Еще через месяц

— Мистер Матвеев, вам отказано в пересмотре приговора. Приговор вступает в законную силу. — Сидящий за столом представитель закона встал, и неторопливо вышел на середину кабинета, остановившись рядом со мной. Ну, в принципе рисковый мужик. Или провоцирует? Я хоть и в кандалах, и два вертухая рядом, но ведь все равно рискует. — У нас есть предложение. Мы готовы заменить ваше тюремное заключение пожизненной ссылкой на одной из колонизируемых планет. Предлагаем один раз. Планета кислородная, терроформированная. Вы будете там сами по себе, никаких представителей системы исполнения наказаний. Никаких ограничений в передвижении по поверхности планеты. Никаких ограничений в поступках. Никакой защиты со стороны государства. Сможете — выживете. Согласны?

— Да! — Я согласился прежде, чем он закончил свою речь. Вот о чем говорил Васильич!

— Тогда, через пять часов вы вылетаете на борту корабли системы исполнения наказаний. У вас есть час, чтобы отправить письма родным и близким. Прощайте. — Чиновник, потеряв ко мне интерес, вернулся за свой стол.

— Пошел, — Меня толкнули дубинкой в плечо. — Шевелись, парень, у тебя мало времени.

Вертухаи довели меня до моей одиночки, и, уже разворачиваясь, оба, почти одновременно, бросили:

— Удачи!

Ох ты млядь, как же болит голова…

Я с трудом приподнял руку, и прижал ее к макушке черепа, пытаясь унять пульсирующую боль. Ну, еще бы, кто-нибудь хоть сомневался, что ссыльным нормально анабиоз проведут? Нет, конечно, все останутся живы и здоровы, но вот последствия. Последствия потом долго еще сказываться будут. И головная боль — просто реакция мозга на разную скорость восприятия потоков из самого мозга, нейросети и имплантов памяти.

Перед глазами низкий серый потолок с лампой в зарешеченном абажуре, практически такой же, как в моей бывшей капральской каюте на Луне, и серая же стена. Чуть повернул глаза, я увидел и вторую стену, такую же серую. Потолок, похоже, стальной, виден сварной шов, уж это я точно могу отличить. Да и стены тоже. И где это я сейчас? То, что не в космическом корабле, ясно, но где именно?

Порывшись в голове, я обнаружил полнейший голяк с подключениями сети. Точнее, все доступы сети были заблокированы. При том импланты памяти нормально работали, но даже самые простейшие функции нейросети, такие, как определители сторон света и часы не функционировали. Везде „доступ воспрещен“. Кстати, коннектор-то на руке мой, старый. Не тюремный. Но тоже заблокирован, снять не могу. Получается, мое местоположение отслеживается, за мной ведется контроль вплоть до записей разговоров, и я ничего не могу с этим сделать, снять во время активной работы коннектор — верный путь к сбою нейросети и вероятной на сто процентов шизофрении. И то в лучшем случае. Гуманисты, мать их…

Медленно, опираясь рукой на лежанку, я сел на жестком ложе, а точнее, узкой койке с ограждением в головах и ногах. Корабельная, что ли? Когда я служил, у нас было нечто подобное. Проходил как-то практику на кораблях ВМФ Земли, древних, практически антикварных. Держат их и как память, ну и морпех просто должен хоть пару раз, но высадиться с борта морского военного корабля. Мало ли что? Разумеется, эти корабли в основном как музеи работают десять месяцев в году, водят на них школьников из тех учебных заведений, которые в верхней зоне расположены. А на два месяца они только флотские.

Оббежав глазами узкую каюту, я в первую очередь остановился на аккуратно сложенных на низкой скамье возле стены напротив вещах. Хотя, наверное, правильнее будет сказать — сложенных на банке, раз уж это корабль. Точно, давно забытые ощущения — мелкая вибрация, едва заметная, едва слышный, низкий, на уровне инфразвука, шум, передающийся из машинного отделения. Шорох воды, трущейся об борт. И все же, где я? Попытавшись встать, я вынужден был усесться обратно из-за закружившейся головы. Подождав, пока стены каюты не перестанут кружиться перед глазами, я снова попытался встать, на этот раз более успешно, и, держась рукой за переборку, шагнул в крохотной раковине со сверкающим хромом краном. Дешевеньким, кстати, простейший кран-смеситель, даже намека на температурные датчики нет, максимум возможностей для импровизации. И только глотнув затхлой воды, явно давненько в цистерны набрали, я понял, какая гадость до сих пор у меня во рту была. Такого даже с самого жуткого похмелья не бывает, просто чудовищная какая-то химия. Прямо под умывальником, кстати, и стульчак расположен, тоже вроде как стальной. Если холодно будет, можно и жопу отморозить. Да, хорошо, что не холодно, одет то я в добротную байковую рубаху, и такие же кальсоны. Афигеть! Натуральная ткань! Это что за цирк, одеть ссыльного в белье из натуральной хлопковой ткани, она же диких денег на Земле стоит? Впрочем, попробуем насладиться этим, по крайней мере, по сравнению с кислотной тюремной робой — красота! Серые, мягкие, хорошо и по размеру сшитые, явно на меня подобранные. Сдуреть, кальсоны, про них память у меня только в импланте, как раз в тех сайтах, что Васильич мне сбросил. Похоже, старый киборг знает об этой планете намного больше, чем мелькает в новостях. Глянув на закрепленное над умывальником саморезами зеркало из полированного куска нержавейки, углядел хмурого, небритого типа, с низкими надбровными дугами и небольшими глазами под ними. Ну да, за образчик мужской красоты я никогда не проходил, скорее на неандертальца похож, и волосат почти так же, Лара все смеялась…

Так, вещи. Может, там что ясно будет? Сделал шаг до вещей, и обратил внимание на небольшую деталь, на которую раньше не обратил внимания. Прямо над вещами, на стене, под прозрачным пластиком, висело объявление, напечатанное на обычном листе бумаги, и по-русски.

Афигеть! Этим корытом управляет капитан первого ранга! То, что такой анахронизм как огнестрельное оружие здесь есть — это меркнет перед тем, что этим суденышком управляет человек, который по званию минимум эсминцем командовать должен, а то и отрядом кораблей. В голове всплыло, что эта планета находится под Эдиктом, и потому к ней кроме как Корпус Эдикта никто доступа не имеет. Это еще та организация, прав у нее столько, что все спецслужбы нервно курят в сторонке. И даже свой флот из сторожевых кораблей есть. Не сказать, чтобы уж очень зубастых, но для любого пирата с головой хватит. А флоты систем Корпусу Эдикта не помеха. Но она, насколько я знаю, никогда этими правами не злоупотребляет. Точнее, не дают ей особо злоупотреблять, чтобы планета попала под эдикт, нужно нечто из ряда вон выходящее. Например, на одной, вполне себе нормальной планете были обнаружены паразиты, живущие в головном мозге. Как они туда попадают, не знаю, но то, что из-за этого и эта планета, и еще одна, вполне себе терраформированная планеты были закрыты напрочь — это история очень шумная была. Опасность пандемии галактического масштаба — не шутки. Пока медики не научатся справляться с напастью на сто процентов — не откроют.

Так что, я на планете под Эдиктом. А так же, что я сейчас во Внезаконье. Зазеркалье. Стране, находящейся вне юрисдикции и судебной власти, где правит только сила. Только оружие. Что, в принципе, мне как-то по барабану, пока жив, а что будет дальше неизвестно. И так пожил подальше, чем некоторые знакомые парни.

Словно подтверждение моих воспоминаний, за стальной дверью неподалеку раздалась короткая автоматная очередь. Скрежет ключей, скрип тяжелых петель, одиночный выстрел. Неразборчивые голоса, постепенно удаляющиеся. Опять одуреть, двери с ручным управлением, механические замки, ключи. Такое бывает до сих пор, но редко. И дорого.

— Суки! Палачи! — опять же рядышком молодой мужской голос, истерический, с подвизгиванием. — Пустите меня! — И негромкие удары в сталь, будто кулаками молотит. Потом погромче, и размереннее, наверное, повернулся и каблуком сапог молотит. Сапоги, кстати, вот стоят. Юфтевые, хорошо начищенные. И накрытые сверху портянками. Похоже, я уже перестаю удивляться тому, что одежда и обувь для ссыльных выполнена из натуральных тканей.

Одеться надо. Нечего в исподнем ходить. И вещи разобрать, и поскорее. Неизвестно, долго ли мне здесь еще околачиваться. Так. Что тут у меня?

Чехол ружейный, простой, брезентовый, с кожаными надставками на углах, клапане и кожаным цилиндром там, где ствол заканчивается. И патронташ, кожаный. Что-то мне такое отношение к снаряжению навевает странные мысли. Неужто огнестрельное оружие? Но неважно какое, главное — оружие! Блин, как же я соскучился за надежной тяжестью в руках!

Подрагивающими руками вытряхнул из чехла пару чехлов из бязи. Ствол, ложа со ствольной коробкой. Оба-на! Прошерстив память имплантов, нашел, что это курковый „Иж-17“ шестнадцатого калибра, простенькое, недорогое, и очень хорошее ружьишко по прозвищу „ёжик“. Новодел, конечно, на клейме кроме стрелы „Ижмаша“ еще комета „ЕрАрмз“, завода с одной из планет внешнего кольца. Он как раз специализируется на выпуске реплик охотничьих ружей и винтовок конца девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого веков. Но ружье на самом деле неплохое. Длинный ствол, цевье и приклад из хорошего ореха. Так, заряжать нельзя, но нет запрета собрать и не зарядить. Вообще-то, ружьишко мне очень прикладистое и удобное. Нечто подобное у меня осталось, там, на воле. Не огнестрел, конечно, парализатор, но общая развесовка и даже слегка дизайн схожи. В нашем мире с чокнутыми зелеными убивать дичь нельзя. Даже рыбачить строго по лицензии, и очень дорого. В Метрополии вообще жизнь недешева, прямо скажем, если ты не живешь на велфере. Работяга, военный, полицейский — со всех тянут, чтобы толпу бездельников накормить и немного развлечь. Но поохотиться можно, окольцовывая птиц и зверей. Прошлым летом мы с Ларой ездили в Поволжье, на флотскую базу. Хорошо отдохнули. Но нужно проверить, работает ли это ружье, вот только как это сделать? Мда, вот уж незадача, несколько раз бывал на окраинных планетах, и хоть и крутил охотничьи реплики огнестрела в руках, и даже стрелял в тире, но поохотиться ни разу не сподобился. Хватило практики по „карасёвке“, когда нас на полигоне учили разделывать дичь и рыбу, и готовить ее в полевых условиях, на живом огне. Хотя сразу инструктора признались, что окромя Земли нам такое умение ни к чему. При всем при том настреляться именно из огнестрельного оружия во время обучения пришлось вдоволь. Основные навыки курсантам преподают именно с огнестрелом, правда, не таким архаичным.

В ответ на мысленный запрос о проверке работоспособности охотничьего оружия в мозгу всплыла информация из тех сайтов, что опять-таки сбросил мне старый киборг. Оказывается, все гениальное просто. Кстати, буду жив-здоров, нужно будет тщательнейшим образом разобрать эти объемы информации, Васильич явно что-то знал. А пока…

Выдернул из-под банки рюкзак, высыпал на палубу все то, что было в нем. Шустро раскидал рукой, выискивая подходящее. Вот оно! Маленькая жестянка с заворачивающейся крышкой, в которой оказались охотничьи спички. По весу — чуть тяжелее, чем латунная гильза.

Взведя курок, поставил на лоб ствольной коробки жестянку, и нажал на спуск. Боек ударил жестянку, подкинув ее почти до потолка каюты. Нормально, гора с плеч. Живое ружьишко. И патроны вроде нормальные, гильзы в гнездах, яркие, пластиковые. Десять патронов подписаны, что пулевые, восемь картечин и восемь с дробью—„пятеркой“. Отлично! Но до сих пор ничего не понятно. Зато хоть и древнее, но оружие в руках, очень неплохо.

Торопливо оделся, в плотные штаны из серой ткани, рубашку из такой же, простой, плотной, больше похожей на свитер с тканевыми усилениями на плечах и локтях. Намотав портянки (слава инструкции!), обул сапоги, потопав по полу. Ну вот, почти красавец, если на морду лица не смотреть. Поглядел на скрутку из тяжелого сукна, на брошенную рядом шинель из этого же сукна, плотного, серого. Покрой древний, похож на картины из музея Победы. Попробовал шов потянуть, надежно сшито, очень прочно. Толстыми нитками, таких в обычной жизни не встретить. Вообще, сейчас в обычной жизни нитки встретить разве у вышивальщиц можно, недавно мода пошла на вышивку шелком. Шляпа. Большая, добротная, похожая на ковбойскую, из моих любимых вестернов. Точно по размеру, но точно не моя. Или моя? Хрен его знает, никогда такую не носил. Но сразу видно — Вещь. Именно так, с большой буквы. Так, шляпу на голову, шинель на койку, скрутку туда же, и собирать рассыпанные по палубе вещи. Неприятности, а именно они, скорее всего, начнутся после того, как откроют дверь каюты-камеры, лучше встречать одетым, обутым и полностью собранным. Пусть даже как на картинке из старой земной хроники. Хорошо то, что опять же по „карасевке“ научили мотать портянки. Опять же непонятно для чего, но сейчас я этому рад-радешенек.

А совсем неплохо со шматьем в рюкзаке, кстати. Пара таких же верхних рубашек, пара белья запасного, плюс двое трусов из синей ткани, семейно-безразмерных, запасные теплые портянки, два ножа. Причем ножи тоже простейшие, стальные, один пичок узбекский, с рукоятью из персикового цвета дерева, легонький, очень острый, и тяжелый боевой нож. У этого рукоять из ренинопластика, простая и удобная. Виброножей нет, получается. Жаль. Очень жаль.

Чашка, котелок, кружка из жести, покрытой коричневой эмалью снаружи и белые внутри. Все сложено в котелок, и переложено грубой оберточной бумагой. Сплошь винтаж, чтобы его. Пакет из плотной бумаги, простой, прошитый нитью. В нем три картонных упаковки из Мак-Дональдса, завтрак с ветчиной, яйцом и сыром. Интересно, ресторанчик-то земной, адрес на упаковке написан. Это что, вроде как прощальный ужин? Афигеть, по-другому не скажешь, с Земли сюда везти. Не поймешь, то ли тонкое издевательство, то ли наоборот, гуманное отношение к заключенным.

