Я в последний раз оправила пелерину и стукнула бронзовым кольцом, висевшим в пасти льва, о дверь. Механизм немедленно пришёл в действие: искусно вырезанные глаза вспыхнули красным, изваяние взмахнуло металлическими кольцами гривы, и утробный рык оповестил хозяев о моём прибытии. Я всегда стараюсь оставаться незаметной, поэтому столь громогласное извещение меня немало смутило. В голове даже мелькнула мысль вернуться обратно в экипаж и отбыть восвояси. Но я тут же отбросила её, тем более что, в любом случае, было уже поздно: в холле послышались шаги, а через секунду дверь отворилась.

На пороге показался высокий старик. Надменный взгляд, которым он меня одарил, бравая выправка, а главное, маниакально выглаженная форма указывали на то, что передо мной дворецкий. Волосы пожилого джентльмена были совершенно белыми, без единого намека на былой цвет, как будто он сунул голову в мешок с мукой, прежде чем открыть мне дверь.

— Мисс Аэнора Кармель?

— Да, сэр, — пискнула я.

Ещё с минуту старик рассматривал меня своими бледными, похожими на грязную речную воду глазами, видимо, раздумывая, не захлопнуть ли перед моим носом дверь, а потом посторонился.

— Добро пожаловать в Ашерраден.

Я подхватила свой саквояж и скользнула внутрь. Дверь за моей спиной закрылась со звуком захлопнувшейся ловушки.

Мальчишка-лакей тут же бросился ко мне, чтобы принять поклажу.

— Остальные вещи прибудут позже, мисс? Ярик, — дворецкий кивнул на мальчишку, — заберёт их завтра на станции.

— Благодарю, сэр, но это всё. Весь мой багаж при мне.

Белёсые брови, взлетевшие вверх после этих слов, явно свидетельствовали о том, что мой авторитет в его глазах упал ещё ниже.

— И вам хватит этого, — пренебрежительный кивок в сторону моего потертого саквояжа, — чтобы учить детей его сиятельства всем необходимым премудростям?

— Несомненно, сэр.

— Что ж, тогда у вас ещё есть время, чтобы обустроиться и привести себя в порядок. Ужин накроют ровно в восемь. Ярик, проводи мисс Кармель в её комнату.

— Да, мистер Бернис.

Мальчишка зачастил вверх по лестнице, и я поспешила за ним.

— Мистер Бернис не так страшен, как кажется на первый взгляд, мисс Кармель, просто строг. Любит, чтобы всё было на своих местах, потому что человек принадлежит месту, как он любит повторять, а не место человеку. Ну, то есть это, конечно, не касается высокородных господ, которые никому не принадлежат, кроме самих себя и его императорского величества.

Пока мальчишка тараторил, я вертела головой, оглядываясь по сторонам. Но парадная лестница и лабиринты коридоров, по которым он меня вёл, были освещены столь скудно, что это наталкивало на мысль о глазной болезни хозяев либо же об их чрезмерной экономии. А для успешного выполнения дела, ради которого я сюда прибыла, мне требовалось как можно скорее изучить здесь каждый закуток, угол и щель величиною с горошину. Тяжёлый канделябр, который нёс в руках Ярик, освещал лишь ограниченную область вокруг нас. Шесть огоньков, вделанных в витое латунное основание, попеременно выхватывали из темноты то резные дубовые перила, то портреты в основательных рамах, то закрытые двери по обе стороны от нас. В замке стояла полная тишина.

Наконец мы ступили в коридор третьего этажа.

— Ты не против, Ярик?

Я нагнулась и легонько коснулась дорожки. Серебристо-синие струи растеклись от моих пальцев по ковровому узору, понеслись вперёд, переплетаясь и освещая нам путь. Под ногами расцвела пышная мерцающая лоза.

— Ух ты!

Признаться, искреннее восхищение, засквозившее в его голосе, мне польстило. Простейшая вещь, а мальчишка смотрит на меня так, будто я только что приспособила солнце в качестве прикроватного ночника.

Он нагнулся и потянулся к ближайшему переливающемуся голубым завитку, но в последний момент отдёрнул пальцы и неуверенно поглядел на меня.

— Не бойся, это свет, а не пламя, ты не обожжёшься, — догадалась я о его опасениях.

Мальчишка радостно потыкал ковёр и восхищенно присвистнул.

— А меня вы бы… — начал было он, но тут же осекся и сконфуженно умолк.

Я поняла как вопрос, так и причину его смущения. Кастовость нашего общества несправедлива. Как и сама жизнь в целом. Увы, помочь ему тут я ничем не могла.

— Вот мы и пришли, — преувеличенно бодро возвестил мой провожатый минуту спустя и распахнул передо мной дверь.

Прежде чем войти, я осторожно затушила туфелькой голубые струи.

В комнате уютно трещал камин, а на стене горел светильник. К тому же наконец выглянула луна, упорно прятавшаяся за тучами всю мою дорогу до замка, так что я смогла беспрепятственно осмотреть место, в котором мне предстояло остановиться на неопределённый срок: до тех пор, пока не выполню свою миссию либо же пока меня не поймают… Но я уже дала себе обещание не думать об этом.

Стены комнаты были обшиты светлым кремовым полотном в мелкий синий цветочек, с потолка свешивалась люстра в виде полногрудой морской девы, трубящей в рог (не иначе как оберег от злых духов), а брошенный перед камином коврик своей повышенной ворсистостью смутно напоминал длинношёрстную борзую. Из мебели имелась узкая деревянная кровать, наподобие той, что была в интернате, круглый столик, ширма и ореховый комод, над которым висело зеркало. Единственное окно располагалось в каменной нише и прикрывалось тяжёлыми бархатными занавесками, оканчивавшимися золотыми кисточками.

Я на секунду оторопела при мысли о том, что буду здесь жить. Эта комната целиком моя! Из оцепенения меня вывел громкий стук: юный Ярик торжественно водрузил мой саквояж в центр комнаты.

— Вам ещё что-нибудь нужно, мисс?

— Спасибо, Ярик, больше ничего. Постой, который час?

Лакей открыл рот и исторг глухой металлический звон — по крайней мере, так мне показалось в первый миг, а потом я сообразила, что звук раздался откуда-то снизу.

Ярик прислушался и, не раздумывая, выпалил:

— Ровно половина восьмого.

— Значит, у меня есть ещё полчаса. Как мне найти обеденную залу?

— Вы не заблудитесь, мисс, — хмыкнул мальчишка. — Ой, мне пора.

Он начал нервно расчёсывать руку под манжетой, будто почувствовал внезапный приступ аллергии, и поспешно выбежал из комнаты.

Оставшись одна, я быстро распаковала саквояж. Хватило пары минут и одного ящика комода, чтобы разложить мой скромный гардероб. Книги я выстроила в оконной нише, на широком подоконнике. В ненастную погоду на такой приятно забираться и прятаться ото всех с любимым томиком в руках. Впрочем, о чём это я?

Спохватившись, что времени до ужина осталось совсем мало, я принялась за свой внешний вид: переоделась в положенное нам по статусу тёмно-малиновое платье со скромным воротничком, ополоснула лицо из кувшина с водой, распустила и смочила волосы — по-другому с ними никак. Следующие четверть часа я отчаянно боролась с колтунами, рискуя остаться вовсе без волос. Промелькнула даже мысль воспользоваться служебным положением. Совсем чуть-чуть, и волосок ляжет к волоску. Я почувствовала, как налились и зазудели кончики пальцев, но всё-таки сдержалась: если светящуюся ковровую дорожку ещё можно списать на услугу дому и хозяевам, то шикарная вечерняя прическа в этот перечень, увы, никак не вписывается.

Обидно обладать даром, который можно использовать лишь во благо другим. Но таково положение сословия, к которому я принадлежу. И это, говоря начистоту, не самый худший вариант. Я подумала о таких, как Ярик, для которых магия навсегда останется под запретом, и содрогнулась. Оглядев себя напоследок в зеркало, я осталась не то чтобы довольна, но, скажем так, удовлетворена и, глубоко вздохнув, отправилась на встречу с новыми хозяевами.

Пока я была в комнате, кто-то зажег настенные светильники, и теперь крошечные язычки пламени танцевали по обе стороны от меня, отчего казалось, что я иду по пылающему тоннелю. Я получила возможность хорошенько рассмотреть роскошную обстановку Ашеррадена. Тут, наверное, одна картинная рама стоит больше, чем моё годовое жалованье. Ярик был прав: заблудиться, ступая по освещенному пути, довольно трудно.

Я была на месте за пять минут до назначенного времени. В обеденной зале помещался стол длиною метров десять, в центре которого стояла ваза с цветами, а рядом — затейливое хрустальное блюдо с фруктами. Откуда-то сверху неслись звуки музыки. Подняв голову, я обнаружила в галерее над входом нескольких музыкантов. Они самозабвенно выводили что-то протяжно-лиричное.

Хозяева, как то и положено важным господам, заставили себя ждать. И я терпеливо дожидалась, наблюдая, как слуги накрывают на стол, и развлекаясь тем, что представляла себе нового работодателя. Я настолько увлеклась этим процессом, что чуть было не пропустила момент его появления.

Граф Ашеррадена, Кенрик Мортленд, оказался высоким худощавым мужчиной лет тридцати с небольшим. Бледное лицо обрамляли черные витые сосульки, а немного крючковатый нос и простой тёмный сюртук делали его похожим на ворона. К тому же его сиятельство хромал, уродливо выкидывая в сторону правую ногу и тем самым окончательно развенчивая миф о том, что благородная кровь может помещаться лишь в утонченном сосуде.

Увиденное меня удивило, если учитывать скандальную историю его женитьбы, некогда наделавшую столько шума при дворе.

— Милорд, позвольте представиться. Меня зовут Аэнора Кармель, и я прибыла сюда, чтобы учить ваших детей основам придворной магии и этикета.

Граф дернулся и изумленно воззрился на меня, как если бы с ним только что заговорило кресло, и не просто заговорило: оскорбило. Его лицо пересекла судорога, черные глаза под лохматыми бровями-гусеницами злобно вспыхнули.

— Какая приятная и неожиданная новость, Равен! — раздался позади меня холодный язвительный голос. — Оказывается, ты втайне от нас обзавелся миссис Фарроуч, да ещё и целым выводком в придачу. Мои поздравления, но даже не рассчитывай, что отпишу тебе Ашерраден в качестве свадебного подарка.

Я резко развернулась и увидела в дверях высокого ладного джентльмена, чуть помоложе первого, который только что произнёс эту фразу. Его рот был изогнут в полуулыбке, но вот невыносимо пронзительные голубые глаза — будто кто-то сунул ему в глазницы по топазу — оставались холодными. Холеное лицо, ленивые движения, небрежный тон, а главное, перекошенное от ужаса лицо мистера Берниса за его плечом (у старика разве что пена изо рта не шла. Надеюсь, его не хватит удар) явно свидетельствовали о моей ошибке.

— Мисс Карррмель, — прорычал старик, — позвольте представить вам будущего хозяина, графа Ашеррадена.

Вот теперь всё встало на свои места. Саркастичный граф был не просто хорош собой, а убийственно хорош. И дело даже не в правильности лица (широкие скулы и слишком полные для мужчины губы помешали ему попасть в ряды канонических красавцев), а в каком-то сочетании ленивой холодности и сдерживаемого напряжения. Отчего-то я сразу поняла значение слова «порочный», которым пестрели страницы романа, что я сейчас читала.

— Простите мою ошибку, милорд, — присела я в учтивом поклоне.

— Надеюсь, моих детей вы научите отличать графа от камердинера.

При этих словах бледное лицо слуги, которого я поначалу приняла за графа, пошло бурыми пятнами. Всего-то час на новом месте, а уже успела обзавестись недоброжелателем. Делаю успехи.

— Да, милорд.

Граф прошёл мимо меня и уселся с правого конца стола, закинув ногу на ногу. Мне он присесть не предложил.

— Подойдите ближе.

Я сделала, как он велел.

— Сколько вам лет?

— Двадцать, милорд.

Он вскинул брови.

— И уже определены в дом графа. Будем надеяться, вы продержитесь дольше, чем ваши предшественницы.

При этих словах мои пальцы непроизвольно сжались, но он, кажется, не заметил.

— Я привезла с собой рекомендательные письма.

Я протянула ему документы. Граф, даже не взглянув, передал их через плечо мистеру Фарроучу.

— Проверишь, всё ли на месте.

Тот хмуро вскрыл конверт ножом для фруктов и внимательно пробежал глазами написанное. Пока он вчитывался, граф бесцеремонно меня разглядывал.

— Вам придётся сменить платье.

— Простите, милорд? — щеки у меня против воли вспыхнули, затмив своей расцветкой платье.

— Фабиана не любит, когда слуги одеваются в кричащие тона. А у вас к тому же ещё и волосы неудобного цвета. Остригать вас не станут, но вот рыжий с малиновым — это уже перебор.

— Благодарю за заботу, любовь моя, — раздался за моей спиной глубокий завораживающий голос, заставивший сердце трепетать.

В залу вошла высокая стройная женщина лет двадцати шести. И если совсем недавно мне показалось, что граф хорош собой, то на её фоне он показался жалким уродцем (пусть это и не принято — сравнивать мужчин и женщин). Две толстые черные косы, перевитые золотыми лентами, спускались по точеным плечам и в районе лопаток сливались в одну. Казалось, именно их тяжесть заставляла красавицу держать спину так прямо, а подбородок — высоко поднятым. Шелковое платье глубокого синего цвета — под стать глазам супруга — выгодно подчеркивало все изгибы её фигуры, похожей на дивный музыкальный инструмент. Руки были по локоть закрыты перчатками, а в ложбинке между высокими грудями мерцала подвеска в виде сиреневой капельки.

Теперь стало ясно, почему хозяйка замка предпочитает, чтобы слуги одевались неброско. Но она зря беспокоилась: в её присутствии никому бы и в голову не пришло смотреть на кого-то другого. Это подтверждалось реакцией мужчин. Если бы взглядом можно было есть, передо мной бы уже лежали чисто обглоданные косточки. Даже угрюмый мистер Фарроуч, казалось, нехотя, но всё же смотрел на неё.

Когда последние вибрации её голоса затихли, мужчины стряхнули оцепенение. Граф, мгновение назад с обожанием смотревший на супругу, метнул в неё раздраженный взгляд.

— Леди Фабиана Мортленд, как всегда, прекрасна и, как всегда, не умеет держать язык за зубами.

Не удостоив меня даже взглядом и проигнорировав грубость супруга, красавица проплыла к своему месту на левом конце стола. Вокруг неё тут же засуетились слуги, поправляя и так идеально выстроенные столовые приборы. Было забавно наблюдать за семейной парой, делившей ужин за одним столом на расстоянии десяти метров друг от друга. Семейную идиллию довершали цветочная ваза и блюдо с фруктами, напрочь отгораживавшие графа и графиню друг от друга.

Я вдруг сообразила, что стол накрыт всего на две персоны. Очевидно, приглашение на ужин не подразумевало, что я тоже буду есть. В желудке предательски заурчало.

— Пожалуй, серый вам больше пойдёт, — сказала графиня, не глядя в мою сторону и изящно отправляя кусочек жаркого себе в рот, — но, в память о наряде, я буду называть вас малиновкой, вы ведь не против?

— Не против, если вам так нравится, миледи.

— Это, знаете ли, такая невзрачная серая птичка с рыжими горлом и грудью, живущая в кустах.

— Знаю, миледи.

Я понимала, что оскорбительный вопрос не требовал ответа, но не смогла удержаться.

Графиня, впервые с момента своего появления, посмотрела на меня. Окинув насмешливым взглядом мою невысокую фигуру и задержавшись на прическе, она недобро усмехнулась и отправила в рот следующий кусочек.

Я перевела глаза на графа и удивилась: его губы вдруг снова тронула блаженная улыбка, а в следующую секунду лицо перекосилось от едва сдерживаемой ярости. Я с недоумением наблюдала за богатой гаммой эмоций: обожание, ненависть, восхищение и раздражение быстро сменяли друг друга. И тут меня осенило: так вот как проявляются особенности графини! Следовало догадаться с самого начала.

— Ну, так что же, продемонстрируйте нам ваши… — рука графини описала в воздухе неопределённую фигуру, — способности.

— Фабиана… — рыкнул граф.

— А что? — она невинно захлопала ресницами. — Или ты рассчитываешь, что я доверю своих детей зеленой, ах, простите, рыжей выпускнице? От её квалификации зависит будущность моих детей при дворе.

— Ты же обещала быть немногословной.

— Может, приказать принести нитки, чтобы вы могли лично зашить мне рот, граф?

Меня разрывало от двойственного чувства в отношении графини. С одной стороны, эта высокомерная особа меня чрезвычайно раздражала, а с другой — стоило ей заговорить, и со мной начинало твориться нечто необъяснимое. Осмелюсь предположить, что на мужчин это действовало несколько иначе и, несомненно, более сильно, но даже я это чувствовала. Казалось, меня обволакивает какой-то счастливой негой и уносит, приподнимает в блаженной невесомости. Хотелось, чтобы она говорила и говорила, не переставая, не важно какие колкости. От её волнующего глубокого голоса даже по ушам бежали мурашки. Я опомнилась и осадила себя. Надо будет почитать на соответствующую тему. Мне вовсе не нравилось подобное подчинение моей воли. Теперь понятно: у графа просто не было против неё шансов. Ни у одного мужчины не было.

— Равен, — мягкий голос, несомненно, был призван позлить супруга ещё больше, — приведи Эрселлу и Микаэля. Наверняка их общество порадует графа куда больше моего.

— Да, миледи.

Камердинер, который всё это время стоял, нахохлившись, позади графа, заковылял к выходу. Она могла бы поручить это любому из слуг, но послала за детьми калеку. Проводив насмешливым взглядом его неловкую фигуру, графиня снова повернулась к мужу.

— Как видишь, я сегодня кроткая, как овечка.

Следующие минут десять, пока мы ждали (точнее, я ждала, а господа ужинали), леди Фабиана изображала интерес к моей персоне.

— Так, вы, значит, сиротка?

— У меня есть родители, миледи.

— Но вы ведь воспитывались в интернате?

— Таковы правила, миледи.

— Значит, вы их не видели… фактически с рождения?

— Да, миледи.

— Так, возможно, они давно умерли?

— Мне это неизвестно, миледи.

— А вы так болезненно худы по природе, или вас там дурно кормили?

— С нами хорошо обращались, миледи.

— Как вы находите моего супруга?

— Простите, миледи?

— Он ведь красив, не правда ли? Вряд ли вы видели таких в своём интернате.

— Там раздельное обучение, миледи.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Я почувствовала, как щеки начинают гореть, и перевела взгляд на графа в надежде на помощь, но наткнулась лишь на холодное любопытство. Так мальчишки смотрят на растянутого на камне лягушонка.

От необходимости отвечать меня избавил вернувшийся камердинер. Он вел за собой мальчика лет девяти и девчушку года на два младше. Лицо наследника было неприятно рыхлым и напоминало творожный пудинг. Глубоко посаженные глаза-изюмины лишь усиливали это сходство. Под тонкой просвечивающей кожей ветвились синие прожилки. Но по надменности он не уступал матери. Девчушка же была просто загляденье: темные кудряшки и фарфоровое личико, ласковые глаза цвета каштанового меда. Пожалуй, только руки слегла длинноваты.

— Микаэль, подите-ка сюда.

Мальчишка подчинился матери, но я видела, как при этом его плечи передёрнулись. Ему уже сейчас явно не нравилось следовать чьим бы то ни было приказам. Из него выйдет идеальный наследник.

Леди Фабиана смочила краешек салфетки в графине с водой и стёрла с его щеки невидимое пятнышко.

— Где вы так вымазались?

Голос строгий, но я поняла, что это лишь видимость. На деле же она искала предлог, чтобы приласкать сына. Видимо, для проявления чувств в этой семье нуждались в предлогах.

— Маменька!

Мальчишка тут же вырвался и отступил назад, пытаясь сохранять достоинство. Графиня не стала настаивать.

— Леди Эрселла, виконт Микаэль, — как ни в чём не бывало продолжила она, — позвольте представить вашу новую гувернантку, мисс…

— Аэнора Кармель, — подсказала я.

— … мисс Аэнору Кармель.

— А как же Мэтти? — глаза девчушки наполнились слезами, верхняя губа задрожала.

— Забудьте про Мэтти.

— Но почему?

— Она больше не придёт.

— Почему?

— Потому что она знала, что её уход всех порадует. А Мэтти очень любила дарить радость…

— Ну, хватит, — раздражённо оборвал супругу граф и повернулся к детям, — и прекратите задавать глупые вопросы. Теперь у вас есть мисс Кармель. Так, покажите, что вас хоть чему-то научили, поприветствуйте её как полагается.

После тирады отца виконт церемонно мне кивнул. Леди Эрселла последовала примеру брата, но тут же расплылась в широкой улыбке, обнажив при этом два ряда меленьких острых зубов гнилостно-табачного оттенка. Я прекрасно понимала, что леди Эрселла не курит табак. Тут мой взгляд упал на её руки, и я заметила то, что упустила прежде: маленькие пальчики заканчивались не аккуратными детскими ноготками, а чем-то, смутно напоминавшим плотные бурые чешуйки, заострённые книзу, наподобие звериных коготков. Я впервые столкнулась с детьми от кровосмесительных браков, а потому моё замешательство вполне объяснимо.

— На что это вы уставились, мисс Кармель? — прервал затянувшуюся паузу граф. — Или у моей дочери петрушка в зубах застряла?

— Нет… прошу прощения, милорд.

— Вы не хотите ответить любезностью на любезность?

Я сделала запоздалый книксен и улыбнулась будущим воспитанникам.

— Приветствую вас, леди Эрселла, виконт Микаэль.

— Чудно, — резюмировала графиня. — Ну а теперь поразите нас своими талантами.

Последнее слово было произнесено драматическим шепотом. Сделав вид, что не заметила издевки, я приблизилась к новым подопечным.

— Вот, допустим, обратится к вам, леди Эрселла, её императорское величество, недовольная своей причёской. А вы сделаете вот так… — я легонько дотронулась до ореховой пряди девочки, и упругая кудряшка сложилась замысловатым цветком, — …и её величество снова придёт в хорошее расположение духа, увидев, как преобразилась.

Девочка восторженно взвизгнула и захлопала в ладоши.

— Ещё! Покажите ещё, мисс Кармель!

— Леди Эрселла, ведите себя сообразно положению, — одёрнула её мать, и та тут же сникла.

Признаться, улыбаться девочке и правда следовало пореже, если хочет в будущем найти себе мужа. Но я, кажется, начинала привыкать к её необычной внешности. В конце концов, передо мной всего лишь дитя, не виноватое в прегрешениях родителей.

— Ну, или попросит его императорское величество вот вас, виконт, написать от его имени письмо. Но каждый пишет со свойственным ему одному наклоном руки и росчерком, и любой другой на вашем месте растерялся бы. Любой, но только не вы. Вы поступите следующим образом… — за неимением пера и чернил, я легонько дотронулась до окаймлявшего скатерть узора из контрастных зеленых ниток. Изумрудная змейка послушно проследовала за моими пальцами и легла на белоснежную скатерть внушительным вензелем, в котором угадывались инициалы монаршей особы, — …и выполните приказ. А для этого вам всего-то и нужно, что один раз воочию увидеть, как его величество пишет, чтобы получить образец почерка.

Я видела, что мальчишка, против воли, впечатлен.

— Что ж, фокусы вы и впрямь умеете показывать, — подала голос графиня. — Ваши предшественницы были менее талантливы… по крайней мере, по этой части. Насколько я понимаю, вам подчиняются вещества?

— Да, миледи.

— И как это работает?

— Мне и самой до конца неизвестно, миледи, — это была чистая правда, — просто при определённой концентрации я могу извлекать энергию из материала и направлять её в нужное русло, так что вещество перестраивается согласно моей воле.

— И что же, концентрация и всё? И уже завтра каждый, ну, или почти каждый сможет пойти сворачивать горы?

Тут она, конечно, преувеличивала. Таких, как я, с полноценной искрой, рождается не так уж и много.

— Не совсем, миледи. Я училась управлять даром много лет.

Я с удивлением поняла, что графиня заинтригована, хоть и пытается скрыть это за небрежностью тона.

— А вы смогли бы, к примеру, превратить вот эту воду, — она плеснула в бокал из хрустального графина и подтолкнула его ко мне, — в вино?

— Простите, для моей супруги это весьма болезненный вопрос, — встрял граф.

Я приложила немалое усилие, чтобы сдержать улыбку.

— Нет, миледи. Мне подчиняется только твердая материя.

— А обрушить люстру на голову моего супруга?

— Этого я тоже не могу — мне нужно соприкасаться непосредственно с материалом, а потолки в Ашеррадене слишком высоки.

— Значит, к воде и воздуху вы отношения не имеете?

— Нет, миледи. Водные и эфемерные вещества вне сферы моей компетенции. К тому же я могу лишь использовать заложенную в материи энергию и составляющие её частицы, но не могу получать нечто совершенно отличное. К примеру, мне под силу высечь из дерева скульптуру, пусть и неумело, но я не в состоянии сделать её каменной.

Азарт в глазах графини явно поутих.

— Но вы сможете научить тому, что умеете, моих детей?

— Я раскрою искру каждого из них настолько, насколько это будет в моих силах. Но, как широк диапазон, я смогу понять, лишь проэкзаменовав их.

Тут я покривила душой: я не собиралась задерживаться в Ашеррадене так долго.

— Что ж, завтра же этим и займётесь. Беула!

Графиня позвонила в серебряный колокольчик, и через минуту в залу, почесывая руку, вбежала полнощекая девушка в чепце и с простым открытым лицом. Я поняла, что передо мной нянечка.

— Леди и виконту уже пора укладываться. Почитай им перед сном.

— Да, миледи.

— И принеси бриошей со сливочным кремом, — повелительно добавил виконт.

— Негоже на ночь глядя масляными булками баловаться, милорд. Оно их лучше будет с утречка, к чаю: так и для животика, и для настроения полезнее.

— И ты ещё будешь указывать своему хозяину? — лицо леди Фабианы потемнело. — Отведёшь господ наверх и немедленно принесёшь бриошей, как и велел виконт.

— Д-да, миледи, простите, миледи.

Служанка посерела, а на лице виконта появилась торжествующая улыбка. Он холодно отказался от предложенной руки и, вздёрнув подбородок, направился во главе процессии из зала. Девочка охотно взяла нянечку за руку, напоследок одарив меня своей незабываемой улыбкой.

— Мы слишком балуем слуг, — заметила графиня, когда они вышли из зала.

— Я велю её завтра рассчитать, — равнодушно отозвался граф.

— Не нужно. На место девчонки придёт другая, такая же бестолковая. Как видите, — обратилась ко мне леди Фабиана, сокрушенно качая головой, — даже облеченные властью не всегда получают желаемое… хотя кому, как не вам, это знать. Как это, должно быть, досадно держать в руках такую силу и не иметь возможности ею пользоваться… — она злорадно улыбнулась. — Я бы на вашем месте не удержалась.

В этом я почему-то не сомневалась.

— Увы, миледи, сила всегда сопряжена с ограничениями. Тот, кто использует дар ради собственной выгоды, очень скоро лишается его. Природа мудра в своём творчестве.

— Видимо, некоторые твари были экспериментальными, — криво ухмыльнулся граф.

Графиня, которая уже поднялась было из-за стола, отшвырнула салфетку.

— А знаете, у меня сегодня необычайно весёлое настроение! — злобно сообщила она. Но от звуков её голоса меня вновь невольно пронзил волнующий трепет. — Почему бы нам не устроить небольшой праздник в честь прибытия к нам мисс Кармель?

— Фабиана, тебе лучше пойти к себе, — граф угрожающе поднялся со своего места.

— Что с музыкантами? Почему они затихли? На празднике непременно должна быть музыка! — продолжила графиня, не обращая на него никакого внимания.

Только сейчас я поняла, что музыка действительно прекратилась уже какое-то время назад.

— Хотя к черту их! Они нам не нужны. А вы знаете, мисс Кармель, что я некогда прекрасно музицировала?

Графиня размашисто зашагала к роялю в дальнем конце залы.

— Фабиана, не смей! — прорычал граф.

— Мне даже прочили блестящее будущее. Говорили: у меня дар.

Она откинула крышку рояля и, не снимая перчаток, пробежалась пальцами по клавишам. Граф рванул в её сторону. И тут леди Фабиана запела.

Ничего подобного я в жизни не испытывала: моё сердце защемило от восторга, мне хотелось смеяться и плакать одновременно, а ещё подбежать и покрыть поцелуями её тонкие пальцы, и слушать, слушать её голос, отдававшийся во мне волной блаженства. От его звука каждая клеточка моего тела вибрировала.

Граф замер в нескольких шагах от неё и, судя по лицу, переживал схожие эмоции. Его грудь тяжело вздымалась, саркастичное лицо смягчилось, и даже уши покраснели. А потом он сделал над собой отчаянное усилие, как человек, идущий по колено в бурном потоке. Шаг, ещё один. Наконец он оказался возле графини и влепил ей пощёчину.

Песня тут же оборвалась, и меня отпустило. Леди Фабиана упала, держась за щеку, на которой остался красный след и даже капельки крови там, где её оцарапал граф: ногти у него были ухоженные и чуть длиннее, чем принято у мужчин. В первую секунду графиня была совершенно ошеломлена, и мне стало почти жаль её. Казалось, она сейчас заплачет. Но она быстро опомнилась, вскочила на ноги и, вздёрнув подбородок, величественно выплыла из зала.

— Ну, а теперь нам осталось уладить кое-какие формальности, — как ни в чём не бывало обернулся ко мне граф. Он по-прежнему тяжело дышал, но лицо уже снова было непроницаемым.

Всё ещё не отойдя от потрясения, я кивнула и последовала за ним.

На краю стола возвышалась конструкция, смутно напоминавшая приспособление для приготовления фондю: тусклая бронзовая чаша на раскидистых ножках, под которой трепыхался огонёк. Под его воздействием вязкая бордовая масса, наполнявшая чашу, тихонько бурлила, словно граф готовил некое кровавое варево.

Сам он сидел за столом, откинувшись на спинку обитого зеленым бархатом кресла. Стоявший позади него мистер Фарроуч угрюмо морщился.

— Сядь, — граф даже не обернулся.

— Благодарю, ваше сиятельство, но это ни к чему, — стиснул зубы тот.

— Я сказал: сядь, — повысил голос граф и добавил уже мягче: — Так мне будет проще общаться с мисс Кармель: чтобы не передавать каждый раз бумаги через голову.

Я понимала, что он лжёт. Мистер Фарроуч понимал, что он лжёт.

Камердинер насупился ещё больше, но подчинился приказу с явным облегчением, отставив ногу немного в сторону.

Кенрик Мортленд протянул мне листки и перо. Я приняла их и, не дожидаясь приглашения, села. В конце концов, будь граф джентльменом, давно бы догадался сам это предложить. Однако отвратительный инцидент с супругой, свидетельницей которого я только что стала, автоматически лишил его права так называться.

— Что это вы делаете, мисс Кармель?

— Читаю договор, милорд.

— Вы… что? — он внезапно откинул голову и расхохотался.

— Тогда верните-ка перо, а то чего доброго внесёте правки.

— В этом нет необходимости, милорд.

— Вы мне не доверяете?

— Нет, милорд. Это не входит в перечень моих обязанностей.

Я потянулась, чтобы поставить свою подпись, но последний пункт заставил меня нахмуриться.

— Милорд, я не знала, что знак принадлежности к дому является необходимым условием.

— Это стандартный договор, — пожал плечами граф.

— Нельзя ли убрать эту строку?

— Это исключено. Нанимая работников, мы тоже идём на определённый риск и хотим быть уверены, что вы не смоетесь раньше времени, прихватив наши фамильные ложки.

— Однако это является существенным ограничением.

— Пункт всего лишь формальность. Никто не собирается этим злоупотреблять. Знак будет снят по истечении срока действия договора.

Мне это совсем не понравилось, но делать нечего. Немного помедлив, я поставила свою подпись. Едва я сделала последний росчерк, граф вырвал у меня листки и передал их мистеру Фарроучу.

— Чудно. Как видите, ничего страшного не произошло: молния не прорезала небо, а у меня не выросли черные крылья.

Стоило ему это произнести, как за окном послышались отдалённые раскаты грома, будто небо оценило шутку и усмехнулось в ответ.

Граф передвинул давешнюю бурлящую конструкцию в центр. Затем выдвинул ящик рабочего стола и достал оттуда штемпель — похожим мистер Фарроуч только что поставил печать на обоих экземплярах договора. Только у этого приспособления была костяная ручка, а сам он заканчивался стальным узором, очертаниями напоминавшим замок.

— Что здесь? — Я кивнула на перекатывающуюся в чаше отвратительную багровую массу.

— Кровь девственниц.

— Вы шутите.

— Разумеется. Где бы я нашёл её в таком количестве.

Я вспыхнула от этой гадкой шутки.

— Протяните руку.

Послушно закатав рукав я, не без внутреннего трепета, подчинилась.

— Не люблю причинять боль, но таковы правила.

Лжец. Не нравилось бы, перепоручил бы это мистеру Фарроучу, который, похоже, исполнял при нём не только роль камердинера, но и личного помощника и секретаря.

Граф меж тем обмакнул литой рисунок в смесь и тут же прижал к моему запястью с внутренней стороны. Было не просто больно. Ужасно больно. И горячо. Я закусила губу, чтобы не закричать.

— Ну, вот и всё.

Запястье немедленно вспухло в том месте, где новый хозяин поставил клеймо. Там теперь красовался смачный ожог, в расплывшихся контурах которого едва угадывался замок. Рисунок начал на глазах темнеть и приобретать четкость. Через минуту там уже красовался тёмно-синий оттиск замка, по краю которого шла изящная надпись: «Собственность Ашеррадена». О варварской процедуре напоминала лишь сохраняющаяся по краям припухлость.

— Я могу идти, милорд?

— Да, на сегодня вы свободны. А с завтрашнего дня приступайте к занятиям. Классная комната уже подготовлена.

— Благодарю, милорд. Доброй ночи.

Я поднялась и направилась к выходу. Свет уже погасили, и в коридоре снова было темно. Меня всё ещё немного трясло, ноги дрожали, а запястье пульсировало от тянущей боли. Сейчас я была не способна даже на такой пустяк, как извлечь энергию из окружающих предметов, чтобы осветить путь. Для этого нужна какая-никакая концентрация, а сегодняшний день полностью меня вымотал. К тому же рядом не было ни единой души, которой я могла бы оказать эту услугу. Я же таковой не считалась.

Пару раз я свернула не туда. Наконец мне удалось отыскать парадную лестницу. Покачиваясь, я сделала несколько шагов наверх.

— Мисс Кармель.

— Ты ещё не спишь, Ярик?

Он стоял у подножия лестницы со свечой в руке.

— Нет, мисс. Вы голодны?

Я благодарно кивнула, забыв, что он не мог меня оттуда видеть. Потом спохватилась:

— Да. Очень голодна.

Лакей тут же очутился возле меня, и я оперлась о предложенную руку.

— Спасибо, Ярик.

— Не стоит благодарности, мисс. Я подумал, что господа могут забыть о такой малости, как покормить вас. Не со зла, конечно. Просто они… мм…

— …иногда забывают, что мы тоже имеем потребности?

Мальчишка смущенно кивнул.

— Симона приготовила сегодня отменный капустный пирог. Я припрятал для вас кусок.

— Да ты просто ангел, Ярик!

— Нет, мисс, я лакей, — удивлённо отозвался тот, и я чуть не прыснула от смеха.

Очаг и печи в кухне уже погасили, но от их стенок всё ещё исходило тепло. Двух зажжённых свечей вполне хватило, чтобы разглядеть оставленный на столе ужин. Ярик заботливо прикрыл его салфеткой. Когда мы вошли, сидевшая на скамье девушка вскочила, и я узнала нянечку.

— Добрый вечер, мисс Кармель.

— Здравствуй, Беула.

Помимо обещанного куска пирога мне ещё плеснули сидра. Голову, и так кружившуюся от всего пережитого, совсем повело.

— Скоро перестанет болеть.

— А?

Я растерянно перевела взгляд вниз, на запястье. Беула закатала рукав и продемонстрировала точно такой же штемпель, разве что линии были совершенно четкими и никакой опухоли не наблюдалось.

— У меня тоже, — ухмыльнулся Ярик и последовал её примеру. — Да у всех слуг здесь такие.

— Почти у всех… — заметила Беула.

— Поэтому я и сказал: у слуг, — возразил мальчишка.

— А как это работает?

Ярик кивнул на стену за моей спиной. Я обернулась и увидела висевшую недалеко от входа дубовую пластину, наподобие той, на которую вешают ключи. Только вместо крючков в неё были вделаны колокольчики. Каждый имел индивидуальную форму, расцветку и, готова поклясться, звучание. Они были изготовлены из самых разных материалов. Были тут и алюминиевые, и простые жестяные, медные, оловянные, латунные и даже большой бронзовый. Внизу шли надписи, две из которых гласили: «Беула» и «Ярик». Я перевела взгляд на последний серебристый колокольчик, покрытый чернёным орнаментом и поблескивающими бериллами. Надпись гласила: «Мисс Аэнора Кармель».

— Когда хозяевам требуется наша помощь, они просто звонят в колокольчик, и у нас начинает…

— …зудеть рука, — догадалась я.

— Да, — поморщился Ярик, — и тогда лучше пошевеливаться: чем больше медлишь, тем сильнее зудит.

— А… если и вовсе не откликнуться?

Для меня этот вопрос был как нельзя актуален.

— Я как-то раз попыталась, — пожаловалась Беула, — виконт не отпускал. Сказал, хочет поглядеть, что за это сделает маменька. Так я в кровь руку разодрала и всё-таки не утерпела, побежала к миледи. Меня тогда наказали и за медлительность, и за то, что ослушалась виконта.

— Граф обещал, что тут не будет злоупотреблений…

— Ага, как же! — хмыкнул Ярик, и моё сердце неприятно сжалось.

В глубине души я знала это с самого начала.

— Спасибо за пирог, Ярик, Беула. Я сегодня очень устала и хочу подняться к себе.

— Конечно, мисс Кармель, я вас провожу.

— Спасибо, Ярик.

Уже на выходе я вспомнила:

— Беула, мои наряды, как выяснилось, не соответствуют… стандартам Ашеррадена. Где можно заказать одно-два простых серых платья в ближайшее время?

Девушка ответила понимающим взглядом.

— В трёх с небольшим милях отсюда есть деревушка Мист-Хиллз. Спросите тамошнюю портниху, миссис Сьюэлл, она вам поможет. А пока я могу одолжить вам подходящий наряд.

Я от души поблагодарила её.

— Доброй ночи, Беула.

— Доброй ночи, мисс Кармель.

Вопреки всему, я прекрасно выспалась. Нежные золотисто-лиловые блики рассвета ещё теплились на небе, когда я распахнула окно и вдохнула плотный утренний воздух. В комнату тут же ворвался промозглый ветер, а вместе с ним — сладкий запах готовящейся к зиме листвы, оттенённый печальной ноткой осеннего тлена. Я поёжилась, но не стала накидывать шаль.

Из моего окна открывался прекрасный вид на окрестности Ашеррадена. Замок расположился в живописной местности, среди холмов. В отдалении виднелись какие-то развалины, вдоль них вилась серебристым ужом речка. Широкая дорога, по которой я вчера приехала, устремлялась вдаль, за горизонт. А вокруг раскинулись поля и склоны, сплошь заросшие серебристой лапчаткой. От порывов ветра по ней бежала рябь, и мне казалось, что я стою посреди бескрайнего океана из ртути, с вмешанной в него желтой крошкой цветов.

Когда последние теплые мазки на небе потухли, уступив место похожим на грязную волчью шкуру облакам, я захлопнула окно. Мне предстояло много дел.

К тому моменту, когда в дверь постучали, я уже успела привести себя в порядок. За дверью стояла Беула. Девушка принесла опрятное серое платье. Оно оказалось велико, так что пришлось хорошенько подпоясаться.

Спустившись в кухню, я обнаружила, что там уже полным ходом шла работа. Вчера замок показался мне едва ли не пустым, несмотря на доску, увешанную колокольчиками. И только сегодня, когда меня представили всем остальным, я поняла, насколько велик штат прислуги. Одних только кухарок здесь трудилось целых три: старшая, Симона, средних лет и с волосами, похожими на проржавевшую от кухонных испарений проволоку, жизнерадостная хохотушка Иветта и хмурая Кларисс, с по-мужски крупными ладонями и крепким мясистым задом.

Под всеми этими взглядами я почувствовала себя цирковой обезьянкой. Я не привыкла к тому, чтобы меня так пристально разглядывали, а потому испытала облегчение, когда все наконец углубились в завтрак и перемалывание местных сплетен.

— Слышали, говорят, Ваухан собирается пригласить Иззи на субботние танцы, вот смеху-то будет! — трещала Иветта.

— Что же в этом смешного? — отозвался из-за газеты флегматичный старший лакей Вилмот.

— А то, что она косолапая! Да она же ему все ноги отдавит!

— Говоришь так, потому что сама хотела с ним пойти.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— А вот и нет! Нужен мне больно овощник, там и смотреть не на что!

Но, судя по обиженно выпяченной нижней губе, комментарий попал в точку.

Я как раз доедала в меру поджаренный тост с ароматным ореховым маслом, когда впервые почувствовала это неприятное жжение. Сперва я даже не обратила на него внимания.

— Мисс Кармель, так вы совсем расчешите. Лучше поторопитесь.

— А? Что?

Я опустила глаза и только тогда поняла, что уже с минуту скоблю ногтями запястье, под надрывное треньканье серебряного колокольчика.

— Да, спасибо, Ярик. Мне действительно лучше поспешить.

К моему колокольчику вскоре присоединилось множество разноголосых переливов, и служащие Ашеррадена, торопливо закончив трапезу, разбрелись по своим делам.

Рука горела до тех пор, пока я не взбежала по ступеням на второй этаж и не толкнула высокие белые двери. Не знаю наверняка, как работал этот механизм, но ноги буквально сами вынесли меня туда. Я отчего-то точно знала, куда следует идти. Когда я вошла, леди Фабиана отложила колокольчик. Подозреваю, что она непрерывно звонила в него всё это время.

— Наконец-то, мисс Кармель. Если вы каждый раз будете так злоупотреблять завтраком, то скоро придётся перевести вас с третьего этажа на первый — там полы крепче.

— Я думала, что занятия начинаются в восемь тридцать, миледи.

— Совершенно верно. Поднимись вы на двадцать минут позже, непременно опоздали бы.

Я старалась отогнать от себя вновь нахлынувшее вчерашнее чувство.

Она в последний раз демонстративно и с явным удовольствием звякнула в колокольчик. Я стиснула зубы, но удержалась от того, чтобы почесать руку. Я не доставлю ей такого удовольствия. Похоже, графиня отыгрывалась за вчерашнее унижение, свидетельницей которого я стала.

— Что ж, оставляю вас ученикам. И помните: неудачи подопечных — вина наставника.

Когда леди Фабиана вышла из комнаты, я повернулась к детям. Оба ещё явно не отошли ото сна. Леди Эрселла вяло водила цветным мелком по грифельной доске, а виконт остервенело давил пальцем отчаянно жужжащую муху. Никогда не любила унылую обстановку классных комнат. Она навевает мысли об узниках, кидающих тоскливые взгляды на островок свободы за окном.

— Как хорошо, что вы тепло одеты, миледи, милорд. Здешние ветра могут испортить прогулку, если одеться ненадлежащим образом.

Дети одновременно подняли оживившиеся лица.

Я прихватила с собой покрывало, два толстых пледа, а ещё спустилась в кухню, где Симона собрала мне корзину с легким ланчем. Спустя совсем немного времени мы втроём уже поднимались по склону холма к раскинувшемуся на вершине клёну. Оттуда Ашерраден представал во всём своём блеске.

Я расстелила покрывало под деревом, среди корней. Приготовившаяся к осени трава была покрыта утренней изморозью, похожей на сахарную паутину, и хрустела. Но низко свисавшие ветви и широченный кряжистый ствол надёжно укрывали нас от порывов ветра. Днём в начале октября ещё чувствовались последние отголоски лета, но ранним утром и по вечерам было значительно холоднее.

— А мы с Мэтти всегда занимались в классной комнате. А с вами наша классная комната будет здесь, мисс Кармель?

— Если вы и виконт этого пожелаете, леди Эрселла. До тех пор, пока не надоест или пока не наступят холода.

— А вы нас будете учить тому же, что и Мэтти?

— А чему вас учила Мэтти?

— Как правильно кланяться их императорским величествам и поднимать упавший платок, едва касаясь его, как различать чины по цвету лент, а ещё красиво подавать руку, когда приглашают на танец.

Девочка вскочила и с комичным жеманством протянула когтистую руку воображаемому кавалеру. Но брат тут же презрительно её оттолкнул.

— Кто тебя пригласит, с такими-то ногтищами! Кому охота быть исцарапанным!

Глаза девочки подернулись влагой, но тут же яростно вспыхнули. Она уже раскрыла рот, чтобы ответить маленькому грубияну.

— Ой, мисс Кармель, а как вы это делаете?

На моей ладони трепетал кленовый листок. Прошивающие его прожилки горели багряно-золотистой сеточкой. Подчиняясь моей воле, листок то скручивался, то распрямлялся, то колыхался, танцуя на ладони.

Две пары круглых глаз жадно наблюдали за ожившей травяной звездочкой.

— А откуда вы так умеете? Мэтти нам показывала, но с платком и совсем не так.

— Просто тогда ваши искорки только-только начинали зажигаться, и их силы было недостаточно для начала обучения.

— А только вы так можете?

— Научиться такому может при желании, наличии разрешения и должном усердии любой.

Это была чистая правда. Но детям достаточно показать простейший трюк, чтобы они поверили в волшебство.

— Значит, все умеют, как вы?

— Не совсем. Искорка заложена с рождения в каждом. По достижении определённого возраста, как у вас с виконтом, она начинает гореть. У кого-то сильнее, у кого-то слабее, но она есть у всех. Просто моя горит очень ярко, поэтому я могу учить других разжигать их собственную.

— И как быстро вы нас научите? — вмешался виконт.

В своём воображении он наверняка уже одним пальцем давил сразу дюжину мух новообретённой способностью.

— Понадобится какое-то время.

— Время?

Лицо мальчишки разочарованно вытянулось.

— И зачем нам это нужно? Зачем вы вообще приехали?

— Потому что меня пригласили ваши родители. Они хотят, чтобы вы научились пользоваться тем, что в вас заложено.

Это, конечно, была только одна и отнюдь не главная причина.

— Зачем?

— Чтобы вы смогли в будущем поступить на службу к его и её императорским величествам.

— Зачем?

— Чтобы вы, виконт, сделали хорошую карьеру, а леди Эрселла стала фрейлиной и подыскала себе достойную партию.

— За…

— Да помолчи ты! — ткнула его в бок сестра и обратила ко мне возбуждённо горящие глаза. — Показывайте, мисс Кармель!

Следующие несколько часов я учила их нащупывать энергию материи и по ниточкам вытягивать её наружу. Когда они научатся это делать, то перенаправлять её будет уже гораздо легче.

Последние минут сорок виконт хныкал, жаловался на усталость и тоскливо обрывал листочки с ближайшей ветки. Зато леди Эрселла старалась изо всех сил, и под конец урока листок на её ладошке шевельнулся, а по прожилкам пробежала едва различимая, но всё же вполне явственная искристая струйка. Девочка, у которой на лбу от усердия выступили капли пота, радостно взвизгнула и закружилась на одной ножке.

— Получилось, получилось!

— Ты сама его сдвинула, я видел!

— Неправда, я не трогала! Ты просто злишься, что у меня получилось, а у тебя нет!

— Лгунья!

Я прекратила их пререкания и повела на обед, не дожидаясь, пока леди Фабиана позвонит в колокольчик.

Внутри я препоручила юных господ заботам Беулы, а сама спустилась в кухню и наскоро согрелась луковым супом под размякшей хлебно-сырной корочкой. Слегка онемевшие от холода пальцы закололо, когда горячая разогнала кровь. Прихватив блюдце с кремовым пирожным и чашку чая, я поднялась с нулевого этажа на первый, прошла в конец коридора и аккуратно нажала на ручку двери.

Там я поставила принесённое с собой на низенький столик, окруженный несколькими креслами и диваном, а сама направилась к дальней стене со стеллажами. Изучив содержимое пары десятков полок, я наконец наткнулась на нужную. Пробежав кончиками пальцев по добротным кожаным корешкам, я выхватила томик «Бестиарий: миф или реальность», затем устроилась поудобнее в кресле, придвинула чашку и приступила к изучению.

— Кхм-кхм, вы правда надеетесь найти там ответ?

Я едва не опрокинула на себя чашку и тут же вскочила.

— Простите, милорд, надеюсь, вы не против, что я воспользовалась библиотекой?

— «Гэллийский рыбак достаёт из сетей белокурую деву», «Повенчанная с озером», «Когда щекотка смертельна»… — продолжил он, заглядывая через моё плечо, — и вы верите, что это имеет какое-то отношение к моей жене?

— С чего вы взяли…

— …что вы пришли сюда именно из-за неё?

Я промолчала.

— На вашем месте любой разумный человек захотел бы найти объяснение природе испытанных вчера чувств. А вы кажетесь мне разумной.

— Я здесь не для того, чтобы прояснить сущность леди Фабианы…

— Естественно, — кивнул граф, — вы ведь это и так уже поняли…

Невероятная догадливость графа стала неприятным сюрпризом. Казалось, он и не нуждался в подтверждении, а читал карту ответов на моём лице.

— … а значит, вы ищете… противоядие, не так ли?

Я промолчала. Граф удовлетворённо кивнул.

— Его тут нет. Говорю это как человек, изучивший здесь каждую букву.

Оглянувшись на дюжину стеллажей, возвышавшихся от пола до потолка, я оценила упорство графа. А его сильно припекло.

— Не всё так просто, как это описывается в книгах, мисс Кармель.

— Но… я ведь не ошиблась, и леди Фабиана…

— Ну же, скажите это.

— Сирена?

Несмотря на скандальность истории, детали не были доподлинно известны.

— Вы не ошиблись, — невозмутимо подтвердил граф. — Но ваша попытка смехотворна, — он презрительно кивнул на томик в моих руках. — Это всё равно что искать Остров сокровищ по карте из детской книжонки.

— А вы об этом…

— Знал ли я, кто она, когда женился на ней? Разумеется, знал.

— И это вас не остановило?

— Остановило? — удивлённо приподнял брови он. — Да вы расист, дорогуша. Кто бы мог подумать! В следующий раз предупреждайте об этом в резюме.

— Простите, милорд, я совсем не это имела в виду.

Граф неприятно оскалился и неторопливо прошествовал к дивану. Вальяжно расположившись на нём и закинув обе руки на спинку, он принялся бесцеремонно меня изучать. Я же продолжала стоять напротив, прижимая книгу к груди.

— Я женился по любви.

— Разумеется, милорд. По-другому и быть не могло.

— Не нужно говорить об этом с таким понимающим видом, — повысил голос он. — Вы ни черта не знаете!

— Напротив, милорд. Я охотно верю в то, что леди Фабиана умеет внушать любовь.

— А вы не слишком-то почтительны. А ещё недоверчивы. Так для чего люди, по-вашему, женятся?

— Чтобы составить хорошую партию.

— И к тому же циничны. А как же светлейшее из чувств? Разве не во имя него благородные лорды совершают подвиги на страницах романа, который вы сейчас читаете и усердно прячете каждый вечер под подушку?

Я вздрогнула. Откуда он знает?

Граф зашёлся от беззвучного смеха.

— Да бросьте, не нужно следить за вами, чтобы знать, какими медовыми пряниками забита голова юных дев. Так почему вы мне не верите? Вы же её видели, вот и скажите: разве можно не любить Фабиану? Вам прежде доводилось видеть столь совершенную оболочку? А её голос…

Его глаза вспыхнули, как у охотника при виде окровавленной лани.

— Видимо, у меня свои представления о проявлениях любви, милорд.

— Ах, вы о вчерашнем… вы любите пирожные, мисс Кармель?

На столике между нами стояла принесённая мною тарелочка, так что вопрос был праздным.

— Да, милорд.

— А какое ваше любимое?

— Эклер с ванильным кремом, милорд.

— А вы могли бы съесть два таких эклера разом?

— Пожалуй…

— А пять?

— Это было бы затруднительно.

— А десять?

— Едва ли это возможно.

— Так вот представьте, мисс Кармель, я тоже очень люблю пирожные — ореховые корзинки, если быть точным. Настолько люблю, что начинаю их есть и уже не могу остановиться: во рту приторно сладко, аж до тошноты, живот скручивает от боли, но я продолжаю через силу запихивать их в себя. Чувство престранное: и сладостно и гадко. Я знаю, что остаток дня мне будет очень плохо, но завтра я пойду за новой порцией. И кто в этом виноват: пирожное, оттого что оно такое заманчивое и хорошо пропеченное, или я, потому что, зная о последствиях, продолжаю его есть?

— Но пирожное не внушает вам привязанность насильно.

— Разве одно мешает другому? Или вы думаете, я не в состоянии отличить истинную привязанность от внушаемой? Уверен, и вы почувствовали вчера разницу. Хотя противиться, признаю, очень трудно. Порой невозможно. Тем не менее несложно определить, где истинное чувство, а где сладостное принуждение. А теперь представьте, что оба ощущения взаимноналожились…

— Тогда я бы возненавидела это пирожное.

— Так, по-вашему, ненависть противоположна любви?

— А разве нет?

— Нет. Равнодушие — вот истинный антипод.

— То есть, пока я здесь, мне придётся любить ореховую корзинку?

— Именно.

— И нет другого выхода?

— Ну, разве что залепить себе уши воском. Потому что заставить корзинку молчать очень проблематично.

Скорее, нереально. А стоит леди Фабиане заговорить, а тем паче запеть, пытаться противиться её чарам — всё равно что дуть на океан в надежде отвести надвигающееся цунами.

— Но вам повезло родиться женщиной. На вас её влияние сродни легкому ветерку, — усмехнулся граф.

— А на вас другое?

— Другое, — уклонился от подробностей он, а расспрашивать было бы неуместно. — Да отложите вы, наконец, эту книгу! Между сиренами и русалками нет ничего общего.

— Разве?

— Да. Хотя многие ошибаются, считая их родственными. Когда-то мы тоже так думали… Знаете, однажды в наши края приехал бродячий цирк. Повсюду были афиши, сулившие зрителям невообразимое морское чудо: русалку. Фабиана загорелась пойти…

— И что же?

— Когда мы вошли в шатёр, нашему взору предстала ванна с формальдегидным раствором, в которой плавал начинающий подгнивать труп обезьяны: к верхней части туловища они леской пришили хвост крупной трески. Личико сморщенное, всё скукоженное и почерневшее — премерзкий уродец. Фабиана тогда очень разозлилась…

Могу себе представить: совершенную Фабиану Мортленд записали в родственницы полуразложившегося примата с рыбьим хвостом.

— Знаете, что она тогда сделала?

— Пожаловалась директору цирка?

— Лучше, — губы графа растянула хищная улыбка, он даже причмокнул. — Она позвала его в шатёр и самым сладким из своих голосов велела ему выпить формальдегид.

Я содрогнулась, не знаю, от чего больше: отвратительного рассказа или плотоядного удовлетворения, сверкнувшего в глазах графа при этом воспоминании.

— И он послушался?

— Вы ведь уже знаете, как убедительна может быть Фабиана. Не просто выпил, ещё и закусил своей русалкой.

— И остался после этого жив? — моё сердце покрылось холодной коркой, а колени начали подрагивать при мысли о том, во что я ввязалась.

— Понятия не имею, — беспечно пожал плечами граф и продолжил уже обычным тоном: — Когда мы уходили, его всё ещё выворачивало кровью, так что вполне мог и оклематься.

— А что же вы?

— А что я?

— Леди Фабиана — сирена, а потому… не обладает искрой.

— Не человек, вы хотите сказать.

Я кивнула и постаралась, чтобы голос звучал незаинтересованно:

— А в чём была ваша искра?

— Я, знаете ли, всегда был нерадивым ребенком. Гувернантки сменялись так быстро, что я не успевал запоминать их имена. Моя искра так и осталась слабенькой, на троечку.

Говоря это, граф улыбнулся уголком рта (он вообще никогда не улыбался полностью, только одной стороной, отчего улыбка никогда не получалась доброй), и это натолкнуло меня на мысль о том, что он не вполне откровенен.

— Да и это уже в любом случае не имеет никакого значения…

— …из-за запрета.

— Да, из-за него.

Женившись на представительнице другого вида, Кенрик Мортленд, по нашим законам, совершил кровосмешение. За что указом его императорского величества был пожизненно лишён права пользоваться искрой. Наказание страшное, а будь граф моего вида — наихудшее. Но у дворян искра куда более слабая, чем у гувернёров. Им под силу, развив её, выполнять несложные магические действия. Едва ли это можно назвать полноценной магией. Но приобретаемых в процессе учебы нехитрых навыков вполне достаточно, чтобы поступить на императорскую службу и сделать карьеру при дворе. У каждого дар проявляется со своими нюансами. Итоговый результат зависит от того, сумел ли воспитатель вовремя разглядеть склонность подопечного и усилить то или иное качество, развив его в настоящий талант. У нерадивых учителей подопечные так и остаются середнячками.

Но граф прав: сейчас это уже не имеет значения. Если искрой долго не пользоваться, она уходит внутрь. Не затухает, но как бы костенеет, атрофируется, становится чем-то сродни вросшему волосу: ты его чувствуешь, терзаешься, но выковырить обратно не можешь. Пытаться потом раздуть её — практически безнадёжная затея.

Для таких, как граф, всё это неприятно, но пережить можно. Слугам и простолюдинам и вовсе запрещено развивать искру. Постепенно они привыкают жить с этим неудобством, как можно привыкнуть к хроническому заболеванию. Люди вообще ко всему привыкают.

Но вот с такими, как я, дело обстоит иначе: использовать дар в личных целях мы не можем. Таков природный механизм сдерживания и избежания злоупотреблений. Не пользоваться же ею вовсе — тоже не выход. Это пламя мучит, рвётся наружу, выжигает все внутри — терпеть невозможно. Я слышала о попытках себе подобных бросить вызов обществу, отказавшись от использования дара. Их именуют вырожденцами. Все эти случаи закончились трагически: кто-то наложил на себя руки, кто-то сошёл с ума. Печальный жизненный парадокс: мы не можем игнорировать свою способность без риска для жизни, но использовать её можем только во благо других. Чем люди беззастенчиво и пользуются. Вот почему нам приходится быть теми, кто мы есть, и служить таким, как граф. Хорошо, что в любом договоре всегда есть лазейки.

— Да, но прежде… какая она была?

— А знаете, мисс Кармель, — граф вдруг резко поднялся со своего места и подошёл вплотную. Мне даже пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза, а не в воротничок, — вы проявляете слишком большой интерес к способностям моей жены… и моим.

Я всей кожей почувствовала исходящее от него напряжение, хотя внешне он, как всегда, оставался лениво-спокойным.

— Простите, милорд. Это было нескромное любопытство. Впредь я не буду забывать о приличиях.

Граф преподал мне хороший урок. Как бы мне ни хотелось распутать этот клубок как можно скорее, излишняя активность и расспросы новенькой гувернантки не останутся без внимания. А моё положение слишком непрочно, чтобы навлекать подозрения.

В нём вдруг что-то поменялось, и поза смягчилась. А то, что за этим последовало, и вовсе стало для меня полной неожиданностью: граф взял мою руку, перевернул запястьем кверху и провёл пальцем по клейму.

— Только не будьте фанатичны. Иногда приличия следует посылать к черту.

Самое постыдное было в том, что я не догадалась вырвать руку. Так и стояла, чувствуя себя кроликом под гипнотическим взглядом синеглазого удава. Граф сам выпустил моё запястье и, не прощаясь, направился к выходу. Я опомнилась.

— Милорд!

Он замедлил шаг и повернул голову.

— Могу ли я отлучиться на полдня? Мне нужно заказать новое платье.

Он неторопливо окинул мою фигуру оценивающим взглядом, сверху донизу, так что даже по коленкам побежали мурашки. От такого взгляда приличным девушкам полагается падать в обморок. Как досадно, что я не упала!

— Можете быть свободны завтра после обеда. До скорой встречи, малиновка Энн.

И, не оборачиваясь, вышел. А я на нетвёрдых ногах вернулась к стеллажу, поставила книгу на место и твёрдо решила держаться подальше от Кенрика Мортленда.

После окончания рабочего дня, мы уютно устроились в кухне. Вилмот снова углубился в газету, Симона изучала рецепт печеночного суфле для завтрашнего ужина, экономка миссис Меррит вела какие-то подсчёты. Зловещий мистер Бернис не имел обыкновения проводить досуг с остальной прислугой и даже пищу принимал где-то в другом месте. За что я была искренне ему благодарна: в присутствии мрачного дворецкого мне бы кусок в горло не полез. Один раз заглянула камеристка леди Фабианы, Мерфи. Она ничего не принесла, не унесла и не спросила, из чего я сделала вывод, что она пришла поглазеть на меня.

Я же была занята тем, что помешивала мельхиоровой ложечкой чай и поддерживала беззаботный разговор с Иветтой и Беулой. В общем-то разговором это можно было назвать с большой натяжкой. Всё сводилось к безостановочной трескотне Иветты, из которой пока не удалось выудить ничего полезного.

— А Иззи сказала, что зеленые ленты мне никак не пойдут. Вы представляете, чтобы мне — и не пошли! Я ей сказала: как же зелёный может не пойти к тёмным волосам? Представляете, какая глупость, мисс Кармель?

Иветта тряхнула кудряшками, чтобы продемонстрировать всю бредовость подобного утверждения.

— Вот Иззи бы они точно не пошли — с её-то ногами! А вы бы сами надели зеленые ленты на танцы, мисс Кармель? А вы на них пойдёте?

— Право, не знаю, Иветта. Вряд ли.

— Но почему?

— Я только приехала, мне не с кем пойти.

— Мы могли бы пойти все вместе: я с Вауханом, Беула с сыном горшечника, Галеном, а вам бы мы тоже кого-нибудь подыскали! Ну, вот хотя бы Дакса. Он пусть и вдовец, и старый (ему двадцать семь), но зато держит свою мясную лавку. А это что-то да значит.

— Ты забыла, что Ваухан идёт с Иззи? — заметила Беула.

— Это ещё кто сказал?

— Ты же сама и сказала.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Ну, так это не точно! Ну и что, что сказала. Да это же просто смешно! А я знаю, с кем бы Иззи могла пойти на танцы! — Иветта аж вскочила на ноги, давясь от смеха. — Пусть бы она шла с мистером Фарроучем: она косолапая, а он хромой, вот бы пара вышла! Вот была бы умора! — болтушка звонко расхохоталась, но на неё тут же шикнули аж с двух сторон — миссис Меррит и Симона. Она тут же опомнилась и испуганно зажала себе рот ладошками.

— Вот услышит тебя мистер Фарроуч, подстережёт в тёмном коридоре и утащит в своё подземелье!

Иветта посерела и снова опустилась на лавку, кроткая как мышка.

— В подземелье? — заинтересовалась я. — А где оно?

— Доподлинно никому не известно, — доверительным шёпотом сообщила миссис Меррит. — Но место страшное!

— Но там никто из вас не бывал? — на всякий случай уточнила я.

Собеседницы аж отшатнулись от такого предположения, будто я предложила им присоединиться к пикнику у трансильванского графа.

— Что вы, мисс Кармель! Но у него оно наверняка где-то есть. И даже его комнату вам бы лучше обходить стороной. Там такооое! — округлила глаза Беула.

— Какое?

Я проникалась всё большим интересом к личности неприветливого камердинера.

— Ну, никто из слуг там не был — он запрещает туда заходить. Даже убирает сам. Нора как-то сказала, что одним глазком видела его комнату, когда он оттуда выходил. И там стояли черепа, висели вороньи перья, а на стене какие-то знаки странные…

— А ещё что-нибудь Нора видела?

— Больше ничего не успела: он так на неё зыркнул, что бедняжка на неделю слегла с жаром и сыпью! Это что-то да значит, — многозначительно заключила экономка.

Несомненно. В первую очередь, то, что здешние женщины изнывают от блеклой бессобытийности будней. Виновный едва ли стал бы вывешивать над своим жилищем кровавый флаг. Мой интерес к мистеру Фарроучу поугас.

— Да и хромой он неспроста.

— А что с его ногой?

— О, вот это по-настоящему жуткая история, — подалась вперёд Беула, так что мне пришлось тоже нагнуться, чтобы не упустить ни слова. — Знающие люди говорят, что он собственноручно вырезал здоровущий кусок своей икры в качестве кровавой жертвы, когда не сумел расплатиться с одним черным магом.

— А я слышала, что его застукал ревнивый муж, и ему пришлось прыгать со второго этажа, — встряла миссис Меррит.

— Да нет же, ему ногу прострелили на войне с вырожденцами, — возразила Иветта.

— Ну, хватит уже! — раскатился по кухне страдальческий возглас Вилмота, так что дамы, включая меня, аж подпрыгнули от неожиданности. — Лучше б уши отвалились, чем слушать вашу бестолковую трескотню! Поглядите лучше на мисс Кармель, с её выдержанностью, точно как мисс Матильда!

На кухне тут же стало тихо, да и сам говоривший прикусил язык, будто сообразив, что сболтнул лишнее. Меня аж жаром окатило, но я постаралась принять беспечный вид.

— А кто это: мисс Матильда?

— Прежняя гувернантка, до вас была, — нехотя буркнул Вилмот и тут же спрятался за газетой.

У всех остальных вдруг тоже обнаружились дела.

— Ах да, — беззаботно продолжила я, делая вид, что не замечаю этой внезапной перемены. — Леди Эрселла упоминала про неё… Мэтти, так, кажется?

— Угу.

— Что же, контракт мисс Матильды истёк, и граф решил его не продлевать?

— Видать, решил.

— Жаль, я не успела её застать. Мне бы столько хотелось обсудить с ней касательно занятий миледи и виконта.

Ответом на этот раз была гробовая тишина: похоже, вопросом это не посчитали.

— А не её ли комнату я теперь занимаю?

— Нет. Ту закрыли, и заходить не велели.

Настаивать дальше и выяснять, какая это конкретно комната, было рискованно. И я, легкомысленно пожав плечами, пожелала всем спокойной ночи и поднялась наверх.

Ещё около часа я простояла, прильнув к двери изнутри и прислушиваясь к последним затихающим звукам. Наконец замок погрузился в тишину, и я выскользнула в коридор.

Признаться, разгуливать в одиночку по ночному замку — удовольствие весьма сомнительное. Я начала непосредственно со своего этажа. Сконцентрировавшись, я прощупала внутренним взором пол и стены дюйм за дюймом. Меня обступала кромешная тьма, так что приходилось ориентироваться лишь на собственное чувство пространства — о том, чтобы зажечь лампу, речи не шло. Но каждый раз, прикладывая ладони к отшлифованному камню, я чувствовала в ответ лишь холодную энергию стен и изредка — слабое отражение ранее прошедших по коридору людей. Эти вибрации — каждая со своим оттенком — всё ещё звучали здесь, отскакивая от кладки едва различимым эхом. При желании я могла бы вычленить в этих волнах сущность каждого, определить, кто именно и в котором часу тут побывал. Но того, что мне было нужно, на третьем этаже не оказалось. Я находилась в конце коридора, когда услышала какое-то ворчание, и замерла ни жива ни мертва. Мгновение длиною в вечность стояла гробовая тишина, а потом раздался раскатистый храп, в котором я узнала характерные интонации Симоны. Переведя дух, я спустилась на второй этаж и подобным же образом проверила и его.

Затем перешла на первый. И вот тут я её почувствовала. Сначала одна-единственная, едва различимая капля. Точка на стене, которая пылала так, словно я приложила руку к кипящему чайнику. Чуть сдвинув ладонь, я едва не вскрикнула: заряд, который нащупали пальцы, был столь мощным, что пронзил меня до кончиков пальцев ног. Ощущение было такое, будто я только что погладила чей-то оголённый нерв — колючий, надрывный сгусток страдания. Я отдёрнула руку и пару минут нелепо дула на пальцы, как если бы и правда обожглась. Немного придя в себя, я приложила к этому месту сразу обе руки и едва не оглохла от чужой боли. Я двигалась вдоль стены, затем ощупывала пол, снова переходила на стену, чувствуя её. Кровь. Незримая для всех остальных, но только не для меня. Казалось, кто-то намеренно разбрызгал её вокруг, залил пол, щедро измазал ею стены. Меня замутило от чужой агонии.

Тьма вокруг меня закружилась в тошнотворном вихре. Испугавшись, что сейчас потеряю сознание, я отняла ладони от стен. От них пахло так, будто я только что сунула руки в распоротое брюхо освежеванного месяц назад кролика. Запах сладкой гнили и тлена. Только почувствовав, как ладони стукнулись о пол, я поняла, что упала на четвереньки. Я принялась ловить ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Я его нашла. Нашла след. Нащупала ниточку, первую неопровержимую улику. В висках стучала маленькая наковальня, а собственное дыхание заглушало мысли. Из-за этой дезориентации я и не услышала шаги вовремя. Когда опомнилась, было слишком поздно.

Прямо перед моим носом вспыхнул яркий свет — всего лишь зажжённая спичка, но после непроглядного мрака мне показалось, что в глаза кинули шаровую молнию.

— Что вы здесь делаете?

Я щурилась, как новорождённый котёнок, безуспешно пытаясь рассмотреть того, кто ко мне обращался. Наконец узнала голос.

— Мистер Фарроуч, я… я…

Я пыталась собраться с мыслями. Зрение восстановилось, выхватив из темноты его бледное лицо с резкими чертами. В черных, как гнилые ореховые скорлупки, глазах было не различить зрачков, вместо них трепетало отраженное пламя спички. В ответ на моё бессвязное бормотание, эти глаза подозрительно сощурились, а рот сжался в полоску, похожую на шрам. В этот момент я охотно поверила бы, что он способен вырезать кусок собственной ноги.

— Что вы вынюхивали?

Только тогда я сообразила, что всё ещё стою на коленях, будто пала перед ним ниц. Голова по-прежнему кружилась, но я тут же попыталась подняться на ноги. Когда я отталкивалась от пола, пальцы нащупали в темноте что-то твёрдое. Наконец я встала и протянула ему раскрытую ладонь, на которой поблескивал покрытый скромным узором серебряный шарик.

— Я уронила серёжку…

Мистер Фарроуч даже не взглянул на неё, продолжая буравить меня взглядом.

— Никогда бы не подумал, что серьги можно носить, не прокалывая ушей.

И, прежде чем я нашлась, что ответить, резким взмахом кисти загасил спичку, снова погрузив коридор в темноту.

«Никогда бы не подумала, что мужчина обратит на такое внимание».

Вслушиваясь в его неровные удаляющиеся шаги, я крепко, до боли сжала свою находку. Она смердела кровью так, будто кто-то насильно вырвал её из уха владелицы. Это была не моя серёжка. Но я точно знала, чья она.

Проснувшись наутро, я обнаружила, что лежавший перед камином коврик куда-то пропал. Я не представляла, кому и зачем он мог понадобиться. Сначала в голову пришла мысль о причастности к этому мистера Фарроуча, но я так и не смогла придумать, зачем он ему. Да и представить себе зловещего камердинера, тайком проникающего в мою комнату и покидающего её с ковриком под мышкой, не получалось даже при моём развитом воображении. Я не стала долго ломать голову и остановилась на самом прозаическом, а потому наиболее правдоподобном варианте: его забрали на чистку. И наверняка сделали это ещё вчера, но после пережитого волнения я просто не обратила на такую мелочь внимания. И хватит об этом: сегодня мне предстояли дела куда важнее размышлений о судьбе коврика.

Памятуя о вчерашнем дне, в классную комнату я пришла загодя и остававшееся до урока время ходила из угла в угол, составляя план.

Сегодняшнее занятие мало чем отличалось от вчерашнего. Разве что на этот раз виконт, у которого по-прежнему ничего не получалось, ярился так, что на побелевших глазах выступили злые слезы. Зато его сестра продолжала удивлять.

— Мисс Кармель, поглядите!

На протянутой когтистой ладошке лежал припозднившийся тускло-сиреневый цветок: лепестки скручены от холода, края почернели.

— Уверена, в оранжерее вашего отца найдутся куда более занятные экземпляры, леди Эр… — я осеклась, потому что цветок еле заметно вздрогнул, лепестки начали один за другим распрямляться, а жухлые края посветлели, сделавшись нежно-лиловыми.

Я искренне изумилась.

— Браво, миледи! Но на этом лучше на сегодня закончить. Вы, без сомнения, утомились, отдав ему часть своей энергии.

Девочка зарделась от этой похвалы и тут же протянула мне другую руку.

— Я не свою! — пояснила она.

На раскрытой ладошке лежал кленовый листик. Точнее, его остов: ажурная угольная пыль в форме звездочки. Набежавший в этот момент ветерок тут же смахнул её и развеял черным призраком.

Я была действительно впечатлена: она не просто извлекла жизненную силу из одного вещества, но сама, без моей подсказки, передала её другому. Это уже следующая ступень. Девочка двигалась семимильными шагами.

— Без сомнения, родители будут гордиться вашими успехами, миледи.

Леди Эрселла открыла рот, но ответить так ничего и не успела.

— Не будут, никогда не будут! Она нас позорит, уродина! — завизжал виконт, вцепился ей в волосы и, прежде чем я успела его остановить, потащил сестру вниз по склону. Опомнившись, я бросилась на выручку. Но тут мальчишка завопил, выпустил свою добычу и закрутился волчком, охая и дуя на правую руку.

