© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Обожаю дни своего рождения. Обожаю месяц, в который родилась, – май. Он юн и великолепен, полон сил и обещаний счастья. Мне жаль людей, живущих в теплых странах: им не дана радость прихода весны, – ведь она едва отличается от зимы.

Некоторые говорят, что день рождения, как и Новый год, пустая формальность, которую мы сами наполняем смыслом. Так что с того! Хочешь, чтобы у тебя был праздник? Создай его. Никто не сделает это лучше, чем ты сам.

Лично я праздновала свой день рождения дважды: сначала с родителями дома, потом с друзьями (с тех пор, как они у меня появились) в каком-нибудь веселом месте. А с прошлого года я его праздную трижды. Третий – наедине с Сережей.

Сегодня мне двадцать пять. Мне нравится это число. Оно молодое, веселое, как май, но и как будто уже зрелое. Я нарочно так говорю: как будто, – потому что подозреваю: через пять лет буду чувствовать себя еще более умной и зрелой, а уж в сорок – представляете? А в семьдесят? Я стану такой мудрой, что страшно подумать!

Сережа попросил, чтобы сегодня я собрала всех у нас дома. Чтоб были и родители, и друзья. Он хочет получше со всеми познакомиться, сказал. Но я, честно говоря, подозреваю, что он собирается сделать мне предложение. Красиво и торжественно. Он тоже умеет устраивать праздники, мой Сережа, – себе и другим.

А пока у меня на голове тюрбан из полотенца – я только что вышла из душа и теперь навожу красоту перед зеркалом. Сегодня один из лучших дней моей жизни: мне двадцать пять и я счастлива.

…Нет, неправда. Я обманываю себя. День-то, конечно, один из лучших, но есть в моей жизни кое-что… Тайна, которая лишает радости, портит праздник. И с каждым годом, с каждым маем она мучает меня все больше…

Потому что это случилось тоже в день моего рождения, только семь лет назад.

– …За твое восемнадцатилетие, Анечка! – мама подняла бокал с шампанским. – Дорогая моя девочка, будь всегда такой здоровой и красивой, как сегодня! И чтобы больше никогда, никогда не случилось с тобой… – голос мамы дрогнул.

Вот и слезы полились.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, мамочка, – я обняла ее, – давай просто за это чокнемся.

Мама хотела сказать: «Чтобы никогда больше не вернулась к тебе болезнь». И для такого пожелания имелась веская причина: ведь до одиннадцати с половиной лет я прожила с парализованными ногами. Кровать да инвалидное кресло были единственными территориями моего обитания. Двор, школа, улицы и парки, кафе и театры, магазины и многое другое, куда ежедневно и без всяких затруднений ходили нормальные люди, – все это было не для меня. Воздухом я дышала на балконе – вывозить кресло-каталку из подъезда сущее мучение, и родители редко баловали меня настоящими прогулками. Я разнообразила, в отсутствие жизни физической, жизнь духовную: книги, музыка, кино. Компьютер, Интернет. Друзей у меня не было – я училась дома. Социальные сети тогда еще не захватили Интернет, хотя существовали какие-то форумы… Однако на них я тоже не общалась – с кем? Девчонки болтают там обо всем том, что мне недоступно.

И вдруг случилось чудо. Меня согласились положить в новую частную клинику, где работали израильские хирурги по новейшим методикам. Все отказывались от меня до сих пор – а тут такой подарок! В этой клинике не только нашли причину паралича, но и сумели меня от него избавить! Я до сих пор с изумлением вспоминаю об этом. Настоящее чудо!

– Кстати, мам, пап, а как так вышло, что израильская клиника согласилась меня лечить? Она ведь частная, да? Значит, дорогая…

Маленькая, я не задумывалась об этом. Но восемнадцать лет – возраст серьезный, и я задумалась прямо за праздничным столом, с недопитым бокалом шампанского в руке.

– Денег ведь у нас никогда больших не было. Вы приняли иудейскую веру, и я попала по какой-то программе… не знаю, благотворительной? Или вы влезли в долги? Или, не знаю, грабанули банк? – засмеялась я.

Родители молча переглянулись. Лица их стали серьезными.

– Это что, секрет? – не выдержала я.

– Н-нет… Просто…

– Да что же?!

– Все так странно, Анечка… Мы получили деньги от кого-то… Нашли в почтовом ящике тридцать тысяч долларов в конверте. В нем была записка: «На лечение Ани». И указан адрес этой клиники. Но ни подписи, ни телефона или адреса нашего благодетеля.

– Ничего себе!!!

– Мы тогда тебе не сказали, потому что ты была маленькая, в деньгах ничего не понимала. И потом, боялись, если честно. Мало ли откуда эти деньги. Вдруг какие-нибудь левые…

– Левые деньги отмывают официально, – сказала я веско, со всем апломбом своего юного всезнайства. – Вкладывают в благотворительный фонд или в какую-то коммерцию, но так, чтобы видно было. Потому что эти деньги должны стать чистенькими и уже вполне законно лечь на счета, на «правые», и крутиться дальше. И потом, тридцать тысяч – это много для нас. А для «левых» это не сумма!

«Всезнайство» мое и в самом деле было нетипичным для подростка: сказались годы, проведенные за чтением книг и статей. Даже после того, как я начала ходить и учиться в обычной школе, свободное время отдавала самообразованию. Наверное, я по природе любознательна. Мне хочется больше знать о мире: только так можно почувствовать, какой он огромный. Есть мир обычный, в котором мы живем; есть тот, что виден лишь в телескоп или, наоборот, в микроскоп. Когда ощущаешь, как расширяются в твоем сознании границы мира, то будто и твоя душа становится больше, и дышишь глубже… Я интересовалась всем подряд: открытиями в астрономии, физике, медицине, компьютерными технологиями, статьями по экономике и политологии и еще уймой всяких увлекательных вещей. Читала я так много, что знания сами по себе осели в мозгу.

– Возможно, – неуверенно согласился папа. – Хотя по тем временам это была очень большая сумма, у нас даже от нее немного осталось после твоей операции… Но теперь это не имеет значения. Деньги предназначались для твоего лечения, и мы тебя вылечили.

– Только до сих пор не знаем, кому спасибо сказать! – мама снова разрыдалась.

А меня вдруг словно электрическим разрядом пробило: Фея!

– Знаете, родители, а у меня ведь тоже был от вас секрет… И почему-то мне кажется, что оба секрета связаны. Когда мне было одиннадцать лет, ко мне прилетела Фея…

Черные пальцы вдавили темный волос в пластилиновую фигурку.

– Ой бокор ноцо волт… – проговорил женский голос. – Ой бокор ноцо волт…

Голос звучал негромко, но гулко, и тембр его был так странен, что казалось, будто где-то вдали ему вторят деревянные барабаны джембе.

– Ой бокор ноцо волт… – черные руки положили человеческую фигурку на стол. – Ой бокор ноцо волт…

Бум-бум-бу-ду-бум, – ударили в отдалении невидимые барабаны. Черные пальцы вынули из фарфоровой чаши длинную иглу.

– Ой бокор… ноцо волт…

Игла взвилась над пластилиновой фигуркой, подобно хищной осе с гигантским стальным жалом…

Маша Астрова трижды выходила на поклон. И каждый раз ее сердце стучало вовсе не потому, что зрители выражали ей свою любовь. Бросая взгляды в переполненный зал провинциального театра, в котором она служила, Маша не видела ничего, кроме цветной ряби, какого-то пестрого волнующегося и шумного моря внизу, за оркестровой ямой, и ей хотелось плакать.

Она все делала как во сне: принимала охапки цветов, выслушивала комплименты тех поклонников, которым удалось проникнуть за кулисы, бежала в гримерку, чтобы поскорее снять с себя все эти тяжелые юбки, тесный парик, смыть с лица густой слой грима, переодеться и поскорее вон из театра.

Такое с ней происходило впервые. Прежде все это доставляло ей только радость, она бывала счастлива, находясь на сцене и вообще в стенах театра. Сейчас же, быть может именно в этот вечер, она впервые поняла, что все-таки не театр ее единственная любовь.

– Когда начинаешь выбрасывать ненужный хлам, главное – не начать его рассматривать.

Я посмотрел на симпатичную, модно одетую даму, сидящую около меня, и невольно улыбнулся. Женщина, только что пробормотавшая себе под нос фразу про мусор, похоже, почувствовала, что я усмехнулся, быстро повернула голову и кокетливо произнесла:

– Всегда потешалась над своим папой, который, выйдя на пенсию, начал разговаривать сам с собой, а теперь вот – обзавелась такой же привычкой. Копаюсь в сумке, вынимаю всякую ерунду и бубню себе под нос. Наверное, старею!

– Вам до возраста рантье еще далеко. Вы, похоже, студентка, – галантно ответил я и удивился.

Сколько всего таскает при себе прекрасный пол! Сейчас вижу на свободном соседнем стуле пудреницу, три расчески, гору фантиков, белый бумажный пакет с чем-то внутри, блокнот, диктофон, два журнала, косметичку…

– Увы, нет, давно получила диплом. Иногда думаю, что неправильно выбрала профессию: очереди в бюро пропусков просто убивают. Если сложить вместе часы, проведенные тут, то получится целая жизнь, которую можно потратить на приятные занятия, – сказала незнакомка.

– Да уж, – вздохнул я.

– А на улице солнышко светит, птички поют, деревья распустились, – продолжала симпатичная соседка. – Весна в разгаре. Ну, раз нам все равно здесь долго куковать, давайте познакомимся.

Я окинул быстрым взглядом говорившую. По виду ей лет тридцать пять, одета в дорогой, красивый серо-голубой твидовый костюм от очень известного бренда и, похоже, совсем недавно вышла из салона красоты, где ей просто и красиво уложили волосы. Жизнь с Николеттой научила Ивана Павловича чуть ли не с пеленок понимать, какой марки платье, надетое на человека, что за туфли он носит и даже к какому парикмахеру ходит. Милая девушка категорически не понравилась бы моей маменьке, потому что она молода, хороша собой, держит в руке отнюдь не копеечную сумку и замечательно пахнет тонкими духами. Этакая райская птичка, невесть какими судьбами занесенная в узкое, тесное, малоуютное помещение, где выписывают пропуска тем, кто по долгу службы желает войти в один из самых крупных московских следственных изоляторов.

– Маша, – улыбнулась соседка.

– Ваня, – в тон ей ответил я.

– Смешно, – захихикала женщина, – прямо русская народная сказка!

– Только Бабы-яги не хватает, – подхватил я.

Маша показала изящной рукой на начало очереди.

– Она там, сидит за окошком и очень медленно выписывает пропуска.

Я решил защитить незнакомую служащую изолятора.

– Дежурная не виновата. К сожалению, здесь не хватает специальных комнат, где арестанты встречаются с адвокатами и следователями. Мы ждем, пока кто-нибудь закончит беседу и освободит место для следующего.

Маша чуть приподняла красиво изогнутые брови.

– Арестанты? Интересное слово. Я сначала решила, что вы адвокат.

– Отчего пришли к подобному мнению? – продолжил я ничего не значащую беседу.

Маша начала накручивать прядь блестящих волос на палец.

– Использовала любимый метод дедукции Шерлока Холмса. Кто мается тут? Только сотрудники МВД, прокуратуры и юристы, для родственников подследственных иная очередь. У служивого народа зарплаты не ах, на вас костюм и ботинки, которые никто из полицейских себе позволить не может, а вот адвокаты получают прекрасные гонорары. Но слово «арестант» какое-то старомодное, из прошлого века. Похоже, вы… э… писатель, который решил написать роман, рассказывающий о жизни в СИЗО, кто-то из местного начальства пригласил литератора для ознакомительной экскурсии. Я права?

Ответить мне не удалось – из роскошной сумки новой знакомой раздался пронзительно-громкий звонок. Маша вытащила дорогой телефон и слегка нахмурилась.

– Привет. Ты уверена? Точно? Ошибиться никак нельзя. Ну что можно сказать, лучше поздно выяснить правду, чем никогда. Нет. Да. Сейчас подумаю, как поступить. А когда я сдавалась? Не дергайся, все заканчивается, пройдет и это. Извини, сейчас не время обсуждать его поведение. Вечером непременно звякну, давай, не падай духом.

Маша вернула трубку на место.

– Подруга звонила. Недавно гуляли на ее свадьбе, два месяца всего прошло после праздника. А теперь один добрый человек поделился с новобрачной замечательной информацией: ее молодой муж давно имеет связь на стороне, там ребенку семь лет. Моя подруженция дочь ну очень богатого человека, добрый папа нищего зятя на работу в одну из своих фирм пристроил, в квартиру хорошую парень въехал, на отличную машину пересел, платиновыми кредитками обзавелся. А ведь говорила я ей: «Не несись стремглав в загс». Но нет же! Боялась подружка, что ее сокровище другую найдет. О господи! Да на этом Петре, как на билборде, громадными буквами значилось: «Я приехал в столицу из места, где на вокзале даже электрички не останавливаются! Хочу денег!» Подобные личности никогда не бросят любимую доченьку папы, который ворочает миллиардами. Ваня, у меня к вам просьба: я мечтаю выбежать на улицу, купить булочку, зверски проголодалась. Если вдруг фамилию Голубева выкрикнут, подойдите к окошку, скажите: «Она будет через пять минут». Вот, держите.

Маша порылась в сумке, вытащила кошелек из крокодиловой кожи, выудила оттуда тысячную купюру и протянула мне.

Я не взял ассигнацию.

– Слишком щедрая плата за пустяковую услугу, обычно за такую сумму я подвожу старушек до дома и доношу им до двери пакеты с покупками.

Маша округлила глаза, потом засмеялась.

– О нет! Ваня, мне бы никогда не пришло в голову предложить вам, человеку моего круга, деньги. Тысяча – для гарпии в окошке, получив ее, монстр в форме подождет, пока я прибегу назад, не отдаст мой жетон на вход другому.

– То есть мне, – улыбнулся я. – Стою за вами.

Маша прикрыла рот узкой ладошкой.

– Ой! И правда! Если я не успею вернуться, вы можете занять кабинет и не сидеть тут до посинения.

– Бегите за выпечкой, – остановил я Марию, – деньги спрячьте, сумею договориться с дежурной.

– Вы такой милый, спасибо, – поблагодарила Маша и умчалась.

Я вынул из сумки книгу, хотел погрузиться в чтение, но был остановлен звонком – на сей раз нервничал мой телефон.

– Как ты там? – быстро спросил Макс.

– Сижу, – ответил я.

– Постараюсь побыстрее приехать, – пообещал друг.

– Можешь пока не спешить, – милостиво разрешил я. – Я устроился тут с комфортом. И у меня милая соседка по имени Маша. У нас с ней вроде приятельство налаживается: она побежала перекусить, я ее очередь караулю.

– Супер, – заржал Воронов, – вот поженитесь, родятся дети, спросят они: «Папа-мама, где вы познакомились?» – придется отвечать: «Мы очутились в очереди на посещение в следственный изолятор». Догадался взять у симпатяшки телефон?

– Нет, – после небольшой паузы признался я.

– Почему?

– Ну… как-то не подумал об этом, – пробормотал я.

– Иван, ты дурак, – отрезал Макс. – Начинай действовать, у тебя на лице написано: порядочен, не женат, с хорошими деньгами, владелец частного сыскного агентства, живет в роскошной квартире. Такому ни одна девица не откажет!

– Угу, – пробормотал я, – спасибо за моральную поддержку.

– Воронов, – раздался на заднем плане чужой голос, – тебя к Феоктистову вызывают.

Макс, забыв попрощаться, повесил трубку. Я вновь раскрыл книгу, но читать расхотелось. Следователь Макс Воронов – мой лучший и единственный друг, с остальными я просто приятельствую, а с ним могу обсудить любые проблемы. Вчера Максим заехал ко мне поздно вечером, мы засиделись за полночь, и он остался ночевать. Сегодня утром, когда Воронов, тихо ругаясь сквозь зубы, брился одноразовым станком, ему позвонил начальник и велел ровно в десять явиться на ковер. Воронов попытался объяснить шефу, что у него запланирована встреча в СИЗО с неким Павлом Зуевым, который был уже осужден за несколько жестоких убийств и мотал срок в колонии строгого режима.

Зона со строгими порядками отнюдь не курорт, у многих заключенных от пребывания в местах не столь отдаленных меняется характер. Одни ожесточаются, другие начинают испытывать раскаянье, с Павлом же и вовсе случилось сказочное перевоплощение. Спустя три года после приезда в колонию он во время работы в мастерской получил удар по голове. Специально бить Зуева никто не хотел. Павел, низко наклонившись, осматривал какой-то механизм, и на него со стола упала тяжелая болванка, угодила прямо по затылку. Это был несчастный случай. Мужчина потерял сознание, его уложили в местную больничку, которой руководил фельдшер, мало что понимавший в черепно-мозговых травмах. Зуев некоторое время провел без сознания, потом очнулся и понес чепуху про какую-то женщину, которая приходила в лазарет и воткнула ему между бровями фонарик. Когда Паша поворачивает голову, из его лба бьет пучок света, и заключенный видит то, что должно случиться с людьми в будущем, или узнаёт их прошлое.

Послушав бред, который нес больной, фельдшер пошел к Виктору Сергеевичу, начальнику зоны, и сказал:

– Зуева надо везти в районную больницу, парень не в себе.

Полковник мрачно глянул на медика.

– Ты тут всего год, а я всю жизнь служу, хорошо знаю: хитрее контингента никого нет. Зуев что-то задумал, вот и прикидывается психом. Физически он как?

– Здоров, – вынес вердикт лекарь, – но я бы рекомендовал его из мастерских на легкий труд перевести, пусть в кухне несколько недель постоит.

– Во! – подвел итог хозяин колонии. – Небось этого он и добивался, замыслил у котлов с едой потусоваться. Тут такие артисты в бараках – закачаешься! Раскусил я его: к харчам Зуева не подпущу, пусть в библиотеке посидит, газеты разберет, журналы, каталог книг сделает, у него высшее образование, сумеет Толстого от Достоевского отличить. Ишь ты, фонарик в башке! Во додумался!

Павел пару месяцев копался в местном книгохранилище, про свет между бровями он более не заговаривал, а по зоне тем временем поползли разговоры, что Зуев может лечить руками, снимает головную и зубную боль, убирает бессонницу. А еще он видит твое прошлое и будущее. Когда слух дополз до Виктора Сергеевича, тот разозлился, вызвал «экстрасенса» к себе и велел ему:

– Прекращай шаманствовать, иначе угодишь в БУР[5].

– Я ничего плохого не делаю, – смирно ответил Павел, – если человеку нехорошо, а я помочь могу, то как поступить? Мимо пройти, оставить его мучиться?

– Нашлась мать Тереза, – фыркнул начальник. – На моей зоне мракобесов не будет. Если кто заболел, нехай в лазарет шагает!

– Фельдшер у нас молодой, неопытный, а из лекарств у него анальгин с аспирином, – спокойно сказал Зуев. – Он Гену Никандрова из моего отряда не вылечил, у того с желудком чехарда творилась: что съест – все тут же наружу вылетает, а мой фонарик его беду убрал. Игорь Рябов волновался, что мать в больницу угодила, я его успокоил: вылечат женщину, она еще долго проживет.

Вот тут терпение Виктора Сергеевича лопнуло, он стукнул кулаком по столу и заорал:

– Посидишь взаперти на хлебе с водой и забудешь про лампу в башке, усек?

Зуев печально глянул на начальника.

– Если не видите свет, то это не значит, что мир погружен во мрак, вероятно, вы просто слепы. Вот у вас сейчас плохие отношения с женой, ссоритесь постоянно. Уступите супруге, подарок ей купите, букет, слова хорошие скажите, она и оттает. Если по-прежнему на нее орать продолжите, развод случится, очень она на вас за невнимательность и вечное отсутствие дома обижена.

Виктор Сергеевич на пару секунд опешил – Зуев ухитрился ткнуть мужчину в самое больное место. Три дня назад Анна Ивановна высказала своей второй половине массу претензий и прекратила общение с супругом. Мужу приходится ночевать на узком диване в гостиной, и он твердо решил сегодня вечером объяснить дуре-бабе, кто в доме хозяин, мысль о покупке скандалистке подарка ему в голову никогда прийти не могла.

Зуев тем временем показал на сопровождавшего его парня в форме.

– У вас есть коллега по имени Афанасий? Надо ему быть осторожным, потому что Аннушка уже масло пролила.

Никогда не читавший Булгакова хозяин зоны не понял, о чем ведет речь Павел, солдат тоже не сообразил, о каком таком маслице толкует заключенный, а Зуев уточнил:

– Вижу какое-то нехорошее происшествие с ним вечером, ближе к ночи.

На следующий день по зоне на быстрых ногах пробежала новость: вчера Павел предупредил конвойного Афанасия о беде, тот, услыхав от охранника речь Зуева, заржал, не принял слова всерьез, а около полуночи упал в подъезде своего дома, здорово расшиб лоб и очутился в больнице.

Виктор Сергеевич ощутил беспокойство, поговорил с заключенным Никандровым, узнал, что у Геннадия после нескольких разговоров с Павлом прошла боль в желудке, и призадумался. Скандал с супругой у хозяина зоны превратился в затяжное мероприятие. Анна почему-то не испугалась, как обычно, криков мужа и пообещала подать на развод. Во вторник полковник, переступив через себя, купил золотые сережки, вручил их Анне, и личная жизнь мигом наладилась. Получалось, что Зуев оказался опять прав! Окончательно доконал начальника разговор с заместителем, который сказал:

– Виктор Сергеевич, Зуев стал иным человеком, глубоко раскаивается, хочет искупить свою вину. Я не одобряю экстрасенсов и прочих магов, но Павел ничего плохого не делает, он просто беседует с людьми, и им делается легче.

Через несколько месяцев к Зуеву из Москвы приехал адвокат, а потом Виктору Сергеевичу пришло распоряжение: срочно этапировать отбывающего наказание Зуева в Москву. Оказывается, осужденный убийца выразил желание помочь следователю, который занимался делом маньяка Григория Храпова, убившего семерых женщин, тот признался в совершенном, был отправлен к месту пожизненного заключения, но где закопал тела несчастных, не рассказал. Родственники так и не сумели похоронить бедняжек.

И вот сейчас Зуев сообщил своему адвокату, что он знает, где лежат трупы, готов рассказать, как их найти, но… беседовать он будет только в Москве и только с тем, кто возглавлял группу следователей по делу Храпова. А этим человеком являлся Максим Воронов.

Узнав о заявлении Зуева, Максим отреагировал жестко.

– Нечего мужчину туда-сюда катать, он нас обмануть решил. Храпов не из тех людей, которые сокамерникам правду докладывают. Маньяк не сознался, где тела, даже тогда, когда ему пообещали смягчение приговора, сказали: «Не получишь пожизненное, если скажешь где останки». Но Храпов на сделку не пошел, ему доставляют удовольствие мучения людей. Никакой информации у Зуева нет и быть не может. Павел решил развлечься и о том, что ему за подобное поведение могут прибавить срок, не волнуется.

Через пару недель после отказа Воронова газета «Болтун» напечатала репортаж под названием «Цинизм или пофигизм?». В материале изо всех сил ругали Максима, его начальство и всю полицию, вместе взятую, за бездушное отношение к родственникам убитых Храповым женщин, излагалась история Павла, предложившего свою помощь, и далее шла шокирующая, неизвестная Максу информация. Оказывается, Валерий Бузов, муж Галины, одной из жертв, получил от Зуева сообщение. Павел просил Валеру съездить в Калужскую область, в местечко Болотное, там имеются развалины большого монастыря и замка, который в восемнадцатом веке построил слегка спятивший от чтения рыцарских романов барин. Сейчас в Болотном царит запустение, туда давно никто не заглядывает. Павел сообщил Валерию, что труп его супруги спрятан где-то в подземельях бывших монашеских владений. Но, к сожалению, силы его «фонарика» не хватает, чтобы точно понять, в каком месте. Чтобы найти могилу, Павлу необходимо приехать в Болотное, походить там. Сейчас он может указать лишь одно: Зуев, кажется, видит нечто вроде надгробия со скульптурой ангела. Если начать копать слева от памятника, то там можно найти какую-то вещь Галины.

Валерий позвонил Николаю Савельеву, родственнику еще одной убитой садистом несчастной. Мужчины схватили лопаты и ринулись по указанному адресу, где откопали тщательно завернутый пакет с… туфлями Гали. Бедные вдовцы были готовы сантиметр за сантиметром просеять всю землю вокруг монастыря, но территория, на которой находятся развалины, огромна. И Павел утверждал, что трупы покоятся где-то в необъятных подвалах здания.

Парни вернулись домой, и спустя сутки в Интернете появилось сообщение: «Нам нужен специальный аппарат, который способен видеть под землей, его можно купить, но денег у нас нет. Еще потребуются добровольцы, готовые копать землю и долбить камень. Полиции на нас плевать, а мы не можем жить, зная, что наши любимые зарыты как отбросы. Мы хотим похоронить их, иметь возможность приходить на могилы. Помогите нам, более обратиться не к кому». Под обращением подписались все родственники жертв. Сеть взорвалась от возмущения, думаю, не стоит сейчас цитировать тексты, которые строчили блогеры, в основном они состояли из нецензурной брани в адрес полиции и лично Максима. Еще через сутки «Болтун» разразился репортажем, а на следующий день сразу два телеканала сделали шоу на животрепещущую тему. Скандал приобрел всероссийский размах.

Бедному Максу досталось на орехи от начальства; в колонию, где сидел Зуев, отправили приказ о доставке Павла в столицу. И сегодня Максиму предстоит побеседовать с заключенным. Вот только чтобы встретиться с Зуевым, следователю предстояло просидеть в очереди кучу времени, у Воронова же свободных часов нет, на нем висит не одно дело. И я решил помочь лучшему другу. Макс утром застолбил место в хвосте, а я приехал и заменил его. Когда станет понятно, что сидеть осталось недолго, позвоню Воронову, и он примчится в СИЗО.

– Принесла и вам поесть, – весело воскликнул милый голосок.

Я оторвал взгляд от так и не прочитанной страницы. Передо мной, радостно улыбаясь, стояла Маша.

– Я подумала: вряд ли вы захотите плюшку с корицей, – продолжала она. – Мужчины редко любят сладкую сдобу, взяла вам пирожки с мясом. Сейчас только найду пакет.

Девушка начала копаться в своей необъятной сумке и выронила из нее темно-коричневый шарф. Я наклонился, поднял вещь и удивился: никогда бы не подумал, что элегантная молодая дама, наряженная в дорогие бренды, станет пользоваться подобной вещью – кашне отвратительного качества из скрипучей синтетики и имеет гадкий цвет.

– Ура! Нашла! – обрадовалась Маша, протягивая мне белый пакет. – Надеюсь, понравится. Народ прямо у ларька выпечку ел, никто замертво не упал, я специально посмотрела.

– Обнадеживающая информация, – улыбнулся я, беря кулек. – Сколько я вам должен? Вот ваш шарфик, он из сумки выпал.

– Ваня! – укоризненно произнесла Маша. – Когда я приобретала для вас перекус, рассчитывала на иную реакцию. Полагала, что симпатичный, неженатый мужчина решит отблагодарить Марусю за проявленную заботу и пригласит ее попить кофейку в свободное время! Я же вам понравилась?

– Верно, – кивнул я.

– Но Иван не тот человек, который начнет клянчить у девушки телефон, – хихикнула Маша. – Вот я и проявляю инициативу! Держите мою визитку. Ближайшая неделя забита делами, а со следующего вторника я в отпуске. Звоните, помните: за вами должок – я угостила Ваню пирожками. Теперь он, как интеллигентный человек, обязан позвать добрую самаритянку в кафе. Где шарф? Как бы мне его опять не выронить! Вечером бегу к бабушке на день рождения, купила ей шерстяную вещь в подарок.

– Голубева! – гаркнул голос из динамика.

– Ой! Меня! – засуетилась Маша, судорожно запихивая в сумку недоеденную булочку. – Иду, иду, уже несусь. Пока, Ваня!