За броняхой продолжалась истерика и биением и пинанием дверей и воплями и визгами. Кто-то коротко рявкнул, чтобы вопящий заткнулся. А не то с ним проделают сексуальное насилие. Жуткое и извращенное.

А я сидел, рассматривая свою каюту — узилище. Как-то времени не было, и не до того было. А сейчас гляжу — ничего особенного, обычная стальная комната два на три метра. Вон крохотный ретранслятор, это, похоже, видеокамеры. Какое-то все винтажное, я с таким оборудованием сталкивался только на Лунной базе, когда демонтаж старья производили на древних уровнях. Но это, похоже, рабочее. Интересно, для чего, ведь на мне коннектор? С его помощью муху, севшую мне на шляпу отследить не проблема, а здесь вон, красные огоньки над объективами горят. Следят постоянно? Интересно, кто там такой любитель за гадящими мужиками поподглядывать? Кроме светильника, под самым потолком крохотный иллюминатор, с задраенным стеклом. Это хорошо, что он есть, хоть понять можно, день сейчас или ночь. Сейчас вроде как день, по крайней мере, за бортом светло. Хотя, что я знаю об этом зазеркалье? Может, здесь полярный день такой? Или ночь? Хрен его знает.

За дверью грохнул одиночный выстрел, ружейный. Некоторое время было тихо, потом быстро протопало несколько человек, погремели ключами и поскрипели навесами, открывая дверь. Интересно, они специально навесы не смазывают? Скрип такой, что яйца сводит.

Из-за броняхи раздались приглушенные матюки, и ругань идущих обратно людей.

— …потолок, сука, мозгами загадил. Придется щетку тащить, и смывать. Нет, чтобы как тот, во второй камере, тихо удавился, и все.

— Перестань. Федорыч. За такую зарплату можно и мозги пооттирать. А вообще, еще восемь часов, и на месте. Выгрузим… — разговор затих, а я отлип от броняхи, к которой прилип ухом в районе смотрового окошка, или как там еще это называется. Опять не понял. Самоубийство, ладно, но где бытовые дроиды? Впрочем, чего голову ломать?

Значит, часов восемь у нас есть. Можно поспать по-людски, а не под наркотой. Заодно запущу нейросеть на считывание информации из носителей, нужно все те старые книжки, что мне Васильич сбросил, прочесть. Интересно, чего эти чуваки счеты с жизнью свели? Оружие есть, вроде как относительная воля будет. Или так на них та наркота подействовала? Бог их знает, и им судия. А пока поесть нужно!

Достав из рюкзака кружку, я как можно тщательнее отмыл ее под краном. И почему хоть кусок мыла не положили, раз уж ничего из современного нельзя? А потом набрал уже протекшей, несколько посвежевшей воды. Надеюсь дристулет от воды не схвачу, хлоркой припахивает, наверное, дезинфекцию делали. Вытащил первый попавшийся завтрак, разломил пополам картонную упаковку.

— А это что? — я вытащил из-под свернутой тортильи кусок газеты. Ровненько так оборванный по согнутой кромке.

Обведенный зеленым маркером кусок текста в общих чертах рассказывал о суде над Матвеем Николаевичем Игнатьевым. То есть, надо мной. Я был признан присяжными виновным в самосуде и умышленном, как написано в обвинительном заключении, „крайне жестоком“ убийстве пяти человек. И приговорен к пожизненному заключению. Вот оно что, „по просьбе осужденного пожизненный срок заменили на пожизненную ссылку“. Надо же, меня то никто не спрашивал, приговорили, объявили что ссылка будет на одной из отдаленных планет, и вперед. Впрочем, чего теперь, что было, то прошло. Одна радость, что Лару примерно через полгода выведут из комы, восстановив мозговую ткань и нейросети. И даст Бог, ребеночек родится здоровым, доктор клялся, что патологий не обнаружено, а денег от продажи моего дома с лихвой хватит на все действия по контролю развития ребенка, приему родов у Лары, и послеродовому уходу за младенцем. Социальная медицина, как оказалась, совершенно не обязана заботиться о здоровье плода во чреве матери, и уж тем более о ребенке.

Фотография красивой кареглазой шатенки, смеющейся, прячущейся за веткой цветущей японской вишней. Подпись, гласящая, что это Лара Игнатьева. Моя, так сказать, жена. Надо же, поженить успели, и любимую фотку Лары нашли, из Японии. Это она еще курсанткой туда ездила, до знакомства со мной.

И надпись тем же маркером, снизу по какой-то рекламке: „Матвей Николаевич, мы очень вам сочувствуем! Мы вас любим! Держитесь!!! Вера, Еленка, Женя и Алсу, девчонки из ресторана Мак-Дональд, Казань.“

И отпечатки четырех разных оттенков губной помады поверх подписи. Вроде как воздушный поцелуй из той жизни.

— Спасибо, девоньки, — я улыбнулся, представив девчонок-подпольщиц. Наверняка им этот поступок казался верхом гражданского неповиновения. Интересно, когда это мы все успели проспать приход к власти этих долбодятлов, представляющих нынешний Совет Земли? — Спасибо вам, красавицы.

И смотрел на фотографию той, которую люблю больше жизни. И которую, точно в течение ближайших лет не увижу. Блин, выть хочется от тоски.

Наглядевшись на фотографию, я аккуратно, вокруг портрета Лары, сложил вырезку, и начал искать, куда бы его убрать. Не в картонную упаковку же от завтрака, и так здорово повезло, что жирное пятно попало на текст, а не на портрет своей девушки, к огромному моему сожалению, невенчанной моей жены. Интересно, то, что я вытащил первым именно эту упаковку, можно назвать случайностью, все-таки один из трех — достаточно высокий процент вероятности. Но то, что эта коробочка оказалась именно у меня — это явно не случайность. Но тут вариантов множество. От влюбленного в одну из девчонок конвойного, или кто там ездил за завтраками в ресторанчик, до того, что одна из этих девчонок дочка командира корабля. Если прибавить экипаж корабля-перевозчика, то вариантов до бениной мамы. Впрочем, не стоит гадать, все едино вернуться и сказать спасибо вряд ли невозможно. Да и незачем, не стоит хорошим девочкам с убийцами общаться. Еще плохую карму подхватят. Был бы я капралом, еще можно было бы, но сейчас точно не стоит.

Тут я углядел уголок, беленький такой, торчащий из кармана полупустого рюкзака. Нагнувшись, я вытащил плотный конверт, вроде как обычный, почтовый, но сделанный из бумаги. Такие простому народу не по карману. Открыв, присвистнул. И вытащил из него тонкую пачку денег. Точно денег, вспомнилось, что это здешние кредиты, общая валюта здешних земель. Всех, русских, американских, европейских. Даже азиатских, вроде как. Так же как и на Земле, объединенная валюта, даже чем-то смахивает.

— Ну вот, сюда и положу, — я вложил портрет в конверт, и сложил его пополам, как раз и фотография не согнулась, и плотнее так будет. Спрятал его во внутренний карман то ли свитера, то ли рубахи вязанной, с усилениями на локтях и плечах из плотной ткани. Вообще, достаточно удобная одежда, прямо скажем. Не зря богатый люд одевается только в одежду из натуральных тканей. А потом взялся за деньги. Крупные купюры, кстати, и видом какие-то староватые, что ли. Ну, дизайн не современный. И красноватые, в отличие от тех, земных, „зеленых“ бумажек. Не гринбак, а редбак. Или пинкбак. И кстати, у меня двести пятьдесят этих кредитов пятерками, и полсотни по одному. Как это по курсу здешнему, интересно?

Отсчитав пять бумажек по пять и десять по одному кредиту, я сложил их пополам и сунул в карман брюк, один из многих. А большую часть убрал в нагрудный карман и застегнул. Не стоит все яйца держать в одной корзине, право слово. Прицепил пичок к поясу, а боевой нож уложил в рюкзак. Плохо то, что фляги нет, но, раз есть деньги, то и магазины тоже найдутся. Есть такая уверенность. И, бросив скрутку и шинель под голову, я прямо в сапогах завалился на лежанку, откусывая от завернутых в лепешку котлеты и жареного яйца. Чаю бы еще, крепкого, черного, можно с коньячком.

Какое-то время я копался в старых уставах, охотничьих и туристических справочниках, наставлениях по стрелковому делу древних огнестрельных систем, даже книга „В помощь партизану“ времен Второй Мировой попалась, наша, русская, крутил древние ролики, с примитивной графикой, на старых земных языках, а потом и в самом деле уснул, и проснулся от рявкнувшего ретранслятора.

— Внимание, ссыльные. Подъем! Через час ваша высадка, через сорок пять минут вас выведут из камер. Внимание! Оружие не доставать, ножи спрятать в рюкзаки. Все, у кого увидят нож на поясе или в руках, вообще в пределах быстрого доступа — будут убиты снайпером! Каждый, кто попытается вытащить ствол — будет застрелен снайпером. Каждый, кто попытается кинуться на конвоира — будет застрелен снайпером. В случае попытки массовых беспорядков будет открыт огонь из пулеметов на уничтожение. Ссыльные — здесь вам не там! Никто не отчитывается за ссыльных, отчитываемся только за патроны. Вы — для того мира мертвы. Сумеете ли вы выжить и вернуться назад — только ваша проблема. Будьте разумны и спокойны, и у вас начнется новая жизнь здесь!

Щелкнув, громкоговоритель отключился.

— Неплохо, мы вас всех убьем, и ничего нам за это не будет. Впрочем, чего еще ожидать, — я усмехнулся, и встал, потягиваясь. Придется пичок снимать, и убирать в рюкзак. Впрочем, всегда успею повесить обратно. А вот пару патронов в карманы бросить не помешает. И бязевые чехлы с „ёжика“ снять, чтобы собрать быстрее. Цевье в карман положу, клапан открою, ствол в коробку, цевье прищелкну, патрон в ствол — и вооружен. Не против пулеметов, естественно, но что меня ждет на берегу, хрен его знает.

Полностью собрав рюкзак, привязав к нему скрутку, встал на стульчак и одним глазом выглянул в иллюминатор. Блин, все едино высоко, вижу только облака в чистом синем небе и чаек с бакланами. Много птиц, кстати, очень много, значит и рыбы здесь навалом. Ладно, поглядели, и будет. Стоп. А откуда ЗДЕСЬ чайки и бакланы? Это же не Поволжье?!!

Ошалело покачав головой, я спрыгнув со стульчака, и решил использовать его по назначению, когда еще нормально на горшок сходить получится? А пока время есть…

Через сорок минут меня предупредили, что будет открываться броняха, потребовали отойти в дальний угол, положил ружье в чехле возле двери. Когда я облокотился на дальнюю стену от двери, лязгнул замок, с жутким скрипом отворилась дверь. В каюту заглянули два автоматчика с автоматами Калашникова. Вроде „сотой“ модели, под патрон 5,56 НАТО. Рожок, по крайней мере, не такой изогнутый, как у „семьдесят четвертого“. Сами очень серьезно экипированные ребята, в такой снаряге даже здание штурмовать можно, и при этом с огнестрелом. Вон, на бедре пистолет закреплен, тоже пороховой, похоже. Видимо, я точно чего-то очень важного не знаю, и потому вообще ничего не понимаю.

— Пока стоишь. Твой номер — семнадцатый. Как услышишь его, берешь шматье, и налево от двери по коридору, по трапу наверх. Встаешь у левого борта, и не дышишь. Ясно? — один из них коротко пнул мой чехол с ружьем, и, повернувшись, вышел. Следом за ним вышел было второй. Но повернулся в проеме броняхи, и кивнул башкой в шлеме. — Удачи, капрал.

А ведь это точно не вертухаи, повадки совсем другие. Я не люблю вспоминать, где и сколько я просидел, но так себя вертухаи не ведут, у них в крови совсем другие правила, вбитые многолетним опытом личным и многовековым опытом конторы.

А тем временем в коридоре скрежетала следующая дверь.

— Семнадцатый, на выход с вещами! — рявкнул ретранслятор. Так, а вот и команда. Облизнув пересохшие губы, я подхватил чехол с ружьем, и вышел из каюты. Повернул налево, и пошел вдоль ряда распахнутых и пустых кают. Поднялся по крутому корабельному трапу, вышел из тамбура, зажмурившись от яркого солнца. Проморгавшись, увидел выстроившихся вдоль левого борта хмурых мужиков, парней. Все так же, как и я, одеты в шинели и шляпы. У ног лежали разнообразные рюкзаки и чехлы с оружием.

— Шевелись! К борту, и не отсвечивать! — сверху кто-то рявкнул, и я поторопился к борту. Не хватало пулю в затылок словить еще, из-за нерасторопности. Оружие хоть древнее, но убивает вполне себе по-настоящему. Вряд ли здесь кто-то будет проводить реанимационные мероприятия для ссыльных. Встав, глянул наверх, из-под бровей и полей низко надвинутой шляпы.

Пятеро мужиков, в таких же легких брониках и разгрузках, как и те, что меня в камере навестили. Такие же АК, но уже с легкой оптикой на планке. Чуть дальше, к надстройке, две башни от старых БТР, одна над другой уступом, с крупнокалиберными пулеметами КПВТ. О, а вон, в переборке, в небольших амбразурах дульные тормоза, пулеметы, похоже, но не ПКМ. Скорее, те, что в армии США, оружие поддержки отделения, под „пятерку“ натовскую. Три огневые точки, плюс пять автоматчиков — они нас в секунду покрошат, не вспотеют. А Васильичу, по идее, я минимум литр должен. Хорошую, просто отменную подборочку он мне скинул. Гадал бы сейчас на кофейной гуще о ТТХ и баллистических особенностях оружия. Но почему даже на корабле нет энергетического оружия?

Пока я рассматривал охрану, к борту подошло еще пятеро. Один какой-то ботаник, молодой парень в модных стеклянных очочках, худой и хлипкий. Не, у нас во взводе служили несколько тощих парней, но, те при своей худобе были из сплошных жил сотворены, и очень опасные противники. А тут именно ботаник, растерянный, из голенища сапога торчит кус портянки, одежа неряшлива, рубаха заправлена в брюки, и собрана в ком на пузе, явно в армии не служил, даже на месячных курсах резерва. Я, кстати, рубаху в брюки не заправил, оставил навыпуск. Не знаю, почему, видимо, корабль так подействовал. Вроде как уже не флотский, а какой-то, то ли гражданский, то ли не пойми кто.

Еще двое — мужики среднего возраста, к сорока. Оба грузные, черноусые, здоровенные, и похожи даже, родственники, наверное.