— Она меня изуродовала! Гляньте: она хочет, чтобы я стал таким же чудовищем, как она! — голосил он, потрясая кистью, на тыльной стороне которой отчетливым полукружием проступали ранки от острых зубов.

Я взяла его руку в свою.

— Ничего страшного, виконт. Вот видите, всё уже прошло.

Я смахнула капельки крови. На месте затянувшихся ранок уже нарастала новая блестящая кожица.

— Как будто ничего и не было! Вам лучше?

— Ничего не лучше! Всё ещё ужасно больно и плохо! — продолжал выть пышущий здоровьем виконт, которому я только что передала немалый кусок себя.

— Где она? Эй, зверушка!

Я тоже заозиралась по сторонам и похолодела: леди Эрселлы нигде не было. Всё пространство вокруг нас прекрасно обозревалось, но девочка исчезла.

В этот момент что-то щелкнуло виконта по носу.

— Ай! А ну слезай!

Я задрала голову и вздохнула с облегчением, обнаружив леди Эрселлу на ветке, в нескольких метрах у нас над головой. Следующий камешек просвистел в паре дюймов от левого уха мальчишки. Виконт схватился за могучий ствол, будто в надежде стряхнуть таким образом сестру.

— Миледи, немедленно спускайтесь!

— Он первый начал.

— Это неважно. Леди не подобает так себя вести.

— А вы будете на меня сердиться?

— Обязательно буду, если вы сейчас же не спуститесь.

— Пусть он отойдёт.

— Виконт, прошу вас.

Хулиган в последний раз стукнул кулаком по стволу и сделал пару шагов назад.

— Прошу вас, миледи, будьте осторожны.

Должно быть, со стороны зрелище было престранное: леди Эрселла в своём нежно-голубом, утопающем в оборочках платье устремилась вниз, ловко перебирая руками и цепляясь за шершавую кору коготками проворнее любой обезьянки. Вскоре она уже стояла на земле, рядом со мной.

— Я не ожидала подобного от такой воспитанной барышни, как вы.

Я всё ещё не отошла от пережитого волнения.

— Простите, мисс Кармель, — даже кудряшки на опущенной головке виновато поникли, — вы ведь не скажете маменьке?

— Не скажу. Но это было в первый и последний раз.

Повернувшись, чтобы направиться к замку, я заметила злорадную ухмылку на лице виконта.

После обеда я поднялась в свою комнату и прихватила шляпку, фланелевые перчатки и видавший виды ридикюль, куда положила вчерашнюю находку. Я уже успела выйти за ворота, когда вновь почувствовала унизительный призыв. Стиснув зубы, повернула обратно.

Спустя пять минут я уже стояла перед леди Фабианой, которая вполне могла сойти за богиню грома и молний: глаза гневно горят, волосы развеваются, хотя ветра в комнате нет.

— Как вы посмели так пренебречь своими обязанностями! — вышагивала она передо мной, меряя комнату идеально вылепленными ногами.

Я подавила знакомую волну тёплого трепета от её голоса.

— Я прилагаю все усилия к тому, чтобы исправно их выполнять, миледи.

Она резко остановилась и придвинула ко мне лицо.

— Не смейте мне лгать, — прошипела она. — Я вижу вас насквозь. Вы намеренно игнорируете моего сына, сосредоточивая всё внимание на другой ученице.

Если не знать заранее, то и не догадаешься, что она говорит о дочери.

— Я поровну делю своё внимание между учениками, не отдавая никому предпочтения, миледи.

— Вы это делаете из зависти, — продолжила она, пропуская мои слова мимо ушей. — Мой мальчик необычайно талантлив и старателен, и его ждёт блестящее будущее, в то время как всё, что вам остаётся, это до конца дней наблюдать из своей конуры за успехами учеников.

Я вспыхнула от ярости, но в последний момент сдержалась: нельзя допустить, чтобы меня сейчас вышвырнули из замка. Может, именно этого она и хочет? Спровоцировать меня? Я стиснула зубы и промолчала. На лице леди Фабианы проступило разочарование, что ещё больше утвердило меня в этой догадке. Не понимаю, чем я ей так не нравлюсь.

Она наконец отодвинулась от меня.

— Завтра вплотную займётесь моим сыном.

— Хорошо, миледи. Я сделаю всё возможное, чтобы виконт и леди Эрселла смогли в ближайшее время порадовать вас своими успехами.

— Вы что, не слышали меня? Я велела сосредоточить всё внимание на виконте.

— Но как же…

— Моя дочь наказана, — отрезала графиня. — За своё безобразное поведение.

— Простите, миледи, но вынуждена сказать, что не леди Эрселла затеяла…

— Она чуть не выбила глаз моему сыну, — взвилась графиня. — И, если вы ещё не научились отращивать новые, советую делать то, за что вам платят, а не поощрять всё худшее в моих детях.

Сбегая по ступеням, я чувствовала, как меня трясёт от возмущения. К гневу примешивалась печаль, при мысли о том, как расстроится девочка из-за прекращения занятий. Как ни странно, я начала к ней привязываться.

Но сейчас нужно было поторапливаться, чтобы успеть к ужину: я задержалась у графини куда дольше, чем предполагала.

Я вышагивала по дорожке к воротам, когда моё внимание привлекли какой-то невнятный клекот и хлопанье. Они доносились со стороны кустов шиповника, за которыми, как я знала, раскинулся небольшой сад. Я собиралась пройти мимо, но звук повторился. И на этот раз я вполне отчётливо различила полупридушенное карканье. Решив, что птица могла запутаться в ветвях, я свернула с дороги и направилась на звук. Сад был выполнен в форме лабиринта: тропинка петляла концентрическими кругами, а в центре располагалась небольшая площадка с оранжереей — я видела её из своего окна. Чтобы не тратить время на петляние, я решила идти напрямую, через кусты. Решение оказалось не самым мудрым: пару раз колючки едва не разорвали подол, шляпка сбилась набок, а в растрепавшихся волосах застряли листья. Я уже хотела оставить эту затею и повернуть обратно, но карканье внезапно раздалось совсем близко. Я отвела от лица последнюю узловатую ветвь, и моим глазам открылась площадка перед оранжереей.

Птица лежала на земле и в последних обессиленных судорогах била крылом. Второе было сломано и блестело от крови. Из обоих глаз торчали соломинки. Всё вокруг было усеяно перьями, они кружились в воздухе, похожие на большие черные снежинки. Над умирающей птицей, спиной ко мне, стоял мистер Фарроуч, что-то сжимая в руках. Что именно это было, я увидела секунду спустя, потому что он сделал короткий замах и перерубил ей шею лопатой. Острый край прошёл насквозь и застрял в земле. Я успела зажать себе рот руками, прежде чем вырвавшийся крик известил бы палача о моём присутствии. Но при этом я всё же задела куст, и он издал предательский шорох.

Спина камердинера дёрнулась. Он резко развернулся, не успев поменять выражение лица: глаза яростно пылают, губы кривятся. Я едва успела отпрянуть в тень кустов. Черные дыры, служившие этому страшному человеку зеркалом души, ощупали то место, где я только что стояла: там ещё покачивались ветви. Он сделал движение в мою сторону, и меня охватил липкий ужас при мысли о том, что он сейчас подойдёт, отодвинет листву и обнаружит меня, сжавшуюся в комочек. Но, как видно, любое лишнее движение доставляло ему боль, потому что, постояв так ещё какое-то время, он поморщился, отвернулся и принялся копать яму. Острие лопаты, вымазанное птичьей кровью и облепленное сломанными перьями, успело несколько раз с хрустом войти в мерзлую землю, прежде чем я опомнилась и, осторожно пятясь, покинула это место.

Отойдя на безопасное расстояние, я развернулась и бросилась бежать напролом, прямо сквозь кусты. Когда я выбежала на дорожку, сердце всё ещё бешено колотилось. Даже не знаю, почему я так сильно испугалась. Единственное, что я твёрдо знала: ни за что на свете я не хотела бы ещё раз оказаться в самом сердце лабиринта наедине с мистером Фарроучем и его лопатой.

Более не мешкая, я отправилась в путь. Заблудиться я не боялась: в деревню вела одна дорога. По моим расчётам, путь должен был занять чуть больше часа. Я прошла около трети дороги, когда позади раздался стук копыт — меня быстро нагонял всадник. Я посторонилась, чтобы он мог спокойно проехать, после чего собиралась продолжить путь. Но, когда он со мной поравнялся, я почувствовала, как на галии сомкнулись чьи-то сильные руки, а в следующий миг мои ноги оторвались от земли. Всё произошло настолько быстро, что я не успела даже испугаться, не говоря уже о том, чтобы возмутиться. И вот я уже сидела в седле, тесно прижатая к груди графа Мортленда. Он даже не остановился — так и подхватил меня поперёк туловища на ходу. Бок теперь кололо, шляпка съехала на глаза.

— Немедленно отпустите меня! Слышите?!

— При всём желании не смог бы отлепить ваши ручки, — раздался над ухом насмешливый голос, и от его горячего дыхания против воли снова побежали мурашки.

Это была чистая правда: я впервые оказалась верхом на лошади, а потому вцепилась в него мертвой хваткой. Прежде, глядя со стороны, никогда не задумывалась, насколько это страшно: земля трясётся где-то далеко внизу, из-под копыт во все стороны летят комья земли, а прямо подо мной беснуется дикий зверь. Правда, граф, надо сказать, весьма ловко управлялся с животным, которое казалось мне ни много ни мало воплощением неуправляемой стихии.

— Сейчас же остановите его, или я спрыгну на ходу!

Он только теснее прижал меня к себе.

— Ну-ну, я всего лишь хотел скрасить ваш утомительный путь.

— Сердечным приступом?

— Признайтесь: вам это нравится.

— Что именно: похищение или запугивание?

— Ощущение дикой свободы, скорости, ветра. Поглядите!

Я проследила взглядом за его рукой. В вышине, прямо над нами, парил сокол. В этот момент птица спикировала вниз, затем, в каком-то метре от земли, плавно развернулась и снова начала набирать высоту. Солнце блестело в перьях, раскинутые крылья вбирали в себя ветер. Казалось, она купается в невидимых небесных волнах. Из раскрывшегося клюва вырвался крик, будто гимн радости полёта. Лошадь перешла с рыси на галоп, тряска закончилась, и теперь мы неслись вперёд огромными скачками. Ветер гудел в ушах, сердце под рукой Кенрика Мортленда стучало, словно такая же птица билась и внутри меня, стремясь вырваться наружу и присоединиться к той, что была в небе. Я поняла, о чём он говорил, — чувство и правда пьянящее. Пару минут я так ехала, бездумно подставляя лицо струям солнца и ветра и напрочь забыв о своём намерении держаться подальше от графа. Да и как бы я это сейчас сделала? Мне не хотелось ни о чём тревожиться: ни о своём положении, ни о подстерегающих трудностях, ни о том, что клубок, который я взялась распутывать, начинал всё больше походить на моток нечесаной пряжи.

Слетевшая шляпка вернула меня с небес на землю.

— Милорд, моя шляпка!

— Туда ей и дорога! В ней вы выглядите так, будто сунули голову в кастрюлю.

Я рассердилась: неужели так необходимо напоминать мне о том, что мои наряды убоги, положение бесправно, а внешность просто оскорбительна на фоне сияющих совершенств сладкоголосой хозяйки Ашеррадена?

— Предпочитаю ходить в кастрюле, как то предписывается правилами общества, к коему я принадлежу.

Граф передёрнул плечами, но, к счастью, внял настоянию. Послушный твёрдой руке, конь мягко развернулся и поскакал обратно. Шляпка зацепилась за придорожный куст. Рискуя свернуть себе шею, всадник на полном ходу нагнулся и подхватил её. Потом отряхнул и протянул мне.

— Благодарю.

— Не стоит.

— И буду крайне признательна, если вы остановите коня и поможете мне спуститься.

Последнее не было пустым кокетством. Я действительно нуждалась в его помощи. Граф легко спрыгнул на землю и одной рукой обнял меня за талию. Я почему-то испугалась, что он сейчас снова прижмёт меня к себе. Но он лишь ссадил меня на дорогу и вернулся в седло. Я с досадой поймала себя на легком разочаровании. Поистине женская душа потёмки, даже для нас самих. Я полагала, что он сейчас развернёт коня и поскачет обратно, но вместо этого он перебросил хлыст в другую руку, с явным намерением продолжить путь.

— Возвращение не входит в ваши планы, милорд?

— Разумеется, входит. Но не в ближайшие.

Отвечая, он уже смотрел куда-то вперёд, на дорогу, явно потеряв ко мне интерес. Мне подумалось, что он едет в город, за развлечениями и пирожными. И я тут же разозлилась на себя: и с чего я вообще решила, что он собрался на конную прогулку из-за меня? Я просто подвернулась по дороге.

— Благодарю, что подвезли.

— Дальше вы справитесь сами, до деревни рукой подать, — равнодушно отозвался он. — Пусть пришлют счет за платья. И… можете прикупить себе ещё пару-тройку кастрюль.

Я аж вспыхнула от этого унизительного замечания.

— Вы очень добры, милорд, но меня вполне устраивает эта, — процедила я.

Он хмыкнул и замахнулся хлыстом, чтобы подстегнуть коня.

— Милорд, сегодня я стала свидетельницей… странной сцены.

— Неужели? Симона перепутала винный соус с устричным?

— Более странной.

— Скоро вы поймёте, что ничего более странного быть не может. Если это случится, стены Ашеррадена рухнут.

Тут он был прав: не далее как этим утром кухарку едва не разбил паралич, когда Иветта перепутала указанную в рецепте чайную ложку соли с черпаком.

— Это касается мистера Фарроуча…

Я внимательно следила за его реакцией, но такой резкой перемены не ожидала. Улыбка тут же сбежала с его лица, прихватив благодушие. Между бровями пролегли две вертикальные складки.

— На первых порах Равен действительно может производить странное впечатление. Вы скоро привыкнете.

— Дело не во внешнем впечатлении, милорд, а…

— Что бы он ни делал, на то есть причины. Не трогайте его.

— Но, милорд, он…

— Никогда, слышите, мисс Кармель, никогда не трогайте Фарроуча! Даже близко к нему не подходите.

Я поразилась грубости его тона.

— Мне приятно, милорд, что вы так заботитесь обо мне, но…

— Я забочусь вовсе не о вас, — холодно оборвал меня граф. — А потом, даже не попрощавшись, пришпорил коня, так что на лоснящемся боку осталась отметина. Через минуту он уже скрылся далеко впереди, в клубах дорожной пыли.

Кажется, я нащупала какую-то невидимую черту. Или перешла её?

Я вдруг вспомнила отталкивающее удовольствие, с которым граф вчера рассказывал мне о милых шалостях своей супруги, и с запозданием поняла, что история невинно убиенной птицы могла показаться здесь странной только мне. И что я надеялась прочесть в его лице? Но всё же я узнала кое-что важное: очевидно, есть нечто, что связывает хозяина замка и нелюдимого мистера Фарроуча. Похоже, скромной ролью камердинера его положение в этом доме не ограничивается. Впрочем, я и так это подозревала. Ещё рано делать выводы, но, судя по всему, Кенрик Мортленд прекрасно осведомлён о жестоких привычках своего слуги. Я чувствовала, что этих двоих что-то объединяет. Что-то такое, что устанавливает между людьми особенную связь, незримую нить — такое, например, как общая тайна. Я пока не знаю, что это, но непременно выясню.

Найти портниху не составило никакого труда. Первый же человек, к которому я обратилась — полноватый мужчина средних лет в потёртом зелёном жилете, — указал мне дорогу.

Миссис Сьюэлл оказалась крохотной седовласой дамой, с идеально гладким пучком на затылке и в сиреневом платье с расширяющейся книзу юбкой. В нём она была похожа на колокольчик или маленькую швейную фею, порхавшую вокруг меня с ножницами и мерной лентой. Рядом с ней я, не отличавшаяся высоким ростом, казалась себе дылдой. Как же она поступает, когда сюда приходят джентльмены на голову, а то и две выше меня, такие, например, как встреченный мною местный житель или Кенрик Мортленд? Впрочем, мысль о том, что граф стал бы посещать деревенскую портниху, была абсурдной. Он, разумеется, заказывает себе костюмы в столице. Даже не так: скорее, столичная модистка сама приезжает в Ашерраден. Я снова перевела взгляд вниз, на миссис Сьюэлл, и вдруг представила, как эта крохотная леди придвигает скамеечку и встаёт на неё, чтобы достать до рослого клиента.

— Ну, вот и всё, мисс, — сказала она, удовлетворённо сдвигая изящные овальные очки на кончик носа. — Мерки сняты, осталось только подобрать цвет и материю. Как насчёт канареечного или лазурного? Они вам очень пойдут.

— Благодарю, миссис Сьюэлл, но я хотела бы чего-то менее броского. К примеру, коричневое или серое.

— Вы уверены? Вчера как раз привезли отличный малиновый отрез, он бы оттенил ваши щечки, — она потянулась ко мне своей крохотной ручкой, будто собиралась ущипнуть за вышеупомянутую часть лица, но в последний момент передумала.

— Уверена, — вздохнула я.

Не так часто мне приходится обзаводиться новыми нарядами, и мысль о том, что даже в эти редкие минуты моё мнение ничего не значит, меня расстроила.

— Ну, тогда подождите здесь.

Дама исчезла в подсобке и вскоре вернулась со стопкой рулонов.

— Как насчёт этого? Серый оттенок, как вы и просили, — с надеждой протянула она.

— Без блесток, миссис Сьюэлл. Что-нибудь поскромнее.

— Ах, дитя, и почему вы так комплексуете по поводу своей внешности? Да и нарядное платье только украшает девушку.

Я пропустила мимо ушей её сетования.

— Вот эта, — уверенно указала я на ткань цвета больной мыши.

— Что ж, я берегла её для штор в подсобке, но если вы настаиваете…

— Да, это именно то, что нужно, — кивнула я. — И ещё вот та, глиняная.

Я покинула лавку миссис Сьюэлл, на вывеске которой красовалась гигантская шпулька и изящные серебристые ножницы, оставив заказ на пошив двух платьев. Выбранные мною цвета и материи были премерзкими. Уверена, леди Фабиана останется довольна.

Следующей остановкой стала лавка ювелира. Я вошла внутрь, приблизилась к прилавку из полированного дуба и нажала на установленный там клаксон. Высокий резкий звук прорезал тишину и эхом рассыпался о стены. На призыв из глубины лавки вынырнул сам хозяин. Мы оба застыли, удивленные повторной встречей.

— И снова добрый день, мисс, — поприветствовал меня давешний джентльмен, подсказавший дорогу к портнихе. — Чем обязан, мисс…

— … Кармель. Аэнора Кармель.

Он пожал мою протянутую руку.

— Гранд Чэттер, рад знакомству. Так чем обязан, мисс Кармель?

— Я бы хотела, чтобы вы взглянули на одну вещь.

Щелкнув застежками ридикюля, я извлекла оттуда серёжку.

— Вы видели её раньше?

Мистер Чэттер установил монокль и потянулся к моей ладони, но на полпути замер, и вежливый интерес на его лице уступил место непроницаемому выражению.

— Никогда прежде её не видел, мисс.

— Может быть, вы посмотрите внимательнее?

Я была уверена, что он солгал. Иначе как объяснить внезапную перемену в его лице и тоне?

— В этом нет нужды. У меня прекрасное зрение и профессиональная память. Если бы я видел её прежде, запомнил бы.

— Очень жаль.

— И мне жаль, что ничем не смог помочь.

— Она принадлежала одной моей знакомой. Очень хорошей знакомой.

— Видимо, она не слишком ценила эту вещь, раз так легко с ней рассталась.

Я вздрогнула, вспомнив про кровь на серёжке.

— Уверена, ей это нелегко далось.

— Что ж, мне жаль, но я ничего не могу прибавить к тому, что уже сказал. А теперь прошу меня извинить, мисс, много дел.

Он развернулся, чтобы уйти, но тут же споткнулся о дорожку, которая непостижимым образом и весьма некстати вздыбилась волной. Чертыхнувшись, мистер Чэттер повторил попытку, и с тем же результатом. Потом попытался обойти её, но косяк двери был столь невежлив, что двинул его в лоб, опустившись так низко, что теперь в заднюю комнату мог пройти разве что ребенок. Я невозмутимо наблюдала за его маневрами. Всё это я делала не ради себя, а потому ограничений не налагалось.

Наконец мистер Чэттер осознал тщетность своих попыток и обернул ко мне красное злое лицо. Даже кончики его слегка оттопыренных ушей алели, а усы щетинились от возмущения, как у моржа.

— Кто вы, мисс?

— Я новая гувернантка в Ашеррадене.

Похоже, это его мало удивило. Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Здесь вам не замок, а я не ваш ученик. Так что вам нужно?

— Я уже вам сказала, зачем я здесь. Простите мою чрезмерную назойливость и напор. Некоторым извинением мне служит лишь горячее желание узнать правду. Так не могли бы вы ещё раз, более внимательно взглянуть на эту серёжку?

Крякнув, мистер Чэттер вперевалочку направился обратно к прилавку. На этот раз дорожка вела себя учтиво и не пыталась ему помешать, напротив, расстилалась услужливым полотном. Но в тот момент, когда ювелир снова оказался рядом со мной, дверь распахнулась, и в лавку вошла молоденькая девушка, в переднике, с простоватым, но добрым лицом и гладко зачесанными за уши волосами. К бедру она прижимала корзину, из которой торчала бутыль и тянуло запахом снеди. Следом, прежде чем дверь успела захлопнуться, в лавку юркнула девочка лет двенадцати, в нечистом латаном-перелатаном платьице и с растрепанными волосами.

— Я же сказал: впервые её вижу, — быстро ответил торговец, и я с досадой поняла, что неожиданное вторжение всё испортило. — Иззи, что ты тут делаешь? А ну-ка возвращайся на работу.

Я с любопытством воззрилась на девушку, чьим именем прожужжала нам все уши Иветта. Пока она шла в нашу сторону, я отметила легкую лопоухость, ничуть её не портившую, и манеру подворачивать носки немного внутрь при ходьбе. Прослеживалось явное фамильное сходство с моим собеседником. Девушка была совершенно обычной, и даже дурнушкой по сравнению с Иветтой.

— Как это что, папенька? — наивно отозвалась она, плюхнув корзину на прилавок прямо перед его носом. — Я же каждый день приношу вам обед в этот час.

— Уже подошло время? — делано вскинул брови ювелир. — А я и не приметил. Спасибо, милая, а теперь поторопись обратно, пока миссис Боттл тебя не хватилась.

— Да она же сама и отпускает меня к вам.

Я улыбнулась крутившейся рядом девчушке, на которую никто не обращал внимания. Она сперва смутилась, а потом улыбнулась мне в ответ, продемонстрировав трогательную щербинку.

В этот момент дверь снова распахнулась, и в лавку, слегка пригнув голову, вошёл крепкий молодой человек. Закатанные по локоть рукава обнажали мускулистые загорелые руки. Да и вообще вся его кожа казалась припорошенной золотистым песком. Широкий нос и голубые глаза, весело выглядывавшие из-под кепки, довершали картину. Весь он просто дышал деревенским простором. При взгляде на него мне сразу представилось парное молоко, свежескошенная трава и закат над речкой — в общем, всё то, чего я отродясь не видела и не пробовала. В руках он держал ящик, доверху набитый репой, картофелем, початками кукурузы и прочими овощами. Наверняка груз был тяжеленным, но он нёс его без малейшего усилия.

— День добрый, мистер Чэттер. Куда поставить?

— Оставь вон в том углу, Ваухан.

Итак, а вот и наш герой. А ситуация-то всё интереснее и интереснее.

— Может, отнести к вам домой? Мне совсем не трудно.

— Не надо. Сам справлюсь.

Меня удивили односложные ответы и граничащий с грубостью тон мистера Чэттера. Особенно учитывая взгляд, которым весёлого и вежливого юношу одаривала Иззи, даже не думая скрываться. Так человек, долго отказывавший себе в булочках, смотрит на свежеиспеченную буханку.

— Мисс, как видите, мне совсем не до того, — обернулся ко мне ювелир. — Я уже сказал, что не видел её прежде. Прошу извинить, но лавка закрывается.

Иззи бросила на меня любопытный взгляд, задержалась на раскрытой ладони, и тут её глаза округлились.

— Зато я видела, папенька, — наивно воскликнула она и потянулась к серёжке. — Кто вы, мисс? Да это же… — она не успела договорить, потому что лицо мистера Чэттера побагровело, как приготовленная к ковке деталь.

— Изабелла Чэттер! — прогремел он. — Вон отсюда! Немедленно возвращайся на работу. Нет, окорок с элем оставь.

— Но… — на глаза девушки навернулись слезы от несправедливости взбучки. Да ещё в присутствии кавалера и посторонней особы.

— Никаких «но». Сейчас же.

Я перевела взгляд на молодого человека. Кинется утешать? Но он даже не двинулся с места, продолжая смотреть на происходящее со спокойствием человека, чей весёлый нрав не оставляет его ни в какой ситуации.

— В следующий раз даже не подумаю хорошо пропеченный принести! — обиженно бросила Иззи, направляясь к двери.

Мистер Чэттер расстроенно поглядел ей вслед: он явно был не из строгих отцов. Но его лицо тут же сделалось суровым при взгляде на меня.

— Идём, Ваухан, — махнула Иззи. — Миссис Боттл просила ещё батата принести, рагу из него пользуется особым спросом.

— Я сейчас же за ним схожу, мисс Чэттер.

Я оценила почтительность, проявляемую юношей в присутствии отца девушки и незнакомки.

— Постой, дай-ка я пошлю кого-нибудь, — забеспокоился ювелир. — У Ваухана и без того заказов навалом, чтоб по десять раз на дню в таверну бегать.

Иззи, уже стоя на пороге, мстительно улыбнулась.

— Миссис Боттл велела поторапливаться. Да и с какой стати кому-то другому этим заниматься? Это его работа.

Потом невинно обернулась к юноше, придерживавшему ей дверь.

— Мне нужно будет разобрать мешки в подсобке. Ты ведь поможешь, Ваухан?

— Конечно, мисс Чэттер. С позволения мистера Чэттера, конечно.

Иззи победоносно улыбнулась.

— Чудно. Видишь, он не возражает.

И, прежде чем несчастный отец успел вымолвить хоть слово (а судя по выкатившимся глазам и беззвучно шевелящимся губам, он не мог решить, какое ругательство озвучить первым), выбежала за дверь.

Я приготовилась к тому, что лавина гнева мистера Чэттера сейчас обрушится на всех, кто находился в лавке (а это были я, невинная девочка и незадачливый ухажёр), но этого не произошло.

— Такой смышлёный юноша, как ты, конечно, понимает, что подсобка — последнее место, где ему стоит сегодня оказаться, — угрожающе произнёс хозяин лавки, как только дверь захлопнулась.

Ваухан простодушно пожал плечами, но в глазах плескалось веселье.

— Конечно, мистер Чэттер.

Тут он с любопытством посмотрел на меня.

— Ну, чего тебе ещё? — рявкнул ювелир.

Парень не оскорбился — видимо, уже привык к подобному обращению со стороны отца девушки.

— Ничего. Доброго дня, мистер Чэттер.

— Мне тоже пора. Простите, что отняла у вас столько времени.

Я заторопилась к выходу, ибо нашла замену несговорчивому ювелиру. Кажется, мне срочно нужно подкрепиться: рагу из батата идеально для этого подойдёт.

— Постой-ка!

Я замерла. Интересно, что ещё мистеру Чэттеру понадобилось от Ваухана? Но, обернувшись, я с удивлением поняла, что тот смотрит вовсе не на него.

— Простите, вы это мне?

Хозяин лавки обошёл прилавок и направился ко мне своей переваливающейся походкой. Глаза подозрительно сощурены, руки оправляют жилет.

— Покажи-ка свою сумку!

— Простите, но по какому праву вы обращаетесь…

Не дав мне закончить, он протянул ручищу и схватил мой ридикюль.

— Эко вы его набиваете!

— Да как вы смеете… — начала было я, но тут же осеклась, обнаружив, что он прав. Мой ридикюль явно распух с тех пор, как я открывала его четверть часа назад.

— Что тут у нас… ну надо же! Из Ашеррадена, говорите?

Я с изумлением наблюдала, как волосатые пальцы извлекли оттуда четыре брошки, серебряную цепочку и два початка кукурузы. Последние-то и были причиной новообретённых форм.

Не успела я опомниться, как мистер Чэттер грубо схватил меня за локоть.

— А теперь правду! — рявкнул он так, что моя чёлка вздыбилась. — Кто вы? Сначала расспрашиваете, а потом ещё и грабите! Небось подельники где-то поблизости, а? — тряс он меня.

— Н-нет никаких подельников, — лепетала я, болтаясь из стороны в сторону, — это недоразумение.

— Судья растолкует, сколько дают за такие недоразумения. Киран, Даг! — гаркнул он кому-то на улице. — Скорее сюда! Меня грабить пришли!

В лавку тут же ворвались двое: высокий смуглый юноша с бульдожьей челюстью и коренастый крепыш средних лет, с руками как у орангутанга. Судя по решительным лицам, они ожидали застать здесь целую банду.

— Да отпустите же, — попыталась вывернуться я.

— Гляньте, — мистер Чэттер потряс перед их носом кулаком с зажатым добром, — ещё гувернанткой прикинулась! А я и уши развесил, старый олух. Постерегите-ка её, а я схожу за констеблем!

— Да, мистер Чэттер, — отозвался тот, что был постарше.

— Не нужно за ним ходить, — все присутствующие обернулись к выходу. А я и не заметила, что Ваухан всё ещё тут. — Мисс этого не делала.

— Неужели? — прошипел потерпевший. — Тогда кто? Кукурузные феи?

— Нет, мистер Чэттер, — юноша спокойно подошёл к нам. — Эта егоза, — он кивнул на девчушку, которая в этот момент пыталась потихоньку улизнуть, — так крутилась, что случайно смахнула их рукавом в сумку мисс.

Девочка тут же побледнела и замерла, обнаружив, что все взгляды направлены на неё.

— Ерунда! — неуверенно отозвался хозяин лавки.

— Я это видел своими глазами минуту назад.

Я тут же поняла по лицу мистера Чэттера: он и сам не верил, что это сделала я, просто очень хотел, чтобы виноватой оказалась неудобная посетительница. Но упорствовать дальше не было смысла.

— Это так, Грета? — сурово обратился он к девочке.

— Да, мистер Чэттер, — пискнула та и побледнела ещё больше. — Я случайно, мистер Чэттер.

— Так почему сразу не сказала? — с досадой крякнул он.

— Наверное, боялась, что вы тотчас вытрясете из неё душу и броситесь к констеблю, — подала голос я. — Вы позволите?

Я выдернула руку и забрала у него ридикюль.

— Благодарю, мистер…

— Просто Ваухан.

— Благодарю за помощь… Ваухан.

Я обернулась и сухо кивнула хозяину лавки.

— Если на этом всё и меня больше ни в чём не обвиняют, то мне пора.

— Да, конечно, — промямлил он. — Как видите, произошло недоразумение…

Так и не дождавшись от него вразумительного извинения, я покинула лавку. Меня всё ещё трясло: никогда раньше я не попадала в столь неловкую ситуацию!

Дверь снова хлопнула, и на крыльцо вышел Ваухан, подталкивая перед собой Грету. Едва ступив за порог, она попыталась дать стрекача, но тот схватил её за ухо и оттащил за угол, так, чтобы его не могли слышать оставшиеся внутри.

— Ай-ай, пусти!

— Ты ведь обещала!

— Это в последний раз, обещаю, пусти!

Ваухан вздохнул.

— Опять в последний. Ну что мне с тобой делать?

В этот момент маленькая дикарка изловчилась и укусила его за руку. Юноша рассердился не на шутку и сгреб её в охапку.

— Ну всё, отведу к отцу и расскажу всё как есть.

— Нет-нет, только не к нему! — заверещала несчастная жертва и принялась сучить ногами, упираясь, так что ему пришлось её встряхнуть.

— Что здесь происходит? — вмешалась я.

Ваухан поднял голову и удивился, увидев, что я не ушла.

— Провожу воспитательную работу, мисс Кармель.

Он ещё раз встряхнул девочку, будто в подтверждение своих слов.

— Я занимаюсь воспитанием, но, признаться, с подобными методами сталкиваюсь впервые.

Молодой человек усмехнулся.

— Уверен, ваши ученики не воруют.

Так вот в чём дело.

— Разумеется, нет… — пробормотала я.

— Разумеется. Они из тех, у кого воруют.

Мне стало неприятно от обвинения, прозвучавшего в его тоне.

— Не думаю, что стеснённость в средствах — достаточное оправдание для подобных… трюков.

— А что достаточное? Побои пьющего отца и собачий голод — уже лучше? Так достаточно?

Я взглянула на девочку, которая перестала вырываться и глядела куда-то в сторону, высоко задрав подбородок, словно речь шла вовсе не о ней. Только сейчас я заметила сине-желтые следы на грязной шее, острых ключицах и тощих руках. Я пожалела о том, что влезла не в своё дело. Помочь всем я не в силах.

— Нет, — тихо ответила я. — Природа преступления от этого не меняется. Но, прошу, отпустите её.

— А что мне ещё остаётся? — пожал плечами юноша.

Девочка оживилась. Он тут же посуровел и задрал её лицо кверху, так, что ей нехотя пришлось взглянуть ему в глаза.

— В следующий раз меня рядом может не быть.

Молчание.

— Слышишь?

— Слышу, — буркнула та.

— Обещаешь?

— Нет, — отвела глаза преступница. — Не хочу тебе врать.

— Ну попадись мне ещё!

Он выпустил её и напоследок снабдил подзатыльником. Но я успела заметить, как при этом он сунул ей что-то в руки. Отбежав, та остановилась на безопасном расстоянии, сжимая в грязном кулаке яблоко. Девочка помедлила, будто хотела что-то сказать.

— Ну, чего ещё? — нарочито грубо крикнул он. — Вали уже давай!

Та демонстративно отвернулась и двинулась прочь с неспешностью царственной особы.

Он поймал мой взгляд.

— Хотите ещё в чём-то обвинить?

— Нет, просто ещё раз поблагодарить. И заодно поинтересоваться, почему…

— … почему эти вещи оказались в вашей сумке?

Я кивнула.

— Так проще отвести от себя подозрение, на случай, если пропажу обнаружат. А если б не хватились, спокойно вытащить их позже из вашей сумки.

— Ясно. Что ж, впредь буду осторожнее.

— Вы уж постарайтесь, — широко улыбнулся он.

— Ну, мне пора.

— Да, мне тоже, — спохватился он.

— Всего доброго, Ваухан.

Я протянула руку.

— А вашего имени я не знаю.

— Энн, — сказала вдруг я, хотя собиралась представиться, как обычно.

— Вы ведь из Ашеррадена?

— Да…

— Тогда до скорого, Энн.

И он пожал мне руку.

Один раз я всё-таки не удержалась и оглянулась. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как клетчатая рубаха мелькнула за углом одного из домов.

Прелесть деревни в том, что отыскать нужного человека здесь очень легко. Когда я пришла в таверну, там было ещё не так много народу. Иззи увидела меня сразу и, конечно, поняла, что явилась я не за кружкой пива.

— Рагу, пожалуйста.

— Батат закончился.

— Ну, тогда, будьте добры, яблочный пирог и чай.

— Яблочного нет, есть сливовый.

— Сливовый вполне подойдёт, благодарю.

— Сейчас будет.

Пока ждала, я чувствовала на себе взгляды. Впрочем, это было всего лишь любопытство к новому в этих краях человеку. Угрозу я бы почувствовала. Но всё же вздохнула с облегчением, когда девушка вернулась с моим заказом.

— У вас есть минутка, мисс Чэттер?

— Ни одной свободной, мисс. Работы тьма, — она кивнула на зал, который, как назло, был полупустым.

Я поняла, что она передумала откровенничать.

— Я не отниму много времени, — заверила я. — Просто прошу вас сказать то, что собирались, когда нас прервали.

Она с недоверием оглядела меня.

— Кто вы, мисс?

— Я новая гувернантка в замке.

— Откуда у вас эта серёжка?

— Я нашла её там, где ей быть не следовало. И, боюсь, особа, которой она принадлежала, рассталась с ней не по доброй воле.

При этих словах Иззи побледнела.

— Поверьте, Изабелла, это не праздное любопытство, — я решила быть с ней откровенной насколько могла, в надежде на ответную честность. — Упомянутая особа мне очень дорога. И я чувствую, что вам она также не безразлична. Скажите, вы ведь знаете Матильду Лежер?

Минуту Иззи поколебалась, а потом кивнула, решительно села напротив меня и понизила голос:

— Мэтти моя подруга. Я сразу узнала её серёжку.

Моё сердце подскочило от радости, но тут же упало при следующих её словах:

— Скажите, мисс, где она?

— Как раз это я и хочу выяснить. Последнюю весточку я получила от неё около месяца назад. И, хоть она не сказала об этом напрямую, я почувствовала сквозившее в письме беспокойство, несвойственное Матильде. А вскоре узнала, что в Ашеррадене снова требуется гувернантка.

Я не упомянула ещё об одном письме, пришедшем две недели назад и якобы написанным Матильдой. В нём она просила меня приехать. Но в искаженном почерке с трудом угадывалось сходство с рукой моей лучшей подруги. Писала явно не она.

— Да, Мэтти всегда была весёлой!

Мне не понравилось слово «была», но я не стала её поправлять. Увы, слово «легкомысленная» больше подходит к характеру Матильды. Её всегда отличали беззаботный нрав и излишняя доверчивость. Будучи безобиднейшим существом, она отказывалась замечать плохое в других.

— Ты так недоверчива, Энни, — корила меня она, — что видишь в людях одни недостатки.

— А ты одариваешь их несуществующими достоинствами.

— А иначе страшно жить! — смеялась она и пожимала плечами. — Всё равно как бабочкам на кончике языка у лягушки! — и принималась кружиться, и впрямь похожая в своём воздушном малиновом платьице на хрупкую бабочку.

Я отогнала воспоминания и вновь сосредоточилась на собеседнице.

— Скажите, Изабелла, когда вы видели Мэтти в последний раз?

Та на секунду задумалась.

— Вот месяц назад и видела.

— Я так и думала. Она приходила сюда?

— Да, она всегда сама сюда приходила. Я в замок не совалась, тамошние господа этого не любят.

С легкостью могу себе это представить. Наверняка леди Фабиана предпочитает быть окруженной лишь самым утонченным обществом.

— У Мэтти были в деревне недоброжелатели?

Иззи аж фыркнула от подобного предположения.

— Все, кто её знал, очень её любили. Ну вы и сами знаете, мисс: на неё невозможно долго сердиться, сущее дитя. Бывало, поссоримся, а она возьмёт меня за руку и так заглядывает в глаза и строит такие уморительные рожи, что дуться дальше просто нет никакой возможности.

— Может, были те, кто завидовал?

— Не думаю… Знаете, красивым девушкам, таким, как она… — тут Иззи, покраснев, потупилась, и я поняла, что себя она к этой категории не причисляет, — всегда завидуют. Но она никогда не кичилась, не задирала нос и будто вовсе не замечала взглядов парней. И оттого завидовать ей было как-то неловко…

Я оценила откровенность девушки. Нелегко иметь в подругах ту, кто всегда будет тебя затмевать.

— Тогда, может быть, она рассказывала про кого-то в замке?

— Да, рассказывала.

— Что-то нехорошее? — встрепенулась я.

— Нет, напротив. Мэтти никогда ни о ком не говорила плохо. Рассказывала, что к ней все очень добры.

— И даже хозяйка?

— Про миледи Мэтти говорила мало и сдержанно.

Причина была мне ясна: Матильда не умеет отзываться о людях дурно. И если хорошего о человеке сказать нечего, то скорее будет просто молчать или тут же придумает ему кучу оправданий.

— Но мне кажется, что она её жалела.

— Жалела леди Фабиану? — я не смогла скрыть удивления.

— Да, говорила, что порой сама наша природа делает нас несчастными, и оттого мы злимся на других.

— Что это значит?

— Понятия не имею, мисс.

— А говорила ещё про кого-нибудь конкретно?

— Да, у неё кто-то был там, в замке, но она никогда не называла имя.

— Это невозможно… здесь больше нет никого нашего вида!

— Вам виднее, мисс.

Я смешалась, осознав, что только что отчертила границу между собой и собеседницей, а заодно — и всей деревней. К тому же это звучало несколько фальшиво, учитывая историю моих нынешних работодателей. Их подобная несовместимость ничуть не смутила. Но в такие моменты люди не думают о последствиях.

Лучшее средство против неловкости — это сделать вид, что ничего не произошло. Поэтому я просто продолжила:

— Почему вы решили, что у Мэтти кто-то был?

— Ну, у неё, бывало, проскальзывали слова… и глаза горели, ну, знаете, как это бывает…

Я кивнула, сделав вид, что знаю, как это бывает.

— … и серёжки подарил ей тоже он.

— Она сама сказала? — быстро переспросила я.

— Нет, но я догадалась. Она просто как-то раз пришла в них и потом всегда в них приходила. И даже головой чаще вертела — ей нравилось, как они звенят. Но в последнее время она была сама не своя.

— Она кого-то боялась? — догадалась я.

— Думаю, да. Но она не признавалась, только всё отшучивалась. А сама беспокойная и как будто даже виноватая.

— И в последний раз так было?

— Да, мы с ней тогда сидели, как сейчас с вами. Она даже сидела на том же месте, что и вы…

Я тут же заёрзала.

— …бледнее обычного и какая-то исхудавшая, а потом…

— Что потом? — не вытерпела я.

— … а потом она ушла, ни с кем не попрощавшись, и вот уже месяц её никто не видел. Я даже решилась пойти в замок (папенька как узнал, очень ругался), но меня и на порог не пустили. Сказали, что Мэтти уехала. Куда — никто не знает. Но я сразу поняла: что-то тут нечисто. Она бы непременно мне сказала, если бы решила уехать.

Теперь мне стало ясно, почему мистер Чэттер был против нашего с Иззи разговора. Близкая подруга его дочери ни с того ни с сего исчезает, а все делают вид, что ничего не произошло. Более того, стараются как можно скорее изгладить её из памяти, тут же приглашая новую гувернантку. Если подобное может произойти с такой, как Мэтти, то чего уж говорить о простой деревенской девушке.

Вообще говоря, в своих письмах Матильда не выделяла кого-то из подруг. Но в этом её отличительная черта: она со всеми так приветлива, что каждый чувствует себя особенным и уже через пять минут после начала знакомства воображает себя её лучшим другом.

— Скажите, мисс, она ведь жива? — прервала мои размышления Иззи.

— Да, — ответила я, запнувшись.

За прошедший месяц я и сама уже тысячу раз задавала себе этот вопрос.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю и всё.

— Вы ведь её найдёте? Найдёте нашу Мэтти? — девушка взволнованно схватила мои руки и сжала.

— В этом можете не сомневаться, — заверила я с мрачной решимостью и на этот раз безо всяких колебаний.

— Тебе за чесание языком платят? — на стол между нами шваркнулись две кружки, и мы с Иззи тут же отпрянули друг от друга.

Передо мной, уперев руки в бока, стояла приземистая и немного вульгарная женщина лет сорока пяти. Явно красавица в юности, она не забыла своих привычек: тугие, как кочаны капусты, груди обтягивала кофточка, более уместная на молодой девушке. В упругих кудряшках алела лента.

Она сверлила меня неприязненным взглядом, и я было решила, что реплика предназначалась мне. Но тут Иззи поспешно вскочила со своего места:

— Простите, миссис Боттл, я присела всего на минутку.

— Видела я твою минутку, — сварливо перебила та. — Посетители за эту минутку едва с голоду не перемерли. Марш за заказами!

Иззи послушно убежала, а хозяйка таверны (в том, что это она, я теперь не сомневалась) холодно оглядела меня с головы до ног.

— Вам ещё что-то нужно?

— Нет-нет, благодарю, я как раз заканчивала ужин, — я демонстративно отхлебнула давно остывший чай. — И не сердитесь на Иззи, это я её задержала.

— Вот и зря. Нечего отвлекать работников!

— Тебе досаждают, Бэль? — прогрохотал гулкий бас.

Я оглянулась и увидела на пороге двух давешних громил из лавки.

— Всё в порядке, Даг, — голосок миссис Боттл потек сиропом, преобразившись до неузнаваемости. — Вот, знакомилась с новой леди.

Коренастый Даг одарил меня недружелюбным взглядом.

— Скоро освободишься?

— Садись, сейчас всё принесу. Тебе как обычно?

— Да, ты уж меня знаешь, красавица, — мужчина расплылся в добродушной улыбке, предназначавшейся прелестнице. Потом в последний раз зыркнул на меня и занял место рядом с младшим товарищем. Наверняка ему хотелось, чтоб я выкинула какую-нибудь штуку, а он мог проявить себя героем и спасти трактирную нимфу. Я его разочаровала, спокойно выдержав взгляд.

Миссис Боттл снова повернулась ко мне, уже без улыбки.

— Вот что, мисс, — она выставила вперёд палец, — не вздумайте ни во что впутывать Иззи. Эта дурёха и сама не заметит, как вляпается.

— У меня и в мыслях этого не было.

— Вот и славно.

Она фальшиво улыбнулась, но я по глазам видела, что она мне не поверила.

— Здесь у меня только едят и пьют, а потом сразу уходят — чтоб освободить место другим.

— Таверны именно для этого и предназначены, — согласно кивнула я.

— Ну, где ты, Бэль? — взревел нетерпеливый ухажёр.

— Иду-иду, — крикнула она тоненьким голоском, не поворачивая головы и не отводя от меня мрачного взгляда. И уже обычным голосом подвела жирную черту под нашим разговором: — Хорошо, что мы поняли друг друга, мисс. Доброго вечера.

Она отвернулась и, неторопливо покачивая бедрами, направилась к Дагу.

— Всё-всё, уже лечу, — игриво пропела она.

Для вида ковырнув пару раз пирог, я поднялась и поспешила к выходу. Даже не оборачиваясь, я знала, что за мной наблюдают. Заведомая враждебность местных жителей стала для меня неприятным сюрпризом. Как и излишняя настороженность. Но что за этим скрывается: опасение за свои жизни или желание навредить мне? Мне предстояло это выяснить.

Снаружи я наткнулась на быстро сгущавшиеся сумерки и поняла, что не поспею в замок до темноты. Мне стало не по себе при мысли, что придется идти одной через безмолвные поля. На горизонте теплились последние отблески, но совсем скоро они уступят место ночи. Оставалась слабая надежда, что выглянет луна. Но, судя по быстро вспухавшим тучам, и на это рассчитывать особо не приходилось.

Позади слышались весёлые голоса посетителей таверны, окна гостеприимно светились. А впереди ждали тишина, сумерки и ни души. Я всё топталась на крыльце. Может, заночевать в деревне? Но обратиться к незнакомым людям с просьбой пустить на ночлег было для меня немыслимо, а денег на постоялый двор я не взяла. Да и что скажут в замке, если я вернусь только под утро? Тут слева послышался шорох, и я различила какую-то тень. В горле встал комок. За мной наблюдают?

— Кто здесь? Выйдите, пожалуйста, на свет, — мой голос предательски дрожал.

Тень послушалась.

— Любуетесь закатом? — услышала я знакомые улыбающиеся интонации и увидела перед собой Ваухана. — Простите, не хотел вас напугать.

— Тогда вам следовало сразу обозначить своё присутствие.

— Да я только что подошёл, — он махнул на тропинку позади себя.

— Зачем вы здесь? — я и сама понимала, что вопрос звучит грубо, но мне отчего-то почудилось, что он поджидал меня здесь.

— Выполняю свою работу — принёс заказ.

Только после этого я заметила, что он держит в руках ящик, и вспомнила про злосчастный батат. Мне стало ужасно неловко.

— Простите, — я поспешно посторонилась, освобождая проход, — не буду вас задерживать.

Он шагнул на крыльцо.

— Я думал, вы уже вернулись в замок.

— Нет, пришлось задержаться. Я… заходила перекусить и сейчас как раз собиралась в обратный путь.

Он взглянул на небо.

— Поздненько уже для подобных прогулок.

— Да, вы правы, я слегка припозднилась, и теперь лучше поторапливаться.

— Я вас провожу, — просто предложил он.

— Право, не нужно, — пробормотала я. — Я вам благодарна, но не стоит из-за меня пускаться в такой путь на ночь глядя. До Ашеррадена больше часа ходьбы, и столько же отнимет обратная дорога.

— Ерунда. Я люблю ночные прогулки, — он добродушно пожал плечами. — Бояться мне здесь нечего. Да и вам вообще-то тоже. Просто не хочу, чтобы вам было неприятно возвращаться одной.

— Если вас это действительно не затруднит… — признаться, я испытала облегчение при мысли о провожатом.

— Нисколько, постойте минутку, я отнесу, — он кивнул на свой ящик, — или, если хотите, захватим батат с собой. В случае опасности, я буду держать, а вы кидать им в нападающих.

Я смутилась, поняв, что он меня поддразнивает.

— Думаю, миссис Боттл вам этого не простит.

— Ну, тогда решено: отнесу ей, — весело подытожил он, распахнул дверь ногой и шагнул в таверну.

Вернулся он очень быстро. Ещё какой-то посетитель вышел на крыльцо и покосился на нас. Ваухан с ним поздоровался, и мы отправились в путь.

— Разве вам не нужно помогать мисс Чэттер с мешками в подсобке?

— Не думаю, что это хорошая мысль, — серьёзно ответил он.

— Простите мою бестактность.

— Какую бестактность? — искренне удивился он.

— Неважно. В любом случае, надеюсь, ваша девушка не возражает, что вы по-дружески меня провожаете.

— Моя девушка? — недоумённо нахмурился он.

Мне хотелось поскорее завершить неловкий разговор, который я сама же и начала.

— Я хотела сказать, мисс Чэттер.

— Так вы об Иззи! — рассмеялся Ваухан. — Она хорошая, но мы с ней просто приятели.

Я промолчала. Юноша и не догадывался, сколько планов строилось относительно его приятельства.

— Ясно.

— Так вы, значит, новая гувернантка?

— Да, я прибыла на днях.

— Та, что была до вас, Матильда, была очень приятной. Часто приходила в деревню — они с Иззи дружили. Но уехала она, даже не попрощавшись.

Я искоса глянула на него, пытаясь понять, не прячется ли что-то за этими словами, но встретила прямодушный взгляд.

— А вы с ней были хорошо знакомы?

— Да не очень. Общались, когда она приходила.

Я поймала себя на том, что просто беседую: на меня не глядят, как на зверушку, не просят показать, на что я способна, не смотрят свысока или так, будто я в любой момент могу взлететь. Он даже не спросил меня то, что все спрашивают в первую очередь: в чём моя искра.

— Ну и как вам работа: ученики слушаются? Простите, но вы не похожи на ту, кто может быть строгой.

— Строгость нужна тогда, когда не найден подход.

— Я слышал, к некоторым титулованным пакостникам его непросто найти.

Я поняла, что он намекает на виконта, и с трудом подавила улыбку.

— Любая работа имеет свои недостатки. Жить в замке и учить детей графа ещё не самый худший вариант.

При упоминании графа, юноша вдруг напрягся.

— Он ужасный человек. Считает, что всё здесь принадлежит ему, — в глазах Ваухана вспыхнула злоба, которую я до этого момента не подмечала. — Он и к людям относится, как к вещам.

— Ну, могу вас уверить, что я не его вещь.

— Разве? — усмехнулся он и кинул выразительный взгляд на моё запястье.

Я безотчетным движением натянула рукав, чтобы скрыть знак.

— Это всего лишь одно из условий контракта. Его уберут по истечении срока.

— А до тех пор будете носить клеймо.

Мне стало не по себе от его раздражения. В такой реакции было что-то личное. Но внезапная вспышка так же быстро уступила место привычному благодушию.

— Простите, не знаю, как вырвалось. Не хотел обидеть.

— Всё в порядке, вы не обидели.

Луна выглянула из-за туч и подсвечивала нам дорогу. К вечеру стало совсем зябко, так что я поплотнее запахнула плащ. Ещё совсем недавно всё, чего я хотела, это поскорее вернуться в замок. Но теперь мне вдруг расхотелось торопиться. Холодный ночной ветер доносил до нас горьковато-сладкие ароматы припозднившихся полевых цветов и стрекотание насекомых. Камешки мерно шуршали под ногами. Я украдкой разглядывала своего спутника: его профиль четко выделялся на фоне тёмно-фиолетового неба и был похож на один из тех теневых портретов, что умельцы вырезают прямо при вас на ярмарках. Размашистый шаг, ровное дыхание и белеющие в темноте зубы, когда он говорил со мной. Чуть вьющиеся волосы были светлыми, и в лунном свете можно было разглядеть каждый волосок.

— Осторожнее, Энн!

Заглядевшись на своего провожатого, я услышала предупреждающий крик, только когда поняла, что куда-то лечу: мысок зацепился за невидимую в темноте корягу. Внутренне сжавшись, я приготовилась к удару, но его не последовало. В последний момент вокруг меня стальным кольцом сомкнулись теплые руки, перехватив поперек туловища.

— Спасибо, — только и смогла выдавить я, когда дыхание восстановилось. — Теперь можете меня выпустить.

Он послушно разомкнул объятия.

— Вы в порядке? Сильно ушиблись?

— Вовсе нет, — солгала я.

Правую ногу саднило, но я слишком злилась на себя за неловкость.

— Да у вас кровь.

— Что? А, да это пустяки.

На шерстяном чулке, повыше лодыжки, проступило черное влажное пятно.

— Совсем не пустяки, надо промыть рану, идёмте.

Он потянул меня на обочину.

— Куда мы?

— Здесь совсем рядом речка, оботрём вашу рану.

— Право же, рана — это громко сказано… — отозвалась я, но послушно последовала за ним.

Мы остановились возле крутого спуска. Внизу извивалась быстрая речка, которую я видела из своего окна. Вода вязко поблескивала в темноте, отчего казалось, что русло наполнено толченым графитом, смешанным с маслом. На другом берегу, полускрытые дымкой, виднелись очертания: то ли развалины, то ли сваленные в кучу глыбы. Чуть дальше поместилась небольшая часовенка. По земле стелились клубы молочного пара, в которых отчётливо проступали надгробия.

— Что это?

— Старая часовня и кладбище, — ответил Ваухан, подавая мне руку. — Они здесь с самого основания замка, построены ещё при первом графе. Но тут уже давно не хоронят и службы не проводятся. Мы ходим в свою деревенскую церковь.

Он спокойно ориентировался в темноте, ни разу не споткнувшись и даже не оступившись. Я же осторожно семенила следом, периодически опираясь на предложенную руку.

— А что за каменная композиция рядом с часовней?

— Вы про ту группу?

— Да.

Мы уже преодолели спуск, и теперь от темной воды нас отделяло всего несколько шагов.

— О, конечно, вы же не знаете эту легенду.

— Легенду?

— Присядьте вот тут, — он помог мне опуститься на большой плоский камень, — я вам её расскажу, пока будете промывать рану.

Он быстро нарвал пучок травы и направился к воде, чтобы смочить его. Я тем временем осторожно сняла туфлю и приспустила чулок, что было непросто — ткань успела присохнуть к ранке.

— Держите.

Я поспешно опустила подол и взяла траву.

— Благодарю.

Ваухан отвернулся, чтобы я могла спокойно обтереть рану. Теперь он стоял лицом к камням на том берегу, от которых нас отделял черный поток.

— Присмотритесь, — подал голос он, — вы ничего в них не различаете?

Я сделала, как он сказал, но увидела только неотёсанные глыбы, составлявшие нечто, похожее на небольшую скалу.

— Нет, — честно призналась я, — а что это?

— Много веков назад, — неожиданно начал Ваухан, — когда край выглядел ещё совсем по-другому, первый граф Ашеррадена прогуливался в этих лугах, осматривая свои владения. Лето выдалось удушливое, пыль забивалась в ноздри, скрипела на зубах, и он решил спуститься к источнику — в те времена он бил на месте этой реки. Пробираясь сквозь кусты, он неожиданно услышал серебристые переливы самого восхитительного смеха на свете. Он даже замер на миг, а потом раздвинул последние ветви. На берегу стояла девушка несказанной красоты. Она казалась сотканной из солнечного света, а от её голоса всё внутри трепетало.

Я зачарованно внимала истории. От безыскусных слов вдруг повеяло первозданным волшебством. И мне, сидящей на холодном камне в промозглой ночи, вдруг ярко представились душный летний день и двое участников тех событий.

— Граф тут же захотел ею обладать, у него и всех его потомков это в крови, — в голосе проступили знакомые нотки едва сдерживаемого гнева, и я удивилась, что эта легенда так трогала Ваухана. Но лица я не видела — он по-прежнему стоял спиной ко мне, не отрывая взгляда от груды камней на другом берегу. — Но та девушка была особенной.

— Кем же она была?

— Феей. Свободолюбивой феей лугов.

— Что она делала возле источника?

— Она ждала там своего возлюбленного — простого деревенского парня, вроде меня, — Ваухан повернулся и лукаво подмигнул.

— И что же граф, решил её завоевать?

— О нет, — лицо рассказчика потемнело, — он и ему подобные просто берут то, что приглянулось, не спрашивая разрешения. Топчут, унижают, истребляют красоту.

— Он сделал что-то страшное?

— Самое страшное, что только возможно сделать с феей: лишил её свободы. Силой привёл в своей замок и посадил под замок.

— А её возлюбленный, он не пытался её спасти?

— Ещё как пытался, но где ему тягаться с графом, — вздохнул рассказчик. — Но тот не сумел сломить её волю. И вот однажды ей чудом удалось вырваться из замка. Она бросилась в деревню, к своему возлюбленному…

— …и они вновь соединились! — взволнованно подхватила я, хоть и знала, что легенды редко заканчиваются счастливо.

— О нет, — подтвердил мои опасения Ваухан, — граф тотчас обнаружил пропажу и бросился в погоню. Видя, что ей не удастся уйти, фея воззвала к своему отцу, духу природы. Смерть была для неё желанней плена. Любимый ждал её у источника. И едва они слились в последнем объятии, как граф их настиг. В этот момент её отец внял мольбе и обратил их обоих в камень. Влюблённые так и застыли в вечном объятии, и граф ничего не смог с этим поделать. Позже он возвёл рядом эту часовню.

— Значит, они погибли? — на душе стало печально.

— Погиб только юноша — он-то был простым смертным. А фея до сих пор жива, но заточена в камне. Долгие века она держит в каменных объятиях мертвого возлюбленного. В честь них эти камни получили прозвание «шепчущиеся любовники».

Я вновь, теперь уже внимательнее, вгляделась в природное нагромождение на том берегу. И на этот раз, как мне показалось, различила женские очертания: чувственный изгиб бедра и руку, нежно обвивающую каменную шею. Впрочем, я понимала, что это лишь игра воображения, навеянная романтичным повествованием.

— Жаль, что для них всё закончилось так несправедливо.

— Ещё не закончилось, — мрачно заверил меня собеседник. Его глаза оживлённо блеснули. — По преданию, однажды фея освободится. И, когда это произойдёт, она убьёт графа Ашеррадена — отомстит за любимого.

— Но ведь тот граф уже давно умер, она убьёт невинного! — воскликнула я, позабыв, что это лишь легенда.

— Среди них нет невинных, — отрезал Ваухан, — порочен весь род, произошедший от гнилого семени. Простите, — тут же спохватился он и виновато улыбнулся, — кажется, я вас напугал страшной сказкой на ночь.

Он подошёл ближе.

— Как ваша нога, сможете идти?

— Да, я готова продолжить путь.

Мы вернулись на дорогу, и вскоре впереди проступила громада замка. Тонувшая в черноте и безмолвии, она напоминала могильный холм. Слабый свет трепыхался лишь в одном окне, как наблюдающий глаз. Мне расхотелось туда возвращаться.

В целом, моя сегодняшняя вылазка была удачной: я заказала платье и узнала, что у Мэтти в замке был тайный поклонник — тот, кто подарил ей эти серьги. Разумеется, Иззи ошиблась, предположив, что Матильда отвечала на эти чувства. Её приветливость часто вводит в заблуждение. Но, наряду с ним, похоже, был и тот, кого она боялась. А могло ли это быть одно и то же лицо? Голова шла кругом. Перебирая в уме всех обитателей замка, я металась от одного к другому. И, по правде говоря, сократить список подозреваемых никак не получалось. Увы, в жизни злодеев распознать куда труднее, чем в романах: они не потирают злобно ручки и не разражаются дьявольским хохотом, уличающим их злодейскую сущность.

К тому же я чувствовала, что в самих этих стенах таится какое-то необъяснимое зло, будто древнее сооружение было живым организмом, монстром, способным заглотить без остатка. Теперь и меня со всех сторон окутывали его щупальца. Опасность была разлита в воздухе и могла исходить от любого, даже самого безобидного на первый взгляд существа. Я вдруг почувствовала себя крохотной птицей — малиновкой, запутавшейся в смертоносном облаке паутины и слепо мечущейся в ожидании прихода паука.

Ворота были заперты, но боковая калитка, к счастью, лишь притворена. Я остановилась возле неё и повернулась к своему спутнику.

— Спасибо, что проводили. Признаться, одной мне было бы жутко.

— Не стоит благодарности, я был рад прогулке.

Из-под простой суконной кепки блестели глаза. Мне не хотелось прощаться с Вауханом: рядом с ним было спокойно и тепло. Удивительно, насколько различны человеческие существа, несмотря на общую природу. Между благодушным Вауханом, с его простыми понятиями и ценностями, и надменным, эгоистичным Кенриком Мортлендом не было решительно ничего общего. И тем не менее сердце замирало при мысли о них обоих. Учитывая обстоятельства, я пришла к единственному логичному выводу: мой интерес вызван исключительно желанием докопаться до истины.

— Дорой ночи, Ваухан.

— Доброй ночи, Энн.

Я взялась за ручку калитки, а он вдруг замялся и прочистил горло.

— Энн, хм, в эту субботу у нас в деревне будут танцы. Пойдёте со мной?

От неожиданности я прищемила пальцы дверцей.

— Я… я не думаю, что пойду на танцы. Я и не умею…

— Я тоже, — весело подхватил он, — это же идеально: два неумеющих танцора.

— Простите, думаю, меня не отпустят. Мне уже пора, извините… и ещё раз спасибо, — я забежала в калитку, поспешно притворила её за собой и спряталась в тени кустов.

Ваухан ещё с минуту постоял, глядя мне вслед, а потом развернулся и пошёл обратно в деревню.

Сказать, что мне было стыдно за своё поведение, это ничего не сказать. Щеки горели так, что удивительно, как не вспыхнул соседний куст. Какой неблагодарной я, должно быть, выглядела! Самым горьким было то, что мне ужасно, нестерпимо хотелось ответить согласием. Напомнив себе, что я вовсе не собираюсь задерживаться в этих краях, а кровосмешение запрещено законом, я уныло двинулась по дорожке к дому.

Я даже не успела поднять руку, как дверь сама распахнулась. На пороге стоял мистер Бернис: белые волосы развеваются от ветра, тусклые глаза смотрят сквозь меня.

— Вы ведь не собирались беспокоить хозяев, возвещая весь замок о своём позднем возвращении?

— Простите, меня задержали обстоятельства.

— В следующий раз калитка будет заперта.

Он отвернулся и направился в дом. Я поспешно юркнула следом и аккуратно притворила дверь.

Я думала, что хозяева уже давно отужинали, а потому удивилась, услышав в обеденной зале голоса, вернее голос. Дверь была приоткрыта. Леди Фабиана сидела спиной ко мне, а потому не могла меня видеть. Напротив неё на почтительном расстоянии застыл мистер Фарроуч, по обыкновению отставив увечную ногу. Кроме них двоих, там больше никого не было.

— Как всегда, прикрываешь его? — холодный голос графини потёк по залу, и по моему телу побежали знакомые мурашки.

Как это удобно: говоришь любые гадости, а все вокруг млеют от восторга.

— Я не знаю, где он, миледи.

Тут я сообразила, что речь идет о графе. Похоже, он до сих пор не вернулся.

— Зато я знаю, — голос графини зазвенел от бешенства. — Веселится в городе со своими шлюхами!

Мистер Фарроуч промолчал, продолжая глядеть на леди Фабиану — лицо бледное, глаза ничего не выражают.

— Скажи мне, — её голос вдруг сделался мягким и почти нежным, — ты ведь предан нашей семье?

— Это так, миледи.

— Значит, предан и мне?

На лице камердинера, которое я четко видела, отразилось сначала упоение, а следом — мучительная борьба. Чары графини обволакивали разум ядовитым шлейфом, бороться было непросто, но всё же он пытался.

— Да, миледи, — выдохнул он.

— И готов доказать правдивость своих слов?

— Готов…

— Я тебе верю…

На лице слуги отразилось едва сдерживаемое облегчение — как оказалось, преждевременное.

— …впрочем, последняя маленькая проверка.

Мистер Фарроуч насторожился и пошевелил ногой — ему было неудобно так долго стоять в одном положении. Графиня резко поднялась со своего места, приблизилась к нему и ласково провела ладонью в перчатке по его щеке, отчего в лице камердинера заплескался ужас, а меня прошиб холодный пот. Потом подхватила со стола изящную серебряную вилку, инкрустированную россыпью блестящих камней, и дотронулась кончиками пальцев до каждого зубчика в отдельности. Я не видела её лица, но почему-то отчетливо представила себе её возбуждённо горящие глаза, когда она пропела своим волшебным голосом:

— Если ты мне лжёшь… пусть это будет адски больно.

Мистер Фарроуч сделался белее утопленника, углы рта дёрнулись, глаза превратились в чёрные ямы. И, прежде чем я успела сообразить, что она имеет в виду, он выхватил у неё вилку и с размаху всадил в свою больную ногу. Я вскрикнула от ужаса, но мой крик потонул в его болезненном рычании. Он повалился на мраморный пол, хватаясь за ногу и кусая губы до крови, чтобы заглушить рвущийся наружу вой.

Постояв над ним ещё какое-то время, леди Фабиана развернулась к двери. На её губах змеилась довольная улыбка, от которой меня замутило. Я еле успела отпрянуть от щели и спрятаться в нишу. Она меня не заметила и прошествовала мимо, грациозно держа спину и шурша шелковыми юбками. Едва дождавшись, пока она скроется за поворотом, я бросилась наверх. В спину мне неслись стоны камердинера, так и оставшегося лежать на полу.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя, но перед глазами всё ещё стояло его искажённое лицо и её торжествующая улыбка. Она знала, что он ей лжёт, и прекрасно понимала, что чары не позволят ему ослушаться. В действительности адская боль предназначалась вовсе не ему, а графу. Но Кенрик Мортленд не из тех, кто позволит собой командовать. Несмотря на неприязнь и безотчётный страх, которые вызывал у меня мистер Фарроуч, мне стало почти жаль его.

Я так устала, что едва помню, как разделась, рухнула в кровать и забылась сном. Но и тогда я продолжала решать головоломку. В сновидении я шла в классную комнату, чтобы забрать леди Эрселлу и виконта на урок. Я толкнула дверь, шагнула внутрь, но вместо классной комнаты очутилась в садовом лабиринте. Я позвала своих воспитанников, и ответом мне был смех леди Эрселлы.

— Миледи, — позвала я, — виконт, где вы? Пора на занятие!

— Давайте лучше играть, мисс Кармель! Отыщите нас!

— Никаких игр, у нас урок.

— Нет, сначала игра, — настойчиво повторила девочка.

— Миледи, виконт, вернитесь! — увещевала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно строже, но сама слышала, как он дрожит: я потеряла детей графа в этом лабиринте. Что сделает леди Фабиана, когда узнает?

— Раз, два, три… — донёсся до меня голосок леди Эрселлы, а следом её заливистый весёлый смех.

Я бросилась в ту сторону, откуда он слышался. Сначала бежала по тропинке, а он неуловимым эхом звучал то слева, то справа, то где-то над головой.

— … семь, восемь, ну, почему вы нас не ищите?

— Я ищу! — в отчаянии крикнула я.

Я уже двинулась напролом через кусты, продираясь сквозь листву и ветви, которые царапали меня, оставляя глубокие порезы на лице и руках. Шляпка давно осталась где-то позади, содранная с моей головы одной особо цепкой веткой. Солнечное утро неожиданно сменилось вечером — сумерки упали внезапно. Вокруг стояла звенящая тишина, и громада Ашеррадена возвышалась надо мной, подобно каменному чудовищу, готовому в любой миг пробудиться и раздавить меня. Собирая остатки сил, я мчалась дальше сквозь лабиринт, в обречённой попытке найти детей. Но чем больше я старалась, тем дальше от меня звучал весёлый смех леди Эрселлы. Я готова была расплакаться от бессилия.

— Леди Эрселла! — звала я. — Виконт! Ну где же вы?

— Вы совсем не стараетесь, — раздался её обиженный голосок совсем рядом. — Резко обернувшись, я увидела девочку прямо у себя за спиной. — А ты, Мэтти, ты с нами поиграешь?

При этих словах из темноты позади неё проступил силуэт. Неизвестный сделал шаг вперёд, и я узнала Матильду. Но, боже, что с ней сталось! Платье грязное, всё в земле и страшных бурых пятнах, волосы растрепаны, взгляд блуждает. Её синие губы дрогнули в неестественной улыбке — моя Мэтти никогда так не улыбалась! Она повернулась к девочке и протянула ей руку.

— Конечно, леди Эрселла, я с вами поиграю.

И, прежде чем я успела их остановить, маленькая ладошка оказалась в её руке, и обе скрылись в кустах. Я хотела броситься следом, но тут услышала хруст ветки с другой стороны. В проходе лабиринта, спиной ко мне, стоял мужчина. Мне его фигура кого-то мучительно напоминала, но я всё никак не могла понять, кого именно. Это воспоминание ускользало от меня. Он двинулся в сторону, противоположную той, в которую ушли леди Эрселла с Матильдой. Я застыла, не зная, за кем следовать. Наконец двинулась за ним. Я шла в дюжине шагов позади него, сворачивая там же, где он, и замирая, когда замирал он. И я отчего-то ужасно боялась его окликнуть. Несколько раз я его нагоняла и пыталась заглянуть в лицо, но он всякий раз отворачивался. А потом вдруг остановился, словно почувствовав моё присутствие. Плечи дрогнули, он повёл носом, принюхиваясь по-звериному, а потом резко повернулся ко мне лицом…

Проснувшись, я почувствовала на щеке горячие мокрые прикосновения и в первый миг подумала, что всё ещё сплю: сон во сне, такое бывает. Но из темноты уже проступили очертания моей комнаты, а ощущение всё не прекращалось. И тут я услышала прямо возле уха жаркое дыхание, отчего волосы встали дыбом. Скатившись с постели и пребольно ударившись о холодный пол, я доползла до ночника в виде сказочного дерева, зажгла его и уставилась на кровать. Из-под одеяла на меня так же испуганно смотрели два больших блестящих глаза. Наконец рассмотрев, кто передо мной, я с облегчением рассмеялась. Пожалуй, слегла истерично.

— Как ты сюда попал?

Я присела на краешек постели и провела костяшками пальцев между ушами смешной комнатной собачки. Коричневое тельце, покрытое коротким мехом, дрожало — я напугала животное ничуть не меньше, чем оно меня. Уморительно большие уши напоминали ракушки, а кончик носа был отмечен белой «звездочкой».

В ответ гость неуверенно лизнул мою ладонь, и я подхватила щенка на руки. Оглянувшись на дверь, я обнаружила, что она по-прежнему заперта. Может, он ещё днём забрался сюда, когда в комнате прибирались, и спрятался под кроватью? Я даже на всякий случай заглянула туда, чтобы проверить, нет ли под ней и других неожиданных посетителей. Но там было пусто.

— Что ж, раз уж ты здесь, не буду выгонять тебя из тёплой комнаты.

Ответом мне было благодарное поскуливание и мокрый поцелуй в нос. Щенок больше не дрожал, а от его теплого тельца на душе стало спокойнее. Под моими пальцами билось маленькое сердечко. По-прежнему держа его на руках, я погасила ночник и вернулась в кровать. Поудобнее устроив нас обоих под одеялом, я стала прислушиваться к сопению у себя под боком.

На этот раз я благополучно проспала до самого утра безо всяких сновидений. Когда я проснулась, ночной гость уже исчез. Но дверь была по-прежнему заперта.

Выглянув в окно, я обнаружила повсюду густой туман, как будто вчерашнее молочное марево растеклось от часовни по долине. Стволы деревьев, кусты, трава, дорожки — всё тонуло в клубящейся дымке. Из-за этого казалось, что люди не идут, а плывут над землёй. Было что-то жуткое в этом почти сонном скольжении и в том, чтобы не видеть ног ниже колен.

Во время завтрака я узнала из разговоров, что граф всё ещё не вернулся. Слуги переговаривались и обменивались многозначительными взглядами — так, будто знали что-то, чего не знала я. Впрочем, я была уверена, что это лишь видимость.

До занятия ещё оставалось достаточно времени, и я вышла через чёрный ход во двор, прихватив с собой булочку. Мне предстояло одно небольшое, но важное дело.

Навстречу попался Двэйн. Садовник нёс на вытянутых руках какой-то свёрток. Вид у него был расстроенный.

— Доброе утро, Двэйн.

— Не так чтобы особо доброе, мисс Кармель, — хмуро отозвался он.

— Что-то стряслось?

— Да вот, нашёл щенка у ворот — кто-то насмерть забил.