Махнув мне изящной ручкой, Мария ринулась к окошку, получила жестяной номерок, толкнула дверь и быстро вышла из бюро пропусков. Я встал, посмотрел в большое зарешеченное грязное окно, выходившее во внутренний дворик, и увидел Машу. Женщина шла по направлению к соседнему зданию, на секунду она остановилась, вытащила шарф из сумки, сделала резкое движение руками, потом бросила на асфальт что-то небольшое, белое, похожее на скомканную бумажку, и исчезла за железной дверью. Я остался у стеклопакета: на улице вовсю бурлит весна, деревья оделись в зеленые платья, яркое солнце пробуждает радость в душе…

– Иван Павлович, о чем задумался? – прозвучало за спиной.

Я обернулся.

– Макс! Вовремя приехал, я как раз собирался тебе звонить.

– Спасибо, Ваня, выручил, – принялся благодарить Воронов. – Я у тебя в долгу.

Мы поболтали минут десять, потом я вышел на улицу и, наслаждаясь прекрасной весенней погодой, медленно пошел к метро. Путь лежал мимо мелких магазинчиков с дешевой ерундой. В Москве редко случаются погожие денечки, а у меня почти никогда нет времени на бездумный моцион по проспектам столицы. Сегодня сложились вместе две почти невероятные составляющие: в городе не жарко, не холодно, не дождливо, и, вот уж удивительно, в начале мая не идет снег, а у Ивана Павловича – никакой работы. Одно дело я закончил вчера, за другое примусь завтра, поэтому волен распоряжаться временем как заблагорассудится и фланировать по проспектам, словно беззаботный бонвиван.

Я бездумно уставился на витрину одной лавки, забитую дешевыми тряпками, и вдруг увидел темно-коричневый шарф, точь-в-точь такой, как тот, что выпал из сумки Маши. Сам не зная почему, я вошел в крохотное помещение и спросил у продавщицы:

– Можно посмотреть на кашне?

– Хорошая вещь, – незамедлительно начала нахваливать товар баба. – Не скрою, китайская, но не на коленке сделана – на фабрике. Износу палантину не будет, вот, глядите, на ценнике написано: стопроцентная шерсть. Кашемир. Знаете, кто такой кашемир? Особая овца, живет только в Индии. Цвет самый модный, унисекс, подойдет и для вас, и для женщины, а для пожилого человека – просто находка! Если в подарок берете, бесплатно упакую красиво, с бантиком! Всего пятьсот рублей заплатите, а получите шикарную шальку. Берете?

– Вон те, розовые, серо-голубые, ярко-фиолетовые – поинтереснее, – закапризничал я.

Торговка закивала.

– Цвет ярче, но размер маленький, шестьдесят на сорок, а у коричневого аж два метра тридцать длина. Берете? Я вам двадцать рубликов скину. Четыреста восемьдесят за супершмотку.

– Еще подумаю, – пробормотал я, выходя из лавчонки.

Да уж, похоже, Маша сильно любит свою бабушку, если решила сделать старушке столь «дорогой» и «качественный» презент!

Вновь очутившись на улице, я вдруг вспомнил про пакетик с пирожками, который положил в портфель, и решил выбросить еду. Уж простите, но перекусывать сомнительного вида выпечкой я никогда не стану, а девушка явно купила еду неподалеку от метро.

Я огляделся по сторонам и двинулся в сторону входа в подземку. Кто-нибудь мне объяснит, почему в Москве начисто исчезли урны? Вроде их убрали из соображений безопасности – в них можно положить бомбу. Но ведь легко заминировать и автомобиль, а машины преспокойно паркуются в разных местах Москвы. Конечно, можно швырнуть кулек прямо на тротуар, но меня с детства приучили никогда так не поступать.

Я дошел до небольшой площади, увидел вагончик с надписью «Объедение», приметил около него пластиковый бак, обрадовался, достал белый пакет и тут же уронил его. Бумага разорвалась, содержимое вывалилось наружу. Я быстро нагнулся. Экий ты, Иван Павлович, растяпа, теперь живо собирай безобразие! Пирожки, между прочим, выглядят прекрасно, и они кажутся знакомыми. Этот край, завернутый косичкой, небольшое углубление посередине в виде сердечка… Где я видел раньше изделия? Пальцы подобрали пакет и узкий чек, я глянул на кассовый документ. Два пирога и булочка с корицей стоили более тысячи рублей?! Ну и цены в забегаловке! Почти как в «Рок», любимом ресторане Николетты: маменька обожает тамошние пирожные, да и от пирогов из пафосной точки она не отказывается. Николетта способна съесть пять штук… Минуточку! Это же и есть печеные изделия из «Рок», ну да, вот и на чеке сверху написано название! Но данное заведение расположено далеко от того района, где я сейчас нахожусь. Маша никак не могла успеть добраться в этот ресторан и вернуться назад – она отсутствовала от силы минут десять!

Я, все больше недоумевая, пошел к парковке, где оставил свою машину. Когда я обратил внимание на соседку по очереди? Мы с ней сидели рядом, ждали, пока дежурная выкрикнет наши фамилии, девушка начала копаться в сумке, выкладывать на соседний свободный стул кучу барахла: расческу, пудреницу, блокнот, диктофон, белый пакет… Стоп! Белый пакет! Он же лежал у Маши в необъятном ридикюле! Что за цирк? Зачем убегать за булочкой, если она уже у тебя есть?

Я сел в автомобиль и завел мотор. Имеется лишь одно объяснение происходящему: Иван Павлович понравился Марии. Поверьте, я далек от того, чтобы считать себя Аполлоном и покорителем всех женских сердец, но интерес Машин господину Подушкину был заметен невооруженным взглядом. Она первая завела со мной разговор, потом побежала за едой, принесла пирожки и сказала: «А теперь в знак благодарности вы должны позвать меня в кафе».

Вот ради последней фразы и затевался спектакль! Я усмехнулся и вынул из кармана пиджака полученную от девушки визитку. «Мария Голубева. Психолог». Лаконично. Странно, но Ивану Павловичу почему-то расхотелось продолжать знакомство.

Около десяти вечера ко мне в квартиру ворвался Макс и с порога осведомился:

– Пожрать чего дашь?

Я вытащил из холодильника лоток из фольги, сунул его в СВЧ-печку и спросил:

– Почему ты такой взбудораженный?

– Сегодня беседовал с Зуевым, – после короткой паузы ответил друг, – дело принимает нестандартный оборот. Знаешь, я отрицательно отношусь к колдунам, провидцам и прочим, навидался я родственников, которым ясновидящие обещали точно показать место, где находится их пропавший любимый человек, причем живой. Конец у всех историй один: мы находим труп, а господа экстрасенсы, выманив у семьи немалые деньги, сливаются. Впрочем, еще хуже, если тело найти не удается, тогда мошенники годами водят людей за нос. Кстати, Валерий Бузов и Николай Савельев неоднократно обращались к тем, кто объявил себя экстрасенсами, но, как ты догадываешься, впустую. Но Зуев… Во-первых, он указал место, где закопаны туфли, а во-вторых…

Макс пожал плечами.

– Не знаю, что и думать, но Павел сегодня сказал мне: «Я хорошо вижу тело Галины, у нее темно-каштановые волосы, одета в бордовое платье, черное белье, колготки телесные». Он очень точно описал ее внешность.

– Почему ты удивляешься? – остановил я Воронова. – Наверняка, когда арестовали Храпова, газеты принялись взахлеб писать о маньяке и рассказывали о его жертвах. Это не секретная информация. Зуев мог прочитать публикации.

– Верно, – согласился Макс, – но ты не дослушал. Павел сообщил одну весьма интимную деталь, о которой муж Галины не поставил никого в известность. О ней не знали ни родители, ни подруги, вообще ни один человек, кроме Гали и Валерия. Бузов об этой подробности не сказал даже тем, кто вел следствие по делу Храпова, он дал нам фото жены, назвал родинки, скрытые под одеждой, но то, что у нее на гениталиях есть шрам, промолчал. Видел бы ты его лицо, когда я спросил:

– Имеется ли на теле вашей жены рубец в форме буквы «М»?

Он чуть сознание не потерял, а потом пролепетал:

– Да. Мы с Галей… ну в общем… купили в секс-магазине игрушку… Понимаете? Она оказалась некачественной, в самый интересный момент сломалась, поранила супругу.

Я возмутился: почему он раньше про примету молчал?

Валерий пробормотал:

– Как-то неудобно, о подобном не рассказывают.

Возникает вопрос: откуда Зуев узнал правду?

– Да, – протянул я, – интересно. Он назвал место на трупе, где расположена сия буква? Точно описал отметину? Сообщил, какая она: большая, маленькая?

Макс сделал отрицательный жест головой.

– Нет. Объяснил, что плохо различает тело. Ему трудно сосредоточиться в камере, необходимо выехать в Болотное. Он видит «М», но где оно расположено – не понимает. До меня к Зуеву приходила психолог, она его утомила. Павел не смог со мной долго разговаривать.

– Зачем душевед прибегал? – удивился я.

– Адвокат потребовала, – вздохнул Макс, – дескать, она нам не доверяет, хочет, чтобы ее подопечного обследовала специалист, которая работает с экстрасенсами и им подобными, психологиня из какого-то НИИ, где изучают шаманов. Между прочим, сия Мария Петровна – частый гость в СИЗО, она еще занимается психологией заключенных, ее просят помочь, когда у кого-то проблемы случаются. Знаешь, почему в последнее время в нашей системе психологи расплодились? У одного высокого, недавно назначенного, нашего начальника, не станем его имя всуе поминать, жена в вузе душекопателей учит. Вот она своих в СИЗО и пристраивает, материал они там для диссертаций собирают. Эта Мария Петровна – ее любимая аспирантка.

– Фамилия специалиста случайно не Голубева? – напрягся я.

– Откуда знаешь? – удивился Макс.

– Мы сидели рядом в очереди, это та самая милая девушка, о которой тебе сказал по телефону, – протянул я. – А раньше Зуев букву упоминал?

– Нет, – уточнил Макс, – сказал, что по приезде в Москву стал лучше видеть убитую. Похоже, мне придется везти его в Болотное. Вот будет номер, если он действительно на могилу укажет!

– А что Павел хочет за свою помощь родственникам? – заинтересовался я. – Наверное, выйти пораньше на свободу?

– Не угадал, – вздохнул Воронов, – ему вообще ничего не надо. Говорит: «Испытываю жалость к мужьям и родителям убитых, желаю использовать полученный внезапно дар во благо людям. Бесплатно».

– Ангел с крыльями, – пробормотал я. – Полагаю, кто-то ему подсказал про шрам.

Макс открыл ноутбук.

– Зуев ни с кем, кроме своего адвоката Елены Князевой, не общался. Кстати, юрист единственный человек, который ему писала на зону и приезжала на свидания.

– Думаешь, их связывают особые отношения? – насторожился я.

– Не похоже, – возразил Макс. – В переписке ничего личного. Общались исключительно на темы его проблем, связанных с заключением, и досрочного освобождения. Из того, что хоть как-то намекает на неформальные отношения, – привоз Князевой заключенному шоколадки и пачки сигарет. Вообще-то подобное запрещено, но на такое нарушение сквозь пальцы смотрят, все законники своих клиентов во время свиданий подкармливают.

– Не верю я в людей, способных видеть под землей, – отрезал я. – Кто-то ему сумел передать сообщение о шраме.

– Невозможно, – вздохнул Воронов. – Я просмотрел все видеозаписи их бесед с Князевой. Исключительно рабочие моменты, ну, разве что она у него спрашивала, какая одежда нужна, лекарства. Но у Зуева близких родственников нет, посылок он не получает, в подобном случае защитники всегда спрашивают о медикаментах и шмотках.

– И адвокатесса ему привозила необходимое? – сделал я стойку.

– Нет, – безнадежно произнес Макс.

– Уверен: ему сообщили про монастырь и про то, где зарыты туфли, – не сдавался я. – Ты не думал о продажной охране? Зуев был очень богат, похоже, не все его деньги конфискованы, часть где-то спрятана. Откуда у Павла адвокат?

– Дорогого юриста оплатила мать мужчины, она умерла вскоре после суда над сыном, – пояснил друг.

– Про обувь Галины мерзавец узнал еще на зоне, а про букву – в Москве, иначе бы он раньше о шраме заговорил, – уперся я. – Кто к нему приходил до тебя? Защитник?

– Нет, ее пока не было, психолог с ним беседовала.

– Давай посмотрим видеозапись их беседы, – предложил я.

Макс пожал плечами.

– Нет проблем, сейчас включу, но ты там ничего не увидишь, я «кино» вдоль и поперек изучил. Голубева ему всякие тесты давала.

– Включай, – приказал я, – я в свое время начитался произведений классиков психологии, увлекался этой наукой, кое-что в голове осело.

Через двадцать минут я воскликнул:

– Стоп! Видишь?

– Что? – не понял Макс.

– Прокрути немного назад и внимательно слушай, – велел я.

Друг покорно нажал на мышку, из ноутбука понесся приятный голос Маши:

– Отлично. Теперь тест на ассоциации. Он очень простой: я называю существительное, допустим черт, а вам необходимо найти к нему логическую пару – ангел-дьявол. Понятно?

Зуев кивнул.

– Прекрасно, начали. Смерть.

– Рождение.

– Женщина.

– Мужчина.

– Овощ.

– Фрукт.

– Еда.

– Питье.

– Мертвец.

– Могила.

– Убийца.

– Жертва.

– Суд.

– Присяжные.

– Труп.

– Гроб.

– Цифра.

– Буква.

– Отлично! – воскликнула Маша. – Переходим к тесту на личностные оценки. Кстати, удовлетворите мое женское любопытство, почему не сделали себе татуировку? Не хотите быть как все заключенные?

– На зоне запрещено набивать тату, и мне не нравятся картинки на теле, – спокойно ответил Зуев. – Один раз разукрасишься – всю жизнь потом таким ходить, захочешь свести – след останется. Это не для меня.

– Да, – согласилась Маша, – вы совершенно правы.

– Стоп, – снова скомандовал я. – Прозвучало слово «татуировка».

– Но ведь не шрам, – возразил Макс.

– Верно, но послушай еще раз текст, в нем были существительные «женщина», «мертвец», «могила», «убийца», «жертва», «суд», «труп», а на слово «буква» Маша произнесла: «Отлично». А теперь внимательно глянь сюда, следи за ее руками.

Я быстро постучал пальцами по экрану.

– Ешкин кот! – подпрыгнул Воронов. – Мне б и в голову не пришло на это глянуть! Как ты догадался?

– Сейчас объясню, – пообещал я. – Да, слово «татуировка» – не «шрам». Маша хотела уточнить, понял ли ее Павел, и спросила про татушки. Зуев дал ей понять: о’кей, он не дурак, и произнес: «Захочешь свести – след останется». След!!! Он сообразил, что имеется отметина на теле. А Голубева живо подтверждает: «Да, вы совершенно правы».

– Ну ты даешь! – выдохнул Макс.

Через две недели мы с Вороновым сидели в уютном маленьком кафе, компанию нам составляла Ольга, женщина лет тридцати пяти.

– Вы обещали нашей самой тиражной газете России интервью, – сказала она, уставившись на Макса.

– Задавайте вопросы, – кивнул друг, – я постараюсь на них подробно ответить.

– Отлично, – обрадовалась корреспондент и включила диктофон. – Двадцать девятое мая, материал об убийце Зуеве, беседа со следователем Максимом Вороновым и…

Репортер выжидательно глянула на меня. Я быстро произнес:

– Не имею ни малейшего отношения к данному делу, являюсь другом интервьюируемого, просто тихо попью чай, пока вы общаетесь.

Оля откашлялась.

– Как вы догадались, что Зуев обманщик?

Максим усмехнулся.

– Давайте по порядку. Павел убил свою любовницу и ее подругу, представив дело как несчастный случай. Но обмануть полицию ему не удалось, за Зуевым начали следить, а спустя некоторое время арестовали и осудили. Преступник – очень богатый человек, его имущество было конфисковано. Но часть его предприятий, некоторые банковские счета, пара квартир, два загородных дома были оформлены на преданных ему людей, на мать и сестру. А их имущество забрать нельзя, они ничего плохого не совершали. Оно понятно, что все на самом деле принадлежит Павлу, но по документам Валентина и Ирина Зуевы – бизнесвумен с успешными проектами. Валентина Павловна умерла вскоре после суда над сыном, а Ирина приняла участие в популярном телешоу, посвященном ее брату-убийце, и прилюдно, на всю страну заявила:

– Зуев мне никто! Не желаю иметь ничего общего с убийцей!

И действительно, сестра ни разу не написала Павлу, не пришла к нему на свидание, не передала посылки. Женщина быстро ликвидировала бизнес, продала все, что можно, перевела деньги на зарубежные счета, купила дом на берегу океана и улетела жить на край карты, в маленькую тихую страну. И вот интересный штрих: Ирина помогла родственникам убитых братом женщин, она перевела им деньги, попыталась подобным образом искупить грех Павла.

– Очень благородно! – воскликнула Оля.

– На первый взгляд – да, – согласился Макс. – А вот на второй… Все сделанное Ириной имело лишь одну цель: убедить всех, что она навсегда разошлась с братом, отвести от себя подозрения и освободить Павла. Зуевой активно помогала адвокат Елена Князева, она нашла среди охраны зоны продажного человека и, говоря языком протокола, вступила с ним в преступный сговор. Мужчина начал тайком передавать письма Павлу, в них содержались очень точные инструкции.

Максим налил себе воды.

– Некоторое время назад один заключенный совершил побег из колонии на самолете, которым управляла его любовница, о нем даже сюжет по телевидению показали.

– Да, – закивала Оля, – мы писали об этом.

Воронов усмехнулся.

– Ирина Зуева оказалась еще более предприимчивой. Она работала вместе с братом, а знаете, какой был бизнес у Павла? Он приобретал участки земли и строил на них загородные отели. За год до ареста Зуев хотел приобрести те самые развалины монастыря, он их внимательно изучил, но потом отказался от идеи. Так вот, оказывается, в подвале есть каменная плита, она открывается нажатием на определенное место. Механизм сделан и собран монахами на совесть, он прекрасно и, главное, очень быстро работает. Если преступника привезут в Болотное и вместе с ним пойдут по подземной галерее, то, дойдя до нужной точки, Зуев на глазах у ошеломленных сопровождающих провалится под землю. Плита за секунду вернется в исходное положение, открыть ее, не зная, как управлять камнем, невозможно. Ломать древнее сооружение долго, да и спецтехники под руками не будет. А Павел пробежит тайным ходом, который монахи сделали, чтобы спастись от врагов, окажется довольно далеко от развалин, на выходе его будет ждать машина с паспортом на другое имя. Автомобиль доставит Зуева к специально нанятому самолету, и убийца улетит к Ирине.

– Фантастика! – выдохнула Ольга.

Максим пожал плечами.

– Ирина весьма изобретательна. Оставалось лишь каким-то образом вынудить нас привезти Павла в нужное место. И она решила использовать дело садиста-маньяка Храпова, о котором тогда писала вся пресса и гудело телевидение. Дальше просто. Павел ударяется головой, симулирует черепно-мозговую травму, прикидывается после «выздоровления» экстрасенсом. Некоторые люди крайне внушаемы, среди соседей Зуева по бараку находится Геннадий, у которого в результате бесед с Павлом проходят спазматические боли в желудке. Затем «предсказатель» удивляет начальника зоны рассказом о его сложной личной жизни. Вам же понятно, что о неполадках в семье полковника известно его подчиненным, в том числе и тому, кто помогает устроить побег. Сбываются и слова Павла насчет неприятности, грозящей охраннику Афанасию. В темном подъезде, где живет парень, натягивается леска, дальнейшее ясно. Теперь про туфли. Муж Галины активно искал тело убитой жены, он неоднократно выкладывал фото супруги в Интернет, в подробностях описывал одежду, в частности – обувь, указал ее марку, цвет, более того, он выложил снимок, который ему жена прислала на телефон из магазина, когда сомневалась, какую ей пару брать. Шпильки бедняга приобрела за день до смерти. Вам понятно, Оля? Лодочки практически новые, характерных следов от ношения на них пока нет.

– Да, – кивнула журналистка. – Адвокат купила точь-в-точь такие и зарыла их в нужном месте.

– Умница, – похвалил Макс корреспондента. – Валерий мигом опознал туфельки и поднял шум. Зуева этапировали в Москву, первая часть плана удалась на ура. Но Павел знал, что я ему не верю, вызов заключенного в столицу сделан исключительно под давлением общественности, требовалось нечто такое, что заставит даже недоверчивого следователя поверить в уникальные способности мужчины. Вот только этого «нечто» Елена Князева никак придумать не могла. В конце концов у нее родился план. Для его осуществления Князева подговаривает родственников убитых направить в СИЗО опытного психолога, работающего с экстрасенсами, якобы для тестирования Павла.

Воронов на секунду прервался, быстро глянул на меня и продолжил:

– Что это был за план – нам сейчас совсем неинтересно, потому что он мгновенно поменялся в тот момент, когда Мария Голубева и я оказались на соседних стульях в бюро пропусков. У нас с девушкой завязалась ничего не значащая беседа, и вдруг ей позвонили. После краткого разговора Маша, которой, как потом выяснилось, за удачно проведенную встречу с Зуевым была обещана квартира, сильно занервничала. Она весьма обстоятельно доложила малознакомому мужчине из очереди о том, что болтала со своей подругой, у которой проблемы с супругом. Я ее ни о чем не спрашивал, а Голубева разоткровенничалась, потом попросила постеречь ее очередь, сослалась на зверский голод, убежала за булкой, быстро вернулась, угостила меня пирожками и выронила из сумки шарф. Я удивился: Мария была дорого, элегантно и модно одета, а кашне копеечное, цвет гадкий… Голубева заметила мою реакцию и быстро затараторила: «Купила вещь в подарок бабушке, иду к ней сегодня на день рождения».

Я ее опять ни о чем не спрашивал, психолог вновь разболталась, похоже, она сильно нервничала. Когда Марии разрешили вход в СИЗО, я через окно увидел, как она, идя по двору, вытаскивает шарф, бросает на землю скомканную бумажку… Ладно, не стану вас долго томить. Выйдя из бюро пропусков, я выяснил: пирожки и булочку Мария принесла с собой, покупку еды она использовала как повод для того, чтобы выскочить на проспект. Шарф Маша купила в ближайшей лавке и совсем не бабушке: она не захотела бесплатно упаковать вещь в коробку, следовательно, приобрела ее себе. Но зачем элегантной даме несусветная дрянь? Кстати, Маша могла в той же лавчонке купить платочек более подходящего для модницы цвета: голубого, розового. Но она взяла серо-буро-коричневую жуть. Отчего? Из-за размера. Страшное кашне имело два с лишним метра в длину, остальные были значительно короче.

Воронов замолчал.

– Не понимаю, – занервничала Ольга.

Макс открыл ноутбук, повернул его экраном к журналистке и сказал:

– Внимательно посмотрите на жест, который сделает психолог, гляньте, как завязан шарф.

Оля уставилась на компьютер.

– Мама! Он уложен буквой «М»!

– Верно, – согласился Воронов, – пока Голубева ожидала своей очереди на вход в СИЗО, Елена Князева в очередной раз встретилась с Валерием, надеялась что-нибудь у него еще выяснить. Бузов, уставший от переживаний, внезапно расплакался, с ним случился самый настоящий истерический припадок, во время которого он рассказал про травму от секс-игрушки. У Валерия просто сдали нервы, он был как невменяемый. Князева быстро уложила мужчину на диван и живо вызвала своего знакомого доктора. Тот сделал Бузову успокаивающий укол. Валерий заснул, а проснувшись, начисто забыл о визите адвоката и своей беседе с ней. С ним из-за длительного, тяжелого стресса приключилась так называемая ретроградная амнезия, явление, хорошо знакомое специалистам. Услышав про отметину, Елена тут же звонит Маше со словами:

– Найди способ сообщить Павлу, что на теле Галины есть шрам в виде буквы «М».

Маша начинает нервничать, и из-за этого слишком много болтает со мной. Психолог знает: в помещении для бесед есть камеры, написать она ничего не сможет, сказать тоже. И тут ее осеняет: надо купить брошку с именем «Маша» или кулон, подобные часто продают в лавочках. У Голубевой совсем нет времени, она кидается к соседним магазинчикам. Но ничего нужного ей нет. И тут в голову психолога приходит гениальная мысль: можно повязать шарф! Середину уложить в виде буквы «V», а по бокам свесить концы, вот и получится «М». Стоит начать поправлять аксессуар, а дальше остается надеяться на ум и сообразительность Зуева. Но ведь можно придумать тест с ключевыми словами…

Воронов потер руки.

– Это все. Я сделал вид, что верю преступнику, его отвезли в Болотное. Подземный ход в монастыре открылся. Павел упал вниз. Жаль, вы не видели его лица, когда мужика схватили дежурившие в тоннеле омоновцы. Прижатая нами Голубева отчаянно перепугалась, сдала Елену Князеву, та выдала Ирину Зуеву. Сейчас все, включая Павла, которому точно прибавят срок, за решеткой. Мне очень жаль Валерия Бузова и остальных родственников жертв Храпова, но их жестоко обманули.

– Вы гениальный сыщик! – выдохнула Ольга.

Максим смутился и искоса глянул на меня. Я улыбнулся Воронову. Все в порядке, Ивану Павловичу не нужен лавровый венок, а вот Воронову необходимо реабилитироваться перед начальством и прессой. И ему удалось блестяще это сделать. Зачем нужен лучший друг? Чтобы помочь в непростой ситуации, а потом вместе отпраздновать ее благополучное разрешение!

Весеннее небо сияло голубизной до полудня. В двенадцать часов на небе появились влажные облака, слепились в серую кучу и встали, заслонив собой солнце. Дайнека прикрыла створку, села на подоконник и положила рядом с собой письмо.

В коленку ткнулся холодный собачий нос. Погладив Тишотку, она снова взглянула на небо – обойдется ли сегодня без дождя и грозы? – потом вскрыла конверт и вынула тетрадный лист, исписанный с одной стороны.

Редко где бываешь настолько одиноким, как в чужом городе, в чужой стране, языка которой не знаешь.

Пожалуй, дурацкой была сама идея задержаться в Риме на выходные. Поброжу по улицам, думал я, посижу в кафе. Весна опять же. Распродажи. Куплю себе пару сорочек, галстуков. Ну и подарки маме, сестре и коллегам.

Однако то, что из суетной Москвы выглядело гламурной сказкой – вау, шопинг в Риме! – в реальности оказалось тоской зеленой. Вообще-то я отдыхать люблю активно. Акваланг, лыжи, мото-покатушки. Когда студентом был, с парашютом прыгал. В горы ходил. На плотах сплавлялся… Поэтому шопинг для меня – что к дантисту сходить. Результаты, конечно, впечатляют, но сам процесс утомителен и скучен. До сих пор не понимаю: почему дамы от магазинов тащатся?! Прямо аж вдохновляются, преображаются, хорошеют – дай им только разгуляться! А еще если в деньгах не стеснять, как требовала бывшая моя супруга Ирина, они готовы с утра до ночи покупать. Моя экс-благоверная, во всяком случае, была такой: воспринимала меня как придаток к золотой кредитке.

О, если мысли свернули к бывшей супружнице – значит, совсем дело швах. Надо срочно поправить настроение. На подходе к гостинице я завернул в кабачок и спросил у стойки рюмку граппы. Барменом оказался интеллигентный мальчик, который – как позже выяснилось – окончил филфак университета и прекрасно болтал по-английски, и даже русский знал немного – читывал в подлиннике Толстого и Солженицына. После трех порций граппы мы подружились. В последнее время много стало встречаться на Западе среди обслуги интеллигентных мальчиков из хороших семей. Они со знанием дела судят о Джойсе и структурализме, но работают портье, барменами и продавцами. В Европе кризис.

Потом бармен устал напрягаться, припоминая русские слова (а я английские), и затрещал по-своему с другими посетителями. Расстались мы, весьма довольные друг другом.

Я отвалил от раздаточной со своими пакетами от «Фурла», «Балдинини», «Ферре» и «Лакоста». Интересно, что, в свою очередь, подумал обо мне тот паренек? За кого принял? Посчитал меня топ-менеджером, поднявшимся на русском нефтегазе? Чиновником, разжиревшим на откатах? Удачливым продавцом автомобилей «Феррари» среди кавказских тейпов? Московским спекулянтом, скупающим для перепродажи все римское?

Не оправдываться же перед ним! Только русские поймут: дизайнерские вещички, приобретенные в Вечном городе, вдвое, а то и втрое дешевле, чем аналогичные в Белокаменной.

