Раскрасневшийся мальчик с фальшивой улыбкой смотрел на меня из алькова, пряча под подушкой кинжал. Ждал.

– Госпожа?

Он старательно думал обо мне. О том, как я красива, умела, чудесна, великолепна. О том, что о моей доброте можно слагать легенды. Что я сострадательна и исполню его просьбу – без сомнений. Правда, время от времени сквозь эту ванильно-пряничную завесу просвечивал страх. Но мальчик был храбрым и не давал страху разойтись. Он старательно умащивал меня своими мыслями, глядел обещающе, зная, что он красив и любая леди, вплоть до королевы, не против оказаться с ним в постели. Да, львиная доля самодовольства в его мыслях, конечно, была. Иначе он никогда бы не осмелился прийти.

– Госпожа Элиза, вы прекрасны…

Я усмехнулась. Ну конечно, прекрасна. Когда выпрашиваешь жизнь и свободу родственников, пойдёшь не только на альковные утехи с ужасной чародейкой. Ещё и улыбаться при этом будешь, и напевно комплименты рассказывать.

Когда мальчик дошёл до моих глаз (синих, точно бесценные сапфиры Матери), я отставила бокал с отравленным вином и перебила:

– Не переусердствуйте, граф. К тому же это всё равно бессмысленно: ваш отец уже на том свете, а мать умрёт утром. И вы ничего не можете с этим поделать.

Мальчик оцепенел. В моих словах он не усомнился: все знают, что я не лгу. Никогда.

Я ждала. Какое-то время в спальне звенела тишина, потом юный виконт – точнее, уже граф – хрипло произнёс:

– Зачем?

Метнуть в меня кинжал он не передумал. Просто тянул время.

– Приказ королевы, – сказала я, следя за его руками. – Приказы Её Величества священны.

– Королевы? Твоей хозяйки, чудовище! – выплюнул мальчик, и я улыбнулась. Чудовище. Уже не прекрасна. Уже не сапфиры Матери.

– Да, граф. Моей хозяйки. Она приказала, и я выполняю. Но хочу заметить, о вас Её Величество не сказала ни слова.

Его ярость я почти чувствовала на языке вместе с горечью яда.

Но больше юный граф не удостоил меня ни словом. Он просто сел и принялся медленно – одной рукой плохо получалось – застёгивать пуговицы сорочки.

– Кинжал достаньте, граф, вам же неудобно, – буднично посоветовала я, чувствуя себя старой не по годам. А ведь это мальчик меня старше. Лет на пять точно.

У юного графа не нашлось выдержки отрицать очевидное или устраивать для меня представление. Как и броситься на меня с этим самым кинжалом.

Да, теперь понимаю, почему королева не взяла его в фавориты. Глядя, как он торопливо хватает оставшуюся одежду и пытается сбежать, хотелось зевать от скуки.

Мальчик настойчиво дёргал дверную ручку, когда я подошла.

– Ну куда же вы, граф? Вы же мне обещали небо в алмазах. Или сапфиры Матери? – он был выше меня и, конечно, крупнее, но, когда я обняла его, замер как котёнок. – Вы правда думаете, что можете так просто уйти? От чародейки? Чудовища?

– Я вас ненавижу, – выдохнул он, когда я запустила руки в его волосы и легонько дёрнула, заставляя откинуть голову.

– Да нет, ненавидеть вы меня будете завтра, – улыбнулась я. – А до этого мы приятно проведём время. Правда?

А что ты хотел, мальчик? Сунуться в логово чудовища и уйти невредимым? Начитался рыцарских романов? Ну так рыцари там спасают прекрасных дам, а не травят их и не угрожают клинком.

Утром этот «рыцарь» снова попытается меня убить – кинжал я оставила лежать на полу у постели. И, если мне повезёт, будет пытаться ещё на протяжении седмицы. Больше никто не выдерживает.

А я получу силу на заклинания. И если закрыть глаза, и представить вместо изящных по-девичьи черт лицо другого, настоящего рыцаря, вместо чёрных волос – тёмно-золотистые, а вместо зелёных глаз – медовые… тогда я могу получить ещё и удовольствие.

И ненависть вместо любви. Любовь для таких, как я, – слишком большая роскошь.

Мы, чародеи, не умеем любить. Мы сильнейшие существа в мире, нам подвластна магия, мы почти боги. Кто-то из великих мудрецов древности, кажется, говорил, что человек всегда жаждет получить абсолютную власть и только тогда он будет по-настоящему счастлив. Ха! Впрочем, вряд ли он имел в виду чародеев – даже нам далеко до абсолютной власти. Мы клянёмся в вечной верности господину и подчиняемся его приказам. Мы не смеем перечить. Мы, по сути, рабы, как бы сильны ни были.

Мне прикажут убить, и я убью. Совсем неважно, что я чувствую и кого убиваю. Собственного сына. Любовника. Господину нет до этого дела. А иногда ему даже сладко заставить нас убивать тех, кто нам дорог. Ведь это же так приятно: чувствовать власть над сильным.

Поэтому лучше всего нам не уметь любить.

Такие, как я, всегда одиноки. Даже если нам везёт быть любимыми. Даже если у нас рождаются дети. С детьми ещё хуже – они уже рождаются не людьми, и мы-то знаем, какая судьба их ждет. Так что лучше бы их вообще не было, наших детей.

Чародеев боятся и ненавидят. Мы – зло, игрушка богов. Мечи.

«Люди боятся всего, чего не понимают», – говорил мне Зак. Он вкусил человеческий страх в полной мере и, сказать по правде, нёс его бремя лучше меня.

Зак рассказывал, что его тоже преследовали видения прошлого и настоящего. У нас всегда яркая жизнь, так уж получается. Я знаю, что Зак вёл дневник. Может, это поможет и мне? Может быть, перенесённые на бумагу, воспоминания перестанут возвращаться в кошмарах?

Мне просто страшно, ужасно одиноко, и я знаю, что ни с кем не могу этим поделиться. Я научилась в полной мере владеть своей силой, но друзей и любимых не наколдуешь.

Вряд ли, конечно, бумага поможет. Но это лучше, чем лежать в кровати с очередным любовником, погружённым мной в волшебный сон, и разговаривать сама с собой.

Из личного архива герцога Ланса де Креси

Магианцы могут сколько угодно называть меня ледяной королевой и рассказывать сказки про то, что меня послали боги им в наказание. Но у меня была вполне обычная семья – по крайней мере, до пяти лет.

Я родилась в небольшой деревушке на севере Мальтии в семье кузнеца. Мой отец, овдовев, пошёл против воли старейшин, взяв в жёны чужеземку. У меня было две сводные сестры и три брата. Я совершенно их не помню – мы вряд ли много общались. Они не любили мачеху, и меня не любили тоже. Впрочем, не помню, чтобы я вообще с кем-то общалась, кроме родителей, – обычно я играла или у самого дома, или в любимом закутке за печкой, за что отец звал меня Сверчком.

Лицом я пошла в отца. От него у меня иссиня-чёрные волосы и яркие глаза. Разве что черты слишком тонкие – это от матери. У отца были грубее. Я помню его совсем мало – только лицо да удивительно мягкие губы, когда он сажал меня на колени и целовал в щёку перед сном. И прозвище – Сверчок. Да, и руки его помню – большие и мозолистые. С тех пор к мозолям на руках у меня слабость.

Моя мать была с Востока. Как она оказалась на Севере, я понятия не имею. Возможно, на родине узнали, кто она такая, и потому ей пришлось бежать. За всю свою жизнь она ни разу не призвала ту силу, которой наделён наш род, даже перед смертью, даже когда моя жизнь была в опасности. Когда меня уводили и она знала, куда и зачем, – она не сделала ровным счётом ничего, чтобы это остановить.

За это я не могу простить её до сих пор.

Она рассказывала мне волшебные сказки. Одну я любила особенно – в ней был добрый, храбрый спаситель-принц. Я мечтала о таком – как он увезёт меня в свой замок, как женится на мне, я стану его королевой, и мы будем жить долго и счастливо.

Мать грустно улыбалась, когда я рассказала ей о своей фантазии. «Ты самая красивая, ты самая умная, ты несравненная», – любила говорить она, когда, случалось, меня обижали соседские ребята или сёстры забирали мои игрушки.

Это и сказка о принце – всё, что мне осталось от матери.

Уж лучше бы она погибла, перебираясь через Туманные горы в Северную Мальтию, замёрзла в снежную бурю или стала добычей местных волколаков, чтобы я никогда не появилась на свет.

– Старый кретин, осёл коронованный, когда же ты уже сдохнешь?!

– Ваше Высочество, простите, но вы бы поаккуратнее, даже у стен есть…

Юный принц Валентин резко обернулся, взметнув полы серебристой парадной мантии.

– Что, уши? Уши, которые мы ещё не отрезали?! Я что, мало вам заплатил?! Так почему, бездна вас забери, вы не…

Сухонький мужчина, напоминающий крысу больше, чем человека, хмурясь, отступил к стене. А принц принялся мерить шагами залу.

– Ваше Высочество, вы, конечно, станете лучшим королём за всю историю Мальтии, и народ вас любит, вы умны, но…

– Да, вот только королём мне не стать, – раздражённо перебил Валентин. – Ладно, Марк, прости, я сорвался, – и уже тише добавил: – Не могу смотреть, как этот сбрендивший старик казнит мой народ толпами лишь потому, что ему всюду мерещатся шпионы южан. Как можно уничтожать руку, дающую тебе хлеб? Как, бездна забери, ими потом править?!

– Ваш отец никогда не был особенно щепетильным, – осторожно вставил доверенный советник Его Высочества граф Марк.

– А к старости ещё и свихнулся, – отозвался Валентин, падая в кресло и закрывая лицо руками. – Спаси нас, Великая Матерь!

Граф подошёл к нему.

– Но вы, Ваше Высочество, вы другое дело…

– О да, – хохотнул принц, опуская руки. – Вот только я младший сын и узурпировать корону у своего идиота-братца совершенно не желаю… Но, похоже, придётся, раз старый идиот на троне ясно сегодня дал понять, что корону он скорее расплавит, чем отдаст мне, хотя прекрасно знает, что Жермен править способен так же, как его драгоценный котик Пушистик-Усатик. И уж, конечно, понимает, что стоит моему братцу стать королём, за регентство вцепятся все десять Лучших Родо`в без исключения… Но после нас же хоть потоп!

Марк склонил голову, пряча улыбку. Сцепятся.

Жаль, что остальные рода не сдадутся без боя, а значит, победителю достанется разрушенная страна, в долгах по уши, а то и на коленях… Она и сейчас изрядно потрёпана.

Поэтому выгодней было встать у трона того, кто эту страну из бездны вытащит и в награду одарит помощников милостями в виде завоёванных земель и денег из пополнившейся казны. И желательно сейчас, когда ещё есть что вытаскивать. На данный момент это мог сделать только Валентин, и потому Марк за него держался. Оба – и принц, и граф – это отлично понимали.

– Ваше Высочество…

Валентин вскинул на него горящий взгляд.

– Вот только про армию больше не вспоминай! Ползать на коленях перед офицерами и слушать их «простите, Ваше Высочество, мы вам очень сочувствуем, но у нас присяга» я совершенно не хочу. Всё равно без толку.

Граф спокойно встретил его взгляд и улыбнулся.

– Есть кое-что ещё, Ваше Высочество, чего нет ни у Его Величества, ни у кронпринца.

Валентин недоверчиво усмехнулся.

– Правда? Что же?

Граф, не отводя взгляда, выдержал эффектную паузу.

– Чародей, Ваше Высочество.

Валентин подскочил, бросился к графу.

– Где?!

– На северной границе, Ваше Высочество, – в притворной печали склонил голову Марк.

Хотя почему в притворной? Живи чародей хотя бы на юге, граф бы его сам забрал. Но на север, к тамошним лордам, где шла гражданская война, соваться Марку после того, как он так удачно одалживал повстанцам… смерти подобно. А вот принцу, которого любят и местные князья, и те же восставшие, – другое дело.

Валентин закусил губу и снова принялся ходить из угла в угол.

– Зачем чародею поддерживать меня?

– Видите ли, Ваше Высочество, – осторожно начал Марк. Зачем – в этом и было слабое место. Принцы, как известно, не любят ждать, а ждать придётся. – Это девочка. И она ещё мала. Ребёнок. Пять лет, если верить моему осведомителю.

– То есть ещё лет пять-шесть, пока она дозреет, – задумчиво произнёс Валентин. – Ха! А ровно столько отец наверняка и протянет. Как думаешь, Марк?

Граф склонил голову.

– Согласно прогнозам врачей, Ваше Высочество, пять лет у короля ещё точно есть.

Валентин круто повернулся на каблуках и выдохнул:

– Так в чём же дело? Мы едем, едем на север! – и добавил, лукаво улыбаясь: – Я же должен лично вразумить бунтовщиков на благо короне, не так ли?

Граф растянул губы в улыбке.

– Совершенно верно, Ваше Высочество.

Деревня, где жила чародейка, находилась на самом отшибе. Валентину пришлось сначала объясняться с повстанцами, потом с князем Шебти, против которого и бунтовали неуёмные северяне, потом снова с повстанцами, чтобы крюк в Туманные горы был воспринят не как подозрительный поступок, а как блажь принца-спасителя. Но дело того стоило. А уж как хорошо принц смотрелся между атакующими армиями северян, когда повстанцы и княжеская дружина бросились друг на друга! И как горячо внушал им идеи о мире! Марк уважал младшего принца именно за это – тщательно обдуманную храбрость, быстроту ума, отличное воображение и выпестованное ораторское искусство.

Мальчику просто не повезло родиться вторым.

Сейчас принц заправски шутил с солдатами князя Шебти, жалуясь на холод и вспоминая развлекавшую вчера отряд красотку-танцовщицу. С простыми солдатами болтал о Девятерых, вот отчаянный юнец – столичный щеголь рядом с этими, больше похожими на зверей хмурыми северянами. И ведь умудряется находить общий язык!

Марк со вздохом закутался в тёплый плащ и только-только собрался немного вздремнуть в седле – красотка-танцовщица была действительно очень жаркой, когда на тракт, горяча коня, вылетел всадник в алом плаще гонца.

А спустя некоторое время, нужное, чтобы осадить лошадь, узнать принца и задыхающимся голосом сообщить послание, отряд уже нёсся к богами забытой деревушке, и сильнее всех понукал коня именно принц. Потому что на затерянное среди гор селение вдруг ни с того ни с сего напали люди короля Горлойса, и это могло означать лишь одно: умелые осведомители имелись не только у Марка, но и у короля Севера.

О конкурентах (а может, и об их цели) они, правда, ничего не знали. Поэтому не выставили приличный караул, а, вырезав селян, полезли «праздновать» и уже достаточно выпили забористого северного самогона, чтобы нормально сражаться. Иначе вряд ли бы так легко уступили небольшому отряду принца.

Валентин дрался вместе с остальными, а потом, приказав выставить караул, лично обшарил каждый дом, ища выживших. Их не было – до последней покосившейся хижины на отшибе. Здесь особо не зверствовали – ясно было, что несметных богатств в таком домишке не найти в отличие от хором старейшин, например, или купеческих. Детей – мальчишек чуть младше призывного возраста, как и девчонок, почти их ровесниц, – просто зарезали. Валентин хорошенько их осмотрел – как и остальных деревенских девочек. Но мёртвые не воскресают, даже чародеи.

Принц отдал приказ сжечь тела, дождался, когда солдаты выйдут, и кинул на Марка один-единственный отчаянный взгляд.

Граф прикусил губу, ещё раз осмотрел тёмную хижину и вдруг столкнулся взглядом с женщиной на полу. Крестьянка, наверное, мать несчастных детей, ещё дышала. Ясно было, что это ненадолго – со вспоротым животом можно мучиться ночь, иногда ещё день, если врач попадётся хороший.

Валентин тоже мазнул по ней взглядом. Женщина скребла ногтями пол и упрямо смотрела в тёмный угол за образами Девяти. А когда принц подошёл к ней, попыталась что-то сказать, но изо рта забулькала лишь кровь.

Валентин, обменявшись с Марком взглядом, встал. Глянул в угол, откинул рваную занавеску, провёл пальцем по опрокинутому сундуку. Заглянул за поленницу. И тут же, расплывшись в улыбке, заворковал:

– Малышка, ну-ну, не бойся. Всё уже закончилось. Ты можешь выйти. Не бойся, никто не причинит тебе вреда, я обещаю… Иди-ка сюда.

И, осторожно держа за грязную ручонку, вывел пятилетнюю чумазую девочку. Марк встал так, чтобы загородить женщину на полу, и с интересом вгляделся в большие синие-синие, как зимнее небо в солнечный день, глаза, сейчас заплаканные и полуприкрытые. Чудо из магианских сказок дрожала и смотрела почему-то только на Валентина, вставшего перед ней на колени.

– Не бойся, – повторял он, поглаживая чёрные спутанные волосы девочки, – я тебя не обижу…

– Ты принц?

Валентин замер.

– Что?

– Ты принц? – повторила девочка тихим, еле слышным голоском, внимательно глядя на него.

Валентин улыбнулся через силу, нервно покосившись на Марка.

– И ты пришёл, чтобы забрать меня?

Улыбка держалась на губах Валентина как приклеенная.

– Да, красавица.

Малышка нахмурилась, внимательно оглядывая его. Потом серьёзно кивнула.

– Да. Ты мой принц.

И прильнула к Валентину, спрятала лицо на его груди, тихо-тихо заплакала.

– Ну-ну, тише, моя милая, тише, – забормотал Валентин, аккуратно обнимая девочку. – Я отвезу тебя далеко отсюда, в красивый замок среди леса и скал и… и сделаю тебя моей принцессой. Хочешь? Ну вот… – и, кинув красноречивый взгляд на Марка, понёс девочку к выходу.

Марк дождался, когда хлопнет дверь. И только тогда наклонился к умирающей, скребущей обломанными ногтями пол женщине. Та, кусая губы, смотрела на него отчаянно и с мольбой.

– Не бойся, – отозвался Марк, доставая кинжал. – Он о ней позаботится. Он будущий король. Принц Валентин, ты не могла о нём не слышать. Он поселит её в красивом замке, оденет в лучшие наряды, даст прекрасное воспитание, а потом сделает королевой. Потому что она – редчайшая жемчужина, ради которой будут убивать друг друга короли всего мира. Понимаешь?

Женщина всхлипнула, стиснула кулаки и, когда кинжал прижался к её шее, собралась с силами и плюнула. Марк, стиснув кинжал, резко надавил и отвёл руку. Стёр кровавый плевок и, встав, пообещал себе забыть эту сцену и эту избушку поскорее.

Принц Валентин был интересным молодым человеком. Когда мы встретились, ему, наверное, было около двадцати. Красивый – светло-золотистые мягкие волосы крупными волнами, длинные, ниже плеч. Он собирал их в хвост по тогдашней моде, скреплял шёлковыми лентами. Я любила делать ему косы и вплетать атласные ленты от своих платьев. Потом мы вместе хохотали, глядя в зеркало. С венком из кос вокруг головы – наподобие короны – он смотрелся почти как девушка, настолько тонкими и изящными были его черты. Это и серо-голубые глаза да мягкие, красиво очерченные губы убеждали меня окончательно, что такой человек мог быть только принцем. В конце концов, его внешность воплощала все мои детские фантазии.

Наверное, слишком изящный для юноши. В народе его называли «красавчиком принцем Валентином». Не нужно говорить, что он пользовался потрясающим успехом у дам, но этого я тогда не знала. Я наивно считала себя единственной, на кого он смотрит, единственной, кому он улыбается. Это ведь была моя волшебная страна.

Его замок тоже соответствовал моим ожиданиям. Воздушный, лёгкий, с громадным садом – усыпанные золотистым гравием дорожки, разные диковинки со всего мира, которые я в своей деревне, конечно, никогда не видела. Запах роз.

Меня окружали служанки и няньки, я редко оставалась одна. Мне читали сказки – я их обожала. Меня одевали как принцессу – мой гардероб ломился от десятков разноцветных платьев. «Моя прекрасная Лизетта, – говорил принц, сажая меня себе на колени. – Мой драгоценный цветочек».

Валентин не жил в замке постоянно – я считала, что он уезжает на подвиги вроде битв с драконом. Иногда я начинала бояться, что он меня разлюбит и привезёт ещё одну принцессу. «Глупенькая Лизетта, – смеялся принц. – Ты единственная, моя малышка. Такой, как ты, больше нет». Ну конечно, я же была самая красивая, самая умная, несравненная.

Иногда у нас бывали гости – тот мрачный, похожий на крысу мужчина, которого я смутно помнила ещё с первой встречи с принцем. В его взгляде всегда сквозило что-то неприятное, оценивающее. Но он приезжал к принцу, и мы почти никогда не общались, так что моей сказки он не омрачал.

Так прошло пять лет, и я стала замечать, что Валентин становится взволнованным, о чём-то расспрашивает моих горничных. Мне он по-прежнему говорил, что я его единственная, что я прекрасна и мила, но я замечала в его взгляде странный огонёк. Только никак не могла понять, что он означает.

Валентин просто очень боялся, что я не чародейка – что настоящая чародейка была убита солдатами Горлойса. Если бы!

Интересно, что бы он делал, окажись это так?

– А потом ворон защёлкал клювом да молвил: «Неправы вы, не Ясноглазка это сделала. Это сестрицы её завидущие, их и покарайте».

Девочка-подросток радостно захлопала в ладоши, расплёскивая воду из ванны на пол. И тут же уставилась на горничную синими глазищами – а дальше, мол, что?

Горничная улыбнулась, продолжила историю – маленькая госпожа больше всего на свете любила сказки, и именно подобными выдумками безродная служанка без гроша в кармане сумела получить выгодную должность и неплохой оклад. И свадьба уже вот-вот, да ещё и с личным слугой принца. И всё благодаря сказкам.

Девушка подливала розовое масло, собираясь заняться волосами госпожи, когда поймала странный взгляд Элизы – девочка сказку уже не слушала, хотя момент был самый волнующий: принц ехал выручать возлюбленную.

– Миледи, что случилось?

– Ханна… что это?

Девочка смотрела вниз, широко распахнув глазищи. Ханна тоже посмотрела и всплеснула руками.

– Радость у вас, моя милая, добрая госпожа… совсем уже взрослая!

Девочка, не отрываясь, смотрела на воду, окрасившуюся в розоватый цвет.

– Ну-ну, госпожа, – суетясь, отыскивая полотенце, приговаривала Ханна. – Неужто вы испужались? Не надо, миледи, это у всех, вы ещё пообвыкнете…

Полотенце вылетело у неё из рук, Ханна потянулась его поднять и замерла – вода в ванне пузырилась.

– О боги! – вскрикнула горничная, хватаясь за бортик и тут же, обжёгшись, отдёргивая руку. – Госпожа!

Девочка сидела, не шевелясь, точно кипяток её не беспокоил. А когда Ханна, костеря всю Девятку, подхватила малышку, та вывернулась и невидяще посмотрела ей в глаза.

Горничная закричала, роняя девочку. Та, не обращая внимания, смотрела, как Ханна сжимает руками виски и визжит. Как потом царапает глаза и грудь… как дрожат стены и мебель ходит ходуном. И только когда с петель сорвалась дверь и в комнату вбежала испуганная прислуга, Элиза моргнула. Глянула на затихшую, обезображенную Ханну. И, тоненько пискнув, осела на пол.

Положа руку на сердце, своего первого заклинания я не помню. Зак уверял, что это нормально – вначале мы впадаем в транс, принимая свою судьбу. Он считал, что раньше в таком трансе приносилась клятва, но Великая Мать избавила нас от этого. Хвала ей – теперь мы можем выбирать своего господина, достигнув совершеннолетия.

А ещё Зак считал очень символичным, что я начала с убийства. Хотя отлично знал, что первый раз любого чародея тщательно готовится – и тогда мы можем кого-нибудь вылечить или сотворить что-нибудь божественно-красивое. Иначе чародей есть меч короля. Нас боги создавали, чтобы убивать врагов королей.

Валентин отлично это знал. И знал также, что, если мне станет известна хоть часть правды, я не то что клятву не принесу – могу и его от полноты чувств уложить. Душевное состояние в неполные одиннадцать у любого ребёнка ещё очень хрупкое, а уж у юного чародея…

Поэтому добрый прекрасный принц Валентин нашёл куда более быстрый способ получить от меня то, что он хотел.

Валентин смотрел на покачивающуюся девочку и постукивал пальцами по столу, выбивая гимн королевства.

– Она точно ничего не вспомнит?

– Точно, Ваше Высочество, – отозвался врач, убирая флаконы. – Это очень сильный наркотик. Она пробудет так всю ночь и наутро не сможет вспомнить совершенно ничего… Но, милорд, не лучше ли просто дать ей снотворное?

– Нет, – медленно отозвался Валентин. – Не лучше.

И, дождавшись, когда врач с поклоном скроется за дверью, тихо позвал:

– Лизетта, милая.

Девочка подняла голову. На Валентина уставились чёрные-чёрные глаза без проблеска сознания, мёртвые.

Принц отшатнулся. Вдохнул, выдохнул. Пересилив себя, снова сел рядом с девочкой, заглянул в пугающую темноту.

– Ты сделаешь кое-что для меня?

Девочка наклонила голову. Протянула руку, коснулась холодными пальчиками лба принца, читая мысли. Валентин задохнулся от внезапной слабости… а когда очнулся, девочки рядом уже не было.

Принц недоумённо огляделся, краем глаза заметил серебристый свет исчезающего портала. Замер на мгновение… и кинулся к двери.

– Лошадей! – сорвав звонок для прислуги, закричал Валентин. – Лошадей готовьте!

Вот это я до сих пор вижу в кошмарах и никак не могу разобраться, что из них правда, а что бред. А ещё, когда я об этом думаю, мне забавно: Валентин так легко решился использовать меня, чтобы избавиться от всех проблем разом – от отца, с которым он не ладил, от брата, который ему мешал. И от лордов, их поддерживающих. Одним махом – как божественная кара. Но, похоже, совершенно забыл, что за всё придётся платить. Он был до смешного уверен, что позже, когда я подрасту и начну понимать, что происходит, он убедит меня дать ему клятву верности. Как?

Впрочем, он щедро поил меня наркотиком. Может, думал, что я действительно ничего не буду помнить.

Этот наркотик и абсолютно человеческое желание быть нормальной действительно заставили меня на какое-то время считать всё произошедшее обычным кошмаром.

Граф Марк, закалённый интриган, давно привыкший к виду трупов – причём любых, – сейчас еле сдерживал тошноту. Королевский дворец плавал в крови. Она была всюду: кровью плакал потолок, кровь сочилась из стен, даже окна – дорогие витражные окна – были заляпаны кровью.

– Она совершенство, Марк, – улыбался Валентин, стоя посреди тронного зала и с удовольствием глядя на тело отца. – Она просто… совершенство.

– Ваше Высочество, – с трудом выговорил граф. – Вам не кажется… что это чересчур?

– Все, все мои враги, все мертвы! Это просто… что?

– Это чересчур, Ваше Высочество, – повторил Марк. – Мало того что вы ослабили аристократию, так ещё и растите чародея-убийцу. Это неминуемо приведёт к беде, вы не боитесь, что однажды она…

Валентин спокойно улыбнулся и поманил кого-то из угла. Марк вздрогнул, разглядев, кто это. Милая малышка Лизетта, горбящаяся, в крови по уши, со спутанными длинными волосами, тоже слипшимися от крови… и мёртвыми чёрными глазами.

– Лизетта, детка, ты же сделаешь для меня всё, правда? – проворковал Валентин.

Девочка опустила голову, закрываясь длинной чёлкой.

– Она сделает для меня всё. Она моя. Моя чародейка, – подмигнув, улыбнулся принц. И, потрепав чудовище по щеке, пропел: – Убей его, милая.

Марк остолбенел.

– Ваше Высочество!

– Прости, друг, – вздохнул принц, когда девочка, выпрямившись, медленно приблизилась к графу. – Не думаю, что мне ещё нужны твои советы.

За дверьми тронного зала гвардейцы графа Марка, услышав громкий, полный боли вопль, впервые не бросились на помощь господину.

– Умница моя, – умилённо шептал принц… точнее, уже король Валентин, гладя шатающуюся от усталости девочку. – Моё ты солнышко…

После колдовства, особенно первого, нам нужна подпитка. Трикс, бог лукавства, ещё больший оригинал, чем даже принц Валентин, создавал первого из нас, вдохновляясь образом своей возлюбленной. И заготовкой взял то, что было под рукой, – мальчишку-подростка, у которого просыпались соответствующие желания.

Так что всё до неприятного просто: после колдовства нам нужен любовник, желательно сильный и изобретательный.

Мне было одиннадцать, а моё тело по-взрослому горело от желания, которого я сама совершенно не понимала и боялась до дрожи. И, не получая подпитки, сгорала от жесточайшей лихорадки.

Рядом со мной никого не было, кто бы мог помочь. Слуги боялись меня до икоты, принц, ставший королём, развлекался в столице и посылал мне кукол. А когда мне стало чуть легче, Валентин прислал мне новую горничную.

Служанка трясущимися руками положила на пол рядом с кроватью громадную фарфоровую куклу, одетую богаче, чем иные леди.

И вздрогнула, когда девочка на постели завозилась.

– М-м-миледи?

Девочка открыла глаза – нормальные, синие. Зажмурилась, прячась от яркого солнца, и шепнула:

– А где… Ханна?

Служанка прижала дрожащие руки к груди. Девочка удивлённо смотрела на неё.

– Она… у-у-уехала, – озвучила «официальную версию» горничная.

Девочка нахмурилась.

– Уехала? Куда? Не попрощалась со мной?

Горничная молча смотрела на неё и тряслась как осиновый лист. Ещё хуже стало, когда девочка участливо спросила:

– С тобой всё в порядке? Ты не заболела?

– Нет… госпожа… миледи… Я теперь вместо Ханны… Она к матери уехала… Далеко, к Туманным горам. Срочно… А меня… меня Белла зовут.

Девочка вздохнула, посмотрела грустно на свои руки, тщательно отмытые от крови, чистенькие.

– Ясно, – и широко улыбнулась. – Будем дружить, Белла? Мы с Ханной такими подругами были!.. Ой! Что это? Это мне? От принца?

Горничная кивнула, не в силах ответить. Весь замок видел, какой их юную госпожу принесли прошлым утром. И что она сделала с Ханной. Но приказали держать язык за зубами под страхом самой страшной казни.

– Принц такой добрый, – обнимая куклу, ворковала девочка. – Правда?

– Д-д-да… миледи, – смогла выпалить Белла. – Позвольте я… вас переодену… госпожа.

Одна, путаясь в реальности и в том, что мне казалось кошмаром, я потихоньку сходила с ума и теряла силы.

Принц тоже не способствовал моему выздоровлению. Он совершенно не хотел мне помочь. Он избегал меня даже касаться, более того, каждый раз с омерзением отворачивался, если я пыталась к нему прижаться. Мне необходимо было хотя бы прикосновение – в моём возрасте и его бы хватило. Но принц думал лишь о своём желании уничтожить непокорных лордов. А лорды, наверное, долго ещё сопротивлялись. Около месяца точно.

Когда же и Валентину стало очевидно, что очень скоро магия, слишком могущественная и жаркая для меня, либо убьёт его чародейку, либо я сорвусь настолько, что он больше не сможет меня ни прятать, ни контролировать, он придумал весьма оригинальное решение, успокоившее меня ещё на пять лет.

– Мой отец бросил меня, моя мать продала меня, сестра моя, кви-кви, спасла меня, – мурлыкал себе под нос сэр Джереми, пустив коня шагом. Мотивчик услышанной в городе уличной песенки прилип банным листом, как и слова. Смысл Джереми не сильно занимал: любовь между братом и сестрой, и отнюдь не платоническую, он наблюдал не раз и не два. При дворе чего только не увидишь.

– И вместе мы, кви-кви, убежали, кви-кви…

Дальше в песню вступала неизменная злая чародейка, разлучавшая влюблённых, пока те вероломно и ловко не отправили её в печку.

Только фантазия анонимного певца из черни была способна родить такой бред.

– Кви-кви-кви, сестра моя Марличка…

Рядом в седле покачивался Ланс уже на своей лошади. За три года упорными тренировками и розгами Джереми легко сумел добиться от хамоватого босяка послушания, более-менее правильного языка и аристократической осанки. Доску мальчишке только месяц как сняли, поэтому ходил он прямо-прямо, до неестественности. Джереми не мог удержаться от смешка каждый раз, когда глядел на воспитанника. И каждый раз неизменно напоминал себе, что теперь, ха-ха, вошедшие в моду мужские корсеты пацанёнку носить будет удобнее. Сам Джереми к «дамским доспехам» никак привыкнуть не мог. Потому и слыл в свете старомодным. Хотя на самом деле вовсе не из-за корсетов.

Школа «молодёжи при свете сиятельной, отроков государственных воспитующая» герцога Арксейского появилась из-за поворота точно убийца-чернь с тесаком наперевес. Привычный Джереми только хмыкнул благожелательно: приехали. А Ланс вздрогнул и побледнел, покосившись на опекуна. Но сказать ничего не посмел. Отучили.

Внушительный каменный замок – казармы для будущих «отроков государственных» – смотрелся настоящей тюрьмой, которой, по сути, и был. Но тюрьмой дорогой и очень, очень престижной. Отцы всего королевства мечтали отправить сюда старших сыновей – всего два года «отсидки» гарантировали место при дворе, а четыре – в армии, да не в каком-нибудь арьергарде, а при штабе.

И они того стоили, эти четыре года. Джереми знал не понаслышке – лично «сидел» кадетом. И отец нынешнего герцога Арксейского не одни розги извёл о будущего командира «Алых Зубров», когда последний со товарищи сбегал в соседний со школой (а их много было тогда – соседних) бордель. Отец Джереми – канцлер при тогдашнем короле – глядел на проказы сына сквозь пальцы. Пока блудный сынок не сбежал из школы на начинающуюся войну с западным королевством Грейи. Полгода сын с отцом писали друг другу гневные письма, канцлер подключил все связи, чтобы вытащить сына из грейиской мясорубки, а Джереми перебегал из одной части в другую, из одного отряда в другой – тогда это было можно: наступление грейийцев шло как по маслу, и учёт рядовых вёлся плохо. Потом канцлеру надоело получать «похоронки», и он на Совете Лучших Родо`в отрёкся от сына, разорвав завещание со всеми вытекающими для Джереми последствиями. Сын, не особенно расстроившись, прибился к штабу, «совершенно случайно» стал адъютантом генерала-главнокомандующего – вздорный был старик – и вернулся с войны в звании лейтенанта и с титулом графа. На следующем же Совете Лучших Родо`в показал папе кукиш и выдвинул свою кандидатуру в королевскую гвардию. Удачно – сразу после турнира, который и выиграл. Конечно, рыцаря-победителя приняли. Канцлер рвал и метал, так и не простив сыну самоуправства. Мелкие каверзы гвардейца и канцлера мусолил весь двор, с крупными разбирались Лучшие Роды`. А когда семейная грызня королю наскучила, он отправил Джереми, успевшего стать капитаном гвардии, на Снежный утёс разделаться с набившими оскомину всему королевству разбойниками-драколами. Джереми вернулся через семь лет – женатый на драколке. Этого его отец не перенёс и сыграл в ящик, позабавив сына напоследок завещанием в его пользу. А вслед за ним сыграла в ящик или в горящую сосну, по традициям драколов, и жена Джереми, так и не забеременев. Но договор с пиратами, подписанный кровью и скреплённый браком, остался. Джереми дали герцогство и отправили на покой.

Но покой сэру Джереми никогда и не снился…

А начиналось всё вот с этой школы.

Откидной мост был опущен – учебный год ещё не начался. Копыта гулко застучали по доскам, взбивая пыль и далёкие, отправленные в пыльный архив воспоминания. Сорок лет назад отец привёз сюда Джереми в карете. Да и не отец вовсе – он же вечно был занят. Вместо него поехал сэр Эддард – вассал герцога и учитель фехтования юного Джереми. И так же поднята была решётка, и так же солнце играло на копьях стражи. Вот только по каменным плитам двора, выглаженным поколениями учеников, сейчас стучали копыта, а не колёса.

Этот звук – мерно-монументальный, как военный барабан, – Джереми нравился куда больше.

В школу «Золотого дворянства» запрещалось привозить домашние вещи – всё нужное ученики получали уже здесь. Потому вслед за Джереми и его воспитанником не вкатили телегу с сундуками, и даже запасная, навьюченная поклажей лошадь не притащилась. Ученикам в принципе запрещались прогулки верхом, кроме поездок в город раз в две седмицы. Предполагалось, что «сиятельная молодёжь» будет учиться, не покладая рук и не поднимая от учебников голов. Предполагалось.

Кони въехали в Дозорную башню, стали подниматься по спирали пола всё выше и выше в гору. Сейчас копыта стучали гулко, эхом отдаваясь до затерявшегося в высоте потолка. Ланс нервно озирался, его лицо в острых солнечных лучах странно посерело. Впрочем, у Джереми тоже. Раньше линзы находящейся рядом Алхимической башни тоже указывали аккурат на Дозорную, и в лунную ночь цвет кожи случайно (или не очень случайно) оказавшегося здесь человека приобретал оттенок от ало-золотистого до сине-зелёного, о чём старшекурсники отлично знали и обожали пугать новичков «нежитью».

Похоже, линзы и сейчас на месте, и седмицы через две Ланса и его сокурсников ожидает увлекательная ночная прогулка…

Джереми усмехнулся в усы и приставил ко лбу ладонь «козырьком» – солнечный свет больно ударил по глазам после серого сумрака башни.

Во внутреннем дворике пришло время спешиться. Подбежавший «мышиный» лакей с поклоном сообщил, что господин герцог Арксейский ожидает сэра Джереми в кабинете. На предложение проводить Джереми только отмахнулся – дорогу до директорского кабинета он помнил до сих пор. Частенько по ней раньше хаживал.

Грациозно съехавший с седла Ланс осторожно оглядывался. Залитый солнцем каменный двор и мельтешащие в поле зрения слуги ему уже не нравились. Впрочем, школа ему заочно не нравилась. Но его мнением никто не интересовался.

Глянув на хмурящегося мальчишку, Джереми еле слышно фыркнул и, пророкотав: «Отставить!» – зашагал в сторону донжона, уверенный, что Ланс плетётся сзади. Он и плёлся, по дороге цепко примечая все щели, все тёмные углы – всё, где можно будет в будущем спрятаться. Слово «занятия» мальчику тоже не нравилось, как и «школа». В приюте оно наверняка означало нудное корпение над какой-нибудь ручной работой вроде мытья полов, у опекуна – уроки этикета, непонятные, нелогичные, но почему-то обязательные.

Джереми это веселило.

– А! Джереми! Старый лис, наконец-то! – пропищал, вываливаясь навстречу, герцог Арксейский – толстенький, круглолицый, улыбчивый мужчина. – Проходите-проходите. Я уже коньячку сообразил, десятилетний, Джереми, – заискивающе добавил он, расплываясь в улыбке, – как тебе нравится. Проходите-проходите…

Джереми вошёл в кабинет – тоже залитый солнцем и тоже каменный, но не в пример уютный зальчик – и обернулся к собравшемуся было сунуться вслед за взрослыми мальчишке:

– Жди здесь.

Ланс молча шагнул обратно.

– На сынишку твоего не похож, – продолжал трещать нынешний герцог Арксейский, разливая коньяк подрагивающей рукой. – А я уж думал, совсем ты сюда не приедешь, хе-хе.

Джереми опрокинул в себя стопку, внимательно поглядел на герцога, взглядом показывая, что он отлично помнит, как этот самый герцог, будучи маленьким толстеньким виконтом, бегал от компании Джереми со всех ног, так что только каблуки дорогих сапожек сверкали… Но всё равно медленно бегал, за что бывал бит. Неоднократно.

Нынешний герцог съёжился под его взглядом.

– Не сын. Воспитанник, – добившись нужного эффекта, сообщил Джереми, снова припечатав толстяка взглядом. О том, кто такой Ланс, директор школы отлично знал. Как знал и весь королевский двор. Такие сплетни всегда разносятся быстро.

– О-о-о, – воскликнул толстячок-герцог. – Это замеч-ч-чательно! Брать воспитанников нынче в моде! – и снова заулыбался глупо и фальшиво, как и всегда. – Не беспокойся, Джереми, не беспокойся, его устроят здесь наилуч-ч-ч-шим образом. Да-да, наилучшим!

Джереми зевнул.

– Наилучшим не надо. Надо наоборот. Спуску ему не давай, Жа-а-анчик, – пророкотал он, подмигнув толстяку. – Сделай так, чтобы мальцу жизнь малиной не казалась. Понял?

– Да, – удивлённо заморгал герцог. – Но…

– Никаких «но», – отрезал Джереми, с трудом удерживаясь от зевка. – Исполнять!

Толстяк только забавно открыл в ответ рот, в котором чуть позже исчезла очередная рюмка коньяка.

А Джереми, оглядев кабинет, еле удержался от желания подложить нынешнему директору вон ту острую кнопку со стола. Правда, он и так не раз слышал, как вопит (тоненько, с повизгиванием) нынешний герцог, а значит… никакого куража.

Ланс послушно ждал за дверью, прислонившись к стене рядом с таким же послушным лакеем, ожидающим, пока опекун с воспитанником попрощаются и нового кадета можно будет увести в «казарму».

– Будешь учиться здесь четыре года, – строго сообщил Джереми то, что мальчишка и так уже знал.

– Да, милорд.

– И будешь учиться хорошо, – продолжил Джереми.

– Да, милорд.

– Если на тебя хоть одна жалоба придёт… – Джереми сделал многозначительную паузу.

Мальчишка и бровью не повёл.

– Да, милорд.

– И экзаменовать тебя буду я.

Ланс поднял голову и впервые посмотрел на опекуна в упор – знакомым «взрослым» взглядом.

– Да, милорд, – тоном «я сбегу раньше» ответил он.

Джереми усмехнулся. Примерно этого он и ожидал.

– Тогда всё. Вперёд, шагом марш! К светлому будущему.

Мальчик послушно отлепился от стены и направился вслед за встрепенувшимся лакеем, так ни разу и не оглянувшись.

А сэр Джереми смотрел ему вслед. И когда темная макушка скрылась за поворотом коридора, усмехнулся, шепнув:

– Удачи.

Три года спустя моему опекуну в голову что-то торкнуло, и он решил от меня избавиться. Но это был бы не одиозный лорд Джереми, если бы сделал всё по-простому – удавку на шею или яд в бокал. Да и конечно, от тела же потом тоже избавляться. Холмиков других воспитанников я у него в саду что-то не приметил. Так что, наверное, этот способ был проверенный – милорд отправил меня в школу. И нет бы в городскую, ну, или, на худой конец, к джентри. Нет, меня отвезли прямиком в школу золотого дворянства, единственную в своём роде в нашей Мальтии, – учителя мне про неё все уши прожужжали, в основном в сочетаниях: «Тебе туда дорога заказана». Если бы!

Школа находилась в крепости, не чета дому моего опекуна или игрушечному замку принца. Тут со стенами всё было в порядке, и ров имелся, и ворота с мостом откидным – всё, как положено. И стены в три ряда, правильные. Стражу я ещё на въезде приметил – в третьем кольце стен её, правда, не было, здесь водились только слуги. В основном лакеи, тихие, серые и незаметные. Но где-то должна была иметься и нормальная прислуга. Судя по всему, с ней мне договориться будет легче, чем с местным крысятником.

Больше всего меня удивляло, почему все считали моё поступление в школу такой небывалой удачей? Ну, отвалил милорд кучу денег – он ими, судя по его дому, вообще сорить привык. Придумал экстравагантный способ от меня избавиться – и все наперебой, даже мой учитель фехтования, сэр Леорт, которого я всегда считал единственным нормальным человеком в окружении лорда Джереми, и тот посчитал своим долгом сообщить, какой это великий шанс, как мне в этой школе, наконец, руку поставят и, видимо, мозги вправят. Угу, прямо счастье мне привалило невозможное. Прыгай, Ланс, и пляши.

По-моему, одни мы с опекуном понимали, что действительно меня ждёт. Что местная высокая публика, включая, кстати, и учителей, ничуть мне, черни, не обрадуется. Что выгрызать себе место под солнцем придётся потом и кровью. Что жизнь отщепенца, и хорошо, если не лизоблюда, мне обеспечена.

Но лорд Джереми плевать на всё это хотел, он, наверное, в храме Трикса монетку подкинул. Упадёт решкой – убить надоевшего мальчишку, упадёт орлом – пусть живёт. А монета, похоже, на ребро встала – Трикс же шутить любит.

Я наивно полагал, что смогу сбежать если не по дороге, то в школе. Щас! Кто ж знал, что здесь такой замок мощный, такие фортификации – и для кого? Для сынков графьёв? Всё у этих «бла-ародных» не слава богу.

Мой план пока был таков: не попадаться на глаза однокашникам, в первую же ночь разведать обстановку и подружиться с прислугой. С первым пунктом проблемы возникли сразу же: оказывается, все эти графья жили в одной огромной зале, как в казарме. Как мы в приюте. Мне это в голову прийти не могло после великолепия дома опекуна. Нары, общая комната, дисциплина? Хотя почему бы и нет, раз готовили тут будущих офицеров. Лорд Джереми, говорят, тоже тут учился.

Впрочем, никаких сквозняков, грязи, блох и вшей здесь, как в нашем приюте, не было. Мебель из дорогого дерева, уложенный деревянными плитками пол, украшенный деревянной резьбой стрельчатый потолок и дорогая мебель. А на местных, хм, «нарах» – прорва шёлковых подушек, одеял и даже пологи. Единственное неудобство – девять соседей, вытаращившихся на меня с таким выражением, что мне сразу стало ясно: будут бить. Просто потому, что у меня на пальцах нет брильянтовых колец, как у того хмыря в алом модном камзоле, или потому, что моя рубашка льняная, а не шёлковая, как у них всех.

Я тогда ещё наивно не догадывался, что вся эта орава отлично знает, кто я. И ораву моё присутствие жутко бесит.

– Последний прибыл, – протянул наконец рыжий мальчишка рядом с тем важным юным господином-с-кольцами. – Опаздываешь, босяк.

Я стиснул зубы, заставив себя сосредоточиться на количестве «спальных мест», а не на желании подправить кое-кому веснушчатую физиономию. Действительно, пустовало только одно место в глубине залы. Странно, у нас в приюте первым делом разбирали именно «галёрку», а места у двери оставляли отбросам. Здесь, похоже, наоборот.

Хорошо, что я не успел ещё привыкнуть к тёплой мягкой постели. Даже у милорда, у которого эта постель для меня была, частенько приходилось засыпать за учебниками или в оружейной после отработки позиций и ударов. Это удачно, потому что здесь мне спать не дадут.

Соседи смотрели на меня с разной степенью заинтересованности и ухмылялись. По-хорошему, надо было уйти, может, исполнять третью часть плана. Но показать этой своре спину? Загрызут.

– Кланяйся, когда к тебе обращается граф, – с ленцой протянул тем временем рыжий.

А мой взгляд упёрся в медальон у него на шее: громадный медведь, рвущий ощерившегося льва. Эмблема де Беардов – гувернантка долго и терпеливо вбивала в мою тупую голову Лучшие Роды`, и Древние Роды`, и Богатейшие Роды`. Де Беарды были из Древних. А лордёныш с брильянтами рядом – наверняка из Богатейших. Или даже Лучших. Такой по Мусорному переулку бы прошёл, и его бы живо в ближайшую канаву отправили, а брильянтики поснимали. Но такие, как он, пешком, конечно, не ходят. А в Мусорный переулок отправляют провинившихся слуг.

– Что, спину гнуть разучился, выскочка? – подал голос рыжий. И лордёныш-с-кольцами на этот раз присоединился к нему:

– Какой позор! – патетично воскликнул он, трагично вздохнув. – Я, герцог де Шонсо, родственник самого короля, должен жить рядом с попрошайкой, бедняком, полжизни проведшим на улице!

Лично я, бедняк, попрошайка и кто-то там ещё, вовсе не чувствовал себя польщённым от близости ко мне Их Милостей. Скорее, наоборот. Но подозревал, что если открою рот и попытаюсь им это сказать, высокий мальтийский, вбитый в меня розгами и ремнём лорда Джереми, улетучится в два счёта, и опозорюсь я дальше некуда.

Потому пока молчал. Но кочергу у здоровенного камина слева очень даже приметил. И осторожно, по шажочку стал продвигаться к ней. Ни де Беард, ни этот, с кольцами, больших опасений не внушали – комплекция у нас была примерно одинаковая, я за время жизни у милорда отъелся и тоже разжирел. Но во втором ряду на нижней кровати сидел здоровенный темноволосый молодчик, больше напоминающий сына мясника или кузнеца, чем аристократа. И вот он-то меня в подкову быстренько свернёт голыми руками.

А рыжий, так и не дождавшись реакции, тем временем соскочил с полуразобранной кровати и вальяжно двинулся ко мне:

– Будешь называть нас «милорд» и «господин». Или «Ваша Светлость», – вкрадчиво, упиваясь вседозволенностью, протянул он. – Прислуживать нам, горшки, там, выносить, форму стирать, может, развлечёшь, когда без девчонок невмоготу будет, – тогда позволим тебе остаться.

– Знай своё место, чернь, – лениво добавил герцог-с-кольцами.

– Понял? – изогнул бровь рыжий. И сунул мне под нос руку в чёрной бархатной перчатке. – Целуй. И, кстати, тебе положено встать на колени. Быстро на колени!

Дальнейшее застряло у него во рту вместе с кровью и осколком одного из красивых белых зубов – я как раз добрался до кочерги.

И на колени он, кстати, передо мной встал очень даже замечательно…

– Зря ты так.

Ланс слизнул кровь с разбитой губы и запрокинул голову: нос мгновенно отозвался болью.

– Они тебе жить не дадут.

Ланс сглотнул кровь, заполнившую рот.

– Тебе нужно к лекарю, – не сдавался голос. – Позвать?

Ланс снова с трудом сглотнул, и на это ушли все силы.

– Тогда возьми. Вот.

Ланс не шевельнулся, но «собеседник» был очень настойчив: к губам прижалось что-то твёрдое и холодное. А спустя мгновение Ланс, закашлявшись, отобрал кубок и судорожно принялся заглатывать холодную – до зубной немоты – воду.

– Сейчас, – шепнул голос, о котором мальчик уже забыл.

И почти сразу ко лбу прижалось что-то ледяное. Поползло, точно змея, к щекам, рту, шее… И лишь спустя долгие мгновения Ланс осознал, что его кто-то осторожно обтирает мокрой тряпкой. Точнее, шёлковым платком с узорчатым вензелем «А.Р.». А скосив глаза, увидел и обладателя платка – толстого, круглого мальчишку с золотистыми кудряшками и пухлыми губами. Руки у него тоже были пухлые. Собравшись с силами, Ланс выдохнул: «Спасибо».

Круглый мальчик расплылся в улыбке, убрав платок.

– Ты не перечь им, – посоветовал он. – И они тебя не тронут. Ну, так, если только чуть-чуть. Но терпимо в общем-то. А так, чего ты добился? – он укоризненно посмотрел на Ланса.

– Ты не перечишь? – слизывая кровь, поинтересовался Ланс, и мальчишка-толстячок нахмурился.

– Ты не понимаешь… Я второй сын, мне не быть наследником. Я всегда буду прислуживать. И ты, – убеждённо добавил он, – тоже будешь.

– Да пошёл ты, – хмуро буркнул Ланс, оглядывая расплывчатую фигуру толстяка. – Давай, вперёд. Их ночные горшки и грязные шмотки тебя уже заждались.

И отвернулся.

Скрипнула кровать – толстячок встал и, шаркая шерстяными домашними туфлями, действительно ушёл.

Больше с Лансом никто не разговаривал, и так он пролежал до вечера, больной и голодный, свернувшись калачиком, наблюдая, прислушиваясь. А когда после заката сокурсники убрались на ужин в замковый общий зал, осторожно перевернулся на живот и закусил подушку, давя ком в горле.

Сбегу, хоть в бездну, сбегу…

Побег отложился на сутки – кочерга кочергой, а кулаки у того крепыша всё равно оказались что надо. И, судя по глазам, бычок этот думать не умел. За него тот, с кольцами, думал. Мне от этого было, конечно, не легче.

Ночь мне дали отлежаться, а потом оттащили прямо в местный карцер – продуваемую всеми ветрами комнату на вершине какой-то из башен. Для местных изнеженных аристократиков комната, наверное, казалась ужасной – каменная, сырая, с огромными дырами в стенах, смотрящими невесть куда, грязная, мыши бегают, вода капает – ну только что цепи не присобачили для полного устрашения.

А мне жуть как понравилась: можно сказать, домой наконец-то попал. Дыры? Да и бездна с ними – я исследовал все, куда смог протиснуться. И выяснил, что тайных ходов в замке немерено, надо только тихонько ходить под комнатой, кажется, директора и парой «казарм». Многие туннели, правда, пересекались коваными решётками с тяжёлыми, основательными замками. Но это ничего, гвоздь, переделанный в отмычку, их быстренько откроет. В карцере гвоздей не было, но я заприметил парочку подходящих в нашей спальне. Скобой от кровати выну и ей же заточу.

А пока я лазал по тем ходам, что были не закрыты. Вывозился и наконец вывалился в местной кухне, точнее, столовой для прислуги, что рядом. Хорошо, что ещё в громадную супницу на столе промазал, а то я ж с потолка падал – легко мог угодить. А и потолки здесь низкие – тоже хорошо.

Прислуга, ошеломлённо вытаращилась на меня, но повела себя куда дружелюбнее лордов.

Смешно сказать, они приняли меня поначалу за барчука, лордёнка. Закрутились, завертелись, только я поднялся – «Ах, господин испачкался, ах, рубашечку порвал, ах, пальчик занозил». И так, пока я не заговорил по-ихнему, без высокого мальтийского. Оказалось, их просто одежда смутила. Уф, а то я уж подумал, что начал походить на этих, высокорождённых.

Так что план по привлечению на свою сторону прислуги оказался выполнен в мгновение ока. Я тут же стал в доску свой, только обласканный милостью Матери. А когда за чаем и пудингом (хотя предполагалось, что в карцере я на хлебе с водой сижу) рассказал, кто я, откуда и как здесь оказался, дружба, можно сказать, скрепилась навеки. Мне, несчастному сиротке, вывалили бездну сплетен про директора, про учителей, про учеников-старшекурсников, про то, что нас, малолеток, ждёт. А одна из горничных, старая дева (и сильно в возрасте), даже предложила мне кровать у себя в каморке – у неё вторая пустовала, говорят, из-за вредности характера. Странно, милейшей души была женщина. Я часто у неё потом ночевал, и в ту ночь тоже.

А утром, наевшись свежих пирожных и забрав парочку с кухни, дисциплинированно сидел в карцере, ждал, когда лакеи директора – к нижней прислуге, с которой я чаёвничал, отношения не имеющие, – меня выпустят и обратно в казарму отведут.

Я сбежал прямо из казармы – там над балкой у входа была одна из отодвигаемых панелей, скрывающая лаз в сад.

Так и повелось – со своими однокашниками я встречался только на уроках. Вываливался, пыльный и помятый, где-нибудь на последнем ряду, за их спинами. И учился. Приходилось – лорд Джереми регулярно справлялся о моей успеваемости. Ход в ближайший город-то я потом, уже полгода спустя, нашёл и даже смог открыть перегораживающую его решётку. Но местная ключница, тоже знавшая замок, как свои пять пальцев, поймала меня как-то на кухне, отвела в сторону и подробно расспросила. Она нормальная была, дослужившаяся, а не получившая должность по наследству. Потому поняла и объяснила, что пока Великая Матерь мне улыбается, её милостью надо пользоваться, потому что лорд за меня всё-таки платит, и образование я, между прочим, лучшее в стране получаю. А с образованием шансов на приличную жизнь у меня куда больше, чем у простого приютского сироты, сбежавшего от своего опекуна.

Из-за её красочных доводов или из-за того, что обращалась она со мной как с равным, то есть взрослым, – спокойно и доброжелательно – я прислушался. И по здравому размышлению решил, что она права: прямо сейчас ничего ужасного мне не угрожает, так зачем менять шило на мыло? А то и на петлю – если лорд Джереми обидится и захочет меня найти (а он точно найдёт, это я уже понял).

Ключница, госпожа Берта, была даже настолько добра, что выделила мне пустующую комнату для прислуги. Говорила, что я расту и негоже мне спать со служанкой, пусть и годящейся мне в матери. Так я обзавёлся собственным углом и мог в спальню к своим однокашникам больше не заглядывать. Это хорошо: я делал всё, чтобы ограничить наше общение. Но следил за ними периодически, – во‑первых, просто из любопытства, во‑вторых, моё приютское прошлое говорило, что, выражаясь языком взрослых, компромат найдётся на каждого. Так и было. Они меня называли Босяком, я придумывал им клички куда обиднее и, главное, совершенно правдивые. Так, лордёныш-с-кольцами обожал смотреться в зеркало и даже носил с собой карманное. И стоило мне в ответ на его подначки сделать вид, что достаю зеркальце и смотрюсь в него, лордёныш начинал беситься и «рыть копытом землю». Я звал его Мадамой за глаза, и лично мне было весело. А рыжий де Беард, считавший, что он самый умный на потоке, а может, и в стране, обделался, когда старшекурсники повели наш поток на экскурсию в Алхимическую башню. Я из щели под потолком наблюдал, как моим «товарищам» показывают бесплатное представление, и, каюсь, посодействовал, испугав и парочку старшекурсников.

С учёбой всё было не так радужно. Знаний, которые нанятые милордом учителя умудрились в меня впихнуть, катастрофически не хватало. Так, я совершенно не знал арифметику, что, естественно, понял преподаватель и не стеснялся высмеивать меня перед всем потоком. За что ежедневно в течение седмицы получал дохлую мышь в суп или вино, но это мелочи по сравнению с шепотками: «Чернь, выскочка, босяк, вали в свою подворотню» и им подобными – воображения у лордов на большее не хватало. А я мог только стоять, пялиться на доску, которая пестрела непонятными символами и крошить мел себе на штаны. Ужасно.

Поддержать диспут о философах Древней Магианы я тоже не умел. И поэзию Золотого фонда Мальтии вообще не знал. Я уже молчу про алхимию, на которой в первый же день взорвал мензурку на столе преподавателя.

С мензуркой, кстати, вышла весёлая история. После того случая алхимик запретил мне вообще приближаться к реактивам. А я, конечно, приблизился – в тот же вечер взломал его лабораторию. Что смог – утащил, что не смог – на пол покидал. Говорят, там ещё долго что-то трещало и искрилось, а когда из окон повалил разноцветный дым, алхимику пришлось выбежать из бани чуть не голышом – спасать лабораторию.

Парочку его книг я тоже прихватил. И, жаждая знаний, попытался их прочесть. Не получилось, жутко скучные. Зато картинки красивые. Я решил следовать им, а не чудаковатым непонятным инструкциям. И, устроившись на широкой балке под потолком спальни моих однокашников, принялся экспериментировать. А заодно и подглядывать – одно из моих любимых занятий в те дни.

Внизу тем временем разгорался спор, грозящий закончиться дракой. Как обычно, что-то требовал рыжий, который граф. Как обычно, вторил ему голос, отдающий ленцой, – дружка, любителя колец. Неразлучная парочка, строившая весь курс, везде была впереди, как в учёбе, так и во время отдыха, и конкурентов не терпела. Сейчас они распекали толстого тугодума, того, что в первый же день увещевал меня покориться. Очевидно, он покорился – и вот результат: стал мальчиком для битья. Чудесно, наверное.

Я на пару мгновений отвлёкся – реторта странно нагрелась, но разбиваться с треском и осколками пока не спешила. Полистав книгу и найдя ещё одну занятную картинку, я насыпал в реторту то, что и было изображено, – синий порошок. Какое-то время ничего не происходило, потому я снова глянул вниз и понял, что назревает очередной сеанс битья.

К парочке присоединились почти все остальные ребята – статус у толстяка-тугодума был действительно низкий, так что все знали, что их за издевательство не накажут. В местном крысятнике издеваться над тем, кто по социальной лестнице ниже, не то что не возбранялось, а даже поощрялось. Да и интересно всем было посмотреть на валяющегося в ногах круглого, как аппетитный пончик, мальчика. Пнуть тоже – зазвенит, как мяч, и отскочит или скуксится и рыдать начнёт?

Когда же рыжий де Беард под громкие улюлюканья вытащил из-под чьей-то кровати ночной горшок, явно намереваясь вылить его содержимое на трясущегося толстяка, конфликт вошёл в новую фазу, неожиданную для всех участников. И для меня в том числе.

Честно, я просто засмотрелся и поскользнулся.

– Ты откуда взялся? – изумлённо выдохнул де Беард, глядя на пыльного меня с ретортой наперевес. И даже забыл присовокупить любимое «Босяк».

Я, чувствуя себя уже не так уютно, как наверху, и подозревая, что вся эта свара сейчас переключится с толстяка на меня, буркнул (потому что надо было что-то буркнуть):

– Оставьте его.

– Кого? – протянул дружок-герцог. – Жа-а-ака? – и, повернувшись к обомлевшему толстяку, поинтересовался. – Жак, вы что, друзья?

– Нет, – выдохнул толстячок. – Нет-нет-нет!

– Ну конечно, – хмыкнул герцог. – Кто с тобой дружить будет? Даже чернь не хочет. Зачем, кстати, явился, а, попрошайка? Тебя же вечно не дождёшься. Понял всё-таки, где твоё место? Туано, дай это ему, – подмигнул он рыжему. Тот под общий гогот протянул мне ночной горшок.

А у меня на этот раз не было даже кочерги… Только реторта.

– Я же тебя уже посылал в бездну, лордёныш, – обречённо вздохнул я. – Ничему ты не учишься, и школа тебе не поможет… – и, увернувшись от первого кулака, вылил содержимое реторты в горшок.

Впоследствии учитель алхимии долго ломал голову, отвечая на вопрос визжащего директора: что всё-таки сумело отправить в бездну «казарму» первого курса? Ответ его состоял из нечленораздельного «ы-ы-ы-ы» и укоризненно указующего пальца в мою сторону.

Случай этот аукнулся некоторым из моих однокашников двумя неделями лазарета и переводом в новую (в стене старой зияла красноречивая дыра) «казарму», по-моему, даже роскошней прежней. А мне – неделей отсидки в карцере (ой-ой, как страшно!) и письмом лорда Джереми, содержащим действительно страшную угрозу: «Ещё что-нибудь в этом роде – и заберу тебя обратно». Я догадывался, что «обратно» мне ничего хорошего не светит. Да и, честно говоря, в школе жилось лучше, чем в Пчелиной Заводи. Здесь меня хотя бы прислуга за своего держала, а там все считали игрушкой лорда – кем я, по сути, и был.

Так что месяц я потом вёл себя тише воды ниже травы. Дисциплинированно делал вид, что посещаю новую «казарму», дисциплинированно учил уроки (по крайней мере, пытался). Даже дисциплинированно доходил до общей столовой – роскошной залы с длинными столами, украшенной, как королевская. На самом же деле ел я вместе со слугами. Вот ещё – терпеть шепотки за спиной, подначки, тычки да прилетающие в суп или чай разные несъедобные мерзости. Учителя же всегда защищали тех, кто по социальному положению стоял выше. Значит, среди моих однокашников – де Беарда с кольценосным герцогом. А меня, всегда и во всём виноватого, полагалось только таскать за волосы в карцер и лупить розгами.

Так что столовую я не любил, но делал вид, что захожу каждый раз, когда особенно ревностный преподаватель решал лично нас туда сопроводить (если его уроки оказывались близко к обеденному времени). Обычно я пристраивался в самый конец шеренги и сбегал у самой двери, тишком отодвигая панель в стене.

Но однажды меня успели поймать раньше.

Тёмненький мальчик с потока на год старше. Свои звали его Молчуном – действительно, и я не слышал, чтобы он хоть слово сказал. Тихий, спокойный. Учился хорошо – это я к тому времени знал, потому что начал наводить справки и про старшекурсников после того, как несколько особо ревностных герцогов из старших подкараулили меня в оружейной и чуть не отправили на тот свет. С тех пор я решил, что мне лучше знать особо опасных в лицо. Этот был особо опасным – тоненький, худощавый и грациозный, он на плацу с мечом такое творил, что, по-моему, даже учителю впору было удавиться от зависти.

Сейчас у него меча не было, но рука, толкнувшая меня за дверь, в закуток между стенами, сдавила плечо так, что ясно стало: не знаю, что я ему сделал, но в лазарет ещё на день-два попаду. Впрочем, наверняка с ним на пару.

Обычно лордёныши начинали с обвинений, распаляли себя, выёживались, этот, странный, молчал. Только смотрел на меня так, будто на моей физиономии был написан сокровенный ответ мироздания.

Я не выдержал первым.

– Ну? Чего тебе?! – и попытался вырваться.

Лордёныш одной рукой снова припечатал меня к стене, а второй, пока я не вывернулся, сунул мне под нос блокнот. В блокноте была картинка: два человечка (палка-палка-огуречик), один толстенький, другой – перед ним, раскинув руки, – тоненький. От картинки вела стрелка на нечто, напоминающее взрыв, там было даже старательно выведено: «Бум!» И, наконец, подпись: «Это правда был ты?»

Дело было незадолго после того случая с взорвавшейся казармой, так что я, угрюмо дёрнувшись, буркнул:

– Ну я. И что?

Лордёныш торопливо перевернул лист.

«Зачем?»

– Да Трикс его знает, – пожал плечами я. – Так вышло.

Лордёныш снова перевернул лист.

«Зачем защищал?»

А, так он и это знает…

Я глянул на него исподлобья и повторил:

– Так вышло.

Лордёныш моргнул. Быстро схватил блокнот и нацарапал на чистом листе карандашом:

«Ты свалился с балки. Это видели. Перед виконтом Арно. Зачем?»

Арно – это толстячок, что ли? Никогда его именем не интересовался.

Я снова пожал плечами. Странный разговор получался.

– Говорю же, так вышло. Я упал.

Лордёныш снова моргнул – он это делал забавно медленно и очень вдумчиво. Снова полистал блокнот.

«Предлагаю сделку: ты объяснишь, как забрался на балку, как ты умудряешься всегда сбегать в последний момент и куда ты постоянно исчезаешь. А я объясню тебе арифметику».

Я обалдело уставился на него, кажется, даже рот открыв. Лордёныш предлагает черни сделку? То есть как равному?!

На это у меня даже слов не нашлось. Я выпалил только:

– А чего ты пишешь? Что, слышать твой голос такому, как я, слишком жирно будет?

Вопреки ожиданиям, он улыбнулся. И, снова полистав блокнот, показал:

«Я не могу говорить. Я немой. И это единственный способ общения, который ты поймёшь».

Я закрыл рот. Сглотнул. Тихо выдохнул, глядя на блокнот:

– Я не знал.

Лордёныш продолжал улыбаться. И нетерпеливо указывать на предыдущую надпись.

– А не боишься, что тебя свои загнобят? – на всякий случай уточнил я. – Да и запачкаешься ты, Твоя Светлость. Нет, не понравится тебе по всяким пыльным дырам и туннелям шастать. Не твоё это высокое дело.

Он беззвучно засмеялся, глядя на меня. Потом быстро написал:

«Не беспокойся. И меня зовут Рэйан, а не «Твоё Сиятельство».

Без титулов, без указания рода. Просто имя. С ума сойти.

Рэйан протянул мне руку в синей шёлковой перчатке. Я долго смотрел на неё – запомнил каждый стежок вышивки, каждый узор. Устав ждать, лордёныш… Рэйан сам взял мою пыльную, грязную руку, сжал и ткнул в лицо блокнотом:

«Сегодня на закате у моей «казармы».

Я не хотел идти – боялся. Почти наверняка это была ловушка – после оружейной со старшекурсниками я совсем осторожным стал. Да и зачем, в конце концов, лорду просить что-то у черни? Требовать, приказывать – это да. Но просить? А уж у выскочки-то – со мной местные иначе как оскорблениями не общались. И я их понимал – они-то во‑о-он где, а я, понятно, вона где. Как Небеса и бездна, совершенно разные и недосягаемые.

Так что ничего хорошего не ждал, но любопытство, мой враг, победило. Наверное, мне хотелось в очередной раз убедиться, что никаких, ха-ха, сделок между мной и ими быть не может. И перед глазами всё стояли и эта его протянутая рука – как равному, и спокойный взгляд. Если бы Рэйан вздумал меня пожалеть, как лорды тоже иногда делают, я бы, не задумываясь, ему врезал. А так… Я был просто сбит с толку.

И долго наблюдал за ним, одиноко сидящим на скамье у колонны, глядящим в узкое окно на закат. Никого рядом не наблюдалось – лордёныши в это время суток дисциплинированно укладывались спать, из спален можно было выйти только украдкой, лакеи директора доложили бы учителям, если увидели кого из нас праздно шатающимися. Так что и этот… Рэйан рисковал попасть в карцер, если пройдёт мимо смотритель или прошмыгнёт кто-то из серых слуг.

Солнце догорело, спрятавшись за горизонт. Рэйан прикусил губу, отбросил с волос длинную чёлку и, вздохнув, встал – похоже, собираясь уйти.

Я, осторожно, не задвигая полностью панель, шмыгнул ему за спину. Думал напугать, но напугал в итоге он: повернулся резко, вставая в стойку, – я обратно в панель впечатался.

А он улыбнулся и протянул мне блокнот:

«Я думал, ты не придёшь».

Я тоже так думал.

Рэйан подошёл к панели, провел рукой – всё в той же синей перчатке – и удивлённо вскинул брови, когда панель послушно отъехала.

Я ещё разок оглядел пустой коридор и тихо произнёс:

– Этот ход ведёт в одну из старых дозорных башен. Но он о-о-очень пыльный.

Рэйан снова улыбнулся, глянул на меня и спокойно шагнул в темноту туннеля. Я торопливо шмыгнул за ним, задвигая панель обратно.

– Погоди, сейчас гнилушку достану, там ступеньки, ноги сломаешь, Твоя Светлость, а я опять виноват буду.

И получил чувствительный тычок в бок.

Говорить он не мог, но взгляд у него был очень выразительный. Когда тусклый зеленоватый свет гнилушки сделал из темноты полумрак, я ясно по его глазам прочёл, как в блокноте, что, хм, «хватит выёживаться».

Ну-ну.

На самом деле из этого туннеля было ещё несколько ходов, но я специально повёл лордёныша к тому, что шёл мимо отхожих мест, – так на самом деле было быстрее до полуразрушенной башни. Ну и ещё я хотел увидеть брезгливость на его спокойном, точно у Мудреца-Визера, лице.

По-моему, он всё понял, но виду не подал, хоть и испачкались мы оба, как свиньи. А мне под его взглядом даже стыдно стало – ладно я, а ему грязь не к лицу. Зачем, правда, выёживался?

Продуваемая всеми ветрами заброшенная башня купалась в лунном свете, когда мы выбрались наружу. Затихший замок спал – только далеко внизу перемигивались факелами стражи. И зачарованно светилась линзами Алхимическая башня.

Рэйан осмотрелся, подошёл к каменной ограде, ухватился, опасно перегибаясь вниз и открыв в немом возгласе рот. Его пальцы подрагивали от напряжения – я заметил: забывшись, он «танцевал» ими, точно пытаясь что-то сказать. Но да, я не понимал его языка. И, чтобы скрыть странное смущение, тихо спросил:

– Красиво, да?

Изо рта вырвалось облачко пара и быстро растаяло в стылом воздухе.

Рэйан повернулся ко мне, произнёс что-то одними губами. Я ничего не понял, но на всякий случай кивнул. А он уже отвернулся и, недолго думая, вскочил на ограду, выпрямился, расправляя руки, точно обнимая и бескрайнее небо с царящей на нём луной, и залитый мерцающим светом луг, и даже далеко-далеко за рощей шпили столицы.

– Осторожно, – выдохнул я, шагнув к нему. – Упадёшь же.

Рэйан мотнул головой, даже не думая спускаться, а я удивлённо поймал себя на мысли, что мне не всё равно, упадёт ли этот будущий граф или нет. Я замер рядом с ним, не замечая, что руки остановились в какой-то пяди от его пояса – ухватить, если что.

Рэйан смотрел вверх, на звёзды, кусая губы. Я тоже посмотрел, сначала не понимая, на что там можно так долго глядеть. Потом – на Рэйана, тёмный силуэт на фоне ночного неба. Глаза слезились от ветра, и звёзды зачарованно моргали, наверное, тоже с интересом глядя на нас.

«А ты видел призраков? – написал потом немеющей от холода рукой Рэйан. – Они правда есть в Алхимической башне?»

Я фыркнул.

– Не. Это, ну, стёкла разноцветные. Я, веришь, всю башню излазил, там много чудного. Но призраков точно нет. Веришь?

Рэйан кивнул.

– Да и к тому же это ведь вы призраков изображали, когда наш поток туда водили, – поддел я. – Весело было. Я прямо ржал, как… э-э-э… то есть смеялся.

Рэйан снова потянулся к блокноту.

«Это ты скинул Юстиниану де Беарду паука за шиворот?»

О да… Это был я, и я сохраню это воспоминание на всю жизнь!

– Ага. Он так орал!..

Рэйан беззвучно смеялся вместе со мной.

Потом я отвёл его в бани мыться – я уже знал, какие точно должны быть уже растоплены в это время суток и где воды для нас должно хватить. Конечно, пришлось ещё чуть-чуть подтопить. Рэйан удивлённо наблюдал, как я бегаю с дровами туда-обратно, как выливаю воду на раскалённые камни, и те шипят так, чтобы был пар, чтобы горячо стало. Мы же задубели на этой башне, у-у-ух! Я-то ладно, а эти лорды нежные…

Конкретно этот всё делал чудно и неправильно – может, потому у меня и проснулась странная забота? С дровами он мне даже помог. И с растопкой – за ней следить надо было. А потом, когда мылись, – поливал. И очень удивлённо глядел на мою разукрашенную спину – ну да, его-то была беленькая и чистенькая, без шрамов. Лорд, что скажешь.

Потом, когда я отвёл его к «казарме» и показал, как незаметно спуститься практически к его постели, он быстро написал на чистом листе:

«Я могу надеяться, что это был не последний раз?»

Я пожал плечами, пряча улыбку.

– Как хочешь, Твоя Светлость.

Он нахмурился и снова принялся писать.

«Пожалуйста, зови меня Рэйан».

Я медленно кивнул.

– Как хочешь, Рэйан.

Он улыбнулся и, сжав мою ладонь, быстро черканул:

«Спасибо».

Я тогда ещё и не подозревал, что у меня появился друг. И кто – лорд! Зашибись.

Оглядываясь назад, я всё ещё вижу его именно таким, каким он был тогда, а не в тот дождливый день на Дворцовой площади… Стройный, напряжённый, как струна, как готовая сорваться с лука стрела. На плацу, с мечом, порхающим в его руках, как тростинка. Его улыбка – открытая, яркая. Никто так не улыбался мне раньше. Никто так не вёл себя со мной раньше. Никто, кроме этого странного-странного старшекурсника-лорда. Яркий образ, росчерк клинка по сердцу, рубец, припорошенный пеплом.

Я вижу, Рэй, я всё помню…

Я долго сторонился, не подпускал его к себе. Не показал ему все туннели – только самые безобидные. Следил за языком – очень тщательно. Пару раз пропускал наши с ним «свидания» – он неизменно ловил меня то на плацу, то в саду, то у столовой. Я не мог смотреть в его глаза и врать, что всё хорошо, что наше с ним общение – нормально, что бы он об этом ни думал. Первое время я всё-таки подозревал, что это выльется в глобальную проблему для меня. Что ловушка всё-таки захлопнется и – ам, кто-нибудь из его друзей-старшекурсников хорошо если просто меня поколотит. Хотя не было у него друзей, я проверял. Его не сторонились, как меня, скорее, это он держал всех на расстоянии. У своих он был на особом положении и всегда один. А ко мне сам лез. Непонятно.

Я не выдержал и на вторую седмицу всё ему высказал, когда он в очередной раз поймал меня после занятий. В туннеле подкараулил – я сдуру сунулся, не стоило, давал же себе слово, что по тем, которые ему показал, ходить больше не буду… Пришлось, как благородные говорят, «объясняться». Он – жестами и записочками. И я – громким, яростным шёпотом. И наговорил ему кучу всего неприятного. Про лордёныша, который лезет туда, где ему не место, про Светлость, который невесть чего хочет от черни или считает эту чернь настолько тупой, не понимающей, что хорошо затея для неё не кончится… И всё в таком духе.

И да, снова не выдержал его взгляда, сбежал. Был уверен, что теперь-то если не приобрёл врага, то эта странная «дружба» для меня закончилась. В конце концов, он утолил своё любопытство, что ещё ему от меня надо?

Дня через два, когда на плацу заканчивались занятия и учитель отправился зачем-то к директору, оставив нас отрабатывать удары самостоятельно, мой курс решил припомнить мне старую «казарму». Картина маслом: их девять, кружком, я – в центре, судорожно сжимаю меч и огрызаюсь. Де Беард снова подначивает, а его дружок-герцог своего цепного пса Георга, того, что с кулаками, как моя голова, вперёд толкает – вроде как давай, начни. И ведь хоть бы раз решились вдвоём с рыжим на меня напасть, я бы их сделал. Нет, девятеро, сволочи! Без шансов.

И вот я красочно представляю себя в лазарете. Георг кулаками играет, де Беард кривляется у него за спиной, а круг тем временем раздаётся, пропуская Рэя. Тот невозмутимо проходит в центр мимо изумлённого рыжего с дружком. Становится у меня за спиной и очень медленно, но очень показательно вынимает из ножен меч. Оглядывает всех спокойно и встаёт в позицию.

Рыжему де Беарду хватило глупости ляпнуть поражённо: «О, Босяк-то покровителем обзавёлся. И сколько раз ты ему…» Договорить он не успел. Вечер рыжий умник долёживал уже в лазарете – и Рэй долго гонял его, как белку, по кругу, прежде чем отделал так, что будущий граф мог только ползать. И никто де Беарду не помог. Крысятник…

А потом, забравшись на верхушку главной башни, Рэй слушал моё возмущённое шипение: зачем вступился за меня, как за девчонку?! Дослушал и показал блокнот: «Тебе правда нужны новые проблемы от опекуна?»

Я завозмущался – какое тебе, мол, дело, я что, неясно в прошлый раз сказал…

Он, лёжа на самом краю широкой каменной ограды, снова выслушал, покосился на меня. И быстро вывел:

«Мне плевать, кто ты. Мне всё равно, где ты родился. И если ещё раз эти дурацкие мысли придут в твою тупую голову, я вправлю тебе мозги».

Я зыркнул на него.

– Извини… те, Ваша Светлость, но я вам не верю. Всем здесь есть дело до моего рождения, а вам нет?

Он слетел с ограды в мгновение ока, подмяв меня, отвесил тяжёлую оплеуху. И, сидя, пока я трепыхался под ним, быстро черканул: «Продолжать?» Потом с сомнением глянул на меня и добавил: «Или они уже вправились?»

Я не выдержал и захохотал. Он, помедлив, тоже, беззвучно.

Больше о разнице в статусах мы не говорили никогда.

Я быстро научился его чудному языку. Не очень хорошо умел отбивать чечётку пальцами – как у Рэя споро получалось. Но понимал его уже через седмицу совершенно спокойно. За следующий месяц мы излазили весь замок вдоль и поперёк – я плюнул на осторожность и показал ему всё, что нашёл сам. У нас даже были любимые места – заброшенная сторожевая башня, туннель над библиотекой и Алхимическая башня, которую все, кроме разве что самого алхимика, суеверно боялись. Ну и ещё оружейная, конечно, плац и закуток в саду, где под яблоневыми деревьями была скрытая дёрном пещера.

Рэй говорил, что я лазаю, как мартышка. Даже рисовал этих самых мартышек – вообще на меня не похоже. Но забавно получалось. Ещё его почему-то восхищало моё умение обходиться без слуг. Не понимаю почему – слуги же привилегия лордов, а он её не любил. Подражал мне в бане, даже научился её топить (зачем?), следил, как я зашиваю порванную штанину с таким интересом, словно я его любимые логарифмы показывал, как решать. Странный.

Зимние экзамены по арифметике я, кстати, кое-как сдал только благодаря ему. Учитель удивлённо смотрел на мои решения, на меня и говорил, что не понимает, как человек, только что не знавший, как совершать с числами простейшие действия вроде сложения-вычитания, решает квадратные уравнения.

Да что там понимать – Рэй просто был терпелив и требователен, как никто. Хотя мы с ним не один его блокнот исчёркали, пока я учился. Но это тоже было весело.

Ещё он рассказывал мне о магианской философии. С жаром – ему явно нравилось. Заберемся на сторожевую башню, он от ограды к ограде бегает, руками размахивает, на лице такие краски, что ни один живописец не передаст. И тычет мне в свиток, который я только что читал вслух. А пальцы танцуют…

Со стихами вообще забавно было – огромный фолиант мальтийской поэзии мы стащили прямо из-под носа у библиотекаря, потом я опять же вслух читал, а Рэй сидел рядом и через каждое слово потрясал свитком чистой бумаги.

«Ну как ты читаешь? Как ты читаешь?! Это вот так надо!»

Выдирал у меня книгу, беззвучно шевелил губами, а на лице такая неподдельная боль, будто он лично за жемчужиной для возлюбленной бросился и утонул, а эта дура за другого вышла.

Благодаря ему я уже через полгода выучил этот Золотой фонд наизусть и даже мог прочесть с выражением, но, хоть ты меня убей, никак не понимал, зачем сочувствовать идиотам, бросавшимся за жемчужиной ради какой-то вертихвостки. Или уходящему на войну лорду, слёзно прощающемуся с женой. Мы пару раз даже дрались с Рэем – он думал, что вобьёт в меня это самое «понимание». В шутку, конечно.

