На работу еду в полной темноте. Нормальные люди в это время еще спят, поэтому мне приходится торить тропу на засыпанной снегом дороге. А снег все падает и падает, и не видно ему конца. Такое впечатление, что он падает не с неба, а из точки, в которую направлены фары. Словно там, на одном и том же расстоянии от моей машины, едет грузовик со специальной пушкой в кузове, и та извергает в мою сторону расходящиеся веером нескончаемые струи невесомой метели. «Дворники» елозят по лобовому стеклу, сметая обломки разбившихся об него снежинок. В динамиках негромко звучит наивная песенка Патрисии Каас.

Ни мелодия, ни мелькающие перед глазами «дворники» не мешают мне следить за дорогой. А еще — думать о жизни. О нарисовавшейся в ней проблеме: как удержать около себя Супермена?

Я зову так Семена про себя и, конечно, не без некоторой иронии. У моего Супермена нет ничего общего с киногероем. Который и летать умеет, и пули на лету ловить. Мой Супермен пули может только отливать. Но все равно, для меня он — Супермен. Правда, самовлюбленный. Он, подлец этакий, знает, что сказочно красив. Той самой мужественной красотой, что сводит женщин с ума. Рост под два метра, широкоплечий, подбородок квадратный и с ямочкой, которая, уж я-то знаю, верный признак любвеобильности и сексуальной мощи. У него сочные губы, на которых всегда приветливая, чуть ироничная улыбка, и пронзительный, дерзкий, раздевающий взгляд бездонных голубых глаз. Семен полностью сознает, что представляет собой тот тип мужчины, который заставляет трепетать сердца абсолютно всех женщин. Знает, негодяй, что ему не грозит одиночество. Избалованный женским вниманием, он капризен, как наследник нефтяного магната.

А я — кто бы мог подумать? — терплю все капризы Семена. Лишь бы был со мной. Потому что искала его всю свою сознательную жизнь. И терять просто так не собираюсь.

А такая опасность есть. Во время нашего последнего свидания Семен дал мне понять, что роль любовника замужней женщины, которая хоть и работает в солидной фирме, но всего лишь секретаршей, ему не по душе. Чего и следовало ожидать. Супермену ничего не стоит пристроиться к жаждущей приключений жене какого-нибудь богача. И потом кататься как сыр в масле. Стоит мне лопухнуться, утратить, скажем так, бдительность, это случится с такой же неизбежностью, с какой каждый день в Питере идет если не снег, то дождь.

Если бы я была свободна! Черт! Зачем я так торопилась замуж? Зачем отбила жениха у родной сестры? Но что теперь сожалеть о сделанном? Надо думать, как выходить из ситуации, в которую вляпалась.

Можно, конечно, развестись с Василием. Мужик он, прямо скажем, ни то ни се. Не сказочный принц. Не семи пядей во лбу. Говорят, что он толковый программист. Но таких в наше время — пруд пруди. Это во-первых. А во-вторых, что мне толку от его способностей считать байты-пиксели? Денег в доме от этого больше не становится. Хотя, если честно, зарабатывает он прилично. Если судить по тому, сколько он мне отдает. Явно себе немало оставляет. Чтобы не клянчить у жены на бензин, на примочки к компьютеру. Но и того, что в дом приносит, хватает. Не каждая семья две машины купить может. И все-таки он — не добытчик. Выше того уровня, на котором мы сейчас, с его зарплаты не прыгнешь.

Да и не хозяин, по большому счету. Только и может, что лампочку сменить да мусор вынести. Ремонт какой сделать в квартире, замок поменять, карниз или бра повесить — для него недостижимый пилотаж. Вот гонять все вечера напролет в какие-то дурацкие игрушки — это его! Тут ему равных нет! Замочит очередного монстра — и радуется, будто ребенок. Потом до следующей победы хвастается успехами в деле изничтожения злобных инопланетян, задумавших поработить нашу цивилизацию. Гордый при этом, словно подвиг совершил. Еще в баню да в гараж таскаться с друзьями мастак. Они у него — такие же придурки. Нормальные мужики в бане с бабами оттягиваются. А эти клоуны ноутбуки с собой берут! Цирк, да и только!

Амбиции вроде бы есть. Но попыток их реализации или вовсе нет, или они наивные. Чтобы не сказать больше. Мечтатель. «Что, если нам с тобой в Канаду уехать? Там программистам хорошо платят». Когда ответила, что те программисты работают на износ, обиделся.

Его мечта — выиграть деньги. Наслышался где-то, что, если играть в онлайне в покер, можно за один вечер миллионером стать. Попробовал. Сколько проиграл — не знаю.

Да и в сексе Вася — далеко не гигант. До Супермена ему — как мне до известности и славы Анджелины Джоли. Короче, пустышка мой Василий. И чего я за него выскочила? Замуж дурехе захотелось. Вот теперь и мучайся.

Думаю, мы когда-нибудь разведемся. Мне это никакими сложностями не грозит. Детей у нас, слава богу, нет. Квартира и машина мои. Так что финансовых и материальных потерь от развода не предвидится. А вот нравственные будут. В избытке. Придется послушать скулеж Василия о том, какая я неблагодарная стерва. Как я поломала его жизнь. И все в таком духе. Это мелочи. Их легко пережить. Важнее другое: а что потом? Выйти за Супермена замуж? Но, во-первых, еще неизвестно, согласится ли Семен на такой вариант. Муж секретарши — не его масштаб. Во-вторых…

Вдали из-за поворота выезжает какой-то павиан. Свет его ксенонов слепит меня. Мигаю ему раз, потом еще. Но это животное и не думает переключиться на ближний свет. Матерюсь сквозь зубы и приподнимаю ногу с педали газа. Сейчас я тебе устрою, гад ты этакий!

Когда до павиана остаются считаные метры, врубаю дальний. На, скотина! Получи!

Чувства, которые испытал недоносок от моей мести, выражаются в надрывном вопле его клаксона. В зеркало вижу, как на его машине вспыхивают тормозные огни. А потом этот чудак на букву «м» начинает разворачиваться! Мне становится весело. Ты что, чудо безмозглое, надеешься меня найти на улочках Питера? Ну флаг тебе в руки.

Происшествие сбивает мысли с нужной волны, и на работу я приезжаю, так и не найдя ответа на жизненно важные вопросы. На своем месте на корпоративной парковке вижу размахивающего метлой Петровича. Вручаю дворнику честно заработанный червонец и направляюсь ко входу.

Еду по забитому машинами проспекту Непокоренных. Снегопад уже прекратился. Дорожные службы успели полить асфальт какой-то гадостью, превратив снег в противную коричневую жижу. Ее брызги, попадая на стекла, мгновенно превращаются в непрозрачную пленку. Приходится постоянно включать омыватель.

Кажется, я заинтриговала Семена таинственным планом. Возможно, на некоторое время это отвлечет его от мыслей о богачке. Но что будет, когда он поймет, что я блефовала? Уйдет. Тут сомнений нет. Как только подцепит бабу, у которой денег больше, чем жира на ее трясущихся телесах, так и свалит к ней. Что же мне делать? Если бы моя сестричка могла мне помочь!

После того как я умыкнула у Лизки ее ненаглядного жениха, она категорически отказалась признавать во мне родственную душу. Обо всем, что произошло с сестрицей моей единоутробной после краха ее надежд на семейное счастье с Василием, я узнала от чужих людей. Пострадав для приличия немножко, Лизка, археолог по образованию, занялась раскопками на сайтах знакомств. И преуспела. Раскопала себе через Интернет древнего, как мамонт, австрийца. Тому, видимо, надоело чахнуть над златом в одиночестве. А может, горный воздух помогает сохранять мужскую силу до Мафусаиловых годков? В альпийском воздухе, как я слышала, больше пятисот пар ионов. Именно они, ионы эти, делают горный воздух целебным. В нашем питерском, для сравнения, их всего штук пять-десять. В общем, пустился старичок на поиски супружницы. А тут моя Лизонька. Роман у них был скоротечным, как секс у кроликов. Видимо, любовь с первого взгляда. У Лизки — к деньгам, у старичка — к Лизкиным прелестям. Наверняка ведь посылала ему свои фотографии. А надо признать, баба-то она симпатичная. Мы хотя и не двойняшки, но похожи так, словно папа с мамой нас под копирку делали. Рост у нас одинаковый. И фигуры. И лица. Только у Лизки губы чуть пухловатые. Словно она обижена на что-то. Собственно, так оно и есть. Она всю жизнь на кого-то или на что-то дуется. Комплекс у нее такой. А еще у нее есть потрясная родинка на шее. Этой родинке я с детства завидую. Представляю, как мужики тащатся от такого.

В общем, все у них срослось. И, само собой, Лизка благополучно свалила к суженому в Альпы. Старичок оказался владельцем отеля на одном из горнолыжных курортов. Название местечка не знаю. Слышала, что захолустье еще то. По их, заграничным, меркам, разумеется. Как бы то ни было, Лизка очень довольна. Любителей горных лыж и горных пейзажей нынче хватает. Так что Лизонька и ее муженек срубают приличные бабки. Как я слышала, сестрица вошла в курс дела и фактически заправляет бизнесом своего Кощея.

Да, Лизка могла бы меня выручить. Но она этого никогда не сделает! Слишком сильно я ее обидела. Такая у них с Васей любовь была! Как в сказке. Прямо Герда и Кай! А я, негодница, все в один миг разрушила. Но, с другой стороны, не так уж я и виновата. Если бы Вася любил ее по-настоящему — фиг бы поддался моим чарам! А он слетел с катушек даже быстрее, чем я надеялась. Да и Лизка недолго слезы по неверному женишку проливала. Так что еще неизвестно, кто от этой истории больше выиграл. Выскочив замуж раньше Лизки, я обеспечила себе право на мамину квартиру. Собственно, это и заставило меня поторопиться. Своего жениха у меня в то время не было. Потому и появилась идея отбить у нее Васю. Кто же знал, что все окажется так просто!

Вот только выиграла ли я от этого? Да, квартирка теперь моя. Но с сестрой рассобачились на всю оставшуюся жизнь. А Вася… Оказалось, что он не тот, кто мне нужен. Решила: пока поживем, а там видно будет. Главное — с детьми не торопиться. Чтобы, когда найду своего единственного, не создавать себе проблем.

И вот теперь у меня есть мужчина моей мечты. Настоящий Супермен. Только как и чем привязать его к себе? Одними только женскими прелестями такого баловня не удержишь. Квартиркой моей двухкомнатной? Но вокруг полно сексуально голодных богачек с настоящими дворцами и яхтами. Тут у меня шансов нет. Уведут. Нужно срочно что-то придумать. Но что?

На пересечении с Пискаревским, как всегда, пробка. Медленно, по метру-два, продвигаюсь вперед. Справа и слева то и дело подрезают водилы с шилом в задницах. Уже привыкла не обращать на них внимания.

Терпеливо сижу за рулем, слушаю льющуюся из динамиков мелодию. Наконец, Пискаревский остался позади. Еще пятнадцать минут — и я паркуюсь около дома. Забегаю в магазин. Через полчаса выхожу из него, навьюченная как мул. Смотрю на окна квартиры. В темных стеклах отражается свет фонарей. Мой дорогой еще не вернулся.

Шагаю через порог квартиры и едва не роняю пакеты с продуктами на пол. Опешив, несколько секунд стою, как парализованная, в темном коридоре.

Нутром чую — в доме непорядок. Пока меня не было, в квартире что-то произошло.

В прихожей — хоть глаз выколи. Лишь на полу у открытой двери в кухню прямоугольник слабого отсвета уличных фонарей. Постепенно глаза привыкают к темноте. Начинаю различать в прихожей закрытый шкаф, зеркало на стене, полочку под ним. На полу медленно начинает проявляться геометрический рисунок коврика.

Я не двигаюсь, сдерживая дыхание, словно опасаюсь спугнуть озадачившую меня тишину. Сердце гулко колотится в груди, и мне кажется, что его стук разносится по всему дому, вылетает через открытую в кухне форточку на улицу и уносит над заснеженными улицами охватившую меня тревогу куда-то вдаль. Сквозь скрип снега под ногами, сквозь рокот проносящихся мимо машин его слышат редкие прохожие. Они задирают вверх головы, удивленно смотрят в спрятавшееся в вечерних сумерках низкое, невидимое небо, не в силах понять, откуда исходит этот ритмичный, полный удивления, недоумения и страха таинственный звук.

Наконец, я мало-помалу успокаиваюсь. Уже знаю, что в квартире, кроме меня, никого нет. Но — надо убедиться. Медленно ставлю пакеты с продуктами на пол. Звякают бутылки минералки. Вздрагиваю. Заставляю себя успокоиться. Вешаю сумочку на спинку стула. Потом так же осторожно снимаю куртку, сбрасываю сапоги. Нашариваю на стене выключатель. Яркий свет разгоняет тьму, и прихожая обретает привычный вид.

На вешалке, как и должно быть, только куртка мужа, в которой он выходит вынести мусор или смести снег с машины. Тюбики с кремом, как и положено, на полочке под вешалкой. Рожок висит, как и всегда, на крючке у входной двери. Мои тапочки лежат у стены, вложенные один в другой. Зеркало чистое. Вижу в нем отражение модно одетой молодой женщины с взглядом испуганной газели. На полочке под зеркалом мои заколки, помада. Все так, как было утром, когда я уходила на работу.

Зачем-то заглядываю в шкаф. Потянув ручку на себя успеваю подумать: а что со мной будет, если сейчас увижу грабителя? Или того хуже, насильника? Заору? Упаду в обморок? Или просто обделаюсь и свалюсь на пол?

Как говорят англичане: «В каждом доме есть свой скелет в шкафу». Если в нашей семье и есть этот обязательный атрибут, то он находится в другом шкафу.

Поднимаю пакеты и иду в кухню. В углу, у окна довольно урчит холодильник. Шторы задернуты, левая слегка колышется там, где форточка. На кухонном столе сахарница и ваза с конфетами. Все стулья придвинуты к столу. Плита подмигивает зелеными цифрами часов. Ножи, разделочные доски, чайник. Все на месте, все как всегда. Оставляю продукты на столе и отправляюсь в гостиную. Снова, включив свет, долго стою у двери. Потом обхожу комнату по периметру. Все именно так, как было, когда я уходила. В хрустальной вазе на столе умирает последняя роза из букета, которым три или четыре дня назад меня осчастливил супруг. Моя любимая кукла, как всегда, сидит на спинке дивана и смотрит в окно.

Осталась спальня. Если я и обнаружу подтверждение своим подозрениям, то только там.

Захожу внутрь. Бросаю взгляд на шкаф, стулья, халаты на крючках за дверью. Ничего подозрительного. Постель заправлена. На покрывале никаких морщинок. После того как я ушла, на постели никто не сидел. Из-под подушки выглядывает уголок моей ночной сорочки.

На всякий случай откидываю покрывало и осматриваю простыню. Ничего подозрительного. Отправляюсь в кухню. Трогаю поверхность плиты. Холодная. Прикасаюсь к чайнику. Заглядываю в мусорное ведро. Нигде ничего.

Сажусь на стул. В квартире кто-то был. Более того, я точно знаю кто это.

Запах. Неуловимый, но такой узнаваемый. Я чувствую его всем своим существом. Он состоит из неповторимого сочетания ароматов: вымытых волос, чистой кожи и дыхания. Я знаю этот запах с детства. Он всегда незримо присутствовал в нашей детской. Особенно ощутим он был после купания в ванне. Мы лежали каждая в своей постели, а комнату наполняло благоухание безупречно чистых тел и ангельского дыхания безгрешных детей.

Это запах моей сестры. Лизонька побывала сегодня в моей квартире.

Я вообще почти любого человека могу узнать по запаху. С детства это у меня. С таким носом надо было, наверное, в дегустаторы ароматов идти. Но не могла ли я ошибиться? Нет. Исключено. Потому что, кроме Лизкиного запаха, есть кое-что еще. Что тоже на нее указывает.

Вложенные один в другой тапочки в прихожей. Я так не делаю. Но так с детства делала Лизка, когда обувалась перед тем, как выйти из дома. Почему — черт ее знает. Привычка у нее была такая. Неисправимая. Вася, как и я, тоже ставит тапочки у стены. Так что некому было засунуть их один в другой. Кроме Лизы.

А еще — кукла Маша. В детстве она была моей любимой игрушкой. А когда я повзрослела, Маша заняла свое место на спинке дивана. С тех пор сидит там. У правого края спинки. Смотрит голубыми глазами на экран телевизора. Так было всегда. Василий куклу не трогает. Запрещено ему к ней прикасаться. А вот Лизка… Она всегда поворачивала куклу лицом к окну. Ей, видите ли, такая поза Маши всегда казалась более естественной. Выразительной. Сегодня Маша смотрит в окно.

Да, Лизка была в квартире. Ходила по ней. Рассматривала, что здесь за четыре года изменилось. Старалась не оставить следов. Про способности моего носа, думаю, не забыла. Но и не опасалась особенно. Столько лет прошло! А зачем куклу по-своему посадила? Да на автомате. Потому что всегда так делала. То же и с тапочками. Была она здесь. Осталось понять: зачем?

Мы не общались с ней без малого четыре года. Мы не переписывались, не звонили друг другу. Я даже представить не могу, что я, Вася и Лизка находимся в одном доме. Я была даже в какой-то степени благодарна Лизке, что она так сильно разобиделась и избавила меня от необходимости придумывать всякие объяснения невозможности ее появления в нашем гнездышке.

И вот я узнаю, что она тайно была в моей квартире. Что это означает? Что они восстановили отношения. Другой вопрос: когда они снова снюхались?

Вероятнее всего, совсем недавно. Как только Лизка решила приехать в Россию. Навестить, так сказать, знакомые с детства места. Это не могло случиться давно. Скорее всего, несколько дней назад. И тогда же она, видимо, известила Васю о своем приезде. Как она это сделала? Позвонила? Хорошо бы узнать, какая скотина дала ей номер телефона Василия.

А может быть… Мелькнувшая в голове мысль заставляет меня подхватиться. Прежде чем бежать в гостиную, смотрю на часы. Без четверти семь. Василий раньше девяти не появится. Если он действительно на новую машину Ленчика любуется. А если это отмазка? Если он сейчас нежится в объятиях моей сестрички? Звонил Вася мне отсюда, из квартиры. Проверял на всякий случай, где я и что я. Чтобы не спалиться. А она в это время рядом стояла.

Бегу в гостиную, включаю компьютер. Страничка Василия в «Одноклассниках». Список друзей. В нем почти две сотни человек! Листаю список, но потом соображаю ввести в поисковик девичью фамилию Лизки. «Не найдена». Значит, если Лизка и есть в «Одноклассниках», то под фамилией мужа. Она теперь какая-нибудь Моргенштерн. Позвонить кому-нибудь? Спросить, не знают ли часом новую фамилию Лизки? Нельзя. Придется просматривать весь список друзей Василия.

Женщин в нем много. Причем некоторые, судя по возрасту, явно не могут быть его одноклассницами. И на коллег не тянут. Скорее всего, такие же фанатки компьютерных игр, как мой суженый.

Поиски ничего не дают. В общем-то, это меня не удивило. Надо совсем без башни быть, чтобы иметь в списке друзей бабу, о которой не должна узнать жена! Просматриваю гостей страницы. И сразу обнаруживаю таинственную особу. Она заходила к нему инкогнито. Вместо аватарки — силуэт. Ни фамилии, ни имени, ни возраста. Есть только дата визита. Одиннадцать дней назад. Сомневаюсь, чтобы это была Елизавета.

Потом проверяю Твиттер, Фейсбук, ВКонтакте. Увы, с тем же результатом. Выключаю компьютер и возвращаюсь в кухню. Начинаю возиться с ужином, голова по-прежнему занята свалившейся новостью.

Если бы я узнала, что у мужа появилась любовница, мне бы тоже захотелось узнать о ней побольше.

Но тут случай особый. Я обязана выяснить, с чего бы это вдруг Лизка прикатила в Питер? Неужто из-за Васи? Тогда они должны были контачить еще до ее приезда. Еще есть, конечно, мобильник. Надо будет проверить.

Выспалась я отлично. Похоже, что сегодня ночью мой мозг самостоятельно, без помощи моего сознания, решал вопрос, на который у меня не было ответа, когда я ложилась спать. И решил эту задачу легко и непринужденно.

Так или иначе, во время утренних посиделок в туалете я вдруг со всей ясностью понимаю, что мне делать. От наступившего в голове просветления настроение поднимается, как… Ладно, промолчу. Каждый сам найдет, с чем сравнить. В зависимости от степени своей испорченности. Принимаю душ и, в чем мать родила, птичкой порхаю по квартире. Готовлю себе завтрак. Сегодня обязательная овсянка показалась мне необыкновенно вкусной. И кофе удался на славу! С удовольствием сажусь наводить марафет.

Каждый день я вижу себя в зеркале, и каждый день у меня разное лицо. Иногда, особенно после размышлений о смысле жизни, на нем возникает что-то вроде невидимой пленки, которая действует как кривое зеркало в комнате смеха. Лицо становится не моим. На нем появляется какая-то грусть вселенская. После хорошего секса, я давно это заметила, мое лицо излучает радость и счастье. Кожа становится как-то особенно гладкой и упругой, прямо светится. Вдруг из ниоткуда на ней появляется едва заметный румянец, с которым никакая косметика не сравнится. А глаза при этом излучают любовь и нежность. Такой я себе нравлюсь больше всего.

Придирчиво инспектирую лицо и остаюсь довольна собой. Нет, сегодня лицо не отражает великой радости, неземного счастья, безбрежной любви. Но оно выглядит свежим, как спелый персик. У наружных уголков глаз нет предательской сеточки. Под глазами нет предательской синевы. Я молода и красива! Я неотразима! И это будет всегда!

Встаю с банкетки и иду одеваться. Кофточку выбираю с таким старанием, словно сегодня мне не на работу, а в Кремль, где президент прикрепит на грудь какую-нибудь награду. Интересно, когда президент ордена на грудь женщинам вешает, он смущается или нет? Ильинский в «Гусарской балладе», когда медаль Голубкиной вешал, очень здорово это смущение обыграл. А как президент? Наверное, женщин предупреждают, какие кофточки и костюмы надевать, чтобы не поставить его в неловкое положение.

И тут вдруг сама собой мелькает мысль: а что же вы, Зоя Андреевна, про мужа не вспоминаете? Или вас не волнует, где он и что с ним? Неужели его затянувшееся отсутствие вас никак не задевает?

Да представляете, отвечаю сама себе, совершенно не колышет. Как только поняла, что мне делать дальше, так благоверный мой отошел на второй план.

На улице легкий морозец. Вчерашний снег, конечно же, полностью не убрали. Но зато добросовестно посыпали все той же гадостью, которая превращает его в коричневую кашу. Пока доехала в офис, полностью израсходовала жидкость в омывателе.

Приезжаю на работу в превосходном настроении. Петрович сметает с крыльца несуществующие пылинки. Червонец зарабатывает. Любопытно, все ему червонцы отстегивают? Или только я?

Вручаю старику честно заработанную монетку. Бывший старпом подводной лодки церемонно склоняет голову. Думал ли когда-нибудь офицер стратегического атомохода, с ядерными ракетами на борту, предназначенными для того, чтобы по приказу Родины нанести агрессору удар возмездия, что в старости будет радоваться невзрачным монеткам, которые суют ему в ладонь за прогиб? Вот уж кто «рад» развалу Советского Союза и торжеству капитализма на его осколках, так это он! И такие же, как он!

Бегу по коридору, оглашая его цокотом каблуков. Уже в приемной, сбрасывая с себя шубку, понимаю, что сегодня в моем появлении на работе что-то было не так, как всегда. И тут же догадываюсь: Илларионовна меня не встречала! Такого никогда еще не было. Уж не хватил ли старую вешалку кондратий?

Оно бы и неплохо. В фирме хотя бы одной лицемерной моралисткой стало меньше.

На столе благоухает свежая роза. Мой тайный обожатель жив! Вот только — кто он?

Уже заканчиваю раскладывать накопившиеся со вчерашнего дня документы по папкам, когда просыпается мобильник. Ну, Сема, если это опять ты, сейчас у меня услышишь пару ласковых! Нет, не Сема. А вовсе даже наоборот, мой любимый супруг.

— Зоенька! Здравствуй, родная! Ты меня извини, пожалуйста, за вчерашнее. Чего-то сломался я.

Голос у Васи виноватый. Как у нашкодившего ребенка. Наехать на него? Или не стоит?

— Да ладно! — милостиво утешаю любимого. — Чего уж там. Оклемался хоть? Сейчас-то ты где?

Дурак муженек будет, если скажет, что все еще у Леньки. Но Василий не подкачал.

— В машине сижу. На работу еду.

— У тебя же выхлоп сейчас, наверное, такой, что менты со всего города сбегутся.

— Я на алкотестере проверился. Все чисто.

— Все равно! Аккуратнее там. Когда дома будешь?

— Пока не знаю. Если все спокойно, приеду как обычно.

— Ладно. Пока тогда. Мне некогда.

— Целую, любимая.

Отключаю телефон и сижу в глубокой задумчивости. Чего это Вася передо мной мелким бесом рассыпается? Да, провинился. Да, нашкодил. Но ему же невдомек, что я про Лизку знаю. То есть он же уверен, что я ни о чем не догадываюсь. И вся его вина только в том, что нажрался и не приехал ночевать домой. При этом находился не черт знает где, а у лучшего друга ночевал. Который был немного получше и предупредил Васину женку, чтобы не печалилась. А жена лучшего друга еще и подтвердила: у нас твое сокровище. Спит.

Чего же тогда Вася такой виноватый? Чувствует кошка, чье мясо съела? Навряд ли. У Васи с проницательностью туговато.

Следующий вопрос: чего он винится, если не просто у бабы был, что с каждым случается, а встретил старую любовь? Решимости заночевать с ней у него хватило, а сказать жене: у меня другая есть, ты мне больше не нужна! — нет? Конечно, так большинство мужиков поступает. И мой Вася тут вряд ли мог быть исключением, если бы не одно обстоятельство. Путается он не с кем-нибудь, а с Лизаветой. А она — баба серьезная. Просто так ничего не делает. Если бы это у нее блажь была — наоборот, все сделала бы, чтобы я узнала. Не Вася, а она решила: Зойка пока ничего не должна знать! Как только я это поняла, стало ясно, что разузнать все про Лизку и ее планы — не бабское любопытство, а жизненная необходимость.

День катится, как колесо по накатанной колее. Ничего, что было бы из ряда вон. Звонки, бумаги, посетители. Славик со сканвордами в уголке приемной, аки пес сторожевой в будке. Кофе боссу, его команды: вызови того, позвони этому, передай тому. Но успела в Интернет заглянуть. Записала приглянувшийся номер телефона. Ближе к концу дня снова пищит селектор.

— Слушаю, Петр Ильич.

— Зайди!

Шеф сидит вполоборота к окну и смотрит на улицу. Похоже, что Его Величество задумалось. О чем, любопытно? О бренности всего земного?

При моем появлении он поворачивается и показывает рукой на стул напротив себя: садись, дескать.

— Зоенька! В выходные у нас намечен корпоратив? Не забыли?

На «вы», но в то же время «Зоенька». С чего бы это?

— Как можно забыть, Петр Ильич! Только ожиданием праздника и жива еще!

Шеф остается серьезным. Похоже, некстати пошутила.

— Три года подряд мы проводили его в одном и том же месте.

— Да.

— Как вы думаете, не проверить ли нам в этот раз что-то свеженькое?

— Почему бы нет, Петр Ильич? Как скажете.

— Мне тут порекомендовали любопытный вариант. База отдыха «У озера». Слышали про такую?

— Если вы про ту, что на Ладоге, то да. Слышала.

— Бывать не приходилось?

Так я тебе и сказала! Вздыхаю:

— Увы, нет.

— Я посмотрел в Интернете, — кивает он на экран монитора.

И начинает перечислять достоинства приглянувшегося места. Какие там бассейны с подогревом, корты крытые, баньки самые разные. Бильярд, само собой. Про гольф-клуб ничего не сказал. Видимо, там его нет. Да и зачем он зимой-то?

Меня взглянуть на экран не зовет. Держит дистанцию. Вдруг он резко откидывается на спинку кресла.

— На сайте все великолепно, — подводит он итог. — Но надо посмотреть живьем. Может быть, скатаетесь?

Вот те раз! У тебя что, мало заместителей? Недоуменно хлопаю глазами:

— Почему я?

— Потому что я доверяю и вашему вкусу, и здравому смыслу.

Похвала заставляет меня опустить очи долу. Молчу. Пусть разовьет свою мысль.

— Пожалуйста, съездите туда. Завтра расскажете о своем впечатлении. Если вам понравится — я тоже посмотрю. И тогда уже все решим.

Просьба начальника — это больше, чем приказ. Кочевряжиться нет резона.

— Хорошо, — говорю, — Петр Ильич. Как скажете.

— Значит, с обеда поезжайте. За себя посадите эту, как ее? Ну что вчера за вас оставалась.

И смотрит на меня вопросительно. Подсказку ждет. А взгляд невинный! Будто и впрямь забыл имя. Подсказываю:

— Светлану?

— Да, ее!

Так вот где собака зарыта! Светочка вчера исхитрилась отличиться перед шефом. Но когда? Он же говорил, что с обеда будет в ЗАКСе. Неужели приезжал?

Со своего рабочего места набираю номер Светки.

— Светочка! Привет! Мне надо уехать. Босс очень просил, чтобы ты меня заменила. Сделаешь?

— Желание начальника — закон для подчиненного. — Светка изо всех сил старается ответить спокойно и даже равнодушно, но в ее голосе предательски звучат обертоны влюбленной кошки.

Ладно, Светочка. Попользуйся моим начальником. Но смотри, голову не потеряй. Задумаешь занять мое место — пожалеешь. Но в трубку говорю совсем другое:

— Я тебе сейчас памятку настрочу. Спасибо, Светик. Ты у меня палочка-выручалочка.

Вообще-то, предложение шефа очень даже кстати. Теперь не надо отпрашиваться, чтобы решать свои дела насущные. Под маркой поездки на Ладожское озеро я, если надо будет, и завтра на работу не приду. Скажу ему, что не успела все как следует осмотреть. Хотя чего там смотреть? Место для корпоратива — самое то. Была я там с одним молодым человеком.

Быстро собираюсь. Уже оделась, когда в приемной появляется Светка.

— Ой, Светочка! Как ты вовремя! Я уже убегаю. Моя записка перед монитором. Главное — приказы.

Уже в дверях оборачиваюсь. Светка сидит на моем месте, руки положила на стол, осматривает владения хозяйским взглядом.

— Кстати, Светик, босс что, вчера все-таки приезжал после обеда?

Славик настороженно поднимает голову. Дурак-то он дурак, но запрограммирован реагировать на некоторые слова. Такие как «шеф» или «босс». И еще десятка два, наверное. Из тех, что имеют отношение к «охраняемой персоне». Сторожевые псы — они такие!

— Да, — ответила Светка. — В конце дня объявился.

— А то я думаю, чего он… Ну ладно. Все! Я убежала! Пока!

Делаю Светке ручкой и выбегаю в коридор. В двери отдела экономистов стоит Илларионовна. Какая приятная неожиданность! Улыбается, зараза. Когда эта стерва работает? Только и знает вдоль коридора зыркать. За что ее только на этом месте держат?

— Здравствуйте, Зоечка! Куда так торопитесь?

А тебе какое дело, ветошь заплесневелая?

— По делам, Надежда Илларионовна. Босс озадачил срочным заданием.

— Вы поаккуратнее бегайте! — заботится обо мне Илларионовна. — На ваших каблуках недолго и ножку подвернуть.

— Спасибо, Надежда Илларионовна! Как трогательно, что вы беспокоитесь обо мне. Прямо как мама!

— Кто же еще о вас, молодых да непутевых, позаботится! — говорит мне вслед Илларионовна.

Отъезжаю за поворот и паркуюсь в первом же кармане. Это место из моей конторы не видно. Достаю мобильник, записочку с номером телефона.

Вениамин Аркадьевич. Что имечко, что отчество — и то и другое с претензией на эдакий изыск. Не назвать бы его Витамином. Да не оказался бы слишком молодым.

— Слушаю вас, — звучит в трубке мягкий, бархатистый баритон.

Похоже, дядечке сороковник уже есть. Это радует. Связываться с юным Шерлоком душа не лежит. Моя проблема, как бы это сказать? Слишком деликатна, что ли. Интимна. Говорить о ней, пускать чужого человека в свою душу неприятно. Это как прилюдно раздеться догола. Да деваться некуда. Назвалась груздем — будь добра на сковородку!

Договариваемся о встрече. Вениамин Аркадьевич готов встретиться с потенциальной клиенткой прямо сейчас.

По дороге пытаюсь нарисовать портрет Вениамина Аркадьевича по его голосу. Скорее всего, это мужчина чуть выше среднего роста. Не могу представить коротышку с таким сочным голосом. Они чаще писклявые. И на гиганта тоже не тянет. Чуть полноват. Совсем чуть-чуть. Потому что он следит за собой. В бассейн ходит. На тренажерах занимается. Не курит. Волосы… Нет, не лысый. Скорее всего, у него короткая стрижка. Он же не художник, не актер, чтобы косичку или патлы до плеч носить. При его работе ему не нужна запоминающаяся внешность. Никакой бороды или усиков. Очков нет. Костюм, конечно, ширпотребовский. Как и рубашка. Вот так примерно я его представила.

И ошиблась совсем немного. Вениамин Аркадьевич оказался мужчиной средних лет, с короткой стрижкой, без бороды и усов, в недорогом, но опрятном костюме. Тут мое чутье не подвело. Но он в очках. А еще у него на правой щеке вижу ямочку. Эти атрибуты, очки и ямочка, придают его лицу добродушное, располагающее к доверию выражение. Интересно, не мешают они ему в работе?

Здороваясь, подаю руку. Кто и почему решил, что за руку здороваются только мужчины? Откуда взялась такая дискриминация? Какой в ней смысл?

Я очень люблю здороваться с мужчинами за руку. Это помогает мне сразу же получить представление о человеке и его настроении. Если у мужчины, с которым меня знакомят, кожа на руке влажная, будто он только что из туалета вышел, если рука холодная, как у покойника, если его рукопожатие при этом робкое, вялое — это, с моей точки зрения, не тот человек, с которым следует иметь дело. Он скучен и безволен, к тому же неврастеник и зануда.

Рука Вениамина Аркадьевича теплая, даже горячая. В сдержанном рукопожатии чувствую скрытую силу и бережность, осторожность. Даже нежность. Он смотрит мне в глаза открытым, внимательным взором. Проницательным, я бы сказала. В нем нет и грана бесцеремонности. На тонких губах играет приветливая улыбка. В общем, с первого взгляда Вениамин Аркадьевич мне понравился.

Он помогает мне снять курточку и проводит к глубокому креслу. Предлагает чай, кофе. Даже коньяк. От всего отказываюсь. Пододвигает ко мне пепельницу:

— Если курите, то пожалуйста. Не стесняйтесь.

Выпускаю тонкую струйку дыма и осматриваю кабинет. Строго и в то же время вполне на уровне. И тут звонит мой телефон. Любимый супруг. Извиняющимся взглядом смотрю на Вениамина Аркадьевича. Он прижимает руку к сердцу, кивает и выходит из кабинета.

— Зоенька! Ты когда дома будешь?

— Мне сейчас на Ладожское озеро ехать. Оценить пригодность одной базы отдыха для нашего корпоратива. Так что буду очень поздно.

— Ты знаешь, это даже хорошо! Потому что я тоже задержусь! Потом объясню. Не скучай. Целую тебя и люблю!

— Я тоже!

Наглец у меня муженек. С другой бабой валандается, а все про любовь лепечет. И моя уверенность в том, что я во что бы то ни стало должна узнать, что на уме у Лизки и моего благоверного, только окрепла.

Вернулся Вениамин Аркадьевич, и мы с ним начали милый разговор. Поначалу чувствую себя не совсем уютно. Но Вениамин Аркадьевич ведет себя очень корректно. Я бы даже сказала, деликатно. Постепенно моя скованность проходит, и ко мне возвращается способность четко сформулировать, чего я от него хочу. Мы быстро договорились. Цена вопроса оказалась вполне ожидаемой. Вообще, впечатление от встречи с Вениамином Аркадьевичем у меня осталось только положительное. Побольше бы таких людей, как он!

Вдохновленная тем, что дело сдвинулось с мертвой точки и очень похоже, что будет развиваться так, как мне надо, я уже еду на Ладогу.

На базе «У озера» я была один раз в прошлом году. Еще до Супермена. Закатились сюда с Тарзаном.

Тарзан был очень хорош. Огромный. Накачанный. Белозубая улыбка. В его руках я чувствовала себя Джессикой Лэнг в лапах Кинг-Конга. И надо признать, поначалу мне это нравилось. Звали его Митрофан, но я про себя назвала его Тарзан. Уж очень он был похож на мужа Наташи Королевой.

С ним невозможно было пройти по улице, посидеть спокойно в ресторане, прогуляться по парку.

Мужики с завистью смотрели на его мускулатуру, на рельефно выступающее выпячивание около ширинки. Что до женщин… Глаза добропорядочных жен под масками добродетельности начинали сверкать голодным блеском, выдавая греховные мысли блудниц. Слава богу, выходы в свет с Тарзаном были редкими. Все-таки я женщина замужняя. Мне лишние разговоры, подозрения и упреки ни к чему.

В постели Тарзан был настоящим хищником. Напористым, ненасытным, алчным. Он набрасывался на меня, как ягуар на свою добычу. Разве что слюна с клыков не капала.

Он мне наскучил очень быстро. Во-первых, потому, что в его голове была только та часть мозга, которая отвечает за эрекцию. То есть серого вещества там не было вообще. Одно слово — самец.

Но и мужская мощь недолго оставалась достоинством моего героя. Могучую мускулатуру Тарзан накачал не без помощи анаболиков. А эти гормоны убивают силу в постели. Все по Ломоносову: чего и где сколько прибудет, того и столько же в другом месте убудет. За сказочно красивую фигуру Тарзану пришлось расплатиться преждевременным увяданием. И после второго фиаско я с ним рассталась. У него хватило ума все понять, и наше расставание было легким. Как в песне поется: без слов, без слез и без тревог.

Встреча высоких договаривающихся сторон прошла в теплой, дружественной обстановке, при полном доверии и взаимопонимании. Так на изящном дипломатическом языке можно описать мою встречу с мужем после его загула. Вася старался выглядеть уверенным в себе. Вешал мне лапшу на уши и при этом даже порывался шутить. А я старательно изображала из себя доверчивую простушку, которой и в голову не может прийти, что ее муженек загулял.

— Перебрали вчера чуток! — признался Василий. — Ты уж не сердись.

— Да ладно. Чего уж там. Только, похоже, один ты перебрал. Я с Ленчиком говорила по телефону, когда ты уже лежал в отрубе. Он был вполне в адеквате.

— Ну да, — с кислой миной на лице признал Василий. — Чего-то меня развезло.

— За руль-то хоть хватило ума не садиться? Тянуло, наверное, прокатиться на обновке? Показать мастер-класс.

— Так мы же из салона не сразу в гараж поехали. Покатались немного. А как только выпили — все! Ты же меня знаешь.

— Знаю… Но кто вас, мужиков, разберет… Какая блажь вам в голову придет, когда вам за воротник попадет? Могли и по девочкам ломануться.

— Скажешь тоже, по девочкам, — изобразил обиду мой благоверный.

А сам засиял от счастья. Что жена такого высокого мнения о нем.

За ужином Василий мне рассказывал про «ланос» Ленчика. Про ее приемистость. Просторный салон. Прибамбасы всякие. Я сначала терпеливо слушала. Но потом не сдержалась:

— Да ладно тебе! Грузишь меня, как чайника! Тебя послушать, так его «ланос» лучше твоего «фора» или моей «мини»!

— Нет, не лучше, конечно! — тут же сдал назад Василий. — Но для своего класса — очень даже приличная машина!

На том и порешили. Вася поужинал и, как обычно, сел за компьютер. Я ему не мешала. Проверила его карманы. Улучила момент и посмотрела список контактов в телефоне. Ничего подозрительного не нашла.

Следующие два дня прошли без приключений. А потом позвонил Вениамин Аркадьевич.

— Зоя! Все сделано. Адрес будете записывать?

— Так запомню. Говорите.

Вениамин Аркадьевич называет улицу, дом, квартиру, где сейчас поселилась моя сестричка.

— Когда я получу устройство?

— Могу передать его хоть сейчас.

— Я буду на Ржевке через минут тридцать-сорок. Можете подъехать к Полюстровскому рынку?

— Конечно!

— У меня белая «мини». Номер…

— Договорились. Через тридцать минут буду.

Ну, молодец, Вениамин Аркадьевич. Вычислил, где моя сестричка обитает. Да и «жучок» всадить успел! Интересно, как он исхитрился? Ладно, потом спросим. Хотя, скорее всего, он скажет: «Я выполнил ваше поручение? Это главное. А как я это сделал, уже неважно».

Еду в приподнятом настроении. Мой план начинает работать. Скоро, совсем скоро я узнаю, какого черта сестричка пожаловала в Питер.

«Полюстровский» уже закрыт. Въезжаю на полупустую стоянку, высматриваю своего агента. Словно ниоткуда, около правой двери возникает темная фигура. Вениамин Аркадьевич открывает дверь, садится рядом со мной. Молча протягивает мне небольшую черную коробочку, прикладывает к ней наушники.

— Пользоваться умеете?

— Откуда? Нет, конечно.

Детектив объясняет, что и куда воткнуть, какие кнопки нажимать. Слушаю внимательно. Стараюсь все запомнить.

— Уверенный прием двести метров. Рекомендую поставить машину со стороны окон квартиры. Они выходят во двор, там можно запарковаться. Кстати: ваш супруг сейчас находится в квартире объекта.

— Спасибо, — благодарю Вениамина Аркадьевича, изо всех сил стараясь скрыть охватившее меня возбуждение.

— Тогда — до свидания. Желаю удачи.

Вениамин Аркадьевич открывает дверь и растворяется в темноте. Еду в сторону резиденции единоутробной сестрички.

Высокий блочный дом. Двор, как и следовало ожидать, забит машинами. Аккуратно пробираюсь между ними, высматривая свободное место. С трудом втискиваюсь между огромной «тахо» и много чего повидавшим на своем веку «жигуленком». До дома метров сорок-пятьдесят. По номеру квартиры пытаюсь вычислить окна. Матерюсь на себя: чего не спросила у Вениамина Аркадьевича, на каком этаже квартира? Растерялась? Ладно, применим свои аналитические способности. После несложных арифметических вычислений прихожу к выводу, что она находится во втором подъезде на третьем этаже. Смотрю на освещенные окна. Сейчас там, за плотными оранжевыми занавесками, находятся мой муж и моя сестра. Ну что же, послушаем, чем вы там занимаетесь. Вставляю наушники и нажимаю кнопку на коробочке.

Некоторое время не слышу вообще ничего. Только какой-то шипящий фон. Даже дергаю проводки. И вдруг понимаю: так это же мой благоверный пыхтит! Трудится, родимый! Мне становится смешно. Закуриваю, откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза.