Я прикинул в уме: никого не забыл? Себе я взял рубашек от «Лакоста» да пару галстуков. Сумочка «Фурла» для мамы, главбуху кошелек «Балдинини», сестре – поясок от «Пуччи». Особый подарок, зонтик от «Фенди», предназначался подчиненной, переводчице Алене. Не потому, что нас с ней амуры какие связывали. Просто девочка готовила для нас с Глебом эту командировку. Переводила для нее все итальянские документы. Выбирала и заказывала гостиницу. Делала визы. И втайне, думаю, мечтала отправиться с нами на берега Тибра.

Однако собственный бизнес – штука строгая. Глеб настоял, чтобы во имя минимизации расходов Аленка не ехала, и я не смог своего партнера переубедить. Надо теперь девчонке хоть подсластить пилюлю.

А Глеб без подарка обойдется – сам отбыл из Италии позавчера. Ему есть куда спешить – в объятия своей новой женушки, модельки. Мне же торопиться было решительно не к кому.

И я не спеша прогулялся до своей гостиницы – тихое место, окраина центра, рядом с пьяцца дель Попполо. Как многие римские строения, мой отель был высоким, но узким: потомки сенаторов и гладиаторов экономили землю. На моем восьмом, верхнем, этаже имелось лишь шесть номеров. Комната была маленькой, зато с коврами, гобеленами и антикварной мебелью, почетное место в ряду которой занимала кровать.

Я бросил пакеты в угол, а собственное тело – не раздеваясь – уронил на постель. В ушах звенели голоса продавцов и официантов, объявления по магазинным трансляциям и химическая музыка, ни на минуту не умолкавшая в местах продаж, – чтобы мы, консьюмеры, покупали быстрее, больше, дороже. Как в калейдоскопе, перед закрытыми глазами прокрутились толпы туристов. Вот они сидят, в шахматном порядке, сверху донизу, на Испанской лестнице… Облепили фонтан Треви… Обтекают универмаг «Зара»… Закружились в глазах ценники, рекламы, слоганы, наперебой обещая грандиозные скидки, невиданную экономию и великое счастье. Тускло, наискось, сверкнул купол собора Святого Петра – а через минуту я уже спал.

Проснулся я, когда за окнами стемнело. Часы показывали без четверти десять. Окно я приоткрыл еще утром. Предупредительная горничная так и оставила его незатворенным. Весенний прохладный воздух древней столицы вползал в мою одинокую комнату. В темно-синем небе, над непрестанно звучащим городом, зажглись две первых ярких звезды, некогда нареченные здесь по-латыни – Венерой и Сириусом. А современные рукотворные звезды, крылатые лайнеры, один за другим степенно пересекали край неба по направлению к аэропорту Фьюмичино.

Я чувствовал, что глубокий, как обморок, сон освежил меня – но в то же время от спанья в одежде ощущалась некоторая, что ли, нечистота.

Не зажигая свет, я разделся, расшвыряв вещи, и отправился в душ. Из ванной я вышел уже совершенно освеженный и бодрый. В халате присел к окну. Настроение поднялось и, будь я в Вечном городе с компанией, подбил бы дружбанов сейчас отправиться на прогулку – в поисках если не приключений, то впечатлений и новизны. Или хотя бы обеда. Время перевалило за десять, а я толком не ужинал.

Однако я был один. И Рим не Барселона и не Малага, где рестораны полны за полночь. По здешним понятиям, время ужина неотвратимо истекало. Где теперь, спрашивается, рыскать в поисках лазаньи или пиццы?

Я позвонил в гостиничный ресторан и заказал себе в номер сыров и «Кьянти». В ожидании заказа присел у окна. Широкий мраморный подоконник представлял собой подобие стола, опершись на который удобно было разглядывать открывавшийся вид.

Жил я, как уже обмолвился, на восьмом этаже – последнем. Окна выходили во внутренний двор отеля. Летом в этом затененном колодце, верно, накрывали гостиничные завтраки. Сейчас для завтраков на свежем воздухе было еще прохладно, и во внутреннем дворе скучал лишь один стол с пепельницей – последнее прибежище местных куряк. Цены на сигареты, видать, сильно прижали Европу – я ни разу не видел внизу ни одного курильщика.

Внутренний двор с трех сторон замыкался стенами гостиницы, крашенными в грязно-розовый цвет, а с четвертой стороны ограничивался шестиэтажным жилым домом – иной архитектуры, другого цвета (коричневого) и стиля.

Окна здания напротив я основательно изучил за предыдущие пять вечеров. Я не жалую ни телевидение, ни Интернет. И если есть выбор, делаю его в пользу живой жизни. А в римской гостинице будто специально не оказалось «вай-фая», к тому же телеприемник не ловил ни одной английской программы, не говоря о русских. Оно и к лучшему. Оставалось наблюдать и впитывать римскую жизнь – какая она есть.

Официант принес мой ужин. Им снова оказался мальчик-интеллектуал, я дал ему два евро чаевых и попросил поставить сыр и вино на подоконник. Юноша щегольски откупорил бутылку и от души пожелал приятного аппетита. Чем мне нравится обслуживающий персонал на Западе – он никогда не бросает на клиента завистливых иль злобных косяков. Люди воспринимают как должное, что они тебя обслуживают. И стараются исполнить свои обязанности достойно, без вывертов и капризов. А придет его очередь, и я, так же тихо и достойно, обязан буду угодить ему.

Я почти залпом осушил первый бокал. Тихий вечер, весна, холодное «Кьянти», Рим – что еще надо человеку, подумал я элегически. Настроение заиграло крещендо и форте.

Весна и одиночество в чужом городе – самое время, чтобы подводить итоги, оценивать рубежи, намечать свершенья. Я закусил моцареллой и подумал, что, с одной стороны, жизнь определенно удалась. Судьба счастливо распорядилась, что в начале девяностых, еще студентами, мы с Глебом изобрели прибор, который в итоге оказался востребован. И трижды повезло, потому как мы с ним сумели не только запатентовать, но и самостоятельно его изготовить. А потом ухитрились наладить серийный выпуск. И в дальнейшем никто, о чудо, не попытался отобрать нашу разработку, отнять прибыль или отжать бизнес. А мы с компаньоном не разругались. И нас не посадили, не замочили, не задавили конкуренты, не прикрыли завистники и не прихлопнули враги. Правда, замечу в скобках, в последнее время слишком уж много денег приходится откатывать чиновникам. Кряхтим, но платим. Но, слава богу, мы до сих пор были живы, и теперь вот, после долгих усилий, подписали контракт с итальянскими партнерами. Будем выводить наше устройство на европейский рынок.

Да! Внешне в моей жизни все вроде бы белиссимо. А если с оборотной стороны глянуть… Вот будет мне скоро сорок. Жизнь не жизнь, но половина ее уж точно куда-то ухнула – а куда, бог весть. Дни переполнены суетой, иногда даже и приятной. А смысл? Ничего лучшего, чем мой прибор-кормилец, я так и не создал, хотя и пытался.

Да и с личной жизнью как-то не складывается. После того как завершилось, слава богу, мое супружество, я долго в сторону девушек даже глядеть не мог. Да и теперь холодею, если какая-нибудь закидывает удочку в смысле женитьбы. А в результате есть все шансы так и сгинуть с лица Земли, не оставив на ней своего семени: ни парнишки, ни дочурки, никого.

Однако после второго бокала концентрация «Кьянти» в крови достигла уровня, когда оптимизм стал преобладать. Я перестал себя терзать и продолжил наблюдение за жилым домом напротив. Там имелось четыре балкона, с третьего этажа по шестой, и интересно было, насколько каждый из них не похож на другой – как непохожими были, верно, их хозяева.

Да, тут царила полная политкорректность. Европейский, так сказать, мультикультурализм. Я вспомнил, по контрасту, подоконники в Германии. (Там мы с Глебом, в целях экспансии на внешний рынок, побывали осенью.) На каждой немецкой лоджии имелась бегония – причем палитра и даже величина цветков у всех была одинакова, как на подбор. Ни одного балкона не цветущего! Подумалось тогда: на тех граждан, кто цветы НЕ выращивал, в тридцатые годы, верно, писали доносы в гестапо. Да и сейчас полиция, возможно, косится на них с подозрением.

Иное дело – солнечная, беспечная Италия! Здесь царствовала полнейшая свобода самовыражения. Балконом шестого этажа явно владела крепкая хозяйственница. Там хранилась пара ведер и швабр, построенных по ранжиру. Имелась сложенная в боевой готовности гладильная доска. Однако главные позиции занимала сушилка. Дважды за время моего пребывания там чудесным образом появлялось белье – развешанное аккуратненько, без складочек, по порядочку – полотенчико к полотенчику, блузка к блузочке. Судя по гардеробу, синьора с шестого этажа была одинокой. Мужских носков и детских маечек на сушке не наблюдалось. В основном женские стринги, спортивные майки, шорты, гольфы и пижамки. Я дважды видел ее за гардинами: сухопарая дама за пятьдесят. Тоже, наверно, какая-нибудь лингвистка из университета, профессорша, специалистка по Умберто Эко и Тонино Бенаквиста. Ведет размеренную буржуазную жизнь: утренняя пробежка, симпозиум, аспиранты, фитнес, семинар, здоровый секс с коллегой…

А вот тех, кто жил под нею, я так ни разу и не увидел. Они, по-моему, в квартире даже не появлялись. Ставенки все время были наглухо закрыты. Свет ни разу не зажигался. На балконе имелись печальные спортивные велосипеды, а также старый обруч для хула-хупа и вышедшая из употребления доска для сноуборда (без креплений). Оставалось лишь гадать, что за синьоры Спортсмены (я назвал их для себя так) проживают на пятом этаже, чем занимаются по жизни, как выглядят?

Квартиру под Физкультурниками занимала образцовая Садовница. Ее балкон превосходил по части флоры любой средненемецкий. Плети бегонии переваливались через перила и свисали едва ли не до самого балкона внизу. Алые, красные, розовые, рыжие, фиолетовые – они радовали взгляд своим языческим, ненормативным буйством. Рядом в горшке располагались неведомые мне, но красивые кусты: голубые, белые, лимонные. А еще спецгоршок с первоцветами, которые, радуясь апрельскому римскому солнцу, уже вылезли, жмурясь, из влажной земли: нежные крокусы, нахальные нарциссы, пара робких тюльпанов.

Садовницу, следящую за личным ботаническим садом, я ни разу не видел. Однажды лишь мелькнул силуэт за занавеской – однако толком высмотреть никого не удалось. Не уверен даже, была ли то синьора. Может, за цветочками ухаживал, наоборот, синьор Садовник? А что, в толерантной да политкорректной Европе – запросто.

Самый нижний балкон, на третьем этаже, по контрасту с предыдущим являл собой нечто среднее между чуланом, кладовкой и свалкой. Казалось, хозяин (или хозяйка, или хозяева) квартиры складирует туда все, что отслужило свой срок или пришло в негодность. Или им лень и недосуг дойти до помойки? Или они настолько ветрены и импульсивны, что сломавшийся предмет просто вышвыривают за ближайшую дверь, в данном случае – балконную? Как бы то ни было, там громоздилось разнообразнейшее барахло: пустая коробка из-под жидкокристаллического телевизора, пара сломанных деревянных карнизов, облезлый венский стул-инвалид на трех ножках, а также потертое кресло с дырой в боку. Все довольно пыльное, с грязными потеками – видно, давно валяется под римским солнцем и дождями, в полном небрежении со стороны хозяев.

Зато обитатели этой квартиры вели, на фоне прочих, довольно интенсивный образ жизни. Свет зажигался и гас – причем в каждом из трех окон. Гардины порывисто закрывались и открывались. Мелькали тени и силуэты. Однажды, буквально на долю секунды, не более одной десятой, пролетела девушка: высокая, тонкая, длинноногая, с буйной средиземноморской кудрявой прической. Однако в дальнейшем, как ни вглядывался я в окна квартиры, больше ни разу не удалось мне ее углядеть.

Я продолжал попивать терпкое «Кьянти», закусывать пармскими сырами и вдыхать прохладу римского весеннего вечера. И тут в квартире третьего этажа зажегся свет. Занавески закрыты не были, люстра сияла вовсю. Однако я находился по отношению к комнате намного выше и под таким углом, что мог видеть не более ее трети. Я заметил паркет прекрасного качества и кусок косо лежащего белого ковра. Потом в поле зрения возникли ноги. Вернее сказать, ножки: длинные, девичьи, тонкие и почти совершенно обнаженные. Во всяком случае, я видел их до средины бедра – полностью нагими. А дальше мешала верхняя рама окна. Пикантно. И занимательно: что там надето на девчонке? Короткая юбочка? Шортики? Трусы-стринги? И кто она? Та самая длинная, очень итальянская девушка с волнисто-курчавой головой – или вдруг нет? Может, какая-то другая? Соседка, рум-мэйт? Я мечтал, чтобы особа сделала хотя бы пару шагов к окну – тогда я смог бы разглядеть ее всю. Однако нет – ножки не выходили «из кадра», ограниченного рамой. Время от времени они меняли положение. Тут я заметил, что стопы голоногой девушки украшены необычной обувью: то были меховые, с торчащей наружу шерстью, полусапоги. Кажется, женский пол называет подобную обувку смешным именем «ботильоны». И вот, ножки в ботильонах становились то в фас, то в профиль, то изображали третью позицию, то ставились на каблук, то на носок. Я сообразил: их обладательница рассматривает обновку в отражении. Примеряет.

Вообще наблюдать за человеком перед зеркалом бывает довольно смешно. Но в данном случае, когда я видел только нагие ножки, обрезанные по бедро (в новеньких ботильонах), зрелище получалось довольно секси. Не то чтобы я вожделел к этим тонким и бледным ногам без чулок и колготок, но, словно читатель книги с затейливо закрученной интригой, думал: а дальше? Увидеть бы обладательницу этих длинных и тонких ножек целиком! Сердце мое забилось. Давненько я подобных ощущений не испытывал!

Однако раскрывать свои секреты моя визави не торопилась. Все крутилась на месте: то фас, то профиль, то носок, то пятка, то подошва. Казалось, она будет рассматривать свою обувку вечность! Только женщины могут так долго вертеться перед зеркалом! Хоть бы она наклонилась, что ли, взмолился я, поправила ботильончик или, там, мех взбила! Или нагнулась, сбросила обновку! Однако девушка продолжала топтаться в одной точке, словно приклеенная. Увлекшись наблюдением, я даже не заметил, как дохлебал стакан вина.

А потом – о, коварство! – ножки вышли «из кадра», исчезли безвозвратно и целиком. Так и не показав мне «продолжение»! А еще через секунду в комнате и вовсе погас свет. Я чертыхнулся и отошел в глубь номера. Нет, пора, пожалуй, вернуться к реальности. В моем случае реальностью был телевизионный экран со ста сорока каналами, готовый предоставить мне (в том числе за отдельную плату) не только голые ножки, но и все прочие части женского тела – на любой вкус. Но – нет! Меня совершенно не привлекал виртуальный мир. Сейчас, в Риме, весенним вечером, с бутылкой «Кьянти» и итальянскими сырами?! Реальные (хотя не менее недосягаемые) ножки в окне занимали меня гораздо сильнее.

Может, пойти туда? Позвонить в квартиру? И – что? Сказать на своем английском: мэм, или нет, синьора, простите, но я увидел в окне ваши ножки. Нельзя ли мне посмотреть и остальное? От этой мысли я сморщился, словно несвежее съел. И ведь штука в том, что я совершенно не испытывал ни к ножкам, ни к их хозяйке, взятой целиком, ни малейшего вожделения. Мне просто любопытно было посмотреть все остальное.

Пока я рефлектировал, все три комнаты третьего этажа были темны. Однако хозяйка из квартиры не ушла: отблеск света падал из какой-то четвертой комнаты, обращенной, видимо, на противоположную сторону. Жгучий мой интерес к чужим окнам, ногам, ботильонам вдруг пропал сам собою, оставив нечто вроде опустошения. Я подумал, что сегодня мой последний вечер в Риме, завтра с утра самолет. Надо еще чемодан собрать и проверить список: какие придется докупать подарки-сувениры в дьюти-фри.

Я налил себе новый бокал, последний, съел кусочек пармезана и мысленно попрощался с весенним Римом, цветочками, уже набравшимся сил, а также неопознанными женскими ножками.

Но тут в квартире на третьем этаже снова зажегся свет – теперь в другой комнате, и я помимо собственной воли снова притянулся к окну. Занавески опять оказались не закрыты, и сейчас мне виделось (с того же ракурса, под тем же углом, что и предыдущий «кадр»): паркет, белая статуя в половину человеческого роста и примерно треть полированной столешницы. Кроме того, один венский стул – он стоял ко мне спинкой, а «лицом» к вышеупомянутому столу. Потом, буквально в несколько мгновений, картина переформатировалась, в «кадре» возникло одетое в пиджак грузное мужское тело и заняло тот самый стул. Итальянец уселся ровно спиной ко мне: мощная фигура с основательной и далеко не молодой лысиной. Рядом с ним на полированной столешнице появился большой бокал, заполненный жидкостью того же красного цвета, как и у меня. Никого больше – ни других гостей, ни хозяйки квартиры (в ботильонах или без) – видно мне не было. И если центром притяжения прошлого «кадра» являлись девичьи ноги – то теперь им стала мужская лысина. Лысина была большая – честная, достойная, не выпячивающая себя (как у моих бандитствующих соотечественников), но и не пытающаяся замаскироваться под искусно уложенными локонами. Нет, коренастый, грузный типус лет пятидесяти как бы говорил своим голым теменем: что есть, то есть, заслужил, принимайте меня таким, каким обтесала к средине жизни мать-судьба и природа. Голова – гладкая, с морщиной поперек и венчиком волос, растущим вокруг – почему-то наводила на мысли о мафиози средней руки (все-таки не стоит забывать, что я находился на родине коза ностры). А может, то был метрдотель ресторана? Или университетский преподаватель математики? Или, допустим, продюсер киностудии «Чинечитта»? Казалось страшно интересно (как и в случае с ногами) заглянуть в лицо обладателю столь вызывающей проплешины, однако и он, в свою очередь, не торопился удовлетворять мое любопытство. Сидел надежно, основательно. Можно сказать, угнездился. Не привставал, не вскакивал, головой не вертел. Лишь временами левая рука брала за ножку бокал вина и подносила его ко рту. После одного-другого глотка отставляла на то же место. Наверное, в комнате шел разговор – но я его, разумеется, не слышал, как не видел ртов говорящих. Я даже не имел понятия, сколько человек находится в комнате? И здесь ли хозяйка длинных белых ног? В ботильонах она или обошлась без оных? И, наконец, кем ей приходится гость? Супругом? Или она содержанка, а он – ее папик (в итальянском варианте)? Или она проститутка, а он клиент? Или он просто коллега, зашедший к соратнице, чтобы обсудить результаты последней контрольной работы: «Не слишком ли сложные мы, глубокоуважаемая синьора Меховые Ботильоны, дали нашим питомцам темы?»

И тут мне надоело. Надоело гадать. Тем более что становилось яснее ясного, что ни на один вопрос я ответа не получу. И все мои размышления совершенно бесплодны. И я, видимо, никогда не узнаю, кто есть кто и что есть что. И разгадка нисколько не зависела от меня. А что может быть хуже бесплодных размышлений? Только, пожалуй, бессмысленные действия.

Я наконец допил свое вино и доел сыр. Все. Хватит. Дело идет к одиннадцати, и мне еще надо укладывать чемодан. Я отошел от окна и постарался выкинуть объекты наблюдения из головы. Подумал: буду ли я рассказывать в Москве о том, как провел сегодняшний вечер? И ответил себе: почему нет, да вот только кто станет слушать? Ни супруги, ни детей, любящих всякий вздор, у меня нет. Мужиков за кружкой пива тоже вряд ли заинтересуешь – не тот жанр: вот если бы я увидел, что синьора Ботильоны отдается синьору Лысыману прямо на полированном столе! Разве что мамочка станет слушать – да и то известно заранее, каким будет ее резюме: «Пора бы тебе, Егорушка, жениться».

Я положил на кровать свой чемодан, а затем стал вытаскивать из стенного шкафа костюмы, пуловеры и сваленные в кучу грязные сорочки. Однако последний взгляд в окно все-таки бросил – так мужчина, навсегда расстающийся с женщиной, оборачивается в ее сторону, когда садится в машину. Так сын, уезжающий из родного города, пытается разглядеть на перроне прощальным взором, каково же его родителям теперь оставаться одним.

Однако увиденное в чужом окне настолько противоречило всему тому, что я лицезрел до того, настолько диссонировало с мирным попиванием сухого вина или примеркой обувки, что я оторопел.

Итак, стол оказался пуст. Стул, на котором сидел лысый, теперь валялся на боку. Одинокий допитый бокал стоял на столе. А на полу, на прекрасном паркете, лежало, без признаков жизни, тело мужчины. Это был, безо всякого сомнения, тот самый Лысыман. Я узнавал его черный пиджак и лысину. Теперь его тело с головой с закрытыми глазами безвольно распростерлось. Он не подавал признаков жизни. А возле богатой лысины расплывалось на паркете красное пятно. И эта жидкость была совсем не вином. А еще секунду спустя в комнате выключили свет. Все залила чернота. Изображение пропало.

«Боже, что делать?!» Вот была первая мысль, пришедшая в голову. А потом я стал делать – механически, как робот: словно уже не раз сталкивался с подобными ситуациями.

В книжке по психологии я как-то прочел, что по реакции на стрессовую, катастрофическую ситуацию все люди делятся на три неравных типа. Первые (их около десяти процентов) начинают дергаться, суетиться, впадать в панику и совершать необдуманные поступки. Большинство же (около семидесяти пяти процентов), напротив, впадают в ступор, замирают, как богомол, прикидывающийся мертвым, или улитка, вползшая в раковину. И, наконец, третьи (их всего около пятнадцати процентов, и большинство из них, я думаю, работает в МЧС) – в экстремальных ситуациях не паникуют и не леденеют, а действуют – быстро, не раздумывая, но верно и точно.

Мне самому показалось, что я поступаю в высшей степени хладнокровно и разумно. На прикроватном телефоне я набрал номер портье (они во всех отелях на свете одинаковы – «ноль»), и по-английски попросил соединить меня с полицией. «Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?» – мягко подчеркнула дама-портье. «Боюсь, что нет». И она не стала тратить драгоценные минуты и переключила меня на полицейское управление. Там ответили тоже незамедлительно, и когда я сказал, что хочу заявить о совершающемся преступлении, но говорю только по-английски, мне по-итальянски посоветовали оставаться на линии. Тут случилась заминка, гудки длились минуты две, а я, по ходу, не отрывал взгляда от окон квартиры в третьем этаже. Свет в комнате, где я увидел распростертого на паркете мужчину, оставался погашенным. Ничего не было видно и в двух оставшихся окнах – за исключением того, что в «примерочную» комнату падал отсвет из какого-то другого, четвертого, помещения. А один раз на долю секунды мелькнула чья-то тень: кого, я не успел заметить.

Наконец меня соединили с англоговорящим полицейским, и я стал излагать ему обстоятельства происходившего: «Живу в гостинице, бла-бла-бла, вижу дом напротив… Окна третьего этажа, лежащий мужчина, кровь на паркете, труп…» Собеседник слушал внимательно, а из меня, очевидно под влиянием стресса, стали сами собой выскакивать английские слова, которые я в последний раз употреблял лет десять назад на курсах эдвансд инглиша: тело, подозреваемый, преступник, рана, скорая помощь. После того как я изложил итальянскому карабинеру, или как он там назывался, всю ситуацию, дело застопорилось, потому что мой конфидент принялся задавать мне уточняющие вопросы. Я не слишком понимал его акцент и зачем он тратит время на меня, как будто играет роль: на какой срок я прибыл в Италию, в каком городе въезжал на территорию Евросоюза и долго ли собираюсь здесь оставаться. И я занервничал. И после новых уточнений: «Вы употребляли сегодня наркотикосодержащие препараты или алкоголь, сэр? А в каком количестве, сэр?» – я вспылил. (То есть перестал подпадать под хладнокровные и здраво действующие пятнадцать процентов.) «Какого черта, – именно такими словами возопил я, – вы тратите время на эту фигню, сэр?! Ведь сейчас совершается преступление?!» – «Не волнуйтесь, – был мне ответ, – мы уже заняты проверкой вашего сигнала».

И тогда я с чистейшей совестью бросил трубку и стал торопливо одеваться, взяв одежду, приготовленную к укладке в чемодан. Спустя полминуты я выскочил из лифта на первом этаже отеля. Не отвлекаясь на портье, которая поднималась ко мне с вопросом, все ли у меня в порядке, – выскочил в весенний Рим. Было уже прохладно для костюма, даже и с поднятым воротником. На улице ни души, и авто не проезжали – центр Вечного города засыпает рано, если не считать, конечно, ночных клубов. Где-то слышались полицейские сирены, но далеко, а главное, они не приближались.

Вход в дом напротив вел с улицы, параллельной нашей, и я бросился к перекрестку. Поворот направо, еще одна тихая улица, еще поворот… А вот и фасад дома, задний двор которого я столь хорошо изучил. Я узнал его: по цвету и по модернистской решетке на подъезде, повторявшей балконные решетки. Здание оставалось тихим и печальным, никто не входил, не выходил и не толокся у входа. И не слышались даже полицейские сирены. Почему они не спешат? Или не обратили внимания на мой звонок? Мне рисовалось, что все пройдет иначе: я затешусь в толпу зевак у входа (а ротозеи собираются всегда и везде), порасспрашиваю их, может, перемолвлюсь и с полицейскими. Узнаю, наконец, кто орудовал в квартире на третьем этаже. Кем приходятся друг другу эти двое: девушка на тонких ногах и лысый? Что меж ними произошло?

Однако – нет: ни единого прохожего не виделось в перспективе улочки, ни одной проезжавшей машины, только припаркованные авто и мотороллеры. Тишина.

И тогда я подошел к самому подъезду. На нем имелось шесть кнопок. Никаких фамилий или нумерации. Но она и не нужна была: шесть кнопок – шесть этажей – шесть квартир. Не знаю зачем, но я (пожалуй, неожиданно для самого себя – вот тебе и уверенность с хладнокровием!) вдруг нажал третью снизу клавишу. После, вспоминая свой поступок, я пытался проанализировать: зачем я это сделал? Что это было? Авантюризм? Жажда приключений? Временное помешательство? Или, может, альтруизм? Желание спасти, помочь? Однако, если быть честным перед собой (каковым я и пытаюсь быть сейчас), сильнее всего меня вело в тот момент обыкновеннейшее поганое любопытство.

Кино и беллетристика приучили нас к тому, что все загадки всегда разъясняются. Все маски бывают сорваны. Все узлы распутываются, и все злодеи предъявляются зрителям. Поэтому мой ум отказывался терпеть наличие тайны, которую, как я чувствовал, никто не собирался мне разъяснять. Потому я и полез незнамо куда и совершенно не ведая брода.

Не успел я оторвать от звонка палец, как в домофоне что-то щелкнуло, и дверь парадного сама собой отворилась. Я сказал неуверенным голосом: «Хэлло?» – однако молчание было мне ответом. И тогда я, в помрачении и бессмысленности, вошел в подъезд.

Посетителей встречали лестница и лифт: дверь со стеклом и решеткой того же узора, что и на балконах. Подъемный механизм находился выше: в оконце виднелись висящие провода и шланги. Вызывать его я не стал и кинулся вверх, перепрыгивая даже через ступеньки. Лестница тоже оказалась под стать буржуйскому дому, да и району вообще: мраморные полы, кованая решетка перил (ее узор опять же честно копировал балконный). Я взбежал на площадку второго этажа – в ее глубине располагалась дубовая дверь единственной здесь квартиры. И тут вдруг заработал лифт. От внезапного шума я даже дернулся. Странно: не было слышно ничьих шагов. Не раскрывались и не хлопали двери. Просто как бы сам собой включился подъемный механизм. Заурчал электродвигатель. За стеклом и решеткой задвигались змеи шлангов. Вниз пошел противовес.

Значит, кабина направлялась вверх. Вот она остановилась. Звук двигателя стих. В наступившей тишине откуда-то сверху раздалось клацанье лифтовой двери. Затем донеслись чьи-то осторожные шаги. Спустя секунду хлопнула еще одна дверь, и снова все стихло.

