветствии. Слова, правда, застряли в горле космодесантника. В отличие от гостьи из прошлого, свою Императрицу он узнал сразу, и его на этом фоне не смутило даже присутствие страшного чёрного трибуна. Для простого воина, каковым был алый центурион, шанс увидеть Императрицу, пусть и в виде голограммы, был подлинным счастьем.

Офицеры в легионах были двух типов: штабные и боевые. Нельзя сказать, что вторые были храбрее первых, или первые — умнее вторых. Они просто были разными.

Первые, выходцы из аристократических родов Империи, с раннего детства готовились к офицерской службе, изучали тактику и стратегию, учились командовать и планировать операции. Но при этом они были аристократами, и для них Императрица была хоть и первой после богов, но была человеком.

А вот для боевых офицеров, прошедших свой путь с простых рядовых и получивших звание за личную доблесть и боевую смекалку, к числу которых принадлежал Лиходеев, она была даже дальше, чем боги. Что-то запредельное, невозможное и почти не существующее в реальности. За неё, не видя её ни разу в жизни, добровольно отдавали жизни. Это был символ человечества, символ борьбы и надежды на то, что война рано или поздно закончится. В данный конкретный момент Олег Лиходеев чувствовал себя едва ли не самым счастливым человеком во всей галактике, и был готов геройски погибнуть прямо сейчас. За один только тёплый и удивительно ласковый взгляд глубоких карих глаз.

— Алый центурион Лиходеев, а что вы здесь делаете? — рыкнул, напоминая о своём существовании, Ульвар сын Тора. Сжавшуюся в углу женщину он удостоил только мимолётным взглядом и брезгливой гримасой. Он понимал и осознавал, что оказывает гнетущее впечатление на людей, даже поддерживал такое положение вещей. Его действительно боялись, но… нельзя же настолько поддаваться собственным страхам! Эта девчонка из прошлого боялась так, что страх её ощущался на физическом уровне, и от этого ощущения было противно. Как будто не человек перед ним, а какая-то мерзкая слизистая недоразумная инопланетная субстанция. И очень хотелось спалить её Ёрмунганду под хвост, чтобы не отравляла мир своим существованием.

— Я… пришёл узнать, как самочувствие найденной моими людьми женщины, — отходя от потрясения, ответил Олег.

— Чтоб я тебя здесь… — угрожающе начал чёрный трибун. Но его оборвала Императрица, похлопав тонкой ладонью по плечу.

— Не кричи на мальчика, — ласково улыбнувшись алому центуриону, проговорила Её Величество. — Вполне достойное и благородное стремление. Но сейчас кириос алый центурион нас оставит, правда?

— Так точно, Ваше Величество! — просиял Лиходеев, с пылом изображая уставное приветствие.

Дальнейшие события произошли настолько быстро, что среагировать успели далеко не все.

Гостья из прошлого при словах алого центуриона переменилась. Исчез заполняющий всё её существо страх, исчезли мысли и сомнения. Изменились движения, превратив обычную в сущности женщину в стремительный точный механизм, подчинённый одной задаче: убить ту, кого назвали кодовым словом. И скорость её движений, сила и неожиданность броска могли действительно сделать цель достижимой. Потому что Императрица хоть и заметила движение гостьи из прошлого, но не сумела правильно и быстро на них отреагировать: её этому не учили.

Наблюдавший за событиями со стороны сын Шивы, видевший происходящее, только нервно вцепился в подлокотники кресла.

А вот сын Тора оказался гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать от человека его комплекции даже при учёте его полубожественного происхождения. Короткое движение, и Ульвар прикрыл собой Императрицу, напрочь забыв о том, что рядом с ним простая проекция. Не сумевшая так быстро изменить траекторию прыжка, женщина из прошлого врезалась плечом в плечо чёрного трибуна. И, к удивлению последнего, сила удара была такова, что огромный норманн пошатнулся и отступил на полшага, сохраняя равновесие. Плечо пронзила боль.

На то, чтобы скрутить женщину, ушла ещё пара секунд. И это было не просто много, это было очень много. Но когда сын Тора перехватил горло женщины с намерением придушить проблему, его прервал голос опомнившейся Императрицы:

— Ульвар, не убивай, это приказ!

— Какого… — начал возмущаться чёрный трибун.

— Надо разобраться, как с ней такое сделали, и когда ты смиришь свою ярость, ты поймёшь, что я права, — голос женщины звучал строго, спокойно и рассудительно, и это отрезвило трибуна Наказателя. Жёстко заломив гостье из прошлого руки за спину, уткнув лицом в нары и прижав коленом её бёдра, он проговорил в потолок.

— Ну, вы её отключите, или мне всё-таки свернуть ей шею?

Наблюдатели опомнились, и заключённая потеряла сознание.

— Ульвар, её надо переправить на Терру, — продолжила всё тем же спокойным тоном Императрица. — Здесь недостаточно оборудования и специалистов, чтобы со всем этим разобраться, и ты это прекрасно знаешь. Доставь её на «Золотую стрелу», немедленно, вместе со всей информацией, которую успели накопать Исикава и Зелёное Перо.

— Я бы предпочёл не оставлять её на одном корабле с вами, — проворчал сын Тора, не пытаясь спорить. Хоть ему это всё и не нравилось, но он понимал правоту Её Величества.

— А с чего ты взял, что я на флагмане? — иронично улыбнулась Императрица.

— Хоть что-то полезное в голове отложилось, — буркнул Ульвар. — Хорошо. Привезу.

— И, да, ещё момент, — посерьёзнела она. — Вы бы девчонку хоть одели по-человечески, а? Я бы в таком виде и без программ на людей бросаться начала, — заявила Ариадна и отключилась. Сын Тора иронично хмыкнул и подобрал оставшийся лежать на полу диск спекула.

— Алый центурион Лиходеев, пошёл вон, и больше не попадайся мне на глаза, — рявкнул он. Тот, только-только осознавший произошедшее, и то не до конца, молча отдал честь и, развернувшись через левое плечо, вышел.

— Вот и выяснили программу и ключевое слово, — вздохнул Исикава, обессиленно откидываясь на спинку кресла.

— Да, — поддержал его Кичи, задумчиво созерцая лежащую на койке без сознания женщину. Он пытался понять, как обычный человек вдруг начал двигаться на скорости абсолютов. Потому что до сих пор она проявляла традиционные реакции, и тут вдруг такое.

— Только кажется мне, как-то это всё… банально. Может быть, есть что-то ещё?

— Может быть, — кивнул Зелёное Перо. — А, может быть, они просто долгое время разбирались и экспериментировали, а потом выжали всё, что могли. Потому и оставили. Жалко, что её увезут, но Её Величество действительно права. Ни оборудования, ни мозгов у нас на такое уже не хватит, — усмехнулся он.

— Ладно, — подал голос сын Шивы, поднимаясь с места. — Все всё слышали, все всё поняли, развлечение окончено, — усмехнулся он той самой змеиной улыбкой, которая так вымораживала Кичи.

В малый истребитель Ульвар сын Тора грузился в задумчивости. Поначалу опасный объект он хотел перевозить в зафиксированном и, лучше всего, анабиотическом состоянии, но организовать монтаж нужного для подобного оборудования оказалось слишком трудно, да и нецелесообразно. А от медикаментозного вмешательства решили отказаться; и так было не совсем понятно, как скажутся на вроде бы совершенно человеческом теле произошедшие события. Поверхностные анализы не выявили никаких серьёзных изменений, но в связи с последними событиями начальник медицинской службы не очень-то им доверял, а вместе с ним не доверял и сам чёрный трибун.

Спокойствие Кичи Зелёного Пера при общении с трибуном Наказателем привело к закономерному итогу: Ульвар сын Тора уважал начмеда и прислушивался к его мнению. Поэтому такое объяснение он скрепя сердце принял, и даже не стал настаивать. В конце концов, до встречи с Императрицей эта женщина вела себя относительно адекватно, и вряд ли теперь начнёт бросаться на чёрного трибуна второго легиона. Если же начнёт… она и так немногое могла ему противопоставить, тем более без оружия, а норманн к тому же по старой привычке корабль не покидал без брони.

Погрузку он контролировал уже при полном параде, в титанидовой броне и с оружием. Тяжёлое вооружение мужчина не жаловал, поэтому у бедра был закреплён ручной энергон, а за спиной — точная и дальнобойная плазменная винтовка.

У этого истребителя не было личного имени; в армии кораблям такого класса доставались лишь порядковые номера по имени крейсера или иного корабля приписки. Все подобные аппараты на борту «Северного ветра» носили название «Северный». Сыну Тора достался аппарат под названием «Северный-19».

Прислушавшись к рекомендации Императрицы, вспомогательные работники действительно переодели объект транспортировки. И женщина, принесённая на руках лично Зелёным Пером, была одета в свободный тёмно-серый комбинезон техника, висевший на ней как на вешалке, ничуть не лучше прежней стандартной медблочной робе. Что поделать, одежды нужного размера на корабле не было, а «универсалки» пока были доступны только богатым гражданским. Ноги женщины были босы.

Ульвар радовался при виде этой картины только двум вещам: тому, что в данный момент гостья из прошлого спит, и поэтому не вызывает такого раздражения своим животным страхом, и тому, что уже очень скоро он сдаст её с рук на руки экипажу «Золотой стрелы», и навсегда забудет о её существовании. И опасность этого объекта экспериментов циаматов для Императрицы будет не его головной болью.

Трибун Наказатель был в курсе процесса исследований. Просмотрел он — без особого интереса — и записи последних воспоминаний женщины, которые не несли ровным счётом никакой полезной информации. Ему было интересно, где и как её нашли, а не где и почему она свихнулась от страха и жажды, но всего этого пребывающий в помутнённом состоянии рассудок не зафиксировал.

Тот факт, что Исикава не сумел расшифровать программу, заложенную в скальдскую находку, чёрного трибуна раздражал, но не более того. Нельзя требовать от людей слишком многого, здесь действительно должны разбираться люди из исследовательских институтов Терры, а не штатный начлаб боевого корабля. Под началом которого, к слову, имелось всего двое лаборантов, и спектр возможностей которого был крайне узок.

А программа, судя по всему, была сложной. Один тот факт, что у полубога после столкновения до сих пор ныло ушибленное плечо, а у женщины кроме небольшой гематомы в месте удара не нашлось никаких повреждений, заставлял всерьёз интересоваться технологией.

«Северный-19» запросил разрешение на отстыковку, получил его в считанные секунды и покинул крошечный по меркам крейсера ангар. Маленькая шустрая машинка имела на борту неплохое вооружение ближнего боя, могла нести до десяти тяжёлых торпед, обладала хорошим бронированием. Платой за всё это была теснота, окончательно определившая невозможность монтажа дополнительного оборудования в виде анабиозной камеры, о которой мечтал абсолют. Два кресла рядом — пилота и стрелка, позади них небольшая камера совмещённого с санузлом шлюза, и, собственно, всё.

Лететь предстояло почти час. Система близкой по классу к Солнцу звезды, Солярины, была обширной. Вокруг небольшой звёздочки вращалось аж пятнадцать планет, половина которых по размеру не превышали Меркурия. Это была одна из давних колоний, почти пятьдесят лет назад отбитая у Альянса. Сейчас начинать заселение трёх планет с подходящим температурным режимом не спешили, зато построили сразу десяток военных базы: одна, самая крупная, на дальней планете, Солярине-15, а остальные — в виде автономных космических станций. Это был удобный перевалочный пункт и, кроме того, Солярина располагалась на пути наиболее вероятного удара со стороны Альянса.

Именно к Солярине-15 шёл сейчас второй легион, от которого отделился Северный-19. А вот «Золотая стрела», флагман первого легиона, ожидал на другом конце системы, возле одной из внепланетных баз, и выходить навстречу не собирался. Да оно и понятно, не гонять же крейсер туда-сюда.

Просыпаться было больно. Чисто физически больно. От неудобной сидячей позы (как я вообще могла заснуть в таком положении?) ныла шея и спина; кроме того, болели руки от плеч до запястий, ныла грудная клетка и бёдра чуть выше колен. Ещё меня мутило, а голова напоминала большой чугунный котёл.

Не до конца ещё проснувшись, я осторожно откинулась на спинку своего сидения, не спеша открывать глаза. Ибо ничего хорошего увидеть не ожидала, так зачем спешить с неприятными открытиями? Вместо этого я подняла правую руку, чтобы размять шею, но, зашипев от боли, уронила руку обратно. Плечо прострелило так, как будто оно было сломано.

Левая рука слушалась лучше. Плечо хоть и ныло, как прочие суставы рук, но эта боль напоминала скорее ощущения в мышцах после чрезмерно интенсивной растяжки. И только со стоном наслаждения разминая шею, я открыла глаза. И замерла.

Передо мной был космос. Бескрайний, бездонный, наполненный таким количеством звёзд, какое никогда не увидишь с Земли через всю засветку и толщу атмосферы.

Я раньше понимала, что нахожусь на космическом корабле, то есть летящей от звезды к звезде большой железной дуре, но только умом. Слишком большой это был корабль, слишком неотличимыми от обычных земных были условия на нём, слишком мало я там видела. Да и зал ожидания с фонтаном, конечно, сделал своё чёрное дело.

А вот теперь эта картина зачаровала, парализовала и затянула в своё потрясающее воображение великолепие. И заставила недоверчиво подумать: «Так это правда? Всё наяву, и всё действительно со мной?»

Далеко не сразу в моё очарованное сознание начали забредать здравые мысли. Например, о том, что всё это может быть просто красивой картинкой. Или о том, что раньше мне таких картинок не показывали, и раз начали, значит, в мире что-то изменилось.

Поэтому я постаралась отвлечься от великолепного зрелища и оглядеться, и увиденное меня шокировало куда сильнее, чем вид открытого космоса. Особенно когда я рассмотрела сидящего в соседнем кресле человека. С моим везением это, пожалуй, мог быть только он, мой персональный ночной кошмар.

Мы с чёрным трибуном (так, кажется, называли этого маньяка-убийцу мои благородные тюремщики?) находились в очень маленькой тесной каморке. Выгнутую поверхность передней стены полностью заполнял космос, наклонная плоскость перед ней пестрела какими-то лампочками и непонятными значками. Позади двух кресел, в которых сидели мы, на расстоянии меньше метра имелась прямая стена с большой железной плитой, заменявшей дверь. Чем-то похоже на шлюз между отсеками в подводной лодке, только без вентиля и с окошком в верхней части.

А белобрысый шкаф с нашей последней встречи, кажется, ещё прибавил в объёме, и при виде него я ощутила острую нехватку воздуха. Казалось, что он сейчас ещё раздуется, и раздавит меня в маленькую неаккуратную лепёшку. Сквозь паутину страха пробралась мысль, что с размерами мужчины всё нормально, а дополнительного объёма ему придал своеобразный «наряд», напоминавший скафандр из какого-то фантастического фильма о будущем или не менее фантастическую броню. Сегментную, красивую такую, с рельефно прорисованными мышцами. На мне же ничего подобного не было (я бы удивилась, если бы было), только роба сменилась на какой-то серый комбинезон с кучей карманов.

По счастью, в мою сторону мужик не смотрел, и вообще, кажется, дремал; глаза были закрыты. Так что я, несмотря на его присутствие, могла думать. И думы мои были неприятными: я совершенно не помнила, как здесь оказалась, и почему сделала это в такой компании.

Последним, что я помнила, был странный гость. Настолько странный, что меня посетило недостойное желание настучать предателю Кичи по голове. Потому что в первый момент этот двухметровый детина в алой форме напугал меня до колик. Правда, я сумела быстро справиться с собой: в отличие от норманна, он не смотрел зверем и, кажется, не собирался есть меня на ужин, обед или завтрак. А когда до меня дошло, что он смущается, мне поплохело.

Боевой офицер. Мужик двухметрового роста с развитой мускулатурой и широченными плечами. Да, что уж там, очень симпатичный мужчина с открытым лицом с правильными чертами, взъерошенными светло-русыми волосами, чистыми зелёными глазами и сногсшибательно искренней радостной улыбкой.

Так вот, этот субъект в ладно сидящей на тренированном теле форме стеснялся как подросток на первом свидании. Он натурально краснел, бледнел, не знал куда деть руки и едва не заикался. Да ещё и смотрел на меня с детским восторгом и почти обожанием, как на какую-нибудь девочку с обложки.

А Кичи, скотина, стоял рядом и явно насмехался и надо мной, и над гостем. То есть, для него подобная реакция была ожидаема и предсказуема. Может, именно ради неё он мне этого типа и привёл? Может, этот застенчивый центурион местному главврачу какую-то большую гадость сделал, и тот таким образом изощрённо мстил? Как вообще может героический (сомневаюсь, что у них тут другие встречаются) офицер десанта быть таким застенчивым? Обычно на таких женщины пачками вешаются! Да и то, какое женское сердце устоит против настоящего героя, да ещё с такими внешними данными?

А потом я вспомнила местное соотношение мужчин и женщин, прикинула возраст ухода мальчиков в военные училища, вспомнила слова про трепетное отношение к женскому полу, и мне поплохело окончательно. То есть, мне вот это и хотели показать? Что вот так к женщинам у них относятся вообще все мужики без божественной крови? Матерь божья!

Впрочем, со своими эмоциями Олег (как, оказывается, приятно встретить своего земляка; знакомое имя буквально грело душу) справился довольно быстро, и хоть и поглядывал на меня с восхищённым трепетом, но говорил нормально.

И всё-таки, разочарование от нерешённого вопроса о разговоре с Императрицей (космодесантник просто не знал, есть такие законы или нет), было всё-таки не последним, что удалось вспомнить.

В комнату зашёл сидящий сейчас со мной рядом викинг. Кажется, с ним был кто-то ещё, но мне хватило одного леденяще-брезгливого взгляда, чтобы весь мир сузился до движений одного-единственного человека, которые я ловила с отчаянным вниманием. Только бы не подошёл, только бы не трогал, только бы не…

А вот дальше уже пришла темнота.

Да ладно, я что, всё-таки это сделала?! Упала в обморок от страха?

Но это не снимало главного вопроса: куда мы сейчас летим. Своим поступком я запятнала честь великого и ужасного чёрного трибуна, и он должен меня как-нибудь ужасно ритуально убить? Или… не убить, а сделать что-нибудь ещё более неприятное?

И почему нельзя было сразу на месте, почему надо было куда-то тащить? Нет, точно какой-то ритуал. Сейчас подвезут поближе к вот этой звезде, сильно выделяющейся на фоне остальных размерами (кажется, она просто очень близко), выкинут в открытый космос и придадут ускорения. Потому что подобный поступок может быть смыт только огнём.

— Прекрати бояться, меня это раздражает, — в тишине маленького летательного аппарата низкий голос «двустворчатого с антресолями» прозвучал набатом. Я шарахнулась в сторону, пытаясь стать как можно меньше и расположиться в пространстве как можно дальше от жуткого полубога. У меня даже почти получилось просочиться сквозь подлокотники кресла и пристяжные ремни. Ну, ничего, ещё немного тренировок в этой компании, и я сквозь стену убегу в открытый вакуум, не нарушив целостности обшивки.

Мне только интересно, на какую реакцию он рассчитывал, говоря это? Неужели всерьёз думал, что рявкнет на меня в приказном тоне, и я действительно сумею перестать его бояться?

Получив результат, обратный собственный чаяниям, чёрный трибун бросил на меня ледяной взгляд, исполненный брезгливости. И я поняла, что в обмороке, наверное, не так уж плохо. И если один раз получилось столь оригинальным образом избежать общества этого до судорог пугающего меня человека, то, может, получится и во второй? Секунды шли, викинг молчал, а спасительная темнота забвения не спешила принимать меня в свои объятья.

Вообще, мой страх перед этим человеком сложно было назвать рациональным. В первый раз, когда он держал меня за руку и угрожал, паника была оправдана; но сейчас-то полубог сидел смирно. Даже если он вёз меня на казнь, то хоть не глумится всячески над беззащитным телом. Не из благородства; ему, судя по физиономии, было противно просто находиться рядом со мной, не то что дотрагиваться.

Наверное, можно было себя поздравить: теперь я знала, что такое фобия. А раньше ещё хихикала над подругой, до истерики боящейся змей и червяков. Хотя у меня и были некоторые реальные основания для страхов; дождевые черви даже гипотетически особого вреда здоровью причинить не могут. А вот господин чёрный трибун… точнее, как у них тут принято, кириос…

— Из-з-звините, — тихо проблеяла я, поставив себе задачу хотя бы попытаться перебороть страх. Надолго моего противоборства не хватит; но пока он сидит, занятый управлением, можно немножко утешить себя самообманом. — Я н-не могу, это с-спонтанная реакция.

Мужчина кинул на меня косой непонятный взгляд, и я решила, что на этом можно первую попытку сопротивления собственной фобии считать успешно реализованной. Потому что язык под этим взглядом от ужаса примёрз к нёбу.

Очень хотелось выяснить, что произошло, и куда мы летим, но я пока не готова была услышать из уст викинга ответ. Тем более, некстати вспомнилась наша с ним первая встреча. Всё произошедшее отложилось у меня в голове с контрастной ясностью до последнего слова; и рада бы забыть, но, кажется, эти воспоминания будут меня мучить до самой смерти. Так вот, я сейчас вспомнила, что моим тюремщикам на исследования выдавали всего три дня. Видимо, они уже прошли, и теперь…

На этом мысль останавливалась. Ничего эти три дня для меня не меняли, и пункт назначения не определяли. Но мысль о казни почему-то отступила.

Тем более, ставшая за это время пугающе близкой звезда оставалась справа, занимая едва ли не треть экрана. Но, странно, своим присутствием не слепила и звёзды не засвечивала. Наверное, помогали какие-то мудрёные фильтры. Да и то сказать, вряд ли передо мной действительно окно в реальный мир, небось просто стена, а на ней красивая картинка в реальном времени.

Мы подозрительно быстро летели. Звезда проплывала мимо неторопливо и величественно, как гора в окне автомобиля на автобане. Плохо, что по физике у меня всегда был натянутый за старание трояк, а то моё удивление могло бы быть более аргументированным. А так просто было не по себе от осознания масштабов. Но это нормально, мне и в самолёте от цифры «900 км/ч» было не по себе, и скорость казалась запредельно-чудовищной. А тут, надо думать, побыстрее.

Так что смотреть я всё-таки старалась не на солнце, а на звёзды. Они выглядели бесконечно далёкими и безразличными, то есть — привычными и понятными. И этим радовали.

Хотя счастье моё продолжалось недолго. Потому что некоторые звёзды вдруг пришли в движение, и стремительно прыгнули навстречу, увеличиваясь в размерах. Я от неожиданности подпрыгнула прямо в кресле, а сидящий рядом мужчина рявкнул что-то на родном языке. И я всеми фибрами своей лингвистически подкованной души поняла: это было ругательство. Очень грязное и очень грубое ругательство. А потом прямо перед нами из ниоткуда возникло что-то огромное и непонятное, и мы свечкой взмыли вверх, и я даже примерно догадалась о причинах внезапной ругани сына Тора.

Мы лавировали среди космических кораблей, которых несколько мгновений назад здесь не было. Они выскакивали прямо перед нами, вокруг нас, маленькие и большие, совершенно разные. А потом нас тряхнуло так, что у меня лязгнули зубы.

Мужчина ещё что-то коротко рявкнул, уже, по-моему, более осмысленное и содержательное, и скомандовал мне:

— Держись!

За что он предлагает мне держаться, я так и не поняла, но на всякий случай вцепилась в сиденье кресла; подлокотники были, на мой взгляд, хлипковаты. Нас ещё раз отчаянно тряхнуло, а потом нахлынула тьма, и перегрузкой меня вжало в кресло.

Ощущения были ужасные. В глазах предобморочно потемнело, щёки стекли, кажется, до плеч. А кожа и мышцы, расползаясь однородной лужей, пытались сползти с костей.

К счастью, долго перегрузка не продлилась, сменившись на ломоту во всём теле (в дополнение к ещё не прошедшим болевым ощущениям) и головокружение от резко прилившей к голове крови. Но радоваться я не спешила: темнота с экранов никуда не делась. Впрочем, когда делась, поводов для радости осталось ещё меньше.

Во весь обзорный экран распахнулось зелёное море с вкраплением белых, серых и синих пятен, подробно разглядеть которые не получалось: уж очень сильно нас начало трясти. Половина огоньков на управляющей поверхности потухла ещё с наступлением темноты, а оставшиеся теперь тревожно мигали. Стиснув зубы (чтобы ничего себе не прикусить) и руки (чтобы, несмотря на ремни, не вытряхнуло из кресла), я отрешённо вглядывалась в трясущееся зелёное пятно.

А потом я, наконец, осознала, что мы падаем. Очень быстро и неуправляемо падаем на какую-то планету, а зелёное море впереди — это лес, с которым нам скоро предстоит познакомиться поближе.

Полубог рядом тихо матерился и, кажется, пытался вывести наш кораблик из крутого пике.

Какой, однако, талант пропадает. Он, стало быть, не только убивать, но и летать умеет? Потому что движения чёрного трибуна не были судорожной попыткой уцепиться за воздух, он явно знал, куда тыкать, чтобы получить нужный результат. Результата, правда, не получал, и от того матерился.

Я же в сложившейся ситуации могла оказать только одну помощь: не мешать своими глупыми вопросами и не лезть под руку. Мне почему-то не было страшно; наверное, ещё один страх, сверх уже имеющейся в наличии ульварофобии, психика просто не потянула. Когда моё тело поверх комбинезона окутал ещё один, серебристо-серый и тонкий, будто сделанный из какой-то фольги, а голову прикрыл прозрачный аквариум, я даже не удивилась. Только отстранённо подумала, что запекать меня будут не на открытом огне, а в фольге.

В следующее мгновение мне стало совсем не до мыслей, потому что произошла встреча с лесом. Трясти перестало, зато начало нещадно швырять из стороны в сторону. Не знаю, как пытался бороться со всем этим викинг; я просто зажмурилась и отдалась на волю судьбы. Когда совсем никак не можешь повлиять на ситуацию, удобно быть фаталистом.

За болтанкой последовал особенно сильный удар в дно, потом короткая перегрузка, мгновение невесомости, ещё один удар уже сбоку, сильная вибрация… и тишина. Оглушительная, неподвижная и страшная. Финиш? И мы живы?

Я поспешила открыть глаза и оглядеться. Огоньки на панели потухли, лишь какой-то символ грустно мигал синим цветом едва ли не посередине. Экран тоже умер, и теперь «радовал глаз» матовой белой поверхностью, отражающей яркий белый свет фонаря, вмонтированного в плечо чёрного трибуна. После тряски и болтанки я не сразу сообразила, что пол расположен не горизонтально, а под хорошим углом, градусов в сорок.

Мужчина молча выпутался из ремней и, насколько я могла видеть, прилаживал в незаметные постороннему глазу крепления какое-то вооружение и снаряжение, извлекаемое из незаметных на первый взгляд тайников. Потом обернулся ко мне, слепя глаза прожектором, и пару секунд, по ощущениям растянувшихся в вечность, стоял неподвижно, видимо, решая, что со мной делать. «Пристрелит — не пристрелит, пристрелит — не пристрелит?» — гадала я, заслоняясь от яркого света. Я уже почти приготовилась к смерти, когда он отстегнул меня и, прихватив за локоть, поволок к той самой двери, замеченной ранее.

Меня тоже решили спасти? Внезапно.

Насчёт того, что нам придётся именно спасаться, я почти не сомневалась. Думаю, если бы это была планета «своих», мы бы просто вызвали помощь и спокойно дождались её или в корабле, или неподалёку; с местными технологиями ждать пришлось бы очень недолго.

Нет, Ульвар сын Тора явно собирался в дальнюю дорогу, забирая с корабля всё, что не было прикручено, приклеено и приварено к полу, и при этом могло принести пользу. И когда мы вывалились на поверхность незнакомой планеты, я в этом окончательно убедилась. Он отработанным жестом вытащил откуда-то из недр брони на бедре какую-то хреновину агрессивно-футуристического вида почти с мою руку длиной; похоже, оружие. Что-то в нём проверив и нажав, перехватил поудобнее, махнул мне рукой следовать за ним и куда-то пошёл.

— Шлем можешь снять, атмосфера пригодна для дыхания, а в случае бактериологической или химической опасности он опять автоматически встанет на своё место, — через плечо проговорил мне мужчина. — Там на груди две кнопки, нажми белую, — благородно пояснил, не дожидаясь вопросов с моей стороны и всё так же не оборачиваясь.

После нажатия на кнопку (их действительно было две, белая и красная) аквариум с моей головы стёк куда-то назад, и я сумела вдохнуть влажные запахи тропического леса. Сомнительное, скажем прямо, удовольствие; воняло прелой листвой, гнилью, чем-то удушающе сладким и ещё почему-то геранью.

Воздух вообще был ужасный. Тяжёлый, влажный, жаркий, он никак не хотел проходить в лёгкие. Хорошо хоть мужчина впереди шёл осторожно, почти крадучись; я могла за его шагом не бежать, а просто быстро идти. Внутренне удивляясь, как такой большой человек в такой объёмной одежде может двигаться совершенно бесшумно.

Одежда, кстати, была второй, и гораздо более серьёзной проблемой. Ощущения в целом были такие, будто меня целиком засунули в большой плотный полиэтиленовый пакет на пластмассовых подмётках. Судя по всему, этот аварийный скафандр был рассчитан на человека, нормально одетого, и поверх этой самой нормальной одежды он вполне мог сидеть комфортно. Комбинезон — пол беды, гораздо сильнее напрягало отсутствие обуви. Быстро вспотевшие ноги хлюпали и скользили в этих сапогах, обещая скорое появление мозолей. Была бы альтернатива, я бы их, конечно, сняла. Но ходить босиком я в принципе не очень люблю, а по лесу это ещё и небезопасно, и на веточку какую-нибудь наколоться — приятного мало. И это я про среднерусский лес в окрестностях родного города, где гарантированно ничего не водится. А здесь же…

Здесь мы — кто по щиколотку, а кое-кто и почти по колено, — хлюпали в какой-то бурой полужидкой гаже, и мне даже думать не хотелось, что именно в этом перегное может жить, начиная с ядовитых змей и заканчивая не менее ядовитыми растениями, насекомыми и бактериями. Насколько я помнила, джунгли и на Земле всегда кишели подобной гадостью, а что за гадость может водиться на другой планете — лучше не знать.

Поэтому я, стиснув зубы, тащилась за чёрным трибуном, прущим подобно носорогу. Чёрному. В голове роились вопросы: куда мы идём, зачем мы туда идём, что нас там ждёт, какая это планета. Но задавать их вслух я не спешила. Во-первых, не хотелось лишний раз привлекать внимание этого маньяка, который со спины, на фоне леса, с расстояния полутора метров казался не таким уж страшным. А, во-вторых, мне и на простой шаг с трудом хватало дыхания.

Даже примерно не могу сказать, сколько времени мы топали в этом сумрачном подлеске среди буйства инопланетной жизни. Ноги почти нестерпимо болели: мозоль я, кажется, натёрла, и явно не одну. И это не считая того, что меня уже почти трясло от усталости, опять разнылось плечо (ударилась я где-то, что ли?), а ещё от духоты начала болеть голова. Если поначалу я ещё пыталась дышать правильно — вдох через нос, выдох через рот, и всё это на ровный счёт, — то вскоре окончательно сбилась, и пыхтела как паровоз.

Через какое-то время я начала спотыкаться, потом падать. Но абсолют продолжал идти, ни разу не оглянувшись. Лучше бы он меня в самом деле пристрелил, чтобы не мучилась. Или он так свою совесть пытался приструнить? Мол, честно спасал, сама померла по дороге. Да ну, глупости; вряд ли его совесть всерьёз обеспокоится по такому незначительному поводу, как единственный выстрел в голову одной бесполезной неудачницы.

Боль, усталость, полное непонимание цели нашего марш-броска, брезгливый игнор со стороны единственного разумного существа в этом наполненным жуткими звуками лесу, — всё это не добавляло ни настроения, ни оптимизма.

А потом я обо что-то в очередной раз запнулась и опять полетела лицом вперёд в вонючую субстанцию, покрывающую землю. Мало того, что отбила коленки; так ещё локоть ушибла и, кажется, ободрала внутри комбинезона об этот самый комбинезон, пытаясь затормозить падение. Плечо от такого движения прострелило болью, а в довершение всего эти попытки оказались бесполезными, и падения моего не задержали, и я лицом впечаталась прямо в склизкую, мерзкую, вонючую, противную…

Отфыркиваясь, отплёвываясь и с трудом сдерживая рвотные позывы, я села, пытаясь о более-менее чистое плечо вытереть лицо. Хорошо, эта гадость хотя бы глаза не щипала! Процесс чистки осложнялся тем, что к лицу субстанция липла гораздо лучше, чем к гладкой серебрянке комбинезона.

Я пыталась уговорить себя, что это грязевая маска, и это полезно для кожи. Но оптимизм сдался и покинул меня ещё на полпути к этому месту, где-то рядом с терпением и надеждой на лучшее. Последнее время я держалась вообще не понятно, на чём; не то на гордости, не то на глупости, не то на упрямстве, а может вообще на голой инерции.

Сейчас я сидела в грязи, и мне было плевать вообще на всё. Я готова была умереть прямо тут, став кормом для какой-нибудь живущей в лесу твари, но точно знала, что сил подняться, а тем более — идти вперёд у меня больше нет. К моему удивлению (если бы я всё ещё могла удивляться), чёрный трибун не ушагал вперёд, забыв о моём существовании. Нет, он подошёл ко мне и легко, как котёнка, без малейшего усилия поднял за шкирку защитного комбинезона.

— Ну, что ещё? — раздражённо процедил он. И это стало последней каплей.

Я разревелась. Как-то вдруг — и сразу потоком, по-детски отчаянно, в голос. Сын Тора разжал ладонь — то ли от неожиданности, то ли от отвращения, — и я упала обратно, но остановить истерику было уже не в моих силах.

Обеими руками цепляясь за придушивший меня воротник, я рыдала, истерически всхлипывая, сразу обо всём. Слишком долго терпела, слишком долго уговаривала себя, слишком долго пыталась сдерживаться, верить в лучшее, смотреть в будущее с надеждой. До сих пор меня подкупало и поддерживало тёплое отношение гордого и терпеливого индейца Кичи и добродушное ворчание японца Нобоюки, и мне очень хотелось верить, что так будет дальше, что всё чудесным образом разрешится к лучшему.

Теперь я наконец выплёскивала одинокий страх темноты и безумие замкнутого пространства, страх перед огромным и совершенно безразличным человеком, способным походя свернуть шею и даже не поморщиться. Безразмерную, чёрную и отчаянную тоску по тому, чего уже никогда не будет. По людям, которым я нужна — как друг, как профессионал, просто как попутчик или хотя бы соседка, у которой можно попросить ложку соли. По любимым городам, по лошадиному галопу, по простым и понятным людям — не идеальным, а настоящим, с разными характерами и разными чувствами. По всей своей жизни, чьей-то нелепой прихотью превращённой в осколки бесконечно далёкого прошлого. По своему будущему, недолгому и раскрашенному в тёмные тона диких инопланетных джунглей.

Я рыдала, оплакивая ломающую всё тело боль, свои несчастные в кровь сбитые ноги, отбитые колени, саднящий локоть, сжимающий голову со всех сторон невидимый тяжёлый обруч мигрени.

Мне было настолько гадко теперь от той ласковой вежливости, которой окружали меня работники научно-медицинского центра, не передать словами. Потому что всё это было лицемерием. А правдой был вот этот безразличный робот, стоящий сейчас надо мной и по какой-то непонятной причине не спешащий прервать мои мучения. Может, процесс доставлял ему удовольствие?

Лучше бы меня сразу прикончили.

Кажется, последнее я выдохнула вслух, но мне уже было плевать, как на меня посмотрит и что седлает этот шкаф с антресолями. Уйдёт? Пристрелит? Всё лучше, чем брести в никуда.

Да, я слабая женщина, и самое страшное приключение, которое я была готова принять — улетевший не туда и не тем рейсом багаж, или потерявшаяся бронь в гостинице, или сломавшийся в самом начале долгого трудного дня каблук.

Я никого не предавала, не обманывала, не воровала, всегда старалась помочь ближним, никогда не проходила мимо упавшего на улице человека. За что меня в этот ад?!

— Ты чего? — с совершенно непонятной интонацией проговорил мой мучитель, приподнимая меня на этот раз за подмышки. Но я сквозь слёзы даже не видела его лица. — Эй! — кажется, этой самой интонацией была искренняя растерянность, но воспринять её я была не способна: истерика не спешила идти на убыль.

Поэтому новый собственный «плюх» я восприняла с безразличием. То есть, не совсем безразличием; он вызвал новый виток рыданий, потому что я опять отбила и без того многострадальные коленки.

Над головой что-то громко щёлкнуло, и, вспахивая болотистую гажу, прямо ко мне подкатилось что-то зеленоватое, лохматое, с длинными кривыми лапами и приоткрытой пастью, наполненной рядами острых зубов.

Недавнее желание предпочесть судьбу корма местной фауны дальнейшему движению вперёд мгновенно испарилось. Точно так же мгновенно прекратилась и истерика, потому что вслед за первой тварью рядом со мной приземлилась вторая. Тихонько сдавленно взвизгнув, я, не придумав ничего лучше, метнулась под ноги невозмутимо стоящему на месте мужчине, со спокойным хладнокровием отстреливающему нападающих. Его я по-прежнему боялась, но у него хотя бы не было таких зубов, и он не пытался мне что-нибудь откусить.

Поэтому, очень удачно вписавшись между расставленных на ширине плеч длинных ног мужчины, я, всё так же сидя прямо в грязи, обхватила одну ногу чуть выше колена, прижалась лицом к прохладному гладкому щитку брони и зажмурилась.

Странно, но стряхнуть меня викинг не пытался. С длинной расстановкой прозвучало ещё несколько щелчков, каждый из которых вызывал похожий хлюпающий звук. Потом на несколько секунд повисла тяжёлая тишина, которую не нарушал движением ни викинг, ни, тем более, я.

— Вставай, — пророкотало над моей головой. Но, несмотря на внушительность и грозность, чудодейственной силой голос не обладал.

— Не могу, — храбро буркнула я, на всякий случай не выпуская ногу мужчины.

Нет, если на него не смотреть, я определённо боюсь его гораздо меньше. А уж если приоткрыть глаза и внимательнее приглядеться к ближайшему зеленоватому трупу, я начинаю испытывать к этому здоровенному бронированному шкафу непреодолимую симпатию. Ну и что, что шкаф, зато как стреляет!

— Почему? — шумно вздохнул он, не дождавшись продолжения. И, странно, по-прежнему не пытался отобрать у меня собственную конечность, хотя подобное желание было бы весьма оправданным.

— Потому что я очень устала, и просто физически не способна подняться на ноги, — почти спокойно ответила я. — А ещё я их натёрла, — напоследок пожаловалась я.

— Кого?

— Ноги. Стопы, если точнее, — пояснила я и грустно шмыгнула носом.

Идиотизм ситуации зашкаливал.

Здоровенный мрачный космодесантник с оружием наголо стоит посреди инопланетного леса. У его ног сжалась в комочек грязная заморенная я. Вокруг валяются трупы убиенных тварей. Всё так торжественно, так пафосно, как в кино. И тут такой будничный диалог. А где благородно-торжественные речи, признания и клятвы?

Почему я не пыталась что-нибудь поменять в расстановке действующих лиц, я ещё могла понять: мне так действительно было уютней. Возвышающаяся надо мной монументальная фигура полубога сейчас совсем не давила, а наоборот, успокаивала и дарила ощущение защищённости. Как переменчива женская душа; то я хотела от него бежать к чёрту в пасть, а теперь пытаюсь за ним спрятаться от этих самых чертей.

А вот почему меня из такого «убежища» до сих пор не вытолкали взашей, было уже непонятно. От неожиданности, что ли? Тоже аргумент, учитывая мою прежнюю реакцию на этого человека. Хотя, пожалуй, если он меня так приподнимет, как в первую встречу, так же глянет и рявкнет что-то столь же жизнеутверждающее, я, наверное, переменю мнение обратно.

Наконец, Ульвару сыну Тора такая поза, похоже, наскучила. Отступив назад свободной ногой, он уцепил меня за подмышки и потянул вверх. Сопротивляться я не рискнула; чего доброго, руки оторвёт. А то у него и так ладони немаленькие (это я ещё по первому разу запомнила, что моя шея в его кулаке целиком поместится), а вместе с бронированными рукавицами так вообще закрывают мои рёбра целиком. Это если пальцы не растопыривать.

Я всякого ожидала. Например, что меня бросят обратно в грязь. Или попытаются поставить на ноги, не веря моим словам. Даже что меня кулём закинут на плечо; за это я была бы чёрному трибуну бесконечно благодарна. Но он неожиданно проявил себя наигалантнейшим кавалером, усадив меня себе на левый локоть, всю — на один. И было похоже, что вес мой ему беспокойства не доставляет. Нет, я понимаю, он здоровенный и сильный как вол, но… не до такой же степени! На весу держать почти шестьдесят килограммов живого веса — это не воздушные шары перетаскивать!

— Держись за броню, не за шею, — поморщившись, велел он, оглядываясь по сторонам. Я смущённо перехватилась, цепляясь за плечевой щиток брони, которым одним можно было прикрыть почти всё моё туловище.

Какой всё-таки здоровенный мужик. Как он только таким вырос вообще? Рост не меньше двух-двадцать, в плечах не меньше метра, шея с моё бедро, наверное. С другой стороны, если вспомнить алого центуриона Лиходеева, можно особо не удивляться; они тут, видимо, все не маленькие.

И сколько же ему, бедолаге, надо есть, чтобы поддерживать всю эту мышечную массу (а он небось кил двести весит!) в боеспособном состоянии?! Надеюсь, меня он с собой тащит всё-таки не в качестве консервы?

Но зато теперь я знала, что чувствует в походе пехота на броне БТР. Только мне повезло гораздо больше, чем им. Во-первых, почти не трясло. Во-вторых, держал он меня преимущественно сам, так что можно было цепляться не так отчаянно. А, в-третьих, меня не оставляло ощущение, что один этот «БТР» в бою стоит танковой дивизии…

Не знаю, как у меня это получилось; наверное, сказалось переутомление, стресс и истерика. Но я умудрилась задремать, склонив голову на плечо мужчины. Белая броня на ощупь была похожа не то на очень твёрдый гладкий пластик, не то на полированный камень, и была прохладной. Не ледяной, а такой… приятно остужающей горячечно пылающие щёки и лоб, ослабляющей тиски головной боли.

Крепко заснуть, конечно, не получилось; я всё равно вздрагивала и вскидывалась из-за каждого резкого звука. Но тем не менее какие-то куски дороги всё равно выпадали из восприятия. В какой-то момент очнувшись, я обнаружила кругом тьму кромешную. Фонарь Ульвар не включал; наверное, не хотел приманивать хищников. Но, несмотря на отсутствие света, он продолжал невозмутимо двигаться вперёд с той же лёгкостью идеально отлаженного механизма. Меня он даже ни разу не перехватил, не попытался устроить поудобнее или пересадить на другую руку; кажется, действительно не замечал моего веса.

«Всё-таки, он страшный человек», — решила я, и опять нырнула в дрёму, не поднимая головы с прохладного бронированного плеча. От твёрдой поверхности под седалищем и всеми остальными частями тела эти самые части затекли, но я поостереглась жаловаться на данное неудобство. Лучше я потерплю это, чем боль в ногах. Как минимум потому, что его терпеть возможно, а раздражать своего спасителя нытьём и глупыми требованиями — опрометчиво. В конце концов, он меня на руках тащит, хотя мог вообще бросить или пристрелить, и нужно быть благодарной. Так что — спать, Оля! Пока есть такая возможность.

Местные обитатели нас, кажется, решили больше не трогать, признав опасными и несъедобными. Или просто та стая была самой голодной и опасной в этих лесах, и хищников страшнее и самоуверенней просто не существовало. Слабо верилось, конечно, но результат меня полностью устраивал.

Мы двигались целые местные сутки, даже больше, и на привал остановились только к вечеру следующего дня. И, оглядевшись, я поняла причину: лес несколько поредел, и хлюпающая жижа под ногами сменилась более приличной травой. А ещё нам попалась небольшая аккуратная полянка, прикрытая сверху плотными кронами деревьев, вплотную прилегающая к неестественно-прозрачному озерцу с песчаным дном. Не бывает таких озёр в лесу, не бы-ва-ет! Поэтому на манящую своей хрустальной чистотой воду я покосилась с настороженностью. Странно, но пить почти не хотелось; наверное, из-за влажности воздуха, хотя тут я не была уверена.

Сын Тора довольно аккуратно сгрузил меня на землю возле какого-то камня на дальнем от водоёма конце поляны.

— К воде не подходи, — велел он, подтверждая мои собственные опасения. — Я вернусь, проверю, пригодна ли она… хоть для чего-то.

И скрылся в зарослях, умудрившись бесследно раствориться в лесном сумраке даже в своей отнюдь не маскировочной одежде. Я подавила порыв с воплем «Не бросай меня тут одну!» броситься следом, вместо чего занялась делом: принялась разминать затёкшие и замученные мышцы ног, периодически раздражённо шипя от боли. Эта боль была терпимой, и даже в какой-то мере нужной; сейчас немного перетерпеть, зато потом ноги будут шевелиться. К тому же, к боли в натруженных мышцах я всегда относилась спокойно. Если, конечно, меня с этой болью не заставляли совершать марш-броски на выносливость.

Ещё очень хотелось осмотреть собственное плечо и, главное, стопы, дабы оценить ущерб воочию (по ощущениям, на ногах вообще ни одного целого клочка кожи не осталось), но я решила с этим тоже потерпеть до возвращения трибуна Наказателя.

Так я ни у кого и не узнала, кто такие эти «Наказатели»; не то элитное спецподразделение, не то группа особо продвинутых палачей, не то какая-то служба безопасности вроде ФСБ. А задавать такие общие и не обоснованные практической надобностью вопросы Ульвару было страшновато. Опытным путём удалось выяснить, что к моей физической слабости (да в сравнении с ним любой Терминатор дошкольником покажется!) спутник относился со снисхождением. Наверное, на какие-то ещё принципиальные бытовые вопросы отреагировал бы спокойно. Вот на таком взаимодействии пока и стоило остановиться, и ни в коем случае не провоцировать. А что: он на меня не рычит и не бросает на дороге, я не обмираю от одного его присутствия и стараюсь доставлять поменьше проблем. По мне, так идеальная гармония!

Вернулся белобрысый викинг быстро, я даже не успела начать бояться, занятая массажем второй голени. Ещё бы бёдра промять как следует, но сил у меня сейчас не хватит, а просить Ульвара… нет уж, лучше потерпеть! Во-первых, с его силой он мне скорее что-нибудь сломает; он, конечно, судя по всему, умеет быть довольно осторожным, но если не дай бог задумается о чём-то в процессе, меня можно будет закатывать в гипс. Ну, а, во-вторых, неприлично это как-то, к постороннему мужчине с такими просьбами. Как глянет он на меня своим леденющим взглядом, и прощай душевное равновесие!

Чёрный трибун выскользнул из зарослей в двух метрах от меня, едва не сделав заикой; нельзя же, в самом деле, так тихо двигаться. Обнаружив меня на том самом месте, на каком оставил, он удовлетворённо кивнул (мамочки, неужели мне удалось хоть чем-то его порадовать и хоть на минуту показать себя разумным существом, а не припадочной истеричкой?) и, проходя мимо в сторону озера, швырнул к моим ногам поначалу незамеченную ношу. Две пушистые тёмно-серые тушки почти правильной шарообразной формы, размером раза в два больше баскетбольного меча, шмякнулись оземь, не подавая признаков жизни. Кхм. Это добыча что ли? То есть, наш завтрак, он же обед, он же ужин?

Поскольку комментариев и распоряжений не последовало, я решила не хватать подозрительные предметы, вместо этого наблюдая за действиями охотника. А он, как и обещал, пошёл проверять воду. Опустившись на корточки рядом с водоёмом, сначала внимательно ощупал и осмотрел песок, после чего зачерпнул горсть воды, внимательно принюхался. Потом попробовал, опять прислушиваясь к своим ощущениям, и сплюнул в сторону. Последним этапом зашёл по пояс в воду, и некоторое время бродил на этой глубине туда-сюда, после чего задумчиво пожал плечами и двинулся в мою сторону.

За приближением полубога я наблюдала настороженно, но никакой враждебности или хорошо знакомого отвращения на его лице не было. Сплошная холодная бесстрастная невозмутимость. Подойдя вплотную, он опустился рядом на корточки (как эта толстенная броня не стесняет движений, непонятно) и столь же спокойно ткнул меня пальцем. Точнее, я запоздало сообразила, что не меня, а красную кнопку скафандра.

Как я и предполагала, он от этого распался. Не совсем, конечно; от горла до паха, позволяя вылезти из серебристого плена. Впрочем, сделать это самостоятельно мне не дали. С видом опытного папаши, меняющего на отнюдь не первом отпрыске подгузник, Ульвар извлёк отпотевшую и перепревшую меня из скафандра. Примитивнейшим образом, за подмышки. И я не сопротивлялась; нафиг, себе дороже!

— Почему ты не сказала, что барахлит терморегуляция? — неожиданно спокойно спросил он.

— А она там есть? — искренне удивилась я, аккуратно ощупывая тончайшую серебристую ткань скафандра, на которую меня посадили. Чёрный трибун только неодобрительно поморщился и, чуть отодвинувшись, перехватил обе моих ноги за лодыжки и принялся внимательно изучать полученный ущерб. Я почувствовала себя очень неловко и уязвимо в такой позе с зафиксированными ногами. В голову даже поползли всякие нехорошие мысли, но я поспешила их отогнать. Хотел бы он надо мной надругаться, и меня бы никакая поза не спасла.

И что я в его присутствии постоянно об этом думаю, интересно?

— Почему не сказала, что тебе неудобно, сразу? — проворчал мужчина уже с раздражением. По спине пробежал холодок, и я испуганно сжалась под пристальным взглядом.

— Б-боялась, — честно икнула я.

— Дура, — буркнул он себе под нос. Но не зло, а как-то раздосадованно, что ли? Но я всё равно вздрогнула и на всякий случай промолчала.

На этом сюрпризы не кончились. Сложив ноги по-турецки, чёрный трибун уселся возле моих ног и, установив пострадавшие конечности на собственном колене, принялся стаскивать перчатки. Оказывается, эта броня и такое может?!

Я с любопытством наблюдала за действиями мужчины, не совсем понимая, что именно он собирается делать. Может, местные полубоги умеют лечить возложением рук? А что, полезный навык, и вполне отвечает божественному происхождению!

Но всё оказалось несколько проще. Откуда-то из недр брони был извлечён небольшой, в два моих пальца, непрозрачный чёрный цилиндрик. Слегка встряхнув, викинг сжал его двумя пальцами за плоские грани и аккуратно повёл над моей стопой. Я зачарованно смотрела на широкий серебристый мерцающий хвост, как у волшебной палочки феи из детского мультика, следующий за цилиндриком. Только, в отличие от блёсток феи, этот след не таял, удлиннялся и тянулся, как обычная лента. Буднично прижав большим пальцем свободной руки хвост ленты к моей пятке, викинг принялся сноровисто бинтовать ногу. Серебристая пыль на коже ощущалась как лёгкое прикосновение ласкового тёплого ветра.

Невозмутимо закончив с одной ногой, Ульвар озадаченно огляделся, куда бы её пристроить. Так не найдя ничего подходящего, рывком за ту же лодыжку подтянул меня поближе, пристраивая конечность на собственном колене так, чтобы пятка свисала, и принялся за наложение повязки на другую ногу.

И делал всё это он настолько уверенно и спокойно, что становилось понятно: с оказанием первой помощи мой спутник знаком не по наслышке. Впрочем, оно и понятно; если они воевали, да ещё на планетах, наверняка получали ранения, а иногда от своевременно оказанной помощи может зависеть жизнь. Надо думать, все они это умели, и мало кто не применял знания на практике.

Жутко всё-таки выглядела эта их жизнь. Двести пятьдесят лет сплошной войны. Я с трудом могла представить четыре года Великой Отечественной, и то мне от жути делалось нехорошо. А тут… как говорил Кичи, поколение за поколением. Хорошо умершим; с них никакого спроса. А вот что становится с теми, кто всё это видит? День за днём, только это и ничего кроме?

Нахмурившись, я в задумчивости наблюдала за уверенными, точными и аккуратными движениями сильных рук. Интересно, каким бы был этот сын яростного скандинавского бога, если бы не война? Впрочем, что-то мне подсказывало, вряд ли белым и пушистым. Гены-с.

— Пару минут подсохнет, и можно будет ходить, — закончив перевязку, сообщил предмет моих размышлений. А вот когда он говорит спокойно, у него, оказывается, красивый голос: глубокий такой, сочный. Прямо белобрысый Шаляпин. Песни бы петь таким голосом, а он угрожает и приказы отдаёт… — Водой не растворяется, так что можешь пойти умыться. Вода, кстати, вполне пригодна для питья, но глубоко не заходи, есть там что-то непонятное, — продолжила несостоявшаяся звезда мировой оперы, опуская первую мою ногу на землю, а вторую возлагая сверху, после чего убрал цилиндрик обратно в отведённое для него пространство. На первой стопе дымка уже застыла, превратившись в странную плотную серебристую паутинку, по ощущениям всё такую же невесомую.

И, выдав эти рекомендации, он легко поднялся на ноги, из очередного невидимого глазу кармана доставая солидный нож с клинком в полторы моих ладони длиной. Поначалу вздрогнув, я быстро сообразила, что потрошить планируют не меня, а тех двух сереньких зверушек, которых Ульвар поймал.

И тут меня озарила Мысль. Я ведь могла не только быть бесполезным балластом, но и приносить пользу! Ведь кое-что полезное для выживания в дикой природе я всё-таки умею!

— А можно… можно я мясом займусь? — неуверенно подала голос я. Ледяные глаза уставились на меня, недобро сощурившись; я рефлекторно вжалась спиной в землю и затараторила: — Я умею, правда! Таких зверушек, правда, никогда не встречала, но у дедушки кролики были, и я всё умею — и свежевать, и потрошить. Если они, конечно, хоть немного на нормальных зверей похожи, — под пристальным взглядом я окончательно сошла на испуганный шёпот, чувствуя, что весь мой аутотренинг на тему «я не боюсь страшного викинга, страшный викинг хороший» летит к чертям, потому что… Когда он так смотрит, я готова признаться во всех смертных грехах и не по одному разу, лишь бы перестал меня промораживать.

— Ну, попробуй, — наконец смилостивился он и, швырнув нож в землю так, что тот вошёл по самую рукоять, ушёл в сторону леса. Надеюсь, за дровами; хотя где их можно найти в таком сыром лесу, я в упор не представляла. А жевать сырое мясо… боюсь, я ещё не настолько оголодала.

Кажется, он не поверил в мою способность сделать самостоятельно хоть что-то. А у меня при виде конкретной полезной и достижимой цели даже как будто прибавилось сил. Во всяком случае, я сумела с кряхтением осторожно подняться на ноги.

Ощущения от бинтов были довольно странные. С одной стороны, нога как будто была одета в невесомый пуховый носок, а с другой — носок этот превосходно держиал форму, не проминаясь на всяческих выпуклостях. И, самое главное, натёртые мозоли он совершенно не беспокоил. Всё-таки, насколько совершенная у них тут медицина!

Добравшись до воды по короткому песчаному пляжику, я опасливо опустилась на корточки возле линии раздела суши и спокойной как стекло воды. Не решаясь коснуться, опасливо вгляделась в поверхность; и показалось, что на этой самой поверхности есть какая-то непонятная радужная плёнка. Принюхавшись, запаха бензина или ещё какой-нибудь технической жидкости не ощутила. Остаётся надеяться, Ульвар сын Тора не ошибся в своём заключении.

Зачерпнув ладонями пригоршню воды, я посмотрела на неё под разными углами, но радужной плёнки в таком масштабе видно не было. Да ладно, что я всё про нефть думаю, может, тут какие-нибудь жутко полезные природные масла присутствуют, от них и плёнка!

Поэтому, махнув рукой на переживания, я поудобнее устроилась на корточках и принялась для начала умываться. В воду заходить не рискнула. Во-первых, бинты от воды не разложатся, а вот хорошо ли будет коже под ними, большой вопрос. К тому же, надевать скафандр мне ужасно не хотелось, а мочить свою единственную одежду — тем более. Вариант «раздеться» я не рассматривала принципиально. Я лучше буду плохо пахнуть, чем рискну, во-первых, опять показаться неглиже чёрному трибуну, а, во-вторых, с голой попой встретиться с каким-нибудь вылезшим из воды или леса зверем.

Поэтому кое-как умыв лицо (кажется, раздражения эта засохшая грязь не вызывала, так что, наверное, и правда не была ядовитой) и немного полив себе чистой водой на голову, чтобы вымыть оттуда хотя бы самые крупные куски грязи и немного освежиться, я отползла немного в сторону от взбаламученного участка и вдосталь напилась прохладной воды с необычным приятным сладковатым привкусом. После чего, отфыркиваясь как кошка и отряхивая мокрые руки, побрела организовывать себе рабочее место.

Первым делом, вооружившись ножом, подкралась к зарослям и вырубила себе несколько длинных тонких глянцевых листьев, похожих на банановые и на вид вполне безобидных. И, перебравшись поближе к воде, пристроилась на самом краю пляжика.

По-хорошему, тушку надо было подвесить. Но в лес ради такого идти было боязно, да и верёвки у меня не было. Предоставленный нож совершенно не подходил для свежевания — слишком широкий и толстый, но хотя бы острый. Да и занималась я последний раз подобным лет в пятнадцать, и непонятная инопланетная тварюшка — не знакомый кролик, но худо-бедно с процессом я справилась.

Хотя с первым пришлось здорово повозиться, потому что надо было сначала разобраться в количестве конечностей, потом понять, с какой стороны эту шкуру вообще спускать, и, наконец, разобраться со внутренностями. Странности начались сразу: у жертвы не было головы и глаз. Совсем. Не то что их оторвал зверюга-охотник, а вообще не было, не предусматривались изначальной конструкцией. Этакий меховой шарик на двух прыгательных лапках без глаз, ушей или иных привычных органов восприятия. Только пасть была: маленькая, почему-то круглая, с острыми зубками-иголочками.

Зато шкурка слезла легко, оставшись в моих руках эдаким меховым мешочком с дырочкой. И кровь у существа была привычного красного цвета, что вселяло определённую веру в съедобность этих созданий.

Дальнейший процесс тоже принёс массу сюрпризов. Во-первых, скелет представлял подобие шарика с ротовой дыркой и двумя ногами, и внутри этого шарика располагались все внутренности. Которые я из первого вытащила исключительно из любопытства; но всё, что сумела опознать, это было сердце, которых оказалось целых два. Удовлетворив своё любопытство, я напластала мясо аккуратными кусочками и принялась за следующего, пожалуй, впервые в этом времени чувствуя себя спокойно и уверенно.

Наверное, теперь уже Ульвару стоило начинать меня бояться. Да, со стороны я действительно выглядела подозрительно: только что от каждого куста шарахалась, всего боялась, а теперь, мурлыча под нос какую-то жизнерадостную мелодию, с закатанными рукавами и по локоть в крови с интересом копалась во внутренностях безвинно убиенного зверька. Волей-неволей подумаешь, что у девицы крыша поехала.

А между тем всё действительно обстояло именно так, как я мямлила мужчине. Когда я была маленькая, у нас с мамой был ещё и дедушка. Бабушка умерла ещё до моего рождения, и даже до смерти отца, так что я её не знала. Так вот, дедушка Валя жил в старом добротном доме в пригороде и разводил кроликов. Именно он приучил меня спокойно относиться к смерти тех животных, которые для этого выращены людьми. И «миленькие пушистенькие ушастики» особой трогательной симпатии у меня не вызывали. На мой взгляд, это были глупые и порой довольно агрессивные зверьки, только на мясо и годившиеся.

Ох, помню, как меня поливала грязью и оскорблениями одна ярая «зелёная вегетарианка», узнав, что я вполне способна не дрогнувшей рукой «оборвать жизнь невинного маленького зверька», и не вижу в этом ничего чудовищного! Видела бы она, как эти «невинные зверьки» друг другу шкуру рвут, если по недосмотру окажутся в одной клетке; я лет в пять попыталась двух девочек «подружить, а то им скучно», так они деду все руки подрали, пока он их растаскивал. Демонстрация получилась наглядная, и больше я не пыталась «нести свет социализма и дружбы в кроличьи массы», как потом долго насмешничал дед.

Одна институтская подружка, помнится, всё удивлялась, как такой хладнокровный цинизм в отношении продуктов питания сочетался во мне с искренним сочувствием, добротой и сопереживанием ближнему. А я просто любила готовить и есть свежее мясо. Особенно всё ту же крольчатину и баранину. Говорят, приготовление мяса — чисто мужское занятие; так что почти все мужчины, пробовавшие шашлыки в моём исполнении, со смехом заявляли: «Ты, Олька, настоящий мужик!»

Под мысли о том, как я буду жарить на костре свежие кусочки, какая вкуснота получится в итоге (жалко, что без соли, но переживём как-нибудь, много соли вредно), и под попурри из любимых песен (я довольно немного песен знала от начала до конца) я закончила свой труд и аккуратно всё собрала. Отходы — в два отдельных лопуха, готовое к приготовлению мясо — в ещё два. Заозиралась, раздумывая, куда бы припрятать мусор, чтобы не привлекать падальщиков, но положение спас подошедший Ульвар.

Судя по всему, он наблюдал за мной давно, потому что безошибочно выбрал в красно-зелёной кучке у моих ног два мусорных «пакета». Я, робко улыбнувшись, протянула ему рукоятью вперёд тщательно отмытый и вытертый тем же лопухом нож. «Двустворчатый с антресолями» в ответ одарил меня ещё одним взглядом сквозь лёгкий прищур, но не леденяще-жутким, а каким-то насмешливо-задумчивым, и кивнул в сторону, поднимаясь на ноги.

Проследив направление кивка, я обнаружила неподалёку от того камня, где меня сгружали, хороший полупрогоревший уже костёр и приличную гору дров возле него. Нет, и где он в такой сырости сумел найти что-то, что может гореть?

А, подойдя поближе, я обнаружила несколько аккуратно обструганных и заточенных прямых прутьев, лежащих особняком, и вбитые в грунт четыре рогатины вокруг кострища. Усмехнувшись такой простой и понятной картине — всё-таки, не совсем они на технологиях зацикленные, — я принялась низать мясо. Процесс был долгий и довольно нудный; хоть мясо и мягкое, а кончики прутов аккуратно заточены, это всё-таки были не стальные шампуры.

Через пару минут из леса вернулся чёрный трибун. Насмешливым взглядом смерив мои мучения, для облегчения работы вернул мне нож (в проткнутую остриём дырку вдевать прут было гораздо проще) и присоединился к процессу низания. Процесс был медитативный и умиротворяющий, а потому я всё-таки в конце концов решилась.

— Скажите, кириос чёрный трибун…

— Ульвар. По званиям друг к другу обращаются только военнослужащие, — поправил меня мужчина.

— Да, — озадаченно кивнула я. А до этого никто вроде не возражал. — Скажите, кириос Ульвар…

— Ульвар, — опять прервал меня великан, покосившись с откровенной насмешкой.

— Да, — несколько смутилась я. — Скажите, Ульвар, можно задать вам несколько вопросов по сути последних событий?

— После такого введения? — кривобоко ухмыльнулся он, и мне вновь стало здорово не по себе. Но я поспешила сосредоточиться на мясе. Когда есть важное дело, оно так удачно отвлекает от всяких страшных мыслей! — Пожалуй, да.

— Что произошло? Ну, почему мы куда-то летели, почему попали сюда, и… куда — сюда?

— Ты напала на Императрицу, — просто ответил викинг, искоса наблюдая за моей реакцией. Я от неожиданности поперхнулась воздухом и выронила шампур. Хорошо, зная свою ловкость и грацию, специально постелила перед собой один из тех лопухов.

— И я всё ещё жива? — потрясённо пробормотала я, таращась на сына Тора. Тот недовольно скривился, как от зубной боли.

— Во-первых, это была не Императрица, а проекция. Во-вторых, я успел тебя скрутить. Ну, и, в-третьих, за тебя заступилась Её Величество. Ей и без этого было интересно на тебя посмотреть, — Ульвара опять перекосило; кажется, подобного интереса он не одобрял. — А тут программа оказалась довольно сложной и, как мне теперь кажется, многокомпонентной, поэтому тебя было решено переправить на Терру в исследовательский институт для дальнейших подробных изысканий. Пока я по указанию Императрицы перевозил тебя на корабль, где тебе предстояло продолжить путешествие, в систему, в которой мы находились, вторгся первый флот Альянса. Судя по всему, твоя программа включала в себя какой-то сложный маяк, и атака была произведена с расчётом на устранение Императрицы, находящейся в той же системе.

— Но наши ведь справились? — испуганно уточнила я.

— Не знаю, — он пожал плечами. И, помолчав, добавил. — Предчувствие говорит, да. Там находились два лучших легиона Империи, шансы были высоки.

— А нас по этому самому маячку здесь не найдут? — ещё испуганней продолжила допытываться я, пользуясь неожиданной разговорчивостью своего спутника-спасителя-конвоира.

— Давно бы уже нашли, если бы могли, — недовольно дёрнул уголком губ он.

— А как мы, всё-таки, сюда попали, и куда именно — сюда? — повторила я вопрос.

— Мы оказались в самой гуще флота, выходящего из скачка. По нам открыли огонь. Другого шанса, кроме как уйти в скачок, не было. Случайный вектор вывел нас в атмосферу этой планеты. Она обитаема, воздух пригоден для дыхания, так что нам здорово повезло. Дважды. Первый раз, когда мы вообще сумели выйти из такого скачка, — он с непонятным пренебрежением усмехнулся.

— А куда мы сейчас идём? — подобралась я к самому насущному.

— В сторону жилья. В той стороне в нескольких днях пути располагается крупный населённый пункт, и у нас будет возможность захватить корабль. Я почти уверен, что эта планета сейчас принадлежит циаматам, поэтому особых проблем быть не должно.

Нет, я, конечно, понимала, что круче только горы. Но он что, всерьёз собрался один увести инопланетный космический корабль?! Высказывать собственные сомнения вслух я не стала, но как-то подозрительно ненадёжно всё это выглядело. Чистым безумием, если откровенно.

— И… вы знаете, что это за планета?

— Предположение есть, — с очень неприятной улыбкой сообщил мужчина. — Но тебе это всё равно ничего не скажет. Это всё? — с некоторым раздражением проговорил он.

— Почти, — я воспользовалась случаем, прячась за импровизированным мангалом и выкладывая на две поперечины наше с сыном Тора художество. — Спасибо, что не прикончили. И не бросили, — почти себе под нос проговорила я.

— Пожалуйста, — после некоторой заминки бесцветно отозвался мужчина.

На этом лимит общения, похоже, на сегодня был исчерпан.

Ольга была несправедлива к Ульвару, когда думала, что он — бездушный робот. Сын Тора был не так уж плох для своей биографии; бескомпромиссный, жёсткий, безжалостный, он тем не менее никогда не бросал своих, не предавал доверившихся и не изменял долгу.

Просто найденная в заброшенной лаборатории женщина не была для него «своей». Она даже человеком не была: опасный неопознанный объект. И тут выдержка, которой Ольга гордилась, и отсутствие выраженных эмоциональных реакций на происходящее (не считая страха) служили ей плохую службу в вопросе достижения взаимопонимания с чёрным трибуном второго легиона. При подобном сдержанном поведении у него даже мысли не могло возникнуть о том, что перед ним обыкновенный живой человек со своими проблемами и надеждами на будущее. Поэтому от того, чтобы пристрелить её прямо в разбитом корабле, мужчину удержали два соображения. Во-первых, чувство долга и ответственности: ведь обещал же доставить, а тут такой провал. И, во-вторых, понимание, что выстрелить никогда не поздно; да на крайний случай можно будет и руками справиться.

А ещё сын Тора напрочь забыл, как нужно обращаться с женщинами за пределами постели. Или, вероятнее, никогда не знал. Обласканный и избалованный вседозволенностью и всеобщим восхищением, он этого и в довоенной юности не умел. А смысл учиться, если они сами падали в руки красивому полубогу и наследнику одной из младших Императорских фамилий? Тем более, создавать семью в тридцать лет он ещё даже не начинал собираться, будучи по меркам абсолютов совсем мальчишкой, а для случайных интрижек вполне годились дамы облегчённого поведения из ближайшего окружения.

Потом началась война, и стало не до развлечений. Война протащила избалованного мальчика через такое, что даже абсолют сумел повзрослеть. И он воевал, неожиданно оправдывая возложенные на него надежды и показывая те стороны характера, которых в капризном юноше никто и не предполагал. Но женщины остались в воспоминаниях, и остались с не лучшим мнением, сформированным о них. А изменения, которым боги подвергли людей для поддержания численности населения, окончательно утвердили Ульвара во мнении, что женщины — это лишь красивые и местами приятные в эксплуатации приспособления для вынашивания детей.

Была ещё, правда, Её Императорское Величество; наверное, единственная женщина, с которой сын Тора толком общался за последние двести лет. Но, во-первых, то была Императрица, и от прочих людей её обособлял даже он. А, во-вторых, сложно было воспринимать как женщину ту, кто в три года называла его «дядей Улей», несказанно тем раздражая. Ребёнку было плевать с высокой колокольни на недовольство большого дяди с таким удобным для картавой детской речи именем. Тем более, ребёнок точно знал, что дядя его не обидит, и, более того, может даже покатать на широченных плечах.

В общем, когда Ольга вдруг на ровном с точки зрения мужчины месте впала в истерику, даже забыв на время про собственные страхи, Ульвар здорово растерялся. Раньше женские слёзы для него были инструментом шантажа, и потому презирались. Сейчас же он не мог не заметить искренности и отчаяния этого всплеска, особенно после оброненной фразы «лучше бы меня сразу прикончили». И как-то вдруг обнаружил в той, кого до сих пор классифицировал как «опасный объект», обычную человеческую женщину.

То есть — существо слабое, несамостоятельное, бесполезное в условиях дикой природы чужой планеты, но которое, тем не менее, необходимо было защитить.

В этом мнении он укреплялся всю дальнейшую дорогу. И когда она испуганно жалась к его ногам при виде нападающих хищников, напрочь забыв, что совсем недавно боялась его не меньше, а то и больше. И потом, когда выяснилось, что всю дорогу она шагала в скафандре с неисправной терморегуляцией, а обе стопы оказались стёрты до весьма жалкого состояния. То есть, она оказалась не просто бесполезной, а ещё и неспособной позаботиться о себе даже в мелочах. После чего окончательно перешла в разряд «недееспособный ценный груз».

Ненадолго. Ровно до следующей неожиданности.

Наблюдая, как ловко и уверенно эта трусливая и хлипкая девчонка орудует ножом, подготавливая мясо, Ульвар неожиданно вынужден был с растерянностью признать, что у него так аккуратно не получилось бы никогда. То есть, этот самый груз умел делать что-то полезное. Для абсолюта данное открытие стало настоящим откровением.