Вот к ритмичному пыхтению Васи добавляется сладострастный женский стон. Любопытно, сколько это будет длиться? Со мной Василий ни разу не проявил себя Гераклом. Неужели с Лизкой он окажется сильнее? Странное и неприятное чувство обжигает грудь. Это ревность. Но не от того, что мой муж забавляется с другой. А что с ней он в большей степени мужчина, чем со мной. Неужели я хуже Лизки?

В протяжный стон вливается торжествующий хрип самца. Поздравляю вас, ребята. Кончили вместе. Со мной Васе такого еще ни разу не удавалось. Хитра Лизка. Подыгрывает Васеньке изо всех сил. Неужели это любовь заставляет ее угождать моему благоверному? Как-то трудно поверить.

Пару минут слышу в наушниках только расслабленное дыхание умиротворенных любовников. А потом они заговорили. Шепотом. Признания в любви, взаимные благодарности, похвала друг другу. Словом, ничего заслуживающего внимания. Мне даже неловко слушать не предназначенные для чужих ушей глупости, которые говорят друг другу любовники. Чувствую жар в лице. Смотрюсь в зеркало. Так и есть. Покраснела. Приказываю себе: крепись, Зоя! Не могут же они до бесконечности болтать о всякой чепухе.

И вот в наушниках в полную силу звучит женский голос. Лизка! Я так давно не слышала ее, что сначала пугаюсь. На короткий миг кажется, что она не там, в квартире, а рядом со мной сидит.

— Домой пойдешь сегодня?

— Надо. Приду и объявлю ей, что мы с тобой встретились. Что я люблю тебя.

Хлопаю глазами. Что я слышу? Вася ли это? Какая твердая решимость!

— Ты что? С ума сошел?

Судя по посторонним звукам, сопровождавшим эту реплику, Лизка вскочила с постели.

— Почему? Мы же любим друг друга. И оба хотим быть вместе. Разве не так? Теперь, когда ты свободна…

— Да! Свободна! И хочу, чтобы мы были вместе. Только сделать это надо по-умному!

Слушаю возбужденный голос Лизки, а сама тем временем пытаюсь сообразить: что означают ее слова «я свободна»? Развелась? Вот это поворот! Совсем, что ли, вернулась? Или… Ничего не понимаю!

— По-умному — это как? — спрашивает Василий после небольшой паузы.

— Я тебе уже говорила! Повторить?

— Не надо! Помню. Только понять не могу… Отель твой. Других претендентов на него нет. Увы, я в сравнении с тобой — мышь амбарная. Мне это не нравится. Но я готов работать! Ты будешь руководить, я исполнять!

Вот оно что! Лизка овдовела! И теперь у нее свой отель! О-бал-деть!

— Отель-то мой. Только муж из-за болезни запустил бизнес. Чтобы заново раскрутиться, надо вложиться. Того, что он мне оставил, мало!

— Кредит возьмем…

— Какой ты наивный, Васенька! Кредиты отдавать надо! Да еще с процентами!

— Ты куда клонишь?

— Сам знаешь!

— Сколько раз тебе говорить, что квартира — не моя! Она на Зою приватизирована!

— Значит… Надо, чтобы она стала твоей!

— Не понял…

Слышу в голосе Васи недоумение. Сама тоже не могу ничего понять. Куда Лизка клонит? Чтобы Вася убедил меня переписать квартиру на него? Не может Лизка на это надеяться. Знает, что меня, как бабушка говорила, на хромой козе не объедешь.

В наушниках надолго повисает тишина. Нутром чувствую: вот он, ключевой момент. Внутренне напрягаюсь. Боюсь пропустить самое важное.

— Если бы вернуть квартиру, которую отобрала у меня Зойка. Ты не представляешь, как это важно для меня. Я тебе не говорила… Я каждый день гуляю возле своего дома. Я все еще называю его своим…

— Не боишься Зою встретить?

— Я гуляю по утрам. Представляешь, ни разу не видела никого из тех, что жили там раньше! Ни одного знакомого лица. Нет соседских стариков и старушек. Дети, понятно, подросли. Но ведь не могли они так измениться, что я никого узнать не могу! А взрослые? Куда они делись? Не могли же все помереть или уехать!

Снова долгое молчание. Видимо, Василий не знает, что ответить.

— Я прикидывала… Если продать квартиру… Вложить деньги в дело вместе с тем, что от мужа осталось… Неплохо для начала! А там! Сделаем ремонт. Дорогу от шоссе в порядок приведем. Рекламные щиты поставим. Еще кое-что. И попрет к нам клиент — успевай поворачиваться! За два-три сезона поднимемся!

— Чего размечталась? — В голосе Васи звучит раздражение. — Сама профукала квартиру. Все права на нее имела.

— Сглупила, — соглашается Лизка. — Я тогда о жизни думать не могла, не то что о квартире. Рада была уехать хоть куда, только бы вас не видеть.

— Вот и я о том же. Чего теперь воду в ступе толочь?

— Нет, Васенька. Это не вода в ступе. Я должна, просто обязана вернуть себе то, что Зойка нагло присвоила.

— Не понимаю, куда ты клонишь…

— А туда, что детей у вас с Зойкой нет. И в законном браке вы. Так что, если с ней что-то случится — квартира твоя!

— Ну давай будем ждать, пока ей на голову сосулька упадет!

Василий смеется, но смешок нервический.

— Надо помочь ей, Вася… — негромко говорит Лизка.

— Чем? — так же тихо спрашивает мой муж.

— Осчастливить тебя наследством в виде квартиры и машины, — серьезно отвечает Лизка. — А я после этого с радостью выйду за тебя замуж. Уедем в Австрию и…

— Как… помочь?

— Способов много. Ты уж сам, пожалуйста, выбери, какой тебе по душе.

— Ты предлагаешь…

Василий замолкает. Он всегда был тормозом. Неужто еще не понял, куда Лизка клонит? Или прикидывается?

— Именно это я и имею в виду!

Голос Лизки звучит жестко. Как приговор.

— Ты с ума сошла! — еле выговаривает мой супруг.

Голос Василия дрожит. Живо представляю его в эту минуту: голый мужик с трясущимися бледными руками смотрит на возлюбленную, как приговоренный к смерти на приближающегося палача.

— Боишься? — спрашивает его Лизка.

Голос у нее спокойный. Как у человека, который хорошо знает, о чем говорит. Который уверен в свой правоте. Осталось только убедить струхнувшего любовника в том, что это единственно правильное решение.

И она уверенным голосом начинает объяснять утратившему сообразительность Васе, почему меня надо устранить. Именно это слово она произнесла. Видимо, не решилась выговорить другое, более короткое, но точное: «убить». Чтобы раньше времени не травмировать психику любовника.

Она говорит долго и неторопливо, словно основательно готовилась к этому разговору. Вкратце суть ее монолога сводится к тому, что ее подлая сестричка, то есть я, не заслуживает ничего другого, кроме бесплатной путевки в лучший из миров. Потому что нагло отобрала у нее все: жениха, квартиру, право на счастье. По большому счету — лишила безоблачного будущего. Но Бог не оставил Лизу. И сегодня все сложилось так, что пришло время подлой Зойке платить по счетам. Можно и нужно одним выстрелом убить нескольких зайцев. И Зойку наказать, и вернуть все, чем та незаконно пользуется, и обеспечить собственное счастье на всю оставшуюся жизнь.

— Если все хорошо подготовить, то риска практически нет, — спокойно говорит Лизка. — Вероятность неудачи — чисто символическая. Как говорят умные люди: кто не рискует…

— Я не убийца! — решительно заявляет Василий.

— Я тебе и не предлагаю мочить ее! Убийство — это не наш путь, Вася. Имитация самоубийства тоже не годится. Тоже будут сомнения, подозрения, догадки… Нам нужен несчастный случай.

Голос Лизки звучит так, будто все уже решено. Словно Вася уже согласился грохнуть свою жену. И теперь заговорщикам осталось только выбрать способ убийства. Придумать, как представить его несчастным случаем. Сочинить надежное алиби.

Я курю третью сигарету подряд. Меня трясет. Забываю стряхивать пепел. Он сыплется на курточку, на брюки. Ну, Лизка! Ну, молодчина! Смотри-ка, что задумала! Грохнуть меня!

— Чего задумался? — раздается в наушниках голос Лизки.

— Задумаешься… — вяло отвечает Василий.

— Ты верь мне, Вася, — серьезно, с чувством говорит Лизка. — Нет у нас другого пути. Или мы, или она. Третьего не дано. Всю жизнь она стоит у нас на пути. Не станет Зойки — не станет и препятствий для нашего счастья.

Слышу какие-то шорохи, возню. Потом звук поцелуя.

— Ну сам подумай! — вкрадчиво говорит Лизка, переходя на шепот. — Что нам, всю жизнь вот так, воровски встречаться? При разводе она тебя без гроша оставит. А нам деньги нужны, чтобы бизнес поднять. За квартиру много не дадут, конечно. Но в нашем положении… На безрыбье, как говорится… Если ими правильно распорядиться…

Василий молчит. Слышу по специфическим звукам, что там началась вторая серия любви. Лизка пытается убедить Василия в своей правоте самым действенным способом. Под ее вздохи и стоны пытаюсь осмыслить услышанное.

Меня хотят убить. И кто? Родная сестра и родной муж! Есть над чем задуматься. А если бы я ничего не заметила? Жила бы сейчас как ни в чем не бывало. Наряжалась, шарилась по магазинам, ходила в парикмахерскую, на работу, улыбалась лицемерке Илларионовне, носила бумаги боссу, ублажала его по первому требованию, встречалась с Суперменом, вечерами кормила Васю, болтала по телефону с такими же, как сама, идиотками. И думать не думала, что, может быть, жить мне осталось — один воробьиный скок.

Судя по сладострастным стонам, сеанс любви успешно завершился. Мысленно аплодирую Васе. Во мне просыпается что-то вроде гордости за супруга. Вон ты у меня какой гигант! Два захода сделал! Интересно, а на жену тебя сегодня хватит? Что будет, если ночью я к тебе подъеду? Вообще-то мне с тобой теперь надо быть аккуратной. Черт знает когда и как ты решишь меня прикончить.

Снова неразборчивый шепот. Вообще-то Лизке следовало бы сейчас накормить любовника. Сколько сил мужик на нее истратил!

Но Лизка, как оказывается, не собирается потчевать Васеньку вкусностями. И к разговору об убийстве ненавистной обоим Зойки они тоже больше не возвращаются. Такое впечатление, что для них это дело уже решенное! Быстро же ты, сестричка, моего мужа уговорила!

— Тебе пора! — раздался в наушниках голос Лизки. — Нельзя, чтобы она что-то заподозрила.

— Ты права! — покорно согласился Василий.

Понимаю, что больше сегодня ничего интересного не услышу. Но выключить устройство и отправиться домой не могу. Вот они по очереди сходили в ванную. Вот обмениваются ничего не значащими репликами. Любопытно: они сейчас ходят по всей квартире, а слышимость все время отличная. Вениамин Аркадьевич всюду «жучки» расставил? Спросить его? Впрочем, зачем? Пусть это остается профессиональной тайной детектива. Мне важен результат. А он отличный. Отработал Вениамин Аркадьевич денежки.

Судя по репликам, Вася уже в прихожей. Одевается. Прощальные поцелуи. Признания в любви. Хлопает дверь — и наступает тишина. И тут… Злой, противный голос Лизки врывается мне в уши, словно она рядом сидит:

— Ну что, Зоечка? Жди! Отольются тебе мои слезы!

Эти слова заставляют меня вздрогнуть. Она произнесла это так, будто знает, что я ее слышу.

Еду домой. Ближе к вечеру на улицах Питера все больше безбашенных отморозков. Время от времени они проносятся мимо и, не подумав включить поворотники, бесцеремонно подрезают мою машину. Такое впечатление, что, увидев за рулем блондинку, они стремятся превзойти ее по тупости.

Паркуюсь у своего дома. По пути к подъезду смотрю на машины, ищу среди них «форд» Василия. Его еще нет. Странно. Я ехала очень неторопливо, заезжала в супермаркет и все равно приехала раньше его.

Уже приложила ключ к домофону, когда меня обожгла мысль: а вдруг у Василия уже есть план убийства жены? Вдруг он намеренно запарковался за углом, чтобы я подумала, что его нет дома. А в действительности он ждет меня в подъезде. Я зайду, он погасит свет и…

А что? Очень даже удобно. Грохнул жену и тут же сам поднял тревогу. Следователю потом расскажет: зашел в подъезд, свет не горит, запнулся обо что-то, а это моя жена. Следователь спросит: вы никого не видели? Василий догадается подтвердить: да, когда я подходил к подъезду, из него вышел мужчина. Нет, я его не узнал. В чем был одет — не разглядел. Темно было. Он очень быстро ушел. И все! И поедут счастливые любовники в Австрию. Чтобы долгими зимними вечерами, сидя у пышущего жаром камина и слушая вьюгу за окном, прихлебывать из больших кружек глинтвейн и загадочно улыбаться друг другу, вспоминая соединившую их тайну.

Я почти вижу Лизку и Василия у камина с кружками в руках. Вижу ядовитую улыбку сестрички и хитрую гримасу Васи.

Домофон пропищал, замок со щелчком открылся, а я все не решаюсь войти в подъезд. Верчу головой в надежде, что появится кто-то из соседей. Но никого нет. Тут включается соображалка.

Василий должен понимать, что следователь задастся вопросом: зачем незнакомец убил эту женщину? Просто так? Сексуальные мотивы убийства исключаются. Нападавший даже не пытался добраться до сокровенных частей тела жертвы. Значит, придется имитировать ограбление. Сорвать с меня кольца, сережки, забрать сумочку. И куда он их денет?

В общем, прихожу к выводу, что не ждет меня Василий в подъезде с монтировкой в руке, и распахиваю дверь. Без приключений добираюсь до квартиры. В ней Васи тоже нет. Где же его носит? Наверное, сидит, бедненький, в машине и обдумывает, как же ему выполнить придуманный Лизкой план. Уже видит себя перед сундуком с деньгами. Доллары, евро, фунты. Сотенные купюры. Пятисотенные. Тысячные. И много их. А потом видит себя за штурвалом белоснежной яхты. А вокруг танцуют… эти… как их там? Вакханки? Девки голые, одним словом. Впрочем, этого не будет. Лизка не допустит, чтобы ее Васенька о другой бабе размечтался.

Иду готовить ужин. Чем бы таким мне его сегодня удивить? Решаю нажарить большую сковороду картошки и сварить сосиски. Не слишком изысканно, но что взять с любимой и любящей жены, которая сама только что с работы пожаловала? Если любит — спасибо скажет. И в щечку поцелует. А ему, как я догадываюсь, сейчас надо быть с женой особенно нежным и внимательным. Дабы не подумала чего нехорошего.

Но все-таки какая же стерва моя Лизка! Да что там стерва. Как там Аллегрова пела? «Все мы, бабы, — стервы». И она, и я — обе хороши. Но замыслить убийство — это кем же надо быть? Как это она до такого додумалась? Ответ: деньги. Все преступления в конечном счете совершаются ради выгоды. Не оставил бы супруг Лизке отельчик в Альпах — разве бы у нее появилась такая идея? А так, за четыре года замужества, привыкла моя сестричка каждый день дебет с кредитом сводить. И стало для Лизки убийство сестры делом вполне обыденным. Это бизнес, ничего личного. Она ради денег кого угодно готова грохнуть. Просто я для нее — кость в горле. Но сама Лизка пачкать руки не хочет. Потому что, как законный муж, в случае моей смерти Вася получает всё.

Да, схема простая и, в общем-то, очевидная. И всё же в голове не укладывается. Вася… Почему он так быстро согласился? Сейчас он, конечно, заливает Лизке, что охмурила я его. Что нашло на него затмение. А что еще тут скажешь? Но я-то знаю, что Вася тогда влюбился в меня по-настоящему. Уже тогда я знала, как завоевывать мужчин. А Лизка не умела. Потому и проиграла мне эту партию.

Ну ладно, будем считать, что не Вася в меня влюбился, а я его охмурила. Но ведь после свадьбы должно было к нему прийти отрезвление? Должен же он был проснуться однажды, посмотреть, кто рядом с ним лежит, и вдруг понять: не та!

Не было этого! Хорошо мы жили. Ни разу я не видела, чтобы Вася страдал воспоминаниями. Потому что он, прямо скажем, обыкновенный мужик. Звезд с неба не хватает.

Тогда чем же его Лизка так околдовала? Четыре года назад не смогла удержать, а теперь с легкостью не только вернула, но и на убийство жены в два счета уговорила? Почему он сразу же к ней помчался? Виноватым себя чувствовал? Или проснулось что-то в душе?

Скорее всего — и то и другое. Думал он про Лизку. Не то чтобы мечтал о ней, а виноватым себя чувствовал, что поступил с ней подло. И мысли эти не давали ему покоя. Так что еще вопрос: кто его обворожил? Недоглядела я. Гордыня обуяла. Уверена была, что вытравила Лизку из его сердца начисто.

Ну хорошо. Встретились они. Из едва тлевшей в глубине души искры разгорелось пламя новой любви. Но как, почему он согласился убить меня?

И тут ловлю себя на мысли, что занимаюсь я, мягко говоря, фигней. Ты чего, дура стриженая, копаешься в мотивах двух негодяев? Тебе что, легче станет, если за секунду до того, как твой муж ошарашит тебя по башке кувалдой, ты вдруг постигнешь, какие чувства подвигли его на это? Ты думай о том, что делать! А в мотивах Васиных и Лизкиных пусть следователь копается. Если они тебя грохнут, если их повяжут, то в обвинительном заключении будет написано: «по предварительному сговору», «имея умысел на убийство». Сухие, казенные фразы. Ты что, не начиталась этих штампованных формулировок, когда секретарем в суде работала? Что же мне делать? Как разрушить злодейский замысел сестрички? В ментовку заявление написать? Пустое. Те, как наши под Сталинградом, будут до последнего упираться, чтобы его не принять. Потому что обиженные или напуганные жены к ним косяками ходят. А потом, если дело все-таки закрутится, с таким же упорством умоляют ментов все вернуть в исходное состояние. Плавали. Знаем.

Правда, резон в заяве все-таки есть. Если и заявление настрочить, и Васе сказать, что я про их план злодейский знаю. Он, конечно, пойдет в отказ, но это мелочи. Потому что после такого хода с моей стороны попытка довести дело до конца — это уже глупость несусветная. Откажутся они от плана. Лизка уедет несолоно хлебавши. А что потом делать? Разводиться с Васей? Не вопрос.

В замке заворочался ключ. На ходу вытираю руки фартуком. Вася разувается у входной двери. Сразу вижу, что мужик мой не в себе. Губы бледные, глаза бегают, руки ходуном ходят.

— Привет! Ты что так поздно?

Изо всех сил стараюсь говорить спокойно. Нельзя допустить, чтобы он что-то заметил.

— Колесо спустило. На шиномонтаж заезжал. А там очередь.

— А телефон разрядился… — помогаю я ему.

— С телефоном все в порядке. Но я же не думал, что они так долго копаться будут. Ты давно пришла?

— Ужин уже приготовила. Есть будешь?

— Да! — силится он улыбнуться. — Что-то я сегодня проголодался. До кухни не знаю как дойти. Сейчас тебя прямо здесь схаваю.

Он обнимает меня, тычется губами в щеку. А губы холодные, как у покойника. И руки — как крюки. Обнимает, а самому противно. Ну, Василий!

Выскальзываю из его объятий и иду в кухню. На ходу бросаю:

— Залезь сначала в душ. От тебя не пойму чем пахнет. То ли машиной, то ли бабой чужой.

Зря, наверное, я это сказала? Вася мужик мнительный. И далеко не смельчак. Как бы не начал дергаться.

Но Василий меня удивил. Уже второй раз за сегодня!

— Все-то тебе бабы мерещатся! — пробурчал он перед тем, как скрыться в ванной. — Придется, наверное, в самом деле какую-нибудь прижать к берёзе. Чтобы не зря обвинения твои выслушивать.

Я хлопаю глазами. Хорошо, что он меня сейчас не видит. Ты только посмотри, как осмелел! Быстро же тебя моя сестричка перевоспитала!

Василий появляется на кухне. Садится за стол. Ставлю перед ним тарелку с жареной картошкой и двумя сосисками. Сама сажусь напротив. Подпираю щеку рукой и смотрю на него. Он начинает есть. Голова опущена. В мою сторону старается не смотреть.

— Ты чего сегодня смурной какой-то? Что-то на работе?

— Вроде все путем. Голова побаливает. Сейчас поем и спать завалюсь.

— Чай пить будешь?

— Нет. Не хочу.

Потом поднимает голову, смотрит на меня. В зрачках тьма египетская. То ли печаль, то ли злоба, то ли не знаю что.

— А сама чего не ешь?

— Не хочу. Нахваталась, пока готовила.

Несколько минут сидим молча. Василий смел все, что было в тарелке. И тупо смотрит в нее.

— Добавку дать?

Он торопливо кивает. Снова закидывает в рот картошку, рвет зубами сосиску. Какой же ты негодяй, Васенька! Обдумываешь, как жену замочить, а жрать у нее просишь! Но и я не с Урала.

— Чего тебе на выходные наготовить?

— Ты куда-то уезжаешь? — вскидывает голову Василий: — Куда?

— Я же тебе говорила! В пятницу. На корпоратив. Вернусь в понедельник. Сразу на работу. Так что у тебя, милый, намечается почти трое суток холостяцкой жизни. Неужели о таком счастье можно забыть?

— Честно, не помню, — говорит Вася.

Я ему верю. Потому что сама не помню, чтобы говорила. Все момент выбирала. Мог ведь и заартачиться. Результат от его взбрыкиваний всегда нулевой. Я все равно еду, куда хочу. Во всяком случае, раньше всегда так было. Ну а в сегодняшней ситуации все иначе. Теперь ему только на руку, что жена на три дня смоется.

— Залезу-ка я в ванну! — говорю я, вставая. — Поешь, сложи посуду в раковину. Я потом вымою.

Пока набирается вода, стою перед зеркалом и снимаю макияж. На меня смотрит красивое, совсем еще молодое лицо без признаков морщинок. Только глаза подсвечивают затаенной грустью. Когда же ты, девушка, сможешь назвать себя счастливой?

Над ванной высокая шапка густой и невесомой пены. Такой белой, что даже отливает синевой. Забираюсь в нее по самое горло и долго лежу, наслаждаясь ласковым теплом. Много ли человеку нужно для счастья? Когда же вы все оставите меня в покое? Босс со своими прихотями и дурацкими заданиями. Супермен с капризами девичьими. Лизка с шизофренической идеей мести. Василий с отчаянной отвагой записного труса. Петрович с фанатичной любовью к червонцам. Илларионовна с болезненной ненавистью. Все. Как вы мне надоели! Куда бы от всех вас скрыться?

Ловлю себя на мысли, что начинаю свыкаться с ролью смертницы. Я способна рассуждать о том, хватит ли у двух негодяев фантазии придумать что-нибудь экзотическое. Или меня ждет банальная удавка? Даже хихикнула от сумасшедшей идеи: а может быть, помочь вам, Вася и Лизонька? Взять да и захлебнуться сейчас в этой ласковой водичке? Интересно, Вася обрадуется или испугается?

Нет, господа! — поднимается во мне непримиримая волна упрямства, заквашенная на любви к жизни. Чтобы я добровольно помогла вам? Не дождетесь! Я вас самих еще заставлю дрожать от страха за свои подленькие душонки!

Выдергиваю пробку, включаю душ. Как в книжках пишут? «Она вышла из душа, приятно пахнущая ароматным шампунем». Дожидаюсь, когда вода уйдет, отдергиваю занавеску, сажусь на край ванны перед стиральной машиной, поворачиваю к себе зеркало. Черт, забыла положить на машину фен! Он висит на крючке. Опираюсь левой рукой о ванну, правой тянусь к фену. Достала. Но в последний момент левая рука скользит по мокрой эмали, и я падаю в ванну. Стукаюсь обо что-то затылком. Из глаз летят искры. Фен выскальзывает из руки и падает в ванну.

Чертыхаясь, выбираюсь. Не хватало еще башку себе проломить. На радость этим двум идиотам. Затылок ноет. Ощупываю его. Раны нет. Но шишка, похоже, будет. Интересно, почему так: ударилась затылком, а искры полетели из глаз? Сквозь всю голову пролетели. Там что, пусто?

Включаю фен. Работает. Хотя на корпусе длинная трещина. А кусок пластмассы валяется в ванне.

Подсушиваю волосы, набрасываю на голое тело халат и выхожу из ванной. В кухне Василия нет. Иду в спальню. Постель не разобрана. Василия в спальне нет. Заглядываю в гостиную. Муж лежит на диване лицом к стене, из-под одеяла торчит только макушка с намечающейся тонзурой. Это уже интересно! В нашей семейной жизни еще ни разу не было, чтобы муж отказал мне в праве спать рядом с ним.

— Вася! Ты спишь?

— Нет еще.

— А почему ты лег отдельно?

— Я же говорил, Зоенька, что голова разболелась. Наверняка буду ночью вставать. Решил лечь здесь. Ты устала, зачем я буду тебе мешать?

У меня от этих слов аж слеза навернулась. Надо же, какая забота об уставшей супруге! Читала где-то, что, если приговоренный к смертной казни болеет, казнь откладывают до выздоровления. Не такую ли заботу проявляет ко мне мой благоверный?

— Спасибо тебе, милый! — с чувством шепчу я.

Подхожу к дивану и нежно глажу голову любимого мужа.

— Может, тебе таблетку дать?

— Спасибо, Зоенька! Не надо. Иди спать, моя хорошая!

Боже мой! Сколько нежных слов! Нет, убийца не способен их произнести!

— Спокойной ночи, Вася!

— Спокойной ночи, Зоенька.

Долго не могу уснуть. Сначала жду, что вот сейчас Вася придет меня убивать. Воображение рисует картинку, как он крадется в спальню, останавливается у постели. Сдерживая дыхание, прислушивается. Слышит моё ровное дыхание и понимает, что я уснула. Тогда он наклоняется надо мной…

Я прогоняю прочь дурацкие мысли. Не станет Вася убивать меня сегодня ночью. Это круглым идиотом надо быть, чтобы такое сделать! Ему же тогда не отмыться! А что, разве он у тебя умный? Нет, конечно, но инженер все-таки.

Слышу, что Василий ворочается, вздыхает. Потом шлепает босыми ногами по коридору. Закрылся в туалете. Слышен водопад из бачка. Вася заходит в кухню. Включает свет, наливает воду. Пьет большими жадными глотками, как с похмелья. Даже в спальне слышно, как бурлит в его горле вода. Бедненький! Как же тебе тяжело!

Шлепанье ног в обратном направлении. Вася укладывается на диван. При этом кряхтит, как столетний старец. На какое-то время в доме наступает тишина. Негромко урчит холодильник. Тикают часы в коридоре. Потом Вася начинает снова ворочаться. Примерно через полчаса все повторяется. И так несколько раз. Уж не понос ли у него? Воду он глушит, как алкаш после запоя.

Когда он сходил в туалет и кухню в четвертый раз, я задумалась: а не прийти ли сейчас к нему? Потребовать исполнения супружеского долга. «Васенька! Я уснуть не могу. Можно я с тобой полежу?» Не выгонит же! Ну, а уж попав к нему под одеяло, я знаю, что делать.

Страх, сковавший меня, когда я услышала разговор Васи и Лизки, растворился, как кусочек сахара в чашке горячего чая. Вместо него все сильнее заявляет о себе любопытство. Очень хочется понять, как они попытаются это сделать? Хватит ли у них ума придумать нечто необыкновенное?

Мне вдруг становится настолько смешно, что я едва не прыснула. Приходится срочно уткнуться носом в подушку. Несколько секунд я сотрясаюсь от с трудом сдерживаемого смеха. Потом успокаиваюсь. Ну ты даешь! — говорю я себе. Вот уж действительно, женщина всегда остается женщиной! Это мужику по фиг, каким образом его лишат жизни. А нам, лучшей, так сказать, половине человечества, это, как выясняется, не все равно.

Женщине не наплевать, как она будет выглядеть, когда ее труп обнаружат на месте происшествия.

Если зарежут, то крови будет много! И на лице, и на одежде. Прическа от липкой крови превратится в не знаю что. А следователь наверняка будет мужчиной. Стыдно-то как! Нет уж, Васенька, вы лучше меня застрелите! Но выстрел — это рана. А значит, кровь. А если в голову выстрелит, лицо в крови будет. И опять же, прическа пострадает. Нет, не хочу, чтобы меня застрелили!

Тогда что? Удавка? Фу, как мерзко! Синее лицо, вылезшие из орбит глаза, свисающий чуть ли не до пупа язык… Бррр! Не надо!

Может быть, они меня отравят? А чем? Разве что дихлофосом. В детективных романах жертву нередко мышьяком кормят. Но это очень долго. Опять же, расстройство кишечника. Как там судмедэксперты пишут? Читала их заключения, когда в суде работала. «На трупе имеется одежда: трусы, обпачканные калом». Фу, стыд-то какой!

А еще где-то читала, что металл какой-то редкий использовали. Как же он называется-то? Дай бог памяти… Теллур? Нет. Таллий! Да, точно — таллий. Еще писали тогда, что отравление таллием, в зависимости от дозы, симулирует разные заболевания. У врачей крыша ехать начинает от того, что они не могут диагноз поставить. И опять же, расстройства кишечника… Нет уж, извините…

А полоний? Вспоминаю, как по телику показывали фото бывшего кагэбэшника, которого отравили в Лондоне. Тощий, желтый, как апельсин, в глазах тоска человека, сознающего, что живет последние мгновения. Как-то неэстетично…

Да и не получится у них ничего с отравлением! Цианистого калия, чтобы отправить меня к праотцам быстро и без мучений, им не достать. А если отважатся на мышьяк, таллий или, прости господи, полоний — то от этих гадостей умирают медленно и мучительно. Этого я не позволю! Так что, дорогая сестричка и муженек драгоценнейший, придумайте что-нибудь достойное. Иначе пойдете топтать зону! Впрочем, зона вам светит в любом варианте.

Какой же бог надоумил меня установить в квартире Лизки «жучок»? Ведь могла так ничего и не знать. И спала бы сейчас спокойно, ни о чем не догадываясь!

Снова слышу топанье босых ног. Опять Вася отправился на кухню. Урчит вода. Вася шумно хлебает ее прямо из-под крана. Да когда же это кончится? Смотрю на часы. Половина третьего. Мне же через четыре с половиной часа вставать! Хорошо же буду выглядеть сегодня. Илларионовна охренеет. «Что это с вами, Зоечка? Уж не заболели ли? Санитарный врач по телевизору выступал, говорит, эпидемия гриппа начинается. Советовал всем маски носить». Себе маску надень, дура старая! Не дай бог, занесет тебя в зоопарк — своей рожей крокодилов до смерти перепугаешь!

Снова и снова пытаюсь заставить себя уснуть. Вася сейчас мучается, выбирая, каким способом надежно, а главное — безопасно для него самого, лишить меня жизни. О том, что решение принято, я узнаю. Как только успокоится — значит, выбор сделан. И вот тогда мне станет не до сна. Слонов, что ли, посчитать? Животные, слов нет, благородные, но что-то не хочется. Лучше вспомнить что-нибудь приятное. Например, как хорошо было на Маврикии! Море, солнце, пальмы, фрукты. Белоснежные яхты в прозрачной дымке на горизонте. А сколько было на пляже красивых мужчин! Старичков и старух, конечно, больше, но спортивные загорелые фигуры красавцев на фоне дряхлых тел выглядели еще прекраснее. А какими глазами эти красавцы смотрели на меня! Папик мой, с которым я приехала, бедняга, весь извелся. Сторожил меня, как цербер. Но пару раз все-таки не уследил!

Воспоминание о коротких, как вспышки молнии, свиданиях с Джеймсом Бондом, как я назвала того красавца из соседних апартаментов, вызывает во мне сладкую истому. Надо же, почти полгода прошло, а каждая клеточка моего тела помнит его губы, его руки, его яростную нежность. Договорились через год встретиться. Пустое, конечно. Но, кто знает, может быть, и пересечемся нежданно-негаданно на каком-нибудь курорте. Мир тесен.

Просыпаюсь в полной темноте и пытаюсь сообразить, сколько же сейчас времени. За окном — темень кромешная. В квартире тишина. Васю не слышно. Видимо, и его сморило. Смотрю на часы. Светящиеся стрелки показывают без трех семь. Отключаю будильник и отправляюсь в ванную. Перед тем как встать под душ, останавливаюсь перед зеркалом. Не узнаю себя. Лицо бледное, под глазами огромные синие круги. Выгляжу так, словно всю ночь квасила.

Обычно на макияж у меня уходит минут двадцать. Но сегодня стою перед зеркалом почти час. Никак не удается вернуть своей коже здоровый цвет. Больше всего достают круги под глазами. Но сегодня мне не до них. Надо смотреть чуть дальше сегодняшнего дня. Эта сладкая парочка задумала убийство.

В мои планы не входит давать кому бы то ни было пищу для всякого рода догадок. На каком-то этапе к моим коллегам может заявиться следователь. Начнет задавать вопросы. «А вы в последние дни не заметили в поведении Зои Андреевны ничего особенного? Может быть, она волновалась? Была расстроена?» Таким, как Илларионовна, подобные вопросы — как живая вода. Начнут фантазировать. Приплетут все, что было и чего не было. Мне этого не надо. Потому изощряюсь изо всех сил.

Ну, Василий! Ну, удружил! Я-то, дура, из-за тебя на пожизненный конфликт с сестрой единоутробной пошла. Билась за тебя, словно за принца наследного. Ничего не скажешь: отблагодарил! Кому рассказать — не поверят! Впрочем, рассказывать никому и ничего нельзя!

С подругами поделиться? А где они, мои подруги? Нету. В душу никого не пустишь. Да и не в моем характере плакаться в жилетку. Со своими проблемами как-нибудь сама справлюсь! Без сопливых.

И все-таки не ожидала я от Васи такой подляны. Если бы кто-то сказал, что это возможно, — в глаза рассмеялась бы.

Это все Лизка, конечно! Она Васин характер хорошо знает. А коварства и подлости в ней — на сто человек хватит. Не зря в школьные годы семейством Борджиа интересовалась. Портрет Лукреции на письменном столе держала. Так что моя сестричка — та еще штучка! Я по сравнению с ней ангел. Вася, конечно, не Билл Гейтс в компьютерном деле, не Казанова в любви, но, если быть объективной, в целом у него не самая пустая голова. Раз задумался об убийстве жены, может, стервец, придумать что-нибудь… Не то чтобы экстравагантное, но и не примитивное. Спихнуть с балкона, например. Но сейчас зима. И Вася понимает, что никакими сказками меня на балкон не заманит. А так… Идея отличная. Несчастный случай проще всего имитировать. Надо это запомнить. Вдруг они ничего лучшего не придумают? Вдруг Вася попросит подержать ему что-то на балконе. В общем, надо быть начеку.

Уже оделась и завтракаю, когда в кухне появляется Вася.

— Привет! — бурчит он. — Что сегодня так рано?

— Посмотри на часы, милый! — улыбаюсь я.

Подставляю ему щеку для поцелуя. Ничто не должно дать ему пищу для подозрений!

Вася тыкается сухими губами, как всегда, задевает меня кончиком носа. Он холодный, как у собаки.

— Как голова?

Мой голос полон искренней заботы о здоровье любимого.

— Прошла.

— Ну и слава богу! Овсянку будешь?

— Брр! — морщится Вася. — Лучше яичницу.

Голос у него с хрипотцой.

Уходит бриться. Когда возвращается, ставлю перед ним тарелку с глазуньей.

— Ты что делала в ванной? — спрашивает он.

Неужто заметил, что я его бритвой пользовалась? Но я не из тех, кто сразу сдается! Смотрю на него невинным взглядом потерявшей девственность школьницы:

— В каком смысле?

— Там куски пластмассы валяются, — поясняет Вася. — Я наступил. Откуда она?

— Я вчера фен уронила, когда мылась. Корпус треснул. Но фен работает. Я проверила. Вроде бы все кусочки от него я собрала.

Вилка с куском яичницы на ней замирает около открытого рта Васи.

— Ты что? Завиваешь волосы, когда сидишь в ванне?

— А что тут такого? — искренне удивляюсь я. — Всю жизнь так делаю!

— Сидишь в ванне с водой и завиваешь волосы? — часто моргает Вася.

Ну самое время возмутиться:

— Что я? На дуру похожа? Воды уже не было! Я потянулась за феном. Руки мокрые. Фен выскользнул. Разбился. Но работает. Я сколько раз просила тебя: сделай мне для фена полочку над ванной!

Вася молча придвигает к себе кофе. Размешивает сахар. Ложечка громко стучит по стенкам чашки.

Четыре года я воюю с ним, требуя, чтобы размешивал сахар, не задевая ложечкой стенки чашки! Потому что меня раздражает этот звук! Без толку! Весь в мать!

С чашечкой кофе сажусь напротив него. Пьем кофе и молчим.

— Ладно! — говорит Вася, поднимаясь. — Будет тебе полочка!

Смотрит на часы:

— Мне пора!

Провожаю его в прихожую. Стою со сложенными на груди руками и наблюдаю, как он обувается. Потом подходит, улыбается. Поднимаю голову и закрываю глаза. Губы Василия едва касаются моей щеки.

— Пока! — шепчет он.

Открываю глаза, когда щелкает замок. Медленно иду в кухню. Убираю со стола. Мою посуду. В голове полный сумбур.

Я ошиблась. Хочется поверить в то, что Вася не собирается меня убивать. Что нет у него такой мысли. Его задумчивость, головная боль — не от того, что он ищет способ, как от меня избавиться и при этом забрать квартиру. Он мучается совсем другим.

Возвращение старой любви сродни рецидиву болезни. Потому что она отягощена обидами, упреками. И опытом жизни друг без друга.

Но Лизка оказалась намного подлее, чем я ожидала. Она не просто хочет вернуть жениха. Ей этого мало. Она хочет убить меня! И потому не отступится от него. Дожмет. Додавит. Но своего добьется. У нас с ней много общего. Не только во внешности. В упрямстве добиваться своего тоже.

А Вася не знает, как быть. Меня он не любит, это факт. Иначе возмутился бы: «Ты что говоришь? Убить Зою? Ты с ума сошла!» Не сказал он этого. Похоже, что никак не может решиться, что же ему делать. Просто уйти от меня — на бобах остаться. Потому что Лизке без моей квартиры он не нужен. Бросить Лизку? Не может Вася этого сделать. Тут уже любовь. Остается убить меня. Боится Вася. Не хочет на всю оставшуюся жизнь поселиться в «Черном дельфине». Кажется, тюрьма для осужденных на пожизненное так называется.

Вот и мечется мой супруг. Страдает головной болью. Не спится ему ночью. А мне ничего не остается, как ждать и гадать: к какому же решению он придет? Решится ли на убийство? И если да — какой способ выберет? Я должна это знать. Мне умирать что-то пока не хочется. Уж больно жизнь прекрасна!

С самого утра тружусь, как пчелка. Светочка даже не задумалась о том, чтобы сделать за меня бумажную работу. Объяснять, зачем ее посадили на мое место, не потребовалось. Девочка молодая, да ранняя. Без лишних слов поняла, что надо ублажить шефа. Не знаю, насколько ему она понравилась, но мне от этой помощницы один убыток. За несколько часов Светочка умудрилась такой бардак в бумагах устроить, что я несколько часов разибралась, что там к чему. Хорошо еще, что босс по каким-то причинам задержался. К его приходу как раз успеваю привести приемную и входящие-исходящие в божеский вид. Свежий цветочек от таинственного вздыхателя переставляю на столик с ксероксом, чтобы не мозолил глаза начальству.

О том, что босс зашел в офис, меня предупредила охрана. Есть у меня с ними такая договоренность. На всякий случай. А то однажды босс пришел, а меня на месте не было. Выхожу из туалета, а он стоит у моего стола и смотрит на меня, как бык на матадора. Пришлось извиняться. Хотя до сих пор не понимаю, за что?

В коридоре раздались звуки голосов. Среди них отчетливо слышен неторопливый и властный баритон босса. Вот в матовом стекле двери в приемную появилась его тень. Босс остановился, чтобы закончить разговор с кем-то, подсуетившимся перехватить начальника на переходе. Неплохая тактика! У нас по этой части лидирует Петр Степанович, наш главный по логистике. Прислушиваюсь к разговору за дверью и по скороговорке узнаю: как раз Степаныч и поймал шефа. Судя по интонациям, разговор приятный. Хуже нет, когда босса заводят, едва он порог офиса переступит. Тогда весь день — на нервах.

— Хорошо, Степаныч! Молодец! — довольно рокочет босс. — И держи меня в курсе дела!

Босс распахивает дверь. Поднимаюсь со стула. В руках — стопка папок с документами. Вслед за ним захожу в кабинет. Привычным жестом босс показывает мне на место за столом. Сажусь и жду. Босс неторопливо ходит по кабинету. Наконец, уселся. Кресло под его могучей тушей жалобно скрипнуло.

— Что у нас сегодня?

Молча подаю ему папки. «На подпись». «Почта». «Разное». Он сидит, сложив руки на столе. Скосил взгляд на папки, потом поднимает глаза на меня:

— Вы съездили на озеро?

— Конечно!

Рассказываю свои впечатления о вчерашней поездке. Босс слушает, внимательно разглядывая траурные полоски под ногтями на огромных лапах. Когда я замолкаю, он поднимает глаза:

— Как, по-вашему, годится эта база для мероприятия или нет?

— Я считаю, что очень даже подходит. Если сравнивать с теми, где мы проводили предыдущие корпоративы, — эта имеет целый ряд преимуществ.

Несколько секунд шеф молчит, осмысливая то, что я сказала. Потом берет в руки телефон:

— Вагиз! Привет, дорогой! Как поживаешь?

Сижу, смотрю по сторонам. Пребываю в недоумении. Чего он не отпустил меня? Зачем ему нужно, чтобы я слушала его разговор? Следующие фразы босса все объяснили:

— Вчера я заслал на твою базу лазутчика. Провести, так сказать, рекогносцировку. Ты знаешь?… Да, девушка… Девушке все понравилось. Я доверяю ее вкусу. Но все-таки хочу сам посмотреть. Сегодня после обеда будешь на месте? Отлично! Я подъеду! Все слышала?

— Уши золотом завешены, — ответила я, показывая ему на свои сережки.

— Я съезжу посмотреть. Тебя уже неудобно просить, чтобы со мной поехала.

Честно говоря, мне совсем не улыбается тратить на него сегодняшний вечер. Своих дел до черта! Сестричка, муж, Супермен. Но если прикажет или того хуже — попросит — не отвертеться. Кормилец, мать его! Благодетель!

— Ладно, — вздохнул босс. Понял, видимо, мое настроение. — Иди, занимайся. Светлану пришли ко мне.

Ну, Светка! Ну, сучка белоглазая! Чтобы этот боров три дня подряд одну и ту же бабу трахал — такого еще не было! Кроме меня, ни одна, насколько я знаю, не сподобилась так его ублажить. Чем же ты его околдовала?

— Совещание начнется как обычно?

— Да!

Я уже у двери, когда слышу за спиной его голос:

— У тебя все в порядке?