Что это было? Убегал убийца? Но куда он направляется? На крышу? На чердак?

Я кинулся по ступенькам вверх. Нет, ничто во мне больше не напоминало хладнокровного, рассудительного человека, которым я мнил себя еще пару минут назад. Что могло быть безрассудней, чем броситься в самое пекло, на место происшествия? Что может быть глупее: метнуться преследовать убегавшего преступника – в незнакомом подъезде, чужом городе, иной стране? И тем не менее я зачем-то вмиг пролетел ступени, отделявшие второй этаж от третьего. Наконец я оказался на пороге тайны. На пороге чужого жилья, где лежало сейчас тело лысого человека. И знаете что? – дверь в жилище оказалась полурастворена – как гостеприимно открылась минутой раньше дверь подъезда. Меня словно приглашали зайти.

На секунду я подумал: приглашение на казнь. Ловушка. Западня. Не входи. Не надо. Убегай. Исчезни. Однако меня тянуло вперед. Я был словно поезд из ста груженых вагонов, набравший ход, остановиться которому чрезвычайно сложно.

И вот с налету я толкнул плечом дубовую дверь, и она распахнулась прямо в недра полутемной квартиры. Я замер на пороге. Свет, падавший с площадки, освещал переднюю: паркетный пол (рисунок которого был мне хорошо знаком) – а на стене большое зеркало в тяжелой узорной деревянной раме. Похоже, именно перед ним фигуряла в своих ботильонах давешняя тонконожка. Прихожая была вытянута в глубину и завершалась окном. Оттуда тоже падал слабый свет – его посылали окна моей гостиницы и неоновая вывеска на ее крыше. Я мог увидеть сквозь стекло стену отеля и мое оконце. На секунду создалось впечатление, словно я вдруг оказался в зазеркалье.

«Есть здесь кто-нибудь?» – вопросил я в глубину квартиры по-английски. Молчание было мне ответом. «Могу я войти?» – повторил я уже в нетерпении.

Остатки рассудительности заставили меня нажать на выключатель не голым пальцем, а локтем. Не надо оставлять отпечатков. Хотя куда благоразумнее было бы попросту не входить.

Зажглись лампы – они оказались энергосберегающими, поэтому сумрак рассеивался постепенно. Обстановка внутри показалась мне смутно знакомой – так оно, в сущности, и было. От этого на миг создалось впечатление, будто я нахожусь внутри затейливого сна. Тут взгляд мой упал на средину комнаты – прямо в центре ее, на белом ковре, припали один к другому те самые ботильоны, что час назад мерила здесь тонконогая девчонка.

У входа возвышалась слоновья нога, из которой торчала пара длинных зонтиков, две трости и коллекционная ложечка для обуви с серебряным набалдашником. Я прихватил с собой трость, примерил к руке и двинулся дальше. Какое-никакое, а оружие.

Из передней вели три закрытые двери: одна – направо, две – налево. Я прикинул, как расположены комнаты, и у меня получилось, что труп Лысого лежит в той, что справа. Однако я решил пока не лезть туда. Не желая оставлять кого-нибудь в своем тылу, я распахнул дверь, ведущую налево. Там оказалась ванная комната: большая, с вычурной ванной на львиных ногах, унитазом, рукомойником, биде. И окном, выходящим на улицу. Я включил свет – опять-таки локтем – и удостоверился, что ванная комната пуста. И так же, как прихожая, безжизненна – будто была декорацией для съемок фильма. Будто ею никто всерьез не пользовался – хотя на рукомойнике и вытянулся строй флаконов, тюбиков и флакончиков, по преимуществу женских. Однако там не было ни единой забытой, брошенной впопыхах вещички, что делало ванную столь же нежилой, что и передняя.

Я заглянул в следующее помещение. Там была спальня. Широченная кровать с высоким и резным, в стиле модерн, изголовьем. И снова – аккуратнейшим образом заправлена постель, ни единого предмета не брошено на прикроватном столике. В незавешенное окно я снова увидел огни своего отеля.

Я вернулся в прихожую. Оставалась последняя комната. В ней меня ждал труп. Я раскрыл дверь, снова заботясь о том, чтобы не наследить, и включил свет. И обомлел.

Никакого тела в комнате не оказалось. Все было, как я видел из своего окна: стол с полированной столешницей, белая скульптура в углу. Венские стулья. Один, на котором сидел Лысыман, снова стоял на ножках, спинкой к окну. Два бокала скучали на столешнице, один с недопитым вином, и пустая бутылка. Эти вещи казались единственными следами человеческого присутствия в квартире. А самих людей не было. И трупа, валявшегося на полу, тоже не было. И не было никакой крови. Разве что паркет подле стола казался чуть влажным – будто его только что хорошенько вымыли.

И тут с улицы донесся вой полицейской сирены. Сирена была не одна, две как минимум или три, и они приближались. В одно мгновение я почувствовал себя в западне. Еще бы. Полиция приезжает на сигнал об убийстве и застает в пустой квартире русского, не понимающего по-итальянски элементарные вопросы. Явный повод засадить меня в каталажку. А у меня завтра самолет.

Я метнулся вон, и это было ошибкой, только время потерял. Однако все-таки добежал до окна на лестничной площадке и выглянул. И впрямь, у парадного остановились два лимузина карабинеров – или как там называется итальянская полиция. «Люстры» на крышах авто переливались – правда, уже беззвучно. Двое полицейских – короткие автоматы на боку – выскочили из машин и вбежали в подъезд. Что мне было делать? Я метнулся назад в квартиру. Вбежал в гостиную, распахнул дверь и выскочил на балкон – тот самый, что я видел из своего номера, заваленный коробками и рухлядью. Долго размышлять мне не приходилось, выбора тоже особо не было. Я не Тарзан и не Рэмбо, но держать себя в форме стараюсь. К тому же в юности занимался, в числе прочих видов спорта, гимнастикой, поэтому прыгать (и падать) умел. Да и с мотика летал не раз, и на «крыле» приземлялся.

Я перелез через балконную ограду. Потом схватился за кованые прутья и повис на руках. Страшно было, аж жуть. В худшем случае я рисковал сломать не только обе ноги, но и шею. Но выбора не было. Я хоть и не слышал топающих по квартире полицейских, но подозревал, что они близко. И вот я разжал руки и прыгнул – сгруппировавшись и приготовившись. Земля мощно ударила меня по ногам, а потом я, как учили, сделал кувырок вперед через правое плечо – ударился о брусчатку и спиной, и задницей, и ногами, но чувствовал, что остался жить и ничего себе не сломал. Я быстро вскочил и бросился со двора внутрь, в отель. Слава богу, стеклянная дверь, ведущая в ресторан, оказалась открытой, и ни один курильщик не топтался рядом. Я вбежал внутрь, ресторан уже не работал, был темен и пуст, где-то далеко горел только дежурный свет.

Теперь я понимаю, почему злоумышленников влечет на место преступления: страстно хочется узнать, что будут говорить о тебе – возможном злодее – жертвы и полицейские. И что они станут делать. Я отошел от стеклянной двери ресторана подальше, чтобы меня не было видно, и вперился в злосчастный балкон на третьем этаже. На нем появился карабинер. Скучающе он осмотрел лоджию, потом стал всматриваться вниз, во дворик гостиницы – однако ничего предосудительного не заметил и исчез внутри квартиры.

Я поднялся в свой номер. Немедленно распатронил бар и для начала выпил бутылочку минералки, а потом, чтобы унять эмоциональное напряжение, ополовинил миниатюрный бурбон. При этом свет в комнате я не зажигал, во все глаза наблюдая, что творится в квартире напротив. Электричество освещало все тамошние помещения, и, хорошо заметные, словно рыбки в аквариуме, по комнатам бродили карабинеры. Не знаю, что они в итоге сочли: что стали жертвами глупой шутки? Розыгрыша? Или сумели обнаружить что-то подозрительное? (Все-таки времени, а также опыта в осмотрах у них было гораздо больше моего.) Значит, они открыли следствие? Если так, им сам Бог велел допросить чувака, что сообщил о преступлении, то есть меня. И если они, наоборот, начали разбирательство обстоятельств ложного доноса – тоже.

Посему я допил бурбон, открыл другую бутылочку-крохотулю, теперь виски, и стал быстренько собирать чемодан.

Если итальянские полицаи начнут меня искать – пусть уж почешутся, проявят оперативную смекалку и снимают меня с самолета. А сидеть и почтительно ждать их в своем номере я не собирался.

Я наблюдал, как довольно быстро обыск в квартире напротив закончился, карабинеры позвонили куда-то, а потом ушли, аккуратно погасив во всех комнатах свет.

Я вызвал через портье такси, расплатился за опустошенный бар и покинул гостеприимный (но отчасти таинственный) римский отель.

В аэропорту я засел в баре, накачавшись к рейсу до такого состояния, что никакие итальянские детективы, даже сам комиссар Катани, не смогли бы вытянуть из меня что-то членораздельное.

Когда самолет взлетел, я, сидя в своем кресле, к неудовольствию соседей, исполнил соло и а капелла: «Родина! Еду я на родину!»

– Эх, денек-то какой!

Эрик вышел из дома и раскинул руки, словно пытаясь обнять весь мир. Шел первый месяц лета. Май пролетел почти незаметно и как-то сумбурно. Работы у Эрика было хоть отбавляй, и Мариша, ни на шаг не отстающая от великого сыщика, не успевала считать мелькавшие перед глазами дни. Все это мешало наслаждаться ей самым любимым месяцем года, и она даже начала злиться на Эрика за его неутомимость.

Правда, вчера Эрик расчувствовался и предложил ей выбрать любое место для отдыха на день или на два, и она всю ночь, не смыкая глаз, прокручивала в голове самые разные варианты. Заграница отпадала сразу, потому что сыщик ясно выразился – день или два, а он всегда предельно точен в своих словах. Значит, остается только одно место, где можно с пользой и удовольствием провести время, – ее собственная турбаза. Она распахнула окно, шумно вдохнула свежий утренний воздух и засмеялась от радости. Надо же, как все замечательно складывается! Но не успела она в полной мере прочувствовать все очарование летнего утра, как за воротами раздался автомобильный сигнал. «Кого черт принес?» – только и успела подумать она, как Эрик тут же направился к воротам.

Во двор въехала бежевая «шестерка», и Мариша протяжно застонала. Вот кого меньше всего она хотела сейчас видеть, так это Голубева. За последний месяц он надоел ей хуже горькой редьки. Правда, Голубев старательно делал вид, что ничего не замечает. Он был очень доволен собой, особенно после последнего удачно раскрытого дела. Дело раскрыл, конечно, Эрик, но все лавры достались Алексею. Впрочем, Голубев не очень заморачивался вопросами совести. Наоборот, он был искренне уверен, что только его несомненные таланты помогают Эрику находить верный путь в самых запутанных преступлениях.

Мариша торопливо вылезла в окно и поспешила навстречу незваному гостю. Не хватало еще, чтобы он снова подсунул Эрику какое-нибудь малоприятное дельце. Однако Мариша опоздала. В тот момент, когда она подбегала к Алексею, тот просительно вытянул руки и трагичным голосом произнес:

– Умоляю! Вопрос жизни и смерти!

Мариша остановилась и нахмурилась.

Интересно, о чьей жизни идет речь? Скорее всего, Голубев имеет в виду свою скромную персону. Она всегда волновала его больше всего.

– Мы же договорились, у меня выходной, – нахмурился Эрик. – Имей совесть! Я и так пахал на тебя целый месяц.

– Мне конец! – Голубев закатил глаза и приготовился тихо сползти на землю.

– А что случилось?

Мариша тяжело вздохнула. Эрик в своем репертуаре. Не может удержаться, чтобы не задать ненужных вопросов.

Алексей приоткрыл один глаз и, убедившись, что сыщик не сердится, деловито сообщил:

– Вообще-то, история довольно длинная. Думаю, будет лучше, если я расскажу обо всем по дороге.

– О какой дороге идет речь? – возмущенно спросила Мариша, а Эрик тихо хмыкнул.

– Говорю же, нет времени. Собирайся, заводи машину, а я скажу, куда ехать.

Сыщик некоторое время пристально смотрел на Голубева, потом махнул рукой и произнес:

– Жди здесь. Я буду через десять минут.

Мариша раскрыла рот. От возмущения она не могла вымолвить ни слова.

– А ты не едешь? – вроде бы обрадовался Голубев, видя, что она не трогается с места. – Отлично! Без тебя спокойное будет.

– Не дождешься! – прошипела она и бросилась собираться.

– Не кисни, – сказала Женька и улыбнулась.

Улыбка, по ее замыслу, должна придать мне бодрости, но ничего, кроме раздражения, не вызвала, потому что именно благодаря подружке я оказалась в дурацкой ситуации. Несколько дней назад мне вдруг поступило предложение написать повесть, действие которой происходило бы в городе Кутуеве, небольшом районном центре. В письме за подписью главы администрации этого самого Кутуева особо подчеркивалось: «С целью создания благоприятного имиджа города». Предложение поначалу ничего, кроме недоумения, не вызвало. Я собралась ответить вежливым отказом, но тут вмешалась Женька.

– Не вздумай их послать, – сурово заявила она, услышав от меня о неожиданном предложении.

– Что значит, не вздумай? – растерялась я. – Какой, к бесу, благоприятный имидж? Им к рекламщикам надо, а я детективы пишу.

– Правильно, – кивнула подруга. – Твои романы пользуются бешеной популярностью, – ну, может, не бешеной, но на отсутствие популярности грех жаловаться. – При этих Женькиных словах я застенчиво улыбнулась, вскинув подбородок, а подруга продолжила: – Им нужно известное имя на обложке.

– Да, но какое-нибудь загадочное убийство вряд ли создаст Кутуеву благоприятный имидж…

– Напиши о любви…

– Я никогда не писала любовных романов.

– Уверена, у тебя получится. К тому же деньги обещают вполне приличные.

Деньги деньгами, и все же сомнения меня не оставляли. И тут Женька добавила:

– Отнесись к этому как к вызову твоему писательскому мастерству.

И участь моя была решена, потому что после этих слов отказаться я не могла без ущерба для своей гордости. Женька взяла на себя все формальности, и уже через неделю договор был подписан. Мысль о том, что необычное предложение поступило мне не без участия дорогой подруги, явилась уже тогда. Женька, кстати, журналист и знакома с таким количеством людей, что просто диву даюсь, как ее голова не лопнула от обилия имен и фамилий. А когда я познакомилась с мэром Кутуева, статным красавцем тридцати восьми лет от роду, сомнения меня и вовсе оставили. Мимо такого сокровища Женька пройти не могла. Мэр, само собой, был женат, но подругу такие пустяки никогда не останавливали. По договору мы должны неделю прожить в городе, чтобы ознакомиться с его достопримечательностями. То есть знакомиться надлежало мне, а подруга рассчитывала на романтическое приключение (по тому, как они с мэром переглядывались, стало ясно: всплеск святых чувств не за горами), но чтобы как-то оправдать свое присутствие, Женька пообещала написать два-три очерка для областных изданий. В общем, все были счастливы, кроме меня.

В Кутуев мы прибыли накануне, весь день я потратила на осмотр города и с прискорбием констатировала: в нем не было ничего мало-мальски привлекательного. Неудивительно, что туристы обходят его стороной. Со вчерашнего дня город краше не стал, и, сидя вместе с подругой на открытой веранде гостиницы (весьма приличной, что, признаться, удивило), я потихоньку впадала в уныние, ломая голову над тем, что бы такого доброго написать о городе, нас приютившем. «Есть в российской глубинке места, очаровывающие своей неброской красотой», – вывела я в блокноте и мысленно чертыхнулась. Вот тут Женька и влезла со своим: «Не кисни». Сунула нос в блокнот, хмыкнула и кивнула:

– Ну вот. Начало положено. – Я собралась ответить, но подружка вдруг резко сменила тему: – Смотри-ка, наша хозяйка.

С высоты второго этажа мы могли наблюдать трогательную сцену: Наталья Николаевна, хозяйка гостиницы, в которой мы остановились, провожала на работу супруга. Жили они по соседству, гостиницу от их дома отделял кованый забор. Супруги слились в объятьях, стоя возле крыльца, потом Игорь Павлович (с ним мы познакомились вчера за ужином) сел в свой «Лексус», помахав жене рукой на прощанье, а она послала ему воздушный поцелуй. Наталья Николаевна, высокая, полноватая, с круглым добродушным лицом и лучистым взглядом голубых глаз, вполне соответствовала представлению о настоящей русской красавице. Супруг был невысок, худ, рано начал лысеть, и его левый глаз немного косил. Они мало подходили друг другу, что совсем не мешало их счастью.

Я вздохнула, слегка завидуя, а Женька насмешливо хмыкнула. Семейная жизнь вызывала у нее стойкую неприязнь, и все мои попытки пристроить подружку заканчивались провалом.

– И чего тут смешного? – разозлилась я.

– Ох уж эти мне счастливые браки… – тут Женька кашлянула, должно быть решив, что я приму данное замечание на свой счет, и вновь расплылась в улыбке. – По-моему, они выглядят комично. Он ей до плеча еле-еле достает.

– А по-моему, такие мелочи не имеют значения, когда есть истинные чувства.

– Ага, – кивнула Женька. – Сюси-пуси, а потом сыпанет муженьку крысиного яда в чашку…

– С какой стати?

– С такой, что надоел. Или любовник появился. Такое случается, Анфиса Львовна. Тебе ли, мастеру художественного слова, этого не знать.

Я лишь рукой махнула, продолжая наблюдать за Натальей Николаевной. Она направилась к калитке и вскоре скрылась с глаз, оказавшись на территории гостиницы. Однако где-то через полчаса хозяйка появилась на веранде и с улыбкой приветствовала нас.

– Как спалось?

– Отлично, – затараторила Женька. – У вас прекрасная гостиница. И места чудесные. Анфисе здесь очень нравится. – Я кисло улыбнулась, а подружка продолжила: – Вот сидим, на солнышке греемся. Видели, как вы мужа провожали.

– У нас сегодня годовщина свадьбы, – заливаясь румянцем, ответила Наталья. – Пятнадцать лет. Вечером в ресторан пойдем. Вдвоем. Решили устроить романтический ужин.

«Надо написать о жизни простых людей, – решила я. – О семейных ценностях…»

– Давайте-ка чаю выпьем, – предложила хозяйка. – А можно и чего-нибудь покрепче, за наше здоровье…

Я с радостью согласилась, успев сообразить, что гениальные идеи по поводу создания благоприятного имиджа Кутуева задерживаются. Я думала, что устроимся мы в баре, но Наталья пригласила нас в свой кабинет, быстро накрыла стол: шампанское, пирожные и чай. Выглядела она такой счастливой, что я ей вновь позавидовала. Мой муж к идее отправиться в Кутуев отнесся весьма неблагосклонно, и мы перед отъездом малость поскандалили. Теперь я об этом жалела, но звонить первой не собиралась. И он не звонил. Вот уж мерзкий характер… Наталья рассказывала нам о городе, расхваливала его обитателей, в особенности мэра, но вдруг прервала свой монолог. – Пойду Сережу потороплю, водителя… – она вышла в коридор, оставив дверь открытой. Я хорошо слышала ее шаги, а потом и голос: – Сережа, ну скоро ты? Надо в налоговую ехать, а у него что-то там с машиной. Не заводится, – пояснила она, вернувшись в кабинет.

Гараж на одну машину был пристроен к гостинице, попасть в него можно было, не выходя на улицу, прямо из коридора. Вечером от нечего делать мы все здесь тщательно осмотрели.

Женька налегала на пирожные, хозяйка усердно нас потчевала, но вскоре начала проявлять нетерпение, каждые десять минут выходила справиться, как идут дела у водителя.

– Машину надо менять, – сказала в досаде, вернувшись ни с чем в очередной раз. – Ей уже семь лет, то и дело что-то ломается… – Она взглянула на часы и головой покачала, а Женька поспешно поднялась из-за стола.

– Спасибо вам большое, – и мне подмигнула.

– Может, еще чаю? – хозяйку явно огорчило наше намерение удалиться, но подружка была непреклонна.

– Спасибо. Анфисе Львовне надо город осматривать…

– «Было бы что», – мысленно скривилась я, направляясь следом за Женькой на улицу.

– Что за спешка? – спросила я, когда мы вышли за ворота гостиницы.

– Голова трещит от ее болтовни, – махнула рукой подруга. – Лучше прогуляемся.

Мы направились к центру, я честно пыталась обнаружить вокруг что-нибудь выдающееся, но Кутуев упорно навевал уныние. Однотипные дома, церковь в успевших почернеть от времени строительных лесах и здание администрации, выкрашенное оранжевой краской – единственное яркое пятно, кстати сказать.

– Мы приглашены на ужин, – мурлыкнула Женька.

– К Наталье?

– К мэру. – Подружка так взглянула, что мне лишь осталось пожать плечами.

Немного потоптавшись на площади, мы направились к реке. Набережная вселяла оптимизм: фонари, скамейки и даже смотровая площадка. Я бы с удовольствием здесь задержалась, но Женьку нелегкая понесла в сторону пляжа. С моей точки зрения, делать нам там было нечего, если купальный сезон наступит в лучшем случае через месяц, о чем я и напомнила.

– Что ты за человек, – покачала головой подружка. – Солнышко светит… и вообще, жизнь прекрасна.

– Кто спорит, но какого лешего ты лезешь в эти дебри?

К тому моменту пляж мы уже миновали, и подружка двигала по натоптанной тропе, петлявшей среди зарослей ивы со свежей ярко-зеленой листвой.

– Красота-то какая, – щурясь на солнце, заявила подруга. – «Весна, весна, как воздух чист, как ясен небосвод…» – принялась она декламировать.

– Ты бы из лужи-то вышла, простудишься, – съязвила я, луж на тропе в самом деле было много, и предложила: – Вернемся?

– Дальше пойдем, – упрямилась Женька. – Куда-то тропинка ведет…

На самом-то деле прогуляться я совсем не против, это лучше, чем сидеть в номере и глазеть на чистые страницы блокнота. Весна в этом году ранняя, конец апреля, а уже зелено, а главное, тепло, градусов семнадцать, никак не меньше.

Впереди на тропе появился мужчина, внезапно вывернув из-за кустов. До него было метров сто, я пошла медленнее, но вовсе не оттого, что испугалась, чего нам бояться? Мужчина нас тоже заметил, притормозил, явно не ожидая кого-то здесь встретить. И вдруг бросился через заросли, но не к реке, а в противоположную сторону.

– Чокнутый, – прокомментировала Женька. – Чего он так сорвался?

– Должно быть, местные мужики встреч с красавицами в укромных уголках не ищут, – кивнула я. – Потопали к набережной.

Но Женька, не слушая меня, продолжала идти по тропе, причем скорость увеличила. Мне пришлось поторопиться, чтоб от нее не отстать. Тропа очень скоро вывела нас к реке. Наверное, место это облюбовали рыбаки. Из воды торчала коряга, а на вязкой земле остались следы мужских ботинок.

– Он точно был здесь, – хмуро оглядываясь, заявила Женька, а я лишь пожала плечами: – Вот только что он тут делал?

– Рыбу ловил.

– Да? А для этого удочка не нужна? – Удочки у мужчины в руках точно не было.

– Может, он сети ставил? Или как там это называется?

Зря я об этом сказала, Женька подошла к самой воде и, вытянув шею, принялась что-то высматривать.

– Найди палку, – бросила отрывисто.

– Зачем?

– Вроде что-то за корягу зацепилось.

– Не вздумай лезть в воду, непременно подхватишь воспаление легких.

Само собой, она меня не слушала, в ней вдруг проснулся охотничий азарт. В такое время с подружкой лучше не спорить. И я стала искать подходящую палку. Найти ее оказалось не так-то легко, в конце концов я отломила ветку покрепче и протянула Женьке. Та принялась тыкать ею в воду без всякого толку, надо полагать, а я топталась рядом. Но, как ни странно, усилия подруги принесли результат: что-то подцепить под водой она смогла, а потом, едва не нырнув по пояс, выволокла на берег рюкзак. Старый, похожий на армейский.

– Тяжелый, – удовлетворенно сказала подруга и присела на корточки, собираясь развязать тесемки.

– Может, не стоит этого делать? – почему-то шепотом сказала я. Рюкзак мне не нравился. Вспомнив о мужчине, которого недавно мы видели на тропе, я испуганно огляделась.

– Зря я, что ли, ноги мочила, – отмахнулась подруга. Рюкзак она в конце концов развязала и вытряхнула на землю его содержимое.

Содержимое вызвало недоумение: два больших камня и штормовка темно-зеленого цвета с капюшоном. Она еще даже промокнуть не успела, значит, в воде находилась совсем недолго.

– Зачем дяде понадобилось куртку топить? – нахмурилась Женька. – Она совсем новая. Еще и камней насовал… но бросил рюкзак неудачно, он за корягу зацепился. А дядя впопыхах не заметил. Торопился очень? Наши голоса услышал?

– Детективы – это мой хлеб, – напомнила я. – А тебе надо побыстрее в гостиницу, иначе в самом деле заболеешь. Бросай эту дурацкую куртку, и пошли.

Женька сунула штормовку в рюкзак, но вместо того, чтобы оставить его на берегу, припустилась с ним в заросли.

– Что ты делаешь? – разозлилась я.

– Рюкзак прячу. – И добавила хмуро: – Не нравится мне все это.

Тут я была вынуждена с ней согласиться: мне тоже не нравилось. Просто так нормальные люди новые вещи не топят.

– Уходим, – поторопила я. – Чего доброго этот тип вернется.

Все еще с рюкзаком в руках, Женька бросилась по тропинке, а я, конечно, за ней. Рюкзак в итоге мы спрятали под кустом в нескольких метрах от пляжа.

Идти в мокрых джинсах по городу подружка сочла неприличным, мы вызвали такси и вскоре уже были в гостинице. Женька поднялась в номер, а я отправилась к Наталье попросить чаю для подружки, желательно с медом. Кабинет оказался заперт. В баре шофер Натальи Сергей пил чай в компании жгучей брюнетки лет сорока, которую все здесь звали Любаней. В настоящий момент в небольшой гостинице мы были единственными постояльцами. По этой причине Любаня работала и за бармена, и за администратора. Утром завтраком нас тоже она кормила.

– Чаю хотите? – предложила Любаня, как только я вошла в бар. – А мы вот хозяйку потеряли, – добавила она. – Торопила Серегу, торопила и вдруг подалась куда-то, никому ничего не сказав.

– Ага, – кивнул Сергей. – Давно ее жду, а ведь в налоговую хотели…

В этот момент дверь в бар распахнулась, и нашим очам предстала девица в плаще нараспашку, с размазанной по лицу косметикой и пунцовыми от волнения щеками.

– Где Наталья? – отчаянно заголосила она.

– Не знаем, – испуганно ответила Любаня, а Сергей нахмурился.

– Ты чего как с пожара? – спросил он девицу.

– У нас такое… – тут она плюхнулась на стул и зарыдала.

Минут пять ушло на то, чтобы ее успокоить и добиться вразумительного ответа, а когда ответ был получен, мы остолбенело замерли.

– Хозяина застрелили. Прямо в кабинете. И никто ничего… Я пошла с бумагами на подпись, а он, бедненький, сидит, лбом в стол уткнувшись. Я думала, с сердцем плохо, а он… застрелили… прямо в сердце… Девчонки в полицию стали звонить, а я сюда… Наталью Николаевну подготовить…

– Кого застрелили? – услышала я Женькин голос и, оглянувшись, увидела подругу: она стояла рядом и таращила глаза совсем как девица недавно.

Пока вестницу несчастья отпаивали водой, я смогла узнать от Любани следующее: кроме гостиницы, у супружеской четы были два продуктовых магазина, парикмахерская, автомойка и ателье по ремонту одежды. Муж занимался магазинами, все остальное в ведении жены. За таким хозяйством уследить нелегко, а сама Наталья Николаевна машину не водила, вот и понадобился шофер. Гостиницу открыли всего две недели назад, и большую часть времени Наталья проводила здесь. В одном из магазинов у мужа был свой кабинет, мини-офис, так сказать. До обеда должны были привезти товар, вот Игорь Павлович и ждал в своем кабинете, где его и обнаружили застреленным.