Двое остальных — похоже молодые урки, то есть из молодых, но прилично отсидевших по малолетке. „Перстни“ на пальцах, короткие стрижки, показушная борзость. Не наказуемая, но демонстрируемая. Наверняка из „нижних“ кварталов, в больших городах таких не счесть.

— Так, ссыльные! У вас есть выбор — или плывете до берега сами, или нанимаете лодку. Точнее, место в ней. От берега идут три яла, за пятерку здешних кредитов они вас перевезут до пристани в поселке. Дальше вы сами, как вам повезет. Решайте. Но после того, как отвалит от трапа крайний ял, все оставшиеся на борту ссыльные будут просто сброшены за борт. Живые или мертвые — это им решать. Думайте, но недолго. Вон, шлюпки уже идут, будут у борта через пять минут.

Я оглянулся. На самом деле, на речной глади три шлюпки, размеренно сверкающие мокрыми лопастями весел. Хорошо идут, ходко, ровно, умело, почти как на Лондонской регате. И поселок на берегу видать. Дома, пристань, дымки над домами. Дымы, мать! Одуреть, каменный век! Над шлюпками, кстати, кружатся чайки и бакланы, похоже, за рыбаков приняли.

— Послушайте, но пять кредов — это очень много! Здесь зарплата средняя тридцать-сорок кредитов, а здесь до берега километр, наверное! — это в начале нашего строя, один из первых номеров, невысокий пухлый мужик выступил.

— Не хочешь — плыви. Но учти, вода за бортом двенадцать градусов, и тут щукой или сомом больше пяти метров длиной никого не удивишь. Не хочешь покончить жизнь особо извращенным способом — плати деньги перевозчикам, — из парных громкоговорителей рявкнул все тот же голос. — Сейчас аккуратно доставайте по пятерке, и готовьте. На лодки вас без предварительной оплаты не возьмут.

Я плавно, аккуратно достал из кармана штанов отложные на расходы деньги, взял пятерку, и спрятал оставшиеся деньги обратно. Остальные мужики тоже доставали деньги, стараясь резко не дергаться, потому что автоматчики кинули автоматы к плечу, да и стволы пулеметов неприятно шевелились, выглядывая и высматривая.

Постепенно все успокоилось, тем более, что ссыльные, стояли чуть дыша. Одного расстрелянного в камере вполне хватило в качестве наглядной агитации. В коридоре на полу до сих пор не замытые следы волочения, причем четко видно, что кровавых дорожек две. Одна перекрывает другую, на трапе, на балясинах, тоже кровь. И так до левого борта, где все прерывается, видимо, выбросили и все похороны.

Стволы башенок шевельнулись, сами башни, скрежетнув, повернулись в сторону подходящих шлюпок. Похоже, здесь никому не верят. Впрочем, их вполне можно понять, если тут все такие как я — то такой кораблик просто полон ништяков всевозможных, от автоматов до простой стали. И кстати, я об этом как-то сразу не подумал. Тут все, точнее, большинство — такие, как я. Ну, может не такие как я, я то мстил за любимую, но то, что тут народ такой, что за косой взгляд грохнуть может — это точно.

По ссыльным, парням наверху, по кораблю и реке прошелся резкий порыв ветра, рванув шинели, сдув с очкарика шляпу, на которую наступил здоровенный мужичина в начале строя. Подняв сплющенный в лепешку головной убор, он небрежно бросил его в сторону ботаника. Тот дернулся было в сторону своей шляпы, но остановился, и опасливо поглядел на надстройку. Один из автоматчиков разрешающе качнул стволом, и ботан поднял ее, попытался выпрямить. Впрочем, это ему уже не удалось, видок у шляпы был испорчен напрочь, как будто корова прожевала.

И насчет вида. Потрясающе красивый вид, обалденный. Шировая, ярко-синяя речная гладь, невысокие холмы вдоль левого берега, крутые обрывы вдоль правого, черно-красные. Только поселок в небольшой котловине, видимо, речка там какая-то впадает. Сплошь леса, и по правому берегу, и по левому. Где темно-зеленые, видимо ели или сосны, отсюда не разобрать, а где ярко-желтые или кроваво-красные, похоже, осины или клены. Красиво, бляха муха. И воздух потрясающ, свеж, вкусен, можно сказать.

Около борта вскипела вода, натуральным образом. Довольно большие, саблевидные, похожие на чехонь рыбины гоняли рыбью мелочь.

— На шлюпках — табань! — рявкнули громкоговорители корабля. Те остановились, задрав весла. — К кораблю по одной, вторая начинает движение после того, как предыдущая отойдет от нас на сотню метров. Первая пошла!

Самая ближняя к нам лодка снова пошла к кораблю, а оставшиеся умело развернулись против течения, и начали аккуратно подгребать, чтобы их не сносило. Умело действуют, кстати, сразу видно, что далеко не первый раз вместе на веслах. Я помню, как мы в учебке на нашей корабельной ходили, пока приспособились — сто потов сошло.

Первая шлюпка подошла и пришвартовалась к площадке сходен, спущенных с левого борта корабля.

— Первые десять ссыльных — пошли! — снова рявкнули ретрансляторы. — Не спите, а то замерзнете!

Учитывая, что я находился в третьем, неполном десятке, мне пришлось грузиться в третью шлюпку. В принципе, ничего сложного, но во втором десятке один чудик умудрился утопить ружье при посадке в шлюпку, а так, в принципе, никаких осложнений особо и не было.

Шлюпки оказались достаточно большими ялами, с широкими банками-скамьми, способными вместить в себя человек по двадцать, не меньше. Основательные, добротные, хорошо просмоленные и ухоженные, ялы были рассчитаны на пять пар гребцов, и примерно на столько же пассажиров. Но сейчас гребцов было четверо, две пары на двух кормовых банках. И четверо же мужиков, вооруженных короткими двустволками. Плюс на румпеле сидел еще один мужик, который собирал деньги за проезд.

Гребцы оттолкнулись от площадки сходен, вставили весла в уключины, и под команду рулевого, размеренно повели шлюпку к берегу. Первые шлюпки были уже в значительном отдаленни, точнее, именно первая уже подходила к берегу.

— Удачи, ссыльные! — на прощание рявкнул матюгальник корабля, он коротко гуднул, подняв огромную стаю чаек с нескольких небольших островов, и с лязгом начал выбирать якорную цепь. А потом, взбив за кормой хороший бурун, шустро пошел вверх по реке.

— Кому удача, а кому хер на сдачу, — один из вооруженных мужиков зло сплюнул за борт.

— Не плюй за борт! В следующий раз сам туда отправишься. Остудиться! — прорычал рулевой. Как я заметил, уходящий ладный кораблик не вселил в души этих людей радости, скорее — ярость и бессилие. Впрочем, откуда я знаю, как я стану реагировать на такие вещи хотя бы через полгода, если, конечно, доживу.

— Оружие собрать можно? — поинтересовался один из пассажиров, седой, сухой мужик лет под полтинник или слегка за него.

— На берегу, как только сойдешь с яла, можешь собирать и заряжать, — ответил рулевой, глядя вперед, на приближающийся причал.

А я разглядывал исподтишка здешних старожилов. И заметил одну интересную особенность — если шляпы через одного, примерно такие же, как и у нас, то вот шинелей именно таких нет. Есть перешитые из них бушлаты, есть добротные куртки, рулевой вообще во что-то вроде длинного пиджака одет, вспомнил, сюртук называется. Плюс еще рубаха-косоворотка из плотной синей ткани, жилетка серая, надо же, даже цепочка от часов через живот, из кармана в карман жилетки протянута. В начищенные до блеска собранные в гармошку сапоги штаны заправил. Купчина, прямо таки. Даже вместо широкополой шляпы котелок нацепил, реконструктор херов. Только добротный кожаный ремень с кобурой, из которой рукоять револьвера выглядывает, из канонического образа выбивается. Хотя, в той же Сибири купцы в девятнадцатом веке так и караваны водили, и на Диком Западе такой наряд никого бы не удивил.

Шлюпка аккуратно подошла к берегу, парни на веслах вовремя поставили их торчком, чтобы не повредить об причал, и лодка еле ткнулась в пеньковые кранцы на свободном участке. Тут же с борта в четыре руки гребцы ухватились за выступающий торец пирса, а рулевой умело перескочил на берег, сначала быстро привязав лодку за кормовой кнехт, а потом и за носовой.

— Все, приехали. Вон там вас шериф ждет, растолкует что да как в нашем поселке делается, — купчина повел подбородком в сторону второй партии новичков, сейчас стоящих возле какого-то щита, вроде как с объявлениями, и высокого сухопарого мужика, держащего винтовку на сгибе руки. — И это. Не шутите здесь, адвокатов здесь нет. Топайте давайте, нечего на пирсе торчать, нам своих хлопот хватает.

В свою очередь выбравшись из шлюпки на берег, я в первую очередь собрал „ёжика“, воткнул в казенник снаряженный картечью патрон, и повесил ружье на плечо. Так мне как то спокойней будет. Впрочем, я такой был не один, все мои соседи по шлюпке собирали оружие. Как я заметил, ничего супернавороченного здесь не было. Три курковые горизонталки, пара просто ружей со стволами, спаренными в горизонтальной плоскости, какая-то вертикалка, две простеньких, но абсолютно новых одностволки-бескурковки, реплики „Иж-18“, точнее, сейчас „эмпи“. От „Механический завод“ по-английски, ижевчане уже несколько столетий на внутренний российский рынок не особо ориентируются. Нарезного оружия ни у кого не было, если не считать одного исключения. У „ботаника“ оказалась очень занятная штуковина, капсюльный новодел, итальянская винтовка Педерсоли. Тот крутил ее в руках, явно не понимая, что с ней делать.

— Чего пыхтишь? — не то, что я очень добрый, но такой ружбай давненько в руках хотел покрутить. А потому забрал его у очкарика. — Патроны где?

— Наверное, это? — парень протянул мне бумажный сверток.

— Это, это, — вытаскивая шомпол, пробормотал я. Нащупав в упаковке над пулей капсюль, я аккуратно надорвал бумагу, вытащил сам пистон, тяжеленную свинцовую пулю. Засыпал порох в ствол ружья, затолкал туда скомканную провощенную бумагу, забил как следует шомполом, с натугой вставил пулю, и тоже шомполом загнал ее на бумажный пыж. Потом, взведя массивный курок, одел капсюль на брандтрубку, и придерживая пальцем, аккуратно спустил курок.

— Держи фузею. — Я вернул добротно сделанную вещь хозяину. — Только не застрели никого. Случайно.

— Спасибо, — очкарик забрал ружбай, и неуклюже повесил его себе на плечо. Повесил стволом вниз, но прямо скажем, я ему в няньки не нанимался, если что себе отстрелит — его печаль. У меня своих хлопот полон рот.

И потому я неторопливо пошел к собирающейся вокруг местного шерифа толпе новичков, краем глаза заметив, что пара тех урок, которые вышли за мной с интересом поглядывают на очкарика, и о чем-то негромко переговариваются.

— Так, для тех, кто только подошел, повторяю. Законов у нас в Щучьем всего три. Не кради, отдавай долги в срок, и виновен тот, кто первый поднял ствол. Правила проживания здесь можете прочитать на доске, но они обязательны для всех, кто сейчас в поселке. Без исключений. Да, и если за нарушение правил у нас штрафы, то за нарушение законов — виселица. Ясно? — и шериф, высокий мужик с ровно остриженной бородой, повернулся, и ушел. Спокойно так. Впрочем, чего бы ему не быть спокойным, и не носить сейчас винтарь на локтевом сгибе. Неподалеку от нас, метрах в шестидесяти, стояло шесть парней с винтовками, вроде как мосинками. И спокойно глядели в нашу сторону, положив винтовки на груженые дровами дроги. Группа моральной поддержки, не иначе. И шериф, сволочь, стоял грамотно, директрису не перекрывая.

Новички стояли кто кучками, а кто и уже шел в поселок, раскинутый на берегу. Я тоже двинулся по пыльной грунтовке, ориентируясь на запах. В воздухе стоял запах горячей еды, вроде как тушеной картошки с мясом. Но остановился возле доски объявлений, и вчитался в написанный от руки текст.

Интересные пироги у них здесь. В поселке, оказывается, запрещено бродяжничество. И под этим понимаются прием пищи на улице, в переулках, за задних дворах, в конюшнях, сараях и амбарах тебе не принадлежащих. Там же дневной и ночной сон, оправление естественных надобностей вне туалетов, и пара еще таких же заморочек. Интересно девки пляшут. И штрафы за нарушение внушают — от полусотни до ста долларов, немало.

Все внимательно прочитав, я протолкался через мужиков, и пошел дальше по запаху. Честно, есть охота, завтрак из быстрофуда оставлю про запас, по такой погоде он неделю не испортится. А пока вот, веранда, на которой стоят столы, и пара котлов под навесом. У одного из них орудует большой шумовкой седой мужик в тюбетейке. Причем не в татарской, а или в узбекской, или в таджикской, не умею я их различать.

— Здравствуйте, у вас покушать можно? — я зашел на веранду, и огляделся. Чистенько, аккуратно, столы хоть и не крыты скатертями, но выскоблены, на столах солонки с крупной серой солью.

— Конечно, садись, дорогой. — С легким восточным акцентом мужик указал на столы. — Выбирай, какой тебе больше нравится. Все пока свободны.

Ну-ну. Я еще разок оглядел веранду, и вспомнил, что в вестернах всякие недоверчивые люди садились спиной к стене, и лицом к двери или окнам. И потому уселся спиной к толстым бревнам, из которых сама столовка выложена. Прислонил к ним ружье, поставил на пол свой рюкзак, и достал из него пичок. Повешу на пояс, как я обратил внимание, здесь без револьверов народ ходит, но без ножа ни одного не видал. Как я заметил, повар обратил на это внимание, но промолчал. Да и я не очень хотел разговаривать, настроение итак ниже плинтуса. Прямо скажем, довольно поганое настроение.

Передо мной поставили глубокую фаянсовую миску с густым мясным супом, заправленным пшенной крупой, на середку стола берестяную хлебницу с грубо, крупными кусками нарезанным хлебом. Сероватым, но очень ароматным. Когда я заканчивал суп, повар принес еще одну чашку, помельче, с тушеной картошкой. Правда, мяса в этой картошке было больше, чем самой картошки.