Опешила. Выпускаю из руки ручку двери, поворачиваюсь к нему:

— Что вы имеете в виду?

— Смурная ты какая-то… Есть проблемы?

Ишь ты! Заботливый… Но проницательный.

Улыбаюсь ему в знак благодарности за внимание к своей персоне. Отвечаю самым бесцветным голосом, на который только способна:

— Так. Пустяки. У женщин всегда есть проблемы…

— Помощь нужна?

Чуть слезу не пустила. Нет, Петр Ильич. Чужой помощи мне в этом деле не надо! Из последних сил кокетничаю:

— Спасибо, Петр Ильич! Справляюсь. Но если пойму, что не получается, — буду иметь вас в виду. Еще что-нибудь?

Босс пристально смотрит на меня. Такое ощущение, что его взгляд, как мышь, шныряет по моему мозгу.

— Иди! — бросает он, беря верхнюю папку с бумагами.

В приемной уже полно народа. Все начальники подразделений.

— Доброе утро, Зоенька! — ласково улыбается Бэла Ивановна, главная в нашей конторе по дензнакам. — Совещание состоится?

— Да. Велел запускать через… — смотрю на часы. — Через двадцать три минуты.

— Как сегодня у Петра Ильича настроение?

Остальная компания с интересом ждет, что я отвечу.

Бэла Ивановна всегда задает этот вопрос. Наверное, чтобы на ходу сориентироваться, в какой тональности докладывать о наших финансовых делах. О чем промолчать, если настроение у шефа неважное. Что подчеркнуть, чтобы поднять его. Бэлочка — тертый калач. До того как к нам прийти, в большой фирме трудилась. Как только ушла оттуда — фирма рухнула. Кое-кого даже посадили. За финансовые махинации. Но Бэлочка, как жена Цезаря, осталась вне подозрений.

— Прекрасное настроение! — успокаиваю всех.

В назначенное боссом время запускаю компанию в его кабинет. Моя приемная опустела. Только Славик разгадывает очередной сканворд. Возвращаюсь к своим делам. Их накопилось выше крыши. Светка вчера не только на столе бардак развела. Проекты договоров на согласование не запустила. Пока с тем да этим разобралась, совещание закончилось. Все разбрелись по своим норам. А я продолжаю крутиться в своей.

Это только в фильмах показывают, что у секретарши всего-то и работы, что начальнику кофе носить. На самом деле забот — полон рот.

Самое большое зло — посетители. Особенно пришлые. Потому что приходят всегда в самое неподходящее время. И все почему-то думают, что, если секретаршу задобрить комплиментом, цветочком или шоколадкой, она для них перед шефом словечко замолвит. Глупость!

Посетители из своих ненамного лучше. Эти зачем к начальнику идут? Или чего-то просить, или покаяться. Не люблю ни тех ни других. Но приходится со всеми ладить. Зачем мне репутация мегеры?

Сегодня мне везет. Посетителей практически нет. Без помех разбираюсь со звонками, факсами, бумагами. Все, что нужно, получила, все, что нужно, отправила. Шеф тоже практически не беспокоит. Всего пару раз пробежалась по фирме с его поручениями. Это мелочи. Бывает, весь день с этажа на этаж мечешься.

Перед самым обедом босс распорядился предупредить шофера, что скоро поедет. Еще через пару минут вышел из кабинета одетым. Славик быстро поднимается, засовывая сканворды в карман. Босс на ходу бросает мне через плечо:

— Я на Ладогу. До завтра.

В окно приемной вижу, как он подсаживает Светку в машину. В его «Тойоте-Пайлот» двоим на заднем сиденье очень даже уютно. Знаю не понаслышке.

Едва шеф уехал, как контора ожила. Захлопали двери, раздались необычно громкие голоса. И смех. Конечно, а как же иначе! Начальства в конторе нет. Теперь сам бог велел посачковать!

Звоню Супермену:

— Привет! Это я!

— Наконец-то вспомнила! — отвечает он капризным голосом ребенка, которому не купили понравившуюся игрушку. — Приедешь сегодня?

— Приглашаешь?

— Приглашаю! Во сколько тебя ждать?

— Могу около шести.

— Почему не сейчас?

— Я же тружусь. Ты забыл?

— Ладно! — проворчал Супермен. И добавил страстным шепотом: — Я жду тебя!

Два дня подряд Василий приходит с работы вовремя. Начальство не грузит его срочной работой. Друзья не приглашают обмыть новую машину. Уж не поссорился ли с Лизкой? Присматривалась к нему. Пришла к выводу, что нет. Мучается мужик. Слишком сложную задачу сестричка моя поставила. Перспективы нарисовала радужные. Вот теперь ему и хочется и колется.

После душа выхожу из ванной в чем мама родила. Останавливаюсь перед зеркалом и разглядываю себя.

Из зеркала на меня смотрит красивая молодая женщина. Высокая и стройная. С тонкой талией. Про такие говорят: как у осы. Да уж. Талия — это моя гордость. Сорок девять сантиметров — это вам не хухры-мухры. Ноги длинные. Таким ногам сама Ана Хикманн[2] позавидовала бы.

А грудь? Еще лучше! Если бы ее увидела Гала Дали — удавилась бы от зависти. Видела я ее. Моя грудь в тысячу раз красивее!

Вспомнилось, как в детстве, когда я училась в классе третьем-четвертом, мама взяла нас с Лизкой в гости к тете Вере. У тети Веры было два сына: младший, Виталик, мой ровесник, а старший, Петя, в то время уже в мединституте учился. Взрослые за столом оттягивались, а нас, мелкоту, отправили в другую комнату, чтобы не мешали. И Виталик показал нам учебник брата по анатомии. Сначала картинки были страшные: кости, черепа, люди без кожи. А потом, ближе к концу книжки, были нарисованы разные органы. Больше всего мне запомнилась картинка с бюстом. В статье к ней было написано, что женская грудь после вскармливания ребенка навсегда теряет свою форму. Это меня потрясло. Наверное, тогда я и решила, что у меня не будет детей. Чтобы никто не испортил мне форму.

Я снова и снова любуюсь своим отражением. Становлюсь в третью позицию, поворачиваюсь вполоборота. Во всех позах я себе нравлюсь.

В груди вспыхивает жаркое пламя негодования. Такую красавицу хотят убить! За что? Нравится тебе Лизка — так уходи к ней. Не больно-то я за тебя держусь. Слава богу, мужским вниманием не обделена. Сестричка! Убить меня — это ведь ее идея. А движет ей зависть! Месть! Ненависть! Ей мой Вася-бесприданник не нужен. Ей нужно захапать то немногое барахло, что у меня есть. Квартиру вот эту.

Мне становится тесно в квартире. Стены будто бы придвинулись вплотную ко мне. Это даже не клетка. Хуже! Такое ощущение, что я уже в гробу.

Я мечусь из комнаты в комнату, забегаю в кухню, жадно пью воду, снова бегу в гостиную. И нигде не нахожу себе места. Надо куда-то выйти. А как же муж? Ждать его? А он сейчас, может быть, с сестричкой моей единоутробной забавляется! Хотя Вася у меня под колпаком. Не успеет он Лизкин порог перешагнуть, как сыщик мне позвонит. Зря, что ли, я ему такие деньги плачу?

Нет. Василий еще на работе. И придет не раньше чем через час. А меня дома не будет. Ну и что? Образцовая жена должна смиренно ждать мужа? Ужин ему сготовить? Была я образцовой. И вот что из этого вышло.

Быстро одеваюсь и выхожу на улицу. Уже темно. Из низкого зимнего неба, как пыль из старого мешка, лениво сыплется мелкий снежок. Пятна света от фонарей лежат на асфальте ровными желтыми кругами. Мимо проносятся машины. На нечищеном тротуаре полно озабоченных прохожих.

На противоположной стороне улицы светится зеленым светом вывеска: «Игуана». Это кафе. Совсем небольшое. Шесть столиков, стойка. Свет приглушенный, негромко играет музыка. Запах табачного дыма. Вижу свободный столик в дальнем углу. Тут же возле меня появляется приветливая девчушка-официантка. Заказываю кофе и рюмку виски.

Кафе постепенно наполняется посетителями. Две девочки-припевочки. Из тех, что называют офисным планктоном. Заскочили после работы кофейку хлебнуть да полялякать о своем, девичьем. Два молодых мужика. Сразу же задымили, достали один планшетник на двоих и, голова к голове, что-то перетирают.

А потом заходит странная девица. Ростом под метр восемьдесят, но до того тощая и сутулая, что сразу на ум приходит сравнение с оглоблей. Джинсы в обтяжку. Коротенькая курточка едва прикрывает то, что у нормальных баб называется задницей. А у нее — какая-то фига, а не задница. Даже под курткой видно, что спереди у нее так же пусто, как и сзади. На плече девицы — сумочка на длинном ремешке.

И вот это чудо, обведя взглядом зал, прямиком направляется ко мне.

— Свободно? — спрашивает.

Голос с хрипотцой, будто с бодуна девочка. Лицо — обтянутый пергаментом череп. Но весь этот ужас компенсируют немыслимой красоты глаза! Голубые. Огромные. Как у куклы Барби. И взгляд пристальный. Внимательный, как у следователя. Пронизывающий насквозь. Когда она на меня посмотрела, у меня в мозгах что-то зашевелилось. Словно она своим взглядом копается в моих мыслях, как архивариус в древних фолиантах.

— Да, конечно.

Чувствую, что боюсь этой девицы. Черт его знает почему. Первой мыслью было встать и уйти. Тем более что моя рюмка уже пуста. Но что-то заставляет меня остаться. Я беру чашечку остывающего кофе и делаю крохотный глоток.

Девица заказывает коньяк. Достает сигареты и выпускает длинную струйку дыма. После каждой затяжки подносит ко рту рюмку и смачивает коньяком губы. При этом неотрывно смотрит на меня. Притворяюсь, что не замечаю ее бесцеремонный взгляд. Но на самом деле чувствую себя очень неуютно. Делаю знак официантке, что готова рассчитаться.

— У вас проблемы! — вдруг произносит девица.

Не спросила, а именно констатировала. Видимо, действительно в моих мозгах рылась.

Растерянно моргаю. Неужели по мне видно, что у меня проблемы? Но почему тогда никто другой ни о чем не спрашивает? Уж Илларионовна-то просто обязана была поинтересоваться. Никто ни словом, ни намеком, ни взглядом не дал понять, что заметил: я не в себе. А эта видит меня впервые и вдруг заявляет такое. Хотя… Босс тоже что-то засек. Спросил же: «Ты чего сегодня смурная?»

— С чего вы взяли? — отвечаю, стараясь не смотреть на нее.

На губах девицы появляется улыбка все понимающего человека.

— Это так естественно. Радость и печаль даются людям поровну. Но человек такое существо, что хочет знать только радости. И пытается игнорировать противоположное. А надо правильно воспринимать обе стороны жизни. Потому грусть, печаль, даже отчаяние — более естественные состояния нашей сути, чем радость, восторг, блаженство. И прочая им подобная чушь. Не согласны?

— Что-то я вас не понимаю…

— Все просто! Вот у вас среди привычного благополучия возникли вдруг житейские проблемы. И вы пребываете в состоянии близком к отчаянию. Потому что не ожидали их. Не готовы к встрече с ними. Судорожно ищете выход, как избавиться от проблем, чтобы и дальше жить, не зная забот и печали. Вам комфортно только тогда, когда у вас все хорошо. И на работе, и дома. Но это же неправильно! Как раз печаль, боль, отчаяние — суть жизни.

А вовсе не примитивный животный восторг от удовлетворения естественных потребностей. Наполнение желудка, опорожнение прямой кишки, растяжение влагалища членом — вот суть так называемых земных радостей. Я не все перечислила, конечно. Еще есть увеличение матки плодом и последующее опорожнение ее в родах. Вся жизнь простых смертных — череда наполнений и опорожнений своих полостей. И сопутствующее им удовлетворение. Его обычно называют оргазмом. Не находите, что это пошло и примитивно? Что назначение человека в чем-то другом? Более возвышенном? Более значимом?

Зачем я слушаю ее бред? Понимаю, что надо встать и уйти. Тем более что официантка уже принесла счет. Но что-то меня удерживает на месте. Я даже знаю, что именно. Гипнотический взгляд девицы! Властные обертоны ее хриплого голоса! И какая-то непостижимая логика ее рассуждений.

— То, что я вам говорю, не так-то просто понять, — снова заговорила девица. — Особенно если человек не задумывался о смысле жизни, он покорно воспринимает внушенное ему по злому умыслу сильных мира сего понятие «земное предназначение».

Она фыркает. Пускает очередную струйку дыма и давит сигарету в пепельнице. Открывает сумочку, достает из нее тонкую книжицу и кладет на край стола. Наклоняется ко мне и произносит свистящим, заговорщическим шепотом:

— Запомните: мы дети космоса. Земная телесная оболочка изолирует нас от него. Смысл жизни в том, чтобы понять это. И как можно скорее вернуться в породивший нас космос.

Девица, как заправский пьяница, выплескивает в рот остатки коньяка. Со стуком ставит пустую рюмку. Бросает на стол купюру, встает и, не сказав больше ни слова, уходит.

Провожаю ее взглядом. Потом смотрю на оставленную книжку. Тонкая брошюрка. Страниц семьдесят, не больше. Черная, сверкающая глянцем обложка. На ней слепящий блик висящей под потолком лампы. Он мешает разглядеть название. Чтобы прочитать его, надо подвинуть книгу. Или подвинуться самой. Что-то мешает мне сделать и то и другое.

Смотрю на брошюрку со смешанным чувством страха, брезгливости и любопытства. Краем глаза вижу, что официантка идет к моему столику за сиротливо лежащей на нем купюрой. Мне почему-то становится не по себе от того, что эта девочка раньше меня увидит название брошюрки. Торопливо переворачиваю книжицу.

— За двоих? — спрашивает официантка, показывая на деньги.

— Нет-нет! Сейчас! Одну секунду. Сколько с меня?

Получив деньги, девушка уходит. Я снова смотрю на книжицу. Теперь мне видно, что на обложке есть фотография автора. Не удивляюсь, что на ней изображена моя недавняя соседка. Любопытство побеждает, и я пододвигаю книжицу к себе.

«Зачем мы живем? Что дает нам существование в телесной оболочке земной жизни? Есть ли смерть? Или она — всего лишь переход из несовершенного, опасного, противоречивого земного бытия в истинный мир гармонии?» Об этом и о многом другом размышляет Амрита Макта в своей книге.

О философской позиции автора красноречиво говорит псевдоним: «Амрита» в переводе с хинди означает «бессмертная», а «Макта» — «освобожденная».

Так я и знала! Девица — проповедник какой-то псевдорелигиозной ахинеи. Существо небесталанное, что характерно для обиженных внешними данными. Девочка с бодуна, после пьяной групповухи, мучаясь похмельем и пытаясь найти себе оправдание, разродилась новым учением. Накопала в Интернете псевдофилософских измышлений, скомпилировала, как сумела, более-менее причесала — и осчастливила мир книжицей. Издала, конечно же, за свой счет. В наше время это несложно. Смотрю выходные данные. Так и есть! Тираж — двести экземпляров.

Переворачиваю книжицу. Большие буквы вычурного шрифта складываются в два слова: «Смерти нет!» Название, прямо скажем, выигрышное. С таким смело вывешивай свое творение в Интернете — тексту гарантировано вполне приличное количество скачиваний. Тысяч несколько, я думаю, наберется.

Замечаю, что официантка, проходя мимо, задерживает взгляд на брошюрке. Почему-то испытываю неловкость. Как тогда, в детстве, когда с Лизкой и Виталиком рассматривали срамные картинки в учебнике анатомии. Бросаю книжицу в сумочку и выхожу из кафе.

На улице все так же лениво падает снег. Окна моей квартиры темнеют, словно черные очки на глазах слепца. На крыше моей машины шапка пушистого снега. Завтра утром придется помахать щеткой. А бывший старпом получит честно заработанный червонец.

Я дома. Переодеваюсь и устраиваюсь с книжицей на диване. С первых же строк понимаю, что девица, несмотря на внешнюю непривлекательность, неглупа. У нее вполне приличный язык. Понимает, о чем пишет. И делает это неплохо.

Все люди — дети необъятного космоса. Точнее, его информационного поля. Само поле состоит из двух частей: организованной и неорганизованной. Неорганизованная часть представляет собой что-то вроде бульона из отдельных частиц, каждая из которых является, образно говоря, готовой душой. Эти души бестолково роятся, как пузырьки в кипящей воде. Бессмысленно сталкиваются друг с другом, разбегаются и снова сталкиваются. В общем, души в космосе пребывают в латентном состоянии. Это происходит до тех пор, пока на Земле не родится новый человек. Тогда одна из душ перемещается в тело человека. Какая? Та, которая совершенно случайно оказалась ближе других. Это перемещение в земное человеческое тело выводит душу из своеобразной спячки. И она становится сознанием. Поскольку, пребывая в информационном поле, души бездействуют, мы ничего не помним про свое бытие в бесконечном космосе.

После смерти земной телесной оболочки души возвращаются в информационное поле. Но уже в другую его часть. В активную. Ту, что именуется Мировой Разум. То есть каждый из нас после смерти становится частью Мирового Разума. Таким образом, по теории девицы — как ее там? — Амриты Макты — земная жизнь для души является катализатором. Пусковым механизмом. Она необходима, чтобы активизироваться, выйти из бездеятельного состояния.

Как мастер в часовой мастерской заводит часы, так земное бытие запускает в наших душах механизм вечной жизни. А раз так, то нет повода грустить о том, удалась ли жизнь. Повезло нам в ней или не очень. Чего в ней больше — радостей или огорчений. Все это не имеет никакого значения. Часы вечной жизни запущены — и это главное. Потому бессмысленно стремление пожить подольше. Чем дольше длится земное существование — тем позднее мы придем в мир вечной жизни.

Вот, собственно, и все учение Амриты Макты. На последней странице она пообещала, что в следующей книжке расскажет, как живут и чем занимаются человеческие души в активной части информационного поля космоса.

Откладываю книжицу. Лежу с закрытыми глазами и пытаюсь понять, насколько правдой может быть только что прочитанное. Откуда девица все это узнала? Накопала в трактатах древних индийцев? Потому и псевдоним у них взяла. Хорошо ли быть частью Мирового Разума? Что это за штука? Ведь мы в нем, по ее теории, бестелесны? Хорошо ли это?

Мысли начали путаться, я засыпаю.

Я выхожу на берег моря. Не вижу себя, но знаю, что на мне ничего нет. Это не смущает. Я знаю, что вокруг — никого.

Море тихое, почти неподвижное, источает тонкий аромат водорослей. В его зеркальной глади отражаются редкие невесомые комочки белых облаков. Зависшее над горизонтом солнце пронизывает их насквозь, отчего облака светятся изнутри неярким розовым светом. Солнце еще не зашло, но исходящая от моря прохлада уже остужает его. Совсем скоро край светила коснется воды. Не будет ни облака пара, ни пугающего шипения. Солнце беззвучно скроется в воде, и на уставшую от жары землю опустится ночь.

Я подхожу к самой воде. Перешагиваю через извилистые полоски белой пены на сыром песке и, не останавливаясь, делаю следующий шаг. Мои ступни коснулись воды. Она ласкает мои ноги, смывая с них налипшие песчинки. Еще один шаг. Еще. И вот я уже шагаю по воде. Дно из гофрированного песка уходит в темнеющую воду, но я совершенно спокойна. Более того — мне весело. Я шагаю по воде! Мне не нужна твердая опора! Ласковая вода удерживает меня. Чтобы убедиться в этом, смотрю под ноги. Вода лишь чуть-чуть прикрывает мои ступни. Она даже не касается покрытых лаком ногтей! Как здорово! И как забавно!

Не оглядываясь, шагаю вперед. Меня не беспокоит странность происходящего и что закон Архимеда перестал работать. Я знала, что так будет, когда еще только подходила к берегу.

Легкий бриз нежно касается кожи. Распущенные волосы ласково щекочут шею. Я шагаю в сторону солнца. Оно уже в паре миллиметров от поверхности воды. Я вдруг понимаю, что не успею до него дойти. Оно скроется в бездонной глубине раньше, чем я успею приблизиться. Меня охватывает волнение. Что, если вода перестанет меня поддерживать?

Я же утону! Я не умею плавать! В одну секунду скроюсь под водой без единого шанса выбраться на поверхность!

С опаской смотрю назад. Берег далеко. Я вижу только узкую полоску суши.

Вдруг справа от меня, словно всплывшая подводная лодка, появляется дельфин. Его темно-серая кожа лоснится. По ней катятся крупные прозрачные капли. Он смотрит на меня круглым глазом и улыбается. Не мешкая, сажусь, как амазонка, на его спину. Дельфин удовлетворенно фыркает и, быстро набирая скорость, мчится к уходящему под воду солнцу. Я держусь одной рукой за спинной плавник. Тепло его бархатистой шкуры действует на меня умиротворяюще. Мне бы еще сверкающую серебристую чешую, и я буду совсем как Ихтиандр.

Мы несемся по зеркальной глади моря к горизонту. Солнце уже скрылось. На небе разгорается алая заря. Вот она уже полыхает неярким рубиновым заревом в полнеба. Отсветы волшебного света сверкают на воде, словно драгоценные камни.

Дельфин плавно замедляет ход и почти останавливается. Вдруг в нескольких метрах от меня из воды бесшумно появляется сверкающая игла. Потом, чуть поодаль, еще одна. За ней следующая. Не проходит и мгновения, как над водой сверкают уже четыре остроконечных, как швейные иголки, золотистых шпиля. Они образуют правильный квадрат и продолжают синхронно подниматься. Следом за ними появились зубчатые гранитные башни. Потом между башнями появились тоже зубчатые верхушки стен, а за ними и сами стены. Бесшумно, словно в немом кино, они стремительно рвутся в высоту.

И вот уже перед нами стоит на воде целый замок со стрельчатыми окнами. Вода слабо плещется у основания его замшелых стен.

Дельфин огибает здание, плавно проплывает под высокой аркой, останавливается у мраморного причала и фыркает. Я понимаю: он говорит мне, что мы приехали. Но как выбраться на берег? Встать на воду я теперь не решаюсь. Потому что знаю: она уже не удержит меня, а здесь, я тоже это знаю, очень глубоко!

На причале появляется старик в длинной, до пят, белой рубахе и с гривой седых волос. Он улыбается и протягивает руку. Она очень теплая и мягкая. Но в ней чувствуется сила. Выбираюсь на причал. Помню, что на мне нет одежды, но это не смущает. Как не смущает и старика.

— С прибытием, Зоя! — ласково говорит старик. — Иди за мной! Тебя уже ждут!

Он разворачивается и, не оглядываясь, словно уверен, что я не отстаю, идет к входу в замок. Мы поднимаемся по широкой лестнице. Шершавый мрамор ступеней, по которым, как я догадываюсь, прошагали многие тысячи — нет, многие миллионы людей, приятно холодит ступни.

Мы останавливаемся перед высокой дубовой дверью с длинной бронзовой ручкой. Старик легко толкает дверь. Она послушно и бесшумно распахивается. Мой провожатый жестом приглашает меня пройти вперед. Я делаю шаг. Дверь за мной тут же закрывается. Мой провожатый остается за ней.

Смотрю по сторонам. Большой зал залит полуденным светом, что струится из-под потолка и из длинных стрельчатых окон. Пол из полированных плит черного и белого мрамора. Они образуют геометрический рисунок: большой, доходящий до стен круг, внутри круга квадрат, в котором уже пять кругов, в каждом из них по пять квадратов. В самом центре рисунка большая черная точка.

В зале нет никакой мебели. На стенах ни светильников, ни картин, ни фресок. Потолок сводчатый. Задираю голову. Где-то в недостижимой высоте свод потолка заканчивается круглой дырой, в которой видны сверкающие звезды. Растерянно моргаю. Когда я сюда заходила — солнце уже село. Откуда же тогда дневной свет в окнах? И одновременно — звезды на небе? Ничего не понимаю. Старик сказал, что меня ждут. Кто? Где? Зачем я здесь?

Вдруг сверху, из теряющейся в вышине дыры, ударяет яркий луч света. Он бьет прямо в центр черной точки на полу. Слепящая белизна луча заставляет меня зажмуриться. Через секунду открываю глаза и невольно вздрагиваю. Луча уже нет. А в центре круга стоит мужчина в черном. Он высокий и худощавый. На нем черная рубашка, черные брюки, черные туфли. Длинные прямые волосы обрамляют узкое лицо. У него высокий лоб и тонкий хищный нос. Глаза пронзительно-черные. Он стоит вполоборота ко мне, выдвинув вперед одну ногу и скрестив на груди руки. Кожа на лице мужчины смуглая, словно загорелая, а руки с тонкими пальцами молочной белизны. Мужчина искоса смотрит на меня. Его узкие губы слегка скривились в саркастической улыбке.

Он неподвижен. Неподвижна, словно приклеенная, улыбка на его лице. Но при этом я отчетливо слышу его хриплый и властный голос, которому нельзя противиться:

— Так ты говоришь, смерти нет? — снова звучат в моей голове слова мужчины.

— Я этого не говорила… никогда.

— Но ведь ты согласна с Амритой Мактой?

Не сразу соображаю, о ком идет речь.

— Это… та девушка, что я встретила в кафе? Мы не познакомились даже… Но она оставила мне свою книжку. Там на обложке ее фотография и как раз это имя.

— Так ты согласна с ней? — нетерпеливо прерывает меня мужчина в черном.

— Я прочитала… Мне трудно сказать. Я не все поняла.

— Ты глупа?

На мгновение теряюсь. Не знаю, что ответить. Чувствую, что от него исходит неведомая сила. Она подавляет меня.

— Я жду! — требует он ответа.

— Наверное, не глупа.

— Так почему же ты не знаешь ответ на мой вопрос?

— Все так неожиданно… и непонятно…

— Сколько времени тебе еще нужно, чтобы понять себя?

— Похоже, я уже знаю ответ.

— Так говори же!

В голосе мужчины сквозит ничем не прикрытое нетерпение. А еще — недовольство моей нерешительностью. Мне становится страшно. Что, если он рассердится? Ведь я целиком в его власти.

— Пожалуй, я с ней согласна.

— Мне не нужны твои увертки. «Пожалуй», «похоже».

В голосе мужчины звучит издевка. Понимаю, что его одновременно и смешат, и раздражают обычные для человеческого разговора неопределенности.

— Хватит юлить! — приказывает он. — Да или нет?

Я медлю ровно одну секунду. В глазах мужчины сверкают горячие искры крайнего нетерпения.

— Да! — говорю я с сильным выдохом. — Согласна!

— Подойди! — уже тише приказывает мужчина.

Я делаю шаг к центру круга. Мужчина протягивает руку. Подаю ему свою. Чувствую, как холодные и твердые, как сталь, пальцы сжимают кисть. В следующее мгновение он подхватывает меня второй рукой за талию, и мы взмываем под потолок. Наши щеки соприкасаются. Его губы касаются моего уха, но я совсем не слышу его дыхания. В нем нет страсти, которую я привыкла чувствовать в обнимающих меня мужчинах.

— Закрой глаза! — требует он.

Я послушно выполняю его требование.

— Куда мы летим? — срывается с моих губ вопрос.

— Молчи! — слышу в ответ.

Покорно замолкаю. И даже не осмеливаюсь строить догадки о том, кто он. А вдруг он читает мои мысли? Ведь звучит же во мне его голос, хотя его рот закрыт и губы не движутся.

Не знаю, сколько длится наш полет. Может быть, не больше минуты. Или целую вечность. Я не чувствую ни скорости, ни инерции, ни движения воздуха, которые нужны для того, чтобы получить представление о скорости полета и о том, как меняется его направление. Чувство опоры под ногами становится для меня полной неожиданностью. Мужчина убирает руку.

— Открой глаза!

Послушно выполняю требование. Мы стоим на балконе большого дворца. Прямо под нами большая зеленая лужайка. На ней кружатся в танце пары. Музыки не слышно, все действо происходит в полной тишине. Не могу не заметить странное смешение стилей одежды. У одних дам длинные платья на жестких каркасах, у других кринолины. Мелькают шляпы с плюмажами и крохотные шляпки. На одних танцорах — густо обсыпанные пудрой парики. На других — более строгие шиньоны. У одних женщин в руках вееры, у других лорнеты. Мужчины — кто в кафтане, кто в рединготе, кто в сюртуке, кто во фраке. На одних — узкие панталоны, чулки и туфли с красными каблуками. На других сапоги-ботфорты. Многие мужчины со шпагами. Все времена и эпохи перепутаны.

Люди из разных веков и сословий собрались на общей танцплощадке. Все полностью сосредоточены. Никто не разговаривает с партнерами. И не обращает внимания на соседей. Все происходит в полной тишине! Музыки нет! Вообще нет никаких звуков! Ни шелеста травы под ногами, ни шороха кринолинов, ни звона сталкивающихся шпаг. Ничего! Но больше всего поражает полное отсутствие эмоций на лицах танцующих. Никто не улыбается. Не обменивается кокетливыми взглядами. Они равнодушны к тому, чем заняты.

Во мне просыпается смелость. Смотрю своему спутнику в лицо:

— А что бы я увидела, если бы сказала, что не согласна с Амритой?

Губы мужчины снова складываются в саркастическую улыбку.

— Смотри! — звучит в моей голове его голос, полный зловещей угрозы.

Снова опускаю взгляд вниз. Там что-то изменилось, но в первое мгновение не могу понять, что именно. Потом до меня доходит. Всё: яркие платья, шарфы, банты, слепящие белизной манжеты, красные каблуки мужских туфель, позолота на дорогом оружии кавалеров — с нарастающей скоростью тускнеет! Только драгоценности продолжают рассыпать над поляной искры разноцветных бликов. Пудра с париков на мужчинах быстро осыпается, покрывая белесым ковром зеленую траву. Тускнеют румяна и белила на лицах дам. Кожа танцующих сначала стремительно желтеет и сморщивается. Потом становится сухой. А потом… Она растрескивается и кусками отваливается с лиц, рук и ног! На моих глазах чудные наряды превращаются в истлевшие лохмотья. Но танцоры ничего не замечают. Они продолжают кружиться в танце, хотя на них остались только обрывки истлевшей одежды, едва прикрывающие обнаженные тела, быстро теряющие плоть. И вот уже на площадке кружатся скелеты. По мере того, как разрушаются связки, кости распадаются. Скелеты теряют руки, ноги, головы. И наконец, всякое движение на площадке прекращается. Вся поляна усеяна беспорядочно разбросанными костями вперемешку с обрывками разноцветных тканей и ржавеющего оружия, среди которых по-прежнему, то тут, то там, сверкают драгоценные камни.

Мне становится страшно. По телу пробегает дрожь. В горле стоит комок колючей проволоки. Я поворачиваюсь к своему спутнику, но его нет!

Как нет чудесного дворца. Я снова стою на мраморном полу замка, в который меня привез дельфин. Передо мной черный круг. А в нем стоит Елизавета.

Она во всем черном: юбка, кофточка, колготки, туфли. Волосы тоже выкрашены в черный цвет и гладко зачесаны. На лице никакой косметики. Глаза Лизки широко открыты. Она смотрит на меня с доброй, даже нежной полуулыбкой. Потом обеими руками захватывает кофточку на груди и стремительным движением рвет ее пополам. Слышу треск ткани. Вижу молочного цвета кожу на груди Лизки, коричневые пятна сосков. Левой рукой Лизка поднимает левую грудь, а правую запускает под нее. Вижу, как кисть ее руки погружается в тело. Лизка стала хилером? Сестра вынимает руку. Вижу на ее ладони трепещущее сердце. Лизка протягивает сердце в мою сторону.

Мне становится не по себе. По телу пробегает волна озноба. Невольно делаю шаг назад. Но рука Лизки вытягивается, и ее сердце снова совсем близко. Делаю еще один шаг назад, потом следующий. Наконец упираюсь спиной в дверь. Но Лизкина рука вытянулась еще, и сердце сестры снова в полуметре от меня. Я вижу, что оно живое! Я чувствую идущее от него тепло и запах плоти. Сердце сокращается! Пальцы Лизки в крови. Она капает на пол и тут же исчезает.

— Возьми!

Узнаю голос моего недавнего спутника. Но где он? Голос раздается откуда-то сверху. В нем столько силы, что я не смею ослушаться. Зажмурившись, протягиваю дрожащие ладони вперед. Сейчас я почувствую горячую плоть и липкую кровь. Но ничего подобного! Вопреки моим ожиданиям в моих руках что-то холодное и тяжелое. Открываю глаза. Это не сердце вовсе!

Растерянно разглядываю лежащий в руке предмет. Пудреница. Тяжелая серебряная пудреница с мудреными завитушками на крышке. Точно такая была у мамы. Собираясь на работу, мама садилась за круглый стол, единственный в нашем доме, перед зеркалом и наводила марафет. Я в это время садилась напротив и молча постигала тайны женской красоты. На моих глазах мама из доброй феи превращалась в коварную искусительницу.

Мама втирала немного румян в щеки. Потом брала черный карандаш и, послюнив его, подводила глаза. Каждый раз, наблюдая это, я боялась, что мамина рука дрогнет, и острие воткнется в черный зрачок. Но карандаш всегда оставлял на мамином веке безупречно ровный след! Потом мама брала пудреницу и лежащей в ней ваткой проводила по лбу, носику, щекам.

— Запомни, дочь! — назидательно говорила она при этом: — Самое страшное на лице женщины — не морщины, а блестящий нос!

Завершала ритуал губная помада. Потом мама уходила на работу, а я садилась на ее место и представляла, как буду сама по утрам придавать лицу свежесть и загадочность. Я брала в руки тяжелую пудреницу, осторожно открывала ее и вдыхала аромат пудры. Да, у мамы была точно такая же!

Поднимаю глаза и вижу, что Лизки в зале нет. Разворачиваюсь лицом к выходу. Я помню, что дверь открывается внутрь. Но с этой стороны на ней нет ручки. Толкаю дверь от себя. Безрезультатно. Цепляю створку двери ногтями и тяну на себя.

Не получается. Стучу в нее пудреницей. Она выскакивает у меня из руки и падает на пол. Громкий стук. Белое облачко пудры на полу. Пол ровный и гладкий, но пудреница почему-то катится по нему в центр зала. Оборачиваюсь и вижу, как пудреница докатилась до черного круга и вдруг исчезла!

Я не успеваю удивиться. Слышу, как кто-то снаружи вставляет в замочную скважину ключ. Бью в дверь кулаком. И просыпаюсь.

Из прихожей доносится звук поворачиваемого в замке ключа. Смотрю на часы. Без пятнадцати девять. Я спала всего несколько минут. И за считаные мгновения успела увидеть полнометражный фильм! Вот только к чему вся эта хрень мне приплелась? С чего бы это я по воде ходила, словно Христос? Дельфин… Замок… А главное — Лизка. С ее жертвенным подношением мне собственного сердца. Что все это означает?

Можно, конечно, заглянуть в сонник. Да и в Интернете несложно найти расшифровку увиденного. Но себя-то чего обманывать? Я же знаю, что не буду искать скрытый смысл привидевшейся мне чепухи. Ну не верю я в вещие сны! Начиталась этой дурацкой брошюрки, вот и привиделось черт-те что. На фоне открывшихся намерений мужа любимого да сестрички единоутробной.

Василий шебаршится в прихожей. Заглядывает в комнату. Наши глаза встретились.

— Не спишь?

— Разбудил, — недовольно бурчу в ответ: — Чего там копошишься?

— Разувался… Пожрать бы чего-нибудь.

— Все в холодильнике.

— Компанию составишь?

Вместо ответа поворачиваюсь к нему спиной. Сейчас мне только задушевной беседы с супругом и не хватает. Для полного счастья. «Как работалось, милый? Устал, наверное? Добытчик ты мой». Фиг вам, Василий Акакиевич. Перебьетесь.

Из кухни доносится бренчание посуды. Снова ложусь на спину. Нащупываю пульт, включаю телевизор. На первом канале начался девятичасовой выпуск новостей. Очередное совещание у президента. Сюжет про обрушение дома в Пензенской области. В Карелии ищут пропавшего ребенка. Новости день за днем одни и те же. Инвестиции, рост ВВП, чиновники-казнокрады, педофилы, ЖКХ полубандитское.

Мысли сами собой возвращаются к прочитанной книге Амриты, приснившейся фантасмагории, злодейским планам сестрички. Не странно ли, что Амрита появилась в кафе именно сейчас? Не раньше, до приезда Лизки, а именно сегодня? Совпадение? А они бывают? Как говорил один мой знакомый фээсбэшник, с которым я случайно пару дней не без забавных приключений в одном купе ехала, два совпадения — это уже закономерность. Майор знал, что говорит. А что, если рассказать ему о планах Лизки? Может быть, что-то умное посоветует? Пожалуй, не стоит впутывать в эту историю посторонних. Да еще из такого ведомства. Лизка же из-за бугра прикатила. Неизвестно, какие фантазии придут майору в голову. Надо во всем одной разобраться.

Первый шок от новости прошел. Способность трезво мыслить восстановилась. Вот и решите, Зоя Андреевна, как вам надо поступить. Чего вы хотите?

Предупредить насилие над вашей персоной? Или извлечь максимально возможную выгоду из намерения двух негодяев? Есть вариант: объявить им, что вы знаете о том, что они замышляют. Что у вас есть запись их разговоров о планируемом убийстве. Что они теперь у вас на крючке и за то, что вы уничтожите запись, им придется раскошелиться. Вариант? Вполне. Только при этом раскладе Лизка тут же сдуется в свою заграницу. А с Васи взять нечего. Выгнать его на фиг? Это нетрудно. И что в итоге? Подонки останутся безнаказанными. А вы, Зоя Андреевна, ждите от них новой пакости. Но уж более продуманной. Надо вам это? Нет.

Но, вообще, идея оставить эту сладкую парочку на бобах мне понравилась. Надо только продумать все как следует.

Их кухни доносится шум воды. Василий моет посуду. Потом топает в гостиную. Довольно урчит включенный компьютер. Неужто сейчас в игрушки играть будет? Тебе же надо план убийства жены придумывать? Или надеешься, что идею убийства как раз стрелялки-бродилки подскажут? Ну давай, Вася. Удачи тебе.

Снова беру в руки книгу Амриты. Что-то в ней все-таки есть. Манящее. Завораживающее. Скрытая сила убеждения. Если верить Амрите, то нет причин бояться смерти. Самое главное — каждому из тех, кто жил или живет на Земле, сказочно повезло уже тем, что он родился. Все! Рождение включило механизм вечной жизни. А раз так, раз он вечный, то смерти нет!

Здорово, конечно! Но означает ли это, что бессмертие даровано и праведнику, и убийце? И какой она будет, вечная жизнь? У всех одинаковая? Независимо от того, чем жил, что творил человек на Земле? Или это зависит от того, как прожита жизнь земная? Ждет ли человека ответ за грехи и преступления? Если да — какой? Тот, о котором говорят религии? Или что-то иное?

В привидевшемся сне те, кто обрел вечную жизнь, только и делают, что танцуют. Без музыки, без разговоров, без эмоций. Топчутся на одном месте, кружатся, а сами ко всему равнодушны. Ни игривых взглядов, ни страстных вздохов, ни манящих улыбок. Ничего! Если это и есть вечная жизнь, то на фиг она нужна такая!

Я ищу ответы на свои вопросы в брошюрке Амриты. И через двадцать минут со вздохом разочарования откладываю книжицу. Тут нет ответов на мои вопросы. На обложке указано, что скоро выйдет следующая книжка автора. Написала ли она ее?

Иду в кухню выпить вечерний кефир. На обратном пути заглядываю в гостиную. Василий сидит за компьютером. Услышав мои шаги, быстро сворачивает страницу. Неподвижно смотрит на черный экран. Идиот? Мог бы догадаться держать открытыми несколько окон. Одно, секретное, то, про которое жене знать не положено, свернул, на экране осталось безопасное. Но эта задачка не для инженера с высоким полетом мысли. Тонзура на темени мужа начинает покрываться бисеринками пота. Чего это он так испугался? Я не успела разглядеть, что было на экране, но уверена: это не порнуха. Тогда что?

— Спать собираешься?

Мой голос старательно насыщен обертонами оголодавшей самки. Вася вздрагивает. Отвечает, не оборачиваясь:

— Я еще посижу.

— Ну дело твое. Я спать пошла.

— Спокойной ночи!

Ну разве это муж для молодой, цветущей, жаждущей любви женщины? Да, Вася, не оправдал ты моих надежд. Ладно. Все еще можно исправить.

На улице еще темно. Сонные горожане равнодушно месят на тротуарах снежную кашу. Мимо вперевалочку, словно страдающие артритом старцы, проползают неуклюжие троллейбусы. Дребезжат кастаньетами трамваи. Все настолько грязные, что стекол совсем не видно, и, когда я гляжу на них, мне невольно приходит на ум сравнение со скотовозами.

У самой проезжей части, в пятнах фонарного света, стоят, как часовые, молодые девчонки. Прямо скажем, утро — не самое лучшее время для жриц любви. Может быть, за ночь не выполнили план? И теперь, дабы избежать гнева «мамочек» и сурового наказания сутенеров, надеются срубить недостающую тысчонку?

Внимательно смотрю по сторонам, чтобы не пропустить появление детектива. В прошлый раз я так и не поняла, откуда он появился. Просто материализовался рядом с моей машиной из ниоткуда. Мне интересно, сегодня будет так же? Или мне все-таки удастся отследить его приближение? Наблюдаю за всеми останавливающимися машинами. За бредущими по тротуару горожанами.

Вряд ли он приедет на общественном транспорте. Наверняка ездит на машине. Но не хочет, чтобы клиентка знала марку, цвет, а главное, номер его автомобиля. Осторожный, черт. Впрочем, это для человека его профессии, выполняющего деликатные поручения клиентов, скорее достоинство, чем недостаток. Мне хочется выследить его. До назначенного свидания остается всего минута. Вот-вот он должен появиться. Верчу головой, как пропеллером.

Темная фигура появилась возле правой дверцы моей машины словно из-под земли. Все-таки прозевала! Детектив усаживается рядом. Здороваемся. Вениамин Аркадьевич сосредоточен. Серые глаза за дымчатыми стеклами очков смотрят внимательно. На лице нет даже подобия улыбки. Деловой человек.

— Каким будет следующее задание? — спрашивает он так, словно мы продолжаем давно начатый разговор.

— Мне нужны фотографии женщины.

Напрягаюсь в ожидании вопроса: «Вашей сестры?» Интересно, он понял, за кем я поручила ему следить? Когда нанимала, я про родственные отношения с любовницей мужа не говорила. Понял, наверное. Но лишних вопросов не задает. Ничего не скажешь — профессионал! Кивает и спокойно спрашивает:

— Какие? В какой обстановке? В каких местах?

— Чем больше — тем лучше. В квартире. На улице. В других местах, если она где-то бывает. В магазины точно ходит. В салонах бывает, наверное. В бутиках. Тряпки всякие покупает. Косметику.

— Вам интересно, с кем она общается?