– Мужик, – выслушав Любаню, пробормотала Женька. Никто, само собой, не понял, о чем она, не считая меня, конечно. – Надо в полицию… Где этот магазин?

– А где хозяйка? – заволновалась Любаня. – Может, ей уже сообщили? Позвонили и она в магазин бросилась?

Тут все разом загалдели, а я, перекрикивая шум, спросила:

– Мобильный у нее есть? Звоните. – И протянула телефон Любане.

– С перепугу-то и номер не вспомню, – жалобно сказала она, но номер все-таки набрала. Любаня хмурилась, ожидая ответа. – Трубку не берет, – прошептала в досаде, а я вновь перебила:

– Тихо, – и прислушалась. Откуда-то из коридора доносился развеселый мотивчик. Я пошла на звук и очень скоро уперлась в дверь Натальиного кабинета. Вне всякого сомнения, телефон находился там. Женька, водитель и Любаня, оказавшись рядом со мной, в недоумении переглядывались. Первой в себя пришла Женька.

– Ломай дверь, – повернулась она к Сергею.

Замок на двери английский, и шофер справился с ним быстро, сбегав в гараж за инструментом. Толкнул дверь, она открылась, и мы увидели Наталью Николаевну. Женщина сидела за столом, запрокинув голову. И одного взгляда было достаточно, чтобы понять: она мертва. На светлой блузке с левой стороны груди кровавое пятно.

– Застрелили хозяйку-то… – ошарашенно пробормотал Сергей.

Минут через двадцать появилась полиция. Мы с Женькой в это время сидели в баре и пытались прийти в себя. Это оказалось не так легко, и, продолжая находиться в состоянии, близком к прострации, мы едва не забыли про свою недавнюю находку, то есть про рюкзак и встречу с мужчиной возле реки, который рюкзак, предположительно, утопил. Напомнила нам о нем Любаня. Следователей интересовало, не заметил ли кто из нас в гостинице чего-то необычного или подозрительного, и Любаня охотно сообщила: через несколько минут после нашего с Женькой ухода она, находясь в холле, видела в окно мужчину в зеленой куртке. Тот направлялся к калитке, той, что выходила в переулок. Пользовались этой калиткой нечасто, в основном когда мусор вывозили (мусорные баки стояли на заднем дворе). Она решила, что это дворник, у него похожая куртка, но теперь уверена, это был вовсе не Петр Иванович. Хотя Любаня видела мужчину мельком, но он точно был куда выше ростом и шире в плечах, чем дворник. К тому же Иваныч приходит очень рано и к восьми работу обычно заканчивает, а мужчину она видела уже ближе к десяти и еще удивилась, почему это дворник капюшон на голову нахлобучил. Тут мы с Женькой и опомнились, потому что выходило: возле реки мы, весьма вероятно, едва не столкнулись с убийцей. Наталью Николаевну после нашего ухода ни Любаня, ни Сергей не видели. Живой, я имею в виду. Значит, застрелив хозяйку, убийца отправился к реке топить штормовку, по которой его могли опознать.

Мы поторопились рассказать о встрече и вскоре уже предъявляли рюкзак, а также указали место, где его нашли. К величайшему сожалению, следы убийцы мы успели основательно затоптать, пока рюкзак из воды извлекали. И ничего толком о предполагаемом убийце поведать не могли. Лица ни я, ни Женька разглядеть не успели, и описание его внешности вышло весьма противоречивым. Ростом то ли высокий, то ли чуть выше среднего, коренастый или довольно полный, волосы темные или русые. Одет во что-то серое… или синее… Нас скупо поблагодарили, взяв показания по всей форме, и отпустили с миром. Но мира в наших душах пока не предвиделось.

Как назло, примерно в это время соизволил позвонить мой муж. О том, что произошло, даже заикаться не стоило, иначе уже через час Ромка будет здесь, и мне придется спешно покидать Кутуев. Оттого я была с мужем излишне холодна, о чем потом горько сожалела.

Сидя в своем номере, мы часа три строили предположения, пока не вспомнили про ужин с мэром. Я сомневалась, что ужин вообще состоится, но Женька сказала: «Хорошего в убийствах мало, но это не Карибский кризис». Понимать сие следовало так: не существует таких неприятностей, которые могли бы помешать мужчине в здравом уме отменить встречу с моей подругой.

Мэр не подкачал, и в положенное время мы встретились в ресторане, само собой лучшем в городе. Юрий Константинович выразил сожаление, что мы оказались в эпицентре весьма прискорбных событий, а также надежду, что данное обстоятельство никоим образом не скажется на благоприятном имидже города, которым он имеет счастье руководить. Как Женька ни старалась, разговор за столом неминуемо возвращался к двойному убийству. По словам мэра, подобное в городе ранее не случалось, вернее, убийства и раньше бывали, но исключительно на бытовой почве и, как правило, в состоянии подпития. И вдруг… разделаться с супружеской парой в годовщину их свадьбы…

– Вы думаете, это заказное убийство? – деловито спросила я.

– Выстрелов никто не слышал, следовательно, оружие с глушителем… – пожал он плечами. – Так что вывод напрашивается соответственный.

– Сейчас глушитель не проблема, так же как и оружие, – отмахнулась Женька, большой знаток криминального мира. – Достаточно в Интернете покопаться, и оружие предложат, и толково разъяснят, как глушитель сделать из подручных средств.

– Если речь идет о заказном убийстве, – недовольно взглянув на подругу, продолжила я, – логично предположить, что это дело рук конкурентов.

Юрий Константинович нахмурился.

– По меркам нашего города, погибшие, конечно, люди богатые. Свой бизнес… гостиницу недавно открыли, но… Сами подумайте, ну какие конкуренты? Гостиниц в городе всего две, в «Березке» лет двадцать ремонта не было, там в основном командировочные останавливаются. Идею открыть гостиницу я Наталье Николаевне сам подсказал. Должно быть хоть одно приличное место для туристов… По программе развития региона… – далее было совсем неинтересно, но минут через десять я все-таки смогла вернуться к интересующей меня теме.

– А магазины?

– Шутите?

Про мойку и парикмахерскую спрашивать расхотелось.

– Я думаю, это личная месть, – вздохнул мэр. – Элементарная человеческая зависть.

– Надо очень крепко завидовать, чтобы киллера нанять…

Вот тут и выяснилось, что киллеров, скорее всего, было двое, потому что убийства произошли примерно в одно и то же время. В тот момент, когда мы пили чай с Натальей, ее муж был еще жив. Человека в штормовке Любаня увидела буквально через несколько минут после нашего ухода, а примерно через полчаса мы встретили его на тропе. К тому моменту от куртки он уже избавился. Маловато времени, чтобы совершить еще одно убийство и оказаться возле реки. На машине от гостиницы до магазина за десять минут, безусловно, доедешь, но к реке он точно шел пешком, дороги там попросту нет. Так что в полчаса не уложишься. А к моменту нашей встречи с ним супруг Натальи Николаевны уже был мертв. В общем, их либо двое, либо киллер – Бэтмен, или освоил телепортацию.

Март – самый отвратительный месяц года. В календаре весна, а на улице снег, и холод, и гололед, и все те же ранние сумерки… хотя нет, конечно, не совсем те – а все ж. Никакой весны, и только запах мимозы, продающейся там и сям, напоминает о том, что 8 Марта все еще празднуется всеми заинтересованными сторонами. Но вообще, если вдуматься, март – это гадко.

Марина вбежала в кабинет, на ходу расстегивая шубку. Ровно в девять нужно включить компьютер, иначе Алена оштрафует, и будет гундеть и придираться, и настучит шефу, и… Марина нажала кнопку входа, экран замигал, выдав окно для ввода пароля. Пока добежала от стоянки до офиса, руки успели озябнуть, и промерзшие пальцы плохо слушались, но Марина быстро ввела свой немудреный пароль, экран развернулся, на Марину глянул желтыми хитрыми глазами кот Рыжик, словно спрашивая – ну, и где же ты шлялась? Как-то Марина случайно подобрала его на просторах Интернета, и Рыжик прижился на ее рабочем столе.

Окно времени показало 8:57. Марина сняла шубку, повесила ее в шкаф и с облегчением вздохнула. Так, надо бы просмотреть почту. У Алены есть милая манера бросить ей какое-то задание поздно вечером, а утром устроить истерику по поводу плохой работы юротдела. И хотя весь юротдел состоит из одной Марины, но шеф всякий раз морщится, встречая ее в коридоре, Алена постаралась.

Конечно, в почте есть послание от Алены. Марина внутренне напрягается – писем несколько, в одном пакет документов и договор от нового поставщика, в другом – документы, необходимые для подписания с уже существующим партнером. Это рутина, Марина отправляет документы на печать – не любит читать с экрана компьютера. А вот еще письмо, непонятно от кого – в списке контактов этого адреса нет. Марина досадливо морщится – спамеры просто достали своими рассылками с предложениями купить что-нибудь ненужное. Марина помечает письмо галочкой и отправляет в спам. Некогда глупостями заниматься, если Алена в кабинете, то скоро позвонит, и к тому времени ей нужно предоставить полный анализ нового договора и обсудить протокол разногласий.

– Привет, Маринка.

Сисадмин Витек, тощий, вечно всклокоченный, похожий на молодого лиса, заглянул в кабинет. Он неплохой парень, но странный – впрочем, Марина никогда не видела других сисадминов. Все они странные, эти компьютерщики, и на вид всегда – обнять и плакать.

– Привет. – Витек скрутил головку бутылки, которая угрожающе зашипела, и Марина, не отрываясь от документа, протянула свою чашку, а он наполнил ее шипящей, пузырящейся кока-колой. – Вот твой бургер.

– Спасибо, дорогой. Что бы я без тебя делала!

– Сидела бы голодная. Ладно, пойду я, скоро Голощапова явится, надо закрыться в серверной.

– Счастливый человек…

– В этом вопросе – безусловно. Не позволяй ей помыкать тобой.

– Вить, ну не начинай, а? Мне нужна эта работа.

Марина вгрызается в бургер, показывая, что аудиенция закончена. Хороший парень – Витек, но он не понимает, что Марина не может потерять работу – на руках одиннадцатилетняя Ритка, кот, квартира и машина, и все это требует денег, а где их взять, деньги? Правильно, заработать, и ради этого нужно терпеть Алену, шефа, гадюшник за дверями кабинета. И вот Витек, с которым она скорешилась в первый же месяц пребывания здесь – он пришел через неделю после нее, и они как новенькие в коллективе больше общались между собой, установив свои правила и ритм для болтовни. Витек живет на площади Маяковского, рядом с киоском «Королевский бургер», и по утрам он покупает себе и ей на завтрак замечательный, восхитительно пахнущий бургер – с хорошо прожаренным мясом, с солеными огурцами, горчицей и кетчупом. И все это, запитое чашкой шипучки, поднимает настроение и служит топливом для напряженно работающего мозга. Бургер большой, и Марина, как всегда, осилила половину, остальное прячет в ящик стола, чтобы съесть через пару часов. Шоколадку бы еще, после бургера-то… Где-то в ящике был кусочек, надо поискать.

Телефон ожил как раз в момент, когда Марина отметила маркером последний спорный пункт в договоре. Полдесятого. Вот же ж зараза…

– Марина Анатольевна, зайдите ко мне.

Марина собирает бумаги и поднимается. На столе стоит небольшая иконка – Матрона Московская повернулась к ней, и Марина мысленно просит: Матронушка, помоги мне, пожалуйста! Помоги!

Потому что если уж Матрона не поможет, то никто не спасет.

– Я до сих пор не дождалась от вас отчета по договору со «Скифией».

– Алена Вячеславовна, половина десятого. Я только что закончила.

– Я вам вчера его послала.

– Я видела. В одиннадцать вечера.

– И что? Давайте, что там у вас.

Марина кладет перед ней текст договора, перемеченный желтым маркером. Так она выделяет спорные моменты, и только их читает Алена, помечая ручкой то, что принять нельзя никак, и высказывая свои требования.

– Сделайте протокол разногласий и покажите мне.

– Сейчас сделаю. Вы прислали мне дополнительное соглашение от «Леды», по процентам с дистрибуции, но цифр там нет.

– Цифры возьмете у Нади, подписать и отправить курьером нужно сегодня до конца дня.

Марина собирает свои бумаги и выходит из кабинета. Сердце ее бешено стучит – сегодня вроде бы буря прошла стороной. Но еще не вечер, конечно.

Открыв кабинет, Марина тянется за шоколадкой – с вчера осталась половинка плитки – и откусывает горьковатый шоколад, а сама осторожно гладит иконку Матроны. Это ее персональное чудо – Матронушка, ее спасение во всех бедах.

– Хорошо бы тоже закрыться в кабинете…

Но такого она себе не может позволить. Сейчас потянутся торговые агенты с документами, может прийти кто-то из бухгалтерии, да и шеф вполне может заглянуть – хотя это вряд ли. Марина чувствует, что не нравится ему – но к ее работе придраться сложно, и только Алена всегда находит причину. Видимо, на каждой фирме есть кто-то такой, кто портит жизнь всем остальным и кого все дружно ненавидят и боятся – пойди найди новую работу, а Алена запросто может подвести под увольнение, было уже, и не раз. Она как-то нюхом чует тех, кто цепляется за место, и изводит особо изощренно.

– Маринка, ты видела?

Это Оксана, бухгалтер. С ней у Марины сложились почти дружеские отношения, может, потому, что она иногда подвозит ее до дома – все равно ведь по пути.

– Что? – Марина оторвалась от работы и мрачно смотрит на вошедшую. – Оксан, я занята.

– На почту сегодня всем сотрудникам пришло письмо. – Оксана не обращает внимания на Маринино недовольство, ее распирает от новостей. – Маринка, ты что, не получала?

– Что-то было, я кинула в спам, и все.

– Только ты могла это сделать. – Оксана фыркает. – Открой и посмотри.

– Давай потом, я сейчас занята.

– Ты всегда занята. Открой, пока Витька не удалил.

Вздохнув, Марина сворачивает документ, над которым работала, и снова открывает почту – проще покориться, чем препираться час. Письмо открывается, фотографии грузятся достаточно быстро. На них шеф с Аленой, в очень недвусмысленном положении. Марина вздыхает – ничего не меняется, везде одно и то же: грязь, гадость…

– А мы-то все гадали, чего это он как загипнотизированный, во всем ее слушается и все ей прощает? А вот оно что! Элеонора ему этого не спустит…

Да, Элеонора – жена шефа. Марина мысленно прикидывает, что же в случае развода она у него отберет? И по всему получается, что дорого обойдется шефу его залет.

– Может, еще и не узнает.

– Как же, не узнает! Райка ей уже позвонила, к гадалке не ходи! Лучшая подруга как-никак!

Райка – грузная дама-главбух, шумная, бестолковая, но цепкая и хитрая, для всех Раина Алексеевна, подруга жены шефа. Как главбух она очень средняя, зато пользуется положением особо доверенного лица – у шефа есть привычка набирать персонал по признаку личной преданности, и только Марина здесь чужая – но тоже не с улицы пришла, по рекомендации.

– Ну и хрен с ними. Оксан, мне, ей-богу, совсем некогда. Полно работы.

– Думаешь, ее выгонят?

– Не с нашим счастьем. У богатых свои причуды, разберутся.

Конечно, никто не станет затеваться с разводом – Марина знает, что половина бизнеса записана на Элеонору. И сеть магазинов, и торговая марка – все это принадлежит шефу и его жене в равных частях, и дробить такой бизнес было бы глупо.

– Представляешь, сейчас приедет Элеонора… а ты ее знаешь, она же…

– Оксан, давай потом об этом поговорим? Я правда очень занята.

– Ладно. Вот, держи, принесла тебе конфет, у Людмилы Сергеевны сегодня день рождения.

– Ага, спасибо.

Марина кладет конфеты в ящик стола и снова углубляется в работу, но мысли путаются. Конечно, она не станет обсуждать с Оксаной ничего, кроме погоды. Да и ни с кем здесь, если на то пошло. Марина вздыхает – когда-то ее доверчивость стоила ей любимого человека, работы и Москвы. И пришлось вернуться в родной город, где она никому была не нужна – при всей ее квалификации. И только давняя подруга Светка смогла устроить ее сюда – с шефом давно знакома, вот и порекомендовала. И она пришла на эту фирму, где и зарплата была не московская, и атмосфера гадюшная, но только выхода нет, может, позже подвернется что-то лучше, а пока… А Москва для них с Риткой теперь закрыта, и объяснить одиннадцатилетней дочери, почему та больше не может ходить в свою школу, жить в своей прежней квартире и заниматься в секции по теннису, Марина пока не может. Она и сама не понимает, как получилось, что ее жизнь в одночасье рухнула. И винить некого, надо было под ноги смотреть, а ей все казалось, что не может с ней случиться такого, что счастье навсегда. Оказалось, нет. Что ж, сама виновата, Ритку только жаль.

Из-за стены слышатся громкие голоса – вернее голос Алены, она кого-то отчитывает. По иронии судьбы, кабинет Алены рядом, общая стенка тонкая, и часто то, что происходит в соседнем кабинете, Марина отлично слышит – особенно если Алена принимается кричать. Ну вот, застучали каблуки – кто-то вышел. Марина снова жалеет, что не может запереться в кабинете на ключ. Дверь открывается, заходит Надя – миниатюрная девушка-супервайзер, подчиненная Алены. Лицо Нади заплаканное и бледное, руки дрожат.

– Я вам цифры по «Леде» принесла для допсоглашения.

– Вот спасибо, и мне лишний раз вам голову не морочить. – Марина улыбается дежурной улыбкой. – Надя, вы сами закажете курьера или мне заказать?

– Сама, когда сделаете и подпишете, просто отдадите мне, и я отправлю.

– Отлично. Хотите шоколада?

– Нет, спасибо. – Надя всхлипывает. – Уйду я отсюда, Марина Анатольевна…

– Куда?

– Да куда угодно. Невозможно больше терпеть.

Марина молчит. Вступать в разговоры с сотрудниками, а уж тем более расспрашивать их или обсуждать их неприятности, связанные с Аленой, у нее нет никакого желания, все это может стоить ей работы. Но как на грех, все униженные и оскорбленные повадились к ней – выйдя из кабинета Алены, они прямым сообщением открывают дверь с табличкой «Юрист» и изливают молчаливой обитательнице кабинета свои печали. Возможно, это оттого, что никогда еще сказанное в этом кабинете не вышло за его пределы, но Марина совсем не рада тому, что сотрудники «Эллоры» выбрали ее жилеткой для своих слез.

– Перемены иногда нужны, Надя, чтобы понять, что не так было в жизни.

Марина научилась реагировать на исповеди ничего не значащими общими фразами, но когда человек в стрессе, ему и этого достаточно, а Надя сейчас в стрессе – сжимая и разжимая пальцы, она пытается унять слезы и нервную дрожь.

– Давайте-ка выпьем капель, Надя.

У Марины в столе давно уже живет бутылочка с успокоительными каплями. Она берет дежурную чашку, наливает воды и отсчитывает капли. В кабинете пахнет кошачьей мечтой – валерианой, и Рыжик похотливо щурится с рабочего стола.

– Нет, я…

– Выпейте. День еще впереди, что ж вы, так и будете работать? У вас руки дрожат. Нельзя в таком состоянии выходить отсюда, люди решат, что я вас каленым железом пытала.

Надя замученно улыбается сквозь слезы, показывая, что поняла шутку, выпивает капли и берет кусочек шоколада, чтобы отогнать неприятный привкус.

– Она думает, что если трахается с ним, то ей можно вот так…

Марина молчит. Она не собирается поддерживать этот разговор.

– Марина Анатольевна, я вам давно хотела сказать. – Надя в последний раз шмыгает носом и берет протянутую Мариной салфетку. – Она хочет уволить вас за служебное несоответствие. Посмотрите договор с «Глобал косметикой», там через несколько дней срок истекает.

А вот это очень даже может быть. И хотя следить за сроками должна бухгалтерия и супервайзеры, Марина понимает, что при желании можно повесить на нее всех собак.

– Да, спасибо, Надя.

– Нет, это вам спасибо. Вы единственный нормальный человек здесь. Посмотрите договор, я вам сейчас контакты пришлю, нужно заключать новый.

Надя выходит, сжимая в руках салфетку, которой только что вытирала заплаканное лицо, – Марина слышит, как она прошла по коридору. Марина достает папку с поставщиками. Когда год назад она пришла на «Эллору», вся документация представляла собой три кучи бумаги, лежащие на полу. За несколько месяцев Марина разобрала их и восстановила недостающие договора, заключила новые и создала систему, при которой найти нужный документ можно было в считаные минуты.

Но шеф тем не менее всегда морщится, как от зубной боли, встречая Марину в коридоре или на собраниях. Марина знает его неприязнь, чувствует ее – но что она с этим может поделать? Алена выживает ее упорно и целенаправленно, и что она рассказывает в кабинете шефа о сотрудниках, можно только догадываться. Марина никогда не понимала таких людей. Ну, уволит шеф юриста – ведь Алена не займет его место, не сможет выполнять эту работу, ей не достанется еще одна зарплата, тогда зачем? Прежнего юриста Алена тоже выживала с первого дня, на его место, собственно, и пришла Марина. Она про себя долго ругала коллегу, не понимая, чем он тут вообще занимался, и понимала всеобщее недовольство им – но к ней-то какие претензии?

Дверь в Аленин кабинет с силой хлопнула – она всегда так делает, когда выходит. Каблуки Алены тяжело стучат по коридору – ага, в бухгалтерию пошла. Марина злорадно ухмыльнулась. Райка эту гадину не боится, ее положение на фирме от прихоти Алены не зависит, она подруга Элеоноры, а Элеонора – это очень тяжелая артиллерия, да.

Марина достает наконец договор с «Глобал косметик» – ну, так и есть, через пять дней срок договора истекает. Условия в нем – полная предоплата, и если они проплатят партию товара без договора, а товар не придет… Марина знает, что будет – раз Алена сама лично отследит. И так было бы, если бы Надя в порыве мстительной откровенности не предупредила ее. На полках сотни договоров, и отследить срок их истечения Марина физически не может – у нее в компьютере нет такой программы, и делать это должен бухгалтер, но Марина понимает: в случае чего, шеф ее доводов слушать не станет. Она звонит поставщику, и они договариваются о новом договоре, который в течение минуты оказывается в ее почте. Марина с облегчением вздыхает и принимается заполнять реквизиты.

Где-то в коридоре нарастает шум – Марина понимает, что это в кабинете главбуха. Она злорадно хмыкает и берет в руки иконку Матроны Московской. Когда-то Матронушка спасла их с Риткой, и они смогли уехать сюда. Теперь Марина сжимает в ладони икону святой и тревожно прислушивается к шуму за дверью – в кабинете главбуха набирает обороты невиданный скандал, вот дверь открылась, визгливый голос Раины Алексеевны достигает потолка и самых дальних уголков коридора:

– Это не я неправильно посчитала, это ты цифры дорисовала, и если ты думаешь, что…

– Я не стану слушать эти оскорбления, пусть Валерий Александрович решает, как быть.

– Ну да, он решает! Ты думаешь, если спишь с ним, то твои приписки…

– Да как вы смеете такое говорить! Я…

– Ты б молчала уже, курица. Все же видели фотографии. – Раина Алексеевна явно наслаждается ссорой. – Всем сегодня в почту бросили.

– Что?!

– А ты не знала? Мы все получили эти фотографии, где ты с ним в койке, все уже знают. Жди теперь Нору в гости. И не смей больше врываться сюда и орать на моих сотрудников, шалава. Своих супервайзеров будешь строить, а сюда входишь тихо, на «вы» и шепотом, поняла?

Райку перекричать никому еще не удавалось. Она умеет орать самозабвенно, как рыбная торговка, исходя красными климактерическими пятнами, и Алена напрасно зацепилась с ней. Марина посылает договор на печать и, вооружившись маркером, начинает изучать текст на еще теплых листах. Ссора в коридоре перемещается ближе к ее кабинету, и она понимает, что надо бы сейчас запереться на ключ, поменяв пароли и явки, но дверь рывком распахивается. Марина поднимает голову, глядя на вошедшую. Ну что ж, чему быть, того не миновать.

– Чем вы здесь заняты?!

– У нас истекает договор с «Глобал косметик», я связалась с ними, они прислали мне текст договора, я заполнила его, сейчас прочитаю и принесу вам свои правки. Если вы утвердите, то сегодня же я смогу отправить пакет документов курьером.

Она смотрит прямо в лицо Алене и вдруг понимает – ей не страшно. Больше – не страшно, и пусть Алена сейчас беснуется, как ей угодно. Все, баста, карапузики, отбоялась. Марина не знает, с чего это в ней вдруг проснулся такой кураж, но она больше не боится, что эта высокая бледная женщина подведет ее под увольнение. Ничего, не пропадут они с Риткой.

– А сегодняшний протокол?

– Уже сделала, вот.

– Я же вам приказала сразу дать его мне!

– Я хотела, но вас в кабинете не было.

Это правда, ведь она выходила, и Марине не надо заглядывать туда, чтобы знать, на месте ее мучительница или нет – тяжелые шаги Алены и ее хлопанье дверью не услышал бы только кто-то очень глухой.

Алена смотрит на нее с холодной яростью. Ее лицо, наверное, можно было бы назвать красивым – но недобрый взгляд серых глаз и тонкие губы сводят на нет все старания хозяйки выглядеть привлекательно, а жиденькие волосенки, сквозь которые видна кожа головы, и вовсе смешны.

– Самая умная, да?

Как это не похоже на московский офис! Но по сути – то же самое, просто более откровенно.

– Прошу прощения?

Алена сжимает кулаки, в ярости глядя на Марину. Ей сейчас обязательно надо выплеснуть на кого-то свою ярость и унижение – ведь Райкин крик, как пить дать, слышали все. А если еще есть какие-то фотографии, и все их уже видели, и эта дрянь тоже видела…

– Что уставилась? Готовься на вылет, московская знаменитость!

– Алена Вячеславовна, не вы меня принимали на работу, и я вам непосредственно не подчиняюсь, так что решать эти вещи тоже не вам. А кричать будете дома, на супруга, если вам угодно покричать. Если это все, то вот протокол, изучите его и…

Пощечина обожгла лицо Марины, кровь брызнула из носа. Кто-то вскрикнул – на пороге стоит Оксана, из коридора смотрит, раскрыв рот, Юлька – секретарша шефа. Второй удар пришелся Марине через все лицо – Алена ухватила со стола длинную пластиковую линейку. Марина пытается уклониться, но она сидит, а Алена стоит, и кровь заливает Марине лицо.

– Что здесь происходит?!

Голос Краснова, коммерческого директора, гремит над головой, и удары прекращают сыпаться.

– Алена, ты что, умом тронулась?

– Максим Юрьевич, Марина ничего такого ей не сказала, совсем ничего! – Оксана уже рядом, с мокрыми салфетками в дрожащих руках. – Я все видела! Мы обе видели!

Маринино лицо пылает. Никогда никто не смел прикоснуться к ней так. И тут – вздорная баба. Вдруг. Мокрая салфетка касается ее лица – Оксана осторожно вытирает кровь, но блузка испорчена. Марина видит, как коридор наполняется людьми – Витькино лицо, бледное до синевы, Раина с блестящими от любопытства глазами, Блаженков, начальник отдела сбыта, и все они теперь в курсе произошедшего, и Марине это невыносимо, но она сдерживает слезы.

– Алена, тебе многое придется сейчас объяснить.

Максим Юрьевич, высокий, очень крупный пятидесятилетний мужчина, холодно смотрит на собравшихся и протягивает Марине платок – белоснежный, отглаженный.

– Вот, возьмите, приведите себя в порядок. У вас есть сменная одежда?

– Да, в багажнике есть. – Марина уже взяла себя в руки. – Заявление я подам к концу дня. Надеюсь, две недели вы меня отрабатывать не заставите, учитывая все вот это.

– Как раз этого я хотел бы избежать. Алена, нужно поговорить.

– Дайте мне минуту.

Ни на кого не глядя, бледная от бешенства, Алена открыла свой кабинет и вошла, хлопнув дверью. Через секунду послышался звук падающего тела.

– Да что сегодня, взбесились все?! – Максим Юрьевич открывает дверь, и общий вздох восторженного ужаса совпадает с падением еще одного тела.

На полу кабинета лежит Алена, ее лицо приобрело синюшный оттенок. Максим Юрьевич упал на пороге.