Наевшись, и напившись чая, судя по всему из корней шиповника и душицы, я полез в карман, обращаясь к азиату. Что интересно, судя по всему, я один был такой голодный, никто кроме меня в эту столовку не зашел. Впрочем, дальше по улице было заведение в намного более привлекательной вывеской, зовущей не просто поесть, но еще и выпить.

— Спасибо, очень вкусно. Сколько с меня? — я откинулся на прохладные бревна. От души наелся.

Повар неторопливо вышел из-за угла веранды, снимая белый фартук, под которым была кобура с револьвером. Из распахнувшейся двери вышли двое здоровых парней, один с похожей на бейсбольную биту дубинкой, второй с дробовиком.

— Пятнадцать кредитов, дорогой, — усмехаясь в тонкие усы, и сощурив итак не слишком большие глаза, сказал азиат.

— Хорошая цена, — я оглянулся. Не знаю почему, не помню, но мне кажется, что на эти деньги по крайней мере несколько дней можно досыта есть.

— Хорошая, — ласково улыбнулся повар. — Главное, ты все скушал, и теперь должен мне за обед.

Да-да, я помню ту заяву, что шериф на пирсе толкнул. Поглядев на сжимающего в ручищах короткую двудулку вышибалу, или кого там, я полез в карман, и вытащил из него деньги. Отсчитав пятнадцать, я положил сверху еще один кредит.

— А это что? — узбек, почему-то я теперь почти не сомневался в этом, положил в карман три пятерки, и крутил в пальцах кредитку.

— Чаевые. Кормите вкусно, может, ответите на несколько вопросов? — раз уж такая пьянка пошла, нужно попытаться выяснить хоть что-то.

— Вах. Для хорошего, вежливого и неглупого человека почему бы и нет? — азиат уселся напротив меня, и облокотился подбородком на сплетенные пальцы рук. — Пять вопросов — пять ответов.

— Сколько стоит ночевка в гостинице? Сколько стоит сходить в здешний туалет? — для начала я решил узнать наиболее сейчас важные для меня моменты.

— Ночевка от двадцати до тридцати, сходить в туалет — тебе, как посетителю — бесплатно. А так, в уличный — пять кредитов. Два вопроса — два ответа.

— Когда стоит ждать корабль отсюда в нормальный город? И там такие же цены? Сколько стоит билет на корабль? — я допил чай, и поставил кружку на стол.

— Должен через неделю плюс-минус один день подойти буксир с шаландами. Цены в остальных городах намного ниже. Но на этот рейс цена сотня кредитов. Пять вопросов — пять ответов. Мы в расчете, мужик. — И узбек встал.

Но я положил на стол еще одну кредитку.

— Еще один вопрос. Эти птицы, рыбы, их можно есть? — не дает мне покоя просто офигеть какая схожесть здешних мест с земными.

— Да, — кивнул азиат. — Любое мясо здешней живности съедобно. С грибами и ягодами по всякому, какие съедобны, а от каких ноги протянешь. Почему, не спрашивай, даже за миллион не отвечу. Никто не знает. А те, кто знают — до них не добраться. Так что прими как данность. — И хозяин этой забегаловки ушел.

А я сидел с отвалившейся челюстью, ну ни хера себе новость! Раз съедобны для нас, то это один с нами цикл развития, потому что на других планетах растения и живность для людей в лучшем случае бесполезны. А в большинстве — ядовиты. Но, как посоветовал узбек, в конце концов я принял эту инфу к сведению, раз съедобны — то тем хуже для них. А потому, встал и я, спросив у парня с дубиной, где здесь туалет. Раз можно воспользоваться — нужно это сделать.

А потом, выйдя с заднего двора этой таверны, решил пройтись по поселку, и подумать. Если получится, то хорошенько подумать. Благо, есть, где присесть, чтобы на ногах не торчать. Похоже, здесь четко работает схема по выжиманию из новичков денег. И все эти поселковые законы под нее заточены. Хочешь поесть? Пожалста, есть салун, таверны. Дорого? Извини, парень, бродяжничество у нас запрещено, или ешь в них, или не ешь вообще. Хочешь спать? Тоже, пожалуйста, снимай номер, и спи. Дорого? Так у тебя деньги есть, или плати за номер, или плати штраф. То же самое с пописать-покакать, ты же не тварь бессловесная-бездушная. Это кошка-собачка ничего не понимают, а ты читать умеешь, шериф тебя предупреждал. То есть за неделю здешней жизни минимум сто пятьдесят кредитов здесь останется. И это в лучшем случае, я совсем не удивлюсь, если здесь люди пропадают в трактирах-тавернах. Места здесь лихие, все сказки-страшилки про древние времена на ум приходят. А что тут такого, в том поселке, где я жил, в царские времена „черная верста“ стояла, как предупреждение о том, что не стоит ночевать здесь купцам. И точно знаю, что сосед при строительстве откопал около тридцати скелетов во дворе. Давненько было, еще во времена моего детства. Аккуратненьких таких, со всеми косточками, только висок проломлен у всех одинаково. К нему даже участковый в конце ездить перестал, скелеты конца девятнадцатого века, археологов не интересуют из-за полного отсутствия вещей, полицию из-за срока давности. Сашка с попом вдрызг переругался, из-за его отказа выделять место на кладбище для захоронения. Специально в епископат ездил, чтобы разрешили похоронить, так как ящики с костями во дворе держать совсем не дело, и выбрасывать их на помойку тоже не стоит. В конце концов к нему из города какой-то монах на флайере прилетел, загрузил в багажник две здоровые коробки с останками, и умотал. Но сначала долго ходил по двору, читал молитвы и святой водой во все углы брызгал.

До Сашкиного отца, точнее, до той бабушки, у которой они этот дом купили, пустое это место было. Но люди все время строят новые поселки, вот и тут на пустыре разбили новый. Километрах в пяти от разросшегося когда-то небольшого села. Повзрослевший Сашка у отца половину двора забрал, когда строится начал. И полезли из-под земли приветы из прошлого.

Так что у меня нет ни малейших сомнений в том, что при первой возможности здешние просто кончат новичков. Или в такую кабалу загонят, что замаешься расплачиваться. И вся моя подготовка ничего здесь не решает. Во-первых, давно из-за ареста, суда и прочей лабуды активно не тренировался. Во-вторых, ограничения поражающей мощности оружия, это не импульсники и не лазерные пушки, а простой однозарядный дробовик. С ним много не навоюешь.

И что это все значит? Значит, что не стоит ждать буксир с баржами, про которые этот джамшут говорил. То ли они будут, то ли нет. А нужно идти пехом, только нужно узнать куда. Здесь сейчас осень, причем осень сытая. Это хорошо видать, лес рядом, разноголосье птичье и мелкозвериное в шах звенит. Значит, тот же медведь сыт, и на человека оружного не полезет. Наверное. По крайней мере, мне так шансы кажутся намного выше, чем в этом Щучьем.

Перебивая треньканье пианино, грохнул выстрел. Пара мужиков, закатывающая бочки на здоровенные дроги даже особо не дернулась, подтвердив мои опасения. Стреляют тут часто, похоже. И наверняка не в потолок.

Потому я встал с бревна, и пошел к „Лавке универсальных товаров“. Погляжу, почем здесь что, нужно прицениться. Идти пришлось вдоль домов, по настеленным прямо на землю доскам, на улице то грязюка, потом сапоги замаюсь отмывать. А дома стояли часто, и дома — не как в русской глубинке, а как будто на Диком Западе, обшитые доской внахлест, на каркасе, похоже. Первый этаж чаще всего какая-то контора, склад, мастерская, второй жилой. Люди ходят по улице, и взгляд у них при виде моей шинели такой, то ли приценивающийся, то ли прицеливающийся. И женщин, кстати, совсем нет. Ни одной не встретил. Блин, если так, то это очень херово.

Проходя мимо глухого, темного прохода между домами, я случайно стал свидетелем занимательного разговора.

— Да ладно, очкарик. Ты же толерантен, вроде так? Значит, ты пидор. Подумаешь. Ну, отсосешь или в жопу дашь, какая тебе разница? — и хохот. Невольно замедлив шаг и оглянувшись, я увидел, как двое тех молодых, с нашей шлюпки, практически зажали в угол того самого ботаника, и неторопливо приближаются к нему, держа свои „МР-18“ в руках. У очкарика, кстати, фузея тоже в руках, но он очень напуган, белый вон, как стенка. Тут уже давно надо было бить насмерть, а он испугано отнекивается. Тут этот ботан заметил меня. Блин, ну чего я тут на этот цирк засмотрелся?

— Помогите! — срывающимся голоском, прямо ангельским, попросил он. Блин, если бы я точно не знал, что сюда чтобы попасть, нужно что-нибудь очень такое совершить, может и помог бы, но я только хотел пройти мимо, как один из этих гопников заорал на меня:

— Какого х. я стоишь? У. ывай отсюда! — и слегка повернулся в мою сторону, отведя ружье от ботана. Да и второй отвлекся, ненамного. И этот очкарик решил действовать, попытавшись взвести курок своего ружья. Но вот только сложно это, с непривычки. Обернувшийся урка решил не рисковать, и выстрелил ему в живот. А я вскинул своего „ёжика“, взводя курок, и выстрелил в немного замешкавшегося с предохранителем второго. Сноп картечи на расстоянии в десять метров очень узок, его еще „стаканом“ называют. Он достаточно толстое деревце срубить может. Огнестрельное оружие может и устарело, но все едино достаточно мощное. И потому от молодого урки отделилась верхушка черепа вместе с мозгами, забрызгав глухую стену какого-то здания. Да еще картечь здорово стену расщепила. Пара досок на выброс.

Все это я увидел, переламывая свою одностволочку, и выбрасывая стрелянную гильзу прямо себе под ноги. Потом патрон из кармана в патронник, закрыть ружье и взвести курок. Прямо скажем, это можно сделать очень быстро, секунд за пять-шесть. Но какими длинными мне показались эти секунды…

Второй урка все еще пытался переломить свое ружье, и вытащить стрелянную гильзу, как я уже взял его на мушку. Вообще, „МР-18“ отличное ружье, но вот его отделка, точнее, отделка ружей, продаваемых в России — ниже плинтуса. Нужно провести немало времени с надфилем, чтобы довести ружье до нормального, рабочего состояния.

— Брось ружье. Убью! — взяв на мушку оставшегося в живых урку, я прислушался. Ну вот, сзади слышен гул голосов, и топот с чавканьем. Видимо, именно здесь стреляли нечасто.

Пахло сгоревшим нитропорохом. Два легких облачка дыма быстро рассеялись в сумраке проулка. Чавкнув грязью под ногами, я отошел в сторону, чтобы набежавший люд смог держать на мушке молодого уркагана. Не понравился мне его взгляд, брошенный на валяющееся около его безголового подельника ружье. Как бы не подхватил его в суматохе, которая точно будет.

— Ну, ты, опусти ружье! А ты — стой, где стоишь, и руки не опускай! — а вот и притопали здешние жители. Сзади минимум пятеро-шестеро, если судить по чавканью грязи, голосам и сбитому дыханию.

Аккуратно опустив „ёжика“, я повернул голову. Точно, пять мужиков. Видимо, работяги. Хотя нет, один, похоже, парикмахер. Вон, расческа торчит из кармана и ножницы, в специальном таком крепеже. Но двудулку держит уверено, и выцеливает как раз урку. Меня на мушке держат двое пожилых мужиков, направив в спину два револьвера. Блин, если честно, то мне это не нравится совсем.

— Да этот козел!.. — молодой решил было подать голос, но выстрел из револьвера ему под ноги заставил его подпрыгнуть и замолчать.

— Молчать, оба. Сейчас придет шериф, и разберется. Стас, погляди, что с остальными! — это еще один работяга. С жилистыми руками, будто из корней сплетенными. В руках у него интересная штука — как раз та самая мосинка и есть, и даже штык сбоку поблескивает. Это вроде как карабин образца тысяча девятьсот сорок четвертого года. Седая древность, антиквариат.

— Готовы, Михалыч. Оба наповал.

Один из молодых работяг сходил вдоль стеночки к лежащим на грязной земле телам, и коротко ткнул их топорищем. Он один единственный не был вооружен огнестрелом, только плотницкий топор в руках. Впрочем, никогда топор не недооценивал. Сам в юные годы наловчился метать топор на десяток шагов настолько уверенно, что из десятка раз десяток попадал туда куда хотел и втыкался топор так, что вытаскивался с трудом.

Из-за спины послышался топот лошадиных копыт, фырканье и скрип телеги. Точнее, брички, на которой приехал здешний шериф. Качнув бричку на рессорах, он тяжко слез с нее и неторопливо, аккуратно обходя лужи, вошел в проулок.

— Что здесь, Михалыч? Опять новички? — так же неторопливо обратился он к пожилому с винтовкой.

— Да. Слышим — выстрелы, мы сюда. Подбегаем — этот мужик держит того борзого на мушке, на земле два холодных валяются. Ничего необычного, в принципе.

— Мда, необычного точно нет ничего, — шериф хмыкнул, и повернулся ко мне, коротко глянув на торчащую из грязи пустую гильзу, и на одностволочку, которую я опустил и держал одной рукой, стволом вниз. Точнее, на взведенный курок ружья. — Что тут было, мужик?

— Шел мимо. Проходя, услыхал, как этот и тот, без полбашки, пытаются опустить очкарика. Очкарик, увидев меня, попросил помочь. Эти повернулись ко мне, наставив ружья и угрожая убить, если не свалю. Очкарик в этот момент попытался взвести курок своей фузеи, но не успел, этот выстрелил ему в живот. Я убил второго борзого, и успел перезарядиться, пока живой борзый корячился со своей „муркой“. Потом взял его на мушку и ждал власти.

Что было, то я и рассказал, мне придумывать нечего.

— Почему не грохнул второго? — поинтересовался шериф.

— Это ваш дом, я в чужой монастырь со своим уставом не лезу, — коротко ответил я, не покриви душой.

— Так, а ты что скажешь? — шериф повернулся к молчащему до этих пор урке.

Из яростного потока фени и мата я сумел выделить, что это я убил обоих, и очкарика, и второго урку, которым первый был другом и братом.

— Что скажешь? Ведь кто-то из вас врет? — спокойно повернулся ко мне шериф.

— Сколько выстрелов вы слышали? — поинтересовался я у мужиков.

— Два. — Ответил старший, а остальные кивнули.

— Я стрелял один раз, вон гильза лежит. Второй раз выстрелило ружье этого парня. — Кивнул я на лежащую в грязи недооткрытую одностволку. — Раз я стрелял один раз — значит врет он.