Он протянул мне сверток, и я вдруг поняла, кого там увижу. Мне вовсе не хотелось на это смотреть. Я вспомнила смешного ушастого щенка, который забрался ко мне ночью, его теплое тельце и сопение. Сегодня я его ещё не видела. Сердце сжалось от неприятного предчувствия. Я с трудом заставила себя перевести глаза на страшную находку. Это был не он. Там лежал незнакомый черный комок с белыми пятнышками на кончиках лап, похожий на бродячего. Кто-то размозжил ему голову.

— Кто же мог такое сделать, Двэйн?

— Да небось всё тот же! — горько сплюнул тот.

— Что вы имеете в виду? Это не в первый раз?

— Какое там в первый! Что ни неделя, нахожу то котёнка, то птицу какую, то вот теперь этого… И нет чтоб просто убить, всякий-то раз мразь измывается!

Я снова взглянула на зажмуренные веки несчастного животного… Кажется, я догадываюсь, кто это может быть.

На душе тут же стало липко и гадко, будто и туда протянул свои щупальца вездесущий белёсый туман.

— Куда вы его несёте?

— Да закопать хоть надо по-человечески.

Я посторонилась, и Двэйн продолжил путь, сокрушенно качая головой и бормоча что-то себе под нос. Сделав в саду то, что намеревалась, я вернулась в замок. По пути снова заглянула в кухню и попросила у Симоны лимон и колотого льда.

— Коктейлем с утра пораньше балуетесь? — неуверенно хохотнула она.

— Не совсем.

Губы ей явно жгло любопытство, но приставать с расспросами она не стала. Ситуация была бы прямо противоположной, окажись рядом Иветта.

Я поднялась к себе, насыпала лёд в чашку и погрузила в него пару долек лимона.

Порывшись в сумочке, извлекла оттуда серёжку Матильды и ещё раз внимательно осмотрела. Скромный серебряный шарик с крошечными вкраплениями аметистов. Разглядывая его, я вдруг пораженно замерла: то, что я прежде приняла за узор, больше походило на рисунок… или, вернее, знак: цветок с четырьмя узкими загнутыми на одну сторону лепестками, заключенный в огненный круг.

Я мысленно пролистала все известные мне книги по рунистике, но не смогла припомнить, чтобы видела его прежде. И всё же моим глазам предстал некий символ, а не простые завитки.

— Кто же подарил их тебе, Матильда? — вслух спросила я и вздохнула.

Сережка не ответила, как и положено вещи.

Тогда я открыла свою шкатулку, где хранилось простенькое серебряное колечко с отверстием на том месте, где полагалось быть камешку, и дешёвая агатовая брошка. Подцепив кольцо, я положила его на ладонь, а рядом пристроила найденную серёжку. Сжала пальцы и вскоре почувствовала, как внутри что-то зашевелилось, сгладилось, потеряло форму, а потом снова её приобрело.

Я, конечно, не ювелир, да и аметистов для второй серёжки у меня не было, но всё же результат оказался вполне приличным. Через пару минут у меня на ладони лежали уже две сережки: одна подлинная, а вторая — копия, немного грубая, но, если не присматриваться, вполне может сойти за оригинал. Аметисты пришлось поделить поровну, так что теперь в каждой серёжке красовались камешки вдвое меньше изначальных. Но, в общем и целом, я осталась довольна результатом.

Протерев обе серёжки лавандовой водой, я извлекла из дорожного швейного набора толстую иголку и поставила её на свечку — греться. К этому моменту лимонные дольки уже достаточно охладились.

Этим способом пользовались девочки в интернате, но сама я раньше никогда не пробовала. Быстро прижав заледеневшую дольку к обратной стороне уха, я подхватила иголку салфеткой, чтобы не обжечься, и тут же проткнула раскаленным кончиком мочку. Следом, не мешкая, вставила в отверстие серьгу и с тихим щелчком закрыла застёжку. То же самое проделала и со вторым ухом. Потом снова протёрла их лавандовой водой. Уши горели так, что жар передался щекам. Но мне стало легче — так, будто это поможет отыскать Матильду.

Я убрала швейный набор, шкатулку и вылила растаявший лед за окно. Напоследок глянула в зеркало: мочки ушей пламенели, но серёжки странным образом мне шли. Кажется, даже глаза стали ярче.

Прежде чем направиться в классную комнату в восточном крыле, я постучала в ещё одну дверь.

— Войдите, — раздался звонкий голосок.

Стоило мне переступить порог, как маленький желтый ураган, сплошь состоящий из оборок, кинулся ко мне, обвил ручками и прижался к подолу.

— Мне тоже можно, да? Маменька разрешила? — выпалила леди Эрселла, глядя на меня снизу вверх.

Моё сердце дрогнуло при виде надежды, вспыхнувшей в её глазах.

— К сожалению, нет, миледи. Совместные занятия придётся временно прервать.

Личико тут же расстроенно сжалось.

— И вы никак не можете её уговорить? Даю слово, это больше не повторится…

— Я знаю, — ласково ответила я. — И обещаю что-нибудь придумать. А пока держите-ка, это вам.

— Что это?

Девочка озадаченно покрутила в руках сухую ветку боярышника, которую я отломила этим утром в саду. Ветвь отмерла, едва завязавшиеся почки засохли. Я обломала мелкие сучки и для пущей привлекательности обвязала её розовой атласной лентой.

— О, миледи, неужели вы не узнаёте? — притворно вскинула брови я. — Это же волшебная палочка!

— Разве? — моя подопечная неуверенно провела пальчиками по гладкому вишнево-бурому побегу. — А так не похожа…

Я вздохнула: какие нынче недоверчивые дети.

— Неужто вы не знаете, что боярышник — одно из трёх священных растений древесных фей?

— А какие остальные?

— Дуб и осина. И, если вы когда-нибудь увидите все три растущие рядом, знайте, что где-то неподалеку бродят феи.

— И их даже можно увидеть?

— Конечно, — серьёзно кивнула я, — в канун Дня Всех Святых или костров святого Иоанна. Но не советую вам пытаться это сделать.

— Почему?

— Это очень опасно: в эти дни феи могут забрать вас к себе. Но по отдельности эти растения приносят пользу. Вот, например, боярышник защитит вас от злых духов и колдовства. И волшебные палочки из него получаются самыми действенными.

На этот раз леди Эрселла взглянула на прутик с большим уважением.

— А как она работает?

Я огляделась вокруг. Надо сказать, комната моей ученицы была обставлена, как у принцессы. Повсюду витиеватая лепнина, позолота и миниатюрная мебель, повторяющая обстановку взрослых комнат: комод из розового дерева — такой, чтобы маленькой хозяйке не пришлось вставать на цыпочки, выдвигая ящики; столик на широкой ножке в виде когтистой лапы; пышная кроватка под балдахином, застеленная бархатным покрывалом глубокого изумрудного оттенка и почти теряющаяся под ворохом подушечек. На них штабелями лежало десятка два дорогих фарфоровых кукол, уставившихся глазами из цветного кварца в потолок. В светлом углу, у окна, помещалась высокая клетка с покатыми золочеными прутьями. Внутри роились огромные экзотические бабочки. И, как венец всего этого, на полу у стены стоял большой игрушечный замок. Каждая деталь была выточена подробнейшим образом, шпиль увенчан флюгером с драконом, имелся даже подъёмный мост.

Я подошла к небольшому — под рост девочки — трюмо из мореного дуба. Перед установленным на нём овальным зеркалом лежал серебряный гребешок с костяной ручкой и были рассыпаны невидимки с маленькими драгоценными капельками на конце. Я подозвала леди Эрселлу, и она послушно приблизилась.

— Вы позволите?

Она вложила палочку из боярышника мне в руку. Я легонько дотронулась до ближайшей заколки, и она, отскочив, легла напротив зеркала. Потом то же самое я проделала ещё с несколькими, и все они, повинуясь неслышному приказу, выстраивались плотно одна к одной, выкладывая единый цветочный рисунок. Внимательно следившая за моими действиями леди Эрселла принялась нетерпеливо подпрыгивать, горя желанием поскорее попробовать самой. Я отдала ей веточку.

— Теперь ваша очередь. Помните о концентрации. И если вдруг палочка перестанет работать, значит, она просто устала. Тогда дождитесь меня.

В действительности, прежде чем зайти в комнату, я подпитала ветвь боярышника небольшим количеством своей энергии. Её не хватит для крупномасштабных чудес, но будет вполне достаточно для перемещения мелких предметов направленным потоком. Это не было обманом, ведь для того, чтобы палочка «работала», леди Эрселла тоже должна была прилагать усилия. Сама она пока не смогла бы зарядить предмет. Для этого нужен опыт, да и сил побольше, чем у ребёнка. Даже я каждый раз чувствовала после такого слабость. И она была тем ощутимее, чем больше приходилось отдавать. На этот раз мне хватило захваченной с завтрака булочки и пары глотков свежего воздуха, чтобы восстановиться.

Я оставила леди Эрселлу в самом приподнятом расположении духа. Усердно высунув язык, она выстраивала волшебной палочкой узор из своих заколок и едва заметила, как я ушла.

Покончив с делами, намеченными на утро, я направилась на урок с виконтом. По парадной лестнице кто-то поднимался. Я уже раскрыла рот, чтобы пожелать доброго утра, но, так и не сделав этого, закрыла. На лестнице был мистер Фарроуч. Он только что с трудом одолел очередную ступеньку и теперь остановился, чтобы передохнуть. Заслышав мои шаги, камердинер вскинул голову. Он высокий, а я нет, поэтому мои глаза оказались почти вровень с его, хоть он и стоял на пару ступеней ниже.

И вот, как и в прошлый раз, во время нашей встречи в коридоре, я похолодела от одного его взгляда. Ощущение сродни тому, как заглядываешь безлунной ночью в окна заброшенного дома. Внутри пусто и жутко, и как будто всё выжжено. Я верю, что глаза зеркало души. И если это действительно так, то у мистера Фарроуча её нет. Как радужка может быть настолько черной, чтобы проглотить зрачок? На этот раз у него в руках не было спички, пламя которой могло бы хоть как-то оживить взгляд.

Секунду лицо его выражало замешательство, а потом рот сжался в привычную полоску.

— На что вы смотрите? — зло спросил он и попытался переставить ногу так, чтобы она встала ровнее, как у обычных людей.

— Ни на что.

— Разве вам не надо спешить на занятие?

— У меня есть ещё пара минут.

— Надеюсь, не собираетесь предложить помощь?

— Даже не думала.

Он передёрнул плечами и продолжил трудный подъём. Мне действительно незачем было там стоять, но я, признаться, испытывала тёмное удовольствие, глядя на то, сколько боли это ему доставляет. Мне было стыдно за подобное чувство, но от вчерашней жалости к нему не осталось и следа. Перед глазами стоял щенок с разбитой головой, а ещё вчерашняя ворона. Этот злой человек казался одним чёрным пятном: чёрный сюртук, чёрные глаза, чёрные волосы. Я даже немного удивилась, увидев, что его пальцы не оставляют чёрных пятен на перилах — настолько уверилась, что он пачкает одним своим прикосновением.

В этот момент он поравнялся со мной. Я чуть отступила, чтобы он ненароком меня не задел. Он скользнул по мне взглядом и замер как вкопанный.

— Откуда? — еле выдавил он, впившись глазами в мои серёжки.

Я непроизвольно коснулась их.

— Это подарок.

Не думала, что это возможно, но после моих слов его глаза потемнели ещё больше. Под ними проступили вены, будто и по ним разлилась чернота.

— Чей, позвольте узнать? — прошипел он.

— Вас это не касается.

Я старалась отвечать холодно и уверенно, но сердце бешено колотилось. Он быстро шагнул вперёд, на сей раз даже не поморщившись, и протянул руку. Кровь зашумела в ушах от страха и его близости. Мне вдруг почудилось, что он сейчас вырвет серёжки прямо из моих ушей. Но тут он опомнился и отступил.

Я больше не могла выносить эту гнетущую тишину.

— Как они на мне смотрятся? — дрожащим голосом спросила я.

— Отвратительно, — грубо отрезал он. — Прислуге не к лицу украшения. А тем более гувернанткам.

А потом развернулся и заковылял прочь. И только когда он скрылся за поворотом, я наконец смогла выдохнуть. Кажется, я теперь знаю, кем мог быть недоброжелатель, о котором упоминала Иззи.

Ввиду тумана, сегодняшнее занятие пришлось провести в классной комнате. В ожидании виконта, я навела в ней порядок по своему вкусу, полила растения на окне из стоявшего тут же графина и подготовила грифельную доску. В надежде хоть как-то пробудить интерес подопечного, заставила цветные мелки фосфоресцировать. Теперь они оставляли на темной поверхности сияющие дорожки, похожие на нити радуги.

Виконт задумку оценил: тут же принялся рисовать зеленые огурцы в оранжевых шапках и очень обозлился, когда я не признала в них драконов, призванных испепелить эту «дурацкую комнату». Вздохнув, я заставила драконов улететь с доски (на прощание они изрыгнули по снопу пурпурно-фиолетовых искр).

— А меня так научите? — загорелся виконт.

— Непременно, милорд. Как только освоите все предыдущие ступени.

Ответом мне был презрительный взгляд. Я заменила весёлые мелки обычными, но виконт отказывался разговаривать до тех пор, пока я не вернула драконов. Это было малодушием. В результате, вместо того чтобы внимать уроку, он наблюдал за лениво парящими по грифельной доске ящерами, которые выгибали шеи и изредка покусывали друг друга за крылья.

Итогом занятия стали оборванные до основания листики фикуса и две задавленные мухи (негодник воспользовался тем, что я отвернулась). Несмотря на все усилия внести разнообразие, очень скоро я и сама стала считать минуты до окончания взаимного истязания. И в тот момент, когда я решила, что их осталось куда больше, чем я способна выдержать, снаружи раздался шум и скрип подъездных ворот. Мой подопечный тут же сорвался с места и прижался к окну:

— Папенька! — возвестил он тоном человека, узревшего Спасителя.

— Виконт, пожалуйста, вернитесь на место.

Шум раздавался уже во дворе: слышались голоса и незнакомый женский смех. Я подошла к окну и встала рядом. Внизу я увидела четырёх спешивающихся всадников. В одном из них я узнала хозяина. Он был одет небрежно, расстёгнутый ворот обнажал смуглую кожу. Но даже эта небрежность ему шла. Он тоже смеялся и что-то громко отвечал своим спутникам. В голосе сквозила хрипотца, как у человека, который слегка выпил. Гостей было трое: двое господ и одна дама. Её-то смех я и слышала раньше.

Мужчины уже соскочили с коней, кинув поводья конюхам, а женщина оставалась в седле, манерно придерживая пышную юбку и дожидаясь помощи. Ей ещё не было тридцати, стройна и недурна собой. Но впечатление портили нарочитая жеманность и вульгарный смех. Вычурная синяя амазонка была явно сшита на заказ столичной модисткой, а не деревенской швеёй, руки в перчатках унизаны массивными перстнями и броскими браслетами. Весь её облик, вплоть до перегруженной украшениями шляпки, был нацелен на привлечение внимания. Несмотря на богатство убора, ей не шло слово «леди».

Граф откинул волосы со лба и направился к ней ленивой походкой светского льва. Помогая спуститься с седла, он, ничуть не смущаясь, прижал её к себе и дольше положенного продержал в объятиях.

— Эй, Мортленд, руки-то не распускай! — крикнул белокурый юноша, постукивая перчатками о тыльную сторону ладони.

Вот он был одет с иголочки: кремовый сюртук с узкими рукавами, атласный жилет, светлые обтягивающие брюки и закрывающий шею широкий галстук с жемчужной булавкой. Он был похож на амура с полотен эпохи Возрождения — таким, каким тот стал бы годам к двадцати четырём.

— И правда, граф, соблюдайте приличия, — воскликнула женщина, с притворным возмущением стукнув его в грудь веером и одарив неприличной улыбкой.

— Мой шарм в их отсутствии, — ухмыльнулся хозяин замка. — И раньше ты не возражала.

— Не говори глупостей, лучше покажи нам свой дом, — по-хозяйски распорядилась она и выставила в стороны оба локтя так, чтобы сразу двое мужчин смогли занять место рядом.

Белокурый юноша и третий спутник (высокий полноватый мужчина в тёмно-зелёном сюртуке и с некрасивым лицом) оказались проворнее. Впрочем, граф и не думал кидаться с ними наперегонки и неспешно направился к дому.

— Виконт, вы повидаетесь с отцом позже, а сейчас продолжим.

Ему пришлось подчиниться, но из дальнейшего урока проку не вышло вовсе. Так что я почти обрадовалась, когда в комнату четверть часа спустя заглянула леди Фабиана.

— К нам прибыли гости, — недовольно сообщила она. — И граф желает, чтобы за обедом Микаэль показал, чему научился.

— Но, миледи, для этого слишком рано. Мы только начали.

— Но что-то же вы делали эти три дня, — раздраженно заметила она.

— Да, постигали азы…

Она не стала меня слушать и жестом отметала все возражения.

— Вот и докажите, что от вас здесь есть хоть какой-то прок. Я ведь не прошу, чтобы мой сын обратил медь в золото или яичницу в амброзию. Пусть удивит одним из ваших фокусов — с этим-то вы, надеюсь, справитесь?

— Миледи, даже для простейшего «фокуса» нужен срок.

— Ну вот и отлично. До обеда у вас ещё есть время.

Я поняла, что перечить бесполезно.

— Хорошо, миледи, я схожу за леди Эрселлой.

— При чём тут леди Эрселла? Разве я неясно выразилась: свои умения будет показывать виконт.

— Я вас поняла, миледи.

— Надеюсь. Ибо у меня нет времени учить вас вашим обязанностям.

Прежде чем выйти, она провела тыльной стороной ладони по волосам сына, приглаживая их.

— Порадуй нас, мой мальчик.

Тот отстранился и хмыкнул.

— Пустяк, — изрёк он. — Любой справится.

Глаза графини засияли теплотой.

— Конечно, радость моя, ты ещё покажешь этому миру, на что способен.

Леди Фабиана удалилась, предоставив мне раскрывать гений её сына миру. Я взяла со стола два карандаша и круговым движением пальца сняла стружку, отточив их. Один протянула ему, второй оставила себе.

— Милорд, любая материя состоит из крошечных частичек энергии. Они не видны, но, сосредоточившись, вы можете их почувствовать. Обхватите карандаш, — я показала как, — и прислушайтесь.

Он сделал, как я велела.

— Ничего не слышу, — буркнул он.

— Шшш… закройте глаза и почувствуйте дерево под пальцами: каждое ребрышко, каждую грань. Ощутите его гладкую полировку, твёрдую неподатливую поверхность и то, как ему передаётся тепло ваших пальцев…

Мне самой не нужно было концентрироваться, я и так прекрасно чувствовала покалывание крохотных иголочек. Они пронизывали карандаш подобно бессчетному количеству солнц. Будь они на ничтожную долю больше, и их жар опалил бы мне руку до кости.

— Дышите ровнее, чувствуете?

Лицо виконта в какой-то момент разгладилось, и я подумала, что у него получается. Но тут он распахнул злые глаза и отшвырнул карандаш.

— Что я должен почувствовать? Это всего лишь деревяшка! Вы специально это делаете, чтобы я опозорился перед папенькой, вы нарочно не учите!

Я терпеливо подняла карандаш и протянула ему.

— Зачем это вообще?!

Он снова выбил карандаш из моих пальцев. Тот отскочил от стены и закатился в дальний угол. Я вытянула руку со своим карандашом, поворачивая его так, чтобы виконт мог хорошенько его рассмотреть.

— Составляющие его кусочки крепко связаны между собой, делая предмет таким, каким вы его видите. И если вы научитесь их чувствовать, то сможете разорвать эту связь в нужном месте…

При этих словах, по карандашу побежали продольные трещины, и он с сухим треском разломился на четыре равные части. Они упали на мою ладонь, подобно раскрывшемуся цветку.

— …или разорвать все связи.

Послышался щелчок, напоминающий вздох, обломки дрогнули и обратились в деревянную пыль, по-прежнему лежащую крест-накрест. Я поднесла ладонь к носу виконта, развернула её ребром кверху и демонстративно высыпала карандашную крошку на пол. Виконт с минуту молчал, а потом полез в угол за своим карандашом. Ему очень понравилось умение обращать предметы в прах одним прикосновением.

К сожалению, одного энтузиазма оказалось недостаточно. Постепенно я начала понимать, что с искрой мальчика что-то не так. Ему не давались самые простые вещи. Возможно, всё дело было в смешанной крови, текущей по его жилам, ведь леди Фабиана не владела магией, её дар был в другом. Зато леди Эрселле достались недюжинные способности. Я вернулась мыслями к девочке, которая сидела сейчас в своей комнате, упражняясь на заколках. Насколько всё было бы проще, позволь леди Фабиана выступить ей! Но мать, похоже, и на секунду не допускала, что девочка на что-то способна. Не говоря уже о том, что её способности могут превосходить умения брата.

Как бы то ни было, к концу занятия на карандаше виконта наметилась лишь едва различимая трещина (и то, кажется, от усердия, с которым он его сжимал).

— На четыре части, говорите? — заорал виконт. — Вот вам четыре части!

И он сломал карандаш пополам перед моим носом, а потом каждую половинку ещё надвое, швырнул обломки в окно и выбежал из комнаты.

Интересно, леди Фабиану удовлетворит такой фокус?

Глядя на стрелки часов — в это время обед обычно подходил к концу, — я понадеялась, что граф передумал. Но вскоре в дверь постучали: Беула привела насупленного виконта и сообщила, что мне велено спускаться.

Я ошиблась: обед был в самом разгаре, если это можно было назвать обедом. Гостья томно развалилась на кушетке, поигрывая туфелькой: то скидывала её, то снова поддевала мыском. Рядом сидел третий, некрасивый темноволосый мужчина. Одутловатые щеки, мутный взгляд и сизые капилляры на кончике носа выдавали в нём человека, склонного к излишествам. Он что-то ей рассказывал, но незнакомку это мало занимало: из-под полуопущенных ресниц она цепко следила за прогуливающимся по зале графом. Мне даже на секунду показалось, что она сейчас вытянет ноги, спихнёт сидящего с краю надоедливого ухажёра и пригласит красавца занять его место.

На Кенрике Мортленде не было ни жилета, ни сюртука — одна только светлая рубашка с расстегнутым воротом и тёмные брюки. В красивых длинных пальцах он вертел явно не первый и даже не второй бокал с янтарной жидкостью, вернее всего с виски. Он поравнялся с камином и сделал глоток, при этом на пальце сверкнул массивный перстень в тон напитку. Пляшущие тени придавали графу немного таинственный и угрожающий вид.

Он не был трезв, но и не проявлял отталкивающих признаков опьянения: не покачивался, не говорил глупостей и не улыбался бессмысленной, рассредоточенной улыбкой. Я с легкостью могла представить, как его небрежность сменяется звериной собранностью. Упругая походка, ленивые движения хищника и лицо, от которого трудно оторвать взгляд. В щеки мне бросился жар, хотя от камина меня отделяло порядочное расстояние. Граф постукивал длинными ухоженными ногтями о бокал, и я вдруг представила, с какой легкостью эти сильные пальцы могут сомкнуться на шее, причинить вред…

— А, вот и вы, — он вскинул на меня глаза и чуть задержал их, прежде чем отвести. — Дезире, ты так жаждала увидеть моего сына.

— Да, он ведь сущий красавчик, — немедленно отозвалась гостья, вскочила с кушетки и приблизилась к виконту. — Я так люблю детей, а в этом к тому же чувствуется порода — весь в отца. Мы подружимся.

Она улыбнулась мальчику фальшивой улыбкой и игриво потрепала за щеку. По тому, как затрепетали ноздри виконта при этом унижении, я поняла, что его другом ей не стать до Страшного суда. Но в действительности она вряд ли к этому стремилась и, тут же забыв о нём, направилась к накрытому столу, покачивая бедрами так, что мне стало неловко глядеть.

Там, помимо многочисленных закусок, выстроилась целая батарея бутылок: с узкими и длинными горлышками, прозрачных, полупрозрачных, тёмных и из цветного стекла, пузатых и вытянутых. Похоже, здесь был выставлен весь ассортимент винного погреба графа, а заодно вся коллекция виски, ликёров и бренди.

Дезире подхватила пустой бокал на высокой витой ножке и надула губки.

— Кто-нибудь нальёт леди вина? Похоже, здесь это единственное развлечение.

Тут позади меня неожиданно прогрохотало туше.

— А Дезире права, черт побери! Надо бы придумать развлечение!

Я обернулась и увидела белокурого молодого человека. Он поднялся из-за рояля, чтобы исполнить просьбу дамы. Вблизи его светлые кудри оказались сильно напомажены, лицо было нездорового воскового оттенка, а под глазами пролегли глубокие тени. Похоже, природа посмеялась, наделив невинной ангельской внешностью гуляку и мота.

Он ловко откупорил одну из бутылок, и вишнёвая струя разбилась о стенки бокала. Он галантно протянул его Дезире и подмигнул виконту:

— Что, парень, цепляются с учением? Знаю, сам таким был.

Только тут окружающие, кажется, заметили меня. Дезире ревниво впилась в меня взглядом, но тут же успокоилась, увидев, что я не представляю угрозы. Сознавать это было досадно.

— Согласна с Дамианом: гувернантки — скучнейшие создания. Кажется, сама природа создала их такими невзрачными, чтобы крепче спалось на занятии. Только и знают, что приставать со своими формулами.

— У тебя была гувернантка? — весело вскинул брови граф.

— Ну, разумеется, была! К счастью, недолго: моей радости не было предела, когда отец спровадил-таки эту ворону, сообразив, что от неё всё равно никакого проку.

— Он спровадил её, потому что нечем было платить, — подал с кушетки голос доселе молчавший брюнет.

— Заткнись, Браун, — огрызнулась Дезире и поправила один из своих браслетов. — При желании я могу купить дюжину таких, — она кивнула на меня так, будто речь шла о мебели.

— Не ты, а твой золотой петушок.

Из этого короткого обмена любезностями я сделала вывод, что Дезире содержанка. Это объясняло несоответствие между крикливым нарядом и манерами, из-за которых язык не поворачивался назвать её леди.

Та хотела сказать что-то резкое в ответ, но потом передумала и сладко улыбнулась:

— Горюешь, что тебе не быть на его месте? — и залпом осушила бокал, а потом повернулась к хозяину замка.

— Ну что, граф, похоже, твоя супруга не спустится… надеюсь, это не из-за меня? — и она многозначительно оправила юбку, всем видом намекая, что хозяйка попросту испугалась столь блистательной гостьи.

Мелодичный смех заставил всех нас обернуться. В дверях стояла леди Фабиана. В простом синем платье она выглядела сошедшей с небес богиней. Двое мужчин оторопели при виде её и, конечно, при звуках её голоса. Дождавшись, пока все взгляды обратятся к ней, она прекратила смеяться и притворно прижала ладошку ко рту: — О, так это была не шутка?

Дезире покраснела от злости. На фоне хозяйки Ашеррадена она смотрелась невзрачной расфуфыренной курицей.

Блондин оправился первым: подскочил к графине и предложил руку:

— Дамиан Дрейк. К вашим услугам в любое время дня и ночи.

— Иврон Браун, — пробормотал второй, но подойти не решился — только слюну сглотнул.

— Дезире Ардэн, — нехотя представилась гостья.

— Надеюсь, любовь моя, ты сказал своим гостям, что наш замок — наискучнейшее место, где не стоит задерживаться? — обратилась леди Фабиана к супругу, не удосужившись поприветствовать этих троих даже кивком.

— Всё зависит от людей, мадам, — тут же возразила уязвленная Дезире, — если они скучны, то будут скучны в любом месте, потому что берут своё плохое настроение с собой. А мы умеем веселиться, не так ли, граф?

— Лучше тебя этого никто не умеет, Дезире, — охотно отозвался тот.

Казалось, ему доставляет удовольствие стычка дам.

На месте молодой женщины я бы обратилась в горстку пепла от взгляда, которым её одарила леди Фабиана. Но Дезире Ардэн не была чувствительной особой. Видимо, по этой же причине чары той на неё не действовали или действовали раздражающе.

— Надеюсь, нам удастся разубедить вас, графиня, — встрял мистер Дрейк, не спускавший глаз с хозяйки замка, — и заставить изменить мнение, присоединившись к нам.

— Я здесь лишь ради сына, которого пожелал видеть граф, — нехотя ответила та и проплыла к одному из кресел.

Она явилась позже, а потому, к счастью, не знала, что мальчик тут только из-за каприза Дезире.

Виконт, всё это время нетерпеливо шевелившийся в ожидании своего часа, сделал шаг вперёд.

— Ну так покончим с этим — ребёнку не место за взрослым столом, — подал голос граф.

Я заметила, что эти слова уязвили его сына.

— Кстати, где Эрселла?

— Она капризничала, и я оставила её в комнате, — отозвалась леди Фабиана прежде, чем я успела открыть рот.

Этот ответ его, кажется, удовлетворил.

— Ну, Микаэль, что ты нам покажешь?

Все расселись кто куда, как в импровизированном театре. Теперь, когда всё внимание было сосредоточено на виконте, он явно нервничал, но, в подражание отцу, старался спрятать это за надменностью. Я передала мальчику карандаш, прекрасно понимая, что сейчас произойдёт. Точнее, понимая, что не произойдёт ничего.

Он взялся за деревянный кончик, как я его учила, и принялся сверлить карандаш хмурым взглядом. Поначалу на лицах гостей отображалось подобие вежливого интереса. Но через минуту Дезире зевнула.

— А что должно произойти-то? — обратилась она к мистеру Дрейку, даже не удосужившись понизить голос.

Тот пожал плечами так, чтобы графиня не заметила. Виконт услышал этот вопрос и покраснел, а леди Фабиана вцепилась в кресло и метнула в меня ненавидящий взгляд.

— Не волнуйся, радость моя, — подбодрила она сына. — Представь, что здесь никого нет.

Дезире возмущенно засопела, давая понять, что она вовсе не «никто».

Виконт кивнул и продолжил гипнотизировать карандаш. Пауза мучительно затягивалась, гости уже вовсю шевелились, ситуация становилась всё более неловкой. Я посмотрела на графа: его лицо было непроницаемым. Виконт бросил на отца пристыженный взгляд, на глаза мальчика навернулись слезы бессильного отчаяния. Леди Фабиана побледнела от бешенства и подалась вперёд.

— Сделайте же что-нибудь, — прошипела она мне. — Вы, никчемная, пустая…

Она так и не успела закончить список, потому что от злосчастного карандаша внезапно отделилось несколько завитков стружки и упало к ногам виконта. Его поверхность начала на наших глазах покрываться узорчатой резьбой, будто над ней прямо сейчас работал невидимый мастер. И вот последний деревянный завиток упал на мраморный пол. Секунду все молчали, а потом раздались хлопки.

Я поражённо застыла. Силу моего изумления превосходило разве что изумление самого виконта. Из этого я сделала вывод, что он не имеет к произошедшему никакого отношения. Но, признаться, в первую секунду даже я поверила, что это его рук дело. Микаэль последним осознал случившееся и выронил карандаш. Но этого уже никто не заметил.

— Кажется, я преждевременно погорячилась, — протянула леди Фабиана с довольной улыбкой, что почти можно было принять за извинение.

Я вертела головой, пытаясь понять, кто это сделал, а главное, как. Ведь ни один из присутствующих не дотрагивался до карандаша, и никто не приближался к Микаэлю. Даже я смогла бы сделать это, лишь коснувшись самого материала. Но все уже утратили интерес к представлению и погрузились в беседу. Дезире всеми силами пыталась перетянуть внимание мужчин на себя, что ей не слишком удавалось.

Скользнув взглядом по дверям, я увидела стоявшего в них мистера Фарроуча. Он не выглядел удивлённым и вообще не проявлял никаких эмоций.

— А, Фарроуч! Я уж подумал, ты сбежал, воспользовавшись моей отлучкой.

Граф сказал это со свойственной ему иронией, но было видно, что он действительно рад. Мистер Фарроуч делано улыбнулся — улыбкой слуги, вынужденного оценить шутку хозяина.

— Я всё ещё здесь, милорд.

— Тогда не стой там, проходи. Хочешь бренди?

Хозяин замка был сегодня в поистине благодушном настроении: предложил камердинеру выпить в компании гостей. Впрочем, я не сомневалась, что тот не станет этого делать.

Мистер Фарроуч двинулся в их сторону, стараясь держаться стен и быть менее приметным, что при его усилившейся со вчерашнего дня хромоте было совсем непросто.

Двое мужчин кинули на него взгляд, но тут же отвернулись и забыли о нём. А вот на лице Дезире, которую граф прервал на полуслове, чтобы обратиться к своему помощнику, отразилась брезгливость. Странное дело: а мне вот, напротив, впервые пришло в голову, что мистер Фарроуч вовсе не уродлив. Более того, в резких чертах его лица есть самобытная правильность. Но её трудно разглядеть из-за вечно насупленного выражения. Почему-то особенно злым оно становилось при взгляде на меня. Вот и сейчас он зыркнул в мою сторону, но, к счастью, нас разделяла целая зала. Почему он так меня не любит? Ведь я только приехала и при всём желании не успела бы отравить ему жизнь. Разве что он никак не может простить мне ошибки первого дня, когда я приняла его за хозяина. Но достаточная ли это причина, чтобы возненавидеть человека? Для меня — нет. Но чужая душа, как известно, кладбище скелетов безлунной ночью.

— Что с твоей ногой? — нахмурился граф, снова прервав Дезире.

Я с удивлением поняла, что он заметил разницу.

— Ничего, всё в порядке, милорд, — буркнул камердинер.

— Сильнее болит?

— Как обычно.

Мистер Фарроуч, не поднимая головы, продолжил свой путь. Я бросила взгляд на леди Фабиану, которая в этот момент отвечала что-то мистеру Дрейку с самым невинным видом. Она повернула голову. В её лице читалось вежливое сочувствие, что уже само по себе было подозрительно. Но уголки губ тут же дрогнули в сдерживаемой улыбке, а в глазах отразилось злорадное удовлетворение.

Графиня поднялась со своего места, и новый поклонник тут же взволнованно засуетился, не желая её отпускать.

— Мисс Кармель, отведите милорда наверх.

— Да, миледи.

— И пусть Беула принесёт ему всё, чего он пожелает.

Она одарила сына сияющей улыбкой.

— Ты сегодня достойно проявил себя, радость моя.

Виконт выпятил грудь и довольно изогнул губы с видом человека, благосклонно принимающего заслуженную похвалу. Я видела: он уже и сам уверился, что трюк с карандашом его рук дело.

Леди Фабиана величественно двинулась к выходу, и мы с виконтом последовали за ней.

— Постойте, вы же не лишите нас удовольствия от вашего общества? — в отчаянии воскликнул мистер Дрейк, изыскивая предлог, чтобы она осталась.

— Некто из здесь присутствующих убеждал меня в том, что знает толк в веселье, так что я оставляю вас в надежных руках, — бросила на ходу графиня, даже не обернувшись.

Но ей явно нравилось, что её упрашивали.

В этот момент я на что-то наступила и, опустив глаза, обнаружила всеми забытый карандаш, который выронил виконт. Я потянулась, чтобы поднять его и замерла, не веря своим глазам: он был абсолютно целым! Ни намёка на узор, которым он всего минуту назад покрылся на наших глазах. Я заозиралась в поисках другого карандаша — наверное, этот просто очутился здесь раньше. Но другого карандаша тут не было. Да и виконт уронил его как раз в этом месте. Как это возможно? Убедившись, что никто на меня не смотрит, я быстро сунула его в карман и снова выпрямилась.

— Ну же, господа, поддержите меня! — настаивал меж тем мистер Дрейк.

— Дамиан, разве не видишь, что за каких-то пять минут ты сумел до смерти утомить даму? — поспешно отозвалась Дезире, готовая собственноручно распахнуть двери перед графиней. — И слепому ясно, что ей просто не по вкусу твоя компания.

— Граф, ну хотя бы вы воздействуйте на супругу!

— Со стороны Фабианы очень великодушно не портить остальным веселье.

Слова графа подействовали лучше всего: леди Фабиана замерла в дверях, а потом развернулась к остальным с лучезарной улыбкой.

— А знаете, Дамиан, вы меня уговорили! Граф так редко знакомит меня со своими друзьями, предпочитая веселиться в одиночку, что я не могу упустить такого случая.

Мистер Дрейк тут же подскочил к ней и от избытка чувств дважды в неописуемом восторге поцеловал её руку. Я вдруг представила, как он сидит у ног графини, а она лениво чешет у него за ушком. Интересно, он догадывается о природе своей неожиданно проснувшейся страсти? Глядя на его лихорадочно блестевшие глаза, я поняла, что нет.

— Ты умеешь быть таким назойливым, Дамиан! — с досадой воскликнула Дезире и уже безо всякой помощи плеснула себе в бокал.

Но тот её даже не услышал. Он вообще никого не видел и не слышал, кроме графини. Интересно, как к этому относится граф? Украдкой взглянув на него, я увидела, что он усмехается.

— Ну же, что вы застыли, мисс Кармель? Виконту давно пора отдыхать, — обернулась ко мне леди Фабиана, и я поспешила к выходу.

— Так, чем займёмся? — обратилась графиня к рьяному поклоннику. — Надеюсь, ваше представление о веселье не ограничивается прошлогодними сплетнями и винными возлияниями?

Дезире тут же отставила бокал.

— Чем займёмся? — огорошенно повторил мистер Дрейк, не способный сейчас здраво мыслить. — Гмм… как насчёт охоты? У вас ведь совсем рядом лес, граф. Не позволяйте зайцам жиреть!

Кенрик Мортленд пожал плечами, мол, он не против.

— Вы ведь не против охоты, миледи? — тут же забеспокоился мистер Дрейк, заглядывая графине в глаза.

— Охота? — фыркнула леди Фабиана. — Вы видели, какой нынче туман?

— Он немного рассеялся, — отозвался немногословный мистер Браун, отодвинув штору и выглянув в окно.

— Мысль отличная, Дрейк, — поддержал граф. — Сейчас же велю псарям готовиться. Но Фабиана не любит охоту: женское седло, много грязи, мало внимания к нарядам. Она не поедет.

— Не поедете? — огорчился мистер Дрейк.

— И пропустить, как граф сломает себе шею в этом чёртовом тумане? — услышала я уже в дверях, пропуская виконта вперёд. — Ни за что!

Передав Микаэля на попечение Беулы, я направилась наверх. Уже на лестнице между первым и вторым этажами я услышала какой-то шум и взволнованный шепот.

Напротив комнаты леди Эрселлы столпилась горстка слуг — то ли только что изгнанных оттуда, то ли не осмеливающихся войти. За дверью слышались истерические всхлипывания.

— В чём дело, Нора? Что стряслось?

— Леди Эрселла всё плачет и никого не пускает.

— Но из-за чего? Её обидели?

Мысли тут же метнулись к виконту, но он был всё это время при мне и не мог напакостить сестре. Нора и ещё несколько девушек растерянно пожали плечами.

— Там закрыто?

— Не знаем, мисс…

Я решительно отодвинула их и нажала на ручку двери. Она подалась, и я шагнула внутрь. Едва успев прикрыть дверь, я чуть не задохнулась от врезавшейся мне в голову подушки.

— Уходите! Никого не хочу видеть! — услышала я безутешный рёв и с трудом узнала в этом рычании голос леди Эрселлы.

Она лежала на кровати, зарывшись в свои многочисленные подушки. Я оглядела комнату. Теперь здесь всё было шиворот-навыворот: ящики выдвинуты, вещи валяются на полу, все окна и дверцы кукольного замка распахнуты, а куклы разбросаны. У нескольких были оторваны руки и отбиты носы — похоже, их швыряли о стену.

— Миледи, что с вами?

Девочка оторвала от подушки опухшее от слёз лицо: губы тут же задрожали, обнажая полный рот острых коричневых клыков.

— Уходите, мисс Кармель!

— Я никуда не уйду, пока вы не скажете, что стряслось.

Я шагнула к ней и наступила на какой-то фантик. Лишь приглядевшись, я поняла, что это не обертка от сладостей, а мертвая бабочка. Но догадаться было непросто: теперь она походила на сухой листик, едва тронутый цветом. На полу, в россыпи заколок, лежало ещё с десяток таких. Я взглянула на клетку у окна, в которой они роились ещё утром: дверца была распахнута, внутри пусто. Тут же валялась сломанная пополам веточка боярышника. Но вот ведь удивительно: я принесла леди Эрселле сухую ветку, а теперь она была покрыта набухшими почками, а среди распустившихся листьев алели плоды. На то, что эта та самая волшебная палочка, указывал лишь розовый бантик. Я снова взглянула на мертвых бабочек.

— Что вы сделали, миледи? — тихо спросила я.

Леди Эрселла поймала мой взгляд, вскочила с кровати, подбежала ко мне и обхватила ручками.

— Я не хотела, не хотела, чтобы они умерли! — рыдала она, уткнувшись в мою юбку и вздрагивая всем телом.

Я автоматически погладила её по волосам.

— Но зачем…

— Она перестала работать, — девочка на секунду оторвалась от моей юбки, кивнула на сломанную палочку, а потом снова зарылась в неё. — Вы сказали, что это значит, что она устала.

— Да, и велела вам подождать меня.

Я всё ещё не могла прийти в себя: получается, когда в палочке иссякла энергия, леди Эрселла просто забрала её у живых существ.

— Я не хотела, чтобы так вышло! Я просто хотела поиграть, а она не работала. Я играла! — закричала она и подняла на меня перекошенное личико.

Внезапно в глубине её глаз вспыхнула злость, и она меня оттолкнула.

— Это вы во всём виноваты! Это вы мне её дали!

Я потянулась к ней.

— Успокойтесь, миледи. Ничего страшного, вы ведь этого не хотели.

Но она отшатнулась и уже не слушала меня.

— Уходите! — завизжала она, тяжело дыша.

Теперь она выглядела пугающе: оскаленные коричневые зубы обезобразили личико, глаза пылают, пальцы с загнутыми звериными когтями напряжены и неестественно вывернуты.

В девочке вдруг проступило что-то незнакомое, неуправляемое.

— Миледи, послушайте…

— Уходите, видеть вас не желаю! — завизжала она, кинула в меня очередной подушкой и продолжала кидать до тех пор, пока я не покинула комнату.

— Я не виновата! Я всего лишь хотела поиграть! — неслось мне вслед.

— Леди Эрселле просто надо побыть одной, — сообщила я ожидавшим в коридоре слугам. — Она расстроена, но ничего серьёзного, это скоро пройдёт. Всё в порядке.

На самом деле всё было совсем не в порядке, но они действительно не могли ничем помочь. Служащие начали расходиться, пожимая плечами и обмениваясь недоумёнными взглядами. При них я старалась сохранять спокойствие, но, стоило им скрыться за поворотом, перестала сдерживаться и глубоко вздохнула.

Я и сама не могла понять, почему вполне обычная детская истерика так меня встревожила. Пытаясь мысленно найти ответ на этот вопрос, я опустила взгляд и заметила спереди на подоле мелкие дыры от когтей. При виде выпотрошенных пустот и свисающих ниток, я вдруг поняла, в чём дело. Там, в этой комнате, я впервые увидела в ласковой девочке нечто, поразившее меня до глубины души: я увидела мелькнувшую в глазах леди Эрселлы жестокость.

И совсем уж некстати мне вспомнился сегодняшний сон — тот самый, в котором юная графиня звала Матильду поиграть.

Поднявшись в свою комнату, я зашила подол, после чего вынула и ещё раз хорошенько осмотрела карандаш. Он выглядел точно так, как в тот момент, когда я передавала его виконту: гладкая поверхность, покрытая фиолетовым лаком. Какое-то время я ломала голову, пытаясь найти отгадку, но вскоре оставила эту затею и переключилась на другой, не менее важный вопрос: кто это сделал?

Это совершенно точно были не я и не виконт. Помимо нас, в зале было ещё шестеро. Леди Фабиану я сразу исключила: у неё не было магических способностей, только чары. Графу уже много лет запрещено пользоваться магией. Вздумай он всё-таки нарушить запрет, об этом тут же стало бы известно. Не знаю точно, как действует этот механизм, но стоит, допустим, мне преступить закон, использовав свой дар в личных целях, как отчет об этом мигом поступит куда нужно. И не успею я сказать: «Кремовый эклер», как окажусь под следствием с серьёзными обвинениями. Я ещё ни разу не получала предупреждений, а потому могла чувствовать себя в относительной безопасности. Мысль о самом страшном наказании — насильственном извлечении искры — иногда преследовала меня в кошмарах, но наяву я старалась об этом не думать.

Итак, оставались только гости и мистер Фарроуч. Но он был слугой, а значит, никогда не развивал искру, и также не способен на это. Я мысленно обратилась к трём оставшимся. Но, как ни старалась, не могла придумать, зачем им это нужно. Может, мистер Дрейк хотел таким образом подольститься к графине? Или же скучающая Дезире решила положить конец затянувшемуся представлению, чтобы снова поглотить всеобщее внимание? И то и другое казалось вполне правдоподобным, но сама я почему-то в это не верила, чувствуя, что дело в другом. О последнем, мистере Брауне, я не могла толком ничего сказать: он мало говорил и много пил. Пока на этом всё.

Помимо воли, мои мысли возвращались к мистеру Фарроучу — слишком уж большим совпадением казалось его появление в нужный момент. Вот он бы точно помог виконту просто ради хозяина, которому, как свидетельствовало всё виденное мною ранее, был искренне предан. Но, как бы мне ни хотелось найти разгадку, пришлось отказаться от этой мысли, ввиду вышеупомянутых объективных причин.

Услышав шум во дворе, я выглянула в окно и увидела всю компанию, спускающуюся по лестнице. Мужчины переоделись в простые охотничьи костюмы, женщины же, наоборот, принарядились. На Дезире была уже другая, лиловая, амазонка модного кроя, с золотыми пуговицами, перегруженная вышивкой и деталями. Леди Фабиана, напротив, была облачена в простой наряд карминового оттенка. Но даже невооруженным глазом было видно, что эта подчеркнутая и очень шедшая ей простота обошлась графу многократно дороже, чем все рюшечки Дезире. Последняя шла под руку с хозяином замка и без умолку о чём-то трещала.

Лаконичное замечание мистера Брауна о погоде было совершенно справедливо в обеих частях: туман рассеялся; туман рассеялся немного. Не представляю, как они собираются охотиться в этой дымке. Но это препятствие, похоже, только подогревало участников безумной затеи. Они расселись по лошадям, и вскоре цветная кавалькада выехала за ворота. Яркие пятна ещё какое-то время маячили за оградой, постепенно бледнея, пока их окончательно не поглотило белое марево. Последними затихли звуки — повизгивающий смех Дезире и лай собак.

Я отошла от окна и убрала карандаш в ящик комода. Неизвестно, сколько они будут отсутствовать, а потому нельзя терять ни минуты. Я собиралась воспользоваться отсутствием хозяев, чтобы отыскать комнату, где, как надеялась, найду ответы на свои вопросы или хотя бы на часть из них. Проще говоря, я хотела отыскать и хорошенько обыскать комнату Мэтти. А может, мне и не придётся её обыскивать? Вдруг улика окажется на самом видном месте? Я вдруг представила расплывающееся на ковре огромное вишнёвое пятно и поскорее стерла этот образ. Для начала нужно найти саму комнату, открыть её (благо, двери снабжены замочными скважинами, а они, в свою очередь, сделаны из твёрдой материи), а потом уже делать выводы.

Поиск я планировала начать с третьего этажа, где располагались комнаты слуг, включая и мою. Я была уверена, что это не займёт много времени: не так уж много здесь запертых пустующих комнат. По крайней мере, я искренне надеялась, что мне не придётся спускаться на первый этаж. После ночной вылазки, предпринятой ещё в самом начале, я избегала появляться в том коридоре. При одном воспоминании о крови, кричащей на стенах и полу, меня бросало в дрожь. Точнее, это была даже не кровь — саму её давно стёрли, — а воспоминание о ней. В памяти остаются глубокие отпечатки, их невозможно стереть жесткой щеткой с мылом.

Момент был удобным ещё и потому, что в этот час слуги обычно занимались каждый своим делом, а потому можно было не опасаться, что мне помешают. Впрочем, в случае чего, я сделаю вид, что попросту ошиблась дверью.

Прежде чем выйти из комнаты, я ещё раз подошла к окну — убедиться, что никакое непредвиденное обстоятельство (такое, например, как пьяное падение с седла) не заставило господ повернуть обратно. Двор был пуст, но за воротами маячил смутный силуэт. Кто-то шёл к замку. По мере приближения контур прояснялся, и вскоре я узнала Ваухана. Моё сердце тут же громко стукнуло. И лишь потом я сообразила, что он мог прийти сюда по делу: наверняка Симона заказала ему продукты. Но их обычно привозили ранним утром, да и в руках у юноши ничего не было.

Он остановился перед воротами и окинул взглядом фасад, словно кого-то ища. Я поняла, что он здесь по личному делу.

Я вылетела из комнаты, совершенно позабыв набросить что-нибудь тёплое на плечи. На ходу приглаживая волосы и придумывая, что ему скажу, я пронеслась по коридору, сбежала по лестнице и проскочила мимо удивлённого Ярика. Толкнув тяжелую входную дверь, я выбежала на крыльцо.

Моя улыбка тут же угасла, а сердце неприятно сжалось: по дорожке мне навстречу шёл мистер Бернис, а у ворот уже никого не было.

— Мистер Бернис, здесь только что был человек из деревни, вы его видели?

Старик смерил меня высокомерным взглядом.

— Он уже ушёл.

Дворецкий попытался продолжить путь, но я преградила дорогу, пренебрегая приличиями.

— Он сказал, зачем приходил?

— Он приходил с визитом.

— Но почему он ушёл?

— Потому что я объяснил молодому человеку, что у нас здесь не дом свиданий. Для этого есть деревенские танцульки.

— Он не сообщил, к кому приходил? — настаивала я, игнорируя возмущённый взгляд.

— Нет. Потому что меня это не интересовало.

— Он не сказал, вернётся ли позже?

— Надеюсь, этого не произойдёт, — сухо отрезал старик. — Кто бы мог подумать! Раньше такое трудно было себе даже представить: заявиться посреди дня, отвлечь людей от работы и требовать встречи с прислугой. Вам бы, мисс, следовало постыдиться.

И тут я поняла, что мистер Бернис солгал: Ваухан приходил ко мне. Вот только я сомневалась в том, что он «требовал» встречи. Скорее, поинтересовался, здесь ли я.

— Вы меня, наконец, пропустите или будете и дальше всячески препятствовать работе?

Я посторонилась, но извиняться не стала. Интересно, какую работу имел в виду мистер Бернис, учитывая, что хозяев дома не было, а прислуга и так была занята делом и не нуждалась в его понуканиях?

Дворецкий поднялся на крыльцо, бросив на меня последний осуждающий взгляд, и скрылся в доме, а я подошла к воротам и взялась за прутья. Они были влажными от тумана, а ещё шершавыми, потому что краска кое-где сошла, обнажив нижние слои. Всё внутри опустилось.

Я повернулась, чтобы вернуться в дом, когда заметила около кустов какое-то яркое пятно. Это оказалось крепкое красное яблоко, насаженное на остроконечный прут изгороди, как голова на пику. Настроение мгновенно улучшилось. Это было послание: точно такое же яблоко я видела в руках Греты. Я сняла его, отерла о подол и вдохнула запах. Плод был очень ароматным. Бывают красивые и сочные яблоки, но при этом абсолютно безвкусные — как будто жуешь прессованные листья, накачанные сиропом. Но это пахло так, что рот тут же наполнился слюной.

Размышляя над тем, зачем Ваухан приходил, я вспомнила о танцах, которые были назначены на послезавтра, и вот уже в который раз пожалела, что отказалась от его предложения. А потом в очередной раз отругала себя за то, что думала о танцах в то время, как единственное, что должно было меня волновать, — это судьба Мэтти.

Скрипнувшая боковая калитка прервала мои размышления. Я стояла в тени рододендронов, а потому мистер Фарроуч меня не заметил. Быстро оглянувшись на дом, он поднял воротник, прикрыв шею и уши, и нырнул в туман. Отлучка камердинера из замка в отсутствие хозяев показалась мне подозрительной. Ещё больший интерес вызывала осторожность, с которой это было сделано. Минуту я колебалась, не зная, как поступить: пойти за ним или вернуться в дом и отыскать комнату Мэтти, как и собиралась. Наконец, рассудив, что комната может подождать, я сунула яблоко в карман и последовала за ним.

Раньше я никогда не преследовала людей, и выяснилось, что это не так-то просто. Отчасти моему предприятию способствовал туман, ухудшавший видимость и заглушавший шаги. Я кралась за мистером Фарроучем на расстоянии, достаточном, чтобы не потерять его из вида, но недостаточном, чтобы он мог меня услышать. Порой его фигура, обволакиваемая жемчужно-серыми клубами, почти полностью исчезала из поля зрения, превращаясь в тёмное пятно, и тогда мне казалось, что я иду за каким-то фантомом. В следующую секунду туман резко расступался, и тогда я сбавляла шаг, чтобы остаться незамеченной. Конечно, я шла не прямо по дороге, а старалась держаться деревьев и кустов, но здесь их было не так много. Чем дальше мы отходили от замка, тем прозрачнее становилась дымка, как будто все эти пары расползались из его подвалов или многочисленных кастрюль Симоны и рассеивались на открытом пространстве.

Вскоре я поняла, что, продолжая преследование в том же духе, рискую быть замеченной. Когда мы были примерно в полумиле от замка, внизу показалась речка. Я решила спуститься по холму и идти вдоль её русла. Склон немного нависал над берегом, скрывая меня от мистера Фарроуча. Время от времени я поднимала голову и осторожно выглядывала, дабы убедиться, что не упустила его из виду. Но я напрасно волновалась: дорога была здесь одна, сворачивать просто некуда. И в тот момент, когда я подумала, что он, должно быть, идёт в деревню, мистер Фарроуч повернул к мосту. Заметь я это секундой позже, и он бы меня увидел, но я успела спрятаться в зарослях под насыпью. Это было то самое место, где мы останавливались вчера с Вауханом. Я даже узнала камень, на котором сидела. Теперь он блестел от влаги и оказался не чёрным, а покрытым зеленым бархатом мха.

Мистер Фарроуч меж тем поднялся на мост. На той стороне не было ничего, кроме заброшенной часовни, кладбища и «шепчущихся любовников», и я недоумевала, что ему могло там понадобиться. Старый кряжистый мост был из тех, какие часто встретишь на открытках с изображением глухих уголков и затерянных в безвременье деревушек. Он был похож на каменную ногу великана, решившего однажды перейти речку, да так и застрявшего в ней. Бурный поток врезался в мощные арочные опоры, словно стремясь их сокрушить. Но каменные глыбы оставались неподвластны стремительному течению.

Здесь туман стелился над водой, оставляя тот берег на обозрении. Что заставило мистера Фарроуча пуститься в такой нелёгкий для него путь? Он прошёл мимо «шепчущихся любовников», и я подумала, что он держит путь в часовню. Но он обогнул её и свернул к кладбищу. Открыл дверцу в низенькой ограде, вошёл и снова прикрыл её за собой. Немного попетляв среди надгробий, он наконец остановился возле одного из них.

Пошарив на груди, он что-то вытащил, и я узнала ярко-жёлтые нарциссы. Камердинер аккуратно положил их перед собой, а потом опустился на землю и так замер. И тут до меня дошло, что он всего-навсего пришёл сюда, чтобы навестить кого-то из почивших родственников.

Мне стало ужасно неловко, будто я подглядывала в замочную скважину. Но, постояв так немного, мистер Фарроуч вдруг пошевелился, сгреб и отшвырнул в сторону цветы. Потом вонзил обе руки в землю, погрузил их в плотную влажную почву едва не по локти и принялся остервенело рыть и разгребать её. Комья и грязь полетели в разные стороны. Несколько минут он работал так без остановки, стоя на коленях, похожий на зверя, раскапывающего добычу. Казалось, он готов был и зубами в неё вцепиться, если бы это помогло.

Я представила, как он, стоя в могиле уже по пояс, вытаскивает на поверхность мертвеца, и мне стало дурно. Потом я вспомнила, что людей принято хоронить в гробах, а мистер Фарроуч едва ли в силах голыми руками раскопать шесть футов земли. Тут он прервал своё ужасное занятие и замер, всё ещё стоя на коленях и будто приходя в себя. А потом начал сгребать разворошенную землю и ссыпать её обратно.

Прежде волнение от тайного преследования, боязнь быть застигнутой врасплох и жгучий интерес к происходящему подогревали мою кровь, невзирая на пронизывающий ветер и повисшую в воздухе влагу. И только сейчас я наконец почувствовала, насколько замерзла, и, не удержавшись, чихнула. Я тут же в испуге зажала себе рот, но мистер Фарроуч на том берегу, к счастью, не услышал. Похоже, он уже полностью успокоился и теперь утаптывал землю, чтобы скрыть следы своего недавнего помешательства. В том, что это было помешательство, я даже не сомневалась. Кто в здравом уме станет раскапывать голыми руками могилу? Похоже, там покоится кто-то очень близкий ему. Надо будет выяснить личность этого родственника.

Я поднялась и поспешила наверх, к дороге, чтобы вернуться в замок раньше него. Весь обратный путь я ёжилась, чихала и корила себя за беспечность, из-за которой забыла о теплой одежде. Мне в спину летел какой-то сухой тренькающий звук. Я так и не поняла, откуда он исходил, — казалось, отовсюду одновременно. И я пришла к выводу, что звенит у меня в голове.

Может, это, что называется, первый звоночек простуды?

Поскольку мне уже не приходилось подлаживаться ни под чей шаг, вернулась я быстро. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы искать комнату: я переполошила бы чихом весь замок. Да и пальцы озябли настолько, что подвижность им вернула только чашка горячего брусничного чая, которую Симона сунула мне в руки.

— Вот уж удумали гулять в такую погоду без плаща, — покачала она головой и тут же вернулась за помешивание гуляша. — Лаврушки достаточно? А то уже ничего не чую.

Кларисс, которой был адресован вопрос, сняла пробу и молча кивнула.

— Я забыла про платок и перчатки, а возвращаться уже не хотелось.

— Нечего мне уши пудрить, — хитро прищурилась Симона, и я едва не вылила на себя чай.

Неужели она видела, как я следила за мистером Фарроучем?

— Лапшу на уши вешать, — буркнула Кларисс, не отрываясь от мытья посуды.

— А?

Девушка повернулась и назидательным тоном пояснила:

— На уши вешают лапшу, а пудрят мозг.

— Вот ещё учить она меня будет! — возмутилась Симона. — А то я не знаю, куда и что вешают. Где это вы видели, чтобы мозг пудрили? Он же здесь! — она постучала костяшками по своей голове, чтобы показать, где именно. — Экая ерунда!

Женщина обернулась в поисках поддержки ко мне и Иветте. Я уклонилась от ответа, прикрывшись чашкой, а Иветта что-то неразборчиво пробормотала (я не разобрала, что именно, но было очень похоже на «оно, конечно, Кларисс дело говорит, но высказывать против вас себе дороже выйдет»).

Симона, помахивая большой деревянной ложкой, с довольным видом вернулась к гуляшу.

— О чём бишь это я? А, так вот: всё это ерунду говорите, что, мол, забыли. Сейчас вся молодёжь такая: девушки сплошь и рядом норовят про подштанники с начесом запамятовать, мол, немодно, и без шляпок, прости господи, на улицу выбежать — всё, чтоб только перед парнями волосьями трясти. А те и рады, и никто не думает о том, какие дети слабые потом родятся. Вот взглянуть хотя бы на вас, — она обвиняюще указала на меня половником, которым уже помешивала рыбный суп. — Вот разве вы сможете вязанку хворосту на спине унести? А моя покойная бабка, светлая ей память, бывало, и три за раз утаскивала. Ооот такие бабы были в наше время!

Я не осмелилась перебивать её, чтобы поинтересоваться, для чего гувернантке таскать хворост, и она ещё долго продолжала в том же духе. А под конец почти насильно влила в меня безымянное чудодейственное средство по рецепту всё той же бабки. Горло обожгло так, будто мне внутрь залили камфорный спирт, — аж слезы на глазах выступили. Но пах сироп чудесно: черничным мармеладом и масляными слойками. Мои страдания были не напрасны. Уже через пять минут я перестала чихать, а через десять меня перестало знобить.

Тут в кухню спустилась Беула, и я спросила, как чувствует себя леди Эрселла.

— Миледи гораздо лучше. Она даже пустила Нору убраться в комнате, согласилась вымыть личико и справлялась о вас. Мне кажется, она хочет вас видеть.

— Спасибо, Беула, я чуть позже загляну к ней.

Признаться, недавняя вспышка леди Эрселлы уже не казалась мне такой пугающей. Девочка была расстроена из-за содеянного. А это только лишний раз доказывает, что у неё доброе сердце, в котором нет места злонамеренности, в отличие от её брата. Трудно даже представить, чтобы того взволновала судьба каких-то тропических бабочек.

— Кстати, мисс Кармель, — спохватилась Иветта, — ещё в обед из деревни приходил посыльный от миссис Сьюэлл и просил передать, что завтра можете забрать платья.

— О, спасибо, Иветта, это очень кстати. И ещё раз благодарю, Беула, за платье. Завтра я тебе его верну.

— Да не стоит благодарности, — отмахнулась та, хотя я прекрасно понимала, что сундуки служанок не ломятся от нарядов на все случаи жизни. — Можем, если хотите, втроём в деревню пойти. Ой, может, и ты пойдёшь, Кларисс? — спохватилась она.

— Ещё чего, — буркнула та, даже не поднимая головы.

— Да-да, — подключилась Иветта, — заберём ваши платья, потом поужинаем в таверне, а после уже мы с Беулой пойдём на танцы. Бы как, не передумали?

— Даже не знаю, — вздохнула я и поняла, что действительно колеблюсь.

Хотя сейчас это было совсем уж неразумно. Да и что подумал бы Ваухан: сначала отказалась идти с ним, а потом всё-таки заявилась. Впрочем, всё к лучшему: уверена, Иззи и Иветта вовсе не обрадовались бы моему появлению под руку с ним. А я здесь не для того, чтобы сеять раздор.

Иветта по-своему истолковала моё задумчивое молчание:

— Если насчёт того, что не с кем пойти, — прощебетала она, — то не беспокойтесь. Найдём вам кавалера на месте.

— Но только не Галена, с ним иду я, — подмигнула Беула.

— А я иду с Кираном, — помрачнела Иветта.

Это имя я уже слышала и, чуть подумав, вспомнила долговязого смуглого юношу, напарника Дага.

— А что так? — поинтересовалась Симона, которая уже успела тонко раскатать круг из пресного теста и теперь ловко нарезала его на полоски для будущей лапши, — как же Ваухан?

— А что Ваухан? Не сошёлся свет на нём клином, — огрызнулась Иветта.

— Что, не пригласил?

— Не пригласил, — вздохнула Иветта и печально уткнулась в суфле из лосося, которое раскладывала по порционным формочкам.

— С Иззи идёт?

— А мне почем знать? — разозлилась та и шлёпнула суфле мимо розетки. — Я ему не сторож.

— Эгей, полегче, рукастая, лососей-то не переводи! — прикрикнула на неё Симона.

— Да нет, — отозвалась вдруг Кларисс ко всеобщему удивлению, — говорят, он и её не звал.

От изумления Иветта кинула следующую порцию суфле в мою чашку.

— Кто это говорит? Ты это точно знаешь? — тут же загорелась она.

Но Кларисс только плечами пожала.

— Значит, ничейный на танцах будет, — повеселела Иветта, — сам виноват.

На её лице проступил хищный оскал, и я поняла, что Ваухан совершил страшную ошибку, не выбрав партнёршу. Теперь ему не отвертеться.

Я отставила чашку в сторону.

— А вам ведь мы прочили Дакса, — вспомнила Беула.

— Но это совсем необязательно, — поспешила вставить Иветта. — Он, наверное, и не пойдёт — в его-то возрасте.

— Ему двадцать семь, — возмутилась Симона.

— Вот и я о том же, — согласно закивала Иветта, отщипнула кусочек сырого теста и отправила себе в рот.

В шестнадцать лет ей это, верно, представлялось порогом старости.

Симона тут же шлепнула её по руке.

— Потише ты, руками в господскую лапшу лезть. И от сырого теста в животе червяки заводятся, не знала разве?

— Но оно же самое вкусное, — протянула Иветта со вздохом и тут же с довольным видом наполнила последнюю розетку. — Вот.

Я решила увести разговор с темы танцев, а заодно проверить свою догадку.

— А… гмм, мистер Фарроуч давно здесь работает? У него, верно, и близкие тут были…

Симона на минутку задумалась, припоминая.

— Да нет вроде… То есть работает-то давно, но о родственниках его ничего не слыхала.

— А как же старый граф? — возразила Иветта. — Говорят, он его любил очень.

— Во-первых, старший граф, а во-вторых: тебе-то откуда знать? Он ещё до твоего рождения отправился туда, — Симона воздела палец к потолку.

— В обеденную залу? — нахмурилась Иветта, но тут же сообразила, что имелось в виду, и неуместно захихикала.

— Записывать мистера Фарроуча в родственники графу это, конечно, чересчур, но тот и впрямь его привечал, — пояснила старшая кухарка.

Вот теперь всё встало на свои места: если предыдущий хозяин Ашеррадена был едва ли не единственным, проявлявшим доброту к мистеру Фарроучу, то он наверняка и был тем самым «родственником», которого тот сегодня навещал.

— Только непонятно, за что, — ворвалась в мои мысли Иветта.

— А мистер Фарроуч всегда был таким, как сейчас? — поинтересовалась я.

Симона раскрыла рот, чтобы ответить, но не успела, потому что раздался чудовищный грохот. Мы все обернулись к Иветте, которая умудрилась уронить разделочную доску так громко, что, несомненно, обрушила бы шахты гномов, находись они под замком.

— Так это правда, — прошептала она, глядя на меня глазами, круглыми как виноград сорта «коттон кэнди».

— Что правда? — не поняла Симона.

— Вы влюблены в мистера Фарроуча!

Я решила, что ослышалась.

— Иветта, это просто нелепо, — попыталась урезонить её я, но та уже не слушала, прыгая по всей кухне в упоении от своей догадки.

— Да-да, влюблены, даже не отпирайтесь! Сначала про ногу спрашивали, потом про родственников, а теперь каков он из себя — ну явно влюбились!

Я обернулась к остальным женщинам в надежде, что кто-то урезонит болтушку, но наткнулась на любопытные взгляды.

Неужели и они поверили в эту чушь?

— Иветта, пожалуйста, тише, — взмолилась я. — Это вовсе не так.

— Ага, именно так и есть! — обрадовалась она моему смущению. — Поэтому и на танцы не хотели идти: потому что только с ним танцевать хотите. А я вот сейчас побегу наверх и всем-всем расскажу, — заявила она и метнулась к лестнице, заливаясь звонким смехом.

Я бросилась за ней, и мы вместе едва не скатились кубарем вниз, наткнувшись на Ярика. Он как раз спускался по лестнице, потрясая какой-то меховой гирляндой.

— Ой, — попятилась Иветта. — Посмотри, что наделал, всю меня измазал! — с досадой воскликнула она и кинулась к чану с водой застирываться. На её переднике теперь красовались буро-красные пятна, в которых я узнала грязь и… кровь?

То, что я приняла за гирлянду, оказалось связкой зайцев и одной куропаткой. Ярик торжественно шмякнул свои мертвые дары в центр стола.

— Так чего по кухне носишься? — справедливо возразил он.

— Господа вернулись, — догадалась Симона.

— Ага, — подтвердил мальчишка. — Велели на ужин приготовить. Леди Фабиана подбила, — кивнул он на крайнюю тушку так гордо, будто сам научил её стрелять.

— Не бог весть что принесли-то, — покачала головой Симона, приподняв за уши и оглядывая тощего зайца. Лапки и брюхо были вымазаны землёй и налипшей травой. — Ну да и то удивительно, при таком-то тумане, — заключила кухарка, тут же проворно положила тушку на спину, вспорола брюхо от головы до хвоста, сделала круговые разрезы на лапках и начала стягивать шкуру снизу, как носок.

Она проделала это так быстро, что я увидела более чем достаточно, прежде чем успела отвернуться.

— Спасибо за чай и сироп, Симона, мне пора.

— А кто в кого влюбился-то? — завертел головой Ярик.

Я бросила взгляд на Иветту, но она стояла, уже пристыженная и, к счастью, молчала.

— Никто и ни в кого, — строго отчитала ни в чём не повинного мальчика Симона. — Экими бреднями голова у тебя забита. Давай-ка дуй с кухни, мы тут делом заняты, а он какими-то любовями отвлекает!

Я была благодарна ей и сочувствовала Ярику, попавшему под горячую раздачу.

— Вы ведь не сердитесь на меня, мисс Кармель? — тронула меня за руку Иветта. — Я просто шутила, и совсем так не думаю, и вовсе не собиралась бежать наверх и всем рассказывать. Просто дразнила вас, и теперь сама не знаю зачем.

Она не притворялась: пылающие щеки говорили об искреннем раскаянии.

— Конечно, не сержусь, но мне правда пора.

Я уже поднималась по лестнице, когда Симона оторвалась от разделки и совершенно серьёзно сказала:

— Не всегда.

— Что, простите?

— Он не всегда был таким. Но, если Иветта права…

— Она ошиблась, — поспешила заверить я.

— … то лучше вам о нём забыть.

Ничего к этому не добавив, она опустила голову и снова погрузилась в работу.

Уже в третий раз за день я постучала в белую дверь с золотистой лепниной и розовыми завитками по углам. Услышав чинное «войдите», нажала на ручку. Внутри уже ничто не напоминало о недавнем побоище, и комната вновь была похожа на покои принцессы: подушечки были уложены на кровати по размеру, от больших к маленьким, и даже подобраны по цвету и типу материала; куклы продолжили сверлить пустыми кварцевыми глазами потолок, клетка отсутствовала, а двери и окна кукольного замка были приведены в надлежащий вид. Бабочек и сломанную палочку тоже прибрали.

Маленькая хозяйка сидела на стульчике у окна и поила из крохотной фарфоровой чашки с ручкой в виде русалки одну из своих кукол.

— Это вы, мисс Кармель…

Она вскочила и хотела по обыкновению броситься меня обнимать, но неуверенно застыла и смущённо улыбнулась.

— Вам уже лучше, миледи? — мягко спросила я.

— Да, и мне очень стыдно, что я на вас накричала, — сообщила леди Эрселла паркету, раскачиваясь на мысках.

— Вам не за что просить прощения. Давайте просто забудем об этом.

Она радостно вскинула головку:

— Значит, вы меня не возненавидели?

— Почему я должна вас ненавидеть? — удивилась я.

— Потому что я вела себя не как леди.

— Леди отличает, в первую очередь, способность достойно выйти из любой ситуации, и вы это только что сделали.

Леди Эрселла поковыряла розовой атласной туфелькой щель в полу и застенчиво осведомилась:

— Значит, теперь я могу вас обнять?

Я сама шагнула к ней и прижала кудрявую головку к груди. Девочка снова оживилась, глаза загорелись.

— Вы со мной немножко посидите?

— Конечно.

Она схватила с комода свой серебряный гребешок и протянула мне.

— Причешите меня, мисс Кармель. Мэтти, бывало, причесывала меня — всегда семь раз по семь, мы вместе считали.

Леди Эрселла поудобнее устроилась на стульчике перед зеркалом, и я принялась расчёсывать её завитушки.

— Вам нравились занятия с Мэтти, миледи?

— Да, очень. Она всегда весело рассказывала, и Мэтти была очень красивой.

— Вы по ней скучаете?

— Скучаю, — вздохнула девочка, болтая ножками, — а Микаэль вот не скучает. Он злой, ненавижу его!

— Нельзя так говорить, он ведь ваш брат.

— А можно, чтобы он не был моим братом? Ну, пожалуйста! Можно, чтобы кто-нибудь другой им был? — она откинула голову назад и заглянула мне в лицо.

— Это невозможно, — улыбнулась я. — Знаете, говорят, братья и сестры — это друзья, данные нам природой.

— Значит, природа меня не любит, — совсем уж тяжко вздохнула юная страдалица.

— Это ещё что за глупости, — мягко укорила я. — Взгляните в зеркало: да любая принцесса позеленела бы от зависти при виде эдаких кудряшек! А глаза? Ради таких принцы и совершают подвиги!

При этих словах леди Эрселла широко улыбнулась, обнажив свои неприглядные зубки. Улыбка мгновенно погасла.

— Микаэль прав: я уродина, не то что мама! Поэтому она меня не любит.

Я растерялась.

— Вы не правы, ваша мама вас любит. Просто не всегда взрослые умеют правильно показать свою любовь.

— Но почему? — поразилась девочка. — Это ведь так просто. Вот смотрите: я вас обниму и скажу, что люблю вас, и вы будете об этом знать.

Она повернулась на стульчике и обвила меня руками.

— Я вас тоже люблю, леди Эрселла, — растроганно сказала я, отвечая на ласку, и вдруг поняла, что это правда. — Просто иногда взрослым нужно куда больше смелости и времени, чтобы в этом признаться.

— Как же они тогда дают другим знать, что любят их?

Я задумалась: и правда — как?

— Ну, например, дарят друг другу подарки…

— Значит, мама меня всё-таки любит!

Девочка возбуждённо вскочила со стула.

— Поглядите, сколько она мне подарила.

Я обвела глазами комнату и вздохнула. Взгляд упал на одноногий столик с причудливыми шахматами. На костяной доске помещались тяжёлые фигуры — бронзовые слева и медные справа. По форме они напоминали плоские деревья: крона в виде металлического вензеля на тонком нефритовом основании.