Моё фехтование улучшилось тоже благодаря ему. Через год я обогнал де Беарда, а через два оставил его далеко позади – плеваться от ярости и кричать оскорбления. Самое забавное – ему статус не позволял со мной фехтовать вне уроков, зато я теперь знал парочку приёмчиков, после которых и громила Георг отправился в лазарет отдохнуть пару дней.

Когда закончился первый год, на летнюю сессию явился мой опекун лично меня экзаменовать. Я перед его приездом несколько раз порывался сбежать, но Рэй, задержавший свой отъезд специально из-за меня, каждый раз стучал мне по голове пером с видом «Не тупи!». И сажал обратно за книги.

Развалившийся в директорском кресле лорд Джереми сначала скептично морщился, придумывая мне задачки. И, попивая коньяк, глядел, как я пишу решения. Потом, взяв и вчитавшись, поставил рюмку на стол. Потом забыл про неё, разглядывая то меня, то тетрадь. Прямо как учитель арифметики. А после ни с того ни с сего попросил прочесть «Оду о Севере». Я опешил, но прочёл – язык словно сам двигался, слова говорились вроде бы абсолютно без моего участия.

Милорд долго смотрел на меня, не мигая, и так странно, что я на всякий случай принялся озираться, думая, куда бы слинять, если он что-то, хм, интересное для меня придумает. Лорд Джереми поймал мой взгляд и хмыкнул: «Я уж было подумал, тебя здесь подменили». И отпустил.

В тот же день он уехал, назначив мне годовое содержание в размере очень приличной суммы и пообещав, что через год снова приедет. Я подумал-подумал и гордо написал, что на фиг мне его жалование сдалось, я его не заработал и, вообще, хватит: он и так за школу платит, а мне потом всю жизнь долг отдавать? Очевидно, письмо повергло милорда в ещё большее изумление, он долго не отвечал, а когда ответил, то даже ни разу не обозвал меня «зверьком» или «глупым мальчишкой». Написал только, что всё я заработал и если через год проэкзаменуюсь так же блестяще, то он сумму удвоит.

Рэй радовался, когда я поделился с ним новостями. Я же был просто сбит с толку. Ну их, этих богачей с их причудами…

Тем же летом после отъезда Рэя и моего опекуна посмотреть на последние экзамены младшего курса приехал сам король. Мы сдавали военное искусство – то, в чём я обходил вот уже два месяца всех своих «товарищей». Но не может же чернь сдать экзамен лучше, чем герцоги! Это я понял, ещё когда нашёл вместо своего тренировочного меча какую-то погнутую ржавую железку. Она должна была рассыпаться от первого же удара, и я еле удержался, чтобы не сверзить ею стену. Ну его, короля, но обидно было до слёз. Уступать всем этим гнилым рыцарям без страха и упрёка только потому, что им повезло родиться в расписанной золотом спальне, а не в подворотне, как мне?

Парные поединки были ещё ничего – моим партнёром выступал Арно, а он и вовсе никогда не знал, как правильно за меч взяться. Мне удалось разыграть красивое представление, уходя из-под неуклюжих ударов толстячка и вроде как отвешивая ему свои, но на самом деле переходя в рукопашную. Но когда мы имитировали турнир «стенка-на-стенку», на конях, с рапирами (моя, естественно, трухлявая и поломанная), в доспехах, я понял, что сейчас вся эта свора в первую очередь избавится от меня, а уже потом поскачет лупасить друг друга, как и положено. А я буду валяться в пыли под их копытами, весь такой жалкий и никчёмный. Да, конечно, я безумно хотел, чтобы ничего у них не вышло. Даже богов молил. И они смилостивились, послав мне «заначку» в кармане.

В общем, боюсь, что королю пришлось наблюдать вместо постановочного сражения весьма прискорбную картину. Взбесившаяся лошадь в доспехах – это, скажу я вам, такая сила… Главное, непонятно, куда её понесёт, а несло хорошо. Там доза-то «веселушки» была мизерная – много из лаборатории утащить никогда не получалось. Но моего боевого коня хорошенько развезло – достаточно сказать, что он грудью бросался на деревянную ограду трибун, пытаясь, видно, доскакать до короля и картинно пасть перед ним на колени.

Меня мотало в седле, как мешок с мукой. Я молился: только бы удержаться. Большинство моих однокашников не были так удачливы – их взбесившиеся кони (ну и я поспособствовал) посшибали из седел ещё во время первого забега по арене. А выбитый из седла рыцарь даже в лёгких доспехах – это, хм, как жук, упавший на спину. Дёргается, дёргается, но вот подняться…

Короче, соревнование по очкам (несмотря на штрафные за сбитых союзников) неожиданно выиграл я, а победила соответственно моя команда. Своё горячее «спасибо» она мне сказала вечером, подкараулив у конюшни и, как обычно, взяв в круг. И закончил бы я тот день снова в лазарете, если бы в последний момент за нашими спинами не раздалось:

– Неужели девять на одного нынче благородно?

Все тут же обернулись. И мгновение спустя опустились на одно колено… перед королём.

Один я стоял, как дурак, и пялился. В голове непрошено мелькали воспоминания сада с крикливыми птицами, Небесной девочки с синими глазами и его, тогда ещё принца Валентина, смех, когда меня уводили на порку, после которой я еле выжил.

А король изучающе смотрел на меня, и уж не знаю, что думал. Только когда на меня шикнули: «Босяк, опомнись, на колени!» – и потянули за рукав на землю, отмахнулся, а потом и вовсе подошёл ко мне:

– Ты сегодня дрался… интересно. Ты Ланс, да? Воспитанник герцога Джереми? Мне про тебя рассказывали, – и добавил, улыбнувшись: – Ты далеко пойдёшь.

Шёпот герцога-с-кольцами прозвучал в навалившейся тишине удивительно громко:

– Чернь всегда останется чернью.

Я стиснул зубы так сильно, что ещё чуть-чуть и они раскрошились бы. Мне плевать было, что обо мне думают эти высокородные сволочи, но я не дам, никому не дам себя унижать!

Но прежде чем я успел огрызнуться, король неожиданно произнёс:

– Ланс, ты не проводишь меня к Дозорной башне? – и, словно не чувствуя общего удивления, прибавил: – Боюсь заблудиться.

Ничего не понимая, я послушно шёл за ним сначала по садовым дорожкам, потом мимо подсобников к Дозорной. Отлично он знал дорогу, шёл очень целеустремлённо, я еле поспевал. И совершенно, абсолютно не понимал, как себя вести. Меня действительно учили при короле падать в ноги. Король же подобен богам, он выше всех милордов, вместе взятых. Но сейчас всё это казалось неуместным. Я видел перед собой просто обычного человека, намного моложе лорда Джереми. Может, я уже достаточно жил с аристократами, что благоговейный трепет перед Его Величеством прошёл? Когда он был принцем, да ещё и вторым, это было ничего, да ещё и рядом с тем чистым созданием с Небес. А сейчас… в общем, я совсем запутался.

У самой башни король Валентин неожиданно остановился, повернулся ко мне и сказал:

– Знаешь, мне тоже говорили, что я никогда не стану королём. И вот, – он улыбнулся. – Никогда не сдавайся – вот что главное в жизни. Не сдаваться.

Я изумленно поднял на него глаза. Что он говорит? И кому? Мне?!

Его Величество улыбнулся и неожиданно положил руку мне на плечо.

– Знаешь, Ланс, я никогда бы не взял их в свою гвардию. И никогда не доверил бы им даже ночной горшок. Никому из них.

Я молча стоял перед ним не в силах ни двинуться, ни хотя бы слово сказать. Что происходит?

– А тебе я мог бы доверить свою жизнь, – продолжал король. – Ведь так?

Мне? Выскочке, сироте из подворотни? Мне?!

Король улыбнулся совсем не по-королевски. Подмигнул.

– Сэр Ланс. Звучит, а?

И ушёл, оставив ошеломлённо вглядываться в сумрак, то и дело прорезаемый фонарями слуг.

Сэр Ланс… Сэр Ланс… Я?

До того вечера я не строил далёких планов. В подворотне они, поверьте, не нужны. И здесь я не думал, кем стану, когда эти четыре года закончатся, – либо милость милорда, либо сбегу хоть в бездну. Дальше я не загадывал.

А после того вечера у меня появилась мечта. Да, как у лордов. Я захотел, Ворий, помилуй меня, попасть в королевскую гвардию. Показать этой своре, что да, я буду сэром, что я достойней их, лучше, удачливей. Пусть они хоть трижды герцоги – я свой титул получу сам.

Впрочем, о титуле я стал задумываться позже. Тогда мне хотелось быть гвардейцем. При короле. Короле, который не чурается черни. Который понимает, что девятеро на одного не честно. Который советует не сдаваться. Мне так нужны были эти слова!

Образ Его Величества Валентина I в моей голове перевернулся и заиграл яркими красками. На самом деле, сейчас я думаю, мне просто необходим был кто-то вроде кумира, на которого я хотел бы быть похожим. Ни на лордов же. А король – это… это совсем другое дело! Король – это не принц, это совсем другой человек!

Девочка с Небес могла бы быть довольна: я поверил, что её драгоценный Валентин действительно добр и сказочен.

Карета въехала в ворота – колёса перестали стучать по мостовой, а мягко зашелестели по песку дорожки – и, сделав круг, остановилась. Её тут же окружили королевские гвардейцы. Дверцу открыли, приказали выходить и караулом выстроились рядом.

Лорд Алэр – ныне глава рода Боттеров – неторопливо вылез, дал себя обыскать, спокойно отдал меч и кинжал. И так же спокойно последовал за тремя гвардейцами в окружении «почётного караула» ещё пятерых. Всё это не просто походило на арест, а, по мнению Алэра, им и являлось, но выказывать недовольство сейчас было, по меньшей мере, глупо. Алэр отлично знал место, куда его привезли, особняк леди Бодейн, известной на всю столицу светской львицы и нынешней фаворитки принца… короля Валентина. И вряд ли сама леди решила поиграть с юным герцогом Боттером в шпионские игры. В конце концов, она никогда не отличалась особенным воображением, по крайней мере, в постели – это Алэр знал доподлинно.

Следовательно, вели юного герцога к королю, а учитывая, что этот король не далее как месяц назад вырезал чуть не весь род Боттеров, оставив Алэра и его младших сестру с братом сиротами… можно было предположить, что Его Величество просто решил закончить начатое.

Лишь бы не тронули Мадлен. Алэр знал, что сделает для этого всё, даже кинется в ноги королю, убившему его отца и мать, – даже это, лишь бы с Мадлен всё было в порядке.

А хуже всего – король тоже это знал. И потому всё, что Алэру оставалось, – держать спину ровно, а на лице – маску спокойствия. И выполнять приказы.

Алэра оставили в какой-то зале на втором этаже – раньше он здесь точно не был. Возможно, рядом с личными покоями леди Бодейн, хотя и не похоже. Длинная, узкая комната, украшенная для увеличения пространства зеркалами. Камин, бросающий золотистые отблески отражений, задрапированные чёрным окна. Алэр поймал собственное отражение в ближайшем зеркале – густая тень в сумраке. Усмехнулся: по крайней мере, к комнате его костюм подходил.

Ждать пришлось, на удивление, недолго.

Ещё один, довольно короткий поход по коридорам, и Алэр предстал перед королевскими очами – кланяясь, как обязывает этикет, и отводя взгляд Герцог знал, как справиться с лицом, с позой – тоже, а вот убрать ненависть из взгляда не мог.

– Ваше Величество.

– Поднимитесь, герцог, – голос короля Валентина звучал устало, но твёрдо. – Дайте вас рассмотреть.

Алэр послушно выпрямился, всё так же потупившись.

Украшенные золотыми бантами-пряжками королевские туфли обошли Алэра кругом, прежде чем Валентин вынес вердикт:

– Вы хорошо выглядите, герцог. Даже несмотря на траур.

Алэр поднял голову и быстро взглянул на короля. Валентин стоял в двух шагах от него и задумчиво улыбался.

– Чем… чем я могу служить Вашему Величеству?

– И ты нравишься женщинам, я наслышан, – игнорируя его вопрос, добавил Валентин. – О ваших амурных победах недавно говорила вся столица… не так ли, Боттер?

– Да, Ваше Величество, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, ответил Алэр.

Повисла недолгая пауза.

– Ну и отлично! – хлопнул в ладоши Валентин, отворачиваясь и проходя к креслу у камина. – Тогда решено… Вы составите компанию одной юной леди, герцог. Одной одинокой, милой юной леди.

Алэр поднял глаза – сейчас можно было не бояться, в нём было только удивление: неужели он так легко отделался?

– Кому именно, Ваше Величество?

– Моей воспитаннице.

Алэр замер. Воспитанница? Откуда? У принца… короля Валентина не было внебрачных детей. А раз так, откуда воспитанница?

Улыбка короля стала шире.

– Вы с ней встречались, герцог. Правда, не думайте, что она вас вспомнит – она была тогда несколько занята… кажется, вашей матушкой, если мне правильно доложили… Герцог? Вы в порядке? Вы побледнели.

Алэр с трудом различал голос Его Величества – в ушах звенело, во рту появился мерзкий привкус крови. Не может же быть… Выходит, Рэйан был прав. А они наделись, что это чудовище, может быть, дух, прирученный кем-то из предков короля, – считалось, что в сокровищнице найдутся и не такие диковинки.

Они и нашлись, но, похоже, не в сокровищнице.

Алэр пошатнулся, встретился взглядом с королём и с громадным трудом заставил себя сохранять маску спокойствия. Нет, перед этим ублюдком выказывать страх он не станет.

А король тем временем продолжал:

– С некоторых пор я не могу уделять ей столько внимания, сколько уделял раньше, и девочка страдает от одиночества. И вы, – Валентин поймал взгляд Алэра и снова улыбнулся, – замените ей меня… в некотором роде.

Повисла тишина, слушать которую у Алэра не было сил.

– Ваше Величество… я… я не понимаю. Что… я должен делать?

Валентин медленно поднялся. Подошёл к Алэру вплотную и выдохнул в лицо:

– Да всё, что она захочет. У девочки начались… фантазии… Говорят, у чародеев они всегда начинаются раньше. И после колдовства ей необходим любовник. Вот ты им и станешь.

Резко опустив голову, так, чтобы волосы упали на лицо, Алэр схватился дрожащими пальцами за край стола, чтобы не упасть.

– Ну-ну, не надо падать в обморок, герцог, – насмешливо протянул король. – Я облекаю вас громадным доверием. Я отдаю вам лучшее, что у меня есть, вы понимаете? Ну вот, а чтобы у нас воцарилось полнейшее взаимопонимание, напомню вам, что мои гвардейцы сейчас гостят в вашем фамильном особняке. Говорят, юная Мадлен очень красива? Я ещё ни разу не встречал её в свете, какая жалость. Но ничего, если мне она не понравится, я отдам её охране – кому-то девочка уж точно придётся по вкусу.

И, послав содрогнувшемуся Алэру ещё одну ослепительную улыбку, вернулся к столу.

– Ну что, герцог? Выполните мой приказ?

– Я… приложу все возможные усилия, Ваше Величество, – с трудом совладав с голосом, ответил Алэр. Воротник сорочки вдруг сделался слишком тесен, и воздуха теперь отчаянно не хватало.

– Да вы сядьте, герцог, – смилостивился король. – Ну же, вот, садитесь к огню, выпьем. Слышал, вы предпочитаете генуэзское? Я тоже. Возьмите бокал. Берите, я сказал! И давайте обсудим детали. Итак, мою воспитанницу зовут Элиза, ей одиннадцать. И да, если вы хоть пальцем её тронете, когда она того не пожелает, я сделаю с вашей сестрой то же самое, только в десять раз хуже. И если вы вдруг решите вспомнить о мести… лучше не вспоминайте. И упаси вас Девятеро сказать Элизе хоть слово о её… даре. Девочка не поймёт, а мне передадут очень быстро. Опять же для вашей сестры это будет иметь нежелательные последствия. С другой стороны, если вы Лизетте понравитесь, я найду Мадлен подходящего жениха и обеспечу более чем достойное приданое. Вы понимаете?

– Да, Ваше Величество, – сосредоточившись на том, чтобы бокал в руке не дрожал, тихо ответил Алэр.

Валентин кивнул.

– В средствах вы стеснены не будете, но о столице можете забыть. Моя воспитанница живёт… уединённо, далеко отсюда. Поэтому сейчас, если вопросов у вас нет, поезжайте домой, попрощайтесь с сестрой – завтра я отвезу вас и познакомлю с моей милой ласковой Элиз. Всё? Ну, тогда идите.

Уже в карете Алэр, точно очнувшись, рванул воротник сорочки – жемчужные пуговицы покатились во все стороны, но герцог не обратил внимания, кусая губы и слизывая кровь.

Прислуживать чудовищу, которое убило его семью? Видеть её каждый день, улыбаться и ублажать, в том числе и в постели?

Да уж… действительно, легко отделался!

Комната была полна кукол. Они смотрели на Алэра стеклянными глазами отовсюду: выстроившись на полу, выглядывая из-за ваз с цветами, сидя на полках и в креслах. Они пили чай из маленьких фарфоровых чашечек, они танцевали друг с другом и раскланивались на импровизированном балу, примеряли шляпки перед зеркалом и играли в золотой мячик. Застывшее неживое царство манекенов, одновременно прекрасное и пугающее.

Валентин, сноровисто переступая и огибая кукол, прошёл к круглой, украшенной изящной резьбой, увитой искусственным побегом плюща двери и легко толкнул.

Алэр машинально отпрянул, но ни рычания, ни крика из открывшейся взгляду маленькой спальни не раздалось.

Только тихое и очень радостное:

– Принц!

Ворох розовых лент и золотых кружев бросился Валентину на шею.

– Моё солнышко! – нежно пропел король, обнимая ворох. – Лизетта, я скучал по тебе, малышка… Тебе понравилась кукла, которую я прислал?

Ворох отнял голову от груди Валентина и превратился в тоненькую девочку-подростка, большеглазую и одетую в безвкусное пышное платье.

Алэр смотрел на неё и не мог поверить, что эта разряженная куколка, вешающаяся королю на шею и бормочущая, как ей грустно без своего принца, способна причинить кому-то вред.

Не мог, пока «принцесса» не повернулась к нему и Алэр не поймал её взгляд. Синие глаза были живыми, не мертвенно-чёрными, как у чудовища, ворвавшегося в гостиную Боттеров. Лицо не застыло в безжизненной маске, и кровь не пачкала чудесное розовое платье. Но где-то там – Алэр не мог точно сказать где… и что это, он тоже бы не сказал. Но нечто в девочке напоминало о чудовище – что-то в глубине её глаз, быть может? Или просто тени вокруг неё сгущались сильнее?

– Моя красавица, – поймав удивлённый взгляд девочки, улыбнулся Валентин. – Позволь представить тебе Алэра, моего близкого и лучшего друга, – король предостерегающе глянул на герцога, и Алэр тут же попытался улыбнуться как можно… дружелюбней. – Я попросил его присмотреть за тобой, моя птичка.

«Птичка» что-то недоуменно прощебетала.

– Ну, солнышко моё, – вздохнул король. – Моё сердце обливается кровью, зная, что ты тут одна, без меня…

– И ты прислал мне своего верного рыцаря? – непонятно отчего воодушевилась девочка, глянув на Алэра уже с восхищением.

– Да, моя малышка, – облегчённо выдохнул Валентин. – Я надеюсь, вы с ним подружитесь, солнышко моё.

Девочка радостно захлопала в ладоши и присела перед Алэром в подобии реверанса.

– Для меня честь принимать вас, рыцарь! – точно выученное стихотворение, продекламировала она.

Алэр остолбенело перевёл взгляд на короля. Тот шепнул одними губами:

– Подыгрывай!

– Я тоже… рад… леди, – пробормотал Алэр, поклонившись, заставив себя взять протянутую ручку в тоненькой атласной перчатке и поцеловать.

Перчатка пахла розой, а рука дрожала.

– Мой принц такой добрый! – с обожанием глядя на Валентина, пропела девочка, отняв руку. – Я так его люблю!

– Я тоже люблю тебя, моя крошка, – пропел король, – а теперь я должен устроить моего друга. Нет-нет, крошка, разве у тебя сейчас не урок танцев? Алэр уже никуда не убежит, можешь не беспокоиться. Ну идёмте же, идёмте, герцог… Ну как вам моя Лизетта?

Изумлённый Алэр так и не нашёлся с ответом.

Король уехал тем же вечером, и вечером же его воспитанница вломилась в комнату Алэра то ли на правах хозяйки, то ли действительно искренне не понимая, почему этого делать не стоило.

– Ты любишь чёрное? – с детской непосредственностью поинтересовалась она.

Алэр спрятал руки за спиной, чтобы не видела, как он сжал кулаки. Ещё очень хотелось отвести взгляд, но синие глаза девчонки обладали какой-то поистине магической притягательностью. Оторваться от них с непривычки было невозможно.

– Нет, миледи.

Девочка моргнула, став похожей на нахохлившегося со сна голубка.

– Но ты весь в чёрном.

Алэр всё-таки «оторвался» зря, взгляд тут же уткнулся в шейку девочки. Тоненькую, хрупкую шейку. Такую хрупкую…

О боги, это ведь было бы даже милосердно, она бы и боли почувствовать не успела! Почему, почему Алэр вынужден просто стоять и смотреть на идиотски улыбающуюся девчонку, убившую его родных?

Если бы не Мадлен!..

– Да, миледи.

– Но ты говоришь, что не любишь чёрный, – нахмурилась девочка. – Однако ты его носишь. Почему?

«Потому что ты убила мою семью, тварь!»

Алэр вздохнул, успокаиваясь.

Если бы…

В конце концов, нет никакой гарантии, что король не убьёт Мадлен…

Если бы!

– Это знак, миледи, – сжав кулаки так, что ногти впились в кожу, произнёс Алэр. – Знак траура.

– Траура? – озадаченно повторила девочка.

«Издевается, маленькая тварь! – прикрыв глаза, думал Алэр. – Делает вид, что не помнит. Дря-а-ань!»

Мадлен…

– Скорби, миледи. По умершим родным.

Девочка моргнула и, став похожей на грустного мима, шагнула к Алэру.

– Прости. Я не хотела, – и, глянув на герцога, добавила: – У меня нет никого. Родных. Всех убили. А меня спас принц… Жаль, что он не спас тебя.

Алэр задохнулся. Спас?!

Герцог стиснул зубы так, что нижняя челюсть онемела. А девчонка – очевидно, чтобы добить, – вдруг обняла его за шею, доверчиво положив голову на плечо, глубоко дыша.

От неё по-прежнему тонко пахло розой. И, Девятеро, её хрупкая шейка так близко…

Алэр закусил губу, и в этот же момент девочка вдруг отпрянула. Вскинула глаза.

– Ты… ты не рыцарь, – испуганно прошептала она дрожащими губами. – Ты хочешь сделать мне больно!

И, прежде чем Алэр успел опомниться, опрометью бросилась вон из комнаты.

Когда её лёгкие шаги затихли в коридоре, Алэр медленно вдохнул. Так же медленно выдохнул. Поморщился и торопливо открыл окно. Кажется, теперь он возненавидит розу.

Всю ночь ему снилось, как девчонка бьётся в агонии у него на руках, а портреты родителей смотрят на него со стены и одобрительно улыбаются.

Алэр тоже улыбался, когда проснулся.

(Из записок Элизы Северянки)

Он не понравился мне с самого начала. Не могу сказать почему – он был красив, галантен, хорошо воспитан. Но он ничем не напоминал моего принца – даже внешностью. Валентин был блондином, у этого же волосы до плеч напоминали чёрный атлас и завивались в тугие кудряшки, как у барашка. Это и серые внимательные глаза, да вечно сжатые в скорбную полоску губы создавали ощущение постоянного напряжения – точно готовая зазвенеть струна. Всегда собран, всегда серьёзный, излишне учтивый. Но красивый – да, этого было не отнять. Валентин выбирал для меня привлекательную игрушку. Если сам принц, скорее, напоминал утончённого щеголя, то Алэра я бы сравнила с клинком, готовым к атаке. Такой красотой обычно обладают воины – нервной, волнующей, напряжённой.

Внешность для меня уже тогда имела большое значение. Но Алэру она не помогла – я его узнала. Точнее, я поняла, что почему-то вижу его в одном из своих повторяющихся кошмаров, где всё залито кровью, а у моих ног лежит сломанное тело женщины, похожей на Алэра, как две капли воды. Ну как я могла его не узнать?

Принц хотел, чтобы мы подружились, и я честно попыталась. Я убедила себя, что кошмары не повод для того, чтобы огорчать моего сказочного принца. Он же был так добр ко мне, он осыпал меня подарками…

Алэр меня боялся. Я чувствовала это – как холодный ветер по голой коже. И это мне совершенно не нравилось – забавно, но страх делает нас, чародеев, слабее. А ещё Алэр лгал. Я тогда уже умела осознавать, когда люди говорят неправду, и их отношение к себе умела понять тоже. Алэр меня ненавидел, хуже – он хотел моей смерти. Я не знала, как это поняла, но находиться с ним в одной комнате больше не могла.

Это было… так, как если бы один из моих кошмаров вдруг ожил.

Но одиночество мне не то что не помогло – меня замучили видения, и снова началась лихорадка. Мне было так плохо, что я думала: ночь не переживу.

Пережила. Более того, на следующую ночь всё повторилось.

Очень скоро я вообще перестала понимать, что жива, и уже не отличала реальность от кошмаров.

(Из архива рода Боттеров)

Прислуга боялась юную госпожу до дрожи.

– Ох, Ваша Светлость, – вздыхала домоправительница, лично накрывая герцогу стол в саду. – Нам запрещено говорить об этом, но я уже с ног сбилась, пытаясь найти ей горничную… С одиннадцатилетия леди прошло всего три месяца, и она… Ох, Ваша Светлость! – дама прижала руку ко рту, испуганно глядя на Алэра. – Никто не хочет ей прислуживать ни за какие деньги. Я подняла жалованье в десять раз, представляете, в десять!.. А раньше, милорд, ведь была такая милая девочка, её так все любили…

Алэр недоверчиво вскинул брови, и домоправительница, ободрённая его вниманием, присела на свободный стул.

– Такая ласковая, такая… цветочек хрупкий, Ваша Светлость! Бывало, учует, что медовый пирог пекут, забежит на кухню и ну давай от радости танцевать – да так, что ноги сами за ней в пляс пускаются. И как смеялась!.. А как одиннадцать минуло – точно проклятье какое наслали. Вы не подумайте, милорд, мы здесь не суеверные, ну, насчёт магии и подобных предрассудков. Но, может, кара какая от кого из богов? Вот только за что такому зайчонку?.. Иной раз видишь, как она, пригорюнившись, гуляет в саду, и вроде и хочешь обнять да утешить, но боязно – одну горничную у нас на глазах ведь в кипятке сварила. А вторая из окна её башни выбросилась – ох и кричала, милорд, ох и кричала… Третья и вовсе пропала – в лесу потом нашли, звери её задрали… А ей ведь гувернантку уже пора!

«Гувернантка девочке и впрямь нужна, – думал Алэр. – Если только король не собирается держать свою «воспитанницу» в глуши всю жизнь».

Что ж, отсутствие горничной вполне объясняло небрежный вид девочки. Алэр навестил её утром – в замке наверняка были соглядатаи, доносящие королю все его поступки. Ставить благополучие Мадлен под угрозу из-за ненависти Алэр никак не собирался. Но завтракать с «рыцарем» Элиза не пожелала, только дрожащим голосом потребовала, чтобы он ушёл, да поскорее. Алэр пожал плечами и с удовольствием подчинился. Ему это было только на руку – находиться рядом с притворяющимся овечкой чудовищем было трудно. А что там за причуды у неё – не Алэра забота.

Последующие семь дней Элиз он видел редко. В основном одну в саду с игрушками. Прислуга от неё шарахалась, и одинокая девочка разговаривала с куклами больше, чем с людьми. Алэр наблюдал за ней с тайным злорадством, напоминая себе, что чародейка просто видится невинным ребёнком. А если ей и правда плохо – что ж, он пальцем не шевельнёт, чтобы стало легче. С чего бы?

Сам герцог отчаянно скучал – ровно никаких развлечений в этой глуши не имелось. Да что там, его даже за ворота не пускали поохотиться! Только шахматы да упражнения с мечом – и то местная оружейная оставляла желать лучшего.

Так что именно скука да тревога за сестру погнали его в итоге в Девичью башню снова. Юная госпожа уже три дня не покидала свои комнаты, что вызывало лёгкое беспокойство домоправительницы – не случилось ли чего? И тайную радость остальной прислуги – девочку они давно записали в проклятые. А проклятья, как известно, штука заразная – по крайней мере, в представлении черни.

Куклы по-прежнему равнодушно глазели на Алэра из гостиной. А девочка, неприбранная, в сорочке, сидела, покачиваясь на кровати, и невидяще смотрела прямо перед собой, что-то бормоча.

Когда Алэр подошёл ближе, то с удивлением разобрал:

– Я самая красивая, я самая умная, я несравненна…

– Миледи?

Девочка подняла голову, глянула на него сверкающими от слёз глазами. У Алэра зашлось сердце – уж очень сильно мерзавка напоминала сейчас расстроенную Мадлен.

– Уходи!

Алэр пожал плечами.

– Миледи, вам нужно хотя бы переодеться. Мне позвать кого-нибудь?

Девочка всхлипнула, и – Алэр ясно видел – тени вокруг неё и впрямь сгустились.

– Я сказала: уходи!

Алэр вылетел из башни в мгновение ока и тут же услышал отдалённый звон – окно в гостиной девчонки лопнуло.

Больше общаться с Элиз Алэр не пытался. В конце концов, чудовище – оно и есть чудовище. И какая разница, какое обличье оно принимает? Принц не требовал развлекать её против воли. Вот и отлично.

Алэр ещё очень хорошо помнил залитый кровью пол гостиной в их фамильном особняке. И обезображенный труп матери перед зеркалом в будуаре.

И после всего этого он сравнивает эту «овечку» с Мадлен?!

(Из записок Элизы Северянки)

Валентину снова донесли, что его чародейка на грани. После очередного моего приступа он неожиданно явился снова – впрочем, на самом деле ему просто требовалось кого-то убить.

И, думаю, он хотел подтолкнуть Алэра к решительным действиям. Наверняка раньше считал, что я сама наброшусь на свою новую «игрушку», как только её увижу. Валентин словно забыл, что мне было всего одиннадцать. Будь я лет на десять постарше – тогда да, в таком бы состоянии – набросилась.

В одиннадцать, одинокая и неопытная, я просто не знала, что делать.

(Из архива рода Боттеров)

– Ваше Величество?

Стоящий в дверях Валентин – не переодевшийся в домашний наряд, даже не смывший дорожную пыль – кивнул.

– Идём.

Алэр не слишком удивился, поняв, что ведут его в Девичью башню. И только-только успел подумать, что стражу с собой король не взял, а зря: в шею ему Алэр, конечно, не вцепится – как много раз представлял с девчонкой, – но кинжал вполне мог решить дело. Правда, кинжал был только у короля, но и это не беда… Словно прочитав его мысли, Валентин спокойно заметил:

– Вы не очень-то стараетесь, герцог. Вы не сумели понравиться Лизетте. Вы понимаете, какие это может иметь последствия?

Алэр проглотил и это, спросив только:

– Что мне делать, Ваше Величество?

Валентин покосился на него и усмехнулся:

– Кто из нас двоих дамский угодник? Делайте, герцог, делайте, или я решу, что сестра, как и жизнь, вам не нужна. В конце концов, у меня не очень-то приятные воспоминания о вашем семействе.

«Ну ещё бы! – злорадно подумал Алэр. – После того, как отец высмеял тебя перед послами пару лет назад и ты сбежал, поджав хвост, откуда у тебя быть приятным воспоминаниям!»

В отличие от короля для Алэра это воспоминание было вполне приятным.

– А у вашей сестры и впрямь симпатичная мордашка, – сообщил вдруг король, подмигнув задохнувшемуся Алэру. – И нежный голосок. В постели она, конечно, ужасна…

Только чудо удержало Алэра в тот момент от того, чтобы не убить короля его же кинжалом. Чудо и знакомый писк:

– Принц!

– Моё солнышко! – тут же отозвался Валентин.

Алэр прислонился к стене, пытаясь успокоиться. Король и девочка ворковали, как голубки, а перед глазами стояло лицо сестры. Если только этот мерзавец сделал с ней… Если только он посмел…

Никогда ещё Алэр не чувствовал себя таким беспомощным.

– Выпей, моя малышка, и обещаю, тебе станет легче, – донеслось до герцога.

Алэр повернулся, чтобы увидеть, как Валентин протягивает девочке флакон с чем-то красным, а Элиза, глотая окончания, объясняет, что ей после этого всегда только хуже, и может, не надо больше…

– Солнышко моё, давай ты выпьешь, и я тебя поцелую?! – уговаривал Валентин, обнимая девочку.

Как зачарованная, та проглотила красную жидкость. Флакончик выпал из ослабевшей руки и покатился к Алэру.

– Что это? – в наступившей тишине, не выдержав, спросил герцог. Наклонился, поднял пузырёк. И тут же осёкся.

Девочка сидела, раскачиваясь, точно жрец Девятки во время медитации, и смотрела куда-то вперёд чёрными мёртвыми глазами.

– Милая, – подал голос Валентин. – Ты сделаешь кое-что для меня?

Девочка повернулась к нему, коснулась пальчиками лба короля. И исчезла.

– Что это? – повторил Алэр непослушными губами.

– Моя чародейка, – весело откликнулся Валентин. И уже другим, не терпящим возражения тоном, приказал: – Сидите здесь, герцог, и ждите, когда вернётся. Лизетте, – добавил он с усмешкой, – понадобится ваша помощь.

– Что вы ей дали? – выдохнул Алэр, когда Валентин скрылся за дверью. – Что было во флаконе?

Валентин выглянул из-за двери и по-мальчишески улыбнулся.

– Я думал, вы будете умолять или хотя бы попросите за сестру. Ни одна горничная ещё подобного не пережила… А вы разочаровываете меня, герцог: задаёте такие глупые вопросы! Наркотик. Сильный наркотик.

– Зачем? – шепнул Алэр.

Валентин глянул на него с недоумением и, рассмеявшись, запер дверь.

Девочка возникла на полу рядом с Алэром в крови с ног до головы. Лежала навзничь, тяжело дыша, и смотрела в упор. А Алэр глядел на чудовище, убившее его родителей, и не мог заставить себя не то что вымолвить хотя бы слово – он даже двинуться не мог.

– Пожалуйста, – голос Элизы был не детским, не привычным писком или тихим, робким, с придыханием. Чёрные глаза смотрели, не отрываясь. – Пожалуйста…

Алэр прижался к стене, не в силах отвести взгляд.

– Помоги, – шепнуло чудовище и свернулось в клубочек, прижав коленки к подбородку. Задрожало крупно, потом забилось, катаясь по полу.

Алэр прислушался к тяжёлому, хриплому дыханию и с ужасом понял, что, если эта мерзавка умрёт – а она, похоже, умирает, – Мадлен убьют тоже. И Валентин в ярости вряд ли проявит милосердие.

Выбора снова не было.

Медленно, осторожно, чувствуя себя так, словно добровольно шагает на плаху, Алэр подошёл к дрожащей девочке. Присел рядом. Протянул руку – пальцы замерли в сантиметре от её плеча.

– Миле… Элиза? – называть это «миледи» язык не поворачивался.

Девочка отняла руки от лица. И спустя мгновение с всхлипом прижалась к Алэру. Липкие, со сладковатым привкусом наркотика губы ищуще коснулись его. Алэр попытался отпрянуть, но в глазах потемнело. Мгновение спустя Алэр потерял сознание, даже не успев порадоваться, что это было безболезненно. Не как с его родными.

Очнулся он с тяжёлой, словно с похмелья, головой. Не сознавая, что делает, приподнялся на локтях, машинально отметив, что в комнате слишком светло, пахнет ужасно и никто не удосужился открыть окно и проветрить.

Взгляд уткнулся в сжавшуюся, дрожащую девочку, и Алэр замер.

Девчонка плакала, размазывая слёзы по грязному от крови лицу и тихонько звала своего «принца», который (Алэр видел из окна) уехал ещё вчера вечером.

– Элиз, – непонятно зачем позвал Алэр, становясь на колени.

Девочка замерла, вскинула на него синие-синие, совершенно нормальные глаза и всхлипнула:

– Уйди!

Алэр встал.

– Уйди! – пискнула девчонка, кинув в него валяющейся на полу подушкой. – Уйди, уйди, уйди!

Алэр закрыл глаза. Вздохнул. Открыл и послушно направился к двери.

– Я самая красивая, – шепнула девочка у него за спиной. – Я самая умная… я несравненна…

Алэр обернулся.

– Я самая красивая, – словно сомнамбула, повторяла девочка. – Я самая умная…

Машинально Алэр глянул на флакончик, который всё ещё сжимал в руке. И наконец-то вспомнил, почему вкус наркотика показался ему знакомым. Сам пользовался им, когда впервые влюбился в одну ветреную леди и потом страстно пытался всё забыть. Только для себя Алэр брал куда более низкую концентрацию. Девочке же давали лошадиную дозу, и, конечно же, наутро она не помнила ничего, как не помнил капризную обманщицу Алэр и то, что делал для неё.

Но зачем? Она же чародейка, значит, принесла королю клятву, значит… Однако Валентин настаивал, чтобы он не упоминал при Элиз про её «дар», уверяя, что девочка «не поймёт». Как, если она чародейка, как может не понять?.. Если только… Она вообще знает, кто она такая?

Алэр мысленно выругался. А вслух неожиданно для себя сказал:

– Тебе надо принять ванну.

– Я самая красивая… я самая умная…

– Я позову кого-нибудь, – забывшись, Алэр дёрнул дверь, но та оказалась всё ещё заперта. – Ладно… Тогда… – он огляделся. Когда Мадлен была маленькая, Алэр иногда ухаживал за ней – когда сестра бывала так же расстроена, или в шутку, когда проигрывал, например, в фанты.

– Я самая красивая… я самая умная… – словно не слыша, шептала девочка, и Алэр всерьёз испугался за её рассудок. Но когда ванна была готова и он попытался отвести девочку к ней, Элиз мгновенно вышла из ступора.

– Оставь меня! Не трогай! Оставь! Ты злой! Ты хочешь меня убить! Я знаю! – завопила она, когда Алэр, не слушая, принялся сдирать с неё сорочку. – Ты злой-злой-злой, уйди, оставь меня, уйди!

– Умолкни! – прикрикнул на неё Алэр, и девочка моментально затихла.

Отмывать её пришлось долго – особенно с непривычки. Но хоть больше не вырывалась. Только сказала тихо, когда Алэр заворачивал её в чистую простыню:

– Почему ты хочешь меня убить?

– Потому что ты убила моих родных, – зло отозвался Алэр.

Девочка глянула на него ярко-синими глазами.

– Неправда! – выдохнула она, подтверждая его догадки. И снова заплакала, тихо-тихо хлюпая носом. – Ты лжёшь! Я никого… никогда! Я не… не…

Алэр усадил её на кровать, укутал. И сказал, скорее, самому себе: «Он не имеет права так с тобой поступать. Никто не имеет».

Девочка вздрогнула, когда Алэр, обняв, прижал её к себе.

– Тише, ну, тише. Я не причиню тебе вреда. Обещаю, – шепнул он ей на ухо, укачивая и понимая, что да, не причинит. Теперь просто не сможет. – Тише, тише, милая.

Девочка вывернулась, потянулась к его лицу. Нахмурилась, словно к чему-то прислушиваясь. И, всхлипнув, вдруг прижалась сама. И зарыдала горько-горько.

Мадлен никогда не плакала так горько…

Валентин просто использовал юную чародейку, и если ему приходилось прибегать к таким подлым методам, кто сказал, что Элиза вообще приносила ему клятву?

Укачивая девочку, Алэр с тоской посылал короля в бездну, чётко осознавая, что пропал. Что теперь он будет служить королю не только из-за Мадлен. Просто никто никогда не может поступать с другим человеком так, как поступает Валентин с Элиз. Даже если она чародейка. Бездна, она же ещё ребёнок, она вряд ли понимает, что происходит!

У короля, быть может, нет чести, если он позволяет себе подобное. Но у Алэра, она, к несчастью, есть.

Наплакавшись, девочка сонно вздохнула, и Алэр, легко подняв её, перенёс на застеленную постель.

– Не уходи. Пожалуйста, – сонно шепнула Элиза, не отпуская его руку.

И Алэр обречённо отозвался:

– Не уйду.

– Хорошо сидит, – глядя на дрожащего толстячка Арно, шепнул Ланс. И тут же получил тычок локтем. – Не, Рэй, ну хорошо ж сидит. Прямо образцовый узник. Хоть картинку лепи.

«Рисуй», – жестом поправил Рэй.

– Без разницы, – фыркнул Ланс. – Может, ему того, нравится? Надо его спросить.

«Не издевайся».

Ланс отмахнулся и прогудел в щель.

– А-а-арно-о-о? Тебе-э-э карцер нра-а-а-авится-а-а-а?

Толстяк подскочил, заозирался, обнимая себя за плечи. Никого не обнаружил, забился в угол и тихо всхлипнул.

Рэй укоризненно глянул на Ланса и со вздохом покачал головой.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Ланс. И снова загудел: – Арно-о-о? Ну как тебе отсидка-а-а за герцогского лордёныша-а-а?

– Ланс? – ахнул толстячок, снова вскакивая. – Где ты?

– Я зде-э-э-эсь!

«Прекрати издеваться», – со вздохом показал Рэй.

– Всё-всё, – хихикнул Ланс. – Подтолкни меня.

И, протиснувшись в щель, зашагал по потолочной балке. Добрался до стены и осторожно спустился вниз – прямо перед ошеломлённым толстяком.

– Ланс? Что ты тут делаешь? Как ты сюда попал? Это же карцер!

– Поверь мне, – хмыкнул Ланс. – Я знаю это намного лучше тебя. Так как отсидочка? Мне обычно через полчаса уже скучно и хочется кого-нибудь пнуть. Голова герцога вполне подойдёт. А тебе?

Арно только мелко вздрагивал от холода да шире распахнул глаза, когда увидел спустившегося вслед за Лансом Рэя.

– Молчун? Ой, то есть… простите, герцог Рэйан.

– Зашибись, – фыркнул Ланс, получив укоризненный взгляд от друга. – Ладно, хорошо, я понял. Так вот, Арно, мы с герцогом намереваемся прогуляться до города, а именно до Алого клуба. И герцог любезно приглашает тебя присоединиться.

«Кретин», – сообщил герцог пальцами.

Ланс не выдержал, захихикал.

– Бездна, да у него сейчас глаза вывалятся!.. Ладно тебе, Арно, мы просто предлагаем отпраздновать твой первый карцер в дорогом ресторане. Герцог платит. Точнее, это его ресторан. Я ничего не путаю? – покосился он на Рэя.

«Я тебя убью», – показал тот.

– Так что забей на наличку и ползи с нами, если не боишься, – подмигнул Ланс толстяку.

– А как мы туда попадём? – выдохнул Арно и, судя по виду, пришёл в ужас от собственных слов.

– Ну, – присвистнул Ланс. – Есть способы. Будешь держать рот на замке, покажу те, через которые ты пролезешь.

– Но я же наказан, – Арно чуть не плакал – выбор оказался жутко сложной штукой.

– За то, что де Беард свалил на тебя ту шутку с париком? – усмехнулся Ланс. – Ну да. Нет, ты, конечно, как хочешь. Мы с Рэем можем по пути заскочить на кухню и скинуть тебе хотя бы глинтвейн. Но если ты категорично против, изображай мученика дальше. У тебя хорошо получается.

– А нас точно не поймают? – в который раз поинтересовался Арно, отплёвываясь от паутины и старательно держа голову опущенной – туннель был для него слишком узким и слишком низким.

– Я начинаю понимать де Беарда, – вздохнул Ланс. – Ты своей тени не боишься, а, Арно? Ну поймают. Ты же всё равно в карцере щас, типа, сидишь.

– Так я только эту ночь, – простонал Арно. – А если поймают – неделю. Или месяц. Или даже год!

– Да тебя там вообще на фиг замуруют! – не сдержался Ланс, получив от Рэя тычок и возмущённое восклицание пальцами.

– А-а-а! – заголосил Арно, резко подавшись назад. – Не на-а-адо! Я хочу домо-о-ой!

– Да Ворий тебя забери, Арно, заткнись! Мы ползём под директорским кабинетом. Знаешь, что будет, если тебя услышат?

Арно моментально замолчал, отчаянно всхлипывая.

– Всё-всё, я пошутил, – подталкивая его, шепнул Ланс. – Двигайся только. Вперёд, ну, давай!

У него за спиной, точнее, за ногами, тоскливо вздохнул Рэй.

– Ты вот, Ланс, думаешь, все такие смелые, – всхлипнул Арно. – А они не все! То есть…

– Рэй обычно говорит «неразумные», – перебил Ланс. – Но суть я понял. А теперь ползи. А то скоро у нас кончится воздух и…

– А-а-а!

– Заткнись, кому сказал!

«Кретины!!!»

– Мальчики! Вы снова сбежали из школы? – открыв дверцу чёрного входа, улыбнулась светловолосая красавица в откровенном алом платье. – Ну проходите же, проходите. Ой, милый герцог! Вы сегодня привели с собой ещё одного друга? Я проведу вас в верхний зал, Ваши Светлости, как обычно? Или, если хотите…

– Мы хотим, Бэтси, мы очень хотим, – перебил её Ланс, широко улыбаясь. – Только умоляю, не называй меня Светлостью, я с ними случайно.

Девушка, захихикав, поймала его взгляд и растаяла, как масло на огне.

– Как прикажете… господин, – томно выдохнула она, старательно колыхая открытой до неприличия грудью. – Идёмте. Вам, как всегда, ширму у окна?

Рэй кивнул.

– Как всегда? Снова? – дрожащим голосом повторил Арно. – Снова сбежали?

Ланс в ответ только хихикнул.

«Не наливай ему больше».

– Думаешь, у него первый раз? – хмыкнул Ланс. – Рэй, ты Арно недооцениваешь. В конце концов, мы с ним ровесники.

«Ну не все же…»

– Ладно, я понял, – вздохнул Ланс и, оглянувшись, взял гитару. Протянул Рэю. – Держи. Думаю, для первой пьянки Арно не хватает прекрасных обнажённых…

– А я… в‑в-вас… с-с-слы-ы-ы-шу! – еле ворочая языком, сообщил толстячок, вылезая из-под стола.

– Вот и чудно, – всучив гитару Рэю, Ланс допил свой бокал, «прочистил» горло. – Арно, так, на всякий случай – тебе же нравятся девушки?

Толстячок тоскливо глянул в другую сторону зала, где вокруг громадного стола и развесёлой компании летала целая стая полуобнажённых дорогих «бабочек».

– О-о-очень.

– Тогда смотри, как их ловить.

И, откинувшись на спинку стула, томно закрыв глаза, затянул модный нынче романс «Вернись ко мне, любимая».

– Великий Воин! – ахнул Арно, даже протрезвев, глядя, как к Лансу, как на свет, летят заслушавшиеся «бабочки» одна за другой.

– Учись, – рассмеялся Ланс, шепнув что-то ластящейся к нему «кошечке» в солнечно-жёлтом. Та глянула на Арно, потянула подругу, и обомлевший толстячок сам не заметил, как оказался в окружении та-а-аких… та-а-а… ких…

– И за один твой взгляд я на всё согласен, – пропел Ланс, смотря в глаза прелестницы в розовом. – За один лишь твой взгляд…

– Это была твоя идея! – надрываясь, тянул Ланс спящего без задних ног (но, к несчастью, с пузом и всеми подбородками) Арно.

«Моя, – торопливо простучал Рэй по стенке туннеля. – А наливал ему ты. И зачем ты подсунул ему именно Ринну?»

– Чтобы у него остались очень приятные воспоминания, – улыбнулся Ланс, подтягивая Арно.

«Вот теперь и тащи его вместе с воспоминаниями».

Ланс вздохнул.

К счастью, трещина в карцер уже показалась впереди.

– Как думаешь, – прислоняя Арно к стене, поинтересовался Ланс, – что скажет учитель Георг, когда найдёт его тут, воняющего перегаром?

Рэй со вздохом вынул из кармана маленький флакончик и вылил его на Арно.

– Фу-у-у! Воняет, как отрава для крыс, – зажал нос Ланс.

«Она и есть, – сообщил граф, взбираясь на балку. – Зато запах отлично отобьёт. Идём. На тригонометрию опоздаешь».

– Да и фиг с ней. Мне бы куда больше хотелось посмотреть на физиономию Георга, который этого, – Ланс кивнул на Арно, – будить станет. Спорю, к его появлению сдохнут тут не только крысы… Ладно, ладно, иду, уже иду. Сдалась тебе моя тригонометрия!

Последующие два года в школе стали лучшими в моей жизни. У меня не было детства, такого, как про него обожают писать поэты, но эти два года его с лихвой заменили.

Учителя наконец-то были мной довольны, даже преподаватель общемировой магианской литературы.

Однокашники ко мне не лезли – на плацу я с изрядной периодичностью одерживал над ними верх, давно заткнув за пояс даже рыжего графа с его другом – герцогом-с-кольцами. А когда начались «военные дисциплины» вроде тактики и стратегии, полюбившиеся мне с первых слов преподавателя – сурового старика, чем-то напоминающего лорда Джереми, – равных мне и вовсе не было. Уж, казалось бы, лордёныши – многие из них сыновья офицеров. Кому, как не им, разбираться в той же стратегии? А они спали на занятиях, прогуливали, подкупали преподавателя и мололи такой бред во время ответа, что впору было умереть со смеху. Я примерно тогда же открыл для себя любовь к чтению – особенно книг по военной истории. Их я понимал куда лучше, чем глупые стишки про несчастных влюблённых или философские рассуждения о смысле бытия. И пусть остальные сколько угодно могли называть меня грубым чурбаном, не способным на высокие чувства, расписать план сражения они не могли даже с подсказками преподавателя. Да, чернь тоже может быть в чём-то хороша. И не только в том, чтобы гнуть спину перед лордом. Мои однокашники так этого и не поняли – ну и бездна с ними. Но уже не донимали, как раньше, – слава Девятке.

Опять же со мной всегда был Рэй. Один в поле не воин, а двое – уже сила. Его и старшекурсники побаивались. Я слышал, что не только они, но даже некоторые учителя – его статус был очень высок. Не простой герцог, которых тут было пруд пруди, а какая-то шишка навроде моего опекуна. Я не уточнял: подобные вопросы между нами никогда не поднимались.

Лорд Джереми всё повышал и повышал моё «жалованье» до баснословных сумм, с которыми я сначала не знал, что делать. Рэй, узнав, посмеялся над моими «проблемами» и в первую очередь посоветовал заняться внешним видом. Я возмутился: что я, девчонка, чтобы физиономией красоваться? Рэй в ответ покатился со смеху и весь вечер потратил на объяснение, перевернув мои представления о мироздании с ног на голову. Сейчас-то никому в голову не придёт, что я низкого происхождения, сейчас мои костюмы задают моду. Непревзойдённый вкус, прекрасные манеры… Не у меня. У Рэя. Сам всегда одетый с иголочки, умудрявшийся даже после сырых и грязных подземных ходов выглядеть как после светского раута, он вдалбливал в меня основные правила высшего света касательно одежды, этикета и прочих совершенно не нужных на первый взгляд вещей.

Он смеялся над моим изумлением, когда дорогой столичный портной, к которому мы поехали за одеждой, глядя, как его подмастерья кружат вокруг меня, заметил, что «с вашей внешностью, господин, вы очень далеко пойдёте. Одежда станет для вас красивым дополнением, как огранка для алмаза. Но алмаз не скроешь даже в грязи». Я ничего не понял, затребовал перевода, и, когда Рэй объяснил, что я, оказывается, смазлив и наверняка был очаровательным ребёнком, просто потерял дар речи. Да, ещё в приюте меня часто брали прислуживать куда-нибудь в дорогие трактиры или в не слишком богатые дома, а там смотрели на внешность больше, чем на манеры. И у принца Валентина я оказался из-за этого же. Но никогда не думал о своей внешности как о чём-то, что может принести мне выгоду.

«Да ты оглянись, – улыбался Рэй. – Посмотри, как на тебя смотрят. Особенно девушки».

О, девушки – это да. Девушки смотрели. И зачастую во время «увольнительных» раз в месяц, которые мы все проводили в столице, на меня смотрели не просто девушки, а леди. И они, между прочим, предпочитали меня равным себе герцогам и графам. По-моему, моё происхождение только добавляло шарму. Правда, я понятия не имел, что с ними делать. Нет, сам-то процесс, следующий за задиранием юбки, я знал, и лучше большинства благородных. Но не задерёшь же юбку леди.

Проведя со мной один из выходных и понаблюдав, как я краснею от повышенного внимания прекрасного пола, как неуклюже веду себя и не знаю, куда деться, Рэй объявил, что пора научить меня важным вещам касательно флирта. Он-то знал, как себя вести: перед ним дамы только что не штабелями укладывались: ах, такой таинственный лорд, такой притягательный… и что они там ещё ему шептали? Рэй совершенно их не стеснялся, а на мои вопросы отвечал, что это естественно и, вообще, у него в крови. Его старший брат, например, был одним из известнейших ловеласов столицы, и его имя до сих пор с тоской и томлением вспоминают многие дамы: Алэ-э-эр…

Рэй научил меня, как говорить комплименты, как танцевать, а выяснив, что у меня звучный глубокий голос, заставил разучить пару модных песен. Всё это мы опробовали на куртизанках в одном из дорогих ресторанов столицы, которым владела семья Рэя. Я был в ударе, и, похоже, девочкам тоже понравилось. Во всяком случае, они не стали брать с меня плату и одна за другой слали потом просьбы посетить их ещё раз.

Девчонки – это оказалось весело. Единственная нормальная вещь у благородных – этот самый их флирт. Глупый, бесполезный, но затягивающий. Пару раз я был даже влюблён, но по-детски, без глубины, без сильных чувств. Только страсть, только похоть. Очень скоро я не разбирал – куртизанка, цветочница или благородная леди. Они все одинаково таяли передо мной и тянулись за поцелуем. Наверное, я действительно был красив, именно это они шептали мне, отдаваясь. Даже юная, романтично настроенная графиня, приехавшая к нам в школу к жениху – графу де Беарду. Я сделал всё, чтобы попасться ей на глаза, и вечером того же дня в саду она забыла про мораль и про графа совершенно. А лордёныш даже не мог вызвать меня на дуэль, чистоплюй!

Рэй хмурился и говорил, что я, наверное, знаю, что делаю. Он сочувствовал рыдающей девчонке-графине, которую я бросил на следующее же утро и которая уехала, опозоренная, к себе в имение. А мне не было её жаль. Уж кому-кому, а мне – нет. Я не купил её в приюте и не тащил на долговой верёвке в свою постель. Так чего ради я должен её жалеть? Соблазнил? Помилуйте!

Де Беард долго потом (и весьма неуклюже) пытался мне мстить – злыми прозвищами, подкупом лакеев и даже директора. Но когда бы на меня это действовало!

Куда хуже оказался порыв Рэя, тогда же решившего познакомить меня с богословием. Он не был набожным, но верил. Таскал меня в главный храм Девяти и битую седмицу рассказывал про каждого бога, заставляя меня понять, заучить, прочувствовать их историю. Самый дотошный учитель, который у меня был, и ему единственному я ни в чём не мог отказать.

Но ни в одном из каменных лиц я не видел глаз девочки с Небес. Только мимолётная улыбка Матери, которую я не признавал, сколько бы Рэй ни бился. Великая Мать… В конце концов, меня бросила собственная мать, почему я должен чтить какую-то Всеобщую? Невинное чудо в серебристом платье стало бы моей богиней – её чистоте я действительно мог поклоняться. Но она наверняка осеняла своим невидимым крылом короля, а не какого-то выскочку-босяка. Социальная лестница, к сожалению, равна как на земле, так и на Небе.

Тем временем годы шли, а точнее, бежали – и слишком быстро. Рэй заканчивал обучение и должен был вернуться домой, принять титул и сопутствующие ему обязанности. Я удивился, когда услышал: у него был старший брат. Рэй, когда я спросил, долго молчал, отвернувшись, но потом всё-таки рассказал: его брат мёртв. И Рэй винил короля. «Ланс, Валентин вызвал его во дворец, а потом Алэр уехал. Спустя же месяц нам пришло сообщение о его смерти, подписанное королём». Я уверял, что это ничего не значит, что король тут ни при чём, – по поводу Его Величества наши с Рэем мнения всегда расходились. Как я понял, родители Рэя когда-то возглавили оппозицию и потому были убиты. После пропал старший брат. А когда в имение Боттеров явились королевские приставы с сообщением о запредельных долгах и угрозами отобрать имущество и титул, маленький Рэй, оставшийся единственным мужчиной по линии наследования, онемел. Его старшая сестра тогда как раз входила в возраст, когда приличная леди должна выйти в свет и обзавестись хотя бы парочкой кандидатов в женихи. Но кому нужна была девица из опального рода, пусть хоть трижды хорошенькая?

Осиротевшую семью неожиданно для всех спас король Валентин, вызвав леди Мадлен во дворец и осыпав её дорогими подарками. Рэй рассказывал об этом, сжимая кулаки, а когда я два раза переспросил, в чём дело, «закричал», что всем стало ясно: Мадлен согрела Его Величеству постель. Великое дело – переспать разок, тем более с королём. Но для Рэя это, очевидно, было сродни бесчестью.

Зато под протекцией Его Величества Мадлен стала популярна, у неё появилось достаточно поклонников, а королевские «награды» избавили от странных, невесть откуда, по мнению Рэя, выплывших долгов.

Сейчас леди Мадлен собиралась замуж за очень влиятельного графа Винсента, и всё у неё вроде бы было хорошо. Рэй говорил об этом нехотя. Видно было, что он всё ещё стыдится «подачек» Его Величества и даже «опозоренной» сестры.

А я думал, что не понимаю этих благородных: им поможешь, и они ещё кочевряжатся.

После выпуска, несмотря на четыре года обучения, Рэй не собирался в армию – немому, считал он, там делать нечего. Зато он мечтал проявить себя на государственной службе. Как именно, я не интересовался. Моё будущее мне самому виделось весьма смутно – кроме желания в конце концов попасть в королевскую гвардию. И вообще-то путь туда был лишь один.

Я рассказал об этом Рэю ночью перед его выпускным, когда мы сбежали на Дозорную башню. Попытался спокойно – не получилось: Рэй всегда воспринимал в штыки всё, что касалось короля.

– Да пойми ты, да, он король, но он о нас думает! О черни, крестьянах – как вы там нас ещё называете? Он снизил налоги, он раздавал зерно в неурожайные годы – из собственных запасов раздавал! Он не даёт южанам уводить нас в рабство, как они привыкли делать при его отце. Ты знаешь, что такое рабство? Прекрати, я знаю, что ты думаешь: будто в нашей же Мальтии оно не легче. С такими, как я, может быть. Но про южан нам снятся кошмары, Рэй. А он хочет прекратить это. Да подожди ты! Рэй, такому королю хочется служить. Правда, ты не знаешь, в конце концов, что такое голод. Не знаешь, что такое молиться о здоровье и благополучии короля, когда твой господин барон тащит тебя на барщину, этим же королём узаконенную. Такого, как я, ещё не достигшего совершеннолетия, тоже тащат, понимаешь? Валентин отменил её, ты знаешь? Барщину. И хочет запретить продавать нас, как скот или рабов, как это на юге все делают. Он видит в нас людей – а ведь он король. Почти бог для нас. Ты всё это не понимаешь, Рэй. Ты никогда… Извини, но я правда им восхищаюсь. Я не хочу слышать все твои доводы в сто пятый раз. В конце концов, разве это не наш долг – служить королю?!

Пальцы требовательно застучали по моему плечу.

«В гвардию берут по протекции и только бывалых воинов. Ты никогда не воевал. На что ты надеешься?»

Я собрался с духом.

– Сбегу на границу. На южную. Там вечно всё кипит. И мне не нужна протекция, я всего добьюсь сам. У меня получится.

Как я и предполагал, это вызвало бурю негодования. Рэй метался от ограды к ограде, размахивал руками, забывая отстукивать пальцами. А когда понял, что это не помогает, полез в драку – это всегда было его последним аргументом со мной.

Мы катались по грязному каменному полу, и не знаю, чем бы это кончилось. Боюсь, ничем хорошим, но просто не успело. Воздух вдруг сгустился, стремительно потемнел – до этого лунная, звёздная ночь была. Летняя, яркая. На расстоянии локтя видно чётко. А тут – пропало всё. И в наступившей совершенной тишине далёкий женский голос что-то говорил на высоком мальтийском, но очень далеко, не разобрать. А потом наступившая тишина взорвалась яростным гулом, темнота неожиданно схлынула, и я наконец-то выдохнул, даже не заметив, как задержал дыхание.

Рэй лежал рядом со мной, свернувшись в клубок, закрыв лицо ладонями. И крупно дрожал. Я позвал его, но он не откликнулся, а когда я потряс его за плечо – отшатнулся, закрывая руками голову. Из крепко зажмуренных глаз текли слёзы.

Я сильно испугался, особенно когда он, немного придя в себя, вдруг задрал голову, уставившись на расчистившееся небо, и беззвучно захохотал, указывая на что-то среди звёзд. Как сумасшедший.

Думаю, это был припадок, но раньше с Рэем такого не бывало.

Я отвёл его в свою каморку. В «казарму» отпускать в таком состоянии было нельзя, он ведь даже шёл с трудом. А на мою кровать повалился и заснул как убитый после принесённого ключницей чая с сонными травами.

«Ты ведь не передумаешь? – сказал он утром в ответ на мои беспокойные расспросы. – Ехать на границу. Ланс, там ужас. Ты, – его пальцы дрожали, когда он показывал, – не понимаешь. У южан чародей».

– Ну и что? – удивился я. Читал я в исторических книгах и про войны с чародеем. Там среди сухих описаний битв эти детские страшилки не казались такими уж ужасными. – Подумаешь, чародей! У нас вон тоже, типа, призраки водятся.

Рэй снова захохотал и, кажется, был близок к новому припадку. Но обошлось.

Он больше не делал попыток меня отговорить. А на прощание вместе с заверениями: «мой дом – твой дом», «только посмей мне не писать» и так далее подарил браслет-амулет Вория, сплетённый из кожаных тонких шнуров. Среди них я заметил тёмные и светло-русые пряди – мои и его. Амулет. Рэй ничего не добавил, но и так было понятно: плёл сам. С этим браслетом я не расстаюсь до сих пор и уверен: он спасал меня не раз. А тогда Рэй надел его мне на руку и шепнул: «Не забудь вернуться». Я отмахнулся, пообещав написать, когда доберусь до границы.

Спустя седмицу после его отъезда я сбежал – даже не сдав последний экзамен. Без труда нашёл обоз, идущий на южную границу, договорился с купцами, что хотя бы до Можетки меня довезут. В копеечку вышло, ну да бездна с ними.

Уже тогда, удобно устроившись в телеге на укрытом рогожкой сене и сонно рассматривая звёздное небо, я вдруг понял, на что показывал Рэй в ту странную, колдовскую ночь.

У Чародея появился второй глаз.

Не хочу описывать ту войну. Первая война, как первый отказ, – нож по сердцу. Да и к чему? Сражения по мгновениям разобрали хронисты, крепости и стратегические пункты сто раз переходили из рук в руки, даже правители уже давно мертвы. И менестрели о той войне не поют – что интересного в южномальтийском дележе границы? Та же Война двух чародеев, хоть и короче раза в четыре, куда более богата на события… Действительно, кому важна судьба тех людей, которых уводили тогда в рабство? И поля сражений давно поросли вереском и ромашкой.

Обоз, в котором я ехал, попал в бойню под Можеткой. Я тогда, к своему ужасу, осознал, что слишком облагородился, раз посмел заиметь какие-то романтические мечты. Война виделась мне по-лордски, примерно как наши турниры или поединки на плацу. Не могу сказать, что я не был готов ко всей той мерзости, которую устроили южане на улицах города, но я отвык от такого, совсем отвык.

Правду говорят: человек, если хочет, всегда найдёт проблемы на своё… свою голову. Выжившие в Можетке прятались в храме Матери, но южан это не остановило. Храм подожгли, успевших выбраться добивали, мостовые на улицах были скользкими от крови. Мне, можно сказать, повезло: я угодил в плен ещё раньше, и моя смазливая мордашка меня вновь спасла. Конечно, такого невинного красавчика вроде меня можно было дорого продать, и я оказался уже в другом обозе, идущем в Аджахаид, бывший тогда крупнейшим рынком Овидстана.

И снова Мать смилостивилась: обоз отбили наши у Шипкиного Вала. До сих пор помню: закат, воздух аж звенит от цепей и криков, на горизонте деревушка живописно так догорает. У меня под ногами первый убитый: южанин с чёрной густой бородой, больше меня раза в два что ввысь, что вширь. Он долго дёргался, пока я его цепью душил, всё умирать не хотел. Я тоже не хотел топиться в ближайшей реке, куда оттаскивали несостоявшийся товар. Судьба тогда оказалась на моей стороне.

К армии я прибился там же, у Вала, и месяц продержался в авангарде. Потом меня вызвали к офицеру полка, в который я записался, принялись выспрашивать имя, да кто таков, да откуда. Я наврал с три короба и тем же днём сбежал в другую часть. Хорошо подгадал – южане снова прорвали фронт, и я удачно затерялся. И так два года бегал. Ещё пару раз бывал в плену, но уже недолго. Каждый раз мне просто неприлично везло.

Я видел южного чародея у Краситников. Он, кстати, востокец, что меня безумно удивило, – воюет-то почему за Южный Овидстан? Он один швырял людей как тростиночки, играя с ветром и давлением. Косил нас, точно спелые колосья, даже не приближаясь, даже не меняя скучающего выражения лица. Многие из наших считали его Ворием, спустившимся с Небес по наши души, – не может же у человека быть такая сила, не должно так быть. Я насмотрелся, как, стоило ему появиться на поле боя, мы бежали, рвали построение, бросали оружие и выли от ужаса, точно звери. Даже больше: стоило слуху пройти, что он приехал, солдаты готовы были сейчас же дезертировать, лишь бы быть от него подальше.

Забавно, но это единственный пример того, что детские истории иногда бывают правдивы. В страшилках всегда присутствуют чародеи, и они всегда всесильны и ужасны. Правда, всегда находится герой, который их побеждает. В сказках, не в жизни.

Наступление южан немного приостановилось, когда наш король сменил генерал-фельдмаршала и стал лично наведываться на фронт. После битвы при Астии, в которой, хвала богам, обошлось без чародея и только потому мы победили, мне посчастливилось угодить на глаза Его Величеству на турнире в честь победы. На трофейной лошади и в трофейных латах я делал вид, что я рыцарь, и был в ударе – вылетел только в последнем туре. И то лишь, когда раскрылось, что у меня нет ни титула, ни звания. Опомниться не успел, как оказался в королевском шатре. Его Величество меня мало того что узнал, но даже вспомнил. Он же сообщил, что лорд Джереми меня ищет и волнуется (а то я не знаю – два года кряду от него бегал), что веду себя как дитя – необдуманно и что такие, как я, должны жить, а не лежать на поле боя с распоротым горлом или стрелой в груди. Я не посмел дерзить королю, хотя ребёнком уже точно не был, а с распоротым горлом на поле мог оказаться любой: Ворий рубит всех без разбора.

Так или иначе, но из королевского шатра меня сдали прямиком в шатёр нового генерал-фельдмаршала лорда Роберта, жутко напомнившего мне лорда Джереми: такие же скупые фразы, такой же спокойно-холодный взгляд, такая же привычка всех строить.

«Воевать хочешь, дурень? – поинтересовался он, глядя на меня снизу вверх (я к тому времени уже вымахал так, что не в каждую дверь без наклона входил). – Ладно, в авангарде ты уже повоевал. Будешь моим адъютантом». Я позволил себе повозмущаться: не хочу с бумажками сидеть, моё место в бою! Генерал быстро меня осадил, припечатав: «Дурень! Ни хрена не понимаешь, так, может, хоть чему-то научишься!» – и приказал явиться завтра. Я явился, только чтобы доказать, что он не прав, что-то я понимаю: два года, мать его, в авангарде!..

Не, не понимал. Мне раньше казалось: сражения – вот настоящая война. «Мечом махать каждый умеет! – рокотал лорд Роберт. – А ты думать попробуй!» Я же думал только, что опекун мне снова боком вышел. А получилось, как со школой. Меня опять швырнули к лордам – видят боги, среди простых солдат было легче. А тут все с чинами, с титулами – опять, чтобы их бездна забрала. Но, кроме подначек от молодых офицеров и таких же, как я, адъютантов, я получал опыт. Теперь на военных советах, хотел я или нет, но всегда присутствовал и скоро начал понимать, что уроки в школе оказались куда более практичны. А ещё, как именно мы дошли до такой жизни с этой войной. И понимание не приносило радости. На войну нужны были деньги, которых в казне традиционно не хватало, а лорды давать взаймы не желали – они не понимали, почему мы до сих пор не ведём с Югом переговоры. Солдаты устали, новобранцев надо было учить или отпускать в поля, потому что набирали их из крестьян и урожай собирать некому. На наёмников денег не было. И даже на провиант для армии и одежду тоже не было. А купцы почему-то не хотели отдавать свои товары за просто так. И со всем этим надо было как-то воевать, потому что южане периодически «просыпались» и наступали и угоняли в рабство наших крестьян – тех, которых мы сами ещё не угнали в армию и не уложили в бою.

Бред, по-моему. Когда рядовым был, жилось легче. Приказ – и выполняю. А тут же да, бездна их всех забери, думать надо.

Я наблюдал, как в ставке решают те же задачи, которыми мы занимались на уроках, только на этот раз от решения зависело слишком много. Первое время это сводило с ума. Но я привык. А потом, когда южане совсем расшалились и под Загребом вломились в наш тыл, фельдмаршала ранило и вокруг царила паника, мне удалось собрать несколько кавалерийских эскадронов и начать ответное наступление. Ворий помог – командиры тех эскадронов хорошо меня знали. У кого-то я служил, с кем-то дрался, кого-то от стрелы закрыл…

В общем, тогда я получил своё первое звание и дальше по службе двигался очень быстро. Связи мне очень помогали: по правде говоря, без них я ничего бы не добился. Будь ты хоть трижды храбрым и умным, разбирайся в тактике и стратегии лучше древних полководцев – ничего у тебя не выйдет, если ты никто.

А у меня ещё и гонор к тому же был. Меня, правда, научили – что у опекуна, что в школе – не грубить в лицо старшим по званию. Но подчиняться – нет, это я умел плохо.

После Загреба генерал-фельдмаршал отправил меня в другую часть – сержантом под начало графа Сиерса. Граф был вылитый лорд в моём представлении – весь в драгоценностях, одет по последней моде, надушен, напомажен. Это на войне-то. Тучный, на лошади сидел кое-как. И всё делал медленно. Думать он, по-моему, не умел, но старательно делал вид. И губами, когда приказ отдавал, шевелил ме-э-э-едленно. Я всё удивлялся, как его ещё в плен не утащили – лакомый же кусочек, мечта ювелира. Графу повезло, правда, что его часть была в тылу.

Но фронт постоянно двигался – южане благодаря их чародею могли запросто послать целую армию в тыл, и ни одна мышь их бы не заметила. Когда это случилось с нами, граф Сиерс смог отдать лишь один вменяемый приказ: «Бегите». Его лакеи суетились, спасая вместе с жизнями имущество графа – десяток громадных сундуков. Граф смотрел на них – на нас – снова на них. И шлёпал ртом. В конечном итоге нам всем было приказано разойтись, а точнее, как уже писалось ранее – бежать.

Я мысленно послал приказ в бездну, отвёл своих стрелков в лес за болото, куда главный козырь южан – кавалерия точно бы не сунулась. А когда овидстанцы стали радостно вырезать наш тыл – точнее, то, что от него осталось, – мы их обстреляли. И ничего они не смогли сделать своими лёгкими, удобными в атаке, но совсем не удобными в дальнем бою луками. Наши стрелы летели дальше, а их конница увязала в болоте, не добравшись до нас. У нас кончались стрелы, мы добивали южных рыцарей, вытаскивали стрелы из трупов и стреляли снова. И снова, пока не подошло подкрепление.

Следующим утром генерал-фельдмаршал вызвал меня в ставку. И, сурово глядя в глаза, поинтересовался:

– Ты хоть понимаешь, что звание офицера не даётся без титула?

Я, вытянувшись перед ним в струнку, только моргнул.

– Всё ты понимаешь, дурень, – вздохнул лорд Роберт. – Вот что мне с тобой делать, скажи? Я тебя сейчас повышу – и знаешь, что начнётся? Вся, вся эта свора кинется тебя догрызать. Ты из дуэлей вылезать не будешь, мальчишка. Пока не помрёшь. Ты это понимаешь?

Я снова моргнул.

– Дурень, – пробормотал милорд. – Ну ладно, ты щенок. Но этот кретин! На хрена он разворошил осиное гнездо, а? Не понимал? Нет, Джереми всё понимал… И вот что с тобой делать?

«Дай мне то, что я заслужил!» – готов был закричать я. Зубами выгрыз, кровью полил я этот титул. Великий Отец, он должен быть мой!

Лорд Роберт и так всё понял.

Приколол мне звезду на грудь, выдал шкатулку со свитками. Буркнул:

– После молитвы вечером посвящу тебя в рыцари. Готовься, сэр Ланс, теперь от тебя не отстанут.

Да плевал я на всех!..

Видимо, это было практически написано у меня на лице – лорд Роберт скривился. И вдруг спросил:

– Что там твои кричали, когда в атаку шли? Вольно, Ланс, что ты тут, как во дворце… Так что?

Я выдохнул.

– Валентин, милорд.

– Королевское имя, значит? – поднял брови генерал. – Любишь короля?

Я изумлённо уставился на него.

– Так точно, сэр!

– Дурень! – выплюнул он мне в лицо. И тише добавил: – Тебе имя Рэйан де Боттер что-нибудь говорит?

– Так точно! – удивлённо откликнулся я. И добавил под его испытующим взглядом: – Мы друзья.

– Друзья, – протянул милорд. – И не боишься друга потерять?

О чём это он?

– Никак нет, сэр!

– Дурень, – в который раз вздохнул сэр Роберт. – Иди. Свободен.

Так я стал рыцарем, кавалером Вория второй степени. И, как милорд предсказывал, действительно долго потом дрался на дуэлях. Вот только я не умер. Меня даже ранили редко – точно хранил кто. А после того, как на трёх дуэлях подряд я выжил, а противники умерли, вызовы прекратились. До этого каждая шавка благородная, даже мелкая, горела желанием «надрать выскочке задницу». Перспектива сыграть в ящик их слегка охладила.

Прошёл ещё год. Я дослужился до лейтенанта, в то же время страсти на фронте немного поутихли. В ставку снова приехал король и задержался. Мы, наконец, вели с южанами переговоры о мире, процесс был долгий, муторный, и пока эта каша тянулась, лорды во главе с королём развлекались. Я снова дрался на дуэлях. Потом на одну из них секундантом вызвался быть Его Величество – точнее, поставил нас перед фактом. И я имел счастье наблюдать, как мой противник просит у меня прощения за то, что назвал меня безродным выскочкой. С тех пор меня почему-то стали считать кем-то вроде фаворита Его Величества и убивать уже боялись.

Тогда же король действительно приблизил меня к себе. Смею думать, что он мне доверял – наверное, моя щенячья преданность слишком рьяно светилась в глазах. А может, ему рассказали, что на каждое сражение я иду не с именем прекрасной леди, как некоторые романтичные идиоты, а с криком: «За короля!» Ему, наверное, это льстило. «Ты как гончая, Ланс, готовая сорваться с поводка, – смеялся Его Величество. – Не завидую твоей жертве». Очевидно, к тому времени слухи о моих дуэльных победах дошли и до него. «Смотри, – прибавлял он. – Не заиграйся только».

Иногда мне кажется, что его восхищало во мне то же, что и Рэя. Наверняка причудливая смесь простолюдина и лорда – вот что я тогда собой представлял. Преданный до мозга костей (как позже оказалось, представления о чести в меня вколотили лучше, чем в некоторых лордов), не способный на интриги, свободное время предпочитающий проводить с солдатами, а не в шатрах знати за карточными играми. И в то же время равных мне на турнирах не было. Безрассудное, молодое лихачество бурлило, и опасность, словно испугавшись, обходила меня стороной, задев разве что краешком. Я не мог не обратить на себя внимание. А очень скоро мне даже посчастливилось спасти Его Величеству жизнь, когда наёмные убийцы проникли в его шатёр. Никто так и не понял, как им это удалось, почему их никто, кроме меня (которого там и быть-то не должно), не заметил. Но я-то заметил вовремя, и утром их головы красовались на пиках, а я получил приглашение в королевскую гвардию и титул графа. И вдобавок отличное жалованье – от земельных владений я отказался. Что бы я с ними делал?

«Сэр Ланс, – улыбался тем вечером Его Величество, угощая меня вином. – Я знал! Никогда не сдавайся. Никогда!»

Я же готов был боготворить его: среди всей этой «своры», как говорил лорд Роберт, именно король виделся мне единственным лучом света. Я мечтал отдать за него жизнь, я убивал за него, я любил его, но не как человека, а как юноша-вассал любит своего сюзерена. Наверное, Рэй перестарался со своими рыцарскими историями из Золотого мальтийского фонда.

После того как война – через месяц – закончилась подписанием мира и южные границы наконец успокоились, я поехал за Его Величеством в столицу – занять место среди королевских гвардейцев.

Мне тогда только-только исполнилось семнадцать.

Мне очень повезло, что Алэр оказался рыцарем до мозга костей. С тех пор я знала лишь одного такого человека – настоящие рыцари в наше время редкость. Сколько бы эти идиоты в доспехах ни кичились своей честью и ни отстаивали честь дам на турнирах.

Он не мог не защитить женщину, Алэр. Если правда то, что я слышала про его любовные подвиги, то он, конечно, чтил прекрасный пол, и, если бы кто-то из нас оказался в беде, бравый рыцарь сделал бы всё, даже во вред себе, но обязательно помог. Так было с его сестрой Мадлен, благополучием которой наверняка угрожал ему Валентин. Так получилось и со мной.

Впрочем, думаю, если бы не циничный подход Валентина, не видевшего смысла скрывать от своего «близкого друга», что он со мной делает, Алэр бы меня всё-таки убил. Потому что я сначала виделась ему чудовищем – как любой нормальный магианец представляет себе чародея. И да, не надо забывать про месть за убитых родных – за них Алэр бы убил меня, даже пожертвовав жизнью.

Но в итоге попался в ловушку собственного благородства.

Именно Алэру я во многом обязана своим воспитанием. В одиннадцать от меня сбежали горничные и учителя, и Алэр заменил мне и тех и других. Одни боги знают, чего ему это стоило. Он же был рыцарь, аристократ, а не нянька. А мне тогда куда нужнее был друг, чем любовник.

Забавную мы представляли, наверное, пару…

Я довольно быстро стала ему доверять. Ещё не понимая, я почувствовала, что его отношение ко мне поменялось – а, боги, я так нуждалась в близком человеке! Наверное, я доверилась бы тогда любому, кто проявил бы ко мне внимание.

Алэр ухаживал за мной, как за ребёнком. Когда прислуга – спустя полгода без моих приступов – вспомнила, что герцог не должен присматривать за юной леди как горничная, Алэр послал их в бездну. Думаю, он боялся за них, прекрасно понимая, что моё поведение, мягко говоря, нестабильно. Правильно боялся – к тому моменту моё душевное здоровье из-за злоупотребления магией и наркотиком действительно находилось в плачевном состоянии. Алэр был единственным человеком, который, я была уверена, всегда бы мне помог, выслушал, утешил, спел колыбельную и так далее. Принц отошёл на второй план – я всё ещё его любила, но именно как сказочного героя. А в сказки с возрастом веришь всё меньше.

Самое забавное – если бы Алэр попросил меня, как Валентин, сделать что-нибудь для него, я бы сделала. Всё, что угодно, и без наркотика. И даже несмотря на то, что всё ещё не понимала, кто я. Но он был слишком рыцарь, чтобы использовать меня. И когда это рыцарь о чём-то просил свою леди? Наверняка ему и в голову такое не приходило.

Я жалею, что так ничем и не отплатила за его заботу. Я обязана ему слишком многим и уже не смогу закрыть этот долг.

Алэр привил мне вкус к красивым вещам, к книгам, к жизни. Валентин всё восторгался, что я хорошею день ото дня. Это не я хорошела. Это Алэр экспериментировал с моими причёсками, с моими платьями, даже с моей фигурой, сажая меня на диеты и заставляя заниматься физическими упражнениями.

Он научил меня ездить верхом и даже стрелять из лука. Он упросил Валентина разрешить мне конные прогулки в соседнем лесу, и я смогла ненадолго вырваться из золотой клетки опостылевшего замка.

Он учил меня мыслить самостоятельно, он рассказывал мне сказки с определённым содержанием – он хотел, чтобы я поняла, кто я, и оставила Валентина. Тогда его месть, о которой он, конечно, не забыл, свершилась бы.

Но я была ещё не готова. Я боялась того, что творилось со мной, и хотела забыть обо всём странном, что происходило вокруг. А происходило многое – мои способности то и дело давали о себе знать. Но магия, повинуясь моему собственному желанию, заставляла меня всё это забыть. Да, я заколдовывала себя, и у меня отлично получалось.

Так что у Алэра не было шансов открыть мне глаза в этом замкнутом круге.