— Это неважно. С вашей помощью я убедилась, что она очень плотно общается с моим мужем. Этого достаточно. Уверена, что она избегает общения с женщинами. И с другими мужчинами, кроме моего мужа. Меня интересует она сама. Как она выглядит? Как одевается? Мне нужны ее фото в разной одежде и в разных обстоятельствах. Какие у нее предпочтения в верхней одежде. Что носит дома. Неплохо бы посмотреть, в чем она ходит в театр.

Про себя думаю: если она в него ходит. Вообще-то должна. Раньше была завзятой театралкой. В Питер очень давно не приезжала. Должна соскучиться по высокому искусству.

— Как насчет интимных фотографий? Во время свиданий с вашим мужем?

— Это мне неинтересно! — решительно отвергаю я предложение детектива.

В самом деле: на фига мне видеть их постельную гимнастику? Обоих знаю как облупленных! Шантажировать родную сестру или не менее родного мужа не собираюсь. Снимки мне нужны не для этого.

— Что еще? — кивнув, спросил Вениамин Аркадьевич.

— Когда я получу фотографии?

— Они вам нужны в электронном виде?

Об этом даже не подумала. Соображаю. Домашний комп в полном распоряжении Васи. На рабочий нельзя. Мало ли кто может их там случайно увидеть.

— Лучше отпечатанными.

— Все сразу? Или по мере поступления?

— Лучше — по мере поступления.

— Как скажете. Как только они у меня будут — сразу дам знать.

— Сегодня сможете?

Вениамина Аркадьевича мое нетерпение ничуть не смутило. Сразу видно: не первый раз с такими, как я, общается.

— Постараюсь. Но не обещаю. Вы же понимаете: это не только от меня зависит.

— Ну да! Конечно!

— Еще один момент! — продолжил Вениамин Аркадьевич. — Срочность требует доплаты.

Не удивил. Торговаться в моей ситуации глупо. Спрашиваю сколько. Отсутствием аппетита сыщик не страдает! Без разговоров отстегиваю названную сумму.

— Спасибо! — сдержанно благодарит меня детектив, убирая деньги. — Еще что-нибудь?

— Это все! Хотя… Вы уверены, что последние два дня они не встречались?

— Абсолютно!

— Хорошо. Когда узнаете о том, что они договорились о новой встрече, — сразу дайте мне знать. Я хочу послушать, о чем они будут говорить после затянувшейся разлуки.

— Обязательно, Зоя Андреевна!

Мы обмениваемся приветливыми улыбками. Вениамин Аркадьевич выходит из машины. И не успела захлопнуться дверца, как он исчез! Будто растворился в воздухе! Вот что значит профессионал!

Едва появляюсь в коридоре фирмы, как в нем тут же материализуется Илларионовна. Позавчера она шла с чайником в холл к кулеру, вчера наоборот, из холла в свой кабинет. Я уже привыкла к тому, что старая ведьма не упускает случая попасться мне на глаза.

— Здравствуйте, Зоенька! Вы, как всегда, неотразимы!

— Спасибо, Надежда Илларионовна! — отвечаю я, скромно потупив взор. — Вы тоже отлично выглядите!

— Ой! Не смешите меня, Зоенька!

Илларионовна расплывается в улыбке, словно хвастаясь съемным зубным протезом. Спохватившись, прикрывает рот ладошкой.

В конце коридора стоят и треплются три программиста. Тот, что постарше, — Кирилл. Он в троице, насколько я понимаю, авторитет. Двое других — Вадик и Женька. Эти и помоложе, и попроще. Кирилл, оживленно жестикулируя, что-то рассказывает. До меня долетает обрывок фразы: «… тут я ее раз — и на каркалыгу». Вадик и Женька таращатся на него, раскрыв рты. Все понятно. Опытный ловелас делится с малолетками богатым опытом совращения добропорядочных дам. Заметив меня, Кирилл замолкает.

— Привет, мальчишки!

Кирилл церемонно кладет руку на сердце, склоняет голову. Вадик и Женька здороваются. На лицах — смущенные улыбки.

— Как дела, Кирюша? Каркалыга не болит?

Кирилл растерянно хлопает ресницами. Его процессор перегрелся так, что покраснели уши. Не ожидал красавчик от меня такой наглости. Вадик и Женька с надеждой смотрят на кумира. Но он так и не нашел, что ответить.

Обдав хвастунишку облаком французских духов, прохожу мимо. Спиной и задницей чувствую на себе их взгляды. Это радует.

Захожу в приемную. И останавливаюсь. Опять! На моем столе лежит букет роз. Белая, красная и розовая. Свежие.

Выбрасываю старые цветы. Заменяю воду в вазе. Ставлю новый букет слева от себя.

Кто же он, мой таинственный поклонник? Первой в голову приходит мысль о святой троице, что только что встретилась в коридоре. Кто-то из них? Или все вместе сбросились? Придумали замысловатый розыгрыш? С них станется. Сутками в Интернете роются. А там таких приколистов — пруд пруди. Если так, в чем может быть их прикол? Ждут, что я стану ко всем мужикам в фирме с расспросами приставать? В глаза заглядывать? Зачем? Что тут смешного? Нет, это вряд ли. Тогда что?

В самом деле кто-то влюбился в меня по уши? Неужто такое бывает? Достаю из сумочки видеорегистратор и ставлю на тумбочку в углу кабинета. Если цветы появятся и завтра — я узнаю, кто смущает замужнюю женщину.

Потом начинается обычная работа. Разобрать бумаги. Открыть и рассортировать по папкам пришедшие документы. Договора в одну, заявки в другую. А еще есть жалобы, заявления на отпуск, на материальную помощь.

К приходу начальства у меня все готово. Босс появляется в приемной с царапиной на щеке. Старательно не замечаю обновку.

— Доброе утро, Петр Ильич!

— Здравствуйте, Зоя! Что-то срочное есть?

— Вот! — хлопаю рукой по стопке папок. — На ознакомление. На подпись. Заявки. Заявления.

— Давайте! У меня мало времени. Надо ехать в Мариинский.

Так и хочется спросить: в театр или дворец? Но понимаю: так шутить с боссом нельзя. Тем более когда у него на роже свежая отметина.

Шеф заходит в кабинет. Выжидаю минуту и с папками в руках захожу следом. Петр Ильич быстро просматривает документы, торопливо накладывает резолюции, подписывает счета. Хотя он сидит, склонившись к столу, царапина на щеке хорошо видна.

Наложив очередную резолюцию, босс непроизвольно касается царапины, но тут же отдергивает руку. Бросает быстрый взгляд в мою сторону. Успеваю отвести глаза.

— Видела, как меня кошка разукрасила?

— Вижу.

— Жена, твою мать, сиамскую кошку притащила. Вот теперь хожу, как идиот, с раскорябанной рожей. А мне со спикером сейчас общаться.

Сочувственно киваю. Естественно, не верю ни одному его слову. Какая-то «добрая душа» настучала его мегере про шашни благоверного со Светкой. Что-что, а разницу царапин от кошачьего когтя и от холеного ногтя женщины я хорошо знаю. Было дело, сама оставляла такие отметины некоторым особо отличившимся поклонникам.

В том, что дело в Светке, я убедилась уже через полчаса. Девочка ходит по конторе убитая. Грустная. Тусклая. Глаза не поднимает. Все время в пол смотрит, словно ищет потерянную девственность. Еще бы! Надо было видеть, как она светилась от того, что босс положил на нее глаз. Кто знает, может быть, размечталась о замужестве? Захотела стать законной женой босса. Вполне могло такое быть. В мыслях уже купалась в роскоши, разъезжала на «феррари» и все такое прочее. Но — случился облом. Это со многими бывает. Знаем. Житейское, скажем так, дело.

В общем-то, эта история случилась очень даже вовремя. Потому что босс, мягко говоря, чуток расслабился. А в бизнесе это обязательно выходит боком. У фирмы нарисовались кое-какие проблемы с банками. Может быть, теперь шеф сможет со Светкиных прелестей на дело переключиться. И для здоровья его полезно, и для семейного благополучия, и для фирмы.

Работа отвлекает от тягостных дум про злодейские планы сладкой парочки. А еще — от навеянных книжкой Амриты мыслей о неотвратимости смерти и ожидающем после нее возрождении в новом обличье. К середине дня сама замечаю, что настроение поднялось. Снова улыбаюсь сотрудникам, могу смеяться на их шутки. И даже сама — острить.

Словом, жизнь понемногу стала налаживаться. Поэтому звонок Супермена меня радует. Славик только что удалился в туалет, так что можно говорить свободно.

— Слушаю тебя, дорогой! — радостно воркую в трубку.

— Можешь сейчас ко мне приехать?

— Зачем?

В моем голосе звучит удивление тринадцатилетней девочки, которую взрослый дядя позвал в гости.

— Я соскучился, — признается Супермен.

Как давно я не слышала этих слов! Насколько они нежнее и приятнее, чем плотское «я тебя хочу». В груди поднимается горячая волна.

— Я тоже соскучилась, милый! — нежно воркую в трубку. — Очень хочу увидеться. Но мне надо закончить отчет. И подготовить еще кое-какие бумаги. Так что сегодня раньше не уйти. Никак!

Вижу за стеклянной дверью тень Славика. Быстро шепчу в трубку:

— Извини, ко мне пришли.

И тут же — в полный голос:

— Хорошо, мистер Браун! Я все передам Петру Ильичу. До свидания!

И выключаю телефон.

Сразу после разговора с Суперменом время остановилось. Я продолжаю работать в том же темпе. Сдерживая себя, не смотрю на часы как можно дольше. Ставлю условия: вот сейчас закончу разбираться с отчетом, потом подготовлю сводку и только тогда посмотрю, как далеко продвинулись стрелки. Мысленно просчитываю, что пройдет минут пятьдесят. Но когда я, едва справившись с собой, сделала все запланированное, оказалось, что прошло всего тринадцать минут.

Смотрю на часы и не верю своим глазам. Такого не может быть! Я же не первый раз делаю эту работу. Всегда, в каком бы состоянии я ни была, на это уходило около часа. А тут — тринадцать минут. Что случилось? Разговор с Суперменом так меня подхлестнул, что я стала работать в четыре раза быстрее? Это же тема для докторской диссертации. Которая потянет на Нобелевскую премию. «Многократное увеличение производительности труда молодых женщин под влиянием назначенного свидания». Знал бы наш президент, какие резервы дремлют в тоскующих по мужской ласке женщинах! Ведь если поставить женский труд на научную основу — какой прорыв в экономическом развитии можно совершить! Что там всякие нанотехнологии. Чепуха! Проект «Сколково» просто отдыхает!

Интересно, а мужиков предчувствие свидания с любимой женщиной тоже стимулирует на трудовые подвиги? Навряд ли. У них, я думаю, все наоборот. Окажись сейчас на моем месте мужик, он не стал бы проверять-перепроверять отчет. Накарябал бы абы что и под благовидным предлогом сорвался с работы. Нет, все-таки цивилизация держится на нас, женщинах.

Пока мозги работают над философскими проблемами современности, продолжаю упорно трудиться.

Наконец, все готово! Смотрю на часы: пора собираться!

Вылетаю с работы, как чумная, и мчусь на свидание. Дело не в том, что я не могу опоздать. Это святое право всех женщин существовало во все времена, и его никто не отменял. Думаю, еще Ева опаздывала на свидание с Адамом. С нее все и началось. Нет, дело не в том, что мой капризный любовник, если я немного опоздаю, огорчится. А в том, что я сама не хочу сегодня опаздывать. Я соскучилась по своему Кинг-Конгу. Я жажду как можно скорее оказаться в объятиях его сильных волосатых рук. Я стосковалась по его поцелуям. По его напористой, неистовой страсти.

И вот я перед его дверью. Рефлекторно поправляю прическу. Быстрый взгляд на часы. Совсем немного опоздала. И я нажимаю на кнопку звонка.

Дверь тут же распахивается, словно мой желанный друг стоял за ней. На нем, как всегда, заношенный махровый халат, под которым нет ничего. На лице Супермена улыбка счастливого человека. Он молча хватает меня за руку, втаскивает в квартиру, и мы сливаемся в бесконечно долгом, волнительном поцелуе. Супермен отрывается от моих губ, поднимает меня на руки и несет в спальню. Я незаметно для него принюхиваюсь. Нет, никаких посторонних запахов. Если бы здесь побывала какая-нибудь белокурая Жизель — я почувствовала бы ее запах. Значит, Супермен ни с кем не спал. Меня охватывает признательность к другу за его верность.

— Сумасшедший! — шепчу я, обнимая его одной рукой. — Мне надо принять душ.

Мой герой не слышит меня. Осторожно, словно драгоценную амфору, он ставит меня на стул и начинает снимать с меня сапоги, срывать одежду. Все: сапоги, куртку, шарфик, кофточку — он, не глядя, швыряет за спину. Я молча улыбаюсь и только поворачиваюсь, по очереди поднимаю ноги, помогая ему скорее освободить меня от ненавистной одежды.

И вот я стою перед моим любовником в чем мать родила. Супермен рычит, как неандерталец. Огромными ручищами подхватывает меня и несет к постели. Он кладет меня в постель на спину, секунду смотрит на меня. Потом рывком сбрасывает халат и бросается на меня, как на добычу. Я закрываю глаза. Вот он и настал! Долгожданный праздник жизни! Праздник блаженства! Праздник любви!

— О чем ты думаешь?

Приподнявшись на локте, Супермен смотрит мне в лицо. Провожу рукой по его небритой щеке. У него жесткая, отливающая синевой щетина. От нее у меня до сих пор горят лицо, грудь и бедра.

— О будущем, милый.

Супермен откидывается на подушку, смотрит в потолок.

— Я знаю, что ты там видишь!

— И что же?

— Ты видишь фотовыставку в самом престижном выставочном зале Парижа. Кстати, не знаешь, как он называется?

— Так и называется. Выставочный центр.

— Что ты говоришь? Французы не смогли придумать ему красивое название? Фантазии не хватило? Впрочем, это неважно. Так вот, ты видишь фотовыставку в самом лучшем зале Выставочного центра. На входе в зал огромное объявление: «Только у нас! Только три дня! Выставка работ величайшего фотохудожника современности!» И рядом — мой портрет во весь рост. Зал набит до отказа! По нему бродят и таращатся на мои фотографии графы и князья, президенты и премьер-министры, шейхи и короли. А потом все устремляются ко мне. Отталкивая друг друга, протягивают мне программки, билеты, какие-то бумажки. Всем нужен мой автограф. Я великодушен! С сардонической улыбкой на лице одариваю их автографами…

— Ты откуда такое слово знаешь?

— Какое?

— Сардоническая улыбка?

— Читал где-то. А что?

— Да нет. Ничего. Такая улыбка при столбняке бывает. А еще — если дикой петрушки наешься. Она на Сардинии растет. Но это так, к слову. Попутный комментарий. Давай дальше! Рассказывай, что я еще вижу.

— Ну… В общем-то, это все… Угадал?

Он снова поднимается на локте. Чувствую на лице горячее дыхание. В серых глазах Супермена какая-то настороженность.

— Угадал! — улыбаюсь я ему. — Но не все!

— Что-то упустил?

— После выставки французы решили назвать Выставочный центр твоим именем.

Супермен смеется. У него по-детски невинный смех.

Он вскакивает с постели и скрывается за дверью. Из ванной доносится шум падающей воды. Потом к нему присоединяется какое-то завывание. Когда я услышала его впервые — испугалась, что в доме завелись привидения. Оказалось, что это Супермен так поет. Значит, настроение отличное. Ну еще бы. После такой фотовыставки!

Да, хороший мужик Супермен. Сильный. Красивый. Но если быть до конца откровенной, достоинств у него не так уж и много. В будущем, которое я представляю, рядом со мной Супермен. Вот только для этого надо остаться в живых. Избавиться от смертельной угрозы со стороны Лизки и Василия. От них самих. Но как это сделать?

Мои размышления прерывает вызов телефона. Он доносится из дальнего угла комнаты, в котором валяется моя сумочка. Звонит Вениамин Аркадьевич.

— Зоя! Они только что договорились о встрече. Он будет у нее через час.

— Спасибо! Если я подъеду — смогу послушать?

— Конечно! Аппаратура в полном порядке.

— А как со второй частью задания?

— Скажем так: в стадии реализации. Если и дальше все пойдет так же, завтра смогу передать вам приличный комплект.

Перед тем как убрать телефон — смотрю на часы. Пора собираться.

— Кто звонил? — раздается из-за спины голос Супермена.

— По работе. Мне сейчас надо уехать. Пока я моюсь — свари кофе.

Пробегая мимо Семена, улыбаюсь и посылаю ему воздушный поцелуй. Он провожает меня взглядом, в котором сквозит недоверие и подозрительность. Но у мальчика хватило ума больше не задавать вопросов.

Принимаю душ и привожу себя в порядок. Праздничное настроение от пережитого восторга любви спадает. На его место приходит озабоченность никуда не девшимися проблемами. Интересно, о чем сегодня будут разговаривать Бонни и Клайд? Василий будет хвастаться тем, какой замечательный способ убийства откопал в Интернете?

Супермен молча наблюдает, как я собираюсь. Что-то ему взгрустнулось.

— Мне правда надо ехать!

— Не спрашиваю, куда и зачем, — вздыхает мой герой.

— Уверяю тебя дорогой, я не на свиданку к другому тороплюсь.

— Я ни о чем таком и не думал, — удивленно отвечает он.

Он сказал это так искренне, что я ему безоговорочно верю.

— Тогда в чем дело?

Супермен смущенно улыбается. В глазах сверкают загадочные смешинки:

— Расставаться не хочется.

Мы смеемся. Напряжение разрядилось. Я допиваю кофе и выхожу в прихожую. Перед тем как шагнуть за порог, оглядываюсь. Супермен стоит, прислонившись к косяку. Руки скрещены на груди. Внимательно смотрит на меня. Хитро улыбается.

— Пока?

Он кивает: пока.

— Ты меня не поцелуешь?

Супермен отрывается от стены, подходит ко мне. Мы целуемся. Поцелуй нежный, но в нем уже нет той страсти, огня, нетерпения, которыми был насыщен наш поцелуй здесь же два часа назад. Это нормально. Оторвавшись от губ Семена, подмигиваю, щелкаю его по носу и быстро выхожу.

Через полчаса втискиваю свою «ласточку» между двумя «ладами» перед домом, в котором должны встретиться мой муж и сестра. Хорошо, что рядом все места заняты. Не хватало еще, чтобы Василий запарковался рядом. Интересно, как бы мы вели себя, если бы вдруг столкнулись сейчас здесь нос к носу? «Здравствуй, любимый! Ты как здесь оказался?» Василий придумал бы какую-нибудь отмазку. «Попросили завезти сотруднику телефон. Он его на работе забыл. А ты что тут делаешь?» — «Да вот… Подругу довезла до дома. У нее машина сломалась». В общем, нашли бы что соврать. Но все равно это нежелательно. Потому что при таком раскладе сорвется свидание Василия с Лизкой. И тогда я сегодня не узнаю, о чем они собирались поговорить. Ну и у Васи обязательно появились бы подозрения. «А не пронюхала ли моя женушка про Елизавету?»

Смотрю на освещенные окна квартиры. За занавеской кухонного окна то и дело мелькает тень женской фигуры. Боже ж ты мой! Ведь там — моя сестра. Единственная родная по крови душа, что осталась у меня на Земле. И надо же, как сложилась жизнь: мы не просто не общаемся. Мы — враги! Сейчас к ней приедет мой муж, чтобы… А почему ты решила, что они будут обсуждать план убийства? Может быть, Василий едет только затем, чтобы потрахаться? Ладно, Зоя Андреевна. Наберитесь терпения. Скоро все прояснится.

Васиного «форда» во дворе еще нет, но он вот-вот должен появиться. Внимательно смотрю на въезжающие во двор машины. В сгустившейся темноте все автомобили кажутся одинаковыми. Цвет и марку можно различить, только когда они въезжают под фонари.

Не переставая наблюдать за двором, надеваю наушники и включаю приемник. И сразу слышу море звуков. Шорохи, шуршание, бряканье посуды. И среди них — голос Лизки, что-то напевающей себе под нос. Что-то знакомое! Прислушиваюсь.

Еще раз убеждаюсь, что Вениамин Аркадьевич — специалист своего дела. Уловить момент, когда и откуда он появляется около машины, стало для меня прямо-таки навязчивой идеей. В этот раз назначила ему встречу с утречка на автостоянке возле станции метро. По опыту знаю, что в это время стоянка пуста, как голова блондинки. Рядом с моей машиной — на многие метры открытое пространство. Неужели он и в этой ситуации исхитрится незаметно подойти?

Сижу в «ласточке», крайне довольная своей придумкой. Чтобы не прозевать появление детектива, кручу головой, как флюгером. Уверена, что уж на этот раз не оставила ему шансов. Обломается Вениамин Аркадьевич. Если он, конечно, не пользуется услугами потусторонних сил.

За окнами машины лениво просыпается серое питерское утро. Когда-то, как рассказывала мама, день начинался с появления на улицах дворников с метлами. Теперь все не так. По улице проезжают пока еще редкие машины. На тротуарах — столь же редкие прохожие.

От нечего делать пытаюсь угадывать, кто откуда и куда идет. Вот, например, тот средних лет мужчина в пуховике. Шагает неуверенно. Словно только вчера ходить научился. Непохоже, чтобы с бодуна. Тут ведь как в том анекдоте: на работу — рано, с работы — поздно.

А вот с тем пареньком все проще. Явно студент. Идет не со студенческой вечеринки. Трезвыми с них редко возвращаются. Во всяком случае, в наше время так было. Да и проснуться в такую рань после буйного веселья нелегко. От подружки идет? А почему на лице нет загадочной улыбки от приятных воспоминаний? Одна только озабоченность. Поссорился? Или с трудовой вахты идет? Торопится с ночной подработки в общагу. Всю ночь без сна просидел. В обмен на мятые купюры одаривал страждущих сигаретами, паленой водкой, а то и дурью. Теперь спешит: до начала занятий надо душ принять, в порядок себя привести. Удачи тебе, паренек!

С той согнувшейся под тяжестью лет бабулькой все просто. Спешит к дочери, чтобы нянчиться с внуками. Дочка растит детишек без мужа, ей на работу надо, денежку на прокорм себе и деткам зарабатывать. Детки на домашнем воспитании. Очередь в детский сад подойдет аккурат к окончанию ребенком школы. Бабулька давно на пенсии, да назвать ее жизнь заслуженным отдыхом язык не поворачивается.

Развлекаясь наблюдениями за прохожими, не забываю о главном: не пропустить появление детектива. Но Вениамин Аркадьевич преподал мне очередной урок высокого профессионализма.

Откуда он появился около машины, я снова не заметила. Просто материализовался из воздуха. Гудини и Копперфильд отдыхают!

Детектив садится рядом со мной.

— Вы всегда появляетесь словно из ниоткуда, — говорю ему после обязательных приветствий. — Каждый раз пытаюсь это отследить — и каждый раз ничего не получается. Как вам это удается?

На губах Вениамина Аркадьевича на неуловимое мгновение появляется подобие улыбки. И тут же сменяется деловой серьезностью. Он отвечает с сердечной простотой Ленина:

— Это моя работа.

Передает мне толстый конверт. Осведомляется:

— Что-нибудь еще?

В памяти вспыхивает разговор Лизки с Василием во время просмотра моей сексуальной фотосессии.

— Не могли бы вы узнать, откуда…

Я замолкаю. Нет. Это задание давать незачем. Своего ума хватит.

Вениамин Аркадьевич терпеливо ждет, пока я изложу суть нового задания.

— Нет! — твердо говорю я. — Это подождет. Пока новых заданий не будет!

Детектив понимающе кивает. Мы прощаемся. Секунда — и его нет ни в машине, ни рядом с ней. Словно и не было.

Я уже не удивляюсь. В моей руке толстый конверт, только что полученный от детектива. Он бумажный, но жжет руки, словно раскаленный добела металл. Терплю, не могу выпустить его из рук. Мне не терпится открыть его и наконец-то увидеть изображение Лизки. Пару секунд размышляю, удобно ли смотреть фотографии здесь и сейчас. Включаю в салоне свет и достаю снимки.

На первом Лизка в домашнем халате, с короткой стрижкой, смотрит почти прямо в объектив. Судя по ракурсу, детектив воткнул камеру в вытяжку кухонной плиты. Фото далеко не идеальное, но ведь и сделано не для выставки. Все, что мне нужно, хорошо видно.

Фотография снята, наверное, утром. На Лизкином лице совсем нет косметики. Хорошо видно, что в углах глаз наметились «гусиные лапки» будущих морщин. А ведь Лизка старше меня всего на год с небольшим.

Глаза у Лизки — ну прямо копия моих! Точнее, наоборот, конечно. Кто-то сказал однажды, что у меня бесстыжие глаза. Я тогда совсем юная была. Обиделась. А теперь вижу: он был прав. В Лизкином взгляде откровенно читается страсть. Но не в чистом виде, а с какой-то грустинкой, что ли. С тоской неземной даже. О чем это ты, сестричка моя единоутробная, так печалишься? Уж не жалость ли к обреченной Зойке в тебе пробудилась? Уж не скорбишь ли, что приговорила единственную на Земле родную душу к смерти мученической? Если судить по интонациям, с которыми ты убийство глупой Зойки с ее мужем обсуждала, — непохоже, что есть в тебе хоть капля жалости. Тогда что же таится в глубине твоих очей?

Если не обращать внимания на выражение глаз — выглядит Лика отлично. Молода. Подтянута. Шея без признаков старения. Талия, ножки — все при ней. Почти как у меня. Не зря нас в детстве иногда путали. «Вы, девочки, близнецы, что ли?» — «Нет! Мы — погодки!»

Беру следующую фотографию. Лизка в прихожей. В верхней одежде. Курточка, сумочка, сапожки — все по последней моде. Да, сестренка у меня вкусом не обижена! Гены, мать их!

Бросаю взгляд на свою одежку. Успокаиваюсь. Нет! Я одета не хуже.

Так вот ты теперь какая, Елизавета Андреевна! Очень изящная, привлекательная, даже пикантная женщина. Из тех, от которых мужики без ума. Что же ты к Василию моему привязалась? Что в нем нашла такого, чтобы ради него пуститься во все тяжкие? Не красавец. Не добытчик. В постели — так себе. На повторение тринадцатого подвига Геракла не способен. Что ты увидела в нем такого, чего я не знаю?

Значит, тебя ведет что-то другое. Что? Месть за нанесенную обиду? Неужели боль от той раны, что я нанесла тебе, еще не утихла? Ведь я тебя знаю, сколько живу. И никогда не замечала в тебе неутолимой жажды мести. Ты же всегда мне все прощала. Пообижаешься, я покаюсь — и все! Мир! Сама себе могу теперь признаться — на это я и рассчитывала. Почему же сейчас этого не случилось? Из-за квартиры? Но я тебя не выгоняла. Ты сама не хотела оставаться там, где твоя сестра спит с твоим бывшим женихом. Да, ты осталась у разбитого корыта. Ни жилья, ни денег, ни мужа. Если бы ты тогда точила на меня нож — я бы поняла. Но сейчас! Когда у тебя все образовалось. Почему ты хочешь, чтоб я умерла? Ничего не понимаю. Одно ясно — ты доведешь задуманное конца. Ни ты, ни я не из тех, кто останавливается на полпути. А значит, я должна решить для себя, что делать дальше, раз я знаю про твою задумку.

Смиренно ждать, пока Василий найдет в Интернете подходящий способ убийства? Или заявить в полицию? Согласиться с Амритой и ее книжкой и просто тупо ждать, что будет? Или все-таки побороться за свое право жить?

Быстро просматриваю остальные фотографии. Лизка в продуктовом магазине. Покупает авокадо. Раньше я не знала, что она к нему неравнодушна. Лизка в отделе женского белья. Лизка на улице. А вот фотографий, сделанных на спектакле или на концерте, нет. А я специально говорила Вениамину Аркадьевичу про ее любовь к театру. Значит, Лизка в люди не выходила.

Складываю фотки обратно в пакет. Засовываю его в сумочку. Пусть полежат. Может быть, еще пригодятся.

Чтобы не приехать на работу слишком рано, заворачиваю в супермаркет. С умным видом озабоченной домохозяйки слоняюсь по магазину без малого полчаса. Из сострадания к скучающей в ранний час кассирше уже перед кассой бросаю кое-какую мелочь в корзинку.

К родному офису подъезжаю вовремя и в отличном настроении. Его уже не могут испортить нахальные ухмылки юнцов из компьютерной группы: ни откровенный взгляд уверенного в своей неотразимости Кирилла, ни робкие улыбки его оруженосцев, ни маячащая вдали фигура старой ведьмы Илларионовны.

— Привет, мальчишки! — легкомысленно бросаю пацанам и беспечно машу рукой.

Лицо Кирилла темнеет. Услышать, что он в моих глазах «мальчишка», да еще перед своими вассалами, — это удар ниже пояса. Но выдержал. Небрежно кивнул в ответ и отвернулся. Его свита, наоборот, расцвела улыбками.

Приближаюсь к Илларионовне. Мегера уже шамкает губами, готовя мне комплимент.

— Доброе утро, Илларионовна! — опережаю ее. — Как дела на любовном фронте?

Старуха не ожидала от меня такой наглости. Молча провожает меня вспыхнувшим яростью взглядом. Сзади захихикали юнцы. «Отлично, Зоя Андреевна!» — хвалю сама себя и вхожу в приемную торжествующей походкой победительницы.

И сразу вижу, что на моем столе опять свежие цветы. Тайный мой воздыхатель уже выразил незатухающую любовь к Прекрасной Даме. Боюсь, что скоро, придя на работу, обнаружу на столе его живое, еще трепещущее сердце. Розы совсем свежие. Кто же ты, мой обожатель?

В предчувствии скорой разгадки тайны заговорщически улыбаюсь сама себе.

Беру спрятанный между факсом и принтером видеорегистратор и сажусь в кресло, чтобы увидеть наконец вздыхателя.

Но сначала вижу Илларионовну. Кляча заходит в приемную и идет прямиком в кабинет босса. Вот это сюрприз! Старая стукачка, оказывается, не оставила свое подлое ремесло! Теперь понятно, какого дьявола ее на работе держат. Ладно, запомним!

А потом вижу, как в приемную с цветами в руке входит Вадик.

Сначала не верю глазам. Еще одна неожиданность! Чтобы приятель или даже друг Кирилла, этого прожженного циника, оказался тонкой и ранимой душой? Способной на нежные, по-детски наивные чувства?

Открытие заставляет меня на несколько минут погрузиться в глубокое раздумье. Не перевелись, оказывается, рыцари! Но тут же мелькает крамольная мысль. Мечтаем о рыцарях… А сами? Тянем ли мы, современные дамы, на то, чтобы вокруг нас вились настоящие рыцари? Лучше не трогать эту тему. А что касается Вадика… Надо пожалеть парня. Дать ему понять, что увлечение мной его ни к чему хорошему не приведет. Так что, чем раньше он выкинет из головы и сердца бесперспективную любовь — тем ему же и лучше.

Кладу регистратор в сумочку. Не забыть бы избавиться от него. Не пригодится больше. Как и фотографии.

Голова решает так, а руки сами достают пачку фоток. Снова рассматриваю их. Лиза-Лизонька! Что же это такое творится в мире, что двум родным сестрам места в нем нет? Почему он стал настолько тесен, что никак нам в нем не устроиться?

С этими навеянными фотками сестры мыслями не замечаю, как в приемной появился босс. Его голос, раздавшийся от двери, заставляет меня вздрогнуть:

— Что это вы, Зоенька, так увлеченно разглядываете? Можно и мне посмотреть?

Судорожно запихиваю фотки в сумочку. Отвечаю как можно беззаботнее:

— Да так, Петр Ильич… Мелочи… Здравствуйте!

— Вы снялись для журнала «Медведь»? Или «Плейбой»?

Что-то он сегодня слишком разговорчивый. Наверное, помирился со своей лапочкой. Да и царапина на щеке заживает. Почти незаметной стала.

— Да нет же, Петр Ильич! — отвечаю. А сама уже злюсь: вот привязался! — Это фотографии кухонных гарнитуров. Подруга собирается кухню менять. Попросила посмотреть. Она моему вкусу доверяет.

— Подобрали?

Вот же паразит! Да когда же ты угомонишься!

— Мне ничего не понравилось. Документы будете смотреть?

— А разве что-то есть?

— Вот! — хлопаю рукой по стопке папок.

— Несите! — принимает решение босс. И добавляет: — Через пять минут.

Он скрывается в кабинете.

Провожаю его благодарным взглядом. Мне как раз пять минуток и надо, чтобы бумаги рассортировать. С регистратором да фотками я чуток лопухнулась.

Ровно через пять минут кладу на стол босса разноцветные папки. Он кивает:

— Оставьте!

Уже берусь за ручку двери, когда меня останавливает его голос:

— Вот еще что, Зоя. Мы сегодня уезжаем на корпоратив. Я разрешил всем закончить работу раньше. Но что такое два часа? Давайте подарим сотрудникам полдня? Как вы на это смотрите?

— Чего тут смотреть? Все будут счастливы.

— Вот и объявите, что с обеда — все свободны. Я тут один поработаю. Не возражаю, если вы мне поможете.

Как же! Разбежался! Я что — хуже других?

Старательно изображаю робость и смущение:

— Так ведь и мне, Петр Ильич, надо себя в соответствующий вид привести. А опаздывать не хочется…

Он раскатисто смеется:

— Хорошо!

Ну дает сегодня босс. Не ворчит, не смотрит волком. Сексуальных услуг — и то не требует. Точно, с женой помирился. Надолго ли? На корпоративе опять проштрафится.

Но то, что он и мне дал «добро» с обеда не выходить, — очень даже кстати. Потому как дел у меня перед поездкой на озеро накопилось немало. Вагон и маленькая тележка в придачу. Успеть бы! Опаздывать, и правда, не с руки.

Захожу в каждый кабинет и объявляю о великой милости благодетеля и кормильца. Народ встречает новость бурным ликованием.

И до этого никто толком не работал. А теперь даже имитировать бурную трудовую деятельность никто не станет. Пропал рабочий день. Ну и фиг с ним.

Возвращаюсь к себе. Звоню Супермену:

— Привет, дорогой! Как ты? Чем занят?

— Мыслю!

— То есть валяешься на диване в чем мать родила и тупо разглядываешь трещины на потолке? По-моему, именно это занятие у тебя называется мыслительным процессом? Я не ошиблась?

— Ты, как всегда, не понимаешь мою тонкую душу. Между прочим, в моей голове сейчас зарождается план достижения успеха и славы.

— Мой звонок прервал мыслительный процесс гения?

— Примерно так.

— Я могу приехать. Помочь восстановить работоспособность.

Супермен восторженно мычит. Договариваемся, что заеду в парикмахерскую, а оттуда — сразу к нему.

Все выезды из города забиты машинами. Без малого час выбиралась на Дорогу жизни. А дальше — простор. Даже в правом ряду никто меньше восьмидесяти не едет.

Настроение приподнятое. Тому есть сразу несколько причин. Рабочая неделя закончилась, впереди — разудалое веселье.

Но не это главное. И даже не желанное свидание с Суперменом, в очередной раз подтвердившим высокий статус классного любовника. И не сюрприз, который я подготовила коллегам.

Главное, что я теперь знаю, что мне делать. Как сбросить с плеч тяжкую ношу, которая свалилась на меня с того самого дня, когда я узнала о визите Лизки в мою квартиру. Теперь решение принято. Спасибо тебе, Амрита! Хорошая ты девочка! Академики седые, писатели гривастые, психологи очкастые — все знают, что надо делать, чтобы выбраться из безвыходной ситуации. Только пользы от их советов — ноль. А девчонка неприметная взяла да и подсказала мне рецепт. Спасибо тебе, Амрита, еще раз!

Меня обгоняют крутые джипы. Вот просвистела очередная «Тойота Пайлот». Смотрю вслед — уж не босс ли мчится? Нет, не он. Наверное, уже проехал.

Обгоняю тихоходов с дачным хламом на багажниках. Впереди начинает маячить фура. Позади нее на многие метры — облако грязевого аэрозоля. Сбавляю скорость. Тут же, как и было задумано, между мной и длинномером вклинивается шустрая «Калина». Вот и хорошо. Мне как раз это и нужно. Пусть торопыга принимает на себя слякоть питерскую.

Но мне все равно достается немало. Лобовое стекло быстро покрывается мутной пленкой. Дворники елозят по нему непрерывно, но толку мало.

Проезжаю Борисову Гриву. Где-то слева есть воинская часть. В незабываемые времена моей бурной молодости служил там красавец-лейтенант по имени Петя. Я звала его Петюнчик. Хороший был парень. Интересно, где он сейчас? Уже майор, наверное. Как он умолял меня выйти за него замуж! Чуть было не согласилась. Но как подумала, что придется из Питера уехать… Всю жизнь с ним по офицерским общагам да коммуналкам без горячей, а то и холодной воды скитаться — бррр!

А ведь стань я боевой подругой Петюнчика — и не было бы у меня сегодняшних проблем! Уехала бы с мужем в гарнизон. Лизка осталась бы в питерской квартире. Вышла бы замуж за своего Васеньку. Все были бы по-своему счастливы.

А вот и база. Место, где сотрудники славной фирмы проведут двое суток в безудержном пьянстве и разухабистом разврате. На стоянке полно машин. Незнакомых нет. Все наши. Узнаю «шевроле» Кирилла. «Мазду» Меликяна. Между ними режет глаза яркое желтое пятно «матиза» Илларионовны. Над всеми возвышается громадина боссовского «пайлота». Все уже на месте! А я-то беспокоилась, что буду одной из первых!

На территории не видно посторонних. Значит, босс снял базу полностью, чтобы чужаки не стали случайными свидетелями того, как оттягиваются изможденные вдохновенным трудом на благо российского капитализма сотрудники.

Но и наших не видно. Никто не шляется, рассматривая шедевры современного деревянного зодчества. Не фотографируется в свете фонарей на фоне ржавого якоря какой-то ладожской посудины. Видимо, наши еще не набрали обороты. Готовятся.

Машин много, но парковка еще больше. Без проблем ставлю аппарат позади «матиза». Теперь старой карге не выехать, пока я не уберу свою машину. Впрочем, ей не придется просить меня. Я уеду первой.

Выхожу из машины. Рядом уже стоит мой старый знакомый Паша.

Здороваемся. Паша провожает меня к зданию отеля. Входим на террасу, поднимаемся на третий этаж, шагаем мимо французских окон номеров. На всех — глухие шторы и жалюзи. Некоторые подсвечены изнутри. Значит, заселены.

Сворачиваем за угол и оказываемся перед единственным французским окном. Паша открывает его и заходит в темноту. Пока он ищет выключатель, осматриваюсь. С террасы открывается вид на озеро. В темноте, подсвеченной только фонарями, оно едва угадывается. Хорошо бы приехать сюда в белые ночи. Или осенью. Полюбоваться красотами. Увы! Этого никогда не будет!

— Заходите, Зоя!

Захожу. Осматриваюсь. Номер небольшой. Квадратная комната метров двадцать. Все выдержано в пастельных тонах. Не скажешь, что номер обставлен изысканно. Но вполне уютно.

— Очень мило! — говорю я.

— Здесь — выход в общий коридор! — Паша показывает мне на дверь, что напротив окна. — Справа и слева в нем лестничные площадки на второй и первый этажи. Банкетный зал — на первом.

Паша исчезает за дверью. Не успеваю снять куртку, как раздается стук в дверь. Выругавшись, застёгиваю «молнию». Рано вам еще знать, в чем я приехала!

Открываю дверь. Светочка. Впорхнула в комнату, как воробышек. Критически осматриваю ее. Надо признать, оделась она очень даже качественно. Я бы сказала — изысканно. Платье винного цвета, отделанное кружевами, хорошо смотрится на ее стройной фигурке. Руки и шея обнажены, можно увидеть ровный средиземноморский загар на совсем юной, по-детски бархатистой коже. На левом плече обязательная для сегодняшних красавиц непонятного содержания татуировка из каких-то завитушек. На шее кулончик на золотой цепочке. В общем, выглядит Светочка очень даже пикантно.

Она замечает, что смотрю на нее оценивающе. Одаривает меня улыбкой. Но глаза смотрят с хитрым прищуром. Чувствую, что в глубине ее зрачков таится что-то дерзкое.

А ведь ты, Светочка, далеко не простушка — доходит вдруг до меня. Я-то сперва считала, что ты — деревенская дурочка! Которая вне себя от счастья, что босс на нее глаз положил. И не только оттрахал на заднем сиденье «тойоты», но еще и высокое доверие оказал: быть главным распорядителем корпоратива.

Светочка цветет счастливой улыбкой и тараторит:

— Зоя Андреевна! Слава богу! Вы здесь! А я уже места не нахожу. Все давно в сборе. А уже пора начинать! Звонить не решилась. Вдруг вы за рулем? А тут Паша говорит, что вы в номере. Как же это я вас не заметила?

— Остановись, Светик! Я — вот она! Вся здесь!

— Да я вижу, Зоя Андреевна! Слава богу! Я только сказать, что все уже за столом. Через… — Светочка посмотрела на часики: — Через одиннадцать минут начинаем. Успеете?

— Не волнуйся, Светик! Все будет путем! Классное у тебя платье!

— Вам нравится?

Светик широко улыбается. Прищур исчезает. Холодные огоньки в зрачках сменяются на веселые искры.

— Очень! Цвет — твой! Кружева славные. Декольте — самое то, чтобы мужики слюну пустили! Сережки, смотрю, у тебя новые, — замечаю я. — Славные бриллиантики. Долго на них копила?

— Это подарок! — стреляет лукавым взглядом Светочка.

И я понимаю: босс!

— Молодец! — хвалю ее. — Далеко пойдешь!

Кое-как выпроводив обуянную организаторским вдохновением Светочку, привожу себя в порядок. Друзья-коллеги останутся довольны последней встречей.

Иду на сцену. Только теперь все могут разглядеть мой наряд. Слышу восхищенные стоны галерки. Не исключено, что хорошо подогретые мальчики при виде моего прозрачного облачения кончают.

Мужчины постарше прищурились. Значит, оценивают. Читаю в их глазах одно и то же: «А ведь кто-то её…» Да, мужики! Кто-то! Но не вы! Молодые девки обмирают от зависти. Представлю, как им хочется выглядеть так же. Те, что постарше, разделились. Одни улыбаются по-доброму. И даже поощрительно: молодец, Зойка! Царствуй, пока молодая! Другие, во главе со старой ведьмой Илларионовной, не скрывают гнев праведниц. В прошлом грешницы, на которых пробу негде ставить, они теперь моралистки — дальше некуда. Я для них — как красная тряпка для быка. Глаза лицемерок сверкают нескрываемой ненавистью.

Молнии их ненавидящих очей не подожгли мое платье. Я не покрываюсь пятнами стыда от того, что прочитала сокровенные мысли мужиков. Прохожу, как королева, на сцену. Босс ждет меня с грамотой в руке. Светочка с пачкой таких же бумажек — за его спиной. Оба улыбаются. Петр Ильич с чувством жмет мне руку, в другую сует грамоту:

— Спасибо, Зоя Андреевна, за добросовестный труд!

Делаю вид, что читаю текст. Потом перевожу взгляд на начальство. Смотрю на него невинным взором третьеклассницы:

— Петр Ильич! А почему тут не написано, что грамота — за минет?