— Их вам тоже мама подарила? — удивилась я.

— Да… то есть не совсем: она разрешила их взять. А раньше они стояли в библиотеке.

Я заметила, что одна фигурка отсутствует. Наверняка это случилось в ходе недавнего погрома.

— Похоже, одной не хватает, — кивнула я на пустующее место.

— Она потерялась, поэтому мне и было позволено забрать их к себе, — пояснила девочка.

Вполне объяснимая потеря: удивительно, как необычные фигуры вообще держались на таком тоненьком, по сравнению с массивным верхом, стебельке и не падали. Очевидно, это фокус со смещённым центром тяжести. Я сама однажды видела в антикварной лавке керамического голубя, выкрашенного белой эмалью. Его можно было держать на кончике пальца за один только клюв.

Юная графиня заёрзала.

— Я голодна, — сообщила она. — Беула скоро придёт?

Я взглянула на настенные часы.

— До ужина ещё час, но, кажется, у меня кое-что для вас есть.

Я извлекла из кармана подаренное Вауханом яблоко. Сердцевина — там, где оно было насажено на изгородь, — покоричневела и заветрилась. Но, когда я разрезала его пополам, на руки брызнули прозрачные липкие капли, и душистый аромат заполнил комнату.

Яблоко было очень сочным, а насыщенный цвет, казалось, не уместился в кожице и растекся красными прожилками внутрь плода, сделав его похожим на мраморное.

Я протянула одну половинку леди Эрселле, а за вторую принялась сама.

Вкус оказался просто волшебным!

Шум в обеденной зале стоял такой, будто там собрался целый полк, а не пять человек. Мне лишь нужно было убедиться, что все они там и никто не помешает мне в ближайшие полчаса. Я всё-таки надеялась довести до конца отложенное дело.

В холле помещалось плоское серебряное блюдо на низкой ножке и с загнутыми волнистыми краями. На нём обычно оставляли визитки и корреспонденцию, которые мистер Бернис потом забирал и торжественно нёс, зажав двумя пальцами (будучи при этом непременно в перчатках), графу.

Сейчас там лежало несколько конвертов, и дворецкого поблизости не было. Я решила воспользоваться ими в качестве предлога. Но едва я подхватила письма, как из-за угла вынырнула миссис Меррит. Экономка перевела удивлённый взгляд с меня на конверты и обратно.

— Надеюсь, мистер Бернис не станет возражать? Милорд просил принести почту, — соврала я.

— Я сейчас позову мистера Берниса.

— О, не стоит его беспокоить, мне это совсем не трудно! А его сиятельство просил поторапливаться. Надеюсь, мистер Бернис не воспримет это как покушение на свой кусок хлеба, — неловко пошутила я.

— Надеюсь, нет, — выдавила миссис Меррит неуверенную улыбку.

— Думаю, нам вовсе необязательно рассказывать ему об этом. Он может расстроиться, узнав, что не оказался на месте в нужный момент.

— Наверное, вы правы.

Я поспешила в зал, чтобы не столкнуться с самим мистером Бернисом. Войти я так и не успела: у самого входа меня кто-то схватил за локоть, и я узнала Дезире. Она прихорашивалась перед огромным, во всю стену, зеркалом в массивной золочёной раме. Цепко удерживая меня одной рукой, второй она кинула пудреницу в свой крохотный расшитый стеклярусом ридикюль и потащила меня за цветочную кадку под лестницей.

— А теперь скажите, что за чертовщина здесь творится? — безапелляционно потребовала она и с сухим неприятным щелчком застегнула сумочку.

— О чём вы, мисс Ардэн?

— Вы ведь служанка?

— Гувернантка.

— Не вижу разницы. Слуги всегда и всё знают про своих господ. Итак: что, черт побери, здесь происходит? Что не так с вашей хозяйкой?

— Вы про леди Фабиану?

— А в Ашеррадене есть другие хозяйки? — раздражённо прошипела она.

— А что с ней не так? — я подняла брови в притворном удивлении, которое мне никогда не удавалось.

— Вы прекрасно понимаете, о чём я. Дамиан уже все колени протёр и напускал ведро слюней. А не далее как днём пристрелил своего коня, масть которого, видите ли, пришлась леди Фабиане не по вкусу. Так что повторяю вопрос в последний раз: что не так с леди Фабианой?

— Не понимаю, о чём вы, — сухо ответила я.

Она смерила меня задумчивым взглядом и желчно улыбнулась. Потом раскрыла ридикюль, извлекла оттуда несколько монет и протянула мне.

— Так лучше? Теперь вы поумнели достаточно, чтобы понять мой вопрос?

Меня возмутила кривая ухмылка на её лице — уверенность человека, полагающего, что всё в этом мире можно купить. Возможно, Дезире Ардэн была недалека от истины. Я тоже считаю, что всё имеет свою цену. Вот только многие ошибочно считают золото универсальной платой.

— Простите, мисс, но мне пора вернуться к своим обязанностям, — холодно ответила я и попыталась пройти, но она снова вцепилась в мой локоть.

— Считаете себя лучше всех? — прошипела она мне прямо в ухо. — Деньги — это слишком низко и пошло для вас? Так смотрите же, что они для меня!

С этими словами она засунула золотые кругляшки в стоявшую рядом цветочную кадку и поглубже утопила их. Потом вытерла пальцы в перчатке о мой подол и, не спеша, направилась обратно в зал.

Я, как могла, отёрла грязь платком и последовала за ней. Ещё на входе меня встретил заливистый смех Дезире, которая о чём-то увлечённо щебетала графу, ни дать ни взять трепетная канарейка. Но звук этот был искусственный. Интересно, другие это замечают?

Похоже, по-настоящему весело здесь было только леди Фабиане. Она царственно расположилась в самом большом кресле, откинувшись назад, так что черные волосы змеями разметались по бархатной обивке, спускались по груди. Мистер Дрейк сидел на полу у её ног, держа её за руку и пожирая восторженным взглядом. Глаза у него ввалились ещё больше и теперь блестели совсем уж лихорадочно, а на восковых щеках проступили пятна, похожие на крупную сыпь. Светлые кудри спутались и слиплись от пота. Мистер Браун похрапывал в кресле в углу.

— Вы обещали веселье, а я помираю со скуки, — заявила леди Фабиана, но расплывшаяся по лицу улыбка свидетельствовала об обратном. — Если вы тотчас что-нибудь не придумаете, я поднимусь наверх.

И она сделала движение, будто собирается уйти. Я видела, что это лишь игра, но лицо сидевшего подле неё несчастного исказилось в неподдельном испуге. Он тут же крепче ухватился за её руку, как слепой за поводыря.

— Нет-нет! Давайте я вам сыграю? — с надеждой взмолился он.

— Хм, отчего нет, — смилостивилась графиня и снова откинулась в кресле, искоса бросив взгляд на Дезире и графа, но те казались поглощенными беседой (точнее, монологом Дезире). — Только выпустите мою руку, у вас потные пальцы.

Её перчатка и правда была вся покрыта влажными пятнами. Мистер Дрейк тут же послушался и принялся отирать пальцы о сюртук, пристыженно улыбаясь и заискивающе глядя на неё снизу вверх.

— Пожалуй, я даже спою, — совсем уж подобрела графиня. — Я нынче в голосе.

Молодой мужчина с готовностью бросился к роялю и откинул крышку. Его красивые пальцы ловко пробежались по клавишам, извлекая гармоничные звуки. Надо сказать, он был не лишён слуха и хорошо владел техникой. Пожалуй, у мистера Дрейка довольно чувствительная артистическая натура. Только этим можно объяснить его абсолютную неспособность противиться чарам графини. Судя по растерянному выражению, появлявшемуся на его лице в те минуты, когда она ничего не говорила, проблески всё же были, но тут же сменялись мучительным восторгом при звуках её голоса. Он едва понимал, что происходит.

Я направилась к графу, намереваясь быстро вручить ему письма и покинуть зал. Тут мистер Дрейк заиграл лиричную композицию, со множеством тремоло и переливов, а леди Фабиана запела. Граф поднял злое лицо, на котором отразилась уже знакомая мне борьба. Дезире не сразу всё это заметила и ещё с минуту трещала в пустоту. Но, поняв, что её никто не слушает, нахмурилась и принялась недоумённо оглядывать мужчин. Внезапно на её лице проступила догадка. Даже мистер Браун проснулся и, всё ещё сонно хлопая глазами, настороженно прислушался.

Меня тоже пронзила дрожь, и от этого стало гадко, будто кто-то непрошеный забрался в душу и неволит мои чувства. Против желания я ощутила, как внутри поднимается волна благоговейного трепета. Леди Фабиана продолжала петь с довольной улыбкой, видя, что всё внимание обращено на неё.

Пересилив себя, я приблизилась к графу и протянула письма.

— Корреспонденция, милорд.

Он не сразу оторвал взгляд от графини. Но даже когда опустил глаза на письма, вряд ли понял, что я имела в виду.

В этот момент кто-то отделился от шторы, шагнул ко мне и выхватил письма. Я и не заметила мистера Фарроуча — так он слился с тёмной нишей окна.

— Что-то ещё? — осведомился он, как всегда одарив меня взглядом густой пустоты.

— Нет-нет, это всё.

Я непроизвольно посмотрела на его руки, будто ожидала увидеть на них остатки кладбищенской грязи, и попятилась к выходу. Граф уже окончательно пришёл в себя, взял у мистера Фарроуча письма и принялся перебирать их.

Леди Фабиане надоело петь.

— А знаете, Дамиан, кудри вам не идут, — заявила она. — Да, теперь я вижу, что они совсем вас портят — так немужественно.

— Вы так считаете?

Тут же оборвав игру, он с готовностью бросился к накрытому столу и схватил нож для фруктов с изогнутой наподобие клыка ручкой. Когда я выходила за дверь, он лихорадочно отрезал свои локоны под звонкий смех леди Фабианы. Граф уже снова равнодушно отвернулся.

Меня тошнило от этой сцены, меня тошнило от всех этих людей, и от самого замка, казавшегося логическим продолжением своих хозяев. Мне хотелось подняться к себе, собрать саквояж и бежать, бежать прочь из этого места, со всеми его обитателями, с их фальшивыми улыбками, лицемерием и жестокостью. От того, чтобы это сделать, меня остановила одна лишь мысль о Мэтти. Я тут же устыдилась своего порыва: пусть на какую-то долю секунды, в помыслах, но я предала её.

Несколько раз глубоко вздохнув и приведя себя в порядок, я двинулась наверх, но тут в холл выплыл мистер Бернис. Он препроводил меня в комнату для оранжировки цветов (там обычно составлялись букеты и цветочные корзины) и устроил получасовую выволочку за превышение полномочий, в ходе которой я изображала искреннее раскаяние под согласное кивание дельфиниумов и лилий.

Про себя я скрежетала зубами. Это было как в дурном сне, когда всё пытаешься добраться в какое-то место, которое кажется тебе чрезвычайно важным, но вместо этого постоянно бегаешь по кругу. Вот-вот из-за поворота покажется нужный участок, продолжение пути. Но, заглядывая за поворот, ты снова оказываешься в начале дороги, а потом просыпаешься с досадным чувством, что так и не успел куда нужно.

Это чудо, но я всё-таки её нашла. Я боялась, что к тому моменту, когда мистер Бернис меня отпустит, гости покинут обеденную залу, а слуги начнут разбредаться по комнатам, лишив меня возможности проверить запертые двери. Но, по счастью, этого не произошло.

Я задумалась о ключах: воспользоваться связкой с пояса миссис Меррит не представлялось возможным. Поразмыслив, я вернулась к цветочной кадке, в которую Дезире сунула монеты. Вытащив и обтерев их, я положила золотые кругляшки с полустершимися насечками в карман. Вообще-то можно было использовать и свой ключ, но я не была уверена в том, что металл выдержит столько превращений. А как я потом объясню испорченный ключ?

Сначала я проверила восточное крыло, потом перешла по служебной лестнице в западное. Всего я проверила около дюжины комнат и нигде не наткнулась на обитателя, изумлённого моим вторжением. Везде я повторяла одну и ту же процедуру: сначала прикладывала ухо к двери, чтобы определить, нет ли кого внутри (серьги пришлось снять, чтобы не мешали, хоть я и знала, что их не следует вынимать — тогда ранки зажили бы быстрее). Потом на всякий случай ощупывала внутреннее пространство комнаты на предмет наличия в ней человеческой энергии. В завершение зажимала монетку в кулаке и мяла пальцами. Через минуту у меня уже имелся слепок по форме замочной скважины. Прикладывая этот грубый ключ к ней, я чувствовала себя непослушной женой в замке Синей Бороды в поисках запретной комнаты. Всё внутри трепетало от смеси страха и азарта, как у ребёнка, нарушающего родительский запрет.

Нужная дверь оказалась не заперта. Внутри не было страшных орудий пытки и никакого вишнёвого пятна на ковре, но я сразу поняла, что это та самая комната. Возможно, потому, что она была очень похожа на мою. А может, я всё ещё чувствовала здесь легкую ауру Матильды. Она была разлита в воздухе, как духи: головокружительный шлейф легкости, свежести и искристого жизнелюбия.

Хоть комната и была обставлена почти как моя, но выглядела нежилой, ведь ощущение обжитости помещению придают расставленные на каминной полке фотографии, брошенная на кровати книга с загнутыми страницами и в самодельной матерчатой обложке, нелепые коллекции фарфоровых лягушек и ловцы снов — в общем, все те следы, которыми мы стремимся обозначить своё пространство, пометить территорию, указав на хозяина. В этой комнате ничего этого не было.

Я даже не сразу сообразила, что меня смутило, а когда поняла, то замерла и осторожно попятилась к выходу. В комнате был затоплен камин. Возле него стояло кресло, в котором спиной ко мне кто-то сидел. Я отступала на цыпочках, надеясь, что моё вторжение осталось незамеченным. Детская иллюзия. Наверное, он услышал мои шаги ещё в коридоре.

— Проходите, я знаю, что вы там.

Я всё ещё колебалась.

— Ну же, — на этот раз в голосе послышалось нетерпение.

Спрятав монетку-ключ в карман, я обогнула кресло и встала напротив Кенрика Мортленда. Теперь получалось, что он сидит наполовину в тени, а я стою хорошо освещённая, едва ли не одной ногой в камине. На столике справа от него выстроились фужеры на высоких хрупких ножках, оправленные в серебряные нити и завитки. Больше половины уже пустовало, в остальных было вино и прочие напитки. Сам он держал в руках квадратный бокал из толстого стекла, на дне которого плескалось виски. Держал так лениво, что, казалось, он вот-вот выскользнет и янтарная жидкость выплеснется на пол, впитается в ковёр с мягкими, как кончик львиного хвоста, кисточками. Но бокал не падал, а продолжал покачиваться меж кажущихся расслабленными пальцев. Обычно я не люблю этот горько-пряный, как у скорлупы грецких орехов, запах. Но, исходящий от графа, он дурманил.

— Я услышала шум и вошла, чтобы проверить, кто здесь, — сказала я, опустив голову.

— Вы лжёте, — спокойно заметил он. — Вы ничего не слышали. Что вы здесь искали?

Я промолчала.

— Посмотрите на меня.

Я сделала, как он велел, и почувствовала, как краска медленно заливает мне щёки. Граф не был зол. Как всегда — холодное, ленивое любопытство. Он растянул уголок рта в полуулыбке — при этом он всегда казался чуточку опаснее и чуточку красивее. Но я никогда не знала, что прячется за этой улыбкой, и начинала нервничать.

— Вы знаете, что не умеете лгать, Энн?

— Знаю, — выдохнула я с досадой.

Отпираться было бессмысленно.

— Вас это, кажется, расстраивает? — мягко заметил он.

— Я чувствую себя неловко среди… среди…

— Среди лицемеров и лжецов, умело маскирующих мысли и переживания? — подсказал граф.

Я кивнула и тут же ужаснулась. С какой стати я так откровенна с ним? Но его присутствие, казалось, обволакивало, а мягкий голос так располагал… как мужская версия леди Фабианы.

— Значит, такого вы мнения о моей семье и гостях? — повысил голос он, и я вздрогнула.

— Простите, не знаю, как это вырвалось. Я вовсе так не думаю.

Но в действительности он не рассердился.

— Вот поэтому на вас так отрадно смотреть. Кажется, я вижу, как бьётся каждая ваша жилка и кровь приливает к коже, стоит вам сказать малейшую неправду. Так вы не ответили на мой вопрос.

— Какой?

— Не надо, Энн, — предупредил он вкрадчиво и подался вперёд. Мне даже показалось, что кисточки на концах ковра приподнялись, как будто спящие львы зашевелились, почуяв настроение хозяина.

Лгать было бессмысленно, а сказать правду я не могла, поэтому молчала, но чувствовала, что слова могут сами вот-вот вырваться из моего рта. И в тот момент, когда я поняла, что больше за себя не ручаюсь, граф снова откинулся в кресле, и ниточка, тянувшая меня за язык, порвалась.

— Это всё книги, Энн.

— Простите?

— Признайтесь, вы чувствуете себя героиней одной из них. Живёте в окутанном туманами замке, посреди заросших полей. А не прячет ли его хозяин какую-то страшную тайну? А уж не он ли то самое чудовище, что наводит ужас на всю округу? Ведь не один уважающий себя замок не обходится без монстра. И вам непременно хочется докопаться до истины. Я прав?

— А в этих краях водится чудовище? — на всякий случай уточнила я.

— Нет, но ведь так полагается по законам жанра.

— По вашему описанию, я очень ограничена, — заметила я. — А хозяин замка прячет тайну?

Он неприятно усмехнулся.

— У каждого есть свои тайны, но в моих копаться не нужно, Энн.

Он сказал это мягко, но в словах послышалось недвусмысленное предупреждение. Нужно было срочно увести графа от опасной темы.

— Думаю, гостей расстроил ваш уход.

— Плевать я хотел на гостей, — равнодушно отозвался он.

— Леди Фабиана, думаю, также хотела бы вашего присутствия.

— Плевать на Фабиану, — ответил он всё таким же ровным голосом. — А знаете, на кого мне не плевать?

— На кого? — растерялась я.

— На вас.

И, прежде чем я успела шевельнуться, он встал с кресла, при этом как-то по-кошачьи грациозно изогнувшись, и подошёл ко мне вплотную. Стакан с виски покатился по ковру, остатки расплескались. От запаха его кожи голова пошла кругом, ноги подкосились. Я ничего не понимала. Ведь я в него не влюблена, неужели я одна из тех девушек, для которых пошлое сочетание красоты и опасности так притягательно? Он низко нагнулся к самому моему лицу, заглянул в глаза и медленно произнёс:

— Вы меня боитесь?

— Нет.

— Тогда почему так дрожите?

Я попыталась сделать шаг назад, но он схватил мою руку. Пальцы у него были горячие, а перстень больно впился в кожу.

— Пустите, мне нужно идти.

— Но вы ведь сами сюда пришли… — он медленно наступал, а я отступала назад, чувствуя, что вот-вот упаду вперёд. — Признайтесь, вы хотели оказаться здесь.

Я пыталась собрать остатки разума, но всё, что я видела, — это глубокие тёмно-синие глаза, черную прядь, упавшую на лоб куском бархата, и распахнутый ворот его рубашки. Из последних сил я стряхнула наваждение.

— Я хочу уйти.

— Не хотите, — усмехнулся он и был совершенно прав. — Но я знаю, что вам нужно. — Он повернулся, подхватил со столика один из бокалов и протянул мне. — Вам, наверное, нехорошо, — участливо сказал он, — выпейте, и станет лучше.

Я вяло оттолкнула его руку.

— Я не пью вино.

— Я и не предлагаю вам вино, — удивился он. — Это всего лишь вода, Энн. Разве вы не видите?

Я перевела взгляд на бокал и удивилась: он был прав, о хрустальные стенки плескалась совершенно прозрачная жидкость. Шедший по краю фужера золотой ободок сверкнул, поймав отблеск камина. И почему мне раньше показалось, что там что-то другое?

Мне было душно, а он смотрел на меня почти с заботой. Я схватила бокал и залпом осушила его, видя боковым зрением на стене свою тень. Серая девушка в сером платье пила из прозрачного бокала жидкий зелёный огонь.

Это была не вода. Я покачнулась, и он подхватил меня, не дав упасть.

— Вот видите, я же сказал, что вам станет лучше.

Он аккуратно вынул бокал из моих слабых пальцев и поставил на пол.

Мне и правда стало легче: голова кружилась ещё сильнее прежнего, но теперь мне это совсем не мешало. Напротив, я не понимала, почему прежде так боялась: рядом с ним было так спокойно, так пьяняще, так жарко. Зачем сопротивляться? Но качалась я так, будто все ветра полей были сейчас в этой комнате. И, обхватив его за шею, я поцеловала Кенрика Мортленда, прижавшись губами к его губам изо всех сил. Я. Поцеловала. Мужчину. Но стыдно совсем не было. Где-то на задворках разума мелькнула ехидная мысль, что стыдно будет завтра, но я беспечно отринула её.

Никогда прежде я не думала, что тело может так гореть от соприкосновения с другим. Оторвалась я от него, только когда стало совсем не хватать воздуха.

— Зачем вам это? — услышала я свой беспомощный голос. — Зачем вам я?

Он мог бы не отвечать и просто снова прижать меня к себе. Я бы не стала сопротивляться. Не могла. Но он подвёл меня к зеркалу и встал сзади. Я чувствовала его спиной, сквозь платье: по каждому позвонку пробегал электрический разряд от его близости. Мне хотелось, чтобы он крепче прижал меня к себе.

— Такая хрупкая, такая наивная, — услышала я откуда-то издалека и почувствовала прикосновение к своей щеке. — …и не умеющая лгать. Вот такую девушку я должен был полюбить. Но ты ведь мне поможешь, Энн, правда?

Я подняла ресницы и увидела своё отражение. Такое посредственное на фоне его совершенства. Казалось, обнимавший меня граф был лишь плодом моего воображения. Великолепного и бесстыжего воображения, надо сказать.

— У меня есть для тебя подарок, Энн.

— Какой? — я не узнала в этом хриплом томном голосе свой собственный.

— Закрой глаза.

Не поворачиваясь к зеркалу и до последнего не отрывая взгляд от его лица, я послушно закрыла глаза.

Он перекинул руки мне через голову, а потом щелкнул замком сзади на шее. Я почувствовала, как на грудь опустились тяжелые звенья. Наверняка они холодили бы кожу, но через платье я этого не ощущала.

— Теперь можешь открыть.

Я открыла, но мне было всё равно, что это. Мне не хотелось отрывать от него взгляд, чтобы смотреть в зеркало. Нехотя я наконец глянула в отражение. Потянувшись к ожерелью, которое он надел, я на полпути замерла и тут же протрезвела.

Это была широкая серебряная цепочка, состоявшая из нескольких более тонких и переплетенных между собой. К ней крепились резные металлические секции, покрытые черненым узором и усыпанные аметистами. Я узнала рисунок. Он точь-в-точь повторял тот, что был на моих серёжках. На серёжках Матильды. Металл и камни были теми же. Украшения были из одного комплекта.

Не заметив реакции, он потянулся ко мне. Но теперь что-то в отражении поменялось. По поверхности зеркала (или по зыбкой глади моего воображения) побежала рябь, и на одну крошечную долю секунды волосы графа стали чуть светлее, а нос чуть шире и короче. Ещё миг, и всё снова было, как прежде. Он так и не успел коснуться губами моей ключицы. Я оттолкнула его, сорвала колье с шеи, при этом оцарапавшись замком, и швырнула его на пол.

— Энн, — зарычал он.

Но я уже попятилась к двери. Только не слушать его, только не смотреть.

— Ваше лицо…

Он мягко шёл ко мне, улыбаясь делано растерянной улыбкой и разводя руки в стороны, как для объятий. Я упёрлась спиной в дверь. Ещё чуть-чуть, и он окажется возле меня. Не поворачиваясь, я нащупала ручку и, рванув створку, выбежала в коридор.

Я бежала, не останавливаясь, и всё боялась услышать позади мягкие кошачьи шаги. Я их так и не услышала (впрочем, и не смогла бы из-за бешено колотящегося сердца). Забежав в свою комнату, я дважды провернула ключ в замке и обессиленно припала спиной к двери. Потом медленно осела на пол. По ту сторону была тишина. Никто меня не преследовал. И мне вдруг показалось, что это был сон, что я схожу с ума, что с отражением всё было в порядке, и рябь мне только почудилась, а ожерелье оказалось просто очень похожим, и пила я не зелёный яд, а простую воду.

Я придвинула к двери кресло, потом подумала и присовокупила столик. Подумав ещё немного, закрыла окно, в которое струился холодный ночной воздух — от него тяжёлая бархатная штора зловеще развевалась. Не раздеваясь, я легла в кровать, свернулась клубочком и обхватила себя руками. На губах всё ещё горел отпечаток его губ. Я провела по ним тыльной стороной ладони, чтобы его стереть. А потом накрылась одеялом с головой. Когда мы были маленькими, Матильда всегда так делала и говорила, что если ночью придут монстры, то никого не увидят и уйдут.

Монстры пришли ко мне во сне. Сначала я сидела в своей комнате, а большое красное яблоко лежало у меня на подоле, меж колен. Потом оно упало. Я потянулась, чтобы его поднять, но оно покатилось прочь, как живое, и выскочило за приоткрывшуюся дверь. Я выбежала за ним в коридор и оказалась за воротами замка. Яблоко уже превратилось в красный клубок, который катился, разматываясь и оставляя за собой красную шерстяную нить, похожую на струйку крови. И я пошла за ней.

Я снова шагала сквозь туман, но на этот раз он был не жемчужный, а мерцающе-зелёный. Он клубился и обнимал меня, потом отступал, а затем снова протягивал щупальца. Его изнанка отсвечивала лиловым и грязно-желтым. А я всё шла за красной нитью и вскоре поняла, что вновь следую за мужчиной без лица. На этот раз его очертания изменились, хоть я и не помнила, каким он был прежде. Но я не сомневалась, что это тот самый человек, из моего вчерашнего сна.

Обычно мне каждую ночь снятся разные сны, но этот казался каким-то жутким продолжением. Я шла вперёд, не окликая незнакомца. А он при ходьбе резко выкидывал в стороны руки, задирая локти, отчего становился похож на огромного паука, оставляющего за собой ниточку красной паутины, манящую меня за собой.

А потом мы спустились к реке, и он куда-то исчез. Зато я снова увидела Матильду. Она сидела на моём чёрном камне. А на коленях у неё лежал большой моток красной пряжи. Она была всё в том же грязном изорванном платье, что и в прошлый раз, и быстро-быстро перебирала руками, будто что-то вытягивая изо рта. И я вдруг увидела, что вытягивает она эту самую красную шерстяную нить. Ещё раз взглянув на её колени, я поняла, что, пока ждала меня, она вытянула из себя всю эту пряжу. Тут Мэтти начала давиться и задыхаться, её глаза закатились. Я бросилась, чтобы ей помочь, но не знала как. Я закричала во всю силу лёгких, но вырвавшийся из них звук был такой тихий, будто я кричала сквозь толщу воды. Мэтти начала заваливаться вбок, по-прежнему хрипя и отплёвываясь пряжей. Я подхватила её, не зная, что делать дальше. А она всё билась в конвульсиях, в судорожной попытке глотнуть воздух, и отхаркивала красную нить. Впрочем, я уже не понимала, нить это была или кровь. Я засунула пальцы ей в рот, чтобы помочь вытащить её, но сделала только хуже. Мэтти взглянула на меня огромными от ужаса глазами и в последний раз вздрогнула всем телом…

Я едва не расплакалась от облегчения, почувствовав знакомое влажное прикосновение к своему носу и услышав над ухом горячее хриплое сопение. Мне было всё равно, как он сюда забрался. Я просто обняла щенка, как единственный понятный кусочек в безумной мозаике этого мира, и тесно прижалась к нему щекой.

Проснувшись на следующее утро одна, я ничуть не удивилась. Кажется, ещё немного, и я напрочь потеряю способность удивляться чему бы то ни было. Голова раскалывалась так, будто внутри поселился ёжик. И, увы, он не спал, а беспрестанно топтался, переходя из правого виска в левый, заворачивая в область лба и шебуршась в затылке. Постепенно приходили воспоминания о вчерашнем дне, точнее, вечере. Вспомнив почти все подробности (кое-какие детали пожелали остаться в тумане), я застонала и накрылась одеялом с головой. Может, сказаться больной и не выходить сегодня из комнаты? Я ведь, кажется, и вправду больна…

Сама мысль о том, чтобы столкнуться с графом, меня ужасала. Если можно умереть от стыда, то я непременно умру. А если прецедентов не было, стану первой. Я пыталась отогнать от себя мысли о вчерашнем, но память услужливо подсовывала именно тот момент, когда я сама бросилась на шею коварному соблазнителю. Стоп!

Я откинула одеяло и выпрямилась на постели (ёжик тут же возмущённо заворчал, но я твёрдо цыкнула на него). За всеми этими переживаниями я позабыла нечто куда более важное: Кенрик Мортленд презентовал мне колье, до боли напоминающее серьги Матильды. Я пожалела, что бросила его в комнате — сейчас бы как раз рассмотреть его получше. Но в тот момент мне было не до здравых рассуждений. Может, оно всё ещё там, осталось на полу? Весьма сомнительно, но проверить надо.

К тому же вернуться в комнату так или иначе придётся: третья попытка непременно должна увенчаться успехом! Но на этот раз я буду очень осторожна и прежде хорошенько удостоверюсь, что внутри действительно никого.

Другой вещью, не дававшей покоя, было отражение в зеркале. Или то, что почти стало отражением. Можно, конечно, списать всё на ту гадость, что я выпила, но я отчего-то чувствовала, что дело не в ней (кстати, ещё одно тёмное пятно на и без того заляпанной скатерти вчерашнего вечера). Тогда в чём же? Всё остальное, включая непреодолимую притягательность графа, увы, пришлось отнести на счёт собственного безволия и его мужской харизмы. Смирившись с собственной порочностью и решив впредь ничего подобного не допускать даже в мыслях, я собралась с духом и поднялась с кровати.

Платье было ужасно измято, утюжка же у меня не имелось. Я знала, что могу попросить его у миссис Меррит, на днях я видела, как она гладит шторы. Для этого ей прежде пришлось отодвинуть железную заслонку и насыпать внутрь металлического короба, похожего на корабль, угли. Но я не хотела спускаться за ним в таком виде: чувствовала я себя неважно, а зеркало показало, что выглядела я и того хуже. И я пошла на хитрость: сегодня я должна была вернуть платье Беуле, поэтому представила, что оказываю ей услугу. Закрепив эту мысль в сознании, я прижала обе ладони к бокам, и мятая ткань послушно распрямилась, а где нужно легла правильными складками. Напоследок я дотронулась кончиками пальцев до воротничка, и он захрустел, как только что накрахмаленный — об уголки почти можно было порезаться.

Ну, по крайней мере, за внешний вид меня никто не упрекнёт!

— Как вы ужасно выглядите, — сказал минуту спустя мистер Дрейк, когда я подошла к нему в коридоре.

— Почему вы здесь лежите, сэр?

— А? Что? — он растерянно обернулся на дверь в покои леди Фабианы, под которой, по всей видимости, провёл ночь.

Не ему было говорить мне о неважном внешнем виде: его подбородок покрылся отросшими небритыми колышками, обкорнанные волосы торчали в разные стороны, а полубессмысленный взгляд метался по стенам, не в силах сосредоточиться на мне.

— Почему вы спите на полу, сэр? — повторила я.

— Я? Я не спал, нет, не спал, — бессвязно забормотал он. — Мне нельзя спать: вдруг бы она меня позвала. Вдруг бы я ей понадобился…

— Думаю, леди Фабиана ещё спит, — мягко заметила я. — Вам тоже следовало бы немного отдохнуть. Давайте, я провожу вас в комнату.

Я попыталась взять его за локоть, но он испуганно отпрянул.

— Вы не понимаете! — прошептал он, бледный как полотно. — Вы не понимаете, — повторил он. — Она, она…

Он путался в словах, жестикулировал, пытаясь выразить словами то, что выразить невозможно.

— Я не хочу спать, не сейчас… я могу ей понадобиться… — твердил он.

— Тогда, может, вы голодны? Вам что-нибудь принести?

— Да, — сглотнул он, — да, — повторил уже слабее, и его глаза начали закрываться. — Арбузного супа из индейки…

Он привалился спиной к двери, окунаясь в дрёму, но тут же встрепенулся и принялся бить себя по щекам.

Мне было жаль его. Он принимал за настоящую любовь то извращённое, силой вырванное чувство, которое она породила в нём своим губительным даром.

— Я скоро вернусь, — пообещала я.

Он только кивнул.

— И позвольте вам помочь.

Я потянулась рукой к его волосам. Он сначала отшатнулся, а потом покорно подставил голову, как палачу на плахе, и вытянул шею. Проступившие на ней позвонки сделали его по-мальчишески беззащитным. Я дотронулась до короткой пряди — одной из тех, что он сам почти под корень отрезал вчера фруктовым ножом, — и закрыла глаза. Простейшее магическое действие сегодня далось со скрежетом, к горлу тут же подкатила тошнота. Но когда я разжала пальцы, его голова снова была покрыта густыми светлыми кудрями, а сам он спал, по-прежнему сидя на полу и прислонившись затылком к двери. Время от времени его веки болезненно сжимались, и было видно, как под ними шевелятся глаза, просматривая беспокойное сновидение. А потом лицо разглаживалось, и он снова был похож на повзрослевшего, только до крайности измученного амура.

Я тихонько поднялась и на цыпочках направилась к лестнице. Надеюсь, ему удастся хоть немного поспать. За один день графиня превратила его в свою покорную игрушку — бабочку, восторженно целующую языки сжигающего её пламени. И надеюсь, что он переживёт эту любовь.

Я уже взялась за перила.

— Дамиан!

Он вскочил так, будто все демоны ада воззвали к нему. Неловко пригладил волосы и оправил одежду. Так и не встав с колен, постучал в дверь.

— Я здесь, графиня, — благоговейно отозвался он и трепетно погладил деревянную поверхность.

Я вздохнула и отправилась вниз.

Самочувствие было по-прежнему ужасным. Кажется, даже мой колокольчик на дубовой доске потемнел, будто в знак солидарности. Симона странно покосилась на меня, но всё же навалила целую миску каши, прибавила ломоть сочащихся медом сот и придвинула крошечный пузатый сотейник, в котором качнулись, перекатываясь, жирные желтые сливки. Вот они-то меня и добили. Я закрыла глаза, не зная, что хуже: если меня стошнит прямо здесь или в попытке добежать до лестницы. Я не успела ничего решить — резкий стук заставил меня вздрогнуть и распахнуть глаза. Передо мной стоял гранёный стакан с бледно-желтым отваром, в котором крутились, постепенно оседая, огромные горошины с фиолетовыми прожилками.

Кухарка уже отвернулась.

— Что это, Симона?

— Выпейте. Станет легче, — сухо кинула она, не поворачиваясь.

— А вам нездоровится, мисс Кармель? — тут же повернулась ко мне Иветта.

До этого она радостно и подробно (до последней ленточки) расписывала Вилмоту новый наряд к сегодняшним танцам, пресекая все его попытки спрятаться за газетой. Страдание на лице старшего лакея могло сравниться разве что с безысходностью виконта во время наших занятий.

Похоже, девушка ещё чувствовала себя виноватой после вчерашнего и своим вниманием пыталась искупить вину.

— Нет-нет, всё хорошо, просто голова кружится.

Успокоившись, Иветта снова отвернулась к Вилмоту — как раз вовремя, чтобы перехватить его при попытке бегства с кухни.

— Не бойтесь, не отрава, — холодно прокомментировала Симона так, чтобы никто, кроме меня, её не услышал. — По крайней мере, не из тех, что вы пили вчера.

— Это не то, что вы подумали, — забормотала я.

— Неужели? — она повела носом и многозначительно подняла бровь.

И как я не догадалась, что наутро запах может не выветриться? Сама я ничего не чувствовала. Да я ведь и не знаю, что было в том бокале!

— Вчерашняя дрянь — не самый подходящий напиток для молодой девушки. Пейте, — кивнула она на бокал, и я послушно выпила.

Нет, всё-таки Симона волшебница! Это мне нужно у неё поучиться. А ей самой — открыть лавку со снадобьями.

Болотная взвесь со вкусом гороха сотворила чудо, изгнав из моей головы ёжика, прояснив мысли и придав бодрости.

— Спасибо, вы просто чудо! — от избытка чувств я чмокнула её в щеку, что для меня вовсе не типично.

— Иначе вы бы просто не смогли вести сегодня занятия, — пожала плечами она, и голос звучал уже мягче. — А так не годится. Свою работу надо выполнять честно.

Я придвинула к себе тарелку, отломила ложечкой соты и кинула в кашу. Душистый желтый островок всколыхнул вязкую массу и затонул посередине. Последним штрихом я залила всё это сверху жирными сливками (неужели всего минуту назад меня мутило от их восхитительно-маслянистого вида?), перемешала ложкой и с наслаждением отправила в рот.

Каша сладко обожгла нёбо, соты вязли в зубах. Моё настроение выправилось. Всё вокруг, включая колокольчик, снова заискрилось. Теперь я была готова встретить этот день!

Покончив с завтраком, я попросила у Симоны тосты, печеные бобы, яичницу, бекон и конфитюр для мистера Дрейка. Его силы были изрядно потрепаны графиней.

Протягивая мне тарелку, кухарка снова бросила на меня короткий взгляд:

— Помните, для чего вы здесь, мисс.

— О чём вы, Симона?

— Не подумайте, что лезу зазря, но не забывайте своего места.

— Я его прекрасно помню: я нанята, чтобы обучать детей милорда.

— Именно. И послушайтесь доброго совета: мешать личное и работу — не к добру.

Я подняла на неё испуганный взгляд. Неужели Симона догадалась о вчерашнем? Нет, невозможно. Строгое, но по-матерински доброжелательное лицо было непроницаемым.

— Я учту этот совет, Симона. Но уверяю: что бы вы ни подумали, вы ошибаетесь.

— Надеюсь, мисс Кармель. Не мне вам указывать: вы девушка взрослая и учёная. Но учёность не всегда убережёт от жизненных ошибок.

Я кивнула и, подхватив завтрак, направилась наверх.

На прежнем месте мистера Дрейка уже не было. Похоже, графиня придумала для него новое поручение, призванное повеселить её и вымотать и унизить его. Мучить других ради забавы — такой способ развлечения с трудом укладывался у меня в голове. Я вдруг задумалась, какой бы стала сама, не будь на моей искре ограничения. Неужели власть развращает каждого? И мы стали бы в чём-то похожи? От этой мысли я содрогнулась.

Я отдала нетронутую тарелку Норе и отправилась на занятие.

Виконт опаздывал, и я малодушно радовалась этой отсрочке. Но тут в классную комнату вбежала растрепанная Беула и сообщила, что Микаэль пропал.

Вдвоём с Беулой мы отправились на поиски. Мелкий пакостник вскоре сыскался в картинной галерее: несколько предков графа уже успели обзавестись похожими на ёршики хвостами, а две родственницы по женской линии теперь щеголяли бравыми солдатскими усищами. Виконт как раз успел дойти до тётушки Арабэллы Мортленд, когда мы его поймали и не без сопротивления изъяли угольный карандаш.

— Да что же это! Да как же это, милорд! — причитала Беула. — Зачем вы это сделали-то, а?

— Я сделал? — ухмыльнулся наглец. — Да ведь это ты всё накалякала, Беула!

— Как я? — оторопела девушка.

— А вот так: глянь-ка, твои пальцы вымазаны. Как думаешь, кому маменька поверит: тебе или мне?

— Вы забываете обо мне, виконт, — напомнила я. — Я всё видела и могу подтвердить.

Тот вспыхнул и зыркнул на меня волчонком:

— Я и про вас скажу, что…

— Довольно! — раздался позади нас спокойный голос, и в зал вошла леди Фабиана.

Сбоку мелко трусил мистер Дрейк, сзади плёлся мистер Браун.

— Запомни, Микаэль: нужно уметь признавать ошибки, — назидательно сообщила мать. — В следующий раз составляй четкий план, соотнося потенциальную выгоду и затраченные усилия. Какой вывод нужно из этого сделать, милый?

Тот поднял на неё хмурый взгляд.

— Не попадаться.

— А ещё?

— Не браться за мелкие дела.

— Умница.

Тогда-то я и поняла, что не гожусь в воспитательницы Микаэлю. По крайней мере, привить ему подобные ценности точно не смогу.

— Уверен, виконт не виноват, — подобострастно вставил мистер Дрейк.

Леди Фабиана задумчиво покачала головой.

— Я была бы плохой матерью, если б спускала все шалости. Наказание всё же последует…

Виконт надулся.

— …для всех.

Беула посерела.

— Для всех, миледи?

— Конечно. В том числе и за твой недосмотр. Счастье, что мой мальчик был здесь. А окажись он, к примеру, возле пруда? Ты бы и не заметила, что он пропал, пока не осушила бы тазик чая с остальными бездельницами.

— Я лишь на минутку отвернулась, миледи…

— Тебе платят за то, чтобы ты не отворачивалась, приглядывая за моим сыном.

Беула вся сжалась и опустила голову.

— Да, миледи.

— Итак, мне помнится, ты отпрашивалась на сегодняшний вечер на танцы? — ласково спросила графиня, и моё сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Нянечка тоже встревожилась.

— Д-да, миледи, граф меня отпустил.

— И ты, конечно, очень хотела бы пойти? — ещё более вкрадчиво и мягко уточнила леди Фабиана.

В её глазах светилось дружеское участие.

— О да, миледи!

Графиня сокрушённо покачала головой.

— Даже не знаю, как и поступить в такой ситуации… — фальшиво вздохнула она. — Мне бы не хотелось лишать тебя этого удовольствия…

Глаза Беулы загорелись надеждой, и я поняла, что силок захлопнулся.

— …но это было бы попустительством. Уроки нужно усваивать.

— Миледи, уверяю: это не повторится!

Простодушная Беула поверила лживым сожалениям графини, её наигранным колебаниям и надеялась, что хозяйку ещё можно переубедить. А та просто наслаждалась, оттягивая момент оглашения приговора, чтобы после поданной надежды разочарование оказалось ещё горше.

— Ох, поверь, мне это тоже не доставляет удовольствия. Но лишь наказание помогает оступившемуся впредь не повторять ошибок. Дамиан, а вы как считаете? Как мне следует поступить? — неожиданно обернулась графиня к своему покорному рабу, который жадно ловил звуки её голоса, не вникая в смысл.

— Считаю, графиня? — растерянно заморгал тот. — Касательно чего?

— Какой от вас прок, если вы даже меня не слушаете! — раздражённо нахмурилась та.

— Нет-нет, я слушал, — испуганно заторопился он. — Вы говорили про танцы и наказание. Да, именно про это.

— Так что вы думаете: мои опасения справедливы?

— Да-да, все ваши слова справедливы.

— Так что же, наказать или нет? Полагаюсь на вас, Дамиан, — усмехнулась графиня. — Как скажете, так и будет.

Было неприятно смотреть на то, как она взваливает ответственность за причиняемые гадости на него.

Мистер Дрейк растерялся, силясь вспомнить, о каком наказании речь.

— Вы, несомненно, великодушны… — начал он, всматриваясь в лицо леди Фабианы и пытаясь понять, чего она от него ждёт. Графиня нахмурилась и подняла одну бровь. Мистер Дрейк схватил намёк на лету и тут же докончил: — Но оставлять такое безнаказанным никак нельзя.

Леди Фабиана лучезарно улыбнулась и повернулась к Беуле, на сей раз позабыв нацепить маску сочувствия.

— Видишь, мне просто не остаётся ничего другого. Ты не пойдёшь на танцы.

— Но, миледи, — лицо девушки огорченно вытянулось, — граф разрешил…

— Потому что граф вообще не берёт на себя труд думать об ответственности, — отрезала та.

— Зато ты берёшь на себя слишком много, дорогая, — раздалось от дверей.

Там стоял Кенрик Мортленд с повисшей на его локте Дезире. Мистера Фарроуча, как обычно, можно было принять за тень хозяина.

Граф даже не взглянул в мою сторону, но мои щеки вспыхнули, а сердце учащённо забилось. Я не понимала, что со мной происходит в его присутствии. Ведь я должна злиться на него за обман и подозревать из-за колье. Но злилась я только из-за того, как часто мои мысли возвращались к нему. Всякий раз в его присутствии меня охватывало чувство, запутанную природу которого я и сама не могла истолковать. И если ненависть выражается дрожанием колен и странным ощущением, будто моё сердце измазали подтаявшим мороженым, то я, несомненно, ненавидела Кенрика Мортленда до кончиков ногтей!

Я изо всех сил старалась не смотреть на него. И только наткнувшись на внимательный взгляд мистера Фарроуча, поняла, что всё равно смотрю. Камердинер метнул взгляд на графа, потом снова на меня и поджал губы. Не то чтобы я искала его расположения, но вот такое откровенное презрение не могло не задевать.

— О, детки развлекаются, — прощебетала Дезире, указывая сложенным веером на испорченные картины, и теснее прильнула к графу.

Сегодня на ней было ещё более броское (если такое вообще возможно) платье, смутно напоминающее надетый поверх лифа и плохо зашнурованный корсет, с юбкой манящего сочно-бордового цвета. А на тонкой шее красовалось… моё колье.

Леди Фабиана перевела взгляд на их переплетённые руки и побледнела от бешенства. Потом отвернулась к сыну и сказала, будто и правда обращалась к нему:

— Решения в доме должен принимать взрослый разумный человек.

— Ты слышал, Равен? — обернулся граф к своему помощнику. — Леди Фабиана только что назначила тебя главным.

Ноздри его супруги раздулись, и даже волосы зашевелились.

Микаэль озадаченно застыл.

— Так меня не накажут? — спросил он.

Лицо графини снова смягчилось:

— Наказанием тебе послужит отмена сегодняшнего занятия. Ты поднимешься в комнату, чтобы подумать над своим поведением.

Виконт онемел от счастья. Лучшего подарка она не придумала бы и при всём желании.

— Если бы меня каждый раз подвергали таким наказаниям, я бы шалила с удвоенным рвением, — игриво заметила Дезире и фривольно стукнула графа веером по руке.

— Отсутствие гувернанток явно сказалось на твоём воспитании, — тут же включился в игру он. — Тебя надо почаще ставить в угол.

— Смотря кто этим займётся, — ответила та с придыханием, чуть прикрыв глаза.

— Что стоишь как воды в рот набрала, Беула, — ледяным тоном прошипела графиня. — И вы, мисс Кармель! Или находите подобные беседы подходящими для ушей моего сына?

Она резко зашагала к выходу. Поравнявшись с Дезире, кинула на гостью ненавидящий взгляд:

— А вам, милочка, следует обзавестись костылём. Похоже, вертикальное положение даётся вам нелегко.

— Что вы имеете в виду? — нахмурила лоб Дезире, которая поняла, что графиня её оскорбила, но не могла взять в толк, как именно. — Что она имела в виду? — повернулась она к графу.

Беула потянула насупившегося виконта к выходу.

— Ах да, мисс Кармель, ваше наказание… — вспомнила леди Фабиана.

Я остановилась и спокойно взглянула на неё.

— Да, миледи?

— Вы не станете доказывать, что вашей вины здесь нет?

— Не стану, миледи.

Она была явно разочарована.

— Соответствующий вычет будет произведён из вашего жалованья, — обронила она уже безо всякого интереса.

Граф, так ни разу на меня и не взглянувший, кинул через плечо мистеру Фарроучу:

— Передай всем: с этого дня я вдвое повышаю жалованье прислуге.

— Слушаюсь, милорд.

Графиня бросила на мужа испепеляющий взгляд. Потом сладко улыбнулась мистеру Дрейку.

— Пожалуй, моему сыну следует брать уроки художественного мастерства. После внесённых им дополнений сходства прибавилось, вы не находите?

Она кивнула на один из холстов, который виконт украсил хвостом и рожками. В тяжёлой резной раме с бронзовым отливом и печатью благородной потертости помещался портрет незнакомого юноши. Обычное лицо, волосы цвета невидимости — не прямые и не кудрявые, богатый костюм и надменное, уверенное выражение. Судя по датам, написан тринадцать лет назад. Ничего примечательного… за исключением крохотной детали: у ног юноши сидела комнатная собачка. Та самая, которая вот уже вторую ночь забиралась ко мне в комнату. Сомнений быть не могло: те же уши-ракушки, белая бусина на носу и короткие, чуть подвернутые внутрь лапки.

Мистер Дрейк поспешил поддакнуть, а вот лицо графа при виде испорченного портрета потемнело.

— Ему следует брать уроки хлыста, — его голос звенел от ярости. — И я их ему сейчас преподам!

Он схватил Микаэля за шиворот и потащил к выходу. Тот визжал и отбивался.

— Маменька, маменька! — в глазах метался ужас.

— Не смей этого делать! — взвизгнула графиня и бросилась следом за ними.

Видя, что её возгласы никак не действуют на супруга, обернулась к мистеру Дрейку.

— Мужчина вы, в конце концов? Помогите! Сделайте же что-нибудь!

— Только попробуй вмешаться, Дрейк! — прорычал граф.

Бросившийся было на помощь гость отшатнулся и застыл, переводя растерянный взгляд с леди Фабианы на графа и обратно и не зная, как поступить.

— Я сказала: оставь его! — прогремела леди Фабиана повелительным тоном.

На секунду граф замер, продолжая удерживать вырывающегося сына. Тот отчаянно болтал ножками в воздухе. От напряжения на лбу хозяина проступили вены, по лицу пробегала судорога. Мне показалось: ещё секунда, и он разожмёт пальцы. Но вместо этого он хрустнул челюстью, тряхнул головой, с видимым трудом сбрасывая наваждение, и выволок сына из зала — под крики супруги, несчастные взгляды мистера Дрейка и вялое любопытство мистера Брауна.

В галерее остались лишь Дезире, я и Беула. Стоило им выйти, и маска обольстительницы тут же слетела с лица гостьи, уступив место нескрываемому раздражению. Она уставилась в пустой проём, постукивая ножкой в расшитой атласной туфельке, отчего стекляшки на ней мелодично звенели.

— Несносный мальчишка! — сплюнула она. — Дети нужны, чтобы всё портить.

Думается, речь шла не о портрете.

Она покинула зал размашистым шагом. Беула рядом со мной печально переступила с ноги на ногу.

— Мне тоже пора к леди Эрселле.

— Постой, Беула. Кто изображён на этом портрете?

Она кинула на меня удивлённый взгляд.

— Хозяин Ашеррадена, конечно.

— Ты хочешь сказать, родственник или предок графа?

Она посмотрела на меня, как на безумную.

— Да нет же, это и есть наш нынешний граф. Просто тут он ещё мальчик, лет пятнадцати. Но сходство очевидно.

— А что за щенок рядом с ним?

— Да вроде был у него любимец, — пожала плечами она.

— Был?

— Ну да, помер давненько.

Нянечка направилась к выходу, оставив меня вконец ошеломлённой.

Человек на портрете был мне совершенно не знаком. И, даже с учётом прошедших тринадцати лет, я ни за что не признала бы в нём Кенрика Мортленда.

Внимательно вглядываясь в незнакомые черты, я почувствовала, как в памяти что-то зашевелилось — вчерашняя рябь. Возможно ли, что под ней почти проступило лицо, которое я видела сейчас перед собой?

На этот раз в комнату я попала без помех. В коридоре никого не было, а шум, с вкраплениями в виде визгов леди Фабианы, переместился во двор — граф дотащил-таки сына до конюшни для свершения экзекуции.

Странно было видеть эту комнату такой пустой: неужели вчера всё произошло именно здесь? Горел жаркий камин, а граф наполнял всё пространство своим присутствием… Но теперь здесь были только пустые стены и горсть давно погасших углей, похожих на покрытый белым налётом чернослив.

Я осмотрела зеркало, ощупала его с обеих сторон, даже простучала — ничего. Никаких магических манипуляций с ним также не производилось. Тогда я попыталась вызвать в памяти лицо с портрета и с удивлением поняла, что не могу этого сделать. Никогда прежде я не страдала подобными провалами. Напротив, у меня отличная зрительная память, всегда предоставляющая нужную картинку. Но на этот раз я не могла даже в общих чертах припомнить лицо, которое видела пять минут назад!

Сохранилось лишь общее впечатление, но ни цвета волос, ни разреза глаз, ни даже выражения лица в памяти не осталось. Зато я отлично помнила каждую складочку его наряда. Такое бывает при пробуждении: тебе кажется, что ты помнишь всё, что видел, всех героев своего сна, но вот уже они утекают из сознания, как песок сквозь пальцы. Пытаться удержать бесполезно.

Точно так и сейчас: мне казалось, что я почти помню то лицо, но впечатление было обманчивым. По моей памяти будто ластиком прошли, выборочно стерев те места, которые запоминать не полагалось. Теперь я уже и сама была не уверена в том, что видела на портрете другого человека. Может, всё же это был граф? Его черные волосы, полные губы и взгляд, от которого хочется и спрятаться и в то же время никогда не отрываться.

Догадка пронзила меня внезапно. Безумие… но всё же. Других вариантов пока не было, и я решила позже проверить её.

А меж тем мне предстояло обследовать комнату. Но никаких следов Матильды здесь не нашлось. Несомненно, кто-то жил тут ещё совсем недавно: пыль не успела окончательно залатать квадраты на месте бывших картин. Но в остальном комната производила гнетущее впечатление, и мне захотелось поскорее уйти отсюда.

В последнюю минуту я сообразила, что Матильда, чувствуя угрозу, могла припрятать что-то специально для меня, какое-то послание. Она ужасно любит всяческие загадки и сюрпризы, так что тайник вполне в её духе. Но я лишь покрылась пылью и подмела волосами паутину: все половицы оказались надёжно закреплены, ящики комода не грешили двойным дном, и даже обивка кресла, каминная полка и обои не таили секретов.

Однако, двигая кресло на прежнее место, я услышала тусклое позвякивание. Пришлось ещё пару раз тряхнуть кресло, прежде чем я поняла, что звук идёт из ножки. Я внимательно осмотрела её и подцепила ногтями деревянный диск основания. Мне в руку тут же что-то упало.

Я подошла к окну, чтобы лучше разглядеть находку. Это был колокольчик — из тех, что висели на дубовой пластине в кухне. Только этот был помят, покрыт каким-то тёмным налетом и вообще смотрелся жертвой совместных усилий ржавчины, времени и всевозможных катаклизмов. Я легонько встряхнула его, но вместо серебристого звона послышалось надтреснутое бряканье. Полустёртая прерывающаяся надпись гласила: «Мисс Матильда Лежер».

Я растерянно вертела его в руках, недоумевая, почему он так выглядит. Все висевшие внизу отличались чистым звоном и блестели как новенькие! По правде говоря, мой мне очень нравился: узорчатая поверхность, блестящие крапинки бериллов, серебристый звук — я бы и сама такой выбрала. Даже его трель приятно отдавалась во мне, а сегодня утром, когда я плохо себя чувствовала, он, казалось, покачивался почти сочувственно.

Как бы то ни было, такая находка не предвещает ничего хорошего. Возможно, взглянув ещё раз на свой договор, я найду там ответ? Так я и решила сделать.

Из комнаты я направилась прямиком в галерею, чтобы ещё раз взглянуть на портрет. Но там меня ждал неприятный сюрприз — картину унесли на реставрацию. Впрочем, что-то подсказывало мне: увидь я её хоть сотню раз, память не удержит это воспоминание. И дело не в моей забывчивости.

Я решила перейти к следующему пункту своего плана. Колокольчик Матильды покачивался в моём кармане, ничем себя не выдавая. Казалось, он ослаб настолько, что жестяной язычок был просто не в силах лишний раз шевелиться и извлекать из покорёженных стенок звуки.

Оказавшись перед строгими белыми дверями, я подняла руку и постучала. В ответ что-то буркнули — то ли «войдите», то ли «проваливайте». Я вошла и испытала облегчение, когда графа в кабинете не оказалось. Испытать его во всей полноте помешало хмурое лицо мистера Фарроуча. Он на секунду поднял голову от бумаг и тут же снова в них уткнулся.

— Чего вам?

— Для начала капельку вежливости.

— Зачем это?

— Чтобы наш обмен репликами хоть немного напоминал разговор.

Он наконец оторвался от документов и, сцепив пальцы на столе замком, растянул губы в том, что язык не повернулся бы назвать улыбкой.

— Итак, мисс Кармель, счастлив видеть вас. Позвольте заметить, что вы сегодня прекрасно выглядите, а также поинтересоваться, какое дело вас сюда привело.

— Я хотела бы забрать свой экземпляр договора.

— Сожалею, но он ещё не заверен нотариусом. Как только это произойдёт, вы сей же час получите его на руки.

Всё это он говорил до жути ненатуральным тоном и продолжая выворачивать губы. Я пожалела о насильно вырванной и, по-видимому, противоестественной для него вежливости.

— Тогда позвольте просто взглянуть на него.

— Боюсь, и это невозможно: бумаги уже отосланы. Надеюсь, мой ответ был исчерпывающим, или у вас ко мне остались ещё какие-то вопросы?

«Да: что вы сделали с Матильдой, зачем убиваете животных, почему рылись в могиле и отчего улыбаетесь так, будто вас лягнула в зубы лошадь?»

— Всего один, — вслух сказала я. — Что происходит с нашими колокольчиками по истечении срока службы, указанного в договоре?

Он бросил на меня непонятный взгляд и, кажется, удивился.

— Вы здесь меньше недели, а уже думаете о завершении службы?

Вот теперь тон был больше похож на его обычный, и я поняла, что так мне гораздо комфортнее.

— Вовсе нет, просто хотелось прояснить этот момент.

— Колокольчики ликвидируются. Точно так, как и в случае преждевременного расторжения договора.

— Каким образом?

— Безболезненным.

— Что вы имеете в виду?

Остатки деланой вежливости соскользнули с его лица, как чрезмерный слой пудры при умывании.

— Необременительные логические упражнения привели бы вас к очевидному выводу: на время договора вы привязаны к месту службы посредством печати и вышеупомянутого колокольчика. И связь эта настолько крепка, что нежелательные манипуляции с кухонным звоночком могут негативно сказаться на вашем самочувствии. Поэтому процедура прерывания этих уз продумана очень тщательно.

— То есть мне будет угрожать опасность, попади колокольчик не в те руки?

— Вы гувернантка, мисс Кармель, а не агент тайных служб (если, конечно, вы указали в резюме правду), а потому не представляю, кому и зачем может понадобиться причинить вам вред.

«Но кому-то же понадобилось причинить вред безобиднейшей из ныне живущих гувернанток!»

— А кто отвечает за безопасность колокольчиков?

— Я, разумеется.

Этого-то я и боялась.

— И я правильно вас поняла, что связь работает в обе стороны: то есть не только состояние колокольчика влияет на меня, но и моё самочувствие сказывается на нём?

— Да, вы всё поняли верно.

— Но если, к примеру, я тяжко заболею, как он будет выглядеть?

По лицу я поняла, что его терпение лопнуло.

— Мисс Кармель, уверен, любая из служанок с готовностью поддержит эту увлекательнейшую беседу, но у меня есть дела поважнее колокольчиков. Идите и поставьте опыт, в конце концов!

— Простите, что отвлекла вас.

Я повернулась к дверям.

— Просто покиньте кабинет, и побыстрее.

Эти слова заставили меня остановиться и вернуться на прежнее место.

Даже не знаю, что на меня нашло, куда исчезли страх перед ним и привычная сдержанность. Мистер Фарроуч уже успел уткнуться в бумаги.

— Я вам не нравлюсь, или вы общаетесь так со всеми?

— Да.

— И никто ни разу не упрекнул ваших манер?

— Да: вы мне не нравитесь, — пояснил он.

— Позвольте узнать почему? Если всё дело в ошибке первого дня, то я приношу извинения.

— Дело не в ней.

— Тогда в чём? Кажется, я не давала повода думать обо мне дурно.

— Он и не нужен. Вы гувернантка.

Он покривился так, будто последнее слово осквернило его губы.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что передо мной вы можете не притворяться, я вижу вас насквозь: вы не цените дар, которым обладаете, и используете других в качестве своих игрушек. Но самое отвратительное — это ваша лицемерная скромность, под которой скрываются низкие намерения.

— Вы не имеете права так говорить! — вспыхнула я. — Вы ничего не знаете обо мне и не можете судить о моих мотивах.

— Неужели? — неприятно усмехнулся он. — И блеск в ваших глазах при виде графа объясняется слезами самоотверженной преданности?

Я онемела, не в силах вымолвить ни слова, и только открывала и закрывала рот, как механическая кукла. А он сидел откинувшись в кресле, со злорадной улыбкой. На лице отражалась победа. И вместо пламенной опровержительной речи, я вдруг развернулась, так что юбка взметнулась, и выбежала из кабинета, чувствуя, как спину сверлит его полный мрачного торжества взгляд.

Как же мне не хватало сейчас Матильды! Как же мне хотелось, чтобы рядом был тот, кто утешит, обнимет и скажет, что этот гадкий, грубый человек не прав и что во мне нет дурного. Но я была в этом замке одна, наедине с его враждебными обитателями. А опасность витала так близко, что я почти ощущала её скользкий шлейф.

Это было похоже на игру «поймай ведьму»: мои глаза завязаны, а танцующие в темноте призраки хлопают в ладоши, завывая: «Я здесь! Я здесь!». Только ставка в этой игре не поцелуй, а жизнь — моя и Мэтти.

Я не глядя бежала по коридору, а потому не заметила вынырнувшего из бокового прохода человека. Будь это кто-то, менее устойчиво стоящий на ногах, я бы непременно его сшибла.

— О, вы настолько рады меня видеть? Простите, не успел раскрыть встречные объятия.

— Извините, милорд.

Не поднимая глаз, я попыталась юркнуть мимо.

— Что с вами, Энн? — он удержал мою руку, и я в который раз отметила, какие длинные у него ногти.

Я глянула через плечо, мне всё мерещился торжествующий взгляд мистера Фарроуча, сверлящий спину. Но полутемный коридор — горело лишь два светильника — был совершенно пуст, а граф перегораживал дорогу.

— Всё в порядке. Разрешите мне пройти.

— Надеюсь, вы не чувствуете неловкости из-за вчерашнего?

— Нет-нет, ничуть, — слишком поспешно ответила я.

— Это правильно, вы не должны корить себя.

— Корить себя? — от удивления я подняла на него глаза.

— За то, что поцеловали меня, а потом накричали. Не стоит так смущаться, Энн. Вы немного выпили, а в этом состоянии может произойти и почудиться что угодно. Так что я вас прощаю.

— Прощаете меня? — глупо переспросила я.

— Я вижу, вы всё ещё не в себе.

— Да нет же, со мной всё в порядке, — настойчиво повторила я, больше для себя, чем для него.

— Вчера вам что-то померещилось, — возразил он. — У вас слишком развитое воображение, Энн.

Его голос шелестел убаюкивающе-мягко, и мне показалось, что даже стены коридора всколыхнулись в согласии с его словами.

Я вдруг поняла, что моя рука уже с минуту покоится в его длинной белой ладони, а лицо графа совсем близко от моего.

— Почему вы отказались от подарка?

— Знала, что на Дезире Ардэн он будет смотреться лучше.

Он улыбнулся и оказался ещё чуть ближе, удерживая меня, так что я не могла отстраниться.

— Вы ведь не ревнуете?

— Я гувернантка, милорд, у меня нет права ревновать.

— О, у вас есть такое право.

— Пожалуйста, пустите. Кто-нибудь может увидеть и неправильно истолковать эту сцену.

— А как ещё её можно истолковать? — резонно заметил он, вскидывая брови. — Но не беспокойтесь, в этот коридор никто не войдёт.

Едва он это произнёс, оба светильника погасли, и тонкие струйки голубоватого дыма потянулись к потолку. Стало совсем темно. И тихо. Как будто этот уголок был прочно отгорожен от остального мира и привычной реальности.

— Никто сюда не войдёт, — повторил он.

— Кажется, вас только что кто-то звал, — испуганно пролепетала я. — Я слышала…

— Неправда. Вы не могли ничего слышать.

Он был прав, но откуда такая уверенность?

— Мне действительно пора.

Я протиснулась мимо него, боясь, что он не позволит уйти, но на этот раз он не стал меня удерживать. Но стоило мне сделать пару шагов, как запястье — там, где была печать, — обожгло. И это был вовсе не тот неприятный, но уже привычный зуд. Казалось, кто-то прямо сейчас льёт кипяток точно по линиям рисунка. Я вскрикнула и попыталась продолжить путь, но боль только усилилась. Я обернулась и увидела графа на прежнем месте. Белые ровные зубы поблескивали в темноте из-под приподнятого уголка губ.

— Как вы это делаете? Прекратите!

— Делаю что? — усмехнулся он.

— Вы прячете колокольчик? Это низко: вы обещали, что не будете этим злоупотреблять.

Он поднял пустые ладони.

— Так что-то не так со штампом? — с самым невинным видом уточнил он. — Увы, подобные сбои иногда случаются. Я слышал, от этого помогают поцелуи.

— Я должна поцеловать руку?

— Не её, — он ещё выше приподнял уголок губ, отчего ухмылка стала совсем кривой.

Новая волна боли поторопила меня с принятием решения. Я сделала неуверенный шажок в его сторону и немедленно почувствовала облегчение — достаточное, чтобы на глаза не наворачивались слезы, но недостаточное, чтобы предпринять новую попытку сбежать. Казалось, от вензеля на моём запястье протянулись ниточки, за которые Кенрик Мортленд дергал, в зависимости от степени моего послушания ослабляя или вновь натягивая их.

Наконец я остановилась прямо перед ним. Он не шелохнулся. Так и продолжал смотреть на меня сверху вниз. Почувствовав новый укол, я приподнялась на цыпочки и чмокнула его в губы.

— Всё ещё болит? — участливо осведомился он. — Наверное, не засчиталось.

На этот раз я теснее прижала к нему губы и задержала их дольше, с досадой чувствуя, как дыхание сбилось, а по горлу потекло знакомое жжение — как будто кто-то кинул внутрь зажженную спичку, которая упала в районе живота и, вместо того чтобы погаснуть, вспыхнула ещё ярче.

— Уже лучше. Третья попытка, как правило, самая удачная.

Сердце колотилось где-то в горле, и мне всё хотелось уловить хоть единый звук: шорох, восклицание служанки, лай снаружи. Но в этом коридоре, кажется, сам воздух остановился — пылинки застыли, позабыв упасть.

Внезапно одной рукой он рывком притянул меня к себе, а пальцами второй впился в плечо. От неожиданности я сжалась и зажмурилась. Когда пугаюсь, я нередко впадаю в такой вот ступор. Прошла минута, но ничего не происходило. Я открыла один глаз, потом второй и увидела, что он по-прежнему на меня смотрит:

— Вы как одна из кукол Эрселлы: чуть заденешь ногтем, и краска слезает с щёк, а шарниры гнутся и сыпятся, — сказал он едва ли не презрительно и чуть оттолкнул меня от себя.

Едва он это сделал, как набежавший ветерок вернул пламя в светильники, и коридор снова наполнился ощущением жизни. Пылинки, как и положено, закружились, планируя на ковер.

Я попятилась и уперлась в стенку узкого коридора.

— Я не кукла. И мне вовсе не нравится, когда меня в неё превращают. Вам ли не знать, что такое принуждение.

— Никто и ни к чему вас не принуждает, — раздраженно бросил он.

— Тогда я могу идти?

— Это вам решать.

— Вы обещаете больше так не делать? — кивнула я на запястье.

— Нет, — просто ответил он. — Я не даю обещаний — не люблю выслушивать потом упреки.

Я вспомнила ещё об одной своей просьбе.

— Я могу сходить сегодня вечером в деревню?

— Ах да, деревенские танцульки.

— Я пойду туда за платьем.

— Никогда этого не понимал.

— Танцев?

— Зачем девушкам платья.

— Так вы меня отпускаете?

Он сделал нетерпеливый жест.

— Идите.

— А леди Фабиана не будет против?

Его брови сдвинулись, он злорадно усмехнулся.

— Едва ли она сможет возразить, графиня охрипла от криков.

— Надеюсь, вы не были слишком суровы с виконтом?

— Паршивец заслужил порку, но до неё дело не дошло, если вы об этом.

— Он испортил ваш портрет… — осторожно заметила я.

Граф метнул на меня быстрый взгляд.

— Да. Художник был не из выдающихся, и, говорят, я там сам на себя не похож…

«Совершенно другой человек, если быть точнее».

— …но я, как и многие, испытываю ностальгическую привязанность к подобным вещам.

Откуда-то сверху до нас донёсся голос Дезире, призывающий графа. Не прощаясь, он развернулся и исчез за поворотом.

Как оказалось, граф выражался вовсе не фигурально, когда сказал, что леди Фабиана охрипла от криков. Её голос действительно потерял прежнюю чистоту и звучность. Она то и дело откашливалась, прочищая горло. Я заметила, что взгляд мистера Дрейка обрёл большую осмысленность по сравнению со вчерашним днём. Не ускользнуло это и от внимания Дезире. Началось с того, что она обратилась к нему с пустячной просьбой — помочь застегнуть браслет, — но тут же одернула себя, видимо, решив, что тот не посмеет отлучиться от графини дальше отбрасываемой ею тени. К удивлению гостьи (а ещё больше самого мистера Дрейка), он довольно легко исполнил её просьбу.

Леди Фабиана, наблюдавшая эту сцену, окликнула его, и мистер Дрейк немедленно повиновался. Но на его лице застыло всё то же недоуменное выражение, будто он и сам поразился своей самостоятельности. Ещё несколько подобных эпизодов, и Дезире крепко задумалась. Потом позвонила в колокольчик и велела прибежавшей на зов Норе принести абрикосового сорбета.

— Вы составите мне компанию, леди Фабиана? — любезно обратилась она к хозяйке.

Графиня потёрла горло и метнула в неё убийственный взгляд:

— Что за дурной вкус.

— А вот я бы не отказался, — бодро отозвался мистер Дрейк. — Принесите и мне порцию. Да, и захватите вообще чего-нибудь перекусить. Рисовый пудинг и хорошая баранья лопатка придутся как нельзя кстати. Кажется, со вчерашнего дня крошки во рту не было… Я вообще не помню, когда ел в последний раз, — ошеломленно закончил он.

— Нет, Дамиан, — повелительно повысила голос графиня и тут же закашлялась. — Что за плебейский выбор.

— Но всё же…

Леди Фабиана вздёрнула брови, и он немедленно умолк, но вот это «но всё же» не укрылось от цепкого внимания Дезире. Было видно, что и графиня раздосадована.

— Нора, принеси мистеру Дрейку фаршированных перепелов, печеный картофель и йоркширский пудинг.

— Слушаюсь, миледи.

В этом месте я их оставила, решив воспользоваться советом мистера Фарроуча и действительно провести эксперимент. Пока Симона отвернулась, я стащила нож и слегка порезала себе палец. Стоило красной капле проступить на месте лопнувшей кожи, и поверхность колокольчика с надписью «Мисс Аэнора Кармель» помутнилась — совсем как утром, когда я неважно себя чувствовала. Я надавила сильнее, и к потертости прибавилась ржавая сеточка. Обратный эксперимент я проводить не стала.

К вечеру Иветта засобиралась в деревню. Беула с тоской наблюдала за её жизнерадостным порханием по кухне.

— О, прости, Беула, — спохватилась счастливица, — но это ведь не последние танцы. Ты ещё сходишь.

— Схожу, — мрачно согласилась Беула. — У нас ведь что ни день пляски устраивают.

Она вышла проводить нас на крыльцо.

— И гляди, чтоб Гален не слишком веселился там без меня, — напутствовала она.

— Непременно, — прощебетала Иветта, — нарочно ему ноги отдавлю, чтоб лишнего не танцевал.

И мы отправились в путь.

Погода стояла привычно пасмурная, кобальтовые облака стелились так низко, что, казалось, протяни руку и ухватишь клок сумрачной дымки. Замок казался каким-то притихшим. Унылые серые окна следили за нами настороженными глазницами.

Когда мы шли к воротам, среди кустов мелькнул синий бархат.

— Да ты просто ослеп! — с раздражением шипела Дезире невидимому собеседнику, на местоположение которого указывали только покачивающиеся ветви. — Как ещё это можно объяснить?

— Ты не можешь знать наверняка, — возразил мужской голос, в котором я узнала голос мистера Дрейка. — Это чушь! Да хоть бы и так, что с того? — с вызовом закончил он.

— Ну, раз нравится быть посмешищем…

Заслышав на дорожке наши шаги, они понизили голоса и углубились в садовый лабиринт.

В пути Иветта что-то весело напевала и, вместо того чтобы обходить лужи, грациозно их перепрыгивала, выкидывая ножки в танцевальных па. Забрызгав во время одного особо изящного пируэта подол, она досадливо поморщилась и пристроилась рядом со мной, стараясь ступать чинно, как и положено приличной юной девушке в предвкушении танцев. Я как бы невзначай поинтересовалась, что она думает о неприятности с испорченным портретом.

— Ох, жалко-то как! — всплеснула руками она. — Хозяин на нём сущий ангел!

Я навела её на подробности, и вдруг выяснилось, что граф светловолос, широкоплеч, голубоглаз и вообще подозрительно похож на одного моего знакомца из деревни.