— Угу, — подняв ружье, и с усилием переломив ствол, буркнул шериф. Вытащил из ружья патрон, что меня добило — папковый, то есть в картонной гильзе, понюхал его, и отбросил в сторону. Подойдя ко мне, он протянул руку к моему „ёжику“, забрал у меня ружье, спустил курок, переломил и вытащил патрон. Поглядел на него, снова вставил в ружье, вернул его мне. Кивнул своим двум молчаливым и здоровущим помощникам, указав подбородком на урку. Те мигом его скрутили, борзой даже пискнуть толком не успел. Шериф подошел к ним, коротко охлопал парня, вытащил у него из кармана деньги, отсчитал какую-то часть, сунул себе в карман, остаток бросил на валяющийся рюкзак. Туда же лег ремень с ножом в ножнах. Урка попытался что-то вякнуть, но был заткнут жестоким ударом в солнечное сплетение.

— Я ж тебе лично, вместе с остальными про наши законы рассказывал? — приподняв скрючившегося и задыхающегося парня за подбородок, спросил шериф. — Рассказывал? Тащите его к виселице, ребята. А ты, Михалыч, иди, позвони, будь другом, лады? — и шериф подошел ко мне.

— Так, значит. Ты помог городу, задержал нарушителя нашего закона. Из его денег я забрал полста долларов на похороны, остальные твои. Тот кадр, которого ты убил — его вещи тоже твои. Парень, которого убил — выходит, ты, как отомстивший, его наследник. Но похороны обоих на тебе. Хочешь, нанимай телегу, копай могилы сам, но лучше отдай по полсотне из денег этих парней гробовщику, он и похоронит сам. Зачем тебе лишние хлопоты, верно? И да, если деньги в крови, ничего страшного. Вон, в бочке замой, и все. Деньги тут хорошие, можно перестирать с одеждой, они не выцветут. А вот и Арон Моисеевич, наш похоронных дел мастер, — шериф поздоровался за руку с мощным, налитым силой мужчиной в добротном костюме-тройке, штанины которого были заправлены в высокие черные сапоги.

Относительно недалеко часто и звонко ударили в какую-то железяку.

— О, а вот и звонят. Ладно, Аарон, и ты, как тебя? Впрочем, неважно. Короче, вы остаетесь, а у нас важное дело. Нужно осуществить законность и повесить негодяя, — усмехающийся шериф с компанией ушел, оставив меня с отвисшей челюстью. Не, я понимаю, закон бывает разный, и закон Линча тоже закон, но здесь… Охренеть.

— Чего стоишь? Хоронить сам будешь или как? — гробовщик длинной палкой счистил с сапога налипшую грязь. Поглядел на меня, усмехнулся так печально. — Привыкай, парень. Здесь все просто. Нарушил и попался — лезь в петлю. Тюрем здесь нет, адвокатов как класса тоже нет. Больше скажу — попади сюда прокурор и адвокат, так шансов уцелеть у прокурора больше. Еще раз, и сначала — хоронить сам будешь?

— Эээ… — умно проблеял я. — Давайте сначала с финансами прикинем, хватит ли у меня на оплату ваших услуг.

И шагнул к рюкзаку, на который шериф бросил тонкую пачку купюр. Подняв и пересчитав, понял, что уркам с финансами намного более туго пришлось, чем мне. Осталось пятьдесят кредиток, и десять пятерок. Шериф точно полтинник забрал, потратить они вряд ли успели, выглядывая очкарика, выходит что по крайней мере одному всего полторы сотни досталось. Глянув на второго, почти безголового, и сглотнув ком в горле, я шагнул к телу очкарика. И понял, что немногим выиграл. Парень после выстрела упал на бок, и больше не шевелился. Впрочем, ему это и сделать было бы трудновато. Похоже, в „мурке“ патрон был с пулей. Крохотное, опаленное отверстие только спереди было слегка окровавленным, зато сзади, как раз под рюкзаком, была здоровенная дыра, где сквозь лохмотья плоти и шинели торчали белые куски позвоночника и какие-то сизые потроха. Кровищи натекло на землю, ужас. Да и рюкзак пропитало. И запах стоял еще тот. Блин, все же современное оружие намного чище. Прожженые дыры, и все, никаких крови и грязи. Правда, попал я разок в космосе на разгерметизированный корабль, тоже видок еще тот был. Ладно, делать нечего, я перерезал лямки рюкзака, и, сняв его, опрокинул пока еще податливое тело очкарика на спину.

— Извини, парень. Помочь я тебе не помог, да и даже отомстить не пытался. Хотел выжить. Но уж так вышло, что я твой наследник… — бросая рюкзак очкарика к сене, где почище, пробурчал я про себя, и ощупал нагрудные карманы, благо там крови вообще не было. Во внутреннем левом нашел пакет с деньгами. Открыв его, я присвистнул. Очкарик был солидно богаче меня, у него в конверте лежали десятки, которых я целых шестьдесят штук насчитал. Похоже, он тоже ими не пользовался. В карманах штанов ничего кроме чистого и простого носового платка не было. Сложив его, я засунул платок в задний карман своих брюк. Мне без сопливчика трудновато обходиться. Так что и эта часть наследства в строку.

Больше ничего особого у „ботаника“ не было, разве серебряный крестик вывалился из-за ворота. Но я его аккуратно заправил обратно, похоже, это единственное, что осталось у парня. Что интересно, он ни запасных патронов в карман не положил, ни нож на пояс не повесил. Интересно, есть ли у него нож вообще?

С уркой было с одной стороны проще, с другой сложнее. Его рюкзак лежал у стены напротив, примерно там же, где был и рюкзак второго. В кармане шинели я нашел пяток патронов двенадцатого калибра, с крупной дробью и пулями. С пояса снял нож, такой же, как и у второго, с какой-то китайской колонии, „умри от зависти полковник Боуи“. Огромный тесак из какой-то вроде нержавейки, с латунной гардой и рукоятью из дерева. А вот деньги нашлись в кармане брюк, причем обоссаных. Видимо, сфинксеры расслабились, и напрудил под себя. И деньги тоже промокли. Кстати, тоже полторы сотни кредитов. Брезгливо прополоскав купюры в бочке с дождевой водой, я передал полтинник однушками и полтинник пятерками еврею.

Тот усмехнулся, и повернулся к подъехавшей телеге, с двумя крепкими парнями. Те спокойно, без излишних эмоций, завернули тела и жертвы, и насильника в запятнанный брезент, и уложили на телегу. Лошадь было фыркнула, и нервно переступила, учуяв свежую кровь, но ей под нос сунули яблоко, и она быстро успокоилась.

— Что на могилках написать? И по какому обряду хоронить? — вытащив из кармана простой блокнот и огрызок карандаша, спросил Аарон Моисеевич.

— Не знаю, наверное, по православному. Обоих. А написать? — Я нагнулся и поднял очки с треснувшим стеклом. Передал их еврею. — На могиле этого парня напишите „Очкарик“, и на крест очки повесьте. А на могиле второго ничего не надо. Я его не трогал, просто шел мимо, сам на меня напал.

— Ладно, нам тогда пора. Скоро еще одного клиента привезут, — кивнув в сторону, куда на звон прошло прилично народа, сказал гробовщик. И, усевшись на телегу, он хотел вожжами понукнуть лошадь, но я его остановил.

— Аарон Моисеевич, а как много у вас работы с новичками?

— От десяти до тридцати человек с каждого рейса, парень, — и еврей стегнул лошадь.

Мда. Теперь понятно, почему этим всерьез занялся именно еврей. Не знаю, кто и как, а у меня к евреям отношение как к обычным людям, то есть общенеплохое. При этом большинство моих знакомых евреев (о как, вспомнил и несколько соседей, и просто знакомых) — хорошие люди, крепкие профессионалы, приятные соседи. Так вот, если учесть, что еженедельно здешний гробовщик хоронит от десяти до тридцати человек, то доход его конторы составляет двух до шести тысяч здешних долларов. Очень и очень серьезные деньги.

Покачав головой от этих мыслей, и решил, что идея свалить из Щучьего в ближайшее время — правильная. Но нужно сначала кой-что купить, и узнать, куда вообще идти. Лучше всего купить карту. И кстати, почему то мне кажется, что такие карты должны продаваться в каждом магазине этих земель.

А пока я вытащил из проулка три вещмешка, два ружья и капсюльную винтовку. Сложив это все на досках тротуара, я почесал затылок под шляпой. Потом решительно развязал один из рюкзаков, принадлежащей кому-то из урок. Благо, что мешки, точнее, рюкзаки, почти пусты, как и у меня. Перекидав в него вещи из пропитанного кровью рюкзака очкарика, я швырнул его в проулок. Конечно, можно отстирать, но просто неохота и нет времени.

Кстати, в рюкзаке очкарика оказался отменный кукри златоустовского производства. Да и котелок был не эмалированный, как у меня, а медный, с оловянным покрытием внутри. Правда, кружка и миска тоже простые, эмалированные. Но самое главное — в рюкзаке очкарика было добротная фляга. Уложен он был, правда, так себе, фляга и котелок были внизу, мягкие вещи поверх, горб набило парню наверняка. Но так хоть белье кровью не пропиталось, а котелок и латунную флягу я обмыл во всей той же бочке, установленной под сливом какого-то амбара.

Устроив два трофейных рюкзака на спине, я забросил через спину ружья, а свое уложил на сгиб локтя. И двинулся в сторону от собравшейся метрах в трехстах толпы в сторону все той же лавки. Впрочем, дойдя до торгового заведения, я увидел на двери надпись „Закрыто на время“. И потому сгрузил ружья, фузею и рюкзаки на значительно более добротный, сколоченный из толстых досок и приподнятый на столбушках тротуар. Раскрыв рюкзак, в который я столкал все имущество очкарика, я принялся выкладывать его на скамью возле двери. Следом выложил все и из второго рюкзака.

В итоге оказалось, что я стал владельцем кукри, двух китайских больших ножей, трех котелков, трех же чашек и кружек. Одной вилки, трех ложек из нержавейки, одного ножа-складыша с достаточно большим лезвием, открывашкой и штопором. Кроме того, было несколько комплектов нательного белья, запасные портянки, три скрутки-пледа. Немного всякой мелочи, вроде спичек и ниток-иголок. Плюс дополнительно семьсот кредитов в кармане. Девятнадцать патронов к „педерсоли“, сорок семь патронов двенадцатого калибра, пара „МР-18“ и одна реплика „Энфильда“ три линии. Сама реплика просто поражала качеством исполнения, отменная штука. Насколько я помню, такие ружья стоят очень дорого, сделаны то они на Земле. Плюс один брючный пояс, который шериф сдернул с урки вместе с ножом. И, к моей грустной усмешке, в общей сложности семь завтраков из „Мак-Дональдса“. Вот уж видит око, да зуб неймет. Иметь жратвы минимум на три дня, и не иметь права ее съесть в этом долбанном городишке!

Немного подумав, я раскидал вещи на две кучи, большую и меньшую. В меньшую лег медный котелок, фляга, еще одна чашка, складыш и кукри, вилка и ложка очкарика, две пары портянок. Вся мелочь. Вся еда. Плюс один плед. Все патроны, оставшиеся ножи, кружки, чашки, котелки и тряпки сложил в один рюкзак, набив его под завязку. Винтовку и ружья я тоже отложил на продажу.

От виселицы донесся слитный вздох, несколько одобрительных криков и свист. Блин, они бы лучше футбольный чемпионат здесь организовали, а то устроили шоу из казни. Средневековье, блядь!

Вскоре оттуда проехало несколько телег и бричек, а попозже и пеший люд появился. Впрочем, я бы не сказал, что довольных зрелищем было много. Нет, кто-то и злобно похахатывал, но большинство было скорее равнодушно-привычными. И это пугало, и пугало здорово. Если для здешних земель повешение обычное зрелище, то это очень суровые земли. Впрочем, не мне об этом рассуждать, я буквально недавно одного убил, а второго, фактически, отправил танцевать в петле. Причем ни разу об этом не жалею, а беспокоюсь только за свою безопасность. Наверное, это не хорошо, но в данный момент для меня кажется наиболее верным.

Скоро появился и то ли хозяин лавки, то ли приказчик. Высокий парень, с нарукавниками и фартуком поверх светло-серой рубашки, тоже косоворотки. Поглядев на меня, он открыл дверь ключом, и приглашающее распахнул ее передо мной.

— Проходите. Вы купить или продать? Давайте помогу, — и подхватил фузею с трофейными одностволками.

— Да и то, и другое. Только с фузеей осторожно, заряжена, — я вошел, поставил один из рюкзаков на пол и придержал дверь, чтобы он спокойно зашел. — Если сторгуемся, конечно.

И с интересом оглядел тускло освещенную сквозь оконные проемы лавку. Небольшая, примерно четыре на шесть метров, несколько прилавков, на стенах полки во всю длину. Но товары поделены по сортам и видам. Тут продовольствие отдельно, ткани отдельно, скобяные изделия отдельно. Самый край стены занимало оружие.

— А что не сторгуемся? Для того и торг, чтобы договорится, — все ж таки хозяин, вряд ли приказчик будет таким уверенным. Он уже снял капсюль с брандтрубки, и с огромным удовольствием сейчас осматривал „педерсоли“. — Давайте так, за эту винтовку я вам без торга даю „мосинку“ и револьвер. Сразу, и по полсотни патронов для каждого ствола. Только у меня выбор невелик, сейчас четыре „мосинки“ и пять револьверов. И сначала это, остальное потом.

— Угу, — я пригляделся к ценам на продукты. Блядь, килограмм копченого сала кредит стоит. Шпиг еще дешевле, восемьдесят центов. Крупы вообще по десять центов за кило. — Блин, вы что, вот так спокойно продаете продукты всем желающим? И мне, например? Тогда пару кило копченого сала взвесьте и заверните, пожалуйста.

— Стоимость не за килограмм, а за фунт. Древняя мера веса, равна четыреста восьмидесяти граммам. — Поправил меня лавочник, продолжая ласкать реплику. — Здесь у нас все в фунтах, что из продовольствия. Ладно хоть, граммы на весах, а не золотники или унции, уже хорошо. Продам, конечно, какая мне разница. Это ведь тебе здесь кроме как в таверне или кабаке есть нельзя.

— Давай винтовки, — у меня от зрелища продуктов слюна потекла. Хоть и не хохол, а копченое сало обожаю. Нужно один аппетит другим перебить.