– Отойдите все! – Марина хватает коммерческого за ногу. – Да помогите же мне кто-нибудь, он еще, возможно, жив! Дверь не трогайте!

Витек уже рядом, и вместе они выволакивают обмякшее тело Краснова в коридор.

– Полицию надо вызвать и «Скорую». – Марина щупает пульс лежащего. – Жив, парами надышался.

– Парами? Какими парами? – Витек тревожно заглядывает ей в лицо.

– Цианид, Вить. Кто-то обработал дверную ручку, ту, что изнутри, цианидом. Может, синильной кислотой.

– Откуда ты знаешь?

– Запах.

– Я не чувствую никакого запаха.

– Потому что далеко не все люди имеют в носу рецепторы, способные улавливать запах цианида. У меня они есть.

– Полиция едет уже. – Оксана, запыхавшись, докладывает собравшимся. – Ой, смотрите, он приходит в себя!

Максим Юрьевич открывает глаза и пытается подняться. Оксана помогает ему сесть.

– Что?..

– Сейчас будет «Скорая», Максим Юрьевич. – Витек подает ему стакан воды. – Марин, куда ты?

– Пойду достану из багажника свитер – блузка-то испорчена.

– Ты хоть шубу надень…

– А, обойдусь.

Лицо Марины горит, а ссадины, кажется, вспухли. Морозный воздух освежает ее, она бежит к машине, достает из багажника свитер и, забравшись в салон, переодевается. Ей совсем не хочется возвращаться, здесь, на заднем сиденье, Риткины игрушки, и она берет в руки серую мягкую мышку, прижимает к лицу – слезы, которым она не позволила пролиться на людях, текут и впитываются в мышь, пахнущую Риткиными конфетами и еще чем-то домашним. В зеркало заднего вида Марина видит свое распухшее от ударов лицо, заплаканные глаза, покрасневший нос. С иконки, прилепленной над панелью управления, на нее глядит лик Матроны Московской. Марина накрывает ее ладонью. Когда-то Матронушка спасла ее, их с Риткой, но сколько можно? Да только что ж делать, если больше никого нет, кто мог бы помочь…

– Надо идти.

Шлагбаум поднимается, полицейская машина въезжает на территорию. Марина вздыхает – впереди длинный день, и день этот будет тяжелым и неприятным. Надо позвонить, чтобы Ленка забрала Ритку из школы. Марина выуживает из кармана юбки телефон и набирает знакомый номер.

– И вы утверждаете, что в кабинет не входили.

– Я уже сказала – не входила, да и незачем, я и так знала, что она вышла и не возвращалась.

– Вы могли слушать музыку и не услышать.

– Я не слушаю музыку на работе. У меня даже колонок нет, и опция звука отключена. К тому же никакая музыка не заглушила бы то, как она всякий раз хлопала дверью, хоть у кого спросите.

– Здесь, похоже, убитую недолюбливали. Не хотите объяснить почему?

Марина устало смотрит на своего мучителя. Молодой, очень симпатичный мужик, коротко стриженные темные волосы, темные брови – и глубоко посаженные большие зеленые глаза. В другой раз она бы полюбовалась им – и фигура ей понравилась, и вообще… Но сейчас этот парень ищет, на кого бы повесить убийство, и если он вытащит на свет московскую историю, то другого подозреваемого ему и не надо.

– Она любила досаждать людям.

– Можно конкретнее?

– Ну как тут еще конкретнее? Ей нравилось донимать окружающих, доводить их до слез, держать в постоянном напряжении. У нас дня не проходило, чтобы кто-то не рыдал, вылетев из ее кабинета. Она запросто могла уволить, и шеф не возражал.

– Почему?

– Не знаю.

Не говорить же, что он просто отдал ей фирму, а сам наслаждался жизнью? Приносит прибыль, и ладно, а что там с сотрудниками, неважно. Марина понимает, что ей нужно выглядеть хотя бы удрученной, но она не может. Ничто на свете не заставит ее скорбеть о кончине Алены Голощаповой, мерзкой гадины, отравляющей жизнь всем вокруг. А теперь кто-то отравил жизнь ей самой. Марина едва сдерживается, чтобы не засмеяться над собственным каламбуром.

– Мне рассказали, что сегодня произошло между вами и убитой.

– Ну, еще бы. Она здорово сорвалась.

– У вас были неприязненные отношения?

– У нее со всеми без исключения были неприязненные отношения.

Кроме шефа, конечно. Марина морщится, вспоминая фотографии в компьютере. Гадость какая… Как мог шеф, молодой неглупый мужик, повестись на такую клячу – притом что у него есть Элеонора, красивая и подчеркнуто элегантная Элеонора!

– И в чем это выражалось?

– Послушайте, я совершенно не хочу пересказывать вам все местные сплетни. Но то, что я видела и слышала здесь, говорит об одном: Голощапова планомерно изводила всех, до кого могла дотянуться, и была в этом весьма изобретательна. А могла и уволить, причем с такими рекомендациями, что, сами понимаете…

– Зачем она это делала?

– Да бог ее знает, зачем. Таким уж она была человеком, понимаете? Ей это все вроде как удовольствие доставляло.

– А вы давно здесь?

– Скоро год, и столько же активно ищу новое место. Но пока не нашла, оплата не подходит…

– А здесь?

– А здесь платят неплохо, но есть издержки в виде Алены.

– Уже нет.

– И то правда, уже нет. – Марина смотрит полицейскому прямо в глаза. – Я знаю, как это выглядит. Мотив есть у каждого, у меня тоже. Но я этого не делала.

– Разберемся. Можете идти.

Марина идет к себе – ее кабинет когда-то переоборудовали из кладовой, вверху – небольшое окошко, стол с компьютером, два стула, узенький шкафчик для верхней одежды и полки с документами – вот и вся обстановка. Но кабинет, по крайней мере, отдельный – и Марина может не видеть ни шефа, ни сотрудников, ни Алену. Марина понимает, что радоваться чужой смерти нехорошо – но ничего не может поделать. Только сейчас она поняла, что именно позволила с собой проделать – понемногу, потихоньку, но Алена превратила ее в дрожащее от страха существо. И это не был страх смерти, или неизлечимой болезни, или потери близкого – это всего лишь был страх увольнения, потери работы. Работа означала для них с Риткой возможность вести нормальную жизнь. И Алена это поняла, очень быстро поняла – она умела находить уязвимые места, ее злонаблюдательный ум был заточен на это. И теперь ее нет, и это хорошо.

– Ничего. Продам машину, куплю какую-нибудь попроще, а там видно будет.

Решение уволиться пришло как бы само собой. Неважно, что Алены больше нет – Марина знает, что ей будет невыносимо приходить сюда и всякий раз вспоминать, сколько раз она плакала в этом кабинете, дрожащими руками набирая какой-то документ, и что бутылочка с успокоительными каплями в ее столе – уже шестая за год, учитывая, что она сама их никогда не пила. Ей неприятно будет видеть шефа, который допустил все это, и сотрудников, которые, как и она сама, позволили злобной мрази вертеть их жизнями – просто из боязни потерять работу. А главное, Марина ненавидела то, чем занималась в «Эллоре», ведь в Москве она делала интересное, нужное дело, складывая пазлы чужих жизней, мотивов и поступков, а здесь просто рутина, бумажки.

– Интересно, кто же это мог ее отравить?

Марина достает из ящика остаток бургера и принимается за еду – еда успокаивает ее, привычка заедать стресс слишком стойкая, чтобы сейчас ее контролировать, да и надо ли? Итак, насчет того, кто это мог сделать. Марина хмыкает – на первый взгляд кто угодно мог! И она сама тоже могла – теоретически. Но если вдуматься, то чтобы совершить такое дело, одного мотива мало.

Итак, у кого был мотив? Ну, самый очевидный мотив, конечно, у Элеоноры – но знала ли она о связи шефа с Аленой? Могла и не знать. А если знала, то как осуществила убийство? Марина вздыхает – да любой мог подкрасться к кабинету, осторожно приоткрыть дверь и намазать внутреннюю ручку ядом. Двери в кабинеты открываются и закрываются бесшумно, это Алена всякий раз гремела и хлопала, а если тихонько, то и не слышно, Марина сама много раз так пробиралась в свой кабинет – чтобы не услышала Алена.

– Не понимаю, как я могла это позволить ей?

Марина прикончила бургер и, захватив чашку, вышла в столовую. Это большое светлое помещение с круглыми столиками и стульями, здесь есть микроволновка, холодильник, кофейный автомат, кулер с водой и кипятком. Вставив купюры в приемник, Марина один за другим берет в автомате стаканчики с горячим шоколадом и выливает их в свою большую чашку.

– Кофе тут как?

Это давешний полицейский.

– Кофе гадкий, а горячий шоколад пить можно.

– А, была не была… Без кофе совсем туго.

Он вставляет купюры в приемник, а Марина не знает, как ей поступить – не то уйти, не то продолжить разговор, и отчего-то сразу вспоминает, что ее лицо пару часов назад пострадало, машинально касается вспухшего следа от линейки, тянущегося от глаза к подбородку.

– Да, отделала она вас знатно.

Марина понимает, что плакать не надо бы – но напряжение сказывается, да и обида еще свежа, и слезы сами катятся по ее щекам, а полицейский подает ей салфетку.

– Ну, не надо… Я не хотел. Оно сойдет через пару дней, и следа не останется.

– Останется. Его не будет видно – но внутри рубец остается надолго, а то и навсегда.

– Надо успокоиться. Идемте в ваш кабинет, посидим, побеседуем.

Соседняя дверь покрыта черным порошком, там суетятся люди, что-то фотографируют, труп уже унесли, и на полу виден только контур.

– Тесновато тут у вас.

– Ага. Угощайтесь вот, конфетки есть к кофе.

– Спасибо. А вы обедать не ходите?

– С сотрудниками? Нет, конечно. Обедаю здесь.

– А почему?

– Так как-то вышло. Они обедают отделами, а я же одна, вот и не сложилось с самого начала.

Ну как объяснить этому красивому мужику, что люди, которым она доверяла и которых считала своими друзьями, предали ее и с деловитыми лицами объяснили, что, дескать, время такое, человек человеку волк, не ты – так тебя. Невозможно объяснить, и доверять никому невозможно.

– Это же цианид, да?

– Да. Кто-то смешал синильную кислоту с кремом для рук – благо на фирме, торгующей косметическими средствами, его полно – и намазал изнутри ручку двери, а также обработал чашку убитой. Синильная кислота очень летучая, она наполнила помещение ядовитыми парами, от чего Голощапова, войдя в кабинет, почти сразу потеряла сознание – но она успела взяться за ручку двери, и это уж довершило дело. Хотя, возможно, хватило бы и одних паров, но убийца действовал наверняка. Не знаете, кто бы это мог быть, Марина Анатольевна?

Марине эти игры давно знакомы, ну ничего нового не могут придумать!

– Простите, как вас зовут, я запамятовала.

– Реутов Денис Петрович, следователь прокуратуры.

– Ага, спасибо. Так вот, Денис Петрович, я и сама об этом думала. Алена многим досаждала, и многие из-за нее лишились работы, заработанных денег – она регулярно недоплачивала торговым, и складские работники от нее страдали, и завгар с логистом, и мне, грешной, тоже доставалось, но чтобы убить, да еще таким экзотическим способом, – это нет.

– Но кто-то это сделал.

– Да. Кто-то сделал. – Марина снова отхлебнула остывший напиток. – Мотив вроде бы у многих был – а копни поглубже, так и недостаточный. Взять торговых агентов – эти работу находят легко. Молодые, подвижные, в городе много торговых предприятий, и текучка среди торговых самая большая – они сидят на проценте, чуть что не так, собрался и ушел. Супервайзеры тоже не умрут из-за увольнения – по той же причине. Да и все так – просто сам факт, что тебя уволили по навету злобной бабы, которая чувствует себя вправе казнить и миловать, – это травма.

– Она и раньше избивала сотрудников?

– О таком не слышала, но каждый день кто-то плакал у меня в кабинете – вот, я даже капли успокоительные купила для страждущих. Даже завгар Василий Васильевич, случалось, захаживал нервы успокоить и выплеснуть обиду, а уж остальные тем более.

– Даже так?

– Ну да. Выйдут от нее и прямиком сюда – раны зализывать. Женский коллектив, а шеф не вникает в эти дрязги, окоротить ее было некому, если случался конфликт, он всегда становился на ее сторону и ничьих больше доводов не слушал.

– Почему?

– Потому что ему это было не надо. Приносит предприятие прибыль – и хорошо, а что сотрудники каждый день идут сюда как на казнь, так не нравится – увольняйся, людей за воротами – как грязи. Ну, это дословная цитата насчет «как грязи».

– Эдакий богатенький сукин сын?

– Мальчик, который никогда не был голодным.

– Да, я знаю о его папаше. При Союзе возглавлял крупный район города, когда все рухнуло, подгреб под себя все, что только смог – а смог немало. Ну и сын, видать, такой же. Марина Анатольевна, а ведь вы мне сейчас не все рассказали.

– Что, простите?

– Ну а о письме с фотографиями, что пришло всем сотрудникам нынче утром, что ж вы умолчали?

– А зачем бы я стала пересказывать вам эту грязную историю? Тем более фотографии вполне могут оказаться фальшивыми – фотошоп, знаете ли, творит чудеса. А, это вы на Элеонору намекаете? Так тут я не в курсе, Денис Петрович.

– Вы ее не видели?

– Нет. И не слышала, чтобы в соседний кабинет кто-то входил. Но это ничего не значит, наверное, потому что если дверь открыть тихо, то здесь это не слышно. Только по стуку каблуков можно определить, а надень туфли на низком ходу – и мажь ядом хоть все ручки, которые есть, главное, чтобы никто не заметил.

– Сколько Голощапова пробыла в бухгалтерии?

– Минут пятнадцать-двадцать – это было тихо. Потом минут пять-семь они с Райкой орали друг на друга, я не прислушивалась о чем. Ну а потом вывалились в коридор – а дальше уж вы все знаете. Как там Максим Юрьевич?

– Жив, с ним все будет нормально – вовремя вы его оттуда вытащили. И что вы теперь будете делать?

– После всего этого? Да уволюсь, что мне остается. Не смогу я больше тут работать – столько унижений, столько боли, столько слез, и своих, и чужих – пропади оно пропадом.

– Да, история… Ну ничего, как-то оно все наладится, Марина Анатольевна. Поговорил я тут с сотрудниками, с начальством тоже… Убитая была особой крайне неприятной, конечно. Я знаю таких, видел не раз. А вы-то сами где раньше работали?

Ну, вот и оно. Сердце Марины застучало как отбойный молоток. Если докопаются, то…

– Денис Петрович, спуститесь, пожалуйста, вниз!

Молодой парнишка в синем кителе заполошно заскочил в кабинет.

– Говори.

– Только что в своем кабинете умер владелец фирмы. Причина, похоже, та же самая.

Реутов ставит стаканчик с остывшим кофе, кивает Марине и выходит из кабинета. Марина ошарашенно пялится на оставленный стаканчик, потом переводит дыхание. Симпатичный какой мужик, просто сил нет, даром что из полиции. Надо Ритке позвонить, а то неизвестно, когда домой теперь… Черт, все-таки март – это весна. Мысли такие… давно таких не случалось.

– Ма-а-а, ну ты где?

– Ритуль, я сегодня поздно… как ты там?

– Нормально. Мы тут с тетей Леной уроки делаем.

– Люблю тебя. Дай-ка ей трубку.

– Привет, Маришка. Что там у тебя случилось?

Ленкин голос такой близкий и знакомый – с детства мало изменился.

– Потом расскажу, по телефону никак. Не знаю, правда, когда появлюсь…

– Не нервничай. Мы с Ванькой у вас ночевать останемся, мать снова чудит. Так что мы тут поели, делаем уроки, потом посмотрим мульты и сготовим ужин – а там и ты приедешь. Не беспокойся.

– Спасибо, Лен.

Марина переводит дух – ну, Ритка в порядке, под присмотром, а значит, есть определенная свобода действий. Ленка – проверенный боец, подруга с самого детсадовского детства, невезучая, правда, – всю жизнь живет с мамашей-алкоголичкой, ни замуж толком не вышла, ни выучилась – что там педучилище, считай, что ничто. Учительница младших классов – мизерная зарплата, женский коллектив. Вот, несколько лет назад родила Ваньку, теперь они вдвоем маются. Но зато на нее можно оставить Ритку, Ленка всегда рада помочь, да и от матери в момент запоя вырваться.

А раз дома все в порядке, можно и на работе посидеть. Шутка ли – кто-то дотянулся до шефа! Элеонора вряд ли стала бы убивать вот так, если уж решилась бы на такое, то сделала бы все тихо, и не сейчас, а через время, и смерти шефа и Алены смотрели бы на мир невинными глазами несчастного случая или сердечного приступа. Марина подмигивает Рыжику – уж она-то отлично поняла, что из себя представляет Элеонора – умная, жесткая, очень холодная внутри, носящая бесконечно обаятельную маску, она вряд ли сильно расстроилась из-за шашней шефа, а вот если бы он попытался обмануть ее с деньгами, тут, конечно, ему бы и конец пришел. Может, как раз шеф с Аленой и провернули что-то такое. А может, Элеонору просто подставляют. Но кто? Кто достаточно ненавидел и шефа, и Алену, и Элеонору, чтобы сотворить подобное? Кому было выгодно? Умная режиссура, вряд ли полиция докопается. Но Марина-то может? Безусловно.

– Как противно все знать…

Марина снова берет свою чашку – порция горячего шоколада ей не помешает. На этот случай в ее сумке всегда есть монеты и купюры, которые предпочитает здешний автомат. Сумка заперта в небольшом сейфе, вместе с уставными документами.

– Маришка, иди к нам, чего ты там одна сидишь?

Оксана выглядывает из бухгалтерии, блестя небольшими темными глазками.

– Да работы много…

– Кому она теперь нужна, эта работа? Слыхала о шефе?

– Слыхала… Ладно, Оксан, я пойду, наберу горяченького. А то мне тут еще…

Марина идет в столовую и пристраивается у автомата. Один стаканчик, два, три… Гадость страшная, но делать нечего. А сплетничать с сотрудниками она не станет нипочем.

– На первый этаж никого не пускают.

Витька стоит около двери ее кабинета с пакетом в руках. Оттуда зазывно пахнет едой.

– Слыхал, шефа отравили?

– Да вот вернулся – а тут кипеж… Я пожрать привез, ты ж голодная небось.

– Давай у меня посидим. А то боязно как-то.

Они входят в кабинет, Марина убирает со стола ставшие вдруг ненужными бумаги.

– Что думаешь? – Витек вгрызается в бургер, стараясь не смотреть Марине в лицо – ссадины припухли. – Шеф все говорил, что эта еда нас убивает – а видишь как? Ни хрена ему не помог здоровый образ жизни.

– Ну а что ты хотел? Цианид – он и в Африке цианид, тут уж, как водится…

Сейчас, если достанут Элеонору, под нее саму копать не будут. Если достанут.

– Ну, понятно, за что Алену – эта заслужила. А шефа-то за что?

– Да есть за что. – Витек подмигнул, отхлебывая из чашки шипучку. – Сукин сын он был, шеф наш. Элеонора, конечно, сгоряча, но шефа и эту кралю не жаль совсем.

– Да может, это еще и не Элеонора.

– Она была здесь сегодня, ее машина выезжала со двора, я сам видел, да и в журнале охрана наверняка отметила. Как раз когда ты побежала за свитером, я тебе вслед смотрел – и видел.

– А письма сотрудникам кто прислал?

– Через анонимайзер пришло, с прокси-сервера, отследить практически нереально.

– Вечно ты…

– Ну, смотри. У любого, кто сидит в Сети, есть айпи-адрес. Вот у нас на фирме сервер – айпи у всех компьютеров один. Он постоянный, меняется только при перезапуске системы. А можно подключиться к серверу с динамическим айпи, минута – Рим, минута – Крыжополь, а где находится юзер на самом деле, неизвестно. А еще есть прокси…

– Пощади мои уши, Вить. Я и половины слов не поняла.

– И это в век электроники! – Витек смеется. – Ох, Маринка, нельзя быть таким чайником.

– Я – чайник с чугунной крышечкой. – Марина откладывает остаток бургера. – До чего ж они их здоровенными делают… Так я вот о чем. Это могла и не Элеонора сделать, а кто-то другой. Смотри: отснять фотографии, разослать сотрудникам, подстроить так, чтобы до Элеоноры они тоже дошли, подождать, когда она приедет сюда, – и дальше уж трави кого хочешь.

– Но зачем?

– А затем. Предприятие принадлежит шефу и Элеоноре в равных частях. После смерти шефа Элеонора, согласно уставу, становится единственной собственницей. Если ее осудят за двойное убийство – неважно, она это или нет, тот, кто все это затеял, я уверена, побеспокоился об уликах – кто станет правопреемником? Артур, их сын. Ну, считай на пальцах, сколько нужно времени, чтобы отобрать фирму у глупого мальчишки, у которого в голове клубы, девки и танцульки? Нет, Вить, боюсь, тут интрига посложнее, и метили изначально в шефа и Элеонору, Алена так, реквизитом послужила. Это был план, и не один день ушел на его подготовку и осуществление.

– А может, ничего сложного нет. Элеоноре надоели залеты шефа – или он ее с бабками нагрел, кроме всего, ну, вот она и слетела с нарезки. Ты полиции все это тоже озвучила?

– Да с чего бы? Может, я ошибаюсь. Ладно, Вить, мне работать надо…

– Ага, увидимся.

Марина берет остывшую чашку, отпивает из нее и морщится – нет, холодным это пить нельзя. Что ж, для всех будет лучше, если полиция уже сегодня кого-то арестует. Главное, чтобы не ее саму. А за окном уже темно, и март, конечно, весна – но ненастоящая какая-то.

– Говорят, что можно расходиться по домам. – Оксана заглядывает в кабинет. – Подвезешь?

– Ну, спрашиваешь. Конечно, подвезу, одевайся.

Марина выключает компьютер, моет чашку, кладет остатки бургера в сумку и закрывает кабинет. Дома Ритка, дома можно влезть под душ и смыть с себя сегодняшний день, дома черный бархатный Торька с шелковистыми усиками, обманчиво мягкими лапами и раскатистым мявом, а завтра – ну, завтра будем посмотреть.

– Темень-то какая…

Оксана выжидающе смотрит на Марину. Ей хочется поговорить о произошедшем, но Марина твердо намерена не обсуждать случившееся – плавали, знаем.

– Ничего, все равно уже весна. Вот послезавтра Восьмое марта. Твой-то тебе что подарит?

– Не знаю… он выдумщик страшный. А у тебя…

– Холодно на улице, подмерзло все снова… Вот, приехали. До завтра.

Оксана подхватывает сумку и выбирается наружу, а Марина снова вливается в поток машин. Здесь движение совсем не то, что в Москве, на здешних дорогах таких пробок не бывает в принципе, и это, наверное, единственный положительный момент. Олег дарил ей всегда что-то особенное – и на Восьмое марта, и на день рождения, и вообще. Он любил делать им с Риткой подарки, и Марина никак не может вспомнить, в какой именно момент оказалось, что любовь его превратилась в кучу лжи. А главное, как так вышло, что об этом знали все – кроме нее самой. А потом уж оказалось поздно – для всего. И правда ранила тем больнее, что она была очевидной для людей, которых Марина считала своими друзьями. А они знали – и молчали, посмеиваясь.

Телефон зазвенел как раз тогда, когда Марина зарулила на стоянку супермаркета – Ритка и трехлетний Ванька небось съели все фрукты, и надо бы пополнить запас. Марина вздыхает – придется уволиться, и как будет дальше, неизвестно. Но увольняться надо.

Марина катит тележку по торговому залу, изучая ценники.

– Ну надо же. Добрый вечер.

Денис Петрович с любопытством оглядывает Марину, стоя у полок с йогуртами.

– Добрый вечер, Денис Петрович. Уже закончили работу?

– На сегодня – да. А вы как здесь?

– А я домой еду, вот, нужно продуктов купить.

– Ну да, вы же на машине. Подвезете меня?

– Конечно.

Они стоят рядом около кассы, перегружая продукты в пакеты. Со стороны можно подумать, что это супружеская пара – высокая блондинка Марина, с голубыми усталыми глазами, и ладный, плотно скроенный Денис Петрович, сильными руками подхвативший оба пакета.

– Сломалась моя колымага, знаете ли. Теперь вот автостопом добираюсь, маршрутки – кошмар.

– Да ничего, дело поправимое. – Марина открывает багажник. – Мой пакет сюда, а ваш – в салон, не то перепутаем.

Машина выезжает со стоянки на набережную. Марина не любит ездить в темноте, и хотя сейчас уже темнеет не так катастрофически рано – тем не менее уже темно. И хочется нырнуть под одеяло и не выплывать до самого лета. Ну, до мая как минимум.

– А ведь вы, Марина Анатольевна, не были со мной до конца откровенны.

Сердце Марины гулко стукнуло и замерло. Ну, рано или поздно, а все бы выплыло.

– Никто не бывает полностью откровенен. Я могу лишь сказать, что не убивала ни шефа, ни Алену.

– Ну, это-то я понимаю. Но вот ведь совпадение какое: там, где вы работали прежде – в Москве, в адвокатский конторе вашего бывшего мужа, случилось очень похожее убийство. Вас опрашивали в связи с ним.

– И что? Когда случилось убийство, я там уже не работала – я была в разводе, жила на квартире, работала в юротделе одного из предприятий.

– И тем не менее у вас был очень веский мотив для убийства.

– Мотив – это не всегда то, что лежит на поверхности, Денис Петрович. Да, безусловно, рыдать по поводу страшной смерти Лили Цепы я не стану ни за что. Я бы даже на ее могиле сплясала, если бы знала, где зарыли эту дрянь. Но тем не менее я ее не убивала.

– Да, я в курсе, что подозрения были с вас сняты. Но очень уж странное совпадение получилось.

– И кто бы ни затеял все это здесь, в «Эллоре», он отлично знал о том, что со мной случилось в Москве. Знал подробно, до деталей.

– А кто знал?

– Никто. Я никому не рассказывала. Но выяснить мог и шеф, и кто угодно, имея связи, это можно.

– Значит, так и есть, кто-то знал все. Марина Анатольевна, как же так вышло тогда, в Москве?

– Не о чем рассказывать. Это не самые счастливые воспоминания.

– Расскажите мне. Нет, правда – расскажите, не для протокола, а так. Просто отпустите это. Рубцы, которые внутри, – они не исчезают сами по себе, нужно отпускать.

Марина притормозила у парка и заехала на стоянку. Да, отпустить… но как? Как рассказать этому красивому молодому мужику, какой дурой она оказалась? А, все равно теперь уж…

– Я была женой одного из учредителей юридической фирмы «Зевс», Олега Малышева. Мы познакомились за два года до моего появления на фирме – я работала юристом на одном из предприятий, и мы… В общем, не прошло и трех месяцев, как Олег сделал мне предложение, и я его приняла. Мой первый муж погиб еще до рождения Ритки, потому я уехала отсюда.

– Да, я выяснил. Ну, мотоциклы – вещь опасная.

– И отказаться от мотоцикла даже ради будущего ребенка он не мог. Мужчины крайне неохотно отказываются от своих игрушек, неважно, каковы последствия их игр, главное же – быть мужиком, не уступить! Ну, вот так я на восьмом месяце осталась вдовой. Родители за границей, помочь некому, и я уехала в Москву, там жила моя тетка, она сама позвала меня. У нее мы с Риткой и поселились, она овдовела, осталась совсем одна, с нами ей было веселее. Она поддержала меня, устроила на работу – сама работала на том же предприятии главбухом. Через три года после нашего приезда она умерла – рак, слишком поздно обнаружили… В общем, остались мы с Риткой одни опять. А потом я встретила Олега. Получилась любовь, такая, знаете, с первого взгляда. А там семья: мамаша – дочь каких-то советских еще дипломатов, будь они неладны, всю дорогу строит из себя герцогиню в изгнании. Отец – известнейший в Москве адвокат. О такой ли невестке они мечтали? Они ему уж и пару подобрали, дочку какого-то партнера, а тут я – не так чтобы молоденькая, почти что тридцать мне было тогда, Ритка опять же… Но Олег настоял, и мы поженились. Я теткину квартиру продала, да Олег денег добавил, и купили мы общую квартиру. Он детей хотел, но как-то не получалось. Сначала я работала где и раньше, а потом свекор сам предложил мне перейти к ним – типа, и денег больше, и рост профессиональный, и в семье. Ну, я обрадовалась, конечно – думала, наконец они смирились с моим существованием. Я тогда жила, знаете, как в вечной новогодней сказке: любимый муж меня обожает, Ритка счастлива, квартира в отличном районе, работа, о которой и мечтать не могла. Правда, дела мне сначала доверяли простенькие, а потом уж, когда стало ясно, что я справляюсь, то все более сложные. Я ведь, Денис Петрович, не просто вот так: дали дело, и долблю документы. Я сама его расследую, ищу улики, с людьми общаюсь, изучаю все, как говорится, в поле, а не по бумажкам. И так оно, знаете, удачно подчас получалось!