Нет, чисто теоретически, он слышал, что обычно женщины следят за хозяйством, даже готовят, выполняют много других полезных дел, а порой бывают весьма умны, и даже становятся отличными специалистами в совершенно «мужских» профессиях. Но знать и видеть своими глазами — разные вещи. А сам он таких никогда не встречал; умным женщинам высшего света было не интересно общаться с избалованным мальчишкой.

Опасным объектом, приобретя личные черты, женщина быть перестала (временно, до возвращения в цивилизацию). Женщиной, в свете полезных навыков и довольно логичных вопросов (не начала срочно требовать ванну и косметику, удобную кровать и немедленно доставить домой), назвать её тоже не получалось. А на боевого товарища она со своей хрупкостью и беззащитностью тем более не тянула.

Теперь мужчина понятия не имел, к какой категории отнести свою спутницу, и пребывал в некотором смятении чувств, так что Ольге удалось вытянуть из него связный рассказ о произошедшем.

Уже и мясо, оказавшееся мало того, что съедобным, так ещё довольно мягким и вкусным даже без специй, было съедено. И ночь наступила, как вчера, внезапно. И собравшаяся в компактный комочек у костра спутница начала клевать носом, неотрывно глядя на перемигивающиеся угольки. А Ульвар всё сидел и думал.

Так не придя ни к какому конкретному выводу, мужчина направился к озеру. Он решил устроить небольшой привал и передохнуть: погони, похоже, не было. Сложно сказать, почему их не заметили и не искали. Видимо, прыжок вышвырнул корабль в слепую зону орбитальных крепостей, и планетарная артиллерия в дежурном режиме просто не успела среагировать. А потом корабль взорвался, и хозяева планеты решили, что никто не выжил.

Странно светящаяся поверхность озера нестерпимо притягивала. Мерное мерцание бледно-голубого света колебалось в такт биению какого-то непостижимо огромного сердца. Не поддавшийся очарованию космодесантник ещё раз подозрительно проверил воду на любые белковые, небелковые и энергетические примеси, и вновь получил тот же отчёт. Кроме некоторых минеральных солей, в воде не было ровным счётом ничего.

Очень хотелось искупаться. Снять броню, стащить эластичный нательный комбинезон, и ощутить, как прохладная вода приятно обволакивает кожу. Ульвар почти чувствовал эти прикосновения всем телом. Но подобной глупости мужчина не позволял себе даже в самом начале собственной военной карьеры. Поэтому он ограничился тем, что вдосталь напился и основательно умылся, даже не сняв перчаток, и вернулся к костру, поймав по дороге любопытный взгляд своей спутницы. В тусклом свете угасающего костра глаза её казались почти чёрными.

И трибуна Наказателя вдруг «накрыло».

Абсолюты намного превосходили людей по всем параметрам. Война бы, наверное, давно уже кончилась, если бы их было хотя бы на порядок больше, чем сейчас. Но появиться на свет божественному ребёнку было не так-то просто.

Начать с того, что не всякая женщина подходила для такой «миссии». Во-первых, будущая мать должна была совсем не бояться и испытывать к своему «партнёру» сильные положительные чувства. Не обязательно любовь; это могла быть благодарность, надежда, восхищение. Во-вторых, она должна была действительно искренне хотеть понести от этого потустороннего странного существа. В-третьих, после рождения такого ребёнка женщина становилась абсолютно бесплодной, и не могла выносить даже искусственно подсаженного эмбриона. И лечить подобное не умели даже боги; это была своеобразная добровольная жертва — возможные последующие чада за божественное семя.

Богиням в этом отношении было ещё тяжелее, потому что зачать и выносить смертного ребёнка получалось далеко не у каждой.

Но и на этом ограничения не заканчивались, по наследству частично переходя к самим абсолютам. Далеко не каждая женщина могла составить полноценную пару полубога, и здесь всё было ещё запутанней. Просто потому, что никаких конкретных критериев отбора не существовало. Считалось, что в нужный момент «сердце подскажет». Единственным (и от этого не менее сложным) условием была эмоциональная зрелость абсолюта, то есть крайне редко встречающаяся в природе вещь. Поэтому детей абсолютов вроде Кичи Зелёного Пера было ещё меньше, чем собственно полубогов.

И сейчас Ульвар сын Тора неожиданно на себе прочувствовал, каково это — обрести Её. Ту, которую он, честно говоря, никогда не жаждал найти, не мечтал увидеть и о существовании которой никогда не задумывался. Он и сейчас ещё не до конца понимал, откуда на пустом месте могла взяться буря охвативших его эмоций, начиная от восторга и заканчивая жаждой обладания, и правильно ли он истолковал весь этот клубок чувств. Но противиться им не мог.

На ходу стаскивая перчатки, мужчина подошёл ближе, опустился на колени перед отчего-то совершенно спокойной женщиной, невозмутимо встречавшей его взгляд, от которого она до недавнего времени постоянно пряталась. Протянул руку, недоверчиво касаясь кончиками пальцев контура лица. Как вдруг прозревший слепец, привыкший познавать красоту мира через прикосновения, и не доверяющий пока ещё глазам.

А женщина почему-то не отстранилась, не отшатнулась. Наоборот, подалась вперёд, прижимаясь щекой к грубой шершавой ладони, и шумно вздохнула, как будто это прикосновение было самым приятным ощущением в её жизни.

Сложно сказать, кто первым потянулся для поцелуя.

Может быть, он, с почти трепетной осторожностью одной рукой за талию приподнимая её, привлекая ближе к себе, а второй рукой бережно придерживая откинутую голову женщины под затылок.

А, может, она, под испуганно-торопливый стук будто сошедшего с ума от нахлынувших ощущений сердца запустившая обе руки в густые короткие белоснежные волосы мужчины, притягивая его голову ближе.

Но поцелуй случился. И перевернул их мир, вытесняя все страхи, мысли и переживания на периферию. Они целовались самозабвенно и отчаянно, пили друг друга и никак не могли напиться.

Обоим хотелось большего. Хотелось ощущений, хотелось близости. Ему — прижать крепче, всем телом чувствовать тепло нежной бархатистой кожи её нагого тела. Ей — ладонями ощущать нечеловеческую силу литых мышц, окутаться его потрясающим запахом, полностью растворяясь в такой пронзительно-щемящей нежности прикосновений мужских рук, умевших до этого, кажется, лишь убивать.

Но оба чувствовали только твёрдую прохладу космодесантной брони, не спешащей плавиться вместе с разгорячёнными телами. Уже совсем ничего не соображая от желания, Ольга дёргала края щитков доспеха, безуспешно пытаясь их оторвать и тихонько всхлипывая от отчаянья. Невозможность прикоснуться вызывала почти физическую боль, и женщина ненавидела эту бездушную броню.

Ульвар ощущал то же самое. На несколько мгновений забыв, как вообще снимается защитный костюм, пытался разорвать латы прямо на себе. Но титанид был способен выдержать и напор абсолюта. Недолго, но этого, к счастью, оказалось достаточно.

Мужчину отрезвил вбитый на уровне рефлексов постулат прописной истины: ни при каких обстоятельствах не снимать броню за пределами расположения легиона.

Ну, как — отрезвил? Проторил в затуманенную вполне естественными, но абсолютно неуместными желаниями голову дорожку для мыслей.

— Ольга, это неправильно, — хриплым от желания голосом проговорил он, впервые назвав её по-имени. Но его слова, кажется, даже не были услышаны.

Попытка сопротивления влечению вызвала ощущение, что по венам вместо крови течёт лава. Всё тело горело огнём, и чем сильнее сын Тора барахтался, тем больше боли этот огонь приносил.

Но трибун Наказатель легиона Гамаюн не был бы самим собой, если бы он поддался такому примитивному давлению со стороны то ли собственной гормональной системы, то ли непонятного внешнего воздействия. Осознав проблему и вновь обретя хоть затуманенный, но более-менее активный разум, мужчина начал думать. И бороться уже сознательно.

Сложнее всего было заставить себя отстраниться от женщины. Её-то разум явно пребывал в дальних краях, и возвращаться не собирался. Часто дыша от возбуждения, она выгибалась, нервно всхлипывала и что-то бессвязно бормотала на странной смеси смутно знакомых, но чужих Ульвару языков.

Пару мгновений сын Тора задумчиво созерцал прижатую его рукой к земле женщину, оба запястья которой легко умещались в одной его ладони. Чувствуя, что едва обретённый самоконтроль вот-вот смоет разрушительно-звериное желание, поднимающееся откуда-то из глубин подсознательного при виде подобной картины, он принял решение и избавил женщину от мук.

Нет, убивать он её, конечно, не стал, просто аккуратно и безболезненно отправил в глубокий обморок. Только его собственное желание от этого почему-то никуда не делось, и от этого мужчине стало немного не по себе; очень странно и дико для него было вожделеть пребывающую без сознания женщину, в таком состоянии больше походящую на жертву, чем на любовницу.

Отвлекая себя от ощущений и норовящих заползти в голову мыслей, он принялся аккуратно запаковывать свою ношу в скафандр, параллельно пытаясь сообразить, что происходит и почему. Мысли в затуманенном страстью разуме никак не хотели складываться в логические цепочки. Но Ульвар сын Тора был до крайности упрямым человеком, и постепенно картина начала складываться.

По всему выходило, что виной произошедшему подозрительная вода в странном озере. Или само озеро. Или что-то, что в этом озере живёт, и таким образом добывает себе пищу. Инстинкт размножения — он такой, ему ни одно животное не может противиться, особенно если его дополнительно подстегнуть. И можно брать тёпленькой увлечённую друг другом и процессом парочку (троечку, четвёрочку — далеко не всегда в размножении участвовало два пола).

Поэтому Наказатель уже осознанно подтвердил собственное спонтанное решение о поспешном отступлении с подозрительного места. Сборы много времени не заняли; да и что было собирать? Натянуть оброненные перчатки, закинуть на плечо такое желанное тело и углубиться в лес.

Чем дальше, тем сильнее тревожился Ульвар сын Тора. Потому что томление не сходило на нет с удалением от озера, воображение услужливо рисовало заманчивые картины, а придерживающая женщину рука так и норовила погладить стройное бедро или сжать упругую ягодицу, что нельзя было объяснить иначе как рефлексом: сквозь защитную рукавицу тактильных ощущений от этих прикосновений не было никаких.

Он уже начал задумываться, а что делать и как дальше с этим жить, если странный эффект, списанный на озеро, окажется его собственным чувством, тем самым пресловутым «обретением». В принципе, при себе были отличные безотказные транквилизаторы, которые использовались при неконтролируемых припадках ярости (такое с бойцами порой случалось), панических атаках и иных психических проблемах. Но их Ульвар оставил на крайний случай, потому что под воздействием этих препаратов притуплялось восприятие, появлялась некоторая психологическая инертность и апатия, а становиться тем самым пресловутым роботом не хотелось. Из соображений безопасности, а не ради покоя и благополучия девушки, о которых он в тот момент не слишком-то задумывался.

Но ближе к рассвету начало потихоньку отпускать. Первым сдалось воображение. Мужчина неожиданно понял, что ему стало легче думать о насущных проблемах и контролировать периметр, потому что посторонние мечты оставили измученно гудящую как с похмелья голову.

Дольше всего продержалось банальное физическое возбуждение. С ним бы здорово помог справиться обычный холодный душ, но это была непозволительная роскошь, и приходилось терпеть и мучиться неприятными ощущениями.

В общем-то, это упорство вкусившего забытое лакомство организма было понятно; Ульвар не помнил уже, когда последний раз был с женщиной. Первое время воздержание доставляло массу неудобств, но не было ни возможности удовлетворить свои желания, ни сил на их реализацию даже в случае гипотетического появления той самой возможности.

А потом он открыл для себя упоение битвой, и женские прелести в сравнении с ним померкли и стёрлись из памяти. Женщины были давно и далеко; а чарующая смесь из запахов крови Иных и огня, звука взрывов и криков, и бурлящего в крови адреналина, дарящая ощущение всемогущества, стала легкодоступным наркотиком.

Со временем начало приедаться и это. Всё реже посещал его страх и азарт, всё больше будни космодесантника начинали напоминать ежедневную рутину.

Долгое время сын Тора замещал эти ощущения властью, незаметно добравшись до самого дна человеческой жестокости. И тогда чужая боль действительно приносила ему удовольствие. Ольге очень повезло, что ей не довелось узнать чёрного трибуна в тот момент жизни; тогда страх её был бы более чем обоснованным. Потому что тогда Ульвару нравилось пытать. Чаще по делу, порой — просто в порядке развлечения с пленными. В те годы он на практике выяснил очень много уязвимых точек различных Иных, научился понимать языки. А ещё — и он об этом знал, и гордился, — его имя стало у циаматов страшнейшим проклятьем. Тогда беловолосого гиганта с холодными голубыми глазами совершенно обоснованно боялись абсолютно все разумные существа, за исключением Императора, прощавшего Первому Палачу Империи маленькие слабости и чрезмерную любовь к работе. Многие начинали рассказывать всё, что знали, только при виде насмешливой ухмылки на бесстрастном лице норманна. Но от более тесного знакомства с безжалостным чудовищем их это, как правило, не спасало.

По иронии судьбы именно на то время пришёлся переломный момент в войне, и личный вклад самого Ульвара сына Тора в этот перелом «хоть дурно пах, но много весил» по меткому ироничному замечанию Его Величества Владимира. Миру, как называли его близкие люди, никакой шут в хозяйстве не был нужен; отец Ариадны, на чьё правление пришлись самые тяжёлые годы Империи, был редчайшим острословом и никогда не стеснялся в выражениях. Мало кто знал, что за этой ухмылкой скрывалась выжженная пустыня. Слишком много сил и нервов потратил он в самые тяжёлые годы войны, не имея права подобно своему дальнему родственнику забыться в кровавом угаре.

Потом приелись и чужие муки. Потому что страдали и умирали все одинаково, и эта работа вновь стала рутиной. Тогда «Бич Терры» (а примерно так можно было перевести с языка циаматов его прозвище) достал с полки и отряхнул от пыли собственные познания в тактике и стратегии, прибавил к ним добытое жестокими методами знание психологии Иных, и какое-то время подвизался при штабе и дворце, увлекаясь планами и мелкими интригами.

Это наскучило очень быстро, и борясь с безразличием к жизни, Ульвар вновь отправился на передовую, но уже как Наказатель. Где порой приходились к месту все полученные в прошлом навыки, где он освоил новое удобное приспособление — титанидовую броню, изобретённую, пока норманн подвизался палачом.

И вот теперь, когда сын Тора понял, что происходящее опять начинает приедаться, и всерьёз подумывал заняться изучением техники Иных, его корабль разбился об эту планету.

Ирий. Родной мир земных богов, который никто из смертных никогда не видел. Пока он немногим отличался от Терры, но это было объяснимо. Ульвар даже что-то такое и подозревал; если боги были пусть ограниченно, но генетически совместимы со своими созданиями-людьми, надо думать, создавали они их «по собственному образу и подобию», а вместе с ними — и всю планету. Действительно, зачем оригинальничать, если можно взять за основу родной дом?

Единственное, сила тяжести на Терре была несколько поменьше. А ещё здесь было значительно больше лесов. То ли так и планировалось изначально, то ли всё заросло со временем. Странно, что циаматы за столько лет не удосужились толком обжить планету. Тот же Скальд — уж насколько более глухой медвежий угол на окраинах, и то мог похвастаться высокой плотностью аграрной деятельности. А здесь всё, что чёрному трибуну удалось увидеть во время падения, заполнял глухой лес.

Если бы Ульвар попал сюда один, он бы не спешил покидать столь интересное место. Ему было очень любопытно осмотреться повнимательней и узнать побольше нового. Тем более, он по долгу службы знал один большой-большой секрет для очень маленькой компании: в ближайшем будущем готовилась операция по освобождению этого мира. Точной даты трибун Наказатель не знал, но перекантоваться месяц-другой в лесу для него не составляло труда.

А присутствие объекта приложения ответственности вынуждало корректировать планы. Конечно, никуда женщина не денется, если мужчина решит претворить задумку в жизнь. Но для того, чтобы окончательно определиться с дальнейшими планами, нужно было дойти до места.

Чувствуя, что мысли будто вязнут в липкой патоке, норманн понял, что остановиться на отдых всё-таки придётся. Борьба с так категорично навязанными кем-то непонятным эмоциями и стремлениями вымотала его очень сильно. Поэтому, наткнувшись на небольшой ручей, восхитительно пахнущий болотом, несущий куда-то кусочки почвы и приютивший, судя по данным анализа, несколько десятков тысяч видов разных микроскопических тварей, Ульвар решил остановиться на привал.

Этот водоём никаких нареканий не вызывал, обычный лесной ручей. Оставалось надеяться, что обычный в понимании терранца; а то, может быть, у них здесь как раз аналоги того озерца являлись нормой. Но рискнуть пришлось: выжить без воды не сможет даже абсолют. Активировав шлем и отсоединив его уже руками, мужчина набрал полную ёмкость зеленоватой воды и бросил в неё белёсый кругляш очистителя, похожий на крупную старинную монету. Когда жидкость буквально на глазах посветлела, а очиститель доложил о готовности тихим мелодичным посвистыванием, чёрный трибун с удовольствием утолил жажду и вернулся к пристроенной под деревом спутнице.

Некоторое время стоял, задумчиво разглядывая женщину и анализируя свои ощущения. Ненормальное влечение прошло скоротечно, как какое-нибудь вирусное заболевание, и сына Тора интересовали осложнения. И то ли он просто слишком устал, чтобы что-то чувствовать, то ли всё и в самом деле было не так плохо, но изменение он заметил только одно.

Окончательно и бесповоротно он признал тот факт, что перед ним нормальная человеческая женщина. Довольно симпатичная, с приятной глазу фигурой, умными внимательными глазами, длинными солнечно-рыжими волосами и очень выразительной мимикой. Даже, наверное, более нормальная, чем все те, кого он знал раньше, хотя и не настолько красивая внешне. Или, может быть, просто неухоженная, грязная и одетая в стандартный спасательный комбинезон. В молодости он не обратил бы на неё внимания, а сейчас его больше интересовал тот факт, что она умеет молчать, умеет делать что-то полезное, не задаёт глупых вопросов и вообще производит впечатление разумного человека.

Главное, всё это Ульвар отмечал спокойно, без истерического восторга и желания срочно использовать по назначению. И это несказанно радовало.

Присев на землю и привалившись спиной к толстенному дереву, мужчина пристроил неподалёку запас воды, предварительно выловив из него очиститель. С другой стороны подгрёб поближе спутницу, пристроив её голову у себя на колене (чтобы точно проснуться, если она очнётся и начнёт совершать глупости), снял с предохранителя лёгкий энергон и почти мгновенно отключился, проваливаясь в глубокий сон. Не настолько, впрочем, глубокий, чтобы пропустить опасность.

Несколько раз он просыпался, когда шум окружающего жаркого леса изменялся. Один раз ими заинтересовался какой-то местный зверь, похожий на гибрид кошки и ящерицы. Но, немного понаблюдав из кроны раскидистого дерева, решил поискать более привычную добычу, не связываясь с подозрительными существами. Один раз мимо буквально в десятке метров прошло стадо ещё каких-то животных, их Ульвар за деревьями не видел, но прекрасно слышал. Пару раз попискивания и повизгивания в ветвях над головой перерастали в тревожный гвалт и обрывались; кажется, там тоже кто-то охотился.

Изначально мужчина планировал отдохнуть пару часов и продолжить путь, но неожиданно понял, что события возле озера сказались на нём непривычно сильно. И если физически всё было в порядке, то морально он чувствовал себя совершенно истощённым. Поскольку объективных причин бездумно гнать вперёд, невзирая на собственное состояние, не было, а риск нарваться на неприятности в таком состоянии был выше, он позволил себе полноценный отдых.

В итоге подъём случился аж через пять часов, когда очнулась женщина. Она резко дёрнулась, пытаясь сесть, но трибун машинально придавил её за плечо, фиксируя в изначальном положении. Через мгновение он сам окончательно проснулся и разжал руку.

— Не суетись, — поморщился абсолют, заметив, как заметалась, стремительно заливаясь краской, его спутница. Всё, что она подумала, было написано на лице крупными буквами, причём на нескольких языках сразу. — Это было какое-то психогенное воздействие. Сейчас мы покинули опасную зону, так что всё в порядке. Пей, надо идти, — сын Тора протянул женщине шлем с водой и легко поднялся на ноги.

— Спасибо, — пробурчала она, старательно отводя взгляд, и приняла «посуду» из рук спутника. Правда, сначала она от неожиданности чуть её не уронила; титанидовый шлем весил порядка семи килограммов, и это оказалось для гостьи из прошлого сюрпризом. Но справилась, и с немного ошарашенным видом напилась воды, неловко придерживая ёмкость обеими руками. Вернула вещь хозяину, и, внимательно оглядевшись, направилась совсем не в ту сторону, куда им было надо.

— Куда? — недовольно рявкнул Ульвар. Женщина от неожиданности слегка присела, затравленно оглянулась.

— Мне… э-э-э… в кустики надо, — замявшись, призналась она. Трибун Наказатель смерил её тяжелым немигающим взглядом, от которого Ольга испуганно замерла, готовая вот-вот припустить бегом в лес.

Это оказалось очень большим искушением: припугнуть её ещё, и тем самым спровоцировать всё-таки на этот глупый поступок. То есть, окончательно избавиться от большей части своих проблем. И, пожалуй, ещё прошлым утром Ульвар именно так бы и поступил. Но сейчас пришлось наступить на горло голосу разума и подчиниться зову долга.

— Делай свои дела здесь, — поморщившись, велел он и отвернулся.

Некоторое время Ольга неподвижно стояла, то ли пытаясь осознать, что всё ещё жива, то ли заставляя себя смириться с неизбежным. Наконец, тишина сменилась торопливым шуршанием.

— А почему мне больше не жарко? — спросила она, чтобы заглушить самые предательские звуки.

— Я починил терморегуляцию в скафандре, — с недовольством ответил мужчина.

— Спасибо, — вздохнула гостья из прошлого, выпрямляясь и торопливо одеваясь.

В этот момент женщина ненавидела свою одежду ещё сильнее, чем раньше. Никогда она не любила комбинезоны вот именно из-за этого недостатка конструкции, не рассчитанной на женскую физиологию. Чтобы просто сходить в туалет, нужно было и скафандр, и наряд под ним практически снять, обнажившись выше колен. А тут ещё всё это надо было делать рядом с мужчиной! Он, конечно, неожиданно проявил тактичность и повернулся спиной, но после произошедшего на той злополучной поляне она стеснялась просто находиться с ним рядом, а уж в такой неловкой позе!

Нет, она запоздало сообразила, что была неправа в своём желании забиться в самый густой и раскидистый куст, и была благодарна, что от опрометчивого поступка её удержали. Кто знает, что могло жить в том кусту, и что могло прийти туда, привлечённое шумом? Но легче от этого не делалось.

По смыслу догадавшись, что за «психогенное воздействие» имел в виду Ульвар, Ольга, в отличие от мужчины, так просто успокоиться не смогла. Если сын Тора для себя совершенно однозначно определил причины собственных поступков и дальнейшую линию поведения, выкинув происшествие из головы, то гостья из прошлого так просто разобраться в своих эмоциях и желаниях не могла. И хоть та сумасшедшая жажда, что накрыла её возле злополучного озера, действительно схлынула вместе с перешедшим в тревожный сон обмороком, взять себя в руки никак не получалось.

Сложно сказать, в чём была причина подобной несправедливости. Может быть, Ольге просто не хватало воли окончательно перебороть странное наваждение. Может быть, дело было в обыкновенном возрасте и жизненном опыте, и сын Тора, в отличие от своей спутницы, уже давным-давно разучился совершать необдуманные поступки и волноваться по пустякам. Может быть, в разнице характеров: уверенный в себе местами до непробиваемой самоуверенности чёрный трибун просто не мог допустить каких-то сомнений, а вечно пытающаяся поступать правильно Высоцкая никак не могла решить, что именно считать правильным, а что — собственной прихотью. А, может, всё было ещё проще, и Ульвар был мужчиной, причём мужчиной опытным и бесконечно далёким от сентиментальности, а Ольга — пусть довольно разумной, но совершенно не чуждой романтике женщиной, не способной без сомнений поставить разумное выше эмоционального. И вот сейчас это эмоциональное здорово мешало спокойно жить.

Стоило взгляду зацепиться за монументальную фигуру, и несчастная окуналась в водоворот воспоминаний, заливаясь краской до кончиков ушей. Казалось, кожа в тех местах, где её вчера касались мужские руки, буквально вспыхивала от одних только мыслей, а губы до сих пор чувствовали жадные поцелуи. Ей, уже теперь вполне самостоятельно, хотелось потрогать, а какой он на ощупь под этими тяжеленными доспехами? И кто бы мог подумать, что взгляд ледяных глаз этого угрюмого викинга может быть таким горячим!

Ольга ругала себя, корила, называла последней дурой, извращенкой, ставила себе диагноз «стокгольмский синдром», проклинала день похода в пещеры, закончившийся в совсем другом времени и пространстве. Напоминала себе про собственные страхи, про жестокость этого мужчины, про спокойствие, с которым он в случае малейшей необходимости оборвёт её жизнь.

Страх-то как раз никуда не делся, и оценившая иронию судьбы женщина даже посмеялась бы, если бы не было так грустно. Она продолжала до полусмерти бояться полубога, особенно когда он бросал на неё хмурые или задумчивые взгляды. Казалось, что каждый раз он взвешивает жизнь спутницы, и весы вот-вот качнутся в сторону её прекращения.

Как это ощущение могло соседствовать с вожделением, Ольга не представляла. Совершенно определённо, это было ненормально, но — было. Оставалось только надеяться, что впечатления со временем немного поутихнут, и всё вернётся на круги своя. Потому что иначе женщина боялась, что не выдержит такой раздвоенности собственного состояния и попросту рехнётся.

Но время шло, эмоции лишь немного ослабли, утратив болезненный накал, но никуда не делись. Волшебные бинты позволили гостье из прошлого вновь обрести способность к самостоятельному передвижению, и это несказанно её радовало. В итоге устоялся определённый распорядок: с рассвета и до вечера они шли, потом останавливались возле какого-нибудь водоёма (благо, недостатка в них не было), мужчина добывал еду и разводил огонь, а женщина — готовила. После чего они уже в темноте ели и ложились спать.

И у Ольги создавалось впечатление, что они совсем не торопятся, потому что Ульвар шёл почти прогулочным шагом, даром что на каждый приходилось два-три её собственных. Она прекрасно понимала, что если бы этот цельнометаллический как терминатор Т-1000 мужик куда-то начал бы спешить, она бы за ним не угналась при всём желании. Всерьёз поверить в то, что он приноравливается к её шагу, она не могла: ему явно было проще донести её на себе. После того, как она, пощупав один только шлем, прикинула, сколько может весить его белоснежная броня, в которой он двигался с такой лёгкостью и пластичностью, она перестала удивляться, что он поднимает её одной рукой, прилагая столько же усилий, сколько она сама бы прилагала, таская на руках двухмесячного котёнка. Только жутковато немного становилось от мысли, каков же у этой силы предел, и есть ли он вообще?

Женщина даже привыкла к своей одежде и притерпелась к ночёвкам на земле. Да она бы и стоя, наверное, засыпала; тело, непривычное к физическим нагрузкам в таком количестве, использовало каждое мгновение для отдыха.

Вот чего по-настоящему не хватало, так это купания. А ещё она с содроганием ждала наступления традиционных женских проблем, и понятия не имела, как подобное можно пережить в лесу. Не то что без привычных гигиенических средств, а даже без обыкновенной ткани или ваты.

Время шло. Люди шли. А больше ничего не менялось.

Лес был довольно странный на взгляд Ольги, имевшей о джунглях весьма теоретическое представление. Влажный, жаркий, полный жизни, он тем не менее был не настолько непроходимым, каким она представляла настоящий тропический лес. Не слишком густой подлесок позволял спокойно двигаться, и серьёзными препятствиями становились только периодически попадающиеся воистину циклопических размеров деревья. Считать, сколько они составляют в обхвате, никто не пытался, но обход занимал добрых пару минут.

Лес изобиловал маленькими разнокалиберными водоёмами. На четвёртый день после ночёвки на странном озере они вышли к широкой и быстрой реке с мутно-коричневой водой, и некоторое время шли вдоль неё, не спеша переправляться на другой берег, хотя из-за этого и пришлось немного отклониться от курса. Ольга не решалась спрашивать о причинах такого поведения; они вообще за это время перекинулись едва ли десятком слов.

А Ульвар просто чуял, что в реке кто-то живёт. Поскольку чутьё его ещё ни разу не подводило, мужчина предпочёл небольшое отклонение от курса неоправданному риску. Пусть им пока не попалось ни одного по-настоящему опасного хищника, которые водились на некоторых чужих планетах, но сына Тора порой посещало очень неприятное ощущение чьего-то недоброго плотоядного взгляда, и если бы у него была шерсть, то на холке та стояла бы дыбом.

Апогея это ощущение достигло, когда люди вышли на небольшую прогалину верхового болотца, образованного одним из притоков большой безымянной реки. И если бы не чутьё, сын Тора вполне мог пропустить опасность.

Огромное тёмно-зелёное тело вздыбилось из болотистой топи в считанных сантиметрах от метнувшегося вбок мужчины. Болезненно вскрикнула женщина, отброшенная им назад, к сухому участку; кажется, он не рассчитал сил, и что-то ей сломал, но, главное, она долетела до берега под прикрытие деревьев.

За потраченную на это действие долю секунды пришлось расплачиваться: мощная челюсть сжалась на левом предплечье. Пробить титанид не удалось даже ей, но смять оказалось вполне по силам. Огромное, ненамного меньше метра в диаметре, существо, похожее на змею с небольшими светло-зелёными крыльями возле самой головы, дёрнуло свою добычу за конечность вверх, подбрасывая, чтобы перехватить удобнее. Животное было быстрым и сильным, но не знало о существовании энергетического оружия и не верило в прочность космодесантников.

Ульвар же, в полёте успевший всадить в распахнутую в предвкушении пасть пару зарядов, перехватил оружие занемевшей рукой и всю собственную силу, помноженную на силу инерции почти двухсотпятидесятикилограммового тела, вложил в обыкновенный прямой удар правой рукой. Кулак пробил череп твари и вошёл внутрь по локоть. Тело рухнуло вниз, подняв дурно пахнущую грязевую волну, и забилось в агонии, продолжая плескать во все стороны болотную воду. С трудом прижав мечущуюся голову с судорожно трепещущими крыльями к земле, мужчина выдрал из неё руку с горстью бледно-розового вещества, видимо, составлявшего мозг змеи, и добавил в дыру ещё заряд из лёгкого энергона. Последний раз дёрнувшись, тело поверженного монстра напряжённо вытянулось и обмякло.

Сын Тора брезгливо сплюнул попавшую в рот болотную жижу и огляделся, попутно пытаясь выправить прямо на себе погнутый щиток брони. Нет в мире ничего идеального: титанид обладал запредельной прочностью, особенно на разрыв, но погнуть его при старании было можно.

Искомый объект обнаружился неподалёку. Женщина сидела на земле, привалившись левым плечом к дереву, нервно кусала губы и таращилась на него большими и круглыми не столько от страха, сколько от удивления глазами. Испугаться она, судя по всему, просто не успела.

— Нет, я, конечно, догадывалась, что ты крут, но чтобы настолько? — потрясённо проговорила она, всё также неожиданно прямо и почти спокойно глядя на трибуна Наказателя. Тот только слегка поморщился, не одобряя этот положительный отзыв. Сам Ульвар чувствовал раздражение: нападение следовало просчитать и предотвратить, а он попался, как мальчишка.

— Где болит? — прагматично уточнил он.

— Болит? — недоумённо переспросила она. — Нигде… — начала женщина, отлепляясь от дерева и пытаясь выпрямиться, но зашипела от боли, схватившись за правое плечо.

Стянув перчатки и, заодно, повреждённый локтезапястный сегмент брони, чёрный трибун, расстегнув на женщине скафандр, стянул его вниз, высвобождая правую руку из рукава. К ужасу Ольги, следом пришла очередь комбинезона, который постигла та же участь. А под комбинезоном у неё не было совсем ничего, и она была благодарна боли, которая отвлекала её от смущения. Но даже несмотря на неё там, где грубые мужские пальцы касались нежной кожи, оставалось ощущение тепла и болезненной недосказанности: этого было слишком мало.

Сын Тора же, не замечая лихорадочного блеска в глазах, под тихие судорожные болезненные вдохи пытался определить целостность костей. И хмурился. Одна мысль не давала ему покоя: он испытал облегчение, когда обнаружил, что его спутница жива. И это было довольно странное ощущение в контексте чьей-то отдельной жизни, не представляющей объективной ценности. Когда с опасного задания вернулась почти уже похороненная разведгруппа, когда по кацалиоцли приходило сообщение о благополучном окончании зачистки, когда удавалось с минимальными потерями выйти из окружения или взорвать несколько часов отравлявшую жизнь батарею — оно было понятно и объяснимо. А сейчас удивляло. Кроме того, Ульвар чувствовал, — и со спокойной иронией это признавал, — что потихоньку начинает уважать настырно плетущуюся за ним в неизвестность женщину. Может, и облегчение происходило из того же источника, как знать.

Уважать её было за что даже без скидки на слабости женского пола. Сыну Тора доводилось оказываться во время боёв среди гражданского населения, и многие неподготовленные мужчины в момент опасности вели себя гораздо хуже, чем эта девочка из прошлого. А она, надо признать, держалась молодцом. Не ныла. Ничего не требовала. Спотыкалась от усталости, но терпела. И, самое главное, не пыталась с ним спорить и оспаривать распоряжения. Сказано — делай, и она делала. Морщилась, корчила рожи, явно мысленно ругала своего спутника, но делала. Кажется, она на самом деле понимала его правоту, а не тупо подчинялась праву сильного, и только поэтому молча терпела. Это было неожиданно, но приятно.

И сейчас вот. Ульвар видел мужчин, которые и от меньшего повреждения заходились в истерике. А она только кусала губы, стискивала кулак здоровой руки и, вздрагивая, шумно втягивала носом воздух, когда действия были особенно болезненными. На глазах выступали слёзы, но это была рефлекторная неконтролируемая реакция на боль.

— Перелома нет, сильный вывих, — прокомментировал мужчина. Отёк ещё не успел сформироваться, и диагноз можно было поставить и так.

— Вы только не перестарайтесь и руку мне не оторвите, вправляя, — сквозь стиснутые зубы и жалкую улыбку выдавила Ольга, зажмуриваясь и отворачиваясь, как будто если она ничего не увидит, ей не будет больно. Сын Тора только хмыкнул в ответ, давая понять, что попытку пошутить оценил и, одной рукой зафиксировав пациентку за ключицу и основание шеи, выстроил нужный угол и резко коротко дёрнул. Сустав с противным звуком встал на место, а женщина судорожно взвыла на вдохе и закашлялась. Слёзы брызнули из глаз, и она пробормотала:

— Спасибо.

Наказатель вновь неопределённо хмыкнул, повторил ощупывание, после чего достал из недр брони уже знакомый Ольге цилиндр-бинт и длинную широкую плоскую цепочку сложного плетения из металлов трёх разных цветов — белого, красного и зеленоватого. Миниатюрный приборчик, носивший меткое название костоправ, помогал ускорить регенерацию тканей в полевых условиях. Проложив цепочку от ключицы через плечо, Ульвар начал перевязку, бросив озадаченный взгляд на вдруг захихикавшую женщину.

А та, ничего не поясняя, косилась на свою руку и продолжала тихонько радостно посмеиваться. Хотя, казалось бы, головой не ударялась, и до сих пор вела себя вполне адекватно.

Ольга же просто поленилась пересказывать варвару из будущего сюжет одной из любимых комедий. Она-то не знала, что красивая цепочка представляет собой сложный полезный прибор, и чувствовала себя преемницей Семён Семёныча Горбункова из «Бриллиантовой руки».

— Контрабанда? — наконец, не удержавшись, поинтересовалась она, глядя на своего спутника искрящимися от смеха глазами. Ответная кривоватая усмешка отразилась на лице сына Тора без всякого участия с его стороны, тем более что он ничего смешного в происходящем не видел.

— Стандартная аптечка, — буркнул он неприязненно, чем почему-то вызвал новый виток искреннего веселья.

Закончив перевязку и крепко примотав руку к телу, чтобы зафиксировать, он помог пострадавшей застегнуть комбинезон, а поверх него — скафандр, после чего занялся исправлением собственной брони.

Дальнейший путь продолжился практически без происшествий. Один только раз повысивший бдительность Ульвар воспользовался по назначению винтовкой, издалека подстрелив летучего змея.

А Ольга, всю дорогу со встречи на болотце терзаемая смутными догадками, наконец-то вспомнила, с чем у неё ассоциировалась эта оригинальная зверушка. С одним из двух известных ей индейских богов, дедушкой Кичи Зелёное Перо; Кетцалькоатлем. Это ведь именно его рисовали летучим змеем с крыльями возле головы. Подивившись забавному совпадению, женщина отмахнулась от возникшего роя странных и нелепых предположений. Мало ли, какая где живность обитает, и какие в мире случаются совпадения!

Ночёвка возле реки также прошла без эксцессов, разве что гостья из прошлого спала тревожно и постоянно ворочалась. Но в этом не было ничего странного: к вечеру разнылось плечо, и пострадавшая всё никак не могла его удобно пристроить, да ещё у неё поднялась температура. Отдать ему должное, Ульвар всё это воспринимал терпеливо, и ни разу на неспокойную соседку не рыкнул. Подумывал даже предложить обезболивающее, но в итоге отказался от этой идеи. Во-первых, его было не так много, а ситуация была не такая уж критическая. А, во-вторых, всё оно было дозировано, и от той дозы препарата, которая требовалась в бою накачанному адреналином штурмовику, Ольга бы совсем успокоилась. Нет, умерла бы вряд ли; всё-таки, это были не сильнодействующие наркотические вещества прошлой эры. Но проспала бы двое-трое суток точно. А учитывая, что утром чёрный трибун рассчитывал добраться до места, ему совсем не хотелось возиться с бесчувственным телом.

Прогноз оправдался: местное солнце всё ещё упрямо карабкалось в зенит, когда путники добрались до промежуточной цели путешествия. Услышав, как рядом восхищённо ахнула Ольга, Ульвар мысленно с ней согласился. Даже его увиденное вблизи здорово впечатлило.

— Это космопорт? — недоверчиво проговорила женщина.

— Нет. Это руины древнего города, — спокойно ответил мужчина и начал спуск.

Разглядывая нежданно открывшееся глазу великолепие, я даже про плечо своё на несколько секунд забыла.

Мы стояли на краю то ли огромного кратера, то ли сглаженных временем остатков огромной карстовой воронки; почти плоская большая долина располагалась внизу, под довольно крутым обрывом. Река, с которой мы расстались некоторое время назад, делала петлю, чтобы с правой стороны занавесить часть стены красивейшим водопадом. Внизу, возле водопада, клубилась водяная пыль, и на некотором расстоянии оседала в спокойное озеро. За озером река продолжалась и, пересекая долину, упиралась в стену; то ли там было невидимое с нашей позиции ущелье, то ли вода уходила под землю.

Дальнюю от нас половину долины занимало потрясающее сооружение: несколько десятков неправильных трёхгранных пирамид складывались в огромный бело-зелёный цветок, похожий на лотос. Отсюда мне было плохо видно, но сооружение казалось ажурным и будто пористым, словно было выточено водой в мягкой породе. Только для этого у него были уж слишком правильные прямолинейные контуры.

Вблизи же имелась огромная площадь, от которой разбегались лучи дорог, окружённые россыпями трёх- и четырёхгранных пирамидок поменьше. Приглядевшись внимательней к ближайшему сооружению, я наконец сообразила, почему они так необычно выглядят. Стены ярусов пирамид были не цельнокаменными, как в том же Египте, а представляли собой разномастные колоннады. Кроме того, ярусы были густо заполонены зеленью, и непонятно, то ли так планировалось изначально, то ли своё брал лес.

Отсюда было хорошо видно, что площадь выложена разноцветной брусчаткой, которая складывалась в причудливые узоры из фантастических цветов и геометрических фигур.

— Это космопорт? — недоверчиво пробормотала я.

Странно, все вокруг утверждали, что циаматы, с которыми воевали люди, — агрессивные и беспощадные создания, напавшие первыми. Но мне сложно было поверить, что такую красоту могла создать немотивированно-агрессивная цивилизация. Как-то не сочеталась у меня в голове агрессия с настолько органично вписанным в пейзаж архитектурным ансамблем. Агрессивная цивилизация — это современная мне человеческая, всё подчиняющая своим целям и не считающаяся ни с какими потерями.

— Нет. Это руины древнего города, — неожиданно ответил мой спутник, хотя вопрос был почти риторический: с молчаливостью этого великана можно вообще разучиться разговаривать, и я уже близка была к тому, чтобы начать тихо-мирно беседовать с самой собой.

Да ладно?!

Вот это — руины? Более того, древние руины, да ещё на карстовых почвах, рядом с рекой, в джунглях? Да их же будто только что построили! Нет, я допускаю, что вблизи всё выглядит не так оптимистично, но если бы этим строениям было бы столько лет, чтобы со спокойной душой называть их древними, следы разрушений были бы видны и отсюда. Ну, хоть одну пирамидку бы точно размыло!

Но продолжать расспросы я не рискнула, да и некого уже было спрашивать; белоголовый викинг начал спуск. Опасливо подойдя к самому краю и глянув вниз, я поняла, что даже, наверное, сумею слезть. Даже с одной рукой; здесь стена была не слишком отвесная, и разнокалиберные нагромождения камней выглядели вполне преодолимыми. Главное, всегда держаться так, чтобы в случае чего падать прямо на полубога. Авось, поймает. После вчерашнего происшествия я даже согласна была поверить в возможность такого исхода.

Вчера, когда чёрный трибун вдруг ударил меня так, что плечо прострелило болью, а моя бренная тушка, кувырнувшись в воздухе, влетела в какой-то куст, я успела проститься с жизнью. Но когда выпала из этого куста, в полном шоке наблюдала, как мужчина добивает здоровенную жуткую зверюгу. И в очередной раз удивилась, как же у него получается при такой массе, да ещё в таких объёмных тяжеленных доспехах, так ловко и быстро двигаться, что даже змея на него реагировать не успевала. Впрочем, нет, какая змея? Не бывает у змей таких зубов в таком количестве!

В общем, до меня в конце концов дошло, что меня не били, а просто таким странным образом позаботились о моей сохранности. Даже первую помощь потом оказали. Если бы он ещё извинился за то, что не рассчитал силы, я бы, наверное, поверила в чудеса. А так просто поверила, что у меня есть шансы выжить, и большой страшный полубог в случае чего прикроет от незнакомой опасности, и даже сам при этом не прибьёт при условии хорошего поведения.

Правда, я не совсем представляла, как это «хорошее поведение» должно выглядеть. Но решила: если до сих пор его, по-видимому, всё устраивало, буду продолжать в том же духе. Молчать, готовить и не мешаться под ногами. Аттракцион «почувствуй себя идеальной женой».

За время пути я успела привыкнуть к обществу полубога и перестала реагировать на него настолько нервно. Да и сам мужчина сделал для этого, пожалуй, всё возможное; он не рычал, не хватал меня за горло, даже заботился в какой-то мере. В той самой, которая гарантировала моё пребывание среди живых, но не более того. И трактовать подобную опеку как проявление симпатии и внимания не получалось при всём богатстве моей фантазии. Скорее, в какой-то момент я перешла из разряда опасного вредоносного существа в должность «гражданского населения», которое суровому космодесантнику полагалось защищать. При ближайшем рассмотрении сын Тора оказался крайне молчаливым, очень скрытным и невозмутимым существом. Ну, или просто я умудрялась не делать ничего, что могло бы вывести его из этого состояния. Порой подмывало устроить истерику для проверки, но я быстро успокаивала себя воспоминаниями о первой встрече с этим типом. Повторения не хотелось.

И всё бы было хорошо, и устраивало бы меня целиком и полностью, если бы не одно большое жирное «но». Я продолжала испытывать к этому человеку влечение, и ничего не могла с собой поделать. Даже порой возникала мысль попробовать его соблазнить, но я быстро её отгоняла: подобные желания казались мне совершенно ненормальными, и уж совершенно точно — неуместными. Влечение это походило на болезнь, какое-то странное внушение; стоило задуматься, и я ловила себя на откровенном любовании космодесантником, а в голову лезли мысли одна другой неприличнее. Больше всего мне хотелось стянуть с него броню и посмотреть, как он выглядел без неё, если даже в этом тяжеленном доспехе умудрялся двигаться так завораживающе легко и пластично. Правда, лицо его мне по-прежнему не казалось красивым, но… что-то в нём определённо было. Осознание собственной силы и власти, монументальной уверенности в себе и своих действиях; в сложившихся обстоятельствах это всё привлекало гораздо сильнее, чем могла бы классическая симметрия черт.

А стоило вспомнить некоторые моменты нашего знакомства, или поймать на себе испытующе-оценивающий взгляд мужчины, и возвращался страх. Не подавляюще-панический, а более сдержанный, настойчиво рекомендующий держаться от него как можно дальше.

Получившийся из всего этого странный коктейль эмоций, однако, пребывал в относительном равновесии. Либидо и инстинкт самосохранения рвали меня в разные стороны, и пока они скандалили между собой, можно было руководствоваться рассудком.

На спуске же я, конечно, оступилась. Правда, уже в самом низу; казавшийся таким большим и надёжным камень вдруг поплыл под ногой, рассыпаясь в пыль, и я с визгом полетела к земле. Оставалось мне лететь метра четыре, так что шансы выжить были. Но конвоир благородно не стал проверять это на опыте, и остановил моё падение рывок за шкирку вверх. Зубы клацнули, но я даже толком испугаться не успела, когда меня поставили на твёрдую землю.

— Спасибо, — пискнула придушенно, но не удостоилась даже ответного взгляда. Трибун Наказатель задумчиво озирался, будто что-то искал.

Рекогносцировку прервал громкий басовитый гул, от которого будто бы даже земля затряслась под ногами. Головы мы вскинули одновременно, вглядываясь в зеленоватое небо. И даже угадали с источником звука.

Слева направо небосклон пересекала стая летающих утюгов. Я едва челюсть не уронила от шока, разглядывая это чудо враждебной техники. Не знаю уж, как оно там вблизи выглядело, но издалека — один в один. Плоская подошва характерной остроносой формы, ручка сверху, огоньки по периметру, и всё такое гламурно-прилизанное. С реактивной струёй из того места, куда крепится провод…

— Что это? — почему-то шёпотом поинтересовалась я.

— Десантные баржи, — отмахнулся мужчина, очень недобрым взглядом сверля ровный клин утюгов. Настолько недобрым, что я даже удивилась, когда опознанные летательные аппараты скрылись за горизонтом, и ни один не взорвался прямо в небе. Уточнять, чьи баржи, не стала; судя по мрачному виду мужчины, не свои. Интересно, он их просто всех по определению не любит, или вот конкретно эти нарушили какой-то грандиозный план?

Проводив взглядом торжественную процессию, Ульвар решительно двинулся вперёд. Я, естественно, поспешила за ним, стараясь не отставать.

Снизу «маленькие» пирамидки выглядели совсем не маленькими. Не небоскрёбы, но этажей восемнадцать-двадцать в моём представлении было. А ещё они выглядели так, будто их только что построили, и хозяева просто не успели въехать; ни единой трещинки нигде, ни намёка на коррозию.

И каждая оказалась произведением искусства, каждая не похожа на следующую.

В одном месте ярус поддерживало своими изгибами длинное-длинное тело змея, глотающего свой хвост, чья голова указывала, видимо, главный вход. Следующий ярус змеиной пирамиды поднимали на своих спинах, грациозно приподнявшись на хвостах, те самые летучие змеи. Ещё выше были существа, похожие на Медузу-горгону, но за растительностью уже было плохо видно.

А ещё в одной пирамиде колонны были полые и резные, с цветочными узорами. Я такое видела только в варианте резьбы по кости, а тут целый огромный камень, и их таких много. А в следующей свод поддерживали диковинные птицы. А в следующей — существа, похожие на кошек, сидевшие и тянувшиеся в разных позах. Деревья, цветы, языки пламени, разные звери; чего тут только не было. И всё настолько тонко и изящно выполнено, что дух захватывало.

Продолжая спешить за куда-то уверенно идущим мужчиной, я крутила головой по сторонам, и больше всего мечтала хоть в один из этих домиков зайти, и посмотреть, как же оно всё выглядит внутри. Но пожелания свои благоразумно держала при себе. Уж очень заторопился куда-то мой спутник, и сейчас явно было не самое лучшее время, чтобы лезть к нему со своими глупостями.

Пирамид было немного, и стояли они свободно, создавая ощущение простора и огромного пустого пространства вокруг. И почему-то пустая тишина мёртвого города совершенно не пугала. Наверное, потому, что город не был мёртвым; он как будто спал, ожидая возвращения своих хозяев. А лёгкий шелест листвы вполне заменял тихое дыхание.

Вскоре мы вышли к реке, и одно пострадавшее строение обнаружили. Это был мост, в который упиралась дорога. С нашей стороны он был цел, а дальше зиял пролом неизвестного происхождения. Не то естественного (мало ли, река опору подмыла), не то искусственного. И, глядя на дыру шириной в пару десятков метров, я почему-то склонялась ко второму варианту. Хотя и непонятно; с местным уровнем технологий можно было или весь мост угробить, или даже весь город, если он чем-то кому-то помешал.

Сразу стало очень неуютно. Некстати вспомнилось, что текущая вода издревле считалась главной преградой для всякой нечистой силы. И то, что мост всего один, бросилось в глаза. И даже то, что с другой стороны долины скалы гораздо круче и отвесней, чем позади, и даже профессионал без специального снаряжения вряд ли влезет. И дворец-лотос вдруг показался крайне зловещим и жутким. И совсем никакого желания посмотреть его поближе у меня не появилось, а, наоборот, очень захотелось вернуться обратно в пусть и опасный, но такой привычный и понятный лес.

Озиравшийся по сторонам Ульвар, сзади и сбоку которого я стояла, вдруг обернулся ко мне, глядя очень странно. С непонятным насмешливым удовольствием, даже каким-то злорадством и предвкушением. Я, поймав это выражение, рефлекторно подалась назад, но, разумеется, не успела: мужчина поймал меня за шиворот, подтянул к себе ближе и чуть приподнял. Осторожно, тремя пальцами, щепотью; так, что я не совсем висела в его руке, а неловко балансировала на цыпочках, рефлекторно цепляясь здоровой рукой за его запястье. Приблизил лицо к моему, пристально в упор разглядывая. Настолько близко, что я сумела различить чёрные крапинки на голубых радужках, сеточки морщин вокруг глаз, проступившую на щеках за время путешествия почти незаметную светлую щетину, и, — вот это уже совсем неожиданно, — бледные-бледные едва заметные веснушки.

Самое странное, мне не было страшно. То есть, было, но не настолько, как раньше; кажется, сейчас от него просто не исходило явной угрозы. Опять пришла ассоциация с котёнком, которого приподняли за шкирку, но не для наказания или утопления, а чтобы внимательно разглядеть усатую мордочку и раскраску слишком мелкого зверька.

Дворец на той стороне реки в настоящий момент пугал меня гораздо сильнее.

— Ты чувствуешь страх перед этим местом, — не спросил, констатировал чёрный трибун всё с тем же удовольствием, как будто понял сейчас про меня что-то очень интересное и полезное.

— Ну, да, — не сумела промолчать я, не понимая, чего от меня хотят. — Пирамиды были симпатичные, а там… как будто ужас какой-то спрятан.

— Так ты, стало быть, из хаоситов? — почти мурлыкнул он, буквально излучая радость. Ох, не нравится мне всё это! Когда он ругается, хотя бы понятно, чего ждать.

И чем дальше, тем неуверенней я себя чувствовала. Причём, опять-таки, это был не тот всепоглощающий животный страх, а удивительно концентрированное чувство неловкости. Ощущение, что земля уходит из-под ног, стены расплываются, ориентиры переползают с места на место. И нельзя однозначно сказать, что это плохо, но чем подобное грозит — неясно.

— А кто это? — озадаченно уточнила я, безвольно болтаясь в руке мужчины. — От слова «хаос» что ли? Что-то такое я в фантастике читала, — длительное словесное воздержание неожиданно вылилось потоком откровенности.

— В фантастике? — с ещё большим удовольствием переспросил он. — И во что же ты веришь, девочка из прошлого?

— Э-эм… в теорию вероятности, — неуверенно пошутила я. Вот спросит тоже… Я никогда особо об этом не задумывалась, принимая для себя отдельные кусочки мировых религий и собственных моральных представлений, и никогда толком не пыталась определить, а какой он для меня — Бог? И как теперь сформулировать за три секунды ответ на столь важный вопрос?! — Да я не знаю… Ну так, немного атеизма, немного буддизма, агностицизм. Этот ещё, единый космический разум, который информационное поле вселенной. Ну, то есть, что что-то такое там есть, большое и мудрое, но мы ему обычно до лампочки, — начала мямлить я, как будто отвечала не выученную тему по философии.

— Значит, в наших богов ты не веришь?

— Ну, как бы… вы только не обижайтесь, но язычество — это всё-таки просто поклонение и обожествление природы. Природу я, конечно, уважаю, но всякие там Зевсы с Перунами — это уже от недостатка образования, — решила я быть честной.

Скажем так, в историю о полубогах-абсолютах я не поверила чуть больше, чем совсем. Как могут люди летать в космос и всерьёз поклоняться деревянным идолам? Но теория их происхождения у меня была, и была она довольно простая. Обыкновенный генетический эксперимент. Столько фильмов в своё время на эту тему было снято, захочешь — не забудешь. И на роль типичного универсального солдата Ульвар подходил идеально по всем статьям. А всем остальным что-нибудь психотропное колют.

А боги… поначалу я, конечно, надеялась на их заступничество, и тогда ещё пыталась убедить себя в том, что что-то подобное в этом мире действительно есть. Но теперь окончательно перестала верить в их существование.

— Это будет интересно, — решил чёрный трибун, первый раз в жизни демонстрируя мне полноценную улыбку от уха до уха. Ну, что я могу сказать? Я бы прекрасно прожила и без этого зрелища. Потому что песня «От улыбки станет всем светлей» — это явно не про Ульвара сына Тора. От его радостного оскала мне сделалось не просто страшно, а сразу жутко. И зубы ещё такие… белые, острые. И клыки. Не такие, как у всяких вампиров и прочей нечисти рисуют, но всё равно не среднестатистические; уж очень острые, выступающие из ровного ряда вполне человеческих зубов.

Мужчина вдруг рывком поднял меня выше, и я, в свете последних мыслей про клыки, испуганно взвизгнула, решив, что сейчас меня будут есть. Но нет, трибун Наказатель просто схватил меня в охапку; как-то странно, свернув компактным клубочком, крепко вжав в броню. Потом сделал несколько шагов и, развернувшись, побежал. К обрыву. А я даже вцепиться в него не могла, чтобы не выбросил с размаху: единственная целая рука была плотно зажата между моим телом и нагрудными пластинами доспехов. Несколько бесконечно долгих мгновений полёта в ожидании встречи с водой (почти желанной; помыться или искупаться хотелось ужасно), громкий удар, мир резко перевернулся вокруг своей оси. И меня поставили на ноги уже на другой стороне реки.

Хм. Кириос чёрный трибун только что со мной на руках перепрыгнул провал шириной в половину реки, приземлившись на другой стороне в аккуратный кувырок?

Есть ли что-то, что этому типу не по силам? Мне вот прямо даже интересно!

А ещё интересно, зачем мы вообще сюда идём. Ведь вроде бы собирались на какой-то космодром, корабль угонять…

Но огласить последний вопрос вслух я не успела. Мужчина, зачем-то прихватив меня за запястье, двинулся к единственному строению на этой стороне реки. Думал, сбежать попытаюсь? Ага, и утопиться в знак протеста. Тут всё равно бежать некуда.

Здание вблизи оказалось ещё величественней и выше, чем виделось издалека. И здесь все ярусы подпирали собой статуи существ, невероятно похожих на людей. Высокие, метров под шесть, они явно составляли своей последовательностью какие-то связные истории, как изображения на древнегреческих вазах. Одеты они тоже были по-разному; большинство в свободных рубашках (коротких у женщин и длинных у мужчин), кто-то — в подобии хитонов, кто-то — чуть ли не в килтах, а кто-то вообще наг. Первое время я с любопытством оглядывалась по сторонам, любуясь на красивые статуи и невысокие деревца, их окружающие. Но чем ближе мы подходили к очень высокой стрельчатой арке, расположенной в месте стыка двух пирамид, тем жутче мне делалось.

— А, может, я здесь подожду? Что там внутри делать-то? — осторожно спросила я.

— Это будет слишком просто, — с удовольствием отозвался мужчина, продолжая тащить меня к двери и даже, кажется, не замечая моих попыток сопротивления. Его рука кандалами сомкнулась на моём запястье, и все потуги вывернуться из захвата приводили только к тому, что я сама, похоже, наставила себе синяков.

Чёрный провал входа неумолимо приближался, и вот он уже заполнил собой всё видимое пространство, поднявшись до самого неба. Я принялась жалобно скулить, упрашивая викинга оставить меня на месте, выпустить и прекратить, потому что мне страшно, я никуда не хочу, и вообще зачем всё это.

— Что такое Рагнарёк? — вдруг спросил он, втаскивая меня в дверной проём.

— Гибель богов, — автоматически откликнулась я, неожиданно понимая, что страх исчез, стоило пересечь невидимую черту. Мы шли по пустому гулкому полутёмному коридору (непонятно, откуда брался свет, но викинга рядом и пол под ногами я всё-таки видела), и кроме общего неуютного ощущения от этой затапливающей боковые проёмы непроглядной темноты никаких неприятных ощущений не было. — Это из скандинавской мифологии, но я точно не помню всех подробностей, — продолжила я, обрадованная как отсутствием страха, так и представившейся возможностью поговорить. — Там всё мутно; вроде как асам было дано пророчество, что в один прекрасный момент весь мир погибнет, а потом вроде окажется, что не весь, и что-то выживет. Я где-то читала версию, что Рагнарёк был придуман уже при христианстве, вроде как очищение от всяких древних языческих грехов. А вам зачем?

— Хочу проверить одно предположение, — неожиданно охотно ответил он. Очень непривычное выражение азарта на обычно скупом на мимику лице сына Тора повергало меня в растерянность. — Видишь ли, девочка из прошлого, официальная версия ухода и возвращения богов состоит в том, что люди в прежнюю эпоху предпочли хаос их порядку и выгнали их. И они не стали навязывать нам свою волю. А потом вроде как пожалели, и вернулись, и вытащили то, что смогли, из лап хаоса. Но непонятно, где они так долго шлялись, почему вернулись, и почему сделали это не все. Официальная же версия гласит, что изначально людей создавали для борьбы с Хаосом, но тот совратил их. Но я чем дальше, тем больше убеждаюсь, что никакого Хаоса не было никогда, а эти трусливые ленивые задницы так называют всех, кто им чем-то не нравится или чем-то непонятен.

— Неправда, — вдруг оборвал его рассуждения посторонний голос, прозвучавший совсем рядом. Испуганно взвизгнув от неожиданности, я дёрнулась, вжимаясь в остановившегося и выпустившего мою руку викинга. Он неожиданно спокойно опустил ладонь мне на плечо, приобнимая. Чем шокировал гораздо сильнее внезапно объявившегося в совершенно пустом здании посреди мёртвого города русскоязычного незнакомца. Правда, шарахаться я от сына Тора не стала; меня просто парализовало от неожиданности.

Хотя, может, он просто решил меня придержать, чтобы далеко не убежала?

Успокоив себя этой мыслью, я наконец-то сумела оглядеться. Вокруг ощутимо посветлело, и я уже могла различить, что мы стоим на краю огромного почти пустого зала. Под ногами был какой-то светло-зелёный камень с золотистыми прожилками, над головой почему-то сгущалась темнота. По-прежнему непонятно было, откуда вообще исходит этот бледный бестеневой свет.

В дальнем конце зала располагался огромный многоярусный фонтан, вода из которого сбегала в длинный узкий бассейн, начинавшийся почти у наших ног. Через бассейн был переброшен ряд изящных каменных мостиков без перил. Справа и слева монументальное сооружение ограничивали длинные колоннады, в которых тоже плескалась темнота. В общем и целом помещение своей симметричной холодной пустотой производило впечатление крайней величественности. Но при этом не было мрачным; скорее, торжественным.

— Ой ли? — насмешливо хмыкнул чёрный трибун, отвечая невидимке. Он выглядел совершенно спокойным.

— Неправда, — уверенно повторил всё тот же голос, и я заметила, что от самого фонтана к нам движется какая-то смутная фигура. Расстояние было метров тридцать, но выглядело всё так, как будто до него пара километров, или просто обладатель голоса очень маленький. Пока я дивилась хитрому оптическому обману, незнакомец стремительно приближался из своей бесконечной дали и вписывался в окружающие пропорции. Выглядело жутковато. — То есть, поначалу да. Но ровно до тех пор, пока мы не разобрались в причинах этого явления, — добавил он. Странный тип двигался, а голос его как будто уже был рядом с нами.

Потом я наконец смогла рассмотреть незнакомца, и с трудом подавила желание спрятаться за своего огромного спутника. Причём подавила не столько из храбрости, сколько из нежелания привлекать к себе внимание и проверять, для чего на самом деле трибун Наказатель меня зафиксировал.

Это было что угодно, но не человек. Оно попеременно шло то на четырёх конечностях, и тогда напоминало собой огромного чёрного пса с крыльями, то вдруг невозмутимо поднималось на две, очертания тела прихотливо смазывались, и это становилось совершенно человекоподобное существо, только со звериными ногами, крыльями за спиной и очень странной мордой (потому что назвать это лицом язык у меня не поворачивался). Морда походила на доберманью, только с коротким носом; даже уши стояли торчком. К нам существо подошло в человекообразной ипостаси и оскалило здоровенные клыки. Я испуганно икнула и покрепче вжалась в белую броню.

— Ага, стало быть, сюда вам дорога не закрыта? — спокойно спросил сын Тора, из чего я сделала вывод, что он прекрасно знает, с кем говорит.

— Не всем, — пожало плечами существо, с интересом разглядывая нашу скульптурную композицию. — Я вот сумел пробиться, но не надолго. Ты правильно начал с места силы, теперь хоть будем знать, что ты всё ещё жив. Что касается Хаоса, то всё просто. В вашем представлении это свобода выбора, — оно развело руками, и я сумела разглядеть обычные человеческие пальцы, без ожидаемых когтей. — Или, в более общем представлении, случайность. Для нас случайностей не существует. Мы знаем, что будет потом, и ничего не можем изменить. А люди, да и почти все остальные разумные существа, вносят тот самый Хаос, неопределённость, меняют будущее. Наше в том числе, тогда как мы на них повлиять не способны. И люди изначально создавались нами как эксперимент, попытка смоделировать Хаос и попытаться его понять. Попытка эта была предопределена, как предопределён был провал. А когда на Ирий напали, и мы отправились на Землю — чтобы, как и требовала наша судьба, спрятаться там и со временем погибнуть, — выяснилось, что люди умудрились выжить. Это изменило нашу судьбу. Теперь было предопределено навести порядок на планете и сделать из вас сильный вид. Но вы тоже были обречены на провал в бою с Альянсом. И опять выжили, всё изменив. Людей можно предсказать, но они могут от этого предсказания уйти. У таких же, как ты, абсолютов, всё довольно… печально, если смотреть и с нашей точки зрения, и с человеческой. У вас есть предопределённый путь, но встанете вы на него или нет — вопрос случая. Не нашедший своего пути абсолют — очень несчастное существо, обречённое на вечный бессознательный поиск. Как ты.

— Спасибо, конечно, за подробный ответ, — проворчал Ульвар. — Только за такую правдивость обычно приходится расплачиваться, да?

— Разумеется, — вновь оскалился странный субъект. — Но в сложившейся ситуации мы ограничимся лишь наставлением тебя на тот самый путь. Тем более, всё так удачно сошлось в одной точке… Впрочем, Ирий всегда так делает. Что касается основного твоего вопроса, — а ты ведь пришёл, чтобы попытаться связаться со своими, — в этом нет нужды. Они сейчас летят сюда, так что через пару дней жди гостей, тут будет жарко, — довольно прижмурился странный мутант. — Ты очень удачно провалился. Одна из планетарных баз точно на закат отсюда, не промахнёшься.

— Ты подозрительно разговорчив, Симаргл, — с неприязненной насмешкой констатировал викинг. — Встретил меня, как будто поджидал. На все вопросы отвечаешь, рекомендации даёшь. Зачем тебе это?

— Ты из Истока Истины пил? Пил. Теперь у меня просто нет других вариантов, потому что ты нашёл свой путь. То есть, ты теперь также неподвластен случаю, как все мы, и секретов быть не может. Только мне до сих пор непонятно, как ты умудряешься ходить вокруг да около. Девочка ради тебя такой путь проделала, столько всего перенесла, а ты шарахаешься, — ухмыльнулся потусторонний тип.

Симаргл — это ведь тоже из мифологии; крылатый пёс, божественный вестник, да?

— Причём тут она? — озадаченно уточнил сын Тора.

Вот именно, причём тут я?

— Она — первый шаг к твоей предопределённости, — мне показалось, улыбка стала глумливой, хотя не вполне понятно, как можно было по этой страхолюдной морде что-то определить. — И ты её вроде как признал, но почему-то мнёшься на пороге.

— А какое тебе дело до моего пути, убегаю я от него или нет? — хмыкнув, продолжал допытываться чёрный трибун.

— Потому что один из твоих поступков, если ты наконец-то перестанешь дёргаться, очень сильно поможет всему человечеству. Конечно, в случае чего можно будет обойтись и без этого, но так получится проще всего. Мы теперь, видишь ли, довольно ответственно подходим к выбору будущего для людей. Можешь считать это чувством вины за то, что бросили вас на произвол судьбы в прошлую эпоху.

Всё происходящее мне категорически не нравилось. Наверное, потому, что совершенно не вписывалось в только-только устоявшуюся картину мира. Полубог вёл себя странно, послушно внимая странному потустороннему типу. Потусторонний тип… Его вообще не должно было существовать согласно принятой концепции!

Однако, существовал.

Впрочем, если вдуматься, картина получалась не столь уж пугающая. Боги — на самом деле просто высокоразвитая инопланетная форма жизни, которая создала людей в порядке эксперимента. Помнится, даже в моё время подобные предположения бередили умы всяких интересующихся личностей.

Куда сильнее меня беспокоил разговор про судьбу, предопределённость и прочие эфемерные субстанции. В судьбу я не верила чуть больше, чем совсем. Никогда не верила, потому что если бы она существовала, смысла не было бы вообще ни в чём. А эти ребята разговаривали о ней всерьёз, и, более того, этот Симаргл действительно был свято уверен в своих словах. Как вообще можно жить, доподлинно зная, когда что случится, когда ты умрёшь, когда кого встретишь? И ведь ничего, живут вроде бы, и даже радуются жизни. Но это, надо думать, дело привычки и восприятия, и вообще их личное дело.

Не нравилось же мне в этом разговоре то, что они зачем-то приплели меня. А я на предопределённый сценарий была не согласна! Даже если он каким-то чудом окажется светлым и безоблачным. Не хочу знать, что будет завтра.

Из мрачных раздумий меня вывела вдруг пропавшая с плеч тяжесть. Сын Тора, выпустив меня из захвата, неторопливо стягивал перчатки. Я немного отодвинулась, с недоумением наблюдая за действиями мужчины. Левая рукавица тихо шмякнулась на пол, следом за ней — правая, а пальцы привычными отработанными жестами касались каких-то точек на локтях, что-то поддевали и отщёлкивали.

— Кириос чёрный трибун, а… что вы делаете? — рискнула спросить я, когда от перчаток и налокотников мужчина перешёл к плечам, отстёгивая непонятные крепления.

— А ты догадайся, — многообещающая хищная ухмылка на лице полубога смотрелась органично, но очень жутко, и не предвещала ничего хорошего. Были, были у меня предположения, что за Исток Истины такой, из которого мы успели нахлебаться! И что было потом, я тоже помнила. И в свете всех этих воспоминаний и новых известий те ощущения и желания, которые вызывал во мне белобрысый двустворчатый шкаф, предстали натуральным предательством со стороны собственного организма. И поддаваться им я не собиралась, предпочитая спастись бегством. Впрочем, на ослабевших и трясущихся ногах это у меня вряд ли получилось бы. Хотя я начала потихоньку пятиться к выходу.

— Может, всё-таки, не надо? — робко предложила я.

— Увы тебе, но у тебя выбора тоже нет, — с каким-то непонятным чувством протянул сын Тора. То ли с насмешкой, то ли с сочувствием, то ли с предвкушением.

— Кириос Симаргл, а, может, вы его отпустите, и мы на этом разойдёмся? — ещё неуверенней попросила я, продолжая отступать, но при этом боясь отвести взгляд от викинга хоть на секунду. А ну как бросится, и поймает, и прощай, свобода? Выход маячил совсем рядом, и я уже почти собралась с силами для финального рывка, когда спиной наткнулась на того, к кому обращалась со своей наивной просьбой. Руки божественного вестника аккуратно, но крепко сжали мои плечи, прекратив тем самым осторожное отступление и лишив меня последней надежды на спасение.

Он что, будет меня держать, пока этот викинг…

Впрочем, что-то мне подсказывает, викинг и сам справится.

— Ах, так тут с обеих сторон попытки сопротивления? — весело хмыкнул у меня над головой потусторонний субъект. — Видишь ли, милое дитя; ты мне, конечно, не поверишь, но в данный момент я ничего с Ульваром не делаю. И не планирую, честно говоря, он и так справится; абсолют не способен отступить от своей судьбы, раз найдя её. Ты испила с ним вместе из Истока Истины, а, значит, согласилась разделить его путь. Впрочем… если это тебя немного утешит, особого выбора у тебя тоже никогда не было; разве что всё это неприлично затянулось бы. И сейчас выбора у тебя тоже нет. Но ты мне потом ещё спасибо скажешь. И сейчас бы сказала, если бы знала, как здорово вас обоих приложило бы за попытки сбежать от Истины. Это всегда плохо кончается. Радуйся, тебе повезло с этим источником и со мной, поэтому мучиться ты будешь недолго.

— Он меня прямо сейчас убьёт? — жалобно пискнула я. Верхняя половина брони уже была кусочками прихотливо раскидана по гладкому светло-зелёному камню пола, так что я могла полюбоваться на плотно обтянутое чёрным эластичным комбинезоном тело викинга. И если бы мне не было так страшно от всего происходящего и предчувствия того, что будет дальше, я бы действительно полюбовалась. Ибо было, на что.

Сейчас у меня бы язык не повернулся назвать его шкафом или амбалом. При своём росте и ширине плеч, в отсутствие одежды он совсем не казался массивным. В броне, в том эсэсовском чёрном кителе — да, было; а вот в плотно облегающей тело маслянисто-чёрной глянцевой ткани, внешне похожей на винил, он производил совсем другое впечатление. Как-то вдруг вспомнилось, что в греческих мифах полубоги были не только чрезвычайно сильны, но и прекрасны. И чёрный трибун моему чувству прекрасного отвечал полностью. Пропорционально сложенный, удивительно гибкий и пластичный для его размеров; каждая мышца его, кажется, была вылеплена гениальным скульптором, потому что природа не терпит совершенства, а он был именно им.