— Держи. — На прилавок одна за другой легли три карабина, два образца сорок четвертого года, и один, похоже, тридцать восьмого. По крайней мере, неотъемного штыка на нем не было, как впрочем и самого крепления под штык и выемки с левой стороны ложи, для того чтобы этот штык не мешался. — Стволы новоделы, под калибр девять и три десятые на пятьдесят три. Армейские калибры нам категорически запрещены, под оружие с нитропорохом. Автоматическое оружие запрещено, полуавтоматическое запрещено, ручное оружие только револьверы. У меня, к сожалению, модели остались только одинарного действия, самовзводов сейчас нет.

— Да ну? — я почти не удивился, а вытащил из ближнего карабина затвор, и поглядел сквозь канал ствола в окно. — А почему? И кстати, почему даже на том корабле, который нас сюда привез, нет энергетического оружия?

— Спроси что полегче, ссыльным это не говорят. Привезли, оставили, и все. Только через эту хрень глядят, и порой забирают тех, у кого срок вышел или под амнистию попал, — лавочник задрал нарукавник и показал коннектор. — Ну, тех, кто жив остался.

— А здешние хищники, с ними огнестрел как, справляется? — мне этот вопрос жизненно интересен.

— Поверь, огнестрела вполне достаточно. Все винтари бьют отменно, точно и надежно. Правда, траектория горбата, но что поделать, пуля толстая и тяжелая. Зато с переснаряжением гильз никаких проблем. И порох есть, и капсюли, а пули хочешь сам лей, хочешь готовые покупай. Причем в русских землях по популярности конкурентам мосинкам нет. Машинка привычная, надежная, недорогая, накоротке медведя стопорит немногим хуже двенадцатого калибра. — Говоря все это, лавочник продолжал оглаживать фузею. Потом он что-то про себя решил, махнул рукой и вытащил из выдвижного ящика пяток патронов с латунными гильзами и свинцовыми пулями. — Сейчас попробуешь, только я эту красавицу выстрелом разряжу. Эти выстрелы — бесплатно.

Подойдя к полкам с ружьями и прочим оружием, он с усилием отодвинул тяжелую деревянную створку, за которой оказалось окна на улицу. Как вышло, за лавкой домов не было, шел длинный пустырь, где в сотне шагов, примерно, на мощной перекладине, висел черный лист толстого железа. Ближе, метрах в тридцати, стояли два столба, измочаленных пулями.

Негоциант уложив ружбай на широкий подоконник, взвел курок, надел капсюль. Тщательно приложился и выстрелил. Гонг качнулся и глухо зазвенел, а от окна поплыла облако дыма, впрочем, быстро рассевающееся ветерком. Отошел, и сделал приглашающий жест рукой.

А почему бы и не попробовать? Тем более, что бесплатно. Так что я вставил в карабин затвор, и взяв патроны, по одному затолкал их в магазин. Вогнав затвор на место, я встал на место лавочника, и прицелился в гонг. Карабин лягнул в плечо весьма ощутимо, но вполне себе терпимо. На мгновение дым застил видимость, но практически сразу все прояснилось. Гонг, гудя, покачивался, и на черной краске стало на одну метку больше. Блин, а здорово! Попал фактически туда, куда и целил. Ну ка, еще разок!

Четвертый и пятый патрон я отстрелял по верхушкам столбов. Пули взлохматили древесину, от столбов полетели щепки. Нет, отменная вещь, все-таки!

— Ну, как? — довольно, будто бы он спроектировал и сделал этот карабин, спросил лавочник.

— Хорошая вещь, — я положил карабин возле себя. — А что за револьвер?

— Это чистый американец. Вот, выбирай сам, „Ругер Вакеро“ и „Тейлорс“. — На прилавок легли четыре револьвера с разной длиной стволов. Негоциант раздвинул их попарно, видимо, по фирмам. — Разницы особой нет, калибр.45 Кольт длинный, пушки мощные, надежные. Те, у которых ствол шесть дюймов — очень неплохи, из них, ежели умеючи, и на сотню метров стрельнут успешно можно. Впрочем, и четыре дюйма с четвертью не хуже, и даже полегче немного. Стоят одинаково, по полтиннику. Карабин стоит тридцатку.

— А фузея в том мире стоит сотню с лишним, мосинка максимум пятнадцать, такие револьверы по тридцатке. В принципе, нормально. Но давай так — ты мне еще карту здешних мест дашь, и растолкуешь, где, что и как, идет? — Я крутил в руках револьвер со стволом с четыре дюйма с небольшим, и вроде как уже выбрал. Еще бы стрельнуть пару раз не помешало…

— Пробный отстрел будет?

— Пяток патронов дам, — кивнул лавочник. Подошел к оружейным полкам, снял картонную коробку, битков набитую поблескивающими боками револьверными патронами, и отсчитал пять штук. — И это, не бойся заряжать барабан полностью, это все же не именно „миротворец“, а перепевки. Можешь спокойно носить и не бояться, что упадет и выстрелит.

Повозившись немного, я снарядил револьвер, который „ругер“ с восьмидюймовым стволом парой патронов, а „тейлорс“ с коротким оставшимися тремя. Почему то мне именно эти пистолеты понравились, просто в руку легли. Продавец понимающе усмехнулся. Ну-ну, смейся. Неожиданно, до рези в руках, захотелось пристрелить продавца, занять оборону в лавке и перестрелять как можно больше жителей этого говеного городишки. Ладно, что я уже отвернулся к окну и лавочник моего лица не видел. Вздохнув-выдохнув, я привел нервы и дыхание в порядок, и плавно поднял тяжелый пистоль. Взвел курок, и выстрелил, а потом повторил. К моему удивлению, оба раза попал в столб. Откинул дверцу барабана, и вытряхнул стреляные гильзы. Как я заметил, лавочник их складывал в отдельную коробочку. Потом я так же отстрелял „тейлорс“, и тоже удачно. Конечно, я никуда не спешил и хорошо выцеливал, но все-таки тридцать метров и незнакомое оружие. Качество исполнения револьверов явно было на высоте. Впрочем, то, что они сделаны на окраинных планетах вовсе не говорит о плохом качестве. Сейчас на Землю везут товар со всей освоенной части Галактики.

— Неплохо, хоть и непривычно. — Я вытряхнул гильзы из „тейлорса“, положил его рядышком с длинноствольным „ругером“ и мосинкой. — А что в качестве бонуса? Кобуры для револьверов? Погон для карабина и подсумки? И это, набор для чистки?

— Набор для чистки, погон и подсумки идут в комплекте. А вот кобуру придется покупать, или никакой карты и задушевной беседы. — Усмехнувшись, продавец разложил на прилавке похоже как двухверстку, здоровенный лист которой свесился с не самого узкого стола. — Ну, и как? И кстати, что с револьверами? Какой выбрал?

— Похоже, оба. — Отодвинув оставшиеся револьверы, я поглядел на винтовку и свои уже, считай пистолеты. По идее, если я пойду пехом, то тяжелее тридцати пяти килограмм веса не надо бы. Здесь, с патронами и моим ружьем уже десяток кил наберется. — За второй заплачу, когда с остальными трофеями разберемся.

— Без проблем, — кивнул лавочник, и повернулся к вошедшему покупателю. Обслужив его достаточно быстро, продав бутылку водки, фунт сала, буханку свежего хлеба и по полфунта квашенной капусты и соленых помидоров, негоциант снова повернулся ко мне. — Значит, так. Смотри, живем мы все практически вдоль русла этой немаленькой реки, Великой. Оранжевым цветом обозначены те города и поселки, в которых жить опасно очень. Примерно, как в нашем, — палец негоцианта ткнул в оранжевое пятно на правом берегу в верховьях Великой. — Вот сюда лучше вообще не суйся, это Мутная речка, тут моют золото, и заодно режут друг друга. Из всех артелей редко когда половина старателей возвращается. Несмотря на то, что артельщики обязательно нанимаю боевиков. Здесь, напротив, сливается и вливаются в Великую Сохатая и Межвежья, там в основном лесорубы, трапперы, ну и бандиты, куда без них. Много охотников за двуногой дичью, там частенько, раз тридцать за сезон, сбрасывают так называемых „выживателей“. Ну, людей, которые готовы рискнуть головой за возможность получить достаточно денег для хорошей, безбедной жизни здесь. Это такая лотерея, вроде в том мире многие ставят на то, выживет или не выживет. В Щучьем тоже нечто вроде, но тут, как говорят, просто лотерея, кто выживет и с какими остатками. Лотереи такие, мать их. Простых зеков спинывают в Абилин-сити, в одеже попроще, с двумя сотнями кредитов, без рюкзаков, оружия или чего еще. Кстати, шинель, как будет возможность, смени сразу. Выдает новичка мгновенно. Так, дальше. Видишь, Щучий отгорожен невысоким горным хребтом от долины Медвежьей реки. На самом деле, горы невысоки, перевалы проходимы и пешему, и конному. А Гранд-ривер делает нехилую петлю, до дельты Медвежьей выходит около четырехсот верст, тогда как напрямую всего чуть больше девяноста. Напрямик, естественно, так то километров сто минимум протопаешь. Но это места на самом деле малохожены, и достаточно опасны. Зверья много, правда, зверь уже пуган.

— А лодку здесь купить можно? — Вниз по течению сплавляться намного проще, чем топать пехом, право слово.

— Нет, — покачал головой лавочник. — Тебе никто не продаст. Для своих сделают за сезон, а новичкам лодки не продают. Пытаться угнать тоже не советую, из принципа будет погоня, найдут и торжественно утопят. Далее, по карте. Чем ниже, тем жить легче, там и города вполне себе нормальные, даже женщин много, а то у нас в борделе и то половина пидоров молодых, из новичков опущенных. Ниже городов уже травяные равнины, на которых пасут стада коров, мясных в основном. Но, в последнее время и молочных разводить стали, молоко отсюда в два раза дороже в том мире стоит, и мясо тоже. Экология, понимаешь, все чистенькое. Начали пшеницу, просо и кукурузу сеять, но пока больше для себя. Так что, сумеешь отсюда, из Щучьего, вырваться целым — вполне себе проживешь.

— Звучит обнадеживающе, — я рассматривал карту. — Много здесь народу?

— Уже немало. Конечно, много живет очень недолго, и умирает мучительно, но все больше и больше людей живет здесь. Даже дети рождаться начали. Женщин, правда, пока маловато, но с каждым месяцем все больше и больше. По словам девок, ловят из молодежных банд в нижних городах Земли, и сюда отправляют. Практически без суда, удивительно даже. Впрочем, сам знаешь, почти в каждой банде убийцы, а остальные, как получается — соучастники. Так что жить можно. Но совет, бесплатный. Береги себя. Медицина здесь очень редкая, и недешевая. Антибиотики только у того врача купишь, у которого лицензия с той стороны. Хирургия здесь примерно как в девятнадцатом веке, наркоз эфиром, приборов считай нет, даже рентгенаппараты есть в русских городах только в Тобольске и Красноярске, еще в паре американских и европейских городов. В поселках, вроде нашего, хорошо, если есть фельдшер. Так что, осторожность и осторожность. Здоровье здесь самое главное. Зубы чисть, руки мой и прочее. Заболеешь — точно рад этому не будешь. Ну, в принципе все, — аккуратно сворачивая карту и передавая ее мне, сказал продавец. Поглядел на прислоненные к прилавку ружья урок, на пухлый рюкзак. — Ну, что там у тебя еще?

В конце концов я договорился, что ружья уйдут в оплату за второй револьвер, продал ему белье, чашки и те здоровенные тесаки, которые взяв в трофеях. Кукри тоже продал, точнее, обменял на офицерский планшет, карманные часы и компас. За все остальное взял хороший топор в кожаном чехле на лезвии, малую саперную лопатку в брезентовом чехле, еще одну флягу, реплику советской, армейской, алюминиевую. Что, по словам продавца, именно здесь редкость, люминий сюда не часто попадает. Взял пару веревок и моток кипной ленты. Так же взял офицерский же ремень, пару кобур для револьверов. Все кожаное, сделано по чертежам двадцатого века, с ума сойти. Купил стеклопластиковый спиннинг-хлыст с инерционной катушкой, короткий, с метр длиной, да еще разборный. Легко в боковой карман моего рюкзака поместился. Пяток простых латунных блесен, десяток крючков и запасной моток лески. Хотел взять чайник, но передумал, пары котелков мне за глаза хватит. За это я уже заплатил, по десятке за каждую кобуру, ремень и спиннинг с блеснами и леской.

Плюс обменял один из пледов на слегка пользованную плащ-палатку, простую, брезентовую. Бинты из плотной марли, йод, аспирин, который, как оказалось, здесь все же продавался. Пара больших кусков серого мыла, „товарищества Ивакина“, кто бы он ни был. Плюс купил еще полста патронов для револьверов и столько же для винтовки, доведя общее количество боеприпасов до сотни каждого нарезного калибра. Крупы, пшенная сечка и пшено, по три фунта в прочных пакетах из толстой ткани, два фунта сала, три вяленой оленины. Два фунта лука-шаллот, соль, перец, чай. Пять пачек спичек, разделенных попарно и завернутых в плотный пергамент, и уложенных в разные рюкзаки. Одну пачку положил в карман рубашки. Кускового сахара тоже пару фунтов взял, купил и перелил в алюминиевую флягу поллитровку водки. Сухарей взял пшеничных, три фунтовых пакета, фунт изюма. Всего продуктов тоже вышло с десяток килограмм, зато не придется терять время на охоту или рыбалку, а хватить их должно примерно на две недели. Потом я вспомнил про патроны к ружьям, которые лежали в карманах того из трофейных рюкзаков, который я оставил себе. Достав их, я хотел было и их обменять, но задумался, глядя на короткую ижевкую курковку.

– „Мурка“ новенькая. — Лавочник понял мои муки, снял курковку со стены и протянул мне. — Твоего „ижака“ я возьму за те же двадцать долларов, доплатишь мне двадцатку. Патроны обменяю один в один, но в пластиковых гильзах. Латуни у меня просто нет.