В итоге я полюбила его. Он стал моим первым мужчиной во всех смыслах.

(Из архива рода Боттеров)

– Милорд.

Алэр повернулся на другой бок и набросил на голову одеяло.

– Милорд, вы просили будить вас с рассветом. Помните?

Зашелестели раздвигаемые занавески. Кончик солнечного луча пробрался в щель одеяла и прочно угнездился на кончике носа.

– Ваша Светлость?

– Всё, всё, я встал, – промычал Алэр, отбрасывая одеяло и отчаянно щурясь. – Иди.

Почти сразу дверь тихонько закрылась. Утренний ритуал свершился.

Алэр со вздохом опустил ноги на пол, нащупал туфли, попытался надеть, плюнул и прошлёпал к окну босиком. Распахнул.

Солнце только-только поднималось – ярко-золотой сноп сиял из-за горизонта. Прохладный воздух мягко и очень знакомо пах розами…

Внизу уже готовили лошадей.

Захватив приготовленный слугой плащ и натягивая его по дороге, путаясь в шёлковых завязках, Алэр выбежал из спальни, хлопнув дверью.

Через мгновение, костеря всю Девятку разом, вернулся, наскоро напялил сапоги и снова хлопнул дверью.

Знакомая до последней ступеньки винтовая лестница, прорезаемый первыми лучами серый воздух – во внутреннем дворе после рассвета тушили все факелы. Дверь в Девичью башню, снова винтовая лестница – и снова знакомая…

В комнате царил обычный бардак, не ассоциировавшийся у Алэра с девочками, тем более молодыми леди… Но поскольку хозяйка всегда убирала здесь сама, а делала она это редко – бардак оставался. Рассыпанный, уже увядший букет роз у пузатого шкафа. За стеклянными дверцами в рядок выстроившиеся куклы одна другой краше. На ручке – пыль: хозяйка давно не открывала. И по всему полу – сверкающие драгоценными камнями рукоятей и ножен кинжалы, пара мечей, застёжки от плаща, сам плащ (Алэр машинально подобрал), укоризненно взирающий на это безобразие громадный плюшевый медведь, клочки бумаги, перья, банты и снова розы, розы, розы…

«Тебе правда нужно убираться здесь чаще», – пробормотал под нос Алэр, распахивая круглую дверцу спальни.

Хозяйка ещё нежилась в постели. И в ответ на своё имя только повернулась на другой бок и укрылась одеялом с головой.

– Подъё-о-ом!

– Ну, Алэ-э-эр, ну ещё капельку… Чуть-чуть, – сонно пробормотала девочка-подросток. – Ну ка-а-апельку…

Не дослушав, Алэр содрал с неё одеяло, подхватил сонно вякнувшую девчонку на руки, укутал в плащ и под приглушённый визг поволок во двор.

– Ну хоть одно утро! – стеная, взобралась на лошадь Лизетта. – Хоть одно утро ты оставишь меня в покое?

– Размечталась! – фыркнул Алэр, оседлав своего коня. – В здоровом теле – здоровый дух. Пошла! – и хлопнул кобылку девочки по крупу. Та послушно потрусила к воротам. Конь Алэра легко её обогнал.

– Проигрываешь, Лизетта! – бросил на скаку юноша.

– Что? Я-а-а?! – девочка, быстро забыв про сон, подхватила поводья. – Ни за что!

Солнце расцветило небо розовым золотом, и серебристый воздух пронзила звонкая трель жаворонка.

– Не-не-не-не! Алэр! Алэр, не на-а-а-а!..

Крик оборвался громким бульком. Испуганно замолчавшие было лягушки снова загалдели, намекая, что вскорости грядёт дождь.

Алэр скинул плащ, примерившись, когда барахтающаяся девчонка только-только вынырнула, прыгнул, окатив её фонтаном брызг.

Лизетта в долгу не осталась и, нырнув следом, схватила его за рукав рубашки, утягивая за собой на дно.

…Солнце совсем взошло, и лягушки перешли на сонное урчание, «передумав» и прогнозируя жаркий день. Ну а потом – дождь. Быть может.

– А я такой сон видела! – вздохнула Лизетта, расчёсывая волосы пятернёй.

– Только не про принца, – фыркнул Алэр, нежась на солнышке рядом. – Не снова.

– Да ну тебя, – надула губы девочка. – Ты просто не видел, какой у меня принц. Он…

Алэр застонал, и девчонка намеренно встряхнула волосами так, что брызги окатили его лицо.

– Нет, мне дороги снились, – сообщила Лизетта чуть погодя. – Я будто парила над ними, ну, как птица. А они вились внизу, как змеи. Сначала много, потом только две, соединяясь и расходясь на перекрёстках. Потом от одной отделилась тропинка и превратилась в дорогу тоже. И их стало три… А дальше ты пришёл. И я не видела, чем кончилось, – Лизетта кинула на Алэра укоризненный взгляд и улеглась рядом. – Не знаешь, что это значит?

Алэр зевнул, глядя на ярко-синее небо.

– По дорогам шагает Путник. Может, тебе был сон от него? Один из Девятки наверняка может послать вещий сон.

– Зачем? – приоткрыла один глаз девочка.

– Или ты опять объелась яблоками на ночь глядя, – покосившись на мгновенно покрасневшую Лизетту, продолжил Алэр. – Было?

– Но что плохого в яблоках? – выдохнула девочка, отворачиваясь.

– Ничего, если ты не ешь их на ночь мешками, – лениво отозвался Алэр.

– Нет, – спустя несколько секунд сказала вдруг Лизетта, и её голос прозвучал настолько твёрдо, что Алэр даже приподнялся взглянуть на неё. – Я просто хочу уехать отсюда. Я хочу путешествовать. Как Гинесса Великодушная. Или Алия Красивая. Я хочу…

– Начиталась! – вздохнул Алэр, ложась обратно и закрывая глаза.

– Но почему?! – звенел голос девочки. – Почему это плохо? Почему я не могу? Почему нельзя?!

– Потому что твой принц против, – словно между делом проговорил Алэр. – Ты сама говорила.

– Да, но… Почему он против?! Почему он не выпускает меня отсюда? Почему не заберёт с собой?

Алэр, не открывая глаз, прикусил тычущуюся в нос травинку.

– Ты ведь тоже хочешь, – сказала вдруг Лизетта. – Тоже хочешь уехать отсюда. Тоже…

Алэр выплюнул травинку и рывком сел. Сейчас надо было перебить её быстрее, чем девчонка войдёт в транс и начнёт читать его мысли, как грифельную доску.

– Элиз, послушай меня. Ты уедешь. Я обещаю тебе. Мы оба уедем отсюда, но не прямо сейчас. Сейчас ещё рано. Сейчас ты ещё не готова. Тебе нужно подрасти…

– Но мне уже четырнадцать! – дёрнулась девочка.

Алэр положил руки на её плечи, заглянул в глаза.

– Послушай, Элиз. Когда тебе исполнится шестнадцать, когда ты перестанешь быть ребёнком, я лично увезу тебя. Куда захочешь. Хорошо?

Девочка отвернулась. Зашевелила губами:

– Два года… двадцать четыре месяца… Восемьсот четыре дня… А почему так долго?

– Торгуешься, принцесса? – улыбнулся Алэр.

Элиза вздёрнула носик.

– Обещаешь?

– Обещаю, – кивнул Алэр, заставляя поверить и себя. Ложь Элиза всегда легко «читала».

– Ну ладно тогда, – вздохнула девочка. – Если только два года. Я подожду. У меня всё равно ещё пара стеллажей в библиотеке не прочитаны.

Алэр вздохнул. Все книги для юной чародейки отбирались лично королём. И все они – до единой – не имели ничего общего с реальностью. Все они рассказывали о прекрасных смелых принцах, о любви, чистой и нежной, о приключениях, захватывающих и обязательно кончающихся хорошо. Элиза обожала их читать, а Алэр вечерами ломал голову, пытаясь найти среди этого бреда печатной мысли хоть что-нибудь стоящее и поставить на видное место, чтобы Лизетта заметила. Но «зёрен» в «плевелах» всё равно было мало, и Элиза развлекалась сказками.

Так, она не знала, что Гинесса Великодушная путешествовала с отрядом отца, но и тот не спас знаменитую целительницу. И почему-то после своего «путешествия» она боялась мужчин как огня и навсегда осталась старой девой. А Алия Красивая была куртизанкой. Но заплатила историку, и тот изобразил вместо неё валькирию в доспехах, прикрывающих только грудь и бёдра. Да и то не сильно – так, чтобы оставался простор для воображения. Говорят, после той картины поклонников-клиентов у Алии прибавилось. Если не приумножилось.

Элиза жила в воздушном замке, но ей в нём становилось тесно.

Его Величество действительно не скупился в средствах на воспитанницу, но не собирался отпускать её за стены, похоже, никогда. Алэру пришлось долго, очень долго убеждать его, что юной леди, если она хочет вырасти нормальной, необходим простор. Что страшного в конных прогулках? Элиза не умеет ездить верхом? О нет, уже умеет… Новость короля не обрадовала, но Алэр отговорился нежной любовью Лизетты к «лошадкам». Про любовь король знал, но отпускать воспитанницу никуда не собирался. Спустя пару дней Элиза слегла – простудилась, пытаясь «улететь» со стены. Улетала она в тот раз в прямом смысле, только не вверх, а вниз, и Алэр чудом не отправился за ней – их услышала стража, успела вытащить. Болела девочка долго, король рвал и метал, ночевал у её постели, а послушав в очередной раз вердикт трясущегося медика, что девочка, дескать, тоскует по простору, отсюда и все беды, решился огородить стеной луг и лес за ним. И поставил стражу. И отдал приказ охранять очень тщательно. Спустя седмицу выздоровевшая Элиза играла в снежки на лугу и сообщала всем и каждому, какой хороший у неё принц. А врач ехал домой с распиской Алэра в кармане на кругленькую сумму.

Алэра порой интересовало: доехал?

Настала весна, а юной госпоже не нравилась слякоть и пускать кораблики по ручейкам надоело. И тогда Алэр рассказал ей заранее придуманную историю о юной воительнице-принцессе, наравне с принцем совершающей подвиги… Ну, в общем, почти Алия Красивая, только в нормальных доспехах. Лизетта впечатлилась. В следующий приезд короля она «обрабатывала» его сама, и весьма качественно. Уставший король махнул рукой – «пусть развлекается» – и в который раз напомнил Алэру, что он головой и остальными частями тела отвечает за впечатлительную Лизетту и не дай бог…

Элиз заказали и привезли пару мечей – облегчённых, сбалансированных и под её рост. И кинжалы. С мечами у девочки не заладилось – и их она быстро бросила. С кинжалами дело пошло лучше. А когда Лизетта опробовала лук… Синяки и царапины резко перестали волновать юную «принцессу-воительницу», а полог кровати Алэра ощетинился стрелами, точно испуганный ёж.

В это же лето в лес рядом с замком пригнали дичь, и юная охотница вовсю скакала, отстреливая «плохих» волков и спасая «хороших» оленей. И все были счастливы, а особенно король, потому что именно тогда соседи разом решили проверить его власть на прочность. И разом слегли. И их советники слегли. И военачальники тоже. Выздоровели, конечно, убивать их Его Величество не решился. Пока не решился. Зато в своей стране творил что хотел – слухи даже сюда доходили. Слабенькие, но если и они просачивались… Иногда, слушая их в пересказе прислуги, Алэр чувствовал себя счастливым: он вдалеке от этого хаоса, и у него есть способ отомстить королю. Более действенный, чем все интриги и подкупы. Хотя тоже совсем не лёгкий.

– Мадлен вышла замуж, – выпалила как-то за завтраком Элиз. – За герцога де Найя.

И, воспользовавшись изумлением Алэра, съела третье медовое пирожное – хотя за раз позволялось всего два.

– О, превосходно, – когда дар речи вернулся, сумел пробормотать юноша.

– Ага, у них такая свадьба была! Цветы, драгоценности, и всё сверкает! И невеста такая красивая. И счастливая. А ещё я слышала, у неё ребёнок будет, – улыбаясь во всю обмазанную мёдом мордашку, сообщила Лизетта. – Через семь месяцев. Мальчик. Наследник. Симпатичный, кудри тёмные…

– Как у папочки, – задумчиво добавил Алэр.

– Да, как у герцога, – кивнула Лизетта. – И глаза такие же – зелёные. Красивый…

И, моргнув, уставилась на Алэра.

– А кто такая Мадлен?

– Третье пирожное! – быстро произнёс Алэр, сжимая под столом кулаки. – Ты думала, я не вижу? Куда руку тянешь!

– Но почему нельзя, они же такие вкусные! – «переключилась» девочка, моментально забыв и про свадьбу, и про Мадлен, и про ребёнка. – Ну пожа-а-а-алуйста!

– Будешь круглой, как пончик, принц тебя не полюбит.

– Принц меня уже лю-у-у-убит! – тем не менее оставив блюдо с пирожными, буркнула девочка. – Во-о-от.

Подобное случалось часто. Волнами, каждый новый навык. Чтение мыслей, распознавание чувств, лжи и «вещие сны» были цветочками. От ягодок у Алэра волосы дыбом вставали, даже когда он о них думал. А когда они случались… Месяц Лизетта летала. Серьёзно, по-настоящему. Забывшись, вставала на цыпочки, раскидывала руки на манер крыльев – и взлетала… Алэр держал её на «поводке» из поясов, чтобы далеко не улетела. Месяц наблюдал, как девочка изображает воздушный шарик, и терпеливо убеждал себя, что это нормально. Потому что Лизетта всё чувствовала. И очень боялась, если что-то с ней было «ненормально». Панически боялась.

Потом месяц кончился, и девочка всё забыла. У неё это было «нормально» – периодические провалы в памяти без всякого наркотика. Она забывала не только «просьбы» короля и то, что делала впоследствии. Забывала все странные способности. Забывала прорицания. Видения и сны. Забывала Алэра на первых порах и постоянно забывала, что он знаком с королём, что это именно великолепный «принц» его сюда привёз. Забывала даже, если Алэр напоминал, а сначала он пытался, осторожно, потихоньку, чтобы не испугать. Бесполезно. Лизетта выкидывала из головы всё, что не соотносилось с её «нормально», и всё, что не было удобно королю.

Это сильно усложняло Алэру выполнение его плана, но он не отчаивался. Только очень боялся, что в приватной беседе с королём юная Лизетта ляпнет: «А Алэр хочет вырастить меня так, чтобы я узнала, что вы меня используете, и убила вас». Приходилось следить за своим поведением, своими мыслями и лгать, лгать, лгать. Потому что да, он хотел, чтобы девочка выросла не тепличным растением, каким её желал видеть король, а человеком. И, оглянувшись вокруг, поняла, что с ней делают. И вряд ли бы король это пережил.

То, что он этого, скорее всего, не увидит, Алэр понимал. Сложно не понимать – всех уволенных слуг или стражников принц убивал. Всех случайно увидевших заляпанную кровью Лизетту или Лизетту летающую и понявших, конечно, кто она такая, король убивал. Иногда руками той же Лизетты. Алэр подозревал, что умрёт так же. Каждый раз, когда король запирался с воспитанницей в её спальне, он этого ждал.

Но пока обходилось.

Ежедневно летом после обеда Лизетта ходила к речке на краю луга. Конечно, всегда в компании Алэра, хотя юной леди более приличествовала бы горничная. Но Лизетта с некоторых пор не терпела горничных, а те боялись её «проклятия». Все в замке боялись, кроме Алэра, и только с ним девочка вела себя естественно, не замыкаясь в себе. Среди прислуги ходила байка, что у Алэра в роду были жрецы Девятки, умеющие снимать проклятия. Именно поэтому король его и привёз. Сам юноша на вопросы хорошеньких служанок, иногда задерживающихся в его спальне на ночь, только многозначительно молчал.

– Алэр? – не стесняясь наготы, девчонка вылезла на песчаный берег.

– Гм-м-м? – протянул Алэр, лёжа под раскидистой берёзой и не открывая глаз. Каждую чёрточку тела Элиз он знал и так – каждый раз раздевал после выполнения очередной «просьбы» короля. Или отдирал испачканные в крови обрывки сорочки.

– А чародеи все злые? – чуть помолчав, выпалила девочка.

– Гм-м-м-м, – неопределённо протянул Алэр.

– Все злые? Все-все? – девочка уселась рядом и принялась тормошить юношу. – Алэр, не спи. Я страдаю, а ты спишь. Ответь: чародеи все злые?

– Все злыми не бывают, – неопределённо откликнулся Алэр.

Девочка задумалась. Надолго.

– А почему тогда во всех историях они злые?

– Потому что их боятся, – зевнув, ответил Алэр. – Потому что они могут то, что не могут другие. Люди всегда таких боятся.

– Ненормальные. Чародеи ненормальные, – шепнула Лизетта.

Алэр открыл глаза, протянул руку, заставляя девочку лечь рядом.

– Глупышка. Запомни: нормально то, что удобно тебе.

– Но…

– Только то. Что удобно. Тебе. Повтори.

– Что удобно… Но, – девочка, хмурясь, прикусила губу.

– Повтори, Элиз.

– Нормально то, что удобно мне, – вздохнула девочка.

– Молодец, Ясноглазик, – отозвался Алэр, и девочка просияла: он редко звал её так, а ей нравилось. – И запомни. Навсегда.

– Ла-а-адно, – протянула девочка. – Алэр, а сегодня принц приедет.

Юноша со вздохом сел.

– Когда?

– Скоро. Подъезжает… кажется, – нахмурилась Лизетта.

– Тогда едем обратно: надо его встретить.

Лизетта кивнула, а когда они уже шли к замку, снова нахмурилась.

– Алэр, а почему так рано возвращаемся?

Юноша со вздохом поднял взгляд на небо.

– Потому что сегодня приедет принц. Уже скоро.

– Ой, правда? – захлопала в ладоши девочка. – А откуда ты знаешь?

Алэр привычно отбросил мысль: «Ты сказала», – Лизетта могла её прочитать. И в лучшем случае удивилась бы, а в худшем – устроила истерику.

Король приехал к вечеру, привёз сундук с нарядами, новую куклу и новый лук со стрелами. Элиза зайчиком скакала вокруг, Алэр, как обычно, сидел в стороне, делая вид, что ему всё равно.

– Хорошо справляетесь, герцог, – когда Лизетта, выпив наркотик, исчезла, сказал король.

– Благодарю, Ваше Величество.

– Что ж, – улыбнулся король, – тогда вам приятно будет узнать, что Мадлен вышла замуж. За герцога. По любви, не думайте, герцог. И у них родился прелестный мальчик… О, вижу, вы уже знали. Лизетта сказала?

Алэр оторвал взгляд от пола.

– Ваше Величество, могу я написать сестре? Хотя бы пару строк? Если вы мной… довольны…

– Я вами более чем доволен, – панибратски хлопнув юношу по плечу, сообщил король. – Но сестре вы написать не можете. Видите ли, она считает вас мёртвым. Вас все считают мёртвым. А, согласитесь, странно, когда мёртвые пишут письма.

Алэр сглотнул. Ему только что недвусмысленно сообщили, что жить осталось… интересно, сколько? Год? Два? Алэр был уверен – до совершеннолетия Лизетты. До её шестнадцатилетия. Потом девочку перевезут во дворец, сделают королевой, запрут в башне… И никуда она не денется, никто её не спасёт. Королева – собственность короля. Она будет играть ему на арфе – у Лизетты это неплохо получается – и рожать наследников. И никуда уже не сбежит – куда может сбежать королева?

– Ну-ну, герцог, что вы побледнели? Вам же здесь нравится, – подмигнул король. – Как Лизетта? Хороша в постели? Правду говорят, что чародеи в этом весьма искусны?

Алэр заставил себя кивнуть.

– Да, Ваше Величество.

– Ну вот и славно, – улыбнулся король. – Тогда оставлю вас, герцог, Лизетта должна уже скоро вернуться. Да, и как обычно, вы помните, что отвечаете за неё головой. И мне не надо говорить, что милый малыш Генрих – ваш племянник – может не пережить вашего предательства? Нет? Не надо? Ну вот и славно. До встречи, герцог.

Алэр смотрел на закрывшуюся дверь и всем сердцем желал ублюдку на троне смерти. Надо просто подождать. Чуть-чуть. Он найдёт способ открыть Элизе глаза до её свадьбы. Только бы не допустить ошибки и не умереть раньше времени. Даже если Лизетта просто уедет отсюда и никогда-никогда не вернётся к своему принцу – это уже будет прекрасная месть за отца, за мать. И за себя. И может, где-нибудь на Небесах зачтётся, что он, пусть и не праведник, но помогает одной маленькой, глупой девочке справляться с её «даром».

В глубине души Алэр малодушно не хотел видеть Лизетту в тот момент, когда она узнает, что мир не радужен и прекрасен, а её принц превратил её в убийцу. Что она ненормальная, чародейка. В глубине души Алэр даже хотел умереть раньше, чем это случится.

Элиз вернулась снова вся в крови и в полубессознательном состоянии.

Алэр давно научился не пугаться её взгляда в такие моменты. Не пугаться, если у девочки вдруг отрастали когти, крылья или чешуя.

Или если она прижималась к нему не как ребёнок и тянулась за поцелуем.

Алэр задыхался каждый раз – смесь пота, крови и гноя сбивала дыхание, как удар в солнечное сплетение. Но целовал сам, потому что иначе девочка превращалась в сластолюбивую демоницу, о которых писали обкурившиеся летописцы. И тянула энергию вместе с желанием – обязательно вместе, и никак иначе. Алэр научился справляться и с этим, лаская девочку сам, добираясь до чувствительных мест и щекоча – Лизетта боялась щекотки. Это помогало. Пока.

Король бы наверняка удивился, узнав, что его воспитанница до сих пор девственница.

Просыпаясь, Алэр нёс бессознательную Лизетту купаться, потом торопливо отмывал потёки крови, менял постель и дожидался, когда девочка проснётся.

Она никогда ничего не помнила. Только очень удивлялась:

– Алэр, мне опять плохо. Я заболела?

– Нет, Ясноглазик, – проглатывая кусок свежей булочки, как можно беззаботней отвечал юноша. – Ты просто вчера устала. Помнишь, мы с принцем допоздна гуляли в лесу…

– А-а-а-а…

Обычно после этого Алэр задёргивал балдахин и уходил к себе – Лизетта всё равно должна была проспать до вечера. На этот раз её тихий голос остановил раньше, чем он успел закрыть дверь в спальню.

– Алэр?

– Да, мой Ясноглазик, – устало улыбнулся юноша.

– Скажи… это ненормально, да? – на белом, точно полотно, лице девочки горели только глаза. И губы. Алэр отбросил воспоминание себя, целующего их, себя, ласкающего каждую чёрточку, каждый изгиб… – Я знаю, я должна любить принца, – тихо продолжала девочка. – Он добрый. Он меня любит. Но… это ненормально, если я люблю тебя больше?

Алэр замер.

– Ты всегда рядом, всегда – когда мне плохо, когда я говорю странные вещи, когда я делаю странные вещи. Ты всегда повторяешь, что я хорошая, что всё будет хорошо, – синие глаза смотрели не отрываясь. – Даже когда я… Алэр? Я расстроила тебя, да? Прости! Я не хотела!

– Тише, тише, Ясноглазик, – заставляя себя успокоиться, пробормотал Алэр. – Просто… не говори это никогда. Вслух. Никому. Даже принцу.

– Он расстроится, – убеждённо сообщила девочка. – Он хороший, но… я люблю тебя.

– Я же сказал: никогда не говори! – жестко бросил Алэр. – Даже мне.

Девочка грустно кивнула.

– Алэр? Поцелуй меня.

Юноша со вздохом отпустил дверную ручку, шагнул к кровати и быстро чмокнул девочку в лоб.

– Нет, не так, – шепнула Лизетта, выворачиваясь. И осторожно коснулась его губ. – Вот так. И я никому не скажу.

Алэр быстро выпрямился.

– Спать!

Когда он вернулся к себе, его трясло. Можно думать что угодно про месть, можно представлять врага на дыбе, его голову – на копье. Но если его меч вдруг превращается в забавного вислоухого щенка, пнуть его ты не сможешь. Ты сможешь отвернуться. Подождать, когда щенок снова станет мечом. Так будет легче? Но если щенок принимается ластиться, если он лижет твои руки… Ты можешь отвернуться и знать, что его глаза преданно смотрят, что хвостик машет туда-сюда? Что он плачет, стоит тебе уйти. Что ему больно превращаться в меч.

Ты сможешь выкинуть всё это из головы?

И ты правда думаешь, что сможешь забрать этот меч и пронзить врага им?

Алэр, до крови прикусив губу, упал в кресло у стола и бездумно взял из стопки чистый лист.

– Солнышко моё! Ты уезжаешь.

И девчонка, и Алэр у окна – оба непонимающе уставились на короля. И в унисон выдохнули:

– Куда?

– В горы, любовь моя, – улыбнулся король. – Помнишь, ты хотела посмотреть на горы? Поверь, тебе понравится, там так красиво, там ущелья, орлы и эхо…

Лизетта, взвизгнув, бросилась королю на шею.

– Когда?

– Сейчас, моё солнышко.

– Ура-а-а! – захлопала в ладоши девочка, лучась улыбкой. – Алэр, слышишь, мы уезжаем! Собирайся!

– Алэр остаётся, – оборвал король.

И девочка, и герцог недоуменно глянули на него.

– Но… – выдохнула Лизетта.

– Солнышко моё, Алэр не может поехать, – развёл руками король, всем видом выражая сожаление. – Ведь не может?

Алэр поймал его взгляд и почувствовал, как задрожали руки.

– Элиз, прости. Я буду ждать тебя здесь…

– Нет! – топнула ногой девочка, не заметив, как задрожал пол. – Я без тебя не поеду! Ты – со мной! Сейчас же! Всегда! Я принцесса, и я приказываю!

– Сделайте что-нибудь, герцог, – наклонившись к Алэру, шепнул король. – Поверьте, вы не хотите, чтобы она оставалась здесь на эту ночь.

Алэр поймал взгляд Лизетты и, порывисто упав перед ней на колени, зашептал:

– Ясноглазик, милая, успокойся. Немедленно. Ты поедешь одна, а потом я догоню. Я правда должен пока остаться. Но я догоню тебя уже в предгорье, ты и заметить не успеешь. Поняла?

Девочка с сомнением глянула на него.

– Правда? Правда догонишь? И мы вместе будем…

– …исследовать ущелья, ловить орлов и кататься на ледянках, – улыбнулся Алэр, ловя её взгляд. – Не бойся. Я приеду даже раньше, чем ты думаешь. Обещаю.

– Ладно, – вздохнула Лизетта. И, быстро обняв его – лёгкий запах розы, нежное прикосновение волос, щека к щеке, – выпрямилась.

– Тогда… мне надо собираться?

– Всё уже готово, солнышко, – покачал головой король. – Карета ждёт. Алэр помашет тебе ручкой, а я потом лично привезу его к тебе. Будет весело, милая.

Лизетта, нахмурившись, кивнула.

Алэру потребовалась вся его выдержка, чтобы выглядеть и чувствовать себя беззаботно, когда Лизетта уходила. И смотреть, как король сажает её в карету. Махать рукой.

Всё хорошо. Он действительно приедет, она и оглянуться не успеет. Всё будет хорошо. Слышишь, Ясноглазик? Ты же так хотела путешествовать. Ты же хотела посмотреть, что там, за лесом.

Но вместо хлопанья в ладоши и восторженных возгласов Элиза молчала. И глянула странно на Алэра, становясь на приступочку кареты. Король буквально втолкнул её внутрь, захлопнул дверцу и махнул кучеру.

«Я догоню тебя, – подумал Алэр, провожая карету взглядом. – Обязательно. Будет весело. Будет очень весело. Не волнуйся».

Захлопнулись ворота, и почти сразу дверь в спальню Лизетты отворилась.

– А вы неплохо лжёте, герцог, – усмехнулся король. – Даже лучше меня.

Алэр молча прислонился к стене.

– Мне стоит вас поблагодарить, – проходя к столу и наливая горячий шоколад в кружку, продолжал король. – Как думаете?.. О, гадость какая! Как она это пьёт?.. Я устроил вашу сестру, её сына ждёт блестящее будущее… Сдаётся, я сделал для вас всё, что мог.

Алэр молчал.

– Скажите, мой милый герцог, – ставя кубок на стол и вытаскивая из-под плаща свиток, произнёс король. – Вы действительно хотели, чтобы Лизетта это прочла? Вот эти ваши откровения? Лжёте вы отлично, правду же говорите намного хуже. Я на исповеди у Судьи больше стараюсь. «Хотел тебя задушить… Всегда было тебя жаль… Король тебя использует», – зачитал он. – Серьёзно, герцог… И вы правда думали, что я не узнаю об этом эпистолярном кошмаре?

– Горите вы в бездне, – пробормотал Алэр, отлично понимая, что даже если бросится сейчас, убить короля не успеет – за дверью наверняка гвардейцы. Точно, вон, слышны шаги.

– А ты, праведник, надеешься улететь на Небеса? – подмигнул король. – Ты-то чем лучше? Ты же сам её используешь. Нет? Или вся эта дребедень с поездками верхом, добрыми чародеями и оружием – не для этого? Бросьте, герцог, посмотрите правде в глаза. Она оружие. Можете сколько угодно исполнять ритуальные танцы перед мечом, выиграет всё равно тот, кто возьмёт его за рукоять и замахнётся.

Алэр закрыл глаза.

– Она человек, Ваше Величество. Вы думаете, она никогда не узнает?

Король пожал плечами.

– Узнает? Ну и что? Какая разница, что думает меч. Даже волшебные мечи древности всегда имели ножны. Вы, герцог, порядком поизносились, моей девочке нужны другие ножны. Другой рыцарь. Ну, вы же всё понимаете.

– Она убьёт вас, – пробормотал Алэр. – Жаль, я этого не увижу.

– Первое – сомневаюсь, – усмехнулся король. – Второе – совершенно точно. Тут, – он взмахнул свитком, – вы писали, что хотели убить мою милую девочку. И я вас понимаю: она отправила вашу семью в бездну, где им самое место. Давайте начистоту, герцог, как король я чту традиции и признаю ваше право на месть. Но поймите, ломать шею… Вы же аристократ. Меч и прочее не подойдёт, она плебейка. Но выход, конечно, есть, – король с улыбкой поставил на стол флакончик. – Да, герцог, это яд. Не очень милосердный, совсем, прямо скажем, не милосердный. Медленный. На несколько часов. Поэтому решать вам надо сейчас. Вы можете подождать Лизетту – утром она вернётся. Дайте ей выпить яд, а потом вас… ну, задушат, к примеру. Или выпейте это чудесное творение алхимического искусства сами. Вас ожидает неприятная ночка, да, а утром – могила, зато Лизетта вас и не вспомнит. А если вдруг вспомнит, я скажу, что вы уехали, например, к племяннику… или придумайте что-нибудь сами. Я вам даже бумагу оставлю. Пишите сколько влезет, только на всякий случай – никаких новых откровений, мои гвардейцы прочтут, прежде чем отдать девочке. И ещё – если вы избавитесь от яда, вас задушат на глазах у Лизетты. То же самое, если вы его совсем не используете. Решайте, герцог, у вас есть выбор. Это так славно, когда есть выбор, правда?

– Вы дадите мне убить вашу чародейку? – тихо спросил Алэр мгновение спустя.

Король улыбнулся.

– Мой дорогой герцог! Я неплохо разбираюсь в людях. Поэтому я сейчас уеду, оставлю вас спокойно решать. А утром мои гвардейцы привезут ваше тело – ваши сестра с братом очень мечтают похоронить вас в семейном склепе. Приятной ночи!

– Будьте вы прокляты, – глядя на флакон, шепнул Алэр, когда король подошёл к двери.

Его Величество обернулся.

– Герцог, вы не чародей. Ваши проклятия не имеют силы. Желаю вам приятной встречи с вашей беспокойной семейкой. И не расстраивайте меня – у вас всё ещё есть сестра и племянник.

Я не хотела уезжать. Это неправда, что мы, чародеи, знаем будущее. Но если оно уже определено и касается или нас, или тех, кто нам дорог, например наших господ, хозяев, иногда мы можем его предсказать или хотя бы предчувствовать.

Садясь в карету, я видела и распростёртого на кровати Алэра, и рушащуюся – медленно, в странной, пугающей тишине – башню. Моё сознание панически отгоняло эти видения, как и память о кошмарах и колдовстве. Но да, я знала. И всё равно поехала. Ещё один мой долг Алэру – я могла его спасти и не стала. Великий Отец обязательно спросит с меня за это на Справедливом Суде.

Чем дальше мы отъезжали от замка, тем хуже мне становилось. Будущее делалось точнее, определённей, и видения донимали меня с удвоенной силой. Я пыталась сосредоточиться на чём-то отвлечённом: как стучат колёса по мощённой камнем дороге – звук, который я так давно не слышала. Как, сливаясь в один наводящий сон поток, цокают копыта лошадей сопровождающих меня гвардейцев.

Кучер на козлах посапывал, привычно управляя шестёркой. Дорога была хорошая, ехать легко, с эскортом алых плащей можно ничего не бояться. Его мысли текли, обволакивая меня, как вода в спокойной реке. Я привычно отмахивалась и пыталась любоваться звёздным небом – ночь была безоблачная, и луна лишь недавно народилась. Звёзды горели ярко – Глаз Чародея, Посох Путника, Нить Пряхи… Алэр рассказывал про них забавные истории – почему Чародей одноглаз, почему на Посохе алая «пимпочка», а Нить вьётся через всё небо, веками и веками сплетая судьбы и дороги людей… Я вспоминала это и сетовала, что Алэр не смог поехать, что без него одиноко, что мне опять плохо, бросает в жар и снова видится один и тот же кошмар – с самого отъезда, ах, эта башня и эта кровать, почему?

К полуночи я уже не находила себе места. У видений появился голос, и он звал: «Домой!» На самом деле звала, конечно, я. Та я, которая умела колдовать, та я, которая была мечом и знала намного больше маленькой Лизетты. Мы в то время ещё не были… хм, знакомы друг с другом.

«Я хочу домой», – шептала я, ломая руки.

«Домой, – стучали колёса кареты. – Домой, домой, домой…»

Я ещё пыталась успокоить себя, что незачем возвращаться из-за дурных предчувствий, я ведь действительно так давно мечтала вырваться из опостылевшего замка, и Алэр же обещал, что встретит меня… Перед глазами снова возникал его образ в окне, его мысли, которые я неосознанно прочла и, как обычно, отбросила. Сейчас всё это вернулось, и меня прошиб холодный пот: он лгал. Я не знала, как я поняла, но сомнений не было: он мне лгал. Он меня не встретит. В замке происходит что-то ужасное, поэтому меня оттуда вывезли.

Кучер вздрогнул, выпрямляясь, когда я сунулась к нему через окошко. Потянулся, держа поводья одной рукой, – всё равно шестёрка, привычная, сработанная, не понесет…

– Что вы, юная госпожа. Рано же ещё поворачивать.

«Рано?» – эхом отдалось в моей голове.

– Утром приказывали, – зевнув, добавил кучер. – А сейчас рано ещё. Спите, миледи. Вам там, хе-хе, удобно.

– Поворачивай, – повторила я, с трудом справляясь с собой.

Кучер с тоской покосился на меня и снова вздохнул.

– Так говорю ж: не приказывали.

– Я сказала: поворачивай! – мой голос сорвался на крик. – Домой! Сейчас же!

Карета вильнула: сработанная шестёрка вдруг перестала слушаться поводьев. Я упала на пол, ударившись головой о сиденье, но не почувствовала боли. Чужие страх, недоумение, растерянность накатывали волнами и сводили с ума. Обрывистые возгласы кучера, матом и кнутом пытающегося успокоить лошадей, и гвардейцев, чьи кони тоже понесли совсем в другую сторону, эхом отдавались в ушах – как в пустой пещере.

«Домой», – стучали колёса.

«Домой», – хрипели кони.

– Быстрее! – бормотала я, кусая губы. – Ну быстрее же!

Карета практически летела, но я всё подгоняла и подгоняла, не замечая, как магия, освободившись, течёт сквозь меня, как прорвавшая плотину река.

Обратно мы добрались в три раза быстрее, чем ехали в горы.

Но я всё равно опоздала.

Валентина в замке уже не было, однако часть его гвардейцев осталась – они пытались остановить меня. Они вытолкали ко мне прислугу, и та вопила благим матом, отказываясь ко мне приближаться. Домоправительница дрожащим голосом упрашивала взять себя в руки и выпить успокоительного. Я же хорошая девочка, ведь так?

Я отмахнулась от них. Башня, ещё целая, нависла надо мной как могильный обелиск, и дорога до неё и позже – по винтовой лестнице в мою спальню – казалась ужасно, безумно долгой, как будто кто-то специально увеличил расстояние и всё отодвигал и отодвигал от меня комнату за круглой дверцей, увитой искусственным плющом. Точно издевался.

Алэр был там – как и в моих видениях. Но не на кровати – на широком подоконнике, на котором я любила сидеть в дождливую промозглую погоду: очень удобно смотреть вниз на копошащихся во дворе слуг или на изысканный южный сад слева от них, похожий в межсезонье на мокрого, жалкого ворона.

Алэр тоже смотрел в окно и даже не повернулся, когда я вошла.

– Зачем ты вернулась?

Я замерла: его голос звучал непривычно резко.

– Я…

Слова застыли на кончике языка – все мои страхи на мгновение показались глупыми и детскими. Алэр, я вернулась, потому что мне приснился плохой сон? Ну в самом деле!..

А потом я поняла, что странный звук, на который сразу не обратила внимания, тот странный свистящий звук – это его дыхание.

Меня снова бросило в жар, а потом почти сразу – в холод.

– Алэр, что с тобой?

Он так и не повернулся ко мне.

– Уходи.

Меня уже колотило, но я всё не решалась к нему подойти – таким отчуждённым и ледяным Алэр был только в первую седмицу, когда только приехал ко мне. От испуга я вспомнила и это.

– Алэр, пожалуйста… пожалуйста, скажи, что всё хорошо. Что это шутка. Что всё это очередной мой кошмар. Пожалуйста…

– Я сказал: уйди!

Прозвучало это с такой силой, что я машинально развернулась к двери, – в глаза снова бросились дурацкий плющ и выглядывающие из-за него розы.

За моей спиной Алэр закашлялся – сначала тихо, потом громче, со всхлипом, отчаянно хватая ртом воздух.

А когда я сунула ему под нос бокал с водой, выбил его из моих рук.

– Я же… ска… зал…

– Я не уйду, – шепнула я, и мои руки сами собой потянулись к его вискам. – Я больше никуда не уйду.

Он мотал головой, вырывался, но уже слишком обессилел. И он умолял – вечный рыцарь, даже при смерти:

– Лизетта… не надо… пожалуйста… ты не должна…

О да, он хотел, чтобы я поняла, кто я, как-нибудь… иначе. За застольной беседой спокойным зимним вечером или во время чтения в библиотеке, и чтобы он был рядом и обязательно объяснил мне, как себя вести, – он любил меня направлять, понимал, насколько я податлива в его руках. Как понимал и Валентин.

А получилось вот так. Одна часть меня корчилась от ужаса, а та, что и была меч – моя суть, – глянула на него чёрными глазами нечеловека и спокойно произнесла:

– Тебе нужно прилечь. Давай я помогу.

Он смотрел на меня с безумным ужасом и всё шептал:

– Лизетта… не надо, – пока не стал захлёбываться кровью и не забился в моих руках, скидывая с кровати простыню и подушки.

Я наклонилась, ловя его взгляд.

– Спасибо, – никаких «Я буду тебя помнить. Не умирай, не оставляй меня одну. Пожалуйста, пусть всё будет так, как раньше» – меч не знал этих банальностей.

Я остановила его сердце прежде, чем у него началась агония. Он умер мгновенно и легко – яд, который дал ему Валентин, оказался более жесток, чем чародейка.

Я долго потом вытирала кровь с его лица, убирала пятна с воротника и манжет рубашки – не задумываясь, как у меня получается. Я настоящая выла от отчаяния, а меч исполнял пока ещё мои желания. Я помню, как отстранённо думала, что его сестра Мадлен захочет похоронить брата в родовом склепе. Он же Боттер, а это гордый род. Я откуда-то это знала и мысленно видела и слышала Мадлен, упрашивающую короля рассказать ей, что стало с её старшим братом.

Я отправила Алэра в тот самый родовой склеп и послала Мадлен соответствующий сон. Я даже, кажется, попросила у неё прощения.

А потом я очнулась в башне с окровавленной тряпкой в руке, на смятой кровати, ещё пахнущей потом и розами (с тех пор я ненавижу розы). И очень чётко осознала, что произошло, ясно поняла, что всё, что я видела в кошмарах, было правдой. У меня настоящей получилось только горько стонать. Дрожащая, оседающая башня – стенами, лестницами, полами и потолками – стонала со мной в унисон.

– Я же просил оставить меня в покое! – проворчал только-только собравшийся предаться послеобеденному сну король Валентин. – И я сказал, что мне плевать – никто не собирается снижать им пошлины…

Составляющая королю компанию полуобнажённая блондинка приподнялась на локтях, уставилась на дверь и ахнула, прижав руку ко рту.

Девочка в испачканном кровью серебристом платье стояла в дверях, отчаянно сжимая дверную ручку, и смотрела на короля ярко-синими глазами.

– Лизетта? – неверяще выдохнул король, вставая и кивком отсылая блондинку. Та мигом исчезла в комнатке за кроватью и старательно заперла дверь. – Солнышко моё, что случилось? Что ты здесь делаешь? Кто…

Позади девочки зазвенели латами и мечами опомнившиеся гвардейцы. Не поворачивая головы, Лизетта тихо произнесла:

– Я же сказала: прочь! – и выпустила ручку.

Дверь за её спиной тут же послушно захлопнулась, мерно замерцав ледяным синим светом.

– Лизетта! – ошеломлённо ахнул Валентин. – Что ты…

Девочка бросила на него отчаянный взгляд.

– Почему?

– Лизетта, дорогая, – вздохнул король, нахмурившись. – Ты, очевидно, устала. Тебе нужно вернуться. И уж точно нужно отдохнуть. Ты скверно выглядишь. Иди сюда, солнышко, я тебя поцелую, и тебе будут сниться хорошие сны…

– Почему?! – крикнула девочка. От её голоса зазвенели, разбиваясь, зеркало, узорчатые витражные окна и стеклянные рамы книжного шкафа.

– Лизетта, иди сюда, – дождавшись тишины, спокойно приказал король. – Давай, милая, ты просто переволновалась. Тебе снова снился кошмар? Может быть, о рыцаре, который отравился ядом? Девочка моя, это был просто сон. Что бы ты ни видела, это был просто сон. Поверь мне. А теперь иди сюда.

– Я тебе верила, – голос девочки дрожал. – Я верила тебе!

Король осторожно подошёл к ней, протянул руку, точно испуганному зверьку.

– Солнышко…

– Ты был моим принцем, – задыхаясь, выпалила Лизетта. – Ты был моим добрым прекрасным принцем. Зачем? За что?!

– Элиза, тебе нужно лечь, – приказал король, тем не менее не торопясь брать её за руку. – Немедленно.

Лизетта подняла на него сверкающие от слёз стремительно чернеющие глаза.

– Ты убил человека, которого я любила! Ты сделал меня чудовищем! Почему?!

– Потому что ты – чудовище, – отозвался король, и от его спокойного голоса девочка вздрогнула, точно от крика. – Потому что твоя судьба – служить. И ты служишь мне. Тебе необязательно помнить и знать, что ты делаешь. Я буду думать за тебя. Ты – моё оружие. Ты чародейка, милое солнышко Лиззи, и ты всегда будешь оружием, хочешь ты или нет. Поверь, в моих руках тебе лучше. Так что сейчас ты ляжешь, выпьешь снотворное и забудешь всё-всё-всё. А через полгода, когда тебе исполнится шестнадцать, мы поженимся…

Девочка прижала руку ко рту, давя стон.

– Нет…

– Да, – перебил Валентин. – А теперь в кровать – живо! И расколдуй, наконец, мою дверь.

– Почему? – снова потерянно шепнула девочка, падая на колени. – Ну почему так…

Король шагнул к ней. Остановился, нависая, подавляя.

– Почему – что? Почему я превратил твою жизнь в сказку? В проклятую сказку, в которую ты так хотела верить? Почему я одел тебя как принцессу, почему я на тебе женюсь, почему я сделаю тебя королевой? Почему я исполняю все твои желания, почему я ухаживаю за тобой, как за собственным ребёнком? Чем ты недовольна, Лизетта? Тебе не нравилось жить в сказке? Нравилось!

– Ты сделал меня убийцей, – шепнула девочка.

– Я? – фыркнул король. – Нет, милая. Это твой любимый рыцарь сделал тебя убийцей! Сколько человек ты убила по пути сюда? И совсем не по моему приказу. Ну? Сколько?

– Ни одного, – выдохнула Лизетта. Вскинула голову. – Я никогда! Не буду! Убивать! Никогда! Я не убийца! Я не чудовище! Я не буду тебе служить!

Валентин поднял глаза к потолку и вздохнул.

– Ну вот. Всё из-за него. Всё-таки добился, Боттер. Надеюсь, в бездне тебя хорошенько поджарят… Раньше ты, Лизетта, и слова не могла сказать поперёк, раньше тебе хватало кукол и медовых пирожных. Это он вложил в твою голову чепуху про «будь сильной» и «никто не смеет так с тобой поступать». Да в конце концов, это он заставил тебя страдать, бедная моя девочка!

– Ты сам этому не веришь, «принц», – лишённым эмоций голосом отозвалась Элиза, и Валентин, вздрогнув, заглянул в её чёрные глаза. – Я не приносила тебе клятвы. Я не буду тебе служить

Изящные, почти девичьи черты короля исказились от ярости:

– Куда ты денешься! Ты же ничего больше не умеешь, девочка моя! Ни-че-го! Кроме как служить мне. Без меня ты – никто, ты даже выжить сама не сможешь! Так что выброси из своей хорошенькой головки эти глупые мысли. А теперь ложись и пей снотворное! Сейчас же!

Девочка спокойно смотрела на него чёрными невидящими глазами, и под этим взглядом Валентину впервые стало не по себе. Почти страшно.

– Лизетта!..

– Будь ты проклят.

На мгновение наступила изумлённая тишина.

– Я проклинаю тебя.

Король подавился заготовленными словами, глядя на её руки, по которым чёрными струйками вилась тьма. Девочка выпрямилась и словно выросла. Тень у неё за спиной слилась с сумраком, заполняя собой комнату.

– Я проклинаю тебя. Пусть твоя смерть закроет твой долг передо мной. Пусть ты умрёшь у моих ног.

Тьма скользнула с её рук, окутывая ошеломлённого короля… кровать… спальню…

И почти мгновенно схлынула, точно её и не было вовсе.

– Лизетта? – прошептал король, озираясь.

Дверь в спальню трещала под ударами топоров. Не обращая внимания на грохот, Валентин снова огляделся. Но в спальне, кроме него, никого больше не было.

– Лизетта, милая, солнышко, где ты?

Застонала, поддаваясь, дверь.

– Лизетта! – в голосе короля слышалась паника. – Вернись, слышишь?! Ты не сможешь без меня! Ты не выживешь! Ты без меня – никто!

Ему вторили удары топора и возгласы гвардейцев.

Словно во сне, король медленно поднял руки к глазам. И замер. На левом запястье чёрным поцелуем горел узорчатый знак проклятия.

– Нет… Нет! – в полуразбитое зеркало, в шарахнувшихся гвардейцев полетел украшенный розами стул. – Как ты могла?! Как ты… посмела! После всего!..

– Ваше Величество!

– Ищите её, идиоты! – развернулся взбешённый король. – Ищите девчонку! Она не умеет далеко исчезать! Она где-то здесь! Ищите! По всей стране ищите! И чтобы волос с её головы не упал, она мне нужна живой!

Думаю, в итоге я бы попалась гвардейцам Валентина или Горлойса – у того были очень шустрые шпионы при мальтийском дворе. Или западникам, те тоже быстро всё узнавали. И все они очень меня хотели. Это же весьма ценный товар – чародей, проявивший себя, но ещё не принёсший клятвы. Меня бы нашли, вынудили принести клятву – уговорами, посулами, обещаниями, – тогда это было несложно. И я вернулась бы в клетку, ту же или другую, разницы для меня бы не было.

Мне повезло, что первым меня нашёл Заккерий.

Я проснулась с гудящей головой, больная, разбитая, и вокруг были трупы, а я совершенно не помнила ни когда они были живы, ни как я их убивала.

– Это не ты, – раздался надо мной незнакомый голос, и я вывернулась из чьего-то тёплого мягкого плаща, приятно пахнущего полевыми травами. – Ты очень опрометчиво потеряла сознание прямо на Мальтийском тракте, Элиза. Эти господа нашли тебя и хотели увезти в подарок своей королеве Хелении. А ещё они – тоже очень – опрометчиво решили, что одинокий всадник им не помеха. Теперь ты видишь, что бывает с людьми, когда они совершают опрометчивые поступки.

Я наконец справилась с густым туманом перед глазами. И застыла, не понимая: он мне снится или это наяву. Ведь призраки мёртвых приходят к нам только во сне.

Он был очень похож на мою мать. Тоже с Востока, такие же точёные мелкие черты, такие же вытянутые зелёные глаза, такие же волосы – длинные, светлые, прямые. Он даже носил их, как мать, распущенными, и ветер знакомо играл тонкими серебристыми прядями.

А вот смеялся он иначе – открыто и с наслаждением.

– Ну, Лизетта, ты и выдумщица! Да, я знал твою мать, в конце концов, она моя троюродная тётя. Мы вместе жили в Вестбурге, пока она не… – он запнулся. – Неважно. Позволь-ка мне лучше представиться: Заккерий. Твой… очень дальний родственник, – он поглядел на меня, нахмурившись, и, порывшись в сумке, протянул флакон чёрного стекла. – На-ка, выпей. Ты явно истощена.

Я понюхала крышечку.

– Что это?

Зак вскинул брови и усмехнулся.

– Лизетта, милая, ты не хочешь этого знать.

Меня бросило в жар от его слов. Кто он такой, чтобы звать меня как… как Валентин!

– Я не Лизетта и не милая! – не отдавая себе отчёта, рыкнула я, швыряя в него флакон.

Последовала пауза – я ёжилась под его внимательным колючим взглядом.

– Да… Мать не объяснила тебе… ничего. Так? – поинтересовался Зак наконец.

Я непонимающе смотрела на него.

Зак хмыкнул.

– Вот сучк… – и закашлялся, отводя взгляд. – Ладно… Лизетта… Элиза. У тебя сейчас две дороги – ты можешь остаться здесь и ждать очередной отряд. Я припоминаю, что видел по дороге гвардейцев короля Валентина. Тебя вынудят принести клятву, и дальнейшую жизнь ты проведёшь, подчиняясь чужим приказам, как послушная кукла. Или же ты едешь со мной. Я объясню тебе, что делать с твоей магией, чтобы потом ты сама решила, какой будет твоя судьба. Понимаешь меня, Элиза?

У него были завораживающие зелёные глаза – как у матери, но взгляд другой. Знающий себе цену мерзавец – отличное его описание. Ха, весь Зак в одной фразе.

– Ты чародей? – выдохнула я.

Он терпеливо кивнул.

– Как и ты.

Новость сломила бы меня раньше, но не после всего, что было. А когда Зак добавил: «Я научу тебя жить в гармонии с собой», я решилась. В конце концов, что я теряла?

– Потом ты убьёшь меня? – спросила я, когда он подсаживал меня к себе в седло. – Как их? – Я кивнула на тела. – На самом деле ты и меня тоже убьёшь? – Чародеи всегда убивали, во всех сказках. И только зачарованный амулет мог спасти главного героя.

У меня не было амулета. Я сама была чародеем.

Зак хохотнул, явно подслушав мои мысли.

– А как ты думаешь?

Я прижалась к нему – как раньше обнимала Алэра. Мне необходим был физический контакт – уже неважно с кем. И сильные руки крепко обняли меня в ответ: Зак лучше меня знал, чего мне хочется.

– Нет, ты меня не тронешь.

– Ну вот видишь, – целуя меня в лоб, улыбнулся Зак. – Мы ещё с тобой станем лучшими друзьями, Элиза. А теперь спи. Тебе нужен отдых. Пусть Великая Мать осенит тебя своей благодатью – тебе это необходимо.

Я спала, и мне снились два глаза Чародея. И сплетающиеся дороги без перекрёстков.

Колокол ратуши отсчитал одиннадцать ударов, стрелки часов с лёгким скрипом переместились и, дрогнув, замерли – как и застывший ночной воздух, как и погрузившаяся в сон улица, окаймлённая дорогими особняками, огороженная узорчатыми чугунными решётками, зелёными изгородями, позолоченным деревом заборов. Их богатые хозяева дружно разъезжали по гостям-салонам-балам, когда колокол бил восемь, и возвращались с двенадцатым ударом – как того требовали приличия. В промежутке же улица замирала, погружаясь в заторможенный выжидательный сон, редко-редко нарушаемый каблучками какой-нибудь горничной, которую вздорная хозяйка на ночь глядя отправила к портному за новым платьем, или шагами подвыпившего лорда на закате лет, успевшего набраться до полуночи и решившего соригинальничать – прогуляться до дома пешком.

Всадник, гремящий подковами по каменным плитам, о приличиях ничего или не знал, или не задумывался. Он просто гнал лошадь, периодически подгоняя её звонким «Хэй!», и чуть не сшиб несчастную горничную (конь красиво загарцевал, встав на дыбы, а девушка, переведя дух, прижала ладошку ко рту, глядя, как лихо всадник с ним справляется). Прицельно посланная улыбка пропала впустую – всадник в мундире лейтенанта южномальтийских войск нетерпеливо пришпорил лошадь, и та из прыжка сразу перешла в галоп. Девушке достался только взгляд – мельком, но заставивший заалеть шихтайской розой.

Пьяница-лорд, недовольно крякнув, погрозил удальцу кулаком и, проследив взглядом, удивлённо покачал головой – всадник осадил коня у дома Боттеров, у которых вот уже лет десять, как гостей не бывало. Оттого и ворота оказались заперты, и всадник о них чуть не расшибся, а потом долго-долго и очень громко стучал, пока их не отворили.

Колокол на ратуше отсчитал один «полуудар», пьяница-лорд уткнулся носом в калитку, горничная поймала экипаж, и улица вновь погрузилась в выжидательную тишину до двенадцати ударов.

– Господин, нижайше прошу прощения, но Его Светлость сейчас не принимает, – дворецкий, пожилой мужчина с модными в этом сезоне бакенбардами, тщетно пытался успокоить незваного гостя.

Сам гость – юноша, небритый, в мятой рубашке, забрызганных дорожной грязью форменных брюках и распахнутом кителе, – выпутался наконец из стремян, швырнул поводья мнущемуся рядом конюху, отодвинул дворецкого и, не слушая, бросился в дом.

– Господин! Господин, немедленно вернитесь, или я буду вынужден позвать ночную стражу! – дрожал от волнения дворецкий, а за «гостем» уже бросилась парочка дюжих лакеев. Впрочем, ни в дверях, ни на широкой мраморной лестнице невежливого вояку-лейтенанта не поймали.

А гость тем временем, идиотски улыбаясь, распахнул на втором этаже первую же дверь – украшенную резьбой в виде герба Боттеров. Совершенно случайно она вела в хозяйский кабинет и совершенно случайно сам герцог был там – удивлённо привстал из-за стола, когда грубиян-гость ворвался внутрь с криком: «Рэйан!»

Лакеи замерли в дверях, нарвавшись на торопливый знак рукой: «Всё в порядке, уходите». Но ещё пару мгновений они смотрели, просто чтобы убедиться, что с хозяином всё в порядке. Чудной гость, похоже, пытался его задушить, но это было так же легко, как душить дерево, фамильный дуб в саду, например. Дрогнет, быть может, но устоит.

– Рэй, я так скучал! – оторвавшись, выдохнул гость.

И угрюмый, спокойно-холодный герцог де Боттер улыбнулся, беря его руку и крепко сжимая, попутно толкнув лежащий на столе кинжал обратно в ножны.

Остолбеневших от удивления лакеев растолкал трясущийся от ярости дворецкий.

– Господин герцог, я… – и, быстро оценив ситуацию, заискивающе улыбнулся, – я велю подать чай в малую гостиную, – тут же, не дождавшись ответа, цыкнул на слуг: – Ну, что замерли, остолопы, кыш отсюда. И велите приготовить гостевые покои!

Чай потребовали принести в кабинет, к нему добавили плотный ужин и всё это расположили на ковре у камина, отослав слуг, чтобы не видели безобразия и вопиющего нарушения всех норм мальтийского этикета.

– Бездна и все демоны! – жадно уплетая мясо, в который раз воскликнул Ланс. Снова оглядел обшитый деревянными узорчатыми панелями потолок, убранное шёлковыми занавесями окно, золотые фигурные канделябры. – С ума сойти! Не, Рэй, не думай, я помнил, что ты лорд, герцог и всё такое, но – бездна и все демоны! – как же у тебя красиво! И богато – прямо с ума сойти!

Лежащий рядом на животе герцог улыбался, подперев щёку кулаком левой руки, а пальцами правой «танцевал» по пушистому ковру.

– Не, у моего опекуна не так, – отмахнулся Ланс несчастной утиной тушкой, щедро облив жиром скатерть и рукав Рэя. – Э-э-э… Извини. Да, я в курсе, что я неотёсанный недотёпа. Что, ещё и солдафон? Когда только успел… Ой, ну испачкали Ваше Благородие, прямо с ума сойти! Десять плетей мне, негодяю!

Рэй фыркнул, пряча улыбку и старательно вытирая рукав салфеткой.

– У тебя пальцы дрожат, – вдруг тихо заметил Ланс, подсаживаясь ближе к другу и чуть не опрокидывая кубок с разбавленным вином. – Нет, не как обычно. С тобой что-то случилось? Что? Кто?

Рэй покачал головой, снова сделав знак пальцами.

– Ла-а-адно, но потом ты всё расскажешь, – недовольно протянул Ланс, снова накидываясь на утятину. – Не, а чё на границе, на границе всё как обычно. Чёрно-жёлтые прут, что мошкара по вечерам, кровопийцы. Прут, и это у них называется перемирием. Помнишь, я тебе писал, как на заставе в Зелёной Яме…

Рэй кивал, не особенно слушая, но не сводя глаз с разулыбавшегося, рассказывающего очередную байку друга. Ланс не мог долго говорить о стычках и резне, всё переводя в шутку. Как он воевал – тоже с прибаутками? Но Рэй видел и рассечённую щеку с уже еле заметным шрамом – это там, да, в Зелёной Яме, Ланс писал. А сам Рэй наводил справки, как некий юный выскочка в прямом смысле выскочил невесть откуда с отрядом таких же неоперившихся юных удальцов, мечтающих погеройствовать у Загреба. Ланс геройствовал непосредственно перед носом у безоружного к тому времени генерал-фельдмаршала. И после этой «стычки» получил первое звание, забавно повторяя судьбу опекуна. И да, Лансу повезло больше его тогдашних товарищей-удальцов, чьи могилы сейчас «украшают» пригород Загреба. Или вот ещё куда более интересный тонкий шрам на шее – года три назад ещё рядовым Ланс снова попёр в атаку вперёд всех и помирал потом в обозе, пока их маленькая южномальтийская армия улепётывала обратно к границе, подальше с овидстанских территорий. Рэй забросал тогда и фельдмаршала, и немногочисленных друзей Ланса письмами, хотя ясно было и так – с подобными ранами не живут. Ланс, везучий, неразумный глупец, выкарабкался, а запивший в тот месяц юный герцог Рэйан впервые смог нормально заснуть, получив от него очередную пару каракуль: «Да всё отлично, нормально меня залатали, и тут та-а-а-акие целительницы!»

И так все пять лет – удалец-выскочка быстро прыгал по военной лестнице, получил с десяток больших и мелких наград. И вот сбылась голубая мечта идиота – Ланса вызвали в столицу получить освободившееся капитанское звание аж в королевской гвардии. Жутко почётно, безумно интересно – для интригана, очень престижно – для любого сынка лорда. Рэй отлично представлял, что будет, когда Ланс появится среди золотых доспехов – безродный выскочка, вечный чужак. И попытается ими командовать.

Самого Ланса это как будто абсолютно не беспокоило. Он взахлёб рассказывал о том, какой чудесный король Валентин, какой он образец для подражания всех и вся, какое он совершенство… Однажды ещё в школе Рэй спросил Ланса, почему всё-таки он так любит короля. Неужели правда верит, что Валентин настолько безупречен? Ланс тогда улыбнулся и бросил: «Рэй, ты не понимаешь. Он же король». Рэй действительно не понимал. И сейчас, вместо того чтобы слушать этот бред, смотрел, впитывал в себя образ друга, понимая, что в столице он точно долго не задержится. Такие, как Ланс, быстро нарываются, быстро теряют интерес, скучают, им нужен кураж, нужен риск, им они живут… Рэй смотрел и удивлялся, как проведя столько лет на войне, Ланс умудрился сохранить мальчишеский взгляд и эти детские живость и восторженность. Он сам бы дорого отдал за возможность воспринимать мир вот так, открыто и взахлёб. Верить в чудо вроде справедливого короля, мечтать – жадно и одержимо, просто жить…

И кто бы сказал Рэю семь лет назад, что огрызающийся мальчишка-воспитанник, первокурсник элитной школы, станет таким.

– Не-не-не, даже не думай, у тебя я не останусь, ещё тебя я не объедал, – возмутился новоиспечённый капитан королевской гвардии в ответ на предложение задержаться. – И вообще, меня в казармах ждут…

Ждут его… Рэй яростно стучал пальцами по его руке, уговаривал, и Ланс наконец сдался, но только на эту ночь, только сейчас, а потом – точно в казармы, а то «совсем у тебя тут в комфорте размякну».

– Во, гляди, – улыбаясь всё той же светлой мальчишеской улыбкой, протянул руку Ланс, когда Рэй проводил его в гостевые покои. – Знаешь, сколько раз твой амулет меня спасал? Вот, а это тебе защита от меня. Я его даже в храме освятил и всё такое.

Рэй удивлённо смотрел на миниатюрную саблю-подвеску.

– Это мой трофей, – гордо сообщил Ланс. – Такие игрушки ихний южный принц, который младший, делает, типа, когда ему заняться нечем. Правда, чудной? И вот, знаешь, какая редкость? Я ради тебя достал. На удачу… И ты мне расскажешь о себе, Рэй. А то, извини, в строчках пара слов «всё в порядке» меня не устраивает. Дождёшься, слуг твоих расспрошу, сам знаешь, мне-то расскажут.

Рэй с улыбкой покачал головой. И, не выдержав, обнял пахнущего утиным жиром, лошадиным потом и пылью друга. Ланс фыркнул ему в макушку – вымахал, столб фонарный. Теперь Рэй еле-еле мог с ним сравняться, даже стоя на цыпочках.

– Скажи мне сейчас, – тихо, не отпуская, попросил Ланс. – С тобой правда всё в порядке? Просто «да» или «нет», детали мы потом обсудим.

Рэй кивнул: «Всё хорошо».

Ланс ещё какое-то время, не отрываясь, смотрел ему в глаза, но, так ничего не прочтя, отступил.

– Милость Матери с тобой, с тобой, Рэй. И этого… Визера. Бездна, уже и забывать их всех стал, – бормотал он, закрывая дверь. – Только не заставляй меня снова совершать паломничество в храм, Ворий мне не простит…

Рэй, не слушая, сжимал серебряную саблю-подвеску. Конечно, всё хорошо. Простой и открытый Ланс мог быть воином, но интриганом – никогда. Знать, что действительно творится в стране, а тем более в столице, и как в этом замешаны Боттеры, ему совершенно необязательно. Он же, к сожалению, так любит своего короля.

Рэй, вздохнув, покачал головой. Ланс никогда не узнает, никогда ничего не узнает. И когда власть сменится, в столице его быть не должно. Ещё год-два на рубежах, и он лично увезёт друга-героя из ссылки. И пусть все, вся столица видит, что они друзья, чтобы никто, ни одна крыса потом не посмела…

О том, что Ланс его, скорее всего, возненавидит, Рэй старался не думать. На всё милость Матери.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Я думал, что стоит мне получить назначение в королевскую гвардию и нечего будет больше желать, не с кем и не за что бороться. Дальше я просто не загадывал.

В реальности всё оказалось куда запутанней.

Жизнь в столице была… непривычной. Для начала – я уже забыл, что такое спать на громадной, утопающей в одеялах и подушках кровати, которая величиной как обычная комната в квартире. Принимать ванну с деятельным участием слуг – у Рэя были вышколенные, не спорю, преданные, но очень навязчивые слуги. Со мной обращались как с лордом, и, наверное, мне надо было к этому привыкать – я всё-таки стал лордом. Но на границе титул так не чувствовался – ни о какой роскоши там не стоило и мечтать. Нет, некоторые господа, конечно, таскали с собой шатры и сундуки с утварью. Я не понимал только – зачем? Что, они этим хотят кому-то доказать свою исключительность? Разве что южанам, которым всё это в итоге и доставалось при отступлении.

Столица отличалась от границы, как бездна и Небеса. Я только никак не мог определиться, что из них бездна.

У Рэя оказался роскошный особняк. Старинный – видно с первого взгляда. Дорогой, представительный и пустой. В таком должна жить большая богатая семья, может, целый род. А Рэй в нём смотрелся привидением – бледный, хрупкий, усталый. Я глядел на него и с трудом узнавал. Никак не мог привыкнуть: раньше он всегда был выше, под глазами не было мешков, и тонкие девичьи пальцы сжимали моё плечо крепко-крепко, отстукивая слова. А сейчас еле-еле дотрагивались до запястья.

От этого было непривычно и больно. Не таким я представлял друга – осунувшимся, усталым, отстранённым. Скрытным. Ясно же как день, что его надо спасать, но он даже не говорил, от чего. И на первый взгляд всё у него действительно было хорошо.

Он вёл уединённую, очень спокойную жизнь затворника – к этому я тоже не мог привыкнуть. Рэй, первый подначивавший меня сбежать из школы в город, – затворник? Здесь явно было что-то не то. Конечно, я решил, что выясню, но это оказалось не так-то просто.

Всё оказалось непросто. Например, с моей мечтой о гвардии. Да, я догадывался, что остальные гвардейцы меня невзлюбят, но что они так меня разочаруют, и в мыслях не было! Их, конечно, набирали по протекции – как иначе в королевскую (боги, королевскую!) гвардию попадали такие кретины? Да, когда-то где-то все они воевали – глубоко в тылу, на какой-нибудь спокойной тихой границе, попивая винцо в трактире и изредка вынимая меч – вздуть обидчика на дуэли. И все они были лет на пять – десять старше меня – то есть как бы опытней. Смотрели свысока, о дисциплине не имели ни малейшего понятия и первое, что сделали, – дружно вызвали меня на дуэль. Я озверел, полез бить морду здесь и сейчас – в итоге моя собственная мордашка немного помялась, а половина противников выбыла из строя (мне повезло, что дело было под носом у короля, и нас быстро «остудили»). На следующий день хмурый Рэй упрямо явился на место дуэли секундантом, и эти щенки тут же поджали хвосты и принялись уверять почему-то герцога де Боттера, что они же, хм, не знали. Чего они не знали? Это я явно что-то не знал, а из Рэя, бездна, слова не вытрясешь.

В общем, с гвардейцами у меня не сложилось. И как короля до сих пор не убили с такими идиотами-телохранителями? Когда всё более-менее устаканилось, я попытался сделать из них хоть какое-то подобие нормальной гвардии, но в итоге добился лишь того, что в мою смену всегда было спокойно, потому что у двери короля в дозоре я стоял лично.

А так – столица бурлила. Я чувствовал, что кто-то мутит воду, но кто? Когда в королевскую спальню посреди ночи прилетел арбалетный болт, я не выдержал и выпросил у Его Величества разрешение создать собственный полк для охраны, а эти золотые дворянчики пусть дальше цветочки нюхают вместо караула.

Своих гвардейцев я набирал из проверенных, бывалых солдат, с которыми воевал на южной границе. У них не было титулов и званий выше сержанта, и денег тоже не было и не предвиделось. И они были преданы мне по-дружески, по-товарищески, а не по приказу и из-под палки. И им, конечно, очень хорошо заплатили – так что ни один не отказался приехать.

И тогда всё вроде немного успокоилось. Лорды, конечно, ворчали: ужас, короля и наследника трона охраняют мужланы! Но король на Совете Лучших Родо`в объявил, что он нынче доверяет только мужланам, и тему закрыли.

А я подозревал, что воду мутил кто-то из лордов, а ведь присягали, все королю присягали, гады!..

С казармами тоже вышло всё… не так. Пока я со старой гвардией разбирался, не было и речи жить рядом с ними – я ночевал у Рэя. Неприятно, и деньги этот гордец брать отказывался. А то я не знаю, сколько его шикарные ужины стоят!

Но во дворце я проводил целый день вместе с королём. Там меня однажды и сцапал опекун.

Его Величество принимал послов из Овидстана, я обходил караул, проверяя, всё ли в порядке, и столкнулся с лордом Джереми нос к носу.

И всё, как раньше, – стальной захват на локте, рывок и приказ: «За мной!» Устраивать сцену в королевских покоях – за гранью приличий даже для меня, так что пришлось позволить себя увести.

Милорд втолкнул меня в одну из пустых зал, запер дверь и принялся расстёгивать ремень.

– Штаны снимай.

Я опешил. Даже за меч с жару схватился. Но сэр Джереми быстро меня осадил:

– Снимай! И считать не забудь.

Предложи мне что подобное кто-нибудь другой, зубов бы он быстро не досчитался. Но спокойному, равнодушному голосу, не терпящему возражений, я не подчиниться не мог. Привычка.

– Ты вёл себя как мальчишка, – говорил милорд, размахиваясь. – И получаешь как мальчишка.

После, задрав голову (когда он стал ниже меня?), сумрачно меня рассматривал – долго, внимательно. А я стоял перед ним навытяжку, только что честь не отдавал. И ждал.

– Держи, – сказал он наконец, ткнув в меня свитком. – Читай.

Я прочёл. Вслух, как раньше, когда он приказывал, я всегда читал вслух. Но раньше это были учёные трактаты, а сейчас – документы на усыновление.

– Понял? – мрачно поинтересовался он. – Теперь ты де Креси. Со всеми вытекающими. И хватит по чужим углам шариться, у тебя свой дом есть. И я тебя там жду.

Кроме дома, солидного состояния и прочих привилегий, я получил место в Совете Лучших Родо`в. А это было ого-го какое достижение, потому что именно Совет Лучших и проводил политику, то есть решал: дать королю деньги на реформу, например, налогов, или не стоит.

– Ну, – представив меня обалдевшим советникам, мой опекун поинтересовался: – Ещё кто-нибудь сомневается, что чернь – тоже люди?!

– Мальчишка просто исключение! – брякнул сидящий во втором ряду папочка рыжего де Беарда.

Лорд Джереми фыркнул и спокойно прочитал получасовое наставление святого Иеронима, суть которого сводилась к «блажен, кто верует». Все слушали, никто и не пикнул. Тогда мне казалось, что завершился какой-то давний спор, в который меня, конечно, не посвятили.

Спустя несколько дней я осмелился заговорить с королём о городских приютах и правах сирот. Я понимаю, в поле зрения Его Величества раньше попадали лишь, скажем так, более умелые руки. Для страны они важнее. Они – хлеб, и они – армия. Потому не стоит разбрасываться ими, пока они ещё маленькие, говорил я. Им нужна защита, которой они совершенно лишены, за них же не вступается даже закон «О мальтийцах», потому что они и мальтийцами ещё не считаются. Король не мог этого знать: он был один на всю эту свору дворян, которые чахнут над своим золотом, паршивой честью и титулами. Кто-то должен был ему рассказать – Валентин был действительно человеком милосердным и справедливым. Я же видел. Конечно, он согласился помочь провести закон в Совете Лучших Родо`в.

А меня же заставил решиться на этот разговор случай. В один из редких выходных, который у меня случайно выдался, я решил поехать в приют – тот, из которого меня сэр Джереми забрал. Нет, ностальгия меня, конечно, не мучила, совсем. Просто в какой-то момент я понял, что не знаю, кто я – уже лорд или ещё безродный босяк. Рэй говорил, что я всегда буду чужаком и там и там, и он был совершенно прав. Из меня сделали какую-то химеру по внешности и по сути. Я думал, что поездка, так сказать, к истокам всё расставит по своим местам.

В отличие от меня, приют за семь лет абсолютно не изменился. Так же с закатом воспитанники возвращались – голодные, сонные. Так же парочка неудачников подметала у них под ногами двор – весь в пуху от растущих рядом белолисток. На меня никто не смотрел, все прятали глаза, и это было нормально, я знал: лорд может оскорбиться, если на него станут глазеть.

Из дома хозяйки выбежали её изрядно поистрепавшиеся дочери. То ли я теперь смотрел на них по-другому, то ли время их изменило тоже, но теперь эти суетливые, вульгарные женщины вызывали во мне жалость, а не злобу и страх.

– М’лорд! Пожалуйте сюда, м’лорд, коня здесь оставьте, мы приглядим, м’лорд.

Они были так бедно, безвкусно одеты по сравнению с дамами во дворце, что я не мог на них смотреть. И да, грубые, красные, мозолистые руки, неряшливо заплетённые волосы с прядями седины, подбитые глаз у одной и скула у другой могли вызывать только жалость. У кого на них рука поднялась?

А улыбались они мне так же заискивающе, как когда-то лорду Джереми. В их глазах читалось: «Пожалуйста, м’лорд! Пожалуйста… Пожалуйста, обратите внимание, пожалуйста, всё для вас сделаем, милорд…»

Сам не заметив как, я оказался в доме хозяйки, в её комнате, точно так же пахнущей чесноком и теперь ещё лекарством. Сама госпожа, однако, уже не лучилась мощью и грозной властью. Она с трудом смогла встать с кресла у камина.

– Чем могу служить, м’лорд?

– Вы меня не помните? – выдавил я.

Она смотрела непонимающе. Взгляд, кстати, не изменился, такой же цепкий. Я почти ожидал, что она заорёт, как раньше: «Ах ты паршивец! Тебя что, выгнали?! Как ты посмел ослушаться?!»

– Нет, м’лорд.

Я опустил глаза и, увидев свои сапоги, чуть не подпрыгнул. Как когда-то ещё босоногий, привычно опустив взгляд, я разглядывал сапоги лорда Джереми: из дорогой кожи, украшенные декоративным швом и серебряными галунами. Я смотрел и нет-нет да и думал: каково это – носить их? Каково это – жить как сыр в масле? И почему я не родился в золотых пелёнках, почему я не могу и никогда не смогу быть вот таким?

Теперь вот стал. Химерой.

Руки сами потянулись к кошельку за поясом, потом – привычней – к мечу.

– М’лорд?

Я поднял на неё взгляд и отшатнулся. И отступал, пока не оказался во дворе, среди детей-теней, нищеты, грязи и отчаянного существования, из которого я действительно – прав был де Беард – был лишь исключением.

Следующий день я, по совету Рэя, потратил на то, чтобы найти лорда – хозяина приюта и сделать ему выгодное предложение этот самый приют продать. Но я же понимал, что даже если еда у тех детей станет лучше, а кровати – удобней, это не много изменит. Сироты по закону должны работать с пяти лет – и они будут работать, пока закон их не освободит. И что даст, если я выкуплю их всех? Из одного приюта – да, но сколько их в стране? Будут лишь очередные исключения.

Рэй тем вечером убеждал меня уехать развеяться. Он считал, это единственное, что меня спасёт. Наверное, он был прав – мне душно было в этой клетке лордов и бедняков. На войне, видят боги, всё куда проще.

Но я не мог оставить короля.

Однако двух-трёхдневная прогулка в дозоре в пригороде столицы мне бы никак не помешала. В Ардекском лесу – том, что между городом и школой, – как раз видели разбойников. «Странно, что они делают так близко к столице?» – думал я. Впрочем, после войны это уже стало нормальным – не все бывшие солдаты желали мирно возвращаться к своим пашням.

В дозор я вызвался в последний момент, во время доклада Его Величеству. Вот прямо у короля и попросился, и у него не было причин меня не отпустить. Всего три дня. И, я думаю, он тоже видел, что мне необходимо развеяться. Да и, честно говоря, он наверняка тоже сомневался, что те дворянчики, вызывавшиеся привезти головы нарушителей закона, смогут с ними справиться. Головы! Идиоты, нам рабочие руки нужны хотя бы на тех же пашнях. А не головы на пиках. Но это же лорды… Среди них был, кстати, и племянник сэра Джереми – виконт де Валита, который раньше называл меня висельником, а теперь улыбался во всю пасть, хлопал по плечу и старательно поднимал бокал в мою честь. «Мелкая шавка», – с презрением думал я.

В общем, поехал. Рэй говорил, что я простой и честный, как дурак. Ага, я такой. Мне и в голову не пришло, что это может оказаться ловушкой. Я ехал отдыхать! И действительно, в дороге мне стало лучше. Солнышко печёт, лес яркий, осенний, деревья верхушками качают, ветром гудят. Красота!

Разбойников мы так и не нашли. Зато на какой-то милой полянке, когда юный, похожий на мышонка, виконт де Ври завёл пафосную речь о какой-то дамочке, с которой я тоже имел счастье быть близко знакомым, племянник сэра Джереми всадил мне кинжал в спину. Хорошо всадил, «грамотно» – между лопаток. Как я прямо там не окочурился – даже не знаю. Наверное, снова «повезло», ха-ха.

Слава Девятке, что конь Бурыш, хорошо обученный, понёс сразу, как только я упал ему на шею. Прямо с места и чуть не в галоп – я из последних сил в седле удержался. И только это меня и спасло. Предупреждённые, остальные милорды явно собирались меня добивать – я слышал краем уха звон вынимаемых из ножен мечей. Потом господа, конечно, припустили за мной. Но это трудно: галопировать по лесу, да ещё и по такому густому, как Ардекский. И очень легко потеряться.

Боль застилала глаза, правая рука онемела, я уж молчу, с каким трудом давался каждый вздох. Но умирать я безумно не хотел – нет, да ещё и так глупо! Я твёрдо решил, что, по крайней мере, утащу за собой парочку этих мерзавцев, и когда у коня подломились ноги (кажется, его подстрелили), я успел выпасть из седла раньше, чем оказался придавленным. И меч успел достать тоже.

Меня водило из стороны в сторону, и только поэтому я так долго возился с теми тремя негодяями, которые меня догнали. Они не шибко знали, как правильно держать меч, а у меня в глазах двоилось и даже троилось.

Помню, когда упал, сначала на колени, потом на бок, тот из них, что благоразумно стоял в стороне, пока я с его друзьями «танцевал», не отказал себе в удовольствии сказать пафосную короткую речь над трупами товарищей и красиво, как во всех фехтовальных школах учат, занести меч.

Я же, лёжа у его ног, всё шарил напрасно рукой, хватая траву и листья, ища выроненный клинок, палку – хоть что-нибудь!..

А потом лорд неожиданно заорал, захлебнулся кровью и обмяк, заваливаясь рядом со мной. И ещё спустя мгновение на меня уставилась окровавленная волчья морда с явным гастрономическим интересом. Очевидно, лорд волку понравился – по крайней мере, его глотка. И зверь хотел ещё.

Когда волчья морда неожиданно сменилась синеглазой девочкой-небожительницей из моего детства, я понял, что Небеса уже где-то рядом.

И наконец-то отключился.

(Из архива рода Боттеров)

– Вон все пошли! – рычал виконт де Валита, отшвыривая плащ, а заодно и врезав (не совсем случайно) лакею. – Вон! И подогретого вина мне в кабинет!

Виконта трясло, он даже поскользнулся на лестнице – пришлось схватиться за перила. Саднящие ладони без перчаток тупо ныли, совсем не улучшая настроение.

А ведь всё так прекрасно начиналось! Щенок даже ничего не подозревал – деревьями любовался, стихи читал «О Мальтии», ха! До него даже не дошло, что разбойники выдуманы – гонялись за ними по лесу, «искали». И в последнее мгновение всё прахом в бездну провалилось. Надо ж было этому сосунку дёрнуться – так бы помер сразу. Нет, ещё и унёсся невесть куда, незнамо как уложил тех троих, которые умудрились его догнать, и исчез! Ну просто наваждение какое-то! Куда, ну куда он мог исчезнуть?! Валита и его люди чуть не весь лес прочесали – ни следа мальчишки. В бездну он, что ли, наконец-то провалился?

«В любом случае, – успокаивал себя виконт, – если жив, объявится. В одной из соседних деревушек. А там уж…»

В кабинете отчего-то не горели свечи – пришлось возвращаться в коридор за светом, проклиная нерадивость слуг.

Наконец, бросив шляпу на стол, виконт упал в кресло, протянул уставшие ноги к камину. Слуги затопят… И вино принесут… Как же хочется напиться и ни о чём не думать… Почему этот маленький висельник вообще ещё жив?..

Поморщившись, виконт повернулся взять трубку. И замер.

Тень у окна шевельнулась, выпутываясь из сумрака.

– Го… господин герцог? – дрожащим голосом пробормотал Валита. – Как это… понимать? Что вы здесь делаете?

В ответ раздался отчётливый стук костяшками пальцев по столу.

«Хорошо съездили, виконт? Много разбойников поймали?»

Виконт сглотнул, дрожащая рука незаметно нырнула за пояс.

Стук продолжался.

«Вы порадуете короля их головами? Или вы привезли ему другую голову?»

Валита наконец вытащил кинжал, но воспользоваться им не успел. А спустя минуту, лёжа на полу у камина, прочёл по губам наклонившегося над ним Рэйана:

«Что ты с ним сделал?!»

– Ничего! – прохрипел Валита, пытаясь убрать руку герцога со своей шеи. – Пустите меня! Немедленно!