Шеф мгновенно покрывается испариной, будто сцена по мановению неведомого фокусника превратилась в полок русской бани. Прозрачная капля сбегает на кончик ноздреватого носа и дрожит, готовая сорваться. Но Петр Ильич — настоящий российский бизнесмен. И потому мгновенно приходит в себя. Бросает быстрый взгляд в сторону жены — не слышала ли та мою реплику? — и, убедившись, что кастрация ему в ближайшее время не грозит, делает шаг в сторону, чтобы широкой спиной заслонить от меня микрофон. Не переставая улыбаться, зло цедит сквозь зубы:

— Нажралась, мерзавка? Пошла вон! Потом поговорим!

Улыбаюсь ему в ответ:

— Ах, как страшно!

Быстро прохожу ему за спину и беру микрофон. Победно смотрю на него. Ну и что ты будешь делать теперь?

Босс что-то командует через плечо мордовороту. Славик мчится к оркестру. Подношу микрофон к губам:

— Прошу внимания!

Зал мгновенно затихает, как парализованный. Все головы поворачиваются ко мне. В глазах удивление и недоумение. Петр Ильич застыл, как замороженный. Только желваки на щеках играют. Чувствую: готов разорвать меня на части. Но не хочет устраивать внеплановое шоу. Светочка охает и прижимает к лицу листочки со сценарием.

Наклоняюсь к микрофону и начинаю говорить. Мой голос переполнен вдохновением:

— Дорогие мои друзья! Мы собрались здесь, чтобы отметить очередной юбилей нашей фирмы. Я говорю «нашей», хотя на деле никакая он не наша. Потому что никто из нас, кроме уважаемого Петра Ильича, не является ее владельцем. Тем не менее я называю фирму «нашей». Потому что каждый день мы приходим в нее и от зари до зари батрачим на дядю по полной схеме. Чтобы пирог на столе дяди был все больше и вкуснее. А он за это щедро одаривает нас крошками от пирога. То есть зарплатой.

Кто-то хихикнул. Амвросиевич делает вид, что смущен, и наклоняет голову. Но я-то знаю, что он таким образом прячет улыбку. Бурно реагирует молодежь.

Вижу, как Илларионовна наклоняется к уху жены босса и что-то шепчет, бросая на меня пышущие гневом взгляды.

— Мы собрались здесь, чтобы… — пытаюсь продолжать, но замечаю, что микрофон не работает.

Несколько раз дую в него, но динамики не откликаются на мои потуги. На секунду теряюсь. Но быстро прихожу в себя. Оглядываюсь в сторону оркестра. От музыкантов ко мне идет Славик. По его гадливой улыбочке понимаю, что он отрубил звук.

— Включи на минутку! — говорю ему, пытаясь подкупить его одной из самых действенных в моем арсенале улыбок. — Я главное еще не сказала.

— Ваше выступление закончено, Зоя Андреевна! — вежливо отвечает мордоворот.

Все с той же гадливой улыбочкой на лице он левой рукой сильно сжимает мое плечо. Едва не вскрикиваю от боли.

— Улыбайтесь, Зоя Андреевна! — цедит сквозь зубы бодигард. — Не надо портить людям настроение. Не то я нечаянно сломаю вам руку! — С этими словами он отбирает у меня микрофон. Сопротивляться грубой силе бессмысленно. — А теперь — вперед! — все с той же ухмылкой говорит мордоворот. — Я вас провожу!

Он разворачивает меня лицом к ведущим в зал ступенькам. Моя рука все еще в крепких тисках его железных пальцев. Плечо ломит от сильной боли.

— Отпусти руку! — негромко прошу его, с трудом сдерживая стон. — Больно!

— Будешь паинькой?

Кусая губы, киваю. Хватка мордоворота ослабевает. Но не настолько, чтобы можно было его ослушаться. Мы спускаемся в зал.

— Если пообещаешь вести себя прилично — провожу тебя за стол, — шепчет Славик. — Обманывать не рекомендую!

— Я сейчас закричу!

— Я вырублю тебя, сука, за полсекунды! — хмуро обещает мордоворот. — Да так, что все решат, что у тебя случился обморок. Под ахи и вздохи здешних дамочек я унесу тебя в номер. А уж там, будь уверена, ты получишь за свои художества по полной схеме. Но не так, как ты думаешь. Наказание будет строгим и очень болезненным! Что выбираешь?

Я верю каждому его слову. Это животное, которое в ожидании босса целыми днями сидит в приемной и тупо разгадывает кроссворды для дебилов, не шутит. Тупой-то он тупой, но первобытная сообразительность присутствует. Мгновенно сориентировался, что я впала в немилость «охраняемой персоны». Потому и позволяет себе перейти на «ты» и откровенно хамить.

Выбирать, вообще-то, не приходится!

В динамиках снова звучит голос босса. Скандалистку со сцены убрали, и он, как ни в чем не бывало, продолжает награждение. Шоу маст гоу он!

— Идите к нам, Зоенька! — машет мне рукой с наполненным бокалом в ней Амвросиевич.

Понимающе улыбаюсь ему. Он хочет оградить меня от неприятностей. А вечеринку — от скандала. Бросаю Славику:

— Отведи меня к Сурену!

Славик выполняет мою просьбу. Даже стул для меня пододвигает. Сажусь. Мой истязатель наклоняется к моему уху:

— Вам так удобно, Зоя Андреевна?

— Спасибо, Славик!

— Желаю вам приятно провести вечер! — говорит он со зловещей улыбкой на лице.

А потом, вплотную приблизив губы к моему уху, прошептал:

— Не забывай, сука, что я сказал! Вздумаешь взбрыкивать — порву п… на четыре части!

Нервно дергаю плечом и отстраняюсь от бодигарда. Он уходит.

— Чего вам налить, Зоя Андреевна?

— Покрепче!

Надо поднять настроение. Мой план устроить для бывших сослуживцев незабываемое представление провалился. Рука все еще ноет от железных пальцев Славика. Надо немного выпить, чтобы вернуть себе утраченную форму. А потом…

— Что именно налить? — продолжает ворковать Амвросиевич. — Рекомендую поднять настроение вот этим коньячком! Оч-чень качественный напиток! Уж на что я не большой знаток благородных напитков, а тут прочувствовал!

— Водочки мне налейте!

— Чего хочет женщина — того хочет Бог! — покорно соглашается старый ловелас.

Он отставляет бутылку с коньяком и наливает мне сорокаградусную.

— Ну, Зоя Андреевна, давайте выпьем за нас! — говорит Амвросиевич, поднимая свою рюмку с коньяком. — Поверьте мне — жизнь прекрасна!

Все-таки моя эскапада не осталась незамеченной. Может быть, не все ее просекли, многие в это время были заняты изучением этикеток на бутылках. Но что касается Амвросиевича, то он точно все услышал. И теперь, добрая душа, старается предупредить развитие скандала.

Холодная водка обжигает горло. Ставлю рюмку на стол и шарю по нему глазами: чем бы зажевать? Амвросиевич уже протягивает мне бутерброд с икрой. Благодарно одариваю Сурена нежным взглядом. Он улыбается одними глазами.

— Вот и хорошо! — негромко говорит мой кавалер и склоняется над своей тарелкой.

Чувствую в животе приятное тепло. Хмель разливается по телу. Поднимается в голову. Злость и напряжение спадают. Доедаю бутерброд и понимаю, что устраивать скандал уже не хочу. Во-первых — не позволят. Понимаю это, когда рядом появляется продолжающий обход сотрудников Петр Ильич. Он бросает взгляд на мою рюмку и не протягивает свою, чтобы чокнуться, а только улыбается. Но его серые глаза сверкают леденящей кровь сталью. От них веет таким холодом, что понимаю: новых выходок мне не позволят и не простят! Впрочем, Славик уже сказал об этом открытым текстом.

Ну и ладно! За неимением гербовой будем писать на простой!

Амвросиевич управился с крабовым салатом. Вытирает губы салфеткой и поворачивается ко мне:

— Ну что, Зоя Андреевна! Еще по одной? Продолжите дегустировать водочку? Или все-таки попробуете коньячок?

— Давайте коньячок!

— Вы бы положили себе хоть что-нибудь на закусочку! — словно отец родной, советует мне Амвросиевич. — Алкоголь — вещь коварная. Да и грех не попробовать все эти деликатесы. Как насчет язычка? С хренчиком?

— Так ведь коньяк вроде бы надо лимоном закусывать…

— Ах, Зоя Андреевна! — удивленно таращится на меня милейший Амвросиевич. — Кто вам это сказал?

— Все говорят!

— Врут! — твердо заявляет Сурен Амвросиевич. — Мы же не на приеме у английского лорда! Там коньяк подают в самом конце, когда все уже съедено, а если и не съедено, то все равно уже в желудок не помещается. Мы же в России!

По залу проносятся ритмичные звуки. Петр Ильич уже на сцене и проверяет работу микрофона. Убедившись, что все в порядке, подносит его ко рту:

— Дорогие мои коллеги! Прошу поднять бокалы. И давайте дружно выпьем за нас!

«Ура-а-а!» — кричит с галерки уже раскрасневшаяся молодежь во главе с Кирюшей. Со всех сторон раздается звон бокалов. Еще немного, один-два тоста, и флер официальности развеется. А реплики, что на трезвую голову считаются недопустимой дерзостью, а то и вульгарщиной, будут восприниматься как верх остроумия.

Мы с Амвросиевичем чокаемся. Коньяк и правда хорош. Язык тоже. Амвросиевич, ловко орудуя вилкой, что-то рассказывает про кулинарное искусство. Слушаю его вполуха. Из вежливости время от времени киваю. Кажется, он заметил мою рассеянность и переключился на сидящую слева от него матрону.

Тем временем веселье набирает ход. Петр Ильич сидит рядом с супругой. Сценой завладели артисты. На весь зал гремит музыка. Как я понимаю, это «металл». Интересно, кто выбирал музыкантов? Скорее всего, новая фаворитка босса. Но не без его указаний. Выходит, босс — большой любитель тяжелого рока? Не знала. Хотя вполне вероятно, что он согласился на эту группу с учетом рекомендаций Светочки. Наверняка она сказала, что надо идти в ногу со временем, что в зале будет в основном молодежь. И босс, дабы не выглядеть динозавром, согласился.

Моя тарелка пуста. Амвросиевич окончательно переключился на матрону. Видимо, считает, что остановил мои попытки устроить скандал, и с чистой совестью занялся соблазнением очередной бабенки. Я на него не в обиде. Но мне скучно.

Смотрю по сторонам. Все жрут, пьют, болтают без умолку. Некоторые направились в холл покурить. Скоро на сцену выползет нанятый тамада и начнутся тупые развлекалки для запьяневшей публики. Бег в мешках и тому подобная чушь.

Что мне делать? Уехать? Но я уже выпила. Садиться за руль под газом — не в моих правилах. Тосковать в одиночестве в своем номере? Это мне как-то даже не к лицу. Можно, конечно, Пашу вызвать. Скоротать время с симпатягой-администратором. Я уже почти приняла решение, когда в поле зрения попал Вадик. Его соседи справа и слева увлеченно болтают с девчонками, а одинокий Вадик сосредоточенно давится салатом «оливье». Решение появляется мгновенно.

Наливаю рюмку водки и иду с ней к мальчишке. Толкаю в спину соседа Вадика. Тот оборачивается, таращится. Командую:

— Уступи место даме! Мне надо с Вадиком пообщаться!

Сосед моего избранника несколько секунд хлопает ресницами. Вижу, что паренек мучается дилеммой: послать обнаглевшую секретаршу или проглотить ее приказ? Понимает, стервец, что я в опале!

— Ну! Чего сопли жуешь? Я непонятно сказала?

Мучительные раздумья паренька закончились.

Он не решился открыто выступить против меня. Наверное, подумал: хрен ее знает! Вот пошлю ее сейчас, а она завтра опять в фавор войдет! И что тогда? Выдавив из себя улыбку, паренек поднимается:

— Схожу покурю! Садитесь, Зоя Андреевна!

— Умница! — одобряю его находчивость. — Минут через десять можешь возвращаться!

Плюхаюсь на стул рядом с Вадиком. Тот уже сосредоточенно пыхтит над куском мяса, пытаясь его разрезать тупым ножом.

— Вадик! Давай с тобой выпьем!

— Давайте, Зоя Андреевна! — соглашается мой сосед.

Говорят, что первая рюмка водки идет колом, вторая соколом, остальные — мелкими пташками. У меня сегодня не так. Организм реагирует на очередную порцию огненной воды предупреждением: я морщусь, желудок дергается. Пора переключаться с алкоголя на что-то более интересное.

— Вадик, а у тебя женщины были?

Мальчишка едва не поперхнулся куском мяса, который с великим трудом все-таки отрезал.

— Осторожнее, Вадик! Так и подавиться можно. Так были у тебя женщины?

Мальчишка краснеет. Все понятно. Если у него и есть сексуальный опыт, то с одноклассницей. Такой же бестолковой, как он сам. Ну что же! Это может быть интересным!

— Вадик, а ты джентльмен?

— Надеюсь, что да.

— Тогда сделай одолжение, пожалуйста! Проводи меня в мою комнату! Что-то голова кружится! Боюсь, не дойду.

Вадик повернул голову ко мне. В глазах — откровенный ужас. Отвечаю ему самым невинным в моем арсенале взглядом девственницы. Для пущей надежности присовокупляю к нему скромную полуулыбку.

— Проводишь? Что-то мне дурно!

Страх в глазах Вадика сменяется тревогой. Он быстро поднимается:

— Конечно, Зоя Андреевна! Давайте руку!

Крепко обхватываю руку мальчика и поднимаюсь. Под руку с Вадиком пересекаем зал. Позади повисла тишина. Мои коллеги забыли и про наполненные рюмки, и про деликатесы. Понимаю, что сейчас все разинули рты. Спиной чувствую на себе сотню удивленных взглядов. Ага, сволочи! Обалдели! Еще крепче обхватываю руку пацанчика. Чтобы ни у кого не было сомнений, наклоняю голову на его плечо! С галерки до моих ушей доносится стон Кирюши. Он ласкает мой слух.

Вот так, под удивленно-завистливо-восхищенными взглядами коллег, я и Вадик выходим из зала. На подходе к моей комнате я уже откровенно вишу на руке моего кавалера. Несчастный мальчик пыхтит, как галерный раб. Он тащит меня, выбиваясь из последних сил.

В комнате он подтаскивает меня к кровати, и я, как подрубленная осинка, валюсь на постель. Лежу на спине, правые рука и нога бессильно свисают на пол. Глаза у меня закрыты, но я слышу, что Вадик не ушел. Тяжело дыша, он стоит рядом и не знает, что делать дальше. Трогает мой лоб. Как мило! С трудом сдерживаю улыбку. А в голове вдруг выстреливает мысль: интересно, похожа я сейчас на Миледи? В той сцене, когда она соблазняет своего юного тюремщика? Как героиня Дюма, смотрю на Вадика сквозь ресницы. На лице мальчика полная растерянность. Он не знает, что делать дальше. Ну что ж, подождем. Мне спешить некуда.

Потоптавшись, Вадик направляется к двери. Догадываюсь: пошел за подмогой. Сейчас приведет, скорее всего, Светочку. Вот этого не надо.

— Вадик!

Мальчик останавливается, резко разворачивается и подбегает ко мне:

— Вам лучше, Зоя Андреевна? Я сейчас приведу кого-нибудь!

— Не надо! Мне надо в ванную! Помоги раздеться!

И открываю глаза. Вадик ошарашенно хлопает глазищами. Я все понимаю. Ему еще ни разу в жизни не приходилось раздевать женщину. Одноклассница не в счет. Там наверняка все было совсем по-детски. А тут перед ним — взрослая, зрелая женщина. Старше его на… Неважно насколько. Старше, вот и все. Главное, что женщина красивая. Ему нравится. В наивных юношеских мечтах он наверняка трахался с ней. Именно ее представлял, когда грешил рукоблудием. И вдруг случилось то, о чем он мечтал, но не надеялся осуществить. Она лежит в постели. В комнате только они вдвоем. И вот в такой интригующей ситуации эта женщина просит, чтобы он ее раздел! С ума сойти!

— Давайте, Зоя Андреевна, я кого-нибудь позову… — лепечет Вадик.

— Не надо! Не хочу, чтобы наши сплетницы меня видели. Помоги ты!

И начинаю расстегивать кофточку. Вадик молча стоит рядом. На лице — полная обреченность. Он старательно отводит глаза от моей груди.

Моя рука бессильно соскальзывает. Вздыхаю:

— Расстегни кофточку, Вадик! У меня сил нет.

Он подчиняется. У него холодные руки. Пальцы дрожат. Он дышит как марафонец после финиша.

— Смелее, Вадик! — поощряю его. — Я не кусаюсь!

Наконец, последняя пуговица расстегнута.

— Помоги снять!

Вадик безропотно стаскивает с меня кофточку.

— Теперь бюзик расстегни!

Этого мальчик не ожидал! Он побледнел и затрясся. Мне показалось, что сейчас он рухнет на колени и взмолится: Зоя Андреевна! Ради бога! Отпустите!

Но нет! Не убежал. Не стал молить о пощаде. Зашел мне за спину и безропотно расстегнул лифчик. Но пальцы дрожат. Хвалю своего пажа:

— Спасибо!

Вадик через силу выдавливает из себя улыбку.

— Теперь пошли в ванную! Остальное там снимешь. Поможешь мне залезть в душ!

Там заставляю его снять с меня все остальное. Вадик не догадывается: ему повезло, что на мне не так много одежды. Иначе уже мне пришлось бы тащить потерявшего сознание кавалера. Впрочем, может, это мне повезло.

И все же стаскивание с меня стрингов стало для юноши пыткой. Он весь покрылся потом. Но справился. Командую:

— Включай воду!

Вадик уже не спорит, не сопротивляется. Послушно настраивает душ. Я стою между ним и дверью. Во-первых, чтобы ему не мешать. А во-вторых, чтобы мой галант не вздумал сбежать. Не в моих правилах отпускать добычу. Особенно теперь, когда на мне нет ни нитки.

— Раздевайся, — говорю ему. — Будем мыться вместе!

Что было дальше? Первый заход получается никаким. Вадик не в силах себя контролировать. Я это понимаю и не сержусь на него. Молодость! Это ее минус. Но у нее есть неоспоримый плюс: на второй заход Вадик готов практически мгновенно. И снова — ничуть не лучше первого. Это нормально.

А вот на третью попытку я увожу его в постель. И беру управление процессом в свои руки. Преподаю, так сказать, урок обращения с женщиной. Концентрация гормонов в мозгу моего любовника к этому времени перестает зашкаливать, и он обретает способность хотя бы что-то соображать. В общем, этот тур Вадик сдал на твердую троечку. Очень неплохо!

Мы молча лежим рядом и смотрим в потолок. Отдыхаем. Издалека доносится музыка, слышны вопли разгулявшихся коллег.

— Зоя! — вдруг спрашивает меня Вадик. — Вам не было плохо? Вы притворялись?

— Нет! Не притворялась. Мне действительно было дурно. Много выпила. Да еще практически без закуски.

— Ага! — усмехается Вадик. — А как только я стал вас раздевать — полегчало.

Во мне вспыхивает раздражение. Ишь ты, как заговорил! Уже себе в заслугу ставишь, что объездил не кого-нибудь, а саму Зою Андреевну! Ладно! Придется поставить тебя на место.

— Милый мальчик! То, что сейчас произошло, — это, говоря словами Остапа Бендера, каприз художника. Не думай, пожалуйста, что ты меня очаровал. Я занимаюсь сексом когда хочу, где хочу и с кем хочу. Секс бывает разный. Иногда это любовь. Реже — страсть. Порой — спорт. Сегодня это был каприз. С элементами благотворительности. За столом я увидела мозоли на твоих руках и пожалела тебя. Решила помочь тебе преодолеть страх перед женщиной. Чтобы ты понял: задача мужчины в постели — не просто донести сперму до женского нутра, не просто кончить и получить кайф, а превратить первородный физиологический акт в произведение искусства. Я показала тебе ориентир, к которому надо стремиться.

— Ты хочешь сказать, что между нами…

— Между нами ничего не было и не будет! Считай, что получил от меня бесплатный мастер-класс! И в глубине души будешь признателен. А что ты думаешь обо всем этом сейчас — мне безразлично.

Больше мы не проронили ни слова. Лишь перед тем, как уйти, Вадик подошел ко мне, встал у постели на колени, поцеловал меня в щечку и тихо прошептал:

— Спасибо, Зоя! Я всегда буду помнить, что ты для меня сделала!

Молчу. Мальчишка шагает к двери. Он уже распахивает ее, когда я громко говорю ему в спину:

— Больше не носи мне в кабинет розы! У меня на них аллергия. Хорошо?

Вадик замирает, как от удара. Ничего не ответив, выходит и закрывает за собой дверь.

Вздыхаю. Опять пришлось показать свою стервозность. И хотела бы не делать этого, да никак не получается.

Долго лежу с открытыми глазами и смотрю в темноту. Вечер пошел не так, как я планировала. Устроить скандал, который запомнится каждому на всю оставшуюся жизнь, не получилось. Петр Ильич оказался готов к такого рода штучкам. Я не учла, что он же российский бизнесмен. Миллионы не столько потом зарабатывал, сколько кровью.

Я затевала скандал, чтобы потом у моих бывших сослуживцев был повод для разговоров о том, что в последний день Зоя Андреевна была сама не своя. Чтобы они связали то, что скоро случится, и мое странное поведение. Чтобы домысливали. Строили догадки. И если им придется объяснять что-то следователю — чтобы и тому мозги пудрили. Зачем? А кто его знает? Может быть, и пригодилось бы. Но — не срослось!

В дверь постучали. Кого несет нелегкая? Набрасываю на себя одеяло:

— Войдите!

— Зоя Андреевна! — щебечет ворвавшаяся в комнату Светочка. — С вами все в порядке? Как вы себя чувствуете?

— Все нормально, Светик!

— А я уж заволновалась. Вы ушли так внезапно! Вадик вернулся какой-то взъерошенный. Я спросила, как вы, а он только мычит. Вот прибежала, чтобы помочь, если что…

— Спасибо, Светик! Хорошая ты девчонка! Только не прикидывайся, что ничего не понимаешь!

— Вы о чем, Зоя Андреевна? — хлопает глазами Светочка. — Я беспокоилась!

— Верю! Но не пытайся убедить меня в том, что по Вадику не поняла, чем мы тут занимались.

— Я подумала, конечно! — искренне смеется Светочка. — Но потом засомневалась. Когда он вас уводил, вы выглядели, прямо скажем, не очень. Непохоже было, что у вас игривое настроение.

— Это я так. Прикололась.

— Зачем это вам? — негромко спрашивает Светочка.

— Каприз художника! Но, раз уж ты зашла, давай о тебе поговорим!

— А что обо мне говорить? — настораживается она.

— Я про твои отношения с Петром Ильичом…

— Какие у нас отношения? — передергивает плечами Светочка. — Служебные. Он начальник, я подчиненная.

— Петр Ильич на тебя глаз положил. Не перебивай! — поднимаю руку, заметив, что Светочка собирается что-то возразить. — Я же не осуждаю тебя. Хочу тебя уму-разуму научить. Чтобы не наделала глупостей. Непоправимых. О которых потом всю жизнь придется сожалеть.

Светочка затихает. И я начинаю рассказывать о том, как умной девушке, ставшей любовницей начальника, извлечь из этого максимальную пользу.

— В молодости все мы думаем, что наша красота вечна. Что старость, дряхлость где-то очень далеко. Я помню, когда мне было что-то около двадцати, я совершенно серьезно считала тридцатилетних женщин старухами. Как-то захожу в комнату, где мама с приятельницей сидят перед телевизором. А на экране известная певица в очень смелом наряде. Ей тогда было как раз лет тридцать. И я во весь голос заявляю: «А эта старуха чего на экран выперла?» Говорю совершенно искренне. Со свойственной молодости, так сказать, безапелляционностью. А мамина подруга посмотрела на меня как-то странно… До сих пор этот взгляд помню. И говорит негромко: «А ты не забыла, Зоенька, что мне и твоей маме за сорок? Если эта певичка, по твоему мнению, старуха, то кто же тогда мы?» Помню, что смутила она меня тогда. Что-то я начала соображать. Но веселье разудалой юности не позволило долго грустить. А теперь… Когда сама как раз в том возрасте, что та певичка. Теперь я намного больше понимаю.

Светочка слушает вроде бы вполуха, но я вижу — сосредоточена. Все мотает на ус. Ну и правильно. Говорю ей о том, что важно не упустить те возможности, которые дает молодость. Что у молодости есть один очень серьезный недостаток. Она быстро проходит.

— Смотри! — предупреждаю ее. — Есть ошибки, которые невозможно исправить!

— Мне это не грозит! — заявляет Светочка и с вызовом смотрит мне в глаза.

Сколько в ней самоуверенности!

— Как говорила моя бабушка: не зарекайся на веку — дашь и старику! Ты лучше слушай, что тебе не самая глупая на свете женщина говорит.

Светочка скромно опускает длинные ресницы, смотрит в пол. Ё-моё! Сама невинность!

— Кавалеров вокруг тебя еще много будет. Но поверь: такие, как Петр Ильич, могут больше и не подвернуться! А потому возьми от него все, что только можно! Он тебе ничего еще не обещал?

— Золотые горы… — усмехается Светочка.

— Он ведь млеет от тебя. Тащится по полной. Ты это понимаешь?

Светочка лукаво усмехается. А у самой в глазах сверкают даже не чертики, а дьяволы какие-то. И понимаю я, что напрасно взялась учить юную девушку уму-разуму. Она сама может меня проконсультировать. «Вот это номер! — грустно констатирую я. — Опять прокол у тебя, Зоя Андреевна. Что-то ты в жизни недопонимаешь. Не просекла, что в действительности перед тобой не наивная, обомлевшая от внимания начальника девчонка, а зрелая, хитрая и циничная женщина. Которая и без твоих лекций знает, как выгодно продать себя». Немножко завидую ей. Я в ее годы была глупее. Потому и наделала ошибок.

— Ладно! — обрываю я разговор. — Тебе в зал пора! Там, наверное, тебя уже ищут!

— Я там сейчас не больно-то нужна. Молодежь боится за мной приударить. А Петр Ильич супругой занят.

— Все равно! Иди в зал!

— А вы?

— Мне отдохнуть надо! Много выпила. Я скоро уеду. Есть дела в городе. Только ты не говори никому. Хорошо?

Светочку трогает мое доверие:

— Хорошо, Зоя Андреевна! Не скажу!

— Ну и славно! Иди!

Оставшись одна, иду в ванную. Долго смываю с себя феромоны мальчишки. Еще до отъезда на базу в моей голове начало складываться представление о том, как мне жить дальше. Неудачная попытка скандала не выбила меня из колеи. Секс с Вадиком защитил от подступавшей депрессии. Помог отогнать прочь заворочавшиеся в душе сомнения. А откровенный разговор со Светочкой окончательно расставил все по местам. Я давала девчонке советы, а на самом деле говорила о себе. Учение Амриты — как свет в конце тоннеля, не дает мне безвольно расплыться бесформенной слизью в беспросветной темноте будущего. Я не собираюсь сдаваться на милость победителя! И уж тем более — мириться с ролью жертвы.

Выезжаю за ворота базы отдыха и за первым же поворотом останавливаюсь, чтобы позвонить. Хотя тут нет и не может быть гаишников, говорить на ходу не люблю. Набираю номер Василия.

— Слушаю!

— А где «здравствуй»? — спрашиваю.

— Ну, здравствуй! Чего звонишь?

— Хочу узнать твои планы на сегодня.

— Никаких планов. В гараж собираюсь.

— На обед домой придешь?

— Да нет! Тут перехвачу. Захватил бутерброды.

— Ну ладно! Пока тогда!

— Пока!

Поговорили. Не спросил даже, как корпоратив проходит. Это меня, конечно, не огорчило. Что мне нужно, я узнала. Василий собирается пробыть в гараже до вечера. Чудненько.

Хотя мой план оставить след в памяти бывших сослуживцев и не удался, главная задача выполнена. Запомнят Зою Андреевну! Навсегда запомнят!

Еще раз спасибо тебе, Амрита! Как легко ты научила меня жить, не думая о возможной скорой смерти! Я уже не боюсь умереть. Но и торопить переход в вечность не собираюсь. Кто его знает, как оно там будет? Амрита ничего об этом не пишет. Одно ясно: там у меня не будет моего чудесного, молодого, жадного до радостей жизни тела. Амрита говорит, что оно не понадобится.

Тогда вообще непонятно, в чем смысл вечного существования в каком-то неведомом состоянии. Каково это: если ты — только Сознание. И больше ничего. Тебе не надо одеваться. Наряжаться. Радоваться красивым тряпками и дорогим украшениям. Мужчины не будут оглядываться, чтобы восхититься совершенством твоей фигуры. Да их ведь тоже не будет! В чем же тогда смысл такого бессмертия? Амрита пишет: душа всегда будет жить в вечном космосе. А что такое душа — не пишет. Она пишет: Сущность. А как она выглядит, эта Сущность? Никак. Невидима. Неосязаема. Бесплотна. Как же она тогда чувствует? Никак, что ли? В общем, торопиться в вечный космос — это как идти туда, не знаю куда и неизвестно зачем. Раз все там будем — беспокоиться не о чем. Вот бы только с сестричкой да мужем разобраться.

Я сворачиваю к дому Супермена. И через десять минут звоню в его дверь. Долго, очень долго за дверью царит тишина. Мое терпение на исходе, и я звоню снова. Наконец слышу какие-то шорохи. Ворочается ключ в замке. Сонный Супермен недоуменно смотрит на меня. Похоже, он не понял, кто стоит перед ним. Улыбаюсь ему:

— Привет! Это я! К тебе в гости! Пустишь?

Супермен все еще таращит на меня глазищи, отходит в сторону. Я делаю шаг вперед. За спиной щелкает замок захлопнувшейся двери.

— Ты что? Не рад?

— Ничего не понимаю… — бормочет Супермен. — Ты?

— Ну слава богу! Узнал!

— Откуда ты взялась? Ты же на корпоративе!

— Не вынесла разлуки! А ты, как мне кажется, не рад! Или я ошибаюсь?

Сонная одурь сходит с небритого лица Супермена. На его губах проснулась и заиграла озорная улыбка.

Права ли ты, Амрита? Хороша ли вечная жизнь в холодном космосе? Заменит ли она радости земной жизни? Что принесет блаженство бесплотной, бесчувственной душе? Не окажется ли, что там мы будем только вспоминать с тихой грустью о навсегда утерянных радостях любви?

Мы неподвижно лежим рядом друг с другом. Наши глаза закрыты.

Но прав был Соломон! «Все проходит!» Как бы ни были неистовы волны могучего шторма, они обязательно стихнут, и на смену им придет блаженный штиль. Так и страсть уступает место тихому умиротворению.

— Почему ты так рано вернулась?

— Я же сказала! Соскучилась!

— Не ври!

Я открываю глаза. Возмущенно хлопаю ресницами:

— Ты мне не веришь?

— Что там стряслось? — вопросом на вопрос отвечает Семен.

Снова закрываю глаза. Несколько секунд лежу молча. Откуда в этом самце взялась проницательность? Женское, вообще-то, чувство. Несвойственное мужчинам.

— Так что? — не выдерживает Супермен.

Я вздыхаю:

— Ты прав! Стряслось.

— Что именно?

— Я напилась, как… зюзя. Устроила маленький дебош. Обозвала всех, включая босса, идиотами. Хамами. Лицемерами. Ну — и так далее.

— И тебя с треском выгнали! — продолжил за меня Супермен. — Не только с корпоратива, но и с работы. Без выходного пособия.

— И с «волчьим билетом», — добавляю я.

— И что теперь? — после небольшой паузы осведомляется Семен.

Похоже, он ничуть не удивился. Словно всегда знал, что я плохо кончу.

— Не знаю… Может быть, работу новую буду искать. А может быть, не буду…

— Интересно, — с едким сарказмом отвечает Супермен. — Могу я узнать, какая муха тебя укусила, что ты так там разошлась?

— Я же сказала. Напилась…

— Так я тебе и поверил!

— Ты лучше вот что скажи. Что ты будешь делать, если меня не станет?

— В каком смысле? Если ты бросишь меня? Ты об этом?

— Нет. Ну мало ли что может случиться. Например, какой-нибудь придурок въедет в мою машину. Еще что-то…

— Не нашла ли ты, моя радость, другого?

Вот это поворот! Ему про Фому, а он — про Ерему! Как заставить его серьезно отнестись к тому, что я собираюсь сказать? Мне надо, чтобы он поверил! Пожалел. Испугался за свою возлюбленную. Иначе… нехорошо иначе.

— Я не это имела в виду…

— А я это! Олигарх, что ли, подвернулся? С мешками денег?

— Нет, милый! Никакого олигарха я не нашла! Да и не искала. Мне ты нужен! Но я подумала: что ты будешь делать, если вдруг меня не станет? Если… убьет меня ревнивый муж?

— Кто? — презрительно кривится Супермен. — Твой муженек? Да он же — ни рыба ни мясо!

Мне становится даже обидно за своего благоверного:

— Ну, допустим, не такой уж он… безвольный. А кроме того. Самые жестокие убийства совершают трусы и слабовольные.

— Самые жестокие убийцы — женщины! — заявляет Супермен. — После психов, конечно.

— Ладно! — примирительно говорю я. — Мы отвлеклись. Ты так и не ответил на мой вопрос.

— Что тут скажешь? — пожимает плечами.

— Тебе все равно, что со мной будет?

Супермен обнимает меня. Нежно целует завиток возле уха. По моей коже пробегает волна озноба. Я осторожно, чтобы не обидеть его, отстраняюсь. И тихо шепчу:

— Не надо!

— Почему? — тоже шепотом спрашивает мой возлюбленный.

— Ты же знаешь. Шея и ухо — мои самые слабые места. Еще раз к ним прикоснешься — я, как «феррари», с полоборота заведусь. А ты еще не восстановился. Конфуз получится. Тебе это надо?

— Ты меня провоцируешь?

Я целую его небритую щеку:

— Ну что ты, дорогой! Я тебя берегу! Ты мне очень-очень нужен!

Я отодвигаюсь от него. Потом сажусь:

— Ладно, милый! Пора мне!

— Куда? На работу тебе не надо. Ты же уволена. Да и выходной сегодня.

— Домой поеду!

Супермен обиженно сопит. Такой большой! Такой сильный! А обидчивый — как ребенок!

— Да не к мужу я тороплюсь! Домой! Себя в порядок привести. Да мыслями собраться!

Супермен продолжает сопеть.

Какие же вы, мужики, странные! Все вы — эгоисты! Что жена, что любовница для вас — собственность! Ведь я замужем! Мало ли что между мужем и женой бывает. Может быть, я решила помириться с ним? Какая может быть ревность? Правда, наш случай — особенный. Но ты же этого не знаешь!

— Ладно! — преодолевая себя, примирительно говорит Супермен. — Когда увидимся?

— Не знаю, милый! — грустно отвечаю я, застегивая бюстгальтер. — Может быть, никогда!

— Ты что? — почти выкрикнул Супермен. — Ты это о чем?

Пожимаю плечами. В зеркале на дверце шкафа вижу, как на мое лицо набегает тень вселенской печали:

— Да так… Кто его знает, какие мысли в мою дурную голову взбредут? Сейчас приду домой, сяду в кресло, переберу свою жизнь непутевую… Кто знает — вдруг решу, что жизнь — дерьмо! Никакого смысла в ней нет. А раз так, возьму да и сигану с балкона! Ведь мы, женщины, существа непредсказуемые!

Супермен опускает волосатые ноги на пол. Испуганно смотрит на меня:

— Ты чего это, Зоя? То вопросы задаешь идиотские. Теперь вот это… Что случилось? Неужели из-за работы своей так расстроилась? Да наплюй ты на нее! С твоими-то данными — да работу не найти?

— Дело не в работе, дорогой!

— Тогда в чем?

— В смысле жизни!

Супермен протяжно свистит. Поднимается. Натягивает трусы. Набрасывает на себя халат. Потом решительно подходит ко мне, обнимает:

— В таком настроении я тебя никуда не пущу!

По моей щеке бежит слеза. Слизываю ее языком. Горькая. Утыкаюсь лицом в могучую грудь друга.

Мы стоим молча. Супермен огромной ладонью гладит меня по вздрагивающей спине.

— Ну перестань! — шепчет он. — Будь паинькой!

Он берет меня на руки и садится. Я оказываюсь у него на коленях. Мне тепло и уютно. Чувствую себя как в далеком детстве, когда вот так, на коленях бабушки, находила защиту и утешение от несправедливости и Лизкиных обид.

— Почему тебе так плохо? — участливо спрашивает Супермен. — Ты что-то скрываешь от меня?

— Какие у меня могут быть от тебя тайны? Тут другое…

— Что?

— Мне тут на днях девчонка в кафе книжку оставила почитать. С виду книжица — ничего особенного. Брошюрка, можно сказать. Я сначала даже брать ее не хотела. А потом. Будто что-то меня подтолкнуло. Домой принесла. Прочитала. Очень интересная книжка!

— О чем?

— О смысле жизни. О вечности.

— А-а-а, — разочарованно тянет Супермен.

Начинаю объяснять ему суть учения Амриты.

Рассказывая, смотрю в лицо друга и вижу в его глазах озорные искорки.

— Ты что? Не веришь?

Он улыбается:

— У тебя тушь на щеках! Ты такая страшная!

Вскакиваю с его колен и мчусь приводить лицо в порядок.

— Представляешь, мы с тобой будем жить вечно! — кричу я ему из ванной. — Разве это не здорово?

— Здорово, конечно, — отзывается Супермен. — Только рано нам с тобой об этом думать. Занятие для стариков.

Выхожу из ванной, становлюсь в дверном проеме.

— Тебе, может быть, и рано. А мне — самое время.

Мой возлюбленный оборачивается ко мне. На лице недоумение:

— Да что с тобой сегодня?

Подхожу к нему. Заглядываю снизу вверх в глаза:

— Все еще не знаю, как тебе сказать…

— Как есть, так и говори!

— Я узнала, что меня хотят убить!

— Кто? — выдохнул Супермен.

— Муж с его любовницей так решили…

Я сказала это таким обреченным тоном, что Семен мне поверил сразу и безоговорочно.

— Как ты узнала?

— Неважно…

— Не ошибаешься?

— Нет! — качаю я головой.

— У него что — баба есть? — кривит рот в презрительной усмешке.

Мне почему-то обидно за Василия. Все-таки он мой муж.

— Есть у него баба! И между прочим, очень даже неплохая. Почти как я!

— Ты ее знаешь?

Мне вдруг становится грустно. Опускаю голову. Негромко говорю:

— Знаю, Сема.

— И кто она?

Я долго молчу. Тупо смотрю в чашку и медленно кручу в ней ложечку. Сказать? Теперь, наверное, надо!

— Сестра моя.

Супермен несколько секунд молчит. Наверное, обдумывает услышанное. Потом негромко произносит:

— Ситуация!

— Обычная ситуация! — небрежно бросаю я. — Сколько угодно таких было. И еще будет.

— Ладно! — приходит в себя Супермен. — Есть у него любовница! Что дальше?

Нехотя рассказываю суть дела.

Супермен внешне спокоен. На лице — никаких эмоций. Но я вижу, что ему интересно.

— Такие вот дела, мой дорогой! — заканчиваю я свой рассказ. — А ты решил, что я стала шизофреничкой. Навязчивой идеей страдаю. Поторопился с выводами!

— Не надо тебе идти домой! — заявляет Супермен.

Я улыбаюсь:

— Жалко меня стало?

— Мне не до шуток! — отрывисто говорит Супермен. — После того, что ты рассказала…

В груди поднимается волна нежности к моему герою.

— Спасибо, милый! Так приятно и радостно сознавать, что я тебе дорога! Я ведь сначала очень испугалась! Но сейчас… Рассказала тебе… И страх прошел!

— Я не хочу, чтобы этот рогоносец тебя убил! Я сейчас пойду и вправлю ему мозги! Если они у этого мудилы есть.

— Не вздумай! Сдуру в тюрягу напросишься.

— Ну просто по-мужски поговорю с ним. Чтобы знал: если с тобой что-то случится — ему тоже будет кирдык!

— Спасибо, Сема. Но не надо им мешать!

— Не понял, — хлопает Супермен глазищами. — Раз ему нужна твоя сестричка — пусть к ней сваливает! А мы с тобой останемся.

Одобрительно киваю:

— Хороший план! Только он не годится, родной мой!

— Почему?

— Потому что я — баба избалованная! Нищета — не для меня! Я себе цену знаю!

— У тебя есть что-то на уме?

— Да нет пока ничего. Подчинюсь судьбе. Приду сейчас домой. Убьет муж — значит, так тому и быть. Не убьет. Тогда видно будет, что делать.

— Ты это брось! «Так тому и быть!» Погоди! Я с тобой поеду!

Супермен бросается одеваться.

— Куда?

— К тебе! — отвечает мой герой.

— Вот этого не надо!

Супермен замирает. Смотрит пристально на меня:

— Почему?

— Ты же ненормальный! Грохнешь Василия, а мне что потом делать? Всю жизнь тебе передачки носить? Свидания по полгода ждать?

— Да зачем мне этого слизняка убивать? Руки только пачкать.

— Все! Ничего больше не говори!

Супермен покорно замирает. Потом начинает целовать мою ладонь. Убираю руку. Мы обнимается, целуемся. Убедившись, что Супермен успокоился, отстраняюсь от него.

— Не езди сейчас домой! — просит меня Супермен.

— Я не сразу домой. По магазинам хочу побродить. Василий сейчас в гараже. Сказал, что поздно придет.

— Ты действительно не хочешь, чтобы я с тобой поехал? — снова спрашивает меня Супермен.

— Да! Так будет лучше!

Запускаю двигатель. Перед тем как тронуться с места, смотрю на окна квартиры Супермена. Он стоит, сложив руки на груди, и смотрит в мою сторону. Мой единственный друг на всей огромной Земле. Вот только до сих пор не знаю, верен он мне или нет. Надежный или может подвести? Скорее бы уж это прояснилось!

Я не смирилась с тем, что меня могут замочить. Страшно, если смерть будет болезненной. Кровавой. Мучительной. Но я искренне верю, что заговорщики выберут самый гуманный из всех возможных способов. Не потому, что не хотят причинить мне страданий. Просто из соображений собственной безопасности. И удобства. Если это слово применимо к задуманному двумя негодяями злодейству.

«А не лукавишь ли ты, Зоя, сама с собой?» — задаю себе вопрос. «Встречу смерть совершенно спокойно…» Как бы не так! Воображение рисует встречу с Василием. Его лживые, бегающие глаза. Лепечущие что-то невнятное губы.