Я с огромным сожалением положил на стол свою верную одностволочку. Блин, как же жаль, но слишком тяжелый груз опасен. Быстро устаешь, можно подвернуть ногу, просто сковывает движения. Но очень жаль. Повытаскивал патроны из патронташа, воткнул на их место двенадцатый калибр. Их и патроны к фузее отдал продавцу, который обменял эти патроны на другие. Здесь же, в лавке, с разрешения хозяина, я переложил рюкзаки, нацепил на офицерский ремень подсумки со снаряженными обоймами (как оказалось, они лежали в подсумках), вздел кобуру с револьвером — „тейлорсом“, который несколько полегче „ругера“, и который я решил носить слева, чтобы вытаскивать правой слева направо, так мне удобнее. А „ругер“ лег в трофейный рюкзак, с частью патронов и продовольствия. Патронташ с двенадцатым калибром лег туда же, чтобы, если что, легче было достать, оставшиеся патроны двенадцатого калибра сложил в основной рюкзак. В стволы курковки вложил пулевые патроны. Уложил карту, компас, пару карандашей, блокнот в планшет, и положил его в большой карман переднего рюкзака. Поверх шинели нацепил ремень с кобурой и подсумками, поправил и подогнал портупею. Надел основной рюкзак, на брюхо надел трофейный, топор сзади-справа за ремень, на шею винтовку. Тяжеловато, но своя ноша не тянет, да и никто мне не мешает делать привалы через каждый час сначала, и через полчаса потом, например.

— Ну как, готов? — усмехнулся хозяин лавки. — Тогда ни пуха, ни пера.

— К черту, — ответил я, открывая дверь, и утыкаясь коленом в морду молодого стафордширского терьера. Симпатичной сучки, рыжей с белыми грудью, животом и лапами. — И чья это красавица здесь бродит? — усмехаясь, я наклонился и потрепал собаку по холке. Почему-то всегда понимал, в каком настроении собака, чего хочет, опасна ли она. И так же никогда не боялся собак. Эта сейчас была в недоумении, и каком-то радостном предвкушении. Хвост псины сейчас неуверенно мотнулся справа налево, и застыл в полуопущенном состоянии.

— Это Хромка, — сзади подошел лавочник. — Нет, собака, сегодня я тебе пожрать не принес, иди-ка ты отсюда.

— Твоя, что ль? — я присел на корточки, прислонил ружье к стене лавки, и с разрешения собаки взял ее переднюю правую лапу, жутко изуродованную и искривленную ниже колена. — Что с ней было?

— Да нет, не моя. Она вообще ничья, и лучше бы ей найти хозяина поскорее, иначе шериф пристрелит, если попадется ему на глаза. Она одного новичка, совсем щенком была, когда его убили. Хромка его защищала, цапнула шерифа за ляжку. Галифе ему порвала, кровь пустила. Тот ее минут пять ногами пинал, все думали, убил. Нет, выжила, только лапа плохо срослась. Никто из нас ее брать не хочет, кому охота с шерифом связываться. Чуть подкармливаем, лично я ждал, когда она несколько подрастет и с каким-либо кобелем загуляет. Сука сильная и умная, щенки тоже не должны быть идиотами. Но ее недавно шериф увидел, и стал выглядывать. — Лавочник тоже присел рядом, и погладил собаку по голове. — Слушай, забери ее ты. Она, конечно, хроменькая, но умница, да и силушкой ее бог не обидел. Ты пешком, она от тебя точно не отстанет.

Тем временем, видимо что-то для себя решив, собака завалилась на бок, и подставила мне свое брюхо. При этом широко разинув пасть и вывалив язык набок в своей собачьей улыбке.

— Давай уж брюхо, почешу, — я усмехнулся и потискал животину, вызвал приступ яростного энтузиазма, взвизгивания, взбивания хвостом мокрого песка на досках тротуара. Амстаф перевернулась, вскочила на ноги, и облизала мне лицо, здорово обслюнявив.

— Ну все, хватит! — от того, что эта зверюга положила мне на плечи передние лапы, я вышел из неустойчивого равновесия на корточках, и принял устойчивое на заднице. Короче, шмякнулся на зад, придавленный немалым весом рюкзаков, винтовки и еще хоть и тощей, но сильной и увесистой собаки. С благодарностью приняв помощь в виде руки лавочника, я встал, отряхая брюки. Хорошо все-таки, что не пристрелил его!

— Спасибо, — поблагодарил я негоцианта. Поглядел на хоть и прихрамывающую, но весело припрыгивающую вокруг меня собаку. Молчунья, кстати, несколько раз взвизгнула, разок утробно взрыкнула, но не гавкнула. Не люблю пустолаек. И даже таких отличных охотничьих собак, как именно лайки из-за этого не люблю, гавчут по делу и без него. — А ошейник найдется для этой красавицы? И это, фунт вяленой оленины, пожалуйста. Раз уж я ее взял, то надо накормить. Да-да, тебя, — я усмехнулся, и, нагнувшись, погладил виляющую хвостом со скоростью вертолетного винта псину.

Тощая она все ж таки, для конца осени. Это учитывая, что в лесу ей мало кто противостоять может, видимо, просто недостаточно скорости и ловкости, чтобы догнать того же зайчонка, например. Да и птенцы оперились и подросли, уже на крыло встали, так что жила эта собатинка только подачками. Надев на собаку ошейник из толстой коричневой кожи с мощной латунной пряжкой, я начал с рук ее кормить вяленой олениной, отрывая тонкие волокна мяса от тонкой и твердой пластины. Хромка ела жадно, но аккуратно, чуть прихватывая зубищами краешек следующей порции, и глотая почти не пережевывая. Вдруг она отодвинулась и глухо зарычала.

— Ты чего, псина? — впрочем, уже я услышал негромкие шаги.

— Ах, какая сцена, — сбоку послышался умильный голос. Обернувшись, я увидел издевательски ухмыляющегося шерифа. Его мать, как он так тихо по дощатому тротуару в сапогах ходит?

— Да, очень сентиментальная, — кивнул я, отмечая, что его левер все так же лежит на локтевом сгибе левой руки, а правую он держит на шейке ложи, положив большой палец на курок. Лавочник тихо отошел в сторону. — Люблю собак, особенно своих. Вы что-то имеете против?

Блин, моя винтовка стоит рядом с курковкой, вроде как и рядышком, но вот успею ли я ее схватить. Хотя…

— Вы не любите собак, даже таких красивых? — нагнувшись, я левой рукой погладил голову оскалившейся Хромки. А потом выпрямился, держа в правой вынутый из спрятавшейся под напузным рюкзаком кобуры „тейлорс“. — Так это ваше дело, шериф.

— Ты слишком много говоришь, новичок, — здешний охранитель закона нахмурился, но пока не дергался.

— Я не нарушал ваших законов. Моя собака тоже. Есть на улице нельзя мне, про собак там ни слова не написано, — я слегка развернулся, держа револьвер прижатым к рюкзаку, а запястье к правому боку. И мой большой палец тоже лежал на курке. Если он только попытается взвести свой мультук — буду стрелять, и будь что будет.

Шериф, увидев револьвер, нахмурился еще сильнее, но не сильно испугался.

— Здесь я решаю, что закон, а что нет!

— И с этим согласны все жители этого города? Шериф, я сейчас уйду, уйду с собакой. Решай сам. Или ты выполняешь законы, которые вы сами написали, или ты стоишь над законами. Но тогда я все едино уйду, или попытаюсь уйти, — у меня пересохло во рту и зазвенело в ушах, а воздух стал удивительно душный.

— Готов умереть за эту блохастую давалку? — шериф вроде как слегка отступил. Но именно слегка.

— Каждый когда-либо умрет, шериф. Я не хочу сейчас, но она уже друг, — тоже не нажимать, не давить. Он сам должен иметь возможность разрулить это дело. Я для того про закон и сказал, это слышал лавочник и замерший на противоположном тротуаре мужик с парой бочат на коромысле. — Ты как, готов умереть за друга?

— Ты психованный маньяк, опасный для жителей нашего города. Если ты в течение получаса не покинешь территорию Щучьего — буду стрелять без предупреждения! — шериф круто развернулся, и пошел в сторону салуна.

Вдруг в салуне, вроде, коротко грохнул выстрел, раз, другой, третий. Из распашных дверей вылетел какой-то мужик, упав в грязь и корчась от боли. В окна вылетел другой, высадив раму со стеклами. Шериф, оглянувшись на нас напоследок, рванул к месту проишествия. У моей правой ноги глухо и с ненавистью рычала собака. Мощное тело мелко подрагивало, под шкурой гуляли мышцы, того и гляди, собака готова была броситься на шерифа.

— Тихо, тихо, успокойся, — я взял ее за ошейник, переложив револьвер в левую руку. Блин, неужели колени подрагивают? Вестерн, мать его об стену, чуть в дуэль не попал. Пару раз глубоко вздохнув, я повернулся к лавочнику, с интересом наблюдавшему за мной. — Как отсюда выйти, наикратчайшим путем?

Блин, на самом деле, надо валить, с шерифа станется не засечь время. И время!

— И это, сколько сейчас времени? — отпустил ошейник псины я только перешагнув через нее и сжав коленями, потрепав ее по холке. А сам вытащил из нагрудного кармана незаведенные часы. Они так и остались пока в коробочке.

— Двадцать пять минут пятого, — негоциант вытащил свои, тоже карманные, но в позолоте. — Лучше через ворота, не стоит идти через огороды. Частная собственность, еще пристрелят. Ворота есть за портом и там, за салуном, на юго-западе.

Я поглядел в сторону салуна. Народу возле него собралось уже немало, приехала какая-то колымага, запряженная серой грустной клячей. Нет, туда мы не пойдем. Мне надо на юг, там вроде как ближе, но это слишком очевидно. Пойду мимо порта.

— Ну, тогда всего наилучшего, — заведя часы и поставив стрелки на указанное время, я положил часы в карман и взял свой новый дробан, вложил револьвер в кобуру, накинув петельку на курок. Поднял винтовку, закинул ее за спину, устроив поудобнее. — Хромка, рядом! — пожав руку лавочнику, я отпустил собаку, и развернулся в сторону порта. — Пойдем отсюда, псина, у нас долгий путь.

Каблуки сапог гулко топали по навесному тротуару в центре поселка, потом с чавканьем вжимали в грязь полусгнившие доски настила. Пройдя мимо проулка, где буквально пару часов назад я снова убил, и где меня едва не убили, я только глянул в него, мимоходом. На выбоины в стене какого-то сарая никто не обратил внимания, и слава богу.

— Блин, хлебом как пахнет, — я притормозил, и перешел через грязную улицу, к открытому окну пекарни. На накрытой чистой тканью доске стояли большие караваи хлеба, лежали булки.

— Тук-тук, хозяин! — я постучал по прилавку.

— Щас! Минуту! — вскоре в окно по пояс высунулся красномордый мужик в переднике, изляпаном тестом. — Что надо?

— Каравай хлеба, и пяток булочек. — Я прикинул, и увеличил количество. — Нет, пару караваев, и десяток булочек. И если можно, то завернуть в бумагу, или пакет какой-либо.

— Кредит с полтиной, — булочник вытащил из-под прилавка пакет из грубой бумаги, и начал складывать в него хлеб. Потом еще один такой же, и в него уже пошли булочки. Получив от меня два доллара, булочник отсчитал мне полтину сдачи, и снова исчез в глубине пекарни.

— Держи, — отломив полбулки, я протянул ее Хромке, а остальной хлеб спрятал в напузный рюкзак. Блин, как бы его слюной не залить, от запаха свежего хлеба, а паче от свежей выпечки скулы сводит.

Повернув за поворот, я невольно замедлил шаг. Посреди улицы стояла та самая виселица. Ветерок чуть покачивал и медленно поворачивал тело урки. Веревка врезалась в шею, сворачивая голову урки набок. Ноги примерно с полметра не доставали до грязной земли, неподалеку валялся старый бочонок.

Сплюнув через левое плечо, я прошел мимо. Рядом, прихрамывая, гордо шла собака. Пройдя мимо порта, я вскоре вышел к воротам города. Впрочем, это громко сказано, обычный шлагбаум из толстой жерди, который охраняли два мужика с „мосинками“.

— Куда идешь? — один из них грозно выпятил немалое пузо.

— Из города, по приказу шерифа, — я усмехнулся. — Отворяйте.

— Жирно будет, пролезешь под шлагбаумом, — второй, худее, сплюнул на землю, и облокотился на этот самый шлагбаум. — Еще каждому новичку открывай.

— Да и не надо, — я, нагнувшись, и придерживаясь за жердину, оказался на той стороне. — Hasta la vista, мужики.

— И тебе тем же концом, — глядя мне вслед, худой свернул самокрутку, и, чиркнув спичкой, прикурил. Ветерок донес до меня сладковатый запах паленой веревки. Нехило они здесь дежурят, анашу прямо на воротах смолят. Кстати, на земле хоть марихуана и легализована в большинстве городов, но стоит дикие деньги, ведь в основном экспортируется с колонизируемых планет, а тут простые укурки ей балуются. Хотя, что я знаю о стоимости анаши на этих планетах?

От поселка шла наезженная дорога, с колеями от тележных колес и следами копыт, втоптавших в грязь конские каштаны. Коровьи лепешки (блин, и тут спасибо Васильичу) густо усевали обочины, видать в этом поселке немалое коровье стадо обитается. Впрочем, чего удивляться, мало ли что тут еще те обдиралы живут, молоко со сметанкой и творогом все любят.

От ворот грохнул выстрел, над головой щелкнула пролетевшая пуля. От сторожей донесся взрыв смеха, а я подпрыгнул от неожиданности, и рванул в окружающий дорогу лес. Ну нахер, замечтался, идиот, еще пристрелят.

— Хромка, за мной! — Проломив невысокий подрост, я заскочил под кроны высоких то ли кленов, то ли осин, сразу не разберешь. Одним словом, лиственный лес, разномастные деревья разной высоты, толщины и породы, кусты, множество всходов от семян прошлого года, обгрызенные то ли зайцами, то ли коровами прошлогодние и позапрошлогодние деревца. Много-много прелого листа под ногами, прошлых годов, сверху посыпанный уже свежими палыми листьями, настолько много, что земля пружинит, и практически не остается следов. Если учесть поднявшийся ветерок, сейчас сшибающий с деревьев листву, то…

— Так, Хромка, сейчас я этих гадов! — из кармана рюкзака я вытащил специально для этого отложенный большой пакет с молотым красным перцем, специально купленный в лавке, и один из двух пакетов с резаным табаком, трофейные, от урок остались. Мелькнула шальная мысля в голове, и ведь как в тему пришлась. Конечно, нюхательный бы пошел намного лучше, но и этот неплох.