Рэй надавил сильнее, уставившись виконту в глаза.

«Что. Ты. С ним. Сделал?!»

– Ни… че… го!

Рэйан медленно разжал руку. Встал, подошёл к столу.

«Где он?»

– Откуда мне знать? – откашлявшись, выдохнул виконт. – Этот щенок вёрткий, как демон, может, в бездну и ускакал… Да, Боттер, я хотел его убить. Это, в бездну его, моё право! Он захапал себе моё наследство, в конце концов! И потом, разве вы не согласились на совете, что он нам мешает?

Расставлявший кубки на столе Рэйан резко повернулся.

Виконт мотнул головой.

– Из-за того, что этот щенок вечно крутится около короля, расстроилось столько хороших планов! Вы могли бы уже давно сидеть на троне, герцог. А из-за вашей «дружбы» вы…

«…Становитесь легкомысленным и беспечным, – именно это говорил на совете старый фельдмаршал Роберт, чьи слова повторял теперь виконт. – Мальчишка заигрался. Отправьте его в какую-нибудь глушь подальше от столицы. Или им придётся заняться нам. Вы же всё прекрасно понимаете, герцог. Это переворот, мы больше не можем рисковать. Мне тоже жаль мальчика, он мог бы стать весьма неплохим офицером. Но пока король дёргает его за ниточки, он наш враг».

Рэй, закусив губу, сунул изумлённому виконту бокал.

– Что это?

«Пей. За моё здоровье».

Валита моргнул. Бокал в его руке задрожал.

– Герцог, что это? – и попытался вылить вино на пол.

«Яд, – спокойно, губами, ответил ему Рэйан спустя ещё минуту. – Тот самый, что вы подсунули Лансу на прошлой неделе. Он выжил. А вы, виконт?»

Валита мотал головой, вырываясь, но, когда ему зажали нос, открыл рот и тут же захлебнулся вином.

Рэй держал бьющееся в агонии тело ещё десять минут. Потом брезгливо отёр пальцы о камзол виконта, поднялся.

За дверью скреблась горничная:

– Ваша Светлость! Вы вино приказывали… разрешите?

Когда она всё-таки осмелилась войти, вино виконту было уже не нужно.

Мне нравился Овидстан. Воздух там по утрам благоухал жасмином и терпкими пряностями из кухонь, а не влажной свежестью леса и розами, как в Мальтии. Мне по душе пришлась Ярати, столица, жемчужина Юга. Она действительно была жемчужиной – белые одинаковые домики, у знати покрытые перламутром, сверкали на полуденном солнце так, что было больно на них смотреть. Улицы, широкие настолько, что два всадника могли проехать бок о бок, покрытые рыжей плиткой с белыми прожилками – каждое утро с них старательно сметали песок и пыль, и каждый день они нагревались настолько, что невозможно было ступить на них босиком и не обжечься. Тонкие, низенькие деревца – в Ярати и её окрестностях не росло ничего выше моего роста. На них обязательно распускались цветы круглый год, разные: мелкие белые, напоминающие звёздочки, и громадные сиреневые, быстро выгоравшие на солнце. Конечно, в садах, оранжереях и беседках знати круглый год цвело всё, что можно. Заккерий, например, любил похвастаться своим маковым садом. Мне он подарил громадную – три больших зала – оранжерею подсолнухов. Что-то в этом, конечно, было – мне действительно нравились яркие, солнечные цветы. Но полевые, растущие на свободе, – в Ярати таких не было совсем, а степь покрывалась маленькими розовыми цветами лишь на седмицу и то осенью. Подсолнухи, как и маки, не могли выжить в её жарком воздухе. Однако, даже зная это, я не могла смотреть на растущие в неволе цветы без сожаления.

Заккерий утверждал, что я сентиментальная дура.

Своё обещание он исполнил в точности. Терпеливо, насколько мог, он доказывал мне, что быть чародеем не просто почётно – это счастье, это великое могущество и это свобода. Зак был помешан на свободе – думаю, потому, что в глубине души отлично понимал, что мы, мечи, никогда не можем быть свободны от руки, которая нас держит. Но он очень убедительно доказывал себе и мне, что это не так.

Зак рассказал мне всё, что знал о клятве, нашем роде и магии. О клятве я узнала от него. И о легенде про мечи, которая, похоже, не очень-то и легенда. Алэр упоминал как-то мельком, что чародеев создали боги в наказание людям. Зак уверял – и мои видения это подтверждали, – что нас создал бог лукавства Трикс. Походя, как очередную игрушку. Не знающий поражения меч. Просто, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Так или иначе, но чародей, со всей его силой и могуществом, должен был принести клятву верности человеку и служить ему до смерти, своей или хозяина.

Клятва была обязательной. «Ты умрёшь, если не принесёшь её. Сначала тебя оставит магия, а потом твоё тело без неё засохнет – как засыхает без пищи», – говорил Зак. «Но ты можешь выбирать, кому клясться». – «Обязательно королю?» – уточняла я, вспоминая Валентина. Зак смеялся и говорил, что мой избранник неизбежно станет королём. «Это то, чего хочет большинство людей. Власти. Поэтому лучше выбирай тех, кого готовили к ней с детства, то есть правителей. Так ты можешь иметь, хотя бы отдалённо, представление, что будет с тобой, когда ты принесёшь клятву».

Зак настаивал на том, чтобы я не давала клятву, пока не почувствую себя готовой. «Ты девочка, Элиза, тебе повезло – ты можешь оттянуть этот момент. У девочек магия просыпается позже, не с детства, как у мальчиков. Поверь мне, это благо – когда ты сама можешь выбирать хозяина».

Он оговаривал со мной каждое слово клятвы, он объяснял, как добиться от хозяина уважения. «Если тебя считают только оружием, это лишь твоя вина», – считал он. Однажды Зак рассказал мне, как король Овидий уговаривал его принести клятву, подарив сотню прекрасных невинных наложниц. «Свободу за наложниц? – удивилась я. – И ты согласился?» – «Это были прекрасные гурии, – усмехнулся Зак. – Ты бы их видела… Ну конечно, согласился. Ровно сто дней я преданно служил королю Овидию, потом наложницы кончились, и я освободился, потому что до этого король сам поклялся мне, что я буду свободен, как только заскучаю. Впрочем, это было за пятой чаркой вина, и Его Величество вряд ли помнил и условия, и саму клятву… Учись находить плюсы, малышка, и не забывай оговаривать службу заранее. Понимаешь?» Я решила, что это больше похоже на мошенничество. «Дурочка, – протянул Зак, беззастенчиво прочитав мои мысли. – Люди бывают рабами. Сходи как-нибудь на местный рынок, просветись. И короли бывают рабами – с них снимают корону, надевают ошейник и точно так же сажают в клетку, как тех, что на рынке. Но только мы, чародеи, никогда не бываем рабами. Никогда».

Он разучивал со мной историю нашего рода в преданиях, хрониках и собственных видениях. Он объяснил мне, что такое самоконтроль, – это было сложно, я совершенно незнакома была с дисциплиной. В замке Валентина мне разрешалось всё, Алэр был единственным, кто мог сказать мне «нет», но предпочитал сделать так, чтобы я сама захотела от чего-то отказаться. В конце концов, он знал, чем мог закончиться любой запрет, как знали и Валентин, и прислуга. Заккерий же сам мог спокойно свернуть меня в бараний рог, развернуть и в процессе долго, нудно читать нотацию на тему «Почему, Лизетта, того, что ты сделала, делать не стоило». Честно говоря, если бы не Зак, я бы так и осталась сумасшедшим монстром и убийцей, потому что действительно ничего, кроме этого, делать не умела. Алэр помог мне почувствовать себя человеком, Зак выпестовал его из меня моими истериками и долгими, бессонными ночами тренировок, пока он курил кальян у какой-нибудь яблони, а я висела над утыканным кольями обрывом. «Сосредоточься, – отвечал Зак на все мои мольбы. – Ты же чародейка. Упадёшь – собирать я тебя не буду», – и преспокойно прикладывался к кальяну. Будь я помладше и не знай Валентина, я бы возненавидела Зака. А так я понимала, зачем он это делает и почему именно так. И терпела.

«Кроме тебя, нет никого сильнее меня?» – спросила я его как-то после особенно жестокой тренировки. Зак оторвался от кальяна, приподнялся на подушках и внимательно посмотрел на меня. «Мир – жутко нелогичная штука, Элиза, но не настолько, чтобы силе не противостояла сила. Помнишь, я рассказывал тебе о Великом Потопе? Когда чародеи воевали друг против друга? Великая Матерь оплакала наши жертвы и дала людям целителей. Они не сильнее нас, они просто другие. Если мы мечи, то они – щиты. И они могут исцелить всё». – «Даже смерть?» – удивилась я. Зак улыбнулся. «Нет, смерть не могут. Но и убить они тоже не могут. Они и смерть – несовместимы, Элиза. Но это не значит, что они не опасны. Бойся целителя, Элиза, в его присутствии ты будешь беспомощней ребёнка. Любой сможет тебя убить. Именно поэтому мы тренируем с тобой стрельбу из лука и владение кинжалом. Твой Алэр был умным малым и заботливым, раз предложил тебе учиться этому».

Зак воспитывал меня для себя – такой, какой он хотел видеть свою спутницу. Тогда я этого не понимала, а стоило бы задуматься: все вокруг рассыпались в похвалах великой и прекрасной мне. Все, кроме него. Он мог на меня кричать, он мог устраивать фокус с кольями, он мог заставлять меня бегать с мечом или луком, когда у меня были сбиты в кровь ноги, но сам он никогда не поднимал на меня руку. Хотя я прекрасно знала, как он обращался с другими женщинами. И да, он смеялся над моей девственностью: «Ты же чародейка, Элиз, чародеи и невинность – суть разные понятия!» Но в то время сделать меня женщиной хотело пол-Ярати, начиная с короля и заканчивая встречавшими меня на ежеутренних пробежках пастухами, Зак никогда даже не предлагал и тем более не пробовал сделать это со мной. Он отлично знал, во что это в итоге выльется. И не мог не понимать, что я не выдержу его объятий. И даже когда бывал истощён – а бывал довольно часто после наших с ним тренировок, – он терпеливо добирался до дома, отправлял меня на женскую половину и брал рабыню, не забыв поставить заглушающий звуки заслон.

Но я была слишком юна, чтобы понимать, что он меня бережёт, и для чего он это делает. А Заккерию нравилась моя наивность – он тщательно ограждал меня не только от себя, но и от того, что могло меня испугать. Он своими руками создавал для меня сказку, как Валентин. Но работал над ней куда как тщательней.

Спустя год после моего приезда наши тренировки закончились, Зак впервые представил меня своему хозяину – королю Овидию. Тогда, кстати, и начался этот пикантный период всеобщей любви ко мне.

В Овидстане чародеев любят в принципе. Начиная с Зака. Что бы этот мерзавец ни творил с женщинами – а в этом он мерзавец, уж поверьте, – не одна свободная яратка видела его во сне, полном похоти и желания. И это несмотря на то, что выходцев с Востока в Овидстане традиционно не считают красивыми. А вот северян считают. Плюс в мою пользу – я наслушалась и про синь моих глаз, и про чёрный шёлк волос. Моим ножкам обычно уделяли особенное внимание – проникшись местными традициями, я ходила босиком. Ровно до того момента, пока Зак, мерзко ухмыляясь, не приволок в дом стопку гравюр моей щиколотки с подписями сутр. И ещё хохотал: «Лизетта, милая, даже если ты облачишься в бесформенное платье до пят, они найдут прелесть и в этом». Они да, они бы нашли! Все же прекрасно понимали, какая выгода – расположение чародея. Зак, например, исполнял маленькие желания своих любовниц – молодость до ста лет, удача в каком-либо деле, лишние десять лет жизни и прочие глупости. Это, если забыть о том, что после короля Зак был первым человеком в стране.

Король Овидий, восхитившись моей красотой и стыдливостью, представил мне своих сыновей. Да, всех троих. И ничтоже сумняшеся объявил, что тот, кто покорит неприступную Элизу, иными словами, кому из них я принесу клятву, тот и станет следующим королём.

Мне кажется, эту затею придумал Зак. Если бы знала наверняка, я бы лично его «поблагодарила»…

Троица принцев сильно испортила мне жизнь. К всеобщему вниманию я ещё могла привыкнуть – положа руку на сердце, оно мне нравилось. Кому не нравится, когда ему посвящают стихи, поют песни, за кого молятся Великой Матери? Но эти трое донимали меня не на шутку, особенно Аджахад, младший сын. На момент нашего знакомства он отнёсся ко мне, как к товарищу по играм – наивный был, как и я. Забавный угловатый мальчишка-принц показывал, как надо разить придуманных врагов саблей, и рассказывал, что будет делать, когда станет великим наместником. Потом таскал меня в чайхану, напивался, пел песни и снова размахивал саблей, потому что «вон тот господин на тебя не так посмотрел». И он же рассуждал о красоте стихов Ажшхаля, пел трогательные серенады и в свободное от пьянства и прогулок по борделям время делал прекрасные заготовки для украшений. Потом, спустя три года, отец назначил его наместником провинции Рабах, и Аджахад уехал. А вернулся уже другим. Вроде тот же весельчак и балагур… Но на меня смотрел уже не как на товарища по забавам или, быть может, друга. И научился лгать – качество, которое я в людях с некоторых пор не терпела.

Надим, второй сын, лгал мне постоянно. Впрочем, он лгал всем. Он дышал, как лгал, и ложь у него выходила виртуозно, даже я не всегда понимала, он солгал или сказал правду. Надим искренне верил всему, что выдумывал, – пока ему это было удобно.

А в довершение Зак в шутку сказал ему, что я обожаю розы. И принц с тех пор всегда умудрялся сделать так, чтобы розы оказывались утром у моей постели. Думаю, подкупал слуг – у меня были свободные слуги, не рабы. Рабов я видеть не могла. Как и розы.

Старший, Амир, был единственным из принцев, кого общение со мной откровенно тяготило. Любимчик отца, и Овидий чуть не силой отправлял его по утрам пообщаться со мной, пока я не сбегала за город, как часто это делала. Или пока сам Амир не сбегал по «срочным государственным делам», как это часто делал он.

Обычно мы молча сидели рядом на скамейке в беседке – я решительно не находила для него слов, и он для меня тоже. Единственный яратец, кого не восхищали мои щиколотка, синь моих глаз и чернота волос. Заккерий его не любил, и, по-моему, у них это было взаимно. А я Амира уважала больше его братьев – он мной тяготился, однако он мне и не лгал. Но утренние посиделки в тягостном молчании утомляли!

Зак считал, что я дурочка и привереда, просто обязана выбрать кого-нибудь из трёх братьев и осчастливить Овидстан. Я знала, что куда больше Овидстана его волнует моё душевное равновесие. Зак понимал, насколько близкий физический контакт необходим чародею, и боялся оставлять меня одну, а приходилось – на границе с Мальтией велась война, на которую Заккерий отказывался меня брать. А я отказывалась обзаводиться любовником – у меня были высокие запросы. Кроме ответной любви, мне хотелось, чтобы человек мне не лгал, а это было практически невозможно.

Тогда Заккерий заставил меня приручить фамильяра – как он это называл. Дело в том, что животные, в отличие от людей, обычно не дают нам так просто забраться в свою голову – они нас чувствуют. Другое дело прирученное животное, наполовину ставшее тобой. У Заккерия был ворон – громадный чёрный ворон, отъевшийся мясом. Зак уверял, что человеческим. Ворон действительно был наполовину Заком – я могла общаться с ним, а слышал меня чародей. Удобно: когда Зак находился в отъезде, он предпочитал не спускать с меня глаз, пусть и вороновых.

Я же выбрала себе животное покрупнее – волка. На самом деле так вышло случайно: на одной из охот принц Надим подстрелил громадную волчицу, его грум нашёл волчонка, и Надим приказал ему подпалить малютке хвост да гнать камнями, чтобы бежал быстрее и стрелять в него было интересней.

Я бросилась спасать волчонка, когда он завизжал, в итоге парочка стрел прошила мне шальвары в опасной близости от сухожилий. Надиму повезло, что Зак был в отъезде и по физиономии ему съездил Амир на правах старшего. Впрочем, судя по количеству роз после этого, Зак тоже добавил. А спасённый волчонок, ещё совсем малютка, совершенно спокойно перенёс мою магию и через год вырос в матёрого волка, бегающего за мной, как нянька. Через него действительно очень удобно было направлять заклинания, даже если я была далеко. И Зак успокоился – впрочем, он всё ещё настаивал на том, что мне нужен любовник. Я же боялась доверять кому-нибудь, кроме него и волка, и физического контакта тоже боялась – я теряла над собой контроль, как раньше, что всегда заставляло меня вспоминать не очень приятные вещи из прошлого.

Но время шло, я росла, и моё существо давало о себе знать. «Мы не люди, Элиза, – говорил Зак, потягивая молодое вино. – Признай это и веди себя соответствующе. Без секса мы умираем, как без воды». Наверное, в конце концов он нашёл бы мне идеального любовника… Впрочем, какие сомнения: он уже находил рабов. Зак не понимал моей щепетильности по поводу невольников – для него они даже людьми не были. И он делал с ними всё, что хотел, хорошо, не на моих глазах.

Получилось же иначе – я уехала. Меня тянуло путешествовать – я не была особенной домоседкой ни тогда, ни сейчас. Больше двух лет на одном месте я не выдерживаю – мне начинает чудиться клетка замка Валентина, я становлюсь нервной и в конце концов сбегаю – не от себя ли?

Тогда случилось то же самое. Ярати со всем её очарованием стала мне надоедать. Я заскучала, а тут и Зак, подслушав мои мысли, принялся меня подначивать. Он, конечно, всё понимал лучше; в то время больше любви к путешествиям меня тянуло проклятие. Но Зак предпочёл это от меня скрыть. Он подзадорил меня очередным рабом-любовником. И да, явившиеся не вовремя западники с предложением их королевы тоже внесли свою лепту.

Солнце садилось под тонкие звуки флейты.

Чародейка Элиза Северянка поглаживала холку насторожившегося волка и, устроившись на пушистом ковре у мраморной ограды, смотрела на закат. Кроваво-красное солнце уверяло, что где-то в этом мире боги забрали чью-то жизнь до срока. И наверняка не одну.

Это и флейта навевали задумчивую меланхолию, которой приятнее всего предаваться под суры мудрого Аджаля-фие, чьи слова ласкают слух, а смысл отрезвляет ум.

Элиз серьёзно подумывала наколдовать его увесистый пыльный томик из библиотеки Заккерия, когда занавеска, скрывающая вход за ширму, откинулась, и хозяин чайханы, услужливо кланяясь, пропустил к столику девушки троих западников. И встал статуей рядом, пока Элиза, смерив гостей удивлённым взглядом, не кивнула ему, разрешая уйти.

Волк угрожающе зарычал, когда старший из «гостей» беззастенчиво уселся напротив девушки, а двое других встали у него за спиной.

Элиза успокаивающе положила ладонь на лоб волку и, отвернувшись к покачивающимся на ветру веткам магнолии, вздохнула.

Меланхоличный вечер под флейту и томик сур портился вместе с настроением.

– Госпожа, – после продолжительного и весьма удивлённого молчания начал старший западник с выправкой воина, чуть смягчённой годами государственной службы. – Имею ли я честь…

– Имеете, – скучающе отозвалась девушка, не оборачиваясь. – Это действительно я, и я действительно чародейка. И если вы привезли мне щедрое предложение вашей королевы Хелении, то можете убираться в бездну.

Двое за спиной бывшего воина удивлённо переглянулись и дружно положили руки на пояса, к спрятанным под плащами клинкам.

Волк угрожающе зарычал из-под руки девушки.

– Прекрасная госпожа ещё не выслушала щедрое предложение моей королевы, – улыбнулся сидящий напротив Элизы западник. – Поверьте, оно намного выгоднее яратского. Вот, извольте…

Элиза сделала последний глоток и поставила пустую фарфоровую чашечку на стол.

Закат под аккомпанемент очередной попытки заставить служить… Вечер был безнадёжно испорчен.

– Убирайтесь, – перебила девушка. – Убирайтесь, или я вышвырну вас отсюда.

– Госпожа, – глядя на Элизу как на неразумную маленькую девочку, терпеливо повторил западник. – Вы не понимаете…

И, похоже, только теперь обнаружил, что его слова звучат в полной тишине. Замолкли звуки флейты. Замолкли разговоры, замолк звон бокалов и чашечек.

– Вам действительно лучше уйти, – проследив его взгляд, добавила Элиза. – Если эти «неблагодарные» яратцы решат, что вы мне докучаете, вас тихонько убьют в тёмном переулке. Или, если подумают, что пытаетесь причинить мне вред, убьют прямо здесь.

– Я передам королеве ваш отказ, – мгновение спустя произнёс западник, вставая и не спуская с девушки тяжёлого взгляда. – Но её предложение остаётся в силе.

Элиза равнодушно пожала плечами.

– Госпожа, я никогда не позволил бы себе нарушить ваш покой, – сунулся в её закуток взволнованный хозяин чайханы, когда западники ушли. – Но они уверяли, что хотят…

«Они просто тебе заплатили», – подумала Элиза. А вслух с улыбкой произнесла:

– Всё в порядке. И пожалуйста, вот моя плата.

Хозяин не слишком долго отказывался от горсти золотых монет – слишком много для травяного тоника, но, по мнению Элизы, слишком мало для красивого вечера под звуки флейты. Жаль, так грубо испорченного.

Засыпающий, тонущий в алых лучах город звенел гонгом в храме Девятки, упряжью верблюдов, монистами на поясе танцовщиц, струями воды у фонтана со столпившимися рядом верблюдами, взвизгивал колоколом на рынке рабов.

Элиза всегда обходила рынок стороной. Стоя у ворот рынка и кусая губы, она каждый раз видела себя на цепи, идущей вслед за господином. На золотой цепи, но разве есть разница?

Разве о такой жизни она когда-то мечтала?

Элиза вздохнула и случайно встретилась взглядом с проходящим мимо юношей. Медная цепочка, узорчатые звенья, ошейник в виде ожерелья. И конец поводка – в руке девушки, милующейся со смазливым мужчиной – воином или стражником. И девушка, и мужчина были яратцами и свободными. Юноша-раб выглядел, как и Элиза, северянином. И наверняка вышел его хозяевам в копеечку – северяне с некоторых пор резко поднялись в цене на яратском рынке. Как и выходцы с Востока лет десять назад.

– Госпожа чародейка, – склонив голову, поприветствовал Элизу мужчина-яратец, обнимая свою даму.

Элиза машинально растянула губы в улыбке.

Синие, почти как у чародейки, глаза раба изумлённо распахнулись. И сразу уткнулись в землю. В них была ненависть. Глубоко спрятанная, почти выбитая – наверное, не раз продавался. Но ещё была.

Элиза поймала её. Как тонкую струю аромата роз. И следом – желание, как и раньше. Скривилась от омерзения. Отвернулась.

Да, она чародейка. Чародеи никогда не бывают рабами. Так утверждал Зак, но сама Элиза считала, что у чародеев всего лишь невидимая цепь.

Сворачивая в нужный проулок, девушка щёлкнула пальцами – это всегда помогало сосредоточиться. Семенящий рядом волк обернулся, навострив уши.

Над площадью у рынка взлетела, удивлённо крича, чайка. В алом закатном свете её силуэт колебался, как мираж, или у Элизы снова перед глазами стоял туман?

Медное ожерелье-ошейник, сверкнув, упало неподалёку от девушки.

– Волк, нельзя, – пробормотала чародейка, ускоряя шаг.

Дёрнувшийся было понюхать, волк побежал за ней.

Элиза отлично знала, что ей не придётся разбираться с недовольными господами-яратцами, оставшимися без раба, что с неё даже денег не потребуют. Но от этого её собственная невидимая цепь как будто сделалась тяжелее.

Заплатит яратцам их король. Как всегда он делал для Зака, как – не задавая вопросов – делал и для неё.

А цепь всё тяжелела.

– Милая Лизетта вернулась, – отрываясь от кальяна, улыбнулся чародей Ярати Заккерий. – Ну как, снова размышляла о смысле жизни в самой дорогой чайхане столицы? Под звуки флейты и суры у тебя это неплохо получается. Или торчала на Лысой горе, разглядывая город с высоты птичьего полёта, раздумывая о том, как юную птичку снова посадили в золотую клетку? Ну, тогда день прожит не зря! – и, рассмеявшись, приложился к трубке, вдыхая ароматный дым.

Элиза поморщилась, кивком отпустила морщащего нос волка и прошла к груде раскиданных рядом с кальяном подушек.

– Я думала, ты будешь в отъезде ещё месяц.

– С какой стати? – махнул рукой чародей, подтягивая под себя ещё одну подушку. – Скучно и нет общества прелестной страдающей девицы, имеющей дурную склонность читать чужие мысли. Милая Лизетта, рядом с тобой отлично получается думать о жизни. И даже о подступающей старости. Глядя на тебя, я верю, что молодость ужасна.

– Тебе нравится надо мной смеяться, – вздохнула Элиза, обнимая колени. – Зачем ты ездил? Очередной приказ короля Овидия?

– Лизетта, детка, – усмехнулся Заккерий, – не доросла ты ещё до взрослых заговоров. Думай о клетке, жалей себя, оно приятнее.

– Ты не понимаешь!..

– Куда мне! – хмыкнул Зак. – Кстати, милая, та синеглазая чайка, которая недавно пролетела над Торговой площадью… Ты думаешь, она полетит домой, на Север?

Элиза подняла голову.

– А ты полагаешь, останется здесь, ибо по своей натуре все люди рабы? – фыркнула она.

– Даже не знаю, – улыбнулся чародей. – Моё воображение отказывается представлять, зачем ты вообще это сделала. Через семь дней заклятье спадёт, и твоего соотечественника снова сцапают работорговцы.

– За семь дней можно улететь из Ярати на Север!

– Дурочка, – беззлобно рассмеялся Зак. – Кто его там ждёт? Похоронившие его родные будут очень рады бывшему рабу, поверь мне, учитывая, какой налог придётся заплатить за его возвращение их лорду… Ну да ладно.

Элиза скорчилась на подушках, глядя в пол.

– Я хочу уехать.

– Да пожалуйста, – пожал плечами чародей. – Я научил тебя защищаться, научил колдовать. Уж как-нибудь постоять за себя ты сумеешь, великая чародейка. Поезжай, посмотри мир. Своим глазам ты, надеюсь, поверишь. Может, заодно их и раскроешь.

– Ты всегда считал меня маленькой глупой эгоисткой, – не слушая его, пробормотала девушка. – Ты никогда…

Чародей, лёжа на кушетке и вдыхая ароматный дым, окинул её изучающим взглядом.

– У тебя кризис личности, милая. Запоздалый. Пора тебе и правда отсюда уехать. Только до этого, будь добра, сделай одну вещь.

Элиза настороженно глянула на него.

– Какую?

– Какую? – передразнил её Зак. – Лизетта, детка, ты чародейка, тебе семнадцать и ты, Великая Мать, ещё девственница! Поверь мне, месяц бурных постельных утех, первая любовь – и твои мозги встанут наконец на место.

Элиза оглядела его и с омерзением отвернулась.

– Я не хочу.

– Хочешь, дурочка, хочешь, – отмахнулся Заккерий. – Ещё как хочешь. Только нос воротишь, выбирая. Ах, рабы нам не нравятся, у них нет свободы выбора, какой кошмар. Ах, слуги нам тоже не нравятся, они от меня чего-то не того хотят, и вообще, грязные мысли думают. Ах, принцев нам на блюдечке подали – король расстарался, так ты и тут: фе, они мне лгут. Как будто это важно в постели! Детка, да ты дурочка, самая настоящая. Чародей получает силу из плотского наслаждения, взаимного, и ты это отлично знаешь. Вокруг тебя бездна народу мужского пола, которые не прочь с тобой переспать. Пользуйся!

– И стать такой же извращённой, как ты? – процедила Элиза, вставая. Всё, достаточно с неё. – Меня тошнит от твоих забав.

– Так не подглядывай, – рассмеялся чародей. – Щепетильная ты моя. Против природы не пойдёшь, да?

– Я хочу найти человека, который мне не будет лгать, – скорее для себя шепнула Элиза, но чародей, конечно, услышал.

– А ещё я хочу принца на белом коне, который увезёт меня в свой замок и сделает королевой, – визгливо протянул он. – Правда, от одного такого я уже сбежала, но ничего, чудеса же случаются, и я в них верю, и обязательно найду принца, который полюбит меня такой, какая я есть!

Элиза хлопнула дверью, и последующий смех звучал приглушённо, но ничуть не менее обидно.

«Если я когда-нибудь стану такой же, – билось в голове девушки, – проще сразу удавиться».

– Госпожа? – выглянула на звук шагов служанка – судя по смятому платью и не убранным в причёску волосам, до этого сильно занятая.

Элиза отмахнулась, и девушка, сверкнув улыбкой, исчезла за дверью своей комнаты. Чародейке не стоило ни читать мысли, ни хотя бы прислушиваться, чтобы различить за ней и приглушённый мужской голос – кажется, грума.

Тонущий в ночных сумерках дом вдруг представился Элизе грязнее борделя.

«Уеду».

Волк развалился на застеленной кровати, а чародейка всё никак не могла оторваться от зеркала. «Ханжа, – смеялся в голове голос Зака. – Маленькой Лизетте ещё рановато вести себя как старой деве».

Может, он и прав… Но маленькая Лизетта помнила и запах роз, и своё первое и последнее «Я люблю тебя». Помнила и ненависть, и захлестнувшую ненависть жалость в затянутом в чёрный бархат юноше, чьё имя и лицо Элиза всеми силами старалась загнать подальше в воспоминания, но помнила, помнила – и слишком хорошо.

Плевать на принцев, хотя сердце всё ещё сладко вздрагивало при перечислении титулов какого-нибудь незнакомца, и Элиза заочно представляла его великолепным красавцем, впоследствии разочаровываясь. Но просто честности? Благородства. Неужели абсолютно все сказки – ложь?

«Ты ничему не научилась, – любил усмехаться Зак. – Маленькая глупая Лизетта». А чему учиться? Что мир грязен, циничен, жесток, а настоящим чувствам место только в сказках?

– Моя госпожа.

Элиза замерла, когда чужие руки легли на плечи. Чужие губы нежно коснулись чувствительного местечка за ушком. И ненавязчивый аромат мяты и полевых трав ткнулся в нос.

Волк спокойно спал в соседней комнате. Чужака он бы почувствовал. Злоумышленника – тоже, причём обязательно. Да и откуда здесь, в Ярати, кто-то будет злоумышлять против чародеев? Глупо даже думать. Эта страна расцвела, когда король Овидий заручился помощью Заккерия. Чародеев здесь боготворили, от них, от него – Зака – зависели прирост торговли и преумножение богатств яратцев.

Элиза судорожно выдохнула, когда руки незнакомца – нежные, ласковые – приобняли её и легли на талию. Какая-то её часть вопила от восторга, заставляя подставляться приятным прикосновениям, отдаться удовольствию и ни о чём не думать. Но куда большая часть кричала от ужаса, подсовывая яркие картинки рушащейся башни и распростёртого на веселеньких розовых простынях тела.

– Прекрати.

Руки остановились. Губы, добравшиеся до ключицы, оторвались. Элиза подалась следом и уткнулась в пьяные синие глаза.

Юноша-раб с рынка преданно смотрел на неё, и в его глазах светилась искренняя любовь.

– Заккерий! – прошипела Элиза, вскакивая. – Ну это уж слишком!

Северянин удивлённо проследил за ней взглядом.

– Моя госпожа недовольна? – с искренней грустью вздохнул он. – Прошу, госпожа, скажите, что не так?

Элизу трясло, когда она смотрела, как юноша поднимается, медленно подходит к ней, осторожно берёт за руку, целует.

– Я сделаю всё для вас, госпожа, всё. Скажите, что вы хотите?

И да, он не лгал.

– П-п-посмотри на меня, – дрожащим голосом приказала Элиза, заставляя себя коснуться его плеч.

Юноша послушно поднял глаза.

«Зря ты так, – шептал в голове голос Заккерия. Элиза так и не смогла освоить достаточно сильные щиты, чтобы выкинуть наставника из своего сознания. – Что ты будешь с ним делать? С тобой он будет счастлив. Так, как никогда прежде. Отправишь домой? Правда? После шёлковых подушек и рябчиков в сладком соусе он, конечно, будет рад вернуться на хлеб и воду. Глупая девочка Лизетта, бери, пока дают. Тебе же нравится мой подарок, признайся. Бери. И всем будет легче».

Элиза закрыла глаза, уронила руки. Юноша исчез, она снова была в комнатах одна вместе с волком. Больше никаких подарков от Заккерия. Хватит. С неё хватит.

Нельзя издеваться над человеческим сознанием. Нельзя выворачивать его наизнанку. Пусть ошибается, пусть страдает, но делает это сам и будет свободен.

«А теперь ты исполнила сокровенное желание нашего синеглазого северянина, и назавтра, когда он очнётся вдали от Ярати на пороге дома давней подруги, которая и думать о нём забыла, он тебя проклянёт», – шепнул голос Зака.

«Это лучше, чем то, что сделал с ним ты», – вздохнула Элиза.

«Дурочка».

Нить Пряхи тащила меня в Мальтию, как на аркане. Я не особенно задумывалась, где открывать портал, в итоге меня выбросило в лесу как раз около столицы. Конечно, я его не узнала, поняла только, что нахожусь где-то ближе к Западу. Только на границе с Западом бывают такие дремучие зелёные леса, утонувшие в подлеске, прореженные грибными тропами и усыпанные ягодами чуть не круглый год.

Лес рядом с замком Валентина был, скорее, северным – сосновый, воздушный, желто-коричневый и душистый. Я наивно верила, что вся Мальтия покрыта такими, коль скоро её называли Лесным Краем. Поэтому не сразу поняла, где оказалась.

Для начала я наелась малины и набрала цветов – их тут было много, свободных, а не тепличных – как я люблю. Волк, крутившийся вокруг меня, убежал – я то и дело слышала его клич. И ответный – местных волков. Бояться их или за моего волка мне не приходило в голову. Они просто не могли напасть: звери, в отличие от людей, не идиоты и вошедшего в силу чародея никогда не трогают. Не любят, да, но предпочтут убраться с дороги.

Так что за полдня мне не встретилось даже белки.

Волк появлялся пару раз, убеждался, что со мной всё в порядке, и снова исчезал. К вечеру он принёс мне двух кроликов – одного съел сам, второго я выпотрошила и приготовила. Зак в своё время настоял на том, что я должна уметь такие вещи – разводить огонь без помощи магии, ощипывать птицу или освежёвывать зверей, начиная с кроликов и заканчивая оленями. На королевской охоте это пригождалось. А когда Ярати так открыто воспылала всеобщей любовью ко мне, я и вовсе проводила целые седмицы в соседних мелких лесах. Особенно если Зак был в отъезде.

Так что к ужину, приготовленному своими руками, или ночёвке под открытым небом я была вполне привычной. И даже намеревалась провести так седмицы две – отдохнуть, набраться сил и только тогда искать тропу в деревню или город. Как и все чародеи, я нуждалась в общении с людьми, но быстро от этого уставала. Зак считал это шуткой Создателя, я считала, что Заку хорошо бы держать своё мнение при себе.

По крайней мере, он никогда не удерживал меня от очередной вылазки в лес. Знал, что одиночество обязательно выгонит меня обратно.

Утром следующего дня мы вместе с волком углублялись всё дальше в чащу. Я собирала ягоды и грибы уже про запас, волк бегал неподалёку. Около полудня он засуетился, принялся нюхать воздух, и очень скоро я услышала всадников.

Первым желанием было закрыться, отвести им глаза – как в Ярати. Я не желала, чтобы меня беспокоили. Но любопытство победило. В конце концов, я уже умела ходить по лесу и оставаться незаметной. Что же мне мешает посмотреть на иноземных охотников?

Волк трусил впереди, и шум приближался, а с каждым шагом росло и моё любопытство. Особенно когда вместо сигнальных рожков и лая собак зазвенели клинки.

Я придержала волка за холку, остановившись за деревом, откуда открывался отличный вид на усыпанную колокольчиками поляну, только чтобы увидеть, как один из рыцарей, обессилев, выронил меч, а второй – стоявший до этого в стороне – с опаской стал к нему подходить.

Мне не было смысла вмешиваться. Более того, я до последнего отводила им глаза. Впрочем, они так были увлечены друг другом, что вряд ли бы обратили на меня внимание.

Хотя сцена была, по меньшей мере, странная и неприятная. Если я правильно могла понять – двое убитых до этого напали на одного, сейчас обессилевшего, а третий, получается, стоял в стороне и ждал, когда он окончательно ослабеет?

Наверное, поймав моё отвращение или ещё почему, волк неожиданно вырвался, скакнув на поляну, – как раз когда третий, трус, замахивался мечом. И я изумлённо наблюдала, как мой волк совершенно без моего приказа, всегда смирный и послушный, рвёт глотку трусу. А потом, склонившись над раненым, понюхал, поднял голову, кинув на меня короткий взгляд и помахивая хвостом. А когда я подошла ближе, жалостливо заскулил.

Раненый рыцарь был ещё в сознании и смотрел на меня в упор широко раскрытыми глазами.

Говорят, мы, чародеи, хорошо можем предсказать будущее, касающееся нас самих, – именно поэтому мы почти неуязвимы. Врут. Я ничего не почувствовала, когда склонялась над раненым, кроме разве что сожаления. Он был красив, очень, и мне было жаль, что он умрёт. С такими ранами, отчаянно истекающими кровью, он был точно не жилец.

Мой волк считал иначе. Он скулил, подвывал и даже пытался содрать с раненого доспехи зубами. А когда я хотела уйти, прикусил мою ладонь – не сильно, но он редко так делал.

Я вернулась ровно в тот момент, когда на поляну выскочила лошадь без седока, а за ней ещё пара всадников. Они потерянно оглядывались, но я уже отводила им взгляд. А лошадь, отчаянно хромая, встала над умирающим рыцарем и явно собралась стоять так до скончания века. Ещё и ощерилась на меня, когда я подошла.

Забавно, но на лесного бога рыцарь не походил никак хотя бы по возрасту: стариком он уж точно не был. Однако животные его защищали с удивительной преданностью. Любопытство – и только оно – заставило меня остаться и всё-таки помочь.

Да, к тому времени во мне мало что осталось от маленькой Лизетты, когда-то отказывавшейся стрелять даже в «злых» волков и доверяющей людям, потому что они ей улыбались.

С доспехами рыцаря пришлось повозиться – с латами я раньше дел не имела и завязки нашла не сразу. Нательная рубаха у него тоже была вся в крови – я срезала её, освобождая себе «рабочее место». В то время я уже достаточно освоила искусство трансформации, и заставить раны рыцаря затянуться, убрать внутреннее кровотечение и вылечить повреждённые внутренние органы было кропотливой, но в принципе не сложной задачей. Честно говоря, я дольше возилась, когда убирала последствия собственной аллергии на фейхель, которым объелась как-то в королевском дворце.

От слабости из-за кровопотери я рыцаря, впрочем, вылечить не могла. Я поколдовала, конечно, с водой из собственной фляги, но и только. Я всё же не была целителем Великой Матери, чтобы уметь делать такие вещи виртуозно и быстро. Оставалось надеяться, что рыцарь сам с этим справится.

Ещё дольше пришлось уговаривать его коня – у него была вывихнута нога, и он не доверял ни мне, ни тем более волку, но оставлять хозяина не желал ни на мгновение. Но и это было закончено – конь покорно опустился на колени, уже оба здоровые, и позволил мне втащить на него рыцаря. Без лат он тоже весил ого-го, пришлось снова прибегать к магии. И ехать потом по лесу, ненавязчиво касаясь его, объясняя себе, что я просто не даю ему упасть.

Мне повезло наткнуться на заброшенную хижину лесника. Создавать дом из ничего я бы сейчас не стала – это точно истощило бы меня слишком сильно. А ночёвки под открытым небом, в отличие от меня, рыцарь мог не пережить.

С его конём мне пришлось объясняться ещё не единожды – он всё норовил зайти внутрь, проверить, как там хозяин. Рыцаря я уложила на широкую, местами прогнившую скамью и укутала в свой плащ. Потом распрягла его коня и подложила под голову спящему попону. Вроде бы получилось удобно.

Остаток дня я потратила на то, чтобы припомнить укрепляющие отвары, которые меня учил составлять знакомый аптекарь из среднего города Ярати. Не знаю, насколько они помогли, вечером у рыцаря начался жар, я ухаживала за ним всю ночь, подпитывая своей энергией. Кое-как получалось. К утру он успокоился и заснул нормально. И я вместе с ним.

Весь следующий день – начиная с полудня, когда я проснулась, – прошёл в домашней возне. Я облагораживала хижину насколько могла, посылая волка за дичью, травами и хворостом. К следующей ночи хижина приобрела вполне обжитой вид, а я наконец смогла отдохнуть. Всё-таки если уж строить из себя целителя, то по всем правилам. А что ещё я рыцарю скажу, когда он придёт в себя?

Рыцарь очнулся следующим утром. И так как он сначала бормотал что-то про небожителей, я не сразу поняла, что он не бредит.

А когда он поймал меня за руку, впервые испугалась.

Вот честно, я был уверен: после смерти меня ничего, кроме бездны, не ждёт и ждать не может. Ну правда: грешил я достаточно – стоит хотя бы приют вспомнить. А Великий Отец, говорят, на Справедливом Суде за воровство строго спрашивает. Ему, может, невдомёк, что таким, как я, оно жизнь спасёт. Или у него философия такая: умри, но будь праведником? Если честно, я перестал им быть ещё до того, как про Отца с философией узнал.

Ну вот, воровство и добавим ещё убийство. Война войной, но меньшим убийством оно не становится. Ворий-то воинов защищает на Суде, однако только если они погибли с честью на поле брани. А не с клинком предателя в спину, как я. Ну кто за такого идиота вступится?

Первое, что я увидел, когда глаза открыл, была волчья морда. Громадная – нос чёрный подрагивает, принюхивается прямо у моей переносицы. И, скажу я вам, под описание бездны это вполне подходило. Волк живенько бы сошёл за демона. Хотя… при ближайшем рассмотрении вряд ли. Больно взгляд у него был… человеческий. Серьёзно – я волков повидал. У южной границы в лесах их предостаточно. Зимой эти твари периодически наши запасы разоряли – и отлично это у них получалось, умные, сволочи. Случалось и в глаза их во время охоты смотреть, когда ты от остальных отстал, а свора за тобой соответственно и припустила. Сидишь на дереве, коченеешь потихоньку и смотришь. А они на тебя… Или когда пристрелил кого-нибудь из них неудачно. Он уже издыхает, но ты знаешь, что мучиться будет долго – добить милосерднее. И сдуру в глаза посмотришь. Но вот ни у кого из них глаз человеческих не было. Волки смотрят настороженно, смотрят отчаянно, с болью, может быть. Обычно по одной эмоции. Но настороженно-заинтересованно-жалостливо – это только человек. Я уж молчу про разум во взгляде, из-за которого я и принял зверя за демона.

А вот когда неподалёку какая-то девушка произнесла что-то на овидстанском, я слегка опешил. Волк отодвинулся, замер. Повернул голову куда-то влево. Я тоже попытался, но смог только глаза скосить.

И спустя мгновение рядом с волком возникла девочка-небожительница… совсем уже и не девочка, старше лет так на десять. Но точно она. Ну вот точно – я сразу узнал. Хотя черты лица и взгляд словно Артий-скульптор выточил из тех детских, сглаженных, что раньше были.

На меня смотрела девушка-богиня с улыбкой Матери, невинная, чистая – как и раньше. И в бездне ей точно было не место. О чём я вслух и сказал, забывшись.

Девушка нахмурилась, а волк снова потянулся к моему лицу. Небожительница его локтём отпихнула, что-то быстро произнесла на южном наречии. Потом, поглядев на меня, повторила-спросила – опять на овидстанском. Я в принципе понимал этот чудной язык на уровне «моя-твоя-говори-да-нет». Команды знал, с пленными так-сяк мог объясниться, пока переводчика ищут. Но небожительница шпарила на южном быстро, даже когда повторяла вопрос. А не дождавшись ответа, отодвинулась, собираясь уйти.

Я понимал, что ей, может, пора на Небеса, там, где её дом, но отпустить это чудное видение, единственную богиню, которой я поклонялся бы охотно, а не в угоду другу или товарищам, я просто не мог.

У неё была маленькая рука, гладкая, тёплая. Пальцы узкие, тонкие – наверное, на Небесах струны какой-нибудь арфы перебирать очень удобно. И ни колец, ни перстней, в отличие от леди. Непривычно – обычно только у аристократок такие ручки, без мозолей. Но леди их всячески украшают, в перчатки надевают. А тут даже на ногтях краски не было – короткие ноготки, кругленькие, розовые. И запястье тонкое, хрупкое – на такое ни один браслет не наденешь, свалится.

Её рука дрожала в моей, как пойманная пташка. Я удивился: боится? Устремил на нее взгляд: её синие глаза отражали те же эмоции, что и глаза волка. Только настороженности теперь было больше.

У меня сердце забилось чаще, когда я накрыл её руку своей и, смотря в глаза, тихо попросил: «Не бойся».

Её глаза расширились сильнее, а мне на мгновение показалось, что ещё чуть-чуть, и я утону в них… но честно, я был не против!

Её свободная рука потянулась к моему лицу, пальчики пробежались по щеке, подбородку. А мне безумно захотелось поймать их ртом и долго-долго выцеловывать каждый… Словно поняв это, богиня вздрогнула и отпрянула, прижав руки к груди.

А я мысленно надавал себе пощёчин за кощунственные мысли. Человек, он и есть человек. Нельзя небожителям к нам спускаться. Может, Валентину и удавалось раньше не думать о ней так, но на то он и король. Хотя она тоже была ребёнком. Хм, а небожители тоже, выходит, растут и меняются? Ни о чём таком в храмах никогда не рассказывали…

– Почему ты говоришь на мальтийском? – искоса глядя на меня, спросила вдруг богиня, хмурясь. И тут же добавила: – Ты мальтиец? – и её глаза снова расширились.

Я кивнул, не в силах справиться с голосом. Почти детское счастье: она, богиня, со мной разговаривает!

– То есть мы в Мальтии, – пробормотала богиня на высоком мальтийском.

– А разве не на Небесах? – выдохнул я. И, снова завладев её взглядом, добавил, чувствуя, что краснею: – Или… ну… в бездне?

Богиня моргнула. Озадаченно посмотрела почему-то на волка и поинтересовалась:

– А он точно уже очнулся?

Волк шумно вдохнул и отрывисто, по-человечьи, кивнул.

Ничего себе! То есть всё-таки демон?

– Нет, волк не… – богиня запнулась. – Я имела в виду: не бойся, он тебя не тронет.

– Я не боюсь, – пробормотал я, вздрогнув, когда человековолк ткнулся мне под руку.

Богиня хихикнула и спокойно схватила демона за холку.

– Волк, хватит! Оставь его. Иди с конём разберись, – и, обращаясь уже ко мне, добавила: – Конь у тебя очень недоверчивый. Он уверен, что я тебя в печи поджарю и съем. Смешной, – и улыбнулась, красавица.

– Конь?.. – пробормотал я, глядя на её улыбку.

Богиня кивнула. Окинула меня внимательным взглядом.

– Ты можешь встать? Уже должен. Я попыталась тебя подлечить, но я не целитель. Может, попробуешь?

Я непонимающе смотрел на её протянутую руку, пока богиня не выдержала, схватила меня сама, толкая на себя.

И вот тут я ясно понял, что не Небеса это и не бездна и что я вообще не умер. Потому что так болеть может только живое.

– Тише… тише, – шептала богиня, укладывая меня обратно на скамью. – Рано ещё, извини. Я виновата, прости. Но ты хотя бы в себя пришёл. Вчера твоя лихорадка сильно меня напугала… Вот, выпей. Тебе должно стать легче.

Отвар был горький ужасно, но, глядя в её синие глаза, я бы и уксус выпил и не поморщился.

В голове почти сразу прояснилось.

– Меня зовут Элиза, – улыбнулась богиня, забирая кружку. – А тебя?

Я смотрел, как она идёт к печи, как поворачивается, как поправляет мимоходом шёлковую – по овидстанской моде – рубаху. И думал, что не дело человеку представлять богиню без одежды.

– Ланс.

– Ланс, – кивнула богиня, и моё имя её голосом сладким эхом отдалось в моих мыслях. – Ты не очень-то разговорчив, Ланс. А что ты там говорил про богов и небожителей, когда очнулся?

– Я не ожидал увидеть богиню в бездне, – усмехнулся я. – Впрочем, – я огляделся, – в хижине ей тоже не место.

– Богине – может быть, – отозвалась Элиза, изогнув бровь. – Но боги, говорят, давно уже не спускаются к людям. Я благодарна за комплимент, Ланс, но он довольно груб. С богиней меня ещё точно не сравнивали.

– Но никем другим ты быть не можешь, – выдохнул я, не в силах отвести от неё взгляд.

Девушка потупилась.

– По-моему, тебе стоит отдохнуть. Ты ещё бредишь. Поспи, Ланс.

Я действительно заснул почти сразу.

Следующий раз я проснулся ночью – вокруг было сумрачно-темно, только луна заглядывала в окно, просвечивая сквозь листву.

Элиза спала на полу, сжавшись в комочек и обняв растянувшегося на пол-избушки волка. Когда я встал – на этот раз легче, почти без боли, – волколак проснулся и проводил меня взглядом до двери, но за мной не пошёл.

Бурыш, мой конь, ждал у порога – не привязанный, не вычищенный и какой-то нервный.

– Надо же, – шепнул я ему в гриву. – Я уж думал, тебя подстрелили там, на поляне.

Конь фыркнул, всем видом показывая, что кого-кого, а его так просто не возьмёшь.

Я почистил его кое-как, проверил ноги, копыта. Всё было в порядке. Может, он тогда просто споткнулся?

Седло нашлось быстро – я дольше возился с упряжью.

– Проедемся?

Конь фыркнул – он явно желал убраться отсюда подальше, только что копытом землю не рыл. А я просто хотел понять, где я. Но не уезжать надолго, нет – без неё.

В седле я держался хорошо, да и вообще чувствовал себя очень даже неплохо. И лес скоро расчистился – ближайшая деревня была не так далеко. Отлично, можно узнать новости и попросить у кого-нибудь нормальной еды. Боги – ладно, может, и вовсе не едят, а у меня живот сводило от голода.

Я тронул поводья, но Бурыш, вместо того чтобы потрусить вперёд, взвился на дыбы.

Волколак спокойно сидел почти под копытами и нюхал воздух, не обращая внимания на храпящего коня, которого я еле-еле успокоил.

– Не езди туда, – раздался тихий голос позади, и тёплая рука опустилась мне на колено. – Тебя там убьют.

Я обернулся – Элиза стояла совсем рядом, кутаясь в плащ.

– Не езди, – повторила она.

– Откуда… ты знаешь? – пробормотал я.

Она молча покачала головой. И тихо добавила:

– Не хочу, чтобы ты умирал.

Я наклонился, поймал её руку. И неожиданно даже для себя спросил:

– А если ты поедешь со мной?

Девушка моргнула. Настороженно глянула на меня.

– Зачем?

Я сжал её пальцы.

– Что, богине не след якшаться с простыми смертными?

Она удивлённо распахнула глаза. Повернулась, посмотрела на волка, потом на деревню.

– Хорошо. Только не называй меня больше богиней.

– Как прикажешь, моя госпожа, – усмехнулся я, поднимая и подсаживая её в седло.

Бурыш заволновался, захрапел, и даже когда я погладил его меж ушей – раньше он всегда успокаивался, а сейчас дрожал так, точно рядом стая волков бродила.

– Он мне не доверяет, – грустно вздохнула Элиза, прижимаясь ко мне.

– Глупости, – отозвался я, подбирая поводья.

Волк тенью побежал за нами следом, и я даже не удивился.

– А куда мы поедем? – выдохнула какое-то время спустя Элиза, обхватив меня за пояс. От неё волнующе пахло чем-то южным, пряным, женским.

– В Пчелиную Заводь. Мой, – я запнулся, – дом.

– Хорошо, – девушка помолчала, словно прислушивалась. – Но, может, тебе лучше сначала заехать к другу? Он волнуется.

Рэй! Ну конечно!

– Рэй? – отозвалась Элиза. – Рэйан… Боттер?

Я обернулся.

– Богиня… ты читаешь мои мысли?

Элиза моргнула и несильно шлёпнула меня по щеке.

– Не называй меня богиней!

И засмеялась мгновение спустя в унисон со мной.

Не знаю, о какой смерти она говорила, – в деревне было совершенно тихо. Только собаки завыли в унисон – стоило нам подъехать. Хотя чему тут удивляться – волколак бежал рядом с конём, не обращая на вой никакого внимания. А вот его-то собаки, конечно, чуяли.

Я хотел остановиться на ночлег в доме старосты – ничего такой дом, даже двухэтажный, украшенный затейливой резьбой, воздающей славу Триксу. В таком даже моей богине не стыдно было бы на крыльцо ступить. Но Элиза сжала мою руку.

– Не нужно. Поедем… поедем к тебе домой.

Я удивлённо оглянулся – у неё холодная была рука. Замёрзла? Я накинул на неё ещё и мой плащ – порванный и заляпанный кровью – за что мне было перед ней стыдно, – но тёплый.

– Мой дом далеко. Ты устанешь.

Тёмно-серебристые глаза в свете луны глянули на меня из-под разметавшихся по плащу чёрных волос.

– Отвези меня, Ланс, – шепнула она, и я покорно пришпорил коня.

Собаки заткнулись, стоило нам чуть отъехать. Ну точно волколака чувствовали.

– Меня животные не любят, – шепнула Элиза, прижимаясь ко мне – тёплая, маленькая, волнующая. – Прости.

Я усмехнулся.

– Они не любят твоего волка.

Богиня тихо рассмеялась.

– Он – это я.

Тогда я не обратил внимания. Да, конечно, моё поведение вообще было преступно невнимательным. Она же не скрывала ни того, кто она, ни своих способностей. Но я вбил себе в голову тогда эту богиню и ни о чём другом не думал. От неё веяло чем-то… неземным, волшебным, божественным. А я никак не мог подумать про чародейку – у нас в армии про неё такие слухи ходили, иные байки про волколаков и демонов добрыми сказками покажутся. Когда южный чародей ни с того ни с сего срывался и оставлял армию, у нас говорили, что это его кумушка-чародейка угрожает сожрать Овидстан вместе с королём. Кто-то особо впечатлительный даже видел на горизонте всполохи – дескать, чародеи сражаются. И если описывали чародейку, то обязательно скрюченной одноглазой уродиной с бородавчатым носом крючком… А не хрупкой девушкой-северянкой с наивным взглядом и грустной улыбкой. Такая могла быть только богиней – так я думал.

Она спала почти всю дорогу – я слышал мерное дыхание за спиной. И всё боялся, что она упадёт, но тонкие пальчики крепко держались за мой пояс. А её волколак даже не отстал ни разу. Ну точно демон.

В Пчелиную Заводь мы прискакали неожиданно быстро – у меня периодически кружилась голова, Бурыш храпел, но бежал, и местность вокруг менялась странно. Теперь я понимаю: Элиза просто открывала порталы. А у меня тогда голова другим была забита: её руками на моём поясе, её головой на моём плече, её грудью, мерно вздымающейся в такт дыханию и прижимающейся к моей спине… Нет. Мне было совсем не до того, чтобы следить за дорогой.

В Заводи опекуна не оказалось, да и меня-то слуги не ждали. А уж тем более со спутницей. Но, конечно, никто виду не подал – у сэра Джереми вышколенные были слуги. Хотя мы-то с ними всегда помнили, каким меня в этот дом привезли, но теперь я был наследником, так что со мной даже дворецкий общался почтительно.

Сонную Элизу я отнёс в женские покои, спешно прибранные. Волк, распугав всех гончих сэра Джереми и вызвав грандиозный переполох на псарне, спокойно и совершенно не по-волчьи влез в окно и растянулся на кровати. Элиза тут же зарылась носом ему в холку, и мысль выгнать это чудовище из её спальни у меня мгновенно улетучилась.

Через час суета улеглась и дом заснул – была глубокая ночь. Я наконец поужинал и ещё немного промаялся: сна не было ни в одном глазу. Я решил написать Рэю и только потом немного задремал.

Разбудил меня лёгкий шорох шёлковой рубашки.

Элиза сидела на краю дивана, где я заснул, и, наклонившись, зачарованно смотрела на меня, теребя завязки рубашки. На шее у неё мелькнуло что-то серебряное, изящное, но я не обратил внимания. Какое там, я пытался понять: это сон и надо ли мне сдерживаться? Только и смог, глядя на неё, хрипло спросить:

– Вам не спится, госпожа?

Она покачала головой и прижала указательный палец к моим губам. И я всё-таки не выдержал и поцеловал – сначала этот пальчик, потом всю руку…

Если бы она не пришла сама, у меня бы и мысли не было… с ней… так. Я же считал её богиней. И даже если раньше понравившаяся мне леди быстро оказывалась в моих объятиях, с ней это было бы кощунством, за которое я никогда бы себя не простил.

Впрочем, всё было и не так, как с леди, или служанками, или крестьянками. Она была другой. Таких, наверное, на юге зовут гуриями – невинные, но опытные. Она была даже лучше – робкая и тут же жаркая, гибкая и опасная, игривая, как огромная ластящаяся кошка. Её царапины на моих плечах потом долго заживали.

Одно могу сказать – у меня было много женщин и до неё, и после. Но эту нашу первую ночь я помню до сих пор. И в глубине души она навсегда останется моей маленькой богиней – синеглазая, любимая, родная Элиза.

(Из записок Элизы Северянки)

Зак был прав, это действительно как глоток воды во время жажды. Я никогда не чувствовала себя такой сильной, мне никогда не было так хорошо. «Если так всегда, – думала я, – мне и впрямь стоило сделать это раньше».

Ланс заснул быстро – кажется, я сильно его утомила, и к тому же он ещё не до конца оправился. Глядя на него, обнимающего меня, уткнувшегося носом мне в шею, я думала, что впредь надо быть осторожной. Зак «выпивал» рабынь досуха – про то, что от него выносят их трупы, завёрнутые в ковры, я всё-таки знала. Я ещё не понимала, что Зак просто развлекался совсем не так, то, что делали мы с Лансом, было настолько ярким, настолько чувственным, настолько… необходимым, что я представить не могла, что мне когда-нибудь захочется чего-нибудь ещё. Или даже с кем-нибудь ещё.

Нет, я не влюбилась в Ланса. Любовь с первого взгляда – это не про меня. Ланса я не любила. Просто… Просто с того момента, как он меня коснулся – безобидно, всего лишь руку сжал, – меня бросало то в жар, то в холод. Меня тянуло коснуться в ответ – и чем крепче я его обнимала, тем больше и больше мне хотелось.

Впрочем, Ланс мне, конечно, нравился. Точнее, понравился. Но позже. Сначала я хотела его тело, прикосновений и объятий. И я ловила себя на странной мысли, что мне всё равно, хочет он меня или нет. Его любовь я приняла как данность – в Овидстане меня любили абсолютно все. С богиней, конечно, никогда не сравнивали – чародейку-то! Но мне льстило. Мне льстил его восхищённый взгляд, его слова, его прикосновения. Его нежность и его сила – он мог сломать мою руку одним усилием, но касался меня так осторожно, точно я была хрупкой статуэткой из драгоценного хрусталя.

Мне не хотелось говорить ему, кто я, а он явно не понимал. Я всё-таки осознавала, что, прокляв мальтийского короля, вряд ли я в Мальтии в чести. Мне и в голову не приходило, что проклятие можно скрыть. Да что там – чародейку можно скрыть, хотя Валентин этим пять лет занимался. И после Овидстана я как-то забыла, что чародеи – герои страшных сказок во всём остальном мире, а вовсе не объекты поклонения. Я всё-таки была ещё очень наивна.

По правде говоря, Ланс мне просто очень удачно подвернулся под руку. Проклятие меня всё равно бы вытянуло в Мальтию, а тут так удобно – влюблённый красивый юноша, к тому же приближенный к королю, готовый сдувать с меня пылинки и исполнить любое моё желание. Таких, влюблённых, очарованных, Зак щёлкал как орешки. А я, по молодости и наивности, просто пользовалась и наслаждалась.

Да, Зак и овидстанцы уже научили меня воспринимать людей как игрушки. Я ещё этого не осознавала, но уже вела себя соответствующе.

А Ланс действительно был для меня очень удобен.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Рэй примчался утром же – я заспался, и только-только встал, когда о нём доложили. А мне зверски хотелось есть и ещё больше вопить всему миру, как я счастлив, потому что да, я был полностью, абсолютно, преступно счастлив.

Хотя, если бы я нашёл мою хрупкую богиню в моей постели поутру, счастье было бы полнее. Если бы не исцарапанные плечи, я бы вообще решил, что мне всё приснилось. Но подушка рядом со мной пахла южными пряными цветами – и я был самым счастливым человеком Мальтии. Нет, всей Магианы!

Рэй нервно вышагивал от стены к стене – от двери к окну. Резко развернулся, когда я, пошатываясь, втащил себя в комнату. Он был бледен, нездорово бледен, зелёные глаза запали, утонули в тенях. Как будто не спал, а то и не ел всё время, пока мы не виделись. Пальцы его подрагивали – как заикался бы человек от еле сдерживаемой ярости… и облегчения.

А я улыбнулся, как дурак, и успел сказать: «Рэй, как я рад, что ты пришёл!» – прежде чем он налетел на меня, – Рэй всегда все проблемы со мной решал сначала кулаками и только потом, спустив пар, начинал думать. Странно, я видел его на Совете Лучших Родо`в, и там он вёл себя совершенно по-другому.

«Где тебя носило?! – чётко выговаривали его губы, пока я пытался стащить его с себя. – Вся столица на ушах!»

– А король? – пыхтел я. – Что король?..

И тут же получил под дых.

«Король?! А ты о друзьях подумал?! Ты подумал о тех, кто тебя ждёт? Демоны тебя забери, Ланс! Герцог Джереми рвал и метал на Совете и сейчас прочёсывает весь Ардекский лес».

Твою мать! Я резко представил физиономию сэра Джереми, когда он вернётся. Я хоть поркой-то отделаюсь?

«Какого демона тебя вообще туда понесло?! Приятная прогулка с Валита, который нацелился на наследство де Креси? Ты что, не понимал, что он тебя ненавидит?! В этой твоей голове, о Великая Матерь, вообще есть мозги?!» – это Рэй выяснял чисто эмпирическим путём, пытаясь до искомого достучаться. Я закрывался – и вдруг до меня дошло:

– Что значит «ненавидит»?

Рэй замер на мгновение, и я, расслабившись, пропустил ещё один удар.

– Твою мать, Рэй! Угомонись уже!

Рэй не слушал. Он, застыв, смотрел куда-то в сторону. Я вывернулся и встретился взглядом с волколаком. А волколак смотрел на Рэя по-человечески изумлённо и заинтересованно.

– Я прошу прощения, – раздалось неподалёку, с галереи над комнатой. – Мы с волком не хотели мешать. Мы сейчас же уйдём.

При последних словах у меня подпрыгнуло сердце.

– Нет!

Волк зарычал, когда я схватился за его холку.

Рэй медленно отпустил меня, переводя взгляд с демона на Элизу, стоящую на галерее у мраморных колонн. Лично я не мог оторвать от неё взгляда – в платье, даже простеньком домашнем, с уложенными волосами она выглядела потрясающе. Впрочем, я и раньше считал её самой красивой девушкой на земле – а чего ещё ждать от богини?

«Ланс, – сжав мою руку, застучал пальцами Рэй. – Немедленно представь меня».

И я отмер.

Рэй странно смотрел на меня, когда я вбежал на галерею и с трудом удержался от желания подхватить её на руки, хотя и коснуться её пальцев почему-то ещё боялся, и это после вчерашнего-то, и это я-то!

Элиза коротко улыбнулась мне, заглянув в глаза. И сама подала руку.

– Я просто не хотела мешать.

– Ты не мешаешь, моя леди. Ты – никогда, – выдохнул я, глядя на неё.

А Рэй смотрел на нас с таким удивлением, будто перед ним разверзлись Небеса и боги стали осыпать землю цветами и золотом. Но поклонился, словно ни в чём не бывало, когда Элиза спустилась. И поцеловал её руку. Я с искрой ревности заметил, как пальчики моей богини дрогнули.

– Мне действительно сейчас лучше вас покинуть, – не сводя глаз с Рэя, сказала Элиза. – Я должна выгулять волка, ему нужна пробежка. Ланс, я могу взять твою лошадь?

– Да всё, что угодно! Только не уезжай!

«Ланс, что с тобой? – не выдержал Рэй, как только дверь за ней закрылась. – С каких пор ты приводишь каких-то женщин домой?»

Я еле сдержался, чтобы не врезать ему за этот вопрос, за то, как он говорил об Элизе.

– Она не какая-то женщина. Рэй, она… Разве ты не видишь: она лучшее, чистейшее, красивейшее, что было в моей жизни!

Рэй, хмурясь, постучал пальцем по моему лбу.

«Ты что… влюбился?» – И захохотал – как обычно беззвучно.

– Кончай ржать! – не выдержал я. – Влюбился? Да я… Да ты что, не видишь?

«Вижу, – хмыкнул Рэй. – И где ты нашёл эту… леди? С её милым домашним зверьком».

Я рассказал. Рэй, по привычке оседлав подоконник, хмурился, поглядывая в окно.

«Ланс, тебя не смущает, что её боятся лошади? – спросил он вдруг. – Она только что пыталась оседлать вашу Мышку, а уж спокойней её во всей Мальтии не найдёшь».

Я подбежал к окну, чтобы увидеть, как под вой собак исчезает за воротами прекрасная всадница и её личный демон.

Сердце предательски заныло.

«Похоже, не смущает, – подытожил Рэй. – Ну а что она делала в лесу, в хижине? Ты, надеюсь, поинтересовался?»

Я тупо смотрел на него, не понимая, к чему он клонит.

«Боги, Ланс, даже ты не можешь быть таким простодушным идиотом! С твоего позволения или без него я останусь и поговорю с ней».

– Что? – опешил я. – Ну нет! Только в моём присутствии!

«А не рано ли тебе ревновать? – фыркнул Рэй. – Иди лучше приведи себя в порядок, герой-любовник. На тебя смотреть страшно».

Кто бы говорил! Я попытался возражать, но Рэй припечатал меня взглядом и вызвонил слуг. Я всё-таки редко мог ему отказать, особенно когда он бывал в таком состоянии.

А заодно мне хотелось, чтобы он сам убедился, что сомневаться в моей богине… это просто кощунство!

(Из записок Элизы Северянки)

Когда Алэр рассказывал о младшем брате – что бывало крайне редко, он вообще редко говорил о себе, – я представляла худощавого подростка, обязательно с гитарой, поющего серенаду. Алэр особенно подчёркивал, что серенады у Рэйана удавались хорошо.

Рэйан оказался практически копией Алэра. На вид, на первый взгляд. Но так похож – хорошо, что я посмотрела на него сначала глазами волка, иначе вряд ли бы сдержалась. Это больно, когда мёртвые смотрят на тебя глазами живых.

Я не могла находиться рядом с ним. Я даже смотреть на него не могла – потому и сбежала. Ланс с его влюблённым взглядом мгновенно отошёл на второй план. Если бы не ночь с ним, которую мне хотелось повторить, я уехала бы тем же утром и никогда не вернулась.

Я надеялась, что Рэйана не будет, когда моя «прогулка» закончится. В конце концов, я так долго сражалась с этой проклятой лошадью, думавшей только о том, чтобы сбросить меня, что просто заслужила какую-нибудь маленькую порцию удачи.

Волк, подвывая, жалобно смотрел мне в глаза, чувствуя моё смятение, и бежал рядом. Спустя какое-то время, выдохшись, я поняла, что конная прогулка меня не спасёт, и повторить ночное развлечение с Лансом захотелось нестерпимо. Просто чтобы почувствовать ту же лёгкость и прилив сил. Как бы не так. Вместо глупого влюблённого Ланса меня ждал этот Рэйан. И теперь я чуть не шарахнулась от него, увидев.

Он хотел узнать, кто я такая и зачем мне его друг. Я отправила волка наверх, в спальню, и позволила увести себя в гостиную. Я делала вид, что не понимаю, что именно он, забывшись, выстукивает пальцами.

Богиня, Великая Мать, он онемел из-за меня! Хорошо, что Алэр этого не знал. Впрочем, жалким Рэйан не выглядел, в отличие от Ланса он от влюблённости разум не терял. Я потратила все силы, чтобы убедить его, что просто путешественница, мои родственники некогда бежали на Юг, а теперь я просто захотела «вернуться к истокам».

Рэйан расслабился к концу разговора – моя магия подействовала. И когда в зал ворвался Ланс, рассыпался в комплиментах, напомнив своему другу про какой-то приём, где ему хорошо бы появиться. И добавил-приписал, что я осчастливлю любой приём своей красотой.

Я знала, что спустя время его подозрения вернутся. Меня не это беспокоило – мне просто никогда, ни за что не хотелось бы причинить брату Алэра вред. И в то же время я мечтала оказаться подальше отсюда, забыться. Когда Рэйан Боттер уехал, я забылась с Лансом.

Но Великая Матерь, как же это было грустно!

Ланс чувствовал моё настроение и ходил побитым щенком, и волк поскуливал, и тени-слуги переглядывались – в доме тем вечером царило почти такое же уныние, как в моём сердце. Ещё и собаки выли.

Обстановку неожиданно разрядил ворвавшийся во время ужина хозяин замка – герцог Джереми, опекун Ланса. Всё это я прочитала в его и Ланса мыслях. Кажется, намечалась стычка вроде той, что я видела утром. Всё-таки мальтийские мужчины невероятно занятны – куда до них утончённым южанам! Они так запросто выражают свои эмоции, даже ледяной Рэйан. Они всегда так легко повышают голос и готовы пустить в ход кулаки. И так забавно боятся показать всё это женщинам – по крайней мере, лучшие из них. В Алэре я раньше такого не замечала – он даже на слуг голос не повышал. Валентин при мне – тоже. А тут…

Сначала лорд-герцог увидел волка и, спокойно потрепав его по загривку – я позволила, – заявил, что теперь понятно, почему собаки орут – чуют зверя. Я не выдержала – рассмеялась. Ну правда! Меня, меня они чуют. Меня боятся. И волк не зверь.

Когда же сэр Джереми увидел меня, его манеры и вовсе переменились. Он рассыпался в комплиментах – сначала грубоватых, потом всё изысканней, словно аристократический лоск, чуть смытый годами службы… погодите-ка… ага, в армии, на северной границе, теперь возвращался.

Он тоже понятия не имел, кто я. Но в его глазах и мыслях я прочла такое же искреннее восхищение – почти как в Лансе. Эти двое оказались здорово похожи, их одинаково изумляли мои, ха-ха, чистота и наивность.

Бедные, глупые рыцари…

Сэра Джереми мне даже практически не пришлось очаровывать. Он сам заявил, что я могу остаться в Заводи сколько угодно и чувствовать себя как дома.

Ланс расцвёл, всю ночь был изумительно нежен и, забывшись, шептал: «Моя богиня». Я лежала потом, глядя на рассыпавшиеся по его лицу волосы – мои и его. И чувствовала лёгкие угрызения совести: во что я превращаюсь, как могу так легко пользоваться их добротой?

Но голос Зака отвечал мне из воспоминаний, что мы не люди, что мы никогда не дадим собой управлять, что для этого существуют рабы. А мы свободны. Я наконец начинала понимать, что он имел в виду.

Нормально то, что удобно мне.

Следующим же вечером Ланс, а вместе с ним и сэр Джереми вывезли меня на приём. Мне кажется, правильнее было бы говорить: бал. Но в Мальтии их тогда называли приёмами. Оба – что воспитанник, что опекун – в один голос уверяли, что моя красота будет сиять подобно свечи в тёмную ночь, что прятать такую прекрасную розу – преступление… Я снова удивилась их сходству – не внешнему, нет, характеров. И согласилась. Почему бы и нет, я же ещё не бывала на мальтийских балах. Мне было любопытно.

Волка пришлось оставить дома. Он понуро сидел на кровати, пугая служанок, и глядел, как меня одевают. Откуда в доме, где больше двух десятилетий жили только мужчины-лорды, женские платья, я не знала. Но мне понравилось жёлто-лимонное со светло-зелёной отделкой, богатой золотой вышивкой и изумрудным гарнитуром.

Всю дорогу Ланс шептал мне, как я красива. Честно говоря, это уже начинало надоедать. Но я решила подумать о том, как я осажу его после.

А пока я собиралась веселиться и даже решила было, что придётся заколдовывать Ланса – он точно собирался таскаться за мной, как привязанный, весь вечер.

Но всё получилось проще. Его и лорда Джереми почти сразу окружили мужчины – графы, герцоги… знать. А меня слуги проводили на женскую половину, с которой я сбежала, отведя глаза только-только уставившимся на меня кумушкам-леди.

Очевидно, моя красота должна была блистать на танцах, которые начались после банкета – его я пропустила, исследуя местный сад. Можно бы и танцы пропустить – стоило оказаться в бальной зале, как мне тут же сделалось дурно.

Я их всех помнила. Великая Мать, я бывала почти у каждого в доме – молодых лордов, вычурных леди. Я убивала их близких, я дарила им кошмары, я калечила их – каждого третьего в этом зале. Это было ужасно – смотреть на них сейчас, улыбающихся, флиртующих, что-то обсуждающих. Меня даже не ложь пугала, а то, какими они могут быть, если я, не дай боги, откроюсь.

Как ни странно, но людской страх лишает чародея сил. Я тогда к нему ещё не привыкла.

Ланс искал меня, но я закрылась и от его взгляда. Стоя у стены, я пыталась прийти в себя и сбежать – бежать-бежать-бежать отсюда навсегда!

Но заиграли трубы, объявив появление короля и королевы, и танцующие замерли, а потом поклонились-присели в реверансах.

Я смотрела, как в раздавшемся «коридоре» под руку с незнакомой мне дамой идёт Валентин. Его появление оказалось последней каплей. Проклятие или нет – он, бездна, улыбался. Я сходила с ума, а он улыбался. Ему кланялись, его славили, а он им улыбался! Мерзавцы, ничтожество, лицемеры!

Когда он, поравнявшись со мной, вдруг обернулся, я не смогла справиться с магией. Он увидел меня, и – вот странно – страх и недоверие в его глазах придали мне сил. Когда он оступился, споткнулся, когда его дама с придыханием поинтересовалась: «Супруг мой, вам плохо?» – а я отвела ему взгляд, он мог только потерянно оглядывать залу, ища меня, хотя я стояла всего в двух шагах от него.

Тогда боль, испуг и отчаянное чувство несправедливости превратились во мне в холодную злобу. Я видела знак проклятия на его запястье – он горел, он светился алым от моей ярости. И я решила, что останусь и во что бы то ни стало увижу его смерть. Он заплатит. Он умрёт у моих ног, как я и хотела. Я добьюсь, я увижу и буду смеяться ему в лицо.

Будь он проклят, навеки мною проклят!

И когда мгновение спустя я заметила спешащего к нему Ланса и увидела, как Валентин с ним разговаривает, почувствовала, что он ему доверяет, я поняла, кто мне поможет. Не составило труда поймать это – «фаворит короля» в мыслях, в тихих разговорах приглашённых. Фаворит – это отлично. Это прекрасно, что Ланс влюблён в меня. Богиня, как же он мне удобен!

Когда позже мы ехали домой и Ланс так по-детски сокрушался, что ему не удалось потанцевать со мной, я, в свою очередь, посетовала, что никогда не видела королевский дворец – а он, говорят, так красив. И Ланс, и сэр Джереми в один голос заявили, что моё желание легко исполнить, ведь скоро сам король даёт приём. Мне, правда, пришлось пообещать Лансу танец. Но это была слишком маленькая плата, чтобы быть привезённой к Валентину его, ха, «фаворитом».

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Мне становилось страшно всякий раз, когда она исчезала и я не мог её найти. Я боялся, что она уйдёт – улетит на свои Небеса, например, навсегда. И будет светить звездой, наблюдая за мной, прекрасная и недоступная богиня с очаровательно-грустной улыбкой.

Когда я её не видел, у меня ныло сердце, когда она была рядом – пропадал голос или же я начинал пороть такую чушь, что странно, почему она меня ещё слушала.

Я никогда никому – даже в первый раз – не отдавал ведущую роль в постели. Женщины, а особенно леди, были лишь способом приятно провести время – до неё. Я никогда никому ни в чём не клялся, я никогда не давал слов, и я не понимал, почему женщины бросаются в слёзы, узнав о моей «неверности». Сейчас, узнай я вдруг, что она… с кем-нибудь – я бы, не задумываясь, убил этого «кого-нибудь», а потом, наверное, долго валялся у неё в ногах, вымаливая прощение.

А она ведь тоже мне ничего не обещала. Она даже о себе почти ничего не рассказывала. Всё, что я о ней знал, мне написал Рэй в нервном письме, полном недомолвок и просьб «одуматься» и «взять себя в руки». Рэй не понимал, считал я. Он просто ещё не любил так – всецело, всепоглощающе, отдавая всего себя.

Все её странности я считал очаровательными и правильными. В конце концов, она же богиня – она должна вести себя, как принято на Небесах, а не у нас на Земле. Наверное, мы представляли забавную парочку – я тогда точно походил на сумасшедшего. Она стала моей навязчивой идеей, моей целью, моей жизнью. До неё это место делили Рэй, король и высокая идея о справедливости. Теперь была только она.

Матерь, каким влюблённым дураком я был! Если бы я огляделся, если бы послушал Рэя, всё было бы совершенно иначе…

Элиза понравилась даже сэру Джереми, а он женщин всегда считал средством как следует расслабиться. Но не её. До богини он, конечно, не додумался, однако позволял Элизе всё – даже приводить волка в его любимую библиотеку. И словно помолодел за те дни, пока она жила с нами. Я даже ревновал её к нему – дура-а-ак!

Хотя именно лорд Джереми предложил мне жениться на Элизе. Взять в жёны богиню – какое должно быть самомнение! Но ни о чём другом я с тех пор не мог и думать. «Послушай, Ланс, – сказал сэр Джереми как-то за бутылкой портвейна. – Она странная, но добрая. И честная. Ты заметил? Честность – великое качество в наши дни. Она очень умно недоговаривает, но она так очаровательна, что плевать, кто она и какое у неё состояние. И ты её любишь, это и слепому видно. Я бы хотел благословить ваш брак – не медли с ним».

Он не знал, что Элиза ночует в моей спальне и считал её невинной. Я лишь изумлялся, как с таким взглядом, с такой улыбкой, как у неё, можно быть такой горячей, страстной и ненасытной. Но я любил и это. Особенно это.

Меня вызвали в столицу сразу после приёма, когда она сбежала от меня и я почти решил, что потерял её. Теперь уехать, оставить её было сродни самой жестокой пытке. Но король выглядел неважно – мои гвардейцы рассказывали, что по ночам он взялся бродить по дворцу, разговаривая сам с собой, как сумасшедший. Нет, помешавшимся Валентин не выглядел. Но был странно взволнован. Я решил свернуть себя в узел, но остаться с ним хотя бы на седмицу. Королевский приём мы перенесли – я уговорил Её Величество подписать указ, а Его Величество – отдохнуть.

Отдых пошёл ему, да и мне на пользу. Уже давно король взял за привычку рассказывать мне о своих проектах реформ. В конце концов, взгляды на внутреннюю политику у нас были одинаковыми. Нынче же он задумал ввести Королевский Кабинет со мной во главе, чтобы воплощать его начинания в жизнь. Я не видел себя политиком – что там, мне нечего было даже сказать на Совете Лучших Родо`в, какую бы власть мой голос не сулил. Но король мог проводить некоторые проекты и без Совета, что Лучших, конечно, очень раздражало. Ту седмицу он занимался тем, что заставлял меня мотаться по столице, а потом подробно описывать в отчётах, где, сколько и как используют детский труд – в каких цехах, в каких ремёслах, каковы условия, сколько детям платят.

Было тяжело смотреть на таких, как я когда-то, заморышей, понимать, что при подобных условиях их жизнь будет не только очень короткой, но и в прямом смысле мучительной. Лордов это не интересовало, их интересовала только прибыль, а сироты почти ничего не стоили, и их было много. Король хотел это прекратить, и я был благодарен ему за это.

Но после таких поездок я приезжал к Рэю, валился с коня и напивался до бесчувствия.

В один из таких вечеров меня нашла Элиза.

(Из записок Элизы Северянки)

Ворон Заккерия разбудил меня посреди ночи – он отчаянно бился в окно. Я только-только заснула, мне безумно не хотелось снова метаться по пустой кровати, вспоминая объятия Ланса. Я не ожидала, что мне будет так его не хватать – его нежных прикосновений, его голоса. Но Зак настойчиво продолжал терзать клювом раму – пришлось вставать, ёжась, и идти открывать.

«Ты любишь его? – заговорил в моей голове голос Зака, когда я посмотрела в человеческие – тоже Зака – глаза птицы. – Этого мальчишку, о котором ты думаешь. Ты любишь его?»

Голос звучал странно, но я решила, что это из-за дальности расстояния. Я же не знала, что Зак… да я и Зака тогда ещё как следует не знала.

«Нет».

Ворон уставился на меня. Покосился на постель.

«Я рад, что ты, наконец, решилась. Тебе стало легче?»

Я пожала плечами, тоже кинув взгляд на пустую постель – смятое покрывало, разбросанные подушки.

«Возвращайся, Лизетта. Возвращайся ко мне».

Так скоро? Ну уж нет, я ещё не наигралась!