Ранее этот же вопрос я задала по отдельности Норе, Симоне и Беуле, и каждая из них подтвердила, что хозяин необычайно хорош собой, прямо-таки самый красивый мужчина из всех, кого им доводилось видеть… вот только каждая описала его по-своему. Выяснилось, что Кенрик Мортленд невысокий, но жилистый, и с рыжими вихрами, но при этом здоровенный усатый брюнет, гладковыбритый, но с окладистой бородой.

Поскольку к этим описаниям я могла прибавить ещё и своё, то поняла, что моя догадка верна. Открытие меня возмутило: какая нечестная игра! А главное, как он это делает? Как обходит императорский запрет?

Едва закончив отвечать на вопросы о графе, Иветта взялась за меня:

— А вот у вас, мисс Кармель, — озорно подмигнула она, — признайтесь, кто-то есть там, дома?

— У меня нет кавалера, Иветта, если ты об этом, — я осторожно обошла ямку с мутной жижей, в которой расправлялись красные нити глины. — У нас с этим сложно.

— Отчего же? Вы, пусть и не красавица (ой, простите, но совсем ведь необязательно быть раскрасавицей, чтоб поклонник сыскался. Напротив, иногда совсем вредно!), но девушка воспитанная и знающая. Наверняка и про вас сыскался бы жених.

— Всё не так просто… За всю жизнь я встречала лишь двух мужчин нашего вида. Одним был почтенный директор нашего интерната…

— Наверняка мужчина видный! — загорелась она.

— … а вторым его трёхлетний правнук.

Она сникла и понимающе кивнула.

— К тому же на что будет похоже такое супружество? Ведь я должна жить при воспитанниках. И если ты можешь служить в одном доме на протяжении жизни…

Иветта фыркнула, и я поняла, что в её планы не входит навечно остаться на кухне.

— …ну, или сколько сама посчитаешь нужным, то мне каждые четыре-пять лет придётся подыскивать новое место. Какой супруг на это согласится? И где он будет жить, чем заниматься, пока я работаю?

— Наш Двэйн одно время был женат на судомойке, только она сбежала потом с заезжим прапорщиком. Ох, и красавец мужчина был! Усища воот такие! Хоть мне и двенадцати не было, а уже тогда подметила, какой взгляд у него масляный. А так было удобно, — пожала плечами она, — оба служили при графе. Кстати, Двэйн уже лет пять как один-одинёшенек. Уверена, он и сам подумывал подыскать новую жену. Хотите я с ним поговорю?

— Нет-нет, благодарю, Иветта.

Учитывая её напор и энтузиазм, можно не сомневаться, что к концу дня наш садовник согласится единственно ради того, чтобы избавиться от Иветты.

— Ты забываешь про искру.

— Ах да, — опомнилась она, — кровь не обманешь. Я раньше и не задумывалась, как может быть непросто! Считала, что найти подходящего парня, работящего и непьющего, — та ещё задачка. А вам-то и того хуже. Эдак и старой девой можно остаться!

Её глаза округлились, и следующие пять минут она хранила молчание, видимо, обдумывая все ужасы такой перспективы.

Впереди показался мост. Другой берег покоился в дымке. Внезапно до меня донеслось дребезжание, и из плотного влажного воздуха начали выплывать отдельные слова — подобно грязной пене, выныривающей на поверхность кастрюли, в которой варится старая говядина. Постепенно они дополнялись недостающими звуками и складывались в предложения, а те свивались в мрачный мотив, похожий на вой плакальщицы.

Я оглянулась на Иветту, но она шла, всё такая же задумчивая и отстранённая. И меня вдруг пронзила страшная догадка, что только я слышу эту песню, ибо именно мне назначен её сумрачный зов. А она всё продолжалась. Ветер с шорохом скользил по заросшему полю, гладя и вороша серебристый лапчатник огромной ладонью, пригибая травины. Водный поток с яростным грохотом врезался в опоры моста — сегодня река была особенно бурной. А сам переход на ту сторону протянулся уродливым горбом.

— Ой, глядите!

Я напряжённо вслушивалась и едва не вскрикнула, когда кто-то потянул меня за подол. Мне почудилось, что неведомая сила подхватила меня и сейчас потащит к плешивому мосту, столкнет в самую гущу. Но тут я сообразила, что это Иветта.

— Ты тоже это слышишь? — пораженно выдохнула я.

— Отчего не слышать-то? Ещё и вижу!

Проследив за её пальцем, я заметила груду тряпья возле моста. Ветошь шевельнулась, и передо мной оказалось живое существо — именно так, ибо определить, мужчина это или женщина, не представлялось возможным: затасканная по дорогам старость была беспола. Одежда бродяги состояла из всевозможных обрывков: грязных газет, веревок, коры и заскорузлых тряпок. А вынырнувшее из-под них лицо напоминало прогнившую от долгого лежания в воде деревяшку. Я и вообразить не могла, что водоворот жизни может так истрепать человека, практически стерев его изначальную сущность. Глубокие морщины были забиты грязью, и ветер раздувал белые длинные пряди. Я поняла, что это женщина.

Песнь оборвалась, и она повернулась в нашу сторону. Видеть нас она не могла: желтоватые глазные яблоки были лишены радужки. У тех слепых, что я встречала, она, пусть и тусклая, но всё же угадывалась. Но эти глаза были похожи на вялые луковицы, никогда не знавшие цвета.

Она склонила голову набок и выпростала корявую руку. Большой палец, верно отмороженный, торчал полусгнившим обрубком, а на указательном, повыше фаланги, мясо было сорвано, обнажая желтовато-коричневую кость с налипшим кусочком кожи. Вот этим-то пальцем она нас и поманила. Одна особенно глубокая морщина медленно раскрылась, оказавшись ртом, и до меня снова донеслось:

Сама не знаю почему, но я свернула с дороги и откликнулась на зов этого повелительно манящего пальца.

— Нет, мисс Кармель, не ходите! Лучше поскорее уйдём отсюда, — встревожилась Иветта.

— Я только дам ей немного мелочи.

— Одну я вас не пущу, — пискнула она и испуганно покосилась на старуху.

А та всё продолжала своё мрачное бормотание.

— Это необязательно, можешь постоять тут. Я быстро.

Девушка с явным облегчением кивнула и осталась стоять на дороге.

Чем ближе я подходила, тем больше сомневалась, что женщина слепа. Белые луковицы шевелились и подрагивали, как если бы она меня изучала. Заунывная песнь не прекращалась, и старуха всё протягивала ко мне свою искореженную руку. Когда я остановилась напротив неё, она замолкла, уставившись на меня своими жуткими глазами.

Порывшись в сумочке, я протянула ей пару монет. Медяки проскользнули меж её пальцев и упали, затерявшись в ворохе лохмотьев. Исходившая от неё вонь, как карта, указывала на места, где она побывала.

Я повернулась, чтобы уйти, но тут нищенка заговорила:

— Ты пришла, потому что услышала.

— Да, только я не сразу поняла, что это вы поёте. Думала, мне чудится.

— Нет, не то. Ты слышала не то, потому что не слушала.

— О чём вы?

Но она уже отвернулась, слепо шаря глазами по сторонам и чуть покачиваясь.

— Что с вашей рукой? Позвольте я помогу.

Меня бросало в дрожь при мысли о том, чтобы дотронуться до неё, но не для того небеса наградили меня даром, чтобы воротить нос от тех, кому повезло меньше. Но когда я к ней потянулась, она отдернула руку и прижала её к груди, раскачиваясь всё сильнее: взад-вперёд, взад-вперёд.

— Это мой котёнок, мой сладкий котёнок.

Я уже поняла, что она не в себе, но я не умею на полуслове прерывать разговор даже с безумцами.

Она запустила другую руку в лохмотья и, пошарив там, извлекла плешивый меховой клок. Резкий запах ударил мне в нос. Приглядевшись, я поняла, что она держит за шкирку давно умершего котенка. Один глаз-бусина уже успел затянуться белой паутиной гнили, в разинутый ротик набились листья и сор, полуощипанный хвост торчал сморщенным стручком.

— Он хотел молока, но моё молоко прокисло…

Она приподняла свою ветошь, оголяя плоскую ссохшуюся грудь.

— …тогда я протянула ему палец, и он сосал его до тех пор, пока не высосал всю плоть. Но котятам нельзя пить кровь, поэтому он умер.

Мне хотелось поскорее уйти. Эта женщина казалась ненастоящей, фантомом из моих кошмаров, чудом прорвавшимся в этот мир. Она сидела здесь, будто страж, уродливая горгулья, охраняющая мост на ту сторону, отделяющий мир мертвых от мира живых.

— Может, вашему котенку будет лучше в земле?

Она тут же спрятала мертвое животное на груди, зарыв поглубже и воровато оглядываясь, будто боялась, что я его отниму.

— Оттуда она тебя зовёт.

— Кто зовёт?

— Твоя подруга.

Я оглянулась на Иветту, но она молчала и только делала умоляющие жесты.

— Не та подруга.

Я поражённо повернулась к старухе.

— Откуда вы знаете…

Та нагнулась и прижала обглоданное ухо к земле. Знаком показала, чтобы я сделала так же. Я, разумеется, не стала этого делать.

— Слушай, слушай…

И тут я услышала. Этот же звук я слышала накануне, но приняла за звон в ушах. Я вскинула голову, всматриваясь в дымчатый берег на той стороне. Мои пальцы непроизвольно сжали внутренний карман в том месте, где покоился найденный этим утром колокольчик. Меня окатило жаром, а потом холодом, и по спине побежала противная струйка, задерживаясь на каждом позвонке.

«Какая же я была глупая! Старуха права: я слышала, но не слушала».

Я шагнула на скользкий мост, но окрик Иветты вернул меня в реальность. Она отчаянно махала мне руками.

Я не могла пойти туда сейчас. Прежде нужно сходить в деревню, чтобы вернуться сюда позже, уже одной.

— Почему вы так долго? — раздраженно воскликнула Иветта, когда я снова к ней присоединилась, и тут же жадно добавила: — О чём она вам говорила?

— Прости, Иветта, я не могла так сразу уйти. Ни о чём: бормотала что-то непонятное.

— Я так и думала, — разочарованно протянула она. — Вот страху-то натерпелись, а? Будет о чём в деревне рассказать. К нам и раньше забредали попрошайки, но таких страшных отродясь не водилось. И зачем она тут сидит? Ведь никого на мили окрест. Наверное, только мы за весь день и прошли.

Когда я снова оглянулась, у моста уже никого не было. Впрочем, из-за дымки всё так искажалось, что я могла попросту не отличить груду лохмотьев от осенней листвы.

На месте мы были уже в сумерках. Миссис Сьюэлл настояла на том, чтобы я примерила платья — видимо, для очистки совести. Вряд ли это помогло: пошиты они были точно по мне, но смотрелись, как и задумывалось, ужасно. Мастерство швеи бессильно против желания заказчика. Она завернула мои покупки и в качестве утешения обвязала синей атласной лентой вместо простой бечевки.

Мысли подпрыгивающей от нетерпения Иветты витали уже далеко, поэтому она ничуть не удивилась моему решению пойти на танцы. Пока я расплачивалась, она отправилась в таверну, чтобы занять место. Я отослала платья в замок с мальчишкой-посыльным и поспешила к ней.

У самого крыльца я столкнулась с Вауханом. При виде меня, он сначала удивился, а потом спохватился.

— Добрый вечер, Энн. Вы, верно, за покупками?

— Здравствуйте. Да, и за ними тоже… По правде сказать, я решила остаться на танцы.

Удивление вернулось на его широкий лоб. Он минутку подумал, потом наклонил голову и усмехнулся:

— Нашли другого кавалера? Ну, я не в обиде.

— О нет, — поспешила заверить я. — Это вышло случайно. Я составила компанию Иветте — Беулу сегодня не отпустили.

— Иветта рядом? — он настороженно огляделся, но, не увидев поблизости болтушку, едва приметно расслабился.

— Она ждёт в таверне, — кивнула я на окна.

— О, тогда давайте чуть отойдём, чтобы не мешаться на дороге, — пробормотал он и потянул меня в сторону.

Мы обогнули крыльцо и примостились с торца, в узком проходе между стеной и зарослями боярышника. Отговорка меня не обманула: в этом укромном уголке мы теперь были сокрыты от глаз не только посетителей заведения, но и случайных прохожих.

Я собралась с духом и сделала то, чего раньше не сделала бы ни при каких обстоятельствах. Хотя я вообще в последние дни совершила многое из того, что мне не свойственно.

— Ваухан, признаться, мне не с кем пойти на танцы. И, если ваше предложение всё ещё в силе, я с удовольствием приму его.

— О.

Поразительно, как порой хватает одного звука, чтобы узнать ответ. Мои щёки вспыхнули, а он расстроенно затоптался на месте.

— Простите, с моей стороны было глупо считать, что у вас ещё нет партнёрши.

Я не знала, куда деваться от неловкости, и мяла перчатки.

— Нет-нет, Энн, вы неправильно поняли. Я вообще не иду: когда вы отказались, я взял на сегодня работу.

— О.

На этот раз слов не нашлось у меня.

Теперь мне было стыдно оттого, что я дважды его расстроила: сначала отказом, а потом несвоевременным согласием.

— Ну что ж, — я выдавила улыбку и постаралась, чтобы голос звучал беззаботно. — Тогда не буду вас задерживать. Рада была повидаться и спасибо за подарок.

— Какой подарок? — удивился он.

— Яблоко, которое вы вчера оставили.

— Ах, это, — отмахнулся он и переступил с ноги на ногу.

Не люблю такие вот паузы: полные взаимной неловкости и недоговорённости. И именно они контрапунктом пронизывали наш разговор. Не найдя ничего лучшего, я пробормотала нескладное прощание и повернулась, чтобы уйти. Но он вдруг схватил меня за руку и горячо зашептал в ухо:

— Послушайте, Энн. Ну её, эту работу, и туда же ваши танцы! Давайте лучше прогуляемся: погода не ахти, но тут редко бывает другая. А потом я снова провожу вас.

Я заколебалась. Дверь таверны теперь стучала чаще, крыльцо скрипело и проседало под шагами прибывающих посетителей, слышались весёлые голоса. На танцы я собиралась лишь для отвода глаз и чтобы дождаться темноты. Похоже, у моста я надышалась парами безумия, потому что на секунду у меня мелькнула мысль всё рассказать Ваухану и предложить пойти со мной. «О, он, без сомнения, обрадуется свиданию на кладбище», — ехидно шепнул внутренний голосок, и я опомнилась. Но ответить так ничего и не успела, потому что крыльцо в очередной раз скрипнуло, и на углу мелькнули зеленые ленты.

— Вот вы где! И что за манера сегодня — убегать? О, Ваухан… — раздражение на хорошеньком личике сменилось удивлением, а потом кокетливой улыбкой.

Он отпустил мой локоть. Нас прикрывала тень от кустов, и стоящая под фонарём Иветта не могла этого видеть.

— Здравствуй, Иветта, — промямлил он и вымученно улыбнулся.

Не заметив затравленного взгляда, она оживлённо тряхнула кудряшками.

— И чего вы стоите в темноте? Пойдёмте внутрь! Ты ведь идёшь на танцы, Ваухан? А с кем? Меня Киран пригласил — умолял, разве что не плакал. Я и вовсе не хотела приходить — надо оно мне! Пришлось согласиться, чтоб отвязался. Но я оставлю парочку танцев для тебя, — подмигнула она и твердо закончила: — А вообще, уверена, он не будет против, если меня кто другой пригласит.

Многозначительная пауза, многозначительный взгляд, и даже фонарь над её головой многозначительно покачнулся.

Стоявшая в желтом круге Иветта выглядела очень решительно.

— О, я не иду, у меня работа.

— Работа? — разочарованно выдохнула она.

— Да, нужно закончить разгрузку ящиков и оформление витрины.

— А это не может подождать до завтра?

— Нет, дело срочное. Ну, мне пора.

Он бросил на меня извиняющийся взгляд и рыбкой нырнул в темноту, подальше от того места, где стояла Иветта.

— Вот ведь стеснительный дурачок, — вздохнула она, и фонарь над её головой согласно кивнул.

Долгожданное мероприятие проходило в просторной зале. Столы и стулья были сдвинуты к стенам, чтобы освободить площадку для танцев. Помещение украсили цветами и лентами. Музыканты как раз разминались и перебрасывались шутками с посетителями.

Народу собралось много, и зала гудела в нетерпеливом предвкушении. Пары были самыми разными и не ограничивались молодёжью. Я с удивлением заметила среди присутствующих мистера Чэттера. Затасканный зелёный жилет сменился добротным, из мягкой овечьей шерсти. От кармашка с часами золотистой змейкой вилась цепочка, моржовые усы были приглажены. Заметив меня, он сдержанно кивнул и отвернулся. В его собеседнице я узнала миссис Боттл. Как и в прошлый раз, она была одета несоответственно возрасту, а на щеках рдел подозрительно яркий румянец. В волосах красовался сочный цветок шиповника, будто ненароком запутавшийся в пепельных кудряшках. К ним, с двумя кружками в руках, подплыл сияющий и приодетый Даг. Увидев их вместе, сдвинул брови, и ювелир поспешил отойти.

Иветта помахала кому-то, и из глубины зала вынырнули двое молодых людей. Смуглого долговязого Кирана я уже знала, а Гален оказался подвижным светловолосым пареньком, невысоким и щуплым. Он ни секунды не стоял спокойно: то переступал с ноги на ногу, будто кто-то щекотал ему пятки, то потирал переносицу, то разминал пальцы. Иветта представила меня и тут же заворковала со счастливо вылупившимся на неё Кираном, потом спохватилась и объяснила, что Беулу не отпустили. Гален сник, но тут же успокоился, узнав о замене, и весело мне подмигнул.

Усадив нас с Иветтой за столик у стены, наши кавалеры отлучились за напитками. Иветта принялась вертеться и всматриваться в толпу: одним махала, другим улыбалась, третьим сдержанно кивала, встретившись взглядами с четвертыми, отворачивалась. Несколько девушек, заметив её, поспешили увести своих спутников подальше. Она отпускала комментарии о каждом из присутствующих, обрисовывая в двух словах положение, род занятий и отличительные черты. Я слушала её трескотню вполуха.

Наконец Киран с Галеном вернулись и водрузили на стол перед нами кружки с ароматным вересковым элем. Отпив пару горьких маслянистых глотков, я почувствовала, как от носа к голове побежали весёлые пузырьки, и отставила напиток в сторону. Ещё не хватало снова просить у Симоны бодрящую болотную гадость.

— Глядите-ка!

Я повернулась туда, куда указывала Иветта, и увидела переминающуюся в дверях Кларисс.

— Она же не собиралась приходить…

Обычно сумрачную кухарку было не узнать: свободная светлая блузка очень ей шла, широкий бордовый ремень, состоявший из множества узких ремешков, подчеркивал талию. Образ дополнялся длинной синей юбкой и красиво заколотыми волосами. Она неловко теребила своими крупными ладонями кожаную сумочку с лоснящимися боками, видимо, доставшуюся в наследство, и с беспокойством оглядывала толпу. Я подняла было руку, чтобы пригласить её за наш столик, но тут её лицо разгладилось и осветилось застенчивой улыбкой. Через толпу к ней пробирался рослый мужчина. Он был одет в простую, но тщательно стиранную и выглаженную рубаху, заправленную в штаны. Он не был красив: одно плечо немного выше другого, рябое лицо, короткая медная борода, несмотря на молодость, с проседью. Но в спокойных серых глазах чувствовалась уверенность и надёжность. Из таких выходят отличные мужья и отцы. Он подошёл, что-то ей сказал и подставил руку. Кларисс наклонила голову, пряча смущенную улыбку, и оперлась о предложенный локоть.

— Теперь понятно, откуда она в курсе здешних дел, — возбуждённо и, как мне показалось, с досадой прошептала Иветта. — И когда только успела? Ведь носа из замка не кажет!

Я поняла, что досада была вызвана не завистью, а детской обидой: Кларисс удалось утаить секрет от вездесущего ока Иветты.

— А кто это? — с любопытством осведомилась я.

— Так это ж здешний мясник, Дакс.

Я бросила взгляд на мужчину, которого прочили мне в партнёры по танцам. Они с Кларисс очень хорошо смотрелись вместе. Пара заняла один из столиков поодаль, и Иветте стало неудобно выворачивать голову.

— Трещать сюда пришли, кумушки? — шутливо возмутился Гален.

Следующие полчаса я принимала участие в общем веселье. Заметив в толпе Иззи, я перекинулась и с ней парой слов. Несостоявшийся кавалер Беулы и думать забыл о том, что ему положено горевать, но, когда Иветта напоминала, послушно сокрушался. После второго танца я вернулась за столик, якобы отдышаться. Опечалившемуся Галену я предложила не терять времени и найти новую партнёршу. Дважды повторять не пришлось. Он подхватил стоявшую у стены розовощекую девушку, щедро награжденную природой всеми положенными округлостями, и лихо отплясывающая парочка вскоре скрылась за спинами танцующих.

Я огляделась по сторонам: Иветты с Кираном нигде не было видно. Тогда я подошла к Кларисс и Даксу, поздоровалась и предупредила кухарку, что вернусь в замок пораньше и что им не нужно беспокоиться — меня проводят.

Распрощавшись, я выскользнула наружу.

На улице успел пройти дождик. Воздух очистился, и на небе высыпали яркие звезды. Листва на деревьях и кустах блестела от влаги и лунного света. Изо рта шёл пар. Над головой покачивался фонарь, и растущая поблизости яблоня отбрасывала на фасад причудливую вытянутую тень, будто художник стряхнул на неё кисть с серой краской. Впереди раскинулись безмолвные поля, а за спиной слышались взрывы хохота, уютное бренчанье кружек и оханье половиц под беззаботные звуки скрипки.

Тут из темноты донёсся шорох, и моё сердце скользнуло в пятки. Но последующий звонкий поцелуй и знакомое хихиканье объяснили, куда подевались Иветта и Киран. Я поспешила сойти с освещенного крыльца, чтобы они меня не заметили. Плотнее закутавшись в плащ и натянув перчатки, я двинулась в обратный путь.

Звуки стремительно стихали. Изредка ещё прорывалась скрипка, но и она умолкла за очередным поворотом. Теперь я различала лишь собственное дыхание и шуршание плаща. Убегающая вперёд дорога мерцала, как шлифованный гагат.

Я не чувствовала уверенности в том, что делала. Напротив, ещё никогда я не ощущала себя такой потерянной. Мне было страшно. Так страшно, что приходилось сжимать зубы, чтобы не стучали. В жизни я никогда не отличалась смелостью, но, наверное, для каждого рано или поздно наступают обстоятельства, которые проверяют, на что мы способны.

В свете луны мост казался менее угрюмым, чем днём. Поблизости никого не было.

В ночной тишине знакомое надтреснутое треньканье на том берегу звучало до неприятного отчетливо. Я ступила на скользкий мост. Внизу свирепо грохотала река. Крепко держась за правый бортик, я перешла на ту сторону.

Проходя мимо «любовников», я уловила шорох и будто бы вздох, который, при должном воображении, действительно можно было принять за шепоток. Но я понимала, что это всего лишь ветер, гуляющий в зазорах между камнями.

Часовня оказалась очень древней. Её распирали огромные щели, во многих местах камень раскрошился, обнажив зияющие пустоты. Тут и там в просветах кладки торчала трава, а на самой верхушке, возле поблескивающего шпиля, колыхалось чахлое деревцо. На дверях висел ржавый замок с узорчатой скважиной. Учитывая дряхлость, он едва ли мог служить серьёзным препятствием — разве что упал бы и раздробил незадачливому преступнику пальцы. Но мне и не нужно было туда.

Обогнув здание, я приблизилась к кладбищенскому ограждению. Кованые завитки были сплошь в ржавых и грязевых потеках. Старая краска отходила чешуйками, как шелуха, при малейшем касании. Я потянула дверцу, и застоявшиеся петли громко взвизгнули. С того берега кладбище представлялось небольшим, но впечатление оказалось обманчивым. Оно начиналось на возвышении и тянулось вниз по склону, теряясь в темноте. Давно не чищенные дорожки занесло листьями, похожими в темноте на разорванных крыс. Многие надписи на надгробиях было уже не разобрать. Но те, что сохранились, свидетельствовали о давности захоронений. Мой подол быстро напитался влагой и отяжелел. Я приподняла его, чтобы удобнее было ступать, но тут же обожглась о крапиву.

Единственным утешением служило то, что до цели было рукой подать. К ней меня безошибочно вёл всё тот же звук, и вскоре я остановилась перед чистеньким надгробием. Колокольчик был привязан сбоку такой же помятый и тусклый, что и лежащий у меня в кармане. Я отвязала ленту и взяла его в руки. Так и есть: «Мисс Матильда Лежер». Теперь у меня были оба: и тот, что висел в кухне, и тот, которым пользовались господа. Я не могла понять одного: зачем мистер Фарроуч принёс его сюда? Я боялась признаться себе в том, что причина, в буквальном смысле, лежала у меня под ногами.

Дрожащими пальцами я спрятала колокольчик Мэтти в карман и взглянула на надгробие. Ваухан говорил, что кладбище давно закрыли, но свежая надпись гласила: «Дороти Гросс», и ниже: «Спи, радость». Судя по дате, она упокоилась примерно тогда, когда пропала Матильда. Земля ещё не до конца осела, а возле памятника виднелся разворошенный и утоптанный мистером Фарроучем участок.

Я знаю, что бояться нужно не мертвых, а живых. Но каждый раз, приходя на кладбище, я невольно представляю себе людей, лежащих под землёй, всего в нескольких футах от меня. И их невидящие глаза устремлены вверх. Моё сердце разрывалось при мысли о том, что и Матильда сейчас смотрит на меня оттуда, из темноты. Я глубоко вздохнула, прогоняя из горла комок, потом стянула перчатки, повесила их на ближайший куст и принялась за дело.

Ещё вчера я поражалась безумной затее мистера Фарроуча, а теперь сама следовала его примеру. Никогда прежде я не копала могил, и уж, конечно, не копала их голыми руками, а потому не представляла, с какими трудностями столкнусь. А столкнулась я с ними сразу: земля хорошенько промёрзла и даже покрылась тонкой корочкой наледи. Мои пальцы быстро окоченели, ногти закровоточили от набившейся грязи. Но я упорно продолжала свою обреченную затею. Лицо и шея, несмотря на холод, покрылись крупной испариной, так что пришлось снять и плащ.

Я очень быстро выбилась из сил, а выкопанная мною ямка была похожа на след от детской лопатки в песочнице. Меня осенило. Лопатка! Я заозиралась по сторонам. У самого края ограды стоял небольшой деревянный сарай под полусгнившей крышей. Я поднялась, кое-как отряхнула измазанное платье и поспешила к нему.

Пальцы заледенели, меня била крупная дрожь, но ужас и отчаяние придали сил: изъеденный временем и непогодой замок с громким хлопком рассыпался прямо у меня в руках, усеяв их ржавой трухой. Я толкнула дверь и, пригнув голову, шагнула внутрь.

Сквозь прорехи в крыше заглядывали звезды и луна. Как я и надеялась, это оказался сарай для хранения инструмента. В прежние времена кладбищенский смотритель пользовался им для очистки дорожек и приведения территории в надлежащий вид. Было очевидно, что сюда уже давно никто не заходил. Заметив среди стоявших в углу инструментов широкую лопату, я с радостью схватила её.

На выходе мне послышался треск. Но больше он не повторялся, и я поняла, что мне просто почудилось. Здесь мне и так всюду мерещились шорохи, тени и казалось, что кто-то притаился неподалеку и наблюдает за каждым моим шагом. Отогнав накатывающую панику, я вернулась к могиле Дороти Гросс. Неловко перехватив лопату, я с размаху всадила её в землю. Острие разбило непрочную наледь, как ложечка карамельную корку на крем-брюле. Невесело усмехнувшись подобному сравнению, я принялась за работу.

На соседней могиле белел мраморный ангел. Его отколовшаяся голова валялась рядом, укоризненно глядя на меня выпуклыми глазами. Они напомнили мне глаза сегодняшней старухи. Нос то ли был отбит при падении, то ли рассыпался от времени и непогоды, придавая мраморному лицу пугающие черты.

С лопатой дело пошло быстрее, но не намного. В отчаянии я откинула её, упала на колени и вцепилась руками в землю, почти как мистер Фарроуч накануне. С минуту я так сидела, а потом у меня мелькнула безумная мысль, моя последняя надежда.

«Ради тебя, Матильда!»

Устроившись удобнее, чтобы коленям было не так больно, я со всей силы вдавила руки в холодную влажную почву, проталкивая пальцы как можно глубже. Потом закрыла глаза и сосредоточилась. Наконец мне удалось поймать нужное чувство: я ощутила каждую песчинку, похожую на крошечное черное стеклышко, блестящее и острое. Сейчас они были сцеплены вместе, но эти связи эфемерны. Все связи в мире эфемерны, и нет такой, которую нельзя было бы разорвать. «Я воздух, — твердила я, зажмурившись. — Воздух, проскальзывающий меж песчинками, раздувающий их, отгоняющий прочь друг от друга».

Наконец почва зашевелилась и будто бы даже стала мягче. Медленно она начала поддаваться: с недовольным ворчанием кладбищенская земля расступалась под моим напором. Частички из последних сил цеплялись друг за друга, отказываясь расставаться. Но я продолжала твердить свою мантру, и они рассыпались в стороны, подобно чёрному туману. Яма ширилась, зазор углублялся. Я почти рычала от напряжения. Ветер трепал мои волосы, вытрясая шпильки. И вскоре, ничем не сдерживаемые, пряди волнами рассыпались по плечам. Руки горели от напряжения, ломота постепенно поднималась от кистей вверх, к локтям, ползла к предплечьям. Их сводило судорогой, по спине струился пот. В ушах гудело, перед глазами плясали чёрно-белые всполохи. Казалось, я перекачиваю в эту землю часть себя.

Я остановилась, чтобы перевести дыхание, и стала хватать ртом воздух. Из носа потекло. Я провела под ним тыльной стороной ладони, и на коже блеснула черная в лунном свете кровь. Отерев её, я вновь вонзила руки в землю и продолжила, чувствуя, что надолго меня не хватит, что вот-вот потеряю сознание.

А потом что-то резко изменилось, почва вздрогнула, и могила подо мной начала осыпаться со скоростью перевернутых песочных часов. Я перестаралась, обращая землю в пыль, и теперь меня с головокружительной быстротой засасывало в песчаное болото. Я пыталась ухватиться за края могилы, но руки срывались и соскальзывали. Провалившись по пояс, я закричала, понимая, что никто меня не услышит. Перед глазами всё плыло, грязь забивалась в нос и уши. Я понимала, что если потеряю сознание прямо сейчас, то просто задохнусь. Но силы иссякли, и я разжала руки, чувствуя, как меня засыпает сверху землёй.

На секунду темнота стала кромешной, а потом кто-то крепко ухватил меня за шиворот и потащил наверх.

— Держись, Энн! — услышала я.

Я, как могла, помогала нежданному спасителю, вяло отталкиваясь руками. Почувствовав под собой твёрдую поверхность, я перекатилась на бок и сплюнула горькую, скрипевшую на зубах землю. Мужчина пыхтел рядом, тоже переводя дыхание. Прошла минута, и я начала приходить в себя. Волосы лезли в глаза, мешая увидеть, кто передо мной. Сильные руки подхватили меня под мышки, перевернули, и я увидела злого Ваухана.

— Какого черта, Энн? — прорычал он мне в лицо. — Какого черта ты раскапывала могилу Дороти Гросс?!

В подобных обстоятельствах переход на «ты» казался естественным.

— Потому что там не Дороти… — только и смогла выдавить я, отводя прилипшую прядь.

— Что ты мелешь! Конечно, она. Кому ещё там быть?

— Ты же сам сказал, что на этом кладбище уже давно не хоронят.

— Да, не хоронят… то есть обычно не хоронят. Но ради дочери всеми уважаемого бакалейщика граф сделал исключение.

Я помотала головой.

— Слушай, Энн, — он опасливо тронул меня за плечо и заговорил мягко, как с умалишенной. Впрочем, что ещё можно было подумать в такой ситуации? — Я видел, как её туда положили, помогал заколачивать гроб, а потом засыпать его землёй.

Я всё ещё не верила:

— Месяц назад… И ей было всего пятнадцать…

— Да, Дороти в три дня унесла лихорадка, и её старик тоже чуть не помер с горя. Я хорошо её знал. Поверь, там она.

— Нет, ты не понимаешь… — несвязно забормотала я.

— Конечно, не понимаю! — взорвался он. — А чего ты ожидала?!

Он так выкатывал глаза, что я не удержалась: откинула голову и расхохоталась — безудержно, громко, с повизгиваниями, и, к своему ужасу, не смогла остановиться. Хохотала до тех пор, пока смех не перешёл в рыдания, а потом в бульканье. А он всё смотрел на меня. А потом молча поднял на руки, прижал к груди и уселся вместе со мной на соседнюю могилу («Боре Гринвэй, пивовар. Мы не забудем твой эль»). По-прежнему не разжимая объятий, он принялся укачивать меня, как маленького ребенка, что-то нескладно напевая. Я подпевала ему всхлипами.

А потом я ему рассказала. Всё-всё. Про то, как мы с Мэтти росли в интернате, и как я сломала палец на ноге, а она дула на него каждый вечер перед сном, чтобы он побыстрее зажил, и как плакали, когда умерла её канарейка, и как счастлива она была, узнав о первом в жизни назначении. О том, как я радовалась вместе с ней, и что поначалу всё было хорошо, а потом её письма изменились, а последнее было написано явно не ею. И, как гром среди ясного неба, пришло известие о том, что в Ашеррадене снова требуется гувернантка. И наконец, как я немедленно отправилась сюда, чтобы отыскать её.

Он слушал, не перебивая. Закончив, я почувствовала страшную усталость — речь отняла последние силы. А в больших теплых руках было так хорошо и спокойно, что хотелось провалиться в сон. Под ухом раздавались ровные гулкие удары.

Я всё ждала, что он скажет.

— Ты вся в грязи, — сказал он.

— Это ничего, это легко исправить, — устало отмахнулась я.

— Я шёл за тобой, — признался он. — Видел, как ты вышла из таверны, и пошёл следом.

— Почему не окликнул?

— Не знаю… было что-то в том, как ты шла: оглядываясь по сторонам, будто не хотела, чтобы кто-то видел. Я подумал, это из-за какого-то глупого девчачьего секрета. И решил проследить, чтобы ты в целости вернулась в замок.

Я вспомнила, как, выходя из сарая с лопатой, услышала треск. Наверняка это был он.

— Ты теперь будешь думать, что я сумасшедшая?

— Да.

Он ответил, глядя в пустоту перед собой и о чём-то крепко задумавшись. Непроизвольно он сжал руки так сильно, что мне стало больно. Я попыталась высвободиться, и он, заметив это, спохватился и ослабил хватку.

— Прости.

— Ваухан…

— Да?

— Поцелуй меня…

Он опустил глаза и наконец посмотрел на меня. А потом наклонился и поцеловал в лоб.

— Ты устала. А ещё у тебя все губы в кладбищенской земле.

Это меня отрезвило. Я пошевелилась, и он аккуратно поставил меня на ноги. Отойдя в сторону, я закрыла глаза, а когда снова их открыла, вокруг многострадального платья Беулы кружилось черное облако. Повисев в воздухе, оно начало медленно оседать. Наряд вновь стал чистым и даже сухим. Правда, остался мятым.

Я оглянулась на могилу, которую едва не разделила с Дороти Гросс, и поняла, что явно переусердствовала: рыхлая земля была похожа на порошок. Ваухан перехватил мой взгляд, пробормотал: «Чтоб меня» — и направился к ней. Схватив лопату, он в пять минут раскидал сделавшуюся легкой землю. Потом сходил в сарай и вернулся с молотком и каким-то поблескивающим инструментом с загнутыми концами. Спрыгнул вниз, вытащил гвозди и поднял крышку.

Из-за прошедших дождей девушка лежала наполовину в воде. Но лицо, которое я увидела, не принадлежало Мэтти, и я снова расплакалась — на этот раз от облегчения. Он молча заколотил крышку и закидал яму землёй.

Потом встал рядом со мной, обнял за плечи, и мы оставались так какое-то время, глядя на надгробный камень.

— Ваухан…

— Да? — с опаской отозвался он.

— Ты спас мне жизнь.

— Да, кажется…

Потрясение наступило только сейчас. Лишь теперь до меня начало доходить всё, что произошло.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Ну, графу не придётся искать новую гувернантку…

— Не шути так.

— Извини.

Я повернулась к нему, пытаясь совладать с собой, но голос срывался от волнения.

— Это значит, что Мэтти здесь нет, — кивнула я на холмик. — И она, возможно, жива!

Я бросилась к нему и крепко обняла, но тут же спохватилась и отодвинулась.

— Конечно, она жива. Уверен, Мэтти скоро даст о себе знать и всё тебе объяснит. И это объяснение окажется очень скучным и никак не связанным со злодейскими убийствами. А сейчас, знаешь, что тебе нужно?

Он положил тяжёлые руки мне на плечи и заглянул в глаза.

— Конечно! Мне нужно проследить за мистером Фарроучем, потом…

Он мягко накрыл мой рот ладонью.

— Сейчас тебе нужно вернуться в замок, выпить кружку горячего молока с печеньем, самым большим, какое сможешь найти, и хорошенько выспаться.

Я попыталась возразить, но он лишь теснее прижал ладонь.

— А завтра выкинуть всё это из головы и спокойно вернуться к работе. И постараться ни во что больше не ввязываться.

Я мотнула головой, высвобождаясь.

— Я приехала сюда только из-за Матильды. А в последний раз её видели в замке.

— Энн, почему ты упорствуешь? — устало отозвался он. — Кого ты там перечисляла? Граф? Он просто кобель, а это не преступление.

— С чего ты взял? — смущенно пробормотала я.

Он кинул на меня быстрый взгляд.

— Это все знают… да и тебе следует.

Я сделала вид, что не заметила намёка.

— Дальше, графиня… побойся Бога, она всего лишь женщина, к тому же несчастная.

В этом месте я хмыкнула: видел бы он, как развлекается эта несчастная женщина.

— Кого ещё ты называла? Мистер Фарроуч? Ты ведь сама сказала, что он немощный калека. Кому из них и зачем понадобилось бы причинять Мэтти вред?

— Леди Фабиана очень ревностно относится к другим девушкам в замке, — заторопилась я. — А Матильда очень красива.

Ваухан приподнял брови.

— И поэтому графиня, по совету зачарованного зеркала, велела охотнику принести её сердце и печень. О, прости… — тут же спохватился он, увидев, как я изменилась в лице.

— А мистер Фарроуч — он невзлюбил меня с первого дня! И, кажется, не переносит вообще всех гувернанток.

— Вот это действительно преступление, — улыбнулся Ваухан.

— А…

— Ну всё, хватит.

Когда он так всё это преподнёс, моя версия и правда прозвучала неубедительно. Очень трудно возражать человеку, который заранее настроен тебе не верить. Но, помимо интуиции, существует такая вещь, как улики. Я запустила руку в карман и вытащила оба колокольчика.

— Что это? — удивился он, подцепил один и повертел в руках.

— Это колокольчики Матильды. Видишь, — я закатала рукав, — они связаны с нашими метками. И, по словам «немощного калеки», после увольнения они ликвидируются. И если Мэтти действительно уволилась, то почему они всё ещё целы?

— Откуда они у тебя?

— Один я нашла в её комнате. Она нарочно оставила его там для меня. А второй принёс сюда мистер Фарроуч.

— Зачем?

— Не знаю…

— А почему они так выглядят? Граф экономит на железках?

— То-то и оно, что они не должны быть такими! Колокольчики остальных слуг как новенькие. И это значит, что Матильда в беде.

Я не стала уточнять, что не знаю, как должен выглядеть колокольчик в случае смерти владельца.

Ваухан ещё немного повертел колокольчик, а потом раздраженно вернул мне.

— С меня довольно. Не знаю, что всё это значит, но только не то, что ты думаешь. Идём. Иветта наверняка уже вернулась, и скоро здесь будут крестьяне с вилами и кольями.

— Очень в этом сомневаюсь.

Он подхватил меня под локоть и потащил к выходу. На этот раз я не сопротивлялась. Всё, что я могла предъявить, это колокольчики и серёжка. К констеблю с таким не пойдёшь. Даже Ваухан не стал меня слушать. Что ещё я могла добавить, чтобы убедить его: жестокость графини? использование графом магии в обход запрета? пугающий взгляд мистера Фарроуча? Нет, здесь необходимо что-то посущественней.

Почти всю обратную дорогу мы молчали. Я еле переставляла ноги. Заметив это, Ваухан остановился.

— Давай… забери немного у меня.

— Что?

Он неуверенно затоптался.

— Ну, как это делается… ты ведь совсем без сил.

Сообразив, что он имеет в виду, я заколебалась: искушение было велико. Помедлив, я покачала головой.

— Нет… нельзя. Только не для себя.

Мы продолжили путь в молчании.

Свет в окнах не горел. У ворот Ваухан обернулся и мягко накрыл мою руку своей.

— Послушай, я понимаю, как тебе тревожно за Мэтти. Но ещё я знаю, что влиятельные люди не терпят, когда в их дела суют нос. Не хочу, чтобы с тобой что-то приключилось.

— Но я здесь лишь по одной причине.

— Которую ты сама же и придумала.

— Хочешь сказать, что мне лучше уехать и обо всём забыть? — холодно осведомилась я.

Он помолчал, подбирая слова.

— Хочу сказать, что тот, кто ищет неприятности, обязательно их находит.

Я выдернула руку, отступила на шаг и уже открыла рот, чтобы пожелать ему доброй ночи и заверить, что больше не побеспокою своими глупостями, но почувствовала, как в ступню, сквозь тонкую кожаную подошву, что-то впилось.

— Ой.

Я нагнулась и подняла лежавший на траве белый прямоугольник.

— Что это? — без особого интереса спросил Ваухан.

Я недоуменно покрутила находку.

— Клавиша, — растерянно сообщила я. — Клавиша от рояля.

— Я не шибко разбираюсь в роялях, но разве клавиши не должны быть внутри?

— Должны…

Оглядевшись, я заметила ещё несколько белеющих в траве островков. Наверняка тут были и черные, но они оставались невидимыми в темноте. Мне в голову пришло самое очевидное объяснение: новая забава графини.

Я вкратце рассказала Ваухану про гостей. Он слушал с явным отвращением, сжимая и разжимая кулаки как раз в тех местах, которые возмущали и меня. Когда я закончила, наступила пауза, и мы скомканно попрощались.

Напоследок он обернулся:

— Энн, это вовсе не значит, что я хочу, чтобы ты уехала. Просто так будет лучше для тебя.

Я кивнула, и он ушёл. Дождавшись, пока он скроется из виду, я толкнула боковую калитку, но она оказалась заперта.

Вспомнив предупреждение мистера Берниса, я едва не застонала.

Всё-таки в хрупком сложении есть свои преимущества. Одно из них — способность пролезать меж прутьев ограды — я как раз оценила. Протиснувшись в чрезвычайно узкий даже для меня зазор и расставшись при этом с двумя пуговицами, я наконец очутилась во дворе. Огибая фонтан с гигантской каменной чашей (в это время года он не работал, и там сонно колыхалась застоявшаяся вода), я заметила ещё несколько клавиш, плавающих в нём среди осенних листьев.

О том, чтобы стучать в парадную дверь, не могло быть и речи, и я решила обойти здание, чтобы зайти с черного хода. Я успела сделать всего несколько шагов, когда из темноты ко мне метнулись две тени. Услышав грозное рычанье, я страшно перепугалась. Но сторожевые псы узнали меня и тут же завиляли хвостами. Один из них уткнулся влажным носом в мою ладонь, и я рассеянно почесала его за ухом. Поняв, что у меня для них ничего нет, они снова умчались в темноту.

У черного хода меня постигло новое разочарование: он тоже был закрыт. Я застыла в растерянности. Не могу же я провести ночь под открытым небом! Я двинулась обратно, к главному входу, внимательно вглядываясь в фасад. Свет был везде потушен, но в одном месте на первом этаже я заметила приоткрытую раму и бросилась туда. Прикинув местоположение комнаты, я решила, что это библиотека. Наверняка это кто-то из служанок забыл закрыть окно. Я оказалась тут весьма кстати: книги не терпят сырости и халатного обращения, а тем более такие ценные, как из коллекции графа.

Упираясь мысками в кладку, я вскарабкалась на подоконник и раскрыла окно шире. Внутри царила темень. Сев на подоконник верхом, я перекинула сначала одну ногу, а потом вторую и, зажмурившись, спрыгнула внутрь. Падение оказалось не из приятных: ноги встретились с полом позже, чем я рассчитывала. Больно ударившись лодыжкой, я вскрикнула. В ответ на это из темноты раздалось сонное ворчание, и я замерла на месте. Ворчание немедленно прекратилось, послышался шорох, и кто-то зашлепал босыми ногами по полу.

— Кто здесь? — рявкнул голос, от которого я едва не потеряла сознание.

Я ничего не ответила, продолжая стоять неподвижно, в надежде остаться незамеченной.

— Я слышу, как вы дышите.

В темноте вспыхнули пять огоньков, и мне в нос сунули зажженный канделябр.

— Вы? — пораженно выдохнул мистер Фарроуч.

— Я, — испуганно подтвердила я.

— Что вы здесь делаете?

Он поспешно стянул на груди края распахнутого ворота — как девица, на честь которой я покушалась. Я с изумлением поняла, что он смущён. И только после этого заметила, что он облачен в белую мужскую ночную сорочку до пят. Хорошо, хоть колпака на голове не имелось. Я впервые видела его таким растерянным.

Оглядевшись, я осознала свою ошибку: это была не библиотека. Это была его личная комната — в углу помещалась узкая кровать под балдахином. Колпак остался на подушке. Он проследил мой взгляд и опомнился:

— Какого черта вы тут забыли? — прорычал он, натягивая халат поверх рубашки и засовывая ноги в башмаки. — Немедленно покиньте мою комнату.

— Простите, — пискнула я, — я полагала, что все комнаты слуг на третьем этаже.

— Вон, — коротко отрезал он.

Я послушно бросилась к выходу, обрадованная тем, как легко отделалась.

— Не та дверь, это гардеробная, — с досадой крикнул он.

— Простите.

Я развернулась к противоположной стене и замерла как вкопанная. Волна ужаса окатила меня от макушки до пяток, обездвижив на целую минуту. Всё оказалось правдой. Всё, что о нём говорили! Я медленно повернулась на каблуках вокруг своей оси, оглядывая стены и полки.

— Вы уйдёте, наконец?

Вместо ответа я шагнула к нише у входа и дёрнула за шелковый шнурок. Над нашими головами вспыхнула свечная люстра. Мистер Фарроуч заморгал от яркого света, а я получила возможность хорошенько рассмотреть отвратительную обстановку.

Его комната была больше похожа на лавку таксидермиста: хорёк, котёнок, ворона и полевая мышь. Все были тщательно вскрыты и чем-то смазаны — видимо, для остановки процесса разложения. По этой же причине наверняка не чувствовалось характерного запаха. На столе лапками кверху был растянут какой-то зверёк — то ли енот, то ли барсук. Из него торчали трубки. Рядом лежал длинный узкий кинжал с инкрустированной рукояткой. Тут же стояла массивная хрустальная бутыль со сплюснутыми боками, в которой колыхалась мерцающая голубоватая жидкость. Внутри медленно расправлялись полупрозрачные серебристо-синие нити, похожие на дымок. Над столом были прибиты полки с неровными рядами всевозможных склянок, пузырьков и колб. Стеллаж вдоль стены был уставлен книгами. Моё внимание особенно привлекли «Философия мертвых» и «Смерти вопреки». Но завершающий штрих висел над камином: довольно крупный кусок тонко выделанной кожи с неровными краями. Рисунок на нём точь-в-точь повторял узор на серьгах и колье.

Я указала на него пальцем.

— Что это?

Мистер Фарроуч выпучил глаза, словно не веря, что это не сон.

— Беру назад слова про лицемерную скромность. В вас нет ни капли стыда.

Я резко повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— И это говорите мне вы? Очень скоро вашим злодеяниям придёт конец! — На слове «злодеяния» он приподнял бровь, но я, проигнорировав это, продолжила: — Я всё расскажу графу, и вы понесёте заслуженное наказание. Но прежде скажите мне, что вы сделали с Матильдой?

Он пораженно застыл.

— Мисс Лежер? Но откуда… Так вот оно что, — перебил он сам себя и прищурился. — Я с самого начала чувствовал, что с вами что-то не так.

— Со мной что-то не так? — задохнулась я и обвела рукой комнату. — Не я убиваю и потрошу на досуге. Когда граф узнает…

— Он знает.

— Что? — пол резко ушёл у меня из-под ног, так что пришлось опереться о край стола. При этом я задела распятого зверька и поспешила отскочить. На руках осталась бурая гадость.

Мистер Фарроуч невесело ухмыльнулся.

— Граф знает о моём маленьком хобби.

— Вы это так называете?

Он буднично пожал плечами.

— Я всегда питал склонность к биологическим опытам, и он поддерживает мою тягу к знаниям. Не вижу в этом ничего предосудительного. И не думаю, что власти заинтересует ваш бурный рассказ (а в том, что он будет бурным, я не сомневаюсь) о моей скромной лаборатории.

— Заинтересует, когда они узнают про вашу коллекцию сомнительных книг и… и… убитых животных…

Он с мрачной насмешкой ждал продолжения.

— и… о пузырьках, — закончила я.

— Раз уж ваш ночной визит затягивается…

Мистер Фарроуч, не торопясь, проковылял к креслу. Я осталась стоять, настороженно наблюдая за каждым его движением и прикидывая, что в случае чего успею добежать до двери. Из-за ноги он не сможет меня догнать.

— Итак, — ровным голосом начал он. — С первым обвинением вы на пару веков опоздали. В наше время моветон вздёргивать за любовь к чтению. Второе просто абсурдно — я нашёл их уже мертвыми. Ну а третье, — он криво усмехнулся и развел руками, — вот с пузырьками вы просто загнали меня в угол. Мне нечего возразить. Разве что, — тут он поднял палец, будто только что вспомнил, — у меня есть привычка наводить порядок у себя в комнате. Особенно перед приездом гостей.

Он неприятно улыбнулся и сложил руки перед собой, соединив кончики пальцев. Я стояла, пытаясь собраться с мыслями и понимая, что он прав. К тому моменту, когда сюда явится полиция, он успеет уничтожить все следы своих незаконных деяний.

— Раз уж я был так любезен с вами, ответьте и вы на мой вопрос.

— Какой? — растерялась я.

— Откуда вы знаете мисс Лежер?

Он произнёс это всё тем же нарочито спокойным голосом, но я заметила, как, произнося её имя, он вцепился ногтями в подлокотники кресла.

— Хотя постойте, дайте угадаю: она гувернантка, вы гувернантка… учились вместе? Один интернат? — я не отвечала, но он, похоже, без труда читал мои мысли по выражению лица. — Ага, значит, подруги. Так что вам здесь нужно?

— Вы прекрасно знаете что.

— Понятия не имею, — бесстрастно ответил он.

— Матильда пропала, и последний раз её видели здесь.

— Мисс Лежер уволилась.

— Ни с кем не попрощавшись?

— Скоропостижно уволилась.

— Неужели? Тогда как вы объясните это?

Я сунула руку в карман и продемонстрировала ему колокольчики. Он дернулся, и маска сдержанности тут же слетела с его лица.

— Откуда они у вас? — он впился взглядом сначала в находку, а потом в меня своими пустыми глазами, от которых меня, как обычно, пробрала дрожь. — Вы что, следили за мной? — он подался вперёд, и я непроизвольно попятилась, а потом быстро сунула улики обратно в карман.

— Именно, — подтвердила я. — А потому знаю, что вы лжете: это вы убили животных. И ваш визит на кладбище. Как вы его объясните? Я знаю, что у вас там нет родственников. А серьги… на них такой же знак, как на этой картине, — я махнула рукой на стену. — Что он означает?

И тут меня осенило. Кусочки мозаики начали стремительно складываться в голове, и слова просто полились из меня безостановочным потоком:

— Ваши опыты… животных вам показалось мало… слишком мелкие, слишком неинтересные. Кому нужны хорьки, когда рядом бродят экземпляры куда занятней, куда крупней. И вы решили не упускать возможность, когда тут появился кто-то доверчивый, кто-то, кого не составит труда обмануть и завлечь… — слезы потекли у меня из глаз.

— Хватит, — рявкнул он.

Но я уже не могла остановиться.

— Вы знали, что Мэтти не сумеет постоять за себя! — захлебывалась я. — Вы всё это устроили, а потом всем сказали, что она неожиданно уволилась. Вам поверили. Как это удобно — пользоваться доверием графа и иметь доступ ко всем документам и колокольчикам! Но в одном вы просчитались: когда решили, что её никто не станет искать!

Из-за пелены слез его фигура расплывалась в одно черное пятно.

— Я сказал: хватит, — угрожающе прошипел он.

— Что вы ей сказали? Под каким-то предлогом увели из замка? Она жива? Отвечайте!

Он вдруг поднялся и медленно двинулся ко мне, закрывая путь к двери.

— Значит, вы считаете, что я убил вашу подругу?

Я похолодела и с трудом выдавила:

— Д-да…

Сообразив, что он только что отрезал единственный путь к отступлению, я попятилась. Бросила быстрый взгляд на окно, но он его перехватил и чуть качнул головой.

— Именно здесь, в этой комнате?

Я кивнула, трясущимися руками вытерла слезы и сделала ещё один шажок назад.

— Убил и вскрыл. А возможно, даже порезал на мелкие кусочки и рассовал по всем этим баночкам, — он кивнул на полки, и я тоже непроизвольно оглянулась на них. Ноги у меня подкосились. Сделав очередной шаг назад, я уперлась в стол.

— А теперь скажите, что мне мешает сделать то же самое с вами?

Он сделал паузу, и мои волосы встали дыбом, когда я поняла, что вопрос был риторическим. Я вжалась в стол, пытаясь отодвинуться как можно дальше, как будто эта отсрочка могла меня спасти. И тут мои пальцы наткнулись на холодный металл. Я схватила лежавший на столе кинжал и выставила его вперёд, почти уткнув в грудь мистеру Фарроучу.

— Не подходите!

Правая рука тряслась так, что пришлось обхватить её левой, иначе я непременно выронила бы оружие. Он замер.

— Вы спятили, — коротко сообщил он. — Опустите нож.

— Вы меня слышали! — уже увереннее велела я. — Отойдите, или я вас ударю, а потом перебужу криком весь замок!

Он послушно сделал шаг назад, поднимая руки ладонями кверху.

— Чёрт-те что, — пробормотал он.

И тут мой взгляд скользнул по его руке. Заметив это, он быстро натянул рукав, но было поздно.

— Её нет… — пораженно выдохнула я. — Где метка? Если вы не слуга, то…

Он воспользовался моим замешательством и прыгнул вперёд. Быстро заломил мне руку и зажал рот. От боли перед глазами побежали красные круги, и я выронила кинжал. Он звякнул об пол, и мистер Фарроуч отшвырнул его ногой подальше.

— А теперь слушайте меня, — прошипел он мне в ухо. — Вы ворвались посреди ночи ко мне в комнату, разбудили, нагородили чуши, обвинили в убийстве и угрожали расправой. Я ничего не забыл? — Он держал меня так, что я не могла пошевелиться. Сообразив, что в таком положении я никак не могу ответить, он чуть ослабил хватку, и я кивнула. Этот ответ его удовлетворил.

— Так вот, завтра я поставлю в известность графа, и к обеду вас тут уже не будет. Не думайте, что ваша любовная связь с ним послужит защитой. А сейчас я разожму ладонь, и вы будете вести себя тихо. Вы поняли?

Я находилась в полуобморочном состоянии и едва понимала, что он говорит.

— Вы меня поняли? — повторил он и слегка встряхнул меня. — Моргните.

Я моргнула.

— Не вздумайте кричать, — предупредил он. — Иначе я могу передумать насчёт расчленения и баночек.

Тут я изловчилась и лягнула его. Увы, удар вышел смазанным, но этого хватило, чтобы он разжал пальцы. Я бросилась к двери, но он успел схватить меня за руку. Я набрала в легкие побольше воздуха, и тут раздался крик, но не мой. Дернувшись, как тряпичная кукла в пляске, он повалился на пол, хватаясь за ногу и корчась. Его лицо смертельно побледнело, по губам заструилась кровь — видимо, он прикусил их при падении. Я с изумлением наблюдала, как его пальцы, суставы, ноги и всё тело корёжится в судорогах. Казалось, каждая его косточка ломается прямо на моих глазах. Я поняла, что у него очередной приступ, и это мой шанс.

Метнувшись к двери, я схватилась за ручку, но в последний миг помедлила. «Вдруг он умрёт прямо сейчас, и я так и не узнаю, что стало с Мэтти?» Я оглянулась. Он по-прежнему лежал на полу, но больше не корчился, а просто вздрагивал и хватал ртом воздух, пытаясь прийти в себя. В воспаленных глазах блестела влага. Он в изнеможении глянул на меня.

— Уйдёте вы, наконец, чёрт бы вас побрал! Неужели не видите, что мне из-за вас плохо?

Я нажала на ручку и выбежала в коридор.

Между вторым и третьим этажами я остановилась отдышаться. Я не могла понять, что только что произошло. Такое ощущение, что приступ у него начался именно из-за меня, когда он схватил меня за локоть. Нет, абсурд. Я ведь ничего нарочно не делала и никак не могла повлиять на его состояние. Спохватившись, я одёрнула себя: он только что угрожал мне, а я переживаю о его самочувствии. Вот уж действительно спятила!

Прокручивая в голове наш разговор, я с досадой поняла, что не получила ответа ни на один свой вопрос. Напротив, их возникло ещё больше: почему у него нет метки? Если он не слуга, то кто? Где он спрятал Матильду? Я представила её, лежащей в каком-нибудь подвале, холодной и застывшей, и тут же потрясла головой: нет-нет, не её тело, именно Матильду! И что он имел в виду, когда сказал, что связь с графом меня не спасёт? В памяти всплыл наш дневной разговор, и я вскипела, сообразив, что он посчитал меня любовницей Кенрика Мортленда! Но сейчас меня больше всего озадачивало другое: почему он меня не убил? То есть этот факт меня чрезвычайно порадовал, но не поддавался логическому объяснению. Никто не знал, что я была в его комнате, и ему ничего не стоило убить меня прямо там, безо всякого риска. Почему он этого не сделал?

Голова шла кругом, я не знала, что делать. Пойти разбудить графа? Но мистер Фарроуч сказал, что тот знает о его «хобби». Может, солгал, а может, и нет. К тому же, один раз граф уже предупреждал меня не лезть к мистеру Фарроучу, и я не послушалась. Нет, ему нельзя доверять.

Поймав себя на том, что бесцельно кружу по лестничной площадке, я остановилась и принялась в раздумье барабанить пальцами по дубовым перилам. Нельзя же просто сидеть и дожидаться завтрашнего утра, когда мистер Фарроуч исполнит свою угрозу и всё расскажет хозяину. Если они заодно, то граф в два счёта выкинет меня из замка, и я никогда не узнаю, что стало с Мэтти. Но даже если мистер Фарроуч действовал в одиночку, граф слишком дорожит им. Так что велика вероятность, что он поверит не мне, а ему. И результат будет тот же: меня в два счёта выкинут из замка.

Раздумывая над этими двумя в равной степени тупиковыми вариантами, я припомнила слышанное где-то мудрое изречение неизвестного автора: когда выхода не видно, посмотри на ситуацию с другой стороны. Вняв совету, я аж подскочила от пришедшей в голову новой идеи и мысленно поблагодарила неизвестного автора мудрого изречения. Из двух вариантов я выберу третий: я всё расскажу, но не графу, а мистеру Дрейку. Прямо сейчас пойду к нему, если понадобится, разбужу и заставлю меня выслушать. У него нет причин мне не верить. Я попрошу, не мешкая, отвезти меня в город и к утру вернусь сюда уже с полицией. Мистер Фарроуч этого не ожидает и не успеет подготовиться. Возможно, его даже схватят на месте!

Я представила, как на его руках защелкивают наручники, а Мэтти (в моём воображении она просто выскакивала из шкафа в его комнате), измождённая, бледная и дрожащая, но живая и невредимая, бросается мне на шею, рыдая и осыпая благодарностями. Я настолько увлеклась, что удивилась, обнаружив, что по-прежнему нахожусь на темной лестничной клетке. Я тут же рассердилась на себя. Хватит размышлений, пора действовать!

Я устремилась к комнате мистера Дрейка, но, преодолев несколько ступеней, остановилась и повернула обратно. С большой долей вероятности, его там нет. Я скорее найду его на том же месте, что и в прошлый раз: на коврике перед дверью графини. Придя к такому выводу, я свернула в коридор второго этажа.

Там было не так темно, как на лестнице, — в противоположном конце, напротив покоев графини, мигал светильник. Пламя нервно колыхалось от гуляющего сквозняка. Я разочарованно застыла, увидев, что мистера Дрейка там нет. Правда, смятая дорожка указывала на то, что он там находился ещё совсем недавно. Значит, он в своей комнате. В этот момент я услышала за дверью мелодичный смех леди Фабианы. В ответ прозвучал мужской голос. Слов я не разобрала, но узнала голос мистера Дрейка. Он был у графини!

Первым моим порывом было броситься туда и постучать в дверь. Я даже сделала несколько шагов, но замерла, сообразив, что они могут не обрадоваться моему непрошеному вторжению, особенно учитывая обстоятельства. Молодой мужчина в покоях замужней женщины поздно ночью… я покраснела от возмущения и смущения, представив, что могу там обнаружить. Меня охватила досада оттого, что план так легко разрушился. На кону жизнь человека, и, возможно, не одного, а я ничего не могу поделать!

Услышав шорох, я вскинула голову. В противоположном конце коридора показался силуэт. Я стояла у самой стены, в густой тени, а потому осталась незамеченной. Человек приблизился к закрытым дверям, за которыми по-прежнему слышался смех, и я узнала графа. Из-за резкой игры света и тени его красивое лицо было пугающим. Он подошёл к двери и на миг застыл. Он не стал стучать, а просто одним мощным ударом ноги выбил её. Отколовшиеся щепки полетели в стороны, внутри раздался испуганный возглас графини. Граф молча шагнул внутрь, а в следующую секунду мистер Дрейк в буквальном смысле слова вылетел из комнаты и с ужасающим хрустом шмякнулся о стену. В дверях показался граф и встал над ним.

— Убирайся, — ровным голосом приказал он.

Я вжалась в стену, чтобы меня не заметили. Но им было и так не до меня. За плечом супруга мелькнула леди Фабиана. Развернувшись, он схватил её за шею и, оторвав от пола, швырнул спиной о стену коридора. Она засучила ногами в воздухе, хрипя и пытаясь отлепить его пальцы от горла. Я заволновалась, не зная, как поступить: не убьёт же он её!

Мистер Дрейк меж тем с трудом поднялся на четвереньки, отряхиваясь, как собака, и пытаясь прийти в себя.

— Мортленд, я не… — начал было он, но граф, не глядя, коротко пнул его в лицо. Гость взвыл и зажал нос. Из него заструилась кровь, как ежевичный сок из опрокинутого стакана.

— Фабиана, — умоляюще прогундосил он.

— Ты слышал? Убирайся! — прохрипела она, даже не взглянув на него.

И мистер Дрейк, бросив на них последний жалкий взгляд, пополз прочь на четвереньках. Только в конце коридора он, покачиваясь, поднялся на ноги и скрылся из виду.

Граф молчал и только шумно дышал. Он сильнее сжал пальцы, вдавив их в шею графини, и она замолотила кулаками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть и высвободиться. Это не помогло. Тогда она изловчилась и полоснула его всей пятернёй по лицу. Он чуть пошатнулся и разжал пальцы. Графиня с громким вздохом сползла по стене, но тут же вскочила на ноги и принялась осыпать его беспорядочными ударами: по голове, груди, спине. Он легко отвел их и поднял перекошенное от ярости лицо. Три багровые полосы от её ногтей протянулись наискось от лба до подбородка. Она умудрилась так оцарапать его через перчатку. Одна ленивая оплеуха, и леди Фабиана снова отлетала к стене, ударившись о каменную преграду спиной.

— Ненавижу, — прошипела она, сверля его горящим взглядом и сжимая кулаки.

Граф шагнул к ней, придвинув лицо с сочащимися порезами.

— И я ненавижу, — прорычал он.

Я пошевелилась, испугавшись, что он сейчас её покалечит. Вместо этого он резко притянул её к себе и вгрызся поцелуем, больше похожим на звериный укус. Она ответила ему тем же. Они яростно вцепились друг в друга, и, как ни странно, впервые смотрелись гармонично. Когда они отстранились, чтобы отдышаться, я увидела, что по губам графини сочится кровь. А потом она с рычанием снова прильнула к нему и с силой запустила пальцы в волосы так, что он вскрикнул. Они будто соревновались, кто причинит другому больше боли. Слившись воедино и не разжимая объятий, они попятились к двери и буквально ввалились внутрь. Ногой граф захлопнул дверь.

Ещё несколько минут я стояла в коридоре ошеломленная, а потом поднялась к себе. До этого момента я была уверена, что они ненавидят друг друга. Иначе зачем было постоянно изводить друг друга? Но то, что я сейчас видела, не было ненавистью — скорее извращенной болезненной страстью, зависимостью, одержимостью. Я вспомнила наш разговор с графом в библиотеке, в самом начале. Тогда он сказал, что женился по любви, но я ему не поверила. В тот момент я и понятия не имела, что это чувство может принимать подобную форму: когда люди готовы уничтожить друг друга. Разве любовь это не когда два существа испытывают друг к другу нежную привязанность, основанную на уважении и заботе о благополучии другого? Но вот такая любовь, темная и неуправляемая, как стихия, не укладывалась у меня в голове.

Я так и не решила проблему. Без сомнения, мистер Дрейк сейчас не в том состоянии, чтобы хотя бы выслушать меня, не говоря уже о том, чтобы куда-то везти. Но я была больше не в силах думать над чем бы то ни было. Кажется, сегодняшний день был самым долгим в моей жизни. И я сделала то, что советуют делать во всех непонятных ситуациях: легла спать, положившись на волю Провидения.

Мне снился мост. Меня неудержимо влекло к таинственной фигуре возле него. Я была уверена, что это та самая старуха. Мне вовсе не хотелось снова смотреть в её бесцветные глаза, но ноги сами несли меня туда. Когда я приблизилась, ветошь пошевелилась. Тогда я протянула руку и откинула капюшон. Но под ним была не старуха. Лохмотья упали, обнажив ярчайший сноп света. Он ослепил меня, будто глаза прижгли солнцем. Передо мной пульсировал огромный шар, в котором метались всполохи, похожие на струи тока: лиловые, оранжевые, зелёные. Смотреть на них не было никакой возможности, и я проснулась. За окном было уже утро, а в дверь стучали.

Из-за пасмурной погоды я подумала, что час ранний, но, как оказалось, проспала.

— Мисс Кармель, вы там? Вы меня слышите?

— Да, Нора, одну минутку.

Я поспешно накинула халат и отворила дверь. Я не сомневалась, что она явилась сюда, чтобы отвести меня к графу. А мистер Фарроуч времени даром не терял! Уже подсуетился и успел привести угрозу в исполнение.

— Ой, что сегодня случилось! — выпалила Нора, едва переступив порог.

И не успела я рта раскрыть, как она тут же посвятила меня во все подробности.

Как оказалось, этим утром кто-то напал на графиню и ранил её. И не просто ранил, а порезал горло от уха до уха, да так, что бедняжка и звука не может произнести. К ней уже вызвали хирурга из города. В свете злодейского нападения, очень подозрительным стал неожиданный отъезд гостей. Никто не видел, как и в какой час это произошло. И лишь когда поднялась суматоха, конюхи спохватились, не досчитавшись лошадей. Тогда-то и выяснилось, что все трое покинули замок. Граф тоже уехал, ещё до завтрака, никого не предупредив, куда направляется и когда вернётся.

— Но он знает о происшествии с графиней? — уточнила я.

— Да, он-то ей первую помощь и оказал — рану затыкал. Велел никого, кроме врача, не пускать. А потом сразу уехал.

Я ошеломлённо уставилась на неё.

— Но жизнь леди Фабианы вне опасности?

— Говорят, рана скорее страшная, чем серьёзная, — пожала плечами Нора.

— Не лучше ли было вызвать местного хирурга, чем дожидаться из города?

Служанка захлопала глазами.

— Так никто из местных не поштопает так гладко, — пояснила она.

Кухня жужжала как потревоженный улей. Люди были заметно растеряны ввиду отсутствия хозяев.

При виде меня все ненадолго отвлеклись, чтобы поздороваться, а потом снова вернулись к бурному обсуждению.

— Мисс Кармель, — подскочила Иветта, — зря вы так быстро вчера с танцев ушли. Ух и весело было!

— Да погодите ты, весело, — сурово осадила её Симона, — в замке непонятно что творится, а она всё со своими танцами. Как же без хозяев-то! — всплеснула руками она.

— А что же мистер Фарроуч? — осторожно поинтересовалась я. — Значит, теперь он за главного?

— То-то и оно, — страшным шёпотом поведала миссис Меррит, — его сегодня ещё никто не видел.

— Как не видел? — изумилась я. — Но он у себя?

— Никто не знает, — пожала плечами Беула.

— Но вы проверяли? Стучались к нему?

Кларисс с Симоной переглянулись, а Иветта уставила на меня глаза-блюдечки:

— Нет, конечно! К нему никто никогда не заходит. Он всегда сам появляется.

Я похолодела, решив, что мистер Фарроуч скончался от удара после моего визита. Но тут же рассердилась: каков негодяй! Умер нарочно, чтобы отягчить мою совесть. Нет, не бывать этому!

— Я к нему зайду, — кивнула я, и женщины одарили меня взглядом, каким смотрят на мучениц.

— Мы будем рядом, — мужественно заявила Иветта, — только чуть-чуть позади.

Я поднялась на первый этаж, пытаясь осмыслить всё случившееся, но увязать одно с другим никак не получалось. По всему выходило, что супругу ранил граф. В том, что он на это способен, я не сомневалась, но не понимала, зачем ему это. Может, из ревности? Но как тогда объяснить внезапный отъезд гостей? А может, это Дезире решила отомстить сопернице, так и не сумев завлечь графа в свои сети? Или какая-то муха укусила бессловесного мистера Брауна? И надо же: не просто ранили, а лишили голоса. Было ли это простым совпадением, или нападавший знал, где кроется источник её влияния на окружающих?

Этими размышлениями я пыталась отвлечь себя от предстоящего. Всё внутри сжималось и переворачивалось при мысли о том, что я могу найти в той комнате. А что, если я обнаружу там его холодный труп с искореженным страшными судорогами лицом и вывалившимся языком? Отогнав эту ужасную картину, я остановилась перед дверью, глубоко вздохнула и постучала. Никто мне не ответил. Я обернулась к Беуле и Иветте, замершим, как и обещала Иветта, немного позади. Они обменялись вопрошающими взглядами и пожали плечами. Тогда я толкнула дверь — она оказалась не заперта — и осторожно заглянула внутрь.

Мистер Фарроуч лежал на смятой постели с закрытыми глазами. Черные волосы разметались, осунувшееся лицо, и так обычно бледное, затмило белизной подушку, лоб и шея блестели от пота. Когда дверь отворилась, его веки дрогнули и приоткрылись. Воспаленные глаза остановились на мне и тут же страдальчески закатились.

— Только не это, — простонал он, — снова вы. Господи, за что…

— За ваши грехи, — пояснила я и обернулась к дожидавшимся меня девушкам.

— Иветта, принеси, пожалуйста, зерновые тосты, джем, отварные яйца и крепкий чай. Беула, будь добра, захвати таз с водой и полотенце. И сообщите миссис Меррит, что мистер Фарроуч болен и я побуду с ним.

— Нет-нет, я в порядке, — послышался за моей спиной почти испуганный шепот.

— И даже бредит, — закончила я.

— Мы мигом, — заявила Иветта, с любопытством выворачивая шею.

Она до последнего пыталась заглянуть в щелочку, пока я притворяла дверь. И в глазах мелькнуло разочарование, потому что разглядеть так ничего и не удалось. Я повернулась к настороженно наблюдавшему за мной больному. Он сделал попытку подняться на локтях, но тут же обессиленно рухнул обратно.

— Я буду вас пытать, — заявила я.

— Вы лжете, — неуверенно просипел он.

— Вы правы, — вздохнула я, — придётся ограничиться видом ваших мучений.

— Тогда устраивайтесь поудобнее и получайте удовольствие, — слабо отозвался он и закрыл глаза.

Я шагнула к кровати, и он встрепенулся.

— Что вы делаете?

— Как что? Хочу поправить вашу подушку и придвинуть столик, чтобы было куда поставить завтрак и умывальные принадлежности.

— Значит, и правда остаётесь? — уточнил он обречённым голосом.

Я улыбнулась, как научилась у графа, — одним уголком рта (и, как я надеялась, зловеще).

— О да, — заверила я. — Граф уехал, и нам с вами о многом надо поговорить.

— Тогда отвернитесь, — буркнул он.

— Что? Зачем это? — насторожилась я, и он ответил хмурым взглядом.

— На одну минуту.

Я не пошевелилась.

— Будьте так добры, — выдавил он сквозь сцепленные зубы.

— Имейте в виду, — предупредила я, отворачиваясь к двери, — тень падает прямо передо мной, и я сразу замечу, если вы вздумаете что-нибудь выкинуть.

По правде говоря, я не верила, что он решится причинить мне вред, зная, что Беула и Иветта вернутся с минуты на минуту. Но всё же стоять к нему спиной было неприятно: волоски на шее шевелились, как если бы в клетке позади меня прохаживался хищник, стуча хвостом о землю.