Только мне почему-то становилось всё жутче и тревожней, и покрытые чёрной гладкой шерстью руки на моих плечах казались оковами дыбы, на которой меня разложил палач. Не помогали даже исподволь закрадывающиеся воспоминания о том, как сладок был тот поцелуй на злосчастном озере, и о том, чего мне самой тогда хотелось. Сейчас мне хотелось сбежать, и при взгляде на многообещающую ухмылку сына Тора я не ждала от её обладателя ничего хорошего, предчувствуя помимо страха ещё и очень-очень много боли.

— Ни сейчас, ни потом, — тихонько засмеялся третий-лишний, продолжая цепко удерживать меня за плечи. Надеюсь, хоть он в предстоящем действе участвовать не будет?! Моя психика этого точно не выдержит, я же после такого застрелюсь или повешусь при первой возможности! Если выживу. — Не бойся, глупая девочка, рождённая поклонниками распятого. Он не сделает ничего такого, что тебе не понравится.

— Он уже делает! — обиженно проворчала я. — И всю дорогу только этим и занимался!

— Врёшь. Ты сама себя пугаешь, — промурлыкал мне в самое ухо, обдав его теплом, этот потусторонний мутант. — И смотришь ты сейчас с удовольствием. Дальше будет только приятнее, — перешёл на интимный шёпот змей-искуситель, и я вспыхнула от стыда. И за прямолинейность похабных намёков, и за их правдивость.

Чёрный трибун в наш разговор почему-то не вмешивался, лишь продолжал спокойными точными движениями снимать броню. Сейчас он сидел на одном колене и разувался, и я могла в полной мере оценить разворот плеч с непривычного ракурса.

А потом полубог красивым плавным движением выпрямился, стягивая тот маслянисто-чёрный комбинезон, и я настороженно и зачарованно замерла, с непонятной самой себе жаждой разглядывая его тело. Мощную шею, широкие плечи, могучий торс, тонкую талию, узкие бёдра…

На этом месте я смущённо зажмурилась.

Собственное поведение и реакции тоже удивили меня и почти напугали. Я ведь не девочка, у меня были мужчины; и даже полностью обнажённые, в, что называется, «полной боевой готовности», они меня не смущали. А сейчас я вела себя как воспитанница закрытого пансиона для девочек, впервые в брачную ночь увидевшая будущего мужа. И, самое ужасное, именно так я себя и чувствовала: страх, море смущения, затаённое предвкушение, вызывающее в свою очередь уже не просто смущение, а самый настоящий стыд.

Над ухом тихонько, пакостно захихикал Симаргл и легонько толкнул меня в здоровое плечо, прямо к неподвижно стоящему в метре от нас абсолюту. Толчок получился очень сильный, меня развернуло в полёте, и я спиной впечаталась в грудь чёрного трибуна. Он тут же, пользуясь случаем, аккуратно прихватил меня за плечи, лишая даже иллюзии возможности побега. И я могла лицезреть, как исчезает на ровном месте потусторонний гад, попрощавшийся с нами шутовским поклоном и проказливой ухмылкой.

— Ульвар, может… — тихонько начала я, боясь лишний раз шевельнуться.

— Может — что? — насмешливо проговорил мне в волосы мужчина, нажатием на красную кнопку лишая меня самой надёжной защиты. А я ещё, дура, радовалась, как легко снимается этот скафандр! Единственной рукой я судорожно вцепилась в края застёжки на груди, но не угадала манёвр. Космический варвар не спешил рвать на мне одежду; вместо этого его рука скользнула мне за ворот, сразу в вырез не до конца застёгнутого нижнего комбинезона, непонятным образом находя лазейку в бинтах. Осторожное прикосновение грубой шершавой ладони вызывало на коже толпы мурашек. А ещё ладонь эта казалась не то обжигающе ледяной, не то ужасно горячей, и я чувствовала её каждой клеточкой; одновременно всю проложенную дорожку. От шеи через левую ключицу на грудь; чуть погодя оттуда — ниже, на живот.

Одной рукой держать края скафандра и пытаться оттолкнуть локоть мужчины было очень неудобно. Кажется, моих попыток сопротивления он просто не замечал. Даже возможности просто отстраниться у меня не было: левое плечо придерживала вторая ладонь, а сзади мои лопатки плотно прижимались к сильному мужскому телу где-то на уровне солнечного сплетения.

Пока мозг пребывал в панике, тело реагировало быстро и совершенно однозначно. И хотелось бы сослаться на страх, но совсем не от него дыхание сбилось, ноги подогнулись, а внизу живота появилось тёплое тянущее ощущение.

— Ульвар, — совсем безнадёжно, умоляюще протянула я.

— Не упирайся. Итог будет один, а твоя одежда придёт в негодность.

Я вздрогнула, когда мужчина одним движением стянул с моих плеч и комбинезон, и скафандр, оставляя меня обнажённой, если не считать фиксирующего руку бандажа. В граничащей с паникой растерянности я наблюдала, как легко серебристая корка необычного бинта ломается под пальцами абсолюта подобно первой наледи на осенних лужах. Вновь стало страшно, когда я вспомнила, какая сила в этих руках, и что со мной будет, если он вдруг её не рассчитает и, скажем, случайно сломает мне несколько рёбер слишком тесными объятьями.

— И не бойся, — с явной прозвучавшей в голосе насмешкой добавил викинг. — Я, кажется, начинаю вспоминать, что такое «нежность»…

— Кажется? — нервно хихикнула я.

Не ответив, он слегка отстранился и, судя по всему, опустился на колени, потому что тепло дыхания коснулось чувствительного места между лопаток. Я вздрогнула; на контрасте окружающий воздух показался обжигающе холодным. А ещё, лишившись опоры, неожиданно поняла, что самостоятельно стоять мне сейчас очень трудно. И стало ещё труднее, когда я почувствовала прикосновение губ там же, между лопаток.

— Ульвар! — не то жалобно, не то испуганно всхлипнула я, неловко пытаясь прикрыться и цепляясь за одежду. Вырываться, однако, сил не было. Не знаю, что он понял по этому жалкому звуку, но что-то понял. Большие грубые ладони легли мне на талию и заскользили вниз, по бёдрам, стаскивая одежду ещё ниже.

Я, честно, совершенно не представляла, что в этом жутком существе, видеть в котором человека я начала совсем недавно и с большой неуверенностью в диагнозе, с хладнокровной безжалостностью может соседствовать почти трепетная чувственная нежность и осторожность. Весь мой страх перед этим человеком расплавился в том блаженном пламени, в какое меня погружали его руки и губы. Расплавился, испарился, облачком тумана поднялся куда-то под самый потолок и выскользнул наружу через высокое узкое окно. Когда я уже совсем не могла стоять на подгибающихся ногах, мне позволили развернуться и обрести опору, но весь мир по-прежнему пребывал в тумане. Наслаждение накатывало волнами, заставляя меня стонать от удовольствия, кусать губы, изо всех сил цепляться за плечи мужчины, желая оказаться ещё ближе, и под конец уже бессвязно бормотать что-то умоляющее и звать его по имени.

Правда, завершение нашего близкого знакомства оказалось уже совсем не нежным. Но в тот момент меня всё устраивало, и совершенно не смущали ни размеры, ни слишком сильно стискивающие мои бёдра ладони, без труда удерживающие меня на весу. Я сама крепко обхватывала ногами его торс, сама гладила, целовала или вовсе кусала, получив, наконец, такую возможность, шею, грудь, плечи. И когда его ладонь, запутавшаяся в моих волосах, чуть сжала затылок, не позволяя двинуть головой, а губы накрыли мои в далёком от осторожности жадном, властном поцелуе, с готовностью ответила на него, открываясь и подчиняясь, не думая уже ни о чём, и полностью вверяя себя во власть жуткого чёрного трибуна, внезапно оказавшегося способным на такие невероятные сюрпризы.

Сознание от наслаждения я не потеряла, но была к этому близка. После вспышки страсти меня окутала ватная, мягкая и сонная усталость, я даже держаться толком не могла, и висела на мужчине безвольной тряпочкой. И чувствовала себя невероятно, буквально противоестественно счастливой и довольной, несмотря ни на что. Ни на всё прежнее смущение, ни на постепенно вернувшуюся способность соображать, пытающуюся заново вытащить откуда-то из глубин подсознательного страх и ужас от осознания, чем и с кем я только что занималась. Ни на воспоминание-осознание, что от такого вообще-то бывают дети, что в данном конкретном случае было бы совсем не кстати. Меня даже тревожные мысли о туманности собственного будущего и будущего этих странных отношений не могли сломить и вывести из состояния блаженной расслабленности.

Я пыталась, и всё никак не могла вспомнить, когда мне в последний раз было так же хорошо и спокойно, как сейчас. Не только в этом мире странного будущего, но вообще, во всей моей жизни, даже дома.

— Спасибо, — еле слышно выдохнула я.

— За что? — тоже почему-то почти шёпотом уточнил мужчина.

— Не знаю, — я шумно вздохнула полной грудью. — За всё это. Мне кажется, мне никогда не было так хорошо и спокойно, как сейчас.

Он неопределённо хмыкнул и промолчал, но меня даже это не расстроило. Потом. Всё плохое будет потом, а сейчас для этого в моём маленьком мире не было места.

— Мне тоже, — вдруг тихо проговорил сын Тора куда-то мне в ключицу. Я не сразу поняла, что он имел в виду, потому что начала медленно погружаться в дрёму. Но уточнять не стала, а через несколько секунд вспомнила собственные последние слова.

Вместо ответа я крепко, насколько позволяла собственная слабость, обняла этого огромного непонятного мужчину, пытаясь прижаться ещё ближе, и почти тут же уснула, не задумываясь ни о своём, ни о его удобстве. Меня будто выключили из розетки, настолько внезапно я погрузилась в сон.

Странное дело, но когда я проснулась, Ульвар ещё продолжал спать, хотя обычно это он поднимал меня и заставлял двигаться дальше. Он лежал на спине, во сне слегка придерживая меня одной рукой, а я с комфортом возлежала сверху. Спокойное лицо мужчины напоминало восковую маску в своей безмятежной неподвижности, и мне на мгновение почему-то стало жутко от этой мысли. Но грудь викинга спокойно вздымалась, а в ней ровно билось сердце, и иррациональный страх отступил.

А в следующее мгновение мир мой резко перевернулся, и я испуганно взвизгнула, решив, что это по меньшей мере землетрясение.

— Как такое маленькое существо может издавать настолько громкие и противные звуки? — поморщившись, уточнил мужчина. Я смущённо кашлянула в ответ, не зная, что сказать. Потому что в этот раз мой вопль был действительно довольно неуместным: ничего страшного не случилось, просто викинг перевернулся на бок, заодно укладывая меня на пол. Причём, неожиданно, очень осторожно.

Правда, вскоре стало понятно, что вопрос был риторический, и ждать ответа мужчина не собирался. Вместо этого мы продолжили вчерашнее занятие, только в этот раз моё смущение капитулировало значительно раньше. Так что теперь всё случилось куда более осознанно и при моём активном участии.

Потом к моему огромному удовольствию выяснилось, что воду в фонтане можно пить, а в воде бассейна можно плавать. Мыла, правда, для полного счастья не было, но побултыхаться в тёплой воде и смыть с себя накопившуюся за время дороги грязь было всё равно очень приятно. Я даже, расхрабрившись, попыталась устроить догонялки в воде, для чего радостно обрызгала викинга. Кончилось всё закономерно: плавал он так же отлично, как дрался. Так что меня догнали в два гребка, и… в общем, не могу сказать, что воспитательная мера мне не понравилась. Но в воде мы в результате задержались несколько дольше, чем планировалось изначально.

А выбравшись на берег, Ульвар начал одеваться. Я, на ходу пытаясь хотя бы отжать собственные волосы, тоже принялась натягивать комбинезон, хотя грязную тряпку на более-менее чистое тело надевать было неприятно. Но когда, застегнув на себе одежду, я потянулась за скафандром, мои руки перехватил викинг.

— Ты останешься здесь, — спокойно и строго сообщил он. И это была вторая фраза, которую я от него услышала за сегодня. Кажется, сын Тора по жизни не отличался разговорчивостью, а не только в общении со мной.

— Но… — попыталась возразить я, но мужчина слегка тряхнул меня за запястья; не угрожающе, а явно заставляя замолчать.

— Я не смогу прикрывать тебя в бою, — всё так же спокойно и терпеливо пояснил он. — Это будет полномасштабная боевая операция, и тебе там делать нечего, свои же затопчут. Ты останешься здесь, — с этими словами он выпустил мои руки, и из какого-то сегмента брони достал нечто, похожее на сильно уменьшенную пулемётную ленту, потом из другого — уже виденное мной оружие. — Это энергон. Вот тут предохранитель, вот эта кнопка — выстрел. Отдачи нет, но выстрел довольно медленный. Там зарядов двадцать осталось, на всякий случай хватит. Это, — всучив мне пистолет, он разложил на ладони ленту. — Пищевые концентраты. Здесь тридцать штук, тебе в день достаточно и половины, — и он загрузил ленту в нагрудный карман моего комбинезона. — Твоё плечо почти зажило, но всё равно побереги его.

— А ты? — я наконец-то сумела вставить в поток инструкций свой вопрос.

— Что — я? — озадаченно запнулся викинг.

— Как ты без концентратов, и куда ты, и… — я сама оборвала собственное лепетание и понуро опустила взгляд. Понятное дело, уж он-то без меня точно не пропадёт. Надо думать, этот человек всегда прекрасно знает, что делает. — Извини, — буркнула я виновато. Не признаваться же, что остаться одной мне сейчас куда страшнее, чем было первое время в компании недружелюбно го чёрного трибуна.

— Трусиха, — вдруг как-то совершенно необидно хмыкнул он, положив тяжёлую ладонь мне на макушку. — Здесь тебе ничего не грозит, не бойся.

Я вместо ответа подалась вперёд, обхватывая его за пояс. Молча; потому что чувствовала, ещё немного, и я обязательно разревусь.

— Не бойся, — по-прежнему удивительно спокойно, и даже почти мягко повторил мужчина. — Я вернусь за тобой через неделю, не больше.

— Клянёшься? — невесть почему совсем по-детски спросила я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Клянусь, — однобоко, но без обычной ехидной насмешки усмехнулся чёрный трибун.

На этом наш разговор закончился. Мужчина принялся собирать и надевать броню отточенными привычными движениями, а я села в сторонке прямо на пол, наблюдая за ним. Меня терзало смутное гадкое предчувствие, но сформулировать его я не могла. Наверное, это было не предчувствие, а страх остаться в одиночестве; мне очень страшно было сейчас отпускать ужасного чёрного трибуна. Потому что это значило новое погружение в одиночество в пустоте незнакомых коридоров.

Закончив сборы, он молча подошёл и аккуратно потрепал меня по макушке, прощаясь. Я едва подавила порыв ухватиться за его руку или подорваться с места и побежать за ним. Страхи страхами, но ведь умом я понимала, что он кругом прав. Я даже представлять не хотела, как выглядит бой в этом времени, не то что видеть своими глазами или пытаться в нём выжить.

А о том, что может не выжить Ульвар, я старалась не думать.

Некоторое время я просидела неподвижно, боясь спугнуть хрупкую невесомую тишину. Она почему-то не пугала, а вот возможность вызвать какой-то неосторожный звук — очень даже.

И просидела бы ещё, если бы меня в таком виде не решил навестить вчерашний инопланетный бог.

— Замечательно, — вместо приветствия изрёк собакоголовый тип. — Всё случилось, как и было задумано. А ты не переживай, за тобой правда придут, — хмыкнул он.

— Какой поступок должен совершить Ульвар? Что вы там увидели в его будущем? — мрачно разглядывая потустороннего гостя, спросила я. Я пыталась почувствовать трепет и восторг от осознания близости легендарного могущественного существа, с которым мне выпал шанс побеседовать. Тщетно; кроме гадливого отвращения и жалости это существо не вызывало у меня никаких эмоций.

— Он умрёт, — спокойно и бесстрастно сообщил Симаргл. — Скоро. В бою, как ему и положено. Абсолют, вставший на свой путь, не может с него свернуть. А твоя дочь станет женой следующего Императора. Кровь асболюта абсолютов слишком разбавилась за века, и нужно добавить божественной крови.

— Ясно, — медленно и задумчиво кивнула я.

— Что, и ты так спокойно на это реагируешь? Не веришь? — ехидно ухмыльнулся он. Лицо стало почти человеческим, только зубы выпирали из пасти. — Напрасно, я не умею врать. Или тебе попросту плевать? Ты, наверное, просто ещё не осознала?

— И что я по-вашему должна делать? — со вздохом поинтересовалась я.

— Как — что? Плакать, умолять, — удивлённо пояснил тот, кто называл себя богом. — Угрожать убить себя. Я, собственно, поэтому сейчас здесь, чтобы не дать тебе это сделать.

— Знаете, мне поначалу вас стало жалко, когда вы про эту свою предопределённость говорили, — задумчиво пробормотала я. — А сейчас просто противно. Если вы все такие, то и поделом.

— Нежелание принимать неизбежное? Опять? Как глупо, — поморщился Симаргл.

— Нет ничего неизбежного. Есть только вероятное, — поморщилась я. — Уйдите, пожалуйста, пока я не наговорила вам гадостей. Вы не бог, и уж тем более — не мой бог.

— Глупая дочь поклонников распятого, — усмехнулся он, оставляя за собой последнее слово, и исчез.

А я вытянулась на полу, молча пялясь в потолок. У меня теперь была масса времени, чтобы проанализировать собственное положение, понять, чего я хочу, и что мне нужно сделать, чтобы этого добиться.

Очень не хватало ручки и какого-нибудь блокнота; обычно проще всё систематизировать на бумаге, чем в голове. Но это искупалось массой свободного времени, и каждую мысль можно было обдумывать очень долго.

Через некоторое время я устала лежать и, за неимением других развлечений, опять полезла плавать. В воде, кажется, мысли бежали бодрее, потому что когда я, намотав по ощущениям пару километров, совершенно обессиленная выбросилась на берег, жизненные постулаты в моей голове сформировались. Где-то рядом с примерным представлением о быте и нравах современных людей.

Нет, спасать мир от злобных эгоистов-богов я не собиралась. Всё-таки, это личное дело каждого, и кому-то, может быть, с ними живётся лучше. Но вот свою собственную жизнь я бы предпочла вывести из-под их юрисдикции.

Предложенную версию с самоубийством я даже в шутку не рассматривала. Потому что это вообще никому и ничем не поможет. Даже если всё будет именно так, как сказал этот неприятный тип.

Но в последнее категорически не верилось, даже несмотря на неприятное предчувствие. Или просто не хотелось верить? Но клятве трибуна Наказателя я доверяла, определённо, куда больше, чем словам мутного мутанта. Так что я постановила для себя ждать до победного конца, как заповедовал поэт Симонов в своём бессмертном стихотворении.

Долго я обдумывала и собственное отношение к Ульвару сыну Тора. И пришла только к одному выводу: мне будет плохо, если он действительно погибнет. Не так, чтобы с ним погиб и весь мой мир, но, определённо, я бы предпочла видеть его среди живых.

Это сложно было назвать любовью или мистическим озарением, связанным с обретением «второй половинки». Просто мой страх перед ним выгорел, а остальные страхи — остались. Рядом с могучим викингом мне вдруг стало очень уютно и спокойно, как за пресловутой каменной стеной. Не говоря уже о том, что нестерпимо хотелось утереть нос этим «богам». Пусть в малости, пусть только в этом, но я, похоже, начинала их тихо ненавидеть, и рада была бы любому их промаху.

А ещё очень хотелось, раз уж меня так внезапно и странно огорошили перспективой «маленького женского счастья», всем назло родить мальчика. Вот просто так, из обычной человеческой вредности. Я, конечно, в гадания не верю, но нагадала же мне когда-то подруга на «Таро» сына. Так почему не сбыться именно тому пророчеству, а не этому?

И ещё одна мысль мне не давала покоя. Пугала своей холодной и непривычной отрешённостью, но покидать отказывалась. Когда интерес Императрицы пропадёт, а копание в моей голове не принесёт желанного результата, я бы предпочла, чтобы жизнь мою прервал именно Ульвар. В том, что он сможет так поступить, я не усомнилась ни на секунду. Я мало знала о молчаливом викинге, но была уверена: рука его не дрогнет никогда, и нет в этой вселенной существа, которое он бы пожалел настолько, чтобы нарушить приказ. Это моё желание сложно было назвать романтичным или трогательным; мне просто казалось, что так будет честнее. Я понимала мотивы того же доброго и терпеливого ко мне Кичи Зелёное Перо или пожилого японца Исикавы, и была благодарна за их участие. Но было в таком их отношении что-то неуловимо гадкое, лицемерное; а сын Тора мне не врал. Никогда. И сейчас я была ему за это благодарна.

Переменчива всё-таки женская душа; ещё несколько дней назад я думала совсем иначе. А, попав со страшным трибуном Наказателем в действительно опасную ситуацию, я вдруг выяснила, что ему — едва ли не единственному в этом мире — я доверяю. И это было гораздо ценнее, чем гипотетическая любовь. В существование которой в том виде, в каком это показывают в романах, я никогда толком не верила.

Было обидно, что от меня и теперь, по большому счёту, совсем ничего не зависело. Нестерпимо хотелось хоть ненадолго вновь оказаться предоставленной самой себе, а не выполняющей приказы свыше. Пока вариант у меня был один: уйти отсюда. Но прибегать я к нему не спешила; потому что уйти — значило сгинуть в окружающем лесу. Самообманом я никогда не увлекалась, и поэтому отдавала себе отчёт: досюда меня дотащил Ульвар, а без него у меня не было шансов.

Так что оставалось мне жевать концентраты и плавать до одури, плавать и жевать концентраты. И ждать обещанную неделю. А если понадобится, то и дольше. Потому что после высказывания этого Симаргла я поверю в смерть сына Тора только тогда, когда увижу его хладный труп.

На памяти алого центуриона Лиходеева такое было впервые, чтобы почти сразу из одного боя легионеров швыряли в следующий. Но командованию, наверное, было виднее; приказы легионеры не оспаривали никогда. И когда после Скальда и всего через пару дней после кучи-малы в системе Солярины несколько потрёпанному «Гамаюну» пришёл приказ, легион направился его выполнять.

Простым солдатам и младшему командному составу не сообщали, куда предстоит высаживаться, и откуда такая спешка, но слухами полнится не только земля.

Говорили (правда, очень осторожно), что враги похитили трибуна Наказателя, и весь легион срочно собирался за него мстить. Но, по мнению алого центуриона, это было полным бредом; он в страшном сне не мог представить самоубийцу, который попытается похитить Ульвара сына Тора. Да и зачем он им, в самом деле? Пытать бесполезно, ибо любому легионеру ясно: чёрный трибун внутри явно из титанида, и ничего он врагам не скажет. Не похитили, а убили? В это тоже не верилось. Потому что убить Ульвара сына Тора — это даже невероятней, чем пытать.

Лично Лиходееву наиболее вероятным объяснением отсутствия норманна казалась версия с отправкой его в разведку. Правда, придумать, в какое такое место они собираются высаживаться, что вперёд послали этого абсолюта, он не мог. Не на Циамат ведь, в самом деле! Хотя было бы неплохо…

Но слухи слухами, а на «Северный ветер» трибун Наказатель не вернулся, причём вместе с Ольгой, то есть, объектом из лаборатории. Алый центурион думал о девушке с грустью; он был уверен, что после нападения на Императрицу её запрут в наглухо изолированной камере, где не то что света белого, — тьмы космической никогда не увидишь. Девушку Олегу было жалко, она ему чисто по-человечески очень понравилась. Правда, выражалась у него эта симпатия довольно затейливо: мыслью, что если бы она была мужчиной, из неё получился бы отличный боец.

Разумное предположение относительно причин спешки у Лиходеева было: командование наносило контрудар. И тем эффективней он мог быть, что обычно люди очень тщательно подходили к подготовке операций, и почти никогда не отвечали так быстро. Видимо, план уже был готов, и сейчас пользовались случаем претворить его в жизнь.

Одно было очевидно, «Гамаюну» предстояло идти на прорыв. Потому что личный легион Императрицы «Феникс» может носить порядковый номер «один» невзирая на заслуги, так как это легион Императрицы, но «Гамаюн» был первым на передовой.

Справедливости ради стоит отметить, что третий и четвёртый легионы космодесанта, «Гарпия» и «Гаруда» соответственно, фактически ничем ему не уступали; но это не мешало второму легиону задирать носы. Как не мешало при необходимости всем легионам сражаться «крылом к крылу», прикрывая друг друга.

Отдохнуть космодесантники, конечно, были не против, но когда они возражали против очередной бойни?

А тем временем только единицы знали, что на самом деле предстоит, и куда летят корабли «Гамаюна». И уж точно никто не мог предсказать, чем это закончится.

Причина, по которой Ирий не спешили штурмовать, была весьма прозаична. За те годы, что он находился в руках Альянса, система была укреплена на совесть. Уж очень удобно с точки зрения «изначальных обитателей» располагалась эта маленькая планетка, да и прочих достоинств у неё было много. А ещё они знали, кто раньше обитал на Ирие, и куда он делся, и точно знали, что прежние хозяева придут обратно.

Циаматы, с огромной неприязнью относившиеся к растительным формам жизни, обычно выводили всю флору на своих планетах. Ярким примером подобного был Скальд: терраформированная зелёная аграрная планета быстро превратилась в пустыню. Но по совершенно непонятной причине в этот раз лес они не тронули, и за века планета почти не изменилась, будто время на ней замерло. Складывалось впечатление, что циаматы его просто боялись.

Да и терранцам было бы куда проще воевать, попросту залив плазмой всю планету. Это не заштатный Скальд, где по даже самым пессимистичным оценкам потери при штурме должны были быть мизерными, а затраты на планетарную операцию были много меньше, чем на последующее восстановление поверхности. Здесь имелся шанс положить половину легиона, и это ещё в том случае, если легион сумеет добраться до поверхности! Но было, было что-то такое в этих глухих влажных лесах, что не давало так поступить. Даже не воля тех, кто называл себя богами; нечто гораздо более важное и сильное.

Но отбить систему требовалось. И, желательно, пораньше, потому что это был действительно очень удобный перевалочный пункт.

Подготовка операции началась несколько десятков лет назад. Разведка, сбор информации, планирование. Осторожно, филигранно, и, самое главное, незаметно. Если бы война велась с людьми, было бы куда проще работать, но сейчас дифференциация шла по видовому признаку. Замаскировать человека под человека несложно, а вот под инопланетянина с совершенно иной структурой тела, иной психологией и иными механизмами жизнедеятельности — уже весьма затруднительно.

Работы на эту тему велись, но ощутимых успехов не предвиделось. А на Ирий отправлялись только апробированные, надёжные и эффективные средства. Серьёзным подспорьем стали автономные механизмы различных типов, но и им можно было доверить далеко не всё. А ещё любой автоматике, даже самой совершенной, требовалась координация, контроль и, главное, оперативная коррекция задач. Не говоря о том, что всегда самым надёжным рабочим инструментом были человеческие руки и разум.

И на Ирий были заброшены разведчики, потенциальные диверсанты. Осторожно, незаметно: на кораблях противника через планеты нейтральных видов, на кораблях этих самых нейтральных видов, на сброшенных через надпространство крошечных тщательно замаскированных капсулах.

Последний способ был, с одной стороны, самым опасным, но, с другой, его было совершенно невозможно отследить.

Так называемые «надпространственные прыжки» были открыты очень давно, и именно они послужили основой человеческой экспансии на ближайшие планеты. Упрощённо их можно было рассматривать как полёт над очень извилистой дорогой, которую представляло собой пространство Вселенной. А полноценная модель процесса интересовала только учёных и конструкторов, разрабатывавших прыжковые двигатели. Ну, и в малой степени — навигаторов. Элитным разведчикам такие тонкости были ни к чему.

Их интересовал тот факт, что «сброшенный» из «надпространства» объект «падал» в обычное, трёхмерное пространство. И при должной сноровке пилота и навигатора сброс десантной капсулы при «пролёте» над Ирием мог осуществляться с удовлетворительной точностью. Учитывая, что вокруг Ирия имелись минные поля, предназначенные как раз для «выбивания» путешествующих в надпространстве кораблей, задача была действительно очень сложной. Экипажей таких были единицы; если считать по головам, восемь пилотов и всего четверо навигаторов. Но люди не боялись сложностей.

А ещё этих самых разведчиков интересовали тонкости выживания в полностью автономном режиме на чужой планете. Но это была проблема меньшего масштаба: самые грозные обитатели Ирия в норме ничего не могли противопоставить специально подготовленным для такой миссии людям. Именно эти люди производили разведку местности, выискивали слабые места обороны, планировали точки будущих ударов и готовили всё для предстоящих диверсий. Именно им предстояло стать основной ударной силой при захвате планеты, а не грозным крейсерам и могучим броненосцам. Те должны были сделать своё дело за пределами атмосферы одинокой планеты, на которой весь мир будто сошёлся клином, и отвлечь на себя всё внимание.

Разрозненные, рассыпанные по лесу и совершенно незаметные в нём маленькие группы людей по три-пять человек. Почти без связи с внешним миром, с очень ограниченным запасом оружия; они освоились в этих лесах настолько, что были уже не пришельцами с другой планеты, а местными хищниками. Пожалуй, самыми опасными на всём Ирие.

Чёрный сокольничий Ярослав Казарский провёл на этой планете двадцать семь лет. За эти годы он изучил повадки всей живности, включая обитателей подконтрольного объекта. Дошло уже до того, что он знал в лицо весь командный состав зеленокожих полуящеров, хотя считалось, что внешних отличий в их чертах нет. Раньше разведчик тоже так думал. А потом его назначили на Ирий.

Эту планету Казарский уже давно и всерьёз ненавидел. И втихую мечтал, что случится нечто из ряда вон выходящее, и опостылевшие леса всё-таки выжгут к известной матери до самого основания. А он сам потом, если доживёт до активной фазы операции и переживёт её, выйдет в отставку и уедет. На холодную и негостеприимную Кибишии[2], где из растений есть только мхи и низкорослые корявые деревца, и те только на экваторе, а ближе к полюсам — сплошные льды.

Но чёрный сокольничий был профессионалом, и его собственные мечты и желания никак не отражались на качестве работы. Других в СВОРе не то чтобы не держали; просто сюда отправляли лучших.

Вот только, даже проторчав в этом сплошном лесу двадцать семь лет, Казарка (ещё с учебки приклеившееся прозвище, с которым сокольничий давно смирился) так и не понял: зачем? Зачем столько сложностей, что такого ценного в этом диком мирке? О том, что это родина богов, широкой общественности не сообщали, а сам Ярослав до такого варианта не догадался.

Самым логичным ему представлялся вариант с какими-нибудь ужасно ценными растениями или жутко полезными ископаемыми. Но и у этих версий были свои недостатки; в случае с минералами было неясно, зачем нужно сохранить поверхность планеты, а в растения Казарский толком не верил. Что с ними делать можно? Звездолёт натереть соком кактусов, чтобы летал быстрее?!

Сетовал на судьбу чёрный сокольничий также молча. Но конца своей ссылки ждал с нетерпением, в каждый сеанс связи надеясь поймать заветный сигнал.

Со связью была отдельная проблема. Все бойцы были снабжены кацалиоцли, вот только пользоваться ими было нельзя. Во-первых, густая растительность и буйная жизнь затрудняли прохождение сигнала (на густонаселённых планетах для таких целей использовались специальные ретрансляторы), а, во-вторых, этот способ связи был знаком противнику. Поэтому пользоваться приходилось очень странными приборами, специально разработанными для таких вот операций и жутко секретными. Даже ещё более секретными, чем сами операции.

Хотя, если бы разведчики узнали, что это за хитрые приспособления такие, они бы долго ругались. Не было в них ничего сложного. Просто работали они на принципах не то что устаревших, а натурально древних: на радиосигналах. В широкие гладкие по виду монолитные браслеты, которыми окольцевали всех бойцов, был встроен портативный генератор, аккумулятор, на всякий случай — солнечная батарея, а ещё приёмопередатчик и прочие нужные элементы вроде усилителей с дешифраторами.

В общем-то, именно благодаря такой примитивной конструкции связь и работала крайне редко. Генератор для его размеров был очень мощный (известные старинные прототипы были куда более громоздкими), но всё равно конструкция жрала энергию как не в себя. Да ещё и перегревалась быстро. И работала, признаться, с теми же помехами, что и цаля. И обнаружить её ничего не стоило; просто циаматы, также давно вышедшие из технического детства, и предположить не могли, что их противники настолько коварны. Сигналы современных средств связи мониторились все и постоянно, а на такой примитив никто не рассчитывал. В самом деле, так и до языка жестов в прямой видимости можно докатиться!

Что бойцы в отсутствие качественной связи и сделали. Правда, общались не жестами, а «морзянкой» посредством зеркал. В качестве которых, к слову, использовались плоские диски гравитонных взрывателей, в будущем основных детонаторов «Большого Взрыва». Только это потом, а пока — что добру без дела пропадать!

Казарка сидел на дереве, незлым тихим словом поминая свою водоплавающую тёзку, которой по должности не положено насиживать ветки, и, щурясь, вглядывался поверх крон более низких окружающих деревьев в горизонт. Сейчас как раз должен был состояться сеанс связи с дозорным.

Тот просигналил о готовности секунда в секунду. Сокольничий ответил, что сообщение принять готов. А потом началось странное.

Сначала мужчина решил, что дозорному напекло голову, и он забыл морзянку. Потом подумал, что, похоже, голову напекло всё-таки ему, и у него сейчас галлюцинации. Потому что чёрный ловчий Пэдди О'Коннел спокойно, чётко по инструкции, с повтором каждого предложения, сообщал странные и невозможные вещи.

Если верить донесению, через лес напролом к объекту бодро двигался живой космодесантник в полной броне. Один. Почти без оружия. Да ещё и абсолют, судя по конфигурации брони.

«Послали же боги идиота», — мрачно подумал Казарка и начал спускаться. Кем бы ни был этот внезапный гость, его следовало перехватить. Потому что космодесантники — они же полные отморозки, он же сейчас пойдёт и руками весь объект на камушки раскатает. Объект, конечно, не жалко, но это же абзац всей операции, а ещё тридцать лет Ярослав в этом лесу торчать не хотел.

Что операция будет, и будет скоро, выяснилось на последнем сеансе связи, проведённом буквально неделю назад (по времени Терры): диверсантам сообщили о боевой готовности. И хоть точная дата была неизвестна, вряд ли это затянулось бы дольше, чем на пару недель. А теперь что, придёт этот слон в пальто, и прощай, милый дом?

Крайне недовольный визитом нежданного гостя, Казарский бесшумной тенью соскользнул по стволу вниз и двинулся навстречу дружественному роду войск.

К собственному удивлению, топота стада беременных мамонтов чёрный сокольничий не услышал. Потом, правда, вспомнил, что абсолюты отличаются от прочих космодесантников в лучшую (с точки зрения диверсанта) сторону. А данный конкретный индивид вообще удостоился уважительного хмыканья со стороны Ярослава; если бы не перемена в поведении лесных жителей, приближения потенциально опасного объекта он бы не заметил.

Бросаться сразу наперерез не хотелось, и Казарский замер в укрытии. В маскировочном костюме, оставлявшем открытыми только глаза, и те — под защитой специальной матовой плёнки, он был невидимкой. Можно было пройти непосредственно по спине офицера СВОРы, и не заметить этого.

Ульвар сын Тора бежал вторые сутки. Не то чтобы совсем без остановок, но притормозил он всего несколько раз, и то не для сна, а для еды; дремать вполне получалось и на ходу. Последние же пару часов трибуна Наказателя не покидало ощущение пристального и внимательного взгляда, который жёг затылок. Враждебности, однако, в нём не чувствовалось; но мужчина то и дело недовольно хмурился, чутко вслушиваясь в окружающий лес.

В конце концов он начал задумываться, что, может быть, стоит передохнуть уже более полноценно, но сконцентрироваться на этой мысли и принять её как руководство к действию абсолют не успел. Ощущение чужого взгляда одномоментно обострилось почти болезненно, и мужчина понял: это не галлюцинации, за ним действительно кто-то следит.

Он неподвижно замер, ищущим взглядом обводя негустой подлесок, и медленно потянулся к винтовке.

— Не надо оружия, боец. Здесь все свои, — прозвучал тихий чуть приглушённый голос. Безошибочно обернувшись на звук, Ульвар пристально вгляделся в зелёный лесной сумрак. Он определил не только направление звука, но и примерную высоту его над уровнем земли. Но там никого не было. Передатчик?

— Слава Императрице? — иронично вскинув бровь, спросил у леса абсолют. Лес ответил едва слышным смешком, и сгустком дымного марева качнулся навстречу. Ульвар и сам не заметил, как винтовка оказалась в его руках, вскинутая к бедру.

— Да свои, свои, сказал же, — проворчал лес, марево вновь неопределённо качнулось, и вдруг из него появилась голова. Когда целостность маскировки была нарушена, оказалось возможным различить и остальной силуэт. За точность Ульвар поручиться был не готов, но расположение рук и ног вроде бы прослеживалось.

— Хороший костюмчик, — хмыкнул норманн, разглядывая незнакомца. Это был невысокий (особенно по сравнению с гигантом-норманном) жилистый русич с худым бледным чисто выскобленным лицом и недавно выбритым черепом, на котором пробивающиеся тёмные волосы смотрелись как грязный налёт. Светло-серые, холодные и будто прозрачные глаза глядели пристально, внимательно, цепко.

— У тебя тоже неплохой, — усмехнулся в ответ русич, не спеша представляться. Ульвар прекрасно понимал, что, будь это враг, он давно уже мог напасть из куда более выгодного положения, и даже броня бы не спасла. Поэтому решил не доводить до конфликта, и назвался первым.

— Чёрный трибун легиона «Гамаюн» Ульвар сын Тора, — проговорил он, убрав шлем и сложив руки на груди в уставном приветствии.

— Чёрный сокольничий Ярослав Казарский, — ощутимо расслабившись, ответил лесной дух, и силуэт его едва заметно качнулся. Было довольно странно наблюдать висящую отдельно от тела человеческую голову, но Наказателя это зрелище не удивило; о существовании подобных костюмов он знал.

— Наслышан, — насмешливо ухмыльнулся полубог.

— Взаимно, — не остался в долгу человек.

В отличие от сына Тора, которого знала вся Империя, Казарка был тоже очень известным персонажем, но — в узких кругах людей, обладающих соответствующим допуском. Двум живым легендам пересекаться прежде не доводилось, и теперь они разглядывали друг друга с профессиональным любопытством и без опасения. Потому что все страхи Ульвара погибли в горниле Великой Войны ещё в самом её начале, а Ярослав Казарский не дожил бы до своих лет, если бы верил слухам и сплетням.

— Какими судьбами в наших лесах? — задал самый главный вопрос Ярослав. — Никак лично прибыл проинспектировать, или отдать команду? — после сложившегося начала беседы переходить на вежливое «вы» ему показалось неуместным.

— Случайно получилось, — норманн пожал могучими плечами, не желая вдаваться в подробности. — Но, однако, команду отдать действительно могу. Приказ будет или сегодня, или, самое позднее, завтра. Возьмёте меня в свою тёплую компанию? Я вам пригожусь.

— Слушай, ничего личного, — усмехнувшись шутке, качнул головой Казарка, — но ты мишень. Очень много внимания будешь привлекать, — он, кажется, демонстративно развёл руками. — Что, так неймётся? Дождись своих, с ними постреляешь. Или это то самое предчувствие? — нахмурился Ярослав.

Легендарная интуиция абсолютов была одной из немногих легенд, в которые сокольничий верил; он сам бывал свидетелем её проявлений, и ни в коем случае не собирался пренебрегать мнением одного из сильнейших (а по мнению некоторых — вовсе сильнейшего) абсолютов современности.

Может быть, напрасно. Может быть, стоило усомниться. Но оба бойца не знали, что та самая интуиция — это проявление предопределённости, на которую были обречены все полубоги. Как не знали и о том, что в данный момент та самая предопределённость уверенно вела трибуна Наказателя легиона «Гамаюн» к смерти. Ульвар просто привык доверять своему чутью, и сейчас оно настойчиво рекомендовало следовать за диверсантами.

С другой стороны, чем закончилось бы всё это, если бы Казарка не послушался предчувствия сына Тора, не могли сказать и боги.

Но история в любом случае не терпит сослагательного наклонения, и двое мужчин почти в открытую двинулись во временный лагерь. Казарский успокаивал себя тем, что, во-первых, предчувствие абсолютов действительно никогда не ошибается, а, во-вторых, двигался новый подопечный сокольничего весьма достойно. И казался из-за сочетающейся с солидными объёмами лёгкости шага не человеком, а оптическим обманом. Если бы ещё не этот вызывающий цвет брони…

Пока шли, Казарка, окончательно смирившийся с изменением боевой группы, вводил нового бойца в курс дела. Отдать должное, тот слушал не перебивая, и на своём праве командовать (а номинально Ульвар действительно был гораздо выше Ярослава по званию) не настаивал.

Целью группы Казарского был небольшой затерянный в лесах бункер. То есть, не настолько затерянный, чтобы хозяева забыли о его существовании, но достаточно, чтобы обнаружить его с орбиты было почти невозможно. Бункер этот представлял собой один из важных стратегических объектов обороны Ирия: координационный центр управления орбитальной обороной южного полушария. Следовало проникнуть внутрь, установить взрыватели, активировать их и оперативно покинуть предназначенное к сносу строение. Всё это было давно продумано, отработано, включая варианты действий на экстренный случай, и, невзирая ни на какие предчувствия, тащить бронированного Наказателя в бункер Казарка не собирался. Одно дело — спрятаться в лесу, и совсем другое — в пустых коридорах военного объекта. Опытные диверсанты, обладающие нужными для этого навыками и оборудованием, на такое были способны, а вот Ульвар в своих доспехах — вряд ли.

Да он и сам это прекрасно понимал, и мешать профессионалам не собирался. А вот на всякий случай прикрыть их вылазку снаружи и предупредить в случае неожиданных неприятностей было бы неплохо. Сыну Тора не давали покоя десантные баржи. Что такое «утюг» он не знал, в глаза такое приспособление не видел и оценить юмор был неспособен. Зато он точно знал, что эти транспортники принадлежат не циаматам, а риярам.

С этими противниками «Гамаюн» сталкивался редко. Приграничный с ними сектор защищали девятый и десятый легионы, «Чончон» и «Сирин» соответственно, а основной ударной силой на том направлении был четвёртый легион «Гаруда».

Противостоять на равных этим немногочисленным, но весьма опасным Иным могли только космодесантники в титаниде. Ну, или абсолюты вроде самого Тора. Рияры были удивительно близки ко всем земным видам. Они имели тот же химический состав, предпочитали планеты со схожими условиями. Они даже были двуполы, и механизм их размножения полностью соответствовал типичному для терранских млекопитающих. Больше всего рияры напоминали огромных чуть сутулых прямоходящих снежных барсов. Быстрые, сильные, выносливые, презирающие боль и страх; они были опасными противниками, самой природой приготовленными для ближнего боя хищниками. Вот их агрессия к человечеству была вполне понятна и объяснима: людей они воспринимали как пищу. Очень вкусную, питательную и полезную. Они не собирались уничтожать человечество целиком, а, скорее, разводить как скот, чем и занимались на захваченных планетах. Понятное дело, подобное отношение людей не радовало.

Но это были мелочи, потому что и гордых хищных рияров люди уверенно теснили. Беспокоило Ульвара, а вслед за ним — и Казарку, другое. Циаматы ориентировались в пространстве в основном на тепло, цвет и звук, и все эти чувства маскировочные костюмы прекрасно обманывали. А вот чуткий нюх рияров обмануть было довольно сложно. И если на фоне многообразия лесной жизни ещё можно было спрятаться, то внутри бункера — уже вряд ли.

Вариантов развития событий с участием рияров было три.

Первый, это если коты появятся на объекте до начала операции. Тогда незаметное проникновение в координационный центр становилось практически невозможным, и оставался только быстрый решительный штурм. Шансы на успех которого в свете присутствия Ульвара сына Тора, определённо, повышались.

Второй, самый неприятный, это появление котов практически одновременно с началом операции, сразу после выхода диверсантов. Задачей прикрывающего тогда было отвлечение внимания на себя, а ловчих — выполнение работы в наиболее сжатые сроки. В подобном случае шанс на выживание всех пятерых мужчин был крайне низким; в частности, ловчим, вероятнее всего, предстояло превратиться в сгустки высокотемпературной плазмы вместе с объектом.

И, наконец, третий вариант — прибытие подкрепления уже после установки взрывателей и капсюлей с действующим веществом. И тогда наибольшему риску подвергался именно Наказатель.

— С вооружением у тебя плоховато, — недовольно поморщился Казарский, разглядывая винтовку космодесантника. Временным убежищем (вот уже почти два десятка лет наблюдения и разведки) ловчим служила самая настоящая землянка, построенная в корнях одного из огромных местных деревьев и весьма тщательно замаскированная.

— Повезло, что хоть такое есть, — пожал плечами Ульвар, с интересом оглядываясь.

— Ты, кстати, как сюда попасть-то умудрился? — вновь задал единожды проигнорированный вопрос Казарский.

— Случайно, — поморщившись, решил всё-таки пояснить абсолют. — Возникла необходимость пересечь систему на истребителе, а в этот момент в неё нагрянул флот Альянса. Оказался прямо посреди этого флота, пришлось срочно прыгать по случайному вектору, пока не спалили Фенриру под хвост. Выпал в атмосфере этой планеты, прямо над лесом, в мёртвой зоне орбитальных крепостей, упал довольно удачно, — мужчина завершил краткий рассказ усмешкой. Он не видел причин посвящать чёрного сокольничего в подробности своих дел, да тот и не рвался.

— То есть, слухи, что космодесантники даже спят в титаниде, чистая правда? — ухмыльнулся в ответ Ярослав.

— За пределами расположения части — да, — невозмутимо кивнул норманн.

В отличие от мающейся бездельем и тревожащейся за жизнь молчаливого викинга Ольги, Ульвар был совершенно спокоен. Беспокоиться о своей жизни он разучился уже очень давно, а переживать о будущем и вовсе никогда не умел. Сомнения вообще не баловали сына Тора своими визитами, и со спокойной уверенностью тяжёлого танка он невозмутимо двигался вперёд, подавляющее большинство препятствий попросту игнорируя. Наверное, потому из него и не получилось хорошего стратега: если тактические приёмы он освоил прекрасно, поскольку разумом родители не обидели, то стратегия оказалась далёким от него искусством. Да и не нравились ему все эти просчёты, прогнозы, запасные пути, долгие подготовительные процессы. Гены, надо думать, сказывались.

И об Ольге он, честно говоря, в данный момент совершенно не думал. Ульвар предпочитал решать проблемы по мере их поступления, а гостья из прошлого сейчас никаких проблем не доставляла.

Прорыв начался тогда, когда ночь плотно окутала лес вокруг землянки, где отсыпался перед решающим ударом Ярослав Казарский и почти все (кроме единственного наблюдателя) его подчинённые.

Синхронный прыжок сразу большого количества кораблей с сохранением строя был мероприятием весьма сложным, но отработанным довольно давно. Поскольку ещё во времена открытия надпространственных прыжков было отмечено, что тело любой массы движется в нём с одинаковой (относительно обычного трёхмерного пространства) скоростью, это дало возможность синхронизировать аппаратуру всех кораблей. Конечно, порой случались накладки, но обычно весьма незначительные; да и пилоты легионов, как правило, хорошо знали друг друга и привыкали действовать сообща.

Годы развития человечества (да и иных видов, как ни парадоксально) порождали множество новых видов оружия, всё более смертоносных и эффективных, однако основные принципы ведения войны почти не менялись. Охотничьи ловушки превратились сначала в сухопутные и морские, а потом и в космические мины; высокие крепостные стены и бронированные корпуса стали силовыми полями; луки и катапульты через пороховые пистоли и ракеты трансформировались в разрушительные энергетические пушки. Появилась дополнительное измерение для перемещения, но это было ещё во времена самолётов и подводных лодок. А принципы информационной войны в данном конкретном противостоянии были совершенно неактуальны.

Построение было несложным. Первыми развёрнутой сеткой шли под прикрытием кораблей сопровождения тральщики с поднятыми ионными щитами[3] — девятая и десятая когорты в полном составе. Дальше, прикрывая их и десантные крейсера мощными защитными полями, следовали огромные устрашающие туши броненосцев, окружённых эсминцами и катерами сопровождения. А в самом центре на фоне серебристых бортов гигантов почти терялась горстка малых кораблей последней когорты; той самой, что отвечала за прикреплённого к легиону гекатонхейра. В этом бою легат надеялся обойтись без Котта; он, как и большинство смертных, опасался этих хтонических чудовищ.

Сообщение о вторжении ушло на Ирий в тот же момент, как погибла первая мина: автоматика сообщила новость командованию нынешних хозяев системы. И почти сразу уже другая автоматика отправила короткий и оставшийся незамеченным сигнал рассыпанным в джунглям группам людей. Расшифровать коды и подсадить «жучка» оказалось гораздо проще, чем рисковать передачей команды собственными средствами.

Когда погиб первый трал, неосторожно высунувшийся за пока ещё совершенно целые защитные поля броненосцев, группа Ярослава Казарского уже была не просто на ногах, а на подступах к объекту. Дозорный доложил обстановку: пока ещё вокруг было тихо, да и крошечные сигналки, расположенные по периметру бункера (включая несколько подземных тоннелей) по цепочке сообщали об отсутствии гостей. И Казарка отдал приказ.

Коды контроля за сигналками и пароли связи были переданы сыну Тора ещё с вечера. Тогда же было выбрано наиболее удобное место для засады (откуда открывался чудесный вид на посадочную площадку), согласованы тревожные сигналы и обговорены последние детали. Четыре тени растворились во мраке, и теперь Ульвару оставалось только ждать.

Время тянулось медленно. Когда чего-то ждёшь, особенно — неприятностей, оно почему-то всегда еле ползёт. Где-то там, в безвоздушном пространстве на расстоянии пары десятков световых минут уже гибли люди и нелюди, а над стратегическим объектом царила мирная, наполненная живыми лесными звуками ночь.

Внизу, под землёй, в защищённом от чужих глаз и различных воздействий бункере, было оживлённей; сигналки то и дело сообщали о перемещениях персонала внутри центра. Кто-то приезжал в пневмокапсулах по гладким кишкам туннелей, кто-то уезжал, туда-сюда бегали информационные сигналы. Деловая суета, не несущая в себе даже намёка на панику.

Идеально выполненной задача диверсантов считалась бы тогда, когда взрывные устройства были бы заложены, а самих людей никто не обнаружил. Потому что в том самом идеальном случае взрывы в разных точках планеты должны были прозвучать одновременно, в тот момент, когда флот подошёл бы на расстояние прямого столкновения с силами околопланетарной обороны. Тогда эффект от диверсии был бы максимальным, и защитников, что называется, можно было бы брать тёпленькими.

Но все понимали, что идеал — зверь редкий, почти неуловимый. Поэтому существовала более скромная задача: просто подорвать всё к известной матери. Это, конечно, давало обороняющейся стороне шанс собраться и перегруппировать силы, но положительный эффект всё равно должен был присутствовать.

Казарка не верил в чудеса. И в существование того самого «идеального» случая не верил. А отсутствие осложнений в самом начале операции означало для него только одно: проблемы начнутся потом. И чем дольше всё идёт по плану, тем грандиозней будет крах в финале.

Четверо невидимок рассыпались по территории бункера. Номер первый отправился к территории связистов и устройствам дальней космической связи, номер второй должен был разобраться с транспортной сетью, номер третий — просочиться к штабному отделению. Для себя Ярослав оставил самую технически сложную часть: энергетические модули. Там, на самых нижних уровнях, где работали эти мощные установки, было очень опасно находиться. Просто потому, что маскировочные костюмы начинали сбоить от пространственно-энергетических искажений, сопровождавших работу энергостанции. А ещё потому, что выбираться оттуда было гораздо сложнее.

С другой стороны, взрыв энергостанции превратил бы не только бункер, но и добрый гектар леса в выжженный котлован, а основных энергетических мощностей лишился бы не только главный объект, но и десяток связанных с ним второстепенных.

И вот когда энергоблок остался позади, тщательно заминированный (в отличие от тонкой электроники защитных костюмов, взрыватели были штукой редкой надёжности), а вокруг мухой ползущего по потолку диверсанта потянулись уже почти привычные коридоры, на душе его отчаянно скребли кошки.

Слишком всё легко прошло. Слишком удачно. Не бывает так, просто не бывает!

Чёрный сокольничий чуял беду. И беда повела себя с достойной лучшего применения пунктуальностью. Явившись именно тогда, когда остальные диверсанты уже мысленно праздновали победу.

Явилась она в виде пары, как окрестила их Ольга, летающих утюгов, зашедших на посадку на крошечной болотистой прогалине поблизости от малопримечательного холма, на котором располагался основной вход в бункер.

Чёрный трибун легиона «Гамаюн» передал условный сигнал тем, кто находился под землёй, и проверил заряд винтовки. Когда из десантных барж начали с неторопливой деловитостью выгружаться рияры, тонкие губы мужчины сложились в предвкушающую ухмылку, невидимую под шлемом.

Сын Тора… любил рияров. Их, как противников, он понимал лучше всего. Наверное, потому, что сам был очень близок к их психологии и восприятию мира с позиции силы. А ещё он любил их, потому что они были глупыми противниками.

Нет, нельзя сказать, что рияры были настолько уж бестолковы и ограничены; хищники вообще гораздо умнее травоядных. Просто всеядные стоят по уровню развития всё-таки повыше, а рияры… они были слишком близки к природе.

Да, в этих лесах они становились наиболее опасными противниками, потому что они чуяли лес. Они умели действовать сообща, были способны на хитрости и подлости: в охоте, которой представлялась им эта война, все средства хороши.

Но вот в чём штука. При высоком уровне технического развития, при древности и развитости культуры, они были слишком подвержены инстинктам. Тем самым, которые каждый раз в похожей ситуации заставляют действовать одинаково, по привычному сценарию.

Да, они были сильны и быстры. Мало кто мог противостоять их скорости и напору в ближнем бою. Ещё меньше — в меткости, потому что верный глаз и твёрдая рука были практически «видовой особенностью» больших кошек. Но отсутствие в потенциальной жертве страха заставляло их нервничать.

А Ульвар сын Тора не боялся их никогда.

Во-первых, он был сильнее и быстрее. Рияры, конечно, великолепны; но все они укладывались в статистику вида, а почти трёхсотлетний абсолют лежал вне любых статистик. Он даже для полубога был слишком хорош. Может быть, потому он и должен был стать отцом следующей Императрицы.

Во-вторых, он отлично знал уязвимые точки на телах мохнатых гуманоидов. В своё время он провёл много приятных часов за поиском этих самых точек. Было бы уже довольно странно бояться тех, не один и не двое из которых истекли по-человечески алой кровью практически на руках чёрного трибуна.

Ну, и, в-третьих, сын Тора уже просто не умел бояться.

План его был прост как табуретка. Издалека прицельно снять самых старых котов, выдать своё местоположение, подстрелить ещё кого-то, кто попадётся под руку, израсходовав все заряды, бросить оружие и побежать, изображая панику.

Мужчина почти не сомневался, что все рияры как один поведутся на такой манёвр. Они всегда на него велись. Не все; некоторые старые опытные бойцы могли организовать горячий молодняк и спутать одинокому космодесантнику все карты, поэтому отстрел надо было начинать именно с них.

Что должно было последовать за этим, Ульвар пока ещё не знал. Всё зависело от дальнейшего поведения и успехов рияров. По-хорошему, их следовало убить всех до одного, чтобы к моменту прибытия следующей партии рассосались запахи диверсантов. Было предпочтительно поубивать их по одному, но сын Тора не страдал излишним оптимизмом, и прекрасно понимал, что один против нескольких десятков бойцов не выстоит даже он.

Пока холодный и невозмутимый разум прикидывал варианты решения задачи, тело действовало само. И вот он уже бежит по лесу ровно с той скоростью, какую могли развить опустившиеся ради погони на четыре ноги противники. Быстрее бежать было нельзя; это могло отрезвить их. Наоборот, следовало постепенно сбавлять скорость, подогревая азарт преследователей.

Но вечно это продолжаться не могло; не так велика была фора. И постепенно сын Тора пришёл к мысли, что он знает только один хороший способ махом отправить к предкам всех бойцов: их же собственные баржи. Для начала угнать одну из них, а потом либо «уронить» на рияров, либо, если в ней было оружие, воспользоваться им по назначению.

Плохой вариант у сына Тора тоже был: в одном из отделений брони у него на всякий случай имелся презентованный от щедрот Казарки диск гравитонного взрывателя и один-единственный капсюль с действующим веществом.

Рияры, обнаружив, что, кажется, совершенно впавшая в панику дичь заблудилась и кругом направляется обратно к бункеру, обрадовались и принялись загонять её туда уже совершенно осознанно. Дичь не возражала. Впрочем, когда Ульвар всё-таки выскочил на открытое пространство, и, на всякий случай стискивая в руке активированный взрыватель с прижатым к нему капсюлем, подбежал к ближайшему из «утюгов», оказалось, что выход у него остался один. Тот самый, последний. Потому что здесь его уже ждали, и пробиться к кораблю не представлялось возможным.

Всё было рассчитано очень аккуратно. Когда из леса показались преследователи, мужчина запустил обратный отсчёт, бросил под ноги взрыватель и вступил в драку. Рияры не пользовались тяжёлым оружием, а всё остальное было неспособно пробить титанид. Всё, кроме их ручного оружия — длинных клинков сложной формы, предназначенных для ближнего боя. Это тоже была традиция: коты считали достойной победу над противником только в ближнем бою.

А Ульвар наслаждался. Он так давно уже не испытывал этого ощущения, — боя в кольце врагов, — что сейчас ему было хорошо. Со стороны это походило на танец; очень странный, сюрреалистический и будто бы рисованный. Потому что слишком легко и плавно двигался огромный человек в тяжёлой броне. Потому что слишком быстры и грациозны были не уступающие ему размерами лохматые хищные звери, пренебрегавшие одеждой, и носившие только подобие разгрузок с оружием и прочими полезными приспособлениями.

У этого танца был свой ритм. Ритм, который стучал в голове чёрного трибуна; обратный отсчёт до взрыва. Мужчина двигался так, чтобы не отходить от точки расположения не замеченного риярами взрывного устройства, но так, чтобы между ним и детонатором находились зрители и один из противников. Он не боялся смерти, но предпочитал максимизировать собственные шансы на выживание.

Рияры нападали тройками, чтобы не мешать друг другу. Им тоже нравилось происходящее. И как бы ни был хорош сын Тора, он не мог держаться против такого количества врагов вечно. Несколько мёртвых мохнатых тел лежали у его ног, когда один из клинков вошёл в сочленение двух сегментов брони на плече.

Но всё это уже не имело смысла. Потому что обратный отсчёт дошёл до нуля.

Симаргл утверждал (так, собственно, думали все уроженцы Ирия), что нашедший свою предопределённость абсолют находил счастье. Может быть, эта мысль была ошибочна изначально: ведь счастье тоже у каждого своё, и для тех, кто именовал себя богами, высшей бедой было незнание собственной судьбы. А, может быть, сын Тора был тем самым пресловутым исключением, подтверждающим правило. Но факт оставался фактом: он совсем не чувствовал себя счастливым.

Ему было больно. Самым примитивным образом, физически; так больно, как не бывало никогда прежде. В этой боли таяла, медленно уплывая, реальность, и он уже совершенно ничего не видел и не слышал вокруг. Во всепоглощающем огне агонии растворялась сама его жизнь.

Но даже на фоне этого местного светопреставления, в грохоте судорожно колотящегося в висках пульса, сознание никак не желало его оставлять. И норманн чувствовал: всё это прекратится только со смертью. Такой близкой сейчас и такой привычно беспощадной.

Он умирал, исполняя своё предназначение, и не чувствовал никакого удовлетворения от такого исхода. Более того, ему совершенно не хотелось умирать, а вместо умиротворённого спокойствия душу чёрного трибуна грызло чувство вины и стыда.

Ульвар сын Тора очень редко давал кому-то обещания. Действительно, редко. Но если давал, то всегда выполнял. Эта установка очень крепко сидела внутри каждого абсолюта; она тоже была унаследована от неспособных на ложь богов.

Он опрометчиво поклялся пугливой девочке из прошлого вернуться за ней, но, кажется, слово своё сдержать уже не мог. И это упрямое чувство вины было единственным, что не спешило растворяться в мучительной боли. Нельзя сказать, что оно поддерживало трибуна Наказателя на краю; скорее, добавляло к мукам физическим щепоть перца в виде моральных терзаний. Но ничто не длится вечно, и сын Тора в конце концов сдался на милость победителя — чёрного беспросветного ничто.

Как бы то ни было, чёрный трибун исполнил свой долг. Циаматы усилили меры безопасности и патрули; они решили, что попытка диверсии не удалась. Но было поздно, потому что «птички» уже упорхнули.

Тем временем «Гамаюн» прорывался к Ирию. Неся потери, через активное сопротивление обороняющихся, упорно и методично. Во втором легионе хороши были не только десантники; и пилоты, и стрелки здесь были лучшими из лучших.

Но когда легион завяз в противостоянии, стянув к себе основные силы со всей системы, плотно забившись в окружение, по проторенному пути пришло подкрепление: четыре отборных когорты первого легиона ударили в тыл не успевших развернуться войск защитников.

Потом, когда неожиданное явление подкрепления внесло сумятицу в ряды защитников (легионы действовали сообща редко: их было слишком мало, чтобы распылять силы), была разыграна и главная козырная карта. Почти одновременно на поверхности Ирия прозвучало несколько взрывов, и времени собраться с силами у защитников уже не было. Оставшиеся в живых крейсера вышли на орбиту, и вниз крупным тяжёлым снегом хлынула «Белая чума».

Это было ещё одно из замечательных свойств титанидовой брони: космодесантники падали на поверхность планеты в своих собственных доспехах из самых глубин стратосферы, почти из так называемой «стратопаузы». Уничтожить разрозненные крошечные цели было гораздо сложнее, нежели крупные капсулы, несущие на борту большое количество людей.

Но деморализованные молчанием командования силы планетарной обороны уже не могли оказать существенного согласованного противодействия, и в тот момент бой был выигран. Несмотря на яростное сопротивление частей циаматов и присланного подкрепления рияров; разом обезглавленная армия была обречена.

Время тянулось мучительно медленно. В отсутствие солнца было сложно отмечать смену дня и ночи, поэтому я очень быстро потеряла счёт дням.

Несколько раз я порывалась пойти на разведку, рассмотреть повнимательней это здание, но каждый раз замирала на пороге. Из всех коридоров на меня смотрела непроглядная темнота, и стоило представить, что я вновь окажусь совсем одна в хитросплетении незнакомых проходов, слепая и беззащитная, как меня охватывал панический ужас. Нет, может быть, если бы это был единственный шанс на выживание, я бы рискнула, и наступила на горло своим страхам. Но пока у меня была еда и вода, а ещё — надежда выбраться отсюда.

В итоге единственным средством борьбы со скукой для меня стал бассейн. Благо, плечо моё чудесным образом совершенно зажило и уже не беспокоило. Я не знала, для чего этот водный резервуар предназначался изначально, как не знала, где, собственно, нахожусь; но он здорово выручал. Я всегда любила плавать, и умела это делать довольно неплохо, а сейчас у меня появилось ощущение, что такими темпами я скоро обзаведусь жабрами. Или склею ласты.

Ещё мелочно радовало наличие «удобств»; в этом качестве подошёл небольшой ручеёк, в который собиралась выплеснувшаяся из фонтана вода, убегавший в небольшую дыру в полу. В сложившихся обстоятельствах я была готова спокойно пережить и традиционные женские «неприятности», но, похоже, одно из пророчеств инопланетного бога всё-таки сбылось.

Несколько раз на границе восприятия мелькал собакоголовый абориген, но навязываться мне не пытался. Видимо, просто проверял, не попыталась ли я свести счёты с жизнью. И эта его ненавязчивость очень радовала. С каждой прожитой минутой, прошедшей с момента ухода Ульвара сына Тора, моё отвращение и неприязнь к этим «богам» только росли.

Какое-то время продолжалось это отупляющее существование. Я плавала до тех пор, пока не могла уже шевельнуть рукой, вылезала на берег и лежала на полу, пытаясь заснуть. Пела всё, что взбредало в голову, говорила сама с собой, пыталась сочинять стихи, чтобы тут же их забыть. Один раз попыталась играть сама с собой в города, но только расстроилась, вспомнив, что ни одного из этих городов на карте мира больше нет.

Удивительно, но я не могла даже заплакать или разозлиться. Мне просто было скучно и противно, как в театре на неинтересной премьере. Вроде и смотреть тошно, и уходить невежливо.

Закончилось всё в тот момент, когда я, вылезая из бассейна, уткнулась взглядом в ботинки хорошо знакомой белой брони. Но обрадоваться не успела: стремительно подняв взгляд, обнаружила совершенно незнакомое смуглое лицо молодого черноволосого мужчины.

— Здравствуйте, Ольга; вас ведь, кажется, так зовут? — с мягкой улыбкой поздоровался он. — А я пришёл за вами. Пока идут бои, но уже ясно, что мы победили. И меня попросили о вас позаботиться.

— Здравствуйте, — согласно кивнула я. Цеплялась за бортик и снизу вверх разглядывала незнакомца, не спеша выбираться из воды. — Кто попросил? — с надеждой уточнила я.

— Высшие силы, — белозубо улыбнулся он. — Пойдёмте, неужели вам не надоело тут за столько времени?

— А где кириос чёрный трибун? — к месту вспомнила формулу вежливости я. Почему-то показалось неуместным спрашивать о полубоге по имени. Равно как и рассказывать всем подряд о причинах и последствиях исчезновения моего страха перед этим человеком.

— Сын Тора пропал без вести, — спокойно ответил темноволосый. — Скорее всего, он погиб, — с той же невозмутимой прямолинейностью продолжил он. — Но это достойная смерть, особенно для норманна; они верят, что смерть в бою наиболее почётна. Пойдёмте, Ольга, вам не следует больше здесь задерживаться, — и он, присев на корточки, протянул мне руку. Опомнившись, я приняла помощь, и на мгновение почувствовала себя морковкой: в сравнительно невысоком брюнете оказалось неожиданно много силы. Как только плечо мне повторно не выдернул, удивительно.

— Но кириос чёрный трибун обещал вернуться за мной, — хмуро возразила я, поднимая с пола свой комбинезон и обнимая его обеими руками. Стоя в обнажённом виде перед этим пришельцем, я чувствовала не смущение и даже не неловкость. Это было скорее опасение; мне чудилась исходящая от мужчины опасность, и хотелось не прикрыться, а защититься. И чего я точно не хотела, так это идти с ним куда-то. Такой, пожалуй, заведёт! — Я могу ещё подождать.

— Кириа, чёрный трибун погиб, — всё с той же спокойной ласковой улыбкой продолжил увещевания мужчина.

— И всё-таки…

— Кириа, не заставляйте меня применять силу, — выражение лица не изменилось ни на йоту, ни один мускул не дрогнул.

Я вздохнула, принимая поражение, и начала одеваться. Спорить в самом деле было глупо; мужчина явно был настроен решительно, а противопоставить ему мне было нечего. Разве что попытаться воспользоваться оружием. Но, во-первых, как-то это слишком: пытаться пристрелить человека, который пришёл тебя спасти. А, во-вторых, я интуитивно догадывалась, что выстрелить не успею. Да и то, он — явно опытный боец, а я это оружие впервые в жизни вижу.

Я даже не стала тянуть время. Какой в этом смысл? Две минуты ничего не решат, а испытывать терпение мужчины не хотелось.

Как же это ужасно, ничего не решать. Да, пусть говорят, что наши поступки ничего не определяют, что человек предполагает, а располагает Провидение. Но даже в таком случае есть хотя бы иллюзия выбора. Кроме того, я никогда не была фаталисткой.

Сейчас же меня совсем никто ни о чём не спрашивал. Я была табуреткой, которую переставляют с места на место по мере надобности, и даже малейшего шанса что-то изменить пока не было. Одному оставалось радоваться: что переставляют аккуратно, а не швыряют пинками.

Так и не представившийся мужчина дождался, пока я оденусь. Проигнорировал сунутый в карман пистолет; кажется, наличие у меня оружия его совсем не смущало. Оно и понятно: что я буду делать, даже если удастся этого человека убить? Куда я пойду? Буду сидеть здесь и ждать Ульвара? А сможет ли он за мной вернуться?

Я не верила, что он умер. Вот просто не верила, и всё. Невежливый незнакомец мог сколько угодно в красках расписывать мне, насколько мало осталось от грозного чёрного трибуна, но я в это не поверила бы всё равно. Наверное, нашла бы возможность не поверить, даже увидев мёртвого полубога собственными глазами.

За то время, что я провела здесь в одиночестве, я так и эдак тасовала собственные мысли, перекладывая их, разглядывая, и пытаясь решить: что для меня, всё-таки, значит этот огромный викинг? Собственные мысли про страхи, равно как и рассуждения о смерти от строго определённой руки, даже мне самой уже казались глупыми. Но как всё обстоит на самом деле, я понять не могла.

Я опять вспоминала пресловутый «стокгольмский синдром» и понимала, что — нет, это не оно. Не было во мне к этому человеку любви. Разве что признательность за то, что не бросил, довёл до безопасного места, и даже по-своему заботился. Да и не был он, прямо скажем, моим мучителем. Строго говоря, зло он мне причинил только один раз, в самую первую встречу, а дальше вёл себя даже почти корректно (со скидкой на характер и обстоятельства).

Я совсем не хотела провести с ним остаток жизни и совместно растить детей. Более того, подобная перспектива заставляла меня содрогаться от ужаса: в сыне Тора всё для меня было слишком. Слишком многое нас разделяло, слишком грубым и прямым он был, слишком безразличным и спокойным. Он мог стать хорошим боевым товарищем, но не человеком, с которым можно жить. Я всегда любила весёлых, лёгких и заботливых, «уютных» мужчин, остальное для меня было второстепенно. А Ульвар… Нет, до такой степени он бы не смог измениться, даже если бы очень постарался.

Мне невероятно важно было знать, что этот человек просто где-то есть. Мысль о том, что сын Тора жив, была для меня… сродни мысли о том, что завтра снова взойдёт солнце. Почему существование моего мира оказалось так прочно завязано на жизни чужого, и, пожалуй, совсем ненужного мне человека? Я не имела ни малейшего понятия. Может быть, дело было в той самой предопределённости, о которой говорил Симаргл? Да нет же, согласно ей он как раз должен был умереть. Так, может быть, именно потому мне было так важно, чтобы он жил? Как доказательство отсутствия той самой предопределённости.

В общем, я ужасно устала от этих рассуждений и начала просто ждать. И верить. Настолько прочно убедив себя в собственной вере, что отказаться от неё было не так-то просто.

Но к лучшему, что меня всё-таки увели из этого опостылевшего пустого пространства. Скучать я буду, пожалуй, только по бассейну, и то нескоро.

Незнакомец молча перехватил моё запястье и повёл к выходу. Отдать ему должное, держал довольно аккуратно, и не волок, а именно вёл, подстраиваясь под мой более короткий шаг. В этот раз коридоры проскочили стремительно, а на выходе я почувствовала не страх, а облегчение оттого, что это неприятное непонятное место осталось позади.