— Ты немного отойди, псина, сейчас тебе будет неприятно, — я оттолкнул лезущую под руку собаку, и отсыпал в ладонь по приличной жмени того и того. Хорошенько смешал, капитально размяв и раскрошив табачные обрезки. Хромка уже отбежала, чихая и негромко, обиженно на меня взлаивая и поскуливая. Я посыпал место вокруг себя в радиусе с пяток метров, потом свой путь к корявому дереву около дороги, потом остатки еще в месте предполагаемого отхода. Повесил на шею дробовик, снял с левого плеча винтовку. Поглядел на ржущих у ворот, и объясняющих что-то какому-то мужику караульных. Мужик в конце концов плюнул, врезал толстому в брюхо, и ушел. А эти долбанные охраннички решили еще косяк забить, похоже.

— Ну-ну, — до них всего с сотню метров отсюда, даже поправки вносить не нужно. Так, толстый затягивается, хорошо!

Бух! Сильная отдача в плечо увела винтовку с линии прицеливания. Мать, все-таки для стрельбы в лесу не самая лучшая вещь! Вообще, сложная после привычного оружия машинка. Впрочем, виден севший на жопу и держащийся за живот тощий. Рывок затвора, щелчок, звон отлетевшей гильзы, досыл патрона, снова щелчок.

Бух! И толстяк, судорожно пытающийся снять с предохранителя мосинку получил свинцовую сливу с грудь. Снова затвор на себя, дозарядить парой патронов, затвор на место и на предохранитель.

— А теперь ходу, Хромка! — я не стал смотреть, кто, когда и куда побежит после этого. На мои следы уже набросало листвы, чингачгуков вряд ли много среди этой мрази. Если они вообще есть. А от собак меня надежно защитит старая партизанская смесь, вон, Хромка ко мне до сих пор не подходит, метрах в пяти идет. Так и пойду, лесом, вдоль поселка, пока не выйду на западную окраину. Там, если верить карте, идет дорога в горы, вот параллельно ей и пойду, как Кутузов французов вдоль Старой Смоленской гнал. Шел, а у самого жим-жим, вдруг у них свой Мюрат или кто там еще у Наполеона был? Догадаются, куда я пошел, перекроют дорогу несколькими стрелками — мама сказать не успеешь, сам пулю в лоб схватишь. Но нет, крики и несколько беспорядочных выстрелов остались позади, только мое тяжелое дыхание, шуршание листвы и треск веточек из-под ног, винтовка в руках, ручеек пота из-под шляпы, собака неподалеку, настороженно вглядывающаяся, и самое главное, вслушивающаяся в то, что впереди, да и порой верхом нюхающая. Ай да Хромка, да какая ты Хромка, ты Умка, как минимум. Отойдем если без проблем от поселка, торжественно переименую, похер на твою хромоту.

Вообще, здесь прохладно, изо рта порой пар идет, точно примерно тринадцать-двенадцать градусов по Цельсию, не выше. Солнышко под кронами этих деревьев не проникает прямо, тень, вот и заметно холоднее, чем в том же поселке. Деревья здесь, кстати, уже почти без следов вырубы, пней почти нет. А лес хороший, высоченные то ли вязы, то ли буки. Под ними, кстати, под устами орешника и шиповника, множество орешков и кабаньи наброды и порои. В некоторых метах как будто плугом вспахали. Землица, кстати, интересная, ярко-красная, жирная. Остановившись, я снял шляпу, протер ее изнутри чистой портянкой, портянкой же вытер лицо и шею. Блин, взопрел весь, все-таки тридцать с лихом кил груза, и без передыху, достаточно скорым шагом час иду. Убрав в карман часы, вытащил компас, и проверил, куда я иду. Ага, вроде как нормально, но нужно поторапливаться. Позади уже голосов не слыхать, но пару далеких выстрелов слышал.

Через три часа я опустился на колени около крохотного речного родничка, бьющего из-под корней огромного дерева. Достав из рюкзака пару булочек, я одну бросил собаке, жадно пьющей воду чуть ниже, а сам кружкой черпнул ледяной воды, плеснув в нее водки из крышки фляги, и облокотившись спиной, не снимая рюкзака, стал аккуратно есть, макая булочку в воду, и стараясь не столько жевать сдобу, сколько ее рассасывать. Впрочем, доесть мне ее не дала собака, глядя на меня печальными глазами, и обильно пуская слюни.

— Сейчас, еще достану, — я снова полез в пакет. Блин, охота что-либо посерьезнее сожрать, но некогда. Завтраки из Мак-Дональдса жалко, пригодятся еще. Так что я вытащил еще пару булок. Блин, как же хитро придумано в этом Щучьем все — на самом деле, выжали бы до последнего цента, с голым задом отсель уехать бы пришлось.

Прекратив жевать, я прислушался к птичьему гомону, но стая каких-то то ли скворцов, то ли дроздов уже улетела. Я, конечно, нехило отмахнул, но расслабляться не стоит. Хотя, похоже, что в поселке на меня рукой махнули, ни собак не слыхать, ничего вообще. Моя псина ухом не поведет, разве на белку или недавно взлетевший выводок каких-то куропаток гавкнет негромко, для порядка. Поглядев на уже проглотившую свою вторую порцию собаку, грустно положившую морду на передние лапы и провожающую каждый кусочек булки печальным взглядом, я протянул ей оставшийся.

— Держи, проглотка. Доедай, и пойдем дальше. Что, думаешь, я зря тех ушлепков на воротах стрельнул? — Я почесал собаку за ухом. Поглядел на стоящую рядом винтовку. — Я так не думаю, псина. Они ладно не мне в спину шарахнули, хотя вполне могли. Да и закон этот их я не нарушил, они сами выстрелили первые. Но погляди на это так — я тем орлам, которые ловят таких как я, за воротами (а такие точно есть, к ворожейке не ходи, догонят на конях и кончат), четко дал понять, что за мной идти не стоит. Да и вообще, были бы здесь ребята из моей роты — спалили бы весь этот Щучий к бениной матери, а жителей на воротах их домов поразвешали. А то бизнес у них такой, из новичков смальце жать. Видишь ли, у них в борделе новички опущенные… Дожевала? Тогда пошли, подруга. Пара светлых часов, похоже, у нас точно есть.

На самом деле, наступал вечер. Верхушки деревьев были выкрашены солнцем в яркие, праздничные тона. Кто сказал, что осень уныла? Она не уныла, она задумчива.

Через пару километров под ногами слегка захлюпало.

— Болото, что ли? Странно, на склоне болот обычно не бывает? — я удивился, и пошел вверх по едва обозначенному уклону. Собака сунулась было вперед, но вскоре провалилась по брюхо, и прыжками выбралась обратно, отряхнулась и побежала догонять меня. Впрочем, скоро я понял, в чем дело.

— Бобры. Ты глянь, какая туша! — я остановился, и поглядел на проплывающего мимо по затянутой ряской запруженной речушке бобра. Блин, и где теперь перейти? Берега речушки топкие, точно как порося вымажешься, да и вплавь все барахло не перетащить. Хотя, зря наверх по течению пошел, вон плотину видать. Метрах в пятистах ниже.

Спустившись, и обойдя болото, я подошел к бобровой запруде и удивленно присвистнул. Длина плотины из веток и стволов деревьев была не меньше полукилометра, образуя нехилое такое озерцо.

— Гляди, понастроили! — я поглядел на нагромождение сучьев и веток, забитых глиной и илом. — Гидрострой, мать их. Ты как, сможешь пройти? — я обернулся к своей спутнице. Та внимательно глядела на две бобровые головы, торчащие из воды в метрах пятнадцати от нас.

Через плотину я перебрался достаточно спокойно, собака тоже. Основательное сооружение, внушительное. Посреди самой плотины было как минимум четыре бобровые хатки, похоже, здесь несколько семейств живет. Впрочем, чему удивляться. Лес здесь вековой, места глухие. Люди, несмотря на близость поселка, сюда еще точно не добрались, иначе бы перестреляли бобров на шкуры и мясо. Других то врагов у бобра практически нет, бобровую хатку даже медведь не разломает. Видимо, охотников не так уж и много, или хватает другой дичи.

Около получаса мы с собакой шли на юго-восток. Поднявшись на вершину небольшого холма, я осторожно выглянул снизу из-под куста, чтобы не светиться. И на некоторое время так и замер. Красотища, аж обалдеть. Широкая лента реки, ясное небо, по которому ветерок гонит небольшие облачка, яркие, чистейшие леса. Примерно в километре дорога, узенькая, мелькает между двумя холмами и прячется обратно в лесу. Обернувшись на северо-запад, примерно в сторону поселка, я удивленно присвистнул. Над лесом поднимались два столба черного дыма.

— Нехило! Это кто там так повеселился? — у меня даже слегонцухи поднялось настроение. — Похоже, нашу партию новичков запомнят в этом поселке надолго!

Снизу, со стороны лесной дороги, грохнул одиночный выстрел из дробовика. Следом за этим, чуть позже — дикий, отчаянный крик. Долгий, захлебнувшийся было, и снова мне за шиворот накидало мелкой ледяной крошки от этого крика. Собака вздыбила шерсть, и глухо зарычала.

— Что это? — недоуменно спросил я сам у себя, глядя в сторону, откуда доносился крик. — Если засада, почему никто не добьет? Самострел, в смысле несчастный случай?

Впрочем, скоро крики стихли. Снова стало тихо, только ветер шумел в кронах деревьев, осыпая все листвой, и птицы снова очнулись, и защебетали-зачирикали заново. Где-то и кукушка ожила, начав мерно отсчитывать кому-то года. А приблизительно над тем местом, где прозвучал выстрел, начал кружиться коршун, вскоре к нему присоединился еще один, и еще…

— Как думаешь, стоит сходить поглядеть? — я обернулся к собаке, уже успокоившейся, и положившей морду на лапы. — Тем более, что из города навряд ли кто сейчас к нам выберется.

На самом деле, к двум старым столбам дыма прибавился третий, более основательный. Блин, далековато я отошел, нифига не слыхать, даже ухо к земле приложив. Был бы поближе, глядишь, и стрельбу бы услышал, наверное. Но, с другой стороны, намного лучше быть подальше от этого поселка. — Пойдем. И не Хромка ты, а Герда. Умница, красавица, и преданная. Пошли, псина.

Осторожно, останавливаясь и прислушиваясь, мы спустились с холма, и пошли чуть правее узенькой просеки, по которой и проходила эта дорога. Она, кстати, намного менее езженная, чем с обратной стороны Щучьего, видимо, нечасто здесь бывают. Впрочем, а что здесь особо делать? Впереди горы, леса скоро хвойные станут, вон, темная зелень видна. На дрова намного лучше береза, вяз и бук, чем сосна или елка, прямо скажем.

Новопоименованная Герда остановилась, и глухо зарычала. Я аккуратно, снизу куста выглянул на дорогу. Там, метрах в сорока, лежал в луже крови мужик в шинели новичка. Рядом не было никого, если не считать то ли ласку, то ли хорька, замершего буквально в шаге от тела, и обернувшегося в нашу сторону.

— А ну, сгинь! — не успел я это сказать, как этот представитель рода куньих светлой молнией исчез в кустах с той стороны дороги. А я еще раз приложился ухом к земле. Нет, тихо, ничего не слыхать, ни шагов, ни топота. А потому я вдоль старых колей, рядышком с кустами, подошел к телу, и остановился в шаге возле него, на всякий случай направив ствол мосинки ему в спину.

Скорчившееся в муках, прижавшее руки к низу живота тело мужика из начала очереди там, еще на корабле. Он на первой шлюпке отъехал. Рядом лежит какая-то двустволочка, шляпа отлетела и валяется метрах в трех. И на самом деле — лужа крови, огромная.

— Да уж, — я для очистки совести потрогал сонную артерию. Какое там, уже остывать начал, я то минут сорок шел. — А кто это тебя?

Через дорогу шел шнурок, тонкий, едва видимый здесь, где высоченные кроны смыкались над просекой. Мужик прижал его собой, но правая часть шнурка была на обочине, с оборванной веточкой, к которой шнурок был привязан. А вот слева, куда я прошел, к небольшому дереву была привязана за приклад старая двудулка.

— Самострел. И поставлен давненько, свежих следов нет. — Я поглядел на покрытое ржой ложе и стволы. При выстреле дуплетом ружье слегка сдвинулось, но в целом конструкция была удачной, прямо скажем. Любой, кто не углядит шнурок — получает заряд в область паха. И выходит, что самострел ставился на человека, на лося или оленя линия прицела низковата.

— Мда… — С этим умным выражением я подошел к телу, и поднял вертикалочку. „МР-94“, ижевское комбинированное ружье, калибры мелкашечный и четыреста десятый. Для туриста или геолога ружбай. Подумав, я взял тело за ворот шинели, и потащил в кусты. Не стоит на дороге осматривать, не стоит. За мной бежала Герда со шляпой в зубах.

Оттащив тело метров на семьдесят вглубь леса, к бегущему в небольшой песчаной ложбинке ручью, я поглядел на темнеющее небо, на тело мужика, на комбинашку, лежащую на траве, и начал снимать с себя рюкзаки. Сегодня из Щучьего точно никто не придет, да и появится ли кто завтра, чтобы ловушку проверить, неизвестно. А мне почему то этого мужика вот так, волкам на поживу, бросать неохота. И потому я вытащил из-за пояса топор, воткнул его в лежащий ствол дерева, достал из рюкзака малую саперную лопатку, и стал копать могилу в податливом песчаном грунте.

Сильно глубокую я не стал делать. Но примерно по пояс выкопать смог до наступления сумерек. Сняв с мужика его вещмешок, и найдя в кармане деньги, я опустил его тело в могилу, и начал засыпать песком. Потом воткнул в головах связанный из пара веток крест, снял шляпу. Собака, которая все это время лежала сверху, наблюдая за моей работой и прислушиваясь и принюхиваясь. Но ведя себя спокойно.

— Ну, прости ему, Господи, грехи вольные или невольные, и суди его по милосердию своему. Аминь! — коротко перекрестившись, я надел шляпу на голову, надел на себя рюкзаки, винтовку и ружье, забросил доставшийся в наследство рюкзак наверх, подхватил ружье, и выбрался наверх из овражка.

Уже не просто смеркалось, а темнело, и потому я не стал идти далеко, развернул на поляне один из пледов, бросил его на собранные с поляны листья, в головах положил один из рюкзаков, накрылся вторым пледом. Около себя положил винтовку и курковку. Уже засыпая, почувствовал, как в ногах завалилась Герда. И заснул, на удивление спокойно, несмотря на то, что рядышком была свежая могила. Только пару сквозь дрему слышал, как ухает филин, тревожно вскакивает моя собака и снова моститься в ногах.