Раздался шорох, и вскоре он снова подал голос:

— Можете повернуться.

Я обернулась и уставилась на него в изумлении, не веря своим глазам. Теперь он лежал полностью одетый, только костюм был измят.

— Зачем это? Вы больны, и так будет неудобно.

— Если вы окончательно потеряли стыд, то у меня он ещё остался.

Мне невольно стало смешно, но тут его лицо скривилось, и он потянулся к ноге, часто дыша. При виде чужих мучений мне стало не до смеха, и я с досадой поняла, что получать удовольствие не получится.

— Так это всё из-за неё? Что с вашей ногой?

В этот момент в дверь постучали, и девушки передали мне то, что я просила. Потом они нехотя ушли: Иветта на кухню, а Беула к виконту и леди Эрселле. Я предупредила, что проведу занятие позже.

После их ухода я расположила поднос с завтраком на столике возле кровати, а таз с водой пристроила на невысокий комод. Потом подошла к окну и раздвинула шторы. Я бы хотела сказать, что при этом поток света озарил комнату и изгнал мрачную атмосферу, но этого не случилось: небо было обложено свинцовыми тучами, как черепицей, а ветер гнул деревья и гонял сморщенную листву по двору. И всё же стало чуть светлее.

Утром комната и её хозяин уже не производили такого пугающего впечатления, хотя зверьки, баночки, книги и знак на стене никуда не делись. Просто с рассветом все наши ночные кошмары бледнеют.

Обстановка у него была очень простой, я бы даже сказала аскетичной: темные тканевые обои безо всяких узоров, обычная деревянная мебель, состоявшая из рабочего стола, книжного стеллажа, комода и двух стульев. Разве что кровать под балдахином немного выбивалась из прочего окружения. Но, судя по всему, она стояла тут уже не одно десятилетие и едва ли отображала личные вкусы мистера Фарроуча. Никаких картин на стенах или памятных фигурок и милых фарфоровых безделиц на каминной полке не наблюдалось.

Когда я вернулась к кровати, он уже пришёл в себя, только грудь всё ещё бурно вздымалась. Я намочила полотенце в тазу и наклонилась к нему:

— Что вы делаете? — отшатнулся он.

— Вы весь вспотели.

— Не смейте.

— Ещё немного, и будете плавать на подушке.

Он немного подумал и с досадой протянул руку.

— Я сам.

Я протянула ему полотенце, и он вытер лоб и шею. По окончании процедуры я убрала умывальные принадлежности, придвинула к кровати стул и села. Потом переместила поближе поднос и взяла в одну руку изящный серебряный ножик, узор на котором вился по всей рукоятке и продолжался по плоскости лезвия, а в другую — поджаренный хлеб.

— Итак, мистер Фарроуч, — я подцепила кончиком ножа густой комок кисло-сладкого сливового джема и принялась широкими резкими мазками наносить его на тост. Лезвие громко чиркало о запеченную корочку. — Я рада, что теперь у нас есть возможность поговорить при более благоприятных обстоятельствах.

Он напряженно следил за тем, как я намазываю джем, но при этих словах поднял глаза и натянуто усмехнулся.

— У вас плохо получается роль злодейки. И я вчера уже вам всё сказал.

— Это не так.

— Я сказал, что вы спятили и несёте чушь. Я не убивал мисс Лежер. С какой стати мне это делать?

— Это вы мне и расскажете.

Последним росчерком я закончила намазывать джем — теперь он лежал тонким сиреневым слоем — и протянула ему тост.

— Я не голоден.

— Вам нужно поесть, чтобы были силы. Иначе не сможете отвечать на мои вопросы.

Он нахмурился, но тост взял. Я меж тем подхватила чайник и пододвинула чашку. Иветта заварила на совесть: густая черная струя ударилась о полупрозрачные фарфоровые стенки, как будто из носика вывалился угорь. Я подцепила серебряными щипцами два кусочка сахара, кинула в чашку и размешала.

— А вы сегодня куда смелее, — заметил он.

— Наверное, потому, что вы ещё несколько дней будете не в состоянии рассовывать меня по баночкам, — холодно заметила я.

Он поморщился.

— Я это сказал, чтобы вы держались подальше, — буркнул он. — И кстати, вы ошибаетесь. Мои приступы проходят так же внезапно, как и начинаются.

Мистер Фарроуч широко улыбнулся, и я замерла, не донеся ложечку до яйца. Но тут же взяла себя в руки, поправила его на подставке, аккуратно разбила и пододвинула к нему.

— Вы лжете.

— Нет, — ещё шире улыбнулся он, — через полчаса я вполне могу снова стать самим собой: розовощеким и жизнерадостным балагуром.

Он осклабился, но тут же поморщился.

Когда с завтраком было покончено, я убрала поднос и вернулась на стул возле кровати.

— Итак, начнём сначала. Предупреждаю: пытаться звать на помощь или терять сознание бесполезно.

— Я и не собирался, — хмуро отозвался он.

— Я отсюда не уйду, пока вы не ответите на все мои вопросы.

— В следующий раз буду требовать рекомендации от нескольких работодателей.

— А если будете грубить, попрошу Иветту принести целую тарелку отварной брокколи.

— Я люблю брокколи.

— Неправда.

Он немного помолчал, изучающе глядя на меня.

— Неправда, — согласился он.

— Если вы, как утверждаете, ни при чём, расскажите мне что знаете. Когда Матильда уволилась?

— Месяц назад.

— Она мне ничего об этом не писала.

— Она решила всё внезапно и известила об этом в последний момент.

— Вы меня обманываете.

— Послушайте, — раздражённо начал он, — если вы не верите ни единому моему слову, то наш разговор не имеет смысла. Он ничем не помогает вам и причиняет неудобства мне.

— Вы можете представить какое-нибудь доказательство?

— Разумеется, — он коротко кивнул на комод. — Выдвиньте второй ящик. Там, справа, вы найдёте её заявление об уходе.

Я сделала, как он сказал. К моему удивлению, ящик тоже оказался набит книгами, причём вполне безобидными (если не считать длиннющих названий, от которых кружилась голова). Похоже, мистер Фарроуч не лгал о своей любви к чтению. Приподняв содержимое, я обнаружила плотный сиреневый конверт. Открыв его, я пробежала глазами ровные красивые строчки с характерным завитком над буквой «д». Я узнала руку Матильды, и передо мной действительно было её заявление об уходе.

Я повернулась к лежащему на постели мужчине.

— Как вы докажете, что не заставили её написать это письмо, чтобы отвести подозрения?

— Никак, — отозвался он. — Вам придётся просто поверить. Или не поверить — на ваше усмотрение.

В голову пришла неожиданная мысль.

— А почему это письмо здесь? Разве вы не храните все бумаги и документы в кабинете?

На это он ничего не ответил.

— А что же её вещи?

— Она быстро собрала их и отправила в гостиницу.

— В какую?

— Этого она не сказала.

— Она не назвала причину ухода?

— Нет.

— Но вы знаете?

Он помолчал.

— Догадываюсь.

— Но мне не скажете?

— Нет.

— И после этого я должна вам верить?

— Послушайте, — он повысил голос, но тут же взял себя в руки, — я мог бы сейчас солгать вам, придумав десяток причин. Но я не стал этого делать.

Такой ответ меня не удовлетворил, но был по-своему честен.

— Мой следующий вопрос. Её колокольчик. Если она уволилась, почему вы его не уничтожили, согласно инструкции. И почему он так выглядит?

Он пожевал губами.

— Я его уже нашёл таким, — нехотя признался он.

— Что значит нашли?

— Мисс Лежер должна была уехать рано утром, но, когда все проснулись, её уже не было. Она покинула замок ночью. При этом висевший в кухне колокольчик исчез. — Я кивнула — именно его я и нашла в ножке кресла. — А тот, что был у меня, — продолжил он, — принял такой вид… и я не стал ничего с ним делать.

— Почему?

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Потому что тем самым я мог нанести ей вред.

— То есть Мэтти жива? Она в порядке? — я радостно встрепенулась и подалась вперёд.

— Не могу сказать этого с полной уверенностью. Возможно, серьезно больна. Я не знаю, как должен выглядеть колокольчик в случае смерти владельца.

— Почему же вы оставили его на кладбище?

— В следующий раз буду чаще оглядываться по сторонам, — проворчал он и пояснил: — Потому что прошёл месяц, и я пришёл к выводу, что мисс Лежер… уже не вернётся. — Я сглотнула, поняв, что он на самом деле имел в виду. — Но уничтожить его, не зная этого наверняка, я не мог.

— Хорошо, — продолжила я. — Теперь ваша чрезмерная реакция на серьги. Вы знаете, что они не мои. Откуда они у Матильды?

— Откуда они у вас? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я их нашла недалеко от вашей двери. В луже крови.

— Что вы несёте?

— Именно, — подтвердила я, внимательно вглядываясь в его лицо и пытаясь понять, не притворяется ли он. — По всему первому этажу, на котором, напомню, располагается ваша комната, разлита, разбрызгана и размазана кровь.

— Что? — его глаза округлились в неподдельном изумлении. Но прежнее скептическое выражение быстро вернулось. — Это невозможно, здесь каждый день убирают, — сдержанно заметил он.

— Это не сама кровь, а её следы, — пояснила я. — Память впиталась в стены — её не смоешь.

— Вы уверены? Вы не могли ошибиться, приняв за неё что-то другое?

— Уверена, — отрезала я. — Так что с серьгами?

Он пожал плечами.

— Спросите об этом не у меня.

Произнося это, он изогнул губы в неприятной улыбке. Я минутку подумала и поняла, к чему он клонит.

— Я устала от ваших намеков на графа. Почему вы приписываете мне эту недостойную связь?

Недоверчивый взгляд на его лице сменился смущённым.

— Опираюсь на большой опыт и наблюдения за вашими предшественницами.

— Меня вы знаете всего неделю. А Матильда, я уверена, не подала бы и малейшего повода к подобным обвинениям!

Он никак не прокомментировал мою гневную реплику. Только кинул задумчивый взгляд и, к моему удивлению, пробормотал:

— Извините, если ошибся.

— Если ошиблись? — я аж подскочила. — Или вы думали, что ни одна девушка не устоит перед мужчиной, способным принимать облик её идеала красоты? — Я бросила торжествующий взгляд на его изумлённое лицо. — И, видимо, не предполагали, что может хотя бы догадаться об этой прелестной способности графа! Так, значит, в этом его искра? Скажите, как он это делает, как обходит запрет?

Лицо мистера Фарроуча окаменело, как будто на эмоции опустилась шторка.

— Не понимаю, о чём вы, — сухо бросил он.

— Прекрасно понимаете. Но настолько преданы ему, что даже под пытками не сдадите хозяина. Чем он это заслужил? Или в вашем договоре просто есть соответствующий пункт?

— Прекратите, — прошептал он.

— Ах да, я чуть не забыла про вашу метку, — не унималась я. — Точнее, про её отсутствие. Что это значит? Граф снял её в качестве поощрения, за выслугу лет? Или за то, что старательно храните его маленькие секреты?

— Замолчите! — крикнул он, и я тут же пожалела о своей несдержанности, потому что его глаза закатились и он дернулся в новом припадке.

Я вскочила со своего места и склонилась к нему.

— Что я могу сделать? — воскликнула я, искренне раскаиваясь. — Я могу как-то помочь?

— Вы… нет, — задыхаясь, произнёс он, когда немного отпустило. — Только… хуже, когда вы… рядом, — он по капле выдавливал из себя слова. Лоб снова заблестел от пота. — Но… сообщите графу, когда вернётся. Он… знает, что делать…

— Я это сделаю! Я непременно ему скажу, сразу как только он…

Но мистер Фарроуч уже откинулся на подушку и не слышал меня.

— … вернётся, — тихонько докончила я.

А потом отошла от кровати и осмотрелась. Стараясь не задевать особо мерзкие экспонаты, я обыскала его комнату. Периодически я оглядывалась на кровать, чтобы проверить, не пришёл ли он в себя. Но его глаза были закрыты, а грудь неровно поднималась и опускалась. Похоже, он спал.

Я тщательно проверила рабочий стол (вчерашний кинжал мирно лежал в ящике), полки над ним и комод. Но больше ничего подозрительного или имеющего хотя бы отдаленное касательство к моему вопросу не нашла. На всякий случай простучала стены, днища ящиков, поискала расшатанные половицы, даже поворошила каминными щипцами золу — ничего.

Оставался только книжный стеллаж. Я задумчиво провела пальцем по кожаным корешкам и открыла пару книг наугад. Потом вернула их на место и сосредоточила усилия на тех экземплярах, в наличии которых обвиняла его вчера. Часть из них была на латыни, другая — на неизвестном мне языке. Эти книги, обернутые в жесткую темную кожу с серебряными застежками, представляли собой некую странную смесь учебника по биологии, средневекового сборника заклинаний и поваренной книги — так дотошно там выписывались какие-то рецепты с указанием мер веса, количества и даже длины ингредиентов. Страницы пестрели незнакомыми словами, символами и значками, в которых я мало что поняла. Зато прекрасно уразумела назначение иллюстраций, показывающих в разрезе органы и внутренности как животных, так и людей. Последнее особенно меня шокировало. Авторы этих книг явно шли на преступление. Ведь единственный способ так подробно узнать внутреннее строение человека — сделать вскрытие. Я слышала о жутких случаях, когда преступники разрывали свежие могилы, похищали мертвецов и продавали в анатомические театры. Сложив всё увиденное, я пришла к выводу, что держу в руках пособие по некромантии. Неужели именно по этой причине мистер Фарроуч ходил на кладбище, к могиле Дороти Гросс?

Я побыстрее захлопнула книгу и вернула её на место. По правде сказать, мне хотелось вымыть руки, как будто на пальцах остался незримый след, мрачный отпечаток. Хоть я и не могла их прочесть, но чувствовала, что от этих фолиантов исходит что-то темное, неправильное, противное природе. Я оглянулась на мистера Фарроуча. В свете нашего вынужденного общения, моё мнение о нём не то чтобы изменилось, но теперь я была озадачена. Если ещё вчера я видела в нём поклонника темных искусств, злодея и убийцу, то сегодняшний разговор показал его человеком пусть и колючим, но по-своему честным. И только эти отвратительные книги и препарированные зверьки не вязались с новым впечатлением. Я тут же спохватилась, вспомнив другие неясности в его поведении. Нет, я не совершу ошибку излишней доверчивости. Возможно, именно этого он от меня и ждёт. Тем не менее я неожиданно порадовалась тому, что не успела обратиться в полицию: в ближайшее время, пока мистер Фарроуч в таком состоянии, мне самой ничто не угрожает, и я могу попытаться узнать во время беседы то, что он точно не рассказал бы стражам правопорядка. Пользоваться его нездоровьем, конечно, некрасиво, но мне сейчас было не до щепетильности.

Я окинула взглядом остальные полки. Коллекция была обширная и весьма разнообразная. Здесь были и труды по физике частиц, и философские трактаты, и какие-то инженерные чертежи, и переписки выдающихся умов древности и современности. Среди внушительных талмудов с тиснёными корешками, атласными язычками закладок и полуосыпавшимися золотыми буквами в названиях меня привлёк небольшой красный томик, стеснительно задвинутый в самую даль. Под ничего не говорящей обложкой оказался сборник из трёх средневековых легенд весьма романтичного содержания. Когда я его открыла, оттуда выпал и спланировал на пол листок. Это оказалась прелестная акварельная миниатюра с простеньким пейзажем. Подобные нередко писала Матильда, у неё к этому настоящий талант. Я быстро сунула её обратно меж страниц.

— Удовлетворили любопытство? — раздался голос позади меня.

Я испуганно обернулась, пряча книжицу за спиной, как какая-нибудь воровка. Мистер Фарроуч пришёл в себя и смотрел прямо на меня. Интересно, как давно он за мной наблюдает? Мне стало неловко, как будто я подглядела что-то личное, не предназначенное для посторонних глаз. Стоя лицом к нему и спиной к стеллажу, я постаралась незаметно вернуть находку на место.

— Не совсем, — объявила я. — У меня ещё много вопросов.

— Вам придётся их отложить, если не хотите свести меня в могилу. Прошу, покиньте комнату и дайте отдохнуть.

В этот момент снаружи послышался звук подъехавшего экипажа. Я подошла к окну и увидела, как из кеба выпрыгнул широкоплечий, но при этом не массивный мужчина лет тридцати, с цепкими глазами и зачесанными в гладкий пучок волосами. Сложением он был похож на одного из тех рабочих, что разгружают мешки с углем в порту. И, казалось, эта угольная пыль осела на нём, сделав смуглым, кареглазым и темноволосым. Единственное, что безошибочно указывало на его профессию, был щегольский саквояж в руках.

— Приехал врач, — сообщила я.

Мистер Фарроуч удивился, и только тут я вспомнила, что он не мог знать о нападении на графиню. Я вкратце пересказала ему новости. Он никак не отреагировал: ни сочувствием, ни злорадством. Пообещав зайти позже и привести врача, когда тот спустится от леди Фабианы, я направилась к двери.

— Не нужно. Он мне не поможет.

Ничего не ответив, я покинула комнату и поспешила в холл.

Я уже не застала никого в холле — врача успели проводить к графине. Рассудив, что его визит, вероятнее всего, затянется, я поднялась к Беуле и забрала в классную комнату обоих воспитанников. Леди Фабиана едва ли сможет сейчас что-то возразить против занятий дочери. А графу, бросившему супругу в таком состоянии, похоже, и вовсе нет дела до воспитания детей. Им не рассказали всей правды про мать, сказали лишь, что она приболела и какое-то время не сможет с ними видеться. Но дети всегда чувствуют, когда в доме что-то неладно. Вот и леди Эрселла с виконтом вели себя тихо как мышки. Даже Микаэль послушно выполнял все упражнения. Беула осталась вместе с нами в классной комнате и тихонько вязала в углу что-то, напоминавшее чехол для вазы.

— Что ты вяжешь, Беула? — не удержалась я.

— Чехол для вазы, — охотно отозвалась она. — Точнее, для всего: ваз, горшков, кувшинов. Гален рассказывал, как отец пару раз поколотил его за то, что тот горшки опрокинул (руки у него и впрямь не тем концом вставлены), — оно-то лавке убыток. Ну, а кулаки у его папаши всё равно что дыньки. — Наткнувшись на любопытный взгляд леди Эрселлы, Беула опомнилась и понизила голос: — Вот я и придумала способ: на мягкое-то падать — оно целее будет.

— И много ты их уже связала?

— Не шибко — пока только с дюжину будет, — сокрушенно вздохнула та. — Это подарок. Как думаете, ему понравится?

— Думаю, он оценит твою… изобретательность, — неуверенно ответила я.

Беула любовно погладила ровные петли и продолжила с удвоенным рвением.

Рассказывая про глубину приветственных поклонов в зависимости от чина придворного, я не забывала чутко прислушиваться к тому, что происходило этажом ниже. К счастью, стены не стали преградой для густого уверенного голоса доктора. Через какое-то время дверь внизу открылась и снова закрылась — это вышла проводившая его миссис Меррит. А вскоре на лестнице послышался торопливый топот. Беула подняла глаза от вязания и навострила уши. Оставив подопечных погруженными в задание, я выбежала в коридор и свесилась через перила. На лестнице я увидела Нору. В руках у неё был кувшин с водой, чистые тряпки и бинты.

— Что там, Нора?

Она задрала голову и понизила голос до страшного шёпота:

— Доктору Хэлси нужна помощница. Миссис Меррит мне велела помогать, мол, сама она не переносит вида крови. Она сейчас в кухне — разве что не прополоскала нос нюхательной солью! А мне каково? — пожаловалась девушка и сморщила личико.

— Думаю, тебе не придётся ничего делать, — постаралась успокоить её я. — Просто будешь подавать доктору бинты и менять воду.

— Надеюсь, — вздохнула Нора, — а ну как шить заставит? Маменька любит повторять, что саван и тот не доверила бы мне кроить.

— Едва ли это понадобится.

На втором этаже хлопнула дверь, и раздраженный голос врача раздался в коридоре. Он нетерпеливо окликнул девушку, и Нора тут же скрылась из виду, а я вернулась в классную комнату.

Этажом ниже ученый муж продолжил своё вещание. Голосовые возможности этого джентльмена легко позволили бы ему выступать с ораторской трибуны. Можно было подумать, он находится в соседней комнате. Но, увы, громкость и четкость это отнюдь не одно и то же — слов было не разобрать. Его монолог периодически перемежался паузами, из чего можно было заключить, что леди Фабиана всё же ему отвечала. Хотя не вполне ясно, каким образом. Впрочем, возможно, он просто рассуждал вслух или давал пояснения без какой либо реакции с её стороны. Длилось это недолго — минут через пять снизу послышался тоненький визг, а потом звук упавшего тела.

Я постаралась не выдать своего волнения при детях.

— Беула, будь любезна, проследи, чтобы виконт и миледи добросовестно выполнили домашнее задание. На сегодня урок окончен.

Я неторопливо вышла в коридор, прикрыла за собой дверь, а там приподняла подол и со всех ног кинулась к лестнице. Возмущенный доктор уже выволок наружу едва держащуюся на ногах Нору.

— Ой, мамочки мои, мамочки мои, — тоненько повторяла она.

Я бросилась к ним и поддержала девушку.

— Что с ней?

— Нежные же нынче служанки пошли, — проворчал он, пощёлкивая измазанными кровью пальцами у неё перед носом, — всего-то и требовалось, что края пореза стягивать.

Нора держалась за стенку и за меня, чтоб не упасть.

— Приведите её в чувство, а мне надо закончить дело.

Он отвернулся к двери и взялся за ручку.

— Может быть, я смогу вам помочь, сэр?

— Мне некогда подавать нюхательные соли и махать надушенным платочком, — отрезал он.

— Это не понадобится.

— Видели когда-нибудь кровь?

Я кивнула, постаравшись выглядеть уверенно. Он на секунду задумался.

— Идёмте, — махнул он и нырнул в комнату.

— Ты в порядке, Нора? Сможешь стоять? — наклонилась я к служанке, и она, часто дыша, сделала мне знак следовать за ним.

Я не заставила себя ждать и поспешила в комнату. Голова немедленно закружилась от удушливой смеси дорогого парфюма и горько пахнущих лекарств. Вот уже второй раз за день мне приходилось иметь дело с больными. Всего один этаж отделял пациентов, но какой разительный контраст: коморка мистера Фарроуча казалась тесным чуланом по сравнению с роскошно обставленным будуаром графини, где со всех сторон мерцали, блестели и сверкали гладкие, полированные, драгоценные и полудрагоценные поверхности.

Сама леди Фабиана полулежала с закрытыми глазами на высокой кровати, поддерживаемая огромными атласными подушками, как облаками. Я удивилась, увидев, что даже сейчас она не сняла свои длинные перчатки. Когда я вошла, её глаза приоткрылись, потом распахнулись, а затем гневно сощурились. Она приподнялась на локтях и вперила в доктора возмущенный взгляд, указывая на меня.

Несмотря на бледность, она не выглядела испуганной и ослабевшей. Я изо всех сил старалась не смотреть на багровый след, протянувшийся кровавой улыбкой под её подбородком. Сбоку торчали суровые нитки: обморок Норы прервал работу на половине. Вода в стоявшем на столике тазу напоминала клубничный компот, рядом валялись испачканные бинты. Я вздохнула поглубже, отчего стало только хуже — во рту появился противный привкус лекарств.

— Вот, другую помощницу привёл, — преувеличенно бодро начал доктор и поправил закатанные рукава, — эта обещает покрепче быть. Ну-ну, не стоит так волноваться.

Он взял графиню за плечи и решительно уложил обратно. Потом обернулся ко мне.

— Подойдите, мисс.

Я послушно приблизилась и встала сбоку. Леди Фабиана хоть и не могла говорить, но красноречивее всяких слов сверлила меня взглядом. Можно было подумать, в её несчастье виновата я.

Доктор наклонился к новенькому саквояжу с серебряными гвоздиками, который странно контрастировал с простой рабочей одеждой, и выудил оттуда искривленную иглу.

— Я слышал, в этом сезоне стоячий воротничок — писк моды, — обратился он к леди Фабиане, — да и с супруга теперь сможете потребовать колье на два пальца шире. В общем, куда ни глянь — одни преимущества.

Ни на минуту не прекращая болтовни, он ловко протёр иглу, нагрел над пламенем свечи и вдел нитку.

— Подержите вот здесь, — обернулся он ко мне. Не бойтесь: она в сознании, но ничего не чувствует.

Я сделала, как он велел.

— А уж как мужчины падки до женщин с томной хрипотцой в голосе…

Он ещё долго продолжал в том же духе, не замечая взгляда леди Фабианы. Теперь я понимала, почему постоянно слышала его из классной комнаты. Доктор руководствовался лучшими побуждениями, стараясь отвлечь пациентку. Просто, не отличаясь чуткостью, выбирал для этого не самые подходящие темы. Ему повезло, что графиня не могла говорить. В противном случае он рисковал, к примеру, самолично выколоть себе глаза, а затем пришить обратно этой же иглой.

— Ну вот и всё, — удовлетворённо заключил он, затягивая последний стежок, звонко откусывая ножницами нитку. — Через пару недель хоть в хоре сможете петь. А шовчик и с лупой не разглядите.

Доктор сильно вспотел во время работы, а не то его одежда непременно вспыхнула бы от взгляда, которым его наградила графиня. Оставалось только поверить ему на слово, потому что сейчас жуткие нитки на нежной шее производили неизгладимое впечатление.

— А вы молодцом, — сказал он мне в коридоре.

— Благодарю.

— О должности сестры милосердия не думали?

— Я гувернантка, сэр.

— Вот как? — приподнял брови он и окинул меня куда более заинтересованным взглядом.

Впрочем, я понимала, что интерес имеет чисто научное, а не романтическое основание.

— А вы смогли бы… — он махнул в сторону закрытой двери, не зная, как выразиться лучше.

Я тут же поняла, что он имеет в виду.

— О нет, — поспешила ответить я, — у меня для такого не хватит ни сил, ни навыков. Малюсенький порез, крошечная ранка — ещё куда ни шло. Но я не доктор, а потому графиня рисковала бы остаться с уродством на всю жизнь. А вы сотворили чудо, наложив столь ровный шов.

Тут я не кривила душой, он действительно сделал всё настолько аккуратно, насколько было возможно в таком непростом случае. Мужчина воспринял похвалу с импонирующим прямодушием, просто как оценку усилий, и спокойно поблагодарил.

— И, кстати, я не доктор, а хирург, — поправил он. — Кажется, я забыл представиться. Гектор Хэлси, к вашим услугам.

— Аэнора Кармель.

Он быстро чмокнул протянутую руку, как будто клюнул. От его пальцев остро пахло лекарствами.

— Простите моё невежество, но в чём разница между этими профессиями?

— Ну, будь я доктором, нацепил бы сюртук поважнее, монокль и прочитал графине лекцию о глубине порезов и видах стежков, а в заключение прописал бы успокоительные травки.

Я едва не прыснула со смеху.

— А вы не очень-то высокого мнения о врачах.

— Зато они достаточно высоко сидят, чтобы не услышать его и потому не обидеться, — беззлобно ухмыльнулся он.

— Так вы, верно, видели и мою предшественницу? — осведомилась я, решив направить разговор в нужное русло.

— Предшественниц, — снова поправил он. — Последнюю я помню довольно хорошо. Такая тоненькая, звонкая, на девочку похожа.

— Да, мне говорили. Но она с месяц как уволилась. Вы были знакомы?

— Лично нет. Видел, когда меня к паршивцу вызвали — кошка тогда хорошенько его подрала.

— Вы о Микаэле?

Врач усмехнулся и кивнул.

— Но у виконта нет кошек.

— А я и не говорил, что это была его кошка, — пожал плечами он.

Несмотря на грубоватую манеру общения и некоторую нечувствительность, мне нравился этот человек. Он не пытался притвориться тем, кем не являлся. Может, именно поэтому мистер Хэлси, с его живостью и стремительными движениями, так неуместно смотрелся в этом доме.

Мы как раз спустились на первый этаж, поэтому самое время было завести речь о втором больном.

— Мистер Хэлси, вас вызывали к графине. Но ваша помощь отчаянно нужна ещё одному человеку. Вы хирург, а не врач, но я подумала, что вы могли бы…

— Вы о Фарроуче? — перебил он меня.

— Да. Он возражал против того, чтобы я к вам обращалась. Сказал, что вы не сможете ему помочь, но всё же…

— Он прав, — невозмутимо подтвердил собеседник. — В его случае я бессилен.

— Неужели ему так и мучиться? И нет никакого средства?

— Боюсь, что нет. Его случай… неоперабельный.

— Но можно же как-то облегчить? Я хотела быть полезной, но он говорит, что от моего присутствия только хуже.

Он остановился и с любопытством взглянул на меня.

— Так и сказал? — уточнил он.

— Да… — растерялась я, — но я не обращаю внимания на грубость…

— Это не грубость, — мужчина задумчиво провёл рукой по гладковыбритому подбородку. — Хмм, возможно, он прав. Любопытно.

— Простите, что именно любопытно? — изумилась я. — Неужели вы всерьёз думаете, что это возможно?

— Ну, я раньше о таком не слышал, но и у него случай нетипичный. Так что не исключено.

— Но как это возможно?

— В теории… скажем так, у вас физическая несовместимость.

Я остановилась посреди холла.

— Что вы хотите этим сказать?

Но тут нам наперерез выскочила миссис Меррит и любезно предложила гостю остаться на чай. В руках у неё был поднос с крохотными фарфоровыми чашечками, хрупкими, как снежные стаканчики, и прозрачными до прожилок. Я попыталась и не смогла представить, как мистер Хэлси сидит в гостиной и крутит одну такую в своих больших смуглых пальцах под одобрительным взглядом миссис Меррит и рассказ Беулы о чехлах для горшков. Видимо, мистер Хэлси тоже не смог, потому что отказался от чая, отговорившись толпой пациентов, рвущих его на части, прыгнул в кеб и укатил с чрезвычайной быстротой.

— Передавайте от меня привет Фарроучу, — высунул он голову напоследок. — Я бы и сам заскочил, но у него и без того характер скверный. А во время приступов и вовсе невозможный.

— Передам, — рассеянно пробормотала я.

Провожая его, я заметила невысокую фигурку, которая внимательно следила за нами из-за ограды. Я не успела разглядеть, мальчик это или девочка: когда я направилась в ту сторону, неизвестный поспешил скрыться. Я пару раз окликнула его, но безрезультатно. Похоже, в деревне прослышали новости, вот и любопытствуют.

Приезд энергичного мистера Хэлси привнёс приятное разнообразие в череду лиц, с которыми мне приходилось иметь дело, а потому мне было почти жаль, что он не остался на чай.

Кеб едва успел скрыться из виду, а я вернуться в дом, когда на дороге, ведущей к замку, показался всадник. Я увидела его из окна первого этажа. Конь нёсся лихо, и вскоре я узнала графа. Наверняка он столкнулся по дороге с мистером Хэлси. Но, учитывая, что времени прошло совсем мало, они, вероятнее всего, обменялись парой фраз. Полноценного разговора за такой краткий промежуток получиться не могло. Я представила, как граф спрашивает, как самочувствие леди Фабианы, а хирург отвечает, что скоро она сможет петь в хоре.

За графом по пятам ехала двуколка с пассажирами, и я подумала, что он снова привёз кого-то с собой. Они подъехали практически одновременно. Но потом один человек оставил своего спутника сидеть в повозке, а сам приблизился к графу. Он что-то ему сказал и протянул руку. На лице графа не прочиталось никакой эмоции. Сделав едва различимую паузу, он пожал ему руку и сделал пригласительный жест в дом. Мужчины поднялись по ступенькам, и выскочивший, как черт из табакерки, мистер Бернис открыл им дверь с точностью до секунды: им не пришлось делать это самим, а дворецкому — дожидаться их с раскрытой дверью. Очевидно, сказывались долгие годы тренировки. Что ж, мистер Бернис пусть и не самый приятный и дружелюбный человек, но своё дело знает четко.

— А! Вы здесь, — окликнул меня граф. На нём не было и следа оставленных леди Фабианой царапин. — Отлично.

Это «отлично» ни в лице, ни в тоне не прочиталось, и я поняла, что он не рад визитёру. Да он этого и не скрывал.

— Велите миссис Меррит собрать слуг и по одному проводить в библиотеку. Инспектор Лоусон, — он кивнул на мужчину, — хочет с ними переговорить.

— Да, милорд.

Я глянула на стоявшего передо мной подтянутого мужчину. Прежде мне не доводилось видеть инспекторов, и я представляла их облаченными в синий мундир с большими медными пуговицами, с дубинкой на поясе и в сверкающем шлеме с гребнем посредине. Но инспектор Лоусон был одет в штатское: широкое серое пальто ниже колен и брюки простого покроя. Моё внимание привлёк разве что стоячий воротничок. Я от кого-то слышала, а может, читала в газете, что в полицейские воротнички вшивают кожаные каркасы, чтобы подкравшийся сзади преступник не смог задушить их накинутой удавкой. Я задалась неуместным вопросом, является ли его воротничок тем самым или же просто отвечает вкусам владельца. Видимо, я невольно задержала взгляд дольше положенного, потому что посетитель неуютно пошевелился и оттянул воротник, будто ему стало душно.

— Ещё секунда, и инспектор решит, что вам есть что скрывать, — заметил граф, удивлённый моей медлительностью.

— Прошу прощения.

Я поспешила прочь, чтобы исполнить поручение.

— И возвращайтесь поскорее, будете первой допрашиваемой, — кинул вдогонку граф.

— Не стоит так пугать юную леди. Едва ли этот термин уместен, — донёсся до меня голос мистера Лоусона.

Я нашла миссис Меррит и всё ей передала, а потом поднялась в библиотеку. Я была уверена, что инспектор приехал сюда из-за случая с леди Фабианой.

Когда я вошла, то обнаружила графа развалившимся в кресле с сигарой в одной руке и бокалом бренди в другой. Инспектор на его фоне выглядел очень собранным и обрадовался принесённому мной чаю.

— Наконец-то! Чудо, что мы не успели отойти в мир иной в ожидании вас, — раздражённо заметил граф и хлебнул из бокала. — Вы уверены, что предпочитаете пойло божьих одуванчиков? — последнее относилось уже к инспектору — тот как раз потянулся губами к чаю.

Мистер Лоусон пожал плечами и спокойно отхлебнул.

— Вполне.

— Ах да, служба и прочая скука.

Граф выпустил в сторону несколько пухлых колечек и стряхнул пепел в вазу семнадцатого века.

— И к тому же, мы ещё не закончили с вами, граф. Но перед тем, как мы продолжим, я бы хотел ввести мисс…

— Кармель.

— …мисс Кармель в курс дела, — повернулся ко мне инспектор.

Я уже знала, что он собирается мне сказать, но перебивать не стала.

— Два последних дня у вас гостила компания молодых людей из города, с которыми вы лично общались. Поэтому для вас может стать ударом весть о том, что…

Граф закатил глаза от столь долгого вступления.

— Дрейк покончил с собой, — докончил он и беззаботно отхлебнул ещё бренди.

— Что? Как?

У меня перед глазами всё поплыло. Инспектор подался вперёд, чтобы поддержать меня, и бросил на графа неприязненный взгляд.

— Был убит, — поправил он.

— Со мной всё в порядке, — заверила я, отстраняясь, — просто эта печальная весть пришла так… неожиданно.

— Да, носатая выкашивает всех без разбора, — философски заметил граф, — и лучших и худших. Но я по-прежнему придерживаюсь версии самоубийства.

— Я рассматриваю самые разные, но этой среди них нет, — заметил инспектор.

— Неужели? — хмыкнул граф. — И почему же?

Кенрик Мортленд никогда не отличался щепетильностью в отношении правил приличия, но тут он, похоже, поставил себе цель раздражить инспектора. И это ему отлично удавалось.

— Потому что есть способы попроще, чем затолкать себе в глотку стремена, — резонно заметил инспектор. — Тем более так глубоко… ох, простите.

Мне стало действительно дурно, и на этот раз я не отказалась от его помощи. Он усадил меня в кресло и снова обернулся к графу.

— Итак, где вы были этой ночью?

— У себя в комнате. Мирно спал в кроватке сном младенца, — бесстыже заявил граф.

— То есть вы не были… — инспектор бросил на меня быстрый взгляд, — с графиней?

— Ну, не при юной же леди! — делано ужаснулся хозяин замка и тут же добавил: — Конечно, был. А после, вымотанный, но с чувством выполненного долга, дополз до своей комнаты и заснул сном младенца.

Я не знала, куда деваться от неловкости. Инспектор хмурился, а граф скалился. Впрочем, как мне показалось, несмотря на нарочито развязный тон, он тоже не слишком веселился.

— Ах да, несчастье с вашей женой, — будто бы только что вспомнил инспектор. — Два столь неприятных происшествия подряд. Столь близких по времени и месту, что…

— …похоже на совпадение?

— Не похоже на совпадение, — отрезал инспектор.

— Не вижу тут связи. Моя супруга всего лишь случайно поранилась.

Я вспомнила порез, больше смахивающий на трещину в стене. Почему граф не хочет, чтобы инспектор расследовал это нападение? Приходившие в голову объяснения были одно хуже другого. По первому получалось, что Кенрик Мортленд ранил жену из-за мистера Дрейка, по второму — что он убил мистера Дрейка из-за жены, а по третьему — что он ранил жену, после чего убил мистера Дрейка.

— И, вместо того чтобы остаться с пострадавшей супругой, вы уехали в город?

— Вы же знаете, как надоедает женская трескотня, — отмахнулся граф. — Представьте, что было бы из-за царапины.

— Царапины? — приподнял брови мистер Лоусон. — Я слышал, графиня даже говорить не может.

— Никто не умеет молчать так громко, как Фабиана.

— Вы сказали, что она поранилась. Как это произошло?

— Моя жена увлекается детской благотворительностью. Она шила распашонки для мелких засранцев из работного дома… или из Африки — сейчас уже не вспомню.

— На рассвете?

— У моей жены большое сердце.

— Да, я об этом слышал, — сдержанно заметил инспектор.

Я недоумевала. Зачем было так злить мистера Лоусона? Впрочем, граф относился к категории людей, которые не только не скрывают раздражения, но ещё и стремятся передать его окружающим.

После этого разговор обратился ко мне. Хозяин замка не стал дожидаться окончания беседы и нетерпеливо поднялся.

— А сейчас прошу меня извинить.

— Вы не останетесь? — инспектор поднял голову от блокнота.

— Мне нужно проведать супругу, — коротко сообщил тот. — К тому же так вы не сможете обвинить меня в чревовещании и давлении на слуг.

Он тотчас вышел, а я честно ответила на все поставленные вопросы. К счастью, тех, на которые я не смогла бы ответить честно, инспектор не задал, и вскоре меня отпустили, попросив пригласить следующего.

За дверью толпилось всего человек пять прислуги. Похоже, миссис Меррит решила приглашать их небольшими группами во избежание столпотворения. Сама она сейчас напоминала регулировщика и, надо сказать, весьма ловко управлялась со своими обязанностями.

Сегодня всё шло кувырком. Тем не менее обеденный гонг прозвучал вовремя: я слышала его, пока была у инспектора. Освободившись, я спустилась вниз, но к тому времени обед уже убрали — с распорядком в Ашеррадене строго. Я наскоро перекусила сэндвичем с тунцом и кукурузой и решила вновь проведать мистера Фарроуча, в надежде, что ему стало лучше и я смогу завершить расспросы.

По дороге я думала о мистере Дрейке. Мне было жаль его. Он не был похож на самого благонравного господина, но никак не заслуживал такой жестокой смерти.

— Знаю, что вы велели не приходить, но иначе вы рискуете умереть с голоду, — начала я, открывая дверь подносом, но тут же осеклась.

Мистеру Фарроучу не стало лучше. Напротив, он снова был без памяти. И по тому, как тревожно он метался, можно было предположить, что он не спал, а пребывал именно в болезненном забытьи.

Я поставила на стол поднос с черным пудингом, картофельными булочками и паштетом из лосося и приблизилась к нему. Как ни странно, в этой мрачной комнате, в компании мертвых зверьков, книг по некромантии и возможного убийцы, мне было куда комфортнее, чем в роскошных покоях графини. В словах мистера Хэлси о камердинере сквозило сдержанное, но при этом искреннее дружеское участие, безо всяких скрытых намеков и многозначительных взглядов. А хирургу я отчего-то доверяла. Просто есть друзья, которых трудно любить.

Сначала я решила дождаться, пока он снова придёт в себя. Схватив одну из книг, я принялась листать её и даже в какой-то момент заинтересовалась содержанием, но погрузиться в чтение никак не удавалось. С одной стороны, терзала мысль о том, что я теряю время, а с другой — отвлекали стоны больного. Похоже, его состояние снова начало ухудшаться. Естественно, я не имела к этому никакого отношения — тут я не верила нелепой выдумке, — но присутствовать при этом всё равно было тягостно. Да что же за болезнь его мучит?!

Я вернула томик на место и, покружив какое-то время возле кровати, наконец решилась. Убедившись, что его глаза плотно закрыты, я присела на самый краешек и потянулась к его ноге. Когда пальцы коснулись штанины, он снова пошевелился, и я невольно дернулась и вскочила. Убедившись, что он всего лишь ворочается, я вернулась к тому, с чего начала, и предприняла вторую попытку. Не так-то просто было закатать узкую штанину, и первые несколько секунд я сосредоточила всё внимание на этом процессе, вместо того чтобы смотреть, что под ней. Когда же я наконец перевела взгляд на саму ногу, то едва не скатилась с постели. Я ожидала увидеть изувеченную конечность, возможно, обожжённую, простреленную, усеянную шрамами (в моём воображении они всё ещё кровоточили). Я даже предполагала, что боли могут быть фантомными, и сама нога окажется в целости. Но я никак не была готова к тому, что предстало моим глазам! Я просто не понимала, что это.

Нога выше колена была самой обычной, а вот нижняя её часть не подлежала никакому описанию: кожа на ней имелась, но казалась какой-то прозрачной. Вообще вся нога была полупрозрачной, и от неё исходило голубоватое свечение с сиреневыми переливами, так что я видела каждую трепыхавшуюся жилку, каждый нервный узелок и мышцу. Они тоже мерцали. Но в некоторых местах виднелись какие-то черные сгустки, будто выжженные участки. Наверное, они-то и заставляли его так корчиться от боли. По краям — то тут, то там — постоянно вспыхивали и тут же гасли крошечные всполохи. Но самым удивительным было то, что текло по венам: если кровь красная, то в его полупрозрачных жилах, похожих на мерцающие щупальца медуз, перекатывалась густая черная масса. Увидев такое за ужином, я приняла бы ее за мясную подливу или патоку. Всё это представляло странный контраст: казалось, что по мирно светящимся венам бегают жирные червяки.

Увиденное настолько меня поразило, что я просто сидела и смотрела на все эти переливы, всполохи, мерцания и перекатывания, складывающиеся в жуткий, но при этом слаженный и завораживающий механизм. Идей и версий у меня не было. Я совершенно забыла об осторожности, когда мою руку быстро накрыла и сжала до хруста холодная липкая ладонь. Я вскинула глаза, испугавшись, что он очнулся и сейчас мне придётся поплатиться за своё любопытство. Сердце ушло в пятки. Он смотрел прямо на меня, но его воспаленный взгляд блуждал, и я поняла, что он меня не видит. По-прежнему лежа, он дернул мою руку к себе, так что я едва не упала прямо на него. Я вскрикнула и попыталась высвободиться, но он держал крепко. Понадеявшись, что это секундная вспышка и он сейчас выпустит мою руку, я снова потянула пальцы на себя. Но он вдруг судорожно прижал мою ладонь к щеке и что-то пробормотал. Сначала я подумала, что он зовёт меня по имени, но тут он повторил уже громче.

— Матильда… — горячечно прошептал он, покрывая мои пальцы поцелуями, — прости, милая Матильда! — он задохнулся и стиснул мою руку изо всех сил.

Меня будто хлыстом огрели. Дернув что было мочи, я наконец вырвала руку и отпрянула от кровати. Едва я это сделала, он уже снова забылся в бреду и откинулся на подушки. Мои пальцы горели — там, где он оставил на них красные следы. Но эта боль меня сейчас мало волновала. Хуже всего было внутри, на душе. Голова шла кругом. Ещё ни разу до этого он не называл Матильду по имени — именовал не иначе как «мисс Лежер».

Всё внутри похолодело от страшной догадки. Из глаз брызнули слезы, когда я поняла, что едва не поверила ему, едва не поверила, что он не имеет отношения к её исчезновению! Горло разрывалось от застрявшего в нём комка, я задыхалась и всё никак не могла вздохнуть. Попятившись, я выскочила из комнаты, даже не потрудившись прикрыть за собой дверь.

Очутившись у себя, я заперлась на ключ, бросилась на кровать и разразилась рыданиями. Всё это было для меня чересчур: я уже ничего не понимала. Не понимала, что правда, а что всего лишь плод моего воображения, кому можно доверять, а кто, не задумываясь, всадит мне нож в спину. Как быть, если повсюду только ложь? Я перебирала в уме всех, кого здесь знала, и теперь другими глазами смотрела на каждого из них. Так понравившийся мне мистер Хэлси… значит, он его прикрывает? Низкий лжец! А мистер Бернис — такой, кажется, убьёт за нарушение правил приличия. Вилмот, Беула, Нора, Иветта и даже Симона — все их лица хороводом кружили передо мной, и я с выжигающей всё внутри горечью понимала, что зло может прятаться в любом из них. Но как его распознать? Неужели лишь тогда, когда уже ничего нельзя сделать?

Такие думы одолевали меня, и я не могла с собой совладать. Через какое-то время — наверное, прошло уже несколько часов, потому что на улице начало смеркаться, — во дворе послышались шум и голоса. Я поняла, что это уезжает инспектор. Но не стала даже подходить к окну, чтобы проводить его взглядом. В ту минуту я испытывала отвращение ко всем и вся. Хотелось сжаться в комочек и никого не видеть до скончания времён. Проще никогда больше ни с кем не общаться, чтобы не разочаровываться. Или, может, лучше делать, как Мэтти, — всех любить и всем доверять? И тогда не будет горечи… только неожиданный конец.

Я провела в постели остаток дня. Физически я была здорова, но морально истощена. Ко мне несколько раз стучались: Беула и Нора приносили еду. Но я просила оставить всё у двери. Зачем я это говорила? Даже не знаю. Просто надо было что-то им отвечать. Я так и лежала в постели, укутавшись в одеяло и глядя в огонь. Почему в эти оранжевые языки можно смотреть вечно и не надоедает? Такие красивые издали и смертельно опасные, стоит подойти ближе.

Потом стемнело, на небе показалась луна и высыпали звезды. Наверное, есть в них что-то мистическое, не зря же небесным светилам посвящено столько баллад, сказаний и легенд. Вот и на меня их появление оказало целебное воздействие: моя боль незаметно притупилась об их свечение. Разве можно долго предаваться скорби, когда мир полон красоты?

Мне всегда была ближе ночь, чем день. Я откинула одеяло, подошла к окну и пошире распахнула шторы. Заметив во дворе чей-то силуэт, я пригляделась и узнала Ваухана. Он сумел пробраться через ограду. Но сейчас мне не хотелось говорить даже с ним. Я спряталась сбоку, чтобы он меня не увидел. Какое-то время я постояла, глядя на луну и представляя, что это такая огромная серёжка, выпавшая из уха ночной богини, или кусок небесного сыра, или самый большой на свете светлячок. А потом в мои лиричные думы вмешалось прозаическое урчание в животе.

Прислушавшись, не доносится ли снаружи каких-то звуков, я приоткрыла дверь и нащупала в темноте поднос. Порадовавшись, что не просила унести еду, я схватила его и снова закрылась в комнате. Всё остыло: суп подернулся пленкой, а сморщенный горошек напоминал пуговицы. Зато оставался чудесный кусок пудинга с изюмом и черной смородиной — из-за них он и получил название «крапчатый Дик», а в этих краях его ещё называли «пятнистая собака». Вот остывшее какао меня огорчило. Но всего на минутку, а потом я сообразила, как можно исправить ситуацию. Порывшись у себя в ящике, я выудила дорожную жестяную кружку, перелила в неё напиток и поставила на угли.

Дожидаясь, пока он согреется, я уютно устроилась на коврике перед камином, подтянула к себе тарелку и отщипнула кусочек пудинга. Его смешное название напомнило мне об ушастой собачке, которая уже несколько дней меня не навещала. По портрету графа я догадывалась, что с ней не всё чисто, но понять, что именно, пока не удавалось. Как бы то ни было (и невзирая на нежелание видеть кого бы то ни было до скончания времён, высказанное всего пару часов назад), мне сейчас хотелось, чтобы под боком оказалось живое существо.

Когда на поверхности напитка показались пузырьки, а по воздуху поплыл пьянящий аромат шоколада, я поднялась, чтобы взять с комода полотенце — теперь предстояло снова перелить какао в чашку и при этом не обжечься. Повернувшись обратно, я застыла с раскрытым ртом и выронила полотенце. Коврика перед камином больше не было. Зато там сидел уже знакомый мне песик, поводя ушами-ракушками. Поприветствовав меня звонким троекратным «гав», он подбежал и уткнулся мне в ноги. И до меня наконец дошло: зажившие царапины графа, карандаш, изгладившийся из памяти портрет — по отдельности эти случаи вызывали недоумение, но все вместе складывались во вполне ясную картину. Масштаб открытия оказался куда больше, чем я предполагала.

Немного постояв, я нагнулась и дрожащими пальцами провела между ушами щенка. Он не отшатнулся, а радостно обнюхал мою руку. Тогда я уже смелее погладила его. Поразительно: искристая мягкая шерстка, которую я чувствую под пальцами, смешное сопение, подергивающиеся лапки. Всё это казалось таким живым…

Раздавшееся шипение привело меня в чувство. Мелкие пузырьки превратились в бушующий сладкий шторм, оставлявший на стенках коричневые потёки. Подхватив полотенце, я бросилась спасать какао. Я успела вытащить кружку прежде, чем оставшаяся половина испарилась на горячих углях. Перелив всё, что было, в чашку, я снова устроилась перед огнём, отломила кусочек пудинга и поманила щенка. Он послушно просеменил ко мне и слизнул шершавым языком угощение — будто мокрой щеткой провёл.

— Ну, что мне с тобой делать? — поинтересовалась я, но спросить это строго не получилось. В конце концов, его вины тут не было. — Глядя на то, как он расправляется с десертом, я рассеянно поглаживала его и рассуждала вслух.

— Добро ведь всегда побеждает? — уточнила я, прихлебывая какао. Он поднял голову, согласно тявкнул и вернулся к трапезе. — А мы ведь добро? То есть мы всего-то и хотим, что найти Матильду, и никому не желаем зла.

Снова согласное урчание. Я кивнула и, подбодренная, продолжила:

— А это значит, что нельзя падать духом. Нужно набраться терпения и помнить, что ничего не потеряно, пока не потеряна жизнь.

Не знаю, могут ли слезы прочищать голову, но вот невыплаканные слезы точно её забивают. Вдоволь наплакавшись, я теперь снова могла мыслить ясно. При ближайшем рассмотрении всё оказалось не столь ужасно. Произошедшее было лишь остановкой на моём пути, но никак не его прекращением.

Поделившись с щенком своими опасениями и намеченным планом, я залила угли в камине и вернулась в постель. Впервые со времени своего приезда, я раскрыла недочитанный томик, устроилась поудобнее и с наслаждением погрузилась в ужасные приключения леди Кастеллы Виктим, насильно выданной замуж за горбатого старика, который, как оказалось, прятал её настоящего супруга в подвале, выдавая себя за него. В тот момент, когда юноша рыдал на руках своей спасительницы и клялся ей в вечной любви (мерзкий горбун в это время летел с самого высокого этажа Башни теней), я заснула с блаженной улыбкой на лице.

Услышав наутро стук в дверь, я решила, что снова проспала. Поспешно воткнув последние невидимки в прическу, я метнулась к двери.

— Да-да, Нора, я спускаюсь.

— Это не Нора.

Я уже взялась за ручку, но, услышав этот голос, примерзла к месту. Вместо того чтобы открыть дверь, я схватила дрожащими пальцами ключ и несколько раз провернула его в замке.

— Что вы здесь делаете? — срывающимся голосом спросила я. — Уходите.

— И вам доброго утра, — помолчав, ответил мистер Фарроуч. — И спасибо, что поинтересовались. Да, мне уже гораздо лучше.

— Мне нет дела до вашего самочувствия, — как могла грубо ответила я. — И я больше не желаю слушать вашу ложь. Можете прямо сейчас пойти к графу и всё ему рассказать. Мне безразлично.

— Я не собираюсь этого делать.

— Почему это? — насторожилась я. — Что вы задумали?

За дверью раздался громкий вздох.

— Я бы провёл тщательную ревизию вашей личной библиотеки. Нет, вернее было бы спалить всё разом.

Я нервно оглянулась на оставленный на подушке томик.

— Так вы будете рассказывать ему или нет?

— А вы этого хотите?

— Просто, если будете, то знайте, что мне тоже есть что поведать.

— Гм, если вы о моём вчерашнем состоянии, то ничего нового вы ему не сообщите. Сейчас припоминаю, что нёс какую-то чепуху в бреду.

Я ничего на это не ответила.

— Послушайте, — в его голосе послышалось нарастающее раздражение, — откроете вы, наконец, или нам и дальше переговариваться через дверь?

— Разумеется, не открою, — возмутилась я.

— Мисс Кармель, — он понизил голос, — я готов вам помочь и рассказать что знаю — то, что не пойдёт вразрез с интересами моего работодателя…

Я, разумеется, не купилась на этот трюк и продолжала молчать.

— … хотя вы, судя по беспорядку в моей одежде, решили не дожидаться моих объяснений.

Я покраснела, поняв, что он намекает на ногу.

— Разговор не имеет смысла, — отрезала я. — Вы всё равно солжёте. Я о вас вообще ничего не знаю и не доверяю вам.

— Да вы теперь знаете едва ли не больше всех, — удивился он. — Будь я девицей, после такого вам пришлось бы на мне жениться.

Я аж задохнулась от такого замечания.

— Ладно, — сказал он, не дождавшись ответа, — зная, как вы любите доказательства, я вам кое-что принёс.

— Унесите.

— Я оставлю её под вашей дверью. Только прошу не размахивать этим в кухне. Там могут не понять.

Послышался стук, как если бы на пол положили что-то тяжелое, а потом послышались его удаляющиеся шаги. Дождавшись, пока они окончательно не стихнут, я отперла дверь и с любопытством уставилась на то, что он оставил. Это был пухлый желтый конверт из промасленной бумаги. Тяжёлый и твердый на ощупь. Он не был запечатан, но изучить содержимое я не успела: внизу прозвучал гонг. Я решила отложить конверт, чтобы позже хорошенько изучить его содержимое, уже безо всякой спешки — дабы не повторять прошлых ошибок и не делать скоропалительных выводов. Спрятав его под подушку (а заодно припрятав дочитанный роман на самое дно комода, под всеми вещами), я отправилась на завтрак.

Там я узнала от Иветты (а она от камеристки леди Фабианы), что граф так и не выходил из покоев супруги со вчерашнего дня. Мерфи даже попыталась зайти в комнату, чтобы узнать, не случилось ли чего, но хозяин забрал поднос и вытолкал её наружу. Но она успела увидеть, что леди Фабиана жива и выглядит вполне ничего, даже улыбается. Раздумывая над тем, что узнала, я отправилась на урок.

Время тянулось томительно, и казалось, уроку не будет конца. Может, в доме живут часовые феи? Наверняка без них тут не обошлось! Как иначе объяснить то, что я поглядела на циферблат, а потом снова поглядела на него полчаса спустя, а стрелка передвинулась всего на пять минут? Даже леди Эрселла отметила мою рассеянность и поправила меня на одной глупой ошибке. Все мои мысли были только о конверте и его содержимом. Поэтому, как только выдалось время, я побежала наверх, заперлась в комнате и с нетерпением откинула подушку. Взяв конверт в руки, я забралась с ногами на широкий подоконник и даже задернула шторы, чтобы меня никто не отвлекал. Теперь я была наглухо отгорожена: с одной стороны — окном, а с другой — бархатными занавесками. Хотя это было уже лишним: меня и так никто бы не побеспокоил, потому что дверь в комнату я закрыла на ключ.

Я едва не порвала конверт от нетерпения. Оттуда мне на колени выпала книга, и первым моим побуждением было стряхнуть её на пол, потому что это был один из тех обернутых в черную пористую кожу фолиантов, что я видела в комнате мистера Фарроуча. Но я подавила это желание и развернула его обложкой кверху. Краска с букв в названии давно осыпалась, но я без труда прочла его по оставшимся вдавленным очертаниям: «Символизм и нумерология». Я вспомнила, что видела вчера эту книгу среди прочих и даже листала. Но тогда я делала это скорее машинально, стремясь поскорее покончить с этим неприятным делом. Зачем он мне её принёс? Едва я задалась этим вопросом, как заметила плоскую атласную змейку: он заложил нужную страницу.

Я не слишком верю в злых духов, проклятья и нечисть, но тут мне стало не по себе. А что, если это какая-то уловка и оттуда что-то выскочит или, к примеру, просыпется особый порошок? Я читала трактат по снадобьям одной уважаемой леди и… тут я прервала сама себя, вспомнив слова мистера Фарроуча про мою библиотеку. Разозлившись, я открыла книгу сразу в нужном месте. Минуту всматривалась в страницу, а потом по плечам побежали мурашки.

Я медленно отдернула штору, отложила фолиант и встала с подоконника. Вернулась я уже со шкатулкой в руках. Я достала оттуда серьги Матильды и приложила к странице, сравнивая узор на них с картинкой в книге. Изображение слегка отличалось: в книжном варианте было больше закорючек и украшений, типичных для художественных иллюстраций. Но сомнений быть не могло: моим глазам предстал четырёхлистный цветок с длинными загнутыми на одну сторону лепестками, заключенный в пылающий круг. Это же изображение, только увеличенное, красовалось и на стене в комнате мистера Фарроуча. Едва ли не больше, чем сам рисунок, меня поразила подпись к нему.

— Это правда? — с таким вопросом я ворвалась в кабинет к мистеру Фарроучу несколько минут спустя и развернула к нему страницу с символом.

Он оторвался от бумаг.

— Правда ли что? Вас интересует, не подделал ли я страницу? Нет, я этого не делал.

— Но ведь это…

— Да, «мельница огня». Сопутствует удаче, защищает от сглаза. А вы ожидали, что это будет сатанинский знак для призыва Черного Властелина?

— Нет, но… почему он на серьгах?

— Послушайте, мне сейчас нужно закончить одно срочное дело, — он кивнул на документы, — давайте встретимся возле пруда через полчаса и обо всём поговорим.

Я бросила на него гневный взгляд. Он как ни в чём не бывало говорит о какой-то работе, в то время как мир вокруг меня рушится! Разве может быть сейчас что-то важнее?

Я демонстративно отвернулась и направилась к двери.

— Вы придёте? — уточнил он.

Не удостоив его ответом, я вышла и громко хлопнула дверью. От этого она снова приоткрылась, и мне пришлось снова её притворить, на этот раз аккуратно. При этом, к моей чрезвычайной досаде, из кабинета донеслось хмыканье.

Выйдя от него, я тут же побежала на задний двор и принялась мерить шагами дорожку вдоль пруда, сгорая от нетерпения. Я ещё ни разу не гуляла в этой части Ашеррадена, как-то не пришлось, и теперь отметила, насколько это место живописно. Если садовый лабиринт перед домом был тщательно ухожен (так, что казалось, ножницы Двэйна только-только касались их), то этот уголок казался вотчиной дикой природы. Конечно, и здесь можно было разглядеть руку работников замка: кусты и деревца выстроились вдоль тропинки, а не залезали на неё; на поверхности воды не плавали листья — наверняка Двэйн вылавливает их большим красным сачком, с которым я видела его на днях. Да и сама дорожка была очищена от мусора и травы. И тем не менее здесь не чувствовалось принуждения над природой, стремления придать ей идеально отточенные геометрические формы.

На противоположной стороне рос каштан, а за ним, немного в глубине, виднелись кроны кряжистых буков. Обогнув половину водоёма, я собиралась повернуть обратно, когда услышала чей-то смех, радостный и прямо-таки захлебывающийся. Прислушавшись, я узнала голос Микаэля. Это меня озадачило. Ещё ни разу я не слышала, чтобы он так самозабвенно смеялся. Я двинулась в том направлении, озираясь по сторонам. В этот час он должен был быть с Беулой, но я не заметила её поблизости, как не слышала и её голоса. Похоже, негодник снова от неё сбежал.

На дорожке его не оказалось, и я решила, что он спрятался в зарослях у самой воды. Рассердившись, я прибавила шагу. Вскоре к смеху прибавились новые непонятные звуки. По мере того как я шла, они усиливались, всё больше напоминая визг. Но доносились они не со стороны пруда, а, как ни странно, от каштана. Проходя мимо дерева, я заметила среди ветвей движение. Что-то живое дергалось и раскачивалось в паре футов над землёй, издавая тот самый пронзительный визг. Приглядевшись, я различила кошку. Она висела, привязанная за хвост к самой нижней ветке, как какой-то страшный плод. В тщетных попытках освободиться, она молотила лапками воздух и пронзительно верещала.

Я поспешила к несчастному животному, не зная, как подступиться к узлу. При виде меня кошка завопила ещё истошнее. Тогда я совершила глупость, попытавшись взять её на руки, но она совершенно обезумела от страха и боли и с рычанием вцепилась в меня когтями. Рукава платья послужили мне хорошей защитой, избавив от глубочайших порезов, но превратились при этом в совершенную лапшу.

Наконец кое-как мне удалось расслабить узел и отвязать веревку от ветки. Едва я это сделала, как кошка вырвалась у меня из рук и, прежде чем я успела что-то сделать, умчалась в кусты. Верёвка волочилась за ней по земле.

Так вот, значит, что вызывает у маленького мучителя приступы веселья! Я вдруг вспомнила щенка с размозжённой головой на руках у Двэйна и его рассказ о прочих подобных находках.

Кипя от ярости, я бросилась обратно к пруду. Стоило раздвинуть ветви, и я сразу увидела Микаэля. Он сидел на бревнышке, у самой воды. В руках у него что-то трепыхалось. При виде меня он выкинул пленника в воду и бросился наутёк. Это что-то плюхнулось в пруд и принялось отчаянно барахтаться.

— Микаэль! — позвала я. — Немедленно вернись! Сейчас же, слышишь!

Но он, разумеется, и не подумал послушаться. Я побежала за ним, но вскоре была вынуждена остановиться, чтобы отдышаться. А его фигурка уже мелькнула на другой стороне пруда, возле дома. Он на миг обернулся и одарил меня злорадной улыбкой, а потом скрылся за углом.

Я поспешила к тому месту, где его нашла, и пошарила глазами по пруду. Долго искать не пришлось: недалеко от берега в воде билась лягушка. К спинке был ловко привязан камень, буквально пригвоздивший её к месту. Сначала я попыталась дотянуться до неё веткой, но безрезультатно. Тогда я стянула чулки, башмаки и, приподняв подол, зашла в воду. Она оказалась просто ледяной. Сцепив зубы, я сделала несколько шагов и подхватила брыкающуюся лягушку.

Разумеется, именно в этот момент на дорожке раздались шаги. Мистер Фарроуч вынырнул из-за поворота и замер при виде меня, стоящей по щиколотку в воде с лягушкой в руках. Я не дала ему опомниться и начала первой:

— Гордитесь собой! — воскликнула я, потрясая лягушкой. — Ученик догоняет вас семимильными шагами.

— О чём это вы? Или, вернее, о ком? — опешил он.

— О Микаэле, разумеется, — раздраженно ответила я, отвязывая камень.

— Помнится, он ваш ученик, а не мой, — заметил мистер Фарроуч.

Я наконец выпутала лягушку из верёвки и кинула обратно в пруд, подальше от берега.

— Я не учила его мучить животных.

— Как и я.

— Ах да, простите, вы ведь их сразу убиваете. Я видела, что вы сделали с вороной на днях.

Проигнорировав предложенную руку, я самостоятельно вышла на берег.

Он отвернулся, чтобы я смогла спокойно натянуть чулки и обувь, что оказалось не так-то просто из-за промокших ног.

— Я лишь добил её. Птица всё равно не выжила бы.

— Как милосердно!

— Сарказм вам не идет.

— Хотите сказать, что и это дело рук Микаэля? Почему же вы ничего не сказали графине?

Он с минуту смотрел на меня, будто не веря, что я всерьёз, а потом фыркнул.

— А вы когда-нибудь пробовали с ней говорить?

— Лучше скажите, что вам это удобно: готовые экспонаты для ваших опытов. Или будете это отрицать?

Отрицать он не стал. Просто оставил реплику без ответа. Он вообще никогда не пытался оправдаться и попросту не отвечал на вопросы, на которые не хотел отвечать.

— Послушайте, — сказал он после паузы, — мы опять неправильно начали. Все говорят, что у меня скверный характер, но они ещё не сталкивались с вами. Вы сами обратились ко мне за помощью. Так что предлагаю попробовать заново и на этот раз воздержаться от взаимных оскорблений, согласны?

Мне стало неприятно при мысли о том, что он в какой-то степени прав. Я кивнула, и его лицо чуть разгладилось. Он указал вперёд.

— Там дальше есть скамейка, если не возражаете. Я не любитель моционов.

Я двинулась в указанном направлении.

— Знак, — сурово напомнила я. — И имейте в виду: Симона знает, куда я пошла.

— Не могу похвастаться такой же надёжной страховкой, на случай, если вы что-нибудь выкинете, — усмехнулся он. — Ну что ж, гм, в знаке нет ничего особенного. Когда-то давно я случайно наткнулся на него и показал графу. Ему пришлась по вкусу идея наносить это изображение на личные вещи. Он считает, что «мельница» действительно приносит удачу. Если присмотритесь, то заметите её в замке повсюду.

Он вдруг улыбнулся.

— Не вижу ничего смешного, — сухо заметила я.

— Простите, просто вы так смешно морщите нос, полагая, что это придаёт вам суровости.

— А у вас сегодня хорошее настроение.

— Да, оно у меня всегда улучшается после того, как меня пытаются раздеть.

Я пропустила мимо ушей это замечание.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мой нос, — холодно парировала я.

— И не мою ногу, — добавил он.

— Так я и знала!

— Об этом речи не будет, — невозмутимо продолжил он, — но не потому, что здесь сокрыта какая-то зловещая тайна. Наоборот, её здесь нет. Это только моя проблема. Никакого отношения к делу мисс Лежер она не имеет.

— Помнится, вчера вам больше нравилось «милая Матильда».

Он слегка побледнел, а потом слегка покраснел, отчего прежний цвет вернулся в лицо.

— Я обещал всё объяснить и сделаю это, — тихо сказал он.

— Кстати, почему вы так резко передумали?

— Потому что я ошибся в вас. А я редко ошибаюсь в людях.

Мы как раз дошли до мраморной скамейки с тяжелым низом и ажурной спинкой — удивительно тонкая работа для такого материала. Из-за прожилок в бледном камне казалось, что она живая и сама здесь выросла.

Он с облегчением присел с одного конца, а я — с другого, отодвинувшись так далеко, как это было возможно.

— В чём именно ошиблись? — осведомилась я.

— Во многом. Например, посчитал вас любовницей графа.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Жаль, что у меня нет ничего под рукой! — воскликнула я.

— Хорошо, что у вас нет ничего под рукой, — согласился он.

Удивительно: обычно я весьма сдержанна и вежлива даже с теми, кто мне неприятен. Но встречаются люди, которые в считаные секунды могут вывести из себя, будто жмут на секретную пружину. Вообще-то мистер Фарроуч пока был такой один.

— Хотите сказать, до меня исключений не было? — процедила я.

— Не было, — ровно отозвался он.

— Вы забыли про Матильду, — напомнила я.

— Не забыл. Она не исключение.

Я вскочила с лавки как ужаленная.

— Неправда! — крикнула я, но тут же спохватилась и с беспокойством огляделась.

Но я зря беспокоилась: мы были в этой части парка одни.

— Успокойтесь, сядьте и выслушайте.

— Как вы при мне черните Матильду?

— Я её не черню. И не обвиняю. Хотя, признаю, был зол на неё.

Трудно общаться с человеком, у которого пустые глаза. Обычно мы ориентируемся по их выражению у собеседника. Но при взгляде в его глаза мне вспоминались те черные сгустки на ноге: просто пустота, тьма, выжженные дыры.

— Хорошо, я вас слушаю.

Я скрестила руки на груди и осталась стоять. Но смотреть на него сверху вниз не получилось. Из-за моего невысокого роста, мы оказались на одном уровне.

— Первую ошибку мисс Лежер совершила в силу неопытности. Но остальные были сознательным выбором.

— Что вы подразумеваете под остальными? — я говорила ровно, стараясь не выдать обуревавших меня чувств.

— Продолжение связи, — сдержанно ответил мистер Фарроуч. — Она видела в ней то, чего там на самом деле не было. И стала проблемой.

— Но что она могла поделать?

Я задала этот вопрос, и моё сердце тут же разбилось, ибо я поняла, что поверила ему. Я по себе знала, как трудно сопротивляться графу. И моя романтичная, доверчивая и порывистая Матильда повторила судьбу бабочек, воспылавших страстью к огоньку. В голове всплыл один наш давнишний разговор.

— Когда я встречу настоящую любовь, Энни, — сказала она тогда, — я ни за что её не упущу! Я пойду на всё, слышишь! Не веришь? На всё!

В тот момент я удивилась непривычной страстности её слов, но не восприняла их всерьёз. Тогда мы, воспитанницы интерната с раздельным обучением, не надеялись встретить даже лицо противоположного пола младше семидесяти, не говоря уже о настоящей любви.

— Она посчитала, что он просто не решается всё оставить.

— А это было не так?

— Разумеется, не так.

Мистер Фарроуч помолчал и выдавил:

— Мисс Лежер была очередным развлечением.

Мне стало трудно дышать. А ещё я подумала, что и сама была на волосок от этого почетного звания. Вспомнив, с каким жаром и возмущением недавно отвергла подозрения камердинера, я почувствовала себя лицемеркой.

— Матильда была достаточно разумна, чтобы понять… — начала я.

— Она не захотела понять, — резко оборвал он. — Я знал, что в скором времени он велит её рассчитать.

— Вот так просто?

— А вы ожидали истории неземной любви и запретной страсти? — к нему вернулся язвительный тон. — За этим вам в книжную лавку, а не ко мне.

— Но вы сказали, что она уехала неожиданно.

Он помолчал.

— Это так.

— А ещё вы сказали, что она стала проблемой. Что вы имели в виду?

— Накануне… отъезда у них с графом вышла ссора.

Я похолодела, осознав, что это могло означать.

— О чём они спорили?

— Я, знаете ли, под дверью со свечкой не стоял. С этим вам, скорее, к мальчишке-лакею. Это он всё поблизости крутился, наверняка чтоб после на кухне пересказать, — проворчал мистер Фарроуч. — Но полагаю, что мисс Лежер угрожала пойти к графине.

— Представляю, каким ударом это могло стать для леди Фабианы… — мой мозг лихорадочно работал.

Неужели графиня сделала что-то с Матильдой, узнав об их связи?

Мистер Фарроуч резко встал, заставив меня отшатнуться.

— Раскройте глаза! Думаете, для неё новость привычки супруга? Но прежде девушки уезжали тихо, не поднимая шума. А мисс Лежер не хотела мириться.

— И в ту же ночь пропала, — докончила я.

Он кивнул.

— А что же остальная прислуга? Никто не задавал вопросов?

— Прежде её любили, считая другой. Но в последние недели поползли слухи, и отношение к ней резко переменилось.

Я с болью представила, как тяжело и одиноко было Матильде в этом враждебном окружении. Люди всегда жадны до осуждения. Теперь объяснилось и их нежелание вспоминать мою предшественницу.

— Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

Его лицо сделалось холодным.

— Нет, и вы не должны.

— Но ведь Матильда исчезла после ссоры. Здесь налицо связь! — в волнении вскричала я. — Почему вы ничего не предприняли? Нужно немедленно ехать к инспектору и всё ему рассказать! — забывшись, я потянула его за край сюртука.

Он не двинулся с места.

— Я не стану этого делать. И буду всё отрицать.

Я с отвращением отдернула пальцы и вытерла о платье. Последнее движение было бессознательным, но он заметил. Тонкие ноздри раздулись.

Мы снова неприязненно уставились друг на друга.

— Вы ведь понимаете, что речь идёт о возможном преступлении. Так почему вы покрываете графа?

— У меня есть свои причины.

— Боитесь лишиться жалованья? — буквально выплюнула я и тут же испугалась, видя, как потемнело его лицо.

Но он вдруг ответил совершенно спокойно:

— Прежний хозяин Ашеррадена был очень добр ко мне. Заменил отца, которого я никогда не знал. А с самим графом нас связывают… давние узы.

— Давние узы? Общие преступления, хотите сказать?

Он сжал кулаки, так что побелевшие костяшки чуть не проткнули кожу, и осведомился свистящим шёпотом (никогда не думала, что шёпотом можно кричать):

— Вам знакомо понятие преданность, мисс Кармель?

— Конечно! — он почти нависал надо мной, но я не отступала, глядя ему прямо в лицо. — Так же, как дружба и справедливость. А вам, наверное, очень покойно под крылышком графа. Сидите себе, чистенький, в сторонке, и вроде бы ни при чём. Можно мирно спать по ночам. Так знайте, что вы ничем не лучше! Напротив, много хуже, потому что ясно видите зло и позволяете ему твориться!