Снаружи, почти возле самого входа, нас ожидал небольшой корабль, напоминающий формой упавшую запятую. Или головастика. Ртутно-серебристый блестящий корпус на вид казался совершенно монолитным и отражал, причудливо искажая, окружающий мир. Великолепные статуи, закатно розовеющее небо, брусчатку под ногами, зелень многочисленных растений и нас двоих.

Я не помнила, как выглядел корабль, на котором я попала на эту планету; мне в тот момент было как-то не до разглядывания, — я, не оборачиваясь, бежала за чёрным трибуном. Но внутри оказалось очень похоже: те же два кресла, те же огоньки, тот же тамбур-шлюз и тот же обзорный экран.

Пожелавший остаться неизвестным конвоир помог мне пристегнуться, сам устроился поудобней, и летательный аппарат зябко вздрогнул, отрываясь от поверхности планеты.

«Прощай, Ирий. Надеюсь, мы никогда больше не увидимся», — думала я, разглядывая зелёный горизонт. Здесь даже небо было зелёного цвета, и тем самым вызывало лишь отвращение.

Перегрузок не было совершенно. По ощущениям мы стояли на месте, а если верить экрану — довольно быстро поднимались вверх. Сначала просто удалялась земля, потом мы проскочили тонкую плёнку редких облаков и вырвались в бездонное зелёное небо. А потом вверху начала проступать чернота с мелкими искрами видных даже при свете солнца звёзд; мы поднимались в верхние слои атмосферы. И это было красиво, даже несмотря на неправильный цвет неба.

Подъём прекратился, сменился скольжением в неуловимо-прозрачной дымке между бездонной чернотой космоса и зелёным телом чужой планеты. Некоторое время мы просто летели, пока слева не показалось нечто огромное и непонятное; из-за его края прямо в глаза било солнце, и различить очертания объекта у меня не получалось. Но пилот заложил крутой вираж, и горизонт на мгновение опрокинулся набок. Я от неожиданности рефлекторно вцепилась в подлокотники, хотя изменившаяся картина мира никак не повлияла на гравитацию.

От странного угла обзора начала, было, кружиться голова, но очень быстро горизонт вернулся на своё место. Точнее, он просто исчез, сменившись тем самым огромным объектом непонятных очертаний. Наверное, это был большой космический корабль; во всяком случае, летели мы именно к нему, прямо в зияющую тёмную дыру овальной формы.

Темнота, затягивающая проём, оказалась похожа на какую-то непонятную мембрану, не пропускающую свет. Внутри, отгороженный ей, как плёнкой, находился… наверное, всё-таки ангар. Просторное полупустое помещение, в котором вправо и влево тянулись ряды таких же «запятых», как наш летательный аппарат.

Это был первый раз, когда я перемещалась по кораблю во вменяемом состоянии. Поэтому, несмотря на неумолимый буксир, волокущий меня куда-то в неведомые дали, всё равно с любопытством озиралась по сторонам. Впрочем, смотреть было особо не на что: однообразные безликие светло-серые коридоры с тёмным покрытием на полу и порой попадающимися на стенах иероглифами разных цветов. И люди. Огромное множество совершенно разных и в то же время пугающе одинаковых людей.

Пугала эта похожесть по нескольким причинам. Во-первых, лица; разные, да, но при этом я не заметила ни одного отталкивающего, неприятного лица. Были просто приятные. Были симпатичные. Были откровенно красивые, и их было много. Может, у них тут, как в Спарте, некрасивых мальчиков при рождении тоже куда-нибудь сбрасывают?

Во-вторых, все они без исключения были высокого роста. То есть, метр восемьдесят — это минимум, причём редко встречающийся минимум; таким ростом отличался только мой провожатый да буквально пара встреченных мужчин в серых комбинезонах, похожих на мой.

А, в-третьих, они так на меня смотрели… Нет, всё было исключительно прилично. Они просто вели себя также, как тот десантник, Олег Лиходеев. Здоровались с моим спутником, но при этом не сводили с меня восторженных взглядов. Причём каких-то совершенно нечеловечески восторженных; это была реакция не на женщину, даже на очень красивую, а на сошедшее на землю божество. Причём не их местное, которое на самом деле является пришельцем с другой планеты, а то самое, которое создало вселенную.

Поэтому к концу пути я уже, вовсе не оглядываясь, неотрывно пялилась под ноги, про себя отчаянно мечтая наконец-то добраться до цели пути, какова бы она ни была.

И почти обрадовалась, когда мы вышли к знакомому фонтану, а потом через белый коридор попали в знакомую камеру. Конвоир пропустил меня внутрь и вышел, не прощаясь, а я с облегчением опустилась на растущую из стены койку.

Было такое ощущение, что я после долгого сложного пути вернулась домой. Страшно подумать, до чего докатилась: отдельную камеру в исследовательской лаборатории воспринимаю как дом. А уж что будет дальше, думать не хотелось совсем…

Долго унывать мне не дали. Дверь открылась, и на пороге появился улыбающийся Кичи Зелёное Перо.

— Здравствуй, Оля. Рад, что ты жива.

— Да, меня тоже этот факт успокаивает, — хмыкнула я. — А почему меня опять привезли сюда? — уточнила я, наблюдая, как одна из стен уползает в пол, расширяя мой ареал обитания. — Вроде же куда-то собирались отправить.

— Ну, сейчас немного не до того, — несколько смущённо признался Кичи. — Боевая операция ещё не закончена, да и везти тебя некому. До Терры сейчас далеко, и ни один из кораблей туда не собирается. Так что придётся тебе поскучать с нами. Как ты себя чувствуешь? — участливо осведомился он, присаживаясь рядом со мной.

— Сносно, — я пожала плечами. — Очень хочется помыться, наконец, с мылом и переодеться. А ещё заняться хоть чем-то полезным. Я думала, совсем рехнусь там от скуки.

— От скуки? — озадаченно вскинул брови мужчина. — Вот уж чего не ожидал.

— Ну, сначала мы шли, потом кириос чёрный трибун оставил меня в каком-то пустом здании, сообщив, что там безопасно, а сам отправился воевать, — вкратце пояснила я.

Опять поймала себя на мысли, что совсем не хочу, чтобы кто-то знал подробности нашего путешествия, и было в этом нежелании что-то суеверно-потустороннее. Как будто если я скажу, то сглажу всё и сразу. И себя, и его, и едва ли не весь мир.

Понятное дело, скоро тайное станет явным, тем более что, похоже, я действительно беременна. Но скоро — это не прямо сейчас.

— Всё с тобой ясно, — сочувственно улыбнулся Кичи. — Я постараюсь придумать тебе развлечение. Может, ты сама что-нибудь предложишь?

— Ну, я же не знаю, что у вас есть из того, что я умею делать, — хмыкнула я. — Что-нибудь для рисования, например. Или, может быть, много тонких красивых ненужных верёвочек? Или не очень красивых, главное, тонких, в пару миллиметров.

— Хорошо, — кивнул Кичи, поднимаясь. — Я что-нибудь поищу, заодно принесу тебе новую одежду. А ты пока можешь помыться с дороги, — он широким жестом указал на угол, в котором образовался небольшой плотный водопад. — Мыла нет, но там специальное излучение, и вода сама отчищает, — напутствовал он и вышел.

Я извлекла из карманов своё небогатое имущество — пистолет да короткая обойма пищевых концентратов, — и с наслаждением принялась раздеваться. Какое удовольствие было стянуть опостылевший комбинезон, разломать хрупкую скорлупку заменившего мне обувь бинта на ногах и расплести косу, — не передать словами!

Полоскалась я долго и с большим удовольствием. Потому что бассейн бассейном, но ощущения чистоты от него не было; а здесь я ощущала себя практически рождающейся заново.

Когда я вышла из водопада и он за моей спиной буквально за считанные секунды осел, на кровати уже лежала хорошо знакомая рубашка. Комбинезона и пистолета (что не удивительно) не было, а вот концентраты мне почему-то оставили. А ещё на койке лежал моток непонятной мягкой белоснежной верёвки (откуда только взяли) и небольшой ножик. Видимо, приспособлений для рисования мужчина не нашёл. Ну и ладно, макраме — это гораздо лучше, чем ничегонеделание.

В итоге день мой прошёл за плетением. Верёвки было много, свободного времени — ещё больше, и начала я городить большую-пребольшую и простую-препростую шаль. Чувствовала себя при этом весьма умиротворённым и довольным жизнью пауком. Как же здорово занять себя хоть чем-то!

Пообщаться со мной и провести пару экспериментов никто не жаждал, только один раз из стены, напугав меня до чёртиков, выскочила порция еды. В конечном итоге меня сморил сон, и я, бесцеремонно скинув рукоделие на пол, свернулась клубочком под одеялом, сжимая в руке цепочку таблеток пищевых концентратов как чётки. Почему-то к этим маленьким похожим на пульки бусинкам я прониклась глубочайшей нежностью. Было в них что-то… жизнеутверждающее.

С моим пробуждением ничего не изменилось. Через некоторое время только зашёл Кичи с какой-то штукой, похожей одновременно на картину в раме и современный мне электронный планшетный компьютер. Приспособление оказалось голографическим проектором и использовалось обычно для работы с трёхмерными картами, но для обыкновенного человеческого рисования тоже вполне подходило. Я клятвенно пообещала ничего не сломать, и весь день осваивала новое развлечение.

Рисовать я умела. Не гениально, не претендуя на звание художника; но художественную школу в детстве закончила, и дело это искренне любила.

Необычная игрушка всерьёз увлекла и заставила на какое-то время забыть о всех проблемах и неурядицах. Трёхмерное рисование оказалось вещью сложной, но интересной. С управлением разобралась быстро, а вот с результатом было уже сложнее, я всё-таки больше по плоским фигурам. По старой памяти начала с вазы, и получилось вполне сносно. Хоть и кривовато, но узнаваемо!

Так мои дни и продолжались. Рисовала, спала, ела, плела шаль. Навещать меня никто не торопился; в свой единственный визит Зелёное Перо показался мне усталым и издёрганным. Видимо, у них действительно были какие-то проблемы; я в этом совсем ничего не понимала, забрали — и ладно.

Шаль была готова, и я, завернувшись в неё и уже почти рефлекторным жестом перебирая ленту с концентратами, сидела в углу на койке, задумчиво созерцая своё творение. Над планшетом медленно вращалась синяя роза, а я пыталась понять, почему она кажется мне перекошенной.

Отвлекая меня от этого высокоинтеллектуального занятия, открылась дверь. Внутрь расслабленной походкой дворового хулигана вошёл довольно молодой мужчина невысокого (по местным меркам) роста и с весёлой ухмылкой оглядел место моего заточения. Я на всякий случай поудобнее закуталась в шаль, вцепившись в свои чётки.

— А ничего у тебя тут. Уютненько. И, главное, тихо. В соседи что ли попроситься? — весело хмыкнул он.

В военной форме белого цвета он смотрелся очень странно. Ярко-рыжий, с торчащими вихрами, в кителе нараспашку, он сильнее всего напоминал шпану послевоенных времён в форме с чужого плеча. Правда, умом я понимала, что вряд ли он относился именно к этому типу людей: не то место, не тот мир. Но справиться со стереотипами оказалось очень трудно.

— Зачем? — настороженно спросила я.

— Да хоть отдохну немного, — жизнерадостно рассмеялся он. — Интересное применение галапроектора, — фыркнул мужчина, кивнув на моё творчество. — Надо попробовать.

— А вы так, поболтать, или по делу? — не слишком вежливо поинтересовалась я. Тип был очень непонятный, совсем не похожий на всех остальных, кого я здесь успела встретить.

— Да я вообще познакомиться зашёл, пока минутка свободная выдалась, — он, аккуратно отодвинув планшет, плюхнулся на противоположном конце койки. — А то ты тут давно, мне столько уже всякого порассказали, а я всё никак не мог выбраться, своими глазами глянуть. Кеган. Можно просто Кег. Кажется, так раньше называли бочку для пива, — белозубо улыбнулся он.

— Ольга. Можно просто Оля, — кивнула я.

Всё-таки, какой странный тип.

— Но как ты здесь, кроме шуток? А то тебя даже головастики забросили, — сочувственно хмыкнул он.

— Немного больше определённости в будущем, и я была бы счастлива, — чувствуя себя сапёром, неуверенно улыбнулась я.

— Да. Уверенность в будущем — это нынче роскошь, — задумчиво хмыкнул он. — Ну, не унывай, тобой наше Велчество заинтересовалось. Оно у нас в принципе очень любопытное, так что ничего особо страшного тебе не грозит, а вот приятное — может.

— Спасибо за поддержку, — вздохнула я в ответ. — А вас никто не потеряет?

— Что, уже надоел? — хмыкнул он. — Да ты не бойся, я не опасный.

— Я не боюсь, я разумно опасаюсь, — честно ответила я. Он опять рассмеялся.

— А ты правда забавная. И всё-таки, тебе что-нибудь надо?

— Да вроде меня тут всем обеспечивают, — пожала плечами я. — А тихий домик в деревне мне вряд ли кто-нибудь сейчас подарит, и одежда моего размера у вас вряд ли есть.

— Это точно, — с улыбкой кивнул он. — Кстати, не к ночи будь помянута, сейчас к нам присоединится Величество собственной персоной, а то в прошлый раз разговора не получилось. Ты, пожалуйста, не «вашествуй» ей; мы же помним, чем это в прошлый раз закончилось, да?

— Постараюсь, — окончательно деморализованная, я поплотнее вжалась в угол.

Будто за дверью специально дожидались именно этой команды, она открылась, пропуская внутрь ту самую женщину, которую я в прошлый раз так и не смогла рассмотреть.

Беременность (судя по виду, до родов оставалось совсем немного времени) несколько испортила её, но было видно, что она всё-таки очень красива. Невысокая, с гордо посаженной головой и безупречной (даже несмотря на внушительный живот) осанкой, она тем не менее не слишком-то походила на правительницу всего человечества.

— Привет, — улыбнулась женщина, вплывая внутрь и тоже с любопытством озираясь. — Какая прелесть, — она кивнула на мою розу.

— Присаживайтесь, прекраснейшая, — несколько шутовски раскланявшись, подскочил с места Кеган. Императрица улыбнулась, кивком поблагодарила и присела.

— Я, в общем, чего пришла-то, — с иронией начала разговор женщина (интересно, она тут во плоти, или всё-таки нет?). — Очень мне…

Но договорить ей не дали. Вновь открылась дверь, впуская ещё одного гостя. Долгожданного, что уж там, в отличие от всех прочих.

Чёрный трибун выглядел… хреново. То есть даже не «плохо», а именно так, если не сказать грубее. Одет он был в подобную моей робу и такие же белые свободные штаны, на ногах — нечто среднее между носками и бахилами; только ему всё это было впору. Правая рука находилась на перевязи под робой, почти всю кожу покрывали жутковатые красно-белые разводы и пятна, делающие мужчину похожим на свежего покойника. Он еле переставлял ноги, тяжело волоча их по полу, и с трудом цеплялся здоровой рукой за стену. Глаза полубога имели жутковатый красный оттенок, а по кругу были очерчены глубокими тенями, как у больного с сердечной патологией.

Но самое главное, он был жив. Жив! И, значит, всё-таки ошиблись местные боги!

— Во имя богов, ты-то чего приполз?! — праведно возмутился Кег. — Или отлегло уже?

— В самом деле, — нахмурившись, проговорила Её Величество. — Кириос Зелёное Перо мне очень много что высказал о тебе за время нашего разговора.

— Вам ещё постеснялся, — насмешливо фыркнул рыжий.

— Го… лову. Оторву, — с огромным трудом проговорил сын Тора; медленно, с запинками, растягивая гласные, как будто его совсем не слушался язык.

— Ты ходишь еле-еле, — неодобрительно поморщилась Императрица. — Ох уж мне эти мужчины! Почему надо героически превозмогать всё на свете и нарушать предписанный режим, вместо того чтобы дождаться относительного выздоровления?

— И девушек пугать, — вставил с ухмылкой Кегар, косясь на меня.

Я, не отрывая взгляда от нового гостя, слушала все их переговоры отстранённо, не вдаваясь в подробности; но эта фраза меня неожиданно отрезвила. Я поднялась с койки, одной рукой машинально придерживая края шали, а второй судорожно сжимая свои импровизированные чётки, и неуверенно двинулась к замершему в дверном проёме мужчине. Эти несчастные два метра под испуганный стук сердца в ушах, — единственный оставшийся в окружающем мире звук, — показались мне бесконечными.

Осторожно, неуверенно протянула руку, боясь, что сейчас она провалится сквозь возникший в дверях образ, и я проснусь в холодном поту. На пару мгновений замешкалась, борясь со страхом, а потом всё-таки рискнула. И пальцы подтвердили то, что видели глаза: под рукой была плотная ткань робы, под которой — вполне материальное тело.

Судорожно выдохнув «я знала!», я качнулась вперёд, обеими руками обнимая мужчину чуть повыше талии, и молча уткнулась лицом куда-то в его рубашку. Молча, потому что чувствовала: если хоть что-то сейчас попытаюсь сказать, точно разрыдаюсь.

И в тот момент мне было плевать на присутствие посторонних и все мои конспираторские планы. Я по жизни всегда была очень падкой на тактильные контакты; обнималась с подружками при встрече, да вообще пыталась лишний раз пощупать собеседника. Некоторых это раздражает, поэтому я обычно старалась следить за своей жестикуляцией. Но сейчас удержаться было решительно невозможно: рукам своим я верила гораздо больше, чем глазам.

Удивительно, но отпихивать меня не стали. Наоборот, я почувствовала, как мне на шею и затылок легла огромная лапища, а на плечо навалилась тяжесть предплечья мужчины. Кажется, ему трудно было держать руку на весу.

— Изви… ниться. До-олжен. Был, — так же медленно, с трудом, растягивая и разрывая слова, проговорил он. — Обещ… ал. Не смог. Про-ос… ти.

Я только судорожно вздохнула, крепче сжимая объятья. Кажется, я была опасно близка к слезам и без попыток что-то ответить.

Я чувствовала себя настолько лёгкой, будто вдруг пропала гравитация. Собакоголовый мутант ошибся, и, значит, они всё-таки не боги. И предопределённости никакой нет, и пусть они себе её куда-нибудь засунут вместе со всеми своими планами!

— М-да, — прозвучал за спиной насмешливый голос. — Насколько удачно я всё-таки выбрал момент. Теперь смогу честно рассказывать своим внукам, что Бич Терры умеет извиняться, и вообще ничто человеческое ему, оказывается, не чуждо. Но это, скажу я вам, всё-таки несправедливо! Я тут с трудом выкраиваю час времени, чтобы морально поддержать несчастную девочку, героически выдержавшую две недели один на один с моим страшным чёрным трибуном, а оказывается, девочке не поддержка нужна, а новости!

— Не. До. Живёшь. До. Детей.

— Хватит, — строго оборвала мужчин Императрица. — Ульвар, присядь, пожалуйста. И ты, Ольга, тоже. Я хочу услышать ответ на несколько своих вопросов.

— Вы думаете, он при вас будет сидеть? — с иронией поинтересовался Кег.

— Да я всё это время сижу, — отмахнулась женщина. — Это вообще-то проекция, если ты не забыл.

Я, наконец, достаточно взяла себя в руки, чтобы без риска опозориться потоком слёз отстраниться от мужчины, и отошла к койке, снова вцепившись в свой «амулет».

На смену лёгкости и облегчению пришла неловкость: я не имела понятия, как теперь следует вести себя с Ульваром сыном Тора. Я даже не понимала, чего именно мне хотелось в этом самом общении, поэтому малодушно решила просто его минимизировать. Тем более, что вряд ли, вот так высказавшись, он сам пожелает продолжить близкое знакомство. Кажется, невыполненное обещание мужчину всерьёз тяготило, как меня — его предполагаемая смерть. А теперь мы избавили друг друга от тяжёлой ноши, и можно было спокойно жить дальше. Хотя бы некоторое время.

О ещё одной немаловажной проблеме, касающейся собственного здоровья, я вообще боялась думать. Потому что эти мысли грозили мне истерикой, бездной уныния и стыда.

Но начать допрос Императрица не успела. В дверном проёме, который только-только освободил пытающийся осторожно добраться до койки абсолют, появился взъерошенный и крайне раздражённый Кичи Зелёное Перо.

— Ага, — решительно кивнул он, созерцая нашу компанию. — Вот ты где. Ульвар, я тебе что говорил? — ворчливо проговорил он. — Я на тебя не для того столько бесценного времени потратил, чтобы ты сам себя угробил при первой возможности. Ну-ка, ползком марш в палату! Герой боевика, — процедил он.

И — вот же чудо! — сын Тора недовольно скривился, но без возражений позволил индейцу себя утащить.

— Чудеса, — хмыкнул, повторяя мои мысли, Кег. — Извиняется, доктора слушается… Может, он действительно потихоньку превращается в нормального человека?

— Не обольщайся, — махнула рукой Её Величество. — Извинился он просто потому, что нам больно от невыполненных обещаний, поэтому абсолюты их почти не дают. А послушался потому, что дураком Ульвар никогда не был, и прекрасно понимает, что сейчас должен поберечься. Но моё время на исходе. Ольга, расскажи, что произошло?

— Мы куда-то летели, — осторожно начала я. — Потом вдруг вокруг начали возникать чужие корабли, и кириос чёрный трибун… кажется, это называется «прыжок», да? В общем, мы переместились. Выпали в самой атмосфере этой планеты. Кстати, а можно узнать, как мы так быстро туда попали? Вроде бы остальные летели значительно дольше.

— Со случайными векторами всегда так, — неожиданно серьёзно пояснил Кегран. — На то они и случайные. Можно перепрыгнуть через половину Галактики, но вряд ли при этом удастся выжить.

— Спасибо. Так вот, мы упали довольно удачно, в лесу, и долго шли. Кириос чёрный трибун за это время неоднократно спас мне жизнь, — честно сообщила я. — Потом мы пришли в какой-то странный город с пирамидами. Там было очень большое похожее на дворец здание, мы прошли внутрь, остановились в большом зале с бассейном. Там появилось странное существо; оно называло себя Симарглом и утверждало, что всё это — предопределённость Ульвара, и что всё идёт правильно. А утром, когда кириос чёрный трибун ушёл, этот собакоголовый опять явился и сообщил мне, чтобы я не волновалась, что нашедший свою предопределённость абсолют не способен от неё отказаться, а чёрный трибун ушёл, чтобы умереть, но меня заберут и без него. Собственно, вся история.

— Чую я, что-то ты недоговариваешь, — медленно качнула головой Императрица. — Но да ладно, у меня уже нет на это времени. А Ульвар, стало быть, сумел переступить через предначертанную смерть? — идеально очерченные губы сложились в очень довольную, какую-то предвкушающую улыбку. — Это радует. Я к тебе обязательно загляну ещё, очень хочется узнать что-нибудь о твоём времени со слов свидетеля, — сообщила она и исчезла. На край кровати рядом со мной медленно опустился небольшой резной диск.

— М-да, — проговорил Кегар, поднимая странный приборчик и присаживаясь на освободившееся место. — Я, конечно, всегда знал, что он крут, но чтобы настолько?

— А почему он сейчас… вот такой? — рискнула спросить я.

— Да его в таком виде притащили, — мужчина недовольно поморщился. — Вообще удивительно, что это было всё ещё живо. Пережить такой взрыв почти под ногами, это, скажу я тебе, вообще-то чудо. Даже для абсолюта. Даже для этого конкретного абсолюта. Ожоги, переломы, позвоночник вообще в труху, тяжелейшая травма головы, — он потому так и говорит. Речевой центр среди прочего здорово повредило, поначалу вообще не мог. Да восстановится, куда денется! У нас либо мёртвый, либо здоровый, третьего не дано, — рассмеялся он.

— А откуда ты всё это знаешь?

— Работа такая, всё знать про своих бойцов. А уж про старших офицеров — особенно, — хмыкнул рыжий. — Я им заместо мамки и тятьки.

Кег ещё некоторое время развлекал меня пространными разговорами ни о чём, после чего ушёл. И я, честно говоря, испытала настоящее облегчение: оказывается, за время своего заточения я успела отвыкнуть от общения. Или просто рыжий был настолько утомительным собеседником?

Оставшись в тишине, я задумалась. Про Ульвара думать не хотелось совершенно: было элементарно страшно это делать, да и мало ли, до чего бы я додумалась. Поэтому я задумалась о богах, Императрице и странном рыжем типе.

С последним было проще всего. Кажется, я поняла, кто он такой. Ну, то есть, не до конца, но примерно: какой-то очень выскоий чин, старше сына Тора по званию, и явно хорошо знакомый с Её Величеством. Наверное, что-то вроде генерала. Наверное, ко мне он пришёл именно в качестве сопровождения для Императрицы, вряд ли его привело простое любопытство.

Об Императрице думалось с трудом. Я никак не могла принять мысль, что она может быть вот такой деловито-спокойной и даже немного озорной. Вообще она показалась мне очень весёлой и непоседливой по характеру, и в других обстоятельствах мы могли бы подружиться. Однако я в страшных снах не могла представить себя с ней на короткой ноге. Проскальзывало что-то эдакое в мимике, взгляде, жестах; что-то, от чего делалось почти жутко. Да и не удивительно: чтобы править, нужна железная воля и характер, которые, кажется, у этой женщины в наличии, просто она не всегда находит нужным их демонстрировать. Может, не хотела вот так с ходу меня пугать? Оставалось только уподобиться Шахерезаде с её сказками и понадеяться, что Её Величеству действительно любопытно, и она не сдаст меня в утиль, когда любопытство будет удовлетворено.

С богами всё было вовсе грустно и тревожно. Я почему-то боялась их мести, хотя никак не могла объяснить себе, за что. Ни с кем не спорила, ни с кем не ругалась, ничего плохого не делала, вела себя послушной приличной девочкой. Найти бы где-нибудь место, в которое эти существа не имеют доступа, и спрятаться бы там…

В общем, с такими тяжёлыми нервными мыслями я улеглась спать. На творчество после всех переживаний не тянуло.

А утром всё вернулось в прежнее русло. Некоторое время я ещё дёргалась и вздрагивала, но постепенно успокоилась и взяла себя в руки. Добрый Кичи принёс мне ещё несколько мотков этой чудесной верёвки (не знаю уж, откуда он её взял), и я предпочла занять голову и руки именно ей.

По моему субъективному времени прошла ещё неделя (я ещё от первого мотка верёвки отрезала кусочек, на котором завязывала узелки на каждый субъективный день своего заточения), когда наметились очередные изменения. С привычным едва уловимы шелестом открылась дверь, являя моему взгляду Ульвара сына Тора в том самом чёрном мундире, в котором он был в первую нашу встречу. Чувство дежавю заставило меня нервно вжаться в угол, где я и сидела со своим рукоделием.

— Пойдём, — мрачно буркнул мужчина, хмурясь. В его виде уже совсем ничего не напоминало о недавних событиях; разве что и без того короткие волосы сменил вовсе уж тонкий несерьёзный пушок. Я, чувствуя, как в душу заползает страх, шумно сглотнула вязкую слюну и тихо спросила:

— Что случилось?

— Вставай и пойдём, — повторил он, не меняя интонации.

Слепо шаря вокруг руками — не знаю уж, что я пыталась найти, — я медленно, по стеночке, встала. Но самостоятельно двинуться навстречу вдруг вернувшемуся жуткому чёрному трибуну так и не смогла.

Он недовольно поморщился, в один шаг оказался прямо передо мной. Огромная ладонь легла мне на горло и подбородок, заставляя вытянуться на носочках и вцепиться в неё обеими руками. Затылок и лопатки оказались прижаты к стене, и шея тут же начала затекать.

И тем не менее, несмотря на весь пронзивший меня ужас, я понимала, что держит меня Ульвар сейчас очень осторожно, не причиняя боли. Просто таким вот образом фиксирует в пространстве.

— Я — говорю, ты — выполняешь. Понятно? — почти спокойно, с лёгким оттенком не то раздражения, не то досады, проговорил он, склонившись к моему лицу. Вблизи оказалось, что оправился мужчина всё-таки не до конца; вокруг глаз всё ещё темнели пусть и потускневшие, но довольно отчётливые круги, а кожа была покрыта едва уловимыми разводами.

— Да, — с трудом выдавила я.

Он удовлетворённо кивнул; но почему-то не торопился меня отпускать, пристально разглядывая со странным выражением. Внимательно, с какой-то непонятной задумчивостью, лёгкой досадой и чем-то ещё, что я истолковать не могла.

А потом вдруг поцеловал. Спокойно и уверенно, как будто проделывал подобное каждый день на протяжении по меньшей мере года. Вдумчиво, неторопливо, обстоятельно; и я не нашла в себе сил к сопротивлению. Наоборот, с тем же спокойствием, и — что уж там! — искренним удовольствием ответила. Почему-то меня в тот момент совсем не тревожили мысли, что наша нынешняя поза не похожа на проявление искренней симпатии и нежности, и что кто-то вполне может всё это сейчас наблюдать.

Потом ладонь мужчины оставила моё горло и перебралась на затылок. Вторая же, уже совершенно по-хозяйски скользнув по груди, легла на талию. На какое-то мгновение к ней присоединилась и первая, последовало короткое ощущение полёта, и целоваться стало гораздо удобнее: сын Тора, похоже, именно для этой цели поставил меня на койку. Я уже вполне добровольно обняла мужчину за шею, и даже не растерялась, почувствовав одну его ладонь на своих бёдрах, а вторую — вновь на затылке.

Прикосновения абсолюта действовали воистину магнетически. Очень скоро я совсем перестала задумываться о посторонних вещах, полностью сосредоточившись на приятных ощущениях. А когда возбуждение почти переполнило чашу выдержки, и я начала шарить руками по груди мужчины, пытаясь нащупать и распознать на ощупь застёжку кителя, он вдруг отстранился. И выглядел при этом совершенно спокойным, смотрел на меня с совсем уж неясным выражением и лёгким прищуром. Не то оценивая, не то планируя что-то.

Пока я пыталась волевым усилием собрать себя из тёплой лужицы расплавленного воска в какое-то единое существо, сын Тора всё с той же поразительной невозмутимостью переставил меня с кровати на пол.

— Бери всё, что тебе нужно. Ты сюда больше не вернёшься, — огорошил меня чёрный трибун.

Я почувствовала себя так, будто из огня меня сунули в ледяную воду. Не вернусь? То есть — как?

Пока в голове судорожно метались мысли одна другой страшнее, руки действовали. Да, впрочем, вещей у меня было прискорбно мало: пара мотков верёвки, результаты моего рукоделия да пресловутые чётки. Галапроектор я брать не стала, мне же его никто не дарил, просто одолжили ценный прибор поиграться. Замотав макраме в шаль и стиснув в ладони бусинки пищевых концентратов, я вскинула встревоженный взгляд на невозмутимого сына Тора.

Он едва заметно кивнул, бесцеремонно ухватил меня за запястье и куда-то потащил. Неприязненно морщась — ну, не люблю я ходить босиком! — я покорно плелась следом, не делая даже попыток привлечь к себе внимание погрузившегося в мысли абсолюта.

Что это было? Что значило такое странное поведение чёрного трибуна? Что вообще происходит?

Вопросы в панике толкались в голове, и я предчувствовала, что ответы мне не понравятся. Может быть, Императрица просто передумала, и меня решили убить? А поцелуй — это было так, утешение напоследок? Или, скорее, нечто вроде прощания. Мол, нам было хорошо вместе, но сейчас пора расстаться навсегда?

Придавленная происходящим, я даже не смотрела по сторонам. И очень удивилась, когда путь наш завершился не в холодной комнате с кафельными стенами, где меня в моих мыслях уже пару раз расстреляли, а в знакомом длинном ангаре с одинаковыми серебристыми запятыми. Что, опять куда-то лететь?! В прошлый раз всё закончилось печально.

Высказывать вслух собственные опасения я не стала; в лучшем случае меня просто проигнорируют. Этот человек, похоже, к окружающим прислушивался только тогда, когда ему это было удобно.

Поднявшись по совершенно примитивной лестнице (меня это и в прошлый раз удивило) в шлюзовую камеру, мы попали в типовой крошечный салон корабля. Здесь абсолют наконец выпустил мою руку, и я, не дожидаясь поощрительного пинка устроилась, в правом кресле и пристегнулась.

— Куда мы летим? — я всё-таки рискнула отвлечь по-прежнему погружённого в собственные мысли полубога, когда окончательно поверила, что убивать меня пока не собираются.

— Домой, — коротко ответил мужчина. Я поперхнулась воздухом, нервно вцепившись в свои немногочисленные вещи.

Как — домой? Вряд ли мы собирались лететь лично к сыну Тора в гости; надо думать, он имел в виду более глобальные понятия, то есть… В самом деле на Землю?!

Почему-то эта мысль вызвала у меня куда больше паники, чем радости. Во-первых, я опять с ужасом представила, на что стал похож мой мир, и окончательно расхотела с ним встречаться. Во-вторых, я подозревала, что встречи не будет: засунут в какой-нибудь сверхсекретный подземный бункер, и поминай как звали. Впрочем, это мало отличалось от моего прежнего бытия, но… На корабле я как-то уже привыкла. И люди там были неплохие, меня никто не обижал. Ну, почти никто; а главный обидчик никуда не делся.

— Происходит переброска сил, в последний момент выяснилось, что мы будем пролетать недалеко от Терры, — вдруг нашёл нужным пояснить мужчина, не отрывая взгляда и рук от панели управления. Пальцы его порхали неожиданно быстро и легко; каждый раз удивляюсь, как такой огромный человек может быть таким ловким. И только сейчас, разглядывая его лицо, я сообразила, что викинг где-то потерял свою татуировку с непроизносимым названием. Похоже, она восстановлению не подлежала.

Дальше я расспрашивать не рискнула; викинг напряжённо хмурился и шевелил губами, будто не то что-то вспоминал, не то считал. Потом к горлу на несколько мгновений подкатила невесомость, и я почувствовала, что приподнимаюсь над креслом.

Длилось это ощущение недолго, потом вес вернулся, уронив обратно в кресло (благо, невысоко), а по обзорному экрану рассыпались горсти звёзд. Широкой светлой полосой прямо поперёк экрана тянулся, надо полагать, Млечный Путь.

Ульвар что-то одобрительно хмыкнул себе под нос и продолжил тыкать в кнопки и сенсоры. В какой-то момент огоньки звёзд вдруг одновременно мигнули, вспыхнули ярче и исчезли.

— Удачно вышли, — разминая пальцы и морщась, мужчина откинулся на спинку кресла и расстегнул свои фиксирующие ремни. — Через четыре часа будем в своей системе. Зачем тебе это? — вдруг спросил он, рывком обернувшись ко мне вполоборота.

— Что? — озадаченно уточнила я, вздрогнув от неожиданности и стремительности движения. Проследив за его взглядом, обнаружила, что заинтересовали мужчину мои «чётки». — Это? — на всякий случай переспросила я. Он кивнул. — Не знаю, — с некоторым смущением ответила, пожав плечами. — Нервы. Надо что-то теребить в руках; не ногти же грызть.

Мужчина почему-то неодобрительно скривился, и, пока я пыталась понять, что ему так не понравилось в моих действиях — не могу же я ему мешать этим, правда? — в два движения расстегнул ремни на мне. А потом, не дав опомниться, легко подхватил и перенёс к себе на колени, устраивая верхом. Я от неожиданности даже не успела начать сопротивляться. А Ульвар с той же невозмутимостью, пользуясь излишне широким воротом рубашки, спустил рукав с моего плеча, обнажив одну грудь. После чего одна рука его скользнула вверх на шею, осторожно массируя её, а вторая — на бедро, под подол.

— Что ты делаешь? — не нашла ничего умнее спросить я, машинально поддёргивая лямку. Мужчина недовольно нахмурился, отвлёкся от моей ноги, и спустил плечо обратно.

— Нам долго лететь, я хочу провести это время с пользой, — спокойно пояснил он.

— Зачем тебе это? — пробормотала я, опять поправляя плечо.

— Что — это? — усмехнулся мужчина, разглядывая меня с почти гастрономическим интересом, вновь стаскивая рубашку.

— Ну… я. Зачем ты ко мне… со мной… — замялась я, пытаясь подобрать подходящее слово — не слишком пошлое, но отражающее суть. Это оказалось удивительно трудно, потому что никаким хорошим словом назвать действия мужчины я не могла: любовью тут явно даже близко не пахло. Простое удовлетворение потребностей.

Противоестественно, но у меня совершенно не было сил сопротивляться. Как бы ни вёл себя Ульвар, что бы ни говорил и ни делал, но стоило ему ко мне вот так прикоснуться, и тело мгновенно и совершенно однозначно отзывалось. А под напором гормонов и разум уже не очень возражал…

— Потому что мне это нравится. И потому что у меня есть такая возможность, — насмешливо ухмыльнулся он. Потом взгляд полубога построжел, а пальцы сомкнулись на моём запястье: я опять потянулась поправить плечо. — Не делай этого. Иначе я её просто разорву, и от космопорта ты будешь добираться не только босой, но и голой.

От такой отповеди у меня даже в голове прояснилось, и я заёрзала, пытаясь выбраться из его рук.

— Пусти! — раздражённо прошипела я. — Ты… животное! Почему-то кроме тебя подобное и в голову не приходило, а ты… привык ко вседозволенности, пользуешься своей силой, и никто тебе слова поперёк сказать не может! — продолжала ругаться я, упираясь обеими руками в его плечи. Откуда только храбрость взялась всё это высказать!

— Да, — усмехнулся он, запуская обе руки под подол рубашки и прижимая меня к себе за бёдра. При этом лицо его оказалось как раз на уровне моей груди, чем мужчина с энтузиазмом воспользоваться. Кроме того, он решил, что держать меня достаточно и одной рукой. Пальцы же второй руки начали очень осторожно и бережно ласкать меня, отвлекая от попытки бунта. Я задохнулась — от возмущения и не только.

— Пусти! — изо всех сил упершись в плечи Ульвара, дёрнулась я.

— Хорошая попытка. Но — не верю, — довольно жмурясь, как сытый кот, проговорил он, оставляя мою грудь в покое и поднимая на меня взгляд. — Тебе тоже этого хочется. А если ты хочешь поговорить — хорошо, я тебе кое-что объясню. Ты реагируешь на меня так же, как я реагирую на тебя; а страдать и терпеть я не намерен, поэтому лучше смирись заранее. Что касается твоих иллюзий относительно благородства всех прочих, вынужден тебя разочаровать. У нас нынче самка выбирает самца, а самцам в голову не может прийти хотя бы даже намекнуть на что-то. Просто потому, что в противном случае мы бы между собой передрались. Инстинкты сейчас очень жёстко регулируются свыше, и благородство тут рядом не стояло.

— А ты, стало быть, особенный? — сквозь зубы процедила я. Вырываться больше не было ни сил, ни желания. И я уже сама, отрывисто дыша, цеплялась за его плечи, с трудом пытаясь призвать мысли к порядку; пока мужчина говорил, его пальцы убедительно доказывали мне всю безнадёжность собственных возражений.

— Не без этого, — усмехнулся он. Кажется, лекция доставляла ему удовольствие, или забавляло моё поведение. Я же совершенно не понимала, как могу вести себя подобным образом: он откровенно насмехается, а я всё это выслушиваю и… плавлюсь от его ласк. — Но, самое главное, я несколько старше их всех, и у меня мышление ещё довоенного образца, — он с несвойственной лёгкостью рассмеялся и, на мгновение прервавшись, одним движением стянул с меня рубашку. Хорошо хоть не порвал, как грозился!

— Подожди, но… — вновь почти очнулась я. Сколько там лет у них длится война? Двести пятьдесят? Сколько же ему лет?!

Правда, в этот момент, похоже, мужчине надоело разговаривать, и он рывком подался в кресле вперёд, плотнее усаживая меня к себе на колени и целуя.

Обычно чем более деятельным является по жизни человек, тем сложнее ему переносить вынужденное бездействие. Ульвар сын Тора был человеком очень деятельным, и ненавидел ожидание во всех его проявлениях.

Однако сейчас он прекрасно понимал, что от него и его мнения не зависит ровным счётом ничего, и что Кичи Зелёное Перо, буквально с того света вернувший чёрного трибуна легиона «Гамаюн», имеет полное право распоряжаться режимом дня своего непростого пациента по собственному усмотрению. Но всё равно, стоило оклематься достаточно для получения возможность к самостоятельному передвижению, он пополз — иначе это перемещение назвать было сложно — извиняться.

Правда, никакой лирической и романтической подоплёки у этого поступка не было. Её Величество была совершенно права: невыполненная клятва действительно жгла и без того здорово пострадавший мозг полубога. Может, он потому и выжил, что обещал вернуться?

Правда, о последнем обстоятельстве Ульвар не задумывался. Он вообще не имел привычки рассуждать на глупые темы из разряда «а что было бы, если бы…». Как и история, он не терпел сослагательного наклонения.

Зато он задумался о многих других вещах. Отчасти, просто потому, что заняться было больше нечем. В эти моменты Ульвар, хоть и не отдавал себе в том отчёта, очень хорошо понимал состояние несчастной гостьи из прошлого, смертельно уставшей от скуки, но не имевшей возможности её развеять.

Об Ольге он, кстати, тоже думал. Правда, вряд ли содержание и, главное, результат этих дум обрадовали бы их героиню. Отношение сына Тора к девушке можно было ёмко выразить одним словом: «Хочу!». Причём «хотение» это было не столько сродни жажде мужчины обладать понравившейся женщиной, сколько отчаянному желанию ребёнка, увидевшего в магазине игрушку, о которой он давно мечтал. Хочу, и всё. И плевать на то, что у мамы нет денег на такой подарок, и вообще игрушками забита вся комната. Повзрослеть-то сын Тора повзрослел, но, как показала практика, не до конца. И тот факт, что у «игрушки» имелось своё мнение, свои желания и даже, наверное, какие-то планы на будущее, его трогали мало. А, вернее, не трогали совсем. Более того, мысль поинтересоваться мнением Ольги на сей счёт в его голову даже не заглянула.

С другой стороны, она ведь хотела жить. Кто знает, может быть, и согласилась бы добровольно? В любом случае, всё это — пресловутое сослагательное наклонение.

Очень удачно это желание чёрного трибуна наложилось на недавние размышления на тему смены рода деятельности. Ему действительно было уже скучно просто воевать, и даже события на Ирие никак не изменили этого отношения. Нет, он ни в коем случае не боялся умереть, и желание перемен не было продиктовано желанием выжить: Ульвар не был бы собой, если бы хоть на мгновение перспектива собственной смерти заставила его задуматься хоть о чём-то. Он не желал умирать, но на смерть всегда шёл спокойно.

Главное, эта вылазка не сумела его развлечь. Слишком всё было… понятно. Просто. Ожидаемо. Не было того отчаянного восторга непредсказуемой игры со смертью; был только точный расчёт и анализ ситуации. Встреча с риярами скорее утвердила мужчину во мнении о необходимости изменений в собственной жизни, нежели позволила почувствовать к ней вкус.

Нет, сейчас его гораздо больше развлекала девочка из прошлого. Чем не повод наконец поменять работу? Так что решение для себя Ульвар принял быстро. А дальше… дальше надо было дождаться, пока организм, подстёгнутый всеми доступными лекарственными средствами, восстановится.

Такой, выздоравливающий и мающийся от безделья, Ульвар был не один. Обычно пустынный медицинский блок сейчас был заполнен почти под завязку: защитники Ирия сопротивлялись отчаянно.

«Гамаюн» понёс большие потери. И личного состава, и кораблей; примерно треть от общего числа, включая один разобранный на молекулы броненосец. Поэтому и происходила сейчас массовая передислокация военных частей, подставлять под возможный контрудар потрёпанный «Гамаюн» никто не собирался. Сначала надо было подлатать пробоины, доукомплектовать экипажи, ввести в эксплуатацию новые корабли и добавить к рядам бойцов свежего мяса. Проще говоря, второй легион уползал зализывать раны, а остальные меняли сектора патрулирования, чтобы прикрыть и его, и все остальные наиболее уязвимые точки.

Собственно, именно эта рокировка и позволила Ульвару незамедлительно воплотить своё решение в жизнь. А возражать бы ему никто не стал; даже не потому, что его боялись. Просто его выслуга лет уже превысила все возможные и не очень пределы, а обвинить этого человека в трусости никому не пришло бы в голову.

И легат легиона хоть и поворчал на тему «каких людей теряем!» и «и кого мне на твоё место поставят?», но приказ подписал, и даже скрепя сердце разрешил взять один из истребителей. В свете последствий битвы за Ирий, одним истребителем больше, одним меньше — погоды не делало.

Сборы много времени не заняли. Ульвар не был пленником, заключённым или подозрительным объектом исследования, но личных вещей у него было не намного больше, чем у Ольги. Форма да гантели — всё имущество. Книгами в этом мире уже много лет никто не пользовался, для этого у каждого была кацалиоцли, каких-то особых увлечений у мужчины не было, нежных привязанностей и склонности заполнять окружающее пространство памятными вещами — тоже. Последнее, между прочим, к счастью; чаще всего памятными вещами для сына Тора становились воинские трофеи уровня древних племён. Как то отрезанные или оторванные части тел, осколки обшивки кораблей и какие-нибудь трудно поддающиеся идентификации фрагменты с поверхности захваченных планет.

Забрать из исследовательского блока Ольгу было тем более несложно. Сложнее было сделать это быстро и не отвлекаясь на всяческие приятные мелочи. В итоге получилось, но только отчасти.

А для «приятных мелочей» нужно было только немного подождать.

Ульвар сказал женщине правду: её присутствие действительно будило в нём совершенно определённые желания. Сложно сказать, виной тому была загадочная «предопределённость», или банальные годы воздержания, но сын Тора в любом случае не собирался себя ограничивать. Ольга вызывала к жизни почти забытые ощущения, забавляла и — странно — совсем не раздражала. Даже её робкая и неубедительная попытка сопротивления доставила совершенно непонятное удовольствие.

А ещё ему очень нравилось за ней наблюдать вот в такие моменты. Как от прерывистого дыхания часто вздымается красивая полная грудь; как женщина нервно кусает губы, будто пытаясь таким образом сдержать рвущиеся с них тихие стоны удовольствия. Как отчаянно цепляется тонкими пальчиками за его плечи, запрокидывая голову, и яркие, почти оранжевые волосы волной рассыпаются по алебастровой коже.

А уж как приятно было прижать к себе гибкое стройное тело, слиться в древнем как сама жизнь ритме, ловить губами тихие стоны, всхлипы и невнятный шёпот… В такие момент Ольга совершенно переставала себя контролировать, и было неожиданно приятно осознавать, что причина тому — он.

Впрочем, всё это было хорошо знакомо, просто прочно забыто. За что-то же любили в давние довоенные времена женщины красивого юного полубога! Определённо, не только за внешние данные; любовником он был великолепным. Ново было только одно: желание объяснить свои поступки и ответить на некоторые вопросы.

В общем и целом, путь до Терры прошёл очень задорно, увлекательно и приятно. Единственным, что несколько омрачало путь, была теснота кабины истребителя, не рассчитанного на подобную… активность экипажа. Но это были сущие мелочи.

— … Неопознанный борт, назовите себя, или мы вынуждены будем открыть огонь, — вдруг прогрохотал в тесном помещении громкий голос. Явно не в первый раз; автоматика, утомлённая молчанием пилота, игнорировавшего мерцание сигнала вызова, вывела голос патрульного в динамики.

Прервав поцелуй, мужчина шёпотом выругался и, пересадив женщину на соседнее кресло, принялся торопливо натягивать снятые когда-то в процессе штаны.

— Говорит «Северный ветер-14», легион «Гамаюн», — проворчал он, активируя переговорное устройство. — Цель назначения — Терра, космопорт «Север-3», пилот корабля — Ульвар сын Тора.

Покосившись на соседнее кресло, бывший чёрный трибун обнаружил, что по непонятной причине очень хмурая и даже подавленная девушка поспешно одевается, и руки её при этом дрожат. Но от этой странности он отмахнулся, как делал всегда с подобными несущественными мелочами, и сосредоточился на диалоге с патрулём.

— Доброго дня, кириос чёрный трибун, — изменившимся (с угрожающе-тревожного на озадаченно-благоговейный) тоном продолжил патрульный. — О вас предупреждали, разрешение имеется. Мягкой посадки. Отбой связи.

— Отбой.

Связь оборвалась, а заполнявший половину экрана пограничный катер сменился видом на хорошо знакомую систему жёлтого карлика под названием Солнце.

Прокладывая курс, сын Тора то и дело ловил себя на тревожных взглядах в сторону пассажирки. Очень странно сейчас выглядела гостья из прошлого, чем-то похоже на момент первого её пробуждение на борту «Северного ветра», только иначе. Сжавшись в кресле и обхватив себя руками за плечи, она неотрывно глядела на приближающуюся звезду и изредка неуютно ёжилась.

Понять причину такого поведения мужчина не мог, и это раздражало. В женщине не было страха, не было боли, но нужно было быть слепым, чтобы не заметить, что с ней что-то не так. Слепым, к сожалению, Ульвар не был.

«К сожалению» — потому, что правильно идентифицировать эмоции Ольги он не мог, и это портило ему настроение. А абсолют в плохом настроении — очень опасный персонаж. Главным образом, для того, кто это самое настроение и попортил.

А между тем, всё было не так уж сложно. И если бы мужчина дал себе труд вспомнить её слова, вдуматься в них и воспринять не как «глупые бабские бредни», а жизненную позицию вполне сложившейся личности, он бы вполне мог догадаться.

Женщина чувствовала себя… грязной. Она никогда в своей жизни не была пуританкой, но определённые принципы её жизнь всё-таки ограничивали. Например, в свои тридцать два она по-прежнему не могла понять, как можно ложиться в постель с нелюбимым мужчиной. Все достигнутые в старом дворце на Ирии договорённости с собой сейчас позабылись, и Ольга ощущала себя крайне мерзко.

Отдать ей должное, Ульвара она ни в чём не обвиняла совершенно искренне. В самом деле, было глупо обвинять человека, ничего кроме войны в своей жизни не видевшего, в бестактности и пренебрежении её чувствами. Наоборот, следовало поблагодарить высшие силы: сын Тора для своей биографии оказался поразительно чутким и осторожным хотя бы в отношении к её телу, да и обвинять его в изнасиловании было, строго говоря, лицемерием. Она прекрасно помнила, какой силой обладает этот человек, и догадывалась, что бы с ней было, если бы сын Тора эту силу не считал нужным смирять и если бы он действительно пожелал взять её силой.

Раздражала безысходность и отсутствие выбора. Ольга чисто физически не могла уйти, хлопнув дверью: некуда ей было идти, да и кто позволит? Оставалось терпеть, смирившись с собственным положением, и надеяться, что рано или поздно мужчине всё это надоест, и он забудет о её существовании. И лучше бы это случилось рано, потому что в противном случае всё могло быть гораздо хуже.

Ольга элементарно боялась влюбиться. Глупо, бессмысленно, безнадёжно влюбиться в человека, который сейчас имел все права распоряжаться её жизнью. Она проклинала свою понятливость, не позволявшую испытывать к собственному мучителю отвращение и иные негативные эмоции, а не испытывать совсем никаких чувств просто не могла. Поэтому оставалось только любоваться невероятной пластикой движений огромного сильного мужчины, наслаждаться настолько осторожными, что почти трепетными прикосновениями, и следить за скупой мимикой, ловя взгляд довольно прищуренных глаз или лёгкую и неожиданно живую улыбку, удивительным образом красившую суровое лицо полубога.

Боялась, потому что также прекрасно понимала: этот человек вряд ли умеет любить. Даже не так, как любят в книгах, а так, как любят обычно мужчины подобного типа. Строго, очень сдержанно, молчаливо; такая любовь проявлялась на поверхности очень редко, выливаясь в немного неуклюжую нежность и обстоятельную ответственную заботу. Ольга ещё помнила; именно так любил её маму отец, когда был жив.

А надеяться, что в свои годы Ульвар сын Тора вдруг решит этому научиться, было вовсе глупо.

В итоге ей было очень грустно и обидно, и она совершенно не представляла, что делать. Но надеялась, что у неё будет шанс хоть что-то изменить в своей жизни к лучшему.

— Ты сейчас отвезёшь меня в какой-нибудь исследовательский центр? — рискнула нарушить тишину Ольга, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Новая тема, правда, оптимизма не добавляла, но хотя бы был шанс немного прояснить собственное будущее.

— Вот ещё, — недовольно поморщился мужчина.

— Но… куда? — растерялась от такого ответа гостья из прошлого.

— Увидишь, — отмахнулся он. — Вполне достаточно будет привозить тебя туда днём. Куда ты денешься из поместья, — Ульвар вновь недовольно поморщился.

— Поместья?! — женщина в недоумении вопросительно вскинула брови. Даже гадостное ощущение собственной бессмысленности и пустоты несколько отступило при подобных известиях.

— Увидишь, — вновь коротко бросил мужчина и потянулся к управлению. Только теперь Ольга заметила, что основную часть обзорного экрана уже занимает отлично узнаваемый серо-голубой шарик планеты. С этого ракурса Земля казалась прежней.

«Север-3» располагался на самой северной оконечности Европы, на территории бывшей Норвегии. Такой выбор точки назначения объяснялся просто: это был ближайший космодром к тому месту, которое Ульвар много лет назад мог назвать своим домом, и в котором не был уже очень давно. Теперь же сын Тора логично рассудил: если жить на Терре, то именно там. Именно это место он назвал «поместьем», и именно там планировал разместить своё новое приятное приобретение. Во всяком случае, пока не надоест; а потом, когда игрушка утомит, можно будет окончательно отправить её в исследовательский институт. Если к тому времени, конечно, она будет представлять какую-то ценность для науки.

Родные края встречали Ульвара сына Тора весьма характерной для этих мест весенней погодой, промозглым холодом и снегом с дождём. Обо всём этом проинформировали датчики севшего на гладкое покрытие космопорта истребителя, но мужчина плевать хотел на подобные мелочи. Суровый викинг не боялся холода; и, одной рукой прихватив за запястье судорожно вцепившуюся в свои скудные пожитки женщину, а второй — подхватив небольшой вещмешок с личными вещами, абсолют отправился здороваться с родными местами.

Правда, предаться ностальгии у мужчины не получилось. Стоило ступить на землю и, прикрыв глаза, с наслаждением втянуть пахнущий морем холодный воздух, его безобразным образом отвлекли. Судорожно всхлипнув, гостья из прошлого дёрнулась от порыва ветра и предприняла попытку вжаться в бок норманна и одновременно поплотнее закутаться в тонкую рубашку, с трудом балансируя на самых кончиках пальцев босых ног.

Сын Тора, смерив женщину озадаченным взглядом, запоздало сообразил, что очень немногие люди подобную температуру воздуха считают комфортной. И, похоже, его новое приобретение к их числу не относилось. Раздражённо выругавшись себе под нос, Ульвар бросил сумку на землю, выпустил запястье женщины и принялся стягивать с себя китель. Причём ругался он не столько на оказавшуюся излишне хрупкой Ольгу, сколько на собственную рассеянность.

Когда женщина сообразила, что планирует сделать её спутник, глаза её от удивления приняли форму почти правильного круга. Поверить, что вот сейчас он действительно…

Поверить пришлось очень быстро. Расстегнув китель, Ульвар накинул его на плечи мгновенно утонувшей в одежде беловолосого гиганта женщине. Критически оглядев получившуюся конструкцию, махнул на всё рукой, основательно завернул её в слои плотной ткани и легко подхватил одной рукой, устраивая на предплечье. Поскольку держаться напоминающая самой себе куколку бабочки женщина не могла, оставалось уповать на ловкость мужчины; в которой, впрочем, сомневаться не приходилось.

Нельзя сказать, что Ольга мгновенно согрелась: всё-таки китель, даже в три слоя, был не той одеждой, в которой нормальному человеку комфортно при близких к нулю температурах. Но так было, определённо, лучше, да и владелец кителя грел не хуже печки.

«Северный-3» был довольно пустынным космодромом. Сюда в основном швартовались грузовики и редкие одиночки вроде Ульвара, поэтому проще было дойти пешком до близкого здания космопорта, чем добиться от управления предоставления транспорта. Да и транспорт тут был тот ещё — в основном, разнокалиберные антигравитационные платформы для грузов.

В небольшом, но всё равно гулко-пустом здании космопорта было также уныло и пустынно, как на самом космодроме. Крошечный тамбур заканчивался тремя арками сканеров, возле которых скучала пара работников пограничной службы. Когда в дверном проёме появилась монументальная фигура сына Тора с необычной ношей, оба мужчины в серой форме одинаково встрепенулись и подскочили на местах.

Не снижая скорости норманн вместе со всеми вещами спокойно прошёл сквозь сканер, вызвав противный тревожный писк автоматики. Один из стражей порядка, заставляя проникнуться уважением к его мужеству, бросился наперерез подозрительному пришельцу без удостоверения личности.

— Простите, кириос, но не могли бы вы предоставить документы? — снизу вверх глядя на недовольно нахмурившегося гиганта, неуверенно попросил он, пока второй торопливо докладывал по цале кому-то наверх о возможных осложнениях.

— А, да, — поморщившись, сообразил сын Тора. Тяжело брякнула поставленная на пол сумка, вслед за чем была утверждена на собственных ногах и вторая часть ноши. Размотав слои ткани на Ольге, мужчина принялся шарить по карманам собственного кителя. Наконец, из одного из них была извлечена тонкая полупрозрачная карточка и вручена жаждущему документов пограничнику. Оба сероформенных смотрели за действиями офицера ошарашенно: они не сразу сообразили, что на руках тот несёт девушку, а теперь, обнаружив, впали в растерянность. Что, однако, не помешало им выполнить свою работу.

Документы были в порядке. Правда, выяснив имя неожиданно прибывшего мужчины без удостоверения личности, оба стража порядка ощутимо побледнели.

— Простите, кириос Ульвар сын Тора, всё в порядке, вы можете идти, — наконец, сумел проговорить один из них. — Добро пожаловать домой!

— Угу, — коротко и информативно ответил мужчина и, подобрав своё имущество обратно, широким шагом двинулся через зал космопорта к выходу, ведущему к стоянке такси.

Подойдя к первому попавшему замершему в ожидании пассажиров автоматическому транспортному средству сигарообразной формы, Ульвар уже без напоминания приложил выданную на корабле карточку к подсвеченному синим цветом круглому участку поверхности. Дверь открылась, признавая личность пассажира.

А для себя сын Тора решил, что завтра начнёт день с имплантации новой кацалиоцли: без этого полезного приспособления жизнь заметно осложнялась. А на корабле, увы, не было технологий, позволявших работать с этой обычно крайне надёжной и гибнущей исключительно вместе с владельцем техникой, как не было запасных приборчиков. Голова же мужчины пострадала слишком сильно, чтобы обеспечить сохранность ещё и цали.

С помощью кацалиоцли в этом мире делалось абсолютно всё. Всё управление, все расчёты, все требующие удостоверения личности операции; денег в материальном их воплощении здесь не существовало уже лет семьсот. И без цали было действительно очень неудобно, хотя каждая система всегда дублировалась резервным оборудованием, рассчитанным на человека, по каким-то причинам лишённого подобного удостоверения личности или в силу возраста пока ещё его не получившего.

Через десять минут стремительного полёта такси опустилось на посадочной площадке почти на вершине небольшой плоской скалы, нависающей над фьордом. Буквально в сотне метров от площадки располагался, собственно, дом. Родовое гнездо аристократического рода Йенсенов, одной из побочных ветвей Императорского дома.

Дом был красивый, хотя и совсем не оправдал ожиданий Ольги. Она-то от будущего ждала сплошного стекла и металла, мегаполисов, а здесь было старинное поместье в несусветной почти первозданной глуши.

Дом был довольно небольшой; два этажа, широкий балкон на втором этаже, каменный фундамент и потемневшее дерево стен, заросшая травой низкая двускатная крыша. На фоне холодного северного леса он смотрелся удивительно органично и уютно. Когда-то позади него была расположена конюшня и некоторые ещё хозяйственные постройки — самой главной ценностью поместья был всё-таки не старый дом, а земли вокруг него, — но за время войны многое изменилось.

Подойдя к дому, мужчина уже привычным жестом приложил карточку к тому месту, где в старые времена располагался дверной глазок. Правда, в этот раз действие никакого полезного эффекта не возымело. Нахмурившись и процедив под нос пару грязных ругательств, мужчина повторил свои действия, потом просто попробовал толкнуть дверь, на которой не было ручки. Когда и это не помогло, вновь недовольно выругался, подобрал оставленную сумку и, отступив на полшага, прицелившись, от всей широты закалённой бесконечными боями души ударил в самый центр двери обутой в тяжёлый форменный ботинок ногой. Ботинок выдержал, а вот дверь на подобное рассчитана не была: она просто сложилась пополам, рухнув внутрь.

Ульвар невозмутимо вошёл, игнорируя тревожный голос охранной системы, возвещавшей о несанкционированном проникновении. Войдя же, невозмутимо бросил сумку в угол, поставил на мягкий ворсистый ковёр свою босоногую ношу, подобрал две половины двери и поставил их друг на друга, прикрыв дверной проём.

В доме оказалось неожиданно тепло, даже почти жарко. А ещё неожиданно чисто. И неожиданно пахло чем-то живым, а не запустением. «Неожиданно» — потому что, по мнению Ульвара, в его доме никто не должен был жить, а должен был существовать некий управляющий, периодически проводивший генеральную уборку и содержащий дом в порядке.

Но спешить мужчина никуда не собирался. Он по заведённому с детства порядку разувался: в этом доме не принято было ходить в обуви, и это была прочно въевшаяся привычка.

Ольга же, обнимая свою шаль и придерживая рукой полу норовящего сползти безразмерного кителя, с любопытством озиралась. Способ проникновения в дом показался ей довольно странным, но коль уж её конвоир чувствовал себя спокойно, ей было вовсе незачем нервничать.

Здесь было уютно и, к счастью, совершенно не холодно. И даже пол был тёплым, чему её закоченевшие ноги несказанно обрадовались. Решительно всё внутри казалось женщине знакомым, нормальным, человеческим, и это невероятно радовало. Она готова была увидеть аскетичный футуристический интерьер, а никак не уютный деревенский дом, и такая неожиданность вселила оптимизм.

Разувшийся норманн, оставив сумку в прихожей, не стал оставлять там же женщину и двинулся на разведку, уже почти привычно держа её за запястье и внимательно озираясь.

Встреча с несанкционированными обитателями дома состоялась очень быстро, в следующей после прихожей комнате, — просторной гостиной с огромным настоящим камином. Невысокий худощавый мужчина средних лет со светлыми волосами и серыми глазами выскочил им навстречу из какой-то двери с оружием наготове.

— Ульвар?! — потрясённо выдохнул он, опуская оружие и глядя на сына Тора совершенно дикими глазами. — Ты… жив?! То есть, я хочу сказать…

— А ты тут что забыл, отрыжка Ёрмунганда?! — прорычал тот, машинально задвигая женщину себе за спину.

— Ну, ты же просил…

— Я просил твоего отца найти компанию, которая возьмёт на себя присмотр за моим имуществом, — процедил он.

— Он решил, что негоже доверять такие дела посторонним, — промямлил невысокий. Впрочем, по меркам Ольгиного мира он обладал средним ростом, и даже вполне приятной наружностью; просто на фоне примелькавшихся элитных воинов выглядел бледновато.

— Отлично. Спасибо. Можешь быть свободен, — процедил сын Тора.

— Ой! — привлекло внимание мужчин тихое восклицание. Обернувшись, Ульвар обнаружил, что его новое развлечение умудрилось уронить китель и, видимо, в попытках его поймать, ко всему прочему и остальное своё небогатое имущество растеряло. И теперь, сидя на четвереньках, пыталось собрать свои разбегающиеся клубки.

— А, ты решил вспомнить молодость, — неприятно усмехнулся так и не представленный Ольге мужчина, наблюдая за действиями гостьи из прошлого. — Твоя новая подстилка ничего. Одолжишь потом?

Сын Тора и сам потом не смог бы объяснить, почему это замечание так его взбесило. И оно ли само, или реакция на него со стороны женщины, руки которой при таких словах судорожно дёрнулись, рассыпая уже собранные вещи, а из груди исторгся тихий нервный всхлип.

Но в следующую секунду он обнаружил себя возле также не ожидавшего подобной реакции родственника. Причём одна рука за горло приподнимала того над землёй, а во второй крошились металл и керамика, составлявшие за мгновение до этого существо лазерного излучателя.

— Не смей, Эрик, — процедил сын Тора, волевым усилием заставляя себя разжать руки.

— Да что ты взъелся-то? — сквозь кашель попытался возмутиться тот, кого назвали Эриком. — Подумаешь, новая девка, я же не сейчас! Какая тебе разница, всё равно она тебе надоест! Где только взял… Что в ней такого особенного? Ещё скажи, что я не прав, и через месяц ты её не выкинешь. Или семью решил завести? Так у тебя же…

— Даже если и так, тебя это не касается, — сквозь зубы процедил Ульвар. — Считай, что это моя жена и мать моих будущих детей.

— Каких детей, ты же…

Последнее высказывание явно было лишним, Эрик Йенсен зря не верил в страшные сказки про своего кузена. И теперь, силясь разогнать туман перед глазами и превозмочь боль в голове, возникшую там от одной-единственной затрещины, подаренной старшим родственником, он об этом жалел. С трудом поднимаясь с пола, он судорожно цеплялся за кресло; перед глазами плыло.

— Ты псих, — пробормотал он. — Ты мне сотрясение организовал!

— Были бы мозги, было бы сотрясение, — процедил Ульвар. — Ещё что-нибудь вякнешь, или если через пять минут будешь всё ещё здесь, я сломаю тебе шею. Или пальцы. Или вырву руки. Потом решу.

Собственная вспышка несказанно раздосадовала сына Тора. Эрик, конечно, никогда не отличался особым умом, как и его папаша, — не просто же так бездетная мать самого Ульвара в конце концов решилась на связь с богом, лишь бы не передать титул своему жалкому младшему братцу, — но в данном случае ничего неожиданного или нового он ему не сказал. Да чёрный трибун в отставке и сам планировал что-то подобное!

Тогда откуда эта кровавая пелена бешенства перед глазами? Да и к чему он, в конце концов, про жену-то ляпнул? И детей заодно приплёл, в возможность появления которых верила только его мать, пока была жива, но не он сам. Сколько через его руки женщин прошло — страшно сказать! И ни одна не понесла, хотя прибрать к рукам сына Тора желали бы многие.

Он, конечно, помнил слова Симаргла про предопределённость, но воспринимал их совсем не так, как стоило бы. Во всяком случае, связать их и возможность обретения той самой единственной женщины, рождённой какой-то смертной специально для полубога, почему-то не догадался. Скорее всего, он просто никогда не верил в чудеса, а это событие было сродни чуду.

К собственному счастью, Эрик в доме был один и глобальных перемен в родовое гнездо не принёс, иначе Ульвар и в самом деле мог бы его убить. Да и дом покинул действительно быстро, несмотря на расплывающуюся перед глазами после удара родственника реальность. Всё это время Ульвар стоял посреди гостиной, заложив руки за спину и неподвижно глядя в пустой камин.

Ольга же, совершенно деморализованная увиденной сценой, столь же неподвижно сидела на полу, прижимаясь спиной к креслу, и растерянно разглядывала не обращающего на неё внимания мужчину.

Ей, пожалуй, было хуже всех присутствующих в доме. Странная вспышка сына Тора подарила робкую надежду, что, может быть… А безжалостно убивать собственными руками эту самую надежду было больно. Потому что всерьёз поверить в правдивость сказанных слов она не могла, и не желала проходить через мучительную смерть бесплодных ожиданий потом, в не слишком отдалённом будущем.

В общем, страдали все трое, каждый по своей причине. И, пожалуй, только причина страданий Эрика Йенсена была действительно аргументированной.

— Ты голодная? — сын Тора нарушил тишину, установившуюся после падения перегораживающих входную дверь баррикад.

— Да, — не стала отрицать очевидного Ольга. Тем более, подобный ответ сложно было назвать неожиданным.

— Пойдём, — кивнул мужчина и двинулся куда-то в глубь дома. Уже вполне согревшаяся Ольга рискнула расстаться как с имуществом, так и с одолженным кителем, и в одной рубашке на цыпочках скользнула за хозяином дома.

Путь завершился в кухне. Практически человеческой кухне, только некоторые из приборов в которой имели непонятное назначение. А вот высокая барная стойка со стульями, стол посередине, — всё это было хорошо знакомо и привычно. И гостья из прошлого на несколько мгновений позволила себе поверить, что всё вокруг изменилось не так кардинально, как ей казалось. Или, может быть, хотя бы некоторых вещей не коснулись века.

И ощутила неожиданный прилив благодарности к Ульвару, пусть неосознанно, но подарившему ей эту передышку и эту возможность постепенно смириться с новой реальностью. Да и… что уж там, надежда не хотела сдавать свои позиции мирно и без боя.

Сын Тора с уверенным видом закопался в какие-то шкафы, и Ольга была готова увидеть картину «ужин холостяка» в исполнении могучего норманна. Почему-то он очень хорошо представлялся у плиты, на которой в огромной сковороде шкворчала яичница из доброго десятка яиц.

Однако, полубог решил её разочаровать. Из полки были извлечены несколько непонятного вида пакетиков и брикетиков, и прямо в таком виде закинуты в недра одного из тех непонятных агрегатов. Что-то поколдовав над ним и потыкав в сенсоры, сын Тора оставил прибор в покое, и… запустил кофеварку. Обычную такую, нормальную кофеварку, самостоятельно мелющую зёрна.

Дальше перед совершенно шокированной женщиной, без приглашения угнездившейся на высоком стуле у стойки, на столешницу была выставлена сахарница, из шкафа (судя по всему, холодильника) была извлечена бутылочка не то молока, не то сливок. За ними последовали две внушительных кружки кофе и извлечённые из первого агрегата тарелки. Разного размера; человеку габаритов Ульвара действительно нужно было много еды. Примерно столько, сколько Ольге хватило бы дня на четыре.

— Ешь, — коротко скомандовал сын Тора, присаживаясь на соседний стул. На взгляд женщины эти предметы мебели по сравнению со стойкой были низковаты, но зато хозяину дома не приходилось сутулиться.

Ольга послушно уставилась в тарелку, и с искренним удивлением обнаружила там совершенно тривиальные макароны с внушительным количеством мяса в каком-то сливочном соусе. На вкус макароны были макаронами, а мясо — мясом. Очень хотелось протереть глаза и потрясти головой, восстанавливая нормальное положение картины мира. Потому что столь привычных и знакомых вещей она не ожидала.

Так, может, космос ей приснился, и всё это было не на самом деле?

Впрочем, одного взгляда на Ульвара сына Тора хватило, чтобы разочароваться в этой мысли: в знакомом Ольге мире таких людей не было. Во всех смыслах «таких». В высоту, ширину, с подобными повадками и с подобным взглядом.

Взгляд сына Тора, к слову, не предвещал ничего хорошего. Не лично Ольге, а вообще всей окружающей реальности. Была в этом взгляде та нехорошая мрачная задумчивость, которая для знающих людей предвещала грозу.

Предмет раздумий Ульвара был тривиален. И являлся им выгнанный из собственного дома интервент.