– Я наслышан. Навел справки. Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро пьют с горя под мостом.

– Издеваетесь?

– Ни минуты. Есть в вас наша сыскная чуйка, есть. И без нее в нашей работе никак.

– Ну, как бы там ни было, но сами понимаете, жизнь моя была отличной. Друзья появились – все вместе работали, все праздники вместе, песни под гитару и прочее, что полагается. А потом я случайно увидела у Олега в кабинете блокнот моей помощницы. Ну, и все.

– Из-за блокнота?!

– Нечего было этому блокноту делать в кабинете Олега, понимаете? Я ведь эту прыщавую дрянь жалела, уж так свекровь мне расписывала ее горькую сиротскую судьбу! А она тем временем раздвинула свои тощие ножонки перед моим мужем, и он не отказался. Я как блокнот заметила, виду не подала, а сама стала присматриваться, ну, оно и вылезло все. И его отлучки, и ее опоздания, и многое из того, чему я значения не придавала – ведь верила ему! Я поделилась своими подозрениями с подругой – очень близкой, как я думала. А она мне и говорит: а мы думали, ты знаешь. Понимаете? Они давно все знали, и только я ничего не замечала! А ведь я всегда все замечаю, а тут – не заметила! Верила ему очень…

– А потом?

– А что – потом? Лиля беременная, старой, якобы бесплодной, жене – полная отставка, квартира хоть и общая, но мне ли тягаться со всей мощью «Зевса»? Ритку забрала, машина вот была мне подарена за полгода до всего, да кота взяла. Ну, цацки – те, что были до свадьбы, остальное свекровь брать не позволила – на деньги ее сына куплено. И Риткину одежку не отдали, не то что мою, ушли в чем были, даром, что зима стояла. Олег на глаза не показывался, свекор со свекровью меня проводили из их идеальной жизни – с почестями.

– Быть не может.

– Может. Они только сверху блестящие, Малышевы эти, а поскреби ногтем – одна гниль да ржавчина. Ритка, знаете, сразу все поняла, не плакала, не спрашивала ничего. Мы переехали на квартиру, меня приняли обратно на старое место – директор вошел в положение. А через месяц кто-то отравил Лилю, да так все удачно вышло – я как раз в этот день была в здании, свекрови зачем-то сильно понадобилось отдать мне Риткину одежду: мы тут с Олегом посоветовались, девочка же не виновата! – как будто я была в чем-то перед ними всеми виновата. Ну, а тут ее, Лилю эту, и отравили.

– И как же?..

– А как… крик поднялся, гвалт, полиция приехала – а свекровка на меня пальцем показывает: дескать, она, злодейка, отравила, никто другой. Ну, меня поспрашивали, в отдел отвезли и снова поспрашивали – а улик-то никаких, отпустили под подписку. Ритка из школы сама добиралась, я почти ночью приехала – она в рев! А на следующий день снова вызывают, снова допрос, и я уж вижу, к чему дело идет. А главное, я-то сразу знала, чья это работа.

– Как же?

– Да подумала, сопоставила, а потом кое-куда позвонила – и выяснила.

– Отчего же не сказали?

– Не доказала бы я этого никак. Но я знала, да.

– Но тем не менее с вас подозрения были сняты.

Да, были. Шесть часов стояла в Покровском монастыре к мощам Матроны Московской и все молила: помоги, Матронушка, больше не к кому идти. А как к серебряной раке подошла, то слова все куда-то делись, одни слезы остались, да такие, что с ног свалили. Все там было – и горечь от потери, и боль от предательства, и страх за будущее, отравленное наветом, и бессилие. Все там, у Матронушки в руках, и осталось. А через неделю они с Риткой уже ехали в этот город, в старую родительскую квартиру. Не было ей больше места в Москве.

– Да, подозрения были сняты, но мне пришлось уехать. И тут уж – ну, ладно, я. Дело житейское: нашел другую бабу, моложе, лучше – бывает, что ж. Но ведь Ритка его любила, и он ее растил, на руках носил, принцессой своей называл – а потом выбросил из жизни, как не было ее.

– Так кто же, по-вашему, отравил Цепу?

– Да свекровка моя и отравила. Она за несколько дней до этого возила ее к врачу на осмотр, ну а там взяли у ребенка пробу ДНК – внутриутробно, обставили как пробу на какую-то генетическую хворь. Видать, грызли ее сомнения все-таки, я же не была бесплодной, как они ни старались себя и Олега в этом убедить, но вот она, Ритка, живое опровержение. И подозрения ее подтвердились. Скажи она Олегу – он, чего доброго, бросится к старой жене с повинной головой, а ее этот вариант не устраивал ни минуты. Семь лет мы с ним прожили, а она так и не смирилась. Вот и приманила меня в нужное место и в нужное время – мне эти Риткины одежки были очень нужны, доходы-то совсем другие стали, поди купи все… Ну, и поехала, дура.

– А доказательства проведенного теста ДНК у убитой Лилии Цепы?

– А нету. Мне об этом медсестра рассказала. Я ведь туда же ходила раньше, и мы немного сдружились с медсестрой, вот она и поведала. Но я и раньше знала, я сразу поняла. Свекровь это спланировала, только ей одной было это нужно. А теперь они женят его на правильной девушке, а там уж с детьми как-то выкрутятся.

– Так, может, вы знаете, кто совершил сегодняшнее убийство?

– Знаю. Но доказать опять же – не могу.

Денис Петрович ошалело смотрит на Марину, а она думает о том, что ни у кого в мире не видела таких красивых зеленых глаз.

– И кто же?

– А тот, кто сегодня ночью попытается подбросить мне в машину пузырек с остатками синильной кислоты. Я вам напишу его имя на бумажке, но вы не читайте сразу, а как поймаете его, уж тогда поглядите.

– Марина Анатольевна, вы полны сюрпризов!

– Это ничто по сравнению с тем, какой я варю борщ!

– Похоже, мой рабочий день не закончился. Вы уверены, что в машине сейчас ничего не спрятано?

– Абсолютно. Вы сами осматривали ее после убийства Голощаповой, когда вам наябедничали, что я бегала в машину якобы сменить одежду. Вы изучили записи с видеокамер, которые подтвердили тот факт, что я именно переоделась в салоне и немного порыдала, больше ничего. После того машина весь день стояла на стоянке, которая находится под круглосуточным видеонаблюдением.

– Откуда вы знаете, что я изучал записи?

– Ну а как же иначе? Конечно, вы их просмотрели, чтобы убедиться, что я ничего не выбросила по дороге.

– Да, конечно.

– Но меня очень нужно обвинить в убийстве, а потому необходима улика, и такой уликой станет емкость с цианидом. И если сегодня мне не подбросить в машину эту емкость, то завтра полиция может копнуть поглубже, а им этого не нужно.

– Им?

– Ну да. Вот вам записка – не любовная, а деловая. А вот и ваши бравые сотрудники. Ну что ж, фиксируйте в протоколе отсутствие улики. Сейчас открою багажник. Мою сумку и бардачок осматривайте сами.

Марина поставила машину на стоянку перед домом, выгрузила из багажника пакет с покупками, пискнула сигнализация. Пятый этаж с пакетом в руках – удовольствие так себе.

– Марин, ты как? Что это у тебя с лицом, никак подралась с кем?

– Ничего, Лен. Потом расскажу. Дети спят уже?

– Спят, не дождались тебя. Иди, поешь там, да расскажи, что случилось.

– Давай завтра? Уж больно умаялась. Половина одиннадцатого, шутка ли! Все, я в душ.

Марина нырнула в душ, стараясь не думать о том, что должно произойти. Она снова доверилась кому-то, и этот кто-то – практически незнакомый мужик, хоть и красивые у него глаза. Марина хмыкнула и подошла к окну. Обязательно нужно посмотреть на это. Вот тень у машины, тихий писк – считали сигнал на устройство, так и знала! А вот бравые парни из полиции – тихо, деловито и неотвратимо. Марина идет в спальню и зажигает свечу у иконы Матроны Московской. Весь день молила она Матронушку о помощи – и помощь пришла.

– Что ты, Маришка?

– Спи, Ленусь. Все хорошо.

Утро оказалось совсем весенним. Марина сквозь сон ощутила аромат свежих оладий – только Ленка умела делать такие, и будильник ожил, наигрывая музыку из «Бригады». Марина метнулась в ванную, понимая, что пора на работу, а Ленкины оладьи надо есть не спеша. Все уже разбежались – Ленка повела детей в школу и в сад, ей тоже на работу. И тут в дверь позвонили.

Она даже знает, кто пришел. А потому на ее лице уже свежий макияж – за ночь смазанные мазью из календулы ссадины на лице побледнели, и Марина легко скрыла их тональным кремом. И молнию халата пониже расстегнуть, словно невзначай, ага.

– Доброе утро, Денис Петрович. Каким ветром?

– Да вот…

Он держит горшок с цветущей бегонией – ярко-красные цветы такие по-весеннему праздничные.

– Надо же… Кушать будете?

– Не откажусь, аромат божественный.

Они идут на кухню, залитую утренним солнцем, Марина устраивает бегонию на подоконнике.

– Ну, рассказывайте же.

– Зачем? Вы все и сами знаете, я уверен – все по-честному, записку прочитал после задержания. А вот когда мы взяли его, я был очень удивлен. Как же вы вот так сразу поняли, что это его работа?

– Да все просто. – Марина поливает оладьи медом и разливает чай. – Когда Голощапова упала в кабинете, он – ррраз, дверь открыл, и брык – в обморок. И когда мы его тащили, я кое-что увидела.

– Что же?

– У него в носу были куски темного поролона. Он голову запрокинул, и я увидела. Ну, и все сошлось, конечно. Нечего ему было делать на нашем этаже – а он как из-под земли вырос, когда случился скандал. Опять же, он никогда не влезал ни в какие дрязги – такой, знаете, чистоплюй, а тут вмешался. Согласна, ситуация была неординарная – но он шел на звуки скандала, понимаете? Он знал, что скандал будет. Откуда? Вот вам и сообщник номер два. Вернее, сообщница. Сначала я подумала на Райку, потом прикинула – нет, не тот человек, нет в ней интриганства, тонкости нет – она как танк, все булыжники вместо того, чтобы за пазухой хранить, сразу в голову противнику швыряет. А тут мало того, что нужна холодная голова, кто-то знал, что в этот день Алена считает процент от прибыли для своего подразделения. Кто, кроме Райки, знал об этом? Краснов, шеф и Элеонора. Райка не пропустила ее цифры, потому что цифры кто-то изначально подправил, и у них с Аленой не сошлись расчеты, разгорелся спор, который перерос в громкий скандал с оскорблениями. Так и задумывалось, нужно было, чтобы как можно больше людей видели, как Алена зашла в кабинет. И вот тут как раз начинается вторая часть Марлезонского балета: ему нужно было пострадать от яда, затем и поролон в носу. Он, конечно, слегка ухватил паров, но недостаточно для такого обморока. А потом все просто: найден яд, вот она, отравительница. Хотела несчастную жену подставить, а не вышло, доблестная полиция все раскопала! И ведь был прецедент, но тогда вывернулась, а сейчас попалась. И все счастливы, кроме меня, конечно.

– Да откуда вы знаете, что цифры были подправлены?

– Потому что ругались они очень ожесточенно – так, словно каждая знала, что права. Они ведь никогда так не ругались – хотя Райкино положение на фирме от Алены не зависело, Райка понимала, что Алена фактически рулит всем, и шефом в том числе, потому старалась не идти на прямой конфликт. А тут такая буря! Нет, кто-то что-то исправил в программе, а у кого есть доступ? У Витьки пароля от программы нет, только от сервера и компов, а даже если б был, он понятия не имеет, что там надо исправить в цифрах. Райка знает, где исправить – но у нее нет админских прав. Эта программа завязана на два админских пароля, один у шефа, второй – у Элеоноры. Вот и ответ. Они решили, что убирают шефа и Алену, валят все на меня – и счастливы вместе. Разводиться Элеоноре дороговато получалось, дробить такой бизнес глупо и убыточно.

– Но как вы увязали этих двоих – Элеонору и Максима?

– Мотивы, мотивы, Денис Петрович. Это индивидуально, как отпечатки пальцев. Что могло толкнуть Краснова на такое? Желание заполучить фирму. Забрать ее у Артура – то ли выйдет, то ли нет, и как долго придется работать над этим, убивая предприятие, и пользы потом от него, разрушенного? А Элеонора в случае чего все унаследует в нормальном состоянии. Элеоноре же, скорее всего, шеф тоже мешал – он был весьма упрям иногда, и Алена, опять же, а тут Максим Юрьевич, и в койке от него, видимо, было гораздо больше проку, и хватка у него была посильнее, уж он-то не отдаст дело в руки какой-то бабенки. Возможно, они сначала хотели подставить Алену – типа, убийство на почве страсти, но потом откуда-то узнали мою историю и придумали сюжет поинтереснее. Скопировать в деталях убийство годичной давности, даже яд достать такой же, обставить все как месть и неудачную попытку подставить вдову – и дело в шляпе. Тут главное – улика, а ее и подбросить можно. На работе никак, я все время в кабинете, если выхожу, то запираю на ключ. На стоянке у офиса – исключено, ведется видеонаблюдение. Остается одна ночь, машина стоит перед домом, сигнал считать на устройство и открыть машину – дело минуты, и клади туда что угодно, а назавтра полиция найдет по анонимному сигналу. И в свете предыдущей истории с убийством Цепы мне не доказать свою невиновность ни за что. Они ведь меня совсем дурой считали почему-то – так часто бывает с богатыми людьми, они считают тех, кому платят деньги, глупее себя. Яд был в чашке у шефа?

– Да, а до того – в банке с цикорием.

– Ага, шеф вел здоровый образ жизни и вместо кофе разводил кипятком цикорий.

– Но как вы догадались, Марина?

– Господи боже мой, ну как я обо всем догадываюсь? Сошлось все, как пазл, вот и догадалась. Иногда есть вроде бы у человека мотив – но сам человек при ближайшем рассмотрении оказывается непригодным для совершения деяния. Мотив есть, улики вроде бы тоже есть – но человек не тот. Тут все в комплексе рассматривать надо. Вот тогда оно сходится – и догадки, и прочее. И когда понимаешь, кто – знаешь, где искать улики. А здесь главной уликой как раз убийство Алены оказалось. Не было им нужды ее убивать, но для достоверности картины – была. Тем более она сама им невольно помогла, когда надавала мне пощечин. Понимаете?

– Шиворот-навыворот метод, улики обычно указывают на преступника, а у вас наоборот выходит. Ну, и о чем вы еще догадываетесь?

– Ну, например, о том, что вы хотите позвать меня поужинать.

– Собственно… да, хочу. Пойдете?

– А вы сами догадайтесь, Денис Петрович.

Его зеленые глаза смеются – ну что ж, все верно. На то он и полиция, чтобы правильно толковать улики и факты.

Весенний паводок, обещанный еще на прошлой неделе, снова откладывался. Еще в три часа, когда она была на работе, подул северный ветер. Нагнал снеговых туч, и к десяти вечера город начало посыпать снежной крупой. Она нервно молотила о стекло, засыпала оттаявшие дворы и пешеходные дорожки. Ветки тополей, разомлевшие под полуденным солнцем и обещавшие через несколько дней начать стрелять липкими пахучими почками, испуганно метались. А ее любимый воробей, поселившийся в заброшенном вороньем гнезде напротив ее окон, нахохлился и затих.

Обычно-то он вел себя предерзко, вышагивая по отливу и постукивая клювом по стеклу, чем приводил в состояние нервного ступора ее кошку. Та могла часами сидеть на подоконнике и наблюдать за наглым воробьем, время от времени возмущенно мяукая.

Оля зябко поежилась, плотнее запахнулась в бабушкину пуховую кофту, удобнее перехватила кошку Мусю и вернулась с ней на диван.

– Выходные пропали, Муська, – пожаловалась она кошке, забираясь с ногами в угол дивана, заваленного маленькими лохматыми подушками. – Собирались с тобой за город, и что теперь? Теперь не проеду! Теперь станем сидеть дома, читать книжки, смотреть телевизор и… И скучать!

Муся перспективу остаться дома с хозяйкой восприняла благосклонно. Она тут же свернулась клубком на диване у Олиного живота, прикрыла глаза и ровно задышала. Нет, она все же успела возмущенно фыркнуть, когда услышала: скучать.

Кому, как не ей, знать, что с ее хозяйкой не соскучишься. Кому, как не ей, знать, что если той не удастся выбраться из дома, потому что не любила она водить машину в непогоду, так вот если не удастся выехать за город в шумное драчливое общество ее племянников, то она тут же всех переманит к себе.

Понаедут, разорутся, все перевернут вверх дном. Станут приставать к Мусе, дергать за хвост и уши, таскать ее посуду по всей квартире и заставлять ее есть все подряд. Да Муся бы с радостью провела эти пару дней на этом диване возле Олькиного живота. Хотя живота-то практически не было, кости одни! Вот у Олькиной сестры, там да, там живот был славный – большой, пухлый, мягкий. Муся обожала на нем лежать и подремывать. Ах, если бы не ее дети – два сопливых, вечно орущих близнеца Кеша и Гоша, – можно было бы считать, что жизнь удалась. Они да еще эта наглая мохнатая птица, которая каждый день дразнила ее.

Ну ничего, сейчас ей очень плохо. Очень холодно и неуютно в чужом гнезде, продуваемом насквозь. В чужом жилье всегда неуютно. Всегда! В этом Муся была уверена на все свои кошачьи сто процентов.

Странно, как мирится с этой участью соседская Таврия? Так будто бы называл этот странный человек безучастную ко всему, безобидную молчаливую таксу, недавно поселившуюся в квартире напротив. Как она может мириться с тем, что ее впихнули на старости лет – а такса была старенькой – в чужой дом, в чужой ошейник, да еще в чужие руки?!

Это ведь только ее наивная хозяйка Оленька продолжала верить, что старая молчаливая такса – это Таврия, принадлежавшая Марии Петровне. Муся же не была слепой, она сразу заметила подлог.

Такс подменили! Ту, которую наглядно таскали за поводок по их двору, когда-то называли совсем другим именем. А Таврия куда-то подевалась! Подевалась вместе с ее хозяйкой! Хотя этот странный человек, очень неприятно пахнувший и злобно косившийся на Мусю, утверждал, что Мария Петровна уехала в санаторий куда-то в Карпаты. И попросила его пожить у нее и присмотреть за ее собакой.

Может быть, Мария Петровна и уехала, Муся не могла знать. Может, и лечилась где-то, дышала чистым горным воздухом, кто спорит? Но зачем устраивать эту аферу с собакой, извините?! Кому-кому, а Мусе-то доподлинно известно, что Таврия всегда пахла хорошо. Она пахла точно таким же шампунем для домашних животных, которым купала Оля и Мусю. И еще они дружили с Таврией. Тесно дружили. Всегда, встречаясь на лестничной клетке или на улице, терлись друг о друга носами, говорили на своем кошачье-собачьем языке. А эта старенькая такса, присвоившая себе имя Мусиной подружки, была к ней абсолютно равнодушна. И языка ее не понимала! И пахла премерзко. Так пахло под лестницей в доме у Олиной сестры, где та хранила всякие химикаты. Муся не любила туда ходить.

Ладно, взрослые люди разберутся, как всегда говорила Оля своим племянникам. Пусть и разбираются, куда подевались вдруг Мария Петровна и ее собака. И почему этот странный дядька с противными злыми глазами вдруг поселился здесь и притащил с собой чужую таксу.

– Спишь, Муська? – Олина теплая ладошка легла ей между ушками и нежно погладила. – Не спи, поговори со мной!

Мусе пришлось приоткрыть один глаз.

– Знаешь, что я думаю… – Оля довольно кивнула. – Я думаю, что Мария Петровна никуда не уезжала.

Муся тут же поставила обмякшие было уши торчком.

– Что-то не вяжется как-то. Почтальонша говорит, что за пенсией Мария Петровна не приходила накануне отъезда, а деньги-то были уже в почтовом отделении. И вдруг она уехала. Странно… И с Таврией что-то творится неладное. Она как будто… будто неживая. И почти не подходит ни к тебе, ни ко мне. Может, обиделась? Что скажешь, Муся?

Муся вздохнула и тут же чихнула, вспомнив странный запах, исходивший от таксы. Странно, что Оля его не чувствует. Им, кажется, весь подъезд провонял. А чем в соседской квартире воняет, можно только представить!..

Она любила его, а он, ясное дело, любил родину.

Такое бывает, и даже довольно часто.

Кроме родины, Глеб любил еще свою карьеру – истово и с огоньком занимался ею, оглаживал и похлопывал со всех сторон, как норовистую лошадь. Карьера гарцевала, помахивала гривой, хорошо кушала, нагуливала бока, отливала глянцем и росла не по дням, а по часам, грех жаловаться.

Еще он любил музыку – джаз, разумеется, – и маму, которая издалека руководила своим мальчиком во всех вопросах, включая любовь, карьеру и джаз.

А Груня любила его с самого первого курса – скоро десятилетний юбилей грянет.

Полная бесперспективность подобного рода любви очевидна всем – но всегда почему-то становится очевидной годам к сорока. Ну, уж точно после тридцати.

Груне до тридцати ждать было еще два года – вон сколько. Поэтому она его любила, а он продолжал любить родину – гарцевать на карьере, выпасать ее на тучных пастбищах и слушать джаз и маму.

Еще был Ванечка, его она тоже очень любила.

Ванечка похож на Макса, а с Максом они развелись очень быстро – как только поженились, так сразу и развелись.

Почти. Почти так.

Ужасное имя – Максим. Отвратительное. И как это свекровь угораздило назвать сына таким кошачьим именем! Впрочем, свекрови имя нравилось. Она им гордилась, всегда выговаривала старательно – Мак-сим, и никаких сокращений от этого имени не допускала. Зато Грунино ей не нравилось нисколько. Груне и самой не нравилось, да что же делать, когда родители, филологи, русофилы и знатоки классической и всех прочих литератур, считали, что у девочки должно быть хорошее русское имя!

– Тебе, Агриппина, тоже не следовало бы…

– Чего не следовало бы, Марья Петровна?

– Да вот этой самой Груней именоваться! Это не имя, это какой-то… мичуринский сорт вроде бы!

– Какой… мичуринский сорт?

– Такой! Груня! Что такое за Груня?! Ты же не дерево!..

Груня была вполне согласна, что она не дерево, но ничего изменить было нельзя, да еще мама все время путалась, называла ее Грушенькой Мармеладовой, хотя та была вовсе никакая не Грушенька, а Сонечка – вот вам и знаток русской классической литературы!

Хорошо хоть Ванечка получился Иван Максимович, а не Федор Михайлович или Фрол Федулыч, к примеру. Груня была искренне убеждена, что все ее несчастья происходят от ее позорного имени. Разве может что-то путное выйти у женщины с таким именем?!

Когда они познакомились с Глебом, он, кажется, даже не сразу поверил в то, что она – Груня. Дело было на первом курсе, в аудитории номер триста шесть. А может, триста восемнадцать. Глеб приходил лекцию читать – такая у него была общественная нагрузка. Он считался образцовым студентом, и у него была общественная нагрузка, тоже образцовая, потому что другим, менее образцовым, давали другие нагрузки – например, дежурить при входе в общежитие.

– Как?! – переспросил он, когда она назвалась. – Как тебя зовут?!

– Груня, – повторила обладательница хорошего русского имени убитым голосом, и Глеб покатился со смеху.

С тех пор он только и делал, что над ней смеялся – вот уже почти десять лет.

Смеялся и делал выговоры, когда она особенно надоедала ему со своей любовью, или мешала надлежащим образом холить и лелеять карьеру, или не давала как следует погрузиться в сладостно-наркотический кайф джазовых концертов – а она только и делала, что мешала, не давала и надоедала!

И по имени он никогда ее не называл. То есть совсем никогда. То есть вообще.

Ни разу за все десять лет он не обратился к ней по имени. Обычных идиотских поименований, которыми вроде бы потчуют друг друга все нежно влюбленные голубки, он тоже не признавал, как раз потому, наверное, что не являлся нежно влюбленным голубком. Как-то очень ловко ему удавалось объезжать ее имя по касательной, прямо как Герману Майеру ворота на трассе гигантского слалома.

Слалом и впрямь получился гигантский – десять лет, шутка ли!

Ужасно, что так все… не сложилось. Она была уверена – Глеб предназначен именно ей. Странно, что он этого не видит, это же так понятно!

Они были похожи друг на друга, так похожи, что иногда казалось – этого не может быть, слишком страшно. Они одинаково думали, потому что их растили по одним и тем же книжкам. Они одинаково не любили модные театральные постановки и млели от Островского. Даже Энтони Троллопа они любили оба, хотя Груня не встречала больше ни одного человека, который знал бы, что был такой хороший английский писатель. И чувство юмора у них было схожим, а что может быть важнее сходного чувства юмора!..

Но он никогда не любил ее, черт возьми!

Он спал с ней, когда уставал от одиночества, и еще потому, что был слишком разборчив и благороден, чтобы тащить к себе в постель случайных девиц. Груня всегда летела к нему по первому зову, радостно и истово надеясь, что вот на этот раз, вот сейчас-то уж точно он зовет ее навсегда, «на всю оставшуюся жизнь», что он наконец-то понял: без нее его «оставшаяся жизнь» скучна, и нелепа, и неизвестно зачем нужна. Они встречались иногда три раза подряд. Иногда пять. Совсем редко – семь. И он снова пропадал надолго, как будто в космос улетал.

Она томилась. Надеялась. Кидалась к телефону. Мрачнела. Сердилась. Грубила. Получала родительскую взбучку. Переживала. Унижалась – в прямом смысле слова унижалась, сутулиться начинала и держать голову долу, как говаривал отец. Звонила, задавала два-три нелепых вопроса и прощалась. Он не перезванивал. Она снова звонила и разговаривала так, как никогда нельзя было с ним разговаривать, чтобы уж гарантированно поссориться и утешаться тем, что он не звонит ей не просто так, а потому, что они «поссорились».

Глеб честно с ней ссорился и не звонил. Не звонил, черт его побери совсем!

Или звонил и говорил устало, что им давно пора расстаться, что все это ему до смерти надоело, что больше так продолжаться не может, что у него своя дорога, а у нее своя, – то же самое, что говорят всем и всегда, когда не могут от них отделаться. Но она-то точно знала, что через две недели он снова позвонит и скажет низким, необыкновенно сексуальным голосом: «Я соскучился», и она помчится к нему, полетит, побежит – куда там русской классической литературе!

Однажды, после его очередного выговора – кажется, очного, «в глаза», – она взяла и вышла замуж.

За Макса, которого свекровь гордо называла Максим.

Макс был лет на двенадцать старше Груни и Глеба и занимался какой-то скучной офисной работой. Груня понятия не имела, какой именно, даже когда была его женой. Когда-то он окончил тот же самый институт, что Груня и Глеб, и встретились они на торжественном поедании бутербродов с копченой колбасой и выпивании водки из маленьких пластмассовых стаканчиков – юбилее факультета. Макс оказался в одиночестве, из его выпуска приехали только несколько «девушек», великовозрастных, крикливых, смачно целующихся, словно ошалевших от внезапной студенческой свободы на один вечер.

– Здрасти, – сказал Макс Груне, вырвавшись от «девушек», – а я вас помню. Я читал у вас пару лекций по оптике. Михал Петрович тогда заболел, и меня назначили, чтобы у меня был опыт преподавательской работы. Перед докторской. Не помните?