— Не говорите мне о том, что я чувствую! — прорычал он.

Я понимала, что ступаю по краю, но меня несло волной гнева и безрассудства.

— Но самое любопытное в вашем рассказе то, о чём вы умолчали! — продолжила я. — Или, думаете, я забыла, что вы говорили в бреду?

Он заготовил что-то резкое в ответ, но тут вдруг осекся и на миг потерял прежнюю уверенность.

Повисла пауза.

— Не буду скрывать, — ответил он натянуто, но спокойнее, чем можно было предположить. — Мисс Лежер яркая особа. И её… манера общения поначалу ввела меня в заблуждение.

— Вы решили, что нравитесь ей? — фыркнула я.

Едва ли я задела бы его больше, вылей я на него ушат помоев.

— Она не спешила меня разубеждать.

Я ему не поверила.

— Миниатюра! — вдруг вспомнила я. — Та, которую вы храните в книге! Её ведь написала Матильда? Как она к вам попала?

— Подарок.

— Неужели? — я сузила глаза, надеясь унять жжение ненависти в них. — А знаете, что я думаю?

— Нет, но вы, видимо, сейчас скажете. Невзирая на моё желание.

— Я думаю, Мэтти вас отвергла.

Он промолчал.

— И вы не стали с этим мириться…

— Осторожнее, мисс Кармель, — начал он.

Но мне было уже не до осторожности.

— …и её ссора с графом пришлась как нельзя кстати. Как ловко вы всё придумали. Дождались удобного момента. Кто после такого заподозрит вас?

Он перестал сдерживаться.

— Да вы просто слепая! — прошипел он мне в лицо. — Прожили всю жизнь в сахарной коробочке с розовой ленточкой и ничего не знаете даже о близких! А любить лишь добродетельных очень удобно. Главное, никаких усилий. Ещё и чувствуете себя при этом такой правильной. Так кто из нас двоих лицемер?

— Да что такому-то, как вы, может быть известно? — не отставала я.

— Такому, как я? — заорал он с перекошенным лицом. — Уроду, хотите сказать?!

— Человеку, не знакомому с муками совести!

Повисла долгая тягостная пауза.

— Что вам знать о муках.

Он развернулся и заковылял прочь.

А я осталась стоять, глядя ему вслед и ужасаясь содеянному. Гнев как рукой сняло. Что я сделала, зачем всё это ему наговорила! Я едва не застонала, сообразив, что сама же и оборвала последнюю ниточку, ведущую к Матильде, своим острым языком. Теперь можно не сомневаться, что к вечеру меня отсюда выставят.

Ну почему рядом с ним мне всегда так трудно сдержаться? Может, мистер Хэлси прав, и у нас физическая несовместимость? Но сделанного не воротишь, и я с тяжелым сердцем двинулась обратно в замок.

Я не стала возвращаться на дорожку, предпочтя идти под сенью деревьев, на случай, если кто-то в замке наблюдает. В голове крутился наш с мистером Фарроучем разговор, и я всё не могла понять, что в нём не так. Казалось бы, я высказала всё верно и мне не в чем себя упрекнуть, кроме несдержанности. И всё-таки что-то меня смущало. Была ли я права с последним обвинением, или мне просто хотелось оказаться правой? Не знаю. Увы, не вызывало сомнений одно: ранее я сделала ряд неверных выводов.

Прежде я и мысли не допускала, что Матильда, несмотря на некоторую беспечность, может так запутаться. А убитые зверьки… как легко было приписывать мистеру Фарроучу то, чему не могла найти объяснения, но в чём интуитивно распознавала зло! Гнусные поступки очень подходили под его вечно насупленное выражение и неживые глаза. Я тут же себя одёрнула: эдак я перестараюсь, обеляя его. А как же книги, посещение кладбища и прочие темные атрибуты? Про них он ничего не сказал.

Я вертела все известные мне факты в голове и так и эдак, переставляя и компонуя их, чтобы соседние кусочки сошлись, и так увлеклась, что, услышав голоса, поначалу приняла их за продолжение диалога в моей голове. Тем более что и доносились они откуда-то сверху. И лишь уразумев, что они были мальчишескими, я остановилась и огляделась. Говоривших нигде не было видно, но беседа доносилась из кроны росших в стороне буков.

— И как ты их достаёшь! — восхищённо протянул первый.

— Ты всё равно не сможешь, — снисходительно заметил второй.

— Чего это? — обиделся первый.

— Чистенький больно, не приучен.

Я подняла глаза и с удивлением заметила на одном из буков деревянный домик, из тех, что родители нередко устраивают для своих детей. Вернее, не совсем из таких, и я даже не сразу поняла, что это именно домик. Расположенный на довольно опасной высоте и хорошо спрятанный листвой, он представлял собой уменьшенную и довольно грубую имитацию старинного корабля: ограждение вытянуто на манер носа, свисающие верёвки заменяют снасти, а грот-мачтой служит сам ствол.

Домишко был старый и почти одного цвета с деревом, и поэтому казалось, что он буквально вырастает из него, выплывает из коры. От порывов ветра дерево скрипело, как палуба, а зеленая крона бушевала подобно волнам. Ещё секунда, и корабль сорвётся, взмоет в небо — навстречу свирепому шторму.

— Ещё посмотрим, — заявил первый, и я узнала Ярика.

— Ну, мне пора.

Вот второй голос показался знакомым, но я не могла вспомнить, где его слышала.

— Завтра придёшь? — спросил лакей.

— А что будет?

— Телячьи зобные железы.

— Фу. Приду.

Раздалось шуршание, и кто-то полез вниз. Я всё не могла взять в толк, как они спустятся — верёвочной лестницы не было, — и поэтому появление первой фигурки, как мне показалось, прямо из дерева стало полной неожиданностью. Увидев меня, она на секунду замерла, а потом бросилась наутёк. Я поняла, что ошиблась, приняв оба голоса за мальчишеские.

— Грета, вернись! — крикнула я и кинулась за ней.

Было что-то знакомое в том, как она бежала, и до меня дошло, что, провожая вчера хирурга, я видела у ворот именно её. Маленькая дикарка неслась сквозь кусты, как юркий лесной дух, — догонять бесполезно. Я повернула обратно и на что-то наступила. Нагнувшись, я обнаружила шахматную фигуру из набора леди Эрселлы. Так вот у кого она была!

— Ярик, постой.

Он как раз пытался улизнуть, но, заслышав мой крик, замер и виновато оглянулся.

— Мы не делали ничего плохого, мисс Кармель.

— Я этого и не говорила и ни в чём тебя не упрекаю, — успокоила я его. — Зачем Грета приходила?

— Мы дружим, — пожал плечами он и переступил с ноги на ногу.

— Ты носишь ей еду? — догадалась я, кивнув на щербатую плошку в его руках.

Он нелепо спрятал улику за спину, будто мог таким образом стереть её и из моей памяти.

— Это остатки! — с вызовом заявил он. — Я ничего не ворую.

— Это вопрос, а не обвинение, Ярик. И я считаю, что ты поступаешь очень хорошо, помогая ей.

— Правда?

— Конечно. Просто помни, что не все её навыки тебе пригодятся. — Я продемонстрировала ему найденную в траве фигурку и сунула её в карман. Он покраснел. — Часто она приходит?

— Почти каждый день.

— И вы видитесь здесь? — Я кивнула на домик.

— Да, но граф был бы не против.

— Граф? — удивилась я и тут же догадалась. — Так это его домик!

— Да, построен, ещё когда милорд был ребёнком. Но он давно заброшен, леди Эрселла с виконтом никогда там не бывают.

При взгляде на изъеденный жучками ствол и замшелые морщины коры я и не подумала в этом усомниться. Ни одна мать не пустила бы теперь туда своё дитя. Да и мои воспитанники, обряженные в шелк и бархат, едва ли пожелали бы пачкаться.

— Как вы спустились? — полюбопытствовала я.

— Тут есть лесенка.

Мы обошли мощный, в три обхвата, ствол, и он указал на ступени, вырезанные прямо в дереве. По бокам торчали шишковатые ручки, так что забраться и спуститься, при определённой сноровке, не составляло труда. Подъём шёл сначала прямо, а у первых ветвей начинал заворачиваться вокруг ствола винтом.

Вся конструкция домика была занимательной, но не более того, и подниматься туда я не собиралась — до тех пор, пока взгляд не наткнулся на необычную находку. На коре, чуть ниже уровня моих глаз, была старательно вырезана большая буква «М», потемневшая от времени и почти незаметная. Я ковырнула пальцем бороздку и удивилась тому, какая она глубокая — тут тщательно поработали ножиком. И тем не менее я едва ли заметила бы заросшую мхом и забитую грязью букву, не будь рядом с ней совсем свежей. Это тоже была «М», но вырезанная не так умело и с гораздо меньшим нажимом, будто действовал совсем маленький ребенок… или слабая девушка. Буквы располагались вплотную, так что хвостик одной переходил в начало второй. Если первая, сделанная давно, означала «Мортленд», то вторая… «Матильда»? А вместе — я наморщила лоб — «Матильда Мортленд».

— Кто это сделал? — повернулась я к Ярику.

— Не знаю, — лакей тоскливо смотрел в сторону замка, явно тяготясь моими расспросами.

— Уверен?

Он нехотя скользнул взглядом по букве и тут же отвёл глаза.

— Может, «Мисс Матильда».

Он пнул растущий рядом гриб, и на месте разорвавшейся шляпки вспухло пыльное облако.

— Хочешь сказать, мисс Лежер там бывала?

Я указала наверх.

— Да, иногда.

— И что она там делала?

— Да просто когда хотела уединиться.

Я ошеломленно молчала. Сосредоточившись на её личной комнате, я и не подумала про другие места. А всё это время прямо у меня под боком были новые подсказки. Я тут же осадила себя. Рано делать выводы. Может, там ничего такого и нет.

— Я хотела бы осмотреть его.

— Зачем? — изумился Ярик.

— Возможно, получится привести домик в надлежащий вид, и леди Эрселла с виконтом смогут там играть, — соврала я. — К тому же хочу проверить, насколько вам с Гретой там безопасно. Неровен час, крыша обвалится или пол прогниет.

— Да мы осторожно.

— И всё же.

Видя мою решимость, Ярик вздохнул и полез наверх. Я последовала за ним. В трудных местах он подавал мне руку, помогая преодолевать их. Ступив на узкую дощатую площадку перед домиком, огороженную непрочным бортиком, я огляделась и тут же вцепилась в поручни — я не люблю высоту. Но ещё больше я не люблю высоту, когда подо мной старые сколотые доски, шевелящиеся при каждом шаге. При ближайшем рассмотрении домик оказался ещё менее прочным, чем выглядел снизу, — теперь были ясно видны изъяны, оставленные временем и непогодой, как поцелуи на валентинке. Я поспешила нырнуть внутрь, чтобы не видеть, какое расстояние отделяет меня от земли.

Я не ожидала многого от тесной внутренности кораблика, предполагая наткнуться на скудную обстановку и признаки запустения. Но увиденное меня удивило. Вещи были пусть и старыми, но чувствовалось, что кто-то совсем недавно наводил здесь порядок. Сперва могло показаться, что предметы валяются как попало, но потом становилось очевидно, что прибиравшийся приложил немало усилий к тому, чтобы привести домик в надлежащий вид, не передвинув имущество прежнего владельца ни на дюйм.

Здесь пахло сыростью и воском. Справа от входа помещалась высокая узкая корзина, доверху набитая старыми игрушками: цветные стеклянные шарики, солдатики с облупившейся краской, свисток, морской камешек с ровной дыркой посередине — наверное, раньше владелец продевал шнурок и носил его на шее. С потолка свисала потертая, но не пыльная парусина, кровать заменял гамак — в таком как раз уместился бы маленький мальчик, в угол была втиснута старенькая продавленная тахта, обтянутая выцветшим бархатом. Рядом, на боку, лежала плетеная клетка — несколько прутьев были выломаны, как если бы её обитатель прорубил себе дорогу на волю.

Я вздрогнула, заметив на окошке, возле птичьего гнезда с разбитыми скорлупками, два маленьких вытянутых черепа с пожелтевшими клыками. Кто-то воткнул в пустые глазницы сиреневые цветки, наверное, чтобы сгладить пугающее впечатление. Эффект получился обратный: я представила себе зверька, у которого вместо глаз растут сиреневые цветы…

Помимо обстановки, явно сохранившейся ещё от графа, имелись и неприметные, на первый взгляд, следы более поздней посетительницы: через спинку тахты было перекинуто пестрое лоскутное одеяло, там же лежал томик без обложки: страницы слиплись от сырости и покрылись черными точками. Повсюду — в черепках, блюдцах и просто так — виднелись оплавленные свечи, вцепившись пенным нагаром, как корнями, в дощатый пол.

— Это вещи мисс Лежер? — я кивнула на забытую книгу и одеяло.

— Наверное, — Ярик мялся у входа, — мы тут ничегошеньки не трогали, просто сидели. — Давайте обратно, мисс Кармель, а? — с надеждой спросил он.

Ему явно было некомфортно.

— Знаешь что, Ярик, ты можешь идти, чтобы тебя не хватились, а я ещё немного побуду тут.

— Хотите остаться? — удивился он. — А как вы спуститесь?

— За меня не волнуйся, я справлюсь.

Он ещё немного постоял в нерешительности, а потом развернулся и юркнул наружу. Спустился он быстрее, чем можно было ожидать, и вскоре его спина уже замелькала среди деревьев.

Теперь, когда никто не дышал мне в затылок и не задавал неудобных вопросов, я смогла ещё раз хорошенько осмотреться. Во многих неприметных штрихах я узнала руку Матильды. Её незримое присутствие наполняло домик. Я представила, как она приходила сюда, когда хотела побыть одна, залезала с ногами на тахту, аккуратно отставляя матерчатые туфельки, и раскрывала ныне испорченный томик — его уже никто не сможет открыть и прочесть. Едва я нарисовала всё это в своём воображении, как в голову закралась другая мысль: а что, если она приходила сюда вовсе не за этим? И не одна? Могла ли она встречаться здесь с графом? Но я тут же отмела эту мысль: домик не рассчитан на посещение взрослыми людьми, пусть даже Матильда и весит, как ребёнок. К тому же я не могла представить себе лощеного графа среди этой ветоши. Всё здесь осталось таким, как и во времена его детства. А мы зачастую не любим показывать другим осколки мира, разбившегося о взрослую реальность.

Я тщательно проверила обстановку, даже перебрала игрушки и поворошила птичье гнездо. За годы оно стало таким хрупким, что половина буквально рассыпалась у меня в руках, и пятнистые скорлупки вывалились на пол. Но я так ничего и не нашла: ни записок, ни новых ключей — никаких улик. Похоже, всё было именно так, как и говорил Ярик, — просто старый домик, заброшенный и никому не нужный. Никому, кроме голодной деревенской девочки, нескладного лакея и Матильды.

Уже в дверях я обернулась и вспомнила о последнем средстве. Если уж проверять, так до конца. Памятуя о прошлом разе, когда обожгла руки кровью, я внутренне сжалась, но приложила ладони к стене и закрыла глаза. Сперва я вздохнула с облегчением, не почувствовав ничего страшного, а следом — с разочарованием: поход вышел впустую. Под пальцами ощущались лишь холодные, полированные сыростью и пылью доски. Ещё пару минут я постояла, скрупулезно проверяя песчинки, из которых состояла стена, и всё больше задумываясь. Обычная энергия, исходящая от материи, правда, непривычно структурированная. Будто погружаешь пальцы в фонтан, струи которого перемешаны: всё та же вода, но течёт по-другому…

Я открыла глаза и отшатнулась, прижав руку ко рту и уставившись во все глаза на стену перед собой: оттуда на меня, усмехаясь, глядело огромное лицо Кенрика Мортленда. Художник, а вернее художница (только Матильда могла так скрупулезно воспроизвести все детали) отразила его так точно, как это было возможно. Будь на моём месте кто-то другой, он бы не узнал графа. Но у нас с Матильдой схожие вкусы, и она видела его почти так же, как я: однобокая ухмылка, обнажавшая треугольник ровных зубов, тяжелые скулы и глубоко посаженные, буквально прожигающие насквозь глаза. Ярко-синие у графа, тут они сверкали так, что было больно смотреть.

Поэтому ощущение от стены и было таким путаным. В общем соотношении ничего не поменялось, просто какая-то часть энергии была приглушена, а другая вытянута наружу, с тем, чтобы составить портрет. Линии горели и переливались, будто художница макала кисть в огонь вместо краски. По сути, так оно и было: Матильда потеряла голову настолько, что, презрев все запреты, использовала для этого свою искру, вложила в рисунок часть себя. С тем же успехом она могла макать кисть в своё сердце.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что мистер Фарроуч говорил правду. По крайней мере, в той части истории, которая касалась увлечения Матильды. А учитывая её порывистость и беспринципность графа, их общение едва ли осталось в рамках дозволенного. Без сомнения, Кенрик Мортленд не преминул воспользоваться ситуацией. И если раньше всё ограничивалось только догадками и подкреплялось умозрениями, то теперь у меня на руках (вернее, на стене) было вещественное доказательство. Подумав, я вернула комнате прежний вид и покинула домик.

Уже подступали сумерки: тени вытянулись, верхушки деревьев качались, и дул сильный ветер. Он колоколом расправлял подол моего платья и, пока я спускалась, казалось, хотел отлепить пальцы от скользких рукояток, сорвать меня вниз, швырнуть о землю. Наконец я благополучно спрыгнула с последней ступеньки. Кинув прощальный взгляд на плывущий в кроне корабль, я направилась к дому.

По дороге я ещё раз всё обдумала и решила не обращаться к инспектору. Граф наверняка ничего не скажет под давлением. Скорее наоборот, сделает всё возможное, чтобы я никогда не дозналась истины. Я сделаю по-другому: поговорю с ним лично и пообещаю никому ничего не рассказывать, лишь бы он открыл, что сталось с Мэтти.

Приближалось время пятичасового чая, но в доме было непривычно тихо. Поднявшись к себе, я обнаружила дверь комнаты приоткрытой. Красть у меня нечего, но мысль о том, что кто-то копался в моих вещах, меня обеспокоила. Я поспешила внутрь и тут же обнаружила, что непрошеный гость не только ничего не унёс, но, напротив, принёс. На аккуратно застеленной кровати лежало огромное красное, как грудка снегиря, яблоко. Не составило труда догадаться, от кого оно. С Вауханом мы не говорили уже два дня, с той памятной встречи на кладбище. А доставила яблоко наверняка Грета. Только она могла проскользнуть сюда так незаметно.

Я села на кровать и потянулась к яблоку. Оно развалилось у меня в руках на две ровные половинки. На одной было вырезано «в 11», на второй «у калитки». Буквы были выведены старательно, как по трафарету. Покоричневевшие от сока бороздки казались процарапанными ржавым гвоздем.

Послание было красноречивым: Ваухан хотел встретиться со мной сегодня в одиннадцать возле калитки, к которой уже дважды меня провожал. Размышляя над тем, что он хочет мне сказать, я спустилась в кухню.

Есть яблоко мне не хотелось, поэтому я срезала верхний слой с посланием и кинула к очисткам. Остальную же часть решила отдать Симоне, на пирог. Сегодня даже прислуга притихла, и если и обсуждала сплетни, то очень приглушенно.

Ища глазами, куда бы положить яблоко, я заметила на столе перевёрнутое донышком кверху глубокое эмалированное блюдо, с голубым четырехлистником сбоку. Недолго думая, я перевернула его, но тут же отшатнулась с громким криком. Под ним оказалась широкая плоская тарелка, присыпанная толстым слоем муки, как снегом. В ней ползали жирные виноградные улитки, бороздя склизкие дорожки и поводя усиками с капельками на концах.

— Рано ведь ещё! — укоризненно всплеснула руками Иветта и бросилась к столу, жадно вглядываясь в отвратительный узор на тарелке. — Что тут у нас?

К моему удивлению, рядом тут же столпились все, кто был в кухне. Но ни один из них не выглядел таким же пораженным, как я, и в лицах не читалось отвращения — только любопытство.

— Кажется, «И», — изрекла Кларисс, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому.

— Да нет же: «Л».

— А по мне так «Р», и никак иначе.

Долговязый Вилмот заглянул поверх голов и уверенно выдал:

— «Д». Точно говорю.

— Неужто? — воскликнула Беула. — Уверен?

— Конечно, — невозмутимо кивнул старший лакей. — «Д» — то есть «дуры».

На него тут же закричали, замахали руками, оттеснили от стола и выгнали из кухни.

— Да что происходит? — не вытерпела я.

Мне показалось, что я нахожусь в одном из своих снов, когда все вокруг говорят с умным видом совершенную бессмыслицу, несвязный набор звуков.

— А разве у вас так не делают? — удивилась Симона.

— Как так? Не прикармливают улиток мукой?

Ответом мне был общий смех.

— Да нет же, — отхохотавшись, пояснила Иветта. — Это такое гаданье! Шепчешь: «Мудрые улитки, судьбу подскажите, суженого-ряженого укажите», а потом ждёшь, пока они напишут имя будущего жениха. Ну то есть, конечно, не всё имя целиком, но в следах непременно можно увидеть первую букву.

Я с сомнением взглянула на мудрых улиток, с глубоким безразличием взиравших на поднявшуюся вокруг суету.

— А это вообще считается? — задала новый вопрос Беула. — Ведь перевернула-то мисс Кармель, а не я. Так кому гаданье получается — ей или мне?

Все тут же призадумались.

— Видать, всё-таки ей… — отозвалась Нора.

— Их, между прочим, ещё и поцеловать перед тем пришлось, — обиженно сообщила Беула. — Так что вам повезло: целовала я, а нагадали вам.

— Прости, Беула, я не хотела.

— Да чего уж там, — махнула рукой она и тут же склонилась к тарелке. — Так, что тут у нас: гляньте, теперь явно «К» проклюнулась. Эта буква ведь «К» называется? — повернулась она к более образованной Симоне — та знала грамоту, чтобы читать рецепты.

Сгрудившиеся зрители, погалдев, пришли к выводу, что она права.

— Значит, жениха вашего будут звать на «К», — вынесла окончательный приговор Симона.

Повертев головой и так и сяк, я вынуждена была признать, что склизкие загогулины и впрямь напоминают эту букву.

— Кто ж у нас тут на букву «К»? — призадумалась Иветта, и, учитывая рвение, с которым она бралась за любое дело, можно было не сомневаться: скоро она такого отыщет.

— Да необязательно ведь из замка, — протянула Кларисс и вернулась к мытью посуды, первой потеряв интерес к моей судьбе.

— Камден, Конрад, Кристоф, Куинси, — вслух перечисляла Беула. — Киран…

— Эй, думай, что говоришь! — возмутилась Иветта.

Я только надеялась, что им не придёт в голову имя, которое первым напрашивалось мне.

— А ошибиться улитка не могла? — робко поинтересовалась я.

— Нет, — отрезала Симона. — Божьим вестницам виднее.

Я взглянула на «Божьих вестниц», продолжающих уныло наворачивать круги. Одна особо неуёмная почти превратила «К» в «Р». Я быстро убрала её с тарелки, пока не заметили остальные, дабы избежать нового шквала обсуждений.

Нет, я решительно отказывалась верить в то, что моя судьба начертана улиточной слизью в муке, и ничего с этим не поделаешь.

Без четверти одиннадцать я выскользнула из своей комнаты и спустилась вниз. Ночь была темная, хоть глаз выколи — будто злой тролль собрал все звезды в черный бархатный мешок и унёс с собой.

Ваухан уже ждал меня возле калитки, с той стороны.

— Это ты, Энн? — позвал он, заслышав мои шаги на дорожке.

Лишь подойдя вплотную, я откликнулась:

— Я.

Его рубаха смутно белела за оградой, но лица не было видно.

Когда я встала напротив калитки, он подался вперёд, вцепившись руками в прутья, как заключенный, и я поразилась тому, как плохо он выглядит. Глаза ввалились, как бильярдные шары в лунки, волосы всклокочены, на лице блестит щетина.

— Никто не видел, как ты выходила?

— Нет, все уже спят. Что ты хотел?

— Может, откроешь? — он кивнул на запертую калитку.

Помедлив, я отперла её и вышла к нему. Но далеко отходить не стала.

— Я слышал о том, что у вас здесь творится, — зашептал он. — Тебе нужно срочно уезжать.

— Я не могу сейчас всё бросить, — устало отозвалась я. — Ты же знаешь.

— Послушай, Матильды всё равно нет в замке. И тебе небезопасно оставаться. Иди, собери вещи, я подожду тут, — распорядился он.

— Что? — я решила, что ослышалась. — Я ведь уже сказала: никуда я не поеду, тем более на ночь глядя. Да и мне удалось кое-что узнать.

— И что это? — без особого интереса спросил он, блуждая взглядом по сторонам.

— Не могу сейчас сказать.

— Видишь, было бы что-то важное, ты бы так не говорила. Здесь тебе нечего делать, ну же!

— Меня и так скоро отсюда выставят, — приуныла я.

— Да? Ну так чего медлить, отправимся прямо сейчас, пока не поздно, — и он потянул меня за рукав в темноту. — За вещами пришлёшь потом.

— Что ты делаешь? — громко зашептала я и схватилась за прутья ограды. — Немедленно отпусти!

Но куда мне было с ним тягаться. Он отлепил мои руки так же легко, как отлепил бы прилипший к окну листик.

— Так будет лучше, — рассеянно пробормотал он и поудобнее перехватил меня.

— Ваухан, — грозно увещевала я, почти не понижая голос. — Прекрати сейчас же, слышишь? Никуда я отсюда не уеду! Пусти, или я закри…

Он тут же накрыл мне рот рукой. Я не испугалась, нет. Я была вне себя оттого, что меня уводят от цели, когда я так близко! Изловчившись, я попыталась его лягнуть.

— Ай, Энн, прекрати!

— Кажется, леди сказала, что никуда не пойдёт, — раздался холодный голос прямо из темноты.

В пылу схватки я и не слышала, как подошёл мистер Фарроуч. Для Ваухана это тоже, судя по оторопевшему виду, стало полной неожиданностью. Но меня он не выпустил.

— Вас это не касается, — отрезал он.

— Ошибаетесь. Напрямую касается, — так же ровно ответил мистер Фарроуч. — Мисс Кармель здесь работает. А вы сейчас пытаетесь разорвать контракт.

— Ваухан, ты слышишь, что говорит мистер Фарроуч? — вмешалась я. — Это, в конце концов, переходит все границы!

Он убрал руки, которыми сжимал мои плечи, но далеко не отпустил, продолжая крепко держать за локоть.

— И что ты мне сделаешь? — зло усмехнулся он и кивнул на ногу камердинера. — Хорошенько пнёшь?

— Ваухан! — ахнула я.

Никогда бы не подумала, что он опустится до такой подлости. Я тут же испугалась, представив, как разозлится мистер Фарроуч. Но он остался непроницаем и никак не ответил на грубость. Вместо этого он молча шагнул к Ваухану и приложил длинную бледную ладонь к его груди — как раз напротив сердца.

Я не успела подумать, что это могло означать, потому что на губах Ваухана всё ещё играла ухмылка, но в глазах вдруг проступила растерянность, а следом — звериный ужас. Он покачнулся. Почувствовав, что меня больше никто не держит, я отбежала на несколько шагов и лишь тогда оглянулась.

Мистер Фарроуч уже отнял ладонь, и я с удивлением наблюдала за тем, как Ваухан сперва неуклюже попятился, всё с тем же пораженным видом, а потом, ни слова не говоря, развернулся и растворился в темноте. Вскоре шуршание травы под его ногами затихло, и вновь воцарилась тишина. Я недоумённо глядела ему вслед, не понимая, что произошло. А камердинер, по-прежнему молча, зашел в калитку и направился по дорожке к дому. Опомнившись, я бросилась за ним.

— Мистер Фарроуч, подождите!

Он остановился.

— Да?

Я не ожидала, что он так резко остановится, а потому едва не налетела на него в темноте.

— Что это только что было? Что вы с ним сделали?

— Поговорил по душам, — невесело усмехнулся он.

— Да… но как? — я всё ещё не могла прийти в себя.

Он ничего на это не ответил и продолжил путь. Я опять его нагнала.

— Постойте, я хотела вас поблагодарить.

— Не стоит.

— Нет, правда, вы меня сейчас выручили… — залепетала я.

Мне отчего-то было неприятно, что он мог неверно истолковать увиденную сцену, и захотелось перед ним оправдаться.

— Вы, верно, подумали, что у нас свидание, но…

— Я ничего не подумал, — холодный голос неприятно колол. — Мне нет до этого дела.

— Конечно-конечно, — забормотала я, — но всё же я совершенно не ожидала…

— Послушайте, — резко перебил он. — Мне. Всё. Равно.

Я растерянно замерла. Казалось бы, грубый тон должен был меня убедить, но мне вдруг подумалось: будь ему и впрямь всё равно, он бы не вмешался, верно? Но потом я вспомнила его слова о том, что я здесь работаю. Конечно, он ведь отвечает за работников Ашеррадена…

Я ускорила шаг и пошла рядом.

— Хорошо, мистер Фарроуч. Я просто хотела вас поблагодарить и извиниться за то, что наговорила днём. Я была несправедлива.

Он помолчал, а потом углы его рта растянулись, как будто готовясь принять вилку с картофельным пюре. Улыбку это не напоминало даже отдалённо.

— Не выйдет, мисс Кармель.

— Что не выйдет? — растерялась я.

— Если вы считаете, что это заставит меня передумать, то не выйдет. — Ненатуральная улыбка исчезла. — Вам здесь не место, — сказал он совершенно серьёзно. — Вы утаили истинную причину своего приезда, а она угрожает интересам этого дома. И завтра я поставлю графа обо всём в известность.

— Вы вправе это сделать, — кивнула я. — И тем не менее мне искренне жаль, что я всё это вам сказала. Я ошиблась.

Кажется, он растерялся, но через миг резкий тон к нему вернулся:

— Да нет, не ошиблись, — прошипел он так, что я отшатнулась.

— Зачем вы так говорите?

— Потому что это правда. Вы требовали объяснений? Так вот, я отвечаю: вы были правы, мне выгодны забавы маленького лорда — бесперебойная поставка материала для моих опытов. Каких опытов? — спросите вы, хотя нет, не спросите, вы ведь и так уже догадались.

Я помотала головой.

— Но не думаете же вы, что мертвых и впрямь можно оживлять?

— Отчего нет? — оскалился он.

— Но зачем вам это?

— Может, мне нравится дразнить смерть.

— Но это невозможно, вы просто человек…

— Вы и после всего так думаете? — он вдруг двинулся на меня, будто нарочно стараясь запугать. И у него это получалось. — Ах да, чуть не забыл: что до деревенской покойницы, и тут вы были правы: зверьки слишком мелко. Кому интересно копаться в лесной падали, когда рядом крупный и почти свеженький образец. Ну как тут устоять!

— Прекратите, — прошептала я, — вы специально так говорите…

— Вы всё верно угадали, с самого начала. Видите: вам не в чем себя упрекнуть, кругом оказались правы. Скажите теперь, что я не чудовище! Ну!

Я молчала, не зная, что на это ответить. Он горько усмехнулся и двинулся к дому.

Через какое-то время хлопнула дверь, но я всё ещё не могла пошевелиться.

Казалось бы, что может быть убедительнее, чем личное признание? Но меня он не убедил. Слова произвели прямо противоположный эффект. Может, всё дело в интонации, но я не поверила мистеру Фарроучу. Напротив: впервые увидела перед собой совершенно другого человека, несчастного и казнящего себя за что-то. Виновный не стал бы себя так чернить. А ещё мне подумалось, что мистер Фарроуч ни разу не причинил мне зла.

В эту ночь я спала беспокойно. Во сне мне было трудно дышать, и я вдруг заметила, что на моей груди сидит пре-мерзкое существо со множеством ручек и ножек. Оно было похоже на огромного черного таракана с человеческим лицом и громко, с почмокиваниями, сюрпало. Я попыталась его скинуть, но существо заверещало и только сильнее вцепилось мне в грудь. Наконец мне удалось оторвать его от себя. Оно пищало, сучило бесчисленными конечностями, а по его подбородку стекало жидкое серебро.

Первое, что я сделала поутру, это опрокинула кувшин и разлила воду для умывания. Затем, за завтраком, добавила сырный соус в чай и благополучно выпила его, ничего не заметив. Я бы так об этом и не узнала, не сообщи мне Иветта, с удивлением наблюдавшая всю сцену. Мелкие эпизоды рассеянности повторялись ещё неоднократно в течение дня.

Но первую его половину я терзалась напрасно: дверь в покои графини по-прежнему оставалась заперта, и доступа туда не имел никто. И лишь после обеда в кухню вбежала Мерфи и возбуждённо сообщила, что хозяева велели готовить праздничный стол: леди Фабиана спустится к ужину. Вокруг тут же поднялась суматоха, и замок, два дня напоминавший вотчину Спящей красавицы, ожил как по мановению бузинной палочки.

Если внизу полным ходом шло приготовление яств (Симона лихо летала по кухне безо всякой метлы), то в остальных залах производилась генеральная уборка: ковры и мебель выбивали, пол, стены и окна драили, цветы расставляли по нарочно вынутым по такому случаю декоративным вазам. В общем, можно было подумать, что хозяйка возвращалась в замок после годичного вояжа за границу.

Узнав о предстоящем семейном торжестве, дети заметно оживились. Мы с Беулой помогали с нарядами. Леди Эрселла подошла к делу со всей ответственностью. Больше часа она беспокойно порхала по комнате, то отдавая предпочтение пышному кружевному платью с бирюзовым поясом, в котором напоминала сливочное парфе, то склоняясь к строгому, темно-коралловому, с широким воротничком, то окончательно решаясь на бледно-фиалковое.

Вконец загоняв Беулу, которой пришлось перегладить полгардероба юной модницы, и разрываясь от невозможности надеть все сразу, она остановилась на полуночно-синем. Не успели мы вздохнуть с облегчением, как леди Эрселла задумалась над выбором лент и подходящих случаю туфелек.

Глядя на все эти терзания и сомнения, я впервые порадовалась неприличной скудости моего гардероба. Наконец совместными усилиями нам удалось подготовить кокетку к праздничному ужину: в нарядном бархатном платье, аккуратных туфельках, напоминающих карамельки, и с персиковыми лентами в кудряшках она смотрелась премило.

С виконтом хлопот оказалось на порядок меньше: он попросту выбрал самый помпезный светлый костюм, с фалдами и многослойным воротничком.

Покончив с приготовлениями, мы принялись ждать гонг.

За пару минут до него в комнату заглянула Мерфи и передала пожелание леди Фабианы, чтобы леди Эрселла не спускалась к ужину. Мы с Беулой растерянно переглянулись, виконт довольно хмыкнул и продолжил отколупывать позолоту с лепнины на камине, а девочка стала похожа на вмиг увядший цветок.

— Но как же это, мисс Кармель, Беула… — растерянно пролепетала она, переводя взгляд с меня на нянечку и обратно. Потом подскочила к Мерфи: — Ты, верно, не так поняла маменьку!

— Да нет, передаю, как велели, миледи, — пожала плечами та, и в лице явственно прочиталась жалость.

Леди Эрселла повернулась к нам, в глазах застыли крупные слезы.

— Но почему?

Прозрачные капли дрогнули, всколыхнув медовую радужку, и медленно покатились по щекам.

— Уверена, леди Фабиана просто не хочет, чтобы вы понапрасну расстраивались, видя, что ей нездоровится, — поспешила ответить я.

— Вот ещё! — некстати оторвался от своего занятия виконт, отряхнул брючки и поднялся. — Ты просто будешь портить всем аппетит своим видом.

Мне захотелось немедленно поставить наглеца на место, но, увы, в глубине души я и сама вряд ли верила, что пожелание графини вызвано заботой о дочери.

— Это не так, миледи, — вслух сказала я. — Но не волнуйтесь, вам не будет скучно, я с вами посижу.

— А вам леди Фабиана велела спуститься, — неожиданно подала голос Мерфи. — С леди Эрселлой посидит Нора.

— Думаю, графиня выражалась не буквально…

— Да нет, прямо так и сказала: передай мисс Кармель, пусть придёт и наслаждается вечером.

Прозвучавший в этот момент гонг придал словам камеристки особый вес. Я обернулась к леди Эрселле, которая из последних сил сдерживалась, чтобы не заплакать, и сжала её холодные ручки.

— Что бы ваша мама ни делала, будьте уверены, она делает это, потому что любит вас.

Она ничего на это не ответила. Как только дверь за нами закрылась, из комнаты донёсся громкий надрывный плач.

Вниз я шла в самых смешанных чувствах: с одной стороны, я была зла на леди Фабиану за жестокость к дочери, с другой, — досадовала на её некстати проснувшуюся чуткость к прислуге, из-за которой мне придётся присутствовать на ужине.

Мы пришли в обеденную залу первыми — граф и графиня ещё не спустились. Трапезная была украшена как для приёма особо важных гостей: сервировку стола можно было проверять по линейке. Всё блестело, сверкало, сияло и искрилось так, что страшно было касаться. Впрочем, кинув взгляд чуть правее, я поняла, что этого делать и не придётся: напротив окна помещался небольшой столик, за которым предстояло сидеть мне, виконту и Беуле. Детям, как обычно, накрыли отдельно от взрослых. И почему я решила, что сегодня всё будет по-другому?

Ввиду предстоящего разговора с графом, даже незначительное ожидание давалось мне нелегко. К счастью, долго ждать не пришлось: вскоре снаружи послышался шум, дверь распахнулась, и нашему взору предстал живой коридор из слуг. Они выстроились, чтобы поприветствовать оправившуюся госпожу. Леди Фабиана шествовала, поддерживаемая под руку супругом и лучась от довольства. Графиня была, как всегда, прекрасна, сегодня даже чересчур. В своём длинном платье она казалась завёрнутой в кусок ночного неба, руки, по обыкновению, были по локоть в перчатках, а шею прикрывало широкое ожерелье из черных бриллиантов. Но даже они меркли в сравнении с блеском глаз, наблюдающих за хлопотами графа. Тот был одет в свежий, застегнутый на все пуговицы костюм, а на лице царило оживление. Мистера Фарроуча с ними не было, и мне пришло в голову, что и этот пункт был пожеланием графини (позже из краткого обмена репликами, я поняла, что так оно и было).

Когда они вошли в залу, мы поднялись им навстречу и оставались в таком положении, пока они направлялись к столу. Граф, сама предупредительность, усадил леди Фабиану и прошёл к своему стулу с высокой спинкой. Как только они заняли места, мы также вернулись на свои. В залу тут же внесли первое блюдо: развалившего тучные окорока фазана.

— Мы рады, что вам лучше, миледи, — подала голос Беула. — Уж как мы волновались!

Графиня ответила благосклонной улыбкой, и граф перевёл:

— Врач велел леди Фабиане воздерживаться от лишних разговоров, чтобы лечение прошло успешно.

Оробевшая Беула тут же умолкла и, по всей видимости, решила больше не раскрывать рта до конца вечера, чтобы ненароком не помешать выздоровлению госпожи. Сняв крышку с пузатой супницы, она принялась разливать дымящуюся гущу по тарелкам. В половнике мелькнула испуганно пучившая глаза креветка.

Хозяин замка, явно пребывавший в хорошем расположении духа, кинул взгляд на наш стол:

— А где Эрселла? — удивился он, расправляя тонкую льняную салфетку.

— Не захотела спуститься, — раздался поспешный клекот.

Я даже не сразу поняла, что это сказала графиня: будто набитый кузнечиками мешок волочили по гравию.

— Горло, — строго напомнил граф и снова обратился к нам. — Что с ней?

— Как всегда, капризничает, — вновь опередила нас графиня.

Жилка на лбу графа раздраженно дернулась, но он сдержался.

— Глупости. У нас сегодня семейный ужин. Беула, приведи её. А будет упрямиться, скажи, что поднимусь сам и приволоку силком.

— Я сию минуту, милорд, — живо вскочила нянечка. — Уж как миледи-то обрадуется!

Сообразив, что сболтнула лишнего, она опасливо покосилась на графиню и юркнула за дверь. Вопреки ожиданиям, взгляд, который леди Фабиана метнула в мужа, был скорее насторожённым, но никак не раздражённым. Но граф его не заметил и, ловко наколов упругий кусочек ветчины миниатюрным трезубцем, принялся развлекать нас светской беседой.

Поистине вечер чудес!

Минут через пять на лестнице застучали легкие ножки, за которыми едва поспевали тяжелые шаги взрослого. Туфельки торопливо просеменили к дверям и замерли. Через минуту створки торжественно распахнулась, и в трапезную степенно вплыла леди Эрселла. Если б не растрепавшиеся кудряшки и горящие глаза, я бы поверила, что происходящее ничуть её не интересует: так тщательно равнодушие было скопировано со взрослых. На лице не осталось и следа недавних слез.

Она чинно поприветствовала присутствующих, выразила радость оттого, что «маменьке стало лучше», и заняла своё место справа от брата, сияя от восторга. Вечер продолжился, и теперь, глядя на совершенно счастливое лицо леди Эрселлы, я тяготилась им куда меньше.

— А, к черту церемонии! — откинул вдруг салфетку граф. — Микаэль, Эрселла, подите-ка сюда. Беула, мисс Кармель, вас это тоже касается.

Леди Фабиана попыталась что-то возразить, но он отмахнулся, и вскоре все мы уже переместились за общий стол. Граф даже позвал леди Эрселлу посидеть у него на коленях, но супруга решительно воспротивилась такому вопиющему нарушению правил приличия. Несмотря на некоторые шероховатости в разговоре и неловкие паузы, хозяин замка получал очевидное удовольствие от ужина в кругу семьи, с приятным дополнением в виде молчаливой супруги. Последняя, к слову сказать, тоже выглядела довольной. Глядя на них, мне пришло в голову, что несчастье с графиней неожиданно сблизило членов этой семьи, сняло один из многочисленных барьеров, отгораживавших их друг от друга. Сегодня граф был необычайно внимателен к жене и всячески старался сделать вечер приятным.

В общем и целом это ему удавалось. Единственное, что портило праздник, это бесконечные придирки леди Фабианы к дочери, которая «держала вилку, как прачка», «постоянно вертелась», «кормила под столом собаку» и совершала ещё множество возмутительных вещей. На её фоне виконт смотрелся просто воплощенной добродетелью. Учитывая резко подурневший голос графини, слушать всё это было вдвойне неприятно. Пару раз граф сдержанно напомнил супруге беречь голос. Наконец и он не выдержал:

— Довольно, Фабиана. Не превращай ужин в экзамен. У Эрселлы ещё есть время до службы при дворе, научится.

В этот момент виконт принялся исподтишка причёсывать волосы сестры вилкой. Та дернулась, отбрасывая его руку, за что немедленно получила новое замечание.

— Микаэль, — повысил голос граф, не отрывая глаз от тарелки, на которой резал холодец.

Графиня будто только этого и ждала.

— Почему ты снова к нему придираешься? — тут же взвилась она. — Мальчик делает всё, чтобы тебе угодить, чтобы ты был им доволен.

— И я доволен, — ровно ответил граф, отправляя в рот полупрозрачный колыхающийся кусок. — Ими обоими. Микаэль!

— Эрселла! Прекрати донимать брата.

— Почему ты к ней цепляешься?

— Это я-то цепляюсь? — задохнулась графиня. — Может, потому, что я единственная, кому в этом доме до неё есть дело!

— Что это значит? — граф со звоном впечатал вилку в тарелку, так что от зубьев расползлись трещины.

Нам с Беулой стало ужасно неловко. Леди Эрселла сидела с опущенной головой, а виконт не унимался, видя, что родителям не до него. Я же была слишком далеко, чтобы помешать ему.

— Это значит, что не нужно изображать внимание только по особым случаям. Я знаю, что тебе на неё наплевать!

— Какая муха тебя укусила?

— До тебя она не долетит, — прошипела графиня, — «родительская любовь» называется. Эрселла! — едва не взвизгнула она, но неспособный на это голос просто оборвался.

Я тоже перевела взгляд на детей: леди Эрселла по-прежнему сидела за столом, и со стороны могло показаться, что она нежно накрыла руку брата своей. Вот только её зубы были оскалены, а вилка, которую он занёс над её волосами, в этот момент стремительно вытягивалась, расщепляясь. В доли секунды две тонкие серебряные змеи, гневно полыхая рубинами, переместившимися с ручки на место глаз, обвили его запястья и пригвоздили их к столу.

— А в девочке есть искра. В тебя или в меня? — совершенно спокойно заметил граф и вернулся к трапезе.

— Немедленно прекрати! — напустилась леди Фабиана на дочь.

Но та лишь выше задрала губу, обнажая десны, а змеи сильнее стиснули руки виконта. Тот испуганно вскрикнул и задергался. Сейчас мать и дочь были похожи на двух тигриц, и младшая ничуть не уступала старшей.

— Это вы виноваты! — реплика предназначалась уже мне. — Ваших рук дело, — кивок в сторону детей. — Вы с самого начала всё это задумали и стравливали их.

— Фабиана, прекрати молоть чушь. Беула, мисс Кармель, вечер окончен. Можете идти.

— Нет, стойте, — графиня резко обернулась к мужу. — Так вот как ты решаешь проблемы!

Тот держал себя в руках, но из движений ушла раскованность. Они стали скупыми и точно выверенными, будто вместе с широким жестом он боялся потерять и самообладание.

— Ещё минуту назад никакой проблемы не было. Ты сама её создала.

— Она была всегда.

— Да? И какая же?

В этот момент виконт снова вскрикнул.

— Сделай же что-нибудь! — побледнела графиня.

Она вскочила и попыталась разжать импровизированные оковы, но те зашевелились и зашипели на неё, не оставляя ни единого шанса.

Микаэль захныкал и обратил умоляющий взор на отца.

— Папенька…

— Надеюсь, мой сын не станет просить помощи против семилетней девочки, — отозвался граф, не поворачивая головы и продолжая нарезать копченое свиное ухо на тонкие полоски.

— Ты всегда нас ненавидел! — завизжала графиня своим стрекочущим, как у насекомого, голосом. — Меня и детей. И только рад унизить нас!

Из-под колье на её шее вынырнула пурпурная капля и медленно сползла к ключице. За первой последовали и другие: от напряжения шов начал расходиться. Со стороны казалось, что у черных камней вдруг выросли тонкие красные ножки.

Граф перестал сдерживаться и тоже вскочил, столовые приборы вместе с остатками еды полетели на пол.

— И давно эта светлая мысль сидит в твоей голове?

— Ты с самого начала жалел о нашем браке, — продолжала она, не слушая, — стыдился его, как незаконного, и злился из-за императорского запрета. И всё потому, что во мне нет этой чертовой искры! Принадлежи мы к одному виду, будь в нас одинаковая искра, всё было бы иначе. Но что поделать… Я смирилась с тем, что ты никогда не полюбишь Эрселлу, и так хотела, чтобы ты мог гордиться хотя бы сыном! — голос графини дрогнул, и мне стало совсем неловко оттого, что стала свидетельницей всего этого. Рядом так же беспокойно ёрзала Беула.

— И поэтому ты вечно ею недовольна? Думаешь своими замечаниями порадовать меня?!

Они сверлили друг друга взглядами, явно позабыв о том, где находятся.

— Скажешь, что я не права? Ты ведь винишь меня за то, какая она! — вскричала графиня.

— И какая же она?

— Такая же, как я: ущербная!

С этими словами леди Фабиана сорвала с рук перчатки, впервые представ перед нами без них. Её руки, от кончиков пальцев и до самых локтей, были покрыты блестящей черной чешуёй, до странного гармонировавшей с колье. Будто графиня погрузила их в бриллиантовую крошку. Похожие чешуйки, только другого оттенка, заменяли леди Эрселле ногти.

Граф, в отличие от нас, не опустил глаза, чтобы рассмотреть их. Ему, без сомнения, было знакомо это зрелище. Они с леди Фабианой замерли, тяжело дыша, и не отрывая взглядов друг от друга.

В наступившей тишине раздался стук каблучков, и хлопнула тяжелая створка. Растерянные взгляды всех присутствующих обратились к распахнутой двери, за которой только что исчезла леди Эрселла. Виконт облегченно потирал затекшие запястья, а серебряные змеи лежали на скатерти безжизненным узором.

Ещё пару мгновений никто не двигался.

— Да ты просто дура.

Граф развернулся и размашистым шагом покинул зал.

Леди Фабиана проводила его беспомощным взглядом.

— Девочка моя… — потерянно пролепетала она и тоже бросилась в коридор.

Когда трапезная опустела, мы с Беулой молча помогли виконту встать из-за стола (он был бледен, охал и покачивался, как узник, проведший за решеткой не один год) и направились к выходу. Снаружи Микаэль быстро оправился, и нянечка повела его в комнату по боковой лестнице. Я же застыла, не зная, как поступить и где искать графа. Сперва я решила, что он мог подняться к себе, и двинулась к парадной лестнице. Преодолев несколько ступеней, я вынуждена была остановиться: на верхней площадке сидела леди Фабиана с леди Эрселлой. Графиня крепко прижимала рыдающую дочь к груди, поглаживая девочку и покрывая поцелуями её макушку со скачущими кудряшками.

— Радость моя, доченька моя, — повторяла она, покачивая и убаюкивая её.

Я развернулась и на цыпочках поспешила прочь, чтобы не мешать им.

Очутившись вне поля их зрения, я вдруг поймала себя на том, что больше не волнуюсь за судьбу леди Эрселлы. Прежде я ошиблась, приняв за жестокость то, что было проявлением характера. Неутомимость леди Фабианы, помноженная на упрямство графа, обещала несгибаемую наследницу.

Вскоре выяснилось, что граф заперся в библиотеке. На стук он не откликался, и, безуспешно прождав в коридоре около часа, я попросила сновавшего туда-сюда Ярика передать хозяину записку, как только тот покажется. Сама же, не в силах больше находиться в четырёх стенах, отправилась в указанное в ней место. Решив дождаться его там, я вовсе не была уверена, что он придёт. И на этот случай плана у меня не было.

Снаружи было темно, промозгло и тихо. Я спустилась на задний двор и двинулась вдоль пруда. Территорию украсили фонарями, так что из темноты за мной со всех сторон наблюдали светящиеся глаза. Будь я в ином настроении, огоньки показались бы мне уютными, но сейчас мерцающие точки производили жуткое впечатление. Я шла, и пар клубился изо рта. Возле деревьев тьма сгущалась, и мне пришлось вернуться за одним из фонарей, чтобы осветить себе путь. Я благополучно добралась до места и принялась ждать без особой надежды.

— Странное вы выбрали место, — раздалось прямо у меня за спиной.

Он подошёл так тихо — ни единый сучок не хрустнул. Едва не выронив фонарь, я резко обернулась. Я узнала голос графа, но всё же мне стало легче, когда он шагнул в освещённый круг, так, чтобы я могла его видеть.

Он уже успокоился. По крайней мере, выглядел, как обычно: маски заботливого мужа как не бывало.

— Графине лучше?

— Понятия не имею. Вы собираетесь о ней говорить или сразу перейдём к сути таинственного и «чрезвычайно важного» дела? И, черт возьми, прекратите светить в глаза.

— Простите. Да, вы правы, ни к чему медлить. Прошу за мной.

Он оглядел мой плащ, фонарь, который я держала высоко поднятым, и, заинтригованный, двинулся следом:

— Вы напоминаете перевозчика душ. А лодку с веслом в кустах оставили?

— Думала, сравните с феей, — в тон ему постаралась ответить я.

Впрочем, получилось не слишком удачно. Он это почувствовал и усмехнулся:

— Вы для этого слишком суровы. Кстати, феи совершают кровавые жертвоприношения? У вас сейчас лицо точь-в-точь.

— Уже пришли.

Он задрал голову.

— Вы шутите.

— Ничуть.

Я поставила фонарь на траву, ухватилась за нижние ручки и принялась карабкаться наверх.

— Я туда не полезу. И не обещаю, что успею подхватить вас, прежде чем сломаете себе шею.

— Там есть нечто, на что вам обязательно нужно взглянуть.

— Возможно, для вас плесень и паутина в диковинку, но мои интересы не столь экзотичны.

— Милорд, прошу, это важно.

Я уже остановилась на узкой верхней площадке и теперь смотрела на него сверху вниз. Как ни странно, стоять здесь ночью было не так страшно, как днём: наверное, потому, что почти ничего не было видно. Только ветер завывал, гуляя меж стволов и шевеля тёмные верхушки.

Он выругался и полез наверх. Если у меня на подъём ушло какое-то время, то он вскарабкался удивительно быстро. Ветхие доски угрожающе скрипнули под нашим весом. Я нырнула внутрь домика и зажгла те свечи, фитили которых не успели утонуть в воске. Вокруг заплясали тени. Обернувшись, я увидела, что граф замер в проёме, опираясь обеими руками о косяк над головой и оглядывая обстановку.

— Неужели в детстве мне представлялось это пиратским кораблём? Дыра, — резюмировал он и без улыбки взглянул на меня. — Зачем мы здесь? Или это предлог, чтобы остаться со мной наедине?

Он застыл в небрежной позе, по-прежнему не ступая внутрь.

— Нет-нет, — поспешила заверить я, прикладывая ладони к стене. Как назло, из-за волнения ничего не получалось. Кровь едва двигалась по замерзшим пальцам.

— Хорошо, — пожал плечами он, — я, признаться, тоже не в настроении. Вот предложи вы это два дня назад…

Он осёкся и зажмурился, когда в полутьме во всю стену вспыхнул его портрет. Всё новые и новые линии загорались со скоростью пламени, лижущего пороховую дорожку.

— Что за… кто это? — удивился он даже больше, чем я предполагала.

— Вы.

Он снова перевёл взгляд на стену, на этот раз с любопытством и, оттолкнувшись руками от косяка, шагнул внутрь.

Я непроизвольно отступила на шаг.

— И кто это сделал?

— Матильда Лежер.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда откуда вы знаете, что это я?

— У нас схожие вкусы, а портрет удивительно точен.

Он хмыкнул, но не стал расспрашивать, откуда я знаю Матильду, что удивило меня.

Вместо этого он спокойно прикурил от одной из свечей и привалился к стене — до того угла свет не доставал. Я заготовила холодные, взвешенные ответы на его вопросы, но он молчал. Такое вступление меня сбило, и я сама пустилась в путаные объяснения.

— Наверное, вы поняли, что я здесь из-за Матильды? Прошу, выслушайте, не перебивая, — заторопилась я, но он и не думал перебивать, что сбило меня ещё сильнее. — Гм, при первой встрече вы произвели на меня неизгладимое впечатление… не каждый день встретишь воплощённую мечту, — столь откровенное признание далось мне нелегко, но я взяла себя в руки и продолжила: — Но тогда я не насторожилась. Догадалась я, лишь увидев то смутное отражение в зеркале, а затем ваш портрет. Впрочем, и тогда лишь наполовину. Помните, ещё был тот эпизод с карандашом, в гостиной… я ломала голову, а ответ лежал на поверхности: в тот день вы избавили сына от мучительного стыда и отвели гнев супруги.

Пока я всё это рассказывала, он продолжал молча курить в углу, и сизые струи обвивали комнату, клубились вокруг, текли по воздуху. От тяжёлого запаха стало душно, как в опиумной курильне. Я видела лишь оранжевый огонёк, освещавший его губы и подбородок.

— А ещё наша встреча в коридоре… казалось, замок ожил, он откликался вашим желаниям по щелчку пальцев. Вы с ним были единым целым, или, вернее, он был вашим продолжением, подчинялся, как механизм своему инженеру… Он ведь вас слушается, правда? Как и все предметы вокруг — они здесь ведут себя согласно вашей воле, а люди видят только то, что вы пожелаете. Вы играете сознанием окружающих. И солгали, сказав, что никогда не были сильны. А сами всё это время нарушали императорский запрет, лепя свой маленький мир, стирая образы в головах людей и заменяя их своими. Материализация иллюзий и фантазий — вот ваша искра!

— Скатились-таки в мелодраму, а я уже было увлёкся рассказом, — нарушил тишину он. — Думал, вам-то как раз придётся это по вкусу: зачарованный замок и томящийся в нём, как в плену, монстр, почти как в известной сказке…

— Вы не томитесь. Вы держите в плену остальных.

— Вы всерьёз переоцениваете масштаб. Я лишь кое-что подправляю… иногда, по мелочам — как с тем же карандашом. Всё остальное, — он обвёл рукой пространство вокруг, — вполне реально.

— Но перестанет таким быть: изменится, сотрётся, перевоплотится, как только вам этого захочется.

— Почему нет? — пожал плечами он. — Намного приятнее жить в мире, который сам себе выстроил. Я бы сказал: «Тоже попробуйте», но вы из тех, кому приходится довольствоваться миром, созданным другими.

— Но вы заставляете остальных жить в вашей лжи.

— Лжи?

— Конечно. Господи, я ведь даже не знаю, как вы сейчас выглядите!

— Разве это имеет значение? Вам стало бы легче, узнай вы, к примеру, что я весь в парше и с дурными зубами?

— Но я бы знала правду…

— А с чего вы решили, что всё это неправда? Что, вообще, такое правда? Разве это не то, что мы видим и можем потрогать?

— Вы переиначиваете.

— А фантазии… люди сами за них цепляются. Иллюзии — вещь очень живучая, стоит однажды впустить их в свой дом. Особенно юркие остаются и начинают жить своей жизнью.

— Как ваш щенок с портрета? — вспомнила я.

— Варвар? — удивился граф.

А я удивилась столь неподходящей для крохотной собачки кличке.

Граф помолчал, а потом расхохотался:

— Не знал, что он так задержался.

— Задержался?

— Да он умер, когда мне было лет пятнадцать. А пару лет назад я решил скоротать в его компании один тоскливый вечерок. В комнате был коврик… кому как не вам знать, что материя не берётся из ниоткуда. Гм, я думал, что потом убрал его. Но, как видно, он нашёл способ спрятаться. Так вы его видели?

— Хотите сказать, не вы его подсылали? — ошеломлённо переспросила я.

— Нет, — развеселился граф. — Говорю же: иллюзии крайне живучи. А эту вызвали вы сами. Не знаю точно как: возможно, неосторожной мыслью, настроением или чрезмерной эмоцией. Последнее, учитывая ваш склад, наиболее вероятно.

Я вдруг вспомнила, что щенок появлялся тогда, когда мне особенно нужен был кто-то рядом, точно как графу, который, затосковав по другу детства, вызвал его из небытия… вернее, из коврика.

— Но как вы всё это смогли? Вы ведь обычный человек, такая сильная искра вам не доступна… И как вам удаётся скрывать использование магии?

— Я мог бы ответить, что расскажу об этом как-нибудь в следующий раз, но это было бы неправдой. Следующего раза не будет. — Он помолчал. — А вы сообразительны… люди не любят сообразительных. Такие вечно норовят сунуть нос в чужой шкаф со скелетами.

— Послушайте, милорд, я просто хотела, чтобы разговор прошёл открыто. Я ни в чём вас не обвиняю.

— Это хорошо, — кивнул он. — Не люблю, когда меня обвиняют в собственном доме.

— И не пойду к инспектору.

— И угрозы тоже не люблю.

— Кстати, это вы убили мистера Дрейка?

— Нет, — с сожалением ответил он, — меня опередили. Но непременно узнаю, кто это сделал, и хорошенько ему доплачу. После того, что Дрейк сделал с Фабианой…

Граф с шипением загасил сигарету о сырую стену.

— Так это он?

— А вы думали я? Стервец. Наверняка его подговорила Дезире. Но с ней я ещё разберусь.

— Вы любите графиню… — тихо заметила я. — Тогда, в первый наш разговор в библиотеке, я вам не поверила, но теперь вижу: вы правда её любите.

— Хм, пожалуй, это можно и так назвать.

— Но зачем тогда постоянно мучить друг друга? Изводить? Причинять боль? Скажите ей об этом, она ждёт.

— Сказать Фабиане о том, что я её люблю? — хохотнул граф. — Легче засунуть голову в пасть саблезубому тарантулу. Что до остального… любви без боли не бывает. Вообще говоря, мы так или иначе мучим всех, кто попадается нам в жизни. И всё, что нам остаётся, это найти того, с кем мы сможем истязать друг друга до конца дней, в болезни и здравии. Во взаимной боли не меньше удовольствия, чем в самом акте любви. Когда-нибудь вы это поймёте. Или не поймёте.

— Именно так вы мучили Матильду?

— Ах да, уже и забыл предмет нашего разговора. Я её не мучил. Неинтересно мучить того, кто не сопротивляется. Не стоит затраченного времени.

Я сглотнула комок в горле.

— Милорд, я никогда не расскажу ни единой живой душе о том, что здесь узнала: про вашу искру, мистера Дрейка, замок и всё остальное, клянусь вам! Просто скажите, где Матильда.

— Не имею представления, — беспечно пожал плечами он.

Моё вмиг отяжелевшее сердце едва не рухнуло вниз, но осталось висеть, покачиваясь на последней ниточке надежды.

— Но вы должны знать. Кому, как не вам, это знать!

— Это ваш мир крутится вокруг неё. Не мой. Если на этом всё, то мне пора: хочу успеть поцеловать детей перед сном.

Он отвернулся и шагнул к выходу, оставляя меня в полной растерянности. Напоследок бросил через плечо:

— Да, чуть не забыл: вы уволены. Равен рассказал мне про ваш злодейский обман и истинную причину приезда. Я глубоко оскорблён и возмущён. Так что пусть скрип вашего экипажа стихнет завтра ещё до моего пробуждения. Сегодня можете остаться. Вы успели попробовать за ужином улиток в вине? Непременно сделайте это — пальчики оближешь. — Он бросил последний взгляд на стену, где всё ещё переливался его портрет. — А у девчонки талант!

Я скрипнула зубами и сжала кулаки.

— Постойте! — крикнула я в отчаянии. — Вам это так не сойдёт! Я прямо сейчас отправлюсь к инспектору и всё ему расскажу.

Он уже был наполовину снаружи, и я вдруг испугалась, что на этом всё закончится: сейчас он уйдёт, а мне придётся уехать ни с чем и до конца дней терзаться неизвестностью. В следующий миг я снова испугалась, но уже потому, что он медленно повернулся и шагнул обратно в домик. Я вся сжалась.

Он неторопливо подошёл ко мне, и я, хоть дрожала с головы до ног, удержалась от того, чтобы попятиться. Стояла, задрав голову и глядя ему прямо в глаза. Свечи завели вокруг нас хоровод теней. Они мелькали и кружили на его лице, отчего блестели то глаза, то зубы, то проступали пугающие силуэты. Он вдруг поддел мой подбородок своим длинным ногтем, так что мне пришлось встать на цыпочки. Ещё чуть-чуть, и ноготь проткнул бы кожу. Я чувствовала себя яблоком в обжигающей карамели, которое насаживают на длинную деревянную палочку.

— Вам никто не поверит, — его голос шелестел, как брюхо змеи, ползущей по сухой листве.

— С чего вы взяли?

Он наклонился и легко коснулся губами моих губ. Раньше от этого всё внутри меня горело, но теперь я просто умирала от страха, не в силах даже пошевелиться.

— Потому что никто не верит сумасшедшим, — ласково сообщил он.

— Что? Я не…

Он вдруг убрал палец и окинул оживившимся взглядом внутренность домика.

— В детстве я воображал себя пиратом, — граф растянул красивые губы в улыбке: в неверном свете казалось, что у него нет зубов — просто втягивающая воздух дыра.

Тут что-то щелкнуло. Оглянувшись на звук, я увидела, как два маленьких черепа на окне скалят зубы. В пустых глазницах шелестели и покачивались огромные сиреневые цветы с влажной сердцевиной. Я взвизгнула от ужаса, и в ту же секунду поняла, что с полом что-то не так. Он больше не поддерживал меня, напротив, колыхался и расплывался, будто я стояла в густой пластической массе. Она была мокрой и шершавой, как чей-то язык. По ней пробегали волны, какие-то огромные комки шевелились и ворочались с утробным стоном, словно кто-то рвался наружу прямо из досок. Хотя это уже не были доски. Я стояла по колено в деревянном море.

— Не просто пиратом, — уточнил граф. — Капитаном корабля-призрака. Веселитесь, — подмигнул он и так же не спеша направился к выходу, неподвластный качке, от которой я сходила с ума.

Домик наполнился множеством звуков, и всё заходило ходуном. Куски парусины над головой захлопали, как от сильного ветра. В воздухе поплыл запах кислого пойла, соли и пота. Снизу донёсся нестройный хор глухих невыразительных голосов, распевающих похабные песни.

Корабль пел, шатался и жил своей жизнью. Вокруг крутились огни, сливаясь в ослепительные полосы. Свечи то вспыхивали, то гасли, то растекались восковыми дорожками, похожими на белую кровь. Я обхватила себя руками изо всех сил, зубы громко стучали.

— Нет! — завизжала я ему вслед. — Нет-нет, это как в кошмаре! Вы не можете ничего мне сделать. Ничего этого нет, я сейчас очнусь!

— Не получится. Вы не в своём кошмаре, а в моём.

— Мне всё это только кажется! Только кажется, это не по-настоящему! — твердила я.

— Скажите это им, — весело кинул он уже с улицы.

Едва он это произнёс, как дверь исчезла, став гладкой стеной, а в мою ногу что-то вцепилось. Это была даже не рука, а какой-то непонятный ошметок, вылезший прямо из пола. Точно такой же схватил меня и за вторую ногу, не давая двинуться. Прямо на моих глазах стонущие комья, всё больше напоминающие бесформенных людей, начали выбираться наружу. Они лезли отовсюду: из стен, с потолка, из тахты. Один, с более четкими, чем у других контурами, ткнул себя туда, где должно быть лицо, и в этом месте образовалась дыра-рот. Больше на лице ничего не было.

Я кричала, отбивалась, вертелась во все стороны. Свисавшая с потолка парусина хлопала и била меня по лицу. По полу, чертя вокруг меня ведьмин круг, каталась и гремела сломанными прутьями клетка. Из неё несся крик, не похожий ни на один из известных мне птичьих голосов. Со стены скалился огромный портрет графа. Но лицо было живым, и постоянно разным: оно меняло очертания, принимая образы знакомых и незнакомых людей. На миг оно стало Матильдой — она скалилась так же, как граф, а потом лица вновь замелькали в стремительном круговороте.

Из угла отделилась тень и шагнула ко мне. Этот кто-то был в светлом платье. Я ухватилась за соломинку.

— Кто здесь? Помогите!

Тень сделала ещё один шаг вперёд… и я увидела себя. Другая я улыбнулась мне так, как я никогда не улыбалась: зазывно и порочно.

— Нет, это не я! — крикнула я ей.

Другая я издала такой же глухой звук, что и остальные порождения этого ада. Её рот вдруг стал больше. Она провела по губам розовым язычком, и во всём облике проступило какое-то плотоядное удовлетворение. Она резко метнулась ко мне, сжала моё лицо холодными липкими ладонями и поцеловала, глубоко и страстно. Было ужасно гадко. Я мычала, пытаясь отлепить от себя её руки, но она вцепилась крепко, всё глубже пропихивая мне в горло холодный узкий язык.

Она закрывала мне рот, так что я кричала внутрь себя. Всё вокруг начало меркнуть и расплываться, звуки стали тише: я чувствовала, что от ужаса теряю сознание вместе с остатками разума. А потом ненастоящая я дернулась и с мерзким болезненным чпоканьем, как оторванная от ранки пиявка, отлепилась от меня. Её швырнуло о стену, где она скукожилась, превратилась в пузырящуюся чёрную лужицу и мгновенно стекла в щели в полу. В меня вцепился уже кто-то другой и тряс за плечи. Я испугалась того, что могу увидеть перед собой, и зажмурила глаза так сильно, что они должны были провалиться в глазницы.

— Нет, пожалуйста, — плакала я, — пусть это будет неправдой, умоляю. Я больше не выдержу…

— Мисс Кармель!

— Нет, я ничего никому не скажу, только прекратите!

Видение отвесило мне две пощёчины, так что щёки чуть не треснули, и я от неожиданности раскрыла глаза.

Передо мной, расплываясь и покрываясь красными кругами, стоял Ярик. Он тряс меня за плечи.

— Что с вами? Вам что-то кажется?

Я всё ещё не могла понять, что происходит. Лакей стоял рядом со мной, по колено в море кошмара, но его удивлённый взгляд был прикован только ко мне. Он будто не замечал качку и тянущихся со всех сторон рук со слипшимися и не успевшими прорисоваться пальцами, не слышал хриплых втягивающих вздохов.

— Кажется? — переспросила я. — Нет, это всё по-настоящему. Я это вижу, чувствую, могу потрогать, значит, это правда, — залепетала я.

Но качка и в самом деле уменьшилась, клетка замерла в углу, а экипаж корабля-призрака начал бледнеть — как будто кто-то быстро работал промокашкой, стирая цвет и глубину картинки вокруг меня.

— Здесь никого, кроме нас, — настаивал Ярик. — Идёмте.

Он потянул меня прямо в сплошную стену. Двери по-прежнему не было. Я вырвала руку и попятилась, бормоча:

— Здесь нет выхода. Из чужого кошмара нет выхода.

Он вздохнул, а потом поднырнул под меня и перекинул через плечо. Хоть я меньше и тоньше его, но нести меня было непросто: он двигался вполуприсядку. Он случайно смахнул с окна один из черепов и наступил на него. Раздался нежный хруст, и на быстро твердеющем полу осталась костяная пыль с сухим сиреневым пятнышком.

Ударяясь щекой о его спину, я видела всё вверх ногами и тем не менее смогла разглядеть, что дверь непостижимым образом вернулась на место. Из черного проёма тянуло холодом и запахом сырых листьев. Ярик, весь красный и взмокший, вышел наружу, поставил меня на ноги и поддержал, чтобы я не упала.

— Дальше сами, — кряхтя и отдуваясь, сказал он, — не смогу.

Я оглянулась на комнату позади нас. Кошмар не желал сдаваться и всё ещё сопротивлялся: по полу бежала рябь, но теперь мелкая и противно пищащая, а не пугающая. Восковые дорожки снова собрались в свечи, а паруса превратились в обычные безжизненные куски ткани.

— Мне лучше, я спущусь сама. Только постоим ещё минутку.

Будь моя воля, я и секунды не осталась бы в этом месте, но понимала, что нужно окончательно прийти в себя, иначе рискую сорваться при спуске.

Стоя на опоясывающей домик площадке, я шумно вдыхала ночную сырость. Проникая в легкие, она заполняла всё внутри холодком, успокаивая распалённое сознание. Немного погодя я повернулась к Ярику.

— Я сейчас, — сделав глубокий вдох, я вернулась внутрь, стараясь не смотреть по сторонам, и погасила стену. И лишь оказавшись снова на воздухе, выдохнула. — Теперь можем идти.

Очутившись наконец внизу, я села на холодную землю и беззвучно расплакалась: шум создают всхлипы и слёзы, а во мне они закончились. Ярик сидел рядом и неловко гладил меня по спине.

— Ну что вы, не надо, — бессвязно бормотал он.

Я подняла на него опухшие глаза. Мир сжался до узких щелок.

— Ты спас мне жизнь, Ярик. Даже больше, чем жизнь: разум. Страшно подумать, если бы не ты… — я спрятала руки в ладонях и снова затряслась.

Терпеть не могу женщин, самозабвенно предающихся слезам и упивающихся жалостью к себе, а теперь сама в такую превратилась. Эта мысль придала мне злости. Я вытерла глаза рукавом и выпрямилась. В голове гудело, нос и основательно просоленные щеки щипало.

— Как ты вообще здесь очутился? Это чудо!

— Я? — он осторожно отодвинулся и встал на ноги. — Случайно… да, совершенно случайно. Проходил мимо и услышал ваши крики.

Я соображала по-прежнему неважно, но даже в таком состоянии заметила неестественность его движений и тона.

— Случайно? Погоди: ты передал графу записку, а потом… потом пошёл за ним?

Я тоже поднялась и встала напротив него.

— Идёмте в дом, — буркнул он и зашагал к дороге.

Я схватила его за руку:

— Ярик, я просто хочу знать: зачем ты подслушивал внизу наш разговор?

Он зло вырвал руку и оттолкнул меня.

— Сами сказали, что я спас вам жизнь! Вам мало? Чего вы ещё хотите?

Мы стояли на освещённой луной дорожке. Я смотрела и не узнавала немного нескладного, но всегда весёлого и доброго Ярика. Сейчас его глаза горели, как при виде злейшего врага.

— Ярик, я твой друг и желаю тебе только добра, ты же знаешь. Просто скажи, зачем ты подслушивал?

Он шумно задышал, и я подумала, что расспросы бесполезны: сейчас он произнесёт очередную, ничем не заслуженную грубость. Но он задышал чаще, а потом вдруг всхлипнул и привалился к стволу дерева.

— Я не хотел зла, — срывающимся голосом произнёс он, и его плечи затряслись.

— Конечно, не хотел, — я осторожно обняла его, и он уткнул мокрое лицо мне в плечо.

— Я просто хотел, чтобы ей было хорошо… — продолжал он.

— Конечно, — я успокаивающе похлопала его по спине, — ты очень помогаешь Грете.

— Не ей хорошо, а леди Фабиане, — выдавил мне в плечо Ярик, и эту часть тела немедленно закололо от неприятного предчувствия.

— Ты хорошо ей служишь, Ярик, и она это ценит, — я заставила себя это сказать.

Рука, по-прежнему гладившая его волосы, как будто окостенела. В душе уже расправляла тугие отравленные кольца догадка.