«Ты всё-таки к нему неравнодушна», – с горечью вздохнул Зак, и я удивилась:

«Тебе-то какое дело? Ты же сам мне это советовал». Глупо. Зак хотел, чтобы у меня был любовник, но тот, которого он мог бы контролировать. Поэтому рабы. Поэтому овидстанские принцы. Я не понимала тогда, насколько Ланс в опасности из-за меня: Зак не хотел делить свою милую Лизетту ни с кем другим.

«Возвращайся».

«Нет».

«Я буду ждать тебя, Элиз».

Утром, поработав со щитами, я отправилась за Лансом в столицу – меня мучило странное предчувствие. Позже я научусь доверять такого рода вещам. Тогда мне просто повезло – я успела. А вот Зак опоздал. Он не стал бы трогать Ланса при мне – и ему пришлось только наблюдать. И ждать, когда я наиграюсь.

Тогда я об этом не думала, я думала лишь о том, что хочу своего любовника, свою игрушку обратно.

Его нашёл волк – у моста через пересохшую вонючую реку, верхом, смотрящего на вереницу странных детей, идущих к чёрным воротам в конце улицы.

– Кто это?

Ланс вздрогнул, когда я потянулась, тронула его пальцы. В его взгляде мелькнули изумление и дикая, безудержная радость, отогнавшая от меня кошмар пустых постелей и унылого безделья в его отсутствие.

Он подхватил меня, усадил в седло рядом с собой – и, как обычно, неподалёку завывали собаки, а волк сидел рядом и спокойно смотрел на нас.

– Кто это? – глядя на не поднимающих глаза детей, повторила я. Странные, в одежде явно не с их плеча, чумазые, усталые – от их усталости у меня кружилась голова.

– Сироты, – отозвался Ланс. И тихо добавил: – Я был таким когда-то. С тех пор ничего не изменилось.

Мне была непонятна грусть в его голосе – я когда-то была глупой девочкой, верящей в сказки. Но меня совсем не тянуло теперь сочувствовать таким же дурёхам.

Я провела пальцем по его колючей щеке.

– Ты изменился.

Он усмехнулся.

– Я хочу, чтобы это прекратилось. Ты знаешь, что их сейчас накормят миской каши на воде – да и той на всех не хватит. И спать они будут часа четыре. И потом снова работать до заката. Они умирают, Элиз, такого даже взрослый не выдержит.

Я коснулась его щеки губами, и вместе с поцелуем в меня хлынули его эмоции. Моё сердце зашлось от его отчаяния.

– Скажи, Элиза, как Небеса позволяют этому, – он кивнул на споткнувшегося у самых ворот малыша лет семи, – быть?

Я отвернулась – картина была слишком унылой – и спряталась у Ланса на груди.

– На юге такого нет.

Ланс грустно улыбнулся. И уверенно произнёс:

– У нас тоже не будет. Король Валентин издаст закон, и всего этого не будет.

Я подняла глаза.

– А что будет?

Он снова улыбнулся, на этот раз теплее.

– Будут нормальные дома для них. Детский труд будет под запретом. Им будут платить, в конце концов. Валентин вытрясет деньги из Лучших, я знаю, он сможет. Я отдам своё состояние – всё, до монетки. И это изменится. И будет, будет как у вас на юге.

Он что-то ещё говорил, но я не слушала. Я потянулась к его памяти, вдруг почувствовав, что ничего о нём не знаю. Его память, его личность не интересовали меня в постели. И сейчас передо мной был незнакомец – любопытный и интересный. А я никогда не могла совладать с собственным любопытством.

Мы куда-то скакали, Ланс уже замолчал, а я всё смотрела его воспоминания. И мне было плохо – я-то думала, что со мной ужасно обошлись.

Неужели Валентин действительно хочет это изменить?

Я потянулась, и в круговороте мыслей, бьющих колоколами, стучащих копытами и колёсами карет города, поймала нужное – хочет. Хотел, и не только это – ещё когда посылал меня убивать. Да, он укреплял свою власть, он считал меня чудовищем и оружием. И этот же человек мечтал о мире и благоденствии своей земли. И закон, о котором Ланс говорил, завернули ещё лет десять назад, когда я была слишком маленькой, чтобы послать меня убить того, кто был за это в ответе.

Валентин не разбирался в средствах, но – какая ирония! – имел высокие цели.

Это не заставило меня ненавидеть его меньше. Но я понимала, почему Ланс стал его «фаворитом». Он воплощал то, что Валентин хотел видеть в своем народе. И он помогал ему давить на аристократов – потому что Валентин был один, а лордов много, и почти все они были против него: его законы и его справедливость неизбежно заставили бы их расставаться с крупными суммами денег. И во имя кого – бедноты, которую они за людей не считали?

Ланс привёз меня в дом Боттеров – последнее место, где я хотела бы оказаться. Однако я рада была находиться вместе с любовником, зная, что ночью мне станет легче. И даже откровенно враждебные взгляды Рэйана я не замечала. Наверное, с Лансом мне было бы уютно и в бездне.

А уже глубокой ночью Ланс сделал мне предложение.

Он обнимал мои ноги, он целовал мои колени и буквально умолял выйти за него замуж. И снова называл богиней.

А я рыдала у него на плече: он любил меня, он готов был ради меня на всё, а я продолжала считать его игрушкой и пользовалась им лишь ради собственного удовольствия. В свете предложения руки и сердца эта истина стала очевидной, и я ужаснулась сама себе. А потом, выплакавшись, поняла, что не хочу отказываться. Я действительно была не против провести жизнь рядом с ним – даже далёкий Зак, единственный человек, способный меня понять, казался теперь пресным и скучным. Он никогда бы не полюбил меня так. Мы, чародеи, можем только пользоваться друг другом. А вот для Ланса я была богиней.

Той ночью он надел мне на палец кольцо, символизирующее помолвку, – кольцо де Креси, которое я храню до сих пор, хотя всё давно кончено.

И потом я снова не могла сдержать слёзы, потому что поняла… Поняла, что Ланс никогда мне не лгал (я наконец нашла такого человека. Аджахад, а ты говорил, это невозможно), и он готов для меня на всё. Меньшее, что я могла сделать для него, это забыть о ненависти. Ведь Валентин был его кумиром. И у них обоих были высокие цели. Где там место для обиженной чародейки?

Я была ещё такой наивной девочкой…

Но проклятие оставалось, и мне требовались время и место, чтобы подумать, как его снять. Да, я была готова его снять. Той ночью я была раздавлена осознанием собственной чудовищности. Я бы пошла и не на такие жертвы.

Пустая уютная комната – гостиная – нашлась неподалёку. Около галереи. Её нашёл волк. Пока мы с Лансом резвились, он излазил весь дом, перепугав пару слуг. И сейчас вызвался меня проводить.

Ночь была лунная, яркая. Конец лета, уже не душно – свежо, ветерок осенний, пряный дул в окно. Я не стала зажигать свечи – лунного света хватало. Он красиво переливался на корешках книг и полированной столешнице. В такой обстановке мне всегда думалось лучше.

«В этой комнате ты убила нашего отца», – чужая мысль набатом ударила в голове, и волк зарычал, вздыбив шерсть на загривке.

Я успокоила его взглядом. И медленно повернулась.

В руке нынешнего герцога Боттера мягко мерцал освящённый целителем из храма Матери медальон – слишком старый и слишком слабенький, чтобы защитить от меня, а не то что причинить мне вред. Но Рэйан об этом не знал. Я видела в его глазах ужас, ненависть и твёрдую решимость отправить меня в бездну.

Почти то же я чувствовала к Валентину и потому могла понять.

– Правда? Я не помню.

Глаза Рэйана расширились, когда он понял, что я читаю его мысли. А мне снова стало дурно от его сходства с Алэром.

И в сознание ткнулось ненужное воспоминание – Алэр тоже смотрел на меня так, когда мы познакомились. И он тоже хотел меня убить.

«Мерзавка, – с ненавистью отчётливо подумал Рэйан, увидев на моей руке кольцо де Креси. – Ты свела с ума моего друга. Как ты…»

– Это хуже, чем лгать ему? – тихо поинтересовалась я, не двигаясь с места и не отводя взгляда. – Это лучше, чем потом убить его сюзерена, а ты знаешь, как он любит короля, и лгать, что так было нужно, что ты здесь ни при чём? Это лучше, Рэйан?

Он вздрогнул, сжал медальон.

«Будь ты проклята».

Я тихо рассмеялась.

– Ты не чародей, Рэйан. Твои проклятия не имеют силы, – и, подцепив пальцем медальон, добавила: – Оставь эту игрушку, она тебе не поможет.

Я почувствовала его страх – как липкая волна, как паутина.

«Ты лжёшь. Такие, как ты, не должны жить, – он уставился мне в глаза, до крови кусая губу. – Что ты сделала с моим братом?»

Я схватилась за спинку кресла.

– Он умер у меня на руках. И только из-за него я не причиню тебе вреда, Рэйан Боттер. Я была убийцей, а ты станешь предателем. Причём по своей воле. Подумай об этом.

Он с силой сжал талисман, но тот мог лишь светиться. Хотя, сожми я его в руке, он обжёг бы мне пальцы.

Я ещё поймала ужас – сокрушительный, хуже, чем липкая паутина страха, до того, как заставила забыть брата Алэра о своих подозрениях.

И остаток ночи прошёл спокойно, если, конечно, не считать того, что думать после этого я уже не могла. У Боттеров имелся небольшой домашний храм – я спряталась там. Хвала Матери, туда я десять лет назад не забрела. А так мои кровавые следы, очевидные сейчас, когда Рэйан так любезно о них напомнил, нашлись чуть не по всему дому. И стены некоторых комнат сочились кровью.

Ланс очень переживал, когда утром нашёл меня в таком состоянии. Он думал, что я страдаю из-за него. Глупыш. Я еле убедила его поехать во дворец к его обожаемому королю, которому он был нужен.

За завтраком мы были одни (у Рэйана предсказуемо болела голова) и обсуждали дату свадьбы и церемонию. Я была настолько смущена, что не замечала чёрного ворона с человеческим взглядом, заглядывающего в окно.

А как только наступил вечер, я решилась пробраться во дворец и попробовать снять проклятие. И забыть, забыть всё. Забыть, кто я. Забыть про кровь на стенах и кровь на полу. Боги со всем этим, пусть я умру молодой. Я же чувствовала, что, когда я принесу клятву меча, это повторится. Почему кто-то – даже король Заккерия Овидий – должен отличаться от Валентина? Валентин – из того, что я о нём узнала от Ланса (а Лансу я верила) – был ещё неплохим королём.

Тогда я была даже готова умереть, только чтобы не стать снова чудовищем.

К тому же у Валентина был сын – маленький трёхлетний наследный принц Валерий. Я посмотрела на себя тем утром в зеркало и спросила, смогу ли я оставить этого ребёнка одного, без защиты, зная, что сделают с ним после смерти Валентина сторонники того же Рэйана? Не смогу.

И я отправилась во дворец, чувствуя, что в кои-то веки делаю самую правильную вещь в своей жизни.

Валентин был в домашнем храме – молился. Не могла я представить его набожным, однако глазам приходилось верить. Его хорошо охраняли, но я без труда прошла мимо стражников. А в храме, у скульптурного портрета всей Девятки Валентин был, конечно, один.

Когда я шептала нужные слова, всей душой желая поменять то, что сделала три года назад, лукавый бог Трикс смотрел на меня и ехидно ухмылялся. Он создал наши заклинания нерушимыми. И не мне, его творению, менять это.

Валентин удивлённо оглянулся, когда я без сил прислонилась к деревянным панелям, несущим знак чистоты и справедливости – Матери и Отца.

Его глаза расширились, когда он узнал меня.

– Элиза?

Я смотрела на его запястье и обнимала себя руками, пытаясь не дрожать.

Я не смогу. Он умрёт из-за меня. Как я посмотрю потом Лансу в глаза?

Как я могу смотреть ему в глаза сейчас? После того, как пользовалась им? Я чудовище – Валентин был прав. И на этот раз я, я сама себя такой сделала.

– Элиза, ты всё-таки вернулась. Девочка моя, – улыбнулся Валентин, поднимаясь. – Я знал, что ты вернёшься ко мне. Ты принесёшь мне клятву?

Я заглянула ему в глаза и увидела, что будет, если я соглашусь. Он примется разить мной, как мечом, во благо справедливости. Мою свободу, моё счастье, мою надежду – всё это он принесёт в жертву своим идеям. Меня будут ненавидеть и бояться, и в конце концов я умру, задохнувшись от этой ненависти. Неужели я этого хочу?

Валентин бросил взгляд на мои дрожащие руки и довольно кивнул:

– Отлично. Так даже лучше. Ты станешь супругой моего лучшего рыцаря. Поздравляю!

«И ты знаешь, что я сделаю с ним, если ты найдёшь в клятве лазейки, если ты будешь сопротивляться, – прочла я в его глазах. – Ты намного ценнее для меня, чем даже его преданность. Но ведь ты не способна его предать? И так я получу преданных воина и чародейку. Спасибо, Элиза. Это лучший подарок, который ты могла мне преподнести».

– Будь ты проклят, – шепнула я, не слыша, как вибрируют стены и дрожит воздух. – Будь ты проклят со своими идеалами и своей справедливостью! Будь. Ты. Проклят!

Его отбросило к моим ногам, и долгие мучительные минуты, пока дверь вздрагивала под ударами топоров и мечей, я смотрела, как он бьётся, как из его глаз льются кровавые слёзы. И всё это время он пытался шептать моё имя.

Я наклонилась к нему, пачкаясь в крови, схватила за влажные волосы, заставляя смотреть на меня.

– Тебе нравится? Ты заставлял меня делать это с твоими подданными. Во славу справедливости. Тебе – нравится?!

Он силился сначала подняться, потом отползти, но его бросало и бросало к моим ногам. А я смотрела, чувствуя ужасную пустоту. И не пошевелила пальцем, чтобы остановить сердце, как сделала это с Алэром, подарив лёгкую смерть.

Он умер так, как заставлял меня убивать. Это же справедливо?

Дверь не выдержала, когда он испустил последний вздох, и я наклонилась над ним – запомнить вот таким, а не принцем из проклятой розовой сказки наивной Лизетты.

Стражи я не боялась – что они могли мне сделать? Я собиралась разметать их по молельне и забрать потом их память обо мне. А после… не знаю – принести клятву сыну Валентина? Он, в конце концов, был ещё слишком мал, и я смогла бы его контролировать – как Валентин меня раньше.

В любом случае я ничего не успела – только обернуться. И встретилась взглядом с Лансом.

Меч в его руке дрожал. Думаю, Ланс не заметил даже, как его гвардейцы улеглись без сознания рядом, он смотрел только на меня и качал головой:

– Нет… Этого не может быть… Это не ты… Элиза?

А я поняла, что потеряла нечто важное, нечто драгоценное – раз и навсегда. Поняла и не поверила.

– Ланс, послушай…

– Ты… чародейка? Южная чародейка? – его лицо исказилось. – И ты с самого начала… с самого начала просто использовала меня. Да?

Я чувствовала безумную надежду в его словах. Он умолял меня всем существом: «Скажи, что это неправда. Скажи, что всё не так!»

Я открыла рот и не смогла ему солгать. Я ненавидела ложь всей душой. Даже в этот момент.

– Да.

Он опустил голову, крепко зажмурившись. И мгновение спустя снова посмотрел на меня, огрев жгучей ненавистью, точно кнутом. И слово в слово повторил слова своего друга:

– Будь ты проклята.

Я не могла причинить ему вред. Даже когда он бросился на меня с мечом, даже пылая от его ненависти, – я не могла.

Я открыла портал прямо в храме и исчезла, не заботясь, куда ухожу, как раз когда его клинок пронёсся в каких-то миллиметрах от моей шеи.

С тех пор я всегда был её пленником. Она смотрела на меня глазами волколака, преследовавшего меня. Её синие глаза я видел и во сне, и во взгляде любой женщины. От любви к ней не было спасения даже в ненависти, даже в яростном желании не видеть, не знать её никогда.

Я хотел её убить. Всей душой, всем сердцем – это удивительно, как быстро любовь может превратиться в слепую ненависть, а ведь я даже не понял тогда, как именно она меня использовала. Ведь всё это время… Богиня, ха, обернувшаяся демоном. Как она могла – с её грустным взглядом, с её нежной улыбкой – лгать, убивать, как?!

Наверное, демоны и должны быть такими. Храмовники учат, что их внешность обманчива: красива и притягательна, чтобы забрать нас в бездну. Они совершенно правы. Я помню, как сейчас: Элиза стояла, прекрасная, как небесное создание, а на её руках, на её юбках ещё не засохла кровь моего короля. И она улыбалась – демоница, гидра, чародейка.

Как только она исчезла, в молельню влетел ворон с человеческим взглядом – наверное, её слуга. Я оглянуться не успел, как в глазах потемнело, а ворон, превратившись в человека-востокца, исчез так же, как и она.

Когда я очнулся, Рэй, одетый в парадный камзол, сидел у моей кровати. Как я оказался в его доме, почему именно там, меня не заботило. Я в одночасье лишился двух близких мне людей, и внутри теперь было пусто, как в легендарной ледяной пустоши бездны. Я даже не задался вопросом, по какому случаю на Рэе эта парадная одежда – при мне он ни разу так пышно не одевался.

Никаких вопросов у меня уже не было – только пустота. Отныне мне больше некому было служить, некого любить, незачем жить. Я молча, невидяще смотрел в потолок, пока Рэй всё повышал и повышал темп своего танца пальцами, пока не дошёл до крика – я слышал мерный, ритмичный перестук по столешнице.

Мне было всё равно. Даже когда он проверенным способом врезал мне, я продолжал апатично смотреть в одну точку на потолке.

Рэй прислал врача. Кажется, мне дали снотворного, потому что я заснул, и дни потянулись единой серой капелью дождя вперемежку с сумраком прохладных вечеров. Рэй появлялся, брал меня за руку, но я его не видел. Я ничего не видел, кроме синеглазой демоницы над телом моего короля.

Она улыбалась улыбкой Матери, и кровь стекала с её тонких изящных пальчиков.

(Из архива рода Боттеров)

– Ему придётся принести вам присягу, Ваше Величество.

Рэй тряхнул головой – непривычный титул резал слух. Недавно Рэй мечтал о нём, желал всем сердцем, но в этих мечтах короля он убивал лично. Действительность оказалась куда меньше похожа на баллады о рыцарях Магианы.

– И я бы на вашем месте держал его на наркотиках, – продолжал лорд Роберт, недавно обзаведшийся должностью канцлера. – Пока ведётся показательное следствие и пока старый лис Джереми не перестанет мутить армию…

Рэй повернулся к нему.

«Вы обещали мне полную поддержку военных».

Сэр Роберт поморщился.

– Чудесно, Ваше Величество, я могу преподнести вам армию на блюдечке, но вы потеряете аристократию. Я уже говорил вам, что половина генералов – выскочки из низов? Цвет рыцарства Мальтии больше предпочитает сиять на турнирах, а не вести солдат в бой. Мы сами можем собрать около трёх тысяч солдат – и то, если вооружим наших крестьян. Но кто тогда будет собирать урожай? Сейчас самое время, и наши поля сгниют, если их оставить, а зимой будет голод. Вы понимаете, во что это выльется? К тому же регулярная армия предана этим самым генералам из выскочек куда больше, чем нам, и, как вы понимаете, они все пойдут не за вами, а за этим юным кретином, – сэр Роберт кивнул в сторону комнаты Ланса, – и его знаменитым опекуном. Поэтому заставьте вашего друга принести вам присягу наркотиками или этой самой дружбой. Тогда и армия, и аристократия будут у вас в кармане.

Рэй мрачно смотрел на свои подрагивающие пальцы.

– Малодушие – порок для короля. А вы ведь хотите стать хорошим королём?

Рэй поднял на него глаза. Не будь род Боттеров в родстве по материнской линии с королевским, короновали бы того же куда более популярного сэра Роберта, и в армии принялись бы рвать друг другу глотку он и лорд Джереми, не считавший смену королевской фамилии необходимой, тем более на Боттеров. И началась бы гражданская война.

Призрак её маячил и сейчас, но фигура Боттера на троне нравилась многим – в плюс ему теперь была и дружба с «фаворитом» бывшего короля. Все знали, что сэр Джереми, за эти дни неожиданно возглавивший армейские круги, опередив в этом того же сэра Роберта, окажется в затруднительном положении, если его наследник присягнёт новому королю.

– Подумайте, Ваше Величество, – встретившись с Рэем взглядом, спокойно сказал сэр Роберт. – Благополучие вашей короны в ваших руках.

Рэй кивнул.

Когда пять лет назад он принимал титул и выгрызал себе уважение в Совете Лучших, доказывая, что он не хуже отца и готов возглавить оппозицию, несмотря на его немоту и молодость, он знал, что придётся идти по головам. И был согласен с этим. И шёл.

Не стоило сомневаться и сейчас.

Лорд Роберт так или иначе прав. Рэй не любил его, понимал, что старый интриган спит и видит себя у тени трона, а самого Рэя – послушной марионеткой. Но он был прав. Ланс заложник в доме Боттеров, и этим стоило воспользоваться.

В столице и так начали роптать, ожидая, что коронуют юного Валерия. Когда многочисленные джентри узнают, что Боттер отдал приказ убить юного принца, они, и так вечно недовольные, поднимут восстание. Армия тогда очень и очень пригодится юному королю.

Не стоило и думать разговаривать с Лансом в его нынешнем состоянии – он просто не слышал, отказывался смотреть, отказывался понимать. Он больше напоминал оживлённого чародеем покойника – если бы не дышал, Рэй так бы и подумал.

Значит, наркотик.

Личный врач рода Боттеров составил рецепт тем же вечером. И Рэй сам влил безвкусную субстанцию в бульон другу.

Ланс ничего не заметил.

(Из записок Элизы Северянки)

«Люди никогда не поймут нас, – шептал Зак, каким-то образом оказавшийся рядом со мной посреди южной, волнующейся ковылём степи, куда открылся портал. – Люди никогда не примут нас. Элиза, послушай меня. Только я всегда буду с тобой. Слышишь? Я клянусь тебе. Я клянусь… клянусь быть с тобой вечно, защищать, любить тебя. Элиза, послушай! Мы одинаковые, мы одни, но мы вместе. Кроме тебя, у меня никого нет и у тебя тоже».

Я рыдала у него на плече, а он покрывал моё лицо поцелуями и шептал утешения вперемешку с признаниями мне на ухо.

Ни о каких плотских утехах речь не шла – Зак никогда не желал сделать мне больно, а я была слишком расстроена, чтобы получить удовольствие. Он развлекал меня, показывая волшебные трюки, как маленькому ребёнку. Иллюзии из облаков и тумана, прекрасные картины из прошлого – в бескрайней степи под усыпанным звёздами небом это было очень к месту.

Зак отвёз меня в Овидстан. Он накупил рабов, чтобы те развлекали меня, он даже согласился всех их освободить после этого. Он сдувал с меня пылинки, он постоянно был рядом, пока его не вызвали в конце концов во дворец. Овидстан начинал новую войну с Мальтией – ту, которую потом назовут Войной двух чародеев. Я же осталась в его роскошном доме среди не прекращающегося праздника и пира в мою честь.

На пятую ночь меня посетило видение ребёнка с клеймом раба на лице, едущего в нашу столицу под усиленным конвоем мальтийцев. На мальтийцах был флер от заклинания Зака, а мальчик метался в жару, и в его уже определившейся судьбе даже я без труда бы прочитала близкую и не особенно лёгкую смерть.

Несмотря на возраст, несмотря на материнские глаза, он был копией отца – маленький принц Валерий.

Я проснулась в холодном поту и долго потом искала эту проклятую рабскую повозку с помощью волка.

Мы нашли её только на рассвете.

На гвардейцах действительно было заклятие Зака – они просто тупо пялились на меня, когда я остановила их лошадей и забралась в повозку. Никто даже не попытался меня остановить. Зак никогда не был силён в ментальной магии: эти куклы могли выполнять только один приказ – охранять маленького принца. А я на него и не нападала.

Валерий с ужасом смотрел на меня незнакомыми тёмно-карими глазами. Он был в каком-то рванье, маленький, дрожащий, жалкий ребёнок. С его тоненьких запястий свисали цепи – каким бесчувственным чурбаном надо быть, чтобы приковать трёхлетнего мальчика!

И его мучила жажда даже больше, чем ужас передо мной. Он рванулся к фляге, которую я отстёгивала от пояса, как зверёныш, – он действительно больше походил на маленького пугливого зверька. И за всю ту эскападу я не услышала от него ни слова – зато маленького волка он напоминал мне очень сильно.

Я пыталась промыть его воспалённую щёку, на которую эти мерзавцы влепили овидстанское рабское клеймо, но мальчишка так присосался к фляге, что оторвать её я могла, наверное, только с руками. И заскулил, когда я потащила его из повозки.

У него были сломаны, по крайней мере, три пальца и полно ушибов – ноги, например, опухли. Первое, что мне приходило в голову: плеть. Овидстанцы или мальтийцы – не знаю. Он хныкал, падал, когда я пыталась заставить его идти, пришлось нести на руках и одалживать у кого-то из мальтийцев коня.

Коню идея везти меня, конечно, не понравилась. И я успокаивала и его, и рванувшегося было сбежать – а ведь только что ходить не мог! – ребёнка. При этом я постоянно чувствовала Зака, как будто он дышал мне в спину. Это было пока лишь предчувствие, но то, что Зак скоро узнает, что я вырвала у его короля мальтийскую добычу, я не сомневалась.

Прятаться с мальчишкой на руках нечего было и думать. Биться с Заком у меня и в мыслях тогда не было. Бросить принца в таком состоянии я тоже не могла, да и негде мне было его прятать.

Оставался только один человек, который, я знала, точно не даст маленького Валерия в обиду. Я чувствовала, что он попытается меня убить, как только увидит, но он был единственной надеждой маленького принца.

Бросая порталы и путая, как могла, следы, я помчалась обратно в Мальтию, ища Ланса – где бы он ни был.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Я уже несколько дней плавал в странном мареве сладкого тумана и непонятных видений. В них неизменно появлялись синие глаза, так что, когда они в очередной раз посмотрели на меня из сумрака, пронзённого молнией и ливнем, я решил, что это просто очередной мираж.

Но раньше она просто смотрела, просто улыбалась, иногда наклонялась для поцелуя, а не тормошила, мешая высокий мальтийский и овидстанский, проклиная всю Девятку разом. Раньше её волосы не были в полном беспорядке, и с них не лило так, словно она принесла дождь с собой в комнату. И чёрные тени под её глазами не обозначались так явно.

Но я только вяло удивился, не в силах даже руку поднять, отгородиться от неё.

А потом туман вдруг пропал, и я увидел Элизу, странно мерцающую, уже ничем не напоминающую Мать, – бледную, синеглазую, растрёпанную чародейку. Кольцо де Креси, сверкнувшее в отблеске очередной молнии, окончательно убедило меня в её реальности.

Первым моим желанием было броситься за клинком, но я нигде не мог его найти, и я бросился на неё с голыми руками. Убить, растерзать, уничтожить мой личный кошмар – этого я тогда хотел больше всего.

Конечно, она не дала мне и с места сдвинуться.

– Ланс! Да послушай же меня!

Я не желал её слушать. Она могла связать меня своей магией сколько хотела, но я мог думать только о том, что безумно, ненормально хочу её смерти.

Элиза поняла это и бросилась зачем-то к двери. А мгновение спустя Его наследное Высочество принц Валерий – как он здесь оказался?! – растрёпанный и мокрый до нитки, вывернулся из её рук и кинулся ко мне.

Я снова мог двигаться, но принц не дал мне и шагу ступить, крепко обхватив мои колени и спрятав голову. Его плечи вздрагивали, а когда я, наклонившись, поднял его подбородок, заглянув в лицо, мои руки задрожали практически в такт – только от ярости.

– Что ты сделала с ним?!

– Это не я! – ломая руки, вскрикнула Элиза. – Это… – она ахнула, круто развернулась к окну, и с новым раскатом грома в комнату влетел ворон, тут же превратившийся в человека-востокца в богатой одежде южанина.

Он быстрым взглядом окинул комнату и шагнул к нам, принц стиснул мои колени. «Ланс, не отдавай меня ему! Не отдавай меня, Ланс!» – заикаясь, всхлипывал он.

А я снова оцепенел – но уже иначе. Теперь это напоминало тысячи ледяных игл, пронзивших моё тело, замораживая, пробираясь внутрь, к сердцу…

– Зак, не надо! – Элиза повисла на плечах чародея, и тот замер с протянутой к Валерию рукой. – Не надо, пожалуйста, оставь их! Давай уйдём! Зак, пожалуйста!

Овидстанский чародей – а кто ещё это мог быть? – закрыл на мгновение глаза. И, не поворачиваясь, выдохнул:

– Выйди.

– Зак!

– Элиза, выйди! – повысив голос, приказал чародей.

Я ожидал, что она повинуется. Элиза действительно отпустила его плечи, но только для того, чтобы встать между мной и чародеем и упереться кулачками ему в грудь.

– Ты не сделаешь этого! – она говорила на мальтийском, и чародей ответил тоже на мальтийском:

– Ты не понимаешь, что натворила. Мальчишка нужен моему королю. Отойди.

Какое-то время чародеи смотрели друг на друга. Потом Элиза, потянувшись, прижалась к его губам, а востокец обнял её, прижимая к себе крепко, так, как я сам недавно её обнимал. И я вынужден был смотреть на них, всё ещё не в силах пошевелиться.

– Если ты сделаешь это, я больше никогда не заговорю с тобой, я никогда не прикоснусь к тебе, я никогда не буду с тобой, – сказала Элиза, отстранившись, уже совсем другим, спокойным и твёрдым, тоном.

Востокец бросил на нас короткий взгляд. Валерий снова до боли стиснул мои колени. Потом чародей повернулся к Элизе, провёл рукой по её щеке, и даже слепой увидел бы в его взгляде, брошенном на чародейку, желание и страсть – меня от них замутило. Впоследствии я много раз утешал себя, что эти чародеи – два сапога пара, но если бы не долг, я бы нашёл способ поквитаться с этим восточным мерзавцем. Я ненавидел Элизу, но видеть, как кто-то смотрит на неё так… Если бы только он не был чародеем! Впрочем, и это бы меня не остановило, но всё обернулось иначе.

– Идём, – сжав её руку, произнёс чародей.

Элиза кивнула. Но когда он исчез первым – не вылетел в окно вороном, а просто исчез, как чародейка тогда в молельне, Элиза поймала мой взгляд. И выдохнула:

– Прости меня.

Язык плохо слушался, но я смог выговорить первое, что пришло на ум:

– Отдай кольцо.

Чародейка вздрогнула. Прижала руку к груди.

– Нет.

Валерия била крупная дрожь, ещё немного, и я завалился бы на кровать вместе с ним.

– Расколдуй меня!

Элиза глубоко вздохнула.

– Я просто… я не хотела, чтобы это было так. Я думала…

– Да будь ты проклята!

Чародейка отшатнулась. Прищурившись, глянула на меня и тряхнула длинными влажными волосами.

– Смотри, чтобы я не прокляла тебя, человек.

И исчезла – так же, как и её наперсник.

Я сразу же оказался свободен. Валерий вцепился в меня как клещ и всё шептал, чтобы я защитил его, не отдавал и не бросал, я насилу его успокоил.

Любой лорд в такой ситуации обязательно бы позвал прислугу. Мне, привыкшему полагаться на себя, а не на слуг, такое и в голову не пришло – это меня и спасло. Когда мне удалось выдавить из принца, что с ним произошло, я узнал отнюдь не о том, как злые чародеи издевались над надеждой мальтийской короны. Чародеи, выходило, его как раз спасли. От Рэйана.

После Элизы, после смерти Валентина это было лишь логичным завершением моих бед. Беда, в конце концов, одна не приходит. Так что я в общем-то не сильно и удивился. Да и раздумывать над этим было некогда.

Дом Рэя я знал как свой, потому пробраться незамеченным к калитке с замотанным в плащ Валерием на плече у меня получилось. А там… я знал столичные улицы и лазейки куда лучше аристократов. Лорды устроили патрули по всей столице, но в трущобы они и раньше нос не совали. Куда им! По подворотням, петляя, я и выбрался за город.

Если что-то я понимал, так это то, что сэр Джереми будет на моей стороне – значит, Пчелиная Заводь была пока самым безопасным местом и для меня, и для принца.

Пробраться туда незамеченным, миновав по дороге патрули почему-то пограничников, чьё место вообще-то было на границах, я смог. Зря, что ли, я столько раз сбегал в детстве!

И как десять лет назад, лорд Джереми встретил меня у приметного оврага неподалёку от Заводи.

– Явился, – выдохнул он и окинул меня тяжёлым взглядом.

Я выпутал из плаща заснувшего принца, и глаза опекуна расширились от удивления.

– Да ты полон сюрпризов, мальчик! Оправдайся ещё, что не зря у Боттера сидел, – хмыкнул он, забирая сонно завозившегося Валерия. – Идём скорее, Его Величеству нужен врач.

И всю дорогу – вплоть до усадьбы – я чувствовал на себе взгляд синих глаз. Не Элизы – её волколака. Но я слишком устал, чтобы отгонять его или выслеживать, устал даже думать и мог только брести вслед за лордом Джереми.

А мой опекун ничего не заметил.

Чародеи не умеют любить. Мы собственники, и дарить кому-то всего себя, отдаваться со страстью, с самопожертвованием – никогда. Мы все такие, весь наш род. Мать до последнего не сделала ничего, чтобы помешать Валентину увести меня, – а она не могла не знать, что из этого выйдет. Но она не захотела зависеть от магии и предпочла смерть. О моей судьбе, интересно, она в тот момент думала?

Зак с самого начала воспитывал меня как свою спутницу, любовницу. А сам любил ли? Нет. Он просто до безумия устал от одиночества. А я была всего лишь единственным в мире чародеем, кроме него, и потому единственной, кто мог его понять. Мы, как два изгоя, одинаковые. Да, он заботился обо мне, он осыпал меня подарками – они ничего для него не стоили. Но если что-то или кто-то вставал между нами – он уничтожал это, избавлялся как от помехи. Он носил меня на руках – как драгоценность, как ребёнок таскает за собой бездушную, но любимую куклу. И вряд ли ребёнку понравится, если кукла действительно оживёт.

Справедливости ради я относилась к Заку так же. Меня совершенно не интересовало его мнение, меня не заботило, что он обо мне думает. Мне нравилось спать с ним – мы устраивали бешеные оргии, мы получали от них бездну сил. Нам было неплохо друг с другом. Но я тогда ещё не знала одиночества – настоящего, когда действительно некому поплакаться в жилетку, да так, чтобы этот кто-то тебя понял. И поэтому наши отношения я не ценила. Хотя все вокруг были уверены, что мы с Заком любим друг друга.

Но я уже знала, что бывает другая любовь – с самопожертвованием, с отдачей, когда тебя просто любят, а не используют. Её я потеряла и потому вспоминать не хотела. Кольцо де Креси легло в драгоценный ларчик, который я возила с собой, но никогда не открывала. Такая любовь, как дар богов, бывает лишь раз в жизни.

После эскапады с мальтийским принцем Зак напомнил мне о клятве. «Ты уже достаточно взрослая, Элиза, и должна понимать, что клятва для чародея – его суть. Есть две вещи, без которых мы умираем, – любовные утехи и клятва правителю. Подумай об этом, и поскорее». Я понимала, что Зак мягко намекает о необходимости как-то оправдаться в глазах Овидия. Да, чародеев любили в Овидстане, но только когда они оказывали ему услуги, а не когда воровали чужую добычу. Зак считал, что я должна принести клятву Аджахаду. «Мы оговорим с тобой все условия, Элиза. Ты поклянёшься в моём и только в моём присутствии. Поверь, из мальчика выйдет отличный правитель. Надим – лицемер, а Амир, сама знаешь, слишком мягок. Слабак».

Так что по возвращении в Овидстан Зак отправился к королю оправдывать меня и выслушивать очередные приказы: надвигалась война, и чародей, конечно, принимал в ней деятельное участие. А меня оставили отдыхать и думать.

И я подумала.

Амир, старший принц Овидстана, не поддерживал военные планы отца. Он считал, что укреплять собственное королевство важнее. С появлением в Овидстане чародея государство действительно процветало – достаток жителей увеличился, улучшились дороги и храмовники перестали вопить о том, что король обязан субсидировать их храмы. Насчёт последнего Амир, правда, подозревал, что Заккерий просто запугал сребролюбивых святош. Но они успокоились, и это было главным.

А ещё Овидстан на долгие годы забыл о восстаниях свободолюбивых провинций: после того, как чародей утопил богатую Славну в крови, отделяться от Овидстана уже никто не хотел.

Амир был согласен, что чародей действительно стал благословением для их земли. Но отец не вечен, как не вечен и Заккерий, а силой не решишь все проблемы. Да, столица процветала, но король давно не был в Нижнем городе, а там свирепствовали болезни, которым магия чародея не давала выйти за пределы Нижних ворот. Отец же просто забыл про этих людей, предоставив их своей судьбе. Зачем, ведь большая часть – Средний, Верхний города в столице, как и в других провинциях, – жила хорошо. И на каменоломнях работали теперь рабы: мальтийцы или западники, а не южане. Всё совсем неплохо на первый взгляд.

И конечно, отцу хотелось больше рабов, больше денег из соседней слабой Мальтии, например. После смерти короля она стала легкой добычей – пока идёт гражданская война, кто охраняет южную границу? А о том, что та же Мальтия куда лучше подошла бы Овидстану как свободный рынок сбыта, король не думал. Экономика в принципе была для него тайной за семью печатями. Он всегда был воином, а старшего сына не раз называл торгашом и сваливал на него все торговые договоры с соседними странами. Удобно, хорошо, но Овидстан всё больше и больше привыкал жить за счёт рабов и войн. Хорошо, если после смерти отца на трон сядет Аджахад вместе с Элизой – ещё лет сто, быть может, Овидстан протянет. А потом? Просто развалится на провинции – и его заберёт ещё один такой же южный «хищник». Или несколько.

А если, не дай боги, на троне окажется Надим с той же Элизой, то Овидстан повторит судьбу империи легендарного Родриго Ужасного. Или протянет ещё меньше.

Себя Амир на троне не видел – Элиза была обязательным к нему дополнением, а жениться на чародейке Амир хотел меньше всего. Он достаточно насмотрелся на Заккерия во время сражений. Спать с такой же, как он? Спасите боги.

Вопреки приказам отца Амир не мог и не хотел соблазнять юную чародейку. Это было низко, это было ненужно и подло. Отец злился – из всех сыновей именно Амира он хотел видеть на троне. Но уступать ни отец, ни сын не желали.

Сама же Элиза больше увлекалась любезным, льстивым Аджахадом – Амиру иногда казалось, что у младшего брата в жизни принципов ещё меньше, чем у Надима. Зато, кажется, она была счастлива и тяготилась Амиром так же, как и он ею.

Потому старший принц потерял дар речи от удивления, вернувшись вечером с очередного совета в свои покои и найдя там чародейку.

Я ждала его уже второй час и успела перечитать все свитки на столе и съесть весь виноград из чаши с фруктами. Оставались ещё персики, кажется, прямиком из дворцового сада. Но мне от винограда уже сделалось нехорошо. Пора было заканчивать.

– Добрый вечер, принц. Честно говоря, я боялась, что вы завернёте по дороге в гарем, – сказала я, чтобы как-то спрятать вздох облегчения, глядя на застывшего в дверях Амира, – И тогда мне пришлось бы дожидаться вас до утра.

Амир медленно, не спуская с меня глаз, выпустил дверную ручку. Так же медленно подошёл к столу. Осторожно сел в кресло напротив – собранный, пальцы подрагивают от напряжения. Ему до смерти хотелось взяться за рукоять изогнутого кинжала, заткнутого за пояс, – я чувствовала его желание как своё. Как он был насторожен – точно при встрече с ядовитой змеёй!

Но голос его звучал тем не менее совершенно спокойно:

– Моя госпожа, вы не заблудились? Покои Аджахада…

– В противоположной стороне дворца, – подхватила я, улыбаясь. – Я знаю. И даже мне сложно так заблудиться.

Амир прищурился, и его правая рука всё-таки поползла к кинжалу – медленно, почти незаметно.

– В таком случае, что вы здесь делаете? – холодно поинтересовался принц.

А мне стало смешно. Очень. Что он обо мне думает – что я брошусь на него, разорву заклятьем в клочья, изнасилую?

– Скажите, Амир, почему вы меня не любите?

Пальцы легли на рукоять кинжала и спрятались за поясом и за полой широкого шёлкового кафтана. Как будто ничего не происходит, как будто всё в порядке, как будто так и надо.

– Что вы, госпожа, как вы могли такое подумать?

Я выронила персик, который до этого вертела в руках. Он покатился по мраморному полу к ногам принца, но Амир, кажется, даже не заметил.

– Не лгите мне, принц. Вы никогда мне не лгали. Давайте же продолжать в том же духе.

На минуту наступила тишина – Амир вглядывался в меня, собранный, напряжённый. А потом вдруг расслабился, откинулся на спинку кресла, полуприкрыв глаза.

– Элиза-сайе, что вы хотите от меня?

Я удивлённо фыркнула.

– Всего лишь ответа на мой вопрос, Ваше Высочество. Мне интересно, почему я вам не нравлюсь. И вы не находите нужным это скрывать. Почему?

Он открыл глаза, снова посмотрел на меня со странной, непонятной обречённостью.

– Потому что вы оружие, и слишком опасное. Потому что владеть таким «мечом» – значит нести слишком тяжёлое бремя всю жизнь.

– Бремя? – изумилась я, принимаясь за второй персик. – Какое бремя, принц? Вы приказываете – я подчиняюсь. Ваши враги в могиле, золото мира в ваших сундуках, прекрасные девственницы в вашей постели. Так какое бремя?

Амир улыбнулся.

– Ответственности, Элиза-сайе.

Я смотрела на него, подняв брови, и он, по-прежнему улыбаясь – совсем, впрочем, невесело, – продолжил:

– Вы знаете легенду о святом Банделее?

– Все знают. Он был настолько благочестив, что Великая Матерь согласилась в награду исполнить любое его желание. И?

– И он до сих пор сидит на горе Манут и размышляет, что пожелать.

– Никак не может выбрать? – усмехнулась я.

Амир покачал головой.

– Он мудр, Элиза-сайе, и знает, что нет ничего печальней исполнившейся мечты. Желания убивают, госпожа, некоторые – быстрее даже ваших заклинаний. Именно поэтому я не хочу, чтобы у меня было такое оружие, как вы, и именно поэтому я не против уступить трон кому-то из моих младших братьев – если вы выберете их. Я удовлетворил ваше любопытство?

Я смотрела на него и не могла понять – неужели он действительно верит в то, что говорит? Я заглянула в его сердце и не поверила уже себе: таких людей, как он, нет и не может быть на земле. Ну кто, право же, станет задумываться о последствиях, если ему подарят артефакт, исполняющий желания? Только сбрендивший святоша. Амир на такого совершенно не походил.

Но на этот раз он мне не лгал.

– Вполне. Благодарю вас, принц.

Он выхватил кинжал, когда я поднялась и шагнула к нему. Замер – я опустилась на колени у его ног и, глядя в пол, чуть в сторону от его украшенных вышивкой парадных туфель, ровным тоном медленно и чётко начала: «Я клянусь тебе в вечной верности…»

Когда я замолчала, наступила тишина – тягучая тишина южного вечера, непоколебимая и сонная, с запахом жасмина.

Слова «Эл-лиза… сайе?..» утонули в ней совершенно.

Я выпрямилась. Поднялась, оказавшись близко-близко к нему, – настолько, что могла легко различить запах его масел для купания и пота.

– А вы знаете, Амир… Я вас тоже не люблю.

Он изумлённо моргнул. Медленно опустил руку с кинжалом и, уже глядя на меня, вдруг захохотал.

Мне пришлось полить его вином из кувшина – Амир как-то слишком близко принял к сердцу мою клятву. Я-то ожидала, что он обрадуется.

Валентин бы радовался.

– Элиза? – вытирая лицо широким рукавом, выдавил наконец принц. – Ну зачем… зачем вы так? Я же совершенно не подхожу на роль вашего господина, мне это просто не нужно! Мои братья… О боги, это совсем никак нельзя отыграть обратно?

Тут уже не выдержала и рассмеялась я. Правда, успокоилась куда быстрее и без вина.

– Амир, вы не заставите меня убивать? И лгать?

Он уставился на меня, как всё на ту же змею, правда, вместо укуса взявшуюся танцевать.

– Да я вообще не знаю, что с вами делать!

– А делайте что угодно, – отмахнулась я. – Только на гору Манат рядышком с тем старым придурком не уходите, ладно?

Амир снова засмеялся, а я решила, что очередного приступа истерики просто не вынесу. И позорно сбежала – исчезла.

Зак был в ярости. Он то угрожал убить Амира, то пытался спалить дом. Я отлично поупражнялась в защитных заклинаниях, пока он крушил мебель, бросался заклинаниями и орал на меня. Даже не знаю, что его разозлило сильнее: что я принесла клятву Амиру или что сделала это сама, без его ведома.

– Ты оговорила условия? Нет?! Дура! Что, что он тебе наплёл, этот слабак? У него в голове одни счётные книги! Идиотка, вот и будешь вечно на него горбатиться – этот святоша даже в бою не помрёт!

И всё в том же духе.

Дом выдержал. Даже разбежавшиеся слуги вернулись. А мы с Заком впервые переспали – иначе вышедший из себя чародей успокаиваться не собирался.

Честно говоря, его покои мы спалили именно тогда. И я принимала деятельное участие…

Следующим вечером, довольные собой и жизнью, мы оба скучали на приёме у короля Овидстана. А Овидий радовался. Он так чисто, незамутнённо радовался – ну прямо как ребёнок, которому всё-таки дали долгожданную конфету. Он в ответ надарил всякой бесполезной чепухи мне, осыпал подарками Амира, даже Заку что-то перепало. Надим, второй принц, стоял у отцовского трона весь зелёный – не понять: то ли от зависти, то ли от злости. Аджахад мечтательно разглядывал потолок, а когда всё закончилось, подошёл ко мне.

– Элиза.

Я заранее приготовилась, что меня начнут костерить: как ты могла! я же столько для тебя старался!

Но Аджахад улыбнулся и выпалил:

– Спасибо! Я сегодня же сделаю предложение Алие-сайе! Элиз, я вас обязательно познакомлю. Она такая… – и дальше он подробно, с помутившимся взглядом влюблённого рассказывал какая.

– Чудесно, – только и могла выдавить я во время паузы.

Я предчувствовала, что он теперь уедет в свою провинцию и вряд ли мы скоро встретимся. А мне даже было жаль… Теперь-то мы, наверное, могли бы нормально общаться.

Про войну мне никто не сказал – а я сама не интересовалась. Не до неё было. Сначала я привыкала к Амиру, потом валялась в кровати, ослабевшая и умирающая.

Амир меня не разочаровал. С клятвой я поступила скорее импульсивно, чем обдуманно, но, положа руку на сердце, он был лучшим выбором, который я могла сделать. Молва, кстати, быстро уложила нас в постель и даже приписала нам внебрачное дитя. Врут, всё врут. Амир вызвал – вежливо пригласил – меня следующим же после королевского приёма утром в свои покои (дворца Алистана у него ещё не было) и в упор сказал мне, что с оружием, то есть со мной, он спать не станет.

Я заела обиду халвой и ответно сообщила, что он мне тоже не очень-то нравится. И вообще, принцы в постели, говорят, те ещё брёвна…

Закончилось всё опять смехом. После, правда, Амир попытался рассказать мне о своих планах, но мне сделалось дурно (и неинтересно), так что пришлось встречу на этом завершить.

Я странно чувствовала себя в те дни – то резвилась с Заком (дом ходуном ходил), то валялась без сил в постели весь день. И ела, ела, ела много – за двоих, а то и за троих. На очередной встрече с Амиром – когда он принялся что-то говорить про Мальтию и войну, меня чуть не стошнило от молока с мёдом, которое я всегда обожала.

Амир испугался. Меня, дрожащую, посеревшую и тоже очень испуганную, осматривали сразу три дворцовых лекаря. И все трое, посчитав пульс, вынесли вердикт: я беременна.

У Амира в гостиной тем вечером разбилось всё, что могло разбиться. Я потом извинялась и даже возместила – вазы, статуэтки. Но, боюсь, было там что-то коллекционное.

Вся столица смаковала новость – никто и не сомневался, что отец ребёнка Заккерий. Кто-то упоминал, правда, и Амира, но срок был слишком большим – два месяца. Моей клятве же и двух седмиц не минуло.

Одни мы с Заком отлично знали, кто отец. Срок, да и мы, чародеи, такое чувствуем. Я, например, также знала, что родится мальчик. Что он будет красивый, очень – копия папочки. И отчаянно-храбрый – тоже в отца. Я надеялась, что хотя бы отцовскую глупость он не унаследует. Ну да ладно, с этим можно справиться.

Я хотела этого ребёнка с того момента, как узнала, – он был бы моим полностью, абсолютно. Частица настоящей любви, которую я не заслужила. Счастливое дитя – так я думала.

Зак считал иначе: «Элиза, ты с ума сошла! У чародеев рождаются только чародеи! Ты хочешь сыну такую судьбу?» Я считала, что, если научу моего ребёнка, как с ней справляться, ему будет легче. Он сам сделает выбор, он выдержит.

Я не буду такой, как моя мать.

Я отвечала, что хочу сына, и Зак снова выходил из себя, снова кричал, снова крушил мебель – мы тогда, наверное, стали самыми любимыми клиентами у плотников.

В те дни вокруг меня вечно носились няньки и повитухи, чтобы, не дай боги, чего не случилось с жемчужиной овидстанской короны. Овидий справлялся о моём здоровье постоянно. Амир каждый вечер присылал рабахский щербет – я умирала, как хотела его. Меня мутило, но я ела эту гадость громадными количествами.

И всё было замечательно, лекари в один голос предсказывали лёгкие роды. Я даже спокойно переживала начавшуюся утреннюю тошноту. Но потом однажды ночью мне приснился Валентин вместе с Алэром – и кровь, всё в крови. Они оба в крови.

Я проснулась тоже в крови. Помню, как спешно вызванные лекари качали головами, объясняя, что это выкидыш, что ребёнка не будет. Но всё это помнится смутно – они тогда чуть-чуть меня не потеряли.

Я металась в жару, плавала в тумане и раз за разом оказывалась в комнатке Девичьей башни рядом с мёртвым Алэром. И Валентин в запачканной кровью рубашке отодвигал полог и, наклоняясь ко мне, говорил: «Да, Лизетта, мне нравится. Мне очень нравится».

Мальчишка – пленный мальтиец – орал на высокой ноте уже битый час, а толку от него не было никакого. Заккерий, пощёлкивая пальцами, ходил из угла в угол мимо посеревших генералов, вынужденных наблюдать пытку, и безумно жалел, что Элизы сейчас здесь нет. Конечно, тащить её на войну в её положении было бы верхом глупости, но Элиза намного лучше его могла читать мысли и запудривать мозги. А так – уже третий лазутчик за последние дни, и все, как на подбор, так старательно не думают о том, что надо, что толку от них никакого. Заккерий мог вороном проникнуть в мальтийскую ставку, да хоть в родовой замок мальтийского генерала-командующего. Только толку от этого тоже не было: сэр Джереми предпочитал не писать свои планы на стенах и не выставлять их на всеобщее обозрение, а хранить в голове. А его лазутчики отказывались говорить принципиально. И снова всё упиралось в Элизу – она могла бы аккуратно прочитать их, не выворачивая наизнанку. Заккерий мог только пытать.

Мальтиец наконец заткнулся – очевидно, сорвав голос. Заккерий с тоской посмотрел на него, повторил приказ и получил тот же полный ненависти взгляд. «Да где ж вас берут-то таких упёртых?» – думал чародей, подходя к пленному и поднимая его подбородок, заставляя смотреть в глаза.

– Послушай, мальчик, ты меня впечатлил, – скучающим голосом начал Заккерий. Всё это – и уже третий день – напоминало плохо поставленное представление. – Рассказывай, и я даю слово, что сохраню тебе жизнь. И даже в рабство не продам, у тебя самого будут рабы. И золото. Что тебя ждёт в этой твоей Мальтии, в конце-то концов? Ты ж не дурак, чтобы этого не понимать.

Пленный прерывисто вздохнул, собрался с силами и плюнул.

Заккерий отпустил его и сбросил сидевшего на плече ворона.

– Значит, дурак.

За его спиной раздался новый хрип – ворон выклёвывал мальтийцу глаза.

Заккерий покосился на него и вытер плевок с плеча. Нет, решительно Элизе здесь делать нечего. Ничего страшного, если война затянется. Овидий подождёт.

Полог шатра колыхнулся, и бледный посыльный упёрся лбом в дорогой шахитский ковёр.

– М-м-мой г-г-господин…

Заккерий снова щёлкнул пальцем, и ворон закружил по шатру, хрипло каркая. Пленник обвис в цепях, в очередной раз потеряв сознание.

Чародей торопливо развернул поданный гонцом свиток. Он ждал его уже два дня, пока торчал в этой мальтийской дыре, и даже начал волноваться. Да, он знал, что делал, и знал, что Элиза достаточно сильна, чтобы оправиться после потери ребёнка (ублюдка, как чародей называл его про себя), но предчувствие когтями скребло сердце – если бы не приказ, Заккерий уже давно бы вернулся в столицу.

Строчки скакали перед глазами, Заккерий выдохнул, чувствуя странное, непонятное волнение. Вчитался. И, шипя, схватился за стол с расстеленной на нём картой.

– Мой господин?

Заккерий убил гонца одним щелчком – походя. И, отшвырнув свиток, тихо застонал, не обращая внимания на изумлённые и испуганные взгляды генералов.

Этого просто не могло быть! Он же всё, всё сделал правильно!

Девочка – и так худенькая, хрупкая – совсем утонула в одеялах и подушках. Если бы не учащённое, хриплое дыхание, она бы уже сейчас казалась мёртвой.

Заккерий, сгорбившись, сидел на полу у кровати. И крепко прижимал маленькую ладошку чародейки к губам. Его руки дрожали – Овидию странно было видеть своего чародея таким.

Элиза хрипло вздохнула и тихо, протяжно застонала, глядя в никуда широко распахнутыми глазами. Из донесений лекарей король Овидстана знал, что чародейка истекает кровью постоянно, и если бы не тот же Зак, уже была бы мертва.

Совсем как обычная девушка после неудачного выкидыша.

– Разве чародеи так умирают? – недоверчиво выдохнул король.

Заккерий даже не повернулся. Всё его внимание было приковано к девочке. Овидий не мог сказать, колдует он сейчас или нет, наверное, да. Чародей был лучше всех целителей, но вылечить до конца не мог. Лекари разводили руками – по их мнению, Элиза должна была быть совершенно здоровой. Вот только бедная девочка всё равно истекала кровью и бредила.

И пока она не определится с тем или этим светом, про войну можно забыть – от Заккерия толку сейчас всё равно мало. А жаль – армия только-только пересекла границу, только-только оторвала кусок Мальтии. Отъезд чародея и весть о смертельной болезни чародейки сильно ослабили боевой дух, не говоря уж про боевую мощь. А в народе даже начали поговаривать о проклятии богов.

Всё это требовалось немедленно прекратить. Но Элиза, глупенькая, юная чародейка, которая могла бы стать куда более ценным сокровищем, чем даже Заккерий, медленно умирала, и вместе с ней угасал чародей.

Овидий не мог понять: почему? Неужели Заккерий настолько её любит? Или причина в другом?

Так или иначе, чародей не видел ничего вокруг, кроме своей Элизы. И король Овидстана, в который уже раз за седмицу, постояв, отвернулся. Встретился взглядом с Амиром и пожал плечами. Глупо было терять могущественный меч из-за такой глупости. Может, боги их действительно прокляли?

Заккерий действительно не замечал ничего вокруг. Слуги боялись его, как помешавшегося: на третий день болезни госпожи чародей ворвался в её покои, даже не переодевшись с дороги, и с тех пор не отходил от её постели. И то и дело почти беззвучно шептал: «Прости, прости меня, не уходи!» За что просил прощения грозный меч короля Овидия не знал никто. А когда спустя две седмицы он вдруг заметался по спальне, круша всё вокруг, а потом и вовсе исчез, это сочли ещё одной выходкой сумасшедшего.

Заккерий вернулся быстро, на вторые сутки. И не один.

Меня качало, а когда я открыла глаза – с трудом, – комната кружилась. Я осматривалась, не понимая, что заставляет её так странно двигаться, когда незнакомый голос вдруг тихо произнёс:

– Госпожа, вам нужно это выпить.

«Это» было горьким травяным настоем, до того противным, что если бы не слабость, меня бы наизнанку вывернуло.

Незнакомец так и стоял блёклым пятном перед глазами – я никак не могла сосредоточиться, чтобы его рассмотреть.

– Что… со мной? – и мой голос звучал странно хрипло, неприятно. Как карканье Заккериева ворона.

– Вы живы, – помедлив, обнадёжил голос.

Я прикрыла глаза и попыталась улыбнуться.

– То есть уже не умру?

– Это маловероятно, – отозвался голос, и я хрипло засмеялась. Смех тупой болью отозвался внизу живота, и тут же чьи-то тёплые мягкие руки легли туда – я не успела испугаться, только удивилась: боль прошла моментально. А когда открыла глаза, комната наконец остановилась. И незнакомец теперь был виден отчётливо – действительно блёклый, бледный мальчишка младше меня года на два, но со взглядом старика.

– Кто ты? – разглядывая его изящные, девичьи руки, выдохнула я.

Мальчик потянулся к моему лбу. И, когда я дёрнулась, тихо произнёс:

– Лежите смирно, госпожа, мне нужно вас осмотреть.

– Кто ты? – мотнув головой, настойчивей повторила я.

Он вздохнул, и я заметила тёмные-тёмные мешки под его золотисто-карими глазами.

– Моё имя Арий, госпожа.

Это мне ничего не говорило.

– Ты лекарь? – это было очевидно, не знаю даже, зачем я поинтересовалась.

– Целитель, госпожа, – тоже непонятно зачем поправил он.

Пока он меня осматривал – точнее будет сказать, «ощупывал», – я рассматривала его. Светлые волосы, неровно постриженные. Руки мягкие, пальцы тонкие, быстрые. И браслет со знаком Матери на правом запястье – жар от него я чувствовала, даже не касаясь.

– Ты целитель Великой Матери, – выдохнула я, не отрывая взгляда от браслета. – О бездна!

– Не кощунствуйте, госпожа, – бросил мальчик, в который раз ощупывая мой живот. И когда я попыталась отодвинуться, покачал головой. – Не бойтесь. Я здесь лишь затем, чтобы исцелить вас.

– Да неужели? – Зак некогда все уши мне прожужжал, что целители Матери, настоящие, владеющие магией, рождаются раз в столетие и охраняются храмовниками почище иных богатств. И ещё он добавлял, что только у этих целителей есть сила победить чародея даже в открытом поединке. Правда, не убить, а только победить.

– Да, госпожа, – убирая наконец руки, кивнул мальчик. – Меня привёз господин… Зак… Закке… простите, я не запомнил его имя. Впрочем, мне он представиться позабыл.

– Заккерий, – ошеломлённо пробормотала я. – Но… как?

– Он меня выкрал, – спокойно сообщил мальчик, складывая руки на коленях и упираясь в них взглядом.

– Великая Матерь!

Юный целитель улыбнулся в ответ – светло, ярко. И, повернувшись ко мне, поправил одеяло.

– Спите, госпожа. Спите спокойно.

У меня действительно вдруг стали слипаться глаза – настолько, что было уже не до Зака с целителем. Но оставалась ещё одна вещь, которую мне необходимо было узнать.

– Мой… сын? – и задохнулась от ужаса, потому что уже поняла, почувствовала.

– У вас ещё будут дети, госпожа, – голос целителя прозвучал словно издалека. – Поверьте мне. У вас ещё будет сын. Его будут звать Николас – Никки. Вот, посмотрите.

И я, заснув, действительно увидела во сне пятилетнего Никки, которого у меня тогда ещё не было, о котором я понятия не имела. Он был копией Ланса – а ведь этого никак не могло быть – и держал руку на холке спокойно сидящего волка, и всматривался куда-то в даль.

Я тогда ещё не поняла, что он ничего не видит.

Целитель не отходил от меня ни на минуту, при этом, когда я спрашивала про Зака, и Арий, и слуги отвечали, что в столице его нет. Наверное, очередной приказ Овидия. Я никак не могла поверить, что он осмелился выкрасть целителя, осквернить храм Матери – единственной богини, которую Зак почитал. Зачем? Неужели я действительно умирала и он не хотел терять меня? Это звучало слишком по-сказочному, а в сказки я уже не верила.

– Арий, а что Зак пообещал тебе за помощь?

Целитель аккуратно поставил передо мной кружку с травяным настоем и удивлённо вскинул брови.

– Пообещал, госпожа?

Я смотрела, как он ходит по комнате – уже не спальне, я уже могла вставать и предпочитала сидеть на выходящей громадными окнами в сад гостиной. В саду было солнце, и громадные, недавно зацветшие астры тянулись к нему, пушась разноцветными упругими лепестками.

– Да, чем он заплатит тебе за моё лечение?

Арий налил настой во вторую кружку и устроился рядом со мной среди подушек, тоже глядя на астры.

– Он убьёт меня, госпожа.

– Что?!

Арий спокойно отпил из кружки.

– Он считает, что я представляю угрозу для него и его короля. Он уверен, что целесообразнее лишить меня жизни, чем возвращать в осквернённый храм. Он думает…

– Помолчи, – оборвала я, тяжело дыша.

Да, это было похоже на Зака. Он был мерзавцем, я всегда это знала. Но убить человека, спасшего мне жизнь?.. Впрочем, какая Заку-то разница?

– Госпожа, – поставив кружку на пол, мягко произнёс Арий. – Ваш друг прав. Я действительно буду представлять для него угрозу, если останусь в живых.

Я повернулась к нему.

– То есть ты… убьёшь Зака? Ты это хочешь сказать? – мальчишка выглядел кем угодно, только не убийцей. К тому же, насколько я знала из рассказов того же Зака, целитель мог победить в поединке, но максимум ослабить нас. Убить? Слуга милосердной и всепрощающей Матери? Никогда.

– Нет, госпожа, – улыбнулся Арий.

От его улыбок, белых одежд и мягкого тихого голоса уже кружилась голова. И говорил он так, будто мы обсуждали не его смерть, а вели разговор… ну, скажем, о погоде. Или недавней вечеринке у какой-нибудь знатной госпожи.

Я глубоко вдохнула и прижала пальцы к вискам.

– Что я могу сделать для тебя?

– Госпожа?

И взгляд – как у коровы, которая покорно идёт на бойню.

– Ты спас мне жизнь, целитель. Ты правда думаешь, что я буду стоять и смотреть, как мой, хм, друг… как Зак тебя убивает, потому что это… «целесообразно»?

– Полагаю, вы будете в этот момент спать, – склонил голову Арий.

– Ты издеваешься?!

Он долго смотрел на меня – пока я не перестала злиться, а почувствовала неуверенность и даже поёжилась. Очень странный у него был взгляд, взрослый не по годам. Но не как у некоторых стариков – усталый или озлобленный. Нет, опытный и грустный. Как у статуи Матери в храме. На неё я тоже долго не могла смотреть.

– Вы можете отправить меня в Мальтию, госпожа?

– В Мальтию? – опешила я. – Зачем?

Арий снова улыбнулся – он постоянно улыбался. Грустно и добро. О чём бы ни говорил, всегда одинаково. Да, как статуя в храме.

– Там мне надлежит сейчас быть, госпожа.

Я чувствовала, что Заку это не понравится. И ещё меньше это не понравится королю Овидию. Но плевала я на них – вот что. А Амира, чтобы заставить меня подчиниться, рядом не оказалось.

– Хорошо.

– Да благословит вас всемилостивая Матерь, госпожа, – тихо отозвался Арий, как ни в чём не бывало попивая настой.

Странный мальчик. Однако я не хотела, чтобы он умирал из чувства ли благодарности, или жалости, или ещё чего, не знаю. Но что сделано, то сделано – я отправила его в Мальтию следующей же ночью. В королевский дворец, как он и просил.

И той же ночью свалилась как снег на голову Амиру – к слову, он не спал и даже не развлекался с девушками, а засиделся за какой-то писаниной, наверняка снова государственной важности.

Принц так обрадовался мне, я даже пошутила, что ему бы пристало расстроиться: я же оружие, страшный соблазн и всё такое… «Элиза-сайе! – осуждающе качал головой Амир. – Ну что вы говорите!»

Я попросила его увезти меня подальше от столицы. Желательно в самую глушь и желательно побыть со мной. Так меньше было возможности рассерженному Заку явиться по мою душу – Амира он не любил да и мешать мне выздоравливать в каком-нибудь симпатичном саду или лесу вряд ли стал бы. Да и Ярати с её дворцами и жемчужными улицами мне видеть сейчас не хотелось.

Амир отвёз меня к Висячим садам Атстании. Он не мог оставаться со мной долго, но сделал всё, чтобы меня окружали проверенные слуги. Моё мнение по поводу рабства он целиком разделял – во всём дворце работали только свободные южане. Все они знали Амира ещё с того времени, как он, войдя в возраст, стал наместником Атстании. Все его буквально боготворили, а заодно и меня. Но меня на втором месте. Это удивительно – в столице было наоборот. Не один Зак считал Амира слабаком. Среди аристократов старший принц тоже не был особенно популярен. Тогда меня это удивляло – хотя ничего странного в этом не было: Амир с его мирными планами развития торговли мешал аристократам получать богатства завоёванных земель и бесплатных рабов – местных жителей. Зато торговцы Амира, естественно, любили, но я вращалась в среде знати и мало знала о том, что творится в Среднем городе, а уж тем более в Нижнем. Да и не хотела знать.

Я вообще тогда мало оглядывалась вокруг – малышка Лизетта во мне ещё не умерла. Я жила в достатке, мне прислуживали, я просто не задумывалась, что у кого-то может быть иначе. Я всегда жила так – разве что до встречи Валентина было иначе. Но я этого почти не помнила.

Я не понимала Амира, не понимала, почему его так беспокоит Овидстан, – ведь всё же хорошо. Зато я понимала Зака с его королём: воевать в природе людей. Так объяснял мне Зак, и я не находила нужным подвергать его слова сомнению. К тому же разгоралась война с Мальтией, а там – я точно знала – положение отнюдь не радужное. В Овидстане куда лучше, так пусть король Овидий вместе с Заком сделают, чтобы и в Мальтии было так же хорошо, как на Юге.

Да, да, я была наивной девочкой. Но люди – и даже чародеи – почему-то не рождаются умудрёнными опытом.

Если бы не каприз – Амира я бы тоже своим господином не выбрала. Но, во‑первых, мне не хотелось вечно танцевать под дудку Зака. Я тоже чародейка и уже достаточно умная, чтобы выбирать, – хотелось показать мне. А во‑вторых, Амир же сказал, что он меня не хочет. Не хочет? Меня?!

И мне просто повезло: любой другой на месте Амира заставил бы меня и убивать, и лгать – я же действительно не взяла с него клятву, прежде чем дать свою. Но Амир оказался достаточно порядочным. Я до сих пор кляну себя за то, что не понимала этого тогда. Но что имеем, редко для нас ценно.

Амир относился ко мне как к наивной девочке. До клятвы я представляла для него лишь помеху. После – я была возможностью помочь. Но он никогда, никогда не обращался со мной как с оружием, и это совершенно не моя заслуга.

В Атстании он пробыл со мной три дня. Гулял по садам, возил в горы, ни на мгновение не оставлял одну. И не надоедал со своими государственными проектами – думаю, к тому моменту он уже понял, что они вызывают у меня только зевоту. Амир напоминал мне Алэра своей заботой, но в нём не было постоянной обречённости последнего. Амир, например, умел смеяться, как никто, и шутить. Иной раз я не могла съесть даже кусок за обедом, слушая его байки. Потрясающий оратор, потрясающий выдумщик. С ним было удивительно легко – как я до клятвы этого не понимала? Те три дня его прикосновений без подтекста, его слова, его взгляды – будь у нас побольше времени, я бы обязательно влюбилась.

Но у него никогда не находилось «побольше» времени на свою чародейку. Впрочем, на себя тоже. Страна важнее. Как-то я пыталась выяснить, есть ли у него возлюбленная. И выяснила – попробуй скрой что-то от любопытной чародейки. Возлюбленной не было, только девушки-служанки, причём из борделя Нижнего города. Заинтересовавшись, я его даже посетила. Это был полезный опыт, но о нём как-нибудь потом.

После отъезда Амира я осталась в Атстании одна – если можно так сказать, ведь меня всегда окружали слуги. Я почти не общалась с ними – большинство из них меня сторонились. К этому я давно привыкла. Мне нравилось сидеть в беседке в саду или выезжать в паланкине в горы. В те дни я даже не чувствовала себя особенно одинокой. У меня не возникло желания позвать волка – я знала, что он сейчас в Мальтии с Лансом. Часто во сне я смотрела его глазами – как Ланс сидит за заваленным письмами столом и трёт виски. Как засыпает прямо в кресле. Как скачет верхом по сельской дороге – кажется, от Пчелиной Заводи к столице.

Всё это странно меня успокаивало.

К тому же мальчик-целитель, думаю, что-то сделал со мной, кроме лечения. Я не впала в чёрную отчаянную грусть и хоть и сожалела о неудавшейся беременности, но всегда знала, что да, у меня будет ещё сын. Всё ещё будет хорошо, обязательно.

Но мне действительно было очень жаль мальчика, ставшего бы напоминанием о той, настоящей любви, которую один глупый рыцарь когда-то испытывал ко мне. Жаль – но и только. Точно, целитель Арий всё-таки поработал и с моим сознанием. Ну что ж, положа руку на сердце, я ему за это только благодарна.

Так прошла седмица в прекрасных жасминовых садах Атстании. И в полном, совершенном покое. Я даже понятия не имела, что где-то гремит война, в моей беседке всегда пели птицы и обворожительно пахло жасмином.

А на закате седьмого дня, как обычно неожиданно, передо мной появился Зак. Грязный, усталый – хорошая ванна ему бы не помешала. Я собиралась распорядиться, но он жестом остановил меня. Я ожидала: снова будет ругать. За Ария хотя бы. До того как я слегла, мы постоянно ссорились – Зак только и делал, что кричал на меня. Из-за ребёнка, из-за моей наивной глупости и по сотне других мелких причин. Я ожидала того же и сейчас.

Но Зак, подойдя, вдруг опустился на колени и порывисто обнял мои ноги.

– Прости меня, Элиза, пожалуйста, прости! – неразборчиво бормотал он, не поднимая глаз.

Первое, что я подумала: целитель поработал и с его сознанием. И что-то там неправильно «повернул».

– Зак? В чём дело? – я попыталась освободиться, но в итоге смогла лишь сесть рядом с ним, и он тут же вцепился в мои руки.

– Я так боялся, что ты умрёшь.

Неужели? Я не сдержала смех.

– Я жива.

Он наконец поднял на меня глаза – не Зака, у него таких отчаянных глаз быть не могло.

Что происходит?

– Ты простишь меня?

– За что?

Он только смотрел, а тишину вечера заполняло пение птиц, очень сладкое, в тон запаху жасмина, и журчание фонтана где-то в стороне.

– Элиза, выходи за меня, – выдохнул вдруг Зак.

Мы не отводили взгляда друг от друга. Я не понимала, что происходит. А он, похоже, не собирался меня отпускать, пока не отвечу.

– Хорошо, действительно, а почему бы и нет?

Выдохнув, Зак закрыл глаза и крепко меня обнял.

– Обещаю, я сделаю тебя счастливой.

«Сделай», – подумала я, находя его губы. Я же прекрасно понимала, что ему на самом деле нужно. Да и мне, если уж на то пошло.

…Ничего я не понимала, дурочка Лизетта. Я-то решила, что Зак с его тягой к позёрству просто разыграл всё и даже не для меня, а для себя. Чтобы было красиво.

Я и не думала, что он был искренен.

Из Атстании Зак увёз меня прямиком на войну. Я сама предложила поехать. Он был странный, Зак, в те дни, и я впервые стала за него волноваться. Мне не хотелось оставлять его одного – для нас, чародеев, одиночество может быть смертельно.

Зак пообещал, что ничего страшного он делать не заставит. И вообще, «это будет лёгкая приятная прогулка». Так и вышло – поверьте, чародею нет нужды смотреть на последствия своего заклинания. Потому ни я, ни Зак ни разу не задержались на поле боя дольше получаса. Почти всё время мы жили в лагере, в шикарном шатре, уставленном богатыми безделушками из нашего дома в столице и устеленном пушистыми шахитскими коврами. И да, большую часть времени мы наслаждались друг другом. А я ещё поглядывала на офицеров – среди них попадались очень симпатичные. Зак даже, ревнуя, пару раз предлагал мне устроить оргию. Нам было забавно это обсуждать, но пробовать – увольте. Я, чародейка, еще могла вынести забавы Заккерия, а он никогда не был особенно нежен, даже если хотел. Простые же люди погибли бы. Я же тогда была, по словам Зака, всё ещё щепетильна во всём, что касалось обмана и смерти. Уроки Валентина не прошли даром.

Настоящую войну я не видела вплоть до сражения… не помню, где оно происходило, а вот дату легко было запомнить – приближалась смена года. Мы собирались праздновать, Зак думал увезти меня в столицу – его давно уже звал Овидий для церемоний, кажется. Король Овидстана любил хвастаться своим чародеем… Но мальтийцы спутали нам все планы – до этого они послушно отступали, не панически, но достаточно быстро. А тут неожиданно большой отряд очутился прямо у нас в тылу, в лагере.

Не окажись там же, в лагере, нас с Заком, победа была бы у мальтийцев в руках. Они здорово застали нас врасплох. Но неожиданность – лишь укол булавкой для чародея.

Зак порвал их в клочья – в переносном, а некоторых – и в прямом смысле. Я помню, как бродила по лагерю, держа над ним щит, чтобы наши могли перенести раненых и их не достали вражеские стрелы – мальтийцы дрались отчаянно, не желая отступать. Но это было лишь дело времени: Зак добивал их, как наигравшийся с мышами кот.

Меня мутило не столько от трупов, сколько от воспоминаний. Ворон Зака бил крыльями у плеча, не оставляя ни на мгновение, то и дело уговаривая голосом чародея вернуться в шатёр. Не знаю почему, но я не слушала.

И в еловом лесочке, куда забрела совершенно случайно, я наткнулась на опекуна Ланса – сэра Джереми. Наверное, тоже по случайности, он был ещё жив и даже в сознании. Хотя, судя по тому, что снег вокруг него стал ало-розовым, и по тому, что представлял его бок, можно было смело сказать: это ненадолго.

Он тоже меня увидел. И узнал – его лицо исказилось. Никогда ни у кого мне больше не хотелось видеть такого выражения – после я загнала его подальше в память. И, конечно, отчётливо помню до сих пор. Уверена, будь у лорда Джереми под рукой оружие, он бы и меня прихватил с собой в бездну.

А так мы просто смотрели друг на друга. Пока рядом не возник Заккерий. Мазнул взглядом по умирающему, тронул меня за плечо.

– Идём, Элиза. С ними покончено. Нам здесь больше нечего делать. Идём.

Лорд Джереми подавился кровью – наверное, плюнуть ею в нас собирался. Больше-то сделать ничего не мог.

Зак не обратил на него внимания.

– Идём, – и, взяв меня под локоть, подтолкнул к тропе.

Я вырвалась. Подобрала юбки и обернулась.

Лорд Джереми всё-таки плюнул, когда я наклонилась. И захрипел-зашептал невнятные ругательства на мальтийском. Кажется, меня послали в бездну и дальше. На пару с Заком и всем нашим проклятым родом.

– Элиза, ну в самом деле, – вздохнул Зак, наклоняясь над нами. – Если ты действительно хочешь кого-то пожалеть, то я лучше отведу тебя в лазарет. Наша помощь там сейчас как нельзя кстати. А этого проще убить. Позволишь?

– Оставь меня, – тихо попросила я, не поворачивая головы.

Минуту спустя Зак действительно ушёл, но его ворон так и вился надо мной – лорд Джереми всё провожал его взглядом. На меня он старался больше не смотреть.

Я сняла перчатку. Аккуратно распутала завязки, стянула с него нагрудник. И, положив руку на грудь вздрогнувшему опекуну Ланса, выдохнула:

– Я не хотела, чтобы так вышло… Я прошу прощения.

Думаю, если бы мог, он бы меня тоже проклял.

Но, по крайней мере, он умер легко. Чем ещё я могла отплатить за его гостеприимство?

Зак ждал меня на тропинке, хмурящийся, серьёзный. Я, уже натянув перчатки, подала ему руку, позволяя увести меня.

– Позволь мальтийцам забрать раненых.

Зак бросил на меня короткий взгляд и фыркнул:

– Там тех мальтийцев осталось… Ну хорошо. Если ты так хочешь.

На следующий день в лагерь приехал Амир, нашёл меня в лазарете, всю в крови – в том числе и в той, что я только что из воды для переливания превратила, и, не замечая сердитого взгляда Зака, приказал ехать с ним в столицу. «Тебе не место на войне, Элиза».

У меня не было выбора, и я поехала. Через пять дней в столицу вернулся и Зак – вроде как на праздник смены года. Но вряд ли он сначала завернул к Амиру для обмена подарками. В любом случае моему господину он вред бы не причинил, и я не беспокоилась.

На самом празднике мы объявили о нашей помолвке и провели церемонию. Чувствую, это было что-то вроде подарка для Овидия – он, конечно, обещал сделать меня королевой после своей смерти, но только чтобы задобрить. Всё-таки чародей на троне, пусть и рядом с его сыном…

Все праздники мы с Заком проводили если не на пирах Овидия, то в спальне. Расслабленный, лениво улыбающийся, Зак играл моими волосами – очень он это любил. Вплетал в них банты, жемчужины, серебряные витые цепочки. «Моя Элиза. Ты прекрасна, – говорил он, обернув косы вокруг моей головы наподобие короны. – Ты моя королева». По его желанию я не снимала обручальное кольцо – серебряную змею с нефритовыми глазами, усыпанную мельчайшими алмазами, как чешуёй. Зак мог на церемонии словно невзначай взять меня за руку и поцеловать безымянный палец перед всеми, перед всем двором. Или подхватить меня на руки во время прогулки с королём по дворцовому парку – опять же на глазах у придворных.

Мне было лестно, приятно и лишь иногда немного неловко, но очень спокойно вместе с ним. Я отчётливо осознавала, что он никогда не даст меня в обиду и защитит, что бы ни случилось. Я не любила его – к тому времени я просто к нему привыкла. Но я полностью ему доверяла.

Амир все праздники не вылезал из кабинета – своего или королевского. Придворные шептались о громких ссорах отца с сыном – снова из-за политики. И когда праздники кончились, король Овидий неожиданно отозвал армию к границе и отправил своего наследника вести переговоры о мире с мальтийским двором.

Конечно, я поехала с Амиром. Зак хотел тоже, но он был нужен в Овидстане, и потому со мной полетел только его ворон. «Не делай глупостей, – сказал Заккерий мне на прощание, отдавая подвеску-амулет, сплетённую из наших с ним волос – чёрные и белые пряди, очень красиво. – Не делай глупостей и будь хорошей девочкой».

До границы он ехал с нами, потом мы расстались – впереди снова лежала Мальтия, куда я всегда почему-то возвращаюсь, как бы далеко ни сбегала.

О случившемся в день начала зимы 757 года от сотворения мира рассказывают разные, часто противоречивые истории. Дневники и письма дают возможность восстановить картину событий, но за её точность ручаться не приходится. К сожалению, записи участников, в том числе и графа Ланса де Креси, потеряны вместе с частью мальтийского архива.

Известно, что Рэйана де Боттера собирались короновать в храме Девятки, что соответствовало протоколу, от которого аристократия отступать не собиралась. С раннего утра на площадь перед храмом стекался народ – пошёл слух, что новый король собирается одарить подданных фамильным золотом. Якобы род Боттеров был настолько богат, что Его Величество мог без ущерба для себя открыть один из сундуков сокровищницы в честь праздника. Данное утверждение подвергается сомнению – герцогу, конечно, пришлось даже влезть в долги, давая взятки армии и оплачивая собственную охрану. Рэйан Боттер не без причины боялся за свою жизнь – лишь часть мальтийской армии, возглавляемая генерал-губернатором Дактии Робертом де Винте, присягнула герцогу. Большинство же солдат остались верны династии и подчинялись стороннику короны Джереми де Креси. Отсюда понятен и приказ оцепить город, якобы отданный за день до коронации, но, по некоторым источникам, имевший место задолго до неё. Этим же объясняется и присутствие на церемонии солдат, что, однако, было вопиющим нарушением церемониала.

Коронация проходила около полудня в храме Девятки. Верховный жрец Отца держал корону, Верховная жрица Матери – скипетр. Именно она, по протоколу стоя справа от коленопреклонённого короля, обратилась к собравшимся в храме аристократам, попросив их указать причину, если она есть, по которой Рэйан, урождённый герцог Боттер, не может быть коронован. Согласно церемониалу она задавала этот вопрос три раза. Два раза в храме царила тишина, но на третий к алтарю с трёхлетним принцем Валерием на руках неожиданно вышел граф Ланс де Креси.

Рассказывают, что Рэйан Боттер смертельно побледнел при виде принца, но якобы отдал приказ охране оставаться на местах. По другой версии, охрана была схвачена солдатами герцога Джереми, бывшего опекуна графа Ланса.