Абсолют внезапно осознал всю бедственность и даже какую-то безнадёжность собственного положения, какую, должно быть, много лет назад осознавала и леди Ингвилд Йенсен. Привычка решать проблемы по мере их поступления в большинстве случаев, конечно, облегчала жизнь, но порой преподносила вот такие сюрпризы.

Этим домом и собственной семьёй Ульвар последний раз интересовался очень давно, где-то в середине собственной карьеры палача. Потом ему надоело мотаться туда-сюда, и он перебрался поближе к месту работы, а после вовсе покинул Терру. Но от этого словосочетание «честь семьи» не стало для него пустым звуком. И, более того, взглянув на почти не изменившегося (хотя и заметно постаревшего) с последней встречи Эрика, он понял, что это самое словосочетание находится в нешуточной опасности. Но вот что с этим делать, он не имел ни малейшего понятия.

Именно он номинально был ярлом (в нынешней системе ценностей — аристократический титул аналогичный князю или герцогу, но у норманнов) Йенсеном. И других наследников, кроме двух сыновей его покойного дядьки и их потомков (количества которых Ульвар не знал, за что ему совсем не было стыдно), у него не было. И, более того, не предвиделось. Но… передавать громкое имя этим ничтожеством? Да он бы скорее отгрыз себе руку; если бы это, конечно, могло помочь.

Не чувствуя вкуса еды, Ульвар ел, погружённый в мрачные мысли. Он просчитывал варианты собственных дальнейших действий. Несколько выходов полубог действительно видел, но ни один из них ему толком не нравился. Наконец, мужчина принял тяжёлое решение попросить совета, или, может быть, даже помощи. Кому, как не Её Величеству разбираться в тонкостях прав наследования её вассалов?

Ольга же, видя состояние мужчины, старалась быть тише воды ниже травы, чтобы дополнительно не сердить. Хотя и не понимала, чем вызвано подобное раздражение, и почему Ульвар сорвался на этого незнакомого человека, который сказал сущую правду; поверить же в самый оптимистичный вариант она элементарно боялась.

Ещё женщина не понимала (правда, фоном к основной проблеме), почему и сын Тора, и его собеседник говорили не на родном языке, а на русском. Но тут всё было просто: Ульвар привык разговаривать с ней на этом языке, и к родственнику обратился также. А тот совершенно машинально ответил.

Когда мужчина, закончив с едой, резко поднялся с места, Ольга испуганно вздрогнула, ожидая неприятностей. Но хозяин дома это проигнорировал, и, сунув посуду в какой-то ещё непонятный агрегат, молча вышел, ни сказав ни слова. Неизвестность длилась недолго, буквально через несколько минут сын Тора вернулся в кухню. Обнаружив, что гостья тоже поужинала, он забрал и её тарелки, отправил по уже знакомому маршруту и опять ёмко скомандовал:

— Пойдём.

Возражать Ольга не стала, и даже почти не удивилась, что конечной точкой их пути оказалась просторная спальня на втором этаже. Только сейчас она сообразила, что за окнами уже наступила ночь, а ненавязчивый свет, неотличимый от дневного, испускает потолок.

Правда, пока она разглядывала довольно скупую обстановку — большой шкаф с зеркальными дверцами вдоль стены, заканчивающийся спрятанной в углу дверцей (судя по всему, ведущей в уборную), огромная двуспальная кровать и выход на балкон — хозяин дома успел раздеться, и теперь сидел на краю кровати, разглядывая её саму.

— Иди сюда, — опять не просто слова, а отрывистая команда. И опять Ольга не рискнула протестовать, без возражений позволяя снять с себя опостылевшую уже рубашку.

Снимал её Ульвар, впрочем, весьма неторопливо, будто бы задумчиво, прослеживая ладонями каждый изгиб тела женщины. И к тому моменту, как гостья из прошлого лишилась своей единственной одежды, её уже мало волновали всякие второстепенные мысли вроде «зачем» и «что будет дальше». Как и сидящего на кровати мужчину.

Совместный сон после горячей ночи на нормальной просторной кровати доставил удовольствие обоим, хотя оба об этом одинаково промолчали. Ольга просто боялась ляпнуть что-то не то, да и не было для неё в этом ничего удивительного, а Ульвар… Он вообще говорил немного, но тут дело было в том, что для него подобное как раз было внове. Раньше, насколько помнилось, присутствие в постели посторонних женщин его раздражало, и случайных любовниц он предпочитал изгонять из собственной постели сразу после окончания процесса. Во дворце в Ирии… ну, там случай был особый, он действительно постыдным образом отключился, как и Ольга.

Здесь же, проснувшись утром, он с искренним удивлением обнаружил в своих объятиях мирно посапывающую женщину, а, точнее, с удивлением осознал, что эта находка ему нравится. Было приятно чувствовать, как её дыхание щекочет щёку, почти невесомая рука доверчиво обнимает его грудь, а стройная ножка — его бёдра.

За окнами уже светало, так что пора было вставать, что сын Тора и собрался проделать. Правда, внезапно в его голову закралась тоже странная и неожиданная мысль: разбудить женщину не обычным встряхиванием и окликом по имени, а… иначе. Версия этого «иначе» в голову пришла одна, она и была принята рабочей.

Ульвар аккуратно переложил что-то пробормотавшую и нахмурившуюся во сне женщину на подушку и принялся за побудку. Вдумчиво, неторопливо; осторожно касаясь нежной кожи кончиками пальцев, пробуя губами и языком на вкус. Подобные действия принесли довольно неожиданные плоды: проснуться Ольга не проснулась, но на прикосновения начала откликаться вполне однозначно. Настолько однозначно, что, когда пальцы мужчины добрались до самого чувствительного места женщины, он обнаружил, что та уже вполне готова и к более активным действиям с его стороны.

Сын Тора озадаченно хмыкнул; разум её ещё не освободился от пут сна, а тело уже изгибалось под его губами и ладонями, и это было… завораживающее зрелище. Наблюдая за лицом женщины, он начал медленно и так же неторопливо прикосновениями пальцев подводить её к грани возбуждения. После чего, налюбовавшись, решил довести начатое до логического конца. И пальцы его сменились губами и языком.

Мне снился сон откровенно эротического характера. Довольно странный, и, что уж там, неожиданный, учитывая, что половину предыдущего дня я провела как раз за тем занятием, которое мне снилось. Хотя, возможно, наоборот, именно потому совершенно предсказуемый.

Я стонала и изгибалась, шептала что-то бессодержательное, о чём-то умоляла свой странный сон. Уже почти достигнув пика удовольствия, выпустила из рук смятые простыни и запустила пальцы в короткие волосы мужчины, ведущего меня к вершине блаженства столь изощрённым, но приятным путём.

И вдруг проснулась, осознав, что это — не сон, а вполне себе реальность. Правда, толком удивиться или возмутиться не успела; сумела только выдохнуть часть не до конца определённого вопроса «что?», а потом моё тело накрыло волной наслаждения. Но это оказался не конец, а прелюдия: я ещё не до конца успела отойти от пережитого оргазма, когда обе мои лодыжки оказались на одном плече Ульвара, а отголоски удовольствия сменились ощущением наполненности и мерными сильными движениями огромного мужчины. И мне стало совершенно не до вопросов, а оставалось только снова цепляться за простыни, шептать что-то бессвязное и растворяться в волнах наслаждения.

— Пора вставать, — с довольной (или, вероятнее, самодовольной) усмешкой проговорил сын Тора, поднимаясь с кровати и попутно хозяйским жестом погладив моё бедро.

— Ага, — только и сумела проговорить я, испытывая здоровый скептицизм в адрес собственной способности к самостоятельному передвижению. Всё тело затапливала сытая ленивая слабость, сил шевелиться не было, а отголоски пережитых впечатлений всё ещё блуждали по телу. То ли конкретно сейчас все звёзды сошлись столь неожиданным образом, то ли до сих пор мой неожиданно обретённый любовник просто разминался, но подобной полной потери самоконтроля и погружения в ощущения со мной не случалось никогда.

После такого пробуждения способность к связному мышлению вернулась ко мне далеко не сразу. Я пребывала в блаженно-заторможенном состоянии, в памяти вновь и вновь всплывали какие-то мгновения столь приятного утра, отражаясь то рассеянной улыбкой, то румянцем на щеках. И вообще я ловила себя на мысли, что очень хочу периодически вот так просыпаться. Не каждый день, это было бы слишком, но, скажем, раз в неделю…

В конце концов, с трудом призвав разбегающиеся мысли к порядку, я с удивлением обнаружила себя сидящей в кресле вчерашнего летательного аппарата, салон которого напоминал обычную машину, только был немного просторней. Более того, на мне были надеты чересчур длинные, но в принципе неплохо сидящие плотные серые брюки, кремовая блуза, несколько великоватая в талии, объёмная тёплая кофта, и, самое главное, ботинки. Ботинки были велики размера эдак на два, но всё равно были лучше босых ног. Не знаю, кому раньше принадлежали эти вещи, но было чудом, что мне выдали хотя бы их.

— А куда мы летим? — уточнила я, разглядывая стремительно проплывающие за окнами облака.

— В научно-исследовательский центр, специализирующийся на психологии, технике и привычках циаматов, — пожал плечами пребывающий поутру в благодушном настроении сын Тора. — Я оставлю тебя там, а вечером заберу, — добавил он.

Последнее замечание очень согрело, и я порадовалась, что Ульвар нашёл нужным его сделать. Правда, потянувшиеся следом излишне оптимистичные мысли предпочла отогнать.

В исследовательском центре всё прошло мирно, мне даже понравилась деловитая суета этого места. Главное, мне не пришлось весь день неподвижно сидеть на месте и плевать в потолок. Какой-то вежливый молодой человек с весёлыми серыми глазами и буйной рыжей шевелюрой выдал мне белый больничный костюм (к счастью, моего размера или около того) и нечто вроде бахил, после чего пожилой улыбчивый учёный, представившийся «доктором Паоло», которому меня с рук на руки сдал Ульвар, повёл меня на экскурсию. То есть, конечно, ничего это была не экскурсия, а исследовательский процесс, просто всё происходило в разных частях огромного белоснежного здания на множество корпусов (в основном, видимо, подземных, потому что на поверхности торчали крошечные аккуратные домики в один-два этажа с синими крышами). Да и исследования тут были разные, что тоже не давало заскучать. Какие-то психологические тесты, при ответе на которые мне на голову опять нацепили нечто вроде короны, какие-то капсулы полного сканирования… В общем, судя по всему, к концу дня жизнерадостный доктор Паоло знал обо мне гораздо больше, чем я сама.

К концу всего этого марафона мы осели в уютном кабинете доктора, явно выдающем творческую натуру его хозяина. Проще говоря, там был несусветный бардак, в котором кроме самого хозяина кабинета явно никто не ориентировался. Бумажек с записями здесь было совсем немного, но уже один факт их наличия удивлял. А ещё присутствовало огромное количество разнокалиберных аппаратов и приборов, их частей, и каких-то совсем уж не поддающихся опознанию конструкций. В целом это место напоминало берлогу заядлого радиолюбителя; был у меня один знакомый, напрочь повёрнутый на этом деле, его место обитания я запомнила навсегда.

Меня усадили в кресло, не слушая возражений всучили большую чашку чая, тарелку густого наваристого картофельного супа и внушительный ломоть белого хлеба. А сам доктор уткнулся в свои приборчики, периодически странно поводя в воздухе руками. Я сделала вывод, что он управляет какими-то незаметными постороннему наблюдателю процессами через то самое устройство-удостоверение с непроизносимым названием.

Собственно, за этим всем нас и застал вернувшийся Ульвар. Мужчина был мрачно-задумчив, и от его утреннего довольства жизнью не осталось и следа.

— А-а, кириос Ульвар, добрый вечер, — обрадовался его визиту доктор. — Вы как раз вовремя, присаживайтесь! Я же вас поздравить хотел, такое событие!

— Поздравить с чем? — нахмурился сын Тора.

— Как же? — озадаченно вскинул брови Паоло. — Кириа Ольга ведь беременна!

— Да? — очень недобро усмехнулся викинг, мельком бросив на меня холодный и мрачный взгляд, мгновенно пригвоздивший меня к месту. Как только кусок хлеба поперёк горла не встал! — И кто же отец, позвольте полюбопытствовать?

— Так вы же! — окончательно растерялся доктор. — Уже почти четыре недели. А что, были какие-то причины сомневаться? — неловко улыбнулся он. — Я же говорю, хотел поздравить! У нас же генная карта автоматически в таких случаях проверяется, вот я и… такое событие… — окончательно сошёл на растерянное бормотание доктор Паоло. Недобро сощурившийся сын Тора выглядел каким угодно, но точно — не счастливым.

— Вот как? — хмыкнул он себе под нос. — Спасибо. Мы можем идти?

— Да-да, разумеется, — закивал, вновь несколько приободрившись, доктор Паоло. — Только, пожалуйста, завтра снова привозите кириа Ольгу. Мы, разумеется, учтём её положение, так что — исключительно щадящие воздействия. Только… ей бы переодеться, наверное, — он суетливо помчался к какому-то шкафу, откуда выудил теперь, наверное, мою одежду и обувь и протянул всё это Ульвару.

— По дороге переоденется, — окатив меня жутким, ничего не выражающим взглядом, проговорил сын Тора. — Пойдём, — скомандовал он мне.

Я торопливо отставила недоеденный ужин и подорвалась с места, лишь бы не заставлять мужчину ждать. Когда его рука привычно сомкнулась на запястье, была готова, что силу свою в этот раз он не рассчитает. Однако, осечки не случилось, и держал он меня как обычно: крепко, но осторожно.

— И когда ты планировала мне об этом сказать? — бесстрастным тоном задал вопрос, которого я ждала, сын Тора. Мы расселись в уже знакомой мне — или похожей на знакомую — летающей машинке, и автопилот повёл её куда-то в неизвестном направлении. Ответ на этот вопрос у меня был, хоть и страшновато было озвучивать его вслух.

— Когда поняла бы, что для тебя подобное имеет значение. Или что я не являюсь просто временным развлечением. Или когда ты начал бы смотреть на меня как на человека, а не на комнатную собачку, которая или выполняет команды, или наказана, — не глядя в его сторону заговорила я.

— «Имеет значение»? — тихо сквозь зубы процедил он. — Дура!

— Разумеется, проще меня дурой назвать, — огрызнулась я. — Особенно учитывая, что информацию об окружающем мире я вынуждена выдавливать из окружающих по капле, и никто мне о ваших реалиях ничего не говорит. У вас этих детей пачками рожают; одним больше, одним меньше, какая разница!

Ульвар глубоко, шумно вздохнул, явно пытаясь взять себя в руки и не прибить меня на месте. Что ж, похвальное желание, не могу не одобрить! Главное теперь, чтобы оно сбылось…

— Пачками, как ты выразилась, рождаются простые смертные. Женщин, способных и готовых родить от бога, во все времена было очень мало, и нынешние — не исключение. А женщин, которые способны родить ребёнка абсолюту… — он запнулся, опять шумно вздохнул. — Абсолютов сейчас что-то около четырёх тысяч. Детей абсолютов — четверо. Знакомый тебе Кичи Зелёное Перо, два его брата и малолетний сын Акиры сына Аматэрасу. Как думаешь, тот факт, что ты ждёшь от меня ребёнка можно считать заурядным? — по-прежнему не глядя на меня, процедил он.

— А когда и как я тебе должна была сообщать новости?! — взвилась я. — Когда как дура ждала твоего возвращения, хотя этот собакоголовый урод сразу сказал мне, что ты ушёл умирать, и за мной уже не вернёшься? Или когда как полная идиотка сидела в этой проклятой камере на этом трижды проклятом корабле и не хотела верить, что ты умер, хотя этот козёл улыбчивый мне сказал, что ты пропал без вести, и, скорее всего, погиб? Или, может, когда ты ко мне в камеру приполз чуть живой?! Или когда в корабле меня трахал, попутно разъясняя перспективы моей дальнейшей жизни? Или, может, когда с этим Эриком своим собачился? Или после этого, когда сидел злой как чёрт, что мне в твою сторону смотреть страшно было?! Ну?! Ты умный, я дура; так объясни мне, в какой момент времени я должна была вызвать тебя на откровенный разговор!

И я в раздражении отвернулась лицом к стене, чувствуя, как по щекам текут злые слёзы. Ну вот, дожила, разревелась теперь… Может, это не я? Может, это всё гормоны? Говорят, беременные все сумасшедшие. Может, попросить завтра у доктора Паоло каких-нибудь успокоительных позабористей?

Когда мир вокруг дёрнулся, я взвизгнула от неожиданности, решив, что корабль падает. Однако, нет; через мгновение я с удивлением обнаружила себя сидящей на коленях у Ульвара, и без раздумий прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею. Ай, да плевать мне уже, что он бесчувственная скотина! Главное, большой, тёплый, и когда он меня вот так обнимает, я вообще ничего не боюсь. Даже его самого.

— Извини, — вдруг тихо, будто через силу проговорил он. — Я растерялся. Это… очень неожиданно.

— Представляю, — я шумно хлюпнула носом, великодушно решив не упираться рогом и не лелеять свою обиду. По-хорошему, в таких обстоятельствах его действительно можно было понять; если технически для абсолютов настолько сложно заработать потомство, что подобные случаи можно пересчитать по пальцам. Говорят, при таких новостях от нормальных мужиков неизвестно, чего ждать. А мне-то такой эксклюзив достался, что хоть стреляйся. — Я так подумала со слов этого твоего бога, что вы свою предопределённость вполне осознаёте, то есть, что ты в курсе, что я — та самая единственная и уникальная. А он мне потом сообщил, что ты ушёл, чтобы умереть, а твоя дочь станет женой следующего Императора. Что, мол, кровь абсолюта абсолютов слишком разбавилась за века, и надо бы долить свеженькой. Только я ему не поверила. А ещё сразу захотелось, чтобы был мальчик, и эти уроды обломались со своими грандиозными планами, — доверчиво поделилась наболевшим я.

— Симаргл сказал, что я должен был умереть? — задумчиво хмыкнул мужчина.

— Угу, — вздохнула я.

— Почему ты ему не поверила?

— Облезет и криво обрастёт, верить ему, — проворчала я. — Тоже мне, вершители судеб… Своей судьбой распоряжаться не могут, ещё окружающим что-то втюхивать пытаются! Я его первый раз в жизни видела, да и вёл он себя не лучшим образом. Не имею привычки доверять первым встречным.

— Правильная позиция, — весело хмыкнул Ульвар. Или веселье мне почудилось? Впрочем, поднимать голову с его плеча и проверять выражение лица я не стала. Во избежание разочарования.

— Ты только не ругайся, но я всё-таки уточню. Всё вышесказанное означает, что… ты не планируешь отказываться от этого ребёнка? То есть, если я… если меня после всех этих исследований и дознаний всё-таки… того, ты о нём позаботишься? — неуверенно промямлила я, ковыряя пальцем край рубашки мужчины и отчаянно пытаясь не разрыдаться от жалости к самой себе.

— Да, — после короткой паузы всё-таки ответил он. Я судорожно вздохнула, закусывая губу.

Хотелось совсем не этого ответа. Хотелось заверений и обещаний, что никто меня не «того», и я вполне могу расслабиться, потому что он никому не позволит…

В общем, несбыточного хотелось. Надежд Ульвар не оправдал, зато в очередной раз оправдал доверие, не солгав. И я была благодарна ему за это. Точнее, буду благодарна. Попозже, когда справлюсь с обидой и всё-таки сумею задушить слёзы.

Примерно в таком ритме и продолжилось моё дальнейшее существование. В тот исследовательский институт я уже ездила натурально как на работу, много кого знала, многие со мной здоровались. Правда, о результатах исследования мне не сообщали; максимум, чего я добилась, это оптимистичного «не стоит беспокоиться, всё идёт хорошо». Но хотя бы успокоительные мне прописали, что не могло не радовать.

И то ли благодаря им, то ли благодаря способности человека приспосабливаться к тяжёлым внешним условиям, но я даже притерпелась к характеру сына Тора. Ну, как — притерпелась? От его пренебрежения было обидно и больно только иногда, а не постоянно, но и это мне казалось подвигом. Тем более, в конце концов я признала очевидное: то, чего я боялась, удивительно быстро случилось. Проще говоря, я всё-таки влюбилась в Ульвара.

Чему совершенно не удивилась. Я в принципе, как слепая, обычно познаю мир через прикосновения; а прикосновения этого конкретного человека составляли для меня теперь существенную часть жизни, и, более того, были самым приятным, что в этой жизни имелось.

Ещё одну маленькую радость в моё бытие принесли, как ни странно, работники того самого исследовательского центра. Специально для меня кто-то из этих добрых людей собрал коротенькую брошюрку, которую я для себя окрестила «кратким содержанием предыдущих серий». В одном флаконе с путеводителем, да.

Проще говоря, я хотя бы вкратце ознакомилась с историей и реалиями этого нового мира. Например, выяснила, что за народы здесь остались. Названия они носили странные, собирательно-старинные; но, впрочем, через столько лет — не удивительно. Были это кельты (не знаю уж, все или какая-то часть; мои исследователи были довольно далеки от древней истории, и проблему мою не поняли), эллины (греки), романцы (итальянцы), тольтеки (индейцы), русичи (ну, тут я и сама поняла), ямато (проще говоря, японцы), норманны и хинду (то есть, индусы). И всё. Как хорошо, что моя татарская бабушка и грузинский дедушка всего этого никогда не узнают…

Ещё, — к слову, почти без удивления, — я обнаружила, что сын Тора принадлежит к жутко древнючему и знатному роду, и является дальним родственником Её Величества. На аристократа он походил мало, но это, по крайней мере, объясняло лёгкость их общения. Более того, с некоторым печальным удовлетворением нашла логическое объяснение готовности Ульвара заботиться о не рождённом пока ребёнке. Поверить во внезапно проклюнувшиеся отцовские чувства, даже с учётом уникальности этого самого ребёнка, было очень трудно. А вот в то, что у сурового викинга единственным наследником является тот единожды виденный мной хлипкий родственничек, и это ответственного норманна глубоко печалит, поверила сразу. Надо думать, я со своей генетической совместимостью пришлась очень кстати.

А ещё благодаря странной привычке окружающих говорить каждый на своём языке нахваталась по верхам этих самых языков. Итальянский я и так вполне понимала (о чём скромно помалкивала), гэльский тоже особых проблем не вызвал. С греческим, то есть эллинским, и норманнским было потруднее, но тоже не смертельно; нельзя сказать, что я их вдруг целиком выучила, но более-менее сообразить, о чём идёт речь, вполне могла. С оставшимися тремя языками было уже хуже; если японский с санскритом, то есть хинду, я хотя бы частично могла воспринять на слух, то речь тольтеков была для меня сплошным потоком бессвязных звуков.

О своих успехах я тоже не распространялась. Моей профессией, моими умениями, то есть именно мной не интересовался вообще никто, а я не навязывалась. Было приятно иметь от этих людей хоть какую-то маленькую тайну. Впрочем, толку с неё было немного; даже если бы я в совершенстве знала вообще все эти языки, легче мне бы не стало.

Возвращаясь же к Ульвару, с ним мы за день перебрасывались в лучшем случае десятком слов. Интересно, он всегда был таким молчуном, или это приобретённая с возрастом привычка? В конце концов я совершенно оставила осторожные попытки хоть о чём-то расспросить угрюмого великана, всю информацию получая в исследовательском центре. Там народ был значительно более общительным.

Я даже к чужой одежде более-менее притерпелась, утешая себя тем, что вскоре зазоры в талии окажутся кстати, а много ходить в обуви на два размера больше нужного мне не приходилось. Заикаться своему «опекуну» о том, что это всё очень странно и неправильно, я избегала; не верилось, что после этого меня поведут в магазин. Да и, честно говоря, хотелось-то оно хотелось, но объективно можно было обойтись.

Короче говоря, не знаю, что бы я делала без доброго доктора Паоло и его волшебных успокоительных. В самом деле, наверное, попыталась бы от жалости к себе свести счёты с жизнью. А так я хоть и понимала, что нормальной мою жизнь назвать сложно, но… как-то жила.

Периодически в моём бытии случались выходные. То есть, дни, когда мне не надо было ехать в исследовательский центр. Ульвар в такие моменты, уходя по каким-то своим делам, велел мне сидеть дома, и мне хватало ума его слушаться.

И в один из таких дней почти через три месяца после прибытия на Терру ко мне, сидящей у растопленного в гостиной камина прямо на полу, совершенно внезапно пришли гости. Да ещё какие!

Первыми в гостиную скользнули трое довольно невысоких мужчин в чёрной одежде, и я подсознательно приготовилась услышать крик «Работает ОМОН!», хотя двери они не ломали и автоматами не целились. Я испуганно подскочила на месте, не зная, куда бежать и кого звать на помощь. Но тут парни в чёрном рассеялись по комнате, занимая ключевые посты, а следом вошли две женщины.

Одна была мне вполне знакома, хотя я справедливо решила, что она обо мне забыла; это была Её Императорское Величество собственной персоной. Лишившаяся своего живота и уже вполне оправившаяся от родов, она оказалась действительно очень красивой женщиной. Хотя в ярко-алом сари выглядела довольно необычно.

Тем более в сочетании со своей спутницей, одетой в вышитое платье рубашечного покроя до пят, подпоясанное плетёным ремнём. Спутница была явно значительно моложе и выглядела настоящей Алёнушкой из русских народных сказок, особенно принимая во внимание толстую красивую косу ниже пояса, перевитую красной лентой.

— Здравствуйте, Ва… — попыталась поздороваться я, но осеклась и так и замерла практически с открытым ртом. Никто не говорил, что программу с меня сняли, а ну как я опять попытаюсь кого-нибудь убить?

— Ариадна, — мягко улыбнулась она, махнув рукой. — Я тут инкогнито, даже почти тайно, к тому же явилась в гости незваная. Знакомься, это Вера, моя старшая дочь и по совместительству правая рука. Без титулов! — оборвала она опять открывшую рот меня.

— Да, конечно, как скажете… Ариадна. Присаживайтесь, может, вы бы чего-то хотели? — неуверенно предложила я, переминаясь с ноги на ногу.

— Охрана может выйти, — строго глянула Императрица на одного из мужчин в чёрном, и те исчезли за дверями. За разными, к слову. После чего женщина невозмутимо присела на тот самый ковёр, на котором до этого валялась я, обложенная своими верёвочками. — Мы, строго говоря, действительно просто пришли в гости, — вновь улыбнулась эта необычная женщина, кивком веля мне присесть. — Наконец-то выдалось немного свободного времени. Сложнее всего было придумать, как выдворить отсюда твоего надзирателя так, чтобы он ничего не заподозрил, — она забавно наморщила нос. — Вер, ты не забыла подарки?

— Обижаешь, — со странно жёсткой и циничной для её миловидного лица усмешкой ответила та и выложила на пол небольшую, с сигаретную пачку, коробочку. Что-то на ней нажав, отошла на пару шагов и взмахнула руками как добрая фея, творящая волшебство. Всё никак не привыкну к этому их управлению практически всем вокруг через невидимый окружающим интерфейс.

Однако, дальше действительно последовало настоящее волшебство. Коробочка, как тыква в сказке про Золушку, начала разрастаться, разрастаться… правда, ни во что не превратилась, так и оставшись коробкой. Просто большой коробкой, почти метр в длину и около полуметра в ширину и высоту.

Вера опять махнула рукой, и крышка коробки вместе с одной из длинных стенок испарились, открывая моему вниманию нечто вроде тумбочки. А в тумбочке были какие-то разноцветные тряпки и… обувь?

Я озадаченно уставилась на Императрицу.

— Что ты на меня так смотришь? — она насмешливо вскинула брови. — Иди, изучай. Это правда подарок, и в самом деле для тебя. Что я, не знаю сына Тора что ли? — женщина недовольно поморщилась.

Я понимала, что надо вежливо отказаться, потому что даже незначительный подарок от человека такого уровня — это определённые обязательства. Или нечто вроде милостыни. Но просто не смогла, а под неожиданно понимающим и тёплым, совсем не насмешливым взглядом женщин подошла к странной коробке и наугад с самой верхней полки сняла… платье.

Более того, это было вечернее платье. Красивого изумрудно-зелёного цвета, атласное, элегантного покроя, и даже вполне знакомых и не пугающих очертаний, без излишнего футуризма и экзотики.

— Но… зачем? — уронив руки вместе с платьем, уставилась я на Императрицу. — Мне же, наверное…

— Хочешь сказать, тебе подобного никогда не надеть? — мрачно и даже почти зло усмехнулась она. — Ошибаешься, Оля. Наденешь. И его, и всё прочее, и много чего ещё.

— Но меня же…

— Нет, — резко возразила она. Потом уже мягче добавила. — Не беспокойся об этом, никто не планирует тебя убивать. Вернее, я этого не планирую, — губы опять изогнулись в той же мстительной усмешке, и мне стало очень неуютно. Окинув меня взглядом, Императрица, прикрыв на мгновение глаза, глубоко вздохнула и тихо проговорила. — Видишь ли, Оля, я, в отличие от некоторых истеричных параноиков, не считаю твою смерть необходимой. Милый Пазолини, знакомый тебе доктор Паоло, уже сделал подробный доклад. В том, что с тобой сделали циаматы, они вполне разобрались, и он лично пообещал мне, что не позже чем через месяц тебя окончательно избавят от этой дряни. Чтобы ты окончательно успокоилась, даю слово Императрицы, что приказ о твоём устранении в связи с этой историей — то есть, твоей «потенциальной опасностью» и прочим, — подписан не будет. В будущем, если совершишь какое-нибудь тяжкое преступление, уж извини, — она, усмехнувшись, пожала плечами. — Но не теперь и не в связи с тем, в чём ты совершенно не виновата. На мой вкус и так каждый день умирает довольно людей. Ты мне веришь?

Я только кивнула, не в состоянии ничего сказать. Вот теперь я точно знала, что чувствует приговорённый, внезапно услышав приказ о помиловании. Сердце колотилось в груди в отчаянном ужасе, дыхание перехватывало, и одновременно казалось, что я могу взлететь. Вот прямо сейчас.

Я буду жить. Поверить в эти слова было невероятно сложно, но они были прекрасны, прекрасней всего на свете. Мне в данный момент было плевать и на странности собственного бытия, и на неопределённость будущего. Придумаю что-нибудь. Главное, Императрица оправдала мою самую первую и самую отчаянную надежду: она меня помиловала. Не знаю, чем она при этом руководствовалась, да и не хочу знать. Главное, она дала мне слово, а слово абсолюта в этом мире значит очень много.

— Только одно небольшое условие, — вернула меня с небес на землю Императрица. — Да нет, не пугайся, — рассмеялась она, видимо, отметив, как я переменилась в лице. — Ничего страшного или серьёзного. Просто об этом обещании, да и о моём визите ты никому не должна говорить. Особенно, Ульвару.

— А вещи?

— Нет ничего проще. Меня-то здесь не было, а это — просто небольшая посылка от меня, — отмахнулась она.

— А можно узнать, почему? — осторожно уточнила я, медленно опускаясь на ковёр. Почему-то у меня вдруг ослабли колени, и стоять стало решительно невозможно.

— Тебе — можно, — вновь мстительно улыбнулась она. — Видишь ли, я изволю гневаться. Нет, не на тебя, не вздрагивай. На Ульвара. И желаю его наказать. Может быть, слишком жестоко, но, во-первых, по-другому он просто не поймёт, а, во-вторых, он действительно заслужил. За что? Во-первых, за непослушание. Видишь ли, сын Тора… очень избалованный мальчик. Ну, был когда-то, но сейчас это всё равно сказывается. Он привык решать всё за себя и за окружающих самостоятельно. Спору нет, он действительно очень редко ошибается и совсем уж никогда не отступает от буквы долга. Но меня ужасно раздражает, когда кто-то пытается не дать мне немного посамодруствовать в волю. Императрица я, в конце концов, или где! Больше месяца назад я просила его привезти тебя ко мне во дворец, чтобы немного поболтать по-девичьи о моде, пелёнках и распашонках. А этот интриган решил под шумок ослушаться, сваливая всё на неотложные дела и требования института. Детский сад, честное слово, как будто я не могу связаться с институтом. В общем, настроение у меня уже пропало, да и дел много было, но, как говорится, осадок остался. Ну, а, во-вторых, я, как любой нормальный человек, обладаю определёнными слабостями. И, как истинная вседержительница, очень не люблю, когда кто-то из моих ближайших подданных в чём-то столь откровенно и нагло меня превосходит. И если ум я ещё могу простить, ибо вещь в хозяйстве полезная, то безупречность некоторых меня просто раздражает. В частности, как раз вот это самое отсутствие у сына Тора слабостей, которое он много лет демонстрирует всему миру. И мне мелочно хочется утереть ему нос, доказав, что и у него есть пресловутые болевые точки, причём совсем не там, где он может этого ожидать. И преподать урок. А лучше всего урок усваивается, когда неправильный ответ сопровождается болью. Ты просто не представляешь, насколько мне надоела титанидовая непрошибаемость Ульвара, и насколько сильно мне хочется сделать ему очень-очень больно. Чем дальше, тем больше он напоминает мне какой-то механизм, а не живого человека, а это неправильно. Да ладно, не смотри на меня как на сумасшедшую. Он выживет, и даже не очень пострадает; зато, надеюсь, здорово поумнеет. Уж ты точно в выигрыше останешься, а у меня сейчас есть настроение немного тебя побаловать. Пользуйся, — светло и ласково улыбнулась она.

Ох, правильно эта женщина с первого взгляда меня насторожила. Не знаю, чем ей так досадил Ульвар: тем ли, о чём она говорила, или чем-то ещё, но мне его уже заранее было жалко. Хотя, в отличие от него, я её распоряжения нарушать не рискну. Сказали молчать — буду молчать. Тем более, в общении с сыном Тора это очень просто сделать.

— А от меня требуется только молчать? — на всякий случай уточнила я.

— Ну да, — Императрица пожала плечами. — И ещё помнить, что ничего плохого тебе не грозит, я ведь обещала. Да и вообще, не волнуйся, тебе это вредно, а я ещё очень хочу посмотреть, как жуткий Бич Терры будет нянчить собственного отпрыска, — и она настолько проказливо-ехидно ухмыльнулась, что я тоже не удержалась от улыбки. Почему-то при этих словах Её Величества мне представилась удивительно потешная и убийственно сюрреалистическая картина в виде Ульвара в переднике и с детской бутылочкой в руках. Стало смешно и страшно одновременно.

Дальше Императрица решила, что потрясений с меня на сегодня вполне достаточно, и день прошёл удивительно легко и даже беззаботно. Меня заставили… Точнее, нет, заставили — это я ищу отговорки. Мне разрешили перемерять все подарки, и это был самый настоящий праздник. Причём процесс происходил при участии Её Величества (преимущественно, пассивном) и отчего-то крайне счастливой Веры (кажется, кто-то в детстве не наигрался в куклы). Меня вертели, поправляли, прикладывали шарфики, порывались сделать причёску (я в конце концов сдалась; гулять так гулять!).

Первый раз за прошедшие в этом мире несколько месяцев я чувствовала себя живым человеком. Не «женщиной для тепла», не табуреткой, не подозрительным объектом. Со мной разговаривали, моего мнения спрашивали, и действительно им интересовались. Я в конце концов первый раз за всё это время смеялась, а не заставляла себя улыбаться назло всему. И за это я была бесконечно благодарна Её Величеству, даже готова была присягнуть ей прямо там на вечную верность, или дать ещё какую-нибудь страшную клятву. Только в клятвах моих Императрица явно не нуждалась. Да и вообще непонятно, зачем ей всё это было надо. Может, тоже хотела отвлечься от собственных проблем, и на какое-то время притвориться милой беззаботной девчонкой? Я же честно притворялась, что верю. И даже порой перескакивала на «ты» (честно, совершенно случайно; из меня плохая актриса), что её крайне забавляло.

В общем, день удался на славу. Не знаю, где прятались всё это время охранники; вспомнила я о них только тогда, когда Императрица единственным взмахом руки оборвала наш балаган. То есть, она просто махнула рукой, а мы как по команде замерли с пучком шарфиков в руках. Как-то вдруг совершенно отчётливо и без слов стало понятно, что время вышло.

— Ещё увидимся, Оля. Помни, о чём я тебе говорила, — на прощание улыбнулась женщина и исчезла. На ковёр опустился уже хорошо знакомый мне кругляш. Может, потому она в нашем безобразии и не участвовала, что была тут не во плоти?

— Надеюсь, — вздохнула я.

— Что, белый варвар совсем утомил? — понимающе улыбнулась Вера, подбирая приборчик и возвращая мне шарфики.

— Белый варвар? — я удивлённо вскинула брови. — То есть, он не только мне кажется варваром? — хмыкнула я.

— О, поверь мне, сложно найти человека, который был бы иного мнения, — легко рассмеялась эта восемнадцатилетняя девушка с глазами опытного наёмного убийцы. — Представляешь, как он достал матушку, если она решила всерьёз взяться за его дрессировку, отложив прочие проблемы?

— А она…

— Ну, мне показалось, это понятно из контекста, — Вера пожала плечами. — Он утомил её. Насколько я понимаю, Императора Владимира такой цепной пёс забавлял, и он потакал маленьким прихотям сына Тора, а, может, сам способствовал формированию у Ульвара подобного характера. Дед по отзывам современников был не вполне здоров на голову. А матушка обладает иным взглядом на вещи, и ей не нужен во главе одного из старших родов бесстрастный убийца. Может быть, потому, что такими сложно управлять. Ей вдвойне сложно, она же значительно моложе него. Вот и добралась, приобретает рычаги давления. Да ты не волнуйся, она не имеет привычки жертвовать людьми.

— Спасибо за разъяснения, — растерянно кивнула я. — А Ульвар эту дрессуру переживёт?

— Ты действительно думаешь, что его можно сломать, при этом оставив в живых? — удивлённо вскинула брови девушка. — Не переживай, вернётся к тебе твой варвар целым и невредимым. Даже, наверное, более удобным в эксплуатации, — хихикнула она.

— Ничего он не мой, — возразила я. Должно было прозвучать строго и снисходительно, но получилось отчего-то грустно.

— Это он пока так думает, а ты ему тоже потакаешь, — фыркнула Вера. — Ладно, я побежала, а то если он вернётся и меня здесь обнаружит, может заподозрить что-нибудь неладное. Главное, если будет спрашивать, кто посылку принёс, скажи — высокий обходительный шатен с жёлтыми глазами, это личный адъютант Императрицы. Сам вошёл, извинился, сказал пару слов о благородстве и доброте Её Величества, и вот это оставил. Хорошо?

— Да, конечно, — закивала я. Портить отношения с этими женщинами я категорически не хотела. Даже не столько потому, что это было опасно, а просто потому, что это были вообще первые люди в этом мире, отнёсшиеся ко мне как к разумному существу, и понявшие мои проблемы.

Вера — надо хоть узнать, как правильно её титул звучит; мне кажется, что она должна именоваться «императорским высочеством», но я могу и ошибаться, — в сопровождении охраны удалилась, а я принялась за наведение порядка. Подумав, ничего из новых вещей надевать не стала, и так и осталась в свободной рубашке мужского покроя, только почти моего размер, и мягких удобных эластичных штанах вовсе неопределённого размера. А смысл наряжаться? Сын Тора уж точно не оценит, даже если каким-то чудом заметит.

Но он умудрился не заметить даже коробку. Пришёл очень поздно, взвинченный и злой; мне даже стало интересно, что устроила Её Величество, дабы исключить вероятность его досрочного появления?

Я сидела со своим плетением на кухне и пила чай, когда в дверном проёме появилась монументальная фигура норманна. Я вскинула на него вопросительный взгляд, — уж очень пристально он на меня глядел. Он ещё пару секунд постоял, а потом подошёл и молча подхватил меня на руки. Ну, то есть, уже почти привычно, на одну руку.

Выяснять я ничего даже не пыталась. Если он даже командовать не в состоянии, а сразу на руках таскает, зачем провоцировать? Вместо этого, пока мы стремительно двигались в известном направлении, я осторожно начала массировать ему шею. За что-то ещё даже браться не стоило; эти мышцы надо бейсбольной битой с размаху проминать, а не моими пальцами.

Впрочем, опасалась я напрасно: процесс викингу понравился, даже очень. Когда мы дошли до места назначения, он просто поставил меня на кровать и уткнулся носом мне в ключицы, явно поощряя на дальнейшие действия. Так мы и стояли несколько минут: он молча меня обнимал, а я также молча массировала его шею и затылок, с удовольствием закапываясь пальцами в короткие и очень густые жёсткие волосы. И было мне удивительно тепло и уютно. И даже верилось, что всё будет хорошо.

Утро началось как обычно, только на несколько часов позже. Что не удивительно; сын Тора пришёл уже после полуночи, да и потом не давал мне спать едва не до рассвета. Кажется, он таким образом снимал стресс. Тоже неплохой вариант; не бесится, на людей не бросается, никого не убивает.

На мою новую одежду мужчина предсказуемо не обратил никакого внимания. Я даже в глубине души не стала обижаться: было бы странно, если бы заметил. Одета, обута, от холода не трясусь, а остальное второстепенно.

В исследовательском центре меня неожиданно быстро оставили в покое. Провели только несколько необременительных тестов, с последнего из которых меня забрала немолодая японка, — то есть, конечно, ямато, — с королевской осанкой и загадочной улыбкой.

— Здравствуй, меня зовут Минори, — представилась она, помогая мне выбраться из прибора, сильнее всего напоминавшего саркофаг. — Это ничего, что я отпросила тебя у твоих мучителей? Хотела немного пообщаться.

— Да нет, ничего страшного, — озадаченно хмыкнула я. — А я и не знала, что тут есть женщины.

— Ну, я не совсем тут, — рассмеялась она. Смех у неё оказался очень приятный; тихий и журчащий. — Я строго говоря приехала с тобой познакомиться и поболтать.

— О чём? — совсем растерялась я, шагая рядом с женщиной в неизвестном направлении. Собственная популярность начала меня настораживать.

— Не «о чём», а «о ком», — опять развеселилась она. — Ты слишком взвинченная и напуганная, в твоём состоянии это вредно.

— Это я ещё хорошо держусь, — хмуро проворчала я. Напугаешься тут…

— Да не волнуйся ты так, всё просто. Ты же была на «Северном ветре», так?

— Ну, допустим, — не стала спорить или окончательно соглашаться подозрительная я. — Только я там всё равно ничего не видела.

— Да это неважно. Я хотела узнать, как там Кичи; с ним-то ты общалась?

— Кичи Зелёное Перо? — уточнила я. Нет, предположение, зачем этой немолодой женщине благородный тольтек, у меня было. Но всерьёз в него поверить было сложно.

— Да. Видишь ли, я его мать, — с улыбкой пояснила она, подтверждая моё невероятное предположение. — И по совместительству жена начальника этого исследовательского центра. Понимаешь, я не видела мальчика уже лет тридцать, а короткие редкие весточки — это всё-таки не разговор с лично видевшим его человеком.

После этих слов у меня немного отлегло от сердца. Нормальные человеческие эмоции, желания и стремления, даже жить вдруг стало легче. Не все они тут со сдвигами в психике, есть ведь нормальные понятные люди! Хотя, наверное, людей таких много; просто мне с контингентом очень «повезло».

Мы с Минори разместились в какой-то уютной маленькой гостиной, молодой шустрый сотрудник накрыл нам стол чаем с печенюшками, и разговор потёк во вполне мирном ключе. Я рассказала всё что могла про Кичи (а могла только хорошее, даже без попыток подбодрить и сделать комплимент его матери), женщина искренне мне посочувствовала в связи со всеми треволнениями моей жизни. А потом к нашей компании прибавилась Вера, из чего я заключила, что Её Величество тоже где-то здесь. Наверное, Ульвара дрессирует.

Императрице я, впрочем, верила без всяких «но», и верила, что всё это сын Тора переживёт, поэтому даже почти о нём не вспоминала, увлечённая разговором «ни о чём».

А через полчаса дверь открылась, и на пороге появился Ульвар. И, честно говоря, глядя на него, я напрочь забыла и все обещания Её Величества (тянущей, к слову, мужчину за рукав), и все разговоры, и даже все вопросы и претензии к этому человеку.

Он был бледен и будто бы напуган. Точнее, выражение лица грозного викинга можно было назвать «потерянным», и он совершенно не выглядел сейчас грозным. Более того, у мужчины мелко дрожали руки, и это меня вовсе добило. У Ульвара сына Тора от волнения, или даже страха, дрожали руки. Да что они там с ним делали?!

Сын Тора по бабам, как порой в особо мрачные моменты думала Ольга, не бегал. Странным образом пресловутые «бабы» его интересовали чуть меньше, чем никак. «Странным», потому что в прежние времена, когда у Ульвара была возможность и желание получать плотские удовольствия в женских объятьях, объятья эти очень редко две ночи кряду принадлежали одной женщине. А сейчас его вполне устраивала одна конкретная женщина, и даже не смущало её уже не вполне стройное тело; хотя раньше и в страшном сне ему не могло привидеться, что беременная женщина может возбуждать. Может, это возраст что-то изменил, может дело было в конкретной личности…

Да мало ли! Тем более, самого Ульвара этот вопрос совершенно не трогал. Его всё устраивало, и ладно. А если не устраивало кого-то ещё… Что ж, попробовал бы этот «кто-то» что-то ему высказать. Опознавать советчика пришлось бы по генной карте.

Нынче его интересовали другие, куда более полезные и важные вопросы, связанные с новым местом службы. Сыну Тора действительно было интересно возиться с инопланетной техникой, опыт такой возни у него был приличный, и приняли его с распростёртыми объятьями.

Умственная деятельность, пусть и временно, с лихвой заменила норманну адреналин и прочие мужские удовольствия. Наверное, потому, что удовольствие от решения поставленной логической или технической задачи было для него новым ощущением, хоть и родственным в какой-то мере прежним.

Выглядел в новом амплуа он хоть и диковато, но никто не удивлялся. Всё-таки, при всех своих многочисленных недостатках Ульвар сын Тора был человеком умным, причём умным именно логически, в нужном направлении.

В данный момент мужчина занимался устранением последствий вчерашней аварии, так выведшей его из себя. И его состояние можно было понять; опытный боевой офицер слёту распознал диверсию, и был в ярости, что кто-то посмел… Знал бы он, что посмели с попустительства и даже по прямому указанию самой Императрицы, вообще, наверное, имел шанс лопнуть от злости. А так умные люди аккуратно направили энергию норманна в нужное русло. Отвлекли от поисков злоумышленников, навалили на его плечи кучу иной полезной работы… В общем, люди были профессионалами, и сработали профессионально.

А на следующее утро после аварии сына Тора вызвали в исследовательский институт. Предчувствие абсолюта странным образом молчало (оно вообще не подавало признаков жизни после возвращения с Ирия), но обычное человеческое чутьё ничего хорошего не предвещало.

— Кириос Ульвар, — склонил голову, приветствуя его в своём кабинете Чоуилоу сын Кетцалькоатля. — Я, собственно, по какому вопросу, — нахмурившись, проговорил он. — Мы закончили работы с привезённым вами объектом, кириа Ольгой.

— И? — поторопил сын Тора, не понимая, к чему нужно такое введение и эти театральные паузы.

— И она была признана опасной, — отводя глаза, со вздохом сообщил тольтек. — Я пытался объяснить Её Величеству, но она была непреклонна. И отдала приказ о… немедленном устранении.

— Наконец-то девчонка начала думать головой, — хмыкнул Ульвар. — А причём тут я?

— Понимаете, Её Величество настаивала, что… коль уж вы её привезли, то…

— Мне и увозить? — цинично усмехнулся норманн. — Логично, да. Вы именно для этого меня вызвали?

— Да, — не стал миндальничать Чоуилоу. — Не хотелось бы откладывать. Зачем лишний раз мучить бедную девочку, — и он протянул сыну Тора лёгкий плазменный пистолет. Непривычное и не по руке оружие, больше подходящее для самозащиты какому-нибудь медику, чем бывшему Первому Палачу для приведения приговора в исполнение. Но возражать он не стал. Не всё ли равно! — Предлагаю всё закончить прямо сейчас, да? — неуверенно проговорил сын Кетцалькоатля. Удивительно мирного и доброго полубога явно коробило от перспективы, и он переступал через себя. Утешало его только то, что самая грязная работа предстояла не ему.

Ульвар кивнул, и оба абсолюта двинулись по коридорам.

Однако чем дольше они шли, тем более зыбкой становилась решимость и уверенность сына Тора. Прежде он никогда не знал сомнений, а вот теперь — сомневался, и от этого ему было не по себе. Он раз за разом задавал себе вопрос: а так ли уж опасна эта девочка из прошлого? И раз за разом отвечал: осторожность прежде всего, нельзя оставлять потенциально опасный объект в живых. Но чем дальше, тем менее убедительным казался этот ответ. Разум признавал его логичность и не спорил. Так в чём же дело?

А дорога как назло оказалась очень долгой. И к концу её мужчина буквально весь извёлся, пытаясь найти причину несостыковки долга и собственных желаний. Но так и не смог найти, когда Чоуилоу остановился возле какой-то двери и, решительно вздохнув, кивнул на неё своему спутнику, отступая в сторону.

— Ульвар? — Ольга озадаченно вскинула брови, увидев совсем не того человека, который всё это время водил её по разным кабинетам. Единственной обстановкой небольшой светлой комнаты было широкое исследовательское кресло непонятного назначения, в которое её минут двадцать назад усадили. Что конкретно здесь могли в ней проверять, она даже не предполагала. Но это было нормально, так было с большинством тестов.

Одетая в стандартный больничный наряд, с собранными в нетугую косу волосами, она выглядела особенно хрупкой и беззащитной.

А потом её взгляд зацепился за оружие в руке мужчины. Зрачки испуганно расширились, взгляд метнулся к лицу сына Тора. Она как-то вдруг и сразу всё поняла, ярко-зелёные глаза потухли, и даже будто выцвели за одно мгновение.

Почему-то смотреть сейчас в её глаза ему было невероятно тяжело.

— Прости, — еле слышно выдохнул сквозь зубы Ульвар. Женщина судорожно вздохнула, зябко обхватывая себя руками за плечи, и отвела взгляд. Только легче сыну Тора от этого почему-то не стало.

Наверное, было бы проще, если бы она начала о чём-то просить, или ругала его, или… Но она молчала, упрямо закусив губу и зажмурившись, терпеливо ожидая смерти. И от этого на душе отставного трибуна Наказателя было ещё паскудней.

Мужчина поднял руку, лёгкий плазменный пистолет в которой казался почти игрушечным. И с удивлением понял, что рука его дрожит. Едва заметно, но это был первый раз в его жизни, когда собственное тело вдруг подвело. Незначительно; но это уже было показательно.

Он попытался разозлиться на жалкую девчонку, оказавшуюся такой упрямо-правильной и противоестественно разумной. Но разозлиться получилось только на себя. За слабость, за безволие, за дрожащие руки, за почему-то стучащее в ушах сердце и вставший в горле ком.

Злость нажала на спуск; не он. И не промахнулась. Никто из них двоих никогда не промахивался, тем более на таком расстоянии.

Злость нажала и пропала. А Ульвар сын Тора в состоянии озадаченного ступора разглядывал распростёртое на слишком большом кресле уже мёртвое тело. И с искренним удивлением понимал, что ему… больно? Точный диагноз поставить не получалось, потому что было совершенно непонятно, что именно и почему, собственно, болит. Но общее состояние было на редкость отвратительным.

Более того, через пару секунд мужчина подобрал этому состоянию ещё одно странное определение. Полубог чувствовал себя так, будто не он только что выполнил приказ, на котором и сам настаивал, а ему самому прожгли сквозную дыру во лбу, приведя в исполнение подписанный Императрицей приговор. И что не худенькая девушка из прошлого сейчас лежит, остывая, в исследовательском кресле, а он сам.

Растерянно, как будто впервые увидел, полубог посмотрел на пистолет в руке. Мужчину плотным облаком окутывало ощущение неправильности, нереальности происходящего. Словно это всё было страшным сном. Или он не человека убил, а одним выстрелом — сразу весь мир.

А потом пришло осознание. Запоздало, но сразу как-то вдруг, махом, и откуда-то извне, а не из собственной головы.

Что он только что своей собственной рукой убил будущее. Не всего мира, куда там до таких масштабов; она и от гибели галактики не поморщится. Он убил завтрашний день одного-единственного человека. Не смешной и удивительно оптимистичной девочки Оли; свой собственный.

Убил своего собственного ребёнка, появившегося благодаря чуду и так и не увидевшего солнца. И… это самое чудо тоже убил. Жизнерадостную женщину с мягкой рыжей косой, от улыбки которой ему как будто становилось легче дышать.

Пистолет к виску он поднёс даже почти осознанно. То есть, он прекрасно отдавал себе отчёт, что поступает странно и нелогично. Но был твёрдо уверен, что это будет лучший выход. Правда, самоубийством он это всё-таки назвать бы не смог; это было устранение несоответствия между реальным положением вещей и видимостью этого положения. Самоубийство он совершил несколькими секундами ранее.

У самого виска щелчок был хорошо слышен. Вот только ожидаемой темноты за ним не последовало. Сын Тора вновь озадаченно, но уже внимательней посмотрел на пистолет, и всё встало на свои места: в оружии был только один заряд, и абсолют его уже потратил.

— Не трудись, — прозвучал спокойный женский голос. — Там действительно больше нет зарядов. Дай сюда, — подошедшая Императрица требовательно протянула руку. Ульвар совершенно не удивился её присутствию, и даже не стал возмущаться, а спокойно отдал бесполезное оружие. Он вообще сейчас всё делал механически, не понимая происходящего. Ему казалось странным, как такое может быть: будущего нет, а настоящее всё длится и длится. — Я поступила по-твоему, подписала приказ. Как тебе результат? И кем же ты себя сейчас чувствуешь? — задумчиво уточнила Её Величество, с интересом разглядывая мёртвое тело и похлопывая по ладони пистолетом. — Сволочью? — с непонятной циничной иронией уточнила она.

Впрочем, её собеседник не был способен на анализ ситуации, и не задумывался о мотивах, поступках и странностях поведения Императрицы.

— Покойником, — честно ответил, пожав плечами, полубог.

— Хм? То есть, всё даже интересней, чем я ожидала, — Её Величество насмешливо улыбнулась. — Ладно, пойдём, — и, уцепив мужчину за рукав, потащила его прочь из комнаты. Он не сопротивлялся и ничего не спрашивал, даже по сторонам не смотрел, а просто механически переставлял ноги. А потом странная процессия из двух человек по коридорам и переходам добралась до ещё одной комнаты.

Если бы это здание было больницей, комнатка вполне могла значиться в ней ординаторской. Небольшая и довольно скромная, но очень уютная гостиная с несколькими шкафами, мягкими потёртыми креслами, диваном и невысоким столом, на котором сейчас был накрыт небольшой перекус: чай и вазочка с конфетами и печеньями. За столом о чём-то вполне мирно и увлечённо болтали три женщины.

Самая старшая, всё ещё красивая элегантная ямато, была Ульвару не знакома. В ещё одной, светловолосой красавице с обманчиво мягкими чертами лица и таящейся в уголках губ улыбкой, он опознал старшую дочь Императрицы. А вот третья…

Мир вокруг странно качнулся и предпринял попытку встать с ног на голову. В голове сына Тора образовалась не просто пустота, а даже какой-то вакуум, заставляющий череп сжиматься со всех сторон.

Под синхронный испуганный возглас трёх сидящих женщин абсолют в два шага подошёл к креслу, в котором сидела Ольга. Того, что походя он сломал стол и едва не ошпарил кипятком наследницу, сын Тора просто не заметил. Женщина же, к которой он вот так напролом метнулся от входа, не попыталась спастись бегством просто потому, что растерялась. Очень странно выглядел в этот момент сын Тора; странно и жутко.

А потом отступать было вовсе поздно, да и технически сложно. Да и дальнейшее поведение угрюмого викинга настолько шокировало гостью из прошлого, что она не сумела бы сбежать, даже получив такую возможность.

Ульвар упал рядом с креслом на колени; действительно, не опустился плавно и ловко, как двигался обычно, а рухнул всей массой. Вцепился одной рукой в подлокотник так, что пластик хрустнул и начал крошиться под пальцами, а второй ладонью поспешно и даже почти судорожно обхватил лицо женщины.

Что за чувства затопили его в тот момент, когда пальцы почувствовали живое тепло, он не знал. Да даже если бы в тот момент эти же эмоции мог испытывать какой-то другой, более привычный к ним человек, он тоже не сумел бы разобраться в этой какофонии.

Но одно главное ощущение, подавляющее и превосходящее все остальные, опознать сумел и сам Ульвар. Это было облегчение. Такое полное и огромное, как будто… вообще всё во всём мире разом стало хорошо. Война закончилась, Альянса больше нет, богов нет, и наступило всеобщее благоденствие. Или как будто душа вдруг покинула тяжёлое и неуклюжее тело, и вот-вот воспарит к небесам, подхваченная проносящейся мимо валькирией.

Охваченный странной и невыразимой жаждой просто быть и ощущать, он рывком придвинул женщину ближе, обнял обеими руками, прижимая к груди. Даже не обнял; почти вцепился в неё, и наконец-то сделал вдох, впитывая лавандовый запах её волос. Только теперь заметив, что всё это время не дышал. В этой комнате — точно, а вот насчёт пути сюда он уже был не уверен.

— Смотри-ка, какой потрясающий терапевтический эффект, — немного отрезвил и вернул на землю ошарашенного и совершенно деморализованного Ульвара откровенно ехидный голос Императрицы. — Правы были древние, всё гениальное — просто.

— Выпорю, — тихо процедил практически себе под нос сын Тора, не выпуская из рук боящуюся лишний раз шевельнуться Ольгу, совершенно ошарашенную его поведением и немного придавленную слишком крепкими объятьями. Не до боли и удушья, но весьма ощутимо.

— Угу, — ничуть не обиделась Её Величество. — Потомство своё когда воспитывать начнёшь, его и пори. Если Ольга разрешит, — продолжала ехидничать она. — А мне ты должен сказать спасибо, что я слушаю не идиотов вроде тебя, а умных людей начиная с себя самой. Было бы всё это правдой, и назад отмотать уже не получилось бы. Радуйся, что ты сейчас с моей подачи безболезненно и своевременно всё понял, а не своим ходом дошёл, когда стало уже поздно.

— Безболезненно? — хмыкнул мужчина, уже вполне беря себя в руки и находя силы выпустить из этих самых рук несколько помятую женщину.

— Ну, во-первых, ты всё-таки не застрелился, что не может не радовать, — цинично фыркнула Императрица. От полубога не укрылось, как при этих словах испуганно вздрогнула, вцепившись в его рубашку, Ольга. Поймав её встревоженный взгляд, он задумчиво хмыкнул. Почему-то эта тревога ему понравилась. — Во-вторых, я довольно быстро оставила тебя в покое, хотя могла бы помучить до вечера. Но тут благодари моё чуткое отзывчивое сердце, ему стало тебя жалко; я, признаться, не ожидала настолько сильной реакции. Ну, а, в-третьих, и это самое главное, всё было не по-настоящему. А вот если что-то подобное произошло бы в реальности, без моего вмешательства, отменить бы ничего не получилось. Ты почаще вспоминай свои ощущения; авось, правда поумнеешь.

— А что случилось-то? — неуверенно подала голос Ольга, переводя озадаченный взгляд со всё ещё стоящего подле неё на коленях мужчины на вольготно рассевшуюся в кресле Императрицу и обратно.

— Это останется нашей маленькой тайной, — тонко улыбнулась Её Величество. — Пока один хорошо известный тебе норманн не забывается и ведёт себя достойно вассала, а не пытается воспитывать свою Императрицу.

— Шантаж? — без раздражения, даже с каким-то непонятным одобрением усмехнулся сын Тора.

— Не без этого, — не стала лукавить Императрица. — Хотя предмет шантажа и незначительный, согласна. Но в твоём случае это правильней называть «воспитательной мерой». Ты, главное, правильные выводы сделай из произошедшего. Подумай, как следует поступить, и поступи строго наоборот, — весело заключила она.

— Постараюсь, — спокойно кивнул норманн.

Он был действительно слишком крепким и физически, и психически, чтобы даже такое потрясение могло его раздавить или надолго вывести из равновесия. Окажись та сцена правдой, варианты были бы возможны. Но не теперь, когда совершенно живая Ольга находилась на расстоянии вытянутой руки, и даже ближе.

— Я могу идти, моя Императрица? — с лёгкой иронией поинтересовался он, слегка склонив голову.

— Иди, иди, оживай, шут гороховый, — махнула на него рукой Её Величество, насмешливо улыбаясь. — Ольгу береги.

— В этом можете не сомневаться, — скорее себе, чем ей ответил Ульвар. Тонкие губы норманна сложились в жутковатую усмешку. Он опять осторожно погладил по щеке вздрогнувшую от неприятной гримасы Ольгу, привычно не ожидавшую от подобного выражения на лице огромного мужчины ничего хорошего, после чего осторожно подхватил женщину на руки.

Отойти-то от потрясения он отошёл, но надолго выпустить из рук таким неожиданным и даже почти извращённым способом обретённую важную часть своей жизни пока не мог.

Сложно сказать, что именно понял сын Тора из устроенной Её Величеством наглядной демонстрации. Главным открытием стало то, что неуверенно цепляющаяся за его плечи женщина, которую он держал в руке, значила для него удивительно много. Как, почему — он не знал, но ощущение обречённой пустоты запомнил отлично. И был готов на многое, чтобы это самое ощущение не вернулось. С логикой у норманна проблем не было, и вывод был сделан: пока эта женщина жива, он чувствовал себя спокойно. Значит, что? Значит, надо сделать так, чтобы она была жива. И находилась под присмотром.

В общем, вряд ли он понял именно то, что хотела донести до него Императрица. И в связи с этим Ольге можно было только посочувствовать.

Справедливости ради стоит отметить, что посочувствовать не мешало и Ульвару. Он впервые в жизни оказался в ситуации, в которой вообще ничего не понимал. Не знал сын Тора, что такое любовь и с чем её едят. Слово такое слышал, но когда-то очень давно, в ещё довоенной жизни, и даже тогда весьма смутно понимал, что оно означает. Да и откуда бы взяться тому самому пониманию, если самого хмурого норманна разве что мать любила как умела? А умела, честно говоря, плоховато; она тоже была довольно нечуткой и далёкой от сентиментальности женщиной.

Более того, даже те смутные теоретические представления в его голове не всплыли, потому что самостоятельно связать собственные чувства с этим непонятным словом он просто не догадался. А Императрица, конечно, была мудрой женщиной, но даже она не представляла в полной мере, насколько запущенный случай попыталась распутать.

Чего Ульвар точно не понял, так это истинных причин, сподвигших Её Величество на организацию всего спектакля. Ну, в самом деле, не могла же Императрица лично тратить своё бесценное время на мелкие трудности одного-единственного вассала! Или могла?

В леталку он грузился, к слову, так и не выпустив Ольгу из рук, чем дополнительно её встревожил. Не пристёгиваясь, ввёл координаты, поднял аппарат в воздух и откинулся на спинку кресла, прижав женщину к себе, уткнувшись лицом в макушку и медленно поглаживая Ольгу по спине. Нельзя сказать, что ту подобное поведение успокоило…

— Ульвар, что произошло? — она вновь предприняла попытку разобраться в происходящем.

— Ничего, — поморщившись, отмахнулся он. Де-юре даже не соврал. — Просто… увидел плохой сон, — мужчина иронично хмыкнул.

— Это же насколько должен был быть плохим тот сон? — пробормотала себе под нос гостья из прошлого. — Конец света что ли? — вопрос был риторический; сын Тора подобные обычно игнорировал. А тут вдруг решил ответить.

— Почти, — вновь хмыкнул он. И крошечная кабинка планетарного транспортного средства опять наполнилась неподвижной тишиной. — Завтра ты останешься дома. Точнее, сначала надо будет установить тебе кацалиоцли, — нарушая молчание, почему-то продолжил Ульвар. Он не любил пустую болтовню, но сейчас тишина тяготила. Для разнообразия, не по каким-то загадочным иррациональным причинам, а по вполне прозаичным: в тишине в памяти то и дело воскресали воспоминания о недавних событиях. И от этих воспоминаний по спине пробегал мерзкий предательский холодок.

В тишине было невероятно трудно удержаться от того, чтобы начать целовать доверчиво льнущую к нему женщину. А удержаться было необходимо: он точно знал, что, начав, не сможет остановиться очень долго. Не в кабине же этим заниматься! Нет, сегодня ему хотелось другого. Хотелось, чтобы всё было очень медленно и очень долго; хотелось прочувствовать каждую клеточку своего и её тела.

Наверное, так он хотел доказать себе, что всё произошедшее на самом деле было сном.

— Зачем? — озадаченно переспросила, грустно хмыкнув, Ольга. — Жалко же переводить ценный прибор. А я…

— Нет, — резко возразил он, на пару мгновений рефлекторно прижав женщину к себе ещё крепче. — Забудь об этом. Ты не умрёшь.

«Никогда?» — хотела съехидничать она, но удержалась. Слишком уж бурной была реакция полубога на привычное замечание, как будто он по какой-то причине действительно очень не хотел её смерти. Уточнять Ольга не стала: слишком страшно было разочароваться.

Про то, что у женщины нет полезного приспособления, без которого он сам чувствовал себя как без рук, Ульвар вспомнил отнюдь не из альтруистических соображений. Просто, как любой нормальный командир, поставив перед собой цель, он принялся методично к ней двигаться. Целью была безопасность гостьи из прошлого, а цаля — одним из средств достижения оной, потому с помощью этого многофункционального устройства всегда можно было отследить местоположение владельца. Не то чтобы сын Тора всерьёз думал, что женщину похитят, или она решит сбежать, но перестраховаться не мешало: мало ли что!

До спальни он всё-таки не дотерпел. С жадностью умирающего от жажды человека, дорвавшегося до воды, начал целовать её ещё на пороге, практически на ощупь двигаясь по дому. И потом, уже в спальне, долго не мог оторваться от её губ, так что аккуратный «больничный» наряд женщины погиб в неравной борьбе. Плотная ткань расползлась под пальцами абсолюта как мокрая бумажная салфетка.

Собственную мысль он в итоге воплотил в реальность. Целовал и ласкал желанное тело, раз за разом подводя женщину к пику наслаждения и не давая ни секунды передышки. Ольга стонала и тихонько всхлипывала, звала его по имени, умоляла то прекратить эту пытку, то не останавливаться; и всё это странным образом заставляло его чувствовать себя живым и доставляло невероятное наслаждение.

Потом он лёг на неё сверху, удерживая свой вес на локтях, и, обхватив ладонями её лицо, хриплым тяжёлым шёпотом рявкнул:

— Открой глаза! — после чего, поймав затуманенный удовольствием и желанием взгляд, добавил уже мягче: — Я хочу видеть.

Нестерпимо хотелось, чтобы этот взгляд остался в памяти навсегда, стёр из неё совсем другой — обречённый, пустой, погасший.

Глаза в глаза, сильно и мучительно медленно, пока у неё не осталось сил даже на бессвязный шёпот. И оно того стоило. Наблюдать, как в расширенных зрачках отражается невероятное, почти непереносимое желание. А в следующий момент наступает долгожданная разрядка, ногти отчаянно впиваются в мужские плечи, и глаза закрываются сами собой, потому что сознание не выдерживает затопившего его наслаждения.

А потом норманн в несколько быстрых движений догнал свою женщину на вершине удовольствия. И у него перед глазами тоже потемнело.

Утро ко мне приходило медленно и неторопливо. Я нежилась в постели, придавленная ленью и странным, но приятным ощущением лёгкой ломоты во всём теле, как после хорошей спортивной тренировки. Постепенно, когда разум уже более-менее проснулся, я начала вспоминать и события, предшествовавшие этому необычному пробуждению.

При воспоминании о том, что со мной делал Ульвар сын Тора прошлым вечером, меня окатила волна жара, оставившая по себе тёплое ощущение внизу живота и горячечный румянец на щеках. То есть, каждый момент близости с ним доставлял массу удовольствия, но вчера это было нечто невероятное. Будто он пытался забыться в чувственных ощущениях, как иные забываются в пьяном угаре; или заставить забыться меня. Не знаю, как с первым, но со вторым получилось прекрасно. Непререкаемое «я хочу видеть» до сих пор звучало в ушах, а перед глазами был его взгляд — жадный, внимательный, заглядывающий в самую душу; один только он возбуждал до полной потери самоконтроля.

А уж когда я вспомнила (по крайней мере, частично), что шептала ему, пока меня не оставили силы, и как выгибалась под ним, стремясь стать ещё ближе, вовсе осталось только смущённо захихикать в подушку. Потому что нахлынувшие ощущения больше никак реализовать не получалось: предмет моих утренних грёз отсутствовал в поле зрения.

Вставала я долго и с трудом. Просто потому, что, стоило вспомнить какую-нибудь из подробностей очень долгой и очень яркой ночи, колени становились ватными и напрочь отказывались держать. А вспоминались эти подробности то и дело, в большом количестве.

После душа я, определённо, приободрилась. То есть, воспоминания меркнуть не спешили, но хоть ноги больше не тряслись. Вообще, надо бы как-нибудь осторожно уточнить, а в моём положении такие потрясения с потерей сознания не опасны?

Только за завтраком ко мне окончательно вернулась способность связно мыслить, а воспоминания о вчерашнем дне перестали зацикливаться на его окончании. И я наконец-то смогла задуматься, что же такое случилось с Ульваром?

Что что-то случилось, было очевидно. Уж очень он был перекошенный, и даже как будто напуганный, да и слова Императрицы про попытку застрелиться добавляли тревоги. И эти ощущения были как-то связаны со мной. Ведь не просто так он, когда явился на пороге, сразу начал за меня хвататься, и потом ни разу из рук не выпустил! Как будто боялся, что я исчезну.

То есть, я понимала, что это глупости, и такого не может быть потому что не может быть никогда. Но других толкований его поведения найти не могла, поэтому постаралась побыстрее расстаться с опасными мыслями.

Мне вообще последнее время хорошо это удавалось: старательно не думать и не давать себе напрасных надежд. И переставшая висеть над моей головой угроза расстрела совсем ничего в этом вопросе не поменяла.

Со своими односторонними и безнадёжными чувствами к молчаливому викингу я смирилась; смирилась, что никуда от него не денусь, пока не выгонит. Даже если будет такая возможность, не денусь. Отсутствие душевной привязанности и взаимопонимания в нашем с ним общении компенсировалось постелью и непрошибаемым предсказуемым спокойствием. Сомнительной равнозначности замена, но лучше, чем ничего.

Завтракая, я задумчиво глядела в окно. За окном было удивительно солнечно. Кажется, пока я лелеяла своё монотонное унылое существование, на улице наступило лето. Ещё немного посидев, решила плюнуть на распоряжения Ульвара относительно безвылазного просиживания в четырёх стенах. Пойду хоть возле дома воздухом подышу.

Я ещё в первые дни своего здесь пребывания осмотрела дом и обнаружила в задней его части живописную террасу. Тогда на неё выходить, правда, не хотелось; погода была не чета нынешней. А сейчас — почему бы и нет?

В общем, я вышла наружу… и обомлела.

С террасы открывался живописный вид на небольшую холмистую равнину, убегающую вниз и упирающуюся в лес. На этой самой равнине — или даже поляне — буквально в двух десятков метров от меня был оборудован совершенно привычных очертаний тренировочный комплекс для верховой езды, причём очень… старый и старомодный. Несколько покосившиеся препятствия, пара обыкновенных брёвен, — вся инфраструктура.