Фу! Видеть все это, чувствовать и сознавать, что каждое мгновение, каждую секунду это ничтожество может броситься. Ведь он неврастеник! Он же запросто может сорваться! Не выдержать напряга, в котором находится с того самого дня, когда согласился на Лизкино предложение. И может тупо кинуться на меня с ножом! Молотком! Удавкой! А то и вовсе попытается задушить голыми руками. Вот всего этого я точно боюсь! Я же не смогу покорно позволить ему совершить его грязное дело. Я же, помимо своей воли, начну сопротивляться! Мне будет больно! И страшно! Потому что в такой ситуации страх появится сам собой. Что бы я там ни решила, как бы ни убеждала себя, что умрет только тело, а душа моя бессмертна, все равно буду визжать от ужаса.

Перед глазами, как наяву, картина борьбы с набросившимся на меня Василием. Его сверкающие ненавистью глаза. Его искривленный в гримасе безумия рот. И руки! Холодные, с неровно остриженными ногтями и черными полосками под ними!

По коже пробегает волна озноба. Нет! Только не это! Я не позволю себя убить!

Мне всегда нравится водить машину. Даже в плохую погоду я получаю от этого удовольствие. Сегодняшний день — не исключение. У меня есть свободное время, так почему бы и не покататься. Тем более что в выходной движение не слишком интенсивное. По радио передали, что загруженность дорог оценивается в три балла. Это совсем немного.

Но разъезжаю я по улицам не просто так. Мне надо убить время. Успокоиться. Сосредоточиться. Чтобы то, что должно случиться, не сорвалось из-за собственной глупости.

На парковке перед торговым центром вижу свободное место и сворачиваю на него. Выхожу из машины и иду в магазин. Стекло, бетон, люстры. Шмотки, тряпки, безделушки. Выпученные глаза покупателей перед витринами. Равнодушные лица продавцов.

Слоняюсь из отдела в отдел. Зачем-то перебираю кофточки, блузки, юбки. Рассматриваю ценники. Каждый раз рядом тотчас возникает фигура продавщицы. «Вам помочь?» Задаю вопросы. Пропускаю мимо ушей ответы. Благодарю и прохожу дальше. В отделе косметики вздрагиваю, увидев в зеркале Василия. Что ему тут делать? Следит за мной, что ли? Липкий страх сбегает капелькой пота между лопатками. Ноги становятся ватными. Шея деревенеет. С трудом поворачиваю голову. Облегченно вздыхаю: обозналась! Это не Василий. А похож! Фигурой. Походкой. И куртка, как у моего!

У кафешки останавливаюсь. Очень кстати! Во рту пересохло. Подкалываю себя: а чего перед Суперменом храбрилась? Трусиха ты, Зоя Андреевна!

На витрине кафешки красивые пирожные. Особенно мне нравится одно, с ягодками клубники. Решаю, что имею право не только выпить кофе, но и нарушить диету.

Терпеливо жду официантку. Из подсобки доносится ее веселый смех. По репликам понимаю, что она болтает с дружком. Уж больно они двусмысленные. Расстались час назад, наверное, а уже соскучились! Эх, молодость!

Стучу костяшками пальцев по стойке. Девушка сворачивает разговор и выходит из подсобки. Круглое, добродушное лицо усеяно веснушками. Взгляд невинный. Желание высказать недовольство тем, что она заставила дожидаться ее, пропадает. Делаю заказ.

— Садитесь за столик! Я все принесу! — говорит она.

Все до единого столики свободны. Покупатели еще не нагуляли аппетит. Выбираю тот, что в дальнем углу. Чтобы за спиной никого не было. Зато мне виден весь зал кафешки. И коридорчик, прилегающий к нему. Очень удобно. Я вижу всех, кто находится тут или проходит мимо. Ловлю себя на мысли, что раньше я предпочитала, чтобы меня все видели. Снова страх?

Пирожное свежайшее. Кофе обжигающий. Не торопясь, наслаждаюсь вторым завтраком. В коридорчике появляется высокий мужчина. Супермен?

Мужчина сворачивает в ближайший отдел и скрывается за колонной. Теперь я могу рассмотреть лишь удаляющуюся спину. Снова обозналась.

Что с вами, Зоя Андреевна? Глюки начались? То Василий пригрезился. Теперь вот Супермен. Уж не шизофрения ли?

Выхожу из магазина. Смотрю на часы. Домой мне еще рано. Спускаюсь с крыльца и медленно бреду к набережной. Шагаю вдоль гранитного парапета.

Река в эту зиму не замерзла. В мутной темно-серой воде отражается лежащее на крышах домов небо, проткнутое шпилем Нахимовского училища. Останавливаюсь около подростка с удочкой в руках. Сначала мне кажется, что на руках мальчишки красные перчатки. Потом понимаю: нет, это они у него замерзли. Негнущимися пальцами паренек пытается насадить на крючок белого червячка. Неужели в Неве еще водится рыба?

Кажется, я не заметила, что удивилась вслух? Рыбачок бросает на меня быстрый взгляд:

— Еще как водится! Вчера братан шесть штук поймал!

— Больших?

— Нормальных! Вот таких!

Против моего ожидания, он не разводит руки на полтора метра. Между его ладонями от силы тридцать сантиметров. А еще говорят, что рыбаки всегда врут! Или мне попался начинающий? Еще не набравшийся опыта? А может быть, это просто скромный мальчик? Или все дело в том, что он не про свою удачу рассказывает? Вспоминаю названия рыб, которые, по моему представлению, могут быть в реке:

— И что за рыбешка? Караси?

Паренек едва не выронил удочку:

— Вы что? Какие караси? Это же Нева!

— А какая тут водится?

— Разная. Ерша можно поймать. Окуня.

— А что-нибудь поприличнее попадает? Корюшка, например?

— Корюшке сейчас не сезон. Да и ловить ее надо не здесь. Она только до Кривого Колена поднимается.

У Невы, оказывается, есть Кривое Колено. Я и не знала…

— А ряпушка?

— Тоже есть! — отвечает паренек, продолжая возиться с червячком, которому, похоже, не улыбается перспектива быть насаженным на крючок. — Но только до Ивановских порогов.

Ни хрена себе! Всю жизнь в Питере прожила, а таких подробностей о реке не слышала!

— А ты кого ловишь?

Парнишка бросает на меня неприязненный взгляд, в котором ясно читается: «Ну чего привязалась?» Но сдерживается. Отвечает с явной неохотой:

— Кто попадет. Только… не берет сегодня рыба на опарыша. Надо было с мотылем приходить…

Так! Сам на вопрос напросился:

— От наживки что-то зависит?

— В рыбалке все важно! — Паренек не скрывает высокомерия. — Место. Время. Наживка — это само собой. Правильно наживку выбрать — первое дело!

Ему удается наконец преодолеть сопротивление червячка. Коротко взмахнув рукой, он забрасывает удочку в мутную невскую воду. На сморщенной поверхности реки колышется красный поплавок. Теперь мальчишке не до меня.

Отхожу от рыбачка на несколько метров и останавливаюсь. Облокачиваюсь на парапет. Говорят, что можно сколько угодно смотреть на воду, огонь и на то, как работают другие. И потому самый лучший объект для наблюдения — пожар.

Насчет воды и огня согласна полностью. Огонь меня завораживает. Особенно если это костер. Или камин. Да хотя бы и печка. В детстве, когда приезжали в деревню, я часами могла сидеть перед жерлом русской печи и разглядывать пламя в ее глубине. Его постоянно меняющиеся языки казались мне живыми. Иногда я видела в них сказочных чудовищ, которых совсем не боялась. Знала: они не могут причинить мне вреда. Потому что не в силах вырваться наружу. А то вдруг раскаленные поленья превращались в причудливо изогнувшегося дракона, изрыгающего пламя из своей пасти. Это было так интересно!

Вода тоже меня гипнотизирует. Говорят, что у нее есть память. А еще она способна понимать речь. Рассказывали как-то по телику, что форма снежинок зависит от того, что сказали воде перед тем, как заморозить. Если признаться в любви, то снежинки красивые, правильной формы. Если выругаться — снежинки получаются уродские.

А вдруг вода не только понимает речь, но еще умеет читать мысли? Что, если вот эта самая невская вода понимает, чем сейчас занята моя голова? Эх, если бы она помогла мне увериться в том, что я всегда поступаю правильно! Предостерегла от возможных ошибок!

Но вода молчит. Лениво покачивается передо мной. Гребешки волн скользят по серому граниту, словно облизывая его. Может быть, она пытается дотянуться до меня? Чтобы прошептать заблудшей душе известный только ей рецепт счастья и душевного покоя? Ведь я ей не чужая. Как и все люди, я, больше чем наполовину, состою из воды. А мозг — тот и вовсе одна вода.

Вдруг в голове мелькает неожиданная мысль: что, если та вода, что сейчас неспешно катится подо мной, когда-то была частью меня самой? И мутная невская водичка все знает про меня? Мои тревоги, ожидания, настроения, приключения — все ей известно?

Нет! Не может быть! Ведь тогда вода точно так же все знает про Лизку. И вообще, про каждого человека. Тогда она — и есть Бог! Будь она Богом, она ни за что бы не допустила, чтобы люди ссорились, скандалили, воровали, убивали! Нет, не может этого быть!

Не знает невская водичка про мои проблемы. И не смотрите, Зоя Андреевна, на волны в надежде, что они подскажут, как вам быть и что делать, к чему стремиться, чего добиваться любой ценой, а от чего держаться подальше. Не подскажет. Не поможет.

Да и не нужны вам, Зоя Андреевна, подсказки. Не пытайтесь обмануть саму себя. Все вы знаете. Решение уже принято. Дело за малым!

Снова смотрю на часы. Половина двенадцатого. Через полчаса Лизка выйдет на ежедневную прогулку вокруг моего дома. Пора ехать. Нам надо пообщаться именно сегодня. Я так решила.

Мне везет. Уже через двадцать минут я останавливаюсь в «кармане» перед Лизкиным жилищем. Мне хорошо виден угол дома, из-за которого должна появиться на улице сестра. Мимо проезжают машины. Торопятся по своим делам озабоченные петербуржцы. Из динамиков несется негромкий голос Боярского, загрустившего по поводу того, что все пройдет. Наверное, прав записной мушкетер в черной хасидской шляпе! Все пройдет! И мы тоже! Как прошли до нас многие тысячи поколений. По много миллионов в каждом. У всех без исключения были свои проблемы. Серьезные и не очень. Вселенского масштаба и местного, так сказать, значения. Кто-то справился с ними. Кто-то нет. А результат? Все: и победители и побежденные, и удачливые и неудачники — все без исключения — там. В лучшем из миров. Если Амрита не ошибается.

Из-за угла появляется женская фигура в светло-серой куртке. Капюшон с меховой опушкой лежит на плечах. Каштановые волосы свободно рассыпались по плечам.

Женщина выходит на тротуар и неторопливо шагает в сторону моего дома. Я стискиваю руль. Лизка! Ну что, сестричка. Пора нам встретиться!

Надеваю парик. Смотрюсь в зеркало. И трогаюсь с места. Выезжаю из «кармана» и медленно догоняю идущую впереди Лизку. Она не торопится. Идет спокойно. Отмечаю про себя, что походка у нее за прошедшие годы не изменилась. Уверенная и в то же время расслабленная.

Уже почти догнала ее, когда в голове сверкает, словно молния, внезапная мысль: а вдруг я купилась? Что, если сегодняшняя встреча, идея которой родилась в моей голове, на самом деле задумана Лизкой? Она специально ходит вблизи моего дома. Специально сделала так, чтобы я узнала об этом, для того чтобы инициатива нашей встречи исходила от меня. А на самом деле — это ее задумка? Ее наживка. А я, как глупая рыбешка, хватаю червяка и знать не знаю, что сейчас наткнусь на железное жало крючка?

Тут же прогоняю эту фантастическую догадку. Не могла она все это спланировать! Слишком тонко. Слишком неестественно. А главное: зачем?

Прогоняю из головы глупые мысли. Наступает кульминационный момент!

Я собиралась поравняться с Лизкой и окатить ее брызгами летящей из-под колес грязной жижи. Потом выйти из машины с извинениями. Изобразить раскаявшуюся грешницу. И «вдруг» узнать в пострадавшей от моей неосторожности дамочке родную сестру. Ну а далее — удивление, радость. И все такое прочее.

В последнюю минуту понимаю, что этот вариант никуда не годится. Лизка на тротуаре не одна. Перед ней идет старушка. Сзади — молодая пара с ребенком. Случайные люди ни за что пострадают.

А это плохо. Они могут не только расстроиться. Могут и разозлиться. Наброситься на меня с упреками и обвинениями. От молодого отца вообще можно ожидать чего угодно. Мне станет не до Лизки. Даже если и она будет негодовать вместе с остальными. Еще и номер могут запомнить. Кто его знает, чем это потом может обернуться.

Медленно проезжаю мимо молодой семьи, мимо Лизки, мимо старушки. Аккуратно прижимаюсь к тротуару. Выхожу из машины с тряпкой в руке и начинаю протирать лобовое стекло. Боковым зрением слежу, как старушка приближается ко мне. Когда она проходит мимо, делаю шаг назад, словно хочу увидеть результат своих трудов. И сталкиваюсь с Лизкой.

— Извините, пожалуйста!

Сестрица поднимает голову. Смотрит на меня. Округляю глаза:

— Лизка? Ты? Откуда?

В черных зрачках Лизки тонкой молнией мелькает страх. И сменяется чем-то похожим на удивление. Брови сестры сближаются. Между ними возникает глубокая вертикальная сладка. Тонкие губы сжимаются в узкую полоску. Лизка молчит. Останавливаюсь перед ней:

— Ну привет, сестричка! — говорю я. — Как ты здесь оказалась?

Лизка понемногу приходит в себя. Складка между бровей исчезает. Губы приоткрываются в полуулыбке. Она едва заметно кивает каким-то своим мыслям. Потом отвечает:

— Привет! Да вот. Приехала на историческую родину посмотреть.

— Когда?

— Недавно…

— А чего не предупредила? Я бы встретила. Ты надолго? Где остановилась?

Лизка силится улыбнуться:

— Слишком много вопросов. Я отвечать не успеваю…

— Ладно! Давай садись в машину! Поехали ко мне!

— К тебе?

В голосе Лизки звучит искреннее изумление. Похоже, она не ожидала от меня такого приглашения.

— Конечно! — отвечаю. — Мы что, не сестры, что ли? Или все еще дуешься?

— Да нет… — неуверенно отвечает сестрица. — Чего дуться-то? Не маленькие дети. Просто…

Она замолкает, подбирая необидное слово. Я ей помогаю:

— Забыть не можешь?

— Ну да! — соглашается она, глядя мне прямо в глаза.

— Так давай поговорим и об этом! — предлагаю. — Пора расставить точки над «и»! И закроем эту тему навсегда! Садись!

Иду к машине с таким видом, словно знаю, что Лизка примет приглашение. Сажусь за руль, открываю правую дверцу. Лизка все еще стоит на месте. Вижу, что она никак не может решиться. Кричу ей:

— Да садись же!

Лизка медленно приближается. Перед тем как сесть, осматривает «ласточку»:

— Красивый автомобиль!

— Спасибо! А ты на какой по своим заграницам рассекаешь?

— Чаще всего езжу на кроссовере. Люблю большие автомобили! — отвечает Лизка, усаживаясь на переднее сиденье.

Набираю на домофоне код. Распахиваю дверь и пропускаю Лизку вперед. Она идет медленно, словно из последних сил. Все время крутит головой.

— Как все изменилось! — негромко говорит она, не оглядываясь. — Чистенько стало.

— Так домофон поставили. Теперь бомжи поссать не заходят. И пиво в подъезде пить некому.

— А что? Тот мужик, с пятого этажа, не пьет?

— Помер он…

Это она про Виталика спросила. Жил тут у нас такой алкаш. Сам вечно никакой. Да еще дружков и подружек водил. Прошлой зимой замерз прямо у подъезда. Код забыл, наверное.

Вот мы и на нашей площадке. Лизка останавливается у квартиры, сторонится, пропуская меня. Снова широким жестом предлагаю ей пройти вперед. С грустной полуулыбкой на лице она шагает через порог.

Захожу следом. Закрываю дверь. Включаю свет.

— Раздевайся! — говорю сестре, сбрасывая сапоги. — Я сейчас.

Бегу в спальню. Набираю номер Василия.

— Ты где? — спрашиваю.

— В гараже.

— Иди домой! Ты мне срочно нужен!

— Не понял…

— Я дома! Ты мне срочно нужен! Теперь понял?

— Ты дома? — переспрашивает Василий. — А корпоратив?

— Я приехала! И жду тебя дома! Еще раз объяснить?

— Не надо. Сейчас приду.

— Поторопись! — говорю я и отключаю телефон.

Если он и правда в гараже, то появится минут через семь-десять. Возвращаюсь в прихожую. Лизка все еще там. Не торопится. Смотрит по сторонам. Встроенный шкаф разглядывает, будто это скульптура Венеры Милосской. Посмотрелась в зеркало и уставилась, упершись взглядом на полочку под зеркалом. Что она там узрела? Там все те же безделушки, что и во время ее несанкционированного визита. Придуряется сестричка.

Достаю тапочки. Кладу перед ней на пол:

— Переобувайся! И проходи!

Сама иду в кухню. В раковине немытая сковорода. Муженек изволил с утра яичницу откушать.

Ставлю на плиту чайник. Начинаю мыть посуду.

За спиной появляется Лизка.

— Новая кухня! — замечает она. — Хорошенький гарнитурчик. Сколько такой стоит?

— Не помню уже. Где-то в районе стольника.

— Это много?

— Ты что, совсем в наших ценах не ориентируешься?

— Да откуда же? — виновато улыбается Лизка. — Столько лет…

— Ах да… Я и забыла! Ты же теперь только с евриками дело имеешь! Это мы, простолюдины российские, с деревянными маемся.

— Да ладно тебе! Прибедняться-то! Судя по гарнитуру, не на паперти стоишь. Как мама говорила, не приходится последний член доедать!

— Она говорила: последний член без соли доедать!

— Да! Точно! Тем более что он у тебя один. Или другие есть?

Лизка смотрит на меня с хитрым прищуром. Ждет, что отвечу.

— Ты о чем?

— Не может быть, чтобы у моей сестры никого, кроме мужа, не было! — заявляет Лизка.

— Да нет, Лиза! Ошибаешься. Вася у меня один.

Лизка игриво грозит мне пальчиком. Мы смеемся. Но спокойствие не приходит. Я чувствую, что напряжена. И вижу, что Лизка тоже. Еще бы! Она не каждый день приговор в исполнение приводит. Да и я не каждый день жду смерти!

— Парик давно носишь? — вдруг спрашивает Лизка.

— Иногда…

— А зачем? Свои волосы испортишь…

— Прическу не успела сделать. Чай с чем пьешь? Как и раньше?

— Да! С молоком.

— Бутерброд сделать?

— Нет нет. Спасибо.

Подхожу к холодильнику. Перед тем как открыть его, бросаю взгляд во двор дома. Ничего необычно го не замечаю. Детишки на санках. Детишки на горке. Внимательные бабушки следят за потомками. Мамочки болтают между собой. Мужчин мало. Один папаша катает на санках сына. Другой играет с ребенком в снежки. Еще один мужик стоит, согнувшись, под аркой и трет рукой поясницу. Переусердствовал, видать, развлекая подрастающее поколение.

Бросаю взгляд на часы. Василий вот вот появится. Все-таки Лизка ведет себя странновато. Нервы? Наверное. Только вот от чего? Мои тоже на пределе.

Достаю из холодильника молоко. Открываю бутылку и ставлю на стол перед Лизкой. Бутылка падает. Молоко льется Лизке на кофточку и на колени.

— Ой!

— Растяпа! — хрипло говорит Лизка. — Дай тряпку!

Промокшая кофточка стала полупрозрачной. Вижу, что на сестрице розовый бюстгальтер. Лизка выбирается из-за стола. Опустив голову, смотрит на свою юбку. Я грустно вздыхаю. Юбка испорчена. Огромное пятно до самого подола. На улицу с таким безобразием не выйдешь!

— Извини, Лиза! — виновато говорю я.

— Да ладно ты! Что делать-то? Как я теперь пойду?

Решение приходит мгновенно.

— Дуй в ванную! — командую я. — Раздевайся! Бросай все тряпки в стирку! А сама — в ванну! Отмоешься, включим машину и все выстираем!

— Это же долго! — с сомнением качает головой Лизка.

— А какие еще есть варианты?

Вижу: мои доводы убедили сестричку. Лизка больше не возражает. Но смотрит на меня с каким-то недоумением в глазах. Словно не верит, что я случайно молоко опрокинула. Словно понять хочет: не догадалась ли я про их план? Потом кивает. Провожаю ее до ванной.

— Воду сама наберешь. Шампунь, мочалка — здесь!

Она начинает раздеваться. Выскакиваю в коридор и убираю в шкаф Лизкины сумочку, курточку, сапоги. Потом бегу в спальню. Роюсь в своих тряпках. Отбираю то, что надо. Несу сестрице. Лизка уже в ванне. Шторка задернута.

— Вот! Трусы новенькие принесла. Бюстгальтер. Халат на крючке висит. Полотенце тоже чистое. На вешалке. Мойся!

— Спасибо, Зоя! — каким-то замогильным голосом отвечает Лизка.

— Чего у тебя голос изменился? Тебе не плохо там? Все нормально?

— Все хорошо!

Сбрасываю тряпки, что Лизка с себя сняла, в машину. Уже собираюсь выйти из ванной, когда мой взгляд падает на фен.

«Господи! — пронзает меня страшная мысль. — Ведь это так просто! Включить фен в сеть. Бросить за шторку. И — все! Никаких проблем!»

Меня начинает трясти озноб. В висках стучат молоточки. Голова кружится. Чтобы не упасть, опираюсь спиной на косяк двери. И словно завороженная, смотрю на фен. Только протянуть руку! Но она на лилась свинцом.

За шторкой что-то негромко напевает Лизка. Странная какая-то мелодия. На всхлипывание похожа. На плач.

С улицы доносится визг сигнализации. Охватившее меня оцепенение сваливается под ноги, как сброшенная ноша. Бегу в кухню. Отодвигаю занавеску и смотрю в окно. Так и есть. Моя машина мигает всеми огнями. Какая-то сволочь зацепила, наверное! Бегу к двери. Пробегая мимо ванной, кричу Лизке:

— Я на секунду выскочу! Сигнализация на моей машине орет. Наверное, какой-нибудь Шумахер въехал! Я быстро!

Не дожидаясь ответа, набрасываю куртку, хватаю ключи — и за дверь.

Народ у нас ко всему безразличный! Видят же, что машина орет дурным голосом. И — никакой реакции. Мамочки возятся со своими чадами. Бабушки треплются друг с другом, рассказывая про уникальные умственные способности внучат. Мужикам — тем и вовсе все по барабану!

Обхожу машину. Внимательно осматриваю. Все нормально. Никаких повреждений. Сколов краски, царапин, вмятин — ничего. Стекла тоже все на месте.

На что же ты, моя хорошая, жалуешься? Пнул тебя по колесу нехороший дядька? Тебе не больно, но обидно? Ладно. Не расстраивайся. Все будет хорошо.

Нажимаю кнопку на брелочке. Моя «ласточка» замолкает. Еще раз обхожу ее и несколько секунд стою, не зная, что делать. Потом сажусь в машину. Сиденье неприятно холодит. Включать подогрев при неработающем двигателе нельзя, это я знаю. Но и заводить машину не хочу. Просто сижу за рулем.

В боковом зеркале мелькает темная фигура. Это кто-то выскочил из подъезда. Оглядываюсь, чтобы рассмотреть человека, но он уже скрылся за углом. Еще чего-то жду. Потом закрываю машину и шагаю к подъезду.

В прихожей снимаю куртку. И только тут замечаю, что выбежала на улицу в тапочках. Они насквозь сырые. Босиком, с тапками в руках, иду в ванную. Шторка задернута. Но Лизка уже не поет. И даже всплесков не слышно. Тишина полная.

— Все нормально с машиной! Наверное, пнул какой-нибудь болван. Или мячик в нее попал. В общем, ложная тревога!

Лизка не отвечает. Ставлю тапочки на полотенцесушилку и поворачиваюсь к выходу. Что-то останавливает меня.

Мне становится страшно. По коже холодной волной пробегает озноб. Понимаю: надо обернуться! И — не могу! Все нутро протестует. В голове появляется и нарастает шум. Словно там проходит скорый поезд. Мне не хватает воздуха. Один за другим делаю глубокие вдохи, но его все равно не хватает. Голова начинает кружиться. В ушах звенят колокольчики. Еще немного — и я упаду! Облокачиваюсь на косяк и долго стою, опустив голову.

Всеми клеточками своего тела чувствую, что ванная комната наполняется густым, как кисель, страхом. Он плотно окутывает мое тело. Сдавил ноги, грудь, живот. Он набился в мой полуоткрытый рот, в ноздри. Он не дает мне дышать. Помутившееся сознание подсказывает: выйди из ванной! Да. Надо выйти. Но понимаю: не могу этого сделать. В ванной что-то изменилось! И я догадываюсь, что именно! Прежде чем выйти, я должна убедиться.

Медленно, с усилием преодолевая сопротивление суставов и мышц, оборачиваюсь. Так и есть! Вилка фена в розетке. Провод уходит за шторку.

Мне становится страшно. На полу сухо. Но я все таки с опаской приближаюсь к ванне. Не касаясь шторки, заглядываю за нее. Потом медленно пячусь за дверь. Обхожу квартиру. Возвращаюсь в кухню. Сажусь за стол.

Я стою в коридорчике между прихожей и кухней. Передо мной — неплотно прикрытая дверь в ванную. Из-за нее доносится плеск воды и голос, напевающий какую-то песенку. Что за песенка — не понять. Мешает шум.

Осторожно заглядываю за дверь. Она может скрипнуть. Сколько раз уже просила мужа смазать петли! Все некогда ему.

Не скрипнула. Сдерживая дыхание, шагаю через порог. Передо мной ванна. Шторка задернута.

Меня обжигает тревожная мысль. Что, если Лизка услышала, как я вошла? Услышала мои шаги? Стук готового выскочить из груди сердца? Поняла, зачем я здесь?

Мне становится не по себе. Воображение рисует пугающую картину. Вот отдергивается шторка, и передо мной возникает фигура голой Лизки. Она вскакивает на ноги. Все ее тело — в белых комках сползающей вниз пены. Волосы свисают прядями мокрой пакли. Глаза вытаращены. В них — смертельный ужас. Из открытого рта несется пронзительный, рвущий барабанные перепонки крик! Лизка выпрыгивает из ванны, толкает меня и в чем мать родила выскакивает из ванной, оставляя на полу мокрые пятна и роняя хлопья пены…

Несколько секунд стою не шевелясь. Мало-помалу сердце успокаивается. Мой взгляд останавливается на полочке с феном. Шнур с вилкой на конце свисает вниз. На корпусе фена трещина. Кусочек пластмассы вывалился. Сквозь дырку видны внутренности.

Осторожно делаю шаг вперед. Потом так же медленно протягиваю руку к полочке. Фен у меня в руке. Поднимаю его. Второй рукой придерживаю провод, чтобы он не стукнул по ванне или по стиральной машине. Любой звук выдаст меня с головой.

Все обошлось. Наклоняюсь к стене и вставляю шнур в розетку. Только тут замечаю, что шнура не хватит, чтобы бросить фен под ноги. Значит, надо отодвинуть шторку со стороны Лизкиной головы. И сделать это очень быстро! Раз — шторка отодвинута, два — фен брошен в воду. И сразу — прочь из ванной! Ни в коем случае не смотреть Лизке в лицо. Чтобы не увидеть ее глаза. Чтобы потом не являлась она ко мне.

Снова медлю, собираясь с силами. Лизка продолжает напевать. Теперь я понимаю, что это за песенка.

Всю дорогу до Миттельберга из головы не выходит последний разговор с Суперменом. И открывшаяся правда про его предательство.

Как все было ясно и просто, пока мы были всего лишь любовниками! И как все изменилось теперь, когда наши мечты сбылись!

Сначала из наших отношений исчезла романтика. А потом появилась и стала медленно, но неуклонно нарастать отчужденность. Сегодня мы чужие. Это факт. Я ему больше неинтересна.

Почему это случилось? Может быть, он не любил меня никогда? Уверена: я самая лучшая из всех женщин, которыми он обладал. Тогда в чем дело? В особенностях мужской психики? В том, что мужчины, как бы ни была хороша жена или любовница, всегда верят, что следующая будет еще лучше?

Если бы нас, как и прежде, объединяла общность интересов, никакие неудачи в бизнесе не убили бы в нас оптимизм. Потребность друг в друге. Любовь, наконец.

Ну вот я и произнесла это слово. Любовь. А была она между нами? Признайся сама себе, Зоя Андреевна, разве твои отношения с Суперменом были любовью? Да ничего подобного. Это было плотское стремление друг к другу вечно недотраханной самки и страдающего избыточным сперматогенезом самца. Грубо? Да. Но это правда.

Что общего было у тебя с Суперменом в Питере? Кроме постели — ничего. Его никогда не интересовали мои заботы, мои проблемы, мои планы на жизнь. А я… Я в душе посмеивалась над его уверенностью в собственной гениальности. Он устраивал меня как любовник, а больше мне от него ничего было не надо. В мужья его взяла, чтобы привязать к себе породистого самца. И в надежде, что Гераклом он может быть не только в постели, но и в домашнем хозяйстве.

В сумочке верещит мобильник. Смотрю на экран, и глаза лезут на лоб. Этот номер телефона я помню наизусть. Вениамин Аркадьевич! С чего бы это? Что ему от меня нужно? Он работал на Зою Андреевну. Но ее больше нет! Мое имя — Лиз! Откуда он узнал мой номер телефона?

Несколько секунд медлю: ответить или нет? Не отвечу — буду маяться догадками, зачем я ему понадобилась. Значит. Съезжаю на обочину и останавливаюсь.

— Слушаю вас!

— Здравствуйте, Зоя Андреевна!

Такое обращение — как удар обухом по голове. Это еще что? Мало мне проблем с домом и Суперменом!

— Вы ошиблись! — сухо говорю в трубку.

— Не отключайте телефон! — громко командует мой собеседник.

Почему-то я слушаюсь.

— Я знаю, что вы — Зоя Андреевна! — продолжает Вениамин Аркадьевич. — Знаю, что вы теперь живете под именем своей сестры. Но не волнуйтесь! Я не собираюсь создавать вам проблемы. Наоборот, я звоню, чтобы передать предложение, которое поможет вам их решить.

— О чем вы говорите? Какое вам дело до моих проблем?

Мой собеседник понизил голос, словно опасаясь, что нас подслушивают. Теперь его баритон звучит с проникновенностью мантры:

— Я все знаю, Зоя Андреевна!

Ничего не понимаю. Он знает про Клэр? Откуда?

Уже следующая фраза детектива проясняет, что он имеет в виду не то, что я думаю:

— Про ваши, скажем так, сложности в бизнесе… Больше того — я знаю способ, как одним махом решить их! Нам необходимо встретиться! Я могу подъехать, когда вам будет удобно.

Я молчу, не зная, что ответить. Мой собеседник терпеливо ждет.

Вениамин Аркадьевич — частный детектив. Я нанимала его следить за Лизкой. Но это было давно, и это было в Питере. О том, что я превратилась в Лиз Штейнбах, он не может знать. Но — знает. Откуда? И чем это мне грозит?

— Называйте место и время, Зоя Андреевна! — прерывает затянувшееся молчание мой собеседник.

Словно понял, что заинтриговал меня. И я не решусь отказаться от встречи. Хотя бы для того, чтобы выяснить, чего мне опасаться.

— Я живу…

— Я знаю, — опережает меня Вениамин Аркадьевич.

— Вы что, следите за мной?

— Все проще, Зоя Андреевна! — смеется Вениамин Аркадьевич. — Сорока на хвосте принесла! Так что насчет встречи? Могу подъехать хоть сейчас. Я нахожусь совсем рядом.

Понимаю, что не успокоюсь, пока не выясню, почему и откуда он так много знает обо мне.

— Вообще-то, в данную минуту я еду в Миттельберг.

— Я как раз в Миттельберге! — ликует Вениамин Аркадьевич. — Давайте здесь и пересечемся! Когда и где?

— У меня кое-какие дела. Я не знаю еще, когда освобожусь…

— Это не страшно. Я подожду, сколько будет нужно.

— Ну… хорошо. Я позвоню.

— Прекрасно! Буду ждать!

Телефон давно отключился, а я все еще сижу и тупо смотрю перед собой. Мимо меня проносятся машины. Каждый раз поток воздуха за ними заставляет мой автомобиль покачиваться.

Что означает этот звонок? Какое предложение ко мне у Вениамина Аркадьевича? Он знал о моих отношениях с Лизкой, знает о том, что я живу под ее именем, напрашивается вывод, что детектив собирается меня шантажировать. Догадался, что в действительности погибла не Зоя, а ее сестра, что Зоя живет и здравствует в Австрии под именем почившей в бозе Елизаветы, — и увидел в этом возможность подзаработать?

Но он сказал, что хочет предложить мне быстрый способ избавления от навалившихся на меня проблем. Он сказал: «одним махом». Только это. Ни намека на угрозу разоблачения. Врет? Не стал угрожать, чтобы не спугнуть меня? Но проговорился по Фрейду? Намек был ему нужен, чтобы заручиться моим согласием на встречу? А истинную цель он объявит, когда мы встретимся? Может быть, и так.

Так тогда, может быть, не стоит встречаться? Нет, это будет неправильно. Лучше как можно раньше узнать, кто есть ху, как говорил Горбачев. Ну что ж. Значит, мы увидимся.

Включаю поворотник и выезжаю на асфальт.

Через час я в Миттельберге. В городке уже прилично ориентируюсь. Движение здесь спокойное. Я вообще уверена: тот, кто ездил по Питеру, по дорогам любой страны может ездить с закрытыми глазами.

Еду к Хольцману. Пытаюсь сообразить, зачем я ему понадобилась. На ум ничего не приходит. Ладно. Сейчас все прояснится.

Ставлю автомобиль перед высоким крыльцом уютного особнячка.

Хозяин адвокатской конторы «Хольцман и сыновья» встречает меня в холле. Небольшого росточка, с выраженным брюшком и вторым подбородком.

На щеках и носу — красная сеточка — знак принадлежности к числу любителей попить пивка. Обмениваемся приветствиями, и герр Хольцман ведет меня в свой кабинет. Вежливо предлагает кофе. Услышав мой категорический отказ, интересуется настроением. Потом что-то говорит о погоде. Время от времени бросает на меня внимательный, я бы сказала, ощупывающий взгляд. Не плотоядный. Сексуального интереса я у него не вызываю. Не в том возрасте старичок. Нет, взгляд у него, я бы сказала, недоверчивый. Будто он все время проверяет какие-то свои предположения.

Может быть, ему кажется, что я не похожа на клиентку Лиз Штейнбах, с которой он раньше имел дело? Исключено! Мы встречаемся не первый раз. Тогда что? Стараюсь не подавать вида, что меня беспокоит его настороженность.

Наконец ритуал соблюден. Хольцман достает из стола папку с бумагами:

— Я пригласил вас, фрау Штейнбах, чтобы выполнить весьма деликатное поручение. — Он извлекает из папки два конверта, соединенных скрепкой. Один пухлый, второй совсем тонкий. Читает прикрепленную к толстому конверту бумажку.

— Около года назад вы поручили мне отслеживать состояние дел хозяйки отеля «Горный орел». И в случае, если я обнаружу, что дела идут, мягко говоря, неважно, передать ей вот это.

Герр Хольцман поднимает со стола и показывает мне толстый конверт. Вижу на нем убористый рукописный текст. Почерк моей единоутробной сестрички! Привет от Лизки с того света!

— Потом из России пришло второе письмо. Вот оно!

Герр Хольцман поднимает второй конверт. С рукописной надписью. Тот же почерк! Еще один привет?

Герр Хольцман держит конверты перед собой и пристально смотрит на меня. Он чего-то ждет. Но чего?

В висках стучат молоточки. Сердце-вещун подсказывает мне, что я должна, обязана прервать молчание. Но многое, если не все, будет зависеть от того, что именно я скажу. Если он догадается, что появление на свет этих конвертов — неожиданность для меня…

Мой мозг чувствует смертельную опасность! Где-то глубоко в нем включилась и часто мигает красная лампочка тревоги. Вместе с ней заработала сирена. Сначала ее звук еле слышен даже мне. Но с каждым оборотом она звучит все громче. Еще немного — и этот ужасающий вой вырвется наружу. Он долетит до ушей насторожившегося Хольцмана. Адвокат убедится, что его опасения подтверждаются. Он окончательно поймет, что перед ним мошенница. И мне — конец!

В критический момент в голове яркой молнией мелькает спасительная мысль.

— Его я тоже просила передать владелице «Горного орла». — С улыбкой говорю я, глядя в лицо Хольмана. — На тех же условиях!

Это — блеф! Если я ошиблась, то меня уже ничто не спасет!

Я смотрю с темные зрачки старого адвоката и силюсь понять — угадала я или нет? Хольцман не позволит мне понять это. Придумает, как завершить разговор, и отпустит меня с миром. Но едва я выйду за порог — позвонит… Куда? В полицию? Или у них есть еще какие-то спецслужбы? Впрочем, неважно. В любом случае за мной приедут сегодня же!

Но я угадала! Хольцман облегченно вздыхает. Напряжение на его лице сменяется мягкой улыбкой человека, который только что избавился от тревожных мыслей. Адвокат протягивает мне конверты:

— Признаюсь вам, фрау Штейнбах, что за свою долгую жизнь я впервые оказался в столь… странном положении. Мне хочется задать вам один вопрос. Можно?

— Конечно! Что вас интересует?

— Сразу оговорюсь: вы не обязаны на него отвечать! — предупреждает меня адвокат.

— Спрашивайте, герр Хольцман! — весело говорю я, убирая конверты в сумочку. — От вас у меня секретов нет!

— Зачем вам понадобилось оставлять мне конверт… для самой себя? Да еще и второй присылать?

Не могу сдержать улыбку:

— Это же очевидно, герр Хольцман! Обстоятельства складывались так, что у «Горного орла» мог поменяться владелец. То есть владелица. Все шло к этому. И тут мне пришла в голову мысль пошутить над покупательницей. Я не видела в своей шутке ничего предосудительного. В конце концов, она — моя приятельница. Поймет. После вместе посмеемся. Потом, уже в России, в Питере, мне пришло в голову, как сделать шутку еще более веселой. Та к появился на свет второй конверт. Но случилось так, что сделка сорвалась. Отель остался у меня. Придется мне самой посмеяться над своей шуткой.

По глазам Хольцмана вижу, что он мне верит и не верит одновременно. Почему? Что заставляет его сомневаться?

Адвокат будто услышал мой вопрос.

— Но, раз отель остался за вами, что же вы не пришли за конвертами раньше? — спрашивает он. — Вы имели полное право забрать их до назначенного срока.

Грустно вздыхаю. С виноватой улыбкой смотрю в его сморщенное лицо:

— Я забыла!

Герр Хольцман сокрушенно качает головой. «Ох уж эти женщины!» — читаю я в его глазах шутливый укор.

Поднимаюсь, чтобы уйти. Стряпчий идет проводить меня до двери. Обмен любезными улыбками. Благодарю его за добросовестное исполнение моих поручений. Заверяю, что и впредь буду иметь дело только с ним. Герр Хольцман признателен. Он говорит мне, что у него еще никогда не было столь обаятельной клиентки. Я могу быть уверена: он и впредь будет мне верным слугой.

Сажусь в машину. Что-то многовато за последние сутки тревожных событий. Жила себе спокойно, думая только о ремонте отеля, бизнесе, долгах да кредитах, и вдруг новости, одна хуже другой, посыпались как снежный ком. Супермен со своими капризами. Клэр. Послание от сестрички с того света. Вениамин Аркадьевич еще. Кстати, я же обещала ему позвонить!

— Да, Зоя Андреевна! Вы где? Понимаю. Проезжайте вперед до перекрестка и поверните направо. Увидите кафе. Может быть, вы в нем бывали. «Седой павлин». Нет? Ну все равно. Не заметить его невозможно. Тут отличная парковка. Заходите внутрь. Я сижу за столиком у окна. Впрочем, вы меня узнаете. Я тут один.

Вениамин Аркадьевич совсем по-детски хихикает.

Уже поднимаясь на крыльцо кафе, чувствую, как внутри меня нарастает волнение. Вениамин Аркадьевич поднимается с кресла, приветливо улыбается.

— Здравствуйте, Зоя Андреевна! Рад вас видеть!

Пододвигает мне стул. Садится напротив. Улыбка на его лице как приклеенная.

За прошедшее с нашей последней встречи время он совсем не изменился. Разве что сорочка и костюм более дорогие. И галстук. И часы на руке швейцарские. Не помню, какие у него были раньше, но явно не эти. Несколько секунд молчим. Детектив разглядывает меня. А я его.

— Давайте сразу договоримся, Вениамин Аркадьевич, что вы будете звать меня моим официальным именем. Если по-русски, то я — Елизавета Андреевна. Для вас можно короче — Лиза. Если по-немецки, то я — фрау Штейнбах. Можно — Лиз. Договорились?

— Хорошо! — просто ответил Вениамин Аркадьевич. — В конце концов, это не принципиально.

Он кладет на столик визитную карточку цвета платины. В углу — логотип известной в России фирмы. Читаю: «Выскребенцев Вениамин Аркадьевич. Специалист». Кладу карточку обратно на стол. Замечаю:

— Скромная у вас должность. А как же с детективным агентством?

— Это было временное занятие. Отчасти вынужденное. Так уж сложились обстоятельства. В ожидании лучших времен пришлось побыть ищейкой.

— И чем же вы теперь занимаетесь?

— Сейчас все поймете. Как вам здесь живется?

— Спасибо. Все хорошо. Осваиваю новое для меня дело. Ремонт отеля. Раскрутка. Дел хватает. Самое главное, что мне это нравится.

Вениамин Аркадьевич улыбается:

— Рад за вас! Но, если не возражаете, давайте перейдем к делу? Я — человек занятой. Вы тоже. Чего нам ходить вокруг да около?

Вениамин Аркадьевич откидывается на спинку кресла, кладет руки на подлокотники и начинает говорить:

— На сегодняшний день я официально, как вы уже знаете, работаю на скромной должности в серьезной фирме. Но вы, я думаю, не забыли, что такое российская реальность. Главная моя работа — оказание услуг одному известному человеку. Мой босс мечтает о собственном шале в горах Австрии. Вообще-то его планы еще серьезнее. Ему хочется иметь здесь собственный замок. Но это — в перспективе. Пока речь идет об участке. Он приезжал в эти места покататься на горных лыжах. С тех пор влюблен в них. Попросил меня подыскать что-нибудь приличное для будущего замка. И тут я вспомнил про вас…

— Чем же вам интересна моя скромная персона? Что вы меня не забыли сразу же после того, как получили гонорар за последнее поручение?

— Это оказалось невозможным! — рассмеялся бывший детектив. И тут же посерьезнел. — Эта, казалось бы, обыденная история вдруг приобрела такой пикантный вид, что я всерьез ей заинтересовался!

Напросилась! Противный холодок в груди. Да что это за день такой!

Изо всех сил стараюсь, чтобы в моем вопросе звучало одно только равнодушие:

— То есть?