В гробовой тишине, подняв принца Валерия над головой, Ланс де Креси громко объявил: «Вот ваш король». Половина присутствующих схватилась за мечи, но Рэйан Боттер жестом призвал их к спокойствию. Говорят, он сам предложил священный поединок – традиция выбирать правителя, восходящая ещё к суду богов. Некоторые исследователи, однако, склоняются к мнению, что предложение исходило от графа Ланса, славившегося красивыми, но не всегда целесообразными поступками. Впрочем, первая версия кажется авторам более вероятной, ибо при наличии живого сына короля Валентина у Рэйана Боттера не оставалось никаких прав на корону. Устраивать же переворот, тем самым давая жизнь опасному прецеденту, он наверняка не желал.

Так или иначе, поединок состоялся в этот же день на площади перед храмом. Королевские гвардейцы разогнали народ, территорию у памятника Валентину Красивому оцепили. Рассказывают, что солдаты генерала Роберта и герцога Джереми собрались по разные стороны площади, готовые в любой момент атаковать, и потому поединок больше напоминал не церемониальный, а обрядовый, проводившийся в те времена перед решающей битвой.

Ланс де Креси и Рэйан Боттер сражались на мечах. По некоторым данным, их поединок занял около получаса. Граф Ланс был дважды ранен – он дрался с отчаянием, граничащим с безрассудством. Но то или другое помогло ему одержать над противником верх.

Принца Валерия короновали в тот же день – после смерти герцога Боттера у его сторонников не осталось козырей. Их мирно взяли под арест, и никто не оказал сопротивления.

Так бесславно закончился дворцовый переворот рода Боттеров.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Дрожащая рука в усыпанной алмазами перчатке цеплялась за мой рукав. «Ланс, позволь мне объяснить!» Я отворачивался, делал вид, что не замечаю, а его пальцы танцевали, мяли мои манжеты. «Ланс, выслушай… Ланс! Ланс!» Он кричал, а я отводил взгляд, вырывал руку, отступал.

Когда был предложен поединок, я даже обрадовался. Я думал, он меня убьёт. Да, я мог быть неплохим мечником, но Рэй всегда брал верх. Да ну, вся столица знала, что Рэйан Боттер лучший фехтовальщик – вызвать его на дуэль было равносильно самоубийству. Мы часто смеялись, рассуждая, что неплохо было бы послать вызов тому или другому надоедливому лорду вроде молодого де Беарда, просто чтобы посмотреть на его побелевшую вытянувшуюся физиономию. Но, конечно, ни разу этого не делали.

Так что сама идея «дуэли» с Рэем уже предполагала её исход. И я почти с облегчением согласился. Мне так к тому времени всё это надоело, сил не было. Лорды в таких случаях травятся, а я вот, как настоящий (Ворий меня забери!) воин, умру с мечом в руках.

Во время поединка взгляд отводить я уже не мог.

«Ланс, послушай меня! Ты всё не так…»

– Ты использовал меня, – выдохнул я ему в лицо, когда наши клинки скрестились. – Использовал, да. Как и она. Как и все. Я вам всем… вам всем был просто у-до-бен!

«Нет! Ланс!..»

– Использовал, – прорычал я, бросаясь вперёд и заставляя его отступить немного, всего на полшага. – Не будь я воспитанником де Креси, ты бы на меня даже не взглянул… Не взглянул! К опекуну моему клинья подбивал, да?!

«Неправда!»

– Да ладно!

Я снова ринулся на него, но Рэй не был бы Рэем, если бы дал провести один и тот же фокус дважды.

Клинок скользнул по моему бедру, испортив, к демонам, церемониальный камзол.

«Ланс, я не хочу тебя убивать!»

– Зато я хочу. Я, бездна вас всех забери, больше не желаю это терпеть. Да, демоны вас пожри, лучше бы меня оставили в том проклятом приюте – там хоть всё честно было! И не предавал никто, потому что некому было!

«Ланс, друг…»

– Друг! – не выдержав, заорал я. – Друг?! Что ты мне заливал про короля, друг?! Если бы не эта шлюха, ты бы сам его отравил, да?! Вместе со мной, да?! Друг?!

Рэй, уйдя в глухую оборону, отступал, пытаясь меня «перекричать». Но я уже просто не смотрел. Мне было на всё плевать – и на себя, и на корону, и на страну. Демоны со всем этим, меня, похоже, в бездне давно заждались!

Почему он меня тогда не убил или хотя бы не ранил – ведь легко же было?

– Ты отдал приказ убить трёхлетнего ребёнка! И чем ты травил меня?! В своём! Доме! Друг? Друг?!

Я правда рассчитывал на то, что он меня убьёт. У меня и мысли не было, что я смогу победить. Ну, я мог бы, но только если бы он поддался. А зачем ему?

Однако только совсем зелёный новичок мог так неуклюже открыться. И мой клинок по инерции закончил манёвр.

Даже так я умудрился не попасть ему в сердце – Рэй умер не сразу. Я помню, как стоял над ним на коленях, собираясь вырвать меч, а Рэй держал его за клинок – вся ладонь была в крови.

– Зачем?

Он улыбнулся побледневшими губами, прежде чем скривиться от боли. И беззвучно шепнул в ответ:

«Долг, Ланс. Мой долг, – и, стукнув пальцем окровавленной перчатки по клинку, поднял на меня глаза. – Твой долг».

Где-то над нами что-то кричали, где-то звенели клинки, а я всё никак не мог решиться вытащить проклятый меч и не понимал, почему рука трясётся, а в глазах мутнеет. В какой-то момент мне даже показалось, что это я лежу, смертельно раненный, – как и следовало быть. А это всё бред.

Но я проснулся спустя две седмицы, разбитый, в перевязках, слабый, но совершенно точно живой, во дворце. Пробуждение так меня удивило, что первое время я был не в себе: не узнавал ни слуг, ни дворец, ни даже часто навещавшего меня Валерия. А когда узнал и понял… Если бы не маленький король, я бы, наверное, малодушно выпил яду – и демоны с ним. Нет, а забавно: маленьким и сиротой я привык бороться за жизнь, а взрослым и лордом мне этого уже было мало. Мне хотелось ещё. Любви. Дружбы. Боги с ней, с родительским пониманием и заботой – я всегда знал, что лорду де Креси я зачем-то нужен, поэтому он в меня и вкладывался. Спорил он на меня с другими лордами или что – неважно. Джереми никогда не корчил из себя доброго дядюшку. Но когда мной совершенно спокойно, без зазрения совести попользовались сначала невеста, потом лучший друг – это оказалось уже слишком. Я же им, бездна забери, обоим верил…

Однако оставался ещё маленький Валерий. Он вбил себе в голову, что его хотят убить решительно все, кроме меня. Поэтому ночевал со мной. Он бы и днём обитал в моей спальне, но его таскали на бесконечные церемонии – кстати, всё те же лорды. Да, те же, что его чуть не казнили и чуть не увезли в Овидстан.

Мой опекун, оставив в столице внушительный гарнизон под моё якобы командование, укатил на южную границу. Овидстан снова объявил нам войну. И, кстати, не он один. Там ещё Север с Западом пытались присоединиться. Наша бедная Мальтия расположена очень уж неудачно – горы, отделяющие Запад от Севера и Юг от Запада, у нас ниже всего и проходимы, так что Мальтия, ага, как проходной двор для всех. И все её из-за этого хотят. Только от Востока нас отделяют Срединные горы, а то бы и он присоединился. Зато Север с Западом (про Юг уж молчу) очень уж о нас мечтали, и если бы они не грызлись между собой, не знаю, что бы мы делали. Ну, и наши дипломаты старались – пока северяне или западники не додумались предложить им больше, чем они тут, в Мальтии, имели. И потому Валерия пока таскали на бесконечные встречи с послами, которых он тоже боялся как огня. Ещё бы, там нашего юного короля в золоте оценивали – всем же понятно было, что где Его Величество, там и права, и влияние на престол.

А я, как дурак, валялся в кровати с этим, что б его, выздоровлением и терял время. И, кстати, не шибко хотел вставать. Я же говорил, что мне всё надоело? Ну вот. И всё это наверняка закончилось бы тем, что яд мне кто-нибудь заботливый подал бы в бульоне или вине. Они просто не успели.

Как-то вечером Валерий ворвался в мою спальню испуганный и первым делом попытался запереть дверь. Трёхлетнему ребёнку сложно было с ней справиться – слишком тяжёлая. Тогда он бросился к моей кровати, пряча что-то за пазухой. Дверь, до этого стараниями Валерия лишь приоткрытая, тем временем распахнулась на всю ширину, и в комнату вбежала парочка лордёнышей – только-только выпускники школы. Я их впервые видел, поэтому понятия не имел, кто такие. Не обращая на меня внимания, мальчишки поймали Валерия и принялись с криками, совершенно не подобающими по отношению к королю, это «что-то» у него вырывать. Соотношение сил, скажу я вам, было просто чудное – два четырнадцатилетних парня и трёхлетний мальчик. Совсем, твари, охренели! Это я им и сказал, надавав обоим профилактических оплеух, освободив Валерия и забрав то, что они у короля отняли, – перстень-печатку Его Величества Валентина. Мерзавцы малолетние! Ещё и огрызались. Как щенки, лаяли что-то про фаворита, босяка без роду без племени и так далее. Одному, особо громкому, я хорошо в челюсть двинул, потом выкинул их обоих за дверь и крикнул стражу.

Никто не отозвался. Я обалдело позвал погромче. Ответом мне стал только смех этих сосунков да всхлипывание Валерия.

«Ла-а-адно, – решил я, обескураженный. – Разберёмся».

Валерий укачивал отцовское кольцо и всё вздрагивал, укрытый в одеяло, пока я одевался и искал меч. Тот почему-то валялся в самом дальнем углу и под какими-то тряпками.

Чем всё это время здесь слуги занимались, интересно?

Когда я шагнул к двери, Валерий кинулся ко мне с криком, чтобы я не уходил, не оставлял его одного и прочее тому подобное. Матерь Великая! До чего они довели мальчишку!

Я поднял его на руки и с мрачной решимостью убить любого, кто ко мне сунется, отправился на разведку.

Зашибись, что у нас творилось. Дворец я просто не узнал. Мало того что из него утащили всё мало-мальски ценное, так ещё и запугали прислугу, нарасставляли своих гвардейцев, у каждого более-менее значимого лорда имелась гвардия – не больше десяти человек, но вместе они составили вполне неплохую пару-тройку полков. Все они торчали во дворце. Приказа останавливать меня у них не было – по мнению господ, я мирно помирал в спальне южного крыла. Короля они не замечали в принципе. Так что выйти из дворца нам удалось легко.

А вот за дворцом был оставленный Джереми полк. Они окружили дворец, но так как приказа мешать лордам у них тоже не было, ребята просто страдали от безделья.

Ничего, я их развлёк.

Моя бывшая гвардия, охранявшая короля Валентина, была с ними в полном составе. Со спокойным сердцем я передал им Валерия, уговорив его подождать чуть-чуть, ну капельку, пока я вот прям щас со всем разберусь.

Прям щас-то оно да, только меня ещё слегка пошатывало, я уж молчу про то, что левая нога долго потом хромала. Но я был полон решимости построить всех этих вероломных лордышей, которые творят тут демоны знают что, и ничего им за это никогда не бывает. Щас будет! Щас я их всех… развеселю.

Чем хороша регулярная армия против лордских гвардейцев – ею командует один человек. А лордов много, и они никогда не могут друг с другом не поцапаться. Так что маневренность их, прямо скажем, та ещё… Мы легко захватили дворец – хотя нас было раза в два меньше. А в полночь состоялась экстренная «грызня в гадюшнике» – Совет Лучших. Мне стоит говорить, что у меня там сторонников не было? Не-а, не стоит. Там присутствовали эти все де Беарды и всякие другие «де», и даже парочка «ля», которых и в помине в этом Совете никогда не было. И они все такие важные сидели передо мной с видом «и что ты нам сделаешь?». Да, у меня была горстка солдат, сравнимая по численности с их гвардейцами. И всё. А у них ещё было золото. Суммарно – много золота. А мы воевали с Овидстаном во внеурочное время года, запасы хлеба кончались, угроза голода была уже не призрачной. И я даже если и дурак, но понимал, что без золота мы ни хлеб не закупим, ни переговоры не проведём и даже взятки никому не дадим – а как ещё политика делается? Мне отчаянно нужно было выиграть хотя бы время – то есть предложить этим гадинам что-то, чтобы они пока сидели спокойно и не шипели. А потом можно будет их по одиночке перерезать. Потом. Сейчас у меня Валерий, война на южной границе и пустая казна, разворованная вот этими же гадами. И этим гадам требовалось хотя бы на время заткнуть глотку.

Мне же нечего было им предложить, кроме армии.

Боги свидетели, как я хотел убить их всех, всех до единого прямо в зале Совета. Они заставили меня продавать солдат чуть ли не в розницу, что я и делал всем этим расфуфыренным мерзавцам на потеху. И делал долго, пока они обсуждали детали и издевались. Людьми они, впрочем, не ограничились – меня заставили подписать бумаги о передаче казне своего состояния и даже того, что ещё не было моим, а принадлежало пока лорду Джереми, но должно было перейти мне по наследству. За это они разрешили мне пока покомандовать гвардией. И обещали не чинить юному королю Валерию препятствий. Иными словами, пока его не продавать и оставить в живых. Бесчестные мерзавцы, они же ему присягали…

Впрочем, мне повезло. Очень: ни один из этих напыщенных, расфуфыренных лордиков не воспринимал меня всерьёз. Они же всегда считали чернь животными, способными только к преданности, если их приручить, или работе, если понукать. Лорд Джереми мог сколько угодно махать моими орденами на Совете, для двора это ничего не значило. Они с удовольствием распускали низкие, мерзкие слухи обо мне и короле Валентине, считая нас не больше, чем игрушками. Никогда они во мне человека не видели – потому что босяк, потому что попрошайка и чернь. Натасканная лордом Джереми и королём Валентином собачка – всё. И все эти Лучшие Роды` теперь были до смешного уверены, что, заручившись их обещаниями – заметьте, устными, я верну во дворец Валерия, «покомандую» горсткой солдат, которых они мне оставили, и если не буду потом ползать перед ними на коленях снова, умоляя оставить при короле, то укачу ни с чем к своему «хозяину» – лорду Джереми.

Ага, щас! Я же хорошо их знал, гнилые эти Лучшие Роды`. Ещё в школе насмотрелся…

Короля верные мне гвардейцы вывезли в один из облагороженных на мои деньги приютов. Там Валерий был в безопасности – конечно, под присмотром гвардейцев. Трущобы лорды не знали и не полезли бы туда. И даже если нашёлся бы кто-нибудь нещепетильный, узнать короля среди десятка других детей… удачи ему. И помогать бы никто этому нещепетильному не стал – чернь не доверяла лордам. Ни-ко-гда.

Зато мне – верила. Я же знал, как с ними разговаривать, и помнил, каково это – жить так, как они. Да, я тоже был лордом, но, хм, «своим». Вот тогда мне и аукнулись вся моя благотворительность и «близость к народу», как называл это король Валентин. Да, я знал, как себя с ними вести. Это помогало мне на южной границе, это мешало мне в королевской гвардии. Сейчас это помогло мне снова.

А спесивые, напыщенные лорды могли быть богатыми, могли иметь власть, но их было мало. И у них не имелось пока лидера – об этом позаботился лорд Джереми. И сам же он увёз из столицы арестованного лорда Роберта.

Всё, что мне требовалось, – время. И я его выиграл, не отдав, считай, ничего. Бумаги, расписки с моими подписями и обещаниями насчёт армии не в счёт. Перья могут быть оружием лордов, моё же было куда более… действенным.

Хотя перья я бы тоже не недооценивал. Но им нужно правильное время. Всему всегда нужны правильное время и место… (Ох, Рэй бы засмеял мою глубокомысленно-корявую фразу.)

Итак, я спрятал Валерия. Я даже увёл своих солдат из столицы – вроде как согласно своим обещаниям на Совете Лучших. Лорды успокоились и продолжили продавать Мальтию на переговорах с западными послами. Они на полном праве обживали дворец, куда я не рисковал больше соваться. Они запустили лапы в казну и на очередном Совете Лучших обсуждали новые налоги – господам хотелось свалить из Мальтии богатенькими, когда страну займёт Овидстан.

А чернь, горожане тем временем ждали. До них так или иначе – через прислугу или тех же лордских гвардейцев – доходили слухи из дворца. Горожане им пока не очень верили – не настолько, чтобы подняться на восстание. Но настроение уже было соответствующим. Они любили короля Валентина и теперь хотели видеть наследником его сына. И им было плевать на перья и расписки, они верили, что нападение южан – это кара богов за грехи лордов, которые убили короля. Они хотели, чтобы всё это прекратилось. Им-то, в отличие от лордов, бежать было некуда. А овидстанцы, заняв столицу, сделали бы их всех рабами – все это отлично понимали. И потому правление лордов-предателей горожанам очень-очень не нравилось.

Я внимательно следил за настроениями в столице. За время службы при короле Валентине я оброс полезными связями. Естественно, благодаря моим деньгам и близости к королю пронырам из купцов и контрабандистам с чёрного рынка было удобно иметь со мной дело. Очень скоро я даже обзавёлся среди них определённым авторитетом. Почти как в армии.

Я дождался, когда раздражение горожан достигнет критической отметки. Нужные люди доносили мне о волнениях среди ремесленников и, конечно, бедноты, которой терять было нечего. Во дворце тем временем лорды безнаказанно наживались, как могли, и в ус не дули. Удивительно: даже западники вовремя отозвали своё посольство, а нашим Лучшим всё было невдомёк.

В общем, я дождался нужного дня и пустил слух о том, что король Валерий желает обратиться к народу. Дворяне во дворце об этом то ли ничего не знали, то ли не приняли во внимание, а горожане собрались на Рыночной площади. Сначала они ликовали, увидев живого Валерия, которого я снова держал на руках, готовый закрыть собой, если что. А потом, дождавшись, когда радость стихнет, я обратился к ним от лица короля и честно описал, что их ждёт, подтвердив все страшные слухи из дворца. Не солгал ни единым словом. Ну а после открыто призвал идти отстаивать свои права – ведь есть же у нас права, у босяков, мы же тоже люди! И они пошли, разъярённые, страшные. Пошли на дворец.

К слову, ни один мой солдат в той бойне не участвовал. Да, на три дня я отдал дворец горожанам, и они справились с его штурмом лучше гвардейцев. Я же тем временем привёл расквартированных за городом моих солдат в столицу – следить за порядком и дисциплиной в городе. Мародёров они быстро остужали. А что было с дворцом, меня не интересовало. Скажу только, что ни один из лордов, остававшихся во дворце в день обращения короля Валерия к народу, не выжил. Говорят, толпа рвала их, как зверь рвёт добычу. Охотно верю. И нет, мне их не жаль. Не имею привычки жалеть мерзавцев и предателей.

Спустя три дня, когда горожане подустали, я снова показал им Валерия и от его имени пообещал справедливое правление. А гарантом стала та самая реформа, которую никак не хотели принимать в Совете Лучших, – о равенстве в правах для всех, независимо от состояния и происхождения. Толпа порывалась качать Валерия на руках, но мои гвардейцы вовремя его увели. Весь тот день город праздновал. А на следующий день я нанял рабочих, пообещав им кругленькую сумму из своего кармана, ремонтировать дворец. К слову, левое крыло сгорело почти подчистую – Валерий потом приказал разбить на его месте овидстанский сад с жасминами. Красивый, все послы с этим согласны. А несогласных мы… хе-хе.

В общем, работы было непочатый край. Мне безумно не хватало людей, в том числе и солдат, – город всё никак не мог успокоиться. Пришлось набирать ополчение из особенно горячих голов – и это оказалось хорошей идеей, со своими же они отлично справились. Ещё я боялся, что кто-нибудь из предусмотрительных лордов вовремя успел сбежать из столицы и теперь объединится с провинциальными. Вместе они могли стать настоящей угрозой. И я писал письма от имени короля всем дворянам в провинциях с заверениями, чтобы не думали, что у нас тут анархия.

А ещё требовалось вести весьма сложные переговоры с вернувшимися западниками – и теперь уже мне. Сейчас и не вспомню, сколько раз их послы пытались меня купить. И сколько раз мне приходилось ссуживать им громадные взятки. Деньги таяли, с экономикой творилось демоны знает что. Голод и овидстанцы тоже никуда не делись. У меня ещё хватало средств на закупку хлеба на Западе, я даже скидку у их посла выторговал. Но долго так продолжаться не могло – деньги, даже с учётом конфискации имущества предателей-дворян, кончались. Я ломал голову, не зная, что предпринять, потому что выхода совершенно не было. Овидстанцы наступали, голод приближался.

И решение, как это обычно и бывает, нашлось само собой.

Точнее, нашёлся. Мой сокурсник, вечно перед всеми лебезящий. Второй сын, которому нигде ничего не светит. Толстячок Арно. Я никогда не считал его способным или успешным. Впрочем, уверен, он сам себя таковым не считал. После выпуска из школы он дисциплинированно отправился работать в дворцовой канцелярии, ибо для военной службы оказался совершенно не пригоден. Но и во дворце надолго не задержался – там своих лизоблюдов хватало. Арно перевели в мэрию – что было с ним дальше, я не интересовался. После воцарения короля Валерия Арно – последний, о ком я думал.

Я смертельно уставал в те дни и безумно завидовал Валерию, вольготно занявшему кровать в комнате дворца – моей очередной спальне. Валерий всё ещё не мог заснуть, если меня не было рядом. Я постоянно давал себе зарок найти для него хорошего лекаря – давно пора было. Но в моём списке дел этот пункт значился тогда ближе к концу.

Так, поздним вечером, когда король давно уже уснул, я пытался разгрести документы на рабочем столе – их была тьма тьмущая, работа грозила затянуться до утра. А это значило ещё одну бессонную ночь. Тогда среди отчётов и донесений мне и попалось завещание Рэя. Подбросил его кто или специально принесли, не знаю. Но работать в тот вечер я больше не смог.

Рэй всё оставил мне. Всё абсолютно, включая титул де Боттера. Завещание, судя по дате, было составлено за день до коронации – он уже знал, что я сбежал, и не мог не подозревать, у кого я потом «найдусь».

Последние дни у меня не было времени думать о них с Элизой – слишком много находилось других забот. А в тот вечер, после чтения завещания, где мой бывший друг кропотливо перечислял все свои – отнюдь не маленькие – владения, меня и накрыло.

Боги и демоны, я ведь даже не был на его похоронах. Бездна, я не знаю даже, где он похоронен!

Я нёсся сломя голову, понукая коня, по сонному городу, а перед глазами стояло бледное лицо Рэя. Я даже простить его не успел. А мой друг-предатель помогал мне даже после смерти – деньгами, которые так были нужны именно сейчас!

Особняк Боттеров, куда я в итоге прискакал, был тих и сумрачен. Я ожидал этого – прислуга, получившая расчёт (Рэй и об этом позаботился), конечно, ушла. Что меня удивило, так это светящееся окошко на втором этаже.

Кто-то в особняке всё-таки был. Интересно, кто? Сестра Рэя Мадлен жила с супругом и недавно переехала в его владения поближе к северной границе. Другой родни у Боттеров не было. Кто же мог скрываться в их фамильном особняке?

Естественно, первое, что я подумал: мародёры. По закону надо было звать стражу, но мерзавцы грабили дом моего друга, и я решил: пусть арестом они не отделаются. Тогда, оставив коня за воротами и обнажив меч, я прокрался в холл, а потом по тёмной лестнице – на второй этаж, собираясь накрыть тварей с поличным.

«Тварь» была одна и до моего появления мирно укладывалась спать. Но когда дверь за моей спиной скрипнула, закрываясь, а огонёк свечи испуганно затрепетал, она, точнее, он, застыл у кровати как пойманный заяц. Потом медленно повернулся, встретился со мной взглядом… и повалился мне в ноги.

– Ланс, милый, родненький, не убивай, не надо, я же никогда, никогда против тебя ничего, я же не хотел, я же не… Мы же на одном курсе… Ланс, прошу тебя, не надо, пожалуйста!

Я обалдело внимал. Толстячок Арно был последним человеком, которого я ожидал сейчас увидеть. А его мольбы и вовсе застали меня врасплох. Арно между тем замолкать не собирался: когда я к нему подошёл, он заголосил – пискляво, как девица. Потом с испугу задыхаться начал, когда клинок перед глазами сверкнул. Я-то и забыл про меч. А Арно смотрел на него как зачарованный и всё трясся да бормотал моё имя. Дурачок.

Убрал я меч в ножны, схватил уткнувшегося в пол толстячка за руку и дёрнул вверх.

– Ты чего удумал? Правда, что ли, решил, что я тебя убью? – глотая смех, выдавил я, хлопая его по плечу. – Зачем?

– Так ты же всех… всех… дворян ненавидишь, – проблеял в ответ Арно. – А я тебе никогда ничего дурного, Ланс, не делал! Я никогда… ничего…

Он так и дрожал да мямлил, пока я силой не влил в него бокал вина из Рэевой заначки в кабинете. И только потом смог внятно ответить, что он тут делает.

– Мне герцог Боттер… разрешил… сказал, если что… Вот, у меня даже его расписка есть, – Арно захлопал себя по бокам, явно забыв, что он в ночной сорочке, – была… где-то…

– Надо же, – пробормотал я, садясь на пол и прикладываясь к бутылке, – и о тебе позаботился. Предусмотрительный.

Арно с ужасом смотрел на меня, а потом вдруг выдохнул:

– Ланс, как же так? Вы ведь дружили.

И тут же захлопнул себе рот руками, испуганно таращась на меня.

Я глотнул вина.

– Дружили… Боги, как же вы все меня… Как я… Ненавижу! – бутылка полетела в погасший камин. – Ненавижу! Всех вас ненавижу! За что? За что мне всё это?!

Я не оплакивал Рэя до этого ни разу. А тогда момент, что ли, был подходящий? Эх, я иногда жалею, что не умею плакать, как девчонки. Те чуть что – сразу в слёзы. И, говорят, им легчает. А у меня всё в груди сдавило – не вздохнуть, и от слёз перед глазами туман. Ужас.

– Чш-ш… Ланс, ну? – и снова платочек кружевной, где он их берёт только? – Не надо. На вот, глотни.

Я поднял голову, глянул на отпрянувшего Арно. И быстро забрал бокал. В голове вертелся какой-то бред, на губах застыло «спасибо», которое я хотел сказать, но не сказал. А грудь давило нещадно, но после вина немного отпустило.

Потом мы зажгли камин заново – комната промёрзла, кажется, насквозь. Слегка опьяневший (ему всегда бокала хватало) Арно поделился историей о том, как прятался здесь после смерти Рэя сначала от старшего брата, который его ни во что не ставил, потом – от горожан. Я смутно вспомнил, что отец и брат Арно были в списке погибших. И сдуру даже поздравил: «О, да ты же теперь граф». Уже изрядно опьяневший Арно хихикнул и тут же тоскливо спросил, что теперь с нами будет. Далее последовал собутыльный разговор «за жизнь», во время которого я жаловался, что деньги взять неоткуда, а Арно слушал. Потом, уже почти в стельку, он вдруг хлопнул меня по плечу и заплетающимся языком выдал: «Ланс, да ты чего, это ж легко!» После чего я прослушал получасовую лекцию по экономике, где Арно, жестикулируя не хуже Рэя, пытался в доступной форме изложить решение моих проблем. На плане о поднятии курса мальтийской марки он свалился спать, в доску пьяный. А утром, когда я его растолкал, стонал и жаловался на похмелье. Не слушая, я потащил его во дворец, выдал пропуск и стопочку для опохмела, а после усадил за бумаги – воплощать тайные экономические планы в жизнь. Арно снова дрожал и заставил себя поуговаривать. Он всё никак не мог поверить, что с планами – это я всерьёз. Но когда поверил и понял, работа у него закипела – любо-дорого. Кто бы мог подумать, что такая светлая голова найдётся – и у кого? У вечно хнычущего лизоблюда! И главное, преданный был, благодарный – удивительно. Положа руку на сердце – только благодаря ему угроза голода нас тогда миновала. И по его подсказкам я торговался с послами, не давая обдирать нас как липку. Это медленно, но давало свои плоды. Однако слишком медленно, чтобы помочь.

Впрочем, боги расщедрились ещё на одну милость. Великую милость…

Опять же был вечер, но пока не поздний. Я снова разбирал бумаги. Вот-вот должен был прийти Валерий укладываться спать. И я снова стал бы ему завидовать: на следующий день ожидалась утомительная встреча с западниками, а прямо сейчас требовалось ответить сэру Джереми и найти где-нибудь ещё хоть немного денег на провиант для солдат. Я знал, что лучше уж мы затянем пояса, но овидстанцы в столицу не пройдут. Я-то знал, а вот горожане пояса затягивать не хотели… В общем, в очередной раз требовалось ломать голову над отчётом Арно, где ответа тоже не было, но имелась хоть какая-то надежда на то, что мы справимся…

В общем, обычный вечер первого года царствования короля Валерия.

Я клевал носом над отчётом, пытаясь вчитываться, и думал, что если не выкрою немного времени для сна, то ничего путного всё равно не придумаю… Когда совсем рядом раздался незнакомый голос:

– Вы Ланс, да? Я так и думал, что вы будете первым, кого я здесь увижу.

Я машинально схватился за рукоять кинжала и поднял голову. И тут же понял, что кинжал не понадобится: конопатый мальчишка в овидстанских одёжках прямо-таки излучал миролюбие и внимательное сочувствие.

– Как ты…

Мальчик улыбнулся знакомой и с некоторых пор ненавистной мне улыбкой Матери и быстро поклонился.

– Мне стоит сначала представиться, господин. Меня зовут Арий, я целитель.

Я встал, быстро оглядываясь. Неужели его впустил кто-то из гвардейцев, а я даже не заметил?

– Это совершенно не объясняет, какого демона ты здесь забыл. Ты как здесь вообще…

Тихий смех меня перебил.

– Я пришёл, чтобы помочь, – складывая руки на груди в молитвенном жесте, выдал мальчишка. – И вам очень нужна моя помощь. Прямо сейчас. Великие боги, – выдохнул он, – здесь столько работы…

«Он ещё и чокнутый», – решил я. Мальчишка нёс чепуху, мешал работать – его надо было немедленно выставить из кабинета. И отправить в храм. Наверное…

– Нет, в храм не стоит, – сказал вдруг мальчик. – Ваш храм осквернён. К сожалению, как и мой, – он тяжело вздохнул. – Нужно будет построить новый. Но потом. А сейчас…

Договорить он не успел, только ахнул, когда я схватил его за горло и впечатал в стену.

– Да сколько ж в Овидстане чародеев?!

– Двое, – хрипло отозвался мальчик и даже попытался улыбнуться. – А я целитель. Отпустите меня, Ланс.

Щас, разбежался.

– Целитель, говоришь, – начал я и вдруг почувствовал тёплое прикосновение к своему запястью.

В том, что мальчик вцепился в мою руку, держащую его шею, ничего удивительного не было. А вот то, что от неё исходило тепло и накатывающаяся волнами усталость вдруг отступила и в голове прояснилось, – вот это поражало. Как он смог…

– Вам надо отдохнуть, Ланс, – тихо произнёс мальчик, когда я его отпустил. – Прямо сейчас. Спите.

И я тут же заснул. А когда проснулся, рядом оказался Валерий со своими игрушечными солдатиками, которых он разложил прямо на кровати. И тут же принялся болтать какой-то вздор про какого-то Ария, который научил его играть в верёвочку (шёлковый шнур, оторванный от занавесок балдахина, нашёлся тут же, рядом). И такой-то этот Арий хороший, и так-то он нам нравится…

Я соскочил с кровати, вызвал стражу. Стража явилась вместе с тем конопатым мальчишкой, уже успевшим переодеться, который, слово я сказать не успел, поинтересовался, улыбаясь:

– Как вы себя чувствуете, Ланс?

Я открыл было рот приказать страже вязать его. И закрыл.

Я хорошо себя чувствовал. Не просто отдохнувшим, а здоровым. Даже нога, которая все дни ныла каждый раз, когда я на неё наступал, совершенно прошла. И воспоминание о Рэе больше не душило.

– Целитель?..

Мальчик улыбнулся и, поймав подбежавшего к нему Валерия (Валерия, который боялся всех и вся, а особенно незнакомых!), подхватил его на руки.

Я опёрся о стол – голова неожиданно закружилась.

– Но как же… неужели… как вы здесь… Целитель Матери?

Мальчик кивнул. И добавил, гладя жмурящегося Валерия по голове:

– Я здесь по Её воле.

– Но… как?

Целитель опустил Валерия на пол, подошёл ко мне. Положив руку на плечо, посмотрел в глаза:

– Великая Мать милостива. Я помогу вам, Ланс. Всё, что в моих силах.

Всё, что в его силах… Боги! Целитель Матери! Истинный целитель, он же даже может чародея на лопатки уложить!

Вслух я только и смог выдавить:

– Спасибо.

– Не меня благодарите, – покачал головой целитель. И, смиренно сложив руки на груди, добавил: – Её.

Никогда раньше я не молился Великой Матери так истово.

Целитель стал нашим спасением. Его поддержка – это почти как если бы сама Мать спустилась с Небес и благословила нас. Конечно, как только слух о нём разнёсся сначала по дворцу, а потом и по городу, к Арию толпами повалили страждущие – и он никому не отказывал. Люди забыли про голод – как раз на то время, которое требовалось на то, чтобы договориться о поставках хлеба. Теперь сделать это было легко – западники оставили все свои захватнические планы. Кто же рискнёт прогневить посланца богини? Фигура целителя была священна – на него мог посягнуть только чародей. И вот этого я боялся. С Арием всегда были мои верные гвардейцы, и, как минимум, троих убийц они остановили. Меня уверяли, что на несчастных заклятия. Что ж, стоило ожидать, что овидстанцы захотят смерти помогающего мальтийцам целителя. Арий же считал, что это просто фанатики и их надо отпустить с миром. Целитель, что с него взять.

Глядя на него, я уже не понимал, как мог раньше считать Элизу богиней. Они отличались – Элиза и Арий, как солнце и луна. И в чём-то всё равно были схожи. Эта улыбка… Зато у Ария не было наивных глаз. Его взгляд пугал иногда даже меня – слишком серьёзный, слишком мудрый для пятнадцатилетнего юнца.

Арий умел «лечить» всё. От тела (он избавил Валерия от рабского клейма) до души и даже земли, на которой «много крови», как он говорил. Дворец он тоже лечил – «слишком много ненависти и жестокости», по его мнению. А мы зато изрядно сэкономили на плотниках. Для него я приказал строить новый храм, а пока Арий жил за городом, в спешно облагороженном святилище Матери, древнем, наверное, как сама столица. И он любил одиночество. Элизу никогда нельзя было оставить одну, а Арий бродил по лесу, мечтательно вглядываясь в даль, яркий в своих белых одеждах и словно бы сияющий.

Однажды во время таких прогулок, где я лично его охранял, из леса выбежал тот волк-демон, который всегда крутился рядом с Элизой. Я не успел испугаться, когда Арий вдруг поманил чудовище и, стоило тому подойти, опустился на колени в снег и с улыбкой принялся чесать ему холку, что-то приговаривая на овидстанском. А волк жмурился от удовольствия.

Я осторожно приблизился, держа меч наготове.

– Арий, это демон…

Целитель рассмеялся. Волк же, не обращая на меня внимания, вдруг бухнулся в снег, перевернулся на спину, подставив светлый живот.

– Ну что вы, Ланс, какой же это демон. Посмотрите внимательнее. Это же Элиза.

Я поймал взгляд знакомых ярко-синих глаз и сжал рукоять меча.

– Что? Вы хотите сказать, что это… чародейка?

Арий покачал головой, не забывая почёсывать волка.

– Не совсем. Её часть. Это фамильяр Элизы. Правильно? – улыбнулся он уже волку, и тот живо закивал и дружелюбно завилял хвостом.

Я заставил себя опустить меч.

– Фамильяр?

– Чародей берёт животное или птицу и вкладывает туда часть своей души, – пояснил целитель, поглаживая волка.

– Идеальный слуга, – пробормотал я, и волк оскалился.

– Не слуга, – поправил Арий. – Друг. Чародеи придумали это, чтобы избежать одиночества. В одиночестве они умирают.

Я фыркнул.

– Нежные какие.

– Вы просто не понимаете, Ланс, – отозвался Арий. – Не хотите понимать, – и, кивнув волку, встал. – Спасибо, Элиза.

Волк, лизнув в ответ его ладонь, повернулся и потрусил в лес.

– Если я убью его, я убью чародейку? – тихо спросил я, глядя ему вслед.

Арий, нахмурившись, глянул на меня.

– Нет. Вы сделаете ей больно, но не убьёте. Но зачем?

– Вы целитель, Арий, – бросил я. – Вы не поймёте. И не захотите. К тому же меня бесит, что он постоянно шляется за мной как привязанный, этот демон… фамильяр.

– Он защищает вас, – неожиданно сказал Арий. – Ланс, смирите ваш гнев, он не даёт видеть истину…

Я отмахнулся от него и дальше не слушал.

«Смирите» – ага, когда за мной таскается фамильяр овидстанской чародейки. Защищает? Да ясно же, что шпионит!

Впрочем, с тех пор волк больше ни разу не попадался мне на глаза. Но я всё равно всегда чувствовал, что он рядом.

В день смены года я получил известие о смерти лорда Джереми и стал герцогом де Креси. Овидстанцы отхапали у нас ещё пару деревень. Столица замерла в ужасе, ожидая, что они двинутся дальше. Город снова наводнили беженцы – суетный получился тогда праздник.

А потом неожиданно Овидстан пошёл на переговоры. Да как – их армия отошла к старой границе, а к нам выехала высокая делегация во главе с овидстанским наследным принцем. Поговаривали, дело в целителе – король Овидий боялся за свой главный козырь: чародеев. Хотя наши шпионы сообщали, что овидстанский наследник против войны. Удивительно – зачем ему?

Дворец спешно облагораживали, город наряжали. Я усилил охрану всех дорог, а особенно южного тракта. В столице ввели комендантский час. Я боялся какого-нибудь приуроченного к этому восстания – хоть тех же аристократов с севера. Но обошлось.

В день приезда овидстанцев народ высыпал поглазеть – южан провожали ледяным молчанием под аккомпанемент собачьего воя. И таращились. На принца. На едущую с ним чародейку.

Она совершенно не изменилась…

…Такая же лживая, похотливая, мерзкая шлюха. Слышал, у неё был ребёнок от её любовника-чародея. Выкидыш, ну-ну. Как будто у чародеев он бывает. Интересно, что она сделала с ребёнком? Сварила на обед? Тварь, наверняка кувыркается с этим своим смазливым принцем – не зря же принесла ему клятву. Про них такие слухи ходят… ну неудивительно. Шлюха и есть. Как до меня сразу не дошло, когда она сама пришла в мою спальню, сама мне отдалась, потаскушка? Ещё и смотрит так надменно, лживая дрянь. Ненавижу… Убил бы! Убил бы сейчас, своими руками, придушил, утопил в слезах, тварь, дрянь бессердечная, гадина скользкая, ненавижу, убью…

…Люблю…

Я по-прежнему безумно хотел выцеловывать её руки, её тонкие прекрасные пальчики. Пальчики моей свергнутой богини. Хотел, чтобы она смотрела только на меня, называла моё имя, выдыхала его со стоном, лёжа, выгибаясь подо мной. Улыбалась, задыхаясь. Хотел обнимать, чувствовать, как часто бьётся под моей рукой её сердце, хотел вдыхать аромат её южных духов, хотел, хотел её всю, мою прекрасную богиню…

И за это я ненавидел её ещё больше.

Хвала богам, на её руке больше не было кольца де Креси. Теперь там красовалось другое – серебряные змеи, усыпанные мелкими брильянтами, точно чешуёй блескучей. От того чародея, наверное, говорят они повенчались. Шлюха…

– Ланс, успокойтесь, – тихо произнёс стоящий рядом Арий, кладя руку мне на плечо.

А Арно рядом, зачарованно пялясь на Элизу, выдохнул:

– Красавица…

Я вдохнул поглубже, но во время приветствия, когда говорил весь этот высокопарный бред от лица стоящего тут же испуганного Валерия, мог смотреть только на их принца. Но чувствовал взгляд синих глаз всем телом.

Ненавижу. Ненавижу!

Вечером был бал в честь наших высоких гостей. В столицу к этому времени даже прибыли сбежавшие было лорды – особенно те, у кого были владения на южных границах. Подкупать овидстанцев, очевидно. И меня заодно – на меня снова вешались все их леди-потаскушки. Но я смотрел только на одну. И эта дрянь похотливая танцевала со всеми, кому не лень (ненавижу!), даже с Арием. Неужели и его хотела совратить?

Я не мог на неё смотреть без желания схватиться за меч и, когда официальная часть закончилась, сбежал вместе с юным Величеством вроде как его охранять.

Ха, и всё равно меня тянуло в танцевальный павильон, как на верёвке.

Я ограничился тем, что остался в саду, отпустив кого-то из гвардейцев, вроде как мне всё равно не спится, покараулю. А нет-нет, но в окна посматривал. И всё равно просмотрел.

– Благородный рыцарь, вы не осчастливите меня своим вниманием?

Рука сама потянулась к мечу, но на полпути остановилась – аромат знакомых духов обволакивал, как покрывало, как любовный эликсир, лишая сил. И тёплые, родные руки легли на грудь, когда она обняла меня со спины.

– Ты за весь вечер не подарил мне даже взгляда, – шепнула Элиза, лаская моё ухо дыханием. – А я, между прочим, когда-то обещала тебе танец. Ты помнишь?

Я дрожал от желания под её умелыми руками. Боги и демоны! Я так отчаянно её хотел…

– А я помню, Ланс. Ты придёшь сегодня ко мне? Или лучше я? Ну что же ты стоишь как замороженный, Ланс? Посмотри же на меня.

Её руки обняли мою голову, поворачивая, заставляя смотреть.

Она улыбалась.

– Ла-а-анс, – и потянулась к моим губам. – Я так скучала…

Я тоже…

Она вздрогнула, когда мои руки сжали её шею.

– Ну что ты, ещё злишься?..

– Ты решила, что можешь крутить мной и дальше, чародейка? – прошипел я ей в лицо, в удивлённо распахнутые синие глаза. – Ты думала, я упаду к твоим ногам и буду просить о твоей милости? Ну уж нет, милая.

– Ланс, пусти! – просипела она, хватая мои руки. – Мне больно!

– И мне было больно, тварь.

Она ахнула, а мои руки на мгновение онемели. Элиза упала в снег, на колени, тяжело дыша.

– Почему? – откашлявшись, выдохнула она. – Что, что я опять сделала? Почему?!

– Ты убила моего короля, дрянь!..

– Я же говорила: мне жаль! И я привезла тебе нового, – воскликнула она. – Чем ты снова не доволен?

Теперь меня трясло отнюдь не от желания. Наклонившись к её лицу, я выплюнул:

– Послушай меня, чародейка. Если ты ещё раз заговоришь со мной, дотронешься до меня – будь ты хоть самой богиней, я тебя убью. Поняла? Я спрашиваю: поняла, шлюха?

Её лицо исказилось до неузнаваемости, на руках заклубился чёрный дым, а я замер, не успев выхватить меч.

– Да как ты… Как ты смеешь?! – прорычала она, замахиваясь почерневшей рукой.

– Элиза! Остановись!

Чародейка замерла, как была: с нелепо-пафосно поднятой рукой.

Овидстанский принц быстрым шагом подошёл к нам.

– Что здесь происходит? Элиза?

Чародейка медленно опустила руку и обожгла меня яростным взглядом.

– Прошу прощения, Ваше Высочество. Я… я не должна была.

Принц, подняв брови, недоуменно перевёл взгляд на меня. И поражённо выдохнул:

– Элиза, немедленно отпусти герцога.

– Как прикажете, Ваше Высочество.

Я облегчённо выдохнул и с большим трудом заставил себя выпустить рукоять меча.

– Элиза, возвращайся в свои покои, – приказал тем временем принц. И, повернувшись ко мне, уважительно поклонился по южному обычаю. – Герцог, я прошу прощения за мою чародейку. Не знаю, что на неё нашло, но этого больше не повторится. Надеюсь, этот неприятный инцидент не скажется на переговорах?

Эх, сейчас бы сюда моего опекуна или Рэя – те умели разговаривать с важными особами. А я только и смог выдавить:

– Не скажется. Всё в порядке… Ваше Высочество.

Принц как будто даже облегчённо выдохнул и, пожелав мне хорошего вечера, ушёл вслед за чародейкой. Я же удивлённо таращился потом в ночь, больше не глядя в залу на танцующих. И думал: неужели овидстанцы действительно так испугались нашего целителя, что стали вдруг вежливы?

(Из записок Элизы Северянки)

Амир поймал меня, когда я открывала портал по привычке в никуда.

– Элиза! Стой!

Зак был прав, сто тысяч раз прав: я должна была перед принесением клятвы обговорить условия. Любой приказ Амира превращал меня в послушную куклу на верёвочках, за которые принц будто бы дёргал.

– Да, Ваше Высочество, – не поворачиваясь, выдохнула я, рукой стирая сияющую дыру в пространстве. – Вы что-то хотели?

– Элиза? – голос принца за моей спиной звучал странно неуверенно. – С каких пор ты меня величаешь? Мы, кажется, перешли на «ты».

– С каких пор ты отдаёшь мне приказы, не интересуясь моим мнением? Словно я… твой меч. Ваше Высочество, вы что-то хотели? – повторила я, стараясь оставаться спокойной.

Амир обошёл меня так, чтобы стать лицом к лицу. Стоять и смотреть на него было… совсем не то ощущение, как если бы я точно так же смотрела на Ланса. Точно так же – и совсем не так.

– Элиза, что случилось?

Я легко отвела взгляд. Амир никогда не вызывал у меня такого бешеного, неистового желания, как Ланс. Не знаю почему. Он ведь тоже был хорош собой, а главное – умён. И я была ему не безразлична. Но Ланс, который меня ненавидел, приковывал взгляд лучше любых, даже усиленных заклятиями цепей.

Может, всё потому, что каждая эмоция, каждое чувство Ланса были ярче. Или я просто их так воспринимала?

– Всё в порядке, Ваше Высочество.

Амир нахмурился, изучая меня.

– Элиза, – он помедлил немного, словно подыскивая слова, – почему ты собиралась напасть на герцога де Креси?

Я глубоко вздохнула, гипнотизируя деревянную панель у окна с вырезанными на ней идиотскими цветочками.

– Я снова прошу прощения, Ваше Высочество, за этот неприятный инцидент. Уверяю, больше он не повторится.

Амир изогнул брови и, помолчав с минуту, тихо произнёс:

– А я не знал, что ты с ним знакома.

Я непонимающе глянула на принца.

– И почему же ты его ненавидишь? – продолжал Амир. – Отвечай, Элиза, я должен знать. Ланс де Креси сейчас возглавляет правительство в Мальтии. А я очень хочу, чтобы наши переговоры прошли успешно. Но это вряд ли произойдёт, если ты его убьёшь.

– Я ещё раз…

– И я тебя услышал, – успокаивающе положив руку мне на плечо, кивнул Амир. – Ты обещаешь держать себя в руках. Извини, Элиза, не верю. И ещё раз: что произошло? Отвечай.

Я сжала кулаки. Клятва обязывала отвечать: я не могла ослушаться прямого приказа Амира. Эх, прав был Зак… Он бы в таком положении никогда не оказался.

Я почти ненавидела Амира в эту минуту.

– Скажите, принц, если бы вас лишали воды, потому что пить её считается нарушением морального запрета, что бы вы делали?

Амир удивлённо нахмурился.

– Полагаю, умер бы: человек не может жить без воды.

Я кивнула. Вдохнула поглубже. Закрыла глаза.

– Тогда объясните мне, принц, почему меня оскорбляют за то, что я пью воду? Я не понимаю. Все знают, что чародею необходим секс – мы, бездна забери, без него умираем. Так почему меня считают шлюхой только потому, что я…

– Он… посмел?! – изумлённо выдохнул Амир, и я открыла глаза. – Ну что ж, дуэли здесь ещё не отменили, говорят, даже наоборот…

Я еле успела поймать его у двери за руку. Меня распирал смех. Мужчины…

– Амир, стой, он же тебя убьёт. Он их лучший мечник… из оставшихся. Не надо. И мне в самом деле не стоило… Даже подходить к нему не стоило, я просто…

– Слишком сладкая вода, да? – совершенно спокойно улыбнулся вдруг Амир, внимательно глядя на меня. А я поняла, что его пафосный порыв защитить мою честь был игрой, не более. – Рассказывай, Элиза. Отец ребёнка, из-за которого ты чуть не умерла, – де Креси?

Всё-таки некоторые люди умеют читать мысли и память даже лучше чародеев…

Амир долго молчал, когда я закончила. Потом, глянув на меня, спокойно сообщил:

– Элиза, завтра ты едешь к Боттерам.

Я вздрогнула.

– Потому что туда собирается де Креси, – продолжал принц, не заметив моего испуга, – и ты его проводишь. Я хочу, чтобы ты, по крайней мере, попыталась с ним поладить и дала понять, что мы здесь для переговоров о мире, а не для того, чтобы убивать влюблённых герцогов. Поняла?

– Поняла, – отозвалась я, пряча руки за спиной и впиваясь ногтями в кожу до резкой боли. – Как пожелаете, Ваше Высочество… Наследный принц Амир королевства Овидстан, да будут ваши дни преисполнены великим счастьем… не могли бы вы прекратить приказывать мне по мелочам?

– Это не мелочь, Элиза, – со вздохом отозвался Амир. И, взяв меня за руку, поцеловал пальцы. – Прости. Но сделай это, пожалуйста. Прошу тебя.

– Вот так лучше. Ненавижу чувствовать себя марионеткой, – я отняла руку. – А теперь идите, Ваше Высочество. Ваша чародейка клянётся, что в эту ночь точно никого не убьёт. Так что можете прекратить меня охранять.

Амир встал, кинул на меня печальный взгляд и снова повторил:

– Прости, Элиза.

Я так и не смогла заснуть той ночью. Злость на Амира быстро прошла – холодная пустая постель была куда большей неприятностью для меня в тот момент, чем приказы. Я ворочалась, комкая одеяло и расшвыривая подушки, и от души надеялась, что и этому глупому, самодовольному рыцарю где-нибудь этажом выше тоже не спится. Или, на худой конец, снится какой-нибудь изощрённо жуткий кошмар. Боги, ну подумаешь, убила его короля? Ну да, помолвка сорвалась. Да, я выхожу замуж за другого. Но чем это мешает приятно провести ночь вместе?

Я так хотела его… Его руки. Его губы. Великая Матерь! Как он посмел меня оттолкнуть?! Меня, чародейку! Один мой жест, одна улыбка, и за мной, целуя следы моих ног в пыли, поползёт на коленях половина Овидстана!

Ну ладно же… Я обещала Амиру его не убивать. И я не могу нарушить клятву. Но убивать ведь совсем необязательно, правда? Я могу отлично испортить ему жизнь и как-нибудь… иначе.

Самый лёгкий способ – пожаловаться Заку. Тот никому ничего не обещал, клялся правильно и будет только счастлив убить этого блистательного красавчика-идиота как-нибудь поизобретательней.

Но нет, пожалуй… Я справлюсь сама.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Я написал Мадлен, ныне герцогине де Найя. Попросил разрешения навестить поместье Боттеров у Изумрудных озёр, а именно – родовой склеп. Письмо на самом деле было ответом на просьбу самой Мадлен дать ей и сыну две седмицы для переезда в северные владения супруга. Сестра Рэя, похоже, ждала, что я, получив его завещание, выгоню её с сыном из их родового особняка.

Своё письмо я отправил герцогине с военным курьером – так было надёжней. И через него же передал дарственную на поместье. Мне – и Мальтии – очень помогли деньги Рэя, но поместье само по себе стоило отнюдь не дороже обновлённого гардероба Валерия, на который пришлось потратиться из-за овидстанского посольства.

Гонец вернулся этим же вечером с ответом: герцогиня, ни словом не обмолвившись про дарственную, согласие дала. С условием в ответ не привозить с собой полк военных – дескать, они плохо могут повлиять на манеры её сына.

Я удивился – тащить с собой охрану я и так не собирался. К чему? Я быстрее доеду до озёр в одиночку. Да, шикарная возможность меня убить по дороге. Ну что, теперь мне никогда из столицы носа не казать, сидеть, трястись, ждать яда в вине?

Изумрудные озёра были в полудне пути от столицы. Совсем под боком. Между «приветственным» балом и началом переговоров традиционно оставляли три свободных дня на подготовку, которые я решил сделать себе выходными. На вчерашнем приёме извинился перед овидстанским принцем, что не смогу его сопровождать в экскурсии по столице и окрестным лесам. Ничего, мои солдаты – те самые, чьё присутствие может плохо сказаться на воспитании ребёнка, – думаю, отлично южанина развлекут. Может, впечатлится и совсем нападать на нас передумает. Хорошо бы.

Так что ранним утром после приёма я, уже традиционно невыспавшийся, спустился к конюшням. И глазам не поверил. Рядом с рассерженно прядущим ушами Бурышом конюх седлал флегматичную пегую кобылку, которую я ещё со вчерашнего дня отлично запомнил.

– Это что?

Заспанный конюх поднял голову и с трудом выговорил через зевок:

– Так это… приказ, Ваша Светлость.

Угу. Что-то я не помню, чтобы эта барышня любила ранние прогулки, да ещё верхом. Её ж все лошади шугаются!

– Ваша Светлость, – словно прочитав мои мысли, пропел знакомый голосок. – Доброе утро! А раннее какое… Не боитесь в сумерках заблудиться?

Я резко обернулся и столкнулся с ней взглядом. Элиза, улыбнувшись, провела рукой по моей щеке и выдохнула:

– А я с вами, герцог. Чтобы не скучали.

Я повернулся, поймал за плечо стоящего рядом, раскрыв рот, таращившегося мальчонку – помощника конюха и кивнул на чародейку.

– Госпожа заблудилась. Проводи до гостевого крыла.

– Хам, – отмахиваясь от мальчишки, протянула чародейка. – Герцог де Креси. Я поеду с вами, хочется вам этого или нет. Это приказ моего принца, а его я не могу ослушаться.

– Что? – ошеломлённо выдохнул я.

Элиза пожала плечами, бросила на меня скучающий взгляд и, забрав у конюха поводья, вскарабкалась на лошадь.

Принца, значит? Интересно, поднимать овидстанца с постели в такую рань наверняка только для того, чтобы услышать, что его чародейка всё выдумала, будет очень невежливо?

– Держите, герцог, – я еле успел поймать свиток, прежде чем он ударил меня в висок. – Это просил вам передать мой принц. Читайте.

Свиток оказался коротеньким письмом, где овидстанский наследник на прекрасном мальтийском ещё раз просил прощения за вчерашнее «недоразумение» и, дабы загладить неприятные впечатления, отправлял со мной свою чародейку в качестве парламентёра и телохранителя, ибо: «Я слышал, на мальтийских дорогах неспокойно».

Бред какой. Его южное Высочество намекает на то, что я не в состоянии обеспечить собственную безопасность в своей же стране? Да за кого он меня принимает?!

– Ваша Светлость, мне долго вас ждать?

Я покосился на Элизу и уже собирался, плюнув на всё, оттащить эту мерзавку к её господину, но не успел.

Во двор вывели ещё одну лошадь. Точнее, выехали на ней.

– Благословение Матери, господа, – безмятежно произнёс целитель, прижимая руки к груди. – Если не возражаете, Ланс, я тоже поеду с вами. Великая Матерь не одобряет убийства…

– Никто никого не собирается убивать! – прошипела чародейка, и целитель, повернувшись к ней, кивнул:

– Конечно, Элиза. Между прочим, вам стоило бы поспать хотя бы немного перед поездкой. Может быть, мне приготовить для вас сонные капли?

Элиза, покраснев, закашлялась, пряча взгляд. А Арий, повернувшись уже ко мне, умиротворяюще-спокойно улыбнулся.

– Герцог, мы вас ждём.

Ага. Теперь де Найя меня точно не пустят… Интересно, а как влияют чародейки на манеры маленьких детей?

В поместье мы приехали к вечеру. Закат был замечательный, небо кровило, и кровь эта отражалась в кривых зеркалах озёр, щедро разбросанных по дороге к особняку, – густая тень под раненым небом… Красиво, наверное, но на любителя.

Элиза всё оглядывалась. Она до странного хорошо держалась верхом – я не ожидал, хотел даже поддеть её, поймав, когда вывалится из седла по дороге. Не вышло. Удивительно, как она научилась – от неё же всё живое шарахается, включая лошадей. Что они там делали на Юге с бедными конями, специально заколдовывали?

По дороге к нашей лихой компании присоединился ещё и волк чародейкин. Бежал вровень с лошадьми, даже передохнуть не остановился ни разу – демон, не иначе. К целителю на привале подполз, загривок подставил – гладь. Интересно, что к Элизе он не подходил вообще, крутился рядом – да. Но не ластился так, как к Арию.

– Госпожа Элиза, вы намеренно отправили вашего фамильяра в Мальтию? – словно между делом поинтересовался за обедом Арий.

Чародейка, хмуро сидевшая в стороне и не пожелавшая взять в рот ни крошки, поморщилась.

– Конечно, нет. Зачем? Я понятия не имею, где его носит. Мне всё равно.

«Угу. Как же. Только твоему демону почему-то у меня просто мёдом намазано», – подумалось мне.

– Правда? – улыбнулся Арий, лукаво глядя на девушку и не забывая почёсывать довольно жмурящегося волка.

– Правда, – буркнула Элиза, кинув на меня короткий взгляд.

А волколак тем временем цапнул у меня из рук здоровенный кусок ветчины и с аппетитом сожрал. Да смотрел ещё при этом этак невинно – синими чародейкиными глазами.

«Чего она хочет? – размышлял я, глядя ей в спину, пока она скакала чуть впереди, а я страховал Ария (целитель, в отличие от чародейки, в седле держался с трудом). – Зачем едет сейчас, что ей нужно?» И нет-нет да и ловил её взгляд искоса. Но стоило повернуться, и чародейка смотрела вдаль, на дорогу, на горы, на небо – куда угодно, но только не на меня.

У де Найя нас встретила толпа слуг, развешенные по деревьям фонарики – светло как днём, и это в вечерних сумерках. И мальчишка лет пяти с улыбкой до ушей, прицельно побежавший сначала к «собачке» – демон попятился, поджав хвост; а потом – к Арию.

«Собачка» будущего герцога занимала всё-таки больше целителя. Путём допроса с пристрастием, выяснив у Ария, что она принадлежит вон той «хмурой тёте, которая делает вид, что она не с нами», дитя вывернулось из целительских рук, плюхнулось на землю и, даже не подумав заорать, побежало к Элизе.

Чародейка отшатнулась, а ребёнка остановила красивая темноволосая женщина в бордовом, под цвет неба, платье. Прижала к себе, закутала в пышные юбки и, удерживая там, обернулась к Элизе.

– Не смей трогать моего ребёнка!

Чародейка, побледнев, отступила ещё на шаг. А леди, вцепившись в недовольно пискнувшего сына, зашипела на неё:

– Тебе здесь не рады! Слышишь? Убирайся! Вон отсюда!

Надо же. Я-то думал, она меня так приветит. Что, чародеев все не любят, не только животные?

– Вы герцогиня Мадлен, госпожа? – встав между леди и чародейкой, как обычно безмятежно, улыбнулся Арий. – Какой у вас замечательный сын! Можно узнать его имя? И, между прочим, я целитель. Возможно, мои услуги будут вам полезны…

Слушая его, Мадлен успокаивалась на глазах, только сына продолжала держать по-прежнему крепко. Даже меня наконец заметила. Я молча поклонился – представление, похоже, уже было излишним. Мадлен так же молча кивнула.

– Господа, прошу прощения за такой… холодный приём. Но я вынуждена повторить: ей, – леди ткнула пальцем в Элизу, – здесь не рады. И потому…

– Рады или нет, мне глубоко безразлично, – перебила чародейка, делая шаг ей навстречу. – Меня прислал мой господин, и я никуда не уеду. И да, – Элиза улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла, – здравствуйте, Мадлен. Счастлива видеть вас и вашего сына. Наяву.

Леди снова затрясло.

– Ты мерзкая, жестокая…

– Госпожа, ну позвольте, – загородив чародейку, успокаивающе произнёс Арий, – нехорошо держать гостей на пороге и уж тем более оставлять их за порогом. От лица моей богини призываю вас к милосердию. Великая Матерь всепрощающа, я умоляю и вас брать с неё пример… – и оттеснил её с затихшим мальчишкой к широкой мраморной лестнице крыльца.

Я повернулся к Элизе, но ни её, ни волка не увидел – словно сквозь землю провалились. А хоть бы и…

Мадлен быстро успокоилась, её сын и вовсе забыл про волка, когда я вручил ему игрушечную саблю, сделанную по всем правилам, только не наточенную. Любой мальчишка, мне казалось, будет счастлив такому подарку. Тем более племянник Рэя. Юный де Найя, правда, ничем не напоминал ни мать, ни дядю, но радовался от души. А мне тоскливо было смотреть на него – своим беспокойством и смешливой суетностью он напоминал Валерия до коронации. Сейчас наш юный король больше не смеялся так беззаботно. Он и улыбаться-то стал только после встречи с Арием, и всё ещё боялся засыпать один…

Про Мадлен Рэй почти никогда не рассказывал. Не думаю, что у них были тёплые отношения. Но сестра Рэя оказалась вылитый Боттер – стройная, изящная, элегантная брюнетка. Странно, что я не встречал её на балах – герцог, похоже, держал красавицу жену взаперти. Или это как-то было связано с готовящимся переворотом её брата? Наверняка.

Она избегала смотреть на меня, разговаривала с Арием, ему же улыбалась, про супруга сообщила, что тот отсутствует и приедет завтра. Я отказался от ужина и тихо ушёл, оставив её и целителя обсуждать творчество модного ныне живописца-западника Вехтеншерта. Юный де Найя отправился спать ещё раньше – точнее, его утащили чуть не силком. А я вполне предполагал, что встречу его где-нибудь в саду. Из его спальни наверняка выбраться раз плюнуть. Рэй бы выбрался.

Но в саду было пусто, а дверь в склеп – распахнута. Я зря брал с собой факел – внутри уже горело пять штук – светло, даже ярко. Вереница Боттеров в доспехах или богатых платьях разных эпох лежали здесь, сжимая мечи, свежие букеты, жезлы…

У Рэя был меч. Тот, которым он дрался на Дворцовой площади. Я не сдержался, провёл пальцем по лезвию. Почти ожидал увидеть на нём мою кровь. Но нет, смыли. А Рэя одели в смутно знакомый пышный костюм, чрезвычайно украшенный – Рэй никогда так не одевался. Мой друг совсем потерялся среди этих пижм и блондов. Ему закрыли глаза, но выражение лица осталось тем же, что я запомнил.

Зачем, бездна забери, зачем вот так? Неужели он не мог вызвать короля Валентина на поединок? Да, присяга, но я же теперь знаю, чего стоит их присяга! Если ненавидел, зачем выжидал, зачем лгал мне, как он мог в лицо мне смотреть, и…

Неважно. Сейчас это уже совершенно не важно. И мой друг, и мой король в могиле. Один я невесть почему жив.

– Прости, – шепнул я, и в тишине склепа слово громыхнуло и умерло, потерявшись среди покойников.

А я краем глаза увидел на плите неподалёку от Рэя юношу, похожего на моего друга как две капли, как… как брат. Так вот он, значит, Алэр. Интересно, Рэй говорил, что он умер, когда мы учились в школе. А посмотришь – как живой. Точно спит. И цветов у него больше, и странные какие – розы. Мужчине – розы. Неужели Мадлен распорядилась? Розы, да ещё и красные – оскорбление мёртвых. А Мадлен, кажется, любила старшего брата – это Рэй мне рассказывал…

– Почему оскорбление? – прошелестел ломкий голос за моим плечом.

Я резко обернулся – Элиза… Чародейке самое место среди мёртвых. Явилась, стервятница…

– Почему оскорбление? – повторила Элиза, поднимая одну из роз. – Нельзя приносить алые розы на похороны?

Я заставил себя успокоиться. Она южанка, у нас с её «господином» переговоры. Держать, держать себя в руках, мой гнев может стоить кому-то жизни…

– Только если умерший не был возлюбленным.

– Тогда всё в порядке, – отозвалась чародейка. И шепнула: – А чёрный – знак траура по умершим… да?

– Да, – повторил я, не очень понимая, к чему она клонит.

Элиза глянула на свою ярко-синюю накидку, потом на мой чёрный камзол и хрипло пробормотала:

– Я забыла!

– Леди, вам не кажется, что лучше погулять по саду, – как можно вежливей перебил я. – Герцогиня и так вам не рада, не дай боги, увидит вас в родовом склепе… Решит, что вам здесь не место. Оскорбится…

– Мне здесь самое место, – вскинула голову Элиза. Ярко-синие глаза в упор глянули на меня. Прищурились. – А ты всё-таки его убил, – пропела она вдруг, подходя к Рэю. – Бедный, бедный мальчик. А ведь я советовала ему быть осторожнее. И подумать о том, что предавать друзей нехорошо.

– Замолчи, – выдохнул я, сжимая кулаки.

Элиза изогнула бровь и сладко улыбнулась.

– Ну что вы, рыцарь. Вы поступили достойно. Вы отомстили за своего короля. Как велел вам долг…

Моя рука схватилась за меч сама, я тогда даже не думал. Я люто, безумно её ненавидел, я желал стереть её в порошок, чтобы не видеть, не слушать, не знать, забыть…

– Это ты, ты убила короля Валентина, дрянь!..

Элиза продолжала улыбаться, и я мечтал стереть эту улыбку с её кукольного личика. Мечтал с той же страстью, с какой когда-то желал её любви.

Чародейка усмехнулась.

– Да. Я мстила. И твой, – она кивнула на Рэя, – друг тоже мстил. Я просто успела раньше. А знаешь, Ланс, я же прокляла его. Валентина. Он три года жил, зная, что умрёт у моих ног. Ну-ну, рыцарь, погоди вырывать мне сердце. Хочешь, знаю. Оставь меч в покое и послушай. Я прокляла одного твоего короля. Как думаешь, что мешает мне сделать это снова. Ты? – она усмехнулась мне в лицо. – Нет. Маленький Валерий – несчастный мальчик. Он так похож на Валентина – я готова возненавидеть его за одно это сходство. А вообще, зачем мне ненавидеть? Я же меч. Разве оружие ненавидит? Я могу убить просто… быстро… сейчас…

– Прекрати, – выдохнул я, не отрываясь от её глаз. Так близко…

– А почему бы и нет? Мой принц приказал мне не трогать тебя. Про твоего короля он не обмолвился ни словом. Целитель далеко. Кто меня остановит?

– Элиза, – слова давались с трудом. – Не нужно.

Чародейка каркающе рассмеялась.

– А почему бы и нет? А, Ланс? Подумай, может, и тебя на трон возведут. Что тебе этот мальчишка, Валерий? Мне его даже жаль, бедный мальчик, игрушка. Ему и впрямь лучше умереть и не мучиться. Он умрёт, разразится гражданская война, и Овидстан легко возьмёт Мальтию. И всего лишь жизнь какого-то мальчика! Один мой жест, – она подняла руку, – и… всё.

– Элиза… по… жалуйста, – чародейка ожидающе смотрела на меня, не опуская руку. Я ненавидел её люто… и знал, что она права. Во всём. И видел, что она ждёт чего-то – за Валерия я готов был отдать ей всё, даже броситься на меч. Моя присяга значила для меня всё. – Не надо. Умоляю, не делай этого. Чего ты хочешь?

– Умоляешь? – улыбнулась чародейка. – Разве так умоляют? На колени, – кивнула она, указывая взглядом на пол. – Умоляй меня, рыцарь.

Медленно, не сводя с неё взгляда, я опустился на колени. Всё, что угодно, всё. Всё.

– Элиза, прошу тебя. Он ещё ребёнок. Он не… он невинен…

– А я тоже была ребёнком! – закричала вдруг Элиза. – Я тоже была невинна, когда он забрал меня! Чем я-то заслужила?! – и, отвернувшись, закрыла лицо дрожащими руками. – Что бы я ни сделала, даже если бы ползала перед тобой на коленях, даже если бы умерла, как этот, – дрожащий палец указал на Рэя, – ты бы никогда не сказал мне «прости», ты бы меня и добрым словом не помянул! Я чудовище для тебя, и что бы я ни сделала, я им буду! Так, может, мне стоит действительно им стать, если всё равно ничего не изменится?.. Встаньте, де Креси. И валите в бездну вместе с вашим королём.

– В бездне место тебе, – раздался голос от двери. Мадлен, подняв голову, шла между рядами родственников-предков, снова глядя только на Элизу. – Ты убила Алэра, будь ты…

– Я уже проклята, – улыбнулась чародейка. – Ужаснее, чем ты можешь себе представить, Мадлен.

– Как ты посмела прийти сюда? – выдохнула герцогиня де Найя, останавливаясь рядом с Элизой. – Ты убила моего брата…

– Он тоже, – усмехнулась Элиза, указывая на меня. – Его ты пустила. Чем ты недовольна, женщина? Я вернула тебе тело. Я отомстила.

– Ты издевалась над моим братом. Что ты заставила его делать перед смертью? – выпалила вдруг Мадлен. – Расскажи.

Элиза вздрогнула.

– Я? – вернув маску спокойствия, отмахнулась чародейка, отодвигая Мадлен и медленно отступая к двери. – Я – ничего. Король Валентин дал ему яд, приказав выпить или до моего приезда, или у меня на глазах. Когда я вернулась, он умирал в агонии. Я остановила ему сердце и прокляла его убийцу, – сказала она уже у выхода. И, повернувшись, бросила: – Да, Ланс. Это тот самый король, которого ты так любил.

(Из записок Элизы Северянки)

Заку нравилось, когда люди падают перед ним на колени. Особенно сильные мира сего. А Ланс стал сильным – глупый, грубый рыцарь. Благодаря своему опекуну или ещё чему, но стал. Амир как-то сказал, что уважает его и считает исключительно одарённым человеком – это Ланса-то! Глупый, несдержанный грубиян, идущий на поводу своих желаний. Я только понять не могла, почему меня к нему так тянет? Честный – да, ему просто ума лгать не хватает! Он не в состоянии даже понять, что, если он будет любезен со мной, я его… я ему… Я бы ему весь мир подарила!

Я хотела унизить его, хотела растоптать. Хотела посмотреть, как он стоит передо мной на коленях. Я думала, увижу его таким, раздавленным, сломанным – и всё, моя странная страсть утихнет. Вокруг же так много молодых красавцев, которые умнее этого бесхитростного рыцаря.

Но всё изначально пошло не так. Арий: «Госпожа, не совершайте поступков, о которых потом пожалеете». Зачем он вообще с нами поехал? Точно компаньонка для юной леди. Не убила бы я Ланса, нужен он мне мёртвый!

Вот кого бы я с радостью отправила на тот свет, так это Мадлен. Я вернула ей тело брата, но я же не виновата, я же тогда была ещё мала, я не знала… Чародеи действительно умирают от одиночества, чужая ненависть и страх давят на нас. А меня здесь все вокруг ненавидели. Мадлен, слуги (они-то за что?), Ланс. Я говорила ему про Валерия и сама с удивлением понимала, что мои слова искренны. Да, я могу убить невинного ребёнка. Что мне его жизнь? Жалость? Ха, а кто меня жалел? И снова прав был Зак – только он способен меня понять. Только мы есть друг у друга. И всё. Остальной мир будет нас ненавидеть, будет нас бояться – даже если мы станем мирно жить себе в глуши, как простые крестьяне. В Овидстане нам поклоняются из того же страха. – Чудовище, если нет сил с ним справиться, лучше ублажать. Ведь так? Конечно, если ненавидят и боятся, пусть лучше стоят перед нами на коленях.

Вот только мне не понравился Ланс на коленях. Сломленный – да, я чувствовала, что он сделает для меня всё, что бы я в тот момент ни приказала. Но я не могла приказать ему быть снова нежным, снова восхищённым, влюблённым дурачком. По этому влюблённому я скучала. А не по сгорающему от ненависти глупцу. Так скучала, что не могла дать этому новому Лансу умереть.

А ещё я безумно ему завидовала. Он мог любить – меня, этого Рэйя, короля. А я нет.

Даже наш ребёнок, частица той недоступной мне любви, умер, ещё не родившись.

Наверное, я действительно проклята.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

К традиционному последнему тосту во славу гостеприимства и Путника мы вернулись как ни в чём не бывало – причём все. С разным временны`м промежутком, но дисциплинированно сели пить последний бокал за гостеприимных хозяев, после которого можно было, наконец, разойтись по спальням.

Традиции превыше всего – особенно у аристократов. Индюки надутые…

Бледная Мадлен старалась не смотреть ни на кого, кроме безмятежно улыбающегося Ария, пока я штампами вещал о том, как мы счастливы тут все быть и прочее, и прочее, и прочее. Элиза прожигала взглядом почему-то мою руку. Или бокал?

Наконец слова кончились, я выдохся, поднёс бокал к губам. Поймал странный взгляд герцогини, которая впервые за вечер на меня посмотрела… И оцепенел не в силах пошевелиться.

– Поставь бокал, – чётко приказала Элиза в наступившей тишине.

– Госпожа, – Арий быстро поднялся, подошёл к чародейке, успокаивающе положил руки ей на плечи, – прошу вас, давайте не будем…

– Я не хочу, чтобы ты умирал, – отчеканила Элиза, отмахиваясь от целителя.

– Что вы себе позв… – голос Мадлен утих по щелчку чародейки.

– Элиза? – спустя паузу выдохнул целитель, кажется, впервые забыв про «госпожу». – О чём ты? Яда нет, я бы почувствовал.

– Яда нет, – чародейка потянулась к моему бокалу. – Есть алмазная пыль в вине. Глянь, сверкает.

Арий уставился на бокал так, будто там было откровение Матери. Потом повернулся к чародейке и широко улыбнулся.

– Ну конечно… Милая Элиза…

– Прекрати, – поморщилась чародейка. И быстро спросила: – Ты видишь будущее, но частями, да?

– Я знал, что господин Ланс будет в безопасности, – развёл руками Арий. – Теперь понимаю почему.

Чародейка усмехнулась и спокойно отправила в рот кусочек медового пирога.

Какое-то время в столовой царила полнейшая тишина. Слуги, как обычно, не двигались, мы с Мадлен застыли, как ледяные фигуры на празднике смены года. Арий, закрыв глаза, тяжело навалился на спинку соседнего с чародейкой кресла.

– Великая Матерь, спаси нас, – выдохнул он вдруг, открывая глаза. – Это же…

– Угу, – откликнулась Элиза, расправляясь с очередным кусочком. Медовый пирог таял на глазах с головокружительной скоростью. – Её муженёк, – она ткнула вилкой в сторону Мадлен, – который невесть куда уехал из поместья и якобы приедет завтра, поторопился и явится со своими друзьями, недовольными вот им, – вилка повернулась ко мне, – уже сейчас. И будут они вершить суд, быстрый и несправедливый. Я отправлюсь спасать моего господина от ваших беспорядков. А эти, с позволения сказать, повстанцы возьмут в заложники целителя, раз уж он так удачно поехал вместе вот с этим идиотом, который с собой даже солдат не захватил. А потом немедленно отправятся в столицу смещать короля Валерия. Сместить не сместят, но регентство установят. Мальчика запрут где-нибудь в крепости, приставив охрану и немого тюремщика. Переговоры приостановятся, потом возобновятся, и скорее всего Мальтия отойдёт Югу без всякой войны. Не знаю, как вам, господа, а меня такое течение событий очень даже устраивает, – и преспокойно вернулась к пирогу.

Если бы она только прожигалась взглядом… Напоследок.

Но я и правда дурак. Знал же, что лордов так просто не успокоить. А я ведь тогда отдал их черни, сам… И сейчас сидел, беспомощный, как котёнок, и только и мог, что злиться да мысленно посылать чародейку в бездну и дальше. Хотя стоило начать с себя.

А вот Мадлен смотрела на меня, и, хоть тоже не могла двинуться, я понимал: она рада. А мне впервые подумалось: «Ну что за мстительная семейка!»

Тишину снова прервал голос целителя.

– Великая Матерь добра и милосердна. Помолимся же о спасении, – и, оторвавшись наконец от кресла, шагнул ко мне.

– Арий, не мешай! – повысила голос чародейка. – Мне будет намного удобнее, если они не станут крутиться под ногами. Могу задеть.

Арий повернулся к ней, и я впервые заметил в его обычно безмятежном, многоопытном взгляде боль.

– Элиза…

– Сядь. Ты предлагал молиться? Поддерживаю, – чародейка отставила пустое блюдо от пирога и молитвенно сжала руки на груди.

Во дворе послышался шум, потом шаги по мраморной лестнице – не менее десятка, я был уверен. Они приближались – торопливо, почти бегом. Слышно было, как слуги им так же торопливо распахивают двери.

Арий, упав на колени, тоже сжал руки на груди и быстро-быстро зашептал беззвучно, одними губами молитву, до боли напомнив мне Рэя.

А Элиза, наоборот, подняв голову, запела:

– Великая Матерь, заступница милосердная, сохрани детей своих, убереги их от напастей, от мора, от голода…

Двери в столовую распахнулись.

То, что произошло дальше, мне трудно описать даже сейчас, хоть уже столько лет прошло. Я видел много разного – и войну, и пытки, и тюремные казематы. У меня есть с чем сравнить – меня, в конце концов, от крови, как даму, к нюхательной соли не тянет. Но не тогда. Мы сидели, замороженные заклинанием, целитель молился, зажмурившись и закрыв уши руками, Элиза пела – красиво, стройно – гимн Матери. А они умирали – цвет мальтийской аристократии, молодёжь, мальчишки, некоторые ещё школу не закончившие. И не только они – все их солдаты, вся их свита, наши слуги. Юный сын Мадлен, имя которого я уже не помню. Муж Мадлен – у неё на глазах. Все. Бились в агонии, убивали друг друга, бросались на мечи, лопались, как мыльные пузыри. Все.

А чародейка пела гимн Матери тихим, спокойным голосом, но почему-то заглушая их крики. И к концу молитвы в живых остались только мы четверо. И всё.

Тогда я понял, что и вполовину не боялся Элизу так, как должен был. Я видел, на что способен овидстанский чародей на войне, я видел, как Элиза убила моего короля. Но так… И тем более она… У меня в голове не укладывалось.

Я это считал богиней?!

Когда всё закончилось, Элиза совершенно спокойно огляделась, допила вино, не забыв сказать: «За здоровье хозяйки!» – и подошла ко мне. Я почувствовал, как меня толкает вверх, заставляя встать. В кровь.

– Арий, – позвала чародейка, – заканчивай. Нам надо выехать отсюда. Мне легче перенести нас в столицу по дороге.

Целитель, жмурясь, поднялся. Зажал рот рукой, открыл глаза и, смертельно побледнев, упал на кучу трупов как раз у его кресла.

– Ну что сегодня за день такой! – тоскливо выдохнула Элиза. – Ланс, понеси его. Для меня он слишком тяжёлый, а заклинания на него не действуют…

Мадлен, по-прежнему скованная – как и я, – осталась сидеть. Позже я узнал, что она закололась то ли кинжалом мужа, то ли столовым ножом. Род Боттеров на ней пресёкся навсегда.

Во дворе нас уже ждали лошади. Я усадил Ария к себе в седло, Элиза, так меня и не отпустив, вскочила на свою равнодушную кобылку. И тихо произнесла, оглядываясь:

– Я знаю, что ты обо мне думаешь. Но… просто, чтобы ты понял: я сделала это для тебя.

«Это?! – думал я. – Для меня?! Убить стольких… так…»

– Убила, как умею, – пожала плечами Элиза, закутываясь в плащ. – Иначе они убили бы тебя. А я почему-то не хочу, чтобы ты умирал. Ты будешь жить, Ланс. Ценою этих жизней или других – мне неважно.

Оказывается, её можно было ненавидеть ещё сильнее – у ненависти, похоже, вообще нет дна.

«А слуг за что? И… ребёнка, мальчика де Найя? Он же ещё дитя!» – билось у меня в голове.

Элиза отвернулась и дёрнула поводья.

– Или всех, или никого. Я не умею по-другому. Твой король Валентин это знал. Это он меня научил. Можешь сказать ему спасибо.

– Прекрати клеветать на моего короля!

Элиза усмехнулась, но промолчала.

Спустя минут пять скачки, когда позади остались ворота и показались первые озёра, я впервые испытал портал на своей шкуре.

Да. На любителя.

(Из записок Элизы Северянки)

Ворон Заккерия метался по комнате, не то каркая, не то смеясь.

– Умница, Элиза! Как ты отлично придумала! Даже я не смог бы лучше!

Я забилась в самый тёмный угол, прижала колени к груди и обхватила себя руками.

– Ты даже не представляешь, насколько это удачно!

Я не слушала. Я кусала руки до крови, пытаясь болью перебить лезущие в глаза картинки и мысль, бьющую в голове набатом: «Кто он такой, этот рыцарь, что выворачивает мою душу наизнанку, заставляет отказываться от того, во что я верю, только для того, чтобы он жил? Почему он?!»

Люди, даже короли или принцы, получают новости медленно, в отличие от чародеев. Мне повезло, что до неприятного объяснения с Амиром оставалась целая ночь. Утром ему принесут письмо голубиной почтой или сделают доклад шпионы. Ланс вряд ли был способен идти жаловаться на меня Амиру – наш благородный рыцарь, когда я выкинула его из портала, выглядел так, точно его тошнить будет всю ночь.

Да и я была не лучше – выжата, вывернута, обессиленна… Но, ха-ха, я нашла, чем действительно можно задеть этого благородного рыцаря. Как же он теперь, бедняга, будет жить, зная, сколько умерло ради него и у него на глазах. Странно, но мысль грела душу. Мне противно было убивать, я боялась стать чудовищем, но мне нравилось знать, что я отомстила человеку, посмевшему от меня отказаться. Никто не смеет меня бросать. Никто.