На фоне этой архаичной древности гарцевал на спине здоровущего гнедого жеребца Ульвар. Что жеребца — это я догадалась по смыслу; кобыл такого размера не бывает, а что человек с характером сына Тора может подобрать себе в напарники мерина, я бы никогда не поверила.

В таком виде он смотрелся настолько органично, что я едва подавила желание протереть глаза и ущипнуть себя за руку. Космодесантник в силовой броне? Ха! Да я теперь на сто процентов уверена, что мне достался самый настоящий варвар!

На лошади сын Тора сидел как влитой. Я тоже неплохо держусь в седле, но до такой лёгкости и изящества мне было ой как далеко. А уж когда заметила, что верхом мужчина сидит без седла, поняла: даже пытаться бессмысленно.

Что греха таить, я залюбовалась. Белоголовый викинг в таком виде был нечеловечески хорош; наверное, потому, что окончательно пропадал диссонанс между внешним обликом и внутренним содержанием. Широченные плечи, безукоризненная осанка, обтянутые эластичными штанами (у меня тоже такие имелись, очень удобные, и ткань приятная к телу) мощные ноги. Уверенная расслабленная поза; одной рукой он свободно, у бедра, держал поводья, вторая ладонь тоже лежала на бедре, иногда поощрительно похлопывая коня по шее, а босые ноги крепко сжимали конские бока. Двигались конь и всадник как единое существо, слитно и гармонично. Я со своего места слышала шумное дыхание животного, тяжёлый топот копыт и короткие тихие отрывистые команды человека.

Наконец, случилось неизбежное: Ульвар меня заметил. Прятаться было поздно, тем более он, похоже, не рассердился на мою попытку выползти к свету. Наоборот, одобрительно и даже как-то самодовольно усмехнулся. Но последнее было объяснимо; восхищение на моём лице читалось издалека, написанное очень крупными буквами, а подобное отношение согреет любое самолюбие, даже весьма избалованное.

Тронув коня пятками, мужчина трусцой приблизился и остановился метрах в трёх, с задумчивым прищуром разглядывая меня и будто оценивая. Наконец, сделав для себя какой-то вывод, едва заметно улыбнулся и дёрнул головой, приглашая меня подойти.

Упрашивать не было необходимости: уж что-что, а лошадей я всегда любила. Покатать не покатают, так я хоть поглажу этого красавца по храпу.

Пока я спускалась с террасы и едва не бегом бежала тискать лошадку, сын Тора спешился, и ожидал меня уже на своих двоих. Когда я подошла и взглядом спросила разрешения, протягивая ладонь к лошадиной морде, с непонятной ухмылкой кивнул.

Конь был по-настоящему огромный. Да оно не удивительно; вряд ли животина меньшего масштаба легко вынесет на себе такого тяжёлого всадника.

Отчаянно жалея, что у меня в карманах нет ничего вкусненького (да и карманов тоже нет), я осторожно протянула жеребцу открытую ладонь, а второй потянулась погладить по морде.

Четвероногий красавец удивительно настороженно косил на меня, прял ушами, пофыркивая, и отводил голову. Какой-то он нервный. С другой стороны, с таким хозяином занервничаешь!

— Ну, тихо, мальчик, тихо, что ты, в самом деле? — ласково заворковала я, не спеша навязываться и ожидая, пока конь сам согласится на контакт.

На чём-то настаивать в такой ситуации чревато. Тех, кто думает, что лошади — безобидные существа, просто никогда не кусала лошадь. Меня вот один раз укусила, так ладонь зашивать пришлось, и хорошо не гипс накладывать.

— Ну, не ругайся, — продолжала подлизываться я. Жеребец на пробу ткнулся бархатистым носом в мою ладонь, шумно фыркая и приплясывая на месте. Нет, подумать, какой пугливый!

Секунд эдак через тридцать контакт всё-таки случился; я осторожно коснулась второй ладонью (первую он продолжал подозрительно обнюхивать) конского храпа, и морду из моих цепких лап вырывать не стали. А ещё через пару минут я уже во всю наглаживала конскую голову, обхлопывала шею и обчёсывала уши, напрочь забыв о существовании у этого гнедого парня хозяина.

— А ты у нас недотрога, да? — продолжала нежно бормотать я, почёсывая его под мордой. — Недоверчивый. Ну и правильно, такой красавец может себе позволить попривередничать. Ну, что ты бодаешься? — с улыбкой спросила я, отпихивая требовательно ткнувшую меня в плечо морду. — Кто-то у нас, похоже, наглый вымогатель, да? Ну, извини, мой хороший, нет у меня ничего вкусненького, в следующий раз обязательно принесу. Морковку, например. Ты не знаешь, тут существует морковка? Существует, говоришь? А вкусная? Тебе нравится? — вот так светски болтать со снисходительно принимающим мои почёсывания четвероногим другом я могла бесконечно. Но тут о себе напомнил его хозяин; он тихо хмыкнул себе под нос, отвлекая моё внимание от коня. На лице норманна блуждала задумчивая и будто бы чуть удивлённая усмешка.

Ничего не спрашивая, он легко подхватил меня под мышки, и через мгновение я почувствовала себя сидящей на лошадиной спине. Собралась возразить, что мне, наверное, в моём состоянии не стоило бы так рисковать (уж очень зверюга нервная, если он пожелает меня сбросить, это у него легко получится), но не успела. Конь, качнувшись, переступил ногами, сохраняя равновесие, а меня со всех сторон окутало чужое, но очень хорошо знакомое человеческое тепло: Ульвар уселся позади меня. Левой рукой сжимая поводья, правой он придвинул меня к себе поближе, прижимая и заодно осторожно придерживая под грудью. При этом мои бёдра легли на сжимающие лошадиные бока бёдра мужчины, а стопы, подогнувшись, рефлекторно уцепились за его лодыжки.

Посадка странным образом оказалась удобной и очень надёжной: можно было вообще ничего не уметь и не делать, в нужный момент Ульвар приподнимался со мной вместе. Хотя и весьма интимной, наталкивающей на исключительно неприличные мысли; хорошо, что данного конкретного мужчину я уже давно перестала стесняться, а то получить удовольствие от прогулки было бы трудно.

Сын Тора направил коня к лесу. Кажется, кругом по импровизированному манежу он ограничиваться не собирался, что не могло не радовать.

— Ульвар, а можно я тебя кое о чём спрошу? — приободрённая довольно неожиданным поведением норманна, рискнула попытать счастья я.

— Ну, попробуй, — хмыкнул он у меня над головой.

— Я никак не могу отделаться от ощущения, что всё это очень странно. Ну, вот это, — я широко повела рукой. — В свете слов о давней и непрекращающейся войне я ожидала более мрачной картины. А здесь всё так уютно и спокойно; да и лошадь вот. Не очень вяжется с глобальными проблемами…

Ульвар шумно фыркнул, очень похоже на собственного коня.

— А что ты кроме этого места видела? Оля, я, вообще-то, ярл. Или, как это называется на твоём языке, князь. Не надо по мне и моим условиям жизни судить обо всём мире. Я могу позволить себе хоть коня, хоть слона, хоть дворец до небес. Впрочем, если ты желаешь посмотреть, как живёт наш мир…

— Воздержусь, — тут же трусливо пошла на попятный я. Про себя отметив ещё одну странность: сын Тора назвал меня по имени, более того, короткой формой. Прозвучало это у него удивительно естественно, и неожиданно очень меня согрело.

— Не надо так пугаться, — вдруг спокойно возразил он. — Голода и нищеты в Империи ты не увидишь, не путай это время со своим. Тяжёлую работу — может быть, но всё-таки не на Терре. Здесь почти нет добывающих комплексов, для этого у Империи есть колонии. Да и полезных ископаемых здесь мало; Терра — мозг Империи. Здесь военные и гражданские учебные заведения, военные, проектные и исследовательские организации, на Луне и орбите есть несколько верфей, которые специализируются на тяжёлых боевых кораблях. Маленькие местные предприятия прочих профилей тоже есть, но они работают исключительно на нужды планеты.

— Вот как? Спасибо за разъяснения, — вздохнула я. Хоть что-то в этом мире стало немного понятней! — А мы сегодня не поедем за этой, как её… кацалиоцлей?

— Успеется, — недовольно отмахнулся сын Тора. И я предпочла замолчать, чтобы не портить ему настроение. И так, похоже, его лимит разговорчивости исчерпан на весь день вперёд.

К тому же, — не иначе, для разнообразия, — сейчас молчание меня тоже не тяготило. Можно было полностью отдаться приятным ощущениям и созерцанию.

Здесь было очень красиво. Редкий хвойник, покрытые мхом серые камни, глубокая подушка из этого самого мха под конскими ногами. Пахло морем, хвоей и грибами.

Каждый неторопливый шаг коня отдавался во всём теле. Пользуясь возможностью получить максимальное удовольствие от прогулки, я расслабленно откинулась на грудь мужчины. И это тоже было невероятно приятно: ощущать, как под кожей при каждом движении перекатываются мощные мускулы, как громко и сильно стучит где-то под моими лопатками огромное сердце, разгоняя по могучему телу кровь.

В общем, когда мы выехали на открытое всем ветрам место, откуда открывался великолепный вид на фьорд, в который с противоположного обманчиво близкого берега обрывался широкий белоснежный водопад, я уже почти знала, что такое нирвана.

Вытряхнула меня из этого расслабленного созерцательно-осязательного наслаждения жизнью внезапная остановка и явное намерение мужчины спешиться.

— Что случилось? — озадаченно уточнила я, когда легко спрыгнувший на землю Ульвар уже привычным образом потянул меня за подмышки.

— Ничего, — пожал плечами он, ставя меня на ноги. — Хочется размять ноги. Мне нравится это место. Нравилось, раньше, — подумав, добавил он, отпуская меня и озираясь. Набросил лошадиный повод на ветку корявой сосенки, подошёл почти к самому краю обрыва и невозмутимо уселся на крупный валун, широко расставив ноги и упёршись в них локтями для устойчивости. И замер. И всё это с таким видом, будто подобную процедуру он проделывает всю свою жизнь каждый день по несколько раз.

Я некоторое время в ступоре стояла на месте, пытаясь сообразить, а что вообще происходит? Потом плюнула на это бесполезное занятие, — тяжело мне понять этого хмурого полубога, что есть — то есть, — и решила подойти поближе. К высоте я всегда относилась не то чтобы со страхом, но с настороженностью. Особенно вот такой неустойчивой, с обманчивым мхом под ногами и серыми растрескавшимися камнями. Будем надеяться, меня сюда привезли не с целью торжественного сброса со скалы в жертву морскому богу (сложно, да, через столько времени постоянного ожидания катастрофы поверить, что никто не собирается меня убивать), и сын Тора в случае чего поймает за шкирку. Или вот хотя бы за косу.

Так что я, преисполненная решимости, тихонько приблизилась и встала рядом, любуясь действительно восхитительным пейзажем. Не глядя в мою сторону, Ульвар протянул руку, сгрёб меня в охапку и невозмутимо угнездил на своей коленке. Я даже не пискнула; кажется, начала привыкать к его стремительным внезапным движениям.

Правда, теперь я уже, обняв мужчину за шею, смотрела не на пейзаж, а на портрет, внимательно разглядывая строгий профиль норманна. На фоне окружающих скал он смотрелся гораздо лучше, чем в любых других декорациях, а ярко-голубые глаза повторяли своим цветом высокое северное небо. И было сейчас в этих глазах очень непривычное выражение какой-то… умиротворённости, что ли?

Я придвинулась чуть ближе к мужчине по его собственной ноге, прижавшись вплотную, обняла крепче, мечтая стать неотъемлемой частью этого его нехарактерного и неожиданного спокойствия. Уткнулась носом в шею, с наслаждением втягивая запах, и совершенно растерялась: от этого простого безобидного действия меня накрыло волной такого желания, что стало почти больно.

От мужчины умопомрачительно пахло. То есть, умом я понимала, что этот запах не должен казаться приятным; пахло отнюдь не розами, и даже не естественным запахом его кожи, а откровенно потом, человеческим и конским вперемешку. Но почему-то именно от этого запаха у меня в голове замкнулись какие-то древние закисшие контакты, прошёл совершенно ясный и чёткий сигнал, что вот именно так должен пахнуть мой мужчина, — воин, защитник и вообще лучший с точки зрения генов партнёр, — и гормоны взбурлили.

Крышу мне снесло не до конца, и при большом желании я вполне могла взять себя в руки. Например, если бы кто-то пожелал нас отвлечь, или ситуация была бы совсем уж неподходящая, но дикая природа меня совсем не смущала (кстати, а куда у них комары все подевались? Ни одного не видела за время жизни в этих местах!). И я, наверное, первый раз в наших уже довольно долгих отношениях проявила инициативу. Нельзя сказать, что я была робкой или стеснительной; просто обычно мне на подобное не оставляли времени.

Осторожно отвлекая мужчину от созерцания, я запустила руку в вырез его рубашки, расстёгивая её (так и не поняла, на каком принципе работала эта застёжка; не то липучка, не то магниты, не то что-то совсем уж альтернативное). Потом, не встретив возражений и оттого осмелев, присоединила вторую руку к первой и, с удовольствием проводя ладонями по груди и плечам, спустила с них рубашку. И принялась неторопливо, вдумчиво покрывать поцелуями открывшиеся взгляду просторы, губами и языком пробуя солоноватый вкус, вбирая в себя такой потрясающий запах его кожи.

Не иначе, для разнообразия, мужчина решил в этот раз полностью передать инициативу в мои руки. И совершенно не возражал, когда я опустилась перед ним на колени, и недвусмысленно потянула вниз край штанов. А я… в конце концов, если я не решаюсь, и никогда не решусь высказать вслух всё, что я чувствую к этому человеку, почему нельзя просто сделать ему приятно?

И себе заодно. Потому что испытывать удовольствие — это, конечно, очень здорово; но дарить его любимому мужчине ничуть не менее приятное ощущение. А уж как приятно было слушать его прерывающееся дыхание! Наблюдать, как одна ладонь судорожно стискивает мою косу, а вторая — его собственное колено, и понимать, что всё это — проявление заботы; он явно боялся забыться и, не рассчитав силу, сжать меня гораздо сильнее, чем это могло выдержать моё здоровье.

Когда короткие судороги наслаждения перестали волнами пробегать по его телу, Ульвар осторожно потянул всё ещё сидящую на земле между его разведённых коленей меня за плечо вверх. Опять усадил к себе на ногу, обнял одной рукой, а второй обхватил моё лицо. Некоторое время очень пристально меня разглядывал с непонятным выражением в глазах. Настолько долго и внимательно, что я уже начала нервничать: а не сделала ли я со своими порывами чего-нибудь такого, что в этом мире кажется плохим, неправильным или означающим что-нибудь странное?

Но отчитывать меня не стали. Вместо этого, удовлетворившись результатами осмотра (знать бы ещё, какими), мужчина меня поцеловал — вдумчиво, глубоко, неторопливо.

В итоге в обратный путь мы тронулись далеко не сразу. Надеюсь, кроме птичек и коня свидетелей у наших игр на свежем воздухе не было.

Ехали в молчании, но не тяжёлом, а удивительно умиротворённом. Не знаю, о чём раздумывал Ульвар, явно машинально поглаживающий меня кончиками пальцев по груди и рёбрам (хорошо, я не боюсь щекотки). Я же была занята размышлением очень важным, касающимся собственного здоровья, и чем дольше думала, тем яснее понимала: надо поговорить с профессионалом. Потому что лично мне казалось очень подозрительной насыщенность собственной интимной жизни и тот факт, что у меня ни разу не возникло желания отказаться от физической близости. Как-то это странно: стоит сыну Тора до меня дотронуться, и я уже практически на всё готова. Не спорю, с ним действительно невероятно хорошо, но каждый день несколько месяцев подряд — это повод для беспокойства. Вряд ли это болезнь или какое-нибудь отклонение, — скорее, свойство его божественного происхождения, как и все прочие странности, — но для очистки совести лучше бы спросить. Хоть буду знать, с чего меня так накрыло.

А ещё я в очередной раз поминала незлым тихим словом ту женщину, которая выбрала для моего космического варвара такое неудобное имя. Спору нет, звучит грозно и торжественно: «ярл Ульвар». Но вот как это великолепие сократить до чего-то удобоваримого в быту, я совершенно не представляла. Ну, в детстве, положим, он ещё мог быть для неё «Улей». Но приложить это девчачье в моём представлении имя к нынешнему сыну Тора я бы и в страшном сне не смогла. Какая «Уля», о чём вообще может быть речь? На «Варю» он совершенно не тянул, на «Лёву» тоже. Разве что «Ур», но тоже как-то странно. Ур-мур-мур! Вот со мной всё просто: Оля, Лёля, и ещё десяток вариантов. К нему же ни одно ласковое обращение совершенно не липло, Ульвар — и всё; и хочется вытянуться по стойке «смирно». Придумают же имена!

В конюшне всё оказалось, для разнообразия, не по-старинке, с соломой и деревянными кормушками, а гораздо футуристичней, чем даже в доме. Несколько светлых стойл были отгорожены мерцающими завесами силовых полей или чего-то вроде. Странный тёмный пластик пола приятно пружинил под ногами (не удивлюсь, если все отходы жизнедеятельности убирались автоматически), в стойле имелась автоматизированная «кормушка», автоматизированная же система чистки. В общем, сплошные высокие технологии. На службе лошади, ага.

Я решила, что уж теперь-то (после душа) меня точно повезут к людям, совершат надо мной эту загадочную процедуру нанесения полезной татуировки, и я наконец смогу свободно читать книжки и самостоятельно находить ответы на свои дурацкие вопросы. Однако, реальность опять оказалась против. Стоило мне вслед за Ульваром пройти в дом, как до слуха донёсся совершенно незнакомый мужской голос. Низкий, грубый, раскатистый; он напоминал скорее ворчание грома, чем речь человека.

— Ну, наконец-то! Где ты шляешься столько времени? А-а, понимаю, — с неприятной ухмылкой протянул гость, разглядывая появившуюся из-за плеча сына Тора меня. Сразу захотелось нырнуть обратно, но я ограничилась тем, что схватилась за руку стоящего рядом мужчины. И едва удержалась, чтобы поднять на него совершенно обалделый взгляд: в ответ на моё прикосновение он легко ободряюще сжал мою ладонь и погладил пальцы. — Делом занимаешься, это правильно. Таким делом только дурак заняться откажется, — продолжал зубоскалить сидящий в кресле гость, которого я, несколько осмелевшая при поддержке своего викинга, разглядела уже подробнее, а не только ухмылку.

Это явно тоже был норманн. Правда, в сравнении с ним даже Ульвар, всегда казавшийся мне чересчур суровым и грубым, теперь виделся аристократически изящным. Гость был лохмат, бородат, морду имел совершенно уголовную, пересечённую жутковатого вида шрамами, похожими на следы от когтей. Он сидел, и в таком положении оценить его габариты было затруднительно; но мне показалось, что он даже больше сына Тора, что было совсем уж невероятно.

— Что ты здесь забыл? — недружелюбно поинтересовался Ульвар, подходя к дивану. Поскольку руку мою он так и не выпустил, пришлось торопливо семенить следом. Усевшись, мужчина потянул меня за собой и хозяйским жестом подгрёб под бок, вольготно откидываясь на спинку кресла.

— Мне при бабе твоей разговаривать? — гость иронично вскинул кустистую бровь пшеничного цвета.

— Да, — ни мгновения не сомневаясь, ответил сын Тора, удивив этим не только собеседника, но и меня. Бородач окинул нашу парочку цепким взглядом холодных серых глаз, и удивлённо приподнятые брови, хмурясь, сошлись над переносицей.

— Пожалуй, — медленно кивнул он.

— Так что тебе от меня надо?

— А не напрасно ли ты злишься? — сощурившись, уточнил гость. — Как я вижу, всё сложилось даже лучше, чем могло. У тебя есть женщина, которая не хочет без тебя жить, и без которой не сможешь жить ты. Ты…

— Ещё скажи, что это твоя заслуга, — ледяным тоном, от которого меня пробрало до костного мозга, оборвал его Ульвар. Хотя про «женщину» почему-то спорить не стал. Сердце от этой мысли радостно ёкнуло, но я поспешила отогнать вновь поднявшую голову надежду. — Третий и последний раз спрашиваю: что ты здесь забыл?

— А потом что? В морду дашь? — как-то грустно и даже почти обречённо хмыкнул бородач. — Не злись, Ульвар, я не ругаться пришёл, и совсем не за тем, о чём ты мог подумать. Ты будешь смеяться, — мне нынче самому смешно, — но я пришёл к тебе за помощью. Точнее, за советом.

— Ты? Ко мне? — недоверчиво фыркнул норманн. — Это новость, конечно. И в чём же тебе мог понадобиться мой совет? И почему ты не пошёл к кому-нибудь ещё?

— К посторонним неловко, — неожиданно смущённо хмыкнул волосатый. — А ты меня и так ни в грош не ставишь, вроде как падать дальше некуда.

— Я уже заинтригован, — мне показалось, Ульвар несколько расслабился после этих слов. Как будто до сих пор ожидал чего угодно вплоть до прямого нападения, а теперь буря прошла стороной.

— В общем, всё не так сложно. Мы просто не знаем, как жить дальше, — пожал огромными плечами гость.

— Мы?

— Да. Мы. Все мы. Понимаешь, мир изменился. Наш мир. Или мы сами, — взгляд бородача стал вдруг смертельно усталым, тусклым и будто бы по-старчески подслеповатым. — В общем, всё сложилось удачно, Ирий теперь часть вашей Империи, а мы можем спокойно вернуться домой. Только когда люди его захватили, что-то в нём умерло. Или не в нём? В общем, судьба умерла, наша. Раз! — и в один прекрасный момент её вдруг не стало. Совсем недавно; по вашему местному времени с неделю назад. Сейчас у нас… не то чтобы паника, но мы просто не знаем, что делать. А я вот подумал и решил: это ведь, наверное, не конец. Вы ведь как-то так живёте, и даже вроде бы счастливы. Бываете, — задумчиво вздохнул он. — Вот и подумал, может, ты что подскажешь.

— Подожди, — неприятным вкрадчивым тоном проговорил Ульвар. — Дай мне прочувствовать историчность момента. Ты пришёл спросить у меня, как тебе жить?

— Строго говоря, наверное, не только мне. Нам всем.

Некоторое время мужчины молча о чём-то думали, разглядывая друг друга. А до меня потихоньку доходила суть разговора, и даже появились кое-какие предположения относительно личности гостя. Вот если бы где-нибудь в обозримом пространстве присутствовал молот, я бы не сомневалась ни секунды.

— Ты выбрал неудачного советчика, — наконец, угрюмо хмыкнул Ульвар. — Надо было идти сразу к Её Величеству.

— Почему? — кустистые брови опять удивлённо взметнулись.

— Потому что. Ты пришёл у меня спрашивать о жизни. Не видишь противоречия? Вот про сметь я бы мог тебе много порассказать, с ней я знаком отлично. Хочешь, найду способ тебя прикончить? — усмехнулся норманн.

— М-да. Твоя правда, Фенрир тебя разорви, это я не подумал. Видать, придётся идти сложным путём, — усмехнувшись, он хлопнул себя ладонями по коленям. — Ладно, пойду на поклон к вашей могучей и прекрасной, — иронично хмыкнул гость и исчез, развеивая мои последние сомнения. Даже в этом времени люди на подобное не способны, зато способен кое-кто другой.

Повисла тишина; настороженная, напряжённая. Хотя, может, это она только для меня была такой.

— Почему? — наконец, рискнула спросить я.

— Что — почему? — спокойно уточнил Ульвар.

— Почему тебя нельзя спрашивать о жизни, а о смерти — можно? — я выбралась из-под его руки, чтобы заглянуть в лицо.

— Потому что смерть — это я, — жутковато ухмыльнулся сын Тора. Хотя, возможно, улыбка показалась мне такой из-за сказанных слов, совершенно не соответствующих спокойному тону без малейшей доли пафоса.

— В каком…

— В прямом, — оборвал меня мужчина, внимательно разглядывая моё лицо, наблюдая за реакцией на свои слова. — Мне было двадцать восемь, когда началась война. Последующие двести пятьдесят лет я занимался только одним: убивал. Вначале я был пушечным мясом на передовой, потом пилотом. Потом больше ста лет я был Первым Палачом Империи, и у циаматов моё имя стало ругательством. И, в общем-то, сейчас ничего не изменилось, — он пожал плечами. Потом озадаченно нахмурился; видимо не мог истолковать мои эмоции, и его это раздражало.

А я замерла, отчаянно пытаясь выбраться из-под кучи обрушившихся на меня фактов с сопровождающими их озарениями и ассоциациями, и собрать мысли в какую-никакую связную цепочку.

Нет, я и раньше предпринимала попытки соотнести возраст Ульвара с реальностью и, главное, реалиями этого мира. Но получалось плохо, и я малодушно отгоняла сопутствующие мысли. А сейчас они все скопом меня догнали и рухнули прямо на голову.

Палач. Убийца. Даже, наверное, чудовище; кроме шуток, самое настоящее всамделишнее чудовище, которым вполне осознанно можно пугать даже не детей, а взрослых. Страшно даже представить, как может искорёжить психику работа палача как таковая, а уж за столько лет!

Наверное, вот именно сейчас мне стоило начать его бояться. Как говорится, самое время, теперь даже аргументы появились. Подозреваю, за свою жизнь он пролил столько крови, что можно наполнить небольшое озеро. И, более того, похоже, этот процесс доставлял ему удовольствие.

Но почему-то испугаться не получалось. Точнее, страшно мне в итоге всё-таки стало, но не от личности сидящего рядом со мной человека, а от того, черезо что этот человек прошёл и каким-то образом сохранил в себе человека. Того самого, который вчера с отчаяньем смертельно больного цеплялся за меня, как за последнюю надежду на выздоровление, и сегодня стискивал в кулаке мои волосы, чтобы ненароком не причинить боль.

На глаза навернулись слёзы. Губы сына Тора сложились в насмешливую ухмылку; кажется, эмоции мои он понял совершенно не правильно.

Но высказать какую-нибудь глупость я ему не дала. Подалась вперёд, забираясь к нему на колени, обнимая за шею, утыкаясь носом куда-то под челюсть, и разрыдалась от жалости. К этому большому сильному мужчине, который уже забыл, каково это — быть живым. К себе, что обречена жить с этим человеком, и уже никуда и никогда от него не денусь. Ко всему этому миру, уставшему от войны. Даже к этим глупым богам, которые не знают, что делать с собственной жизнью.

Навзрыд я плакала пару минут. Потом ещё какое-то время просто всхлипывала. Явно ошарашенный таким поведением Ульвар осторожно гладил меня по спине, хотя слов утешения не шептал. Оно и к лучшему, а то я бы решила, что он тронулся умом.

Способность к связному мышлению вернулась ко мне примерно тогда, когда кончились слёзы.

— Вот, чёрт, — всхлипнув особенно надрывно, пробормотала я, отстраняясь и вытирая рукавом рубашки глаза, когда вспомнила одну немаловажную деталь. — Извини, — вздохнула я и нервно хихикнула.

— Хм? — издал какой-то невнятный, но однозначно вопросительный звук Ульвар.

— Извини, что я разревелась. Совсем забыла утром хлопнуть успокоительного, — смущённо хмыкнула я.

— Успокоительного? — переспросил мужчина.

— Я без них с этой беременностью становлюсь очень сентиментальной и чувствительной.

— Сентиментальной? — норманн озадаченно нахмурился.

Ура-ура! Сегодня счастливый день! Кажется, мне наконец-то удалось своими словами и поведением поставить этого человека в тупик! Есть в мире справедливость, не всё ему надо мной издеваться!

— От каждой мелочи глаза на мокром месте. Кто-то рядом слишком громко чихнул, а я расстраиваюсь. Ну, плюс начинают невероятно умилять всякие там пушистые котята, чёрно-белые фильмы про любовь, старые открытки… — моё бормотание под ошарашенным взглядом сына Тора сошло на нет. — Так. Я пошла принимать лекарство! — решительно всплеснув руками, я дёрнулась подняться с дивана, но так просто сбежать мне не дали. Ульвар удержал меня на месте и продолжил гипнотизировать тем же недоуменно-озадаченным взглядом.

— И от чего ты плакала сейчас? — мрачно уточнил он.

— Тебе не понравится ответ, — вздохнув, попыталась предупредить я. Убьёт, как есть убьёт! Или окончательно разочаруется в моих умственных способностях, о которых и так невысокого мнения.

— Ольга, — строго с нажимом повторил сын Тора.

— Я могу опять расплакаться, — страшно пригрозила я. Он даже ничего не ответил, только насмешливо вскинул бровь, ожидая ответа. Вот спрашивается, зачем ему выслушивать мои маленькие женские трагедии? Я ведь и сама понимаю, что именно сейчас особой причины для слёз не было, и это всё гормоны. — Ну… просто это так грустно. Боги, которые вершат судьбы, а сами не знают, что делать с собственной. Непрекращающаяся война, которая миллионами ломает судьбы. И ты вот тоже… столько лет только смерть вокруг, и ничего кроме, — я опять зашмыгала носом, нервно теребя край рубашки и чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — И вовсе неудивительно, что тебе так «на гражданке» тяжело, и что ты такой суровый и непробиваемый. И я… — на этом месте я запнулась, вовремя прикусив язык, потому что чуть не выдала собственный самый главный секрет. Но быстро выкрутилась. — Сижу вот тут тоже, никому не нужная и бесполезная, никто меня не любит. И статуя тоже женщина несчастная… — вяло попыталась пошутить я.

— Какая статуя? — Ульвар смотрел на меня с таким видом… Будто я только что сидела нормальная, а потом у меня вдруг выросли клыки, крылья и щупальца, и теперь абсолют пытался понять, то ли это его сейчас глючит, то ли раньше я удачно маскировалась.

— Она графа любит, — я вновь шмыгнула носом. Потом до меня дошло, что с классикой советского кинематографа этот мужчина явно не знаком, и я поспешила уточнить; а то ещё вызовет мне доктора, решит, рехнулась баба. — Про статую это шутка была. То есть, не шутка, а фраза из старого фильма… Можно я всё-таки приму лекарство?

Он молча разжал руку, отпуская меня на свободу (хорошо, не отдёрнул в панике; я и так не знаю, как ему теперь в глаза смотреть), и я на пятой передаче рванула в кухню, чувствуя себя не просто дурой, а сферической идиоткой в вакууме.

Пока я принимала лекарство (оно каким-то хитрым аппликатором впрыскивалось сразу в кровь, не нарушая целостность кожи) и уговаривала себя не паниковать (что после внедрения в организм успокоительного далось довольно просто), сын Тора успел освежиться. Я натолкнулась на него в дверях, направляясь в сторону спальни с душем, и прошмыгнула мимо, стыдясь поднять глаза. Но всё равно чувствовала, как он с непонятным выражением очень внимательно разглядывает меня сквозь лёгкий прищур.

Я в кои-то веки решила надеть что-то из императорских даров. До сих пор из всего подаренного имущества пользовалась только удобными практичными лёгкими ботинками (универсального размера леггинсы и рубашка были среди выданных мне Ульваром вещей), а тут вдруг захотелось почувствовать себя нормальной женщиной. Когда из гостиной исчезла коробка я, к слову, не заметила, да и не интересовалась. Гораздо важнее был тот факт, что в шкафу в спальне оказалось много свободных полок, и за оккупацию парочки меня не ругали. Скорее всего, просто не заметили.

В общем, я решительно распустила косу, надела радостно-зелёное платье-сарафан с завышенной талией и умеренно коротким подолом, обула лёгкие босоножки, накинула на плечи огромную и потрясающе красивую белоснежную шёлковую шаль. Повертевшись перед зеркалом, с чувством глубокого удовлетворения признала, что я всё-таки осталась, несмотря на все потрясения, той самой симпатичной энергичной девчонкой, которую давно и неплохо знала. Ну и что, что по паспорту уже четвёртый десяток; зато в душе шестнадцать лет! И выгляжу я на двадцать с небольшим.

Кстати, я как-то прежде не замечала, не до того было, а вот сейчас посмотрела и решила, что больше восемнадцати я своему отражению дать не могу, даром что живот уже вполне заметен, и грудь у меня даже без беременности совсем не подростковая.

Тоже надо уточнить у доктора Паоло; если они со своей медициной живут до двухсот лет, как говорил Кичи, может, и меня тоже ненароком подлечили в процессе исследований?

С этой оптимистичной мыслью я спорхнула вниз по лестнице, и в гостиной нашла задумчивого и погружённого в себя Ульвара.

— Я готова! — сияя радостной улыбкой, доложила я. Правда, когда сын Тора окинул меня странно хмурым и недовольным взглядом, улыбка померкла, а приподнятое настроение с размаху приложилось о твёрдый пол и закатилось под плинтус.

Однако, ничего не сказав, мужчина кивнул и двинулся к выходу. Пока шла за ним к транспортному средству, я даже сумела уговорить себя, что всё равно выгляжу замечательно, а норманн — унылый зануда, и ничего не понимает в колбасных обрезках. И что бы он там себе ни думал, главное, я нравлюсь себе.

Как вовремя я всё-таки вспомнила про волшебное лекарство; без него, пожалуй, точно позорно разревелась бы. А так получилось быстро взять себя в руки.

В молчании мы погрузились в транспорт. Весь путь тоже прошёл в тишине, точно так же без слов мы начали выгружаться. Там, куда мы прилетели, оказалось ещё теплее, чем дома, поэтому я с чистой совестью оставила шаль в леталке.

Приземлились мы на небольшой парковке возле настоящей ацтекской пирамиды и двинулись к ней. Точнее, присмотревшись, я поняла, что это не какое-то древнее культовое сооружение из монументальных каменных блоков, а здание явно более поздней постройки. Оно даже обладало теми характерными футуристическими чертами, которые я бесплодно искала в остальных местных сооружениях: плавные перетекающие друг в друга линии, внешняя монолитность конструкции, гладкий серый материал, похожий на пластик.

А ещё здесь было довольно людно. Не сказать, что толпа народу, но я хоть смогла посмотреть на живых настоящих людей в нормальных условиях. Мужчин было существенно больше, чем женщин, а женщины в большинстве своём были или беременные, или с детьми, или и то и другое сразу. Что касается нарядов, пестрота была невероятная, начиная с откровенно национальных одеяний (я даже видела пару ямато в кимоно) и заканчивая вполне знакомыми мне практичными вещами вроде рубашек и джинсообразных штанов.

Ульвар почему-то был мрачен, и даже не хватал меня за запястье, как делал обычно. Просто шёл, не глядя в мою сторону, и, кажется, мало интересовался моим присутствием. Уже на подходе к зданию я рискнула попробовать уцепить его за руку, — мне просто некомфортно было идти рядом и не держаться за него, — и, к счастью, отгонять меня не стали. Наоборот, сын Тора перехватил мою руку так, как было удобно ему, и моя ладонь совсем утонула в его огромной лапище. Но это уже не имело значения; главное, мне сразу полегчало.

Возле самой пирамиды людей было особенно много, но перед нами все будто инстинктивно раздавались в стороны. Точнее, это я примазываюсь; шарахались от Ульвара. Мне в голову забрела глупая мысль, что с ним, должно быть, хорошо ходить по распродажным магазинам.

Внутри здание напоминало уже виденный мной исследовательский центр: те же безликие коридоры, отличавшиеся только обилием зелени. Причём растения росли прямо из пола, из стен, а местами вовсе свисали с потолка.

Мы куда-то прошли, поднялись на лифте, потом ещё прошли уже по почти безлюдным коридорам и в итоге завернули в кабинет, где сидел немолодой тольтек с большими печальными глазами. Ульвар с ним о чём-то коротко поговорил в привычной местным манере, каждый на своём языке; я не успела понять, о чём речь. После чего индеец обратился уже ко мне на чистом русском.

— Не волнуйтесь, процедура совершенно безопасная и безболезненная. Пойдёмте.

И мы, оставив сына Тора в кабинете, опять пошли по коридорам, правда, недалеко. Меня уложили на какой-то резной алтарь в безликой белой комнате, что-то тихонько загудело… и пала тьма. То есть, я мгновенно и полностью отключилась. Когда включилась обратно, вокруг была всё та же белая комната, только перед глазами почему-то всё расплывалось.

— Ну, вот и всё, — склонился надо мной знакомый пожилой тольтек. — Можете вставать.

— Не уверена, — тихо хмыкнула я, медленно и осторожно садясь. В голове неприятно шумело, предметы вокруг то теряли чёткость, то наоборот становились видны до последней чёрточки. А ещё перед глазами то и дело мелькали какие-то цветные пятна.

— Как вы себя чувствуете? — озадаченно проговорил мужчина, удивлённо меня разглядывая.

— Голова кружится, — я зажмурилась, но это не помогло: перед глазами было светло, и опять плавали те же самые цветные круги. — Мне нехорошо; кажется, я сейчас упаду в обморок. Или меня стошнит, — честно предупредила я, прикрывая ладонью рот.

— Прилягте, — засуетился встревожившийся и даже будто напуганный тольтек. — Сейчас, сейчас… — но уложить меня он не успел; перед моим расплывающимся взглядом предстала фигура сына Тора. — Кириос ярл, всё прошло нормально! — испуганно залепетал работник. — И все показатели в норме!

Игнорируя явно успевшего проститься с жизнью (знать бы ещё, почему он так испугался; неужели всё совсем плохо, и я сейчас откину копыта?) мужчину, сын Тора в два шага оказался рядом со мной. Приобняв одной рукой за талию, второй обхватил моё лицо, по-прежнему не обращая внимания на бормотание тольтека.

Не знаю, сделал ли что-то норманн, или это был эффект присутствия, но мне под его руками сразу полегчало.

— Вон пошёл, — сквозь зубы процедил Ульвар.

— Но ваша супруга должна…

— Я сказал, пошёл вон, — сын Тора бросил на несчастного испепеляющий взгляд, и местный, поперхнувшись словами, выскочил наружу.

— А почему он… — начала, было, я, когда за посторонним закрылась дверь.

— Помолчи, — оборвал меня сын Тора, прикрыв глаза и не отрывая ладони от моего лица. Нет, похоже, он действительно делал что-то полезное, а не просто стоял рядом. Знать бы ещё, что! А ещё выяснить, с чего меня записали в супруги. Хотя, с другой стороны, логично; кого бы ещё он мог сюда привести? Они же не знают, как у нас всё запутано. Или запущено?

В итоге всё оказалось не так страшно, как могло быть. Просто я совершенно не умела работать с внедрённым в мой организм приборчиком, вот меня и заглючило. Ульвар что-то в нём подкрутил и терпеливо объяснил, как всем этим великолепием пользоваться.

Сколько же у него талантов, не устаю удивляться; теперь вот оказывается, что он и в технике разбирается, и умеет доступно объяснять серьёзные вещи. Когда только успел всему научиться? В перерывах между пожиранием младенцем и погашением звёзд, не иначе.

Впрочем, всё оказалось несложно, и даже мой технически безграмотный разум быстро освоился. Это устройство как-то вычленяло из излучений мозга направленные мысли, и транслировало нужную картинку прямо в мозг. Проблемы и «глюки» же у меня начались из-за установки в цале настроек «по умолчанию», согласно которым «дополненная реальность» возникала при пристальном взгляде на интересующий предмет. Ульвар же выкрутил устройство на минимальную чувствительность, и теперь для работы с приборчиком мне сначала нужно было на этой самой работе сосредоточиться. Что полностью меня устраивало.

На выходе нас поджидал какой-то молодой смуглый мужчина.

— Кириос сын Тора, я бы хотел принести извинения за безграмотные действия бывшего сотрудника, — слегка поклонившись, проговорил он. — Надеюсь, кириа ярла в порядке?

Хм. Один раз — случайность, два раза — уже подозрительно. «Ярла», это, насколько я помнила из брошюрки (да и логика голосовала за этот вариант), жена ярла, то есть — княгиня. Проще говоря, меня опять окрестили супругой сурового викинга, и опять он не возразил. Интересно, ему просто лень спорить, или это то, о чём я подумала?

— Да, — коротко бросил Ульвар и потянул меня за руку к выходу.

— Ульвар, а… — я опять попыталась прояснить интересующий момент, и опять меня оборвали.

— Потом, — раздражённо поморщился сын Тора.

Я грустно вздохнула. Ну, потом — так потом, у меня не горит.

— Ульвар? — окликнул моего спутника незнакомый мужской голос, когда мы оказались в том самом просторном холле возле выхода. — Какими судьбами? — к нам навстречу спешил какой-то невысокий жилистый норманн.

— Какое твоё дело? — невежливо огрызнулся сын Тора. Ох, что-то мне подсказывает, пока мы доберёмся до дома, он совсем озвереет, и ответ на интересующий вопрос я так и не узнаю.

— О, я смотрю, та шлюха всё ещё с тобой? Эрик мне рассказал, — он бросил на меня брезгливый скользящий взгляд, удостоив снисходительной усмешки. Сразу захотелось ляпнуть какую-нибудь гадость в ответ, но я воздержалась. И, похоже правильно сделала; к моему искреннему удивлению, за мою честь нашлось, кому вступиться.

Одно стремительное движение, и вот уже хам висит в воздухе, пытаясь откусить кусочек воздуха, приподнятый за горло могучей ручищей Ульвара. Сын Тора, придвинув жертву к себе вплотную, что-то тихо процедил на родном языке, отчего покрасневший от нехватки воздуха мужчина вдруг смертельно побледнел, а в глазах появился подлинный ужас. Вдоволь налюбовавшись выражением паники на лице очередного предположительного родственника (не повезло Ульвару с роднёй, м-да), викинг отодвинул его в сторону и разжал ладонь, и мужчина безвольно рухнул на колени в полуметре от меня. Я на всякий случай отошла на шаг; вдруг, вцепится?

Но тот, держась за горло и судорожно кашляя, вскинул на меня насмерть перепуганный взгляд и с трудом прохрипел.

— Я приношу свои извинения, ярла.

— Э-э… да ладно, бывает, обознался, — озадаченно пробормотала я, когда сообразила, что от меня ждут ответа.

Нет, вот теперь я окончательно уверена, что без моего ведома в моей жизни произошли важные изменения. Если этот вот родственничек такими громкими словами кидается, то это «ж-ж-ж» неспроста!

— Пойдём, — протягивая мне руку, строго велел сын Тора. Я, смерив его задумчиво-подозрительным взглядом, уцепилась за протянутую конечность. Я хорошая девочка, я не буду учинять ему разборки на людях. Вот дайте мне только до леталки добраться, и меня его грозный взгляд и строгий голос уже не остановят!

— Ульва-ар? — насмешливо протянула я, когда мы наконец-то погрузились. — Тебе не кажется, что не мешало бы объясниться?

— Нет, — невозмутимо отрезал он. Я вздохнула. Ладно, пойдём длинным путём.

— Почему все эти люди называли меня твоей женой?

— Потому что ты ей и являешься, — также спокойно ответил полубог.

Так, Оля, спокойно! Бесполезно пытаться свернуть ему шею, он всё равно сильнее и быстрее. Да и не хватит у меня сил, даже если полубог не окажет сопротивления; я эту шею двумя ладонями не могу обхватить с серьёзным зазором…

— А почему я этого не знала? — возмущённо поинтересовалась я.

— А зачем? — продолжил издеваться сын Тора.

— А моё мнение ты почему не спросил?!

— Оно не имеет значения, — он слегка пожал плечами. В этот момент наша леталка как раз оторвалась от земли.

— Не имеет значения?! — задыхаясь от возмущения, прошипела я. — Не имеет значения, согласна ли я быть твоей женой?! Да я… да я на развод подам! Вот прямо сейчас, разберусь с этой кацалиоцлей, и…

— Браки старшей аристократии носят нерасторжимый характер, — с той же танковой невозмутимостью обрадовал меня мужчина.

— Но зачем?! — в полном шоке выдохнула я.

— Потому что я так хочу, — слегка пожал плечами он.

— Почему ты не можешь спросить, чего я хочу?! — от злости меня, кажется, начало трясти.

— Это не имеет значения, — повторил он с лёгким раздражением. — Для тебя всё равно ничего не изменится, в чём проблема?

— Проблема в том, что я не табуретка! Я человек! Ты меня даже гипотетического шанса на нормальную жизнь лишаешь! Ты не имеешь никакого права решать за меня, как, с кем и сколько мне жить! Да, впрочем, наверняка там есть какие-нибудь возможности всё это расторгнуть, — пытаясь взять себя в руки, медленно выдохнула я. — Думаю, Её Величество…

Но договорить мне не дали. Мгновение, и сын Тора угрожающе навис надо мной, а его ладонь крепко обхватила сзади мою шею и затылок.

— Ты никуда не уйдёшь, женщина, — процедил он. — Никогда. Поняла меня?

От страха у меня затряслись колени; Ульвар в этот момент выглядел по-настоящему жутко. В голубых глазах сверкала ледяная, полубезумная ярость. Казалось, ещё немного, и он сломает мне шею. Только, похоже, копившаяся во мне обида достигла критической массы, и остановиться я уже не могла.

— А то что? — скривив губы в подобии улыбки, выдавила я и дёрнула головой, пытаясь освободить её. Удивительно, но мужчина разжал руку, и даже перестал надо мной нависать, откинулся в своём кресле. — Ударишь? Убьёшь? Так бей! А не сделаешь ты — я сама справлюсь, в конце концов, у тебя там много скал, даже ваши доктора не соберут. Зачем было отменять смертный приговор? Чтобы заменить на пожизненное заключение? Нет, спасибо! А что ты будешь делать, когда я тебе надоем? Точно так же вышвырнешь на помойку? Тебе же на меня плевать — кто я, что я, я для тебя живая игрушка! А я человек, понимаешь ты это или нет? У меня тоже чувства есть, желания, и я не могу постоянно жить, как предмет мебели! Ты про меня вообще ничего не знаешь, я тебе только в постели интересна, да как мать для будущего наследника. Хорошо, я согласна, но жизнь-то у меня зачем отнимать? Даже не жизнь; надежду на неё?! Зачем я тебе понадобилась, я же тебя только нервирую тем фактом, что умею разговаривать и имею наглость иногда быть чем-то недовольной?!

— Я НЕ ЗНАЮ, ПОБЕРИ ТЕБЯ ХЕЛЬ! — рявкнул он так, что вздрогнул весь летательный аппарат.

ХРЯСЬ!

Кулак полубога с грохотом впечатался в светлый пластик стены. Кулак оказался крепче, по обшивке зазмеилась трещина. В кабине ощутимо похолодало. Кажется, именно это называется «разгерметизация». Какие-то огоньки на передней панели тревожно замелькали, и машинка начала поспешно снижаться; не падать, а опускаться вниз, и это было ясно, так что я даже не очень испугалась. Было не до того.

Меня можно было поздравить: я таки довела долго назревавший конфликт до взрыва, а Ульвара сына Тора — до точки кипения. Похоже, норманн был в ярости; той самой, которая слепая, игнорирующая всё вокруг. Например, он даже не обратил внимания на наше замедленное падение.

— Предначертание, шизофрения, проклятие, — я не знаю как это называется! — прорычал он. Но меня почему-то не ударил, вместо этого судорожно вцепившись в подлокотники кресла; те скрипнули и ощутимо промялись. — Ладно, хочешь подробностей — будут тебе подробности, — процедил он, прикрыв глаза и явно отчаянно пытаясь справиться с собой. — Ты спрашивала, что случилось вчера. Вчера мне приказали тебя убить. Вот только когда я выстрелил тебе в голову, у меня создалось впечатление, что это меня только что пристрелили. Мне было больно, Фенрир тебя разорви! И пусто. Я это ощущение, когда ты на самом деле лежишь мёртвый, но при этом ходишь и смотришь на собственный труп, до конца жизни буду помнить, — с трудом проталкивая слова сквозь стиснутые зубы, проговорил он. — Не знаю, что мне пыталась доказать этим Её Величество — что я дурак, слабак, что я ошибся; что я был не прав, а она — права. Но я не хочу проверять, смогу ли я не застрелиться, если что-то подобное случится ещё раз. Поэтому, — хочешь ты того или нет, — ты будешь рядом и живая.

В кабине повисла тишина, нарушаемая только тихим свистом воздуха. Леталка уже приближалась к земле; судя по всему, мы падали-садились в каком-то лесу.

А я пыталась разобраться в сказанном и собственных чувствах. И было мне больно, страшно и почему-то немного смешно. Причём больно и страшно совсем не за себя. Всё-таки Её Величество оказалась очень жестокой женщиной…

Когда в дно машинки сильно ткнулась земля, я, наконец, приняла решение. Не знаю, правильное или нет; но оно было моим. И от этого почему-то стало спокойней, хоть и принято оно было… мягко говоря, под давлением.

Выпутавшись из фиксирующих ремней, я неловко перебралась на колени к мужчине. Причём когда я опёрлась о его колено для сохранения равновесия, он ощутимо вздрогнул от неожиданности, и только тогда открыл глаза, как будто прежней моей возни не замечал.

Встав на колени на его бёдра — втиснуться в сиденье с боков не получалось чисто физически, — я обхватила обеими ладонями его лицо.

— Глупый мой, бедный мой глупый грозный варвар, — зашептала я, чувствуя, что по щекам текут слёзы, но даже не пытаясь их остановить. — Хороший мой, что же они все с тобой сделали? Это не ты чудовище, это они… как же так можно с живым человеком?!

Очень к месту мне вспомнились слова Веры про цепного пса Императора. Не хочу знать, каким тот был человеком; хорошо, что уже умер. А Ариадна… Это не Ульвар избалованный, это они. Как так можно с человеческой жизнью? Захотел — сделал из человека маньяка, захотел — с размаху головой об стену!

Нет, где-то в глубине моей души по-прежнему сидел маленький логичный человечек, порой здорово отравлявший мне жизнь, и очень рассудительно возражал, что не тот человек — сын Тора, чтобы сделать из него что-то против его воли. Значит, устраивало всё, и Ульвар не возражал. Ещё этот человечек утверждал, что я здорово намучаюсь с таким мужем, и надо было разругаться окончательно, и всё-таки пожаловаться Императрице.

Только в данный момент я его игнорировала. Сейчас мне было слишком больно за этого сурового молчаливого великана. А ещё я даже представлять не хотела, что может придумать Императрица для «воспитания» сына Тора, если я ей пожалуюсь. Воспитатели, тоже мне… Нашли себе собаку для развлечения; захотели — на «фас» натаскали, захотели — избили до полной потери ориентации в пространстве.

— Милый мой, родной, да никуда я от тебя не денусь, кто мне ещё кроме тебя нужен! — всхлипывая, я продолжала целовать его лоб, губы, щёки, глаза; легко и торопливо, как будто он вот-вот должен был исчезнуть. Гладила по голове, обеими руками зарывалась в его волосы, одновременно пытаясь покрепче прижаться.

Ульвар в этот момент выглядел очень… озадаченным. Даже, скорее, шокированным. Видимо, он ожидал от меня любой реакции, кроме полученной. Да, впрочем, откуда ему было знать, что так бывает?

В конце концов он, видимо, что-то понял. Оставив в покое кресло, неуверенно переложил ладони мне на спину, осторожно погладил. А потом, — не то окончательно разобравшись, не то плюнув на что-то, не то решившись, — вдруг крепко прижал меня к себе, так что я только пискнула от неожиданности. Обнял; так, будто пытался разом обхватить меня всю целиком. И у него даже почти получилось.

— Почему ты теперь плачешь? — устало вздохнул он.

— Да всё потому же, — тихо хмыкнула я. — Тебе плохо, и мне плохо вместе с тобой, — как могла доступно разъяснила я.

— То есть, это всё-таки не психическое отклонение? — в усталом голосе Ульвара отчётливо зазвучала ирония.

— Как сказать, — не удержалась я от хихиканья. — Кто-то когда-то пошутил, что любовь — это единственное психическое заболевание, передающееся половым путём.

— Любовь? — озадаченно переспросил он.

— Ну, я тоже не специалист, — вновь немного нервно хихикнула я. — Но симптомы похожи. Желание быть рядом, боязнь потерять, желание сделать приятно и позаботиться.

— Это всё… странно, — глубоко вздохнул он.

— Человеческое существование — вообще довольно странный процесс, — продолжила я веселиться. — Ничего, привыкнешь. Твоими стараниями у нас теперь нет другого выбора, кроме как привыкать друг к другу. Так что с этой дурацкой женитьбой ты сам себя в угол загнал, не меня.

— А почему ты тогда ругалась? — логично усмехнулся он.

Мечты сбываются. Мы сидим и разговариваем; чудеса, да и только!

— Потому что иногда поругаться полезно: можно узнать, что на самом деле думает оппонент. Вот видишь, мы с тобой очень плодотворно сейчас пообщались. Не знаю, как тебе, а мне полегчало от осознания, что я тебе нужна всё-таки чуть больше, чем резиновая кукла.

— Что такое резиновая кукла? — уточнил сын Тора.

— Неважно, — поморщилась я, не желая вдаваться в подробности. — Лучше расскажи мне, грозный сокрушитель летательных аппаратов, как мы будем отсюда выбираться? Ты совсем машину сломал, или она ещё сможет как-нибудь на честном слове и на одном крыле довезти нас до цивилизации?

Судя по реакции, тот факт, что мы уже никуда не летим, сын Тора заметил только что. Потому что он тихо буркнул себе под нос какое-то ругательство и поспешно пересадил меня в моё кресло, а сам принялся колдовать. То есть, что-то там выяснять с помощью цали. У меня тоже мелькнула мысль попрактиковаться в работе с этим полезным приспособлением, но в итоге стало лень, и я предпочла понаблюдать за действиями сына Тора.

— Через пятнадцать минут нас отсюда заберут, — проворчал он, откидываясь на спинку кресла. Ага. Значит, всё-таки совсем сломал.

— Я всё время задаюсь вопросом: у твоей силы есть хоть какой-нибудь предел, или ты при наличии точки опоры можешь перевернуть мир? — поинтересовалась я. Разразившийся скандал оказал на меня крайне благотворное и умиротворяющее воздействие: я вдруг перестала бояться говорить мужчине то, что считаю нужным.

Да и вообще… стало легче от осознания, что он боится меня потерять и не хочет без меня жить. Наверное, это было эгоистично, но очень согревало. Невероятно, но, похоже, факт: мужчина всё-таки меня любит. Что любовь у него такая перекошенная и странная… В свете всех обстоятельств его жизни, чудо, что хоть какая-то есть!

А что мне с ним будет тяжело, это я сразу подозревала, это не новость. Ульвара сложно назвать мужчиной «моего типа»; но, пожалуй, я даже готова постараться привыкнуть. Даже, наверное, смогу когда-нибудь спокойно реагировать на его молчаливую сдержанную холодность и без успокоительного. Потому что дождаться от него ласковых слов будет не-ре-аль-но. Если даже такие сбивчивые объяснения пришлось выколачивать ценой скандала и разбитого транспортного средства, пожалуй, следующий раз, когда мне захочется вызвать его на откровенный разговор о чувствах, наступит ещё очень не скоро.

— Есть, — мрачно откликнулся на мой вопрос сын Тора и замолчал, явно давая понять, что болтать ему надоело. Нет, ну как можно с ним спокойно сосуществовать, а? Придётся неспокойно!

— А тот мужик, которого ты придушил, кем был? Тоже твой родственник? — продолжила допытываться я.

— Да. Кузен, — нехотя буркнул он.

— А который в дом приходил? Я ведь правильно поняла, что это был Тор? Почему у вас с ним такие натянутые отношения? Он тоже совершил какую-нибудь гадость?

— Ты можешь помолчать? — недовольно нахмурившись, посмотрел на меня норманн.

— Не-а, — злорадно усмехнулась я в ответ. — Я полгода молчала, боялась тебе лишнее слово сказать. Извини, но сейчас я тебе за всё это воздам сторицей… Нет, ты не волнуйся, я вообще не слишком болтливая, — поспешила утешить его я. — Просто мне действительно слишком многое надо у тебя спросить, а теперь я окончательно перестала тебя бояться, — я бесшабашно улыбнулась. — Но я постараюсь тебя не злить.

— И почему это случилось именно теперь? — видимо, смиряясь с моим словесным поносом, мрачно поинтересовался варвар.

— Потому что теперь я поверила, что ты не убьёшь меня за какой-то глупый вопрос. И мне стало легче жить, зная, что я тебе небезразлична. А ещё говорят, любой ангел после свадьбы волшебным образом превращается в мегеру, — я захихикала. — Но ты как-то очень странно себя повёл; обычно мужчины от женитьбы бегают как от огня, а ты добровольно обрёк себя на эту страшную участь. Я, честно говоря, до сих пор в шоке. Главное, когда ты успел назначить меня женой?

— О тебе нет никаких данных, — нехотя сознался он. — Точнее, не было. Кацалиоцли — это отчасти удостоверение личности. Удостоверяя твою личность, я сообщил, что ты — ярла Ольга Йенсен, моя жена.

— Полный абзац, — вздохнула я. То есть, меня замуж не просто без согласия забрали, а ещё и без процесса собственно женитьбы. Задним числом. Через подлог документов. Я с ума с этим мужчиной сойду! Причём даже быстрее, чем ожидалось. — Но это же незаконно?!

— Да, — спокойно согласился он. Я несколько секунд помолчала, но, так и не дождавшись комментариев, решила так просто тему не оставлять.

— А что ты будешь делать, если обман раскроется?

— Он не раскроется, — так же спокойно отмахнулся Ульвар.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что о том, что это обман, знаем ты и я, — иронично хмыкнул он. — И в случае выяснения обстоятельств будет твоё слово против моего.

— Но должны же быть какие-то ещё документы, свидетельства там, какие-нибудь отпечатки пальцев, подписи, согласия…

— А почему ты думаешь, что их нет? — насмешливо ухмыльнулся мужчина.

Я поперхнулась вопросом.

Действительно. С кем я спорить пытаюсь?!

— Ты всё предусмотрел, да? — проворчала я.

— Да, — улыбка стала спокойной и очень довольной. Вот когда он так улыбается, он удивительно милый и даже почти не грозный. Или просто я просто очень предвзята, да и притерпелась.

— Ладно, всё, сдаюсь, — вздохнула я. — Так что там с Тором-то?

— Ничего, — отмахнулся он, вновь делая рожу кирпичом. — Я вообще не люблю богов.

Я чувствовала себя эсэсовцем, допрашивающим советского партизана. Ужасное ощущение. С одной стороны, потому что я в принципе не люблю быть плохой и расстраивать людей. А с другой, потому что я, похоже, начала тем самым эсэсовцам сочувствовать, а это вообще уже клиника…

— А, вот ещё что мне объясни! Почему этот твой родственничек начал обзываться? Я запуталась. То у вас вроде бы всякие инстинкты, и женщина — существо чуть ли не священное; я ещё помню, как на меня смотрели на корабле, до сих пор не по себе. А тут мало того, что хамят на ровном месте, так он ещё, похоже, и твоё присутствие игнорировал. И вообще, у вас что, они тоже есть? Ну, эти самые, древнейшей профессии, которые шлюхи. Я так поняла, бабы у вас лет с восемнадцати замужем с кучей детей, откуда им взяться? Не в промежутках же между родами развлекаются… Ульвар, — подбодрила его я, потому что мужчина молчал и явно не горел желанием делиться информацией. — Я от тебя не отстану, ты сам об этом позаботился, — захихикала я.

— Выродки есть всегда, — скривился мужчина. — Не просто же так Ингвилд, когда поняла, что от мужа толку не будет, спуталась с богом.

— Погоди, а всякие там искусственные способы? Это даже в моё время было.

— Для ярлы это был бы позор. В довоенное время.

— Но ведь никто не узнал бы! Есть же у вас понятие секретности? — продолжила я недоумевать.

— Она бы — знала, — поморщился сын Тора.

— Ага, а от бога залететь — это, значит, уже не бесчестье?

— Ребёнок бога? Напротив.

— Но если она таким образом хотела заполучить наследника, но при этом знала, что с большой долей вероятности у тебя не будет детей, это какая-то временная мера, разве нет?

Он тяжело вздохнул, смерив меня раздражённым взглядом, и… начал лекцию. Неужели я его дожала?!

— Ингвилд уже вплотную приближалась к тому возрасту, когда женщина не может принести ребёнка. У неё не было другого выхода. Либо от бога, либо на стороне; но последнее было бесчестьем ещё худшим, потому что о проблемах Олава, её мужа, было известно. Единственным её наследником был младший брат, человек жалкий даже по меркам того времени. Она предпочла рискнуть и понадеяться на чудо. Что касается сегодняшнего поведения Снора, оно тем более обосновано. Сейчас в самом деле выбирают женщины, и так случилось, что ни он, ни его брат пока ещё не обзавелись потомством.

— Да ладно? Что, неужели ни одна не согласилась? Вроде же наследники рода, да и внешне, пока молчат, ничего так выглядят, симпатичные… — подивилась я. Но тут же поспешила вернуть себя к наиболее важным вопросам. — И как это обосновывает их поведение?

— Это обосновывает отсутствие страха передо мной. Прямые наследники — только они двое, поэтому вполне могли позволить себе не задумываться о собственном поведении, — он опять состроил недовольную гримасу. — А что касается их слов, всерьёз поверить в то, что ты окажешься тем самым единственным шансом, на который так надеялась Ингвилд, ему было довольно трудно. Не говоря о том, что очень не хотелось верить, — губы норманна сложились в брезгливую ухмылку.

— А шлюхи?

— Тоже есть. Обычно те, кто не хочет или не может завести детей.

— Погоди. То есть, или замужем, или сразу продажная женщина? А если ей просто хочется быть самостоятельным человеком, заниматься любимым делом? — ужаснулась я.

— Если такие случаи бывают, я о них не знаю, — поморщился он.

Хор-рошенькая перспектива! То есть, если бы меня не назначили женой, то этот хмырь был бы в своём праве, и вполне мог оскорблять меня как хотел?

— Чем же у вас тут женщины занимаются?!

— Домом, — буркнул сын Тора и начал выбираться из машины. Я поначалу подумала, что просто окончательно допекла его, и он решил сбежать, но потом заметила за окнами какое-то шевеление. Если точнее, там приземлялось нечто большое и блестящее непонятных очертаний. Видимо, прилетел обещанный эвакуатор.

В общем, пока выбрались, пока большая леталка затаскивала в своё нутро нашу маленькую, пока вежливые и молчаливые работники (всего двое) грузили нас в свой транспорт (внутри это было похоже на недра грузового самолёта: посередине закрепили сломанную машинку, а сбоку в кресла усадили нас), я пребывала в мрачной задумчивости.

Вот тебе и просвещённое далёкое будущее. Вот тебе и цивилизация. «Киндер, кирхе, кюхен», и никаких вариантов. Интересно, если я изъявлю желание всунуть в этот список какое-нибудь полезное занятие, меня сразу запрут дома, или хотя бы выслушают до конца?

Говорят, как вы лодку назовёте, так она и поплывёт. Правило очень надёжное, работающее не только с кораблями, но и с людьми, и со всякой живностью.

Жеребец носил звучное гордое имя Бьёрн, или, проще говоря, Медведь. Кто догадался так назвать коня, история умалчивала, но конь Ульвару понравился сразу, именно непримиримым упрямым характером и откровенно злобным нравом. За этот нрав сын Тора его и выбрал, найдя общий язык с животным очень примитивным, но от этого не менее действенным методом: держа за горло, завалил голыми руками на землю и держал до тех пор, пока у животного кончились силы к сопротивлению. На это зрелище прибежал смотреть весь персонал конезавода, и в конце концов сын Тора мог бы забирать добычу бесплатно: сила полубога повергла людей в трепет и ужас.

Когда глупая девчонка из прошлого полезла к незнакомому животному, Ульвар хотел… проучить её, что ли? Нет, он в любом случае был быстрее, и конь не успел бы причинить вреда; да и вряд ли попытался, скажем, ударить копытом, потому что рядом был хозяин, которого Бьёрн скрепя сердце признал. А куснуть мог, да. То, что Ольга приняла за страх, было как раз раздражением, что какое-то мелкое двуногое…

А вот дальнейшее развитие событий очень озадачило сына Тора. Через какие-то пару минут злобный демон в лошадиной шкуре, которого боялись почти все конюхи, снисходительно позволял маленькой женщине висеть у себя на шее, обнимать, гладить, благосклонно внимал её ласковому бормотанию и клянчил угощение.

Если бы Ульвар догадался сопоставить собственное поведение с поведением этого коня, его ждало бы неожиданное открытие. После того, как у гостьи из прошлого получилось приручить и непостижимым образом привязать к себе самого сына Тора, было бы уже не с руки удивляться покладистости обычного животного. Но мужчине подобное сравнение в голову не пришло, поэтому он просто удивился, и даже почти восхитился. А ещё испытал странное чувство удовлетворения; как будто это он сам только что достиг высоких успехов на поприще дрессировки четвероногих друзей человека, а не Ольга. Но последней эмоции абсолют не придал значения; может быть, напрасно.

А гостья из прошлого, похоже, решила побить все рекорды по выведению мужчины из душевного равновесия и совершению неожиданных поступков. Сначала конь, потом сцена на скале…

Её совершенно искреннее и добровольное желание доставить ему удовольствие таким желанным любому мужчине способом приятно удивило именно тем, что было её инициативой. А осторожные бережные прикосновения тонких пальчиков, нежных губ и языка, да и общий вид рыжей лохматой макушки в подобном положении возбуждали до полной потери самоконтроля.

Потом были слёзы в ответ на его слова, которые обычно вызывали страх. Причём слёзы жалости, и вот это уже не радовало, а, скорее, раздражало: не привык Ульвар сын Тора, чтобы его жалели. Не привык, никогда не испытывал подобного и не знал, как на это реагировать. И потому — злился. Жалость — удел слабых, а чувствовать себя слабым мужчина не умел, и не желал учиться.

Потом ещё платье… Спору нет, выглядела Ольга в подобном наряде по-настоящему привлекательно, что был вынужден признать даже далёкий от эстетизма сын Тора. Только этот факт опять не обрадовал и не добавил хорошего настроения. Отчего-то ужасно не хотелось, чтобы кто-то посторонний видел, насколько хороша его женщина. И эта эмоция тоже была непонятна, и тоже раздражала.

Впрочем, по дороге Ульвар всё-таки сумел её растолковать. Это чувство было сродни тому, что по милости Её Величества он испытал совсем недавно, просто менее острым. Страх потерять женщину, только теперь не в случае её смерти, а в случае её гипотетического желания уйти.

Решение нашлось быстро, а реализовать его было совсем нетрудно. К тому же, очень удачно сотрудник сертифицированной организации по работе с кацалиоцли и некоторыми иными полезными и распространёнными приборами перепутал настройки, и у Ульвара появилась возможность добраться до свежевыданного женщине удостоверения личности, чтобы спокойно уладить все формальности. Подключиться к чужой цале было делом техники: полубог был всё-таки очень грамотным и разносторонним человеком, а Ольга совсем ничего не понимала в окружающих реалиях и подобному произволу не пыталась противиться даже инстинктивно.

Явление собственного кузена вызвало раздражение, не больше того. А вот его поведение откровенно разозлило. Впрочем, здесь уже не было ничего удивительного и неожиданного: оскорбление женщины — это оскорбление сопровождающего её мужчины, если он, конечно, мужчина. Это была установка откуда-то из давних, ещё довоенных времён, когда сын Тора был просто молодым аристократом.

О том, что Ольга может возражать против его решения, мужчина просто не подумал. Когда она высказала свои претензии, он в глубине души признал их справедливость: поступок был грубый и даже незаконный (наверное, впервые в жизни Ульвар сознательно и цинично нарушил что-то кроме морально-этических норм; можно сказать, памятный день). Только женское недовольство всё равно меркло на фоне собственных вдруг обнаружившихся страхов. Бояться сыну Тора очень не понравилось.

Что касается сцены в леталке… К обучению маленьких абсолютов во все времена подходили очень ответственно. Уже к году слишком сильные малыши умели соизмерять силу и не причинять вреда окружающим даже в очень эмоционально возбуждённом состоянии. Поэтому случаи, когда полубоги вдруг оказывались неспособны себя контролировать, были очень редки. А уж ситуации, когда при этом по их вине страдал кто-то из окружающих людей, и вовсе можно было пересчитать по пальцам. Основополагающее, самое главное и самое сильное «табу» в жизни абсолютов: соразмерять силу.

В общем, Ольгу Ульвар вряд ли ударил бы, даже если бы она не вызывала в нём столь странных и непривычных эмоций. Но то, что он всё-таки не сдержался, было показательно.

Правда, и на этом неожиданности не закончились. Сын Тора и правда очень не любил разговаривать и кому-то что-то объяснять, и делал это только в крайнем случае. И его полностью устраивало, что окружающие не жаждали получить разъяснения именно у него, предпочитая выяснять интересующую информацию иными, менее нервными способами. Так что желание Ольги поговорить было очень некстати, но почему-то раздражало гораздо меньше, чем могло, и он даже не рявкнул на неё, как делал обычно. Ворчал, но всё равно рассказывал. Хотя и обрадовался прилёту эвакуационной службы.

Проще говоря, поступок Императрицы запустил целую цепочку событий, быстро и беспощадно пинками загоняющих полубога в неотвратимое светлое будущее.

А пока Ульвар сын Тора занимался устройством своего быта и личных отношений на Терре, можно сказать — наслаждался заслуженным отдыхом, в окружающем мире продолжала кипеть жизнь. Поместье Йенсен действительно было очень тихим уголком в глубочайшей глуши; туда не доносились отзвуки взрывов.

Обстановку в Империи и быт её жителей сложно было назвать безоблачными, но Ульвар знал, о чём говорил. Здесь действительно не умирали от голода, и действительно не было непроглядной нищеты. И большинство жителей Империи действительно искренне клало свою жизнь на алтарь общей войны.

Но всегда находились те, кому хотелось больше, причём чужими руками и задарма, и легионам порой приходилось выступать против собственных граждан. Так отдыхающий и проходящий доукомплектовку «Гамаюн» успел за это время совершить вылазку из системы звезды Центурион-альфа в соседнюю систему Центурион-гамма, где на одной из планет вспыхнул мятеж, и оный мятеж подавить.

На передовой же привычно и почти обыденно полыхало. Девятый гвардейский легион «Чончон» в тяжёлом бою отстоял Скальд, а одиннадцатый легион «Джатаю» в противостоянии с лиепчи успел потерять и вернуть обратно сразу две системы пятого сектора.

К слову, секторов было как раз пять. Это была наиболее крупная форма административного деления Империи, и системы относились к секторам по «территориальному» признаку. На каждый сектор приходилось по два легиона, отвечающих за их безопасность, за исключением первого сектора, в котором и находилась Терра; там, в самых старых колониях, покой граждан охранял первый легион «Феникс».

А Императрица… О, у неё действительно было много дел. И стало большой удачей, что её консорт Муэто Перо Совы взвалил на себя заботу о тех сферах жизни Империи, в которых Её Величество не то чтобы не ориентировалась; скорее, просто не любила копаться. Хотя разделение в итоге получилось нестандартным: в военной стратегии и технике женщина разбиралась гораздо лучше своего супруга, главным интересом которого была так нелюбимая ей экономика.