— Когда я узнал о трагической гибели Зои Андреевны, а потом и ее мужа, то как профессионал проанализировал известные мне факты. Про, мягко говоря, неприязнь между Зоей Андреевной и ее сестрой. Неверность супруга Зои Андреевны. Естественно, у меня появились какие-то догадки о причинах случившегося.

Вопрос вырывается помимо моей воли:

— И какой же вывод вы сделали?

— Предварительный был таким: смерть Зои Андреевны не была несчастным случаем!

— А что же это?

— Убийство!

Качаю головой:

— Я тоже так думаю. Ее убил муж. Иначе: с чего ему покончить с собой?

— Может быть — так. А может быть, и нет… — задумчиво отвечает Вениамин Аркадьевич.

Его лицо и горы за его спиной начинают расплываться в тумане, состоящем из разной формы клубочков. Они кружатся в танце. И вдруг складываются в нечеткую картинку. Это занавеска ванной! Хорошо видны большие красные маки на ней. Полочка с феном на стене слева. Моя рука тянется к нему…

Резко встряхиваю головой, и видение исчезает. Передо мной снова внимательные глаза Вениамина Аркадьевича.

— У вас есть другой претендент на роль убийцы моей сестры? — негромко спрашиваю я.

— Как вам сказать! — вздыхает Вениамин Аркадьевич. — Я очень сильно сомневаюсь, что это был муж Зои Андреевны.

— Но если убил кто-то другой, с чего бы это Василий покончил с собой?

Вениамин Аркадьевич смотрит мне в лицо:

— Так ведь он любил… погибшую!

Он не сказал: «жену». Замялся перед тем, как произнести это слово. И в конце концов заменил его на нейтральное.

— Если любил, то чего же тогда завел любовницу?

— Ну знаете, фрау Штейнбах! Жизнь — штука очень непростая! А чужие души, как говорится, — потемки! Мы в своих собственных не всегда можем разобраться.

— А я уверена, что это сделал он! Больше некому!

— Некому! — согласился Вениамин Аркадьевич. — Если не считать…

Он замолкает. Смотрит куда-то в сторону. Перевожу взгляд туда же. Над близлежащим утесом парит орел.

— Так что? — резко спрашиваю я.

— Если не считать того, кому смерть Елизаветы Андреевны была выгодна, — говорит Вениамин Аркадьевич.

Спрашиваю его:

— А выгодной смерть Лизы стала для меня. Так?

— Так! — соглашается Вениамин Аркадьевич.

Смеюсь ему в лицо:

— Вы меня разочаровали! Я-то считала вас высококлассным профессионалом! Нет, Вениамин Аркадьевич! Я не убивала сестру! Воспользовалась ее смертью — это да! Глупо было не воспользоваться! При нашем-то сходстве.

— Возможно, что все было именно так! — согласился бывший детектив. — Тем лучше! Нам будет легче говорить о том деле, ради которого я здесь!

— Да! Давайте-ка вернемся к нему. Вы остановились на том, что вашему боссу нравятся эти места. И что дальше?

— Он поручил мне подобрать подходящее место. Я сразу вспомнил про вас. Приехал. Посмотрел. Отправил шефу фотографии этих мест. Он одобрил мой выбор. И поручил мне переговорить с вами о покупке вашего участка.

Вот так неожиданность! Мысль о том, что все проблемы можно решить, просто-напросто продав недвижимость, даже не приходила мне в голову. Потом ее озвучил Семен. Но не могло быть и речи, чтобы сделать это ради него. После того как я узнала про Клэр. Но теперь… Когда оказалось, что к отелю проявляет интерес серьезный человек… А следовательно, есть шанс провести успешную сделку… Ведь это выход! Продать! Рассчитаться с долгами! И уехать. Куда? Да хоть и в Париж! Раз Супермену эта столица разврата так нравится! А там — видно будет! Отвадить его от наглой бабенки будет не так уж сложно! Пригрожу Семену: если не перестанет страдать по этой стерве — откушу ему яйца.

Но нельзя же показывать потенциальному покупателю, что его предложение меня заинтересовало. Потому отвечаю с некоторым удивлением:

— Но я не собираюсь его продавать.

— А это для вас — самый лучший выход! — уверенно отвечает Вениамин Аркадьевич.

Снова хмурюсь:

— Выход? Откуда?

Он смеется:

— Фрау Штейнбах! Умоляю! Сначала вы меня недооцениваете как детектива! Теперь — как бизнесмена! За что? Мне даже обидно!

Наклонившись вперед, он переходит на шепот:

— Я все знаю, дорогая фрау Штейнбах! Я же не с бухты-барахты приехал. Навел справки! Все как полагается. Знаю, что вы в долгах по уши! Что бизнес ваш находится при последнем издыхании! Так что продажа недвижимости — самое лучшее в этой ситуации!

— Ну если откровенно, то дела и правда идут неважно! — неохотно признаюсь я. — Но я не считаю, что мое положение безнадежно! Возьму еще один кредит. Сделаю ремонт. Вложусь в рекламу. И дела пойдут в гору.

— Не обольщайтесь, Лиз! Кредит вам навряд ли дадут! Больше скажу: мой босс по своим каналам дал понять кое-кому, что вкладывать в вас деньги неразумно. И несвоевременно!

— Вы хотите сказать… — начинаю я, не в силах сдержать закипающий гнев. Но он меня обрывает:

— Да! Вы в бизнесе — новичок! А я до того, как стать частным детективом, в нем достаточно покрутился! И сейчас работаю с серьезными людьми! Поверьте: предложение продать отель — очень взвешенное! Тем более что…

Он замолкает. Смотрю на него в ожидании продолжения, но он молчит. Наконец, не выдерживаю:

— Что замолчали? Договаривайте!

На лицо Вениамина Аркадьевича набегает тень. В голосе звучит искреннее сочувствие:

— Поверьте! Вам надо как можно быстрее избавиться от недвижимости! Это вернет вам свободу передвижения! А она вам ой как нужна! Иначе все может обернуться очень плохо!

— Вы о чем?

— О том, что прокуратура может перепроверить факты гибели Зои Андреевны и ее мужа. Существует очень высокая вероятность, что прокурорская проверка превратится в уголовное дело.

— Вы мне угрожаете?

— Ни в малейшей степени! Только напоминаю, что ваше сегодняшнее благополучие зиждется на очень зыбкой основе. Представьте, что будет, если в прокуратуру попадет, например, запись вашего разговора с мужем в квартире Лиз Штейнбах? А еще можно доказать, что вы присвоили ее имя. И ее имущество. Что скажет австрийское правосудие, если узнает об этом? Продать все и уехать подальше — вот что вам сейчас нужно!

— Угрожаете! — подвожу итог его эмоциональному выступлению.

— Да нет же! — возражает он. — Я — деловой человек! Делаю вам деловое предложение! Продаете, получаете деньги, уезжаете подальше отсюда — и все остается как есть. Мой босс доволен тем, что осуществил мечту. Он — добросовестный покупатель, и, как бы потом ни повернулись дела, какие бы обстоятельства ни открылись — его приобретение останется за ним. Значит, с момента совершения сделки вы становитесь ему неинтересны! Прокуратура никогда не узнает того, что знает он! У вас же появляются деньги и свобода передвижения. Всем хорошо!

Развиваю его мысль:

— Но если я отказываюсь — вы передаете компромат на меня, добытый, кстати, незаконным путем, в прокуратуру.

— Я таких решений не принимаю, — сухо отвечает Вениамин Аркадьевич. — Решение будет принимать Петр Ильич.

Невольно вздрагиваю:

— Какой Петр Ильич? Я знала в Питере одного…

— Это он! — подтверждает Вениамин Аркадьевич.

— Но вы сказали, что работаете на одного известного человека…

— Петр Ильич ныне — очень известный в Питере человек. Депутат. А после выборов в Думу станет известен всей стране.

Новость бьет меня, словно обухом! Петр Ильич так высоко взлетел! Но навряд ли забыл, как я издевалась над ним на корпоративе! Вот уж кто не упустит возможности раздавить меня!

— Но ведь депутатам нельзя иметь собственность за бугром, — хватаюсь я за соломинку.

— Ну, во-первых, можно, — снисходительно улыбается Вениамин Аркадьевич. — Это счета иметь нельзя. А недвижимость — почему нет? Но ход вашей мысли верен. В России может случиться все что угодно. Сегодня можно, а завтра, глядишь — уже нельзя. И Петр Ильич, как человек осторожный и предусмотрительный, имеет это в виду. Поэтому сделка будет оформлена не на него. И даже не на жену. А на одну молодую особу.

Меня обжигает догадка:

— Уж не на Светочку ли?

— Не знаю, кого вы имеете в виду, — сухо отвечает Вениамин Аркадьевич. — Но ту особу действительно зовут Светлана.

Мне становится весело:

— Ай да Светочка! Ай да молодец! Запомнила наш разговор! И на ус намотала!

Разговор угас. Я обдумываю свое положение. Вениамин Аркадьевич понимает мое состояние и деликатно молчит.

Да, девушка! Ну и в ситуацию вы попали! Выходов из нее немного. Вениамин Аркадьевич, пожалуй, прав! Похоже, придется принять предложение! Но нельзя же сдаваться вот так! Сразу! Надо же поторговаться!

— Трудности у меня, конечно, присутствуют. Это вы верно заметили. Но не думаю, что все так уж безнадежно! Хотя… может быть, в вашем предложении что-то есть.

— Думаю, вы правильно понимаете ситуацию, — отвечает мой визави.

С подчеркнутой небрежностью спрашиваю:

— Сколько ваш шеф готов заплатить?

— Два миллиона!

Хорошая цена! У меня долгов чуть ли не на миллион! Выплатить их — еще миллион останется. Будет с чего начинать новую жизнь. Не придется начинать поиски богатого мужа с пустыми карманами.

— Сразу оговорим один нюанс, — продолжил Вениамин Аркадьевич. — Как только сделка будет завершена и вы получите деньги — купите у меня то, что назвали компроматом. Цена — ровно половина суммы сделки. На этом — все!

От его слов мне становится холодно. Как? Он хочет за компромат миллион? И что тогда у меня останется? Кукиш? Я же буду нищая?

— Вам не кажется, что цена великовата?

— Ничуть! — отвечает он. — Свобода стоит дорого!

— А где гарантия, что вы не оставите себе копии?

— Гарантия одна — мое честное слово!

Под ложечкой начинает противно подсасывать. Целый день ничего не ела. А разговор с бывшим детективом сжег во мне последние остатки гликогена. Моя печень пуста. Оголодавший мозг выскребает из крови последние молекулы глюкозы.

— Правильно я понимаю, что мы договорились? — спрашивает Вениамин Аркадьевич.

— Мне надо еще подумать.

— Думайте! Пара-тройка дней у вас есть. Сейчас я еду в Швейцарию. На обратном пути заеду к вам. Постарайтесь к этому времени определиться.

— Постараюсь…

Вениамин Аркадьевич поднимается из кресла. Встаю и я.

После разговора с Вениамином Аркадьевичем заезжаю в банк. Услужливый молодой человек в строгом костюме и с маской притворного сочувствия на лице объявил, что мою заявку на новый кредит отклонили. Если отстраниться от лицемерного приличия, то правильнее будет сказать: меня вежливо послали. Туда, откуда все мы появляемся на свет божий.

Это не стало для меня неожиданностью. Иллюзий, что трюк с новым кредитом прокатит, не было. Но все равно отказ, мягко говоря, огорчил. Наверное, потому, что где-то в глубине души я еще надеялась на чудо. Даже после слов Вениамина Аркадьевича о том, что мой бывший босс позаботился, чтобы не оставить мне выбора.

Еду домой. Ровная, как стол, извилистая лента дороги набегает на меня и скрывается под машиной.

Негромко играет музыка, но я ее не слышу. Мысли заняты другим.

Ну и дела! Сколько всего сразу свалилось на плечи слабой женщины. Как же во всем этом разобраться? Да так, чтобы не запутаться? Нужна последовательность! Есть два способа решения проблем. Один: решать их по мере поступления. Второй: по степени важности. Что на данный момент самое важное? Пожалуй, предложение Вениамина Аркадьевича, а в действительности Петра Ильича. Оно основано на угрозе разоблачения. Петр Ильич о моей проделке не мог знать. Следовательно, просветил его любезнейший Вениамин Аркадьевич. Как они встретились — загадка. Хотя…

Ведь неслучайно же они пересеклись! Не может быть, чтобы Петр Ильич нанял детектива последить за женой, а по ходу дела разговорился с сыщиком, и все такое прочее. Нет, это Вениамин Аркадьевич вышел на моего бывшего босса. Он фактически сам сказал мне об этом. Как только Вениамин Аркадьевич понял, что Зоя превратилась в Елизавету, стал обдумывать, как бы из этого дела извлечь собственную выгоду. Самое ценное в мире — не деньги. Не золото и не бриллианты. Самое дорогое, не подверженное инфляции, — информация.

Старый шпион сразу просек, что владеет тайной, которая может принести ему очень серьезные дивиденды. Наверняка первой его мыслью было: поехать к Зое-Лизе и предложить, чтобы она купила его молчание. Но потом он почему-то решил обратиться к бывшему начальнику Зои. Почему? Скорее всего, почувствовал возможность срубить бабки и с меня, и с Петра Ильича. Что-то узнал про скандал, который я закатила на корпоративе, узнал, что Петр Ильич — мужик злопамятный, вот и вышел на него. Скорее всего — через мордоворота Славика. Это тупоголовое животное сольет любую информацию за просто так и даже сам этого не заметит. Потом Вениамин Аркадьевич подкатился к кое-кому еще. К той же Илларионовне. Эта ведьма старая тоже задаром, только из собственного представления о справедливости, слила ему всю желчь, которую на меня годами копила. Светочка… Нет, если он и подсыпался к ней, то крайне осторожно. И отступил, как только понял, что с любовницей Петра Ильича лучше не связываться. Тем более что Светочка мне по гроб жизни должна быть признательна за науку.

В общем, Славика вкупе с Илларионовной ему хватило, чтобы все понять. И по полочкам расставить. А уже после этого выйти на Петра Ильича. Мой бывший босс к тому времени уже пролез в депутаты. Как и положено российскому чиновнику высокого полета, задумался о недвижимости за бугром. Тем более что юная и горячая любовница его к этому подталкивала. Интересно, как Светка его зовет, когда они наедине? Пусик? Зайчик? Папик?

«Пусик, почему ты не хочешь купить что-нибудь приличное за бугром? Например, в Австрии? Там так красиво! Особенно мне нравятся пейзажи с замками! Башни. Подъемные мосты. Вот бы жить в таком! Представляешь: большой зал. Отблески пламени из камина. Ты лежишь перед камином на шкуре бенгальского тигра. В руке — большой бокал старого-престарого вина. Вхожу я. Иду к тебе. Ты отставляешь бокал в сторону. Мы тянемся друг к другу. И сливаемся в страстном поцелуе. А потом…»

Родившаяся в голове сладострастная сцена отвлекает меня от дороги. Да так, что едва не сношу придорожный столбик и не ныряю в пропасть. В последний момент успеваю притормозить и вывернуть руль. Сбавляю ход. Говорю сама себе: фрау Штейнбах, нельзя на горной дороге так отвлекаться на эротические фантазии! Это может плохо кончиться!

Успокоившись, возвращаюсь к мыслям, навеянным встречей с бывшим детективом. На самом деле все могло быть проще. Когда Петр Ильич узнал от Вениамина Аркадьевича обо мне, он рассвирепел. Ах ты, стерва, скрипнул он желтыми зубами. Ты издевалась надо мной на корпоративе, чуть на посмешище не выставила, а теперь за бугром наслаждаешься-прохлаждаешься! Нет уж! Я таких обид не прощаю! Отель, говоришь, у тебя в Австрии! Да я тебя, курву крашеную, по миру пущу! А отель моим станет. Я его снесу к чертовой матери и на его месте замок построю! Как Светочка хочет!

Ладно, — снова встряхиваю головой. Неважно, как это случилось. Важно, что они приперлись к тебе и сделали предъяву.

Если откажусь продавать отель — они выполнят свою угрозу. Петру Ильичу, как депутату, вполне по силам донести «кому надо» в Австрии информацию о том, что Лиз Штейнбах на самом деле никакая не Лиз. Австрийцы — почти как немцы. Таких вывертов они не поймут. Начнется расследование. И меня, конечно, выведут на чистую воду. Гражданство признают незаконным. И экстрадируют меня в родной Питер. А там веселые ребята из Следственного комитета встретят прямо у трапа самолета. Что будет дальше — понятно.

Значит, выход у меня один. Продать отель, пока за него мне дают деньги, а не срок.

Но как быть со второй частью предложения Вениамина Аркадьевича? Откажусь покупать компромат — это его оскорбит. Он не получит деньги, на которые рассчитывал. Что он сделает? Найдет другого покупателя. Что будет потом? Расследование, депортация, следствие, камера, срок. Как говорил один мой знакомый: те же яйца, только вид в профиль.

Придется купить. Хотя это и не гарантирует безопасности, но все-таки дает шанс. А вот что касается цены. Миллион, конечно, несуразная сумма. Он говорит: свобода стоит дорого. Но не миллион же! На фиг мне свобода, если я буду нищенкой? Надо, чтобы и волки целы, и овцы сыты. Кажется, я что-то напутала. Наоборот. Значит, надо торговаться. Самое большее, на что я соглашусь, — пятьсот тысяч. Деньги немалые. При таком раскладе у меня останется пол-лимона. Неплохо для того, чтобы все начать сначала. Хуже, чем лимон, но все-таки…

Мысли крутятся вокруг предложения Вениамина Аркадьевича, а глаза сами косятся на соседнее сиденье. А точнее, на лежащую на нем сумочку с конвертами. Что же Лизка там написала? И кому адресованы эти послания? Мне? Но откуда она могла знать, что все так обернется?

Так и не решившись открыть конверты, еду дальше. Лента асфальта вьется передо мной самыми невообразимыми петлями. Она то ныряет между двух сходящихся над ней скал, то вырывается на открытое пространство, чтобы снова нырнуть в узкую щель между очередными утесами. Повороты чуть ли не на сто восемьдесят градусов, когда с одной стороны — отвесная скала, а с другой — бездонная пропасть, — приятно щекочут нервы. И не позволяют расслабиться. Внезапно навстречу выезжает огромный туристический автобус. Я прижимаюсь к краю дороги. С водительского места мне кажется, что правые колеса моего «фиата» уже висят над пропастью. И вообще — разве можно на узкой дороге разъехаться с такой громадиной! Сознание отказывается верить, что опасность не столь велика, как кажется. Автобус проезжает мимо, и передо мной снова открывается головокружительный серпантин.

Проезжаю очередную связку правых и левых поворотов. Уже знаю, что на следующем вираже есть смотровая площадка. Сбавляю скорость. Плавно торможу. Под колесами хрустит гравий. Останавливаюсь. Выключаю двигатель. На меня обрушивается тишина.

Выхожу из машины и приближаюсь к краю площадки. Теперь мне хорошо виден мой дом. Красная черепица на крыше. Лента грунтовой дороги к шоссе. Извилистая тропинка в горы. Вижу Супермена. С какими-то палками в руках он карабкается по склону вверх. Приглядевшись, понимаю, что в руках мужа штатив. Семен тащит его на небольшую площадку у самого обрыва. Готовится сотворить очередной шедевр. Чтобы похвастаться им перед Клэр.

Та площадка и в самом деле — штука интересная. Она совсем небольшая, метра три на три, наверное. Снизу к ней подходит тропинка. С двух сторон возвышаются скалы. А с четвертой площадка обрывается в бездонную пропасть.

Однажды я стояла на ее краю. Страшно! Не столько от того, что можно сорваться. Когда стоишь на краю пропасти — внезапно ловишь себя на мысли, что хочется сделать шаг вперед. Прыгнуть в эту бездну. В груди, в животе в это время закипает страх. Мозг кричит: не смей! Отойди! И в то же время, вопреки голосу разума, инстинкту самосохранения, незнакомый голос в голове вкрадчиво шепчет: прыгни! Наверное, это голос дьявола. Ноги в это время становятся ватными. Голова начинает кружиться. Ты понимаешь, что если задержишься у края еще на секунду, то прыгнешь. Надо отойти. Нельзя искушать себя. И того, кто в тебе. Но сил нет. А когда все-таки пересиливаешь себя, делаешь шаг назад, внутри еще очень долго все дрожит. Непередаваемое чувство! Только нельзя им злоупотреблять. Потому что однажды можешь и не устоять перед соблазном.

Кто-то мне рассказывал, как ездил смотреть Большой каньон. Смотровая площадка огорожена невысоким парапетом. Автобус останавливается совсем близко от парапета, который скрывает пропасть. Люди выходят из автобуса, делают один-два шага — и вдруг видят, что они на краю чудовищной бездны! Их охватывает ужас! Ими овладевает тот же соблазн. Им хочется прыгнуть вниз. Но они понимают, что это — самоубийство. Они визжат. Падают на землю, чтобы не шагнуть через парапет. Но желание заглянуть в пропасть так велико, что они, продолжая визжать, ползут к ее краю. Смотрят вниз, чтобы увидеть дно. Та еще картинка.

Супермен добрался до площадки. Положил штатив на землю и ходит вокруг, что-то высматривая.

Догадываюсь: выбирает ракурс для съемки. Вид оттуда и правда замечательный. Особенно утром, когда дно пропасти скрыто туманом, отчего она действительно кажется бездонной. За пропастью — величественные скалы. А над ними — заснеженные вершины дальних гор. А еще выше — вечное и бесконечное небо. Вечером это тоже хорошо смотрится.

Только все это давно и много раз сфотографировано. Наивен бывает мой Супермен! Надеется покорить мир искусства пейзажными снимками. Никак не может понять, что, даже если фотография получится интересной и необычной, даже если на нее найдется покупатель, это ничего не изменит в его жизни! Потому что это вовсе не означает признания. Да, докажешь себе, что ты на что-то способен. И только.

Сажусь в машину. Снова смотрю на сумочку. И откуда у меня столько силы воли? Слабая женщина, а поди ж ты! Уже три часа прошло, как получила конверты с посланиями от Лизки, — и до сих пор не открыла. Да, там, конечно, письма. А что еще? Не деньги же! Когда она их написала? Первое — перед тем как поехать в Россию. А второе? Оно отправлено из Питера. Что она могла в нем написать? Когда? Сразу, как только приехала? После первой прогулки около родного дома? Или после того разговора с Василием?

Терпение заканчивается. Достаю конверты из сумки. Снимаю пластиковую скрепку. Сопроводительное письмо распечатано на принтере. Шрифт «Таймс Нью Роман». Кегль двенадцатый. Текст предельно лаконичный:

«Здравствуй, Зоя! Сестра моя родная и единственная.

С первых же слов я вынуждена писать не то, что хочу. Мое „здравствуй“ вовсе не означает, что я желаю тебе доброго здоровья. Не могу я желать тебе ни здоровья, ни счастья, ни долгих лет жизни. Но чем заменить столь привычное „здравствуй“? Написать дружески-панибратское „привет“? Тем более не подходит! Начать с официального „уважаемая“?

Вообще ни в какие ворота. Начать с какой-то грубости? Оскорбления? Не хочется. Я и в тексте постараюсь избежать всего, что может заставить тебя выбросить письмо, не дочитав его до конца. А мне важно, чтобы ты дочитала. Чтобы ты поняла, в какую ловушку попала. И кто ответствен за то, что ты оказалась в сегодняшнем положении. Мне греет душу мысль, что ты, читая эти строки, страдаешь. Потому что ты заслужила те муки безысходности, которые получила в ответ на свои корысть, бессердечие, злобу и подлость. Но пора переходить к сути.

Раз ты читаешь это письмо — значит, меня нет в живых. Ни на одну секунду не сомневаюсь в порядочности и добросовестности моего адвоката. Итак, письмо в твоих руках. Значит, мое предположение сбылось. Ты не стала счастливой. Ты наказана за все, что совершила в этой жизни. И теперь узнай правду: наказало тебя не Провидение. Не Бог. Не Случай. Тебя наказала я. Мой план мести состоялся.

Ты держишь это письмо в руках. Читаешь. Это означает, что тебе сейчас очень и очень плохо. У тебя ничего не осталось в России: ни друзей, ни жилья, ни работы, ни денег. Все, что ты приобрела самым постыдным, подлым и преступным способом, — не пошло тебе впрок. Ты разорена. Твой любовник, ставший мужем, мечтает о том, чтобы бросить тебя. Или, я очень на это надеюсь, убить. Чтобы завладеть остатками того, что принесла тебе моя смерть. Ты не просто страдаешь. Ты стонешь от боли! Не физической. От душевной боли. От того, что твоя еще молодая жизнь уже превратилась в ничто. Что вся твоя изощренная хитрость, все твое коварство, подлость, злоба — все худшее, что только есть на Земле, — не принесли тебе удачи. Ты грызешь ногти от отчаяния! Ты скрипишь зубами от бессилия! Но ничего уже не изменить! Ты обречена на нищету. На прозябание. И если твой муж решится тебя убить, это будет проявлением милости со стороны судьбы к твоей никчемной жизни.

И все это устроила тебе я!

Читай и содрогайся от мысли, как я провела тебя!

Когда ты подло и коварно поломала мою судьбу — я была в отчаянии. В один миг ты убила во мне веру в любовь и доброту, в справедливость, честь, порядочность. Мне пришлось уйти из родного дома. Уйти никуда. Фактически — на улицу.

Это было именно то, на что ты и рассчитывала. Ведь мы с тобой слишком хорошо знаем друг друга. Хотя и здесь слова „друг друга“ — неприемлемы. Какой же ты мне друг, если смогла так поступить со мной?

Не лучше оказался и мой неверный возлюбленный. Поддавшись твоим чарам, он даже не подумал, на какие страдания обрек свою преданную невесту.

Как я жила после того, как оказалась на улице, — не стану рассказывать. К счастью, это продолжалось недолго. Моя институтская подруга, которая искала себе жениха-иностранца, попросила у меня разрешения вывесить на своей страничке не свою, а мою фотографию. Известный трюк, на который пускаются многие охотницы за женихами, которым не хватает уверенности в собственной привлекательности. Она тоже считала, что не фотогенична. И верила, что моя фотография заинтересует мужчин больше, чем ее собственная. А еще она верила, что если жених найдется, то к тому времени, когда они встретятся, она в переписке успеет доказать, что у нее столько достоинств, что это не обман, а всего лишь маленькая и безобидная женская хитрость. Я согласилась, даже не думая о последствиях. Но вскоре подруга сказала мне, что среди претендентов на ее руку и сердце есть австриец, который ей совсем не нравится. И если я хочу, то могу с ним пообщаться. Я согласилась без всякой мысли. Просто так.

Претендент оказался не просто зрелым, а состарившимся мужчиной. Но у него была гостиница в горах. Достаточно честный человек, он сразу написал, что ищет молодую жену, которая готова взять на себя основную работу по содержанию гостиницы и обслуживанию туристов. Он не скрывал, что молодая жена нужна ему прежде всего как работница. И как привлекательная реклама для не слишком роскошного отеля. О себе он написал, что был дважды женат, но сейчас вдовец. И что детей у него ни от первой, ни от второй жены нет. То есть давал понять, что жена станет наследницей всего его имущества.

Так я оказалась в Австрии. Мой муж действительно был благородным человеком. Все, что он писал на сайте знакомств, оказалось правдой. Кроме одного, о чем он умолчал. Его гостиница оказалась не отелем, а, скорее, пристанищем. Да, в нее приезжали экономные туристы, чтобы покататься на горных лыжах и полюбоваться пейзажами. Но поток туристов всегда был более чем скромен. Дом моего мужа не мог дать избалованным туристам тех забав и удовольствий, с которыми у большинства любителей активного зимнего отдыха ассоциируется поездка на горнолыжный курорт.

Тем не менее мы умудрялись кое-как существовать. Особенно хорош был первый год моего пребывания в роли хозяйки отеля (я все-таки буду так его называть). По окончании сезона мы с мужем подсчитали доход и с удовлетворением отметили, что если дела и дальше пойдут не хуже, то через год мы, пожалуй, сможем установить подъемник. Да, мы были полны оптимизма. Потому что, несмотря на полное отсутствие любви между нами, мы были едины. И верили, что наше трудолюбие будет вознаграждено. Как же мы были наивны!

Все пошло не так, как мы рассчитывали. Муж тяжело заболел. Страховка не покрывала расходы на лечение, и мы очень быстро истратили все наши скромные сбережения. Мечту о подъемнике, ремонте дома, каком-то развитии нашего бизнеса пришлось оставить.

Болезнь развивалась стремительно. Минувшей осенью муж умер. Я осталась одна. С нулем на счете. Пришлось уволить и без того немногочисленную прислугу. А потом и вовсе прекратить прием туристов.

Если бы это было последним ударом судьбы! Увы! Вскоре я заболела сама. В самом начале зимы врачи объявили мне, что моя болезнь неизлечима. И что жить мне осталось, в лучшем случае, три месяца.

Не буду рассказывать, как я встретила этот ужасный приговор. Я не надеюсь на твое сочувствие. Да оно мне и не нужно. Ведь сейчас, когда ты читаешь эти строки, я уже рядом с мужем.

Я не сразу смирилась с тем, что моя жизнь кончена. Были бессонные ночи, когда я горько плакала от того, что скоро мне предстоит уйти в небытие. Были дни и ночи, когда я молила Бога проявить свою великую милость и дать мне шанс пожить еще. Ведь я совсем молода! Я еще не оставила надежду иметь полноценную семью! Любящего мужа! И принести в этот мир детей! Своих! Они станут моей надеждой. Моим продолжением. Символом вечности жизни!

Но мне пришлось смириться, что ничего этого не будет. Что скоро я навсегда покину этот мир, не оставив после себя ничего. Из всей нашей семьи радоваться солнцу и луне, дождю и снегу, лету и зиме будешь только ты.

Эта мысль не давала мне покоя. Почему ты? Чем ты заслужила такое счастье — жить? Что и кому ты сделала хорошее, чтобы пережить меня?

Все годы, что я провела в Австрии, я не забывала о тебе. О том зле, которое ты мне принесла. И говорила себе: я должна ей отомстить!

Сначала, когда дела шли неплохо, я считала лучшей местью свое благополучие. Но, когда стало ясно, что наш бизнес чахнет, когда я осталась одна и узнала, что смертельно больна, поняла, что месть должна быть другой. Настоящей. От которой тебе станет по-настоящему плохо. И я поняла, что должна поехать в Россию.

Ты, наверное, думаешь, что я поехала убить тебя? И ошибаешься. Ни одного мгновения во мне не было этой мысли. Я придумала более изощренную месть.

Мою жизнь испортили два человека: ты и Василий. Только вы двое ответственны за мои несчастья. И как знать, может быть, и моя болезнь — лишь следствие того зла, которое принесли в мою жизнь единственная сестра и мой подлый жених. Раз так — вы оба должны ответить!

Я решила сделать так, чтобы вы убили меня. Два отъявленных негодяя, не способные никогда и никому сделать хоть что-то хорошее, доброе, станут пешками в моих руках. И помимо своей злобной воли, вопреки своему желанию совершат по отношению ко мне акт милосердия. Но это будет одновременно и тягчайшим преступлением. Потому что все равно останется убийством. За которое вы оба будете жестоко наказаны.

Не знаю, есть ли Высший, Божий суд. Если есть — вам не избежать его. Не знаю, сумеет ли привлечь вас к ответственности земное правосудие. Думаю, что это маловероятно. Василий недостаточно хитер и умен, чтобы совершить безнаказанное убийство. Но ты — и хитра, и умна. И не сомневаюсь, что найдешь изощренный способ убийства, который позволит тебе остаться вне подозрений. Не исключаю, что Василием ты пожертвуешь. Зачем тебе оставлять живым свидетеля твоего злодеяния? Я даже уверена, что так и будет. Уверена, что ты сообразишь представить дело так, что погибла не Лиза, а Зоя. И приедешь в Австрию, чтобы завладеть моим домом. Знай, подлая моя сестренка, что я все это предвидела. Ты понадеялась стать счастливой через убийство хотя и нелюбимой, но родной сестры и жестоко просчиталась!

Я придумала план, который подтолкнет вас к совершению самого жуткого из преступлений. Это оказалось совсем несложно! Потому что я знаю: жажда наживы, неуемная страсть к деньгам, к богатству победят в тебе и Василии все остальные чувства. Для того чтобы завладеть тем немногим, что у меня осталось, надо только убедить вас, что я богата и что с моей смертью все мое богатство достанется вам. Так будет думать Василий. Ты пойдешь дальше. Сразу будешь думать только о том, чтобы все досталось тебе одной! Василий будет послушным орудием в твоих руках. Правда, не слишком надежным. Но ты у меня умница! Ты найдешь, как заставить его сплясать под твою дудку. А дальше все сделает ваша алчность.

Мой план готов. Он совершенен! Не одну ночь я просидела на веранде своего дома, снова и снова продумывая его детали. Искала в нем недочеты, неточности, ошибки. Устраняла их и проверяла себя снова. Ловушка для тебя готова. Скоро, совсем скоро я увижу, как мой план воплощается в жизнь.

Одно меня волнует. Что в тот самый момент, когда ты нанесешь мне последний удар, после которого я умру, у меня не будет возможности посмотреть тебе в глаза. И сказать: „Ты попалась, Зоя!“ Впрочем, это и хорошо! Случись так, ты, со своей извращенной сообразительностью, все поймешь, и тебе удастся выскользнуть из моего капкана. А мне этого не надо.

Завтра я вылетаю в Питер. Если я нигде не ошиблась, если все пойдет так, как я задумала, — ты получишь от меня еще одно письмо. Уже из Питера. В нем я расскажу тебе подробности моего плана. Чтобы ты не сомневалась, кто наказал тебя. Не прощаюсь.

Елизавета».

Сделка совершена! Теперь у меня, как говорится, ни кола ни двора. Но зато есть деньги, чтобы начать новую жизнь. Почти миллион! Больше всего из только что свершившегося мне понравился разговор с Вениамином Аркадьевичем. Он демонстрировал прямо-таки волчий аппетит, пытаясь отжать у меня за флешку с компроматом как можно больше. И какое несварение желудка вызвал у него мой намек на то, что я знаю про его двурушничество. Он быстро сообразил, что будет, если об этом узнает Петр Ильич. Даже с учетом того, что сообщит ему об этом ненавидимая бывшая секретарша.

Конечно, решение продолжить доставшийся Лизке от мужа бизнес было ошибкой. Построить благополучие на чужом несчастье мало кому удается. Я не из числа этих везунчиков. Ну и ладно.

Не доезжая до дома, останавливаюсь на смотровой площадке. Смотрю сверху на дом. Еще день или два — и я уеду отсюда навсегда. Одна или с Суперменом? Вижу, что он бродит по склону со штативом на плече. Надо поторопиться! Появиться в доме до того, как он вернется. Беспрепятственно уничтожить купленный у Вениамина Аркадьевича компромат и припрятать денежки.

Вернувшись, первым делом выбегаю на веранду. И вижу, что Супермен шагает к дому. Надо поторопиться.

Бегу в гостиную. Шарю взглядом по грудам мусора и стройматериалов. Где же они? Вот! Топор и молоток! То, что мне нужно! Кладу флешку на топор и со всей дури бью по ней молотком. Та отлетает в сторону. От удара она только немного сплющилась. Снова бью молотком что есть сил. Потом еще раз. Еще. И только тут спохватываюсь: что я, дура, наделала! Я же не посмотрела записи! Как теперь узнать, кто убил Лизку. Я? Или не я? Как теперь понять, почему я вижу эту картину: ванная, занавеска, фен на полочке со свисающим вниз шнуром и моя рука, что тянется к нему. С грустью смотрю на то, что осталось от флешки.

За этим занятием не замечаю, как в комнате появляется Супермен. На плече штатив. На другом висит фотоаппарат.

— Ты что тут делаешь?

— Да так… Зашла просто!

— Я слышал, ты тут чем-то стучала…

— Флешка вон накрылась. Расколотила ее, чтобы никакой умелец не смог восстановить.

— А что на ней было?

— Так… Пустяки…

Знал бы ты, что обломки, на которые ты смотришь, стоят сто тысяч евро!

Супермен ставит к стене штатив, осторожно снимает с плеча фотоаппарат. Плюхается в кресло напротив меня.

— Как успехи? — спрашиваю.

— Какие могут быть успехи? — грустно отвечает Семен. — Что можно снять в этой дыре?

— Ну, знаешь, это только плохому танцору всегда что-то мешает. А настоящий гений найдет сюжет где угодно. Анри Брессон снимал шедевры, не выходя из дома.

— Кто это? — нахмурился Супермен.

— Был такой мастер. Считается одним из лучших фотографов всех времен. Тебе, вообще-то, не мешало бы знать историю фотографии. И тех, кто вошел в нее.

— Зачем? — пожал плечами Супермен. — Ничей опыт не может меня чему-то научить.

— Разве тебе не интересно, как творили и чего достигли признанные мастера?

— Нет. Это может вызвать только зависть. Или неприязнь. Отторжение. В зависимости от качества работы. Не факт, что общепризнанный автор — это обязательно гений.

— Но, чтобы знать это, надо хотя бы познакомиться с его работами.

— Прежде всего ремесленникам от фотографии. Тем, кто мнит себя фотографом. Или очень хочет им стать. При этом одни сознают, что самое большее, чего они достигнут, — это научатся копировать чужой опыт. Но их это устраивает, ведь нередко этого достаточно, чтобы зарабатывать деньги. Другие же наивно надеются, что чужой опыт сделает их мастерами. Но я не настолько наивен. Никто меня ничему не научит.

— Так ты всезнайка!

Супермен смотрит на меня с откровенной жалостью. Как на обреченного.

— Пойми: на художника невозможно выучиться! — медленно говорит он. — Композитор должен знать только нотную грамоту, чтобы записать мелодии, которые звучат в его голове. Поэт или писатель должен мало-мальски знать орфографию, чтобы зафиксировать рождающиеся сюжеты. А настоящему фотографу нужны только фотоаппарат, глаза, чтобы видеть, и руки, чтобы нажимать кнопку. Есть еще обработка негативов и снимков. Способность видеть сюжет дана художнику от природы. Ему остается только реализовать заложенный в него дар.

Не могу скрыть своего изумления. У моего Супермена, оказывается, есть собственное представление о философии гениальности. Столько лет с ним живу, и не знала! Даже не догадывалась!

— Очень интересно! А что ты скажешь о музыкантах-исполнителях? Об артистах? Есть среди них гениальные? Или все они тоже ремесленники?

— Гений — это творец! Не все, кто что-то написал, гении. Что касается актеров… Что творит артист, читающий чужие тексты? Или показывающий эмоции героя, которые расписаны гениальным автором? Ничего!

— Он создает образ… — пытаюсь вставить я, но Супермен меня обрывает:

— Чушь! Он ничего не создает! Все создано воображением автора. Актер всего лишь выполняет его инструкции, записанные в тексте произведения. С нужным выражением читает тексты и усиливает их восприятие визуализацией эмоций. Да, это нелегко. Да, это не каждому дано. Надо иметь определенные способности. Но это не творчество! И уж тем более — не гениальность!

— А музыкант-исполнитель?

— То же самое! Только в отличие от актеров музыканту надо в совершенстве владеть техникой воспроизведения того, что написал композитор. Это намного сложнее, чем ахать или охать, плакать или смеяться на сцене. Изображать любовь или ненависть, страх или отвагу. Ну и так далее. Но это — не творчество. Это такое же ремесло, как… замена прокладки в унитазе. Этому можно научиться.

— Ты хочешь сказать, что гениальным исполнителем может стать каждый? Стоит только пожелать?

— Я этого не говорил. Конечно, не каждый. Как бы тебе объяснить? Вот есть такой спринтер, Усейн Болт. Никто сегодня не может пробежать сто метров быстрее, чем он. Допустим, он захочет стать мировым рекордсменом в беге на тысячу метров. И как бы он ни старался — у него ничего не получится. Потому что он рожден бегать короткие дистанции. У него, образно говоря, «быстрые мышцы». Они дают ему возможность развивать большую скорость на ста метрах, но он никогда не победит на длинной дистанции. И наоборот. Возьми любого бегуна-кенийца. У кенийцев мышцы медленные. Приспособленные к долгому, изнурительному бегу на длинные дистанции. Тут им практически нет равных. Но поставь кенийца на стометровку — и он всегда придет последним. Понятно?

Я начинаю заводиться. Чувствую это, но ничего не могу с собой поделать. Надо же как-то поставить моего доморощенного философа на место. Спрашиваю вкрадчиво:

— Ты хочешь сказать, что способности определены генетикой?

— Ну, в общем, да.

— Так это и есть гениальность! Исключительные способности, данные человеку от природы. От Бога, если угодно.

Супермен хочет что-то возразить, но меня уже не остановить:

— Если человеку от Бога дано выразительно читать чужие тексты. Передавать со сцены в зал эмоции, которые испытывает его герой. Держать огромный зал в напряжении. Заставлять зрителей, в зависимости от мизансцены, плакать или смеяться. Грустить или ненавидеть. Сопереживать герою. Если он все это может, потому что это дано ему Богом! Это что, не гениальность?

— Я говорю только, что гения нечему учить…

— Неправда! — вскипаю я. — У Галины Вишневской изумительной красоты голос. Но если бы ее не научили им пользоваться, если бы не вытащили наружу талант, который дремал внутри нее, о котором она, может быть, и знала, да не понимала, как им пользоваться, — и не было бы великой Вишневской! Ее учили! И научили!

— Ладно! — примирительно говорит Супермен. — Чего кипятишься? Все равно ты меня не переубедишь!

Мы умолкаем. Семен старательно убирает с фотоаппарата невидимые пылинки. Чувствую: мысленно он уже с Клэр. Несколько секунд думаю: сказать, что знаю про его увлечение и связанные с этой фифой планы? Прихожу к выводу, что не стоит! Предупрежден — значит, вооружен! Пусть думает, что я пребываю в неведении! А про то, что продала дом? Нет! Это будет моей тайной до самого конца! Но кое-что я тебе скажу.

— Сегодня я встречалась с человеком, который хочет купить наш дом.

Супермен встрепенулся. Отодвинул фотоаппарат в сторону, всем телом подался ко мне:

— Кто такой? Откуда взялся?

Рассказываю про первую встречу с Вениамином Аркадьевичем. О том, что знаю его еще по Питеру. Что нанимала его для слежки за Лизкой, не говорю.

Рано еще. Может быть, расскажу позже. А может быть, и нет.

— Что ты решила? — быстро спрашивает Супермен, когда я замолчала.

— Думаю, надо продавать.

— Умница! — хвалит меня Супермен. — О цене говорили?

— Он дает около двух лямов.

— Неплохо! Будет с чем в Париж поехать!

Супермен вскакивает с места, возбужденно носится по веранде и подсчитывает, как он распорядится деньгами от продажи дома:

— Хватит, чтобы снять приличную квартирку. И студию. Оборудовать ее. Дать рекламу. И развернуться, наконец.

«Чего ты обрадовался? — думаю я, искоса поглядывая на него. — Деньги-то не тебе достанутся. Если ты собрался бросить меня ради своей Клэр, с носом останешься. Нужен ты ей такой? Бесприданник? Сомневаюсь я что-то».