Я успокаивала себя этой мыслью, стараясь зачеркнуть, стереть из памяти, что убивала ради него, чтобы он жил, а вовсе не ради раненой гордости.

Где-то за пределами дворца, за лаем собак я слышала тоскливый вой моего волка. Ещё немного, и он прибежит ко мне – мне необходимо было побыть с кем-то, пусть и с фамильяром. Я выдохлась за этот день, обессилела, и рядом не было даже Зака, чтобы вернуть мне силу.

– Элиза, девочка, – Зак, как обычно, беззастенчиво читал мои мысли, – пойди возьми какого-нибудь гвардейца. Вон хотя бы за твоей дверью. Я бы душу отдал за возможность быть сейчас рядом с тобой, поверь, но я выполняю приказ, я не могу. Развлекись пока с кем-нибудь, иначе завтра тебе станет только хуже.

А потом Лансу доложат, и он снова будет считать меня…

– Я убью этого твоего человека! – прорычал Зак. – Как ты его терпишь?! Я…

– Не смей, – шепнула я. – Не смей, слышишь? Он мой.

Волк, ну где же ты? Мне плохо…

Зак ещё что-то каркал, но я уже провалилась в сон-забытьё. Сквозь дрёму я чувствовала волка, улёгшегося рядом со мной и обнявшего меня лапами. Его жаркое дыхание в шею будило воспоминания, и я всю ночь прометалась не то во сне, не то в лихорадке.

Кто считает, что массовое убийство даётся чародею легко, просто ничего не понимает. Да, мы можем уложить целую армию, но потом нам нужна жаркая оргия, как минимум, с десятком любовников, чтобы восстановиться. Слишком большой, неэкономный расход энергии – короли редко нам такое приказывают. Но всегда знают, что могут это пожелать. И мы исполним. Куда ж мы денемся?

Куда реже мы делаем подобное для себя. Я всё не могла понять, неужели это действительно любовь – это чувство, жаркая смесь страсти, желания обладать и злости. Разве любовь такая? Но я хотела его – этого идиота, этого грубияна, этого самого нежного на свете рыцаря. Я пошла бы на что угодно, чтобы он жил. Это как отрава, как изощрённый яд.

Похоже, только такая любовь доступна чародеям.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

– Что?

Овидстанский принц сидел передо мной заспанный, не прибранный, в одном лёгком шёлковом халате да неизменных для южан шароварах, тёр лоб и отказывался меня понимать.

– Герцог, что вы говорите? Элиза? Она просто не могла. Это невозможно.

А я очень старался держать себя в руках.

– Ваше Высочество, вы считаете, что чародейка не могла убить пару тысяч человек? Может, вы не видели, как воюет чародей вашего уважаемого отца, но…

– Да видел я, – отмахнулся принц. – Заккерий действительно… Но Элиза – другое дело. Вам точно не померещилось?

– Что? Смерть пары тысяч человек? Поверьте, Ваше Высочество, такое не мерещится.

Амир отнял руку от лица, поглядел на меня и снова покачал головой.

– Не может быть, – то же он повторял, когда кто-то из слуг прокрался в комнату и, непрерывно кланяясь, передал принцу какой-то свиток. – Не может… Не… Великая Матерь!

Так и знал, что ему донесут. Точно вся страна нашпигована шпионами.

– Где она?

Слуга, скрестив руки на груди, поклонился чуть не до земли.

– Госпожа изволит отдыхать в своих покоях…

Амир отшвырнул свиток, запахнулся в халат и кивнул мне.

– Идёмте, герцог.

В спальне чародейки было темно, несмотря на яркое солнечное утро. Амир быстро прошёл к окну, распахнул шторы, открыл створки, впуская в комнату свежий воздух.

– Элиза.

Тень в дальнем углу завозилась и оказалась демоном-волком и лежащей под ним чародейкой. Выглядела она ужасно – бледная, растрёпанная, под глазами густые тени. Вчерашнее колдовство, похоже, далось ей всё же непросто.

– Да, Ваше Высочество, – тоскливо вздохнула чародейка, пытаясь подняться.

– Элиза, – нарочито спокойно произнёс принц, – я отправил тебя вчера с де Креси, чтобы ты помогла с переговорами. И по возможности охраняла его в пути. Так?

Чародейка, держась за стену, пожала плечами:

– Да. Так.

– А ты… – голос принца утонул в громком карканье. Ещё одна тень – на столе – расправила крылья и ринулась ко мне, превратившись в громадного и смутно знакомого ворона.

Я отшатнулся, закрывая лицо рукой и хватаясь за кинжал.

– Зак, прекрати! – закричала Элиза. – Я же сказала: он мой! Да прекрати же! – и, схватив ворона обеими руками, выбросила его в окно, быстро закрыв створки и задёрнув шторы. Птица ещё побилась немного о стекло, потом затихла.

– Это Заккерий? Он тебя надоумил? – спросил принц. – Элиза?

– Нет, не он, – чародейка рухнула на колени у окна. – Не он. Я сама. И я не понимаю, Ваше Высочество, чем вы недовольны? Вы отправили меня охранять Ланса де Креси. Я охраняла. Вы хотели, чтобы я дала понять, что мирный договор Овидстана и Мальтии вас интересует. А я что, не дала? Я, демоны и бездна, уничтожила мальтийскую оппозицию. Ту самую, которая рано или поздно – а скорее рано – притащилась бы в столицу и начала гражданскую войну как минимум! О каких тогда мирных переговорах, рынках сбыта, о которых вы мне говорили, Ваше Высочество, шла бы речь? Да я мальтийцам одолжение сделала, – она бросила яростный взгляд на меня, – а они ещё и недовольны?!

– Одолжение?! – не выдержал я. – Ты зачем солдат уложила, я бы мог завербовать их в армию!

– Ах, простите! – фыркнула Элиза. – Сказала же, убиваю, как умею. И вообще, радуйся, человек, что я за тебя всю грязную работу сделала.

– А дети? А слуги?..

– Да боги же! Кто-нибудь, избавьте меня от этого идиота, ну пожалуйста!

– Тихо! – прикрикнул принц. – Успокойтесь! Элиза, ты могла просто унести герцога и целителя порталом в столицу. Почему ты этого не сделала? Я что, приказывал тебе лезть в мальтийскую политику?

– Вы не приказывали не лезть, – огрызнулась чародейка. – Ну да, могла унести. И сколько дней понадобилось бы этой своре, чтобы прийти сюда? Два? Три? Они бы ваши переговоры сорвали.

– А это было бы уже не твоё дело, Элиза! – повысил голос овидстанский принц. – Я думал, ты хоть чем-то отличаешься от Заккерия! Я думал, ты хоть немного умнее и человечней! Я что, теперь должен приказывать не убивать, потому что ты, как меч, постоянно жаждешь крови? Тебе в ножнах не сидится?!

Повисла тишина. Элиза спрятала лицо в ладонях и тихо покачивалась вперёд-назад. Волк подошёл к Амиру и, подняв голову, уставился на него несчастными синими глазами.

– В конце концов, – тихо произнесла наконец чародейка, – они уже мертвы. Я уже это сделала. Что теперь? Хотите их оживить, идите к целителю. Говорят, он может.

– Вряд ли, – бросил я. – Целитель болен. Из-за тебя, чародейка.

– Целитель? Болен? – хихикнула Элиза. – Неженка какой!

– Элиза, прекрати!

– Как прикажете, Ваше Высочество.

Разговор явно зашёл в тупик.

– Ваше Высочество, – произнёс я, повернувшись к принцу, – от лица нашего короля я прошу вас: если вы ещё хотите переговоров, сделайте, пожалуйста, так, чтобы смертей больше не было.

– Идиот! – выдохнула чародейка.

– Элиза, я сказал: довольно! – прикрикнул на неё принц. – Герцог, от себя и от лица короля Овидстана я приношу извинения за выходку моей чародейки. Даю слово, что, пока идут переговоры, это не повторится.

– Благодарю, Ваше Высочество.

Где-то я уже слышал про «подобное не повторится», но большего ожидать действительно не мог.

(Из записок Элизы Северянки)

– Ты хоть понимаешь, что натворила?

Волк, поскулив, подставил спину. Я опёрлась на него и снова с трудом встала. Надо было хотя бы подойти к кровати. Бездна, как же мне плохо…

– Элиза!

– Да, я спасла одного неблагодарного идиота, – прохрипела я, падая на кровать. Перед глазами двоилось, крутилось и заволакивалось чёрными мошками.

– Ты сорвала переговоры. Теперь они точно ни к чему не приведут. Как только отец узнает о болезни целителя – а он, похоже, серьёзно болен, – армии прикажут наступать. Сообщение о тысячах убитых мальтийцев нашего короля только порадует.

– Мне всё равно, – прошептала я пересохшими губами. – Пусть возьмут Мальтию. Пусть сожгут её дотла, пусть зальют кровью, мне всё равно.

В жарком и почему-то алом тумане перед глазами возникла фигура в белом – стремительно приближающаяся.

– Амир, не подходи, – выдохнула я. – Раньше ты не хотел со мной спать, если не передумал, не подходи. Я не… выдержу.

Фигура замерла.

– Как тебе помочь?

Я хрипло рассмеялась.

– Помочь? Ты же меня ненавидишь, Амир. Как и все вокруг. Я же для вас всех меч и чудовище. Зачем мне помогать? Разве что у тебя есть для меня ещё один приказ.

– Глупая девочка, – Амир всё-таки уселся на кровать и обнял меня, скорчившуюся, пытающуюся отползти. – Тебя так заботит их ненависть? Научись терпеть, Элиза, – шептал он, обнимая меня, крепко-крепко прижимая к себе. – Жизнь не сказка. Тебя ненавидят, меня считают трусом. Нужно привыкнуть. И доказать им, что ты не чудовище, что я не труслив, а лишь осторожен.

Я дрожала, вцепившись в его плечи, не то от желания, не то уже по привычке. И всё никак не могла расслабиться.

– У-у м-меня н-не п-получится.

– Конечно, получится, Элиза. Конечно, получится, – гладя меня по голове, приговаривал Амир. – Получится. Ты просто ещё маленькая, глупенькая, но чародейка. Боги зло пошутили, дав тебе эту силу. Но ты повзрослеешь, наберёшься опыта – только не у Заккерия, хорошо? И у тебя всё получится. Всё-всё…

– Не уходи, – шепнула я, сама обхватывая его со спины. – Только не уходи, не оставляй меня сейчас! Побудь со мной, умоляю.

– Меня из-за тебя из постели подняли, – усмехнулся Амир, беря меня за руку и укладывая под одеяло. – Так что, Элиза, ты мне должна хороший сон, – и тихо добавил: – Не уйду. Тебе плохо, и ты думаешь, я тебя так оставлю?

Я прижалась к нему всем телом, вздохнула поглубже знакомый и почему-то успокаивающий запах и снова заснула – на этот раз без кошмаров.

Но сквозь дрёму слышала, как он тихо произнёс, гладя меня по голове:

– Я приказываю тебе никого не убивать и не калечить, пока идут переговоры.

Кажется, я даже шепнула ответ:

– Как скажете, мой принц.

Амир был прав: переговоры продлились ровно сутки. На второй же день как снег на голову свалился Заккерий и, издеваясь, вручил испуганному до дрожи Валерию официальное объявление войны вместе с ультиматумом. Я сначала смотрела на всё это глазами волка – Зак всё-таки благоразумно не трогал Амира и его свиту. Но когда он начал насмехаться над Лансом, а этот глупец выхватил меч, я поняла, что закончится это может кровью – и вряд ли Зака. Пришлось, наплевав на больной и растрёпанный вид, открывать портал и уводить Зака в спальню. Он начисто забыл про Ланса, когда меня увидел. «Элиза, любовь моя, тебе плохо?» Я заткнула ему рот поцелуем – сил слушать его сюсюканье не было.

Но в конце концов он с удовольствием сделал так, чтобы мне стало хорошо. Наша делегация тем временем собиралась; после, вечером, мы увезли их порталом прямо в Ярати. Амир перед этим о чём-то долго беседовал с Лансом. Мне на мгновение стало любопытно – о чём. Но это же Амир – наверняка о рынках сбыта и о провалившейся мечте о мире.

«Присмотрись к Надиму, – сказал мне той ночью Зак, когда мы развлекались уже в нашей спальне в Ярати, довольные и счастливые. – Второй принц мутит воду. Его шпионы разгуливают по Мальтии, он подкупил половину губернаторов и, похоже, воспринял твой выбор Амира близко к сердцу».

Я удивилась – Надим? Да он же только лгать и умеет. Да добивать несчастных маленьких волчат. А, и розы таскать.

«Элиза, ты ещё очень наивна, – вздохнул Зак. – Это твой Амир рохля. А Надим времени зря не терял, по его наущению Аджахада вместе с молодой женой выдворили из столицы. Хотя, казалось бы, кому он тут мешал? И армию он скупает в розницу. Будь аккуратней. Тебе Амир почему-то нравится, но, видит Великий Отец, второй сын Овидия попытается расправиться со старшим братом и убедить тебя присягнуть ему. Мне они оба не нравятся, но я не хочу, чтобы ты расстраивалась. К тому же это плохой знак – когда господин умирает. Пообещай мне быть осторожней».

Я пообещала. Ой, да что мог сделать какой-то принц, да ещё и второй по счёту, мне, чародейке?

«Глупенькая Лизетта», – усмехнулся Зак. Получил шутливую пощёчину и снова принялся меня целовать…

К своему стыду, я быстро забыла этот разговор. Надим не казался мне угрозой, я не обращала внимания на его откровенно похотливые и жадные взгляды. Думала только, что, хвала богам, Амир не такой. Быть в подчинении жадного до власти интригана – а интриговал Надим здорово, Зак был прав, – в общем, лучше повеситься.

Отдохнув седмицу, я отправилась на войну вместе с Заком – Овидий хотел, чтобы мы взяли Мальтию в течение месяца. А куда ж без чародеев с такими сроками. Зак был против, но оставлять меня в Ярати одну он тоже не хотел. Амир тоже был против, однако отцу перечить не смог. Он только приказал мне не убивать мальтийцев. Забавно, но Зак, когда узнал, его даже похвалил. «Рано тебе ещё, Лизетта». Рано или нет, удовольствия в убийстве я никогда не находила, хоть больше и не относилась к человеческой жизни так трепетно, как раньше. Чего трепетать, если все эти людишки готовы прибить меня при первой возможности?

Мы с Заком в основном занимались порталами. Я иногда работала с погодой, часто – с человеческим сознанием. Это, оказывается, легко, особенно если людей много. Панику внушить совсем не сложно. В самих сражениях я по-прежнему не участвовала – смотреть на кровь, мёртвых и умирающих у меня желания не было. А если появлялась – мне всегда были рады в лазарете. Хотя Зак мою работу там не приветствовал. «Мы же не целители, Элиза. Силы тебе понадобятся для другого». Он был прав. Отправить порталом целую армию и потом держать над ними щит и сеять панику было не так-то просто.

Но в целом война снова проходила мимо меня. Я же чародей, не солдат. Поэтому мало что в ней понимала. Например, меня удивляло, как мальтийцы умудрились зайти к нам в тыл – пять (да-да, пять) раз. Мы их всё время оттуда выбивали, но нервы наши с Заком они попортили здорово. У них же всегда именно у нас в тылу каким-то чудом оказывался целитель, вполне уже здоровый и спокойно отражающий наши с Заком атаки. В такие моменты всё решала грубая человеческая сила.

Зак уверял, что это всё «тактика» и виноват в ней почему-то Ланс. И раз десять просил меня позволить его убить. Ну вот ещё. Я заставила его пообещать, что, когда Мальтию возьмут, Ланс достанется мне. Что я с ним буду делать, я понятия не имела, но иначе его ждала смерть – и не лёгкая.

Мне всё ещё не хотелось, чтобы он умирал.

Тактика или нет, целитель или нет, но мы продвигались в глубь Мальтии – медленнее, чем требовалось, однако верно.

Пару раз меня вызывал Амир – по-моему, чтобы убедиться, что всё в порядке, и послушать новости из первых уст. Не так уж много он мог от меня услышать, коль скоро я ничего в этих войнах не смыслила. Но и услышанное его совершенно не радовало. Я знала: если бы мог, он бы запретил мне участвовать в войне. Но осторожный Амир предпочитал уговорить отца не ставить Мальтию на колени, отделаться контрибуцией, а не аннексией земель… И всё в этом духе.

А я по-прежнему ставила порталы и развлекалась по ночам с Заком. Он никогда не забывал ставить звуковой заслон, и мы не слышали ни стонов раненых, ни женского визга, ни плача снаружи. Люди для нас не существовали. Зак уверял, что они лишь материал, чтобы нам, чародеям, жилось лучше. Обиженная на их несправедливую ненависть и злость ко мне, я предпочитала соглашаться. Тем более это нравилось Заку, а мне же нравилось делать ему приятное. В конце концов, он был ко мне добр.

Спустя месяц и пару седмиц мы вместе поставили грандиозный портал, перенеся всю армию к столице, – приказ Овидия. Позади нас осталась пара невзятых южных провинций и север, куда увезли короля Валерия. Но ими можно было заняться позже – у столицы нас встретила изрядно потрёпанная мальтийская армия вместе с целителем.

Зак отправился вместе с военачальниками передавать десятый по счёту ультиматум, вернулся весёлый, сообщив, что завтра перед битвой прикончит целителя раз и навсегда – надо было раньше, «а всё ты, Лиз». Оказывается, мальтийцы сдуру согласились на поединок, когда-то традиционный – между чародеем и целителем. Глупцы…

Всю ночь Зак «набирался сил». «Да я его как два пальца!» Я верила. Мальчишка Арий вряд ли был ему соперником. Я его жалела, но раз он согласился на поединок… что теперь? Пусть дерутся. Мужчины это любят. Похоже, даже целители.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Про Войну двух чародеев где только не рассказано. И даже вроде бы с разных точек зрения. Я вот недавно читал овидстанский справочник по военной истории – долго смеялся. Элизу там поносят – мама не горюй.

Но основные события отражают правильно практически везде – так что нет смысла о них писать. Откройте любую энциклопедию, любой исторический справочник, и там вам доступно и подробно расскажут и о битве при Золотом предгорье, и отступлении на Яхвехте, и ещё много о чём.

Меня одно всегда удивляло: везде прославляется мой полководческий гений. Якобы такой вот я талантливый и, хм, гениальный специально загнал овидстанскую армию в глубь страны и спокойненько её там уничтожил. Бред, бред и ещё раз бред. Да, я организовывал… отступления. И с пяток наступлений. Маленьких. Выматывающих. Да, партизанская война была – овидстанцам она как укус комара. Чародеи воевали больше, чем овидстанские полководцы, вот и всё. Да, не будь у Овидстана магии, мы ещё посмотрели бы, кто кого. А так они нас в кулак взяли и готовились раздавить.

Войну выиграл не я. И даже не наши полководцы и солдаты – хотя и им, конечно, спасибо. И даже не целитель – упаси Матерь, он на войне, как мешок с картошкой, то и дело в обморок грохается. Ему от ненависти, оказывается, плохо. И от смерти злой – тоже. Можно подумать, на войне добрая бывает. Я его в обозе таскал, чтобы щиты против чародеев ставил. Вот и вся польза. Чего он тогда, перед битвой за столицу, вздумал с овидстанским вороном-чародеем сражаться – ума не приложу. Может, знал? Он же вроде будущее видит.

Так вот, ещё раз повторяю: войну выиграл не я. Не. Я. А Элизкина дурость.

Утром перед сражением – ярким, солнечным, аккурат на начало лета – армии построились, бледный Арий, покачиваясь в седле, выехал на поле между нами. Я к тому времени выдохся его отговаривать, только и смог что доспехи напялить. Целитель в доспехах смотрелся ряженой куклой, причём девчачьей. И ведь даже меч не взял. Отправился на битву, что б его!

Ему навстречу выехали два всадника, оба без доспехов тоже, вроде бы без оружия. А зачем им оружие, чародеям? Один из всадников – Элиза – отъехал в сторону, а ворон, послав воздушный поцелуй, улыбнулся и громко посоветовал малышам и целителям валить в свои люльки и прятаться за юбки Матери. А потом ударил.

Сразу стало ясно, что долго Арий не продержится. Заклинание ему, правда, особого вреда не причинило, но из седла выбило почти сразу. И швыряло потом по полю, как мышь, с которой вальяжный, сытый кот никак не наиграется.

Наши орали, как и овидстанцы. Только те своего чародея подбадривали, а наши – проклинали. И лишь всадница в стороне замерла под собственными прозрачными щитами, спокойная и молчаливая, как статуя. Пару раз Ария швырнуло под копыта её кобылки, но ни лошадь, ни всадница даже не пошевелились.

После чёрной волны, которая нас чуть не задела, золотой прозрачный щит Ария окончательно померк и исчез, а целитель так и остался лежать кулем посреди поля. Чародей, что-то тихо говоря – я видел, губы шевелились, – величественно поехал к нему. А у нас, я уверен, все поняли, что, если Арий сейчас умрёт – а он умрёт, – нас раздавят, как мошек. Впрочем, думаю, все это и так понимали – что нам всё равно не жить. Скажу о себе – я понимал, с самого начала понимал, что умру здесь, может, не на этом поле, но умру точно. И когда Арий не поднялся и сердце ёкнуло, я не особенно-то удивился. Честно говоря, я этого ждал. Наверное, даже устал от ожидания.

Когда чёрно-красная туча заволокла небо, мы решили, что это по наши души. Я слышал, как ропщут лучники у меня за спиной и командиры приказывают им не покидать позиций. Все же знали, на что способны чародеи. И все знали, что от кого-кого, а от овидстанского ворона не скрыться, даже если дезертируешь. Этот всех добивал. Но за сердце брало его колдовство – жуть.

Туча тем временем сгустилась и ринулась вниз. Казалось, сначала на целителя. Но когда она выстрелила молнией, стало ясно – в чародея.

Вот тогда глупость Элизы нас и спасла.

(Из записок Элизы Северянки)

Щиты исчезли, когда Арий потерял сознание и остался лежать после удара Зака. Я почувствовала это и тут же странную, волной накатившую тоску по чему-то потерянному, раньше меня почти не волновавшему.

Зак медленно ехал к Арию, конечно же, добить. Я смотрела и… Да, Арий всё-таки изменил моё сознание, когда лечил. Чтобы не убивалась по потерянному ребёнку и могла жить дальше. Наверно, это было милосердно. Целитель заставил меня почти забыть про сына, оставив только лёгкую грусть и жалость. Сейчас его колдовство рассеялось, и я всё почувствовала в полной мере. Ужас и тоска ударили, и я оказалась к ним совсем не готова. Я покачивалась в седле, едва дыша, и смотрела на едущего шагом Зака… И со страхом понимала то, что раньше меня просто не волновало, чтобы приглядеться и понять.

Зак был ревнив, я это знала. Он ревновал меня ко всем вокруг, он хотел, чтобы я принадлежала только ему. И он совсем не желал, чтобы моё внимание занимал «чужой» ребёнок. «Лизетта, милая, у нас будут дети, у нас будет много наших детей, если ты этого хочешь». Это из-за него я чуть не умерла тогда. Из-за его собственнической страсти ко мне. За неё Зак извинялся во дворце Атстании. Он ведь не смог даже признаться вслух, вместо этого он надел мне обручальное кольцо. После того, как сделал это со мной, он даже не смог сказать мне это вслух!

Убийца. Моего. Сына.

Не рассуждая, ослеплённая болью и горечью, я ударила.

А Зак всё понял только в последнюю минуту. Он даже закрыться как следует не успел – я ранила его, больно, опасно. Так, чтобы он тоже почувствовал.

Зак был сильнее меня, опытнее, но я его ненавидела в тот момент люто. Чужая ненависть лишает нас сил. Даже лучших из нас. Это то единственное, что позволяло людям иногда с нами справляться.

Я до сих пор помню, как он кричал, как звал меня, сначала вслух, а потом моя голова раскалывалась от его криков. «Элиза, послушай! Послушай меня! Он бы ослабил тебя, он бы был человеком, твоей слабостью, Элиза! Наши дети…»

Я била его яростно, зло, забыв обо всём, кроме видений моего сына, которые у меня тогда, на втором (или третьем?) месяце, уже появлялись. Я била, а Зак… Зак слабел. И он никогда не мог ударить меня со всей силы.

Когда земля под нами вскипела, а небо, кажется, сошло с ума, он перестал даже защищаться. Я била его ненавистью, била злобой – для нас это ужасней физической боли. Он просто обессилел под конец – а я даже не сразу поняла, что он умирает.

Ярость схлынула, ушла так же внезапно, как появилась. Я рухнула рядом с распростёртым на земле Заком, упала сначала на колени, потом на четвереньки. Шёл дождь – результат нашего поединка. Горячие алые капли падали мне на лицо, но я не обращала внимания. Я слизывала их с губ, чувствуя металлический привкус, вместе со слезами и смотрела прямо перед собой, шатаясь.

Хотелось умереть – просто исчезнуть, не быть. Прямо здесь. Провалились бы все пропадом – и я вместе с ними. В бездну или ещё дальше, неважно.

– Элиза, – хрипло шепнул Зак, приковывая моё внимание. Я смотрела на него, избитого, раненого, обессиленного, и не могла понять: неужели это я? Неужели это я его?..

Поймав мой взгляд, Зак прерывисто выдохнул, кашляя кровью. С трудом пробормотал:

– Я люблю тебя.

И где-то там, за густыми чёрными тучами, за сияющими лучами солнца, на небе среди звёзд закрылся Глаз Чародея.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Я вынес Ария из этой бездны – не знаю, каким чудом нас не задело. Целитель не шевелился, но дышал. С трудом, но дышал. «Если повезёт, – думал я, – придёт в себя и поправится». Но тогда он был абсолютно бесполезен, а мы, соответственно, беспомощны против чародеев.

Мы отступили к городу, готовясь уйти, если что, за стены. Щит целителя нас больше не охранял, так что, когда чародеи разберутся, нам останется только посочувствовать.

А чародеи разобрались довольно быстро. Когда у нас в глазах прояснилось и земля перестала ходить ходуном, мы увидели, что от поля остались клочки выжженной травы да вздыбленные земляные насыпи. И посреди всего этого лежал их ворон, а над ним склонилась растрёпанная бледная Элиза.

Земля вздрогнула в последний раз, подняв тучу пыли, и чародейка, задрав голову, безбоязненно подставив лицо под плачущее кровью небо, дико закричала. И исчезла, растворилась в алом тумане.

Без чародеев овидстанская армия почти не оказала сопротивления. Мы гнали её и гнали несколько дней до границы. На второй день кровавый дождь наконец закончился, наступили нормальные летние дни, но земля ещё долго смердела – особенно на том злосчастном поле. И урожай на юге у нас в тот год не уродился.

За овидстанскую границу мы не пошли – сил не было. Какое там наступление на южан, когда у меня от армии благодаря чародеям одно воспоминание осталось. Нам бы себя в порядок привести… Хотя знаю, меня за это упрекают. Могли, мол, отхапать плодородные земли у Овидстана, пока у них неразбериха. Могли контрибуцию получить. Ну-ну. Во-первых, овидстанская «неразбериха» довольно быстро закончилась. Во-вторых, не стоила бы та контрибуция наших жизней – дурак тот, кто думает, будто южане сдались бы без боя. Да и потом, посмотрели бы вы тогда, сколько у нас хлеб стоил! Никакая бы котрибуция не помогла.

Вечером второго дня марша меня нашёл чародейкин волколак. И, скуля да подвывая, принялся невесть куда звать. Сначала Бурыша замутил, потом давай меня подталкивать и тянуть. Ребята предлагали его зарубить, но я не смог. Он так умоляюще смотрел на меня её глазами…

Я поехал за ним. И, конечно, где-то около полуночи нашёл в лесу полуживую (или правильней было бы, полумёртвую) Элизу. Она была без сознания – лёгкая добыча. Наткнись на неё кто-нибудь из патрульных – не знаю даже, что они бы с ней сделали. Я смотрел на неё, лежащую под копытами рассерженного Бурыша, бледную, в потёках крови, умирающую. И ничего не хотел сильнее, как достать меч и отправить её вслед за вороном. Право же, для мира это было бы лучше.

Её волк по-человечески плакал, лёжа рядом и время от времени облизывая чародейке руку.

Неподалёку нашлась заброшенная землянка лесника или дезертира, не знаю. Я отнёс её туда, раздел, согрел воды из ближайшего озера, обмыл кое-как. Настоял травки из аптечки, напоил. Она так и не пришла в себя, и я вспоминал, как, наверное, так же лежал, когда она спасла меня от племянника лорда Джереми. Я задолжал ей тогда – пора было расплачиваться.

Я растирал ей руки – она дрожала от холода, хотя вся горела. Растирал, и уж не помню, как получилось, что начал целовать. Она удивительно пахла всё ещё этими своими пряными духами да моим отваром. А я в тот момент не мог её ненавидеть, такую беспомощную и несчастную, почти мёртвую. И когда ненависть ушла, желание вернулось. Я хотел её, хотел больше всего на свете. Чародейку, шлюху, предательницу. Но ни одна женщина ни тогда, ни сейчас не могла бы её заменить.

А в тот момент она лежала передо мной, доступная и беспомощная. Я целовал её. Хотел грубо, а получалось нежно – я всё равно не мог сделать ей больно. Хотел просто заткнуть, наконец, похоть, но Элиза вдруг стала отвечать. Не открывая глаз, кажется, всё ещё без сознания, она шептала моё имя и улыбалась.

И всё вернулось на полгода назад, когда мы проводили вот так ночи в Пчелиной Заводи и она была моей богиней, а я мог стать её супругом. Я любил её – надо смотреть правде в глаза. Любил, хоть и с такой же силой ненавидел, но любил всё равно. Что бы она ни делала, какой бы ни была, я любил её. Злился, не прощал, ревновал, но любил – всегда.

Наутро, когда я проснулся, она исчезла, оставив после себя воспоминание да пряный запах… кажется, жасмина.

После той ночи в лесу мы не виделись пять лет.

(Из записок Элизы Северянки)

Ланс обнимал меня, перекинув руку через мою грудь. И крепко спал. Мы лежали под плащом на грязном земляном полу и где-то снаружи, где занималась заря, поскуливал волк.

Я осторожно выползла из-под плаща, с удивлением отмечая, что, во‑первых, моей одежды ни на мне, ни рядом нет, во‑вторых, я отлично себя чувствую. И вдобавок – спящий Ланс, беспокойно завозившийся, когда я зашуршала усыпавшими пол сухими листьями в попытке выбраться наружу. Всё это могло означать только одно – у нас, похоже, была бурная ночь, которой я совершенно не помнила.

Одежду достать было легко. Я ещё попыталась прочитать мысли Ланса, чтобы понять, что происходит, но на нём стояла защита целителя. Это означало, что Арий жив и пришёл в себя.

А вот Зак умер. И я его убила. Надо было как-то свыкнуться с этой мыслью. Нет, мне не жаль было Заккерия, ни капельки. Я вообще ничего к нему тогда не чувствовала. Разве что сожаление из-за потери превосходного любовника. Всё-таки нам было хорошо вместе. Но и вполовину не так хорошо, как с Лансом, который, когда проснётся, попытается меня снова убить, ибо ненавидит, как и все остальные. Странно, как он вообще… как мы ночью… Может, я его случайно заколдовала?

Надо было уходить. К Амиру. Он скажет, что делать, как мне быть.

При мысли об Амире сердце сжала внезапная тревога – у меня даже дыхание перехватило. Надо было идти к нему. Нет, бежать. Торопиться… Знать бы ещё, где он.

Я не сдержалась, наклонилась, поцеловала спящего Ланса напоследок. А он улыбнулся по-мальчишески открыто и счастливо, как когда-то… всего полгода назад. Если бы я не знала, что, проснувшись, он точно не будет рад меня видеть, если бы я только могла остаться и надеяться… Но меня звала клятва – и всё настойчивей.

Я искала Амира везде, по всей Ярати, даже в нашем войске на марше, кроме того места, куда меня, очевидно, звала клятва и где Амир просто не мог быть. Дворец Надима – да, этот лживый трус себе дворец у папочки выпросил. Красивый, неподалёку от Ярати. Вычурный, помпезный, с диковинными птицами и огромным садом.

У Надима был праздник, судя по виду сада и самого дворца, не прекращавшийся уже который день. Пьяные гости попадались в самых неожиданных местах, пока я сломя голову бежала по коридорам и галереям, не понимая, что Амир может здесь делать. Они никогда не были с Надимом близки, так что вряд ли он просто заглянул на дружескую вечеринку. Амир – и вечеринка…

Мой господин нашёлся в саду, в беседке у фонтана. Я замерла у входа, глядя на его бледное лицо, пустые глаза и посверкивающие на пробившихся сквозь виноградную листву лучах клинки. Он был утыкан ими, как игольница иглами. И безнадёжно мёртв. Если бы я не возилась так долго, если бы поторопилась! Я могла бы помочь, я притащила бы для него целителя…

Но я не могла оживлять мёртвых.

Почему, почему он не позвал меня на помощь?!

– Явилась, – заплетающимся языком протянул Надим у меня за спиной. – Ну зд-д-дравствуй, Элиз-з-за.

Я обернулась. Надим, покачиваясь, стоял на садовой дорожке, маслено смотрел на меня и ухмылялся.

– Ну всё… Теперь я твой хозяин…

Засохшая кровь испачкала его кафтан – дорогой золотой шёлк с алыми нефритовыми птицами. За пояс был заткнут кинжал без ножен – тоже бурый от крови. Да, Надим всегда умел добивать беспомощных волчат…

– Теперь т-ты м-моя, – пьяно улыбаясь, сообщил второй принц, наступая и загоняя меня в беседку к Амиру. – Б-братец-слабак н-неправильно тобой пользовался. Глупец, я же з-знал, что его легко можно будет з-загнать в угол. Д-дурачок, он не хотел, чтобы ты убивала, д-да, Элиза? Ну вот, т-теперь он мёртв. А я… я-то н-найду… для тебя п-приме…

Я убила его нелегко и небыстро. Первая смерть после Валентина, которой я откровенно наслаждалась и за которую никогда не чувствовала себя виноватой. Я уложила его и всех пьяниц во дворце и никогда, никогда об этом не жалела. Да я тогда даже радовалась, что у меня есть эта проклятая сила. Я смогла отомстить. В отличие от Зака, убивать этих пьяниц было так легко, до смешного легко… Они же всего лишь люди. Беспомощные против меня, напыщенные людишки, решившие почему-то, что они могут мной управлять. Ну так получайте же!

Потом я вынимала один за другим мечи из Амира и думала, что вот она, вся его премудрость в действии. Доказывай миру, что ты не петух хоть всю жизнь, всё равно в супе сварят. Амир был умным, добрым, осторожным – за это и умер. Нельзя иметь меч и ни разу не вынуть его из ножен.

Я всегда буду этим проклятым мечом, что бы ни случилось. Если только не научусь, как Зак, ставить себя выше людей, потому что я, бездна забери, действительно не человек.

Я отнесла Амира так же, как Алэра, в фамильный склеп – у овидстанских королей он, правда, больше и величественней. Тогда же, укладывая его на свободную плиту и укрывая цветами, я услышала из разговоров служителей, которым отводила глаза, что король Овидий мёртв. Умер вместе с Заком. Я, конечно, знала, что Овидий старше, чем выглядит, что Зак периодически его «омолаживает». Но не думала, что настолько – по рассказам слуг, он рассыпался серой пылью прямо на троне.

Что ж, ясно, почему Надим так поторопился с убийством Амира. А Зак же меня предупреждал…

Корона Овидстана переходила теперь Аджхаду, а я открыла портал – очередной раз в никуда. На Юге мне делать было больше нечего. Вряд ли после убийства моего принца, жениха-чародея и его короля мне были бы тут рады.

Я мечтала затеряться где-нибудь в лесу, в глуши, чтобы никто не трогал, чтобы оставили меня наконец в покое. Никого не видеть и подумать о принесении новой клятвы, когда будет совсем невмоготу.

Я и месяц не просидела. В какой-то деревушке, где я обратилась к знахарке за отваром от кашля – до этого две ночи провела в горах и замёрзла ужасно, – старушка осмотрела меня, забавно пощёлкав пальцами, зачем-то пощупала мой живот и объявила: «Да ты ж, девка, беременна».

Я сдуру ляпнула: «А от кого?» – чем изрядно знахарку рассмешила: «Тебе виднее, милая. Чай, не ветром надуло». Это-то да, только после Зака у меня никого не было – иначе с чего бы я в горах, как человеческая побирушка, ночевала в снегу? У меня силы кончались, а я их не пополняла.

Старушка шамкала что-то, заваривая мне травки. «От лёгочницы-то я тебя, красавица, избавлю. А вот от животика сама скоро избавишься, хе-хе».

Хе-хе. Права она была, ребёнка я теперь чувствовала – как в первый раз. Маленький он ещё был, чтобы понять, каким станет, чтобы я его увидела. Но он был.

Это ж каким ветром мне его… Уже засыпая – заночевав у доброй старушки травницы, – я вспомнила спящего Ланса и себя под его плащом.

М-да, если дети зачинаются так легко, почему же я не понесла от Зака, – сколько раз у нас было и никто не предохранялся? Впрочем, это меня мало занимало той бессонной ночью. Куда важнее было, что у меня теперь есть сын. Я не одна. Я больше никогда одна не буду! Со мной рядом частица Ланса, которая не станет меня ненавидеть, как остальные. Это удивительное облегчение – иметь рядом живую душу. Я даже поняла тогда страсть Зака ко мне и то, почему я смогла так легко победить его. Он выпестовал меня как крепость для себя, щит. Любовницу и родственную душу. Это сложно, действительно сложно и страшно, когда весь мир против тебя, что бы ты ни делал. У Зака была я. А у меня будет сын.

Я твёрдо собиралась стать хорошей матерью. А хорошая мать хочет для своего ребёнка только лучшее. Так, ещё спустя месяц раздумий, я решила, что хрен редьки не слаще, и явилась к королеве Запада – Хелении. Когда-то она очень настойчиво звала меня к себе. Воинственная была дама, любила мужчин в железной руке держать. Вот и держала сразу весь Запад.

Я принесла ей клятву, до этого заставив пообещать, что мой ребёнок ей будет как родной. Всё равно она была дама бездетная – дети-воины погибли кто в бою, кто от болезней. И рожать ей было уже поздно. «Так что пусть подарит мне замок, – думала я, – осыплет золотом, чтобы я ни в чём не нуждалась, и даст спокойно родить, а потом спокойно растить сына».

Меня уже не волновало даже, будет ли она мной разить, как мечом, – пусть. Чудовище и есть чудовище. Раз я всегда для всех буду монстром – какая мне разница, зачем делать из себя святошу. К тому же люди – мерзкие, властолюбивые создания, все – начиная с детей. Так что к чему мне их жалеть?

Клятвы были принесены – и да, мне стоило бы продумывать формулировки получше. Но что сделано, то сделано. Я тайно уехала в подаренный мне королевой замок Дар – красивый, белокаменный, воздушный, на морском берегу (ну почти сказочный) – рожать сына, моего прекрасного малыша Никки.

Я малодушно надеялась, что уж теперь-то все мои беды позади.

– Ах, герцог! Какой же вы! О-о-о, – вот и всё, что могла выдавить из себя светская львица графиня Миранда де Круази.

Её супруг владел лучшими виноградниками на южной границе. Вино Круази ценилось не только на нашем столе, но и на привередливом Юге – за что граф грёб золото лопатой, фигурально выражаясь. При этом платил крупный налог в казну, снабжал свою молодую и весьма активную жёнушку нарядами и драгоценностями, а заодно периодически делал подарки её любовникам – по слухам, чтобы держали её подальше от дома. Графиня Миранда купалась в золоте, держала лучший, а точнее, самый дорогой салон в столице и меняла любовников, как перчатки.

И если честно, я ждал от неё большего. На поверку дамочка ничем не отличалась от своих товарок, что одетых в золото, что в лохмотья. Мозги у неё были куриные, и я понимал графа, не желавшего видеть распутницу-жену в своём доме.

– Ге-е-ерцог! – и копна надушенных волос вроде как случайно падает мне на лицо. – Ну что же вы, герцог?

Дура. Хоть бы по имени звала.

– Умолкни, – приказал я, хватая её за шею и опрокидывая на постель. Ей нравилось – она извивалась и хихикала, всё сильнее и сильнее напоминая мне наряженную в парчу и бархат хрюшку.

Ну что ж, на ночь позабавиться сгодится. Потом придётся искать следующую – Миранда, твёрдо вознамерившаяся задержаться в моей постели и записать меня в список побед, просто отказ не поймёт.

– Ах, какой вы… мужественный! – стонала графиня, пока я грубо заканчивал с ней. – Какой… ненасытный!

«Грубый» – правильное было бы слово. Большинству дам нравилась грубость. Служанки и крестьянки, которые иногда тоже грели мою постель, к грубости привыкли. Меня удивляло, что в ней находят эти расфуфыренные высокородные блудницы? Нет, встречались, конечно, фиалки-одуванчики, только и мечтающие о том, чтобы вдвоём повздыхать под луной и, быть может, разок поцеловаться. Таких я не трогал. Разве что один раз, два года назад, нашлась одна… темноволосая… синеглазая. Не помню уже, как звали… Я напоил её до полубесчувственности и шептал потом: «Элиза», как сумасшедший, всю ночь. С ней я был нежен, но стоит ли говорить, что вместо неё видел другую?

Наутро я позаботился сплавить и её, и её папашу подальше от столицы с мешком денег в виде моральной компенсации.

– Ах, мой рыцарь!

– Я же сказал: умолкни!

Графиня вместо этого громко застонала, так что у меня в ушах зазвенело. Как я различил условный стук в дверь, даже не знаю.

– Герцог! Ну куда же вы? – выдохнула Миранда, когда я отшвырнул её и принялся собирать одежду. – Уходите? Уже?

У меня было безумное желание швырнуть ей кошелёк с золотом, как бордельной девке. Но нажалуется же потом мужу, и будут у нас проблемы с его виноградным налогом. Поэтому я просто наскоро её поцеловал и поплотнее закрыл в спальню дверь, пока стоящий в коридоре заспанный Арно пытался заглянуть за моё плечо.

– Какая женщина! – тоскливо выдохнул он.

– Ну хочешь, иди продолжи, – пробормотал я, торопливо застёгивая пуговицы рубашки.

– Ланс, да ты что! – ещё грустнее всхлипнул Арно, за эти годы не похудевший ни капельки. – Она же на меня и не посмотрит. Кому я нужен, только вот деньги считать, – да и не переставший жаловаться. – А ты вон какой, – добавил он, задрав голову, чтобы встретиться со мной взглядом, – статный, воин, – и совсем грустно добавил: – Со мной они только ради золота.

– А со мной ради власти, – отозвался я, открывая дверь в кабинет и кивком отсылая слуг. – Нашёл чему завидовать.

– Тебе-то легко говорить…

– Слушай, ты меня для этого из постели вытащил? – не выдержал я. – Выкладывай уже, что случилось? Снова заговор? Или очередной переворот? У нас за последние годы их ровно три было. И бессчётное количество заговоров. Вот только бунтов ещё не было, а всё остальное наличествовало. Я первое время Валерия даже во дворец не пускал. Только эти, заговорщики, очередной раз «переворотятся», я их р-р-раз – и на воротах развешиваю. Народу нравится, заговорщики же все, как на подбор, высокородные. Вот после третьего развешивания всё вроде поутихло года на два.

– Да какое там! – усмехнулся Арно, вытаскивая из необъятного халата свиток и подавая мне. – Вот, шпионы твои с Запада донесли. Говорят, срочно, только идти тебя «будить» боялись. Я не читал! – поймав мой взгляд, торопливо добавил он.

Угу. Я сломал печать, развернул. Шифр-то я придумал, но глупо считать, что наш блестящий счетовод его не взломал…

– Что там? – талантливо изображая любопытство, затряс подбородками Арно. – Снова чародейка чудит?

– Угу, – отозвался я. – Где сейчас целитель?

– Так в храме, где ж ещё? Только, в отличие от тебя, он спит.

– Значит, придётся разбудить.

Имя Элизы у меня за последнее время вызывало головную боль, стоило только увидеть его написанным. Потому что рядом точно значилось бы или число жертв, или ещё какая-нибудь мерзость, косвенно предполагающая Мальтии проблемы.

В тот раз, например, в рапорте сообщалось о том, что чародейка подарила своей королеве армию демонов.

– Демонов? – переспросил Арий, выслушав меня. – Демонов – это вряд ли. Демонов из бездны не призовёт даже чародей.

– Но её волк…

– Фамильяр, – покачал головой целитель. – А вот превратить людей в нежить она способна. Великая Матерь да избавит нас… – завёлся он.

– Арий! – прикрикнул я. – Если мы сами себя не избавим, Великая Мать нам вряд ли поможет.

– Не богохульствуй, – строго произнёс целитель, кинув на меня предупреждающий взгляд, который я, как обычно, проигнорировал.

– Если эта армия пойдёт войной на Мальтию, ты сможешь её остановить?

Арий надолго задумался – «уплыл», глядя на меня. Я уже привык к такому взгляду, обычно после него следовало что-то вроде пророчества. Вот и сейчас, помедитировав, Арий моргнул и уставился на меня уже привычно – обличающе и сочувствующе одновременно.

– Нет. Но ты сможешь.

– Я?

Арий кивнул и задумался. Надолго.

– Со всем уважением, господин целитель, – проблеял из угла до этого молчавший Арно. – Как может человек остановить волшебную армию? Если это то, что однажды сотворил чародей Кастел, то они просто пройдут, сметая всё живое, и…

– Значит, сделайте так, чтобы не прошли, – вздохнул Арий, снова молитвенно сжимая руки.

Мы с Арно одинаково недоуменно уставились на него.

– То есть?

Целитель снова вздохнул и опять покосился на меня.

– Ланс, не мне тебе говорить, как сделать так, чтобы что-то точно не произошло… А сейчас, господа, время позднее… – и повернулся к двери, сверкнув золотисто-белой мантией.

– Арий, – отмер я. – Я правильно тебя понял?..

– Правильно, Ланс, – безмятежно улыбнулся целитель, берясь за дверную ручку. – Я уверен, ты, как всегда, примешь правильное решение.

Я выругался, но, хвала богам, целитель уже скрылся за дверью и меня не слышал.

– Что он имел в виду? – выпалил Арно, подкатываясь ко мне. – Ланс? Что?

Я с трудом сосредоточился на его голосе и помахал свитком.

– Найди-ка мне вестника.

– Ну, Ла-а-анс! – как девчонка, заныл казначей. – Ну ты же знаешь: я – могила!

– Дождёшься – закопаю. Иди считай золото, – припечатал я, выталкивая его за дверь. – Меньше знаешь, крепче спишь.

Арно, обиженно пыхтя, укатился, а я уселся на ковёр у камина и, шуруя кочергой, принялся размышлять, что же в мире должно было перевернуться, если целитель советует мне совершить убийство?

Три с половиной столетия назад чародей Кастел, дабы угодить своему королю, тогдашнему повелителю Севера Ивэну Безрассудному превратил тысячу его солдат в чудовищ. Их не ранили стрелы, копья, мечи… Их даже огонь не брал. Говорили, что Проклятую армию невозможно было победить. Зато они убивали очень эффективно. На каждого заколдованного северянина в бою приходилось полсотни с лишком людей. Тогдашняя война пожаром прокатилась по Востоку, добралась до Юга, где её остановил чародей Анжел, принёсший клятву принцу Виндстана. Проклятая армия была уничтожена, совсем ещё юный Анжел совершенно неожиданно победил в поединке Кастела. А спустя три года бросился на меч. О чародеях после этого ничего не было слышно больше столетия – до Заккерия Овидстанского… Впрочем, думаю, это и так всем известно – нечего пересказывать ночные страшилки.

Хотя, если донесения с Запада правда, эти кошмары могли запросто стать реальностью в первую очередь для нас. Королева Хеления давно зарилась на Мальтию. Её аппетиты чуть утишил целитель, но с тех пор, как Элиза принесла ей клятву, королева Запада про нас быстро вспомнила. Наши плодородные земли на юге и серебряные рудники на севере соблазняли её. Легко покорившая Запад и с помощью чародейки играючи с ним справлявшаяся, Хеления, безусловно, хотела нас. Но по-женски осторожная, нападать не спешила – весь мир живо помнил Войну двух чародеев, в которой, по слухам, победил, кстати, Арий. Хеления, очевидно, собирала силу, чтобы не повторить судьбу овидстанского короля. Порой мне было интересно, доверяет ли она Элизе, по слухам, убившей своего принца, которому она присягала. Узнать я это никак не мог – так далеко у моих шпионов руки не доходили. Но в том, что Элиза опасна для нас теперь ещё больше, чем прежде, не стоило и сомневаться. Я ещё хорошо помнил, как она угрожала Валерию. И я мог легко представить, что она действительно убьёт нашего короля – по приказу своей госпожи или нет, неважно. Полагаться на милость этих двух стерв – королевы и чародейки – я бы не стал.

По всему выходило, что Арий прав. Надо было ехать заканчивать то, что я не сделал ещё пять лет назад, в лесу на южной границе. Я должен был убить её тогда, а не поддаваться чувствам. Она им не поддастся, когда на кону будут стоять жизнь Валерия и благополучие Мальтии, – это я хорошо понимал. Новости с Запада уже год вызывали у меня стойкое желание напиться, пора было с этим заканчивать. В конце концов, ошибки надо исправлять.

– Уезжаешь? – спросил вечером Валерий, когда я по привычке заглянул в его спальню, лично проверить гвардейцев. – Ланс, ты же обещал съездить со мной на охоту в Ардекский лес.

Я развёл руками: дескать, помню, Ваше Величество, но дела… Валерию было уже восемь, он понимал.

– Ясно, – король отвернулся, зачем-то принялся поправлять воротник ночной сорочки. – Ланс, ты же не на южную границу едешь, признайся. А куда? На Запад?

Иногда мне казалось, что он взрослеет слишком быстро. Я в его годы только мечтал от лорда Джереми сбежать. А вот Валерий подозревал всех и вся. Впрочем, стоило ли его осуждать, учитывая обстоятельства его детства? Не думаю.

– Ваше Величество, как всегда, проницательны.

Валерий, нахмурившись, опустил голову. И вдруг тихо произнёс:

– Граф Вертон сегодня говорил, что ты сместишь меня, когда я достигну совершеннолетия.

Я посмотрел на Валерия – мы встретились взглядами, и он улыбнулся, а я тяжело вздохнул. Не могу даже описать, как мне надоело менять его наставников! Я проверял каждого от и до, но они все в итоге оказывались так или иначе заговорщиками. Иногда мне вообще казалось, что во всём дворце одни мы с целителем не интригуем. Вот, к примеру, абсолютно все наставники короля, поняв его мнительность, пытались направить её против меня.

Чему они могли научить нашего правителя, если не видели дальше собственного носа? Как можно было не принимать во внимание ни доверия Валерия, ни мою преданность?

Валерий честно «стучал» на каждого. И по большей части учился сам, без наставников. Пару раз я грозил, что отправлю его в школу, но король, даром что восьмилетний, отвечал, что этого не случится – «ты же сам, Ланс, знаешь, какие там туннели, как же ты будешь меня охранять?». И я понимал: не иначе как Арно раскрутил, а тот и прокололся. Валерий мог быть очаровательным мальчиком, если хотел, чтобы при нём говорили свободно. Очаровательных маленьких мальчиков ведь не боятся и не стесняются, ими, по идее, очень легко управлять.

Уж насколько я был прост, как винная пробка, но никогда не стал бы управлять Валерием. Он же король.

– Заткните уши, Ваше Величество, и не слушайте. Я пошлю за новым ментором, но он прибудет не ранее чем через месяц. А вы ещё трактаты южных мыслителей, слышал, не дочитали.

Валерий вздохнул и забрался на постель.

– Уехать хочу, Ланс. Увези меня.

– На Запад? – усмехнулся я.

Валерий подскочил.

– Не шути так! Она на Западе, я боюсь, – он не договорил, просто тоскливо глянул на меня. – Она правда может убить меня в любое мгновение?

Я прошёл к его роскошной кровати, уложил на подушки, поправил одеяло.

– Кто вам такую глупость сказал, Ваше Величество? Никто вас не тронет, пока я рядом. И взрослейте скорей, я тоже хочу уехать.

– На границу? – несмело улыбнулся Валерий. – На северную?

Это мы с ним обсуждали не один вечер – как я уеду в горы и снега, где никогда не был, а он потом ко мне присоединится.

– Угу. Я уже домик симпатичный прикупил. Достойный короля.

Валерий улыбнулся шире и, вдруг сев, обхватил меня руками за пояс.

– Возвращайся, ладно, Ланс? Обещай. Обещай, что ты будешь защищать меня всегда!

Я погладил его кудрявую макушку.

– Обещаю, Ваше Величество.

– Я тебе верю, – шепнул Валерий. И тихо добавил: – Убей её, ты же можешь, да? Я знаю, что можешь, ты сильнее. Сделай так, чтобы она никогда не добралась до меня, пожалуйста, Ланс. Пожалуйста.

Позже, дождавшись, пока он уснёт, я думал, что забавная штука жизнь: все хотят смерти этой чародейки. Даже целитель. Даже восьмилетний ребёнок, которого она спасла из Овидстана. Её проклинает Юг – убийцу принцев и короля. Её ненавидит Запад: сколько она по приказу королевы Хелении убила – заговорщиков, сепаратистов – не счесть. Наверное, человек, которого все так «нежно любят», действительно достоин смерти.

Следующим вечером – накануне моего отъезда якобы на южную границу – Арий отвёл меня в сокровищницу храма Девятки. За три года – в рекордные сроки – магией целителя и стараниями лучших строителей Магианы – востокцев новый храм был возведён, и целитель перенёс туда все артефакты из королевской сокровищницы. И, насколько я знал, кропотливо скупал у коллекционеров все эти волшебные безделушки, тратя на них немалые деньги из пожертвований, а жертвовать целителю горожане и паломники со всего мира никогда не скупились. Я не понимал этой его страсти, но, наверное, своя навязчивая идея есть у каждого, даже у целителя. Как по мне, то во время боя артефакт – штука слишком ненадёжная, сильно уступающая тому же мечу.

Другое дело, что я вряд ли пойду с мечом на чародейку…

– Не проливай крови без нужды, – по своему обыкновению терпеливо-мягким голосом наставлял Арий. За последние годы он привык наставлять – паломники слушали его с открытым ртом. Посланца небес-то. – Не используй яд, это вероломно…

– Ага, Великая Мать не одобрит, – кивнул я.

Арий, подняв руку, с которой лился мягкий золотой свет, освещая подземелье храма, тяжело вздохнул.

– Великая Матерь всё видит, Ланс. И в милосердии и всепрощении она не одобряет убийство. Поэтому ты идёшь на богомерзкое дело…

– Но ты же сам!..

– …так хоть очисти мысли свои от скверны, – повысил голос целитель, – а лучше помолись, чтобы и в сердце только благодать была, а не…

– Не фиг мысли чужие читать, – буркнул я, наклоняя голову. Высокими потолками в храмовом подземелье никто не озаботился.

– Я буду молиться за твою гнилую, преисполненную мирских страстей душу, – вздохнул Арий, направляясь к стене – совершенно пустой, если не считать плесени.

– …отданной, кстати, Ворию, – фыркнул я, – так что молись сколько угодно, а нам заповедано пить, любить, веселиться и воевать.

– Беспокойным сыном Великой Богини, которая из любви своей закрывает глаза на деяния его, – грустно отозвался Арий, доставая прямо из стены ларчик и протягивая мне. – Вот то, что тебе нужно. Попробуй надеть.

На чёрном бархате тускло поблёскивала серебряная брошь – маленькая, в виде символа Визера. Такую легче спрятать в складках одежды, чем носить напоказ.

– Она по возможности скроет твои мысли и изменит твой облик. Не до неузнаваемости, но всё же. На Западе не должны знать, что ты покинул Мальтию, ты же понимаешь, – прикрепляя брошь на край моего воротника, объяснил целитель. – К тому же Элиза знает тебя слишком хорошо.

– Что, и она меня не узнает? – недоверчиво фыркнул я.

Арий отошёл, внимательно глянул на меня.

– Да. Даже я тебя не узнаю.

– Да ну? – хмыкнул я, жалея, что рядом нет зеркала. На ощупь у меня вроде ничего не изменилось…

– Зеркал стерегись, – в ответ на мои мысли отозвался Арий. – И будь посерьёзней, Ланс. Я присмотрю за Валерием в твоё отсутствие, и будь уверен, с ним ничего не случится. Но если ты не вернёшься, его убьют… Вот, это тебе тоже пригодится.

«Это» было перстнем, тоже серебряным и совсем простеньким. Я покрутил его на пальце, но ничего необычного не заметил.

– И что это?

Арий убрал ларчик так же в стену.

– Это спасёт тебе жизнь. Но только один раз.

– Послушай, целитель, – не выдержал я. – Ты же знаешь, чем всё закончится. Ты же будущее читаешь, как открытую книгу. Объясни, наконец, зачем я еду! Ты не дал мне ни заколдованной стрелы, ни кинжала – я должен убивать чародейку обычным оружием? Не смеши меня. Или вовсе пустыми руками?

Арий опустил руку – в подземелье ощутимо потемнело.

– Великая Матерь милостива. Всё будет по воле Её, – тихо произнёс он, не глядя на меня.

Так я и уехал на «южную границу» без волшебных оружий. Арий, если упрётся, переубедить его невозможно. Я много раз успокаивал юных леди, впервые посетивших столичный храм Девятки. Целитель мог наговорить им столько неопределённостей в ответ на конкретный и чаще всего один и тот же вопрос: «Когда я выйду замуж?» – что дамочки были уверены: их точно ждёт судьба старых дев.

На южной границе, куда я ради правдоподобия всё-таки приехал, всё было уже пять лет как тихо. Овидстан разрывали собственные дрязги, чтобы нападать ещё и на нас. И потом, пока с нами оставался целитель, никто бы на наши границы и не сунулся – кроме, конечно, западников.

Юг цвёл виноградниками – после того, как Арно придумал сдавать оставшиеся от наших южных аристократов земли в аренду виноделам, деньги в казну потекли рекой (винный налог Арно тоже придумал). Смотреть было любо-дорого, деньги считать – тоже. Да и проблем от виноделов не было: они не возражали против освобождения крестьян, которое мы провели три года назад. Большинство согласны были неплохо платить батракам – считалось, что так они работают лучше. Полагаю, зерно истины в этом было – на севере, в своих владениях я поступал так же, и мои урожаи всегда были выше, чем у других землевладельцев. Рэй мог бы быть доволен, богатство Боттеров я во много раз приумножил. Злые языки, конечно, обвиняли меня – и Арно, кстати, – в воровстве из казны. А я так считаю: в своём доме гадить даже не то что неправильно, а глупо. Единственные, кого я «обкрадывал», были аристократы, да и те заговорщики.

Свято место, кстати, пусто не бывает – меня могли сколько угодно называть палачом «аристократии», но аристократии от этого меньше не становилось. Наша, прогнившая насквозь мальтийская, конечно, «прохудилась», а то и уехала на Юг или на Север. А к нам приезжали с Востока. И с Запада – с Запада особенно сильно бежали. Эти были согласны вести себя прилично, мальтийцев не беспокоить, платить налог, а я давал им гражданство. Так у нас появились и виноделы, и рудокопы – что на Севере, и строители с Юга, и много кто ещё. Я периодически устраивал им проверки – они знали о моих шпионах. И действительно вели себя прилично – на родине им грозило или разорение, или даже смерть. А я всего лишь требовал от них подчиняться нашим законам.

Так что, какой из меня «палач», даже не знаю.

Проинспектировав пару крепостей и стройку Южной стены, я уехал «отдохнуть» в своё поместье – маленький домик глубоко в лесах, кстати, к тому времени ещё не достроенный. А на самом же деле взял Бурыша, надел форму гонца, приколол брошь Ария и помчался к западной границе.

Брошь, кстати, работала. Когда я прибыл в столицу Запада – Хэлвест и уже не гонцом, а просто путешественником постучался в дом к Рэнси, моему агенту в западной столице, тот попытался продать мне свежие булочки. Отдельная история, как бывший лорд изображал булочника, но только на этом основании Арий согласился подарить ему лишние годы жизни. Целитель, как мне донесли, долго и обстоятельно объяснял незадачливому обнищавшему дворянчику, что тому суждено умереть в сорок, а если он хочет жить дальше, то эти годы надо ещё заслужить. Ибо Великая Матерь, конечно, милостива, но… «Но» было много, а жить дворянчик хотел. В итоге недавно ему стукнуло сорок три, умирать он вроде не собирался и верен был Мальтии, а точнее, целителю, насколько возможно.

Булочник из него, кстати, неплохой получился. Торговался хорошо, а пекари у него были – м-м-м, какие дамы… Куда там нашим графиням!

Я остановился у него под видом дальнего родственника, троюродного племянника или что-то там ещё. Три дня Рэнси всем покупателям, а его булочками и во дворце не гнушались, сообщал, что вот, подкинули ему несмышлёныша (меня то есть), и что теперь с ним делать… Я обычно заворачивал эти самые булочки и старательно по-идиотски улыбался. На четвёртый вечер Рэнси отвёл меня к графу Витторию, тайно возглавлявшему западную оппозицию. Причина, по которой Хеления ещё от него не избавилась, была проста – Витторий ублажал её в постели. И пока королева от него не устала, мог метить на трон сколько угодно. За пять лет Хеления сменила таким образом десять фаворитов, и, по моим данным, все были заговорщиками. Так что их даже всерьёз уже никто не воспринимал.

Наверное, любой дворец, как ни крути, а всё равно крысятник.

Витторий отлично знал, кому служит Рэнси, и молчал, потому что я обещал ему политическое убежище в Мальтии, как и остальным фаворитам Хелении. Никто до нас доехать ещё не успел, но все надеялись, что уж они-то… И, к слову, Витторий тоже ненавидел Элизу. Не помню, за что, но ненавидел крепко.

Меня – «троюродного племянника» «булочника» Рэнси – он рассматривал долго. Булочки-то – «исключительно к столу дорогого графа, всё, как он любит», – он сразу сожрал. А меня осмотрел, как дорогого коня.

Я очередной раз вспомнил, что не люблю лордов, если они не на «поводке» и без «намордника», как нынче у нас в Мальтии.

– Джер, значит, – раз пять повторил он моё придуманное имя.

И я раз пять его поправил:

– Джереми.

– А ты знаешь, Джер, чародейка таких, как ты, любит, – задумчиво протянул граф, обходя вокруг меня.

«Каких?» – хотел спросить я, но сдержался. Арий предупреждал о зеркалах – нечего судьбу испытывать. Тем более что Витторий и сам ответил:

– Высокий, статный, молодой, даже цвет глаз и волос, как у большинства её любовников. Если я приведу тебя во дворец во время Лунного бала, незамеченным не останешься… Скажи-ка, Рэнси, а ты очень дорожишь своим, хе-хе, племянником, – и этак со значением меня за подбородок вздёргивает.

Я его запястье сжал несильно, но тоже со значением.

– Не знаю, как «дядя», а я собой очень дорожу. К чему вы, граф?

– Что, племянничек, тебе мальтийцы недостаточно платят, чтобы геройствовать? – усмехнулся Витторий. – А придётся. Видишь ли, замок Дар неприступен, а отравить или караулить чародейку в спальне пробовали ещё мои предшественники. Никто, как понимаешь, не выжил. Поэтому нужно, чтобы она подпустила тебя поближе…

– А остальных она что, ближе не подпускала? – не выдержал я. План был слишком простым и, на мой взгляд, слишком глупым.

– Подпускала, – улыбнулся Витторий, – и они были настолько нетерпеливы, что пытались убить её сразу. Ты же не станешь, не так ли? Ненавидишь нашу Северянку, а, племянничек?

Мне с каждой минутой всё сильнее хотелось разукрасить ему физиономию.

– Нет.

Граф засмеялся как хорошей шутке.

– Ну-ну. Неважно, только не тащи с собой кинжалы, мечи и прочее, они тебе всё равно не помогут. И дождись, чтобы она пригласила тебя на второе свидание. А там ты подсыплешь ей совсем безобидный порошок и можешь уходить со спокойным сердцем – ты своё дело выполнил. Мальтийцы тебе, уверен, хорошо заплатят.

«А ты заплатишь перерезанным горлом», – подумал я, глядя на его ухмыляющуюся и, бездна забери, всё ещё целую физиономию. А вслух только поинтересовался:

– Яд, что ли? – И чем тогда его план отличался от предыдущих? Нет, зря мы на этого фаворита надеялись. Про Проклятую-то армию он настучал, но, похоже, такой же дурень, как и остальные. И не жилец.

– Ну что ты, милый, – рассмеялся граф, – какой яд. Просто одна травка.

И пока я не пригрозил, что им придётся искать другого любовника своей чародейке, он отказывался сказать, что ж за травка такая.

– Она лишит Северянку силы. Ненадолго, дня на два, если сможешь скормить ей всё. Но нам хватит, чтобы её убить.

Причём граф в эту свою мифическую травку явно верил – в отличие от меня. Если бы всё было так просто, почему за всю историю никто не кормил этими «травками» чародеев во время войн?

С другой стороны, это было хоть что-то – у меня и такого плана не имелось. Оказаться рядом с Элизой без помощи этого индюка-графа будет намного сложнее.

Так что, в рекордные сроки я из троюродного племянника булочника заделался троюродным племянником графа Виттория. Учитывая, что до этого меня видело, по-моему, полстолицы, план трещал по швам ещё в начале. Но граф уверял, что так даже лучше.

«Королева отлично знает, что я доношу Мальтии, и понимает, что племянников у меня нет и быть не может, коль скоро она оставила меня сиротой. Грубая ложь не вызовет у неё подозрений». Пожалуй, да, если королева была об этом Виттории такого же мнения, как и я.

Так или иначе, а во дворец я попал. Расфуфыренный, как павлин, – половину камней и финтифлюшек пришлось поснимать в карете и раздать лакеям. Слишком безвкусно и вульгарно. Жаль, что пижмы с блондами было никак не содрать.

Королевский фаворит был со мной в корне не согласен. «Да улыбнись ты, мальчишка, что ты как на похоронах? У-лы-бай-ся. Да, как я. Ты что, девушек никогда не обольщал? О Девятка, почему у тебя голые пальцы, куда ты дел перстни? Неужели успел украсть?»

Хвала богам, что в этот момент приехала королева со свитой, иначе я точно бы с этим боровом что-нибудь сделал, о чём бы потом пожалел.

Этикет западного двора не слишком отличался от нашего – разве что во время поклона свободную руку здесь принято прятать за спину. Наверное, чтобы было удобнее потом бить исподтишка. Да, и королеве здесь кланяются ниже и ждут позволения выпрямиться несколько дольше, чем у нас.

Хелению я почти не рассмотрел. Суровая блондинка, выглядящая намного моложе её шестидесяти, – наверняка планирует повторить судьбу короля Овидия. Жёсткая, голос грубый, формы маленькие – грудь, наверное, Витторий долго в корсете ищет…

Элиза была в строгом платье, которое ей совершенно не шло, – в чёрном с головы до пят. Чопорно, холодно, лаконично. С таким же успехом она могла бы повесить на грудь табличку «Не подходи – убью». Это совершенно не вязалось с моими воспоминаниями о ней.

«Да улыбайся же ты, идиот», – шипел на ухо улыбчивый Витторий, пока не занял место подле своей королевы во время первого танца. А я так и остался стоять – чёрная фигура чародейки затерялась где-то среди теней трона. Мне нужно было её найти – Витторий прав, если сама не подойдёт, придётся мне. Но я точно окаменел – мне не хотелось смотреть на неё, мне не хотелось снова видеть её направленный в никуда взгляд, с которым она шла за своей королевой. Наверное, потому, что в её взгляде я видел отголосок того, что чувствовал сам, – одиночества, лжи и безмерной усталости. Только я это скрывал перед Валерием, перед двором и солдатами, развлекаясь с хорошенькими дамочками на одну ночь. А Элиза, похоже, жила только этим.

– Ланс? – неуверенно произнёс тихий голос у меня за спиной, и я резко обернулся.

Она стояла рядом, такая же маленькая, такая же хрупкая и – бездна забери – такая же красивая, несмотря на несуразное, уродливое платье. Синие глаза глянули в упор – как смотрел на меня когда-то её волк: тоскливо и с просьбой, которую он, понятное дело, не мог выразить словами.

– Простите. Я, кажется, обозналась, – снова тихо, равнодушно произнесла она, отступая. – Хорошего вам вечера, милорд.

Я схватил её за руку, прежде чем она ушла и снова потерялась в тенях.

– Ты обещала мне танец, Элиза. Ты забыла?

– Что?

Она замерла, и я вытащил её в середину залы к танцующим. Она смотрела на меня теперь настороженно и даже с угрозой, пока ещё неявной, так что пришлось побыстрее искать объяснение. Я разыграл целое представление, когда «вдруг осознал», кого вывел для танца в круг яркого света.

– Леди, приношу извинения, я не знал, я думал…

Она расслабилась – взгляд потух.

– Похоже, вы тоже приняли меня за другую.

«Да, – мысленно порадовался я, помня, что чародейка может прочесть меня, как открытую книгу. – Да», – и представлял эту другую. Выходило очень похоже на Элизу. Слишком.

– Прекратите, – осторожно положив руку на моё плечо, тихо произнесла чародейка. – Мне решительно всё равно, кто вы. В любом случае вы здесь, чтобы меня убить.

– Простите? – опешил я.

Она улыбнулась, присаживаясь в плие.

– Как и все до вас. Думаете, я не знаю, для чего лезут ко мне в постель? Хотят либо власти, либо моей крови.

– Я не хочу, – шепнул я, понимая, что это правда.

Она снова задержала на мне взгляд и вдруг, вырвав руку, подобрала подол платья, ни слова не сказав, скрылась среди танцующих. Я поймал раздосадованный взгляд Виттория, почти услышал его «улыбайся!». И, словно по заказу, на моих руках повисла очередная дамочка на ночь, тут же принявшаяся что-то щебетать мне на ухо. Я покружил её по залу ради приличия, но во время перерыва между танцами умудрился ускользнуть и от неё, и от Виттория.

Элиза обнаружилась у ограды сада – словно специально в самой тёмной из незанятых беседок.

– Я вас чем-то обидел, леди?

– Убирайтесь, – не поворачиваясь, отозвалась она. И когда я остался стоять, раздражённо продолжила: – Я не планирую умирать в ближайшие десять лет. Так что убирайтесь, если не хотите умереть сами.

– Кто тебя обидел? – выдохнул я, в тот миг желая лично убить каждого, кто заставил её смотреть вот так, думать вот так. Её легко было ненавидеть, улыбающуюся невесту другого, убийцу моего короля, делающую всё, чтобы я её хотел. Тогда – легко.

Сейчас я мог лишь жалеть.

Элиза обернулась, недоуменно глянула на меня.

– Мы на «ты»?

«Мы давно на «ты», – я спрятал эту мысль поглубже. И вместо неё произнёс:

– Полагаешь, я буду выкать смерти?

Она покачала головой и тихо рассмеялась.

– Смерти? Как это мило. Уходите, рыцарь. На балу столько приличных девушек, вам не стоит со мной связываться. Добра я вам точно не принесу. Или вы снова меня с кем-то спутали?

– Я ни с кем тебя не спутаю, Элиза, – серьёзно отозвался я, подходя ближе. – Идём. Здесь холодно.

Она фыркнула, и усмешка сделалась злой – гротескной в ночных тенях.

– Не боишься меня, человеческий мальчик? Холодно? А я же могу согреть.

Я снял – сорвал – с себя декоративную накидку на символическом меху и укутал её – яркая тряпка на ледяном чёрном.

– Это ты боишься меня, Элиза. Не нужно. Не бойся, – и, вдыхая давно знакомый пряный аромат её кожи, шепнул на ухо: – Что они сделали, чтобы ты стала такой?

Она поцеловала меня сама, как делала это и раньше, но дёрнулась, стоило мне шевельнуться, чтобы сесть рядом и устроиться удобнее.

– Не бойся, чародейка.

– Я не боюсь, – шепнула она, глядя мне в глаза, – человек.

В её тёмной, пустой спальне было ещё холоднее, чем в саду. И очень уныло. Вдобавок Элиза постоянно вздрагивала, когда я делал резкое движение.

– Что они сделали с тобой? – повторил я, протягивая ей вино.

Чародейка заставила меня отпить из её бокала и, только дождавшись, когда я сделаю первый глоток, отозвалась:

– Они? Кто? Ну что ты, рыцарь, кто может навредить чародейке? То, что они отобрали моего сына, ведь мелочи, правда?

– Сына? – опешил я.

Элиза поставила бокал на пол.

– Ты же из Мальтии… Джереми? Полагаю, да, раз не знаешь. За пределы Запада эта история не пошла по приказу королевы. Я лично исполняла её приказ.

– Теперь мне придётся навсегда остаться с тобой, раз и я узнал, или ты и меня убьёшь? – усмехнулся я – пытался игриво, но получилось грустно. Сын? Ну а как же – при стольких любовниках. Чему я удивляюсь?

– Я в любом случае тебя убью, – спокойно отозвалась чародейка, и я счёл за лучшее снова опрокинуть её на подушки и поцеловать.

– Так, значит, у Запада скоро появится ещё один чародей?

– У Запада он точно не появится, – отрезала Элиза, хватая меня за голову и заставляя смотреть в глаза. – Королеве это хорошо известно… Смотри на меня, человек!

– Расслабься, чародейка, – посоветовал я, целуя её руки. – Клянусь Матерью, от меня тебе вреда не будет.

– Я же сказала, что не боюсь тебя, человек, – неубедительно шепнула Элиза.

С ней было хорошо, даже несмотря на то, что расслабилась она далеко не сразу. И ещё она звала меня Лансом, а я в кои-то веки мог спокойно называть её имя и не получать пощёчину. С ней всё было по-настоящему – так, как нужно, как должно быть. Да, я ревновал её ко всем её любовникам разом, ко всем, от кого у неё мог родиться сын-чародей. Но я и любил её много больше, чем они. Она знала?

После я растопил камин в её спальне, прогнал сумрак и, заставив её выпить два бокала подогретого вина, пел, чтобы ей понравилось. Чтобы она перестала смотреть на меня с подозрением. Чтобы она хотя бы раз улыбнулась.

Утром, когда я уходил, думая, что она спит, свернувшись калачиком на кровати, только что укрытая одеялом Элиза шепнула:

– Спасибо, рыцарь.

Я не нашёлся, что ей ответить.

– Ты снова в чёрном, Элоиза? – Хеления всегда произносила моё имя на западный манер. Спустя год я перестала её исправлять.

– Да, Ваше Величество.

Карета мерно стучала колёсами по мостовой в мёртвой тишине. Западники с некоторых пор не любили выходить на улицу с наступлением темноты, особенно жители столицы. Ровно с тех пор, как я появилась у их королевы.

– Чёрный? – Хеления в который раз кинула взгляд на свои руки – два дня назад я в который раз их «освежила», и теперь королева наслаждалась тонкой нежной кожей двадцатилетней девушки. Всё никак не могла насмотреться. – Почему, Элоиза? У тебя что, траур?

– Чёрный более соответствует моему настроению, госпожа.

– Мне он не нравится, – любовно погладив шёлковый зелёный рукав, поморщилась Хеления. – Ты выглядишь скучно.

Я промолчала. Хеления знала, что, если она не прикажет, я буду носить то, что пожелаю. А Хеления не разменивалась приказами по мелочам.

– Я хочу, чтобы ты сопровождала меня на переговоры в Мальтию, – королева скучающе глянула в окно. – И я хочу эту страну.

«Что ты будешь делать, если она прикажет тебе убить Ланса?» – стучало в голове.

– Конечно, Ваше Величество. Как пожелаете.

Хеления искоса глянула на меня и снова нахмурилась.

– Нет, но чёрное… Мы едем на бал, Элоиза, тебе стоило хотя бы одеться наряднее. Кто же на тебя посмотрит, вот на такую, милая моя?

– Простите, королева, я не успела переодеться, и меня всё ещё шатает после вашего последнего приказа. – Но этого говорить не стоило, Хеления и так знала.

– Между прочим, и что же ты сделала со жрецами Матери, Элоиза? – вскинув брови, поинтересовалась королева.

Я тоже посмотрела в окно, но не увидела ничего, кроме бликов фонарей да коней эскорта.

– Наслала на них мор, госпожа, – держать лицо у меня давно уже получалось очень хорошо. Конечно, жрецы Матери осуждали жестокие действия королевы, осуждали приказы, которые она мне давала. И, конечно, дождались, что она отдала приказ расправиться с ними.

А то, что я молилась Матери, королеву Запада совершенно не волновало.

Хеления тихо рассмеялась, изящно отбросив серебристую прядь со лба.

– Молодец, моя милая. Но выглядишь ты ужасно. Найди себе кого-нибудь на балу. Говорят, этот новый мальтийский шпион от выскочки де Креси очень даже ничего. Пообщайся с ним.

– Королева приказывает? – тихо откликнулась я, старательно глядя в окно. Пусть не видит моих чувств, пусть видит равнодушие.

– Да, – царственно кивнула Хеления. – Приказываю. Набирайся сил, Элоиза. Ты нужна мне.

– Как прикажет моя госпожа.

За эти пять лет я желала ей смерти всеми способами, какие были доступны человеку и нечеловеку, и я же дарила ей молодость, красоту и здоровье. Своими руками. Не может быть под небом большей иронии, чем жизнь, которую я вела.

Я умею читать в душах людей. Я могу сделать так, чтобы они были для меня открытой книгой – и я читала в душе Хелении, когда выбирала её своей госпожой. Она была неплохим выбором – уж точно лучше старика Горлойса с Севера, любителя колесования и законченного параноика. Я даже думала, мы с Хеленией похожи – для нас обеих мужчины лишь способ приятно провести время, нам обеим важны только мы, и мы обе одиноки. Когда я приносила клятву, была уверена, что мы если и не станем подругами, то уж точно не будем врагами. В конце концов, я подарила королеве Запада то, о чём она мечтала, – вторую молодость и могущество. Всё же, что я хотела взамен, – перестать быть одинокой и спокойно растить сына. Хеления уже не могла родить, даже с моими способностями – она молодела, да, но оставалась бесплодной. Если только целитель… Но к нему Хеления никогда бы не обратилась, даже ради наследника. К тому же дети никогда не были её слабостью.

Хеления сделала всё, чтобы они не были и моей. После Амира, после Овидия, даже после Валентина мне и в голову не приходило, что со мной и правда могут обращаться как с вещью – как с настоящим мечом. Зак предупреждал меня, но я никогда не воспринимала его слова всерьёз. Зря.

Люди меняются. Наверное, над этим смеялся Трикс, когда создавал нас, – дай могущественное оружие праведнику и, кто знает, не станет ли он убийцей? Чародеи вытаскивают самые тёмные, самые жестокие и страшные чувства, разрушая душу, и, наверное, надо быть очень сильным, чтобы не поддаваться соблазну власти, которую мы даём. Об этом говорил мне Амир, но я не понимала. Тогда. Взглянув на Хелению спустя полгода после клятвы, я увидела это воочию. А ведь она даже праведницей никогда не была.

Но надо отдать королеве должное – она подарила мне замок Дар: спрятала меня в нём, если точнее. И не стала устраивать мне выкидыш. Наверняка знала о последствиях первого, когда я чуть не умерла. А ей была нужна чародейка, были нужны молодость и власть. К тому же возможность иметь под рукой моего сына, тоже потенциального чародея, наверняка её прельщала. Несмышлёный, невинный ребёнок, не принёсший клятвы, – куда более ценный товар, чем даже я, прекрасно понимающая, что мне приказывают и что я вынуждена делать.

Мне прислали врачей, самых опытных, со всей Магианы – Хеления не скупилась. Я снова чуть не умерла, истекая кровью теперь уже во время родов. А когда пришла в себя, слабая и разбитая, и потребовала принести мне сына, Хеления, сидевшая у моей кровати, улыбаясь, объявила, что мальчик останется у неё и что я не должна никогда никоим образом пытаться найти его. «Но вы же клялись! – непонимающе шептала я. – Вы же обещали, что будете растить его как сына!» Я только тогда поняла, как можно играть словами клятвы. «Ну конечно, милая, – отозвалась Хеления. – И ты же не думаешь, что я бы оставила своего сына с такой, как ты. Забудь, милая, и поскорее поправляйся. Я пришлю тебе своих гвардейцев, чтобы ты побыстрее пришла в себя».

Это был самый страшный жизненный урок – с клятвой. А Зак когда-то смеялся, слушая мои рассуждения про «низко» и «мошенничество». Низко – да, но люди не остановятся ни перед чем, чтобы сковать чародея. На три долгих года я вынуждена была забыть про сына, связанная собственной и, главное, добровольно данной клятвой. Хеления пользовалась мной и не скрывала этого. «Милая Элоиза, ты же не думала, что я буду тебе доверять? После того, как ты убила своего первого господина? Глупая девочка». Зак был прав: если с тобой обращаются как с мечом, виновата только ты. И теперь я ошиблась, и за эту ошибку платил мой сын тоже. За это мне себя никогда не простить.

Я хотела избежать одиночества при дворе Запада? Я никогда не была более одинока, чем здесь. Хеления позволяла мне делать всё, что я хотела, – «питаться», как она это называла, с её подданными. Первое время я находила удовольствие, развлекаясь с её фаворитами и убивая их. Потом до меня дошло, что для королевы они не более чем мусор, пыль под ногами – как и для меня. Конечно, у меня появлялись и свои любовники. Как и в Овидстане, людям хотелось власти, хотелось защиты – от меня и королевы. Они думали, что, отдавая мне себя, всё это получат. Глупцы.