Жизнь Императрицы сложно было назвать спокойной. За это время она успела не по одному разу облететь почти все обитаемые миры (которых было сравнительно немного), нанести визиты всем легатам легионов, разобраться с проблемами в нескольких аристократических родах помимо Йенсенов… Много чего успела. Кроме отдыха.

Такие вечера, когда можно спокойно повозиться на ковре с младшими детьми и никуда не спешить, в её жизни выдавались очень редко. И Муэто очень любил наблюдать свою решительную супругу в подобные моменты.

Правда, сейчас Императрица мыслями явно была далеко.

— Что за думы омрачают твоё чело, моя Императрица? — с ироничной улыбкой подал голос мужчина, вот уже пару минут стоявший в дверях комнаты и до сих пор не замеченный.

— Вам обязательно так подкрадываться, мой Император? — проворчала Ариадна, вздрогнув и испуганно вскинувшись.

— Не ворчи, я не подкрадывался. Ты просто слишком погрузилась в мысли. Что случилось? — поинтересовался он, подходя ближе и присаживаясь рядом с частью собственного семейства на корточки, с рассеянной улыбкой слушая лепет и восторженные визги облепившего отца потомства.

— Да ничего нового, — поморщилась женщина. — Мне, видишь ли, одно дело не даёт покоя… Помнишь, я рассказывала тебе про ту милую девочку, предначертанную Ули?

— Как он относится к тому, что ты его до сих пор так по-домашнему сокращаешь? — усмехнулся Муэто, не сразу сообразив, о ком речь.

— А он не знает. Хотя, подозреваю, он просто недовольно поморщится, и этим вся его реакция ограничится. Мне кажется, он уже совсем превратился в механизм, и надежды на излечение нет. Вот зачем это нужно было отцу, скажи мне? Сын Тора никогда не был таким уж милым и человечным, но это всё-таки слишком. Я, конечно, кое-что предприняла… Но пока результат не проверяла, боязно как-то. Да и не об этом речь, — оборвала она себя.

— А о чём? — подбодрил запнувшуюся супругу он. Эту её привычку он отлично знал: если Ариадне в голову глубоко запала какая-то идея, то вытряхнуть её оттуда довольно трудно. И так и будет Её Величество думать серьёзную думу, мучиться, страдать бессонницей и отвлекаться от всего на свете. А у Муэто тоже каким-то чудом выдался относительно свободный вечер, и провести он его хотел во вполне определённой компании. Поэтому выход был один: подобно расспросить и обсудить с супругой её Важную Мысль, дабы изгнать эту неприятную императору особу.

— Не нравится мне эта история, — обрадовавшись возможности выговориться, оживилась Её Величество. — Нет, к девочке никаких вопросов, она честно не в курсе. Но даже после всех исследований наши учёные не смогли высказать внятных предположений относительно самого важного вопроса: как она переместилась во времени на столько веков?

— А боги что говорят?

— Боги… — насмешливо усмехнулась Императрица. — Во-первых, они такого не умеют, и никогда не умели. А, во-вторых, у них нынче другие проблемы.

— Какого рода? Мне кто-то жаловался, что они в последнее время не откликаются ни на какие призывы. Пока особого беспокойства не наблюдается, но всё равно странно.

— О-о, это чудесная история, — довольно прижмурилась Ариадна. — Они теперь пытаются обрести смысл жизни. Ну, ты же в курсе подоплёки с этой их предопределённостью и Хаосом? Кроме того, и это ты уже вряд ли знал, они бессмертны только за пределами Ирия, а на нём вполне уязвимы. То есть, планета каким-то хитрым образом на них влияет, я пока ещё не знаю, каким: на планете они полностью материальны, а вот за её пределами переходят в полностью энергетическую форму. И размножаться они могут только в пределах родной планеты, в материальной форме, причём наследование у них совсем не генетическое, да ещё размножаться они умеют не только половым путём, но ещё и делением. Как они при этом абсолютов умудряются делать, не спрашивай, сама так и не разобралась. Нет, мне пытались объяснить, но там такая математика, что всякое желание разбираться пропадает. Точнее, так дела обстояли раньше: их жизнь была проста, понятна и расписана на много веков вперёд. А когда наши бойцы захватили Ирий, случилось… что-то. Что именно — пока выясняем. Вроде бы, планета почти не пострадала, но почему-то в механизме существования наших богов произошли странные изменения. Во-первых, они внезапно зависли где-то на полпути между своими формами существования, и сами теперь не имеют представления не то что о механизмах собственного размножения, но и о том, кто они теперь есть. Во-вторых, они разом забыли свою судьбу, и у них в связи с этим лёгкая паника. А, в-третьих, они теперь могут перемещаться не только в так называемые «места силы» и к большим скоплениям верящих в них людей, но в любое место, где раньше бывали или которое хорошо представляют. Мгновенно и на любое расстояние. Но этот процесс с его странными ограничениями нашим учёным был непонятен и раньше, так что почти ничего не изменилось. Короче, им не до нас и не до гостьи из прошлого.

— А это не может быть как-то связано?

— То есть, ты предполагаешь, что именно её визит всё испортил? — улыбнулась Императрица. — Это было бы забавно.

— Не обязательно, возможен обратный эффект. События на Ирие поспособствовали её перемещению.

— Так она же не на Ирие нашлась. Хотя… — задумчиво пробормотала женщина. — Мы же понятия не имеем, где именно она нашлась. Да нет, вряд ли. От Скальда до Ирия всё-таки далековато, у них и поближе есть развитые планеты, зачем было так далеко тащить?

— Может, как раз на развитую планету не хотели? — провокационно уточнил Император.

— Тоже верно, — тяжело вздохнула женщина. — Да ладно, тут бесполезно гадать. Как бы выяснить, где всё это было?

— А расшифровка добытого на Ирие ничего не дала?

— Во-первых, там много что утрачено; но это неизбежные потери, СВОРа поработала на славу, без них мы бы могли и не победить. А, во-вторых, на рассмотрение того, что нашли, уйдёт ещё не меньше полугода.

— А тебе настолько горит разобраться с этим прямо сейчас? — рассмеялся Муэто.

— Хотелось бы поскорее. Говорю же, не нравится мне эта история.

— Чем именно?

— Перемещением во времени! — раздражённо буркнула она. — Ладно, хоть вперёд провалилась! Если бы она из будущего явилась, я бы вообще не знала, что делать; это всё-таки считается невозможным.

— Всё равно не понимаю, чем тебя это так озадачило. Нет, странно, конечно; но не до такой степени, чтобы ты тут сидела, погружённая в уныние. Тогда что?

— Да, ты прав, — женщина состроила недовольную гримаску. — Я подозреваю злой умысел. Нет, я, конечно, понимаю, что это скорее всего глупости, и даже почти паранойя, но ничего не могу с собой поделать.

— Какой злой умысел? Против кого? — нахмурился Император. — Погоди, ты имеешь в виду, что это диверсия циаматов? Они решили нанести удар через прошлое? — недоверчиво разглядывая супругу, уточнил он. Прочитав всё, что надо, по её хмурой мордашке, радостно расхохотался, опрокинувшись на спину; благо сидели они на полу. Двое из трёх детишек (которые были самоходные; младший пока лежал в небольшой переносной люльке и не слишком осмысленно что-то угукал) решили, что папа так играет, и тут же этим воспользовались, попадав на него сверху. Расстраивать отпрысков Император не стал и с удовольствием принялся их тискать и щекотать, параллельно выговаривая любимой жене. — Возлюбленная моя Императрица, не пыхти как сердитый ёж. Я говорил тебе, что твоё увлечение фантастической литературой не доведёт до добра; вот они, плоды. Ты ещё вспомни мозговых паразитов и всяческие истории про иные формы жизни, вселяющиеся в людей.

— Да с формами жизни всё понятно, — вздохнула женщина, вытягиваясь на ковре рядом с мужчиной и пристраивая голову ему на плечо. — Там с точки зрения биологии всё невозможно. Но вот это перемещение…

— Ариш, ты не хуже меня понимаешь, что это глупости. Поэтому и хмуришься, поэтому данная мысль и не даёт тебе покоя. Если бы не понимала, давно бы уже пол Империи на уши подняла. Успокойся. Я не удивлюсь, если циаматы даже не поняли, что она из прошлого. Скорее всего, наткнулись на неё на своей планете и встревожились, после чего точно также, как мы, попытались выяснить, что она из себя представляет. Тем более, насколько я понимаю, она была не вполне вменяема.

— Но как она всё-таки сюда попала? — уже исключительно из упрямства проворчала женщина.

— Разберутся. Или не разберутся. Я понимаю, что любопытно; мне тоже любопытно. Но не настолько, чтобы на этом зацикливаться. У тебя для этого целый институт работает, расслабься. Или ты по какой другой причине не можешь отвлечься?

— Не знаю, — вздохнула Ариадна. — Наверное, мне просто её жалко. Может, напрасно я тогда не удержалась и пошла сама на неё посмотреть? А теперь вроде как чувствую себя ответственной. Нехорошо получилось, бросили её как слепого котёнка в горную речку…

— Ты её ещё удочери! — засмеялся мужчина. — Не думаю, что там всё так фатально.

— Да я на самом деле тоже не думаю. Просто странно. Ты бы видел, как она поначалу от сына Тора в угол жалась, смотрела на него с ужасом, а тут я её ему вроде как на съедение отдала. Предначертанная там, или нет, с Ульваром ей будет очень тяжело. С ним кому угодно будет тяжело, — мрачно фыркнула Ариадна.

— Слушай, я точно сейчас начну ревновать, — весело фыркнул Перо Совы. — Смотри, вызову твоего Улю на дуэль!

— Вот то ли ты правда дурак, то ли успешно притворяешься, — вздохнула женщина. — Он тебя прибьёт и не заметит, а мне что прикажешь потом делать?

— Я-то, может, и дурак, а ты зануда, — рассмеялся Муэто. — И шуток не понимаешь.

— Ах так, да? — возмущённо прошипела она.

И на ковре в императорских покоях образовалась радостно визжащая куча-мала.

Тем же, кто называл себя богами, было не до радостей. Жизнь этого немногочисленного народа действительно кардинально переменилась. Непривычные к переменам существа впали не то чтобы в панику; всего лишь в прострацию и безнадёжность. Наверное, благодаря тому, что какое-то место случайности и выбор в их жизни всё-таки занимали всегда. Предопределённость и предсказанность касались только важных, поворотных эпизодов, а какой наряд сегодня надеть или что съесть на ужин — было всё-таки в воле самих ирийцев.

Разумеется, вечно в этом апатичном состоянии жить не стоило, и рано или поздно нужно было определиться с дальнейшей стратегией бытия.

Коренных обитателей Ирия во все времена было немного. Таких городов, на какой наткнулся на планете Ульвар, было всего семнадцать. Каждая маленькая пирамида служила обиталищем одному-единственному ирийцу; по той простой причине, что в основной своей ипостаси они обладали весьма внушительными по человеческим меркам габаритами, достигая роста порядка десяти метров. Даже до столкновения с циаматами их вид насчитывал не больше четырёх тысяч особей, а сейчас и вовсе осталось меньше двух сотен.

Изменения, произошедшие на Ирие, повлекли за собой перемены во всех сферах жизни тех, кто именовал себя богами. Даже их облик претерпел изменения. Проще говоря, они застряли в том виде, в котором пребывали последние годы большую часть времени. Теперь этот внешний вид стал для них естественным, а для всего прочего приходилось предпринимать определённые усилия.

Так что когда в просторной зале Общего Дома собрались остатки этого странного народа, зала казалась пустынной и гулкой. Слишком много было в ней теперь пустого места.

— В общем-то, проблема у нас одна и общая, — нарушил тревожную тишину мелодичный голос той, кого в последние века не называли иначе как Аматэрасу. — Предлагаю высказаться тем, кто имеет, что сказать, — тонко улыбнулась солнечная богиня ямато. Ей, одной из немногих, этот новый облик нравился гораздо больше прежнего: в таком виде она казалась себе значительно изящней.

— Да что тут высказываться, — проворчал тот, кого звали Одином. Единственный глаз его пытал раздражением. У него, к слову, и раньше, от природы был один глаз, но — в середине лба. А теперь облик его окончательно «очеловечился», и, под стать собственноручно написанным легендам, вторую пустую глазницу закрывала повязка. — По-моему, мы со всем этим экспериментом окончательно зашли в тупик. Можно сказать, провалили, как и было предначертано, только по иным причинам.

— По собственной дурости, — ехидно фыркнул Локи. Он, к слову, был одним из немногих «богов», чей нрав почти полностью соответствовал выбранному образу.

— Возможно, — пожал плечами Теояомкуи, один из богов смерти тольтеков, заодно разделявший функции Аматэрасу. — Только причины не отменяют нашего текущего положения.

— Не знаю, а, по-моему, неплохо получилось, — заметил, пожав плечами, его «коллега», тоже бог смерти, Миктлантекутли. — Во всяком случае, мы ведь живы. Кроме того, мне уже давно нравится жить с людьми, они получились очень забавные. Так почему не признать очевидное и не смириться: то, что когда-то началось как эксперимент, стало для нас смыслом жизни?

— А мне они уже надоели, — прорычал рыжебородый гигант Дагда. — Что ни сделаешь — всё не так поворачивается! Сколько можно, все труды насмарку?

— Ты несправедлив к ним, — тихо возразил Плутон-Аид (боги эллинов и романцев были одними и теми же личностями, о чём знали очень немногие, но многие подозревали). — Если бы не они, и нас бы сейчас не было. Так что, может, и к лучшему, что они всё поворачивают по-своему?

— В общем, давайте я выскажу то, что большинство из нас уже поняло, но пока не решается принять, — прервал попытавшегося было возразить Дагду вкрадчивый голос Ганеши. Который, к слову, был одним из основателей и идейных вдохновителей всего проекта «люди». — Никуда мы от них не денемся. Я, например, не могу их так подвести: во-первых, они слишком многое для нас сделали, во-вторых, мы слишком много прожили среди них и уже переняли многие их привычки, да и привычки собственных обличий; мне вот, например, имя «Ганеша» гораздо ближе того, что я осознал при явлении. В-третьих, мне стала близка их мораль, и теперь я просто не могу бросить их на произвол судьбы после всего того, что с ними сделали мы: надо как минимум дожить до конца войны и вернуть на круги своя их мировосприятие и инстинкты. Да и, в конце концов, без нашего присмотра они могут скатиться обратно в то безобразное состояние, в котором мы нашли их прежде, и мне просто жалко бросать давший такие чудесные плоды проект, который уже давно можно назвать смыслом моей жизни. Так что, какое бы решение ни приняли мы по результатам встречи, я всё равно останусь с ними.

— Ну, от тебя сложно было ожидать чего-то иного, — иронично улыбнулась Афина-Минерва. — Ты на них ещё с прежних времён зациклен, и вернуться к ним тоже было твоей идеей. Но, увы, поспорить с тобой я не могу. С ними действительно гораздо интересней, чем без них. И я окончательно согласна принять их поговорку «Что ни делается, всё к лучшему». Страшновато, конечно, не знать, что будет дальше; но, учитывая, что все наши знания уже неоднократно оказывались бесполезными, и всё в итоге поворачивалось совершенно иначе, можно сказать, ничего толком не изменилось.

— Я бы предпочёл остаться здесь и вернуться к прежней жизни, — недовольно возразил Сусаноо. — Согласен с Дагдой, люди уже поднадоели.

— А что тебе мешает остаться здесь, и навещать их под настроение? — опять подал голос Один. — Вообще, Ганеша прав, у нас и выбора-то особого нет. Мне, например, будет уже скучно без человеков. Я уже толком вспомнить не могу, как мы без них жили и чем занимались!

— Короче, я всё понял, — хохотнул Тор, полюбившимся жестом звучно хлопая себя ладонями по коленям. — Надо налаживать контакты с человечками. Если кроме этого варианта и идеи с «забиться на Ирий и замуроваться тут» других предложений нет, я тоже за божественное бытие. И вообще, кстати, надо проверить: наше новое состояние, случайно, не позволит нам как-нибудь более активно поучаствовать в большой войне?

— Позволит, — произнёс доселе молчавший Рос, возглавлявший «делегацию» богов русичей. — Тут Перун уже попробовал, шарахнул молнией по какому-то кораблику иных, он почти испарился. Хотя подробности надо выяснять.

— Ха! Да это отличная новость, — оживились ещё несколько богов, доселе сидевших с мрачными лицами. Даже Дагда как-то подобрел.

— В общем, думаю, принято единогласно? — предложил старейший из них, Шива, которого уважали все без исключения боги. — Остаёмся с людьми. Мне тоже понравилось быть богом.

Под сводами огромного зала раскатился согласный гул. Идея понравилась не всем, но даже те, чьи лица были мрачны, понимали: это наилучший выход. Для всех.

Обитателей же родового гнезда Йенсенов все эти разговоры пока не касались. После судьбоносных событий прошла неделя, и нельзя сказать, что что-то в этом доме радикально изменилось. Может, только чуть легче стала общая атмосфера: новоявленная хозяйка после разговора на повышенных тонах, выжав из Ульвара своеобразное признание, несколько успокоилось. Любой женщине спокойней и приятней жить, когда она знает, что любима, а не в попытках убедить себя, что эта любовь ей совсем не нужна. И это всё произошло очень кстати, потому что выяснилось: её присутствие в институте больше не нужно, дальше разберутся и без неё, а потом будет необходимо пару раз приехать для окончательного «разминирования». Что бы делала Ольга, если бы жизнь не наладилась, большой вопрос. От скуки бы, надо думать, полезла на стену.

Для сына Тора изменения тоже оказались, к его удовольствию, минимальными. Некоторое время Ольга ещё подёргала его своими вопросами, но довольно быстро освоилась с получением информации при помощи кацалиоцли. А потом…

К собственному удивлению мужчина осознал то, чего не мог заметить несколько месяцев: ему хотелось возвращаться в этот старый скрипучий дом. То есть, родовое гнездо вновь примерило на себя это странное и давно забытое слово — дом. Место, где хорошо, спокойно, где тебя ждут и рады видеть. Пожалуй, впервые за свою очень долгую и очень насыщенную жизнь Ульвар за делами не терял счёта времени: у него появилось что-то кроме этих самых дел.

Например, радость в ярко-зелёных глазах Ольги, когда он вечером находил её или в гостиной, или на веранде, или в кухне. Или совместные верховые прогулки; сын Тора и так их всегда любил, но в компании удобно устроившейся у него на коленях женщины они стали почему-то ещё приятней. Хотя и непонятно было, почему? Ведь вроде всё то же самое: тот же лес, те же фьорды, те же скалы, та же живая лесная тишина, пахнущая морем и хвоей. Да и «игры на свежем воздухе», как окрестила этот процесс Ольга, не были обязательной частью программы и никак не сказывались на прочих ощущениях и впечатлениях.

В общем, неизвестно, сколько тянулось бы это неторопливое и расслабленное благоденствие без вмешательства извне. Оно пока устраивало всех участников событий: и мужчину, и женщину, и даже проникшегося симпатией к хозяйке Бьёрна.

Коню нравилось, что его порой баловали сахаром, яблоками и морковкой (к счастью гостьи из прошлого, все эти продукты в новом мире тоже нашлись). Ульвару — что к нему не приставали с дурацкими вопросами и вообще не беспокоили по пустякам. А Ольге…

Ольгу всё устраивало по той простой причине, что она была очень занята. Дорвавшись до условно-письменных источников, она запоем изучала всё, что попадалось под руку, начиная с истории и языков и заканчивая правилами этикета. Вернее, в обратной последовательности: во-первых, тема была самая простая и короткая, а, во-вторых, самая опасная. В смысле, опасная, если её не знать: коль уж вляпалась в мир, где есть понятие аристократии, и, более того, угодила в ряды этой аристократии, удостоившись повышенного внимания Её Величества Императрицы, следовало разобраться, как в этом обществе функционировать. Слишком всерьёз Высоцкая восприняла заявления Ариадны по поводу продолжения общения и обещания про подаренные наряды.

И проявила Ольга тем самым предчувствие, поистине достойное абсолютов в лучшие их дни. Потому что через неделю случилось страшное.

То есть, наверное, в сравнении с предыдущими приключениями ничего объективно страшного не произошло. Но настроения полубогу это событие всё равно не прибавило.

Собственно, через ту самую неделю после внезапного обретения Ольгой официального статуса законной супруги Ульвара сына Тора, ярла Йенсена, вышеуказанный ярл заявился домой ещё до полудня в мрачном и задумчивом настроении.

— Что случилось? — всполошилась Ольга.

— Её Императорское Величество… — сквозь зубы процедил мужчина. Потом всё-таки взял себя в руки и пояснил. — Объявлен небольшой приём в честь имянаречения сына императорской четы. И Ариадна не поленилась приложить к обыкновенному приглашению личное.

Ольга, уже немного разобравшаяся в местной системе чинов, званий и поощрений, сразу сообразила, чем так недоволен её угрюмо-хмурый муж. Поводом для отказа в этом случае могло быть что-то совсем уж чрезвычайное. Например, если бы она вдруг через пару дней вознамерилась рожать; но до этого момента было ещё больше четырёх месяцев.

— И когда нас ждёт сие мероприятие? — вопросительно вскинула брови женщина. При виде спокойной реакции супруги и Ульвар почему-то быстро сумел взять в ежовые рукавицы собственное раздражение. Подошёл, присел рядом на диван, и с удовольствием почти привычно обнял поднырнувшую под локоть Ольгу.

— Завтра.

— Ну, переживём как-нибудь, — осторожно проявила оптимизм женщина. — Или ты меня туда не возьмёшь? — последний вопрос должен был быть насмешливым, но получился откровенно грустным.

— Я вообще не понимаю, зачем тратить на это время. Но идти придётся и мне, и тебе — тем более, — недовольно скривился мужчина. Не вполне понимая причины подобного недовольства, гостья из прошлого рискнула уточнить.

— Почему мне — тем более? И почему тебя этот факт гораздо больше напрягает, чем необходимость идти самому? Тебе за меня стыдно что ли? — нервно хмыкнула она, тщательно пытаясь держать себя в руках и судорожно вспоминая: приняла сегодня успокоительное, или опять забыла?

— Потому что на этом Императрица особенно настаивала, — проворчал сын Тора и замолчал.

— Ульвар, я тебе два вопроса задала, — напряжённо проговорила женщина. При этом голос её заметно дрожал. Покосившись на неё, ярл с удивлением поймал тревожный и очень грустный взгляд влажных глаз, наполненных готовыми пролиться слезами. — Ты меня боишься людям показать что ли? — вымученно усмехнулась она.

— Я… — начал он раздражённо, но осёкся. Проснувшаяся интуиция вдруг в панике заголосила, что фраза «я вообще никому не хочу тебя показывать» будет истолкована совершенно неправильно. И большое ей, интуиции, за то спасибо. — Нет, — наконец буркнул сын Тора и опять недовольно поморщился.

— А что тогда? — не отставала женщина, похоже, совсем не поверившая сказанному. Понимая, что ответить всё равно придётся, Ульвар решил отвечать прямо, как делал обычно. Почему-то вариант просто отмахнуться и проигнорировать интерес Ольги уже не рассматривался. Наверное, необходимость порой давать этой любознательной леди пояснения вошла у него в привычку.

— Потому что от этого будут одни проблемы, а я не хочу испортить Её Величеству праздник, — он состроил гримасу, которую при определённой фантазии можно было растолковать как насмешливую скептическую ухмылку.

— Чем? — продолжила недоумевать Ольга, озадаченно хмурясь.

— Я понял. Подробно, — вздохнул он. — Во-первых, эти люди в большинстве своём меня боятся. Многие презирают, но от этого боятся почему-то ещё сильнее. Кое-кто ненавидит, но при этом боится ещё больше, чем прочие. Есть несколько идиотов, которые мне почему-то завидуют, но эти не отличаются особым умом в принципе. И оставшейся паре процентов наиболее умных людей я интересен как своеобразный опасный, но очень необычный зверь, — улыбка его стала до крайности злорадной.

— Мне кажется, или тебя это радует? — с выражением недоверия на лице женщина слегка склонила голову к плечу.

— Меня это забавляет, — пожал плечами Ульвар. — Точнее, забавляло, когда я жил во дворце и интересовался их интригами. Сейчас мне на них по большому счёту плевать.

— Но это всё равно не объясняет, почему тебя так коробит от необходимости туда идти, если тебе плевать на это отношение.

— Потому что если я пойду туда один, максимум, что они рискнут себе позволить, это тихо перемыть мне кости. Если я пойду с тобой… Постоянно находиться рядом вряд ли получится, следовательно, в какой-то момент ты останешься в одиночестве, и непременно найдутся желающие отыграться на тебе. Ничего конкретного они не предпримут, но ты скорее всего опять разревёшься. Кто-то непременно возжелает громко высказаться на эту тему, и вот тогда праздник будет испорчен окончательно. Потому что в лучшем случае я сломаю этому гостю челюсть, — ухмылка его вдруг стала мечтательной. — Впрочем, это тоже может получиться забавно.

Ольга смотрела на своего космического варвара круглыми от удивления глазами, не зная, стоит ли ей умиляться готовности за оскорбления в её адрес крушить черепа, возмущаться этой же самой не слишком мотивированной агрессии, обижаться на подозрения в её моральной нестойкости и неизбежной истерике, удивляться категоричности прогноза (ей казалось, что сын Тора здорово сгущает краски) или пугаться кровожадности собственного мужа.

Последнее, впрочем, даже при большом желании не получилось бы. Пуганая уже.

— А почему ты думаешь, что я обязательно разревусь? — наконец задала она самый простой вопрос.

— Потому что ты всегда это делаешь, — поморщился мужчина.

— Ну, ладно уж, так уж и всегда, — смущённо пожала плечами Ольга. — Я обычно не реагирую на гадости, сказанные посторонними людьми.

— Ну да, ты реагируешь без всяких гадостей, — недоверчиво хмыкнул он.

— Вот неправда, — совсем смущённо проворчала гостья из прошлого, отводя взгляд и нервно теребя рубашку мужчины. — Я при тебе всего три раза заплакала, и это, между прочим, были единственные три раза за всё моё пребывание в вашем мире. Первый раз это было, мягко говоря, очень оправдано. Второй раз я просто успокоительное принять забыла, и я тебе, между прочим, об этом говорила. А потом… от облегчения. Знаешь, как тяжело было думать, что тебе на меня плевать, и вообще я тебе совсем-совсем не нужна? И как приятно потом выяснить, что, оказывается, всё не так, а просто любовь у тебя такая, с приподвыподвертом. В общем, ты не думай, что я плакса, — поспешила уйти от темы душевных терзаний Ольга. Потому что если об этом думать, можно было опять расплакаться, что стало бы крахом всего объяснения. — А всякими злопыхателями меня тем более не испугаешь. Ты мне, главное, скажи, кого нельзя совсем уж грубо ставить на место, и ладно.

— Ты действительно думаешь, что сможешь кого-то поставить на место? — ещё более недоверчиво уточнил он.

— Вот хоть бы выяснил, кого себе в жёны записал, — захихикала ярла. — Хороший мой, уж что-что, а говорить я умею отлично, полжизни только этим и занималась. Понимаешь, в наше время языков в мире было очень много, и нормой считалось знать только один, свой. При необходимости общения с кем-то иноязычным прибегали к услугам людей вроде меня, переводчиков. Я по дипломатической части пробиться не пыталась, уж слишком это хлопотно, но последние годы работала в очень солидной конторе, и где только не переводила. И на раутах светских бывать доводилось, и на буровых платформах в заполярье, и на тропических курортах.

— Странная работа, — видимо, не приняв всерьёз заявления женщины, хмыкнул Ульвар. Ему действительно было сложно поверить в то, что подобное может быть профессией; среди многочисленных интересов сына Тора не было древней истории. — Но нам в любом случае придётся идти.

Утром я нервничала. Это я Ульвару могла сколько угодно рассказывать о своём опыте, но кто сказал, что опыт избавляет от беспокойства? Я действительно по роду деятельности порой попадала в «высшие слои» общества, и держалась там вполне уверенно. Но я была переводчиком, то есть — малоинтересным объектом, с которым можно немного пофлиртовать или светски поговорить о погоде. А что меня ждёт сегодня… Да можно было и не пытать сына Тора, сама бы могла догадаться, если бы подумала. Понятно, что я буду самым интересным развлечением на всём мероприятии. Просто благодаря личности моего мужчины.

Было удивительно приятно называть грозного викинга «моим мужчиной» или «моим мужем», и пока не надоедало даже в мыслях. Нет, всё-таки женщины удивительно противоречивые (или глупые?) существа: то искренне возмущалась произволу, а теперь вот решила, что не так уж и плохо всё обернулось. О пышной свадьбе я сроду никогда не мечтала; зачем мне такие сложности и проблемы. А желание этого угрюмого мужчины любой ценой привязать меня к себе невероятно льстило и здорово приободряло моё сильно пострадавшее за последнее время самолюбие. Эгоистично, да, но что поделать!

О том, что он аристократ в хрен-знает-каком поколении, я помнила, но как-то всерьёз не задумывалась. Во-первых, он огромный, страшный, грубый и угрюмый; какой же это аристократ! Во-вторых, этот домик в лесу был, конечно, совершенно чудесным, да и окружающие живописные места добавляли приятных моментов, но это всё-таки не тянуло на владения древнего и очень влиятельного рода; так, загородный дом в меру успешного бизнесмена или небедного землевладельца.

А тут я стояла перед шкафом, разглядывала своё небогатое имущество, и чувствовала, что совершенно не горю желанием никуда идти, потому что Ульвар тысячу раз прав, и будет это настоящее испытание. Но, с другой стороны, я прекрасно понимала, что рано или поздно через это придётся пройти. И ничего не изменится ни через год, ни через два: слишком заметная фигура сын Тора, заметная во всех смыслах, и слишком уж неожиданно случилась в его жизни я со всеми своими тараканами и особенностями. А такого, чтобы Ульвара с его биографией и манерой общения вдруг возлюбило высшее общество… Я, конечно, верю в чудеса, но это даже для меня слишком.

В итоге я всё-таки заставила себя взять собственную отчаянно дрейфящую персону в руки и принялась перебирать наряды уже целенаправленно, внутренне радуясь предусмотрительности Её Величества. Я, конечно, уже совсем не боялась Ульвара, но для того, чтобы попросить его что-то для меня купить, этого было явно недостаточно. Лет с восемнадцати я обеспечивала собственные галантерейно-одёжные потребности самостоятельно, и привыкнуть, что об этом надо просить кого-то постороннего, было очень непросто. И неприятно, что уж там. Нет, я умом понимала, что коль уж бабы у них тут сидят на вечном приколе к дому, то всеми мелочами для жизни их обеспечивают мужчины. И, наверное, если я о чём-то попрошу Ульвара, он этому даже не удивится, и тем более не посчитает чем-то неприличным. Но… в общем, я была морально к этому не готова. Поэтому очень благодарила Императрицу.

Вечерних туалетов имелось три, но в моём положении особого выбора не было: лучше всего подходил персикового цвета элегантный атласный наряд в греческом стиле с завышенной талией и ненавязчивой отделкой лёгкой изящной вышивкой на пару тонов темнее. С причёской оказалось тяжелее, но тут меня выручала простота одеяния. Поэтому, воспользовавшись верёвочными запасами ещё с корабля, я, промучившись минут двадцать, с горем пополам забрала волосы наверх. Конечно, причёска получилась неидеальная, но стиль «продуманная небрежность» всегда подходил моей раздолбайской натуре, особенно если небрежность была не очень продуманной, вот как сейчас. Общий вид получился довольно забавный и, наверное, не очень достойный княгини. Но, во-первых, других вариантов у меня не было, а, во-вторых, у меня и князь тоже… тот ещё. Вот будут они меня совсем сильно раздражать, и ка-ак начну я эпатировать публику! Например, начну неприлично приставать к собственному мужу. Паду ниже плинтуса, но зато отвлекусь от всего и сразу.

Иронично усмехаясь своему отражению, я вертелась перед зеркалом, когда в комнату явился готовый к выходу Ульвар. Он, в отличие от меня, явно не заморачивался внешним видом, потому что предстал передо мной в чёрном мундире, здорово похожем на тот, в котором я видела его прежде. Разве что в этой версии присутствовала лёгкая серебристая отделка; видимо, мундир был парадный.

М-да, сочетание феерическое. Такая вся милая и тёплая я с пушистой причёской и весь такой холодный мрачный монохромный Ульвар. И только глазищи выделяются из образа, яркие слишком.

Окинув меня задумчивым взглядом через лёгкий прищур, — эта его привычка всегда заставляла меня нервничать и подозревать себя в каком-то преступлении, — он едва заметно усмехнулся.

— Пойдём, — мужчина привычно аккуратно прихватил меня за запястье, но повёл почему-то не к выходу, а по коридору в глубь дома.

Там имелась только пара гостевых спален и просторный мрачный кабинет с какими-то чучелами и старой, даже почти древней скрипучей мебелью. Я туда боялась заходить: постоянно казалось, что или пол под ногами провалится, или люстра упадёт, или у угрюмого тяжёлого секретера подломятся ножки. Поначалу я подумывала покопаться там в поисках старых бумажных книг, но шкафы были заперты на ключ, а взламывать замки я не рисковала, и обращаться к Ульвару с вопросами относительно этого места — тоже. А когда опасаться я перестала, надобность во всём этом отпала: у меня появилась цаля.

Приспособление, к слову, хоть и удобное, но оставлявшее своим существованием неприятный осадок и ощущение, что ты являешься участником какого-нибудь телепроекта и живёшь под прицелом тысячи камер. Не знаю, почему никто не бунтовал против этого; привыкли, или вовсе стоило сказать «спасибо» богам.

Дело в том, что вся жизнь осуществлялась через этот прибор. Когда и что ты покупаешь, когда и какой договор с кем заключаешь, когда и куда едешь — всё было в ней. Я не вдавалась, как построена система хранения данных, но даже мне было понятно: слежка тотальная. Чихнёшь, а специально обученные люди уже всё знают. Куда там скромным скандалам моего времени про прочтение смс-сообщений и почты в интернете!

Ещё я разобралась, каким образом так легко и быстро оказалась замужней женщиной. Ульвар оказался самым натуральным бессовестным хакером: через настолько плотный контакт, какой он обеспечил себе под предлогом приведения меня в порядок после обретения мной удостоверения личности, каким-то хитрым образом подключился к моей цале и через неё от моего имени согласился на всё, что ему было надо. Вот и верь после этого людям.

Но, с другой стороны, раз подобная штука есть даже у Императрицы, безопасность личных данных всё-таки на высоком уровне. Хочется верить.

Пришли мы с сыном Тора в тот самый древний кабинет. Оказалось, замочные скважины были муляжом: мужчина не стал доставать из кармана старый ржавый ключ, а просто прикоснулся к дверце, и та, тихо щёлкнув, открылась. Не очень понимая, что мы здесь делаем (нет же у него за этой дверью жутко секретного портала прямо в место проведения мероприятия, правда?), я стояла рядом, сцепив руки за спиной (руки, к слову, были в тонких кружевных перчатках; тоже Ариадна озаботилась), и едва сдерживалась от попыток заглянуть за плечо Ульвара. Он, правда, ничего от меня намеренно не закрывал, просто шириной был не намного меньше этого шкафа.

Из шкафа несколько секунд слышалось какое-то шебуршение, после чего сын Тора развернулся в мою сторону с чёрным ящичком в руках. Матовым таким, как в игре «Что? Где? Когда?», только в два раза ниже. Под моим любопытным взглядом он выставил ящичек на стол, аккуратно поднял крышку…

— Ну, что ты на меня так испуганно смотришь? — насмешливо ухмыльнулся он. — Иди сюда.

— Ты сейчас серьёзно что ли? — озадаченно пробормотала я, неуверенно приближаясь к нему. — Может, как-нибудь без этого можно обойтись?

— Можно, — легко согласился он. — Но не нужно. Чего ты на этот раз боишься?

— Ну… — протянула я, вновь переводя взгляд на содержимое коробочки.

А действительно, чего я боюсь-то?

В ящике лежали драгоценности. Наверное, это было не очень удивительно. Точнее, не было бы, если бы не личность стоящего подле стола человека.

Знакомясь с правилами этикета, я что-то там такое видела про какие-то украшения, но пункт этот пропустила, не вдаваясь в подробности. Какие драгоценности, о чём вы! А вот поди ты, оказывается, сын Тора тоже слышал про этикет.

Как хорошо, что я понятия не имела, сколько это безобразие стоило. Можно было убедить себя, что всё это обычная бижутерия, и не трястись от ужаса, что я что-нибудь порву, сломаю или потеряю. Про безобразие — это просто выражение, а так красота была неописуемая. Ульвар даже продемонстрировал наличие у себя вкуса и чувства гармонии, потому что это был отлично подходящий к моему наряду белый жемчуг.

Поскольку я так и не рискнула потрогать украшения и явного желания примерить их не изъявила, насмешливо ухмыляющийся сын Тора (кажется, его порадовал произведённый на меня шокирующий эффект) ловко застегнул у меня на шее строгое элегантное ожерелье, прицепил клипсы (нет, я их точно потеряю, я просто на все сто процентов уверена! Хотя бы одну!) к моим ушам, дырки в которых совершенно зажили, и со сноровкой профессионального парикмахера укрепил причёску чем-то средним между ободком и диадемой.

— Нет, ну, подумать только! Что ты сильный, это я уже привыкла, а откуда такая ловкость пальцев?

— Мелкая моторика способствует развитию мышления, а твёрдая рука необходима для стрельбы. Кроме того, я люблю возиться с техникой, — усмехнулся он.

Радиолюбитель, — перевела я для себя. Ну да, наверное, ковыряться с мелкими детальками — это почти то же самое, что вышивать бисером.

— Вот теперь пойдём, — кивнул он, окинув меня критическим взглядом и прихватил за запястье.

— Стой, погоди! — поспешила вырваться я. Ульвар недовольно нахмурился, но возразить ничего не успел, потому что я тут же уцепилась за его локоть. — Вот. Вот так правильно. А то я вся такая красивая-нарядная, а ты меня так неэлегантно таскаешь.

Мужчина насмешливо усмехнулся, но спорить не стал. А я про себя подумала, что, чёрт побери, мы потрясающе смотримся вместе! Кроме того, я в такой компании в джунглях Ирия выжила, что мне какой-то там приём у какой-то там Императрицы!

Правда, бравады моей хватило ненадолго, и, стоило нам взлететь, мандраж накинулся на меня с утроенным энтузиазмом.

— А нам далеко лететь? — попыталась отвлечься я.

— Нет.

— Ой, а там, случайно, никому не надо будет подарки дарить? Ну, виновнику торжества, например.

— Нет.

— А танцевать не надо будет? А то я не умею.

— Нет.

— А…

— Нет! — раздражённо рыкнул на меня Ульвар. Я вздохнула и перестала его дёргать. Правда, выдержки моей хватило секунд на десять. Нервы, нервы! Эх, где моя многострадальная обойма с концентратами…

Когда я покинула собственное кресло и уже знакомым маршрутом перебралась на колени к мужчине, отмахиваться от меня стало гораздо сложнее. Выражение лица сына Тора при этом было крайне забавным: смесь обречённости, досады и, к моей радости, удовольствия. Почувствовала себя кошкой, забравшейся на руки в неподходящий для этого момент. То есть, вроде и не вовремя, и не до неё, но всё равно приятно.

Просто пересесть мне было мало, так что, немного поёрзав и устроившись так, чтобы не помять платье, я принялась мужчину целовать.

И, честно говоря, так увлеклась процессом, что цели «отвлечься от предстоящего мероприятия» достигла без труда и очень быстро. Когда приятный процесс прервался, я далеко не сразу вспомнила, что мы куда-то там летели. Пару секунд даже посопротивлялась аккуратным попыткам мужчины меня от себя отцепить и выудить мои загребущие лапки из-под собственной рубашки. Нет, в конце концов я всё-таки опомнилась, и мне даже стало стыдно. Пока сын Тора невозмутимо и молча приводил в порядок собственную одежду, я с виноватым видом теребила собственную перчатку, стесняясь посмотреть ему в глаза.

Нет, понятное дело, ничего совсем уж неприличного в моём поведении не было, и вряд ли оно могло Ульвара рассердить или расстроить. Просто… он мне, в отличие от некоторых, даже причёску не помял. А я как-то уж слишком увлеклась, и сидел мужчина подо мной практически полураздетый.

Поправив воротничок и шейный платок (эта деталь меня буквально умилила; не галстук, а именно платок, тоненький такой, вроде батистового), сын Тора одной рукой прихватил меня за горло, фиксируя в пространстве. Я не то что не испугалась, восприняла этот жест как нечто само собой разумеющееся: привыкла.

Хм. А, пожалуй, не зря я так увлеклась, надо будет как-нибудь повторить. Судя по всему, произошедшее мужчине понравилось ничуть не меньше, чем мне; взгляд, которым он меня окинул, был очень довольный и многообещающий. Как и последовавший за этим поцелуй, на этот раз короткий и даже почти символический.

Опять же, был достигнут нужный эффект. Я уже не волновалась относительно будущего мероприятия, переключившись на попытки разогнать всяческие приятные, но крайне неуместные мысли.

Когда мы выбрались наружу, я не удержалась от того, чтобы вцепиться в локоть Ульвара уже обеими руками и вжаться в его тёплый бок. Как я, оказывается, отвыкла от больших скоплений народа и всяческой суеты!

Сын Тора покосился на меня очень насмешливо, но в своей обычной манере промолчал. Да ему и не надо было ничего говорить, и так всё было ясно: сама хвасталась, что ничего необычного в предстоящем действе не вижу, а тут от людей шарахаюсь. Пришлось срочно брать себя в руки и воскрешать в памяти московское метро и МКАД в час-пик. Сразу стало понятно, что вокруг очень пусто и тихо. Так что от бока мужчины я всё-таки отклеилась и даже немного расслабилась. Но держалась на всякий случай крепко.

Мы приземлились на широкой площади, которую полукольцом охватывало великолепное строение классических линий. Строгие мраморные колонны, портики, широкие полированные ступени и не то брусчатка, не то, скорее, двухцветная мозаика под ногами. Всё пространство было озарено яркими огнями, и я не сразу заметила, что наверху, над нашими головами, уже вовсю царит ночь. Видимо, мы успели мигрировать в другой часовой пояс.

И на всём доступном взгляду пространстве царила оживлённая суета. Маленькие планетарные леталки, мало отличающиеся от нашей, садились, выпускали из своего нутра людей и… проваливались под землю. Я обернулась на нашу машинку и обнаружила, что её постигла та же участь: позади было только пустое пространство. Внимательно приглядевшись к покрытию под ногами, я сообразила, что люди ходят по белым линиям-дорожкам, а серые неровные круги служат для посадки транспорта. А что, удобное решение проблемы парковки: всё автоматически, всё под землёй, никакой давки, никаких пробок.

В остальном всё было очень похоже на визит в ту пирамиду за кацалиоцли, разве что детей вокруг не было совершенно. То же феерическое разнообразие нарядов, цветов и стилей, от которого с непривычки становилось не по себе. И что-то ещё казалось мне странным, необычным; что-то, на что возле пирамиды я просто не обратила внимания. Сообразила, что именно, уже когда мы поднялись по ступеням и прошли в просторный светлый холл, наполненный гулом голосов и людьми.

Вокруг почти не было молодых мужчин. Либо худощавые юноши, либо уже вполне сформировавшиеся мужчины с серьёзными глазами. Причём среди последних были люди, которые выглядели вполне молодо, но их опять же выдавали взгляды. Многие, кстати, были в форме.

— Ульвар, а сколько времени длится служба в армии? Ну, в том случае, если человек выживает, конечно, — тихонько поинтересовалась я.

— Восемнадцать-двадцать лет, — ответил он. Я присвистнула. Нет, конечно, я понимаю, что живут они тут в принципе долго, но двадцать лет? — Офицеры часто служат дольше.

— А призывной возраст какой?

— В смысле?

— Ну, во сколько уходят в армию?

— С четырнадцати лет начинается учёба. Рядовые учатся до восемнадцати, офицеры дольше, до двадцати двух.

— Кошмар, — вздохнула я. Разговор на этом завял, тем более из холла мы неторопливо поднялись по широченной пологой лестнице, и через высокую распахнутую дверь прошествовали в огромную залу.

Неподалёку от входа я тут же заметила Её Величество (потому как единственное знакомое лицо), а рядом с ней — какого-то мужчину. Видимо, Императора.

Консорта я разглядывала с недоумением. Дело в том, что он был низкого роста. То есть действительно невысокий, а не только в сравнении с местными гигантами. С вовсе уж миниатюрной (полтора метра с копейками) Ариадной рядом он смотрелся вполне нормально, но… с моими метром семьюдесятью тремя (плюс сантиметров пять каблука; шпильки тут, как я понимаю, не носили) я смотрела на него сверху вниз. Как же ему, бедолаге, тяжело живётся-то! Правда, мелким его назвать не получилось бы при всём желании. Не потому что Император, а… было в его взгляде что-то такое, что заставляло напрочь забыть о недостатке роста. Воля? Опасность?

А ещё Император был очень красивым мужчиной, причём красивым без слащавости. Да и щуплым он, похоже, не был; просто жилистым.

К императорской чете мы и направились. Пробки или какого-то затора здесь тоже не было, что мне крайне понравилось. Никакого ажиотажа, никакого желания привлечь внимание; все подходят, кланяются, говорят пару слов и спокойно отходят в сторону.

Вообще, повезло, что Император такой удивительный субъект и стоит недалеко от входа. Я сначала увидела его, задумалась, сосредоточилась и только потом огляделась по сторонам, заметив взгляды.

Нет, никто не таращился и не тыкал пальцами. Всё-таки вокруг были очень воспитанные люди, они себе такого не позволяли. Но я буквально кожей ощущала, что мы в данный момент является всеобщим центром внимания. Правда, нервничать и шарахаться было уже поздновато, и я почти без труда взяла себя в руки. Тем более мы как раз подошли к хозяевам праздника.

— Ваши Величества, — Ульвар изобразил короткий сдержанный поклон, я рядом — вполне себе аккуратный женский вариант приветствия. Не зря же всё утро репетировала перед зеркалом!

По счастью, глубоких сложных реверансов и прочих расшаркиваний здесь не требовалось; приветствие это скорее напоминало глубокий книксен.

— Ваше Величество, — иронично обратилась Императрица к своему мужу. — Напомните, вы получали приглашение от ярла Йенсена на его свадьбу?

— Нет, Ваше Величество, — с трудом сдерживая улыбку, печально качнул головой консорт. — Более того, я, к стыду своему, вообще не был в курсе этого удивительного события.

— Вот и я не получала, — задумчиво кивнула она. — Ну-ка, иди сюда, мой дражайший кузен, я тебя поздравлю, — и демонстративно поманила Ульвара пальчиком. С настолько кровожадным выражением лица, что я решила: она его сейчас под шумок точно стукнет. Но нет, обнимая склонившегося (практически сложившегося пополам) норманна, Императрица только что-то тихо и неразборчиво шепнула.

— Обязательно, Ваше Величество, — мрачно хмыкнул полубог, вновь коротко кланяясь.

— Он тебя хоть спросил? — обнимая уже меня, уточнила Ариадна.

— Скорее, поставил перед свершившимся фактом, — так же тихо ответила я. Императрица бросила на сына Тора насмешливо-ехидный взгляд, но больше никак не прокомментировала.

Консорт же обменялся с Ульваром крепким рукопожатием (у меня создалось впечатление, что эти двое друг друга недолюбливают; не фатально, но особого желания общаться не было у обоих), после чего, осторожно обнимая уже меня, тихо проговорил с очень искренним видом:

— Сочувствую!

— Спасибо, Ваше Величество, — с трудом сдерживая улыбку, сообщила я с очередным книксеном, и мы отошли в сторонку.

К счастью, я оказалась права, угрюмый викинг действительно здорово сгущал краски, пугая меня ужасами высшего света. Всё оказалось не столь мрачно и страшно, никто на меня не обзывался, никто не рычал, никто не ругался и не подозревал в недостойном поведении. Да и то: если у них такая мораль, что женщина должна быть замужем и растить детей, ко мне по этой части претензий быть не могло. Ничео ужасного не произошло, даже когда некая откровенно пожилая леди решительно утащила меня от Ульвара (железная женщина, я бы на такой героический поступок не осмелилась), что-то щебеча на романском на тему «Ах, ярл, ну позвольте же пообщаться с вашей чудесной супругой!», и я оказалась окружена небольшой разноязыкой женской компанией из пяти человек. Меня не ругали, даже говорили комплименты. Больше всего их закономерно интересовала история нашего знакомства с Бичом Терры (надо будет выяснить, за какой из подвигов его так прозвали), и как я вообще умудряюсь рядом с ним так спокойно находиться, и вообще не страшно ли мне к нему прикасаться, а то, говорят…

Что говорят про моего новоявленного супруга, я наслушалась вдосталь. И что папаша у него не Тор, а сам Ёрмунганд, и убивает Ульвар одним взглядом, и души пожирает. В общем, уйма интересной, увлекательной, но совершенно идиотской информации. Вот вроде взрослые люди, как можно всерьёз такому верить? Нет, согласна, сын Тора очень грозный; стоит вспомнить, как сама его боялась. Положим, в первое время нашего знакомства я бы даже поверила, что он может убить взглядом, всё-таки взгляд у него действительно очень тяжёлый и недобрый. Но всерьёз интересоваться, правда ли он ядовитый, и правда ли у него есть змеиный хвост?!

В общем, эдак через полчасика общения с местными дамами я поняла, что в ближайшие пару дней без смеха на своего мужа смотреть не смогу. Особенно когда собеседницы осмелели, обнаружив, что я не какая-нибудь суровая валькирия в образе смертной, а вполне нормальный живой, дружелюбный и контактный человек. И посыпались уже чуть менее тактичные вопросы, касающиеся интимной сферы жизни. Тут я такого наслушалась, жуть! Как меня хватило не пасть прямо к их ногам в приступе истерического смеха, останется тайной за семью печатями.

Вот я ему это вечером перескажу, пусть знает, что о нём люди думают.

Особо дикие версии мне высказывали с хихиканьем и введением «а представляешь, говорили…» и дальше по тексту. Например, что там он тоже ядовитый. Но подобные варианты собеседницы рассказывали уже как курьёзный слухи и сами считали несостоятельными; как минимум, потому что я жива, и даже беременна.

В общем, муж мой был чем-то вроде гибрида Бармалея с Кощеем Бессмертным, только для взрослых. Ой, сколько я над ним хихикать буду на эту тему, он у меня ещё пощады запросит! За все свои страдания отомщу страшно и чудовищно!

Местные дамы оказались совсем не вредными; одна только попыталась пару раз осторожно меня «куснуть», но так, на пробу, из любопытства. Когда я вполне достойно парировала, она, похоже, осталась довольна, и нападки свои прекратила. Вывод из этого всего следовал простой: некогда тут женщинам развлекаться интригами. Да оно и понятно, от отсутствия мужского внимания они вряд ли страдают, плюс у каждой ещё дома семеро по лавкам. Вот пожаловаться на всё это безобразие — да, надо полагать, дело святое. И вообще, дамы явно были очень счастливы собственному присутствию на мероприятии (конечно, такая замечательная возможность сбежать из дома!), и никто не желал портить себе удовольствие скандалом. Во всяком случае, из тех, кому я попалась под руку.

Общая атмосфера царила гораздо более лёгкая, чем можно было ожидать: спокойно, без толпы, без ажиотажа, уютно и почти по-семейному. Да и в целом нормы поведения в обществе у них тут были не настолько жутко регламентированы, как я читала о прошлом или наблюдала в своём времени. Подойти и познакомиться самостоятельно было нормой, пообщаться с интересующим человеком, какое бы положение он ни занимал, — тоже. Все очень быстро переходили на «ты», или по крайней мере называли друг друга по имени без титулов и друг перед другом особенно не выпендривались.

Немного понаблюдав за этими людьми и подумав, я даже догадалась, в чём была причина этой странности. Нечего им было делить. Молодёжь держалась особняком и обсуждала какие-то свои интересы, а старшее поколение… старшее поколение почти целиком состояло из боевых офицеров, каждый из которых не меньше двадцати лет своей жизни отдал самой настоящей, жестокой и беспощадной войне. Наверное, после такого устраивать какие-то мелкие дрязги было вовсе глупо.

С другой стороны, Ульвар говорил, что какое-то время интересовался местными интригами, и, стало быть, они существовали, пусть и незаметные при поверхностном осмотре. Наверное, воспитание и чувство собственного достоинства не позволяли этим людям мелочно и демонстративно к кому-то цепляться. Да ещё я в этом мире была чужая и новенькая, меня пока интересно было пощупать, внимательно рассмотреть и не спугнуть.

В общем, я по-настоящему увлеклась процессом беседы и наблюдения, и вынырнула из всего этого только тогда, когда вокруг меня вдруг образовалась тишина. Оглядевшись, я обнаружила её причину: над нашей скромной дамской кучкой навис мой мрачный варвар. Действительно, мрачный и очень недовольный жизнью.

Он даже ничего не сказал, а желающие составить мне компанию уже рассосались, и мы остались вдвоём на пятачке пространства метров пяти в диаметре.

— Ты почему такой мрачный? — тихо уточнила я, поспешно цепляя Ульвара за локоть. Он только недовольно поморщился, не желая вдаваться в объяснения, и двинулся куда-то к стене.

В это время как раз объявили танцы. Ох уж мне этот викинг с его дурацкой партизанской привычкой!

Хотя, с другой стороны, он не соврал, танцевать мне не пришлось. Сам сын Тора таким развлечением не интересовался, а, поскольку я стояла рядом, никто не изъявил желания выцарапать меня из его огромных лап. Оно, впрочем, и к лучшему.

Мне только непонятно, почему Ульвар-то так не любит это светское развлечение? Не думаю, что от неумения. Я вообще не думаю, что есть в этом мире что-то, чего этот человек не умеет; всё умеет, но не все свои таланты демонстрирует. К тому же, танцы были неторопливые и вроде бы несложные, даже я бы справилась после некоторой тренировки. А у полубога с координацией и ловкостью дела обстояли на порядок лучше, чем у меня. Или на два. Или даже на три!

Очень хотелось прямо сейчас поделиться с Ульваром слухами и сплетнями о нём, родимом, но уж слишком хмуро он выглядел. Случилось что-то, что ли? Настаивать на объяснениях я не стала; зачем зря дёргать человека, поживу пока и без объяснений. Вместо этого выпустила локоть мужчины и принялась развлекаться изучением его ладони. Занятие, конечно, очень высокоинтеллектуальное, но возвращаться к чтению избранной литературы и учебников мне сейчас было лениво, а вот помурзать такую любопытную конечность — приятно.

Это, наверное, фетиш. Или симптом каких-то глубинных подсознательных комплексов и стремлений, не знаю. В мужчинах, что касается внешности, я почему-то всегда первым делом обращала внимание на руки. Они должны были быть сильными, с грубой кожей ладоней, широкими пальцами с ровными ногтями, с выделяющимися под кожей жилками на тыльной стороны ладони… Я же говорю, диагноз. Но, по крайней мере, такой признак мужской красоты гораздо шире распространён, чем, например, прямые стройные ноги (была у меня одна подружка с такой страстью).

Короче, странные существа — женщины.

Ладонь Ульвара была шириной с две моих, и всем моим предпочтением полностью отвечала, так почему бы не полюбоваться лишний раз? Поумиляться, какая я по сравнению с ним крошечная, что прямо почти дюймовочка. Погладить кончиками пальцев шершавую грубую кожу; у меня, конечно, на руках были перчатки, но тоненькие и кружевные, и через них всё почему-то очень хорошо чувствовалось. Очень быстро в памяти воскресли прикосновения этих самых рук, которые помнила, наверное, каждая клеточка моей кожи, и сразу захотелось уединиться где-нибудь в укромном уголке, чтобы там…

В общем, я настолько погрузилась в созерцание и фантазии, что когда ладонь вдруг сжалась, поймав мои пальцы, буквально подпрыгнула на месте и едва не взвизгнула. Вскинув возмущённый взгляд на напугавшего меня мужчину (ну, конечно, любимую игрушку отобрали; это же моя ладонь, ага… хотя, с другой стороны, муж — мой, значит и всякие элементы мужа тоже мои, так?), наткнулась на его очень задумчивый и заинтересованный взгляд. Сразу отчётливо и скопом вспомнились все неприличные мысли, забредавшие в мою голову за последние пару минут, сердце застучало бодрее и внизу живота растеклось сладкое томное ощущение возбуждения.

Ульвар едва заметно усмехнулся, будто прочитал мои мысли. Даже как будто собрался что-то сказать. Но вдруг лицо его приобрело настороженно-хмурое выражение, норманн вскинулся и заозирался.

А в следующий момент началось… безумие?

Совсем рядом болезненно вскрикнула и осела на землю непонятной бесформенной кучей какая-то женщина. Что-то тёмное и быстрое взметнулось с пола, как будто обыкновенные человеческие тени вдруг превратились в опасных стремительных тварей. Я открыла, было, рот, чтобы задать глупый и неуместный вопрос, но тут буквально в полуметре за моей спиной что-то ярко горячо вспыхнуло.

— На пол! — рявкнул Ульвар, в руке которого когда-то успело появиться оружие. Мне показалось, что послушалась не только я, но и несколько человек поблизости. Не знаю, я не смотрела; я вдруг осознала, что случилось с той женщиной, и что алый — был совсем не цвет её платья.

Так что я, демонстрируя очень правильные рефлексы и послушание, поспешно выполнила приказ, уже испытанным способом прячась под ногами мужчины. Сжалась и на всякий случай зажмурилась, уткнувшись лицом в его ногу. Правда, клещом вцепляться не стала, оставляя ему некоторый простор для манёвра.

Смотреть по сторонам не хотелось. Я догадывалась, что увижу; мне хватило одной-единственной женщины, вдруг превратившейся в однородную аморфную кровавую массу, чтобы не испытывать желания узнать, что происходит в окружающем мире. Я не самый слабонервный человек, но лучше не проверять на прочность ни свои нервы, ни прочие части организма. И вообще, у меня есть защитник? Есть. Вот пусть и защищает, раз я слабая хрупкая женщина, от которой требуется только ублажать мужа и следить за домашним очагом. Всё сделаю, даже готовить научусь, пусть только всё это кончится!

Вокруг раздавались крики боли, какое-то шипение, яростные возгласы, тихие хлопки. Но истерики и паники, судя по всему, не случилось; да оно и не удивительно, тут всё-таки не институт благородных девиц.

А потом всё в самом деле кончилось, только очень странно и неожиданно.

— А ну-ка, ша! — проревел незнакомый зычный мужской голос, вслед за которым по зажмуренным глазам ударила яркая вспышка света, а потом — тяжёлый низкий хлопок, как от преодоления звукового барьера, и прокатившаяся по полу отголоском далёкого взрыва волна дрожи. И наступила вязкая, настороженная неподвижная тишина, как будто я в одно мгновение оглохла. Только одинокая мысль забрела в пустую голову: «Они там что, атомную бомбу жахнули?»

Запаниковать по этому поводу я, правда, не успела, хотя и вспомнила что-то на тему «падать надо ногами к взрыву». Да, честно говоря, ни по какому не успела; какая-то неведомая сила (впрочем, что это я? У меня нынче любая сила известно какого происхождения) потянула меня за плечо вверх. Пришлось выпадать из прострации, открывать глаза и срочно ориентироваться в пространстве.

Сын Тора, поставив меня на ноги, прижал одной рукой к себе. Когда я обеими руками уцепилась за его талию, даже как будто расслабился; но оружие не опустил, опасно поводя стволом из стороны в сторону. При этом он почему-то жмурился.

— Ты чего? Вспышка? — сообразила я. Ульвар недовольно поморщился.

— Забыл.

— Но это же пройдёт? — всполошилась я, на всякий случай цепляясь за него ещё крепче.

— Пройдёт. Осмотрись, — велел он, продолжая придерживать меня за плечо. Я послушно огляделась.

— Ну… вроде, есть живые, даже вроде бы много, — доложила я вполголоса. Зал постепенно наполнялся шуршанием и тихими голосами; люди отходили от потрясения и приходили в себя. Пол был залит чем-то красным; впрочем, долго думать, чем именно, не пришлось. У меня от мысли, что вот это только что было людьми, слегка зашумело в голове и традиционно подогнулись колени, но обморок не спешил распахивать свои объятья, и даже не тошнило. Оно и к лучшему, сойду за настоящую женщину викинга, которая слона на скаку остановит и хобот ему оторвёт. Хотя, может, я рано радуюсь, и это просто я ещё не осознала, и накроет попозже. — Какие-то чёрные кляксы есть… странные, в воздухе висят, как облачка. Но вроде бы не двигаются.

— Ульвар! — раздался звонкий голос Её Величества. Я тут же нашла её взглядом, а Императрица — нас. Она сидела на полу, а возле её ног стоял на коленях консорт и какой-то ещё незнакомый мужчина. Рядом, сложив руки за спиной, с мрачным видом возвышался какой-то угрюмый русоволосый бородач в алой косоворотке. — Подойди, — велела она. — Дорос, выведи посторонних, — продолжила командовать женщина уже куда-то в другую сторону. — Доктор Сеиджи, организуйте оказание помощи. Легат Тототл, егерь Мирогор, егерь Джино…

— Ариш, может, ты кому другому передашь командование? — резко прервал её муж.

— Ты делом занят? Вот и занимайся! — рявкнула Императрица. Ох, мамочки… Я пока ещё не поняла, что случилось, но мне уже страшно. Она ругается, да ещё при посторонних, да ещё на собственного мужа?!

— Как ты? — отвлекаясь от неожиданного зрелища, тихонько обратилась я к Ульвару.

— Считай, пока слепой, — проворчал он. — Пойдём. Судя по тому, что я слышу, Ариадна в панике, — хмыкнул мужчина, точно разворачивая меня на императорские голоса и продолжая держать за плечо уже как поводыря. Он явно был недоволен своей временной недееспособностью, но в общем пребывал в довольно благодушном настроении, так что я тоже несколько успокоилась. Только на всякий случай вцепилась покрепче в его ладонь.

— В панике? Мне кажется, она в бешенстве, — неуверенно хмыкнула я.

— В бешенстве она молчит, а раз ругается — значит, боится, — спокойно со знанием дела пояснил мужчина.

— Ульвар, а что это вообще такое было? — уточнила я, на всякий случай осторожно обходя висящее в воздухе неподвижное чёрное облачко.

— Долго объяснять, — отмахнулся он. — Потом.

Я только вздохнула. Мне, честно говоря, не очень-то хотелось знать причины и подробности событий. В данный момент мне просто нужно было отвлечься разговором от жуткого кровавого месива под ногами и железистого запаха в воздухе. Дурнота, кажется, начала брать своё, и тёмные пятна перед глазами стали вполне отчётливыми. Наверное, если бы не тёплая тяжёлая ладонь полубога на плече, я бы точно завалилась, а так ничего, добрели как-то. Возле самодержицы к тому моменту уже образовалась небольшая толпа тихо переговаривающегося народа.

Судя по всему, Её Величество тоже задело. Император с каким-то мужчиной на пару оказывали ей первую помощь, останавливая кровь; у женщины не было правой ноги где-то до середины бедра. Это окончательно меня добило, и я, развернувшись под рукой сына Тора, торопливо спрятала лицо у него на груди.

— Ульвар? С тобой-то что? — озадаченно проговорил какой-то мужчина на романском.

— То же, что с примерно третью людей в этом зале, — хмыкнул по-русски ещё чей-то незнакомый голос. — Сын Тора уже не тот, не успел вовремя закрыть глаза.

— С такой женой я бы тоже глаз не смыкал, — радостно заржал первый.

— Джино, я всё-таки не мозги потерял, — задумчиво проговорил на родном норманнском полубог. — А зрение восстановится. Успеешь удрать к тому моменту в пятый сектор?

— Ладно, Бич Терры, не гневайся, я всё понял и осознал, больше не буду. Надо думать, если тебе какая-то женщина настолько понравилась, что ты теряешь из-за неё боевые рефлексы, ты за неё любого убьёшь, — захихикал совсем не испугавшийся Джино.

Кажется, Ульвар хотел раздражённо возразить, но тут вмешался какой-то тольтек, и в моём восприятии разговора случился пробел. К языку индейцев я пока не подобралась, осваивая более знакомые просторы.

— Да отдал я уже все приказы, — проворчал русич. — Ищут, вся система на ушах. Но, мне кажется, дело в чём-то ещё. Не было здесь чужих кораблей, а при таких воздействиях у них маскировка слетает. Уж всяко заметили бы.

— Ну, мы к ним как-то пробираемся, — хмыкнул тот, кого называли Джино; у него был очень запоминающийся голос и манера говорить с пулемётной скоростью. Хорошо, дикция была очень чёткая, и я успевала понимать.

— В систему — да, но чтобы на планете диверсию провести? Нет, я задницей чую, что-то тут не так.

— Ясен-красен, — возмущённо фыркнул ещё один голос на русском. — Сейчас пойдём, обсудим; только тут надо всё закончить.

— То есть, вы даже в курсе, что тут случилось? — подала голос Императрица. Звучал он значительно спокойней, чем прежде: видимо, женщина взяла себя в руки.

— Почти. Но не думаю, что нам следует разговаривать об этом прямо здесь.

— Да, ваша правда. Доктор Файон, вы закончили? — обратилась Её Величество к кому-то ещё.

— Да. Но я бы не рекомендовал вам сейчас заниматься делами; было бы лучше, если бы вы прямо сейчас отправились на лечение. Хотя вы же всё равно не послушаетесь, — философски вздохнув, сказал ещё один мужчина на гэльском.

— Я обязательно разберусь с этим ранением, но немного позже. Не думаете же вы, что я так и буду всю жизнь ковылять на одной ноге? — недовольно отмахнулась Императрица. Она сейчас почему-то говорила на русском. Вот интересно, а от чего зависит, на каком языке говорит правительница, которая, вроде бы, не относится ни к какому народу? Может, по очереди на каждом, по графику? — Пойдёмте, господа. Муж мой, вы ведь не бросите меня здесь?

— Следовало бы, — вздохнул тоже на русском Император. — Но куда же я денусь, — и голос его переместился вверх.

— Ольга, ты… — начал Ульвар.

— Я без тебя никуда не пойду, — прежде чем включился разум, выпалила я, изо всех сил вцепляясь в мужчину. Чтобы, если соберутся отрывать, это не получилось, или получилось, но — с кусками кителя. Рядом кто-то радостно захихикал; но тихонько так, украдкой. Даже несколько «кого-то». Мне стало стыдно, но даже осознание неадекватности собственного поведения не заставило добровольно разжать руки.

Ругаться и рычать сын Тора почему-то не стал. Хотя, думаю, если бы он на меня рявкнул, я бы выпустила его чисто рефлекторно. Глубоко тяжело вздохнул, положил мне ладонь на шею и частью на затылок, и тихо проворчал:

— Оля, тебе здесь делать нечего. Не волнуйся, я скоро вернусь.

— Клянёшься? — подозрительно уточнила я, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. Ну, забыла, что они временно не работают, да.

— Клянусь, — усмехнувшись, — видимо, тоже вспомнил, чем это в прошлый раз закончилось, — кивнул мужчина.

Мне как-то сразу полегчало. Если уж он в прошлый раз вернулся, то теперь тем более. К тому же, нельзя сказать, что я всерьёз беспокоилась; скорее всего, они и правда сядут где-нибудь в кабинете, поговорят о важных делах и разойдутся. Мне просто после такого выхода в свет было не по себе, и элементарно страшно было оставаться одной в большом пустом доме. Кошку что ли завести?

Ладно, я, в случае чего, к Бьёрну уйду.

— Доктор Файон, будьте добры, отвезите кириа Ольгу домой, — вновь подала голос Императрица. — Она пока ещё не освоилась в управлении транспортом. И, да, ярла Йенсен понимает только на языке русичей, — добавила она.

— Пойдёмте, кириа, — прозвучал рядом спокойный голос. Я почти уже решилась отклеиться от Ульвара, как вдруг вспомнила о важном деле. Требовательно потянула мужа за платок вниз (я до него всё равно не допрыгну); он быстро сообразил, что от него требуется, и свой утешительный поцелуй на дорожку я всё-таки получила. После чего позволила доктору (совершенно седому мужчине очень преклонного возраста) себя увести, на всякий случай ни на кого из присутствующих не глядя. И так знаю, что они про меня ещё долго шутить будут, не хватало смутиться, с кем-нибудь столкнувшись взглядом. Мой муж! Хочу клятвы вымогаю, хочу целую при всех.

У меня нервы, вот.

— Завидую я тебе, Ульвар. Где ты только такую девочку отчаянную отыскал! Смотри, и ведь не боится совсем… Ты её не достоин, ты в курсе?

— Джино, завидуй молча, пока тебе шею не свернули, — буркнул всё тот же ворчливый русич. — Мы долго ещё тут стоять будем?

Но на этом месте мы вышли из зала. И мне запоздало стало стыдно: я ведь даже не попрощалась.

Доктор Файон оказался очень спокойным обаятельным человеком, и всю дорогу развлекал меня какими-то курьёзными случаями из практики и врачебными анекдотами, половина которых была вполне созвучна с анекдотами моего времени. Проводив меня до дома, проверил моё самочувствие, поощрил на принятие дополнительной порции успокоительного и заповедовал ложиться спать и не волноваться. Его бы устами да мёд пить!

Естественно, в одиночестве я не заснула. Промаявшись в одинокой пустой постели (с ума сойти, как быстро я привыкла к присутствию рядом большого тёплого мужчины, и как без него теперь было некомфортно!) по ощущениям вечность, а на деле минут двадцать, плюнула и вправду пошла в конюшню. Пустой дом казался каким-то особенно мрачным, да и тени в углах подозрительно шевелились, то и дело пытаясь встать и наброситься на меня.

Бьёрн меня с парой яблок, одеялом и подушкой встретил с удивлением, но благосклонно. Когда я устроилась в уголке, шумно обнюхал, обдавая своим тёплым лошадиным дыханием, но выгонять не стал. Под его тихое пофыркивание, всхрапывание и периодическое лёгкое притопывание, когда конь переступал с ноги на ногу или зачем-то постукивал копытом об пол, я уснула очень быстро. Наверное, потрясение сказалось.

Её Величеству Императрице Ариадне было очень больно. Больно и страшно. Боль начиналась где-то внизу, и в ритме сердцебиения прокатывалась по всему телу. От окончательного падения в бездну отчаянья и истерики её удерживало только одно: сильная рука, прижимавшая маленькую Императрицу к давно знакомому до последнего волоска телу.

Муэто Перо Совы только на вид казался таким несерьёзно-тщедушным. Он тоже повоевал своё, только не в рядах гвардии или космодесанта. Его школой жизни была СВОРа, группа «Террор». Проще говоря, в молодости Император был очень талантливым диверсантом. Почему талантливым? Потому что выжил. Бездарности в таких местах не живут даже по очень счастливой случайности.

Он мог сколько угодно быть миролюбивым человеком, сторониться военных дел (тем более, у Ариадны их ещё надо было отобрать; если некоторые девочки в детстве любили играть в кукол, то эта женщина была из тех, кто выбирал солдатиков) и предпочитать им экономику, но при необходимости взяться за оружие делал это профессионально и без раздумий.

А ещё Перо Совы обладал весьма крепкими нервами. Потому что он ни на мгновение не отвлёкся, когда рядом, болезненно вскрикнув, пошатнулась любимая женщина; только машинально подхватил её свободной рукой, прижимая к себе.