— Хорошо служу, — горячо подтвердил Ярик. — Лучше всех! Она этого заслуживает: она добрая, красивая, а её голос… я жизнь готов за неё отдать! — захлебывался лакей. Моё плечо уже основательно намокло. Мальчишка оторвал от него голову и уставился на меня огромными блестящими глазами, размазывая слезы и сопли по лицу. — Я так хочу, чтобы она была счастлива. Больше ничего не хочу, только этого. А она несчастна, постоянно. И если бы она не приехала, леди Фабиана была бы счастлива. Их всех тут не должно было быть, — зло воскликнул он. — Но от неё было хуже всего!

— Постой, от кого «от неё»? О ком ты говоришь?

Он опустил голову, а потом резко вскинул на меня глаза исподлобья. Мучительный ответ сорвался с его губ, как выпрыгнувшая изо рта лягушка:

— Мэтти.

Это слово разорвалось в ночной тишине и повисло в воздухе между нами.

Какое-то время в моей голове стояла пустота от произведённого им шума, а потом я вспомнила слова мистера Фарроуча о ссоре между графом и Мэтти накануне исчезновения: «Под дверью со свечкой не стоял. С этим вам, скорее, к мальчишке-лакею — он всё поблизости крутился».

— Ярик, что ты наделал… — прошептала я и попятилась.

Он остался стоять с опущенной головой.

— Ярик, посмотри мне в глаза и скажи, что ты сделал с Мэтти?

Он с вызовом задрал подбородок, но смотреть в глаза избегал.

— Ты ведь слышал последний разговор между графом и Матильдой. Что там случилось? Что было потом?

Мальчишка упрямо мотнул головой, но его подбородок мелко задрожал, выдавая волнение. Он всхлипнул и устало прикрыл глаза.

— Мэтти тогда сказала, что всё готово: они могут уехать и начать вместе новую жизнь…

— А что граф?

— Он рассмеялся и сказал, что она и вправду задержалась в замке. Может ехать. Она ему без надобности.

Ярик замолчал, переводя дух, а я стояла, не смея вздохнуть и не нарушая тишину.

— Тогда она заплакала…

По мере того, как он рассказывал, слова начали облекаться в яркие образы. Я видела всё так четко, будто смотрела театральную постановку. Черные стволы раздвинулись, и вот уже передо мной трещал камин в библиотеке. Кенрик Мортленд, насмешливый и холодный, стоял, облокотившись о каминную полку, и с безжалостным любопытством натуралиста наблюдал, как Мэтти, растрепанная и заплаканная, мечется по комнате.

— Она сказала, что не верит ему, — вспоминал Ярик, — и что никто и никогда ещё не любил его так сильно, как она. Сказала, что всё дело в искре, из-за которой они принадлежат к разным видам, и в графине. Она обвинила во всём леди Фабиану и заявила, что та не встанет между ними…

Ярик снова помолчал, мучительно борясь с собой.

— Когда она упомянула леди Фабиану, хозяин обозлился. Сказал, что Мэтти может отправляться куда захочет: хоть обратно в интернат, хоть в ад, а его дом здесь, и ушёл.

На этот раз я не выдержала затянувшейся паузы.

— Что было дальше?

— Когда я вошёл в библиотеку, она сидела и плакала. Я просто попытался её успокоить, мисс Кармель, правда, просто хотел её успокоить. А она стала плакать только сильнее и всё повторяла, что это вина графини, что всё это сон и происходит не с ней, и что за счастье любимого надо бороться — так прямо и сказала! Тогда я ответил, что она не права. Что леди Фабиана вовсе не виновата, и всё дело в графе. Она меня оттолкнула, назвала глупым мальчишкой и заявила, что прямо сейчас пойдёт к графине и всё расскажет, и что та не отнимет его у неё. Я лишь пытался её остановить, правда. Просто схватил её за рукав и сказал, что никуда не пущу. А она вдруг закричала, начала царапаться и вырываться. Я только хотел, чтобы она не кричала, чтобы леди Фабиана этого не слышала и не страдала ещё больше. Я попытался зажать ей рот, но Мэтти всё не унималась. Она укусила меня и побежала…

Ярик снова привалился к дереву, будто в поисках опоры.

— Я не знаю, как это произошло, я просто схватил первое, что подвернулось под руку, и кинул в неё… я не думал тогда… я не видел, что это было, просто чтобы её остановить… А это была мраморная пепельница. У Мэтти осталась глубокая ссадина, вот здесь, — Ярик постучал дрожащими пальцами возле виска. — Мэтти упала. Кровь начала течь так быстро, и её было так много. Она залила весь глаз, потекла по шее и платью… — Ярик вздрогнул от этого воспоминания. — Она вытерла лицо руками, будто умывалась, и они тоже стали красными… Я испугался и бросился к ней — я хотел помочь, правда! Но она тут же вскочила и, шатаясь, кинулась в коридор. На выходе мне удалось схватить её за волосы, но она вырвалась, и у меня в руке осталась только прядь и её серёжка. Тогда я просто выкинул её… Уже после я возвращался, шарил, искал, но так и не нашёл её. А в тот момент я подумал: «Господи, что я натворил!»

Я бросился за ней: хотел догнать, чтобы извиниться, всё объяснить, ведь я не хотел зла… Когда я выбежал из библиотеки, она уже была в конце коридора, и я ринулся за ней.

Я представила, как Мэтти, шатаясь, бежит по черному тоннелю, до которого сузился её мир. Как она, раненая, опирается о стену окровавленными ладонями, падает и бежит дальше, едва соображая, что происходит.

— Она выбежала на улицу, за ворота, и кинулась к деревне. Но через пару шагов упала и осталась лежать. Когда я подбежал и склонился над ней, она была страшно бледная и вся перепачканная землёй и кровью. Я пытался привести её в чувство, но она не отвечала, и только кровь из виска всё текла и текла…

Ярик запнулся и закрыл лицо ладонями. Когда видишь плачущего человека, то первый порыв — обнять его и успокоить. Но что делать, когда видишь плачущего убийцу? Я примёрзла к месту, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

— Я испугался… мисс Кармель, ещё никогда в жизни я так не пугался. Она лежала передо мной такая красивая, так похожая на живую, как кукла, которую ты по нечаянности уронил на пол. Мне не верилось, что это конец, что она может быть такой хрупкой. Я надеялся, что она вот-вот откроет глаза и встанет… А потом, когда Мэтти не очнулась, я подумал: сделанного уже не воротишь, ведь так? — он заискивающе заглянул мне в глаза, словно ждал утешений и одобрения своего поступка. Меня разрывало от жалости, ужаса и горя. Я промолчала, и он, вытерев рукавом нос, продолжил: — Я посмотрел на окна, но все уже спали, никто ничего не видел. Я… взвалил Мэтти на плечи — она была совсем легкая — и понёс…

Он сглотнул.

— Куда понёс? — подалась я вперёд.

Он повёл плечом и едва слышно ответил:

— На кладбище.

Моё сердце громко стукнуло и остановилось.

— Оно старое. Никто и никогда не догадался бы искать её там… А после уже вернулся и замыл кровь.

Повисла долгая пауза. Во мне была страшная пустота — наверное, так себя чувствуют люди без сердца: лишь зияющая выгрызенная дыра. Наконец сердце снова стукнуло, и я судорожно вздохнула, как человек, вынырнувший во время бури на поверхность океана.

— Ты должен показать, где… закопал её. Это глубоко?

— Нет. В одиночку это трудно, а я торопился, — Ярик на секунду замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом вдруг затрясся. Я подумала, что он снова плачет, а увидев улыбку, решила, что смеётся. Он делал и то и другое. — Господи, как хорошо! Как хорошо кому-то рассказать! — с облегчением повторял он.

Когда Ярик немного пришёл в себя, я тронула его за плечо:

— Нужно идти.

— Прямо сейчас? — переспросил он. — Но ведь темно, да и леди Фабиане только-только стало лучше… праздник. Может, утром?

Даже в эту минуту он думал не о себе, а об удобстве графини. Откуда впервые влюбившемуся мальчишке было знать, что любовь ненастоящая? Сравнивать-то не с чем.

— Нет, это нужно сделать сегодня.

Он не стал спорить, просто кивнул.

— Ещё кого-нибудь возьмём? Будет удобнее нести.

Я удивилась будничности вопроса: он спрашивал, кого ещё взять на место своего преступления. А потом всерьёз задумалась: помощь действительно не помешала бы, и мысли метнулись к мистеру Фарроучу. Мне было стыдно вспоминать то, как я себя с ним вела. Впрочем, казнила я себя лишь за необоснованные обвинения в его адрес. Большая часть его тайн осталась нераскрыта, а мне была известна лишь малая их крупица: снежинка на вершине надводной части айсберга. Но, поразмыслив, я решила, что он откажет. А больше обратиться было не к кому. Графу нельзя сейчас попадаться на глаза. Никто не должен нам помешать.

— Нет, мы пойдём одни.

— Хорошо, — спокойно отозвался Ярик, и мы двинулись в путь.

Он уже почти успокоился. Вот преимущество юности: в одну секунду тебе кажется, что мир рухнул, а в следующую ты уже выбираешь обломки и примериваешь их для построения нового.

Лакей шёл впереди, а я — на полшага сзади и не спуская с него насторожённого взгляда. Он пару раз оглянулся, а потом озадаченно наморщил лоб:

— Что с вами? — спросил он, будто мне припекло голову луной.

— А что? — осторожно откликнулась я.

— Просто вы на меня так смотрите.

Я помолчала.

— Ярик… ты ведь ничего не выкинешь? То есть ты понимаешь, на что я способна, а я вовсе не хочу причинить тебе боль.

— Причинить боль? — повторил он с искренним недоумением, а потом уставился на меня. — Но вы же не думаете, что я вас обижу?

Я промолчала.

— Вы ведь не считаете меня преступником? — заволновался он.

— Ярик, — тихо ответила я, — ты убил Мэтти.

— Но я же не хотел! — воскликнул он с искренним огорчением. — Я же вам всё объяснил: это вышло случайно.

— И тем не менее это случилось.

Он отвернулся и шагал какое-то время молча. А потом снова повернулся:

— Мисс Кармель, а любить — это дурно?

— Нет, конечно, Ярик. Любовь — это светлейшее из чувств…

Я запнулась. Раньше я бы ещё добавила: «которое делает нас лучше». Так всегда говорится в романах. Но потом я вспомнила хозяев Ашеррадена, чья тёмная страсть сделала стольких людей несчастными.

— А как по-вашему, я совершил очень плохой поступок?

— Преступление — это плохо, Ярик.

— Но я ведь сделал это во имя светлейшего из чувств, — возразил он. — Как поступок во имя любви может быть таким дурным? Ведь это произошло не потому, что мне не нравилась Мэтти, и не из-за злости — напротив, я хотел как лучше, я хотел сделать другого человека счастливым.

Я задумалась над его словами: он, несомненно, совершил преступление, но как его оценивать? Можно ли считать абсолютным злом то, что совершено безо всякой корысти ради лучшего из чувств?

— Я не могу ответить на твой вопрос, Ярик. Всё, что я знаю, надо постараться любить так, чтобы другим не было из-за этого больно.

Он притих, осмысливая мои слова, и окончание пути прошло в молчании.

Когда мы переходили мост, Ярик предложил мне руку, но я отказалась, сделав вид, что мне удобнее держаться за бортик. На самом же деле я не могла преодолеть недоверие. Я всё ждала, что он попытается сбежать, напасть на меня или совершить ещё что-то необдуманное. Ещё днём я бы без колебаний позволила ему перенести себя через бурный ручей. Но сейчас я ежесекундно ожидала подвоха. Не может быть, чтобы человек, сделав что-то ужасное, в остальном остался самим собой: милым, добрым и весёлым. Или это возможно и дело в окружающих? Именно они уже не смогут воспринимать его, как раньше?

Ярик поверил или сделал вид, что поверил, и мы перебрались на другой берег.

«Любовники» прошептали нам что-то вслед, часовня подмигнула шпилем.

Теперь кладбище не казалось мне пугающим и таинственным: просто старый погост, последняя пристань.

— Это там, — указал Ярик.

Мы двинулись по уже знакомой тропинке. По мере продвижения во мне нарастала досада: этим же путём я следовала всего пару дней назад. Похоже, Мэтти упокоилась совсем рядом с последним приютом Дороти Гросс. Надо же: я была так близко.

— Пришли, — объявил лакей, и только тогда я поняла, до какой степени близко.

Я поглядела на памятник и покачнулась.

— Ты уверен?

— Конечно. Дороти схоронили как раз накануне, земля была ещё рыхлой, и я… — Ярик помялся, — положил Мэтти поверх и засыпал. Я бы не смог выкопать такую ямищу, — заторопился он, оправдываясь. — Земля была мёрзлой.

Он говорил что-то ещё, его губы часто двигались, но я не слышала ни звука, оглушённая.

Я была здесь три дня назад. Да что там была: я раскопала эту могилу, а потому прекрасно знала, что Мэтти там нет. Там никого нет, кроме Дороти Гросс. Мне вдруг подумалось: а что, если дочери бакалейщика не понравилась непрошеная соседка, и она попросту её выгнала? От этой мысли я нервно хрюкнула и села на землю.

— Вы в порядке?

Звук снова появился, и я сфокусировала взгляд на Ярике. Он вдруг стал таким высоким, что ему приходилось наклоняться ко мне, и лишь тогда я поняла, что сижу на земле.

— Нет, не в порядке, — ответила я.

Никогда не понимала, почему люди задают этот вопрос, даже видя перед собой половину человека, торчащую из пасти аллигатора.

— Но это не имеет значения.

Я отстранилась и встала. Ярик неловко переступил с ноги на ногу.

— Ну, тогда схожу за инструментом?

— Да, — кивнула я, — он в сарае.

Он удивился моей осведомлённости, но безо всяких вопросов побежал за лопатой.

Пока я ждала, в голове мелькали мысли, одна безумнее другой: Ярик солгал? Или кто-то видел, как он это делает, и выкопал тело? Но тогда зачем держать эту находку в тайне?

Я надеялась, что, когда он вернётся, я увижу в его лице какую-нибудь подсказку, но он просто спросил:

— Копать?

И я кивнула.

Ярик с размаху всадил лопату в землю и едва удержался на ногах — древко вошло в могилу на треть. Почва, хоть и успевшая оправиться со времени моего последнего посещения, всё же осталась очень рыхлой. Он удивлённо поворошил её рукой, даже лизнул палец, а потом сплюнул и принялся за работу.

Первую минуту я наблюдала за расширяющейся ямой: а вдруг я что-то проглядела? А что, если по какой-то невероятной, необъяснимой причине Мэтти всё-таки там? Я вздрогнула, представив, как лопата с хрустом входит в неё, прорывая платье, размалывая позвонки:

— Ярик, — он обернулся, — осторожнее, — взмолилась я.

Видимо, он понял мои опасения и действительно начал орудовать аккуратнее. Но чем дальше он копал, тем больше хмурился, и я понимала почему.

— Странно, — бормотал он, — мне казалось… а хотя…

На его лице отражалось всё большее и большее недоумение. И оно было искренним.

И тут я поняла, что Мэтти бессмысленно искать в этой яме. Её здесь нет. Значит, верна другая догадка: её кто-то нашёл и унёс отсюда. Кто и почему — сейчас меня это не волновало. Я испытывала облегчение при мысли о том, что не увижу, как Ярик вытаскивает грязное, окоченевшее тело моей подруги из земли.

И, раз его нет здесь, значит, нужно искать в другом месте. Я завертела головой в поисках подходящего, и взгляд упал на часовню. Если бы я нашла мертвеца, то сразу бы об этом сообщила. Если я этого по какой-то причине не сделала, то всё равно не потащила бы тело домой.

Я поднялась с кочки, на которой сидела:

— Я немного пройдусь, Ярик, мне нужен воздух. Буду неподалеку.

— Угу, — мальчишка остановился, вытер пот со лба и продолжил.

Я двинулась к выходу с кладбища. У ограды я оглянулась: над поверхностью мелькал только затылок Ярика, и комья земли летели в разные стороны.

Покинув погост, я принялась огибать часовню, ища какой-нибудь ключ: чудом сохранившийся след, обрывок одежды, выпавшую из кармана вещицу. Ничего этого я не нашла, зато заметила нечто другое: замок на двери отсутствовал. Я прекрасно помнила, что в прошлый раз замок был на месте, тяжелый и ржавый. И он никак не мог рассыпаться в прах за прошедшие три дня, невзирая на ветхость. Я потянула дверь на себя, и она со скрипом отворилась.

Внутри часовни оказалось не так уж темно: щели и бреши пропускали лунный свет, будто я оказалась внутри дуршлага. Похоже, только известковый раствор и держал эти стены. Здесь пахло сырыми грибами и мышами. Над дверью неводом раскинулась ворсистая паучья сеть — в ней трепыхался жирный ночной мотылёк, похожий на пиявку с крыльями.

Убранство было более чем скромным: у противоположной стены стоял ларь-мощевик, без сомнения, пустой. Неподалеку валялась расколотая надвое плита с нечитаемой эпитафией. Некогда часовню явно посещали усердные и богобоязненные люди: дорожка к алтарю была буквально продавлена их башмаками. Разглядывая её, я заметила в ковре пыли совсем свежие следы. И их было много.

Холодная рука собрала мои внутренности в кулак и резко дёрнула, отчего сердце забилось часто-часто: вот оно! Я что-то нашла!

Правда, оставалось неясным, принадлежали эти следы одному человеку или нескольким. И я пошла по ним, как голодная птица по крошкам. Вскоре они привели меня к спуску в крипту, под алтарём. Я не сразу поняла, что дверь не заперта, а лишь притворена, и поэтому внимательно осмотрела замочную скважину. Её очертания показались мне смутно знакомыми. Поражённая внезапной догадкой, я порылась в кармане и извлекла оттуда украденную Гретой шахматную фигуру. От волнения, я попала в замочную скважину не с первого, и даже не со второго раза. Наконец мне это удалось. Раздался щелчок. Фигурка подошла идеально, оказавшись ключом.

Раскрыв дверь настежь, я замерла в проёме. Проход зиял чернильной пустотой. Я огляделась в поисках того, чем можно было подсветить, и внезапно вспомнила про своего спутника.

— Ярик, — позвала я, а потом сообразила, что он всё равно меня не услышит.

Но я ошиблась: позади скрипнула дверь, и раздались шаги.

— Ярик, погляди, что я здесь нашла, — я начала поворачиваться, но сделать этого до конца так и не успела.

Чья-то ладонь сжала мой затылок и с силой стукнула о стену.

Теряя сознание, я радовалась, что на мне немаркое платье.

Я очнулась в огромной зале. В глазах двоилось, а лоб страшно ломило. В месте удара явственно наливалась шишка. Передо мной раскинулись каменные своды, покрытые красивой резьбой. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что это не резьба, а натуральная структура камня, делавшая их похожими на оплавленные. Сообразив, что лежу и смотрю в потолок, я завертела головой.

Не так я представляла себе крипту: думала, это тесное, пыльное помещение, уставленное саркофагами. А здесь было просторно и светло, почти как днём. Всё из-за источников света, они были повсюду: факелы, свечи, масляные лампы. В вышине гуляло эхо и стрекотали какие-то мечущиеся тени.

Лежать было жестко и неудобно. Взглянув на своё ложе, я с изумлением поняла, что покоюсь на какой-то прозрачной глыбе, в выемке по форме человеческого тела, как вдавленная в ледник монета. Руки и ноги были вытянуты. По бокам этого прямоугольника из толстого стекла или же кристально чистой горной породы спускались вертикальные желобки.

Я попыталась подняться и не смогла: на руках и ногах не было видимых пут, но у меня не получалось ими пошевелить: стеклянный гроб непонятным образом удерживал меня. Двигать я могла только головой.

Меня охватила досада: сама виновата — забыла об осторожности, а ведь знала, что от Ярика следует ждать неприятностей. А потом мне стало страшно. Очень страшно.

— Ярик! — позвала я. — Не глупи! Всё равно придётся вернуться и всё рассказать.

Голос дрожал, хоть я и пыталась напустить строгость. Вышло совсем фальшиво. Эхо понеслось вверх и по пути рассыпалось на множество голосов и отголосков, которые, переплетаясь, искажаясь и перешептываясь, затерялись где-то в сводах.

— Очнулась?

Я повернулась на голос. Из бокового прохода на меня смотрел Ваухан.

Я онемела.

— Прости, не хотел так сильно… — он указал на мой лоб.

— Зачем ты принёс меня в крипту? — наконец выдавила я.

— Это не крипта, — пояснил он. — Мы недалеко от неё, но гораздо глубже, под землёй.

Вот это было похоже на правду: значит, какая-то подземная пещера.

Но всё это не имело смысла.

— Ваухан, я не могу пошевелиться…

Он смущённо почесал нос.

— Да, эта штука так работает.

— Какая штука? — не поняла я. — О чём ты? Послушай, я очень хочу отсюда уйти. Мне страшно, — голос прозвучал жалобно, и от этого стало ещё страшнее.

— Прости, — повторил он, и тут же заторопился. — Я ведь уговаривал тебя уехать, я предупреждал, но ты не послушала.

Он говорил будто уже не со мной, а убеждал сам себя.

— Я уеду, — всхлипнула я. — Правда, Ваухан. Просто отпусти меня, пожалуйста.

Он хотел что-то ответить, но тут в подземном коридоре за его спиной зазвучали легкие быстрые шаги. Подошвы стучали всё чаще — кто-то третий бежал к нам.

Я хотела крикнуть: «Кто это?» и «Зачем я здесь?» — но слова застряли у меня в горле.

Из коридора вынырнула невысокая фигурка и, легко обогнув Ваухана, кинулась ко мне. Девушка была страшно худа, платье на ней болталось, а глаза на заострившемся личике казались пугающе большими. И всё же я узнала бы её, даже если б эти глаза были всем, что от неё осталось.

— Матильда! — закричала я.

Она кинулась ко мне, покрывая поцелуями и сжимая мои неподвижные руки.

— Энни! Я знала, знала, что ты придёшь!

Счастье было таким огромным, что всё в голове перемешалось. Я не могла в это поверить. Не могла поверить, что вижу её перед собой. Внутренне я была готова к тому, что Мэтти больше нет. А после недавнего признания Ярика и вовсе потеряла надежду.

Какое-то время мы не могли найти слов: Матильда замерла, прижавшись щекой к моей щеке, и наши слёзы мешались. Но потом я начала приходить в себя.

— Мэтти, — прошептала я. — Беги! Зови на помощь! Не знаю, что происходит, но Ваухан что-то задумал.

Она отстранилась и оглянулась на него.

— Не волнуйся, Энни, он ничего мне не сделает.

Она убрала руки и отступила на шаг. Я снова попыталась подняться, позабыв, что это невозможно.

— Где мы? Объясни толком, что происходит?

— Шшш, лежи, Энни, так надо.

Я снова дёрнулась.

— Как ты спаслась? Почему никому не сказала, что жива? Я места себе не находила!

Она отступила ещё на один шажок, к стоящему у стены Ваухану. Выражение его лица меня пугало. На нём поочерёдно проступали то жалость, то вина, то решимость, а потом хоровод повторялся заново.

— Потому что это было небезопасно, — подал голос он. — Это я её нашёл месяц назад. Принёс Дороти цветы и увидел, что кто-то ворошил могилу. Этот выродок бросил Мэтти умирать, едва присыпав землёй.

Только сейчас я обратила внимание на глубокую ссадину на её виске и успевшие поджить сиренево-желтые синяки.

— Ваухан спас меня, — кивнула она. — И всё это время выхаживал, я обязана ему жизнью. Я знала, что ты приедешь, когда получишь письмо — то, которое я отправила две недели назад, — Мэтти снова улыбнулась, и улыбка впервые показалась мне незнакомой.

— Письмо? — растерялась я. — Так его всё-таки написала ты?

— Конечно, — удивлённо кивнула она.

— Но почерк…

Я вспомнила корявые буквы, так не похожие на обычно аккуратные строчки Матильды, и настойчивую просьбу приехать.

— Он уже не будет прежним, — вздохнула она и вытянула вперёд правую руку.

Пальцы заметно дрожали. Наверное, последствие ранения и всего пережитого.

Меня не отпускало чувство, что всё происходящее как-то неправильно. Начать с того, что разговаривать лежа было ужасно нелепо.

— Послушай, Мэтти, — начала я. — Ты расскажешь мне всё-всё, с самого начала. Только, пожалуйста, помоги встать: тело ужасно болит. Ты объяснишь, что случилось, когда мы вернёмся в замок.

Мэтти покачала головой и спрятала руки за спину, как нашаливший ребёнок.

— Не волнуйся, — поспешила успокоить я, — Ярик ничего тебе не сделает. Он мне всё рассказал: это вышло случайно, он подумал, что убил тебя и страшно перепугался. Но он ужасно раскаивается!

— Ярик? — фыркнул Ваухан, и в его глазах плеснулась ярость.

Он сжал кулаки и шагнул ко мне, так что я вжалась в своё стеклянное ложе.

— Ты думаешь, это сделал с ней Ярик? — рыкнул он, мотнув головой в сторону Мэтти, и она затеребила нитку на рукаве.

— Д-да, — испуганно ответила я.

— Опомнись, Энн, это дело рук графа!

Я потеряла дар речи.

— Да нет же, Ваухан. Ярик сам мне всё рассказал…

— При чём тут лакей? — досадливо поморщился он. — Я же говорил, предупреждал тебя держаться от графа подальше. Он умеет лишь пользоваться людьми. А когда игрушки надоедают, ломает их и выбрасывает!

Сказанное не укладывалось у меня в голове. Я посмотрела на Мэтти, но она стояла с опущенной головой. Услышав последнюю фразу, она оторвала от рукава нитку вместе с целым куском ветхой ткани.

— Мэтти, скажи ему, что это не так. Это ведь сделал не граф. Зачем ему это? На кладбище тебя принёс Ярик, — настаивала я. — Он сам мне…

Она молча отвела глаза.

Ваухан обернулся к ней, а потом снова посмотрел на меня.

— Вот видишь, это граф! От него всё зло. Лакей? Чушь! — сплюнул он.

Я хотела сказать ему, что это вовсе не чушь и что Ярик остался наверху, и Ваухан сам может у него всё спросить. Но что-то подсказало мне этого не делать, не говорить, что я пришла сюда не одна.

Меня вдруг охватила злость.

— Чушь? — крикнула я. — Знаешь, что настоящая чушь?! Я прошла через ад, чтобы найти Мэтти, а сейчас лежу в какой-то подземной норе, на проклятом стеклянном гробу и разговариваю с вами!

Я сама испугалась своего крика.

Он мячиком отскочил от стен и затерялся где-то в тёмной вышине, превратившись в шёпот.

Минуту стояла тишина, а потом Мэтти тронула Ваухана за руку и сказала, не глядя на меня:

— Она права. Надо начинать.

Тот кинул на меня взгляд, и я помертвела от смеси жалости и ужаса, которая в нём сквозила.

Он через силу кивнул.

— Энни поймёт, — успокоила его Матильда, по-прежнему не поворачивая головы.

— Что пойму? — закричала я. — Что происходит?

Но она уже снова скрылась в проходе, стуча легкими подошвами.

Я предприняла попытку расспросить Ваухана, но он упрямо молчал, и я почувствовала, как по телу разливается жидкий лед, будто передаваясь от ложа.

Мэтти вернулась, одной рукой прижимая к груди толстую книгу в черной пористой обложке, а во второй держа фигурный флакон с высоким горлышком, как из-под духов, но крупнее.

Она повертела сосуд:

— Красивый, правда?

И поставила его в изножье моего возвышения.

— Мне всё равно, какой он! — закричала я. — Мэтти, это же я! Я пришла за тобой! Сейчас же отпусти меня. Что ты делаешь…

Мой взгляд упал на книгу, и я поперхнулась.

— Ты взяла её у мистера Фарроуча?

— Грета взяла, — беззаботно уточнила Матильда и принялась листать том.

Она будто в игру играла.

Я вдруг четко поняла, что это больше не моя Мэтти. Эту я не знала. И не знала, чего от неё ждать.

— Ваухан! — позвала я. — Разве ты не видишь, что она не в себе? Не стой там, помоги: я знаю эти ужасные книги, она собирается убить меня!

Ваухан стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу. Его лицо мучительно сжималось.

— Ты с ума сошла, Энни, — оторвалась от страниц Матильда и изумлённо воззрилась на меня. — Никто не собирается тебя убивать. Неужели ты могла так подумать? Это же я, Мэтти! Ну же, скажи ей! — обиженно обернулась она к Ваухану, и тот подошёл к нам.

— Это правда, Энн, — возбуждённо заговорил он. — Помнишь, что я тебе рассказывал?

— Ты много чего рассказывал. Только забыл упомянуть, что Мэтти жива, и ты всё это время знал, где она.

Я судорожно перебирала в памяти все наши разговоры. Что важного я могла упустить?

— Ну, про фею и первого графа.

— Фею? — ошарашенно переспросила я. — Ты имеешь в виду легенду? — я не могла поверить, что он это сейчас всерьёз. — Ваухан, мне не до сказок, забери у неё книгу!

Но он пропустил это мимо ушей.

— Это не сказка, Энн, я её тоже встретил. Вернее, такую же, как она. Мэтти подтвердит.

Я уставилась в лицо парня, чувствуя, как все внутренности вмиг пропали.

Иметь дело с повредившейся умом Мэтти — это одно, и совсем другое — оказаться наедине с двумя безумцами.

А он заторопился, стремясь рассеять мои сомнения:

— Всё точно как в легенде: я встретил фею на берегу, такую грустную, такую красивую! Я в жизни таких не встречал… да что там в жизни — в мечтах! — он проглатывал слова. — А помнишь, что я говорил про смех? Самый красивый, удивительный голос…

И до меня наконец дошло.

— Леди Фабиана, — выдохнула я.

Он радостно кивнул.

— Теперь-то ты меня понимаешь! — захлебывался восторгом он. — Ну разве она не чудо?!

— Нет. Она не чудо. Она сирена, Ваухан.

Но он не слышал.

— Ты просто не знаешь её, Энн. Всё из-за графа: она несчастна, потому что ненавидит его. Но я помогу ей от него избавиться.

— Избавиться? Да она любит его! — закричала я во всю силу лёгких. — А он любит её!

Мэтти, до этого молча листавшая книгу, с треском разорвала страницу и уставила на меня горящие глаза. Губы сжались в злобную нитку, но она промолчала.

Ваухан этого не заметил и продолжил нести свою чушь:

— Да нет же, она хочет его смерти!

— Она сама тебе это сказала?

— Ну, не совсем… но это и так понятно! Знала бы ты, как он с ней обращается: она бесправна и фактически у него в плену. Она, такая нежная и хрупкая! И погляди, что он сделал с Мэтти. Граф — настоящая мразь и заслуживает смерти! И когда его не станет, мы с леди Фабианой сможем быть вместе.

— И ты так уверен, потому что она сказала, что тоже тебя любит?

Он на секунду смутился и бросил на Мэтти растерянный взгляд.

— Разумеется, она не могла сказать этого прямо, — подбодрила та, — она ведь леди.

— Точно, — обрадованно подхватил Ваухан, — но непременно полюбит, когда увидит, что я совсем не такой, как он, и когда узнает, что я для неё сделал…

— Значит, только граф мешает вам быть вместе? — не выдержала я.

— Конечно. Ну и то, что мы с ней разных видов. Но это скоро изменится, — тихо добавил он.

В тот момент я не обратила внимания на последнюю реплику, а зря.

— Ваухан, ты заблуждаешься, — мягко сказала я. — Наверняка графиня всё это подстроила и хочет, чтобы ты так думал… правда, ума не приложу зачем. Она вовсе не собирается оставлять мужа. Ведь это она тебе про легенду напомнила? И ключ от подземелья Грете тоже она дала?

Он яростно помотал головой.

— Нет, Грета забрала его из библиотеки.

— Из библиотеки?

Я нахмурилась, а потом вспомнила, что леди Эрселле было позволено забрать оттуда шахматы после того, как пропала одна из фигур, служившая, как оказалось, ключом от этого странного места.

— Ты ошибаешься на её счёт, Энн. Она ничего не знает о плане. Но я всё расскажу ей завтра, когда дело будет сделано, про графа и остальное… или, может, всё-таки сегодня? Позвать её тоже сюда? — он с надеждой посмотрел на Мэтти, едва не подпрыгивая от нетерпения.

— Завтра, — строго отрезала та, и Ваухан разочарованно кивнул.

— Что ты имел в виду под «остальным»? — насторожилась я.

Если до этого всё моё внимание было поглощено его рассказом, то теперь я опять вспомнила о своём положении и тоже кинула взгляд на Мэтти, но она казалась углубленной в книгу.

— Ваухан, я верю, ты не хочешь причинить мне зло, иначе давно бы уже это сделал, сразу привёл бы меня сюда.

— Я пытался, — разбил мои надежды он. — Помнишь, в первую встречу, когда я тебя провожал, из таверны вышел Хенрик. Он видел нас вместе. А в другой раз Иветта. А потом… на кладбище, Энн, я правда передумал тогда! Я ведь твердил, чтобы ты уезжала, но ты и слышать не хотела, и сама виновата… А потом этот подонок её изуродовал, и я понял, что другого пути нет. Если б не хромоногий, я бы ещё вчера привёл тебя сюда.

Ваухан отступил, сжав кулаки.

Я помолчала, а потом волосы на голове зашевелились.

— Так это ты убил мистера Дрейка?

— И сделал бы это ещё раз!

Он прорычал это с такой ненавистью, что у меня не осталось никаких сомнений. Все эти разом свалившиеся новости оглушили меня, и какое-то время я лежала молча, не в силах выдавить ни звука. А потом тихо спросила:

— Что вы хотите со мной сделать?

Ваухан сделал шаг назад и раскинул руки. А потом задрал голову кверху и крикнул:

— Знаешь, где мы?

Эхо подхватило его крик и унесло в темноту сводов, так что вершины достиг только шёпот.

Я впервые вслушалась в этот звук и в очередной раз вспомнила старуху возле моста, которая всё твердила, что я слышу, но не слушаю… а потом вздрогнула от догадки. Значит, всё это время здесь, внизу, просто переговаривались.

— Под «шепчущимися любовниками» — поражённо выдохнула я. — Так вот в чём секрет: звук искажается.

— Здорово, правда? — кивнул он.

— Нет, не здорово, Ваухан, — возразила я. — Ты же не воспринимаешь буквально ту часть легенды, в которой говорится, что фея однажды восстанет и убьёт графа Ашеррадена? Да если б и так — вы с графиней всё равно разных видов, ты сам сказал.

— Мы придумали, как решить обе проблемы: мы оживим первую фею, она убьёт графа, а мы с леди Фабианой разделим искру и сможем быть вместе.

— Искру? — не поняла я.

— Нашла! — радостно возвестила Матильда и развернула ко мне книгу. — Видишь, Энни, это тебя не убьёт.

Я взглянула на картинку, потом на Мэтти, Ваухана, и когда всё сказанное до меня дошло, я закричала так, как не кричала никогда в жизни.

— Думаешь, Мэтти тебе помогает? — визжала я. — Ты дурак! Она не позволит тебе убить графа! Искра нужна ей самой — для него.

Но Мэтти сунула мне в рот платок, и кричать я уже не могла, только извивалась в своём стеклянном плену.

— Это не так, — повернулась она к Ваухану. — Ты же знаешь, что он со мной сделал. Ты знаешь, как я его… ненавижу.

Я видела, что она лжёт, но он, ослеплённый, поверил.

Она сделала шажок назад, а Ваухан, наоборот, подошёл ко мне и протянул руки. Я попыталась отстраниться, но ничего не вышло.

— Прости, Энн, — сказал он и разорвал платье у меня на груди.

Я замычала от ужаса и стыда, безуспешно пытаясь выплюнуть платок. Запах лаванды, которым он был пропитан, душил меня. Исподнее едва прикрывало край груди.

— Не волнуйся, Энни, я сделаю всё правильно, — Матильда погладила мою щёку. — Всё должно было быть проще, — вздохнула она. — Просто лечь на ложе, и всё. Но оно рассчитано на недостойных искры, так что без книги, — она постучала грязными ногтями по обложке, — никак.

Сказав это, она встала у меня в ногах и прислонила тяжёлый том к краю ложа.

— Отойди, — кинула Мэтти через плечо, и Ваухан послушно отступил, не сводя с нас широко раскрытых глаз.

Его лицо изменилось: зрачки блестели, четко проступили скулы, сомнения исчезли. Я поняла, что он решился.

Помощи ждать неоткуда.

— Кстати, он хрустальный, — кивнула Матильда на мой постамент, — как в сказке, помнишь? Только яблок не хватает.

Я почувствовала, как по щекам потекли слёзы.

Она опустила голову и принялась что-то бормотать, водя пальчиком по странице.

Сначала ничего не происходило, и я подумала, что всё обойдётся, но затем почувствовала тянущее ощущение в груди. Оно нарастало и вскоре перешло в жжение. В голове у меня поплыло. Перед глазами вдруг побежали воспоминания, в основном из детства, как будто мне показывали движущиеся картинки.

Матильда продолжала свой напевный речитатив, изредка бросая на меня взгляды и хмурясь.

— Глубоко же сидит, — пробормотала она.

А потом жечь стало в отдельных местах, будто к коже прикладывали нагретые над свечой монетки. Но ожогов они не оставляли.

Прошла минута, другая, и от кожи на груди начало исходить свечение. Сначала это было просто мерцание, как от пудры.

— Получается! — радостно взвизгнула Мэтти.

Ваухан подался вперёд, но она махнула ему, чтобы вернулся на место, и продолжила чтение.

Слова заклинания летели по воздуху, впивались в мою грудь, подобно клещам, и вырезали пустоты по форме составляющих их букв. Из разрезов разливался свет. Слабый вначале, он разгорался всё ярче и ярче.

Кому ещё довелось видеть себя изнутри? Чью сущность вырывали подобно моей?

Через какое-то время жжение стало ослабевать, ибо его источник покидал меня. Зато символы, напротив, приобрели идеальную четкость.

Внезапно Ваухан шевельнулся и прислушался.

— Кто-то идёт, — сообщил он.

Мэтти тут же прервала чтение.

— Спрячься, — кинул он ей, а сам метнулся к зияющему в глубине проёму и спрятался за выступом.

Мэтти послушно отступила в тень, и я осталась лежать одна, медленно приходя в себя. Картинки прекратились, но казалось, что кто-то основательно покопался во мне: перевесил вверх тормашками сердце, поворошил лёгкие, отщипнул от веры в людей.

Я решила, что это идёт кто-то третий: тот, кто всё довершит. Мне и самой уже хотелось, чтобы всё закончилось, и было почти безразлично, кого я увижу в проёме.

Неровные шаги приблизились, замерли, а потом на свет вышел мистер Фарроуч.

— Мисс Кармель, — позвал он, оглядываясь, но видя только меня.

В первую секунду я подумала, что и он здесь из-за моей искры, что он заодно с ними. Но тут он сделал шаг ко мне, и подкравшийся сзади Ваухан ударил его зажатым в руке камнем. В последнюю секунду мистер Фарроуч успел чуть уклониться, и потому камень не раздробил ему затылок. Он покачнулся, и Ваухан этим воспользовался: двинул камердинеру в лицо локтём и повалил на живот.

— Как ты нас нашёл? — прорычал он, заламывая ему руки за спину и упираясь коленом. — Кто ещё знает?

Мистер Фарроуч откашливался, сплёвывая песок, и кровь капала с его брови. Вместо ответа он задрал голову и посмотрел на меня.

— Как вы, Энн? Вы меня слышите? — пропыхтел он, не обращая внимания на навалившего сверху Ваухана.

Тот быстро связал ему руки.

Когда до меня дошёл вопрос, я отчаянно закивала и замычала, не способная на большее.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Боже, как я хотела, чтобы кто-то произнёс эти слова! Даже если это неправда и они станут последним, что я услышу в жизни!

Но тут Мэтти вышла из тени, и мистер Фарроуч изменился в лице.

— Матильда… что ты… как ты…

— Здравствуй, Равен, — ласково пропела она. — Я знала, что ты будешь рад меня видеть.

Ваухан рывком поставил пленника на ноги. Потом толкнул к стене и двинул под колени, чтобы тот сел.

— Потом, Мэтти. Надо выяснить, кто ещё знает, — оборвал он, накинул верёвку на вбитый в пол колышек и повернулся к связанному. — Покажи-ка теперь свой фокус с ладошками! — прошипел он и ударил мистера Фарроуча кулаком, так что тот стукнулся затылком о стену. Я вскрикнула в кляп.

— Ну, кто ещё? — рявкнул он.

Мистер Фарроуч поднял на него избитое лицо и улыбнулся полным крови ртом.

— Все знают, и скоро здесь будет констебль.

— Врёшь, — Ваухан коротко пнул его и кинул на Матильду встревоженный взгляд. — Я проверю, ничего без меня не делай.

Матильда кивнула, и он нырнул в проход. Его шаги застучали снаружи, поднимаясь вверх по спирали, и вскоре затихли.

Мистер Фарроуч не стал, подобно мне, требовать у Матильды объяснений: что всё это значит? Что она задумала? Почему полуголая Энн привязана к стеклянному гробу с кляпом во рту? Ему потребовалось гораздо меньше времени, чем мне, чтобы разобраться в ситуации. Глаза мистера Фарроуча — правый теперь еле открывался — быстро перебежали с ложа на фигурный сосуд под ним и остановились на книге в руках Матильды.

— Значит, вот где она была, — пробормотал он.

Мэтти похлопала по обложке.

— Да, я слышала, ты очень расстроился, когда я исчезла. Даже ударился в чёрную магию. Неужели ни капли не верил, что я жива?

— Твой колокольчик, он был так искорёжен…

— Да, — Мэтти задумчиво дотронулась до виска и зло нахмурилась. — Гадкий мальчишка-лакей всё испортил! Если бы не он, Кенрик уехал бы со мной ещё месяц назад. Я ведь всё подготовила: даже спрятала кухонный звоночек, чтобы ты его не нашёл и не навредил мне… нам.

Я поняла, что ошиблась и в этом, решив, что она припрятала его для меня. Я вообще очень во многом ошиблась…

— Матильда, я бы и не стал. Я никогда не причиню тебе вреда.

— Но ничего, так даже лучше, — продолжила она, не обращая на него внимания. — Если бы мы просто уехали, то наш союз постигла бы такая же участь, что и его брак с леди Фабианой: нас бы не признали. — Тут она повернулась ко мне. — Конечно, ты права, Энни, я не собираюсь отдавать Ваухану твою искру, она для Кенрика. Как же он обрадуется, узнав, что со мной всё в порядке! — восторженно заявила та, о ком граф и думать забыл.

— Послушай, — терпеливо прервал её мистер Фарроуч, — что бы Ваухан ни вбил тебе в голову…

— Ваухан? Вбил? — хохотнула она. — Да это мне пришлось постараться, чтобы уместить в его голову несколько простых мыслей. Но в одном он прав: графиня ничего не знает о плане. Когда Ваухан выхаживал меня, то рассказал, как случайно повстречал её недалеко отсюда — она прогуливалась после ссоры с Кенриком. Разумеется, она кучу гадостей о нём тогда наговорила, и, разумеется, Ваухан влюбился в неё с первого взгляда. Мы знаем, она это хорошо умеет, — Мэтти поморщилась, но тут же просияла. — Зато я сразу поняла, как следует поступить. Он так рвался спасти страдалицу… — она усмехнулась, — что легенду не трудно было увязать. Он до сих пор верит, что сам до всего додумался, а я лишь помогаю.

Оставалось только написать тебе, Энни… но я знала, что ты приедешь, — она одарила меня теплой улыбкой, — так что теперь всё сложилось ещё лучше: мы с Кенриком сможем законно быть вместе и избежать всех неприятностей его предыдущего брака. Так даже лучше, — задумчиво повторила она.

— Послушай, — голос мистера Фарроуча звучал на удивление спокойно и мягко, — дело не в искре. Граф не останется с тобой, потому что они с леди Фабианой…

— Замолчи! — завизжала она, прижав ладони к ушам и топая ногами, как ребёнок.

Раньше мне казалась милой эта её привычка. Но только не сейчас.

— Не хочу слушать! Я уже тебе говорила, ты мне не нужен! Ты это из зависти.

Она вдруг подскочила ко мне и выдернула платок изо рта. Я закашлялась, наконец получив возможность вздохнуть полной грудью. Воздух без лаванды был упоителен!

— Представляешь, Энни, он решил, что нравится мне! — она возмущённо указала на сидящего возле стены пленника.

— Матильда, я уже признал, что ошибся, и всё это в прошлом… — начал мистер Фарроуч.

— Он прав насчёт графа… — попробовала в свою очередь я.

— Помолчи, Энни! — сжала она кулаки. — Ты не понимаешь, о чём говоришь!

— Ты даже не знаешь, как граф выглядит.

— Мне всё равно! — она зарылась лицом в ладони. Плечи затряслись. — Я просто люблю его.

— Я понимаю, но…

— Не понимаешь, — она оторвала от ладоней лицо с горящими глазами. — Ты не можешь понять, ведь ты никогда никого не любила!

— Но я всегда любила тебя, — расплакалась я.

— Это совсем не то, Энни, это другая любовь, — мягко сказала она, как будто я была ребёнком. — А я встретила настоящую, и за неё надо бороться!

— Как можно бороться за то, чего нет? Ты не в себе из-за раны, раньше ты ни за что бы такое не сделала…

— Нет, — оборвала она и вдруг стала совершенно спокойной. — Это не из-за неё. Знаешь, я ведь понимала, что они ему мешают: дети, графиня. Как-то вечером, когда Эрселла и Микаэль уже спали, я зашла к ним и взяла подушку… ведь тогда он был бы только мой… но я не смогла, просто не смогла.

Я в ужасе смотрела на неё.

— Ты бы никогда так не поступила, — прошептала я. — Ты на это не способна.

— Ты и сама не знаешь, на что способна, — сказала она серьёзно. — Никто не знает.

Потом повернулась к мистеру Фарроучу.

— Неужели ты думал, что на тебя кто-то взглянет, когда рядом есть он? Это просто смешно! Ты пустая оболочка!

Лицо мистера Фарроуча окаменело, пальцы судорожно сжались и снова разжались.

— И ты хочешь того же для неё? — он мотнул головой в мою сторону.

Я ничего не понимала. Мэтти, кажется, впервые смутилась, но тут же взяла себя в руки:

— С ней так не будет.

— Ты и сама в это не веришь. Ты же знаешь: лучше смерть.

— Мэтти, о чём он?

— Ни о чём, — быстро ответила она.

Мистер Фарроуч повернулся ко мне.

— Вы хотели знать, кто я и что с моей ногой?

— Нет-нет, Энни, не слушай!

Она подбежала и попыталась накрыть мои уши ладошками, но не успела.

— Я был гувернёром графа, пока не потерял искру. Её вырвали. И нет слов, чтобы описать это!

Мэтти подскочила к нему и отвесила несколько пощечин, а сказанное всё никак не доходило до меня. Затем она вернулась к ложу и, не поднимая глаз, сунула мне кляп в рот.

— Надо успеть до его возвращения, — сказала она и поправила сосуд.

А потом раскрыла книгу, и жжение вернулось. Меня снова утащил вихрь, в котором смешались миры, явь и кошмары. Знаки вернулись на грудь и тут же стали совершенно четкими, пылая, как горящие уголья.

Погорев с минуту, они дрогнули, подобно водному отражению, и сияние стало разливаться за их границы. Сверкающие струйки побежали по моей шее, начали стекать в ложбинку между грудями, расползаться в стороны. Я будто потела жидкими алмазами из разверстой груди. Искротечение быстро усилилось, и мерцающие потоки, сбегая по бокам, устремились в желобки, вырезанные в ложе. Все они соединялись в один, под которым располагался сосуд.

Я будто со стороны наблюдала за тем, как сверкающий ручеёк, моя искра, самое прекрасное, что я видела в жизни, стекает в него, спускается по тонкому горлышку, заставляя хрусталь переливаться всеми цветами радуги. А сама я с каждой падающей в него каплей становилась всё легче и легче, словно была пазлом, из которого по одному вынимали кусочки, до тех пор, пока не осталась только пустота.

Я видела, как дергается и что-то кричит разбитыми губами связанный мистер Фарроуч, но слов не могла расслышать. Бормотания Матильды я тоже больше не слышала.

А потом в сосуд, сверкнув ослепительной звездочкой, медленно упала последняя капля.

Тогда я закрыла глаза и пожалела, что не умерла.

Я надеялась, что потеряю сознание или же разум, сжалившись, сам оставит меня. Но этого не случилось. Я понимала всё, что происходит, но теперь это не имело никакого значения. Ничего больше не имело значения: я больше не переживала за судьбу героини из недочитанного романа, была равнодушна к эклерам, и все цвета были одинаковыми, а завтрашний день казался бессмысленным, как и все последующие.

От меня осталась одна оболочка, и та была мне совершенно безразлична.

Матильда закупорила сосуд круглой хрустальной пробкой. Мои руки и ноги больше ничто не держало, и тело соскользнуло на пол. Я так и осталась лежать, глядя в бездонный оплавленный потолок, под сводами которого метались, перешептываясь, тени.

Могла ли я пошевелиться? Наверное, могла. Но не видела в этом смысла.

Мэтти уселась на пол, подтянула меня к себе, прижала мою голову к груди и принялась плакать, покачиваясь из стороны в сторону. Раньше, видя её плачущей, я бы кинулась её успокаивать. Но не сейчас. Я не злилась. Мне не было до этого дела.

Всё вокруг было бледным.

А потом на лестнице послышались шаги.

— Не сердись, я не смог ждать до завтра и всё ей рассказал. Но видела бы ты, как она обрадовалась, узнав про искру! — я узнала голос Ваухана, а через секунду из-за поворота вынырнул и он сам. За ним по пятам следовала графиня. Она была в том же платье, что и за ужином, снова в перчатках, и на шее по-прежнему красовалось ожерелье из чёрных бриллиантов. Она остановилась в тени, и от этого казалось, что голова отделена от туловища.

Увидев меня на земле и полный искрящийся сосуд, Ваухан осёкся. Улыбка сбежала с его лица, и он с яростным криком бросился вперёд. Мэтти мягко уложила мою голову на землю и отскочила. Её ладони сверкнули — Ваухан отлетел в сторону и ударился о стену. Посыпались камни, но он тут же поднялся и предпринял новую попытку. Ладони Мэтти снова вспыхнули синим, и его отшвырнуло далеко назад. Стены вздрогнули, тени под потолком заметались, как мошки под фонарём. Матильда привалилась к стене, тяжело дыша, по дрожащим пальцам пробегали голубоватые искры: ей нужна была передышка.

Графиня, воспользовавшись этим, бросилась к оставленному на земле сосуду и даже успела его схватить, но Мэтти завизжала не своим голосом и метнулась к ней, выставив вперёд скрюченные пальцы с отросшими ногтями. Она наотмашь полоснула леди Фабиану, попутно зацепив ожерелье. Черная сверкающая лавина хлынула с шеи графини на пол, обнажая свежий багровый шрам с торчащими нитками. Издав нечто похожее на смесь карканья и шипения, та выронила сосуд. Они с Мэтти на миг замерли, парализованные ужасом. Но бутыль не разбилась, а покатилась по полу, подскакивая на трещинах и стуча хрустальной пробкой. Женщины опомнились, но Мэтти оказалась проворнее и резко дёрнула за торчавшую из шеи соперницы нитку. Ровно наложенный мистером Хэлси шов лопнул, как жилет на пузе толстяка. Леди Фабиана исторгла полупридушенный хрип и осела на пол, прижимая руки к горлу и широко разевая рот. Меж её пальцев струилась кровь.

Бледная покачивающаяся Мэтти сделала шаг к сосуду, но её снова отвлёк очнувшийся Ваухан.

А меня тем временем подхватили под мышки, проволокли по земляному полу и прислонили к стене. Я увидела склонившегося надо мной мистера Фарроуча. Его лицо было страшно перекорёжено: правый глаз закрыт синяком, губы распухли, щеки и лоб в кровоподтёках.

— Не сдавайтесь, Энн, — он тряхнул меня за плечи. На его запястьях виднелись глубокие следы от веревки. — Вы меня слышите? Понимаете, что я говорю?

Я слышала и понимала, но никак не отреагировала. Зачем?

— Я сейчас, — кинул он и куда-то убежал, приволакивая ногу.

Он быстро вернулся и сунул мне в руки сосуд с искрой. Рельефная бутыль так и осталась лежать в подоле. Я чувствовала её тяжесть, но продолжала безучастно смотреть перед собой. Происходящее меня не волновало.

Зал озарялся синими вспышками, со стен и потолка сыпались камни. Всё вокруг дрожало.

А потом вспышки прекратились.

Я видела, как в глубине пещеры ползает графиня, по-прежнему прижимая руки к шее и беззвучно открывая рот. В её глазах метался безумный страх. Ваухан неподвижно лежал на спине, раскинув руки. Его глаза были закрыты. Мэтти стояла поодаль, пытаясь отдышаться, а потом она подняла голову и двинулась к нам. Мистер Фарроуч оглянулся, неловко поднялся и шагнул ей навстречу. Она начала поднимать ладони, но он с неожиданным проворством успел их перехватить и отвести наверх. Пока он крепко их удерживал, Мэтти брыкалась, кричала и пятилась, с каждым шагом отступая к центру зала, где возвышалось ложе.

А потом она зацепилась ногой за постамент и повалилась назад, на скользкий хрусталь. Мистер Фарроуч, не удержав равновесия, — на неё. Мэтти приклеилась к ложу, как марка к конверту. Руки и ноги тут же неестественно вытянулись. Камердинер приподнялся, уперев руки по бокам хрустального короба. Она тоже попыталась подняться, но не смогла пошевелиться и испуганно вскрикнула.

— Погоди, Матильда, сейчас, — он схватил её за плечи и сделал попытку приподнять. Ничего не вышло.

— Равен, помоги, подними!

Но отделить её от ложа было невозможно, будто Мэтти была его недостающей частью и теперь они снова слились в одно целое. Ещё какое-то время она кричала, а потом её грудь резко выгнулась вперёд, и крик застрял в горле, захлебнувшись в ослепительно-синем сиянии. Оно вырывалось из её глаз, носа, раскрытого рта. Мистер Фарроуч отшатнулся, попытавшись отнять ладони, которыми упирался в ложе, но не смог. Сверкающий синий огонь устремился к нему, переливаясь из её рта в его. От напора его голова откинулась назад. Со стороны казалось, что они вместе пьют искристый лазурный туман.

А вокруг сотрясались стены. В глубине что-то рокотало, и грохот нарастал. В воздух поднялись столбы пыли, камни подпрыгивали на трескавшемся полу.

Сияние прекратилось так же внезапно, как и началось, и Мэтти молча уставилась перед собой пустыми глазами. Мистера Фарроуча отбросило назад, и он еле устоял на ногах.

Матильда осталась лежать на прежнем месте, но ноги и руки больше не были вытянуты. С минуту мистер Фарроуч стоял поражённый, оглядывая зал так, будто видел его впервые, и ощупывая себя. А потом тряхнул головой и, повернувшись, направился в мою сторону. Он больше не хромал. Опустившись возле меня на колени, он взял из моего подола сосуд, вытащил зубами пробку и выплюнул её. А потом прижал хрусталь к моему рту, стукнув холодным горлышком о зубы.

У моей искры не было вкуса.

Когда бутыль опустела, он откинул её, и на этот раз она разбилась. Я поняла: не сработало. Я по-прежнему ничего не чувствовала. А мистер Фарроуч вдруг прижал обе ладони к тому месту, где у меня располагалось сердце.

Прошла минута. Другая.

А потом оно оглушающе стукнуло. И этот звук отдался в каждой клеточке моего тела, разлился по всему существу, докатился до кончиков волос.

Миг невыразимого блаженства.

И всё померкло.

Я очнулась в небольшой светлой комнате. Даже чересчур светлой: светлые обои, светлая постель, светлая мебель. На светлом столике помещалась очаровательная ярусная подставка, уставленная эклерами. Один был надкушен и застенчиво повернут так, чтобы это не было заметно. Тут же лежала одна из моих книг, а рядом на ажурной вязаной салфетке помещался горшок с пузатым кактусом. Среди колючек расправился большой розовый цветок.

За окном светало. Нежные слоистые облака висели неподвижно, как будто пейзаж был нарисованным. Я пошевелилась и тут почувствовала, что к моей правой руке что-то привязано. Штамп исчез, а вокруг запястья был обернут мягкий лиловый шнурок. Он тянулся к двери, соединяясь там с какой-то хитрой конструкцией. Разглядеть её хорошенько я не успела, потому что в комнату вошёл мистер Хэлси. Похожий на трубочиста, он смотрелся здесь совсем неуместно.

Я очень ему обрадовалась.

— С пробуждением, мисс Кармель.

— Доброе утро, мистер Хэлси. Где я?

— В раю.

— Тогда где ваши крылья?

— А, подловили! — усмехнулся он, пододвинул кресло к кровати и сел.

— Я не упоминал, что держу практику на пару с коллегой, Эшесом Блэком? Вы у нас в гостях.

Он приподнял моё веко и измерил пульс.

— Помните, что произошло?

Я кивнула. Я помнила абсолютно всё ровно до того момента, как потеряла сознание.

— Это хорошо. Беспамятные девицы доставляют много хлопот.

— Мистер Хэлси…

— Да.

— Вы мне нравитесь.

— Гм, ну, случаи влюбленности в лечащих врачей нередки… — он потёр подбородок, — или всё дело в посттравматическом синдроме, — забормотал он.

— А ещё я остановилась на самой интересной странице, — я кивнула на томик с торчащей закладкой. — И ужасно хочу побывать на Востоке.

Я запнулась.

— Мистер Хэлси… это значит, она снова во мне?

Он улыбнулся и просто кивнул.

— Но как…

— Об этом вам лучше расскажет кое-кто другой, из первых рук, так сказать.

Он поднялся и повернулся к выходу.

— Вы не могли бы раскрыть шире, — я кивнула на окно. — Рассвет прекрасен.

— Он нарисованный, — пояснил хирург. — Аренда нынче дорога, а окно выходит в стену соседнего дома.

— О.

— Отдыхайте, я зайду позже. Сестра скоро принесёт вам поесть.

Минут через пять в дверь постучали, и в комнату вошёл мистер Фарроуч с подносом в руках.

— Вы не похожи на сестру.

— Нет, надеюсь, что нет.

Он неуклюже поставил поднос на кофейный столик. Его порезы и ссадины уже немного зажили, а синяки обзавелись желтым отливом.

— Давно я здесь?

— Четверо суток.

— Что там произошло?

— Случился обвал: главный зал и коридоры, ведущие в соседние катакомбы, засыпало. «Любовников» больше нет, — печально усмехнулся он.

— Что?! А где сейчас остальные: леди Фабиана, Ваухан и…

Я запнулась, не силах произнести её имя.

— Об этом не волнуйтесь: Ваухан всё рассказал инспектору и просил передать, что когда-нибудь вас навестит — когда сможет смотреть вам в глаза. Леди Фабиана сейчас в замке. Хэлси ездит к ней, но шансов почти нет. Если и сможет когда-нибудь говорить, то, в лучшем случае, шепотом. А Матильду… не нашли.

— Как? — оторопела я и схватила его за рукав. — Значит, она осталась под завалами! Нужно найти её, поднять…

Я умолкла, представив тело Мэтти, погребенное под камнями, на этот раз окончательно.

Он мягко отцепил мою руку.

— Её там нет, завалы проверяли. Она просто исчезла, ушла.

Я помолчала, обдумывая его слова. Думала ли я когда-нибудь, что это произойдёт со мной? С нами… Какой бы знакомой книгой ни казался человек, всегда найдутся страницы, которые ты прежде пролистал.

— Не осуждайте её, — нарушил тишину мистер Фарроуч.

— Это трудно, — призналась я.

— Матильда права: мы и сами не знаем, на что способны. Нельзя осуждать то, чего не понимаешь. А люди нередко жестоки в своей любви.

Я не знала, что на это ответить. А потом вдруг заметила, что у мистера Фарроуча очень красивые глаза, кофейно-карие и блестящие.

— Значит, искры у неё… больше нет?

Он помедлил и покачал головой.

— Но как это произошло? Вам было известно про этот зал и про то, что в нём находится?

— Я знал о нём лишь в общих чертах. Как и обо всём, что находится в Ашеррадене и его окрестностях. Ярик прибежал в замок и, к счастью, я был первым, на кого он наткнулся. Уже на месте я обнаружил открытую дверь в крипту. Она соединена с залом проходом. Зачем вы пошли туда одна?

— Не думала, что вы станете мне помогать.

Он смутился.

— Гм, да. Начало нашего знакомства нельзя назвать гладким. Когда постоянно испытываешь боль, трудно любить общение. Но это не оправдание. И сейчас самое время принести вам свои извинения.

— А я ещё раз приношу вам свои. Жаль, не могу изгладить из вашей памяти все те глупости, что наговорила.

— Ну, не все они были глупостями.

— Но откуда там взялось это ложе? И что произошло в самом конце? Почему вы и Мэтти… — я сделала неопределённый жест.

— Этот зал обнаружил и оборудовал ещё первый граф.

— Значит, легенда правда?

— Абсолютная чушь. По крайней мере, в том виде, в каком она дошла до нас. Но, видите ли, в то время люди были гораздо более склонны верить в мифы, или, вернее, мифы были частью их жизни. И, чтобы обезопасить себя, граф велел соорудить это ложе и изготовить сосуд.

— Но зачем?

— На случай, если фея всё же вздумает ожить, как мне кажется.

— Вы хотите сказать… у неё тоже была искра? Значит, она была такой же, как… мы?

— Сейчас мы можем только предполагать, но да, думаю, героиня той истории принадлежала к нашему виду.

— Но почему ложе так странно сработало?

— Видите ли, в его конструкцию закрался один огрех. Или, вернее, природа внесла поправку: тот, кто попадает на него, лишается искры лишь в том случае, если не достоин её. В остальных случаях приходится прибегать к дополнительным средствам.

Я вспомнила слова Мэтти о том, что всё должно было быть проще, но в моём случае без книги не обойтись.

— Значит, то, что произошло с Мэтти…

— Да, искра оставила её.

— И перешла к вам?

— Не совсем. Она вновь зажгла мою.

Я вопросительно посмотрела на него, но тут он спохватился:

— Вам нужно поесть. Хэлси придёт в ярость, узнав, что я уморил вас рассказами и голодом.

Он неловко налил чай в простую фарфоровую чашку — она не шла ни в какое сравнение с воздушными полупрозрачными сервизами Ашеррадена, но я поймала себя на том, что ничуть по ним не скучаю.

Я отпила крепкий, пахнущий шиповником напиток, а мистер Фарроуч принялся намазывать мне тосты: на один хлебный квадрат нанёс ореховое масло, а на второй — крыжовенный джем, а потом соединил их. Я вдруг вспомнила, как сама подавала ему завтрак. Наверное, это же воспоминание посетило и его, потому что, протягивая мне сэндвич, он улыбнулся уголком рта.

Я приступила к завтраку, а он к рассказу:

— Когда я поступил в услужение к графу, мне было пятнадцать, а ему десять. Тогда ещё был жив его отец. Я был чрезвычайно юн для этой должности, но к тому моменту наследник успел спровадить уже с дюжину гувернанток: ни одна не могла с ним справиться. Этому способствовала и его искра. Очень скоро я обнаружил, что у графа немалое дарование, но развить его, как следует, мешало отсутствие прилежания и взбалмошный характер: он был единственным ребенком и правопреемником. И тем не менее мы поладили, а через несколько лет, когда разница в возрасте сгладилась, подружились.

Мистер Фарроуч сделал паузу, глядя прямо перед собой, и я с удивлением поняла, что эти воспоминания ему приятны.

— Старый граф всегда был ко мне очень добр, я тоже к нему привязался. Вам ли не знать, что такое быть отлучённым от родителей в младенческом возрасте, сразу, как только становится ясно, кто мы. Вас может это удивить, но, при всём различии, мы с графом всегда находили общий язык и были скорее похожи на кузенов, ведь мы и росли вместе. Когда старый граф умер, его сиятельство занял его место. Поначалу мало что изменилось. Но он довольно быстро осознал преимущества нового положения: отца, который сдерживал бы его склонность к излишествам, не стало. Кутежи в столице, весёлые компании, вереницы женщин. Не подумайте, что я его осуждаю. Он был молод, богат, имел власть и, в общем-то, вёл обычную для человека его положения жизнь. К тому времени его способности достигли максимального уровня.

— Он уже тогда начал играть сознанием людей и подправлять по мелочам своё окружение, — кивнула я.

— Нет. Тогда всё ограничивалось только им, — покачал головой мистер Фарроуч. — Не забывайте, что он всё же человек, и его искра, даже полностью раскрытая, не сравнима с нашей.

Мои глаза распахнулись от внезапной догадки:

— Значит, своими способностями он обязан…

Мистер Фарроуч вскинул ладонь, предупреждая мои вопросы:

— Обо всём по порядку.

Я послушно умолкла и даже отставила чашку.

— Увы, графа не слишком заботил матримониальный статус женщин, с которыми он… — рассказчик бросил на меня быстрый взгляд, — вступал в связь. Поэтому неудивительно, что однажды за это пришлось поплатиться. Явившийся в замок разгневанный муж имел милое хобби: практиковал чёрную магию. В тот момент я тоже оказался в комнате…

Мистер Фарроуч ненадолго умолк, взволнованный этим воспоминанием.

— Если бы он попал в графа, то почти наверняка убил бы его. Вместо этого он выжег мою искру. Заклинание ударило в ногу, отрикошетило, и один осколок угодил в графа, так что моя лояльность дому, — мистер Фарроуч постучал по чистому запястью, — перешла к нему. Поэтому и удавалось всё это время скрывать использование магии: её относили на мой счёт, а не на его. С того дня способности графа приобрели совершенно иные масштабы. Ну, вы уже знаете какие.

Поддавшись неожиданному порыву, я накрыла его руку своей.

— Вы, наверное, ненавидели в тот момент графа?

— В тот момент я ненавидел всех. И безбожно солгал бы, сказав, что перенёс новое положение стойко. Всё было с точностью до наоборот: первые полгода со мной невозможно было жить под одной крышей. И единственным, кто находился всё время рядом, был граф. К тому же только его способности могли немного ослабить боль, точнее, помочь мне о ней забыть. И именно он сделал всё возможное, чтобы я привык. И постепенно я не то чтобы привык — смирился.

— Почему вы не уехали, когда немного оправились?

— А где и кому я был такой нужен? — пожал плечами мистер Фарроуч. — По факту, я уже давно превратился из гувернёра в личного помощника, просто теперь статус стал официальным. К тому же, признаюсь, я не мог покинуть Ашерраден, зная, что в нём остался осколок моей искры. Он будто держал меня.

— Значит, с тех пор всё так и продолжалось, без изменений?

— Напротив, всё изменилось в самом скором времени, с появлением леди Фабианы. Видите ли, у них с графом случилась любовь, страсть, зависимость — называйте, как хотите, — с первого взгляда. Они и порознь быть не могли, и вместе едва уживались, обожая друг друга, но при этом и ненавидя за ту власть, что один имел над другим. Ведь их природный дар в некотором роде схож, и они привыкли подчинять своей воле остальных, а не подчиняться сами. Каждый стремился доказать своё превосходство… нередко за счёт чужих судеб. Не облегчало положения и то, что графиня принадлежала к другому виду, но до недавнего времени я и не подозревал, насколько большое значение она этому придаёт. Неоправданно большое. Она действительно не имела никакого отношения к плану, но, узнав о нём от Ваухана, не устояла и пришла в подземелье за вашей искрой — чтобы разделить её с графом.

— Неужели она думала, что это решит все их проблемы? — удивилась я, но тут же поняла ответ на свой вопрос, вспомнив последний ужин в замке, вернее, слова, брошенные леди Фабианой в пылу ссоры.

— Видимо, да, — подтвердил мистер Фарроуч. — Ну, или большую их часть.

— Но ведь это неразумно! Разве в отсутствии искры истинная причина их разногласий?

— Мы часто ищем причину вовсе не там, где нужно… а большинство бед и вовсе надумываем. К слову сказать, леди Эрселла талантливая девочка, и граф к ней искренне привязан. Как бы то ни было, в начале знакомства леди Фабиану и его всё это мало волновало. Осознав, что связаны до конца жизни, они поженились. Часть истории про императорский запрет вам уже известна.

Какое-то время я раздумывала над его словами.

— Но, если, как вы говорите, вашу искру выжгли, то как она к вам вернулась?

— Я всё это время ошибался, — просто ответил мистер Фарроуч. — Когда что-то болит, ты не всегда знаешь, что это из-за застрявшего внутри осколка. Но, как оказалось, даже ничтожной частички искры достаточно, чтобы вновь раздуть пламя.

Мы одновременно переглянулись и, смутившись, поспешно отвели глаза.

— Одного не могу понять: почему моя искра снова горит? Я помню, как вы влили её обратно, но я ничего не почувствовала.

— Да, тут к слову придётся рассказ о практике на мертвых зверьках и посещении кладбища…

Я приподняла брови.

— Видите ли, когда пропала Матильда, я совершил глупость. Вспомнив о том, при каких обстоятельствах потерял искру, я решил попробовать освоить это, гм, искусство, в надежде, что оно поможет мне вернуть мисс Лежер к жизни… если удастся найти её не слишком поздно. Признаю, затея была обречена с самого начала.

— Но как такое вообще пришло вам в голову? Неужели вы всё-таки верите в некромантию?

Он вдруг широко улыбнулся.

— Не в часть про пожирание младенцев и суровые черные плащи. Но эта область несколько перекликается с моими… природными способностями.

Я немного подумала над его словами и поражённо уставилась на него.

— То есть раньше вы воскрешали людей?

— Там много нюансов, — поморщился мистер Фарроуч, — и один из важнейших — успеть, пока ещё работают мозг и сердце. Но, если огрублено, то да.

— Значит, это вы заново вживили мою искру?

Мистер Фарроуч кивнул.

— Когда я подберу подходящие слова, я вас непременно поблагодарю, как должно, — пообещала я. — А пока: спасибо, мистер Фарроуч.

Мне самой показались очень глупыми эти слова, но он снова кивнул.

— А что же граф? — спохватилась я, — он теперь расстанется с леди Фабианой?

— Расстанется? — удивился мистер Фарроуч. — Я ведь уже сказал: они связаны до конца жизни.

— Вы хотите сказать, что он не оставит супругу, несмотря на её изменившееся положение? Ведь у неё больше нет над ним власти.

— Не оставит, — очень серьёзно сказал он. И вы ошибаетесь насчёт власти: её голос — это не она сама. К тому же, способности графа, гм, вернулись к его человеческому уровню.

— Что вы хотите этим сказать?

— Когда моя искра снова зажглась, застрявший в нём осколок погас. Так что теперь они с леди Фабианой будут привыкать к общению… без масок.

Он сделал паузу, и тут до меня дошло: ведь графиня тоже никогда прежде не видела настоящее лицо супруга, а в нынешней ситуации обходить запрет он больше не сможет.

— Кстати, — мистер Фарроуч пошарил в нагрудном кармане и положил на стол осиновую палочку, перевязанную ярко-зелёным бантом. — Леди Эрселла просила передать, она зарядила её своей энергией. Проститься лично ей, увы, не позволили. А вот ваши подруги обещали завтра зайти. Это от Симоны, — он кивнул на пирожные и уже тише пробормотал, — впрочем, вашему лечащему врачу они тоже пришлись по вкусу.

Я поблагодарила его, а потом вдруг вспомнила про нищенку. Мистер Фарроуч очень внимательно меня выслушал.

— Так кто она? — спросила я в заключение.

Он пожал плечами.

— Понятия не имею. Но верю, что все встречи в нашей жизни не случайны.

После этого он резко поднялся.

— Вы уже уходите? — встрепенулась я.

Мне отчего-то ужасно не хотелось, чтобы он уходил.

— Я ещё к вам зайду, но сейчас лучше не дожидаться, пока сюда вломится Хэлси и силком выволочет наружу за то, что мешаю вам поправляться. И, к слову сказать, он просил вам передать, что после случившегося в подземелье проблема несовместимости также исчезла: подобное ощущало подобное и оттого так раздражающе реагировало. Вы что-нибудь из этого поняли?

— Гм, ни слова, — покраснела я. — А вы, похоже, давно с ним знакомы?

— Когда-то были приятелями, — кивнул мистер Фарроуч, — когда у меня ещё были приятели. Теперь придётся навёрстывать. Ах да, — он вынул из кармана несколько конвертов и положил на стол рядом с палочкой.

— Что это?

— Не думали же вы, что я отпущу вас без рекомендательных писем. Среди них вы также найдёте ответ от одного заинтересовавшегося лица из соседнего графства. Она ищет гувернантку для своих внуков.

Эта новость, казалось бы, должна была меня порадовать, но почему-то не порадовала.

— Это далеко отсюда?

— Порядочно.

— А вы вернётесь в замок?

— Да…

Моё сердце упало.

— …я ещё не успел собрать вещи.

— Вы куда-то уезжаете?

Он пожал плечами.

— Меня больше ничто не держит в Ашеррадене. К тому же я уже подыскал себе новых воспитанников…

— О, счастлива это слышать, — пробормотала я, отводя взгляд.

— …и они, по чистой случайности, живут по соседству с вашими.

Я вскинула глаза, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— А теперь отдыхайте. Все ваши вещи здесь, если вам что-то понадобится.

Он был уже в дверях, когда я его окликнула:

— Мистер Фарроуч!

— Да?

— Я очень рада этой случайности.

Песня нищих. Пер. С. Маршака.

Песня нищих. Пер. С. Маршака.