Неожиданно меня разбирает смех. Супермен резко обрывает бег, останавливается, круто поворачивается ко мне. В глазах немой вопрос. Напустив на лицо смущение, объясняю:

— Да вот в голову пришло… Чего ты тут скачешь? Чему обрадовался? Квартира. Студия. Реклама. С чего ты взял, что я отдам денежки на твои забавы?

В один прыжок Семен оказывается за столом:

— Не понял?

— Не думаю, что нам надо в Париж. Там все дорого. Два миллиона — деньги, конечно, немалые. Но почти лимон уйдет на погашение долгов. С тем, что останется, в Париже сильно не разбежишься.

Так что надо еще прикинуть, куда ехать. Чтобы и домик купить побюджетнее, и чтобы на обустройство осталось. На черный день.

— Ты чего, Зоя! — От неожиданности Супермен даже забыл мое новое имя. — Чтобы мне раскрутиться — придется вложиться. Мы же договаривались! Ты согласна была! Разве не так?

Долго смотрю в его глаза. И вижу в них не себя. Клэр…

— Что молчишь! — нетерпеливо выкрикивает Супермен.

Отвечаю вопросом на вопрос:

— Ты сам-то веришь в свою гениальность? Что успех, о котором ты мечтаешь, достижим?

— А ты, похоже, сомневаешься?

— Сомневаюсь, милый! Мягко говоря.

— Вот как? — вскрикивает Супермен. — И давно?

Так и хочется сказать: с тех пор как узнала про Клэр.

— Какая разница? — устало говорю я.

Супермен с силой хлопает ладонью по столу. Невольно вздрагиваю. Вдруг его лицо светлеет:

— Я понял!

— Что я права?

— Нет! Причину твоих сомнений.

Хлопаю глазами. Он что, догадался о том, что я знаю про Клэр?

— Тебе нужно доказательство! Подтверждение того, что мои претензии на известность, славу, успех — не бред. Все эти годы я обещаю тебе, что скоро мир признает меня. Ты ждешь, а результата все нет.

Супермен останавливается передо мной. Потом опускается на колени. Преданно смотрит в глаза:

— Ну погоди еще немного! — говорит он просительно. — Успех совсем близко!

Я прикрываю глаза и молчу. Семен наклоняется ко мне. Целует. Прижимается щекой к моей щеке. Жесткая щетина уже отросла и колется. Я пытаюсь отстраниться, но губы Супермена приблизились вплотную к моему уху. Он шепчет:

— Знаешь, Зоенька! У меня есть отличная идея!

Бог ты мой! Опять идея! Сколько уже их было!

И ни одна не дала результата.

— У тебя щека колючая! — негромко говорю я, отстраняясь от него.

Супермен вскакивает на ноги:

— Я уже говорил тебе, что фотохудожнику нужны глаза. Сегодня я окончательно понял, что они у меня есть! И они открыты! Завтра мы сделаем снимок, который заставит мир признать меня!

Он снова быстро садится напротив. Наклоняется. Его голос звучит тихо и проникновенно:

— А тебя заставит устыдиться того, что ты разуверилась во мне.

— Что это будет за снимок? Пейзаж?

Супермен улыбается одними уголками губ:

— Увидишь! Тебе точно понравится.

— Заинтриговал! — со вздохом говорю ему.

С трудом скрываю свое удивление. Как забавно все складывается! Сначала, как лавина, накатили проблемы. Одна сложнее другой. Долги. Клэр. Встреча с Вениамином Аркадьевичем. Разговор с герром Хольцманом. Письма Лизки. Все сплелось в такой клубок, что казалось, его никогда не распутать. И вдруг пошло так, будто фильм начали крутить в обратном направлении. Проблемы одна за другой решаются.

Впрочем, не вдруг. Я сама нахожу выходы из трудной ситуации.

— Что-то жрать хочется! — виновато признается Супермен и вопросительно смотрит на меня.

Поднимаюсь с кресла:

— Сейчас что-нибудь сварганю!

Мы сидим на веранде за столом. У каждого в тарелке — по огромному куску мяса. Посреди стола — большая миска с салатом. Рядом — бутылка красного вина и два бокала. Мы жадно вгрызаемся в мясо и запиваем его терпким вином. Сначала звучат ничего не значащие реплики Супермена про мясо и соус к нему. Он нахваливает мою стряпню, я не собираюсь с ним спорить. Хотя его комплименты объясняются не чем иным, как голодом, и цена им — грош в базарный день, мне приятно. Потом мы коротко обсуждаем погоду. И достигаем полного взаимопонимания. Сходимся во мнении, что самая плохая погода в Австрии лучше самой прекрасной в Питере.

В какой-то момент начинает казаться, что все свалившиеся на меня проблемы были только сном. Мы — бабы, все-таки удивительные существа! Немного внимания со стороны мужа — и все заботы, только что бывшие неразрешимыми, печали, только что казавшиеся вселенскими, тают, как тает в лучах поднявшегося над горизонтом солнца холодный утренний туман. И снова все прекрасно.

Супермен сидит напротив меня. Он улыбается. Время от времени в прищуре его глаз, в едва наметившейся улыбке проскальзывает что-то шаловливое, шекочущее, заставляющее сердце сладко обмирать. Я хорошо знаю, что это означает. Ловлю себя на мысли, что рада. Я тоже хочу его близости! Хочу погрузиться в океан его любви. Хочу захлестнуть его волной своей страсти!

После ужина Супермен вызвался помыть посуду. Прячу от него улыбку. Надо же! В кои-то веки! За все время, что мы здесь живем, он ни единой тарелки не вымыл! А тут…

Сижу одна на веранде. Из кухни доносится плеск воды и мурлыканье Супермена. Я смотрю прямо перед собой. Солнце давно скрылось, и пики далеких вершин прячутся в глубокую тень. Воздух стремительно холодеет. В бездонном небе одна за другой вспыхивают звезды. Вот величественный красавец Орион. Около его ног подмигивает всеми цветами радуги Сириус. Бездонную черноту беззвучно пересекает падающая звезда. Спохватываюсь, что не успела загадать желание. А что бы я загадала, если бы успела? Чтобы у меня больше не было неразрешимых проблем? Чтобы муж полюбил меня? Чтобы отказался от Клэр? Даже не знаю… Поздно уже, наверное…

Сзади подкрадывается Супермен. Он хватает меня, поднимает на руки и, рыча, словно голодный зверь, несет в свою спальню. Любит!

Мрачные мысли отлетают прочь, и я всецело отдаюсь любви…

В комнате царствует густая тишина. И такая же густая, непроницаемая ночь. Я неподвижно лежу на спине. Супермен тоже. Моя ладонь в его руке. Он нежно перебирает мои пальчики. Океан любви, в котором мы только что искупались, принес в душу покой и умиротворение. Страхи и опасения улетучиваются.

«Все хорошо! — говорю я себе. — Все наладится. Главное — что мы вместе. Признайся сама себе: ты слишком глубоко погрузилась в проблемы. Ждешь от Супермена поддержки и взаимопонимания, а сама? Ведь ему тоже нужна опора! Все художники очень ранимы. Гениальность — как идеально настроенный музыкальный инструмент. Нельзя скрипкой забивать гвозди или подкладывать ее под ножку дивана. Не только неверие, даже сомнение могут погубить, уничтожить тонкую настройку гения». Никогда не говорила вслух, но Супермен чувствовал, что я не воспринимаю его амбиции всерьез. Потому и появилась между нами отчужденность. Сначала это была маленькая, едва заметная трещинка. Но с каждым днем она становилась все больше и больше. И вот! Едва не превратилась в непреодолимую пропасть! Потому и появилась Клэр. Я сама в этом виновата! Но теперь мы все поправим. Гарантия тому — сегодняшняя ночь любви!

Может быть, сказать ему, что дом уже продан? Что мы в любой день можем ехать в обожаемый им Париж.

— Ты о чем думаешь? — негромко спрашивает Супермен.

— О тебе! Обо мне! А ты?

— Тоже!

Одно короткое слово. Но как брошенный в воду камень вызывает на зеркальной глади озера волны, так одно короткое слово вызывает во мне прилив горячей нежности к моему другу! Я крепко сжимаю его пальцы. Но Супермен не отвечает. Он уснул!

Я не сержусь. Улыбаюсь в темноту. Что сделаешь, если Бог создал мужчин такими! Засыпают они после занятий любовью. И не надо упекать их в эгоизме. Это мы, женщины, после секса мысленно переживаем любовную сказку заново. А мужской организм устроен по-другому, он заботится о том, чтобы поскорее вернуть боеспособность. Потому и засыпают мужики! Правда, Супермен обычно сразу же идет что-нибудь сожрать. А сегодня — вдруг провалился в сон!

Осторожно освобождаю кисть из руки начинающего похрапывать Супермена и выбираюсь из постели. Храп прекращается.

— Уходишь? — шепчет мой любимый.

— Пойду к себе! — отвечаю я, сопровождая свои слова глубоким вздохом сожаления и даже извинения. — Ты захрапел…

— Утром придешь?

— Нет! Теперь ты ко мне!

Супермен находит в темноте мою руку. Привлекает меня к себе. Мы целуемся.

— Спокойной ночи, дорогая!

— Спокойной ночи, милый!

Через пару часов я просыпаюсь, словно от толчка. Несколько секунд смотрю в темноту, пытаясь сообразить, что заставило меня проснуться. И вдруг все понимаю. Из комнаты Супермена доносятся звуки кнопок клавиатуры и щелчки мышки. Супермен сидит за компьютером. Строчит очередное послание Клэр! Неужели после сегодняшней ночи любви это возможно?

Первая мысль — пойти к нему в комнату и застукать на месте преступления. Я даже поднимаюсь с постели, босиком выхожу в коридор. И замираю, увидев на полу тонкую полоску голубоватого света, падающую из-под двери в спальню Супермена. Смотрю на нее и понимаю, что не хочу разоблачать неверного супруга. Не хочу видеть, как он при моем появлении судорожно закрывает страничку. Не хочу видеть его бегающие глаза. Не хочу слышать его лепет про бессонницу.

Неслышно возвращаюсь к постели и ныряю под одеяло. Долго не могу уснуть. Одолевают грустные мысли о сомнительном настоящем и непонятном будущем.

Господи! Ну почему вокруг меня — только ложь, подлость и обман? Чем я так провинилась перед тобой, что ты не даешь мне спокойствия? Почему рядом со мной нет никого, кто не старался бы обмануть меня? Почему мужики видят во мне только пригодную для секса самку? Но, получив свое, быстро пресыщаются? Зачем Супермену понадобилась эта сучка Клэр? Неужели я хуже ее?

Лежу с открытыми глазами и тупо смотрю в темноту. Смерть мне, как выяснилось, не грозила. Замысел Лизки был другим. Как она додумалась до такого? Наверное, ее подтолкнуло к этому решению то, как я увела от нее жениха. Поняла, что есть во мне… как бы это назвать? Зависть? Непреодолимое стремление к соперничеству с сестрой? Могла ведь я, узнав, что Лизка замуж собралась, найти себе жениха круче, чем у сестрицы. Так нет, взяла да и отбила. Чтобы укусить — так укусить!

Но если я такая стерва, то как должна поступить с Суперменом? Как отомстить ему за предательство? Скандал закатить? Пригрозить, что, если не бросит свою Клэр — придется ему сваливать к ней без гроша в кармане? Или расплакаться? Умолять, чтобы не оставлял меня? Поверит он моим слезам? Да куда же он денется! Только вот нужно ли мне это?

Так ничего и не решив, засыпаю.

Меня будит донесшийся из кухни визг кофемолки. Открываю глаза. Комната наполнена ярким солнечным светом. Он беспрепятственно прорвался в спальню сквозь щелку между задернутыми шторами. Бросаю взгляд на часы. Половина десятого! Нормально я добрала ночной недосып!

Мочевой пузырь сигнализирует о том, что пора прогуляться в туалет. Но я не хочу встречаться с Суперменом. После красивой любви, которой мы занимались вечером, мое сердце ласкали нежность и признательность к мужу. Но полоска света из-под его двери, которую я увидела ночью, перечеркнула их. Сейчас я испытываю к Супермену… Нет, это не обида за поруганные чувства. Даже не злость. Отвращение. Не хочу его видеть! Слушаю, как брякает о край кружки чайная ложечка, слушаю, как он шумно прихлебывает горячий кофе, и сквозь стены вижу этого самодовольного самца. Как он, в одних трусах, сидит с кружкой в руке за кухонным столом и смотрит за окно. Как будто наслаждается синевой утреннего неба и розовым цветом снега на вершинах. А на самом деле его мысли заняты совершенно другим.

Супермен допил кофе и теперь ходит по дому. Судя по всему, куда-то собирается. Он не старается делать это тихо, чтобы не разбудить жену. Потому что он не думает обо мне!

Но вдруг его шаги стали тихими, как у крадущегося тигра. У моей спальни они затихают. Дверь начинает приоткрываться. Быстро закрываю глаза. Пусть видит, что я безмятежно сплю.

Чувствую на себе взгляд мужа. Это длится несколько секунд. Наконец дверь закрывается. Уже не осторожничая, Супермен идет к веранде. Потом до меня доносятся его гулкие шаги по лестнице. И наконец, все стихает.

Поднимаюсь с постели. Набрасываю на себя халат, сую ноги в тапочки и бегу в туалет. Возвращаюсь в спальню и осторожно отодвигаю край шторы. Вижу безупречно синее небо. Сверкающие на солнце вершины гор. Тропинку, что начинается под верандой и, извиваясь, поднимается по склону. Фигуру Супермена на ней. С фотоаппаратом, штативом, еще какими-то причиндалами, он шагает по тропинке. Поиск шедевральных сюжетов продолжается!

Иду в спальню Супермена. Включаю компьютер. Несколько щелчков мышки — и передо мной ночная переписка Супермена с Клэр. Первые же строки заставляют меня скрипеть зубами.

А музыка звучит… Джо Билл Армстронг снова и снова задает вопрос:

Супермен вскакивает на ноги, смотрит на горы и быстро поворачивается ко мне:

— Поднимайся! Нам пора идти!

— Что-то не хочется…

— Идем! — Он хватает меня за руку. — Время войти в историю светописи! Сейчас или никогда!

Сколько искренности в его словах! Сколько вдохновенного огня в глазах! Может быть, зря я с таким скепсисом отношусь к его поискам? Вдруг в нем и правда живет мастер?

— Я без прически…

Супермен опускается передо мной на колени. В глазах — мольба:

— Милая! — шепчут его губы. — Прошу тебя! Сделай это для меня! Нет! Для нас!

Я киваю. Супермен помогает мне подняться. И провожает до спальни:

— Важно не прозевать нужный свет. Очень тебя прошу — поторопись!

Слышу, как он уходит на кухню. Потом до меня долетает жалобный скрип кресла на веранде.

Сбрасываю халат и остаюсь в чем мать родила. В большом, во всю дверцу шкафа, зеркале вижу стройную фигуру молодой женщины. Не знаю, чем мама подкупила Всевышнего, но он отобрал для фигур ее дочерей все самое лучшее. Грудь, шея, попа, руки — все на высшем уровне. Но почему Он не дал мне самого главного? Почему обделил меня счастьем? И меня, и Лизку…

Лизка! Опять мысли возвращаются к ней. Она, и только она — причина дискомфорта в моей душе. Она и день и ночь стоит перед моими глазами. Она не оставляет меня в покое днем. Она приходит в мои сны, чтобы отравить их. Она заставляет меня снова и снова мучиться проклятущим вопросом: кто ее убил? В сновидениях я каждый раз вижу, как моя рука тянется к фену. Но этого не могло быть! Не могла я убить родную сестру! Не могла!

Снова, в который раз, прокручиваю в голове тот день. Убеждаю себя, что я не убийца. Все было так четко рассчитано. Буквально по минутам. Василию от гаража идти не меньше пятнадцати минут. Я принесла в ванную белье для Лизки. Оставалось достаточно времени, чтобы одеться, выйти из квартиры и спрятаться у мусоропровода. Чтобы все свершилось без меня. Но, когда зашла в ванную, увидела фен, на меня нашел ступор. А потом сработала сигнализация на машине. И все пошло не так, как было задумано.

Я не видела, чтобы Василий заходил в подъезд. Сидела в машине и не знала, что делать. Время идет, Лизка скоро домоется. Что будет, если мы окажемся в квартире втроем? Ведь в этом случае жертвой могу стать только я. Если они решатся.

Вернулась домой и увидела, что Лизка мертва. Значит, Василий был! Решила: он и был тем мужиком, что выскочил из подъезда. Значит, уверен, что убил жену. Но куда помчался? К Лизке на доклад? Нет. Почему так поздно позвонил Лизке? Где шлялся? Что-то не очень складно получается. Может быть, он все-таки ни при чем? Не зря же не сказал, что он это сделал. А если не он, то кто? Я? Не могла я этого сделать. Тогда кто? Замкнутый круг. И почему мне постоянно снится этот гадкий сон?

Прошел уже год, а я до сих пор не знаю: КТО БРОСИЛ ФЕН В ВАННУ? И нет моей душе покоя.

В коридоре снова шаги Супермена. Он бесцеремонно распахивает дверь. В голосе нетерпение:

— Ну скоро ты?

— Сейчас!

Недовольная физиономия исчезает. Слышу, как этот слон топает на веранду. При этом ворчит себе под нос.

Достаю из шкафа купальник, шорты, футболку. Одеваюсь, оценивающе осматриваю себя и выхожу из спальни.

— Слава Богу! — хмуро бурчит Супермен. — И часа не прошло!

Мы карабкаемся по склону. Узкая тропинка петляет между валунов. Под ногами то и дело проворачиваются маленькие камешки. Супермен идет впереди. На самых крутых участках он останавливается, подает мне руку и тянет за собой. Потом снова отворачивается, и я вижу только его спину.

Горный воздух свеж. Дышится им легко. Но на подъеме недостаток кислорода чувствуется. Начинаю пыхтеть. В ногах появляется тяжесть. По лбу катятся капельки пота. Хороша же я буду на фотографиях! Впрочем, может быть, мастеру именно это и надо?

Супермен уже на площадке. Протягивает мне руку. Шаг — и я становлюсь рядом с ним. Осматриваюсь. Со стороны скал стоит на штативе фотоаппарат. Объектив направлен на край площадки, за которым глубокая пропасть. Часть площадки закрыта тенью нависающей над ней скалы. Показываю на тень пальцем. Вопросительно смотрю на Супермена.

— Сейчас эта тень уйдет. Как раз вовремя пришли! Постой пока! Отдышись!

Он деловито склоняется над фотоаппаратом. Смотрит в видоискатель, что-то подкручивает. И непрерывно болтает:

— Я заметил эту площадку, как только мы сюда приехали. Нутром чувствовал, что место необычное. Чуть ли не каждый день сюда поднимался. Присматривался. Оценивал свет, ракурсы. Все время чего-то не хватало. То солнце низковато. То, наоборот, высоковато. То облака не те. Чувствовал, что в этом сюжете что-то есть, а вот что именно — никак не удавалось схватить. А тут прихожу — и меня будто ошпарило! Стою, верчу головой и не понимаю: где же были мои глаза? Что же я, дурак такой, главного не видел? Ведь тут есть все, что нужно! Свет, перспектива, композиция. Только установи аппаратуру, дождись, пока солнце будет в нужной точке, поставь Зою на край площадки — и все! Снимай! А сейчас окончательно до меня дошло, что это будет ню! Классное ню! Ни у кого такого не было, нет и никогда не будет!

Стою у входа на площадку и слушаю Супермена. Что-то он сегодня уж очень говорлив! Болтает не умолкая. И суетится сверх всякой меры. Даже уронил какие-то крышечки.

— Что у тебя сегодня руки дрожат?

От моих слов Супермен на секунду замирает. Часто моргает:

— Да фиг его знает. Вроде не с бодуна…

Потом на его лице появляется игривая улыбка:

— Может быть, ты вчера все силы из меня выпила?

Напрашивается на комплимент. Ну это завсегда пожалуйста! Сколько угодно!

— Кто кого вчера истощил — еще вопрос!

Семен доволен. Такая похвала его мужской силе!

— Значит, волнуюсь! — говорит он. — В предчувствии исторического момента. А?

А глаза-то как мечутся! Что его так беспокоит?

Супермен поворачивается ко мне спиной. Смотрит вдаль, на теряющиеся в дымке снежные вершины. Он прислоняется к скале и трет ладонью поясницу. Где-то я уже такое видела!

— Что у тебя с поясницей?

— Ноет что-то! — говорит он, оборачиваясь ко мне.

— Ты никогда на нее не жаловался…

На губах Супермена теплится виноватая улыбка:

— Не болело — вот и не жаловался!

И снова начинает возиться с фотоаппаратом.

Как хорошо, что он сейчас занят фотоаппаратом и не видит, как меня охватывает дрожь. В мозгу молнией проносится воспоминание. Это было в день смерти Лизки. Мужчина в арке у моего дома! Он стоял спиной ко мне как раз так, как только что — Супермен! И тер рукой поясницу. Точь-в-точь так же! Я не узнала его. Решила, что это один из выгуливающих деток папочка с непривычки перестарался: слишком активно развлекал ребенка, бегал и прыгал с ним, носил на себе. Прострелило! Вот он и остановился в арке, прислонился к стене и стал растирать поясницу. Так я тогда подумала.

Теперь мне ясно: это был Супермен! В зимних сумерках, да еще в тени арки я его не узнала. Потому что голова была другим занята. Я высматривала Василия. Тем более что у Супермена никогда не было проблем с поясницей.

А это был он! Я же провоцировала его на это. Специально рассказывала о готовности умереть от руки Василия и о том, что это может случиться уже сегодня. Про Амриту ему грузила… Я рассчитывала, что он обязательно пойдет за мной. Специально сказала ему, что заеду в магазин. Чтобы у него было время вызвать такси и найти меня до того, как я приеду домой.

Он и пришел. По моему замыслу — для того чтобы спасти любимую, если это понадобится. Вот только почему стоял в сторонке? Если бы мне действительно угрожала опасность, он не успел бы помочь!

Значит, все-таки это его я видела в торговом центре! Решила, что обманулась. Теперь-то понятно, что это был все-таки он! От торгового центра до набережной, где я с рыбачком беседовала, — рукой подать. Мой дом — на улице, параллельной набережной. Я уехала караулить Лизку, а Супермен без проблем дошел пешком! А от того места, где я с Лизкой встретилась, до моего дома — совсем ничего. И ста метров нет. Мы с Лизкой ехали, а Супермен спокойно, не рискуя опоздать к кульминации, добрался своим ходом. И встал под аркой.

Семен продолжает суетиться около штатива. Он заглядывает в окуляр аппарата, крутит колечки объектива, смотрит в сторону солнца, переводит взгляд на медленно ползущую тень от нависающей над площадкой скалы. Что-то он уж очень сильно нервничает. И опять трет поясницу. А не означает ли это…

Ну конечно же! Руки дрожат. Глаза бегают. Болтлив не в меру. Поясница ноет. Нервничает! Он что-то задумал! Не может быть, чтобы он так волновался из-за будущей фотографии! Там, в арке, он тоже нервничал. И у него тоже заныла поясница…

Мелькнувшая догадка обжигает меня. Мне становится ясно, что и как тогда было. Супермен пошел в тот день за мной не для того, чтобы оградить от опасности. Если бы хотел защитить — не прятался бы под аркой. В принципе, он мог ждать там Василия, чтобы помешать ему. Может быть… Но потом его осенило! Ведь, как я теперь знаю, Супермен встречался с Лизкой. Не мог не заметить нашего сходства. И когда он ждал Василия под аркой, ему пришло в голову, как можно и любимую от смерти спасти, и будущее себе и ей обеспечить! Он решил выманить меня из квартиры, зайти внутрь и убить Лизку! И он сделал это! Он пнул мою «ласточку». Забежал в подъезд и спрятался у мусоропровода. Я же видела там мокрые следы!

Супермен убил Лизку и снова укрылся в закутке у мусоропровода. Почему? Ведь он должен был перехватить меня, когда я возвращалась с улицы. Сказать: все, Зоя! Тебе больше ничто не угрожает! Быстро одевайся — и валим отсюда, пока не пришел Василий. Пусть твой муж обнаружит труп. Пусть потом доказывает, что это не он убил. Менты быстро докопаются, что Василий и Лизка любовники. И что в квартиру она могла прийти только по приглашению Василия, потому что с Зоей в ссоре.

Эта мысль заставила его волноваться. Вот и заныла у него поясница. Все-таки на серьезное дело человек решился.

А что его так взволновало сейчас? Уж никак не предстоящая съемка. Что же ты, мой дорогой, сейчас задумал? Если учесть твое настроение, твою переписку с Клэр… Неожиданное предложение провести фотосессию на этой скале… Уж не решил ли ты и от меня избавиться? Одну сестру ты уже грохнул. Пришла очередь второй? И путь к счастью с Клэр открыт!

Супермен поворачивается ко мне:

— Иди сюда! Я объясню, что мы сейчас будем делать.

На ватных ногах подхожу к нему. Он наклоняется к «Никону». Слегка поворачивает аппарат. Выпрямляется.

— Посмотри сюда! — показывает он мне на окошко видоискателя.

Послушно наклоняюсь. В кадре край площадки. Скалы за ней. А между ними хорошо просматривается пропасть.

Может быть, Супермен и в самом деле талантлив? Кадр впечатляет даже меня, совершенно несведущую в фотографии. Супермен установил штатив так, что пропасть за краем площадки хорошо видна. А косые лучи солнца придают скалам на заднем плане и на дне пропасти сказочной выразительности глубину.

— Если я что-то понимаю, очень интересный ракурс! — говорю мужу, выпрямляясь. — И свет необычный! Никогда такого не видела!

— Ты поняла? — радостно восклицает счастливый Супермен. — Правда, здорово?

— Не просто здорово! Я бы сказала: супер!

— Умница! — стонет от счастья мой возлюбленный. — А теперь представь, какой кадр получится, когда в нем будешь ты!

— Не представляю! — искренне отвечаю ему.

— Все! — вскрикивает Супермен, еще раз посмотрев в объектив. — Солнце подходит! Быстро раздевайся — и становись в кадр!

Взгляд уставшего от нервного напряжения Семена дернулся к краю площадки. Вижу, что он изо всех сил заставляет себя не смотреть в ту сторону!

Я не психолог, но теперь у меня нет сомнений. Он решил избавиться от меня! Боится, что я об этом догадаюсь! Понимает, что взгляд может выдать его тайные мысли! Вот и руки дрожат. Вот и суетится. Вот и болтает без умолку. Вот и поясницу судорогой сводит! Поздно, милый! Тем более после подсказки, которую я прочитала в твоей переписке с Клэр. «Я об этом помню».

Он верил, что деньги от продажи дома мы будем тратить на реализацию его честолюбивых планов. Но вчера я сказала, чтобы он не раскатывал губу. Он это не забыл! Целовал и обнимал меня, а сам думал о том, как заполучить денежки. А тут еще Клэр намекнула про то, что Супермен — мой единственный наследник. Вот и созрело в его голове решение. Но что же мне тогда делать?

Смотрю на край площадки. На пропасть за ней, обрывающуюся в бездонную пустоту. Я стою в нескольких метрах от нее, но даже здесь чувствую поднимающийся из бездны пронизывающий холод. Снова поворачиваюсь к Супермену.

Он стоит, как и минуту назад. Замер в напряженном ожидании. Я вдруг понимаю, какая мысль сейчас бьется в его мозгу. Словно птичка в клетке. Он пытается понять, догадалась я, что у него на уме, или нет.

— Раздевайся, Зоя! — хрипло говорит Супермен. — И становись в кадр!

Послушно сбрасываю шорты. Стаскиваю через голову футболку. Все бросаю прямо под ноги. В голове мелькает мысль: больше мне это уже не понадобится.

— А что, если нам в кадре заняться любовью? — спрашиваю Супермена, расстегивая лифчик.

— Романтично, конечно! — Он отвечает, не глядя в мою сторону. — Но зачем такое фото? На конкурс не отправишь. Шансов победить нет.

— На стенку повесим! — отвечаю ему, поглаживая грудь. — Глядишь — поможет тебе восстанавливаться. После восьмого раза.

Супермен не принимает мою шутку:

— Не болтай! Поторопись! Солнце уйдет!

Мои трусики падают рядом с футболкой. Переступаю через них и делаю первый шаг к краю площадки. Сердце бешено колотится. Мне не хватает воздуха.

В метре от края останавливаюсь и поворачиваюсь к Супермену лицом. Он стоит за штативом, пристально смотрит в мою сторону. Командует:

— Ближе!

— Я боюсь…

— А я говорю, стань ближе к краю! Выглядишь отлично! Свет — просто сказка! Встань у самого края!

— Не могу… — В моем голосе звучат жалобные нотки. — Мне страшно!

Два противоречивых чувства борются во мне. Два различных голоса звучат в ушах. Один нежный, проникновенный, шепчет: ничего не бойся. Вспомни, что написано в книжке Амриты. Ему противоречит другой. Полный тревоги и страха. На грани паники: не смей его слушаться!

— Ну! — срывающимся голосом кричит Супермен. Он тоже на пределе. Вот-вот сорвется.

Делаю полшага назад и в сторону. По спине леденящей волной пробегает поднявшийся из пропасти холод. Меня начинает трясти. Что делать? Я панически боюсь высоты.

— Зойка! — ударяет меня, как хлыстом, злой окрик Супермена. — Ушла из кадра? Встань правее! И больше назад! Ближе к краю!

— Нет! — лепечу я сквозь слезы. — Не могу!

Я вижу, как Супермен оторвался от фотоаппарата. Его лицо темнеет от ярости. Глаза мечут в мою сторону обжигающие искры ненависти! Он справился с волнением. Он готов сделать то, что задумал! Сейчас для меня главное — не дать ему понять, что я его раскусила. Как раньше раскусила замысел Лизки и Василия. И все будет не так, как ты задумал!

— Стой, где стоишь! Сейчас подойду и помогу тебе! — кричит он.

Супермен нажимает на фотоаппарате какую-то кнопку. Режим автоматической съемки! Теперь аппарат сделает серию снимков. У Супермена есть всего несколько секунд. Сейчас он просто обязан подбежать ко мне! Столкнуть надоевшую жену в пропасть! Одним движением руки избавиться от нее. Стать ее наследником! И одновременно получить желанную фотографию. Вовсе не ту, о которой говорил мне! Время узнать правду о том, как умерла Лизка.

— Давно хотела тебя спросить! — кричу я. — Когда ты решил убить Елизавету?

Мои слова действуют на него как шквальный порыв ветра. Ударяют прямо в лицо. В грудь. В живот. Заставляют вздрогнуть. Уже изготовившись сделать шаг ко мне, он отшатывается назад. И остается на месте.

— Ты — о чем? — хрипло спрашивает он.

— Я знаю, что Лизку убил ты! Мне интересно узнать — когда ты на это решился?

На лице Супермена появляется кривая усмешка:

— Я не убивал! — отрицательно качает он головой. — Это ты ее убила!

— Да ты святой! Скажи еще, что фотографии Лизке не продавал!

— Как… ты узнала? — спрашивает опешивший Супермен.

Он уже не вспоминает про уходящее солнце. Еще немного — и задуманный им кадр не получится. Набычившись, он ждет. Вот и еще одно доказательство. Если бы он был ни при чем, с какой стати ему сейчас слушать про убийство какой-то Лизки? Пусть и моей сестры? Если он ее в глаза не видел! Да была бы она ему по периметру!

— Да ладно! — примирительно машу рукой. — За это я уже не сержусь. Сначала, когда узнала про фотки, когда поняла, что это ты их сделал, — готова была на части тебя разорвать! Но теперь… даже забавно…

— Фотки продал… — признается Супермен. — Это было. Но убивать — нет!

— Хотя бы в этом признался! Как это было?

— Она пришла… — негромко говорит Супермен. — Я когда дверь открыл — обомлел! Понять ничего не могу. Вроде не ты, но похожа! Она назвалась. Я предложил войти. Она наотрез отказалась.

— Поняла, что я ее запах учую, — пояснила я. — И как она заказ делала?

— Да просто! Сказала, что она в обиде на тебя! Что ты увела у нее жениха, и теперь она решила поссорить тебя с ним. Я подумал: что в этом плохого? Сама ты неизвестно еще, решишься ли бросить своего Васеньку. А тут — мой шанс. Тем более что она деньги хорошие предложила…

— На бабки повелся?

Супермен вскидывает голову, как оскорбленная добродетель:

— Это честные деньги! Я их не украл, а заработал!

— Ага! Это, конечно, верх порядочности — торговать фотками, где ты сексом с любимой женщиной занимаешься.

— Я же их не в Интернет выложил! — возмутился Супермен. — Не первому встречному-поперечному предложил! Как я понимаю, Лизка тебя голой видела. Муж, наверное, тоже. Так что тут постыдного? Но убивать — нет! Это не я!

— А кто?

— Ты! — выкрикнул он.

— Я что? Похожа на дуру? Не понимала, что буду первой, на кого подумают?

— Ты, Зоя, баба не просто умная. Ты гениальная!

— Спасибо на добром слове…

— Не за что! Такой план придумала! Я, когда все случилось, когда все понял — просто восхитился! Это же надо! Такую хитрую сеть сплела! Никому в голову не пришло, что это ты сделала! Никто ни на секунду не заподозрил, что ты сестру грохнула, а сама ею стала! Блеск!

— Хватит! — обрываю его. — Красиво поешь! Только… не было этого! Не я ее убила. Это сделал ты! Рассказать, как все было?

— Давай! — машет Супермен рукой.

Он оглядывается назад, смотрит на плывущее рядом с солнцем облачко, но ничего не говорит. Садится на камешек около штатива:

— Я слушаю!

— Когда я в тот день была у тебя, специально говорила про скорую смерть. Про вечную жизнь в космосе. Мне нужно было, чтобы ты поверил, что я готова умереть. Потому что знала — ты этого не хочешь! Я еще нужна тебе. Но это, как говорится, только одна сторона медали. Есть и вторая. Ты уже знал, что мы с Лизкой очень похожи. Если умрет Лизка, если еще и Василия не станет — ты на коне!

Потому что Зойка влюблена в тебя, как кошка! Спит и видит, как замуж за тебя выскочить. Как только это случится — у тебя сразу будет все! Дом за границей! Деньги! Жена-красавица! Райская жизнь!

— Вот, оказывается, как ты обо мне думаешь! — грустно ухмыльнулся Супермен.

— Как заслуживаешь — так и думаю! Не перебивай! Когда я в тот день ушла от тебя, ты поехал за мной. На такси. Отследил весь мой путь. Скажешь, нет?

— Нет!

— Ты не был в торговом центре? Не был на набережной? Не стоял в арке напротив моих окон?

Супермен молчит. Солнце скрывается за маленьким облачком. Сразу становится прохладно. До одежды три шага. Но мне нечего и думать. Чтобы прикрыть наготу. Надо довести начатое до конца.

— Потом ты увидел меня в окне. Вот тут-то, как я понимаю, у тебя и созрело решение. Можно же убить Лизку — и никто на тебя не подумает! Ты подошел к моей машине и ударил по ней. Заверещала сигнализация. Ты знал, что я выскочу из дома. Вспомнил, как я тебе рассказывала про скандал на парковке. Я тогда еще сказала, что за свою машину запросто могу убить. Помнишь?

— Давай дальше! — машет рукой Супермен.

— Ты забежал в подъезд и спрятался в закутке у мусоропровода!

Супермен качает головой.

— Я выскочила к машине. Так торопилась, что дверь оставила открытой. Ты зашел в квартиру. Думаю, что ты собирался Лизку задушить. Но услышал шум воды в ванной. Услышал Лизкин голос. Понял, что она моется. Заглянул в ванную. Увидел фен. И тебя осенило еще раз! Ты понял, что можно все сделать проще и быстрее. Не пачкать руки. Не бороться с Лизкой. Включил фен в сеть и бросил в ванну. И сразу — за дверь. Снова спрятался у мусоропровода. Когда я вернулась в квартиру — ты спокойно ушел. Но оставил мокрые следы у мусоропровода. Я видела их.

— Молодец, Зоя! — хвалит меня Супермен. — Все было именно так! Почти! Я действительно ехал за тобой в такси. Был в торговом центре. Видел, как ты болтаешь с рыбачком. Потом пришел к твоему дому. Да, я стоял в арке! Я понял, что сейчас тебя могут убить. Я думал: как помешать этому? Потому что не хотел твоей смерти!

— Про Лизкины деньги уже думал…

Супермен покачал головой:

— Нет! Я надеялся перехватить Василия. Чтобы помешать ему. Но вдруг… Мне пришло в голову, что, пока я стою около дома, все может совершиться. Я стою, чего-то жду, а там тебя уже убивают! Понял, что надо срочно вытащить тебя на улицу! Если еще не поздно! Подошел и стукнул по твоей машине. Сработала сигнализация. И вот тут… Я сам не понимаю, зачем я забежал в подъезд… Наверное, не хотел оставаться во дворе. В общем, в подъезд я заскочил безо всякой цели. Просто растерялся…

— Допустим, верю. Я выбежала на улицу. Чего не схватил меня в охапку? Не обрадовался, что я живая! Целая и невредимая! Почему прятался? Зачем в квартиру зашел?

— Сначала я просто заглянул… Ведь дверь была приоткрыта. Прислушиваюсь — тишина. Только вода шумит в ванной. Дверь в ванную распахнута. Подошел тихонько. Заглянул. И сразу увидел: вилка в розетке, провод уходит за шторку. Все понял. Сразу вышел. Слышу — ты возвращаешься. Снова спрятался у мусоропровода. Вот как все было! Ты ее убила!

— Врешь! — кричу ему. — Если бы это сделала я — запомнила бы! А я ничего не помню!

— Ладно! Убила — и убила. Сейчас солнышко покажется! Становись, как я сказал! Потом договорим!

Из-за облачка сверкнул первый луч. Словно солнце проверило, можно ли выходить. Вот оно начинает быстро выкатываться на небо. Испуганная тень убегает с площадки. Чувствую на коже ласковое тепло. Но оно не может согреть меня.

В висках молоточками колотится страшная мысль: я — убийца! Не могла я это сделать! По Лизкиному замыслу убийцей должен быть Василий. На непредвиденный случай, если Василий струсит или опоздает, я подготовила на замену ему Супермена. Но я же видела, как Василий выбегал из подъезда!

— Не хватайся за соломинку! — жестоко звучит во мне внутренний голос. Как он похож на голос Амриты! — Ты видела кого-то. Но ты не знаешь точно, кто это был.

— Да! — опустив голову, шепчу я одними губами. — Но и я не убивала Лизку!

— Не пытайся себя обмануть! Кто бы ни бросил фен в ванну — это произошло не без твоего участия. Ты этого хотела! Разве не так?

— Так! — шепчу я.

— Ты подталкивала Супермена к убийству! Ждала, когда же он придет. Так было?

— Да… Было так…

— Но оказалось, что Семен пришел. Просто от волнения ты его не узнала в мужчине, который стоял в арке. Ты нервничала, что хитроумный план сорвется в последнюю минуту. И тут на твоей машине сработала сигнализация!

— Так я не убивала? — с надеждой спрашиваю Амриту.

«Ответь на этот вопрос сама!» — жестко звучит во мне хрипловатый голос.

Я чувствую, как на меня накатывается волна отчаяния. Мне больше незачем задавать себе глупые вопросы и давать на них такие же ответы. Хватит обманывать себя. Лизку убила я. Непроизвольно. Не выдержали нервы. Напряжение дней, прошедших после того, как я узнала злодейский замысел Лизки, с каждым днем только нарастало. Когда во мне родился замысел ответного удара, оно стало близким к критическому. А когда Лизка залезла в ванну, когда я увидела фен — зашкалило. Неважно, что я не помню, как это случилось. Рассудок отказывается это признать, память услужливо помогает ему. Но есть еще второе, бессознательное «Я». В снах оно снова и снова показывает мне, как это было.

Весь этот год я пыталась убедить себя, что не моя рука вставила вилку в розетку. Не моя рука бросила в ванну фен. Я пыталась доказать себе, что убийца Василий. Но все время обманывала себя. Потому что схема никак не склеивалась. Единственное, в чем Василий выполнил мой план, — его самоубийство. Не сделай он этого — все для меня давно бы уже закончилось.

Я думала, что приготовила на роль убийцы дублера. Дрогнет или подведет Василий — Семен его заменит. Выстроила схему действий Супермена. Убедила себя, что любовник осуществил мой план. Пыталась убедить его. Глупо было надеяться, что это удастся.

Лизка ошиблась, предполагая, что, выполняя мой замысел, ее убьёт если не Василий, то Супермен. Я ошиблась вдвойне. Думая, что перехитрила Лизку, хотела убить сестру с помощью тех же Василия или Супермена. Мы обе надеялись совершить убийство чужими руками. И обе просчитались. Но Лизка достигла главной цели. Заставила меня совершить по отношению к смертельно больной сестре акт милосердия, но при этом стать убийцей. Ее месть свершилась. А я не только купилась на ее хитрость, но и сделала это своей собственной рукой.

«Ну вот! — удовлетворенно говорит Амрита. — У тебя хватило сил найти ответ на собственный вопрос. Теперь найди ответ: чего хочет Супермен?»

— Он хочет убить меня!

Амрита не успевает ответить.

— Встань ближе к краю! — кричит мне Супермен. — Не трусь! Страхи твои дурацкие!

Медленно переступаю назад. Нет! Больше не могу! Солнце согревает меня спереди, но спиной и ягодицами я чувствую могильный холод пропасти!

Супермен кривит рот. С его губ слетает ругательство. Он решительно направляется ко мне.

— Я покажу, как надо встать!

— Нет! — в страхе кричу я.

Супермен останавливается. Недоуменно смотрит на меня.

— Не подходи!

Супермен пристально смотрит на меня. Спрашиваю:

— Ты решил бросить меня?

Несколько секунд он молчит. Потом кивает.

— Да, Зоя, — брезгливо усмехается он. — Нам придется расстаться. Эта фотосессия — наше с тобой прощание. Давай расстанемся красиво!

Он делает шаг ко мне. Если я не найду что сказать ему — мне конец! Кричу ему:

— И все-таки убийца Лизки — ты! В квартире стоял «жучок»! Мне показали видео!

— Ты сумасшедшая! — качает Супермен головой и делает следующий шаг.

Он уже совсем рядом!

«Не хочу умирать! — кричит все мое существо! — К чертовой матери вечный космос! И вечную жизнь в нем! Я хочу жить здесь! Сейчас!»

Жизнь молнией проносится перед глазами. Сейчас Супермен столкнет меня. Вот уже его руки тянутся ко мне. Еще сегодня ночью они ласкали. Сейчас от них исходит смертельная угроза.

Хватаю его за руку. Супермен пробует меня стряхнуть. Я теряю равновесие. Тяготение неумолимо тащит меня назад. Еще крепче сжимаю предплечье Супермена. Если я выпущу его руку — мне конец!

Супермен дергается в попытке освободиться. В его глазах черными молниями мечется животный страх.

— Отпусти, стерва! — кричит он. — Упадем!

Он пытается оторвать меня от себя. Но уже поздно. Мое тело висит над пропастью. Его нога скользит к краю. Все! Это — конец!

Федеральная земля Штирия

Федеральный округ Лицен

Земельная дирекция безопасности

Директору