И когда в центре зала вдруг возник Перун со своей светозарной секирой, и оную секиру с молодецким возгласом вознёс, среагировал Император, в отличие от замешкавшегося сына Тора, правильно: зажмурился сам и на всякий случай заслонил супругу. Вспышка молнии в относительно небольшом замкнутом пространстве — неприятное зрелище. Хотя бы потому, что ожог сетчатки практически гарантирован.

Только после этого, оглядевшись и оценив обстановку, консорт позволил себе отвлечься на личное. И едва не поседел прежде срока, разглядев совершенно белое лицо Императрицы.

Правда, паника оказалась преждевременной: абсолют абсолютов была крепкой женщиной. Поэтому, пока супруг, тихо матерясь себе под нос, при помощи кстати подоспевшего врача оказывал ей помощь, она сумела частично взять себя в руки. Чему поспособствовал заряд обезболивающего лекарства; сразу стало легче жить и думать. Не дожидаясь окончательного приведения себя в чувство, Императрица принялась командовать.

Она действительно очень испугалась, поэтому и начала организацию наведения порядка с поисков самых важных людей: тех, кому доверяла.

Ариадне было всего восемнадцать, когда не стало отца. И вообще больше никого не стало: только она — и огромная, увязшая в бесконечной войне Империя. Но тогда она нашла для себя выход, оказавшийся единственно правильным: довериться тем, кому доверял Владимир, и первым из этих людей был Ульвар сын Тора.

Полубог не был близким родственником Императрицы, но она прекрасно помнила, как терпеливо этот мрачный великан сносил попытки младшей из императорских детей покататься на нём верхом, и с какой снисходительной лаской к этому человеку относился отец.

Это теперь она понимала, что то отношение было очень нездоровым: не воспринимал Владимир ярла Йенсена как человека, и относился к нему не как к человеку, а как к страшному, грозному, но послушному и верному зверю. Да он, если подумать, таковым и являлся…

Но детские привычки — они самые сильные. И вот в такие моменты Ариадна вспоминала тех, кого помнила теплом по своему далёкому детству.

Например, алый егерь Мирогор Ковыль. Он уже тогда, в её детстве, возглавлял в первом секторе группу «Десница» СВОРы, и уже тогда выглядел именно так, как сейчас: светловолосый мужчина неопределённого возраста с неожиданно тёмными карими глазами, недовольным выражением лица и повышенной ворчливостью. Или тлатони (высший аристократический титул у тольтеков; всё тот же князь, иначе говоря) Тототл Чёрное Сердце, уже старый и очень мудрый тольтек, бывший легат третьего легиона «Гарпия».

Один только белый егерь и глава группы «Щит» первого сектора Джино Фармазотти был слишком молод для того, чтобы вписаться в эту компанию: он был ровесником Императрицы. Но всё равно пользовался её уважением и симпатией как за свой лёгкий жизнерадостный нрав, вполне характерный для романца, так и неожиданный для такого на первый взгляд легкомысленного человека цепкий острый ум. Кроме того, нынешнее событие лежало в его компетенции почти в той же степени, что и у Ковыля.

По счастью, все, кого находила нужным позвать Императрица, откликнулись, и на душе у неё стало гораздо спокойней. Да и первый страх уже прошёл.

Ольга была, наверное, единственным человеком, не сообразившим, кто именно совершил это нападение. Здесь не надо было думать: слишком уж специфический метод был применён. А, значит, лиепчи.

Этот вид был… странным противником. Наверное, потому что он обладал слишком похожим на человеческий обликом, схожим строением, близким химическим составом — и совершенно иной логикой.

Первые контакты с этим видом прошли очень мирно и успешно. У них даже мимика была похожа на человеческую, и поначалу этому общению предрекали большое будущее. Когда началась война, лиепчи не присоединялись к Альянсу, велись переговоры об оказании поддержки людям. А потом вдруг — бах! — оборваны все только начавшие налаживаться связи, исчезли все дипломаты, а к травле человечества присоединился ещё один вид. Как, почему, для чего? В чём была причина такой резкой перемены? Люди ломали головы до сих пор, но ответа на этот вопрос не было, даже пленные на удивление молчали. Почему-то выжать правду о диспозиции сил и состоянии армии было гораздо проще, чем это. Единственный ответ, который получали люди, был «вы не сможете понять» или «вам это не нужно».

Поскольку те же ответы обычно следовали на вопросы о религии (было точно известно ещё с довоенных времён, что понятие такое — религия, или философия, — в их социуме было), основным предположением приняли религиозные причины. Но какого рода, и почему такие внезапные?

Странными были и их технологии. Рияры, хильтонцы, циаматы; они все были дальше от людей, но принципы действия их техники были вполне понятны. Не сразу, не вдруг, но с ними удалось разобраться. А вот с лиепчи удалось лишь обнаружить способы борьбы. Как летают их странные корабли, похожие на капельки ртути, из чего состоит та субстанция, которую они используют в качестве оружия? Для войны хватало и того, что энергоны и плазмомёты были вполне эффективны, а энергетические щиты успешно противостояли агрессивным воздействиям. Над остальным бились два с половиной века совершенно безуспешно. Самой вероятной версией было использование лиепчи какого-то принципиально совершенно иного вида энергии или материи, воссоздать которые люди по неизвестным причинам не могли. Как ни парадоксально это звучит, воссоздать, судя по всему, не могли именно потому, что были людьми.

У всей техники лиепчи, если её можно было так назвать, имелась одна точно выясненная особенность: у них не существовало такого понятия, как «автоматика». Вообще, в принципе, как процесса. Любое действие руководилось лично кем-то из живых разумных существ, и автономно не протекал ни один процесс. Поэтому наиболее эффективным средством борьбы с ними (в вопросах диверсий и слежки) до сих пор являлась именно автоматическая электроника. Лиепчи с большим трудом воспринимали процесс функционирования техники, рядом с которой не было людей. То есть, они просто не могли поверить, что такое возможно.

Из всего этого следовал простой вывод: как бы ни было осуществлено это воздействие, где-то очень недалеко присутствовал кто-то из лиепчи.

Это было просто и понятно. Но одна непонятная деталь во всём произошедшем была.

Люди давно привыкли, что боги сами не способны нанести вред Иным, разве только опосредованный. Например, ослепить, или напугать. Но сейчас именно Перун отразил нападение, а прежде подобного они не умели.

Те из собравшихся, кто был в курсе последних божественных неприятностей (все те люди, которых позвала на экстренное совещание Императрица, принадлежали к их числу), логично предполагали связь между двумя событиями, но пока молчали. Во-первых, посторонних было слишком много, во-вторых, спешить с подобными высказываниями не имело смысла: всё равно основной разговор начнётся в императорском кабинете, а не здесь, посреди бальной залы.

Здесь имелось другое и тоже очень интересное развлечение, а именно — уникальная композиция «Ульвар сын Тора и его жена». Сам факт её существования особого интереса у этих людей не вызвал; всякое бывает, да и кому какая разница. Поэтому девочку внимательно рассмотрели, составляя примерное представление, да выбросили из головы.

Как оказалось, напрасно. И наблюдать стоило не за ней, а за Ульваром, и именно вот в такой экстренной ситуации. На взгляд стороннего наблюдателя, ничего необычного в его поведении не было, никаких заметных перемен не случилось. Но для тех, кто хорошо знал этого абсолюта, показательны были именно мелочи.

Никто из этой группы лиц всерьёз сына Тора не боялся. Просто потому, что они слишком хорошо его знали, а слухи и репутация были лишь словами. Ульвар не был страшным или жестоким человеком; во всяком случае, теперь и в общении со «своими». Более того, его было довольно сложно действительно вывести из себя и спровоцировать. Он в самом деле скорее напоминал точный отлаженный механизм, пугающий своим жутким образом, но никогда не отходящий от программы.

А то, что они сейчас наблюдали, было… сбоем?

Нет, он не стал вдруг белым и пушистым; подобное не на шутку встревожило бы всех начиная с самой Императрицы. Но один только факт, что по непонятной причине абсолют не успел правильно среагировать на удар Перуна, был достоин внесения в анналы. А уж то, что сын Тора кого-то уговаривал, повергло всех этих людей в шок. На этом фоне меркло даже последовавшее за уговорами почти трогательное прощание четы Йенсенов.

Даже Джино, человек весьма специфический и не теряющийся ни в каких обстоятельствах, сейчас болтал скорее по инерции, тараща на скульптурную группу и без того огромные тёмные глаза, в которых сейчас только слепой не прочитал бы граничащее с шоком удивление.

Но развлечение окончилось, первое удивление тоже прошло, и даже на пострадавшие глаза Ульвара была наложена повязка. И вереница людей (поводырём для раздражённого таким положением вещей, но молчащего сына Тора послужил Тототл) потянулась куда-то в недра дворца, оставив позади разгромленную бальную залу, где сотрудники СВОРы в тёмно-серых мундирах с алыми шевронами (соответствовавшими группе «Десница») наводили порядок.

СВОРа, или Служба Выполнения Особых Работ, отвечала за безопасность в самом широком смысле этого слова и содержала в себе четыре направления, или четыре группы: «Террор», «Щит», «Длань» и «Десница», различавшиеся кроме названия ещё и по цветам. Первая, чёрная, отвечала за разведку, боевую разведку, диверсионную деятельность и за собственную безопасность; именно к этой группе относились Наказатели. В ведении второй, белой, была контрразведка, борьба со шпионажем, работа с пленными; именно к ней относились почти все военные и околовоенные исследовательские институты. Третья, серая, представляла собой фактически дипломатическую службу, отвечавшую за контакты с видами, не проявлявшими к человечеству агрессии. А последняя, алая, обеспечивала порядок в человеческих секторах, контролировала работу правоохранительных органов, отвечала за безопасность императорской семьи. Так что, можно сказать, сегодняшние события были провалом практически всех групп сразу.

Обосновалось спонтанное совещание в одном из специально для таких целей предназначенных кабинетов. Небольшое светлое помещение с минимумом мебели, которая сводилась к десятку кресел вокруг Т-образного стола, во главе которого консорт усадил свою бледную Императрицу.

— Думаю, не стоит ходить вокруг да около, — опускаясь в кресло, проговорил Перун. — Выяснился один прелюбопытный факт… Впрочем, по порядку. Во-первых, как показала практика, мы теперь тоже можем причинять вред иным, а, значит, способны оказать поддержку; что вы видели буквально несколько минут назад. Мы, конечно, не всемогущи, но, думаю, и это будет хорошим подспорьем. А ещё выяснилось одно довольно неприятное обстоятельство: лиепчи напали на вас после того, как узнали о нашем существовании. Почему — вопрос, конечно, интересный, но точно ответить на него пока нельзя. Есть предположение, что мы просто не понравились их богам, — хмыкнул он. — Или богу; я точно не знаю, сколько их. Что касается нынешнего нападения, надо дождаться возвращения Тора.

— Он ушёл бить великанов? — иронично хмыкнула Императрица. Сказки о богах она всегда очень любила, причём именно как сказки; в отличие от большинства обывателей, она-то была в курсе реального положения вещей. И кто такие боги, и откуда они попали на Землю, и для какой цели создали людей, и даже почему вернулись.

— Нет, — ухмыльнулся Перун. — Он ушёл проверять один момент, но скоро должен вернуться. Даже очень скоро…

— Вспомнишь Тора, он и появится, — проворчал Мирогор, разглядывая довольного бога, явившегося прямо сразу в кресле.

— Ну что, сынок, за тобой должок, — пакостно ухмыляясь, сообщил он.

— Это вот ты кому сейчас сказал? — недобро хмурясь (правда, под повязкой это было плохо заметно), пробурчал Ульвар.

— Тебе, тебе, — захихикал Тор. Выглядело это жутковато. — А если я скажу, что разобрался не только в механизме сегодняшнего нападения, но выяснил роль твоей жены во всём этом, и даже с высокой степенью достоверности установил, как, когда и почему она попала в наше время, ты что скажешь?

— Я дам тебе в ухо, — поморщился Перун. — Хватит введений, рассказывай. Ты вроде ещё и про лиепчи обещал выяснить?

— А я выяснил. В общем, в их агрессии виноваты мы. Опосредовано, правда, но мы. Точнее — наша предопределённость. В подробности я не углублялся, но могу сообщить следующее: лиепчи считают, что будущего и прошлого нет, есть только бесконечно длящееся настоящее. И наше знание будущего было для них не то страшным грехом, не то страшной карой, от которой они пытались нас спасти. Самое смешное, что при этом они сами уделяют огромное внимание прогнозированию и расчётам; я уж не знаю, как у них в головах всё это собирается в цельную картину. У меня сложилось впечатление, что именно этот их бог именно за эти самые расчёты и отвечает. Или он просто всезнающий? Факт тот, что на жизнь их он особо не влияет, но когда спрашивают, даёт советы. Так вот, именно он обеспечил появление одной довольно специфической девушки в нашем мире, которое должно было запустить определённую цепь событий. И запустило весьма успешно; я уж не знаю, что именно планировали лиепчи, но анализировать результат довольно увлекательно. Судите сами: если бы не она, не попал бы Ульвар на Ирий. Если бы Ульвар не попал на Ирий, он бы не поучаствовал в штурме. Если бы он не поучаствовал в штурме… Как минимум, та группа, в которую он вошёл, погибла при исполнении своего задания, чем вполне могла спровоцировать проверки на других военных объектах, и результат всей операции был бы не такой блестящий. То есть, очень может быть, Ирий бы не отбили.

— Странно как-то получается, — задумчиво подал голос Тототл Чёрное Сердце. — Они организовали всё так, чтобы мы захватили Ирий? Мне кажется, им бы, наоборот, следовало этому противостоять.

— И я всё-таки немного не поняла про Ольгу, — от себя добавила Императрица. — Как они её сюда выдернули, и почему она оказалась на другой планете, вообще у циаматов?

— Понятия не имею, — пожал плечами Тор. — На оба вопроса, кстати. Могу только сказать, что и сегодняшнее событие прошло не без участия этой девочки. Скорее всего, она была… своего рода фокусом удара.

— Её же осматривали, — недовольно нахмурилась Её Величество.

— Во-первых, её осматривали специалисты по циаматам. А, во-вторых, вы же так до сих пор и не знаете, как работает техника лиепчи; так что даже если бы догадались, ничего бы не получилось обнаружить.

— То есть, она всё-таки опасна? И мы ничего не можем сделать? — мрачно поинтересовалась она. От внимания женщины не укрылось, как на мгновение нервно сжались пальцы Ульвара на подлокотнике кресла; наверное, только она это и заметила, потому что намеренно искала реакцию. И наличие этой самой реакции очень её порадовало.

— Ну, почему же? Есть один довольно безопасный выход, мы его потом обсудим, — пожал плечами почему-то крайне довольный Тор.

— Странная какая-то акция была, — подал голос алый егерь Ковыль. — Удар слабый, сопряжённый с огромным риском; даже без вмешательства свыше мы бы довольно быстро отстрелялись, практически сразу за появлением Перуна подоспела охрана. Если это было покушение на Императрицу, то оно было довольно криво что задумано, что выполнено. Если эта ваша женщина из прошлого была фокусом, как вы говорите, то где была гарантия, что рядом с ней присутствует Императрица? Или они настолько плотно за ней следят, что видят её глазами?

— А это мы сейчас узнаем, — прозвучал очень ошарашенный голос Её Величества. Всё внимание тут же сконцентрировалось на ней; выглядела женщина вполне сообразно собственному тону. — Нашлась ударная группа. Более того, она сдалась без боя и желает пообщаться. Так что пойдём-ка мы…

— Нет, — оборвал её Муэто.

— В смысле? — озадачилась женщина.

— Мы — пойдём, а ты отправишься отдыхать и восстанавливаться, — невозмутимо пояснил Перо Совы. Мужчины тут же поспешили отвести взгляды, пряча улыбки.

— На каком основании?! — возмутилась Императрица. — Ты…

— Ариш, ты просто очень увлеклась, — улыбнулся мужчина. — И если ты немного подумаешь, то согласишься, что я прав. Во-первых, в таком виде тебе лучше не показываться подданным. Во-вторых, это просто небезопасно, и это ты сама должна понимать. В-третьих…

— Ладно, ладно, уговорил, — махнула на него Её Величество. — Но спекул ты возьмёшь!

— Разумеется, — кивнул Муэто. — Только не я, а Мирогор с Джино, это всё-таки их работа, а мы с Ульваром посмотрим со стороны.

— Это точно. А то если его увидят, разговора может и не получиться. Мы его выпустим, если они будут плохо себя вести, — с широченной улыбкой подтвердил Джино. На том и порешили.

Мысль, что де-юре сына Тора там вообще быть не должно, никому в голову не пришла. У него, как и у некоторых других абсолютов, накопилось сразу несколько званий, два из которых — как раз в СВОРе. Ещё со времён своего палачества он являлся белым егерем (высшее, к слову, звание в этой структуре), а чёрный трибун соответствовал чёрному егерю. Так что номинально он вполне мог представлять как группу «Террор», так и группу «Щит».

Разумеется, во дворец пленных вести не собирались, и мужчинам пришлось немного полетать. Вся суета с перелётами, с выяснением обстоятельств и обеспечением условий для беседы заняла чуть больше часа.

Лаборатория, в которой содержались пленные, на нормальных людей производила гнетущее впечатление. Особенно выставленные вдоль стен полтора десятка высоких колб-стаканов, предназначенных для «хранения живого материала», — ёмкостей трёх метров в высоту и метра в диаметре, стенки которых были сделаны из прозрачного сверхпрочного пластика и укреплены силовыми полями. Сейчас четыре из них были заняты новыми постояльцами, ещё шесть — затянуты матовой плёнкой, скрывающей содержимое. Да и остальное помещение не вызывало приятных эмоций; стерильно-белые стены, препараторский стол с манипуляторами и разнообразными приборами. И только три удобных кресла выбивались из общей холодной безликости помещения.

Пожалуй, единственным, кто мог на всё это взирать с удовольствием, был Ульвар сын Тора, сейчас находившийся вместе с Императором в помещении оператора. С удовольствием и сладким щемящим чувством ностальгии.

Лиепчи выглядели как… лиепчи. При всей похожести, перепутать их с людьми было невозможно: матово-белая кожа, слишком узкие лица со слабо выступающими носами и тонкими губами, слишком большие странные тёмно-зелёные глаза без белков и зрачков. Волосы у них росли необычно: широким гребнем ото лба до затылка и дальше небольшой гривой на шее. На голове волосы были очень длинные, собранные в множество мелких косичек хитрого плетения с какими-то тонкими светлыми нитями, а на шее — наоборот, короткий лохматый пушок. Человеку было довольно сложно отличать этих существ друг от друга, разве что по цвету волос. Который, к слову, был совсем уж нечеловеческий: яркие, чистые, насыщенные цвета спектра.

Их было всего четверо. Два красных разных оттенков, один ярко-зелёный и один канареечно-жёлтый. Все в обтягивающих чёрных комбинезонах без видимых знаков отличия, все с одинаковыми торжественно-невозмутимыми лицами. Изолированные друг от друга и от окружающего мира колбами силовых полей, они спокойно сидели на полу и неподвижно, не моргая, таращились на вход. И, странно, ощущение торжественного ожидания, запечатлённое в их на первый взгляд расслабленных фигурах, отметили все, кто за ними наблюдал. И подобное нельзя было назвать видовой особенностью; они точно также, как люди, боялись, ненавидели и нервничали в случае опасности. А сейчас… как будто они совершенно не боялись, и точно знали, что им ничего не грозит.

Сначала в комнату вошла пара техников и принялась за настройку оборудования. Впрочем, это заняло немного времени, да и одного специалиста вполне хватило бы; но так было положено. Явление обслуживающего персонала оставило лиепчи равнодушными, они даже не глянули в их сторону. А вот когда спустя пару минут дверь открылась, и на пороге показался идущий первым Мирогор, пленники заметно оживились. Они внимательно следили за тем, как неторопливо рассаживаются в удобных креслах мужчины, как аккуратно и точно также спокойно Мирогор активирует спекул. А когда в поле зрения лиепчи появился образ Императрицы, все четверо торопливо и даже как-то порывисто поднялись на ноги. Чем удивили, и даже почти шокировали людей; Иные как будто точно знали, кто перед ними, и очень по-человечески проявляли уважение.

— И что же вы желали нам сообщить? — нарушил тишину недовольным голосом Мирогор. Всё происходящее крайне не нравилось подозрительному и крайне пессимистичному русичу.

Устройство для перевода было включено в каждую «колбу», так что проблем с взаимопониманием не было.

Слово взял желтоволосый; коротко поклонившись, он начал долгую пространную речь. Переводчик, на пару секунд замешкавшись, начал свою работу. По мере монолога пленного лица людей всё больше и больше вытягивались.

— Мы уполномочены от лица своего народа принести извинения за жестокость и бессмысленные смерти в связи с последними событиями, и вместе с вами глубоко скорбим о погибших. Однако мы были вынуждены предпринять подобные меры, чтобы окончательно удостовериться в результате собственных действий. И теперь, кроме всего прочего, хотим поздравить вас с избавлением.

— Избавлением от чего? — не удержалась Императрица. Желтоволосый что-то коротко ответил с удивлённым видом, переводчик жалобно щёлкнул и мигнул синим огоньком, сообщая, что перевод найти не способен.

— Поясните подробнее, это понятие нам не знакомо, — быстро сориентировался Джино.

— В таком случае, думаю, начать стоит с другого, — присоединился к разговору после короткого переглядывания зеленоволосый. — Мы в прошлом тоже прошли через это, поэтому я могу рассказать так, чтобы вам стало понятно.

Суть дальнейшего рассказа можно было свести к следующему. Когда-то давно лиепчи были мировосприятием похожи на тех, кто называли себя человеческими богами, и тоже знали всё наперёд. А потом пришёл… кто-то. Они назвали его богом, но и сами не знали, кто или что это существо на самом деле. Если оно, конечно, существо. Оно взяло на себя груз знаний о будущем, избавив от него лиепчи, и они узнали новую жизнь. Причём видело оно не неизбежность, а варианты будущего и знало, как на него повлиять, чтобы добиться нужного результата. С тех пор прошло много лет, и лиепчи осознали, в каком ужасе жили прежде. Теперь они с осторожностью относились к вопросам о будущем, и старались как можно реже их задавать.

Встречу с человечеством эти существа сначала посчитали большой удачей, потому что тоже осознали близость двух видов, даже почти родственность. Каков же был их шок и удивление, когда выяснилось, что людьми управляют существа, имеющие те же заблуждение, от которых им удалось оправиться с большим трудом. Некоторое время потратив на раздумья, лиепчи решили любой ценой спасти людей, даже если это будет стоить жизни всему их или человеческому виду. Странная логика, но постичь её сейчас слушатели не пытались; и без того хватало, о чём подумать.

Тот, кто давал советы, и надоумил лиепчи сначала выступить против людей, потом — воевать. А потом вдруг сообщило, что цель близка, и осталось только людям завоевать Ирий.

Ольгу по их утверждению добыл из прошлого тот самый бог как раз для этой цели. Он именно так обычно воздействовал на события: через мелочи, крошечные незначительные факторы, которые, добавленные в общую картину, кардинально её меняли. Почему надо было так изгаляться, зачем нужна была конкретно эта женщина, как она попала из прошлого Терры на другую планету за тысячи световых лет, почему надо было так долго её на этой планете мурыжить, — всего этого посланцы не знали. Как не знали и того, каким образом захват Ирия людьми мог повлиять на природу богов. Точнее, на последний вопрос они ответили «замкнулась петля вероятностей, и неизбежность коллапсировала с невероятным». Отдельные слова были понятны всем, а вот собрать это в единое и, главное, объяснимое понятие не получалось. А проще лиепчи рассказать не могли: они, кажется, сами не до конца понимали этот процесс.

А сегодняшнее нападение было просто проверкой, причём проверкой именно богов, а не людей, и устроена она была уже по собственному почину Иных, без участия их странного бога.

В общем, на этом то, что могли рассказать лиепчи, закончилось.

— Ладно, отключайте этих, надо всё обсудить как следует, — скомандовала Императрица. Ульвар, прекрасно знакомый со всеми кодами и механизмами управления, тут же отдал команду, и ещё четыре «стакана» помутнели, пряча своё содержимое от посторонних глаз и отрезая от окружающего мира. Активировав связь между препараторской и комнатой оператора, сын Тора молча кивнул Императору на экран.

— Не нравится мне всё это, — сообщил Муэто.

— Согласен, Ваше Величество, — кивнул Мирогор. — Дурно это всё пахнет. Какие-то боги, какие-то вероятности, какие-то предопределённости…

— Ясное дело! Сначала, как выгоду почуяли, на нас известно что положили, и к Альянсу присоединились. А теперь прочухали, что справиться с нами не получится, и решили этих ребят кинуть. Ничего они нам по делу вот так не скажут, надо специалиста вызвать, пусть пообщаются. А то, может, вообще Ульвара привлечь; чего за специалистом мотаться! Ульвар, тряхнёшь стариной?

— Вот ещё, — возмутилась в ответ Императрица, не дав сыну Тора сказать ни слова. — Ни каких вытряхиваний старины, запрещаю!

— Почему, Ваше Величество? — озадаченно уточнил Мирогор. Подобный пылкий протест удивил всех мужчин: уж больно повод был незначительный.

— Запрещаю, сказала, и всё, — проворчала Ариадна. Посвящать окружающих в собственные планы и интриги она была не намерена. Конечно, результат одной-единственной комбинации уже превзошёл все самые смелые ожидания, и всерьёз в то, что сын Тора вдруг вернётся в прежнее состояние, она не верила. Но рисковать не желала. — Тем более, вполне может статься, что они говорят правду.

— Ваше Величество, вы здоровы? — осторожно поинтересовался Муэто, потому что остальные от такого выступления просто онемели.

— Нет, и ты это прекрасно знаешь, — съехидничала Ариадна. — Да что вы смотрите на меня как на умалишённую? Я же не предлагаю им вот так на слово поверить, в самом деле! Просто говорю, что это может быть правдой. А пытать их, или нет… вы не хуже меня знаете, что про свою религию они прежде ни под каким воздействием ничего не говорили, откуда такая перемена? Если они собрались нас обмануть, и всё это — грандиозная подстава, вряд ли они послали бы на такую операцию абы кого. Готова спорить с кем угодно: никакая пытка не поможет, ничего нового они нам не скажут.

— Может, всё-таки Ульвару попробовать? — хмыкнул Джино. — Он, говорят, тот ещё виртуоз был, а я-то не застал!

— Это, конечно, можно, — медленно кивнул Ковыль. — Но слова Её Величества вполне справедливы, толк от этого вряд ли будет. Осталось придумать, каким образом их проверить. Может, богов наших привлечь? Коль они обрели какие-то новые безмерные силы, может, и ложь чуять научились.

— Можно попробовать. Тем более, всё, что они говорили, вполне соответствует тому, что рассказал Тор, — удовлетворённая таким исходом переговоров, кивнула Императрица. — Вот и проверяйте, а завтра доложите. Потому что в любом случае думать об этом я буду завтра, на свежую голову.

Коротко обсудив сказанное, оставшиеся после исчезновения Императрицы в сугубо мужской компании офицеры решили действительно оставить всё до завтрашнего дня. А разговоры с богами оставили на Фармазотти. В конце концов, если паника, угроза покушения на Императрицу и прочие ужасы отменились, дальнейшее расследование ложилось целиком на его плечи. Тем более, что основные виновники были найдены. А все остальные отправились по домам.

Отправился домой и сын Тора.

Ульвар пребывал в глубокой задумчивости, в которую его повергли события дня. Хотя предмет его размышлений был довольно неожиданный.

Нет, думал он не об Ольге. А что о ней думать, если она дома, и, кажется, никакая опасность ей не грозит? Надо будет только с Тором потом переговорить, но это ерунда, с этим можно будет разобраться потом. Не так уж сильно он ненавидел богов; просто предпочитал с ними не пересекаться.

Раздумывал Ульвар, как это ни парадоксально, о смысле жизни. Он вдруг понял, что нынешнее его занятие не приносит того удовлетворения, которое должно было бы. В технике полубог разбирался, меньше любить это занятие не стал. Но… это было не то. То ли гены вдруг проснулись и начали осторожно намекать, что инженер — не совсем подходящая потомку грозных северных варваров специальность, то ли ностальгия нахлынула, не важно.

Важно, что сын Тора вдруг понял, что должность Первого Палача Империи была ему гораздо больше по вкусу, чем военные действия, работа Наказателя или пилотирование. Не то чтобы он вдруг ощутил прилив желания кого-нибудь зверски замучить или медленно убить; просто понял, что вот там он был на своём месте. Так иногда случается с людьми. Да и не задумывался мужчина о причинах столь неожиданного открытия и собственных желаний.

Хотя, наверное, если бы задумался, мог найти неожиданный ответ.

Всё дело в том, что последние изменения в жизни и мировосприятии не то чтобы пугали; скорее, заставляли полубога чувствовать себя очень неуверенно. Непривычные и странные это были мысли: желать о ком-то заботиться, желать кого-то видеть, радоваться чьей-то улыбке. Вот и хотелось всё это компенсировать чем-то понятным и привычным.

А палач из него объективно был очень хороший. Лучше, чем техник.

Так не придя ни к какому выводу, Ульвар махнул рукой на бесплодные мысли и сосредоточился на делах более полезных. Например, проверить, чем последнюю сотню лет занимались приказчики, ответственные за дела рода Йенсенов. В самом деле, лучше поздно, чем никогда.

До конца разобраться во всех тонкостях времени в дороге, разумеется, не хватило. Но один вывод сын Тора сделать всё-таки сумел: если кто-то что-то воровал, делал он это осторожно и не наглея. Наверное, тоже репутация абсолюта сказалась. А копать глубже… Ульвар никогда не любил экономику и финансы.

Дома же его ждало неожиданное открытие: Ольги на положенном месте, то есть в спальне, почему-то не было. Более того, не было там не только женщины, но и подушки, и даже одеяла. Растерянно хмыкнув при виде разворошенной и пустой постели, сын Тора прибег к простейшему средству поиска — кацалиоцли. И нашёл свою жену в довольно неожиданном месте.

Зрелище было… милым?

Наверное, кто-то другой подумал бы именно так при виде подобной картины.

Бьёрн в отличие от большинства лошадей спал совсем по-собачьи, лёжа на животе и сложным образом подобрав ноги. А прижавшаяся к его боку женщина, закутавшаяся в одеяло так, что наружу торчала только растрёпанная коса, выглядела очень забавно. При появлении в дверном проёме постороннего жеребец вскинул морду, явно готовый свою временную квартирантку защищать; нелошадиный у него был характер. Правда, опознав в визитёре хозяина, только тихонько фыркнул.

Озадаченно покачав головой, сын Тора аккуратно подобрал на руки женщину вместе с одеялом и подушкой. Ольга от этого не проснулась, только во сне вцепилась рукой в воротник мужчины и что-то тихо пробормотала.

А когда Ульвар засыпал в своей постели, обнимая тихонько посапывающую жену, мысли о настоящем и будущем его почему-то не тревожили.

Просыпаться было приятно. Я даже подумала, какой мерзкий и жуткий мне приснился сон, и как хорошо, что всего этого не было. И я сплю спокойно в кровати, и рука Ульвара, обнимающая меня, вжимает в матрас. От такого веса тяжеловато дышать, да ещё насмерть затёк локоть, но шевелиться совершенно не хочется, и приятней потерпеть; тем более, всё равно ведь он скоро всполошится и куда-нибудь убежит.

Так что я, наслаждаясь моментом, не спешила окончательно просыпаться. А когда открыла глаза, сразу об этом пожалела. Потому что взгляд мой уткнулся в тумбочку, а на тумбочке лежали аккуратно сложенные мной же самой жемчуга. И, значит, всё было на самом деле.

Правда, сегодня и сейчас, под боком у огромного могучего викинга, вчерашние события воспринимались без ужасов. Нет, понятное дело, приятного мало, и людей ужасно жалко, но рыдать и паниковать не тянуло. Зато я оказалась способна обдумать события спокойно и отстранённо; правда, толку от этого было немного. Единственное, стало не по себе от мысли о том, что даже здесь никто не в безопасности. Я за всеми мелкими личными неурядицами и сиюминутными трудностями постоянно забывала, что война никуда не делась.

Ульвар почему-то не спешил просыпаться, и это было странно; за окнами, насколько я могла судить, уже совершенно рассвело. Хотя, может, мне это кажется, и на самом деле ещё совсем рано. Но с чего бы мне просыпаться прежде времени, учитывая вчерашние переживания?

В общем, в таких «содержательных» рассуждениях я провела несколько минут. Потом, когда они мне совершенно надоели, развернулась под рукой мужчины. Ну, то есть, сделала попытку; он тут же проснулся и слегка прижал меня, фиксируя в пространстве. Пару секунд, видимо, оценивал обстановку, после чего мне опять была подарена возможность самостоятельного шевеления. Зачем, спрашивается, если он всё равно тут же принялся выбираться из-под одеяла?

— Ульвар, а как там Императрица? — осторожно поинтересовалась я, садясь в кровати. Спрашивать что-то более серьёзное не стала, всё равно ведь не ответит. Да и не моё дело.

— Что с ней будет, — невразумительно пробурчал сын Тора, потягиваясь всем телом. У него это получалось невероятно красиво, как у кота: точно так же в одном движении напрягалась и разминалась каждая мышца. — Одевайся.

— Зачем? — озадачилась я. — В смысле, как одеваться? Для чего? — поспешила уточнить. Мучжина с порога ванной комнаты обернулся, окинул меня взглядом, слегка пожал плечом и, поморщившись, ответил.

— Как угодно. Императрица просила привезти тебя утром, — и скрылся в ванной.

Я ещё пару секунд побуравила взглядом дверь, после чего со вздохом отвернулась и побрела к шкафу. Нет, ну вот что за человек, а? Как в его мыслях вообще сочетаются «как угодно» и приглашение от Императрицы? Нет, я понимаю, что она в сравнении с ним девчонка, и на условности ему плевать. Но мне-то как быть? Я же со стыда помру, если что не так!

В общем, ворча про себя, я принялась перебирать вещи. Ворчала исключительно для порядка и для очистки совести. Во-первых, сложно было ожидать от Ульвара чего-то ещё, а, во-вторых, у меня теперь была чудесная и полезная цаля, а в ней — сведения о правилах этикета. Который, к моему счастью, регламентировал и эту сферу жизни, а регламент в свою очередь не требовал никаких особых ухищрений, предписывая одеться «строго, но без излишнего формализма». Я даже примеры нашла. И в итоге ограничилась удобными синими брюками и свободной белой блузой, собрав волосы в простой хвост.

Прошествовав в ванну для умывания (есть у меня такая дурацкая привычка, сначала одеться — потом всё остальное, да ещё и душ по утрам я принимать обычно ленюсь), я застала полуодетого мужа за стандартной утренней процедурой, бритьём. Несколько секунд пронаблюдав с порога за точными уверенными движениями монструозного вида ножа в сильных пальцах, задала вопрос, который постоянно забывала:

— А тебе не надоедает каждый день бриться? В том смысле, что у вас, насколько я успела выяснить, с подобными косметологическими процедурами никаких проблем нет, один сеанс — и никаких лишних волос.

Он в ответ только неопределённо повел плечом, не то отвечая таким образом, не то отмахиваясь от меня как от надоедливого насекомого. Махнув рукой на собственное любопытство, — я, определённо, начинаю к этому привыкать, — я принялась за умывание. Ну, что поделаешь, вот такой у него скрытный молчаливый характер, что он даже на простые вопросы не может ответить без веского на то основания!

Однако, привыкнуть-то я привыкну, но такое положение вещей мне всё-таки не нравится. Так что выход один — надо заводить друзей. Или хотя бы приятелей. В общем, тех людей, с которыми можно поболтать о всякой ерунде, а не выжимать по слову в час. Тогда, может, и Ульвару станет легче жить без моих дурацких вопросов.

Хотя с кругом общения у меня определённая напряжёнка. Соседей никаких нет, а где ещё можно завести знакомства в моём положении, я не имею ни малейшего понятия. Тут даже никаких аналогов социальных сетей не было: людям, похоже, просто не до того. Может, Императрица что-нибудь посоветует? Понятно, что напрашиваться к ней в приятельницы — верх наглости, да и не до меня ей; а вот шанс, что она подскажет мне какую-нибудь страдалицу с аналогичной проблемой, довольно велик. Я даже на престарелую ворчливую компаньонку согласна, чтобы болтать о погоде и под её руководством вязать пинетки! А то рехнуться можно от кромешного одиночества.

И кошку, да. Обязательно завести кошку!

— Ульвар, а как ты относишься к котам? Обыкновенным, домашним, — с прозрачного намёка начала я, усаживаясь в кресло леталки. Хотя с сыном Тора намёки — это совершенно бессмысленная вещь, он просто не желает их замечать. Причём не от недостатка внимательности, в этом я совершенно уверена; ему просто не хочется размениваться на такие мелочи.

— Безразлично, — бросив на меня озадаченный взгляд, пожал плечами мужчина.

— То есть, ты не будешь возражать, если я захочу завести кошку?

— Нет, — отмахнулся он.

Уже радует. Теперь осталось понять, откуда эту кошку взять. На местном «сайте частных объявлений» ничего про животных не было, и все мои поиски никаких вменяемых результатов не дали. Наверное, я просто что-то неправильно искала. Тоже, что ли, у Её Величества спросить?

Прилетели мы в какой-то парк и приземлились на дорожку. К летательному аппарату тут же подошла пара мужчин в уже виденной мной тёмно-серой форме с алыми нашивками. Ульвар кивнул мне на выход и сам тоже выбрался. В результате меня сдали с рук на руки паре молчаливых конвоиров, и они повели меня дальше через парк. Впрочем, под руки не хватали, в спину оружием не тыкали. Один шёл впереди-сбоку и показывал дорогу, второй — сзади-сбоку и прикрывал тылы. Хотя, может, наоборот, контролировал мои действия, чтобы чего-нибудь не нахулиганила по дороге.

Я чирикнуть не успела, как оказалась среди деревьев в компании молчаливых парней и без привычной поддержки. Куда исчез за это время Ульвар вместе с летательным аппаратом, я не поняла. Даже не попрощался, гад… Может, его моё вчерашнее выступление шокировало, и не надо было его прилюдно тискать и целовать? Да нет, он же не возражал… Или ему внушение сделали, насколько это неприлично и непозволительно? Тоже вряд ли, плевал бы он на те внушения. Сам что-то не то надумал?

Тьфу, ну вот зачем я себя накручиваю? Точно знаю, что он вообще ни о чём таком, обо мне в частности, не думает, когда делом занят, и ему просто в голову не пришло, что надо попрощаться. В надёжные руки пристроил, и ладно. А всё равно сердце предательски сжимается, и заползают всякие нехорошие мысли.

За этими треволнениями я не заметила, как тенистая аллея и увитый плющом арочный коридор сменились более материальными стенами, не то обтянутыми какой-то тканью, не то обклеенными обоями, не то отделанными чем-то мне вовсе незнакомым.

Дорога окончилась в небольшой уютной гостиной без окон; да и вообще я с некоторым удивлением сообразила, что за всю дорогу ни одного окна не увидела. Какой-то секретный бункер? Странно, как я успела заметить по исследовательскому институту, в подземных сооружениях изображали муляжи окон; наверное, для психологического комфорта. А здесь даже их не было! И, кроме того, я не заметила, чтобы мы куда-то спускались: ни тебе лестниц, ни лифтов.

Мне молча указали на кресло и оставили в одиночестве. Поскольку причины бегать с выпученными глазами и голосить что-то вроде «выпустите меня отсюда» я не видела, послушно уселась где сказали и занялась привычным развлечением себя, любимой. Проще говоря, изучением языков.

Навестить меня решили где-то через час, причём это была не Императрица.

— Привет, — Её Императорское Высочество Вера при виде меня улыбнулась и чуть отступила в сторону, уступая дорогу небольшой висящей в воздухе самоходной платформе, на которой были расставлены чашки. — Ты извини, что тебя так выдернули и бросили, но у матушки внеплановый военный совет образовался. Так что она если и почтит нас своим присутствием, то нескоро.

— Привет, — ответила я. В разговоре с ней никак не получалось отделаться от мысли, что я общаюсь с человеком много старше себя, хотя Вере было всего восемнадцать. — А зачем она вообще хотела меня видеть? Проконтролировать поведение сына Тора?

— В том числе, — уклончиво ответила девушка, усаживаясь в соседнее кресло. — Но после вчерашнего её этот вопрос мало интересует.

— Понятное дело, не до того… Как она, кстати, себя чувствует?

— Да всё в порядке, — отмахнулась Вера. — Ранение неприятное, но там не так сложно восстановиться. Лечится. А про «не до того» ты не права; просто вчера была получена очень наглядная демонстрация результатов. Сложно, знаешь ли, было не заметить, как Бич Терры трясётся над одной хорошо тебе известной женщиной, — договорила она уже со смехом: видимо, оценила выражение моей скептически перекошенной физиономии. — Ну, шучу, шучу, не пугайся. Заметить это было сложно, — и девушка опять захихикала. — Не смотри на меня так, он действительно очень переживает, и это было видно. Тем, кто его хорошо знает.

— А ты откуда знаешь подробности, тебя же там вроде бы не было?

— Это моя работа, — загадочно улыбнулась девушка. Но мне почему-то стало понятно, что дальше расспрашивать на эту тему не стоит.

— Вера, а, может, ты мне ответишь на два важных вопроса? — с надеждой воззрилась я на неё, меняя тему. Девушка подбодрила меня вопросительным взглядом и кивком. — Во-первых, как можно завести кошку?

— А, во-вторых? — удивлённо вскинула брови девушка.

— Со вторым сложнее, — вздохнула я. — Я просто хотела спросить совета, где можно найти… круг общения, что ли? А то я сижу целый день на одном месте, работа моя никому даром не нужна, а бездельничать я совершенно не умею, так и со скуки озвереть можно.

— А ты кем работала-то? — хмыкнула Вера.

— Переводчиком. Понимаешь, в наше время…

— Не трудись, я знаю, что это значит, — улыбнулась она. — И с каких языков ты переводила?

— Английский, он вроде гэльского, немецкий и французский.

— То есть, информация о том, что ты знаешь только свой язык, а на других не понимаешь, устарела? — довольно сощурилась она. Причём у меня создалось впечатление, что ответ на все свои вопросы она и так знала, и просто проявляла вежливость. С другой стороны, я же через цалю все учебники читала, при желании можно было проследить.

Я озадаченно пожала плечами.

— Ну так, в общих чертах. Гэльский понимаю, норманнский теперь тоже неплохо, романский я и до этого понимала, потому что учила его. Эллинский посложнее, но тоже шансы есть. Только тольтеки, хинду и ямато вызывают затруднения; эти три очень уж далеки от знакомых мне, приходится совсем с нуля начинать. Но определённый прогресс есть.

— И Ульвар об этом не знает?

— Да мы в принципе не очень много разговариваем, — я пожала плечами. — Его сложно назвать общительным человеком, — не удержалась я от усмешки.

— Это хорошо. А чем бы тебе хотелось заниматься?

— Я об этом не думала, — растерялась я. Какой-то странный у нас разговор получается, на допрос похожий. Или на собеседование? — Судя по вашим реалиям, никакое интересное занятие мне не грозит; сидеть дома да вышивать крестиком.

— Дай угадаю, такой вывод ты сделала со слов и действий сына Тора? — захихикала Вера.

— Кхм, — не сразу найдясь с ответом, смущённо кашлянула я. — Нет, я, конечно, понимаю, что он тот ещё показатель. Но не может же он настолько радикально ошибаться?

— Ну, справедливости ради стоит отметить, исключений действительно не так много, — иронично улыбаясь, созналась она. — Но не потому, что кто-то кому-то что-то запрещает. Просто у большинства нет ни времени, ни сил, ни желания. А в остальном — есть я, есть матушка.

— Небольшой процент, — хмыкнула я.

— Я просто не так выразилась, — досадливо поморщилась Её Высочество. — Такие, как мы, есть, хоть нас и немного. Даже среди низших слоёв населения попадаются такие люди. Я это говорю к тому, чтобы ты поняла: никто искусственных препятствий возжелавшей работать женщине чинить не будет. Просто ей самой будет трудно справиться. Так что чаще всего те, кто желают работать, выбирают такие специальности, которые позволяют работать, не выходя из дома. Среди программистов, например, много женщин.

— Мне кажется, или ты меня сейчас уговариваешь на что-то вполне конкретное? — рассеянно нахмурилась я.

— Вроде того, — улыбнулась она. — Мы просто обсуждали вчера с Императрицей перспективу общения с лиепчи, и решили, что твоё участие будет нелишним.

— Это почему? — опешила я. И зачем она меня, в таком случае, расспрашивала, если и так в курсе всех моих занятий, и вчера они уже всё решили? — Я просто переводчик, я не специалист по инопланетным видам. И вообще, всё, что я про этих ваших лиепчи знаю, это то, что они внешне похожи на людей и мы с ними воюем.

— Ну, информацию, какая есть, мы предоставим, это не проблема, — отмахнулась она. — Они просто в срочном порядке запросили мира, и сейчас наши решают, на каких условиях на этот мир соглашаться, и соглашаться ли вообще. Императрица настроена на перемирие, да и остальные тоже больше склоняются к нему; на один фронт будет меньше, всё легче. Там сейчас проблема, скорее, в том, что доверия они не внушают, и все спорят, стоит ли идти на такой риск: один-то раз они нас уже предали.

— Это всё интересно, но какое отношение они имеют ко мне? — я предприняла попытку вернуть собеседницу в изначальное русло.

— К тебе… — она задумчиво хмыкнула. — Матушка, понимаешь ли, тоже не очень любит психологию наседок. К тому же, ты её заинтересовала; сама понимаешь, все прежние лица хорошо знакомы, а так чтобы появился кто-то новый, да ещё и довольно неординарный, в ближайшем окружении — это большая редкость. И она очень хочет приставить тебя к какому-нибудь интересному и полезному занятию, чтобы создать тебе благоприятные условия для личного роста. А тут занятие действительно подходящее; ты же имела дело с чужими культурами, и, насколько я могу судить, тебе это нравилось?

— Да, но ведь у вас тут…

— Для меня, да для каждого из нас, все восемь культур не чужие. Не свои, но мы растём с этими знаниями с самого детства, и принять что-то новое… не то чтобы невозможно; просто могут быть некоторые накладки. Не буду врать, без тебя тоже прекрасно обошлись бы, но твоё участие лишним не будет. Ну и, кроме того, у тебя ведь есть практика изучения чужих языков? Вот и этим тоже займёшься. Точнее, с этого, думаю, стоит начать. У нас есть приборы, которые подбирают толкование понятий по смыслу, но до изучения языка мы так и не успели добраться. Точнее, работы начались, но потом лиепчи выступили против нас, и договариваться с ними стало неактуально.

— Я, честно говоря, сомневаюсь, что от меня будет много пользы. Но отказываться глупо; есть ощущение, что это мой единственный шанс, — усмехнулась я.

— Очень может быть. Заодно решишь свою проблему с недостатком общения, — хмыкнула Вера. — Надо бы научить тебя леталкой пользоваться, чтобы ты не была к месту привязана; на Ульвара тут, понятное дело, полагаться глупо. Но я что-нибудь придумаю. Что касается кошки… Нет у нас сейчас домашних животных. Точнее, есть, но это довольно редкое увлечение. Но этот вопрос тоже вполне решаем; в конце концов, должен же тебя любимый муж подарками радовать, — на её лице ехидное выражение смотрелось очень странно, почти чужеродно. Надо же было уродиться с такой внешностью: типичная Настенька из русской сказки. Добрая, милая, сострадательная и совершенно безобидная. Или это просто я — жертва стереотипов, и никому больше её внешность не кажется несоответствующей содержанию?

— Тебе виднее, — дипломатично согласилась я. — А ты без Её Величества не будешь важные вопросы обсуждать? Ну, те, ради которых меня сюда вызвали. Может, тогда, чтобы не терять времени, займёмся этими лиепчи? — когда Вера отрицательно качнула головой в ответ на первый вопрос, я с надеждой подалась вперёд. Девушка загадочно улыбнулась и медленно кивнула.

Ура! Кажется, ещё немного, и я стану самым счастливым человеком в этой галактике!

Информации о лиепчи оказалось действительно не очень много, но меня это остановить не могло. Да, пусть то, что предложила мне сейчас Вера — не совсем то, чем я привыкла заниматься. И знаний у меня маловато, и опыта никакого, и я не вполне понимаю, как можно изучать этих чуждых существ. Но, с другой стороны, про них в принципе никто ничего не знает, так что здесь почти все в равных условиях. А энтузиазма у меня сейчас на десятерых хватит, как и желания принести пользу. И пусть я понимаю, что к этому делу меня пристроили от безысходности, почти что по блату, и, может быть, из любопытства и желания немного досадить Ульвару, но это в моей ситуации не важно. Важно, что мне есть, чем заняться!

Хоть полезной информации в сухом остатке оказалось совсем немного, но проговорили мы до вечера. Точнее, о том, что он уже наступил, мы узнали от Императрицы.

— Ой, а вы не ужинаете ещё? — озадаченно оглядев скучковавшихся на диване нас, уточнила она.

— А мы, кажется, ещё и не обедали, — отозвалась Вера. — Ты знаешь, ярла Йенсен оказалась удивительно дотошной натурой, у меня от неё уже начала болеть голова, — тихонько засмеялась она.

— Да ладно, — смутилась я. — Тебя бы на моё место, — не дай Бог, конечно, — я бы посмотрела, сколько в тебе энтузиазма будет.

— Что и требовалось доказать! — назидательно воздев палец кверху, изрекла Её Величество. — Я же говорила, Ольга подходит идеально. А про богов это ты к месту вспомнила, сейчас перекусим, и обсудим этот вопрос.

Перекус (плотный, между прочим, ужин) затянулся надолго, почти на час. Просто потому, что мы с Верой принялись наперебой докладывать о планах и успехах, а Ариадна этим всем всерьёз заинтересовалась. А вот за чаем пришло время серьёзного разговора; это стало видно по выражению лица Императрицы и тому, как едва заметно подобралась Вера, опять отступая от образа весёлой легкомысленной девчонки.

— Собственно, про богов я и хотела поговорить. Видишь ли, Оля, тут наконец выяснилось, как именно ты к нам попала. Пока эта версия вызывает определённые вопросы, но другой всё равно нет. Тебя вытащила в наше время некая сущность, которую лиепчи называют богом, с очень важной целью: изменить наших богов. Нет, это не то, что ты подумала; хотя мне и интересно, что именно ты подумала, если тебя так перекосило. Видишь ли, наши боги, да и сами лиепчи, утверждают, что эта сущность влияет на события разными неважными на первый взгляд мелочами. Например, если бы не было тебя, Ульвар не полетел бы через систему Солярины, не попал в переделку, не попал на Ирий, не погеройствовал при захвате. Кто знает, чем бы это всё закончилось и как сложилось, если бы не то единственное событие? А, может, это твоё появление ещё что-нибудь изменило; кто знает. Это всё лирика, которую тебе знать не обязательно, но ты ведь всё равно спросишь. А наречение — сугубо добровольное дело, и подходить к нему надо с уверенностью и лёгким сердцем.

— Наречение? — озадаченно вставила я.

— Не перебивай, я как раз к этому подхожу, — она недовольно поморщилась. — В общем, эта божественная сущность, вытягивая тебя сюда, определённым образом тебя… пометила, что ли? У тех, кто поклонялся распятому, по-моему, был похожий обряд; крещение, кажется. Я не очень разобралась в механике процесса, но наши боги все как один утверждают: пока ты номинально считаешься поклонницей этого непонятного божества лиепчи, и оно имеет на тебя определённое влияние. Например, если бы на вчерашнем приёме не было тебя, нападения могло и не случиться: они на тебя ориентировались. Поэтому единственный безопасный выход — посвятить тебя кому-то ещё из богов. Обычно у нас этот процесс осуществляется при рождении, но это не обязательно. Стать твоим покровителем очень рвался лично Тор. Но мы подумали, и я решила, что он обойдётся. В конце концов, ты по крови, истории и речи всё-таки почти русич, а к Тору не имеешь вообще никакого отношения, так что перетопчется. В общем, будет тебе теперь покровительствовать Жива; думаю, с ней вы найдёте общий язык гораздо скорее, чем с Тором. Она, кстати, должна попозже появиться для обряда. Вот теперь давай свои вопросы.

— Какие обязанности это на меня накладывает? — со вздохом поинтересовалась я. Понятное дело, отмахиваться и спорить бесполезно. Даже не потому, что Ариадна уже давно всё решила, и будет упорствовать. Если они верят, что это поможет, и, более того, уверены, что больше никаких вариантов нет, кто я такая, чтобы возражать? Альтернатива-то простая: пулю в лоб. Фигурально выражаясь, конечно; пуль тут давно уже нет. — И кто вообще такая эта Жива? А то я очень смутно помню это название, и ничего конкретного про неё сказать не возьмусь.

— Ну, обязательств почти никаких; разве что лучше, если благодаришь бога или о чём-то просишь, обращаться напрямую к ней. Это… дань вежливости, что ли? — она насмешливо хмыкнула с таким видом, будто и сама не верила в то, что говорила. — А кто она такая — это ещё проще. Покровительствует весне, жизни, возрождению чувств, доброте, материнству; в общем, тебе подойдёт, — махнула рукой Её Величество.

Как показала практика, зря я дёргалась и сомневалась в прозорливости Императрицы. Жива действительно оказалась довольно приятной особой; выглядела она как очень красивая молодая женщина со светлыми пшеничными волосами и очень ласковыми и тёплыми серыми глазами, да и по манере общения вполне соответствовала занимаемой должности.

Не знаю, как должен был проходить этот обряд наречения в оригинале, но в присутствии богини всё прошло буднично и спокойно. Мне просто дали выпить обычной холодной воды из простой деревянной плошки с резной птичьей головой, — кажется, она называлась братина. Правда, над этой чашкой сначала сама Жива повела рукой, что-то бормоча себе под нос.

— Всё, сворачиваемся, — вдруг изрекла Императрица. — За нашей Ольгой пришли.

— Ой, я тогда, пожалуй, пойду, — засуетилась Жива и прежде, чем мы успели попрощаться, исчезла. Почти вслед за этим распахнулась дверь, и в комнате появился мрачный Ульвар.

— Ваше Величество, — склонив голову в качестве приветствия, изрёк он.

— Привет-привет, — отмахнулась Императрица. — Ну вот, видишь, всё с твоей женой в порядке, никто её не обижает.

— Не сомневался, — поморщился сын Тора. Её Величество вдруг бросила хитрый взгляд на меня и, перейдя на норманнский, обратилась к Ульвару.

— Я решила привлечь твою жену к работе с лиепчи.

— Зачем? — нахмурился полубог.

— Во-первых, мне её жалко, потому что в одиночестве там у тебя она задыхается. Во-вторых, от неё действительно может быть польза.

— Польза? — скептически хмыкнул он. — Какая польза в войне с Иными может быть от женщины?

— Ты меня только что оскорбил, ты в курсе? — довольно ухмыльнулась Её Величество. — Ты недооцениваешь свою женщину. Но это у тебя ещё будет возможность осознать, не волнуйся.

— Вы мне нотации читать собрались? — недовольно сощурился мужчина.

— Избавьте боги, — фыркнула Ариадна. — А то я не знаю, что с мужиками это верный способ поругаться окончательно. Забирай свою красавицу, мы на сегодня закончили.

— Пойдём, — строго глянув на меня, сообщил Ульвар уже на русском.

— Пойдём, — согласно кивнула я и, попрощавшись, пошла за ним, через плечо бросив озадаченный взгляд на Императрицу. Но она ответила только безмятежной улыбкой.

Вот и объясните мне кто-нибудь, для чего всё это было устроено? Конспирация там, разговоры на якобы непонятных мне языках. Что я нового узнала из этого разговора? Что Ульвар не верит в возможность моей полезности? Тьфу, тоже мне, новость; по-моему, это уже давно очевидно. Если об этом думать, только расстроюсь лишний раз! Или она таким образом намекала, что будет всячески бороться с подобным отношением? Или просто проверяла, насколько хорошо я понимаю норманнский? Ай, да что гадать! Всё равно не пойму, пути Императорские неисповедимы.

Однако, мысли ни о чём позволили скоротать путь до дома. Сын Тора за всю дорогу не проронил ни слова, чем совсем не удивил. Точно также молча извлёк меня из леталки и понёс по известному маршруту, в спальню. Опять-таки, ни слова при этом не говоря.

Вот что за человек, а? И за что я его люблю…

Утром сын Тора исчез ещё до моего пробуждения. Правда, сегодня я не слишком этому расстроилась: что с людьми ясная цель делает! Поэтому, быстренько позавтракав, я засела за вверенное задание.

Практически с нуля изучать совершенно неизвестный язык — очень странное занятие. Но, с другой стороны, у меня был толкователь понятий. Конечно, жалко, что алфавит (или что там вместо него?) состряпать не получится, но зато можно попробовать начать со словаря. Для начала — устного. А там Её Величество обещала выдать носителя на опыты; глядишь, веселей пойдёт.

Когда вернулся Ульвар, я не заметила: слишком погрузилась в процесс. Выданный вчера Императрицей браслет-толкователь лежал передо мной и ругался на пока совершенно непонятном языке. Приборчик оказался воистину чудесным: говорил внятно, позволял настроить скорость речи, и в результате чирикал почти по слогам. Да ещё и в обратную сторону переводил, так что можно было тренироваться с произношением и заодно контролировать правильность перевода.

Не устаю удивляться необычному виду местных приборов. Каждый — как ювелирное украшение, причём это касается абсолютно всего. Вникать в принципы работы и построения этой техники я даже не пыталась, всё равно не пойму; но наблюдать интересно.

— Что ты делаешь? — прогремело у меня над головой на чистом русском, и я аж подпрыгнула от неожиданности.

— Тьфу, ну зачем так пугать? — проворчала, сообразив, что это просто муж вернулся, и сейчас с задумчивым видом стоит сбоку от меня, из-под нахмуренных бровей разглядывая меня, браслет и стопку частично исписанных моим мелким почерком листов какой-то странной бумаги (я всё-таки преодолела свой страх перед кабинетом). Выглядел сын Тора странно взъерошенным и каким-то расхристанным, как будто долго бежал пешком вверх по лестнице. — Мне тут Её Величество халтурку подкинула, — смущённо улыбнулась я, суетливо собирая свою писанину. Ну, что поделать: не могу я совсем без записей, через цалю всё делать — ещё привыкнуть надо. Если искать какую-то информацию я уже наловчилась, то вести записи предпочитала пока по старинке.

— И ты будешь одна изучать лиепчи? — с недоверчивой насмешкой уточнил он.

— Нет, ну, зачем — одна? Вот Вера обещала организовать мне обучение пользованию леталкой, так что потом познакомлюсь с другими сотрудниками, и будем работать вместе. Ты же… не будешь возражать? — неуверенно пробормотала я, внезапно сообразив, что если Ульвар будет против, он же мне и запретить может, и никакая Императрица с ним ничего не сделает.

Мужчина медленно качнул головой и, вдруг тихо выругавшись, схватился одной рукой за сердце и принялся торопливо расстёгивать китель.

— Ты чего? — всполошилась я. Сын Тора махнул рукой, не бросив своё занятие; только сел рядом со мной на диван. Я ещё не успела окончательно испугаться, как из-за борта кителя показалась серая усатая физиономия.

— Заснул, Фенрирова пожива, я про него и забыл, — поморщился мужчина, извлекая на свет отчаянно пищащего и цепляющегося за всё подряд когтями котёнка. Дымчато-серый, полосатый, с типично котячьей удивлённой физиономией и кисточками на ушах.

— Это что… мне?! — недоверчиво уточнила я, не решаясь протянуть руку и дотронуться трясущегося пушистого комочка, сжавшегося на огромной ладони мужчины. Ульвар только выразительно пожал плечами. — Тебе Её Высочество что ли рассказала? — озадаченно хмыкнула я.

— Ты вчера говорила, что хочешь завести кошку.

— То есть, ты запомнил, и решил привезти мне котёнка? — вытаращилась я на мужа, не веря своему счастью. Подозреваю, в этот момент я была очень похожа выражением лица на этого самого мелкого хищника.

— Я расстройствами памяти пока не страдаю, — криво ухмыльнулся он.

А потом, кажется, мне удалось напугать обоих: и котёнка, что было не так уж трудно, и полубога, чем можно по праву гордиться. Ну, или, по крайней мере здорово удивить. Потому что когда я с визгом кинулась обниматься и целоваться, не придумав, как ещё можно выразить собственное отношение, он на несколько секунд замер, отведя ладонь со зверёнышем в сторону.

Не знаю, может, я пессимистка и вообще ничего не понимаю в людях, и ничего удивительного в подобном поступке сына Тора не было. Но почему-то именно в этот момент я окончательно поверила в чудеса и светлое будущее. Леший с ними, с тряпками и драгоценностями, всё это ерунда и бесполезный мусор. А вот то, что он мне котёнка привёз, хотя я об этом даже не просила, — вот это действительно здорово, и самый лучший подарок, какой может быть.

Так что остаток дня прошёл шумно, весело и бестолково, но невероятно приятно. Котёнок боялся недолго, быстро освоился, и уже вполне весело охотился за бумажным бантиком. Ульвар в моём развлечении участия не принимал, но наблюдал вполне благодушно; примерно как заводчик-фанат на возню призовых щенков. Мне, за вычетом некоторых моментов, чем дальше тем больше кажется, что он меня не замуж взял, а удочерил. Впрочем, учитывая разницу в возрасте, это не такая уж неправильная ассоциация.

Если бы я надеялась, что после столь неординарного появления в моей жизни домашнего животного сын Тора как-то радикально изменится, мечтам моим было бы не суждено сбыться. Но я, к счастью, уже успела неплохо изучить Ульвара, поэтому напрасных надежд не питала.

Кот, кстати, только первое время маскировался под милого пушистого зверька. На второй день этот отчаянный мелкий хищник начал храбро охотиться на всё, что движется, включая меня и даже своего крупногабаритного хозяина. Псих, что я могу сказать!

Но, как писал Горький, «Безумству храбрых поём мы славу!». Мне кажется, именно этими своими охотничьими инстинктами он заработал пожизненную прописку в доме и жизни Ульвара, принявшего его не как предмет мебели, а с той же снисходительностью, что и Бьёрна. Полубог порой даже чесал за ушами полосатого уголовника, когда тот бесцеремонно влезал к нему на колени. Я обычно в такие моменты начинала ужасно ревновать (причём непонятно, не то мужа к коту, не то кота — к мужу) и, бросая все дела, устраивалась сыну Тора под бок. Мне кажется, суровый викинг прекрасно понимал причины моего поведения, и они его забавляли; но не высказался вслух ни разу, только улыбался иронично. И невозмутимо гладил нас обоих, да.

Уголовником кота называла я в минуты гнева, а так он с лёгкой руки Ульвара стал Бандитом. Или Бандей, когда настроение у меня было хорошее. И, несмотря на отсутствие шипящих и свистящих звуков, якобы обязательных в кошачьем имени, прекрасно знал, что этим звуковым сочетанием глупые двуногие, оккупировавшие территорию вольного хищника, пытаются его приманить.

Славные ратные подвиги Бандита начались очень рано: долговязый кот-подросток с очень торжественным видом возложил первую убиенную полёвку к колыбели моего новорожденного сына, буквально только что привезённого вместе со мной из больницы.

Подкормил котёнка, заботливый наш. Хорошо, не в колыбельку; я бы на том самом месте его и придушила. А так пришлось похвалить (старался же, от чистого сердца!), поощрить куском мяса, а мыша по-тихому сплавить в утилизатор.

И — да, у меня родился именно сын, невзирая на все пророчества богов. Как сказала Жива, настоящую женщину никто не в силах предсказать, включая её саму.

С богами, к слову, тоже получилось довольно забавно. Не знаю, за что их недолюбливал Ульвар, — об истинной подоплёке этих отношений я так и не узнала, — но некоторые из них оказались весьма неплохими ребятами. Та же Жива повадилась приходить ко мне в гости и, как она выразилась, «отдыхать душой». Я так поняла, просто потому, что знакомые божественные рожи уже стояли поперёк горла, а с людьми запанибрата поболтать не получалось: они на богов реагировали именно как на богов.

Тор оказался забавным малым, с юмором взиравшим на свой легендарный образ. Хотя за столькие годы этот образ в него плотно въелся, и жутковато выглядели порой проявлявшиеся на фоне пугающей хари суждения типичного учёного и «книжного червя». Но я со временем привыкла, тем более что «наш дедушка» тоже зачастил в гости. Правда, старательно выкраивал для визитов такие моменты, когда Ульвара не было дома.

О том, что сын Тора вернулся к работе Первого Палача Империи я узнала случайно, от коллег по работе, где-то через полгода после этого знаменательного события. Наверное, общество хмурого норманна меня испортило, но я ни на секунду не ужаснулась, и даже не удивилась. Отреагировала примерно так, как если бы это был переход офисного клерка из одной конторы в другую. Ну, поменял муж работу и поменял; лишь бы самому нравилось, в самом деле!

Работа, кстати, доставляла массу приятных моментов. Во-первых, коллектив у нас подобрался тот ещё: процентов восемьдесят — домохозяйки с толпами детей, но все без исключения — очень энергичные и совершенно не занудные личности. Даже, не побоюсь этого слова, неординарные. Я первое время на их фоне чувствовала себя полной дурой, но потом упорство и труд по старой пословице всё перетёрли, я окончательно втянулась и даже начала приносить пользу.

Лиепчи действительно честно соблюдали все условия мира, и изучение наше носило взаимный характер: мы разглядывали их и были для них же подопытными кроликами. Они оказались довольно мирными и неплохими ребятами, хотя понятие «чувства юмора» у них отсутствовало в принципе. Но ничего, некоторое время пообтесавшись в нашем «бабьем царстве», прониклись понятием иронии. А без неё вряд ли бы выжили: их женщины были гораздо спокойней, и никогда не интересовались работой мужчин.

Что меня в этих ребятах совершенно поразило, это их геном. Я в данном вопросе, конечно, ничего не понимаю, но тот факт, что генетически эти ребята ближе к птицам, чем к нам, меня здорово удивил: уж слишком они внешне похожи на нас.

Что касается моей семейной жизни, она до определённой поры была совершенно мирной и приятно-однообразной. Любимый (хоть и нелюдимый, но у всех свои недостатки) муж под боком, здоровые дети, — что ещё надо женщине для личного счастья? Детей у нас, опять же как по моему заказу, получилось трое. Сначала старший, Варг, а через восемь лет после него — сразу и мальчик, и девочка, близнецы Ингвилд и Ингварр.

А вот через пятнадцать лет после появления на свет Варга в мою жизнь вошла война, о которой я постоянно забывала и которая казалась мне чем-то бесконечно далёким. Старший отправился в военное училище, и я почти перестала его видеть.

Потом, когда учёба кончилась и сын улетел на передовую, по его стопам ушёл и второй — Ингварр, и осталась у меня только Ингвилд. Сердце категорически не хотело отпускать на смерть что одного, что другого, но разум очень своевременно на него рявкнул. Потому что, выскажись я подобным образом, меня бы не понял никто. Ни мои новоявленные подруги, ни Императрица, ни собственный муж, ни эти самые дети. Варг-то вообще получился ксерокопией отца, разве что под моим влиянием менее угрюмой. Но это я по-матерински предвзята; «менее угрюмый» старший на деле был жуткой язвой с великолепным чувством юмора, которое он, в отличие от отца, активно демонстрировал окружающему миру. И от которого мир вдохновенно страдал.

Это действительно страшно — ждать. Учитывая, что весточки я получала не так уж часто, ожидание пугало и выматывало нервы. Даже Ульвар волновался; правда, так, что кроме меня этого никто заметить не мог, но я за годы совместной жизни научилась по углу наклона брови мужа вычислять его душевное состояние с поразительной точностью.

Что со мной было, когда Варг пропал без вести на территории, подконтрольной риярам, — не передать словами. Опять же, если бы не Ингвилд и Ульвар (к слову, даже в этот момент совсем не изменившийся, разве что он начал больше времени проводить дома), наверное, совсем тронулась бы умом. К счастью, живучесть старший унаследовал от отца вместе с остальными чертами характера, и через несколько месяцев нашёлся совершенно живой и почти здоровый.

Ингварр же выбрал для себя стезю пилота, и я бы не сказала, что за него я была более спокойна. Но он хотя бы не пугал меня внезапными исчезновениями.

Главное, боги (или фамильная удачливость) обоих охламонов сберегли. Даже несмотря на то, что Варг продолжил испытывать судьбу, и остался на службу после окончания положенного срока. Но тревожиться за него я в конце концов устала, и просто точно знала: ничего плохого с этим белобрысым варваром (издание второе, переработанное и дополненное) случиться не может. И не случилось, что характерно, до самого окончания войны.

Война продолжалась (с момента моего появления в этом мире) ещё пятьдесят восемь лет, и это с учётом помощи лиепчи и поддержки богов (страшно представить, сколько бы она тянулась в противном случае), и закончилась полной победой человечества и тотальным геноцидом по отношению к видам Альянса Иных. Меня от подобных мер коробило, но я предпочитала не лезть не в своё дело. Тем более, что понимала: вряд ли человечество ждала бы иная участь.

Варг, кстати, окончил войну аж легатом легиона, так что у его отца был большой повод для гордости. Молчаливой, конечно же; это ведь Ульвар! И личную жизнь свою он (по отцовскому примеру, не иначе) устроил довольно неординарным способом, выкупив свою будущую жену у работорговцев. Работорговцев этих через некоторое время накрыли и переработали на удобрения, но данный факт уже имел мало отношения к термоядерному существу по имени «Иона», довольно органично влившемуся в нашу семью. Варг не раз ворчал, что это не он девочку от рабовладельцев спас, а рабовладельцев — от неё, ибо даже мучительная смерть лучше такой жизни. Но при этом за свою рыжую бестию был готов убить любого.

Что касается младших, Ингвар, — человек сдержанный (не до такой степени, как отец; просто довольно флегматичный), добродушный и обаятельный, — нашёл себя в экономике. И жену себе там же нашёл, вполне мирно и без всяких ужасов. А вот в отношении Ингвилд пророчество частично сбылось, она умудрилась выйти за одного из сыновей Императрицы. Правда, от прав на престол они поспешно отказались (хотя и были не первыми в очереди) и махнули куда-то на край обитаемых секторов. Мотивировав это тем, что «Мама, я на Терре уже насиделась, хватит! У тебя теперь мальчики под боком».

В общем, оглядываясь назад, я бы сказала, что жизнь удалась. Так что, можно сказать, мне даже повезло, когда я провалилась в это будущее с лёгкой руки (ноги, щупальца, ложноножки, или что там у него?) странного существа, управлявшего жизнью лиепчи. Переменчивые всё-таки существа — женщины. Вот кто бы мне об этом сказал тогда, на борту «Северного ветра», и куда бы я его послала с такими идеями?

Кириос — формальное вежливое обращение к мужчине, «кириа» — к женщине.

С языка Ямато — «жестокий, тяжёлый».

Ионные щиты — собственно, тралы. Представляют собой разреженное облако анти-плазмы, соприкасаясь с которым аннигилируют мины практически любой конфигурации. Тралы, собственно, почти целиком являют собой генератор этой самой плазмы и системы управления тралами. Вооружения не имеют.