А Хеления продолжала давать мне уроки. Она хотела сильный меч, и она научила меня обращаться с людьми как с пылью. Справилась с этим, кстати, лучше Зака. Я насмотрелась при её дворе столько… Её фавориты желали ей смерти, её подданные подкладывали в мою кровать своих детей, чтобы получить милости для себя. И они все желали свергнуть Хелению, убить меня и подраться потом за трон и корону. Я читала их мысли, и меня тошнило от них, уже спустя три года я убивала очередных заговорщиков и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни удовольствия.

Меня боялись – я была ужасом, прежде всего для самого Запада, что, конечно, повлекло парочку восстаний, которые я же и усмиряла. Меч королевы. От моего взгляда матери прятали детей, полагаю, мной пугали глупых юнцов в гвардии – из них я чаще всего «получала» любовников от королевы. Меч королевы, меч Запада…

Холод, одиночество, чужая постель, фальшивая нежность – я имела всё это сполна. Единственное, чего мне не приходилось делать ради Хелении, – это лгать. Незачем это мечу. Поэтому я могла не прятать взгляд и носить чёрное, скучное и уродливое. Какая разница, как я выгляжу, – кого мне соблазнять? В постели меня всё равно кто-нибудь согреет, по приказу королевы или желая милости. Так зачем?

Я начинала понимать чародеев, принёсших клятву и в большинстве случаев кончавших жизнь самоубийством. Это страшно, когда тебя за человека не считают. Неужели у нас только два пути – умереть или быть чудовищем вроде меня сейчас или Зака?

Спустя три года я увидела во сне мальчика – маленькую копию давно похороненного мной воспоминания о рыцаре. Малыш сидел на каменном полу у погасшего камина в одной рубашке, несмотря на падающий за окном снег. Смотрел на меня очень серьёзно. И звал: «Мама!»

Он привёл меня – я же не могла его искать, не имела права. Замок в горах Адвера – не будь со мной волка, я бы и дорогу не нашла, там такие перевалы…

Его охраняли, как королевского преступника, – одни солдаты, никаких слуг. Я привычно отмахнулась от всех, кто заступил мне дорогу, поражённая скудостью обстановки и отсутствию хоть какого-то уюта. Тюрьма, а не замок. «Мама!» Трёхлетний Никки ждал меня в какой-то холодной каморке, очень маленький, крошечный по сравнению с волком, принявшимся тут же его облизывать. Мальчик хрипло смеялся, а я смотрела на него, не в силах отпустить дверь, и кусала ладонь до крови, чтобы не закричать.

Они сделали из моего мальчика чудовище. Такое же, как я. Они заставили его колдовать – не знаю как, но с ребёнком это, должно быть, не сложно. С мальчиком-чародеем тем более, они начинают раньше, чем девочки. У моего сына уже не было выбора. Он уже не мог стать человеком. У него даже это отняли.

В довершение всего, когда он поднял голову и посмотрел в мою сторону, не щурясь на ярком солнечном свете из окна, я поняла, что он меня не видит. Хеления позже утверждала, что он родился слепым. То же говорил и Арий, которого я сразу же вызвала, принеся Никки в Дар. «Не бойся, Элиза. У него впереди великое будущее». А то я не знала, что его ждёт впереди!

Мальчик не умел говорить, зато отлично читал мысли и передавал свои. И передвигался на четвереньках – Хеления хотела для себя чудовище, послушное чудовище, а не разумного чародея, это точно. Действительно, зачем чудовищу разум, он же будет тогда ненавидеть хозяина, как я.

Арий гостил в Даре около месяца – за это время Никки превратился из зверёныша в нормального трёхлетнего ребёнка. Но говорил всё равно очень мало.

– Я же приказывала тебе не искать сына, – гневалась Хеления, вызвав меня с столицу. – Разве я выразилась недостаточно ясно?

Тогда был один из немногих моментов, когда я смотрела ей в глаза.

– Я не искала. Он нашёл.

Она знала, что я дождусь, придумаю, отомщу ей за сына. Знала и боялась – я чувствовала её страх сладкой липкой волной.

– Заберёте его у меня ещё раз, Ваше Величество, и вы узнаете, что такое чародей без контроля. Потому что клятву он вам уже не принесёт, – это я объяснила Никки в первую очередь. И какое счастье, что по воле Матери чародеи могли клясться только в сознательном возрасте!

– Значит, бесполезен… А если я прикажу тебе убить его? – спокойно поинтересовалась королева.

– Тогда вы станете клятвопреступницей, – отозвалась я, желая убить её взглядом. – И лишитесь заодно и меня тоже. Уж умереть я могу и без вашего приказа.

– Не смей!

Я рассмеялась ей в лицо – и какое это было наслаждение! Умирать самим – это Великая Матерь нам тоже подарила.

Так Никки остался со мной, а Хеления в отместку приказала мне сначала избавить её от одного из неугодных ей родов, а потом создать Проклятую армию.

Армия! Она стала моей надеждой, но слишком дорогой. Хеления не могла знать того, что знала я, иначе никогда бы не отдала такой приказ. Проклятая армия подчиняется чародею. Не королю – чародею. Да, конечно, если чародей принадлежит королю, то вроде как и армия тоже, – это и осталось в хрониках. Но Зак учил меня другому – и я знала не только, как её создать, но и как ею управлять. И теперь я тоже умела играть словами в клятве чародея – там сказано, что я не могу убить королеву своими руками. И даже человеческими руками убить её не могу. Но Проклятые были бы не люди.

Я объяснила это Хелении – слишком большая цена свободы, я хотела, чтобы она хоть отчасти понимала, что делает. «Тысяча человек, Ваше Величество, тысяча ваших подданных – вы превратите их в чудовищ, в нежить. Вы понимаете?» Она понимала. Я прочитала в её сердце раньше, чем услышала ответ: «Ну и что?» А ведь она даже не отдала мне преступников – нет, она выбрала лучших воинов и заставила меня их заколдовать. Чтобы нежить была лучше. Чтобы они уже умели – и хорошо умели – убивать. И смотрела, как я заклинала их, видела, как они умирают, во что превращаются. Голову даю на отсечение – она ни разу не отвернулась, и в её глазах был жадный интерес. Она потом долго пытала меня: а что они могут, а они правда бессмертны?

После этого даже я начала её бояться. Хеления свихнулась от власти, от вседозволенности. Если так пойдёт дальше, она перестанет просчитывать свои действия и всё-таки прикажет мне убить Никки. Я должна была обезопасить себя и сына.

А теперь у меня даже была армия. Не у королевы – у меня.

– Чему ты улыбаешься, Элоиза?

Карета остановилась. Через распахнутые двери танцевального павильона слышались музыка и фальшивый смех. Я привычно отмахнулась от чужих мыслей и подобрала подол платья.

– Вам не нравится, когда я скучна и уныла, Ваше Величество. Я улыбаюсь для вас.

Хеления фыркнула и не спускала с меня глаз, пока не объявили первый танец. Я привычно пожелала, чтобы она споткнулась или похожий на борова с маслеными глазками Витторий её уронил. И пошла к мальтийскому шпиону – приказ королевы я не могла не исполнить.

На нём были побрякушки Ария – странно. И очень знакомое выражение лица. Настолько знакомое, что…

Но что Лансу делать на Западе, когда у него юный король на попечении? И он наверняка готовится к войне с Хеленией. Арий же обещал молчать про Никки, так что – всё просто повторяется, а этот высокий, статный мальчик всего лишь очень похож.

В конце вечера, после танца, я уже не была в этом так уверена. А после ночи я была даже уверена в обратном. Если бы не здравый смысл, я бы и не сомневалась. Но не мог же Ланс быть настолько безрассуден… С другой стороны, я просто не представляла, что найдётся человек, который меня пожалеет.

Надо было разобраться раз и навсегда, а заодно и закопать воспоминания подальше. У меня есть Никки, и мне довольно.

А жалостливого статного мальчика надо будет переправить через границу – наверное, порталом. Так проще. Но до этого я могла себе позволить один ужин с ним, ну хотя бы один.

В конце концов, он согрел меня ночью. И жалость, конечно, не любовь, но она тоже чего-то да стоит.

Физиономию Витторию я всё-таки подправил – когда утром этот боров стал отпускать пошлые шутки об Элизе и поздравлять меня с «победой». До этого он выдал мне перстень с порошком из той самой травки – подозреваю, там всё-таки был яд, хоть Витторий и божился, что «убить мы её сами хотим, своими руками – её и ублюдка». Так он называл сына Элизы. «Ребёнка? Вы с ума сошли?» – опешил я. «Мальчишка! – рассмеялся Витторий, – он же тоже чародей и скоро станет служить нашей королеве. Волчонок вымахает в волка и будет как мамочка. Так что ты ещё спасибо скажешь, что мы его прибили, если тебе повезёт и ты выживешь».

Ближе к вечеру, когда я проснулся, меня уже ждал очередной расфуфыренный костюм, перстень с ядом и записка от Виттория с инструкциями. Очевидно, боров ценил свою физиономию всё же меньше, чем смерть чародейки, или просто действительно был бесчестным мерзавцем.

Ещё через час миленькая служанка ушила для меня один из его костюмов – самый скромный и всё равно слишком вульгарный. Но его я уже мог надеть и не выглядеть райской птицей. Перстень с порошком каким-то чудным образом оказался на моём пальце, когда я уходил, и я почему-то его не выбросил, гуляя по набережной и разглядывая закат.

Удивительно: Элиза – зло, об этом кричит чуть не весь свет. Чародеи – ужас Магианы, в этом сходятся и историки, и саги. И, бездна забери, мой жизненный опыт. А заговорщики, собравшиеся убить ребёнка лишь потому, что он станет чародеем, – они, получается, добро?

И почему это я должен во всём этом участвовать? В подобных философских коллизиях «добро-зло» должны разбираться учёные мужи, а не сиротка-лорд без воображения вроде меня.

Столичный дом Элизы был большим, пустым и унылым. Назойливые слуги с любопытством осматривали меня и только что не ухмылялись в лицо. По их бегающим глазам и неприметным лицам я мог бы поклясться, что они все шпионили. За кем, интересно? И для кого? Для Элизы? Вряд ли – незачем шпионы чародейке. Для королевы? Но для чего ей шпионить за своей самой преданной служанкой?

– Джереми? – сегодня Элиза выглядела лучше и одета была куда аккуратнее. Уже не бледная унылая кукла. Она почти напоминала себя прежнюю. – Я же только что отправила вам приглашение. Как вы могли так быстро его получить?

– А я не получал, – усмехнулся я, представляя её не в этой тёмной комнате, а где-нибудь, где ярко, солнечно и много цветов. В нашем дворцовом саду, например, когда цветут вишни, – она бы там хорошо смотрелась, гармонично. – Я сам пришёл. Без приглашения. Простите, миледи.

Элиза слабо улыбнулась, взгляд немного потеплел.

– Что ж, это даже удачно. Признаться, я звала вас на ужин. Правда, придётся немного подождать, он будет готов лишь в семь. Но вы же не торопитесь, да, Джереми?

Я подхватил её на руки – просто так захотелось. И, глядя в изумлённые глаза, отозвался:

– Конечно, нет.

– А вы любите свет, – спустя час, одеваясь, заметила чародейка, глядя, как я зажигаю принесённые служанкой свечи.

– А вы, похоже, сумерки, – усмехнулся я, расставляя подсвечники так, чтобы комната сияла вся, чтобы не было теней, где Элиза могла бы снова потеряться.

– Я солнце люблю, – тихо откликнулась чародейка. – Дома, в Даре, всегда солнечно. Очень, Никки любит пускать солнечных зайчиков. И его котята за ними бегают – так уморительно… Зачем я вам это рассказываю?

– Никки – это ваш сын? – после неуклюжей паузы поинтересовался я.

Элиза кивнула и подошла ко мне. Повернулась спиной.

– Вы поможете? Не хочу звать служанку.

Зря она попросила – я ни разу ещё женские корсеты не зашнуровывал. Расшнуровывать – да, это бывало…

– Аккуратней, Ланс, я же задохнусь, – прошептала Элиза, когда я в очередной раз дёрнул шнурок слишком сильно.

– Почему вы называете меня этим именем? – Я потерял второй конец шнуровки и принялся водить рукой по её спине, отыскивая.

Элиза судорожно вздохнула, выгибаясь.

– Вы очень на него похожи… Мне стоит извиниться?

Конец шнуровки выискался среди рюшей, и я зажал его посильнее, чтобы снова не искать.

– Нет. Просто, согласитесь, интересно. Вы любили этого Ланса?

Элиза резко обернулась. Глянула на меня, прищурившись.

– Вы можете представить, чтобы чародейка кого-то любила? Вы смешной, Джереми.

– Вы же любите своего сына.

– Сына, – Элиза вздохнула, снова поворачиваясь. – Да. Но он такой же, как я. Любить человека – совсем другое. Я никогда не любила человека.

– А южного чародея? – быстро спросил я, завязывая куцый бант. – Заккерия. Он ведь такой же, как вы? Любили? И сын от него, да?

– Джереми, вы странные вопросы задаёте. Совершенно бестактные, – передёрнула плечами Элиза. – Зака я тоже не любила. Но мой сын – для меня всё. Я живу только ради него. Но знать это вам совершенно необязательно. Я же не спрашиваю, с каким заданием тот же Ланс прислал вас из Мальтии.

– О чём вы?

Нам пришлось прерваться – перейти из спальни в столовую: ужин наконец-то был подан.

– Джереми, вы же знаете, кто я, – равнодушно глядя в тарелку с жарким, вздохнула Элиза. Жестом отослала надоедливых слуг и продолжила: – Вы же понимаете, что я не могу не знать, откуда вы. Вы мальтийский шпион – это известно и мне, и моей королеве. Неужели вы удивлены?

Я усмехнулся и тоже отодвинул тарелку.

– Может, раз вы меня раскусили, поговорим тогда о Мальтии? Какие у королевы Хелении на нас планы?

Элиза поморщилась.

– Если вы хотите – хорошо, расскажу. Но взамен… взамен вы скажете своё настоящее имя. Не хочу лезть тебе в голову, славный мальчик.

Мальчик! Я чуть не рассмеялся. Глупая девочка!

– Итак, Мальтия… А всё просто… Джереми. Королева вчера обронила, что хочет эту страну. Значит, я ей её подарю.

Наступила звонкая тишина. Элиза молчала, опустив голову.

– Проклятой армией?

Чародейка кивнула.

– И вас это не волнует? Люди погибнут. Ради вашей королевы…

– Ну и что? – усмехнувшись, перебила Элиза. – Какое мне дело до людей?

Конечно. Как и всегда. Как и раньше. Её не волновали те две тысячи, которых она убила в имении Боттеров, её не волновал влюблённый я, её не волновал, оказывается, даже «такой же, как она» чародей, которого она убила у нас на глазах.

Бездна, ну почему я люблю её?

– А что же король?

– Юный Валерий? – Элиза удивлённо вскинула брови. – Полагаю, королева захочет сделать с ним то же, что было сделано с сыном наместника Рохского.

То есть отправить в бордель и повесить потом его тело на воротах. Наслышан.

– Мальтийскому королю ведь только восемь, Элиза. Вы же мать. Сколько вашему сыну?

– Пять, – чародейка наконец глянула на меня в упор. – Ты что, не понимаешь, мальчик: меня не волнуют другие люди. Мой сын – да. А король Валерий, мальчишка Рохского – пусть идут в бездну все они. Если моя королева их хочет, я убью её врагов. Так будет.

– Да, – кивнул я, подходя к ней и наливая в два бокала вино. И руки у меня не дрожали, а на душе было пусто-пусто. – Так будет. Выпьем тогда за ваш успех в Мальтии!

Элиза усмехнулась и, внимательно глядя на меня, медленно осушила бокал.

– Там был яд, да?

– Да, Элиза, – откликнулся я, – там был яд.

– Глупый мальчик, меня не берут яды. Я, бездна забери, чародейка, – она опустила взгляд. – Но я всё равно не хочу тебя убивать. С тобой мне было… тепло. Так что скажи, куда тебя отправить, глупый мальчик? В Мальтию к Лансу? Хочешь? Только убирайся, и я про тебя забуду.

Я накрыл её ладонь своей.

– Знаешь, богиня, я столько раз жалел, что не убил тебя тогда, когда ты лежала, обессилевшая, на лесной тропе. Я ведь хотел. Тогда это было много легче, чем сейчас. Сейчас же тебя просто жаль.

Чародейка вскинулась – и закашлялась. Закрывая одной рукой рот, второй она схватила меня за воротник.

Брошь целителя полетела на пол.

– Ты!

Кольцо Виттория обожгло палец, но я не оцепенел и ещё успел, отвлекая, плеснуть ей вином в лицо и схватиться за спрятанный в камзоле кинжал. А потом всё завертелось, завизжало – второй раз портал оказался ничуть не лучше первого.

…Я лежал на ступенях – голова гудела, глаза резало от яркого света. Потом, когда с трудом поднялся, понял, что меня, похоже, забросило в чей-то очень богатый особняк или даже замок – громадная хрустальная люстра над головой, сотни серебряных подсвечников, панели дорогого дерева, украшенные резьбой и лаком, лестница, на которой я лежал, мраморная, с прихотливыми позолоченными перильцами и пушистым ковром на ступенях, – всё это могло принадлежать какому-нибудь весьма состоятельному лорду. Интересно только кому?

Ковёр хорошо заглушал шаги – я не слышал, как ко мне подошли, пока не почувствовал лёгкое прикосновение к руке. И только тогда, отпрыгивая, обернулся, отведя руку с кинжалом. Хорошо, что ударить не успел, – позади меня стоял ребёнок. Маленький, меньше Валерия, одетый в красивый зелёный кафтанчик на южный манер. Он смотрел куда-то сквозь меня, и я сначала машинально отметил, что его лицо мне кажется странно знакомым. И лишь пару мгновений спустя сообразил: он меня не видит. Светло-карие глаза смотрели в никуда, стеклянно, как смотрят слепые.

Я аккуратно убрал кинжал, стараясь не шуметь. Надо было найти выход, пока не сбежались слуги: ясно же, что мальчик – сын хозяев. Только бы ненароком его не напугать, чтобы шум не поднял…

– Папа?

Я осторожно отступил на пару ступенек вниз, не зная, что делать. Стоило мне заговорить, и мальчик сразу бы понял, что, мягко говоря, обознался, и уж точно бы испугался, не дай боги, закричал… Маленький ведь ещё, лет пять…

В голове мелькнула невозможная догадка (но зачем чародейке отправлять меня к своему сыну?), когда мальчик тем же тихим голосом произнёс:

– Папа, куда ты? Я так долго тебя звал, а ты всё не слышал… Почему ты сейчас уходишь?

И, держась за перила, пошёл ко мне. Я – от него. Так мы спустились пару пролётов – я лихорадочно пытался придумать, как быть. Но понимал лишь одно: пора сваливать. И быстро.

За круглым витражным окном вдруг что-то грохнуло, дом вздрогнул, ступеньки завибрировали, и мальчик, запнувшись, хватаясь за перила, покатился вниз.

Я поймал его, не рассуждая, что, бездна забери, зря я это делаю. Если он завопит, а его настоящий отец увидит, как я его держу, извинениями точно не отделаюсь… И чем, демоны и бездна, они там так гремят?!

Мальчик дёрнулся и вдруг потянулся к моему лицу – тонкие пальчики быстро ощупали мой лоб, губы, подбородок.

– А мы и правда похожи, – вдруг с гордостью объявил он. – Мама всегда говорила, но я не понимал. Похожи же, да?

По лестнице, поскуливая, метнулась чёрная тень, и мальчик, вывернувшись из моих рук, загородил ей дорогу.

– Волк, всё хорошо, это мой папа наконец-то пришёл…

Демон чародейки уставился на меня ярко-синими глазами и заскулил пуще прежнего, а потом обогнал нас, глянул вниз и зарычал.

– Он говорит, сюда идут плохие люди, – сообщил мальчик, крепко держась за мою руку. – Говорит, они ломают дверь.

Судя по звукам – скорее взрывают. Пол снова завибрировал, люстра под потолком зазвенела, раскачиваясь.

Витторий говорил, что его люди будут штурмовать замок чародейки – Дар, кажется. Около полуночи, когда я должен буду уже дать ей ту траву. И если она действует, то замок уже не будет неприступен…

Я подхватил мальчишку на руки.

– Ты Никки, да?

– Конечно, – удивлённо отозвался мальчик. – А ты что, не знаешь? Почему ты…

Спускаться вниз было нельзя, оставаться на лестнице – тем более. Если только…

– Тут есть где спрятаться? – перебил я. – Подвал, ну что-нибудь? Где ты прячешься, когда плохие люди приходят?

– А они не приходят, только мама, – недоуменно откликнулся мальчик. – А в подвалы мама ходить не разрешает, говорит, я упаду и что-нибудь сломаю. А я хорошо хожу и почти не падаю…

Он что-то ещё щебетал, но я не слушал. Бездна и демоны, если его оставить здесь, мальчишку убьют – как мне Витторий и рассказывал!

Наверх, спрятаться в комнатах – только так. Знать бы ещё, где Элиза оружие держит…

– А у меня есть меч, хочешь, я покажу? Он почти настоящий, только деревянный, – довольно сообщил мальчик, совершенно не обращая внимания на грохот, хотя любой другой на его месте точно бы испугался. – А мы в прятки будем играть? А давай в портале? Мне мама недавно показывала, я умею!

«Умеет? Вот эта пигалица порталы открывает?! Не смешите меня!» – мелькнуло в голове, пока я перепрыгивал сразу через две ступеньки. Демон, рыча и поскуливая, нёсся за нами, внизу грохотало и вздрагивало всё сильнее, с потолка сыпалась пыль.

– Умею! – обиженно вздёрнул подбородок мальчик, и я шарахнулся вместе с ним в сторону от накренившейся и проехавшей боком по ступенькам люстры. – Куда открывать?

– Куда угодно, лишь бы отсюда подальше! – гаркнул я, перекрикивая грохот.

И крепко прижал к себе ребёнка, когда всё вокруг снова завертелось и загудело. Нам вслед раздалось отчаянное «Никки!» голосом Элизы, и тут же будто отрезало нас от нее расстоянием.

– Это мы где? – ошарашенно оглядываясь, выдохнул я. Лес, поляна, тишина. На Западе точно – только здесь такие леса…

– А я почём знаю? – буркнул мальчик, завозившись у меня на руках. – Ты же сказал: куда угодно. Пусти меня, я хорошо хожу… Вот видишь! Я умею ставить порталы!

– Да ты прямо крутой чародей, – машинально выдохнул я. Кусты рядом зашуршали, я вскинулся, но на поляну выскочил только Элизин волк.

– Мама волноваться будет – я же впервые без неё портал открыл, – вдруг поделился мальчик. И тут же поинтересовался: – А что мы теперь делать будем?

– А ты в Мальтию нас отправить можешь? – спросил я, следя за тем, как волк подходит к ребёнку, обнюхивает и, удостоверившись, что всё в порядке, садится рядом, но так, чтобы мальчика закрыть.

– Нет, я так сразу два портала не могу, – надул губы мальчик. – Мне отдохнуть надо.

– Сколько?

– Ну… Ночь, наверное, – Никки нахмурился. – А зачем в эту… Мальту?

– Мальтию, – со вздохом поправил я. – Там мой дом. Хочешь, покажу? А пока будем отдыхать, – я снова подхватил мальчика на руки, снял с себя камзол, укутал его. Зима, ночь холодная – пока укрытие найдём, замёрзнет же.

– Хочу, – подумав, сообщил Никки. – А мама не будет ругаться?

– Нет, не будет, – тропу бы хоть найти, невесть где оказались… И на разбойников не нарваться, на Западе, говорят, их уйма…

– Ну ладно тогда, – важно объявил мальчик. И чуть тише сказал: – Спасибо, что пришёл. Я думал, не придёшь. Думал, я тебе не нужен.

О бездна!

Убежище нашёл волколак – сухую и даже никем не занятую песчаную пещеру. И терпеливо сидел рядом с Никки, пока тот, играя, тягал его за уши и лапы, а я разводил костёр и таскал лапник на лежанку.

– Ого, я так никогда ещё не спал, – обрадовался мальчик, ощупывая ветки. – Ой!

– Колючие, – усмехнулся я, сидя рядом и размышляя, что могло случиться с Элизой? Она правда потеряла магию? Нарвалась на людей Виттория? Жива?

– А что это ты делаешь?

Я аккуратно положил в руки Никки только что выструганную мной неуклюжую фигурку.

– А? – мальчик ощупывал игрушку, смотря в сторону, в никуда, и от этого было не по себе. – А это кто?

– Ворий, – отозвался я. Слепой маленький мальчик – это вот он, будущий гроза Магианы, жуткий, злобный чародей? Серьёзно?! – Он бог воинов…

Никки внимательно слушал, пока у него не стали слипаться глаза – довольно быстро, – и я накрыл его своим камзолом, чтобы согреть. Рядом улёгся волколак, ревниво провожая меня взглядом. Ну да, вместе с такой тушей холодно ребёнку точно не будет.

– Почему ты не приходил? – спросил вдруг тихо Никки. – Потому что не слышал? Маме без тебя было плохо. Очень. Она не говорит, но я же чувствую. И я её слышу. Ей совсем плохо. Почему ты нас бросил?

– Никки, – с трудом подбирая слова, начал я. – Ты, кажется, принимаешь меня за кого-то другого…

– Нет, – убеждённо отрезал Никки. – Я знал о тебе, когда был ещё совсем маленьким. И мама рассказывала. Почему ты мне не веришь? Я же чародей, я всегда знаю!

– Никки, послушай, – начал я. И замолчал. Надолго.

Забавно, что меня только тогда озарило. Похож… Так вот почему он выглядит таким знакомым! Да он же просто похож на меня! Как я сразу не понял… В нём же ничего не было от Элизы, зато мои глаза, мои черты, даже волосы кудрявые и тёмные – мои.

– Я… я не знал…

– Да ладно! – обиженно буркнул Никки, отворачиваясь. – Ты нас просто бросил.

– Никки, по…

– Спокойной ночи! – таким знакомым Элизиным жестом отмахнулся мальчишка, что слова у меня сразу кончились.

Я так и просидел всю ночь у костра, пока не стало светать, слушал его дыхание, пытаясь понять: мой сын, бездна забери, как? Ему пять – значит, с той ночи в землянке? Да она же даже в себя ни разу не пришла… хотя, чем это-то мешает… Но почему ничего не сказала? Почему даже знать не дала? «Они отобрали моего сына, это ведь мелочи?» – Отобрали? Кто? Кто посмел?! Кто тронул?! Кто?! Бездна, ну почему она не дала знать, я бы помог, я бы увёз…

Что, забрал бы у матери? Потому что чародейка? И чтобы тоже не вырос такой, как она? Увёз бы в Мальтию, вырастил для Валерия, да?

К утру голова раскалывалась от таких мыслей. Никки проснулся, поглядел сквозь меня и побрёл вслед за волком к журчащему неподалёку ручейку.

Я вскинулся.

– Никки, не уходи далеко и вообще не ходи, я лучше отнесу…

– А тебе-то что? – отозвался мальчик. – Я же тебе не нужен.

Я подхватил его на руки и горячо поцеловал в лоб.

– Глупый. Если бы я знал о тебе, я бы давно приехал, веришь? Хочешь, я… У меня в Мальтии есть загородный дом, там лошади. Ты любишь лошадей, Никки?

Мальчик неуверенно кивнул.

– Наверно. А они какие?

Бездна, он даже лошадей не знает!

– Я покажу, – через силу улыбнулся я. – Я тебе всё-всё покажу и никогда тебя больше не брошу. Веришь? Веришь?!

Никки коснулся пальчиками моей щеки, провёл ею до губ и потребовал:

– Поставь меня, – а очутившись на земле, серьёзно спросил: – Точно не бросишь? Обещаешь?

– Клянусь Ворием.

– Ну, тогда… – Никки запнулся, обернулся, и я схватил его за плечи, но закрыть не успел.

Стрела смотрела мне прямо в глаз – на расстоянии локтей пяти, не больше. Ровно, спокойно кончик на солнце серебром поблёскивал.

– Отпусти моего сына, – тихо произнесла Элиза, целясь в меня. – Сейчас же.

Я разжал пальцы.

– Нашего сына, Элиза. Послушай…

– Молчи! – тем же холодным тоном откликнулась чародейка. – Николас, отойди от него.

Никки осторожно шагнул к Элизе, держась за холку волка.

– Мама?..

– Никки, – голос чародейки потеплел. А вот рука не дрогнула. Ни разу. – Иди сюда. Иди ко мне, Никки. Ты в порядке?

Мальчик замер, протянул руку, пощупал воздух – как щупал моё лицо или фигурку Вория. И вдруг, распахнув руки, хрипло выдохнул:

– Мама, это же папа!

Стрела дрогнула, и Элиза чуть опустила её.

– Никки, отойди от него. Сейчас же!

– Но, мама, это же папа, он пришёл забрать нас…

Элиза снова прицелилась.

– Тебя у меня никто не заберёт! Больше никто!

– Элиза, я хочу помочь. Пожалуйста, позволь мне, – тихо, чтобы не спугнуть её, сказал я.

Чародейка перевела взгляд на меня, и лук в её руке задрожал. Тренькнула стрела, вонзившись в соседнее со мной дерево.

– Я никогда не могла тебя убить, – прошептала Элиза дрожащими губами. – Никогда. Почему?

Ответить я не успел – она быстро оглянулась и снова прицелилась. Откуда-то издалека раздался лай собак, лошадиное ржание и возбуждённые голоса – точно травили зверя.

– Уходите, – искоса глянув на меня, бросила Элиза. И вздохнула: – Они всё равно никогда не успокоятся. Ланс, бери Никки и уходите.

Я потянулся за кинжалом.

– Ты думаешь, я тебя здесь одну оставлю?

– Ты хотел защитить нашего сына? – огрызнулась чародейка. – Ну так вперёд.

Я бы с места не сдвинулся, но меня не спросили – земля в который раз перевернулась, закружилась, и снова был лес, но уже реже, а за деревьями угадывался перекрёсток. Я поднял голову, встретился взглядом с пофыркивающим Бурышом и машинально отметил, что он осёдлан и даже седельные сумки не пусты.

Никки лежал в моих руках, закатив глаза, не шевелясь, и я здорово за него испугался. Тогда я впервые увидел чародейское истощение и потому, не зная, что надо просто дать ребёнку выспаться, принялся тормошить – без толку. Никки спал и не просыпался, чтобы я ни делал.

Незамеченный, к нам подошёл волколак, понюхал Никки, глянул на меня выжидательно и отбежал к кустам. И снова посмотрел – словно за собой звал.

Я посадил Никки в седло и пришпорил Бурыша – к дороге, выбирая сначала наугад, потом решив скакать за поскуливающим от нетерпения волком – чародейкин же, может, приведёт в город или хотя бы в село. Никки был нужен лекарь, мой сын всё не просыпался, и я с ума сходил от беспокойства.

К полудню дорога превратилась в тропу, город так и не появился, зато Никки наконец-то пришёл в себя. Завозился и, зевая, недоумённо отозвался, что всё хорошо, с ним такое часто бывает, и мама никогда не волнуется, а просто даёт ему настой, но какой, он не знает. Идея пообщаться с лекарем его испугала настолько, что пока я не пообещал к нему не ехать, Никки не успокоился.

Когда и тропа исчезла, я стал подозревать, что мы заблудились.

– Нет, – зевнув, пробормотал Никки. – Волк знает, куда идти. Он всегда знает.

– И куда сейчас он идёт? – раздражённо отозвался я, оглядываясь и пытаясь хоть примерно понять, где мы. По всему выходило, что лес должен скоро кончиться и начнутся поля, а значит, и дорога, и какое-никакое село тоже появится…

– К дороге. Той, на Мальту, – прислушавшись, сообщил Никки. И тихо добавил: – А где мама?

Я молча пришпорил коня.

Мальтийский тракт – это хорошо, оттуда до нашей границы не больше трёх дней пути, а там мы будем в безопасности. В сумках я уже порылся – плащ гонца удачно нашёлся. Гонцом безопасней, гонца не тронут, если, конечно, Хеления за это время войну не объявила…

– Мы едем к маме? – затормошил меня Никки. – Да?

«Нет, – мысленно отозвался я, забыв, что он может читать мысли так же, как Элиза. – К маме тебе нельзя». Если я хоть что-то понимал, то магия Элизы не пропала – отправила же она нас порталом, и Бурыш не просто так вдруг здесь осёдланный очутился. Значит, мне стоит пожалеть тех охотников… Потом Элиза, наверное, вернётся к своей королеве и ничто не будет ей мешать отправить Проклятую армию к нам… кроме Никки, если он окажется в Мальтии.

То есть я буду прикрываться собственным сыном?

Нет, не буду. Но возвращать его Элизе не стану. Её и на Западе хочет убить каждый второй, а то и первый. И Никки заодно. И кто его отобрал у чародейки, если не её королева? Нет, с Элизой я сына не оставлю. Она, конечно, мать, да, но с ней опасно. Думаю, она и сама это понимает, раз дала мне уехать вместе с Никки, и её волколак ведёт нас в Мальтию.

Никки молчал до вечера, когда мы остановились в симпатичной деревушке. Раз тракт пролегал неподалёку, то трактир тоже имелся, небольшой, но уютный и в это время года безлюдный. Гонцу оказались рады, расспросили про новости из Мальтии, посокрушались, что эти войны всю торговлю портят. Трактир держала семья купца средней руки – подрабатывала, пока отец ездил по тракту из Мальтии в столицу и обратно.

Из болтовни купеческих дочерей – девиц на выданье, заинтересованно стреляющих в мою сторону глазками, – я узнал, что в соседнем Шлейпеге собираются сжигать чародейку.

Новость ошеломила – я сначала не поверил. Мало ли что девицы наплетут. Услыхали, сороки, вот языками и чешут. Но сам купец, бывший сегодня в этом Шлейпеге, рассказал, что да, отловили-таки гадину, опоили чем-то – теперь колдовать не может. А без колдовства она – обычная баба. И сожгут её ровнёхонько в полночь, чтобы удача потом на землю снизошла. Есть на Западе такое идиотское поверье про чародеев… Сожгут – и дело с концом. Нечего, эти чародеи одно зло приносят, вон, вся торговля застопорилась, приличному купцу пошлины платить громадные приходится…

Я долго сидел потом рядом со спящим Никки в нашей комнате наверху и смотрел в окошко на ползущую по небу луну. Положа руку на сердце, купец был прав. Если Элизы не станет, моя страна никогда больше не будет в такой опасности. Проклятая армия, может, и не исчезнет, но, уверен, Арий придумает, что с ней делать. Зато новых армий нежити никто больше не создаст. И Никки у меня никто не заберёт, и я смогу вырастить его нормальным человеком. И, бездна забери, мир без Элизы станет куда более приятным местом. Живая чародейка снова убьёт моего короля, разрушит мою родину, прикончит и меня заодно. И ещё сотни, тысячи людей. Хеления захочет мирового господства, и Элиза ей его даст. Закончится всё это кровью и многими, многими смертями. Да, в конце концов – она убийца, она чудовище, она зло, и то, что я люблю её, – неправильно.

Да и не за этим ли я ехал на этот проклятый Запад?

– Папа? – шепнул Никки, и я, вздрогнув, повернулся к нему.

– Ты почему не спишь?

– Ты меня тоже убьёшь? Когда я вырасту, как маму. Ты и меня?..

Я сел рядом с ним, укрыл потеплее.

– Не говори глупостей. И спи, Никки, спи спокойно.

Он рассмеялся странно знакомым, горьким, совсем не детским смехом.

– Правда, пап? Это я пока маленький нужен. Чтобы ты из меня делал что хочешь? А потом я всё равно стану, как мама. Разве нет?

– Прекрати читать мои мысли.

Никки отвернулся, сворачиваясь в клубок.

– Не хочу с тобой. Я от тебя сбегу. К маме. Где она? Я не могу её дозваться, – он заплакал тихо, и я отвёл взгляд, не в силах смотреть на него.

– Никки… – я запнулся. И что бы я сказал ему? Сынок, твоя мама должна умереть, чтобы другие жили? Нет, я-то это понимал и понимал, что поступаю правильно, я же видел, что Элиза делает. Но как объяснить это пятилетнему ребёнку?

– А ты думаешь, ты хороший, да? – вдруг вскинулся Никки. – Ты сидишь здесь, пока маме плохо! И ты всегда был где-то, но не с нами, пока нам было плохо! Это хорошо, да?! Это что, правильно?!

Не помню, как я очутился на улице – душно вдруг стало, ужас. По-хорошему, надо было остаться с Никки, сказать ему что-нибудь умное, но когда я был силён в этом «умном»? Да, он просто маленький ребёнок, который ещё ничего не понимает. Но поймёт. Повзрослеет и поймёт. Должен.

Я поёжился, жалея, что оставил плащ в комнате. Снял бесполезные перчатки, подул на закоченевшие руки и наткнулся взглядом на браслет-талисман, который сплёл для меня Рэй и который я никогда с тех пор не снимал.

«Твой долг», – говорил Рэй на площади. Да, мой долг. Защищать короля и страну во что бы то ни стало. Важно только это, и ничего больше.

Я пожертвовал другом и сейчас пожертвую любовью. Так же правильно, так же будет лучше? И Мальтия сейчас намного лучшее место, чем при старых аристократах, чем была бы при Рэе. И мир без чародея, конечно, будет куда лучшим местом…

Бездна, ну почему я должен решать это?!

Густая тень метнулась через двор к стене дома – где было окно нашей комнаты. Я проследил за ней взглядом: прыгнет? По стене полезет?

– Волк, – зачем-то позвал я, и тень замерла, а потом медленно приблизилась. Я заглянул в глаза, такие же, как у Элизы, и с силой ударил кулаком по мёрзлой земле. Да бездна же!

– Ты присмотришь за Никки?

Волколак по-человечески кивнул и, отвернувшись, полез по стене к окну.

А пошло оно всё в бездну! Свяжу её потом, заставлю клясться, не знаю – да хоть сыном запугаю, но пусть живёт. Злая, жестокая, чудовище – она мать моего ребёнка. Я, бездна забери, не хочу приходить к ней в склеп или на могилку и просить прощения! Я у Рэя уже напросился.

И только я это решил, с души как будто камень упал. А значит, правильно всё – так каждый храмовник скажет. Ну, вроде как Визер лёгкостью полёта души награждает, когда к правильному выводу приходишь.

Не знаю насчёт души, но я летел в этот Шлейпег как оглашенный – пока дорогу в город на заторили телеги да пешие и конные путники вроде меня. Всем, похоже, хотелось глянуть на бесплатное представление. И у народа тут образовался внеочередной праздник. Народ веселился, пил, орал, и я мог без всякого целителя предсказать, что добром это для них не кончится.

Бурыша пришлось отпустить при въезде в город – он у меня умный, дорогу в трактир найдет. А мне пешему пробраться было легче.

Улицы, проулки – всё кишело людьми, и я очень быстро понял, что таким макаром я к главной площади и к утру не попаду. А луна уже почти над головой висела – полночь близко.

Хорошо, что город был маленьким и дома низкие, близко-близко притулившиеся. Я, правда, не один такой умный оказался – по крышам лезть, но народу здесь было ощутимо меньше.

На меня кричали, звали, кто-то обнимал, кто-то предлагал чарку – я отбивался и рвался к проклятой площади, слишком маленькой для такого скопления народа и для громадного кострища с шестом посредине. Когда я наконец добрался, костёр уже зажгли – пламя занялось под радостные крики, а потом и рёв толпы. Они ещё и камни кидали, но когда огонь разошёлся, перестали.

Я расталкивал их локтями, ногами, кулаками. Кому-то врезал – началась давка, бедняга вопил за моей спиной, а я смотрел только на блеск огня, машинально отмечая, как он лизнул веточку у ног связанной Элизы… поднялся к щиколоткам… вот-вот затлеет разодранное платье…

И кто-то, наверное храмовник, затянул гимн Матери – как Элиза, которая пела его в поместье Боттеров. Народ подхватил – его орали мне в ухо, когда я расталкивал первые ряды, при этом отчётливо понимая, что, скорее всего, просто сгорю вместе с ней, потому что не потушить такой костёр, не отбиться от толпы, если спрыгну, один не смогу. Но жаль, что понял я это только сейчас и назад пути уже нет. А Никки там один, и я, дурак, его оставил…

Стража у помоста пыталась преградить мне путь – не помню, как я отбивался. Один, кажется, полетел в костёр, потащив меня следом. У меня тлели рукава, и я потерял кинжал, и рвал верёвки, раздирая руки в кровь. Зато помню, как стоном в ушах отозвалась толпа, когда Элиза без чувств упала мне на руки, а забытый перстень Ария ярко сверкнул золотом, отсекая костёр, стражу, толпу и перевернувшиеся небо и землю.

…Элиза тяжело, хрипло дышала, когда я стащил её с себя, уложил на пол комнатки в трактире. С кровати испуганно в никуда смотрел Никки и поскуливал лежащий рядом с ним волколак.

Кашляя, проталкивая в себя воздух, я разодрал остатки платья на груди Элизы и, похлопывая её по щекам, потянулся за кувшином. Облитая водой чародейка судорожно вздохнула, распахнула глаза – и пол снова поменялся с потолком местами. Правда, на этот раз моё тело осталось на месте, а сознание – ну куда оно там улетает, когда его теряешь?

Позже я обнаружил, что Элиза мне ещё и врезала для верности. Вот так вот – спасать чародеек. И я, наивный, связать ещё её надеялся.

Дура-а-ак…

Когда я очнулся на кровати рядом со спящим Никки, перстень Ария мягко светился золотом. И это единственное, что убедило меня: площадь с костром не приснилась. Ни ожогов, ни дыма, ничего не осталось. Только тишина да сопение волколака на полу и мерное дыхание сына.

Я осторожно поднялся – волколак тут же вскинулся, проводил меня до двери взглядом и тут же забрался на постель на моё место рядом с Никки. Малыш сонно вздохнул, повернулся и обхватил его шею, сжав шерсть в кулачок. Волк, и не думая сопротивляться, закрыл глаза – хотя поза была, видимо, неудобной.

Я спустился вниз, не заметив ни души. Над трактиром – да что там, над всей деревней разлилась звенящая, мёртвая тишина. В общем зале не было ни души. Я заглянул на кухню, но и там было тихо и пусто.

Элиза нашлась во дворе на той же скамейке у крыльца, где я решал, что ценю в жизни больше – свой долг перед королём или любовь.

От любви теперь зверски ныла скула.

Элиза уговаривала Бурыша, пытаясь скормить ему яблоко. Конь фыркал, прядал ушами, переступал на месте и отворачивался. А почуяв меня, обиженно заржал, косясь на чародейку, – жаловался.

Я забрал яблоко, погладил коня, отдал лакомство. Бурыш отошёл, хрумкая и всё ещё недовольно на нас поглядывая.

– За скулу прости, – тихо сказала Элиза, когда я сел рядом с ней на скамейку. – Я испугалась.

– Я так и понял.

Мы помолчали – Элиза смотрела на луну, я – на неё.

– Почему ты меня спас? – спросила наконец чародейка.

Глупая девочка…

– Ну, ты же можешь прочитать мои мысли. Неужели там этого нет?

Элиза глянула на меня и снова подняла глаза на небо.

– Есть. Но я не понимаю.

– А я тоже. Но слушай, у чародеев есть кодекс чести или что-то вроде того? В смысле, я тебя спас, а ты за это не трогаешь мою страну и моего короля? Идёт?

Элиза тихо рассмеялась.

– О себе не попросишь?

– Король важнее, – подумав, ответил я.

– Дурак, – тяжело вздохнула чародейка. – Ты, Ланс, дурак. Я поняла это ещё с первой минуты нашего знакомства. Ты непоследовательный дурак. Какого демона ты скормил мне яд, чтобы потом красиво спасти на площади?

– Ну ты же знаешь, что нет, – пробормотал я, заглушая обиду.

– Да знаю, – усмехнулась Элиза. – Потому и не понимаю. И нет, Ланс, нет у нас никакого кодекса чести. Чародеи – мы же мечи, мы разим. Какая, к демонам, честь? – и, заметив, как я подобрался, успокаивающе положила руку мне на плечо. – Но не бойся: я не трону ни тебя, ни Валерия, ни Мальтию. Живите с миром, бездна с вами, – и снова уставилась на луну.

Я помолчал, собираясь с силами. И наконец вытолкнул из себя:

– Элиза, не забирай Никки. Пожалуйста.

Чародейка резко обернулась. Долго смотрела на меня – наверное, снова мысли читала. Хотя я, как всегда, ничего не почувствовал.

– Он чародей, Ланс, – вместо ответа сказала она. – Ты это понимаешь?

– Да. Ну и что? Он мой сын.

– Наш, – поправила Элиза. – Не понимаешь. Ты ничего не понимаешь, – и, не сводя с меня внимательного взгляда, добавила: – Но я объясню.

Она вздохнула и медленно, точно подыскивала слова, продолжила:

– Никки ещё мал, ему всего пять лет. А маленький чародей – это сокровище, за которое подерутся все страны Магианы. Знаешь почему? Потому что его можно воспитать под себя. Ему можно внушить что угодно. Он же ещё слишком мал, чтобы понимать свои поступки, и его можно научить, что исполнять приказы короля – любые приказы – это нормально. Ему можно объяснить, что единственный смысл его жизни – служить. К нему, в конце концов, можно втереться в доверие. И тогда он сам будет рад исполнить любой приказ человека, которому доверяет, человека, которого любит, – она замолчала, тяжело дыша и уже не глядя на меня.

– А ты не выглядела такой уж несчастной в замке Валентина.

Элиза вздрогнула, снова повернулась ко мне.

– Откуда… – потом, видимо найдя ответ, покачала головой и отвернулась. – Твой король, ещё будучи вторым принцем, хотел получить трон любым путём…

– Конечно, а то я об этом не слышал! Но Валентин был прав полностью, его же брат стал бы марионеткой лордов и…

– Не перебивай! – Элиза подалась ко мне, сжимая кулаки. – Его брат? Я убила его брата! И знаешь, сколько мне тогда было? Одиннадцать! Ты думаешь, я понимала, что делаю? Но Валентин подстраховался: он давал мне для верности наркотик, чтобы память отшибло, чтобы я ничего не знала! Чародейке – наркотик! Можно по пальцам пересчитать зелья, которые на меня действуют. Так что я знала, я только справиться с этим не могла, я не могла понять, как та сказка, которой он меня окружил, превращается в бездну – по его, демоны, приказу! – Элизу трясло, она обхватила руками себя за плечи, глядя куда-то мне в подбородок, но ничего не видя. Это был подходящий момент, чтобы её обнять, но я не мог не только её коснуться, я даже двинуться не мог – меня сразили, добивали её слова. Я не мог поверить, что это правда. Но она не врала. Просто так не лгут.

– А Боттера помнишь? – продолжала Элиза со злым смешком. – Своего друга? Это я убила его родственников. Почти весь род за тот месяц, когда Валентин стал королём. А потом, когда… Ах да, ты же не знаешь! Ты ничего не знаешь… Знаешь, откуда чародей берёт свою силу, а? Трикс нас создал так, что колдовать с самого детства могут только мальчики – у них сразу большой «запас». Он расходуется, когда они дозревают, и тогда же «входят в возраст» девочки. Поэтому Валентину пришлось так долго ждать, пока мне стукнет одиннадцать, чтобы разобраться с противниками…

– До чего дозревают? – выдохнул я, и Элиза расхохоталась.

– Ланс! Ты дурак! Да до секса же. До любовных утех, до вот этого, – и провела рукой по затянутой в корсет груди. – Чтобы колдовать, нам нужно пополнять силы сексом. Так вот, о Боттере. Твой Валентин, когда осознал, что спать со мной не хочет, а я без этого загнусь, он прислал мне Алэра. Догадываешься зачем? А потом, когда понял, что он слишком сильно и неправильно, с его точки зрения, на меня влияет, он его убил. А я любила Алэра! Он пытался сделать меня человеком. Нормальным человеком, а не чудовищем. Тогда я ещё умела любить! Это потом я прокляла Валентина и сбежала, и встретилась с Заком, – она спрятала лицо в ладонях и затрясла головой. – Ты понимаешь, что что-то подобное ждёт моего – нашего! – сына. Ты хочешь в этом участвовать? Его будут пытаться украсть, за него будут предлагать деньги, земли, власть – всё. Его и тебя будут соблазнять, чтобы получить эту проклятую клятву. А когда получат – они станут вот такими же, как Хеления. Или как бедный Амир, и умрут потом от руки мерзавца, «который знает, как надо обращаться с чародейкой»!

– Я думал, это ты убила овидстанского принца, – пробормотал я.

– Ну конечно! – фыркнула Элиза. – Кто же, если не злобная чародейка! Я же всех убиваю, да? Мне же, бездна забери, это нравится! А вообще, кого интересует моё мнение? Приказал – я исполняю. Всё! Амира интересовало, и – что? В склепе до срока. А самое, Ланс, ужасное, что из этого заколдованного круга не вырваться. Никогда. Если я не колдую, я умираю. Если я не приношу клятву, я умираю. И весь мир меня за это ненавидит. Это так, от этого никуда не деться – и моего сына ждёт то же самое!

– Нет. Я не позволю.

Элиза оглянулась на меня и расхохоталась.

– Ланс, ты ничего не понял…

Я обнял её и крепко прижал к себе – дрожащую, замёрзшую. Всё я понял. Больше, чем хотел…

– Я не позволю. Я найду выход. Мы найдём. Элиза, едем со мной. Наверняка можно что-то сделать, наверняка можно обмануть твою клятву – все клятвы нарушаются, в конце концов! Едем со мной в Мальтию, я укрою и тебя, и сына…

– И я принесу клятву твоему королю, и потом ты будешь смотреть, как он превращается в чудовище вроде Хелении, чтобы я убила и его в конце концов? – пробормотала Элиза. – Нет, – она осторожно высвободилась из моих рук. – Но ты прав: Никки в Мальтии пока безопаснее. Пусть едет с тобой. Потом, когда всё изменится, я заберу его, – она искоса глянула на меня. – Он должен быть со мной, Ланс. Я могу его защитить.

– А разве я…

– А ты не чародей, – отрезала Элиза. – Это я могущественный меч Магианы. Я сильнее.

Я посмотрел на неё, съёжившуюся рядом на скамейке, маленькую, хрупкую. И не выдержал:

– Ты говорила, что не понимаешь, почему я сегодня поехал за тобой.

Элиза подняла глаза.

– Красивый жест?

– Потому что я люблю тебя, – слова дались на удивление легко, будто только того и ждали. – И всегда любил. Несмотря на то, что ты делала. Несмотря на то, кто ты. Я ненавидел тебя, я жалел тебя – и всё равно любил. Я сегодня готов был предать своего короля ради тебя.

Элиза отвернулась. Я подождал, уже почти жалея, что сказал всё это. Элиза молчала, и это было красноречивее слов.

В конце концов, в нашем мире из чудес, похоже, только чародеи да целители…

Я взял её за руку, поцеловал. Её кожа ещё горько пахла дымом.

– Я знаю, что я для тебя никто. Не чародей, не похож на тебя, не сильный и не могущественный – как, например, твой Заккерий. Но я люблю тебя больше всех чародеев, вместе взятых. Любить тебя – как пить жуткий, жестокий яд. И я, похоже, буду пить его вечно. И, честно говоря, мне абсолютно всё равно, кто ты. Я буду тебя ненавидеть, буду проклинать, но и любить тоже. Я хочу, чтобы ты знала: в твоём чёрном мире, где все против тебя, есть человек, который любит тебя, несмотря ни на что. Может, хотя бы тебе от этой ядовитой любви станет легче.

Когда я уходил, Элиза сидела, сжавшись, на скамейке и тихо раскачивалась вперёд-назад. Я хотел остаться с ней – я этого очень хотел. Но понимал, что не могу. Просто не должен. Я ей не нужен. Я сказал, и она промолчала. Всё. Сейчас я действительно всё понял. И, бездна забери, это почти ничего не изменило.

Мы бы никогда не могли быть вместе. Не было такого, чтобы чародей и человек… Не было и не будет.

Наутро Элизы в проснувшемся трактире не оказалось. Мы с Никки позавтракали, выслушали историю про то, как чародейка призвала к себе помощника, не иначе как демона из бездны, тот схватил её и унёс во вспышке пламени. Никки пытливо слушал, я пытался поддержать разговор, но не получалось – в рассказах купчих всплывали такие подробности, что у меня просто слов не находилось, только смех.

Позже, покачиваясь в седле подле меня и поглаживая шею Бурыша (совершенно, кстати, спокойно его воспринимающего), Никки торжественно объявил:

– Я тебя прощаю.

– Ну, слава Девятке! – рассмеялся я. И ведь мне действительно стало легче. – Кстати, мама согласна, что ты поживёшь у меня. Так что…

– А я знаю, она сказала, – безмятежно отозвался Никки. И тут же, дёргая Бурыша за гриву, сообщил: – Мне нравятся лошадки, они все такие? А у меня своя будет? Я хочу свою, как у тебя, я очень хочу! А меч ты мне подаришь? Настоящий, как твой. А драться научишь? А то мама нормально показать не может, что делать надо. А…

Я слушал его болтовню и чувствовал себя в тот момент счастливейшим человеком в мире. И вот честно, мне для этого счастья не нужны были ни великие идеи, ни долг королю, а только подпрыгивающий от нетерпения в седле мальчишка – мой сын! – захлёбывающийся от распиравших его слов.

И меня совершенно не интересовало, что он чародей.

– Кто был этот юноша, с которым ты исчезла из Шлейпега? – первым делом поинтересовалась Хеления, вызвав меня утром во дворец.

Она была бы рада, если бы я умерла. Я знала, и она знала. Хеления подозревала, что рано или поздно я нанесу ей удар в спину, не понимала как, но предчувствовала.

Старая стерва.

– Шпион из Мальтии, Ваше Величество.

– М-м-м, – протянула Хеления, подавая служанке другую руку для маникюра. – И что же с ним стало?

Я, усмехнувшись, повернулась к окну. Дождь. Снова дождь. На Западе очень сырая зима. Ненормальная. За эти пять лет я часто ловила себя на мысли, что хочу вернуться на Север, к снегу, к морозам моего детства.

– Его больше нет, Ваше Величество.

Хеления кивнула. Она знала, что я не лгу. Никогда – даже ей.

Но она же научила меня играть словами.

– Бедный мальчик. Он был довольно симпатичным. Надеюсь, тебе понравился?.. Кстати, я говорила, что ты мне нужна?

– Да, Ваше Величество.

– Сегодня будешь присутствовать на Государственном Совете, – Хеления отвернулась от меня и цыкнула на испуганную служанку. – И будь добра, дай понять этим трусливым идиотам, что, если я хочу войны, война будет.

– Да, Ваше Величество.

– Элоиза, а как там твой сын? – словно между прочим поинтересовалась королева. – Я слышала, Дар разрушен.

– Да, госпожа. – Дар мне было жаль. Очень. Я год его обставляла сама, по всему миру скупала диковинки, искала мастеров и только для того, чтобы какие-то мерзавцы пришли и всё взорвали? – С Николасом всё в порядке. Он успел исчезнуть до нападения. – А ты, старая дура, думала, я не научу сына банальной самозащите, и это после того, что ты с нами сделала?!

– Смышлёный мальчик, – Хеления отлично владела собой, разочарования в её голосе даже я не услышала. – И где он сейчас?

– Не знаю, Ваше Величество, – честно ответила я. – Но он в безопасности. – И уж точно большей, чем рядом с тобой.

– Ну-ну, милая, – усмехнулась Хеления. – Когда я закончу с Мальтией, ты найдёшь людей, с которыми твой сын в безопасности, и убьёшь их. Поняла?

Старая стерва, да ты раньше сдохнешь!

– Да, Ваше Величество.

– Но после Мальтии. Ты последнее время слабеешь на глазах, не хочу, чтобы война из-за тебя сорвалась. Ну вот что это – дала себя поймать, чуть не умерла… Да, и вот ещё: убей Виттория, он мне надоел.

– Да, госпожа, с удовольствием!

Порой, когда у меня просыпалась совесть, я вспоминала, что Хеления стала такой, потому что я ей позволила. Я, можно сказать, её к этому подтолкнула – я и моя сила. Впрочем, не очень-то Хеления сопротивлялась. Философские трактаты, особенно посвящённые Матери, наперебой советовали пожалеть врага, падшего человека, поддавшегося искушению. Но я никогда не могла жалеть Хелению.

С годами и совесть меня мучила всё реже. Она молчала, когда на Совете я слушала военные планы, потом получала указания от самой Хелении и прекрасно знала, что на этот раз сделаю так, как хочу.

И совсем уж совесть молчала, когда я пришла в спальню к Витторию, и тот, выглянув из-за плеча голой блондинки, успел лишь схватиться за кинжал.

Блондинке я заплатила десять золотых – так или иначе, у всех нас своя работа.

(Из личного архива герцога Ланса де Креси)

Никки, как выяснилось, походил на меня не только внешне. Я понял это в первом же трактире, где мальчишка, до этого торжественно пообещавший не колдовать у всех на глазах, превратил наш столик в зайца (деревянного, с ножками от стола вместо лап), чтобы доказать мне, что он это умеет. А потом, когда я долго и не вполне успешно пытался доказать хозяину, что стола тут никогда не было, вернул мебель обратно. Трактирщик посмотрел на меня, на стол, на улыбающегося Никки, покрутил пальцем у виска и настоятельно посоветовал искать другой трактир ибо «тут шутам не рады».

– Пап, я больше не буду! – по дороге до следующего города убеждал меня Никки. – Честное слово! Ну не расстраивайся!

К Мальтии мы условились, что он не будет читать мои мысли, пугать людей и – о Девятка! – летать. Никки капризничал, закатил грандиозную истерику, сбежал в пограничном Хосте и нашёлся у храма Девятки с протянутой рукой. Слепому «сиротинушке» подавали хорошо, а меня чуть не забросали камнями, когда я пытался «сиротинушку» утащить.

Как Элиза с ним справлялась?..

– А мама меня сильнее, – грустно сообщал Никки, когда я восклицал это вслух. И тут же добавлял: – А я тебя не читал, я просто догадался!

Догадливый ты мой!

Не было никакой возможности его спрятать, и то, о чём говорила Элиза про «украдут» и «соблазнят», оказалось совершеннейшей правдой. Если я не ошибаюсь, по дороге в Мальтию Никки крали три раза. Два раза он вернулся сам, гордо продемонстрировал мне набитые серебром кошельки и пропускные грамоты с Севера и Востока, выслушал лекцию про «воровать нехорошо», нагло ухмыльнулся: «Да ладно, пап!» – и продолжил безобразничать.

Когда я в третий раз догнал его похитителей, видят боги, мне хотелось перед ними извиниться! А Никки впервые нарвался на серьёзный разговор, после которого у него и случилась истерика, наполовину показная. Но надо было объяснить мальчишке, что издеваться над «плохими» людьми нельзя, ибо они тоже люди. И да, связывание, подвешивание на дерево, игры в догонялки и лошадки с заколдованными беднягами – это тоже издевательство.

На границе с Мальтией нас встретили Арий и мои гвардейцы. Целитель поймал летающего Никки и со словами «Милостивая Матерь, всепрощающая» связал ему руки какой-то расшитой тряпкой. Никки надулся, целый вечер ехал молча и, только укладываясь спать, завёл старое: «Я больше так не буду». Тронутый, я пошёл за Арием – ни я, ни Никки тряпку снять не могли.

Целитель выслушал слёзную речь на бис, молитвенно сложил руки, кивнул – и битых полночи читал Никки проповедь, после которой мальчишка так впечатлился, что до самой столицы вёл себя вполне пристойно. Пара эскапад на лошадях – «я тоже верхом умею» – наверное, не считается.

Слепота ему, кстати, почти не мешала. «Пап, а можно я посмотрю твоими глазами?» – было для него обычным вопросом. И это меня он хотя бы спрашивал. Я не сомневаюсь, что другим он лез в голову без спроса. А если вдруг «других» не было – волколак Элизы, прячась, всегда следил за ним, как когда-то за мной. И его Никки эксплуатировал на всю катушку. Так, он чуть не спустил демона на деревенских мальчишек неподалёку от столицы – те посмели дразнить его слепым пнём. «Ну я же их не заколдовывал!» – вопил он потом. А то, что я еле успел волколака отогнать… успокаивал их, а заодно и всю деревню, собравшуюся идти на демона с вилами. Арий остаток ночи увещевал Никки. Это и угроза оставить его вместо Пчелиной Заводи в храме Девятки с целителем наедине на Никки подействовали. Он теперь корчил из себя такого несчастного «сиротинушку», что, ей-ей, если бы не знал – сам бы повёлся.

Я волновался за Валерия. Да, нашему королю было всего восемь, но он панически боялся чародеев и запросто мог выслать Никки из Мальтии, а то и приказать его убить, несмотря на всю привязанность ко мне. В конце концов, он был нашим королём, а я всего лишь командовал его гвардией. Наша «дружба» строилась на том, что я знал своё место всегда.

Валерий встретил нас очень холодно. На меня не смотрел, зато оглядывал Никки как опасную, но любопытную зверушку. А насмотревшись, официальным тоном начал:

– Герцог де Креси…

Он никогда так меня не называл, даже на церемониях.

– Извольте напомнить, зачем я посылал вас на Запад?

У меня ухнуло сердце, я чётко осознал, что сейчас слуги, двор и парочка послов, присутствовавших при аудиенции, увидят весьма занимательную сцену – меня, валяющегося перед троном на коленях и упрашивающего Его Величество позволить мне оставить сына. И уже представлял ухмыляющиеся рожи наставников Валерия, которых я должен был выслать из столицы после приезда… Когда Никки, вдруг отпустив мою руку, спокойно пошёл к ступенькам трона. Конечно, гвардейцы тут же скрестили перед ним копья, и, конечно, по всему залу раздался тихий звон вынимаемых из ножен мечей. Никки покосился на гвардейцев, хихикнул и замахал рукой. Тут же наступила звонкая, на ощупь ощутимая тишина. Стража оцепенела, придворные, послы, слуги – все. Кроме меня, короля и, конечно, моего сына.

– Никки!

– Всё в порядке, пап, – безмятежно отозвался Никки, поднимаясь по ступенькам трона. – Я потом извинюсь. Чес-слово! – и, повернувшись к вжавшемуся в спинку трона бледному Валерию, выпалил: – А ты правда король?

– А ты – чародей, – выдохнул Валерий, и Никки подбоченился.

– Ага! – и тут же: – А что, у тебя и корона есть? И мантия? Мне мама рассказывала, что у королей всегда есть корона с мантией. А твои можно пощупать? Можно? Ух ты, тяжёлые какие, ты что, всегда их носишь? – и, поворачиваясь ко мне: – Пап, я не хочу быть королём! У них короны как булыжники!

– Никки, немедленно прекрати! И расколдуй…

– Оставь его, – тихо произнёс Арий, точно из воздуха возникая рядом.

– Но, па-ап, они мешают мне с королём знакомиться! – вставил Никки и, повернувшись к Валерию, сообщил: – Меня зовут Николас. Но можно просто Никки. Слушай, а это правда, что у тебя собаки есть? Много?

Валерий моргнул, глядя на Никки уже не испуганно, а изумлённо:

– Д-да…

– Покажешь? – тут же попросил сын. – А у меня есть волк. Хочешь, я его тебе тоже покажу? Только он сейчас где-то по саду бегает, так что, может, выйдем к нему? Его все почему-то боятся, но это неправильно – волк хороший и всегда даёт себя дёргать за уши. Только ворчит иногда. А у тебя собаки где?

– На псарне…

– Псар-не, – повторил Никки. – Лошади в – «ко-нюш-не», а собаки на «псар-не». О, я выучил. Видишь, какой я умный!

Валерий снова моргнул и вдруг захохотал. Долго не мог успокоиться – обалдевший Никки хлопал его по руке.

– Ну пошли, покажу тебе собачек, чародей, – хихикая, произнёс наконец король.

– Пошли, – согласился Никки. – А во что ты обычно играешь… ой! – поскользнувшись.

Валерий поймал его за руку, похлопал по макушке.

– Какой ты ещё маленький…

– А я вырасту и стану выше тебя, – надулся Никки.

– Правда? – недоверчиво усмехнулся Валерий.

– А я почём знаю? – буркнул Никки.

– Ну ты же чародей!

– И что, я теперь всё знать должен?

– Ну, не всё, но…

Честно говоря, я и раньше полагал, что Валерию не хватает общения со сверстниками и это не идёт ему на пользу. Никки раскрутил его за полчаса. Я оглянуться не успел, а Валерий уже показывал ему псарню, а потом и учебный плац. И хохотал едва ли не громче Никки. А на третий вечер, перед нашим отъездом, когда я заглянул в свою спальню после нудного выгуливания восточного посла по столице, Валерий с Никки сидели на кровати и дружно тягали бедного волколака за уши. Демон обречённо косился на дверь, а когда увидел меня, заскулил: «Спасай!»

В Заводь Никки уехал, забрав в подарок от Валерия щенка мастифа. Но два дня спустя после приезда, наигравшись, заскучал: «Пап, что ты вечно с этими свитками сидишь, поиграй со мной». На третий день в Заводь совершенно неожиданно приехал Валерий, и я вздохнул спокойно, скинув мальчишек на гвардейцев. Капитан королевской стражи тогда во время ежедневного доклада особенно подчёркивал, что они нашли моего сына и короля в подвалах в компании громадного волка и пяти призраков, и нельзя ли как-нибудь сделать так, чтобы хотя бы волков и призраков в окружении короля не было?

«Призраки?» – поинтересовался я, укладывая мальчиков спать в одной спальне и на одной кровати, иначе они ложиться отказывались. «Страшные демоны-мстители подземелий», – улыбнулся Валерий. «Ага», – отозвался Никки и, щёлкнув пальцем, создал такую страхолюдину, действительно прозрачную, что у меня волосы дыбом встали.

На следующий день в Заводь приехал Арий, и в доме стало поспокойнее. В Заводи, к сожалению, не в стране. Запад усилил пограничные гарнизоны, а спустя седмицу после моего приезда прислал сообщение с «просьбой» принять посольство для переговоров о мире. О мире! Все прекрасно понимали, каким может быть этот мир – Хеления нацелилась положить и Мальтию в карман, чтобы выйти через нас и к богатому Югу, а заодно и захапать серебряные рудники Севера.

Посольство во главе с королевой собиралось прибыть ещё через седмицу. По докладам шпионов Хеления не скрывала своих «мирных» намерений и везла Проклятую армию вместе с чародейкой.

Нам же, похоже, оставалось только молиться, что аппетиты королевы чуть угаснут после встречи с целителем. Молитва была горячей, но и только. Арий сразу признался мне, что не сможет сдерживать Проклятых больше суток. На мой вопрос, что можно сделать, он с безмятежным лицом сообщил: «Всё в руках Матери» – и пошёл вылавливать короля и Никки из сада.

Честно говоря, в пору было повеситься. Я, насколько возможно, стянул армию к столице, чтобы западников встречать с помпой. Хотел отправить Валерия и сына на Север, но Арий отговорил. У меня вообще складывалось впечатление, что он знает что-то про эти переговоры, но почему-то отказывается мне говорить. Я злился на него, злился на себя. Если бы я не сглупил тогда с Элизой, ничего бы этого не было. Теперь я виноват, а умрут тысячи. И я ли об этом не знал? Они будут на моей совести из-за моего глупого эгоизма.

Каждое письмо с Запада или с границы, каждый доклад теперь вызывал у меня жуткое желание повеситься, утопиться и просто не быть.

– Не грусти, пап, – пробормотал Никки, однажды вечером пробравшись в мой кабинет. – Всё будет хорошо. Вот увидишь.

Я посадил его к себе на колени под внимательным взглядом волколака.

– Ну конечно. Почему ты не спишь?

– Не могу, – Никки прижался ко мне. – Ты очень волнуешься. Я слышу тебя даже во сне.

– Ну так не слушай.

Никки сонно улыбнулся.

– Сложно, пап. Не могу, – и тут же поинтересовался: – Пап, а ты кого больше любишь: меня или Валерия?

– Валерий мой король, – отозвался я, гладя макушку сына.

– Значит, меня, – решил Никки и довольно улыбнулся.

Я чмокнул его в волосы.

– Ты подружился с Его Величеством, да?

Никки пожал плечами.

– Он странный. Он мне сначала не понравился. Он боялся всех вокруг и никого не любил. Но у него забавные собаки. И потом, пока он их мне показывал, я понял, что он, как мама, – совсем один. Мне его жалко.

– Жалко? – повторил я изумлённо. – Ты дружишь с ним из жалости?

Никки улыбнулся, как Элиза, когда говорила, что я ничего не понимаю и ничего не знаю. Но Никки… не могло быть у ребёнка такой улыбки.

– Ему плохо без меня, – вздохнул Никки. – Я, пап, знаю, как это – когда плохо. И когда один, – и абсолютно серьёзно добавил: – А вообще, он забавный.

«Ну а чего ты хотел от ребёнка, который умеет читать мысли и которого с младенчества забрали от матери? – поинтересовался на следующее утро Арий. – Элиза тебе не рассказала? Его поселили в замке в горах, заперли и с двух лет заставляли колдовать ради королевы Хелении. Она считала его забавным зверьком, и он, конечно, быстро это понял и научился ей угождать – тогда она разрешала ему иногда выходить во двор, но только одному. Когда Элиза забрала его, он даже разговаривать не умел. Чего же ты ждёшь, что он будет обычным пятилетним мальчишкой?»

Когда, спустя седмицу, я стоял подле трона Валерия и смотрел на вышагивающую впереди свиты королеву Хелению, мне хотелось вырвать ей сердце голыми руками. Каким нужно быть человеком – женщиной! – чтобы так поступить с ребёнком?

– Ах, вот что это за люди, милая Элоиза, что приютили твоего сына, – вместо приветствия расплылась в улыбке королева.

Бледный от напряжения Валерий сжал руку стоящего рядом Никки. Тот слабо улыбнулся: «Всё хорошо».

– Да, Ваше Величество, – прошелестела Элиза, чуть в отдалении от королевы.

Хеления усмехнулась.

– Ясно… А я-то думала, истории о твоих шашнях с де Креси выдумка, – и засмеялась, встретившись со мной взглядом, – впрочем, не удивительно – такой красавчик.

Арий предостерегающе сжал мою руку и благостно улыбнулся королеве.

– Мы рады приветствовать вас, Ваше Величество…

– Не думаю, – перебила Хеления. – Тебя, мальчик, воротит от молодцов за моей спиной. Я не права? – и довольно улыбнулась. – Что, Великая Мать не одобряет подобные вещи?

Честно говоря, ничего странного в её гвардейцах я не видел. А вот рука Ария дрогнула, как и голос, когда он со вздохом произнёс своё обычное:

– Великая Матерь всепрощающа. Да простит она и вас, Хеления.

– Королева Хеления, – царственно подняла голову та. – Королева Запада и ваша – хотите вы этого или нет.

– Наш король – Его Величество Валерий Первый, – не выдержал я. – И хотите вы или нет…

– Элоиза, заткни своего любовника.

Я подавился воздухом и замер. Элиза отвела взгляд от меня, снова уставившись в пол.

В тронном зале повисла тяжёлая тишина.

Хеления подошла ближе, улыбнулась, потрепав меня по щеке.

– Так-то лучше. А теперь слушайте мои условия. Я хочу, чтобы Мальтия принесла мне вассальное подданство сегодня же. Я также хочу, чтобы все серебряные рудники и плантации юга отошли тем, кому я захочу их подарить. И я хочу, чтобы вы распустили армию – она вам больше не нужна. И этот мальчишка на троне вам тоже больше не нужен – избавьтесь от него. Элоиза, милая, можешь отпустить своего любовника – пусть отвечает.

Я наконец-то смог пошевелиться и выплюнул ей в лицо:

– Да пошла ты!

Хеления усмехнулась. Повернулась к чародейке.

– Элоиза, милая, я передумала: убей этого мальчишку на троне.

Я выхватил меч – как и остальные стражники в зале, – а один из гвардейцев Хелении молнией метнулся к трону. И замер, точно нарвавшись на невидимую преграду.

– Нет, – медленно произнёс Никки, глядя на гвардейца снизу вверх.

Хеления фыркнула. И снова повернулась к чародейке, а я, глядя на Элизу, думал, что, если она сейчас посмеет тронуть моего сына по приказу своей королевы, я её убью.

– Элоиза, милая. Твой сын мне мешает. Убей…

Прежде чем королева успела договорить, её гвардеец, стоявший перед троном и перед Никки, повернулся, выбросил вперёд руку. На мгновение серебром блеснули длинные когти – и Хеления осела на пол, захлёбываясь кровью. Арий рядом со мной покачнулся, отворачиваясь и закрывая рот рукой.

– Западные лорды в этом зале, – прошелестела Элиза, – пусть тоже умрут.

Мгновения не прошло, как пол за её спиной окрасился кровью. Не оглядываясь, Элиза шагнула к бьющейся на полу королеве, наклонилась.

– Никто не смеет тронуть моего сына.

Западные гвардейцы снова построились у неё за спиной. Жуткое было зрелище – кровь на равнодушных лицах, кровь на красивых белых мундирах, кровь у них под ногами.

Арий закрывал глаза Валерию рукавами мантии и истово молился – его бормотание гулко разносилось в тишине, накрывшей зал.

Элиза отвернулась от затихшей Хелении. Наши взгляды встретились, и я сильнее сжал рукоять меча, когда она подошла ко мне. А потом выронил его, и он гулко зазвенел, заглушая её слова:

– Я клянусь тебе в вечной верности…

Закончив, она поднялась, повернулась к стоящим в стороне послам и ласково улыбнулась:

– Ну что, кто-нибудь ещё хочет воевать с Мальтией?

– Зачем?

Лежащая на кровати Элиза, совершенно обнажённая и безумно красива, игриво улыбнулась.

– Помнишь, ты говорил, что моя любовь – яд?

– Да.

Элиза протянула руку, щурясь от солнечного света.

– Иди же, мой рыцарь, я отравлю тебя!

– Не издевайся, – выдохнул я мгновение спустя, прижимая её руки к подушкам.

– Как прикажешь, мой господин, – рассмеялась чародейка.

– Элиза!

Она вздохнула и посерьёзнела.

– Ты единственный человек в мире, которому я доверяю и от которого я знаю, чего ждать.

Я отпустил её и отвернулся.

– Мне казалось, чародеи клянутся только королям.

– А ты бы поклялся обычному человеку? – отозвалась Элиза. – Обычному, ну, скажем, плотнику? Жить вместе с ним и кучей его детей, его обрюзгшей матерью и забитой жёнушкой? Обманывать его клиентов по мелочи, или, наоборот, сделать его в итоге королём? Ах да, как минимум, двое из моего рода приносили клятвы простолюдинам. В течение седмицы те стали королями – и понеслось. Такие простолюдины, наверное, ещё и хуже. Они, если до власти дорвутся…

– Я простолюдин.

Элиза приподнялась, села рядом и тихо шепнула мне на ухо:

– Если ты станешь таким, как Хеления, я тебя тоже убью.

Я рывком обернулся к ней.

– Ты правда думаешь, что я буду тебе приказывать?

Элиза пожала плечами.

– Почему нет? Я могу дать тебе силу, какой нет ни у одного человека в мире. Я могу дать тебе власть – и ты воспользуешься ею во благо. Ты сотворишь чудо. Твоя страна будет процветать. Твой народ будет тебя боготворить. Твой король будет мирно править. Хочешь? Только прикажи. Ты считаешь меня чудовищем? Так приручи меня. Я сделаю для тебя всё – я поклялась. Я твоя, Ланс…

Я закрыл ей рот своими губами – её слова действительно были ядом. И правдой. Я хотел, я мог использовать её, чтобы сирот больше не было, чтобы трущобы исчезли, чтобы…

– Ну? – какое-то время спустя выдохнула Элиза, зарываясь пальцами в мои волосы. – Что ты мне прикажешь, мой господин?

– Выходи за меня замуж.

Элиза отодвинулась. Нахмурилась.

– Какой глупый приказ. Я и так твоя. Зачем?

– Потому что я люблю тебя. Потому что я не хочу, чтобы ты связывалась с другими мужчинами. Потому что у нас есть сын, наконец.

Элиза задумчиво накручивала прядь на палец.

– Не спать с другими ты можешь мне приказать. Никки – усыновить, впрочем, в вашем родстве при одном взгляде на него и так никто не усомнится. Так что – не понимаю.

– Ты согласна?

Элиза недоуменно глянула на меня.

– Конечно. Это же твой приказ.

Я отвернулся. Приказ – ну конечно. Я, дурак, напридумывал себе. Она всегда будет молчать в ответ на моё «люблю». Я для неё – никто.

– Ты глупец, Ланс, – тихо произнесла Элиза. – Если я когда-нибудь скажу тебе «люблю» – это будет ложь, чародеи не умеют любить. Но я тебе верю.

– Как твоему господину? – усмехнулся я.

– Хеления была моей госпожой, – улыбнулась чародейка. – Если ты отравишься моей силой, как и она, я убью тебя, не задумываясь. Но потом умру следом. Что ещё ты хочешь от меня услышать, глупый рыцарь?

Я повернулся к ней, встретился взглядом.

– У тебя сын, чародейка. Даже не вздумай больше говорить о смерти. И не вздумай никого убивать на глазах у мальчишек, они же ещё дети…

– Вы, мужчины, такие странные, – дождавшись моего стона, вздохнула Элиза. – Вы говорите о такой глупости, когда можно приятно провести время и ни о чём не думать.

– Элиза… прекрати…

Чародейка рассмеялась, убрав на мгновение руки.

– Ты точно этого хочешь, мой господин?..

С тех пор она всегда рядом со мной, мой яд, отрава, моя любовь. Её по-прежнему ненавидит весь мир, её боятся все, о ней сочиняют страшные небылицы. Все считают, что я держу её на цепи у трона Валерия и что рано или поздно она убьёт и меня, как убила предыдущих господ. Элиза Предательница – так её называют. Молва удивительно слепа. И так же слепо несправедлива.

Она стоит за спинкой трона Валерия и улыбается. Послы боятся её улыбки, как её же заклинаний. Они не видят, что она улыбается только мне. И что её улыбка прекрасна.

Да, она чародейка. Да, она может послать своих Проклятых на границу, например, с Севером – как недавно, когда северяне решили, что если у них есть серебро, то они самые сильные и могут диктовать на него цены всей Магиане. И да, она может убить, не моргнув глазом, мерзавца-герцога де Криато, например, продавшегося северянам, из-за которого их летучие отряды убивали наших крестьян месяц, и их никто поймать не мог. И да, она может показательно повесить тело того же герцога на воротах дворца короля Севера и сделать так, чтобы никто не мог его снять. Да, она может всё это – и много больше.

Но для меня она жена и мать моего сына. «Никки, куда ты летишь, немедленно вернись и надень шапку, в небе холодно!»

Весь мир считает меня ненормальным. «Избавься от неё, Ланс! В конце концов, у тебя же сын – чародей, зачем тебе Предательница?»

Они не понимают. Никто не может противостоять целому миру в одиночку, менять его традиции и ломать предрассудки. Но ты не будешь одна, Элиза. Я буду любить тебя, даже когда горы сотрутся в песок, небо поцелует землю и солнце навсегда погаснет. Я останусь с тобой, ты никогда не будешь одна.

Так что, будь так добра, раз уж ты всё равно это читаешь, сними кретина-герцога с ворот. Право слово, он смердит невероятно, и я уже устал подхватывать королеву, которая методично грохается в обморок при виде трупа и всё равно выходит во двор «просто так, погулять захотелось». Серьёзно, Горлойс уже пообещал вести себя прилично, и у меня нет причин ему не верить. И да, он клянётся больше не трогать нашего сына. Хотя, замечу, Никки на Севере очень нравится.

И тебе должно быть стыдно, Элиза, читать чужие дневники. Слышишь? Стыдно!

(Приписка, датирующаяся тем же временем, что и записи выше)

Возвращайся, Ланс. И привези нашего сына живым и невредимым, иначе я выцарапаю Горлойсу глаза – пусть он сколько угодно клянётся, что не посылал тех «разбойников» за Никки. И его шлюхе-жене – тоже, просто так, по-женски.

Кстати, Ланс, Никки пора отдавать в школу. Я поговорила с королевским наставником – он жалуется, что мальчики не появляются в классной комнате уже месяц. Никки на Севере всего две седмицы, значит, ещё минимум две его и твоего короля носило непонятно где. Я понимаю, что детям нужно общение, но я хочу, чтобы наш сын всё-таки получил лучшее образование Магианы. Ну где-то же в Мальтии найдётся закрытая школа, в которой Никки посадят за учебники? Арий заперся у себя в храме и просит передать, что он начинает ежегодичную медитацию, и если ты намерен просить его учить нашего сына, то он уточняет, что юные чародеи крайне негативно влияют на концентрацию и мысленное умиротворение.

И я по-прежнему не в восторге от дружбы Никки и Валерия. Твой король – законченный параноик, он плохо влияет на нашего сына, отвлекает его от учёбы. И страшно представить, до чего он додумается, когда вырастет и поймёт, как сильно Никки к нему привязан. Ты же знаешь Никки, он такой ранимый, он не сможет убить своего друга. И не надо мне повторять, что до такого не дойдёт, – ты просто ничего не понимаешь. Как всегда.

Да, мне не стыдно читать твой дневник. Мне? Помилуй, Ланс, я чародейка. Я читала твои мысли до того, как ты мне запретил. Ты думаешь, я ещё хоть что-то о тебе не знаю?

И не смей даже пытаться найти мои записи. Читать чужие откровения стыдно. Слышишь, Ланс?

Возвращайся. Я жду тебя.