Груня решительно его не помнила. К стыду своему, она так же решительно не помнила ни заболевшего Михал Петровича, ни оптики, так сказать, в целом. Но то, что и этот тоже – как Глеб! – читал ей лекции, было до крайности забавно.

– У вас какое-то необыкновенное имя, – продолжал резвиться бывший лектор. – Аполлинария? Амалия?

– Агриппина, – подсказала помрачневшая Груня.

– Точно! – восхитился будущий муж. – Как это я забыл? А чем вы сейчас занимаетесь?

Груня гордо объявила ему, что занимается тем, что работает на телевидении. Макс удивился и присмирел. Потом оказалось, что он решил, будто она работает на телевидении Ариной Шараповой, хотя Груня была всего лишь редактором в небольшой утренней программке.

После колбасы с водкой он подвез ее до дома, потому что Глеб, с которым она пришла, трепался с однокурсниками и старательно изображал, что Груню видит первый раз в жизни. Вообще ей всегда казалось, что он ее стесняется, как человек, который делает вид, будто собака, писающая на тротуаре при всем честном народе, – не его. Груня ни в чем таком замечена никогда не была, но Глеб все равно стеснялся. Никто не должен был знать, что он – «с ней». Разумеется, все знали, но разубедить его в этом было невозможно, и он унижал ее еще и этим – плечи опускались, спина сутулилась, как будто сама по себе.

Вот такую, ссутуленную и с теплым пластиковым стаканчиком в ладони, за колонной ее обнаружил Макс. Он доставал из кармана телефон, и вместе с трубкой из кармана вылез кошелек, и ключи от машины грохнулись на паркет, завертелись, поехали и оказались у Груни под каблуком. Она наклонилась, чтобы поднять, толкнула попкой костюмный бок, перед носом у нее что-то мелькнуло, плеснулось, и она выпрямилась с ключами в руке. Оказывается, у Макса тоже был теплый пластмассовый стаканчик, и теперь томатный сок аппетитно капал с его итальянского галстука прямо ей на ботинок.

Груня оцепенела.

Макс пятерней отряхнул галстук и посмотрел на нее.

– Это ваши? – пропищала Груня и глупо помахала у него перед носом связкой. Нужно было немедленно вернуть ему ключи и бежать со всех ног в направлении канадской границы – именно это направление предписывала в подобных случаях вся мировая литература.

– Мои, – признался Макс и потряс галстуком, почему-то приобретшим от томатного сока странный зеленоватый оттенок. – Подвезти вас? Или вы на машине?

Груня попятилась и прислонилась попкой к колонне. Колонна была холодная и гладкая.

– Я… нет, я не на машине. А как теперь быть с вашим… с этим… Вы извините меня, пожалуйста, я думала, что… короче, я только увидела, что ключи упали, а вас не заметила… Я хотела…

– Это все ерунда, – бодро сказал Макс и стянул с шеи непередаваемо зеленый галстук. Скатал его, поискал глазами урну, прицелился, метнул и попал. Груня проводила галстук глазами. Тогда она еще не знала, что Макс так решает все проблемы на свете – решительно, навсегда и очень быстро.

– Так подвезти вас? Или вас ждет кавалер на улице?

Глеба он даже не заметил. Или не понял, что это и есть кавалер.

И подвез ее.

Сначала подвез, а потом женился.

Самое главное – он все про нее знал. К счастью, оказалось, что он очень умный.

– Я тебя не люблю, – решительно сказала она, когда Макс сделал ей предложение.

– Это не имеет никакого значения.

– Как?! – Груня, воспитанная на русской классической и прочих хороших литературах, совершенно точно знала, что только любовь и имеет значение.

Макс почесал длинный нос:

– Да так. У нас с тобой будет очень хорошая семья, и наплевать на все остальное.

– Подожди, – попросила она. – А ты?.. Ты меня тоже… не любишь?

Он промолчал и даже вздохнул тяжело.

– Нет, ты мне скажи. Зачем тебе тогда приспичило на мне жениться, если ты меня не любишь?!

И он сказал, морщась:

– Я люблю тебя. Правда. Но… немножко не так, как ты это себе представляешь.

– Как – не так?! – возмутилась Груня. – Что значит, не так?! Тогда расскажи мне как!

– Не расскажу, – тихо сказал он. – Я не умею ничего такого рассказывать. Но ты все-таки выходи за меня.

И она вышла. Поссорилась с Глебом и вышла.

Глеб ужасно удивился. И даже ревновал некоторое время, доставляя Груне искреннюю и чистую женскую радость. Но и замужество ничего не изменило – они продолжали встречаться, то реже, то чаще, но всегда в его холодной нищенской съемной квартирке в спальном районе. К себе она Глеба почему-то никогда не звала.

Потом родился Ванечка, беленький, удивительно похожий на Макса, и без того сложная сложность усложнилась еще в сто раз. Встречаться стало некогда, кроме того, обманывать Макса было как-то не так стыдно, как Ванечку. В конце концов, Макс был взрослый человек и все про нее знал – она сама ему сказала, вот молодец какая! Словно заранее индульгенцию выпросила на свидания с Глебом, но оттого, что как бы это разрешалось, ей все время было неловко, гораздо более неловко, чем если бы не разрешалось!

Кроме того, ее муж ничего не замечал. Он никогда и ничего не замечал, и это раздражало ее ужасно.

Он приезжал с работы, сдирал с шеи очередной итальянский галстук, по дороге в ванную оставлял на креслах и стульях последовательно пиджак, рубашку и брюки, напяливал майку и джинсы, протертые на коленях до дыр, и весь вечер таскал Ванечку на руках, делал ему «козу», громким голосом декламировал глупые стихи, фальшиво пел глупые песни, потряхивал, подбрасывал, пощекотывал и заливался идиотским отцовским смехом, когда Ванечка пускал на него слюни. Поэтому Ванечка сказал «папа» примерно на год раньше, чем «мама», а Груня только и делала, что выслушивала лекции близких и дальних о том, что отец портит ребенка и в конце концов испортит окончательно.

Испортить ребенка окончательно Максу не удалось. Они развелись.

Груня была уверена, что Макс и в этом случае ничего не заметит, и ошиблась. Она была уверена, что, если пообещает ему беспрепятственные свидания с сыном, Макс нисколько не огорчится, даже, пожалуй, обрадуется – больше не придется жить с женой, которая постоянно и упорно ему изменяет, кидается к телефону, уходит с ним – с телефоном то есть – в ванную, а выходит оттуда все с тем же телефоном и красными от слез и «чувств-с» глазами. В конце концов, ни один мужчина, даже такой «равнодушный», как Груня определила для себя Максову сущность, долго терпеть вряд ли сможет.

– Ты сошла с ума, – сказал Макс, когда она объявила ему, что уходит, и ей вдруг показалось, что он умер. Вот так взял и умер у нее на глазах, и то, что он сидит и говорит, и снимает очки и трет глаза, и снова надевает очки, совершенно не означает, что он до сих пор жив.

– Ты не думай, – затараторила Груня, испуганно рассматривая мертвого Макса, – Ванечка останется. То есть он, конечно, не останется с тобой, но ты можешь с ним видеться хоть каждый день, как всегда.

– Ну да, – согласился Макс.

Груня перевела дыхание и бестолково и неаккуратно налила себе воды из бутылки. Она не думала, что объяснение будет таким трудным.

Макс встал из-за стола и пошел куда-то, странно моргая глазами, как сова, потом вернулся и повторил зачем-то:

– Ты сошла с ума.

Больше он не говорил ей ничего такого, и они развелись легко и интеллигентно, как в кино. Макс стал просто «старым другом», «хорошим товарищем», проверенной «боевой подругой», умной, всепрощающей жилеткой, плечом, локтем – частью ее гардероба или анатомии.

Только бабушка однажды сказала:

– Так не бывает.

Груниной бабушке стукнуло восемьдесят восемь, и Груня привезла Ванечку, чтобы та его «потетешкала». Бабушка «тетешкала», «тетешкала» и про Макса выспрашивала. Груня ей и выложила про плечи, жилетки и еще про то, что он идеальный отец, и еще про то, что он «равнодушный», и про то, что она «освободила» его, чтобы он мог спокойно строить свою личную жизнь. И немного про Глеба рассказала и свою неземную, единственную на всю жизнь любовь.

Бабушка посмотрела на Груню внимательно. У нее были короткая седая стрижка, свитер до колен и на каждом пальце по кольцу. Груня ее обожала.

– Матушка, – сказала она внучке, – ты и впрямь так глупа или притворяешься?

– Ты что?..

– С чего ты взяла, что мужчина, которого ты оскорбила, может стать тебе другом?! Что это вообще за дружба с мужчиной?! – И тут бабушка раздула аристократические ноздри и сунула Ванечке костяной веер тысяча девятьсот третьего года выпуска.

Груня пожала плечами.

– Мы развелись, но остались в хороших отношениях, только и всего, – начала она, не слишком уверенная, что говорит все правильно, кроме того, ей вдруг показалось, что это звучит как-то на редкость глупо. – Он Ванечку любит, приезжает, гуляет с ним, деньги… тоже…

– Деньги! – фыркнула непочтительная фрондерка-бабушка. – При чем тут деньги, позволь поинтересоваться?! Да если бы он не хотел тебя больше, он забыл бы о тебе в ту же секунду! И ребенок тоже совсем ни при чем, матушка. Надо же, какие глупости ты говоришь, удивительно даже!

– Да почему глупости-то? – пробормотала сбитая с толку Груня.

– Да потому что мужчин, которые ничего не хотят, а только дружат, придумала ваша советская власть! Чтобы никто не отвлекался от строительства коммунизма! Ты что, строишь коммунизм?

– Я – нет, – призналась Груня.

– Вот именно. И твой муж тоже не строит, я думаю.

– У меня нет мужа, – ожесточенно пробормотала внучка.

– Есть, – энергично возразила бабушка, – только ты об этом не знаешь.

После этого разговора Груня стала внимательнее следить за Максом и ничего такого не выследила. Он не кидал взглядов исподтишка, не вздыхал, не печалился, не метался, не пытался прижать ее к стене и впиться поцелуем в губы – словом, не делал ничего такого, что в соответствии с мировой литературой и мировым кинематографом означало бы, что он ее «хочет» и «ничего не забыл».

Глеб на заднем плане продолжал слушать джаз и вызывать Груню на свидания. Груня уже почти болезненно ненавидела джаз и покорно таскалась на свидания, как будто ее тянули на невидимом аркане. Утром им всегда было неловко, словно они десятиклассники, не умеющие почти ничего и выполняющие специальный тренировочный комплекс – с натугой, изо всех сил и все время контролирующие себя со стороны, чтобы не сопеть, не потеть, не хрюкать, принимать изысканные позы, втягивать живот, говорить умные и красивые слова. Кроме того, в его съемной квартире ей было неуютно, враждебно, и фена не было, и зубную щетку приходилось возить с собой в пакетике. Весь день на работе эта проклятая щетка лезла ей на глаза, ехидно напоминая о том, что сегодня вечером она должна – именно должна! – удариться в разврат, а Ванечку от мамы опять забирает Макс, черт бы побрал его благородство!

Злилась она почему-то именно на Макса, а не на Глеба.

Господи, что это бабушка выдумала про то, что ему не все равно, что он ее «хочет»! Никто ее не хочет, никому она не нужна, а все потому, что такая дура, да еще Груня!..

Потом ее послали в командировку. Начальник послал. У нее был замечательный начальник, который не только не мешал, но и всячески помогал ей делать карьеру. Такое тоже бывает.

Следовало сделать интервью со знаменитым писателем, всю жизнь прожившим за границей и вернувшимся на историческую родину лишь недавно. Жил он в усадьбе в далеком далеке, приглашение было на два лица, и шеф распорядился, что поедут Груня и оператор, хотя желающих было много – всем хотелось интервьюировать великого писателя!

Груня оставила Ванечку маме, выдала кучу распоряжений, чувствуя себя почти что Евгением Киселевым, и оператор повез ее по худым российским дорогам в худой российской машинке в далекое далеко.

Осень была. Листья сыпались. Шоссе упиралось в низкое кудлатое небо. Приемник пел про то, что никто и никогда «так не называл ее по имени».

По имени ее называл только Макс. Даже мама часто путалась, а Макс никогда.

Писатель им с оператором не понравился. Вот не понравился, и все тут.

Какой-то он был слишком уверенный в том, что он – гений. Кроме того, он имел слишком уж безапелляционное мнение о том, как именно следует жить всем в этой стране, включая Груню и оператора, а они точно знали, что так жить не смогут никогда. У него был назидательный тон, нарочито народные словечки и присказки, обязательные иконы в углу совершенно американского кабинета.

Уже ничего не хотелось – ни блестящего интервью, которое, по замыслу, должно прославить их как знаменитых журналистов, ни ночевки в просторных комнатах, убранных в «русском духе». И все казалось в тягость – постный обед, послеобеденная прогулка с женой писателя, которая, безукоризненно следуя законам жанра, рассказывала им, как велик ее муж и как был гол, нищ, сир и убог, и семейные реликвии, к которым они были допущены, как почетные гости – с поминутными оговорками, что не все, даже почетные, допускаются до этих самых реликвий. К вечеру Груня устала так, что еле-еле выждала время, когда уже было пристойно удалиться в свою комнату в «русском духе».

Она долго стояла под душем, потом причесывалась перед зеркалом – клетчатая теплая пижама, бледное лицо, отросшие до плеч темные волосы. Потом бросила щетку, упала животом на широченную кровать и, словно бы торопясь отделаться от всей ерунды этого дня, от разочарования, от чувства недовольства собой, позвонила Максу.

Он нисколько не удивился – он никогда и ничему не удивлялся, особенно с тех пор, как умер на кухне.

Она быстро рассказала ему все, катаясь по постели и то так, то эдак рассматривая деревянные лакированные потолки. Потолки были сказочной красоты.

Он несколько раз сочувственно хмыкнул, спросил, когда заканчивается визит и во сколько он может приехать к Ванечке.

– У вас дождь? – спросила Груня. – Тут дождь. У меня окно открыто, и так здорово пахнет лесом.

– Ты простынешь, – тут же сказал он. – Холодно на улице.

Груня засмеялась.

– Купи завтра чего-нибудь, когда поедешь к нам. Я ужин приготовлю.

Он помолчал. В предложении ужина было что-то новое, как будто обещание, или возвращение, или это осень виновата и ее плохое настроение?

Он пообещал, что купит «чего-нибудь», и они попрощались. Он – задумчиво, она – неохотно. Макс был свой, а окружающий дом слишком чужой, чтобы она могла чувствовать себя спокойной.

Наутро тоже было пасмурно, и до завтрака Груня вышла на террасу подышать. Ей очень хотелось уехать, но оператор должен был снимать натуру, а она знала, что дело это небыстрое, и до вечера они как пить дать проснимают, и хорошо если удастся уехать сегодня, можно и до завтра застрять, вполне!

Тяжелые капли со стуком падали на деревянные перила. Сырой плотный ветер, пахнувший грибами, лесом и прелыми листьями, дунул в лицо, растрепал волосы. Груня спустилась с крыльца и пошла между деревьями, трогая мокрые шершавые стволы. Рваные низкие тучи летели над далеким шоссе. Какая-то машина свернула с дороги и теперь ехала по проселку, ныряя, как пловец в воду, в дрожащие желтыми и красными листьями кусты на обочине.

Груня все шла и шла и остановилась, только когда оказалась нос к носу со своим бывшим мужем.

– О господи, – сказала она, не придумав ничего лучшего. – Откуда ты взялся?!

– Из Москвы. – Он пожал плечами. – Я решил, что тебя нужно забрать. Поедем?..

Она смотрела на него во все глаза. Он был небрит, и светлая щетина странным образом молодила его, и она вдруг удивилась, что этот человек – в свитере и короткой кожаной куртке, высокий, худой, улыбающийся странной улыбкой, – ее бывший муж. Он не может быть ее бывшим мужем, ведь никогда раньше она его не видела!

Никогда.

– Ты проехал триста километров, потому что вчера у меня было плохое настроение? – спросила Груня у этого незнакомого человека, мимолетно удивившись, что привычно называет его на «ты».

Он опять пожал плечами.

– Ты… можешь уехать?

У нее было три секунды, чтобы принять решение. Три удара глупого сердца, которое всю предыдущую жизнь билось только для Глеба – по крайней мере Груне так казалось.

Раз. Два. Три.

Груня взяла бывшего мужа за отвороты куртки и сказала быстро:

– Как хорошо, что ты приехал! И как это ты… догадался? Я… сейчас. Я только пойду скажу им, что уезжаю, а то они будут меня искать. И сумка. Я возьму сумку.

– Ты не торопись. – Он посмотрел на ее пальцы, державшие его куртку. Она разжала руки. – Я подожду тебя в машине.

Все неожиданно стало прекрасно, и, прощаясь с писателем и его женой и выражая сожаление по поводу краткосрочности ее визита, она сияла такой шикарной улыбкой, что видавший виды писатель неожиданно смутился, заподозрив неладное.

Они долго ехали и молчали. У Груни горели щеки, и она время от времени трогала их горячими растопыренными ладонями.

Зачем он приехал?.. Как это вышло, что он приехал?..

Может, бабушка права, а она, Груня, не права?..

– А почему ты не на работе? – вдруг спросила она.

– А потому, что сегодня суббота.

– Макс, я такая свинья.

Он сбоку посмотрел на нее.

– Я… не понял.

– Макс, я все время ужасно себя веду, а ты мне все прощаешь, – выговорила она, раздражаясь. – Лучше бы не прощал, ей-богу! Ты же не архангел Михаил, черт тебя побери!

– Ну хочешь, я тебя в следующий раз побью, – предложил он. Что его так развеселило – непонятно.

– Я ничего не понимаю! – крикнула она. – А ты мне ничего не объясняешь! Ты только все время изображаешь какое-то непонятное скучное благородство!

– Я не умею разговаривать такие разговоры, – сказал он. – Я люблю тебя. Я уже говорил однажды. С тех пор ничего не изменилось. Я люблю тебя и Ванечку.

– Это не любовь, а черт знает что!..

– Это у тебя не любовь, а черт знает что, – отрезал он. – В Суздале есть «Трактир Тучкова». Может, поедим?

Вот и поговори с ним! Она про любовь, а он про трактир! Но даже это не испортило Груне настроения.

Дождь пошел сильнее, когда они остановились у маленькой гостинички-теремка, и пока бежали от машины под крышу, дождь вымочил волосы и лица, и они отряхивались в сухом и теплом нутре ресторана как две собаки.

Они обедали очень долго, и уезжать им не хотелось, как будто они и впрямь счастливая пара, и им приятен этот неожиданный короткий отдых вдвоем, и они стараются растянуть его подольше. Груня рассказывала ему все сначала – как встречали, чем кормили, что говорили, – и он слушал, удивлялся, переспрашивал и засмеялся, когда она в лицах представляла диалог писателя и его супруги о том, кто более велик в вопросах философии – сам писатель или же Розанов. Писатель из природной скромности считал несколько более великим Розанова, а супруга наоборот.

Когда перевалили через Розанова и дошли до кофе – огненного кофе в больших глиняных кружках, согревавших душу и руки, – Макс вдруг предложил:

– Давай останемся.

– Что значит – останемся?

– До завтра. Это же гостиница. Позвоним нашим, скажем, что вернемся завтра. Завтра… выходной.

Но разве дело в том, выходной завтра или нет!

Он предлагал ей себя. Или не предлагал? Или она опять все неправильно поняла? И как понять правильно?!

Будь на ее, Грунином, месте бабушка, она моментально все поняла бы!

И случилась у них ночь любви, как пишут в романах. Впрочем, все врут в романах. И не ночь, а день, ночь и еще полдня, кажется.

Господи, помоги нам!..

Они даже почти не разговаривали, хотя, пожалуй, следовало бы. Они просто попали под водопад – трудно разговаривать, попав под водопад.

Вокруг ревело и грохотало, какие-то глыбы ворочались вокруг них, какие-то силы становились на дыбы и что-то все рушилось и падало. Наверное, именно так небо падает на землю.

И никогда, ни одного раза до этой неожиданной остановки в гостиничке города Суздаля оно никуда не падало, всегда прочно держалось на своем месте.

Какой там тренировочный комплекс с контролем дыхания и пульса и втягиванием живота до самого позвоночника – из эстетических соображений!

Груня вдруг поняла, зачем все это нужно – свинцовое небо над дорогой, желтые листья, мужская небритая щека у края свитера, а раньше не понимала!

Неожиданно ей стало ясно, что все время, с того самого момента, когда она толкнула его попкой и томатный сок вылился на галстук, она только и ждала, когда наконец сможет вцепиться в него, попробовать на вкус, оценить со всех сторон, подышать в шею или в сгиб локтя, чтобы он даже не застонал, а завыл от отчаяния и боли – и посмотреть, что из этого выйдет.

Из этого вышло – много чего.

Она ласкалась к нему, как будто он вернулся живым с войны, как будто она не чаяла его больше увидеть, а он самый нужный, единственный на свете человек. И свободу она вдруг обрела, и уверенность, и защищенность, и потом все это исчезло, и остался только он, со всей своей мужской недоласканностью, смущением и постепенной потерей рассудка.

Странно, что она раньше не понимала, ведь это так очевидно. Пятый элемент. Любовь. Немножко не то, что виделось в студенческих снах.

Он стонал и рычал рядом, возле самого ее уха, которое было предназначено только для того, чтобы он стонал и рычал в него. Он подставлял себя ей, стараясь, чтобы она не пропустила ничего, попробовала все. Они не говорили, не думали, не играли, не выискивали удобных положений и не изобретали изысканных ласк.

И главное, самое главное – как просто это было! Ветер дует. Вода течет. Огонь горит.

Ах, черт возьми!..

Оказывается, великая литература как раз об этом и ни о чем другом. Кто-то посмеялся над ними, решив прямо сейчас, в эту минуту, в суздальской гостиничке продемонстрировать им двоим – зачем. Во имя чего.

Нет ни конца, ни края, разве вы не понимаете? Эх вы! Только так, и больше никак, и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Задумано было именно это, а вовсе не то, что вы по глупости и лености своей называете любовью! Кто вам сказал, что ваша суетливая сиюминутная торопливая похоть комнатной температуры, со всех сторон обложенная бытом, как татары Иваном Грозным под Казанью, и есть любовь?! С чего вы это взяли?! Ошиблись, что ли? Вот так, всем скопом, называемым человечеством, взяли и ошиблись? Дураки, только и всего.

Понятно зачем и нестрашно, только когда есть вот это – и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Можно стирать носки и наволочки, варить борщи, ходить на работу, когда знаешь, что оно – с тобой, все время где-то рядом, в суздальской гостиничке, к примеру. Только в этом случае не имеет значения зубная щетка в пакетике и нищета спального района, и осень, и что все так быстро и так безвозвратно, и жалко, что столько времени потеряно даром, и он в этом виноват – она же не знала!..

Она не знала, а он знал, потому что еще тогда говорил ей, что любит ее немножко не так, как она это себе представляет, так вот, оказывается, – как!

Только так. И больше никак.

Спустя тысячелетия и века, после всех катастроф, ураганов, тайфунов и землетрясений, после гибели цивилизации и ее отчаянного возрождения, после того, как их, обессиленных, выбросило на берег, он решил попробовать пошевелиться, чтобы проверить, слушается ли его тело.

Он пошевелился и не понял, слушается или нет. Ощущения не возвращались, а вернувшиеся были не те, к которым он привык за сорок лет пути и за двадцать с лишним своей мужской жизни.

Его сообщница, его бывшая жена, – его все! – не подавала никаких признаков жизни. Тогда он испугался и потряс ее. Она шевельнулась, по ней как будто прошла приливная волна и опять затихла.

– Ты жива? – глупо спросил он.

– Точно не знаю, – отозвалась она откуда-то издалека и потом стремительно приблизилась. – Почему ты не рассказал мне, Макс?!

– Что?..

– Ну, вот это… все.

Он не понимал или делал вид, что не понимает, а может, так они устроены, что и вправду не могут говорить об этом. Может, именно в этом случае их поражает немота. Все-таки они пришельцы, инопланетяне, чужаки. В той, настоящей, реальности это было совершенно понятно, и кое-какие знания Груня оттуда захватила сюда.

– А почему раньше?.. – начала было она, но Макс перебил:

– Всегда. Только ты не хотела и…

– Нет, не я, а ты! Ты же знал! Ты знал, да?

– Да, – покаялся он. – Наверное, тебе нужно было время.

Груня возмутилась:

– При чем тут время?!

Он улыбнулся, лег на спину и уложил Груню себе под мышку.

– Я всегда знал, что ты… – тут он вздохнул протяжно, – что ты… предназначена для меня. Меня бесило, что ты не понимаешь, а это совершенно очевидно!

– Бесило? – недоверчиво переспросила Груня. Она не могла себе представить, чтобы Макс «бесился». Может, если бы могла, все давно встало бы на свои места.

– Ты – единственный человек для меня, – задумчиво продолжал Макс, – но я не уверен точно, может, это бывает… односторонне? Может, ты для меня, а для тебя кто-то другой? Не я?

– Нет, – уверенно возразила новая Груня. – Так не бывает. То есть односторонне не бывает. Прости меня, пожалуйста, я была свиньей. Простишь?

Муж вдруг захохотал, приподнялся на локте и цапнул ее зубами за шею. Груня охнула. По позвоночнику сверху вниз прошел озноб. Прошел и оставил за собой замершую в ожидании дорожку. Макс провел по дорожке горячей ладонью – снизу вверх.

– Давно тебя надо было послать к писателю, – сказал он ей в ухо, – сразу же.

И водопад грянул снова, материализовавшись из воздуха, сумрачного от дождя и осени за окнами, и загрохотал, и завыл, и стало невозможно разговаривать, да не очень-то и хотелось.

Грохотало и ревело долго, а когда утихло, оказалось, что уже утро, Макс громко и фальшиво поет в душе, а в Груниной сумке звонит телефон.

Кое-как, помогая себе руками, она сползла с кровати, потянула сумку, долго копалась, искала, потом нашла мобильник и некоторое время смотрела, не понимая, что должна с ним сделать. Потом вспомнила.

– Алло.

– Это ты? – нежно спросил из трубки Глеб, не признававший ее литературного имени.

– Я, – призналась Груня, соображая, кто это может быть.

Ах да. Это Глеб. Любовь всей ее жизни.

– Ты где?

– Где я? – удивилась Груня. – Я здесь. А что?

Макс все пел в ванной, она слушала его пение и не слышала Глеба в трубке.

– Груня, – осторожно позвал ее Глеб впервые за все десять лет, – ты меня слышишь?

– Слышу тебя хорошо, – уверила она.

– Что? – закричал Макс из ванной. – Я сейчас выйду, здесь ничего не слышно!

– Он сейчас выйдет, – сообщила Глебу Груня.

– Кто выйдет?! Откуда?!

– Вы ошиблись номером, уважаемый, – твердо сказала Груня, – извините меня, пожалуйста. Я его только что нашла, и теперь мне надо хорошенько смотреть за ним, чтобы не потерялся, понимаете?

Глеб растерянно молчал. На заднем плане, с его стороны трубки, булькал ненавистный джаз. Груня засмеялась. Теперь этот самый джаз не имел к ней никакого отношения, зато фальшивое пение из ванной имело самое непосредственное, и – боже мой! – что это было за счастье!

Она даже прощаться с Глебом не стала, просто нажала красную кнопку, и все. Повернулась, натолкнувшись глазами на голого Макса, который вывалился из ванной, и удивилась. Вид у него был странный.

– Ты что?

– Кто тебе звонил?

– Никто мне не звонил, – честно ответила Груня, – какой-то придурок номером ошибся.

Потянула за полотенце, которое ее муж держал в руках, подтащила Макса к кровати, толкнула, повалила и проворно устроилась рядом.

Оказывается, ей нужно совсем немного. Оказывается, ей нужен Макс – и весь мир в придачу, только и всего.

Глеб, наверное, все еще продолжал любить родину, но ей стало все равно – она его больше не любила.

Собственно, она никогда его не любила.

Это частная собственность! (искаж. англ.)

Баако, иди сюда! (франц.)

Вышвырни их отсюда! (франц.)

Мне надо одеться (англ.).

БУР – барак усиленного режима.

Итальянский телеканал.